Зента Эрнестовна Эргле

Без пяти минут взрослые


Глава первая

Выбор

<p>Глава первая</p> <p>Выбор</p>

Закрыта тяжелая школьная дверь. Выпускной бал кончился. Восьмому «б» жаль было расставаться. Болезнь учителя, события в жизни Байбы, подготовка к экзаменам — все, пережитое вместе, сдружило их.

— Клянемся здесь, у школы, что первого сентября вновь встретимся все в девятом «б»! — воскликнул Петерис.

— Клянёмся! Клянёмся! Клянёмся!

Никто не заметил, что Клав, Даце и Янис, по прозвищу Профессор, промолчали.

— Внимание! Внимание! Сейчас решится судьба человека, — в руках Дауманта блеснула монета. — Если орёл, я с вами, если решка…

— Что тогда?..

— Секрет…

— В художественное училище! Думает, не знаем.

Монета легла кверху решкой.

— Не валяй дурака, старик! Не средние века, чтобы гаданием будущее предсказывать, — Имант ткнул друга в бок.

— Пошли в больницу, к Рейнису Карловичу.

* * *

Учитель Рейнис Карлович Кадикис открыл глаза. Каждый вдох отдавался в груди тупой болью. Где он? Белый потолок. В открытой окне ветер играет лёгкой занавеской. Громко чирикают воробьи.

У кровати, положив голову на тумбочку, дремлет какая-то женщина. Милда? Школьная медсестра? Почему она здесь? Постепенно в сознании прояснялось: второй инфаркт, больница, операция… Сколько же он пробыл в беспамятстве: день, два или больше?

Как чёрные тучи, нахлынули мрачные мысли. Врач запретил ему работать в школе. Да он и сам понимает: если учитель не может идти в ногу с учениками, то…

Но как дальше жить без детей, без их любознательных глаз, без той особой школьной атмосферы, которая не даёт стареть учителю? Школа — его дом, его семья.

Один в четырёх стенах своей комнаты, день за днём, год за годом! Жизнь для него имеет смысл лишь тогда, когда он чувствует себя необходимым, нужным своим воспитанникам.

По улице грохотали грузовики, проносились троллейбусы. Город просыпался для нового рабочего дня. Только ему спешить больше некуда.

В окне показалось лукавое лицо Клава. На пол посыпались розы, гвоздики, ветки сирени, пионы.

— Глупый! По водосточной трубе! Сейчас же слезай! Слышишь? Разобьёшься!

Больному казалось, что он кричит, но Клав едва услышал учителя. Рейнис Карлович попытался встать.

— Лежи спокойно, — приказала медсестра Милда. — Сам знаешь, тебе нельзя волноваться.

Она подошла к окну.

— Ско-ро-го вы-здо-ро-вле-ни-я, — хором скандировал восьмой «б».

— Прямо с выпускного бала к тебе, Рейнис. А ты ворчишь, что никому не нужен, — Милда украдкой смахнула слезу. — Девочки в белых платьях, мальчики в темных костюмах, все нарядные, как на свадьбе.

— Ишь, раскричались, — заругался невесть откуда взявшийся усатый старик. — Больные спят ещё! А ну, марш отсюда!

* * *

— Пойдём, я провожу тебя. — Даумант взял Байбу под руку. Они молча свернули на дорожку, по которой так часто бродили в школьные времена.

— Тили-тили тесто, жених и невеста… — насмешливо крикнул им вслед Имант.

— А тебе завидно? Идём, Даце, нам по пути, — предложил Петерис.

По каналу проплыла пара лебедей. В лучах солнца сверкали радугой брызги фонтана.

— Соловей! Слышишь? — Байба остановилась.

В самом центре города, в цветущем кусте сирени, раздавались свист, щелканье и трели соловья.

«Я её не увижу ни завтра, ни послезавтра…» — с грустью подумал Даумант.

«Мне будет не хватать Дауманта, — удивившись сама себе, мысленно призналась Байба. — С ним легко, говоришь всё, что думаешь».

— Не вздумай лениться, — вслух поучала Байба. — В художественном огромный конкурс. Рисуй каждый день. И грамматику повторяй. Хочешь, я буду помогать?

— Исполню всё, что прикажет моя королева.

Даумант церемонно опустился на одно колено и склонил голову. В нём всё ликовало от радости, что они будут встречаться и в каникулы.

— Не паясничай, я серьёзно.

— Я тоже.

У дома, где Байба родилась и выросла, оба остановились. Окна в комнатах родителей и Роландика были открыты. Все ещё спали. Девушка остановилась на минуту и, вздохнув, пошла дальше.

Семья Ирбе жила в доме, который в начале века был одним из самых роскошных в городе. У дверей стояли на страже два каменных льва с невидящим взглядом и оббитыми мордами. Кариатиды держали на согнутых спинах застеклённую веранду. Балкон над ней утопал в цветах, и матушка Ирбе как раз поливала их.

— Поднимайся деточка, мы тебя заждались уже, — позвала она Байбу.

«Вот и достигнута первая вершина в моей жизни, — размышляла Байба, бережно укладывая на стул рядом с кроватью белое выпускное платье. — А что дальше?»

* * *

— Девочке к осени надо бы новые туфли, а я едва концы с концами свожу. Что делать?

— Может, в каком-нибудь клубе нужен концертмейстер. Сейчас, что ни день, то ансамбль появляется. Как грибы после дождя.

— С твоим-то сердцем! Нет уж. Лучше я свяжу несколько кофт и сдам в «Дайльрадс».

— Ты в своём уме, мать? С твоими-то глазами… Давай продадим какую-нибудь картину. За этого Розенталя можно получить порядочную сумму. Всё равно в могилу с собой не возьмём.

— Сам мастер подарил её моей матери, — вздохнула старушка. — Человек дороже воспоминаний.

Байба затаилась в большом мягком кресле. Только крупные листья пальмы отделяли её от стариков.

— Может быть Пурвита, «Цветущие яблони»?

— Её мы купили на десятый день после свадьбы, помнишь?

— А ты уверен, что Байба станет хорошей певицей?

— Настоящая певица, как Милда Брехман-Штенгеле — редкое явление. Сильный голос, широкий диапазон. Помнишь Вагнера? Она — Элизабет, я — Тангейзер. Вот и она умерла. Нет, Байба не для оперной сцены. Разве что для эстрады. Там микрофон, разные усилители. У Байбы приятное лирическое сопрано. Если серьёзно поработать… И не мешало бы избавиться от робости. Таких, как она, много, — вздохнул старый Ирбе.

— Байба для меня, как дочь, — призналась матушка Ирбе.

— И для меня тоже. Ты здесь, детка? — встревожился старик. — Мы думали, что тебя нет дома.

— Я вздремнула, — Байба притворилась только что проснувшейся.

— Пойдем на кухню, мать. Пора кофе варить.

Байба осталась в комнате одна. Послеполуденное солнце освещало пальмовые листья, цветущие фиолетовые бегонии, розовые петунии и старомодные красные фуксии. Славная старушка разговаривала с цветами, как с живыми, трогательно о них заботилась.

— Всё живое любит музыку. И растения тоже. Они так пышно цветут потому, что у нас каждый день звучат песни. Я читала, что они чувствуют, какое у людей настроение, хорошее или плохое, — рассуждала матушка Ирбе.

Как будто ничего не изменилось: всё также со стен смотрели на девушку картины старых мастеров. По-прежнему в углу комнаты старинные часы отсчитывали секунды. Но Байбе казалось, что всё рухнуло: её будущее, её мечты.

Подхватив в прихожей пустую корзину для белья, Байба взбежала на чердак. Жалобно звякнули пружины старого, с незапамятных времён брошенного здесь дивана. Байба дала волю слезам: «Не выйдет из меня ни Эдит Пиаф, ни Мирей Матье. Всё пропало».

В оконном проёме тихо ворковали голуби. Длинные, старомодные ночные рубашки матушки Ирбе, белые льняные простыни и наволочки казались на сквозняке живыми существами.

«А если Зигмунд Донатович ошибается? — блеснул крошечный луч надежды. — Тагил уверял, что я… Нет, нечего себя обманывать. Ясно, не нашел солистки получше, вот и рассыпался в комплиментах. Но оставить музыку? Это удивительное царство? Оставить такого милого, близкого сердцу Дарзиня?!. Шуберта?.. Грига… Бросить песни, которые доставляют столько радости?! Надо что-то придумать. Славные старики готовы продать ради меня любимые картины. Этого нельзя допустить! Надо вернуться к матери и отчиму. Но не хочется, ой, как не хочется!»

— Разве мы тебя чем-нибудь обидели? — спросила со слезами в голосе матушка Ирбе, узнав о решении девушки.

— Мне у вас было так хорошо, как нигде, но мать одна не справляется с хозяйством и Роландом.

Это была чистая правда. Когда жена работала во вторую смену, Найковскому самому приходилось ходить в детский сад за сыном. Комнаты оставались неприбранными, на кухне скапливались горы грязной посуды.

— Дом, как свинарник, — ворчал Найковский.

— У меня не сто рук. Возьми и хоть раз прибери сам, — рассердилась однажды мать Байбы. Найковский с удивлением посмотрел на жену. Такое он слышал впервые.

— Другие мужья ходят за хлебом, за продуктами, — не могла успокоиться жена.

— На это ты не надейся. Бабьи дела не для меня.

Семье Найковских очень не хватало трудолюбивых рук Байбы.

— Байба дома! Байба вернулась! — радостно сообщил отцу Роланд. — Она больше не уйдёт.

Найковский остановился в изумлении. Вместо бледного существа, дрожащего от одного строгого взгляда, перед ним стояла красивая девушка. Большие глаза её с достоинством смотрели прямо на него.

— Ну, хватит сердиться. Я тогда немного погорячился, — смущенно оправдывался Найковский.

Мать принесла торт. Возвращение дочери отметили как небольшой семейный праздник. Найковский в прекрасном настроении шутил с женой и детьми.

— В воскресенье приглашаю всех в Сигулду.

— Велика радость толкаться с маленьким ребенком в переполненном поезде, — мать была не в восторге от предложения мужа.

— Не будем толкаться.

— Как же мы туда попадём? Пешком, что ли?

— Это моя забота, — таинственно произнёс Найковский. — А вы приготовьте что-нибудь съестное с собой.

— Где папа? — спросил, проснувшись воскресным утром, Роланд.

Мать недовольно повела плечами. Обычно по выходным дням муж любил поваляться в постели и полистать газеты, а на сей раз улизнул тайком куда-то.

— Когда поедем в Сигулду? — не умолкал мальчик. — Папа обещал.

— Это ты у него спроси!

— Прошу, карета подана, — возвестил появившийся в дверях Найковский.

— Где же она, твоя карета? — мать не могла скрыть раздражения.

— Посмотрите в окно.

На другой стороне улицы стояла оранжевая автомашина.

— Лада. Экспортный вариант. — Лицо Найковского сияло, как у мальчишки, впервые получившего в подарок настоящий футбольный мяч.

— Мужчины как маленькие дети, — рассуждала мать Байбы, усаживаясь сзади на мягком сидении. — Было бы где время убить: одни на рыбалке, другие на футболе, многие с автомашиной возятся. Ну и пусть: глядишь, и семье польза.

Байба тоже думала о новой автомашине. Сколько тайных слёз пролито из-за неё! Годами Найковский считал каждую копейку, устраивал скандал, если мать иногда покупала для детей лакомства. Байба вспомнила своё заштопанное школьное платье, из которого она давно выросла, и старые стоптанные туфли. Нет, ей новая покупка не доставила никакой радости.

Зато маленький Роланд был в восторге.

— Для чего нужна эта педаль? Что будет, если я её нажму? Машина остановится, да? Дай мне подержать руль. Я умею.

Эта возня сына мешала Найковскому, у которого умение водить машину было в основном теоретическим. Но ему не хотелось огорчать ребёнка.

— Следи за светофором. Когда красный свет, скажи, — отвлёк он внимание мальчика.

— Я знаю, тогда нам надо остановиться, чтобы пешеходы перешли через улицу, — похвастался малыш. — Нас в садике учили. Стоп! Красный свет! Раз, два, три… семнадцать, — Роланд считал пешеходов, — желтый, зелёный. Поехали.

За городом Найковский увеличил скорость.

— Вот так! — ликовал Роланд, когда они обгоняли какую-нибудь машину. — Чего тащится, как черепаха.

— Роланд! — окликнула мать.

— Папа, эта педаль, чтобы прибавить скорость?

— Нет, она, чтобы тормозить.

— Не мешай отцу, а то съедет с дороги, — одёрнула мать сына. — Смотри, сейчас будет ущелье Лорупе.

— У-ух, как глубоко! От деревьев одни верхушки торчат.

Машину оставили на стоянке рядом с пещерой Гутмана.

В толпе туристов они излазили Чёртову пещеру, карабкались по склонам гор. Мать с непривычки запыхалась, а Байба с Роландом были неутомимы.

В Турайде возле огромной липы с раздвоенным стволом находится могила легендарной Турайдской Розы. Один ствол липы засох, а другой вовсю зеленеет.

К могиле подъехала украшенная лентами свадебная машина. Невеста, в белом платье и с фатой до земли, положила на могилу свой букет.

— Какие глупости! — громко сказал какой-то мужчина. — Сейчас другие времена и другие обычаи. Ещё неизвестно, жила ли эта Роза когда-нибудь.

— Известно, — запротестовал жених. — Я читал в газете.

Байба вообразила себя на месте Розы. А смогла бы она пойти на смерть ради своей любви к Тагилу? Что за глупые фантазии! Тагил давно уже забыл её.

* * *

В витринах Рижского Дома Моделей господствовала новая мода: узкие брюки и юбки, платья, костюмы, пальто с расширенными плечами. Байба в выцветшем ситцевом платьишке с полной авоськой в руках разглядывала выставленные модели, мысленно примеряя их на себя.

— Дешево, удобно, элегантно, не так ли? — произнес знакомый голосок.

Это была одноклассница Даце Эргле.

— Как хорошо, что я тебя встретила, — щебетала она. — Разрываюсь на части. До обеда работаю здесь, у мамы в цехе, а после обеда помогаю бабушке. Ты же знаешь, как нас много. Пока всё купишь, приготовишь — столько возни! Ты встречаешься с кем-нибудь из класса?

— Только с Даумантом, — покраснев, ответила Байба. — Мы с ним занимаемся латышским. Сама знаешь, какой он лентяй. О школе Розенталя нечего и думать. Там в девятом классе осталось два места, и на них есть желающие. И в прикладном училище каждый год страшный конкурс. Послушай, сшить такой сарафан очень трудно? — вдруг переменила она тему разговора.

— Чтоб заказать, дикая очередь. Ты хочешь себе, да? Доставай ткань, смастерим, — предложила Даце.

— Я умею строчить только по прямой.

— Ничего, я научу.

Могла ли знать Байба, что эта случайная встреча определит её будущую жизнь?

* * *

Мать Даце внимательно следила за работой девушек, но не вмешивалась. Пусть сами справляются. Даце сначала сделала выкройку из бумаги, по ней раскроила ткань, сметала, и Байба примерила.

— Ну как, всё в порядке? — обратилась Даце к матери.

— Каждый человек самобытен, — подкалывая тут и там, говорила мать. — И в одежде, особенно у женщин, должно быть что-то своё, особенное: какая-то деталь, платочек, украшение. Ты, Байба, вышей на кармашке монограмму, и твоё платье не спутаешь ни с каким другим.

— Боковые швы прострочи сама, — приказала Даце.

— А если не получится?

— Распорешь и прострочишь снова.

Волнуясь, Байба села за швейную машину.

— Для первого раза отлично, — похвалила Даце. — У тебя есть хватка.

Байба радостно улыбнулась.

— Мне очень нравится шить, — призналась Даце. — Я поступаю в ПТУ швейников, а потом буду работать вместе с мамой.

— Да ты что?! В профтех идут те, кого в школе не держат, кто учится плохо, ну, всякие непутёвые.

— Кто тебе внушил такую чушь? Да у швейников конкурс больше, чем в медицинском училище.

Какое-то время обе молча усердно работали.

— А если ты вдруг почувствуешь, что шитьё не твое призвание?

— Дурочка, после ПТУ можно поступить в любой институт.

* * *

Целый месяц Байба мучилась сомнениями, думала, что делать: продолжать учёбу в школе или идти в ПТУ. Не было покоя ни днём, ни ночью. Не хотелось ни есть, ни спать. Всё валилось из рук.

— Что с тобой? — встревожилась мать. — Уж не заболела ли?

— Смотри, жена, как бы нам не стать преждевременно дедом и бабкой, — ухмыльнулся отчим, подозрительно взглянув на Байбу. Байба выскочила из комнаты.

* * *

Рейнис Кадикис с трудом привыкал к новой жизни. Она началась с бесчисленных запретов врачей: не курить, не волноваться, ничем не утруждать себя…

Пенсионер. Списали, как старую ненужную мебель. На книжной полке рядом с диваном тридцать две папки, своя на каждого воспитанника, начиная с пятого класса. Последний выпуск. Больше не будет. Школьный звонок никогда больше не позовёт его на урок. Остался лишь один звонок — к вечному покою.

Учитель в одиночестве терзал себя мрачными мыслями. Его воспитанники, счастливые от того, что избавились, наконец, от учёбы, разлетелись, кто куда.

Иногда на минуту забегала к нему учительница английского языка Марджория Шип. Пощебетав и оставив после себя аромат дорогих французских духов, исчезала, простучав своими «шпильками».

— Англичанка была, — каждый раз, потянув в себя воздух, безошибочно констатировала медсестра Милда. — Говорят, поедет в Англию, диссертацию пишет.

Вскоре после возвращения учителя из больницы его навестили Даумант с отцом.

— Принесли тебе работу. — Мартыньш Петерсон положил на стол толстый, знакомый учителю пакет. — Времени у тебя теперь предостаточно. Только не переусердствуй.

— А стоит ли?

— Стоит. Ради наших павших товарищей и тех, кто остался жить.

— Многое уже запамятовалось, — сомневался учитель.

— Соберемся и всё вспомним.

Погрузившись в работу, Рейнис Карлович не сразу услышал тихий стук в дверь.

— Ты, Байба? Вот и прекрасно! — обрадовался он. — Присаживайся, вон стул. Хочешь чаю?

— Спасибо. Не хочется.

Вазочка с конфетами в руке учителя чуть дрожала, но глаза смотрели молодо, веселее, чем до операции.

— Я хотела… Мне… — заикаясь начала Байба. — Вам не нужно помочь что-нибудь?

Учитель увидел в глазах Байбы смятение и растерянность.

— Спасибо, детка. Тётя Милда каждый день меня навещает. Не знаю, как бы я без неё справлялся.

— Ну, тогда… — Байба встала. — Я пойду.

— Никуда я тебя не пущу. Ну-ка выкладывай, что у тебя? Отчим обижает?

— Нет, — покачала головой Байба. — Я не знаю, как мне быть.

Она выложила учителю все свои сомнения. Стало легче.

— Как вы скажете, так и будет.

Рейнис Карлович долго молчал. Что он должен был сказать? Да и имеет ли он право вмешиваться в судьбу этой пятнадцатилетней девушки? Училище даст ей не только среднее образование, но и самостоятельность, независимость от отчима. А если профессия швеи ей не понравится? Страшно всю жизнь заниматься делом, которое не по душе. К тому же в школе будет больше времени для занятия музыкой и пением, а она их так любит!

— Профтехучилище, о котором ты говоришь, одно из лучших, — Рейнис Карлович продолжил вслух. — Ты ничего не теряешь. Настоящий талант всегда проложит себе дорогу, нужны только настойчивость и сильная воля. Я знаю — ты надеешься, что я тебе скажу, как поступить, но у меня нет такого права. Мы вместе можем взвесить все «за» и «против», но выбор придётся сделать тебе самой. Мне в молодости приходилось днём работать, а вечерами и по ночам учиться. Не было другого выхода. Но теперь иные времена.

— Спасибо вам. Я пойду.

— Подумай хорошо, не торопись. А если потребуется моя помощь, приходи, не стесняйся.

Дома, надев старый халат, Байба взялась за уборку комнаты. Она приняла решение. Ей стало радостно и легко, как будто гора с плеч свалилась. Громко напевая, девушка вытирала пыль с ненавистной ей «антикварной» мебели отчима, мыла пол.

У дверей раздался звонок.

— Зигмунд Донатович! — заволновалась Байба. — Что-нибудь случилось? Проходите в комнату.

Старый оперный певец молча сел, достал белоснежный носовой платок и вытер вспотевшее лицо.

— Случилось. Одна одарённая девушка бросила пение и забыла двух старых людей, которые её полюбили. Жена каждый день тебя вспоминает: «Почему наша Байба не приходит, не заболела ли?» Иду мимо и вдруг слышу — знакомый голос. Вся улица звучит. Вот и решил тебя навестить.

Байбе стало стыдно, что за своими заботами она совсем забыла про стариков. Но как сказать, что с пением покончено раз и навсегда?

— Я поступаю в училище, буду учиться шить платья и пальто. Для пения больше не останется времени, — залпом выпалила она.

— Не делай этого, — встревожился старый Ирбе. — Правда, вряд ли когда-нибудь ты будешь петь, как, скажем, Жермена Гейне-Вагнере, но в жизни случается всякое. Музыка обогащает душу человека, раскрывает перед ним такой громадный мир. Вспомни лицо певца или музыканта, когда он, забыв обо всем, целиком отдаётся музыке. Какая гамма переживаний! Однажды в молодости мне посчастливилось увидеть, как великий пианист Рубинштейн исполнял «Апассионату» Бетховена. Его пальцы, лицо, всё тело радовались, грустили, страдали. Последние аккорды — ив переполненном зале надолго застыла тишина.

Девушке до слёз стало жаль себя. Не плакать, только бы не заплакать!

— Я знаю, я всё понимаю, — Байба так сильно сжала пальцы, что они побелели.

— Ничего ты не знаешь. Ты лишь со стороны взглянула на волшебную страну музыки и даже не попыталась туда проникнуть.

— Зигмунд Донатович, можно я буду приходить к вам по воскресеньям?

— Конечно, детка. Ты всегда будешь для нас желанной гостьей и любимой ученицей.

* * *

Даце долго скрывала от своего одноклассника и лучшего друга Петериса решение поступить в училище. Тайну подруги выдала Байба, которую Петерис случайно встретил на улице. Он тотчас же кинулся к Даце.

Многочисленная семья Эрглисов ужинала. Посреди стола в большой миске аппетитно дымилась молодая картошка, в салате, обильно заправленном сметаной, блестели дольки огурцов и помидоров. Возле каждой тарелки стоял стакан молока.

— Петерис! — обрадовалась Даце. — В самый раз пришел. Садись с нами.

Возражения не помогли. Все потеснились. Рядом с Даце поставили табуретку. На тарелку положили картошку с салатом.

— Что случилось? — с тревогой спросила Даце друга, наблюдая, как нехотя он ест.

— Выйдем, поговорим.

— Кто сегодня дежурный? — Даце посмотрела на младших братьев.

— Мы, — отозвались Юрис и Марис, близнецы.

— Чтобы всё было в порядке: посуда вымыта, кухня прибрана. Приду — проверю.

Какое-то время оба молча шагали в сторону парка. Люди в надежде на вечернюю прохладу широко распахнули окна квартир, но с улицы несло накопившимся за день зноем, запахом асфальта и бензина.

Петерис шёл быстро, плотно сжав губы, глаза его недовольно сверкали за стёклами очков.

— Это правда, что ты уходишь из школы?

— Правда.

— Ты хоть чуточку соображаешь, что делаешь? С твоими-то способностями и в профтех! Ты же не дебилка!

— Это уже решено. И родители согласны.

— А как же я… как мы без тебя? Как убедить тебя, что ты не права? — Петерису было горько при мысли, что Даце не будет рядом с ним каждый день. — Восемь лет мы сидели за одной партой. Ничто не разрушило нашей дружбы: ни насмешки ребят, ни… Я так надеялся, что мы вместе кончим школу, поступим в институт и потом… — Петерис замолк, так и не сказав, что потом. — Как ты могла всё решить без меня?

В Кировском парке окрестные жители, выбравшись из пропитанных зноем помещений, наслаждались вечерним покоем. Медовый запах цветущих лип напоминал о деревенском раздолье, росистом луге, речной заводи с белыми кувшинками. Смеркалось. Улица Ленина светилась рекламными огнями.

На Бастионной горке Петерис взял Даце за руку. С минуту они смотрели на разноцветные струи фонтана в канале.

— Ты больше не сердишься?

— Как трудно мне любить того, кто от меня далек! — ответил Петерис словами Райниса.

— От твоего дома до моего 10 минут ходьбы. При желании всегда можно встретиться. Ты будешь читать мне свои новые стихи. По воскресеньям будем гулять вместе.

* * *

Даумант, узнав о решении Байбы, рассердился ещё больше, чем Петерис.

— Ты что, совсем рехнулась? Бросить музыку, пение и…

Но увидев полные слёз глаза подруги, он замолк: понял, почему Байба так решила. Даумант разозлился на себя за свою беспомощность. Будь он постарше, зашибал бы деньги. Тогда Байба не испытывала бы нужды и могла заниматься своей музыкой.

— Ещё же ничего неизвестно, — улыбнулась Байба. — Завтра в десять мы с Даце идём подавать документы. Возможно, нас и не примут.

— С таким-то свидетельством и характеристикой! Смешно.

На следующее утро Даумант с другой стороны улицы наблюдал за входом в училище. Стройная девушка с золотистыми косами танцующей походкой подошла к стеклянным дверям и, нисколько не раздумывая, открыла их. Две девицы в джинсах с минуту рассматривали металлическую вывеску с названием училища, потом, подталкивая друг друга, направились к входу. Полная девушка в пёстром платье и таком же платочке долго топталась у дверей, дважды проходила мимо, наконец, набравшись смелости, открыла дверь.

— Вот чёрт, одни девчонки, — чертыхнулся про себя Даумант. — Появится парень, пойду за ним.

— Сынок, присмотри за малышом, — попросила сгорбленная старушка. — Я забегу в магазин за картошкой.

Малыш уставился круглыми, как пуговицы, глазами на незнакомое лицо, потом громко заревел. Этого ещё не хватало! Увидит кто-нибудь из знакомых — засмеёт: чемпион по боксу подрабатывает няней. Вокруг столпились сочувствующие женщины.

— Для папаши как будто молод!

Даумант покраснел.

— Дай ему соску! Покачай коляску, что стоишь, как столб?! Ребёнок, наверное, мокрый. — Какая-то женщина сунула руку под одеяло. — Ну, так и есть.

Как быть? Ещё заставят перепеленать малыша прямо на улице, у всех на виду! К счастью, появилась старушка. Малыш умолк, как будто ему заткнули рот пробкой.

— Спасибо, сынок! — Старушка поставила полную сумку на решетку под коляской. — В магазине всё же подешевле, на рынке три шкуры дерут.

Даумант бросился через улицу.

— Где принимают документы?

Секретарша пересмотрела бумаги Дауманта.

— Придётся зайти к директору. Подождите минуточку в коридоре, я позову.

Девушки приходили и уходили. Почему их не вызывают к директору? Показался парень с тканью в руках и сантиметром вокруг шеи.

— Послушай, старик, будь человеком, скажи, что у вас за директриса? Мировая тётя, или?..

Парень насмешливо прищурил глаза.

— Новенький, да? На кофе вызывают, да? Наверно, отметки не очень, да?

Даумант молча кивнул.

— Плохо, сынок, плохо. Ради бога, только не заливай. У директрисы глаза, как лазеры.

— Даумант Петерсон! — приоткрыв дверь, позвала секретарша.

— Ну, всего! — кивнул парень.

— Садитесь. По латышскому — тройка, по русскому тоже, по физике — четыре, по рисованию — пять, это хорошо, по труду тоже отлично. Отметки у вас, прямо скажем не блестящие. Посмотрим характеристику.

Дауманта охватило тупое равнодушие. Он начал изучать дипломы на стенах.

— Почему вы выбрали именно это училище? — острый взгляд синих глаз пронзил Дауманта. Он даже под пыткой не признался бы, что сделал это из-за Байбы.

— Ребята говорили, что после окончания училища можно хорошо заработать.

— Значит, ради денег?

— Ну и что? Я же собираюсь не воровать, а честно зарабатывать, своими руками.

Директор помолчала.

«Не примет, сейчас даст от ворот поворот», — Даумант совсем сник.

— Есть профессии, которые оплачиваются куда лучше, и учиться надо только год. Зачем вам сейчас много денег, если не секрет?

— Затем, что отец пьёт, затем, что мать болеет и не может работать, затем, что сестра — мать-одиночка, и крыша дома вот-вот свалится на голову! — выкрикнул Даумант на одном дыхании.

— Успокойтесь! — в глазах директора появились добродушие и понимание. — Много ещё таких, кому жизнь подножку ставит. А мы можем принять только одного из четырех желающих. Через неделю приходи за ответом.

Даумант чувствовал себя, как после бани.

* * *

В вестибюле у списков принятых в училище толпа. Байба Балтыня, Даце Эргле…

— Как хорошо! Сядем рядом, ладно? И вообще будем держаться вместе.

Девушки взялись за руки.

Те, которых не приняли, не показывали виду, что расстроены.

— Ну и наплевать, вернусь в школу. Если б не мама, стала бы я сюда поступать. Мне это шитьё — как собаке пятая нога.

Низкорослая девушка украдкой смахнула слезу.

— Не хнычь, у тебя всё ещё впереди.

Это, без сомненья, был голос Дауманта. Байба обернулась.

— А ты что здесь делаешь?

— Можешь меня поздравить! Я первокурсник этого училища, — Даумант блеснул белозубой улыбкой.

— Не паясничай!

— Честное слово.

— Ну, знаешь! — Даумант никогда ещё не видел Байбу такой рассерженной. — Как тебе не стыдно?! У тебя же талант! Учительница рисования говорила…

— Не каждый, кто прилично рисует, становится художником.

Через некоторое время оба молча шагали по улице. Байба чуть не плакала. Будущее друга она представляла яснее, чем своё собственное: он должен стать известным художником. О нём будут писать в газетах: «Молодой многообещающий художник, наша надежда». Люди будут стоять в очереди, чтобы попасть на его выставки. Тогда Даумант наверняка забудет о ней. Нет, они всегда будут друзьями, будут делить вместе и радость, и горе.

— В прикладном я уже на композиции засыпался. Народу — тьма-тьмущая. Зимой многие ходили на подготовительные курсы при училище. Где мне тягаться с такими спецподготовленными?

Город утопал в летнем зное.

— Не дуйся, у меня и так настроение тысячу градусов ниже нуля. С мамой плохо, жалуется на боль в спине, а к врачу не идёт. Отец опять начал закладывать.

Байба слегка сжала ему руку.

Простила. Эх, жизнь-житуха! Как ты всё-таки прекрасна!

— Едем в Вецаки, искупаемся! — Едем!

Кажется, вся Рига, измученная жарой, искала спасения в воде. Море, словно заботливая мать, освежало, снимало усталость. Они купались, ныряли, брызгались, смеялись.

— Можно я расплету твою косу?

Байба положила голову на колени и ничего не ответила. Волосы огненным шёлком рассыпались по плечам и спине девушки. Дыхание Дауманта обжигало ей шею.

Дауманту хотелось кричать на весь мир «Я люблю тебя! Я люблю тебя!», но он только прошептал:

— Твои волосы пахнут лилиями.

Байба молчала. Ей было хорошо — так хорошо, как никогда в жизни. Вокруг раздавались смех, музыка из транзисторов, пронзительные крики чаек. Молодежь играла в волейбол, дети у кромки воды строили песочные замки. Даумант и Байба ничего не замечали, будто какая-то стена отгородила их от всего мира.

«Догадывается ли она о моих чувствах? — думал Даумант, глядя, как лёгкий ветерок играет волосами Байбы. — О чём она сейчас думает? Может, о Тагиле?»

— Идём купаться! — Даумант схватил Байбу за руку, и они помчались к воде.

Они опять купались и загорали. В киоске на пляже купили пирожки и мороженое. Байба кидала крошки чайкам. Птицы с криком на лету хватали их.

— Ой, спина обгорела.

— Пойдём против солнца. Я ещё никогда не была у устья Даугавы.

— Пошли.

И они рука об руку зашагали в сторону Мангальсалы. У небольшой мелководной речушки Даумант остановился.

— Здесь когда-то было устье Даугавы. В конце XVI века, в половодье, река пробила себе новое — теперешнее русло, а старое называют Вецдаугавой.

— Откуда ты это знашь?

— На берегу Вецдаугавы, на улице Айру, живёт мой дядя. У него есть моторная лодка. Хочешь, я когда-нибудь тебя покатаю? Я знаю место, где цветут колоссальные водяные лилии.

У устья Даугавы они остановились. На конце мола, выложенного валунами, мигнул маячок. На противоположном берегу ему ответил другой маяк — побольше. В морские ворота входил многоэтажный пассажирский теплоход. Звучала музыка.

Зачарованные, они долго смотрели, как солнце постепенно погружалось в море, расстилая до берега сверкающую дорожку.

— Ну, и влетит мне! — опомнилась Байба.

— Здесь поблизости должна быть автобусная остановка.

Они побежали по дамбе вдоль правого берега Даугавы. Огни бакенов торопились вместе с ними.

Дома Байбу встретили враждебным молчанием. Роланд уже спал, а мать с отчимом смотрели по телевизору фильм.

— Можете меня поздравить, я принята в профессионально-техническое училище. Через три года буду дипломированной портнихой, — сообщила Байба.

— Что ты сказала? — мать не сразу поняла, в чём дело.

— Портниха? — Это хорошо. По-моему, ты это отлично придумала, — похвалил отчим. — У хороших портних в наше время золотая жизнь: будет вдоволь и денег, и дефицитных вещей.

— Вечно ты со своими вещами, — недовольно прервала его мать. — Не делай глупостей, Байба! Вернись в школу и продолжай учиться музыке!

Она уже успела похвастать своим сотрудницам, что дочь её-станет знаменитой певицей.

— Нет, мама, я всё хорошо обдумала, — грустно улыбнулась Байба. — В училище бесплатно одевают, кормят и уже на втором курсе платят за работу на практике. Через три года я смогу полностью сама себя обеспечивать.


Глава вторая

Начало

<p>Глава вторая</p> <p>Начало</p>

31 августа двадцать восемь будущих портних, девушек второй группы, впервые собрались в мастерской. Столы, недавно покрытые лаком, швейные машины в клеёнчатых чехлах, гладильные доски, манекены — всё как в ателье мод. Оказавшись за одним столом, девушки поглядывали друг на друга, улыбались, знакомились, — расспрашивали о школе, в которой учились.

Прозвенел звонок, и в мастерскую вошла пожилая женщина с гладкими, тронутыми сединой волосами, уложенными на затылке в старомодный узел. Добродушная материнская улыбка делала её лицо знакомым.

— Я ваш мастер. Меня зовут Кристина Яновна Лиепа. Нам придется работать вместе. Я помогу вам сделать первые стежки, а пройдёт время — и вы начнете шить нарядные вечерние платья. Два раза в неделю…

Дверь с шумом распахнулась. Появилась девушка — кудрявая блондинка с ярко накрашенными губами и зелеными тенями на веках.

— Ой! — заметив мастера, она вскрикнула и прикрыла рот ладонью. Кристина Яновна недовольно поморщилась.

— Как тебя зовут?

— Дезия. Дезия Дарбиня.

Дезия шагнула, чтобы занять единственное свободное место — рядом с крупной девушкой, лицо которой портили угри.

— Подойди сюда! — позвала мастер.

Дезия удивленно вскинула брови.

— С тебя и начнем. Чтобы избежать в дальнейшем неприятных недоразумений, я познакомлю вас с правилами распорядка училища. Посмотрите внимательно на свою сокурсницу. Девушка как девушка: и фигура, и лицо приятное. Зачем же ты так намалевалась?

Дезия покраснела.

— Ну, чтобы нравиться! — она пожала плечами. — Чтобы быть красивее. Все так делают!

— Неправда, не все. Но некоторые из вас, я смотрю, грешат этим. Попрошу запомнить: все эти три года в училище чтобы никакой мазни. Садитесь, Дезия, и в перерыв, пожалуйста, смойте все, Поверьте, вы и так красивы, и слой румян вас только портит.

— Совсем чокнутая, — прошептала Дезия, усаживаясь на место. — Как тебя зовут?

— Света, — ответила девушка с угреватым лицом.

— Ты из деревни?

Света молча кивнула.

— Я тоже. Ты живёшь в общежитии?

— Угу.

— А я у сестры. Она портниха, кончила это же училище.

Мастер продолжала говорить о правилах распорядка:

— Каждый воспитанник обязательно должен заниматься в каком-нибудь кружке: художественном или техническом. В училише два танцевальных коллектива — народного танца и современного, хор, вокально-инструментальный ансамбль, драматический кружок…

Раздался звонок.

— Не расходитесь! Пойдем получать форму, — напомнила Кристина Яновна.

* * *

— В этом училище хуже, чем в средневековом монастыре, — ворчала Дезия, гладя новое форменное платье. — Какого чёрта нужны эти идиотские белые фартуки, как у кухарок? Ну, посмотри, на кого я похожа. Чучело чучелом. Форма, как мешок.

Эдит, старшая сестра Дезии, с улыбкой смотрела на младшую.

— Белое — всегда было цветом торжества; платье невесты тоже белое. И вы в своих белых передниках будете очень нарядными.

— А на что похожа полосатая рабочая одежда? На мужскую пижаму. Ну, если им так надо форму, ничего не поделаешь, но после занятий сразу долой.

— Ты что, голая пойдешь домой?

— Почему голая? Буду переодеваться в гардеробе.

— В мое время гардеробщица не разрешала, там места нет.

— Тогда в мастерской в шкафу спрячу или где-нибудь еще. Все в старших группах так делают, только дурочки ходят по улице в форме.

— Модница нашлась!

— С тобой нельзя говорить по-человечески, — обозлилась Дезия и выбежала из кухни.

* * *

Утром первого сентября город преобразился до неузнаваемости: стал моложе и веселей. Первоклассники с ранцами за спиной и с гладиолусами, длиной почти в их рост, серьёзно и торжественно вышагивали рядом с мамами. Старшеклассники перекликались друг с другом:

— Чао, старик! Как жизнь?

— Классно. А у тебя?

Байба шла в училище с двойственным чувством. В школе всё было привычно, все свои — Профессор, Клаве, Марга, Рита, Анна… И ей вдруг стало так жаль, что она их оставила.

— Поздравляю молодую смену рабочего класса.

Даумант преподнес Байбе белую астру.

Торжественная встреча первокурсников была одной из традиций училища. На лестницах, от входных дверей до зала, стояли барабанщицы в белых коротких юбочках, в белых чулках, в красных жилетах и красных беретах. Под барабанную дробь новички прошагали в актовый зал и разместились вдоль стен, оставив середину зала свободной.

Серебристая иголка, Веселей беги вперед… —

звучал гимн училища в исполнении хора.

— С сегодняшнего дня серебристая игла будет и в ваших руках, — обратилась директор к новым воспитанникам. — Важно, насколько умелыми станут эти руки. Вы выбрали прекрасную профессию — делать людей красивыми. Хорошая одежда — великая вещь. Она укрепляет в человеке уверенность в себе, придает стройность осанке, скрывает недостатки фигуры. Три года это училище будет вашим вторым домом. Мы не обещаем вам легкой жизни. Придётся много работать, чтобы одновременно освоить профессию, курс средней школы и ещё участвовать в разных общественных делах.

Парни из седьмой группы, будущие мастера по пошиву мужских костюмов, следили за происходящим с ухмылкой. Рядом с Даумантом стоял Том Суна, стройный, красивый парень, одетый в безупречно сшитый костюм. Дезия своими круглыми глазами и светлыми кудрями сразу привлекла внимание мальчишек.

— Настоящий ангелок, правда? — подтолкнул Том Дауманта.

— Которая?

— Вон, курносая.

— Не мой тип.

— Его та, с косой, — поддел невысокий рыжий парень. — Я сам видел, идут, за ручки держатся, как любовники.

— По зубам хочешь? — ощетинился Даумант.

Рыжий замолк.

Сменяли друг друга выступающие: бывшие выпускники, представители производственных объединений «Дзимтене», «Рижская одежда».

— Шеститысячная семья рабочих нашего объединения одевает всех от мала до велика. Мы ждём ваши молодые руки. Желаем успехов в учёбе и хорошего здоровья.

— Кончай трепаться, тётя. А ну, старики, двинем на Киш-озеро, искупаемся, — шептал Том. — У меня там моторка.

Через горы ярких осенних цветов, которыми был завален стол президиума, смотрела на новичков с приветливой улыбкой директор Вия Артуровна Чолдере. Но на душе у неё было неспокойно. Какими будут эти 240? Удастся ли создать в группах крепкий, сплоченный коллектив? Одна-единственная ложка дёгтя может испортить бочку мёда. Так и в коллективе. Попадется один лоботряс…

Даумант отыскал глазами Байбу и помахал ей рукой. Она ответила улыбкой.

После торжественного акта все направились возложить цветы к памятнику В. И. Ленину. Впереди шагали барабанщицы, потом знаменосцы, воспитатели и, наконец, семисотголовая колонна учащихся.

* * *

Учитель-пенсионер Рейнис Карлович болезненно переживал это первое сентября. Сорок лет этот день был самым радостным в году, а теперь — один, всеми забытый.

— Как ты думаешь, Милда, придут они?

— Придут. Куда денутся? Не все, конечно.

— А печенья хватит? И где мы их всех разместим? — тревожился учитель.

— Ложись, отдохни. Раньше, чем к вечеру, все равно не придут, — успокаивала Милда.

Первыми пришли Байба и Даце.

— А мы пораньше. Может, надо помочь что нибудь?

— У меня тут тётя Милда навела такой порядок, что я ничего не могу найти.

Потом ввалились сразу все, как будто сговорились.

— Чао, Имант.

— Даумант, старик! Где ты пропал? В одном училище с Байбой, говоришь? Понятно. У меня нет слов…

— Славный восьмой «б», простите, девятый «б» класс. Среди нас есть отступники. О присутствующих, — Арнис со значением посмотрел на Байбу, Даце и Дауманта, — ничего не скажу, пусть сами оправдываются. «Профессор» втихаря переметнулся в математическую школу, никому и словом не обмолвился. Наша школа для него, видите ли, слишком легкая! Но самый дикий номер выкинул Клаве. Прочти, Петерис.

Петерис поправил очки и вынул из кармана письмо.

«Леди и джентльмены! При мысли, что первого сентября вы снова соберетесь все вместе, мне впору стонать, как барышне в сентиментальном романе. Так хочется быть рядом с вами. Это письмо я пишу в общежитии, на двадцатом этаже. Здесь теперь мой дом на три года. Мой сосед, узбек Рахим, ещё не прибыл из Ташкента. Старикам я ничего не сказал, одолжил деньги у хорошего знакомого и приехал в Москву сдавать экзамены в цирковое училище. Конкурс был страшный: тридцать человек на место. Некоторые тренировались годами и уже выступали со своими номерами. Когда я увидел эту толпу, у меня, честное слово, коленки задрожали. В комиссии десять теперешних и бывших знаменитостей, все с суровыми физиономиями и проваливают безжалостно. А у меня с русским не очень-то. Что будет, то будет, — подумал я, надел костюм клоуна, тот, прошлогодний, с карнавала, и вошёл в зал на руках. Вытащил у одного из носа яйцо, у другого из уха пачку сигарет. Сначала они ничего, а потом начали смеяться. Словом, мне чертовски повезло. Старики не обрадовались. Долго ещё пришлось уговаривать их. Помог друг отца, бывший клоун Роберт. И вот я здесь, и вся Москва у моих ног. По вечерам, когда зажигают огни, такой вид, будто внизу звездный ковёр».

— Как поэтично! Умираю от восторга!

— Рейнис Карлович, скорее нашатырный спирт. У Иманта обморок от зависти.

— Когда вы только поумнеете? — учитель чувствовал себя счастливым среди своих питомцев.

«Клаве будет артистом цирка, Петерис — литератором, «Профессор» — химиком, как и его отец, Марга — медиком… А я простым портным, рабочий класс, так сказать, — размышлял Даумант. — «Талантливый молодой художник Даумант Петерсон» звучит, конечно, иначе, чем, скажем «этот парень вкалывает в каком-то ателье портным».

Даумант молча смотрел на бывших одноклассников. Его одолевали противоречивые чувства. Главное не в словах, а в деле. Хороший портной ценнее плохого художника, это даже кретину ясно. А если всё наоборот… Какие глупости! Талант, если он есть, никуда не денется! Сейчас самое главное — быстрее освоить профессию и качать работать, чтобы помочь матери и Байбе. В мире тысячи разных профессий, и чёрт знает, откуда известно, что именно портной — та самая, моя? И выбрал он её ради Байбы. А если через несколько лет шить осточертеет? Как хорошо остальным! Им ещё три года не надо ломать голову.

Байба и Даце сидели на одном стуле, обхватив друг друга, чтобы не упасть, и с улыбкой смотрели на одноклассников, как старшие сестры на младших. У тех беззаботные школьные годы, а у них с завтрашнего дня начинается настоящая трудовая жизнь. Выбор состоялся.

* * *

— Добрый день, Рейнис Карлович! Вы меня ещё помните?

— Юрате! Разве можно забыть одну из своих лучших учениц? Присаживайся, я сейчас.

Ничего здесь не изменилось. Тот же продавленный диван, те лее видавшие виды стулья… И книги — книги на полках вдоль стен, на столе, на подоконниках. Везде цветы. Ну да, вчера же было первое сентября.

Когда-то и они сидели здесь, прямо на полу, скрестив ноги по-турецки, пили чай и спорили о литературе. Именно здесь Юрате решила стать учительницей латышского языка и литературы и устраивать такие же литературные вечера. Не в школе, а дома.

— Прости, что угощение такое скромное. Жены нет дома. Да, так вышло, женился под старость. Ты её знаешь. Наша школьная медсестра Милда.

Юрате молча пила мятный чай, закусывая печеньем тёти Милды. Учитель уже в годах, но как жизнерадостны его глаза. На письменном столе груды рукописей.

— Я не помешала вашей работе?

— Что ты, Юрате! Я очень рад. Мы так давно не виделись! А я пишу историю нашей партизанской бригады. И надо сказать — загорелся всерьёз. Кое-что забылось, правда. Тогда расспрашиваю своих товарищей. Мало их осталось. Да что это я всё о себе? А как твои дела? Рассказывай.

— Да вот пришла за вашим благословением. У меня завтра первый самостоятельный урок.

— Как же ты задумала его провести?

— Не знаю. У меня есть магнитофонные записи. Может быть, поставить какую-нибудь песню? Или показать диапозитивы?

— Телевизор, магнитофон и другая техника только вспомогательные средства. Главное ты сама, твоя искренность, твоё вдохновение. Если тебе удастся увлечь своих учеников, всё будет в порядке. Конечно, будут и трудные моменты, когда захочется всё бросить и пойти работать всё равно куда, только не в школу. Хватит ли у тебя сил устоять?

— Я не знаю, — ответила Юрате, — я постараюсь.

— Самое главное — не испугаться первых неудач.

— А вы помните свой первый урок?

— Как сейчас. Был декабрь сорок четвёртого года. Война продолжалась, но я был уже не боец. С осколком в груди не повоюешь! Пошёл в вечернюю школу учителем латышского языка и литературы. Первый урок был в девятом классе. Накануне я приготовил много красивых слов о любви к Родине, о литературе. Зашёл в класс, встал у учительского стола, и все высокие слова застряли в горле. В классе холодно, как дыхнёшь, пар идёт. Ученики сидят в пальто, засунув руки кто в рукава, кто в карманы. Кое-кто моего возраста, у иных ещё усы не выросли. Рассказал о себе и о своих товарищах, как в тылу врага взрывали военные эшелоны, склады боеприпасов, как спасали людей от угона в Германию. Познакомился с каждым. И кто мог знать тогда, Что широкоплечий великан Виктор Карклс станет известным писателем, а стройный парень с волнистыми волосами, любитель помечтать, будет петь в опере? Так и прошёл мой первый урок, совсем иначе чем я задумал.

* * *

Молодая учительница, глубоко вдохнув, как перед прыжком в воду, открыла дверь кабинета латышского языка и литературы. Шум утих. Девочки встали.

— Садитесь.

На учительницу смотрели двадцать восемь пар глаз — равнодушные, вопрошающие, ухмыляющиеся, заинтересованные.

«Ещё зеленая. Это хорошо, легче поладим. Ведь старые только и знают двойки лепить», — размышляла Дезия.

— Жаль, нет нашего Рейниса Карловича, — шепнула Байба Даце.

— Трикотажное платье отлично сидит на ней, правда? На заказ, наверно, — оценила Даце.

Учительница улыбнулась, на щеках показались ямочки.

— Меня зовут Юрате Мартыновна Юрьяне. Я буду воспитателем вашей группы. О себе я мало что могу рассказать. Этой весной закончила филологический, и сама попросилась к вам в училище.

— Почему? — спросила Даце.

— В прошлом году я была здесь на практике, и училище мне очень понравилось. Знаю, что нелегко будет и мне, и вам. Но что может быть прекрасней литературы? Она делает нас причастными к многим жизням, благодаря ей мы становимся прозорливее, опытнее, познаём настоящие чувства.

— А грамматика? Бр-р-р!

— Ничего не поделаешь. Без грамматики не научишься ни говорить, ни писать правильно. Я взяла с собой одну из своих самых любимых книг. Её написал человек, который выше всего на свете ценил красоту человеческих отношений, настоящую, неподдельную дружбу. Это сказка Антуана де Сент-Экзюпери «Маленький принц».

«У каждого человека свои звёзды. Одним — тем, кто странствует, — они указывают путь. Для других это просто маленькие огоньки. Для учёных они как задача, которую надо решить. Для моего дельца они золото. Но для всех этих людей звёзды немые. А у тебя будут совсем особенные звёзды…

— Ты посмотришь ночью на небо, а ведь там будет такая звезда, где я живу, где я смеюсь, — и ты услышишь, что все звёзды смеются. У тебя будут звёзды, которые умеют смеяться!»[1]

Учительница закрыла книгу. В кабинете царила тишина, пока Света не нарушила её, громко высморкавшись. Дребезжащий звонок известил об окончании урока.

Юрате Мартыновна осталась в кабинете одна.

«Я их приручу, как Маленький Принц приручил Лиса. Постепенно, терпеливо. Между мной и девочками всего семь лет разницы. Приручу… Но как? Поговорить с каждой? О чём? О жизни? О доме? О любимых занятиях? Вряд ли будут откровенны. По крайней мере, вначале. Подростки в этом возрасте стеснительны, боятся казаться смешными, скрывают свои мысли, беды. У одних отец, или, что ещё хуже, мать бросила семью. У других отец — пьяница, устраивает скандалы и драки. Ни для кого не секрет, что в ПТУ трудных подростков больше, чем в обычных школах. Многие чувствуют себя одиноко, не нашли себе друзей. Что сделать, чтобы в училище они чувствовали себя, как в хорошей семье?»

— Только без панибратства, — наставляли её старшие коллеги. — Тогда дисциплине конец. Не будут учить уроки. Лентяи будут выпрашивать безразмерные тройки вместо заслуженных двоек.

— Ну нет. Никаких компромиссов.

Юрате Юрьяне задумчиво посмотрела на портреты писателей. Андрей Упит, такой же серьезный, как его романы, свой путь тоже начинал учителем.

Анна Саксе улыбается, как бы подбадривая. Поэт любви Мирдза Кемпе. Зиедонис прищурил глаза, как будто смотрит на яркое солнце. Сумеет ли она сделать так, чтобы эти писатели стали близкими и понятными её ученикам?

* * *

В первые недели сентября в училище всё шло кувырком. Учителя и мастера не знали своих учеников, а те ещё не привыкли к порядкам в училище. Новички блуждали по коридорам в поисках нужного помещения.

Учебный процесс в училище отличался от школьного. Программу средней школы надо было пройти в более короткое время. Появились новые учебные предметы: технология изготовления одежды, оборудование швейной промышленности, материаловедение. Два дня, а третьекурсники даже три дня в неделю, работали в швейных мастерских. Все воспитанники либо выполняли разные общественные обязанности, либо занимались в кружках художественной самодеятельности.

Хормейстер Алда Петровна Клява работала в поте лица: не шутка, проверить свыше двухсот девушек.

Ежедневно из зала доносилось надоедливое:

— До-ми-соль-до. А-а-а-а…

Даце нарочно спела неправильно. Обязанности комсорга, занятия хореографией, спортивный кружок по ориентированию на местности — для пения даже при большом желании времени не оставалось.

Голос Байбы натренированное ухо хормейстера сразу выделило из остальных голосов. Две с половиной октавы девушка спела без всяких усилий.

— Спой какую-нибудь песню.

Байба быстро перебрала в уме свой репертуар и запела первую попавшую народную песню.

— Ты училась где-то?

— Да… Нет… Немного.

— Будешь петь в нашем ансамбле.

Байба обрадовалась. Она уже знала, что ансамбль девушек занял первое место в Риге и второе — в республике. Это что-нибудь да значило.

— Ты сегодня как солнышко сияешь, — заметила директор, встретив хормейстера.

— Есть отчего. Мы думали уже, что конец ансамблю. От него осталась половина, и две участницы на последнем курсе, а тут целая толпа отличных певиц. Организуем еще один ансамбль. У одной девушки особенно звучный голос. Наконец у нас будет солистка.

* * *

— Слушай, тебе надо в танцевальный кружок. Сам знаешь, мальчики в училище — дефицит, — сказала Даце Дауманту в столовой во время обеда.

— Я… танцевать? Тебе что, башку в дверях придавили?

— А что? Ты разве паралитик? Не парень — картинка. На нашем курсе одна из-за тебя лишилась покоя, сна и аппетита.

— Да ну! Кто же это?

— Не скажу. Она тоже в танцевальном.

— Пусть идёт к чёрту. Я не собираюсь прыгать по сцене, как кузнечик.

— Ну и ладно. Байбу жаль. Именно она остаётся без партнёра, — выложила Даце свой козырь.

— Байба тоже танцует? — засомневался Даумант. — Она мне ничего не говорила.

«Байбу я уговорю, — подумала Даце. — Лишь бы Даумант согласился».

— А если репетиции будут совпадать с тренировками по боксу?

— Как-нибудь устроится.

— Ладно. Считай, что сагитировала.

Из-за Байбы Даумант согласился бы не только танцевать, а даже на руках ходить и кувыркаться.

— Но учти, буду танцевать только с Байбой и ни с кем другим. На репетиции вместо Байбы рядом с Даумантом встала Дезия.

— Ты, дорогая, перепутала адрес.

Дезия посмотрела непонимающе.

— Где Байба? — спросил Даумант у Дане.

— Она поёт в ансамбле. Репетиции совпадают, да и выступления часто в одно время.

— Чао, обойдётесь без меня, — Даумант перебросил сумку через плечо и направился к выходу.

— Не глупи, — Даце схватила его за руку и потащила обратно. — Всё равно где-то надо участвовать.

Даумант остановился. Дане права. Если Байба может петь, почему он не может танцевать?

— Внимание! Начинаем репетицию! — Никто из первокурсников не заметил сидящего позади рояля парня. — В училище есть танцевальный коллектив старшекурсников. Он стал одним из лауреатов прошлого праздника песни и танца. Наша задача — постараться не отставать от них. Начнём с упражнений по ритмике. Представим, что мы птицы, и летаем. Раз, два — взмахнули крыльями, три, четыре — опустили.

Пианистка, положив вместо нот раскрытый роман, заиграла марш, «Как в детском саду», — посмеялся над собой Даумант.

* * *

Перед практическими занятиями в швейной мастерской девочки выстраивались в шеренгу.

— Как в армии, — издевалась Дезия.

— Явились двадцать семь воспитанниц, отсутствует Элита Элксните, — доложила дежурная.

— У неё с утра болела голова и была температура, — пояснила Светлана, соседка Элиты по комнате в общежитии.

— Надо позвонить дежурному по общежитию, пусть вызовет врача, если что-то серьёзное, — сказала мастер Кристина Яновна Лиепа, сделав отметку в блокноте.

— Ты ничего не видела, поняла, — шептала Дезия санитарке Инне, спрятав руку, за спину. Но та была неумолима.

— У Дарбини ногти покрыты тёмно-красным лаком, — доложила Инна.

— Запиши в журнал, — приказала мастер. — И чтоб это больше не повторялось!

Кристина Яновна дала каждой воспитаннице задание и вышла из мастерской.

— Девочки, полное банкротство. Тридцать мальчиков и семьсот девчонок. С ума сойти! На танцах вязать придётся.

— Почему вязать?

— А что ещё делать? С девчонками я танцевать не собираюсь. Это не для меня…

— Успокойся, Дезия, — прервала Даце. — Пригласим на вечер гостей из других училищ. Например, мебельщиков или полиграфистов.

Какое-то время девочки старательно строчили по нарисованной на бумаге зигзагообразной линии. Только перед Даце лежали пёстрые лоскуты ткани. Она уже выполняла задание швейной фабрики.

— Я забираю себе кучерявого из седьмой. Слышите? — не вытерпела Дезия.

— Зря стараешься. Он уже занят.

— С чего это ты взяла?

— Мы учились в одном классе, — пояснила Даце.

— А мне на это наплевать, — Дезия надула губы. — Чего захочу, того добьюсь.

Байба старательно шила и, казалось, ничего не слышала.

— Если тебя так интересуют мальчики, зачем шла в это училище? — спросила Света. — Поступала бы в строительное или мебельщиков.

Вошла мастер, и разговор прервался.

* * *

Одиннадцать парней и девятнадцать девушек из седьмой группы стояли неровным строем у стены в мастерской и ждали мастера Антона Юльевича Крауклиса. Дежурная Вита Вента отмечала в журнале присутствующих. Знакомство пятнадцатилетних проходит легко и просто. Никакого выканья, сразу же дружеское «ты».

— Мастер Крауклис, говорят, жуткий придира. Градусы чувствует за километр, как охотничья собака зайца.

— Ну, не так ужасно!

— Откуда ты знаешь, Том?

— Я его лично знаю.

— Выкладывай.

— Бывший подпольщик, не пьёт, не курит. Что вас ещё интересует?

— Чистый святоша. Такого только четвёртым на памятник у музея Стрелков, — ухмыльнулся рыжий парень небольшого роста.

— За такие речи можно по зубам схлопотать, шакал.

Леон Лацис с недоумением посмотрел на Тома Суну.

— У Крауклиса золотые руки и чистая совесть. Он вместе с моим предком сидел в тюрьме за политику. Воевал добровольцем, а после войны всю жизнь проработал в этом училище, хотя с его умением в другом месте мог бы зашибать большие деньги. Но не стал. Он из идеалистов, понимаете.

В первый день учёбы в училище Даумант и Том случайно сели за одну парту и с тех пор продолжали всюду держаться вместе. Даумант, казалось, был высеченным из гранита, широкоплечий, коренастый. Том рядом с ним выглядел хрупким: стройный, с тёмными волнистыми волосами, маленьким женственным ртом и длинными, густыми, как у девчонки, ресницами вокруг карих глаз.

— Почему без формы? — спросила секретарь комсомольской организации училища Людмила, встретив Тома на лестнице.

— Отдал в химчистку.

— Не дурачься.

— Органически не выношу формы. Она делает всех одинаковыми, как с конвейера.

— В армии тебя выучат.

— Ничего не выйдет, у меня врожденное плоскостопие.

Людмила повернулась и пошла вниз, зная по опыту, что напрасно затеяла этот разговор.

Из седьмой группы только Том и Даумант умели пользоваться швейной машиной. Пока остальные учились заправлять нить в машину и строчить по прямой, Тому мастер доверил уже шитьё брюк, а с Даумантом занимался отдельно.

— Научишься шить, сообразишь за вечер вельветоны и красненькая кармане, — просвещал Том Дауманта. — Если не будет заказов, могу подбросить.


Глава третья

Ревность

<p>Глава третья</p> <p>Ревность</p>

— Слушай, старик, двинем до колхозного магазинчика, хлопнем по пивку. Глядишь и смелости прибавится для контрошки по физике, — предложил Леон на большой перемене.

— Я «за», — сразу же согласился Даумант.

— А мы успеем вернуться? — засомневался Том.

— Да ты что, раз — и там.

Пиво поручили купить Тому, как самому длинному и одетому приличнее других. Остальные ждали в подъезде соседнего дома.

— Вам не кажется, что пиво кислое? — спросил Даумант, изрядно глотнув.

— Что ты! Лучше быть не может, — похвалил Леон.

— Я не хочу больше, — отказался Том.

— Пей. Не пропадать же добру, деньги заплачены.

— Это точно.

Довольные собой, все трое возвращались в училище.

— Посмотрите на эту мамзель, идёт, как корова на льду. — Троица громко загоготала. Звонка никто не слышал.

— Почему вы не на уроке? — с заместителем директора училища Майей Альбертовной Скуя шутки были плохи.

— Мы сейчас… мы немножко… мы чуть-чуть прохладились, — заикаясь, промямлил Леон.

— А ну, дыхни, — приказала Скуя. — Сейчас же поднимитесь ко мне в кабинет.

— Мы ничего, мы только пивка, — заискивающе оправдывался Леон, — совсем немножко, ну вот столечко, честное слово…

— Что здесь, училище или монастырь? — высокомерно заявил Том. — Даже безобидного пива нельзя выпить, что ли?

Даумант почувствовал, как недавний обед муторно подступает к горлу. Он вскочил, бросился было из кабинета, но не успел. То был сигнал остальным. Том, закрыв рот ладонью, выскочил за дверь, а с Леоном несчастье случилось тут же, на месте.

Комсорг Людмила Иванова, которая тоже находилась в кабинете, испуганными глазами смотрела на происходящее.

— Люда, пожалуйста, зайди к секретарше и позвони родителям этих героев, пусть приезжают за сыночками. Ещё скажите дежурному, чтобы принёс ведро с водой и тряпку.

Людмила вышла.

— А у меня нет матери, а отец в вечерней смене. Ничего у вас не выйдет, — ухмыльнулся Леон.

Даумант сидел красный и молчал. Такие вещи не скроешь. Скора всё училище узнает об этом, будут разбирать на комсомольском собрании. Перед Байбой стыдно.

— Я иду на урок, — строго сказала Майя Альбертовна. — Когда вернусь, чтобы всё было в порядке. Сидите и ждите. И кабинет проветрите.

Леон и Даумант брезгливо убирали за собой. Том не показывался.

— Разве от пива можно так опьянеть? — сомневался отец Тома портной Янис Суна. — Может, подлили чего покрепче?

Виновные отрицали.

— Что прикажете делать с ними? Одних их отпускать нельзя, — высказалась Майя Альбертовна.

— Даумант дружит с Байбой и Даце из второй группы. Может быть, попросить их отвести его домой, — посоветовала Людмила.

— Нет, — вскочил Даумант, — только не это, прошу вас.

— Дайте этих девчонок мне. Меня ещё никогда не провожали такие хорошенькие девочки. — Леон бесстыжими глазами обвёл присутствующих. Хмель делал его наглым.

— У меня внизу машина. Я отвезу их, — предложил старший Суна.

— Нечего пить, если не можете, — парни седьмой группы тихо, чтобы не слышали девочки, упрекали нарушителей.

— Продавец всучила нам прокисшее пиво, — оправдывался Даумант.

— Точно, — подтвердил Леон.

Двойки по физике за невыполненную контрольную не беспокоили троицу. Это мелочь. Можно исправить. Намного труднее было отделаться от приставаний девчонок.

— Ну и герои выискались. Смотреть противно.

— Прямо, герои. Пьянство — не геройство.

В разговор вмешался мастер Крауклис.

— Гораздо мужественнее было бы отказаться, чем следовать за другими. Кто же первый подкинул идею выпить? Леон, что ли?

Виновные молчали.

— Из-за вас мы не получим первого места, и не поедем на экскурсию в Ленинград, — чуть не плакала Вита Вента.

— Нашли из-за чего расстраиваться. Не поедем в этом году, поедем в следующем. Ленинград — это тебе не Париж, — Том передернул плечами. — Мне всё это безразлично.

— Конечно, ты на «Жигулях» своего папочки туда ездил не раз, а мы…

— Выпили на грош, опьянели на рубль, а скандал так и на все десять.

Собутыльников вызвали на объединенное заседание профсоюзного и комсомольского комитетов. Собрались все педагоги, пришел представитель милиции старший лейтенант Самс.

— За пьянство в училище родители воспитанника должны платить штраф 30 рублей, — сообщил старший лейтенант.

Парни молчали, опустив головы.

— Может быть, на этот раз обойдёмся без штрафа? Посмотрим, как будут вести себя дальше наши «герои», — предложила директор.

Том не счёл нужным что-либо сказать, повернулся и вышел.

Дауманта не волновало, что о нём думают другие. Но Байба… Он избегал девушку.

В училище каждый день был богат событиями, и взволновавшее всех происшествие постепенно забывалось.

* * *

Высоко над городом в осеннем октябрьском небе солнце боролось с тучами. То большие холодные капли дождя били в лицо, и ветер срывал с деревьев последние осенние листья. То тучи рассеивались и открывалось небо — ярко-синее, как вымытое. В каждой луже и в каждой капле дождя начинало сверкать маленькое солнце.

«Вот бы всё это изобразить на холсте!» — думал Даумант, по дороге в училище наблюдая за поединком солнца и туч.

Незаметно подкрался ноябрь, принес морозы. Теперь воспитанники находились в училище от темна до темна. Уроки, работа в швейной мастерской, занятия в кружках пения, танцевальном, помощь дома по хозяйству, приготовление домашних заданий — и так каждый день.

— Хоть бы раз выспаться, — жаловалась Светлана. — На каникулах буду только есть и спать, и больше ничего, честное слово.

Среди девочек второй группы из рук в руки переходила потрепанная, замусоленная книга Курт-Малере «В волнах судьбы».

— Какая любовь! Такая чистая и невинная! Он ее первый раз целует только после венчания. Девочки, можете себе представить, — восхищалась Светлана. — С современными мужчинами и не сравнить.

— Ты бы тоже не прочь встретить такого сказочного принца, красивого, богатого и, конечно, чтобы он тебя на руках носил, — пошутила Даце.

Дезия рассмеялась, представив себе, каким огромным должен быть человек, который мог бы тяжеловесную Свету носить на руках.

— Хотелось бы, — призналась Света, не заметив иронии сокурсниц. — Как в этом романе. Надо же — сын богача полюбил бедную сироту и женился на ней. Я плакала, когда читала.

— Их губы встретились в торжественном блаженстве, — смеялась Даце. — Подобные шедевры Курт-Малере штамповала сотнями, и все одинаковые, как с конвейера.

Желанное чтиво Дезия получила от Байбы на уроке истории. По привычке она сначала заглянула на последние страницы, чтобы узнать, как всё кончилось, потом в середину. Учитель рассказывал о восстании на броненосце «Потёмкин» в 1905 году.

Что это? Письмо! Дезия вынула из книги сложенный вчетверо листок бумаги.

«Милая Байба!

Как бы ты меня не избегала, я от тебя не отстану. До сих пор не знаю, почему ты ушла из нашего ансамбля. Наверно, эта нейлоновая принцесса Санита наплела на меня что-нибудь. Не верь ни одному её слову. Она сама призналась, что втюрилась в меня без памяти. Такие чокнутые способны на всякие пакости. Нас обоих связывает любовь к музыке. Жду от тебя известий. Чем быстрее, тем лучше. Мой телефон, я надеюсь, ты не забыла.

Тагил.

P. S. Парни тоже скучают по тебе».

Колоссально! Как молния вспыхнула мысль: надо показать это письмо Дауманту. Пусть видит, какова на самом деле эта недотрога. У неё тайные связи с каким-то Тагилом и другими парнями. А Даумант, дурачок, таскается за ней, как тень.

Дезия передала письмо Тагила Свете. Та прочитала начало и вернула обратно.

— Я не читаю чужие письма.

— Святоша нашлась, — разозлилась Дезия.

В обеденный перерыв Дезия остановила Дауманта у входа в столовую.

— Что тебе надо? — проворчал Даумант.

— Тебе письмо. Ну, бери же!

— От кого?

— От Байбы, — со смехом ответила Дезия и исчезла.

После шестого урока Даумант нашел Дезию, схватил её за руку и рывком вытащил на лестничную площадку.

— Ну чего ты, дурак? — попыталась она высвободиться. — Больно же.

— Где ты это взяла? Украла? — Даумант размахивал письмом Тагила перед самым носом Дезии.

— Чокнутый. Байба положила его в одну книгу, наверно, чтобы похвастаться своими знакомствами.

— Ну и подлая же ты.

Даумант сплюнул и ушёл, не оглядываясь.

Дезии хотелось плакать. Она надеялась, что после этого письма Даумант отвернется от Байбы, и пути к нему будут открыты.

В душе Дауманта всё кипело. Стрела ревности пронзила сердце. Он не слышал и не видел, что писал на доске и объяснял учитель математики, будто находился в другом мире. Ребята правы, перед Байбой я расползаюсь, как кисель. Стоит ей взглянуть на меня своими глазищами, рта раскрыть не могу. Но теперь всё! Баста! Один раз она уже из-за этого Дон Жуана натерпелась. Теперь опять всё сначала? Пусть катится со своим гением! На меня девчонок хватит. Только свистни, прибегут. Та же Дезия.

— Слушай, Том, какие девчонки тебе больше по душе: недотроги или такие, как Дезия из второй группы?

Том удивленно посмотрел на Дауманта и пожал плечами.

— Смотря для чего. Для вечеринки и всего прочего Дезия подойдет, но чтоб жениться… Чего это ты вдруг?

— А ты когда-нибудь влюблялся так, что невмоготу?

— Нашел время для разговоров о сексе, математик пялится прямо на нас. Поднимет, влепит двойку.

* * *

Занятие второй группы в швейной мастерской затянулось. Девочкам хотелось дошить ярко-желтые передники с монограммой на кармане. Платочки такого же цвета были уже готовы. Даце помогала Дезии, у которой с шитьём не ладилось: то нитка обрывалась, то строчка шла вкривь и вкось. Кристина Яновна заставляла переделывать. Дезия от злости даже всплакнула.

Моросил нудный дождик. Даумант, натянув капюшон на голову, уже добрых полчаса переминался с ноги на ногу, когда в дверях училища, наконец, показались Байба и Даце.

— Есть разговор, — Даумант подошел к девушкам, взял Байбу за локоть.

— Интимный? — в глазах Даце запрыгали насмешливые чёртики.

— Интимный.

— Ну, тогда я пошла. Чао!

— Подожди, я сейчас, — крикнула Байба вслед.

— Не жди, — прервал Даумант.

Даце скрылась за углом.

— Мне надо тебе кое-что передать.

Даумант вручил Байбе письмо Тагила.

— Где ты его взял? — Байба покраснела.

— Вырвал из рук Дезии.

— Ты прочёл?

— Можешь быть уверена, что уже полгруппы прочли и теперь смеются над тобой.

Байба молчала.

— Ты всё ещё Тагила…

— Не надо, Даумант. Всё давно прошло и забыто. В ансамбле Тагила нет солистки, поэтому он не оставляет меня в покое. Но я не хочу. Да и некогда: учёба, репетиции каждый день.

— Ты не врёшь?

— Честное слово.

Нет, такие глаза не могли лгать. У Дауманта отлегло от сердца.

— Если этот прохвост не оставит тебя, скажи, я из него отбивную сделаю. И Дезия завтра получит, в другой раз ей такой номер не пройдет.

— Что Дезия? Сам говоришь, полгруппы читали письмо. Прямо как дети!

— Но так это оставить нельзя. Подумают о тебе невесть что, — не успокаивался Даумант.

— Пусть думают, что хотят, мне всё равно. Лучше сделать вид, что ничего не случилось.

Дауманту снова, как тогда на пляже, захотелось громко крикнуть «я люблю тебя», но он лишь сказал тихо:

— Ты хорошая.

* * *

Шумно затормозив, Тагил остановил машину у входа в училище. Байба даже не взглянула на тёмно-красные «Жигули».

— Садись. Подвезу, — Тагил, как всегда, элегантный, распахнул дверцу.

— Спасибо. Я пешком.

Девочки столпились у дверей, наблюдая за происходящим.

— Ну, пожалуйста. Нам надо поговорить.

Байба пожала плечами и села рядом с Тагилом.

— Почему не позвонила? Я ждал.

— Некогда. Учёба, практика.

— Пение, наверно, забросила.

— Нет, почему же? Пою в хоре училища и в ансамбле девушек, между прочим, лучшем в Риге. Ещё у Ирбе занимаюсь.

— А как фортепиано?

Байба молчала.

— Жаль. А, может быть, возобновим наши занятия?

— Спасибо, Тагил, но вряд ли выйдет.

— Парни соскучились. Я обещал им, что в воскресенье приведу тебя.

Тагил узнал об отношении к нему Байбы со слов Саниты. Избалованный вниманием, самоуверенный студент консерватории не мог и не хотел понять, что эта любовь прошла мимо него и что он сам во всем виноват.

Байба задумчиво смотрела на человека, которого совсем недавно обожала. Тонкие пальцы музыканта уверенно держали руль. В уголках губ застыла ироническая улыбка. Только карие глаза смотрели на Байбу удивленно и даже смущенно. Девушке казалось, что их разделяет не несколько месяцев, а целая вечность. Не так давно она краснела и бледнела от одного только взгляда Тагила. Всё своё будущее, счастье, успех она связывала с этим парнем, представляла, как они оба будут работать в ансамбле Тагила, станут знаменитыми, будут путешествовать по свету и конечно же — всегда любить друг друга. Куда всё это делось? В книгах пишут о первой любви, которая остается на всю жизнь, даже тогда, когда любимый погибает. А Тагил жив и здоров.

— Что мне сказать ребятам?

— В воскресенье я не могу.

— Почему?

Байба пристально посмотрела на Тагила. Он смутился, не выдержав её взгляда.

— Ты всё ещё сердишься на меня?

— Нет.

— Пойми. Мне уже 21. Я взрослый мужчина. А ты…

— Не надо, Тагил. Это не имеет никакого значения.

— Нет, имеет. Ты ещё наполовину ребенок. Я не имел никакого права…

— Я не ребенок, — прервала его Байба. — После того, что случилось, уже не ребёнок. Останови, мне здесь надо выйти.

Захлопнув дверцу, Байба, не оглядываясь, зашла в ближайший магазин.

«Красивая. Настоящий бутончик. Пожалуй, глупо было не воспользоваться ситуацией тогда, — размышлял Тагил. — Неужели она меня больше не любит? Не может быть. Ещё посмотрим, кто кого!»

— I love you, — известил звонкий женский голос в транзисторе. Байба не показывалась. Тагил запустил двигатель и поехал в клуб «Блазма».

«На всякий случай надо поискать новую солистку», — решил он.

* * *

Даумант, увидев, что Байба села в машину Тагила, так и остолбенел. Как же это? «Всё прошло и забыто», — утверждала она два дня назад. И вот, стоило этому хлыщу поманить пальцем, как она сама в машину лезет и вешается на шею.

Даумант зашел в магазин напитков и купил «бомбу». Шарахнет всё, до последней капли. Отец утверждает, что это помогает в горе.

Дома никого не было. Даумант взял на кухне стакан, чёрный хлеб и заперся у себя в комнате. Поставил перед собой портрет Байбы, который сам рисовал когда-то, и, глядя на него, наполнил стакан до краёв.

— Прозит, старушка! За твоё счастье. Пусть тебе в жизни повезёт! Чао!

Дрожащей рукой он налил третий стакан.

— Чего пялишься на меня своими телячьими глазищами? — обратился он к портрету. — Я, дурак, свято верил, что твои глаза никогда не лгут. Смешно! Ложь, всё ложь. Любовь, дружба, верность. Где они? — Даумант стукнул по портрету кулаком, стекло разбилось, рисунок порвался пополам.

Старший брат Кристап, не достучавшись, влез в комнату через открытое окно. Даумант, бледный, спал в кровати. Кристап спрятал бутылку и быстро прибрал комнату, чтобы мать ничего не заметила.

— Что с Даумантом? — разволновалась мать.

— Ничего, съел что-то нехорошее.

Мать заботливо поставила рядом с кроватью ведро. Для Дауманта это была трудная ночь.

— Никогда, никогда больше ни капли, — клялся он сам себе.

— Что с тобой? Неприятности в училище или в личной жизни? — спросил на другой день за завтраком Кристап. — Ты вчера вёл себя, как последний идиот.

— Не всем же быть суперумными паиньками.

— Ну-ну, не психуй. Всё наладится. Старики ни о чём не догадываются. Так что держи язык за зубами.

— Жутко противное самочувствие, — признался Даумант.

— Выпей минеральной воды, поможет, — Кристап собирался на лекцию. — Тебе в училище не надо идти?

— Ноги моей там больше не будет.

— Ого! Что это значит?

— Не твоё дело. Собирайся и сматывайся скорее.

Вечером на кухне отец открывал зубами бутылку дешевого вина и бормотал непослушным языком:

— Ничто так не успокаивает, как это лекарство. Наплюй на всех и иди к нам в столярный. Через полгода заработаешь кучу денег, я гарантирую.

Даумант слушал, подперев голову руками, с пьяной улыбкой. Мать в соседней комнате укладывала внука, по щекам её текли слёзы.

— Дауманта уже третий день нет в училище, — известил Том Байбу. — Ты не знаешь, почему?

Заволновалась и руководитель танцевального коллектива. Надвигался ежегодный праздник танца. Отсутствие одной пары грозило срывом многих номеров.

— Надо навестить, — решила Байба. — Может быть, заболел. Но одной как-то неудобно.

— Поедем вместе, — согласилась Даце.

Девушки долго стучали в двери, но напрасно. Тогда они заглянули в единственное освещенное окно. На столе валялись остатки пищи. На кровати кто-то спал.

— Это комната Дауманта, — прошептала Байба и отпрянула от окна.

Дане постучала в стекло. С трудом выбравшись из постели, Даумант подошел к окну.

— Чего надо?

— В комнату пригласишь? — спросила Даце.

— Дверь открыта.

Увидев Байбу, парень заволновался.

— У меня беспорядок, я не знал…

Даумант поспешно прикрыл постель и незаметно задвинул под кровать початую бутылку вина. На столе среди крошек, рядом с надкусанным куском колбасы валялся порванный и помятый портрет Байбы. Даце сложила его и попыталась разгладить. В комнате царила такая плотная тишина, что казалось: её можно резать ножом, как сыр. Байба смотрела на Дауманта, и глаза её наполнялись слезами.

— Скажи что-нибудь, отругай, кричи, только не смотри так, — взорвался Даумант. — Для меня невыносимо, что этот паршивый Тагил с тобой… Поэтому и напился.

— Как тебе не стыдно, Даумант, — прошептала Даце.

— Я ещё и стыдиться должен, да? Она сама обещала, что никогда больше с ним… А я, дурак, поверил. И что после того? За моей спиной встречается с Тагилом, разъезжает с ним на машине. Ещё смеются над таким идиотом, как я.

— Чокнутый Отелло. А ты не заметил, что на повороте Байба вышла?

— Как?

— Очень просто, открыла дверцу и убежала.

— Откуда ты знаешь?

— Видела. Если не веришь, спроси сам.

— Это правда?

Байба молча кивнула головой.

Даумант выглядел таким растерянным, что обе девушки с трудом сдерживали смех.

— Тогда же… тогда же всё в порядке. Это колоссально, что вы пришли. Иначе бы я ещё продолжал, и всё бы пошло кувырком. Девочки, теперь слушайте внимательно. Я, Даумант Петерсон, торжественно клянусь и обещаю никогда больше… Нет, это слишком! Скажем, года два не брать в рот ни капли спиртного. Можешь записать, Даце. Ещё немного внимания.

Даумант взял с книжной полки блокнот для рисования и коробку с цветными мелками.

— Байба, сядь на кровать Кристапа, пожалуйста, и не двигайся.

— Мне уйти? — насмешливо спросила Даце.

— Не шелести, мешаешь работать.

А Байба думала:

«Как может меняться человек! Тот, вылезший из постели, с опухшим лицом, сонный и злой, и этот — увлекся работой, забыв обо всем на свете, разглядывает моё лицо».

— Модель слишком серьёзна, хотелось бы выпросить улыбочку, а то мне по ночам будут сниться плохие сны.

— Ты что, этот портрет возьмёшь с собой в постель? — рассмеялась Даце.

— Нет, повешу на стенку.

* * *

В субботу, под вечер, у дверей училища стояли тёмно-красные «Жигули». Сначала учащиеся валили толпой, смеясь и толкаясь, потом, не спеша, выходили задержавшиеся по два, по одному. Байба и Даце заканчивали уборку кабинета химии.

— Гляди, вон твой рыцарь, — посмотрев в окно, сказала Даце.

— Пойдем через двор. Я не хочу его видеть.

— Ну и правильно.

— Леон не показывается уже целую неделю, — доложила Вита.

— У него по физике и алгебре пара. Наверно, бастует.

— Я могу вечером зайти к нему, — предложил Даумант. — Он живёт рядом.

Скрипучая калитка, державшаяся на одной петле, заросший сад, старый облезлый деревянный дом. Постучав, Даумант нажал ручку двери. Пахло кислыми щами.

— Эй, есть тут кто?

— Это ты, отец? — Даумант услышал слабый голос. Зажёгся свет.

Леон лежал в постели, поверх одеяла — пальто. В комнате стоял ледяной холод.

— А-а-а, это ты? — протянул он, не выказав никакой радости. — Ну, садись, раз припёрся. Я, как видишь, слёг. В груди колет — не вздохнуть и знобит. Старик тоже второй день не показывается. Дай попить. В кухне на лавке ведро. Мо́чи нет, как пить хочется.

Леон пил взахлеб, покашливая и дыша с хрипом. Потом в изнеможении откинулся на подушку. Даумант обвёл глазами неуютную, неприбранную комнату.

— У тебя, наверное, температура.

— Не знаю, градусника нет.

— Давай, я затоплю печь и заварю чай, — засуетился Даумант.

— Дрова у плиты в кухне.

Вскоре в печи весело потрескивали поленья. Леон с наслаждением грыз чёрствую горбушку, размачивая её в горячем чае.

— Да, жизнь у тебя не сладкая, брат, — заметил Даумант.

— Ничего, жить можно. Мы вдвоем с батей. Мать ушла к другому. Раз в год приглашает меня в гости. У двери заставляет снять туфли и сразу в ванную комнату — мыть руки. Второй муж у мамаши — врач. У них так стерильно, как в больнице. Даже противно. Когда мать уходила, я плакал. «Потерпи немного, мы получим квартиру побольше — сможешь жить у нас», — так она обещала. Я, дурак, поверил. Часто спрашивал отца, когда она меня заберет. Старик не выдерживал, кричал на меня и шёл за бутылкой. А я больше на улицу: с парнями веселее. Мать получила новую трёхкомнатную квартиру, а вместо меня поселила собаку, большую, как телёнок, с чёрной лохматой шерстью, жутко дорогая, породы ньюфаундленд. Такие на севере утопающих спасают. Странный пёс! Сидит в углу на тёплом мягком одеяле, какого у меня нет и не бывало, пялит на меня свои грустные глаза, кажется, вот-вот заплачет. О чём грустит? Думаю, ему хорошо: тёплое местечко, сытый живот. Не то, что мне — иногда есть что жрать, а когда у старика запой, корки не найдешь.

— А ты матери говорил об этом? Она бы, наверно, взяла тебя к себе!

— Что бы я там стал делать? Собаку караулить? У них со скуки мухи дохнут. И старика жалко. Он всё ещё переживает. Хранит мамино фото в ящике стола, иногда тайком разглядывает.

— У моего тоже запои случаются, — вырвалось у Дауманта.

— Да? — удивился Леон. — Я думал, что у тебя всё о’кей: чемпион по боксу, покоритель сердец. С такой физиономией я бы тоже… Да что там! Шакал есть шакал!

— Ну чего ты? Том пошутил.

— Слушай, что это тебя в «швейники» потянуло? — Леон переменил тему разговора.

— Хочется быстрее встать на ноги, — Даумант сказал только половину правды.

— А от меня учителя просто отделались. Раз, мол, котелок в науке не варит, топай в профтюху. Даже характеристику хорошую дали. Мамаша выбрала это училище. Все уши прожужжала: самое лучшее училище в городе, художественная самодеятельность, эстетическое воспитание, и всё такое прочее. А мне один чёрт: сапожник или портной. Там видно будет. Не понравится — чао. Мой шагает дальше. Глянь-ка, старик, там в кастрюле щей не осталось? Жрать хочется.

Даумант зашел на кухню. На дне кастрюли он обнаружил остатки жидких щей. На столе валялась заплесневелая горбушка чёрного хлеба.

— Слушай, Леон. Я сейчас. Ты только не вставай.

— Мам, что у нас на ужин? — Даумант, запыхавшись, влетел на кухню.

— На плите котлеты и жареная картошка. Возьми сам.

Котлеты источали соблазнительный аромат. Наскоро запихнув всё в миску, и перекусив на ходу краюхой чёрного хлеба, Даумант вернулся к больному товарищу. Леон крепко спал. Даумант закрыл печь, положил рядом с кроватью еду. По дороге домой он думал:

«Как мало мы знаем друг о друге. Этот самый Леон — шут, любитель поиздеваться, подхалим. А почему он такой? Возможно, трудное детство? А, может быть, это маска, и за ней совсем другой человек, с добрым сердцем, обидчивый? А мы — Шакал да Шакал. А что скрывается за шикарной внешностью Тома? Все стараются прикинуться лучше, чем есть на самом деле. Только Байба не как все».


Глава четвертая

Лестница ведет не только вверх, но и вниз

<p>Глава четвертая</p> <p>Лестница ведет не только вверх, но и вниз</p>

— Девочки! — влетела в мастерскую Даце. — «Огонёк» наш. За победу в осеннем походе и хорошую успеваемость. Мне комсорг Людмила только что сказала.

Право устраивать вечер, или как его называли «огонёк», надо было завоевать. Его получали лучшие группы, победители в социалистическом соревновании или обладатели первых мест в конкурсах и выставках.

— Девочки, каждая должна придумать что-нибудь, или остроумное задание, или игру.

— У брата Дауманта мировые записи.

— Так он и даст нам, — усомнилась Дезия.

— Я поговорю, — пообещала Байба. — А мальчики? Какое училище пригласим?

— Мебельщиков, кого ж ещё?

— Вэфовцев.

— Железнодорожников. У них форма похожа на офицерскую.

— Только не первокурсников. Они слишком зелёные. Когда приглашают, — то краснеют, то бледнеют, — вставила Дезия.

— Столы накроем нашими скатертями и салфетками.

— И украсим композициями из цветов.

— Я могу делать бутерброды и сервировать столы, — добровольно вызвалась Инна.

Подготовка к «огоньку» шла полным ходом. На переменах и в мастерской о нём только и говорили.

— Ты, Байба, должна спеть.

— Я сейчас пою только в ансамбле, — отговаривалась Байба.

— А ты выучи что-нибудь новое из Раймонда Паулса.

— А кто составит программу?

— Какую программу?

— Для «огонька». Всё надо предусмотреть: выступления, игры и всё остальное. Иначе Скуя не разрешит.

— Пусть Байба продумает. Потом обсудим.

— А почему я?

— Ты культорг.

— Давайте пригласим девушек из Грузии.

— Разучим какую-нибудь грузинскую песню.

Всё училище готовилось к ежегодному фестивалю дружбы народов. У каждой группы были друзья в разных городах нашей страны. Художники училища нарисовали и вывесили в вестибюле огромную карту. Из Риги в Москву. Ленинград, Таллин, Вильнюс, Тбилиси, Алма-Ату, в другие города и обратно в Ригу летели письма.

В маленькой комнатке комсорга Людмилы находился штаб фестиваля.

— Пригласительные билеты уже отпечатали?

— Ещё нет. Обещали завтра.

— Что эти полиграфисты тянут?!

— Люда, дай акварельные краски и кисточки.

— Возьми сама, там, на полке.

— Как ты думаешь, Люда, им понравится? — Девушки второй группы выложили на стол сувениры для подруг из Кутаиси — салфетки, вышитые латышским орнаментом.

— А вы показали Кристине Яновне?

— Ей понравилось.

— Вот и хорошо.

— Пятнадцать делегаций, около ста гостей. Где всех разместить?

— Часть гостей можно у нас в общежитии. Мы потеснимся, — предложила Светлана, которая особой общительностью не отличалась.

— Светочка, поговори с комендантом, сколько мест она может выделить, и завтра сообщи мне.

— Об учёбе уже никто не думает, — ворчал в учительской математик Карлис Каспарович Калейс. — Все только поют, танцуют, организуют.

— Ничего, потом подтянем, — успокаивал его историк Дауят.

— Подтянуть можно историю, литературу, но ни в коем случае не математику. Большинству и так ничего не лезет в голову. Я считаю, что в нашем училище общественных обязанностей слишком много. Они мешают главному — учёбе.

— В училище нашей системы самое главное — хорошо обучить профессии и вырастить полезных обществу людей, — резко ответила заместитель директора Скуя.

Математик тяжело вздохнул.

* * *

— Что это за мода каждый день болтаться допоздна?! — ругался Найковский. — У матери вторая смена, посуда не мыта, ужин не готов.

— Через неделю в училище фестиваль Дружбы, мы готовимся, репетируем новые песни, — оправдывалась Байба.

— Пусть другие поют, а тебе надо быть дома. Так и скажи.

Байба промолчала.

Даумант ходил недовольный. Из-за репетиций в танцевальном кружке приходилось пропускать тренировки по боксу.

— Так ты потеряешь форму, — предупредил тренер Роберт Страут. — Не за горами городские соревнования на первенство среди юношей. Если хочешь победить, то…

— А что я могу поделать, если в училище дефицит мальчиков, — оправдывался Даумант. — Некому танцевать. И какого чёрта я связался с этим?!

— Что ты хватаешь меня, как клещами? — злилась Дезия на репетиции. — Синяки будут. Даце, я с этим сумасшедшим не буду танцевать.

— А я вообще больше не буду танцевать, и баста.

— Попробуй только подвести нас, тогда увидишь, — разгневалась Даце.

Настолько неразумным Даумант всё-таки не был.

* * *

У входа в Дом культуры профсоюзов развевались флаги всех республик. Барабанщики барабанным боем приветствовали гостей: будущих ткачей из Нарвы, портних из Москвы, Кутаиси и Вильнюса, строителей из Львова, туркменских девушек в пёстрых шёлковых платьях, загорелых дочерна азербайджанских парней — будущих нефтяников.

— На свете много слов, которые объединяют людей разных национальностей: Мать, Родина, Мир. Нас всех объединяет Дружба. Будет дружба — будет мир, будет мир — будет счастье! — директор училища Вия Артуровна Чолдере открыла фестиваль.

Дарить можно цветы, книги, вещи, но можно подарить и песню или танец. Каждая делегация гостей получила подарок, и сама не осталась в долгу.

— Мы у вас впервые. Забыли сувениры в гостинице, — смущенно признались парни из Тбилиси. — Ваш праздник нам очень нравится. Мы тоже устроим такой, заранее приглашаем вас.

Молдавский ансамбль исполнил последнюю песню Паулса. Она звучала немного непривычно, с южным темпераментом. Но самый большой успех имела исполненная литовцами на латышском языке песня «Вей, ветерок».

Долгожданный «огонёк» вторая группа устраивала в последний вечер фестиваля Дружбы. Привычный старый зал со сценой и рядами стульев вдоль стен выглядел весёлым и сказочно нарядным. Повсюду разноцветные ленты и шары. На празднично сервированных столах горели свечи.

— Музыка в порядке? — вновь переспрашивала Даце Байбу.

— Фирменные записи. Даумант позаботился. Другим брат не доверяет.

— Как красиво! — грузинские девушки от восторга захлопали в ладоши.

В сопровождении своего мастера прибыли парни — мебельщики со второго курса, все в тёмных костюмах и при галстуках, угодив строгому вкусу Майи Альбертовны.

Каждому гостю прикололи на грудь цветок, по которому он должен был найти свою партнёршу для танца и место за столом.

— Такое могут придумать только девчонки, — посмеивались парни.

— Василёк, где василёк? — стройный светловолосый парень изображал отчаянье, рассматривая всех девочек.

Вошла раскрасневшаяся Байба. Парень поспешил к ней, взял из её рук тарелку с пирогами.

— Познакомимся. Арнис — Василёк.

— Байба — Василёк.

— Ну и выдумали же вы. Когда придёте к нам на танцы, мы тоже приготовим знаки для знакомства, нарисуем на них табуретки, столы, стулья и другие наши изделия.

— Фиалка, дайте мне пирожок, пожалуйста.

— Ромашка, можно вас пригласить на танец?

Светлана, приколов себе на блузку алый мак, угрюмо смотрела на своего партнёра, маленького щуплого парнишку. Эта злая шутка была делом рук Дезии.

— Ешь, — предложила Света пирожок.

Парень нехотя жевал и молчал.

— Может, ты, сынок, хочешь танцевать?

— Я, мамочка, ещё не научился.

— Ничего, переживём.

Спустя минуту партнёр Светланы исчез, и вскоре она увидела его прыгающим в танце с одной из грузинок.

— Почему ты не танцуешь? — подсела к Светлане Кристина Яновна.

— Не с кем. Все мальчишки мне до подбородка.

— А с девочками из группы?

— Не хочется.

— Ну так нечего подпирать стены, помоги Инне убрать со столов и помыть посуду.

Светлана охотно принялась за работу. Вечер подходил к концу.

— До одиннадцати и ни минуты позже, — Майя Альбертовна была неумолима.

— У вас как в монастыре. У нас не так строго. Придёте, сами убедитесь, — сказал на прощанье кто-то из мебельщиков.

— Я познакомилась с мировым парнем, — делилась с подругами в общежитии Элита. — Сказал, что будет учиться дальше в Академии художеств. Девочки, я пропала, честное слово. Влюбилась по уши. Какие кудри, а глаза какие! Как он танцует!

— А мой Улдис как медведь, все пальцы отдавил мне, — вспомнила Инна. — Ну, ничего, я его выучу. Хвастал, что поступит в лесотехнический.

— А вы, глупые овечки, верите всему, что они заливают, — Светлана была настроена скептически.

— Дидзис и Улдис совсем не плохие. Мы весь вечер провели вместе. Они даже не курили.

— Притворялись святыми.

— Жаль, что «огонёк» так редко. Парни обещали пригласить нас к себе. Света, ты слышишь?

— Не буди, пусть дрыхнет. Уже поздно.

Элита долго лежала с открытыми глазами, переживая каждую минуту вечера.

Спустя неделю произошло ЧП. Двери общежития были уже заперты. Обитательницы триста двенадцатой комнаты готовились ко сну. Инна накручивала Элите волосы на бигуди. Светлана в постели бубнила заданное на завтра.

— Ой, жуть! — вдруг крикнула она. — Рука!

— Где?

— В окне. Я ясно видела.

— На третьем-то этаже? Тебе померещилось.

— Элита, — раздался голос от окна.

— Не открывай окно! Слышишь? — крикнула Светлана. — Вдруг это воры?

— Какие тебе воры?! Это же Дидзис и Улдис. Вот сумасшедшие! Залезли по пожарной лестнице.

Через минуту оба парня были в комнате девушек.

— Чао, а мы по вам соскучились.

Светлана молча натянула одеяло до подбородка. Элита смущенно запахнула халат.

Воцарилась неловкая тишина.

— Садитесь, раз пришли.

Улдис вытащил из кармана бутылку вина и кулёк с конфетами.

— Для знакомства. И чтоб беседа лучше клеилась, — пояснил он.

— Лучше уходите, — заговорила Светлана.

— Ну, чуть-чуть.

— Пусть остаются. Никто не узнает, — Элита умоляюще посмотрела на Светлану. Та демонстративно повернулась к стене и столовой накрылась одеялом. Ей хотелось плакать. Ради неё ни один парень не карабкался по пожарной лестнице на третий этаж. Но это бы ещё ничего. Никто даже ни разу не взял её за руку и не посмотрел ласково. Элита, счастливая, смеётся.

— Света, хочешь конфету?

— Спит.

— Если спит, пускай спит, — тихо пропел Улдис. — За нашу смелость мы заслужили вознаграждение.

— Герои нашлись!

— Отпусти, дышать нечем, слышишь?

— Тише! — Светлана расслышала шорох за дверью. — Убирайтесь быстрее, а то не поздоровится.

Несмотря на то, что со времени войны прошли годы и годы, комендант общежития Аполлинария Ивановна не раз во сне переживала ужасы той поры. Фашисты колотили в дверь, а она, связная партизан, спускалась по верёвке из окна второго этажа. Тогда удалось уйти. Аполлинария Ивановна в страхе проснулась. В дверь действительно стучали.

— Тётя Поля, тётя Поля! В триста двенадцатой комнате воры!

Наспех натянув платье, Аполлинария Ивановна кинулась на третий этаж. У дверей триста двенадцатой комнаты стояли несколько девушек.

— Мы ясно слышали мужские голоса.

Откуда могли взяться мужчины, если двери давно заперты? Видно, воры зашли днём и спрятались где-нибудь.

Аполлинария Ивановна подёргала за ручку. Дверь была заперта, но внутри кто-то возился. Вдруг на полную мощность зазвучал транзистор.

— Сейчас же откройте, — приказала комендант.

— Одну минутку, тётя Поля, — откликнулась Элита. — Света, ты не знаешь, где ключ?

Наконец, ключ нашёлся. В последний момент Светлана, выскочив из постели, схватила наполовину опустошенную бутылку вина. Пробки не было. Она заткнула горлышко пальцем и спрятала бутылку рядом с собой в постели.

Аполлинария Ивановна обыскала помещение, заглянула в шкаф и под кровать.

— Кого вы ищите, тётя Поля? — насмешливо спросила Элита. — Воров?

— Чей это пиджак?

— Один воспитанный мальчик, когда мы гуляли, накинул его мне на плечи, чтобы я не озябла. Завтра верну ему.

Аполлинария Ивановна выглянула в полураскрытое окно: по пожарной лестнице спускались двое парней.

— Это кто такие? — строго спросила она.

— Не знаем, — уверяли в один голос Элита и Инна.

— Не лгите. Девочки из соседней комнаты слышали, как вы разговаривали.

— Это было радио.

— Я вам не Шерлок Холмс и не служебная собака, чтобы бегать по следам каждого вашего кавалера, — Аполлинария Ивановна рассердилась не на шутку. — Завтра же доложу руководству училища.

— Тётя Поля, не надо, — кинулась упрашивать Элита, но комендант вышла, хлопнув дверью.

Светлана уже несколько минут чувствовала, что промокла. Она подняла одеяло. Ужас! Ночная рубашка и простыня были кроваво-красными.

— Из-за вас у меня вся постель испачкана, — почти плакала она. — Надо стирать!

— Другие спят с парнями, а ты с бутылкой вина, — посмеялась Элита. — Ну, не сердись. Молодец, что спрятала.

Предсказания Светланы оправдались. Действительно, неприятности были, и большие.

— Ваша группа победила бы в социалистическом соревновании, если бы за нарушение дисциплины вы не потеряли много очков, — сообщила заместитель директора Скуя.

— Ничего же не случилось, — не успокаивалась Элита.

— Жаль, что у вас так мало девичьей гордости. Пускать к себе ночью подвыпивших парней, хихикать, целоваться с ними. Да вы соображаете, что они могли сделать с вами?

— Они порядочные парни, а не негодяи какие-нибудь, — защищалась Элита.

— Порядочные парни ночью в гости не ходят, да ещё по пожарной лестнице.

— Это несправедливо, — жаловались девочки Кристине Яновне. — Пусть наказывают Элиту и Инну. Мы же не виноваты.

— Ничем не могу помочь, — развела руками мастер. — В нашем училище, если один провинился, отвечает вся группа.

— Вы тоже хороши. Могли бы устроить свидание в другом месте, — упрекали незадачливых влюбленных подруги.

— Мы их не звали, они сами… — начала оправдываться Инна, но Элита прервала её:

— Мне Дидзис нравится, и я буду встречаться с ним когда захочу и где захочу. И в наши интимные дела пусть никто свой нос не суёт.

Инна предусмотрительно промолчала.

В середине зимы длинные вечера располагают к чтению. В это время в профессионально-технических училищах проходят конкурсы художественного чтения.

«Отстаньте со своими стишками, — сопротивляется кое-кто из будущих механизаторов или зоотехников. — Это дело девчонок», но увидев, как его товарищ листает сборник стихов, или услышав похвалу учителя за хорошо прочитанные стихи, задумывается: «Чем я хуже других? Надо попробовать».

— Девочки, что будем читать на конкурсе? — спросила Байба, улучив момент, когда мастер вышла из мастерской. — Другие группы уже выбрали темы. Седьмая, например, о труде. А мы какую?

— Ты культорг, вот и думай, — ответила за всех Дезия.

— Как тебе не стыдно? — рассердилась Байба. — Все готовятся, не только наше училище: и мебельщики, и полиграфисты, и текстильщицы. Неужели трудно выучить одно-единственное стихотворение?

— У меня они не держатся в голове. Я пас.

— А у меня для такой чепухи нет времени, я лучше в кино схожу, — Дезия вызывающе посмотрела на Байбу.

— Поэзия — чепуха?! Она делает человека духовно богаче…

— Ну, заговорила, прямо как на уроке латышской литературы.

— А где взять эти стихи? Самых популярных, как Зиедонис, Вациетис, Чаклайс, Петерс, в магазине не купишь и в библиотеках за их книгами очередь.

— Надо посоветоваться с Юрате Мартыновной — решила Байба.

Так и сделали.

— Я, конечно, могу подыскать вам стихи, но лучше вы сами. Знаете что, приходите сегодня вечером ко мне.

— Всей группой?

— Да. Тогда и решим, как нам быть.

И вот девушки сидят на ковре вокруг дымящегося самовара. Рядом корзинка с яблоками и тарелки с печеньем.

— Юрате Мартыновна, расскажите о себе, пожалуйста.

— Живу без забот. У меня есть две добрых феи: мама рядом, за стеной, и бабушка в деревне. Эти яблоки из бабушкиного сада. Летом я, как в песне, «молоко пью, молоко ем, в молоке купаюсь». Приходится, правда, и сад полоть, и корову доить, и сено косить.

— А вы были влюблены?

— Да. По крайней мере, мне так казалось. Но, наверно, это было ненастоящее. Так что у меня, как и у вас, всё впереди, — Юрате весело рассмеялась.

— В книгах так красиво пишут про любовь, и в песнях поют. А я ещё ни разу… — вздохнула Светлана.

— Я лично дружбу ценю выше любви, — поделилась Даце. — У меня есть хороший друг. Восемь лет мы сидели за одной партой. И теперь часто встречаемся, нам всегда есть о чем говорить. Любовь не объективна, влюбленные боятся обидеть, огорчить друг друга, а настоящий друг всегда говорит то, что думает. По крайней мере, мой Петерис такой.

«Не ошибаешься ли ты, Даце? — подумала Байба. — По-моему, Петерис влюблен в тебя по уши. А я и Даумант?»

— Я долго дружила со своей бывшей одноклассницей, однажды доверила ей самое сокровенное, а она разболтала, и весь класс смеялся надо мной. Никогда ни с кем больше не буду дружить.

— Почти все мальчишки пьют и курят, пижоны какие-то. Просто противно!

Юрате вспомнила проведенный несколько месяцев назад опрос.

— Если всю неделю протирать парту, хочется и развлечься. Но негде и не с кем.

— Придёшь в какой-нибудь клуб потанцевать, а там парни пристают, дают волю рукам, а если девушка не позволяет, говорят всякие гадости, высмеивают её.

— Какой-то парень писал в журнал «Лиесма»: «Это было бы каторгой угождать каждой девчонке. У меня, например, девчонок хоть отбавляй. Трезвый я или пьяный, ни одна не оттолкнёт. Девушки нынче современные. Знают, что мужчины не будут виться вокруг них, как в былые времена. На танцы бегают не только развлечься, а подцепить кого-то, чтобы замуж выскочить».

— Ну, даёт…

— А ты думаешь, что такие девушки редкость? Ошибаешься, полный танцзал. Ещё бутылку возьмут с собой, чтобы привлечь кавалера.

— Есть и порядочные клубы, куда пьяных не пускают, — Юрате Мартыновна вспомнила свои школьные годы. — Студенческий клуб, «Малая гильдия», Дом культуры «Дружба».

— А разве нормальный человек туда может попасть? Только с пригласительным или по блату.

— Многие считают, что у нас мало мест, где можно побеситься так, что спина станет мокрой и кости мягкими.

— А в нашем училище? — спросила Юрате.

— А, не стоит говорить. В каждой группе один-два «огонька» в году, и те ещё надо заслужить.

— Чем горше труд, тем плата слаще.

— Вы говорите, как наша «Народная песня».

— Это ещё кто такая?

— Это мастер. Кристина Яновна, она чуть что сыплет пословицы или народные песни цитирует.

— А разве это плохо? — спросила Юрате, улыбаясь.

— Девочки, а про стихи забыли? — спохватилась Байба.

Юрате подошла к книжным полкам, которые занимали всю стену:

— Идите, выбирайте сами.

Даце перелистала Александра Чака. Петерис знал наизусть его стихи целыми страницами.

Байбе попалась на глаза небольшая книжка Дзидры Ринкуле-Земзаре «Маленький бог». Очень уж этот «маленький бог» напоминал её брата Роланда. Нигде не сказано, что надо читать только стихи. Можно и прозу.

— После конкурса давайте устроим праздник, с чаем и бутербродами, — предложила Инна.

— И при свечах.

— Юрате Мартыновна, у вас так хорошо. Можно мы ещё зайдём когда-нибудь?

— Конечно. Увидите свет в окне и заходите. И с горем, и с радостью тоже.

— До завтра. Спасибо вам.

— Всего хорошего, девочки.

Юрате вынесла на кухню пустые кружки.

— Мама, мне кажется, что я начинаю приручать их. Неправда, что наши девушки распущенные. Мои просто замечательные.

* * *

Конкурс художественного чтения проходил сначала в группах, затем в училищах и в районах. Девяносто самых лучших соревновались в Риге. Победители были приглашены в Союз писателей на концерт, который завершали девушки из профессионально-технического училища швейников композицией «Мы славим труд».

В ансамбле рядом с другими Байба чувствовала себя спокойно. Но, выступив вперёд и увидев совсем близко так много знаменитостей — Иманта Зиедониса, Юлия Ванага, Валдиса Лукса, Хария Лиепиньша, — всех она и не узнала, — Байба растерялась. Горло как будто сжала ледяная рука, и она почувствовала, что не может вымолвить ни слова.

Тем не менее, непосредственное, без наигранности выступление Байбы понравилось всем. На этом вечере молодые чтецы услышали много хорошего о себе, но не избежали они и критики.

— Поэзия — интимное искусство, особенно поэзия любви, потому я не верю тем парням, которые о своих чувствах кричат во всё горло, — Имант Зиедонис был, как всегда, за правду до конца.

— Смотрю на ваши лица и радуюсь, какие они открытые, искренние, — сказал актер Харий Лиепиньш. — Познавая поэзию, вы сами становитесь лучше.

— Нам было очень трудно решить, кто достоин наград, потому что все выступали хорошо, и наши оценки отличаются лишь десятыми долями балла, — призналась председатель жюри Мудите Шнейдере. — Успехи чтецов профессионально-технических училищ с каждым годом возрастают.

Байба вздрогнула, услышав своё имя. О первом месте она и не мечтала. Цветы, книга, личный приз поэта Юлия Ванага.

— Поздравляем, поздравляем, — радовались успеху Байбы девушки из ансамбля.

«Какая я счастливая!» — с румянцем на щеках, с сияющими глазами Байба торопилась домой.

— Откуда опять так поздно? — обычным упрёком встретил её отчим.

— Ну, вот видишь, и другие понимают, что ты можешь больше. Обычной портнихой станет любая, а певицей или актрисой только избранные, — мать всё ещё не могла простить дочери её выбора.

— Нашла избранную, — прервал её Найковский. — Лучше помолчи и не морочь девчонке голову… Пение и декламации всякие — пустая трата времени. Лучше бы подработала, сшила одно-другое платье.

Байба молча прошла на кухню, где её ждала гора грязной посуды.


Глава пятая

Большая тайна Светланы

<p>Глава пятая</p> <p>Большая тайна Светланы</p>

Крупная, с широким прыщавым лицом Светлана и хрупкая, красивая Дезия — более несоответствующую пару трудно себе представить. Дезия училась легко, играючи, а Светлане учёба давалась с трудом, зато в мастерской у неё работа спорилась, только у Даце дела шли лучше.

— У тебя, детка, золотые руки, — хвалила её Кристина Яновна. Ленивая, оказавшаяся в училище не по своей воле, Дезия смекнула, что умением Светланы можно воспользоваться. Сама она чувствовала отвращение к шитью, поэтому у неё ничего не ладилось: строчки получались неровные, нитки обрывались.

— Мне подсунули плохую машину, — сердилась Дезия. Мастер заставляла её распороть сшитое и сделать всё заново.

— Дай, я сошью, — предлагала добродушная Светлана.

Почти в каждой группе найдется несчастный, над которым остальные подтрунивают. Во второй группе это была, без сомнения, Светлана. Иногда девушки пошутят без всякого умысла, а у Светы глаза уже на мокром месте.

— Однажды мы с Элитой приходим из кино, — рассказывая Инна, — смотрим, Света лежит в постели неподвижно, лицо белое как мел, и руки на груди скрестила. Ну, честное слово, покойник. «На помощь!» — кричу, что есть мочи, а она встаёт, глаза закрыты, рот открыт. Мы за дверь, а она за нами. Оказалось: кто-то научил её, как избавиться от прыщей. Лицо надо намазать тестом и лежать, пока тесто затвердеет. Света так и сделала, но, к несчастью, заснула. Тесто за это время стало, как гипсовая маска.

Девушки, столпившись, хихикали, не замечая, что виновница происшествия стоит рядом и всё слышит. Чувствуя, что вот-вот заплачет, Светлана выскочила из кабинета и бросилась к туалету. Почему они насмехаются? Рыдания подступили к горлу.

— Что случилось? — поймала её за руку в коридоре директор.

— Ничего, — девушка шмыгнула носом. Носовой платок она забыла в кармане пальто. Вия Артуровна протянула ей свой. Света уловила приятный знакомый аромат. Так пахло бельё в детском доме. Тётя Карлина клала в шкаф высушенную веточку лаванды, южного мелколистного кустика, который благодаря тщательному уходу рос в детдомовском саду.

Вия Артуровна не успела ещё как следует познакомиться со всеми первокурсниками, но Свету она запомнила: нелёгкая судьба, необыкновенный рост. Пришлось немало похлопотать, чтобы достать девушке обувь, форму, бельё подходящего размера.

— Из-за чего слёзы льёшь? Что за беда?

Из бессвязного рассказа Светланы директор поняла, что причина слёз — это прыщи на лице.

— Всего и горя-то, — старалась успокоить она девушку. — Это бывает у многих в твои годы. Сходи к косметологу. Он посоветует, что делать.

Совет был хороший, но Вия Артуровна не знала, что от летнего заработка у Светы остался один рубль с копейками. Она вспомнила, как угощала подруг шоколадными конфетами, купила так и не пригодившиеся бусы и шелковую блузку, которая оказалась ей узка. Проголодавшись, тратилась на хлеб и колбасу, Несмотря на то, что государство кормило и одевало, всё-таки пятнадцатилетнему человеку без денег приходилось трудно.

Воспитанники были заняты в училище с утра до вечера. Байба пела ансамбле. Даце и Дезия танцевали. Поскольку у Светланы не было ни хорошего голоса, ни подходящего роста, она выбрала себе кружок вышивания. В выходные дни подруги уходили в кино или в гости, а Светлана, оставаясь одна в комнате, старательно вышивала мелким крестиком. На грубом холсте появлялся роскошный букет. Его она хотела подарить самому близкому ей человеку — воспитательнице детского дома тёте Карлине.

Подруги по комнате привыкли, что Светлана провожает их доброй улыбкой и с радостью ждёт возвращения. Но однажды вечером её не оказалось ни в комнате, ни в холле у телевизора, ни на кухне. Девушки забеспокоились. Света явилась после одиннадцати, хмурая, неразговорчивая, помылась и сразу же легла спать. На следующий вечер всё повторилось.

— Куда ты исчезаешь по вечерам? На свидания бегаешь? — не выдержала Инна.

Светлана молча кивнула головой.

— Да ну? — Инна загорелась любопытством. — Он красивый? И такой же длинный, как ты?

Девушка пожала плечами и отвернулась к стене. Через минуту она уже крепко спала.

Воскресенье Света провела в общежитии: листала учебники, много ела и спала. Но с понедельника всё повторилось: после занятий Светлана исчезала и появлялась после одиннадцати.

Однажды вечером девочки считали копейки на билеты в кино. Не хватало каких-то тридцати копеек. Светлана молча достала кошелёк и выложила рубль.

— Пойдём с нами, — предложила Инна.

— Колоссальный фильм. Артмане, говорят, шикарна.

— Не могу, — отказалась Светлана и ушла.

— Откуда у неё деньги? — удивилась Элита. — Я видела несколько десяток в кошельке.

Нет, так этого оставить было нельзя. Когда на следующий вечер Светлана, как обычно, оделась и вышла из комнаты, девочки последовали за ней. Не оглядываясь, она быстро перешла виадук. В гастрономе купила кусок сыра. Нина и Элита трусили следом. К великому удивлению преследовательниц, Светлана зашла в косметический кабинет. Было морозно. Прохожие, выдыхая клубы пара, спешили по до мам. Девочки переминались с ноги на ногу. От мороза коченели пальцы ног и щёки.

— Что будем делать? — не вытерпела Элита.

— Подождём ещё чуть-чуть, — не сдавалась Инна: уж очень хотелось ей раскрыть Светину тайну.

Чья-то рука поменяла надпись «открыто» на дверях косметического кабинета на «закрыто». Через несколько минут вышли, опахнув девушек волной парфюмерии, четыре одетые в шубы женщины. Светы среди них не было. Инна подёргала дверь кабинета. Она была заперта. Куда делась Светлана?

— Ты как хочешь, а я пойду домой, — не выдержала Элита. — Я совсем окоченела.

Так ничего и не узнав, девочки вернулись в общежитие. Светлана, как всегда, явилась к одиннадцати. Подруги встретили её с кружкой горячего чая.

— Ты замёрзла? Выпей чаю, — предложила Инна. Светлана достала из сумки кулёк с шоколадными конфетами.

— Ого! «Мишка косолапый»! — Инна потянула носом: без сомнения, от Светланы исходил такой же запах, как от тех женщин в шубах. — Что ты делаешь в косметическом кабинете? — пошла она в наступление.

— Вывожу прыщи на лице, — покраснев, призналась Света.

— Каждый вечер с восьми до одиннадцати?

— Нет, зачем же? Это занимает, примерно, полчаса.

— Не ври, мы тебя ждали у входа.

— Эх вы, детективы! У кабинета есть другой выход, — посмеялась Света. — Ну-ка скажите, есть результат?

— Конечно, намного лучше. Почти ничего не заметно. Совсем другое лицо.

Вручение паспортов первокурсникам проходило торжественно: с барабанным боем, с поздравлением директора и с небольшим концертом, на котором Даце читала стихи Маяковского о советском паспорте.

Красная книжка с золотым гербом. Светлана Ивановна Сермуксе. Она знает только имена отца и матери. Даже фамилия не настоящая. Сирота. Одна на всём свете. Не к кому прижаться и выплакаться, может быть, родители где-то совсем рядом? Теперь, когда она уже почти взрослая и самостоятельная, надо, наконец, всё выяснить.

В следующее же воскресенье Светлана отправилась в детдом.

Через поле извивалась протоптанная в снегу узкая тропинка. Летом здесь колыхалась рожь, сейчас ветер бил в лицо снегом. В новом форменном пальто и в сапогах было тепло. Берёзовая роща защищала от ветра. Здесь она с подругами собирала первую землянику, а осенью — подберёзовики. За рощей белели корпуса детского дома.

— Света пришла… Света… Светочка, — тепло укутанные и неуклюжие, как медвежата, малыши бросились навстречу, ожидая ласки.

— Тихо вы, сорванцы, — пыталась угомонить их воспитательница Карлина Андреевна Сермуксе. — Входи, дочка.

У Светы потеплело на сердце. Здесь она выросла, сюда приезжала на каникулы из школы-интерната. Другого дома у неё не было.

— Как ты выросла, похорошела, — приговаривала тётя Карлина, вешая пальто гостьи. — Пальто в училище дали?

— В училище. И сапоги тоже. И варежки, и шарф, и шапку — всё, что на мне, и даже тёплое бельё.

— Пойдём на кухню. Поешь, согреешься с дороги.

— Тётя Карлина, почему у меня ваша фамилия? — спросила Света за чаем.

— Не у тебя одной. Раньше воспитатели многим давали свои фамилии.

— Я хочу хоть что-нибудь знать о своих родителях.

Седая воспитательница задумалась, стоит ли говорить, зная, что причинит боль девушке.

— Ладно, пойдём в кабинет директора, — решила она.

В шкафах за стеклом выстроились в ряд зелёные папки. Каждая из них скрывала трагедию.

— Это всё, — Карлина Андреевна протянула Светлане пожелтевший от времени листок, вырванный из тетради в клетку. Светлана с трудом разбирала небрежно нацарапанные по-русски строчки:

«Приехала в Ригу с далёкого Севера. Хотелось устроиться в жизни получше, но этот негодяй Ивар обманул меня и бросил. С ребёнком возвращаться домой не могу: отец убьёт. Назовите девочку Светланой, как меня. Если в жизни повезёт, возьму её обратно, если нет, пусть будет счастлива». Подписи не было.

— Много раз могли отдать тебя на воспитание, но не решались: вдруг приедет родная мать.

Светлана смотрела на листок, которого шестнадцать лет назад касались руки её матери. «Где она теперь? Наверно, живёт и счастлива, воспитывает сыновей и дочерей, а обо мне и не вспоминает. Как могла она родить меня и бросить, как стоптанные туфли? Моя мать обокрала меня. Я её ненавижу, ненавижу, ненавижу». Всё, что накопилось в душе у девушки: насмешки товарищей, трудности в учёбе, недовольство своей внешностью — вылилось в потоке слёз.

— Какая я неудачница! Ни в чём не везёт! На вечерах сижу одна в углу, никто меня не приглашает, все надо мной смеются, — жаловалась, всхлипывая, Света.

Немало повидавшая в жизни, Карлина Андреевна дала девушке выплакаться.

— Глупышка моя, — сказала она, когда поток слёз иссяк, — с одной красотой в жизни далеко не уйдёшь. У тебя зато щедрое сердце и золотые руки. А о своей фигуре не горюй — всё наладится. Такая статная будешь!

Светлана сквозь слёзы улыбнулась.

— Пойдём к малышам, они тебя очень ждут. Каждый день спрашивают: «Когда наша Светочка придёт?»

* * *

Два дня в неделю вторая группа работала в мастерской. Девушки чувствовали себя здесь лучше и свободнее, чем в учебных кабинетах: не надо было бояться ни вызова к доске, ни контрольных, ни двоек.

— Заказ швейной фабрики. Работа оплачивается. Её будет проверять контролёр фабрики. Не подведите меня. Если что непонятно, спросите. Лучше два раза спросить, чем испортить, — сказала Кристина Яновна, выложив перед девушками раскроенные куски ткани.

Первое ответственное задание. Салфетки, передники — всё это теперь: казалось несерьёзным. Девушки раскладывали выкроенные детали платьев: рукава, воротнички, части юбки… Всё надо было правильна приметать, прострочить, обметать швы и тщательно разгладить. Эта вам не игра!

Двадцать восемь светлых и темноволосых голов склонились над работой. Двадцать восемь разных судеб. За три года из неумелого подростка нужно сделать настоящего мастера своего дела.

Тихо жужжала машина Даце. Девушка уже с осени успешно выполняла заказы фабрики. Двадцать лет назад в этой же мастерской сидела её мать, большая певунья и плясунья. Даце пошла в неё, такая же проворная. За эту девушку Кристина Яновна была спокойна, ничего дурного в жизни она не сделает.

По своему многолетнему опыту мастер знала, как много значило для дальнейшей работы первое самостоятельно сшитое платье. Оно должно быть безупречным. Поэтому Кристина Яновна тщательно проверяла каждую работу.

— Какие у тебя швы кривые! Распори и прострочи снова.

— Да, но… — пыталась оправдаться виновная.

— Никаких «но», делай, как велят.

У каждой свои недостатки.

— У воротничка один угол длиннее другого. Ты сама надела бы такое?

— Почему внутренние швы не обмётаны?

— Никто же их не видит.

— Кто будет носить, увидит и сразу скажет, что портниха неряха.

Кое-кто украдкой прослезился. Мастер сделала вид, что не заметила. Нечего жалеть, получили то, что заслужили.

Постепенно шкаф заполнялся готовыми платьями. Девушки уже шили по второму платью, когда, наконец, сдала своё и Дезия.

— Теперь мы можем устроить праздник «первого платья», — предложила Кристина Яновна.

— А как мы его устроим? — заинтересовались девушки.

— Как сами решите, так и будет.

— Принесём сюда бутербродики, заварим чай…

— Нет, это слишком обычно. Лучше сходим в какое-нибудь кафе.

— Да ну, там полно старых сплетниц и синюшников.

— Давайте в молодёжное кафе «Престо». Там по вечерам играют самодеятельные ансамбли, послушаем музыку, потанцуем.

Мастер не была столь наивной, чтобы думать, что девушки придут в кафе в форменных платьях с белыми передниками, но раскрашенные лица и замысловатые причёски её изумили. Даже на бледном лице Байбы губы горели, как красная роза. Только Светлана осталась сама собой.

«Почему они так стараются выглядеть старше, чем на самом деле? Надо будет разобраться», — решила Кристина Яновна.

— Пойдёмте в зал. Столики заказаны.

— О, боже, целая отара невинных овечек! Что им здесь надо?

— Заткнись, Марина. Чем плохи девочки? — взгляд Марининого кавалера, обежав всех девушек, прилип к Дезии.

— Да им место в детском саду.

— А тебе? Где тебе место? — в голосе парня появилось раздражение.

Марина пожала плечами и, устремив взгляд в потолок, стала пускать колечки дыма.

На оркестровой площадке музыканты занимали места. Байба пригляделась и испугалась.

— Света, пожалуйста, поменяемся местами.

— Зачем?

— Так надо. За широкой спиной Светланы Байба почувствовала себя уверенней.

Потягивая через соломинку коктейль, она наблюдала за приготовлениями бывших друзей. Ударник Гирт расставлял свои инструменты. Длинный Эгил колдовал над электроорганом, а тромбонист Ивар вглядывался в задымленный зал. Ровно в семь на возвышение поднялся Тагил, поддерживая под руку стройную девушку с мелко завитым обесцвеченными волосами и поблескивающими веками.

Чтобы привлечь внимание посетителей, Гирт с минуту бил по своим барабанам и тарелкам.

— Давайте познакомимся, — раздался в микрофоне голос Эгила. — Наш ансамбль называется «Прелюдия». Играем вместе два года. Руководитель — будущий композитор Тагил.

Тагил сделал шаг вперед и поклонился. На нём были чёрные бархатные брюки и блестящий серебристый пиджак. Байбе казалось, что он смотрит прямо на неё. «Только бы не заметил», — подумала она и совсем скрылась за спиной Светланы.

— Солистка Лиана, — продолжал знакомить Эгил.

В зале постепенно возобновился гул. Для будущих поэтов, музыкантов и художников этот малознакомый ансамбль ничего не значил, лишь бы не шпарил слишком громко и не мешал обсуждать свои проблемы.

Почти засунув в рот микрофон, Лиана запела неожиданно низким голосом незнакомую песню, наверное, сочиненную Тагилом. Интересно, где он нашел эту Лиану? Новичком она не выглядит, держится свободно, движения ритмичны, улыбается публике. По окончании песни те, кто сидел поближе, зааплодировали. «Браво», — прорычал кое-кто из парней.

Светлана удивленно озиралась вокруг. В таком кафе она была впервые. То, куда она забегала иногда съесть булочку, не в счёт. Публика здесь совсем иная. Девушки с длинными, покрытыми коричневым, почти чёрным лаком, ногтями. Им, наверно, не надо чистить картошку или убирать квартиру. Как изящно они выпускают колечки дыма, глядя сквозь полуприкрытые веки в глаза своим знакомым! Почти у всех парней бородки, или, по крайней мере, усы.

Байба как бы вновь переживала своё первое свидание с Тагилом год назад в этом же зале. Вспоминала каждое его слово. Какая она была дурёха! Так глупо влюбиться!

Дезия танцевала с усатым парнем, одетым в длинный и широкий свитер. Танцевать, она умела, ничего не скажешь.

«Гибкая и дёргается, как заведённая», — с завистью подумала Светлана.

— Верить ли глазам моим? Наша пропавшая душа. Идём-ка к ребятам.

— Я… — замялась Байба. — Что-то не хочется.

Гирт почти силой затащил её на возвышение.

— Ну, привет, — усики Тагила сложились в улыбку. — Я рад, что ты пришла на наш концерт. Как тебе новая солистка?

— В порядке, — Байба спокойно посмотрела Тагилу в глаза.

— Ещё надо, конечно, поработать, отшлифовать, но со временем…

— Тебе повезло. Это не «загипнотизированный кролик», как я.

— Это точно. Но если надумаешь… то в любое время, только позвони. Сам заеду за тобой.

— Нет, Тагил, мне хватает ансамбля в училище.

— Слышал уже. Поздравляю с успехом. Не споёшь что-нибудь вместе с нами?

— Не хочется. У вас совсем другой репертуар.

— Ну нет, так нет.

— Колоссально! — восторгалась Дезия. Щёки её горели. Глаза так и сияли. — Если бы у меня были деньги, ходила бы сюда каждый вечер.

— Жаль, что не пригласила Петериса. Был бы хоть один кавалер на двоих, — сказала Даце Байбе, когда та вернулась к столику.

— Девчонки, посмотрите! Вон Межлапса, восходящая звезда, вечный спутник знаменитого Павасариса.

— Где?

— Вон тот, с усиками, как щетина у зубной щетки. На семинаре молодых авторов он читал свои стихи. Павасарис хвалил, а мой бывший одноклассник сказал, что ни черта не понял.

— Может быть, до него доходит, как до жирафа?

— До кого? До Павасариса?

— Да ты что?! До твоего одноклассника.

— Я не замечала.

— Актёр Пелецис. Девочки, я падаю.

— Где?

— Вон. Идёт сюда. Я его обожаю. Поёт, играет на гитаре. Такой простой с виду, а как выйдет на сцену — преображается.

— Можно вас? — актёр пригласил Дезию на танец.

Дезия горделиво посмотрела на подруг. Никто из них не пользовался таким успехом, как она.

— Вот счастливая! Танцевать с самим Пелецисом! Ну что он тебе говорил?

— Ничего особенного. Расспрашивал, кто мы такие и ходим ли мы в театр. Я ответила, что ходим. Ещё сказала, что он мне очень понравился в спектакле «Пер Гюнт».

— Ну ты даёшь! Пелецис там и не играет вовсе, — возразила Даце.

— Правда? — выпучила глаза Дезия. — Так вот почему он так страшно смеялся.

— Всё-таки здорово, что мы пришли сюда, правда?

Девочки пили кофе, прикладывались к пирожным, а глазами стреляли во все стороны, чтобы не пропустить ещё какую-нибудь знаменитость.

— Самые известные приходят позже, к десяти. Они заказывают коньяк и прямо за столиком сочиняют стихи.

— В таком гаме и в дыму?

— Их окружает ореол. Он, как невидимая стена, отгораживает их от простых смертных.

— Всё это ерунда. А почему меня ничто не окружает? — удивлялась наивная Светлана.

— Потому что ты обычное смертное существо, а они гении. Чем гениальнее, тем ярче ореол. Его даже сфотографировали: он голубой.

— На сегодня хватит, — Кристина Яновна посмотрела на часы.

— Ещё полчасика.

— Нельзя. Завтра рабочий день.

— Вы можете идти, если хотите. А я останусь, — демонстративно сообщила Дезия. — Не маленькая уже.

— Вместе пришли, вместе и уйдём.

— Старики никогда не понимают молодых. Им бы поскорее домой и в постель, — злилась Дезия.

— Постыдись.

— За что? Когда и повеселиться, если не теперь?

Кристине Яновне было по пути с девочками из общежития.

— Ну, вы довольны нашим праздником? — спросила она.

— Необыкновенно! — восторгалась Элита. — Начну зарабатывать, буду ходить по кафе. Какие там женщины элегантные. Не то, что мы. Один парень, что танцевал со мной, назвал меня персиком.

— А мне не понравилось, — призналась Светлана. — До сих пор в ушах звенит от этого шума. Как в такой накуренной яме можно торчать целыми вечерами!

Кристина Яновна попрощалась и ушла.

— Наивная. Ты ничего не понимаешь в настоящей жизни. Тот парень сказал, что там каждый вечер собирается избранная молодежь, аристократия духа. Хотите, я вам открою тайну? Только никому ни слова.

— Считай, что похоронено.

— Он предложил мне прийти завтра.

— И ты обещала?

— Конечно.

— А как же Дидзис?

— А зачем мне этот молокосос? Он и танцевать как следует не умеет.

— Счастливая, — позавидовала Инна. — А меня никто не пригласил танцевать.

— Пойдём со мной завтра, — благородно предложила Элита. — Может, тот парень придёт с другом?

— Ты же не знаешь, кто он такой, даже как зовут, а уже собралась на свидание, — упрекнула Светлана.

— А тебе жалко?

Светлана обиделась.

— А хочешь, иди и ты с нами. Пойдём втроём. Мне одной немного страшно, — призналась Элита. — У него глаза, как шило, кажется, насквозь видят.

* * *

— Ты, Светочка, что-то похудела и побледнела, — беспокоилась Кристина Яновна. — И отметки не очень.

— У нее же нет времени ни учиться, ни выспаться, надо идти каждый вечер…

— Инна, — оборвала подругу Элита.

Светлана, поджав губы, молчала.

Девочкам так и не удалось узнать, что она делает по вечерам. У Светланы появились новая юбка, свитер и тонкое нейлоновое бельё. Она щедро угощала девочек конфетами. Так продолжалось ещё месяц. В холодную и снежную зиму в начале марта ворвалась оттепель. Улицы затопило водой. Обрадовавшись теплу, весело чирикали воробьи. Кошки по ночам устраивали душераздирающие концерты. В воздухе уже чувствовалась весна.

Вдруг неожиданно грянул мороз и в одну ночь превратил улицы в катки. В переполненных больницах лежали потерпевшие с переломами рук и ног.

Не повезло и Светлане. У самого общежития она упала на обледенелую мостовую. С трудом добралась до своей комнаты. Нога покраснела и припухла. Встревоженные Инна и Элита вызвали «скорую помощь».

— Перелома нет, — констатировал врач. — Сильное растяжение. Надо делать компрессы и недельку полежать.

— Вот везёт: целую неделю каникулы, — позавидовали девочки.

— Мне же работать надо. — Светлана почти плакала.

Так неожиданно открылась тайна Светланы: чтобы подзаработать, она по вечерам убирала косметический кабинет.

— Не пищи, — сказала Инна. — Мы поработаем за тебя, правда, Элита?


Глава шестая

Труд не только ради хлеба, но и для души

<p>Глава шестая</p> <p>Труд не только ради хлеба, но и для души</p>

Дезия, как на крыльях, влетела на пятый этаж и рванула дверь.

— Эдит, я буду манекенщицей. Я единственная из нашей группы. Соображаешь? Девчонки позеленели от зависти. Кристина Яновна сказала, что у меня самая лучшая фигура. Байба слишком тоща, это каждому видно. У Даце ноги толстоваты. О Свете и говорить нечего: дылда, и толстая, как бочка.

Эдит опустила на колени вязание и, улыбаясь, смотрела на младшую сестру.

— Телевидение, Москва, показ мод за границей… Колоссально! — продолжала ликовать Дезия.

— Ну-ну, обрадовалась, как бы плакать не пришлось.

— Манекенщица — это тебе не простая портниха на фабрике или в каком-то ателье. Нечего и сравнивать. Представь себе: на мне сказочное вечернее платье, шикарная причёска, модельные туфли на высоких каблуках. Тихо звучит музыка. Я выхожу на помост, медленно кружусь в танце. Все смотрят только на меня. Аплодисменты. Цветы. Эдит, я так счастлива!

— А я устала. Почисть картошку к ужину.

Дезия, тяжело вздохнув, пошла на кухню, натянула резиновые перчатки и принялась за ненавистный труд. «Все мне завидуют: и девчонки, и даже родная сестра. Ну и пусть. Мне от того ни жарко, ни холодно».

Работать манекенщицей оказалось не так-то просто.

— Как ты идёшь? Скачешь, как коза, — заметила старший мастер. — Положи на голову книгу и неси её, как дорогую вазу, которую нельзя уронить.

Девушке из деревни, привыкшей ходить летом босиком, остроносые сапожки на высоких каблуках казались непривычными и неудобными. Книга упрямо валилась с головы на пол. Дезия со злости швыряла ей в угол, потом поднимала и пробовала снова.

— Знаешь, почему у африканок такая красивая осанка и плавная походка? Потому что они с детских лет все тяжести носят на голове, — объясняла старший мастер.

* * *

Каждый год в апреле самым главным событием училища была выставка работ воспитанников и демонстрация новых моделей.

— Наконец, и мы можем сказать своё слово, — радовались девушки из кружка прикладного искусства. — А то всё время славят только певцов, танцоров, барабанщиц, спортсменов. У них дипломы, награды, а нам ничего.

Светлана сияла от радости. Подушка, которую она всю зиму усердно вышивала, всем очень нравилась.

Увлечения воспитанников были разнообразны: выделка кожи, батика, вышивание, вязание, макраме, остроумные украшения. Это делало выставку особенно интересной.

— Мы тоже хотим участвовать, — в самый последний момент объявили мальчики седьмой группы. — Нам нужен стенд размером метр двадцать на метр двадцать.

— Что же вы будете выставлять? — удивлялись девочки. — Вышитые цветочками джинсы?

— Там видно будет, — таинственно ответил Леон.

Парни удивили не только сокурсниц, но и всё училище. На квадратном льняном полотне были нашиты карманы и карманчики, а в них разные мелочи, необходимые в хозяйстве: ножницы, щётки, щипцы, нитки, иголки, зубочистки, косметика, даже маленькая щеточка для крашения ресниц.

— Всё в одном месте, под рукой, очень удобно, — восхищались посетители выставки. — Обычно эти мелочи разбросаны по разным углам и полкам, и, когда надо, их не найти.

В мастерских было оживлённо. Девочки шили, примеряли, распарывали, гладили. Изготовить шестьдесят платьев, костюмов и пальто по новейшим требованиям моды — дело не шуточное.

— Говорят, будет уйма гостей.

— Секретарша сказала, будут даже из Москвы и Волгограда.

— Только бы всё прошло хорошо, — беспокоилась Светлана.

— Вам что, разложили по местам и всё, — прервала её Дезия. — У меня колени подкашиваются, как подумаю, что каждый день буду на глазах у публики. И всё время с улыбкой. Ужас!

Гости уже собирались в кабинете директора перед тем, как идти на выставку, когда Даце вспомнила:

— Цветы, девочки, где цветы?

— В мастерской, в ведре.

Светлана сломя голову бросилась по лестнице вниз.

— Выставка в нашем училище — большое событие, — обратилась к гостям директор. — Каждый наш воспитанник занимается в каком-нибудь кружке. Прошу учесть, что перед вами работы учащихся, а не мастеров художественных промыслов, и не судить слишком строго.

— Такие выставки устраиваются сейчас в каждом училище нашей системы, — сказал заместитель председателя комитета по профтехобразованию. — В мае лучшие работы можно будет посмотреть на республиканской выставке в Доме спорта.

Гости разошлись по залу.

— Чудесно. Жаль, что такие работы нигде нельзя купить. Посмотрите на это панно. Как просто и остроумно! Я тоже сделаю себе такое.

Книга отзывов наполнялась восторженными записями.

До самых майских праздников училище каждый день принимало гостей. Утром и вечером демонстрировались модели одежды. Показ моделей для каждого времени года сопровождался соответствующими стихами и песнями. Зрители не скупились на аплодисменты.

— Где они выкопали таких красавиц?

Кинооператорам из телевидения и киностудии работы хватало.

— Настоящие джентльмены. — Это относилось к мальчикам, демонстрировавшим новейшие модели костюмов и пальто.

— В таком костюме не стыдно и на приём к английской королеве.

— Пора что-то придумать, наконец. А то всюду джинсы: и в училище, и на работе, и на вечере, и в театре.

— Быстрее, быстрее, — торопили манекенщиц мастера, помогая им сменить наряд.

— У вас очень фотогеничное лицо, — сказал молодой кинооператор, узнав Дезию на автобусной остановке. — Дайте свой адрес. Если подвернётся подходящая роль, я вам сообщу.

— Точно? — обрадовалась Дезия.

— Как в банке.

— Это было бы восхитительно. Всю жизнь мечтала о кино.

— Ну, ещё ничего не известно, — умерил её восторг оператор. — Привет! Не забудьте посмотреть следующий номер киножурнала «Советская Латвия».

* * *

Из дневника Байбы:

«Просто ужас, как бежит время! Уже цветёт сирень. Даумант сегодня принёс огромный букет. Запах по всей комнате. Вокруг его дома целое море сирени. Хочется уехать далеко-далеко в деревню, где нет ни машин, ни телевизора, лежать на лугу среди цветов, слушать трели жаворонков, жужжание шмеля у самого уха, ни о чём не думая, наблюдать, как по небу скользят белые барашки облаков».

* * *

В Болгарию, Чехословакию и ГДР на летнюю практику едут лучшие из лучших. Все об этом знали.

В каждой группе кандидатуры обсуждали шумно, подолгу спорили.

Против Даце во второй группе никто не возражал: лучшая швея, комсорг группы, победитель в соревнованиях по ориентированию на местности, активная участница художественной самодеятельности и учится без троек. Байба тоже честно заслужила эту поездку. Но вот-кто-то назвал имя Светланы.

— Если Света едет, то и я тоже, — вмешалась Дезия.

— Света научилась хорошо шить, а ты?

— А я манекенщица и ещё танцую.

— Мы все что-нибудь делаем: кто поёт, кто танцует…

— У тебя одни тройки.

— У Светы тоже тройки, — не уступала Дезия.

— Свете учёба даётся с трудом, но она старается, а ты просто лентяйка.

Все споры разрешились на большом совете педагогов и мастеров вместе с профсоюзным и комсомольским активом во главе с Людмилой. Во второй группе посчастливилось Даце и Байбе.

— Том едет в Болгарию, вы с Даце в Чехословакию, некоторые в ГДР. Счастливцы! — с грустью сказал Даумант Байбе в последний учебный день. — А я каждый день буду вкалывать. Второй филиал производственного объединения «Дзимтене». Звучит солидно, правда?

— Сам виноват. Мог бы немного поднажать. По латышскому тройка, по истории и химии тоже.

— Честное слово, времени не было. По вечерам тренировки…

— А ещё халтура. Думаешь, я не знаю?

— Это тоже. Как иначе разжиться деньгами?

Оба медленно направились к Кировскому парку.

— Теперь мы долго не увидимся. Почти два месяца. В августе у меня спортивный лагерь.

— А у меня шитьё. Мамины подруги нанесли целую гору тканей.

— Знаешь, иногда я мысленно разговариваю с тобой.

— Жаль, что у нас нет телефона. Ну, пока. — Байба грустно улыбнулась и подала Дауманту руку.

— Подожди. Пройдёмся ещё чуть-чуть. Мне никто никогда не писал писем. Обещай, что напишешь из Чехословакии. Я буду ждать.

— Попытаюсь.

— Я приду проводить вас.

— Не надо. Что девчонки скажут?

— А всё равно все знают, что я… Чао!

Даумант повернулся и ушёл, не оглядываясь.

О лето, лето! Тебя так долго ждали, и уже всё, конец. Послушать бы ещё песни соловья, кукование кукушки! А то и выспаться вдоволь не удалось.

Байба едва успела обшить своих и во время отпуска отчима сделать крюк по Латгалии, как наступило первое сентября.

Даумант вернулся из спортивного лагеря чёрный, как негр.

— Из тебя выйдет толк. — Тренер остался доволен его успехами.


Глава седьмая

Чрезвычайное происшествие

<p>Глава седьмая</p> <p>Чрезвычайное происшествие</p>

И опять по улицам Риги с цветами в руках шли ученики. Младшие несли свои букеты, как свечи, в вытянутых вперед руках, парни постарше, стесняясь, небрежно засовывали цветы под мышку, как веники, а девушки оберегали каждый цветок.

Училище, надоевшее за долгие месяцы учёбы, окружило своих беспокойных и шумных хозяев той волнующей атмосферой, какая бывает только в первый учебный день. Это радостные встречи после летних каникул, нетерпеливое желание узнать, как дела у товарищей, рассказать о собственных приключениях.

— Привет рабочей молодёжи!

— Чао, Даумант! Как дела?

— Чао, Том! А у тебя как?

— Здорово. Только вчера вернулись из Болгарии, ездили на машине.

— Ну и как?

— Не говори. Прокатили несколько тысяч. Дороги там бесподобные. И сервис тоже. Предок ни за что не хотел ехать, ему ничего не надо, кроме нашей хижины за городом, но маман уломала. Я записался на курсы автолюбителей. К весне получу права и махнём куда-нибудь вместе. Договорились?

Пронзительный, требовательный звонок угомонил всех и разогнал по кабинетам.

— Кончились золотые денёчки, — сказал Леон.

По лестнице в актовый зал, сопровождаемые барабанным боем, немного взволнованные, опять шли первокурсники. И опять, как обычно в начале учебного года, в училище всё шло кувырком: новички блуждали по многочисленным коридорам и лестницам. Из спортивного зала, где хормейстер проверяла голоса, снова звучало надоедливое «а-а-а» и «до-ми-соль-до».

Был солнечный сентябрьский день. Директор Вия Артуровна Чолдере в своём кабинете разбирала служебные бумаги. Тихо звучала музыка. На «кофейном» столе (это название дали ему ученики, вкладывая в слово совсем другое значение) в керамической под янтарь вазе стояли, радуя глаз, тёмно-фиолетовые астры. Рядом уместилась корзинка с жёлтыми и красными яблоками. Красиво. Выбрав тернистый путь учителя, директор в душе своей оставалась художником. Она ни в чём не терпела безвкусицы, будь то рабочая одежда, или, скажем, оформление помещений. Резкий настойчивый телефонный звонок разрушил благодушное настроение. Уголки губ озабоченно опустились.

— Может быть, в другое училище? У нас только что были… Ну хорошо, — директор вздохнула. — Бунтари, говорите? Мы соответственно прореагируем.

— Вызывали, Вия Артуровна? — в дверях показалась секретарша Марта.

— В четырнадцать часов у нас будет делегация американской молодёжи. Известите барабанщиц, ансамбль и манекенщиц. Если встретите завуча, попросите её ко мне.

Автобус с экскурсантами подъехал с небольшим опозданием. Барабанщицы исполнили приветственный марш. Девушки с трудом сдерживали смех. Таких гостей в училище ещё не бывало. Небрежно заштопанные вельветовые брюки засунуты в короткие сапоги. Парни дымили из мощных трубок. Челюсти девушек двигались так, будто их преждевременно выгнали из-за обеденного стола. Тощее существо непонятного пола, повернувшись к Дезии, раскрыло рот, и выдуло большой, как воздушный шар, пузырь. Раздался писк. Барабанщицы прыснули.

— Очень жаль, но у нас не курят, — вежливо, но не допускающим возражения тоном, сообщила Вия Артуровна.

Что-то недовольно пробурчав, парни засунули трубки за голенища сапог.

Со скучающим видом гости обходили учебные помещения. В кабинете иностранных языков зашёл разговор о профессиях. Том, который хорошо говорил по-английски, был за переводчика.

— Сколько стоит обучение профессии? — поинтересовалась одна гостья.

— Нисколько. Нас ещё кормят и одевают бесплатно. И за выполненную работу мы получаем деньги.

Американцы переглянулись.

— А после окончания училища все находят себе работу?

— Портной у нас — профессия дефицитная. Фирмы «Дзимтене», «Рижская одежда» и множество ателье каждый год просят пополнения.

Лица гостей выразили недоверие.

— Счастливые! А у нас многие не могут найти работу по своей специальности. Даже с дипломом университета мы готовы на любую работу: посудомойки, уборщика, санитара.

— Хелло, старик! — по дороге в зал обратился на лестнице к Тому на чистом латышском языке стройный светловолосый парень. — Меня зовут Янис Озолс. Мы все хорошо понимаем, что вам… — Янис подыскивал подходящие слова, — вам надо так говорить, но мне ты можешь… ну… правду. У вас действительно у всех есть работа? Понимаешь, за океаном это проблема номер один.

Том подозвал Яниса к окну.

— Видишь стройку напротив? Там строят новое здание училища. Видишь белые листочки на заборе? Это приглашения на работу. Можешь почитать. И в газетах их сотни. На больших заводах не хватает рабочих рук. Молодёжь там обучают на месте и платят хорошую стипендию.

— Невероятно.

Девушки из ансамбля спели негритянские песни на английском языке и этим завоевали симпатии гостей. Несколько парней подхватили, а остальные хлопали в ладоши и притопывали.

Демонстрация моделей тоже прошла успешно. Глаза парней прилипали к фигурам и лицам манекенщиц. Какие девушки! Совсем не по стандарту. Американки не могли скрыть восторгов по поводу нарядов.

— Это я покупаю. Сколько стоит? — Одна гостья пожелала купить синее хлопчатобумажное платье с кружевной отделкой.

— У нас модели не продаются, — объяснили ей.

— Почему не продаются? Я заплачу долларами, — настойчивая гостья вынула из сумки пачку пяти- и десятидолларовых ассигнаций.

— Это модель — дипломная работа учащихся, — пояснила директор.

Американка заплакала.

— Вот истеричка! — громко сказала Даце.

Директор сложила платье, подошла к плачущей девушке и сказала: «Возьмите. Мы вам это дарим. А деньги оставьте себе, нам они не нужны».

— Как не нужны?

Для гостей это было что-то невообразимое.

— Слушай, старик, — сказал при расставании Янис, — надо бы поговорить, так сказать, в интимной обстановке. Ты не мог бы организовать… небольшую… встречу что ли? Можно? О’кей, наши парни, ваши девушки, да? Но где?

— Можно у меня, — Том написал номер своего телефона. — Если что, позвони. Я заеду за вами завтра в восемь. Идёт?

— О’кей! Ну, я побежал, все уже в автобусе.

— Ты, наверно, едешь на дачу? — спросил Том у матери в субботу за завтраком.

Мать, тяжело вздохнув, кивнула.

— Отец тоже?

Вопрос был лишний, потому что мать туда одна никогда не ездила Она больше любила курорты, где можно было других посмотреть и себя показать. Старый дом на берегу реки Юглы был любимым детищем отца. Он проводил здесь всё свободное время: удил рыбу, ходил в лес за грибами, копался в земле.

— Покой, тишина… А воздух!.. Им одним насытиться можно, — восторгался отец.

— Приятного аппетита. Посмотрим, надолго ли тебя хватит, — сердилась мать.

— Мам, будь человеком. Сорганизуй так, чтобы я сегодня вечером был свободен, и машина тоже.

— Отец сказал, что тебе обязательно надо ехать. Он один не сможет починить крышу.

— Я не могу. У меня сегодня вечером будут иностранцы, несколько парней. Послушаем музыку, и вообще… Отцу скажи, что у меня соревнования где-нибудь в провинции. Так будет лучше.

Мать влюбленными глазами смотрела на своего красавца-сына и, как всегда, не могла ему отказать.

«Ну, одно улажено, — размышлял Том по дороге в училище. — Классных напитков полный бар! В холодильнике консервы, клиенты отца нанесли. Их можно пустить на бутерброды. Осталось сорганизовать девчонок. Но это уже мелочи. В училище их предостаточно, только пальцем помани. Хорошо бы уговорить Байбу Балтыню: поёт, танцует».

— ?? How do you do, мисс ББ? — без особых церемоний Том подхватил на перемене Байбу под руку. — Разрешите пригласить вас на ужин. Общество будет экстра-класс, с иностранцами.

— Благодарю, но не воспользуюсь.

— Почему? Позвольте полюбопытствовать.

— Я занята.

— Чем, если не секрет?

— Соревнованиями по боксу.

— Ты что, чокнутая? Из-за каких-то глупых соревнований пожертвуешь такой вечеринкой.

— Ничего, переживу. Даумант, постой, мне надо тебе что-то сказать.

Байба повернулась к Тому спиной.

— Всё ясно, — зло прокричал вслед Том. — Боишься семейного скандала.

— Ты что-то сказал? — обернулся Даумант.

— Катись ты со своей зазнобой, — проворчал Том. — Девчонки в нашем училище, слава богу, не дефицит. Эй, Дезия, иди-ка сюда. Чего засыпаешь на ходу?

— Как ты разговариваешь с дамой? — обиделась Дезия.

— Нашлась дама. Сорганизуй-ка пару девчонок пошикарнее ко мне в девятнадцать ноль-ноль. Общество будет отменное, иностранцы. Только не тащи эту толстую корову Свету. Тогда уж лучше Даце.

— Даце не пойдёт. Она на таких, как ты, с пятого этажа плюет.

— На каких таких? — удивился Том.

— На таких, которые импорт и денежки любят больше всего на свете.

— Подумаешь, идеалистка. Да ну её.

Дезия знала, что говорит. А Том хоть и сделал равнодушный вид, но эти слова его задели. Даце в училище любили за честность, общительный характер, за желание помочь всем. И Тому было не безразлично, что Даце о нём думает.

«А разве это плохо — желание иметь деньги?» — думал Том, шагая по узкой зелёной улочке в Межапарке.

Через два года он закончит училище. Дядя, у которого в Лондоне большая швейная мастерская, обещал прислать вызов. За полгода жизни в Англии он пополнит знания, мир посмотрит. У отца больное сердце, собирается на пенсию. Том заменит его. Это уже почти ясно. И что тут плохого?

Калитка заперта. Значит, укатили. На кухонном столе записка от матери: «Еда в холодильнике. Вернёмся в воскресенье к вечеру. Будь умницей. Не забудь запереть дверь». Том улыбнулся. Всё ещё считает маленьким. А он чуть папашей не стал. Хорошо, удалось уломать девчонку, и старики не узнали, а то бы… подумать страшно.

Том огляделся. Всюду чистота и порядок. В этом заслуга матери и тёти Лины. В просторной гостиной камин, медвежья шкура на полу. Дорогие ковры, настоящие турецкие, сразу после войны их можно было купить по сходной цене. Выставленный в серванте хрусталь отбрасывал солнечные блики на большой портрет деда. Старик в жилете, с сантиметром через плечо, смотрел сквозь очки на внука и как будто иронически усмехался. В полном несоответствии с роскошным убранством комнаты под портретом стояла старая швейная машина фирмы «Зингер» и на ней тяжелый чугунный, нагреваемый углями утюг.

— Каждый по-своему с ума сходит. Кто ставит в угол икону, а ты портрет отца, — заметила однажды с иронией мать. — Людей стыдно, смеются над нами.

У отца тогда даже губы побелели.

— Всё, что нам принадлежит: этот дом, картины, мебель, — заработаны благодаря этой машине, — медленно, выделяя каждое слово ударом ладони по столу, ответил он. — Тем, кто не уважает хозяина и его семью, у нас нечего делать.

Мальчиком Том любил слушать рассказы деда об ученической его поре. Вместе с отцом они бродили по хуторам и шили брюки и пиджаки из домотканого сукна. Толстая ткань была прочна, как кожа. Проходило несколько лет, прежде чем круг повторялся.

Любимой пьесой деда была «Дни портных в Силмачах».

— Ну, точно, как в жизни, — объяснял он. — Были такие Дударь и Рудис, Абрам и Йоске.

Приехав в Ригу, Карлис Суна мало-помалу разжился. Оба сына — старший Янис, отец Тома, и младший Петерис — пошли по стопам отца. Янис Суна гордился своей профессией. Каждый костюм, сшитый им, был произведением искусства. Люди — далеко не Аполлоны: у одного спина сутулая, у другого живот выпирает. Янис Суна знал, где положить накладки, где подтянуть ткань, а где, наоборот, выпустить. Глядишь — совсем другой человек.

Уже который год нуждающиеся во фраках записывались в очередь к мастеру Суне. Слава его перешла границы республики.

Получив очередное приглашение от своего клиента на концерт, мастер с интересом разглядывал публику.

«Вон тот фрак я шил. Никто не скажет, что у певца одно плечо выше другого».

«Ну и фрак у пианиста! — рукава в морщинах. Плохой мастер. Стыдно за такую работу».

Все очень удивились, когда пожилой мастер женился на молоденькой выпускнице филологического факультета Еве Гриве.

— Какая там может быть любовь?! — сплетничали соседки. — Она ему в дочки годится. Говорят, не захотела ехать по распределению в далёкую сельскую школу английский преподавать, вот и выскочила замуж.

На что мастер отвечал:

— Я могу позволить себе иметь жену с высшим образованием. Пусть хозяйничает дома, играет на пианино и учит наших детей английскому языку.

У Евы всего было вдоволь: и модных платьев, и роскошных шуб, и дорогих украшений. Мастер в своё время любил посидеть с женой в шикарном ресторане, сходить на концерт, куда мог попасть не каждый. Ему нравилось, что мужчины явно или исподтишка восхищались Евой. За домом, а позднее и за детьми, присматривала славная тётя Лина, двоюродная сестра отца. Первой на свет появилась дочь Иветта, через несколько лет за ней последовал Том. Больше детей в семье Суны не было запланировано.

По поводу будущего детей супруги вели нескончаемые споры. Отец не возражал, когда мать учила их английскому языку и игре на фортепиано.

— Самый надёжный капитал человека — это образование, — внушала она детям.

— Мастерство — дороже золота, — возражал отец. — С хорошим ремеслом и сами будете сыты, и семьи ваши будут в достатке.

Иветта была на стороне матери. Не выдержав конкурса на театральный факультет в консерваторию, она пошла работать на телестудию за каких-то девяносто рублей в месяц, работа ей нравилась из-за творческой атмосферы, возможности общаться с актёрами, музыкантами, писателями, художниками.

— Хотел бы я знать, как бы она прокормилась с ребёнком этой атмосферой, если б я не подкидывал ей сотню каждый месяц, — ворчал Суна.

Том был сыном своего отца. После восьмого класса он сам решил поступить в профессионально-техническое училище.

— Лучше меня тебя, конечно, никто не обучит, — рассуждал старый Суна, — но в наше время необходим диплом. И среднее образование не помешает. Мастер Крауклис — порядочный человек, и руки у него золотые. Окончишь училище, напишу брату в Англию, пусть вызовет тебя и там ещё подучит. А остальное в твоих руках.

Цель была уже близка. Учиться дальше Том не хотел: не было смысла. Частная практика отца давала монет больше, чем диплом инженера. Нет, он не собирается обкрадывать государство. Он, как и отец, будет вкалывать на дому и платить подоходный налог, а в ателье устроится на полставки. Если кто-то считает это рвачеством, пусть, дураков на свете всегда хватало.

— Я сегодня буду поздно, — в субботу сообщила сестре Дезия.

— Почему?

— У нас в училище вечер. Может, у подруги заночую.

— Очень жаль. У меня два билета в кино.

— Ничего, продашь у входа.

Сестра ушла. Дезии только это и было нужно. Усевшись за туалетный столик, она принялась за косметику: наложила на лицо крем и кончиками пальцев втерла его в кожу, затем выщипала пинцетом брови, чтобы были тоньше (широкие сейчас не в моде), векам придала голубоватый оттенок. Импортный крем-пудра превратил светлую нежно-розовую кожу в смуглую. Губы накрасила ярко-красной помадой. Наконец, она надушилась французскими духами, которыми сестра пользовалась только в особых случаях. Повертевшись перед зеркалом, Дезия довольно улыбнулась: «Всё в норме. Правда, нос слишком вздёрнут, но мальчишки уверяют, что это даже пикантно».

В шкафу висело новое выходное платье сестры. Самый шик! Как хорошо, что у них одинаковые фигуры! Что с ним сделается? Ночью, когда сестра будет спать, она повесит его на место.

Трое девушек договорились встретиться у универмага в Межа-парке. Элита явилась в американских «фирменных» джинсах. На Инне было цветастое платьице из трикотажа, каких много.

Том внимательно осмотрел «дам».

— О’кей, very good. А теперь быстро за работу. Вам надо всё приготовить. Бутерброды с сыром и ветчиной поджарим в тостере. Остальное разложите по тарелкам. Я еду за парнями.

Гости разрушили иллюзии Дезии и остальных девушек об «американском рае», где бедной, но красивой девушке стоит только взмахнуть ресницами, и сын миллионера, потеряв голову, на коленях предлагает ей своё сердце и кошелёк.

Родителям Яниса Озолса принадлежит небольшая ферма. Чтобы выдержать конкуренцию с большими латифундиями, всей семьей приходится работать от зари до зари. Янис мечтает об учёбе, но плата за обучение в высших учебных заведениях в Штатах не по карману его родителям. Поэтому Янис заключил договор с одной канадской фирмой и поедет работать лесорубом. Годик поработает, там видно будет.

У Джо мать гречанка, а отец — пуэрториканец. Он живёт в Нью-Йорке, в Гарлеме.

Джо надеется создать свой ансамбль, а пока каждую ночь поёт и играет в гарлемском ресторане «У белых мышек». Ничего не поделаешь, в семье восемь младших братьев и сестёр, а зарабатывают только он и отец. Джо взял со стены гитару и чуть хрипловатым голосом запел грустную пуэрториканскую песню.

Питер о себе рассказывал неохотно. Его отец, генеральный директор крупного химического концерна, живёт в шикарном доме в Лос-Анжелесе, на берегу моря. Семье принадлежит несколько автомашин, яхта и даже самолёт. Старший брат по примеру отца через год будет инженером-химиком. Дома только и слышно: прибыли, акции, дивиденды, замораживание заработков, повышение цен, увольнение рабочих. Год назад Питер решил жениться на цветной девушке.

«Или она, или мы, выбирай», — ответил отец.

Питер выбрал Джину. Оба живут в Нью-Йорке в маленькой квартирке. Питер — корреспондент небольшой прогрессивной газеты. Его жена — продавщица.

— Если верить Янису, эта Америка — не ахти какой рай, — сказала Инна, когда девушки вышли на минутку в соседнюю комнату привести себя в порядок.

— Мне больше всех нравится Питер, — подкрашивая губы, восхищалась Дезия. — Если бы он мне предложил, я бы, не задумываясь, поехала с ним. Я уж сумела бы понравиться его богатым предкам. Вы только представьте, что за жизнь: роскошные туалеты, автомашина, езжай, куда хочешь, весь мир перед тобой!

— Ты забыла, что у Питера в Штатах есть своя Джина, которая ему дороже всей твоей роскоши.

— Мои предки — простые колхозники, но если б я захотела учиться дальше — всегда пожалуйста! Но ведь там тоже не все работают лесорубами, — возразила Дезия.

Мелодичные песни Раймонда Паулса сменялись темпераментной музыкой ансамблей «Opus», «Laid back», «Santana».

Коллекция записей, добытая за большие деньги у знакомых парней, была гордостью Тома. Янис, Джо и Питер обучали девушек моднейшим танцам.

Уровень в бутылках падал, а веселье возрастало.

— С ума сойти, уже пять. Ну, старик, всё было о’кей. А сейчас в гостиницу. Через два часа вылетаем в Москву.

Том открыл дверь на террасу. В лицо ударил дождь. Нетвердой походкой он направился к гаражу и вывел машину. Парни разместились сзади, Дезия села рядом с Томом. Элита и Инна остались навести порядок в доме.

Дождь лил как из ведра. «Дворники» не успевали вытирать стёкла своими резиновыми пальцами. Иногда Том с трудом различал дорогу. Хорошо, что улицы были пустыми. Город ещё спал.

— Нельзя ли побыстрее? Мы опаздываем, — попросил Янис Озолс.

Том прибавил скорость.

У дверей гостиницы уже стоял автобус. Парни и девушки грузили в него свои чемоданы.

— Успели. В последнюю минуту. Всего хорошего! Приезжайте к нам. Мы вам напишем.

Дезия с завистью и грустью смотрела вслед уходящему автобусу. Счастливые, столько повидали всего. Колоссально!

Она жила в Иманте, в одном из новых микрорайонов. По дороге домой её охватило беспокойство, вдруг сестра заметила пропажу своего нового платья. Как приедет, повесит его на место, только замоет пятно от бальзама.

От выпитого Тому стало плохо. В висках стучало как молотком. В глазах рябило. Он заехал в узкую улочку и остановился. Его вырвало. Стало легче. Гремя цепью, яростно лаяла собака. Фонарь напротив освещал мокрую листву деревьев. Гроза, обежав город, гремела в стороне Юрмалы. Дезия, свернувшись клубком на заднем сиденье, сладко спала.

Том развернул машину в сторону Иманты. Ещё несколько минут, и он сможет ехать домой. Страшная усталость! Неожиданно на дороге, как огромная гора, вырос рефрижератор. Том изо всей силы жал на тормоза, но машина скользила по мокрому асфальту прямо на черную стену.

— Девушка, девушка… Ты жива?

Дезия открыла глаза. Она лежала на мокрой траве. Что-то тёплое текло по лицу. Бородатый мужчина, опустившись на колени, вытирал ей глаза.

— Что случилось? Где я?

— Слава богу, жива! Но с парнем плохо.

— Том! — позвала Дезия, пытаясь сесть. Страшная боль пронзила тело. Она заплакала.

Шофёр рефрижератора напрасно пытался остановить проезжавшие мимо немногочисленные машины. Выругавшись, он перешел через улицу и ногой разбил стекло в витрине магазина. Завыла сирена. Через несколько минут, мигая сигнальной лампочкой, подъехала милицейская машина.

— Умышленное ограбление, — констатировал молоденький лейтенант, осмотрев разбитое стекло. — Очевидно, на выпивку не хватило. А ну, дыхни.

— Чёрт возьми, что за люди? Человек умирает, а помощи не дождешься, — ругался шофёр.

Только тогда милиционер заметил за рефрижератором сплющенные «Жигули». Ещё через четверть часа подъехала «скорая помощь».

— Ну, что? — поинтересовался шофёр рефрижератора, когда потерпевших поместили в машину.

— Трудно сказать. Поехали в травматологический.

— Носятся эти пьяные молокососы, сами разбиваются, и других в беду толкают, — злился шофёр в ожидании, пока автоинспектор составит акт об аварии.

— Была б моя воля, я бы пьяниц за рулём судил, как убийц, — согласился с ним автоинспектор. — Влепил бы годков десять, пусть поработают где-нибудь в тайге и поразмыслят хорошенько, стоит ли лезть пьяному за руль.

* * *

— И зачем я тогда уехала? — упрекала себя мать Тома. — Осталась бы дома, ничего бы не случилось.

После второго переливания крови Том открыл глаза. Ничего не понимая, глядел он на чужие лица. Узнав мать, чуть улыбнулся. Он совершенно не помнил ни про иностранных гостей, ни про катастрофу.

На кровать села Дезия, коротко остриженная, с повязкой на лбу, Том смотрел на неё так, как будто видел впервые.

— Это я, Дезия. Как это случилось? Я спала в машине и ничего не знаю.

— Что эта девушка хочет от меня? Скажи, пусть уйдёт. У меня болит голова.

Дезия тихо заплакала и вышла из палаты.

— Доктор, это навсегда? — волновалась мать.

— Мозг человека остаётся загадкой и для нас, врачей. Будем терпеливо ждать и надеяться.

Молодость и крепкий организм делали своё. Через несколько недель врач сказал, что жизнь Тома вне опасности. Постепенно возвращалась и память. Минуту за минутой он припоминал события того вечера: как они слушали записи, как Питер, Джо и Янис учили девушек новым танцам, как у горящего камина спорили, где лучше жить — у нас или у них. Затем в памяти всплывал мокрый асфальт, неизвестно откуда появившаяся перед «Жигулями» стена и… Ночью в бреду всё повторялось: ночной город, мокрый асфальт, отражение в нём фонарей, визг тормозов и крик боли.

— Что с машиной? Сильно разбита? — спросил он однажды у отца.

— Об этом не думай. Отремонтируем. Главное, что ты жив.

В перевязочной пожилая медсестра проворными руками разматывала бинт с головы Дезии.

— Снимем повязку, и ты сможешь пойти домой.

Дезия смотрела в зеркало и не узнавала себя: широкий красный шрам прямо посредине лба, коротко подстриженные спереди волосы, узкое, худое личико. Неужели это она? Кто такую уродину возьмёт манекенщицей? Вот тебе и большая мечта! И Дезия заплакала горько, как маленький ребенок.

— Что ты ревёшь, глупышка? Радуйся, что калекой не стала. Руки, ноги целы, а она нюни распустила. Шрам со временем побледнеет. Прикроешь чёлкой, никто ничего и не заметит.

— Вы думаете?

— Я не думаю, я знаю, Бери марлю, вытри нос.


Глава восьмая

Прощание

<p>Глава восьмая</p> <p>Прощание</p>

— Слушай, старик, — культорг седьмой группы Айя Круминя подошла к Дауманту.

— Чего тебе? Выкладывай, — у Дауманта болел зуб, и он злился на целый свет.

— В понедельник конкурс плаката на тему «Мать и дитя».

— Ну и что?

— Не ломайся. Все группы участвуют. А в нашей группе ты лучше всех рисуешь.

— Какой сегодня день?

— Пятница.

— Где ты раньше была?

— Совсем вылетело из головы. Даумант, дорогуша, только ты можешь нас спасти. Если победим, — группе очки за общественную работу, а тебе приз.

— А ну, уматывай, очковая душа.

— Размер сто на семьдесят, — спокойно продолжала Айя. Мальчиков своей группы она знала достаточно хорошо. — Бумагу я сейчас принесу. Техника по выбору. Можно и фломастерами, и карандашами, и акварелью… Тебе лучше знать.

В субботу вечером Даумант наколол на чертёжную доску чистый лист ватмана. Чёрт побери, что же нарисовать! Проще всего было бы срисовать с открытки или книги, но как-то неудобно.

Сестра с маленьким Андрисом на коленях смотрела телевизор. Широко раскрытыми глазами малыш уставился на экран, где смелый заяц гонял неудачника волка.

— Не двигайтесь минутку, — попросил Даумант и, взяв пастельный мелок, уверенными движениями сделал набросок.

Кристап по пути в свою комнату взглянул на рисунок и, присвистнув, остановился.

— Советская мадонна вместо Сикстинской, ха, ха! — это было сказано не без зависти. Примерный во всём, старший брат не имел ни малейшего таланта к рисованию.

— А почему бы и нет? — Даумант был настроен миролюбиво. — Одолжи мне свой лак для волос, чтобы мел не осыпался, — обратился он к сестре.

Зане с сожалением смотрела, как дефицитный польский лак покрывал рисунок.

— Не переживай, ещё осталось, — утешил Даумант, встряхнув баллончик аэрозоля.

Плакаты были выставлены в вестибюле училища.

Большинство групп пошли по лёгкому пути: или перерисовали отдельные фигуры с напечатанных плакатов, или вырезали их из журналов и сделали цветные монтажи. С плакатом из седьмой группы мог соперничать только плакат из второй с силуэтом бегущего ребёнка и фоне восходящего солнца. Рисунок был образным, с несомненной выдумкой, но плакат седьмой группы был более художественным.

Жюри долго обсуждало, какой группе присудить первое место, оставило его за седьмой. В награду Даумант получил большую коробку с пастельными мелками, о которых давно мечтал.

Время от времени в нём давал знать себя художник. Тогда Даумант, зажав под мышкой папку, отправлялся на берег Личупите. Набрав в консервную банку воды, он садился на обросший мхом камень и принимался за работу. Ему нравилось побыть наедине с собой, отключиться от ежедневных забот, уйти в мир фантазии, где не было ни кухни с детскими пелёнками, ни отца, утопающего в болоте алкоголя, ни заплаканных глаз матери. Через два года, нет, уже через год и восемь месяцев, он станет самостоятельным, будет прилично зарабатывать, и сможет сам распоряжаться своей судьбой. Ему исполнится девятнадцать, и если Байба согласится… Продолжать учиться он не думает, по крайней мере, в ближайшем будущем. Все эти истории, физики, литературы… спасибо, сыт по горло, хотя учителя в один голос трубят, что учение развивает ум, логическое мышление, делает человека духовно богаче и тому подобное. Что им ещё говорить? Это их работа, их хлеб. Дауманту было ясно, что зазубренные школьные премудрости через несколько лет выветрятся, как сигаретный дым.

Глаза и руки делали своё дело. На бумаге уже зеленела озимь, деревья своими голыми ветками тянулись к низким облакам, в речной глади, как в зеркале, отражался маленький голубой просвет в небе.

— Откуда он взял такие облака?

— И берёзы не там, — критиковали мальчишки за спиной.

— Прикуси язык. Это ж чемпион по боксу.

— А рисует, как девчонка.

— А ну, кыш отсюда, — не выдержал, наконец, Даумант.

Мальчишки бросились врассыпную. Какое-то время было спокойно, потом появились другие любопытные. Но особенно они его не волновали. Мальчишки есть мальчишки.

Холод пробирался за шиворот. Ветер пригнал тучи, и они быстро затянули небо. Большими холодными каплями пошел дождь. Положив рисунок в папку, Даумант поспешил домой.

Кухню до самого потолка наполнял аромат кислых щей. На плите призывно свистел чайник. Мать, улыбаясь, поставила перед сыном полную до краёв тарелку. Отец, на этот раз трезвый, смотрел хоккейный матч между рижским «Динамо» и московским «Спартаком».

— Г-о-о-л! — раздался из соседней комнаты крик брата. — Молодец, Балдерис!

С тарелкой в руках Даумант присел рядом.

— Кто выигрывает?

— Наши ведут.

— Шайбу, шайбу, — орала публика.

Приятное тепло разлилось по всему телу. Даумант погрузился в семейный уют. Нечего пищать: ему совсем неплохо живётся. Леону гораздо хуже. И Байбе тоже. А разве Том в своём шикарном особняке всегда счастлив?

— Г-о-о-л! Пять три в пользу наших. Ещё пять секунд до конца игры. Три, две… По-бе-да! — спортивный комментатор ликовал вместе с тысячеголовой толпой болельщиков.

* * *

Однажды субботним вечером Даумант сидел рядом с комнаткой вахтёра. Занятия закончились, кабинеты заперты, помещения прибраны. Из спортивного зала доносится песня ансамбля девушек.

Последняя репетиция. Завтра финал телевизионного конкурса.

— Не чисто. Альты ещё раз.

Песня начиналась снова.

— Ритм, ритм, Байба, ку-ку, не мечтай. Устали, да? Сядем на минутку, передохнём.

Громкий взрыв смеха. Даумант не выдержал и заглянул в зал.

— Байба, ты не ушиблась? Помните, Эрика тоже упала. Наверно, стул тот же самый. Отставьте его в сторону.

— Девочки, какой со мной вчера случай был! Слышу, кто-то скребётся у двери. Открываю — кот, огромный, пушистый, хвост трубой. Смотрит на меня своими зелёными глазищами и мяукает. Обошел квартиру, потом устроился на диване и замурлыкал. Наш терьер Джерри смотрит, в глазах ненависть и дрожит от злости: как этот чужой бродяга осмелился хозяйничать в его владениях?

Руководитель ансамбля Барбара Осе понимала: девочкам надо отвлечься.

— Отдохнули? Встаём. Второй куплет без вступления. Три-четыре и…

— Что ты здесь торчишь? — спросила гардеробщица. — Почему не идёшь домой?

— Т-с-с-с, — Даумант приложил палец к губам. — Слушаю бесплатный концерт.

— А-а-а, — протянула тётушка и, шаркая ногами, обутыми в старомодные боты, вышла на улицу.

«Ну сколько можно одно и то же!» — начал проявлять нетерпение Даумант.

— Причешитесь получше, платья погладьте как следует, туфли не забудьте. Инта, ты слышишь? На вас будут смотреть сотни тысяч зрителей.

— У меня ноги подкашиваются, как подумаю об этом. Сам Гвидо Кокаре руководит ансамблем девушек из Огре. Где нам с ними тягаться?

Девочки, без умолку болтая, направились к выходу.

— Байба, — позвал Даумант. — Я хочу показать тебе кое-что, не пожалеешь.

— Что же?

— Секрет. Идём.

Холодный воздух ударил в лицо. Байба плотнее обмотала шею шарфом.

— Ну и зимушка в этом году. Мороз да мороз. Надоело.

Белый, недавно выпавший снег хрустел под ногами.

— Как будто жалуется на что-то, — задумчиво сказала Байба.

— Дай свою сумку и сунь руки в карманы.

— А ты?

— А у меня варежки тёплые. Мама связала.

Деревья и кусты на берегу канала цвели белыми пушистыми цветами из инея. Ветки плакучих ив напоминали застывшие водопады.

«Если б можно было эту красоту нарисовать!» — тайком вздохнул Даумант.

Белоснежные узкие улочки и домики старой Риги выглядели празднично нарядными. Часы Петровского собора пробили шесть раз.

У Дворца пионеров Даумант остановился.

— Вот и пришли.

— Ты что, снова в пионеры собираешься вступать? — засмеялась Байба.

— Сейчас увидишь.

Даумант взял Байбу за руку и повёл вверх по лестнице.

— Ай!

В ярком свете прожектора на них смотрела мохнатая бычья голова, пламенели летние цветы, волновалось пшеничное поле с золотистыми колосьями и синими васильками. Чуть дальше отражались в Даугаве дома старого города. Тихо звучала музыка Раймонда Паулса, знакомая и близкая, как народная песня.

— Автор этих гобеленов — Эдите Вигнере, сестра Раймонда Паулса, — шептал Даумант. — Что брат выражает в музыке, то сестра красками в своих гобеленах.

— Какой бы ты выбрал себе?

— Этот, — Даумант указал на триптих под названием «Вселенная».

В чёрном космическом пространстве серебристо мерцали далёкие галактики. На полу у ног наша зелёная Земля с горами, низинами, голубыми водными просторами. И, наконец, вершина творения природы — мужчина и женщина на цветущем лугу.

— Я бы повесил его во Дворце бракосочетаний, и кругом поставил бы много горящих свечей, как у икон в церкви.

— Музей через пять минут закрывается, — напомнила смотрительница зала.

Мороз пощипывал нос и уши. Люди спешили по домам укрыться в тепле, а Байбе и Дауманту не хотелось расставаться.

— Жаль…

— Чего жаль? — спросил Даумант.

— Что сказка кончилась.

— Нет, она продолжается. Представь, что сейчас не двадцатый век, а, скажем, шестнадцатый. Уже поздно. На улицах темно и тихо. Спрячемся, идёт ночной дозор, а у нас нет с собой фонаря. — Даумант потянул девушку в ближайший дворик.

— Какой ночной дозор? — заинтересовалась Байба.

— Вооруженные секирами стражи ходили по узким улочкам города и следили за порядком. Каждый запоздавший прохожий носил с собой фонарь. Часы были только на соборных башнях, поэтому каждый час ночные сторожа пели свою песню.

На улице Маза Пиле прожекторы высветили три старинных дома с крутыми черепичными крышами и решетчатыми окнами. В одном из них горел свет.

— Мы прибыли, — Даумант уверенно открыл тяжелую дубовую дверь.

— Ненормальный. А если нас примут за воров?..

Они оказались в просторной сумрачной передней. Вдоль стен стояли широкие скамьи. Сзади был виден огромный очаг, а над ним висел закоптелый котёл.

— Что вам нужно? — перед ними стояла пожилая женщина, с накинутым на плечи пушистым платком.

— Мы путешествуем в прошлое. Нам бы взглянуть только.

— Ну тогда вы попали куда надо. Это самые старые жилые дома в Риге, названные «Три брата». У «Старшего брата» солидный возраст — около пятисот лет. Остальные на сто лет моложе.

— Подумать только, в те времена здесь жили люди, и такие же молодые, как мы. Интересно, как они проводили долгие зимние вечера, — полюбопытствовала Байба.

— Телевизор, конечно, не смотрели и в кино не ходили. Книги тоже были мало кому доступны; рукописные стоили очень дорого и хранились в монастырях, а самые ценные были прикованы цепями к стене, чтобы их не украли. Ремесленники и их ученики при свете лучины или свечей занимались своим делом: шили обувь, одежду, делали украшения. Хозяйка там, у очага, готовила ужин. В холодное время такой очаг был единственным источником тепла. Когда еда была готова, все рассаживались вокруг большого стола. Мастер, прочитав вечернюю молитву, сам выделял каждому его долю. После ужина укладывались на ночлег здесь же, прямо на скамьях.

— Откуда вы всё это знаете? — спросила Байба.

— Профессия у меня такая. Изучаю Старую Ригу. Особенно то, что под землей: склады, подземные ходы, орудия труда, предметы быта.

— Спасибо. Мы пойдём.

— Давай поднимемся, на Соборную башню. Я ещё никогда не видел вечернюю Ригу сверху. А ты?

— Я тоже, — призналась Байба. — Бежим.

— Ненормальные, — ворчал лифтёр, — замёрзнете наверху как тараканы.

Луна освещала странным зеленоватым светом заснеженные крыши Старого города. Через Даугаву светящейся гусеницей ползла электричка. На горизонте пылали заревом огни Кенгарагса. Ледокол вёл караван судов.

На тёмном небе, как на гобелене Эдиты Вигнере, мерцали бесчисленные звёзды.

— Смотри, вон на хвосте Малой Медведицы Полярная Звезда.

— Где?

— Смотри прямо на кончик моего пальца, — Даумант обхватил Байбу за плечи.

— Гляди, гляди, звезда упала.

— Старые люди говорят, человек умер.

— Спасибо, Даумант.

— Я тебя провожу?

— Не надо. Тут близко.

— Тогда до понедельника. Чао!

По дороге домой Байба под впечатлением увиденного размышляла: «Как это прекрасно доставлять людям радость картинами, гобеленами, музыкой, песнями, хоть на миг вырвать их из прозаичных будней и ввести в мир искусства!»

— Где ты шляешься так долго? Роланда надо ужином накормить и спать уложить, — криком встретил её отчим. — И нечего глазеть на меня. Делай, что велят.

* * *

В понедельник, на большой перемене, Даумант поджидал Байбу у дверей столовой.

— Что случилось? — заволновалась Байба, взглянув на него.

— Рейнис Карлович умер.

— Когда?

— В субботу вечером, около восьми.

— Мы тогда были на Соборной башне Помнишь, звёздочка упала?

— Вчера пришла к нам тётя Милда. Говорит, что он несколько дней уже жаловался на слабость. Тётя Милда упрашивала его полежать, отдохнуть, а он всё за письменным столом. В субботу вечером, когда она позвала его пить чай, он радостно сказал: «Дело сделано. Теперь можно и отдохнуть», погладил рукой толстую папку и вдруг повалился на стол. Она вызвала скорую помощь, но было уже поздно.

— Роскошные похороны, — рассуждали старые тётушки, частенько присутствовавшие на похоронах, как на театральных спектаклях. — Большой человек умер: начальник какой-нибудь или знаменитый актёр.

— Учитель, — сообщили им.

— А-а-а, — любопытные были как будто разочарованы, — поэтому так много молодежи. А от чего он умер?

— Разрыв сердца.

— Лёгкая смерть. Каждому бы такую.

Сопровождающие сгруппировались по школьным выпускам — чем выпуск раньше, тем группа меньше.

— Жаль учителя.

— Что делать? Все там будем.

— Вы слышали, Илзе защитила докторскую и уже профессор.

— Кто бы мог подумать! Такая легкомысленная была.

— Ну, не скажи. Голова у неё и тогда варила.

— А Жанис уже второй год лежит тут недалеко, на горке.

Годами не встречаясь друг с другом, они тихо обменивались новостями о работе, о детях.

Последние питомцы учителя испытывали самую жгучую боль расставания. Тесной толпой стояли они у могильного холмика. Первым попрощался Петерис:

— Учитель! Всё лучшее, что я получил от вас в наследство, я передам своим воспитанникам.

— Когда мне было так плохо, что хотелось умереть, вы вновь вернули меня к жизни. Спасибо вам.

— Вы говорили, что любовь — самое прекрасное, что дано человеку. Как это верно!

— Мы часто не были такими, какими вы хотели нас видеть, простите нас за это.

— Вы учили нас быть не только стойкими, смелыми и мужественными, но и нежными, добрыми, уважать чувства других.

Красные розы одна за другой ложились на белый снег.

Байбу мучила совесть. Рейнис Карлович чувствовал себя, наверно, брошенным и забытым. Надо было почаще его навещать.

Провожающие постепенно расходились. У могилы остался бывший восьмой «б» и тётя Милда. Мимо с грохотом промчался поезд.

— Он ничего не слышит. И никогда больше не услышит, — Даумант впервые столкнулся со смертью, и вся его жизнерадостная натура протестовала против её несправедливости. — Жил человек, и нет его. Неужели это всё?

— Нет, не всё, — медленно заговорила тётя Милда. — А вы? В каждого из сотен своих воспитанников он вложил частицу себя, посеял семя добра, оно растёт и даёт плоды. И сегодня мы в этом убедились.


Глава девятая

«Я не могу сыграть любовь»

<p>Глава девятая</p> <p>«Я не могу сыграть любовь»</p>

Режиссёр киностудии Вилнис Мелналкснис, удобно расположившись в мягком кресле, смотрел телевизионную передачу «Что ты умеешь». Эрдельтерьер с такой же рыжей бородкой, как у хозяина, лежал рядом и не спускал глаз со своего повелителя.

— Я знаю, тебе хочется гулять, но ничего не поделаешь: работа прежде всего, — Вилнис погладил собаку по голове и вздохнул.

На экране менялись напряженные от волнения лица подростков. Ансамбль девушек какого-то профтехучилища. Общий план — у всех одинаковые клетчатые платья. Лица крупным планом: первое, второе, третье, четвёртое, стоп… Четвёртое может быть годится. «Старик, будь другом, покажи-ка ещё разок крупный план, — молил про себя Вилкис. — Четвёртую большеглазую с длинными косами надо пригласить на кинопробы и восьмую». Но диктор объявил уже следующий номер.

«Жаль, не успел записать, что за училище. Ничего, позвоню в молодёжную редакцию, узнаю».

* * *

— У нас все девушки красивые, — ответила директор училища режиссеру Мелналкснису, который попросил представить ему наиболее привлекательных девушек училища. — Ищите сами. Нет таких девушек, которые бы не хотели попасть на экран. Поэтому попрошу без лишнего шума и рекламы. Наши воспитанницы привыкли к гостям. Можете свободно ходить по мастерским и кабинетам. Если какая-нибудь девушка покажется вам подходящей, хорошо убедитесь в этом, прежде чем пригласить её на киностудию.

Было очевидно, что посещение кинорежиссера особой радости у Вии Артуровны не вызвало. Воспитанницы и так были загружены до предела. Съёмки будут им лишней обузой.

Одинаковые полосатые халатики и косынки делали девушек похожими друг на друга. Обеих певиц Вилнис нашёл на репетиции ансамбля. «Нет, одна всё-таки не годится, слишком обычное лицо, но другая… Её зовут Байба, кажется. Это то, что надо. А для контраста возьмём крупную массивную девушку из второй группы».

Но потом случилось неожиданное. В недолгой практике Вилниса Мелналксниса такое было впервые. Обе, осчастливленные выбором, отказались идти на кинопробы.

— Вы что, не от мира сего? — взорвался режиссёр. — Вас на экране увидят миллионы. Будут завидовать вам, восхищаться вами. Право, настолько тупых девчонок я вижу впервые. Это будет фильм «экстра» про молодёжь. Сам Янис Лиепиньш пишет музыку к нему. Байба может петь. Чтобы завтра в семнадцать ноль-ноль были на киностудии! Вас встретит мой ассистент Эджус. Вы его узнаете по суперсветлому ёжику на голове.

— Но я… — начала Байба.

— Никаких «но»… Ужас! Мне уже десять минут как надо быть в театре. Пока, — и он удалился.

— Счастливые, — уже завидовали однокурсницы.

— Я не хочу, — твёрдо сказала Светлана. — Хватит того, что в училище надо мной насмехаются, обзывают коровой. Стать посмешищем для всего света, спасибо.

— Светочка, милая, я пойду с тобой, — подлизывалась Дезия. — Стать киноактрисой — моя заветная мечта! Так и скажем тому режиссёру. Пусть он берёт меня на твоё место. Хочешь, я напишу тебе сочинение по латышскому, а ты перепишешь?

— Не хочу, — заупрямилась Светлана.

— Ну ради меня, ну пожалуйста, — приставала Дезия.

* * *

Из дневника Байбы:

«Что же делать? Какая из меня актриса? С моей-то застенчивостью. И страшно. Нет, лучше не пойду. Всё равно ничего не получится».

* * *

— Вот дуры набитые, — осуждали подруг девушки второй группы, узнав, что и Байба и Света не хотят идти на киностудию. — Вас что, убудет? Сходите хотя бы посмотреть, что там происходит, потом нам расскажете.

— Я сама их отвезу и прослежу, чтобы не сбежали, — решила Дезия.

Чем ближе были корпуса киностудии, тем медленнее шли Байба и Светлана. Дезия силой тащила их вперёд.

Просторный вестибюль был полон учащихся. До Байбы доносились обрывки разговоров:

— Эй, старик, что ты здесь ищешь?

— То же, что и ты. Тебе повезло?

— Не совсем. Наверно, вышибут.

— Здорово придираются?

— Спрашивают у меня: «Как с учёбой?» — «Слабовато», — отвечаю. Чего скрывать, всё равно узнают. «Почему слабовато?» — спрашивает один очкарик. «Некогда зубрить», — говорю. — «Чем занят так?» — «Раскатываю на мотоцикле». — «Просто так?» — удивились. «Нет, почему же, фотографирую, снимаю, что понравится». Попросили назвать трёх знаменитых латышских фотомастеров. Ну, на этом меня не поймаешь. «Апкалнс, Бинде, Балодис», — выложил по алфавиту.

Одна девушка, прислонившись к стене, тихо плакала, а другая её успокаивала.

— Что я скажу маме? Она так надеялась.

Суперблондин ассистент стоял рядом с проходной.

— У меня только два пропуска.

— Без меня бы они не пришли, — оповестила Дезия.

— Пусть она идёт вместо меня, — упрямилась Света. — Мне противно выпендриваться.

— Нет, нужна ты. Сценарист видел в роли именно такую… — ассистент замялся, — ну, такую бравую, рослую.

— Неужели для меня ничего не найдётся? — обиделась Дезия.

Ассистент внимательно посмотрел на её вздёрнутый носик и круглые совиные глаза.

— Ну, ладно, — махнул он рукой. — Может, тебе повезёт? Совсем как в сумасшедшем доме сегодня.

Эджус привёл девушек в просторное помещение, пригласил из коридора ещё с десяток претендентов на славу кинозвёзд и усадил всех за совершенно белые новые школьные парты.

— Только не исчеркайте и не поцарапайте, — предупредил он.

— Чао, Байба, рад видеть твой светлый лик. — Это был бывший одноклассник Арнис Лицис. Байбе стало спокойнее. — Каким ветром тебя сюда принесло? — спросил Арнис.

— Не принесло, а притащило силой.

— Ну и правильно.

Парни в джинсах суетились вокруг огромных прожекторов.

— Это «Юпитер», — шепнул Арнис.

— Внимание, тишина, — выкрикнул Эджус. — Представьте, что вы в школе. Сейчас должна быть контрольная по русскому или по математике, всё равно. Одни пишут шпаргалки, другие зубрят. Вдруг вбегает ученица, это будешь ты, — Эджус показал пальцем на Дезию, — и сообщает, что контрольной не будет. И тогда… Можете делать всё, что придёт в голову. На аппаратуру не обращайте внимания. Начинаем.

— Можно пять минут посовещаться? — попросил Арнис.

— Ну, давай, — Эджус вышел в коридор покурить.

— Старики, договоримся, что каждый будет делать. А то, если все будем прыгать, как сало на сковороде, ничего не выйдет.

— Командир нашёлся.

— У меня, старик, опыт. Три фильма за спиной.

— Тогда, пожалуй!

— Попробуем так. Ты сними туфлю и стучи ею по парте. Я буду делать вид, что играю на гитаре. Байба пусть поёт и вихляется, как солистка из «Бони М», остальные танцуют, прыгают через парты, Я карты играют и тому подобное. Ясно?

Арнис открыл дверь и сообщил:

— Можно начинать.

Зажглись прожекторы. Да, то, что каждый день происходит в классе, мальчики и девочки умели показать.

— Хорошо, хорошо, — кричал Эджус. — Байба и Арнис на передний план!

— Что с тобой? Колики в животе или зубы болят? Улыбайся, — шептал Арнис. Схватив девушку за руку, он пытался растормошить её. Байбе почему-то захотелось плакать.

— Что я здесь потеряла? — Светлана, втиснувшись в узкую парту, молча следила за происходящим. — Пусть они дурачатся, если нравится, а с меня хватит.

На неё никто не обращал внимания.

Первые недели после кинопробы Дезия находилась в приподнятом настроении. Она была твёрдо уверена, что главный режиссёр заметит её и именно ей поручит ведущую роль. Ведь только у неё такие светлые волнистые волосы и такая фигура.

Постепенно восторг убывал.

— Ничего нет? — время от времени спрашивала она Байбу.

— Чего нет?

— Приглашения сниматься, дурёха.

— Не было, — Байба равнодушно пожимала плечами.

— Мне тоже.

Конверт из киностудии достал из почтового ящика Найковский. Он долго вертел его в руках, хотел вскрыть, но, не решившись, положил Байбе на стол.

— Что это девчонке надо на киностудии? — спросил он у жены.

Та ничего не знала.

Байба, усталая и голодная, спешила домой. Шаги редких прохожих гулко звучали по тротуару. Впереди чётко печатал шаг своими кованными сапогами плечистый офицер. Мимо, стуча острыми каблучками, будто протанцевали две девушки.

У каждого свой ритм шагов, так же, как свой почерк и лицо. И у каждого своя жизнь. Байба сунула замёрзшие руки в карманы пальто. На голых ветках деревьев качалась полная луна. В голове звучали только что пропетые на репетиции песни.

— Что так поздно? — нахмурился Найковский. — Кавалеры звонят и звонят. Никакого покоя соседям!

— Репетиция затянулась.

— Смотри у меня.

— Тебе письмо на столе. Из киностудии, — сказала мать.

Проходившие месяц назад кинопробы казались далёким прошлым. Байба совсем забыла о них. Дел в училище и дома было хоть отбавляй, для сна времени не хватало. И вдруг неожиданно это письмо.

«Приглашаем вас в киностудию на собеседование 20 февраля в 17.00.

Режиссёр В. Мелналкснис».

— Ну, ты сегодня пользуешься успехом, — заметила соседка, приглашая Байбу к телефону.

— Байба, ты? — Кричал Арнис в трубку так, что каждое слово можно было слышать на расстоянии. — Чао! Поздравляю. Ты утверждена на одну из главных ролей. И я тоже. Будем работать вместе. Здорово, правда? Двадцатого в пять? Мне тоже. Встретимся у проходной. Всего хорошего!

Байбе казалось, что её сердце разделилось на маленькие кусочки и бьётся во всём теле: в горле, в кончиках пальцев, в висках.

Мать пристально посмотрела на вспыхнувшую дочь. Не дай бог, опять влюбилась. Байба подала ей письмо.

Какое-то время было тихо. Найковский, откинувшись в мягком кресле и устроив ноги на табуретке, задумчиво тёр подбородок.

— А как же училище? — спросила мать.

Байба пожала плечами.

— Пусть потрудится на пользу семьи. Говорят, актёрам платят бешеные деньги, — решил за Байбу отчим. — Сможем достроить гараж.

На следующий день Дезия ходила хмурая и злилась. Ей дали малюсенькую роль без слов.

— И что они в этой Байбе нашли? Косы? Я тоже могу купить и приделать себе нейлоновые косы; ещё толще, чем у Байбы.

Светлана тоже получила приглашение на киностудию.

— Не пойду, — сказала она твёрдо.

Вилнис Мелналкснис сам пришёл в училище уговаривать её.

— Понимаешь, Светлана, у меня такой замысел: хрупкая, нежная Байба и всюду с ней рядом вы, спокойная и могучая, как… как… Будда. Байба идёт на свидание, и вы с ней. Байба на танцы, вы тоже. На улице к Байбе пристают хулиганы, вы им по морде.

— Я не хочу драться, — упрямо повторяла Светлана. — Не хочу, чтобы надо мной смеялись.

— Ну нет, так нет, — рассердился Мелналкснис. — На вас свет клином не сошёлся. Найду другую.

* * *

— Чёрт побери! Как ты целуешься?! Так целуют маму, а не любимого. Ты что, ещё никогда не целовалась?

Большие глаза Байбы наполнились слезами.

— Не могу. Мне стыдно, когда все смотрят.

— Детский сад да и только. Это ж искусство, кино, понимаешь? Дайга, покажи ей, как надо целоваться.

Дайга без малейшего стеснения обняла партнёра.

— Вот так. Репетируем.

Партнёр, парень из народной студии киноактёра, прильнул к губам Байбы. Байба его оттолкнула.

— Я не могу. Мне противно.

— Десять минут перерыв.

Мелналкснис, оператор и их помощники столпились в кучу.

— Выбрал на свою беду эту святошу. Лицо точно как в сценарии. Что будем делать?

— В классе, среди школьников она играет вполне прилично, — заметил оператор.

— Но как только что-нибудь интимное, всё пропало. Только моргает да носом шмыгает.

— Бери средний план или сзади.

— И так молодежь критикует нас за отрыв от жизни, за надуманность и так далее. Ну, ладно. То, что она оттолкнула парня, на первый раз даже хорошо, можно снять ближним планом. А дальше? Потом по сценарию она в него влюбляется и даже спит с ним. А эта святоша ни за что не согласится играть такое, поспорим?

На следующую съёмку Байба не явилась. Мелналкснис был вне себя.

— Бери машину и доставь эту девчонку хоть из-под земли, — приказал он своему ассистенту.

Байбы не было ни в училище, ни дома. Она сидела в комнате у Даце и тихо плакала.

— Когда этот тип Ивар ко мне приближается, я леденею. Всосётся в губы, как пиявка, за грудь хватает, потом я чувствую себя, как помоями облитая.

— Скажи режиссёру.

— Режиссёр его игрой доволен.

— А тебе правда совсем не хочется стать актрисой? Многие девчонки тебе завидуют.

— Понимаешь, я не могу притворяться. Я не могу сыграть любовь.

— Тогда напиши в киностудию, что ты отказываешься от своей роли. Нечего мучить себя и их водить за нос.

— Они ужасно рассердятся. И отчим тоже.

— Лучше теперь, чем позже.

— Поможешь мне написать письмо, ладно? — Байба улыбнулась.


Глава десятая

Светлана закаляет характер

<p>Глава десятая</p> <p>Светлана закаляет характер</p>

— Прямо не знаю, как быть со Светланой, — жаловалась Кристина Яновна. — Вбила себе в голову, что она неталантлива, некрасива, несчастна, бог знает, что ещё. В прошлом году увлекалась вышиванием, а теперь и это забросила.

— Да, меня она тоже беспокоит, — подтвердила преподаватель физкультуры Ливия Робертовна Зиединя, которую за её доброе отзывчивое сердце и весёлый нрав любили все в училище. Любовь эта переходила от выпуска к выпуску. Вот уж двадцать лет она, заметив у девушек спортивные способности, одних уговаривала заняться художественной гимнастикой, других — баскетболом, волейболом или лёгкой атлетикой.

— Если бы Света не была такой неуклюжей… Ладно, поговорю с тренером по баскетболу.

— Спасибо, дорогая, — Кристина Яновна с надеждой посмотрела на коллегу. — Девочку надо обязательно чем-то увлечь.

Ливия Робертовна встретила тренера Жаниса Крума в спортивном зале.

— Поздравляю с первым местом по району.

— Спасибо. Старались изо всех сил.

— У меня для тебя есть одна девушка. Хорошая, упорная. Прямо создана для баскетбола.

— Рост?

— Почти два метра.

— Ого! Где она? Давай её сюда.

— У нас сейчас занятие будет. Останься, понаблюдай.

Светлана, как обычно, шагала первой. Длинные ноги позволяли делать большие шаги, и она всё время отрывалась от остальных.

— Начнём с разминки. Быстро берём все по мячу и в корзину. Начинай, Даце!

Тренер Крум не спускал глаз со Светланы. Первый раз — мимо. Второй — тоже. Только в третий раз мяч, как бы нехотя, вкатился в корзину. И бег тяжеловат.

— Ну как? — спросила Ливия Робертовна после занятия.

— Рост подходящий. Ловкости бы побольше.

— Это можно натренировать. Ульяне Семеновой вначале тоже не всё удавалось.

— Будет ли у этой девушки такая сильная воля и столько упорства, как у Ульяны?

— Будет, — уверила его преподавательница физкультуры. — Света, подойди сюда, пожалуйста. Тренер думает, что ты можешь стать хорошей баскетболисткой, если как следует поработать.

Девушка недоверчиво посмотрела на тренера и пожала плечами.

— Летом надо усердно тренироваться каждый день. Я зачислю тебя в спортивный лагерь.

— Я не могу.

— Почему?

— Мне в каникулы надо работать.

— Ничего не поделаешь, — тренер с сожалением посмотрел на Ливию Робертовну.

— Ты могла бы тренироваться самостоятельно, — не отступала она.

— Не знаю, — вновь пожала плечами Светлана.

— Я составлю тебе план тренировок, — пообещал тренер без особого энтузиазма и подумал: «Будь она на первом курсе, тогда стоило бы потрудиться, а то уже второй кончает».

В общежитии Светлана спокойно всё взвесила. Пожалуй, только в баскетболе её большой рост и длинные ноги преимущество, а не недостаток. Баскетболистки ТТТ Ульяна Семёнова и Скайдрите Смилдзиня отчасти благодаря своему росту стали знаменитыми, объехали почти весь мир. Почему бы и ей не попытаться? Вдруг получится? Париж… Рим… Япония… Америка… У Светланы перехватило дыхание, когда она представила своё блестящее будущее. Сейчас над ней посмеиваются, а тогда будут восхищаться ею, дарить цветы, как знаменитой актрисе.

Всё новое, и в учёбе тоже, давалось Светлане медленно и трудно, но закреплялось в голове основательно и надолго.

— Наша Света, как тяжеловесный локомотив, — подшучивали подруги, — медленно набирает скорость, а потом с завидным упорством тянет свой состав вперед.

* * *

Летняя практика второкурсников приближалась к концу. Девушки заканчивали изделия по заказам. Через несколько дней начнутся долгожданные каникулы.

— Ты куда поедешь? — спросила Дезия Светлану.

— В свой детдом.

— Поехали к нам в колхоз. Мама пишет, что у неё напарница заболела и некому ухаживать за телятами.

Светлана удивленно посмотрела на Дезию, не шутит ли она.

— Там хорошо платят, — соблазняла Дезия. — Колхоз богатый, первый в районе. Жить сможешь у нас. У предков современный двухэтажный дом с финской баней.

Дезия умолчала о небольшом пустяке, — мать писала, что во время каникул она рассчитывает на помощь своей младшей дочки, а у той нет ни малейшего желания ухаживать за телятами. От матери всегда несёт запахом хлева, как бы тщательно она ни мылась. Покорнейше благодарим, но Дезию это не устраивает. От этого аромата ей дурно становится.

— Надо подумать, — ответила Светлана.

— Ну что решила? — спросила Дезия на другой день.

— Я не могу так сразу. Сперва надо посмотреть.

— Нет ничего проще. Завтра папа приезжает за мной. Собери всё необходимое и поедем вместе.

«Почему бы не поехать? Детдом никуда не денется», — наконец решилась Светлана.

Дезия уступила Светлане место рядом с отцом, а сама устроилась сзади, чтобы вздремнуть.

Светлана с интересом посматривала по сторонам. За Калснавой шоссе извивалось от одного холма к другому. На вершине самого высокого из них отец Дезии остановил машину и вышел.

— Отсюда виден Гайзиньш. Видишь тот холм, что оброс лесом?

Вокруг был такой простор, что у Светланы перехватило дыхание. Золотые нивы, стога сена на изумрудных лугах, пастбище со стадами коров, озёра и леса, светло-голубая даль… Красное солнце медленно садилось за верхушки деревьев, разливаясь огненным заревом.

— Красота-то какая! Сколько раз езжу, всегда останавливаюсь и не могу налюбоваться, — сказал отец Дезии. — Завтра будет ветрено. Хоть бы дождя не было, собираемся рожь убирать.

— Ну, едем же, — поторопила Дезия. — Мама ждёт.

Вскоре, как на ладони, показался посёлок, где Дезия росла и ходила в школу. На одном склоне холма сверкал огнями клуб, на другом — светились окна жилых домов. Посреди посёлка в застеклённых витринах нового торгового центра отражался последний свет заката.

— Не думай, что у нас какая-то глушь. Тут и универмаг, и столовая, и ресторан с танцевальным залом, аптека, книжный магазин и даже ателье мод, да, да, не удивляйся, — хвасталась Дезия.

На излучине Крауи белели домики с красными черепичными крышами. У калитки мать Дезии встречала прибывших.

— Ну-ка, к столу, да поживее, — сказала она, расцеловав обеих девушек. — И баня уже готова.

— Да возможно ли это? — ужаснулась Светлана, заметив, что ртуть в термометре поднялась за сто градусов. — Яйцо варится при ста градусах. А тут человек.

Сухая жара обжигала глаза и грудь.

— Мы раз нагнали больше ста тридцати. Папа сказал, что это уж слишком, — смеялась Дезия. — А сейчас бегом в речку.

Вначале вода показалась ледяной, но вскоре стало так хорошо, что не хотелось выходить.

Три раза девушки бегали из бани в речку и обратно. Усталость как рукой сняло. Тело стало таким лёгким, что Светлане казалось, стоит ей поднять руки вверх и взмахнуть ими, словно крыльями, и она птицей взлетит в небо. Льняные простыни приятно холодили разгоряченное тело. В открытое окно с речки доносились всплески воды. Глубокую тишину не нарушали ни грохот трамваев, ни визг автомобильных тормозов.

«Если б у меня были такие родители, я бы угадывала любое их желание. Первая бы вставала и последняя ложилась», — засыпая, думала Светлана.

— Врач сказал, что моя нервная система надорвана и мне ничего нельзя делать целый месяц. Даже книги читать, — за завтраком сообщила Дезия.

— Интересно, отчего это она у тебя надорвана? — удивился отец. — Надо будет узнать у Эдиты.

Старшая сестра, к счастью Дезии, путешествовала по Средней Азии.

Прошло несколько дней, пока Светлана познакомилась со своими обязанностями. Ничего сложного и трудного не было. Девушка любила животных и работы не боялась. Женщины на ферме скоро привязались к ней и не скупились на добрые советы.

Но труд на ферме не был единственной заботой Светланы.

«Я должна стать знаменитой баскетболисткой. Тогда никто не посмеет смеяться надо мной», — с великим упорством она держалась этого решения, которое пришло к ней после долгих раздумий и сомнений. Каждый день она выполняла все упражнения по плану тренера. Дезия ещё сладко спала, когда Светлана рысцой бежала на ферму, которая располагалась в трёх километрах от дома. Первые дни приходилось время от времени останавливаться, чтобы перевести дыхание. Сердце сильно колотилось, и в боку кололо. Восемнадцать минут — никуда не годный результат. Через неделю сердце билось не так бешено, и достаточно было двух остановок: под большим дубом и на берегу озера. Результат стал четырнадцать минут тридцать секунд.

Дезия заметила, что Светлана вечерами, сидя у телевизора, время от времени шевелит губами.

— Что ты там бормочешь? — спросила она.

Светлана покраснела. Не желая выдавать свою тайну, она не призналась, что упражняла мышцы живота, десять-двадцать раз подтягивая и расслабляя их. Это также входило в план тренировок.

В посёлке была превосходная спортивная база: стадион, тир, открытый и закрытый плавательные бассейны, даже мототрасса. По вечерам там жизнь била ключом.

— Если тебя так тянет в спорт, почему не идёшь к нашим? — удивлялась Дезия.

— Не хочу, — резко ответила Светлана. Она стеснялась чужих.

На лужайке у реки отец Дезии приладил на столб баскетбольную корзину. По вечерам обе девушки соревновались, у кого больше точных бросков. Вначале у Дезии получалось лучше, но уже через неделю Светлана её переиграла.

— Конечно, тебе достаточно только руку поднять, и мяч уже там, — злилась Дезия, потеряв к игре всякий интерес. — Здесь можно одуреть от скуки, — жаловалась она. — Все только и знают, что работать с утра до вечера. Кино и танцы лишь по субботам.

Светлане же совсем не было скучно. В сумерках она в одиночку возилась с мячом, старалась забросить его в корзину издали, с разбегу или из-под кольца. Напоследок, отпрыгав свои сто раз через скакалку, купалась в речке и укладывалась спать. Рано утром она трусила на ферму, где бурые телята поджидали свою хозяйку. У каждого из них был свой нрав. Бычок с белой звёздочкой на лбу обычно стоял у ворот и мычал, требуя корку хлеба. Светлана прозвала его Шалуном. Бычок был вожаком у остальных. Когда Света почёсывала ему лоб, где пробивались маленькие рожки, телёнок в блаженстве закрывал влажные карие глаза и шершавым языком облизывал руку телятницы. Остальные телята толпились вокруг и тоже ожидали угощения. Опершись на свои крепкие ножки, Шалун их отталкивал.

Мать Дезии писала в больницу своей напарнице: «Поправляйся и будь спокойна. Твои подопечные в хороших руках».

— Слышишь, Света? Сегодня в клубе колоссальный фильм. Про любовницу одного поэта. Она в конце фильма сходит с ума.

Светлана от усталости еле держалась на ногах. День выдался жаркий. Телята вдруг стали носиться по выгону, выломали ворота и разбежались по лесу. Телятницы с большим трудом сумели загнать беглецов обратно, а Шалун исчез. Светлана обегала все ближайшие дворы, но не нашла его.

— Что-то не хочется, — сказала Света.

— Неблагодарная ты, — взорвалась Дезия. — Кто тебе такую работу нашел? Я, а ты со мной даже в кино не хочешь сходить.

— Ну хорошо, — вздохнула Светлана. — Но на танцы я не останусь.

В книгах написано, что любовь — счастье, что это самое прекрасное что дано человеку. А в фильме совсем иная любовь. Бедная леди Каролина! Она совсем обезумела, бегает за своим любимым, как собачонка. А тот, негодяй, вскружил женщине голову и бросил. Ещё нагло насмехается над ней. Если бы у Светланы был такой хороший муж, как у леди Каролины, она бы не посмотрела на другого, будь он тысячу раз знаменитым поэтом, певцом или актёром. Светлане стало жаль бедную Каролину и себя тоже. Потому что она такая бедная, некрасивая и несчастная. Потому что у неё нет своего дома, даже места нет, где выплакаться.

— Надо бы запретить законом показывать в субботний вечер такие мрачные вещи, — раздался сзади низкий голос.

Девушки оглянулись.

— Чао, Дезия. Миллион лет тебя не видел. Как дела?

— Чао, Марцис!

Светлана остолбенела: перед ней стоял парень, на голову выше её. Дезия рядом с ним выглядела первоклассницей.

— Вот это да! — грохотал Марцис. — Наконец, в нашем селе появилась настоящая девушка. Где ты её выкопала, Дезия? Познакомь же нас.

— Светлана Сермуксе — будущая портниха. Марцис Крастс — лучший тракторист колхоза и большой сердцеед.

— Это ты по своему личному опыту судишь? — сказал Марцис и покатился со смеху.

Он взял в ладони загрубевшую от работы руку Светланы, пожал её и внимательно посмотрел девушке в глаза.

— Первый танец за мной, — сказал он. — А сейчас извините, надо убрать стулья.

Стулья разместили вдоль стен, и кинотеатр превратился в танцевальный зал. Колхозный самодеятельный ансамбль занял своё мест о на сцене, и бал начался.

В интернате Светлане всегда приходилось танцевать за парня, потому что девчонок было больше, чем ребят. Теперь впервые за свои семнадцать лет она танцевала с мужчиной. Марцис уверенно вёл её среди танцующих пар. Светлана чувствовала, как совсем близко и сильно бьётся его сердце.

— Ну что, у нас не так, как на городских вечерах?

Светлана промолчала. Она думала, признаться или нет.

— Я никогда не была на танцах, только в училище, но это не в счёт.

Она не видела, как Марцис усмехнулся. «Непорочная дева», — подумал он.

— С вами хорошо танцевать, — сказал он громко, чтобы перекричать грохот оркестра. — В нашем селе одни пигалицы, едва до живота мне достают. Приглашаю на все танцы, можно?

— Можно, — ответила Светлана, удивляясь сама себе. В обществе этого парня она чувствовала себя уверенно и свободно.

В антракте, когда музыканты отдыхали и подкреплялись, оба присоединились к весёлой компании в буфете. Марцис поставил на стол бутылку шампанского и огромный торт.

— Вот это я понимаю. Браво! Сразу видно, передовик, — его жест встретили ликованием. Бедные школьники, которым родители выделяли на карманные расходы лишь считанные рубли, не могли позволить себе чего-либо подобного.

— Пей, Света, не изображай святошу, — подначивала Дезия, — потому что «хороша молодость, но она не вернётся…», — запела вдруг она, и все подхватили.

После танцев Марцис, как полагается, провожал свою даму домой. Дезия куда-то исчезла.

— Вам не холодно? Возьмите пиджак.

Пиджак Марциса пропитался запахом табака и одеколона «Шипр».

— Я тоже три года назад окончил профтехучилище механизаторов. Меня с детства тянуло к технике. А брат учился в медицинском. Я в прошлом году напоролся на древнее кладбище, по меньшей мере, тысячелетнее. Брат, как ненормальный, собрал там косточки, потом тщательно перемыл их мылом и сделал скелет. Он до сих пор стоит в углу комнаты, Мать со страху туда ни ногой, а брат щупает косточки и зубрит их названия по-латыни. А их в одном черепе сто. С ума можно сойти, пока всё это вызубришь.

— А у меня с учёбой не очень, — призналась Света.

— Зато работа спорится, я знаю. Моя мама — тоже телятница. Раньше она доила коров, а под старость перешла к телятам. Сейчас она больна, а вы её заменяете. Дом у нас старый, далеко от посёлка, но место красивое, на берегу озера. Хотите, я завтра заеду за вами и покажу?

Светлана промолчала. Разве удобно ехать с парнем, которого видишь впервые? Что о ней подумают его родственники?

Дом Дезии утопал в темноте. Собака лизнула руку девушки, ради приличия немного порычала на Марциса и полезла обратно в конуру.

— Спокойной ночи, — парень притянул девушку к себе и поцеловал в крепко сомкнутые губы.

Светлана прижалась к стене дома и закрыла глаза.

«Боже мой, ещё есть на свете девушки, которые в свои семнадцать лет не побывали на танцах и ни разу не целовались, — размышлял Марине по дороге домой. — Какие у неё глаза! Как у ребенка, доверчивые и преданные».

В мыслях он перебрал своих прежних знакомых. В компании те девицы выпивали наравне с парнями и высокой нравственностью не отличались. Какое-то время с такой провести можно, но всю жизнь — спасибо!

Светлана не могла уснуть. Она вспоминала каждый миг этого необыкновенного вечера: несчастную Каролину, знакомство с Марцисом, странное ощущение, когда сильные руки парня обхватили её, наконец, прощание. Так вот он какой, её первый поцелуй, горячее прикосновение к губам. Тайком она завидовала подругам, рассказывавшим о своих похождениях с мальчиками. А Марцис — не мальчик какой-нибудь. И ей зимой исполняется восемнадцать. Через неделю она уедет. Марцис её забудет, станет провожать домой другую девушку и целовать её на прощанье. А она будет вспоминать его всегда, всю жизнь.

Дезия явилась на рассвете.

— Ты ещё не спишь? Скажи маме, что мы пришли вместе, до двенадцати, ладно? Я ужасно замёрзла. Пусти меня к себе погреться. Как у тебя тепло! Мы с одним парнем бродили по берегу реки.

От Дезии сильно несло алкоголем.

— Вот это мужчина! Как он меня целовал! Губы, грудь… Наконец, я испытала настоящее чувство. Что значит — оказаться в руках опытного мужчины! Два года назад это было совсем не то, пустая возня. Хочешь, я тебе всё расскажу? В ночь после выпускного мы оба хватили лишку и решили попробовать. Ни он, ни я не знали, как надо. Мне было даже неприятно и больно. Никакого блаженства, как пишут в книгах.

— И тебе не было страшно? — удивилась Светлана.

— Тогда нет. Но потом… Дрожала от страха за последствия. Слава богу, обошлось. Зато теперь… Ой, Света, об этом невозможно рассказать. До сих пор мурашки по телу. Жаль, что он женатый. Говорят, жена — настоящая гадюка, ревнивая до ужаса. А мне наплевать.

«Ну что она говорит? — ужаснулась Светлана. — Это всё неправда. Дезия совсем не такая. Она всё выдумала».

— Маме ни слова, поняла? И с Марцисом поосторожнее, он ужасный бабник.

— В каком смысле? — Светлана хотела знать о своём новом знакомом как можно больше.

— Говорят, в соседнем колхозе у одной доярки от него ребёнок, а он и знать не хочет. Все они, мужчины, в этом отношении одинаковы. Добьются своего и сматывают удочки, а ты выкарабкивайся, как знаешь.

Светлана молча обдумывала услышанное. У Марциса внебрачный ребёнок, и он его не признаёт?! А я, дура, позволяла ему целовать себя, даже глаза закрыла от удовольствия. Пусть он катится к чёрту! Девушке стало так жаль себя, что слёзы покатились сами собой.

Светлану разбудил настойчивый телефонный звонок. Был десятый час. «Опоздала на работу», — как молния, промелькнула мысль. Но вспомнив про выходной, она с облегчением вздохнула.

Звонили с фермы. Пропавший породистый бычок так и не вернулся. Её Шалун! Света быстро оделась и выбежала из дому. Мать Дезии возилась в цветнике, отец во дворе мыл машину.

— Надо искать, — решила мать. — Отец, подкинь нас до фермы и разбуди Дезию, пусть поможет.

К обеду пропавшего телёнка нашли в заросшем озере в нескольких километрах от фермы. Увязнув по самую морду в тине, он жалобно мычал.

Спасатели пытались добраться до него, но сами увязли по пояс.

— Нужны верёвки. Света, сбегай в тот дом на горе, принеси вожжи и позови какого-нибудь мужчину.

Света, вся в грязи, вбежала во двор и в упор столкнулась с Марцисом.

— Что случилось? — заволновался парень.

Светлана, думая про несчастного бычка, забыла обо всем на свете.

— Нужны верёвки… И помощь. Теленок завяз в болоте. Вытащить надо.

— В каком болоте?

— Тут, внизу.

Марцис схватил моток верёвки и побежал вниз по склону. Светлана за ним. Наконец, беглеца вытянули на сухое место. Несчастный был так измучен, что не смог идти. Пришлось разыскивать грузовик. К вечеру, когда путешественник, помытый, накормленный и обласканный, лежал на сухой соломе, спасатели посмотрели друг на друга и громко рассмеялись.

— Ничего не поделаешь, придётся топить баню. Прошу всех ко мне, — пригласила мать Дезии.

Полный приключений день закончился дружеским ужином у камина. После бани ели жареную на вертеле свинину с хрустящей корочкой и закусывали сочными помидорами и огурцами. Люди рассуждали о хорошем урожае ржи, о том, что настало время браться за яровые и что картошка нынче будет на славу.

— Мне жаль, что ты так скоро уезжаешь, — поймав, наконец, девушку за руку, громко, чтобы все слышали, сказал он.

— А мне нисколько.

Марцис удивленно и непонимающе посмотрел на Свету. Она смутилась и убежала в дом.

В день отъезда Светланы Марцис привёз ей полную корзину с отборными яблоками и букет георгин.

— Это тебе, — он преподнёс цветы.

— Не надо, — отказалась Светлана.

— От моей мамы. В благодарность за хорошую работу.

— Чудесный парень, — нахваливали Марциса родители Дезии, — вежливый, работящий, и характер покладистый, в родителей пошёл. Девушка, на которой он женится, будет очень счастлива. — Мать Дезии посмотрела на дочь и вздохнула.

— Не мой тип, — сказала Дезия заносчиво. — И вовсе он не такой паинька. Ходят всякие слухи…

— А ты не болтай, — разозлившись, прикрикнул отец.

— Ты, Светочка, стала мне, как дочь, — на прощанье обняла девушку мать Дезии.

Хорошо, что в этот момент она не видела лица дочери. Дезия испытывала ревность и явное раздражение.

Светлане сельская жизнь пришлась по душе. Да и заработок оказался неожиданно большим. Последний учебный год девушка могла не подрабатывать.

* * *

В то время, когда Света ухаживала за телятами, а Даумант в спортивном лагере обретал потерянную спортивную форму, ансамбль девушек собирался в концертную поездку по Сибири. Долго обсуждали и спорили, какие платья брать с собой.

— У нас все с длинными рукавами — и оранжевые, и в клетку. А там июль — самое жаркое время года.

— Да ты что, это же Сибирь!

— Ну и что? Летом там теплее, чем у нас.

— Девочки, давайте сошьём цветастые ситцевые платья, длинные, пышные, с кружевами.

— А где ткань возьмём?

— Поговорим со старшим мастером. Может, она что-нибудь сообразит.

И старший мастер действительно сообразила. Художница базового предприятия нарисовала модель по самой последней моде. Кристина Яновна помогла сделать выкройки. Девочки шили и пели.

— Ну как мы выглядим? — нарядившись в обновы, предстали они перед строгой комиссией: директором, концертмейстером и дирижером.

— У Инты под мышками тянет.

— Я не буду поднимать руки, никто не увидит.

— Нельзя позорить училище, — сказала Кристина Яновна. — Не велика беда. Распорем, выпустим, и всё будет в порядке.

Надо было хорошо обдумать, что взять с собой. Такое далёкое путешествие — дело не шуточное.

— Я всё записала. Получается огромная куча: джинсы, джемпер с длинными рукавами (вечера там прохладные), обычное платье, два платья для выступлений, две пары туфель, бельё. С ума можно сойти! В одни чемодан всё это не помещается, — жаловалась Пита.

— А ты сядь на чемодан и прижми как следует.

— Я уже пробовала, ничего не получается.

— А ты посади свою маму.

Девочки, представив это зрелище, засмеялись, потому что мать Инты занимала в трамвае два места.

— Не забудьте средство от комаров! — напомнила Вия Артуровна. — Там всяких мошек и москитов тьма-тьмущая!

— Как будто без тебя не обойдутся, — ворчал Найковский. — Могла бы и дома остаться, за Роландом присмотреть.

— Пусть едет, хоть мир посмотрит, — мать на сей раз была на стороне Байбы. — А мы сами управимся.

— Опять в доме будет беспорядок.

— Ты знаешь, мне жаль, что у меня нет голоса. Счастливые, Сибирь увидите, — провожая подругу, сказала Даце.

— Я напишу тебе.

— Каждый день по письму, девочки. Обещаете?


Глава одиннадцатая

Сомнения

<p>Глава одиннадцатая</p> <p>Сомнения</p>

Тренер по баскетболу Крум ходил угрюмый, неразговорчивый. И не без основания. Честь училища и его лично были под угрозой. Этим летом закончили учёбу самые лучшие баскетболистки. Команда осталась без центрального нападающего и защитника. Пока натренирует новеньких, пройдёт время, и ещё неизвестно, найдётся ли достойная замена. В училище швейников поступали, в основном, девушки, не отличавшиеся ростом, а те, что повыше, бог знает почему, выбирали себе более мужские профессии. Правда, уже несколько лет их команда занимала первое место в районе среди профессионально-технических училищ. Но, кажется, это в прошлом. О Светлане он забыл совершенно.

— Ты регулярно тренировалась? — спросила Ливия Робертовн Светлану на первом уроке физкультуры.

Она кивнула.

— Тогда идём к тренеру, он как раз набирает новую команду.

— Ну-ка, начнём со штрафного броска.

Света взяла мяч, встала на линию и закинула мяч в корзину.

— Ещё раз!

— Пожалуйста, — для неё это было пара пустяков.

— Дальний бросок!

Девушка отошла к центру. Мяч потанцевал по краю и вошёл в корзину.

— Здорово!

— Я говорила! — Ливия Робертовна довольно улыбнулась.

— Где мои глаза были? Такую девушку раньше не заметил! — упрекал себя тренер Крум. — Придётся изрядно попотеть. Хватит ли у тебя силы и выдержки?

— Не знаю, — Светлана по своему обыкновению пожала плечами.

С помощью Ливии Робертовны команда через несколько недель была укомплектована.

— Тренировки четыре раза в неделю в спортивном зале «Трудовых резервов». И безо всяких фокусов и опозданий!

Трудности не заставили себя ждать. Получив мяч, Светлана тотчас же старалась забросить его в корзину, не считаясь с товарищами по команде. Это никуда не годилось. Победить можно только коллективной игрой. Эту азбучную для остальных истину Светлане ещё надо было освоить.

Тренер водил своих подопечных на соревнования лучших команд и прямо на месте анализировал их игру, тактику борьбы и допущенные ошибки. Со стороны всё казалось ясно и просто, но на площадке Светлана терялась, пропускала мячи и расстраивалась до слёз.

— Подача, подача, обманное движение, в корзину! Молодчина, Света. Из тебя получится хороший центральный нападающий. Ещё раз. Защита, не спи. Веди! Темп, давай темп! Бросок! Ну, как без рук!

— Мяч сегодня будто заколдованный.

— Не мяч, а вы сами заколдованы, наверно, теми парнями, которые околачиваются тут, в вестибюле. Ладно, на сегодня хватит. В душевую и по домам! И чтоб по улицам не болтались! Матери беспокоятся, почему это тренировки затягиваются до полуночи. Что я им скажу?

На соревнования, где впервые участвовала Светлана, явилась почти вся вторая группа. Обе команды были ещё слабы, но всё-таки это были настоящие соревнования с судьями и болельщиками. В начале игры Светлана сидела среди запасных игроков, но вскоре тренер выпустил её на площадку.

Команда швейников победила со счётом 34:32.

— Молодец, Света, — ревела вторая группа.

Светлана сияла. Не осталось и следа от былой медлительности. Это была совсем другая девушка: пружинистый прыжок, быстрая реакция, порывистость. И когда только она успела овладеть всем этим?

— А знаете, на площадке наша дылда выглядит совсем не страшно, — произнесла Дезия.

— Смотри, ещё раз назовёшь её так — получишь, — рассердилась Элита.

— От тебя, что ли?

— От нас обеих, — поддержала Элиту Инна.

Подруги по общежитию решили не давать в обиду новую спортивную звезду.

— Жаль, что она не начала заниматься раньше, лет пять назад. Была б ещё одна Ульяна Семёнова. А теперь… Эту зиму ещё поиграет в команде училища, а потом начнёт работать, и кто знает, что будет потом, — сетовал тренер Крум.

— Да, баскетбол — игра молодых. Я знаю только одно исключение — Янис Круминьш. Он тоже поздно начал, но в тридцать четыре года завоевал свою третью олимпийскую медаль, — подтвердила Ливия Робертовна.

* * *

— Тебе письмо, — сказала однажды секретарша Марта.

Писала мать Дезии.

«Дорогая Света! Пишу тебе по поручению правления колхоза. Прошлым летом мы убедились, что ты серьезная, добросовестная, сознательная девушка. Нашей пошивочной мастерской нужна хорошая портниха. Колхоз предлагает платить тебе стипендию и выделить квартиру, если после окончания училища ты согласишься поселиться у нас. Не скрою, я надеялась на своих дочерей, но они, к сожалению, предпочитают жить в городе. Через неделю отец собирается за Дезией. Приезжай и ты, тогда всё обговорим. Марцис часто вспоминает тебя и шлет самый сердечный привет».

Это письмо ошеломило Светлану. Ей не было жаль города. Напротив, ей не хватало травы, чтобы бродить по ней босиком, а от воздуха, наполненного дымом и гарью, першило в горле. Город она бросила бы хоть сейчас. Но как быть со спортом, со своей большой мечтой об успехе и славе?

Несколько дней Светлана ходила как оглушённая. Что делать? Ни о чём другом она думать не могла. В результате: двойка по физике, двойка по математике и даже по истории.

В группе заволновались. Первое место в четверти по всем показателям, казалось, было обеспечено и — на тебе! — три двойки подряд.

— Я исправлю, только Кристине Яновне не говорите! — умоляла Света.

Но Даце была неумолима.

— Потом дашь объяснение всей группе!

У расстроенной до слёз Светланы работа тоже не спорилась.

— Разве ты не видишь, что у платья один бок длиннее, другой короче? — отругала её Кристина Яновна.

Светлана вздохнула и стала распарывать. Это были трудные часы.

— Ну, рассказывай! Что с тобой происходит? — спросила Даце, когда рабочие места были прибраны и платья висели в шкафах.

— Да, я совсем одна. У других родители, бабушки, тётушки. А мне не с кем посоветоваться, — всхлипывая, начала Светлана.

— Как это не с кем? А все мы, Кристина Яновна, Юрате Мартыновна?

Светлана достала из кармана рабочего халата смятое письмо. Даце пробежала глазами по строкам, потом прочла его всей группе. Девушки долго молчали. Вопрос был серьёзный: решалась судьба подруги.

— Я бы на твоём месте не думала ни минуты, — первой заговорила Кристина Яновна. — Работа та же, что и в городе. Здесь ты годами будешь жить в общежитии вместе с другими, а там предлагают квартиру.

— А я бы на месте Светы ни за что не поехала, — заявила Инна. — Мне эта деревня ужасно надоела. Летом ещё ничего, а осенью и весной грязь по колено. Из дома в школу и обратно вдоволь набродилась по ней, на всю жизнь хватит. В городе другое дело.

— Это всё ничего, мне в деревне нравится. Вот только как быть с баскетболом? — заикнулась Светлана.

— Разве там нет спортивного зала?

— Есть, конечно. Даже лучше, чем в училище.

— Кто ж тебе запрещает заниматься спортом?

— Да, но… — начала было Света и остановилась. Рассказать о своей заветной мечте стать знаменитостью она постеснялась.

Но Даце как будто угадала мысли Светланы.

— Слава спортсмена коротка. Не успеешь стать знаменитой, как хочешь-не хочешь пора уходить из спорта. Другие — моложе и проворнее — идут на смену.

— А как же Сильвия Кродере? Она играла до двадцати девяти лет. А Дзидра Карамышева даже до тридцати четырёх. Мне же только семнадцать.

— Ну, Карамышева — исключение.

На следующий день Света спросила:

— Дезия, ты в субботу вечером поедешь домой?

— Да. Ну и что?

— Я поеду с тобой.

— Ничего не выйдет. Машина уже занята. Едет Эдита со своей подругой.

В субботу вечером Светлана позвонила Дезии. Ответила Эдита.

— Дезия уехала домой. Кто её спрашивает?

— Света. А она одна поехала?

— Да.

Светлана повесила трубку. Ну и противная же эта Дезия! От зависти на всё способна. Светлана взяла чистый лист бумаги и села за письмо:

«Милая тётя Ирма! Пожалуйста, сообщите правлению колхоза, что я очень благодарна и с удовольствием принимаю их предложение. К сожалению, сама приехать не смогла, так как Дезия сказала, что в машине нет места. Прошлое лето было самым прекрасным в моей жизни. Спасибо большое вам за заботу обо мне. Сердечный привет всем работницам фермы. Моему милому Шалуну дайте, пожалуйста, корочку хлеба.

Ваша Светлана Сермуксе».

В тот же вечер Светлана опустила письмо в почтовый ящик.

* * *

— Где Света? — спросила мать Дезию, когда машина въехала во двор.

— Не приехала.

— Как не приехала? С ней что-нибудь случилось?

— Что ты волнуешься, мама? Нужна Свете твоя деревня! У неё в голове баскетбол и больше ничего. Даже двоек нахватала столько, что пришлось отчитываться в комитете комсомола.

— Не может быть. Ты что-то скрываешь. Ну-ка посмотри на меня.

— У тебя одна Света хорошая, а родная дочь — никто, — со злостью крикнула Дезия и ушла в дом.

— Почему она у нас такая, отец? Злая, завистливая, ленивая. Совсем распустилась.

— Разбаловали, мать. К работе не приучили вовремя. Росла сама по себе, что хотела, то и делала.

— А как же Эдита?

— За Эдиту бабушке спасибо. С малых лет её ко всем делам привлекала.

— Тысячу телят вырастила за эти годы, — с горечью сказала мать Дезии, — а свою дочь не сумела, проглядела.

— Не горюй, мать! Не всё потеряно. Может быть, ещё не поздно.

— Боюсь, что поздно, — мать углом передника вытерла слёзы.

На третьем курсе воспитанники шили только по индивидуальным заказам. Это было гораздо интереснее, чем однообразная массовая продукция.

В училище были свои постоянные заказчики, которые к неудачам юных мастериц относились терпимо. Заказы принимали мастера.

— Интересно, как выглядят женщины, которым мы шьём эти платья, — сказала Байба сидящей рядом Даце.

— Это можно представить по размеру, по выбранному фасону. Например, моя высокая, полная и, наверняка, пожилая женщина, потому что фасон скромный. Серьёзная: выбрала серый цвет. Придерживается старой моды: теперь такие воротнички не носят. Может быть, учительница.

— А у меня худенькая девушка, наверняка, блондинка. Им идёт голубое. И легкомысленная. Посмотри, сколько воланов. Ох, и намучилась я с ними!

— Пойдём к Кристине Яновне, спросим, угадали мы или нет?

— Ты думаешь, она скажет?

— А почему бы нет?

— Байба почти угадала. У неё выпускное платье для девушки. А у тебя, Даце, заказчица работает в каком-то министерстве.

Некоторое время подружки шили молча, Байба боролась с непокорными воланами. Даце тщательно обрабатывала ворот. Ткань была сыпучей, и поэтому требовалась осторожность.

— Жаль, что из нас готовят только исполнителей. Кто-то выбирает фасон, другие кроят, а нам остаётся только сшить. Всего важнее и интереснее — выбрать модель, соответствующую росту, возрасту и характеру человека. Мне бы хотелось всю работу от начала до конца делать самой. А тебе?

— Не знаю, я об этом не думала.

— Мама говорит, что надо ехать в Таллин, там учат моделированию.

Дверь открылась, и какая-то девушка позвала:

— Мастера Лиепу просят в приемную.

В помещении, где оформляют заказы, сидели старший мастер и незнакомая женщина.

— Импортный трикотаж, — клиентка показала на яркую цветастую ткань. — Я хочу так, — она открыла толстый итальянский журнал мод «Linea» и острым, тёмно-красным ногтем указала на экстравагантную модель.

Кристина Яновна критически оценила полноватую фигуру клиентки, прикинула возраст, который приближался к среднему, и не знала, что ответить.

— Можно посмотреть? — попросила она журнал.

— Прямо из Италии. Муж привёз.

— Вот ещё очень приятная модель.

— Нет, она слишком простая, слишком обычная. Мне нужна пошикарнее.

Мастер тайком вздохнула, сняла мерку и назначила день примерки.

— А нельзя пораньше? — клиентка была недовольна.

— Девочки очень загружены. Да и опыта у них ещё маловато.

— А для чего же вы?

Мастер промолчала, стоило ли рассказывать о том, что у двадцати восьми воспитанниц в голове ещё песни, любовь, танцы и разные другие занятия, гораздо интереснее шитья.

— У меня иные обязанности, — ответила коротко.

— А я заплачу дополнительно.

Кристина Яновна покраснела.

— Я не швейцар в ресторане, и чаевых у нас не берут.

Дама удивленно подняла брови.

— Какие чаевые? У нас доплата за срочность в порядке вещей: срочная стирка, срочная химчистка — всё стоит дороже.

— Здесь училище.

— Ну нет, так нет. — Дама пожала плечами и важно удалилась.

Мастер нехотя принялась кроить. Обычно работа шла как по маслу, но на этот раз не везло.

«Каких только людей нет на свете? Большинство честно работают и иногда еле концы с концами сводят, а некоторым, как в сказке, золотые монеты с неба падают».

В мастерской все девушки усердно работали. Только Дезия со скучающим видом подпиливала ногти.

Мастер выложила перед ней раскроенную ткань.

— Смотри, не испорти. Это дорогая ткань, которую у нас не купить, И не надейся на чью-то помощь. Чтоб каждый шов сама, своими руками. Покажи, наконец, на что ты способна.

Дезия нехотя приступила к работе. До конца практических занятий оставалось ровно два часа шестнадцать минут.

Мягкая ткань была приятна на ощупь. Дезия сметала основные швы и надела платье на себя.

— Ну как?

— В него войдут две, а то и три таких, как ты, — засмеялась Даце.

— Ну, не скажи, сейчас в моде балахоны.

— Подойди-ка сюда, посмотрим, — приказала мастер. — Так я и думала. Тяп-ляп, и готово! На один шов припуск узкий, на другой — широкий и примётано неаккуратно. Стежки должны быть маленькие, а то платье на первой же примерке с плеч свалится. Распори и сметай заново.

— И чего это она на меня взъелась? — прошипела Дезия.

— Ты что-то сказала? — спросила мастер.

— Нет, ничего.

«Шить она научится, но хорошей портнихой, кажется, никогда не станет, — подумала Кристина Яновна, глядя вслед Дезии. — Ищет легкой жизни».

А вслух сказала:

— Спойте, девушки, что-нибудь повеселее. Мне сегодня как-то грустно на душе.

— Ещё три недели и новогодние каникулы. Не верится, правда, девочки? — заговорила Даце после песни. — Если мы и на этот раз будем первые, поедем на экскурсию в Москву.

Большинство девушек в столице ещё не бывали.

— Я прямо с поезда и на Красную площадь, — размечталась Светлана.

Дезия молчала. Москва её не особенно интересовала: вместе с отцом и старшей сестрой она изъездила её вдоль и поперек. Тогда девочки не могли предположить даже, что именно из-за Дезии желанная экскурсия не состоится.

На первой примерке заказчица попросила ушить платье в боках.

— Не будет ли узко? — засомневалась мастер.

— Не будет. У меня есть импортный корсет.

Кристина Яновна тщательно булавками отметила места боковых швов, подправила плечевые швы и рукава.

На этот раз Дезия действительно старалась. Даже роман в ящике стола оставался нетронутым. Все швы были тщательно обмётаны.

— Видишь, если захочешь, то можешь работать прекрасно, — похвалила мастер.

А тем временем приближались неприятности и не только для Дезии и всех девушек, но и для их любимого мастера.

На следующей примерке дама, едва втиснувшись в платье, всплеснула руками:

— Ужас! На кого я похожа?! Так изуродовать человека! Бока выпирают. Живот торчит, как у беременной. Плечи опущены. Вы разве не знаете, что сейчас в моде прямые плечи?

— Но вы же сами… — попыталась возразить мастер.

— Что «я сама»? Вы портниха, а не я. Вы должны были предусмотреть.

— А где же ваш импортный корсет? — Кристина Яновна попыталась выйти из неприятного положения.

— Какой корсет? Вы бредите? — клиентка распалялась всё сильнее.

— Успокойтесь, ничего страшного. Мы исправим. Распорем, выпустим ткань в боках. Запас у нас есть.

Дама успокоилась и обещала прийти через несколько дней.

Кристина Яновна, расстроенная, долго сидела в примерочной. Она почувствовала себя плохо.

«Только не волноваться, всё будет хорошо», — успокаивала она себя.

— Принеси мне стакан воды, — попросила она мастера Крауклиса, заглянувшего в примерочную.

— Тебе плохо? Я позову доктора.

— Не нужно, пройдёт. Не в первый раз. Наверно, опять давление поднялось.

Кристина Яновна запила водой таблетку.

— Пора на пенсию, — она грустно улыбнулась. — Жаль расставаться с училищем. Полжизни отдано — сам знаешь.

Забрав злосчастное платье, мастер медленно поднялась в мастерскую.

— Распори боковые швы и грудные вытачки. Только осторожно, не испорти ткань, — сказала она Дезии. — Платье узко.

Дезия взялась за работу. Спустя немного времени её глаза от испуга сделались ещё круглее: на месте шва на ткани остался широкий отчётливый след от иглы.

— Горе ты моё! — простонала Кристина Яновна. — Кто же такую тонкую ткань шьёт толстой иглой?! Всё пропало! Тут уже ничем не поможешь.

— Вот тупица! Где только твои глаза были? — напали на Дезию девушки.

— Да я вельветовое платье шила. Мне и в голову не пришло сменить иголку, — оправдывалась Дезия.

— Тебе что? Кристина Яновна вон как переживает.

— Попробуй смочить, — посоветовала Даце, — может, дырки на месте шва затянутся. Да не платье! С ума сошла? Сначала возьми тряпочку.

Девочки с надеждой наблюдали, как Дезия намылила тряпочку, тщательно потёрла её и выполоскала. Даце собственноручно положила утюг на влажную ещё тряпочку и потом подняла её к свету.

— Всё равно заметно, — вздохнула она. — Не видать нам теперь Москвы.

— Нашла о чём горевать, — надменно сморщила нос Дезия. — Что там такого?

— Молчи уж, — прервала её Светлана, которая больше всех мечтала о поездке.

На другой день несчастная Кристина Яновна с платьем в руках зашла в кабинет директора.

— Обегала все комиссионки, точно такой ткани нигде нет. Есть похожая, но я без ведома той дамы не осмелилась купить. Что теперь будет?

— Извинимся, оплатим стоимость.

— Она на этом не успокоится. Как-никак жена большого человека.

— Кристиночка, дорогая, не волнуйтесь. Как-нибудь уладим. Не ошибается тот, кто ничего не делает.

— Могла ли я подумать, что выпускница, без пяти минут портниха с дипломом, допустит такую грубую ошибку? Впервые в жизни со мной такое. От стыда всю ночь глаз не сомкнула.

— Успокойтесь, идите домой, отдохните. Когда дверь закрылась, Вия Артуровна, тяжело вздохнув, подняла трубку телефона.

Ни мастер, ни девушки второй группы так никогда и не узнали, как она уладила это дело. Но дама с претензиями в училище больше не появилась.

Около недели Дезия ходила молчаливая, удрученная, потом вообще перестала ходить в училище.

— Неужели она так сильно переживает тот случай с платьем?

— Глупости, это на неё не похоже.

— Почему же тогда не появляется?

— Надо навестить её. Элита, это твоя обязанность.

Элита согласилась без особого восторга.

— А у меня суперновость! — сообщила она на следующее утро.

— Какая? Не тяни!

— Дезия выходит замуж.

— Ой, умираю. Выкладывай скорее.

— Еду в Иманту. Дверь открывает сама Дезия. На ней шелковый халат с разноцветными попугаями, длинный, до пят. На столе в хрустальной вазе шикарные розы. Она угощает меня импортными шоколадными конфетами. «Я уже объелась», — говорит, а я такие впервые вижу. «Почему не ходишь в училище?» — спрашиваю. «Потому что противно», — отвечает. Я, конечно, немею. А она выпаливает: «Я выхожу замуж!».

— За кого?

— За директора универмага где-то в провинции. У него автомашина и двухэтажный дом.

— Наверно, старикашка с лысиной и круглым животиком, — усмехнулась Даце.

— Дезия сказала, что ему за тридцать, одевается модно и весёлый по натуре.

— А я бы такого старого не хотела.

— Я тоже. И вообще, я выйду замуж только по любви, — сказала Байба и густо покраснела.

— А ты думаешь, Дезия по расчёту?

Байба пожала плечами.

— Дезия всегда к сексу относилась легко.

Светлана вспомнила, о чем Дезия рассказывала ей прошлым летом, и только теперь поняла, что это была правда. Интересно, это тот самый или нет?

— Вот дура! Потерпела бы несколько месяцев до окончания училища, — рассуждала Даце.

— Кто знает, может, нельзя ждать.

— Постыдилась бы!

— Откуда она этого папашу выудила?

— На каком-то сельском балу, — рассказывала Элита. — Он как увидел её, так больше и не отставал. С женой развёлся. Каждую неделю ездит в Ригу с розами и дорогими подарками. Сначала Дезия о замужестве и слышать не хотела, а он всё уговаривал, жить, мол, будет, как принцесса, только что птичьим молоком не соблазнял. Бенедикт достал уже и свадебное платье, присланное «оттуда». Фата кружевная с белыми ромашками по последней заграничной моде.

Через несколько дней в училище явилась сама невесте. Девочки узнали её не сразу: шуба под лису, французские сапожки, американское трикотажное платье.

— Через месяц свадьба и — чао, старая жизнь! — сообщила Дезия. — Мне здесь всё осточертело. Хочу быть свободной и жить, как мне нравится.

— Слушай, но ведь тебе ещё нет восемнадцати? — спросила Даце.

— Ерунда! Бенис обещал всё уладить. У него везде блат. Он потерял голову от счастья. Я только заикнусь о чем-то, а он уже бросается исполнять. Как собака, которой кость кинули. А как он умеет любить! С вами о таких вещах говорить нечего, всё равно не поймёте.

— Ой, детка! Иногда лёгкая жизнь становится тяжелее самой тяжелой, — вздохнула Кристина Яновна. — Надеюсь, что твоя будет счастливой!

— Да, да, да! — воскликнула Дезия и вдруг заплакала.

* * *

На свадьбу Дезии поехали Даце и Байба. После зимних каникул девушки узнали, как всё было. Дом был полон гостей. Танцы, пение, кража невесты, — всё, как принято на свадьбе. Молодой муж, пожалуй, ничего, но его мать… Старая, костлявая женщина в длинном, наглухо закрытом, чёрном платье, с золотым крестом на груди. Тонкие губы плотно сжаты, седые волосы стянуты в пучок на затылке. Дезия попросила подруг несколько дней погостить, помочь прибраться в доме. А старуха глаз не спускала с них, наверно, боялась, как бы чего не украли.

Но об одном Байба и Даце умолчали.

Однажды ночью к ним в комнату вбежала Дезия.

— Спасите, он меня убить хочет!

Бенедикт выглядел страшно: волосы растрёпаны, лицо красное от гнева.

— Будешь рожать, как миленькая. На ключ запру.

— Не хочу, не хочу, не хочу, — кричала со злостью Дезия, набросившись с кулаками на мужа.

— Простите, девушки, — извинился молодой муж, — небольшая семейная сцена.

Взяв плачущую жену на руки, как маленького ребенка, он вынес её из комнаты.


Глава двенадцатая

Экзамены

<p>Глава двенадцатая</p> <p>Экзамены</p>

С тех пор, как много лет назад умерла жена, училище стало для мастера Крауклиса родным домом. Вся его жизнь проходила здесь, в мастерской со шкафами вдоль стен, со старыми столами, за которыми под тихое жужжанье швейных машин трудилось не одно поколение. В течение трёх лет воспитанники становились близкими и родными, как собственные дети. Боль и грусть при расставании с ними сменялись радостью и удовлетворением от того, что именно он обучил их профессии. Вот и эти тоже скоро расправят крылья и разлетятся кто куда. Сначала будут присылать письма, поздравлять с праздниками, потом забудут. У каждого появятся новые заботы, семья, дети. Уйдут эти, осенью придут другие, и снова всё повторится: радость за первый прямой шов, тайные слёзы и злость, если что-то не выходит. Во времена его молодости ремесло усваивали украдкой от мастера. Мастер был заинтересован по возможности дольше держать при себе дешевую рабочую силу, поэтому не спешил с обучением. Не то что теперь, сразу тебе и образование, и профессия. И всё бесплатно.

— Ну как? — спросил Том, выложив перед мастером приготовленный ко второй примерке пиджак. Мастер тщательно проверил работу.

— Неплохо, всё правильно. Из тебя, Том, со временем получится отличный портной, но ты никогда не станешь мастером своего дела, как твой отец.

— Почему?

— Для тебя главное — выгода: сколько ты получишь за работу, а для твоего отца самое важное, насколько хорошо будет чувствовать себя человек в сшитой им одежде. Твой отец вкладывает всю душу в свою работу.

— Прошли те времена, когда эта душа чего-либо стоила. Таких, как вы и мой отец, можно сосчитать на пальцах одной руки. Теперь деньги в цене. Даже в больнице тебе утку не поднесут, если не заплатишь. Большинство работает ради денег. Вот конвейер на заводе. Попробуйте полюбить винтики, которые надо закручивать день за днём, год за годом. Некоторых тошнит при виде их. Нет, если уж продавать себя, то по возможности дороже. Поэтому я и выбрал профессию портного. Если у меня будут деньги, я смогу всё: отправиться на южный курорт, в заграничное путешествие, приобрести роскошную мебель, картины, обедать в дорогих ресторанах…

— Философия эгоиста, — прервал его мастер.

— Почему эгоиста? Я хорошо делаю своё дело и требую, чтобы мне хорошо заплатили.

— У человека только один живот.

— Это да. Но мне не всё равно: есть котлету с макаронами в душной столовой, или курицу с шампиньонами в ресторане «Интурист». И совсем не всё равно: надеть пиджак, который выпускает фирма «Дзимтене» тысячами, и все похожи, как куриные яйца, или сшитый по новейшим заграничным образцам и подогнанный точно по моей фигуре. По улицам ходят тысячи одинаково одетых людей. Смотреть противно. За границей, например, каждую модель выпускают небольшими партиями.

— В одном, пожалуй, ты прав. Мало у нас ещё мастерских, где шьют по индивидуальным заказам. И швейная промышленность отстает. Вот и борись за её реорганизацию. Закончишь институт, станешь высококвалифицированным специалистом…

— Спасибо! Я и без института заработаю в четыре раза больше. И без лишних хлопот.

Мастер заметил, что к их разговору внимательно прислушивается вся группа.

— Не всё можно купить за деньги. Самую высшую радость от красоты природы человек получает бесплатно — восход солнца, деревья в инее, прозрачная вуаль тумана над озером… — все бесплатно. Мне, например, доставляет большое удовлетворение то, что я воспитал десятки хороших мастеров, хотя заработок в училище намного меньше, чем в ателье. Ради бога, не становитесь рабами денег, иначе пропадёте. Деньги делают человека скупым, высокомерным, жестоким. И ещё хуже, равнодушным обывателем.

— Хорошо жить хотят все, даже самый последний негодяй, — ввязался в разговор Леон. — Том прав, капусты никогда не бывает слишком много. Клиенты в ателье заинтересованы, чтобы костюм сидел хорошо, и за это они готовы платить. Почему не брать, если дают?

Вытянув на тройки два курса, Леон стоял перед выбором: или, взяв себя в руки, приняться за учёбу, или же закончить училище без аттестата.

— Ты топишь всю группу, — сердито блеснула стёклами очков Вита Вента. — Из-за тебя у нас в этом году нет ни одного «огонька».

— Больше всего он топит самого себя, — поддержала подругу профорг Ада. Сама она училась на «четыре» и «пять».

— А ведь Леон вовсе не дебильный, башка у него работает, только мозги от лени заржавели.

Том взял маслёнку и наклонился над Леоном.

— Давай смажем, подставляй уши.

— Как ты представляешь себе свою будущую жизнь, Леон? — спросил мастер. — Через несколько месяцев начнёшь работать, и я уверен, что неплохо. Отработаешь свои часы, придёшь домой. А что дальше? Спортом ты не занимаешься, книги не читаешь, театр не любишь, никогда не видел тебя с нами. Концерты, музеи, выставки тебя тоже не интересуют. Сам себя обкрадываешь.

Мастер представил себе отца Леона — пьяницу, старый домик за Даугавой, неухоженное жильё, заброшенный сад, и как будто холодная рука сжала его сердце. Неужели ни он сам, ни училище, где так много внимания уделяется эстетическому воспитанию, не оставят в парне никаких следов?

— А вам не кажется, что существуют как бы две жизни? — вступил в спор Даумант. — Одна — обычная, с очередями в магазинах, со всякими блатами, с людьми, которые могут достать себе всё, и с такими, которые не могут. А другая — идеальная, какой она должна быть, о которой говорят и пишут красивые слова. Но между обеими — пропасть.

— Ну и Америку открыл! Так всегда было и будет. Идеальный герой — это фантазия писателя, — тихо сказал Том Дауманту.

Но мастер услышал и задумался. Случается же, что учишь одному, а в жизни юноша видит совсем другое и становится циником. Что-что, а в лицемерии его, старого подпольщика, обвинить нельзя. Всё, что он говорит своим воспитанникам, созвучно его убеждениям.

— Надеюсь, что вы станете строителями жизни, а не прожигателями её.

— Я думаю, что самое главное — найти дело по сердцу, — высказалась Вита. — Антон Юрьевич, принимайте работу. Костюм свадебный. Можно я положу в карман открытку с пожеланием счастья?

— Молодец, — похвалил мастер, тщательно проверив работу Виты. — На спине у рукава чуть морщит. Отпарь и повесь в шкаф.

За окном бесновалась метель, наверно, последняя в этом году. Жужжали машины. Кто-то тихонько насвистывал. Мастер задумчиво смотрел на своих питомцев. Ещё несколько месяцев, и они вступят в жизнь. Одни пойдут в гору, а другие останутся у её подножья. Кто же из них?

* * *

— Надо поговорить! — однажды подсела к Леону Вита Виксна.

— Мотай отсюда! Я твой разговор наизусть знаю: по алгебре шесть двоек, по латышскому — пять, опозорил нашу славную седьмую группу и так далее.

— А, может, есть надежда, — спокойно продолжала Вита. — По специальности у тебя нормальные оценки.

— Не все могут зубрить, как ты. Может, у меня нет извилин, которые нужны для алгебры, геометрии и всякой другой чепухи.

— Не хочешь учиться, пеняй на себя. Никто тебя на коленях умолять не будет, — на удивление Леону сказала Вита и встала. — В среду после занятий расширенное заседание педсовета. Попробуй не явиться!

— Нечего брать в голову! Поговорят, постыдят, не впервой. Выкручусь… «Виноват», «простите»…

В кабинете директора атмосфера была напряженной.

— Со своей главной задачей — овладение профессией — наше училище справляется с честью. По производственному обучению и специальным предметам нет ни одного неуспевающего. К сожалению, этого нельзя сказать об общеобразовательных предметах, особенно о математике, — Вия Артуровна посмотрела на учителя Калейса, который нервозно теребил ручку.

— Нам надо внушить учащимся: каков труд, такова и плата. Если ученик прогуливает уроки, за контрольные получает двойки, то нечестно вытягивать его на «тройку». Привыкнут в училище получать всё авансом и дальше в жизни будут ждать того же, — отчеканил учитель математики.

— Может быть позаниматься с ними дополнительно, после уроков? — предложила завуч Скуя.

— Я лучше буду заниматься с теми, кто готовится поступать в вуз. Для лентяев у меня нет времени, — не согласился учитель.

Директор вздохнула. Она достаточно хорошо знала своего коллегу и понимала, что на сей раз он не уступит. Учитель Калейс был фанатиком математики. Он собственноручно оборудовал свой кабинет по последнему слову техники. Не жалея сил, стремился к тому, чтобы его предмет был понятен всем воспитанникам и чтобы по возможности меньше им приходилось готовиться дома.

— Начнём со второй группы. Есть неуспевающие?

— Нет. Средний балл — четыре, — похвалилась Кристина Яновна.

— Спасибо. Седьмая группа?

— Леон Лацис не успевает по четырем предметам, — мастер Крауклис поискал взглядом сочувствия у коллег. — У парня золотые руки. Один из лучших портных, а учиться не хочет. Пробовали по-всякому: беседовали с ним в группе, на комитете комсомола — безрезультатно.

— Ну и нечего с ним нянчиться, — твёрдо сказал Калейс. — Может быть, одумается со временем, если нет, тем хуже для него.

Между тем Леон в комнате секретарши старался приободрить остальных двоечников:

— Не берите в голову, старики. Без всяких синусов и косинусов жить можно, а без брюк — погуляй-ка с голыми ляжками. «Были б руки золотые, тра-ди-риди-ра…» — затянул он любимую песню отца.

— Леон Лацис, к директору!

Леон зашел в кабинет и, взглянув на лица присутствующих, на взволнованного мастера Крауклиса, понял, что на этот раз прощенья не будет. От его бравады ничего не осталось.

Ночью Байба проснулась от странного шума. Казалось, кто-то кончиками пальцев тихо барабанит по стеклу. Вдруг комната озарилась белым светом и тотчас же раздался удар грома. Дождь хлынул как из ведра.

На следующее утро над городом простиралось голубое небо. В Кировском парке воробьи купались в лужах и радостно чирикали. Из влажной земли проклюнулись острые пики тюльпанов и нарциссов. Фиолетовым платком на зеленой траве раскинулись крокусы. И когда они успели распуститься? Байба улыбнулась крокусам, старушке, которая неторопливо семенила по дорожке, важному гражданину с «дипломатом». Тот удивленно посмотрел на девушку и губы с узкой полоской усиков растянулись в ответной улыбке.

— Чао, Байба! А я тебя жду!

— Чао, Даумант!

— Мировая погодка, правда?

— Как вспомню об экзаменах, ноги подкашиваются.

— Это с твоими-то четвёрками и пятерками. Мне и вовсе не светит. Трояк по обществоведению, по латышскому тоже. Ай, как-нибудь выкручусь.

— Давай готовиться вместе. Как раньше, помнишь?

— Нет уж. Твой Найковский меня в первый же день спустит с лестницы. У него зуб на меня.

— Ну, не так страшно. Днём он работает.

— Я уж сам как-нибудь… Вот и пролетели три года. Ты не жалеешь?

— Нисколько. Юрате Мартыновна советует мне поступить на филологический. Но меня как-то не тянет в учителя. Уж лучше шить. Да что там? Сперва надо сдать экзамены и отработать положенное.

— Это точно.

* * *

День последнего звонка в училище — большой праздник. Нарядные барабанщицы заняли свои места, и как три года назад в день первого звонка ударили в свои барабаны. Здесь же в зале толпились первокурсники, в полном параде и с цветами в руках.

— Много разных звонков вы услышите в своей жизни. Одни позовут вас на работу, другие — в театр, на свидание с любимым человеком, но звонок на урок не зазвучит больше никогда, — обратилась к выпускникам Вия Артуровна. — Помните, в день первого звонка я пожелала вам трудолюбия, терпения и упорства. Вы хорошо учились и усердно работали. К сожалению, впервые в истории нашего училища один из вас не допущен к выпускным экзаменам. Это воспитанник седьмой группы Леон Лацис. Мастер Крауклис доволен безупречной работой Леона. У него золотые руки, но по многим учебным предметам он не успевает.

— Можно сдать экзамены осенью? Заниматься буду все лето, пусть хоть голова треснет. Я докажу, что могу, — вырвалось у Леона.

— Опоздал. Через год — пожалуйста. Будем ждать.

Как обычно на торжествах, представители базовых предприятий не скупились на цветы и хорошие пожелания:

— Мы с нетерпением ждём вас. Надеемся, что соберетесь с силами и успешно сдадите экзамены.

Первокурсники приготовили выпускникам небольшие сувениры, разные сюрпризы.

Парни седьмой группы получили пятилитровую бутыль с мутной жидкостью и длинным рецептом:

«Только для выпускников.

Внутреннее.

Напиток мудрости, составленный по рецепту знаменитого средневекового врача Тянилечи, добытому из пыли и праха двенадцатой группой. Действует на правое мозговое полушарие, в котором, как утверждает журнал «Здоровье», находится центр памяти. Число принимаемых капель должно соответствовать объему груди в сантиметрах. Действие моментальное. Человек приобретает безудержную тягу к наукам, особенно к алгебре, физике и обществоведению, приподнятое настроение, феноменальную память. Перед употреблением взбалтывать!»

«Учёба позади, — размышлял Даумант. — Вот и хорошо. Приду из армии, не надо голову ломать, сразу при деле. Чем плохо быть портным? Такая же профессия, как другие. В известной мере даже творческая. Надо только освоить работу закройщика, тогда можно и класс показать».

«Пусть они засолят свой аттестат, — утешал сам себя Леон. — Работы и без того вдоволь. Но всё-таки досадно. Другие же могут. Старик всю зиму закладывал, теперь ни работы, ни денег. А тут ещё Илона. Вообще, девчонка что надо. По крайней мере, дома порядок, и что пожрать есть. Летом распишемся. Будем жить, как люди. Нечего себя обманывать. Мог бы поднажать и вытянуть, хотя бы на тройки. Дебил я, что ли? Всё равно на работе не отстанут. Илона тоже так говорит. Ничего не поделаешь, год потерян».

Том, засунув в петлицу цветок цикламена, преподнесенный первокурсницей, с иронической улыбкой наблюдал за происходящим. Экзамены его не страшили. И дипломная работа — фрак для выпускника консерватории — хлопот не доставляла. Документы для поездки в Англию оформлялись успешно. Его будущее было как на ладони.

У Светланы последний звонок грусти не вызывал. Наоборот, она радовалась, что учёба закончилась. Светлана всегда охотнее занималась шитьём, чем учебными предметами. Приближающиеся экзамены приводили её в ужас.

— Не бойся, мы тебе поможем, — успокаивали её подруги.

С тех пор, как Светлана стала в училище признанной звездой баскетбола, девочки перестали над ней подшучивать.

Ливия Робертовна часто ставила в пример её волю и упорство. Спорт изменил и характер Светланы. Она избавилась от излишней застенчивости и чувство неполноценности её больше не мучило.

Самым трудным, пожалуй, день последнего звонка был для ансамбля девушек и его руководителей. Концертные поездки, общие радости и переживания сблизили их. Для Барбары Язеповны и Алды Петровны девочки стали как родные.

— Помните, как одна тётушка в Сибири принесла нам полный бидон с парным молоком?

— А как Инта и Инга заблудились в тайге?

— А Эрика забыла взять на концерт в телестудию белые туфли. Ужас! Хорошо ещё, что девочка из Цесиса дала ей свои.

— Я вам ничего тогда не сказала, но те туфли были мне номеров на десять меньше и ужасно жали, думала, упаду, честное слово.

Не обошлось и без прощальных слёз.

Сегодня девочки выступали в последний раз. Осенью другие воспитанницы пополнят ансамбль, но без звучных сопрано Байбы и Инты и сочных альтов Ингриды и Эрики он никогда больше не будет таким, как этот.

По всем этажам училища прозвучал звонок, приглашая третьекурсников на последний урок. Под аплодисменты они ровным строем вышли из зала.

У второй группы последний урок вела Юрате Мартыновна. Девушки полюбили её за доброту и понимание. Учительница молча оглядела своих воспитанниц. За три года неуклюжие подростки превратились в милых девушек. Каждая была по-своему привлекательна. На последнем курсе они стали больше заботиться о своей внешности. Байба всё реже заплетала косу, носила причёску посложнее. Даце сделала завивку. Даже Светлана не ходила больше в неуклюжих форменных туфлях, а щеголяла в остроносых сапожках, которые, наверняка, были ей узковаты.

Первый экзамен был по обществоведению. Байба и Даце повторили все билеты. Как будто всё в порядке. Но вдруг что-то забудется? Или какое-нибудь затмение найдёт?

— Я накачала в себя вчера полтора литра чёрного кофе, но всё равно в три улеглась. Осталось ещё семь билетов. Если попадётся один из них, тогда всё, конец.

— А я весь вечер со шпаргалками провозилась. Прикрепила их резинками под манжетами, в карманах, по подолу. Система проверена.

— Подкинешь мне тоже. Я пойду сразу после тебя.

— Мне не жаль, но у нашего Дауята, сама знаешь, глаза как у сокола. Можем влипнуть обе.

Экзамен проходил в кабинете истории.

— Ну, кто смелый, заходи первым, — пригласил учитель.

— Идём, нечего тянуть, — Даце втолкнула подругу в кабинет. — Чему быть — того не миновать.

— Шестой!

Замдиректора Майя Альбертовна ободряюще улыбнулась и протянула Байбе чистый лист для записей.

У Даце восемнадцатый. Счастливая! Вытянула самый лёгкий билет: «Преимущества социалистической системы над капиталистической». Это даже в начальной школе все знают. Даце строчила, не поднимая головы.

«Экономическая политика КПСС и Советского государства на современном этапе». Байба поставила три вопросительных знака. В голове пусто, хоть шаром покати.

Учитель следил за ответом Даце и, довольный, кивал головой. Пожилая женщина, наверно, представитель Министерства просвещения, внимательно слушала.

Бежали минуты. Байбу постепенно охватывала паника. Рост производительности труда… Экономия энергии и сырья… Надо поднять качество продукции. Пятилетки! Как она могла забыть это?

Байба рассказывала не так уверенно, как Даце, но, кажется, правильно, так как учитель слушал без возражений.

— Вы сказали, что реальные доходы населения в этой пятилетке возросли на двадцать процентов. Как это отразилось конкретно на вашей семье? — поинтересовалась незнакомая женщина.

— Не знаю, — смутилась Байба. — Мы купили автомашину.

— Ну вот видишь, — женщина довольно кивнула головой.

— Ну как? — столпились вокруг Байбы девушки.

— Нормально.

* * *

— Наконец, я знаю, что такое счастье!

— Ну, и что же?

— Это когда сдан последний экзамен.

— Впереди ещё экзамен на квалификацию.

— Это пустяк по сравнению с алгеброй.

— Девочки, аттестат, считай, в кармане. Этот исторический момент надо отметить. Двинем на взморье.

— Я не могу, Даумант. Мне надо домой — приготовить обед на завтра и помочь Роланду учить уроки.

— Начихай, сами справятся.

— Забежим за Петерисом, пусть проветрится. Ладно?

Даце и Даумант, взяв Байбу за руки, побежали с ней через Кировский парк.

Петерис, развалившись на диване, увлеченно читал толстую книгу, когда рядом с ним раздался трёхголосый взрыв смеха. Он быстро вскочил.

— Даце, как хорошо!

— А нас, Байба, он не заметил, как будто мы — пустое место.

— Ну что вы! Я, конечно, рад. Превосходная книга. «Возвышенное и земное» Вейса. Про Моцарта. Советую прочесть. А что вы стоите? Садитесь же.

— Нет, это ты вставай, собирайся, обувайся.

— Куда?

— Там видно будет. Давай поживее.

Сезон ещё не начался. В кафе «Кайя» несколько старушек что-то обсуждали за чашкой кофе. За другим столиком смаковали бальзам отдыхающие из Средней Азии.

Четверо друзей расположились в дальнем углу.

— Чего желаете? — официантка в мятом переднике пододвинула меню в сторону девушек.

— Бутылку шипучки, жареный миндаль, чёрный кофе и пирожные.

— Орехов нет. Из напитков только «Велдзе». Будете брать?

— Будем.

Пробка выстрелила в потолок. Даумант разлил напиток по бокалам, наполняя их до краёв шипящей пеной.

— За вас, за то, что вы сумели обогнать своих бывших одноклассников. Мы ещё зубрим, а вы уже с аттестатом.

— Ну это ещё журавль в небе! Самое трудное — дипломная работа — впереди.

— Не скажи. Где голова, там и ноги будут.

— Как там наш бывший восьмой «б» держится? Рассказывай.

— Зайга — конечно, круглая отличница, из кожи вон лезет, чтоб золотую медаль получить. Имант Янсонс променял было свои камни на красавицу Анну, таскался за ней, как тень, но когда увидел, что это безнадёжно, отшился. Собирается в геологическую экспедицию на Кольский полуостров. Поступить в институт у него никакой надежды: кроме географии, сплошные тройки. Малыш Арнис вытянулся порядком и от своего прозвища избавился. Будет поступать на актёрский. Остальные тоже нормально. А ты, Байба, не думаешь двинуть по тернистой стезе искусства?

— Нет, — отрезала Байба. — Кроме того, имей в виду, что шитье — в известной мере тоже искусство.

— Тут я с тобой не согласен, — возразил ей Петерис. — Научиться шить может любой, если не законченный кретин, а стать хорошим актёром или певцом может далеко не каждый.

— За наше прекрасное завтра! — Даумант вновь наполнил бокалы.

— Чао!

Пляж выглядел покинутым. Ветер играл в салки с брошенными бумажками. Два пожилых толстяка медленной рысью «бежали от инфаркта». Серые чайки с желтыми клювами качались на прохладной апрельской воде и время от времени издавали пронзительные крики.

— Помнишь тот летний день, когда мы подали документы? — Байба кивнула.

— Неполных три года, а кажется, прошла целая вечность, правда?

Даце и Петерис, вырвавшись вперед, о чём-то спорили. Петерис, когда волновался, обычно бурно жестикулировал.

— Тебе не холодно? Бери мой шарф. Сестра связала. Удивительно тёплый.

Байба, чувствуя, что доставляет Дауманту радость, позволила обмотать себе шею шарфом.

Ветер трепал волосы. По небу неслись весенние тучи, временами открывая его яркую голубизну.

— На выпускной бал возьму и обрежу, — сказала Байба, заплетая растрёпанную косу.

— И не думай. С косой ты не как все.

— Я тебе её подарю. Сможешь положить рядом с моим портретом в радоваться.

— Я отдаю предпочтение тебе самой.

— Постыдись!

— Почему? Мы уже не маленькие. Без пяти минут взрослые.

— Даце, подождите нас. Куда вы так спешите? Даумант с упрёком посмотрел на Байбу.


Глава тринадцатая

Несчастье

<p>Глава тринадцатая</p> <p>Несчастье</p>

Был ненастный поздний вечер апреля. В окно барабанил дождь. Ветер теребил голые ветви яблонь. В свете лампы казалось, что они танцуют. Старший брат Дауманта Кристап тихо бормотал, читая по-английски толстую книгу. Даумант старательно шил на старой швейной машине матери. На полу и на постели валялись обрезки вельветовой ткани.

— Не понимаю твой ход, — заговорил Кристап. — Какого чёрта ты полез в ПТУ?

— Ход яснее ясного. Через несколько месяцев я буду на своих ногах. А ты ещё год будешь сидеть у стариков на шее.

— Я тоже получаю гонорары.

— Копейки. Нашел, чем хвастать. Я за вечер соображу вельветоны, и красненькая в кармане. Матери работать полировщицей тяжело. Как только начну зарабатывать, пусть уходит с завода, пусть живет дома, лечится. Иногда на ней лица нет.

— Я что-то не замечал.

— А что ты вообще замечаешь, кроме своей восхитительной особы?

Спорить дальше с младшим и потому глупым братом Кристап счёл ненужным.

Какое-то время царила тишина. Старые настенные часы в комнате отца, задыхаясь, как астматик, прокашляли двенадцать раз. Родители и сестра с малышом давно уже спали.

Вдруг Дауманту послышалось, что в двери кто-то стучится. Залаяла собака хозяйки. В тёмном проёме окна показалось испуганное лицо соседки.

Старушка, дрожа от страха, долго не могла сказать что-либо вразумительное. Мать Дауманта накапала на сахар валерьянки.

— У нас бандиты… Старику плохо… — наконец выдохнула она.

— Как они выглядят? — спросил Даумант.

— Очки чёрные у всех… на головах каски мотоциклетные… в перчатках… У одного шлем упал, тот светлый такой, кудреватый.

— И нос горбатый?

— Не знаю, не заметила.

— Наверно, Курчавый. Мам, я сейчас. Сообщу в милицию и заодно вызову скорую помощь.

— Ты в уме? В такую даль ночью, — запротестовала мать. — Бандиты, наверно, где-то поблизости караулят.

— Пусть только сунутся. Что я, не чемпион по боксу, что ли?

— Одного не пущу. Кристап, сходи с ним.

— Разумнее было бы подождать до утра.

Старшему брату не хотелось вылезать из тёплой постели, идти куда-то холодной дождливой ночью.

— Оставь его. Не видишь, что у него задница из свинца, поднять не может?

Даумант, наскоро накинув куртку, хлопнул дверью. Улица утопала в темноте. Горели только несколько лампочек. Даумант вспомнил, как четыре-пять лет назад он вместе с другими пацанами развлекался, разбивая камнями светильники. Тогда это считалось большим геройством. Ни одного прохожего вокруг. Даумант попытался остановить несколько легковых машин, но они, обдавая парня грязью, проезжали мимо. У дверей продовольственного магазина он задержался, чтобы перевести дыхание. Здесь было тихо, дождь не лил за шиворот. Что делать? Курчавый жил недалеко отсюда. Одному рискованно идти, но попытка не пытка. Затянув поплотнее капюшон, Даумант побежал дальше. В огромном доме Дидриков было темно. Только в одном окне на втором этаже сквозь щель между плотными занавесями пробивался свет. Оттуда доносилась музыка. Подбежала собака. Опершись лапами на проволочный забор, она громко залаяла. Окно приоткрылось, и раздался чей-то голос: «Кто там, чёрт подери, возится? Карав, на место!»

Даумант бросился прочь. Наконец, показались огни нового микрорайона. Там, рядом с универмагом, находилась милиция. Дежурный принимал сообщение:

— Признаков преступления нет? Документы, часы, деньги при нём? В вытрезвитель его.

— Знакомый почерк, — сказал лейтенант милиции, выслушав Дауманта. — Банда действует, в основном, на окраинах.

Даумант упомянул о Курчавом.

— Знаем такого, — ответил лейтенант. — Старый знакомый. Мелкий хулиган.

— Скорую помощь на улицу Силавас, 9. Он открыл дверь в соседнюю комнату. Несколько оперативников сидели за столом и играли в шахматы.

— Оперативная группа, по коням!

— Погоди чуток! Сейчас докончим партию.

— Нельзя. Дождь смоет следы.

— В полном составе?

— В полном, с собакой.

Кинолог со своим четвероногим помощником — немецкой овчаркой Рексом — сел рядом с шофёром. Оперуполномоченный уголовного розыска, эксперт-криминалист и Даумант втиснулись сзади.

Завыла сирена. Сверкая голубоватыми искрами, оперативная машина мчала по грязным окраинным улочкам. Свой район шофёр знал отлично. В комнате пахло валидолом. Мать Дауманта была на фронте санитаркой и кое-что понимала в медицине. Вместе с ограбленной соседкой она уложила старика в постель, и теперь обе женщины наводили порядок в разворошенной комнате.

— Не надо было ничего трогать. Всё пропало: и следы, и отпечатки пальцев, — сокрушался эксперт.

Но дело обстояло не так плохо. На ступенях чердачной лестницы отчётливо отпечатались следы грязных сапог. У сарая на мягкой влажной земле остались следы мужских кед. Кинолог не терял времени. Собака, взяв след, кинулась к калитке.

Оперуполномоченный попросил старушку с мельчайшими подробностями рассказать, как всё произошло. И вот что он узнал. Они со стариком уже спали. Слышат: собака не то залаяла, не то взвыла, а потом замолкла. Вдруг стук в дверь. Думали, сын приехал или какой-нибудь знакомый, раз Дуксис не лает. Старик открыл. Ввалились трое в тёмных очках и заперли дверь изнутри. У одного в руках револьвер. Пригрозил прикончить на месте, если вздумают кричать и звать на помощь. Стали расспрашивать про деньги и золото. Старушка объяснила, что деньги на книжке, дома не больше ста рублей. Грабители всё перерыли и снова принялись выпытывать, где деньги, которые за цветы выручили. Она сказала, что отдала сыну на машину. Забрали всё ценное: серебряные стопки, хрусталь, её старую каракулевую шубу, мужнин костюм. Один на чердак забрался, все закутки облазил. Ковёр с полу скатали, хотели унести, но бросили: тяжелый оказался. Уходя, опять пригрозили: «До утра ни шагу отсюда и никому ни слова, а то пуля меж рёбер, и песенка спета».

Когда бандиты ушли, старушка спросила мужа, что делать, но тот сидел в кресле, скорчившись, и не отвечал. Решилась. Выскочила из дому. Всюду темно и тихо. У дверей неподвижно лежала собака. Бандиты, наверно, отравили её. Хорошо, что у соседей свет заметила.

Врач скорой помощи был хмур и неразговорчив. Маленькую улочку Силавас они разыскивали почти полчаса.

— Инсульт. Паралич левой стороны. Надо лежать. Ни в коем случае не вставать. Завтра вызовите врача из поликлиники.

Больному сделали укол, и скорая помощь уехала.

— Боже мой! Вот горе-то. Как же мне теперь? — причитала старушка.

Кинологу не повезло. Через квартал преступники сели на мотоцикл с коляской. Внимательно разглядывая следы, эксперт заметил, что в углублении протектора как будто застрял какой-то круглый предмет, похожий на камень.

— Едем к этому… Как его звать?

— Курчавому, — подсказал Даумант.

Оперуполномоченный позвонил. Раздался собачий лай, и лишь спустя некоторое время нелюбезный мужской голос спросил:

— Кто там?

— Милиция.

— Так каждый бандит может сказать.

Включив лампу над дверью, мужчина долго разглядывал в глазок милиционеров. Наконец, послышался скрежет открываемых замков. Один, второй, третий. Дверь открылась. Отец Курчавого, одетый в полосатую пижаму, изо всей силы удерживал за ошейник огромного боксёра, который, поблёскивая клыками и брызгая слюной, так и рвался броситься на чужих.

— Карлис Дидрикис. Что угодно?

— Кто ещё в доме.

— Моя бывшая жена Эмма и сын Феликс.

— Больше никого?

— Никого.

— Уберите собаку. Где ваш сын?

— Не знаю. Они с матерью живут на втором этаже.

Рекс, почуяв знакомый запах, изо всей силы тянул поводок в сторону лестницы.

— Пойдёмте со мной! — предложил оперуполномоченный Дидрикису.

Наверху зажёгся свет. На лестнице показалась пожилая женщина в длинной ночной рубашке и наспех накинутом на плечи халате. Растрёпанные обесцвеченные волосы беспорядочными прядями спадали на лицо.

— Карлис, что это значит?

— Они ищут Феликса.

— Боже мой! Ребёнок уже давно спит.

— Он вечером никуда не выходил?

— Нет, Феликс весь вечер смотрел телевизор. Когда спортивная передача, его с места не сдвинешь.

Рекс сел у двери рядом с грязными кедами и, навострив уши, смотрел на своего хозяина.

— Не верите? Пожалуйста, убедитесь сами.

Мать открыла дверь и включила свет. Все зашли в комнату Феликса. Даумант заметил, как эксперт, осторожно положил, кеды Курчавого в два полиэтиленовых мешка.

Феликс спал крепким сном пьяницы. Вокруг были следы попойки: пустые и недопитые бутылки, открытые консервные банки, надкусанные куски хлеба.

— Ваш сын много ест и пьёт, — заметил с иронией эксперт.

— Есть и пить в нашей стране, слава богу, никому не запрещено, — парировала мать.

Среди окурков сигарет в пепельнице эксперта заинтересовала недокуренная кубинская сигара. Он осторожно пинцетом взял её, понюхал и положил в полиэтиленовый мешочек. Мать заметно нервничала.

— Судя по посуде, гостей было трое, — констатировал оперуполномоченный.

— И ушли они совсем недавно. Не более получаса назад, — добавил эксперт, — кофе ещё тепловатый.

— Я ничего не видел и не слышал, — оправдывался отец Феликса. — Рабочий человек по ночам спит.

«Рабочий человек нашёлся, — подумал Даумант. — Самый настоящий спекулянт. Весь сад полон тюльпанов. С женой разошлись и имущество разделили, чтобы построить две теплицы, а сами живут вместе».

Матери Феликса пришлось изрядно потрудиться, пока она разбудила сына. Увидев милиционеров, да ещё с собакой, он забеспокоился.

Да, у него были два парня. Смотрели футбольный матч рижской «Даугавы» с витебской «Двиной», заодно немного выпили с горя, что «Даугава» проиграла.

— С каким счётом?

— Хотите поймать на дурачка? Не выйдет. Один — три.

— Как звать парней, с которыми выпивал?

— Хроникёр и Чижик, — не задумываясь, ответил Феликс.

— Врёт он, — не выдержал Даумант.

— Боксёр? — удивился Феликс. — Тебя тоже?

— Хроникёр и Чижик были вечером на тренировке по боксу у тренера Роберта Страута.

— Проверим, — оперуполномоченный сделал пометку в блокноте. — А третий гость? Кто он?

— Какой третий? — Феликс разыгрывал недоумение.

— Тот, который курил сигару.

— Не было третьего. Сами пробовали, дурачились.

— Когда парни ушли?

— Сразу после матча, около одиннадцати.

— Опять врёт, — снова вмешался Даумант. — Ограбление произошло между одиннадцатью и двенадцатью ночи, а около часа здесь пировали вовсю.

— Ну, Боксёр, от тебя я этого не ожидал, — в голосе Курчавого прозвучала откровенная ненависть. — Поберегись распускать язык, а то не поздоровится. Шрам тебе припомнит!

— Что за Шрам? Имя, фамилия? — заинтересовался оперуполномоченный.

— Есть один парень, — Феликс забеспокоился.

Ничего из краденых вещей не нашли. Эксперт установил, что на мотоцикле, который стоял в гараже рядом с «Волгой», недавно ездили: грязь на колёсах ещё не засохла. Он тщательно обследовал шины и нашёл застрявший в углублении протектора камешек. Феликс отрицал, что ездил на мотоцикле. Мать может подтвердить, что он не выходил из дома.

Когда сына увозили, мать подняла шум.

— По какому праву? Я буду жаловаться в высшие инстанции. Сами бандиты, невиновных хватаете.

— Гражданка Дидрике! За оскорбление при исполнении служебных обязанностей по Кодексу положено до шести месяцев лишения свободы или 100 рублей штрафа, — предупредил оперуполномоченный.

— Плевать мне на ваш Кодекс. Душегубы! На свете полно всяких воров и убийц. Почему их не трогаете?

— Помолчи, — одёрнул её муж. — Всё уладится.

Даумант услышал, как он шепнул жене: «За деньги сам чёрт запляшет».

Среди нескольких светловолосых мужчин ограбленная старушка, не задумываясь, указала на Курчавого. Вот и нашлась нить, ведущая банде, которая уже продолжительное время действовала на окраина города. Почерк всюду один и тот же: двое или трое мужчин в мотоциклетных касках и тёмных очках врывались в дома, где жили одиноки пожилые люди, грабили небольшие окраинные магазинчики, предварительно выяснив время завоза наиболее ценных товаров, и бесследно исчезали. Краденые вещи не появлялись ни в комиссионных магазина ни в скупочных пунктах, ни у спекулянтов на рынке и в общественных туалетах.

Сосед Дидрикисов из дома напротив рассказал, что сразу после полуночи к участку Дидрикисов подъехала автомашина с большим кузовом. Когда она уехала, он не знает, потому что закрыл окно и пошёл спать.

Как обычно в таких случаях, по всей округе расползлись слухи о случившемся.

— Бандиты чуть не до смерти замучили старика, хотели узнать, где он хранит драгоценности. До сих пор лежит немой и двигаться не может, — судачили женщины у магазина.

Тренер по боксу Роберт Страут засвидетельствовал, что парни по прозвищу Чижик и Хроникёр в тот вечер усердно тренировались, а потом вместе с дружинниками обходили свой район. Ничего подозрительного они не заметили.

— Почему Феликс назвал именно вас? — спросил парней оперуполномоченный на следующей тренировке.

— Когда-то мы были с ним в одной компании, — объяснил Чижик, — а теперь он хочет нам насолить.

— А вы не могли бы узнать, с кем общался Феликс последнее время?

— Спросите его самого!

— Молчит, как воды в рот набрал. И родители уверяют, что ничего не знают.

— Надо поговорить с парнями. Через пару дней зайду, — пообещал Даумант.

То, что узнал Даумант, было сюрпризом: Феликс последнее время чаще всего встречался с Альфонсом, сыном директора восьмилетней школы. В вечер ограбления Альфонс собирался в кино на последний сеанс двухсерийного фильма «Один против пяти».

Жизнь Дауманта в последующие дни как будто раздвоилась. Руки делали своё: метали, шили, гладили, а мысли всё время крутились вокруг ограбления. Хорошо ещё, что экзамены были сданы.

Сказать или нет, что Альфонс вместе с этим кретином Рыжим Рудисом крали собак ценных пород и продавали их на рынке в Чиекуркалнсе? Мальчишками они вместе воровали в соседних садах яблоки. Рудис был их вожаком. Все трое учились в одной школе, пока Альфонс не украл таксу у хозяйки Дауманта, за что Даумант как следует поколотил его. Никто не поверил, что Альфонс, этот пай-мальчик, мог ворваться в чужую квартиру. Дауманта за драку тогда из школы исключили.

Пойти в милицию и рассказать всё? Значит, предать бывших товарищей.

Даумант поёжился.

От Рыжего всего можно было ожидать, Рудису жилось несладко. Отец за хищения сидел в тюрьме, а мать совсем спилась. Сам Рудис недавно получил права шофёра и развозил хлеб по окраинным магазинам, пугая кур, дразня собак и обдавая прохожих грязью.

Стать стукачом? Не встреть он однажды Страута, Даумант тоже, наверно, бродил бы вместе с Рудисом вечерами по улицам и, осмелев от дешевого вина, задирал прохожих.

— Что с тобой происходит? — встревожилась Байба. — Я уже третий раз спрашиваю одно и то же. Глухонемой стал, что ли?

— Есть одно дельце. Никак не могу разобраться. Потом расскажу.

— Нашёл кого жалеть, — фыркнул Чижик. — Нечего философствовать. Выкладывай всё, что знаешь. Может, боишься?

Поборов в себе последние сомнения, Даумант направился в милицию.

Альфонс продолжал учиться в последнем классе средней школы, Рыжий Рудис развозил хлеб, а за ними уже следили зоркие глаза.

Пенсионерка Матильда Цауне, бывший бухгалтер, не знала, как избавиться от своей квартирантки Минны Рыжей. Когда-то она была порядочной женщиной, работала операционной сестрой, но после того, как мужа посадили в тюрьму, совсем опустилась и, что хуже всего, тянула за собой сына. Цауне писала письма в жилотдел исполкома, в редакции газет, но безрезультатно. Подросший Рудис уже не лазил по яблоням и не рвал цветы с чужих клумб, а вместе с дружками матери выпивал, безобразничал, дрался, беспокоил соседей.

Зато другим своим жильцом, Янисом Заринем, тихим, спокойным инвалидом войны, Матильда Цауне была очень довольна. Из-за тяжелого ранения в голову Заринь зимой и летом носил шапку. У него была машина, какие выдают инвалидам. Он никогда не отказывался подвезти на рынок цветы, овощи хозяйки, починить что-либо. Минна Рыжая боялась Зариня как огня: стоило ему прикрикнуть, и она моментально затихала, какой бы пьяной ни была.

Янис Заринь снимал довольно большую комнату с отдельным входом через веранду. Деньги за неё, и немалые, он платил каждый месяц аккуратно. Матильда Цауне ещё не чувствовала себя старой, а Янис Заринь был видным мужчиной: высокий, широкоплечий. Любую попытку к сближению он вежливо, но твёрдо отклонял: он сам привык заботиться о себе. Иногда он, взяв рыболовные снасти, исчезал на несколько дней, а обычно занимался дома хозяйственными делами, чинил сарай, где стояла его машина, охотно работал в саду, помогал хозяйке.

У Дауманта не выходило из головы: «Шрам! Шрам тебе припомнит! Что Феликс хотел сказать этим?»

Заметив у магазина хлебную машину, Даумант решил рискнуть:

— Где Шрам? Надо поговорить.

— Уехал. Дня через три будет, — ответил Рудис, выгружая ящики с булочками, но, увидев, что перед ним Даумант, поспешно добавил:

— Мотай отсюда! Я никакого Шрама не знаю, и ты ничего не слышал. Ясно?

Рудис выглядел испуганным.

* * *

Даумант медленно шёл домой по узкой улочке Силавас. Все вокруг было полно красок и запахов. На деревьях распускались светло-зелёные клейкие листочки. Вдоль забора закрывались на ночь первые одуванчики. В конце улицы алел закат.

«Как жаль, что красками нельзя передать сиянье звёзд!» — думал Даумант.

Позади него послышался шум приближающейся машины. Даумант придвинулся ближе к забору.

— Этот парень снюхался с лягавыми, — сказал Рудис. — Он привёл их к Курчавому. Недавно расспрашивал о тебе.

— Посмотри, сзади чисто?

— Ни души.

Мужчина за рулём прибавил газу и повёл машину прямо на медленно идущего впереди Дауманта.

— Нет! — громко крикнул Рудис. Машина дёрнулась в сторону и, слегка задев Дауманта, резко притормозила. Шрам! За рулём сидел человек со шрамом на лбу. Не раздумывая, Даумант рванул на себя дверцу и ухватился за руль. Машину развернуло поперёк улицы.

— Не пущу!

Шрам нагнулся. В руке его что-то блеснуло. Вечернюю тишину прорезал крик боли.

Дверца захлопнулась, и инвалидная машина исчезла в ближайшем переулке.

Когда подбежали жители ближайших домов, Даумант лежал без сознания. Из огромной раны на руке струилась кровь. Никогда в жизни Кристап не бегал так быстро, как сейчас, за скорой помощью.

— Чего ждать? Заносите в комнату, сюда, на постель его, — хлопотала хозяйка дома.

— Не троньте! Его нельзя трогать! — повторяла в беспамятстве мать, упав на колени.

Соседи, смущенные, бессильные чем-то помочь, смотрели на раненого.

— Правая рука. А он так мечтал стать художником. Теперь всё пропало.

— Вставай, ну, вставай! — звал маленький Андрис, племянник Дауманта.

* * *

Дежурный хирург Вилнис Грава, удобно расположившись в кресле, потягивал кофе. Из магнитофона раздавались звуки «Маленькой ночной серенады» Моцарта. Через открытое окно из сада в комнату проникал аромат влажной земли и распускающихся листьев. Врач положил ноги на табуретку и прикрыл глаза. Музыка перенесла его в восемнадцатый век, когда реактивные самолеты не мешали слушать пение птиц, когда…

Звуки сирены скорой помощи прервали мечтательное настроение. Через несколько минут открылась дверь кабинета.

— Доктор, срочная операция! Предоперационный ритуал проходит автоматически, как дыхание: мытьё рук, зелёный халат, шапочка, резиновые перчатки, маска на лицо. Готово!

Казалось, что раненый просто крепко заснул. Чувствительные пальцы хирурга прощупали череп: кости в порядке, наверно, сотрясение мозга. Самое главное — рука. Почти отрубленная кисть висит на узкой полоске кожи. Ногти уже синеют. Один взмах ножниц — и кисть ампутирована. И парень на всю жизнь инвалид.

Мозг хирурга работал как вычислительная машина. Американцы первыми пришили отрезанную конечность, потом японцы, китайцы. И наши в Москве. Во всём мире немного таких операций, в республике — ни одной. Ампутировать можно всегда. Рискнуть? Кто-то должен быть первым.

* * *

— Тяжело ранен воспитанник третьего курса Даумант Петерсон, — сообщила в понедельник утром по внутренней радиотрансляции Вия Артуровна. — Он потерял много крови. Нужны добровольные доноры с любой группой крови.

На следующей перемене очередь доноров протянулась от медицинского кабинета на втором этаже до входной двери в училище. Первыми записались Даце и Байба.

— Кто это? — спрашивали первокурсники.

— Тот, кто здорово рисует карикатуры для стенгазеты…

— И декорации для постановок.

— Говорят, парень что надо.

— Чемпион по боксу среди юношей.

— Ну, с боксом кончено. Правой руке — хана, говорят. Жаль.

Следующей ночью Байба не могла заснуть. Старые часы глухо пробили двенадцать, час… Какой он бледный лежал рядом! Глаза закрыты! Тонкая струйка крови текла от неё к Дауманту, как будто нить жизни соединила их.

— Ты должен жить, ты должен поправиться. Ты мне нужен, слышишь? Я не могу без тебя, — тихо шептала она, но он ничего не слышал, впервые не откликнулся на её зов.

— Только бы он поправился! Клянусь, что никогда, ничем не стану огорчать его… — повторяла Байба, как заклинание.

* * *

«Я не имею права воспитывать сотни других детей, если не сумел справиться со своим единственным сыном. Лучше умереть, чем всю жизнь мучиться сознанием собственной вины».

Отец арестованного Альфонса принял десятикратную дозу снотворного и больше не проснулся.

В последний путь директора провожала вся школа. Он был хорошим учителем, справедливым руководителем, честным и понимающим коллегой.

Узнав о смерти отца, Альфонс, наконец, всё рассказал.

С Курчавым и Рыжим они сработались ещё мальчишками. Кража собак ему казалась колоссальным бизнесом и почти без риска. Предки прилично одевали и кормили его, но лишний рубль из них приходилось выжимать с трудом. Сразу начинались расспросы: зачем, куда и так далее. А было так приятно пригласить девушку в кафе, заказать ей шампанское, небрежно кинуть официанту десятку, а не считать копейки, как последний нищий.

— Кто такой Шрам? — строго спросил следователь.

Альфонс заметно побледнел.

— Суд учитывает добровольное признание.

— Рудис сказал, что он страшный человек. Таких банд, как наша, у него несколько, — запинаясь, рассказывал Альфонс. — Украденные вещи Шрам сбывает в других республиках: Эстонии, Литве, Белоруссии. На лбу у него красный шрам, поэтому и прозвище такое.

— Ты его видел?

— Один-единственный раз. На следующий день после кражи на улице Силавас. Он приехал за вещами, которые были спрятаны в нашем сарае.

Оперуполномоченный уголовного розыска велел подробно описать внешность и одежду Шрама, указать возраст. Арестованный Рудис молчал. Тогда оперативник решил ещё раз наведаться к нему домой. Натренированным взглядом он осмотрел комнату: грязный, неметённый пол, разворошенная постель, серые, давно не стиранные занавеси на окнах.

Минна Рыжая сидела за неубранным столом, пыталась утопить горе в вине.

— Нет Рудиса, — всхлипывала она. — Муж в тюрьме. Сын в тюрьме. Что мне делать, несчастной женщине? Давай выпьем! — Минна трясущейся рукой налила в грязный гранёный стакан вина. — А может, ты брезгуешь?

— Мне надо срочно встретиться со Шрамом. Спасти Рудиса может только он.

— Сыночек мой, за что они тебя взяли? — запричитала Минна, размазывая по лицу пьяные слёзы.

— Где Шрам? — строго спросил оперуполномоченный.

— Не знаю. Ничего не знаю.

Когда Матильде Цауне было предъявлено служебное удостоверение, хозяйка стала разговорчивой.

— Двое Рыжих в тюрьме, а третья ведёт аморальный образ жизни. Можно будет, наконец, выселить их отсюда? — поинтересовалась она.

— Очень возможно, но всё-таки желательно поговорить с юристом. К Минне ходят всякие: пьют, шумят, дерутся. Но кто они, хозяйка, к сожалению, не знает. Минна не считает нужным знакомить её со своими гостями.

В доме живёт ещё один квартирант, уже в годах, очень солидный, инвалид Великой Отечественной войны, был тяжело ранен в голову и контужен. На лбу до сих пор остался шрам. Сейчас он уехал к какому-то другу на своей инвалидной машине.

— Очень солидный и вежливый человек, — ещё раз подчеркнула хозяйка.

Возвращаясь к себе, оперуполномоченный думал:

«Люди честно занимаются своим делом, а где-то недалеко, как зверь в норе, прячется преступник, на совести которого, наверняка, не одно преступление». «Шрам на лбу, инвалидная машина» — не выходило из головы.

— Чем чёрт не шутит? — сказал он эксперту. — Сходи, сфотографируй отпечатки шин той инвалидной машины. Дорога там грунтовая, и их хорошо видно.

Узор на фотографии оказался точь-в-точь таким, как отпечатки протекторов машины, на которой ехал Шрам в день покушения на Дауманта. На следующий день у Матильды Цауне появился ещё один солидный квартирант. Его в полной мере удовлетворила необжитая и давно не отапливаемая комнатка на чердаке.

— Только на лето, — сказал он, заплатив за месяц вперед. — Здесь у вас, как в деревне: зелень, цветы. Прописывать не надо. Я от семьи сбежал, чтобы закончить роман. Дома дети шумят, носятся по комнатам, жена по очередям гоняет. А здесь полный покой и тишина.

— О-оо! Вы писатель? — выдохнула хозяйка.

— Может быть, хозяйка не откажется приготовить писателю чашечку чая утром и вечером?

— И обед, если пожелаете, — предложила Цауне.

Будущий жилец галантно поцеловал ей руку:

— Тогда у меня будет всё необходимое для плодотворной работы.

По утрам и вечерам новый жилец в спортивном костюме бегал по саду, после обеда колол дрова, а в остальное время усердно работал. Так продолжалось неделю.

В ночь на понедельник в ноль часов пятьдесят минут зазвучал радиотелефон:

— «Центр»! «Центр»? Я — Писатель! Дичь нашлась.

— Будем через пятнадцать минут. Один ничего не предпринимай. Слышишь? Всё!

«Солидный» жилец Матильды Цауне поставил свою машину в сарай и через веранду вошел в свою комнату. «Писатель» осторожно спустился по чердачной лестнице. За дверью было слышно, как прибывший умывается. Потом заскрипели кроватные пружины, и погас свет. Услышав настойчивый стук, Шрам бросился вон через окно и попал прямо в руки оперативников.

Главный преступник за решёткой, но следствие продолжалось, пока не были распутаны все нити. Оказалось, что Шрам сбежал из колонии, где отбывал наказание вместе с отцом Рыжего Рудиса.

* * *

Прошло дней десять, когда к Дауманту вернулось сознание. Рука была тщательно перевязана и закреплена в гипсовом ложе. Пальцы распухли и не двигались. Если б не треснутый ноготь большого пальца, он был бы уверен, что это не его рука, а какого-то другого, гораздо более крупного человека. Иногда ладонь чесалась, как будто по ней бегал миллион муравьев.

— Ты шевели пальцами, упражняй их, — советовал доктор.

— Зря вы стараетесь. Калека никому не нужен.

— А что, культя вместо кисти лучше? — разозлился Вилнис Грава, вспомнив напряженную ночь операции: столько усилий потребовалось, чтобы этот парень не стал инвалидом.

Даумант молчал.

Может, не надо было вмешиваться? Тогда он не раздумывал, а действовал, как подсказывала совесть. И что теперь? Однорукий калека. Какое противное слово! Как карканье вороны. А как же Байба? Ну, на этом крест! Конец мечтам и надеждам! От всех этих мыслей раскалывалась голова.

Сестричка принесла лекарство, но напрасно она заговаривала с парнем. Отвернувшись к стене, он не отвечал.

— Самое главное лекарство — воля к жизни, — говорил доктор Грава матери Дауманта. — Сначала надо победить апатию.

Мать позвонила в училище. Отсутствие Дауманта там было заметно: танцевальному коллективу не хватало танцора, редколлегии — главного художника.

Первыми к Дауманту пришли Байба и Даце.

— Ты теперь наш кровный брат, — присев на край постели, сообщила Даце. — В тебе кровь многих из нас. И мы все за тебя в ответе.

— Кому я такой калека нужен?

Байба, глотая слёзы и не в силах выговорить ни слова, смотрела на Дауманта.

— Как тебе не стыдно! Радовался бы, что голова цела, её бы тебе ни один чудо-доктор не пришил.

— Это было бы лучше для всех.

— Для кого это для всех? — возмутилась Даце. — Для матери? Для отца? Плыл по жизни сверху, как поплавок, а теперь, когда жизнь тебя испытывает, — в кусты! Одним словом, училище тебе надо кончать вместе с нами. Здесь «Технология изготовления одежды» и «Производственное обучение».

— Идите вы все… — Даумант отвернулся к стене. — Что я за портной с одной рукой?

Мать дала знать, чтобы гости вышли, и последовала за ними.

— Не плачь, Байба, — успокаивала она девушку. — Все будет хорошо. Самое страшное уже позади. Даумант вбил себе в голову, что рука останется неподвижной, и очень переживает из-за этого.

Наконец, пришел долгожданный день, когда врач снял гипсовую повязку. Рука была опухшей. Пальцы неподвижны. Суставы болели. Доктор осторожно прощупал каждую косточку.

— Согни-ка ладонь.

— Больно.

— Естественно, ведь она так долго была без движения. А теперь поздороваемся. Сожми крепче! Ещё крепче! Можешь считать, что нам обоим повезло, — улыбнулся врач.

— Я в самом деле не буду калекой?

— Нет, теперь я тебе могу это смело обещать.

— И снова смогу заниматься боксом?

— Ну это придётся отложить. По крайней мере, на год.

— Спасибо, доктор!

* * *

Кусая губы от боли, Даумант левой рукой разминал пальцы правой руки, в которую мало-помалу возвращалась жизнь.

— Всё в порядке, — сказал доктор Грава матери Дауманта. — Депрессию преодолели. Теперь начнётся выздоровление. Если так пойдёт дальше, через пару недель выпишем.

Труднее всего было по ночам. Казалось, что в кончике каждого пальца пораненной руки билось больное сердце.

— Это хорошо, что болит. Значит, кровь циркулирует. Если рука немеет, измени её положение и помассируй, — советовал доктор.

Товарищи по палате спали, временами всхрапывая, иногда постанывая от боли. В приоткрытое окно доносился горьковатый запах цветущей черёмухи.

«И чего это Даце сюда таскается? А может быть, Байба не хочет оставаться наедине со мной? — От этой мысли защемило сердце. — Мне уже восемнадцать, ей исполнится летом. Спрошу прямо: «Почему бы нам не пожениться? Да или нет? Отчим или мать будут против? А ну их… Извини. Я хотел сказать, что мы от них не зависим. А моя мать будет бесконечно рада. Ты ей очень нравишься. Мы ещё слишком молоды? Да нет, в самый раз. Не ждать же до старости. Говоришь, учиться дальше надо. А какого чёрта? Специальность у нас лучше некуда. Ты, конечно, если захочешь, можешь учиться петь, а я стану зарабатывать». Вот дурак, размечтался чёрт знает о чем, — опомнившись, упрекнул себя Даумант. — А может быть она меня нисколько…»

Когда подруги снова пришли к нему, Даумант попросил:

— Даце, выйди на минутку.

— Ты хочешь, чтобы я быстрее выздоровел? — спросил он Байбу, когда дверь закрылась.

— Мы все этого хотим, твоя группа, родители.

— А ты лично?

— Я тоже, конечно.

— Тогда поцелуй меня.

— Здесь? Все ж видят.

— Ну и что?

— Закрой глаза.

И на мгновенье к его губам прикоснулось что-то бесконечно нежное. Когда он опомнился, коса Байбы уже мелькнула в дверях.

— Меня завтра выписывают домой, слышишь?

Что это: любовь или просто сочувствие? Дауманта распирало от радости в первый раз за время болезни.


Глава четырнадцатая

Без пяти минут взрослые

<p>Глава четырнадцатая</p> <p>Без пяти минут взрослые</p>

Девушки второй группы долго спорили, как сшить выпускные платья.

— Только длинные. В них женщина выглядит благородно и торжественно.

— Нет-нет. Длинная юбка будет путаться в ногах: ни потанцевать, ни попрыгать. В нормальном платье везде можно пойти: и в театр, и на вечер, а в длинном куда?

— Повесим в шкаф до свадьбы.

— А у тебя есть за кого?

— Наши манекенщицы так красиво выглядели в вечерних платьях, помните? У меня ещё никогда не было длинного платья, — мечтательно сказала Байба.

Кристина Яновна в эти споры не вмешивалась, сказала только:

— Длинные или обычной длины, но чтобы у всей группы одинаковые. И выбирая фасон, учтите, что почти у всех это платье будет дипломной работой.

Даце без особых раздумий выбрала короткое платье, а с её мнением в группе считались. Спор вспыхнул вновь из-за материала и расцветки.

— Нужно всем одного цвета.

— Почему? Байбе больше идёт зеленоватый тон, Элите — розовый, а мне — голубой.

— Знаете, что я придумала? Давайте сошьем специально для бала ещё длинные платья. Из цветастой ткани «Марика». Она не дорогая и сейчас самая модная.

— А почему бы нет? Времени достаточно.

— Кристине Яновне ничего не скажем: пусть ей будет сюрприз.

— Элита, ты прелесть.

Договорились, что на торжественном акте все будут в белых платьях обычной длины, а вечером на балу — в длинных.

Фасоны дипломных платьев у всех должны быть разными. Девушки листали журналы мод, рисовали модели, советовались друг с другом и с художником-модельером.

На дипломную работу полагалась всего одна неделя. Каждой девушке приходилось работать совершенно самостоятельно, без привычных советов мастера. Все девушки старались, потому что знали: от того, как будет сшито платье, зависит будущая квалификация и зарплата.

* * *

Преддипломная практика воспитанников проходила на месте их будущей работы.

Будущие мастера по пошиву костюмов, в основном парни, во что бы то ни стало стремились попасть во второй цех базового предприятия «Дзимтене». Начальник этого цеха, бывшая выпускница училища, следила, чтобы молодых не обижали, давали им подходящую работу. Она приобщала их к общественной жизни предприятия. Заработок здесь был раза в два больше, чем в небольших ателье мод, куда попали многие девушки.

Впервые Даце и Байба вошли в огромное здание фирмы «Рижская одежда» через служебные двери не как посторонние. Лифт быстро поднял их на десятый этаж. Просторное, светлое помещение. Длинные ряды столов, за которыми работали пожилые женщины и девушки их возраста. Тихо жужжали электрические швейные машины.

— Приветствуем новую смену! — радостно встретила девушек мать Даце, начальник цеха. Она показала им их рабочие места. — Приступите завтра. А сегодня, Даце, покажи Байбе наши владения.

Здесь Даце знала почти всех ещё с прошлогодней летней практики.

— Я сейчас, — сказала она Байбе и исчезла.

Байба устроилась в кресле. Теперь это её кресло. И стол её, и швейная машина, так же, как это светлое помещение с цветами вдоль стен. Сумеет ли она выполнить всё, что от неё требуется? Даце хорошо, она моментально сходится с людьми, а Байба стеснительная. Поэтому у неё так мало друзей.

— Пойдём, — позвала Даце. — Сначала будет трудновато с нормой, но не позже, чем через полгода, справишься. Девушки, которые закончили училище в прошлом году, зарабатывают уже полторы сотни а больше.

С десятого этажа улица Ленина выглядела как узкий длинный коридор, по которому в обе стороны непрерывной вереницей сновали машины и пешеходы. На крышах домов поднимался лес труб и телевизионных антенн. Под стеклянной крышей у открытого окна сидел бородатый мужчина с трубкой во рту. Наверняка, художник в своей мастерской. Весь халат его был в пятнах краски. Девушки помахали ему рукой, но мужчина, о чём-то задумавшись, не заметил.

— Интересно было бы с ним познакомиться, посмотреть, что он там малюет. Я ещё никогда не была в мастерской художника, — болтала Даце.

— И я тоже.

* * *

Спасаясь от нестерпимой июльской жары, Байба работала на кухне. Окна выходили на небольшой тенистый дворик. Сверху он казался дном узкой шахты. Сюда никогда не проникало солнце. Мать с отчимом и Роландом путешествовали по Латгалии. У матери около Краславы жили родственники, а отчим вырос в Даугавпилсе. В квартире царила непривычная тишина.

С удовлетворением Байба перечитала рецензию на свою дипломную работу: «Работа выполнена в соответствии с заданием, точно и тщательно. Отметка: «отлично». Описание работы ещё предстояло сделать.

Вступление — краткая характеристика швейной промышленности в СССР — трудностей не доставляло: это можно списать с учебника. С нынешним направлением моды тоже всё ясно: не раз говорилось об этом. А вот рисунок выбранной модели никак не удавался. Платье получалось совсем не плохо, а лицо девушки выглядело дебильным.

Испортив несколько листов, Байба бросила рисовать. Жаль, что нет Дауманта. Для него это было бы пара пустяков.

Первая неделя практики была такой загруженной, что навестить друга не удалось. Как он там? Может, ему надо помочь кое-что переписать? А вдруг с ним что-нибудь случилось? Почему он так долго не появляется? Байбу охватило беспокойство.

На некоторых любовь налетает внезапно, как ураган, нарушает привычный ритм жизни, переворачивает всё вверх дном. К Байбе любовь пришла постепенно, она её не замечала, принимала за дружбу. Надо было случиться несчастью с Даумантом, чтобы девушка поняла, как дорог ей этот парень.

«Закончу расчёт ткани и съезжу», — решила Байба и сразу засомневалась: «Как-то неудобно… Мать у него хорошая. А что подумают брат с сестрой? Что я сама вешаюсь Дауманту на шею? Ну и пусть…»

В двери позвонили. Байба вздрогнула, кто бы это мог быть?

Даумант! Не в силах сдержать внезапно нахлынувшего чувства, она бросилась к другу. Даумант здоровой рукой притянул девушку к себе и поцеловал.

— Я люблю тебя! Я люблю тебя, как никто на свете! А ты?

— Я не знаю, любовь ли это. Но я хочу, чтобы мы всегда были вместе. — В глазах Байбы Даумант прочёл то, что нельзя выразить словами.

Своё признание он продумывал в бесчисленных вариантах: что скажет он и что ответит Байба. Даумант был готов убеждать, уговаривать, не отступать, бороться за свою любовь, если бы Байба медлила с ответом. Но чтобы Байба сама… Все приготовленные слова застряли в горле.

— Знаешь, а я наколдовала, чтобы ты пришел. Правда, правда. Как настоящая ведьма. Я мучилась с рисунком и думала о тебе.

— А я о тебе. Каждый день ждал; когда ты придёшь. Наконец, не вытерпел.

— А я только что хотела поехать к тебе. Ну что мы стоим здесь? Проходи. Мои уехали.

— Так ты одна? Не боишься?

— Боюсь. Первую ночь заснуть не могла. Всё казалось, что по комнате кто-то ходит.

— Хочешь, я останусь? Не бойся, я тебя не трону.

— Я знаю, — улыбнулась Байба. — Как твоя рука? Дай я помассирую.

Вокруг кисти был виден тонкий розовый шрам. Пальцы, хотя и неуклюже, но двигались. Даумант сжал их в кулак.

— До бокса ещё далеко, но рисовать уже пробовал. Могу, только устаю быстро. А шить совсем трудно.

— Ничего, придёт время — всё сможешь.

— Врач тоже так говорит.

— Может быть, ты есть хочешь? У меня блинчики. — Байба вскочила с дивана.

— Не уходи! — Даумант усадил её обратно. — Поговорим. Я в больнице тысячу раз всё обдумал.

— Что обдумал?

— Нашу будущую жизнь. Знаешь, когда я тебя полюбил? В восьмом «б», когда мы начали заниматься вместе. И с тех пор только о тебе и думаю. А ты тогда меня…

— Не надо!

— Ладно. Что было, прошло. Если человек чего-то очень-очень желает и не щадит сил, чтобы это желание исполнилось, то обычно оно исполняется. Я все эти три года ждал и надеялся, когда, наконец, свершится чудо, и ты меня полюбишь. И это случилось! Этот день, 10 июля, я буду помнить всю жизнь, до самой смерти!

— А если ты встретишь другую девушку, красивее, лучше, умнее меня?

— Никогда в жизни! Знаешь что, мы уже совершеннолетние. Пойдём завтра прямо с утра в ЗАГС и подадим документы. Через месяц будем мужем и женой.

Даумант сел на пол и положил голову Байбе на колени:

— Мы будем счастливы! Вот увидишь! Всегда и всюду вместе, в радости и в горе! Я буду помогать тебе. Я всё умею: чистить картошку, приготовить обед и даже бельё стирать.

— А во время отпуска будем путешествовать. Так много хочется увидеть.

— Закончим училище и махнём на юг, к Чёрному морю.

— Вот глупый!

— Почему? Поедем на попутных машинах. Возьмём в клубе палатку. Согласна? Скажи, что согласна. Что тебя больше тянет: горы или море?

— И то, и другое.

— Тогда в Крым.

Байба перебирала кудри Дауманта и молчала.

— Почему ты не отвечаешь?

— Мне как будто всё это снится. И я боюсь проснуться.

— А ты не бойся. Я никому и никогда не позволю обижать тебя. Самое главное, что мы вместе, что мы любим друг друга. Я буду работать, как зверь, чтобы ты ни в чём не нуждалась. Ты увидишь, у нас будет всё: квартира, машина… Тебе дочка, мне сын. Не сейчас, позже. Нам незачем торопиться.

— Фантазёр. Пока у нас нет даже крыши над головой. К нам нельзя: отчим с мамой будут против. У тебя негде.

— Старушка-соседка, та самая, которую ограбили бандиты, ищет квартирантов. Её муж только что умер, и ей одной страшно. А что, если мы оба…

— Какой ты хороший! — Байба взяла руку Дауманта и приложила к своей щеке. Это было бы большим счастьем уйти от отчима. Последнее время он ей окончательно опротивел: словно раздевающий взгляд, двусмысленные намёки. Вечерами, когда матери нет дома, он торопит её укладываться спать, а сам не выходит из комнаты, листает книгу, притворяется, будто читает. Несколько раз она уже засыпала в одежде. Один раз она проснулась от тяжелого, с табачным перегаром дыхания и громко вскрикнула.

«Чего кричишь, дура? Разбудишь Роланда, — отпрянул Найковский. — Что за мода спать в одежде!»

Матери о своих подозрениях Байба не сказала ни слова: ей и так трудно. Последнее время отчим стал совсем нетерпим к ней. Всё в матери его раздражало: и вид, и одежда.

— Почему ты молчишь? Ты не хочешь? — забеспокоился Даумант.

— Я не знаю… Это так неожиданно. Зачем нам спешить? Закончим училище, устроимся на работу…

— Училище закончим через две недели. А на работу мы фактически устроены. Ты боишься?

Байба кивнула.

— Кого? Меня?

— Скорее самой себя. Сумею ли я быть тебе хорошей женой?

— Об этом не беспокойся, я тебе помогу.

— Да я не об этом. А ты… У тебя когда-нибудь была женщина?

Даумант с минуту молчал, опустив голову.

— Была. Прошлым летом. Ты в это время была в Сибири. Именно тогда мне попался Леон с нашего курса, ты его знаешь. Пригласил с собой, сказал, что познакомился с шикарными девочками. Взяли два пузыря для смелости. Девицы оказались с опытом, знали, что и как… Одна из них уже полгода живёт у Леона, — он взглянул на Байбу и замолчал. Байба тоже молчала. Даумант положил ей руку на плечи и притянул к себе. — Не сердись же!

— Не надо! — Байба резко оттолкнула его и подошла к окну. — Как ты мог любить меня и ласкать другую девушку?

— Знаешь, большинство парней это не принимают так трагически. Лезут к девчонкам в постель, чтобы попробовать, как это… И потом хвастаются, чтобы их не считали зелёными юнцами.

— А ты?

— Я уже сказал. Тебя не было. Ты была с теми парнями из Гомеля, ещё восхищалась ими. И тогда я подумал, что ты… Да что оправдываться! А тут Леон: «На свете полно девчонок, нечего горевать из-за одной». Ну и тогда… А потом я чувствовал себя как оплёванный. Я никогда больше…

— Будет лучше, если ты сейчас уйдёшь.

— Никуда я не пойду. Скажи, что простишь! Ну, пожалуйста! С тех пор прошёл целый год. Я её даже не помню.

— Знаешь, Даумант, я сейчас не могу. Поговорим в другой раз.

— Хорошо. Дай мне свой рисунок.

На другой день он уже был у Байбы.

— Я столько передумал за ночь! Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, но, если ты меня не простишь, мне нечем будет жить.

Даумант протянул Байбе готовый рисунок:

— Это ты в свадебном платье, только фаты не хватает.

— Я не такая красивая, как ты нарисовал.

— Ты в тысячу раз красивей!

— Разреши мне к свадьбе обрезать косу.

— Только через мой труп!

— Ты такой же старомодный, как моя мама. Мне из-за волос надо каждое утро вставать на полчаса раньше.

— Я сам буду тебя причёсывать и заплетать. А ночью твои волосы будут покрывать меня, как одеяло.

* * *

Из дневника Байбы:

«Я люблю, люблю, люблю! Наверно, я полюбила его давно, только сама не понимала этого. Даумант смелый, сильный и нежный. Красивый ли? Не знаю. Том Суна, наверно, красивее. Но я Дауманта ни на кого не променяю. Девчонки мне завидуют».

«Какая разная бывает любовь! И у каждого своя! Почему Дезия вышла замуж? Учиться ей надоело и, отчасти, по расчёту. У нас с Даумантом нет ничего, но мы всё-таки гораздо богаче и счастливее, чем Дезия. Мы сами будем создавать свою жизнь. В нашем доме будут звучать смех и песни, а ссор и слёз не будет никогда».

* * *

— Что у тебя за радость? Так и сияешь! — не вытерпела Даце, наблюдая за подругой следующим утром.

— Обещай, что никому не скажешь. Мы с Даумантом вчера…

— Наконец-то! Поздравляю! О свадьбе тоже говорили?

— На этой неделе идём подавать документы.

— Вот счастливая! Мы тоже хоть сейчас, но его мать считает, что Петерис сначала должен закончить университет, встать на ноги… Это значит, ждать ещё пять долгих лет.

Заметив осуждающие взгляды мастера, девушки замолчали и начали усердно работать. Мастер попалась требовательная. Каждый день строго оценивала работу девушек. Её записи в журнале будут учитываться при присвоении квалификации.

Даумант ждал Байбу внизу у входа.

— Зачем ты пришёл? У тебя же экзамен после обеда, — упрекнула Байба.

— Хотелось тебя увидеть. Ну как, дрожишь?

— Есть чуть-чуть, — призналась Байба.

Девушки второй группы, столпившись у дверей мастерской, показывали друг другу самодельные сувениры, которые они оставят на намять училищу. Даце сплела из льняных ниток украшение на шею. Байба вышила салфетки.

— А я купила в магазине, — призналась Инна. — Если спросят, скажу, что сама сделала. Как хорошо, девочки, не надо учить уроки! Я бы все эти алгебры, грамматики в огонь! Наконец-то начнётся настоящая жизнь! Что захочу, то и буду делать. Предки в деревне, а я в Риге.

Из кабинета директора вышла экзаменационная комиссия: директор, старший мастер, представители базовых предприятий, какая-то незнакомая, строгая на вид женщина в тёмных очках.

— Кто это? — спросила Даце Кристину Яновну.

— Из профтехуправления.

Все зашли в мастерскую. Выпускницы выстроились вдоль стены.

— Группа, смирно! По порядку номеров рассчитайсь! Докладываю, что к экзамену на квалификацию готовы двадцать пять выпускниц. Двое отсутствуют по уважительным причинам.

— Для вас настал самый ответственный момент: надо показать, чему вы научились. Желаю вам находчивости, выдержки. Не торопитесь с ответом. Сначала всё хорошо обдумайте, — сказала Вия Артуровна, подбадривая девушек ласковым взглядом и улыбкой.

Девушки вышли из мастерской.

* * *

— Воспитанница второй группы Байба Балтыня явилась на экзамен по квалификации.

— Комсомолка, культорг группы, учится без троек, участвует в художественной самодеятельности, поёт в ансамбле. Работает медленно, но очень тщательно. Предлагаю присвоить четвёртый разряд.

— Что способствует улучшению качества труда?

— Высокая квалификация рабочих, хорошая организация труда.

— А ещё?

— Качественный материал и оборудование, — подумав немного, ответила Байба.

— Если ты не попадёшь в троллейбус, опоздаешь на работу, будешь раздражена, отразиться это на работе?

— Да, отразится.

— Какую ткань используют для отпаривания?

— Лён неотбеленный.

— Почему?

Байба молчала.

— Ну, подумай.

— Потому что он прочный.

— Что значит прочный?

— Ну, носится долго.

— А когда гладишь, не носишь.

— Лён — ткань, стойкая к высоким температурам.

— Правильно.

«Вот и всё! — выйдя из мастерской, Байба чуть не плакала, — забыть такую простую вещь!»

* * *

Старый, такой знакомый зал с нарисованными крышами домов Старой Риги по краям сцены, с цветами ноготков на занавеси. В президиуме директор, мастера, учителя, почётные гости, актёры. В битком набитом зале и на лестнице родственники и друзья выпускников. Под музыку и аплодисменты выпускники занимают свои места в зале.

— Сегодня в нашем училище большой праздник. Почти сто выпускников получают дипломы портного вместе с аттестатом зрелости. Три года — срок небольшой, но какие перемены я вижу в вас! Пришли к нам робкие, неумелые девочки и мальчики, а покидают училище уверенные, знающие своё дело молодые рабочие. Помимо профессии, которая даёт вам хлеб насущный, мы стремились привить вам любовь ко всему прекрасному: природе, искусству, книгам. Самое главное — не останавливаться на достигнутом. Оставаться на месте — значит, медленно сползать вниз, — обратилась к выпускникам директор.

Первой получала диплом Даце.

— Даце Эргле закончила училище с отличием. Ей предоставляется право учиться в высшем учебном заведении, не отрабатывая положенные три года, — сказала Вия Артуровна.

Мастер Лиепа вручила ей красную гвоздику, а Юрате Мартыновна — книгу.

— Байба Балтыня.

Ко всем пришли друзья, родственники, только к ней никто.

Вдруг Байба заметила родное, знакомое лицо. Мать Дауманта улыбалась ей, Байбе. Как они похожи, мать с сыном!

Дипломы в руках. Торжественные речи произнесены. Цветы и памятные подарки мастерам и преподавателям вручены. Выпускники и поздравляющие смешались.

Светлана, немного грустная, крутила в руках красную гвоздику, подаренную Кристиной Яновной. Больше её поздравлять было некому.

— Света, Светлана! — вдруг раздался знакомый бас. Прямо через толпу к ней пробирался Марцис. — Поздравляю от имени колхоза «Берзайне» и от себя лично, — Марцис протянул Светлане большую охапку голубоватых роз.

В глазах девушки мелькнуло сперва недоверие, потом удивление и, наконец, радость.

— Когда приехать за тобой?

Сначала Светлана не могла выговорить ни слова, только пожимала плечами.

— Какие чудесные розы! Ни у кого таких нет. Вот это парень! Откуда он? — шептала Элита. — Ты его пригласила на бал?

Светлана мотнула головой.

— Чокнутая! Хоть один кавалер был бы на троих.

«А почему бы не пригласить? — подумала Светлана. — Дезия тогда летом наплела про Марциса всякие глупости, а на самом деле он порядочный парень. И мама Дезии это говорит. Зачем ей обманывать? Она дружит с матерью Марциса и знает его с детства».

Даумант в светло-сером костюме стоял между Томом и Леоном. Этот сшитый зимой костюм ему специальным решением засчитали дипломной работой. Больная рука, став заметно подвижней, всё-таки не позволяла Дауманту работать так проворно, как он привык. Шить на машинке он мог уже довольно сносно, но тонкая игла ещё не подчинялась его неловким пальцам.

Том, как всегда, спокойный и выдержанный, своей радости не выказывал. Всё шло так, как и предусмотрено.

Леон комкал в руках свидетельство о присвоении квалификации и, казалось, совсем сник.

Таким был этот день. Улыбки и слёзы, радость и сожаленье!

— А у нас сегодня прощальный бал в Юрмалциемском ресторане, — сообщила Светлана. — Придёшь, Марцис?

— Что за вопрос? Обязательно приду. И все танцы — мои, договорились?

— А мы тоже не прочь потанцевать, — вмешалась в разговор Элита, лукаво улыбаясь.

— Только с разрешения Светы. Ради неё я здесь. Я на машине, могу подвезти.

— И нас? — Элита и Инна не отставали от Светланы ни на шаг.

— И вас, конечно.

* * *

— Чао, Петерис! И ты тут?

— Ну, как же я оставлю свою даму в такой знаменательный день без кавалера? Поздравляю! Желаю счастья!

— Да, училище закончено.

— Не прикидывайся, я всё знаю. Даце сказала. Когда вы с Байбой расписываетесь?

— В начале сентября.

Кристина Яновна хозяйским глазом осмотрела праздничный стол, накрытый в банкетном зале. Цветы в вазах, белоснежная скатерть. Всё честь честью.

— Сла-ва, сла-ва, сла-ва нашему мастеру, — услышала она дружеское скандирование.

Розовые, зелёные, голубые, желтые длинные платья, сверкающие глаза, смех — это же её девочки!

— Ну девочки! Вот это сюрприз! И когда же вы успели?

Радостная улыбка заиграла на лице Кристины Яновны.

Байба подошла к ней и, поклонившись низко, как королеве, преподнесла букет белых гвоздик.

— Спасибо за всё, чему вы нас учили. Это нам на всю жизнь! Спасибо за строгость и требовательность, за любовь и доброту.

Последний выпуск. Это мастер Лиепа знала точно. Для неё это прощание не только с группой, но и с училищем. Смахнув набежавшие слёзы, она пригласила всех к столу.

* * *

Байба и Даце стояли на террасе, на крыше ресторана. За вершинами мерцает море, как огромное перламутровое блюдо. Тишина. Ни одна веточка не шелохнётся. Даже музыка смолкла. Лишь доносится стрекотанье кузнечиков, да вдали пропел петух.

— Ты осенью пойдёшь в политехнический?

— Не знаю. Хотелось бы передохнуть немного, пожить беззаботно. Правда, Петерис уговаривает, чтобы поступала, а то придётся всё зубрить заново. А ты?

— Мы с Даумантом поработаем годик-другой, освоимся, а там видно будет.

Реактивный самолёт с пронзительным воем стрелой пересёк небо.

— Ишь, куда залетели! А мы их обыскались. Даже к морю сбегали.

Даумант положил руку Байбе на плечи.

— Идём танцевать. Музыканты отдохнули.

— Давай здесь. Тут прохладнее.

Светлана танцевала с Марцисом.

— Это самый счастливый день в моей жизни. Училище закончено. И такие красивые, душистые розы мне ещё никогда не дарили.

— Специально для тебя. Знаешь что? Поедем домой.

— Прямо сейчас?

— Ну да. С рассветом будем там.

— А где я устроюсь?

— А у меня есть ключи от твоей новой квартиры.

— Покажи.

Марцис вытащил из кармана колечко, на котором висели три блестящих ключика.

— Но у меня вещи в общежитии, — ещё сомневалась Светлана.

— Выберемся как-нибудь вечером за ними.

Девушка с минуту глядела на Марциса, не скрывается ли за всем этим что-то неладное, и, наконец, решилась.

Бал продолжался. Никто и не заметил ухода Светланы.

— Сейчас взойдёт солнце. Бежим, поздороваемся с ним.

Выбежав из ресторана, бросились по дюне вверх. Туфельки наполнились песком. Даце и Элита поддерживали Кристину Яновну.

— Быстрей, быстрей! Пропустим самый первый луч. Говорят, что он, как и последний, — зелёный.

Туфли, чулки долой. Прохладная вода ласкает разгоряченные в танце ноги. Ух, как хорошо!

Первые лучи вырвались, наконец, из-за туч, заслонявших солнце.

— Девочки, а где Байба?

— Вон они, далеко уже.

— Ишь, какие, хотят удрать от нас! А ну, кто первый их догонит?

— Не надо, — остановила Элиту Юрате Мартыновна. — У них свой путь.