/ / Language: Русский / Genre:det_espionage / Series: SAS

Сафари в Ла-Пасе

Жерар Вилье


Жерар де Вилье. Сафари в Ла-Пасе Фонд Ташкент 1994 Gerard de Villiers Safari a La Paz SAS – 27

Жерар де Вилье

Сафари в Ла-Пасе

Глава 1

Дон Федерико Штурм поднял голову, поглаживая шею своей ламы. Старенькая светлая «Импала» свернула с прямой дороги, что пролегала вдоль болотистого берега озера Титикака, и поехала по аллее, ведущей к его дому. Немец нахмурил густые брови: никаких визитов он не ожидал, а непрошеных гостей и любопытных не любил. Вот уже больше двадцати лет жил он в Боливии. За это время в стране сменилась добрая дюжина правительств. Пожаловаться на их негостеприимство он никак не мог, но в его положении всегда можно было ожидать неприятного сюрприза...

Немец, не обращая внимания на машину, продолжал гладить нежную шерсть ламы-викуньи. Пальцы его с наслаждением утопали в густом мехе. От удовольствия лама подрагивала; повернув голову к хозяину. Дон Федерико тихо говорил ей что-то по-немецки, поглаживая шелковистую шерсть на животе.

Два года тому назад охотники индейского племени аймара принесли раненую викунью и продали ему за сто песо. Он выходил ее и очень к ней привязался. С тех пор все, что оставалось в нем человеческого, сосредоточил он на этом животном. Зимой лама жила в доме и будила его по утрам, облизывая лицо.

Дон Федерико прозвал ее «Кантута», по названию ярко-красного цветка, приносящего счастье и растущего в этих горах.

В Боливии почти не осталось викуний: их истребили из-за шерсти, из которой делают покрывала, столь любимые туристами. Год назад дон Федерико даже обратился с предложением к президенту республики издать закон, запрещающий охоту на лам этого вида. Тот с энтузиазмом поддержал идею, но, к сожалению, несколько дней спустя президент разбился в своем вертолете. Наличие диверсии было столь очевидным, что пришлось начать следствие...

Все лето, с сентября по май, Кантута жила в загончике рядом с главным зданием имения. По утрам немец проводил с ней около получаса, поглаживая ее длинную шею и разговаривая с ней. Лама смотрела карими ласковыми глазами и терлась мордой о его руку. Затем дон Федерико направлялся на ферму, где держал несколько сот тысяч кур... Успешно занявшись птицеводством, он получал с фермы миллионные доходы. Имя его произносили с уважением вплоть до самой Лимы. Однако он редко покидал свое имение. Раз в неделю он отправлялся в Ла-Пас, обедал в ресторане «Эскудос» или в немецком клубе на улице Браво, где съедал вкусно приготовленные баварские сосиски, затем пил кофе в аэропорту Эль-Альто, с террасы которого открывался вид на весь Ла-Пас. Это было время отлета Боинга Люфтганзы с еженедельным рейсом в Европу. Затем, с грустью в душе, он садился в «Мерседес-280» – единственная роскошь, которую он себе позволял, – и ехал по извилистой дороге, обсаженной смородиновыми кустами, в сторону озера Титикака. Имение его находилось в двух километрах от озера, не доезжая деревни Уарина, справа от дороги, у подножия отрогов Анд. Единственным неудобством была высота в четыре тысячи двести метров.

Дон Федерико Штурм приказал посадить вокруг усадьбы деревья, чтобы отгородиться от дороги. Но из окон его спальни открывался вид до самой границы с Перу.

Скрип тормозов заставил его поднять голову. «Импала» остановилась во дворе его дома. Он узнал машину старого Фридриха, немецкого еврея, единственного таксиста-иностранца в Ла-Пасе. На заднем сидении находился какой-то незнакомый бородач в очках. Недовольный, дон Федерико потрепал по голове викунью. Ему пришлось прервать свои «ухаживания». Злые языки в Ла-Пасе утверждали, что он требовал от своей любимицы тех же утех, что требовали от своих лам индейцы инка... Немец аккуратно закрыл загон. Он боялся, что Кантута убежит, и ее убьют аймары. За такую шкуру в Ла-Пасе дали бы не меньше двух сотен песо. Целое состояние для нищих рыбаков озера Титикака.

Странной походкой, вразвалку дон Федерико направился навстречу незнакомцу. Даже надев черный мундир дивизии СС «Зепп Дитрих», оберштурмбанфюрер Фредерик Штурм не смог избавиться от своей косолапой походки, за что его прозвали «Гризли».

Этому также послужили причиной его рост и физическая сила. Даже сейчас, четверть века спустя, он не согнулся, сохраняя свои 190 сантиметров, и регулярно купался в ледяной воде озера. От долгого пребывания на свежем воздухе его кожа стала смуглой, как у индейца. Взгляд его серо-голубых глаз оставался ясным и жестким, а гладко зачесанные назад темные волосы почти не поредели. Только шрам, змейкой вьющийся слева от носа, стал заметнее – напоминание о годах войны. Впрочем, все это было так давно. О да, русские приговорили его к смертной казни заочно, и то же самое сделали югославы, венгры и итальянцы, но какое это теперь имеет значение? Не приедут же они разыскивать его сюда, в глушь Боливии! Он ловко ускользнул из Европы с паспортом югославского еврея, который раздобыл ему родственник, работавший в 4-м отделе службы безопасности. До 1951 года он был Венцеславом Туори, а когда опасность миновала, вернул себе настоящее имя и попросил гражданства в Боливии. Возвращаться в Европу он не собирался. Фредерик Штурм был родом из Лейпцига, и вся его семья осталась в Восточной Германии. Для бывшего полковника СС это был недосягаемый мир.

Дверца такси открылась, и из машины вылез мужчина такого же, как и он сам, высокого роста. Но его неряшливый вид являл собой резкий контраст безукоризненно выглаженным сорочке и брюкам немца. На незнакомце были короткие «техасские» сапожки, потертые джинсы и кожаная куртка с меховым воротником. Длинные волосы его падали до плеч, по краям рта свисали усы. Только по очкам в стальной оправе и можно было угадать в нем интеллигента. Он подошел к дону Федерико, но руки не подал. Немец нахмурился: он терпеть не мог хиппи. Они напоминали ему цыган, которых он когда-то вылавливал и отправлял в Освенцим. Что нужно здесь этому типу? Поездка в такси из Ла-Паса стоила не меньше двадцати долларов, так что перед ним не нищий.

– Buenos dias, – сказал он, тем не менее, вежливо. – Que queres, Senor?[1]

Он в совершенстве владел испанским и даже языком аймара, на котором говорят индейцы нагорья.

Опустив руки, незнакомец недоброжелательно разглядывал его.

– Вы – Фредерик Штурм?

По-испански он говорил с гортанным акцентом. Он не назвал его «дон Федерико», как уважительно обращались к нему боливийцы. Бывший эсэсовец не шевельнулся, хотя его разбирало безумное желание вышвырнуть нахала вон. Но длительное общение с латиноамериканцами приучило его к дипломатии. К тому же с боливийским паспортом бояться ему было нечего.

– Да, – ответил он. – Что вам угодно?

Молодой человек (Штурм решил, что, несмотря на длинные усы, ему не было и тридцати лет) разглядывал немца с явной антипатией.

– Вы – бывший полковник СС? Немец сделал глубокий вздох.

– Даю вам минуту, чтобы вы сказали о цели вашего визита, иначе я пинками загоню вас обратно в такси...

Незнакомец иронически улыбнулся, показав крупные желтые зубы.

– Я – Джим Дуглас, – сказал он, – студент Массачусетского технологического института. В настоящее время преподаю английский в Ла-Пасе. Сотрудничаю также с журналом «Рэмпартс». Слышали о таком?

– Кое-что.

Дон Федерико знал, что «Рэмпартс» – крайне левый американский журнал, и его разоблачения порой сотрясали американский «истеблишмент». Издавали журнал, по-видимому, такие же идеалисты-леваки, как и этот юнец.

– Я готовлю статью о военных преступниках, работавших или до сих пор работающих на ЦРУ, – тихо произнес Джим Дуглас.

Немец никак не среагировал. Краем глаза он глянул на старика Фридриха, дремавшего за рулем. Что все это значило?

– Я никогда не работал на ЦРУ, – ответил он.

Но бородача этот ответ не смутил. Стоя широко расставив ноги, он разглядывал дом и окружавшие его поля.

Потом продолжил, не глядя на хозяина:

– О вас не знаю, а вот Клаус Хейнкель работал.

Немец пожал плечами.

– Я незнаком с Клаусом Хейнкелем и прошу Вашу Милость убраться из моей усадьбы!

Он нарочно употребил напыщенное выражение из кастильского наречия.

В глазах Джима Дугласа вспыхнул огонек. Придвинувшись еще ближе к немцу, он с ненавистью произнес:

– Тогда, может быть, вы знаете Клауса Мюллера? Ведь Клаус Хейнкель так теперь себя называет...

И, не дав немцу времени ответить, продолжал:

– Вы лжете, господин Штурм. Вы не только знаете Клауса Хейнкеля, вы прячете его здесь. Я ведь не случайно приехал сюда. Я хочу с ним поговорить. Если он расскажет мне об услугах, которые оказывал ЦРУ с 1945 по 1951 год, я не выдам, где он находится. В противном же случае я вернусь в Ла-Пас и подниму на ноги всех газетчиков и кое-какие посольства. Обещаю вам самый шикарный скандальчик, когда-либо сотрясавший Боливию. И даже вам, дон Федерико, не удастся замять его. Миллионы людей в разных странах с нетерпением ждут, когда отыщется Клаус Хейнкель. И их возмущает, что существуют еще люди на земле, способные укрывать такого подонка...

Говоря все это, он угрожающе размахивал пальцем перед самым носом собеседника.

Серо-голубые глаза немца потемнели. Этот идиот-идеалист вызывал у него омерзение. Спорить с такими людьми бесполезно. Что ему может быть известно доподлинно? Во всем мире газеты писали о Клаусе Хейнкеле или Мюллере. Пару недель тому назад в них прошло сообщение, что безобидный боливийский гражданин по имени Клаус Мюллер на самом деле является оберштурмфюрером GC Клаусом Хейнкелем, военным преступником, который разыскивается за особо тяжкие преступления и приговорен к смертной казни в четырех странах, включая Францию и Голландию. Он совершал в гестапо такие «подвиги», что Адольф Эйхман выглядит рядом с ним безобидным бюрократом. Общественное мнение большинства цивилизованных стран тут же с горячностью стало требовать, чтобы Боливия выдала Клауса Хейнкеля для справедливого суда над ним. И хотя боливийцам нет дела до прочих стран, но отказаться выдать преступника им было трудно. Они попали в сложное положение. Ведь Клаус Хейнкель, ставший боливийским гражданином Клаусом Мюллером, имел в Ла-Пасе немало друзей.

Но к их большому облегчению, к тому времени, когда возмущение мировой общественности достигло апогея, причиняя невыносимую боль нежным нервам боливийцев, Клаус Мюллер загадочно исчез. У совестливых боливийцев сразу гора свалилась с плеч. Они тут же заявили, что нет никаких веских доказательств того, что палач Клаус Хейнкель и тихий Клаус Мюллер – одно лицо.

Преисполненные доброй воли, боливийцы поклялись, что если бы такие доказательства появились, они немедленно выдали бы этого негодяя тем, кто жаждет его расстрелять или повесить.

Если его разыщут.

Но, учитывая крайний беспорядок, царящий в Боливии, и весьма условное понимание границ, поиски эти могли затянуться на добрых четверть века... А за это время вся эта история забудется. Если, конечно, Клаус Хейнкель вдруг внезапно не объявится, себе на беду.

Дон Федерико Штурм оглянулся и встретился с нежным взглядом своей викуньи. Как бы отделаться от этого болвана, который, видимо, хорошо информирован? Чтобы привести мысли в порядок, он провел рукой по волосам и заговорил примирительно:

– Не знаю, откуда у вас такие сведения, но произошла ошибка. Клауса Хейнкеля здесь нет. Быть может, он выехал из страны.

Но Джим Дуглас не сдавался.

– Вы лжете, господин Штурм, – повторил он. – Хейнкель находится здесь, в вашем доме. Я напишу об этом в «Рэмпартс», а еще до того заявлю в консульствах и посольствах в Ла-Пасе. Вы знаете так же хорошо, как и я, что он не может покинуть эту страну. От такого дерьма даже перуанцы откажутся.

Он придвинулся еще ближе, брызгая слюной, очки его вспотели от возбуждения.

– Он всем мешает, у всех на виду, за ним весь мир охотится. Говорят, в Ла-Пас прилетела группа захвата из Израиля. Если я им все сообщу, они приедут сюда. Они прикончат его, а заодно и вас, герр Штурм...

Пораженный этим взрывом ненависти, немец вглядывался в собеседника. В 1945 году Джиму Дугласу было не более двух или трех лет. А выступает он, как израильский прокурор.

– Почему вы так настроены против Клауса Хейнкеля? – спросил, не удержавшись, немец. – Он ведь лично вам ничего не сделал.

Американец снисходительно покачал головой.

– Плевать я хотел на Клауса Хейнкеля. Мы хотим доказать, что ЦРУ использует убийц и сволочей вроде этого старого фашиста, чтобы установить нацистский режим в Америке.

– Ну, это ваша забота, – ответил дон Федерико. – Мне вам больше сказать нечего.

Джим Дуглас пожал плечами.

– О'кей, герр Штурм, я возвращаюсь в Ла-Пас. Ждите вестей...

Он подошел к такси и приоткрыл дверцу. Фредерик Штурм следил за ним глазами с явным облегчением. То, что этот дурачок может рассказать, не имеет никакого значения. Ведь поверят ему, видному гражданину Боливии, несомненному союзнику сто восемьдесят четвертого правительства страны, насчитывающей сто пятьдесят один год независимости.

В тот момент, когда Дуглас уже садился в машину, дверь дома вдруг распахнулась. Немец почувствовал жгучее ощущение неминуемой катастрофы. Он хотел крикнуть, но не успел. На пороге показалась женщина, с любопытством разглядывающая стоящую посреди двора «импалу». Это была жгучая брюнетка в облегающем черном платье с прямоугольным вырезом, похожая на Ракель Уельш.

Американец выскочил из машины, как черт из табакерки, и огромными скачками кинулся к ней.

– Донья Искиердо?

Вздрогнув, женщина тут же исчезла, захлопнув дверь. Фредерик Штурм выругался сквозь зубы: «Идиотка!»

А Джим Дуглас, радостно осклабясь, уже направлялся к нему. Остановившись перед немцем, он спросил с победной улыбкой:

– Ну как, вы по-прежнему уверены, что мне не поверят? Вся столица знает, что донья Моника Искиердо – любовница Клауса Мюллера-Хейнкеля. И исчезла одновременно с ним...

– Подождите, – резко сказал Фредерик Штурм. Он пытался скрыть свою ярость, глаза его стали белыми, а шрам у носа проступил сильнее обычного.

Джим Дуглас склонил голову набок.

– Вы решились показать мне Клауса Хейнкеля? Тогда поспешите, а то я уеду в Ла-Пас.

– Зайдите на минутку.

* * *

Огромные черные глаза доньи Искиердо смотрели на Джима Дугласа напряженно и взволнованно. Вблизи эта женщина казалась еще Красивее. Тонкие черты, чуть вздернутый нос и великолепный цвет лица. В ней явно была небольшая примесь индейской крови. Ее длинные пальцы с тщательно ухоженными ногтями выглядели экстравагантно в этой глуши. Но особенно поразило Джима Дугласа ее декольте, от которого он не мог оторвать взгляда и где, сквозь прозрачный черный тюль, виднелась идеальной формы грудь.

– Умоляю вас, – сказала она, – я не хочу, чтобы Клаусу причинили вред.

Она тяжело вздохнула, и грудь ее колыхнулась, как две волны. Молодой американец не знал, куда деваться от смущения. Приехал в поисках чудовища, а оказался с глазу на глаз с восхитительнейшей из женщин, которая вот-вот разрыдается. Ну как этот маленький лысый немец с морщинистым лицом и огромным носом, это ничтожество, мог покорить такую красавицу?

Дон Федерико провел американца в свою библиотеку, куда-то исчез, и тут же появилась донья Искиердо.

– Он, конечно, подонок, – сказал Джим, – но я ему ничего не сделаю. Это меня не касается.

Она шагнула к нему. Хотя лицо ее обрамляла целомудренная прическа, она выглядела дьявольски привлекательно в этом тонком, как паутинка, тюле и с этими восхитительными приоткрытыми губами. Джим взглянул ей в глаза. И вновь увидел в них струящийся, несмотря на страх, какой-то странный блеск, смесь томности и напряженности. Она тихо повторила:

– Прошу вас, не говорите никому, где находится Клаус. Они придут и убьют его. Это – роковая ошибка. Он никому ничего плохого не сделал.

Она подошла так близко, что он чувствовал ее дыхание, ее запах. Джим Дуглас растерялся и ощутил неловкость, угадывая здесь нечто большее, чем явный испуг и мольбу.

– Он ужасная сволочь, – твердо произнес он, несмотря ни на что. – Я читал о его делах. Однажды он содрал кожу с лица одной голландки, чтобы заставить ее говорить. Как вы можете любить такого типа?

Моника Искиердо молча покачала головой. Потом, скользнув по паркету, она оказалась совсем рядом с ним и коснулась губами его уха.

– Никому ничего не говорите, – прошептала она, – никому не говорите, я сделаю все, что вы захотите.

Прозрачный тюль коснулся кожаной куртки. Опустив взгляд, американец увидел, как груди, словно живые, шевельнулись под легкой тканью, вызывая в нем желание. Он поднял голову и словно утонул в огромных черных глазах. Он прочел в них нечто ошеломляющее: донья Искиердо действительно хотела его. В ту же секунду бедра красавицы прижались к нему, но не с той грубой откровенностью, с какой самка пытается получить удовольствие от самца, а с нежностью женщины, истомившейся по мужской ласке.

Его обожгла горячая волна желания, но он сумел побороть себя и отпрянул от нее. Все это было слишком невероятно, чтобы он мог поверить. Она отдавалась ему, чтобы спасти другого.

– Если он согласится поговорить со мной, – сказал он прерывающимся голосом, – я клянусь не выдавать, где он находится.

Донья Искиердо в отчаянье заломила руки. Непонятный блеск ее глаз сменился буквально физически осязаемой паникой.

– Да не может он, не может, – рыдая, проговорила она, – он никогда не работал на ЦРУ.

Такая наивность внезапно разозлила молодого американца.

Ему захотелось выйти на воздух, под чистое небо Анд. Вся эта обстановка вызывала у него отвращение. Он осмотрел библиотеку дона Федерико: шкафы темного дерева, письменный стол из красного дерева, глубокие кресла. На стенах – альпинистское снаряжение, ведь Анды ничем не хуже Баварских Альп.

Джим Дуглас сделал несколько шагов к двери. Поняв, что он уходит, донья Искиердо позвала:

– Дон Федерико!

Дверь открылась так внезапно, что Дуглас чуть не получил ею по лбу. Перед ним стоял немец, загораживая выход. Его серо-голубые глаза бесстрастно разглядывали женщину и Джима Дугласа. По всей видимости, он подслушивал за дверью.

– В чем дело?

Голос его был холоден и спокоен. Весь выпрямившись, он разглядывал Джима, как разглядывал каких-нибудь тридцать лет тому назад русских пленных.

Донья Искиердо всхлипнула.

– Он не хочет ничего слушать, – пробормотала она.

Немец безразлично пожал плечами.

– Мы не смогли убедить молодого человека, что он ошибается, моя дорогая. Ну что ж, пусть идет и рассказывает, что хочет. В конце концов, мы живем в демократической стране, не правда ли?

Еле заметная ирония последних слов, сказанных по-немецки, не дошла до доньи Искиердо. Она посмотрела на дона Федерико как на сумасшедшего. А тот уже отступил в сторону, пропуская Джима Дугласа.

Чувствуя неловкость, американец двинулся к выходу. Он не ожидал столь неприятной сцены. Привыкший к скандалам, он был обезоружен женскими жалобами. Пройдя мимо дона Федерико, он задержался на пороге, собираясь обернуться, чтобы попрощаться. То, что он увидел, потрясло его. В конце коридора дверь была открыта и виден был двор. Он был пуст.

Такси, в котором он приехал, исчезло. В шуме споров он не расслышал, как ушла машина. Почему шофер бросил его, даже не дождавшись платы?

Он обернулся в поисках ответа. За долю секунды совершенно невероятная сцена запечатлелась в его взоре: донья Искиердо стояла с расширенными от ужаса глазами, поднеся руку ко рту, а Фредерик Штурм занес над его головой короткий ледоруб, который ухватил обеими руками.

Острое лезвие ледоруба сантиметров на семь вонзилось в голову закричавшего американца, как раз над левым виском.

Но он не упал. Силой удара он был отброшен к стене и замер неподвижно. Машинально поднеся руку к голове и опустив ладонь, он с удивлением увидел на ней кровь и мозги. Как же мог еще работать его мозг? Тут он почувствовал жгучую, нестерпимую боль. В глазах помутилось. Очки упали. Он увидел гигантскую фигуру вновь приближавшегося к нему Фредерика Штурма с поднятым ледорубом. Загородившись руками, он закричал изо всех сил. Его убивали. Черепная коробка треснула, как орех, под стальным острием. На этот раз он упал, как мешок, и уже ничего не чувствовал.

* * *

Большое кровавое пятно расплылось по серому ковру. Дон Федерико отпихнул в угол труп Джима Дугласа. Машинально взял с низенького столика бутылку коньяка «Эннеси» и долго пил прямо из горлышка. Поставив бутылку, опустился в кресло.

Он чувствовал себя опустошенным.

Давно уже немец не совершал насилия. Его трясло. Прислонившись к столу, Моника Искиердо рыдала, судорожно ломая руки. Ничто больше не нарушало тишину. Слуги-индейцы боялись показываться. А со старым таксистом дон Федерико рассчитался сам, дав ему пятьдесят долларов и сказав, что гость остается обедать.

Что до Клауса Хейнкеля, то он, видимо, спал. С трудом перенося горную болезнь, он страдал от бессонницы. Засыпал на рассвете и вставал часа в три.

– Какой бардак! – выругался дон Федерико сквозь зубы. От злости он даже вскочил с кресла. Резко подошел к женщине.

Схватив Монику за запястья, он принялся трясти ее, как грушу.

– Идиотка! Я же приказал вам не выходить из дома.

Моника зарыдала еще громче.

– Я не видела, что кто-то приехал, – всхлипнула она. – Мне надоело сидеть взаперти. Отпустите руки.

Пытаясь вырваться, она уперлась в него бедрами, животом и грудью. Волна желания небывалой силы вдруг всколыхнула немца. Он отпустил ее руки и обнял за бедра, прижимая к себе.

Она в ужасе подняла голову и была потрясена незнакомым выражением его светлых глаз: жестокое, звериное желание горело в них. Дон Федерико никогда не заигрывал с ней. С тех пор, как она поселилась в его доме, она не заметила с его стороны ни одного двусмысленного жеста. Внезапно она поняла, что совсем его не знает. А он только что убил при ней человека. Моника, стараясь вырваться, отталкивала его обеими руками.

– Пустите меня.

Но его руки не разжимались. Напротив. Она почувствовала себя крепко прижатой к сильному сухощавому телу немца и поняла, до какой степени она его возбуждает. Моника залилась краской, ощутив вдруг неожиданный прилив истомы. На губах дона Федерико блуждала неопределенная улыбка.

– Этот юный болван был прав, ты очень красива, Моника...

Никогда раньше он не обращался к ней на «ты». Отпустив ее талию, он с выражением истинного гурмана кончиками пальцев гладил ей грудь, прикрытую черным тюлем. Утонченного кабальеро сменил жаждущий самец, бывший к тому же на добрых двадцать сантиметров выше нее ростом. Он так прижал ее к краю письменного стола, что она почувствовала боль в пояснице. Моника попыталась овладеть собой, и ей удалось произнести почти спокойным голосом:

– Отпустите меня, дон Федерико, ведь нужно что-то делать с этим трупом.

– Он подождет, – холодно ответил немец.

Чем сильнее он прижимал ее к себе, тем больше росло его желание. Холостяк, он изредка позволял себе связь с какой-нибудь танцовщицей стриптиза из ресторана «Маракаибо» в Ла-Пасе или с проституткой из Лимы. Но это не шло ни в какое сравнение с элегантной, красивой, молодой и чувственной женщиной, которую он сейчас обнимал...

Испытывая неодолимый прилив желания, дон Федерико положил ладонь на правое бедро Моники. Прикосновение к черным колготкам наэлектризовало его.

Медленно поднимаясь по изгибу бедра, его рука поднимала платье. Когда его пальцы коснулись тонкого нейлона, женщина вдруг резко выпрямилась. Воспитание победило в ней чувственность: правой рукой она наотмашь ударила немца по щеке.

– Это свинство! – вскричала она по-немецки.

На секунду отпустив ее, дон Федерико с размаху отвесил ей пару таких оплеух, что она остолбенела от боли и страха, на глазах ее выступили слезы. Схватив ее рукой за горло, он прорычал:

– Еще раз так сделаешь, убью, как того.

Моника в ужасе замотала головой. Никогда бы ей не пришло в голову, что хозяин дома может с ней так обращаться. Клаус всегда говорил, что он – один из самых лучших его друзей. И еще она подумала, что если бы он сначала поцеловал ее, а не лез лапать руками, как нахал, она бы сама не удержалась. Уж очень он не похож на Клауса...

Сквозь слезы она увидела холодный блеск глаз дона Федерико, а опустив глаза, застыла от удивления: немец спокойно расстегивал ремень на брюках.

Он прерывисто и шумно дышал. Словно загипнотизированная, она чувствовала, как он отпустил ее шею, как его рука подняла кружево платья, вцепилась в пояс колготок и рванула их вниз. Толстые пальцы со злобой раздирали нейлон. Куски ткани комично повисли на ее щиколотках. Прикосновение пальцев к коже заставило ее вздрогнуть от стыда.

Но она уже была во власти привычных демонов, парализовавших ее волю.

Когда дон Федерико обнажил ей живот, задрав платье до пояса, она сделала еще одну попытку вырваться. И опять он зло скрутил ей руки, лицо его приблизилось к ее лицу. Шрам у носа вздулся, словно клеймо дьявола.

– Закричишь, вышвырну вон вас обоих, – пригрозил немец.

Она поняла, что он так и сделает. Смирившись, она покорно откинулась назад, опершись на жесткий край письменного стола. Тотчас почувствовала вес навалившегося на нее дона Федерико. Для шестидесятилетнего он был еще очень и очень мужчина. Он овладел ею сразу, одним нажимом, урча от наслаждения. Она испустила слабый стон, вызванный резкой болью, к которой тело ее еще не было готово. Но она терпела ее, закрыв глаза. В голове промелькнула мысль о Клаусе, спящем на втором этаже...

Дон Федерико наклонил ее еще больше с жадностью молодого самца, не заботясь о ее ощущениях. Внезапно она почувствовала, как ее подхватило и понесло. Горячая волна всколыхнула ее, переходя в мощную, охватившую все ее тело, пульсирующую дрожь. Руки, отпустив край стола, потянулись к груди мужчины и схватились за его рубашку.

Чуть слышно она прошептала:

– Нежней, нежней.

Немец, казалось, не слышал ее. Просунув руки под ее бедра, он навалился всей силой, словно желая раздавить ее.

Тут Моника Искиердо превратилась внезапно в дикого зверя, рычащего и задыхающегося.

Руки ее сбросили со стола чернильницу и фотографии в рамочках. Дон Федерико ничего этого не замечал.

Дверь бесшумно открылась, и в нее просунулось сморщенное лицо старой служанки, встревоженной шумом. Бесстрастным взором оценив происходящее, она быстро захлопнула дверь.

Внезапно дон Федерико остановился. Выпрямившись, он оторвался от женщины и замер, переводя дыхание, с неистово бьющимся сердцем и пустым взглядом. Не глядя на донью Искиердо, он машинально привел себя в порядок. Моника тоже распрямилась. И в этот момент в дверь постучали.

– Кто там?

– Клаус.

– Минутку.

Немец быстрым взглядом пробежал по клочьям одежды, валявшимся на полу, по красной и растрепанной Монике с обрывками колготок на щиколотках, по письменному столу, с которого все было сметено, словно ураганом. А возле журнального столика – труп Джима Дугласа в огромной луже крови.

– Подбери колготки, – тихо сказал он. – И не забывай, что с тобой будет, если проговоришься.

* * *

Первое, что увидел, войдя, Клаус Хейнкель – это труп, плавающий в луже крови. Донья Искиердо нервно курила, прислонясь к столу. Глаза ее были влажны от слез. Клаус рассеянно взглянул на нее, и она еще раз ощутила свое унижение. Он был так перепуган, что даже не заметил ее состояния.

– Что произошло? – спросил он. – Кто это?

Наводя порядок на столе, дон Федерико объяснил ему по-немецки, зачем приезжал Джим Дуглас. Клаус слушал его молча, замерев от страха. Он был низкорослый, почти лысый, с большим носом, тонкими губами и круглыми невыразительными птичьими глазами.

Однако живя с ним, Моника Искиердо обнаружила, что женщина может получать удовольствие и с мужчиной непривлекательной внешности, даже пузатым. Ей достаточно было той ненасытной жадности, с которой Клаус относился к ее телу. Со времени своего замужества с крошечным Педро Искиердо Моника впервые ощутила радость жизни. И когда пришлось выбирать, оставаться с мужем или прятаться в этом имении, она не колебалась.

Клаус Хейнкель присел на корточки перед телом американца и перевернул его.

Из ушей текли струйки крови. Лицо было будто изваянным из гипса. Одна бровь опустилась, и казалось, что он подмигивает; струйка кровавой слюны тянулась из угла рта за ворот.

Немец быстро обшарил труп и вынул бумажник.

Дон Федерико задумчиво наблюдал за ним. Чуть-чуть сочувствия – вот все, что он испытывал к этому лысому человечку. Но предать его при всем желании он не мог. Фредерик Штурм находился в подчинении у людей несоизмеримо выше стоящих, чем этот гаденыш Клаус Хейнкель. Так что вторжение этого американского парня было совершенно некстати.

Он обошел вокруг стола и пододвинул к себе телефон. Прямой связи с Ла-Пасом не было.

– Мне нужен Ла-Пас, номер 73-49-16, – сказал он телефонистке. Майора Гомеса. От дона Федерико Штурма.

Он положил трубку. Донья Искиердо пыталась унять дрожь, нервно затягиваясь сигаретой. В чреве у нее все горело, ей было стыдно за себя. Каждую секунду она ожидала, что обычно дотошный Клаус спросит ее, почему она без колготок. Но он лишь со злобой глянул на нее и процедил:

– Это все из-за тебя, зачем только взял с собой...

– Прости меня, пожалуйста, – покорно проговорила она.

Моника искала взгляд своего любовника, словно желая объяснить ему, что ей пришлось недавно пережить, но тому было не до ее переживаний. Дон Федерико чуть насмешливо пришел ей на помощь.

– Ну-ну, Клаус, не будь таким суровым. Она же не нарочно. Может быть, так будет даже лучше для всех нас.

Клаус Хейнкель не отвечал. Он молча смотрел на большое пятно на ковре, там, где лежал Джим Дуглас. Давно не приходилось ему видеть свежепролитой крови, и в нем проснулись давние воспоминания, которые он предпочел бы забыть навсегда.

Глава 2

Джеймс Николсон подошел к выходу номер 8, где ожидали посадку пассажиры рейса 955 компании «Скандинавиэн Эрлайнз», следующего маршрутом Рио-де-Жанейро – Монтевидео – Буэнос-Айрес – Сантьяго-де-Чили. Здесь должен был находиться тот, кого он искал. Оглядев сидевших на скамейках пассажиров, он обратил внимание на элегантного блондина в черных очках, в темном костюме из альпака и с модным атташе-кейсом. Увидев на его левой руке перстень с печаткой, он понял, что перед ним – Его Высочество князь Малко, тоже агент Центрального разведывательного управления, хотя и из другого ведомства. Джеймс просиживал по восемь часов в день в своем франкфуртском бюро, перед компьютером, в котором были заложены сведения обо всех, работающих или когда-либо работавших на ЦРУ в этой стране. Князь Малко, «внештатный» агент отдела планирования, занимался «черными» делами «фирмы». То есть такими операциями, в которых признаются, лишь если агент пойман с поличным. Николсон с интересом разглядывал человека, к которому собирался подойти. Он с такими встречался не часто.

– Князь Малко Линге?

Малко поднял голову. Одетый в твидовый костюм, Джеймс Николсон со своими рыжими усами был похож на полковника колониальных войск, только что слезшего с лошади. Как и было условлено, в петлице у него был лиловый цветочек, а в руке он держал конверт из желтой крафт-бумаги.

– Я ждал вас, боялся, что ваш самолет опоздает, а наш рейс через двадцать минут, – сказал Малко.

– Зайдем в бар, – предложил американец. Они сели за уединенный столик. Малко заказал водки, «Столичной», а его визави – виски. В Боливии водка, должно быть, редкость.

Джеймс Николсон пододвинул к нему конверт и спокойно сказал:

– Здесь полное досье на Клауса Хейнкеля, он же Клаус Мюллер. В том числе – отпечатки пальцев.

Малко взял пакет. Удивился, что его вызвали из фамильного замка только затем, чтобы поручить отвезти отпечатки пальцев в Боливию. Хоть Ла-Пас и находится на другом конце земного шара, на высоте четырех тысяч двухсот метров над уровнем моря, все же с посольством США у них должна быть постоянная связь.

Принесли водку, и он отхлебнул холодного и крепкого напитка.

– Там что-нибудь интересное? – спросил он, постучав пальцем по конверту.

Джеймс Николсон погладил усы.

– Самое интересное – отпечатки пальцев Клауса Хейнкеля. Они имеются только у нас. Архивы гестапо и СС были уничтожены. Когда наша военная разведка арестовала Клауса Хейнкеля в 1945 году, он еще носил свое настоящее имя и числился на службе в гестапо. Человек, носящий ныне имя Клауса Мюллера, имеет те же отпечатки. Это – доказательство того, что он принял боливийское гражданство под чужим именем. А раз так, боливийцы могут его выдать правосудию...

Малко задумчиво вертел в руках конверт. Как и все, он знал из газет историю Клауса Хейнкеля.

– А кто на самом деле этот Хейнкель?

Лицо Джеймса Николсона скривилось от отвращения.

– Зверь, садист. Здесь – только часть сведений о нем. Он собственноручно убил около трех сотен человек. Особенно зверствовал над евреями. В Амстердаме он скальпелем содрал кожу с живой еврейки, кусок за куском. В соседней камере сидел священник, так он от ее криков сошел с ума. Хейнкель пытал детей, католических священников... Он приговорен к смерти во Франции и в Голландии, не говоря об Израиле.

Малко с возмущением поставил стакан на стол.

– Как ему удавалось до сих пор избегать правосудия?

– Мы прикрывали его, – спокойно признался Николсон. – Когда наши арестовали его в 1945-м, он откупился тем, что выдал список еще не раскрытых агентов гестапо, живших в тех странах, где он «работал». С тех пор они работают на нас. Когда в 1947 году было создано ЦРУ, мы разыскали его. Он участвовал в ряде операций против Восточной Германии. За это мы выдали ему фальшивые документы и в 1951 году отпустили. Больше к его услугам прибегать не собирались.

Но потом, в Боливии, он продолжил свою работу. У нас там были некоторое время неважные отношения с властями, и Клаус Хейнкель очень нам помог. Слава богу, с тех пор правительство там сменилось. Нас любят. Клаус Хейнкель нам больше не нужен, да и слишком уж засвечен...

Малко был буквально огорошен спокойным цинизмом своего собеседника. Он прекрасно понимал, что в спецслужбах работают не ангелы, но все же...

Кроме того, в этой истории было что-то неясное.

– Но почему не передать это досье напрямую французам или израильтянам? Мне не пришлось бы тащиться в эту чертову Боливию.

Джеймс Николсон усмехнулся в усы.

– Все не так просто. Во-первых, боливийцы ужасно обидчивы. Несмотря на то, что мы вложили в эту дерьмовую страну восемнадцать миллионов долларов. А они в ответ взяли и национализировали «Галф Ойл»! Передавая им это досье, мы оставляем им свободу делать с ним то, что они считают нужным.

– Не будете же вы меня уверять, что «фирма» не имеет там агентов? Зачем мне-то лететь?

Николсон снова улыбнулся.

– Как говорится, левая рука Господа часто не знает, что делает правая. Говорят, «фирма» очень дружит с боливийцами... А тут им собираются поднести пакость. Так пусть этим займется кто-нибудь со стороны. Как вы, например.

Малко допил свою «Столичную». Здесь явно было что-то не так...

– Должен сказать вам, что отдел планирования был, в общем-то, против выдачи документов...

– Да, но я-то ведь именно из отдела планирования! – подскочил Малко.

– В том-то и дело. По-видимому, госдепартамент заставил их пойти на это. Уж очень расшумелись некоторые послы.

Одним словом, люди ЦРУ в Ла-Пасе будут благословлять Малко.

– Но почему выбрали именно меня?

Джеймс Николсон с уважением глянул в золотисто-карие глаза Малко.

– Вам доверяют. Вы не потеряете отпечатки по дороге. Кроме того, как только вы передадите их боливийцам, надо будет, опять же неофициально, поставить об этом в известность французов, голландцев и израильтян. Чтобы боливийцы не сожгли бумаги...

Вся эта грязь угнетала Малко. Но он вспомнил, что прежде чем покинуть свой замок, ему пришлось закупить двадцать пластмассовых тазов, чтобы расставить их на чердаке: крыша протекает, а для срочного ремонта нужны деньги...

– А вы не боитесь, что Клаус Хейнкель расскажет все, что знает про ЦРУ? – спросил он. – Сейчас, в связи со всей этой историей, поднятой Джеком Андерсеном, момент не очень подходящий...

Джеймс Николсон хитро улыбнулся:

– Еще неизвестно, выдадут ли боливийцы Клауса Хейнкеля французам или израильтянам. Нынешнее правительство многим обязано немецкой колонии в Ла-Пасе. Им вовсе не хочется, чтобы Хейнкель был загнан в тупик. Все эти омерзительные отставники давно не участвуют в политике и хотят лишь мирно прожить остаток своих Дней... Они будут просить боливийцев помочь им... Ставлю серебряный доллар против боливийского песо, что в ближайшие дни Клаус Хейнкель очень неудачно поскользнется где-нибудь на улицах Ла-Паса... И на земле одним дерьмом будет меньше.

Слова американца заглушил громкоговоритель:

– "Скандинавией Эрлайнз" сообщает, что начинается посадка на самолет, вылетающий рейсом 955 по маршруту Лиссабон – Рио-де-Жанейро – Буэнос-Айрес – Сантьяго. Выход номер восемь. У пассажиров должен быть посадочный талон красного цвета.

– Это вам, – сказал Джеймс Николсон. – В Ла-Пасе будьте осторожны. У Клауса Хейнкеля еще много друзей. Досье передайте министру иностранных дел лично в руки...

Малко уже разглядывал через стекло лайнер Д-С 8 фирмы «Скандинавиэн Эрлайнз». Ему нравилось летать на самолетах дальних рейсов. Сервис, внимание, полнейший отдых. Открыв свой атташе-кейс, он вложил в него досье на Клауса Хейнкеля, военного преступника, агента гестапо и ЦРУ. На всякий случай у него был при себе миниатюрный пистолет. Не очень-то он доверял увеселительным поездкам, предлагаемым Центральным разведывательным управлением.

* * *

Чако, эта худосочная саванна, плоская, как ладонь, бесконечно тянулась под крылом Д-С 9, самолета компании «Ллойд Боливиана». В отличие от комфортабельного «Скандинавиэн Эрлайнз», здесь все было по-спартански. Малко с грустью вспоминал белокурую длинноногую стюардессу, занимавшуюся им от Лиссабона до Рио. От скуки он разглядывал папку, забытую кем-то из пассажиров: полное описание японских портов, изданное на французском языке информационным бюро по Дальнему Востоку. Он прочел адрес: Париж, улица Комартэн, 2-бис. Как далеко позади осталась Европа, подумал он.

Постепенно саванну сменили густые зеленые джунгли, широко раскинувшиеся на бескрайних просторах Бразилии, Парагвая и Боливии. Голос пилота сообщил:

– Слева от самолета – город Камири.

Малко посмотрел в иллюминатор и разглядел несколько крохотных строений. Именно здесь два года тому назад был убит боливийцами Че Гевара. Здесь закончилась легендарная жизнь, дав начало легенде.

До Ла-Паса оставалось полтора часа лету.

* * *

Самолет спускался среди отвесных вершин, окутанных облаками. Высота гор – шесть-семь тысяч метров. Правда, аэропорт Эль-Альто находится на высоте четырех тысяч двухсот метров над уровнем моря... Окрестности Ла-Паса были сказочно красивы. Под крылом самолета проплывали долины, пустынные ущелья с крутыми склонами. Тропический пейзаж резко сменился голыми вершинами Анд и пустынным плато Альтиплано. Между облаками просматривались сверкавшие на солнце крыши домов Ла-Паса, прилепившихся к склонам ущелья, в верхней точке которого располагался аэропорт.

Самая высокогорная столица в мире. Вокруг лишь отвесные вершины и однообразное плато Альтиплано. Самолет развернулся, и Малко увидел серебристую поверхность озера Титикака, находящегося в шестидесяти километрах к северу от города. Самолет пошел на посадку.

* * *

Скульптурно неподвижная таможенница рассеянно глянула в паспорт Малко и кивком головы указала на выход. Со своей короткой юбкой и неумеренным макияжем она скорее подходила к антуражу Фоли-Бержер, чем таможни. У выхода лиловый, как его мундир, полицейский бросился к Малко:

– Доллары? По тринадцати песо...

Он тряс зажатыми в кулак засаленными бумажными песо. Банк в аэропорту был, конечно же, закрыт. Полицейский-меняла преследовал Малко, пока тот не сел в такси, и даже там уселся рядом с ним! Было прохладно, но Малко чувствовал себя так, как будто грудь его была зажата в стальной корсет. Еще в аэропорту он видел упавшую в обморок женщину, ей прикладывали кислородную маску. Разреженный воздух! Послы в Ла-Пасе мерли, как мухи. Человеку с больным сердцем достаточно было сесть в такси в нижней части города и быстро подняться в верхнюю его точку, Эль-Альто, и он был готов: внизу было три тысячи метров, а вверху – четыре тысячи двести...

Освободившись от лилового полицейского, такси вылетело на самую рискованную дорогу в мире. Узкое асфальтированное шоссе, серпантином спускавшееся вниз, было заполнено дьявольским количеством грузовиков и автобусов. По обе стороны дороги неторопливо прохаживались или сидели на корточках бесчисленные индианки, ожидая неизвестно чего. Все они были похожи: коротышки с преждевременно постаревшими лицами, в шляпах-котелках на макушке, укутанные в разноцветные покрывала, с бесконечным количеством юбок, делавших их похожими на волчки; иногда с ребенком, привязанным к спине. Некоторые из них стояли терпеливо за лотком с убогим набором фруктов, жуя что-то и подремывая в ожидании покупателей. Заработав несколько песо, они отправлялись за десять, двадцать, а то и сто километров, на плоскогорье. Склоны гор представляли собой шевелящееся скопление трущоб. На одном из поворотов Малко заметил огромный плакат с портретом усача в военной форме под гигантским лозунгом, написанным красными буквами: «Победить или умереть с Банзером».

Вечно эти идиотские клятвы. Банзер уйдет, как и его предшественники, сто восемьдесят три президента, а индейцы и не заметят его исчезновения. В этом богом забытом уголке земли революции совершаются так же периодически, как смена времен года. Между двумя революциями каждый лидер старался чем-нибудь новым стряхнуть с туземцев их обычную апатию.

На зеркале заднего обзора такси висел флажок Боливии с надписью по диагонали: «Боливия требует вернуть ей море».

Дело в том, что несчастные боливийцы вот уже целый век требуют вернуть им выход к морю, захваченный когда-то чилийцами. А те и в ус не дуют. И вот ежегодно здесь устраивается «неделя моря», во время которой расцветают лозунги и воинственные заявления. А затем все затихает до следующего года. В ходе такой вот недели одно из предыдущих правительств на волне патриотических чувств приступило к строительству огромного отеля «Литораль» («Прибрежный») на улице Прадо, этих Елисейских полях Ла-Паса, но... из-за нехватки средств стройка была законсервирована. Как и вся Боливия.

Четыре миллиона ее жителей, рассеянных на территории, в два с половиной раза превышающей Францию, постепенно погрязают в средневековье, ежегодно отмечая очередную революцию. Такси, везущее Малко, проехало перед гигантским зданием «Комибол» (Горнорудная комиссия Боливии) и, выехав на проспект Камачо, остановилось.

– Вот и отель «Ла-Пас», – сказал водитель.

* * *

Джек Кэмбелл, Официально – директор Ю. Эс. Ай. Эс., а фактически – резидент ЦРУ в Ла-Пасе, иронически посматривал на Малко, пытавшегося преодолеть одышку. Контора находилась на улице Комерсио, в старой части города, в трех кварталах от гостиницы «Ла-Пас». Узкие улочки здесь подымались под углом не менее 30 градусов... В этой столице не было ни одной горизонтальной улицы. Каждый шаг стоил идущему больших усилий. Малко казалось, что он поднялся на Аннапурну. А низкорослые индианки, да еще с привязанными за спиной детишками, лихо обгоняли его, когда ему было в пору карабкаться на четвереньках.

Он разглядывал сидевшего напротив американца и думал, что нечасто можно встретить мужчину, столь безобразно одетого: бутылочного цвета брюки, синяя куртка и желтая рубашка. Но самым ужасным был его голос: гнусавый, сварливый, скрипучий, с отвратительным нью-йоркским акцентом. Весь его облик был преисполнен вульгарности, от курносого носа и до выпученных глаз за стеклами очков. Помещения конторы затерялись на третьем этаже полуразвалившегося здания без каких-либо вывесок. Ведь ЦРУ еще не оправилось после ущерба, нанесенного предыдущими правителями.

Равнодушным тоном Кэмбелл спросил, как прошло путешествие, извинился, что не смог прислать машину.

– Высота! Провалы в памяти. Здесь это часто случается.

Он машинально вертел в руках телекс, извещающий о поездке Малко в Ла-Пас. Несмотря на столь полное отсутствие вкуса, он был одним из лучших агентов ЦРУ в Южной Америке. До этого он долго прожил в Уругвае, где отличился в кампании против тупамарос.

Отдышавшись, Малко спросил:

– Вам известно, зачем я приехал? Вы можете организовать мне встречу с министром иностранных дел боливийского правительства?

Джек Кэмбелл смотрел на него со странным выражением:

– По-моему, вы напрасно сюда приехали, – сказал он, гнусаво растягивая слова.

Малко посмотрел на американца с гневом и недоверием:

– Напрасно?

Собеседник криво улыбнулся.

– Клаус Хейнкель покончил с собой два дня тому назад. Сегодня – похороны.

Глава 3

Этой новости была посвящена вся третья полоса газеты «Пресенсиа». Там были также фотографии Клауса Хейнкеля и его врача, в доме которого, расположенном в богатом квартале в нижней части города, он и покончил с собой. Малко достаточно знал испанский язык, чтобы понять смысл текста. Журналист описывал со множеством подробностей труп Клауса Хейнкеля, каким он его сам увидел, его пробитый пулей череп.

В рамочке было помещено заявление майора Уго Гомеса, начальника тайной полиции, о том, что дело Клауса Хейнкеля закрыто и что правду об этом немце из Ла-Паса так, вероятно, никогда узнать и не удастся.

Малко взглянул на подпись под статьей: Эстебан Баррига. Похороны состоятся в церкви Сан-Мигеля де Колакото.

– Так что вы зря сюда приехали, – повторил своим гнусавым голосом Кэмбелл. – Ну хоть посмотрите, что за страна Боливия.

Сложив газету, Малко положил ее на стол. Американец явно ликовал. Можно было подумать, что смерть немца доставляла ему огромную радость. Конечно, вполне объяснимо и логично, что затравленный нацист идет на самоубийство. Малко встал. По всей видимости, его командировка в Боливию будет непродолжительной. В приоткрытую дверь он увидел глядевшую на него секретаршу с милым овальным лицом.

Ее большие глаза смело смотрели на него. Слегка улыбнувшись, она опустила голову и продолжала печатать. Из-под очень короткой юбки были видны красивые ноги. Вся она словно светилась радостью и чувственностью.

Голос Кэмбелла заставил Малко вздрогнуть.

– Любуетесь Лукресией... У нее самые красивые ноги во всем посольстве. К тому же, говорят, что, с точки зрения морали, она не так строга, как ее подруги.

Он говорил так громко и внятно, что Малко стало неудобно за девушку. Теперь ему был виден ее красивый профиль: волевой подбородок и крупный чувственный рот.

– Я ухожу, – сказал он. – Жаль, что приехал слишком поздно.

Джек Кэмбелл беспомощно развел руками:

– Слишком много всего было на совести у этого типа. Кстати, вы ведь привезли его досье? Отпечатки пальцев и прочее. Оставьте все это мне. Я верну бумаги в Лэнгли вместе с сообщением о его смерти. Пусть закроют дело.

Выражение золотистых глаз Малко не изменилось. Но что-то в нем сработало. Его шестое чувство как бы включило в мозгу красный свет. Слишком уж безразличным был голос Джека Кэмбелла. И Малко инстинктивно солгал:

– Я оставил все в гостинице. По лицу американца пробежала едва заметная тень неудовольствия.

– Прислать к вам кого-нибудь?

Малко с самым наивным видом посмотрел на него.

– Вообще-то я могу взять с собой вашу секретаршу, и она принесет вам документы. Так вы их получите гораздо быстрее.

На долю секунды Джек Кэмбелл задумался; предложение Малко явно застало его врасплох.

– О'кей, почему бы нет? – ответил он. И, наклонившись над столом, позвал: – Лукресия!

Красавица-боливийка вошла в кабинет. Ее большие черные глаза светились умом и чувственностью, а ноги, когда она стояла, казались еще красивее.

– Лукресия, – распорядился Кэмбелл, – проводите этого джентльмена в гостиницу. И принесите мне пакет, который он вам даст.

Она кивнула, искоса взглянув на Малко. Мужчины без особого энтузиазма пожали друг другу руки.

– Когда полетите обратно, – посоветовал американец, – сделайте остановку в Рио, это приятнее, чем Боливия...

Пока они спускались в лифте, красавица Лукресия стояла, не поднимая глаз. Они прошли бок о бок до перекрестка с улицей Аякучо. Напротив Перуанского банка.

Малко поднял руку, чтобы остановить такси. Лукресия удивленно посмотрела на него:

– Но ведь ваш отель – за два квартала отсюда. Улыбнувшись, он взял ее под руку, чтобы помочь сесть в такси.

– Где находится квартал Флорида?

– В нижней части города, возле Колакото. А зачем это вам?

– Вот туда мы и поедем. А точнее – в церковь Сан-Мигеля.

* * *

Огромный, обитый серебром черный гроб занимал всю середину главного прохода, утопая в венках. У Клауса Хейнкеля явно имелись не только враги. Четыре первых ряда в церкви Сан-Мигеля были полностью заняты. В основном это были пожилые мужчины европейского вида.

Малко и Лукресия наблюдали за происходящим из бокового нефа. Боливийку явно забавляла эта их вылазка. Она ни разу ни о чем не спросила Малко. Колакото, жилой район столицы, находился довольно далеко от отеля. Нижняя часть города представляла собой узкое и извилистое ущелье между отвесными стенами скал, напоминая Беверли Хиллз. Это было дно расширяющейся долины. Колакото начиналось сразу за мостом через реку Ла-Пас; чтобы его построить, пришлось отвоевывать место у скалистых берегов. Виллы, окруженные высокими заборами-стенами, тянулись вдоль широкой улицы до самой церкви Сан-Мигеля, футуристского строения из бетона, стоящего на самом краю столицы.

Часть город", называемая Флоридой, где скончался Клаус Хейнкель, располагалась справа от Колакото и состояла из десятка кварталов.

За ними город кончался.

Священник повернулся и направился в центральный проход, размахивая кропилом. Он торжественно взмахнул им и окропил гроб святой водой, творя молитву. Тем, кто хорошо знал Клауса Хейнкеля, должно было казаться удивительным, что святая вода не вскипает от прикосновения к этому гробу...

Малко спросил шепотом Лукресию:

– Вы знаете, кто эти люди? Она ответила, почти не шевеля губами:

Это все – бывшие нацисты. Краснолицый толстяк – это Зепп, владелец ресторана «Дайкири», приятель Клауса Хейнкеля. Остальные – члены «Аутомобиль-Клуба». Здесь все в сборе. Даже дон Федерико приехал.

– А кто этот дон Федерико?

– Дон Федерико Штурм, вот тот высокий, у самого гроба. Один из главарей нацистского землячества в Южной Америке. Бывший полковник СС. Живет возле озера Титикака. Разбогател в Боливии, очень влиятелен. Говорят, он был лично знаком с Мартином Борманом и даже прятал его у себя. Но мало ли что болтают...

Пока Лукресия говорила все это взволнованным шепотом, Малко разглядывал собравшихся. Под маской набожного траура пряталось что-то другое, чего он не мог пока разгадать. Он вглядывался в дона Федерико. Красивый мужчина, держится прямо, одет в безукоризненный темный костюм, напоминающий покроем военную форму. Почувствовав, что за ним наблюдают, немец медленно повернул голову, и Малко встретился с холодным взглядом его очень светлых глаз. Ему почему-то стало не по себе. Губы дона Федерико чуть скривились, и он вернулся в прежнюю позу, скрестив руки на груди.

Внезапно Малко понял то, что его во всем этом смущало: эти люди чему-то радовались!

Он еще раз обвел взглядом их лица, одно за другим. Время от времени на каждом из них мелькало удовлетворение или даже едва сдерживаемая улыбка. Порой это был веселый огонек во взгляде, тень улыбки. Впечатление было такое, что все они кого-то ловко разыгрывали. Но кого? Ведь вот он, перед ними, массивный мрачный гроб. В нем – покойник. И покойник этот – Клаус Хейнкель, человек из их компании.

Ощущение сомнения, испытанное им в кабинете Джека Кэмбелла, все усиливалось. Во внезапной смерти Клауса Хейнкеля было что-то странное. И эту загадку Малко хотел разгадать прежде, чем улетит из Боливии.

Церемония подходила к концу. Малко потянул Лукресию за руку. В проходе он вдруг увидел маленького человека, стоящего в стороне от других; у него были индейские черты лица, горе его казалось искренним. Тщедушный и изможденный, он как будто стыдился, что пришел сюда. Он явно не был немцем. У самого выхода из церкви Малко заметил какого-то верзилу, стоящего в тени за колонной.

Этот человек также не был похож на немца. Смуглый, с круглой головой на широких плечах, с болтающимися обезьяньими руками, он напоминал откормленного и жестокого зверя. Малко заметил, как оттопыривался его плохо скроенный пиджак, человек этот явно был вооружен. Когда Лукресия проходила мимо него, он внимательно посмотрел на нее, скользнув взглядом по ее ногам.

Девушка сердито усмехнулась, причем зубы ее сверкнули отнюдь не миролюбиво.

Когда они оказались на паперти, Малко спросил:

– А что это за горилла у колонны?

Лукресия с отвращением ответила:

– Майор Уго Гомес. Шеф тайной полиции. Убийца и садист. Он снял виллу в городе и там пытает свои жертвы, да так, что полиции иногда приходится перекрывать движение, чтобы люди не слышали криков истязаемых...

Судя по всему, Клаусу Хейнкелю неплохо жилось в этой стране.

– Вы с ним знакомы?

Девушка опять скривила рот, на лице ее отразилась ненависть.

– Я входила в оппозиционную группировку. Нас арестовали люди Гомеса, и он меня допрашивал лично. Он пытался изнасиловать меня.

Голос ее дрожал.

– Он воображает, что он «мачо», настоящий мужчина, – продолжала она. – Потому что насилует девушек и по пятницам развлекается со шлюхами из «Маракаибо»... Я видела, как он пытал одного юношу: он зажал ему проволокой яички и скручивал их, пока несчастный не потерял сознание. А вся вина юноши была в том, что он писал на стенах домов антиправительственные лозунги...

Нежная Лукресия так и кипела от ненависти. Малко вернулся к своим мыслям:

– Что тут делал этот изверг? Такому вроде бы не место рядом с кропильницей.

– Он покровительствовал Клаусу Хейнкелю. В Ла-Пасе ничто не делается без его ведома. Надеюсь, что настанет день, когда его кто-нибудь укокошит, – сказала она с убеждением.

Девушка повернулась к Малко.

– Теперь пойдем в отель за документами?

Малко задумался. Он долгим взглядом посмотрел в глаза боливийки.

– Мы не поедем в отель, – сказал он. – Я хочу попросить вас об одном одолжении.

– Каком?

По тому, как она насторожилась, он понял, что она не доверяет ему.

– Мне кажется, в смерти Клауса Хейнкеля есть что-то странное. Хотелось бы выяснить, что именно...

Лукресия смотрела на него, нахмурив брови, пытаясь понять, не шутит ли он. Потом взгляд ее подобрел, и она улыбнулась, сверкнув ослепительными зубами.

– Если это может навредить собаке Гомесу, я согласна. Что ты собираешься делать?

Она обратилась к нему на «ты» и сама этому удивилась.

Засмеявшись, сказала:

– Раз мы будем дружить, я буду говорить тебе «ты». Так я разговариваю с теми, кто мне по душе. И ты тоже должен говорить мне «ты».

– А Джек Кэмбелл тебе не помешает? – спросил Малко, чувствуя неловкость (он редко с кем говорил на «ты»). – Я имею в виду твою работу.

Она снисходительно покачала головой.

– Моя работа! Я зарабатываю тысячу триста песо в месяц. Еле хватает на сигареты. Я работаю, чтобы не сойти с ума от скуки. А Джек Кэмбелл, плевать я на него хотела! Он как-то попытался поцеловать меня, так меня чуть не вырвало от вони из его рта...

Малко улыбнулся. Его забавлял бойкий язычок его неожиданной союзницы. Но он не торопился вовлекать ее в свою авантюру.

– Это может оказаться опасным, – сказал он. Лукресия, пожав плечами, обожгла его взглядом.

– Ты будешь моим «мачо»... Ты защитишь меня. Пойдем.

Их окружили выходящие из церкви немцы, с постными лицами, но по-прежнему тайно чему-то радующиеся. Тот, кого Лукресия назвала доном Федерико, бросил пронзительный взгляд на Малко, чей цвет волос и европейская внешность явно заинтриговали его. Малко сейчас чувствовал себя лучше: всего лишь три тысячи метров над уровнем моря. Почти побережье! Хоть в теннис играй. Но им предстояло подняться в центр города, на три тысячи семьсот метров, где каждое усилие, казалось, прибавляло ему возраста.

Он думал: какая сейчас физиономия у Джека Кэмбелла, не дождавшегося ни документов, ни своей секретарши.

Глава 4

От нестерпимого зловония Малко даже остановился. Можно было подумать, что по лестнице, ведущей в редакцию газеты «Пресенсиа», прошел полк пьяниц, облевав каждую ступеньку. Здание самой значительной ежедневной газеты Ла-Паса было невзрачным. Даже если отвлечься от запаха. Редакция находилась на третьем этаже. Лукресия, зажав нос, мужественно ринулась вперед.

Дверь редакции была открыта. Вахтер-индеец с тупым лицом спросил, что им нужно.

– Поговорить с Эстебаном Барригой, – ответил Малко.

Вахтер показал на открытую дверь кабинета, размером со шкафчик для метлы...

– Он там.

Малко вошел, Лукресия за ним. Маленький сморщенный старикашка с хитрой мордочкой лихорадочно колотил по машинке, окружив себя кипами старых газет и не выпуская изо рта сигарету, распространявшую отвратительный запах. Малко отметил грязную сорочку, плохо выбритые дряблые щеки, очки с толстыми стеклами в роговой оправе, жирненькие потные ручки. Не очень привлекательным типом был этот Эстебан Баррига.

– Сеньор Баррига? – вежливо осведомился Малко. Журналист поднял голову и замигал глазами, как испуганный филин. С тех пор, как один рассерженный читатель заставил его сжевать, а затем проглотить целый номер «Пресенсии», он опасался незнакомцев.

– Да.

– Я американский журналист, – солгал Малко. – Я должен написать статью о смерти Клауса Хейнкеля, помните – нацист, который покончил с собой...

Эстебан Баррига затряс головой, как будто плохо понимал, о чем идет речь.

– Ах, ну да...

Малко, мягко улыбаясь, положил на стол двадцатидолларовую бумажку.

– Кажется, вы видели его. Расскажите какие-нибудь подробности...

Журналист резко выпрямился.

– Да-да. Он был уже мертв, когда я его увидел...

– Пуля пробила грудь навылет?

– Да, конечно, да...

– Он лежал, распростертый, в комнате на втором этаже?

– Да, да...

Баррига, казалось, был в восторге.

– И он оставил записку?

– Да-да, письмо.

– Вы его хорошо рассмотрели и узнали, не правда ли?

Эстебан Баррига с готовностью согласился:

– Да-да, сразу узнал.

Малко несколько секунд помолчал. Утомившись от столь долгого усилия, боливиец вытирал со лба пот, заговорщицки улыбаясь. Малко поймал его взгляд и ласково спросил:

– Тогда почему же вы написали, что Клаус Хейнкель стрелял себе в рот, что труп находился в холле виллы и был опознан врачом, а вы никогда его раньше не видели?

Эстебан Баррига окаменел. Часто-часто замигали его глаза за стеклами очков. Губы шевелились, но не могли издать ни единого звука. С испуганным и умоляющим видом он смотрел то на Малко, то на Лукресию.

– Кто... кто вы? – спросил он. Малко не ответил. Он схватил боливийца за ворот куртки и, притянув его к себе, с угрозой приказал: – Говорите правду!

Шум их разговора перекрывало стрекотанье бесчисленных пишущих машинок. Журналист еле слышно признался:

– Я... я не видел трупа, он уже был в гробу. Но мне рассказали, как все случилось.

– Кто?

– Майор...

Внезапно он умолк, и взгляд его остановился на ком-то, кто находился за спиной Малко. Тот оглянулся. Худой и длинный субъект с орлиным носом слушал их беседу, стоя на пороге.

Эстебан Баррига мгновенно вырвался:

– Извините, сеньор, я занят.

Он выскочил стремительно, как кролик, и исчез в недрах редакции. Забыв при этом на столе двадцатидолларовую бумажку. Малко понял, что продолжать бесполезно.

Сделав знак Лукресии, он вышел из кабинетика, сопровождаемый инквизиторским взглядом тощего субъекта, Они вновь очутились на темной, зловонной лестнице. Обстоятельства «смерти» Клауса Хейнкеля становились все загадочнее. Лукресия была крайне заинтригована.

– Почему ты задавал ему все эти вопросы? Малко не успел ответить. Сзади послышались шаги. Он обернулся. Эстебан Баррига спешил за ними на своих коротеньких ножках. Он догнал Малко на площадке.

– Не надо никому ничего говорить, – попросил он, задыхаясь. – Ничего, совсем ничего.

Он повторил это по-испански: «nada, nada». Жирное личико его покрылось потом, страх буквально выходил у него через поры. Это был животный, органический страх, который, казалось, распространял еще худшее зловоние, чем блевотина на лестнице.

– Что не надо говорить? – спросил Малко. Боливиец еще больше понизил голос.

– То, что я вам рассказал... Что я не видел сеньора Хейнкеля... Умоляю вас.

Малко сделал вид, что не понимает.

– Да какое значение все это имеет? Ведь это был он, не так ли?

– Конечно же! – горячо воскликнул боливиец. – Он! Могу поклясться головой моей матери.

– Ну вот и прекрасно, – заключил Малко. – До встречи.

Он вырвался от вцепившегося в него журналиста и пошел вниз; ему хотелось скорее очутиться на свежем воздухе. А маленький боливиец перегнулся через перила и продолжал кричать ему вдогонку:

– Это был именно он, сеньор Клаус...

* * *

Выйдя из редакции, Малко и Лукресия оказались напротив конной статуи Симона Боливара. Густая толпа текла по Прадо. Официально улица называлась «Авеню 16 июля». Но поскольку после каждой очередной революции название менялось, боливийцы сочли, что проще называть улицу «Прадо». Маршрутные такси, по-местному «труфи», подъезжали и отъезжали одно за другим. Современные здания перемежались старыми домами эпохи колонизации, незаконченными постройками и жалкими лавчонками. Здесь прогуливалось множество девиц в сверхкоротких юбочках, которых провожали голодными взглядами индейцы в пестрых вязаных шапочках.

Малко чувствовал, как растет его беспокойство. Почему так перепугался журналист из «Пресенсии»? Лукресия то и дело заглядывала ему в глаза. Она, казалось, совсем забыла о Джеке Кэмбелле. Никогда бы раньше Малко не поверил, что «гринго» может так легко подружиться с боливийкой. В такси Лукресия без стеснения прижалась коленкой к его ноге. По всему было видно, что он ей нравится. Но его сейчас занимало другое.

– Хотелось бы узнать побольше о смерти этого немца. Кто бы нам мог помочь?

– Может, Хосефа? Она все знает.

– Кто это?

– Индианка. Очень богатая гадалка. Она живет возле церкви Святого Франциска, недалеко отсюда. Она все знает. Перед тем, как начать революцию, всегда приходят к ней посоветоваться.

В Боливии это – серьезная рекомендация. Они прошли вдоль Прадо, мимо украшенного колоннами здания «Комиболь».

– Все революции начинаются здесь, – сказала Лукресия. – В Ла-Пасе это единственное место, где много денег. Это «mamadera»[2], которую передают друг другу все правительства.

Напротив, на углу авеню Камачо, находился университет. Прадо, расширяясь, уходила вверх.

Стоило Малко ускорить шаг, и ему показалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. Страдая от ужасного унижения, он был вынужден попросить Лукресию идти помедленнее. Юная боливийка была резва, как козочка.

– Да, тебе надо экономить силы, – иронически заметила она.

Вокруг них так и кишели «чуло», в черных круглых шляпах и с младенцами за спиной. Малко с девушкой свернули налево, в узкую и оживленную улицу Сагарнага, круто берущую вверх рядом с церковью Св. Франциска. Здесь начинался район воров и черного рынка. Здесь можно было найти все, чего не было в лавочках Ла-Паса. То и дело приходилось перешагивать через разложенные прямо на тротуаре товары. В каком-то невообразимо грязном дворе цирюльник брил клиенту бороду. Лукресия подтолкнула Малко в маленькую темную лавчонку. У входа он с удивлением остановился перед кучей каких-то странных предметов.

– Что это?

Лукресия улыбнулась:

– Зародыши ламы. Люди суеверны. Они не начнут строить дом, не зарыв под фундамент зародыша ламы...

Губастая, щекастая, заросшая волосами Хосефа приветливо разглядывала Малко с любопытством энтомолога, нашедшего невиданную бабочку. Она восседала в углу своей лавки – огромная масса жира в ворохе бесчисленных юбок: круглое, ничего не выражающее лицо. Лишь черные и очень живые глаза сверкали умом и юмором. Вокруг нее стояли банки с загадочными порошками, вперемешку с безделушками для туристов и деревянными статуэтками. Лукресия принялась болтать с толстухой на непонятном для Малко диалекте аймара. Он дернул ее за рукав.

– Спросите, что она знает о Клаусе Хейнкеле.

Девушка перевела, выслушала ответ Хосефы и, покраснев, расхохоталась.

– Она говорит, что он молодец, нашел очень красивую женщину... Чужую.

– Кто она?

– Жена фабриканта, Моника Искиердо. Она бросила мужа и ушла к немцу.

Значит, если Клаус Хейнкель мертв, неверная жена должна бы вернуться к мужу...

– Где он живет? Лукресия перевела.

– В квартале Флорида. Большая белая вилла на авеню Арекипа, напротив теннис-клуба.

– Она верит, что немец умер?

– Она говорит, что так все считают. Почему бы и ей не поверить в это?

Малко повторил адрес про себя, чтобы запомнить. Толстуха Хосефа выкопала откуда-то из-под тряпья сигарету, раскурила ее и воткнула в губы деревянной статуэтки, стоявшей за ее спиной. Сигарета каким-то чудом продолжала куриться.

Хосефа долго смотрела на нее, затем что-то сказала Лукресии. Та перевела:

– Это – бог везения. Она говорит, что тебе угрожает опасность. Пепел не белый...

Малко поблагодарил и потихоньку потянул Лукресию к выходу. Они спустились по крутой улочке.

– Поедем к этому Искиердо, – предложил Малко. – А потом я приглашаю тебя вместе пообедать.

– Я должна зайти домой, – сказала Лукресия. – У отца больное сердце, и он волнуется, когда от меня нет вестей. Если хочешь, через час встретимся в кафе «Ла-Пас», на авеню Камачо, напротив твоего отеля. Именно там готовятся все революции.

Не доходя до университета, Лукресия свернула на улицу, круто поднимавшуюся в старый город, и Малко пошел дальше один. В отеле он попросил свой ключ и тотчас вздрогнул от неприятного голоса:

– Куда вы, к черту, провалились?

Оглянувшись, он оказался носом к носу с разъяренным Джеком Кэмбеллом, разодетым в эти его ужасные зеленые брюки до щиколоток.

Малко улыбнулся, придав лицу выражение ангельской невинности:

– Я хотел отдать последние почести несчастному Клаусу Хейнкелю.

Американец внимательно посмотрел ему в глаза, не зная, как реагировать. Поняв, что Малко не шутит, он взорвался:

– Какого черта вас туда понесло, хотел бы я знать?

Малко холодно и отчужденно взглянул на него. Гнев сотрудника ЦРУ выдавал его с головой.

– Я приехал сюда из-за некоего Клауса Хейнкеля, а я человек добросовестный...

– Ведь он же умер, черт бы вас подрал. Его труп опознан.

Джек Кэмбелл так орал, что на него стали оглядываться. Малко отвел американца к низенькому столику. И затем нанес ему оглушительный удар, заявив спокойнейшим голосом:

– Вот в этом-то я как раз не уверен...

– Вы что, рехнулись? – прорычал американец. – Говорю вам, он умер. Дело закрыто.

– Вы видели его труп? – миролюбиво спросил Малко.

– А вы что, не читали «Пресенсиа»? – злобно ответил Джек Кэмбелл.

– Журналист, автор статьи, тоже не видел трупа...

Я его спрашивал. Почему вы так настаиваете на том, что Клаус Хейнкель мертв?

Джек Кэмбелл только скрипнул зубами. Глаза его вновь стали холодными. И заговорил он спокойнее:

– Мне плевать, жив этот тип или подох. В конце концов, если вы верите в привидения, это ваше личное дело... Для меня он мертв, и я составлю соответствующее донесение... – Он вдруг нахмурился. – Это дура Лукресия повела вас туда?

– Скорее, я ее повел.

– Передайте ей, что завтра утром она может на работу не являться. Расчет ей вышлют по почте.

Он встал и, не сказав больше ни слова, вышел, оттолкнув на ходу двух боливийцев.

А Малко задумался над тем, какую долю в этой ярости Кэмбелла занимает задетое самолюбие. Из-за него у Лукресии начались неприятности.

* * *

В Ла-Пасе мини-юбки были еще в моде. Из-под черного платья Лукресии были на три пятых видны ее длинные и в меру полные бедра. Она была без парика, волосы каскадом спадали на плечи. Лицо ее было сильно накрашено, из-за чего она выглядела старше своих двадцати пяти лет. В кафе «Ла-Пас» скамьи буквально ломились от конспираторов, деловито готовивших очередную революцию. Одиноко сидящая Лукресия привлекала к себе пламенные взоры мужчин, явно не имеющие ничего общего с прогрессивными идеями. Малко поклонился, искренне любуясь ею.

– Ты неотразима.

Боливийка как-то хищно улыбнулась и гордо выпятила грудь.

– Другие тоже находят, что я красива. Посмотри вон на тех троих. Так и пялятся на мои ноги... Если бы ты был боливийцем, ты бы уже давно пригрозил, что убьешь их. Иначе ты не «мачо», не мужчина...

– Это ко многому обязывает, быть «мачо»?

Красивые глаза Лукресии вспыхнули.

– Если мужчина, с которым я сижу, позволяет, чтобы другие смотрели на меня, я ухожу; а если он позволяет другому взять меня, я его убиваю.

Да, в Боливии общественные нравы были крайне незатейливы. Малко еще раз полюбовался длинными ножками и подумал, что у края света тоже есть свои преимущества. Однако компенсация выдается, увы, не сразу... – А не поехать ли нам к сеньору Искиердо? Лукресия взяла сумочку и направилась к выходу, вызывающе покачивая бедрами, отчего с полдюжины революций явно лопнули, не успев начаться.

* * *

Калитка отворилась, но Малко не сразу разглядел в потемках того, кто ее открыл.. Только глянув вниз, он заметил крохотного человечка с серебристыми волосами и задранным к нему лицом. Вылитая мумия, хотя жгуче-черные глаза блестели живым огнем. Малко сразу узнал типа, стоявшего в церкви, на отшибе.

Ростом он был не более полутора метров и принадлежал, по-видимому, к индейскому племени «чуло» с нагорья Альтиплано, хотя в нем явно была и примесь испанской крови. Лет ему было далеко за пятьдесят.

– Сеньор Педро Искиердо? – спросил Малко.

– Это я.

За спиной Малко он увидел Лукресию; взгляд его вспыхнул, но тут же погас. Он явно был разочарован.

– Кто вы? Что вам нужно?

Внезапный страх охватил его. Стоявшая в глубине сада вилла была пустынна, светились лишь два окна. Удивительно, что ночью, да еще в таком безлюдном месте, он сам вышел открывать.

– Я хотел бы с вами поговорить, – сказал Малко.

– О чем?

– О вашей жене.

– Убирайтесь отсюда.

Изо всех сил «чуло» пытался закрыть калитку, брызжа от злости слюной. Тогда вмешалась Лукресия и быстро-быстро заговорила с ним на языке аймара, стараясь его успокоить. Постепенно Педро Искиердо перестал давить на калитку. Приняв непроницаемое выражение лица, он отступил, пропуская гостей. Глаза его были красными, взгляд мутным, его покачивало. Он был в стельку пьян. Пройдя по саду, они вошли в дом. Гостиная выглядела шикарно – глубокие кресла, на столах – серебряная посуда, рояль, картины современных художников на стенах. Среди всей этой роскоши сеньор Искиердо делался уж совсем незаметным. Он бросился в кресло, утонув в нем, и показал на стол, уставленный бутылками:

– Угощайтесь.

Малко с трудом удержался от того, чтобы не открыть непочатую бутылку «Моэт-и-Шандон». Он плеснул себе немного виски и побольше содовой. Лукресия выбрала пепси-колу. Малко бесцеремонно разглядывал фотографию, стоящую на рояле: редкой красоты молодая женщина, с черными волосами и профилем Ракель Уельш, в строгом черном платье, облегающем фигуру. А рядом с ней – Педро Искиердо, карлик карликом.

– Это – ваша жена? – спросил Малко.

Горделивый огонек блеснул в глазах «чуло», но тут же угас.

– Си, сеньор, это Моника.

– Ее сейчас нет дома?

Индеец с несчастным видом взглянул на Лукресию.

– Она меня бросила.

Выглядел он смешным и жалким и был похож на старинные боливийские маски из серебра, изображающие стилизованные лица индейцев Альтиплано, с толстыми губами и агрессивно задранным носом. Не обращая внимания на гостей, он взял стоявшую рядом с ним бутылку чилийского вина и налил себе полный стакан. Даже после того, как он разбавил его минеральной водой, градусов четырнадцать в вине оставалось...

– Когда Клаус Хейнкель умер, ваша жена не вернулась домой? – спросил Малко.

Педро Искиердо подпрыгнул, как ужаленный, изрыгая короткие и злобные фразы на аймарском наречии. Лукресия переводила, сдерживая улыбку:

– Он поверит в смерть немца только тогда, когда увидит его яички висящими на этой стене. Он считает, что он жив. Иначе жена вернулась бы к нему.

Боливиец с яростью смотрел на Малко, как будто тот был виноват в дурном поведении его супруги.

– Зачем же вы пришли в церковь? – спросил Малко.

Было такое впечатление, что Педро Искиердо сделался еще меньше.

– Я надеялся ее увидеть, – пробормотал он, на этот раз по-испански. – Я хотел сказать, что я ее прощаю. Если бы он действительно умер, она пришла бы в церковь оплакивать его...

Резкий звонок прервал его речь. Он выпрыгнул из кресла и пошел открывать калитку. Так вот почему он так просто открыл им: он кого-то ждал.

А вдруг это его жена, соблазнительная и неверная Моника? С замиранием сердца Малко смотрел на дверь.

Там появилось нечто неожиданное. Очень юная девица, грубо намазанная, с яркими губами и в мини-юбке, обнажающей толстые ноги в черных колготках. Кофта, на три размера меньше нужного, обтягивала рвущийся наружу бюст. Наглым, немигающим взглядом девица оглядела Малко и Лукресию, затем уселась напротив Малко и, высоко задрав ноги и закурив сигарету, уставилась на него. Педро Искиердо проговорил в смущеньи:

– Это Кармен. Она приходит ко мне иногда провести время.

Кармен что-то сказала по-аймарски недовольным тоном. Искиердо помотал головой, а Лукресия слегка улыбнулась. Она заговорила с ней о чем-то по-аймарски, и через несколько минут перевела:

– Эта девка работает в стриптизе. Ей четырнадцать лет. Искиердо время от времени прибегает к ее услугам. Но сюда она пришла впервые. Поэтому он, очевидно, и отпустил слуг. Теперь она требует повысить плату из-за присутствия посторонних...

Надо же, на такой высоте еще и оргии! Кармен, без всяких комплексов, встала, вертя своей попой, и налила себе вина. Малко воспользовался этим и пересел поближе к хозяину дома.

– Я разыскиваю Клауса Хейнкеля, который скрывается вместе с вашей женой, – сказал он. – Если вы мне поможете найти его, обещаю, что ваша супруга к вам вернется. Я его арестую, у меня есть на это право.

Боливиец посмотрел на него, как на Мессию.

– Правда?

– Правда. Знаете ли вы, где он может находиться, если он действительно жив?

Боливиец кивнул головой:

– Да. Я найду его, если вы обещаете его наказать.

– Обещаю.

Дон Искиердо схватил руки Малко и потряс их.

– С богом! Он – плохой человек. Я одолжил ему денег, открыл ему двери своего дома. Я полностью доверял ему... Завтра, к часу, приходите в ресторан «Дайкири». Я скажу вам все, что смогу узнать.

Малко поднялся. Унижение боливийца угнетало его.

Кармен тотчас пересела и прижалась к Искиердо. Она уже сняла туфли и только ждала ухода гостей, чтобы продолжить стриптиз.

Боливийцу явно не терпелось развлечься с Кармен. Лукресия и Малко вышли под звездное небо Ла-Паса. Было свежо, но не холодно. В горах лаяли собаки.

– Почему ты так хочешь разыскать Клауса Хейнкеля? – спросила Лукресия. – Я думала, ты просто привез в Боливию документы на него. Так мне сказал Кэмбелл.

Малко ответил не сразу. Он и сам не знал как следует, почему он ввязался в эту сомнительную драку. Он вспомнил об ужасах, которые ему рассказывал человек из Цюриха. И его последнюю фразу: «Вам доверяют». Ему было неприятно, что люди, подобные Кэмбеллу, мешают совершению правосудия над Клаусом Хейнкелем.

При этом – отнюдь не из гуманных побуждений. Все прошлое Малко отказывалось смириться с этим. Его славянская душа требовала безрассудного благородства. Разыскать Клауса Хейнкеля во что бы то ни стало – если он, конечно, действительно жив, – стать рукою провидения, его инструментом, бескорыстным, неумолимым и безжалостным; он считал, что это искупило бы его вину за те неблаговидные задания, которые ему приходилось выполнять в прошлом. И это позволило бы ему остаться самим собой, Его Высочеством светлейшим князем Малко, рыцарем Мальтийского ордена, австрийским дворянином. И внештатным агентом ЦРУ.

– Я неисправимый романтик, – наконец ответил он Лукресии.

Она подняла руку, чтобы остановить такси, неожиданно появившееся в столь поздний час. Потом взглянула на Малко с каким-то новым выражением.

– На твоем языке, – сказала она, – «мачо» значит «романтик»?

Глава 5

Не успел Эстебан Баррига поднять голову, как в кабинет вошли двое и закрыли за собой дверь. Когда журналист оторвал, наконец, глаза от лежащих перед ним гранок, было слишком поздно. Пришельцы загородили собой выход. Они были похожи как братья: одинаковые черные потертые костюмы, злобное и трусливое выражение бледных физиономий, сальные волосы.

Замерев в животном ужасе, Баррига смотрел, как они приближаются к нему. Тот, что помоложе, с желтым галстуком, с презрением произнес:

– Ну ты, отродье бесстыжее.

Не торопясь, он прошел по кабинету. Не успел Эстебан Баррига собраться с силами, чтобы попытаться бежать, как тощая и черная фигура бросилась на него. Левой рукой бандит схватил журналиста за отвороты пиджака, и, размахнувшись правой, ударил Эстебана Барригу в нос кулаком. Журналист услышал, как, хрустнув, сломался хрящ носа. Он повалился в кресло.

Но инстинкт самосохранения оказался сильнее боли. Он чувствовал, что если сейчас не выйдет из кабинета, его добьют. Пытаясь закричать, он открыл рот, но захлебнулся собственной кровью.

Второй бандит сунул руку в карман и вытащил оттуда нож с выкидным лезвием. Он нажал пальцем на кнопку, сверкнуло лезвие и он полоснул им по обтянутому рубашкой животу журналиста.

Один раз, второй, третий.

При каждом ударе лицо Барриги искажалось от боли. Нож, вспарывавший ему живот, казалось, гипнотизировал его. Он молчал.

Медленно, очень медленно, судорожно вцепившись руками в жилет, он откидывался назад в своем кресле. Скорее всего, он был уже мертв. Из одной лишь злобы второй бандит, до сих пор бездействовавший, схватил пишущую машинку и обрушил ее на голову умирающего.

И то, что осталось от Эстебана Барриги, рухнуло на пол.

Тот, что был с ножом, убрал лезвие и ударил ногой по затылку человека, которого только что убил. Вот по таким мелким деталям и отличают уважающего себя профессионала от всякого дерьма. Он делал это, даже если никто не наблюдал за ним.

Затем двое мужчин вышли из кабинета и, прикрыв за собой дверь, прошли мимо крепко спавшего индейца-вахтера.

* * *

Малко впотьмах дожевывал свой жесткий, как подметка, бифштекс. В зале заведения «21» было почти совсем темно. Попасть сюда можно было, войдя в крошечную дверку с маленькой улочки Ортиз, что направо, от Прадо.

Это было нечто среднее между кабачком и рестораном. Беспрерывно играл оркестр. Удобно устроившись на мягком диванчике рядом с Малко, Лукресия, казалось, с каждой минутой становилась все красивее. Несколько явно не супружеских пар бесстыдно обнимались под покровом темноты.

– Как удалось уродливому карлику Искиердо подцепить такую красавицу жену? – спросил Малко.

Лукресия засмеялась грудным смехом.

– Благодаря олову. Он был владельцем огромных рудников. Они теперь национализированы, но у него остались те, что поменьше. Он купил Монику. Ее мужа, полковника, расстреляли во время путча. И в 22 года она оказалась перед выбором: стать шлюхой или выйти за Искиердо.

– Но ведь от него рехнуться можно...

– Рехнуться?

Покачивая поднятым пальцем левой руки и искоса поглядывая на Малко, юная боливийка проговорила:

– Сеньор Искиердо не «мачо». Совсем, совсем не «мачо». Моника рассказывала всем своим подругам, что ему достаточно просто, слегка повизгивая, потереться об нее, и все. Ей казалось, что она играет с ребенком. А потом он приютил у себя Клауса Хейнкеля. Немец проработал много месяцев на хинных плантациях и изголодался по женщинам. Моника недолго ему противилась.

Лукресия вздрогнула, когда Малко нечаянно коснулся ее груди рукой. Ее словно пронзило электрическим током. Она поспешно отхлебнула большой глоток боливийского вина. Затем задумчиво произнесла:

– Я чувствую себя так, как это было с первым мужчиной, которого я полюбила. Стоило ему коснуться меня, как я вся вспыхивала.

Действие боливийского вина начал ощущать и Малко. Выйдя из-за стола, он взял Лукресию за руку и повел ее танцевать. Давно не приходилось ему танцевать подобного танго. Лукресия лихорадочно прижалась к нему. Во время одного резкого поворота их губы соприкоснулись, и молодая женщина на мгновение прижалась ко рту Малко. От этого прикосновения она словно воспламенилась. Малко почувствовал, как она прильнула к нему плотно, гибко, как удав.

Плюс ко всему, было так темно, что даже если бы они занялись любовью прямо на танцевальной площадке, никто бы этого не заметил.

Они еще немного молча потанцевали. Затем вернулись к столику. По-видимому, подумал Малко, высота над уровнем моря силе чувств не помеха. Это танго подвергло его волю тяжелому испытанию. Он ведь даже не поцеловал Лукресию, а у него было такое ощущение, что они занимались любовью. Он еще помнил прикосновение ее тела. Вот что значит «знойная женщина»! Он положил руку ей на бедро, и она ближе придвинулась к нему. Вдруг он почувствовал, что вся она словно сжалась. Он поднял голову. Какой-то мужчина в вязаной фуфайке шел между столиками, засунув руки в карманы и внимательно оглядывая каждую парочку.

– Кто это? – спросил Малко.

На лице Лукресии появилась гримаса отвращения.

– Один из шпиков «политического контроля», нашей тайной полиции. Сплетни собирает.

Малко улыбнулся.

– Ты боишься себя скомпрометировать?

Она пожала плечами.

– Я свободная женщина. У меня был жених, швейцарец, но он уехал в Аргентину, да так и не вернулся...

Малко снова подумал о Клаусе Хейнкеле. Он спрашивал себя, не зря ли он все это затеял. Ведь вздорную болтовню ревнивого старика нельзя серьезно принимать во внимание. Стоило лишь разок глянуть на сеньора Искиердо, чтобы понять, что Моника к нему не вернется даже после смерти Клауса Хейнкеля. Лучше жить с ламой, чем с таким мужем.

Внезапно он со всей ясностью осознал, как безумно он желает Лукресию.

– Уйдем отсюда, – сказал он.

Не спрашивая, куда они идут, она поднялась из-за стола. Малко сунул пачку песо угодливому официанту и взял Лукресию под руку.

Улица Ортис была пустынна. Он взял руку Лукресии в свою, и она, повернувшись, прижалась к нему. Они целовались долго и страстно, и на них бессмысленно таращился индеец «чуло», спавший тут же, на тротуаре, завернувшись в свое покрывало.

– Я хочу тебя, – сказал Малко.

– Я тоже, – просто ответила Лукресия.

Взявшись за руки, они вышли на Прадо. Огромная улица была совершенно безлюдна.

В лунном свете блестела статуя Симона Боливара. Вдруг сзади послышались голоса. Смеясь и перебрасываясь шутками, их обогнали трое мужчин. Один из них, проходя, так сильно толкнул Лукресию, что она чуть было не упала. Разозлившись, она прокричала какое-то ругательство, которого Малко не понял.

Эти трое тотчас остановились и повернулись к ним.

Тот, который толкнул Лукресию, медленно возвращался. Малко увидел, что это был индеец с тупым и жестоким, лишенным всякого выражения лицом. Подойдя к Лукресии, он что-то процедил сквозь зубы, а потом вдруг сильно ударил ее по лицу. Опустив руки, он остался стоять, на его толстых губах играла злобная улыбка.

Размахнувшись, Малко ударил индейца в челюсть, и тот покачнулся. Двое других бросились ему на помощь. Индеец, ударивший Лукресию, сунул руку за голенище сапога и выпрямился, зажав в кулаке кинжал с широким лезвием. Направив его на Малко, он медленно шел на него.

Лукресия громко закричала.

В ту же секунду два других негодяя бросились на нее. Один закрутил ей руки за спину, а второй, посмеиваясь, стал щупать ей грудь...

Напрягшись, Малко отпрыгнул в сторону, и кинжал пронесся в десяти сантиметрах от его бока. Он вспомнил, что его пистолет остался в отеле. Бандит снова наступал на него. Лукресия сражалась, как тигрица, изрыгая потоки проклятий на испанском и индейском языках. Вдруг она закричала ему по-английски:

– Беги, беги, они хотят убить тебя!

Малко недолго колебался. Бросить Лукресию в руках этих бандитов было немыслимо. Тот, кто лапал ее грудь, бросил ее и тоже приблизился к Малко. В его руке сверкнул нож. С небрежным видом, прищурившись, он обошел вокруг него. Теперь на Малко были наставлены два ножа, и он отступил к стене. Мимо, не остановившись, промчалось пустое такси.

И тут он вдруг понял, что все происходящее не было случайностью. Ведь эти три индейца не были пьяными, напротив, они действовали с уверенностью и развязностью профессиональных убийц. Не исключено, что ему суждено закончить свою карьеру здесь, напротив статуи Симона Боливара.

Лукресия беспрерывно вопила, отбиваясь как сумасшедшая. Малко снова удалось увернуться от удара, нож лишь разорвал ему рукав. Бандиты держались от него на расстоянии одного метра, готовясь к решительному нападению. С другой стороны улицы «чулас» бесстрастно наблюдали за дракой.

– Беги! – снова крикнула Лукресия.

Ударом ноги Малко удалось отбросить одного из нападавших.

В любом случае выхода у него уже не было. Он быстро стянул с себя пиджак и обмотал его вокруг левой руки. Этому приему он выучился в школе Сан-Антонио, в Техасе, проходя там стажировку. Он кинулся вперед, выставив руку перед собой. Нож одного из индейцев попал в ткань, сорвался, и нападавший, потеряв равновесие, упал. Малко бросился к Лукресии.

Державший ее индеец тут же бросил ее и, кинувшись Малко под ноги, обхватил его колени, пытаясь повалить.

Малко яростно отбивался, но из-за разреженности воздуха чувствовал, что силы покидают его.

Как дикая кошка, Лукресия кинулась ему на помощь и обеими руками вцепилась индейцу в волосы. Тот с такой силой ударил ее в локтем в живот, что она отлетела в сторону, упала на тротуар, юбка ее задралась, обнажив бедра.

Теперь все было кончено. Бандиты вдвоем кинулись на Малко, полные решимости наконец разделаться с ним.

Лукресия выпрямилась и пронзительно закричала. В двадцати метрах позади них открылась дверь кабачка со стриптизом под названием «Маракаибо», и оттуда вышла группа людей. Малко разглядел униформу. Ночную тишину снова пронзил вопль Лукресии. Тогда двое из выходивших, одним из которых был полицейский, побежали к месту драки.

Один из убийц бросил какое-то короткое распоряжение. Державший Малко выпустил его, и три негодяя бросились бежать вдоль Прадо. Оглушенный, задыхаясь, как рыба, вытащенная из воды, Малко кинулся к Лукресии, чтобы помочь ей встать на ноги. Скорчившись от боли, она держалась за живот.

– Ты ранена?

Ее лицо передернулось.

– Нет, просто меня сейчас вырвет.

Что и случилось на глазах окружившей их теперь толпы.

Люди помогали Малко отчистить костюм, жалели Лукресию... Полицейский вытащил пистолет, и не проявляя особой прыти, побежал вдогонку за бандитами. Вернулся он раздосадованный, но явно испытывая и некоторое облегчение.

– Не желает ли ваша милость подать жалобу, – спросил он Малко. – Эти бесстыжие негодяи – позор для нашей горячо любимой родины.

Его цветистая манера выражаться вызывала у Малко раздражение, и он отказался подавать жалобу. Ему хотелось только одного: вернуться в отель и отдохнуть. От его страстных желаний не осталось и следа. Он взял Лукресию за руку, и они пробрались сквозь толпу своих спасителей.

– Вернемся, – сказал он.

Они молча дошли до авеню Камачо. В столице снова было тихо и безлюдно. У железной решетки, преградившей вход в отель «Ла-Пас», Лукресия остановилась.

– Я не хочу, чтобы ты провожал меня, – сказала она, нажав кнопку звонка. – Эти трое хотели тебя убить. Это были «маркесес», чернорубашечники из квартала Мирофлор. За несколько песо кто угодно может их нанять для убийства. А мне бояться нечего. До завтра.

Она быстро поцеловала его и ушла. Малко смотрел на длинные, обтянутые черными колготками ноги и чувствовал себя тоскливо. Совсем не так думал он закончить этот вечер. Но кто же хотел его убить?

Глава 6

Сквозь тонкую ткань куртки Малко нащупал лежавший во внутреннем кармане конверт. Он не захотел рисковать, оставляя в отеле отпечатки пальцев Клауса Хейнкеля. Вчерашнее нападение доказывало, что далеко не всем нравится его пребывание в Боливии. На этот раз его миниатюрный пистолет был засунут за ремень на правом бедре, и курок был взведен. Он посмотрел на часы. Половина второго. Педро Искиердо задерживался.

Жирный и смрадный чад наполнял зал ресторана «Дайкири», поднимаясь от стоящих на каждом столике жаровень, предназначенных для приготовления неизменной «аппарийады», боливийского кушанья из мяса, зажаренного вместе с сосисками, почками и другими малоаппетитными вещами. Но это нисколько не мешало многочисленным посетителям. Среди них было много немцев. Несмотря на свое безвкусное оформление и отсутствие комфорта, этот ресторанчик в центре Прадо успешно конкурировал с «Немецким клубом». Хозяин постарался украсить интерьер зелеными решетками, в баре были сооружены пирамиды из фруктов и фонтан, но все тонуло в густом чаду. У входа сидела компания старых краснолицых немцев, они с подозрением осматривали всех входящих. Не в меру накрашенные девицы за соседним столиком дерзко, в упор, разглядывали Малко с самого его появления, о чем-то оживленно переговариваясь.

Видно, светловолосые «гринго» здесь пользовались успехом.

Казалось странным, что сеньор Искиердо заставляет себя ждать. Лукресия отдыхала после вчерашней драки. Малко звонил в американское посольство, но застать Джека Кэмбелла не смог. Тогда он от своего имени отправил телеграмму «фирме», извещая, что его пребывание в Боливии затягивается.

Без каких-либо подробностей.

Крошечная фигурка Педро Искиердо возникла внезапно. Он подошел к столику Малко и сел напротив.

– Я еще ничего не узнал, – сразу же объявил он. – Завтра.

– Зачем вы именно здесь назначили мне встречу? – опросил Малко. – Отвратительное место.

Боливиец болезненно улыбнулся.

– Здесь он встречался с Моникой, – ответил он. – Я их застал однажды, они держались за руки. Его контора была напротив, в доме 1616.

Обернувшись, Малко разглядел сквозь грязные стекла одно из редких на улице 16 июля, или вернее на Прадо, современных зданий, на 11-м этаже которого располагался панорамный ресторан с видом на город.

Педро Искиердо прошептал:

– Завтра отыщите меня в мотеле «Турист», улица Пресбитеро Медина. Я буду знать, где он.

Он встал и исчез так же внезапно, как и появился. Малко проглотил отвратительный кофе и попросил счет. По Прадо плотными рядами двигались маршрутные такси. Внезапно его осенило. Он остановил «Шевроле», которое по возрасту явно было его ровесником:

– Маэстро[3], на немецкое кладбище.

Он хотел своими глазами взглянуть на могилу Клауса Хейнкеля.

~~

– Ах, как жаль, когда умирают такие молодые, – вздохнул старик сторож. – И у него было столько друзей.

Да уж, друзей у Клауса Хейнкеля было немало. Его могила была буквально завалена венками. Она находилась в дальнем конце маленького немецкого кладбища, расположившегося на холмах Копакабаны, и пока представляла собой лишь горку свежевырытой земли, у которой высился мраморный крест с краткой надписью:

КЛАУС МЮЛЛЕР – 25 октября 1913 – 11 марта 1972

Малко повернулся к старому баварцу, сторожившему кладбище. Это был беззубый старикашка, проживший в Боливии уже 46 лет и почти позабывший свой родной язык. Что-то плаксиво бормоча, он открыл запертую на замок ограду, как только Малко заговорил с ним по-немецки.

– Вы знали его?

Старик замотал головой.

– Нет, нет. Я никого не знаю... Ведь они все молодые...

– Вы видели гроб?

Ему пришлось два раза повторить свой вопрос, пока сторож, наконец, не залился старческим смехом.

– Конечно, конечно, я ведь не пил «чичи»[4]. Красивый такой гроб, с серебряными ручками. Мне бы хотелось лежать в таком, когда придет мой черед...

Малко направился к выходу. Похоже, Клаус Хейнкель закончил свое существование и лежит здесь, среди трех сотен других немцев, умерших в Боливии...

В конце аллеи его нагнал старик, державший в руке пучок каких-то растений.

– Не желаете купить немного ревеня? Очень полезно для желудка... Десять песо. Я его выращиваю между могилами, отличная земля.

Малко от трупоядного ревеня вежливо отказался. Выходя с кладбища, он увидел строгий памятник из серого камня, над которым высился железный крест с выгравированной надписью по-немецки: «Нашим соотечественникам, погибшим в 1939 – 45 годах».

Довольно неожиданная надпись для кладбища, расположенного на краю земли.

* * *

Маленький продавец газет совал Малко под нос «Ультима Ора» с такой настойчивостью, что тот сдался.

Он сидел на террасе «Копакабаны» – единственного уличного кафе на весь Ла-Пас – и, в ожидании Лукресии, потягивал из огромной кружки пиво, отбиваясь от малолетних чистильщиков обуви, клявшихся за один песо сделать его ботинки совершенно новыми, и от босоногих нищенок-индианок.

От нечего делать он развернул газету. Большая часть статей была посвящена самодовольным речам членов нового правительства и дифирамбам в его адрес некоторых подпевал.

Но на первой полосе одно имя сразу же бросилось ему в глаза: Эстебан Баррига.

Он быстро пробежал глазами статью. Журналист Эстебан Баррига был найден ночью повесившимся на оконной задвижке в своем кабинете.

Друзья заявили, что в последнее время он находился в подавленном состоянии. Да, если вспомнить конуру, в которой он работал, было от чего. Но ведь не до такой же степени, чтобы вешаться. Да еще несколько часов спустя после визита Малко.

Он уже собирался сложить газету, когда услышал нежный голос Лукресии:

– Я тебе нравлюсь?

Он поднял голову: молодая боливийка была одета в черное, от шляпы до сапожек, включая длинную юбку с очень большим разрезом спереди. Не хватало только шпор и лошади. Увидев выражение его лица, она сразу помрачнела.

– Что случилось?

Он молча протянул ей газету.

Она побледнела.

– Его убили?

Именно так и считал Малко. Он вспомнил, как маленький журналист, позеленев от ужаса, хватался за его рукав. Малко никому ничего не сказал, и все-таки Эстебан Баррига был мертв. Кто-то с трогательной заботливостью оберегал последний сон Клауса Хейнкеля.

Если он действительно спал последним сном.

* * *

Было странно здесь, посреди Анд, оказаться в баварской таверне. Малко в задумчивости остановился перед большой вывеской ресторана «Лес Эскудос», которая гласила: «Прозит» («Ваше здоровье»). Огромный подвальный зал выглядел особенно зловеще из-за уходящего ввысь потолка, желтоватых стен, испещренных надписями на немецком и испанском языках, массивных, неудобных столов и стульев, светильников из кованого железа. Здесь можно было попробовать лучшие в Ла-Пасе немецкие колбасы или мясо «по-аргентински», которое подавали официантки в черных колготках и мини-юбочках.

В этот вечер в зале «Лес Эскудос» было почти пусто. Только в углу два хиппи в пончо ели руками сосиски.

И тем не менее, это был один из самых модных ресторанов в Ла-Пасе. Находился он в верхней части Прадо, напротив Комиболя, и говорили здесь в основном по-немецки. После той встречи в «Копакабане» Малко и Лукресия больше не заговаривали о смерти Эстебана Барриги. Но эта очередная загадка постоянно занимала мысли Малко. Лукресии с ним решительно не везло. Вот и в этот вечер она опять постаралась выглядеть как можно красивее.

Наряд для жертвы.

Увы, то, о чем Малко собирался ее просить, имело лишь самое отдаленное отношение к «буре страстей».

– Лукресия...

Она взглянула на него, глаза ее заранее светились радостной готовностью на все. Выглядела она потрясающе: подведенные черным огромные глаза, полуоткрытые губы, распущенные по плечам волосы. Малко подумал, что господь его накажет когда-нибудь за то, что он упускает такие возможности.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

У нее самой этого можно было не спрашивать.

– Мне нужна твоя помощь.

В громадных черных глазах мелькнула тень разочарования, лицо словно застыло.

– Что ты хочешь?

– Пойти на немецкое кладбище. Этой ночью.

Она вздрогнула.

– На кладбище? Зачем?

Взгляд золотистых глаз Малко был устремлен куда-то вдаль.

– Я хочу своими глазами увидеть труп Клауса Хейнкеля.

Прежде чем ответить, юная боливийка глубоко затянулась своей сигаретой.

– Понимаю. Но мне нужно найти надежных людей. Помочь может только Хосефа.

– Пойдем к ней, – предложил Малко.

Лукресия покачала головой.

– Нет. Я пойду одна, а ты будешь ждать у меня дома. Порывшись в сумочке, она протянула ему ключ.

– Дом 4365. На втором этаже. На двери есть фамилия. Ты ни с кем не встретишься, отец уехал на выходные дни в Кочабамбу. Я приду туда.

Малко взял ключ. Все-таки Лукресия – необыкновенная девушка. Прежде чем подняться из-за стола, он спросил:

– Почему ты это делаешь? Ты со мной едва знакома.

Она игриво улыбнулась:

– А ты догадайся!

* * *

Услышав, как повернулся ключ в замочной скважине, Малко вздрогнул. Но это была Лукресия, у которой, должно быть, был второй ключ. Он предавался мечтаниям, слушая пластинку с записью игры на индейской флейте, «кене». В доме царила тишина. Мебели в той комнате, где он сидел, было немного: очень широкий диван, низкие столики, радиола. Низкий потолок.

– Все в порядке, – сказала Лукресия. – Через три часа встречаемся с ними на кладбище.

Малко не стал уточнять, кто были эти «они». Лукресия положила сумочку и пристально смотрела на него. Он снова увидел в ее глазах то же выражение, что и в ресторане, – взгляд напряженный, и в то же время словно пустой. Он внимательно рассматривал ее. Нос у нее был немного длинноват, но это даже придавало ей индивидуальности. Рот резко очерчен, четкий рисунок губ. Она, Должно быть, никогда не пользовалась губной помадой.

Кожа лица была светлой, а глаза очень темными.

Взгляд Малко спустился ниже, задержавшись на бедрах и ногах. Бедра Лукресии были в его вкусе, широкие, образующие талию, как у гитары.

– О чем ты думаешь?

Голос у нее был грудной, резковатый.

– Ты красивая, – тихо сказал Малко.

– Ненавижу лицемеров, – медленно проговорила Лукресия. – Ты лжешь. Просто ты хочешь...

Малко улыбнулся:

– Что хочу?

Поднявшись, он подошел к ней и обнял.

Губы ее, сначала холодные, постепенно становились все горячее, словно расцветая. Лукресия обвила рукой его голову, чтобы целовать покрепче. Их зубы столкнулись.

Не прерывая поцелуя и обняв Лукресию за талию, Малко увлек ее к дивану. Они медленно, боком, опустились на него. Прикосновение молодого женского тела разожгло Малко. Он чувствовал, как в нем поднимается желание, мощное и неукротимое. В мыслях он уже представлял, как овладевает ею. Лукресия угадала его мысли, высвободила одну руку и положила ее на Малко, словно желая проверить его реакцию.

Затем, прервав поцелуй, она взяла его двумя руками за голову и необычайно серьезно посмотрела ему в глаза.

– Я обидела тебя, – тихо сказала она. – Прости. Я тоже хочу любить тебя. Но я испытываю такое отвращение ко всем этим «мачо», которые обращаются с женщинами как с животными, даже не спрашивая, чего они хотят.

– Ты не любишь мужчин своей страны?

Она презрительно улыбнулась.

– Как только они кончают свои ласки, тут же бегут к приятелям рассказывать, какова ты в постели. Меня тошнит от этого!

Она сняла туфли и с насмешкой глянула на Малко.

– Ты никогда не занимался любовью с «чулой»?

Малко не знал, что отвечать... Он слышал, что «чулы» никогда не раздеваются.

– Что ты имеешь в виду?

– Увидишь.

Встав с дивана, она стянула с себя всю одежду, оставшись в трусиках и черном лифчике. Кожа ее была очень белой, ноги и руки покрыты темным пушком. Затем она вернулась к дивану. Медленно, в ритме звуков индейской флейты, раздела Малко.

Он расстегнул ей лифчик. Она вздрогнула, потом легла вытянувшись в струнку и плотно сжав ноги. У нее был очень красивый, слегка выпуклый живот, груди были хоть и маленькие, но круглые и твердые. Малко положил руки ей на бедро, и она тотчас прильнула к нему в страстном поцелуе.

Одно грубое желание овладело им: немедленно овладеть ею. Но какое-то смутное беспокойство портило все удовольствие. Он уже задыхался из-за нехватки кислорода. Удастся ли ему справиться с этой страстной кобылицей?

В тот самый момент, когда он хотел овладеть ею, Лукресия, сжав ноги, остановила его.

– Подожди. Не сразу.

А ведь он чувствовал, как под его животом вздрагивает ее живот. Но она высвободилась и, протянув руку, схватила какую-то продолговатую серебряную коробочку. Открыла ее, взяла щепотку какого-то порошка и поднесла к носу.

Резко вдохнув его, она снова улеглась.

– Хочешь попробовать? – спросила она.

– А что это?

Она засмеялась:

– Это «пичиката»! Попробуй.

Она протянула ему серебряную коробочку. Увидев белый и блестящий порошок, Малко тут же все понял.

– Но ведь это кокаин!

– Мне больше нравится называть это «пичиката». Знаешь, это очень приятная штука. Словно ты уплываешь куда-то далеко-далеко, и тебя наполняет теплота.

– И часто ты принимаешь это? – с ужасом спросил Малко.

– Все время, – просто ответила Лукресия. – Здесь все так делают. Ты знаешь, что в Боливии производится 90% всего кокаина? Все индейцы Альтиплано жуют листья коки с утра до вечера.

– И это не преследуется законом?

Молодая боливийка с горечью рассмеялась.

– Наш песо, это, наверное, единственная валюта в мире, которая обеспечивается торговлей кокаином. Наши правители набили им свои закрома, и когда им нужны деньги, продают кокаин.

– Кому?

– Американской мафии. Но конкуренции они не выносят. Ты не читал газету. Позавчера в отеле «Сукре» арестовали двух американцев, у которых нашли 212 тысяч долларов. Они приехали покупать «пичикату»...

Удивительная страна.

Лукресия закрыла глаза и, взяв Малко за руку, без всякого перехода, приказала:

– Ласкай меня.

Она всем телом потянулась к нему, и он почувствовал, как ее рука властно ласкает его. В течение нескольких минут в комнате было слышно лишь прерывистое дыхание Лукресии.

Вдруг она спросила каким-то отсутствующим голосом:

– Ты когда-нибудь видел, как спариваются ламы?

Малко должен был признаться, что не видел. В Австрии ламы встречаются редко.

– Это очень красиво, – мечтательно сказала она. – Они так прямо держат уши, и так высоко подпрыгивают.

Тут Малко почувствовал, как ее рука резко, почти с мужской грубостью, сорвала последнюю одежду, которая на нем еще оставалась. Повернувшись к нему, она смотрела на него блуждающим взглядом.

– Сейчас, – сказала она. – Сейчас...

Он был в таком состоянии, что только и ждал этого приказа и уже заранее трепетал от страсти. Когда он овладел ею, она судорожно обняла его, затем руки ее опустились, и она больше ничего не делала, чтобы ему помочь, безвольно лежа под ним.

Малко пьянило это безвольное и обжигающее тело, страсть его разгорелась. Диван под ними трещал и стонал.

Вдруг Лукресия как будто ожила. Она что-то забормотала по-английски и по-испански, подбадривая его:

– Быстрее, еще быстрее.

Это становилось похоже на Олимпийские игры! Из-за предательской нехватки кислорода Малко чувствовал, что долго выдержать такой ритм он не сможет. Легкие его были словно обожжены, а тело налилось свинцовой тяжестью. Он заметно снизил темп своей скачки.

И тут же почувствовал, что Лукресия расслабилась. Она все еще прижималась к нему, но уже по-другому... Смущенный и задыхающийся, он решил снова пойти на штурм, даже если ему придется в результате выплюнуть свои легкие. Но Лукресия оттолкнула его и выскользнула из его объятий. Он, как дурак, остался лежать, один на один со своим неудовлетворенным желанием. Воспользовавшись передышкой, он откинулся на спину, чтобы восстановить дыхание.

Стоя в постели на четвереньках, Лукресия рылась ящике низкого столика. Что-то разыскав там, она погасила лампу и снова легла рядом с Малко.

Темнота его удивила. Лукресия явно не отличалась особенной стыдливостью. Внезапно он почувствовал на своих ногах прикосновение ее волос, а затем ощутил боль от укуса, тотчас же ею нежно смягченную. Она ласкала его таким образом в течение нескольких минут, медленно и страстно...

Прошло довольно много времени, прежде чем Лукресия снова зажгла лампу. Под глазами у нее легли тени, губы распухли, она казалась спокойной и расслабленной.

Разглядывая длинные ноги Лукресии, Малко с сожалением подумал, что зря она не уничтожала на них волосы...

Она проследила за направлением его взгляда и спросила:

– Тебе кажется, что я слишком волосатая?

– Почему ты от них не избавишься?

Она засмеялась.

– Да ты что! Здесь только у женщин «чула» нет волос. И если тебе повезло, и у тебя они есть, надо их сохранять, чтобы показать, что в тебе есть испанская кровь!

Как только не проявляется расизм...

Восхитительная и бесстыдная, с растрепавшимися волосами, Лукресия глянула на часы:

– Пора идти на кладбище.

Глава 7

Лопата глухо ударилась обо что-то. Лукресия направила в яму луч фонарика, высветивший кусок дерева. Это был гроб Клауса Хейнкеля.

Два индейца раскапывали могилу лопатами с короткими ручками. Одна из них лязгнула, задев за камень. Малко вздрогнул. Хотя они и находились в дальнем конце кладбища, у самых гор, их могли услышать.

– Потише, – сказал он.

Такси довезло их до 11-й улицы, находящейся в самом конце Копакабаны. Было очень холодно, кругом не видно ни души. Когда они подходили к кладбищу, из темноты послышался тихий свист.

Лукресия, светя фонариком, выступила вперед, и они увидели двух мужчин, сидевших на корточках у кладбищенской стены.

Это были индейцы «аймара», коренастые, с бесстрастными лицами. В руках они сжимали лопаты.

Лукресия о чем-то тихо с ними переговорила и повернулась к Малко.

– Они требуют пятьсот песо на каждого. Это дорого. Торговаться было не время. Он уплатил вперед, и индейцы спрятали деньги в карманы.

– Откуда они? – спросил он у Лукресии.

– Из Ла-Ампы. Это квартал бродяг возле церкви Святого Франциска.

Пройдя метров сто, они перелезли через стену и, крадучись, пошли по аллеям кладбища. Малко легко отыскал могилу. Индейцы, не проявляя особого отвращения, принялись за работу. И вот теперь они были близки к цели.

Один из них с такой силой вонзил лопату, что шум разнесся по всему кладбищу. Так они весь город перебудят! Малко через Лукресию приказал им рыть дальше руками.

Они послушно опустились коленями на влажную землю и принялись высвобождать гроб. Словно зачарованный, смотрел Малко на постепенно вырисовывавшуюся перед ним темную массу. Сейчас он будет знать все о судьбе Клауса Хейнкеля. Упали первые крупные капли дождя, и буквально через несколько секунд разразилась ужасная буря. Индейцы продолжали рыть как ни в чем не бывало. Лукреция и Малко тут же вымокли до нитки. Позавидуешь тут Клаусу Хейнкелю, у него в гробу сухо...

Дождь утих так же внезапно, как начался, и как раз в тот момент, когда индейцам удалось, наконец, высвободить один край гроба. Схватившись за ручку, они выдернули его из ямы. Он отлепился от глины с хлюпающим звуком. Лукресия отдавала короткие распоряжения. Малко пришлось помочь индейцам вытащить гроб наверх и установить его в проходе между могилами, рядом с вырытой землей. Несмотря на холод, Малко обливался потом. Насквозь промокший, лязгая зубами, он растирал занывшую поясницу. Теперь осталось только отвинтить крышку. На их счастье, дождь внезапно прекратился совсем.

* * *

Поддался последний винт. Один из индейцев просунул в гроб отвертку и нажал на нее. Крышка сдвинулась. Дождь снова пошел. Малко поспешил им на помощь. Лукресия светила фонариком.

Крышка гроба закачалась и повалилась на землю. Один из индейцев выругался на своем языке. Из открытого гроба шел затхлый и сладковатый тошнотворный запах. В нем действительно лежал труп.

Малко был слегка удивлен и разочарован: он ожидал увидеть гроб пустым или, в крайнем случае, заполненным камнями.

С трудом подавляя ужасающую тошноту, он наклонился. Сначала он ничего не разглядел, кроме какой-то темной массы. Труп был без савана. Просто лежащее на боку тело, сползшее к стенке гроба. Малко взял его за плечо, чтобы перевернуть на спину, но тут же отпрянул, и его чуть не вырвало. Рука его попала в какую-то слизь. На помощь ему пришел один из индейцев. Воткнув в плечо трупа что-то вроде крюка для мясных туш, он перевернул его. Из гроба вырвалось такое облако зловония, что все отшатнулись. Наконец, Лукресия подняла руку с фонарем, и в его свете они увидели темную бороду.

Борода продолжала расти и после смерти и теперь была длиною в добрых двадцать сантиметров.

Лицо было неузнаваемо, все залито кровью из зиявшей на голове раны. Малко жадно рассматривал искаженные, расплывшиеся черты землистого и раздувшегося мертвого лица.

Это был труп очень высокого мужчины, не старше тридцати лет, с длинными волосами, усами и бородой. В открывшемся рту были видны неровные зубы. Мертвый был в джинсах, куртке и коротких, из коричневой кожи, «техасских» сапожках с очень узкими носами.

– Это не Клаус Хейнкель, – сказал Малко. Если только он не помолодел на четверть века. Немцу было 54 года, он был лыс и имел 1 м 68 см роста.

– Это Джим, – взволнованно прошептала Лукресия. – Джим Дуглас, молодой американец. Это его сапоги.

Индейцы начали проявлять нетерпение. Малко выпрямился. Этот мертвый незнакомец ничего больше не мог ему сообщить. Ясно, что погиб он насильственной смертью и не был Клаусом Хейнкелем. Так что почти с полной уверенностью можно было утверждать, что немец до сих пор жив.

– Пусть закрывают крышку, – сказал он, – и опускают гроб в могилу.

Индейцы принялись торопливо завинчивать крышку. Малко, промокший и расстроенный, ничего не понимал. Если Лукресия была права, то как мог очутиться этот американец в гробу Клауса Хейнкеля? Кто его убил? Слава богу, что он не отдал Джеку Кэмбеллу отпечатки пальцев Клауса Хейнкеля. Они еще могут пригодиться...

Они с Лукресией молча смотрели, как индейцы опускают гроб и закапывают могилу. Это заняло у них 20 минут.

Потом все они покинули кладбище тем же путем, что и пришли. У кладбищенской стены Лукресия опять о чем-то шепотом заспорила с индейцами, они требовали еще 200 песо. Малко заплатил.

– Они нас не выдадут? – спросил он.

– Нет, – ответила Лукресия. – Они сейчас же возвращаются пешком в свою деревню. Они боятся полицейских.

Индейцы быстро исчезли в темноте. Малко и Лукресия пошли налево, к центру. На улицах было пустынно. В полном молчании они дошли до моста, перекинутого через реку Ла-Пас. Пройдя еще метров сто, они, наконец, увидели такси. Когда они в него садились, сонный водитель даже не повернул головы.

– Если Клаус Хейнкель жив, – внезапно сказала Лукресия, – Уго Гомес должен знать об этом...

Малко не ответил, занятый своими мыслями: любопытно будет посмотреть, как прореагирует на новость Джек Кэмбелл, столь непоколебимо уверенный в смерти Клауса Хейнкеля.

Глава 8

Наполовину сорванный плакат взывал к бдительности простаков: «Не верьте слухам, распространяемым экстремистами. Верьте революции 16 июля».

Плакат висел на углу улицы 20 Октября, названной так в память об одной из предыдущих революций, что невольно придавало ему юмористический оттенок. Надо сказать, что никто уже давно не уничтожал старых лозунгов, и на стенах домов Ла-Паса можно было изучить всю политическую историю Боливии.

Малко внимательно осматривал небольшой четырехэтажный дом, стоящий в одном из тупиков рядом с улицей 20 Октября. Спокойное местечко, и недалеко от Прадо. Он долго и безрезультатно звонил в дверь квартиры на втором этаже, где жил Джим Дуглас.

Жил, пока не очутился в гробу Клауса Хейнкеля... Малко был раздосадован и уже собирался уходить, когда в окне первого этажа колыхнулась занавеска.

– Там кто-то есть, – сказала Лукресия. Они вернулись в дом и вновь позвонили. Дверь тотчас открылась.

Они увидели женщину лет сорока, с бесцветными глазами, лишенными всякого выражения. Из-за нее выглядывали двое босоногих, черномазых ребятишек, довольно хорошеньких. Волосы женщины были гладко зачесаны назад, отчего делались еще заметнее асимметричность ее лица и слишком полная нижняя губа. Узкое полотняное платье туго обтягивало ее пышные формы. Не обращая внимания на Лукресию, она спросила Малко:

– Что вам нужно?

– Я ищу Джима Дугласа. У него никто не открывает.

– Он ушел. Несколько дней тому назад. Я не знаю, где он.

Она отвечала равнодушным тоном, и явно лишь из-за притягательности золотистых глаз Малко дверь до сих пор не захлопнулась.

– Он живет один? – спросила Лукресия.

Немного поколебавшись, женщина с неохотой проговорила:

– Не знаю... Его дела меня не интересуют.

На какую-то долю секунды поймав взгляд Малко, она как-то особенно пристально глянула на него и тут же отступила от порога.

– Мне некогда. Извините.

Дверь захлопнулась. Малко и Лукресия прошли по узкому коридору к выходу.

– Она что-то знает.

Лукресия издала короткий и вежливый смешок.

– Она просто хочет увидеться с тобой наедине. Это самая известная нимфоманка в Ла-Пасе. Из-за этого и муж ее бросил. Наверняка, она и с Джимом спала. Когда на нее это находит, она и с ламой может переспать!

Что ж, в конце концов, испанские конкистадоры тоже использовали лам для этой цели.

– Что ты еще знаешь об этом Джиме Дугласе?

Лукресия подвернула ногу на неровной мостовой и, прежде чем ответить, коротко выругалась.

– Мы с ним были не очень близко знакомы. Часто встречались в «Копакабане», за аперитивом. Он был очень разговорчив и однажды рассказал мне, что активно участвовал в забастовке в Массачусетском технологическом институте. Он был профессиональным пропагандистом, очень левым. Прекрасно говорил по-испански, здесь у нас прожил год, преподавал английский язык.

– Ты можешь понять, каким образом он оказался замешанным в деле Клауса Хейнкеля?

Лукресия покачала головой:

– Нет. Немцами он не интересовался.

Сплошная загадка, ни малейшего просвета. Настроение у Малко было отвратительным. Чем больше он узнавал об этом якобы умершем немце, тем большей опасности он подвергался. Но откуда исходила угроза, он не знал...

На углу улицы 20 Октября они остановились.

– У меня свидание с сеньором Искиердо, – сказал Малко. – Ты знаешь, где находится мотель «Турист»?

– Этот мерзкий старикашка там назначил тебе встречу? Это – единственный публичный дом в Ла-Пасе. Он, должно быть, стесняется принимать свою шлюху у себя дома.

Подняв руку, Малко остановил такси. Но Лукресия не села рядом с ним; через опущенное стекло она сказала водителю:

– Улица Пресбитеро Медина, маэстро.

– Ты не едешь?

– Не хочу портить себе репутацию, – отвечала Лукресия с ехидной улыбкой. – Буду ждать тебя дома. Если ты еще на что-то способен...

Малко внезапно вновь ощутил желание овладеть ею. Такси поехало.

* * *

Кармен раздевалась медленно. Она была очень чувственна и удивительно развратна по самой своей природе. К Педро Искиердо она стояла спиной.

Выглядела она намного старше своих лет. Груди буквально выпирали из лифчика, а бедра были широкими, как у тридцатилетней женщины.

Тщедушный боливиец пожирал ее глазами. Когда он был с ней, он даже забывал о Монике. Здесь, в убогой комнатке этого отеля, он чувствовал себя лучше, чем дома. Кармен же никакие тонкости не волновали. Повернувшись, она подошла к кровати, на которой он сидел.

Педро Искиердо медленно провел своей хилой ручкой по круглым грудям, затем стал опускать руку ниже, не пропуская ни одного изгиба тела.

Девушка смотрела на эту руку так, словно по ней полз какой-то ядовитый паук.

Когда рука Педро Искиердо коснулась ее сомкнутых ног, она судорожно сжалась и отошла от него.

– Мне не хочется, – капризна сказала она.

Искиердо удивленно взглянул на нее. Ведь она всегда была такой послушной.

– Почему?

– Хочу, чтобы ты мне дал денег на красивые туфли. Такие, как стоят в шкафу твоей жены.

На какой-то короткий момент он почувствовал приступ жгучего стыда, и его охватило желание дать пощечину этой негодяйке, но он быстро сдался:

– Ладно. Обещаю. Сегодня же.

Она тотчас расслабилась, насмешливо поглядывая на крошечный «отросток» старикашки. Она была молодой и здоровой девушкой, и «плотские утехи» отнюдь не вызывали у нее отвращения. У нее был любовник, молодой «чуло», с которым она каждый вечер занималась любовью в его хижине в Мирафлор. А с Искиердо это был лишь неприятный момент, который нужно было перетерпеть.

Дыхание старика стало более прерывистым. Он, как безумный, шарил по ней руками, но Кармен при этом ничего не чувствовала. Она закрыла глаза, чтобы он не увидел их равнодушного выражения. Он увлек ее на постель, опрокинул и уткнул свое морщинистое личико в ее грудь. Она выгнулась, чтобы помочь ему. И даже потянулась рукой к тому, что составляло весь «признак мужественности» ее престарелого любовника.

Но в это время кто-то грубо заколотил в дверь. Педро Искиердо тут же сел. Он был разъярен и испуган. Ведь свидание с тем блондином было назначено гораздо позже.

Кармен ждала, опершись на локти. Застучали еще громче. Искиердо замер от ужаса и приложил палец к губам. Но Кармен громко крикнула:

– Кто там?

– "Политический контроль", – ответил мужской голос.

Она тут же встала и пошла к двери. Вскочив с постели, Искиердо попытался ее задержать.

– Не открывай! – крикнул он.

Но Кармен уже отодвинула засов. Дверь резко распахнулась, и в комнату ворвался верзила в синей нейлоновой куртке, с густыми жирными волосами и плоским индейским лицом.

Он оттолкнул Кармен, пропуская еще двух «чуло». Один из них был почти совсем чернокожий и курчавый, другой – квадратный, с низким лбом и негритянскими полуоткрытыми губами, из-за которых виднелись гнилые зубы. Тот, что вошел первым, захлопнул дверь и задвинул засов.

Маленький боливиец, совершенно голый, в ужасе таращил на них глаза. Эти субъекты явно не имели ничего общего с «политическим контролем». Это были бандиты, «маркесес».

– Что вам нужно? – пролепетал он. – Уходите, или я позову хозяина.

Его слова не произвели на этих троих ни малейшего впечатления. Они их как будто не слышали. Не заботясь о своем внешнем виде, Педро Искиердо внезапно бросился к двери. Широко размахнувшись, верзила с такой силой ударил его по лицу, что тщедушный старик отлетел обратно на постель. Он пискнул как мышь, из разбитого носа полилась кровь. Верзила неторопливо подошел к маленькому радиоприемнику и запустил звук на полную мощность. Клиенты мотеля нередко прибегали к этой уловке, если им попадалась слишком шумная партнерша.

Держась обеими руками за разбитый нос, Искиердо забился в кровать.

Схватив Кармен за руки, верзила потащил ее туда же. Она для виду сопротивлялась, хотя ее душил смех.

Ведь это был ее любовник, Рауль.

Это он придумал нарушить таким образом их свиданье, а затем повести Искиердо к нему домой, чтобы ограбить. Она с готовностью поддержала этот план. На его вилле было полно всяких серебряных штучек, они, должно быть, стоили тысячи песо. Она сможет накупить себе платьев.

Если бы он не был таким скупердяем, она, конечно же никогда бы на такое не согласилась. Курчавый «чуло» вынул из кармана нож и уселся Искиердо на живот, приставив лезвие ему к горлу.

– Не двигаться, – приказал он на индейском наречии.

Верзила одним рывком швырнул Кармен лицом вниз на кровать. Повернув голову, она увидела, что он расстегивает молнию на джинсах.

Она задрожала от удовольствия. В их программе такого пункта не было, но она находила все это безумно возбуждающим.

Когда грубая джинсовая ткань коснулась ее голого тела, она закусила губы, чтобы не закричать от наслаждения. Но надо было притворяться: ей даже удалось зарыдать, когда Рауль быстро и грубо овладел ею. Педро Искиердо, пришедший в возбуждение при виде голого тела Кармен, тихо постанывал, получая при этом легкие уколы кинжалом.

Рауль поднялся. Тогда низколобый схватил бутылку виски и хлебнул из горлышка. Подойдя к кровати, он плеснул из бутылки на голую поясницу Кармен. Она вскрикнула, три бандита захохотали. Кудрявый пожирал Кармен глазами. Показав на Искиердо, он приказал коренастому:

– Держи его.

Низколобый индеец прикончил виски и разбил бутылку о ночной столик. Схватив старика за волосы, он приставил острый кусок стекла к его горлу, нажимая на старческую морщинистую кожу.

Курчавый за руки перетащил Кармен через тело Искиердо, на свою сторону. Затем, зажав обе ее руки в своей, он, в свою очередь, расстегнул джинсы.

Кармен закричала, пытаясь поймать взгляд своего любовника. Тот смотрел на нее безучастно, без всякого выражения. Как будто в первый раз ее видел.

Немыслимо! Наверное, он хочет испытать ее. Она пронзительно закричала и принялась вырываться. Но курчавый коротышка так двинул ее коленом в живот, что она скорчилась от боли.

Она не могла перевести дыхание, сердце ее отчаянно колотилось, а он швырнул ее на кровать, лицом в грязный матрас, перевидавший на своем веку не одну тысячу парочек, и обрушился на нее, грубо раздвигая ей ноги.

Зверски, одним нажимом он овладел ею. Она истошно закричала, пытаясь вырваться, ее внезапно охватил ужас, ведь ее «мачо» был здесь: как мог он допустить, чтобы на его глазах с нею был другой, пусть даже его приятель. Это значит...

Животный страх парализовал ее. Она поняла, что ее сейчас убьют. Вцепившись в ее бедра, курчавый постанывал от удовольствия. Кармен не видела, как подошел любовник. В груди ее лишь что-то жарко полыхнуло, когда широкое лезвие кинжала прошло меж ребер, вонзившись в сердце. Она умерла в несколько секунд.

Глаза Педро Искиердо буквально вылезли из орбит от ужаса, он попытался закричать. Но тут низколобый с силой надавил на разбитую бутылку. Стекло вонзилось в горло, перерезая его. Свободной рукой убийца сорвал с умирающего часы.

* * *

Такси остановилось. Впереди была толпа. Водитель повернулся к Малко:

– Полиция...

Улица Пресбитеро Медина была перекрыта. Справа возвышался холм, слева тянулось серое здание с распахнутыми железными воротами, над которыми красовалась вывеска: «Мотель „Турист“ – Унион Обрехо Патронале».

В ходе последней революции были национализированы публичные дома...

Перед железными воротами полицейские в форме удерживали собравшихся зевак, человек пятьдесят. Выйдя из такси, Малко; работая локтями, пробился через толпу и очутился в ее первом ряду, откуда было видно, что происходит в мотеле.

Дюжина маленьких, совершенно одинаковых бунгало, разделенных перегородками из зеленой пластмассы, выстроились на покатой площадке. Малко лишь мельком глянул на само здание, глаза его приковало другое зрелище: у входа, на земле стояли двое носилок, лежащие на них тела были накрыты окровавленными простынями.

Малко повернулся к соседу:

– Что случилось?

Тот пожал плечами:

– Жуткая история. Бандиты зарезали какого-то старика вместе с его шлюхой. Ее изнасиловали, а его ограбили. И хозяин ранен...

Надо было выяснить все до конца. Оттолкнув полицейского, Малко быстро шагнул к ближним носилкам и, прежде чем «страж порядка» успел подскочить, поднял простыню.

Там лежал, уставившись мертвыми глазами в небо, дон Педро Искиердо.

* * *

На месте Лукресии теперь сидела девица с небольшими усиками. Она высокомерно взглянула на Малко:

– Мистер Кэмбелл вам назначил встречу?

– Нет, – признался Малко, – но я уверен, что он меня примет...

Взяв у него визитную карточку, она скрылась за дверью кабинета и вскоре вновь появилась, оставив дверь открытой и недовольно буркнув:

– Заходите.

Джек Кэмбелл был одет еще ужаснее, чем во время их первой встречи. Ну просто клоун на арене. Он даже не поднялся навстречу вошедшему. Малко уселся, пододвинув себе кресло. Затем снял черные очки.

Его золотистые глаза приняли зеленоватый оттенок, что служило у него признаком нервного возбуждения.

– Вы еще не уехали? – произнес американец своим скрипучим голосом.

Малко холодно ответил:

– У меня здесь еще есть дела.

Джек Кэмбелл раздавил в пепельнице окурок своей мерзкой сигары.

– Вас все еще преследуют привидения? Я же сказал вам, что Клаус Мюллер умер и лежит на кладбище, и никаких доказательств, что он является Клаусом Хейнкелем, не существует.

– Может быть, и умер, – сказал Малко. – Но на кладбище он не лежит.

Американец выгнул левую бровь:

– Что вы имеете в виду?

Малко отчеканил:

– То, что в могиле Клауса Мюллера на немецком кладбище находится гражданин Соединенных Штатов Америки, некий Джим Дуглас.

На этот раз Джека Кэмбелла, наконец, проняло. Некоторое время он молчал. Такого он явно не ожидал.

– Почему вы так решили?

– Потому что я сам его видел, – спокойно ответил Малко.

– Вы его видели?

Его буквально подбросило. Малко вкратце пересказал ему свою вылазку на кладбище. Джек Кэмбелл молча крутил в руках зажигалку. Наконец, он тряхнул головой:

– Вы ненормальный!

Малко решил поставить его на место. Он холодно произнес:

– Что, по-вашему, напишет в своих статьях Джо Андерсен, если узнает, что представитель ЦРУ в Ла-Пас покрывает нацистского преступника, разыскиваемого во всех цивилизованных странах? Вот когда «Вашингтон Пост» пойдет нарасхват, не так ли?

Джек Кэмбелл стал красным, как помидор, и Малко подумал, что он сейчас лопнет от злости. Американец хлопнул ладонью о письменный стол:

– Какого черта, – завопил он, – вы ведь тоже работаете на «фирму»! Как же вы мне осточертели!

Грубости Малко не выносил. Он уже хотел встать и уйти, но подумал, что ярость собеседника доказывает, что его, Малко, подозрения имеют под собой основания.

– Я нахожусь в Ла-Пасе именно по приказу «фирмы», – сказал он. Чтобы помочь установить личность некоего Клауса Хейнкеля.

– Он мертв!

Джек Кэмбелл крикнул так громко, что голос его сорвался.

– Он жив, и вы это знаете.

Американец шумно, прерывисто дышал.

– А если боливийцев устраивает, что он умер? Вы что, собираетесь мир переделать?

– Нет, не собираюсь, – сказал Малко. – Но ничто не может помешать мне разыскать Клауса Хейнкеля. За исключением телеграммы за подписью Давида Уайза с предписанием вернуться в свой замок.

Джек Кэмбелл схватился руками за голову.

– Но в конце-то концов, – простонал он, – какое вам до всего этого дело? Вы ведь с этим типом даже не знакомы.

– Вам этого не понять, – ответил Малко. Это было сильнее его, он ненавидел все это племя палачей, извергов-монстров.

Полупризнания американца ему было достаточно. Кэмбелл знал о фальшивой смерти Клауса Хейнкеля, но по каким-то неведомым Малко причинам встал на сторону боливийцев.

Сделав невероятное усилие, американец попытался вернуть себе хладнокровие.

– Чего вы от меня, наконец, хотите? – спросил он. – Чтобы я отыскал вам Клауса Хейнкеля? Покачав головой, Малко поднялся.

– Нет. С этим я сам справлюсь. Вы знаете некоего Джима Дугласа, американца, преподававшего в Ла-Пасе английский?

– Никогда о таком не слышал. Спросите в консульстве.

Малко покинул его, несколько успокоившись. Хотя было ясно, что Джек Кэмбелл пальцем не пошевелит, чтобы помочь ему, и даже наоборот...

В лифте он подумал, что был слишком самонадеян. Ведь с убийством Педро Искиердо оборвалась последняя ниточка, ведущая к Клаусу Хейнкелю.

Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, он пошел в отель пешком, вдоль узкой и людной улицы Потоси.

Вместе с ключами портье вручил ему конверт. Распечатав его, Малко увидел пригласительный билет на коктейль, который давал французский консул. Внизу, от руки, было приписано: приходите.

* * *

Это было больше похоже на пикник, чем на коктейль. Множество столиков с закусками было расставлено в саду виллы, расположенной в конце немощенной дороги, в квартале Обрахес, что в нижней части Ла-Паса, не доезжая Колакото.

Здесь подавали даже Моэ-де-Шандон, сверхроскошь Для Ла-Паса. Никого из знакомых не было, кроме Лукресии: в зеленом шелковом платье она выглядела восхитительно.

Кто же прислал ему приглашение?

В тот момент, когда он уже собирался похитить Лукресию у толпы окружавших ее поклонников, к нему подошел молодой мужчина в очках, с умным лицом.

– Если не ошибаюсь, Его Высочество князь Малко? – спросил он по-французски.

Сердце Малко забилось сильнее. – Да. А в чем дело?

– Это я пригласил вас. Мое имя Моше Порат, я – консул Израиля в Ла-Пасе.

Итак, все понемногу прояснялось.

– Зачем вы хотели со мной встретиться?

Моше Порат ответил уклончиво.

– Кажется, – вы доставляете немало хлопот мистеру Джеку Кэмбеллу.

Малко поднял бровь.

– Я здесь нахожусь с официальной миссией. Должен вручить боливийским властям отпечатки пальцев Клауса Хейнкеля. Но, по неизвестным мне причинам, Джек Кэмбелл делает вид, что верит, будто Хейнкель умер, и мне здесь больше делать нечего.

– Почему вы говорите «делает вид»?

– Потому что я теперь знаю, что он жив.

Некоторое время Моше Порат молчал, словно обдумывая слова Малко. Затем произнес:

– Действительно, никто не хочет, чтобы у этого господина были неприятности. Боливийцы – потому что им наплевать на его прошлое, его приятели немцы – потому что боятся его, а американцы – потому что не хотят лишнего шума.

У Малко на языке уже вертелся вопрос:

– Но ведь вас-то это касается непосредственно? – сказал он. – Я читал обвинительный акт Клаусу...

– Знаю, – перебил его консул. – Но мы ведем с Боливией активную торговлю оружием. Мое правительство считает, что для нас важнее продолжать эту торговлю, чем требовать выдачи Клауса Хейнкеля...

Вечно эти «государственные интересы»! Почувствовав, что Малко разочарован, он поспешно добавил:

– Если у вас есть доказательства того, что Клаус Хейнкель жив, я мог бы помочь вам в ваших поисках. Неофициально. В конце улицы Камачо есть монастырь, который не раз давал приют нацистам. Его настоятеля зовут отец Маски, он – американец и был хорошо знаком с Клаусом Хейнкелем...

Значит, консул тоже не верил, что немец, умер... Но пока существовала лишь одна слабая надежда напасть на его след: соседка Джима Дугласа. Малко в Боливии был всего лишь иностранцем, у него не было никаких легальных возможностей начать расследование убийства молодого американца. Даже если он поднимет скандал, это ни к чему не приведет.

– Как я смогу вас снова увидеть? – спросил он израильтянина.

Моше Порат протянул ему визитную карточку:

– Это мой личный номер. В консульство вам лучше не приходить.

Взяв карточку, Малко позволил себе еще один бокал «Моэт-и-Шандон» и, подойдя к Лукресии, шепнул ей на ухо:

– Я ухожу по делу. Встретимся у тебя.

* * *

Дверь распахнулась, и перед ним возникло утомленное лицо нимфоманки. Узнав Малко, она открыла дверь пошире.

– Вы все еще ищете Джима Дугласа? Заходите.

Обстановка в квартире была бедной, на стенах висели вырезанные из журналов картинки, старый диван покрыт индейским покрывалом. Извинившись, женщина куда-то исчезла. Появилась она уже с новой прической, вместо полотняного платья на ней теперь было другое, посвежее, из набивного шелка. Она уселась напротив Малко, скрестив ноги, и предложила ему сигарету.

– Вы новичок в Ла-Пасе?

У Малко не было ни времени, ни желания заниматься ее неутоленными страстями. Настойчивый взгляд женщины смущал его. Она буквально молча отдавалась ему. Лукресия была права. Но он во что бы то ни стало должен выяснить, не знает ли она чего-либо, что может ему пригодиться.

– Мне нужно узнать, где находится Джим Дуглас, – сказал он. – Не могли бы вы мне помочь?

Ее лицо сразу стало безразличным.

– Я ничего не знаю. Я же вам сказала сегодня утром.

Малко встал:

– Ну, тогда извините, что побеспокоил:

В глазах женщины мелькнула паника.

– Подождите!

– Вы что-нибудь знаете? Он нарочно остался стоять. – Он, может быть, в тюрьме, – сказала она. – В тюрьме? Почему вы так решили?

Она заколебалась, но видя, что Малко по-прежнему стоит, продолжала:

– Полицейские из «политического контроля» увезли шлюху, которая с ним жила. Она так вопила, что я вышла посмотреть, что случилось.

– Когда это было?

Она задумалась:

– Четыре или пять дней тому назад.

– Она боливийка?

– Нет, иностранка. Блондинка, зовут Мартина. Но вы не волнуйтесь, они позабавятся с ней и отпустят.

Глаза ее блестели. Она нервно переменила позу. Не иначе как для того, чтобы Малко заметил, что под ее платьем ничего не было.

– А Джим Дуглас? – настаивал он.

– Его уже не было, когда это случилось.

Малко был и разочарован и взволнован. Если эта таинственная незнакомка действительно была арестована полицией, придется привлечь в помощь своего нового приятеля израильтянина.

Поднявшись, женщина поставила на проигрыватель пластинку с записью индейской флейты «кена». Малко пошел к двери.

– Спасибо за сведения. Я зайду к вам еще. Узнать, нет ли чего нового.

У нее был такой разочарованный вид, что ему стало жаль ее. У двери она крепко сжала его руку:

– Приходите еще, – прошептала она.

* * *

Рука Лукресии легла на руку Малко.

– Будь осторожен, – попросила она. – Они убили журналиста, и Джима Дугласа, и Педро Искиердо.

– Искиердо – это не они, – возразил Малко, – его убили бандиты.

Убийство Искиердо и его любовницы была посвящена вся первая полоса газеты «Пресенсиа». Связав хозяина мотеля, писала газета, три бандита изнасиловали женщину и зверски убили сопротивлявшегося им старика.

Боливийка покачала головой.

– Это «маркесес», чернорубашечники, но они действовали по чьему-то приказу. Скорее всего, по приказу майора Гомеса. Он всегда нанимает для грязной работы таких типов. Вспомни тех, кто на нас напал...

Может быть, Лукресия и была права, но никаких доказательств опять-таки не было. Как найти убийц Педро Искиердо?

А тут еще эта таинственная блондинка, увезенная полицейскими...

– Нужно найти девушку, которая жила с Джимом Дугласом, – сказал Малко.

Лукресия недовольно фыркнула, как потревоженная кошка.

– Эта ненормальная сама не знает, что говорит! Не понимаю, зачем им было нужно арестовывать девушку.

– Пойди спроси у Хосефы.

Боливийка потянулась. Она сидела, поджав ноги, на кровати Малко и, казалось, от ее присутствия в невзрачном номере отеля «Ла-Пас» стало светлее и наряднее.

– К черту Хосефу, – просто сказала она на своем невообразимом французском. – Я к ней схожу потом.

И Малко понял, что спорить было бесполезно.

Глава 9

Дородная Хосефа восседала среди зародышей ламы и наполненных чем-то отвратительным колб. Своей наклоненной набок, словно у ящерицы, головой она напоминала ведьму из «Макбета». Она сидела неподвижно, будто приклеенная к своему табурету.

Малко нервничал. Вот уже два дня, как, не получая новых сведений, он ходил по замкнутому кругу. Он попытался было выйти на израильского консула, но тот уехал в Сукре, официальную столицу Боливии.

Дело Хейнкеля тонуло в трясине лжи и крови. Все, кто мог помочь Малко найти немца, погибли. Оставалась одна Хосефа. Он уже дважды к ней приходил, и все без толку. Ей неизвестно, где находится Хейнкель и кто убил Джима Дугласа.

Погрузившись в созерцание особенно безобразного зародыша ламы, Малко краем уха слушал болтовню, которую вели на языке аймара Лукресия и ведьма. Вдруг он услышал имя Искиердо.

Глаза Лукресии блестели неподдельным интересом. Повернувшись к Малко, она сказала с торжествующим видом:

– Искиердо был убит бандой «маркесес» по приказу майора Гомеса. Один из них, как говорит Хосефа, похвалялся этим, а теперь ищет, кому продать часы Искиердо.

– Где можно найти этого «маркесес»?

Хосефа неопределенно махнула рукой и что-то про мямлила своими толстыми губами.

Лукресия перевела:

– За кладбищем, в квартале Ла-Ампа. Но он ничего не скажет. Его зовут Раулем.

Конечно, все это было любопытно. Но бесполезно. Малко не собирался погружаться на боливийское дно, чтобы там попытаться разыскать «чуло»-убийцу. Да тот никогда бы и не согласился отвести его к Гомесу. Он не сумасшедший.

Шансы найти Клауса Хейнкеля таяли буквально на глазах. Немец уже вполне мог быть, к примеру, в Парагвае, где никто и никогда не стал бы его искать. В большей части стран Латинской Америки совершенные в концлагерях преступления рассматриваются как мелкие, достойные лишь забвения грешки.

– А что с приятельницей Джима Дугласа?

Хосефа поняла вопрос и тут же ответила. Правда, без особого энтузиазма.

– Кажется, – сказала она, – в Янгас, недалеко от Короико, в «политическом контроле» сидит одна белокурая иностранка. Но чего не болтают индейцы?

Малко встал. Эта блондинка вполне могла быть подружкой Джима Дугласа. Если, конечно, это не совпадение.

– Где это Короико? – спросил он.

– В нескольких часах езды от Ла-Паса, – объяснила Лукресия, – почти в пустыне. Короико – это деревня, находящаяся рядом с заброшенным рудником.

– Надо бы туда съездить, – сказал Малко, – для того, чтобы удостовериться". Другого следа у нас нет. И если это действительно та девица, то в руках Гомеса ее оставлять нельзя.

Лукресия отреагировала на это предложение без особого энтузиазма.

– Если начнутся дожди, – проговорила она, – мы рискуем застрять там на несколько дней. Дорога очень опасная.

Малко поблагодарил старую колдунью за информацию, достоверность которой, однако, вызывала у него сомнение.

– Почему она нам помогает? – спросил он Лукресию.

– Тридцать лет тому назад она была довольно красива и стройна. Мой отец в нее был влюблен. И она это помнит. Малко попытался себе представить Хосефу в роли Джульетты и не смог. Действительно, время – штука страшная.

Когда вышли из лавки на улицу, девушка сказала:

– Пожалуй, я возьму отцовский джип.

* * *

Малко резко затормозил, и джип занесло юзом. Узкая дорога, с одного бока которой была гора, а с другого – пропасть, представляла собой настоящую клоаку. По ее отвесной стене, сплошь покрытой тропической растительностью, стекала вода.

Дорогу перегораживал красный грузовик, до отказа набитый людьми.

К счастью, в тридцати метрах позади джипа дорога расширялась метров до десяти, и это давало возможность маневрировать.

Малко осторожно подал назад, подъехав к самому обрыву. Обочина была практически разрушена, а за ней зияла семисотметровая пропасть... Впечатление было такое, будто летишь в самолете. Грузовик медленно, на первой скорости, проехал мимо джипа, касаясь своим бортом его брезента. Зачарованная пустотой, Лукресия сидела молча. Если бы колеса грузовика скользнули по этой грязи хотя бы на десяток сантиметров, Малко и его спутница оказались бы в пропасти. Выскочить не успел бы никто.

«Чуло», в своих шерстяных вязаных шапочках, наблюдали из грузовика за этой сценой с полным безразличием.

Малко двинулся дальше, как можно осторожнее ведя машину по узкой и скользкой дороге со скоростью сорок-пятьдесят километров в час. Янгское ущелье представляло собой зрелище страшное и торжественное. На каждом метре его обочины чернели поставленные в память о погибших водителях кресты. Оно шло вдоль склона Анд на высоте более трех тысяч метров по краю бесконечных ущелий, на дне которых текли реки, с дороги казавшиеся узкими ленточками.

Неутомимые орлы терпеливо выписывали в воздухе круги, Невзирая на высоту, гора была покрыта джунглями. Ни объезда, ни более или менее ровной площадки не было на всем шоссе. Сделанное когда-то для обслуживания оловянного рудника, теперь заброшенного, оно тянулось между небом и землей. Параллельно шла, нанизывая на себя бесчисленные туннели, узкоколейка. Но и она уже не работала, и между рельсов бродили, мирно пощипывая травку, ламы, которые были здесь единственными представительницами животного мира, не считая желтоглазых собак, злых и диких, преследовавших джип и пытавшихся вцепиться в его колеса.

– Еще далеко? – спросил Малко, нажимая на газ.

– Не менее часа, я думаю.

Лукресия потянулась. Машину то и дело подбрасывало на камнях.

Из Ла-Паса они выехали три часа назад и встретили за все время лишь грузовик да пару маршрутных такси. Сразу за Ла-Пасом дорога поднималась к Кумбрскому перевалу, находившемуся на высоте пяти тысяч метров среди бескрайней пустыни, где по колено в грязи бродили десятки лам, торчащие топориком уши которых придавали им забавно гордый вид. Седловину перевалили, держа на спидометре всего двадцать километров в час из-за страшного тумана, из которого, как привидение, вдруг возникло огромное распятие Христа. Затем дорога постепенно пошла вниз. Стала появляться тропическая растительность. Несмотря на красоту, пейзаж оставался довольно однообразным: с одной стороны зияла пропасть, с другой высилась гора. Между ними змеилась дорога.

Руки у Малко ломило. Приходилось то и дело крутить руль: на всем шоссе не было и ста метров прямого пути. Мотор надсадно выл.

– А мы найдем эту деревню? – спросил он.

– Найти-то найдем, – произнесла Лукресия. – Да проникнуть в нее будет трудно. «Политический контроль» сотрудничает с армией и за Ла-Пасом. Боюсь, что въезд будет запрещен.

Пистолета и «винчестера» Лукресии могло оказаться недостаточно. Даже если удастся попасть в Короико и вырвать девицу из рук ее стражи, то везти ее в Ла-Пас – увы! – надо будет возвращаться по этой же единственной дороге... Если, конечно, не придется скитаться с ней по всей Амазонии...

Но другого способа выйти на затаившегося немца не было. А коли Джим Дуглас лежал в гробу Клауса Хейнкеля, то, значит, между ними была связь...

Малко притормозил перед дренажным лотком. Из джунглей несся сверкающий и пенистый поток, причиняя немалый ущерб дороге. Секунду-другую побуксовав, джип снова набрал скорость и покатил дальше. Дышать стало легче: высота снизилась до трех тысяч метров.

Лукресия указала рукой на скопление домов, прилепившихся к склону холма вдали.

– Вон Короико.

* * *

Прошло еще не менее получаса, прежде чем они подъехали к окраине деревни. При всем своем убожестве она представляла собой островок цивилизации. Здесь имелось несколько лавок, красовалась ветхая гостиница с пересохшим бассейном, а над квадратной площадью с апельсиновыми деревьями по краям торчала церквушка. Лукресия направилась к кузнецу, желая получить кое-какие сведения.

Вскоре она возвратилась.

– Пост «политического контроля» находится у выхода из деревни, – доложила девушка. – Вон там, внизу, у развилки... Одно из ответвлений шоссе идет ниже. Мы проскочили его.

Развернулись. После развилки джип выехал на еще более узкую дорогу. Поехали по ней. Но ничего особенного не увидали. Неожиданно шоссе оборвалось. Малко остановил машину. Вышли. Было сыро и холодно. Малко раздвинул кусты и сделал несколько шагов, желая увидеть, что там, внизу. Ему открылась голая площадка на берегу реки; посреди этого пространства торчал обнесенный забором дом.

Малко опустил бинокль и выругался сквозь зубы.

Перед зданием стоял вертолет и два военных джипа, над одним из которых покачивалась антенна. Два десятка солдат стояло кольцом вокруг двух тел, лежавших на траве. Малко навел на них свой бинокль и вздрогнул, как от удара: он узнал свирепого майора Гомеса. Малко видел всего один раз этого боливийца, но запомнил навсегда. Майор был в форменной рубашке с засученными рукавами. Он внимательно смотрел на лежавших. Рядом стоял человек, цвет лица которого говорил, что он не был боливийцем.

– Мы попали в самый разгар карательной операций, – вздохнула Лукресия. – Оставаться здесь опасно.

Все внутри Малко кипело от негодования. О нападении на боливийскую армию говорить не приходилось. Но то, что подружка Джима Дугласа была здесь, это было очевидно. Об этом говорило присутствие Гомеса.

Но как добраться до нее?

Иностранец в форме боливийского «рейнджера» тоже интересовал Малко... Джек Кэмбелл должен был его знать...

Лукресия потянула Малко за рукав.

– Поехали. Если вертолет поднимется, нас засекут.

Малко чувствовал себя больным уже от одной мысли, что снова надо будет трястись по этому проклятому шоссе... да еще с пустыми руками. Однако, Лукресия была права.

Глава 10

Маленькие, круглые и, словно отверстия двустволки, черные и пустые глаза Антонио Мендиеты уставились на деревянную дверь.

Наконец он решился. Осторожно поставив свой М-16 к стене, он присел на корточки и посмотрел в замочную скважину. Сначала ему ничего не было видно; но присмотревшись получше, Антонио разглядел спину и зад девицы, вызывающе обтянутый джинсами. Девушка спала. Вот она повернулась и изогнулась особенно, как показалось парню, обольстительно. У Антонио перехватило дыхание. Он распрямился и обтер вспотевшие руки об полы своего мундира. Служа в армии третий месяц и не будучи – в отличие от большинства «чуло» – больным туберкулезом, Антонио попал в «рейнджеры», воевавшие с повстанцами.

Лазить но непроходимым джунглям, под зверским солнцем обыскивать убогие деревушки, рискуя получить автоматную очередь в спину, выпущенную неизвестно кем и уносящую то одного, то другого товарища, было вовсе не смешно. Партизанские части начали проникать и в долины Янгас.

Сегодня на задание был отправлен весь отряд. Мендиету оставили на ферме из-за резкой боли в желудке. Зато поручили охранять эту девицу, личную пленницу майора Уго Гомеса, который в прошлое воскресенье прилетел на вертолете и с ней заперся на два часа. Сначала слышались крики и вой, а потом появился Гомес с расцарапанной щекой... Похоже, он там не скучал...

Соблазнительные формы блондинки никак не шли из головы Мендиеты. Ничего более прекрасного он не видал за всю жизнь. Женщины «чуло» были маленькими, толстыми и вонючими. Обтерев руки, индеец возвратился на свой наблюдательный пункт у замочной скважины.

Девица повернулась на спину и открыла глаза. Ее грудь торчала, будто каменная, нацелившись сосками в потолок. Со своими васильковыми глазами, полными губами и курносым носом она была воплощением недосягаемой мечты «чуло». Парень встал, чувствуя себя обворованным. Даже просто дотронуться до пленницы ему было невозможно: майор пристрелил бы его, как собаку.

Мендиета взял свой М-16 и мрачно посмотрел на поросший джунглями склон горы, где находились его товарищи. Час тому назад оттуда доносились звуки выстрелов. Партизаны, похоже, были близко. Индеец снова принялся мечтать о блондинке. В борделях «Четвертого километра» в Ла-Пасе работали только чилийки, толстомясые и сальные, черные, как тараканы, и волосатые, точно обезьяны.

– Эй! – послышалось из комнаты.

Антонио вздрогнул. Идти? Не идти?.. Идти. Прижав локтем М-16, он повернул ключ и вошел. Чего, собственно, ему было бояться?.. Что могла ему сделать какая-то девица?..

Сидевшая на кровати белокурая иностранка посмотрела на него и, выпятив грудь, потянулась.

– Я хочу пить, – сказала она по-испански, – нет ли у тебя воды?

Антонио не знал, где была вода, и смутился. Голос пленницы звучал мелодично и вместе с тем холодно.

– Надо подождать, когда все вернутся, – проговорил он на плохом испанском языке, зная лишь аймара.

– Мне хочется пить, – повторила красотка.

В сапогах она была одного с Антонио роста. Она развернулась к нему всем корпусом. У нее были узкие бедра и плоский живот. Кровь бросилась в лицо индейцу. Ему до жути захотелось погладить эти длинные светлые волосы. Поигрывая ножничками для ногтей, девушка с любопытством поглядывала на него.

– Ты здесь один? – спросила она.

– Да.

– Кроме тебя, – никого?

Он кивнул головой:

– Никого. Они придут позже. У меня есть немного «Пепси-колы».

Глаза девушки сверкнули. Она села.

– Ладно, – сказала она, – неси свою «пепси-колу».

Желая подольше насладиться видом красавицы, Мендиета выходил пятясь.

* * *

Потрясенный «чуло» остановился на пороге. Лицо его вспыхнуло, а дыхание снова перехватило. Девушка сидела на кровати и стригла ногти. Но индейцу было непонятно, зачем ей для этого понадобилось снимать пуловер. Красотка подняла голову, улыбнулась и знаком пригласила войти. Коричневые круги вокруг сосков были хорошо видны под белым бюстгальтером. Загорелая кожа девушки имела абрикосовый оттенок. Не отрывая глаз от груди пленницы, «чуло» протянул бутылку.

– Огромное спасибо, – произнесла иностранка нежным, почти ласковым голосом и лучезарно улыбнулась. Сжимая обеими руками свой М-16, Антонио смотрел, как, не отрываясь, она пила из горлышка бутылки теплую жидкость и стыдил себя за то, что уже выпил половину сам. Зрелище опускавшегося, а затем поднимавшегося адамова яблока прямо-таки заворожило парня. Покончив с напитком, девушка поставила бутылку на пол и только теперь, казалось, обратила внимание на его персону.

– Жарко, – пропела она.

Действительно, жара стояла тяжелая и влажная. Однако ночи были холодными. Антонио захотелось сказать что-нибудь светское, но слова не приходили в голову. А выйти теперь из комнаты было выше его сил. Ему до смерти хотелось потрогать нежные и круглые груди иностранки, дразнившие его из-под прозрачной ткани. В глазах его было столько напряжения, что девушка рассмеялась:

– Тебе плохо? Да?

Ничего не ответив, «чуло» боднул головой воздух и отвернулся. Пленница снова взялась за ножницы. Вдруг она прервала свое занятие.

– Страшно жарко... Ты не помог бы мне снять сапоги?

Парень заколебался. Одной рукой стянуть сапоги было невозможно. Значит, надо будет поставить винтовку. А что если она ее схватит? Антонио был в растерянности. Грудь иностранки притягивала, как магнит... А что если удастся ее нечаянно задеть?.. Он выскочил из комнаты, приставил винтовку к стене и быстро возвратился. Вцепившись в кровать, девушка откинулась назад, и он потянул. Сапоги снялись с обидной легкостью. Обманутый в своих ожиданиях, Антонио встал. Задеть грудей так и не удалось.

– Спасибо, – поблагодарила иностранка.

И в то же мгновение Мендиета увидел то, чего никак не мог ожидать.

С олимпийским спокойствием девушка расстегнула молнию джинсов и, стянув их со своих длинных ног, осталась в полупрозрачных белых трусиках. Затем, сложив брюки, она положила их на кровать и повернулась к нему. Сквозь тонкую ткань Антонио отчетливо видел темный и выпуклый треугольник. «Чуло» открыл рот и, как завороженный, смотрел на несколько шаловливых волосиков, выбивавшихся из-под трусов иностранки.

– Страшно жарко, – объяснила она и, мило улыбнувшись, спросила:

– Тебя это не смущает?

Антонио Мендиете еще никогда не приходилось видеть таких красивых ног. Бедра блондинки были стройными и тугими, ее колени – круглыми, а щиколотки – удивительно изящными... А уж этот восхитительный цвет кожи!.. Девушка поудобнее устроилась на кровати и опять принялась за ногти.

Она сидела прямо перед «чуло», широко расставив ноги и склонив головку набок. Вот она поставила пятку на кровать и взялась теперь за ногти ноги. Натянутая прозрачная ткань обтягивала ее формы с анатомической откровенностью. Простой мозг парня буквально кипел. Он даже не подозревал, что женщины могут себя вести так. «Чуло» решил, что должно быть, у иностранок совсем Другие обычаи и что в ее поведении нет ничего особенного... Но все-таки видеть это было приятно... Ему было немного стыдно, потому что желание его проснулось и демонстрировало себя слишком откровенно. Мендиета искал, как бы так согнуться, чтобы ничего не было видно. Руки его, лишенные винтовки, глупо болтались.

Девушка подняла глаза и улыбнулась, поглядев на зеленые брюки солдата.

– Иди сюда, – ласково сказала она, хлопнув ладонью возле себя.

Послушно, как робот, Антонио сел, вдыхая аромат молодого женского тела. Ноздри его раздувались. Он покосился. Сбоку грудь блондинки выглядела еще более полной. Мендиета попытался глядеть только на ножницы, но глаза упрямо опускались к белым трусикам.

В течение какого-то времени, показавшегося ему бесконечно долгим, они сидели неподвижно... Затем девушка вдруг повернулась и смущенно посмотрела на него. Антонио не был слишком искушен в любви, и ему пришла шальная мысль, что иностранка ждет его и что он, дурак, рискует упустить такой редкий случай... Пьянящее ликование, как снежная лавина, уничтожило всю его стеснительность... «Чуло» протянул руку и положил ладонь на бедро девушки.

Та лишь отвернулась, продолжая обрабатывать ноготь большого пальца. Посидев так, Антонио набрался храбрости и, вытянув другую руку, погладил грудь иностранки. От прикосновения к нежной и теплой плоти сердце его бешено заколотилось. Ему до смерти хотелось сорвать лифчик. Но вместо этого рука лишь крепко сжала бедро девицы.

Щелкнув последний раз ножничками, она разогнулась и откинулась на спинку кровати. Ее вызывающий взгляд застыл на лице индейца... Рука его поползла вверх по ноге, и ладонь ощутила вдруг что-то влажное и податливое. Не осмелившись просунуть руку под трусы. Мендиета стал с наслаждением гладить полупрозрачную ткань.

Это испытание оказалось для «чуло» чрезмерным. Он почувствовал сладостное щекотание между ног и понял, что переоценил свои силы. По внезапно остановившемуся взгляду парня пленница догадалась, что произошло. Она ласково погладила черные волосы Антонио левой рукой, слегка приподняв его голову. Сцепив пальцы, он сидел не двигаясь.

Когда левая рука прекрасной белокурой иностранки погрузилась в шевелюру Мендиеты и потянула голову назад, он уже не сопротивлялся.

Тогда правой рукой она изо всех сил всадила свои маленькие ножнички в его правый глаз.

* * *

Майор Гомес с ненавистью смотрел на Антонио Мендиету, сидевшего в углу комнаты с широкой повязкой на правом глазу. Красный ручеек сочившейся крови был уже возле шеи. На улице, толкаясь и ругаясь, люди из «политического контроля» извлекали из джипа троих подозреваемых и одного раненого партизана. День прошел удачно. И все же майор был взбешен: Мартину, невесту Джима Дугласа, найти так и не удалось. Похоже, ей удалось сесть в какую-нибудь ехавшую в Ла-Пас машину. Неудовлетворенная страсть майора боролась в его душе с беспокойством. Если эта бельгийка расскажет в своем посольстве, что он ее похитил и изнасиловал, могут быть неприятности. Даже для такого всемогущего человека, как он.

Майор ругал себя. После того, как он изнасиловал эту блондинку, ее надо было тут же прикончить... Но воспоминания о стройном и нежном теле резали его сердце на части. Она не была похожа на девиц из «Маракаибо» в Ла-Пасе, демонстрирующих стриптиз.

Уго Гомес подошел к Антонио и пнул его ногой. Солдат поднял голову. В глазах парня стоял смешанный с покорностью судьбе страх. Майор вынул из кобуры четырнадцатизарядный «херсталл» с удлиненной рукояткой и приставил ствол ко лбу несчастного:

– Ну? Куда она уехала?

Тот лишь мотнул головой. В приступе бешенства Гомес нажал на курок. Почти не думая. Голова Мендиеты ударилась о стену, а сам он сполз на пол. За спиной майора раздался голос:

– Пойдемте, Уго. Есть дела и снаружи.

Голос принадлежал «доктору» Гордону, служившему в боливийской армии американским советником. Вопреки титулу, его единственным свершением в области медицины было то, что он лично очень искусно расчленил оба запястья Че Гевары для снятия отпечатков с кистей рук.

«Зеленый берет» Гордон обеспечивал связь между боливийским «политическим контролем» и посольством США. Как специалист школы подготовки кадров по борьбе с партизанами в Манаусе (Бразилия), он сопровождал карательные отряды и следил за тем, чтобы никакие сантименты не мешали ходу операций.

Похищение Мартины ему не понравилось, но это дело Гомеса. Его же личной заботой было не попадаться ей на глаза.

Гомес вышел на улицу. Бешенство его поутихло. Он вспомнил о доне Федерико. Немец будет ругаться.

– Надо бы найти эту бельгийку и ликвидировать ее, – сказал он Гордону.

– Это вполне возможное решение, – осторожно ответил «зеленый берет».

Существовала некоторая разница между уничтожением неграмотных крестьян и убийством иностранки. Но мышление майора Гомеса не улавливало оттенков.

– У дона Федерико будут из-за нас неприятности, – настаивал боливиец. – Мы ему многим обязаны.

Его люди выкрали эту Мартину для того, чтобы уничтожить единственного свидетеля, позволявшего установить связь между доном Федерико Штурмом и исчезновением молодого американца.

Год назад немец прятал в своем имении целую группу «политического контроля», в то время преследуемого, и снабдил ее купленным в Панаме оружием. Такие услуги не забываются.

Гомес и Гордон подошли к брошенному на землю партизану. Левая нога его была забинтована, лицо – искажено болью.

Гордон сказал:

– Он стрелял в нас. Мы его пытали. Он ничего не знает.

Не говоря ни слова, майор достал свой «Херсталл» и выстрелил в грудь раненого. Тот подскочил и начал хрипеть. Изо рта потекла кровь.

– Мне надоели эти свиньи, – заявил Гомес.

Гордон промолчал. Следовало бы еще попытать пленного. Но в голове у Гомеса, как видно, была одна Мартина. Оставалась тройка связанных и посаженных спиной к тяжелому деревянному столу крестьян.

– Эти трое, – продолжал пояснения Гордон, – кормили и прятали людей с гор.

Гомес молча взглянул на них. В черных глазах майора блеснула ненависть. К тому же не терпелось поскорее возвратиться в Ла-Пас.

– Мачете! – приказал он.

Один из полицейских принес наточенное мачете. Помахивая им перед крестьянами, Гомес произнес:

– Ублюдки, сейчас вас всех расстреляют. Обычно вам отрубают руки после. А так как вам это уже все равно, то сегодня я поступлю наоборот.

Он подал знак, и полицейские отвязали одного их пленных. Двое солдат взяли его за плечи и подвели к столу. Крестьянин даже не успел испугаться. Мачете резко опустилось, и кисти несчастного упали на землю. Из обрубков хлынула кровь, заливая вонзившееся в дерево мачете. Крестьянин посмотрел на них и взвыл.

Раздалась очередь из М-16 и, сраженный в спину, он тут же упал. Подвели следующего, и майор Гомес снова занес мачете. Сила его была велика. Однажды одной рукой он задушил пленного... В три минуты все было кончено. Изрешеченные тела еще шевелились, но никто уже на них не обращал внимания. Один из солдат завернул в тряпку обрубки. В Ла-Пасе с них будут сняты отпечатки для картотеки тайной полиции.

После убийства Че Гевары это делалось уже всегда, чтобы по незнанию не уничтожить какого-нибудь важного руководителя.

Почувствовав себя немного лучше, майор Гомес заторопился в Ла-Пас, где надеялся разыскать Мартину, если, конечно, уже не было поздно.

О результатах этой карательной экспедиции населению будет рассказано, чтобы отбить у тупых крестьян желание помогать партизанам.

Майор направился к вертолету.

* * *

Мартина осторожно выглянула из зарослей. Послышался шум мотора. На противоположном конце долины показался джип, спешивший в сторону Ла-Паса. До места, где скрывалась девушка, ехать ему было минут десять.

Мартина пряталась у водопада уже сутки, но еще ни разу не решилась «проголосовать». Она ждала иностранцев. Многие туристы брали напрокат машины в Ла-Пасе, чтобы прокатиться до Янгас. Надо было дождаться кого-нибудь из них...

Но время шло, и силы Мартины таяли. Поначалу она боялась, что ее тут же поймают. Сбежав с фермы «политического контроля», она забилась в самую гущу джунглей, где долго не могла прийти в себя от тошноты. Потом, с горечью во рту, пошла прямо сквозь заросли. Мартина никогда не думала, что была способна на такое. Всю свою жизнь она будет вспоминать хлынувшую из глаза «чуло» кровь и его страшный вопль.

Пошел второй день, как она ничего не ела. Сырость пронизывала ее до мозга костей. Но надо было держаться.

С того момента, как к ней постучали люди из тайной полиции, она жила, словно в кошмарном сне.

Звук мотора становился громче. Мартина поползла по грязи в сторону дороги. Стиснув стучавшие от холода зубы и стараясь забыть о стонавшем от голода желудке, она стала ждать.

Когда до автомобиля было уже метров пятьдесят, она снова поползла.

За плоским ветровым стеклом Мартина разглядела светлые волосы. У большинства боливийцев волос такого цвета не бывает.

* * *

Вдруг перед джипом возникло что-то синее. Малко едва успел затормозить, что было сил нажав на педали. Машину занесло, и она ударилась о каменную насыпь.

Дверца резко открылась, и показалась мокрая от дождя белокурая голова, а женский голос спросил на английском языке:

– Вы едете в Ла-Пас? Умоляю вас! Возьмите меня с собой!

Малко еще не ответил, а девушка уже рухнула на заднее сидение. Она тряслась от холода и плача. Малко заглушил мотор и обернулся. Он увидел исцарапанное миловидное лицо и сумасшедшие глаза. Предчувствие, как молния, пронзило его.

– Вы – Мартина? – спросил он.

Девушка быстро распрямилась. Еще никогда Малко не приходилось видеть более удивленных глаз.

– Откуда вы знаете? – воскликнула, насторожившись, девушка. – Вы кто?

Сам не зная почему, Малко готов был петь и смеяться.

– Вы меня не знаете, – сказал он в ответ. – Но я приезжал сюда, чтобы вырвать вас из рук «политического контроля».

Мартина слабо улыбнулась.

– Я сбежала вчера. Всю ночь пряталась в джунглях. Они меня искали на вертолете. Я бы пошла в Ла-Пас пешком, если бы не встретила иностранцев. Вы – первые.

От удачи Малко был вне себя. Два часа кружил он вокруг Короико, прежде чем решил возвращаться.

Он включил газ, и машина тронулась. Лукресия набросила на дрожавшую Мартину свой жакет.

Как же вы смогли сбежать?

– Это было ужасно.

Девушка рассказала, как ей удалось заманить часового, как еле-еле успела одеться и выскочить из дома, как стрелял солдат, но не попал.

– Но зачем вы меня искали? И кто вы? – повторила она свой вопрос.

– Я искал тех, кто убил Джима Дугласа.

Мартина вскрикнула.

– Джим убит?

Она зарыдала снова. Лукресии не оставалось ничего другого, как пытаться ее успокаивать.

Малко был занят дорогой. Начался страшный ливень, и видимость сократилась до десяти метров. Лишь вспыхивавшие над горами молнии освещали шоссе.

Все еще рыдая, Мартина проговорила:

– Я боялась, что нечто в этом роде обязательно произойдет. В день его отъезда, часов в пять, явились полицейские. Меня тут же увезли на ферму. В грузовике. Там пришел какой-то толстый боливиец и меня изнасиловал. Сегодня он должен был снова ко мне прийти. Я была уверена, что после этого они меня сразу же убьют. Но тому хотелось использовать меня еще раз.

Один вопрос не давал покоя Малко, и он прервал рассказ бельгийки.

– Вы знаете, куда собирался Джим Дуглас в день его исчезновения?

Она отбросила мокрые волосы.

– Разумеется. К дону Федерико Штурму. Это возле озера Титикака. Он хотел расспросить его о Клаусе Хейнкеле.

– О Клаусе Хейнкеле?

От неожиданности Малко чуть было не сбросил всех с восьмисотметровой высоты.

– А чем вообще занимался Джим?

– Это был замечательный парень. Идеалист. Приехал в Боливию, чтобы провести какие-то расследование, затрагивавшие интересы ЦРУ. Кажется, по заданию журнала «Рэмпартс». Он говорил, что ЦРУ прилгало к услугам бывших нацистов и что это вызовет жуткий скандал.

Лукресия и Малко переглянулись. Выходило, что у Малко и молодого американца была одна и та же цель. Малко в нескольких словах объяснил бельгийке, зачем он сам приехал в Боливию. Мартина выслушала его молча. Затем сказала:

– Джим вам наверняка бы понравился... Надо отомстить за него. Я вам помогу. После того, что со мной произошло, мне уже больше ничего не хочется.

– С кем он поехал туда?

– Его повез один старый таксист по имени Фридрих. Надо бы его найти.

– Я его знаю! – воскликнула Лукресия. – Он постоянно дежурит перед гостиницей «Копакабана», на Прадо.

* * *

– Завтра я пойду в посольство и подам жалобу, – мрачно произнесла Мартина.

– Не советую вам выходить отсюда, – возразил Малко. – Пока вы в Боливии, смерть ходить за вами по пятам. Изнасиловавший вас майор Гомес – представитель законных властей этой страны, и вы для него теперь очень опасны. Я попросил Лукресию помочь вам завтра утром тайно выехать в Перу или Чили.

– Но я хочу отомстить за Джима! – запротестовала молодая бельгийка. – Эти мерзавцы...

– За него отомщу я, – сказал Малко. – Это моя работа. Мне за нее платят деньги. Вам же подвергать себя опасности нет никакой необходимости. Завтра вы уедете.

Мартина взглянула на него сквозь слезы. От горя губы девушки распухли, и она сделалась особенно привлекательной. Кроме Малко, в комнате никого не было. Мартину покрывало лишь легкое домашнее платьице, красиво облегавшее ее стройное тело.

– Если бы я вас не встретила, – прошептала она, – они бы меня поймали и расстреляли. Я вам обязана всем. Как мне вас отблагодарить?

По тому, как она на него посмотрела, Малко понял, что девушка хотела выразить свою благодарность лишь одним возможным способом. Он почувствовал, как теплая волна прокатилась по позвоночнику. Приблизившись вплотную к Мартине, он положил ладони на ее бедра. И тут же, как будто наделенная самостоятельной жизнью, нижняя часть ее тела прижалась к нему.

Послышался стук открывшейся двери, и голос Лукресии позвал:

– Малко!

Мартина отпрянула, повернулась и отошла к кровати.

Они молча посмотрели друг на друга.

Когда Лукресия вошла, бельгийка говорила:

– Мне кажется, я любила Джима... Он верил в нечто, совершенно не существующее... Это было великолепно...

* * *

Лукресия испытующе посмотрела на Малко:

– Ты с ней спал?

И, не дав ответить, сказала, пожав плечами:

– Впрочем, это не имеет значения... Завтра она улетает.

– Тебе удалось что-нибудь найти?

– Есть один самолет, который рано утром летит в Кочабамбу. Она поедет со мной... Самолет сядет в Лиме... Все устроила Хосефа. За пятьсот долларов.

– Это было трудно?

Лукресия иронически улыбнулась.

– В Боливии, – произнесла она, – имеется около трехсот тайных аэродромов, обслуживающих контрабандистов и торговцев наркотиками... Так что...

Малко вдруг подумал, что, к его великому сожалению, кроме имени, о Мартине ему не известно ничего.

Лукресия наклонилась к его уху и спросила:

– О чем думаешь?

– О визите к дону Федерико Штурму.

Глава 11

Малко искоса поглядел на Фридриха. Подбородок таксиста был заметно недоразвит, а глаза его прятались под очками-линзами. Череп водителя был гол, как колено. Одну ногу Фридрих приволакивал. Вся его манера держаться была заискивающая.

Как было условлено, он подобрал Малко в девять часов у Дверей гостиницы «Ла-Пас». У него была старая «Импала» кремового цвета. Прошедшей ночью Малко спал мало и плохо. Словно желая изгнать из его памяти воспоминание о Мартине, улетевшей несколько дней назад, Лукресия превзошла самое себя... Вчера вечером она договорилась с Фридрихом относительно поездки на озеро Титикака. И вот уже час, как они катились по прямому, как стрела, шоссе, пересекавшему Альтиплано, пустынный пейзаж которого без особого успеха разнообразили редкие саманные хижины.

Зацепившись за массив Иллимани, высота которого достигала шести тысяч метров, тяжелые тучи висели над горизонтом.

Неожиданно Фридрих нажал на газ, пытаясь обогнать группу пешеходов. Повернувшись к Малко, он сказал на немецком языке:

– Эти молодые – совершенно ненормальный народ! Каждую Пасху они таскаются к Копакабане... Три дня пешкодралом.

Он имел в виду один из священных городов на Титикаке.

Три дня пешком... Навьюченные, как верблюды, сотни юношей и девушек, в одиночку или группами, шагали по шоссе.

– Вам часто приходится возить народ с озера? – задал вопрос Малко.

– Почти каждый день.

Малко подался немного вперед, чтобы в зеркале заднего обзора уловить выражение лица таксиста.

– Вы их привозите всегда?

Фридрих нахмурился, а затем засмеялся, хрипло и устало:

– Разумеется! И их всех привожу обратно, майн герр! На Альтиплано ничего интересного нет.

Малко не поддержал его смеха.

– А вот Джима Дугласа, американца, вы не привезли, – заметил он с деланным безразличием.

Глаза таксиста вдруг застыли под толстыми стеклами. Шоссе он больше не видел. Малко взглянул вперед и заметил на дороге двух индианок, тащивших на веревке черного поросенка. Фридрих смотрел на них как бы в бессознательном состоянии. Его «Импала» неслась прямо на женщин.

– Осторожно! – крикнул Малко.

В последнюю секунду немец нажал на тормоза, и машина остановилась в клубах пыли. Одна из индианок отлетела в кювет вместе с черной свиньей, но сбитая левым крылом «Импалы» старуха упала на обочину. Страшно ругаясь, Фридрих заковылял к ней.

Сбежались работавшие неподалеку «чуло». Малко вылез из машины. Таксист достал двадцать песо (около двадцати долларов США) и протянул их старой индианке, не переставая осыпать ее бранью. Младшая индианка меланхолично протянула руку за деньгами.

Малко думал, что их сейчас линчуют, но никто из индейцев даже не пошевелил пальцем. Двадцать песо оказались достаточным выкупом за одну человеческую жизнь. Старуха же получила, как видно, довольно серьезную контузию. Но из-за бесчисленных юбок определять ее состояние было невозможно.

– Поехали, – буркнул Фридрих.

Они сели в машину. Немец сердито ворчал:

– Дуры! Так и лезут под колеса...

Малко спросил его:

– Вас выбил из колеи мой вопрос о Джиме Дугласе? Вы знаете, о ком я говорю... о парне с бородой, которого вы возили к дону Федерико Штурму.

Таксист снова сделался похожим на старую сердитую сову.

– Не понимаю, о ком вы говорите... Столько всякого народа приходится возить на Титикаку.

– Да, конечно... Но этот парень так и не вернулся, – безжалостно отметил Малко. – Мне известно, что вы отвезли его к дону Федерико. Но после этого никто его больше не видел.

Узловатые руки старого таксиста судорожно вцепились в баранку. Глаза его неотрывно смотрели на дорогу, избегая взгляда Малко.

– Вы ошибаетесь, – заявил он уже более твердо. – Этого молодого человека я обратно привез... Я вспомнил... Его ждала еще одна очень красивая блондинка.

– В котором часу это было?

– Часов в восемь или девять. Уже стемнело...

Мартина была арестована в пять. Фридрих врал.

– Почему вы не хотите мне помочь? – настойчиво продолжал Малко. – Дон Федерико Штурм – нацист, один из тех, кто преследовал ваш народ... Это ваши враги.

– Моя мать погибла в Освенциме, – глухим голосом произнес старик. – Но я ничем не могу вам помочь. Я ничего не знаю.

Растянутые и вялые губы Фридриха от страха побелели. Похоже, дон Федерико был действительно могущественным человеком, коли его так боялись даже враги. Все замолчали.

До озера Титикака оставалось но более десятка километров. Справа от шоссе Малко заметил ведшую к группе домов аллею.

– Не знаете, чье это хозяйство? – спросил он.

Таксист ответил не сразу.

– Это владение дона Федерико.

– Я передумал, – бросил Малко. – Мы едем туда.

Ему показалось, что Фридрих едва не зарыдал.

– Я не могу туда ехать, – застонал он. – У меня будут неприятности. Дон Федерико не любит, когда его беспокоят...

– Если вы отказываетесь туда везти, – пригрозил Малко, – я выйду здесь и пойду пешком. Но вы уже не получите ничего.

Буркнув что-то себе под нос, Фридрих пожал плечами и замолчал. Проехав около ста метров, он притормозил и свернул вправо, к аллее. Сердце Малко бешено колотилось. Несколькими днями раньше этот же путь проделал Джим Дуглас, после чего оказался в гробу другого человека.

Фридрих остановил «Импалу» посреди двора, перед свежевыбеленным домом.

– Подождите меня здесь, – распорядился Малко.

Он вылез из машины и подошел к тяжелой деревянной двери. Справа, в загоне, с гордым видом жевала свою жвачку лама-викунья. Все дышало миром и спокойствием. Не успел Малко постучать в дверь, как она открылась, и показавшийся на пороге индеец спросил:

– Что угодно, сеньор?

– Мне нужно видеть дона Федерико.

Индеец подумал несколько мгновений и впустил гостя в библиотеку. Ее стены были уставлены полками, украшенными альпинистскими принадлежностями и картинами примитивистов. Это напомнило Малко его собственный замок. Индеец закрыл за ним дверь. Малко опустился в широкое и глубокое кресло. Миниатюрный пистолет слегка надавил на правое бедро. Малко не хотелось повторять участь Джима Дугласа.

Он прислушался, ловя каждый звук... А что если Клаус Хейнкель где-то здесь, рядом?

* * *

Стального цвета глаза Штурма были остры, как скальпели. Его кисть была энергична и значительно более красноречива, нежели голос, которым он произнес:

– Вы хотели меня видеть, герр...

– Линге, князь Малко Линге.

Титул гостя, похоже, не произвел впечатления на бывшего эсэсовца. Как кол, прямой, с безукоризненным пробором, в твидовом пиджаке, он стоял перед Малко, явно удивленный визитом.

– Вероятно, у нас есть общие знакомые?

Малко понял, что дон Федерико его прощупывал, желая донять, к какой категории посетителей отнести визитера. Только знание гостем немецкого языка удерживало хозяина дома от того, чтобы приказать его выпроводить. Для Малко наступил момент, так сказать, бросаться в воду.

– В некотором смысле – да, – ответил он. – Я ищу следы некоего Джима Дугласа. В последний раз его видели здесь. И мне подумалось, может, вы располагаете сведениями о его дальнейшей судьбе.

Немец остался холоден, как мрамор. Но его нижняя губа непроизвольно напряглась. Голос Штурма стал ледяным.

– Кто вы?

Малко скромно улыбнулся.

– По поручению одной официальной службы американского посольства я ищу пропавшего гражданина Америки.

– Какой службы?

– Той, которой руководит Джек Кэмбелл.

– Вы не американец, – пролаял дон Федерико Штурм. – А я не знаю никакого Джека Кэмбелла.

– Позвоните в посольство, если сомневаетесь в моих полномочиях, – продолжал Малко. – Но мне бы хотелось, чтобы вы сказали что-нибудь по поводу Джима Дугласа.

Они стояли друг против друга посреди комнаты.

Немец смерил Малко глазами.

– Кто вам наговорил этого вздора?

– Таксист, что привез меня сюда, – ответил Малко. – Тот самый, что доставил к вам Дугласа.

– И увез обратно, – оборвал гостя Штурм. – Я не захотел иметь дело с этим агитатором.

– Значит, он все-таки у вас был?

Дон Федерико повел плечами.

– Да. Но поводу совершенно странной истории... Он мне показался очень экзальтированным, этот молодой человек... даже фанатиком. Я его тут же выставил за дверь.

– И вам не известно, что с ним стало потом?

– Абсолютно.

Малко и Штурм замолчали. Слегка изменив интонацию, немец продолжил:

– Пойдемте, спросим шофера... он подтвердит.

Они вышли. Завидев Малко и дона Федерико, Фридрих вылез из машины и с перепуганным видом заковылял им навстречу. Не дойдя двух шагов, вытянулся по стойке «смирно».

– Я уже объяснял этому господину, – запричитал он плаксивым голосом, – что...

– Да, да! – прервал его Штурм. – Это просто смешно.

– Йя, йя, – по-немецки стал поддакивать старик. – Это смешно...

Он начал нервно переминаться с ноги на ногу и вдруг обратился к Малко с просьбой:

– Вы мне разрешите съездить в полицейский участок в Уарину? Боюсь, из-за этой индианки у меня будут большие неприятности на обратном пути...

И, повернувшись к дону Федерико, принялся торопливо объяснять, что с ним произошло на шоссе.

Тот расцвел в добродушной улыбке.

– Замечательная идея, – одобрил он. – Поезжай, мой славный Фридрих. А я им позвоню и попрошу быть к тебе снисходительнее. К тому же у меня будет повод пригласить гостя отведать нашего скромного «чучарона»[5].

Жестокость исчезла из голубых глаз дона Федерико И Малко пока не понимал причины этого изменения Фридрих быстро сел в «Импалу» и погнал ее так, будто за ним гналось все гестапо сразу. Дон Федерико произнес с добрейшей улыбкой на лице:

– Бедняга... настрадался во время войны. Да и сейчас ему приходится туго...

Цинизм Штурма заслуживал золотой медали: встреться ему Фридрих тридцать лет назад, он пустил бы его на мыло...

– Пойдемте. Я представлю вас Кантуте, моей ламе, – сказал немец.

Они подошли к загону. Вышел «чуло», и дон Федерико крикнул ему, что сеньор иностранец останется обедать. Несколько минут Малко наблюдал, как хозяин дома перебирал в пальцах шелковистую шерсть викуньи. Затем он направились в столовую. Дон Федерико вежливо пропустил гостя вперед. Малко увидел накрытый стол и вздрогнул: на нем стояло четыре прибора.

Он быстро обернулся и успел уловить на лице немца выражение крайнего раздражения.

– Нас четверо?

Дон Федерико заставил себя улыбнуться:

– Нет... «Чуло» решил, что Фридрих останется... А я приютил на несколько дней одну мою хорошую знакомую, у которой дома произошло большое несчастье... Я сейчас схожу за ней.

И он тут же повернулся к лестнице... Все было мило и невинно: накрывший стол человек просто ошибся... Малко ждал недолго.

Дон Федерико появился в сопровождении молодой и очень красивой брюнетки в костюме из бежевой кожи.

Ее портрет Малко видел у Педро Искиердо. Это была любовница Клауса Хейнкеля.

– Этот соотечественник – что-то вроде следователя, работающего по заданию американского посольства, – весело пояснил дон Федерико, представляя Малко. – Он полагает, что я арестовал того сумасшедшего американца, приезжавшего как-то к нам... Вы, наверное, помните его... он был такой, с бородой, высокий...

– Помню, – мелодичным грудным голосом ответила молодая женщина, лицо которой внезапно побледнело, а натянутая улыбка сделала ее почти уродливой. В глазах собеседницы дона Федерико Малко прочитал страх и покорность. Исходившая от нее напряженность ощущалась почти физически. Под тяжелой кожаной одеждой красавицы угадывалось великолепное тело.

Хозяин дома тронул ее за руку:

– Мне нет прощения – я не представил вас. Донья Искиердо, моя хорошая знакомая. Отдыхает в этом доме после тяжелой семейной трагедии. Так что, если я кого и прячу у себя, так это ее!

Штурм засмеялся, деревянно наклонился и поцеловал женщине руку. Та смотрела на него, как лягушка на ужа.

Галантно подставив Монике Искиердо стул, немец извинился:

– Вынужден ненадолго вас покинуть. Надобно позвонить в полицию... помочь нашему доброму Фридриху... чтобы у него не было больших проблем.

Малко и Моника остались одни, лицом к лицу. Малко нарушил молчание первым:

– Вы – супруга того самого человека, которого убили несколько дней назад?

– Да, – еле слышно произнесла женщина.

Малко почему-то показалось, что она была на грани нервного припадка.

– Это ужасно, – сказал он. – Вы прислали сюда отдохнуть?

– Да. Отдохнуть.

Моника забыла уточнить, что «отдохнуть» приехала она сюда до гибели мужа... Пользуясь отсутствием дона Федерико, Малко продолжал:

– Мне приходилось встречаться с вашим мужем...

Моника вздрогнула и испуганно взглянула на собеседника.

– Вы с ним виделись? Зачем?

– Я искал Клауса Хейнкеля.

Женщина вдруг сникла:

– Клаус Хейнкель... Но вы из американского посольства...

Объясниться они не успели. Возвратился дон Федерико. Он был озабочен.

– Я сделал все, что мог, для Фридриха... Но, судя по голосу, у него серьезные неприятности...

Моника взяла свой бокал вина и залпом выпила почти половину. Теперь Малко понимал, почему маленький «чуло»-миллиардер так сильно был влюблен в нее. Эта была Ракель Уельш, но без ее вульгарности...

Дон Федерико торжественно произнес:

– В вашу честь, мой дорогой, мы выпьем «Драхенблута»[6]. Этот настоящий рейнвейн даст нам возможность немного отдохнуть от ужасных чилийских вин.

Немец любил пожить! От самого Кристофля, из Парижа, невзирая ни на какие затраты, он выписал все сверкавшее на его столе серебро.

~~

Сливки с карамелью имели привкус бензина, и Малко отодвинул свою тарелку. Несмотря на усилия дона Федерико, разговор не клеился. Донья Искиердо сидела молча, будто проглотив язык. Она наклоняла голову всякий раз, когда Малко пытался поймать ее взгляд. Прежде чем произнести слово, она стремилась заручиться немым согласием дона Федерико. Никто не произнес имени Клауса Хейнкеля, но все трое думали только о нем. Малко был раздосадован. Невозможность что-то сделать бесила его.

Он то и дело натыкался на стену. Даже если бы этот военный преступник и скрывался в имении Штурма, для Малко он оставался вне досягаемости. Единственный человек, который мог бы ему что-то сказать, была Моника Искиердо, но она полностью зависела от хозяина дома. Малко спрашивал себя: «Не ошибался ли Искиердо относительно ее? Не была ли она больше любовницей Штурма, чем Хейнкеля?..» С другой стороны, за что-то все-таки был убит Джим Дуглас!.. Оставалось одно: налечь на Фридриха при возвращении в Ла-Пас.

– Не скучно ли в этом медвежьем углу такой красивой женщине, как вы? – лукаво спросил он Монику. – Неужели вам не хочется в Ла-Пас?

Молодая женщина медленно покачала головой:

– Нет. Мне здесь хорошо.

Малко подумал, что ему нечего особенно терять и, обратясь к дону Федерико, задал вопрос:

– Вы случайно не знаете, что стало с этим Клаусом Хейнкелем? По нашим сведениям, именно его искал Джим Дуглас...

Немец даже бровью не повел.

– Вот-вот, – проговорил он, – Этот юный идиот тоже думал, что он здесь. Все это – пустая болтовня... Этот Хейнкель, должно быть, скрывается в Парагвае. Там ему было бы спокойнее.

Во дворе послышался шум мотора. Почти сразу же прислуживавший за столом «чуло» склонился к хозяину и что-то прошептал.

Дон Федерико встал:

– Прошу прощения. Меня зовут.

Он вышел. Не теряя времени, Малко спросил Монику:

– Вы приехали сюда до гибели вашего мужа. Зачем?

На мгновение гнев исказил красивое лицо молодой вдовы.

– А вам какое до этого дело? – сухо ответила она.

– Вам ничего не известно об исчезновении Джима Дугласа?

На этот раз взгляд ее уже не был столь жестким. Малко почувствовал, что она была готова что-то сказать, но тут появился дон Федерико. Он казался огорченным.

– Мой дорогой, – обратился он к Малко, – похоже, мне придется везти вас в Ла-Пас самому.

– Простите?

В серо-голубых глазах немца блеснула еле заметная ирония, как тогда, в церкви Сан-Мигеля, во время мнимых похорон Клауса Хейнкеля.

– У несчастного Фридриха были слабые нервы. Когда ему сказали, что отберут «Импалу», он покончил с собой. Повесился в карцере уаринской полиции.

Малко подумал, что он ослышался.

– Что вы сказали? Повесился?..

– Оказывается, та индианка умерла. Мое заступничество Фридриху не помогло. Здешние полицейские – народ крутой... А без машины ему было не на что жить. Этого удара он не вынес...

Что-то звякнуло. Малко вздрогнул. Моника Искиердо уронила свои бокал с рейнским вином. Малко кипел от злости. Дон Федерико был в самом деле всемогущ!

Вот для чего нужно было это приглашение на обед! За это время было уничтожено последнее звено свидетельств. Бедный старый Фридрих!

Малко поднялся. Ему надо было поговорить с полицейскими. Дон Федерико пошел за ним. Во дворе стоял армейский лендровер. Возле него курили двое полицейских. Заметив дона Федерико, они почтительно замерли, заискивающе глядя ему в глаза.

Зрелище было мерзкое. Малко в душе выругался и от беседы отказался. Повернувшись к хозяину «эстансии», спросил:

– Когда я могу ехать в Ла-Пас?

Тот слегка поклонился и, источая иронию, сказал:

– Хоть сейчас, мой дорогой. Я дам вам свою машину и водителя... Только, пожалуйста, будьте осторожнее с индианками... Я очень дорожу своим шофером.

Малко возвратился в столовую попрощаться с Моникой Искиердо. Она вытирала глаза, будто только что плакала. Наклонившись к руке для поцелуя, Малко тихо произнес:

– Если окажетесь в Ла-Пасе, буду рад вас видеть. Я живу в отеле «Ла-Пас», в тридцать восьмом номере.

Она не ответила.

– Машина ждет, – объявил вошедший в столовую дон Федерико.

Малко вышел следом за немцем во двор. Прежде чем сесть в шикарный, стального цвета, «Мерседес-280», он взглянул на дона Федерико и сказал:

– Возможно, мы еще увидимся.

Скроив что-то похожее на улыбку, тот ответил на испанском языке:

– Как знать?.. До скорого... – и, уже забыв о госте, с нежностью посмотрел через его плечо на викунью.

Малко устроился на заднем сиденье, и «Мерседес» помчался. Маленький, чернявый «чуло», шофер дона Федерико, вел машину быстро и хорошо. За стеклами пролетало Альтиплано. Малко думал свои невеселые думы. Защищавшие Клауса Хейнкеля не останавливались ни перед чем. Убиты Джим Дуглас, Педро Искиердо, Эстебан Баррига, а теперь и бедный старый Фридрих. И все из-за какого-то отставного рядового служителя ужаса!.. Почему такие разные люди, как дон Федерико, Джек Кэмбелл и майор Гомес, столь отчаянно его оберегают? Похоже, вся Боливия сплотилась ради того, чтобы Клаус Хейнкель навеки остался Клаусом Мюллером.

Глава 12

Малко отчаянно пытался выбраться из складок чертовски тяжелого савана. А в это время молоток вколачивал гвозди в крышку его гроба.

Малко разлепил глаза. В течение нескольких секунд он лежал, не узнавая своего унылого номера в гостинице «Ла-Пас». Сон продолжался, удары – тоже.

Но удары наносились по двери его комнаты.

– Эй! В чем дело? – крикнул он.

– "Политический контроль", – ответил мужской голос.

С великим трудом Малко сбросил одеяло, вероятно, изготовленное из крокодильего пуха – весило оно не меньше тонны. Одуревший ото сна, накинув кимоно, он повернул ключ и едва не получил дверью по носу.

В номер ворвались трое худых, усатых и свирепых мужчин, полностью соответствовавших своей мрачной униформе. Высокий приставил кольт-38 к животу Малко.

– Сеньор, соблаговолите поднять руки, – произнес он с придворной кастильской любезностью.

В голосе этого человека с сальными волосами и в остроносых бутсах было столько фальши, что Малко поспешил повиноваться. Двое других полицейских принялись обшаривать комнату, бесцеремонно вытряхивать содержимое ящиков и полок. Внезапно один из них сунул руку в чемодан и издал радостное ржанье. Малко взглянул и остолбенел: в руках жеребца трепетала пачка стодолларовых банкнотов США. Негодяй принялся их вычерпывать из чемодана и бросать на постель.

«Откуда взялось все это богатство?» – думал изумленный Малко.

Задать этот вопрос вслух времени ему не дали. – Именем Республики и Бога! – торжественно произнес полицейский. – Вы арестованы!

Один из его коллег завернул деньги в старый номер «Пресенсии». Двое других следили за тем, как Малко одевался. Они даже не заглянули в чемодан «самсонит», где находился миниатюрный пистолет. Не обращая внимания на протесты арестованного, они грубо вытолкнули его из комнаты. Малко хотел было позвонить, но, получив удар прикладом по руке, выронил трубку.

Служащий регистратуры стыдливо опустил очи долу, когда полицейские запихивали постояльца в старый черно-белый казенный «Шевроле». Свернув вправо, на улицу Абайи Хунина, машина поднялась на площадь Мурильо. К своему изумлению, Малко увидел в руках полицейских свой «самсонит». Там находились отпечатки пальцев Клауса Хейнкеля и его досье.

* * *

Внутренний двор Национального разведывательного управления был заполнен терпеливо ожидавшими своей участи индейцами, сидевшими прямо на земле. В следственный отдел тянулся длинный хвост. Трое злых, как собаки, усачей потащили Малко к ведшей на второй этаж лестнице, затем втолкнули в полупустую комнату. На висевшей в глубине мрачной картине были детально изображены подробности какого-то убийства.

Высокий полицейский пристегнул Малко наручниками к креслу и, положив кейс и доллары на стол, удалился.

Почти одновременно вошел массивный человек в светлом костюме. Малко сразу узнал его. Это был майор Гомес, которого он видел во время похорон и возле фермы в Короико.

Когда майор сел перед арестованным, полы его пиджака разошлись, и Малко увидел на бедре полицейского длинноствольный пистолет. Лоснящееся лицо Гомеса ничего не выражало, зато его поросячие глазки умно поблескивали. Руки майора были ухожены. На левом запястье сверкал огромный «Ролекс». Гомес стал молча изучать паспорт Малко. Затем принялся за банкноты, один из которых даже посмотрел на свет. Перейдя к оружию Малко, он снял его с предохранителя и, состроив недовольную мину, сказал:

– Зачем вам пистолет, сеньор?

По-английски он говорил свободно, но с сильным акцентом.

Малко был вне себя от злости:

– Зачем меня сюда привезли? Кто вы такой?

Боливиец гордо произнес:

– Я – майор Уго Гомес, начальник службы политического контроля. Я имею право задерживать любого. И мне хотелось бы знать, для чего вам нужны фальшивые доллары?

Это уже было слишком! Малко задыхался от гнева:

– Я тоже хотел бы это знать! Мне не известно, настоящие они или нет... Я их вижу впервые!

Майор покачал головой:

– Это не лучший способ защиты, сеньор. Мы следим за вами с самого вашего прибытия в Боливию и знаем, для чего вы здесь.

– Да? И для чего же?

– Для того, чтобы купить крупную партию кокаина, Вы из мафии. У вас были контакты с такими известными представителями наркобизнеса, как, например, Хосефа... И вот еще эти фальшивые доллары...

Малко чувствовал, что сходит с ума. Первейшее правило его работы заключалось в том, чтобы НИКОГДА и ни при каких обстоятельствах не открывать своей принадлежности ЦРУ, ибо никогда не известно, какая на это будет реакция. Единственно, что он мог себе позволить – это назвать имя того или иного ответственного чиновника из Компании.

– Все это – вздор, – сказал Малко. – В Ла-Пасе находится человек, который может вам доказать, что я не торговец наркотиками. Это – Джек Кэмбелл, директор Ю. Эс. Ай. Эс.

Боливиец играл паспортом задержанного. – Вы не американец, – заметил он. – У вас австрийский паспорт.

– Джек Кэмбелл – мой личный друг, – сухо произнес Малко. – И я такой же американский гражданин.

Майор не спеша закурил сигаретку и стал считать банкноты.

– Здесь двести двенадцать тысяч долларов США, – сказал он, наконец.

– Я вам уже говорил, что...

Боливиец наклонился к Малко и ласково, по-отечески поглядел ему в глаза. От его шевелюры разило бриолином.

– Тысяча извинений, сеньор, но у меня имеется строжайший приказ покончить с торговлей наркотиками. Я не собираюсь портить вам жизнь. Мы очень гостеприимны по отношению к иностранцам. Американцы – наши друзья. Вы просто подпишете заявление о том, что приехали в Боливию с двумястами двенадцатью тысячами долларов с целью приобретения кокаина. Мы вас вышлем и забудем эту злосчастную историю. Доллары же, конечно, конфискуем.

– Никогда, – отрезал Малко.

Майор Гомес засунул мизинец в левое ухо и сильно потряс им.

– Я ваш друг, сеньор, – грустно произнес он. – При нынешних законах я могу держать вас в тюрьме очень и очень долго. И даже в концлагере. А концлагерь – штука неприятная. К тому же в Камири очень жарко.

Малко изо всех сил старался не паниковать. Как сильно блефовал боливиец? Вся эта акция была следствием побега Мартины и его собственного визита к дону Федерико. Пока майор ничего не нашел, опасаться не приходилось. Меня хотят во что бы то ни стало выдворить из страны.

Следовательно, имеется желание что-то скрыть. Этим «что-то» может быть только Клаус Хейнкель. А я, Малко, могу исчезнуть, как Джим Дуглас, в чужом гробу. Я пропал, если дам себя запугать.

Малко посмотрел в глаза боливийцу и сказал:

– Меня подставили. Вы это прекрасно знаете. Я хочу, чтобы вы вызвали Джека Кэмбелла и адвоката.

Боливиец изменился в лице. Ударив ладонью по столу, он завопил:

– Нахал! Бродяга!.. Майору Гомесу «я хочу» не говорят!

Он встал, открыл дверь и рявкнул:

– Рамон!

Появилось нервно-заискивающее, изъеденное оспой лицо.

– В пятую! – бросил майор парню, а когда Малко вставал, отработанным движением нанес арестованному удар по лодыжке квадратным носком ботинка. Острая боль пронзила ногу Малко.

Рамон отстегнул один из наручников и, как теленка, потащил Малко по коридору. По внутренней лестнице они спустились в подвал. От едкого запаха пота и грязи Малко едва не задохнулся. Голая лампочка освещала обитые железом двери. Открыв одну из них, полицейский толкнул арестованного внутрь камеры.

Это был мрачный карцер, размером четыре на четыре метра.

– Подыхай, выбл...к, – любезно проговорил Рамон.

На этом придворные изыски кончились. Дверь захлопнулась. В слабом свете лампочки Малко разглядел сидевшего в углу человека. Его руки были заведены за спину, ноги связаны. Лицо покрывали ссадины и запекшаяся кровь. Увидев новичка, он поднял голову и застонал.

Малко подошел ближе и ужаснулся. Один конец проволоки был накручен на шею «чуло», другой – вокруг яичек, что не давало несчастному разогнуться. Малко попытался было размотать проволоку, но без плоскогубцев это оказалось невозможно. Когда же он нечаянно задел страшно раздувшиеся яички сокамерника, тот взвыл.

Из соседней камеры ответили криками, за которыми последовали звуки ударов, ругани и дикое завывание смертельно мучимого человека.

Малко прислонился к сырой стене. Картина была впечатляющей. Если, конечно, это не было инсценировкой. Малко вполне могли убить или замучить в одном из подземелий, и никто об этом никогда не узнал бы.

Чтобы не думать о страшно распухших яичках несчастного товарища, он стал вспоминать проведенный с Лукресией вечер. Они встретились после поездки к дону Федерико. Пообедали у «Максима», в наименее плохом ресторане на Прадо. С ужасом узнав о мнимом самоубийстве Фридриха, девушка принялась умолять Малко плюнуть на этого Клауса Хейнкеля... Потом они вместе позавтракали... Теперь отпечатки пальцев немца были в руках у майора Гомеса.

* * *

Малко проснулся от удара ногой. Он открыл глаза и увидал двух зверски злых полицейских в рубашках с засученными рукавами.

– Эй ты, выбл...к! Поднимайся!

Малко встал. Ему тут же надели наручники. Почти одновременно нанесенный удар в живот согнул Малко пополам. Удары посыпались, как град. Полицейские били методично, целясь в наиболее болезненные точки, и естественно, не жалея сил. Когда Малко упал, люд Гомеса стали бить его ногами, молча и деловито, как по боксерской груше. От удара по селезенке Малко вскрикнул. Животный страх охватил все его существо. Было похоже, что эти типы получили приказ забить его до смерти.

Но побои прекратились так же внезапно, как и начались. Полицейские подняли Малко и освободили от наручников. Младший произнес краткое наставление:

– Постарайся, милый, вести себя учтиво с майором, а не то тебе переломают кости и отрежут яйца.

От ответа Малко воздержался. И не успел он натянуть пиджак, как оказался в коридоре. Малко не ел уже более суток и практически ничего не пил, не считая нескольких глотков гнилой воды. От голода и страшной жажды его качало. Один из конвоиров подтолкнул Малко кулаком:

– Ну! Педик! Шагай!

* * *

Упитанное лицо Уго Гомеса все так же лоснилось. Но на нем уже не осталось и тени былой любезности. Он протянул арестованному бумагу с напечатанным на машинке текстом.

– Вот ваши показания, сеньор. Предлагаю подписать. Туда внесены номера всех ваших банкнотов.

– Поставьте в известность американское посольство, ответил Малко, стараясь сохранить спокойствие. – Я совершал никаких преступлений.

Голова Малко кружилась, и он с большим трудом держался на ногах. Гомес подошел и, не говоря ни слова, изо всех сил ударил по лицу. Его часы зацепились за ухо Малко, и тому показалось, что оно оторвалось.

Малко был уверен, что Джек Кэмбелл знал о его задержании. Если бы Гомес не был в курсе связей арестованного с ЦРУ, ему бы не понадобился весь этот театр для удаления Малко из Боливии. Но ему нужны были хоть какие-то доводы, которые позволили бы оправдаться в главах американцев.

– Даю тебе еще сутки на размышление, – сказал Гомес и сделал знак увести арестованного.

Когда Малко проходил по внутренней галерее, он услышал крик, долетавший со двора. Взглянув вниз, он увидел Лукресию, махавшую в его сторону руками. Она, как одержимая, ринулась к деревянной лестнице. Выйдя на крик из кабинета и увидев девушку, Гомес что-то рявкнул, и толпа полицейских высыпала на галерею.

Заметив их, Лукресия бросилась к выходу и мгновение спустя бежала по улице Аякучо. Не успел Малко проводить ее глазами, как полицейские, явно желая наказать за то, что он видел Лукресию, обрушили на него груду ударов и поволокли по лестнице. «Ни к чему хорошему это не привело бы, – подумал Малко. – Бросили бы в тюрьму – и только. Те, кто защищает Хейнкеля, похоже, люди всемогущие в Ла-Пасе».

* * *

Затянутый в клетчатый желтый пиджак, Джек Кэмбелл мрачно взирал на Малко. Майор Гомес казался еще более растолстевшим. Малко пытался скрыть свою радость. После того дня, когда он увидел Лукресию, ему пришлось провести еще один малоприятный день в подвале. «Чуло» с проволокой умер около часа дня.

– Вас известили о моем незаконном задержании? – спросил Малко американца. – Вот уже два дня, как меня держат здесь по совершенно фантастическому обвинению.

Взгляд того, к кому он обращался, был откровенно враждебным. Кэмбелл прокаркал:

– Полуофициальное уведомление об этом я от майора Гомеса получил. Но, принимая во внимание тяжесть обвинения, решил не вмешиваться в дела боливийского правосудия.

Стоявшая в глубине кабинета голова покойного президента Барриентоса хитро, как почудилось Малко, подмигнула ему. В стране, где Преступление давно свернуло шею Правосудию...

– Никакой торговлей я не занимаюсь, и меня просто подставили, – сухо произнес Малко. – Для чего? Вам это известно не хуже, чем мне.

Большего он сказать не мог.

Малко был вне себя от злости, видя, что Кэмбелл и Гомес были заодно.

– Даже если я должен буду просидеть в этой камере десять лет, я не признаю обвинения в торговле наркотиками. А если меня убьют, то отвечать за это будете вы.

Майор Гомес сидел с отсутствующим видом. Зато Джек Кэмбелл проворчал:

– Убивать вас никто не собирается. Более того, я здесь именно для того, чтобы присутствовать при вашем временном освобождении. Майор Гомес согласился внять моим просьбам, вопреки собранным против вас уликам. Разумеется, вам придется покинуть Ла-Пас в двадцать четыре часа! Завтра в половине первого из Браниффа летит самолет.

Уго Гомес что-то нацарапал на бумагах, которые затем протянул Кэмбеллу. Малко пальцем указал на «самсонит», все еще лежавший на столе майора.

– А мои вещи?

Бесцветным голосом Гомес произнес:

– Это улики, сеньор. Они уже опечатаны и остаются в распоряжении боливийского правосудия... Заберите паспорт. Завтра он вам пригодится.

Малко почувствовал, как злость в нем закипает снова.

– В этом чемодане находятся документы, принадлежащие американскому правительству, – сказал он, сдерживая себя. – Надеюсь, мне их вернут.

Боливиец осклабился.

– Если то, что вы говорите, верно, эти документы будут переданы мистеру Кэмбеллу или поверенному в делах...

В этом и заключался финт, проделанный Кэмбеллом. Он, должно быть, убедил майора, что поскольку отпечатки пальцев Хейнкеля у них, Малко более опасности не представляет!.. Даже если пожалуется Лэнгли.

Но за каким дьяволом, вопреки инструкциям другого отдела ЦРУ, Кэмбелл так подыгрывает боливийцу?

Однако сейчас главным было выбраться отсюда. Встав, Малко взял из рук Гомеса паспорт. Прощание было кратким.

Оказавшись на внешней галерее, Малко облегченно вздохнул. Во дворе, как всегда, было полно народу. С грустью вспомнив о несчастном сокамернике, он с наслаждением вдохнул свежего воздуха.

Когда они оказались на площади Мурильо, Джек Кэмбелл раздраженно сказал:

– Я вас вытащил из такого дерьма!.. Увидимся завтра в аэропорту Эль-Альто. Не опаздывайте. Я не хочу новых объяснений с боливийскими властями...

Малко подумал, надо ли ему сейчас же влепить Кэмбеллу ногой в живот или подождать когда поднакопятся силы. Он выбрал второе и, не сказав американцу ни слова, быстро зашагал вниз по улице Аякучо.

Не прошел он и двадцати метров, как дробный стук каблучков заставил его оборотиться. Запыхавшаяся Лукресия бросилась ему на шею. Склон был крутой, и они чуть было не скатились до самого проспекта Камачо. После дождя дорога была скользкой, и машины в старый город не ездили.

– Ужасно хочется есть, – сказал Малко.

– Я приготовила для тебя такую «аппарийаду»!.. Такой ты еще никогда не пробовал... – ответила Лукресия. – Я жутко за тебя боялась...

– Как ты меня разыскала?

Она радостно тряхнула головой.

– В отеле мне сказали, что тебя арестовали. Мне удалось узнать, куда тебя увезли. Я хотела, чтобы они знали, что я тебя видела. Потом я помчалась в американское посольство. Встретила консула и пригрозила ему скандалом. А так как я тебя видела, Гомесу отпереться было уже невозможно.

– Но ты ведь рисковала!

– Нисколько! Отец мой слишком известен. Конечно, могли бы избить, но они меня не догнали.

Лукресия была ценным союзником. Малко остановился.

– Не знаешь, откуда можно позвонить за границу?

– Из И. Тэ. Тэ., на улице Сокобайя. Это рядом с моим домом.

– Пошли.

* * *

Джек Кэмбелл собирался выходить из кабинета, когда на пороге неожиданно появился Малко. Его золотистые глаза стали зелеными. Американец открыл рот, но Малко, не дав ему произнести и слова, втолкнул в кабинет и закрыл дверь.

– Дорогой мой Кэмбелл, – произнес он ледяным голосом, – или вы меня спокойно выслушаете, или я вас выброшу в окно.

– Вы что? Рехнулись? – пробормотал американец.

– Нет. Просто я только что звонил Давиду Уайзу. Вы знаете, о чем идет речь. Не так ли? Он подтвердил приказ найти Клауса Хейнкеля и добиться его ареста. Для этого у него имеются такие же важные причины, как и у вас. Через несколько месяцев состоятся выборы, и руководство не желает оскандалиться. Группа журналистов готовила дело о Клаусе Хейнкеле... Все это вам подтвердят телеграммой в ближайшие несколько часов... Так что я не улетаю... Государственный департамент в связи с этим телеграфировал министру внутренних дел Боливии... А поскольку вы в таких хороших отношениях с майором Гомесом, то поставьте его в известность сами...

Малко вышел из кабинета и вежливо раскланялся с кошмарным усатым секретарем.

Он чувствовал, что силы к нему начинают возвращаться.

Глава 13

Сердце Малко колотилось, когда он вскрывал оставленный в его ячейке конверт.

«Приходите сегодня вечером, в восемь часов, на авеню Санчеса Лимы, дом № 4362. М. П.»

Итак, снова за дело! После крутой беседы с Кэмбеллом Малко позвонил израильскому консулу Моше Порату. Это была одна из его последних карт.

Но израильтянин был уклончив и никак не хотел назначать свидание...

Было без пяти минут восемь. Указанный в записке адрес не был адресом Моше Пората.

Не готовилась ли новая западня? На всякий случай Малко оставил записку для Лукресии. Чтобы было известно, куда он поехал.

Шел дождь. Такси пришлось ловить целых десять минут. Авеню Санчеса Лимы находилось несколько ниже Прадо, в богатом квартале. Немного дальше была резиденция президента республики, и потому под каждым фонарем стояло по полицейскому.

Дом № 4362 оказался виллой желтого цвета с крыльцом. Рядом располагалось посольство Аргентины. Внутри виллы горел свет. Щедрой рукой Малко отвалил таксисту два песо и взбежал по ступенькам.

* * *

Два сидевших в широких креслах массивных и широкоплечих блондина, похожих друг на друга, как братья-близнецы, улыбнулись севшему напротив них Малко. Моше Порат сказал гостю:

– По понятным причинам я не стану представлять вам моих друзей. Их зовут, скажем, так: Самюэль и Давид...

Самюэль и Давид одновременно посмотрели на Малко, а израильский консул тут же перешел к делу.

– Мы внимательно следим за тем, что вы делаете. Мы в курсе всех событий. Знаем о вашем похищении майором Гомесом. Но до сих пор у нас не было указаний из Тель-Авива. Самюэль и Давид только что прилетели в Ла-Пас. Они оба из 6-го Отдела. Вы знаете, что это такое?

– Знаю, – ответил Малко.

6-й Отдел Разведуправления Израиля занимался военными преступниками.

«Наконец-то, хоть какая-то помощь», – подумал Малко.

– Как жаль, – сказал он, – что вас не было со мной у дона Федерико. Я уверен, что Клаус Хейнкель сидел там.

Моше Порат кивнул головой:

– Мы тоже в этом уверены. Но это почти ничего не меняет. Здесь мало что можно сделать силой. Иначе мы давно бы ее применили. Фредерик Штурм слишком связан с боливийцами. У нас были очень большие неприятности, когда два года назад мы начали им продавать оружие. Из-за этого погибло четыре человека.

– В таком случае, почему вы меня пригласили? – разочарованно спросил Малко.

Ответ дал Самюэль.

– Потому, – сказал он по-английски, – что мы высоко ценим борьбу, которую вы ведете для того, чтобы Клаус Хейнкель предстал перед судом. Мы попробуем вам помочь.

– Вам известно, почему дон Федерико так старательно оберегает Хейнкеля?

Малко пожал плечами:

– Они оба нацисты. Не так ли?

– Не только поэтому. Клаус весьма незначительный нацист, в то время как Штурм – фигура важная. Но Хейнкель имел контакты с Мартином Борманом и много о нем знает. Кроме того, он тесно связан с неким «отцом Маски», американским священником, проживающим на авеню Камачо. Там прячется Борман. Клаус Хейнкель передал этому священнослужителю немало документов и денег, как говорится, на всякий случай. Без этого у него не было бы никакой возможности влиять на Штурма... если не считать протекции майора Гомеса...

– Гомес тоже нацист?

Моше Порат рассмеялся:

– Он? У него только одно на уме: деньги. С тех пор, как Клаус Хейнкель оказался в Боливии, он не перестает ему платить. И Гомес продолжает его прикрывать только потому, что у того еще водятся деньжата... Стоит получить оружие более мощное, чем жадность майора, и...

– Я действую в этом направлении. Но пока что успех невелик.

– Вам еще повезло, – заметил Моше Порат. – Обычно первое, с чего они начинают, – это прокалывание барабанных перепонок длинными деревянными спицами.

– Очень мило.

– Как думаете вы мне помочь?

– Прежде всего надо нанести удар по дону Федерико, – сказал Моше Порат. – Если удастся его запугать, он пойдет на попятную. Возможно, подтолкнет Хейнкеля на какую-нибудь глупость.

– У вас имеются на этот счет соображения?

– Давид и Самюэль прекрасно изучили Анды. Вот уже шесть лет, как они действуют в районе между Эквадором и Чили. Они кое-что придумали.

* * *

Круглое лицо майора Гомеса источало злобу. Он извлек мешавший ему кольт и положил на стол, на другом конце которого сидел Джек Кэмбелл.

– Надо убрать этого чертова «гринго», – повторил он. – Мы нахлебаемся неприятностей из-за него. Мне надо было бы его ликвидировать еще тогда, когда он был у нас в руках.

Джек Кэмбелл почесал свой похожий на ножку ванны нос и вздохнул:

– И плохо сделали бы, Уго. Я получил бы серьезный нагоняй от Вашингтона, который его прикрывает.

– А обо мне там не думают эти выбл?.. – проворчал Гомес. – Я им оказываю такие услуги! Сорок пять повстанцев уничтожены всего за одну неделю! Имеются отпечатки и все прочее... Еще немного, и от партизан в Боливии не останется и следа!

Джек Кэмбелл вздохнул второй раз:

– Уго, дружище, вам прекрасно известно, что большая часть этих людей – бедные крестьяне, которых фотографируют возле русского оружия, получаемого вами от нас. Последнего действительно важного повстанца, Гевару, вы убили три года назад. Да и то с нашей помощью...

Боливиец пробурчал что-то невнятное.

Кэмбелл не мог объяснить ему, что в глазах ЦРУ он был всего лишь никому не известным палачом из одной из банановых республик, что такой агент, как Малко, был для Планового отдела неизмеримо ценнее, поскольку майоров гомесов с помощью долларов можно наплодить сколько угодно, для чего достаточно взять склонного к жестокости офицера, дать ему вкусить власти и предоставить полную свободу действий... В то время как подлинные ИХ СИЯТЕЛЬСТВА не бегают по коридорам ЦРУ.

Не мог он ему объяснить и то, что ЦРУ может себе позволить блажь хотеть одновременно делать приятное и Боливии, и другим странам мира. Например, Франции или Голландии.

– Дайте мне его убрать, – настаивал Гомес. – Какой-нибудь несчастный случай...

– Нет. Он не опасен, поскольку не может выйти на Клауса Хейнкеля.

Недовольный своим зависимым положением, Гомес проговорил с затаенной угрозой в голосе:

– Это с моей стороны большое для вас одолжение, которое ставит передо мной кучу проблем.

Кэмбелл сразу оживился. Голос его стал теплее:

– Вы отличный парень, Уго. Я вам уже говорил, что вы сможете поехать в Штаты в любое удобное для вас время и за наш счет.

В интонации Кэмбелла майор уловил какую-то недоговоренность. Американец не был стопроцентным союзником. Он не желал терять свою власть из-за какого-то Клауса Хейнкеля.

– Тогда я займусь этой Лукресией, – сказал боливиец. – Без нее он ничего не сможет сделать. Джек Кэмбелл расплылся в улыбке.

– А это, дорогой мой Уго, – внутреннее дело Боливии. Тут у вас «карт-бланш».

И будто между прочим спросил:

– Кстати, что вы сделали с отпечатками пальцев Хейнкеля?

– Я их уничтожил. А что?

– Да так...

Кэмбелл был уверен, что боливиец наврал. Но надо было сделать ему приятное!

* * *

Увидев Лукресию в холле гостиницы «Ла-Пас», Малко почувствовал, что произошло нечто ужасное. Девушка вскочила и бросилась к нему навстречу. Глаза ее были красными от слез.

– Арестовали отца, – сказала она.

Значит, майор Гомес еще не сдавался! Малко сделал попытку успокоить Лукресию:

– Я уверен: они просто блефуют... Я сейчас же позвоню Кэмбеллу... Пусть вмешается!.. Твой отец где?

– Не знаю... Он сердечник... Если его станут пытать, он умрет.

Малко уже звонил. Кэмбелл был на месте. Едва Малко заговорил об отце Лукресии, как тот оборвал его:

– Это дело сугубо боливийское. Здесь я бессилен. Позвоните майору Гомесу.

Раздался частый гудок, и, ничего не успев сказать, Малко возвратился к Лукресии.

– Я совершил преступление, втянув тебя в это дело. Сию же минуту отправляюсь на площадь Мурильо к Гомесу и ему официально заявляю, что оставлю в покое этого Хейнкеля, если немедленно отпустят твоего отца. Поехали.

Покорно, словно робот, девушка последовала за ним, на ходу утирая слезы и шмыгая носом. Еще никогда Малко не видал ее в таком состоянии.

* * *

Одетые в форменные рубашки тайной полиции, «политического контроля», двое молодцов ехидно поглядывали на стоявшего перед ними почтенного сеньора. Никаких указаний на его счет у них не имелось, и посему они решили применить меры воздействия стандартные. За малейшее послабление майор Гомес давал нагоняй. Уютная вилла в квартале Мирафлорес была достаточно уединенной, и раздававшихся в ней криков слышать никто не мог.

Мебели в комнате было всего один табурет и старинная ванна на чугунных ножках.

Один из полицейских до отказа отвернул кран, а второй, скоморошествуя, учтиво склонился перед отцом Лукресии.

– Не соблаговолит ли ваша милость разоблачиться?

Люди Гомеса любили приправить свое гнусное дело испанской куртуазностью.

Не желая терять достоинства, задавая вопросы этим хлыщам, отец Лукресии разделся. Когда он остался совершенно голым, первый полицейский, ткнув ему пальцем в грудь, грозно произнес:

– Сеньор, ваше предательство запятнало честь Боливии.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

Полицейские осклабились.

– Ваша милость сейчас нам сама все объяснит.

Схватив старика за руки, полицейские надели ему наручники и пихнули головой в ледяную воду. Один из них выругался, стряхивая с себя попавшие на него брызги. Отец Лукресии пытался не дышать как можно дольше. Когда же воздух в легких кончился, сделал попытку выпрямиться. Четыре тяжелых руки крепко держали его за плечи. Секунды шли. Один из негодяев следил за стрелкой хронометра. Заметив, что пузырьки воздуха больше не поднимаются из воды, старика подняли.

Несчастный отчаянно хватал воздух открытым ртом. Его тошнило.

Один из мучителей пустил ему в лицо струю табачного дыма. Старик закашлялся.

– Не решила ли еще ваша милость просветить нас относительно своей деятельности?

Отец Лукресии молчал. Он знал, что ему было бы достаточно назвать каких-нибудь два-три имени. Но этих людей тогда бы схватили и мучили бы до тех пор, пока они не признали бы за собой какого-нибудь «преступления». Так «политический контроль» обеспечивал себя работой. Заметив, что старик более или менее отдышался, полицейские снова ткнули его головой в ванну. На этот раз набрать воздуха он не успел. Легкие наполнились водой, и старик захлебнулся.

Палачи не обратили на это внимания. Когда стрелка пробежала весь шестидесятисекундный круг, они извлекли отца Лукресии из воды. Но он уже не отбивался и не хватал воздуха ртом.

Один из полицейских недобрым словом помянул сеньора за его странные манеры.

Положив отца Лукресии на пол, палач приложил ухо к его груди. Сердце старика не билось. Тогда, встав, он пихнул труп ногой.

Боясь гнева майора Гомеса, полицейские наскоро натянули на мертвеца одежду и даже повязали галстук. Затем посадили на табурет. Один из них достал свой автоматический кольт 11,43 и дважды в упор выстрелил ем в спину. На груди трупа появилось два огромных кровавых пятна. Убрав оружие, стрелок сказал тому, кто держал труп за плечи:

– В рапорте укажешь, что он был убит при попытке к бегству...

Задание было не из простых, поскольку тот, кто его получил, даже не умел как следует написать свое имя.

– Надо доложить майору, – сказал он.

* * *

Майор Гомес напряженно следил за тем, как с нескончаемыми пассами стриптизерка снимала свои крохотные трусики. «Маракаибо» на Прадо, хотя и было заведением весьма жалким, однако единственным учреждением такого рода в Ла-Пасе.

Увлеченный зрелищем, Гомес плыл на волнах сладострастия.

В тот самый момент, когда красотка уже должна была наконец, оказаться голой, чья-то рука тронула его за плечо. Вздрогнув, он обернулся и узнал одного из своих подчиненных.

– Что надо?

Полицейский зашептал ему на ухо. Гомес подскочил.

Настроение его резко упало. Он взглянул на крутившуюся на сцене девицу и вдруг увидел, что она была плоскозада и больна целлюлитом.

– Безмозглые идиоты! – выругался майор. – Я вас всех отправлю в Чако... до скончания века!

Полицейский стоял по стойке «смирно»; в глазах его подобострастие смешалось с ужасом.

– Что с трупом?

– Отвезли домой.

Потеряв всякий интерес к представлению, Гомес поднялся. Смерть отца Лукресии наделает много шума. Никто не поверит, что он пытался убежать. Майор бросил все еще стоявшему рядом младшему чину:

– Что еще?

Проглотив слюну, тот доложил:

– Вас поджидает его дочь. С ней какой-то блондин... Арестовать?

Гомес понял, что вечер окончательно испорчен.

– Это ты им сказал, где я?

– Нет. Они увидели вашу машину.

Майор с огромным сожалением заглянул на появившуюся на сцене очередную красотку. Как всегда, последняя была самой лучшей...

Едва он вышел на улицу, как к нему бросилась Лукресия.

– Где мой отец?

Гомес струхнул, увидев пылающие глаза молодой женщины, и его рука сама собой потянулась к кобуре. Блондин держался позади Лукресии. Как всегда, элегантный и дерзкий.

Душа майора колебалась между испугом и цинизмом.

– Ваш отец сейчас, должно быть, находится дома, – сказал он.

Лицо Лукресии просияло:

– Вы его отпустили?

Уго Гомес напыжился:

– Нет. Пытаясь убежать, он признал себя виновным.

– Виновным?

От удивления глаза девушки полезли на лоб.

– Да. Он хотел убежать, и моим людям пришлось в него стрелять. Это доказывает его виновность.

– Вы его убили? – еле слышно произнесла Лукресия. – Вы его убили?

В ее голосе было столько напряжения, что Гомес инстинктивно сделал шаг назад. Малко ждал взрыва. Но Лукресия все повторяла и повторяла:

– Вы его убили? Вы его убили?

Это кажущееся спокойствие обескуражило майора. Он попятился к своему черному «Мерседесу», подталкиваемый голосом Лукресии.

– Убийца! Грязная собака! Убийца!

Постепенно голос девушки делался все громче и громче, заполняя недостроенное и страшное «Эдифисио Эрман». Дверцы «Мерседеса» захлопнулись, и машина рванулась прочь. Вслед ей летели вопли Лукресии:

– Убийца! Убийца!

Внезапно она потеряла сознание. Малко едва успел ее подхватить.

Глава 14

То низкие, то высокие звуки «кены» казались чем-то нереальным, потусторонним на фоне ночной тишины.

Дон Федерико Штурм слушал, лежа с открытыми глазами. На душе у него было тревожно. Звуки флейты далеко разносились в разреженном воздухе Альтиплано. Немец посмотрел на светящийся циферблат. Было 5 часов утра. Кто это так разыгрался на дудке среди ночи?

Нежное, грустное пение индейской флейты лилось бесконечным потоком. Ничего угрожающего в этом не было, но дон Федерико чувствовал какую-то необъяснимую тревогу, хотя прекрасно знал, что на своей «эстансии» он был в полной безопасности. Все полицейские Уарины были готовы отдать за него жизнь. По его приказанию им построили новый участок, самый красивый в Боливии. Такое простыми людьми не забывается.

Немцу захотелось встать и посмотреть. Моника пошевелилась во сне и положила на его живот свою длинную ногу. Он провел рукой по плечу молодой женщины и, дойдя до груди, стиснул ее, пальцами и ладонью с наслаждением ощущая податливую плоть. Моника слегка прогнулась. Но не проснулась.

Длинная кружевная ночная рубашка женщины задралась выше бедер. Дон Федерико стал любоваться плоским, снизу оттененным животом Моники. Его охватило бешеное желание овладеть ею спящей и удовлетворить желание, не заботясь об ее удовольствии.

Если бы не флейта, то все это могло показаться эротическим сном.

Дон Федерико не скрывал своей связи с Моникой Искиердо уже с того дня, когда почти насильно овладел ею. Она пожаловалась Клаусу Хейнкелю и тот поднял скандал, на что дон Федерико вынужден был заявить, что если он хочет и дальше оставаться в его доме, то придется смириться с тем, что с Моникой будет спать он, Штурм. В первый раз донья Искиердо проплакала всю ночь, и тогда он решил ее изнасиловать. Сопротивление женщины постепенно ослабевало, и все кончилось тем, что она сама, несколько стыдясь самой себя, стала опережать его желания и оставила дона Федерико лишь после того, как полностью насытила свою похоть. Он почувствовал себя рожденным заново.

Напротив, Клаус Хейнкель явно начал сдавать. Он появлялся только в столовой, проводя все остальное время в отведенной ему комнате. Дон Федерико тайно и без особой надежды мечтал, чтобы его постоялец сбежал, к примеру, в Перу, которое было рядом, но там Хейнкеля сразу бы схватили. Возвращаться в Ла-Пас было равно самоубийству. Оставался Парагвай, страна далекая и опасная. В этом имении, находившемся на самом краю света, Клаус оказался практически в западне. И вот то, что было самым ценным в его теперешней жизни, ему пришлось уступить...

Внезапно проснувшись, Моника прильнула всем телом к любовнику.

– Что это за шум? – спросила она.

Ответить Дин Федерико не успел. Ставни вдруг сами собой распахнулись, и свет зари залил спальню. Немец несколько минут оставался как бы парализованным. Затем, протянув руку к ночному столику, схватил парабеллум.

В тот же миг какой-то предмет влетел в открытое окно и упал возле кровати. Моника в ужасе закричала.

Голый, как червь, дон Федерико выскочил из постели и бросился к окну. Флейты больше не было слышно. На пустом дворе стояла мертвая тишина. «Не сон ли все это?» – спросил себя немец. Моника сидела на кровати; ее грудь упиралась в черные кружева сорочки. Указав рукой на то, что было брошено в окно, женщина вдруг завизжала.

Дон Федерико оборотился и схватился за сердце. Он увидел отрезанную голову его Кантуты.

* * *

Еще ни разу с того дня, когда под Смоленском русские разметали его танки, дон Федерико не испытывал такого дикого бешенства. Убившие и обезглавившие викунью знали о его привязанности к ней и догадывались, каким страшным ударом будет для него ее потеря.

Он исходил яростью перед разбуженными и построенными во фрунт слугами и рабочими фермы. Никто ничего не видел и не слышал... разве что звуки «кены». Один старый «чуло», весь дрожа, пытался объяснить ему, что все это – деяния привлеченных колдовской мелодией неизвестной флейты злых духов. Сами же индейцы в ту ночь и носа не показывали из своих жилищ.

На шум явился Клаус Хейнкель. Но дон Федерико не сказал ему ни слова. Возвратившись в спальню, он взял голову ламы и осторожно положил ее на постель, рядом с Моникой. Женщина закричала в ужасе:

– Убери! Убери ее!

– Заткнись, а то убью! – ответил любовник. Серо-голубые глаза Штурма налились кровью, руки его дрожали. Несколько секунд он смотрел на голову викуньи, в ее безжизненные зрачки. Затем нежно взял ее на руки и вышел из комнаты. Войдя в загон, где находились останки «Кантуты», позвал «чуло». – Принеси лопату.

Человек принес орудие труда и принялся рыть яму. Дон Федерико вырвал из его рук заступ и стал копать сам. Из-за разреженности воздуха он скоро начал задыхаться, но, стиснув зубы, продолжал свое печальное занятие. Вены на его висках вздулись. Уже давно он не работал так тяжело.

Когда яма была уже достаточно глубокой, немец столкнул туда обескровленное тело викуньи. От прикосновения к шелковистой шерсти он едва не заплакал. Затем, положив голову «Кантуты» сверху, дон Федерико взглянул на нее последний раз и стал закапывать. После погребения он почувствовал себя совершенно опустошенным и одиноким. Альтиплано казалось бесконечно чужим, и ему захотелось уехать из этой враждебной страны куда глаза глядят.

В окне немец увидел наблюдавшую за ним Монику Искиердо, и ком бешенства снова подкатил ему к горлу. Если бы она не показывалась этому идиоту-американцу, ничего бы не случилось, и «Кантута» была бы жива.

На миг он даже испытал что-то похожее на сочувствие старому Фридриху, задушенному по его указанию в новой уаринской тюрьме. В висках у дона Федерико стучало, в сердце был лед. Войдя в дом, он наткнулся на Клауса Хейнкеля, метавшегося по коридору, словно испуганная мышь. Дон Федерико закрылся в библиотеке.

Ему надо было подумать об ответном ударе. За смерть ламы следовало отомстить. Совершившие эту жестокость хорошо продумали свой удар. Они как бы его о чем-то предупреждали. И ему хотелось понять смысл этого предупреждения. Авторами его могли быть только европейцы. Боливийцы для этого были недостаточно изощренными. Они просто взорвали бы под окном десяток килограммов тротила. Нанести удар по душе – это не их стиль.

* * *

– Они придут опять и вас убьют, – Клаус Хейнкель склонил голову.

Моника пристально смотрела на него. Она почти физически чувствовала ненависть Хейнкеля к красивому, элегантному и богатому дону Федерико.

– Возможно, они хотят просто вас запугать.

Штурм с презрением взглянул на сидевшего перед ним мертвенно бледного и лысого урода.

– Мой славный товарищ, в интересах вашей безопасности вам было бы лучше отсюда уехать.

Бывший гестаповец даже бровью не повел. Этот человек не любил громких слов. За последние несколько лет он привык сносить разного рода неприятности. Но, как змея, он всегда имел про запас каплю яда. И он знал, что дон Федерико не мог его спровадить в Ла-Пас.

День прошел спокойно для Клауса Хейнкеля, но напряжение дона Федерико чувствовалось во всем.

– Надо бы поискать другое решение, – признал Клаус.

– Я об этом думал, – сказал дон Федерико. – В Бени[7]у меня есть хининовая плантация. Несколько недель вы могли бы провести там.

На физиономии Хейнкеля появилась заискивающая улыбочка.

– Это прекрасная мысль, но донья Моника не выдержала бы ни тамошнего климата, ни удаления от Ла-Паса, – проговорил он, силясь скрыть негодование.

Отправлять его к черту на рога, в эту кошмарную пустыню! Опасность окончательно потерять Монику придала ему силы.

– Более логичным было бы взяться за наших противников, – предложил он. – У вас для этого имеете достаточно сил.

– Я уже это сделал, – почти не пряча угрозы, заговорил дон Федерико. – Я и без того рискую, выдавая вас за умершего. Каналья Гомес мог бы меня шантажировать до второго пришествия.

– У нас еще есть несколько дней для принятия решения, – попытался поставить точку бывший гестаповец. – Я подумаю еще.

Он вышел. Моника непроизвольно последовала за ним. Клаус Хейнкель еще сохранял над ней какую-то власть. Когда они оказались в его комнате, он взорвался:

– Этот мерзавец хочет избавиться от меня! Я должен что-то предпринять!

– Но что можно сделать?

– Вот что... Тебе надо уехать в Ла-Пас.

– Он поедет за мной.

– Тебе вовсе не обязательно говорить ему, куда едешь. Твое возвращение я устрою.

* * *

Заслышав шум мотора, дон Федерико поднял голову. Он стрелой вылетел из библиотеки и увидал, что машина, за рулем которой сидела Моника Искиердо, уже выезжала из ворот.

– Назад! – закричал он по-немецки. – Цурюк!

«Мерседес-280» был самым скоростным из всех его автомобилей. Но дон Федерико не бросился в погоню. Пьяный от бешенства, он ворвался в комнату Хейнкеля, которого застал за чтением.

– Что все это значит? – рявкнул дон Федерико. – Куда она поехала?

– Должно быть, в Ла-Пас... пройтись по магазинам. Вы ведь ее знаете не хуже, чем я, – сладким голосом ответил тот и снова погрузился в книгу.

С пеной у рта дон Федерико выскочил из комнаты, изо всех сил хлопнув дверью... Будь проклят день, когда он взял на себя заботу об этой падали!.. Хотя, по правде говоря, выбора у него тогда не было.

* * *

Самюэль и Давид сияли. Ночная экспедиция, как видно, их не утомила.

– Эти типы больше реагируют на запугивание, чем на проявление прямого насилия, – объяснил Моше Порат Малко. – Таким образом однажды нам удалось кое-кого подтолкнуть на самоубийство.

– Какова будет следующая акция? – спросил Малко.

Коллеги рассмеялись.

– Кто знает? Может, одним махом уничтожим сто тысяч кур. Боливийские власти вмешиваться не станут, а этот мерзавец жаловаться на убийство викуньи не посмеет. Его бы просто подняли на смех.

– Вы думаете, он что-то предпримет?

Моше пожал плечами.

– Несомненно. Рано или поздно ему захочется избавиться от Хейнкеля. И вам останется лишь сорвать созревшее яблочко.

Это было бы, однако, непросто, так как отпечатков пальцев Клауса уже не было.

– Не могли бы вы вмешаться непосредственно? – спросил Малко.

– Сами мы даже не можем дать ему пощечину. Приказ 6-го отдела. У нас было слишком много проблем в связи с делом Эйхмана. А этот негодяй Хейнкель не стоит ссоры со всей Южной Америкой.

– А вот вам, – подчеркнул Давид, – его прирезать ничто не мешает.

* * *

В тот миг, когда Малко собирался переступить порог гостиницы «Ла-Пас», кто-то его тихо позвал.

– Сеньор Линге?

Круглолицый «чуло», без галстука на короткой шее, преградил ему путь.

Малко видел его впервые. Тут же он подумал о Лукресии. Обычно они с ней встречались в кафе «Ла-Пас». Может, что-то случилось с ней?

– Да, я сеньор Линге, – ответил Малко. – Что вам угодно?

«Чуло» вертел в пальцах листок бумаги.

– Мне ведено вас отвезти, – сказал он и указал на ветхий «Мерседес», стоявший возле отеля.

Малко насторожился. Пахло западней.

– К кому?

Индеец отвечал еще тише:

– К одной сеньоре... К донье Монике.

Сердце Малко заколотилось. Что могло значить это ночное свидание? Неужели проведенная израильскими агентами акция уже начала приносить плоды?

– Как вы меня узнали?

«Чуло» что-то пробормотал о номере занимаемой им комнаты в этом отеле, об описании белокурого кабальеро. Его испанский был весьма приблизительным.

Конечно, Моника Искиердо знала, где можно было найти Малко. Но с таким же успехом это могло оказаться затеей майора Гомеса.

Малко посмотрел на такси и сказал «чуло»:

– Подождите меня в машине.

Он бросился в кафе «Ла-Пас». Лукресия сидела за столиком одна. Она нервно курила. Выглядела она не лучшим образом. После смерти отца девушка спала не больше трех часов в сутки. Она не упрекала Малко ни в чем.

Он рассказал о приглашении к Монике.

– Мы возьмем такси и поедем за «Мерседесом», – сказал Малко.

Пока Лукресия ловила такси, он расспрашивал «чуло» о месте рандеву.

– На «Четвертом километре», – ответил тот.

Малко сел в такси и назвал адрес.

Лукресия нахмурилась:

– "Четвертый километр"... Там собраны все публичные дома Ла-Паса... Любопытно, что там делает донья Искиердо?

Машина катилась по пустынным улицам. После десяти часов вечера из дома уже никто не выходил. Проехали мимо памятника бывшего президента Боливии. Тот стоял с автоматом в руке, угрожая Андам. Уметь стрелять – и предпочтительно первым – было главным качеством хорошего боливийского президента.

В конце широкого авеню Боша застройка заметно поредела. «Четвертый километр» находился на самом севере Ла-Паса, на Янгском шоссе. Дорога петляла под неосвещенными скалами. Идеальное место для засад. «Мерседес» медленно ехал перед такси с Малко и Лукресией.

Справа и слева стали возникать украшенные красными фонарями, дома. Посреди неасфальтированной площади поблескивали такси.

– Это «Четвертый километр», – объявила Лукресия. – Скопище самых отвратительных борделей Ла-Паса. В каждом доме – по одному. По пятницам, вечером, они, как правило, набиты до отказа.

Пока что все было вроде бы спокойно. Такси остановилось перед белым зданием, грациозно украшенным красной гирляндой. Оно выглядело несколько приличнее остальных построек. Бордель «Три звезды».

– Подожди меня в машине, – сказал Малко Лукресии. – В случае чего сразу же возвращайся в Ла-Пас.

* * *

Было так темно, что поначалу различить что-либо было невозможно. В красных стаканах дрожали огоньки свечей. Приглядевшись, Малко увидел музыкальный автомат и сидевших на банкетках девиц. Две из них танцевали. Остальные смотрели на вошедшего. В воздухе плыл тошнотворный запах дешевых духов, грязи и пота.

Бармен крикнул:

– Гуд найт, сэр!

Малко вскоре понял, для чего нужно было это сверхинтимное освещение. Глупые рожи крестьян, обтянутые сатиновыми юбками телеса и по-коровьи безропотные взгляды девочек не слишком побуждали к блуду.

Моники в зале не было.

Малко собрался уже уходить, как кто-то окликнул его по имени.

Он всмотрелся в красноватый полумрак. Голос доносился из отгороженного занавеской небольшого кабинета. Малко подошел и отстранил занавесь. Прямо перед собой он увидел Монику Искиердо. Она сидела на полукруглой банкетке. Деревянный стол был привинчен к полу, который зачем-то был устлан подушками. Изысканность не была основным признаком этого места. Такие кабины предназначались для клиентов, забегающих на минутку. Было достаточно отодвинуть ткань и нажатием кнопки зажечь лампочку, давая знать, что кабинет занят. Малко вошел и сел возле молодой женщины. Сразу же появился бармен.

– Закажите себе «писко-сур», – посоветовала донья Искиердо. – Это самое лучшее из самого плохого.

Сама же она потягивала «мате-де-кока», ужасный сладковатый взвар, обожаемый боливийцами.

– Почему вы назначили мне свидание здесь? – задал вопрос Малко.

Моника грустно улыбнулась:

– В Ла-Пасе для меня опасно. Мои связи с Клаусом Мюллером слишком известны. Его друзья и враги только и мечтают о том, как бы меня заставить замолчать. И первый – майор Гомес. Я слишком много знаю. А здесь меня искать никто не станет. Бармен три года отработал у меня дворецким. Я ему сказала, что у меня здесь любовное свидание...

Человек принес «писко-сур». На Монике были черные чулки и платье из набивного шелка. Своей красотой она восхитительно контрастировала с унылыми содержанками заведения. В этом тесном боксе сидеть приходилось вплотную друг к другу, и Малко через тонкую ткань костюма чувствовал тепло тела вдовы. Он непроизвольно тронул ее за ногу. Женщина не отстранилась. Зрачки ее были широко раскрыты, как после приема наркотика. Голос доньи Искиердо временами звучал резко.

– Зачем вы хотели меня видеть? – спросил Малко.

– Разве это не было вашим предложением?

– Вы правы... Стало быть, у вас есть что мне сообщить?

– Да. Кое-что есть.

– Что же?

– Способ заработать пятьдесят тысяч долларов. Малко молчал. Уже в который раз ему предлагали пятьдесят тысяч долларов, почти столько, сколько требовалось для починки крыши над центральной частью замка в Лицене. Если с ремонтом затянуть, то понадобится менять уже стропила, которые неминуемо сопреют из-за дождей. А это влетит в копеечку.

Приняв молчание за согласие, Моника Искиердо быстро проговорила:

– Вы сможете их получить завтра утром. Наличными.

– Что требуется от меня?

Собеседница сдвинула густые черные брови.

– Вы знаете сами.

– Чтобы я оставил в покое Клауса Хейнкеля. Не так ли?

– Так.

Прежде чем ответить, Малко сделал глоток «писко-сура».

– В таком случае вы напрасно себя беспокоили. Слишком много людей заплатили за это своими жизнями. Пятеро. И если бы я мог, то с радостью передал бы Хейнкеля в руки тех, кто его ищет...

Лицо Моники ожесточилось.

– Понимаю. Того, что я предложила, недостаточно.

– Дело не в деньгах.

Вдова Искиердо как-то странно взглянула на Малко и медленно произнесла:

– Вы хотите меня?.. Кроме денег...

Малко страстно захотелось сначала получить Монику, а уж затем продолжить обсуждение вопроса. Пришлось наступить на горло инстинкту, поскольку подобных вещей благородный человек позволить себе не может, даже если это боевой трофей.

– Вы чрезвычайно соблазнительны, сеньора, – сказал он, – но мне необходимо разыскать Клауса Хейнкеля.

Громко заиграл музыкальный автомат, и беседу пришлось вести уже крича.

– Что же... видно, мне действительно не следовало приезжать.

– Почему вы так хотите спасти Хейнкеля? Вам известны совершенные им в Европе «подвиги»? Могу вам о них рассказать кое-что.

Она не дала ему договорить.

– Мне на него совершенно наплевать... Это последняя услуга, которую я могу ему оказать.

То, как это было сказано, показалось Малко любопытным.

– Последняя? Мне представлялось, что вы сбежали именно с ним.

Моника опустила голову и повозила чашкой по блюдцу.

– Да. Но с тех пор многое изменилось. Я полюбила другого.

– Дона Федерико?

– Да.

– Но он тоже нацист.

– Меня иной раз воротит от него... это верно, – призналась она. – Но я его боюсь. Он изнасиловал меня, и тогда мне показалось, что ощущение ужаса никогда не пройдет... Но потом мне стало все равно... Я привыкла... Я так долго была лишена любви, что сейчас во мне проснулась какая-то сексуальная ненасытность...

Моника обратила на Малко свой пустой и одновременно жгучий взгляд.

– Если бы вы меня повели в какую-нибудь комнату, я не стала бы возражать... Это – не взамен... Для меня вы так же опасны, как и те...

Послышался шелест ткани, и из-за занавески показалась голова бармена.

– Осторожно, – сказал он. – Пришли из «политического контроля». Осматривают кабины.

Голова исчезла.

– Я не хочу, чтобы меня узнали, – прошептала Моника.

Сказать что-либо Малко не успел. Прижавшись к нему всем телом, она припала ртом к его губам. Вложенное в этот поцелуй чувство вызвало в нем мгновенную встречную реакцию... Донья Искиердо сползла на пол и встала на колени так, что ее голова оказалась на уровне банкетки. Платье задралось, открыв бедра и сделав ее похожей на девицу из борделя.

Когда одетые в темную униформу два полицейских раздвинули занавесь, они увидели равномерное колыхание черной шевелюры и бессмысленную физиономию мужчины в предчувствии оргазма. Они засмеялись, застав «гринго» в столь жалком заведении.

Через несколько минут Моника поднялась. Щеки ее пылали. Шиньон растрепался.

– Я была бы отличной шлюхой... – переведя дыхание, просто сказала она.

В ее голосе звучали грусть и гордость одновременно. Малко с трудом возвратился на землю. Прекрасные уста доньи Искиердо были самым лучшим подарком, который женщина может сделать мужчине.

– Я не ожидал этого, идя сюда, – произнес он.

– Я захотела вас сразу же, когда увидала на «эстансии».

Постепенно Моника превращалась в прежнюю недоступную даму. Когда она красила губы, Малко любовался ее красивым ртом, который только что доставил ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Женщины – существа непостижимые... Моника закончила восстановление прически. И как прощаются после чаепития, протянула руку Малко и сказала:

– До свидания.

Скобки закрылись. Искиердо уже вела себя, как мужчина.

– Где вы рассчитываете достать эти деньги? – задал вопрос Малко.

Моника презрительно взглянула на спрашивавшего и произнесла:

– Клаус доверил свои деньги и документы одному своему другу, живущему в монастыре. Завтра утром у меня с ним встреча.

Малко встал и первым покинул кабину.

Лукресия терпеливо ждала в такси. Пепельница была до краев набита окурками. Девушка подозрительно посмотрела на Малко:

– За это время можно было обойти всех здешних девок!

– Разговор был непростым, – дипломатично ответил тот. – Но теперь мне известно, где Клаус Хейнкель прячет свои бумаги, с помощью которых ему удается держать немцев в страхе. Завтра попробуем их заполучить. Я кое-что придумал.

Возвращение прошло без приключений. Всю дорогу Лукресия пребывала в задумчивости.

Малко рассказал ей все, что узнал от израильтян об «отце Маски». Лукресии надо будет к нему съездить.

Перед домом она предложила:

– Останься. Мне одной страшно.

Малко повиновался. У Лукресии он чувствовал себя в безопасности. Она внимательно следила, как он разоблачался. Вдруг схватив его рубашку, стала задумчиво ее рассматривать.

– Троя Моника Искиердо – великая б... – сказала она и протянула Малко его одежду. На внутренней стороне подола рубашки алел отпечаток прекрасных губ Моники.

Глаза Лукресии пылали от унижения и гнева. Малко понял, что нынче ночью ему оправдаться ссылками на разреженность здешней атмосферы не удастся, как и не получить права на вполне заработанный отдых.

Глава 15

Отец Маски закончил молитву и встал с мягкой скамеечки, обитой бледно-розовым бархатом. Что бы там на говорили его недруги, а он еще даже очень набожен. Конечно, его прихожане оставляют желать лучшего. Но, повинуясь законам христианского милосердия, он сделал для себя правилом относиться к тем, кого он принимает в монастыре на авеню Камачо, как к людям порядочным, ищущим спасения от несправедливого преследования.

Глава конгрегации и полковник-капеллан боливийской армии, отец Маски не утруждал себя размышлениями о принадлежности Мартина Бормана к военным преступникам. То, что его сын был членом одного из монашеских орденов, скорее говорило в пользу Бормана. Во всяком случае, он прославился в борьбе с Антихристом – Сталиным, и уже за одно это заслуживает всяческого уважения. Так же, как и несчастный Анте Павлович, которому пришлось спрятаться, чтобы спокойно умереть в одном из испанских монастырей.

Известный в Латинской Америке как отец Августин, Борман всегда отличался отменной религиозностью. Именно по его инициативе и на его деньги орден, к которому принадлежал отец Маски, сумел построить ряд монастырей в Перу, Боливии и Эквадоре. В глазах отца Маски это было много серьезнее, чем какие-то там военные преступления.

Мартин Борман появился в Ла-Пасе после скитаний по различным религиозным учреждениям, где его набожность была по достоинству оценена.

Некоторое время спустя падре Августин принялся за постройку церквей в Парагвае, которых тогда в этой стране было еще мало.

Отряхнув белую сутану, отец Маски посмотрел на часы и погладил бороду. До встречи оставалось еще десять минут. Он всегда с удовольствием встречал очаровательную вдову Искиердо, которая несколько раз исповедовалась у него и чьи признания не могли не взволновать его сердце.

Желая поскорее отогнать греховные мысли, святой отец подошел к большому сейфу, вмурованному в заднюю стену. Ключи от него имелись только у настоятеля и отца Маски. Боливийцы были набожны, и потому опасаться обыска не приходилось.

Отец Маски потянул к себе тяжелую стальную дверцу. На полочках были разложены десятки пакетиков. Почти каждый из них служил хранилищем страшных тайн. Хозяева одних уже перешли в лучший мир, владельцы Других никогда не явятся; следы третьих депозиторов исчезли навсегда. Но было еще много таких, как Клаус Хейнкель, которые время от времени приходили сюда сами или присылали надежного человека.

Надев для верности очки, святой отец достал толстый конверт и положил его на стол. Выходивший окнами во внутренний дворик кабинет отца Маски был меблирован весьма скромно.

Монах собрался с мыслями и прочитал краткую молитву. Совсем недавно он возвратился из района Санта-Крус, где партизаны-коммунисты вели себя особенно активно. И ему пришлось там не столько крестить, сколько соборовать. Американец Маски уже давно избрал Боливию своей второй родиной.

Раздался легкий стук в дверь, и святой отец крикнул:

– Войдите!

Появился молоденький монашек-боливиец.

– К вам пришли, – объявил он.

– Пусть войдут, – сказал Маски своим сочным басом.

Монашек собирался что-то добавить, но американец рукой указал на дверь. Этих молодых все время приходится погонять.

Отец Маски машинально провел рукой по бороде.

* * *

Лукресия вышла из машины в тот миг, когда Моника Искиердо позвонила в дверь монастыря. Святая обитель была зажата зданием современной архитектуры с одной стороны, и страшно шумной стройплощадкой – с другой.

Никто не обратил внимания на подошедшую сзади к Монике женщину. Она спокойно вынула из сумочки крошечный автоматический пистолетик вороненой стали и приставила его к затылку вдовы Искиердо.

– Если крикнешь, – тихо произнесла она на прекрасном каталонском наречии, – если двинешься, твои бл...ские мозги будут на стене.

Перепуганная вдовица стояла, как парализованная. Лукресия была ей совершенно не знакома. Пистолет покинул затылок и уткнулся в бок. Лукресия взяла Монику под руку и предупредила:

– Когда откроют дверь, скажешь, что я с тобой.

Во рту у вдовы пересохло. Она поспешно кивнула головой. Лукресия посмотрела на сидевшего в машине Малко с победоносным видом.

Бритоголовый монашек с густыми, как куст самшита, бровями открыл дверь. Он жадно и мрачно оглядел женщин. Пистолет теснее прижался к бедру доньи Искиердо.

– Мы к отцу Маски, – сказала она. – Он нас ждет.

Монашек улыбнулся и, не сказав ни слова, закрыл дверь. Донья Моника воспользовалась моментом, чтобы спросить:

– Что вам надо?

Лукресия ответила:

– Скоро узнаешь.

Вдова снова замолчала. Пистолет гипнотизировал ее, и единственное, о чем она могла сейчас думать – это о том, как бы не погибнуть ни за что ни про что. Она посмотрела на полицейского-регулировщика, стоявшего в трех десятках метров на углу авеню Камачо и улицы Лойясы. Но у того были свои заботы.

Выйдя из машины, Малко приблизился к женщинам. Увидев его, Моника вскрикнула:

– Вы?!

Дверь открылась и опять показалась заискивающая физиономия монаха, который и пригласил их войти. Присутствие Малко, он заметил слишком поздно, чтобы задавать вопросы и сказал себе, что это, в конечном счете, не его дело.

В монастырских коридорах стояла прохлада и тишина. Лукресия шагала, ни на миллиметр не отпуская своей заложницы. Стушевавшись, монашек пропустил их в просторную комнату, окнами выходившую на внешний сад обители.

– Отец Маски сейчас вас примет, – елейно улыбнувшись, проблеял он и неслышно заскользил по каменным плитам.

Лукресия подтолкнула донью Искиердо вперед.

* * *

Отец Маски увидал сначала только женщин и в душе решил, что деликатная донья Искиердо привела с собой подругу, чтобы не смущать покоя его души. Затем он заметил и Малко. Увидев троих человек вместо одного, он забеспокоился.

Рисковать в таком деле было нельзя.

– Кто вы такие? – спросил он.

Малко ответил по-немецки:

– Друзья Клауса Хейнкеля.

Маски вздрогнул: для него Клауса Хейнкеля не существовало, был только Клаус Мюллер.

Американец был человеком решительным. Одним прыжком он достиг сейфа, захлопнул его и быстрым движением пальца смешал код. Главное было сделано: теперь даже специалисту понадобилось бы несколько часов, чтобы открыть дверь тайника.

Обернувшись, святой отец схватил приготовленный для доньи Искиердо конверт и прижал его к груди.

– Что вам угодно? – громко спросил он. – Кто вы?

Нервы у доньи Искиердо не выдержали, и она разрыдалась. Оставив ее, Лукресия наставила на отца Маски пистолет, которым только что угрожала Монике. Малко тоже извлек одолженный у Лукресии огромный кольт 45-го калибра. Он горько сожалел, что не взял своего миниатюрного пистолета, который при большой эффективности производил значительно меньше шума.

Отец Маски презрительно усмехнулся:

– Вы, как я вижу, бандиты. Ну что ж, чтобы забрать этот конверт, вам понадобится меня убить.

Малко выступил вперед:

– Мы не грабители, и эти деньги нам не нужны. Нас интересуют документы. Вы знаете, что тот, кому они принадлежат – военный преступник.

Маски мотнул головой:

– Единственное, что я знаю, так это то, что вы наставили на меня пистолеты и что вы – бандиты. Если хотите доказать обратное, выйдите отсюда, а я – так и быть! – забуду эту вашу постыдную попытку меня запугать.

Малко едва сдержался от страстного желания взбить длинную белую бороду «падре».

– Ваш монастырь, – произнес он, – знаменит тем, что в нем в последнее время нашло приют немалое количество самых злостных военных преступников. Вам бы следовало быть скромнее. Давайте сюда бумаги, иначе применим силу.

– Силу!?

Борода отца Маски ощетинилась, как шерсть на разъяренном коте. Он схватил с письменного стола нож для бумаги и наставил его на Малко.

– Ну! Применяйте силу! – взревел он.

Донья Моника неожиданно очнулась.

– Не давайте! Не давайте им документов! – заголосила она. – Это еврейские агенты. Они уже совершили нападение на дона Федерико.

– Не бойтесь! – ответствовал святой отец. – Господь с нами! Он защитит!

И тут же заорал во всю глотку:

– Караул! На помощь!

Довольный собой, он взглянул на Малко и Лукресию.

– С минуты на минуту явится полиция и вас арестуют, – нравоучительным тоном продолжал он. – И вы увидите, что боливийские тюрьмы – это вовсе не смешно.

Малко подошел и сделал попытку отобрать конверт. Нож для бумаги скользнул по его лицу.

– Изыди, сатана, коммунист! – завопил святой отец.

Левые экстремисты уже подкладывали бомбу в его автомобиль, и его преподобие свято возненавидел все, что отдавало коммунистами.

Малко заколебался. Времени было в обрез. Своим криком Маски сейчас всех переполошит и придется бежать. Ничего хорошего от людей майора Гомеса ожидать не приходилось.

Он направил кольт на «падре».

– Я буду вынужден в вас стрелять, – сказал он.

Вдруг, сделав шаг вперед, Лукресия вытянула руку и прицелилась. Прогремел выстрел, и хозяин седой бороды взвыл.

На высоте колена на белой сутане показалась кровь. Не выпуская из рук конверта, отец Маски повалился вперед. Боль и страх спорили за место на лице его преподобия. Прохрипев ругательство, он схватился за голень.

Лукресия подошла ближе, держась, однако, на достаточном расстоянии от ужасного ножа для бумаги. Нацелив пистолет на второе колено Маски, она сказала:

– Собака! Ты защищаешь самых отъявленных мерзавцев. Мне надо бы всадить тебе пулю в лоб, но я лишь перебью тебе ноги и руки... Давай сюда конверт! Живо!

Падре Маски упрямо мотнул головой. Рот его жадно ловил воздух. Кто-то забарабанил в дверь.

– Что здесь происходит, падре Маски? кричали по-испански. – Вам помощь нужна?

Лукресия выстрелила. Раненный в другую ногу, американец упал на спину. Из-за боли он выронил конверт, и Малко быстро подобрал его. Маски извивался на полу, как разрезанная пополам гусеница.

Малко разорвал конверт, из которого вывалились толстые пачки сто– и тысячедолларовых банкнотов. Донья Искиердо не обманывала... Оставив деньги на письменном столе, он еще раз потряс пакет. Выпало несколько фотографий, рассматривать которые времени не было, а также какие-то рукописи и машинописные тексты.

Сложив в конверт все, кроме долларов, Малко сказал американцу:

– Обратите внимание, падре, деньги мы оставляем, хотя ремесло, которым они добыты, самое гнусное.

Скрючившись от боли, отец Маски молчал. Сидевшая, как прикованная, на своем стуле донья Искиердо следила за происходившим покрасневшими от страха глазами. Малко вспомнил о свидании в публичном доме на «Четвертом километре», и ему стало за себя стыдно. Он подтолкнул Лукресию к двери. Лицо молодой боливийки исказилось в презрительной усмешке.

– Эту сволочь надо было бы прикончить, – сказала Лукресия.

Малко открыл дверь. Завидев оружие, монашек отскочил в сторону.

Лукресия выбежала в коридор. Наставив на бритоголового кольт, Малко бросил:

– Если начнешь орать прежде, чем мы выйдем отсюда, пристрелю.

Монах тут же вспомнил о христианском милосердии и ценности молчания. Бросив взгляд в дверной проем, он увидал возившегося в луже крови падре Маски и от ужаса начал икать.

Малко и Лукресия выскочили на улицу и почувствовали себя вернувшимися с того света. Солнце сияло. Улица шумела. Они сели в машину и помчались по авеню Камачо. Надо было срочно спрятать документы в надежное место.

А потом обменять их на жизнь Клауса Хейнкеля, которому руки они уже укоротили.

* * *

Вооружившись лупой, Моше Порат внимательно рассматривал одну из фотографий, уже переснятых его коллегами.

– Человек в белой сутане – это Мартин Борман, – медленно произнес он. – Теперь его больше знают как отца Августина. Снимок сделан возле Бурранабакского монастыря, в Янгас. Стоящие за его спиной рабочие, которым он показывает трофей, – это те люди, что занимались модернизацией монастыря, заодно оборудовав его ультрасовременной коротковолновой связью. Вся необходимая техника была прислана из Германии его друзьями.

Малко был поражен.

– Значит, вам было известно, что Борман находился в Боливии?

Моше грустно улыбнулся.

– О нем мы узнали все, но, к несчастью, с некоторым опозданием. Его так хорошо опекали, что предпринять что-либо было невозможно... Теперь он снова в Парагвае, сидит в пустыне... Кроме нескольких немецких поселений, там ничего нет.

На фотоснимке была запечатлена церемония крещения. Все присутствовавшие были сплошь иностранцы. Указав на стоявшего во втором ряду человека в просторной белой сутане, Моше Порат сказал:

– Это тоже падре Августин... То есть Мартин Борман... Идет крещение одного из его немецких друзей, живущих в Бразилии. Снято там же, в Бурранабакском монастыре.

– Значит, все это вам не нужно, ничего нового вам не открывает?

– Почти, – признался израильтянин. – Уже давно наш 6-ой отдел отказался от поимки Бормана. Его прикрывают правительства Боливии и Парагвая. Разумеется, их секретные службы в курсе всех его передвижений, но нас они не информируют... Что касается этих документов, то не вызывает никакого сомнения, что их опубликование доставило бы немало неприятностей кое-кому из официальных кругов... Но и только... Что до остального, то это – список тех, через которых Борман поддерживает связь с внешним миром. И имена этих четырех нам известны. Информация об их деятельности тоже не нова. Конечно она могла бы пригодиться, если бы правительство решило избавиться от военных преступников... Но это – дело не завтрашнего дня... Их оберегают даже левые партии.

– Почему? – все больше удивляясь, спросил Малко.

Моше потер большой палец об указательный.

– Деньги... Если бы у нацистов не было денег – а их у этой публики немало – Боливия и Парагвай выдали бы их со всеми потрохами... тому, кто больше заплатил бы.

Сложив стопкой фотографии и документы, Моше Порат протянул их Малко.

– Можете их передать дону Федерико, – сказал он. – Но и ему это не пригодится тоже. Я думаю, что он воображал, что за Клаусом Хейнкелем водится кое-что похлеще... Но что бы там ни было, тот факт, что эти документы попали к вам, окончательно скомпрометирует Клауса в глазах его друзей-нацистов... Они потеряют к нему всякий интерес...

Малко сжал пальцы скрещенных на груди рук. Последнее замечание израильтянина принесло ему большое удовлетворение.

Понемногу крепостные стены вокруг Клауса Хейнкеля рушились. Остался майор Гомес...

Лукресия ждала на авеню Санчеса Лимы. Они проехали мимо президентской резиденции, охраняемой, словно Форт-Нокс. Перед ней была установлена какая-то огромная фотография, и столпившиеся вокруг люди скандировали модное «Победа или смерть».

– Это все служащие, – объяснила Лукресия. – За каждую неявку на демонстрацию у них высчитывается зарплата за три дня.

– Теперь надо разыскать Рауля, убийцу Искиердо, и заставить его заговорить, – сказал Малко. – Поехали к Хосефе.

Глава 16

Бегло просматривая заголовки в «Пресенсии», Джек Кэмбелл краем уха слушал гостя. Визиты Гордона, не Упускавшего случая появиться в ЮСИС в боевой форме, оставляли в нем ощущение дискомфорта. Поэтому «Доктору» пришлось повторить последнюю фразу:

– Майор Гомес категорически настаивает, чтобы мы действовали таким образом.

Американец не выдержал и оторвал глаза от газеты. – Если вы явились сюда с тем, чтобы получить более или менее официальное «добро», вы просто теряете время. Да в гробу я видел этого князя, как и вас, впрочем к нему не подступиться, потому что его опекает сам Дэвид Уайз.

«Доктор» Гордон рассеянно грыз ногти. Долгие годы, проведенные в спецчастях «Зеленых беретов», научили его различать оттенки при подготовке убийства. И среди всего того, что он совершил, набралось совсем немного делишек, на которые он получил в свое время официальный или хотя бы неофициальный приказ. Тем не менее, никогда его карьеру не омрачал какой-либо досадный срыв.

Он наклонился вперед, и его десантные сапоги заскрипели:

– Я хочу лишь знать, что с вами будет, Кэмбелл, если у него случится, ну, скажем, маленькая неприятность.

Молния сверкнула в глазах Джека Кэмбелла. Он разом свернул газету:

– Будет столько гадостей, что я даже не хочу об этом и думать. Но что, скажите, этот червяк может сделать майору? Да это просто ребячество какое-то.

«Доктор» покачал головой с прискорбным видом.

– Он нагнал на него страху. А майор терпеть не может, когда его пугают. И потом, Малко не отказался от мысли разыскать Хейнкеля. Наверняка это он подстроил убийство ламы. Дон Федерико вне себя от бешенства и уже пожаловался майору.

Джек Кэмбелл мысленно представил себе, что в один прекрасный день его переведут в какую-нибудь цивилизованную страну. «Доктора» Гордона не ухватишь, он опасен, как кобра. Поди-ка оторви его от стула. «Доктор» замешан во всех грязных махинациях Гомеса. Это он ходил объяснять некоторым дамочкам, что с их мужьями стрясется нечто неприятное, ежели дамочки не согласятся заглянуть как-нибудь в «политический контроль», предварительно спрятав трусики в сумочку.

Майор не переносил неудач. Невозможно даже представить себе, сколько боливиек он завалил у себя, прямо рядом с бюстом Симона Боливара. Когда он так развлекался, его подчиненные говорили посетителям, что патрон проводит в данную минуту допрос чрезвычайной важности...

– К чему это вы клоните? – проскрежетал Джек Кэмбелл.

Гордон вздохнул:

– Я хочу сказать, что майор вполне способен притормозить проводимую вами операцию, если вы не выполните его пожелание.

Ну конечно. Шантаж и коррупция – вот два источника питающих Боливию. Джек Кэмбелл попытался прогнать эти мысли. Итак, все начиналось сначала. Что же мог в действительности предпринять грузный, рыхлый майор? Кэмбелл вынужден был признать, что слишком слабо ориентируется в лабиринтах боливийской политики, чтобы ответить на этот вопрос. Разумеется, Гомеса ненавидят. Но те, кто его ненавидит, в данный момент не у власти.

– Ну так какой же блестящий план вы придумали? – спросил он, придавая своему голосу иронический оттенок, позволявший пойти на попятную.

– О, можете быть уверены – вам нечего опасаться.

Гордон принялся подробно объяснять, как он собирался разделаться с Малко. Нет, репутации Джека Кэмбелла ничто не угрожает. Тот сосредоточенно слушал. Как он ни старался, он не находил, к чему бы придраться. Само собой, без подозрений не обойтись, но с другой стороны, если операция удастся, это повысит его, Кэмбелла, кредит доверия. Перегнувшись через стол, Кэмбелл произнес своим хриплым голосом, странно похожим на карканье вороны:

– Слушайте меня. Гордон. Вы ко мне не приходили и не говорили со мной обо всем этом. Если же вы станете утверждать обратное, я поклянусь не знаю кем – и выйду сухим из воды, а вас отошлют опять в Панаму. А теперь проваливайте!

«Доктор» Гордон встал, удовлетворенный, кивнул Джеку Кэмбеллу и вышел. Порядочные люди всегда смогут договориться между собой.

* * *

Трясясь от ярости, Клаус Хейнкель собирал чемодан.

Дверь вдруг открылась, и показался долговязый дон Федерико. Сердце Хейнкеля забилось еще быстрее. Он изобразил улыбку на своем усталом лице:

– Вы, конечно же, пошутили, герр Штурм?

Дон Федерико посмотрел на него как на пустое место.

– Я не шутил, – сказал он по-немецки. – Даю вам полчаса на сборы – сматывайтесь и никогда больше не показывайтесь тут. Вы преступно обманули доверие наших друзей. Из-за вас документы неоценимой важности попали в руки наших противников...

Клаус Хейнкель угодил в ловушку, что называется, ни за грош.

– Герр Штурм, – взмолился он. – Эти документы вовсе и не важные. «Они» уже давно знают обо всем.

– В таком случае ты солгал мне, – рявкнул бывший полковник СС. – Ты всегда уверял, будто располагаешь документами огромной важности, будто станешь торговаться, если возникнет угроза твоей жизни...

Клаус Хейнкель смолк. Ему нечего было сказать. Эсэсовец хотел избавиться от него. И, главное, сохранить Монику. От этого Хейнкеля всего передергивало, но он пока не осмеливался протестовать. А вдруг ему еще понадобится могущественный дон Федерико...

– Что же мне делать? – захныкал он.

Перед лицом такой обезоруженности дон Федерико почувствовал прилив великодушия.

– Я говорил о тебе с генералом Аруаной. У него есть хининовая фабрика, и он согласен взять тебя туда. Это в Бени. Никто не сунется искать тебя там. А пока твой врач готов приютить тебя в Ла-Пасе. Ты знаешь его дом в квартале Флорида. Будешь как сыр в масле кататься.

Клаус Хейнкель внезапно почувствовал, какой опасностью это грозило обернуться для него.

– Герр Штурм, – спросил он, – почему вы не хотите оставить меня здесь? Лишь тут я в безопасности.

Серо-голубые глаза бывшего полковника СС сверкнули:

– Потому что ты неосторожный поросенок! Это из-за тебя они убили Кантуту.

– Отлично, – промолвил Хейнкель. – Я сейчас попрошу, чтобы Моника поехала со мной.

Он направился было к двери, но дон Федерико преградил ему путь. Тогда Хейнкель заверещал:

– Моника! Моника!

Дон Федерико попытался заткнуть ему рот, но Хейнкель вырвался. Тут рослый полковник схватил его в охапку и огрел головой об стену. Однако Хейнкель продолжал взывать:

– Моника, Моника...

Дон Федерико искренне пожалел, что не взял с собой парабеллум. Похоронили бы Хейнкеля в горах... На лестнице послышались шаги, и Моника Искиердо спросила испуганно:

– Что тут происходит, Федерико?

– Этот паршивый поросенок не желает убираться и угрожает скандалом.

Взгляд Моники надолго остановился на человеке, в которого она была когда-то влюблена и из-за которого погиб ее муж. Волосы Хейнкеля растрепались, обезумевшее лицо побагровело, он не мог подыскать нужные слова.

– Скажи ему, что хочешь поехать со мной, – пронзительно крикнул он. – Скажи же этому подонку, который выдает меня евреям.

Дон Федерико в бешенстве еще раз с силой огрел его по голове, Моника не пошевельнулась. К ней подступала тошнота. От пронзительных воплей у нее разрывались перепонки. Все это насилие было непереносимо. Сцена у отца Маски доконала ее. До сих пор она ощущала запах пороха. И потом, разве Клаус Хейнкель не обругал ее последними словами, когда она отдала ему те пятьдесят тысяч долларов? Она просто не могла не рассказать тогда обо всем дону Федерико.

Откуда, собственно, и пошла вся драма.

Будь она одна, она бы последовала за Клаусом Хейнкелем из жалости. Но ведь есть еще дон Федерико, его крупное костистое тело, его неутомимый член – и шрам, по которому ей нравилось проводить пальцем.

Моника повернулась и побежала вниз по лестнице. Эти крики были для нее невыносимы. Дон Федерико схватил Клауса Хейнкеля за руку.

– Ну, живо...

Сломленный, тот не оказывал сопротивления. До последней секунды Хейнкель не терял надежды, что Моника поддержит его. Федерико был значительно сильнее; внизу он отпустил Хейнкеля и предупредил:

– Не хочу, чтобы «чуло» видели, как мы деремся. Ради фюрера, веди себя хоть немного поприличнее.

Фюрер... давно уже Клаус Хейнкель перестал думать о нем. Исчезнувший, забытый, отринутый мир. И теперь, глядя на бескрайние просторы Альтиплано, Хейнкель почувствовал внезапно, что им овладевает паника. Что с ним станется в этой холодной и враждебной стране, где так тяжело дышать?

– Так как же мне добраться до Ла-Паса? – простонал он.

Дон Федерико хитро улыбнулся.

– Ну ходить-то ты умеешь? Кое-кто из моих ребят на Восточном фронте протопал две тысячи километров. А до Ла-Паса всего шестьдесят. С Копакабаны возвращаются паломники. Ты не почувствуешь одиночества...

Дон Федерико возвышался над ним во весь свой рост. Клаус Хейнкель понял, что переубедить его невозможно. В последний раз он обернулся, чтобы поискать глазами Монику, но та уже скрылась. Хейнкель медленно побрел по длинной аллее, обсаженной деревьями. Всего несколько недель тому назад он приехал сюда, окруженный заботой дона Федерико, в обществе молодой красивой женщины, которая всем пожертвовала ради него. И он мог не опасаться тех, кто желал ему зла.

Но вот болван идеалист из бойскаутов вздумал заняться его делом, и все рухнуло.

Хейнкель добрался до шоссе как раз в ту минуту, когда там проезжал автобус. Машина притормозила, но Клаус Хейнкель удержался и не поднял руки. Какой позор для белого смешаться с этими грязными и невежественными «чуло»!

До заболоченных берегов озера Титикака было десять минут хода. Хейнкелю захотелось раствориться в ледяной воде. Но умереть – это еще надо суметь... Держа чемодан в руке, он в конце концов зашагал по направлению к Ла-Пасу.

* * *

– Сеньор, с вами хотят поговорить два человека из тайной полиции.

Клаус Хейнкель заколебался. Врач его отсутствовал, и он был один на большой вилле по улице Ман Сеспед. Ему захотелось сказать, что он не хочет их видеть, или соврать что-нибудь. Но «чуло» выглядел перепуганным.

– Иду, – сказал он.

В зеркале отразились его помятое лицо, редкие волосы, скорбные складки у рта. Какой еще подвох ожидал его? Лишь отец Маски оказался на высоте и не произнес ни слова упрека.

Хейнкель не мог уехать из страны. Но плотная пачка банкнот согревала его. Пятьдесят тысяч долларов – сумма немалая.

В холле его ждали двое в черных поношенных костюмах. Двое убийц из тайной полиции. Тот, что был постарше, пробормотал неуклюжую фразу, в которой речь шла о майоре Гомесе, о неукоснительном приказе, о срочном вызове...

Клаус Хейнкель забеспокоился. Обычно майор просто звонил ему. Чувствовалось, что протекции дона Федерико больше не существовало. В Ла-Пасе новости распространяются с исключительной быстротой...

Внезапно полицейский неловко потянулся к ремню, и пара наручников мелькнула перед взором Клауса Хейнкеля.

– Это еще что за петрушка, дурень? – сухо спросил он.

Хейнкель держал полицейского за отвороты куртки и тряс его.

Тот вырвался и с обидой высокопарно заявил:

– Вы не имеете права оскорблять меня, сеньор! Я невысокого мнения о половых органах госпожи вашей матушки...

В Клаусе Хейнкеле боролись ярость и неуверенность.

– Ладно, идем, – буркнул он в сердцах. У него слегка кружилась голова, когда он садился в старенький, помятый «форд». За все время поездки по петлявшему шоссе, карабкавшемуся в гору, оба полицейских не проронили ни слова. Они были явно обижены.

Клаус Хейнкель испытал почти что облегчение, когда приехали на площадь Мурильо. Обычное отделение полиции, каких он повидал великое множество. Стражи порядка усадили его в комнату напротив кабинета Гомеса.

* * *

Пот струился по лицу Клауса Хейнкеля. Уже в который раз он смотрел на дверь кабинета майора Уго Гомеса. За три часа, что он проторчал тут, уже человек двадцать переступили порог. Сердце Хейнкеля гулко стучало в груди.

Он поднялся в десятый раз и обратился к писарю, сидевшему напротив:

– Майор точно знает, что я уже здесь?

Писарь пробормотал нечто весьма нелюбезное, и немец вновь уселся ждать. Никогда еще боливицйы не обращались с ним подобным образом.

Дверь в кабинет снова отворилась, и на этот раз появился сам Гомес. Он скользнул взглядом по Хейнкелю, как бы не замечая его.

– Введите следующего! – крикнул он дежурному.

Тот дал знак Клаусу Хейнкелю. Немец буквально ворвался в кабинет, заранее протягивая руку.

Уго Гомес уже сидел в своем рабочем кресле. Лицо его было сурово, он поигрывал кусочком белого картона.

– Я очень зол на вас, – произнес он. – Очень, очень зол.

Ледяной пот прошиб Клауса Хейнкеля. С давних пор майор обращался к нему на «ты». Они часто встречались на собраниях в автоклубе. Хейнкель постарался однако скрыть страх.

– А что, собственно, произошло?

Боливиец показал на кусочек картона.

– Американцы прислали ваши отпечатки пальцев. Теперь я знаю, что вы солгали мне, когда просили боливийский паспорт. Вас же зовут Клаус Хейнкель. Отпечатки совпадают.

От такого лицемерия впору было взвыть. Как будто Гомес не знал с самого начала, что его зовут Хейнкель! Помнится, оба они посмеялись однажды, когда подвыпивший Клаус рассказал ему в Немецком клубе о своем нацистском прошлом. Хейнкель решил пока не идти напролом и заставил себя улыбнуться.

– Какое это имеет значение, поскольку официально я числюсь мертвым? Благодаря вам, ваше превосходительство.

Лесть однако не смягчила Гомеса.

– Но теперь есть люди, которые знают, что вы не умерли, – ответил он. – Скандал может разразиться в любую минуту. И если французы или израильтяне потребуют вскрытия могилы, отказать им будет невозможно.

Клаус Хейнкель ничего не ответил. Разве боливийцы не делают у себя все что хотят? Генерала Лаурелесто нашли мертвым с семнадцатью пулями в теле! Однако эксперт судебной медицины составил заключение о кои чине в результате несчастного случая, – в каждой строке этой бумажки профессиональный долг нарушался по крайней мере раза два...

– И что же вы собираетесь предпринять?

Боливиец вздохнул:

– Клаус, я ваш друг по гроб жизни. Но генерал Санчо Колон, министр внутренних дел, дал категорическое распоряжение: арестовать и передать вас тем, кто вас ищет. Поступи мы иначе, честь Боливии оказалась бы покрыта несмываемым позором, что грозит бросить тень на неувядаемую славу Симона Боливара-Освободителя.

Чувствуя себя раздавленным этой пышной фразеологией, Клаус Хейнкель все же запротестовал:

– Но вы заявили ведь, что я умер!

– Я признаю, что был введен в заблуждение, – горестно заметил Гомес.

– Но дон Федерико будет обеспокоен...

– Дон Федерико не будет обеспокоен.

Сказано четко и безапелляционно. Клаус Хейнкель почувствовал, как сознание его парализует паника. На этот раз, кажется, приехали. В мгновенном озарении перед ним предстали люди, которых он когда-то пытал и уничтожал. Какое отвращение внушал ему их вид затравленных зверьков! Теперь настал его черед.

– Но это невозможно, – сказал он. – Они меня упекут лет на двадцать. Или прост шлепнут. Майор, вы всегда были мне другом. Вы должны мне помочь.

Гомес вздохнул еще более тяжко.

– Я-то не против, но я же не всесилен. А министр...

– Но министр наверняка не бессердечен...

– В его жизни существует драма, – решился Гомес после секундного колебания. – У него ненормальная дочь. Послезавтра он вылетает за ней в Штаты. За ее лечение уже нечем платить...

К Хейнкелю вдруг вернулось все его хладнокровие. Речь зашла о самом главном.

– Я мог бы, наверное, помочь Его Превосходительству Колону. В размере пяти тысяч долларов, не более.

Майор принял строгий вид.

– Я даже не осмелюсь передать Его Превосходительству такое предложение. Он почувствует себя униженным.

Клаус Хейнкель терял почву под ногами. В конце концов, боливийский паспорт обошелся ему в шестьсот доллары. Разумеется, с тех пор прошла инфляция. И все же...

– Я отнюдь не богач, – пожаловался он. – Вы же знаете, майор.

– Министр конфиденциально сообщил мне, что ему нужно пятьдесят тысяч долларов, – доверительно произнес Гомес. – Его дочь предстоит лечить еще долгие годы.

Кровь разом хлынула Хейнкелю в голову. Дон Федерико выдал его! И теперь Гомес хочет отобрать всю сумму. Нечего и думать отбрыкиваться – у Гомеса все козыри.

Немец нервно провел рукой по лбу, желая хотя бы спасти достоинство.

– Я попытаюсь, попробую, – забормотал он. – Продам все, что у меня есть, – и постараюсь наскрести эту сумму.

Майор Гомес кивнул с важным видом и встал.

– Думаю, что генералу будет приятно ваше великодушие. Мы испытываем к вам самые дружеские чувства. Если он согласится взять на себя ответственность и подтвердит версию о вашей смерти, я буду счастлив известить вас об этом. Завтра же, в четыре, в этом кабинете!

На этот раз майор подал ему руку. Хейнкель подумал с горечью, что это рукопожатие стоило пятьдесят тысяч долларов.

– Разумеется, – спохватился майор, – вам не разрешается уезжать из Ла-Паса. Вы находитесь под надзором боливийского правосудия.

И пятидесяти тысяч долларов.

Что ни говори, Клаус Хейнкель вздохнул свободнее, очутившись вновь на площади Мурильо. Да, он теряет пятьдесят тысяч долларов. Но это надолго гарантирует ему безопасность.

Глава 17

– Она нашла Рауля, – прошептала Лукресия.

Малко уставился на толстую, смуглокожую и лоснившуюся Хосефу. Казалось, она не испытывала удовлетворения от результатов своих поисков. Майор Гомес представлял теперь последнее препятствие между Малко и Клаусом Хейнкелем. Любопытно, что священник так и не обратился в полицию, и газеты написали, что он подвергся нападению каких-то неизвестных, хотевших его ограбить.

«Пресенсия» и «Ультима Ора» заклеймили тогда этот гнусный акт и напомнили о покушении, жертвой которого священник стал несколькими месяцами раньше. Служба его действительно становилась весьма опасной.

Малко намеревался сам нанести визит дону Федерико Штурму и передать ему бумаги Клауса Хейнкеля с тем, чтобы лишить последнего всякой поддержки. Но сначала Малко хотел устранить помеху в лице Гомеса.

– Где Рауль? – спросил он.

Хосефа становилась все больше похожей на огромного паука.

– Там, где он, вам мало что светит, – сказала она.

У Малко упало сердце:

– Он умер?

Хосефа покачала головой.

– Нет. Он в тюрьме Сан Педро, в отделении Линос. Майор распорядился арестовать его за какое-то давнее убийство. Он хочет избавиться от него. В тюрьме это будет проще...

Мысли вихрем понеслись у Малко в голове. Какой отчаянный и в то же время чудеснейший шанс! Ведь если ему удастся вырвать Рауля из лап Гомеса, тот заговорит!

Да, но как вызволить узника из недр боливийской тюрьмы?

Малко поблагодарил Хосефу и вышел с Лукресией из лавки.

– Мало шансов вытащить его из этой тюрьмы, а? – вздохнул он.

– Ничего подобного! – взорвалась Лукресия. – Сейчас же за ним и поедем!

– В тюрьму?

Боливийка улыбнулась.

– Сан Педро – не обычная тюрьма... Я уже навещала там друзей. Если иметь деньги, все можно устроить. У заключенных есть ключи от камер, они даже обставляют их но своему вкусу, там нет никакого распорядка, и они имеют право на посещение жен по четвергам и воскресеньям. А если наладить хорошие отношения с директором, они даже могут принимать жену или любовницу в другие дни...

Только нужно много, много песо.

* * *

Лейтенант охраны в тюрьме Сан Педро был затянут в зеленоватого цвета шинель, на которой не хватало половины пуговиц. Засунув руки в карманы, он слушал рассказ Лукресии: блестящий журналист-иностранец, которого она сопровождала, прослышал о Сан Педро, образцовой тюрьме, и вознамерился побывать в ней. Разумеется, не теряя времени на официальные демарши...

– Сеньор – американец? – спросил лейтенант.

– Нет, француз, – ответила Лукресия.

В течение нескольких минут они поговорили о Париже, этом городе-светоче, о его красивых женщинах, о соборе Сакре-Кёр. Затем Лукресия вернулась к своей просьбе. Боливиец в ответ беспомощно развел руками:

– Исключено. Я не могу пропустить иностранца в Сан Педро. Впрочем, меня скоро сменит другой офицер, еще более строгий. Мне же нужно побывать в Санта-Крус, завтра годовщина со дня смерти матери.

– Господи, помяни за упокой ее душу, – набожно вставила Лукресия, которая смекнула, куда клонит лейтенант.

– Увы, – заметил тот, – мне не хватает восьмидесяти долларов на эту безотлагательную поездку. Мать моя скончалась от лишений, подорвавших ее здоровье.

– Двадцать долларов, и не больше, – уронила Лукресия.

– Благодарение Вашей Милости. Для вас я рискну преступить закон.

Он быстро спрятал протянутую Лукресией купюру и отдал приказ. Толстощекая охранница, ведавшая записью посетителей, встала, не удаляясь от своего кольта 45-го калибра, и бегло обыскала Лукресию. Бог весть почему, Малко избежал этой процедуры.

Затем лейтенант открыл огромный замок, запиравший первый тюремный двор, и жестом пригласил их войти. Он галантно взял Лукресию под ручку. Пустячок, а приятно. Решетка захлопнулась за ними. Осторожно, сказал себе Малко, ты играешь с огнем... Снаружи тюрьма Сан Педро производила впечатление квадратного кокетливого особняка, выходившего на площадь Сукр. Внутренние же ее помещения необъятных размеров поражали невероятной ветхостью. Тюрьма подразделялась на несколько отделений, занимавших каждое по этажу, с большими деревянными галереями с внешней стороны. Глинобитный пол. Местами были видны заключенные, которые, опершись на прогнившие перила, с любопытством разглядывали вошедших. Пронзительным свистом они приветствовали красивые ножки Лукресии.

Рядом прошла старуха, тащившая тяжелую корзину. Лейтенант наклонился к Малко:

– А вот эта убила своего мужа в Кочабамбе, разрезала его на куски, наделала сосисок и продала на рынке. Теперь она заведует у нас кухней. – Он разразился оглушительным хохотом. – Я никогда у нее ничего не покупаю.

– И часто у вас убегают? – спросил Малко.

Боливиец провел глазами по стенам высотой не более шести метров, начисто лишенным колючей проволоки.

– Часто, – вздохнул он. – Но некоторые остаются у нас после отсидки, потому что им хорошо тут. Так что с бухгалтерией у администрации все в порядке...

Он подошел к какой-то двери, постучал и отворил ее. В камере четыре на четыре метра, грязные стены которой были сплошь увешаны разными значками, сидел прямо на полу человек и паял какие-то железки. Рядом с ним расположилась целая куча игрушечных грузовичков. Человек улыбнулся лейтенанту и продолжал работать. За его спиной виднелись убогая кровать и кое-что из барахла.

– Вот у этого, – объяснил лейтенант, – срок как раз кончился два года назад, но он умоляет меня оставить его здесь. У себя в деревне он не может найти работу и спит под открытым небом. Здесь же у него кров над головой, он зарабатывает несколько песо и может время от времени заплатить за девчонку.

Они вышли наружу. Потрясающая тюрьма. Пройдя несколько поворотов, подошли к маленькому дворику с претензией на элегантность и цветочными клумбами. Все двери были заперты на огромные замки и раскрашены в яркие тона.

– А это отделение Линос, – гордо объявил лейтенант. – Самое наилучшее у нас. Здесь сидят богатые, а также опасные преступники.

– Это тут сидит Рауль из «маркесес»? – спросила Лукресия.

Боливиец с удивлением посмотрел на нее.

– Вы его знаете?

– Когда я была журналисткой, я занималась делом «тигров» и «маркесес». Было бы интересно повидаться с ним теперь.

Лейтенант сделал гримасу:

– Он не захочет с вами говорить. Он никого вообще не хочет видеть. Вот, кстати, его дверь. Голубая...

– Почему же он не хочет никого видеть?

– Понятия не имею. Боится, наверное. Думает, что его хотят убить.

Они остановились у означенной двери. Лейтенант забарабанил в нее:

– Рауль, тут сеньор иностранец желает с тобой поговорить.

Через створку двери донесся приглушенный, но вполне различимый ответ:

– Валите отсюда!

Лейтенант опечаленно покачал головой:

– Вот видите. Он даже не ходит в столовую и не смотрит телевизор. С тех пор как он здесь, Рауль ни разу не перешагнул еще порог камеры. Вообще-то это вредно для здоровья.

Малко пожирал глазами голубую дверь. За ней скрывалось, быть может, решение всей его задачи.

– У меня есть идея, – сказал он.

Достав из кармана стодолларовую бумажку, он разорвал ее пополам и на одной половинке написал по-испански:

«Откройте. Я спасу вас от майора Гомеса».

Потом, на глазах у изумленного лейтенанта, подсунул половинку под дверь.

В течение нескольких секунд было тихо. Затем раздался сухой щелчок, и дверь приоткрылась. Малко вошел первым.

* * *

Сотни пустых пачек из-под сигарет висели на стенах рядом с изображениями голых женщин, которым непристойная рука пририсовала фантастические дополнения. Огромная кровать с балдахином занимала почти все место.

Зрелище, прямо скажем, неожиданное.

Рауль стоял рядом с кроватью. Черные холодные глаза были глубоко посажены на его круглом невыразительном лице с низким лбом. Голубая нейлоновая куртка облегала мощный торс. Раздвинув ноги, Рауль держал в правом кулаке короткий кинжал, готовый нанести удар. И, не смотря на эту угрожающую позу, он был весь потный от страха.

– Чего вам надо?

– Поговорить с вами, – сказал Малко.

– Не подходите, потребовал Рауль.

– Я оставлю вас, – сказал лейтенант. – У меня дела.

И он незаметно скрылся. Малко рассматривал стоящего перед ним человека. Итак, вот кто по-изуверски расправился со старым Искиердо и его любовницей. В памяти Малко возник вдруг труп старика с перерезанным горлом.

– Чего вы боитесь? – спросил он.

Рауль уставился на него, как бы не понимая.

– А кто вы? – буркнул он. – Чего вам от меня надо?

– Я желаю вам добра, – сказал Малко, не скрывая своего отвращения. – Я вам дам денег на побег, если вы согласитесь помочь мне.

Убийца несколько расслабился. Опершись о стену, он держал все еще кинжал в руке, но звериной готовности к прыжку уже не было. Малко вынул из кармана пачку стодолларовых купюр и показал ее Раулю.

– Я готов хорошо заплатить вам, если скажете мне, что убили дона Искиердо по приказу майора Гомеса.

Рауль отрицательно покачал головой. Не спуская глаз с денег, он произнес что-то на аймара.

– Это не он, – перевела Лукресия.

– Скажи ему, что мы точно знаем, что это он.

Лукресия долго говорила по-аймарски. Рауль разглядывал грязный пол. Когда она смолкла, он коротко бросил всего два слова.

– Он хочет, чтобы мы ушли, – сказала Лукресия. И добавила по-английски: – Он остерегается нас.

– Я знаю, майор Гомес уже отдал приказ убить тебя завтра же, – заявил Малко, – Они придут сюда в камеру и пристрелят тебя из револьвера. Ты не сможешь помешать им. Так сказал лейтенант.

Выражение паники промелькнуло в черных глазах убийцы.

– Майор Гомес – мой друг, – произнес он неуверенно.

– Если б он был твоим другом, – съязвил Малко, – ты не сидел бы здесь. Он запер тебя тут, чтобы прикончить. Хоть ты и оказал ему услугу... Итак, я – твой последний шанс. Иначе...

– Вы врете, – взревел Рауль.

Он направился к Малко с ножом в руке, явно намереваясь воткнуть его прямо в печень.

Малко отступил.

– Прощай, Рауль, я буду молиться за тебя...

И в ту минуту, когда он собрался уже распахнуть дверь, «маркесе» быстро произнес:

– Зачем это вам?

Малко обернулся.

– У меня с майором Гомесом счеты, – сказал он просто.

Выражение лица Рауля изменилось. Некое подобие улыбки появилось в его грубых чертах, и он опустил нож. Такой язык он понимал.

– Почему ты хочешь, чтобы я предал своего друга Гомеса?

– Потому что у вас нет выбора. Если вы откажетесь, завтра вы будете покойником, – сказал Малко.

Рауль размышлял, наморщив лоб. Он был уверен, что этот иностранец говорит правду, что Гомес действительно хочет избавиться от него, Рауля, потому что он оказал ему слишком много услуг. В лучшем случае, ему предстоит гнить десять лет в настоящей тюрьме, где у него не будет ни такой постели, ни женщин.

Для побега у него нет денег. Разве что какие-то сотни песо.

– Мне надо тысячу долларов, чтобы смыться, – заявил он.

Побег будет стоить не больше двухсот долларов, а потом он рванет в Перу. В Лиме всегда найдется работенка для таких, как он.

Малко не колебался ни минуты.

– Тысяча долларов? – годится. Но мне нужно письменное признание с указанием деталей.

Рауль отшвырнул кинжал на кровать и протянул руку.

– О'кей.

Малко пожал ее с отвращением. Ну и профессия! Принц крови, Светлейшее Высочество, жмет руку наемному убийце самого низкого пошиба... Его знатные предки, должно быть, перевернулись в гробах.

Но, к счастью, профессию эту реабилитировал постоянный призрак смерти.

– Писать надо начать сейчас же, – объяснил Малко. – Я хочу прежде всего знать, как майор Гомес попросил вас убить Искиердо.

Рауль расплылся в циничной улыбке:

– Да так просто и сказал: шлепнуть, и точка, и никаких проблем. Он отвалил тысячу песо. Но я ничего не стану писать, пока не выйду отсюда. Это слишком опасно.

Тут вмешалась Лукресия:

– Когда ты хочешь убежать?

– Вечером, часам к десяти-одиннадцати.

– Чудесно, – сказал Малко. – Мы будем ждать его перед тюрьмой. И отвезем в надежное место.

«Чуло» слушал, нахмурив брови.

– Я хочу податься в Перу, – сказал он.

– Но только потом, – ответил Малко.

Он взял вторую половину от купюры с посланием и еще две целых бумажки и протянул их Раулю. Затем коротким движением разорвал пополам семь стодолларовых купюр и левые половинки отдал Раулю.

– Мы будем ждать вас с 10 часов на площади Сукре. Вторые половинки получите при условии, что поедете с нами.

Рауль запихнул бумажки в голубую куртку. Опасные искры мерцали в его маленьких черных глазках. Столько денег он еще никогда не видал.

– До вечера, – сказал он. – До встречи.

Лукресия первой вышла из камеры.

– Он, конечно, попробует нас опередить, – сказал Малко. – Сразу же как получит вторые половинки. Тогда уж будь начеку.

За входной оградой их ждал лейтенант, болтавший с одним из заключенных.

– Вы довольны визитом, сеньор? – спросил он.

– Я в восторге, – заверил Малко. – Ваша тюрьма – наираспрекраснейшая во всем мире.

– Делаем, что в наших силах, – скромно заметил боливиец.

Женщина, обыскавшая Лукресию при входе, теперь одарила их улыбкой. На улице шел дождь. Малко стал молиться, чтобы майор Гомес не опередил его...

* * *

К углу старой стены Рауль прибежал запыхавшись. Подкупать старшего сторожа ему не понадобилось. Часовой неосмотрительно повернулся спиной, и он воткнул ему нож в спину с такой силой, что погнул лезвие. В его положении аккуратничать не приходилось.

Затем чуло устроили ему живую лестницу для побега из старых мастерских. Рауль уплатил за все про все сто песо. Теперь он оглядывал тихую маленькую площадь.

Поскольку труп часового он затащил к себе в камеру, его не скоро хватятся. Но спокойно чувствовать себя он не мог. Люди Уго Гомеса вездесущи. Рауль заметил машину, стоявшую перед грудой строительного мусора возле тюрьмы. Внутри виднелся один человек. При свете фонаря Рауль узнал черноволосую девушку. Он обошел машину, грубо рванул дверцу и плюхнулся на переднее сиденье; Лукресия вздрогнула, у нее вырвался легкий крик. В Рауле угадывались напряжение и злость. Он спросил:

– Где доллары?

Лукресия вытащила из сумки половинки купюр и протянула ему. К ней вернулось самообладание. Рауль с жадностью пересчитал деньги. Он пока не составил никакого плана, но действовать нужно было быстро.

– А где «гринго»? – спросил он.

– Ждет нас там, куда мы едем.

В полумраке Рауль увидал обнаженные ляжки молодой женщины. У него перехватило дух, когда он провел по ним глазами и уперся в темнеющий мысок под юбкой. Лукресия действовала на него так же возбуждающе, как и Кармен.

Девушка включила мотор.

– Подожди, – пробормотал Рауль, – хочу еще раз убедиться, что сумма правильная.

Он запустил правую руку в карман, как будто бы за деньгами. Все произошло очень быстро. От щелчка открывающегося ножа Лукресия вдруг почувствовала тошноту. К счастью, Рауль не мог нанести удар не развернувшись. Он молча сжал ей горло левой рукой.

И когда он уже изогнулся, чтобы вонзить нож в бок, то вдруг почувствовал у себя за ухом дуло пистолета.

– Бросьте нож, – приказал Малко и не произнес больше ничего. Но Рауль понял по интонации, что сейчас грянет выстрел. Бандит моментально вернулся в прежнее положение и уронил нож на пол машины.

Малко, который все это время просидел на корточках сзади, выпрямился и ледяным тоном процедил:

– Вы и впрямь гнусная тварь...

Рауль промолчал, он не мог себе простить такой оплошности. Ладно, случай еще подвернется. Малко надавил сильнее дулом на затылок:

– Если попытаетесь сбежать, убью. Откажетесь пол писать – опять-таки убью. Замыслите что-нибудь против нас – все равно убью. Ну а теперь будьте любезны отправиться с нами для дачи показаний.

– Куда?

– Туда, где вас не достанет майор Гомес.

– Ладно, – проворчал бандит. – Только... это... я не хотел ее убивать, а лишь чуть пугнуть.

Лукресия презрительно глянула на него. Машина тронулась и покатила вниз по улицам города. Рауль сложил руки на коленях и больше уже не шевелился.

* * *

Подъезжая к повороту на авеню Либертадор, где находилась школа военной полиции, Малко заметил джип, торчавший поперек дороги. Он едва успел затормозить, чтобы не наскочить на него.

Из темноты вынырнули люди в форме с винтовками и автоматами. Малко не успел открыть рта; дверцу рванули, на лицо навели электрический фонарь.

– Вылезайте, – раздался голос. Он говорил по-английски.

И поскольку Малко не двигался, его схватили за плечо и грубо выпихнули из машины. Малко растянулся на мостовой посреди ставших кругом солдат. Тут же его подхватили грубые руки, подняли, связали, лишив возможности малейшего сопротивления.

Один из военных подошел к его машине, оставшейся посреди дороги, сел за руль и припарковался.

– На помощь! – крикнул Малко. – Помогите!

Он надеялся привлечь внимание людей в машинах, ехавших сзади. Но никто не шевельнулся. Вооруженные солдаты уже образовали вокруг него плотный заслон. Слава Богу, Малко не взял с собой текста показаний Рауля, подписавшего каждую страницу. Текст остался у Лукресии, которая заночевала на тихой вилле, где жили израильские агенты Давид и Самюэль.

Малко не ощутил обрушившегося на него удара. Ноги его подкосились, и все окутала темная пелена.

Глава 18

Очнувшись, Малко испытывал странное ощущение – ему не было больно, напротив, он погружался в блаженное состояние, в голове ощущалась невероятная легкость, но сердце билось в нечеловеческом ритме, с частотой двухсот ударов в минуту.

Малко лежал на кровати в маленькой комнатушке, похожей на тюремную камеру. Но на окне не было решетки. За ним виднелись голубое небо и горные склоны. Малко попробовал пошевелиться – и понял, что был накрепко привязан к кровати холщовыми ремнями и, кроме того, скручен какой-то смирительной рубахой.

Скосив глаза, он увидел странный аппарат на своей лице: что-то вроде маски, закрывавшей ему нос и рот. Малко подвигал головой, пытаясь освободиться, но ничего не получилось. Кожаная маска держалась на шнурках и плотно прилегала к щеке.

Малко глубоко вдохнул, и тотчас ноздри ему защипал горьковатый запах, казавшийся ледяным. Он вдохнул еще, и ощущение это усилилось. Он чувствовал себя все лучше и лучше, ему казалось, что он слышит даже биение своего сердца. Он принялся размышлять, где же это все с ним происходит, но тревоги при этом не испытывал.

Только пощипывание в носу его занимало. Лукресия, Рауль, Клаус Хейнкель – все они были теперь далеко, в каком-то ином мире. Малко никак не мог заставить себя думать о них. Ему было удивительно приятно так лежать.

Он погрузился в полузабытье и закрыл глаза. При каждом глубоком вдохе в ноздрях ощущалось все то же пощипывание. И вдруг его осенило: да ведь это же кокаин!

Безразличие его, оказывается, было безразличием смерти. На этой кровати его сейчас медленно убивали.

Значительно позже стук отворяемой двери вырвал Малко из оцепенения. Незнакомец в военной форме склонился над ним, приподнял веки, чтобы взглянуть на зрачки. Потом пощупал у него пульс. Малко попытался за говорить, но из-за кожаного мешка смог издать лишь невнятное мычание. Незнакомец посмотрел на него как на какое-нибудь насекомое, вынул из кармана пакетик с белым порошком и через небольшое отверстие высыпал его содержимое в кожаный мешок, продолжавший оставаться у Малко на лице. Малко подумал, что, должно быть, напоминает сейчас конягу, которому задали овса...

Незнакомец молча удалился. Малко услышал, как в замочной скважине повернулся ключ.

* * *

Вот уже в двадцатый раз Лукресия принялась звонить генералу Аруане, лучшему другу отца. Всю ночь она не сомкнула глаз. Теперь было одиннадцать утра.

Малко исчез, будто похищенный марсианами. Его машину (точнее, ее машину) обнаружили припаркованной на Прадо, ключи торчали снаружи. Никаких следов борьбы. Всю ночь Лукресия прождала у телефона. Все это было так непонятно.

С Джеком Кэмбеллом связаться было так же невозможно, как и с майором Гомесом. Друзья Лукресии тоже ничего не знали. Тайная полиция имела в своем распоряжении с десяток мест заключения, неведомых никому.

В отсутствие Малко Лукресия не смела воспользоваться исповедью Рауля, чтобы надавить на майора Гомеса. Но ее беспокойство продолжало расти с каждой минутой.

* * *

– Все идет хорошо, – произнес приглушенный голос «Доктора» Гордона.

– И что же это значит?

В минуты волнения голос Джека Кэмбелла становился еще более хриплым. Сейчас же для беспокойства было несколько причин.

– Он начал вдыхать кокаин. Вечером все будет кончено. А может, и раньше, если организм ослаб. И никто не сможет ничего сказать. Гринго не впервью злоупотребляют пичикатой.

Джек Кэмбелл промолчал. Он не любил Малко, но подсознательная расовая солидарность все-таки связывала его с князем из ЦРУ.

– Где он?

«Доктор» Гордон издал довольный смешок.

– В Школе полиции, вы помните, большое зеленое здание справа, если спускаться к Флориде. У них там есть помещение для арестованных. Когда все будет кончено, его отвезут на утес Лайкакота.

– И вы мне позвоните, чтобы я приехал для опознания тела...

– Именно. Не более того.

Кэмбелл положил трубку не попрощавшись. Хорошо еще, что боливийцы слишком примитивны, чтобы подслушивать телефонные разговоры.

* * *

Малко попробовал закрыть глаза. Не получилось. Каждую секунду его сердце готово было разорваться. Подстегиваемое кокаином, оно стучало в груди с бешеной скоростью. Тем не менее, Малко сохранял полную ясность ума, и это было ужасно. Не считая учащенного пульса, он не испытывал никаких страданий.

Мысль о том, что вот сейчас он умирает, никак ни могла закрепиться в его сознании. Разве можно чувствовать себя так прекрасно перед смертью?

* * *

Джек Кэмбелл развернул еще влажные гранки «Пресенсии», только что доставленные из типографии каким-то пацаном, и разложил их на столе. Секунду он сидел молча, хмелея от радости. Потом позвал новую секретаршу.

– Лус, срочно соедините меня с послом. Позвоните ему хоть домой, хоть в посольство.

Пока Лус набирала номер, американец продолжал созерцать огромный заголовок в газете – результат шести месяцев его усилий, кучи потраченных долларов, примененного оружия, угроз и компромиссов. Отлично сработано. Он испытывал гордость и удовлетворение.

– Его Превосходительство Посол, – объявила секретарша.

Джек Кэмбелл взял трубку.

– Господин посол, – начал он, – наконец свершилось. Теперь уже официально. Я знал уже вчера вечером, но не хотел сообщать вам раньше времени. Ведь эти мартышки могут передумать в любую минуту.

– Браво, – пророкотал дипломат.

– Разрешите прочитать вам заголовок, – продолжил Джек Кэмбелл с упоением. – Слушайте: «Боливийское правительство приняло решение о бессрочной высылке ста девятнадцати сотрудников советского посольства, обвиняемых в тайном сговоре с врагами Республики. Президент заявил, что эта мера явилась следствием длительного расследования, проведенного его службами безопасности».

– "Службами безопасности", – повторил еще раз Кэмбелл.

Он покатывался со смеху.

– "Советские дипломаты должны покинуть Боливию в недельный срок", – продолжал он.

Посол прервал Кэмбелла:

– А я полагал, что в посольстве СССР было всего пятьдесят девять сотрудников.

– Совершенно точно, – подтвердил Кэмбелл. – Разрешите, я сейчас сверю списки. Они занесли туда всех и вся, кто имел русский паспорт.

Джек Кэмбелл перевернул газетную страницу и принялся читать имена высланных русских. Вдруг он разразился страшным хохотом.

– Господин посол, они высылают даже младенцев и собак! Послушайте: Сталина... Федоровна – ей всего два годика, она – дочь якобы торгового советника. А Иосиф Илюшин – это собака консула...

Таковы были отношения между союзниками.

Преисполненный радости, Джек Кэмбелл простился с послом и повесил трубку. Учитывая близость Чили, высылка советских дипломатов приобретала значение крупного успеха ЦРУ. Трубить о ней, конечно, не подобает, но послужной список Кэмбелла она несомненно украсит.

И тут вдруг американец вспомнил о Малко. Он взял телефонный аппарат и набрал номер тайной полиции. Получил соединение, назвал добавочный.

– Алло, пост 435 слушает.

Это был центр борьбы с партизанами, который всегда обозначал себя только так, а не иначе, и это был голос «Доктора» Гордона.

– Говорит Джек Кэмбелл.

– А, вы хотите знать, что нового... Ну, пока что все по-прежнему, я полагаю. Потерпим еще несколько часов.

Он прямо-таки пузыри пускал от радости, гадина этакая.

Хриплый голос Джека Кэмбелла заставил его аж подскочить на месте:

– Вы сейчас же, немедленно прервете курс, освободите пациента и незаметно переведете его в клинику при посольстве.

Гордон потерял дар речи.

– Но...

– Никаких «но», – заявил Кэмбелл тоном, не терпящим возражений. – Это мой приказ. Вам что, напомнить, на кого вы работаете? И никаких там штучек. Не вздумайте заявиться ко мне с известием о его смерти. Тут же вновь очутитесь дворником в Панаме.

В трубке долго молчали. Наконец, «Доктор» Гордон попытался возразить:

– Но что скажет Гомес? Меня просто не пустят в Школу полиции без его разрешения.

– Это ложь, – миролюбиво заметил Джек Кэмбелл. – Не забывайте, с кем вы разговариваете. Вы сейчас же отправитесь в эту Школу и прервете курс. Остальное я беру на себя. И Гомеса тоже.

– Он как раз только что появился тут, – с облегчением выдохнул кубинец.

– Дайте-ка его мне.

– Привет, Джек, – сказал Гомес елейным, почти подобострастным тоном. – Все идет, как вы хотите?

– Не совсем.

Американец повторил все сначала. Боливиец ничего не ответил. Кэмбелл чувствовал, что тот ненавидит его и чего-то не договаривает и, наконец, сказал:

– Дорогой майор, если этого человека не освободят немедленно, я приеду за ним вместе с послом. И я заявляю боливийскому правительству официальный протест в связи с заточением иностранца в государственном учреждении.

Майор Гомес продолжал молчать. Здорово разыграно! Теперь уж ничего не изменишь в отношении русских, поскольку новость опубликована в газетах. А убийство белокурого – не что иное, как простое сведение личных счетов. Интересы государства тут ни при чем. И генерал не станет выгораживать его, Гомеса, перед американцами – слишком уж они могущественны.

Клокоча от ярости, он бросил трубку.

– Дубина, – крикнул он «Доктору», – ты не мог прикончить его поживее?

И, выпуская пар, отвесил агенту ЦРУ увесистую оплеуху, после чего выбежал, хлопнув дверью.

Огорошенный «зеленый берет» застыл на месте, повторяя про себя, что нет, нет справедливости на этом свете.

* * *

Лукресия не спускала глаз с Джека Кэмбелла, сидевшего по другую сторону от кровати Малко. Американец выдержал ее взгляд. Молодую боливийку наполняли противоречивые чувства. Без сомнения, Кэмбелл спас Малко, но какую роль играл он раньше? Впрочем, главное – это что Малко жив.

Убийца Рауль, полуживой от страха, слонялся по нижним улицам города, как зверь в клетке. Самюэль и Давид присматривали за ним по очереди.

В палату вошел врач.

– Как скоро он поправится? – спросила Лукресия.

Боливиец пожал плечами.

– Трудно сказать. Может, через три дня, а может, через три недели. Все зависит от того, какую дозу он вдохнул...

Глаза у Малко были закрыты, он никого не узнавал. Лукресия старалась вспомнить все случаи, когда ей пришлось принимать немножко пичикаты для поддержания духа. Вид этого живого трупа приводил ее сейчас в отчаянье. Никогда бы не подумала, что белый порошок, постоянно хранившийся у нее в небольшом количестве, способен оказать столь разрушительное действие за такой малый промежуток времени.

– Скажите, а осложнений никаких не будет?

– Надеюсь, что нет, – ответил врач. – Ну а теперь вам надо выйти отсюда. Он слишком слаб еще.

Лукресия и Кэмбелл вышли. В коридоре американец спросил:

– Вам удалось прояснить что-нибудь в отношении Клауса Хейнкеля?

Лукресия украдкой взглянула на него. Может, он что-то знает?

– Нам известно, что Хейнкель жив, а также, где именно он находится. Теперь не хватает двух или трех деталей, и тогда можно будет вытащить его на белый свет.

Американец покачал головой:

– Этот тип не представляет большого интереса. Сообщите мне, когда князю Малко станет лучше.

Лукресия застыла в изумлении. Что такого произошло, чтобы ЦРУ изменило свою позицию в такой, степени? Кэмбелл не брал больше Клауса Хейнкеля под свое крыло.

Стало быть, последнее неустраненное препятствие теперь – майор Гомес.

Против которого Малко располагал показаниями Рауля.

Глава 19

Малко казалось, что в его тело поселился целый муравейник. Он открыл глаза и увидел лицо Лукресии, склонившейся над ним. На молодой боливийке были шорты и пуловер тонкой шерсти. Она откинула одеяло и проводила ноготками по коже Малко, что его и разбудило.

– Тебе лучше, – шепнула она, – ты у меня, и тебе нечего бояться.

Рука ее скользнула пониже и принялась нежно ласкать его.

– Не шевелись, – тихонько пробормотала Лукресия.

Она выпрямилась, сняла шорты и легла на Малко. Он не успел сделать ни одного жеста, а она уже лежала на нем.

Сразу же она взяла бурный темп, на грани нервного срыва. Вот уже у нее наступил первый приступ – и почти тотчас же второй. Голова ее раскачивалась, ногти вонзились Малко в бок, как будто собираясь вырвать печень.

Она рухнула рядом, обессилевшая, запыхавшаяся. Тогда уже захотел он. Почувствовав его в себе, Лукресия испустила животный крик, в котором смешались восторг и мука.

Удар за ударом неутомимый Малко наносил по наковальне, которой было тело Лукресии, – все быстрее, все сильнее. Вот голова ее оторвалась от подушки, и вопль этот хлестнул Малко, удесятеряя его возбуждение.

Но он переоценил свои силы. В какой-то момент ему показалось, что воздух перестал доходить до его легких. Разинув рот, он жарко взорвался внутри – и тут же упал на Лукресию ничком. Та прижала его голову к груди, нежно гладя по волосам.

– Мой белокурый мачо, – шептала она. – Я люблю тебя. Никогда еще ни один мужчина не давал мне столько счастья. Ты уже здоров.

Малко чувствовал себя восхитительно, но не имел ни малейшего представления о том, сколько времени он провел здесь.

– Четыре дня. Плюс еще три в госпитале. Стало быть, целую неделю. Но не бойся, Рауль и его показания в наших руках.

Малко тем не менее ощущал значительную слабость. – Завтра пойду к майору Гомесу, – сказал он – и провалился в глубокий сон.

Лукресия продолжала смотреть на спящего. Потом стала тихонько поглаживать его, думать о нем. Она хотела любви еще и еще.

* * *

Вновь увидя галерею, по которой его, закованного, когда-то тащили в камеру, Малко испытал тревожное чувство. Но на этот раз с ним была Лукресия – она выглядела очень достойно в своем длинном, с разрезом, платье и сапогах. Правда, вырез иногда обнажал ее бедро доверху. Дежурный полицейский вернулся и заискивающе доложил:

– Майор Гомес готов принять вас сию же минуту.

– Останься здесь, – сказал Малко Лукресии.

Он пошел за дежурным. Гомес пожал ему руку с такой теплотой, что Малко спросил себя: а не приснилось ли ему все, что произошло за последние три недели? Майор уселся напротив него, широкая улыбка светилась на его круглом лице, но маленькие черные глазки смотрели настороженно.

– Мистер Кэмбелл сказал, что вы хотели меня видеть? – произнес Гомес. – Чем могу быть полезен?

Малко впился в его зрачки своими золотистыми глазами.

– Для начала вы отдадите мне отпечатки пальцев Клауса Хейнкеля. Затем скажете, где он находится, и поможете его арестовать.

Гомес проглотил было язык.

– Но этот Клаус Хейнкель – или Мюллер – покончил самоубийством. – Вы же знаете. А нет, так я...

– Клаус Хейнкель такой же живой, как мы с вами, – холодно отпарировал Малко. – Вы даже распорядились уничтожить господина Искиердо, чтобы я не смог добраться до него. Это преступление совершил один из ваших подручных, Рауль, который находится сейчас в безопасном месте. Он подписал свои чистосердечные признания, которые несут в себе ваше обвинение. Эти показания будут вручены нескольким послам и различным официальным лицам вашей страны, если только вы откажетесь помочь мне. Вот копия.

Он достал из кармана конверт и положил его на маленький столик. Боливиец выдержал этот улар. Открыв конверт, майор бегло просмотрел текст и бросил бумагу на стол:

– Клевета, – и скривился с выражением непередаваемой ненависти.

Малко подумал, что будь бы Рауль здесь, Гомес разорвал бы его на части.

– Посмотрим, – сказал Малко.

Гомес зажег сигарету. Надо было принимать какое-то решение. По выражению глаз противника он понял, что блефануть не удастся. В конце концов, плевать он хотел на Клауса Хейнкеля.

– Клаус Хейнкель мертв. Мы не в силах воскресить его. Я просто окажусь в смешном положении. Я ведь присутствовал на его похоронах...

Малко не собирался вдаваться в такого рода дискуссии. Он встал:

– Даю вам двадцать четыре часа на размышление. Я не уеду из Боливии, не решив проблемы Хейнкеля. Надеюсь, вы не возобновите попытки убрать меня. Поскольку Компания, к которой я принадлежу, целиком и полностью меня поддерживает.

Майор Гомес сделал вид, что ничего не слышит. Он проводил Малко до комнаты ожидания, поклонился Лукресии и вернулся к себе в кабинет. Малко захотелось вдруг сделаться маленьким, как мышонок, и забиться в угол. На этот раз песенка Клауса Хейнкеля была спета. После месяца борьбы и шести убийств.

* * *

Клаус Хейнкель повесил трубку. От волнения его даже подташнивало. Как всегда, майора Гомеса на месте не оказалось. Вот уже три дня, как он не может до него дозвониться. А показаться в городе Хейнкель не смел – Гомес запретил всякие вылазки. Приютивший его врач уехал на неделю в Сукре, и вот теперь он сходит с ума на этой отрезанной от всего мира вилле, в окружении идиотов «чуло». Недавно крестили дочку одной «чулы», и со вчерашнего дня шли дурацкие боливийские хороводы, в которых ему приходилось принимать участие.

Вечером Хейнкель попытался дозвониться до доньи Искиердо, но тоже безуспешно. Правда, один раз снявший трубку «чуло» ответил: «Подождите, я сейчас ее позову». Но тут же трубку повесили, без всяких объяснений. Ясное дело, кто: дон Федерико. При одной мысли о молодой женщине Клаусом Хейнкелем овладевало безумие.

Его начинали мучить кошмары, перед ним проносились видения прошлого, пытки, крики, потоки крови. Часто его преследовал образ женщины, с которой он приказал снять кожу. Нервы его не выдерживали. Надо было уезжать из Ла-Паса. В Парагвае Хейнкелю ничто бы не угрожало – но туда надо было еще добраться. О том, чтобы вылететь из Эль-Альто самолетом, не могло быть и речи. А чтобы ехать на колесах, во-первых, нужна машина, во-вторых, необходимы документы. Это займет минимум неделю.

Маленькая «чула» прибежала из кухни и ухватила Хейнкеля за руку:

– Пойдем потанцуем!

Он пошел за ней. Держа платочек в руке, они принялись танцевать что-то вроде кадрили под звуки чаранги, маленькой гитары из панциря броненосца.

Пять минут спустя вдруг зазвонил телефон. Хейнкель вздрогнул.

Бросив свою партнершу, он бегом бросился в холл и снял трубку:

– Алло, кто это? – произнес голос с заметным немецким акцентом. – Я хотел бы переговорить с Клаусом Хейнкелем.

Клаус чуть было не заплакал от радости. Это был голос его приятеля Зеппа, владельца бара «Дайкири».

– Это же я, Зепп, – радостно воскликнул он. – Ну, как дела?

– Плохо, – ответил Зепп. – Очень плохо.

Клаусу Хейнкелю показалось, что сердце его перестало биться.

– Плохо для меня, ты хочешь сказать?

– Да. Гомес предал тебя. Они сейчас явятся за тобой и арестуют.

– Арестуют?! Но это невозможно. Этот подлец мне...

– Послушай, – прервал Зепп, – я твой друг, и я с тобой не шучу. Может, позже все и образуется, но пока что эта свинья Гомес тебя заложил. Машина уже выехала.

– Спасибо, – сказал Хейнкель слабым голосом и положил трубку.

Только теперь до него дошло, что приятель Зепп даже не предложил ему убежища.

Хейнкель машинальна сделал несколько шагов к входной двери. «Чула» вновь пришла за ним, и он грубо слал ее куда подальше. Вдруг на тихой улочке послышался гул мотора. Хейнкель подошел к окну и раздвинул шторы. За цветочной клумбой виднелась черно-белая полицейская машина.

Глава 20

Двое полицейских из «политического контроля» насмешливо наблюдали за тщедушным, лысым и бледным человечком, который открыл дверь с перепуганным видом. Всегда забавно видеть «гринго» в минуту слабости.

Старший из них, в шерстяном свитере, с маленькими усиками и вьющимися волосами, спросил:

– Сеньор Клаус Мюллер?

– Это я.

Боливиец улыбнулся хитрой, насмешливой улыбкой и показал на черно-белый «форд».

– Могу ли я просить Вашу Милость сопроводить нас?

Второй полицейский, худощавый, желчный, выковыривал из гнилых зубов застрявший кусок бычьего яичка. Маленький, бесцветный, он не внушал Хейнкелю ни малейшего страха.

– Куда вы меня повезете? – спросил немец натянутым голосом.

– Ваша Милость может не беспокоиться, это всего лишь простая формальность. Но приказ майора Уго Гомеса есть приказ. Вам придется следовать за нами.

Все эти пустые и затянутые изъявления претенциозной вежливости не предвещали Клаусу Хейнкелю ничего хорошего. Он продолжал колебаться.

Полицейский распахнул дверцу машины. Стоит лишь сесть в нее, и все будет кончено.

– Я заеду во второй половине дня, – сказал Хейнкель. – Сейчас у меня дела.

Он вытащил из кармана две бумажки по сто песо. Его пробный камень. Глаза у полицейского в свитере заблестели, он протянул руку, взял бумажки и поднял глаза к небу:

– Бог свидетель, что я друг Вашей Милости, друг по гроб жизни... Но долг есть долг. Вашей Милости необходимо ехать с нами сейчас же.

Клаус Хейнкель привычно улыбнулся и вновь запустил руку в карман, стараясь из всех сил, чтобы его жест походил на обещание дополнительных чаевых.

Полицейский в свитере подошел поближе, в предвкушении оных. Он еще продолжал улыбаться Клаусу Хейнкелю, когда тот выдернул руку из кармана. Сверкнула белая молния, и из горла боливийца хлынул фонтан крови. Очумевший, ничего не понимая, поднес он к горлу обе руки, но сказать ничего не мог, так как голосовые связки были уже перерезаны. Из сонной артерии потоком лилась кровь.

Второй полицейский отбросил свою зубочистку и лихорадочно пытался выхватить пистолет из кобуры. В долю секунды Клаус Хейнкель повис на нем. Молниеносный удар коленом в пах – и полицейский согнулся пополам. Левой рукой Хейнкель вцепился в его волосы, жирные от брильянтина, и запрокинул ему голову. И снова скальпель сверкнул на солнце, прежде чем вонзиться под подбородок. Раздался хлюпающий звук, какой издают отскочившие со спины больного банки.

Хотя Клаус Хейнкель тут же отпрянул назад, тем не менее хлынувшая кровь запачкала его костюм.

Первый полицейский лежал скорчившись на тротуаре, в нем уже почти не осталось крови. На улице Ман Сеспед по-прежнему все было тихо: слышалось только бульканье крови двух умиравших. Клаус Хейнкель ощущал любопытную отстраненность. Едва лишь полицейский, забравший песо, стал настаивать на немедленной поездке, он понял: дело серьезно. Но каковы дурни! Будь они хорошими полицейскими, сразу бы разглядели огонек в его глазах. Хейнкель стал вдруг тем, чем он был раньше: коварным, жестоким зверем, лишенным какой бы то ни было жалости, движимым только бешеным инстинктом самосохранения.

Второй полицейский в предсмертной судороге попытался все же достать пистолет. Коротким ударом ноги Хейнкель вышиб его из руки, подобрал и засунул за пояс. Все с той же холодной отстраненностью.

Он спокойно уселся за руль «форда», у которого полицейские даже не выключили мотор. Не удостоив взглядом два распростертых в лужах крови тела, Хейнкель тронулся с места. Огромная желтоватая вилла исчезла в зеркале заднего обзора. Клаус знал, что больше уже никогда не увидит ее, но это было ему совершенно безразлично. С момента телефонного звонка Зеппа все будущее Хейнкеля сводилось к событиям ближайшего часа. Южная Америка вообще-то велика, но она становится совсем маленькой, когда тебя разыскивают. Теперь Клаус Хейнкель действовал как робот, приводимый в движение компьютером.

Он спокойно доехал до авеню Хосе Бальивиана, пересек Колакото и направился к центру. Запутанные петли шоссе за Обрахесом показались ему бесконечными. Пересекая авеню 16-го июля, он попал в пробку и успел насмотреться на свою бывшую контору. Потом расчищая путь на бесконечном подъеме к Эль-Альто он включил полицейскую сирену. Прохожие не успевай ли разглядеть, что за рулем машины сидел «гринго» и у него не было рации. Нож, лежавший рядом на сиденье, был незаметен снаружи.

Подъезжая к военной заставе на 7-ом километре по авеню Мерседес, Хейнкель лишь чуточку притормозил: оба постовых при виде полицейской машины, мчавшейся на полной скорости, расступились с безразличием. Их командир в это время обыскивал грузовик, полный «чуло».

Чувствуя внутреннюю раскованность, Хейнкель прибавил газа. Все говорило о том, что тревогу еще не объявили. Перед ним расстилалась дорога, беспрепятственно ведущая к озеру Титикака. А дальше – уже Перу. Хейнкель не испытывал ни радости, ни грусти, ни страха.

Он был полон лишь непреклонной решимости.

* * *

– Чтоб разыскали мне этого гада и доставили сюда через час! – вопил Уго Гомес. – Он наверняка драпанул к Кочакамбе и Санта-Крус. Главное – взять его живым.

Гомес бросил трубку. Он аж вспотел от возбуждения. Перепуганные соседи обнаружили трупы зарезанных полицейских. Гомес не мог прийти в себя. Он всегда лишь наполовину верил слухам обо всех ужасах, связанных с прошлым Клауса Хейнкеля. И вот теперь этот тип действительно повел себя, как настоящий убийца. В конце концов, это только облегчало ему, Гомесу, задачу.

Что же касается двух болванов, которые дали себя зарезать, то так им и надо.

* * *

Черно-белый «форд» въехал на аллею, обсаженную деревьями, и остановился перед тем местом, где когда-то был загон ламы-викуньи. Клаус Хейнкель выключил мотор. «Мерседеса-280» не было видно, и это вызывало в нем досаду. Увидев полицейскую машину, выскочил «чуло» и остановился как вкопанный, узнав Хейнкеля.

– Где дон Федерико? – спросил Клаус.

– Его нет дома, сеньор, – залепетал чуло, – но...

– А донья Моника?

– Она наверху.

– Отлично.

Улыбнувшись слуге, Хейнкель направился к дому. Забавно было вновь очутиться там, откуда его так беспардонно выгнали. Он открыл дверь и не спеша стал подниматься по лестнице. Сердце его, однако, забилось быстрее. Правильно-то ему надо было, не теряя ни секунды, ехать в Перу. Но мысль о Монике не покидала его даже теперь.

Моника обернулась. На ней были только трусики и лифчик. Причесанная, со вкусом накрашенная, она предстала перед Клаусом Хейнкелем как видение из какого-то другого мира. При виде Хейнкеля она застыла от изумления. Панический страх мелькнул у нее в глазах.

– Клаус!

Немец стоял в дверях, любуясь ею. Он уже забыл, насколько она прекрасна. Взгляд его прошелся по круглым, упругим грудям, по прозрачным трусикам и задержался там, где сходились ее длинные полные ноги. От этого зрелища Клаус почувствовал спазм внизу живота.

Моника пыталась унять биение сердца. У Клауса были странные темные круги под глазами, взгляд его ничего не выражал. Она заметила пятна крови на пиджаке.

– Я приехал за тобой, – сказал Хейнкель, не повышая голоса. – Одевайся, бери вещи и спускайся. Если есть наличные, захвати, они нам пригодятся.

Он проговорил это спокойно, так, как если бы они расстались перед этим всего несколько минут назад. Моника провела языком по губам. Она стояла, опершись на туалетный столик, пораженная, встревоженная.

– Куда же ты собираешься ехать?

– Еще не решил.

В его памяти встали суровые дни 1945 года, когда ему пришлось сжечь эсэсовскую форму, использовав при этом бензин из бака своего «ситроена». Тогда он бежал через всю Европу, скрываясь под чужими именами, преследуемый гражданскими, партизанами, а также союзными армиями.

– Я... я не могу, – сказала Моника.

– Почему?

Он искренне удивился. Он просто не подумал, что она может отказаться. А, может, он слишком много об этом думал.

– Потому.

– Ты поедешь, – повторил он. – Тебе не впервой ехать со мной.

Он подошел к ней вплотную. Моника попыталась подавить страх, чтобы не вызвать в нем гнева. Клаус нежно обнял ее за талию. Ее духи пьянили его. Он прижал ее к столику, прильнул к ней.

– Ну же, – пробормотал он.

– Клаус...

В ее интонации слышалось отчаяние. Машинально она погладила его по затылку. Клаус воспринял это как приглашение, рука его проскользнула под резинку кружевных трусиков. Страстное желание ощутить эту кожу овладело им. Моника опустила глаза, выражение его лица внушало ей такой ужас, что она не сопротивлялась. Надо было выиграть время, дождаться возвращения дона Федерико, уехавшего в Уарину на заправку «мерседеса». Клаус молча спустил трусики на обнаженные ноги и перешел к решительным действиям. Моника живо подумала, что он вел себя точно так же, как и дон Федерико, когда тот впервые овладел ею. И еще, что она всегда чувствовала себя безоружной перед страстным порывом мужчины. Это лишало ее возможности сопротивляться.

Ей было больно спину, Клаус придавил ее к столику. Зеркало отразило одетого мужчину, обладавшего ею стоя, и картина эта возбудила Монику настолько, что почти тотчас же она испытала глубокое, упоительное наслаждение. Что мгновенно вызвало аналогичную реакцию партнера.

Не говоря ни слова, он привел себя в порядок, ощущая, как некий комок блаженно растворился внутри. Клаус позабыл в этот миг об убитых полицейских, о неминуемой погоне, – ведь Моника продолжала все еще любить его. Никогда раньше ему не случалось брать ее так с наскоку, не поласкавши перед этим, даже не раздевая. В нем мелькнуло сожаление, что он не сообразил снять лифчик, зарыться лицом в ее теплых круглых грудках.

– А теперь собирайся, – сказал он.

Моника подобрала трусики и натянула их совершенно бессознательным жестом, не глядя на Клауса.

– Я не могу.

Она скорее выдохнула, чем произнесла это, но Хейнкель почувствовал всю ее решимость, прозвучавшую в непередаваемом оттенке голоса.

Молча он взял ее за руку и потащил к двери. Тем хуже, придется увести ее силой. Моника вдруг крикнула:

– Федерико!

Ненавистное имя не сразу дошло до сознания Клауса Хейнкеля. Как будто не веря себе, он вгляделся в молодую женщину. Лицо ее выражало теперь только страх и отвращение. Не отдавая себе отчета, он влепил ей пощечину, злую, наверняка болезненную. Моника вновь издала жалобный, нечленораздельный крик.

На этот раз Клаусу удалось вытащить ее из комнаты. На лестнице он остановился. Пять «чуло» стояли на его пути, маленькие, коренастые, решительные, не спуская черных невозмутимых глазок. Клаус вынул пистолет, отобранный у полицейских, и направил на них.

– Пошли вон.

«Чуло» неохотно, ступенька за ступенькой, отступили. Глаза немца пугали их.

– Ты с ума сошел, – пробормотала Моника.

Они медленно спустились по ступеням, он все время тащил ее, наставив пистолет на слуг. Спустившись вниз, немец распахнул дверь и тут же вновь захлопнул ее: два чуло дежурили у полицейской машины, держа мачете в руках.

– Скажи им, чтоб проваливали, – приказал он Монике. – Нам надо ехать.

У Моники вырвалось рыдание, она вцепилась в его пиджак.

– Клаус, умоляю тебя, поезжай один, они пропустят тебя. Я тебя больше не люблю. Я хочу остаться здесь.

Ей так хотелось, чтобы он уехал и чтобы ему не причинили зла. Она продолжала ощущать его присутствие в своем теле. Так много нужно было бы ему объяснить. Но он не желал слушать.

– Так ты действительно не хочешь ехать?

– Нет.

Судорога свела Клаусу челюсть. Развернувшись, он распахнул дверь в комнату Федерико Штурма и втолкнул туда Монику. Потом вошел сам и запер дверь на ключ. Какие-то секунды Моника думала, что он снова хочет ее что за это время, может быть, вернется дон Федерико. Но тут она увидела скальпель в правой руке Клауса – и испустила безумный вопль.

С той стороны двери послышались возгласы, посыпались удары. Не оборачиваясь, Клаус отвел руку назад и дважды выстрелил сквозь дверь. Потом подошел к Монике. Он ни о чем не думал. Его жизнь должна была остановиться в этой комнате. Клаус поднял руку, и остро отточенное лезвие скальпеля слегка надрезало нежную плоть.

* * *

Дон Федерико резко затормозил, не веря своим глазам: за рулем полицейской машины, которая только что выехала из его усадьбы, сидел, как ему показалось, человек с лисьей мордочкой Клауса Хейнкеля. Но тормозить уже не имело смысла – машина удалялась, потом свернула по направлению к Ла-Пасу. Дон Федерико сказал себе, что слишком уж много думает о своем бывшем товарище. Вот и галлюцинации начались...

Он задержался в Уарине, где поговорил с полицейским, оказавшим ему услугу по ликвидации старого шофера Фридриха.

При виде двух тел, распростертых перед домом, дона Федерико обожгло предчувствие катастрофы. Как безумный он выскочил из машины и бросился к «чуло», сгрудившимся посреди двора.

Он остановился перед самым старым из них:

– Что тут происходит? Кто это приезжал? Индеец весь посерел. Дону Федерико пришлось наклониться, чтобы расслышать его ответ:

– Ваш друг, сеньор Федерико.

Казалось, он даже не видел двух бившихся в предсмертных судорогах людей в светлой одежде, запачканной кровью.

– А где Моника?

«Чуло» кивком головы показал на комнату.

– Там.

Одним прыжком немец влетел в дом, открыл дверь – замер, остолбенев от ужаса.

Кровь, казалось, разлили ведрами по всей комнате. К горлу подступал приторный, тошнотворный запах. Тело Моники валялось на полу, полузакрытое постельным покрывалом, ногами к двери. Но Дон Федерико смотрел не на него.

Его взор был прикован к голове любовницы, лежавшей на кровати и глядевшей на него своими мертвыми глазами. Черты ее лица выражали необъяснимое спокойствие, как будто смерть унесла с собой весь ужас ее агонии.

Вытекшая кровь образовала под головой как бы пурпурную подстилку. Впереди валялся скальпель, послуживший орудием убийства.

Немец не мог пошевельнуться. За его спиной в дверном проеме столпились «чуло», оцепеневшие, как и он, от ужаса. Один из них наспех перекрестился и упал на колени.

Дон Федерико заставил себя подойти и прикоснуться пальцем к щеке Моники. Кожа была еще мягкой и теплой. Смерть наступила несколько минут назад. У него промелькнула безумная мысль приставить эту еще красивую голову к телу. Разум его помутился. Это же невозможно, чтобы Моника умерла! В его сознании не укладывалось, что нашелся безумец, который взял и распилил ее, живую, на две части.

Он повернулся к индейцам, глаза его сверкали сумасшедшим огнем:

– Вы что, ничего не могли поделать? Самый старый индеец покачал головой:

– Сеньор, у него был револьвер.

Немцу захотелось взять эту голову в руки и убаюкать ее, как он убаюкивал погибшую ламу. Итак, Клаус Хейнкель отомстил ему страшной местью. Федерико не понимал, однако, цели этого бесполезного убийства. Что же заставило вдруг Клауса сжечь разом все мосты?..

Как во сне, Федерико взял свой парабеллум из тумбочки, вставил магазин и вышел из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь, как будто боясь потревожить Монику.

– Ничего не трогайте, – сказал он «чуло». – Я сам обращусь в полицию.

Мысль о Монике, лежащей в гробу, казалась ему непереносимой. Он сел в «мерседес», резко рванул с места и понесся по дороге в Ла-Пас, едва не врезавшись в грузовик. Через три минуты он выключил счетчик. «Чуло» шедшие по обочине шоссе, шарахались в стороны от машины, болидом пролетавшей в нескольких сантиметрах от них. Но дон Федерико Штурм ничего этого не видел.

* * *

Отец Маски скорбно покачал головой:

– Я больше ничего не могу сделать для вас, несчастный сын мой. Положитесь во всем на волю Божью.

– Помогите же мне, разрешите остаться здесь, – взмолился Клаус Хейнкель. – Они не осмелятся прийти за мной сюда. А потом я уеду, клянусь вам.

Священник с трудом удерживал гримасу боли. Хотя обе ноги оставались в гипсе, он все-таки предпочел вернуться в монастырские стены.

– Вы ведь только что совершили ужасные преступления, – пробормотал он. – Преступления против боливийцев, чья страна дала вам приют, и против женщины, которая не сделала вам ничего дурного.

Клаус Хейнкель вздрогнул. Напрасно он рассказал все про Монику. Покидая тот дом, он вначале решил было отдаться в руки правосудия. Но затем, по дороге, инстинкт самосохранения все-таки возобладал. Нет, смерть Клаусу Хейнкелю давалась нелегко... Своя собственная, во всяком случае.

– Но вы ведь уже помогали людям, поступавшим в тысячу раз хуже меня, – сказал он с горечью. – А дон Федерико? По его приказу были расстреляны тысячи русских военнопленных, женщины, дети, он сжигал целые деревни...

– Но тогда была война.

Челюсть вновь свело судорогой. Клаус сжал зубы. Он расхотел умирать. Даже несмотря на смерть Моники. Однако за ним по пятам устремилась вся боливийская полиция, не говоря уже о доне Федерико.

Вдруг у Хейнкеля потекли слезы. Он оплакивал самого себя. Отец Маски потрепал его по плечу:

– Мужайтесь, Клаус, мужайтесь, – проговорил он по-немецки.

Хейнкель всхлипнул.

– Ладно. Попробую пересечь парагвайскую границу на машине. И тем хуже, если мне придется убивать еще кого-нибудь по пути, это останется на вашей совести.

Отец Маски вновь покачал головой с прискорбным видом:

– Не тешьте себя иллюзиями, Клаус. Господь отдаст кесарево кесарю.

Но Клаус уже уходил. Стремительно прошагав коридор, он толкнул дверь в монастырской ограде – и остановился как вкопанный на пороге. Вокруг украденной им машины столпились боливийские полицейские. Один из них узнал его и пронзительно закричал.

Немец не успел податься назад. Через несколько секунд вся куча-мала была на нем, ревущая, осыпавшая его ударами ног, дубинок, прикладов. От удара дубинки нижняя губа его треснула, от нового удара прикладом Хейнкель взвыл. Напрасно он отбивался, силы были неравны. Ему удалось еще выхватить револьвер, но кто-то из полицейских вывернул ему кисть, и оружие упало на землю.

– Смерть ему! Смерть! – вопили разъяренные полицейские.

От нового, еще более сильного удара Клаус Хейнкель потерял сознание.

* * *

Кабинет Уго Гомеса плыл перед его глазами, как мираж в пустыне. Клаус Хейнкель попытался задержать взгляд на чем-нибудь. Он услышал голос, приказавший по-испански:

– Встать, сукин сын!

Руки Хейнкеля были заведены за спину и стянуты наручниками, все тело болело, он потерял башмак. Лицо, распухшее от побоев, со следами запекшейся крови, выглядело малопривлекательно.

Хейнкель посмотрел снизу вверх на майора Уго Гомеса, – неузнаваемо изменившийся, но по-прежнему прегнуснейший. Рядом с боливийцем стоял дон Федерико Штурм. Его голубые глаза были еще светлее, чем обычно. Он уставился на Хейнкеля с безумным видом. Увидав, что тот очнулся, дон Федерико сказал сдержанно:

– Разрешите мне забрать его, Уго.

Толстый майор затряс головой:

– Невозможно, ведь он убил двух полицейских. Он ответит за эти преступления перед боливийским правосудием.

Волна ненависти поднялась в Клаусе:

– Валяй, отдай меня под суд, – сказал он, – то-то повеселимся. У меня найдется ведь что порассказать.

Уго Гомес замахнулся кулаком:

– Уберите отсюда этого ублюдка!

Два инспектора полиции набросились на Клауса, с похвальным рвением осыпая его ударами, и вытащили из кабинета.

Хейнкель вопил и отхаркивался до тех пор, пока его не оглушили страшным ударом. Дон Федерико, казалось, оцепенел. Потом машинально взял сигарету.

– Что вы с ним сделаете? – спросил он.

Боливиец сам хотел бы это знать.

– Посмотрим, – ответил он уклончиво.

Ведь немец официально уже не существовал, что отнюдь не облегчало задачу... Дон Федерико с горечью подумал, что у Клауса Хейнкеля все же оставался еще малюсенький шансик на спасение.

* * *

Лукресия повесила трубку и объявила:

– Ну вот, наконец-то они его арестовали! Малко не испытывал никакой радости. Со времени его приезда в Боливию произошло столько разных событий, слишком много людей погибло уже из-за этого Клауса Хейнкеля. Включая отца Лукресии. Сама она лишь притворялась жизнерадостной. Малко чувствовал, что ее нервы были на пределе и что днем и ночью Лукресия думала о том, как отомстить Уго Гомесу. Сейчас она подошла, улеглась рядом и втянула носом щепотку пичикаты.

– Делал бы как «чуло» с Альтиплано, – сказала она с отсутствующим видом. – Когда у них слишком много забот, они жуют коку...

– Ну и посмотри, до чего это их довело, – возразил Малко. – Они же – отупевшие карлики, неспособные к действию.

Напряжение его отнюдь не спало в связи с арестом. Клауса Хейнкеля. Если этот немец находился во власти Уго Гомеса, это еще не значило, что все проблемы уже решены.

Глава 21

Клаус Хейнкель съежился на соломенном тюфяке в камере, услышав, как ключ повернулся в скважине. Каждый раз, когда охранники приносили ему еду, они били его. Некоторые же, если не были заняты делами наверху, в помещении напротив кабинета майора Гомеса, специально спускались, чтобы отлупить его дубинкой или хлыстом из бычьих жил. Поскольку наручников с Хейнкеля не снимали, защищаться он не мог.

Даже ночью он просыпался с бьющимся от страха сердцем, в холодном поту, – ему постоянно чудилось, что ключ в скважине повернулся...

Все это наводило на него воспоминания о других застенках и о других пленных, чей смятенный взгляд бывал устремлен на него, тридцать лет тому назад. Тогда он тоже был большим приверженцем хлыста.

Дверь вдруг широко распахнулась, и два полицейских вошли к Хейнкелю, держа пистолеты в руках. За ними возник майор Уго Гомес, величественно прошествовавший в маленькую камеру.

Клаус постарался скрыть страх. Что сулила ему сомнительная честь этого визита? За три дня его нахождения в подвалах тайной полиции майор ни разу еще не спустился для беседы.

Однако Гомес, казалось, не был настроен враждебно. Напротив, он отдал какой-то приказ полицейским, и один из них снял наручники. Немец, все еще обеспокоенный, принялся растирать себе затекшие кисти. Стертые до живого мяса места причиняли ему мучительную боль.

– Ну как, лучше? – спросил участливо майор Гомес. Его круглое грубое лицо излучало теперь доброту. Клаус Хейнкель спрашивал себя, что же означала на самом деле эта внезапная метаморфоза. Кивком головы майор отпустил полицейских, которые вышли в коридор с разочарованным видом.

Клаус начал надеяться на какую-то положительную перемену. Но тут же решил, что еще слишком рано переходить, как раньше, на «ты».

– Что вам от меня нужно? – спросил он. – Ваши люди избивают меня каждый день.

Майор благодушно улыбнулся.

– Тебя не будут больше бить, Клаус.

Он сам вернулся к обращению на «ты», как в добрые старые времена, и это придало немцу бодрости.

– Спасибо, – буркнул он.

– Клаус, – начал Гомес, – я по-прежнему твой друг, несмотря на то, что ты сделал, и я тебе это сейчас докажу. Вообще-то ты должен бы предстать перед боливийским судом. И даже если бы тебя отпустили, дон Федерико убил бы тебя. Согласен?

– Да, – вымолвил Хейнкель чуть слышно.

– Так вот, я решил дать тебе последний шанс, – продолжал майор Гомес. – Но это будет действительно твой последний шанс. Тебя незаметно перебросят в Парагвай. Доберешься до Асунсьона, а там выпутывайся, как знаешь, но никогда ноги твоей не должно быть больше в Боливии.

Немец едва удерживался, чтобы не завопить от радости. Раньше он с презрением отзывался о Парагвае как о стране, совершенно непригодной для житья. Теперь же он казался ему недоступной вершиной, блаженным раем... Он распрямил плечи. Его звезда все же не покинула его! Дону Федерико не добраться до Асунсьона, не достать его там. А потом он, возможно, переберется в Аргентину или даже, при случае, еще дальше, в Европу. Испания и Португалия распахнут ему двери.

Он понимал, почему Уго Гомес делал этот щедрый подарок: тяжело судить человека, на похоронах которого вы присутствовали.

– Благодарю тебя, Уго, – сказал он, пряча радость. – Когда мы поедем?

– Сейчас же. Я пришел за тобой и лично буду тебя сопровождать.

Клаусу Хейнкелю очень трудно было сохранять хоть какое-то внешнее достоинство и не припуститься из камеры бегом. Его распирало от радости, и он даже улыбнулся полицейским, ежедневно избивавшим его. Но те, явно разочарованные, недовольные, не ответили. Маленькая группка вышла на свежий воздух. Дворик, обычно усыпанный пестрой толпой, был пуст, и Клаус Хейнкель, лишенный часов, решил, что, наверное, еще очень рано. Небо было восхитительно чистым.

Уго Гомес, немец и два полицейских сели в черно-белую машину. Улицу были пустынны, и они очень быстро добрались до шоссе, которое вело к Эль-Альто. Никто не проронил ни слова.

Становилось жарко, и Клаус Хейнкель вытер лоб. Подъезжая к верхней части долины, он ощутил некоторое беспокойство: машина не повернула налево к Эль-Альто, а продолжала ехать прямо. Как будто угадав его мысли, Гомес повернулся к немцу:

– Ты улетишь с военного аэродрома. Так поспокойнее.

Клаус Хейнкель приободрился.

– А мой паспорт? – спросил он. – Он мне понадобится в Асунсьоне.

На толстой физиономии боливийца застыло добродушное выражение:

– Не бойся. Все получишь по прибытии. Впрочем, я лечу с тобой, чтобы уладить кое-что. Надо забрать несколько поганцев-партизан, которые там попались.

Это не удивило Клауса Хейнкеля: обе страны часто обменивались политическими заключенными.

Машина въехала на территорию военных, слегка притормозив при въезде, и помчалась к старенькому двухфюзеляжному «Фэарчайлд Пэкет», стоявшему в стороне. Рядом с самолетом находилось еще два автомобиля. Клаус Хейнкель вышел из машины, едва лишь она остановилась. Так хорошо было ступать по асфальту, вдыхать свежий воздух. Он посмотрел на Анды. В конце концов, он не будет жалеть о времени, проведенном в Боливии.

– Давай садись, – крикнул майор Гомес. Военный в оливкового цвета форме протянул Хейнкелю руку – он высунулся из широкого квадратного люка в борту самолета, часто служившего для тренировок парашютистов. Створки люка были сняты для упрощения действий. Немец вскарабкался наверх по металлической лестнице и зашел в темный фюзеляж. Другой военный дал знак, приглашая сесть на скамейку, установленную вдоль фюзеляжа, который высотой был чуть повыше двери. Хейнкель повиновался и сразу же застегнул привязной ремень. В самолете уже находился некто в штатском, блондин в черных очках, он сидел впереди. Клаусу Хейнкелю он был незнаком.

Затем в «Фэарчайлд» поднялся и майор Гомес. Полицейских он оставил внизу. Гомес уселся рядом с немцем и тоже пристегнул ремень. Металлическую лестницу тут же убрали. Оба военных закрепили на себе длинный страховочный ремень, как это часто делают в военных самолетах, чтобы можно было передвигаться безопасно. Раздался гул мотора: левый двигатель набирал обороты. Его оглушающий рев прервал нить размышлений Клауса Хейнкеля. Запустился правый двигатель, но зачихал и смолк.

Послышалось характерное завывание стартера, и пропеллер начал медленно двигаться, завертелся и замер.

В самолете становилось жарко. Нагнувшись, Клаус Хейнкель увидел механиков, озабоченно сновавших вокруг неисправного двигателя с огнетушителями в руках. Пропеллер медленно вращался, и уже сняли защитную панель мотора, чтобы его прослушать.

В Хейнкеле поднималась слепая ярость к этому двигателю. Какая нелепость! Другой-то двигатель работал нормально. Клаус наклонился к майору Гомесу и закричал что было мочи, перекрывая гул:

– Как вы думаете, они смогут его починить?

Майор в ответ успокоительно улыбнулся. Действительно, через несколько секунд строптивый мотор заработал, окутавшись клубами черного дыма. Механики разбежались, унося тормозные колодки, и самолет стронулся с места.

Оба военных уселись на пол, беззаботно свесив ноги наружу через люк, доверяясь страховочному концу. У обоих на поясе висел тяжелый автоматический кольт 45-го калибра. Из-за шума мотора разговаривать стало невозможно.

Вскоре этот шум достиг апогея, и «Фэарчайлд» покатился по дорожке. Взлетел он очень быстро, но высоту набирал медленно, кружась над Ла-Пасом. Клаус Хейнкель глядел на этот город, в котором прошла половина его жизни; потом, успокоившись, прислонился к вибрирующей стенке фюзеляжа и закрыл глаза.

* * *

Малко с отсутствующим видом созерцал крутые склоны, проплывавшие под крыльями «Фэарчайлда». Старенький этот самолет насилу поднялся на нужную высоту, чтобы перелететь через Анды. Теперь он направлялся в сторону чако, безбрежной и совершенно пустынной саванны, которая простирается между Боливией, Парагваем и Аргентиной.

Через широкий люк в самолет проникал прохладный воздух. Но Малко чувствовал себя неуютно. Он не мог оторвать глаз от Клауса Хейнкеля, задремавшего на холщовом сидении. Так вот он какой, этот тщедушный и лысый человек, совершивший столько злодеяний много лет тому назад, этот садист, холодный и жестокий палач. Лишенный растительности череп, убегающий назад подбородок и тонкие губы делали его похожим на какого-нибудь агента по рекламе пылесосов, завершающего свою карьеру.

Моторы загудели по-иному – пилот переходил на новый режим полета. Он пошел на снижение.

Малко чувствовал себя не в своей тарелке. Он никогда бы не подумал, что его миссия в Боливии закончится подобным образом. И согласился он на эту экспедицию исключительно ради того, чтобы обрести внутренний покои. Последние отроги гор, проплывавшие снизу, были покрыты густыми джунглями ярко-зеленого цвета. Подлетали к Камири, где когда-то был взят в плен Че Гевара. А там уже, за густым, тропическим лесом начнется чако.

Пилот вышел из кабины и подошел к майору Гомесу. Из-за рева моторов Малко не услышал, что он ему сказал. Боливийский майор сделал знак военному, сидевшему у открытого люка. Тот не торопясь встал.

* * *

Клаус Хейнкель вздрогнул и проснулся от прикосновения руки, легшей ему на плечо.

Животный страх, который сжал ему внутренности, длился всего какие-то доли секунды. С обеих сторон рядом с ним стояли двое военных, по-прежнему привязанных страховочным концом. Один из них держал наведенный кольт в десяти сантиметрах от его головы.

Хейнкель понял все в то же мгновение. Он не стал сопротивляться, когда один из военных привычным жестом отстегнул его привязной ремень. Лица у обоих боливийцев сохраняли абсолютно невозмутимое выражение. Майор Гомес не шевелясь наблюдал за этой сценой.

Когда его заставили подняться, Клаус Хейнкель вел себя покорно, смирившись с участью, как животное перед закланием. Военные держали его за руки, не проявляя при этом никакой грубости. Сквозь широкий квадратный люк Клаус Хейнкель посмотрел на небо. Он был весь покрыт потом. Ему хотелось, чтобы все это скорее кончилось и в то же время – и еще сильнее – чтобы это не Кончалось никогда. Не отдавая себе отчета, он быстро пересек пространство, отделявшее его от открытого люка.

На какую-то секунду он застыл, сохраняя равновесие поскреб ногами металлическую окантовку, заморгал от сильного порыва ветра, разинув рот, цепенея от страха. Он успел разглядеть зеленую бесконечную массу, которая расстилалась внизу, на расстоянии шести тысяч футов. И в этот момент человек с кольтом мощным пинком вытолкнул его в пустоту.

* * *

Испытывая физическое отвращение, Малко не спускал глаз с люка, в котором только что исчез Клаус Хейнкель. Он представлял себе, как это тело летит в свободном падении, и ему казалось, что он слышит его крик. Так как Хейнкель, конечно же, кричал. Ибо никто не может не испытывать страха перед лицом смерти.

Мысленно Малко считал секунды. Потом разом расслабился... Клаус Хейнкель более не существовал как живое существо. Он стал грудой растерзанной плоти и переломанных костей, затерявшейся в джунглях. Сердце Малко билось так сильно, как если бы смерть угрожала ему самому.

Никогда бы он не согласился присутствовать при этом убийстве, не будь необходимости знать наверное, что немца уберут. Джек Кэмбелл доверительно сообщал Малко, что таков был обычный способ, применявшийся «политическим контролем» для устранения неугодных лиц. Лучшие люди боливийской оппозиции устилали своими костьми чако или тропический лес. А Клаус Хейнкель, однажды уже похороненный, не мог официально умереть во второй раз.

«Фэарчайлд» накренился на бок, беря вновь курс на север. Оба военных вернулись на прежнее место с безразличным видом. Не проходило недели, чтобы они не вылетали на «рекогносцировку» в район чако. Каждый раз им полагалась премия в двести песо.

Гомес, удовлетворенный, курил сигару. Малко подумал вдруг: а стоило ли затрачивать на все это столько усилий? Шесть трупов за то, чтобы увидеть, как этот плюгавый человечишко растворился в небе, – слишком дорогая цена.

Майор Гомес вынул сигару изо рта и прорычал в его сторону:

– Скоро прилетим в Санта-Крус!

Там Малко должен был пересесть на рейсовый самолет компании Ллойд Боливиана, летящий в Сан Паулу, в Бразилию. Чемодан его находился в глубине фюзеляжа, за матерчатой занавеской, среди кучи разного снаряжения.

Малко закрыл глаза под черными очками. Перед этим он взглянул, на часы – оставалось ровно десять минут на принятие решения, самого мучительного в его жизни. Живо, как если бы она находилась тут, перед ним, он представил себе Лукресию такой, какой увидел ее накануне: расширившиеся зрачки, порывистые движения, вся натянута как струна.

Она тогда достала из ящика два револьвера – "Смит-и-Вессон. Один – белый, с наружным курком, другой – черный – со встроенным.

Оба новехонькие, 38-го калибра, с двухдюймовым стволом. Лукресия наполнила оба барабана смертоносными свинцово-медными цилиндриками и защелкнула их отрывистым жестом. Потом повернулась к Малко:

– Если завтра Уго Гомес будет у себя в кабинете, я приду к нему. Он меня примет. И когда я встану перед ним, то начну стрелять до тех пор, пока не вгоню все пули обоих револьверов в его проклятую тушу.

Не было и одного шанса на миллион, что Лукресия откажется от своего намерения. Несколько раз она уже говорила Малко, что не сможет жить, не отомстив за отца. И если она откладывала месть до сих пор, так только потому, что Гомес был нужен Малко.

Он легко мог вообразить, что из этого выйдет. Если Лукресию не убьют сразу же охранники «политического контроля», ее будут потом ужасно пытать, унижать – и в конце концов прикончат.

Один Малко мог ее спасти. Он открыл глаза и взглянул на толстую, самодовольную физиономию майора Гомеса, потом на пресыщенные лица обоих военных. Для них убийство было обычным делом. Малко не сомневался, что они и думать уже позабыли о человеке, которого несколько минут назад сбросили с самолета. Что же касается экипажа, так это он выбирал всегда на карте наиболее подходящее место для сбрасывания... Личное присутствие майора Гомеса представляло явление совершенно исключительное.

Малко вновь глянул на часы. Как быстро летит время! Он никак не мог решиться. Отвратительное состояние. Он нервно снял черные очки и поискал взгляд Гомеса.

Веселый взгляд гнусного соучастия.

Малко улыбнулся ему в ответ. Непринужденно отстегнул ремень, поднялся, пересек весь фюзеляж, отодвинул зеленую материю и исчез в хвостовой части самолета, где находился туалет.

Из кучи сваленных парашютов он взял первый сверху надел его и защелкнул замок на животе. Затем привел в нужное положение красное вытяжное кольцо парашюта, так, чтобы его можно было выдернуть в любую секунду. К счастью, Лукресия располагала надежной информацией. Иначе ему было бы непросто раздобыть парашют.

Затянувши ремни своей амуниции, Малко взял атташе-кейс и открыл его. Внутри лежал продолговатый сверток, подготовленный Лукресией. Малко потащил за кольцо, укрепленное на металлической цепочке. Послышалось легкое шипение, и он подался назад: теперь оставалось совсем немного времени.

* * *

Майор Гомес застыл с сигарой в руке, увидев парашют на выходившем Малко. Он открыл было рот, чтобы прокричать приказ, но военные не успели ничего предпринять. Малко уже переступал через порог люка, устремившись головой вперед. Правая рука его сжимала красное кольцо парашюта.

Он сосчитал до трех и резко дернул за кольцо. Удар, хлестнувший по плечам, был слабее, чем он ожидал. Малко понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что он тихонько покачивается в теплом воздухе. Он поднял голову. Не посмотри на него майор Гомес, он, может, никогда бы и не отважился на этот прыжок.

Внизу расстилалась прямая, цвета охры, лента шоссе Камири – Санта-Крус. Если только Лукресия не опоздала вчера на самолет, вылетавший в Санта-Крус, она должна была увидеть его в бинокль... Ведь Малко выпрыгнул почти точно в назначенном месте.

Он снова поднял глаза: «Фэарчайлд» казался теперь совсем малюсеньким, до него было почти две мили. Вдруг блестящая точка эта превратилась в огненный шар, который рухнул в джунгли. Звук взрыва, смягченный расстоянием, не сразу донесся до Малко.

Он провожал глазами огненный шар до тех пор, пока его не поглотили зеленые просторы.

Никто не успел спрыгнуть с самолета.