/ / Language: Русский / Genre:prose_su_classics

Уходите и возвращайтесь

Юрий Маслов


Юрий Маслов

Уходите и возвращайтесь

Или найду дорогу, или проложу ее сам.

Сидней

ГЛАВА I

— Мазур!

Никита знал, что следующий он, и был готов к этому, но, услышав свою фамилию, все равно вздрогнул. Два года он ждал этого момента, как праздника, и боялся: а вдруг осечка? И придется тогда собирать пожитки и возвращаться в часть, как пишут в таких случаях в официальных армейских документах, для продолжения прохождения службы. И не избежать дружеских подначек товарищей, ехидно-насмешливых реплик взводного и отчужденных, холодных глаз начальства. Никита поежился. В памяти на миг всплыло широкоскулое, с крутым своенравным подбородком лицо полковника и его скупое и доброжелательное: «Не подведи. За тебя полк ручается…»

— Так есть Мазур? — Военврач майор Храмов обвел притихших ребят острым, как буравчик, ироничным и нетерпеливым взглядом.

— Есть! — Никита, одернув гимнастерку, шагнул вперед.

— Прошу.

Пульт выглядел весьма внушительно: десятки разноцветных лампочек, и каждой соответствовала определенная кнопка. Вспыхнет лампочка — успей нажать нужную.

Огоньки мигали все быстрей и быстрей. От напряжения у Никиты зарябило в глазах, онемели пальцы. «Всё! Запутался», — мелькнула мысль, и в это время чья-то крепкая ладонь опустилась ему на плечо.

— Достаточно, — сказал Храмов и протянул Никите лист бумаги, усыпанный кружками со стрелками: — Вам знаком этот прибор?

— Компас, — пожал плечами Никита.

— Правильно. Всмотритесь в них внимательно — вопрос будет каверзный.

Две минуты Никита пристально изучал приборы, пытаясь понять, с какой стороны ему грозит опасность.

— Время. — Храмов перевернул лист и безучастно поинтересовался: — Количество приборов?

— Пятьдесят, — обрадовался Никита и, предугадав следующий вопрос, быстро проговорил: — Двадцать два указывают на север, двенадцать на юго-запад, восемь на восток, остальные…

— Понятно. — Храмов улыбнулся. — В аэроклубе не занимались?

— Нет, — сказал Никита. — Шофер третьего класса.

— Шофер, значит… А где шоферить-то пришлось?

Мазур замялся. Права шофера Никита получил еще в школе и очень этим гордился: во-первых, он приобрел специальность, а во-вторых — независимость. Но в полной мере преимущество этих двух факторов Никита сумел оценить лишь через год, когда ушел из института и устроился работать на аэродром водителем бензовоза.

Дорога на летное поле пролегала через конец взлетной полосы, и Никита, остановив машину на обочине, иногда подолгу наблюдал за уходящими в воздух тяжелыми турбовинтовыми самолетами. Остроносые птицы убирали шасси и взмывали в небо легко и стремительно, словно перепуганные незадачливым охотником утки.

Ему нравилось смотреть за подготовкой самолета к полету, наблюдать, как механики гоняют двигатели и как от мощных воздушных струй вздымается пыль и трава прижимается к земле. Лицо обдавал сильный горячий ветер, и резкий запах масла и бензина перемешивался с ароматом цветущих клеверных полей, примыкавших к аэродрому.

Он любил посидеть с летчиками, которые, чувствуя, что перед ними новичок, рассказывали истории одна невероятней другой. Никита слушал их разинув рот, задумчиво улыбался, и когда пилоты, вдруг посерьезнев, расходились, то с нескрываемым огорчением и завистью смотрел им вслед.

— И в армии служили? — спросил Храмов.

— Служил, — коротко ответил Никита.

— Парашютные прыжки есть?

— Нет. Я механиком работал.

— Вы свободны, — сказал майор, и по его тону и выражению лица Никита понял, что первое испытание он проскочил благополучно.

Алик Черепков — высокий, нескладный парень, которого за оттопыренные уши ребята сразу же прозвали «Парашют», встретил Никиту торжествующей улыбкой.

— Я же тебе говорил, что это шарады для первоклассников. Что надо взять от паровоза и кита, чтобы лодка поплыла?

— Пар, — машинально ответил Никита и потянул товарища за рукав. — Пойдем. Жарко.

— Я сказал лодка, а не пароход, — уточнил Алик, едва поспевая за приятелем. — Куда ты разбежался?

— Мороженого хочу.

— А искупаться?

— Там видно будет.

Друзья сели на трамвай и, проехав несколько остановок, сошли у кинотеатра «Мир». Никита купил эскимо, а Алик — фруктовое.

— И дешевле, и хорошо жажду утоляет, — пояснил он, запихивая в рот добрую треть порции. Взгляд его бесцеремонно скользил по лицам проходящих мимо девушек.

— Не подавись, — добродушно заметил Никита.

— Я мороженого могу десять пачек за час съесть, — сказал Алик, который все понимал в буквальном смысле слова. — Никита, а чего ты сразу…

Не договорив, он неожиданно вытянулся и поздоровался с приземистым и очень моложавым на вид старшим лейтенантом. Тот коротко кивнул, задержал взгляд на растерявшемся и не успевшем отдать честь Никите и торопливо зашагал дальше.

— Кто это? — спросил Никита.

— Начальство нужно знать в лицо. — Алик снисходительно улыбнулся. — Инструктор летной подготовки Баранов, по прозвищу Трубадур.

— За что его так?

— Хобби у него такое, на трубе играет. И, говорят, здорово. — Алик доел мороженое и спросил: — Никита, а чего ты сразу в училище не пошел?

— По дурости, — чистосердечно признался Никита. — А может, по бесхарактерности. Родители у меня тряпками занимаются.

Алик округлил глаза:

— Утильсырье, что ли?

— Нет, — покачал головой Никита, — текстильная промышленность.

— Понятно, — сказал Алик. — И они тебе внушили, что это самая необходимая на земле специальность.

— Сумели.

— И ты пошел в текстильный.

Никита кивнул.

— И бросил.

— На втором курсе.

— И загремел в армию.

— Правильно, — помрачнел Никита. — С нуля придется все начинать.

— А ты не огорчайся. Все, что ни делается, — к лучшему.

— Может быть. Только все-таки обидно…

В глазах Алика неожиданно появилось радостное изумление.

— Никита, сколько нам в этом городишке жить?

— Четыре года. Если поступим…

— Это срок, — сказал Алик. — А что надо сделать, чтобы он стал для нас родным и близким?

— Полюбить его население.

— Правильно. — Алик лихо подтянул свои довольно помятые брюки. — Держись в кильватере.

Он пересек улицу и, сделав полукруг, остановился рядом с девушкой, которая в растерянности посматривала на окна четвертого этажа. Алик тоже задрал голову, но, не найдя на фронтоне дома ничего интересного, пожал плечами.

— Архитектуру изучаете?

Девушка сердито повела глазами:

— Если вы забыли адрес, по которому идете, обратитесь к милиционеру.

Алик вернулся к другу и скучным голосом сообщил:

— Не вариант, старик. Интересуется постройками эпохи первой пятилетки.

Никита вытащил из кармана деньги. Их едва хватало до конца экзаменов.

— Одолжить? — спросил Алик.

— А у тебя лишние?

Алик протянул ему пятерку.

— Хватит?

— Вполне. — Никита нырнул в толпу и через пять минут появился так же неожиданно, как и исчез. В руках его алел букет роз.

— Ты с ума сошел! — возмущенно воскликнул Алик.

— Спокойно, старик. Красивым женщинам во все времена дарили цветы. Идем.

Девушка стояла на прежнем месте. Вид у нее был озабоченный, даже немного несчастный. Увидев Алика, она повернулась, желая, должно быть, уйти, но путь ей преградил Никита.

— Не волнуйтесь, я его уже оштрафовал, — сказал он, протягивая цветы.

— Спасибо. — Девушка неожиданно улыбнулась, не без иронии спросила: — А в чем он провинился?

— Пытался завязать уличное знакомство.

— Я хотел выяснить, что ее там заинтересовало? — уточнил Алик.

— Ключи забыла, — сказала девушка, — и не могу попасть домой.

— А на каком этаже вы живете?

— На четвертом.

Никита вскинул голову.

— Это ваш балкон?

— Да.

— А соседний?

— Естественно, соседей.

Никита прикинул расстояние между балконами.

— Ваши соседи мне откроют?

— Откроют, — неуверенно проговорила девушка. — А вы что, хотите по карнизу?..

— Четвертый этаж, — как бы между прочим заметил Алик.

Никита протянул приятелю портфель с учебниками.

— Рискнем? — Голос его зазвенел бесшабашной удалью.

Алик перевел взгляд на притихшую девушку и улыбнулся.

— Я бы рискнул.

Никита бросился в подъезд. В дверях на секунду обернулся и спросил:

— Вас как зовут?

— Татьяна, — прижав букет к груди, тихо проговорила девушка.

Расстояние между балконами было метра четыре. Никита перелез через перила и только тут заметил, что вокруг дома тянется зеленая полоска газона. «И насмерть не убьешься, и живой не останешься», — мелькнула мысль. Он ступил на карниз, узкий, чуть шире подошвы, но вроде бы прочный, и, стараясь не смотреть вниз, сделал первый шаг.

— Может, веревку дать? — испугалась соседка.

— Нет, — глухо сказал Никита, понимая, что бабка со своим предложением опоздала — возвращаться назад было намного сложнее, чем идти вперед.

Он подтянул левую ногу и еще плотнее прижался к теплой поверхности стены. Шаг, еще шаг, еще… Никита перенес центр тяжести на правую ногу и вдруг почувствовал, что кирпич под ней треснул и наклонился. Посыпалась известка. Никита замер, вслушиваясь в ее тихое, бесконечное шуршание и в гулкие, беспорядочные удары собственного сердца. «В любой ситуации, чтобы не попасть впросак, необходимо учитывать всё, до последней мелочи», — вспомнил он слова полковника и от досады, что забыл подстраховать себя веревкой, крепко выругался. Взгляд скользнул поверх балкона и разом охватил фермы моста за поворотом улицы, спокойную ленту реки, извивающуюся меж зеленых берегов, дебаркадер, мимо которого взад и вперед сновали верткие прогулочные лодки. «Мы ж искупаться хотели…»

Никита вытянул по направлению балкона руку. До него оставалось не больше метра. Усилием воли он заставил себя ступить на следующий кирпич и, как только нога почувствовала опору, оттолкнулся. Пальцы мертвой хваткой вцепились в решетку. Никита подтянулся и, перевалившись через перила, спрыгнул.

Квартира была старой, просторной, с высокими потолками и крепкой дубовой мебелью. Эстампы на стенах, маленький журнальный столик, на котором, как и полагается, валялись в беспорядке журналы, телевизор на тонких, косо стоящих ножках казались здесь лишними и выглядели чужими и обиженными. На шкафу и на пустых местах книжных полок стояли модели планеров и самолетов. Здесь были и старенькие поршневые «По-2» и «Ил-14», истребители военных лет — «Яки» и «Лавочкины» — и современные сверхзвуковые машины. А на письменном столе с высокой подставки рвался в небо грозный ракетоносец. Под ним в аккуратной простой рамке из дерева стояла небольшая фотография молоденького лейтенанта. Лицо его показалось Никите знакомым. Прямой, с небольшой горбинкой нос, резко очерченные скулы… И эта манера надвигать на глаза фуражку… Где он его видел? Никита повертел карточку в руках. Она была старой, выцветшей, по-видимому времен войны. «Ошибся». Никита поставил фотографию на место и прошел в ванную комнату. Почистился, сполоснул лицо, вымыл ободранные в кровь руки.

— Живой? — спросил Алик, когда Никита открыл дверь.

— А ты меня уже в покойники записал? Входите. — Никита посторонился.

Таня взглянула на его пальцы и ужаснулась.

— Что с вами? — спросила она. — Больно?

— Очень, — сказал Алик. — Но он никогда в этом не признается.

— У меня зеленка есть. — Таня торопливо прошла в комнату. — Идите сюда.

— Ого! — Алик завистливым взглядом обвел коллекцию самолетов. — Вы, случайно, не летаете?

— Летаю.

Лицо Алика вытянулось, и он из разбитного парня, которому и море по колено, мгновенно превратился в набедокурившего ученика.

— На планерах? — спросил он робко.

— Раньше, — сказала Таня, — сейчас на «Яке».

— В аэроклубе?

— В аэроклубе. Всё! — Татьяна перевязала Никите палец и отступила, любуясь своей работой. — До свадьбы заживет.

— Надеюсь, — улыбнулся Никита. — И давно вы летаете?

— Второй год. — Татьяна протянула Алику вазу и жестом указала, на сколько нужно ее наполнить водой. — А каким образом вы оказались в нашем городе? Служите?

— В училище поступать приехали, в летное. А как вы догадались, что мы со стороны?

— Что Алик одессит, я уже знаю, а вы, наверное, с Волги. Окаете сильно.

— Вы наблюдательны, — сказал Алик, входя в комнату. Он поставил на стол вазу и с превеликой осторожностью опустил в воду колючие стебельки роз. — Завтра распустятся.

— Вы любите цветы? — спросила Таня.

— Я люблю рыбу, — ответил Алик.

Никита понял, что приятеля «понесло». Алик был любитель пофантазировать, но, увлекшись, он порой рассказывал такие небылицы, что даже заядлые трепачи руками разводили.

— Нам пора, — сказал Никита. — Когда следующая перевязка?

— Заходите, — милостиво разрешила Татьяна. Она вырвала из блокнота чистый листок бумаги, черканула телефон и с королевской небрежностью протянула его Никите. — И звоните.

— А если мы не поступим? — вмешался Алик.

— Пишите. — Таня дружелюбно улыбнулась. — Может быть, чаю выпьете?

— С удовольствием.

— А бутерброд?

— И бутерброд, — согласился Алик и отвернулся, чтобы не видеть недовольного взгляда Никиты.

Татьяна заварила чай и приготовила бутерброды. Алику — с рыбой, а Никите — с колбасой.

— Пожалуйста, — сказала она, присаживаясь вместе с ребятами за стол.

Алик при виде своей любимой рыбы удивленно вытаращил глаза.

— Если бы я не знал, кто вы и как вас зовут, я бы подумал, что вы из сказки. Фея!

— К счастью для вас, я из плоти и крови.

— Почему к счастью?

— В противном случае вы остались бы голодными. — Таня перевела взгляд на Никиту. — Вы, военные, живете по строгому распорядку. — Когда отец кричит: «Обедать», часы можно не проверять — ровно половина первого.

— А ваш отец тоже военный?

— Летчик.

— Это не он? — Никита указал на фотографию.

Татьяна кивнула и задумалась, совершенно по-детски наморщив лоб.

— Чем же мне вас еще угостить?

— Спасибо, — сказал Алик.

— В следующий раз мы угощаем, — проговорил Никита, продолжая изучать фотографию. Он вспомнил, на кого похож лейтенант, и это открытие привело его в замешательство. — Вы не Жихарева? — спросил он смущенно.

Татьяна удивленно вскинула брови, и по этой ее легкой растерянности Никита понял, что не ошибся, и мелькнувшая было догадка, что полковник и старший лейтенант одно и то же лицо, стала реальностью, превратилась в неоспоримый бездоказательный факт. «Вот ведь как бывает!» — подумал Никита, размышляя над этим странным совпадением.

В первой половине дня полковник был неразговорчив. Одни объясняли эту странность в его поведении крутым нравом: нерадивым подчиненным особенно крепко влетало по утрам, другие — излишней деловитостью, за которой некогда и рта раскрыть, а третьи, особенно новички, не зная командирской общительности и энергии, склонны были считать молчаливость врожденной чертой характера этого человека. И лишь жена и те немногие фронтовые друзья, которым посчастливилось вернуться домой живыми и невредимыми, знали, что эту странную особенность полковник Жихарев приобрел в июле сорок третьего, когда не возвратился с боевого задания его лучший друг, старший лейтенант Мазур.

Никита поначалу тоже было причислил полковника к разряду самодуров, но случай помог ему усомниться в правильности своих выводов. Никита работал механиком и ремонтных мастерских. Однажды, когда он возился с двигателем, менял фильтры, в ангар вошел прапорщик Еськов.

— Мазур! — гаркнул он зычным голосом. — Прими у Соколова машину, а завтра в пять ноль-ноль заедешь за командиром полка. Домой. Ясно?

— А что с Соколовым? — помрачнев, спросил Никита.

— Отчитываться я перед вами не обязан, — сухо отчеканил прапорщик, — но, зная вашу любознательность, отвечу: его комиссовали.

— Но почему я? — не выдержал Никита. — Баранку крутить я бы и в пехоте мог.

Этот вопрос прапорщик обсуждать не стал. Он просто влепил Никите два наряда вне очереди и, пообещав еще три, не спеша удалился.

Месяц назад Никита подал рапорт, чтобы ему предоставили отпуск для сдачи экзаменов в летное училище. Именно поэтому он с таким усердием возился с двигателем — уж что-что, а материальную часть летчик должен знать в совершенстве. И вот на тебе: кого-то комиссовали, а ты расхлебывай. Вместо того чтобы готовиться к экзаменам, он будет баранку день и ночь крутить. Никита от злости аж зубами скрипнул. Но приказ есть приказ…

— Как ваша фамилия? — спросил полковник, смерив новичка строгим взглядом.

— Мазур. — Никита только сейчас заметил, что он без головного убора, и, смутившись, густо покраснел. — Извините, товарищ полковник, я в наряде был.

— Мазур? — переспросил Жихарев.

— Так точно.

Полковник сразу вспомнил своего фронтового друга, и на душе стало грустно и неспокойно, словно потерял он его не двадцать с лишним лет назад, а на прошлой неделе. Затем вспомнил и Марию, жену Валерки, — рыжую смешливую медсестру с коротко остриженными волосами, а вот кого она ему родила — девочку или мальчика, — он, как ни силился, вспомнить не мог. «Однофамилец, — подумал полковник. — А впрочем…»

— Как зовут?

— Никита.

— Полностью.

— Никита Васильевич.

Жихарев пожевал губами, смерил подчиненного с головы до пят.

— А деда как величали?

— Как и меня — Никитой.

«Однофамилец». Полковник сразу как-то сник, боком залез в машину и, махнув рукой — езжай, мол, отвернулся. Никита дал полный газ. Город только просыпался, и на пустынных улицах мелькали кое-где белые фартуки дворников. На поворотах резина пищала и пела, а машина резко при этом кренилась, словно лодка во время шторма. Никита любил и умел быстро ездить, но с такой скоростью он вел машину впервые — полковник опаздывал к вылету, и в этом была его, Никиты Мазура, вина.

Лихая езда Никиты не произвела на Жихарева никакого впечатления. Более того, когда «Волга», не вписавшись в поворот, вылетела на обочину, он спокойно заметил:

— Притормаживать можно чуть пораньше, а так недолго и… «разложить» машину.

— Роса, товарищ полковник, — попробовал выкрутиться Никита.

— Это надо было учесть, — проговорил Жихарев. — В любой ситуации, чтобы не попасть впросак, необходимо учитывать все, до последней мелочи. Ты за что наряд заработал?

— За любознательность. — Никита скривил губы и, недобрым словом помянув про себя длинный язык прапорщика, еще сильнее нажал на акселератор.

Но полковник, словно угадав его мысли, сухо заметил:

— Еськов всю войну стрелком-радистом летал, а после ранения — механиком. И многие офицеры, что летают сейчас с левого сиденья, отличным знанием двигателя ему, между прочим, обязаны, он их в люди вывел. А ты на него зуб точишь!

— Да почему?.. — Никита мастерски разыграл крайнее удивление.

Но полковника провести, видимо, было невозможно. Он сморщился и, заметив, что вопросы «почему» в армии популярностью не пользуются, замолчал, устало откинувшись на спинку сиденья.

Никита подумал, что полковник задремал. Он сбавил скорость — до аэродрома оставалось совсем немного — и повел машину как можно осторожнее, стараясь, чтобы она не прыгала и не виляла по сторонам. Но Жихарев и не думал спать. Он находился в том крайне усталом состоянии, которое свойственно человеку, оставившему позади добрых три четверти дороги и понимающему, что многим надеждам уже никогда не свершиться.

Всю жизнь полковник грезил сыном. Он видел его во сне и наяву, играл с ним в игры, провожал в школу и мечтал о дне, когда впервые проводит в воздух. Но жена рожала только дочек. Жихарев любил их, как можно только любить своих детей, нянчил, баловал, но этот период полного взаимопонимания длился недолго — где-то классе в шестом-седьмом девочки, не чувствуя общности интересов, начинали отдаляться от него, и разрыв этот рос прямо пропорционально их возрасту. Между ними и отцом устанавливались хорошие, дружеские отношения, легко укладывающиеся в формулировку добрососедских. Повзрослевшие дочери расставались с домом без сожаления, письма писали редко, все больше по праздникам, и рассказывали о своей жизни коротко и неохотно. Старшая, окончив институт, укатила вместе со своим однокурсником в Якутию, на разработку алмазов; вторая, по образованию архитектор, жила в Магадане. Средняя, Татьяна, училась в педагогическом, увлекалась планеризмом и лихо ездила на мотоцикле. «Категорична до упрямства», — говорила о ней мать. А отец, часто поглядывая на крепкую, спортивную фигуру дочери, думал: «Почему не парень?» И вздыхал при этом, огорченно и шумно.

За неимением своих полковник учил летать чужих сыновей. Среди них попадались всякие. Были романтики, были те, которые шли в авиацию по семейной традиции, хотя с таким же успехом они могли бы плавать или варить сталь, а были и одержимые. Ради них-то и жил полковник, и всю свою энергию и любовь он отдавал этим рвущимся в небо мальчишкам.

Никита подогнал машину прямо к трапу самолета, возле которого в ожидании командира толпился экипаж. Жихарев взял термос с кофе, бутерброды, которые ему приготовила в полет жена, и, уже открыв дверь, спросил:

— В какое училище хочешь поступать?

Никита ответил. Полковник помял ладонью лицо, и губы его сложились в скупую, еле заметную улыбку.

— Я тоже это училище кончал. — Он на секунду задумался. — Теперь оно высшее… Летчик-инженер… Звучит! Это тебе не какой-нибудь воздушный извозчик… Хорошо подготовился?

— Вроде, — неуверенно отозвался Никита.

— Значит, плохо, — сказал полковник. — Когда сможешь ответить: «Хорошо», тогда и поговорим.

…Ребята вышли на улицу. Алик вскинул голову и посмотрел на злополучный карниз.

— Везучий ты. А ведь запросто мог загреметь. Как дважды два. Не страшно было?

— Еле отдышался, — признался Никита.

— И девчонка хорошая… А откуда ты знаешь ее отца?

— Я служил у него.

— А он кто?

— Командир полка.

— Так тебе и карты в руки, — оживился Алик.

— Не знаю, — задумчиво проговорил Никита. — По-моему, наоборот, усложнилась обстановка.

— Думаешь, батя шею намылит?

— Чудак ты, Алик. Загадки хитрые загадываешь, а мыслишь… скучно. — Никита хлопнул приятеля по плечу и рассмеялся. — Так что надо взять от паровоза и кита, чтобы лодка поплыла?

— Неужто догадался?

— Пар и ус. Парус! Правильно?

Алик ехидно улыбнулся:

— А я думал, что все влюбленные глупеют.

ГЛАВА II

Каждый день в училище приносил что-то новое. Это новое не было неожиданностью или каким-то невероятным открытием, со многими вещами Никите приходилось сталкиваться и прежде: видеть, читать, слышать, — но теперь, соприкасаясь с ними, он как-то по-другому воспринимал их, и это рождало в душе постоянное чувство радости и необычного волнения. Так было, когда он залез в самолет, правда, еще не затем, чтобы взлететь, а просто так, пройтись глазами по приборной доске, почитать резкие и повелительные надписи на всевозможных тумблерах, ощутить упругость ручки управления. И, сжимая ее в своей ладони, мгновенно ставшей сухой и горячей, Никита с трудом верил, что через какой-нибудь год-два эта сверхзвуковая машина будет послушна его воле, жесту, голосу.

Так было, когда он впервые принялся укладывать парашют. Шелковый купол, доселе бывший для Никиты обыкновенным куском капрона, неожиданно из средства спасения при аварии самолета в воздухе превратился в хорошего друга, на помощь которого можно было рассчитывать в любую опасную для жизни минуту.

Так было и сейчас, когда шли занятия на тренажере. Курсанты приобретали первые навыки управления самолетом. И неважно, что они поднимали в воздух не настоящую боевую машину, не летали, а всего лишь имитировали взлет, — волнения было не меньше.

Инструктор Баранов обвел аудиторию дружелюбно-насмешливым взглядом:

— Чтобы хорошо понимать музыку, что для этого необходимо?

Этой фразой старший лейтенант всегда начинал практическую часть работы с курсантами. Он был еще молод — сам недавно окончил училище — и тщеславен. По просьбе командования Баранов остался в училище инструктором. Причем не отказывался, как некоторые, а принял предложение с удовольствием — гарнизонная жизнь его не прельщала, а преподавательская работа, роль метра авиации, которую он разыгрывал перед курсантами, была ему явно по душе. Но дело он знал, по-своему любил, и ребята относились к нему с симпатией.

— Как можно чаще ее слушать! — выкрикнул с места Слава Завидонов.

— Правильно, — согласился инструктор. — А что самое главное в подготовке летчика?

— Практика.

— Тоже верно. И потому решающую роль при наземной тренировке пилотов играет тренажер. — Баранов похлопал ладонью по его металлической обшивке. — На нем имитируют условия, с которыми вам придется столкнуться в воздухе. Тренажер по своему оборудованию ничуть не менее сложен, чем самолет, и в такой же степени насыщен электронной и прочей аппаратурой. Необходимо это для того, чтобы воссоздать реальную картину полета, работу отдельных систем, аварийные ситуации — в общем, все то, что необходимо для выработки профессиональных навыков по управлению кораблем. В чем преимущество навыков? Прежде всего в том, что они позволят вам действовать быстро. — Баранов выстрелил вверх указательным пальцем. — Быстро, но не суетясь. Запомните это. У вас выработается определенный автоматизм, который позволит вам работать четко и безошибочно. Понятно?

— Понятно, — сказал Завидонов.

— Ну, а если понятно, давайте попробуем. Садитесь.

Завидонов не спеша забрался в пилотскую кабину. Он улыбался, но чуть подрагивающие губы и напряженно-сосредоточенный взгляд выдавали его волнение.

Никита подружился с ним еще во время экзаменов. Родом Славка был из Приамурья. Отец — потомственный тигролов, часто брал с собой сына на охоту, и эта беспокойная и требующая осмотрительности жизнь наложила на Славку свой отпечаток. На первый взгляд сонный и медлительный, он, за что бы ни брался, почти всегда оказывался первым. Первым он начал бегать и в самоволку. Причем делал это так виртуозно, что заподозрить его не мог не только взводный, но даже ребята.

— Зачем тебе это? — спросил однажды Никита, когда они укладывались спать.

— Понимаешь… — Славка вздохнул и потер средним и указательным пальцами висок. Так он делал всегда, когда попадал в затруднительное положение. — Я от шума устаю, мне иногда просто необходимо побыть одному. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Никита, хотя, откровенно говоря, ничего не понял…

Преподаватель щелкнул секундомером и дал разрешение на взлет. Слава двинул вперед сектор газа, и взлетная полоса на экране ожила и стремительно понеслась навстречу. Никита затаив дыхание наблюдал за линией горизонта. Плавно покачиваясь, она опускалась все ниже и ниже…

— Давай, — не выдержал Алик Черепков.

Инструктор резко выбросил руку, приказывая замолчать, но в этот момент машина Завидонова, нелепо задрав нос, наклонилась и, чиркнув плоскостью по бетонке, врезалась в землю. Славка, все еще не веря случившемуся, как завороженный смотрел на экран, на жалкие останки своего самолета.

— Вылезайте, Завидонов, приехали, — весело пробасил Баранов и взглянул на секундомер. — Итак, чтобы расстаться с жизнью, вам потребовалось десять секунд. Как себя чувствуете?

Завидонов переступил с ноги на ногу, обескураженно улыбнулся.

— В чем ваша ошибка, понимаете?

— Слишком большой угол атаки, — неуверенно проговорил Слава.

— В общем, правильно, — кивнул преподаватель. — Передрали машину, а затем и завалили. Садитесь. Следующим полетит… — Взгляд Баранова остановился на Черепкове. — Вы, кажется, кричали «давай»? Прошу.

Курсанты заметно оживились. Веселый и общительный, Алик с первых же дней завоевал симпатии и дружеское отношение ребят. Его вечно подначивали, но он не обижался и, как истинный одессит, парировал выпады шутников с плеском и остроумием.

— Спортом занимались? — спросил Баранов, критически осмотрев долговязую фигуру курсанта.

— Парашютным, — буркнул Алик, залезая в кабину.

— Сколько прыжков?

— Двенадцать.

— На тринадцатый духу не хватило?

— Гриппом заболел, — серьезно сказал Алик.

— Понимаю, — в тон ему ответил Баранов и дал разрешение на взлет.

Алик плавно отжал сектор газа, и самолет резво устремился вперед. Ребята снова впились в экран.

— Ну! — не выдержал на этот раз Никита.

Баранов жестом остановил его и, взглянув на секундомер, озадаченно повел губой.

— Вы правы, курсант Черепков, число тринадцать для вас роковое.

— Я не суеверный, — возразил Алик.

— И все-таки вы уложились ровно в тринадцать секунд.

— Но я же не взлетел!

— Взлетная полоса, к сожалению, имеет предел, — иронично заметил Баранов, — а дальше… ямы, забор, лес, стволы в два обхвата. Так что от вашей машины, по всей вероятности, одни черепки остались.

Под дружный хохот ребят, мрачный и сконфуженный, Алик прошел на место.

— Вы ему хотели помочь? — обратился Баранов к Никите. — Пожалуйста.

Мазур быстро забрался в машину и, когда чешуйчатая лента взлетной полосы устремилась ему навстречу, взял «ручку» на себя. Самолет задрал нос и, пробежав еще несколько десятков метров, оторвался от земли. Выше, выше, выше… Ободренный успехом, Никита ввел машину в разворот. Но она вдруг свалилась на крыло, перевернулась и… камнем устремилась к земле. На приборной доске вспыхнула красная лампочка — авария!

— Рекорд! — повеселел Баранов. — Продержались в воздухе тридцать четыре секунды. Причины вашей гибели вас интересуют?

— Скорость недобрал. — Никита виновато улыбнулся.

— Верно. А при развороте вы ее окончательно потеряли. Товарищи курсанты, — Баранов постучал костяшками пальцев по кафедре, призывая ребят к порядку, — вы наглядно убедились, что такое взлет и посадка.

При выполнении этих элементов пилотирования ошибки должны быть исключены, иначе… Сами понимаете, что может произойти. При аварии на высоте у вас есть хоть и небольшое — считанные секунды, — но время, парашют, которым вы можете воспользоваться, а на взлете… здесь, как говорится, на бога надейся, а сам не плошай. В этой ситуации все зависит от отличного знания техники, вашего мастерства, собранности…

Звонок оборвал Баранова на полуслове. Он автоматически взглянул на секундомер, зажатый в кулаке, и, спрятав его в коробочку, серьезно проговорил:

— Подумайте об этом, об этом стоит подумать, — и вышел из класса.

Наступившую тишину нарушил неугомонный Алик Черепков.

— «И примешь ты смерть от коня своего!..» — пропел он гнусным фальцетом.

Никита с ожесточением драил мелом бляху и пуговицы — предстояло увольнение, и проверяющий, заметив в одежде неряшливость, мог запросто вместо прогулки в город заставить драить полы. Славка прямо в одежде, чем, естественно, нарушал все училищные распорядки, валялся на койке и курил. Пепел он осторожно стряхивал в спичечную коробку. Старшина Миша Джибладзе, холеный, крепкого телосложения парень, которого Алик моментально окрестил «Князем», готовил к сдаче грязное белье. Он складывал его высокими стопками на кровать, все время пересчитывал и при этом сверлил Славку своими южными шалыми глазами — очевидно, думал, что это подействует и последний бросит курить.

Никита протер бляху суконкой и, отставив руку в сторону, полюбовался своей работой.

— Ты ее еще кирпичом, — посоветовал Славка.

— Кирпичом твою драить надо. — Никита застегнул ремень и, оправив гимнастерку, философски изрек: — В человеке должно быть все прекрасно, даже ботинки, — и полез в тумбочку за сапожной щеткой.

— Послушай! — Славка приподнялся на локте. — Я только сегодня понял, что за чувствительная машина самолет.

— Ты думал, самолет — это трактор, — влез в разговор Миша.

— Я думал, самолет — это средство для перевозки винограда, — не остался в долгу Славка.

— Вино небось любишь пить, — беззлобно проворчал Миша, и вдруг лицо его неожиданно изменилось: — Что такое? Одной простыни не хватает!

— Алик ее на парашют пустил, — съязвил Славка. Глаза Миши мгновенно округлились.

— Слушай, друг, я тебя предупреждал, что курить вредно? Предупреждал. Начальство засечет — я умываю руки.

Славка погасил сигарету и выбросил ее в форточку.

— Князь, я сделал это только ради тебя — иначе ты никогда не сумеешь пересчитать эти дурацкие наволочки.

— Спасибо. — Миша от умиления чуть не прослезился.

Славка снова рухнул на кровать и, задрав ноги, спросил:

— Князь, а сколько у тебя в школе по математике было?

Никита, не найдя в своей тумбочке крем для обуви, вышел в коридор. Как он и ожидал, им воспользовался Черепков. Алик знал, что и где у кого лежит, и пользовался чужими вещами без зазрения совести, прямодушно полагая, что в училище все должно быть общим.

Дневальный по эскадрилье Сережка Бойцов наблюдал за Черепковым и от избытка энергии через равные промежутки времени отбивал чечетку.

— Алик, — Сережка подмигнул ребятам, — а ты знаешь, что ты будущий Герой Советского Союза?

— Не знаю, — простодушно ответил Алик, рассматривая свои до блеска надраенные ботинки.

— А я знаю. И мама твоя знает. — Сережка оттопырил уши. — Взлететь с такими тормозными парашютами — подвиг.

Ребята схватились за животы, а Сережка, сияющий и довольный, вновь задрыгал ногами. Из кубрика с простыней в руках выскочил взбешенный Джибладзе. — Прекрати! — крикнул он дневальному. — Я из-за тебя третий раз со счета сбиваюсь.

— Есть! — вытянулся Бойцов. Но как только старшина скрылся, забывшись, снова прошелся в чечетке.

— Два наряда вне очереди! — крикнул из-за двери Миша.

Отомщенный Алик, уперев руки в бока, ехидно улыбнулся:

— На камбузе плясать будешь, прямая дорога в ансамбль Александрова. Вот так! — И он отбил своими сверкающими ботинками несколько тактов.

Дверь, казалось, соскочила с петель.

— Еще два наряда получишь! — проревел Миша, энергично наливаясь кровью.

— Больше трех не имеешь права, — обескураженно заметил Бойцов.

— А это мы посмотрим, — прогудел старшина. — Хоть бы плясать умел…

— А ты умеешь? — обиделся Сережка.

Миша брезгливо повел губой:

— Алик, где гитара?

— Сделаем.

Алик мгновенно раздобыл где-то семиструнку, настроил ее и подобострастно спросил:

— Лезгинку или русский народный танец «Ах, у дуба…»?

— Иди за мной.

Ребята скрылись в каптерке, плотно закрыв за собой дверь.

Никита, насвистывая, чистил в умывальнике ботинки, как вдруг услышал чьи-то легкие, почти бесшумные шаги. Так умел ходить только прапорщик Харитонов. «Надо ребят предупредить». Никита выскочил в коридор. Прапорщик распекал за что-то дежурного второй эскадрильи. Никита хотел было проскочить в каптерку, но Харитонов, заметив его, пригрозил пальцем и быстрым, неслышным шагом двинулся к месту происшествия.

Харитонов в училище был личностью легендарной. Его и боялись, его и уважали. Уважали за боевое прошлое — прапорщик служил в десантных войсках и войну закончил полным кавалером орденов Славы, — за боевую выучку и отчаянную смелость. А боялись за резкость, своеволие и крутой нрав. Ему ничего не стоило влепить курсанту несколько нарядов вне очереди, посадить на губу, обидеть неосторожным словом. И все-таки авторитет солдата, опыт парашютиста, за которым можно в огонь и в воду, отличное знание своего дела были много весомей тех качеств, за которые курсанты недолюбливали этого хмурого и не очень-то разговорчивого человека. Никита уже сталкивался с Харитоновым, но определить свое отношение к нему не мог. То прапорщик ему нравился, ну, просто восхищение вызывал, а иногда он еле сдерживал себя, чтобы не наговорить этому супермену гадостей. Славка же раскусил его сразу.

— Тигр, — сказал он, — тигр-людоед.

— А почему некоторые тигры становятся людоедами? — спросил Никита.

— В них нет великодушия, — сказал Славка. — Тигр не может простить человека, некогда причинившего ему боль.

Харитонов покрутился вокруг тумбочки и, не найдя исчезнувшего дневального, заглянул в кубрик. Завидонов поспешно вскочил с кровати.

— Кто дневальный? — Харитонов озадаченно посмотрел на разбросанные простыни и брезгливо поморщился.

Славка мгновенно оценил ситуацию и, конечно же, не упустил возможности уколоть своего наставника.

— Здравствуйте, товарищ прапорщик, — сказал он вкрадчивым голосом.

— Здравствуй. Так кто дневальный?

— Курсант Бойцов.

— Где он?

— На месте, — сказал ничего не подозревающий Славка.

— Вы его сквозь стену видите? — холодно спросил прапорщик.

Славка обескураженно молчал. Не дождавшись ответа, Харитонов вышел, озабоченно прогулялся по коридору, прислушался: где-то играли на гитаре. Он подошел к каптерке и резко распахнул дверь… Старшина, заложив руки за спину, в неистовом темпе отбивал чечетку.

— Быстрей!

Пальцы Черепкова еще проворней забегали по струнам.

— Смирно! — вдруг заорал Бойцов, заметив командира.

Джибладзе, нелепо подпрыгнув, щелкнул каблуками.

— Товарищ прапорщик, первая эскадрилья готовится к увольнению в город.

— Вижу, — кисло протянул Харитонов. — Почему покинули пост?

Сережка виновато потупился.

— Два наряда вне очереди.

— Есть два наряда вне очереди, — мрачно повторил Бойцов.

Прапорщик окинул притихших ребят недовольным взглядом и приказал построиться.

— Равняйсь! — гортанно заорал Джибладзе. — Смир-рно!

Харитонов медленно шел вдоль строя, и цепкий взгляд его, казалось, замечал каждую мелочь — и небрежно пришитую пуговицу, и грязный подворотничок, и неаккуратно зашнурованные ботинки. Напротив Никиты он остановился и, не выдержав, спросил:

— Где это из тебя гражданскую пыль выбили?

— В армии, товарищ прапорщик.

Тонкие губы Харитонова растянулись в доброжелательной улыбке, но тут же сомкнулись, сжались — его взгляд остановился на расхлябанной фигуре Черепкова, Алик как ни старался, а подогнать форму по своему росту никак не мог. Она топорщилась, вздувалась пузырями, в общем, к великому огорчению своего хозяина и к несказанному удовольствию всех остальных курсантов — все-таки лишний повод пошутить, висела на нем, как старое тряпье на огородном пугале.

— Если вы и станете летчиком, — язвительно заметил Харитонов, — то, к сожалению, нестандартным.

— Стандартные только в романах бывают, — возразил Алик.

— А какие же они в романах? — прищурившись, поинтересовался Харитонов.

Алик несколько секунд молчал, а затем с решимостью доведенного до отчаяния выпалил:

— Влитые в мундир, как молоко в стакан, с волевым подбородком, широкими бровями и ясными, устремленными в синее небо глазами!

Смех и курсантские улыбки внезапно, как юпитеры после съемок, погасли — это был точный портрет прапорщика.

— А у вас к тому же и нестандартное мышление. Ну-ну… — Харитонов заложил руку за ремень и ледяным голосом отправил ребят в спортзал.

В спортзале произошло то, что происходило обычно, когда Харитонов всерьез брался за какой-нибудь взвод. Он разбил ребят на две группы. Первую заставил прыгать через коня, вторую — лазить по канату: на одних руках до самого верха.

Курсанты приступили к занятиям, а Харитонов, оседлав верхом стул, внимательно следил за всеми и каждым. Когда у кого-то не получался прыжок или кто-то не мог осилить канат, он жестом просил отойти их в сторону.

Алик Черепков перелетел через коня без помощи рук. Прапорщик несказанно удивился.

— А ну-ка, еще раз, — приказал он, — только с руками.

С руками не вышло. Они подогнулись, и Алик грохнулся на маты.

— Падать умеешь, — подытожил прапорщик и кивком головы послал Черепкова на канат.

Алик забрался только на три четверти. Выше, как ни старался, не смог. Он глянул на стоящего внизу Никиту, жалко улыбнулся и, обессиленный, покатился вниз.

— Это тебе не на гитаре тренькать, — добродушно проворчал прапорщик. — Как же я тебя к прыжкам допущу, если ты даже на стропах подтянуться не сможешь? — Взмахом руки он отправил Алика к группе неудачников. — Остальные могут быть свободны.

— А мы? — округлил глаза Алик. Он прекрасно знал, что должны делать они, по не переспросить было выше его сил.

— А вы… — прапорщик смерил Алика уничтожающим взглядом, — подтягивайтесь. Армии нужны здоровые люди. И душой, и телом…

Алик сложил на груди руки и, как только за Харитоновым захлопнулась дверь, с мрачной убежденностью продекламировал:

— Старшина, никогда ты не будешь майором…

ГЛАВА III

— Братцы, да вас легче похоронить! — Бойцов удивленно присвистнул и, дернув себя за кончик носа, в нерешительности остановился. — Вагон и маленькая тележка.

Смятение Сережки было вполне объяснимо. За всю жизнь он не перечистил и килограмма картофеля, а здесь целая гора. И все это через каких-нибудь три-четыре часа должно кипеть, париться, жариться, и притом в очищенном виде. Этого себе Сережка представить не мог.

— Смелее, мальчики! — Джибладзе вытащил нож, попробовал лезвие на ноготь и удовлетворенно крякнул. — Говорят, кататься любишь, люби и саночки возить.

— А если я не умею? — неуверенно проговорил Бойцов.

— Научим, — сказал Миша. — Впрочем, есть работенка и полегче. — Он кивнул на корзину с луком. — Большого умения не требуется.

— Только выдержка, — заметил Никита, — железная выдержка гвардейца. А у тебя ее предостаточно.

— Работа на шабаш, — продолжал соблазнять Миша. — Кончил — и на боковую.

Лука было гораздо меньше, чем картофеля, и Бойцов заколебался.

— Один? — спросил он.

— Зачем один? Втроем.

— Идет! — Сережка быстро организовал бригаду, опрометчиво пообещав своим помощникам нормальный восьмичасовой сон.

— А они пусть до утра вкалывают, — проговорил он, радостно потирая руки.

Работа закипела. Черепков и Завидонов навалились на морковь, Никита включил картофелечистку. Коэффициент полезного действия этой шумной машины практически равнялся нулю, но использовали ее курсанты добросовестно — лучшего козла отпущения за качество работы трудно было придумать. «Это вредительство! — кричал шеф-повар, вытаскивая из бачка недочищенную картошку. — Кто?» — «Техника», — смиренно отвечал в таких случаях Алик и, глупо улыбаясь, разводил руками.

— Интересно, кто только изобрел эту каракатицу? — спросил Никита, заряжая машину очередной порцией картофеля.

— Неандертальцы, — мрачно проговорил Черепков, который по милости Харитонова уже третий вечер проводил на кухне. Он с хрустом откусил морковку и, прожевав, пояснил: — У них ножей не было.

— А чертежи не сохранились?

Не удостоив друга ответом, Алик повернулся к Лене Кореневу. Леня был вежлив, скромен и помешан на высшей математике — интегралы щелкал, как орехи.

— Корень, мы к двум часам управимся?

— А ты уже спать захотел?

— Не позже двух я должен быть в постели.

— Кто тебе это внушил?

— Мама.

— Мы — да, — сказал Леня, прикинув на глаз количество картофеля, — а вот Бойцов вряд ли.

Сережка, размазывая по щекам слезы, тихо ругался. Он уже понял, что влип с этим луком, как кур во щи, и не мог себе простить собственной глупости, но вида не подавал, улыбался, стараясь держаться молодцом.

— Ты плачешь? — участливо осведомился Алик. — Что с тобой?

— Ерунда, — отмахнулся Сережка. — Расскажи лучше, как первый раз прыгал. Только в деталях, чтобы мы знали, что к чему.

Все, что касалось парашютного спорта, Алик Черепков знал в совершенстве. Здесь для него тайн не было, и он охотно делился с друзьями как своим опытом, так и впечатлениями.

А прыжки были не за горами. Ребята волновались и каждый раз, укладывая парашют, изучая его конструкцию, отрабатывая теорию спуска, отдыхая или работая на камбузе, приставали к Алику с тысячью всевозможных вопросов.

— Вот именно, в подробностях, — поддержал его Завидонов. — А то я боюсь, что мне плохо станет.

— Белье с собой запасное возьми, — посоветовал Джибладзе, — в воздухе и переоденешься.

Слава промолчал. Он не любил ввязываться в словесные перепалки, считая это делом мелочным и бабьим. Но в обиду себя не давал. Когда кто-нибудь переступал границы дозволенного, он хмуро поднимал голову и, глядя обидчику прямо в глаза, твердо говорил: «Оставь меня в покое». И столько было в его словах спокойной силы и уверенности, что чуть было разгоревшаяся ссора обычно на этом и кончалась.

— Говорят, послезавтра прыжки, — сказал Сережка.

— Врешь! — выкрикнул Алик.

— Не имею такой привычки. — Сережка отодвинул в сторону бачок с луком и, сложив на груди руки, вопросительно посмотрел на приятеля. — Давай трави.

Но Алик, видно, не был расположен к шуткам. Он обвел ребят грустным, как у загнанного вола, взглядом и сказал, что плохо себя чувствует.

— Физически или морально? — недоверчиво спросил Джибладзе.

Алик не ответил. Молча собрался и ушел.

— Куда? — Миша бросился было вслед за Черепковым, но дорогу ему преградил Бойцов, мгновенно смекнувший, что второй такой возможности насолить старшине за проделку с луком у него не будет.

— Ты, Князь, не ори, нельзя на больных кричать.

— Чем же это он, интересно, болен? — побагровел Миша.

— Животом. Морковкой объелся, Понимаешь, мор-ков-кой.

— Морковкой, значит. Как в столовую, так он первый, а работать… Нема дураков за него вкалывать!

Миша попытался обогнуть противника, но не тут-то было. Сережка стоял крепко, раздвинув ноги и опустив подбородок в плечо. У него был первый разряд по боксу, и ребята предпочитали с ним лишний раз не связываться. Отступил и Миша.

— Нельзя товарища оставлять в беде. Я за него почищу морковку, а потом мы все вместе — лук. — Скроив вежливую улыбку, Сережка сел на место.

…Доктор Храмов в свое время не женился, упустил время, а когда перевалило за сорок, понял, что слишком поздно расставаться с привычками долгой холостяцкой жизни. В свои сорок пять он был тем же добрьм, отзывчивым и остроумным человеком, что и десять и двадцать лет назад. Одиночество не испортило его характер, однако внесло в его быт устойчивую размеренность.

Храмов любил бывать на работе. Вечерами его редко тянуло домой в тихую, уютную, но одинокую квартиру. Он допоздна задерживался в своем кабинете и коротал время за хорошей книгой или журналом.

В лазарете горел свет. Постучав и не дождавшись ответа, Алик открыл дверь и увидел стол, заваленный газетами, лампу под зеленым абажуром и где-то в глубине массивного кожаного кресла задумавшегося, с чашкой чая в руках доктора. Заметив Черепкова, Храмов щелкнул по газете пальцем и воскликнул:

— Грипп! Франция — триста тысяч больных. Сотни людей госпитализированы, несколько десятков смертных случаев. Эпидемия свирепствует также в Англии, Бельгии и других, заметь, культурных странах Европы. А у нас в училище… — Доктор развел руками и вдруг насторожился: — Или ты первый?

— Температура, — сказал Черепков.

Храмов протянул ему градусник и подошел к окну, чтобы захлопнуть форточку.

На глаза Алику попалась чашка с чаем, и он недолго думая на мгновение засунул в нее термометр.

— Заболел, говоришь, — сказал доктор, пристально рассматривая градусник. — Сорок один и шесть. Лихо! — Он пытливо взглянул на пациента и ядовито заметил: — У аферистов и шестьдесят бывает. Когда прыжки?

— Послезавтра. — Алик густо покраснел.

— Та-ак. — Кашлянул доктор. — Покажи язык. Сухость во рту и горле, оцепенение, дрожь, заторможенность рефлексов и безучастность к окружающему выдали Алика с головой. Храмов понял, в чем дело.

— Раздевайся! — приказал он. Алик остался в одних трусах.

— Надя, — позвал доктор. Вошла молоденькая медсестра. — Надя, заберите у этого молодого человека одежду, а его самого — в лазарет.

— Доктор, — попробовал возразить Алик, но Илья Петрович и слушать его не стал.

— Ты же сам этого хотел, — сказал он, — вот и ложись. И думай. И я подумаю. А завтра поговорим.

Черепков спал тревожно. Ему приснилось ночное, безмолвное, в россыпи ледяных звезд небо, черный овал самолетного люка, у которого замер он, Алик Черепков, и Харитонов — его жесткое лицо с уголками опущенных губ, холодный пристальный взгляд и его короткая команда: «Пошел!»

И сразу исчезло все: и прапорщик, и оглушительный рев двигателя, и непреодолимое чувство страха. Небо опрокинулось, и в стремительном вращении стала приближаться земля. Ближе, ближе… Алик рванул кольцо, но не почувствовал, как раскрылся парашют. И тогда он закричал…

Храмов щелкнул выключателем. Сноп света выхватил из ночной тьмы пустые, аккуратно заправленные койки и Алика Черепкова, испуганно прижавшегося к спинке кровати.

— Прыгал? — Взгляд Храмова остановился на свисающей с плеча Черепкова разорванной майке.

Алик вымученно улыбнулся.

— Одевайся, чайку попьем, — сказал Храмов. Пройдя в кабинет, он выдвинул средний ящик стола и, покопавшись в своем нехитром хозяйстве, извлек на свет божий иголку с нитками.

— Шить умеешь? — спросил он, когда Алик занял место напротив.

— Приходилось.

— Не люблю белоручек. Ты что, замерз? — спросил Храмов, заметив, что Алика передернуло.

— Знобит.

Храмов пощупал у Черепкова лоб и удивленно поморщился.

— А ты и впрямь заболел. Не меньше тридцати восьми. — Он достал из аптечки аспирин и недоуменно развел руками. — А с чего?

— С отчаяния, — невесело пошутил Алик.

— А ко мне с отчаяния только и попадают, — усмехнулся Храмов. — Не ты первый, не ты последний. А потом ничего… некоторые даже парашютистами становились.

Алик недоверчиво посмотрел на доктора.

— Я, например. — Илья Петрович отставил чашку с чаем и закурил. — Я врач, Алик. И двадцать лет назад врачом был. А летчики народ веселый, шутку любят. Идут, бывало, на прыжки и смеются: «Доктор, а к какому месту парашют крепится?» И решил я тогда прыгнуть. Из-за престижа… Как сейчас помню, выбрался на крыло и отключился. Летчик, как мне потом рассказали, белый стал, подумал: каюк доктору. А потом вспомнил, что я с веревочкой, что парашют мой автоматически раскроется, и завалил машину. Меня воздушным потоком и сорвало. В себя пришел только на земле. Танцевал от радости.

Черепков округлил глаза.

— Сколько у вас прыжков?

— Двести сорок девять. — Доктор погасил сигарету и задумчиво улыбнулся. — Вот ведь как бывает.

— У вас характер, — вздохнул Алик.

— Характер… — Храмов рассмеялся. — Я мышей боюсь и тараканов… раз поймал одного дома, так, веришь ли, неделю у товарища ночевал, пока не убедился, что они передохли. — Он подлил себе в стакан чаю, выжал в него лимон и размешал. — А вообще ты прав. Мужчина должен быть с характером. Ты про Беляева слышал?

— Космонавта? — неуверенно спросил Алик.

— Да. — Храмов отложил в сторону стетоскоп. — Этот человек, Алик, совершил подвиг. Настоящий человеческий подвиг.

— Так они все герои, — слабо возразил Алик.

— Я не о звездах. — Храмов прошелся по кабинету и остановился около небольшой групповой фотографии космонавтов, среди которых находился и Беляев. — Он вместе с Леоновым прыгал с парашютом. А у земли — ветер, сильный, боковой. Удар был так силен, что у него оторвало каблук парашютного ботинка. Диагноз: оскольчатый спиральный перелом диафизов обеих костей левой голени со смещением обломков. Представляешь себе, что это такое? Шесть месяцев на больничной койке. Хотели отчислить из отряда космонавтов. А он не сдался. Врачей упросил, начальство. И, как только поправился, приступил к тренировкам. На этот раз прыгал с Гагариным. Юра — первым, он — вторым. И опять не повезло. Снова ветер. Низовой. Обоих понесло на железнодорожное полотно, а перед ним — высоковольтка. Как они выкрутились — не знаю. Гагарин первым приземлился, почти у самого полотна, а Павла дальше понесло. Страха он, бедняга, натерпелся — ужас. И за что переживал? За ногу — боялся, как бы снова вдруг чего с ней не случилось. К счастью, обошлось без приключений. — Храмов скрестил на груди руки. — Дай бог ему здоровья.

— Куда же он приземлился? — Алик от нетерпения аж привстал.

— На крышу. Ветер отнес его на территорию завода. Увидел он там среди бревен какую-то постройку и давай стропами работать. В самую середину крыши и угодил. Вот что такое, Алик, характер, настоящий мужской характер. И ты прыгнешь. Я верю, — закончил Храмов. — Только соберись в кулак и… постарайся выскочить из шкуры зайца.

Алик заерзал и, покраснев, спросил:

— Илья Петрович, а как вы догадались, что я… Ну, в общем, того?

— Я — врач, Алик, к тому же психиатр. Частота пульса — самый чувствительный индикатор эмоций. Пора бы это знать. — Он снял халат, прибрал на столе и задернул на окнах занавески. — Еще Гиппократ различал около шестидесяти различных особенностей пульса. А затем создал целую теорию. Слышал о таком?

— Нет, — огорчился Алик.

— Не беда, — успокоил его Храмов. — Я тебе о нем завтра расскажу. А сейчас ложись, ложись. — И, пожелав Черепкову спокойной ночи, он ушел, плотно прикрыв за собой дверь.

Никита навестил друга на следующий день. Алик лежал, неестественно вытянувшись, и лицо его, бледное, с лихорадочно блестевшими глазами, было похоже на маску. Но он еще пытался шутить и при виде Никиты, улыбнувшись, грустно сказал:

— Прав Баранов, число тринадцать для меня роковое.

— Не огорчайся, старик, — Никита присел на краешек койки, — у тебя обыкновенная простуда.

Алик попытался привстать, но в этот момент в палату вошел Храмов.

— Здравствуйте, — вытянулся Никита.

— Сиди. — Храмов пощупал у Алика пульс, — Выздоравливаем?

— Не по дням, а по часам.

Доктор удовлетворенно кивнул и, взяв с тумбочки книгу, которую притащил Никита, мельком просмотрел ее.

— Это его отвлечет, — сказал он.

— Хороший мужик? — спросил Никита, когда за Храмовым захлопнулась дверь.

— Во! — Алик показал большой палец. — А роман забери, я его читал. — Он сунул руку под подушку и, подмигнув, протянул Никите не менее объемистый том. — Полистай, может, пригодится.

— «Записки парашютиста-испытателя», — прочитал Никита. — Спасибо. — Он сунул книгу под мышку и, нагнувшись, тихо сказал: — Завтра прыжки. Точно!

— Я слышал об этом, — кивнул Алик и сокрушенно покачал головой.

— Не расстраивайся.

Вошла медсестра, и Никита, пожелав другу скорого выздоровления, поспешил незаметно уйти — рассиживаться у больных категорически запрещалось.

ГЛАВА IV

— Подъ-ё-ом!

Голос дневального — резкий и протяжный — в одно мгновение выбросил Никиту из постели. Он протер глаза кулаками и взглянул на часы: «Пять. Что-то будет. Но что? Может быть?..»

Завидонов спал, по привычке закрыв голову подушкой. Никита сдернул с него одеяло.

— Одевайся! А то опять полы драить придется. Славке приходилось туго. То, что Никита выполнял с удовольствием, с тем особым старанием, которое свойственно только людям, полюбившим военную службу, Славка делал из-под палки, с явной неохотой подчиняясь приказам командиров. При всем при этом он понимал, что без дисциплины в армии не прожить, сознавал, что первое и необходимое качество солдата — уметь точно и беспрекословно выполнить любой приказ старшего по званию, и он ломал себя, свою безмерную независимость и таежную вольность, но как тяжело ему это давалось, видел только Никита.

— Сова я им, что ли? — проворчал Славка, безуспешно пытаясь найти под койкой ботинки.

В дверь заглянул дневальный:

— Быстрей, братва!

— А что случилось? — выпучил глаза Сережка Бойцов.

— Плотность воздуха проверять будем. — Дневальный возбужденно потер руки и моментально скрылся.

В кубрик вошел заместитель командира эскадрильи по строевой и физической подготовке старший лейтенант Левин. Несмотря на молодость, он пользовался уважением, завоевал которое самостоятельностью и личной симпатией. Старлей не лебезил перед начальством, с курсантами, как говорится, был на товарищеской ноге, но не заигрывал и, когда требовалось, был строг и непримирим. Голоса он никогда не повышал, любил шутку и хороший анекдот, а если кто из ребят срывался и переходил границы дозволенного, он так тонко и тактично ставил его на место, что последний конфузливо опускал глаза и примерно на неделю становился притчею во языцех.

Благоволил к своему непосредственному начальнику и Завидонов. Никита, наблюдавший за их отношениями со стороны, видел, как ненавязчиво, осторожно и вместе с тем настойчиво и упорно перекраивает Левин характер его свободолюбивого друга. Однажды Славка довольно-таки небрежно отдал честь подполковнику Куранову, которого недолюбливал за излишнее щегольство в ношении одежды, сдержанность и витиеватость речи. Левин заметил это и, пригласив Завидонова к себе в кабинет, сказал:

— Сейчас ты оскорбил не достоинство человека, а честь русского мундира.

Слава хотел возразить, но Левин жестом остановил его:

— Мне рассказывали, что в одном из боев, когда положение роты Куранова было ой-ёй-ёй, он поднял своих людей в штыковую атаку и шел красиво, во весь рост. Кой-кому это, наверное, показалось бахвальством, нелепой игрой со смертью, но я, зная характер этого человека, его любовь к жизни, думаю, что он просто не мог идти иначе, не мог ползти, уткнувшись лицом в грязь. Это было выше его сил и его представления о чести русского офицера. — Левин задумчиво всей пятерней растер себе лоб. — Вот как бывает, Слава… Мундир — это святыня, и когда наденешь его — береги, носи с достоинством и требуй этого от других…

Левин призвал ребят к спокойствию и, когда они угомонились, объявил:

— Первая эскадрилья прыгает в очередности: Джибладзе, Мазур, Бойцов, Черепков, Завидонов, Коренев — машина номер «031». Платов, Сазонов…

По дороге на аэродром Никита молчал. Голова ломилась от мыслей, они путались, и разобраться в них было непросто. Как в калейдоскопе, мелькали кадры его жизни, короткой и, в общем-то, немудреной. Были в ней, конечно, и свои сложности: успехи и разочарования, просчеты и удачи, но протекала она в основном спокойно и размеренно, словно неторопливая равнинная река.

— Как Алик себя чувствует?

Никита не понял, к кому был обращен вопрос, и продолжал размышлять о новом, куда более стремительном и бурном этапе своей жизни, как вдруг ощутил довольно весомый толчок под ребро. Он поднял глаза и наткнулся на горячий, нетерпеливый взгляд Миши Джибладзе.

— Жалко, говорю, с нами Черепкова нет.

— Жалко, — согласился Никита.

— Пить хочется, — сказал Сережка Бойцов. Он растерянно огляделся, поправил съехавший набок ремень, а затем принялся за якобы жавшие ему ботинки.

Славка сосредоточенно жевал конфету, зрачки его неестественно расширились, и он, казалось, никого и ничего не замечал. Спокойнее всех выглядел Леня Коренев. Только лицо его, обычно смуглое и невозмутимо-добродушное, с выразительной усмешкой большого подвижного рта, чуть побледнело, уголки губ опустились, а на впалых щеках еще явственнее проступили ямочки.

«У меня тоже, наверное, видик неважнецкий», — подумал Никита и, почувствовав, что ему не хватает воздуха, расстегнул воротничок.

Вдоль дороги расстилались белоснежные поля. Солнце только взошло, и снег, за ночь покрывшийся тонкой наледью, блестел так, что на него было больно смотреть. На пригорках уже ощетинилась прошлогодняя трава, и на этих черных проталинах важно разгуливали бестолковые вороны.

Вдали показался аэродром. Он был расположен в огромной, естественной и очень живописной лощине. С двух сторон ее опоясывало полукольцо разлапистых елей, а с третьей, там, где кончалась взлетная полоса, — бурная и довольно глубокая речушка. Ребята соорудили на ней большую купальню, построили вышку для прыжков и летом сразу же после полетов, разгоряченные и измотанные, мчались нырять и плавать наперегонки. Усталость как рукой снимало, и через каких-нибудь полчаса курсанты, валяясь на берегу, с прежней завистью и трепетом провожали взмывающие в небо прямо над их головами самолеты.

Харитонов молча обошел строй, ощупывая ребят колючим, проницательным взглядом, осмотрел парашюты, поинтересовался, правильно ли присоединены ранцевые резинки, готово ли к действию раскрывающее устройство. Затем еще раз напомнил:

— Приземляйтесь на полусогнутых, не стремитесь устоять на ногах, падайте в ту сторону, куда потянет парашют. Купол гасите стропами… в общем, как учил. — Он хлопнул себя по карманам, достал сигареты и, закурив, вдруг спросил: — А где Черепков?

— Заболел, — доложил Джибладзе.

— Странно. — Прапорщик покрутил шеей, как будто ему был мал воротничок, и участливо осведомился: — Насморк, конечно?

— Грипп, — подтвердил Джибладзе.

— Не беда, — сказал стоявший рядом начальник парашютной службы Фрол Моисеевич Козлов. — У него двенадцать прыжков. А теорию он знает прекрасно.

Этого на редкость скромного, тихого, с приветливой улыбкой человека курсанты просто обожали. Небольшого роста, щуплый и угловатый, как только что вылупившийся птенец, Фрол Моисеевич являл собой полное несоответствие с избранной им профессией парашютиста-испытателя. И трудно было поверить, что на его счету более трех тысяч прыжков, что ему принадлежит несколько мировых рекордов и что он один из первых начал осваивать стратосферу — прыгать со «второго неба».

— В машину! — приказал Харитонов.

У вертолета, широко расставив ноги, стоял молодой, курносый, сияющий, как медный самовар, летчик.

— Не дрейфь, ребята. — Он расплылся еще шире. — Ну что такое для вас пара пролетов по триста метров? Я бы пешком прошел, да боюсь, вспотею.

Никита оглянулся, как бы впитывая и себя все, что мог запечатлеть глаз, и вдруг понял, что с этого момента земля для него не просто земля, а дом, в который он должен будет всегда возвращаться.

Последними в вертолет зашли Харитонов и старшекурсник Виктор Одинцов, широкоплечий, надменный, с точно прилипшей к тонким губам усмешкой парень.

Садись. — Харитонов хлопнул Виктора по плечу и пошел к летчикам: — Поехали, ребята!

Вертолет вздрогнул, плавно оторвался от земли и заскользил вперед, круто набирая высоту.

Виктор подсел к Никите, устроился поудобнее, как бы невзначай спросил:

— Первый раз, что ли? Никита кивнул:

— А ты с какой стати?

— Пристрелочный. А то вы рассыплетесь, как телята на лугу, не соберешь потом.

В открытую дверь сильно задувало, и Виктору пришлось потеснить Никиту.

— Боишься вывалиться? — усмехнулся сидевший напротив Харитонов.

— С такой высоты пусть мои враги прыгают, — нахмурился Виктор.

— А мне однажды пришлось, — проговорил прапорщик и задумчиво потер переносицу. — Ох и страху я тогда натерпелся…

— А когда первый раз прыгали, было страшно? — воспользовался благодушным настроением прапорщика Сережа Бойцов.

Харитонов скупо улыбнулся:

— А тебе страшно?

— Страшно, — признался Сережка.

— Тогда прыгнешь, — спокойно сказал прапорщик. — Страх в каждом живет. Вот, к примеру, страус. Испугался — голову в песок. И все. Подъемным краном не вытащишь. Иногда и люди такие попадаются…

— Что же с ними делать? — не унимался Сережка.

— Списывать! — рубанул Харитонов. — Пусть цветочки поливают.

Никита от такой принципиальности даже в затылке почесал. Затем кашлянул в кулак и, заметив на себе пристальный взгляд Виктора, спросил:

— А у тебя сколько прыжков?

— Метров двадцать селедки съешь, столько же насчитаешь, — растянув губы в снисходительной улыбке, ответил Виктор.

Троекратно взвыла сирена.

— Пора.

Харитонов подошел к проему двери и, встав от нее сбоку, сделал знак Виктору. Когда тот приблизился, сирена взвыла вторично.

— Пошел! — гаркнул Харитонов.

Виктор чуть пригнулся и, резко оттолкнувшись, «нырнул». Прапорщик проводил его взглядом и, видимо усмотрев что-то неладное, досадливо щелкнул языком. Вертолет пошел на второй круг. Никита взглянул на Джибладзе. Следующим предстояло прыгать ему. До училища Миша служил на флоте. И, по всей вероятности, хорошо — звание старшины II статьи не каждому присваивают. Но вот почему он изменил морю, для ребят было загадкой.

Миша конвульсивными движениями поправлял лямки парашюта. На бледных щеках еще явственнее проступила появившаяся за ночь щетина.

— Джибладзе!

Миша встал и, глупо улыбаясь, пошел к выходу. Он, по-видимому, ни черта не соображал. Харитонов закрепил вытяжную веревку его парашюта и подмигнул курсантам: вот, мол, полюбуйтесь-ка на героя. Сережка истерично захохотал.

— Пошел!

Миша так и вывалился, глупо улыбаясь, нелепо растопырив свои сильные короткие руки.

— Мазур!

Никита, обуреваемый желанием поскорее покончить с этой неприятной процедурой, не раздумывая, шагнул к люку. Внизу в розовой дымке медленно скользила земля. Весь пейзаж до чрезвычайности походил на лепные макеты местностей. Строгими квадратиками проплывали приусадебные участки, маленькими коричневыми точками сверкали в лучах восходящего солнца крыши крестьянских изб.

— Пошел!

Мазур, пригнувшись, рванулся вперед. В ту же секунду внутри у него похолодело — кто-то невидимый крепко держал за шиворот. Задыхаясь от свистящего ветра и цепенея от охватившего его ужаса, Никита отчаянным, последним и неимоверным усилием воли сделал еще одну попытку вырваться. Что помогло, он так и не понял. Воздушный поток подхватил его, перевернул, закручивая, и бросил вниз. Впрочем, всего этого Никита уже не чувствовал.

Сильный рывок встряхнул тело. Тишина. Никита недоуменно глянул вверх, на белый купол парашюта, и тихо засмеялся. Ему захотелось петь, кричать во все горло, во всеуслышание. Но, вспомнив напутственные слова Козлова: «Эмоции оставьте на земле, в воздухе надо работать», он смирил свои чувства, поудобнее устроился в подвесной системе и попытался установить угол сноса. Неожиданно слева от него что-то просвистело. Никита узнал Харитонова. Он «шел» к земле своим любимым способом — спиной, выкинув вперед и в стороны руки и ноги. Никита наблюдал за ним с тем беспокойством, которое свойственно новичкам, и перевел дух, лишь когда над прапорщиком «выстрелил» купол. Чуть ниже и правее опускался Джибладзе. Он что-то выкрикивал, дрыгал ногами и, смеясь, пытался объясниться с товарищем на пальцах. Никита погрозил ему кулаком: земля, мол, близко. Миша глянул вниз и, увидев Харитонова, который уже как ни в чем не бывало дымил сигаретой, моментально остыл.

Никита сгруппировался и приземлился по всем правилам, но на ногах все равно не устоял, парашют протащил его несколько метров. Рядом грохнулся Сережка Бойцов. Купол у него погас моментально, но вставать он и не думал. Никита бросился ему на помощь. Подошел и застыл, удивленный. Сережка лежал спиной на снегу и улыбался, тихо и кротко.

— Идиот, — проворчал Никита, — вставай, простудишься. — Он повернулся, но тут же спросил: — Серега, а что со мной там, наверху, случилось?

Сережка сел и дико захохотал.

— Ты запаской за люк зацепился, дергался, дергался… Харитонов не выдержал — и сапогом тебя! Крепко подтолкнул, — проговорил он, вытирая слезы. — Но мне твой опыт помог — сиганул как заяц, с которого полшкуры содрали.

Харитонов поджидал ребят на пригорке. Когда все собрались, сказал:

— Сейчас с неба свалилось стадо баранов. Несерьезно. При таком отношении к делу недолго и ноги поломать. Ясно? — Он еще раз обвел курсантов строгим взглядом и кивком головы приказал выбираться на дорогу.

— А теперь не скоро прыжки? — спросил Коренев. Ребята от неожиданности остановились. Леня редко выражал свои мысли вслух.

— Понравилось? — скупо улыбнулся Харитонов.

— Понравилось, — признался Леня. — Только я, откровенно говоря, толком не успел понять, что к чему.

— А может, ты и не прыгал? — усомнился Джибладзе.

— И мне так кажется, — сказал Леня.

— Еще напрыгаешься. — В сухом и обычно бесстрастном голосе Харитонова прозвучали нотки доброжелательности.

ГЛАВА V

На улице было ветрено и шел снег, липкий и колючий. У самой земли его закручивало и с силой бросало в лица прохожих.

— Как в аэродинамической трубе, — определил Слава. Он чертыхнулся и поднял воротник шинели, тем самым лишний раз выказав свое пренебрежение ко всем правилам ношения курсантской формы.

Никита недовольно насупил брови. Ему надоели Славкины вольности, за которые в конце концов могли запросто выгнать из училища. «Уж если гореть, так с музыкой, по большому счету, а размениваться на мелочи…» Воспитанию Слава не поддавался. Когда ему показывали, как нужно правильно застилать койку, подшивать подворотничок или еще что-нибудь в этом роде, он морщился, как от зубной боли, закатывал глаза и бубнил, что все это ему известно еще с рождения. Кончилось тем, что Слава в глазах начальства завоевал себе репутацию законченного разгильдяя, терпели которого только потому, что он был круглым отличником.

— Куда мы бросим свои кости? — Слава уткнулся подбородком в воротник и засунул руки в карманы.

— В баню, — проворчал Никита.

— Попаришься у меня, когда в гости приедешь, — сказал Слава, приняв предложение приятеля за чистую монету. Не жалея красок, он принялся расписывать свою, деревенскую, ни с чем не сравнимую, целебную баню, после которой тело обретает состояние невесомости, на душе легко и аппетит зверский.

— А у вас… — Славка махнул рукой. — Давай-ка лучше в кино сходим.

— Мазур!

Никита обернулся. К трамвайной остановке со всех ног летел Коренев.

— Вы куда путь держите? — спросил Леня, растирая щеки.

— В кино.

— Не возражаете, если я к вам присоединюсь?

— Третий не лишний, — милостиво разрешил Славка, вталкивая Леню в подошедший трамвай.

Около кинотеатра Никита заметил телефон-автомат и снова, уж в который раз на этой неделе, вспомнил Татьяну. «Может, позвонить?» — мелькнула мысль. В горячке экзаменов и первых напряженных дней в училище он как-то забыл о ее существовании и, если бы не Алик, наверное бы и не вспомнил.

Черепков тогда заработал наряд вне очереди и, сидя на подоконнике, раздумывал, каким способом ему мыть полы — старый настолько надоел, что при одном упоминании о швабре его мозг начинал выдавать информацию о методах автоматизации этого неблагодарного труда. В кубрик влетел запыхавшийся Никита.

— Князь, пляши!

— Письмо? — переспросил Миша.

— Сейчас вы у меня оба затанцуете. — Алик вытащил из кармана записку и таинственно улыбнулся. — От дамы сердца.

— Какой дамы? — озадаченно пробормотал Никита.

— Королевы воздуха. Скучает и шлет привет. Отдам, если вымоешь полы.

«От Татьяны», — покраснев, догадался Никита. Но мыть полы в одиночестве было обидно.

— Давай вместе, — предложил он.

— Хорошо. — Алик передал послание посреднику — им оказался Миша, — и друзья принялись за работу.

Через тридцать минут полы блестели как новенькие.

Никита вытер вспотевшее лицо и развернул записку. Бумага была абсолютно чистой. Алик получил по шее., Но… его нелепая шутка здорово помогла Никите. Он понял, что давно ждал этой записки и что ему очень хочется увидеть Татьяну.

— Я вас слушаю. — Трубку взяла Татьяна.

— Здравствуйте, Таня.

— Здравствуйте. Кто это?

— Никита.

Татьяна долго не отвечала.

— Ну, тот самый, которого вы однажды от заражения крови спасли.

— Я помню, — сказала Таня. — Где вы пропадали?

— Карантин, курс молодого бойца, а потом… нас же остригли наголо.

— Отпустить кудри — месяц, а вы не объявлялись больше трех. Я уж подумала: не случилось ли что?

В дверь будки постучали. Никита обернулся и увидел рассерженное конопатое Славкино лицо. Он махал билетами и кричал, что в буфете кончается пиво. Никита представил, как удивился бы Слава появлению в их компании красивой девушки, и мгновенно сориентировался:

— Таня, можно пригласить вас в «кино?

— В другой раз, у меня гости.

— По поводу?

— Дня рождения. Надеюсь, вы придете? Отступать было поздно.

— Обязательно, — сказал Никита.

— Жду. — Татьяна повесила трубку.

Никита выскочил из телефонной будки возбужденный и озабоченный.

— Ребята, выручайте. — Он вытащил из кармана трешку и повертел ее в руках.

— Любовь? — коротко осведомился Славка.

— У нее день рождения.

— Придется раскошелиться, — вздохнул Коренев и, улыбнувшись, скосил глаза на Завидонова. Тот достал пятерку. — А трояк нам гони.

— На пиво, — поддакнул Славка. — Выпьем за ее здоровье.

— Цветочный магазин за углом, — подсказал Леня. — И не опаздывай — сегодня по училищу наш старлей дежурит.

— Здравствуй, — сказала Татьяна, протягивая Никите руку. — Ой, да ты весь в снегу! Подожди…

Никита протянул ей тщательно упакованные в целлофан и бумагу цветы.

— Розы! — ахнула Таня. — Ты с ума сошел! — Она бросила на него благодарный взгляд. — Ну-ка, покажись.

Никита развернул плечи.

— Тебе идет форма, — задумчиво проговорила Таня, отступая в глубь коридора. — И ты очень изменился. Похудел, а в глазах, как говорит папа, появился волевой импульс.

— Прапорщик у нас — зверь. — Никита пригладил короткий ежик волос. — Гоняет, как зайцев.

На появление Никиты никто не обратил внимания. Застолье кончилось, и гости — в основном студенты, — разбредшиеся по квартире, искали выход своей энергии: кто танцевал, кто спорил, рассказывал анекдоты, а группа ребят, плотно, как мухи, облепивших диван, играла в какую-то непонятную игру.

Татьяна усадила Никиту за стол, но он есть отказался, выпил только бокал сухого вина и пожевал непонятную на вкус конфету.

Длинноволосый, с женственным лицом юноша, сидевший в кресле, вдруг оторвался от журнала, в котором он что-то подчеркивал, посмотрел на Никиту рассеянно-задумчивым взглядом и вдруг спросил:

— Каким образом мужчины выбирают профессию?

— Таким же, как и женщины, — ответил Никита, удивившись неожиданности вопроса.

— Женские возможности уже.

— А кое в чем шире.

— А все-таки? — заинтересованно спросила Таня.

— Умные — по призванию.

— А если нет этого самого призвания? — спросил длинноволосый юноша.

— Тогда, — Никита допил боржом и, перевернув бутылку вверх дном, выжал из нее несколько капель, — красная цена формы без содержания двенадцать копеек.

— Что же делают в таком случае? — спросила Таня, еле сдерживаясь от смеха.

— Сдают кандидатский минимум и защищают диссертацию.

— Вы в этом уверены? — спросил длинноволосый юноша.

В дверь резко два раза позвонили. Татьяна выскочила в коридор.

— Гаврила! — услышал Никита ее голос.

— Так точно, — отчеканил невидимый Гаврила. — А это Виктор, будущий ас истребительной авиации.

— Очень приятно, — ответила Таня. — Проходите.

В комнату вошли крепкий, небольшого роста паренек — это и был, по всей вероятности, Гаврила, — Татьяна и Виктор Одинцов.

— Никита! — воскликнул он обрадованно. — Вот так встреча!

— Вы знакомы? — удивилась Таня.

— Визуально. — Никита вежливо улыбнулся.

— Прекрасно, — сказала Татьяна. — Развлекай гостей, я на минуточку вас покину. — Она прошла в кухню.

Евгения Ивановна, ее тетя, доставала из духовки пироги.

— Вам помочь? — спросила Таня.

— Чай завари. — На раскрасневшемся от жара лице Евгении Ивановны заиграла довольная улыбка. — Пироги, кажется, на славу получились. А кто это пришел?

— Гаврила с приятелем, — ответила Татьяна, засыпая в чайник заварку.

…Гости танцевали. Гаврила с Виктором сидели на диване и о чем-то тихо беседовали.

— Что это за дом? — вполголоса спросил Виктор.

— Хозяйка — мой большой друг, — ответил Гаврила и поспешно, точно он сказал что-то двусмысленное, добавил: — В хорошем смысле, конечно. Отец — командир полка.

— Авиационного? — заинтересовался Виктор.

— Да.

— Та-ак… — протянул Одинцов. — А гости?

— Партнерша твоего приятеля… — Гаврила кивнул в сторону красивой длинноногой девушки, танцевавшей с Никитой.

— Женщины меня не интересуют, — отрезал Виктор.

— Ее зовут Ирина.

— Ревнивы ли вы? — неожиданно спросил у Виктора длинноволосый юноша.

Виктор посмотрел на него, как на явившегося с того света, и отрицательно покачал головой.

— Что это за тип? — спросил он, нагнувшись к Гавриле.

— Дима? Астролог. А попросту «Цыганка». Так зовет его Танина тетя.

— Тверды ли вы в своих решениях? — задал очередной вопрос Дима.

— Стараюсь, — машинально ответил Виктор.

— Да или нет?

— Нет.

— Я прошу вас говорить правду.

— Да.

— Почему вы решили стать летчиком?

Виктор со скучающим видом выпустил табачный дым из сложенных колечком губ. Острое лицо его было внимательно-ироническим.

— Хорошая мужская профессия.

— Мне нравятся летчики, — проговорила Ира, но на ее реплику никто, кроме Виктора, не обратил внимания.

— А шофер? — спросила Таня, войдя в комнату. — Шофер — разве плохая мужская профессия?

— В такси десять копеек километр, — хмыкнул Гаврила.

— А в небе?

— В небе тариф двойной, а иногда и тройной.

— Вы это учитывали? — спросил Одинцова Дима.

— Да, — резко проговорил Виктор.

— А вы? — Он ткнул пальцем в Мазура.

— У каждого свои соображения, — уклонился от прямого ответа Никита.

Дима задумался.

— А что такое деньги? — спросил он вдруг Одинцова.

— Независимость.

— А счастье?

— Счастьем распоряжаются жены. — Виктор взглянул на Татьяну и улыбнулся.

— Мне иногда кажется, — не отрываясь от своих бумаг, проговорил длинноволосый юноша, — что искатели приключении — люди духовно опустошенные. Их риск, безрассудная смелость говорят лишь об их неустроенности, о боязни остаться наедине с собой, о тщетных попытках заменить внутренний мир сильными внешними ощущениями. Только ради бога, — он, словно моля о прощении, скрестил руки и с грустью посмотрел на Виктора, — не подумайте, что это относится к вам. Вас я не знаю. Это так — информация к размышлению.

— Вы, разумеется, не боитесь остаться наедине с собой? — обиделся Виктор.

— Разумеется, — мягко и спокойно ответил Дима — У меня есть интересный собеседник.

— Кто же, если не секрет?

— Я.

— Лишь час опасности — проверка для мужчины, — усмехнувшись, заметил Виктор. — Это не я — Шиллер.

— Друзья, — сказал Гаврила, понимая, что ребята недалеки от ссоры, — если вы мне дадите гитару, я вам спою. Что-нибудь грустное и неоригинальное.

Предложение прошло на «ура». Татьяна побежала за гитарой, а Гаврила, придвинув к себе бутылку сухого вина, дружелюбно толкнул Никиту в бок.

— Выпьем?

— Не хочу. — Никита отставил бокал в сторону.

— Ты в этом году поступал?

— Да.

— А меня не приняли. Здоровье их, видите ли, мое не устроило! В легких, черти, что-то нашли. А я — стайер. Пять тысяч по первому разряду бегаю.

— И чем вы сейчас занимаетесь?

— Посещаю аэроклуб. На «Яках» буду летать. Крепкие машинки…

— Пожалуйста. — Татьяна вручила гитару захмелевшему барду.

Гаврила взял аккорд, но его остановил астролог.

— Одну минуту… Вы не суеверны? — спросил он Одинцова.

— Нет, — зло процедил Виктор, поняв наконец, что этот тихий мальчик не отвяжется до тех пор, пока не вытянет из него всю душу.

Гаврила запел. Голоса у него не было, но это, в общем-то, роли не играло — для тех песен, что он исполнял, вполне подходил и речитатив.

…По смоленской дороге метель, метель в лицо,
Всё нас из дому гонят дела, дела, дела,
Понадежнее было бы рук твоих кольцо,
Покороче дорога, наверное, мне б была.

— Тише, — проговорил вдруг Дима, наконец оторвавшись от журнала. — Вы замкнуты и сдержанны.

Виктор понял, что это относится к нему, и с безучастным видом уставился в потолок.

— Никто не знает, о чем вы думаете. Понять вас трудно. Решения принимаете мгновенно. Склонны к самоанализу. Самоуверенны. Эгоистичны. К врагам беспощадны. В достижении цели тверды. К славе небезразличны.

— Другой бы на моем месте обиделся, — проговорил Виктор, бросив на Татьяну многозначительный взгляд.

— Это кого ты так разрисовал? — спросила Евгения Ивановна, входя в комнату.

Виктор заерзал на стуле, кисло улыбнулся.

— Вас? — Евгения Ивановна прищурилась и перевела взгляд на Никиту. — А мы ведь с вами знакомы. Где я вас видела? Вспомнила!.. — всплеснула она руками. — Вы шофер Николая Ивановича.

— Бывший, — нахмурился Никита. Он посмотрел на часы и встал. — Извините, но я должен идти.

— Я тебя провожу, — вскочила Таня. — А вы, — она обернулась к гостям, — пейте чай. — И, смутившись, добавила: — Я покажу ему, где стоянка такси.

Никита уже натягивал шинель, когда в коридор, злой и обескураженный, вышел Виктор.

— Я тоже, пожалуй, двину, — сказал он, обращаясь к Тане. На Никиту он даже не посмотрел..

Снег кончился, но на улице по-прежнему было ветрено и неуютно. Сквозь рваные хаотические сгустки быстро бегущих облаков то и дело проглядывал бледный желток луны. Ее старческий, немощный свет падал на посеребренные крыши домов и голые ветки деревьев, бросавших на землю неимоверно вытянутые, искаженные до уродливости, мрачные тени.

— Десять минут двенадцатого, — удрученно сказал Никита и, покачав головой, поднял воротник шинели. — Первый раз я опоздал.

— И не последний, ехидно заметил Виктор. Татьяна промолчала, поежилась и неожиданно крепко взяла Никиту под руку.

— А вон и такси, — сказала она. — Витя, останови. Виктор неохотно подчинился и, когда машина остановилась, с подчеркнутой любезностью распахнул перед Никитой дверь.

— Карета подана!

— До свидания. — Татьяна крепко пожала Никите пальцы, — Звони!

— Можно ехать? — спросил шофер, с недоумением посмотрев на одинокую фигуру Тани.

— Валяй, — сказал Виктор, откидываясь на сиденье и закуривая.

Машина с грохотом помчалась по пустынным улицам уснувшего городка.

Старший лейтенант Левин сидел на КПП и читал газету. Сережка Бойцов, закутавшись в тулуп и закинув за плечо винтовку, мрачно вышагивал перед воротами. Увидев вылезающих из такси ребят, он, верный курсантской взаимовыручке, отчаянно замахал руками и при этом состроил такую рожу, что те мгновенно сообразили, какого рода встреча им угрожает.

— Вот черт! — прошипел Виктор. — И чего ему не спится? Беги за мной.

Никита рванулся за товарищем, и через несколько секунд, обогнув забор, они оказались вне опасности.

Забор был высокий, из кирпича, и верх его, дабы лишить курсанта незапланированных прогулок в город, начальство распорядилось украсить осколками битых бутылок. Но там, где остановился Виктор, штурмовать это искусственное препятствие можно было без риска для жизни — стекло в этом месте курсантские животы отполировали до зеркального блеска.

Никита ловко и бесшумно перебрался через забор, встал рядом с Виктором и, отдышавшись, недовольно спросил:

— Ты чего, второго пришествия ждешь?

— Если Левин нас засек, то он уже там. — Виктор махнул рукой в сторону освещенного подъезда корпуса. — Караулит. — Вздохнув, добавил: — Хитрая лиса.

Никита с благодарностью взглянул на товарища. Но это чувство было недолгим — Виктор сам разрушил его. После короткого молчания он вдруг сказал:

— А ты парень не промах.

— Как мне тебя понимать? — удивился Никита.

— А чего здесь понимать, когда все проще пареной репы. Возил командира полка, познакомился с дочкой, а затем в училище… Высшее, авиационное.

Никиту словно внезапно стукнули. Он нагнулся и, задыхаясь от бешенства, шагнул навстречу Одинцову.

— Морду я и сам бить умею, — предупредил его Виктор. — Ты это учти. На будущее.

— А ты сложная птичка, Одинцов, — взяв себя в руки, проговорил Никита. — Она тебе что, понравилась?

— Мне вообще красивые нравятся.

— Вот вообще и люби.

Одинцов достал сигарету и, сплюнув, спокойно сказал:

— Не учи меня жить. Я знаю ее телефон, я ей позвоню, встречусь. Выбирать будет она. — И он ушел, широко размахивая руками.

— Этого еще не хватало, — проворчал Никита. Он подцепил ладонью горсть снега и, растерев разгоряченное лицо, отправился спать.

На его койке, с головой укрывшись одеялом, кто-то лежал. Никита быстро разделся и ткнул непрошеного гостя кулаком. Рука наткнулась на что-то мягкое и податливое.

— Это шинель, — прыснул Славка. Он открыл глаза и улыбнулся. — Я тебя таким образом спать уложил. Чтобы лейтенант не волновался.

— Спасибо, — сказал Никита, ныряя под одеяло.

— Как день рождения?

— На уровне.

— А кто она?

— Хорошая девчонка, старик, но я ее очень мало знаю. Слушай, — Никита приподнялся на локте, — я понимаю, что из-за женщины драться глупо, но бывают же такие нелепые ситуации… ну, в общем, когда тебя вынуждают.

— Из-за женщин, старик, одни лоси дерутся, — сказал Славка. — А что, тебе обещали морду набить?

— Да есть у некоторых такое желание.

— Ты мне завтра этого зверя покажи. Зачем?

— Прикину, какой величины ему намордник требуется.

— Спи, тигролов. — Никита бросил другу шинель — ночью в кубрике бывало холодновато — и, совсем как в детстве, подтянув к животу ноги, принялся считать. Досчитав до сорока двух, он уснул.

ГЛАВА VI

Алик Черепков выписался через неделю. Он разительно изменился: осунулся лицом и потускнел. Так тускнеют от долгого лежания в темноте старинные монеты. Его большие выразительные глаза, в которых раньше день и ночь светилась лукавая усмешка, словно погасли и смотрели на мир с настороженностью чем-то напуганного зверя. Но еще в большей мере изменилось его поведение. Шумный и вертлявый, как юла, не способный и часу прожить без шутки и анекдота, Алик стал молчалив, ходил словно неприкаянный, сторонился больших компаний и о чем-то все время напряженно думал, точно решал в уме уравнение с двумя неизвестными.

— У меня впечатление такое, — высказал свое предположение Славка, — что его в лазарете пыльным мешком по голове стукнули.

— Похоже, — согласился Никита. — Может, поговорить с ним по душам?

— Я пробовал, — сказал Славка, — ничего не вышло: он сбежал от меня в класс материальной части и до самого вечера копался в двигателе. Может, он решил училище год за два кончить?

Никита улыбнулся шутке друга, но про себя отметил, что доля правды в его словах есть. С таким усердием Алик еще не занимался. Приближалась весенняя сессия. Курсанты еще только начинали засучивать рукава, а Алик уже ухитрился сдать зачеты по высшей математике, теории полета и тактике. Причем все на «отлично». И это было странно — особым прилежанием Черепков никогда не отличался.

Говорят, тайны от объяснений тускнеют. Никита убедился в этом, когда Алик, не выдержав, наконец решил открыться ему. Как-то во время обеда к столу первокурсников подошел Виктор Одинцов, постоял, посмотрел, с каким завидным аппетитом Черепков наворачивал вторую миску щей — а поесть Алик любил, — и сказал, осклабившись:

— Для тебя, пожалуй, грузовой парашют надо готовить.

— Вот ты и позаботься. — Алик не удостоил собеседника даже взглядом.

— Напомни мне об этом. — Виктор подмигнул ребятам. — Послезавтра. Харитонов человек деликатный, думаю, не откажет.

— Опять прыжки? — встрепенулся Сережка.

— Есть такой слушок. Приятного аппетита. — Последнее относилось к Алику. Виктор щелкнул пальцами и ушел, демонстрируя свою крепкую, расслабленную в походке фигуру.

— Ну и личность! — Славка покачал головой. — За усы бы его.

— Спокойно, старик, — сказал Никита, — он их сам растеряет.

— Думаешь?

— Уверен. Если осторожней на поворотах не будет. — Никита повернулся к Алику, который сидел всегда с краю, но того и след простыл. — Куда он делся?

Слава недоуменно пожал плечами.

— Очередной заскок.

Вечером Никита заступил в наряд. После отбоя, когда все улеглись спать, он достал из тумбочки книгу и, хоть это и запрещалось, принялся читать. Около двенадцати в накинутой на голые плечи шинели в коридор выполз заспанный Славка. Сходил по своим делам, а когда вернулся, полюбопытствовал:

— Гранит науки или что-нибудь интересное?

— Про Малышева, — оторвавшись от книги, проговорил Никита.

— Про нашего командира эскдрильи?!

Никита кивнул.

— Знаешь, какой у него орден есть? Славка состроил кислую физиономию:

— Я, старик, все ордена знаю.

Никита торжественно, как маршальский жезл, выбросил вверх указательный палец.

— Высший знак отличия английского королевского воздушного флота — Бриллиантовый крест.

— Да ну! — выпучил глаза Славка.

— Вот тебе и «да ну»! — передразнил его Никита.

— Это ж за какие подвиги?

— Он командовал эскадрильей английских военных летчиков.

— На Севере?

— На Севере, — подтвердил Никита. — У Сафонова.

— Интересно, — сказал Славка, — а на вид такой домашний, с портфельчиком стареньким ходит и усами шевелит. Добродушный, как кот.

— Такому коту в воздухе лучше не попадаться — только шерсть полетит.

— Сколько у него сбитых самолетов?

— Двенадцать.

— А у Покрышкина?

— Иди спать, — зевнул Никита, зная слабость друга к этому прославленному летчику. О нем Слава мог говорить часами, и не дай бог, если эти рассказы кому-либо приходились не по душе…

— А тебе тоже пора, — сказал Слава, взглянув на часы. — Уже двенадцать. Тебя кто сменяет?

— Парашют.

— Будить?

— Буди, — сказал Никита, захлопывая книгу.

Черепков был мрачен, как средневековый замок. Никита передал ему повязку и хотел уже было идти спать, но, взглянув в последний момент Алику в глаза, уловил в них что-то такое, что заставило его остановиться. Он ухватил друга за локоть и, крепко встряхнув его, выдохнул:

— Старик, хватит дурака валять, выкладывай свои болячки.

Алик вытащил пачку «Примы».

— Ты же не курил! — удивился Никита.

— А-а! — Алик дрожащими пальцами размял сигарету, но, не найдя спичек, сломал ее и бросил в мусорный ящик. — Понимаешь… — Он на секунду замялся и вдруг бухнул: — Я ни разу в жизни не прыгал с парашютом и, кажется, вряд ли прыгну.

Никита оторопел:

— Так ты же говорил…

— Я все наврал, придумал. — Алик коротко вздохнул и торопливо, путаясь и сбиваясь с мысли, поведал Никите все, что так тщательно скрывал от товарищей.

…Отец Алика Дмитрий Васильевич Черепков был летчиком-испытателем и после гибели Г. Я. Бахчиванджи, своего однополчанина и друга, решил во что бы то ни стало закончить начатое им дело. Он добился назначения в опытное конструкторское бюро и в 1946 году одним из первых поднял в воздух реактивный истребитель. Этот год вошел в историю и стал годом рождения советской серийной реактивной авиации.

В 1954 году Дмитрий Васильевич, испытывая самолет на штопор, разбился. В письменном столе жена обнаружила письмо.

Надя, — писал Дмитрий Васильевич, — не исключена возможность, что я погибну — слишком много неизвестного несет в себе новая техника. Кому-то надо быть первым… Если это случится, у меня к тебе просьба: сделай так — я знаю, ты будешь возражать, но все-таки прошу, — чтобы мой сын стал летчиком. Только полет даст ему представление о моей профессии. Лет через десять — двадцать самолеты, которые я испытывал, наверное, будут так же смешны, как нам аэропланы тридцатых годов. Его поколение будет летать на таких сверхзвуковых машинах, которые мне и во сне не снились. Но в их создании есть толика и моего труда, и он должен это знать.

Надежда Андреевна спрятала письмо подальше, дав клятву, что сын увидит самолет только на экране.

Шло время. Надежда Андреевна много работала, и Алик, предоставленный самому себе, постепенно отбился от рук: уроки делал кое-как, в школе безобразничал, а иногда и прогуливал. В девятом классе заработал две переэкзаменовки, а после десятого заявил, что перед прыжком в вуз ему необходимо осмотреться.

— Каким образом? — спросила озадаченная и разгневанная мать.

— На мир взглянуть, себя показать, — беззаботно ответил Алик.

— А деньги у тебя есть?

— Найдем. — Алик извлек из кармана несколько бумажек по двадцать пять рублей и небрежно помахал ими.

— Где взял? — пытаясь унять дрожь в голосе, выкрикнула Надежда Андреевна.

— Давай без сцен, мама, — спокойно сказал Алик, — ты же знаешь, что твой сын на плохое не способен. Деньги заработаны честным путем: я продавал рыбу.

— Как продавал? — совсем растерялась мать.

— Очень просто. На Привозе. Мы ловили и продавали. С Ленькой.

— Хорошо. — Надежда Андреевна попыталась взять себя в руки. — Куда же ты собираешься поехать?

— Для начала в Киргизию, на Токтогульскую ГЭС.

— К Саше?

— Да. К двоюродному братцу.

— Не понимаю. — Мать пожала плечами. — Ну что ты там не видел?

— Хочу понять, зачем люди вкалывают, — сказал Алик. — И давай на этом кончим — это вопрос решенный.

Надежда Андреевна схватилась за голову. Рвалась последняя нить, связывающая ее с сыном. Как остановить его? Что предпринять? И уже не понимая, что делает, отчаявшись, она рванулась к шкафу.

— На, читай! — Мать положила перед сыном письмо отца и, обессиленная, упала в кресло.

Алик дважды перечитал письмо, встал и, не проронив ни слова, заперся у себя в комнате. Всю ночь у него горел свет.

Утром, когда Надежда Андреевна собиралась на работу, Алик вышел — осунувшийся и необычно серьезный.

— Мать, — сказал он, — я все равно уеду. Вернусь осенью. Буду работать и заниматься на подготовительных курсах.

— Зачем? — тихо проговорила Надежда Андреевна, прижимая к груди руки и сердцем чувствуя недоброе.

— Чтобы поступить в летное училище, — твердо ответил Алик.

В тот же вечер он уехал.

— А в Киргизии со мной случилось черт знает что. — Посерев лицом, Алик привалился к стене. — Я случайно обнаружил, что панически боюсь высоты. Брат взял меня на отметку «1300». На этом уровне должен был пройти верхний гребень плотины, и там велись работы поочистке склонов. На одной из площадок, где вкалывали буровики, я присел отдохнуть. Сижу, пейзажиком себе любуюсь, вдруг кто-то хлоп меня по плечу.

«Пошли, — говорит, — сейчас взрыв будет». А сам за выступ — и скрылся.

Я — за ним. Шагнул вперед и опешил — козырек, по которому мне предстояло пройти до следующей площадки, был шириной с кирпич. А высота… бульдозеры меньше спичечной коробки кажутся. Оглянулся — никого, а киргиз уже на середине, вот-вот за поворотом скроется. Идет себе по этому карнизику, как по аллее, да еще насвистывает. А за ним контрольный шнур волочится, горит. Сантиметров сорок примерно осталось. Ступил я на этот козырек, глянул вниз — аж внутри все похолодело, а ноги стали не ватными, как говорят в таких случаях, а мертвыми. И не могу я дальше ни шагу сделать. И голоса от испуга лишился. Очнулся только на площадке: киргиз все-таки обернулся, увидел, что со мной творится, и помог. Обратно меня брат тащил. В общем, после этого перехода я чуть заикой не стал… Ну ладно, думаю, горы есть горы, не каждому суждено альпинистом стать. Когда вернулся, пошел в парк отдыха, забрался на парашютную вышку — та же самая история. Что делать? Время идет, а я себя завтраками кормлю: завтра, мол, прыгну, завтра. Вот и допрыгался. — Алик перевел дыхание, с трудом проглотил застрявший в горле комок. — И гриппом я не болел.

— А что же с тобой было? — спросил совсем пораженный Никита.

— Простудился. Когда нас Харитонов на учения погнал — ветер был, холодно, — я шинель расстегнул да еще килограмма два снега сожрал.

Никита выругался, но тут же обмяк: ему стало искренне жаль товарища.

— И ты решил стать летчиком…

— Я хочу стать летчиком-испытателем, — тихо проговорил Алик.

— Да-а, — только и сказал Никита. И замолчал, переваривая услышанное. Его не столько поразил рассказ Черепкова, сколько тот факт, что парень замахнулся на святая святых авиации — работу летчика-испытателя. Никита много читал и слышал о людях этой опасной и благородной профессии, она тревожила его, манила и влекла, как жаждущего глоток воды, но высказать эту мысль вслух он никогда бы не решился. Ему казалось, что это было бы неприлично и так же смешно, как воробью мечтать о заоблачных высях, на которых парит орел.

Алик дернул задумавшегося приятеля за рукав.

— Так что же мне делать, старик?

— А ничего. — Никита решительно сжал губы. — Прыгнуть. Раз ты решил стать летчиком-испытателем, ты должен прыгнуть. Даже если бы тебе это стоило жизни. Понял?

— Понял, — мрачно выдавил Алик.

Ребята возвращались с прыжков, и по их неразговорчивости и кислому виду Никита понял, что произошло непоправимое. Он отозвал в сторону Завидонова, который уже был в курсе событий, и попросил рассказать о случившемся.

— Плохо дело, старик. — Славка прикусил нижнюю губу и нахмурился. — Держался он хорошо, до самого последнего момента. Но когда Харитонов попросил его к люку… Жалкое это было зрелище. Алик впился в сиденье, как бульдог, намертво, так что пальцы посинели. И ни с места. Харитонов приказал его выкинуть. Коренев отказался, сказал, что это издевательство. Мы с Мишкой взяли его под руки, да где там… Он ничего не видел и не слышал.

— Где он сейчас?

— Прапорщик?

— Да на черта он мне нужен, твой прапорщик! — обозлился Никита. — Черепков!

— Внизу где-то.

— Постой за меня.

— Ты хочешь с ним поговорить?

— Я боюсь, что он наделает глупостей. — Никита передал Славе повязку и бросился на розыски Черепкова.

Около строевой части наткнулся на Харитонова. Он разговаривал с Храмовым. Никита прислушался.

— Так что с ним случилось? — спросил доктор.

— Дар речи потерял.

— И вы собираетесь…

— Списать! — отрезал Харитонов.

— Так сразу? — возразил доктор. — Парень-то, по-моему, стоящий.

— У каждого есть голос, но не каждому дано петь, — сухо ответил прапорщик и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

А в кубрике тем временем разгорелся ожесточенный спор, и начал его Сережка Бойцов, которому надоело гнетущее молчание товарищей.

— Ребята, — сказал он тихим напряженным голосом, — давайте будем честны друг перед другом.

— Что ты хочешь этим сказать? — приподнял голову Миша Джибладзе.

— Это трусость. Нам всем, в конце концов, было страшно…

— И ты предлагаешь его списать?

— Что ты всегда в крайности бросаешься! — вскипел Сережка. — Я просто констатирую факт. Ну, а если для справки… могу напомнить. В училище был конкурс. Желающих поступить хватало. Он занял чье-то место.

— В строю? — полюбопытствовал Коренев.

— Да. В строю, — зло отчеканил Бойцов. — Место более достойного…

— Быстр ты на руку, — медленно проговорил Миша. — Раз-два — и готово. А что ты о нем знаешь? И не только о нем, о каждом из нас?

— Тебя-то как на ладони вижу.

— Врешь! — Миша тяжело опустил кулак на тумбочку. — Еще в аэроклубе врач сказал мне: «Молодой человек, на звезды вам придется смотреть с земли».

— А ты мечтал их увидеть в полдень, — ехидно заметил Сережка.

— Мечтал, — сказал Миша. — Я притащил домой двухпудовую гирю, а через год пришел к этому же врачу. Он удивился…

И сказал, что ты на пути к звездам.

Миша зыркнул на Сережку глазами.

— И снова осечка. В военкомате не оказалось разнарядок в летные училища, и я загремел во флот… И вот только теперь… А ты — списать! Поговорить с человеком надо.

— Правильно, — одобрительно гаркнул Слава. Сережка, пристыженный, замолчал. Он был способный парень, и многое ему действительно далось сравнительно легко. Хороший спортсмен, он с отличием закончил десятилетку и прямо со школьной скамьи поступил в училище.

— Мальчики. — Слово взял спокойный и выдержанный Коренев. Леня говорил редко, но всегда по делу, и ребята прислушивались к его мнению. — Алик не трус, с ним что-то случилось. Я думаю, что это, скорее всего, шок. Ну, а в таких случаях клин клином вышибают.

В кубрик вбежал запыхавшийся Никита. Смахнул пот со лба и, плотно прикрыв за собой дверь, устало опустился на койку.

— Что с ним? — спросил Сережка.

— Ребята, необходимо что-то предпринять. И немедленно. Харитонов уже дал ход делу.

Стало тихо, так тихо, что у Славки зазвенело в ушах.

— Надо поручиться за Алика, — решительно проговорил Коренев, — соберем комсомольское собрание, пригласим Левина, замполита… Нам поверят.

— Поверят-то поверят, — сказал Миша, — но для этого ему нужно прыгнуть.

— Он прыгнет. — Никита рубанул рукой воздух. — Мы его лучше знаем, чем Харитонов, и я верю, что Алик нас не подведет. Согласны со мной?

— Да, — ответил за всех Сережка Бойцов.

— И еще, — сказал Слава. — Необходимо, чтобы он прыгнул с другим инструктором. Харитонова Черепков на дух не переносит.

— Точно, — подтвердил Коренев, — биологическая несовместимость. И, кажется, не у него одного.

Никита с вопросительной улыбкой взглянул на Джибладзе:

— Миша, ты все-таки замкомвзвода, может, поговоришь с Левиным? Мужик свой…

Миша развел руками и улыбнулся, Не выдержали и ребята — умел он, черт, улыбаться!

Храмов без стука приоткрыл дверь и осмотрелся — осторожно, чуть ли не на цыпочках подавшись вперед. Более двадцати лет майор работал в авиации, давно освоился и был, как говорится, вхож в любые двери — существование иерархической лестницы для него значения не имело: врач есть врач, — но в комнату летчиков, святая святых летного состава, он, как и прежде, входил с трепетом, испытывая при этом мальчишескую робость, неловкость и смущение ученика. Отсюда люди уходили в полет, уходили и возвращались. Иногда — нет. В эти дни летная комната погружалась в сон, стихали шутки и песни, рассказы и анекдоты, окна ее тускнели, и Храмов, всматриваясь в их мрачный блеск, на которых лежала тайна бытия, задавал себе один и тот же вопрос: «Почему?» Он знал почему: техника любит преподносить неожиданные сюрпризы, — но не спросить было свыше его сил. И когда кто-нибудь снова уходил в полет, Храмову хотелось крикнуть: «Возвращайся, милый! Возвращайся, черт бы тебя подрал!»

— Не помешаю? — спросил Храмов.

— Очень кстати, — улыбнулся Баранов. — В такую погоду, — он кивнул на окно, за которым хмуро висели низкие кучевые облака, — только черти летают, а мы — скучаем. Присаживайтесь. С чем пожаловали, майор?

— Просто так, — развел руками Храмов. — В гости.

— Ну, если просто так… может, сыграем? — Баранов кивнул на шахматную доску.

— Можно.

Баранов любил играть в шахматы, и, когда кто-нибудь приходил к нему — по делу или без, он тут же расставлял фигуры и приглашал вошедшего к столу.

— Через десять минут все кончится, — вежливо говорил он при этом, снимая с руки часы. — Прошу.

Если партнер действительно торопился, то в точно назначенное время получал мат, если нет, то проигрывал Баранов, но только для того, чтобы начать новую партию, которую он обычно проводил с блеском.

Майор Храмов партнер был не ахти, но Баранов играл с ним с удовольствием — ему импонировали смелость и агрессивность врача и его колючие, едкие замечания по поводу каждой удачно проведенной им комбинации, которая в конечном счете оборачивалась против него же.

— Если не возражаете, я — черными. — Баранов развернул доску и сделал первый ход.

— А я к тебе и впрямь по делу, — помолчав, сказал Храмов.

— Догадываюсь.

— Насчет Черепкова я.

— Мне ребята уже докладывали, — сказал Баранов.

— Харитонов рапорт подал.

— Настаивает на списании?

— Да.

Баранов, чтобы избежать неприятностей на шахматной доске, сделал рокировку.

— А с Харитоновым вы не пробовали… с глазу на глаз?

— Говорил, — вздохнул Храмов. — Бесполезно.

— Этот Черепков, по-моему, хороший парень.

— Любопытный. И чего он к нему привязался?

— Если бы только к нему, — живо возразил Баранов. — Он и меня в свое время чуть было не погнал. «Мне, кричал, твои интеллигентные разговорчики во где сидят! Не допущу разложения… — и со значением добавлял: — масс».

— Что он за человек, никак не пойму, — раздраженно проговорил Храмов.

— Трудный человек, — согласился Баранов. — Шах!

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что с ним трудно. Он человек крайних решений, максималист. Признает людей, в которых может верить, как в себя. Но если нет у него такой веры — конец, в порошок сотрет, рожки да ножки только останутся.

— Ты в этом уверен?

— Он же десантник, — усмехнулся Баранов. — Четыре года ножом орудовал.

— Да-а… — протянул Храмов. — Война.

— В том-то и дело, что война. Ему семнадцать было. И сразу такое… Для него учебный бой — это бой, настоящий бой, и любая слабость для него неприемлема.

— Но обойти его все равно придется, — помолчав, сказал Храмов. — Я в этого парня верю.

— И что вы предлагаете?

— Поможешь мне?

— Мат!

— Очень не вовремя, — задумчиво проговорил Храмов. — Ну, так как?

— Вы не торопитесь? — словно не слыша вопроса, спросил Баранов.

— Хочешь вторую шкуру с меня содрать?

— Хочу, — искренне сознался Баранов.

— Только побыстрей, — нехотя согласился Храмов. — Очень это неприятное ощущение, когда знаешь, с каким счетом закончится игра.

— Выигрывает тот, кто знает, зачем и кому проигрывает, — философски заметил Баранов, улыбаясь ясными дерзкими глазами. — Ваш ход, майор.

История Фрола Моисеевича Козлова в пересказе курсанта Василия Мережко на новогоднем вечере 1962 года

Давно это было, а может, и не было, но сдается мне, что все-таки это не быль… В общем, в одном заштатном городишке — на карте он существует и название даже имеет: Арбузово — начальство решило организовать аэроклуб, ну и, как положено, при нем — парашютную секцию. Городок этот давно в историю вошел: каждый третий его житель имел второй разряд по шахматам, каждый второй — первый, а один мечтал сразиться с самим чемпионом мира. Но его сманили в Москву, и слава Арбузова пошла на убыль. Власти — за голову. Что делать? Как вернуть престиж? Выручила смекалка. Мэр города, он же председатель шахматного клуба, имел привычку перед завтраком газеты просматривать. Взял раз свеженькую и ахнул — осенило старика. Созвал он совещание, и уже после обеда весь город был афишами заклеен:

«Арбузовцы — на самолет!» Аэродром в три дня отгрохали, а с аэропланами — загвоздка. Где взять? Голь на выдумки хитра. Решили блицтурнир с французами провернуть. Мы вам, мол, технику — естественно, шахматную, — а вы нам — «Морис Фарман». После бутылки коньяка мэры поладили. Арбузовцы заполучили инструктора, а заодно и пару бипланов.

— Порядок! Теперь мы им покажем кузькину мать, — торжествовал мэр.

Вдруг бац — новая проблема: нема инструктора парашютной службы.

— Найти! — закашлялся мэр. — Из-под земли, но достаньте!

И нашли. Тихий такой человек, скромный, я мужества необыкновенного.

— Величать-то тебя хоть как? — недоверчиво, но на всякий случай ласково спросил мэр.

— Фролом кличут, а по отцу — Моисей, Козловы мы.

— А почему я тебя раньше не знал? Фрол только в затылке почесал.

— А я шахматами не увлекаюсь, я летную науку в училище постигал.

«Черт с ним, — махнул рукой мэр, — видать, грамотный, пусть учит».

И пошла про Арбузове слава пуще прежнего — рекорд аа рекордом на-гора выдают. Мэр доволен, руки потирает, газетки каждый день почитывает — приятно свое фото на первой полосе видеть. И все бы хорошо было, да приезжает однажды в городок — опыта почерпнуть — прославленный ас летного дела Вася Романюк. Ну и конечно, первым делом желает с Козловым познакомиться. Приводят Фрола. Увидел его Вася и сел.

— Мы ж, — говорит, с ним вместе учились, инструктор у нас был теоретик, и кончили мы школу без единого прыжка.

В общем, удивился так, что заикаться стал. Мэра перекосило.

— Пошто обманул, — кричит, — черт окаянный?

Фрол в ноги:

— Не гневайся, родимый. Ради народа, ради славы города нашего на обман пошел.

Обмяк мэр — к старости сентиментален стал, сжалился.

— Ладно, — говорит, — существуй, но прыгнуть ты обязан. Двадцать четыре часа на подготовку даю, а потом… пеняй на себя.

Выкатился Фрол из мэровского кабинета ни жив ни мертв. А летчики тут как тут.

— Пошли, — говорят, — мы народ добрый, зла не помним, но лететь тебе сейчас и кувыркаться с такой высоты, на какую только аэроплан залезть сможет.

Вывернулся Фрол, кричит не своим голосом:

— Без рук! Я пока над вами начальник. Своей судьбой сам распоряжусь! — Хвать парашют, и на вышку, в парк культуры и отдыха.

Арбузовцы — за ним. Валом валят. Интересно, что за фокус тренер выкинет.

Подошел Фрол к краю пропасти, обвел город прощальным взглядом, и не по себе ему стало. Волга перламутром переливается, купола церквей в синеве горят, «воздух чист, прозрачен и свеж». И как подумал, что, может быть, в последний раз все это видит, решил: «Ну их к черту! Без фокусов жил и дальше жить буду». Отстегнул парашют и бросил в сторонку. А толпа беснуется, неистовствует, в восторг пришла: такого, чтоб, человек без парашюта сигал, им еще слыхом слышать не приходилось и во сне не снилось. А кругом пресса, фотокорреспонденты, гости зарубежные. Телевизионщики с киношниками сцепились, юпитерами друг друга ослепляют: воюют за право приоритета. Еще бы! Прыжок века! А народ громче: — Не опозорь, Моисеевич! Давай!

Забилось сердце у Фрола — громко, неудержимо. Душа из пяток на прежнее место вернулась. Он даже прослезился: и страха нет, когда народ с тобой. Хватил кепкой о настил — и вниз… Повалялся без сознания, сколько положено, а затем встал, отряхнул с одежды опилки и только тут заметил перкалевые, неживые лица летчиков, Ощупывают его и тихо так, с подобострастием спрашивают:

— Ну как, Фрол Моисеевич?

Фрол только плечами пожал.

— Нормально, — говорит, — не так страшно, как я думал.

Летчики рты разинули, и один, самый молодой, на которого Моисеевич большие надежды в будущем возлагал, заикаясь, пролепетал:

— Да вы ж без парашюта, Фрол Моисеевич.

— Как?! — ощупал себя Фрол спереди и сзади и рухнул. Но не замертво, без сознания. И лежал так до тех пор, пока жена не пришла.

И дала ж она ему жару! Чтоб народ не потешал, чтоб наперед клоуном себя не выставлял. Но было поздно.

Фрол Моисеевич глянул на жену исподлобья — свысока не мог: ростом был пониже — и, осознав свое великое предназначенье, молча шагнул вперед. Толпа с трепетом раздалась — Фрол Моисеевич шел к звездам…

Сегодня на счету капитана Козлова две тысячи пятьсот прыжков. И, если верить его летной книжке, совершил он их все с парашютом.

Этой истории предстояла долгая жизнь. Старшекурсники, смеясь, рассказывали байку своим младшим товарищам, а те, повзрослев, передавали ее, словно эстафету, следующему набору. Первоисточник затерялся, и отличить вымысел от правды было так же трудно, как постороннему распознать близнецов. Но дотошный Славка все-таки решил докопаться до истины. Он достал книгу мемуаров парашютиста-испытателя Василия Романюка, тщательно проштудировал ее и через день зачитал ребятам следующее:

Урок по парашютной подтопите проходил содержательно и интересно. Но когда мы поинтересовались количеством прыжков самого преподавателя, он смутился. «Знаете, товарищи, — слегка покраснев, Объяснил он, я пока что инструктор-теоретик и прыжков с парашютом еще не выполнял».

— Понятно! — Славка захлопнул книгу и просиял. — Факт налицо. Ну, а то, что Фрол Моисеевич свой первый прыжок совершил с вышки, я охотно верю.

— Без парашюта? — ехидно спросил Сережка. Этот вопрос Алик выяснит, — сказал Слава, метнув на Черепкова, который валялся на кровати, короткий испытующий взгляд. — У них с Фрол Моисеевичем души родственные — тайн друг от друга держать не будут.

Алик промолчал. Он понимал, что и историю первого прыжка Козлова, и весь этот разговор ребята затеяли только ради него, чтобы как-то поддержать и ободрить. И он был безмерно благодарен им. С этим чувством благодарности в нем росла и уверенность в том, что он обязательно прыгнет, не подведет этих парней, неожиданно ставших для него такими близкими и необходимыми.

В кубрик заглянул дневальный второго взвода Гена Балакшев — вертлявый и вечно чем-то недовольный тип.

— Травите? — Он обвел всех подозрительным взглядом и прищурился.

— Видишь, что ли, плохо? — спросил Бойцов, потягиваясь. — Очки надень!

Балакшев поспешно захлопнул за собой дверь и, выждав паузу, рявкнул во все горло:

— Мазур, Черепков! К командиру взвода!

— Псих! — Сережка вопросительно посмотрел на мгновенно вскочившего Никиту.

Алик застегнул воротничок, одернул гимнастерку и неожиданно улыбнулся:

— Все будет в порядке, ребята.

Баранов составлял летную программу, когда в штаб — боком, несмело — вошли двое выпускников, лейтенанты Артюхов и Зайцев.

— Разрешите, товарищ старший лейтенант? — спросили они хором.

— Разрешаю, — улыбнулся Баранов. — Храмова не видели?

— Он у командира эскадрильи, — ответил Зайцев. Баранов кивнул, снова было углубился в бумаги, но в это время в дверях появился майор Храмов. Одарив выпускников широкой улыбкой, он сел напротив Баранова:

— У меня полный порядок. Дело за тобой.

— Ребята где?

— В машине.

Баранов сложил бумаги, запер их в стол и задумался, выстукивая пальцами дробь по настольному стеклу.

Неожиданно взгляд остановился на Артюхове и Зайцеве. Он сразу повеселел и, подмигнув Храмову, спросил:

— Со всеми простились?

— Вроде бы, товарищ старший лейтенант, — неуверенно проговорил Зайцев.

А с Харитоновым? Лейтенанты замялись.

— Ну, вот видите… — Баранов быстро набрал номер. — Харитонова!

— Да мы, товарищ старший лейтенант, вообще-то к вам, — краснея, проговорил Артюхов.

— Ко мне — значит, и к Харитонову, — весело отрезал Баранов. — Алло! Харитонов! Как жив-здоров?.. Тебя в штаб вызывают… Я и два лейтенанта… Кто такие?.. Приезжай — увидишь… Хорошо. Жду. — Он положил трубку и, довольный, потер руки.

— Порядок? — спросил Храмов, надевая фуражку.

— Да.

Они вышли на крыльцо. Вокруг санитарной машины, стоявшей рядом с «Волгой» командира эскадрильи подполковника Малышева, кружили взволнованные Черепков и Мазур. Увидев Баранова, оба вскинули в приветствии руки.

Здравия желаем, товарищ старший лейтенант. Здравствуйте. — Баранов, широко расставив ноги, с любопытством посмотрел на Черепкова. — Пульс нормальный?

Сказано это было с доброй иронией, но Алик все равно покраснел — густо, до самых корней волос. Баранов закурил, рисуясь, откинул голову.

Сегодня, Черепков, ты совершишь свой роковой тринадцатый прыжок. Психологически это довольно трудно, но, я думаю, ты меня не подведешь. Не подведешь?

Спасибо, товарищ старший лейтенант, — тихо пробормотал Алик.

Спасибо потом скажешь, когда летать научишься, рассмеялся Баранов и, посмотрев на дорогу, прислушался: где-то трещал мотоцикл. — Едет, — сказал он, обращаясь к Храмову.

Храмов открыл заднюю дверь «санитарки», жестом загнал туда ребят, а сам сел рядом с водителем. Когда машина тронулась, из-за поворота выскочил на своем «Иже» Харитонов. Не обратив никакого внимания на встречную «санитарку», он подкатил к Баранову, поздоровался с лейтенантами, и они, о чем-то весело разговаривая, отправились в город.

На аэродроме было непривычно тихо. Зачехленный строй «Яков» и «Мигов», вытянувшийся вдоль летного поля, походил на клин гусей, в молчаливой грусти покидающий родные края. Еще более сиротливо выглядели «Антоши» и «Ли-2», стоявшие обособленно от других самолетов. По низам свирепствовал ветер, и брезент на плоскостях и двигателях в такт его порывам то гулко хлопал, то «стрелял» автоматными очередями.

— Холодновато, — поеживаясь, заметил Алик.

— Завтра первое апреля, — сказал Никита.

Ребята зашли в парашютную. Фрол Моисеевич забивал козла с подчиненными. Его партнер — пилот вертолета Гриша Брыкун, парень молодой и занозистый, радостно молотил громадными кулачищами по фанерной обшивке стола.

— Тише, Гриша, — возмущался Фрол Моисеевич, — ты же не биндюжник, ты водитель вертолета, с точки зрения папуасов — интеллигенция, можно сказать.

Гриша не унимался. Ему необходимо было внушить противнику, что побеждает сильнейший.

Ребята поздоровались и встали у порога, не решаясь спросить, что им делать дальше.

— А вот и замена, — обрадовался Гриша.

Фрол Моисеевич отложил в сторону кости.

— Заводи, Гришенька, свою телегу, и поехали. Сеня, — он повернулся к одному из своих подчиненных, — пойдешь пристрелочным — ветер сильный.

— Развернуться не дадут, — сокрушенно сказал Гриша. Он высыпал на стол костяшки и вышел, хлопнув Черепкова по плечу.

Алик от неожиданности даже присел.

— Это он любя, — сказал Фрол Моисеевич. — Переодевайтесь.

Сеня притащил парашюты.

— Черепков! — Фрол Моисеевич вдруг заливисто расхохотался. — А мы, оказывается, и врем с тобой синхронно — на моем счету ведь тоже двенадцать прыжков числилось, когда я парашютной секцией заведовал. Правда, меня быстрее разоблачили, на второй же день. И заставили прыгать?

— Да, брат, с вышки.

— С парашютом или без?

— С парашютом, конечно, — вытирая выступившие на глазах слезы, проговорил Фрол Моисеевич, — но при приземлении я ногу сломал. Как это случилось, до сих мир не пойму. Вот как бывает! А ты говоришь…

— Я молчу, — смущенно сказал Алик.

— Готовы? — Фрол Моисеевич взвалил на плечо парашют.

— Готовы, — кивнул Никита.

— Тогда пошли.

Вертолет, мелко подрагивая, быстро набирал высоту, Сеня болтал с летчиками, а Фрол Моисеевич, кряхтя для важности — годы, мол! — пристегивал парашют.

— Фрол Моисеевич, — не выдержал Никита, — вы кончили летную школу, а стали парашютистом, почему?

— Да как тебе сказать… — Козлов развел руками. — Наверное, каждому свое. А потом не забывай, что мы все-таки люди военные. Приказ — и баста. Потом приник. А привычка — вторая натура. Да ты не торопись, нащелкает годков сорок — сам поймешь, что к чему.

Неторопливая речь Фрола Моисеевича, его домашнее настроение и манера вести себя — непринужденно, без показухи и излишней торопливости — сделали свое дело. Алик успокоился и незаметно для себя стал подчиняться малейшему жесту и слову Козлова.

С веревочкой будешь прыгать? — Синие, чуть припухшие, с воспаленными веками глаза Фрола Моисеевича смотрели с насмешливой ироничностью.

«Издевается, — подумал Никита, — на прочность проверяет», я помимо воли отрицательно покачал головой.

— Ну, смотри, Сеня! Семен обернулся, откинул уши кожаного шлема.

— Скажи Грише, чтоб повыше забрался — ребята затяжными пойдут. — Фрол Моисеевич заговорщицки подмигнул и тронул Никиту за плечо: — Значит, так. Считать до трех умеешь?

— На пальцах, — улыбнулся Никита.

— Прекрасно, — серьезно сказал Фрол Моисеевич. — Как вывалишься — загибай пальцы. До четвертого дойдешь — дергай кольцо. Не забудешь?

— Постараюсь.

Взвыла сирена. Гриша, не оборачиваясь, по-разбойничьи свистнул:

— Работать!

Сеня шагнул к люку и, пригнувшись, «нырнул». Проследив за ним взглядом, Фрол Моисеевич удовлетворенно кивнул.

— С доставкой на дом, — засмеялся Гриша. — Боюсь, что крышу проломит.

— Он — культурный, он в дверь войдет, — спокойно заметил Фрол Моисеевич и пальцем поманил Алика.

Алик шагнул к люку, и… Никита успел увидеть только стертые подметки его ботинок.

— Кто у тебя там вывалился? — обеспокоенно спросил Гриша.

— Теоретик, — выдохнул Козлов. — Без команды!

— Унесет далеко, — сказал Гриша. — Больше километра придется топать.

— Дойдет. — Козлов почесал за ухом и спросил: — Скоро?

— Подходим. — Гриша включил сирену.

Фрол Моисеевич хлопнул Мазура по спине:

— Догоняй друга.

Никита, памятуя первый прыжок, поглубже присел и, сильно оттолкнувшись левой ногой, прыгнул. Досчитал до трех и рванул кольцо. Парашют не раскрылся. Никита хотел крикнуть, но не мог — воздух забивал рот, казалось, проникал в самые легкие. Похолодев от ужаса, Никита попытался найти кольцо запасного. Но в этот момент его сильно тряхнуло, и через мгновение он уже плавно раскачивался в подвесной системе. Никита с тревогой глянул вверх. «Нет, все в порядке. Что же тогда произошло?» И вдруг понял: ожидание было столь томительным, что он утратил реальное ощущение времени. Земля простила бы ему эту оплошность, но в воздухе, где секунды имеют волшебную способность сокращаться до нуля и растягиваться до бесконечности, любое скоропалительное и необдуманное решение может привести к катастрофе. Это был первый урок, полученный им в небе, урок, который остается в памяти навсегда.

ГЛАВА VII

— А ты, часом, не верующий? — полюбопытствовал Баранов, заметив, что Бойцов пытается управлять машиной способом довольно-таки необычным, невиданным еще в авиации — правой рукой Сережка вцепился в сектор газа, который находился слева, а левой — в ручку управления, которую по логике вещей держать надо было правой.

Сережка смутился, протестующе замотал головой.

— Значит, нет, — сказал Баранов. — Тогда какого же черта ты лапки скрестил, как красна девица? Это ж кабина самолета, а не молельный дом.

— Извините, товарищ старший лейтенант, — взмолился Сережка. — Ненароком.

— Смотри у меня, — пригрозил Баранов и под всеобщий хохот, улыбаясь, добавил: — Богомолец.

Бойцов недовольно засопел и, выбравшись из кабины тренажера, прошел на место. Алик немедленно ткнул его карандашом в бок.

Не боись, Серега, — жарко прошептал он в самое ухо приятеля, — у меня митрополит в Одессе знакомый, вытурят — в духовную семинарию подадимся. Там одна стипуха сто двадцать рэ.

— А вас только деньги интересуют? — спросил Баранов, у которого был удивительно тонкий слух.

Меня? — с испугом переспросил Черепков. Славка подмигнул Никите. Алик окончательно выздоровел… Дар речи к нему вернулся сразу же после прыжка, а вечером того же дня ребята, надрывая от смеха животы, слушали рассказ о первом приземлении незадачливого парашютиста. Соображать Алик начал только в подвесной системе. Ни гулкого хлопка купола, ни рева удаляющегося вертолета он, естественно, не слышал. Не почувствовал даже боли, когда его тряхнуло и заплечные лямки впились в тело. Все существо заполнила одна-единственная радостно-жгучая мысль: жив, невредим!

Алик осмотрелся. Выше плыли облака, а внизу зелеными квадратиками пестрели колхозные участки, извивалась серебристая лента реки, а чуть правее по проселочной дороге медленно катилась телега. Рядом с ней бежал мальчик и приветливо размахивал руками. «Э-ге-гей!» — восторженно заорал Алик, чувствуя, как все тело наливается напряженной и звонкой силой.

Его отнесло в сторону от аэродрома километра за три. Когда он попытался определить, куда все-таки попал, то с удивлением обнаружил, что опускается прямо на деревню.

У земли ветер был особенно силен. Алик наискосок пролетел над избами и рухнул на скотный двор, в самую гущу мирных, но к весне обычно голодных и потому злых колхозных коров. Как развивались события дальше — неизвестно. Алик говорил, что сражался за свою жизнь, как тореадор. Этому, естественно, мало кто верил. Но когда через несколько дней на имя начальника училища пришло письмо, в котором разгневанный председатель требовал возместить убытки за разнесенную вдребезги изгородь, сарай и покалеченных в свалке коров, то буквально все, начиная от курсантов и кончая преподавательским составом, зашлись в приступе неудержимого хохота. Репутация Алика была восстановлена…

— Так вас только деньги интересуют, Черепков? — повторил свой вопрос Баранов.

— Если бы они меня интересовали, — насупился Алик, — я бы и сейчас в Одессе жил.

— Гм, — сказал Баранов. — А я считал, что у нас принцип для всех один: от каждого по способностям, каждому по труду.

— У нас по потребностям, — заметил Алик.

— Коммунизм, значит. — Баранов кашлянул в кулак и весело усмехнулся: — Ну, иди, проверим твои способности.

Черепков занял место в кабине тренажера, и она мгновенно завращалась, заваливаясь то вправо, то влево.

— Одновременно с операциями докладывайте последовательность! — приказал Баранов. — Начали!

— Переключаю радиокомпас… Доворачиваю. Уменьшаю обороты…

— Отставить! Снова.

— Переключаю радиокомпас с дальнего на ближний. Доворачиваю. Уменьшаю обороты двигателя.

— Отставить!

Черепков с явным недоумением, точно спрашивая: «Ну, чего ты от меня еще хочешь?» — посмотрел на инструктора.

— Неважные у вас способности, Черепков, — проговорил Баранов недовольным и скучным голосом. — Давайте полные формулировки и соблюдайте последовательность. Выполняйте задание!

Алик зло поджал тонкие, нервные губы:

— Переключаю радиокомпас с дальней приводной на ближнюю. Доворачиваю самолет на посадочный курс. Уменьшаю обороты двигателя. Выпускаю щитки-закрылки. Докладываю: «Закрылки выпустил!» После команды «Посадку разрешаю!» — сажусь.

— То-то, — улыбнулся Баранов. — Как распределяете внимание по приборам?

— Авиагоризонт, вариометр[1], высотомер, АРК[2], ГПК[3].

Баранов обвел глазами притихший класс.

— Верно, Мазур?

— Верно.

— Тогда можно лететь. Со мной.

— Пока с вами, — не утерпел Черепков, выбираясь из тренажера.

«Як» выкатился на рулежную дорожку и, подпрыгивая, побежал к месту старта. Баранов запросил разрешение на взлет. «Як» надсадно зазвенел и, когда звон перешел в могучий рев, вдруг рванулся, стремительно набирая скорость и подминая под себя серую ленту взлетной полосы. Никита непроизвольно сжал ручку управления.

— Не надо, — спокойно сказал инструктор.

В следующий момент толчки прекратились, и земля плавно провалилась. Самолет шел в набор. Никита осмотрелся. Под крылом промелькнули зеленые пятиконечные звезды палаток, крутой изгиб реки, вышка для прыжков в воду. На ней торчал какой-то парень. Вот он взмахнул руками — Никита это скорее почувствовал, чем увидел — и прыгнул. Чуть правее по железнодорожной насыпи ползла длинная вереница игрушечных вагонов, а слева и спереди, насколько видел глаз, раскинулась необъятная гладь зеленеющей степи.

— Красиво, говоришь? — спросил Баранов. Никита от неожиданности вздрогнул, но, увидев в зеркальце смеющееся лицо инструктора, улыбнулся:

— Я ничего не говорю.

— А мне показалось, что ты любуешься… Как самочувствие?

— Отличное, — кивнул Никита.

Но не успел закрыть рот, как горизонт резко перевернулся, и в следующее мгновение он повис на ремнях. Его прижало к борту фюзеляжа. Никита невольно вцепился в борта кабины, но машина уже вышла в горизонтальный полет. Все встало на свои места. Он с облегчением перевел дух, но его снова вдавило в сиденье, и он снова оказался вниз головой. «Петля Нестерова, — определил Никита, — переворот, бочка, иммельман».

— Как это тебе нравится? — спросил инструктор. «Як» быстро набирал высоту.

— Качает, — неопределенно сказал Никита. — Как в люльке. А так ничего, жить можно.

Земля вдруг вздыбилась и завертелась. В кабину ворвались не три или четыре, а десятка два солнц, и завращались они с такой быстротой, что небо мгновенно стало похожим на яичницу. Никита не понимал, что делает Баранов, но «Як» в одну секунду превратился в дикую необъезженную кобылу. Он то падал, переворачиваясь, то его швыряло в сторону, то, натужно ревя мотором, он устремлялся ввысь.

Самолет выполнял фигуры высшего пилотажа. Баранов демонстрировал свое искусство с легкостью и изяществом, которые можно выработать только годами усердных тренировок. Одна фигура сменяла другую. Но как! Это было одно непрерывное, как в танце, движение — ни доли секунды промедления, ни паузы, вихрь, который можно было сравнить только с кавалерийской атакой: крылья «Яка» сверкали в круговом вращении, словно клинки острых казацких шашек.

Никиту бросало от борта к борту, как мяч под ударами безжалостных футболистов. Его то с силой, от которой трещал позвоночник, вдавливало в сиденье, то он болтался на ремнях, чувствуя их стальную жесткость, то нелепо кувыркался, ощущая силу и мощь привязанного сзади зверя. А когда Баранов ввел машину в штопор, когда земля, вращаясь, устремилась навстречу, у него заломило глазные яблоки, а к горлу подступил неприятный удушливый ком. «Только бы выдержать», — мелькнула мысль. Но здесь же возникла вторая, еще более острая, колючая и неправдоподобно огромная, буквально заполнившая все его существо: «Что он делает? Ведь так и в ящик сыграть недолго!» Никита судорожно схватился за ручку, но та вдруг сама сдвинулась с места. Он почувствовал легкий толчок руля и через секунду с удивлением обнаружил, что «Як» перешел в планирование.

— Ну, как тебе эта увертюра? — услышал Никита приглушенный голос инструктора. Баранов безмятежно улыбался. Он добился своего. Ученик был повержен и восхищен, теперь из него можно лепить все, что хочешь, — он верит в своего учителя.

Никита попытался улыбнуться, но не смог. Разлепив бескровные губы, он с трудом сказал:

— Потрясающе! — больше ему добавить было нечего. Он был слишком ошеломлен штопором, стремительным кружением земли и неба, собственным — довольно неожиданным — испугом и мастерством инструктора.

— Ну, что ты загнул, — позволил себе скромно заметить Баранов, — высший пилотаж — еще туда-сюда… А не страшно было?

— Страшновато, — признался Никита.

Баранов кивнул и, удовлетворенный откровенностью ученика, успокаивающе заметил:

— Это пройдет. Ты не волнуйся. В нашем деле самое неприятное — летать пассажиром. А когда сам начнешь… все эмоции останутся на земле. В воздухе надо работать. Пошли на посадку?

Он выпустил шасси. Конец полосы скользнул под крылья, самолет мягко подпрыгнул и, шелестя резиной, покатил по бетонке.

Вечером Никита поинтересовался впечатлениями о полете у ребят. Миша сказал, что все дело в практике, привыкнешь, мол, и в аду уживешься. Леня Коренев подошел к вопросу со стороны чисто математической. Он рассчитал нагрузки, которые обрушились на его организм во время всех этих бочек, петель и восьмерок, и неоспоримо доказал, что их может вынести любой советский человек, занимающийся по утрам гимнастикой. Славка заявил, что он именно так себе все и представлял. Зато Алик пришел к совершенно неожиданному решению.

— Поднакачаться треба, — серьезно проговорил он. И уже на следующий день под его койкой появились десятикилограммовые гантели.

В субботу Никита в увольнение не пошел — в понедельник предстоял зачет по тактике воздушного боя, и он решил позаниматься. К тому же у него была задолженность по английскому.

В Ленинской комнате было тихо и уютно. Никита раскрыл учебник, но в это время в дверь заглянул Славка:

— Не передумал, старик? Никита покачал головой.

— Тогда пляши.

— Письмо, что ли?

— Целых два. Одно, кажется, из дома, — Славка бросил на стол конверт, — а второе… — Он с беспокойством ощупал карманы. — Неужели потерял? Нет, вот оно.

Никита взял замусоленную записку.

В воскресенье в одиннадцать будь в аэроклубе. Можешь захватить тигролова. Он прекрасен.

Таня.

…С Татьяной Слава познакомился две недели назад. Затащил его к ней в гости Никита. Славка долго отбрыкивался, но в конце концов согласился. Весь вечер он пил крепкий чай, который, как оказалось, мог потреблять литрами, а когда кончилась заварка, принялся доказывать, что при современной мощи наземного огня истребителям выходить на цель лучше всего на малых высотах. На Таню он вроде и внимания не обращал. Но, прощаясь, неожиданно сказал:

— Чай у вас необыкновенный, так только моя бабушка умеет заваривать.

— Будете скучать по дому — заходите, — проговорила Таня, улыбаясь…

Никита зацепил ногой стул и толчком подвинул его к приятелю.

— Ну-ка сядь!

— Зачем? — удивился Слава.

— Хочу посмотреть, что в твоей роже прекрасного.

— Дубина. — Славка обиженно выпятил нижнюю губу. — В мужчине главное не фотокарточка — характер.

— А в женщине?

— Фигура.

— Уверен?

— Я все-таки предпочитаю характер, — подумав, сказал Слава.

— А где ты ее встретил?

— У пивного бара. — Угощал пивом?

— Предложил.

— И сколько же ты выпил?

— Старик, я никогда не думал, что можно выпить столько пива, когда рядом красивая женщина.

— Ты только сейчас говорил, что тебе нравятся женщины с характером.

— Она с характером. — Славка скроил кислую физиономию. — А ты, никак, ревнуешь?

— Дурак ты, Славка. — Никита откинулся на спинку стула и посмотрел на приятеля так, словно тот действительно был круглый дурак.

Слава оставил выпад друга без внимания. Он взял со стола книжку, поморщился и, бегло просмотрев ее, положил на место.

— Самый лучший учебник — это кабина самолета.

— Я не отрицаю. Но опыт…

— Опыт — это теория победителя и побежденного, если он остался в живых. Помнишь формулу боя Покрышкина?

— Высота, скорость, маневр, огонь.

— Правильно, — одобрил Слава. — А все это, вместе взятое, называется импровизация, то есть умение вести бой свободно, и действия твои в этот момент должны быть так же легки, как раскованная мысль. В бою, как правило, гибнут «академики», их губит стандартность мышления.

— Значит, этот учебник…

— Не надо впадать в крайности, — перебил Слава, — учебник — это только пособие, я узнал из него, как нужно драться на горизонталях и вертикалях, и все-таки любая классическая схема боя — это уравнение со многими неизвестными. И чтобы решить его, необходима фантазия, артистичность, если хочешь.

— Ты и на зачете будешь импровизировать? — ехидно спросил Никита.

— Попытаюсь, но боюсь, что наш бухгалтер, — всех скучных людей Слава почему-то называл бухгалтерами, — не поймет меня. Он плохо знает французские поговорки.

— Например? — улыбнулся Никита.

— Не так страшен чемпион, как человек, не умеющий владеть шпагой.

— Думаю, что последним будешь ты. — Никита вскочил, сделал на руках стойку, отжался и, вернувшись в нормальное положение, рявкнул: — Славка, сгинь! Дай мне хоть азы выучить!

— До связи, — сказал Слава, поднимаясь.

— Ты только все деньги не трать! — крикнул ему вслед Никита. — Они нам завтра пригодятся.

— Не волнуйся, мне батя перевод прислал.

Никита взялся за учебник, но на глаза попался конверт. Письмо было от брата. Димка учился в девятом классе, и школа, по-видимому, стала единственным убежищем, где он мог отдохнуть от родительской опеки. Это Никита понял из первых же строчек. Но Димка не унимался и дальше.

Никита, — стонал он, — после твоего внезапного бегства (отец считает тебя дезертиром — не более, не менее: кричит, что ты удрал с какого-то трудового фронта, на легкие харчи, где котелок не обязателен, и что ты вообще лодырь) меня взяли в такой оборот, что хоть волком вой. Хотят устроить в текстильный и мотивируют это тем, что в какой-либо другой институт я самостоятельно поступить не смогу. Ты понял? Они, наверное, думают, что я тупица. Никита, не обращай на них внимания, не обижайся и обязательно приезжай в отпуск домой. Посоветуемся и решим, как устроить мою дальнейшую жизнь. Между прочим, есть ли возможность поступить в твое училище сразу же после десятилетки? Я ходил в аэроклуб, но меня погнали, сказали: «Паспорт сперва получи». Я им говорю: «У меня первый разряд по боксу». А они свое: «До шестнадцати дорасти». Странные люди!

Димка.

P. S. Вчера встретил на улице твою Галку Звонареву, ту самую, за которой ты в институте бегал. Поинтересовалась, как ты, а после сказала, что ей очень нравится форма американских летчиков. Я ей посоветовал к ним и катиться. В вежливой форме, конечно.

P. S. Пиши на главпочту. Твои письма первым читает отец. И если что-нибудь не так…

Отец Никиты Василий Никитович Мазур был один из тех людей, о которых говорят: «товарищ сугубо штатский». Он прежде всего ценил в человеке ум и эрудицию, а все остальные качества считал неким приложением. Тому, кто пытался оспаривать это убеждение, приходилось лихо — он сталкивался с принципиальностью, жесткой и непримиримой.

На своих детей, в особенности старшего, Никиту, Василий Никитович возлагал большие надежды и был уверен, что сыновья не подведут — успешно закончат институт, аспирантуру, защитятся, а там… глядишь, и на докторскую потянут. Сам Василий Никитович работал в научно-исследовательском институте химического волокна, заведовал одной из самых перспективных лабораторий и, по мнению сослуживцев, фигурой в своей области был далеко не последней. Но ему не везло. И крепко. Кандидатскую он защитил в тридцать, а вот докторскую… одолеть не мог Часто за чаем, когда ребята были уже в постели, он говорил жене, неторопливо попыхивая трубкой: «Дети докажут, чего я не сумел, всего добьются…» И многозначительно, светло и чисто, улыбался.

Первым сошел с дистанции Никита. Удар был страшный. Василий Никитович, узнав, что сын решил уйти из института, пришел в ярость, а когда жена ему сообщила, зачем и почему, он в гневе наговорил сыну много лишнего, о чем потом долго, если не всю жизнь, жалел. Осенью Никиту забрали в армию.

— Вот к чему приводит непослушание. — Василий Никитович ткнул Димку острым ногтем указательного пальца в грудь. — Заруби себе это на носу и сделай выводы.

А жене сказал совершенно другое:

— Ничего, Маша, придет из армии — одумается. Как-нибудь вытащим…

Но Никита не одумался. Спустя год Василия Никитовича остановил на улице сосед по дому.

— Поздравляю, — сказал он, улыбаясь. — Говорят, ваш сын на летчика учится. Это серьезно. В наш космический век это серьезно.

Василий Никитович вежливо согласился и задумчиво посмотрел на небо, по которому черт те знает куда лезла серебристая, еле заметная в прозрачной синеве точка реактивного самолета.

— Ишь куда забрался! — радостно воскликнул, сосед. — Стратосфера! — И, еще раз поздравив Василия Никитовича, он, довольный, побрел дальше.

Василий Никитович возвратился домой с сильным сердцебиением. В висках легко покалывало, и тупо ломило глазные яблоки. Он положил под язык валидол и прилег, пытаясь уснуть. Но сон не шел. Тогда он встал, достал из ящика письменного стола карту и долго искал на ней маленький, со спичечную головку, кружок далекого уральского города, в котором учился Никита. А найдя, впервые задумался, по каким кривым, параболам и синусоидам забросила нелегкая его сына за три с лишним тысячи километров от дома? Трудный вопрос. Чтобы ответить на него, Василий Никитович должен был пересмотреть свои взгляды на некоторые проблемы наследственности и воспитания. Но как сломать устоявшуюся точку зрения, которая тверда и незыблема, как обетованная земля? Не найдя ответа, Василий Никитович зло прихлопнул карту и прошел в комнату жены.

— Маша, — сказал он металлическим голосом, — за Димой нужен глаз да глаз. Ты должна знать, с кем он дружит, куда и зачем ходит после школы, чем интересуется. Иначе… я не ручаюсь за последствия. И еще. Он переписывается с Никитой. Надо проверять письма или изолировать — влияние блудного сына иногда может быть сильнее родительской опеки…

«Димке туго, — подумал Никита. — В борьбе это называется двойной захват — ни вздохнуть, ни охнуть». Он тут же написал брату ответ. Приказал не распускать соплей, призвал к порядку и спокойствию и пообещал отпуск провести дома. А затем, зажав пальцами уши, принялся с ожесточением штудировать тактику.

В аэроклубе было празднично и суетливо. Трепыхались на ветру флаги, туда-сюда сновали неугомонные мальчишки, а на трибунах с невозмутимым видом восседали степенные и важные папы — гордость и слава авиационного прошлого города. Вокруг них самозабвенно возились малыши.

— Жарко, — сказал Алик, который увязался за ребятами. — Солнышко шпарит на всю железку. — Он расстегнул шинель и лихо сдвинул на затылок фуражку.

— Это не Гаврила? — Никита кивнул в сторону рослого парня, шагавшего по кромке поля.

Рядом с ним в джинсах и летной кожаной куртке семенила стройная девчонка. Она шла слева от Гаврилы, и лица ее Никита разглядеть не мог.

— Вроде бы да. — Славка негромко свистнул.

Гаврила обернулся — это был он, — приветливо помахал рукой и двинулся им навстречу. Обернулась и девчонка, и когда она это сделала, порывисто и по-мальчишечьи резко, Никита узнал Татьяну.

— Пожаловали, сказала она, улыбаясь и окидывая троицу лукавым взглядом.

— Это Алик, — сказал Славка, — представитель славного города Одессы. Музыкален, как Утесов, романтичен, как Грин, и бесстрашен, как ковбой. Алик, поклонись!

— Да мы знакомы, — рассмеялась Татьяна. Славка смущенно переступил с ноги на ногу и, окинув Никиту недобрым взглядом, спросил:

— А что здесь, собственно, происходит?

— Парад-алле, — торжественно объявил Гаврила, — Лучшие силы досаафовцев вступают в борьбу за право участия в республиканских соревнованиях по высшему пилотажу.

— Можем присоединиться. Кто «за»? — сказал невесть откуда появившийся Виктор Одинцов.

Рядом с ним в расклешенных брюках и ярко-желтой кофте с рукавами раструбом покачивалась на тонкой талии Ирина. Татьяна занималась с ней в институте и часто засиживалась у нее допоздна, готовясь к очередному коллоквиуму. А иногда они отправлялись вместе в кафе-мороженое, чтобы съесть по двойному пломбиру с вишневым вареньем. Более разных людей Никита редко встречал в своей жизни и не понимал, что может их связывать. Ирина не вылезала из парикмахерской и была законодательницей мод в институте, Татьяна же добрую половину времени проводила в джинсах и кожаной куртке. Она не знала привязанности к вещам, хотя у нее в шкафу бесцельно висело несколько платьев, которые всех поражали своей изысканностью и оригинальностью. Шила их Евгения Ивановна не из-за экономии, а потому, что любила портняжить. Шить она пристрастилась еще в молодости. В ее бесконечных коробочках, шкатулках и сундучках хранилась масса всевозможных фасонов и выкроек. Когда племяннице требовалось модное платье, Евгения Ивановна, порывшись в своих богатствах, извлекала на свет божий что-нибудь сногсшибательное двадцатых — тридцатых годов и через день-два выдавала такое, что даже у Ирки — модницы семидесятых — глаза вспыхивали завистью.

Ирина была жеманна и кокетлива, Татьяна больше всего на свете ненавидела картинность. Она была естественна, терпеть не могла полутона и получувства. Лишенная в какой-либо степени лицемерия, она и в других искала ядро целое и крепкое. И именно по этому принципу выбирала друзей. Последнее, по всей видимости, и связывало ее с Ириной. Ирина кое в чем была числом круглым, и в этой законченности, но отнюдь не совершенности, воспринималась как единица с двумя нулями — ее стопроцентная улыбка, якобы начисто лишенная кокетства, на самом деле являла собой безупречную игру лицевых мышц.

«Территориальная дружба, — как-то высказалась по поводу их отношений сама Татьяна. — Самый распространенный вид дружбы — ни к чему не обязывает и располагает к откровенности…»

— Так нет желающих присоединиться? — повторил свой вопрос Виктор.

— За нас инструктор бочки крутит, — зло прищурившись, заметил Алик. — Мы люди земные.

— Понятно. — Виктор расправил плечи и протянул Татьяне ярко-красную, едва распустившуюся розочку. — С победой!

— Ты так во мне уверен?

— Уверенность — это успех. Как ты считаешь? — обратился Виктор к Мазуру.

Никита нахмурился. На душе стало необъяснимо тревожно. Он почувствовал какую-то странную неуверенность в движениях, словно ему вдруг стала узка шинель. Праздничные краски аэродрома поблекли, и все предстало серым и будничным.

— Ты где, на другой орбите? — спросил Славка, заметив, что с приятелем происходит что-то неладное.

— А ты думаешь, приятно чувствовать себя все время вторым? — подлил масла в огонь Виктор. — Мужчина должен хотя бы на шаг идти впереди.

— Мужчина должен идти сбоку, — вставила Ирина.

— Сбоку водят только собак. — Алик хлопнул Мазура по плечу. — Верно?

— Мы тебя около буфета подождем, — сказал Никита, обращаясь к Тане. Он заставил себя улыбнуться. — Легкого воздуха!

Буфетом называлась грузовая машина с откинутым задним бортом. Ребята накупили бутербродов, лимонада и, разместившись прямо на подножке грузовика, принялись наблюдать за разворачивающимися в небе событиями.

— Какой у нее номер? — невнятно проговорил Алик, который уже успел набить рот колбасой.

— Третий. — Славка перевел взгляд на Мазура. — Старик, ты неважно выглядишь.

— Это заметно?

— На твоей физиономии — все муки ада.

«Может быть, я ее ревную? — спросил сам себя Никита. — Вот к этим дурацким «Якам»? Или к Виктору? Или вообще ко всему?..»

— Поехала. — Алик кивнул на выруливающий со стоянки «Як». — Катит, как по проспекту.

В начале взлетной полосы самолет остановился, замер, подрагивая крыльями. Затем натужно взревел и, набычившись, стремительно рванулся вперед. Оторвавшись от земли, он круто пошел в набор.

— Лихо, — одобрил Одинцов.

Алик подмигнул Славке и, дурачась, воскликнул:

— Слово нашему специальному корреспонденту Виктору Одинцову!

Одинцов, бросив на Мазура испытующий взгляд, мгновенно сориентировался:

— Итак, в воздухе мастер высшего пилотажа Татьяна Жихарева, — пробубнил он скороговоркой, подражая голосу известного футбольного комментатора Озерова. — Петля Нестерова… Переворот… Иммельман… Самолет стремительно набирает высоту. Бочка! Вторая! Третья!.. Великолепно! Жихарева всегда отличалась чистотой исполнения фигур высшего пилотажа, но сегодня она превзошла все наши ожидания. Она действительно лучшая из лучших! — Виктор снова бросил взгляд на Мазура, который с мрачным любопытством следил за кувыркающейся в небе серебристой машиной, и с еще большей издевкой продолжал: — Некоторым болельщикам виртуозное выступление Жихаревой явно не по душе. Им обидно, что они до сих пор летают с дядей, инструктором, обидно наблюдать за этим дерзновенным полетом с земли…

— Было бы неплохо, если бы ты заткнулся, — проворчал Алик, заметив, что Никита от злости сжимает кулаки.

Но Одинцов как ни в чем не бывало продолжал:

— Самолет снова набирает высоту и листом устремляется к земле. Безукоризненное скольжение!.. Да, чтобы так летать, надо было родиться с крыльями за пазухой… Это победа! Большая победа нашей спортсменки! И мы ее отметим…

— Только не здесь. — Славка шагнул навстречу Одинцову. — Ты меня понял?

— Не надо! — вскрикнула Ирина. Она до смерти боялась всяких драк и скандалов, а вид Славки мгновенно убедил ее, что потасовка не за горами.

Завидонов отступил.

— Извините меня, — сказал он, обращаясь к Ирине, — но ему лучше уйти.

— Мы с тобой в училище поговорим, — побледнев, ответил Одинцов. — По душам. — И, не сопротивляясь, ушел вслед за перепуганной Ириной.

Слава, проводив его взглядом, наклонился к Черепкову, они о чем-то пошептались, и Алик, кивнув, через мгновение исчез. Вернулся он с цветами. Слава положил букет перед Никитой.

— Надо поздравить, старик, — словно извиняясь, проговорил он. — Необходимо.

— Почему это должен сделать я? — Никита раздраженно повел губой.

— И мы поздравим, но букет преподнесешь ты, — настоял на своем Слава.

Спорить с ним было бесполезно. Никита это знал. Он взял цветы и нарочито медленным шагом пошел навстречу Татьяне. У кромки поля остановился.

Татьяна не могла вырваться из кольца поздравлявших ее подруг. Они подпрыгивали вокруг нее, словно мячики, обнимали, целовали, и радостный визг их разносился по всему аэродрому. Заметив Никиту, Таня помахала ему рукой. Девчонки рассыпались — на них рявкнул неизвестно откуда прибежавший Гаврила.

— Поздравляю, — сказал Никита, протягивая цветы.

— Спасибо. — Таня вопросительно посмотрела на него, ожидая, что он еще скажет ей о полете, что было так, а что — не очень. Но Никита, насупившись, продолжал молчать.

— А где твои друзья? — спросила Таня.

Никита обернулся. Алик со Славкой испарились. Их и след простыл. Ими даже не пахло.

— Вот черти! — Никита с раздражением посмотрел на щебетавших и сторонке девчат: «А эти не догадаются».

Таня коротко вздохнула и взяла его под руку.

— Пошли, — сказала она.

— А подруги? — возразил Никита.

— Пошли, — повторила Таня. — Они не обидятся, поймут.

В городском парке, около самой ограды, в тени деревьев стояла старая, неизвестно с каких времен запалившаяся набок скамейка. Никита открыл ее, когда поступал в училище. Он приходил сюда перед экзаменами — место было тихое, уединенное, и здесь хорошо читалось и думалось. Не забыл он ее и впоследствии и прибегал сюда всякий раз, когда особенно надоедал казарменный пчелиный гул, когда хотелось покоя и отдыха. У этой скамейки он впервые назначил Татьяне свидание и впервые поцеловал ее. Здесь он приобщил ее к своему детству, юности, ко всему, что в нем было и есть.

Он рассказал ей о древнем, как музейный мрамор, приволжском городе, в котором родился, о белостенных храмах на крутых берегах, о кольце крепостных стен, о дозорных башнях на кручах. Он рассказал о широких просторах лугов, бескрайних разливах, об облаках, плывущих по кругу над горизонтом, о зыби болот и зеркальном блеске озер, о всем, что мог запечатлеть его зоркий мальчишеский глаз.

Он рассказал ей о детстве, наполненном всеми чудесами Вселенной, о школе, любовь и грусть расставания с которой почему-то приходят только после ее окончания, как впервые пришел в авиамодельный кружок при городском Доме пионеров и с каким волнением запускал с крутого берега Волги планер собственной конструкции.

Он рассказал ей и о неудачах. О том, как бросил институт и работал шофером. О том, как одиноко бывало ему во время дальних рейсов по долгим ухабистым дорогам, как завидовал он иногда ветру, стремительно улетавшему туда, где над темным силуэтом далекого леса синела голубая кромка неба — неба, о котором он так мечтал. Как, закусив до крови потрескавшиеся от жары и напряжения губы, в бессильной ярости гнал он, словно самолет на взлет, свой задыхающийся «газик» к манящей голубой кромке на горизонте, вымещая на нем боль и обиду своей неудавшейся, по его представлению, жизни.

Он рассказал ей о своих планах на будущее, мечтах, поведал такое, что постеснялся бы выложить даже Славке.

Никита специально повел Татьяну парком, надеясь, что улетучится скверное настроение, возникшее на аэродроме, и что на душе снова станет легко и спокойно.

Они свернули в знакомую аллею и, изумленные, остановились. Скамейка стояла прямо. Ножки зеленели свежей краской, а на спинке, пришпиленная кнопкой, трепыхалась записка: «Осторожно! Окрашено».

— Весна, — задумчиво сказал Никита. — Пойдем в кино?

Татьяна согласилась.

Фильм заинтересовал обоих. В нем рассказывалось о загадочной истории, которая произошла с экипажем американского звездолета во время его пребывания на одной из планет неизвестной галактики. В первую же ночь астронавтов посетили души умерших, вернее, их точные копии, дубликаты, в чем, по всей вероятности, была заслуга инопланетян, умевших материализовать сны. Штурман встретил своего друга, не вернувшегося из далекого плавания, а командир — жену, которую очень любил и которая несколько лет назад погибла в автомобильной катастрофе. Поначалу земляне обрадовались воскресшим, но постепенно общение с ними превратилось в пытку, стало столь тягостным и невыносимым, что они в ужасе бежали. Командир находился на грани сумасшествия.

— Психологическая несовместимость, — сказал Никита, когда они вышли из кинотеатра. — Помнишь у Симонова:

…Мне не надо в раю тоскующей.
Чтоб покорно за мною шла.
Я бы взял с собой в рай такую же.
Что на грешной земле жила, —
Злую, ветреную, колючую.
Хоть ненадолго, да мою!
Ту, что нас на земле помучила
И не даст нам скучать в раю.

— Да, но двойники были абсолютной копией, — возразила Татьяна.

— Консервированной, — уточнил Никита. — Их познавательный процесс закончился в день смерти. Но дело не в этом, между ними — барьер, психологический, и преодолеть его невозможно.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты могла бы жить с чужим сердцем?

— Может быть, — неуверенно произнесла Татьяна.

— А я бы, наверное, нет. Мне бы все время казалось, что я живу по чьей-то указке — делаю не то, читаю не то, люблю не того.

— И ты меня бы разлюбил?

— Нет. Полюбить и разлюбить я мог бы только с собственным сердцем.

Татьяна взяла его под руку и, чуть забежав вперед, заглянула ему в глаза.

— Это как понять?

— Чужому сердцу я бы не поверил, — сказал Никита и рассмеялся. Но как-то иронично и не совсем весело. — Разве можно, например, положиться на Витькино сердце?

Татьяна обиделась.

— Ты все-таки очень глуп, — сказала она, непроизвольно ускорив шаг.

— Юпитер сердится, Юпитер не прав.

— Не говори цитатами. — Татьяна вошла в подъезд, вызвала лифт и встала в позу, которую, видимо, сочла подходящей к случаю — руки в карманах, взгляд устремлен в одну точку.

В квартире было тихо, пахло жареными пирожками и вареньем. Никита снял шинель и, повесив ее на вешалку, в нерешительности остановился.

— Проходи, — сказала Татьяна. — Кофе хочешь? Никита кивнул, спросил с безразличием:

— А где Евгения Ивановна путешествует?

— Уехала! — крикнула из кухни Татьяна. — К отцу. Она всегда весной уезжает, на все лето. — И, появившись в дверях, добавила: — Ей там веселее.

Кофе был крепкий, ароматный. Никита с удовольствием выпил чашечку, затем вторую, а после, рассматривая модели планеров, спросил:

— Евгения Ивановна догадывается о твоем… увлечении?

— Она в полной уверенности, что я занимаюсь авиамоделизмом.

— А отец?

— Если бы знала Евгения Ивановна, то и отец был бы в курсе событий.

— А тебе этого не хочется?

— У отца насчет женских способностей свое, особое мнение, — с обидой заметила Таня.

— Интересно, — сказал Никита. — А какое именно?

Татьяна зло повела носом. Брови сошлись над переносицей почти в прямую линию.

— Для отца авиация — это боевая машина с четырьмя ревущими двигателями. Его правило: если ты выбрал себе профессию, то не разбрасывайся, отдай ей себя полностью, до конца. Он терпеть не может дилетантов, он за профессионализм во всем! Даже в хоккее. А сам… сам марки собирает.

— Вообще я с ним согласен, — натянуто улыбнулся Никита. — Уж лучше марки собирать, чем на правах любителя заниматься вещами, которые требуют высокого профессионализма.

Татьяна, отодвинув стул, резко выпрямилась и смерила Никиту отчужденным, будто бы издалека, пристальным взглядом.

— Не знала, — сказала она, нервно поправляя волосы, — что кому-то еще, кроме папы, могу своим увлечением настроение испортить. Извини…

Никита опомнился, когда за Татьяной захлопнулась дверь. Хандра вмиг улетучилась. Собственные недоразумения и болячки предстали в совершенно другом свете, показались мелочными и маленькими, а случившееся — нелепым и непонятным. Как это могло произойти? Почему? Обругав себя самыми последними словами, каясь и стыдясь, Никита опрометью бросился из квартиры.

На лестничной площадке было неестественно тихо. Никита прислушался — ему показалось, что этажом выше кто-то глубоко вздохнул. «Померещилось». Он покачал головой и решительно заспешил вниз.

Погода испортилась. С запада на город надвигались низкие и тяжелые громады дождевых облаков. Ветер, с утра тихий и теплый, разошелся. Задуло всерьез. Вместе с пылью на мостовом кувыркались бумажки, окурки, сухие прошлогодние листья, выдуваемые из-под стриженых кустарников. Улица опустела. Никита прошел в сквер. Здесь порывы ветра носились с пьяной удалью, зло гнули еще голые, а потому кажущиеся беззащитными ветки высоких тополей, с силой наваливались на одинокие деревья, закручивая вокруг них веселую карусель из первых дождевых капель.

Никита, влекомый безотчетным чувством инерции, дважды обошел аллеи парка, соседние улицы, но Татьяны нигде не было. «Да и с какой стати ей шататься по городу, — досадуя, думал он. — Наверное, чай распивает у Ирки…» Никита нашел телефон-автомат и позвонил этой длинноногой с бархатными глазами и осиной талией девице.

Ирина взяла трубку моментально, будто дежурила у телефона.

— У вас конфликт? — спросила она после обычного обмена любезностями.

— У нас любовь, — обозлился Никита.

— А-а! — Ирина зашлась глубокомысленным смешком и доверительно сообщила: — Любовь без конфликтов не бывает.

Никита поблагодарил за разъяснение и с раздражением бросил трубку на рычаг.

Начался дождь, проливной и холодный. Никита спрятался в подъезд и битый час смотрел на нахохлившихся под карнизами крыш голубей, на пузырящиеся лужи и как свирепствует ветер, дерзко срывая с одиноких прохожих шляпы и обдавая их косыми фонтанчиками ледяных брызг.

Никита фланировал у Татьяниного подъезда до половины одиннадцатого, но она так и не объявилась. В училище он приехал злой и растерянный и, не ужиная, завалился спать.

— Поссорились? — озабоченно и серьезно спросил Слава.

Никита кивнул. Рот его смялся печалью, уголки глаз опустились, весь он как-то поник. Затем отвернулся и, натянув на голову одеяло, затих.

— Я знал, что ты дурака сваляешь. — Славка задумчиво потер переносицу. — Понесло тебя, как жеребца необъезженного…

Самолет бросало из стороны в сторону, словно пьяного. Он беспорядочно ерзал, «клевал» носом, а то вдруг, взъерепенившись, свечой лез вверх.

— Да это ж тебе не самосвал, Никита, — вежливым до отвращения голосом поучал Баранов. — Мягче, мягче. — А сам хватал ручку и с силой дергал ее взад и вперед, так что ручка Никиты больно била его по коленям.

Никита пытался выровнять самолет, но нервничал, и тот шкандыбал, точно грузовик на колдобинах.

— Здесь ласка требуется, Никита, — продолжал изощряться в словесности Баранов. — Это же нежнейшее существо, это — женщина. Между прочим, как ты относишься к женщинам?

— Прекрасно! — заорал Никита, негодуя на собственную бесталанность. — Я их просто обожаю.

— Счастливчик, — протянул Баранов и с такой яростью рванул ручку на себя, что у Никиты от боли заныло колено. — Она блондинка?

Никита улыбнулся: «Хитрая же все-таки бестия этот Баранов».

— А как вы догадались?

— Методом исключения, — уклонился от ответа Баранов. — А теперь вираж, глубокий. Брось ручку!

Инструктор взял управление на себя. Сверкающие плоскости слегка накренились влево. Повинуясь Баранову, самолет входил во все более крутой вираж, пока крылья не встали почти вертикально.

— Повтори.

Никита, который в этот момент больше думал о Татьяне, чем о технике пилотирования, совершил грубую ошибку. Вместо того чтобы плавно двинуть ручку управления влево и осуществить поворот при помощи элеронов, он резко дал левую ногу, и самолет развернулся, как телега на ровном месте.

— Выкинь из головы девчонку, хотя бы на время, — язвительно заметил Баранов. — Это тебе не «Морис Фарман», а современная боевая машина, на ней можно чертом крутиться, а ты средневековые па выделываешь… Еще раз.

Никита снова допустил ошибку и тут же услышал:

— Я тебе советую с ней помириться.

— Как? — непроизвольно вырвалось у Никиты.

— Это сложным вопрос, малыш. По сделать это просто необходимо — ты перестанешь нервничать.

ГЛАВА VIII

После экзаменов курсантов перевели в летние лагеря.

В палатке было душно, и Никита долго не мог заснуть. Ворочался слева, маясь, и Алик Черепков. Зато Славка спал как убитый, разбросав руки и засунув, как обычно, голову под подушку. Этим противошумовым средством он пользовался с первых дней. Как правило, после отбоя в кубрике полчаса-час стоял несусветный гам — ребята обсуждали события дня, — и, чтобы отгородиться от него, обстоятельный Славка, который не мог изменить своей привычке рано ложиться и с петухами вставать, воспользовался этим простым и мудрым способом.

Посвистывал во сне, точно встревоженный суслик, Миша Джибладзе. Леня Коренев вторил ему легким храпом.

Алик, которого прямо-таки выводили из себя всякие посторонние звуки, потянулся за ботинком.

— Не надо, — остановил его Никита. — Это же бесполезно.

Алик, вздохнув, согласился. Сосредоточенного, безмятежного математика можно было разбудить только кружкой холодной воды.

— Спи, — сказал Никита.

— А ты? — Алик повернулся на другой бок и с завистью посмотрел на Славку. — Вот кому дела мало, заткнул свои локаторы — и будь здоров.

— И ты не будь дураком, — посоветовал Никита. Алик снова вздохнул и, понизив голос до шепота, спросил:

— Никита, а почему Баранов меня всегда первым в дело бросает?

— Первым? — переспросил Никита.

— Да.

— Я думаю, из соображений чисто психологических, гуманных, так сказать.

— Ладно, — сказал Алик, чувствуя подвох. — Иди покури, а то расфилософствуешься…

Никите не спалось. Ночь была глухой, безлунной. Небо затянуто темной, грязной кисеей, лишь в нескольких прорехах, как на черном бархате, лежали чистые серебряные звезды. От воды веяло свежестью, а со стороны аэродрома, когда задувало, ветер доносил запах бензина и перегоревшего масла.

«Лишь бы погода не испортилась, — подумал Никита. — Что-то нам Баранов завтра преподнесет? Первым, конечно, полетит Алик». К этому привыкли, с этим уже считались. Алик был своеобразным барометром, и от его поведения в воздухе зависело не только настроение Баранова, но и успех остальных курсантов. Алик был трудным учеником. Никому другому не давалась так туго летная выучка, как Черепкову, и, наверное, поэтому Баранов, залезая в самолет, каждый раз первым приглашал с собой Алика — несобранный курсант забирал три четверти его энергии. Но и доставалось Черепкову больше всех. Если с Никитой Баранов разговаривал вежливо, со Славкой — с ироничной серьезностью, с Кореневым деловито и строго, а с Мишей Джибладзе, с которым вообще был запанибрата, дружески, то Алика в воздухе он крыл такой отборнейшей авиационной руганью, что у бедного одессита уши маками расцветали. Но Черепков держался мужественно, стоически. Уроки шли на пользу, и если он что усваивал, то накрепко. И довольный Баранов тогда, скашивая на него искрящийся смехом глаз, шутливо вопрошал:

— А что, Алик, попробуем высший пилотаж? — и хохотал вместе со всеми.

Из первого, так сказать, ознакомительного полета, цель которого заключалась в том, чтобы выявить, как будет вести и чувствовать себя курсант в воздухе, Алик вернулся белым, как мельничная мышь.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросил Миша. Алик, точно оглоушенный бык, замотал головой.

— Не видишь, что ли? — Объяснив на пальцах, что с ним происходит, он вдруг икнул и сломался пополам.

Баранов, наблюдавший за этой картиной из самолета, крикнул:

— Молодец! А некоторые прямо в кабине…

Это был единственный случай, когда Алик удосужился схватить от Баранова «молодца». С тех пор он всегда летал первым.

Труба пропела подъем. Алик продрал глаза и осмотрелся. Все спали. Он схватил кружку, наполнил ее водой и, обмотав нитками так, чтобы она не опрокидывалась, подвесил под потолок, прямо над изголовьем мирно похрапывающего Лени Коренева. Затем он скрутил из бумаги тонкий жгут, завязал его узлом вокруг нитки и поджег — для верности с обоих концов, — а сам нырнул под одеяло. Как только огонь добрался до нитки, она лопнула. Кружка шлепнулась на подушку.

У Лени были крепкие нервы. Он не вскочил как ужаленный, нет, он поднялся медленно, с достоинством старого, все понимающего в жизни дога. Ребята спали. Красиво спали. Но эффектнее всех выглядел Алик. Голова свесилась, руки — в замысловатом кренделе, а длинные сухие, как у породистого жеребца, ноги — чуть не выше головы. Ну, прямо казак запорожский после обильных возлияний. Леня, откинув полог палатки, бесшумно выскользнул. Через минуту вернулся. Руку его оттягивало ведро.

Никита проснулся от истошного вопля. Алик, с которого ручьями стекала вода, прыгал, как петух, вокруг невозмутимого Коренева и орал:

— А ты видел? Видел, кто тебя облил?

— Нет, — спокойно сказал Леня.

— Так какого ж черта?..

— Я тебя вычислил.

Алик недоуменно вытаращил глаза и на секунду стих.

— Это каким же образом?

— Математическим.

— Каким?!

— «Каким, каким»! — обозлился Леня. — Не строй из себя дурака, — и убежал, захватив гантели.

— Видели! — снова взвыл Алик. — Он меня вычислил. Математик! Утоплю — купаться будем! — Приняв это сакраментальное решение, он успокоился.

Миша тщательно заправил койку и, подмигнув Никите, как бы между прочим сказал:

— Дежурным назначаю Черепкова. В палатке прибрать, белье высушить. Если спросят, в чем дело, скажи, не успел проснуться.

Алик хотел было возразить, но, поняв, что это дело уже решенное, махнул рукой.

После зарядки Никита побежал к реке. Купался он каждый день, утром и вечером, но заслуга в этом была Завидонова, который и сам из воды не вылезал, и друзей к этому приучил. На вышке, уступая друг другу место для прыжка, толкались недавние враги — Коренев и Черепков. Алик прыгнул первым. Красиво прыгнул. Ласточкой. Но и шлепнулся крепко. Аж гул по воде пошел. Алик, отрабатывая координацию движений в свободном полете, не щадил себя, и с его тела неделями не сходили ссадины, ушибы и синяки. Он зарабатывал их всюду, где только успевал побывать за день, — на реке, в гимнастическом зале, на допинге, батуте, венском колесе и даже на футбольном поле.

— Алик, — спросил Никита, когда приятель вылез на берег, — а чего ж ты Коренева не утопил?

— Пусть живет, — отмахнулся Алик. — Он нам еще пригодится.

— Думаешь?

— А у кого ж ты математику сдирать будешь?

— Резонно. — Никита забрался на вышку и уже оттуда спросил: — А потом?

— А потом — суп с котом, — хмыкнул Алик. — Сигареты есть?

— В правом кармане.

Алик нацепил гимнастерку и, закурив, сказал:

— Мы его в космос протолкнем. Свои люди везде нужны. А там — тем более.

— Он без твоей помощи обойдется, — сказал подошедший Завидонов. — Полеты отменяются.

У ребят вытянулись лица.

— До обеда, — поспешил успокоить их Слава. — Баранова к начальству вызвали.

— А нами какую дырку заткнут? — спросил Алик.

Славка вытащил у него изо рта сигарету, затянулся пару раз и выбросил.

— Матчасть.

Алик проводил взглядом окурок, который, описав плавную кривую, с шипением шлепнулся в воду, и запустил в Леньку камушком.

— А ты уверен, что он там будет?

— Где?

— В космосе.

— Как дважды два. Вычислит себе орбиту — и привет. Тебя же он сегодня вычислил?

— Вычислил, — сказал Алик. — Эйнштейн, да и только!

Леня стирал носки и глубокомысленно улыбался. На все эти разговорчики он обращал столько же внимания, сколько на комариный писк. Вывести его из себя было невозможно. Зато Черепков обычно заводился с пол-оборота, ребята этим пользовались и при любой возможности обрабатывали его по первому классу точности.

Чуть западнее аэродрома промчался истребитель. Крутанул три восходящие бочки и свечой полез вверх.

— Скоро и Алик так залетает, — сказал Никита, который успел прыгнуть с вышки, искупаться и вылезти из воды.

— Факт, — не оборачиваясь, подтвердил Алик. — Одесса умеет дарить миру великих.

— Ты какой по счету? — спросил Славка.

— Я с краю, — сказал Алик. — Но это значения не имеет. Великий — всегда великий. Хотите убедиться? — Он глянул на Никиту, хитро прищурился и ухватил его за запястье. — Ленька, нормальный пульс летного состава?

— Шестьдесят.

— Галя, — сказал Алик и уперся взглядом в секундную стрелку. Когда она завершила свой пробег, он озабоченно почесал в затылке: — Странно. Нормальный.

Вера…

Слава, заинтересованный происходящим, придвинулся ближе. Ленька, придавив носки камнем, чтобы не уплыли, тоже выполз на берег.

— Надя… Света… — продолжал колдовать Алик. — Люда… Соня… Таня… — Через минуту Алик взглянул на часы, позволил себе усомниться в их исправности. Он щелкнул ногтем по стеклу, приложил их к уху, а затем, откинувшись, равнодушным голосом сообщил: — Ребята, он влюблен. Зовут ее Татьяна, и на данный момент они в ссоре.

Никита запыхтел и взглянул на приятеля так, будто тот уличил его во лжи. Алик с царственным великодушием выбросил вперед руку.

Могу также указать год рождения, адрес, как зовут папу с мамой, хобби и все остальное.

Алик, а у тебя бабка не цыганка? — В голосе Славки прозвучало неподдельное изумление.

Моя бабушка одесситка, — с достоинством ответил Алик. — Родилась на Молдаванке и славилась тем, что могла вычислить и найти вторую половину любого молодого человека. Ее на руках носили…

— Не буду сомневаться в способностях твоей бабки, — сказал всезнающий Ленька, — но она не первооткрыватель. По частоте пульса могли определять эмоциональное состояние больного еще древние, например Авиценна.

— Его звали не Авиценна, — возразил Алик. — Его имя Абу-Или-Ибн-Син, и родился он в Одессе.

— На Молдаванке?

— На Молдаванке, — подтвердил Алик.

— А чем он торговал? — язвительно спросил Славка.

— Парашютами, — как ни в чем не бывало сказал Алик. — Слушай. Заявляется к нему покупатель.

— Случайно, не ты?

— Может, я, может, кто другой — не помню. В общем, выбрал товар и спрашивает: «А если парашют не раскроется?» — «Фирма гарантирует, — заверил Абу, — не извольте сомневаться». — «А все же?» — «Ну, в случае чего… приходите, обменяем».

— Адрес, адрес скажи, — захлебываясь от смеха, простонал Джибладзе.

— Обойдешься, — сказал Алик. И рысью пустился по направлению к столовке.

— Пошли. — Никита встал и, одернув гимнастерку, застегнул ремень. — Мой шеф каждое опоздание расценивает как закономерность и всякий раз делает далеко идущие выводы.

— Надеюсь, без последствий? — спросил Слава.

— Он добр, — сказал Никита, — но терпеть не может случайных людей в авиации. У него на них нюх, как у хорошей гончей.

— Тебя он еще не облаял?

— Пока — нет, но гоняет, как зайца.

Механик самолета, пожилой узбек Ашир Артыков, к которому Никита попал для закрепления знаний по теории двигателя, относился к машине с тем глубоким уважением, с каким у него на родине кланялись при встрече с аксакалом. Мотор — сердце истребителя, его венозная и артериальная кровь, он возносит стальную птицу за облака и там, в поднебесье, куда не заглядывал ни орел, ни беркут, превращается в дьявола. Вырывающийся из сопел огонь, гром и грохот слышны далеко в округе.

Это было чудо, чудо двадцатого века. Для Никиты и его друзей оно не существовало. Их тянуло к конкретностям, к частностям. Они еще в школе раскрыли тайны аэродинамики, познакомились с такими понятиями, как подъемная сила крыла, скорость звука и невесомость, и знали, что не чудо заставляет летать безвинтовые самолеты, а люди, которые пригляделись к природе, постигли ее законы. Но для старого Ашира Артыкова, который впервые увидел самолет, когда его призвали в армию, и который до сих пор не разучился удивляться, этот яростно ревущий зверь был и остался маленьким чудом, и он испытывал нежность и поклонялся ему, как некогда наши предки своим языческим божкам.

— Салям алейкум!

— Алейкум салям. — Артыков крепко пожал протянутую ему руку и взглянул на часы. — А ты сегодня, желудь, точен, как солнышко.

— Стараюсь, Ашир Аширович.

Никита, щелкнув каблуками, улыбнулся. Ему все нравилось в этом подтянутом широкоскулом человеке: и спокойная независимая манера держаться, которая зиждилась прежде всего на отличном знании своего дела, и философский склад ума, и привычка обобщать и анализировать увиденное и услышанное, добродушный юмор, умение сдержанно поведать о горьком и утраченном и даже то, как он иронично-ласково называл курсантов «желуди». Эта кличка родилась в День авиации, когда Фрол Моисеевич Козлов вырядил парашютистов в комбинезоны кофейного цвета. Где он их раздобыл, сказать никто не мог, но, когда ребята посыпались с неба, это было красиво. Тут-то Ашир Аширович и воскликнул: «Желуди!» Словечко пришлось по вкусу. Начальник училища, стоявший на трибуне рядом с Артыковым, от удовольствия аж головой замотал.

— Какие на сегодня будут ценные указания? — спросил Никита.

Ашир Аширович смущенно почесал в затылке. Мотор работал как часы, а ковыряться в исправном двигателе в авиации считалось плохим предзнаменованием. Другое дело, когда регламентные работы или дал знать о себе какой-либо дефект, тогда на здоровье, засучивай рукава — и хоть до седьмого пота.

— Понятно, — сказал Никита. — А более ценных указаний нет?

Артыков потоптался на месте, еще раз взглянул на самолет и неуверенно произнес:

— Может, фильтры промыть? Пожалуй, не грех…

Никита натянул комбинезон, подкатил к самолету стремянку и рьяно принялся за дело. Он во всем подражал Артыкову — не суетился, не делал лишних движений, но угнаться за ним все равно не мог.

— Сноровки у тебя нет, — блестя белками глаз, добродушно посмеивался механик. — А подходы трудные. Здесь вот надо с левой стороны зайти, это и ежу понятно, а ты справа полез… Отсюда эту гайку до вечера не открутить. Только руки в кровь собьешь. Усек?

— Усек, — сказал Никита, свинчивая последнюю гайку и ища глазами для нее место.

— Стой! — вдруг заорал Ашир Аширович. — В карман клади или еще куда. Только от мотора подальше. Это же тебе не велосипед! Забудешь — она тебе в полете такого наделает, что ты ее, распроклятую, всю жизнь вспоминать будешь. По улыбайся, таких случаев сколько угодно было.

— И с нами?

— Со мной, к счастью, нет. А вот… запамятовал фамилию. — Артыков тыльной стороной ладони провел по лбу. — Кажись, Башилов… Да, Башилов, так он ключ четырнадцать на семнадцать в двигателе оставил.

— И что? — нетерпеливо спросил Никита.

— Цирк вышел, да и только. Подсосало его, и как пошел он колобродить!.. Весь мотор к чертовой матери разнес. Хорошо, летчик не растерялся.

— Выключил двигатель — и на вынужденную, — высказал предположение Никита.

— Соображаешь! — Артыков приподнял узкие, точно выщипанные полоски бровей и вытер ветошью руки. — Идем покурим.

Они сели на скамеечку у врытой в землю бочки, до краев наполненной водой. Ашир Аширович глубоко затянулся и, прокашлявшись, продолжил:

— На земле все догадливые, а в воздухе будто винтик какой отказывает. Года три назад такой случай был. Работал у нас инструктором некий Козин, старший лейтенант. Принимал он у одного парня экзамен по технике пилотирования. Вылетели, вышли, как положено, в зону и приступили к работе. Вдруг, смотрим, посыпалась спарка[4] прямо из верхней точки иммельмана. Завалилась через нос и, вращаясь, к земле.

— Перевернутый штопор, — сказал Никита. — Убрать газ, ручку на себя, дать левую ногу.

— Он тоже, наверное, это знал, — задумчиво проговорил Ашир Аширович.

— Так это и ежу понятно!

— Так то ежу…

— Ну, а дальше? — не выдержал Никита. — Козин-то что?

— Козин выпрыгнул…

— А парень?

— Похоронили желудя, — удрученно сказал Артыков. — Карта ему, видно, такая выпала, пиковая…

— Что же произошло? — помолчав, спросил Никита.

— Чепуха, — сказал Артыков, нахмурясь. — Самая невероятная на первый взгляд и нелепая чепуха. — Он плохо уложил в чаше сиденья парашют, и когда завис, то тот из-под него, злодей, выскользнул. Да как! Застрял, подлец, между сиденьем и ручкой управления и, по существу, заклинил ее. А парень в довершение ко всему выдернул ненароком еще и вилку шлемофона. Вот и представь себе его положение: инструктора не слышно, управление откачало, самолет в штопоре, и земля на тебя волком. В общем, парень от страха забыл не только, что у него парашют есть, но и как мать родную зовут. А Козин ручку дергал-дергал — бесполезно. А земля приближается, через несколько секунд каюк. Надавил он тогда СПУ[5] и приказал курсанту прыгать. И сам вывалился. Первым. Как потом выяснилось, даже ответа не дождался. Видать, тоже порядком струхнул. Вот как пинает, — кряхтя и помаргивая, закончил Ашир Аширович. — А ты: убрать газ, ручку на себя, дать левую ногу. На земле оно все в другом цвете…

— Ну, а что Козин? — покраснев, спросил Никита.

— Козин-то? — Артыков твердыми, как железо, пальцами смял мундштук папиросы и выбросил ее в бочку. — Ушел он от нас.

— Куда?

— А бог его знает. Ребята говорят и летать-то бросил.

— Чего это он так… круто?

— Чего? — Ашир Аширович хлопнул себя ладонью по колену и, поймав взгляд Никиты, тихо спросил: — А ты думаешь, легко жить с таким подарком?

— Но у него же было безвыходное положение.

— Безвыходное, — согласился Артыков. — Но только носить с собой всю жизнь в кармане смерть этого мальчишки — тоже не выход. Ты бы смог?

— Пожалуй, нет.

— И он приличным парнем оказался. Понял?

— Понять-то понял, — сказал Никита. — Только ведь…

— Никаких «ведь»! — рявкнул Артыков. — Если лежишь с товарищем у пулемета, то пить не бегай, терпи. В авиации свои законы, неписаные.

— Сдаюсь, — сказал Никита, вставая, — сдаюсь и снимаю все возражения. Пошли гайки крутить?

— Иди, я еще покурю. Только смотри, я каждую контровку пропорю.

Никита придержал шаг и через плечо бросил:

— Железный ты мужик Ашир Аширович.

Через час работа была закончена. Никита вымыл бензином руки и, прежде чем отправиться на обед, заглянул в будку мотористов. Там в это время обычно собирались ребята — обменяться свежими новостями, позубоскалить, сыграть партию-другую в домино. За столом в ожидании партнера сидели трое: Алик, Славка и его механик Леха Безуглов — круглолицый веснушчатый парень с дерзким прищуром нежно-голубых глаз. Природа наградила его этой красотой, видно, в насмешку, чтобы резче подчеркнуть непривлекательность остальных черт хозяина — узкий лоб с могучими, как у обезьяны, надбровными дугами, короткий мясистый нос, тонкую полоску искривленного рта, в углу которого вечно висела сигарета, и маленький безвольный, по образному выражению боксеров, стеклянный подбородок. В отличие от своих коллег, Безуглов попал в аэродромную прислугу случайно. Отслужив действительную, он вернулся в родной колхоз, но не поладил с председателем — нравом был крут — и с легким сердцем пошел искать счастья на стороне. Знал: хорошие механики — а Леха был действительно неплохим механиком, в армии даже благодарности имел — на дороге не валяются.

— Садись, — сказал Леха, завидев Никиту. Он погасил сигарету, но тут же щелчком пальца выбил из пачки следующую.

Никита любил играть с этим огромным и непонятным для него парнем. Всякие там комбинации Леху не интересовали, ему нравился сам процесс игры. Он вечно проигрывал, но не обижался, и когда приходила его очередь лезть под стол, то проделывал это деловито и с достоинством, как все, за что бы он ни брался.

Игра была в самом разгаре, когда в будку вошел прапорщик Харитонов. Курсанты мгновенно вскочили. Безуглов не только не шелохнулся, но, углубленный в изучение фишек, даже рта не раскрыл. Он вообще, кроме своего непосредственного начальства, никого не признавал, и авторитетов для него не существовало.

— Сидите. — Харитонов махнул рукой и сам присел на краешек скамейки.

На столе лежала книга «Сквозь бури и штормы». В ней рассказывалось о подвигах воздушных десантников в годы Отечественной войны. Прапорщик с интересом полистал ее и, прихлопнув ладонью, спросил:

— Чья?

— Моя, — сказал Алик.

Харитонов прищурил глаз и посмотрел на Черепкова так, как смотрят на попавшегося в капкан зверя. После неудачной попытки списать Алика — начальство, разобравшись, положило рапорт под стекло — отношения между учителем и его учеником были более чем натянутые.

— В десантники готовишься?

— А что? — с веселой решимостью ответил Алик.

— А представляешь, что это такое?

— Вполне.

Алик хлопнул фишкой и с удивлением уставился под потолок. Взгляд его был настолько заинтересованным, что вслед за ним вскинули головы и остальные. Над верхней балкой, высунувшись из сена, которое накосил и набросал на чердак хозяйственный Безуглов, покачивались две треугольные змеиные головки. Как туда попали ужи, никто не знал. По-видимому, их вместе с сеном забросил Леха. Но дело было в другом. Как только ребята начинали стучать костяшками домино о стол, ужи, забыв об осторожности и грозящей им опасности, мгновенно высовывались и, покачиваясь, несколько минут с любопытством взирали на окружающих. Неподвижными оставались только пуговки стеклянных, безразличных, как у слепых, глаз.

Харитонов взял лежащий на столе возле Безуглова десантный нож. Лезвие со свистом рассекло воздух и с мягким стуком вошло в балку. На его кончике трепыхался пришпиленный уж. Он, наверное, так и не понял, отчего наступила смерть, и принял ее легко и бездумно. Глаза его, утратив холодный блеск, потускнели, но тело, продолжая жить, судорожно извивалось, кольцами наматываясь на рукоятку.

Харитонов насмешливо прищурился:

— Вот что такое десантник.

Леха подвинул к стенке табуретку и, встав на нее, с трудом вытащил застрявший в древесине тесак. Уж безжизненно шмякнулся на пол. Это была змея, обыкновенная змея, на которую люди обычно смотрят с отвращением и брезгливостью. Но ничего подобного в этот момент Никита к ней не испытывал. Ему ее было просто жаль, по-человечески жаль. Как все живущее на земле.

Леха вытер ветошью лезвие и, срезав веками зрачки, процедил:

— Чтоб больше мой нож не пачкал. Понял?

С кем только не сталкивался Харитонов за годы своей долгой военной жизни. Видел и хороших людей, и отпетых негодяев и, если требовалось, мог любого принести и чувство, А здесь растерялся. В глазах Безуглова не было ни злости, ни ненависти, ничего, что могло бы выразить его состояние. Это были глаза сумасшедшего — неподвижные, с расширенными, сухо блестевшими зрачками. Если бы это был враг… Нет, таких надо гнать при первой возможности в три шеи, а следом — соответствующую характеристику.

— Чей ход? — спросил Леха.

Харитонов сел рядом с Аликом.

— Дай-ка я с ним сыграю.

Алик, пожав плечами, уступил.

— А вот у нас случай был, — сказал вдруг Слава, ворочая набрякшими желваками на побледневшем лице. — Неподалеку от нашей деревни геологи базу устроили. И работал у них коллектором парень, Митькой звали. Парень как парень — две руки, две ноги, голова, естественно, одна, но ленив был до невозможности. И спать очень любил. А во время дежурства вставать приходилось ни свет ни заря: воды натаскать, завтрак приготовить, в общем, чтобы к подъему — ребята подымались в шесть — был полный ажур. Продрал однажды Митька глаза, вышел во двор и сам себе не, верит — бочка с водой полная. Чудеса, да и только. Но удивляться не стал — решил: ребята разыграли. На следующий день история повторилась. Здесь уже Митьку заело. Кто это, думает, такой добренький? Таскает-то таскает, а потом возьмет да и на смех подымет. Решил выяснить. Как только ребята заснули, он в сарай сховался. И ждет. Утром, часа в четыре, появляется… медведь.

— Врешь! — не выдержал Леха.

— А ты послушай, — сказал Слава. — Берет бочку — она на тележке была — и катит к речке. Налил ее полную…

— Чем? — снова не выдержал Леха.

— Ковшом. Он к бочке был привязан. Налил — и обратно. Поставил на место, все, как положено, — и за сарай, там свалка была, мусор, консервные банки — в общем, всякие отбросы. И давай вылизывать… Тут-то Митьку и осенило. Где, думает, лучше водовоза найдешь? Молотить за одну сгущенку — дураков мало. А здесь сам напрашивается… Посоветовался с ребятами, те в восторг пришли.

— А зимой? — спросил Леха. — Он же спит.

— До зимы все кончилось, — сказал Слава. — Однажды Митьку снова осенило. Любопытно ему, видишь ли, стало, что медведь будет делать, если из дна пробку вышибить. И вышиб. Мишка наливал, наливал, да все напрасно. Как ни глянет в бочку — пусто. Ну, он и психанул. Схватил ее да как шарахнет о ближайший пень — только щепки полетели. И ушел.

— Обиделся. — Леха отложил в сторону фишки.

Никита, который уже давно догадался, куда клонит приятель, подмигнул Алику и наивно спросил:

— А Митька?

— А Митьке морду ребята набили, — зло проговорил Слава.

Харитонов, видимо, уловил какую-то связь рассказа со своим поступком и заерзал, не зная, как лучше выкрутиться из этого щекотливого положения. Партия кончилась. Леха стал примеряться, с какой стороны ему сподручнее пролезать под столом, причем делал это так долго и обстоятельно, что Харитонов не выдержал.

— Да что ты крутишься, как змея на сковородке! — гаркнул он. — Проиграл — лезь, а не мучайся дурью.

Сам ли тон фразы рассердил Леху или напоминание о несчастном уже вывело его из себя, но только он вдруг выпрямился и, серея лицом, грохнул кулаком по столу.

— Ты мне сейчас это животное похоронишь. — Он ткнул указательным пальцем на валявшуюся у стенки змею. — С музыкой, с почестями, иначе…

— Что иначе? — раздувая ноздри, спросил Харитонов.

Леха презрительно сплюнул, схватил ужа за хвост, сунул его в пустую коробку из-под конфет и, прихлопнув крышкой, направился к двери. На пороге обернулся и пообещал:

— Я этому делу ход дам.

— Дурак, — белея глазами, процедил Харитонов. И, смяв фуражку, вышел.

Славка засмеялся, но его смех только подчеркнул неловкое молчание, возникшее после ухода Харитонова. Грех смеяться над поверженным противником. — Никита грустно улыбнулся и задумчиво добавил: — Помяните мое слово: эта история Харитонову боком выйдет.

Это было так неожиданно, что ребята мгновенно затихли.

ГЛАВА IX

Докатилась все-таки история с ужом до порога кабинета начальника училища, и через неделю Харитонова вызвали «на ковер».

Василий Федорович предложил Харитонову сесть и, когда они остались с глазу на глаз, бесстрастным, сухим и каким-то бесцветным голосом обронил:

— Достукался?

Такое в лицо прапорщику мог бросить только Малинин. Слишком многое связывало этих людей в прошлом и слишком многое разделяло в настоящем.

Харитонов отстал от своей части, с боями выходившей из окружения, и метался среди отступающего воинского хаоса и неразберихи, как подранок по камышам — потерянный и испуганный. Тут-то на него и наскочил, тоже разыскивая своих, лейтенант Малинин.

Харитонов сидел, притулившись к борту разбитой прямым попаданием машины, и перематывал портянки.

Малинин присел рядом, извлек из вещмешка банку консервов, глотнул из фляги добрый глоток водки.

— Есть хочешь? — спросил Малинин.

Солдат не ответил, даже не повернулся, и лейтенант понял, насколько глуп был его вопрос.

После глотка водки парень оживился — подтянул ремень, поправил гимнастерку, очистил от грязи сапоги.

— Откуда будешь? — спросил Малинин.

— Здешний, — ответил Николай.

— Здешний, значит. — Малинин с интересом взглянул на парня. — Лет сколько?

— Семнадцать.

— А зовут?

— Николай.

— Какого полка?

— Мы из одного полка, товарищ лейтенант, сто тридцать пятого десантного. Только я в батальоне Саврасова.

— Ага, наш, значит, — обрадовался лейтенант. — А места эти ты хорошо знаешь?

— За грибами каждый год ходил.

— В картах разбираешься? Провести сможешь? Сориентируешься? — одним духом выпалил лейтенант.

— Смогу.

— Так. — Лейтенант привстал. — А с образованием как?

— Девять классов, — живо ответил Колька.

— Будешь пока при мне, — сказал Малинин, — у меня людей нет.

— Мне бы к вам вообще, товарищ лейтенант.

— Ко мне, — усмехнулся Малинин, — а ты хоть знаешь, кто я?

— А как же, — вытянулся Колька, — разведка. Малинин ощупал Кольку своим белесым, лишенным красок глазом.

Колька съежился и покраснел, кожей ощущая свою нескладность.

— Немецкий знаешь?

— В школе пятерку имел. — Колька смутился, но, преодолев робость, опять затянул: — Мне бы к вам…

— Ладно, — улыбнулся лейтенант, — посмотрим. А сейчас… — Он взглянул на часы и по-деловому коротко бросил: — Собирайся. К вечеру своих не отыщем — труба. Шкуру сдерут.

Так Колька стал разведчиком. А впоследствии — полным кавалером орденов Славы, ордена Красного Знамени — медали он не считал, — грозой фашистов, всеобщим любимцем полка и носителем странного прозвища «Самурай».

Крестником прозвища Харитонова оказался случай. Однажды, почти под самый Новый год, он, Сашка Снегирев, Кудимов и Вася Белый ушли в поиск — был срочно нужен «язык». Парни благополучно миновали нейтральную полосу и под прикрытием деревьев двинулись б расположение противника. Метелило, видимость была плохая, и — так уж случилось — разведчики углубились больше, чем надо: первые посты остались позади. Высунувшись из леса, они заметили крепкую, в два наката землянку и часового, беспечно закутавшегося в бабий платок.

— Может, рискнем? — прошептал Харитонов.

Сашка кивнул. Согласились и остальные. Белый, в обязанность которого обычно входила буксировка оглушенного противника, и Кудимов составили прикрытие, а Харитонов с Сашкой с двух сторон подползли к часовому. Снял его Сашка, когда немец, освобождая из-под платка ухо, пытался понять: послышался или нет ему какой-то неясный шорох со стороны леса.

Харитонов осторожно приоткрыл дверь. В нос шибануло спертым воздухом, шнапсом, дешевым одеколоном. Николай сунул голову дальше и ахнул. В свете коптилки на нарах разметались немцы. Храп стоял несусветный.

Сашка вытащил гранату, в другую руку взял пистолет, и друзья вошли, плотно прикрыв за собой дверь.

«Что делать? — глазами спросил Снегирев. — Вон их сколько! Не мариновать же!» Действительно, брать одного — проснутся остальные. Как быть? Думать было некогда. Харитонов вытащил нож и кивнул Сашке: смотри, мол, в оба!..

…При отходе Харитонова ранило. Слегка ранило. Именно слегка: пуля прошла сквозь плечевую мякоть, не задев кости. По своей безалаберности Николай не обратился к врачам — решил лечиться собственным методом. Он выпил полстакана спирта, залил рану йодом, а ребята наложили повязку.

— И вся операция, — сказал Харитонов, довольно улыбаясь, — а врачам только дайся… Они руки коллекционируют, мою б с таким удовольствием отхватили!.. Она ж у меня, — он вытянул свою мускулистую, с сухим запястьем и длинными подвижными пальцами руку, — уникальная! Гляди! — Он сжал пальцы, взмахнул несуществующей дирижерской палочкой и, пронзительно свистнув, раскрыл кулак. На ладони лежала командирская зажигалка.

Разведчики захохотали. Капитан Малинин обшарил карманы и, выругавшись, попросил вернуть имущество.

— Ну как? — ухмыляясь, спросил Харитонов.

— Для воровского дела лапа подходящая, — одобрил Кудимов — небольшой, юркий, с обезьяньим лицом парень, пришедший к десантникам из штрафбата.

— Эх, ты, — печально сказал Харитонов, — это рука пианиста. Ты еще на мои концерты после войны ходить будешь.

— Пианист, — беззлобно проворчал Кудимов и неожиданно для самого себя бухнул: — Самурай.

Прозвище прилипло. Поначалу Харитонов не придал этому значения, решил: «Нравится, ну и черт с вами, зовите», но когда однажды потребовалось расстрелять двух пленных эсэсовцев и на вопрос офицера: «Кто желает привести в исполнение приговор?» — кто-то буркнул: «Харитонов», Николай понял, что дело не в прозвище. Такая постановка вопроса показалась ему обидной и неправильной. Вскоре, как бы невзначай, Николай заговорил на эту тему со своим командиром, капитаном Малининым, тоже снискавшим славу отчаянного десантника и разведчика.

Малинин встрепенулся и, бросив ручку — он писал письмо, — энергичным жестом взъерошил волосы.

— Ты знаешь, и я ведь думал над этим вопросом.

— Ну и как? — усмехнулся Харитонов.

— А никак. Запутался. — Малинин замолчал, крепко растер ладонью лицо. — Понимаешь, существует норма человеческой морали. Согласен?

— Согласен, — сказал Харитонов.

— Вот и давай этой нормы придерживаться. Вопрос первый. Я задаю, ты отвечай. Где должен умирать человек в мирной обстановке, так сказать, в невоенное время?

— В постели, — неуверенно сказал Харитонов.

— Совершенно верно, — подтвердил капитан, — в постели. А на войне?

— На поле брани.

— Верно. А мы их как куриц. Ночью.

— И тихо, чтобы шума не было, — поддакнул Харитонов.

Малинин закурил, старательно сдул с цигарки пепел и негромко произнес:

— Грязная, конечно, наша работа. Нет, вернее, тяжелая. Да, тяжелая. Кому-то, Николай, надо идти первым. На войне первыми идем мы, разведчики.

— Да это я, товарищ капитан, понимаю, — протянул Харитонов и поморщился так, словно его мучила язва желудка, — я про другое: внутри у меня что-то неладно.

Харитонов кивнул и посмотрел на Малинина тревожными, беспокойными глазами.

— Внутри — чепуха, — пояснил капитан, — внутри — это шайбы на свои места становятся.

— Шайбы, значит, — сказал Харитонов.

— Шайбы, — сказал капитан, — привыкнешь.

И Николай действительно стал привыкать. Он сказал себе: «Война — это работа. Тяжелая работа. И относиться к ней надо добросовестно. Это твой долг, Харитонов. Нечего изводить себя, когда все правильно и по существу». И раз и навсегда покончил с этим вопросом. И успокоился. Так успокаивается человек, когда узнает, что болезнь протекает нормально, никаких отклонений нет и после кризиса начнется выздоровление. Его перестали мучить кошмары. Не давили и не утюжили больше по ночам траки тяжелых немецких танков, не щерились в молчаливом крике искаженные от ненависти морды фашистских солдат, не падал он больше, прошитый тугой автоматной очередью, с головокружительных высот в холодные от мрака и бесконечности бездны, когда небо вдруг поворачивается на сорок пять, потом на девяносто градусов, затем быстрее, быстрее — и ты летишь в этом вращении земля — небо — земля в тартарары. Конечно, произошло это не сразу, постепенно, но все-таки произошло.

В сорок четвертом Харитонова снова ранило. На этот раз серьезно. Он попал в госпиталь, оттуда в другую часть и… как в воду канул. Кто-то пустил слушок, что он погиб, погиб храбро, в атаке, как и подобает разведчику, но этому не верили, и друзья продолжали писать, разыскивать, наводить справки. Уже после войны Малинин связался с родственниками Николая. Ответ был короток и сух: шоферит где-то на Памире. Написал туда. Ни ответа, ни привета. После этого оставили его в покое. Решили: не хочет — не надо. И вот в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом он объявился.

Звонок прозвенел глухо, с надрывом, точно кнопку его надавили тяжелой, уставшей в пути рукой.

Василий Федорович вздрогнул, открыл дверь и… обомлел. На пороге стоял Николай — по-прежнему стройный, подтянутый, в хорошем костюме, белой сорочке, резко подчеркивающей обветренную, сильно загоревшую кожу лица и шеи. Вид у него был оторопевший. Видно, как он ни готовился к этой встрече, а всего предусмотреть не мог. Все, что было связано с Малининым, вдруг всплыло на поверхность и понеслось, закрутилось, замельтешило перед глазами водоворотами и воронками.

— Ты? — спросил Малинин, все еще не веря и отступая к стене.

— Я, — сказал Николай.

После стакана вина Николай весь как-то обмяк, расслабился, и на сразу же постаревшем лице отчетливо проступили следы его суровой, по-холостяцки безалаберной жизни. Только тут по многим шрамам и отметинам, по огрубевшей, протравленной коже, по содранным ногтям и разбитым суставам Малинин понял, как, наверное, трудно иногда приходилось Харитонову.

— Ну, теперь рассказывай, все рассказывай, — проговорил он, когда Николай основательно закусил.

— А что рассказывать, Василий Федорович, все просто, как дважды два. Плен…

— Бежал?

— Два раза… Демобилизовался. Уехал на Памир шоферить, на Хорог машины гонял, дороги там невеселые, ну и до сих пор шоферю. Вот, в общем-то, и все.

Это было, конечно, не все. Многое, то, что обычно, как говорится, пишется между строк, Николай утаил Он не рассказал, что два пальца левой руки после ранения потеряли чувствительность и с мечтой о музыке пришлось расстаться. Навсегда.

Что он несколько раз бывал в Москве, справлялся о друзьях, но встретиться с ними не решался: как-то неудобно было смотреть им в глаза. Так неудобно гонщику, привыкшему все время быть первым и вдруг оказавшемуся позади. Снегирев — доцент, Малинин — генерал-майор, начальник училища, Кудимов и тот начальство, заведующий гаражом, а Белый — радист, летает где-то на Севере.

И как однажды, и одну из тех минут, когда человек, оглядываясь назад, бросает на весы свою жизнь, пытаясь, определить, что же больше: сделанное или упущенное, правильно ли использованы ресурсы, до конца ли, ведь возможности были, — он вдруг понял, что главные богатства остались нетронутыми, не разработанными и вряд ли уже удастся пустить их в оборот, теперь они, эти богатства, — бесценный, по, увы, уже мертвый груз, который не поднять и не довезти до последней, конечной остановки. Адресат их но получит. Но капелька сомнения, надежда, что это не так, еще жила в нем. Харитонов взял отпуск и на следующий день вылетел на Урал. Он должен был увидеть Малинина, своего крестного отца, должен был разрешить этот мучивший его вопрос. Так порезавшемуся во время бритья человеку хочется заглянуть в зеркало — убедиться, глубок ли порез. В конце вечера Николай вдруг неожиданно сказал:

— Василий Федорович, вы начальник летного училища…

Малинин смял сигарету и задумался. По осевшему голосу Николая, по внезапно выступившим на его лице ярким, словно чахоточным, пятнам он моментально угадал, что ради этого-то вопроса и пришел к нему Харитонов.

— Хочешь вернуться в десантники? — наконец спросил Малинин.

— Да! — выдохнул Николай. — Вы ж меня знаете, Василий Федорович… Больше двух тысяч прыжков, девяносто четыре ночных, а в разведку… Я же мальчишек такому научу…

— Вот этого я и боюсь, — мягко возразил Малинин. — Ты не забыл свою кличку?

— Нет. — Николай потупился.

— Самурай, — словно про себя повторил Малинин. — У народа глаз острый, он все замечает. Ты думаешь, зря тебя так прозвали? Нет, брат. После войны мне пришлось говорить о тебе с одним товарищем. Товарищ этот отозвался о тебе довольно лестно: мужчина, мол, настоящий, но человек… легкий.

Харитонов, побледнев, встал.

— Сядь! — остановил его Малинин. — Ты действительно легкий человек. — И с горечью признался: — А виноват в этом я. Просмотрел тебя, проморгал. Там, на фронте. Народ шел в бой, а ты — в драку, удаль свою показывал. Ты все брал наскоком, с треском, с бумом. Для тебя война — слава, медали, ты в солдатики играл! А к подвигу надо готовиться, ежечасно, каждодневно, всю жизнь! — Малинин хлопнул ладонью по столу так, что зазвенели стаканы. — Может, помнишь наш разговор в землянке? Ну, ты мне еще жаловался, что у тебя внутри что-то не в порядке?

— Помню.

— Я тебе тогда сказал: тяжелая у нас работа. Но кому-то надо идти первым. На войне первыми идем мы, десантники. Идем за правое дело, а потому должны всегда, везде, при любых обстоятельствах оставаться людьми. А теперь скажи мне, только честно и откровенно, как на духу, могу я тебе доверить своих мальчишек — будущих офицеров, нашу смену?

— Можете, — сказал Харитонов, и проговорил это так спокойно и уверенно, что Малинин удивленно вскинул бровь.

— Шайбы, что ли, у тебя на свои места встали?

— Шайбы или что другое — не знаю, но только можете на меня положиться.

— Попробую. — Малинин придвинул к себе папку, достал чистый лист бумаги и, что-то черкнув на нем, протянул Харитонову. — Инструктор парашютной службы. Устраивает?

— Вполне, — кивнул Харитонов. — А начальник кто?

— Козлов. Помнишь?

— Фрол Моисеевич! — обрадованно воскликнул Харитонов.

— Он самый. Но запомни, Николай, у меня не зеленоберетчиков готовят, а… в общем, есть такая профессия — защитник Родины. — Левая бровь Малинина вдруг дернулась и ушла вверх, симметрия всегда чем-то озабоченного, чуть огорченного лица, словно он ненароком съел кислого, нарушилась, и оно неожиданно приобрело выражение смешного и проказливого. — А везучий ты все-таки, Николай, человек!

— Достукался? — снова повторил Малинин. — Ты чему мальчишек учишь?

— Это недоразумение, Василий Федорович. Сорвался.

— Сорваться с перекладины можно.

Харитонов смотрел в окно, и на его осунувшемся, заострившемся лице была какая-то погребальная торжественность, признание суровой и печальной истины: конец бывает.

— Ладно, — смягчился Малинин и неожиданно расхохотался: — Мне, откровенно говоря, во всей этой истории не столько ужа жалко, сколько тебя. Ведь над тобой вся эскадрилья смеется, и в первую очередь курсанты. Они ж умны, как черти, с юмором, и понимают иразбираются в таких вещах, о которых мы с тобой в их годы и понятия не имели. А ты с ужами воевать… Иди. — Малинин растер пятерней лоб и вдруг спросил: — А Черепков? Списать парня хотел, а что на поверку вышло? Сколько сейчас у него прыжков?

— Двенадцать.

— Выводы?

— С ним надо поработать, — замялся Харитонов.

— Вот и работай. А ужей не трогай.

Харитонов возился с мотоциклом. Механик он был, видимо, не ахти, и, несмотря на все старания, машина не заводилась. Прапорщик в последний раз крутанул ручку стартера, чертыхнулся и, зло пнув ногой по заднему колесу, присел на скамеечку, укрытую густой тенью березы.

Солнце палило нещадно. Харитонов стянул гимнастерку, сапоги и, убедив себя, что в палисаднике ничуть не хуже, чем на речке, на которую он собирался с самого утра, завалился на прохладный брезент походной плащ-палатки. Из-под стола вылез Шериф — широкогрудый, косматый, непонятной породы пес, которого Харитонов подобрал еще щенком, — недовольно взвизгнул и лизнул хозяина в щеку.

— Отстань, — отмахнулся прапорщик. Он протянул руку за гитарой и взял несколько аккордов.

— Басами надо работать, басами, — насмешливо крикнул кто-то из-за деревьев.

Харитонов оглянулся. По дороге шли Черепков и Мазур. Увидев прапорщика, они мгновенно вытянулись и замерли, словно парализованные.

— Басами, говоришь? — помолчав, спросил Харитонов.

— Басами. — Алик проглотил от испуга застрявший в горле ком.

— Может, поучишь?

— Можно.

— Ну, заходите.

На ребят с остервенелым лаем бросился Шериф.

— Назад! — крикнул Харитонов. — Свои.

Шериф неохотно подчинился. Он с достоинством залез под стол, рявкнул оттуда пару раз, но уже не зло, больше для порядка, и замолк, с интересом наблюдая за происходящим.

— Хорошая машина, — сказал Никита, осмотрев мотоцикл.

— Была, — скучным голосом сообщил прапорщик. — А ты чего-нибудь в них понимаешь?

— Чего-нибудь — да. А что с ней?

— Черт ее знает… Не заводится.

— Разрешите? — Никита засучил рукава.

— Ломай, — кивнул прапорщик, протягивая Черепкову гитару.

Алик осторожно тронул струны, посмотрел на Никиту и, поймав его ободряющий взгляд, заиграл смелее и громче.

Харитонов слушал внимательно, наклонив голову и прикрыв веки, так умеют слушать только люди, понимающие музыку. Раздражение и неприязнь к ребятам, из-за которых он имел столь неприятную для него беседу с начальником училища, исчезли, и только как напоминание об этом разговоре изредка мелькало перед глазами угрюмое лицо Безуглова.

Мотоцикл фыркнул и, оглушительно взревев, выбросил из выхлопных труб целое облако желто-бурого дыма. Запахло бензином и перегоревшим маслом. Никита вскочил в седло и, выехав за калитку, лихо промчался по улице. У крайних домиков, в которых летом жила аэродромная прислуга, развернулся и столь же стремительно вернулся обратно.

— Порядок, — сказал он, заглушив мотор.

— А что с ним было? — поинтересовался прапорщик.

— Жиклер засорился.

Взволнованный шумом, из-под стола вылез Шериф, потянулся и вопросительно посмотрел на хозяина.

— Сколько напрыгал? — неожиданно спросил Харитонов Мазура.

— Восемь.

— А затяжными?

— Еще не пробовал.

— Ну, приходи завтра. И ты, — кивнул прапорщик Черепкову. — Если хочешь.

ГЛАВА X

День этот ожидали с великим нетерпением, и по мере того как он приближался, время тянулось все медленнее, а под конец и вовсе остановило свой неторопливый, черепаший бег. Пришел он, как всегда, неожиданно и застиг ребят если не врасплох, то в легкой растерянности, растворившейся в чувстве глубокого непередаваемого восторга.

Механик самолета Ашир Аширович Артыков, стоя на стремянке, ковырялся в двигателе, а Завидонов и Коренев, облокотившись на крыло, следили за вертолетом, быстро скользящим в голубизне высокого летнего неба.

— Сейчас пойдут, — сказал Славка. — Ашир Аширович!..

От вертолета отделилась маленькая точка парашютиста и камнем устремилась к земле. За ней вторая, третья…

— Ну, дергай же, — не выдержал Леня.

Но парашютисты продолжали падать. И только когда до земли оставалось метров триста, над ними «выстрелили» белые купола.

— Вот черти! — сказал незаметно подошедший Баранов. На его плечах поблескивали новенькие капитанские погоны.

— Поздравляю, товарищ старший лейтенант, извините, капитан. — Ашир Аширович спрыгнул со стремянки и крепко пожал Баранову руку.

— Машина готова?

Ашир Аширович цокнул языком. Так он обычно выражал свое удивление или негодование по поводу бессмысленного вопроса.

— Понятно, — сказал Баранов. Он повернулся к ребятам и как можно строже спросил: — А где остальные?

— Джибладзе и Бойцов в спортзале, — ответил Славка, — а Мазур и Черепков в воздухе.

— Как в воздухе?

Славка ткнул пальцем на приземляющихся парашютистов.

— Так это они?! — Козырьком фуражки Баранов прикрыл глаза от бьющего прямо в лицо солнца. — А третий кто?

— Харитонов.

— Да, — сказал Баранов, в недоумении потирая подбородок. — Тысяча и одна ночь.

— Что? — переспросил Славка.

— После обеда, говорю, полеты, — гаркнул Баранов и прямо через летное поле зашагал к зданию КДП.

На рулежной дорожке его догнал открытый «газик».

— С повышением, капитан, — сказал Храмов, останавливая машину.

— Спасибо.

— Ну как, приняли в оркестр?

Баранов, скосив насмешливый взгляд на Харитонова, который сидел рядом с доктором, отрицательно покачал головой.

— Говорят, у каждого есть голос, но не каждому дано петь.

— Так и сказали?!

— Так и сказали, — подтвердил Баранов. — Ну как ребята, Харитонов?

— Ничего, — буркнул прапорщик, не отрываясь от газеты. — Музыкальные.

После обеда Джибладзе преподнес Баранову букет полевых цветов.

— От имени экипажа, — сказал Миша. — Поздравляем, желаем удачи и… понятливых курсантов.

Баранов был явно тронут вниманием учеников и не скрывал этого. Щеки его стали пунцовыми, и он, растерявшись, сунул букет подвернувшемуся под руку Артыкову.

— В баночку… Только бензина вместо воды не палей.

Ашир Аширович досадливо щелкнул пальцами, пробурчав под нос что-то о несолидном поведении некоторых пилотов.

Баранов прошелся вдоль строя, потер ладонью о ладонь и весело спросил:

— К самостоятельному вылету готовы?

Сказал он это буднично и просто, словно речь шла об очередной, никого особенно не волнующей лыжной прогулке. И ребята восприняли эту новость без лишних эмоций, с видом людей, за плечами которых по доброй тысяче летных часов. Не выдержал лишь Алик Черепков. Жестко ущипнув стоящего рядом Славку, он ликующе прошипел ему в самое ухо:

— Земли сейчас полный рот будет. Баранов вяло поморщился:

— Мрачный у вас юмор, Черепков. Вы, случайно, не фаталист?

— Его рацион не устраивает, — прыснул в кулак Славка.

— А-а, — протянул Баранов и, сцепив за спиной пальцы так, что хрустнули суставы, картинно прошелся вдоль строя. — Могу заверить: пока летаете со мной, рацион ваш изменений не претерпит. Сегодня, Черепков, вы в этом убедитесь… Как самочувствие? Больных нет?

Алик сделал шаг вперед и скороговоркой выпалил:

— Курсант Черепков к полету готов.

— Отставить, Черепков. Ты сегодня полетишь вторым.

— Почему? — изумился Алик.

«Вопросы «почему» в армии популярностью не пользуются», — это говорил Жихарев. Никита помянул его добрым словом и с любопытством посмотрел на Баранова: как-то он отреагирует?

— Курсант Черепков, станьте в строй. Когда Алик занял свое место, Баранов сказал:

— Выдержка — одно из главных качеств пилота. Умейте управлять собой как в воздухе, так и на земле. Ясно, Черепков?

— Так точно, товарищ капитан.

— Вот и отлично. Мазур, к вылету готов?

— Товарищ капитан, курсант Мазур к вылету готов! — отчеканил Никита.

— Так… Инструкцию помнишь?

— От корки до корки, товарищ капитан.

— Высота пятьдесят метров после взлета. Отказал двигатель. Ваши действия?

— Отворачиваю влево на пятнадцать градусов, не теряя скорости. Планирую на пахоту соседнего колхоза. Сажусь с убранным шасси.

Баранов удовлетворенно кивнул и задал следующий вопрос:

— Идете на посадку. Выпустили шасси. Правая нога не вышла. Ваши действия?

— Ухожу на второй круг. Пытаюсь выпустить шасси аварийно.

— А если и в этом случае отказ?

— Набираю высоту и несколько фигур высшего пилотажа… Авось от перегрузок выскочит.

— А если авось не выскочит?

— Тогда опять на пашню.

Баранов хлопнул ладонью по обшивке крыла и улыбнулся:

— Ну давай, с богом, как говорится.

Никита, чувствуя, как неуемно забилось под курткой сердце, быстро забрался в самолет.

— Задание понятно? — еще раз спросил Баранов.

— Взлет, полет по кругу, посадка, — повторил Никита.

— И не отвлекаться, — предупредил Баранов и для пущей важности потряс кулаком. — Никакой отсебятины. Я Икаров не люблю.

— Кого? — удивился Черепков.

— Икаров! — весело вскинув бровь, отчеканил капитан. — Икар — родоначальник всех аварийщиков. Не послушал папу, взлетел к солнцу, воск расплавился, и бедняга свалился в штопор. Несерьезно. При таком отношении к делу недолго и в ящик сыграть. Понятно?

— Не беспокойтесь, товарищ капитан, — заверил Баранова Мазур. — Все будет, как учили.

Мазур запустил двигатель. Финишер поднял флажки — вверх и в сторону. Вот он, желанный миг! Боковым зрением Никита увидел сосредоточенное лицо Баранова, Ашира Ашировича, вскинувшего в дружеском напутствии руки, замерших в молчаливом ожидании ребят.

— Поехали, — скомандовал сам себе Никита, и ладонь его легла на сектор газа.

Как только самолет тронулся, цепь ощущений замкнулась. Теперь надо было работать — внимательно следить за приборами, выдерживать скорость, высоту, наблюдать за оборотами двигателя, точно выбрать угол снижения, учитывая при этом силу и направление ветра, и постараться при посадке не дать «козла».

Никита вырулил на взлетную полосу и звенящим от напряжения и счастья голосом запросил разрешение на взлет.

— «Горизонт», я — сто тридцать пятый, я — сто тридцать пятый… Разрешите взлет!

Руководитель полетов, который всех летающих знал по голосам, сразу же понял, что перед ним новичок, и постарался проинтонировать свой ответ как можно мягче и доброжелательней. Большего при всем желании он сделать не мог — инструкцией категорически запрещались не относящиеся к делу разговоры.

— Сто тридцать пятый, я — «Горизонт»… Взлет разрешаю!

Никита двинул вперед сектор газа и, чуть придержав, отпустил тормоза. Самолет зверем рванулся вперед. «Хорошо, — одобрил свои действия Никита. — Теперь бы плавно отодрать носовое». «Як» был модифицирован. В отличие от своего предшественника он, как и «МиГ», имел трехколесное шасси. Носовое колесо служило для отработки взлета и посадки, чтобы курсантам впоследствии было легче переходить на реактивные машины.

«Ручку на себя». Нос медленно приподнялся. «Еще немного…» Толчки прекратились, и Никита понял, что машина в воздухе. «Шасси». Легкий стук подсказал, что колеса в гнездах. Теперь главное — удержать самолет на крыле и вывести его в горизонтальный полет. Когда позади инструктор, это довольно легко. Уже после четвертого полета Никита заставил вертлявую машину подчиниться и следовать строго по прямой. Но в первом он просто измучился и чуть было не изверился в своих способностях и призвании.

Никита поставил себя на место Баранова и стал подавать команды своему собственному «я»: «Обороты? В норме. Скорость? Порядок. Хорошо».

Самолет достиг заданной высоты и вышел в горизонтальный полет. Никита установил режим работы двигателя. «Разворот. Отлично. Площадка. Вираж. Еще площадка…» Самолет вышел на последнюю прямую. «Теперь только бы не промазать… Закрылки!» Машина слегка «вспухла», и не успел Никита опомниться, как самолет выскочил за точку приземления. «Як» дал приличного «козла», снова подпрыгнул и только после этого спокойно покатил по бетонке. Зарулив на стоянку, Никита закрепил тормоза и перекрыл подачу топлива. Мотор зачихал и заглох. Никита стащил с себя шлемофон и медленно выбрался из кабины:

— Товарищ капитан, задание выполнено…

Баранов с хрустом сломал прутик, которым он нервно пощелкивал себя по голенищу сапога, и раздраженно отбросил его в сторону.

— У вас нет желания поступить в балетную школу? Такая прыгучесть!.. Любой позавидует. Объясните мне свою ошибку?

Никита, густо покраснев, потупил глаза:

— Закрылки поздно выпустил. Баранов молчал.

— Ветер не учел.

— Его практически нет.

Никита, словно набедокуривший школяр, отчаянно засопел и страдальчески скривил губы:

— Поздно перевел на малый газ. Обороты…

— Во! — просиял Баранов и ткнул пальцем в грудь стоявшего рядом Черепкова. — Понятно, где собака зарыта?

— Понятно, — сказал Алик, обиженный тем, что на оплошность, допущенную Никитой, указали не всем, а именно ему.

— А вторая ошибка? — Баранов снова повернулся к Никите.

— Закрылки при такой скорости можно было выпустить градусов на пять больше.

— Правильно, — удовлетворенно кивнул Баранов. — Теперь мало быть просто пилотом, надо, чтобы и котелок варил.

Баранов был летчик новой формации — летчик-инженер, и он считал нужным не просто указывать курсанту на его просчеты и допущенные ошибки, но и требовал точных теоретических обоснований любого элемента полета, учил самостоятельно мыслить, разбираться в причинах «взбрыкивания» машины и ее поведения в тех или иных ситуациях. Никита и многие другие считали, что Баранов излишне строг и придирчив, но впоследствии, неся службу в воинских частях, на серийных и опытных заводах, когда приходилось выкручиваться порой из совершенно немыслимых положений и, чтобы спасти машину, требовались не только ноля, мужество и мастерство, но и глубокие, прочные инженерные знания, они не раз добрым словом поминали своего первого учителя и наставника.

Окончив разбор, Баранов пригласил в кабину Черепкова:

— Докажи, Алик, что Одесса рождала не только великих музыкантов, — и дружески похлопал его по плечу.

Алик улетел. Никита отошел в сторонку и в ватном бессилии повалился в мягкую зелень травы. Он только сейчас понял, насколько устал и вымотался за эти несколько минут полета. Но дышалось легко и радостно, было весело и хотелось прыгать и прыгать от одержанной победы. Да, черт побери, он стал летчиком! Мечта, к которой он шел так долго и упорно, сбылась. Но почему так неспокойно на душе? Сладкая опустошенность, овладевшая им, мешала забыться, отключить связь с внешним миром и отдохнуть. В чем дело? Никита перевернулся на спину, вспомнил Татьяну и вдруг остро, до физической боли, почувствовал несправедливость и неправомерность своего поведения во время их последней встречи. Вместо того чтобы поздравить и разделить вместе с ней радость победы, он чуть ли не целый вечер доказывал ей, что летать — занятие мужское, требующее профессионализма и полной отдачи сил. «А ведь она заняла третье место по высшему пилотажу. Девчонка!.. Интересно, чем она сейчас занимается? Одна в пустой квартире. Может быть, обед готовит, а может, в магазин или к Ирке ушла». Татьяна неожиданно предстала перед Никитой обыкновенным человеком, живым, уязвимым, которому бывает холодно и тоскливо, неприютно и печально, который дрогнет на ветру, дует на замерзшие пальцы, радуется вниманию и плачет, если ей горько и одиноко.

«Да, но я ведь и первым пошел на примирение, — продолжала работу мысль. — Звонил, бегал в самоволку… А она? Встречалась с Виктором!..»

В воскресенье Никита столкнулся с ним в ее подъезде. Вернее, увидел, как тот входил к ней в дом. С цветами. И убежал. Убежал, как мальчишка, как заяц, которого неожиданно вспугнули выстрелом. А после, сжимая до боли кулаки, покусывая от злости и стыда губы, долго кружил по ночному городу. Два раза проходил Мимо ее дома, видел свет в окнах, но зайти так и не решился. «Ну и дурак!» Никита рывком сел, и тут в нем произошла вспышка энергии — так иногда неожиданно начинает свое извержение долго молчавший вулкан. Он должен ее увидеть. Сегодня, незамедлительно, во что бы то ни стало! Никита с молниеносной быстротой вызвал в памяти распорядок дня Татьяны, вспомнил, что по средам, примерно с пяти до семи, она занимается в аэроклубе, и решил действовать. Он отозвал в сторону Славку и сказал, что ему необходимо съездить в город.

— К вечерней поверке я буду, — заверил его Никита. — Если хватятся раньше, молчи, скажи, у механиков, мол, болтается.

— Ты с ума сошел, — выдохнул Славка, но отговаривать не стал — понял, что бесполезно.

Никита переоделся и, выскочив на шоссе, остановил первую попавшуюся машину.

— Тебе куда? — спросил шофер, плотно сбитый паренек в выцветшей солдатской гимнастерке.

— Добрось до города. Вот так надо! — взмолился Никита.

— Если надо… — Шофер распахнул дверь: — Садись.

Дорога была плотна, накатана, и машина легко пожирала километр за километром. Шофер молчал, с безразличием поглядывая на однообразный, привычный и, наверное, надоевший ему пейзаж. Затем закурил и ни с того ни с сего буркнул:

— В самоволку небось?

— По делу. — Никита заерзал и тоже вытащил сигареты.

Шофер, словно не слыша его ответа, продолжал: — А я невезучий. Раз удрал, да и то поймали.

— В городе?

— Патруль, — подтвердил шофер.

— И во сколько тебе это обошлось?

— Десять суток. С тех пор зарок дал. А тебе в какое место?

— Улицу Мичурина знаешь?

— А как же, — повеселел парень. — У меня там теща живет. А дом?

— Тринадцать.

— Соседи, — доброжелательно отозвался шофер. — Придется подбросить. А у тебя там кто? Живешь или так, в гости?

— Девчонка, — признался Никита.

— Не Татьяна, случайно?

Было в тоне шофера что-то такое, что у Никиты даже кончики ушей зарделись.

— А что? — спросил он с вызовом.

— Соседка моя. — Шофер зычно, до слез расхохотался. — Повезло тебе. С норовом девчонка.

— Да-а, — неопределенно промычал Никита.

Резко затормозив, машина остановилась у знакомого подъезда.

— Ну, давай, — отрешенно сказал шофер, очевидно думая уже о чем-то своем.

— Спасибо. — Никита на одном дыхании проскочил три пролета и с силой надавил кнопку звонка.

Дверь открыла Ира. Никита от неожиданности сделал шаг назад. Придя в себя, он зло спросил:

— А что ты здесь, собственно, делаешь? — Квартиру караулю.

— А Татьяна?

— На республиканских соревнованиях… Тебе записку оставила. Подожди. — Она бросилась в квартиру.

Никита, подумав, вошел следом. Дверь первой комнаты была закрыта. Из замочной скважины торчал ключ. Дверь второй — полураспахнута. Никита в нерешительности остановился.

— Кто там? — услышал он вдруг тихий и озабоченный мужской голос.

«Ничто так не настораживает, как шепот». Никита понял, что невольно попал в глупое положение, хотел было кашлянуть, предупредив тем самым говоривших о своем присутствии, но в это время Ирина, громко рассмеявшись, ответила:

— Знакомый. Татьяны.

— Зачем ты его пустила? — раздраженно проговорил мужчина.

Голос показался Никите знакомым. Даже очень знакомым. Он сделал шаг вперед, так, чтобы была видна часть комнаты. У трюмо, торопливо застегивая рубашку, стоял Одинцов.

— Где расческа?

Он проверил карманы, пошарил в ящичке, пригнулся, чтобы получше рассмотреть себя в зеркале, и, увидев в нем Мазура, замер. Лицо его окаменело, взгляд сухо блестевших, вечно бегающих глаз остановился, и лишь мелко подрагивали уголки тонких, вытянутых в прямую линию губ.

— Здравствуй. — Одинцов медленно, не разгибая спины, повернулся.

— Здравствуй. — Никита перевел взгляд на Ирину. — Где записка?

— Там. — Ирина кивнула на соседнюю комнату. Никита посторонился и, когда она прошла, с тихой яростью бросил:

— Какая же ты дрянь… Одинцов!

Виктор выпрямился, побледневшее, сразу ожесточившееся лицо было холодно и непроницаемо, еле сдерживая себя, старательно, как все подвыпившие люди, выговаривая слова, произнес:

— Ты меня с кем-то перепутал.

— И ноги твоей чтоб в этом доме больше не было! На крик выскочила Ирина.

— Что случилось? — спросила она растерянно.

— Ничего, — как можно мягче проворчал Никита. Вид Ирины — доверчивый, беспомощный, незащищенный — неожиданно вызвал в нем чувство жалости и сострадания. — Ничего, — повторил он и подумал, что у этой девчонки в жизни, наверное, будет все, кроме счастья. — Он осторожно взял из протянутой руки конверт, поблагодарил и направился к выходу.

Ирина захлопнула за ним дверь и прильнула к глазку. Она увидела, как Никита развернул записку, прочитал, как лицо его мгновенно озарила счастливая улыбка и как он, высоко подпрыгнув и взмахнув руками, словно футболист, забивший решающий в матче гол, через три ступеньки помчался вниз. Ирине стало необъяснимо грустно. Она вернулась в комнату и, не глядя на Виктора, чувствуя какую-то странную неловкость, принялась молча расчесывать волосы.

— Зачем тебе что потребовалось? — сухо спросил Одинцов.

— Что?

— Афишировать наши отношения.

Ирина хотела что-то возразить, но вместо этого уткнулась в подушку и заплакала.

ГЛАВА XI

Никита прислушивался к оживленному гулу в летной комнате. Спорили главным образом вернувшиеся из полета. Осунувшиеся, взлохмаченные, с разгоряченными лицами в потеках пота на щеках, они неистово размахивали руками, изображая только что прошедший на высоте бой. Правда, им можно было бы и не кричать — все было понятно по их режущим в разных плоскостях ладоням. Те, кому предстояло подняться в небо, больше слушали, чем говорили, сидели по-деловому спокойные и, сосредоточиваясь, обдумывая возможные варианты предстоящего поединка, изредка шумно вздыхали.

Мазур прошел к своему шкафчику, открыл его, чтобы переодеться, как вдруг услышал:

— Вы, по-моему, меня избегаете?

Никита рывком стащил через голову гимнастерку. Перед ним стоял Виктор. Шлемофон — на затылке, парашют — через плечо, ну, прямо хоть фотографируй: Аполлон в костюме летчика-высотника.

— Ну что вы, — возразил Никита, — полдня бегал, чтобы обнять.

— Ладно, не лезь в бутылку…

— Витька! — крикнул кто-то от дверей. — Какого черта мы тебя ждать должны?!

— Иду. — Виктор перебросил парашют с одного плеча на другое и, вдруг посерьезнев, тихо сказал: — Ты о вчерашнем не болтай: злые языки страшнее пистолета.

— Ты это о чем?

— О том, — усмехнулся Виктор и выразительно щелкнул себя по горлу.

— А-а, протянул Никита. — А я думал, на свадьбу пригласить хочешь.

— Витька! — с нетерпением окликнули Одинцова. — Автобус уйдет.

— Ну так как, договорились? — облизав пересохшие губы, спросил Одинцов.

— Иди, Витя, — с мягкой иронией в голосе проговорил Никита. — Я не футбольный комментатор. Детей мне с тобой не крестить, в паре не летать, так что можешь хоть ведрами — лишь бы на здоровье было.

В серо-зеленых невыспавшихся глазах Одинцова мелькнула тень раздраженности и непонимания. Он похлопал себя по груди, хотел что-то сказать, но, очевидно передумав, махнул рукой и убежал.

Никита сокрушенно вздохнул, быстро переоделся и, получив парашют, отправился к стоянке своего самолета.

Алик, еще издали завидев фигуру друга, заорал:

— Мазур! Никита подошел.

— А где Баранов? — спросил он, не заметив среди присутствующих инструктора.

— Сережку повез, — сказал Алик. — Я, говорит, богомолец, сейчас из тебя дурь выбью. Вот и выбивает. — Он взглянул на часы. — Уже двадцать минут выколачивает.

— Опять правой рукой к левому уху тянулся?

— А левой к правому, — подтвердил Миша. — Истинный христианин.

О случае, когда Бойцов перепутал на тренажере руки, вскоре все забыли. Все, кроме самого Сережки. Что он левша, Бойцов скрывал самым тщательным образом. Но каких трудов ему это стоило, знал только он один. Ему пришлось заново учиться писать, чертить, рисовать, играть в волейбол и даже боксировать. Его левая — главный козырь хозяина — была тем рычагом, которым он не раз укладывал своих соперников на ринге.

Сережка победил свой недуг, но в минуты волнения он иногда забывался, и все возвращалось на круги своя. Во время первого самостоятельного вылета он снова перепутал руки. Баранов, заметив это, побелел.

— Ты что, левша? — спросил он, когда Бойцов по его приказу вылез из машины.

Сережка кивнул.

— Как же я тебя в воздух выпущу? — Баранов был и впрямь озадачен: а вдруг действительно напутает?

— Я же летал, товарищ капитан, — заканючил Сережка, и вид у него в этот момент был такой несчастный, что инструктор не выдержал.

— Лети, — разрешил он. — Только помни, чем все это может кончиться.

Сережка не подвел. Первый самостоятельный вылет он, как и Леня Коренев, провел без сучка без задоринки и заработал самую дорогую в своей жизни пятерку. На «отлично» он летал и впоследствии, но иногда все-таки срывался. Правда, никакой опасности эти срывы уже не представляли, но, как правило, приводили к неточному исполнению фигур сложного пилотажа. И это было обидно. В первую очередь для самого Сережки: досадные промахи бросали тень — и довольно густую — на его репутацию мастера техники пилотирования.

Славка, который лежал, уткнувшись носом в траву, неожиданно перевернулся на спину и, раскинув руки, задумчиво проговорил:

— Ребята, ведь через неделю отпуск… Домой поедем.

— Соскучился? — спросил Никита.

— Царская у нас природа. — Славка, словно вспомнив родные запахи, блаженно потянул носом. — А охота!..

— А у нас давно леса в порядок приведены. — Леня Коренев обиженно, словно заяц, дернул верхней губой и почесал за ухом. — Из Брянска Смоленск видать… А про охоту… Кроме уток, стрелять некого. Все перебили. Одни лоси бродят как неприкаянные.

— Пообщаться не с кем? — участливо спросил Алик.

— Не с кем, — вздохнув, согласился Леня. — Последнего волка лет двадцать назад угрохали.

— А во Франции — еще в прошлом веке, — не оборачиваясь, заметил Джибладзе.

— Ну и дураки. — Леня привстал и из-под руки посмотрел на реку, со стороны которой, ширясь и разрастаясь, медленно наползала темно-лиловая туча. — Грозовая, — сказал он и вопросительно посмотрел на Никиту.

— Прекрасно, — сказал Славка. — Дышать легче станет, а то как в парилке.

— Так ребята в воздухе!

— Не беспокойся, всех вовремя посадят — не детский сад.

— А я, парни, и лося-то в жизни не видел, — смущенно признался Алик.

— Корова и есть корова, — сказал Леня, — только еще беспомощнее. Меня как-то товарищ отца взял с собой на охоту, лицензия у него была на отстрел. Ну, быка мы быстро нашли, вернее, он сам нас нашел. Выскочил на поляну и стоит как вкопанный, а в глазах… передать не могу. И любопытство, и тоска, вот только страха не было. Поднял я ружье, а выстрелить не могу, нет сил. Убийство это, а не охота.

— Убили? — спросил Алик.

— А кто же от такого куска мяса в наше время откажется? — усмехнулся Славка. — А вообще это, конечно, безобразие. Охота — это риск. Ты выходишь со зверем один на один. Кто — кого? Ты должен его загнать, заставить сдаться, чтобы он почувствовал твое превосходство — не человека, вооруженного до зубов, а такого же, как он, зверя, только более мудрого и сильного. А когда, — Славка безнадежно махнул рукой, — волков с вертолета лупят, а белых мишек с бронетранспортеров, это, извините меня, варварство, фашизм! И не понимает человек, что этим он сам себя обкрадывает, лишает права борьбы, риска, опасности, тех качеств, которые всегда вели его вперед и которые формировали в нем путешественника и первопроходца.

— Ты прав, старик, — сказал Ленька, — первооткрыватель должен быть честен, великодушен и смел.

— Леня, так это же твой вылитый портрет, — сказал Алик, натягивая гимнастерку.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно. Меня только смущает одно: что ты собираешься открывать? Может, правда, дернешь за пределы Галактики?

Ленька промолчал. Он всегда уходил в сторону от таких вопросов. Да и не только он один. Отмалчивались в таких случаях и Миша Джибладзе, и Сережка Бойцов, и Слава Завидоиов. А ведь у каждого из них наверняка есть своя мечта, своя дорога, свой крест, который они будут нести до конца своего нелегкого, добровольно выбранного ими пути.

Никита засунул Славке в ухо травинку. Тот, чертыхнувшись, скосил на него любопытный взгляд.

— Старик, а где бы ты хотел летать?

Славка промычал что-то невнятное и перевернулся на другой бок. Но Никита не отставал.

— Ну, а все-таки? — Он легонько ткнул приятеля под ребра.

— «Где, где»! — заорал выведенный из себя Славка. — Куда пошлют, там и буду!

Славка, как и его сверстники, не страдал откровенностью. В восемнадцать лет ребята не настолько мудры, чтобы разыгрывать невозмутимость. Они еще плохо умеют скрывать свои радости и огорчения, победы и поражения, но поделиться мечтой с другом, заявить о себе во весь голос для них порой так же неудобно, как инвалиду обратиться к прохожим, чтобы помогли перейти улицу.

Север! Необжитая, нехоженая земля. Славка заболел им, когда ему исполнилось шестнадцать, и он на летний сезон завербовался в геологическую партию на Чукотку. Однажды, уйдя на охоту, Славка заблудился. Два дня, растерянный и голодный, подавленный одиночеством и тоской, плутал он по крутым отрогам Анадырского хребта. На третий день ему удалось подстрелить оленя. Подкрепившись, Славка двинулся дальше. Холмы, по которым он шел, напоминали исполинские верблюжьи горбы. В низинах было спокойнее, только вода, чавкавшая под ногами, нарушала тишину и первозданный покой природы, но на возвышениях приходилось туго. Ветер — холодный и сильный — посвистывал в голышах и редких травах, забирался за шиворот и, пронизывая до костей, напоминал о теплой палатке, горячей пище, товарищах, которым он принес столько беспокойства. Подстегиваемый отчаянием, Славка медленными рывками продвигался вперед. Вверх, вниз. Вверх, вниз. К середине дня, окончательно вымотавшись, он присел отдохнуть, повел глазами и привстал, удивленный и поверженный. Прислоненные к валунам, тихо покачивались в такт подзавывавшему ветру три самолетных винта. На всех трех — изъеденные ржавчиной металлические дощечки. Славка подошел к центральной и осторожно, чтобы не стереть выцветшую краску, провел по ней ладонью. Прочел:

Ст. летчик ВОЛОДАРСКИЙ

ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ

1911–1935 гг.

«Двадцать четыре года», — с грустью подумал Славка. Он поднял с земли смятые стебельки цветов, засунул их за дощечку и пошел к следующей.

СУХАНОВ

ВЛАДИМИР АНТОНОВИЧ

17.12.1914 — 21.12.1935

Спи, дорогой товарищ.

Третья надпись была самой лаконичной:

ЯСНОВ

СЕРГЕЙ БРОНИСЛАВОВИЧ

1910–1935 гг.

«Двадцать пять». Славка в смятении обошел могилы. Разбитые самолетные лыжи, ржавые куски обшивки фюзеляжа да отлетевший на несколько метров в сторону изуродованный от удара двигатель. И больше ничего. Лишь посвист ветра в этих когда-то натужно ревевших пропеллерах. «Кто эти люди? Куда они летели? Что привело их в этот дикий, неведомый край?»

Наверное, в жизни каждого человека бывают минуты прозрения, когда ты вдруг с неоспоримой ясностью понимаешь, для чего и зачем родился на свет. Осознал в этот момент свое предназначение и Славка. Три затерянные, никому не известные могилы сделали его соучастником подвига этих бесстрашных людей, он почувствовал, что именно в авиации он сможет наиболее полно выразить свой характер, ту жажду напряжений, желаний, преодолений, которые были сутью его натуры. Он любил Север, этот огромный континент белого безмолвия, который еще два-три десятка лет назад штурмовали одиночки, и знал его, но, увы, больше по учебникам и картам, а ему хотелось увидеть его сверху, с высоты, хотелось пролететь маршрутами Чкалова, Ляпидевского, Чухновского, Леваневского, вот этих, спящих здесь вечным сном, ребят, которые дерзнули бросить вызов сумрачному таинству полярной ночи и в январе месяце перевалить через Анадырский хребет, хотелось проложить новые пути и трассы, сделать Север аэродромным, доступным, чтобы подвиг тех, кто шел первым и кто за его освоение отдал жизнь, не канул и вечность, стал бы еще значимее и величественнее.

Славка проверил наличие патронов. Восемь. Он зарядил карабин и троекратно выстрелил. Это была последняя дань закованным в ледяной панцирь ребятам и его, Славкина, клятва продолжить начатый ими путь.

К вечеру его отыскали вертолетчики из местного авиаотряда.

Весь десятый класс Славка посвятил изучению авиации. Ее прошлого и настоящего. Будущее было за ним. В этом он был уверен.

Первые полеты в училище позволили Славке утолить «голод души», но основная работа, работа, которая заполнила бы каждую клетку его организма ощущением жизни, была впереди.

— «Куда пошлют, куда пошлют»!.. — передразнил друга Никита. — Мы все будем «куда пошлют» — люди подневольные. А я тебя спрашиваю: где бы ты хотел? Запад, например, тебя устраивает?

— Нет, — угрюмо проворчал Славка.

— Ну, вот видишь. — Никита сочувственно развел руками. — Остается Юг…

— Юг Джибладзе забил, — влез Алик, — он без солнца на крыльях не может.

— Отлично. Тогда Восток…

— И Восток отпадает. — Алик хлопнул Коренева по плечу. — Байконур… Там Ленька хозяйничать будет.

— Значит, Север, — сказал Никита и посмотрел на друга так, как смотрит следователь на припертого к стене неопровержимыми фактами обвиняемого.

— Значит, Север, — согласился Славка.

— Полярная авиация.

— Полярная. — Славка с вызовом встал. На его недовольном, помятом, словно после сна, лице мелькнула коварная усмешка. — А теперь мы тебя вычислим.

— Не надо, — поморщился Никита, — я тайн от друзей не держу. Тяжелая авиация.

Славка даже в лице переменился. Признание друга было для него открытием.

— Я — человек компанейский, — пояснил Никита, — я, старик, с детства не перевариваю одиночества.

— Женись, — флегматично посоветовал Миша, который успел прослыть отчаянным сердцеедом, и ребята не раз обращались к нему за советом в этих щекотливых вопросах.

— Не поможет, — неожиданно изрек Алик, — это просто двойная перегрузка — 2g. А летчик… Один в бескрайнем небе. Прекрасно. Вот, например, Чкалов…

— Он был испытателем, — вмешался Ленька, — а ты…

— А я пока учусь, — оборвал его Алик, причем так резко и категорично, что ребята изумленно переглянулись.

— Ну, вот и еще одного вычислили, — спокойно подытожил Леня. — Очередь… — он вскинул голову и обеспокоенно завертелся, — за Сережкой… Парни, а ведь один просвет остался, да и его сейчас затянет.

Ленька был прав. Мутные валы тумана, подбиравшиеся к летному полю из-за реки, незаметно обложили все небо. Они словно стиснули, сузили горизонт, который вдруг из привычно далекого и безоблачного превратился в серо-грязный и неимоверно страшно близкий — в конце посадочной полосы хорошо просматривались лишь отдельные верхушки деревьев. Но разрыв — небольшой, достаточно чистый — еще был, солнечные лучи, пробиваясь сквозь него, как через сито, бросали на землю яркие кратковременные сполохи.

— Летит! — неистово взвизгнул Алик.

— Вовремя, — заметил подошедший Ашир Аширович и, скосив недовольный взгляд в сторону здания метеослужбы, отпустил по их адресу довольно пристойное с авиационной, но никак не с гражданской точки зрения замечание.

Самолет вошел в разрыв и, сверкнув серебристостью оперения, которое, как он только снова вошел в туман, посерело, начал пологое снижение.

— Это не Баранов, — проговорил Ашир Аширович, — это кто-то из третьей эскадрильи.

— Витька! — выдохнул Никита. — Его «МиГ».

— Успел, — сочувственно произнес Леня.

В тот же момент самолет, круто задрав нос, взмыл вверх и через секунду скрылся за верхушками деревьев.

— Он что, с ума сошел? — Миша Джибладзе потуже стянул ремень гимнастерки и с недоумением взглянул на ребят.

— Похоже, — тихо пробормотал Ашир Аширович, нервно вытирая руки ветошью. — Спокойно, желуди, спокойно, криком делу не поможешь.

Кричать никто и не собирался, но мнимое спокойствие старого механика ребятам не передалось. Они уже достаточно поднаторели в летном деле и прекрасно понимали, чем может закончиться это, на первый взгляд безобидное, происшествие.

Особенно для Витьки. Баранов был мастером и в совершенстве владел методом слепой посадки, но и за него болела душа — слишком низко стелился по земле туман.

Витьке, по всей вероятности, пришлось бы катапультироваться. Такой вариант не исключался. Но о таком способе покидания машины он знал только теоретически. А от теории до практики, особенно в летном деле, как известно, не один и не два шага.

Любая случайность может погубить растерявшегося курсанта.

Прошло несколько томительных минут. Просвет неумолимо сужался. Его рваные края, клубясь и наваливаясь друг на друга, все плотнее сжимали спасительное кольцо.

На аэродроме неистово взвыла сирена, и к концу посадочной полосы, к тому месту, где должно было состояться приземление самолета, помчались санитарная и пожарная машины.

— Летит! — снова заорал Алик.

Это был Витькин «МиГ». Войдя в разрыв, он быстро прижал машину к земле, и через несколько секунд самолет, мягко коснувшись колесами бетонки, целый и невредимый заруливал на стоянку.

— Ничего не понимаю! — Ашир Аширович, цокнув языком, провел ладонью по вспотевшей шее и с тоской глянул на сузившийся до размеров одеяла просвет. Секунда — и в него ворвался «Як» Баранова. Он остановился в конце полосы. Мотор несколько раз чихнул и заглох.

— Порядок, — вздохнув, сказал Ашир Аширович. Взгляд его просветлел, и в нем, как в трехгранной призме, когда в нос смотришь со стороны, заиграли озорные зайчики. — Везучий, дьявол!

— Мастер, — сказал Алик.

— Горючее кончилось, растяпа, — улыбаясь, заметил Ашир Аширович. — Тик-в-тик. Еще бы несколько секунд, и пахал бы он «пузом» колхозное поле.

Минут через двадцать тягач забуксировал «Як» на стоянку. Баранов хмурился и, покусывая губы, нервно курил. У Сережки был вид более спокойный. Он нелепо растягивал в улыбке рот, закатывал глаза и все похлопывал себя по груди и ляжкам, словно проверяя целость и невредимость некоторых составных частей своего тела.

Подъехал шахматноклетчатый «газик» руководителя полетов Еремеева.

— Как дела, капитан? — спросил он, высунувшись из машины.

— Нормально. — Баранов хрипло рассмеялся и бросил быстрый испытующий взгляд на Витьку, который сидел на заднем сиденье. Видик у него был, как у только что побывавшего в нокдауне боксера, — растерянный, беспомощный и, как про себя отметил Никита, немного придурковатый.

— На третий круг меня бы не хватило, — сказал Баранов, — на нуле садился.

— Благодари его, — закашлялся Еремеев. — За него боялся, ты-то должен был выкрутиться.

— Что с тобой случилось? — спросил Баранов, подойдя к дверце. — Какого хрена ты на второй круг попер?

— Сам не понимаю, товарищ капитан, — не поднимая глаз, пробормотал Витька. На его побледневшем лице выступили красные пятна. — Словно отключился… Показалось, что рубанусь прямо в землю носом. Я по газам. Только наверху в себя пришел, как будто ничего и не было.

— Не пил вчера?

Витька посерел, отчаянно закрутил головой:

— Я этим не балуюсь, товарищ капитан.

— Ладно, — проворчал Еремеев, — я его сейчас врачам сдам, там разберутся. Поехали. — Он кивнул шоферу и, козырнув Баранову, мол, будь здоров, захлопнул дверь. Машина, взревев двигателем, унеслась.

Капитан задумчиво посмотрел ей вслед, сдвинул на затылок фуражку и, смахнув со лба пот, спросил:

— Обедали?

— Никак нет, — отчеканил за всех Джибладзе.

— Идите в столовую. Разбор вечером устроим. А пока мозгами пошевелите. Что к чему, как, зачем… Вариантики продумайте — они были. — И он, не оглядываясь, зашагал в сторону КДП.

…Перед прыжками Никита забежал к врачу. Храмов предложил ему сесть, смерил давление и как бы между прочим спросил:

— Ты не дружил с Одинцовым?

— Как вам сказать… — Никита вспомнил, что доктор несколько раз видел их вместе, и посчитал вопрос правомерным. — Обстоятельства…

— А столкновений у тебя с ним не было? — Храмов выдержал паузу. — Личного, сугубо личного характера?

Никита на какое-то мгновение растерялся.

— Нет, — наконец проговорил он, чувствуя, что краснеет. — По крайней мере, серьезных. А что с ним?

— У него сильное нервное потрясение. Меня интересуют причины. Личного они порядка или… Он любит авиацию?

— Мне неизвестно, чего и кого он больше любит, — довольно резко ответил Никита, не понимая, почему его втягивают в эту историю.

— Не кипятись. — Храмов достал сигареты. — Закуришь?

— Спасибо.

— Что такое переинформация? Представляешь?

— В наш век… — Никита замялся. — Перенасыщенность, если можно так выразиться. Человек не может сосредоточиться на чем-то определенном из-за…

— Абсолютно верно, — прервал его Храмов. — Именно это произошло с Одинцовым. Командир эскадрильи и руководитель полетов, перепугавшись — чисто по-человечески — за жизнь своего курсанта и думая, что он сам лично не справится с посадкой, начали руководить его действиями. И на Одинцова посыпалось: доверни влево, доверни вправо, вверх, вниз и т. д. А ему еще надо было следить за приборами… И в мозгах у него, образно говоря, каша получилась, гречневая… Чтобы синтезировать такой поток информации в единый образ, требуется высокая степень тренированности и самообладания, а Одинцов, видимо, этими качествами еще, к сожалению, не овладел. Вот и приключилась с ним… история. У нас, у медиков, это называется невротический срыв высшей нервной деятельности. Понятно?

— Понятно. — Никита озадаченно сдвинул брови. — А каким образом вам удалось это выяснить?

— Он отключил связь, чем насмерть перепугал начальство. Они подумали, что парень сыграл в ящик.

— Дела, — только и сказал Никита. — А при чем здесь я?

Некоторое время Храмов молчал, постукивая карандашом по столу, затем поставил его на попа и замер, подперев кулаком щеку.

— Как ты думаешь, это действительно переинформация или результат… не совсем трезвого поведения?

— Если я вас правильно понял, — сухо проговорил Никита, наконец-то сообразивший, куда клонит доктор, — вы хотите, чтобы я выдал вам информацию.

От порыва ветра оконная рама с треском захлопнулась. Карандаш упал. Храмов вернул его в прежнее положение, нахмурился и деловито сообщил:

— Одинцов вчера пил. Если я доложу об этом начальству, его выгонят.

— А можете не доложить? — спросил Никита.

— Я знаю, с каким упорством некоторые добиваются цели. Твой друг, например, Черепков. Это похвально, и это заслуживает одобрения. За такого парня стоит бороться. А Одинцов… В общем, подавать рапорт на отчисление можно только в том случае, если ты абсолютно уверен, что человеку в училище не место. Я могу это сделать?

— Товарищ майор, я не имею права решать такие вопросы.

— Какого права? — вспылил вдруг Храмов, вставая. — Юридического или морального? Ответь мне, честно ответь! Ты хотел бы летать с таким ведомым?

— Нет, — угрюмо проговорил Никита и, чтобы покончить с этим вопросом, впервые за весь разговор прямо и откровенно взглянул Храмову в глаза: — Я бы не хотел летать с ним в паре. Но это не значит, что ему не место в училище.

— А это уже мы решим. — Храмов снова опустился в кресло и раздраженно щелкнул по карандашу. Он завертелся пропеллером и, звякнув о стекло, покатился на пол.

В парашютной Никита застал одного Черепкова. Алик сидел на скамеечке, закрыв глаза и скрестив на груди руки.

— Ты что, бога вспомнил? — спросил Никита, заметив, что Алик беззвучно шевелит губами.

— Точно, — рассмеялся Алик. — Заповедь о спасении души.

— Думаешь, поможет?

— А мне наплевать. Я память тренирую.

— Понятно, — сказал Никита и пощупал у приятеля лоб. — Температуры вроде нет… А где Фрол Моисеевич?

— К начальству вызвали. Прыжки отменяются.

— А ты, чего ты здесь околачиваешься?

— Черепков! — В дверь заглянул озабоченный Харитонов и, увидев Никиту, приветливо улыбнулся. — Быстрей, машина ждет.

— Вопросы есть? — спросил Алик, вставая.

— Силен! — Никита помог другу забросить на плечо парашют и, проводив его до машины, с хорошей, доброй завистью посмотрел вслед.

…«Антон» набрал заданную высоту, и ребята, подбадривая друг друга шутками и криком, дружно покинули самолет. На борту остались только Харитонов и Черепков.

— Затяжным? — спросил неожиданно Харитонов.

Алик кивнул.

— Ну давай тогда с полутора тысяч сиганем. Задержка — двадцать секунд.

— Хорошо, — сказал Алик и посмотрел на прикрепленный к руке секундомер.

Он прыгнул первым. Встречный поток воздуха рванул его в сторону. Алик перевернулся через голову и, как учил Харитонов, выбросил в стороны руки и развел ноги. Вращение прекратилось. Падение шло устойчиво. Алик досчитал до пятнадцати и решил взглянуть на секундомер. Он согнул руку, но… в следующий момент его крутануло с такой силой, что он от испуга выдернул кольцо. В лицо ударил сильный боковой ветер. Алик отвернулся и здесь с ужасом заметил, что его сносит на полотно железной дороги, прямо навстречу мчавшемуся пассажирскому поезду. «Этого еще не хватало», — подумал он, пытаясь определить угол сноса. Через несколько секунд Алик понял, что снос исключительно верный и ему действительно суждено погибнуть под колесами мчавшегося вперед железного зверя. Он с тоской глянул вверх и беспомощно задергал стропами — все, что так долго и упорно вдалбливал в его голову Фрол Моисеевич Козлов, вылетело из сознания в одну секунду.

Харитонов падал своим излюбленным способом — спиной, изредка посматривая через плечо на быстро приближающуюся землю. Он увидел, как над Черепковым взвился белый купол, и с сожалением зафиксировал, что курсант не выдержал, раскрыл парашют на девять секунд раньше. В следующий момент его острый глаз парашютиста, привыкший определять расстояние чуть ли не вплоть до одного метра, мгновенно оценил ситуацию, в которую попал Черепков.

В том, что произошло, Алик не был виноват. Просто на этой высоте был очень силен горизонтальный поток воздуха, и, чтобы спастись, его надо было как можно быстрее миновать. Иначе…

В груди Харитонова остро, как перед атакой, закололо, возникло почти забытое, непередаваемое ощущение предстоящей схватки, борьбы, из которой ты должен, обязан выйти победителем. Ради таких мгновений и жил прапорщик. Он отвечал за этих ребят и, когда им приходилось туго, спешил на помощь.

Харитонов плавным движением руки перевернулся со спины на грудь и, «включив высшую скорость», устремился за Черепковым. «Пора», — сказал он сам себе, когда до Алика оставалось метров пятьдесят. Он рванул кольцо и через пару секунд уже висел рядом с растерявшимся Черепковым.

— Делай, как я! — рявкнул во все горло прапорщик, боясь, что курсант его не услышит. И он с поразительным хладнокровием принялся выбирать на себя стропы.

Алик последовал его совету и выбирал до тех пор, пока, как и Харитонов, не ухватился за нижнюю кромку купола. Парашют «сломался», и Алик стремительно, как он выразился впоследствии, загремел в тартарары. Харитонов летел рядом. Когда до земли оставалось метров сто пятьдесят, он освободил купол, взмахом руки приказав Алику сделать то же самое. Они приземлились недалеко от железнодорожного полотна. Харитонов вытащил пачку «Беломора», закурил, проводив взглядом прогремевший по рельсам поезд, задумчиво сказал:

— Московский… Скорый!

— Я никогда не был и Москве, — заикаясь, пробормотал Алик.

— Упустил реальную возможность, — пошутил Харитонов.

— Упустил, — в тон ему ответил Алик и нервно рассмеялся.

— Да-а, — протянул Харитонов. Он понимал, как тяжело сейчас парню, и, чтобы встряхнуть, отвлечь его от грустных мыслей, заговорил о серьезном: — А считать ты плохо умеешь.

— Меня закрутило, — смущенно признался Алик. — Я и дернул… Секунд на пять раньше.

— На девять, — поправил Харитонов. — Ты от нуля считал?

— Да.

— В следующий раз начинай от тысячи ста пятидесяти. И не торопись. В воздухе главное — четкость.

В палатке было шумно и весело. Ребята наперебой приглашали друг друга в гости. Миша звал на Кавказ, обещая море, рыбалку, походы в горы и молодое вино, которое на вкус — чистый виноград, от которого никогда не болит голова и сердце наполняется любовью к жизни и женщинам.

— Молодым или старым? — поинтересовался Алик.

— Любовь может подарить любая женщина, — философски заметил Миша. — Если ты, конечно, заслуживаешь этого.

— Каждому свое, — хмыкнул Алик, — меня твои девочки не устраивают. Вон Витька… Обкрутила его Ирка, как парашютными стропами, — и будь здоров, не квакай. Пропал мужик ни за понюшку табаку.

— От ошибок никто не застрахован, — сказал Славка, который, как обычно, валялся на койке в одежде.

— У нас курорт международный. — Миша до хруста в костях потянулся. — Выбирай любую. Захотел шатенку — пожалуйста, не нравится — в твоем распоряжении блондинки.

— А своих-то баб под замком держите, князья чертовы, — неожиданно обозлился Сережка Бойцов. — Только сунься — вы за нож.

Миша не обиделся. Он разгладил свои модные щеточки усов и назидательно проговорил:

— Мы, Сережа, народ маленький, нельзя нам своих девушек распускать, иначе…

— Любовь свободна, — отмахнулся Сережка. — И отстань — надоел ты мне со своими княжескими замашками.

— Глупости все это, ребята, — глубокомысленно заметил Слава. — Давайте рванем лучше ко мне. Я вас на медведя свожу, это не блондинку заарканить.

— А на тигра? — спросил Леня.

— На тигра только зимой можно, когда снег глубокий. Отобьешь молодого от самки и гоняй. Устанет он, забьется в чащу — вот тогда и вяжи его.

— Мне их жалко, — сказал Леня. — Ну что за жизнь в зоопарке?! Тюрьма.

Никита еще минут пять послушал россказни Алика, на крючок которого ловились бычки не меньше трех килограммов, и молча удалился — ему необходимо было написать письмо Татьяне. Насколько она ему небезразлична, он понял только в последние дни, и охватившее его чувство волнения, желание видеть ее, говорить с ней было таким сильным и острым, что ему порой не хватало в груди воздуха. Никита понимал, что если перед отъездом он не сможет встретиться с Татьяной и не объяснит ей всего, что накопилось за это время в его душе, то отпуск будет бесповоротно испорчен, он будет страдать и мучиться и считать дни до возвращения в этот ставший ему родным и близким город, где живет обыкновенная девчонка с дерзким прищуром темно-карих глаз, которую на улице можно чаще встретить в джинсах и кожаной куртке, чем в коротком, по последней моде, платье.

Татьяна, ты сейчас далеко, и мне легче оценить все, что произошло между нами. И в то же время ты так близка мне, что я не пишу, а разговариваю с тобой. И мне многое надо тебе сказать. А главное — прости меня, я вел себя как идиот. Я люблю, боюсь за тебя и переживаю. Мне страшно — вдруг с тобой что-нибудь случится! У меня никогда не было друзей. Настоящих. В училище я приобрел их. Это Славка, Алик, Миша, Ленька Коренев и другие парни, которые в любую минуту — в них я уверен, как в самом себе, — протянут руку помощи и не бросят в беде. Я понял, что не сложность натуры, не безукоризненность поведения составляет основу человеческой ценности, а дело, которое мы делаем вместе. Настоящая дружба — в действии. И я счастлив, что я обрел эту дружбу. И они, наверное, счастливы. А еще — я встретил тебя. И ты мне нужна, Татьяна. Ты для меня — все. Все, что я люблю на земле. Я буду всегда возвращаться к тебе с черт знает каких высот. Вот я и объяснился тебе в любви. Впервые в жизни. И то на бумаге. На словах у меня не хватило бы духа. Что-то ты скажешь мне в ответ? Напиши. Обнимаю тебя.

Никита.

Через несколько дней ребята разъехались по домам.

В аэропорту было весело и оживленно. Гремел репродуктор, возвещая о прибытии и отправлении самолетов, взад и вперед сновали неугомонные пассажиры, сидя на рюкзаках, под гитару во весь голос распевали озорные песни ребята из студенческих строительных отрядов.

— Предлагаю по кружке пива, — сказал Славка. — На дорогу это не повредит.

Ребята выпили пива и погрустнели. Год, который остался за плечами, не прошел даром. Каждый из них расстался с последними иллюзиями, сделал переоценку ценностей, что-то приобрел, и это приобретение, как выразился бы Ленька, было отнюдь не материального порядка. Нелегко расставаться — даже на время, — когда позади месяцы упорного, кропотливого труда, первых и самых трудных полетов, которые сделали их духовными близнецами, тревог и разочарований, удач и побед. Ребята повзрослели. Видик у них, правда, был совсем мальчишеский, некоторые не знали еще, что такое бритва, но это были уже мужчины — они обрели крылья.

— Ну, что ты приуныл? — Славка толкнул Никиту, который украдкой поглядывал на вращающиеся двери аэровокзала, и улыбнулся. — Ждешь?

— Жду, — признался Никита.

— Не горюй, старик. Она напишет. Меня чутье никогда не подводило.

«Начинается посадка на рейс № 421…» — прогремело из динамика.

— Мой. — Черепков поправил фуражку, ремень и, одернув гимнастерку, приосанился. Форма на нем сидела отлично. То ли он ушил ее, то ли поправился, трудно сказать, но только теперь к его виду не придрался бы даже Харитонов.

— Привет Одессе. — Никита пожал Алику руку и дружески подмигнул.

— Спасибо, — сказал Алик, — но я там долго не задержусь.

— А куда ж ты денешься? — удивился Никита.

— В Киргизию, старик. Я все-таки хочу пройти по этому проклятому карнизику, должен пройти.

— Понятно, — сказал Никита. Он вспомнил свой ночной разговор с Аликом, и где-то в глубине души у него родилось теплое и нежное чувство к этому нескладному парню, которого по глупой случайности чуть было не отчислили из училища, и впервые подумалось, что Парашют своего добьется и когда-нибудь действительно станет испытателем.

Через полчаса улетели Сережка с Ленькой, а когда подошла очередь Никиты, он беспомощно оглянулся и, не заметив в дверях знакомой фигуры, сник.

— Ничего, — сказал Славка, выталкивая друга на перрон. — Главное — не отступать. Дыши глубже.

ГЛАВА XII

— Кто там? — Голос был хрипловатый, по-юношески ломкий, но Никита сразу узнал его, он просто не мог не узнать, хотя не видел брата два с лишним года.

— Из газоуправления.

Дверь распахнулась. На пороге в трусах и майке стоял Димка — повзрослевший, возмужавший, с заспанным лицом и взъерошенными волосами.

— Ты?!

— Султан турецкий, — сказал Никита, испытывая непонятное смущение и неловкость, словно бы он входил не к себе домой, а в чужую незнакомую квартиру. — Все дрыхнешь?

— Не ворчи, — виновато улыбнулся Димка, натягивая джинсы. — Голос совсем как у отца стал.

— Дома? — насторожился Никита.

— На даче. Их воздух, видишь ли, городской не устраивает, гари, говорят, много, дыма.

— Здравомыслие — отличительная черта наших родителей.

Никита прошел в свою комнату и осмотрелся. Все на месте, как будто он и не уезжал. Стол, за которым он занимался, скрипучий диван, на котором он вертелся по ночам, читая и думая о своем будущем, старенький шкаф и полки с книгами. Их стало значительно больше. На стене — боксерские перчатки, несколько крупных фотографий, запечатлевших бои лучших боксеров сборной Советского Союза. Олимпийский чемпион Владимир Сафронов… Трехкратный чемпион Европы Андрей Абрамов… Лемешев… Лицо последнего парня было удивительно знакомым. Он стоял на верхней ступеньке пьедестала почета, вскинув в приветствии руки и криво улыбаясь — левая бровь была заклеена лейкопластырем. Через плечо — алая лента чемпиона, на груди — медаль.

— Никак, ты? — с восхищенным недоумением пробормотал Никита.

— Собственной персоной, — не без гордости заметил Димка. — Чемпион Поволжья.

— И ты это серьезно?..

— Сегодня у меня финальный бой. Если выиграю, стану чемпионом РСФСР. Среди юношей, конечно.

— Во сколько?

— Что? — не понял Димка.

— Бой.

— В шесть.

Никита озадаченно посмотрел на мускулистую фигуру брата.

— А как же парашютный спорт?

Димка сморщился, как от горького, и махнул рукой:

— Не приняли — я и плюнул на них. А переквалифицироваться… теперь поздно. Будем завтракать?

— Можно, — согласился Никита.

Через полчаса братья уже сидели за столом на кухне, ели прямо со сковородки яичницу, бутерброды, пили молоко.

— А ты мою комнату прочно абонировал, — сказал Никита.

— Тебя ж вечность не было, — смутился Димка. — Занимай отцовский кабинет. Он, по всей вероятности, на даче до глубокой осени обосновался. Между прочим, когда ты к ним собираешься?

— Завтра.

Димка залпом выпил бутылку молока и похлопал себя по тугому, как барабан, животу.

— Порядок, — сказал он удовлетворенно. — К вечеру буду в форме.

— У тебя серьезный противник?

Димка смахнул со стола грязную посуду и, встав в стойку, провел короткий и стремительный бой с тенью.

— Достойный, как пишут в газетах в таких случаях. — Он подсел к брату, глянул на него исподлобья и задумался, растирая кисти рук.

— Поговорить хочешь? — заметив его нерешительность, спросил Никита.

— Посоветоваться.

— Тогда одевайся. На свежем воздухе голова лучше работает.

Братья шли по городу, и Никита с трудом узнавал его, так непередаваемо он изменился. Старенькие деревянные дома с проходными дворами, где он мальчишкой гонял голубей, снесли, и на их месте выросли многоэтажные здания. Базарную площадь украсили раскидистые павильоны, а центральная улица, расцвеченная гирляндами разноцветных фонариков, выглядела празднично и нарядно.

— Веселенький, смотрю, стал наш городок. Ну, так что тебя мучает?

— Начнем с родителей, — сказал Димка, собираясь с мыслями. — Им вынь да положь высшее образование, иначе ты не человек, неандерталец. Это нам с детства внушили.

— Кому это вам?

— Нам! — Димка хлопнул себя в грудь. — Мне, Витьке…

— Это рыженький такой?

— Да. Его еще в восьмом классе чуть из школы не выперли.

— За что?

— За полное отсутствие всякого присутствия, — язвительно заметил Димка.

— Так чем знаменит твой Витька?

— Трепло. В экономический пролезть желает. Орет на каждом перекрестке, что мечта детства, мол, сбывается, а я-то знаю, что у него там дядька преподает. И другие не лучше… идут туда, где проходной балл поменьше.

— Короче можно? — не выдержал Никита.

— Не перебивай. — Димка задумчиво потер подбородок. — Возьмем, к примеру, тебя. Ты знал, чего хочешь, и добился своего. А вот мы — на распутье. Каждый на коне, перед каждым три дороги, а по какой топать — никто не знает. Причем случилось это совсем недавно, летом. В один день наш дружный и спаянный коллектив — пополам, как льдина папанинцев. Раскол произошел.

— Кто же нас так рванул? — заинтересованно проговорил Никита.

— Жизнь. — Димка сжал кулак так, что побелели костяшки пальцев.

— А конкретней?

— Завод. Обыкновенный заводишко по ремонту сельскохозяйственных машин, мы там практику проходили. Первое время, естественно, присматривались, примеривались — в общем, разбирались, что к чему. А потом и сами вкалывать начали. Работали добросовестно — не хотелось перед рабочим классом лицом в грязь ударить. Ну, аванс, как обычно, мизер, а в получку… Мелехов — сто пять, Григорьев — сотню, и остальные примерно в таком же размере.

— А ты? — с любопытством спросил Никита.

— Шестьдесят пять, — смутился Димка. — Но я несколько дней отсутствовал — на соревнованиях был.

— Понятно, — сказал Никита, который уже уловил мысль брата. — И ты решил…

— Это не я решил, а Мелехов, Григорьев да еще несколько умников. На кой черт, кричат, нам это высшее образование, если мы и на заводе по две-три сотни всегда заработаем. А в институте — пять лет штаны протирай, затем — молодой специалист, а в молодых сейчас лет по десять ходят, оклад — сто двадцать, потолок — заведующий отделом — сто восемьдесят. Вот тебе и задачка. Реши-ка ее попробуй.

— Это уже уравнение, да к тому же с двумя неизвестными. — Никита потер подбородком левое плечо и усмехнулся: — А ты-то насчет этого что думаешь?

— Решил, что каждый должен заниматься своим делом. Нравится — крути гайки, обожаешь быструю езду — садись за баранку, а лично я буду поступать в институт физкультуры.

— Ты хорошо подумал?

— Долго, — улыбнулся Димка.

Никита спустился на пристань и купил два билета на прогулочный пароходик.

— По Волге соскучился, — сказал он, словно оправдываясь.

Пароходик был новенький и весь — от кормы до форштевня — спорная, как надраенная курсантская бляха. Под стать ему был и экипаж — молодые парни.

Братья уселись на подветренном борту. От ровного стука двигателя скамейка тихо вибрировала. Сильно припекало солнце. Никита расстегнул ворот рубашки и, окинув взором крутой изгиб реки, песчаную отмель над обрывистым берегом, вспомнил, с каким азартом и упоением они гоняли здесь шайбу.

Через час пароходик сбавил ход и, лихо развернувшись, ткнулся боком в свисающие с дебаркадера резиновые покрышки.

— Я опаздываю, — сказал Димка, взглянув на часы. — А мне еще домой, за доспехами.

Никита остановил такси.

— Прошу. И поменьше эмоций. Как говорит наш инструктор, в воздухе надо работать.

— На ринге тоже, — сказал Димка, залезая в машину.

Димка выиграл за явным преимуществом. Он дважды послал своего соперника в нокдаун, и судья прекратил бой.

Никита ждал брата на улице и, когда тот вышел, взял его под руку. Некоторое время они шли молча.

— Ну? — наконец не выдержал Димка. — Что ты на это скажешь? — Он вытащил из кармана золотую медаль чемпиона и протянул ее брату.

— Спрячь, — строго сказал Никита. — Есть вещи, о которых не орут во все горло.

Димка смущенно замолк и, спрятав медаль в коробочку, засунул ее в свою увесистую спортивную сумку.

— Зол ты, однако, Димка, и агрессивен. Я раньше за тобой такого не наблюдал.

— На ринге иначе нельзя, — быстро, словно боясь возражений, проговорил Димка. — Здесь или ты его, или… котлету сделает и спасибо не скажет.

— Жестокий спорт, — помолчав, сказал Никита.

— Жесткий, — поправил Димка. — И ты не прав, рассуждаешь, как болельщик-обыватель, для которого все три раунда — зрелище. Да, их действительно три. Девять минут страшного напряжения, и каждую секунду тебя подстерегает неожиданность. Но есть еще и четвертый раунд. Четвертый раунд — это самое тяжелое испытание для боксера. Все говорят — мускулы, физическая подготовка. А ведь мускулы сами по себе ничего не значат, потому что существует нечто более высокого порядка. Соревнуются не мускулы — они у всех хорошо подготовлены, соревнуются нервы, воля, дух… Вот что такое четвертый раунд. И этот четвертый раунд существует в любом виде спорта. Кажется, все, нет больше сил, но ты должен, обязан взять себя в руки и доплыть, добежать, вовремя ударить, доехать, долететь. Вот в чем смысл спортивной борьбы, да и вообще, по-моему, любой профессии. — Димка, наверное, не привык так долго говорить и поэтому когда кончил, то задохнулся, будто залпом опрокинул стакан холодной воды.

— Выпить бы чего-нибудь, — сказал он, останавливаясь и оглядываясь по сторонам.

— Выпить?! — удивленно переспросил Никита.

— Лимонада, говорю, хочу, — жалобно простонал Димка.

Братья зашли в кафе. Никита заказал пиво и сосиски, а Димка боржом и отбивную.

— С двойным гарниром, — предупредил он официантку.

Та прищурилась и, кисло улыбнувшись, предложила взять две порции.

— Хорошо, — сказал Никита. — Он израсходовал слишком много энергии. Давайте две.

Димка молча уплетал отбивные. Лицо его возмужало, плечи раздались, крепкие, с широкими запястьями и разбитыми суставами пальцев руки спокойно лежали на столе. Время. Как быстро оно летит! К одним приходит взрослость, и они мудреют, другие становятся брюзгами, третьих настигают неудачи, а у некоторых вообще рушатся надежды. Димка… Два года назад он был мальчишкой, не знал, что к чему и зачем, и вот на тебе, учит его, Никиту, своего старшего брата, жить. Четвертый раунд. А ведь он в чем-то прав. И даже, пожалуй, полностью. Четвертый раунд не каждому по плечу. Выдержал его Славка Завидонов, Алик Черепков, пробивающийся к своей мечте, как ледокол сквозь льды, Миша Джибладзе, Леня Коренев… И прав Димка: в жизни надо драться до конца, за все, что дорого тебе. Нельзя сдаваться, нельзя сворачивать с курса. Никита снова посмотрел на брата, но уже как-то по-другому, не как на меньшего, которого нужно поучать, а как на равного, с которым, как сказал бы Славка, можно пойти и на тигра.

— Ты помнишь про письмо? — спросил Никита.

— Какое? — Димка допил боржом и облегченно вздохнул.

— Которое ты мне прислал в училище.

— А как же, — улыбнулся Димка.

— Так ты на него ответил. Сегодня. Сам.

— Значит, одобряешь?

— Полностью.

— Тогда, как говорят боксеры, я выхожу из клинча и иду в бой с открытым забралом.

На сцену выползла девица с осиной талией и низким, хриплым голосом старательно запела:

Я сегодня до зари встану,
По широкому пройду полю,
Что-то с памятью моей стало,
То, что было не со мной, помню…

— Пойдем, — сказал Димка, — терпеть не могу плохих исполнительниц хороших песен.

Никита расплатился, и братья вышли на улицу. Стемнело. Зажглись фонарики, и улица, расцвеченная разноцветными огнями, чем-то напоминала новогоднюю елку.

— А на тех умников, которые считают, что можно обойтись и без образования, ты плюнь. У каждого должно быть высшее — свое — образование. В наш век оно необходимо. А работать можешь кем угодно, хоть грузчиком. В этом позора нет. Королев плотничал, крыл в Одессе крыши, а стал… Главным Конструктором космических кораблей. Он выдержал, Димка, четвертый раунд.

Димка не ответил. Он просто пожал Никите руку, и в этом молчаливом пожатии была благодарность и признание того, что брат стал ему еще дороже и ближе.

Было воскресенье. Василий Никитович полулежал в шезлонге и читал свежие газеты. С высоты веранды хорошо просматривалась Волга, заливные луга за ней, грузовые причалы порта, у которых стояло на погрузке несколько самоходных барж. С реки тянуло ветерком, и Василий Никитович, изредка отрываясь от газет, всей грудью вдыхал этот бодрящий, живительный воздух, пахнущий травами, рыбой и какими-то непонятными душистыми смолами.

Разобравшись в международном положении, Василий Никитович перешел к хронике. Телеграфное агентство Советского Союза сообщало, что группа советских летчиков-космонавтов вылетела в Соединенные Штаты для проведения совместных тренировок с американскими космонавтами. «Летчик-космонавт…» Василий Никитович отложил газету в сторону и задумался. Затем снова взял ее в руки. «Андрей Петрович Скворцов… Окончил Качинское высшее авиационное училище… Владимир Степанович Григорьев… Окончил Оренбургское высшее авиационное училище… Работал летчиком-испытателем… Громов Борис Тимофеевич… Окончил МВТУ…» Этим ребятам почему-то стало тесно на земле, которой так далеко еще до совершенства, до полного устройства и благополучия, и они решили рвануть туда, в космос, в просторы Вселенной, где в вечной тьме уже миллиарды и миллиарды лет роятся звездной пылью, зарождаясь, новые светила и планеты. Зачем? К чему? Василий Никитович, отягощенный земными делами и заботами, искренне недоумевал. Быть может, и Никита из этой стаи одержимых? Он задумчиво протер запотевшие стекла очков и вдруг понял, что ему давно следовало поговорить с сыном. По душам. Прямо и откровенно. И спросить: не упрямство ли все это, которое в молодости мы так часто подменяем упорством, упорством настоящего мужчины, для которого цель — все?! Не случайность ли? Ведь случайность — это слабость. И постараться доказать, что нельзя пренебрегать опытом старших, опытом предыдущих поколений.

Никита толкнул дверь и сразу же увидел отца. Он сидел в кресле, задумчиво попыхивая трубкой. Из кухни остро пахло жареной рыбой.

«Вам кого?» — хотел было спросить Василий Никитович, но, всмотревшись в широкоплечего парня и узнав в нем сына, тихо пошел ему навстречу.

— Никита, — сказал он. Затем неловко обнял и, прижав к груди, тяжко вздохнул.

В комнату влетела Мария Васильевна. Увидев сына, охнула и, отстранив мужа, троекратно расцеловала.

— Надолго?

— На месяц, мама.

— А чемпион-то наш где? — спросил Василий Никитович.

— На тренировке, сказал — попозже подъедет.

— Ну, хорошо. — Василий Никитович крепко обнял жену за плечи. — Машенька, накрой-ка нам столик и… — он хитровато прищурился и весь как-то подался вперед, — у меня там в холодильнике бутылочка коньяка… французского… По такому случаю…

— Коньяк! — Мария Васильевна вопросительно взглянула на Никиту.

— Ну, что ты смотришь? — Брови Василия Никитовича недоуменно сошлись на переносице. — Какой он летчик, если не может пропустить сто грамм.

— А ты, отец, не стареешь. — Никита непринужденно рассмеялся, и его тонкие, четко очерченные губы непроизвольно сложились в добродушную усмешку. — Все такой же…

— Какой же? — Высокий лоб Василия Никитовича перечеркнула глубокая складка.

— Веселый, ироничный и… мудрый.

— Мудрость приходит с годами, — заметил Василий Никитович, — а веселый… это характер, это, сын, наследственное. Ты ведь тоже любишь шутить?

— Люблю, — кивнул Никита.

— Как Димка дрался?

— Хорошо. Рука у него, видно, дедовская. Крепкий паренек.

— Что такое крепкий?

— Самостоятельный.

— Самостоятельный или независимый?

Никита понял, что отец начал разведку словом. Юлить и изворачиваться ему не хотелось — не за этим он приехал. Надо было принимать бой и спокойно и тактично объяснить отцу положение вещей. Только не отступать. Ни на шаг. Иначе опять начнется старая песня.

— Это синонимы, папа, — спокойно сказал Никита.

— Синонимы, значит. — Василий Никитович запыхтел трубкой и с любопытством взглянул на сына. — Независимость… Это что же, ваш девиз?

— Чей?

— Ну, твой, Димкин, молодежи современной?

— Я считаю, что мы сами вправе выбирать себе дорогу.

— По которой легче шагать?

Пружина распрямилась. Та внутренняя нервная сила, которая незримо жила и характере Василия Никитовича и вырывалась из него, когда ему противоречили, забила фонтаном. Его серые глаза сузились и смотрели на сына с насмешкой.

Мария Васильевна, которая накрывала на стол и украдкой прислушивалась к разговору, боясь, чтобы он не зашел слишком далеко, решительно подошла к мужу и, взяв его под руку, усадила в кресло.

— Ты, отец, язва. Я устала от твоих психологических выкладок. Накачивай ими своих аспирантов, на работе. А дома — отдыхай. — Продолжая крепко держать мужа за плечо, она разлила коньяк и протянула ему рюмку. — Выпей. Вместо валидола.

Василий Никитович сразу как-то сник: жена впервые осадила его при сыне. Он растерянно поправил очки, налил себе боржом и, чтобы скрыть замешательство, добродушно проворчал:

— Во-во! Эмансипация! Ее результат. Раньше главу семьи уважали, слушались, боялись, а теперь… Не-за-ви-си-мость! Выпьем, Никита, за независимость!

— С удовольствием. — Никита поднял рюмку. — За твое здоровье. — Он незаметно подмигнул матери и улыбнулся.

— Вас и этому там учат? — спросил Василий Никитович, когда Никита выпил.

— Нет, отец, этому там нас не учат.

— А чему же, если не секрет?

— Летать, — коротко ответил Никита. Он взял из блюдечка, которое заботливо придвинула к нему мать, дольку лимона и посыпал ее сахаром. — И всяким прочим инженерным премудростям.

— Хорошие перспективы?

— Я хочу стать летчиком-испытателем, — отчеканил Никита, которому надоела насмешливость отца.

Лицо Василия Никитовича обрело выражение серьезности и озабоченности, что с ним бывало всякий раз, когда он сталкивался с вопросом, требующим особенно пристального внимания. Он раскурил погасшую трубку и, помолчав, спросил:

— А тебе никогда не хочется оглянуться назад?

— Зачем?

— Мы иногда не замечаем потерь. А когда оглядываемся — поздно. Все позади.

— У меня все впереди, — отрезал, как ножом, Никита.

В душе у Василия Никитовича что-то сломалось, сдвинулось, и он почувствовал, что впервые за всю свою жизнь не потерпел поражение, нет, он ощутил беспомощность, которую испытываешь, когда находит коса на камень. Ему стало как-то не по себе — тоскливо и одиноко и вместе с тем радостно, радостно оттого, что противник попался достойный, и этим противником был его, Василия Никитовича, сын. Мария Васильевна тихо охнула, сжала ладонями виски и негромко спросила:

— Ты что, серьезно?

— Серьезно, мама.

— Ну, раз решил, возражать не буду. — Василий Никитович налил себе рюмку. — За твои успехи! — Он залпом выпил коньяк и, повернувшись к жене, неожиданно рассмеялся: — Вот, Машенька, какие дела.

В это время дверь бесшумно распахнулась, и в комнату вошел Димка.

— Салют! — Он забросил спортивную сумку на диван и присел к столу. — Мне бы кусочек мяса — страшно проголодался.

— Рыбу ешь, — сказал Василий Никитович. И подвинул сыну блюдо с фаршированной щукой.

— Почему? — спросил Димка, досадливо выпятив нижнюю губу.

— А в ней фосфора больше.

— Логично, — подумав, сказал Димка и принялся с аппетитом уплетать рыбу.

— Вкусная? — участливо спросила мать.

— Очень, — подтвердил Димка.

— И полезная. — Василий Никитович выпустил витиеватое колечко дыма и украдкой подмигнул Никите.

— Ты повторяешься, папа, — скривив кислую физиономию, заметил Димка.

— Повторенье — мать ученья.

— Эти сентенции для первоклассников.

— И тебе не по вкусу? — Василий Никитович склонил набок голову, пытаясь поймать взгляд сына.

Димка отодвинул от себя блюдо и, вытерев губы салфеткой, сухо обронил:

— Мне не по вкусу институт, который ты для меня выбрал. А ты, к сожалению…

— Ну-ну, — накаляясь, прервал сына Василий Никитович. — Смелее.

Димка налил себе боржом.

— А ты, к сожалению, этого не понимаешь. Никита молчал. Он понял, что наступил «четвертый раунд», и решил не ввязываться в этот чреватый поворотами разговор. Димка должен был справиться со своей задачей самостоятельно, без чьей-либо помощи. Только в этом был залог его победы. И он, видимо понимая это, рванулся в бой, как обещал, с открытым забралом. Димка выпил боржом и указательным пальцем потер переносицу.

— Мы не имеем права терять время.

Василий Никитович поморщился и жестко, совершенно по-деловому, заметил:

— Никогда не говори «нас», «мы». Так рассуждают те, кто пытается свои ошибки прикрыть коллективом, массой; есть только «я». «Я» — это самостоятельность, это значит, что ты сам отвечаешь за свои поступки и дела.

Димка удивленно захлопал глазами — так, как с равным, отец разговаривал с ним впервые.

— Хорошо. — Димка, по боксерской привычке защищая самое уязвимое место, спрятал подбородок в плечо. — Я не имею права терять время. Если я упущу его — не быть мне первой перчаткой Союза.

— Первой? — с доброжелательной грустью в голосе проворчал Василий Никитович. Уголки его четко очерченного, как и у сыновей, рта опустились, морщины разгладились, и весь он был какой-то размягченный, словно воск, который долго мяли крепкие и теплые руки.

— Папа, — Димка, почувствовав, что обстановка изменилась, заговорил как можно мягче, — ты регулярно читаешь газеты, ты знаешь, что происходит в мире. Люди сблизились, отношения стали теплее и сердечнее, потому что они поняли, что в наше время быть разумным — самое разумное. И это, заметь, люди разных материков и континентов, с разными укладами жизни, философией и прочей ерундой, а мы, четверо самых близких на земле людей, не можем или не желаем понять друг друга. Это не кажется тебе странным?

Василий Никитович взял пилку и тупым ее концом долго рисовал на клеенке какие-то замысловатые фигурки животных. Он понимал, что сын выиграл, разбил его наголову, мало того, он сумел его убедить в своей правоте, но ему неудобно было в этом признаться, и он, стесняясь, боялся оторвать от стола взгляд: его всегда выдавали глаза — барометр настроении. По ним жена узнавала, не поссорился ли он с кем на работе, хорошо ли ему или плохо. «Так то жена, — подумал Василий Никитович, — а здесь сын, сопляк, мальчишка!..» — Что ты от меня хочешь? — спросил он глухо.

Димка приободрился:

— Ты только сейчас сказал: никогда не говори «мы», «нас», «вы». Говори «я». Мол, «я» — это самостоятельность. Так вот именно этого я и хочу.

Василий Никитович отчаянно запыхтел трубкой и, наконец оторвав взгляд от стола, с усмешкой посмотрел на Никиту:

— Крепкий паренек.

— Независимый, — подтвердил Никита.

— А ты что, Машенька, скажешь?

— Все разумно, — сказала жена, и лицо ее осветилось доброй, ласковой улыбкой.

— Черт с вами, — пробурчал Василий Никитович с напускной небрежностью. — Действуйте. Только перед тем как прыгать головой в омут, хотя бы посоветуйтесь, все-таки у меня опыта побольше и зла я вам не желаю.

— Спасибо, отец, — тихо сказал Димка. — Да! — Он вдруг спохватился и полез шарить по карманам. — Никита! Тебе… куда же я ее запихал? Вот она! Телеграмма.

Никита развернул бланк. На нем было всего лишь два слова: «Я согласна». В первый момент он ничего не понял, но когда прочитал обратный адрес, то чуть не задохнулся. Мир вздрогнул и начал бесшумно кружиться, и на какое-то мгновение Никита перенесся в далекий, за три с лишним тысячи километров, город, по улицам которого бродила девчонка в джинсах и кожаной куртке, ощутил запахи весны, вместо стула — любимую скамейку и теплые нежно-шершавые губы на своих губах. Чтобы не выдать волнения, он опустил под стол руки и до боли сжал пальцы в кулаки.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросила мать. — Тебя отзывают?

— Все в порядке, мама. — Никита обвел родителей радостно-отсутствующим взглядом и неожиданно бухнул: — Я женюсь.

Василий Никитович рывком выкинул из кресла свое массивное тело и, переваливаясь, как утка, зашлепал на веранду.

— Ты куда? — спросила Мария Васильевна.

— Табак, я забыл, где мой табак. — Из груди Василия Никитовича вырвался звук, похожий на бульканье закипающего чайника. — Я же ведь только сейчас просил: прежде чем в омут, со мной посоветуйтесь. А вы… плащи в грязь!.. Тоже мне рыцари двадцатого века. Хлюпики вы, а не рыцари! Вы хоть знаете, как нужно за женщиной ухаживать?

— А при чем тут я? — осторожно спросил Димка.

— Тебя никто не спрашивает! — рассвирепел отец. — Кто она?

— Девушка.

— Утешил. — Василий Никитович приложил руку к сердцу и в знак признательности слегка наклонил голову. — Ну, а остальное?

— Что тебя интересует?

— Все! — вспылил Василий Никитович. — Чем занимается, родители… Сколько ты с ней знаком?

— Год, — спокойно ответил Никита.

— Го-од, — с недоверием протянул Василий Никитович. — Это уже срок.

— Зовут ее Татьяна, учится на четвертом курсе педагогического, отец — летчик, командир полка. Устраивает?

Василий Никитович наконец отыскал табак, набил трубку и, раскурив ее, уже доброжелательно спросил:

— Надеюсь, познакомишь?

— Обязательно, — сказал Никита. — Только я на ней все равно женюсь.

— Без родительского благословения? — побагровел Василий Никитович.

— Она тебе понравится, отец. И маме тоже.

Мария Васильевна подошла к сыну и нежно, как в детстве, взъерошила ему волосы.

— Она красивая?

Никита достал из бумажника фотографию. Василий Никитович быстро перехватил ее и, протерев очки, долго и пристально вглядывался в незнакомое ему лицо, пытаясь поймать, схватить то неуловимое, за что мы порой любим человека.

— Здорово, — сказал Димка.

— Что здорово? — Василий Никитович удивленно вскинул брови.

— Женатого брата иметь.

Василий Никитович перевел взгляд на Никиту и с легким недоумением в голосе спросил:

— Так ты что же… удираешь?

— Поеду, отец. А зимой вместе с ней прикачу. Можно?

— Буду рад. — Василий Никитович задумчиво подпер кулаком щеку. — Когда-то на Руси не любили жен, а жалели. Жа-ле-ли, — повторил он по слогам. — Мне нравится это слово. В нем — вся горькая участь русской женщины, женщины-матери, женщины-хозяйки. И в то же время в нем доброта, строгость, любовь, справедливость. Так вот, если вы уже решили жить вместе, то жалейте друг друга. Это было всегда необходимо, а в наш век особенно.

На следующий день Никита улетел.

ГЛАВА XIII

Он позвонил вечером. Сказал:

— Здравствуй! Ты слышишь меня?

— Слышу. А что случилось?

— Ничего особенного. Пойдем в кино?

— Нет, с тобой определенно что-то стряслось, — подумав, сказала она. — То ли голос изменился, то ли… Да, у тебя голос счастливого человека. — Она угадала. Он действительно был счастлив. В этот день он впервые получил пятерку за высший пилотаж.

— Так я буду ждать тебя.

— Где?

— На нашей скамейке.

— Но у вас же сегодня нет увольнений.

— Я в наряде, — сказал он. — Мне в двенадцать заступать.

— Хорошо, — согласилась она и улыбнулась. Она-то уж прекрасно знала, что если человек в наряде, то в город ему удирать тем более не следует.

И она пошла. Он нетерпеливо кружил вокруг скамейки и, когда увидел ее, шагнул навстречу и обнял. И это было так неожиданно, что она не отстранилась.

— Ты опоздала, — сказал он и сравнил ожидание с затяжным прыжком.

— Тебе было страшно, что я не приду?

— Да.

Она облокотилась спиной о дерево, и он поцеловал ее. И она долго не отпускала его губ, чувствуя, что ему не хватает дыхания. Наконец он освободился и, продолжая обнимать ее, не открывая глаз, сказал:

— Хорошо, что я встретил тебя.

— А я — тебя, — сказала она. — Когда ты ко мне подошел, первый раз, с Аликом, помнишь?

— Помню.

— У меня ноги подкосились. А потом… — Она замолчала, уткнувшись ему в грудь.

Она была привлекательна, знала об этом, как знала и то, что нравится большинству своих знакомых. Мальчишки бегали за ней еще в школе. Она дружила со всеми, не выделяя никого. За ней ухаживали в институте. Но и здесь она не смогла отдать никому предпочтения. Самая близкая подруга, Ирина, шутила по этому поводу: «Прозеваешь ты свои алые паруса». Но она только улыбалась в ответ, иронично и насмешливо, и по-прежнему решительно отвергала любые притязания своих назойливых поклонников. И вдруг появился он и сразу же привлек ее внимание. В его взгляде чувствовались сосредоточенность и одновременно детская безмятежность, когда он улыбался, в мягком, с едва заметным волжским выговором голосе — дружеское расположение, в манере держаться — твердость и сила, самообладание и выдержка — качества, которые она прежде всего ценила в мужчине. И они не выпирали, как доски из рассохшейся бочки, а были составной частью его страстной, неудержимой натуры. И она потянулась к нему, радостно и доверчиво.

— У меня такое ощущение, что я знаю тебя давным-давно, — сказал он, — еще до рождения.

Она еще крепче прижалась к нему и, помолчав, спросила:

— А почему ты ни разу не сказал, что я… нравлюсь тебе?

— А ты разве не чувствуешь этого? — И он снова нагнулся, чтобы поцеловать ее, и она снова не отстранилась…

Татьяна присела на скамейку и задумалась, зло покусывая губы. Да, все так и было, и она любит его и ни о чем не жалеет. Иначе не пошла бы вчера на почту и не дала бы телеграмму: «Согласна». Коротко и решительно. Она всегда поступала решительно, ни с кем не советуясь и не обсуждая своих намерений и планов. К этому ее приучили обстоятельства: родители жили далеко, а тетушка из-за своего длинного языка к откровенности не располагала. По сейчас, она находилась на распутье, испытывая неодолимую потребность с кем-то поговорить и высказать свои сомнения. Еще два года назад отец сказал ей: «Пока не кончишь институт, о замужестве и думать не смей!»

«Что же делать? — Татьяна надулась и стала похожа на несправедливо обиженную девочку, которой не разрешили дружить во дворе с мальчишками, потому что они задиры и бяки. — Замуж, будем считать, я вышла, — продолжала рассуждать она. — Значит, уже поступила вопреки его желанию, значит, уже конфликт. А если не вышла, то надо просить разрешения… Это глупо. И унизительно. Замкнутый круг какой-то, лабиринт!..» Татьяна раздраженно повела носом.

Мимо в летной кожаной куртке прошел симпатичный старший лейтенант. Скосил глаза и с интересом посмотрел на ее округлые коленки. Татьяна смутилась и незаметно потянула юбку. Лейтенант остановился.

— Я сегодня замуж вышла, — выпалила Татьяна, пытаясь предотвратить знакомство.

Лейтенант поперхнулся и полез в клумбу, где на тонких высоких стеблях тихо покачивались разноцветные шапки георгинов.

— Поздравляю. — Он вручил ей несколько тугих белых бутонов, щелкнул каблуками и, повернувшись, носом к носу столкнулся с пунцовым от гнева и до отвращения вежливым блюстителем порядка.

— Вы нарушили…

— Штраф?

Милиционер побагровел еще больше.

— Штраф. Десять рублей.

— Ужаса материального порядка не существует, — сказал лейтенант, расплачиваясь.

— Все зависит от зарплаты. — Милиционер выписал квитанцию, козырнул и с достоинством удалился.

Татьяна прыснула в кулак и подумала, что будь Никита на месте лейтенанта, он поступил бы точно так же. И точно так же, порывисто, не задумываясь о последствиях, он поступит, получив ее телеграмму. А если так, то он уже в пути. И она сейчас пойдет домой, купит его любимые пельмени, пина и будет ждать звонка в дверь. И она до того уверовала в свое предположение, что даже взглянула на часы — не опоздает ли?

— Вы сделали меня соучастницей преступления, — сказала Таня, — но я вам благодарна, я кое-что поняла.

— Что именно?

— Вы не раскаиваетесь в содеянном? — Раскаиваются только грешники.

— Спасибо за цветы, — сказала Татьяна, загадочно улыбнувшись. — Она легко встала и, перепрыгивая через лужицы, побежала к выходу из парка.

Лейтенант посмотрел ей вслед, рассмеялся неизвестно чему и зашагал по своим делам.

Она встретила его долгим и изумленным взглядом. Затем отступила к стене, сложила на груди руки и, певуче растягивая слова, проговорила:

— Ну и скор же ты, Никитушка. Прямо как в сказке. Позвала на помощь сестричка Аленушка, и Никитушка тут как тут, на удалом коне и копьем размахивает.

Его имя она произнесла так ласково, нежно и просто, что Никита смутился. Никитушкой его называла только мать. И как давно это было!..

— Реактивная авиация, — пробормотал Никита. — Вот и вся сказка.

— Хорошая сказка. — Голос у Татьяны был мягкий и доверчивый, а по лицу медленно растекалась улыбка, участливая и добрая. — Что богатырь прикажет, — продолжая играть, спросила она, — чаю или кофе, или, может быть, он желает с дороги принять ванну?

И тогда Никита совсем близко увидел ее глаза, удивленные и загадочные. Они светились ярко, как две звезды, и он, не выдержав, потянулся к ним. Татьяна быстро отстранилась. Никита уперся в стенку, и в памяти мгновенно всплыл Слава, которому он однажды признался, что безнадежно влюблен. Славка добродушно рассмеялся и сказал:

«Безнадежность, старик, это еще не конец. Это значит, что тебе предстоит дальняя дорога. И по всему пути будут разбросаны звезды. Но ты ориентируйся только на одну, как пел Бернес, самую далекую, самую желанную. — И уже серьезно добавил: — Но путь этот — бесконечность».

«Утешил», — подумал тогда Никита. «Не ищи легких дорог, старик». Славка, конечно, шутил.

Но сейчас, ощутив под руками шершавую поверхность стены, Никита подумал, что доля истины в его монологе все-таки была. Он непроизвольно подтянул галстук и застегнул пиджак на все пуговицы.

— В сказках не так встречают, — сказал он печально.

— Ой ли! — Татьяна резким движением приблизилась к нему и, расстегнув пиджак, отпустила галстук. — Летный состав всегда был несколько небрежен в ношении одежды.

Никита вдруг ощутил у себя на шее ее теплые руки, волосы, пахнущие разнотравьем, круглую ямочку у ключицы и сухие, горькие, как полынь, требовательные губы…

А потом она долго плакала. Никита сидел рядом, подавленный и растерянный, не зная, как ее утешить.

— Ну, что с тобой? — наконец, не выдержав, с упреком спросил он.

— Дурак! — Татьяна рывком поднялась и стремглав выбежала на кухню.

Никита удрученно вздохнул и полез в карман за сигаретами. «Любовь — это когда выскакиваешь за звук, — как-то сказал Алик. — Тишина и ни черта непонятно». Никита подошел к окну и толчком раскрыл его. В лицо ударило теплое августовское солнце, пахнуло жаром нагретого за день камня, железа и бензина. Из парка доносился неугомонный ребячий визг и сердитые окрики бабушек. Никита подумал, что и у него когда-нибудь будет карапуз, и назовет он его Василий, и появится на земле новый человек — Василий Никитович Мазур. «Забавно». Никита хмыкнул и, услышав за спиной шаги, обернулся. У стола с подносом в руках стояла улыбающаяся Татьяна.

— Прошу, — сказала она. — Вот тебе чай, варенье, яичница. Что еще прикажешь?

— Спасибо. — Никита взял ее за плечи. — Чего ты плакала?

— От счастья, — просто сказала Татьяна и, выскользнув из его рук, села на стул, жестом приказав садиться ему напротив.

— Ну, а все-таки?

Татьяна смерила его насмешливым взглядом и мягко проговорила:

— Вы, мужчины, можете испытывать самолеты, вопить сквозь льды караваны судов, зимовать в Арктике, но понять женщину, увы, вам, к сожалению, не дано.

— А объяснить не можешь? Я ведь не законченный дурак… Вдруг пойму. — Никита прикусил нижнюю губу и кротко улыбнулся.

Татьяна пригорюнилась, уперла в щеку ладонь.

— К хорошей музыке нужны соответствующие слова. А я, к сожалению, не поэтесса.

— А ты в прозе.

— Для такого чувства и проза должна быть талантливой, иначе… Помнишь: «Песню испортил…»

— Если мотор начинает барахлить, я на слух могу узнать, в чем дело.

— Боже мой! — Татьяна обеими руками схватилась за голову. — Ты такой же зануда, как отец. Для него сердце — двигатель, который он измеряет в лошадиных силах. Ну разве можно жить с таким человеком?!

— Можно, — сказал Никита, налегая на яичницу. — Даже нужно. У тебя есть паспорт?

— Уже три года. — Татьяна недоуменно вскинула брови. — Его в шестнадцать лет выдают. А в чем, собственно, дело? Уж не собираешься ли ты меня в загс вести?

— А ты… ты что, против? — заикаясь, спросил Никита.

Татьяна сразу как-то посерьезнела, сжалась и, подперев подбородок кулаком, задумчиво посмотрела в окно. Лоб ее пересекла извилистая морщинка, и она смешно зашмыгала носом.

— Ты слышишь меня? — снова спросил Никита.

— Слышу, — наконец отозвалась Татьяна. — А как ты представляешь нашу с тобой совместную жизнь?

Этот каверзный житейский вопрос мгновенно выбил Никиту из колеи. Так вылетает на вираже за бортик ледяной дорожки мотоциклист, слишком глубоко положивший машину набок.

— Как совместную, — невесело пошутил Никита. — А у тебя есть другие предложения?

— Подождать.

— Подождать?.. Мне три года еще барабанить, а тебе — два.

— Два года не срок, — сказала Татьяна, заплетая бахрому скатерти в косички.

— А пока?

— Мы будем видеться с тобой по субботам и воскресеньям.

— Перспектива. — Никита нахмурился, встал и тяжело заходил по комнате. — Я не понимаю, почему ты не хочешь принимать все так, как оно приходит?

— Кто-то сказал, — Татьяна на секунду оставила скатерть в покое, — если человек преодолевает трудности, это хорошо. Но если он их сам себе создает, то он просто-напросто дурак.

Никита резко остановился:

— Это ко мне относится?

— К нам обоим, — тихо сказала Таня. — И перестань злиться. Я никогда не была ханжой и не буду. Считай, что я твоя жена.

На душе у Никиты стало тревожно и хорошо. Как перед стартом, когда по рации слышишь спокойный и уравновешенный голос руководителя полетов: «Взлет разрешаю».

Он спросил:

— И будет свадьба?

— Студенческая.

— Почему?

— Пока мы официально не зарегистрировались, это наше с тобой личное дело. Родители узнают в свое время.

— Мои в курсе. В гости ждут.

— Съездим, — кивнула Татьяна. — Следующим летом.

— Хорошо, — сказал Никита. Теперь, когда все точки над i были расставлены, ему захотелось действовать. — У нас в распоряжении месяц.

— Для медового вполне достаточно. — Татьяна закрыла ладошками лицо и негромко рассмеялась. — Я все еще не верю… А ведь знала, знала!..

— Что знала? — спросил Никита, который думал уже о претворении возникших планов в жизнь.

— Что именно все так и будет. Как увидела тебя, так и поняла — судьба.

— Прекрасная у нас с тобой судьба! — Никита рухнул на колени и, обняв Татьянины ноги, прижался к ним. — Как тебе идея? Мотоцикл у нас есть, палатку возьмем у Гаврилы — и на необитаемый остров.

Татьяна, соглашаясь, кивнула и взъерошила ему волосы.

— Когда мы едем?

— Завтра утром. Свадьба длиною в месяц!..

ГЛАВА XIV

Нет, тысячу раз был прав Баранов, когда говорил: «Не задирайте нос, рано! Чтобы именоваться летным составом, надо ой-ей-ей сколько еще работать. Не буду спорить, «Як» — машина прекрасная, маневренная, легка в управлении, выходит из штопора, стоит лишь бросить ручку, но она с винтом, желуди, с винтом! А «МиГ» — реактивный самолет, он имеет свои особенности, загадки и секреты, и, чтобы раскрыть их, необходимы прочные, глубокие теоретические знания. И практика. Практики будет предостаточно, а вот знания… Здесь все зависит от вас. Постарайтесь сами покрепче уложить их в свои черепные коробки. Надеюсь, они вмещают не только танцы и девчонок…»

Тогда до ребят не дошел совет старшего товарища — были они молоды, самонадеянны и слишком опьянены радостью первых самостоятельных и, в общем-то, успешных полетов.

— Ничего, — сказал Алик, — если на «Яках» ездили, то и к этим лошадкам седла подберем.

И здорово ошибся. Да и не только он один.

Что «МиГ» не чета «Яку», Никита понял в первом же полете. Он не очень волновался: ежедневные тренировки на тренажере и хорошая теоретическая подготовка — аэродинамику и теорию реактивного двигателя Никита сдал на «отлично» — сделали свое дело. Машина была давно изучена, и все в ней, вплоть до последнего тумблерчика, известно. И все-таки, когда Баранов, сидевший во второй кабине, спросил: «Готов?» — он на секунду растерялся. «Опять яичницу устроит», — мелькнула мысль. Баранов быстро один за другим включил все тумблеры и краны. Заурчал стартер, и турбина, раскручиваясь, заложила уши высоким и пронзительным визгом. Стрелки приборов ожили и поползли вправо — двигатель запустился.

— Поехали? — спросил Баранов и, не дожидаясь ответа, лениво выбросил вверх согнутую в локте правую руку. Ашир Аширович убрал колодки. Финишер дал знак выруливать. Баранов прибавил оборотов, но машина и не думала трогаться с места.

— Норовистая кобылка, — сказал Баранов, увеличивая обороты.

Самолет еще некоторое время постоял, словно в раздумье, а затем резко рванулся вперед.

— Ты понял, почему она взбрыкнула? — спросил Баранов, когда они вырулили на старт.

— Да, — мгновенно сообразил Никита. — Время нужно учитывать, необходимое для раскрутки турбины.

— Молодец! — похвалил Баранов. Он переключил связь и запросил разрешение на взлет.

Машина мелко подрагивала, и по этой дрожи, нервной, нетерпеливой, пульсирующей, как кровь скакуна перед заездом, Никита вдруг понял, с какой сумасшедшей скоростью помчится по бетонке этот дьявол, как только инструктор отпустит тормоза.

— Сто пятый, я — «Горизонт»… взлет разрешаю. Разбег продолжался до непривычного долго. Никита глянул на приборную доску: «Никаких отклонений. Скорость — сто восемьдесят…» В этот момент Баранов взял ручку на себя. «Приподнял носовое колесо, — зафиксировал Никита. — Отрыв…» С глухим стуком встали в гнезда шасси, приняли соответствующее положение закрылки. «МиГ» взбычился и, задрав нос, свечой устремился вверх. Никиту вдавило в спинку сиденья, но он, не замечая ни боли в пояснице, ни перегрузки, с удивлением взирал на вращающуюся стрелку высотомера: «Три тысячи, четыре, пять, шесть! Шесть тысяч метров, а они в воздухе считанные минуты».

— Ты понял, чем отличается теория от практики? — словно угадав мысли своего ученика, спросил Баранов.

— Потрясениями, — улыбнулся Никита. Его и впрямь поразила эта фантастическая скороподъемность. И тишина — рев двигателя оставался где-то позади.

— Это хорошо, что ты еще не разучился удивляться, — заметил Баранов. И неожиданно: — Ты и театр любишь ходить?

— Очень, признался Никита.

— Сейчас и тебе покажу декорации к спектаклю «Твой звездный час» в постановке инструктора летной подготовки Виктора Баранова.

«Поехал, колесо несмазанное», — беззлобно чертыхнулся Никита. Что Баранов любитель поговорить, знали все и ценили в нем это качество. О трагическом он рассказывал с юмором, действительно смешные случаи выдавал на полном серьезе. Но шутить и смеяться он любил не только на земле, но и в воздухе, где надо было работать. Причем если в кругу друзей он делал это ненавязчиво, к слову, то на высоте он мог разглагольствовать о чем угодно. Интересовался, какой длины у жирафа шея, сколько весит слон, какого цвета глаза у любимой девушки курсанта. Это было странно и непонятно. Тем более, что за любую оплошность и ошибку в пилотировании Баранов устраивал своему размагниченному подопечному такой немыслимый разнос, что последнему от тоски и стыда хотелось сквозь землю провалиться. Но мало кто понимал, что таким своеобразным способом Баранов вырабатывал в своих учениках внимание, сосредоточенность, чувство ответственности за себя, полет и машину. После нескольких уроков курсант наконец начинал соображать, что от него требуется, и все разговорчики своего инструктора старался пропускать мимо ушей. Баранов, видя, что добился своего, тоже замолкал и после этого вступал в разговор уже только по делу.

…Стрелка высотомера продолжала стремительно вращаться. Пятнадцать тысяч, шестнадцать, семнадцать… девятнадцать. Неожиданно Никита почувствовал смутное беспокойство. Оно росло и ширилось, и он, не понимая, откуда идет опасность, с тревогой посматривал по сторонам, пытаясь уловить суть происходящего. Сперва услышал: изменился звук, но не работы двигателя, а рассекаемого потока. Поток стал плотнее и гуще и больше не срывался с крыльев, создавая завихрения, а обтекал их, облизывал широким и мягким собачьим языком. Истребитель теперь не летел, а пожирал километры, и в этом жестком и неумолимом движении вперед было что-то дикое и сверхъестественное. Затем увидел: синева близкого, почти осязаемого неба стала густеть, наливаясь холодом бледно-фиолетовой краски, и она, постепенно темнея, медленно и неотвратимо расползалась по всему горизонту. Никита поежился. Ему показалось, что небо поглощает, засасывает машину, как зыбучие пески неосторожного зверя, еще минута — и все будет кончено, он растворится в этой чужеродной, мерцающей неясными всполохами, тягучей, как расплавленный вар, массе. И вдруг — что за наваждение? — на покрытых изморозью стеклах кабины заплясал месяц, тонкий, молодой, дерзко-радостный, и вокруг него, словно по мановению волшебной палочки, высыпали хрупкие шарики звезд. И сразу наступила ночь, обыкновенная земная, гоголевская, лунная ночь со звонким пением девчат и буйными играми расшалившихся парубков.

Никита восторженно замер. Ему казалось: пошевелись он, вымолви хоть слово — и вся эта сказочная ночь, разбойничий месяц, звезды в полдень сгинут, исчезнут, пропадут так же внезапно, как они пропадают после окончания сеанса в Планетарии.

— Ну и как? — спросил Баранов. — Гожусь я в постановщики?

— Да! — сказал потрясенный Никита. — Такого в театре не увидишь.

— Поехали. — Баранов отдал ручку. Небо опрокинулось, и «МиГ» легко и стремительно, словно санки с ледяной горки, покатил вниз.

На семи тысячах Баранов перевел машину в горизонтальный полет и, когда они вышли в зону, с присущим ему изяществом и виртуозностью проделал несколько пилотажных фигур. На развороте категорично бросил:

— Возьми управление. Полет по кругу.

Никита взялся за ручку и сразу почувствовал, какой силой и мощью обладает истребитель. Сильно и неуемно забилось сердце — наконец-то в его руках настоящая боевая машина. Он двинул ручку влево… Истребитель стремительно опрокинулся, и не успел Никита опомниться, как повис на привязных ремнях. «МиГ» перевернулся на «спину».

— У тебя что, руки чешутся? — заорал Баранов. — Кто тебя просил бочки крутить?

Никита смущенно молчал. Он так растерялся, что забыл вернуть машину в нормальное положение.

— Ты меня с макакой не перепутал? — спросил Баранов. — Это только они могут целыми днями вниз головой болтаться. — На столь развернутый комментарий по поводу действий своего ученика инструктор имел полное право.

Самолет обладал большим запасом высоты и времени, чтобы выкрутиться из любого, даже более чем неприятного положения, было предостаточно. Никита докрутил бочку до конца и вывел машину в горизонтальный полет.

— Неплохо, — проворчал Баранов. — Вот только с высотой у нас что-то неладно.

Никита глянул на приборную доску и глазам своим не поверил. Стрелка высотомера показывала шесть тысяч. «Это пока я кувыркался…» Никита потянул ручку на себя. «МиГ» взревел и послушно полез наверх. «Семь тысяч». Никита передохнул, но здесь оказалось, что слишком возросла скорость.

— Ты представляешь, какой у него радиус действия? — спросил Баранов. — И заруби себе на носу, штопор на этой кобыле запрещен. Это, правда, не значит, что она из него не выходит… Но это не «Як». Здесь требуется мастерство.

— Научимся, — процедил Никита, все более распаляясь и злясь: несмотря на все его старания, самолет продолжал переваливаться с крыла на крыло.

— Ты сперва по прямой научись летать, — сказал Баранов, — а то как шлюпка на волне — с боку на бок.

— Товарищ капитан! — Никита, сдержавшись, крепко, до боли, закусил нижнюю губу.

— Что? — простодушно спросил Баранов.

— У вас дети есть?

— Нет. А какое это, собственно, имеет отношение к твоим выкрутасам?

— Прямое. У вас нет элементарного чувства жалости.

— Жалости, значит, — сказал Баранов и вдруг заорал: — Чего ты в ручку вцепился, как утопающий за корягу? Мягче. И ноги расслабь.

Никита внял совету, качка сразу уменьшилась, и он, обливаясь потом, более или менее успешно завершил полет по кругу.

— Снижайся, — приказал Баранов, — и иди в точку первого разворота!

Никита, чуть накренив машину, глянул вниз. Земля, подернутая розовой дымкой, была неимоверно далека и казалась призрачной и необжитой. Поняв, что визуально не определиться, Никита вычислил курс и, стараясь быть предельно внимательным, начал снижение. Он уже раскусил эту машину и понял, что летать на ней, в общем-то, не намного трудней, чем на «Яке». Просто она более строга и требовательна к летчику. Здесь нужно мгновенно соображать и реагировать, иначе… А Баранов все продолжал разглагольствовать:

— Говорят, ты собираешься жениться. Любовь, конечно, сильное чувство и, наверное, прекрасное. Но не рано ли? Или она такая кинозвезда, что ты решил, что можешь упустить свою роль?

Никита не ответил. Раскрыл он рот, только завидя знаки поворотного пункта — золотистые купола чистой и опрятной церквушки, стоявшей на окраине небольшого села. «Надо как-нибудь сходить к ней, посмотреть, а то все с воздуха да с воздуха», — мелькнула мысль.

— В точке, — бросил Никита.

— Вижу. — Баранов взял управление на себя. — Интересно, сколько мне сейчас Черепков бочек выкинет?

— Уж будьте спокойны, — хмыкнул Никита, — за ним не заржавеет. Он так соскучился по крыльям, что на радостях может показать вам, как на этой телеге из штопора выскакивают.

На этот раз промолчал Баранов.

И все это было не так давно, на втором курсе. С тех пор Никита во многом разобрался и многому научился. Он довольно прилично освоил штурманское дело, маршрутные полеты, высший пилотаж. С особенным старанием и блеском он работал на вертикалях. Стараясь понять, на что еще способна эта машина, он выжимал из нее все, вплоть до максимальных режимов. Ему нравилось, свалившись в пике, слушать, как свистит, обтекая плоскости, воздух, как поет от напряжения дюраль, как, вибрируя консолями крыльев, бешено дрожит истребитель. От возникающих перегрузок хрустел позвоночник, ломило глазные яблоки, а лицевые мышцы растягивались так, что сквозь синеву кожи отчетливо проступал костяк черепа. Но это были мелочи, детали, как говорил Славка, к которым с каждым днем притираешься все плотнее и плотнее, главное, что машина жила, трубио ревя двигателем, заявляла о себе в полный голос, и Никита, чувствуя ее каждой клеткой своего тела, обалдев от бескрайности, высоты и синевы неба, тоже порой не выдерживал, и из груди его вырывался истошный, нечленораздельный победный вопль дикаря, сумевшего наконец-то одолеть своего противника. И понять в этот момент, чей голос счастливее, его, Никиты, или машины, понять было просто невозможно — оба звенели на самой высокой и торжественной ноте.

— Ты что там, с богом разговаривал? — спросил однажды Баранов, когда Никита приземлился.

— С чертом. — Никита смущенно закашлялся, вспомнив, что он забыл отключить связь.

— Так это ты орал или он?

— Он.

— Чего? — не унимался Баранов.

— Я его в сетку прицела поймал, он и взвыл.

— Человеческим голосом?

— Человеческим, — подтвердил Никита.

— Странно, — сказал Баранов. Он почесал в затылке и вдруг спросил: — Может, этого черта в конус посадить? Глядишь — и стрельба у тебя наладится.

Никита покраснел. Со стрельбой по конусу и по наземным целям из пушек дело у него шло действительно из рук вон плохо.

— Пока вы не научитесь стрелять, вы — пилоты, а не летчики, — бушевал Баранов. — Вам дали в руки боевые машины, вы должны не просто драться, вы должны освоить науку побеждать. А для этого необходимо прежде всего умение с любого расстояния и из любого, даже не выгодного для вас, положения метко вести огонь. От этого зависит все: победа, сохранность машины и ваша собственная жизнь. Жизнь!.. Вдумайтесь в это слово.

Никита часами крутился на тренажере, ловил в светящуюся звездочку оптического прицела бегущие вдоль излохмаченного пулями щита маленькие силуэты самолетиков и открывал огонь. Затем вместе с ребятами подолгу рассматривал пленки фотопулеметов, на которых так явственно запечатлевались допущенные им просчеты и ошибки, анализировал их и снова подымался в воздух. Наконец настал день, когда его пушечно-пулеметная очередь достигла цели — старенькая, пришедшая в полную негодность аэродромная полуторка, которую начальство списало и разрешило использовать как наземную мишень, разлетелась буквально на куски и, объятая пламенем, долго дымилась, разнося по степи запах гари, бензина и железа.

— Никита, ты войдешь в историю, — сказал тогда по этому поводу Алик.

— Это с какого боку? — заинтересовался Славка.

— Он уничтожил музейный экспонат, может быть последнюю реликвию тридцатых годов.

И все это было достигнуто знаниями, практикой, трудом до седьмого пота. Иногда казалось: баста! Обуздана своенравная машина. Но нет, на смену усвоенному являлось новое. Баранов преподносил подарки неожиданно, как бы между прочим. Левая бровь его насмешливо изгибалась, и он иронично вопрошал: «Ну как, попробуем?» Ребята пробовали и, конечно же, ломали зубы. А инструктор, схватившись за бока, гоготал:

— Желуди вы еще, недоспелые. Придется поработать…

Никита вошел в столовую и сразу же почувствовал, как жадно и цепко вонзились в него взгляды первокурсников. Да, для них он был асом, полубогом, на которого смотреть можно только с трепетом. В свое время именно так Никита взирал на Витьку Одинцова и его сверстников. «Интересно, куда занесла его нелегкая?» Никита часто вспоминал этого парня. Витьке повезло. Его не отчислили — дали возможность исправиться. Но строгий выговор с последним предупреждением он все-таки схлопотал. И Одинцов, к удивлению сокурсников, не подвел начальство. С отличием сдал госэкзамены, зачетные полеты и… женился на Ирке. И уехал. Внезапно, ни с кем не попрощавшись, не сказав, куда получил назначение.

Борщ был чуть теплый, и Никита, съев несколько ложек, принялся за второе.

— Ты чего такой хмурый? — спросил Миша Джибладзе.

— Мишаня, — моментально откликнулся Бойцов, прекрасно зная, что тот терпеть не может, когда его имя употребляют в уменьшительной степени.

Миша был отличным парнем, но все его действия и поступки вызывали у Сережки отрицательную реакцию. Миша был гостеприимен и щедр. Когда ему из дома приходила посылка с восточными яствами, он бросал ящик на середину стола и княжеским жестом просил всех угощаться. Сережка налетал первым, но при этом кричал, что это чистой воды подхалимаж и таким вот образом зарабатывается авторитет. Миша обожал женский пол и при любом удобном случае удирал на танцы. Сережка называл его соблазнителем и уверял ребят, что этот Дон-Жуан все равно женится на какой-нибудь грузинке из своего аула. Летное искусство Миша постигал с трудом, но с упорством одержимого. Сережка усматривал в этом упрямство маленькой лошадки с большими ушами, которую на Кавказе называют ослом, и утверждал, что летчиком старшина решил стать только для того, чтобы возродить честь и славу своего княжеского рода, который с годами пришел в полный упадок и вынужден искать счастья на стороне. Миша платил Сережке той же, если не звонче, монетой, но, к счастью, эта обоюдная антипатия из рамок, в общем-то, безобидных перебранок не выходила. Даже больше. Когда дело касалось вещей серьезных и кому-либо из них грозила неприятность, враги объединялись — вступала в действие курсантская взаимовыручка — и приходили друг другу на помощь.

— Мишаня, — повторил Сережка, ухмыляясь. — Встречаются два парня, естественно американского происхождения, и один другого спрашивает: «Тебе не холодно?» А тот: «А с чего это тебе стало жарко?»

Славка тихо улыбнулся и выжидающе посмотрел на Мишу.

— Не понял, — проворчал Джибладзе, с безразличным видом обсасывая мозговую косточку.

— Естественно, — сказал Сережка. — Ну, а может, ты знаешь, почему в некоторых южных странах жители разводят баранов?

— На экспорт, — пояснил Миша. — Лет двадцать назад у нас баранчик родился, ни жира, ни мяса, а в башке полторы извилины, ну и продали мы его в Москве на Центральном рынке. — Миша хлопнул себя по лбу и закатил под потолок глаза. — Как же его звали? Вспомнил! — вдруг обрадованно воскликнул он. — Сережей! Теперь он уже баран. Матерый. И говорят, что у него еще к тому же крылышки прорезались.

Сережка поднялся и под всеобщий хохот спросил: — Разрешите идти?

— А куда вы так торопитесь?

— Доложить капитану Баранову, что он не одиночка, что в воздухе появился еще один летающий баран.

— Не стоит. — Миша жестом усадил Сережку на место. — Зачем человека расстраивать?

— Правильно, — сказал Никита. — Тем более, что я это успел сделать и без твоей помощи.

Сережка озадаченно посмотрел на друга и, ничего не понимая, перевел взгляд на Коренева. Леня вытер салфеткой губы и спокойно проговорил:

— Чтобы вывести нашего капитана из равновесия, необходимо одно: доказать, что ты полная бездарность.

— Я это, кажется, сумел, — понурив голову, сообщил Никита.

— Каким же образом?

— Я заблудился.

— Где? — Славка от изумления даже есть перестал. — Ты же в зоне работал.

— В том-то и дело. — Никита обескураженно улыбнулся. — Шел чуть западнее аэродрома, в район первого разворота. Высота нижней кромки облаков двести — триста метров, видимость — полтора километра. Стал снижаться. Все как будто нормально. А внутри словно червяк сидит. И гложет, гложет… Что, думаю, за пироги? Наконец глянул на секундомер, а он как вкопанный — забыл, растяпа, включить. Я и налево, и направо, весь извертелся, а церкви нема. Что делать? Разворачиваюсь и назад. Шпарю чуть ли не на бреющем, а внизу черт знает что, ни одного знакомого кустика. Лечу и от злости крою этого попа вместе с его церквухой на чем свет стоит. И вдруг недремлющее око вещает: «Всем, работающим в зоне и выполняющим маршрутные полеты, приказываю сесть». Положение хуже губернаторского. Снова разворачиваюсь и — выскакиваю прямо на аэродром. Только не в плоскость посадочной полосы, а поперек. Здесь я уже сообразил, что делать. Дунул прямо в точку четвертого разворота. Курс сто двадцать — и на посадку. Но отлегло, только когда второй привод прошел и полосу увидел.

— Как комментировал твои действия Трубадур? — спросил Слава.

— Он сказал, что еще в жизни не видел, чтобы самолет на посадку поперек полосы заходил.

— А ты?

— Что я? — развел руками Никита. — Врать не стал.

Говорю, забыл включить секундомер.

— А он?

— Штаны, говорит, по утрам не забывай надевать. И пошел. И такая была у него при этом кислая физиономия… у меня даже аппетит пропал.

— Не горюй, — успокоил приятеля Славка, — ошибка ошибке рознь.

— Это просто провал, — поддакнул Сережка.

— Какой провал? — нахмурился Никита.

— Один тип приходит к врачу и говорит: «Доктор, у меня провалы в памяти». — «Садитесь, — предложил доктор, — отпущу клиента, займусь вами». Выходит через пять минут и спрашивает: «Так вы говорите, провалы?» А тот: «Какие провалы?!»

Никита невесело рассмеялся.

— Факт есть факт, и никуда от него не денешься.

Завтра — пятница?

— Черная, — усмехнулся Сережка.

— Новый анекдот?

— Нет. На этот раз суровая действительность. — Сережка выразительно щелкнул пальцами и торжественно провозгласил: — Черепкову исполняется двадцать лет.

Никита заерзал и растерянно пробормотал:

— Черт побери, действительна черная.

— И ты такого же мнения? — удивился Сережка.

— Он в штопор свалился. Сережка выкатил глаза и икнул.

— И долго он выворачивался? — чужим, напряженным голосом спросил Ленька.

— Витков шесть намотал.

Ребята облегченно вздохнули. Славка дернул приятеля за рукав.

— Где он?

Никита пожал плечами.

— Я думал, здесь, я же после него прилетел. — И попал под горячую руку.

— Да нет, основной удар Алик на себя принял. Баранов аж посинел от злости. «Грубейшая ошибка! — кричит. — Тебе что, жить надоело?»

— А Алик?

— А что Алик? В ноги и не своим голосом: «Нечаянно, товарищ капитан! Извините!»

— Простил?

— Да. Сменил гнев на милость. Влепил двойку и послал мозги чистить.

— Он сильно расстроился?

— По-моему, не очень, — неуверенно сказал Никита. — Что показалось мне довольно странным.

— Он вообще со странностями, — усмехнувшись, заявил Леня. — Но день его рождения мы все-таки отметим.

— Каким образом?

— Коллективным посещением театра. — Леня вытащил из кармана билеты. — Партер, десятый ряд, середина. «Человек со стороны».

— С какой стороны? — не понял Джибладзе.

— С противоположной, — язвительно заметил Сережка. — Ты бы хоть афиши читал.

— А в антракте, — продолжал Леня, — каждый из вас преподнесет ему пачку сливочного пломбира.

— Пять штук? — удивился Славка. — Объестся.

— Шесть, — поправил его Никита. — Я иду с Татьяной.

— Это мы учли. — Леня оторвал ему два билета, а третий протянул Мише: — Держи, князь.

— У меня свидание, — озадаченно проговорил Миша.

— Отменяется! — Сережка хлопнул по столу ладонью. — Общение с искусством развивает интеллект. О чем ты говоришь с девушками?

— Так я и знал. Молчишь и лезешь куда не следует. Это примитивно, князь. Это уровень… — Не договорив, Сережка бросился наутек: выведенный из терпения Джибладзе схватил половник.

В театре Алик от мороженого отказался, но после окончания спектакля пригласил всех в кафе, где с королевской небрежностью заказал бутылку шампанского и двадцать пломбиров.

— Двадцать? — переспросила официантка, удивленная, должно быть, несоответствием порций и количества присутствующих за столом клиентов.

— Двадцать, — сказал Алик. — Мне двадцать лет. Шампанское прошу со льдом, а мороженое из холодильника. В общем, как это делается в Одессе.

— Ты прекрасен, Алик, — лукаво проговорила Татьяна, — на твоих деяниях — печать гениальности.

— Именно так думала и моя мама, когда я с большим трудом выбрался на свет. Это было ее единственным утешением.

— Ты оправдал ее надежды?

— Судя по телеграмме, которую я получил сегодня утром, — нет. Она в полной уверенности, что у меня склероз.

— Почему?

— Пишет: сынок, не забывай выдергивать кольцо, когда прыгаешь с парашютом.

Сережка от смеха долго не мог выговорить ни слова. Затем открыл шампанское и, наполнив бокалы, спросил:

— Кто тамада?

Все дружно указали на Джибладзе. Миша не стал возражать. Он призвал ребят к порядку и, когда за столом воцарилась тишина, сказал:

— Говорят: двадцать лет ума нет — не будет, тридцать лет жены нет — не будет, сорок лет денег нет — не будет. Я предлагаю выпить за завтрашний день. Пусть он возвратит Алику то, что отнял у него при рождении — мудрость. Мудрость — это здоровье, удача, победа. За твое здоровье, Алик!

— Приятная жидкость, — сказал Слава, опорожнив бокал. — Князь, а как насчет жены?

— Через десять лет зайди — познакомлю, — добродушно проворчал Алик, принимаясь за вторую порцию мороженого.

— А ты, я смотрю, уже всё прикинул, разметил, по полочкам разложил, а на вид…

— У него дисгармония, — сказал Леня. — Внешность не соответствует содержимому.

— А у меня? — спросил Миша.

— Полностью, — поспешно заверил его Сережка. — И потому ты скучен, как… главный герой пьесы, которую мы только что смотрели.

— Начальник цеха — мужик деловой, — вмешался Никита. — Он знает, чего хочет, и добивается этого. Именно таким, по-моему, и должен быть руководитель.

— А конфликт, почему же тогда у него конфликт с коллективом? — спросил Слава. — Монолитным рабочим коллективом?

— Душа должна быть, — сказал Алик, — а не шестеренка от коленчатого вала.

— Душа здесь ни при чем, важен подход к делу. Он строг, и принципиален, и требователен. Его формула: тебе платят, и ты плати, честно и добросовестно, без обмана, чтобы обмен ценностями был равнозначным.

— А тебя не покоробило, что он сам себе положил оклад, вытребовал, и притом не малый? — спросил Слава.

— Нет, — ответил за Никиту Леня. — Он знает себе цену.

— И производство, — добавил Никита. — Он за ритмичность, точно выверенный план, деловые отношения. А на заводе: очковтирательство, приписка, работа на износ. Отсюда и конфликт.

— И все-таки он сухарь, — сказал Алик. — От такого жена через месяц удерет.

— Не думаю, — проговорила Таня. — Женщина ценит в мужчине характер и… деловые качества.

— Внимание, — возразил Черепков, — и все прочее, чтобы как сыр в масле каталась.

Татьяна посмотрела на Алика с выражением сокрушительной иронии:

— Мы говорим с тобой о разных женщинах.

— Ну, хорошо, — сдался Черепков. — А мужчина, что он ищет в женщине?

— Друга, — сказал Леня. — Князь, ты согласен?

— Женщина должна рожать джигитов, — жестко проговорил Джибладзе.

Сережка расхохотался, хотел было закатить по этому поводу целую речь, но его остановил Слава. Он сунул Бойцову в рот пробку от шампанского и выразительно постучал по циферблату часов.

— Закругляйтесь, время.

— Ого! — воскликнул Никита, удивленно взирая на друга. — Тебя наконец-то приучили к дисциплине.

— Если зайца долго бить, он станет спички зажигать, — сказал Леня, вежливой улыбкой отблагодарив официантку.

…Алик долго лежал с закрытыми глазами, а когда понял, что не заснуть, встал и, накинув на плечи шинель, вышел из палатки.

Ночь стояла глухая и сонная, и было тихо, так тихо, что иногда с реки долетал плеск играющей рыбы. Изредка выскальзывал из-за облаков бледный желток луны. На землю мгновенно падали уродливые тени неподвижных деревьев, палаток, аэродромных зданий, а на летном поле вспыхивали тусклым серебром короткохвостые тела истребителей. А затем снова наступала темень, налетал слабый ветерок, обдувая лицо ночной свежестью, и Алик зябко подергивал плечами. Из темноты неожиданно вынырнул Никита, хотел было незаметно проскользнуть в палатку, но, заметив приятеля, остановился.

— Ты чего не спишь?

— Думаю, — усмехнулся Алик. — У тебя нет спичек? Никита присел рядом с другом на лавочку и протянул ему коробок.

— О чем, если не секрет?

— Драка вышла… — Алик поморщился и презрительно сплюнул.

— Где?

— В трамвае. Влепил Серега одному подонку… и сам же в дерьме оказался. Вагоновожатая спрашивает: «Что произошло?» — а все молчат, словно в рот воды набрали. И такое меня зло взяло!.. Думаю: а стоило ли вмешиваться? Пусть бы отлупили эти два мерзавца весь вагон, всех этих тихоньких пассажирчиков… Ведь случись милиция — ни одного б свидетеля не оказалось, все б разбежались, как зайцы! Что это такое — трусость, подлость? Или жизнь по принципу «моя хата с краю»?

— А черт их знает. Помнишь в «Золотом теленке», когда Паниковского били?.. Та же история. Стоило Бендеру достать блокнотик и попросить записываться в свидетели, как толпа растаяла. Исчезла. Испарилась. Как будто ее и не было.

— Да-а… — Алик зло придавил каблуком окурок. — Но один меня особенно возмутил, плотный такой дядька, будь здоров еще, а сидит, газеткой прикрылся, будто ничего не видит и не слышит. И так мне захотелось ему меж рог закатать!

— Зачем?

— Из любопытства. Что делать, думаю, станет? Защищаться, орать, милицию звать? Наверное, сразу бы все законы, гад, вспомнил.

— Вспомнил.

— А я бы на месте милиции за таких бы и не заступался.

— Это их работа, обязанность.

— Обязанность, — недовольно проворчал Алик. — В каждом должен жить милиционер. В хорошем смысле, конечно, — быстро добавил он, очевидно смутясь неожиданности и парадоксальности пришедшей ему в голову мысли. — Тогда и порядок будет.

Никита негромко рассмеялся и хлопнул Алика по плечу.

— Князь пророком оказался: двадцатилетие возвратило тебе мудрость.

— Но не исправило двойку по пилотированию, — хмуро заметил Алик.

— Переживаешь?

— Капельку. — Алик поежился и замолчал. «Капельку» — любимое словечко Татьяны. «Хочешь чаю?» — «Капельку». «Волнуешься?» — «Капельку». А чашку всегда выпивает полную, экзамены сдает на «отлично». В понедельник у нее первый государственный, через неделю — второй, и тогда… Никита вздохнул.

— Ты о чем? — спросил Алик.

— Да так. Татьяна через неделю свою богадельню заканчивает.

— Это хорошо, — сказал Алик, — люблю, когда весело.

— Чего ж тут веселого?

— Свадьба. Или ты решил зажать? Не выйдет, — быстро, точно боясь возражений, затараторил Алик. — А денежный вопрос пусть тебя не волнует — ребята скинутся.

— Это кто же так решил? — обескураженно спросил Никита.

— Мы. — Алик хлопнул себя в грудь. — Николай Второй.

— Понятно, — сказал Никита. — Славкины небось все штучки?

— При чем тут Славка? — обиделся Алик. — Мы. — Затем взлохматил волосы и отвернулся. — К ней переедешь?

— Нет, — сказал Никита, уже давно решивший этот сложный для себя вопрос, — с вами останусь, до конца.

— Правильно. — Алик заметно повеселел. — А погодка-то выправляется. К утру чисто будет.

— Должно быть. — Никита достал сигарету и неожиданно сказал: — Алик, а я ведь тоже в зоне работал.

— Когда?

— Когда ты в штопор свалился.

— Ну и что? — насторожился Алик.

— Это была не ошибка…

— Видел, так и молчи, — угрюмо пробасил Алик.

— Я и молчу. Просто меня интересует, зачем? Ты же знал, что тебе за это будь здоров влепят?

— Знал. — Алик с силой провел ладонью по лицу и тряхнул головой. — Понимаешь, старик, я в этом году впервые побывал на могиле отца. Ну, в общем, приехал в городок, где он летал, — и на кладбище. Кладбище как кладбище, ничем от других не отличается. Кресты, перегородочки, цветочки… Таких в России тысячи. Иду я по дорожке и вдруг… Понимаешь, огромная такая ограда, плита мраморная и на ней черным по белому: «Погибшим в познании неизвестного». И все.

— Вместимая лаконичность, — заметил Никита.

— Вместимая, — со вздохом согласился Алик. — А когда приехал домой, то отыскал дневники отца, — он в этом отношении мужик был аккуратный, все записывал, — и прочитал, что он разбился, испытывая самолет на штопор. С этой минуты засела во мне эта мысль, как гвоздь в доске. Надо, думаю, попробовать, что это за крокодил. Вот и попробовал…

Никита промолчал. Он не знал, что ответить. С одной стороны, Баранов был совершенно прав, что учинил Черепкову сокрушительный разнос — нельзя заниматься самодеятельностью и учиться летать, руководствуясь столь революционными методами, но с другой… Алик все-таки заслуживал уважения: никто по догадывался, ради чего он совершал свои нелепые подвиги и каких усилий и неимоверного напряжения ему стоила эта, на первый взгляд, показная картинность перспективного летчика.

ГЛАВА XV

Ребята отрабатывали слетанность — один из самых сложных элементов современного воздушного боя.

— Без надежного прикрытия вы — ноль, абсолютный, из вас вытряхнут содержимое, прежде чем вы успеете вспомнить, как зовут маму, — ежедневно твердил Баранов. — Ведомый — это предельная внимательность, точный расчет, маневр, осторожность и хитрость зверя, готовность в любую секунду бросить машину наперехват врага и огнем своих пулеметов прикрыть товарища. Понятно?

— Понятно, — как обычно, за всех гаркал Алик, не сводя с инструктора своих безмятежных, чистых, как у грудного младенца, глаз.

— Поразительно! — восклицал Баранов. — Как можно при такой понятливости сорваться в штопор с обыкновенного разворота. Непостижимо!

Он до сих пор не мог поверить в случайность произошедшего и каждый раз, когда Черепков отправлялся в полет, участливо вопрошал: «Противоштопорные парашюты не захватишь?» На что Сережка Бойцов с удивленным видом замечал: «Зачем? У него же уши…»

Никита вылетел в паре с Бойцовым. Сережка, который до этого летал только ведомым, на этот раз шел ведущим, и Никита понимал, что друг сейчас из шкуры вылезет, чтобы доказать, на что он способен, и приготовился к любым, самым неожиданным сюрпризам.

Сережка с ходу заложил крутой вираж и, как только вошел в зону, свечой полез вверх. Никита не отставал. Стрелка высотомера быстро описывала круг за кругом. Четыре тысячи, пять, шесть… «Так он долго не выдержит», — подумал Никита. И оказался прав. Из сопла впереди идущего самолета вырвался огненный, докрасна раскаленный шар — Бойцов включил форсаж. Никита последовал его примеру и, догнав приятеля, сел ему на хвост. Сережка перешел в горизонтальный полет, змейкой скользнул в сторону и вдруг резко сбросил обороты, подзавис, надеясь, что Мазур с ходу проскочит мимо. Но Никита был начеку. Его «МиГ» сразу же ощетинился тормозными щитками и мгновенно погасил скорость. Сережка, словно загнанный зверь, метнулся вправо и вниз. Никита за ним. Теперь он старался не слепо следовать за машиной ведущего, а пытался предугадать каждый его последующий маневр. «Разворот, полупетля, крутой вираж вправо…»

Сережка начал нервничать. Он продемонстрировал все свое искусство: крутил медленные и быстрые бочки, боевые развороты, восьмерки, падал листом, но ведомый словно прилип к его хвосту, и оторваться от него не было никакой возможности.

— А с тобой дело иметь можно, — пробормотал наконец Сережка, напряженно думая, каким же все-таки способом ему лучше удрать от приятеля.

— Я весь мокрый, — признался Никита. Он догнал Сережку и помахал ему крылышками. — Лихо летаешь, но на вертикалях ты слабоват, на вертикалях, старик, тебе от меня и подавно не удрать.

Сережка промолчал. Никита не выдержал и громко рассмеялся.

Смех Никиты, видимо, задел Сережку за живое. Он понял, что так просто ему не уйти, и решился на крайний шаг — маневр, чреватый опасностью, рискованный, но рассчитанный и выверенный им до последнего сантиметра. И этот маневр не был жестом отчаяния, бессилия, легкомысленности, нет, он готовился к нему долго и упорно и сейчас видел в нем единственный выход из положения, победу, к которой он так стремился, и поражение противника.

Сережка рванул ручку на себя и, описав полупетлю, в каком-то нелепо искривленном пике со свистом понесся к земле. Никита, не ожидавший от друга такой прыти, чуть запоздал с маневром и, когда его машина устремилась вниз, «МиГ» Сережки сверкал в лучах восходящего солнца еле заметной точкой.

— Не уйдешь! — возбужденно крикнул Никита.

Его охватила страстная жажда боя, и вся воля и мысли сконцентрировались только на одном: не упустить, поймать в перекрестие прицела удирающий «вражеский» самолет. До земли оставалось не более шестисот метров.

Сережка, выйдя из пике, рванул свой истребитель в крутой разворот и на бреющем ушел влево. Никита понимал: промедли он хоть секунду — и ищи ветра в поле. Он включил форсаж и вдруг услышал:

— Сто пятый, я — «Горизонт»…

«Сто пятый» был позывной Бойцова, но что хотели ему сообщить с земли, Никита так и не понял, ибо в то же мгновение другая мысль, от которой мороз прошел по коже, вытеснила и отодвинула все происходящее на второй план и заставила лихорадочно искать выход из создавшегося положения. Сережка пролетел под высоковольткой, и Никита, который шел следом, ничего в данный момент, кроме этого прямоугольника, ограниченного двумя столбами и тонкой нитью проводов, сквозь которые ему предстояло проскочить, как через игольное ушко, не видел.

Командир эскадрильи подполковник Малышев возвращался на машине в штаб, как вдруг его острые глаза летчика заметили два пикирующих на дорогу истребителя.

— Подожди, — остановил он шофера.

Шофер затормозил. Малышев вылез из машины и, прикрыв ладонью глаза от солнца, бросил взгляд на увеличивающиеся с каждой секундой в размерах серебристые точки. Истребители, выйдя из пикирования, на бреющем пошли вдоль дороги.

— Стой! — не выдержав, заорал подполковник. — Провода!

Но было поздно. Первый «МиГ», полоснув по траве раскаленной струей выхлопных газов, со свистом промчался под высоковольткой и чертом ушел от земли, крутанув на наборе три великолепные бочки. Еще секунда — и он исчез. За ним — второй. Подполковник, сдвинув на затылок фуражку, с восхищением смотрел им вслед.

— Лихо! — сказал шофер.

— Лихо, — подтвердил Малышев. Вдруг его и без того тонкие губы решительно сжались, и он зверем метнулся в машину: — Гони!

— Куда? — растерянно спросил шофер.

— На аэродром!

…Никита зарулил на стоянку и только здесь в полной мере осознал, что они натворили: «Вышли из зоны — раз, под проводами — два и… Впрочем, и этого вполне достаточно… А у Татьяны сегодня последний экзамен… Ха-а-роший подарочек! Хоть на елку вешай!..» Он почувствовал неимоверную усталость, соль пота и горький привкус крови на прикушенных, словно чужих от напряжения губах.

Ашир Аширович быстро засунул под колеса колодки и, когда Никита спрыгнул на землю, привычно и знакомо цокнул языком.

— Цирк устроили?

— Цирк, — подтвердил Никита, метнув на Сережку злой, беспокойный взгляд. Тот, сидя на лавочке, дымил сигаретой. Ребята, окружившие его полукругом, молчали.

Заливался лишь жизнерадостный Леха Безуглов. Вытирая выступившие на глазах слезы, он похлопывал своего юного друга по плечу и беспрерывно вопрошал:

— Значит, под проводами?!

— Под проводами, — кивал Сережка.

— Так ты же мог всю нашу область без электричества оставить!

— А где Баранов? — спросил Никита.

— Там. — Ашир Аширович кивнул в сторону диспетчерской.

Никита подошел к ребятам. Алик, который чужие беды и неурядицы переносил так же болезненно, как и свои, тронул друга за плечо:

— Старик, не мучайся. Ну что такое пять нарядов вне очереди? Пять раз полы вымыть да в карауле ночку поторчать.

— А пятнадцать суток не хочешь? — сказал Леня, который во всем ценил пунктуальность и точность. «Точность — вежливость королей», — любил он повторять где-то вычитанную фразу. — Королей и летного состава.

— Едут, — сказал Миша.

К стоянке подъехал шахматпоклетчатый «газик» руководителя полетов Еремеева. Дверь с треском распахнулась, и из него с деловитой поспешностью выскочили Баранов и командир эскадрильи подполковник Малышев.

Баранов был мрачен и спокоен, и только яблоками раскиданные по лицу красные пятна говорили о том, какой немыслимый разнос учинило ему начальство. Зато маленький и юркий Малышев походил на потревоженную змею. Заложив руки за спину, он нервно пританцовывал, плотно пригнанная к короткой шее голова ходила в такт с туловищем, а расширенные, сухо блестевшие зрачки сверлили курсантов с такой неистовой яростью, что Никита, несмотря на жару, невольно поежился.

— Кто? — прошипел подполковник. Никита и Сережка, вздрогнув, вышли вперед.

— Они?

Баранов кивнул. Подполковник передернул плечами и брезгливо поморщился.

— Мазур, да?

— Так точно! — ответил Никита.

— Разрешите доложить, товарищ подполковник? — вытянувшись, спросил Бойцов.

Малышев ядовито улыбнулся и, изогнувшись, глянул Сережке глаза в глаза.

— О чем? Ты разве не знаешь, что за такие штуки гонят в три шеи? Не знал?! — взвизгнул он фальцетом. — Ты у меня всю жизнь на «кукурузнике» пахать будешь, поля дерьмом удобрять! Понял?

Сережка посерел, левое веко его непроизвольно задергалось.

— Нет…

— Что нет? — елейным голосом оборвал его подполковник. — Не понял? Хулиган воздушный!.. Сиять ремни! — вдруг заорал он, забыв, что ребята в комбинезонах. — Пятнадцать суток! Строгого!

— Пожалуйста, — проговорил дежурный офицер. — Прошу.

Ребята вошли в тесное помещение с низкими нарами, тускло освещаемое запыленной и зарешеченной лампочкой.

— Отдыхайте. — Офицер ушел.

Дверь гулко хлопнула, и наступила тишина. Жуткая тишина. У Никиты от непривычки даже заложило уши.

— Как в склепе, — подытожил Сережка, измерив шагами помещение. — Пять в длину, четыре в ширину. И душно. И воняет… Вот только чем? — Он потянул носом. — Мышами, наверное.

— Было бы неплохо, если бы ты заткнулся, — посоветовал Никита.

— Хорошо, что вдвоем посадили, — рассмеялся Сережка, к которому уже вернулось обычное веселое расположение духа. — Он был рад, что отделался легким испугом и не загремел из училища. — Одному подохнуть можно. От скуки и от безделья. А как же люди годами сидят? Да еще в одиночке? — Задав себе столь сложный вопрос, Сережка задумался.

— Дурак ты, Серега, и уши холодные, — сказал Никита. — Второй Черепков нашелся… Испытатель… Вы оба себе когда-нибудь шею свернете.

— Ну, кто себе раньше шею свернет — одному богу известно. Иногда бывает, что обстоятельства сильнее нас, — возразил Сережка.

— Я не про обстоятельства, а про бессмысленный риск. Какого черта тебя понесло под эти провода? — обозлился Никита.

— Никакого риска, старик, не было. Я к этому мероприятию детально подошел. Прикинул расстояние между столбами — больше чем достаточно, и высота позволяет, метров пятнадцать — двадцать. В общем, футболисту легче по воротам с одиннадцатиметрового смазать, чем летчику мимо этих перекладин проскочить. У тебя нет закурить?

— Нет, — сказал Никита.

— И у меня отняли. — Сережка вздохнул и понурил голову. — Я, старик, только одного не учел: я-то, так сказать, морально был подготовлен, а ты… мог растеряться. А в этом деле самое главное — нервы. Вернулся на аэродром, а тебя все нет и нет. Меня аж в дрожь бросило, еле сигарету ртом поймал.

— Я действительно растерялся, — сознался Никита. — За тебя страшно стало.

— На такие вещи со стороны, наверное, всегда смотреть страшнее, — сказал Сережка. — За это нам и всыпали. На полную катушку.

— На полную?

— А ты думаешь, выгнали бы?

— Сам удивляюсь, что мы еще не в штатском, — усмехнулся Никита.

— Не вытурили бы, — подумав, уверенно сказал Сережка.

— Это почему же?

— Мы, старик, перспективные. Никита схватился за бока и захохотал:

— А ты нахал, Серега, крепкий нахал.

— Нахальство — второе счастье. — Сережка почесал за ухом. — Где бы нам все-таки курева раздобыть?

— У курсантика, — сказал Никита. — Он там, по-моему, уже храпит.

— Верно. Как это я раньше не сообразил? — Сережка подошел к двери и негромко три раза стукнул.

— Чего тебе? — послышался глухой окающий бас.

— Во-первых, не тебе, а вам; во-вторых, дрыхнуть на посту не положено; а в-третьих, мог бы уже догадаться и угостить нас сигаретой.

Второкурсник недовольно засопел. Ответить в более развернутой форме ему явно мешала табель о рангах. К тому же он прекрасно знал, за что сидят ребята, и ничего, кроме симпатии и уважения к ним, не испытывал.

Дверь приоткрылась, и курсант протянул Сережке четыре сигареты и коробок спичек.

— Спасибо, — сказал Сережка. — Ты во сколько сменяешься?

— В восемь.

— Передай Черепкову… Знаешь его?

— Парашютист который?

— Вот именно, Парашютист. Так передай ему, чтобы, как стемнеет, притащил нам сигарет. Понял?

— Сделаю.

Дверь захлопнулась.

— Славный паренек, — сказал Сережка, — а главное — сговорчивый.

— Наш. — Никита жадно затянулся. — С Волги.

— А вот в школе, старик, — Сережка задумчиво потер подбородок, — ты, наверное, это тоже замечал: и парни неплохие, и котелок работает, а каши с ними не сваришь. Почему?

— Каждый свою лямку тянет, — сказал Никита, — а мы одну общую. В этом все дело.

Алик прибежал сразу после отбоя. Караульный, видимо предупрежденный своим напарником, пропустил его без звука.

— Как там Баранов? — спросил Никита.

— Свирепствует. Кричит: кого слова не берут, с того шкуру дерут. — Алик выудил из карманов сигареты и озадаченно осмотрелся: — Не Рио-де-Жанейро. Разве можно асов в таких хоромах держать? А вы тоже хороши, не могли предупредить… Я бы к вам с удовольствием присоединился.

— Нельзя, старик, — фыркнул Сережка, — больше двух — банда.

— Ладно, — обиженно протянул Алик и скороговоркой: — Какие ЦУ будут? Быстренько. А то у парнишки, — он скосил глаза на караульного, — пять нарядов вне очереди. Засекут — вместе с вами сидеть придется.

— В городе будешь — зайди к Татьяне, — сказал Никита.

— Обязательно, старик. Не воспользоваться твоим отсутствием — грех.

Никита улыбнулся.

— И объясни ей все… Толково и с юмором.

— Он такого наплетет, что она задумается: а не дала ли маху? — хихикнул Сережка.

Алик погрозил ему кулаком и захлопнул дверь.

Атмосфера в кабинете начальника училища была напряженной. Разговор шел долго, каждый выкурил уже не по одной сигарете, но к единому мнению собравшиеся так и не пришли. Обычно люди, сидевшие сейчас перед генералом Малининым, понимали друг друга с полуслова, но на этот раз в их единодушии произошел раскол, поэтому все испытывали неловкость.

Малинин, которому надоело гнетущее молчание, наконец не выдержал и, щелкнув портсигаром, придвинул к себе характеристики Мазура и Бойцова.

— Вы пишете, что это их первое нарушение, — обратился он к заместителю командира эскадрильи по строевой и физической подготовке капитану Левину. — Прежде, как я понял, они у вас ходили в отличниках и никаких особых проступков не совершали. Верно?

— Верно, — угнетенно ответил Левин.

— А что вы теперь скажете?

— Я отвечаю за дисциплину на земле, — снова ушел от прямого ответа Левин. — Летать их… другие учат.

— Понятно, — побагровел Малинин, поворачиваясь к Баранову. — Вам слово, капитан.

— Мне, товарищ генерал, трудно быть судьей. Это мои ребята, ребята талантливые, настойчивые, и поверьте мне на слово: они летчики милостию божьей. В общем, я воздержался бы.

— Значит, против исключения.

— Против.

— А вы, Евгений Николаевич? — обратился Малинин к Малышеву.

— Исключить! — сверкнул глазами подполковник. — Если б они в провода врезались!.. Я как представлю — у меня мороз по коже! Одинцова мы хотели выгнать за то…

— …что он накануне полетов выпил, — сказал Храмов, поднимаясь. — В этом его главная вина.

— Хорошо, — остановил его Малышев. — Я в любом случае за исключение. Простить — значит развязать руки другим.

Малинин раздраженно кивнул и посмотрел на Храмова:

— А вы что скажете?

Храмов встал и, одернув китель, задумался.

— Когда парню двадцать, он порывист и горяч и зачастую сдержанность старших расценивает как ревность, как недооценку своих еще скрытых талантов. Мазур и Бойцов во время своего полета наверняка думали о другом. — они хотели показать нам свое искусство, нестандартность мышления в бою, храбрость и волю.

— Авиация — не арена для трюков, — угрюмо заметил Малышев.

— Но разве Мазур трюкач? Бойцов ухарь, который летает только во имя риска, на потеху зрителей? Аудитории у них не было. Единственным очевидцем их мастерства оказались вы. Да и то случайно.

— Если я вас правильно понял, вы против наказания? — проговорил Малышев.

— Я не против наказания, наказание — это тоже воспитательная работа. Я — против исключения. Иногда легче отмахнуться от беспокойного человека, чем дать ему совет, где нужно — поддержать, когда нужно — предупредить. Мазур и Бойцов выдержали испытание на прочность, доказали, что современная техника им по плечу, и я предлагаю дать ребятам возможность исправиться. Думаю, они это поймут и оценят лучше, чем исключение.

— Ну и какую меру наказания вы предлагаете? — спросил Малинин.

— Самое страшное наказание для них — отстранить от полетов.

— Они уже наказаны, товарищ генерал, — вставил Левин. — Восьмые сутки сидят.

— Сидят? — удивился Малинин.

— Сидят, — нахмурился Малышев. — Пятнадцать строгого.

— Это меняет дело, — сказал Малинин. — Два раза наказывать за одно и то же — плохой тон. — Он задумался, затем повернулся к Баранову и сказал: — Когда отсидят, зайдите вместе с ними ко мне. Нам есть о чем поговорить…

Был вечер. Сережка, который уже смирился с положением заключенного и репутацией воздушного хулигана, преспокойно спал в своем углу. «Не тревожь тревоги свои, и тревоги оставят тебя», — сказал он беспокойно шагавшему из угла в угол Никите. И заснул. Мгновенно. Он вообще любил поспать. И теперь, когда представилась такая возможность; храпел чуть ли не двадцать четыре часа в сутки. Никита ему искренне завидовал. И он был бы не прочь таким образом скоротать время: проснуться, выбить на нарах зарубку — еще один день прошел — и снова на боковую. Но у него ничего не выходило. Как только он закрывал глаза, на душе становилось так тягостно и тоскливо, что он моментально вскакивал и с яростью попавшейся в капкан дикой кошки принимался мерить тяжелыми шагами комнату. Алик возник в проеме двери, как привидение.

— Не спишь? — спросил он тихо.

— Как видишь… — Никита горько улыбнулся, ожидая, что и Алик улыбнется ему в ответ. Но друг остался серьезен. Его это озаботило и насторожило. — Сдала она экзамен?

— Пятерка, — кивнул Алик.

— Ты ей рассказал?

— Понимаешь, старик… — Алик вдруг замялся. — Я решил ее не расстраивать.

— То есть как это… решил? Она же еще больше волноваться будет!

Алик отвел в сторону глаза и жалко улыбнулся:

— В общем, я не мог.

Никита рванул Алика за гимнастерку.

— Что с ней? — И голос его был так глух и безжалостен, что Алик не выдержал, нарушил данное Славке слово молчать.

— Нога сломалась, — сжавшись, пролепетал он.

— Нога?!

— Да не ее, самолетная…

Никита молча опустился на нары. Он почувствовал такую усталость, какую не испытывал после самых жестоких перегрузок, когда земля вздыбливается, поворачивается вокруг своей оси и все сливается в неудержимом вращении. У него защипало кончики пальцев, точно он отморозил руки. Никита поежился и только тут услышал страшно далекий, приглушенный расстоянием голос:

— Да ты не волнуйся, ну, побилась слегка… С кем не бывает? Отделалась одними царапинами…

— Где она?

— В больнице.

— В какой?

— В первой.

— Отделение?

— Хирургическое.

— Снимай ремень! Алик молча подчинился.

— И сиди здесь. Я вернусь. Скоро. До смены караула. — Никита опрометью бросился за дверь.

Курсант его даже не окликнул. Он, видимо, принял его за Черепкова и, довольный тем, что это непредвиденное свидание так быстро и благополучно закончилось и ему не нагорит, осторожно задвинул засов.

Сережка продрал глаза и недоуменно посмотрел на понурую фигуру Алика.

— А тебя за что?

— Понимаешь… — Алик развел руками.

— Кажется, понимаю. — Сережка вытащил из тайничка под окном сигарету и закурил. — Как дело было?

Алик рассказал.

— Да-а… — протянул Сережка, когда Алик поведал о случившемся. — Закон бутерброда знаешь? Падает всегда маслом вниз. Так вот, если Никиту вытурят из училища, это будет на твоей совести. Запомни. И объясни все Славке. Он что-нибудь придумает.

Алик нервно потер подбородком плечо и, нахмурясь, бросил на друга вопросительный взгляд.

— У него, не в пример некоторым, голова на плечах, а не кочан капусты, — пояснил Сережка.

Никита, держась в тени деревьев и стараясь никому не попадаться на глаза, пробрался к общежитию аэродромного персонала. Ему до зарезу требовался Леха Безуглов. Только он мог его выручить в данной ситуации. Во-первых, Леха был не трепло и на все курсантские выходки смотрел сквозь пальцы, а во-вторых, у него был мотоцикл, мощный «Юпитер», которым и решил воспользоваться Никита.

У Лехи было хорошее настроение. Он по случаю воскресного дня сходил в баню, крепко попарился и сейчас разгоряченный сидел за столом в майке и ужинал.

— Здравствуй, — сказал Никита, входя в комнату.

— Здорово, если не шутишь. Садись, чайку попьем. Варенье домашнее.

— Я к тебе по делу.

— Выпей, тогда и поговорим. — Леха невозмутимо улыбнулся. — Хорошее варенье.

— Некогда, Леха, — взмолился Никита. — Выручи, век благодарен буду.

— Сколько тебе? — Леха полез в карман за бумажником.

— Да не денег мне, мотоцикл. Часа на полтора. Безмятежные Лехины глаза недоуменно расширились, и он вдруг сказал:

— А тебя ж посадили.

— Леха, нужно, — чуть не взвыл Никита. — Беда у меня!

Леха достал из брюк ключи и бросил на стол.

— В сарае. Только не разбей.

Никита гнал мотоцикл, словно самолет на взлет. Придорожные деревья, телеграфные столбы мелькали призрачными видениями, все летело в стремительную белую мглу, рассекаемую резким, судорожным от рывков машины, узким лучом света фары. На колдобинах и ухабах мотоцикл подбрасывало и заносило. Никита, чтобы не вылететь из седла, всем корпусом подавался вперед, чуть притормаживал и снова до отказа выжимал газ. «Скорее, — торопил он сам себя. — Я должен ее увидеть». Немедленно, сию секунду». Его подхлестывали боль и нежность к любимой, страх и неверие в россказни Алика. Царапины, ушибы! Он-то летчик, его не проведешь, он знает, что такое самолетная авария!»

После грохота и рева мотоциклетного двигателя тишина больничных покоев показалась Никите нереальной и неправдоподобной.

— Мне необходимо увидеть Жихареву, — сказал он в приемной.

Медсестра устало подняла голову и осмотрела его долгим подозрительным взглядом. Ее, очевидно, смутил вид Никиты: заляпанные грязью гимнастерка и сапоги, мокрое от пота, осунувшееся лицо и лихорадочно блестевшие, расширенные зрачки.

— А вы ей, собственно, кто? — спросила она озадаченно и взглянула на часы. — У нас прием до восьми, а сейчас…

— Муж! — выкрикнул Никита. — Она разбилась!..

Что больше подействовало на сестру — окрик или магическое слово «муж», никто из присутствующих в приемной не понял, но только она молниеносно раскрыла журнал, и ее тоненький указательный палец быстро заскользил по графе с фамилиями поступивших больных.

— Что с ней? — не выдержал Никита.

— Не волнуйтесь, — уже мягче произнесла сестра. — Легкое сотрясение мозга и вывих плечевого сустава.

Никита облизал пересохшие губы и дрожащим голосом спросил:

— Можно мне ее увидеть?

— Только не задерживайтесь, — после некоторого колебания ответила сестра. — Возьмите халат.

Татьяна спала. Никита осторожно присел на краешек постели, поправил съехавшее набок одеяло и непроизвольно погладил Татьяну по волосам. Она открыла глаза, виновато улыбнулась и протянула ему руку. Рука была слабой и горячей. Никита даже почувствовал, как пульсирует в ней кровь. Он нагнулся и поцеловал ее в запястье.

— Больно?

Татьяна покачала головой.

— Зачем ты прибежал? Ведь тебе влетит. Или ты отпросился?

— Отпустили, — соврал Никита. — Только ненадолго.

— Ну, иди. — Татьяна снова улыбнулась, нежно и ласково. — Меня через неделю уже выпишут, и мы с тобой увидимся. Дома. Как твои дела?

— Нормально, — сказал Никита, с тоской подумав о своем идиотском положении: «Надо выпутаться. Во что бы то ни стало. Иначе… Что я скажу тогда Татьяне?»

Никита украдкой, чтобы не заметили другие больные, неловко ткнулся ей в губы и вышел.

Мотоцикл стоял у подъезда. Никита глубоко и облегченно вздохнул, закурил и, откинув ручку стартера, запустил двигатель. И вдруг услышал:

— Мазур!

Он обернулся. Перед ним стоял его непосредственный начальник капитан Левин. Никита похолодел. Только сейчас, сидя у Татьяны, он думал о том, как бы выкрутиться из этой истории… И вот на тебе, все лопнуло, как мыльный пузырь: побега с «губы» ему не простят.

— Мне тебя бог послал, — обрадовался Левин, залезая в коляску. — Гони. В часть. Я опаздываю. Понимаешь, — продолжал он, когда Никита тронул машину с места, — заказал междугородную и забыл. А разговор важный. — Вдруг лицо его вытянулось, и он посмотрел на Никиту так, как смотрят на явившегося с того света: — Мазур… а ты же на «губе»!

Никита хмуро кивнул.

— А каким же образом ты оказался в городе?

— У меня… жена… — Никита проглотил застрявший в горле ком.

— Насколько мне известно, вы не женаты, — обрезал Левин.

— Мы собирались, — промямлил Никита, но, взглянув в глаза капитану, вдруг с неоспоримой ясностью понял, что ничто и никто на этом свете ему уже не поможет. Какое кому дело до его любви и чувств? Ромеоджульеттовские времена канули в вечность, любовные страдания так же смешны, как похождения Остапа Бендера. И все его объяснения, человека военного, чья жизнь подчинена дисциплине, заданиям, полетам, будут глупы и наивны и похожи на лепет набедокурившего ребенка.

— Так зачем ты удрал в город? — снова спросил Левин. Голос его был крут и жесток, как стальной обруч, стягивающий бочку.

— По делу.

— Может быть, объяснишь, по какому? Никита потупился.

Левин улыбнулся, но так, что Никиту передернуло.

— Мне кажется, что вы любите свою профессию, Мазур, — сказал он вкрадчивым и тихим голосом, и эта елейная интонация сразу же заставила Никиту насторожиться и подумать о том, что Левин располагает информацией о его личности гораздо более обширной и достойной внимания, нежели его неофициальная прогулка в город. — Начальник училища несколько раз справлялся у меня о ваших успехах. — Слово «ваших» Левин произнес особенно отчетливо и раздельно, вложив в него свой, какой-то тайный и одному ему понятный смысл.

Никита, словно его уличили в чем-то нехорошем и постыдном, покраснел и отвел в сторону глаза.

— Вы поступили в училище по протекции? — спросил Левин.

Никита, с трудом разлепив дрогнувшие от обиды губы, с горькой досадой в голосе проговорил:

— Товарищ капитан, я люблю небо, вы… не совсем правильно обо мне подумали… Командир полка, в котором я служил, — друг Василия Федоровича Малинина, и я даже не знал, что он знает о моем существовании.

— Ах, вот в чем дело, — задумчиво, словно про себя, проговорил Левин. — Значит, это штучки Жихарева… Он всегда подбирает к себе в полк ребят из нашего училища.

Мазур остановил мотоцикл у штаба. Левин не спеша вылез из коляски и с любопытством заядлого мотоциклиста осмотрел машину.

— Это чья телега? Никак, Безуглова? Никита промолчал.

— Дисциплинка! — Левин крякнул и зашагал прочь. — Товарищ капитан! — Никита догнал Левина и в нерешительности остановился.

— Я слушаю, — предупредительно спросил Левин.

— Что мне будет? Вы понимаете… без неба я не смогу. Это все равно, что мне ноги отрезать!

— Не знаю, — подумав, сказал Левин, — но начальнику училища о вашем поступке мне придется доложить. Есть вещи, которые покрывать нельзя. — И он, козырнув, ушел.

Не менее жесткий и категоричный разговор произошел у Никиты с Барановым, и эта беседа по своим результатам и выводам повлияла на него гораздо более действенно и тягостно, нежели пятнадцать суток, которые он отсидел.

— Я, Мазур, — сказал Баранов, — сам когда-то был курсантом, я, дорогой мой, тоже имел привычку влюбляться до беспамятства, и это, наверное, неплохо. Но если ты будешь путать летные дела с сердечными, ты навсегда останешься недоучкой. А женщины, между прочим, посредственность не переваривают, они ее просто терпеть не могут. Но это — философия. Эту премудрость ты сам когда-нибудь постигнешь. А летать тебя учу я. Понял? И я из тебя сделаю летчика или выгоню к чертовой матери. Усвоил?

— Усвоил, — уныло выдавил Никита.

— Понятливый. — Баранов улыбнулся. — Ну, а для первого случая, чтобы до тебя все-таки дошло, что здесь не пансион для благородных девиц… — Капитан подтянулся и уже строго официально бросил: — Курсант Мазур, я вас отстраняю от полетов. На неделю. Финишером поработаешь. Ясно?

— Так точно, товарищ капитан, — обрадованно выдохнул Никита.

Он понял, откуда дует ветер, понял, что ребята не бросили его в беде, и не кто-нибудь, а именно Славка сумел убедить начальство, что все, что произошло с ним, чистой воды недоразумение. И он не ошибся. Все было так, как он и предполагал. Не учел он лишь одного: какой сюрприз приготовил ему под занавес Левин.

ГЛАВА XVI

Это было суровое наказание. Ребята уходили в воздух, а ты гайки крути, копайся в этом треклятом двигателе. Никита с завистью провожал идущие на взлет машины и с раздражением брался за ключи. Ашир Аширович, видя, что происходит с подопечным, успокаивал его как мог.

— Да что ты кипятишься? — спокойно-рассудительным тоном выговаривал он своему ученику. — Это, — Артыков хлопал одеревеневшей от каждодневного соприкосновения с металлом ладонью по движку, а затем ее ребром резким круговым движением резал себе горло, — тебе в жизни во как пригодится! Ты посмотри, что за техника нынче пошла — сплошь электроника. Иной раз глянешь на приборную доску — страшно становится, целый огород. Поди-ка разберись в этом хозяйстве! Когда все правильно, когда каждая стрелка напротив своего деления стоит, на душе спокойно, а как только какая в сторону — у пилота глаза квадратные. А почему? Подкован плохо. Теоретически. Понял?

— Понял, — сказал Никита и, чтобы не отказать себе в удовольствии лишний раз послушать умные речи старого механика, повернул разговор так, что Артыков сперва позеленел, затем полез в нагрудный карман за сигаретами и только после этого, кивнув на бочку с водой — пошли, мол, покурим, — язвительно спросил:

— Сколько, ты говоришь, приборов?

— Четыре, — спокойно ответил Никита, — скорость, высотомер, обороты да авиагоризонт. Ну, конечно, и радиокомпас. Были они главными и остались таковыми, а остальные… — И он пренебрежительно махнул рукой.

— Значит… — Артыков со злостью, до хрипоты в легких затянулся и, сердито скосив белки глаз, ядовито процедил: — Так только извозчики рассуждают, самые что ни на есть воздушные извозчики! Вынимай колодки, поехали!

— Любимая присказка Чкалова.

Ашир Аширович, давясь дымом, закричал:

— Ты Валерия Павловича не трогай! Это летчик божьей милостью. Не вам, молокососам, чета. Он машину лучше самого себя знал, каждый вздох ее чувствовал и своими — заметь: своими, а не чужими — руками мог по винтику собрать и разобрать ее. Вот что такое Чкалов! А ты: вынимай колодки…

— Это не я, а вы сказали, — напомнил Никита.

— Присказка или поговорка только в том случае справедлива, если ее умный человек употребляет, и по делу, а ежели дурак…

— Понятно, — сказал Никита.

— Ни черта тебе не понятно. — Ашир Аширович втоптал в землю окурок и, достав новую сигарету, с неожиданным великодушием проговорил: — Нынче летчик умственный пошел… Ты говоришь, четыре прибора… Не четыре, а основное внимание на четыре. Теперь все приборы главные. Заметь: для серьезного человека. Ну, а у нерадивых, оно, конечно, все надвое делится: это — твое, это — мое, твой участок, мой участок… А в создании самолета, между прочим, сотни людей участие принимают, начиная от Главного Конструктора и кончая простым слесарем. Так, думаешь, им не обидно, если ты, к примеру, подняв их труд, в смысле машину, в воздух, не дотащишь ее до аэродрома, и они, работяги, так и не узнают причину гибели самолета?

— Так это ж испытатели, — возразил Никита, — у них дела… — Но тут же осекся, уловив на себе негодующий взгляд Артыкова.

— А у нас делишки?

— По сравнению с ними — да, — робко, но уже с большей убеждённостью в голосе проговорил Никита.

— Ну, в общем, правильно, — с неохотой согласился Артыков, но, подумав, добавил: — У нас просто задачи разные. — И чтобы вконец смять противника и убедить себя в собственной правоте, заключил: — Мы утверждаем найденное.

— А они ищут новое, — вставил шпильку Никита. Но юркая мысль Артыкова, вильнув как мышиный хвост, ушла в совершенно другом направлении.

— Помню, во время войны к нам в полк прибыло четверо новичков. К вечеру выяснилось — испытатели. Ну, думаем, дадут они жару фрицам, будет им на орехи. А на поверку по-иному вышло: двоих немцы сбили…

— Испытателей?! — изумился Никита.

— Их, родимых, — тихо сказал Ашир Аширович.

А двоих отозвали. На прощание им наш командир так сказал: «На своей работе вы, ребята, нужней, а здесь мы сами управимся, не волнуйтесь. Вы нам только машины понадежней…» Так что воевать тоже, как видишь, искусство. Учиться всему требуется, вот и ты учись, а летать… еще налетаешься. В тебе жилка летная есть.

— А это вы откуда знаете? — затаив дыхание спросил Никита.

— Птицу по полету видно, — неопределенно ответил Артыков. — Не из бойких ты, как Черепков, например, но орешек крепкий.

Никита оглянулся. Поблизости никого не было, и он решился на самый откровенный и волнующий его вопрос:

— Ашир Аширович, а как вы думаете, получился бы из меня испытатель?

Вопрос был серьезен, и старый механик постарался ответить на него серьезно.

— Трудно сказать, — проговорил он. — По крайней мере, сейчас. Но задатки в тебе есть… Ты любишь машину. А это — главное. Она тебе сторицей за ласку отплатит. — И задумчиво добавил: — Хороший конь и из пекла вынесет… — Ашир Аширович тяжко вздохнул и посмотрел на часы. — Заболтались мы, однако, с тобой.

— А Завидонов? — Никита взглянул на полого снижающуюся машину.

— Что Завидонов? — не понял Артыков.

— Ну, как он летает?

— Этот хитер. — Ашир Аширович, прикрыв глаза от солнца, глянул на заходящий на посадку самолет. — Видишь, как к полосе подкрадывается?.. Словно лисица к курятнику.

— Уж чего-чего, а хитрости в нем и на копейку не наберется, — обиделся за друга Никита.

— Ну, может, я не так сказал, — улыбнулся Артыков, — но звериное в нем есть. Он чутьем машину чувствует. Тоже качество ценное. И необходимое.

Никита удивился точности, с какой старый механик охарактеризовал Завидонова.

— Не веришь, что ли? — рассмеялся Ашир Аширович. — В воздухе характер человека передается машине. Я сразу могу определить, кто в самолете. Погляжу, как на посадку заходит — и будь здоров.

— Ну, а остальные, Джибладзе например? — полюбопытствовал Никита.

— Джибладзе?.. Обстоятельный парень. А Черепков рано или поздно башку расшибет…

— Рискованный?

— Отчаянный, — с уважением поправил Ашир Аширович. — Может пойти на заведомо гиблое дело: Бойцов — тоже бедовая голова, артист, а вот Коренев…

— Что Коренев?

— У него во всем расчет. Точность любит. Молодец! Грамотный будет летчик. Не то, что некоторые. — Артыков, подмигнув Никите, пошел мыть руки. — После обеда можешь не приходить — я в город уеду.

Стоянку самолета, на котором летали питомцы Баранова, Никита, чтобы не расстраиваться, обходил стороной. Для этого приходилось делать приличный крюк: пересекать рулежную дорожку, спортплощадку и, самое неприятное, территорию командно-диспетчерского пункта, где всегда фланировал кто-нибудь из офицеров и где в любую минуту можно было нарваться на неприятный разговор о правилах ношения одежды, выправке и т. д. и т. п. «Начальство лучше обходить стороной, — проповедовал Славка, — а здороваться — только издали». В этом вопросе Никита был полностью согласен с другом, но в отличие от него натыкался на старших по званию в местах самых непредвиденных.

На этот раз начальство затребовало Никиту лично И сообщил ему об этом Завидонов. Он встретил приятеля около столовой, и по его виду, встревоженному и озабоченному, Никита сразу же понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Тебя вызывают в штаб, — тихо сказал Славка.

— Зачем?

— Понятия не имею. Уже полчаса разыскивают.

В штабе было оживленно и суетливо, и это обстоятельство насторожило Никиту. Обычно здесь царила торжественная, как в церкви, тишина, которая нарушалась только мерными шагами дневального да редкими телефонными звонками.

Никита доложил о своем прибытии дежурному офицеру — молоденькому лейтенанту, полному собственного достоинства. Лейтенант смерил Никиту проницательным взглядом и молча указал ему на дверь кабинета командира эскадрильи подполковника Малышева. Никита вошел. За столом, о чем-то дружески беседуя, сидели капитан Левин и… полковник Жихарев. Никита от неожиданности так растерялся, что забыл представиться.

— Здравствуйте, — сказал Левин. Никита, придя в себя, щелкнул каблуками.

— Товарищ полковник…

Жихарев устало махнул рукой и повернулся к Левину:

— Можете быть свободны, капитан.

Левин вышел. Жихарев откинулся на спинку кресла и достал из кармана коробку с леденцами, с которыми не расставался с тех пор, как бросил курить. Никита нетерпеливо переминался с ноги на ногу, лихорадочно соображая, что известно полковнику о его подвигах. Левин, конечно же, ему выложил все. Это факт. Но успел ли он побывать дома? Знает ли он о его отношениях с Татьяной? По-видимому, нет. Скорее всего, он прилетел тем самым самолетом, который утром встречало начальство.

— Ну, чего молчишь? — неожиданно спросил полковник. Он задумчиво сосал конфету, и по его сонно-сосредоточенному взгляду трудно было определить: устал ли он с дороги или о чем-то напряженно думает. — Рассказывай.

— Что? — спросил Никита, выигрывая время.

— Все! — Жихарев зло хлопнул ладонью по столу. — Ты писал мне об успехах. Это одна сторона медали. А теперь переверни ее, покажи, что ты из себя представляешь на самом деле. Молчишь? Счастлив твой бог, что молчишь! Но ответить все равно придется. Потому что мы за тебя ручались — я, полк, который послал тебя учиться. Ты давал присягу?

— Да, — тихо сказал Никита, чувствуя, как краска стыда заливает щеки.

— Ты обещал быть честным и дисциплинированным? Обещал беспрекословно выполнять воинский устав, приказы командиров и начальников? Обещал?

— Да, — еще тише сказал Никита.

— А ты что вытворяешь? От первой юбки с ума сошел!

— Товарищ полковник…

— Молчать! — рявкнул Жихарев. Он судорожно хватанул ртом воздух, проглотил леденец и поперхнулся. — Кто она?

«Не знает», — подумал Никита. Но легче ему от этого не стало — понял: полковник три шкуры сдерет, но до истины доберется.

— Студентка.

— Какого черта ты с «губы» удрал?

— Я ее люблю, товарищ полковник, — сказал Никита и сам удивился той легкости, с какой у него вырвалось это признание. На душе стало хорошо и спокойно. — А с ней тогда случилось несчастье.

— Ножку небось подвернула, — иронично бросил Жихарев.

— Нет, разбилась.

Полковник взял пресс-папье, промакнул чернила, которые ненароком разлил, и безразличным, как автомат, голосом спросил:

— Таксист лихой попался?

— На самолете, — сказал Никита. — Она летает.

На подоконнике из-за корки хлеба с криком дрались воробьи. Полковник с раздражением захлопнул раму и, сомкнув губы, досадливо поморщился:

— Курица не птица… Сильно побилась?

— Не очень. Сейчас уже все в порядке.

— И у тебя с ней серьезно?

— Да. В общем, мы…

— Вот именно, в общем, — оборвал Жихарев. — Иди за мной.

В главном корпусе на стенах в обрамлении дубовых листьев и гвардейских черно-оранжевых лент висели портреты знаменитых летчиков, в свое время окончивших училище. Их было больше ста тридцати, и каждый — живая летопись истории. Здесь были и те, кто совершал первые дальние перелеты по стране, и те, кто вслед за легендарным Чкаловым прокладывал трассы через Северный полюс в Америку, испытатели новой техники, и те, кто неувядаемой славой покрыл паши Военно-Воздушные Силы в годы Великой Отечественной войны.

Жихарев подошел к одной из фотографий и, полуобернувшись, спросил:

— Кто это? Знаешь?

— Старший лейтенант Мазур.

— Герой Советского Союза! — прошипел полковник. — И ты не имеешь права позорить его фамилию. Понял?

— Понял, — мрачно выдавил Никита.

Полковник еще раз взглянул на фотографию своего бывшего друга и, вздохнув, снова полез в карман за леденцами.

— Так что женишься, когда закончишь училище.

Никита, насупившись, молчал.

— Или тебя такая ситуация не устраивает? Чего воды в рот набрал? — Полковник протянул ему записную книжку. — Черкани-ка мне ее адресочек. Вот здесь, на последней страничке.

Никита, поколебавшись, записал. Жихарев, не глядя, сунул блокнот в карман и взглянул на часы.

— Ну, мне пора. — Он взял Никиту за плечи и легонько тряхнул. — И чтобы больше без фокусов. Договорились?

— Договорились, товарищ полковник…

— Вот и хорошо. — Жихарев засунул в рот леденец. — А друзья у тебя молодцы. Если б не они… не знаю, чем бы все это кончилось. — Он скупо улыбнулся. — А девка-то хорошая?

— Мне нравится, — смущенно пробормотал Никита.

— По уши втрескался?

— По уши.

— Эх, мне бы твои годы! — Полковник могуче развернул отяжелевшие плечи, попрощался и заспешил вниз к широким дубовым дверям.

На улице Жихарев остановил такси и по старой командирской привычке коротко бросил: «Домой», забыв, что машина не штабная и шофер не свой.

— А вы где живете? — добродушно спросил парень и улыбнулся так, как обычно улыбаются, глядя на детей.

— Мичурина, тринадцать, — не обратив на это внимания, сказал полковник. Он думал о дочке, которую не видел почти полгода, и о том, что ей подарить по случаю окончания института. «Часы? Есть. Платье? А вдруг не угодишь? У них же сейчас вкусы!..» Полковник решил, что лучше будет, если он вместе с дочкой прокатится по магазинам — пусть сама выбирает себе подарок. Жихарев полез за бумажником, чтобы подсчитать, какой суммой располагает, но рука наткнулась на записную книжку. Ему сразу припомнился разговор с Мазуром, и он обрадовался, что в скором времени заполучит в свой полк еще одного грамотного перспективного летчика. К тому же с молодой женой. «Интересно, что за ведьма его окрутила?» Полковник и не собирался разговаривать с этой девчонкой. Какое право он имеет лезть в чужую жизнь? Это не его дело. А адресочек он взял просто так, для острастки, чтоб в следующий раз не выкидывал парень такие сумасшедшие номера.

Жихарев без всякого интереса перелистал свою старенькую записную книжку, прочитал свой адрес, имя своей дочери и нахмурился, соображая, каким образом могла свершиться такая чертовщина. Как ни странно, это открытие не удивило и не огорчило Жихарева, наоборот, даже обрадовало. Мазур — парень стоящий. Недаром он на него сразу же обратил внимание, и служить будет в его полку, и хоть одна из дочерей не улетит из родного гнезда. «Не улетит», — повторил полковник и вдруг, словно его плетью ожгли, резко подался вперед — вспомнил: «Она летает!» Он с такой силой треснул себя кулаком по колену, что шофер, от неожиданности затормозив, испуганно спросил:

— Что-нибудь случилось, товарищ полковник?

— Она летает! — рявкнул Жихарев, потирая ушибленное колено. — Дочка у меня летает. А я… Всегда последним все узнаю. Черт знает что! Все по-своему сделает! Вот характер!..

— Наверное, в папу, — усмехнулся шофер.

— В папу, говоришь? — Жихарев покрутил головой и добродушно расхохотался: — Этого я не учел.

«Не учел, — подумал он, возвращаясь к прерванным мыслям. — Мазур — парень, конечно, неплохой, на него можно положиться. А вот дочь?.. Не ошиблась ли? Выдержит? Ведь это очень непросто быть женой офицера». Полковник прикрыл ладонью глаза. Мир словно перевернулся, и он зашагал по длинной, нескончаемо длинной лестнице, заново вспоминая и переживая всю свою трудную, суровую, палаточно-походную жизнь.

1938 год. Первое офицерское знание. Выпускной бал, В этот вечер Лена согласилась стать его женой.

1939. Халхин-Гол. Монголия. Первый бой с японскими захватчиками. Первая победа.

1940. Порт-Артур.

1941. Ржев.

1942. Великие Луки — Себеж.

1943. Курская дуга.

1944. Белоруссия.

1945. Берлин.

1946. Дальний Восток.

И каждый день бой. Короткий отдых, и снова яростная схватка с врагом. И единственная мысль — победить! Выжить и победить. Потому что дома ждали жена и двое детей.

С 1947 года Прибалтика… Здесь длинная лестница обрывалась. И сейчас, стоя на ее верхней ступеньке, Жихарев с тоской и горечью подумал, что скоро на пенсию. Дело свое он сделал. И, кажется, неплохо. А вот жена… Что видела она за все эти годы? Шесть дочерей… Бесконечные переезды, новые квартиры, ясли, детские сады, школы… И по утрам незримая тоска в глазах: вернется ли муж из очередного вылета? Нет, нелегкая это участь — быть женой офицера! И все-таки они были счастливы. Были, черт подери! И успевали бегать по театрам и в кино, и отмечали дни рождения и праздники, и всегда в доме у них было полно друзей и было шумно и весело.

Машина, резко затормозив, остановилась у дома.

— Приехали, товарищ полковник, — сказал шофер.

Жихарев засунул в карман записную книжку, которую до сих пор держал в руках, и с недоумением уставился на свой старенький, видавший виды, но еще крепкий многоэтажный дом. Затем потер щетинистый подбородок и решительно проговорил:

— Давай-ка к универмагу.

День был будничный, но через стеклянные двери магазина беспрерывным потоком текла плотная масса народа. «И когда они только работают?» — с раздражением подумал полковник, с трудом протискиваясь к ювелирному отделу. У прилавка стояла худенькая, стройная девушка с неестественно розовым, кукольным цветом лица. Она вопросительно взглянула на взмокшего полковника и улыбнулась, вежливо и непринужденно.

— Мне кольцо, — сказал Жихарев, — обручальное. — Он вытер платком вспотевшее лицо и тоже улыбнулся, но как-то виновато и просительно: — Дочка замуж выходит.

ГЛАВА XVII

Ленька вошел в палатку тихий и озадаченный. К первому ребята привыкли. Ленька не любил излишнего шума и показухи, но второе было странным. Для Леньки не существовало проблем больших и малых, он все делал прилежно и с таким старанием, что никто и никогда не в состоянии был понять, изобретает ли он велосипед или действительно что-то из ряда вон выходящее, которое завтра удивит весь мир.

— Ты что, с луны свалился? — спросил Сережка. Он проигрывал Славке уже вторую партию в шахматы, откровенно зевал и мечтал о том, как бы побыстрее отделаться от столь неудобного для себя партнера.

— Не я, белый медведь. — Ленька завалился на кровать, многозначительно помолчал и, выделяя каждый слог, отчетливо произнес: — Черепков завтра ка-та-пуль-ти-ру-ет-ся.

Сережка охнул и медленно опустился на табуретку:

— Сбылась мечта идиота.

Никита был потрясен не менее Сережки и искренне позавидовал другу. И он бы не прочь испытать катапульту, с которой, к сожалению, был знаком только теоретически — катапультирование не входило в план летной подготовки будущих летчиков. Но один, так сказать, показательный прыжок разрешался. И доверяли его, как правило, самому опытному и перспективному в этом виде спорта курсанту. И этим курсантом оказался… Алик Черепков. «Метаморфоза какая-то», — подумал Никита. Но, проанализировав все действия и поступки своего товарища, убедился, что странного и случайного в этом ничего нет, что все правильно и закономерно. На душу каждого курсанта приходилось два прыжка в год. Никита к четвертому курсу напрыгал двадцать восемь, Джибладзе — четырнадцать, Сережка с Ленькой по восемнадцать, а Алик… сорок девять. Как только у него высвобождалось время, он галопом мчался в парашютную. Фрола Моисеевича не надо было упрашивать. Он всегда был рад этому шумливому и вездесущему парню и отправлял его в воздух с первой же уходящей на прыжки группой. Помогла Черепкову и дружба с Харитоновым. После их совместно го прыжка, когда они чуть было не угодили под поезд, прапорщик взялся за Черепкова всерьез. Он учил его мелкому и глубокому скольжению, точности приземления, умению управлять своим телом в свободном падении и многим другим премудростям этого трудного и опасного вида спорта.

Внимательно следил Харитонов за успехами Алика и в области техники пилотирования. И то, что приводило Баранова по поводу некоторых действий Черепкова в воздухе в неимоверную ярость, у прапорщика вызывало лишь веселую, интригующую усмешку. Ему все больше и больше нравился этот нескладный, не умеющий делать все, как положено, мальчишка, и чем-то он напоминал ему его самого — молодого, бесстрашно-отчаянного парня, которому и в разведку-то было сходить за удовольствие.

Баранов хоть и был зол на Черепкова — выкрутасы Алика, Никиты и Сережки подмочили-таки ему репутацию, — но в душе ликовал: его, а не чей-либо ученик удостоился чести первым покинуть машину методом катапультирования. Радовались за товарища и ребята. Особенно Сережка Бойцов.

— Главное — не боись, — орал он на ухо своему побледневшему другу, — помни, что ты еще не обедал. — Затем забежал с другой стороны. — И Мишаня завтра посылку получает. А там — апельсины, мандарины, «Хванчкара»…

Но до Алика, по-видимому, не доходили наставления друга. Мысленно он находился уже в полете и последовательно, одно за другим, повторял все те действия, которые ему сейчас предстояло выполнить.

— Готов? — спросил Баранов.

— Так точно, — отчеканил Алик.

— Залезай.

Алик вскарабкался в кабину. Вслед за ним поднялся по стремянке Харитонов. Он тщательно осмотрел все замки, крепления, помял напоследок своего питомца по шее и соскочил на землю.

Баранов запустил двигатель. Алик помахал приятелям и здесь заметил доктора. Храмов приветливо улыбнулся и чуть заметно кивнул — мол, не волнуйся, все будет в порядке.

— Поехали, — сказал Баранов и плавно тронул машину с места. На высоте поинтересовался: — Как самочувствие?

— «Самое страшное в нашем деле — это летать пассажиром», — вспомнил Алик один из афоризмов своего инструктора.

— Ты сейчас не пассажир, Алик, ты — испытатель. Сосредоточься. Выхожу на боевой курс.

Алик выпрямился и, сжав губы, плотнее прижался головой к подушечке кресла. Затем напряг мышцы рук и замер, ожидая команды.

— Пошел!

Алик нажал на спусковой механизм. Напряжение было так велико, что взрыва пиропатрона он не почувствовал. Просто его слегка тряхнуло, и он оказался в воздухе На миг увидел уходящий самолет и удивился, что все свершилось так просто и легко. «И напугаться не успел», — мелькнула мысль. Алик отстегнул сиденье и «пошел» к земле спиной, харитоновским способом. «Один, два, три…» — досчитав до десяти, Алик раскрыл парашют.

Фрол Моисеевич не то укоризненно, не то удивленно покачал головой и, тронув за плечо стоявшего рядом Харитонова, проговорил:

— Хорошая точка. Прапорщик загадочно улыбнулся:

— Это только начало, Фрол Моисеевич.

А Ленька, стоявший в окружении друзей, чуть слышно пробормотал:

— В нем могли убить Моцарта.

— Кого? — переспросил не отличавшийся большой начитанностью Джибладзе.

— Моцарта, — повторил Лепя. — «Меня мучает, что в каждом человеке, быть может, убит Моцарт».

Заканчивались последние программные полеты. Дни, напряженные и нервные, накатывались один на другой, как белые ночи. Ребята устали: несколько боевых вылетов в день измотают кого угодно. А Баранов, как неутомимый извозчик, все погонял, понукал. Его «давай» уже резало слух. Парни нервничали. Они впервые почувствовали усталость и узнали, что такое по-настоящему хочется спать. Теперь по вечерам в палатке не было слышно обычного шума и смеха — все засыпали, едва добравшись до коек. А на рассвете снова пела труба, курсанты вскакивали, быстро умывались, завтракали и снова уходили работать на высоту.

Баранов сбивал со своих питомцев последнюю мальчишескую спесь. Он хотел, чтобы они раз и навсегда усвоили, летать — не развлечение, летать — это работа, тяжелая и изнурительная. И добился своего. Однажды перед сном Алик, уронив голову на подушку, жалобно промычал:

— Сшей мне рубаху белую, мама…

— Дурень, — сказал Славка, — послезавтра воскресенье.

Что ответил Алик, Никита не слышал. Он уже спал.

Кончилась эта «перегрузка» так же неожиданно, как и началась. Буквально на следующий день, в субботу, Баранов, как всегда тщательно выбритый и подтянутый, пройдясь перед строем готовых к вылету ребят, вежливо осведомился:

— Кто-нибудь устал?

— Второе дыхание открылось, — подал голос отдышавшийся за ночь Алик.

Баранов сдвинул на затылок фуражку и, выждав паузу, коротко бросил:

— Всё! — И это «всё» прозвучало как пистолетный выстрел — резко и неожиданно. — Летная программа закончена. В понедельник приезжает инспектор ВВС, официально — председатель Государственной экзаменационной комиссии полковник Бренч. На вид он дядя важный и серьезный, но вы не пугайтесь, я ему тоже в свое время летную практику сдавал и, как видите, ничего, живой. Задания, как правило, у него коротки, но при выполнении фигур он ценит прежде всего чистоту и аккуратность Любит глубокие виражи, обожает работать на вертикалях, но терпеть не может лихачества. — Баранов посмотрел на стоявших рядом Бойцова и Мазура. — С детства не переносит штопора и страдает клаустрофобией. Понятно?

— Никак нет. — Сережка приторно-вежливо улыбнулся.

— Это боязнь узких пространств, — уточнил Баранов.

— Понятно, — кивнул Никита.

— Ну и отлично… Можете быть свободны.

После обеда Черепкова и Джибладзе вызвали в штаб. Притащил эту новость второкурсник Витя Магнер, тот самый парень, который стоял на часах, когда Никита удрал в город. Он робко просунул в палатку голову и осмотрелся.

— Входи, — разрешил Алик. Он валялся на койке и важно дымил сигаретой. На тумбочке стояла водочная бутылка с водой, на которой мастерски была пришлепана этикетка: «Спирт питьевой. 96°». — Приятное известие, — сказал Алик, вставая. — Спиртику глотнешь?

Магнер вежливо отказался:

— Я в наряде.

— Да не боись, не повредит. — Алик налил треть стакана и протянул его оторопевшему парню. — Давай.

Магнер не в силах был отказать прославленному парашютисту. Он выдохнул воздух и одним духом опорожнил стакан.

— Еще хочешь?

— Спасибо. — Парень воздушным шаром выкатился из палатки. — У нас такого спирта целый бачок!

— Отлично! — гаркнул Алик. — Передай привет маме! — Он повернулся к суетливо одевавшемуся Джибладзе: — Миша, что вы нервничаете? Я вас не узнаю.

— Как думаешь, зачем? — спросил Миша, одергивая гимнастерку.

— На повышение, — хохотнул Сережка, — взводным будешь.

— Я серьезно.

— А черт вас знает… Может, вы действительно по ночам спирт дуете.

Миша глянул на него зверем и вслед за Аликом выскочил из палатки.

— А действительно, зачем? — спросил Славка.

— Могу только догадываться, — сказал Никита. — Но держу пари, что Алик знает — больно у него хитрая была физиономия.

— Пошли купаться, — предложил Сережка. — Они раньше чем через час все равно не пригребут.

— Можно, — сказал Леня.

Никита со Славкой остались играть в шахматы.

Первым вернулся Джибладзе. Молча разделся и, взяв полотенце, шагнул к выходу. Сережка быстро преградил ему дорогу.

— Мишаня, — сказал он вежливо, — нам небезразлична твоя судьба.

— Предложили остаться инструктором.

— Согласился? — оторопев, спросил Сережка.

— Да. — Миша резко отодвинул друга в сторону.

— Я говорил, на повышение! — выкрикнул Сережка, оборачиваясь к друзьям. — Что вы на это скажете?

— Каждому свое, — задумчиво проговорил Славка. — Но вот Алик… Это для меня загадка.

— Алик отбоярится, — сказал Сережка. — Алик на Молдаванке родился.

— Все это так… — Никита поднял руку, призывая ребят к вниманию. — Кажется, он.

Насвистывая веселую одесскую песенку, в палатку ввалился Алик. Он расстегнул ремень, вытащил из-под койки гитару и проникновенным голосом запел:

А у него есть галстук и перчатки,
И он чистенький, как херувим,
А я в одной полотняной рубашке,
Да никуда не гожусь перед ним…

— Алик, — оборвал друга Сережка.

— Ша, — сказал Алик, прихлопывая струны ладонью. — Я вижу, что вы сгораете от любопытства. Лейтенант Черепков не желает, чтобы его друзья сгорели раньше времени, а потому разъясняет вам ситуацию. Только не падайте в обморок. Я с детства не перевариваю мелодраму. Мне предложили стать инструктором. Я поблагодарил начальство за оказанную мне честь и…

— …послал их куда подальше, — не выдержал Бойцов.

— Вы ошиблись, Сережа, — сказал Алик. — Я дал согласие.

— Шутишь?

— И не думаю.

Сережка скрестил на груди руки и со злым недоумением выпалил:

— Ну Мишаня — это понятно. У него самолюбие, он же князь! А ты? Какого черта ты подписался?!

— Объясняю, — сказал Алик. — Отсюда я быстрее всего попаду в испытатели… Баранов говорил с командиром эскадрильи. В общем, они замолвят за меня словечко. Кажется, у аудитории больше вопросов нет? Тогда, с вашего разрешения, я искупаюсь. — И, захватив полотенце, Алик убежал.

Далеко на востоке за холмами вставало солнце. Между деревьями висел прозрачный туман, сверкала роса, и воздух был чист и свеж.

Никита осторожно выбрался из палатки, поежился и, глянув на небо — высокую, призрачную голубизну, довольно улыбнулся. День обещал быть на редкость солнечным, а это важно, когда тебе предстоит последний полет, в котором ты должен продемонстрировать все свое мастерство и искусство высшего пилотажа.

Никита разбудил товарищей. Ребята быстро, без обычных шуток и разглагольствований сделали зарядку, умылись и отправились завтракать. Из столовой они вышли тихие и сосредоточенные — каждый понимал, что настала минута, которая навсегда определит будущее.

Славка, чтобы как-то разрядить предполетное напряжение, легонько толкнул Черепкова в плечо и полюбопытствовал:

— Волнуешься?

— Не так чтобы очень… — Алик замялся. — А вот князь… Я ночью просыпаюсь, а он зубами клацает, простудился, говорит.

— У меня аспирин есть, — моментально влез Сережка. — Мишаня, примешь?

— Мишаня, между прочим, уже инструктор, — беззлобно проворчал Джибладзе, — а ты пока… шпана!

Алик глянул на небо и задумчиво проговорил:

— А жарко будет, ребята, как в топке паровозной.

— Это точно, — согласился Слава. — На мне высотный костюм после первой заправки промокает…

Полковник Бренч, высокий, щеголеватый, с иссиня-черными волосами, подпаленными на висках сединой, поздоровался с курсантами и коротко, в двух словах, объяснил, как будут проходить зачетные полеты. Голос у него был сухой и ломкий, взгляд цепкий, колючий, и, рассказывая, он то и дело останавливался перед кем-нибудь из ребят, пытливо всматривался в лицо и резко спрашивал: «Ясно?» Парни, оробев, только кивали головами.

— Тогда начнем, — сказал полковник. — Кто первый? Ребята промолчали.

— Значит, нет желающих, — словно про себя отметил полковник и повернулся к Баранову: — Это не твои под проводами летали?

— Мои.

— Кто?

Никита, похолодев, вышел из строя.

— Курсант Мазур.

— Курсант Бойцов, — вслед за ним доложил Сережка.

— С вас и начнем. — Полковник жестом указал Мазуру на кабину.

Никита быстро занял свое место, запустил двигатель и доложил о готовности к полету.

— Поехали, — разрешил полковник.

Никита увеличил обороты и плавно тронул машину со стоянки. Боковым зрением увидел Баранова. Тот ободряюще кивнул — не дрейфь, мол! — и, разжав кулак, выбросил все пять пальцев: он требовал пятерки. «Волнуется», — подумал Никита.

Баранов действительно волновался. Он знал, что его питомцы постигли школу высшего пилотажа, знал, что они могут на свой лад расписывать небо узорами замысловатых фигур, вкладывая в эти неповторимые хитросплетения не только мастерство и выучку, но и то, что каждому было отпущено богом — смелость, осторожность, находчивость. Он знал, что они научились мыслить в воздухе, импровизировать, и все-таки переживал. А вдруг!. Это пресловутое «вдруг». Ошибка, случайность, неточность — и годы труда насмарку. Обидно. Для Баранова это был трудный выпуск. Трудный — значит, любимый Все ребята попались одаренные. А таких учить сложно: каждый с вывертом, с характером. Пока поймешь такого, остолбишь ему дорогу, чтобы не сорвался, не запутался, не свернул бы на тропочку, по которой легче шагать, — десять потов спустишь. И все это для того, чтобы спросить строже. С них — летчиков от рождения — и спрос особый. Как же тут не волноваться?

Старт! Никита, учитывая встречно-боковой ветер, взял ручку на себя. «МиГ» мягко оторвался от земли. Никита убрал шасси и повел машину в набор.

— Да ты не осторожничай, — сказал вдруг полковник. — Работай как обычно.

Никита перевел рычаг сектора газа на увеличение оборотов. Самолет послушно надбавил скорости и стремительно полез вверх. Привычно завращалась стрелка высотомера. Три тысячи, четыре, пять, шесть…

— Хорош, — наконец сказал полковник. — Скорость восемьсот, полет по кругу, и придерживайся заданной высоты.

«Главное, не волноваться, — подумал Никита. — Ошибки — результат волнения». Он установил скорость и, не спуская глаз с высотомера, вышел на прямую.

— Нормально, — одобрил полковник. — Правый вираж с креном в тридцать градусов… Спираль… Скольжение…

Выполнить эти довольно простые фигуры Никите не составляло большого труда — он работал над ними много и упорно и осуществил требуемое с безукоризненностью и чистотой мастера.

— Неплохо, — отозвался полковник. — Ну, а теперь несколько фигур… на твое усмотрение.

«Любит работать на вертикалях», — вспомнил Никита елова Баранова. Он набрал высоту и, описав полупетлю, устремился к земле. Истребитель, набирая скорость, мелко подрагивал, и эта дрожь, дыхание стальной птицы, передалась Никите. Он чувствовал машину каждой мышцей своего напряженного до предела тела и радовался этому ощущению слияния, понимая, что теперь все зависит только от него — его умения, знаний, мастерства.

На высоте двух тысяч метров Никита вывел машину из перевернутого пике и, включив форсаж, зверем рванулся по крутой горке от земли. Бочка, вторая, третья…

Снова петля…

— Достаточно, — сказал полковник.

В его сухом и бесстрастном голосе не было ни одобрения, ни осуждения, и Никита так и не понял, остался ли проверяющий доволен его работой. Но посадку он совершил безупречно: притер машину на две точки и, только когда погасла скорость, плавно опустил носовое.

Вторым вылетел Бойцов, затем Коренев, Завидонов, Черепков, а под занавес показал свое мастерство Миша Джибладзе. Полковник не спеша выбрался из машины, прошелся, разминая затекшие от привязных ремней плечи, и закурил. Ребята молча ждали приговора. А полковник, словно не замечая их нетерпения, продолжал спокойно прогуливаться, время от времени жадно затягиваясь сигаретой. Наконец он остановился напротив сверлившего его беспокойным взглядом Баранова и громко сказал:

— Лихие мальчики. Недочеты, конечно, есть… Спешат. Выруливание на пять выполнил только Коренев. Ну, а в общем впечатление хорошее. Всем — отлично. — Полковник козырнул, сел в ожидавший его «рафик» и уехал.

Баранов некоторое время смотрел вслед умчавшейся машине, затем повернулся к притихшим ребятам, и губы его растянулись в непроизвольной, какой-то стеснительной улыбке.

— Ну, вот вы и лейтенанты, — сказал он тихо. И замялся. Ему многое еще хотелось сказать этим мальчишкам, которым он отдал почти четыре года своей жизни. Чтобы не подвели его ни в небе, ни на земле, и помнили, и писали, как идут дела, как служится, на каких машинах летают, что ждет впереди. Но ничего он этого не сказал. Только махнул рукой и совсем не по-военному, неожиданно для себя проговорил: — Уходите… и возвращайтесь.

— То есть как? — растерянно пробормотал Черепков.

— А вот так, — улыбнулся Баранов. — В телеграммах, письмах, телефонных звонках. — А сам подумал, что не вернувшийся — это всегда утрата: неоконченный разговор, недокуренная сигарета, невыполненное задание, а иногда и смерть, чья-то прерванная жизнь… — Ну, топайте.

Но ребята не расходились. Им передалось состояние инструктора. Они поняли, что прощаются, уходят. Уходят в жизнь. Навстречу расстояниям и опасностям, потерям и победам. На душе на какой-то момент стало горько и тоскливо, захотелось как-то отблагодарить своего учителя, выразить ему свою признательность и уважение. Но как? Они были молоды, стеснялись своих чувств, а сентиментальность почитали за великий грех.

— Чего стоите? — не выдержал Баранов.

— Разрешите заказывать офицерские мундиры? — спросил Алик.

— Разрешаю, — сказал Баранов и зычно расхохотался, — лейтенант Черепков!

— За реактивную авиацию!

— За полярную!

— За ледовую разведку!

— За будущих космонавтов!

— За воздушных извозчиков! — Сережка, озорно поигрывая глазами, чокнулся с Джибладзе и подмигнул Черепкову.

— Ты кого имеешь в виду? — спросил Миша.

— Успокойся, не тебя!

— За солнечную Грузию! — Алик повернулся к Никите, который сидел слева, но того и след простыл. — А где Мазур? — Он озадаченно осмотрелся и, не заметив приятеля ни за столом, ни среди танцующих, прошел к выходу.

Никита стоял у фонарного столба и, запрокинув голову, с беспечной улыбкой взирал на небо.

— Ты чего, — спросил Алик, — звезды считаешь?

— Лучше уж звезды, чем тосты. Замучил меня князь, утомил. И душно там, и накурено… Может, пойдем?

— А ребята? — заколебался Алик.

— А что ребята? Завтра увидимся. Нам вместе до самой Москвы… А получим назначения и… ку-ку. Пишите письма. Ну, так ты идешь?

— Иду.

— Тогда прихвати бутылку шампанского. Она в хлебнице, прямо напротив моего места. Я ее салфеткой накрыл.

— Зачем?

— А с Татьяной я должен выпить? Или…

— Понял. — Алик мгновенно исчез.

Через минуту вращающиеся двери ресторана выбросили его обратно.

— Князь уж было открывать собрался, еле отнял, — тяжело дыша, проговорил он. — Кричит: куда?

— А ты?

— Что я? Швейцара, говорю, угостить надо. Он шампанское только раз в году принимает — в день выпуска летного состава.

— Правильно!

Друзья сели в трамвай и, проехав несколько остановок, сошли у кинотеатра «Мир». Алик покрутился возле закрытого киоска с мороженым, тускло освещенного ночной лампочкой, и неожиданно спросил:

— Помнишь, как мы здесь мороженое покупали?

— Когда?

— В самый, самый первый раз. Ты купил эскимо, а я — фруктовое. А она стояла вон там, — Алик указал на противоположную сторону улицы, — и с озабоченным видом изучала архитектуру собственного дома.

— И я занял у тебя пятерку.

— Вот именно.

— И не отдам, — сказал Никита. — Она принесла мне счастье.

— Бог с тобой, — вздохнул Алик и задумчиво посмотрел на светящиеся окна. — Ждет?

— Ждет.

— Везет же некоторым…

— Не огорчайся, у тебя все впереди.

— Я не о том. — Алик снова задумался. — Хорошо все-таки Баранов сказал: «Уходите и возвращайтесь». Надо, старик, возвращаться. Если откровенно, мне будет здорово не хватать всех вас: тебя, Леньки, Славки… Мы просто не имеем права терять друг друга! Понимаешь?

Никита ухватил приятеля за плечо и, притянув к себе, неловко обнял. Ему было радостно, что Алик высказал вслух то, о чем каждый из них думал и что чувствовал.

— Дай слово, что в первый же отпуск прилетишь в гости.

— Даю, — побожился Алик.

— И вообще?

— И вообще.

Никита дружески помял Алику шею. Он еще не знал, как распорядится их судьбами жизнь. Все было впереди. Все только предстояло.