/ / Language: Русский / Genre:det_hard / Series: Мастера остросюжетного детектива

Рука-хлыст

Виктор Каннинг

Частный детектив Рекс Карвер оказывается вовлеченным в работу германской и британской разведок, пытающихся сорвать зловещие планы неонацистской партии `Искупление`.

Виктор Каннинг. Дерево дракона Центрполиграф Москва 1998 5-227-00110-3 Victor Canning The Whip Hand Rex Carver — 1

Виктор Каннинг

Рука-хлыст

Глава 1

Никогда не отказывайтесь от селедки

Я водрузил на стол ноги, закурил и уставился на дальнюю стенку, мысленно представив себе скачки, которые проходили в тот день в Кемптон-парке, и в этот момент в комнату вошла моя секретарша.

Хильда Уилкинс (не замужем, сорок три года, проживает со своим отцом, бывшим стюардом, в Гринвиче на Серкус-стрит, 20) была умелой, умной, непривлекательной и всегда правой, одним словом, совершенной секретаршей, не способной, однако, воодушевить на веселую ночную пирушку. Мы питали друг к другу естественную неприязнь и не скрывали этого.

— Позвоните Дюку, — сказал я, — и поставьте пятерку на Мувен. Первые скачки в Кемптоне. А вы что будете делать?

— Дельфиниумы.

Я сочувственно улыбнулся ей. Конечно, в тот день из земли полезли дельфиниумы.

Она положила на стол записку и сказала:

— Звонили из банка. Я ответила, что вас нет.

Я кивнул. Независимо от того, сколько я зарабатывал, но время от времени набегали весьма приличные суммы, а я, кажется, вечно превышал кредит в банке, что постоянно вызывало у Уилкинс тревогу.

Я взял в руки визитку. По краям она была украшена узором в виде золотых листьев. «Ганс Стебелсон, Кельн». И дальше следовал длинный, цветистый адрес.

— Он хочет, чтобы вы его приняли.

По тону ее голоса я понял, что посетитель ей не нравится.

Меня это не удивило. Из тех, кто ожидал в приемной, одобрительно она воспринимала очень немногих.

— Что вы можете сказать о нем?

Уилкинс на минуту задумалась, определяя, к какой категории людей его можно отнести, а затем сообщила:

— Выглядит преуспевающим, но он не джентльмен. В нем есть что-то показное. По-моему, он немного вульгарен. Его ничто не беспокоит, как и большинство людей подобного типа.

В приемной сидит уже десять минут, но нисколько не волнуется и не суетится. Его английский лучше вашего, за исключением тех случаев, когда вы хотите произвести впечатление.

Она не сказала мне всего. Уилкинс всегда придерживала какую-нибудь мысль, чтобы поделиться ею перед тем, как покинуть мой кабинет. Она, конечно, страдала снобизмом, особенно в отношении одежды и образования. Лицезрение галстука-бабочки могло испортить ей весь день, но больше всего ей не нравилось во мне то, что я окончил провинциальную школу в Девоне.

— Он разведен?

— Нет. Я спрашивала.

Она всегда задавала клиентам подобные вопросы, поскольку знала, что этой темы я никогда не касаюсь.

Уилкинс подошла к двери, а затем повернулась и посмотрела на меня. У нее была привычка: перед тем как сказать мне что-нибудь напоследок, она поднимала правую руку и закладывала выбившуюся прядь волос за правое ухо. У нее были рыжие волосы — цвета ржавчины — и самые голубые, самые честные в мире глаза. И хотя я никогда не мог представить себя с нею в постели, думаю, она была очень сексуальна.

— У меня такое предчувствие, что, чтобы он ни предложил вам, вы должны сказать «нет».

— Ваша доля дохода составляет двадцать пять процентов, Уилкинс. Остальная часть принадлежит мне, и решения принимаю я.

Я никогда не обращался к ней «Хильда» и не буду.

Ганс Стебелсон оказался крупным, рыхлым мужчиной, с удивительно круглым, большим и неулыбчивым лицом ребенка. Его глаза были словно сделаны из коричневой пластмассы, и я уверен, что они никогда не знали слез. Он грузно уселся — так, что стул под ним заскрипел, — рассматривая меня со спокойствием монолита. На нем был темно-коричневый костюм, возможно итальянский, из-под которого виднелась шелковая рубашка и тонкий галстук в полоску, с золотой булавкой в виде руки. На пальце — золотое кольцо с печаткой, на руке — массивные золотые часы, которые, наверное, были способны защитить от радиации и обошлись ему не меньше двух сотен гиней.

Из нагрудного кармана торчали позолоченные колпачки двух авторучек, наверное, Уилкинс содрогнулась при виде их.

Он положил на мой стол свои большие, тщательно наманикюренные руки цвета сырого теста и произнес — Я приехал из Кельна и хочу поручить вам разыскать одну девушку. — Он уставился на меня своими коричневыми глазами, чтобы я не истолковал его слова неверно, и продолжал:

— Это молодая немка, она приехала в Лондон в поисках работы.

Но сейчас она оставила эту работу и уехала в Брайтон. Оттуда она послала открытку моей сестре в Кельн.

— Разумеется, без обратного адреса?

— Разумеется.

Интересно, подумал я, была ли это обычная открытка, которую можно послать из Брайтона.

— Она подруга вашей сестры?

— Да.

— Тогда почему она не указала обратного адреса?

— Потому что не хочет, чтобы мы знали, где она находится.

— Но почему?

— Ее отец и мать, оба они уже умерли, когда-то очень помогли мне. Я относился к ней как старший брат. Она всегда отличалась своевольностью и безответственностью. Отвергала любое вмешательство с моей стороны.

— Как ее зовут?

— Кэтрин Саксманн. Блондинка, ей около двадцати двух. Голубые глаза. Очень привлекательная девушка. Уехала из Кельна в марте прошлого года. Говорит по-английски, по-французски и немного по-итальянски.

— И чем она занимается в Брайтоне?

— Не знаю. Где-то работает. Она написала моей сестре, что каждое утро перед работой гуляет по пристани.

— В таком случае для вас не представляет особой сложности самому разыскать ее.

— Возможно, но если она увидит меня, то тут же скроется.

Я бы хотел только узнать, где она живет и чем занимается.

Казалось, он говорил честно и убедительно, но я прекрасно знал, что такое впечатление создается всегда, когда человек хочет скрыть правду. В подобной игре обычно нелегко заметить тот момент, когда люди решают утаить свои истинные намерения. Сейчас же я не стал утруждать себя этим.

— Где вы остановились? — поинтересовался я.

— В отеле «Браун».

— Ив какую, по-вашему, беду попала эта девушка?

Он пожал своими массивными плечами:

— Бог его знает. Она молодая, своенравная, предприимчивая, с большой жаждой жизни. Она считает, что может справиться со всем сама. Мы тоже так думали в ее возрасте. Я только хотел бы посмотреть, как она живет. А затем уж принять решение. Ее можно отправить обратно в Германию, прервав ее контракт, или нет?

Я пожал своими, не такими уж массивными плечами, сделав намеренно преувеличенное движение:

— Подготовительная работа будет стоить вам сто фунтов, не считая дополнительных расходов. Деньги вперед. Эта работа займет много времени. В случае неудачи я возвращаю половину гонорара, но не накладные расходы.

Разговор о деньгах, как правило, сразу выявлял, кто есть кто.

Не колеблясь, Стебелсон достал бумажник с золотыми уголками, такой толстый, словно он был на восьмом месяце беременности, и отсчитал двадцать пятифунтовых банкнотов, а затем, возможно, чтобы показать, что разгадал мою уловку, сказал:

— Моя просьба не содержит в себе ничего незаконного.

— Кто рекомендовал вам меня?

Стебелсон замялся, но не сделал ни малейшей попытки скрыть это. Его крупное детское лицо конвульсивно дернулось (я решил, что он просто так улыбается), и он сказал:

— Я работаю в очень крупной международной компании.

Председатель компании знает о том, что я беспокоюсь за эту девушку. Он и сказал мне о вас. Не то чтобы он вас знает. Но у него есть друг по имени Мэнстон, который сказал ему, что вы лучший частный детектив в Лондоне.

Я и глазом не моргнул. Когда Стебелсон пусть даже отдаленно, но упомянул о Мэнстоне, я понял, что не переборщил с оплатой.

Я вышел вместе с ним в приемную и велел Уилкинс проводить его.

Может быть, Мэнстон действительно рекомендовал меня. Но мне это было непонятно. Я работал с ним всего несколько раз, но ни одно из наших совместных дел нельзя было предать огласке.

Поэтому, чтобы убедиться, что это, в конце концов, простейшее задание, я позвонил своему знакомому в Скотленд-Ярд и назвал ему имена Кэтрин Саксманн и Ганса Стебелсона. За редкими исключениями, я всегда стараюсь ладить с этими ребятами, а в том случае, когда это не получается, по крайней мере делаю вид, что лажу с ними. Я звоню им или они звонят мне.

Все по-дружески. Но стоит сделать лишь один шаг в сторону, чтобы убедиться в истинной сути дружеских отношений с законом. Вам нельзя выходить за рамки закона. Если вы переступите их, то можете оказаться в черной пропасти, где нет ни кораллов, ни анемонов, но где прячутся огромные акулы службы безопасности, которые никогда даже не слышали о дружеских отношениях. Некоторые из них обыскивают своих жен прежде, чем поцеловать их на ночь.

Мой знакомый, услышав оба имени, сказал «нет». Было пять часов вечера.

Через несколько минут я вышел из кабинета, но остановился в приемной. Уилкинс сидела у своей пишущей машинки и штопала отцовский носок.

Я сказал:

— Сейчас самый разгар сезона, поэтому я ставлю пять фунтов на то, что вы не сможете забронировать для меня комнату в «Альбионе» в Брайтоне, к тому же выходящую окнами на пристань.

Она кивнула, поднесла носок ко рту и откусила конец нитки, чтобы вынуть из штопки иглу.

— Позвоните мне домой.

Я спустился по лестнице и остановился в дверном проеме, глядя на Нортумберленд-авеню. Мимо шла девушка в летнем платье; по ее правому чулку протянулась длинная «стрелка». Два голубя ворковали прямо посередине дороги: «форду-консулу» из-за них приходилось ехать очень медленно, он почти остановился. Судя по гневному движению губ водителя, он вовсе не считал, что земной шар еще крутится именно благодаря подобной любви. Заходящее солнце отбрасывало красноватые отблески на медную табличку, которая гласила: «Карвер и Уилкинс».

Прежде на ней значилось только «Карвер», но следующий год после того, как я начал свою деятельность, был очень неудачным, и Уилкинс опустошила свой старый чайник, стоявший на каминной полке у нее на Серкус-стрит, и пришла мне на помощь. Ее глаза смотрели с таким выражением, что я осмелился продемонстрировать ей свою благодарность лишь в течение двух секунд. Затем, не сказав ей ни слова, сменил табличку.

Я отправился к Миггсу на тренировку. Позади гаража у него располагался небольшой гимнастический зал. Некогда Миггс был сержантом в «Коммандос». После тренировки я выпил с ним пинту пива и на метро отправился домой.

Моя квартира располагалась возле галереи Тейта: спальня, гостиная, ванная и кухня — чудесные, меблированные, обычно дорогие квартиры, но всегда почему-то чертовски неопрятные.

Из окна гостиной была видна река.

Было четверть седьмого, когда я открыл дверь.

Он сидел в моем глубоком кресле с подлокотниками, одетый в плащ, и держал в руке стакан с моим виски и содовой, но все же у него хватило вежливости, чтобы курить собственные сигареты. Я никогда не задавался вопросом, как он проникает в дом.

Двери не представляли для него никаких проблем.

— Добрый вечер, — сказал я, прошел в комнату и налил себе виски с содовой.

— Кажется, ты меня осуждаешь, — заметил он.

Я подошел к окну и выглянул. Был теплый вечер, и легкий бриз донес до меня слабый запах речного ила и выхлопных газов. Река вздулась: по ней шли три тяжело груженные баржи, напоминающие размокшие черные колбасы. Насколько я видел, никто не ждал его снаружи. Я уселся на подоконник и зажег сигарету. Выпустил дым, похожий на пар, исходящий изо рта золотой рыбки, и произнес:

— Итак?

— Если бы Мэнстон не был в отпуске, они бы послали его.

— Очень мило с их стороны.

Уж я-то знал, что они никогда не послали бы Мэнстона. Он не был у них на посылках.

— Он очень высокого мнения о тебе. Говорят, что не только он, весь департамент тоже.

— Говорят?

— У меня есть свое мнение.

Он зевнул, стряхнул с сигареты пепел, но попал мимо пепельницы, а затем, застенчиво взглянув на меня, произнес:

— Стебелсон.

Я сказал:

— Наше взаимодействие крепнет. Я звонил в Скотленд-Ярд в пять часов. Полагаю, что это результат недавних разговоров насчет сотрудничества между полицией и службами безопасности. Я был рад убедиться в этом.

— Стебелсон, — повторил он.

В моем деле ничто не достается бесплатно. Все имеет свою цену. Если они вздумают подкрутить гайки, они могут это сделать. Но обычно они ждут до тех пор, пока их не достанут как следует. В этом и заключается слабость всей системы. Они ждут до тех пор, пока не придут в бешенство, а потом зачастую бывает слишком поздно.

— Возвращение имущества, — объяснил я. — У него кое-что украли в ночном клубе, но он не хочет предавать это дело огласке. Возвращение украденного — это моя специальность.

— О да. Об этом они мне тоже говорили.

— Он приехал из Кельна. Остановился в «Брауне». Его визитка разукрашена весьма мудрено.

Я бросил ему визитку Стебелсона, и он поймал ее на лету.

Разглядывая визитку, спросил:

— Будет очень неэтично, если я поинтересуюсь, о каком имуществе идет речь?

— Да.

— А при чем здесь Кэтрин Саксманн? — Он поднял глаза и уставился на мой затылок.

— Это девушка, которую он встретил в клубе, — солгал я. — Стебелсон вовсе не уверен, что она назвала свое настоящее имя.

Он был пьян тогда. Еще что-нибудь? Если да, то, может, ты поможешь мне сделать яичницу, а потом мы откроем бутылку дешевого испанского белого вина?

Он покачал головой:

— Как-нибудь в другой раз. У меня нет больше вопросов, за исключением...

Я подождал немного, а затем переспросил:

— За исключением чего?

— За исключением того, что ты не против, если я позвоню и кое с кем поболтаю? Просто чтобы быть в курсе. Ничего официального.

— Давай. Я предпочитаю отсутствие формальностей.

— Отлично.

Он поднялся с кресла и подошел к двери. Взялся за ручку, а затем повернулся ко мне вполоборота. В этот момент я понял, что он собирается звонить Уилкинс.

— Они сказали, — небрежно бросил он, — что однажды предложили тебе работать с ними. Почему ты отказался?

— Я люблю одиночество и предпочитаю свободный график работы. Понимаешь, я сам себе хозяин, сам назначаю себе выходной, чтобы пойти порыбачить.

Он кивнул:

— Я послежу за твоей рыбалкой. Ты можешь кончить на дне реки, — подмигнул и исчез.

Я подошел к двери и приоткрыл ее — на лестнице раздавались звуки его шагов. Из окна увидел, как он перешел улицу и повернул за угол, ни разу не обернувшись. Но это ничего не значило, потому что если бы они решили следить за мной, то этим бы занялся кто-то другой.

Через пять минут позвонила Уилкинс:

— Вы должны мне пять фунтов.

— Возьмите их из денег на мелкие расходы и запишите на Стебелсона.

Я положил трубку, а затем позвонил Миггсу.

— Мне нужно кое-что шикарное. Сегодня в семь. Слоун-сквер.

Он поворчал, что применительно к Миггсу означает «как следует выругался», но обещал быть. Положив трубку, я поджарил яичницу и съел ее, запив стаканом молока. Затем тщательно занавесил окно в гостиной и включил свет. Упаковал чемодан и отправился в спальню, оставив в гостиной включенный свет. Я выбросил чемодан за окно, а потом выпрыгнул сам.

Садик внизу не относился к моей квартире. Он принадлежал семье, чья парадная дверь находилась за углом и вела на улицу.

Я вошел в кухню и увидел миссис Мелд, которая чистила селедку на ужин. Мистер Мелд, ссутулясь, сидел в тяжелом кресле и не отрываясь, словно в ступоре, смотрел телевизор.

— Добрый вечер, мистер Карвер. Куда-то уезжаете? — спросила миссис Мелд.

— Хочу подышать морским воздухом, миссис Мелд, — ответил я. — Я страшно люблю его.

— А почему бы и нет — ведь вы такой одинокий и ни от кого не зависите? Может быть, хотите селедки?

— Не сегодня.

Она взяла фунтовую бумажку, которую я протянул ей, подмигнула мне и, когда я прошел через кухню, сказала:

— Я всегда рада видеть вас, даже когда вы появляетесь неожиданно.

Она произносила эти слова каждый раз, и ее смех провожал меня до тех пор, пока я не оказывался на улице.

Я высадился из такси на Слоун-сквер. Через несколько минут я был уже на другой стороне реки и держал путь в Брайтон. Миггс дал мне «ягуар» кремового цвета. Очень шикарный.

Впереди был Брайтон. Я не знал тогда, что оказался бы одним из самых счастливых людей, если бы принял приглашение миссис Мелд и отведал ее селедки.

Глава 2

Девушка на пристани

На следующее утро я встал в шесть часов, уселся на подоконник своего номера в «Альбионе» и принялся наблюдать за входом на пристань. Там было не так уж много народу. До девяти часов я не видел никаких девушек, и тем более таких, которые бы подходили под описание Кэтрин Саксманн.

Утром позвонил Уилкинс:

— Есть что-нибудь интересное?

— Они звонили и спрашивали вас. Хотели узнать, где вы.

— И что вы сказали?

— Что вы, вероятно, уехали на скачки.

— Хорошо.

— Вы находите, что это хорошо?

— По-моему, да. Как человек может выложить сотню фунтов за такую простую работу? Где есть сто, там найдется и больше. Вспомните управляющего банком.

— Вы так наивны во всем, что касается людей и денег.

Я не смог придумать ответ на подобное замечание, поэтому повесил трубку, вышел на улицу и обошел несколько кафе-баров.

Затем перед ленчем полчаса провел в аквариуме и несколько минут смотрел на состязание гигантских морских угрей. После ленча вздремнул и оставшуюся часть дня провел не занимаясь ничем особенным. Такова одна из особенностей моей профессии, благодаря которой вы ни за что не стопчете ноги.

Она появилась на следующее утро, в полдевятого. Она шла по пирсу со стороны Хова. Утро было свежим, с пролива дул ветер.

Было время прилива, и волны накатывались на галечный пляж.

Девушка шла с непокрытой головой, и ее длинные распущенные светлые волосы развевались вокруг шеи. Руки она держала в карманах распахнутого пальто. Я следил за ней в бинокль, пока она не прошла через турникет пирса, а затем двинулся вслед.

Я был одет достаточно модно для этой местности — обеспеченный молодой человек на каникулах, прогуливающийся в поисках компании.

Я нашел ее на дальнем конце пирса, за павильоном, где, перекинув через заграждения удочки, стояли любители утренней рыбалки. Лески утопали в желто-зеленой пене, а на концах удочек болтались маленькие колокольчики, и рыбаки ждали, что они зазвонят, чтобы в тот момент, когда треска, или лещ, или камбала, или еще какая-нибудь рыба схватит наживку, подсечь ее. Рядом, на пирсе, в беспорядке валялись корзинки, жестянки и неопрятная одежда, и никто не произносил ни слова.

Девушка облокотилась на ограждение, глядя на столб дыма, поднимавшегося от далекого судна на горизонте. Я тоже облокотился на ограждение в двух ярдах от нее и стал смотреть на дым. Затем зажег сигарету и, повернувшись вполоборота, наблюдал за человеком, который собирался закинуть удочку.

Девушка не обращала на меня никакого внимания. Она была крупной, но не чрезмерно. Приятный профиль, широкий, крупный рот, кожа — золотисто-коричневая, такая, что мне захотелось протянуть руку и дотронуться до нее кончиками пальцев.

Мысленно я представил ее облаченной в различную одежду: купальник, старый мешковатый свитер, брюки, а затем лежащей на кровати с наполовину прикрытыми глазами. И во всех случаях поставил ей высший балл. Я понял, что очень разочаруюсь, если это окажется не Кэтрин Саксманн.

Рыбак забросил удочку — раздался такой звук, словно разрывали ткань. Девушка повернула голову и посмотрела на падающую леску. Я перестал видеть ее лицо, но зато моим глазам предстала ее крепкая, длинная шея. Когда она обернулась, я стоял уже в футе от нее.

Я жестом указал в сторону воды:

— Довольно ловко, да?

Она кивнула, посмотрела на меня, и я увидел ее фиолетовые или, скорее, темно-синие глаза. Она смотрела на меня оценивающе, и я сделал то, что сделал бы на моем месте любой молодой человек. Несколько нервозным движением поправил узел своего галстука.

— Мой отец просто помешан на рыбалке.

Я знал, как нужно привлечь внимание человека. Я учился этому несколько лет в Уэстоне-супер-Мечте и тому подобных местах. Если это не сработает, вы пропали. Говорите побольше слов, держитесь твердо и спокойно, ведь вам придется согреть ту холодную и осторожную пустоту, которой всегда окружен незнакомец, даже в том случае, когда ни он, ни она не хотят оставаться таковыми.

— Но не на такой, конечно. Он удит на муху. Форель поднимается по Дартмуру. Это не очень-то крупная рыба, но тут дело в спортивном интересе.

Разговор о ловле рыбы на муху был полезен, потому что позволял, хотя и весьма условно, отнести собеседника к той или иной категории. Уилкинс, например, действительно верила, что тот, кто бездарно ловит рыбу, и сам бездарен.

— Дартмур?

Я сумел привлечь ее внимание, но думаю, все дело было в том, что каждый раз, выходя на пирс, она хотела, чтобы это случилось. Она произнесла всего одно слово, но в нем четко был заметен иностранный акцент, что придало ему очарование.

— Да. Девон. Печь, дикие пони, иногда олени. И все эти реки, где он ловил рыбу. Он обычно проводил там выходные, когда я был мальчиком. Но сейчас мне больше по душе Брайтон. Вы здесь на каникулах?

— Нет, я тут работаю.

Она улыбнулась. У нее был большой мягкий рот с полными губами, пожалуй, на каком-либо ином лице он показался бы слишком большим.

— Жаль, — сказал я, с легкостью меняя тему. — Такая красивая девушка, как вы, не должна работать. Попросите недельный отпуск, и я вам гарантирую, что вы напрочь забудете о работе и тому подобных вещах. Возьмите старую машину, поезжайте куда-нибудь, хорошенько повеселитесь и отдохните. Не пожалеете.

Внутренне я вздохнул, подумав о том, что все же существуют люди, которые действительно могут так поступить. Например, я сам, причем не так давно.

— Старую машину?

— Ну, на самом деле не такую уж старую. «Ягуар». Кремового цвета. Самый подходящий цвет к этой одежде.

На ней было зеленое платье, и я кивком указал на него, опустив глаза до уровня ее груди. Я почувствовал, как мою кожу за ушами начало покалывать. Прежде я не испытывал ничего подобного, к тому же это было совершенно неуместно, ведь я был, так сказать, на работе.

Она издала короткий смешок, вероятно чтобы не мешать рыболовам, и весело сказала:

— Вы пытаетесь познакомиться со мной?

Ну и чутье. Впрочем, подобное развитие событий не могло повредить делу, и я ответил:

— Точно. Если стоять и молчать, то так и останешься один.

Я достал портсигар, черный, кожаный, от Данхилла, и зажигалку «Орифлейм». Я нарочно сделал вид, что никак не могу зажечь ее сигарету, чтобы ее голова склонилась над моими руками на несколько секунд дольше. Мимо пролетела чайка, издав насмешливый крик. Я почувствовал аромат духов и ощутил секундное прикосновение руки, когда Кэтрин придержала зажигалку. Она выпустила облачко дыма, которое мгновенно унесло ветром, и посмотрела на меня своими темно-синими глазами.

— Вы забавный.

В последнем слове очень отчетливо послышался акцент, и оно прозвучало фальшиво.

— Давайте где-нибудь пообедаем, — предложил я. — Отправимся куда-нибудь за город. Найдем хорошее местечко. Может быть, потанцуем. Меня зовут Рекс Карвер.

— Сейчас слишком поздно. Мне пора на работу.

— А вечером? — настаивал я. — Я заеду за вами. Только скажите куда.

Девушка резко выпрямилась, будто собравшись уйти, и мне на миг показалось, что она сейчас сбежит, улыбнувшись и бросив мне на прощанье туманный взгляд, но она сказала:

— В полседьмого.

— Где?

— У входа в отель «Шип».

— Я буду там. — И прежде чем она ушла, спросил:

— Я не знаю вашего имени.

— Кэтрин.

— Красивое имя. А дальше?

Она улыбнулась:

— Просто Кэтрин. Разве этого не достаточно, по крайней мере, пока?

— Конечно. Могу я проводить вас?

— Нет.

Она отвернулась и направилась вокруг павильона; ее «нет» прозвучало весьма отчетливо. Я облокотился о заграждение, глядя, как она идет. Мой взгляд был лишь наполовину взглядом профессионала, а наполовину взглядом самого обычного самоуверенного молодого человека на каникулах, имеющего кремовый «ягуар» и карманы, набитые деньгами.

В двух ярдах от меня один из рыболовов достал из пластмассового ящика сандвич с сыром и, впившись в него зубами, посмотрел на меня.

— Не рановато ли для таких дел?

— Ранняя пташка по зернышку клюет, — ответил я.

Я двинулся прочь, обогнул павильон, а затем прошел вниз вдоль пирса. Справившись с искушением сделать «быструю фотографию», твердо прошел мимо кафе, ларька с открытками, у которого толпились мужчины с опухшими от пива лицами и толстозадые женщины, и все это время, как бы ненарочно, он держался от меня в пятидесяти ярдах. Молодой человек, который стоял у дальнего конца павильона с рыболовами, видел мою встречу с Кэтрин Саксманн.

У него были светло-каштановые волосы с торчащими из-за ушей вихрами — длинными, чуть ли не до плеч; одет в черную кожаную куртку; руки в карманах, лишь большие пальцы наружу; обтягивающие черные джинсы и остроносые ботинки. Его губы беспрестанно двигались, словно он нашептывал сам себе что-то нелицеприятное, а глаза были посажены так близко, что портили его симпатичное лицо.

Дойдя до «Альбиона», я остановился у главного входа и стал ждать. Он прошествовал мимо отеля, ни на миг не прекращая за что-то мысленно выговаривать самому себе.

Она пришла в четверть седьмого.

Я выехал на дорогу, ведущую к Льюису, и мы сидели, не произнося ни слова. Это молчание не беспокоило меня. Ктонибудь и мог бы сказать «привет, красотка» и тем самым поддержать разговор, не давая ему увянуть до тех пор, пока лед не будет растоплен. Но в этом нет ничего хорошего. Сейчас или потом, но после первого шага вам наконец надоест молчать и вы посмотрите трезвым взглядом и решите «за» или «против». Я не знал, какое решение приняла она, мое же было «за». Мне нравилось в ней все, начиная от макушки и кончая пятками. Я вел «ягуар» без всякого ухарства, держа скорость в пятьдесят пять миль, и одна половина моего существа была настроена держаться по-настоящему честно.

Когда на горизонте появились очертания Льюисской тюрьмы — серое судно, выброшенное на высокий риф, она спросила:

— Куда вы меня везете?

— Я подумал, что мы выпьем в «Белом олене», а затем пообедаем.

— Звучит заманчиво.

Я припарковал машину на судебном дворе. Как-то мне пришлось давать здесь свидетельские показания таможне и акцизному управлению по делу о контрабанде. Какой-то джентльмен остановился в нескольких сотнях ярдов и принялся совершать регулярный моцион, дыша свежим вечерним воздухом.

Она выпила два больших стакана мартини, а затем мы взяли копченую семгу и «морской язык»; потом она выпила большой стакан неаполитанского со льдом, а я в это время ждал кофе и допивал остатки «Ле Монтраче» пятьдесят восьмого года — это было одно из самых дорогих бургундских вин, которые здесь предлагались. Но, в конце концов, я тратил деньги Стебелсона.

За едой мы расслабились, стали вести себя более естественно, и она смеялась, когда я рассказал несколько смешных случаев.

Она сказала, что работает в магазине одежды «Бутик Барбара», а я сказал, что работаю в банке «Бритиш лайнен».

Допив вино, она решила, что ей стоит сходить припудрить нос. Я встал и передал ей сумочку, лежащую на столе. Она весила намного больше, чем обычные дамские сумочки, и, когда Кэтрин вышла, я посмотрел ей вслед, все еще чувствуя тяжесть сумки на своей ладони.

Когда она вернулась, я, глядя на нее, вспомнил картину, которую видел однажды в галерее Тейта, когда я заскочил туда, чтобы спастись от дождя. Это было изображение богини охоты Дианы или что-то в этом роде. Кэтрин казалась прекрасной.

Найдется не так уж много девушек, о которых можно сказать то же самое. Хорошенькая, раскованная, привлекательная, умная, неотразимая, убийственно красивая — только эти определения подходили ко всем им. Но Кэтрин была единственной, кого я назвал бы прекрасной.

Когда мы сели в машину, она откинулась на спинку кресла, вытянула руки и сказала:

— А сейчас отвези меня туда, где побольше свежего воздуха.

И откуда видно на много миль весь мир.

Я подумал о том же самом. Мы проехали Льюис, свернули вправо и двинулись по дороге к Поулгейту. Несколько миль дорога вела наверх, к холмам. Пятьсот пятьдесят футов над уровнем моря, и вот в наши лица дует ночной бриз с пролива и у нас под ногами раскинулось все южное побережье:

Брайтон, Ньюхэвен, Сифорд и Истбурн — россыпь драгоценных камней, мерцающих в море. Мы вдыхали запах майорана и нагретой травы. Несколько судов, плывущих в тумане, казались уродливыми призраками. Мы вышли из машины, прошли несколько ярдов и, облокотившись на ворота у дороги, стали смотреть на звезды. Они представляли собой изумительное зрелище, просто дух захватывало. Я слышал, как Кэтрин глубоко вздохнула, и почувствовал, как ее плечо лишь слегка коснулось моего. Я посмотрел на звезды еще несколько секунд, послушал, как судно в тумане покашляло, точно старик, а над головой с треском пролетел майский жук.

Затем я повернулся к Кэтрин, положил руки ей на плечи и посмотрел в ее глаза. Я собирался заговорить первым, но она опередила меня:

— Я тебе нравлюсь?

— Да, — ответил я.

— И ты мне нравишься. Ты мне очень нравишься.

Я прижался своими губами к ее губам и обнял ее, а она обвила мою шею. Мы стояли так довольно долго, а затем она медленно сделала шаг назад, держа мою руку, и мы спустились к машине.

Я открыл заднюю дверцу, она скользнула внутрь, забилась в дальний угол и, вытянув руки, привлекла меня к себе. Я пролез вслед за ней, взял ее руки, и она вздрогнула, но не так, как тогда, когда мы первый раз поцеловались, — она перестала быть сдержанной и стала страстной, задыхающейся от желания.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что я не услышал его появления. Должно быть, он ехал на малой скорости, а затем остановил мотоцикл в нескольких ярдах. Я обнял Кэтрин, а она смотрела на меня, и ее рот был слегка приоткрыт; я дотронулся до ее щеки, шепча ее имя и радуясь первой вспышке страсти.

Вдруг позади открылась дверца, и он сказал:

— Выходи.

Утром я видел, как он беззвучно твердил сам себе какие-то гневные, горькие слова. Теперь услышал его голос. Это был низкий голос, и в нем звучали резкие нотки. Я не торопился повиноваться ему, поэтому он нырнул внутрь, ухватил меня за воротник куртки и вытащил наружу. Я упал на влажную от росы траву, а затем ощутил на своем правом боку носок его ботинка.

Отступив назад, он наблюдал, как я шумно пытаюсь вдохнуть воздуху. Он не подозревал, что я не просто пытаюсь отдышаться. Я тянул время, чтобы как следует рассмотреть его и решить, что же мне делать. В руке он держал за ремешок мотоциклетный шлем. Его кожаная куртка была распахнута, а джинсы заправлены в черные ботинки для верховой езды, настолько хорошо начищенные, что они отражали свет звезд.

Он постоял, а затем сказал:

— Ты — жалкий сопляк с дурацкой машиной...

Кэтрин вышла из машины и стояла, облокотись на нее, переводя взгляд с него на меня, глаза ее яростно горели, да и выражение лица было таким же: яростным и гневным.

Я не спеша поднялся на ноги, стянул с себя куртку и, не отводя от него взгляда, бросил ее Кэтрин. Он усмехнулся, и от этого его глаза показались посаженными еще ближе, но я видел лишь кончик языка, которым он облизнул верхнюю губу. Я понял, что он встревожился. Думаю, ему не понравилось то, как я спокойно поднялся с земли и снял с себя куртку.

Я дал ему подойти. Он бросил шлем мне в лицо и двинулся на меня, целясь одной рукой мне в горло и размахивая другой.

Я ухватил его за запястье и резко дернул его руку. Он перекатился через меня, и я дернул его за руку так, чтобы он еще долго помнил о своем плечевом суставе. Когда он ударился о землю, я развернулся и (стиль Миггса) ударил его точно в то место, куда он ударил меня. Ему это не понравилось, но он быстро вскочил, вцепился в мою рубашку и обхватил меня руками, пытаясь поднять и бросить. Он был силен, но не владел техникой.

Я ударил его головой в лицо, а коленом двинул ему между ног.

Когда он отпрянул и споткнулся, я врезал ему еще пару раз — по подбородку и чуть повыше сердца.

Это его и добило. Он лежал на земле, пытаясь, очевидно, понять, что произошло. Я стоял над ним и ждал, когда его дыхание станет ровным.

Затем сказал:

— Ты выбрал не сопляка. У тебя есть две минуты на то, чтобы дойти до своей тарахтелки и смыться.

Я подошел к машине и взял у Кэтрин куртку. Потом зажег сигарету, а он все еще лежал на земле, издавая такие же хриплые звуки, что и суда, идущие в тумане.

— Твое время истекло, — сказал я.

Он поднялся и, не произнося ни слова, отправился к мотоциклу, видневшемуся в туманной дымке. Проходя мимо, он глянул сначала на меня, а затем перевел взгляд на Кэтрин, но она смотрела не на него, а на меня.

Через несколько минут я услышал шум мотоциклетного двигателя; вспыхнули фары, подрагивающие в тумане, а затем он выехал на дорогу.

Кэтрин подошла ко мне, глаза ее по-прежнему яростно сверкали.

— Тебе понравилось? — спросил я.

— Wunderbar[1].

Я отбросил сигарету в сторону. Она придвинулась ко мне вплотную, и через шелковую ткань рубашки я ощутил на своих плечах прикосновение ее рук, а ее рот казался мягким, бархатистым водоворотом. Но та магия, что настигла меня в машине и готова была сбить с ног, уже исчезла. Она была где-то недалеко, но сейчас я не чувствовал ее столь же ясно, как раньше.

Если бы это было не так, я бы не слышал пофыркивающих судов или кричащего в темноте кроншнепа или, когда мы оба сотрясались от дрожи, вызванной не холодом тумана, я бы не открыл переднюю дверцу машины и не помог ей сесть на соседнее с водительским сиденье.

Я зажег новую сигарету и еще одну — для нее; мои руки больше не дрожали.

— Wo gehen Sie hin?[2] — спросила Кэтрин.

— В трактир, выпьем по пинте пива. И говори по-английски.

Она засмеялась, открыла сумочку и, ища пудреницу, вывалила ее содержимое себе на колени. Пистолет. Она и не пыталась скрыть от меня то, что предстало моим глазам, и я почувствовал себя так, словно мы оба стали членами какой-то тайной ложи. Я взял пистолет в руки и спросил:

— Откуда он у тебя?

Это был автоматический пистолет итальянской марки «беретта». Свет, лившийся с приборной доски, не давал мне возможности сказать точно, какого он был калибра, 6-го или 8-го.

— Я купила его в Брайтоне у одного человека.

— Зачем?

На секунду Кэтрин перестала пудрить нос и сделала гримасу. Мне хотелось поцеловать ее, но я решил дождаться ответа.

— Потому что я в чужой стране. Для защиты.

— Если этот парень один из твоих друзей, то пистолет, может, тебе и понадобится.

— Или ему.

Она засмеялась, принялась складывать вещи в сумочку и забрала у меня пистолет.

— У тебя есть разрешение?

— А разве оно нужно?

— Ну, тебе, черт возьми, виднее. Кто это был?

— Дино. Один знакомый. После обеда он подкарауливал меня возле отеля.

— И ты молчала?

— Но твоя машина очень быстрая. Я думала, мы отвяжемся от него. Он жутко ревнивый.

— И у него есть на это причины?

Она посмотрела на меня; взгляд ее был колючим, и мне показалось, что она тщательно обдумывает, рассердиться ей или нет. Затем Кэтрин улыбнулась:

— Нет.

Я готов был расцеловать ее и знал, что она ждет этого. Но я лишь завел машину, и мы съехали по склону холма, затем отыскали в деревне трактир под названием «Уэст Файл», и без всякого удивления обнаружил, что в выпивке она могла бы тягаться с завсегдатаями этого заведения.

Я отвез Кэтрин домой около полуночи. Она жила на маленькой улочке возле вокзала, и, когда мы стояли в дверях и прощались, я слышал радио, оравшее в доме.

Лежа в постели, я открыл аварийную бутылку и плотно приложился, раздумывая над случившимся и удивляясь тому, каким я был дураком или каким мог бы стать. Дино, возможно, действовал по собственному усмотрению. Но Кэтрин знала, что он был там, и не предупредила меня. Тот факт, что меня смогли запросто вытащить с заднего сиденья автомобиля, нисколько не смутил ее. В любом случае ее это устраивало и в любом случае взволновало. Я договорился, что встречу ее вечером у отеля «Шип».

Глава 3

Прощай, Дино

Я приехал в Лондон на следующий день утром, припарковался на Беркли-сквер, прошел к отелю «Браун» и разыскал Ганса Стебелсона. В его гостиной на столе стояла большая ваза с голубыми и желтыми ирисами, а на камине — фотография в обтянутой кожей рамке, на которой был изображен маленький мальчик в Lederhosen[3]. Стебелсон был еще в халате. Я почувствовал сильный запах одеколона. Он заказал кофе, предложил мне сигарету и, казалось, был очень рад видеть меня.

Я сказал:

— Кэтрин Саксманн живет в Брайтоне, на Кэдмен-авеню, дом 20. Это возле вокзала. Она работает в магазине одежды «Бутик Барбара» на Норт-стрит. Я немного потратился. Мой секретарь запишет расходы и пошлет вам счет.

Он кивнул и, попросив меня повторить еще раз, записал все в маленькую книжку в черном кожаном переплете. Затем спросил:

— Вы ее видели?

— Да, — ответил я. — Она очень красивая девушка.

Он улыбнулся, но лишь одним ртом, без участия своих карих пластмассовых глаз, так что на какой-то миг я даже решил, что у него нервный тик.

— Вы с ней разговаривали?

Я кивнул:

— Я пригласил ее на обед. Естественно, не упоминая вашего имени.

— И каковы ваши впечатления?

— Ну что же. Она красивая девушка. Кроме того, она носит в сумочке автоматический пистолет «беретта», на который у нее нет разрешения.

Стебелсон кивнул, а затем заметил:

— Кэтрин необычная девушка. Зачастую кажется, что она родилась не в свою эпоху. Я за нее беспокоюсь.

Я не стал спрашивать почему. Либо он скажет мне это сам, либо не скажет вообще.

— По-моему, она прекрасно может сама о себе позаботиться.

Стебелсон покачал головой:

— Нет. Что касается некоторых вещей, нет. Вот почему, мистер Карвер, я бы хотел, чтобы вы последили за Кэтрин. Вы уже познакомились с ней. Если, скажем, раз в неделю вы навещали бы ее и давали мне отчет о том, чем она занимается, куда ходит или если вдруг она решит куда-нибудь уехать. Разумеется, я оплачу все расходы.

— Как вам будет угодно.

— Да, я был бы не против. Очень даже не против. Я, возможно, приеду сюда в следующем месяце. К тому времени мы можем пересмотреть ситуацию.

Я встал, подошел к маленькому столику с телефоном и загасил окурок в пепельнице:

— Буду держать связь с вами.

— Благодарю вас, — ответил Стебелсон и, когда я уже подошел к двери, добавил:

— И если возможно, убедите ее выбросить этот дурацкий пистолет в море.

Я зашел за угол, отыскал телефонную будку и извлек из кармана кучку мелочи, чтобы позвонить. Я набрал номер магазина в Брайтоне, который был нацарапан в блокноте Стебелсона.

Женский голос на другом конце провода с изысканностью бамбуковой рощи, качающейся на ветру, произнес:

— "Бутик Барбара". Чем могу служить?

Я положил трубку и уставился на грубый набросок лошади, который кто-то нарисовал карандашом на стенке будки. Я решил, что за дополнительные обязанности стоит попросить дополнительный гонорар.

Потом выпил стакан пива и съел сандвич в баре у дороги, а к четырем часам вернулся в Брайтон. «Бутик Барбара» закрывался в пять часов. Я стоял на другой стороне улицы и смотрел, как из магазина выходят продавцы. Я увидел двух молоденьких девушек и высокую, с костлявыми плечами женщину постарше. Кэтрин Саксманн среди них не было.

В половине шестого она не появилась возле отеля. Я прождал час, а затем поехал на Кэдмен-авеню, 20. Дверь мне открыл высокий молодой человек со светлыми волнистыми волосами. Он был без пиджака и в одной руке держал книгу в мягкой обложке.

Я спросил его о Кэтрин Саксманн, но он покачал головой:

— Она уехала.

— Куда?

— Не знаю. Мама сказала, что она пришла домой в обед, упаковала вещи и уехала.

Из глубины дома послышался женский голос.

— Мама сказала, — продолжал парень, — что она заплатила за проживание и даже больше. Она ведь не предупредила за неделю.

— Она не оставила свой новый адрес?

Но прежде чем парень успел ответить, над его плечом возникло лицо его матери, утомленное, полное, приятное лицо.

Оглядывая меня, она сказала:

— Нет, не оставляла. Просто уехала в большой машине, с водителем за рулем.

— И никакой записки для меня? Моя фамилия Карвер.

Она покачала головой:

— Никаких записок. Просто заплатила и уехала. Мне будет не хватать ее. Она была хорошей собеседницей во время прогулок.

— Лучше бы она сидела дома, — сказал парень.

Его мать подмигнула мне:

— Гарольд невзлюбил ее, потому что она невзлюбила его.

Я вышел обратно на дорогу к тому месту, где припарковал машину. Рядом с мотоциклом, который был прислонен к обочине за машиной, стоял Дино.

Я протянул ему свою визитку; он взял ее и прочитал. Я спросил:

— Где тут ближайший бар?

— За углом.

Мы прошли в бар, сели за угловой столик и взяли две большие порции виски. Рассмотрев мою визитку, Дино сразу же переменился и, судя по всему, решил больше не наезжать на меня.

— Интерес у меня чисто профессиональный, — сказал я.

— Да уж не очень-то похоже.

— Но тем не менее. Расскажи-ка о ней.

Минуту он молчал, отхлебывая маленькими глотками виски и раздумывая над чем-то. И наконец сказал:

— Она не такая, как остальные девушки, понимаете? Встретил ее месяц назад. Ей нравилось кататься, сидя на заднем сиденье старого мотоцикла. Не зачем-то там, а из-за скорости.

Она с ума сходит от быстрой езды.

Дино допил свое виски, и я заказал ему еще.

— Ну а остальные друзья?

— У нее больше нет друзей.

— Ты знал, что она собиралась делать?

— Так, примерно. Она сказала, что ждет новостей насчет работы.

— Какой работы?

— Кэтрин не говорила. Просто работы. Но она не сказала, что уедет сегодня.

— А ты ее сегодня видел?

— Утром. Я подбросил ее до работы. Я обычно так делал, кроме тех дней, когда бывал утром занят. — Минуту он мялся, а затем спросил:

— Вы хоть раз с ней танцевали?

Дино уткнул свой нос в стакан, не глядя на меня, вид у него был какой-то грустный и усталый. Было несложно понять, что с ним. Он был безнадежно влюблен в нее.

— Нет.

— Что за девушка! Она все умеет. Танцевать, плавать, кататься на коньках. И на старом мотоцикле. У нее не было водительских прав, но иногда я давал ей попробовать. Мистер, у меня от ее езды волосы дыбом вставали. Как будто она всю жизнь этим занималась, понимаете. Это что-то непередаваемое. И у нее есть пистолет. Она ездила в Дайк на уик-энд и стреляла по молочным бутылкам. Все время пугала меня, чтобы посмотреть, как я буду реагировать.

— Брайтону, должно быть, сильно не хватает ее.

— Да, он уже мертв. А остальные всего лишь картонные куклы.

— И это все, что ты о ней знаешь?

— А вы знаете что-то еще?

— Нет. Она даже не намекнула тебе, что это за работа?

— Да нет. Но мне почему-то показалось, что это как-то связано с той женщиной.

— С какой женщиной?

— Около недели назад какая-то женщина остановилась в отеле «Метрополь». А Кэтрин зашла туда выпить чаю. Я пошел туда, чтобы встретить Кэтрин, но явился слишком рано и увидел их.

Они прогуливались по улице перед отелем. Эта женщина такая старая и разряженная, как кукла, у нее были рыжие волосы. Но Кэти ничего не сказала мне о ней. Это было уже после того, как она упомянула о той работе. Это залетная птичка.

— Ты имеешь в виду рыжеволосую женщину?

— Да. У меня тут есть знакомый официант. Он проверил специально для меня.

Дино порылся во внутреннем кармане куртки и извлек оттуда кусочек бумаги. Он не дал мне его в руки, а лишь разрешил посмотреть издали. Может, его сердце и было разбито, но он не собирался ничего никому дарить.

Тогда я выложил на стол пару фунтов. Он забрал их и протянул мне бумажку. На ней было небрежно нацарапано: "Миссис Вадарчи. Швейцарский паспорт. Приехала из Лондона.

Отель «Дочестер».

Я поднялся с места и сказал:

— Если вспомнишь что-нибудь еще, просто позвони мне. Я заплачу.

Он кивнул, по-прежнему не поднимая глаз, и сказал:

— Я извиняюсь за прошлую ночь. На меня просто что-то нашло.

— Забудем об этом.

Я оставил этого парня с разбитым сердцем, но с двумя фунтами в кармане, у которого не было иного будущего, кроме как связать свою жизнь с городом картонных кукол, который ему достался. В какой-то степени я почти мог разделить его чувства к Кэтрин. Она и меня успела тронуть за сердце. Не настолько глубоко, как его, конечно, но он ведь находился под воздействием ее излучения дольше, чем я.

Я сдал свою комнату в «Альбионе» и вернулся в Лондон.

Я позвонил в «Дочестер». Мне сказали, что миссис Вадарчи у них нет. Но она останавливалась у них. Я удержался от соблазна позвонить Гансу Стебелсону и на следующее утро обсудил все с Уилкинс.

Она сказала:

— Почему этот человек платит вам такие большие деньги за столь простое задание? Вы не сделали ничего такого, чего он бы не смог сделать и сам.

— Он занятой человек.

— Он? Вчера он все утро ходил по магазинам, потом отправился в Национальную галерею. В одиночестве завтракал в «Булестине». А днем отправился по реке к Гринвичу.

Я скривил лицо:

— Неплохая работа.

У меня было несколько человек, которые выполняли для меня разные мелкие поручения такого рода. Я не собирался спрашивать у Уилкинс, кому именно она поручила вести слежку.

— Он не из тех, кто привык швырять деньги на ветер, — заключила Уилкинс.

— Моя поездка кончилась ничем. Я потерял эту девушку.

— Хотите держать пари?

Я посмотрел на Уилкинс — она стояла передо мной, прижав к груди папку, словно это был больной ребенок, и ее ледяной взгляд ясно говорил мне, что я наверняка проиграю пари.

— Нет.

— Хотите, дам вам хороший совет?

— Слушаю.

— Позвоните Стебелсону. Скажите, что вы ее потеряли и что на вас навалилось слишком много другой работы, чтобы вы могли продолжать эту.

— Это и есть ваш хороший совет?

— Он настолько хорош, что мне ясно: следовать ему вы не станете.

— Не знаю, — ответил я.

Уилкинс промолчала. Она подошла к двери и взялась за ручку, но остановилась.

— Да, я забыла вам сказать, — проговорила она. — Кто-то был здесь прошлой ночью. Должно быть, они использовали отмычку, чтобы вскрыть наружный замок.

— Они искали деньги? Только зря потратили силы.

— Нет. Они перерыли все папки. Замок кабинета был сломан. Они даже не пытались скрыть то, что сделали.

— Что-нибудь пропало?

— Нет. Но их интересовали материалы по делу Стебелсона.

— Откуда вы знаете?

— Они сложили папки не в том порядке. Может, их разозлило отсутствие того, что ожидали найти, — его адрес или копию вашего счета расходов.

Уилкинс вышла.

Через полчаса на моем столе зазвонил телефон.

— Вас спрашивает какая-то женщина, — сообщила Уилкинс. — Она не назвала своего имени.

— Соедините, — попросил я.

Раздался щелчок, а затем я услышал:

— Рекс?

— Да? — ответил я.

— Это Кэтрин.

Я услышал новый щелчок, Уилкинс положила свою трубку.

Она подслушивала только в тех случаях, когда имела на это мои указания.

— Что ты хочешь? — спросил я.

— Увидеть тебя, что же еще, — сказала Кэтрин и засмеялась.

Я подождал, когда ее смех смолкнет, раздумывая, внять ли мне совету Уилкинс, но затем все-таки решил, что не стоит.

Когда Кэтрин замолчала, я спросил:

— Где и когда?

* * *

Она пришла ко мне на квартиру на следующий день, вечером.

Я откупорил бутылку «Шато Латур» и шлепнул на сковородку кусок мяса толщиной с вафлю. На стол я поставил медную вазу с дюжиной роз и мои лучшие стаканы для вина. Пока я вкалывал, как бобр, взбивая подушки и пряча разный хлам в шкаф, вверх по реке шел паром — он свистел о том, что я последний дурак, а мотоцикл, ревевший под окном, напоминал мне о Дино. Несколько недель спустя Уилкинс, которая следила за прессой, передала мне вырезку из «Ивнинг стандарт». Четыре строки рассказывали о том, что на шоссе А-23 на Пэтчем, сразу за Брайтоном, разбился на мотоцикле некий Эдвардино Мантинелли. Думаю, он хотел выяснить, с какой скоростью нужно мчаться, чтобы забыть о ком-то.

Я все спланировал: немного выпивки, немного легкой музыки, вечерний разговор, пока я готовлю, а затем, после еды, честная, откровенная беседа. Я чувствовал себя счастливым, представляя, что снова увижу Кэтрин. Кроме того, я люблю готовить — когда получается просто и хорошо, по книге Роберта Кэри.

У моего дома остановилось такси, и я открыл дверь в ожидании, когда Кэтрин поднимется по лестнице и впорхнет мне в руки как домашний голубь. Поцеловал ее, привлек к себе и, не переставая целовать ее, захлопнул дверь ногой. Когда я отпустил ее, она рухнула в кресло, вытянула ноги, безвольно свесила руки, на одной из которых болталась сумочка, и улыбнулась.

— Жара, — сказала Кэтрин.

На ней было милое платье из белого шелка, с глубоким квадратным вырезом, который обнажал ее загорелую шею и часть груди; ее волосы были распущены, а глаза, может быть, все дело было в тусклом свете, казалось, подернулись темно-фиолетовой дымкой. И тут мое сердце принялось бешено стучать, и я почувствовал, что мне плевать, попадусь я на ее крючок или нет. Я был готов к тому, чтобы двигаться до финишной прямой.

— Ты кажешься холодной, как нереида.

— Это что-то красивое?

— Да, мифологические дочери морского старца Нерея.

Кэтрин кивнула, соглашаясь, посмотрела на бутылки, стоящие на буфете, и сказала:

— Налей в стакан джина на три "Четверти, брось половинку ломтика лимона, затем долей доверху содовой и положи лед.

Я приготовил коктейль, себе налил виски со льдом и спросил ее:

— Откуда ты узнала мой лондонский адрес?

Она открыла сумочку, извлекла оттуда мою визитку и бросила ее на стол.

— Ты соврал мне насчет своей работы, Рекс, — резко произнесла она.

— И пока я разбирался с Дино, ты вытащила визитку из моей куртки?

— Да.

Я передал ей джин, она подняла свой стакан и сделала большой глоток.

— Ура, — сказал я и лишь пригубил выпивку.

Проигрыватель, стоящий в углу, издавал приятные, приглушенные звуки, и я видел, как Кэтрин покачивала ногой в такт музыке.

До ужина она выпила три стакана, но, по-моему, ничуть не опьянела. Взяв в руки второй стакан, Кэтрин встала и принялась расхаживать по комнате, разглядывая мой хлам, а затем отправилась в спальню, расспрашивая меня, пока я был на кухне. Кто помогает мне по хозяйству? Миссис Мелд, соседка. Зачем мне такая большая двуспальная кровать? Потому что когда я поселился здесь, она уже стояла тут. Зачем я складываю в бутылку из-под виски шестипенсовики? Коплю на отпуск. Кто такая Элизабет Трэнт? Положи телефонную книжку на место и не любопытничай.

Она вошла в кухню, прислонилась к дверному косяку и смотрела, как я сдираю кожуру с помидоров.

— Как ты начал этим заниматься, Рекс? — спросила Кэтрин. — Я не представляла, что такая работа для тебя.

Мне понравилось, как она сказала.

— Наверное, во всем виноваты дешевые книги, которые я читал мальчишкой. Секстон Блэйк, Нельсон Ли.

— Никогда не слышала о таких.

— Не важно. Однажды у меня было пятьдесят фунтов, я очень берег их, но тут что-то стукнуло мне в голову, и я поставил все деньги на лошадь.

— И ты выиграл?

— Да. Затем все, что получил, я поставил на другую лошадь, потом еще и еще. Несколько раз.

— И каждый раз лошадь выигрывала?

— Да.

После ужина и кофе она уселась в большое кресло, а я примостился на коврике у ее ног. Нам было хорошо. Мне всегда нравились девушки, которые серьезно относились к еде и выпивке, особенно приготовленным мною. Она положила мне руку на шею и пальцами перебирала мои волосы, я а провел рукой по ее ноге, от колена вниз и до самых пальцев. Она сбросила туфли.

Наконец я сказал:

— Намного удобнее нам будет в постели.

Она наклонилась вперед, притянула мое лицо и поцеловала меня. Затем оторвала губы от моего рта и пробежалась ими по лицу, лишь слегка дотрагиваясь до кончика моего носа, бровей, и наконец прикоснулась своими мягкими и теплыми губами к правому уху. Она кое-что шепнула, а затем ее губы снова приникли к моим. Этот поцелуй должен был меня утешить, он длился довольно долго, и ее губы прижались к моим, ее рука — к моей, и она гладила и ласкала до тех пор, пока я не встал и не подошел к окну, чтобы подышать свежим воздухом. Над рекой висела луна. Я мысленно попросил ее поменять свой цикл в будущем и краем глаза заметил, что в дальнем конце улицы под фонарем стоит человек и читает вечернюю газету.

Я вернулся обратно, приготовил большую порцию не очень крепкого напитка, а затем присел на скамеечку и посмотрел на Кэтрин:

— Что тебе известно о Гансе Стебелсоне? Она терла краем стакана свой подбородок, но не произносила ни слова.

— Он нанял меня следить за тобой. Заплатил много денег.

Даже слишком много. Но я совершенно уверен, что все это время он знал, где ты.

Я говорил, не отрывая от нее глаз, но мне ничего не удалось прочесть на ее лице.

— Он из Кельна. Он был без ума от меня и не понимал, почему я не хочу выходить за него замуж, ведь он так богат. Но я выйду замуж за человека с таким же хорошим телосложением, как у тебя.

— Я вполне подхожу. Но сейчас давай вернемся к Стебелсону.

— Его семья родом из Кельна, как и моя. Я хорошо знаю его сестру. Она намного моложе Ганса. И она мне нравится. Я уехала в Англию, потому что Ганс никогда бы не оставил меня в покое. Он сейчас в Англии?

— Ты же знаешь, что да.

— Нет, это не так.

Она произнесла это без всякого выражения, и мне бы не хотелось клятвенно утверждать, что это была ложь.

— Тогда зачем он звонил тебе в «Бутик Барбара» утром того дня, когда ты уехала из Брайтона? Откуда он узнал, что ты там?

— Никто мне не звонил в магазин в то утро. По крайней мере, до одиннадцати. В одиннадцать я ушла. Так, значит, это Тане тебя нанял? Но он богат, понимаешь? Очень богат. Ты должен выписать ему крупный счет.

— Откуда он мог узнать про «Бутик Барбара»?

— Кажется, я догадываюсь. Я как-то написала его сестре Грете в Кельн. Но я не давала ей свой адрес, потому Ганс всегда старался выведать у нее новости обо мне и мог бы заявиться сюда за мной. Но две недели назад я написала ей, что живу в Брайтоне и работаю в магазине одежды. И послала ей джемпер.

Из английской шерсти. А потом вспомнила, что вместе с ним послала и чек магазина. Знаешь, оказывается, это очень сложно послать в Германию джемпер. Нужно пройти через кучу таможенных формальностей!

— И ты думаешь, что он взял адрес магазина у нее?

— Уверена. Если бы он узнал, что у нее есть мой адрес, он выкручивал бы ей руки до тех пор, пока она не скажет.

Я зажег сигарету. Она останется сухой, если не придется идти далеко под дождем. Стебелсон был в одном списке со мной и Дино. И Стебелсон был богат. Он хорошо заплатил только за то, чтобы узнать, где Кэтрин. Просто и откровенно. В поведении Кэтрин не было и намека на то, что здесь кроется что-то другое. Я мог бы поверить всему этому, если бы не человек, стоящий на углу и наблюдающий за моей квартирой, и если бы не тот факт, что в том самом кресле, в котором сейчас расположилась Кэтрин, всего несколько дней назад сидел один мой приятель, одетый в плащ. И я не мог игнорировать эти факты.

Я протянул руку и мягко пробежался пальцами по ноге Кэтрин. Она поморщила нос.

— Следующий вопрос, пожалуйста, — сказала она.

— Миссис Вадарчи. Кто она?

— Это связано с моей новой работой. Она из Швейцарии.

Несколько месяцев назад она была проездом в Брайтоне, останавливалась в «Метрополе». Миссис Вадарчи пришла к нам в магазин, чтобы купить кое-какие вещи, но она неважно говорит по-английски. Я заговорила с ней по-немецки и понравилась ей. Она предложила мне работу в качестве секретаря-компаньона, и поэтому я сейчас в Лондоне.

— И она тоже?

— Да, конечно. Она остановилась в отеле «Клэридж».

— "Клэридж"!

— Миссис Вадарчи очень богата. И собирается хорошо мне платить. Но она говорит только по-немецки. А я говорю на французском, шведском и итальянском. — Кэтрин встала и подошла к каминной полке, на которой стояли часы. — Мне пора возвращаться. Я сказала ей, что пошла в кино.

Я помог ей накинуть легкое пальтишко.

— Спущусь вниз вместе с тобой и возьму такси.

В дверях Кэтрин обернулась.

— Поцелуй меня, — попросила она.

Мы поцеловались, и тут же все вылетело у меня из головы.

Потом она осторожно отстранилась от меня и спросила:

— Тебя еще что-то беспокоит? Я уверена, что не эта дурацкая история с Гансом. Он просто сумасшедший. А может, ты ревнив? Ты, наверное, думаешь, что я люблю его? О, Рекс, милый, послушай, что я скажу тебе. Я люблю тебя. Да, я почти уверена в этом. Я завтра позвоню тебе, обязательно.

Улыбаясь, Кэтрин спустилась по лестнице, держа меня за руку, и мы вышли на улицу. Стоял теплый летний вечер, и я прошел с ней до галереи Тейта, а там поймал такси. Она забралась в машину и послала мне воздушный поцелуй. Я назвал водителю отель «Клэридж». Машина тронулась, и Кэтрин, высунув в заднее окошко руку, помахала мне. Кромка реки была оторочена темными резкими тенями — на небе висела яркая луна. Я видел, как по Вухоллу движутся автобусы, напоминающие пришедшие в движение витрины, и мне показалось, будто я слышу голос Кэтрин: «Тебя еще что-то беспокоит?»

Меня действительно кое-что беспокоило. Когда я звонил в «Дочестер» и спрашивал о миссис Вадарчи, мне сказали, что сейчас ее среди постояльцев нет, но она проживала там не так давно, и тогда я позвонил в «Савой», а потом в «Мэйфейр» и в «Клэридж», надеясь, что где-нибудь, да найду ее. Но везде получил ответ, что миссис Вадарчи у них не останавливалась.

Отъехав немного, Кэтрин, возможно, назвала водителю другой адрес.

Я развернулся, чтобы подняться к себе, и в этот момент на тротуар въехал черный автомобиль. Из заднего окошка высунулась рука и поманила меня.

Я забрался в машину.

— Сейчас поздно, — устало улыбнувшись, сказал плащ, — но он хочет поговорить с тобой.

— Я не занимаюсь делами по ночам. Кроме того, я поставил на плитку кастрюлю с молоком, чтобы приготовить себе чашку какао.

— Я послал человека, чтобы он выключил плитку.

— Очень мило. Может, он заодно помоет посуду?

Машина двинулась в направлении Вестминстерского аббатства, а когда мы въехали на мост Ламбет, он сказал:

— У тебя на подбородке губная помада.

Глава 4

У него будет новый хозяин

Однажды я уже был там с Мэнстоном. Они не просят тебя позвонить им в офис. Мне даже кажется, они и сами не уверены в том, что у них вообще где-то есть офис. Это была квартира в Ковент-Градене, и я даже знал его имя, или, по крайней мере, то имя, которое было указано рядом с телефонным номером. Плащ не поднимался вместе со мной. Он остался снаружи, сидел на заднем сиденье машины и позевывал, а меня встретил его слуга. Не знаю его имени, но он был такой же сноб, как и Уилкинс. Он не стал тратить на меня много времени, потому что сразу понял, что я не постоянный сотрудник, как плащ.

Сатклифф полулежал в своем кресле и курил сигарету, небрежно закутавшись в старый вельветовый халат и поставив ноги на низенькую скамеечку. Сатклифф был маленьким и жирным коротышкой, но стоило поглядеть на его физиономию, как сразу становилось ясно, что он всегда был и будет важной шишкой. По брюкам и белой жилетке было нетрудно догадаться, что он только что вернулся с «приватного» обеда где-нибудь в Уайтхолле, где за портвейном они решали судьбу наций, не тратя на это так уж много времени, чтобы затем можно было быстро перейти к обсуждению шансов Англии в следующей серии испытаний. Но это не значит, что я недооценивал его.

Он приветливо улыбнулся мне и махнул рукой в сторону буфета. Я подошел и налил себе выпивки.

— Сигару?

Я покачал головой и закурил сигарету. У меня было предчувствие, что он молчит «по причине преступных намерений», а значит, должен вскоре расколоться.

Он обратился ко мне уже более холодно:

— Садись и не ерзай, Карвер.

— У меня аллергия на бюрократические проволочки. А где-то здесь точно лежит целый моток.

Он улыбнулся и спросил:

— Твой паспорт еще действителен?

— Он всегда действителен.

— А югославская виза у тебя есть?

— Нет.

— Отправишься за ней завтра. Заплатишь шиллингов пятнадцать. Или, может, семь шиллингов и шесть пенсов.

— Как скажете.

— Скажу. Но это не приказ.

— Когда же будет приказ?

— Никогда. Ты свободный гражданин, занимающийся частным бизнесом. И это свободная страна.

Я взглянул на него через край стакана. Казалось, он говорил совершенно искренне, и я ответил:

— Так вот ради чего была развязана Столетняя война, а также многие другие. Но если бы я потребовал восстановления лицензии, или что там у вас, это вызвало бы определенные затруднения. Полиция взяла себе за привычку нанимать меня, чтобы двадцативосьмимильный лимит превратить в тридцатимильный. Честному человеку тяжело зарабатывать на жизнь. Я могу отказаться от всего этого и найти себе другую работу.

Сатклифф хихикнул:

— Ты должен был последовать совету Мэнстона и начать работать с нами.

— Нет уж, спасибо.

— Но ты не можешь винить нас в том, что мы иногда используем тебя — человека с такими талантами. На этот раз мы увеличим гонорар.

— Я бы предпочел поехать домой.

— Нет, — сказал он, уныло покачав головой, — ты останешься.

Упорствовать не имело смысла. Когда меня привезли сюда впервые, я попытался было спорить, но ничего не вышло. На этот раз я не стал даже пытаться.

— В чем суть дела?

Сатклифф встал и отправился за водой; проходя мимо меня, он взял мой стакан и налил мне виски.

— Ганс Стебелсон и Кэтрин Саксманн. Они нас интересуют.

Вот так история. Я подумал, знает ли он, что меня тоже очень сильно интересует один из перечисленных людей. И решил, что нет.

— И чем я могу быть полезен?

— Ганс Стебелсон собирался дать тебе особое задание. Это доказывает, что у него хорошее чутье. Он не мог бы найти лучшего человека для своего дела.

— Это что, комплимент?

— Нет, я действительно так думаю. Ты умен. В тебе есть жажда наживы.

— А в ком ее нет?

— И ты не можешь устоять при виде красивого лица и вертлявых ягодиц.

— Слава Богу.

— И ты становишься упрямым как осел, когда тебе пытаются противоречить.

— Прекрасная рекомендация. Я отпечатаю ее, а вы подпишете.

Сатклифф водрузил ноги на скамеечку и уставился на одну из модернистских картин, висевших на стене. Не глядя на меня, он произнес:

— Ты примешь его предложение и будешь работать на него с полной отдачей, держа с нами связь и сообщая обо всем.

— Работать на двух хозяев?

— И за два гонорара и возмещение двух статей расходов. Ты сможешь неплохо заработать, если только у тебя, Карвер, не появятся собственные идеи относительно твоего финансового благополучия. Впрочем, хотел бы предупредить тебя, что немало людей переломало себе пальцы, пытаясь запихнуть в свой бумажник слишком много денег.

— И вы ничего не скажете мне об этой загадочной истории? Вы могли бы, по крайней мере, намекнуть, что это в интересах государства, а может быть, всего мира или служб безопасности?

— Я думал, тебе все известно, — ответил Сатклифф, улыбаясь. — Так или иначе, но пока мы играем свои роли, не советую тебе недооценивать Стебелсона. Не придавай слишком много значения тем ошибкам, которые он совершает. Стебелсон делает это для того, чтобы ты пребывал в уверенности, что его легко одурачить.

— И как мне передавать вам информацию, если я буду в другом месте?

Сатклифф встал, и я понял, что беседа подошла к концу. Он поднял руку и приложил пухлые пальцы ко рту, деликатно прикрывая зевок:

— Возле тебя всегда будет кто-нибудь из наших людей.

— А если у меня возникнут сомнения?

— Спроси пароль.

— Какой еще пароль?

— Придумай сам. Такой, чтобы ты был уверен в его надежности.

— Ладно. Тогда — «мамаша Джамбо».

— Отлично. «Мамаша Джамбо». Он объявится сегодня в три часа в Брайтоне.

— Это хорошо. Я питаю слабость к лошадям и Брайтону.

К Брайтону особенно.

Мы направились к двери, и, остановившись в проходе, я вынул из кармана «беретту» — пистолет, который тайком вытащил из сумочки Кэтрин после обеда, поглаживая ее колено.

— А это? — Я показал «беретту». — Какое у меня будет прикрытие? Я имею в виду тот момент, когда я склонюсь над своим бумажником, пытаясь засунуть в него слишком много денег, и кто-то нападет на меня.

— У тебя есть право защищать себя и свое имущество, — ответил Сатклифф. — Но не этим. — Он взял у меня «беретту». — Мы дадим тебе другой. Нам нужно проверить этот пистолет, просто чтобы узнать, как он попал к Кэтрин Саксманн.

Я вернулся в машину, и плащ молчал до тех пор, пока мы не проехали здание парламента. Затем он спросил:

— Наняли на работу?

— Да, — ответил я.

Он хмыкнул, ясно давая понять, что не собирается тратить много времени на человека, постоянно на них не работающего.

В глубине души он был сторонником профсоюзов.

Я поднялся в свою пустую квартиру, к раковине, полной грязной посуды, и пустил горячую воду, удивляясь тому, почему они не приставили следить за Кэтрин кого-то из своих сотрудников. Может, сейчас у них слишком много работы или просто не хватает людей? Временный наемный работник, вот я кто.

Специальный посыльный доставил мне пистолет на следующее утро, в девять тридцать. Я расписался в получении и нераспакованным положил его на буфет. «Автоматический пистолет, один, Рексу Карверу для работы». Я позвонил Стебелсону и назначил ему встречу. По дороге в отель я вспомнил то, что сказал мне Сатклифф перед моим уходом. «Ты работаешь на двух хозяев, но в последний момент ты будешь выполнять наши приказания». «Последний момент». Это ни о чем не говорило.

Мне подумалось — хорошо бы, если бы Стебелсон хотя бы чуть-чуть удовлетворил мое любопытство — не обязательно правдой, но хотя бы такими словами, выслушав которые я перестал бы волноваться перед сном.

Когда я поднялся к нему в комнату, на подносе уже стояла бутылка шампанского. Пока я говорил, Стебелсон открыл ее. Прежде чем прийти сюда, я сделал короткий телефонный звонок.

— Кэтрин приехала в Лондон, — сказал я. — Она сказала, что остановилась в «Клэридже», но это не правда. Она мастерски умеет осложнять жизнь. На самом деле она остановилась в «Камберленд-пэлис» — со своим новым работодателем.

— Работодателем?

Он поднял свой стакан и держал его, уставившись на меня, словно обдумывал тост. Большая его рука немного дрожала, и я вдруг понял, что он нервничает или чего-то боится.

— Миссис Вадарчи, — сказал я и посмотрел на него. Но догадаться о том, значило ли что-нибудь для него это имя, было невозможно. Я продолжал:

— Она будет работать секретарем миссис Вадарчи. Это старая богачка с рыжими волосами. Они обе утром отправились в Париж.

Он отхлебнул шампанского и, не глядя на меня, спросил:

— Как она познакомилась с этой женщиной?

— В «Бутик Барбара». Кэтрин ей понравилась. А теперь вот они уехали из страны. Моя работа на этом закончена.

Он взял бутылку шампанского и подошел ко мне. Наполнил мой бокал, а затем остановился, глядя на меня, поджав губы. И я без труда догадался, что он собирается сказать. Иначе не могло быть — не стал бы Сатклифф просто так посылать за мной.

Он не разочаровал меня.

— Ваша работа будет окончена только в том случае, если вы откажетесь от путешествия за границу и значительного гонорара.

— Я не отказываюсь, но сначала мне хотелось бы узнать, что от меня требуется, а также получить разумное объяснение происходящему.

Он не торопился с ответом. У меня создалось впечатление, что он разгуливает по острию бритвы, не желая ни терять меня, ни рассказывать всего.

— Думаю, — ответил он, — что могу сказать: от вас требуется, чтобы вы последовали за Кэтрин. Вы же понимаете, не я главный во всем этом деле.

— Вы хотите сказать, что ваша история о нежной братской любви к Кэтрин не правда?

— Не совсем правда.

Похоже, он был довольно откровенен и испытывал даже некоторое облегчение.

— А как насчет разумного объяснения происходящему, на этот раз правдивого? Что все это значит?

— Это зависит от моего нанимателя. Думаю, я сумею уговорить его проинформировать вас. Или, по крайней мере, предоставить вам достаточно сведений, чтобы вы не беспокоились о законности моей просьбы.

— Вам не кажется, что мы зашли уже чертовски далеко, а вы все бродите вокруг да около? Или вы просто пытаетесь для начала прощупать меня, посмотреть, как я мыслю, и проверить на деле?

Он улыбнулся, и его крупное лицо на мгновение исказилось, затем взял блокнот и начал что-то писать.

— Вот адрес. Приходите завтра вечером, в шесть, спросите меня.

Стебелсон вырвал листок и протянул мне.

Сунув листок в карман, я сказал:

— Кэтрин знает, кто я. Она вытащила у меня из кармана визитку. Она сказала, что вы хотите жениться на ней. Или, если быть откровенным, что вы преследуете ее.

Он покачал головой:

— Это не правда. Я просто к ней привязан. Много лет назад ее семья сделала мне много хорошего. Кэтрин, как вы, возможно, уже поняли, скажет все, что может сыграть ей на руку. Я увижу вас завтра?

В его вопросе послышалась тревога.

— Да.

Когда я уже взялся за ручку двери, Стебелсон сказал:

— Хочу дать вам небольшой совет, мистер Карвер. Не влюбляйтесь в Кэтрин. Простите меня, если это звучит нахально.

Но, ради вашего же блага, вы должны устоять против этого соблазна.

Я успокоил его, слегка пожав плечами, но, спускаясь в вестибюль, подумал, что совет несколько запоздал. Тем не менее, как хороший мальчик, я сделал себе в мозгу пометку — соблазн, устоять. У конторки администратора я раздал бесчисленное множество обезоруживающих улыбок затем, чтобы просмотреть записи в книге посетителей, и дежурная закрыла глаза на мои не вполне законные действия.

Придя в офис, я не застал Уилкинс, она ушла на обед; на столе лежала записка.

"Мисс Кэтрин Саксманн звонила в 10.00.

Сообщение. Дать определенный ответ на вопрос по-прежнему не могу.

Если хочешь получить точный ответ, то мой адрес: Париж, Бальзака, 35-30".

Внизу Уилкинс приписала карандашом: "Бальзака, 35-30 — это адрес отеля «Георг V». Какое-то время я не мог сообразить, что Кэтрин имела в виду, в частности, что значит «ответ на вопрос». Затем вспомнил, что она обещала сообщить, если поймет, что любит меня.

В этот момент зазвонил телефон.

Я поднял трубку и услышал:

— "Мамаша Джамбо".

— Завтра уезжаю в Париж, — сказал я, — чтобы поболтать с одним человеком, который живет... — Я сунул руку в карман, вытащил листок и медленно прочел адрес.

Голос в трубке повторил его, а затем трубку положили.

* * *

Они проделали все очень грамотно, уложившись почти в тридцать секунд. Вечером, после десяти, я спустился вниз, чтобы отправить сестре в Гонитон письмо (я писал ей раз в три месяца), в котором сообщал, что на какое-то время уеду. Затем направился обратно, спокойно куря и раздумывая над тем, какого черта я вдруг решил рвануть завтра в Париж, и тут-то это и произошло.

Двое вынырнули со стороны входа миссис Мелд и втащили меня в тень. На голову мне накинули что-то вроде мешка, который плотно затянули вокруг шеи. Я внезапно оказался лежащим на спине, и сигарета, вылетевшая у меня изо рта, прижгла мне горло. Я взревел, подскочил, ухватил кого-то за лодыжку, но чья-то рука через мешок зажала мне рот. Затем меня уложили на землю и принялись обшаривать, и по тому, как они это делали, мне стало ясно, что работают профессионалы. Я чувствовал их ловкие пальцы, которые не пропускали ничего.

Ровно тридцать секунд. Я услышал, как они побежали, сел, быстро справился с мешком и через несколько секунд уже был свободен. Поднявшись, увидел машину, поворачивающую в дальнем конце улицы, и милую парочку, проходящую мимо, — они держались за руки так, словно катались на коньках. В двери показался мистер Мелд, он улыбнулся, выдохнув мощные пары пива.

— Хороший вечер, — сказал он.

— Да, приятный.

— Очень, очень хороший. — Он взглянул на пурпурное небо и улыбнулся. — Да, для Лондона это очень хороший вечер. — Посмотрев на меня, добавил:

— Вы знаете, что сигарета прожгла вам воротник?

Я отряхнул воротник, отказался от предложения зайти к мистеру Мелду, чтобы разделить с ним поздний ужин и посмотреть телевизор, а затем поднялся к себе, держа в руке мешок, который оказался моим мешком для обуви. Благодаря этому я узнал, что они у меня побывали. Я бы никогда не догадался об этом, если бы не мешок, который сестра подарила мне на Рождество. На нем маленькими голубыми цветочками было вышито слово «обувь».

Я налил себе выпивки, сел и стал медленно осматривать карманы. Они забрали парижский адрес и записку, которую оставила Уилкинс, а я положил их в карман. Я сидел, удивляясь всему случившемуся и раздумывая над тем, были ли пятнадцать процентов, которые добавил мне Сатклифф, достаточной компенсацией, учитывая тот факт, что слово, произнесенное типом, которого я ухватил за лодыжку, было единственным из четырех слов этого языка, известных мне.

Глава 5

Милый ребенок с подушкой

Уилкинс не одобряла моих поступков. Иногда я удивлялся, как она рискнула вложить деньги в дело, которое явно оскорбляло ее моральные принципы и коммерческое чутье. Я не верил, что она не уходит только ради удовольствия быть рядом со мной. Вся личная жизнь Уилкинс состояла из встреч с летчиком (он был финном), который остался работать у Насера после суэцкого кризиса. Она виделась с ним примерно раз в год. Может, подобная романтика была вполне по ней.

— Ваша беда в том, что вы надеетесь, что ваша жизнь будет более длинной, яркой и более волнующей, чем жизнь обычного человека, — сказала Уилкинс.

— Вы сравниваете меня с раскрашенным двухпенсовиком?

— Вы хуже. Неужели вы не знаете, что половина жизни обязательно бывает серой и скучной? Вы неисправимый романтик.

— Я с этим не согласен.

Она проигнорировала мое замечание и продолжала:

— Я проверяла ваш чемодан. Вы не положили туда запасного белья. Вам придется купить его в Париже.

Плащ ожидал меня в лондонском аэропорту, и мне, как важной персоне, был обеспечен самый заботливый уход. С пистолетом проблем не было. Но я бы предпочел что-то вроде «уэбли» — полицейскую модель с коротким четырехдюймовым барабаном калибра 8,0 или 9,5 миллиметров, который остановил бы даже слона, решившего подойти слишком близко. Мой же пистолет был изготовлен оружейной корпорацией «Винфилд» по лицензии «МАВ» во Франции и имел смешное название — «Le Chasseur»[4], выштампованное на барабане: калибр 5,5 миллиметров с магазином на девять патронов, еще один набор патронов в патроннике и автоматическое предохранительное устройство, которое при извлеченном магазине не позволит вам случайно выстрелить в себя или кого-то еще, если в патроннике остались патроны. Эта модель не была такой уж новинкой, и я решил, что человек, ведающий оружием у Сатклиффа, вытащил из своего запасника первый попавшийся ему пистолет. Впрочем, я не работаю на них постоянно, поэтому мне не стоит артачиться.

— Там тебя встретят. Они сняли тебе комнату. Отели все забиты, — сказал плащ.

Мне не понравилось то, что я услышал.

— Прошлой ночью на меня напали два советских ублюдка.

— Я знаю, — ответил он. — Мы видели.

— Ну спасибо.

— Что они забрали?

— Парижский адрес.

— Так мы и думали.

— Вы поднимете крик, если я потребую заплатить за воротник, прожженный сигаретой?

Он зевнул и ничего не ответил.

Самолет оказался наполовину пустым. Стюардессы были хорошенькие, но не вступали в разговоры, поэтому я, выпив большую порцию мартини, завалился спать.

В Ле-Бурже меня встретил человек по имени Роберт Казалис. Ему было около сорока, выглядел он молодо, но был непомерно раздут от мышечной массы, что обычно случается с бывшими гребцами. У него были рыжие волосы и честные карие глаза, которые, как я знал, ничему никогда не удивлялись. Я встречал его прежде один раз, у Мэнстона. Он не принадлежал к числу плащей. У него был гораздо более высокий статус.

Он отвез меня на квартиру возле Пале-Ройяль и, когда мы сидели в гостиной, бросил мне ключи.

— Не думаю, что ты пробудешь здесь долго. Но пока ты здесь, это все твое. Еда в холодильнике. Все работает. В отеле «Флорида» мы забронировали номер на твое имя — двухзвездочный отель на бульваре Малерб, на тот случай, если кто-то попросит тебя дать адрес. Содержание всех писем и сообщений, которые для тебя оставят, будут передавать каждое утро, в восемь, по телефону. Я припас тут немного виски. — Он направился к двери, а затем добавил:

— У нас нет на то четких правил, но я бы не стал приводить сюда без надобности случайных посетителей. Ну а если к тебе зайдут незваные гости, имей в виду, что комнаты звукоизолированны.

Я кивнул и спросил, не надеясь, впрочем, получить правдивый ответ:

— А где в эти дни будет Мэнстон?

— Бог его знает, к тому же это строжайший секрет. Но я не сомневаюсь, что он, будучи тихим провинциалом, неплохо проведет время. Всего хорошего! — И исчез.

Я принял душ. Стоял июнь, было жарко и влажно. Надев симпатичный легкий костюм, я вышел. Зашел в магазин, где купил шесть пар белья, а затем отправился в отель «Георг V» и, развалившись в шезлонге, постукивая пальцами по свертку, принялся наблюдать за жизнью отеля. До встречи оставалось три часа.

Они появились примерно через полчаса, и, увидев их, я понял, что они были в магазинах, возможно, на Риволи. Обе были обвешаны вешалками и тонкими квадратными пакетами, которые легко можно раздавить мизинцем. На Кэтрин был скромный костюм, который, очевидно, стоил безумных денег, и шляпка, приковавшая внимание всех, кто сидел рядом со мной. Она словно внезапно покинула бесприметную серость Брайтона и оказалась в другом мире: среди блестящей, на все плюющей толпы, которую интересовало лишь то, куда бы пойти поразвлечься. Пожилая женщина, шедшая рядом с Кэтрин, выглядела так, будто она покупала вещи в лавке старьевщика, и, лишь когда они подошли ближе, я понял, насколько ее одежда была дорогой. На миссис Вадарчи была черная фетровая шляпа, похожая на те, что носят римские католические священники. Шляпа гордо возвышалась на копне мелко завитых рыжих волос. Ее квадратное, мужеподобное лицо было покрыто морщинами, а под выщипанными бровями поблескивали голубые глаза. Зеленое, немного устаревшего фасона платье висело на ней так, словно она завернулась в театральный занавес, украшенный бахромой и припорошенный пылью на складках. Объемистую грудь украшали мощные бусы из жемчуга, а в правой руке она держала длинную черную трость с костяным набалдашником. Миссис Вадарчи выглядела как довольная жизнью, богатая старушенция, но у меня создалось совершенно четкое ощущение, что она при желании могла быть жесткой, упрямой и энергичной. Я слышал каждое слово из ее указаний клерку. Она велела поскорее прислать кого-нибудь, чтобы он заплатил таксисту. Говоря с клерком, она постукивала тростью по полу. Они с Кэтрин вызвали лифт, и у миссис Вадарчи был такой вид, словно она — бонна, сопровождающая испанскую инфанту. Если бы я знал, как близок был тогда к истине, я бы немедленно взял билет на ближайший самолет в Лондон.

Они вошли в лифт, и тут Кэтрин обернулась и увидела меня.

Она посмотрела прямо на меня, и лишь на секунду ее губы тронула слабая улыбка.

Затем я полчаса проверял свой французский, читая «Пари суар». Кэтрин спустилась вниз именно в тот момент, когда я собирался подняться наверх.

Она прошла через зал, села рядом и, сделав рукой легкий приветственный жест, который снова словно втянул меня в некий магический круг, взяла мою руку и принялась поглаживать ее.

— Милый, — сказала она, — это великолепно. Но я могу побыть с тобой лишь несколько минут. А то миссис Вадарчи рассердится.

— Кто она тебе? Тюремщица?

— Нет. Но одно из условий моего контракта говорит о том, что у меня не должно быть, как бы это сказать?..

— Ухажеров? Да, я твой ухажер.

— Поэтому, если увидишь меня с ней, не жди, что я поздороваюсь с тобой.

— Ладно, но я хотел бы обсудить с тобой чертову уйму вопросов.

— Хочешь получить ответ? Но ты мог бы просто позвонить мне.

— Ответ? Ну да. Конечно, я хочу получить его. Но у меня к тебе много других вопросов. Понимаешь, я должен поговорить с тобой.

Кэтрин улыбнулась, наклонилась и быстро поцеловала меня в щеку.

— Где ты остановился?

— В отеле «Флорида».

— Сейчас я спешу, я тебе позвоню. Мне пора. Она хочет, чтобы я помассировала ей лопатки.

— Что сделала?

— У нее опухоль. Я делаю ей массаж утром, днем и вечером.

Знаешь, я выучилась шведскому массажу.

— Я не могу ждать, пока меня как следует продует и у меня появится опухоль, — сказал я. — Можно ее просто засунуть в лопатку?

— Рекс, милый, это гадко.

— Она встала и ушла.

Я ничего не мог поделать — просто сидел, околдованный, и смотрел, как от меня удаляются ее прелестная спина, ноги и быстро мелькающие лодыжки. Я ни на миг не поверил, что она училась шведскому массажу. За свою жизнь я встречал множество лгунов — как мужчин, так и женщин, — но никогда еще не влюблялся в лгунью.

Я вернулся к себе на квартиру, переоделся и выпил большую порцию виски. Затем спустился вниз и взял такси. С криками и руганью мы пробивались сквозь вечерние пробки к Триумфальной арке, пистолет мягко терся о мои ребра, а сам я все удивлялся, какого черта я ношу его.

Маленькая бакалейная лавка располагалась на дальнем конце проспекта Великой армии, на Порте-Малло, улице с зелеными деревьями и истоптанным лугом Булонского леса за углом. До угла мне оставалась сотня ярдов, и я не мог сказать, просматривалось ли это место и была ли за мной слежка.

Лавка была освещена плохо, но зато я чувствовал приятный запах молотого кофе. На стене висел большой рекламный плакат шоколадных конфет, у прилавка стояла коробка артишоков; здесь было ужасно тесно. Пожилая женщина с пухлыми красными щеками и пучком волос, собранным на макушке, слушала орущую по радио современную музыку. Я посмотрел на нее, и она чуть уменьшила громкость. Но мне все равно пришлось почти кричать.

— Мсье Стебелсон?

Она кивнула, снова увеличила громкость и указала пальцем на забранную стеклом дверь за прилавком.

Я вошел в гостиную, такую же захламленную и тускло освещенную, как и сама лавка. Стебелсон стоял спиной к окну, выходившему в маленький дворик. На нем была черная немецкая шляпа и легкий летний костюм серого цвета. Он курил сигару.

Он бегло окинул своими пластмассовыми глазами мой костюм, а затем протянул руку. Она выглядела мягкой, безвольной, будто сделанная из резины.

— Хорошо, — сказал он. — Идемте со мной. — Повернулся и открыл дверь, ведущую на двор.

Мы быстро миновали двор, аллею, черный ход и оказались на маленькой улице. Стебелсон открыл дверцу машины и пригласил меня сесть. Я старался запомнить маршрут. В Лондоне я мог бы тягаться с самыми лучшими таксистами, но Париж оказался мне не по зубам. Какое-то время мы двигались на юг вдоль Бойса, затем повернули направо и, миновав проспект Виктора Гюго, вновь оказались в лабиринте улиц, и тут я перестал следить за дорогой.

— Чисто сработано, — сказал я. — Если кто-то и следит за вами, вы уже наверняка избавились от них.

Стебелсон кивнул, но промолчал.

Машина внезапно остановилась на узкой глухой улочке, названия которой я так и не разглядел. Перед нами была голубая дверь с цифрой восемь. Мы вошли внутрь, миновали маленький садик и оказались в небольшом темном зале. Здесь мы обнаружили служебный лифт. Стебелсон отворил решетчатую дверь и жестом пригласил меня зайти туда.

— Вы подниметесь один, — сказал он. — Четвертый этаж.

Вас там встретят.

Я вошел в лифт. Когда он остановился на четвертом этаже, я увидел ожидающую меня девушку.

— Мсье Карвер?

Я кивнул, и она повела меня по коридору, устланному коврами. Девушка была высокой, стройной, из тех, на ком даже обычное дешевое платье смотрится как одеяние из коллекции самого знаменитого кутюрье. У нее были гладкие черные волосы, и рядом с ней в воздухе витало некое noli me tangere[5].

Она постучала в дверь, распахнула ее и, сделав прелестный жест кистью, пригласила войти. Я прошел в комнату, она за мной. Это был кабинет. В нем стоял большой старинный стол, обтянутый золоченой кожей, с позолоченными ножками и украшенный резьбой. Сверху на него лился тусклый зеленый свет. За столом сидел человек, про которого, наверное, можно было сказать, что это один из самых крошечных людей в мире. Бледное лицо, крючковатый нос и грустные серые глаза, два взлохмаченных пучка тонких волос торчали по бокам куполообразной лысой головы. На нем был смокинг; чтобы положить локти на стол, ему пришлось сесть на пару подушек. Из уголка рта свисала огромная сигара, и я начал опасаться, как бы она своим весом не переломила пополам его хрупкую шейку.

Тонким пальцем он указал на кресло, и я сел. Девушка устроилась где-то позади меня и принялась шуршать страницами блокнота. Шорох подействовал на меня успокаивающе. Я услышал слабый, под стать габаритам, голос хозяина кабинета:

— Я рад, что вы пришли, мистер Карвер, и постараюсь быть с вами по возможности откровенным. Мое имя Авраам Малакод. От Стебелсона я узнал, что вы в принципе согласились на его предложение, но с какими-то оговорками?

— Я лишь хотел, чтобы мне рассказали, во что меня втягивают. Я так понял, что Стебелсон — ваш агент?

— Да.

Он сурово уставился на меня, не отводя взгляда, и я не мог понять: то ли он ждет, что я начну говорить, то ли о чем-то размышляет. Я решил, что, вероятнее всего, второе, и тоже стал ждать. Спустя несколько минут он вынул изо рта сигару и осторожно положил ее на серебряный поднос. Затем улыбнулся, и тут случилось чудо. Он больше не казался мне гротескным гномом. Это была ободряющая улыбка, которой, я был в этом совершенно убежден, поверил бы любой от Парижа до Тимбукту. Может быть, он почувствовал, что я ему доверяю, а может, просто знал о воздействии на людей своей улыбки. Так или иначе, но он заговорил:

— До вашего прихода, мистер Карвер, я решил, что буду лгать вам. Не потому, что я хочу, чтобы вы сделали для меня что-то незаконное, а просто потому, что это дело представляет для меня и многих других людей огромную важность. Я собирался рассказать вам некую историю, выдуманную, конечно, которая удовлетворила бы ваше любопытство, после чего вы продолжили бы работать на меня. Однако сейчас я переменил решение.

— За последние три минуты?

— Да.

— Почему же?

Он снова улыбнулся:

— Мистер Карвер, вам уже известно мое имя. Когда вы уйдете отсюда, вам не составит труда навести обо мне справки и узнать, кто я такой. Один из факторов, благодаря которым я поднялся до своей высоты, это моя способность быстро оценивать человека. Я оценил вас.

Мне понравилось то, что он сказал. И почему-то стало приятно. Еще мне понравилось, как он это сказал, — Малакод произносил слова мягким, низким голосом, и хотя было заметно, что английский не был его родным языком, он относился к нему с уважением.

— И какой же вывод вы для себя сделали, мистер Малакод?

Что мне можно сказать правду? Или вы намерены, не раскрывая карт, просить меня работать на вас, просто положившись на вашу порядочность?

— Правду, — ответил он, беря в руки сигару, — пока рассказать невозможно. Но я не хочу и лгать. Поэтому я прошу вас работать на меня и довольствоваться тем, что со временем вы все узнаете, а сейчас поверить на слово, что я человек честный.

Я улыбнулся:

— Вы многого просите. В моей профессии мне все реже приходится полагаться на честное слово людей.

— Это везде так. Но я бы хотел, чтобы наши отношения были по возможности честными. Что касается оплаты, то вы можете сами установить ее. Доверие, в конце концов, тоже должно быть вознаграждено. — Он снова улыбнулся, но на этот раз это была улыбка искушенного человека, знающего, что люди должны есть, пить и оплачивать счета. — Я, в свою очередь, прошу вас лишь последить за миссис Вадарчи и той девушкой, Кэтрин. Просто следить за ними и сообщать мне об их передвижениях.

— А кто такая миссис Вадарчи?

— Человек, который собирается использовать Кэтрин Саксманн, думаю, что пока девушка об этом не догадывается. Я хочу знать, где это произойдет и как — Вы хотите, чтобы я повсюду следовал за ними?

— Да. И еще я уверен, что это случится в каком-то отдаленном месте, там, где не жалуют незваных визитеров.

— Думаю, вы хотите, чтобы я следил за ними незаметно.

Увы. Кэтрин знает меня. Если я буду повсюду следовать за ними, она может сказать что-нибудь миссис Вадарчи.

Он снова изобразил на лице улыбку искушенного человека.

— Думаю, что не скажет, если вы найдете к ней правильный подход. Кэтрин необычная девушка. Она и сама прекрасно умеет использовать людей. Думаю, вам будет не так уж сложно договориться с ней. Если понадобится, можете заключить с Кэтрин финансовое соглашение. Все, что мне требуется: чтобы миссис Вадарчи не знала о слежке? Итак?

Я понял, что больше он ничего мне не скажет.

У меня за спиной шелестели страницы блокнота: девушка записывала нашу беседу. Что мне было делать? Раньше, если я решался поверить кому-нибудь, это обычно заканчивалось превышением кредита в банке. Но в этом крошечном человечке с куполообразной головкой и тонкими, как спички, руками, в его улыбке и мягком голосе было что-то такое, что поразило меня, и я услышал, как где-то в моей душе зазвенел звоночек, который подавал голос только тогда, когда я сталкивался с искренним отношением.

Околдованный и пойманный в ловушку, я сказал:

— Ну ладно. Договорились.

Малакод кивнул:

— Хорошо. И спасибо вам за доверие.

— А что насчет некоторых деталей? Как мне связываться с вами и все прочее. У меня такое ощущение, что путешествие обещает быть долгим.

— Конечно, мистер Карвер. И естественно, вы не хотите быть обремененным какими-то ненужными сложностями. Мадам Латур-Мезмин будет сопровождать вас, передавать все ваши сообщения и заказывать билеты, бронировать номера в отеле и так далее. Начиная с этого момента вы можете звонить ей и просить обо всем, что сочтете необходимым.

Я повернулся и взглянул на нее. Латур-Мезмин. Ну и имечко. Она оторвалась от своего блокнота. У нее было овальное лицо с большими карими глазами: лицо человека, который, как бессловесный спаниель, молчит большую часть времени; лицо привлекательное, но какое-то безжизненное, впрочем, у меня возникло подозрение, что когда-то оно было очень живым, до тех пор, пока она сама не сделала его таким, как сейчас.

— А если мне не захочется, чтобы она была со мной все время?

— В таком случае вы просто скажете мадам Латур-Мезмин, где ей оставаться до тех пор, пока вам снова она не потребуется. Мадам целиком в вашем распоряжении; она будет посылать ваши сообщения мне или герру Стебелсону.

Вот так. Я вышел вслед за ней в коридор, интересуясь лишь тем, насколько сильно я запутался. Она нажала на кнопку лифта, и, пока мы ждали его, я сказал:

— Я не могу обращаться к вам «Латур-Мезмин». Это звучит как «бутылка бургундского». Что стоит перед этим?

— Веритэ.

— Кажется, мы все же толком и не познакомились. — Но я не увидел на ее лице улыбки.

Она вырвала из блокнота листок и протянула мне: на нем был записан адрес и номер телефона.

— А как мне связаться с вами?

Я на минуту замялся, а затем сказал:

— Да, повозили меня тут кругами. Париж оказался мне не по зубам. Но вы всегда можете оставить сообщение в отеле «Флорида».

Лифт с шумом остановился, и Веритэ протянула руку, чтобы открыть решетчатые двери. Я вошел внутрь, повернулся и выставил ногу так, чтобы дверца не могла закрыться.

— Вы одобряете эту договоренность, Веритэ?

— Я одобряю все, что скажет герр Малакод.

— Да? И то, что вам придется делать все, что я сочту необходимым, и то, что вы целиком поступаете в мое распоряжение?

Мне лишь хотелось, чтобы она улыбнулась или просто гневно сверкнула глазами. Но единственное, что я получил, это падение температуры еще на десяток градусов и явное приближение ледникового периода.

Лифт начал опускаться, и последнее, что я успел заметить, это пару скромных черных туфель, обтянутые нейлоновыми чулками лодыжки и носок правой туфли, которым она нетерпеливо или со скуки постукивала по полу.

Стебелсон и его машина исчезли. Я завернул за угол и обнаружил, что стою на берегу Сены, или, точнее, на проспекте Токио. Я взял такси и, прибыв на квартиру, выпил два стакана виски, сделал себе омлет и, когда Париж только начал по-настоящему пробуждаться, отправился спать. Конечно, мне следовало позвонить Веритэ и отправиться с ней в ночной клуб. Уж я бы разгулялся.

* * *

Я проснулся в три часа. Я знал, что было именно три, потому что, лежа в постели, слышал, как где-то неподалеку били колокола. И когда стихло последнее «бом», я увидел, как чья-то тень скользнула между мной и окном. Я слышал, как почти бесшумно открылась дверь ванной, как этот человек придержал ручку, чтобы она не стукнула, а затем мягко опустил ее. Он все делал умело, профессионально, и услышать его можно было лишь проснувшись.

Из-за неоновых огней, горевших снаружи, комната была окрашена в красные, зеленые и голубые тона. Я не знал, что он искал в ванной, но он, видимо, вскоре решил, что этого там нет. Он вышел из ванной и в задумчивости встал между кроватью и окном. Я лежал, прикрыв простыней половину головы, и наблюдал за ним в щелочку между веками, точно так же я наблюдал когда-то, как мой старик прокрадывался ко мне в комнату, чтобы положить подарок в рождественский чулок. И чтобы притупить его бдительность, я даже слегка захрапел. Он расслабился так же, как обычно расслаблялся и мой старик. Я обрадовался тому, что он утратил бдительность, потому что в правой руке он что-то держал: явно не рождественский подарок.

Он стоял вполоборота к окну. Я вылез из кровати, словно дух рождественского прошлого, настоящего и будущего, и одной рукой схватил за угол жесткий тюфячок, который французы называют подушкой. Кинулся на него с подушкой и ударил по голове. Такой прием срабатывает, когда противник не ожидает нападения. Он зашатался, я врезал ему ногой под колено, он упал, с треском стукнувшись головой о дверцу гардероба. Вытащив у него пистолет, я присел на край кровати, левой рукой шаря по полу в поисках шлепанцев. Никогда не разгуливай босиком, говорила мне мать.

Когда он, потирая затылок, поднялся на колени, я сказал:

— Меня уверяли, что комната звукоизолирована и мне вовсе не нужно прибирать здесь.

В ответ он произнес с американским акцентом:

— Господи, радушный прием, нечего сказать, — потом повернулся и ударил кулаком по дверце шкафа. — Старомодный французский хлам, только он способен все выдержать. Будь это современная фабричная мебель, моя башка проломила бы ее насквозь. Говард Джонсон. Называйте меня так.

Он встал.

— Пройди через комнату, — велел я. — Левой рукой включи свет.

Он подошел к стене, зажег свет, а я неотрывно сладил за ним. Я указал ему на кресло, а сам сел между ним и дверью.

Мы молчали, глядя друг на друга.

— Симпатичная пижамка, — наконец произнес он, улыбаясь.

— Мне отнюдь не все равно, в чем спать, — ответил я. — Никогда не знаешь, с кем придется встретиться.

Он кивнул:

— Должно быть, я не оправдал ожиданий. Но не суди слишком строго.

— Пол в твоем распоряжении.

Это был коренастый, довольно симпатичный парень — типичный американец, с коротко остриженными волосами песочного цвета и суровым лицом. Я бы дал ему лет двадцать пять, и, по-моему, он очень неплохо смотрелся бы в строю олимпийских атлетов. Но только не в команде американцев.

Не знаю даже почему. Все в нем было безупречно. Но возможно, слишком безупречно, как у ребят из всех спецслужб восточнее Рейна, когда они говорят себе, что ни в чем не должны ошибаться. На нем был легкий шелковый пиджак, модные коричневые брюки и огромные, тщательно отполированные ботинки с толстыми подошвами и золотая булавка для галстука, украшенная монограммой «Г.Дж.».

— Не возражаешь, если я закурю? — спросил он и потянулся рукой к карману пиджака.

Я предупреждающе поднял пистолет, и он замер. Я бросил ему коробку спичек и сигареты, которые лежали рядом на столе.

— Какая забота. Мне такие нравятся. — Он зажег сигарету.

— Ближе к делу. Не люблю, когда меня будят посреди ночи.

Какое-то время он молчал, но нельзя сказать, чтобы вел себя тихо. Он беспокойно постукивал каблуками:

— Ну ладно, дружище, скажу тебе прямо. Ты ведь занимаешься этим ради денег?

— Да.

— Мы знаем, что ты ведешь слежку для Лондона. А тебе известно, что в цепочке, связывающей Вашингтон и Лондон, есть брешь? Конечно, тебе это известно. Разные политические мотивы, подозрительность начальства постоянно доставляют какие-то неприятности. Мы просто хотим включить тебя в платежную ведомость. Мы оба работаем на одних и тех же людей. И в двойной страховке нет ничего плохого. Конечно, в строго конфиденциальном порядке. А ты получишь толстуюпачку денег.

— Ты мог бы изложить все это в письме, вместо того чтобы прерывать мой сон.

— Думаешь? Нет. Первое правило: проверь у человека реакцию, рефлексы и давление. Ты превосходно справился со мной.

Я знал, что ты не спишь и тем не менее тебе удалось сбить меня с ног. Мне следовало подумать о подушке. Итак, каков твой ответ?

Я встал и отступил назад, чтобы освободить ему путь к выходу.

— Скажу коротко — нет. А если чуть подлиннее — то категорически нет. И что заставляет людей думать, будто я страдаю комплексом Иуды?

— Деньги, — ответил он. — Симпатичные доллары, малыш.

Чем дольше я с ним разговаривал, тем меньше мне нравился его американский акцент. Я указал кивком на дверь.

— Спокойной ночи, Джонсон.

Он не стал спорить.

— Ладно, — сказал он. — Но ты проиграл. — Подойдя к: двери, добавил:

— Мой пистолет у тебя?

— Я оставлю его для коллекции. А когда отойду от дел, подарю его музею в Южном Кенсингтоне. Ну а чтобы меня не обвинили во взломе этой квартиры, я бы хотел получить обратно ключ, с помощью которого ты проник сюда.

Я протянул левую руку, в правой держа пистолет. Недолго поколебавшись, он сунул руку в карман и бросил ключ.

Я придержал дверь, слушая, как он спускается вниз по лестнице. В окно увидел, как он переходил улицу. Затем снова лег.

Симпатичные доллары. Конечно, мне бы заплатили долларами.

Но почему-то я был уверен, что там, где велась вся эта бухгалтерия, расчет производился в рублях. Милый малыш!

Глава 6

«Vous vous amusez, no?»[6]

На следующий день рано утром я позвонил Уилкинс в Гринвич. Было полвосьмого, и к телефону подошел ее отец. Он зарычал в трубку, точно офицер, которого разбудил диспетчер и сообщил, что склад номер

Два охвачен огнем. Он громко позвал Уилкинс, и, пока она снимала бигуди или занималась чем-то еще, что, по ее мнению, стоило сделать, чтобы подойти к телефону в приличном виде, старик рассказал мне о двух скачках, происходивших в тот день в Лонкампе, и дал прогноз погоды для Лондона.

Наконец Уилкинс взяла трубку: я понял, что она еще не проснулась до конца и рассержена столь ранним звонком. Я попросил ее раздобыть информацию относительно Авраама Малакода и позвонить мне как можно быстрее, а также, если удастся (впрочем, меня это беспокоило куда меньше), найти материал на Латур-Мезмин.

— Женщина?

— Да. Веритэ, — ответил я. — В коробке со старыми записями лежат вырезки статей с кричащими заголовками. Или мне это приснилось?

— Сейчас вы, по-моему, должны были бы спать.

Я не стал спорить и дал ей номер телефона, по которому она должна была перезвонить мне, а затем приготовил кофе и сварил пару яиц. Я принялся за кофе, пытаясь навести некоторый порядок во всем том, что мне было известно. Малакод хочет, чтобы я следил за Кэтрин и в конце концов сообщил ему, где остановится миссис Вадарчи. Сатклифф хочет того же. Двое неизвестных напали на меня в Лондоне, и еще один парнишка навестил меня ночью, и всех их интересовало то же самое. А человеком, связанным с миссис Вадарчи, — ярким, словно воздушный змей, на которого невозможно не обратить внимания, — была Кэтрин. Стебелсон сказал, что миссис Вадарчи собирается использовать Кэтрин. Но с какой целью? Чтобы заставить Кэтрин расколоться, мне придется основательно потрясти ее. Это будет нелегко, но, очевидно, дело того стоит. Если кто-то использует кого-то, надеясь таким образом чего-то добиться, то почему я не могу включиться в игру, независимо от того, что там говорил Сатклифф насчет людей, чересчур туго набивающих свои бумажники.

Я прождал до половины десятого, а затем позвонил на Бальзака, 35-30, попросив к телефону Кэтрин. Ее голос показался мне сонным и сердитым и стал еще более сердитым, когда она поняла, что звоню я.

— Позвони попозже, — сказала Кэтрин, и я услышал, как она зевнула.

— Я хочу увидеть тебя сегодня.

— Позвони позже.

— В семь часов вечера, — сказал я. — На северной оконечности моста Сольферино.

— Нет.

— В таком случае я приду в отель.

— Ты все равно меня не увидишь.

— Тебе придется выйти. Я скажу, что я из министерства здравоохранения и хотел бы взглянуть на сертификат, позволяющий тебе заниматься массажем. Мост Сольферино. Семь часов.

— Ну ладно.

— Умница.

— А как я узнаю, что я на северной оконечности?

— Посмотришь на реку. Если она будет течь справа налево, значит, ты не там. Перейдешь на другую сторону.

— Боже мой, какие сложности. Я встану на середине. И буду ждать две минуты.

Кэтрин повесила трубку. Я представил себе, как она снова ложится в кровать, и не сразу смог отогнать от себя эту картинку.

Пришел Казалис — он открыл дверь своим ключом и радостно сказал:

— Доброе утро, «мамаша Джамбо». Хорошо спалось?

— Да, за исключением одного часа. У меня был гость. Ключ от этой квартиры достать нетрудно, несмотря на твои уверения.

— Не принимай близко к сердцу. Жизнь вся из этого состоит. — Он налил себе остатки кофе в чашку, на четверть наполненную сахаром, и, поглотив за один присест полчашки, крякнул от удовольствия:

— Восхитительно. Ты знаешь толк в кофе.

— Он назвался Говардом Джонсоном или как-то в этом роде.

Пытался склонить меня к работе на американскую разведку и гарантировал хороший заработок.

— Молодой пижон? Похож на полузащитника из университетской команды и ведет себя так искренне, будто его воспитывали на Урале?

— Да, точно.

— Старина Говард. Про него можно сказать — из молодых, да ранний. С детства стремился быть первым во всем, но когда у него начал ломаться голос и появились прочие признаки половой зрелости, он выдохся. Но они продолжают тратить на него уйму денег и надеются, что в один прекрасный день он снова окажется на высоте. Ну а что с Малакодом?

— Может быть, ты что-то о нем знаешь? Он нанял меня. Но не ответил ни на один мой вопрос.

— Доверяет тебе.

— Мне понравилась его улыбка. От нее светлее на душе становится.

— Тебе нужно носить темные очки.

— Он был так щедр, — сказал я, — что отдал свою секретаршу целиком в мое распоряжение — она будет моим компаньоном, гидом, советником и другом. Ее зовут Веритэ Латур-Мезмин.

— Какого года вино?

— Около тридцать пятого года, вкус довольно слабый. Но думаю, после фильтрования станет лучше. Так или иначе, она отправится за Вадарчи вместе со мной.

Казалис состроил гримасу и сказал:

— Не думаю, что нам это понравится.

Я понял, кого он имеет в виду, говоря «нам», но меня это не волновало.

— С этим вы ничего не можете поделать, — сказал я. — И я тоже. А как насчет этой квартиры? Я больше не хочу принимать гостей.

— Полагаю, ты сможешь с ними справиться. Но я бы на твоем месте остерегался. Будь в баре отеля «Георг V» каждый вечер между шестью и половиной седьмого. Начнем с сегодняшнего вечера. Если тебе понадобится что-то сообщить нам, свяжемся там. А здесь меня легко могут застукать.

— Ладно, последи, чтобы за тобой не было хвоста.

— Конечно.

Он помахал мне рукой и ушел.

* * *

Уилкинс позвонила в двенадцать. Я сидел у окна за столом, на котором лежало несколько листков, и в правой руке держал большой стакан с коктейлем из виски и кампари.

В общей сложности Уилкинс надиктовала мне три сотни слов, а она, если бы понадобилось, смогла бы в три страницы уложить «Унесенных ветром». Речь шла о суде в пятьдесят седьмом году над Веритэ Латур-Мезмин по обвинению ее в убийстве мужа. Статья из «Ньюс оф зе уорлд». Коробка со старыми вырезками из газет появилась у меня потому, что, когда выпадала свободная минутка, я не упускал случая посидеть на кухне мистера Мелда за парой стаканов «Гинесса» и номером «Ньюс оф зе уорлд». Веритэ была оправдана французскими присяжными в Лиможе, и это действительно было весьма справедливо.

Что касается Малакода, то он занимался международными банками, судоходством, учредил два музейных фонда, благотворительные фонды и научные стипендии, словом, подобные сведения можно найти и относительно таких людей, как Ротшильд, Гулбенкиан, Форд, Наффилд и прочие. Малакод еврей, родился в Гамбурге, не женат. В лондонской «Тайме» от шестнадцатого февраля сорок седьмого года было напечатано краткое сообщение, в котором объявлялось о новом научном фонде Малакода, а на второй странице газеты за то же число была небольшая статья, имевшая отношение, как мне показалось, не только к Малакоду.

Перечитав все это, я приготовил себе еще одну большую порцию коктейля, чтобы основательно выпить за Уилкинс и ее трудолюбие. Когда же я решил выпить за здоровье Веритэ Латур-Мезмин, в стакане почти ничего не осталось. Ледяными девицами не рождаются.

* * *

Я появился в «Георге V» сразу после шести. В баре мне составил компанию крупный и очень общительный американец, который рассказывал длинную историю о своем друге. Я все ждал, когда же он доберется до сути, но этого так и не случилось. Выпив вторую порцию мартини, я потерял к нему интерес. И когда это произошло, я увидел, что в бар входит Ричард Мэнстон.

Выглядел он шикарно, но я быстро понял, что он не будет разговаривать здесь со мной. Он вошел в бар, сел в трех ярдах от меня и заказал себе виски с содовой. На нем был фрак, к которому были приколоты орденские планки. В глазу монокль, а волосы окрашены в приятный светлый тон. Мэнстон выглядел настолько безупречно, что я буквально ощутил, что мой воротничок уже не очень свежий. Он посмотрел на меня, на американца, сидящего рядом, и на стену позади нас, а в это время бармен, обслуживающий его, произнес:

— Рад вас видеть, сэр Альфред.

Я повернулся к нему спиной и сделал вид, что очень занят беседой с американцем.

Минут через пять Мэнстон ушел. Когда он проходил мимо, я ждал, что он прикоснется ко мне, но было это или нет, точно сказать так и не смог. Он вышел из бара, а я опустил руку в карман куртки. Я еще не встречал человека, который делал бы подобные трюки лучше, если не считать одного, но он давно сидел в Пакхосте и его талант загнил.

Я терпел болтовню американца еще минут десять, а затем тоже ушел из бара. Оказавшись в главном вестибюле отеля, я поднял руки к лицу, прикуривая сигарету и наблюдая в зеркале за всем, что происходит сзади. По направлению к главному выходу шли миссис Вадарчи и Кэтрин, одетая по высшему разряду, в сопровождении сэра Альфреда. Я смотрел на них, и, конечно, мне даже и в голову не пришло брать такси и ехать к мосту Сольферино. Девушка не собиралась останавливаться на мосту даже на две минуты; она была в платье из голубого шифона и лисьих мехах, украшенных чересчур большими, немного вульгарными бриллиантами, а ее глаза застилала фиолетовая дымка, которая, как я предположил, предназначалась сэру Альфреду. Но я не испытал чувства ревности, потому что знал, что она проведет время с Мэнстоном.

Я зашел в мужской туалет и развернул конвертик, который Мэнстон опустил в карман моей куртки. В нем оказался ключ от номера в этом отеле, сигарета и письмо, в котором говорилось:

"С возвращением, старик. Осмотри комнату 101. Можешь не церемониться. Закури сигарету и оставь окурок. Мы можем встретиться снова, но ты меня не знаешь — не важно почему.

Ничего не бери. Это не кража. Повторяю — это не кража.

Счастливого пути. Ради.".

Сигарета была короткой, и прямо над фильтром я прочел:

«Белград-фильтр». Я знал, что это ужасные сигареты. Я разорвал письмо и спустил его в туалет. Прочти и тут же порви. Несколько минут спустя я уже поднимался в лифте, размышляя над тем, чем мне придется заняться. А еще над словами: где бы я ни встретил Мэнстона, я его не знаю. А также — не брать ничего. Я усмехнулся. И снова — не поддавайся искушению. Но я, перестал улыбаться, когда осознал, что Мэнстон — многие другие — да, но только не он, — никогда не говорил мне ничего подобного. А это значило, что я увяз глубоко, очень глубоко. Внезапно я испытал ностальгическое чувство по «Гинессу» и селедке с кухни миссис Мелд.

Номер сто первый выглядел столь же скромно и просто, как и любая квартира за пятьдесят гиней в день: маленькая прихожая, гостиная, и по обеим сторонам от нее — спальни, каждая со своей ванной. Я начал со спальни миссис Вадарчи. Очевидно, она была одной из самых неопрятных женщин в мире. Ее вещи валялись где попало. Я осмотрел все. В наряды из ее гардероба можно было бы одеть половину исполнительниц женских ролей в «Моей прекрасной леди», а драгоценностей хватило бы на то, чтобы устроить отличную выставку в витрине роскошного ювелирного магазина. У меня возникло искушение прихватить побольше этих дорогих побрякушек и немедленно уйти в отставку. Впоследствии я несколько раз жалел о том, что не сделал этого. Единственное, что привлекло мое внимание (никаких бумаг, которые могли бы вызвать интерес, я не нашел), — это длинный футляр из мягкой кожи. Он лежал на дне чемодана, наполовину заполненного потрепанным старым бельем, которое, должно быть, носилось еще с начала века. В футляре лежал хлыст. У него была золотая рукоятка, с обоих концов отделанная тремя обручами из слоновой кости. Сама же ручка, судя по всему, была сделана из закаленной стали; ее покрывала красноватая сафьяновая кожа, увитая по спирали золотым прямоугольным орнаментом. Ремень был четырех футов в длину.

Хлыст отнюдь не выглядел игрушечным, и, когда я пару раз взмахнул им, он с оглушительным свистом рассек воздух.

Осмотр гостиной не дал ничего. Несколько газет и журналов. На столике стояли бутылки, огромная коробка шоколадных конфет с ликером, настоящим, как я выяснил. Я угостился виски с содовой, выкурил половину сигареты, а окурок бросил в пепельницу. Сигарета оказалась не такой противной, как я ожидал.

Спальня Кэтрин выглядела опрятной, все вещи лежали на своих местах. Они не отличались особым разнообразием, но обращалась она с ними очень аккуратно, одежда выглажена и сложена, а туфли стоят на подставке. На кровати лежала короткая ночная рубашка светло-зеленого цвета, легкая и воздушная, как меренга. В дорожном несессере, который я заметил на столе, хранился ее паспорт Федеративной Республики Германии. Имя оказалось настоящим — Кэтрин Хельга Саксманн. Пролистав странички, где обычно ставится виза, я обнаружил большой штамп югославской визы. Кэтрин получила ее накануне в парижском посольстве. «Vazi tri meseca od dana izdavanja» — действительна в течение трех месяцев со дня получения. В несессере также лежали два билета на самолет до Дубровника через Загреб, на завтра, бланк югославского агентства туризма и путешествий «Атлант», с бронью на двоих в отеле «Аргентина» в Дубровнике. Я скинул несессер и его содержимое на пол, но поднимать не стал.

Через пять минут я уже сворачивал с проспекта Георга Пятого на Елисейские Поля, зашел там в кафе, купил газету, увидел, что одна из моих лошадей заняла в Лонкампе неплохое месте, а затем позвонил Веритэ Латур-Мезмен и спросил, не пообедает ли она со мной. Она ответила, что только что вымыла голову, собирается поужинать у себя дома и будет очень рада, если я составлю ей компанию.

Я вышел из кафе и начал искать такси, и тут ко мне подошел Казалис и попросил огоньку. На нем был голубой комбинезон и накладные усы.

— О Господи, — сказал я, — к чему эта экипировка? Даже Говард Джонсон узнал бы тебя.

— Мне предстоит другая работа. Неужели тебе не нравится?

— По-моему, единственное, чего тебе не хватает, — это пары деревянных башмаков.

Я дал ему прикурить. Выдохнув облако дыма, он сказал:

— Спасибо, «мамаша Джамбо». У меня для тебя сообщение, взял в отеле «Флорида». А у тебя, возможно, есть что-то для меня.

Он стоял сбоку от меня, и со стороны нельзя было точно сказать, разговаривает он со мной или нет. Быстрым движением руки я передал ему листок, на котором записал результаты своего визита в сто первый номер, не забыв упомянуть и о хлысте, а он сунул мне в руку конверт и тотчас испарился, словно джинн.

Я вскрыл конверт, сидя в такси. Там была записка от Кэтрин, и, читая текст, я удивлялся, зачем так надрывался час назад.

«Прости, милый. Не могу прийти на Сольферино. Большой скучный обед в посольстве. Завтра лечу в Дубровник. Там есть мост? Люблю. К.».

Почему Кэтрин так уверена в том, что я отправлюсь за ней куда бы она ни поехала? Но она была в этом уверена, к тому же готова была предоставить мне ту информацию, за которую мне платили деньги. Любопытно.

Кажется, я впервые обедал с женщиной, которая застрелила своего мужа. Это обстоятельство позволило мне по-новому взглянуть на Веритэ. По-моему, она выглядела отлично. Ее лицо казалось прекрасным произведением скульптора: независимо от того, под каким углом падал свет, возникала привлекающая глаз игра света и тени. Большие темно-карие глаза обрамлены длинными ресницами, темные брови казались столь совершенными, что возникало желание вытянуть руку и провести по ним, проверяя, не нарисованы ли они. С момента нашего знакомства Веритэ еще ни разу не улыбнулась, но мне подумалось, что ее улыбка стоит ожиданий.

Квартира казалась опрятной, но безликой, а кухня и вовсе походила на аптеку. Веритэ прекрасно готовила. Мы отведали тонкие ломтики телятины, запеченные в швейцарском сыре и прикрытые сверху анчоусами, и распили бутылку «Мерсолта», причем Веритэ пила очень мало.

— Миссис Вадарчи и Кэтрин, — сказал я, — завтра летят в Дубровник, где остановятся в отеле «Аргентина». Нам нужно тоже лететь, но другим рейсом. Если необходимо, даже на день позже. Вы сможете взять билеты?

— Конечно.

Она аккуратно, мастерски очистила грушу, ни разу не капнув.

— Скажите герру Малакоду, что я обыскал номер Вадарчи в отеле «Георг V». И не нашел ничего интересного, если, конечно, его не интересует одежда времен короля Эдуарда, за исключением хлыста.

— Хлыста? — переспросила Веритэ без всякого удивления и разрезала грушу пополам. — Пожалуйста, возьмите кусочек. Я не хочу есть одна. — Она положила половинку груши на мою тарелку. — Разве была необходимость вламываться в номер?

— Иначе я бы не узнал, что они уезжают. К тому же «вламываться» — неподходящее слово. Я позаимствовал ключ.

— Вы очень опытны.

По ее тону я не понял, был ли это вопрос или же комплимент. Я взял грушу, и ее сок, как и следовало ожидать, потек у меня по подбородку. Веритэ подняла мою салфетку, которая упала на пол. Внезапно я понял, почему мы оказались в разных лагерях. Она относилась ко мне как к маленькому мальчику: очищала фрукты, следила за тем, чтобы я не испачкался, подливала вино. Что-то подсказало мне, что благодаря этому она чувствовала себя со мной в безопасности. И это была женщина, которая выстрелила в своего мужа три раза, не промахнувшись, а затем спокойно позвонила в полицию!

— Да уж... приходится.

Она направилась на кухню, чтобы принести кофе.

— Что приходится? — бросила она через плечо.

— Использовать свой метод добывания информации.

— Ах это.

Она прошла на кухню и вернулась с подносом, на котором стояли две чашки, лежали ситечки, с их помощью после пятнадцати минут взбалтывания вы получали слабенькую коричневатую жижу. И как будто в нашей беседе не было перерыва, я сказал:

— И приходится быть осмотрительным.

— Осмотрительным?

— Да.

Она протянула мне открытую пачку сигарет, и когда я взял одну, в ее руке появилась зажигалка.

— Я полагаю, вы навели справки о герре Малакоде?

— Да, узнал, что мог. Его кредиты весьма высоки.

Она не улыбнулась.

— Он очень хороший человек. Ну а обо мне?

— Что?

— Обо мне вы наводили справки? Это было бы логично с вашей стороны.

— Нет, конечно, — соврал я.

Она зажгла сигарету и без всяких эмоций произнесла:

— Очень мило, что вы лжете. В этом нет необходимости, но я ценю.

Я не знал, что на это ответить, и принялся постукивать по своему ситечку, а она сказала:

— Не стоит так делать.

Опять маленький мальчик, доставляющий беспокойство.

— Во время туристического сезона, — произнес я, продолжая постукивать, — вы можете услышать, как англичане делают это в любом уголке Франции.

Но она не улыбнулась моей шутке. Кажется, в тот момент я дал себе слово, что если в последующие пять дней не увижу ее улыбки, то пожертвую десять фунтов какой-нибудь благотворительной организации.

— Хотите ликеру? — спросила Веритэ.

— Нет, спасибо.

— А виски с содовой?

— Ну, пожалуй.

Она встала и направилась к буфету. Стоя спиной ко мне, Веритэ спросила:

— У вас есть оружие?

Было нелегко следовать за ходом ее мысли.

— Да.

— Будет лучше, если вы отдадите мне пистолет до того, как мы сядем на самолет. Мне пронести его через таможню намного легче, чем вам.

— Если вы настаиваете.

А сам подумал о том, что женщине ее комплекции довольно трудно спрятать пистолет в поясе так, чтобы его не заметили.

Я чуть было не сказал это вслух, но вспомнил, что улыбки ее все равно не увижу. Я начинал чувствовать себя как-то неуверенно. И эта неуверенность окрепла, когда я прощался с ней.

Я протянул руку и вежливо поблагодарил Веритэ за ужин и удовольствие, которое получил от пребывания в ее компании.

И снова почувствовал себя примерным мальчиком в вельветовых панталонах и воротничке на тесемках. Она взяла мою руку, у нее оказались длинные холодные пальцы, и сказала:

— Очень рада, мистер Карвер, но мне кажется, я должна кое-что прояснить.

— Было бы очень любезно с вашей стороны прояснить хоть что-то впервые за столько дней, — ответил я.

— Мне кажется, — сказала она бесстрастно, — что вы — хороший человек. Естественно, мы много будем видеться друг с другом, но мне хотелось бы, чтобы вы знали, — я не позволю вам затащить меня в постель.

Это меня разозлило:

— А в подобном разъяснении есть необходимость?

— Во всяком случае, раньше была.

Я спустился по лестнице, чувствуя себя как пес, которому дали под зад еще до того, как он попросился в дом.

Когда я сходил с тротуара, чтобы перейти улицу, машина, мчавшаяся по другой стороне, вдруг изменила направление и, сверкнув фарами, пошла прямо на меня. Я отпрыгнул обратно на тротуар, и машина промчалась всего лишь в шести дюймах от меня. Проехав ярдов десять, она остановилась, из нее вылез человек и пошел мне навстречу. Я поспешил уйти, но тут услышал его громкий и неестественно веселый голос:

— Прости, малыш, но эта старая развалина временами ведет себя по-идиотски — как бекас, которому подстрелили крыло.

Надеюсь, я тебя не задел? Господи, да ведь я мог убить тебя!

Старина Говард Джонсон выбросил вперед обе руки, намереваясь врезать мне. Я с благодарностью ухватился за его запястье и предплечье, перебросил Говарда через плечо и вмазал его прямо в стену. Он всхрапнул, словно пьяный, а я обшарил его карманы, но не нашел ничего интересного, если не считать пачку сигарет «Белград-фильтр». Затем подошел к машине. В ней никого не было, поэтому я сел. Таким образом мне удалось сберечь значительную сумму, которую я потратил бы, если бы от Порте-де-ла-Вилетте, где жила Веритэ, поехал на такси. Я припарковался в сотне ярдов от своего дома, выбросил ключи в канаву и проколол все четыре колеса. Пухленькая проститутка, дежурившая на улице, с интересом наблюдала за моими действиями.

— Vous vous amusez, no?[7] — спросила она.

— Да, — ответил я.

Когда я повернулся, чтобы уйти, она сказала:

— Bien. Maintenant, nous allons nous amuser beaucoup plus?[8]

— Нет.

Я отправился к себе, прихватив с собой единственную вещь, которая вызвала у меня интерес. Это была книжка в мягкой обложке, на английском, опубликованная в Лондоне «Юнити букс лимитед», издательством, о котором мне не доводилось слышать. Это был перевод с немецкого, так было написано на форзаце, и называлась она «Пятно позора: исследование европейских национальных неврозов». Судя по названию, эту книжку приятно было почитать на ночь, но я взял ее не поэтому и не думаю, что именно этим она привлекла Говарда Джонсона. Мой взгляд приковало имя автора: профессор Карл Вадарчи. Не профессор ли Вадарчи написал статью на ту же тему, которая была напечатана в «Тайме» от шестнадцатого февраля сорок седьмого года?

Глава 7

Устрицы с Оглу

Веритэ не смогла взять билеты на завтрашний рейс. Мы отправились через день, утром, на самолете «каравелла». На Веритэ был классический дорожный костюм синего цвета, в руках — чемодан. В деловитости мадам Латур-Мезмин нисколько не уступала Уилкинс. Сдала багаж и присматривала за мной спокойно, но твердо. Мне начало казаться, что ее единственное отношение ко мне — это нереализовавшийся материнский инстинкт.

Мы сели на соседние кресла, и, когда самолет взлетел, она передала мне свежие газеты и английское издание «Современного руководства Федора — Югославия» с иллюстрациями и картами, чтобы я не скучал во время перелета. Я понял, что не стоит и пытаться немножко пофлиртовать со стюардессами «Эрфранс». Веритэ скажет мне, что я еще слишком мал для таких вещей.

Я читал газеты, оставив руководство на потом, надеясь, что его читать будет полегче, чем «Пятно позора» профессора Вадарчи.

Полдня накануне я потратил на сборку мозаичной картинки-головоломки. Я начал с периферийных фрагментов, чтобы потом уже заняться центральной частью. Многих фрагментов не нашел. «Белград-фильтр» — этому фрагменту картины было легко подыскать соответствующее место. Они хотели, чтобы это выглядело так, как будто в номере Вадарчи побывал Говард Джонсон. Сэр Альфред и обед Кэтрин в посольстве — еще легче, хотя это и стоило мне оплаты телефонного разговора с Уилкинс. Одного из советников британского посольства в Париже звали сэр Альфред Коддон. Я предположил, что его тихо куда-то отослали, а, когда понадобилось его участие, вместо него выступил Мэнстон. Зачем? Ответа на этот вопрос у меня не было, но я все же рискнул и расположил этот фрагмент картинки в самом центре. С профессором Вадарчи оказалось намного сложнее. Уилкинс не сумела найти о нем никаких сведений. Поэтому мне не оставалось ничего другого, кроме как продолжать идти по следу. Заработок мой был хорош и всегда существовала возможность увеличить его еще больше.

Я посмотрел на Веритэ. Она сидела с закрытыми глазами и, судя по всему, дремала. Я погрузился в Фодора и начал с длинной главы под названием «Словарь туриста», расположенной в конце, которая целиком была посвящена любопытным парням, которые интересуются отелями, магазинами, ресторанами, гаражами и везде задают вопросы. Мне понравился диалог в ресторане: "Официант! Я бы хотел заказать закуску, обед. Меню, пожалуйста. Благодарю. Суп. Хлеб. Закуску. Ветчину. Омлет с ветчиной. (Господи, ну и аппетит, а еще — фрукты, сыр, рыба, яйца.) Накройте мне на террасе. Где я могу помыть руки? Пиво.

Газированная вода. Кофе по-турецки". Бедный, бедный официант.

Веритэ открыла глаза.

— Где мы остановимся? — поинтересовался я.

— В «Империале». Этот отель ближе других к «Аргентине».

— Хорошо. Надеюсь, у меня soba prema mom?

— Что-что?

— Если я произнес правильно, то это означает «комната с видом на море».

Но увы, она не улыбнулась. Я принялся за раздел, посвященный национальным кушаньям, и вскоре заметил, что начинаю увязать в огромном количестве блюд из тушеной баранины, представленных под разными названиями.

В загребском аэропорту мы пересели на «DC-3», принадлежащий югославским авиалиниям; всю дорогу до Сплита пытался заставить себя заснуть и поэтому не видел известняковые горы, проносившиеся внизу.

У меня действительно оказалась комната с видом на море, хотя, когда мы прибыли в отель, было уже слишком темно.

Чтобы прийти в себя после двадцатимильного путешествия по тряским дорогам, я плюхнулся на кровать и протянул руку к телефону. Мне ответили по-английски, и я велел принести большую порцию виски. Потом позвонил в «Аргентину» и спросил Кэтрин Саксманн. Там сказали, что утром она выехала из отеля.

Я взял выпивку и направился к соседней двери, ведущей в комнату Веритэ, постучал и был впущен. Она сидела в халате и с голыми ногами, обутыми в красивые туфли. Впрочем, я старательно отводил глаза.

Я поднял стакан:

— Хотите, закажу и для вас?

— Нет, спасибо.

— Они выехали из отеля сегодня утром.

Она кивнула и склонилась над чемоданом, чтобы достать несессер.

— Знаю. Я позвонила в «Аргентину» как только вошла в номер.

— В таком случае я мог бы сэкономить несколько динаров.

И что теперь?

Да, я действительно спрашивал: что теперь делать. Мне не хотелось корчить из себя главного.

— В этой стране большинство туристов путешествуют с помощью агентств: «Атлант» или, например, «Путник». И все они открыты допоздна. Я отправлюсь в город, попробую что-нибудь узнать. Вот только переоденусь.

— Как только вы переоденетесь, вы поужинаете со мной — причем на террасе. Вадарчи подождет до утра.

— Но не будет ли это...

— Это приказ, — сказал я. — Потом улыбнулся и выпил за ее здоровье. Я снова принялся верховодить.

* * *

Мы ужинали на высокой террасе с видом на море. Справа от нас сиял вечерними огнями Дубровник. Воздух был теплым, а вода флюоресцировала. Остальные постояльцы, в большинстве, кажется, немцы, выглядели загорелыми, упитанными и самоуверенными. Профессору Вадарчи было бы что написать о них в своем «Пятне позора».

Не знаю точно, что именно мы ели, но пили вино под названием «Грк» и распробовали его как следует. Веритэ выглядела великолепно. Хотел бы я знать, почему, черт возьми, ее муж так скверно обращался с ней. Несколько раз я чувствовал, как она вытесняет Кэтрин из моего сознания. Но я упорно возвращал Кэтрин на место. У меня за спиной играл небольшой оркестрик, и немцы, чтобы утрясти пищу и освободить место для новой, время от времени вставали и принимались танцевать.

— Как, черт побери, вам удалось перевезти в чемодане такое великолепное платье и не помять его? Все, что лежало в моем чемодане, выглядит как собачья подстилка.

Веритэ почти улыбнулась, и я заметил, что она немного расслабилась.

Мы вели обычную беседу. Да, прежде она бывала в Дубровнике. Герр Малакод много путешествовал. Остров, отделенный от берега каналом, называется Локра. Нет, она не говорит по-хорватски. Да, она всегда пьет вино с водой. Я постарался узнать про нее чуть побольше, когда мы принялись за сладкое под названием что-то вроде «струклжи» — орехи и сливы закатывают в сырные шарики, после чего варят (об этом я уже позже узнал из Федора). Меня не удивило то, что Веритэ набросилась на них. Мне и раньше доводилось встречать стройных девушек, которые обладали волчьим аппетитом, что никак не отражалось на их фигурах. Нет, она не знает, почему герра Малакода так интересует мадам Вадарчи. Нет, она ничего не знает о мадам Вадарчи. А о профессоре Вадарчи? Нет.

Мне показалось, она ответила не сразу — ничего не слышала и о профессоре Вадарчи.

Веритэ прикончила последний сырный шарик и встала.

— Hocete li da igrate? — спросил я.

Она взглянула на меня, и одна ее бровь прелестно взлетела верх.

— Это звучит так, — продолжил я, — как будто я спрашиваю вас, не страдаете ли вы несварением желудка. Но на самом деле, если верить Фодору, это значит — не потанцуете ли со мной?

Вот тут она наконец улыбнулась по-настоящему, и про себя я подумал, что парень, по вине которого ее улыбка появлялась столь редко, заслужил три пули в живот. Я обошел вокруг столика и отодвинул ее кресло, а она взглянула на меня и сказала:

— А я уж было пожалела, что дала вам эту книгу.

— Вам ни о чем не нужно жалеть.

Я не был вполне уверен в том, что именно хотел сказать этой фразой, но это меня не волновало, потому что она уже была в моих объятиях, и мы уже двигались прочь от стола.

Веритэ танцевала отлично. Не то чтобы очень энергично, как сказал бы Дино, но ее никак нельзя было отнести к разряду картонных кукол.

* * *

На следующее утро мы взяли такси и поехали в Дубровник.

К тому времени Веритэ вернулась в свое обычное состояние: вновь стала деловитой и холодной, но я знал, что буду лицезреть ее улыбку не чаще одного-двух раз в день. Она оставила меня и отправилась в поход по турагентствам, пообещав, что в два часа придет в портовое кафе.

Меня не очень интересуют достопримечательности. Дайте мне пляж с множеством женских загорелых ног, а сами можете сколько угодно глазеть на фасады в стиле барокко. Я никогда не любил бродить возле городских стен или до боли выкручивать шею, разглядывая кафедральные соборы. Иногда я вдруг воображал, будто мне это интересно, но уже через пятнадцать минут обнаруживал, что думаю о холодном пиве и коротеньких юбочках. А сейчас я даже и пробовать не стал.

В верхней части города, неподалеку от фонтана Онофрио (пятнадцатый век, спроектирован неаполитанцем Онофрио де ля Кава — по Фодору), я нашел бар, в котором подавали устриц: единственная холодная пещерка на всей улице. Занавеси из бусинок, пара столиков и адриатические устрицы по четыре шиллинга за дюжину. Я начал с двух дюжин и полбутылки сухого белого вина «Вугава», которое оказалось гораздо лучше, чем «Грк». Я сидел возле двери, наслаждаясь собственным обществом, пока в бар не вошел толстый тип и не уселся рядом.

А затем, подмигнув, взял одну из моих устриц. Я ждал, когда он скажет то, что должен был сказать.

— Хороши, правда, «мамаша Джамбо»?

— Если у тебя ко мне долгое дело, я закажу еще.

— Позволь мне. — Он заказал еще одну дюжину. — Они вырастают на мертвых, затопленных деревьях, лежащих на дне, потому что обычная морская постелька им не очень подходит.

Немногие об этом знают, но здешние устрицы куда лучше, чем португальские. Маленькие, но очень вкусные. Впрочем, путешественники они плохие. Хорошо проводите время?

Я кивнул. Он не был англичанином, но по-английски говорил неплохо, хотя как-то монотонно. Ему было около сорока; на нем была вылинявшая голубая рубашка и грубые брюки, сандалии на босу ногу и заломанная набок шляпа, рубашка и шляпа были заляпаны пятнами краски. А лицо краснокожего индейца, и устрицы он любил так же сильно, как и я.

— Ну, какие новости? — спросил он.

— Они уехали вчера утром. Двинулись дальше. Как вы думаете куда?

Он покачал головой и протянул мне визитку:

— Там вы меня найдете. Моя мастерская. Я художник.

Я прочел имя — Майкл Оглу, адрес — улица чего-то или кого-то, дом 21.

— Как там Мэнстон? — спросил он.

— Отлично. А зачем мне к вам заходить?

— Ну мало ли. Приходите и купите картину. Туристские пейзажи. Рамы, украшенные выжиганием.

— Спасибо.

— Я приглашаю вас. И еще. Во-первых, я всегда буду знать о том, куда вы идете или едете. Во-вторых, остерегайтесь приятного пожилого джентльмена, седоволосого, он ходит с ротанговой тростью с серебряным набалдашником в виде полуоткрытой водяной лилии.

— Вы шутите, — улыбнувшись, сказал я.

— Нисколько. Издержки профессии. Вы лишаетесь чувства юмора. Впрочем, по-своему наша профессия может быть весьма забавной. В Лондоне сказали, что его специально готовили к этому и что он убийца. Обратите внимание на трость.

Впрочем, он не чрезмерно умен. Но очень упорен в исполнении приказа.

Майкл хихикнул и выжал лимонный сок на последнюю устрицу, которая лежала на тарелке, прежде чем я успел взять ее.

Я встретился с Веритэ в «Градска кафе» и заказал ей кофе и кусок кекса.

— Вчера утром, — сказала она, — они отбыли на пароме на остров Млет.

— Где это?

— В четырех-пяти часах от побережья. На острове есть несколько озер, и на одном из них островок с монастырем, построенным в тринадцатом веке, который сейчас превратили в отель. Они заказали себе номера в нем. То же самое я сделала и для нас. Мы выезжаем завтра, рано утром. Я правильно поступила?

— На редкость правильно.

Мы вернулись в отель и перекусили. Затем Веритэ ушла в свою комнату, и я не видел ее до самого обеда. Я выпил виски, а потом мы танцевали. Мы ненадолго задержались в главной гостиной. В какой-то момент я обнаружил, что стою на месте, глядя через плечо Веритэ на столик, за которым сидели некрасивая коренастая женщина и пожилой мужчина с иссиня-черными коротко подстриженными волосами, одетый в жесткий немецкий костюм. Сбоку к столу была прислонена ротанговая трость с серебряным набалдашником, выполненным в форме полуоткрытой водяной лилии.

Он что-то сказал спутнице, та довольно засмеялась, протянула руку и нежно похлопала его по щеке. Может быть, с крашеными волосами он ей нравился больше.

После обеда мы направилась в свои номера, я зашел вместе с Веритэ в ее номер.

Она нахмурилась, но я сказал:

— Что вы сделали с вашими отчетами для герра Малакода?

Она расслабилась:

— Я отправила их сразу же, как только написала.

— А копии?

— Я не храню их.

Я прошел через комнату и открыл двустворчатое окно. Под ним располагался маленький балкончик. Балкончик моего номера находился в трех футах. Больше балконов не было. Маловероятно, чтобы кто-то умудрился влезть сюда.

Я повернулся к Веритэ:

— Заприте дверь на замок и подставьте к ней стул. Не клином, а вот так. — Я показал как. — Чтобы он с грохотом рухнул, если кто-нибудь попытается войти к вам. Если что случится, кричите как можно громче. Это действует лучше, чем любое оружие, и я тут же приду на помощь.

— Очень мило, что вы заботитесь обо мне, и я сделаю так, как вы сказали. Но, — она подошла к столу и взяла свою сумочку, — я могу и сама о себе позаботиться. — Веритэ достала маленький автоматический пистолет. — Герр Малакод настоял на том, чтобы я взяла его.

— Скажите спасибо герру Малакоду.

Я направился к двери, собираясь пожелать ей спокойной ночи, но она вдруг спросила:

— У вас нет ничего такого, что я должна была бы передать герру Малакоду?

Она работала на своего хозяина. А мне приходилось работать на двух.

— Нет. Просто предчувствие. Если вы будете часто ездить на автобусе по одному и тому же маршруту, вы легко научитесь определять безбилетника.

Она одарила меня улыбкой, а я пожелал ей спокойной ночи.

Я не уходил от ее двери до тех пор, пока не услышал, как она повернула в замке ключ и пододвинула к двери стул.

* * *

Я спустился в бар и выпил немного на ночь, а затем подошел к администратору и задал несколько вопросов относительно поездки на Млет. Девушка, сидящая за столом, явно скучала и была не прочь поболтать. Когда я вновь поднялся наверх, мне уже было известно, что мужчина с ротанговой тростью и его спутница записались как герр и фрау Шпигель из Берлина. У меня было сильное подозрение, что им обоим не составляло труда переходить из западной части Берлина в восточную.

Я лег в постель, обдумывая некоторые довольно неожиданные идеи, но это ни к чему не привело. Кэтрин и миссис Вадарчи и моя беспорядочная слежка за ними; Малакод, богатый еврей филантроп; Сатклифф, знаменитость Уайтхолла, а также настойчивые сыщики из Москвы в лице Говарда Джонсона и герра Шпигеля. Я готов был поспорить, что где-то на периферии в игре участвует и представитель немецкого Федерального управления по защите конституционных прав. Бонн не останется в стороне, если Кэтрин, Стебелсон и Малакод были гражданами Западной Германии, а я был уверен в том, что это именно так. Все признаки пряного пирога были налицо. Конечно, хотелось бы знать, вынут ли он уже из печи или пока что томится в духовке в ожидании появления румяной корочки. Впрочем, независимо от того, на какой стадии приготовления он находился, я надеялся, что у меня будет возможность ткнуть в него палец и выковырять изюм.

Я прочел главу из «Пятна позора», после чего погрузился в легкий сон, который был нарушен лишь утром. В пять часов в дверь постучал портье. Я давно усвоил, что независимо от того, где вы путешествуете, вас поднимут в самое неподходящее время.

На такси мы перебрались через холм и оказались внизу, в порту Груч, где поднялись на борт маленького пароходика. Веритэ спустилась вниз и забилась в угол отведенной нам каюты.

Я остался наверху, наблюдая за тем, как на передней палубе укладывались небольшие грузы для жителей острова. Здесь было все: начиная от удобрений, мастики для пола, смазочного масла и обрядовых полотенец и кончая странными клетками с цыплятами, у которых от страха перед водой пожелтели глаза.

С моря дул сильный ветер, он нес красную бокситовую пыль с отвалов, расположенных вдоль мола, несколько парней и девушек пели и играли на мандолинах и гармонях так бодро, как будто было уже далеко не шесть часов утра.

До того как пароход отошел от пристани, на борт вбежал запыхавшийся Майкл и передал мне записку.

— Еле успел, — сказал он. — Я не застал тебя в отеле. Прочтешь попозже. — И он исчез.

Когда пристань осталась далеко позади, я спустился вниз и присоединился к Веритэ. Она заказала яйца с беконом и кофе. Официант принес яйца, плавающие в лужице оливкового масла. К нам подсели двое молодых моряков, которые ехали на один из островов домой в отпуск, и молодая женщина с месячным ребенком. Моряки объяснили, что это ее первенец, которого она родила в родильном доме в Дубровнике.

Ее муж работает школьным учителем на острове Сипан. Ребенок тихо сосал молоко из бутылочки каждые десять минут.

Мне не понравились яйца, но кофе оказался очень хорош. Веритэ велела плеснуть туда бренди. Когда я высказал удивление по этому поводу, она заметила:

— Это полезно для желудка.

Французы проявляют удивительную прыть, когда дело касается их здоровья.

Я часок соснул, а когда проснулся, увидел, что Веритэ кормит ребенка из бутылочки, пока его мать вышла в туалет. Когда ребенка стошнило, Веритэ справилась с ситуацией при помощи пары салфеток, причем так ловко, словно у нее уже был опыт по этой части, и улыбнулась, глядя малышу в лицо.

Я взял «Пятно позора» и, прикрывшись книгой, прочел записку, которую передал мне Майкл Оглу.

"Вадарчи может попытаться неожиданно уехать из Югославии. Установить связь тебе поможет человек, у которого на левой руке нет большого пальца. «Мамаша Джамбо» устарела.

Теперь — «инспектор». Ради.".

Я сидел, пытаясь догадаться, что это за человек, у которого на левой руке не хватает пальца, но безрезультатно.

Глава 8

Брунгильда в бикини

На Млет мы прибыли около полудня. Пароход шел медленно, то и дело останавливаясь, чтобы принять на борт пассажиров или груз. Молодая мама высадилась на Сипане, ее встретил муж, молодой человек, одетый в темно-синий костюм и рубашку с распахнутым воротом. Женщина и ребенок сели на спину осла и стали гордо подниматься по склону холма, сопровождаемые толпой тетушек и дядюшек.

После Сипана мы посетили острова Лопуд и Колочеп. Я сидел на палубе и вместо «Пятна позора» читал Федора. По правому борту вдоль материка тянулась серо-белая гряда гор, а по левому — зеленели острова. Согласно Фодору, особого внимания заслуживает здесь то, что это единственное в Европе место, где мангусты разгуливают на свободе. По-видимому, их завезли с востока много лет назад, чтобы очистить остров от змей. К тому же это был довод в пользу того, что именно Млет, а не Мальта был тем местом, где потерпел кораблекрушение святой Павел и где его укусила змея. Змеи, мангусты, Кэтрин и святой Павел. Я с нетерпением ждал, когда же мы туда прибудем.

Наконец пароход достиг маленького порта в северной части острова, под названием Полач, чемоданы были сгружены на берег. А затем подкатил небольшой автобус, который перевез нас через перевал и доставил к берегу главного озера — Большого озера. Моторная лодка перевезла нас к дальнему берегу, где располагался островок, такой маленький, что с одной оконечности до другой можно было спокойно докинуть мяч. На нем высился отель «Мелита», который в тринадцатом веке был бенедиктинским монастырем. Перед отелем простирался широкий, покрытый гравием мол, заставленный столиками и украшенный цветными зонтами от солнца. Первой, кого я увидел, была Кэтрин, облаченная в желтый купальник; она лежала, растянувшись в шезлонге. Глаза ее были прикрыты, а лицо повернуто к солнцу. Рядом с ней сидела миссис Вадарчи, одетая в платье цвета кофе и большую шляпу с широкими полями. Лицо ее хранило такое выражение, словно она только что вернулась с приема в Букингемском дворце.

Она что-то вязала на деревянных спицах, таких огромных, что с их помощью вполне можно было бы изготовить и потник для лошади.

Наши чемоданы взяла девушка, одетая в короткое черное форменное платье, соблазнительно обтягивающее грудь, и направилась с ними вверх по лестнице, прошла ряд аркад, а затем через узкую дверь вошла в маленький вестибюль отеля.

Следуя за нею, я обернулся и увидел Кэтрин. Глаза ее были открыты, и она смотрела на меня. Секунду мы смотрели друг на друга, а затем она зевнула — думаю, для успокоения миссис Вадарчи, — и снова откинулась в шезлонге.

Нам предоставили номера, расположенные на первом этаже вдоль фасада. Это были длинные, сводчатые комнаты с высокими окнами, из которых видны мол и ближний берег озера, до которого было около двухсот ярдов.

С внутренней стороны двери висела табличка с текстом, написанным на трех языках. Он гласил, что вода в отель поступает из островных родников и что электричество вырабатывается местным генератором. Далее были указаны часы, когда вода и электричество отключались. Рядом с кроватью стояли переносные светильники, на случай, если кому-то вздумается выйти среди ночи.

Я начал распаковывать чемодан, но через несколько минут мое занятие прервал стук в дверь. Я крикнул:

— Войдите! — и дверь открылась.

Это была Кэтрин. Вокруг купальника у нее было обмотано полотенце. Она скользнула в мои объятия точно дельфин, всплывший на поверхность моря. Я повалился спиной на кровать, обнимая и целуя ее, и какое-то время мы не произносили ни слова. Я не сразу осознал, что сквозь шелковую рубашку мое плечо колет щетка для волос.

Наконец Кэтрин села, держа мою руку, покачала головой и сказала:

— У меня всего несколько минут. Она следит за мной, как ястреб.

Тыльной стороной ладони я мягко потер ее загорелую кожу на животе и спросил:

— Почему бы нам просто не отравить ее?

Она хихикнула и пробежалась пальцами по моим волосам, и они тут же затрещали от электрического разряда.

— Милый.

Она поцеловала меня, но слишком уж быстро.

— Мне нужно поговорить с тобой. И чтобы нам никто не мешал. Разговор не на пять минут, а на полчаса. Что, если в твоей комнате? Сегодня ночью?

— Нет! — Кэтрин наклонилась и провела своими губами по моим. Я почувствовал, что мои кости стали мягкими, словно замазка. Она оторвала губы. — Ее комната смежная с моей, и она может услышать.

— Тогда приходи сюда.

Кэтрин покачала головой:

— Когда здесь гасят свет, становится темно, как в могиле. Ты хочешь, чтобы я отправилась со свечкой и вломилась в чужую комнату?

— Но где же тогда?

Она на минуту задумалась. Ее тонкие, нахмуренные брови были просто прелестны.

— После ленча мадам часа два спит. Возьми лодку и встречай меня завтра на тот стороне острова.

Кэтрин встала и обмоталась полотенцем, потом улыбнулась и направилась к выходу, но у двери остановилась и спросила:

— А эта мадемуазель Латур-Мезмин, что приехала с тобой, очень миленькая, верно? Но я рассержусь, если ты будешь спать с ней.

— Она мадам, — поправил я. — А может, это мне стоит сердиться, что не сплю с ней? Как ты узнала ее имя?

Не могу сказать точно, замялась Кэтрин или нет. Вечная проблема. С ней никогда нельзя быть уверенным. Она только сказала:

— Прежде чем войти сюда, я заглянула в регистрационный журнал.

Она выглянула в коридор, осмотрелась, а затем исчезла.

В тот вечер после ужина мы с Веритэ сидели за одним из столиков, стоящих на моле, и пили кофе с ликером. Обстановка была умиротворяющей. Конечно, было бы намного приятней очутиться здесь просто во время отпуска, когда не надо без конца думать над тем, что происходит вокруг, кто кого дурачит и зачем. Большое озеро покоилось среди возвышающихся над ним холмов, с приходом сумерек оно приобрело глубокую синюю окраску и выделялось на фоне более бледного вечернего неба. Теплый воздух был наполнен смолистым запахом сосен и земляничных деревьев. В отеле зажгли цветные фонари, осветив арки колоннад, расположенных перед столовыми. Рыбы в озере выпрыгивали на поверхность и били хвостами о тихие воды. Вокруг жужжали москиты, время от времени они совершали на нас свои злостные набеги, а где-то на берегу в печальном разочаровании ухала сова. Нас окружали привычная толпа "немцев, две-три группки англичан и несколько югославов. Откуда-то с дальнего конца мола до меня доносился голос мадам Вадарчи, низкий и гудящий, как у выпи. Милая старушка, подумал я, вяжет попону для своей любимой лошадки, а с собой возит кожаный хлыст, чтобы содрать с нее шкуру, как только та начнет взбрыкивать.

Я вытянул руку и поднес зажигалку к сигарете Веритэ. Мягкий отблеск огня оттенял прелестные черты ее лица, а в глазах отражались огни отеля. Если бы кто-то продумал все с самого начала или оценил бы ситуацию с логической точки зрения, мне кажется, влюбиться в женщину типа Веритэ было бы лучше, чем в такую, как Кэтрин. Впервые я честно признался себе в том, что Кэтрин, не важно почему, имела больше шансов превратиться в настоящего бродягу. Она была способна использовать кого угодно, лишь бы отправиться туда, куда ей хочется. Я понял это совершенно ясно. Но для меня это не имело никакого значения. Вы все равно пойдете туда, куда поведет вас инстинкт.

— Я видела, — сказала Веритэ, — что, как только мы приехали, она заходила к вам в комнату.

— Да. Она очень боится, что я перестану общаться с ней.

Я много бы дал за то, чтобы узнать почему.

— Вы что же, влюблены в нее?

— Не знаю. Завтра днем у нас должно состояться собрание акционеров. Независимо от того, как пройдет голосование, я за рабочих. Ну а вы что о ней думаете?

— Ничего, если не считать одного момента.

— Что-то необычное?

— Нет, наоборот, очень обычное — такое, что одна женщина всегда заметит в другой.

— Что же это?

— Она, похоже, любит лишь себя. Вот и все.

— А хотите услышать кое-что по-настоящему глубокое? Мягкие люди как влюбляются? Им бросают вызов. Он не верит, я имею в виду отдельно взятого человека, значит, он не верит, что у него нет чего-то такого: магии поцелуя, которая способна растопить заледеневшее сердце. В книгах любой нации вы найдете множество разглагольствований на эту тему. И давайте не будем подходить к этому вопросу односторонне. Существуют и мужчины, похожие на нее, и женщины, которые думают, что только они одни имеют магическую силу, способную изменить их.

Веритэ не торопясь встала, вышла из-за стола и направилась не в сторону отеля, а к узкой дорожке, которая бежала вокруг острова среди кипарисов, а затем упиралась в кромку воды.

Я тоже встал и пошел следом за ней, ругая себя за то, что, пустившись в разглагольствования, совсем забыл о ее прошлом и высказал, хотя и беззлобно и ненамеренно, все, что о ней думал.

Когда я почти догнал Веритэ, она обернулась и подождала меня.

— Простите, — сказал я. — Я не подумал.

Она кивнула:

— Знаю.

Неожиданно она легонько схватила меня за локоть, и мы пошли по тропе.

Наша прогулка длилась всего десять минут, а затем мы снова оказались на высокой лоджии, которая располагалась над главной лестницей, ведущей к отелю с мола. К нему только что подошла моторная лодка. Она вернулась с другого берега озера и привезла новых туристов. Фонарей отеля хватило на то, чтобы увидеть, как лодка подошла к молу. На, берег ловко вспрыгнул человек; затем он повернулся и помог сойти женщине. Я заметил блеск серебряного набалдашника, а затем эти двое стали подниматься по каменным ступеням, а следом за ними шел лодочник с чемоданами.

— Это герр Вальтер Шпигель и его жена, — сказал я Веритэ. — Заприте на ночь дверь и придвиньте к ней стул.

* * *

Ночь прошла спокойно. По крайней мере для Веритэ. Я заглянул к ней прежде, чем отправиться завтракать. Она завтракала в своей комнате. В ответ на ее вопрос о Шпигеле я сказал, что этот человек известен мне по моей прошлой политической работе, которой я занимался в Лондоне, и что я сомневаюсь, что он приехал на Млет только затем, чтобы поправить здоровье.

Веритэ могла сообщить об этом Малакоду в своих отчетах. В отеле не было телефона. Но я не сказал ей о своей уверенности в том, что герр Шпигель — вовсе не немец.

Завтракал я на моле, залитом солнечным светом. В одном из шезлонгов я нашел какой-то журнал и отправился в небольшой садик, расположенный позади отеля на склоне, где уселся под оливой, чтобы вот так, ни о чем не думая, провести утро.

Минут через двадцать ко мне присоединился герр Вальтер Шпигель. Мы сидели на каменной скамье футов шести в длину, с такой же каменной спинкой, украшенной резьбой. Несомненно, старые монахи после отдыха в саду, или занятий винокурением, или долгой работы в часовне приходили сюда, садились на скамью и предавались созерцанию и размышлениям. Я сидел на одном краю скамьи, а Шпигель уселся на другом. Я инстинктивно почувствовал, что он меня вычислил.

Их научные отделы не совершают ошибок. Я испытывал чувство беспокойства. Над моей головой, очевидно, висел какой-то явный знак, что-то вроде подвижного нимба. Иногда мне казалось, что это единственное, чем я полезен таким, как Сатклифф и Мэнстон. Другие мои качества отнюдь не обладают столь притягательной силой.

Он положил ротанговую трость с серебряным набалдашником между нами, деланно вздохнул, а затем зажег длинную черную сигару, которая источала такой запах, словно сотни акров добротной степи оказались охваченными пламенем. Я закурил сигарету.

— Бедный Говард Джонсон сломал руку, — спокойно произнес он.

— Какой неуклюжий.

Шпигель засмеялся. У него было необычное лицо: серое, все в крапинках, точно пемза. На нем был шелковый коричневый костюм и панама, сидевшая на голове очень аккуратно. Он выглядел как обычный берлинский адвокат на отдыхе. Может быть, он и жалел, что это не так.

— Могу я надеятся на честный разговор, мистер Карвер?

— Да, но лишь в том случае, если вы тоже будете говорить прямо и откровенно.

Он кивнул, а затем сказал:

— О, я забыл. Все эти глупости. Я должен был сказать: «мамаша Джамбо». Правильное предисловие, да? Вы уж простите меня.

Я так давно занимаюсь этими делами, что вечно что-то забываю или нахожу все эти формальности излишне утомительными.

— Вам нужно следить за своей речью. Говорите проще.

Он выдохнул дым прямо на рой мошек, и они тут же исчезли.

— Между Москвой и Лондоном, — начал он, — было решено, что эта операция будет осуществляться совместно. Естественно, решение было принято на очень высоком уровне. Где еще могут приниматься такие решения? Ну вот, я говорю честно. Подобное следование разными курсами к общей цели приводит лишь к путанице и, увы, к недоверию. Но я очень счастлив. Почему? Если честно, то потому, что я стар и мне приятно, что молодой, активный человек занимается такой... Как бы это сказать?

— Идиотской работой вполне подходит. Попробуйте.

— Да, идиотской работой. Но не подумайте, что я говорю с пренебрежением. Кроме того, поскольку мне известно, что вы работаете не на какую-то организацию, а частным образом и используете свои особенные способности, естественно, вас волнует аспект вознаграждения.

— Вы говорите о деньгах?

Возможно, он действительно слишком стар для такой деятельности, раз так разглагольствует. А может, просто поглупел от напряжения. Я уже встречал таких. А может, он обогнал меня на милю и собирается сделать вид, будто растянул сухожилие.

Бог его знает. Временами я по-настоящему тосковал по дому и по своей куда более обыденной работе.

— Деньги, ах да Как я говорил, было принято решение о совместной деятельности, и поэтому можно не кривить душой.

Что касается прошлого, то вы уж извините Говарда Джонсона за его неуклюжую стратегию.

— Я прощу ему все, что угодно, за деньги.

— Великолепно!

Шпигель вынул конверт и деликатно положил его рядом с ротанговой тростью.

Я не бросился к конверту. Я мог бы ответить деликатностью на деликатность, но пошла явная ложь. «Мамаша Джамбо». Он почувствует себя круглым дураком, когда его шифровальщики доложат ему о пароле «инспектор». Я решил пока не трогать конверт и сказал.

— А мои инструкции?

— Они остаются совершенно теми же. Мы по-прежнему хотим знать, где сейчас миссис Вадарчи, а вы, vive l'amour[9], связаны с ней самым непосредственным образом. Просто не отставайте от них, вот и все, что требуется. Разумеется, когда я поднимусь с этой скамьи, мы будем вести себя так, будто мы не знакомы. С той лишь разницей, что теперь мы работаем вместе. Я к вашим услугам, а вы — к моим. Будет прекрасно, если этот уникальный пример совместного сотрудничества будет первым из многих и станет развивать и укреплять чувство интернационализма — Постараюсь способствовать этому, — сказал я, взял конверт и открыл его.

Там лежала сотня новеньких, хрустящих пятидолларовых банкнотов. Я тщательно пересчитал их, а он наблюдал за мной до тех пор, пока я не поднял голову и не посмотрел прямо в его холодные агатовые глаза.

— Это ежемесячный гонорар.

— Очень мудро.

Я положил деньги в карман. Теперь, когда мы стали приятелями, я решил испробовать на нем один старый приемчик.

— Если бы там, наверху, доверяли нам чуть больше, они бы имели лучшие результаты. Я уже устал работать в темноте.

Шпигель кивнул:

— Мы находимся на слишком низкой ступени пирамиды, чтобы они доверяли нам. Каким бы делом я ни занимался, я никогда не знал всей правды, мне давали крошечное количество информации, скажем, процентов пять. Мы как ломовые лошади — тащим вперед повозку, но на глазах у нас шоры, и мы видим лишь одну дорогу.

— Вы чертовски правы, — сказал я пылко, поняв, что он расположился ко мне еще больше, — мы были парой шестерок, ворчащих на своих боссов. В самом деле, — продолжил я как бы между прочим, — если бы не книга, которую я взял в машине у Говарда Джонсона, я бродил бы в еще больших потемках. «Пятно позора», автор — профессор Вадарчи.

— О! — Шпигель усмехнулся. — Необходимое чтиво. Хозяева жизни щелкают символическим хлыстом. Но давайте не забывать, что за этим безумством часто стоит...

Он оборвал себя на полуслове, взглянул на меня и улыбнулся. Мы оба поняли, что он замолчал вовремя. Больше из него мне ничего не выжать. Но из всего сказанного им в моем мозгу звенели лишь слова «символический хлыст».

Я взял его ротанговую трость, повернул набалдашник и потянул за него. В руке у меня оказалось тонкое, сверкающее лезвие — оно высунулось с легким шипением, подобный звук можно услышать, проведя пальцем по шелковому чулку.

— Прелестно, — заметил я.

— Это из Толедо. Я купил ее в Испании в тридцать девятом, когда был там командиром танковой бригады. Хорошие были времена.

— Я был тогда еще слишком мал, — сказал я.

— Естественно.

Я сунул рапиру обратно, и ее шелковый вздох вызвал у меня некоторую дрожь.

Шпигель встал, взял трость, поправил панаму и произнес:

— Я приду сюда вечером, чтобы искупаться, — улыбнулся он мне по-отечески и добавил:

— Мы следим. Вы и я. И мы сотрудничаем. Это хорошее соглашение.

— Просто чудесное.

Это и в самом деле было неплохо — за пятьсот долларов в месяц.

* * *

После ленча я взял маленькое каноэ — одну из лодок, которые отель предлагал гостям. У него было два сиденья и одно двухлопастное весло. Обогнул на нем остров и причалил к берегу, прямо за старым могильным памятником — высоким белым склепом, частично врытым в склон. Монахи устанавливали их вертикально, отдельно друг от друга, наверное, по тем же причинам, по каким в Нью-Йорке строятся небоскребы. Каноэ Давало небольшую течь: щели в нем явно не были законопачены, и я шлепал по воде босыми ногами и курил, пока не появилась Кэтрин, одетая в зеленое полосатое платье, которое застегивалось спереди на пуговицах. Руки и ноги — обнажены.

Солнце ослепительно сверкало в ее светлых волосах. Она села в лодку, и я отчалил, держа курс на запад, в сторону дальнего берега озера, к тому месту, где узкий проток вливался в морской эстуарий. Мы держались берега, и поэтому с острова нас нельзя было заметить. Вокруг острова у самого берега шла дорожка, но никто как будто не спешил воспользоваться ею.

Стручки дрока трещали, цикады звенели, солнце сверкало, а воздух был полон запахами сосны, ракитника, земляничных деревьев и чабреца. Высоко над головой лениво парила пара канюков, а где-то вдали, несомненно, предавались сиесте мангусты. Это был самый подходящий день для того, чтобы покатать девушку на лодке. Становилось все жарче, и Кэтрин расстегнула платье, а затем и вовсе сняла его. Она была в зеленом купальнике.

Я увидел небольшой пляжик, над которым нависали ветви сосен и тамарисков, и пристал к нему. Мы прошли по песку и плюхнулись в тени скал. Я зажег одну сигарету ей, а вторую — для себя и строго сказал себе, что сначала — дело и только потом — удовольствие. Кэтрин, должно быть, думала так же. Она подтянула ноги, уперла подбородок в колено и серьезно посмотрела на меня сквозь свисающие пряди распущенных волос.

Казалось, что каждая линия ее тела говорила о том, что любое дело пустая трата времени, но я не уступил.

— Ты когда-нибудь слышала о человеке по имени Малакод?

— Нет.

Я воспротивился искушению попытаться решить, лжет она или нет. Это было бы слишком сложно. Я просто задавал вопросы и получал ответы. А правильные выберу потом.

— Стебелсон работает на него. А теперь и я.

— А чем ты занимаешься?

— Слежу за тобой. Или, если быть более точным, за миссис Вадарчи.

— Зачем?

Мне не понравилось, что она так ловко начала задавать вопросы, но это было не важно.

— Не знаю. Мне лишь приказали следить за миссис Вадарчи и сообщать Малакоду о ее передвижениях. Ты не знаешь, где конечная цель ее путешествия?

— Нет.

— Она интересует массу других людей.

— Людей из правительства?

Я улыбнулся:

— Неплохо сказано. Но с чего ты взяла?

— Кто-то обыскал наши комнаты в Париже. Ничего не пропало, значит, это был необычный вор, верно?

— Правильно мыслишь. А теперь давай вернемся к тебе и миссис Вадарчи. Она познакомилась с тобой в магазине, ты ей понравилась, и она предложила тебе работу: стать ее компаньонкой и секретарем, так?

— Да.

— А прежде ты никогда с ней не встречалась?

— Нет.

— Но хорошая секретарша обязательно сообщила бы хозяйке, что за ней следят. Почему ты этого не делаешь? Точнее, почему ты всячески стараешься сделать так, чтобы помочь мне следить за тобой?

Она глубоко затянулась и тоненькой струйкой выпустила дым, так что он, словно вуалью, окутал ей лицо, затем зарыла в песок палец ноги.

— Почему? По двум причинам. Во-первых, личная. Ты мне очень нравишься. Мне нравятся твои глаза и твой взгляд. Мне нравится все, что ты делаешь. Мне нравится, когда ты ласкаешь и целуешь меня. Мне все в тебе нравится. Поэтому здорово, когда ты рядом со мной. — Она протянула руку и легко коснулась моей голой ноги. В этот момент наш серьезный разговор дал трещину.

— Ну, это личная причина, — сказал я. — А вторая?

— Она, возможно, тоже личная. Вот ты смотришь на меня, и что ты видишь? Красивое тело, достаточно красивое, чтобы хотеть затащить его в постель? Это все, что нужно мужчинам.

Ну а я хочу большего. Поэтому я, бедная девушка, работаю на себя, чтобы иметь все это. И миссис Вадарчи может посоветовать, что нужно для этого делать.

— Она тебе так и сказала?

— Примерно. Она много болтает, но иногда проскакивают довольно важные вещи.

— Какие же?

— Они тебе не понравятся.

— А все-таки?

— Она, как бы это сказать, — Кэтрин потерла кончиком пальца бровь, — видит будущее, она — das Medium[10]. Она рассказывала обо мне.

— Что?

— Что я особая, что у меня особая судьба. Скоро моя жизнь изменится. Все, что есть сейчас во мне, мое красивое, мое хорошее тело, это все внутри меня, оно дает мне понять, что жизнь хороша, а скоро у меня будет жизнь внешняя, которая будет гармонировать с внутренней жизнью. Деньги, большой дом и меня будет знать каждый, как все знают о Брунгильде или Елене из Трои.

— И ты этому веришь?

— А что тут плохого? Мне бы это понравилось. Еще она сказала, что я выйду замуж.

— Не нужно быть предсказателем судьбы, чтобы понять это.

— Но этот человек особенный. Более чем особенный. Какой-то выдающийся человек, кому я нравлюсь.

— А имени она не сказала?

— Нет. Она сказала только, что он высокий, светловолосый, сильный и вообще как Бог.

— И ты веришь этой ерунде?

— Ерунде?

— Бессмыслице. Ты веришь в это?

Кэтрин улыбнулась:

— Не знаю. Но думать об этом приятно. Ты ревнуешь меня к этому человеку?

— Естественно.

— Не надо. Я всегда буду любить тебя.

— Ну хорошо. Но давай вернемся к нашему делу. Очень многих интересует миссис Вадарчи и то, куда она едет. Но мы-то с тобой смотрим трезво на все это? Правильно?

— Правильно.

— Как и ты, я — бедный парень, у которого нет ничего, кроме красивого тела, жажды жизни и желания поймать свою синюю птицу.

— И?

— Если я вижу, что могу чего-то добиться помимо этой работы, я не упускаю случая. Например, тебя. В конце концов, все это дело с Еленой из Трои может не выгореть. Но если мы поможем друг другу, то получим хорошую прибыль. А когда все это кончится, мы найдем какое-нибудь приятное местечко, где и потратим наши денежки.

— С чего ты взял, что здесь может быть какая-то прибыль?

— Повторяю, слишком уж многих интересует миссис Вадарчи. Что-то затевается, и где-то должна обнаружиться какая-то информация, которая очень дорого стоит. Итак, будем связываться с этим или нет?

Она неторопливо выпрямила руки и ноги и легла на спину, глядя на небо. Маленькие кристаллы кварца и полевого шпата вырисовывали вокруг ее тела легкую линию. Я сидел очарованный, удивляясь тому, как, черт возьми, можно говорить о деньгах в таком месте и в такое время, но здравый смысл холодно прошипел мне, что всегда наступает такой момент, когда ты вылезаешь из теплой кровати, вздрагиваешь, чувствуя, как твои ноги касаются холодного линолеума, а в кармане нет ни одного шиллинга, чтобы заплатить за газ.

— А как все это будет?

— Ты же видишь, что я не теряю из виду миссис Вадарчи.

И ты с ней круглосуточно. Момент наступит. Идет?

Кэтрин повернула ко мне голову, и я увидел, что ее глаза покрылись темно-фиолетовой дымкой.

— Идет? Что-нибудь да получится.

Она перевернулась на бок в мою сторону, похлопала рукой по спине, чтобы стряхнуть с лопаток песок, а затем придвинулась ко мне. Она подняла руки, и купальник соскользнул с ее груди.

Ее губы были рядом с моими, открытые и страстные, мои руки обнимали ее, и меня нисколько не волновало, что все, что она сказала, могло оказаться чистейшей ложью. Я знал лишь то, что хочу ее, и не важно, кто она, не важно, что ждало нас впереди. Я любил ее, и если слово «любовь» не подходило к этому, значит, верного слова вообще не существовало. Я прижимал к себе Кэтрин, чувствуя, что такая же жажда поднимается и в ней и что огонь, который горел под моими руками, когда я ласкал ее, сжигал и ее, когда она ласкала меня.

И вдруг где-то совсем рядом заорало радио, с треском разбив нашу идиллию на тысячи осколков.

Я выкину этого парня из головы

И пошлю его

Я перевернулся и сел. Всего в нескольких ярдах от нас по пляжу вышагивала не кто иная, как фрау Вальтер Шпигель. На ней была красная купальная шапочка, нейлоновый купальник цвета леопардовой шкуры, а ее руки и ноги казались вылепленными из теста. Она аккуратно поставила приемник на самый край берега и вошла в воду. А затем, отойдя на несколько ярдов, повернулась в нашу сторону, слегка присев, и плеснула воды себе на плечи. Потом она ухнула и пару раз дружески помахала нам рукой. Если бы у меня было ружье, я бы охотно застрелил ее и оставил на съедение жукам.

Глава 9

Зигфрид упражняется

Время истекло. Фрау Шпигель с плеском барахталась на мелководье. Держа Кэтрин за руку, я выкурил четыре сигареты. Транзистор орал старые затасканные песенки и такую же старую затасканную музыку, и все волшебство растворилось в кристально-чистом воздухе. Где-то в отеле «Мелита» начала ворочаться в постели миссис Вадарчи, пробуждаясь от своей сиесты с пересохшими со сна губами и набухшими веками.

Кэтрин пора было возвращаться.

Мы сели в каноэ, и я с трудом удержался от искушения скинуть транзистор в воду, а затем, когда мы прошли мимо фрау Шпигель, от того, чтобы треснуть ее веслом по голове. Кэтрин осипшим голосом сказала:

— Не думай об этом, милый. У нас все с тобой будет в другой раз.

Я навалился на весла, выплескивая бессильную ярость.

Когда мы подошли к острову, Кэтрин повернулась и поцеловала меня, отчего лодка резко качнулась, вылезла из нее и произнесла:

— Ну что, мы возьмемся за это дело? И всегда будем честны друг с другом?

Я кивнул.

— И значит, все важно? Любая мелочь?

— Да.

Она сунула руку в карман платья, вынула оттуда клочок бумаги и подала мне.

— Что это? — Я стал разворачивать его.

— Я списала текст телеграммы, которую получила миссис Вадарчи, пока мы были в Дубровнике. Может, это пригодится. — И Кэтрин пошла по тропинке, которая вела к отелю.

Я смотрел на ее длинные загорелые ноги, мелькающие на фоне склона, и мелькающее пятно платья, пока она не скрылась из виду. Затем взглянул на текст телеграммы.

«Люка Помина. Встретимся, как договорились. Комира».

Внизу рукой Кэтрин было приписано:

«Послано в Германию из Афин».

Я зажег спичку, сжег записку, а пепел выкинул за борт. На лодке обошел вокруг острова и пристал к берегу возле навеса, под которым располагался электрогенератор. Названия «Помина» и «Комира» не говорили мне ни о чем, но вот «Люка» показалось мне знакомым.

За столиком администрации сидела пожилая женщина — она выписывала счета. Я остановился и купил пару открыток с фотографиями, а затем спросил, нет ли у них плана острова. Она долго рылась в шкафу и наконец извлекла оттуда туристскую карту, которая выглядела так, словно кто-то заворачивал в нее сандвичи. Я взял карту с собой в комнату и плюхнулся с ней на кровать.

Млет представлял собой длинный узкий остров, простирающийся примерно с юго-запада к северо-западу. На нем располагалось всего несколько деревень, а большая часть острова была обозначена как «национальный парк». В берег северо-западной оконечности вдавался большой морской рукав, узким перешейком соединяющийся с Большим озером, тем самым озером с отровком, на котором располагался отель. На западе оно соединялось с другим, меньшим озером — Малым озером.

Это озеро отделялось от моря лишь узкой полоской суши. На карте, рядом с маленькой бухтой, огороженной несколькими островками, не примыкающими к берегу, стояло слово «Помина». Полач — место, куда нас привез пароход, располагалось на северном берегу острова, а перед ним было написано слово «Люка». Очевидно, подумал я, Люка — это название гавани или порта. У Федора об этом ничего не было.

В какой-то определенный день здесь, в порту Помина, или вне его должно было что-то произойти. Что касается «Комиры», карта на этот счет не давала разгадки.

В дверь постучали. Я сунул карту под подушку и сказал:

— Войдите.

Это был герр Вальтер Шпигель. Он уселся на стул, положил свою ротанговую трость на колени, отер лицо шелковым платком, а затем воззрился на меня с сияющей улыбкой:

— Приятно провели день?

— Не особенно.

— Научились чему-нибудь?

— Да, самоконтролю.

Он улыбнулся, демонстрируя полное понимание, а я, поскольку он думал, что использует меня, решил использовать его, чтобы выжать из него хоть немножко информации.

— Я не верю этой девушке, Кэтрин Саксманн. Кэтрин знает, что я слежу за мадам Вадарчи, но она словно подыгрывает мне и ничего не говорит своей старухе. Я не могу вычислить почему, и она мне ничего не сообщила. Я думал, что хорошо умею разглядеть в людях второе дно, но здесь я ошибся.

Шпигель кивнул, поджал губы, нахмурился и задумался. Наконец важно произнес:

— Я много думал о ней. Это преданная девушка. Кэтрин предана себе. С таким лицом, фигурой, умом какой еще она может быть? Все остальное было бы ненужным. Кэтрин решила, что выбирать будет только она сама. Но это не все. Теперь она наблюдает, что будет происходить, и ждет, что можно извлечь из этого. Она держится за вас потому, что вы, возможно, где-нибудь и когда-нибудь пригодитесь ей. Но, конечно, такая девушка не станет действовать в одиночку. За ней стоит какой-то мужчина. Простая психология. Женщина, независимо от того, насколько она красива, умна и решительна, всегда должна иметь у себя за спиной мужчину. Таков закон природы.

— Может быть.

Шпигель был изворотлив и хитер. Он отрабатывал свой заработок, пожалуй, получше, чем Говард Джонсон. К тому же старая школа, никаких эмоций, никакого героизма, просто работа, и для него не было ничего лучшего, чем провести вечер за книгой, а затем лечь спать.

— Мы с вами мало что знаем, — сказал я, — и нам остается лишь держать нос по ветру и идти по следу. Но думаю, что Кэтрин знает многое. А может быть, и все.

— Не исключено.

— Как по-вашему, кто же этот человек?

Он лукаво, с пониманием улыбнулся:

— Думаю, вам это известно так же хорошо, как и мне. Не стоит играть в прятки.

— У меня создалось впечатление, что он не принадлежит к тому же типу, что и она.

Я подумал о герре Стебелсоне и понадеялся, что речь шла о нем. Стебелсон, как мне казалось, был единственным кандидатом.

— А что это за тип? Есть мужчины, и есть женщины, и комбинаций может быть множество. Вы не увидите его досье, поскольку вы, скажем так, franc-tireur[11]. Что касается меня, то я имел возможность заглянуть в него, правда, только краем глаза, но даже этой информации было достаточно.

Шпигель поднялся, и я понял, что он был не прочь пойти дальше, поговорить на профессиональные темы, скинуть с себя груз прошлого опыта и переложить его на плечи человека помоложе, который еще новичок в этой игре и не настолько увяз в ней, как он. Сидя в ногах у мастера, ученик всегда найдет чему поучиться, пока учитель будет разглагольствовать. Но Шпигель слишком хорошо сознавал, чем чреват уход в воспоминания.

Уже у двери он спросил:

— Так она не сказала вам ничего?

— Только что они уезжают.

Это его как будто не удивило.

— Когда?

— Она не знает.

— А как?

— Кэтрин думает, что морем.

— Откуда?

— На полпути к северной оконечности острова есть деревня, или городок. Он называется Бабино Поле. Язык сломаешь, произнося местные названия, правда?

Шпигель улыбнулся:

— Я не сломаю. Языковое родство, не забывайте об этом. Но почему она так решила?

— Потому что мадам В, говорила о том, что они через день уедут.

— Может быть, мне стоит послать туда фрау Шпигель?

— Скажите ей, чтобы она захватила свой транзистор.

Добродушно-грубоватое лицо старого адвоката сморщилось от некоего подобия улыбки. Затем уверенной походкой, которую вы редко встретите в наши дни, он вышел из комнаты. Я не мог понять, удалось мне его надуть или нет. Но попробовать, по-моему, стоило.

Вода и электричество не были отключены, поэтому я побрился и принял душ, а затем оделся и спустился на террасу, чтобы ухватить последние лучи солнца, прежде чем оно окончательно скроется за холмами, и выпить с Веритэ.

— Как провели день?

— Почему вы спросили об этом? Так себе.

— У вас есть что-нибудь, о чем я могла бы написать герру Стебелсону?

— Стебелсону?

— Естественно, ведь все мои отчеты Малакоду проходят через него.

— Ну, естественно. — Это было интересно. — Нет, — ответил я, — пока ничего.

В тот вечер я закончил чтение «Пятна позора». У книги было довольно несложное содержание, но оно имело глубокий смысл и сопровождалось большим количеством исторических справок.

Вообще, в книге речь шла о том, что общепринятые концепции характерных особенностей наций, профессор Вадарчи предпочитал называть их неврозами, были вполне обоснованы. Но обоснованность эта исходила не из того, что именно нации думали о себе, а из того, что воспринималось другими нациями в качестве истинного национального невроза или мифа. Например, англичане в массе своей являются упрямыми лицемерами, неспособными рационально спланировать жизнь нации и ее защиту, и в то же время оказываются умелыми импровизаторами в те моменты, когда нации грозит кризис. В целом же их стали считать легковозбудимыми, нелогично действующими людьми, которые во что бы то ни стало стремятся сохранить свою репутацию и озабочены этим еще сильнее, чем, например, японцы.

Это последнее умозаключение и побудило одного из журналистов «Тайме» высказаться о книге с напыщенным возмущением. Естественно, это было связано с тем фактом, что герр Малакод назначил профессора Вадарчи директором научного фонда, который он учредил для исследования национальных неврозов, с отдельной ссылкой на их влияние на международные политические события. (В действительности через две недели профессор Вадарчи, как говорили, по естественным причинам, оставил этот пост.) Другие нации в такой же степени не лишены недостатков, и, кстати говоря, автор говорит о них как о «мировом сообществе преступников, среди которых то и дело встречаются лица с психическими отклонениями». Кроме того, Вадарчи был строг а к средствам массовой информации. Он доказывал, что радио, телевидение и информационные агентства связаны с дьяволом, поскольку, сократив расстояния и войдя в дом каждого, они преуменьшили важность всего мира и сделали людей равнодушными друг к другу. Каждый день за завтраком люди читают в газетах о войне, трагических происшествиях, убийствах, кражах, грабежах, изнасилованиях, поджогах, преступлениях на сексуальной почве, о моральном разложении людей и партий, все это, вскармливая ad nauseam[12] к миру, стремится загасить в людях естественное сочувствие к ближнему. Уровень развития цивилизации находится в зависимости от уровня развития средств массовой информации, и на протяжении всей истории самые высшие точки развития цивилизаций связаны с наиболее отталкивающими примерами нечеловеческого поведения в людях.

Цивилизованный, общительный человек всегда был жестоким, порочным и не считал жизнь чем-то святым. За партиями, политиками, причудливой униформой, за истоками социальных реформ и набирающего силу национализма стоял не кто иной, как дьявол.

В целом книга впечатляла и гарантировала повышение кровяного давления. А заканчивалась она тем, что автор поносил все виды международных объединений: Лигу наций, ООН, европейский союз, панамериканский, мировое сообщество, он называл их ненужными, убогими развлечениями, в то время как за спиной людей, которые им предаются, происходят убийства и вашей жизни все время что-то угрожает. По мнению профессора Вадарчи, единственная возможность разрешить эту проблему состоит в создании нормального человеческого общества, которое позволило бы людям стать тем, кем они стремятся стать — настоящими человеческими существами, и тогда мир заново обрел бы силу. Никаких национальных сообществ. Только одна нация, верховная, жестокая поначалу, подчиняющая себе другие нации, но в конце концов, именно она приведет их к Земле обетованной. Среди западных наций Вадарчи предложил двух кандидатов — итальянцев или немцев, больше склоняясь в сторону немцев. Что касается Востока, то достойных людей он нашел среди китайцев.

Профессор приводил множество доводов в пользу своего выбора, и полагаю, что очень многие читатели согласились бы с ним, хотя сами они, может быть, присмотрели бы и других кандидатов.

Это было неплохое чтение на ночь, но я никак не мог понять, при чем здесь, черт возьми, Кэтрин и мадам Вадарчи. Может, мадам Вадарчи воображала себя одним из правителей мира? Да, в своих руках она уже держала хлыст. Размышляя над этим, я незаметно уснул. И где-то в подсознании у меня неотвязно вертелась мысль, что я на самом деле уже все понял.

На рассвете меня разбудил стук в дверь. Я крикнул:

— Входите! — но никто не вошел.

Тогда я привстал на кровати и увидел, что под дверь просунули записку. Я встал, взял записку и прочитал ее, после чего прошел в сводчатый коридор и выглянул в высокое окошко. На краю мола стояла Кэтрин в желтом купальнике. Она нырнула, ловко и чисто, а затем, поднявшись на поверхность, поплыла мощным кролем. Она могла бы дать мне в стометровке фору в пятьдесят ярдов и все равно легко победить.

Я вернулся к себе в комнату, лег в постель и закурил.

В записке было вот что:

«Уезжаем после полудня на Помину. Возьми зубную щетку и пижаму. Люблю».

Я побрился, оделся и зашел в комнату к Веритэ. Она сидела на кровати и завтракала.

— Думаю, Кэтрин и миссис Вадарчи сегодня уедут. Я узнал, что лодка отвезет их вот сюда. — Присев на край кровати, я показал ей Помину на карте.

— И что вы собираетесь делать?

Я взял из ее вазочки кусок сахару и принялся задумчиво сосать его. Сидящая в постели Веритэ выглядела весьма привлекательно. Темные волосы собраны на затылке в узел, а небольшая пижамная курточка была скромно застегнута до самого ворота.

— Конечно, я не поплыву за ними. Единственное, что мне остается, это постараться узнать название яхты, если, конечно, это будет яхта. Ну а затем ее можно будет выследить. Но чтобы все это устроить, нам придется вернуться в Дубровник. А это означает потерю времени. И вполне возможно, что Кэтрин не сможет тут ничем помочь. Думаю, будет лучше, если вы договоритесь с администрацией, чтобы мы смогли уехать в Дубровник сегодня вечером.

— Вы хотите, чтобы я сопровождала вас на Помину?

— Нет. После ленча я отправлюсь туда один. Мы же не хотим специально обращать на себя внимание.

— Из-за герра Вальтера Шпигеля? — Веритэ проницательно взглянула на меня и слегка улыбнулась.

Я кивнул. А она не глупа. Во всяком случае, для секретарши.

— Его интересует Кэтрин. Он пытается сделать меня своим партнером. Не скажу, чтобы он внес хоть какую-нибудь ясность в это дело. Но я умудрился продать ему идею, будто миссис В. отправляется в Бабино Поле, а оно — совсем в другом направлении. Он собирается послать туда свою фрау. Наверное, на спине у мула. Там, кажется, нет никаких дорог, но компанию ей составит транзисторный приемник. Мне только очень хотелось быть уверенным в том, что после ленча Шпигель устроит себе сиесту. Идет?

Она кивнула и отвела мою руку в сторону, когда я потянулся к вазочке с сахаром.

— Сахар вреден для зубов.

Я рассмеялся:

— Они большие и крепкие. У меня есть сильное желание укусить ими кого-нибудь.

Она хихикнула, и я словно услышал, как тихо лопаются мыльные пузыри, сверкающие на солнце.

— Не думайте обо мне плохо. Я страшен лишь в гневе. Я уже по горло сыт своей работой. И по горло сыт блужданием в темноте. Меня гложет любопытство.

Она рассмеялась и сказала:

— У меня есть брат, и вы ему понравились бы.

Я встал и подошел к двери:

— Чертовски нехорошо говорить это мужчине. Пусть он познает все прелести романтического преследования. И единственное, на что я согласен, это быть братом своей сестры.

— Кроме того, не должны ли вы, выражаясь служебным языком, дать мне какие-нибудь сведения относительно господина Шпигеля?

— А почему бы и нет? Работает на русских. Один. Старый и очень опытный агент. И он платит мне пятьсот долларов в месяц за то, чтобы я надувал герра Малакода. Деньги всегда пригодятся. И он ничего не просит от меня. Даже расписки. Ну как?

* * *

Это была приятная прогулка, хотя, может быть, приятнее было бы немного отдохнуть после ленча, прежде чем отправляться в путь. На лодке я пересек узкое водное пространство и оказался у ближнего берега озера. Вместе со мной была толпа школьных учительниц, которые собирались провести долгую экскурсию, коллекционируя образцы растений. Большинству из них было уже за сорок пять. Они вели себя со мной по-дружески, немного флиртуя, что, вероятно, помогало учительницам оправиться от не так давно пережитого шока. Судно, на котором они пересекали пролив Ла-Манш, врезалось в пристань Кале. Я сказал, что собираюсь понаблюдать за дикими мангустами и поэтому должен побыть в одиночестве. Учительницы, обутые в теннисные туфли, побрели вверх по дороге, оставляя за собой громкое эхо, звучащее в послеполуденном воздухе. А я стал подниматься прямо по склону холма и в какой-то момент почувствовал, что скучаю по Уилкинс, по вывескам в метро и Брайтонской пристани, которые казались мне такими далекими. Подобное осознание очевидных вещей всегда как-то успокаивает, но в то же время я чувствовал, как в желудке у меня что-то щекочет, беспокойно покалывает, и это не имело никакого отношения к копченому окороку, которым я объелся за ленчем.

Я перебрался через вершину холма, шагая по очень неровной, каменистой тропе, а затем спустился вниз, к дороге, идущей вдоль озера, и отель исчез из моего поля зрения. Я двигался в западном направлении, к дальнему берегу озера, и через полтора часа оказался на мостике, который был перекинут через узкий проток, соединяющий Большое и Малое озера.

Здесь я сошел с дороги и какое-то время двигался вдоль северного берега маленького озера, а затем поднялся на холм, поросший дубками и высокими соснами, за которым и находилась Помина.

Оказалось, что Помина — это не пристань и не деревня, вообще ничто. Просто неухоженная дорога, которая упиралась в каменистый пляж и исчезала среди валунов. Здесь стояло несколько сараев, крытых тростником и забитых горшками для варки омаров и рыболовными снастями, а также четыре рыбацких домика, выстроенные из камня. Стены их были разрушены, окна стояли без стекол, а деревянные рамы отсырели. Все в целом производило такое впечатление, что трудно было сказать, что происходило с этими домиками, то ли они находились в процессе постройки, то ли медленно разрушались. К деревянной пристани, которая всего на фут возвышалась над водой, была причалена небольшая моторка; на пристани спала рыжая собачонка, а по берегу в сопровождении шести кур-бентамок бродил петух. Возле низкой стены стояла женщина и выбивала ковровую дорожку. Увидев меня, она замерла. Вспомнив Фодора, я улыбнулся и сказал:

— Добор ден.

Женщина бросилась в дом, видно решив, что я маньяк.

Я поднялся обратно на холм и продирался среди деревьев и кустов вдоль склона, пока не выбрался на небольшую прогалину, прикрытую со стороны моря. Сел и вытащил из плетеной нейлоновой сумки, позаимствованной у Веритэ, полевой бинокль. Кроме бинокля, в сумке также лежали сигареты, фляжка с виски и пуловер — на тот случай, если станет слишком холодно для того, чтобы оставаться в одной рубашке и легких спортивных брюках. В пуловер я завернул свой пистолет.

Я обломал несколько веток с куста, закрывавшего обзор, и мне открылся вид маленькой бухты. Внизу располагалась Помина. Я хорошо видел женщину, которая вернулась на свой дворик и подвешивала теперь на стену связки помидоров для просушки. Я навел на нее бинокль. Она вдруг резко повернула голову и посмотрела вверх, на холм, как будто что-то подсказало ей, что этот чокнутый все еще где-то рядом. Над ее верхней губой была тонкая и довольная милая полоска черных усиков. Я отвел бинокль. Длинный мыс, расположенный по левую руку, скрывал южный берег бухты. Правее, с севера от бухты, было два острова. Их вершины поросли кустарником, сквозь который проглядывали белые известняковые валуны. В самой бухте, в паре сотен ярдов от Помины, на якоре стояла яхта. Я принялся внимательно осматривать красивые плавные обводы слегка выпуклой кормы. Прямо под релингом — черные буквы: «КОМИРА. БРИНДИЗИ».

На палубе пусто. Над кормой болтался итальянский флаг, который время от времени повисал безжизненной тряпкой, и из нескольких сливных отверстий прямо над ватерлинией текла вода, выкачиваемая помпой. Это было красивое судно: длинное, невысокое, с одной дымовой трубой и радарной установкой. Сколько времени я должен был бы работать на герра Шпигеля, чтобы скопить такое количество денег, которого бы хватило на покупку подобной яхты? С правого борта был спущен трап, перекинутый на маленькую моторную лодку.

Я закурил и стал наблюдать за дорожкой, ведущей к Помине. Целый час мы с солнцем провели в праздном ожидании.

Но вот наконец яхта пришла в движение. Двое мужчин вылезли на палубу и по трапу спустились в лодку. Она отошла от «Комиры» и направилась в сторону Помины. Там лодка причалила к деревянной пристани. Мужчины выбрались на берег. Один из них был похож на бывалого моряка. На нем были матросская куртка и брезентовые брюки. Окруженная гривой черных волос, белела лысая макушка. В руках он нес довольно неожиданные для моряка вещи: пару клюшек для гольфа и набитый чем-то полотняный мешок. Его спутник, высокий и молодой, был одет в черную шелковую рубашку, наполовину расстегнутую, под которой выпячивалась гора мускулов. Если бы его увидел Тарзан, он, наверное, почувствовал бы себя тараканом, выползающим из щели под ванной. На нем были черные брюки и черные сандалии. Светлые, коротко подстриженные волосы, лицо имело настолько правильные черты, что походило на лица манекенов, выставленных в витринах Остина Рида и Симпсона, с улыбкой, гарантировавшей ее обладателю полный успех. Реакции его были тоже безупречными. Как только он ступил на берег, пес встрепенулся и, недовольный вторжением, бросился к незваному пришельцу, собираясь вцепиться зубами в его ногу. Парень пнул его и скинул в воду, а затем продолжил путь, сохраняя на лице прежнее невозмутимое выражение.

Мужчины прошли вдоль берега, а затем начали подниматься по склону холма прямо ко мне. Я тут же загасил сигарету.

Они остановились на небольшой, заросшей травой прогалине — ярдах в пятнадцати от меня. Лежа на животе, я сунул голову в кусты, чтобы получше видеть их. Они говорили по-немецки, и я ничего не понимал в их разговоре, за исключением «ja, ja» и «nein, nein»[13].

«Матрос» вытряхнул на траву содержимое мешка. Там оказалось около трех дюжин шаров для гольфа. Светловолосый Зигфрид (как я про себя окрестил его) достал одну из клюшек — металлическую, номер пять или семь — и сделал ею несколько тренировочных взмахов. В нижней точке траектории клюшка со свистом разрезала воздух, точно ракета, покидающая землю. Затем он кивнул «матросу», и тот начал устанавливать шары.

Зигфрид ударил по мячу, и мое сердце облилось кровью, когда я представил себе, каково пришлось его подиуретановому покрытию и резиновым кишкам. Мяч полетел прямо и чисто, свистя от боли, и упал в тридцати ярдах от «Комиры», точно на одной линии с ее кормой. Вслед за ним Зигфрид отправил еще дюжину мячей, и то место, куда они упали, можно было бы спокойно накрыть большой скатертью. Я лежал, во все глаза глядя на эти броски, и жалел, что здесь нет Арнольда Палмера.

Увидев это, он бы, наверное, снова начал курить.

Поразвлекавшись с металлической клюшкой, Зигфрид перешел к деревянной, с широкой лопастью, и продолжил бомбардировать яхту, взбивая вокруг нее и за ней фонтанчики воды. Один мяч упал в пятидесяти ярдах по левому борту.

Другой — в пятидесяти по правому. Небольшая жеребьевка, и третий падает чуть подальше и правее носа, четвертый, для симметрии, посылается слева от носа. Я посчитал: он отправил в воду тридцать шесть новеньких мячей, по пяти шиллингов за штуку. Всего девять фунтов. Ну что ж, человек, который способен ухлопать столько денег на тренировку, вполне достоин такой яхты.

Покончив с мячами, он отряхнул рубашку и брюки, затем минут пятнадцать делал упражнения: колесо, несколько кувырков вперед и назад, а под конец три раза обошел лужайку на руках. Тело его было темным от загара, как гаванская сигара, и нисколько не вспотело от упражнений.

Закончив тренировку, молодой атлет сказал что-то «матросу», а затем легко сбежал по склону холма. Я смотрел, как мелькает его черное одеяние. Он с легкостью перепрыгнул через шестифутовый куст, возникший на его пути. Достигнув края холма, прямо под которым плескалась вода, нырнул и быстрым кролем поплыл к яхте, а позади него бурлила и пенилась вода, как будто на спине был установлен двигатель мощностью в десять лошадиных сил.

«Матрос» же не спешил. Он уселся на траву, вытащил из кармана табак и бумагу и неторопливо скрутил сигарету. Меня всегда пленяло подобное умение. А «матрос» явно был мастером этого дела. На левой руке не было большого пальца, но это нисколько не стесняло его движений.

Я подождал, пока он спокойно сделает пару затяжек, а затем перебросил через куст камешек. Он очень медленно повернул голову.

Я тихо сказал:

— Это «инспектор», замаскированный под куст. А может, «мамаша Джамбо», если они не связывались с тобой в последние несколько дней.

Он отвернулся и взглянул на яхту. Зигфрид поднимался по трапу. Не поворачивая головы, ответил:

— Скажи имя.

— Карвер.

— Неплохо. Но пусть будет чуть получше. Назови кличку собаки. Например, гордоновского сеттера.

— Джосс.

— Хорошо. Этот ублюдок никогда не кусал тебя?

— Однажды. Но по ошибке.

Джоссом звали гордоновского сеттера Мэнстона.

— А меня два раза. Причем намеренно. Я сейчас повернусь.

Оставайся на месте, но покажись.

Он медленно принялся поворачивать голову, а я немного раздвинул ветви. Он взглянул на меня, отвернулся и сказал:

— Отлично. Начало хорошее, но давай пойдем чуть дальше.

Почему я не спешу возвращаться на «Комиру»?

— Потому что на борт должны подняться пассажиры. Скажем, миссис Вадарчи и проворная блондиночка.

Он кивнул, не отрывая взгляда от яхты, а затем неожиданно изменившимся, резким голосом произнес:

— Рад познакомиться. Я Лансинг. И передай Сатклиффу, что я уже чересчур долго торчу на этом чертовом корыте. Рано или поздно они раскроют меня.

— Вы можете уйти от них прямо сейчас.

— И через пятнадцать минут они пошлют за мной группу убийц. А кроме того, я не получал приказа покидать их. Ладно, пока останусь Лансингом, как они меня называют. Еще одна блондинка, говоришь? Она должна быть уж очень хорошенькой, чтобы превзойти Лотти.

— Он что, их коллекционирует?

— Вроде того. Послушай. Если бы я знал, что ты будешь тут, я бы передал тебе кое-что. Цветной слайд. Думаю, это то место, которое им нужно. Настрой как следует свой внутренний приемник и не сбивай настройку, потому что я ничего не буду говорить дважды. Экспансивная рыжеволосая дама может показаться в любую минуту, и мне нужно будет спускаться. Этот мускулистый парень, я тренировался в спарринге с ним пару дней назад, использовал запрещенный прием в течение пяти раундов, я разозлился и сделал то же самое. И тогда он избил меня. Я долго был в ауте. Но он — добрая душа — отвел меня в свою каюту, долго извинялся и дал выпить бренди. А когда он вышел и оставил меня одного на несколько минут в каюте, я подошел к проектору. Там же стояла коробка со слайдами, но она была заперта. Только один слайд остался в проекторе. Я украл слайд. Тот старик, что на слайде, пару раз был на яхте в Венеции. Рано или поздно он заметит отсутствие слайда, и атлет вспомнит обо мне. Подплывай сегодня, как стемнеет, под корму, и я сброшу тебе слайд. Хорошо?

— Ладно.

— Еще передам кое-какие записи. Для меня небезопасно торчать на палубе всю ночь. Кто-нибудь может это заметить, Поэтому подходи, как стемнеет. — Он встал и начал собирать инвентарь.

— Куда «Комира» пойдет дальше?

— Если все будет идти так, как они задумали, то в Венецию. О Господи, они идут. Врежь за меня Оглу. Он должен был прийти на яхту в Которе. Я мог бы все ему передать. Мне достаточно написать кое-что для тебя и подержать записку у себя с полчаса, и на моей шее затянется петля.

Он встал и пошел вниз по склону. Когда он добрался до причала, я увидел Кэтрин и мадам Вадарчи, которые двигались по дороге вдоль берега. Кэтрин несла сумку яркой расцветки, которая выглядела так, словно в ней лежало гораздо больше, чем обычная ночная рубашка и зубная щетка. На мадам Вадарчи была шерстяная юбка, нелепо подвязанная с одной стороны, мужская рубашка и зеленая соломенная шляпа; на спине — рюкзак, глядя на который можно было предположить, что он набит образцами камней. В бинокль я разглядел, что вспотела она так сильно, что напоминала собой свеклу, покрывшуюся легким налетом росы.

Они подплыли на лодке к «Комире» и скрылись под палубой. Я сидел в кустах, зная, что все внимание Кэтрин будет направлено на атлета с горой загорелых мускулов.

Чтобы отвлечься от этой мысли, я принялся обшаривать в бинокль берег, ища лодку. В сотне ярдов по эту сторону причала увидел полуразвалившуюся лодку, привязанную к крытому тростником амбару. Возле амбара стоял котел для варки раков, лежали несколько сваленных в груду сетей, а к стене прислонена пара весел. До наступления темноты мне все равно было нечего делать.

Я сидел не двигаясь до тех пор, пока не начало заходить солнце. Тени удлинились, а небо внизу окрасилось в грязноватый пурпурно-коричневый цвет. Москиты, решив, что я являюсь прилавком с бесплатной едой, шумно скуля, оценивали ее качество. Темнота наступала медленно, но наконец стало совсем темно, и я спустился вниз, к амбару. Все прошло без особых проблем, если не считать того, что лодка была на три дюйма полна воды, и мне на ощупь пришлось искать уключины.

Я отчалил, несколько раз опустив весла в воду, — достаточно было лишь небольшого толчка, чтобы лодка заскользила в сторону «Комиры». Все было проделано довольно ловко, особенно если учесть мой не слишком большой шпионский опыт.

Оказавшись рядом с «Комирой», я услышал музыку, в которой смог различить главным образом игру ударных, а в иллюминаторе одной из кают увидел вспышки света.

Когда я подплыл к корме, Лансинг был там. Он сделал одну длинную затяжку сигаретой, чтобы я мог разглядеть его лицо, а когда я оказался у транца, бросил мне маленький пакетик.

Меня отнесло течением в сторону. И тут я понял, что течение вынесет лодку в открытое море. Я испугался и стал грести как сумасшедший. К берегу я подплыл в четверти мили от деревушки, вошел в бухточку и почти полностью вытащил из воды лодку, а на носу под камешком спрятал тысячу динаров.

Потом повернулся лицом к холму, переводя дыхание и думая о пиве. Я не стал трогать виски во фляге. Сейчас оно мне не поможет. За холмом оказалось озеро, правда со слегка солоноватой водой, но меня это мало волновало.

К тому времени, как я взобрался на вершину холма, на небе появился ломтик бледной луны. Я остановился, чтобы отдохнуть, и, обернувшись, увидел убегающие вдаль огни «Комиры».

Впереди была Венеция, но мне не хотелось желать Кэтрин «счастливого пути».

Я пошел, пробираясь между деревьями и кустами, к озеру.

Спустившись к воде, я как следует напился, а затем глотнул из фляжки. Потом сел и закурил. Позади был трудный день. Между ногами у меня лежала нейлоновая сумка. Я наклонился к ней и вытащил маленький пакетик, который бросил мне Лансинг.

Он был надежно упакован — завернут в клеенку. К нему даже была привязана пробка на случай, если бы Лансинг промахнулся и сверток оказался в воде.

Я сидел, держа пакет в одной руке, а фляжку в другой, и в этот момент услышал сзади шаги. Резко повернувшись, я увидел герра Шпигеля, который выступил из густой тени кустов тамариска:

— Держите руки так, чтобы я мог видеть их.

Глава 10

Договор нарушен

Несмотря на то что Шпигель дышал тяжело, а на лбу блестели капли пота, выглядел он так опрятно и даже нарядно, как будто направлялся в сторону побережья на концерт. Панама сидела на его голове совершенно ровно, а на галстуке не было ни единой морщинки. В правой руке герр Шпигель держал стилет, извлеченный из трости, и блестящее толедское лезвие немного задрожало, когда он двинул им в мою сторону.

— Просто бросьте мне пакет, — сказал он. — Но держите руки так, чтобы я их видел.

Если бы мой пистолет не был завернут в пуловер и не лежал в сумке... Я бросил пакетик к его ногам. Шпигель присел на корточки, взял пакетик, не отрывая от меня взгляда и держа острие стилета на уровне моей груди.

— К чему все это? Мы же договорились.

Он положил пакетик в карман и улыбнулся:

— Вы бегаете по холмам так быстро, что за вами не угнаться. Когда вы возвращались с «Комиры», я на некоторое время потерял вас. Вы знали, что она придет сюда, в Помину, а не в Бабино Поле.

— Я лишь следил за миссис Вадарчи и девчонкой. Послушайте, мне что, и дальше сидеть здесь как факиру в ожидании милостыни?

— Вы не следили за ними, а пришли раньше.

Я взмахнул руками, и он тут же сделал шаг в мою сторону.

— Такова моя манера. Предпочитаю идти впереди. В любом случае, если уж началась эта слежка, зачем вы отправились за мной? Партнеры так не поступают. Или вы знали, что «Комира» придет в Помину?

— Разумеется.

— Тогда, — сказал я, одарив его успокаивающей улыбкой «ах, какое недоразумение», — тогда мы квиты. Предлагаю составить новое соглашение, которое будет подразумевать полнейшую честность обеих сторон. — Я посмотрел на него, скользнув взглядом по лезвию.

Шпигель покачал головой:

— Никаких соглашений больше не будет.

Теперь лезвие не дрожало. Его рука, несмотря на возраст, была твердой, точно лишенной нервов. Я не стал ждать, пока будут соблюдены все формальности расторжения договора, и бросился в сторону ровно за секунду до того, как Шпигель нанес удар стилетом. В результате я оказался у воды, и правой рукой схватил сумку. Я вскочил, в этот момент Шпигель взмахнул рукой, и в темноте сверкнуло лезвие. Я пытался вытащить пистолет, но он застрял в сумке. Отскочил в сторону. Шпигель схватил меня за левую руку, дернул, и я начал падать. Шпигель взмахнул стилетом, клинок мелькнул у меня перед лицом, с удивительно громким свистом рассекая воздух, и тут Шпигель выровнял его, прицелился и метнул. Его рука и лезвие находились точно на одной линии. В темноте блеснули зубы: он улыбался в предвкушении звука, с которым клинок вонзится в мое тело. Сунув руку в сумку, я выстрелил, не вынимая пистолета.

Ночную тишину разорвал выстрел. Эхо раскатисто отразилось от поверхности озера. Где-то в камышах замахали крыльями перепуганные утки. Шпигель покачнулся, руки описали в воздухе широкую дугу, стилет отлетел в сторону, а лицо раскололось трещиной рта. Голова его откинулась, и панама слетела с нее.

Он глубоко, сипло вздохнул, а затем рухнул на землю, ударив меня по лицу рукой, жестко и яростно, словно знаменуя тем самым полное и безоговорочное расторжение соглашения, условий которого ни он, ни я не посчитали нужным выполнить.

Я встал на ноги. Герр Шпигель лежал на земле, лицом вверх, и на его куртке расплывалось большое темное пятно.

Я наклонился и вынул из кармана пакет Лансинга. Выпрямившись, я увидел Веритэ, стоящую возле кустов тамариска.

Она просто стояла там, не двигаясь и не произнося ни звука.

Высокая, стройная девушка в юбке и блузке, с шелковым шарфиком вокруг шеи и волосами, стянутыми резинкой. Я посмотрел на Шпигеля, а затем на нее. Потом подошел, взял ее за руку.

Она по-прежнему смотрела на Шпигеля и каким-то странным голосом, точно доносившимся откуда-то издалека, произнесла:

— Я шла за ним от самого отеля, — потом поднесла руки к глазам, и я увидел, как затряслись ее плечи.

Я протянул руку, чтобы прижать ее к себе, обнять, желая уберечь от ужаса, который вызвали у нее выстрел и мертвое тело Шпигеля, но она отстранилась. Судя по всему, она пришла в себя, вернулась к реальности, и хотя ее лицо исказилось, она заставила себя успокоиться.

— Вы ранены. — Она протянула руки и стала расстегивать мою рубашку.

И тут я увидел влажное пятно крови, расплывающееся внизу на левом боку. Я снял рубашку. Когда я поднял руку, из раны потекла кровь. Веритэ взяла рубашку и порвала ее на полосы.

— Задеты только мягкие ткани. Ничего страшного.

Она взяла мою руку и отвела в сторону, чтобы добраться до раны, и в темноте стала перевязывать меня. Когда она закончила, я достал фляжку с виски и настоял на том, чтобы она сделала из нее глоток. Веритэ вздрогнула, сделав глоток крепкого напитка, и передала фляжку мне. Я с жадностью припал к ней.

Потом велел ей пройтись по берегу озера. Когда она отошла, я оттащил тело Шпигеля на холм, подальше от троп, и спрятал в густых кустах. Прежде чем уйти, обшарил карманы, но ничего стоящего в них не нашел. В лощине подобрал рапиру, сунул ее в трость и забросил подальше в озеро. Почти наверняка тело будет лежать здесь еще несколько дней прежде, чем кто-нибудь найдет его. Но к тому времени меня уже не будет в Югославии.

Я натянул на себя испачканную кровью рубашку, точнее, то, что от нее осталось, а поверх надел пуловер, и мы, держась вдоль берега, пошли обратно к отелю. По пути Веритэ говорила: она заказала для нас обед, затем на моторной лодке мы пересечем озеро и на местном автобусе проедем несколько миль до Полача. Пароход приходит утром, не раньше половины пятого, и те несколько часов, что нам придется прождать в Полаче, мы проведем в одном из домов на пристани, который снимет для нас администрация отеля. Они часто делают так для туристов.

Стоя на берегу озера, мы покричали, и из отеля пришла лодка и забрала нас. Оказавшись у себя в комнате, я принял душ, после чего допил остатки виски, и в этот момент в дверь постучали, в комнату вошла Веритэ. Я сидел на краю кровати, и на мне были лишь халат и белье.

— Снимите халат. — В руке она держала чистый бинт.

Я стянул халат с плеч.

— Откуда у вас это?

— Я всегда вожу с собой небольшую аптечку.

— Наверное, мне тоже нужно это делать.

Я поднял руку, а Веритэ сняла старую повязку, затем протерла рану какой-то жидкостью из бутылочки, которая чертовски жгла кожу. Когда она закончила, я снова натянул халат и встал.

Я положил ей на плечо правую руку и почувствовал, как она дрожит. Я не удержался, склонился и мягко поцеловал ее в щеку. Затем отступил назад и кивком указал на фляжку:

— Там еще осталось немного.

Она покачала головой.

— Хотите знать, почему Шпигель собирался прикончить меня?

Я тут же понял, что мой вопрос неуместен. В ее памяти были все еще свежи и вид мертвого тела, и звук выстрела.

— Потом. — Она повернулась и вышла из комнаты.

Я обругал себя, но изменить что-либо было уже поздно. Потом подошел к двери и запер ее на ключ. Затем сел на кровать и вскрыл пакет Лансинга. В нем лежало два листка бумаги, вырванных из блокнота, целлофановый конвертик, в который был завернут цветной слайд, и небольшая студийная фотография какой-то девушки.

Сперва я занялся фотографией. Эта девушка была приблизительно того же возраста, что и Кэтрин. Она походила на Кэтрин и телосложением, но была чуть повыше, волосы ее были светлее, а лицо — более красивым. На обратной стороне фотографии оттиск торговой марки — «Спарталис-Фотос. Акти Посейдон, Пирей, Т. 411 1-45». Внизу я заметил приписку, сделанную, очевидно, Лансингом, и скорее всего непосредственно перед тем, как я подошел к «Комире». Вероятно, он не мог сделать эту надпись до последнего момента. Вот что там было написано:

"Лотти Беманс. 23. Блондинка. 5 футов 9 дюймов. Мюнхен.

Зарегистрирована в ИОП[14]

Чалкокондили. А. Удостоверение личности уже месяц недействительно. Два раза была осуждена.

По мелочи".

Цветной слайд был в рамке, и его в любой момент можно было вставить в проектор. На рамке стояла марка фирмы «Агфа». Я посмотрел слайд на свет, вспомнив о том, что говорил Лансинг, а именно, что это было место, которое они выбрали.

На слайде были засняты большие металлические ворота, за ними шел проезд, исчезающий среди сосен, сквозь которые виднелось голубое озеро. У ворот стоял мужчина в голубом рабочем комбинезоне, на голове — кепка с козырьком, он курил трубку. Сбоку от ворот виделись фрагменты очень высокой кирпичной стены, которая че поместилась в кадр. Сбоку от левого столба ворот в стене виднелась ниша, а в ней стояла какая-то скульптура. Деталей я уже не мог разглядеть.

На листках Лансинг написал:

"ВВК/2.

ККД посылает в Котор дутые ежемесячные отчеты. Следит.

Большую часть времени на море. Калома — Венеция, ЛБ три недели назад. Груз поднят в 2 милях от залива Трэйст. Двухчасовая работа, затонувший буй, радиолокационный или магнитный. Свинцовый ящик 10х3 фута. Оставался на берегу 2 часа, но не смог связаться с СКД.

Проверил каждый угол. Бэлди, кок. Точно справа. Коротковолновый передатчик, установленный за кладовой-морозильником. Ухмыляется, объявляет «ЦРУ». Не верь. Морозильник установлен четыре месяца назад в Бриндизи.

Помеченную брошюру партии А, можешь разорвать.

М-м В, и новая блондинка в Помине.

Бэлди и я, мы оба играем уже слишком долго. Наплюй на него и отпусти меня. Большой парень ничего не потеряет".

Это было написано на одном листке. На втором несколько строк, очевидно, Лансинг воспользовался тем коротким промежутком времени, когда ждал меня.

«К., сообщи этому ублюдку, который, как епископ, говорит: человека надолго может хватить. Большой парень заметит отсутствие слайда, и из меня выпустят кишки».

Эта записка была написана для меня, и я представил себе его состояние. Человек ходил по краю пропасти, а в этот самый момент Сатклифф, наверное, сытно обедал где-нибудь в Лондоне и громко крякал, восхищаясь вином.

Я сложил все обратно в пакетик и положил в чемодан. Затем спустился на террасу возле озера и уселся с выпивкой, ожидая, что ко мне присоединится Веритэ. Был спокойный, умиротворяющий вечер. Над озером нависла низкая дымка, и очертания горной гряды терялись га фоне черного, усыпанного звездами неба, которое убаюкивало ленивую, уставшую луну. Я думал о герре Шпигеле, который лежал в кустах, холодный и окоченевший, и о фрау Шпигель, которая отправилась в Бабино Поле. Прежде чем что-то выяснится, пройдет какое-то время, а к этому моменту Веритэ и я уже уедем из Югославии. Я не опасался, что проблемы возникнут слишком скоро. Кэтрин была где-то далеко на «Комире», у нас с ней был контракт, и этот контракт, как я надеялся, не прервется столь быстро, как тот, который я заключил со Шпигелем.

Веритэ не спустилась к обеду. Она послала мне записку, чтобы я обедал один. Я заказал омлет, половинку омара, полбутылки вина, а затем школьные учительницы, сидевшие за соседним столом, настояли на том, чтобы я выпил кофе вместе с ними, и все спрашивали, не заболела ли моя невеста. Я сказал: «Нет, она просто устала».

В десять моторная лодка перевезла нас на дальний берег острова, а оттуда мы доехали на автобусе до Полача. Кроме нас из отеля уезжали еще человек шесть. В Полаче работник отеля, который ехал с нами на автобусе, показал нам наш домик.

Мы поднялись вверх по каменным ступеням к расположенному на склоне холма, прямо над причалом, маленькому домику. Администратор представил нас хозяйке и отбыл.

Женщина провела нас через идеально чистую гостиную, уставленную отличной лакированной мебелью, в большую спальню. Здесь нашему взору предстал еще один новый мебельный гарнитур — широкая кровать, платяной шкаф, который, точно отполированный утес, терялся во мраке высокого потолка, и два стула, покрытые для сохранности матерчатыми чехлами. Занавесок на окнах не оказалось, но стекла были прикрыты коричневой бумагой, пришпиленной скрепками. Напротив окна располагался желтый умывальник с кувшином и светильник.

Вскоре выяснилось, что это единственная свободная спальня в доме и что администрация отеля допустила ошибку, решив, что мы муж и жена. Я попытался втолковать это хозяйке. Она же никак меня не понимала, думая, что мы недовольны царапинкой или пятнышком на мебели. В конце концов, мне пришлось принести ей извинения.

Веритэ, которая не произнесла ни слова с тех пор, как мы уехали из отеля, сказала:

— Это все не важно. Нам предстоит пробыть здесь всего несколько часов, и мы ведь можем не раздеваться, верно?

— Да. Я улягусь на полу.

Она покачала головой:

— В кровати хватит места для двоих. — Потом направилась к кровати, сняла пиджак, туфли и легла.

Я подошел к умывальнику, на котором стояла масляная лампа, и загасил ее.

Затем плюхнулся на кровать, и так мы лежали, отделенные футами двумя нейтральной территории.

— Если я начну храпеть, просто толкните меня и скажите «тихо».

Веритэ ничего не ответила. Через пять минут я заснул.

Не знаю, сколько времени прошло до того момента, как я проснулся. Поначалу я решил, что меня разбудило шуршание коричневой бумаги на окнах. Одно из окон было слегка приоткрыто, и ночной сквозняк выбивал тихую дробь, играя бумагой.

Затем раздался шум с другой стороны кровати, и я понял, что это Веритэ разбудила меня. Она издала звук — нечто среднее между рыданием и вздохом, — и мне показалось, что она лежит там, в темноте, и в одиночку с чем-то борется. И когда звук раздался снова, я, ни на минуту не задумавшись, взял ее за руку:

— Что случилось?

Она не ответила, но ее пальцы сжали мою руку так сильно, словно физический контакт с другим человеком было единственным, в чем она отчаянно сейчас нуждалась.

— Не думайте о Шпигеле.

— Дело не в Шпигеле.

Я чувствовал, что она заставляет себя говорить спокойно.

— Тогда в чем? Если хотите, расскажите.

— Не знаю.

Мне показалось, что я протянул ей руку, ей, стоящей на другой стороне пропасти одиночества.

— Иногда бывает лучше сказать, мне кажется. Может быть, вы никогда ничего никому не рассказывали.

— Этот пистолет. Выстрел, и я увидела его там. Все снова приходит. Очень давно я дала себе слово, что никогда не позволю этому вернуться снова. Но оно вернулось...

— Вы любили его?

— Да. О Господи, да. Но в этом никогда не было ничего хорошего. Нет, нет, это не так. Иногда это было хорошо. Иногда я обманывала себя, говорила, что все хорошо и будет так дальше.

Но это было не так. Нет ничего ужаснее — ненавидеть и любить одновременно. Иногда я вообще не знала, какие чувства испытываю. Он привел в дом другую женщину, и она оставалась там.

— Вам не нужно было рассказывать мне об этом. Я все про вас знаю.

— Вы были хорошим, добрым. Может быть, только это. Когда мне встречаются такие люди, все возвращается. И сегодня внезапный звук выстрела. — Она повернулась и вдруг повысила голос, который эхом отразился от стен комнаты:

— Я хочу забыть. Я не хочу больше быть одинокой. О Господи, почему это не уйдет, не оставит меня?

Может быть, она придвинулась ко мне, а может, я к ней, а может, просто земля накренилась в сострадании, но Веритэ оказалась в моих объятиях и прижалась ко мне. Я мягко поцеловал ее в бровь, а потом она поцеловала меня, и я знал, что мы не «целовались», как это принято говорить. Ее тело прижималось к моему и дрожало в страстном желании обрести спокойствие и теплоту. Я крепко обнимал ее и нежно говорил с ней, целовал, ругал прошлое, желая, чтобы оно оставило ее, и в то же время зная, что говорить лживые слова утешения легко, но не нужно; Так я относился ко всему этому, и я знал, что, когда наступит утро, она будет думать точно так же. Это была ночь для призраков, ночь для отпущения всех грехов. Я обнимал Веритэ и разговаривал с ней, и постепенно она перестала дрожать, успокоилась, и я почувствовал на своей щеке ее слезы. Я обнимал ее до тех пор, пока она не уснула.

* * *

Мы были в Дубровнике примерно в половине восьмого утра.

На такси перевалили через холм и спустились вниз, к Порто-Плоче, где кончались трамвайные линии и располагался офис турагентства «Атлант». Веритэ пошла заказывать билеты на самолет, а сам я отправился в город, сказав, что хочу побриться и, может быть, поесть напоследок устриц. Я обещал встретиться с ней в час в «Градска кафе», чтобы выпить там кофе.

Я отправился в отель «Эксельсиор», расположенный неподалеку. Во время плавания на пароходе я думал о хлысте, который видел в комнате мадам Вадарчи. Это, несомненно, имело отношение к политике. Меня также заинтересовала ссылка Лансинга на брошюру партия «И.». Я связался с Уилкинс и свалил на нее груз проблем, попросив нанести визит издателям «Пятна позора» и переслать мне в отель в Париже все, что она обнаружит.

Потом направился прямо в мастерскую Майкла Оглу, надеясь, что у него найдется бритва, которой можно будет воспользоваться, и понимая, что времени на устриц уже не остается.

Глава 11

Мне удается выкрутиться

Это был небольшой домик, примыкающий к городской стене на севере города, где начинались поля. Из широкого окна мастерской Оглу внизу виднелись крыши домов, крытые красной черепицей, увитые виноградом и плющом балконы, выходящие на море. Вся мастерская была завалена разными вещами. Картины, холсты, старые рамы, плотницкий верстак, тоже весь чем-то заваленный, и длинный диван, из которого кошка выдрала набивку, чтобы устроить гнездышко для котят: они родились в то утро. Все восемь котят имели настолько разнообразную окраску, что Менделю тут было бы над чем подумать.

Сам Оглу, пока я рассказывал ему о событиях в «Мелите», возился с кошкой и ее отпрысками. Он кивал и время от времени произносил «да-да», глядя при этом на кошку, лакавшую молоко из блюдечка. Но как только я закончил, поднялся со своего места:

— Давайте посмотрим все это, — и одним махом он освободил от вещей поверхность маленького стола.

Я положил на стол пакетик, переданный Лансингом, правда, в нем не было цветного слайда. В своем рассказе Оглу я даже не упомянул ни о слайде, ни о словах Лансинга. Пока я был просто сыщиком, каждый мой шаг был прост и понятен. Никто ни в чем не доверял мне. Сейчас же я впервые был предоставлен самому себе, и моя гордость, а может быть, некое чутье подсказало, что лучше придержать товар под прилавком.

Оглу просматривал записки, и в какой-то момент выражение его худощавого индейского лица стало вдруг мрачным и задумчивым. Это выражение я назвал бы приятным. Оглу стал похож на вождя, размышляющего над знамениями. Он просматривал записки, лицо его мрачнело все больше, и я думал, что он скажет: «Судя по всему, дела идут паршиво, приятель».

Но вместо этого он спросил:

— Шпигель мертв? Точно?

— Точно. Веритэ должна взять билеты на самолет, на сегодня. Думаю, ей это удастся.

— В Париж?

— Да. Вы сообщите им?

— Да. Хотите, чтобы я отправил этот материал?

— Нет. Я сам передам его.

— Никаких проблем. Я сфотографирую его.

— Но только не второй листок. Это лично для меня.

— Хорошо.

— А ВВК/2 — это номер Лансинга?

— Да.

— Он зашел слишком далеко. А что случилось в Которе?

— Я приехал туда, но на меня напал какой-то ублюдок. Отвез на пятьдесят миль и бросил среди холмов.

— Шпигель?

— Возможно. Очевидно, с ним держит связь старик Бэлди.

У мадам Шпигель в транзисторе, должно быть, спрятан приемник. — Он подошел к шкафу, достал оттуда фотоаппарат и мощную настольную лампу. — Негативы будут отправлены в Париж, через день-два. Задерните шторы, пожалуйста.

Я подошел к окну и задернул тяжелые шторы. Из одной складки вылетел мотылек. Когда я отошел от окна, мне в голову пришла одна мысль. Я склонился над кошачьим гнездом, погладил кошку и умилился котятами.

Оглу возился с лампой и проверял фотоаппарат. Он работал тихо, умело, чувствовалось, что он на «ты» с этими аксессуарами белой магии.

— Вряд ли им понравится произошедшее со Шпигелем, — сказал Оглу.

— Кому это — «им»?

— Его друзьям. У них простые бухгалтерские мозги. А счета должны быть в балансе. Так что ждите визита. Или я, яйцо, учу курицу?

— Мне тоже пришла в голову эта мысль.

— Так. Придержите пальцами листок с текстом.

Я придержал записку и фотографию, лежащие под лампой, а в это время Оглу усердно щелкал затвором.

— Как в эту историю вписывается Лотти Беманс? — спросил я.

— Понятия не имею. Я так же, как и вы, стою с краю.

— Вы способны и на большее.

— Ее последний адрес, о котором мы знаем, был в Муниче.

«ИОП Чалкокондили. А.». Я знаю — Иностранный отдел полиции на улице Чалкокондили. Каждый, кто останавливается в Греции больше чем на месяц, должен иметь удостоверение личности. Лансинг обратился туда и узнал, что ее удостоверение просрочено.

Это было интересно, но не совсем то, что мне хотелось бы узнать. Оглу взял записку и принялся изучать ее. Я подошел к окну.

Затем он бросил на меня долгий суровый взгляд и произнес:

— Это все, что передал вам Лансинг?

Я повернулся. Оглу, держа в руке записку, смотрел на меня в упор. Солнечный свет брызнул ему в лицо, когда я раздвинул шторы.

— Абсолютно все.

— А какую историю рассказали вы вашему секретарю?

— Что подошел к «Комире» на лодке и кто-то сбросил мне это.

— И она вам поверила?

— Она меня не волнует. Вот Малакод может что-то заподозрить. Придется что-то придумывать.

— Это будет нелегко.

— Придется поломать голову.

Он пожал плечами. Затем вдруг улыбнулся, подошел к шкафу, спрятал туда свое оборудование и извлек бутылку бренди и два стакана.

Мы выпили.

Я опустил стакан: в лицо мне смотрело дуло пистолета.

— Только не говорите, что держите его для того, чтобы защитить свою кошку.

Он улыбнулся, покачал головой и тихо сказал:

— Может быть, я и несправедлив к вам. Это не исключено.

Но я выполнял свою работу. Если бы вы работали на нас постоянно, я бы не стал проверять вас.

— А что вы собираетесь предпринять?

— Хочу лишь убедиться, что вы не получили от Лансинга больше ничего.

— И что?

— Просто разденьтесь. Кошка не будет против. Догола.

Он повел дулом пистолета.

Я разделся. Сложил вещи в кучу на полу.

— Ботинки и носки. Снимите их тоже.

Я старался удержаться на одной ноге, разуваясь, а Оглу сказал:

— Мне кажется, вам нужно побриться.

Он оттолкнул меня от кучи одежды и, не отводя от меня взгляда, подошел к верстаку, пошарил там рукой, затем бросил мне небольшой кожаный футляр. Я поймал его и расстегнул «молнию». Внутри лежала бритва «Филишейв» на батарейках.

Я стал бриться, а он в это время ощупывал мою одежду. Пистолет лежал на полу, подозрительно близко ко мне, и я мог бы схватить его, если бы вдруг захотел вести свою игру. Но мне это было не нужно. Слайд был спрятан в другом месте.

Я брился, а Оглу, просмотрев одежду, подошел ко мне и развернул меня спиной. Я чувствовал себя так, как будто меня выставили для продажи на рынке рабов. Вот англосакс, в хорошем состоянии, здоровый, но честен лишь умеренно, поэтому не может быть приставлен к гарему. Кошка, к соскам ее присосались котята, смотрела на меня, но не делала попыток назначить цену.

Оглу закончил прощупывание повязки на моей руке:

— О'кей.

Я повернулся:

— Вот удовольствие.

Он пожал плечами:

— Мои извинения.

Я оделся. Мы выпили еще по стаканчику бренди и расстались друзьями.

Я прошел через комнату, на прощанье погладил кошку и котят, при этом незаметно достал слайд, который спрятал под ними.

Уже у двери Оглу сказал:

— Ради Бога, не пытайтесь что-либо понять. Это дело слишком запутанное. И не беспокойтесь насчет билетов на самолет.

Я позвоню и проверю, удалось ли Веритэ взять их. Если нет, просто приходите сюда в два часа, они будут у меня.

* * *

Но Веритэ взяла билеты. В полдень мы были уже в Загребе, там пересели на самолет «Эр-Франс» и к обеду были в Париже.

Веритэ заказала мне комнату в отеле «Кастильон». После обеда я отвез ее домой и велел зайти ко мне утром. Когда я вернулся в отель, там меня уже ждал Казалис, но я не удивился этому.

Эта сторона дела был организована безупречно.

— Если ты думаешь, что я опять пойду на ту квартиру, то ты сошел с ума. Шпигель — труп, у Говарда Джонсона сломана рука. А они явно не против сравнять счет. Здесь я чувствую себя в большей безопасности.

Он кивнул, а затем ответил:

— Решать тебе — до тех пор, пока здесь не появится Сатклифф, а он приедет завтра.

— В котором часу?

— Днем. Я приду за тобой после ленча. — Он встал с постели, на которой сидел, нахлобучил на голову шляпу и сухо спросил:

— Куда ты дел все, что привез? — Он мельком глянул на чемодан, стоявший на табурете, и я понял, что Казалис подумал о нем.

— Я арендовал сейф в «Америкэн экспресс», и оставил там.

Для безопасности.

Он ушел, я позвонил Веритэ и велел ей никого не впускать к себе до завтрашнего утра, пока не приду я. Сам же спокойно лег спать. Цветной слайд был на пути к Уилкинс. Я отправил его вместе с подробными инструкциями, что с ним делать.

Срочной авиабандеролью.

Я зашел к Веритэ рано утром и позавтракал с ней. Не знаю — то ли потому, что она вернулась в Париж, была поблизости от своего начальства и вновь обрела старые привычки, то ли потому, что она решила, будто то, что происходило в «Мелите» и ночью в Полаче, лишило ее защиты и нужно заново укрепить ее, так или иначе, держалась она хотя и приветливо, но холодно и слегка надменно.

Она угостила меня беконом и яичницей, не глазуньей, а также великолепным кофе из Коны, который на этот раз не нужно было выцеживать из оловянной цедилки.

— Ты передала материал Малакоду?

Она кивнула:

— Прошлой ночью.

— Позвони Малакоду и скажи, что мне нужно с ним встретиться сегодня вечером в шесть. Потом мы пойдем обедать и танцевать в «Лидо» на Елисейские Поля: за пятьдесят четыре франка можно натанцеваться до упаду и выпить полбутылки шампанского. Видишь, как я хочу быть добрым и хорошим?!

Она пристально посмотрела на меня, а затем очень тихо сказала:

— Ты и так очень добрый и хороший. Я бы не хотела, чтобы ты стал другим.

Веритэ встала и подошла к телефону. Она дозвонилась не сразу, а когда ей это удалось, разговор пошел на немецком.

Положив трубку, Веритэ повернулась ко мне:

— Герр Малакод согласен. Он встретится с тобой в половине шестого. Я подвезу тебя.

— Туда же?

— Нет. — Ее голос звучал не очень-то приветливо.

— Ты что-то не то съела?

— Герр Малакод не дурак, — сказала Веритэ.

— Я и не думал так никогда. И уж точно в отношении денег.

— Эти записи были сделаны британским агентом.

— Да что ты?

— Как ты объяснишь это герру Малакоду?

— Карвер везунчик. Так уж случилось. "

Я подошел к Веритэ; она же держалась по-прежнему холодно. Я положил ей на плечи руки, наклонился и по-братски поцеловал в щеку.

* * *

Уилкинс позвонила мне через полчаса после того, как я вернулся в отель. Пять минут ушло на нудные вопросы: меняю ли я регулярно носки, не отросли ли мои волосы и почему я сказал, что заплатил за электричество, а на самом деле не заплатил. После чего она наконец перешла к делу. Уилкинс посмотрела слайд на офисном проекторе и час возилась с различными справочниками. Она нашла нужную информацию в нескольких местах и, должен признаться, хорошо выполнила свою работу. Думаю, она просто не умела иначе. Венцом ее трудов стала страничка со следующими заметками:

"Общие положения:

Фотография сделана весной. Лиственницы на заднем фоне только что начали зеленеть. Растущие у стены горечавка, маленькие крокусы и первоцвет в фут высотой. По тени можно заключить, что это раннее утро или поздний вечер.

Человек:

Возраст — около пятидесяти. Пять футов десять дюймов.

Глаза карие. Одежда как на рабочем из Франции, Швейцарии и Австрии. Курит трубку с каплевидным основанием и большой чашечкой — немецкого или австрийского типа. Подошва — правый ботинок, осанка — возможно, слегка хромает.

Ниша в стене:

Маленький придорожный алтарь или гробница. Фигурка — резьба по дереву, Мадонна с младенцем. Деталей не разглядеть, но возможно, это работа местного умельца (Бавария?).

Местонахождение:

Где-то в Германии, Швейцарии, Австрии. Район Савойи.

На заднем плане видны горные вершины, некоторые покрыты снегом".

Прежде чем положить трубку, я сказал:

— Я сообщу вам, если изменится адрес. Что у нас нового?

— Пришла кое-какая работа. Я поручила ее Фиску.

— Хорошо. — Фиск — бывший полицейский, который не раз помогал мне. — Это все?

— Нет. В конце месяца домой в отпуск приезжает Гарвальд.

Я улыбнулся. Гарвальд — это ее друг, тот, что летает в районе Суэцкого канала. Когда он приедет, Уилкинс будет для меня потеряна. И даже приказ короля не остановит ее.

— Не волнуйтесь. Если я задержусь, закройте контору и отдайте ключ Фиску. Передавайте привет Гарвальду. Скажите ему, что пора из вас наконец сделать настоящую женщину.

На другом конце фыркнули и повесили трубку.

Я поднялся из-за столика, стоящего у окна, за которым я сидел во время разговора, и пошел в ванную. Закрыв за собой дверь, я увидел Говарда Джонсона, сидящего на крышке унитаза. Он курил сигарету и ухмылялся, правда, совершенно беззлобно.

— И сколько времени ты уже здесь?

— Вот глупый вопрос.

Я подошел к умывальнику и, не спуская с Джонсона глаз, пустил воду, чтобы помыть руки.

— Как рука?

— Перелома не было, сильное растяжение. А сейчас она почти как новая. Интересно поговорил со своей Уилкинс?

— Да. Ее жених возвращается. Это значит, мне на время придется закрыть контору. — Я быстро помыл руки, шагнул к вешалке для полотенец и взял одно. Я ничего не мог поделать — у телефона лежали мои записки по поводу слайда. Я также ничем не мог помочь себе, потому что в левой руке Джонсон держал сигарету, а в правой — пистолет.

— Ну как, помылся, малыш? — спросил он.

— Конечно. — Я бросил полотенце на вешалку, и оно комком упало на пол.

— Хорошо, — сказал он. — Впрочем, не стоит волноваться.

Они еще не пришли к окончательному решению относительно Шпигеля. Мои инструкции ограничены.

— Я должен быть благодарен за эти маленькие уступки.

— Вот правильно. — Он шагнул ко мне. — Повернись.

Я повернулся. Вам ничего не удастся сделать против десяти пуль, если вы, например, сидите в узкой лодке. Он ударил меня по затылку, и я погас, точно высоковольтная лампочка, испустившая дух.

Глава 12

Методы Борджиа

Казалис провел меня через черный вход дома тридцать пять по улице Фобур-Сент-Оноре и оставил одного в чердачной комнате, где недавно переклеивали обои. В комнате стояли два сосновых стула, все в пятнах от побелки, которой красили потолок. Таких, как я, не пускали через главный вход. Значит, у этого места была дурная репутация. Но все же я делал успехи.

В последний раз через задний вход меня проводили в посольство — дом, расположенный на той же улице, только под номером 37.

Я сидел и смотрел, как паук обматывает клейкой нитью муху, попавшую в паутину, словно он только что придумал новый способ изготовления шаров для гольфа. Я выкурил одну сигарету, и тут пришел Мэнстон. На нем был пиджак для утренних визитов и полосатые брюки, а также светло-серый галстук и булавка с жемчужиной. Он казался раздраженным. Его волосы сохранили светлую краску. Выглядел он великолепно.

Мэнстон подмигнул мне и спросил:

— Что ты можешь сказать о югославских винах?

— Не так уж много. А где Сатклифф?

— Мы держим его подальше от тебя: беспокоимся за его давление.

Я кивнул:

— Может, тебе будет интересно узнать, что Говард Джонсон нанес мне визит в отеле?

— И что он забрал?

— Ничего.

На самом деле он смылся с моими записями по поводу слайда, которые надиктовала мне Уилкинс. Но у меня хорошая память.

Мэнстон посмотрел на меня долгим взглядом, постукивая сигаретой о крышку золотого портсигара.

Затем понимающе произнес:

— Ну конечно. И что же ты хочешь?

— Меня нанял Малакод, чтобы я следил за миссис Вадарчи и Кэтрин Саксманн. В то же время я работаю и на вас, делая то же самое. А у меня создалось впечатление, что я охочусь за призраками.

Мэнстон усмехнулся:

— Мы все этим занимаемся. Гоняемся за призраками.

— В таком случае я отказываюсь от работы.

— Ты отказываешься работать на нас и на Малакода или только на нас?

— На вас. Если вам нужна самая обычная слежка, возьмите какого-нибудь парня попроще. А я уже вырос из этого, к тому же у меня слишком высокий коэффициент интеллекта.

— Ты мне симпатичен. И я испытываю те же чувства, что и ты.

— Но на более высоком уровне. Либо я вам нужен, либо нет.

Мэнстон улыбнулся:

— Как я мудро поступил, держа Сатклиффа подальше. Он просто не понимает таких, как ты. Даже после стольких лет работы.

— Ну а ты-то сам?

— Мне кажется, понимаю.

— И что же за этим последует? — поинтересовался я.

Он долго изучал гравировку, украшающую золотой портсигар, а затем произнес:

— Это дело относится к категории «очень секретно». Давай так, ты задаешь вопросы, а я буду решать, на какой из них отвечать.

Я зажег сигарету и посмотрел на паука, который все еще возился с мухой. Теперь я точно знал, что она чувствует.

Я решил ткнуть в середину, а затем попытаться дойти до того или иного конца.

— Старый Бэлди, кок на «Комире»?

— Он из Западной Германии, работает на компанию Шпигеля.

— Компания Шпигеля и вы охотитесь за одним и тем же?

— Да.

— А почему не в сотрудничестве?

Он состроил гримасу:

— Мы бы сотрудничали, имей наше руководство хоть каплю здравого смысла. Но это качество редко встречается у работников госдепартамента. Никакого доверия. Профессиональная гордость. Мы все хотим добраться до цели первыми и своими силами. Малакод озабочен тем же.

— Игра ведется против частных лиц?

— Отчасти.

— А они действуют по политическим соображениям?

— Возможно.

— Это всего лишь упаковка. А что внутри? Исчезнувший Гойя?

Он изобразил на лице полуулыбку, а затем сказал:

— Думаю, ты бы назвал это произведением искусства.

— Значит, точка, — заключил я. — Ну хорошо, если эта дверь заперта, попытайся рассказать мне что-нибудь о том парне с «Комиры», типичном Зигфриде. Недурной игрок в гольф, насколько я понял. И неплохо работает кулаками.

— Он также отлично дерется на рапирах и саблях. В теннисе — уровень Уимблдона, в плавании — Олимпийских игр, к тому же имеет два оксфордских диплома первой степени, но ты бы не смог выследить его ни под одним именем. И никогда не позволяй ему загнать тебя в угол. Он убьет тебя со смехом и прочтет заупокойную проповедь на том языке, на каком пожелаешь, включая санскрит.

— Дальше. Стебелсон?

— Несерьезная фигура. Он, возможно, надеется в конце концов перехитрить Малакода, если повезет. Да ты сам, наверное, догадался об этом?

— Мои дурацкие мозги предполагали нечто подобное. Кэтрин?

— Возможно, она хочет того же. Но она быстро меняет свои привязанности. Мне кажется, она ждет момента, когда сможет решить, на кого поставить. Пока что она делает ставку на тебя.

— Я скажу тебе, что она делает. Я всего лишь следил за ней по бумажкам, по клочкам бумаги, которые она оставляла, пересекая пол-Европы. И я удивлен, что она не дала мне возможности последовать за ней в Венецию, если, конечно, именно туда направилась «Комира».

— Нет, она не бросила тебя. Она хочет, чтобы ты продолжал свое дело. — Он порылся в кармане и извлек оттуда телеграммный бланк.

«В Венеции много мостов. Милый. К.»

Телеграмма была послана на мой старый адрес в Париже — отель «Флорида».

— Издалека стреляла. Могла бы и промахнуться.

— Еще одна телеграмма ждала тебя в аэропорту. С тем же содержанием. Ты просто не заметил своего имени на доске объявлений. И не думай, что она рискнет бросить своих новых друзей. Это холодная сталь в шелковой обертке.

— Хорошо сказано. Стальная сердцевина, а вокруг нее двадцать годичных колец.

— Примерно в этом возрасте я перестал читать триллеры.

— Так что же ты хочешь от меня? Чтобы я продолжал работу на основе той скудной информации, которую ты мне бросил?

— У тебя два выбора. И не думаю, что тебе понравится хоть один из них. — Он снова достал свой портсигар и принялся постукивать по нему большим пальцем.

Я знал эту его привычку. Он, как никогда, был близок к демонстрации каких-то эмоций.

— Ну, выкладывай.

Мэнстон посмотрел на меня в упор, и мне не понравился его сжатый, растянутый рот.

— Ты — проклятый дурак, — сказал он. — И в том, что касается женщин. И тем более в том, что касается твоего главного шанса. Это очень серьезная вещь, а ты решил сыграть с ней.

— Кто, я? — Я взглянул на Мэнстона удивленными глазами.

— Ну хватит.

То, как он это произнес, было для меня ударом по щеке, и удар этот был сильным, болезненным и долгим.

— Молчу, — ответил я раздраженно.

— Единственное, как ты сможешь выбраться отсюда, если не расскажешь все это в ящике с медными ручками.

Я уже не сердился. Я испугался:

— Ты имеешь в виду?.. — Я не узнал своего голоса.

— Если ты не предъявишь то, с помощью чего Сатклиффу можно будет поднять давление. Говорю тебе прямо, Карвер.

Я сделаю это собственными руками, если ты не подчинишься, и не стану ждать.

Я сглотнул слюну и запротестовал:

— Ты не можешь просто так убивать слуг, которым не доверяешь. На дворе двадцатый век.

Тут он улыбнулся:

— Это облегчает мою задачу. Пойди и проверь. Ты не успеешь спуститься и до первого пролета, а твоя смерть никогда не будет подвергнута расследованию. Так что давай выкладывай все и побыстрее.

— Ты объяснил, что случится. Но, черт возьми, ты не можешь, не можешь говорить об этом всерьез!

Но я прекрасно знал, что это не так. Мэнстон не шутил.

Я начал игру очень давно, искал нечестных денег, но никогда еще не увязал так глубоко. От страха мои внутренности завязались узлами, переплелись как клубок змей. Он говорил об этом спокойно. Серый галстук, булавка с жемчугом, полосатые брюки. Он зашел сюда на несколько минут, с приема у нефтяного магната. «Прошу прощения, мне нужно кое-кому позвонить, попросить, чтобы он прирезал вас, а затем вернусь к шампанскому и разговорам о демократии в недоразвитых странах и буду утвердительно кивать в ответ на любую чушь о свободе этой страны».

— Каждое мое слово имеет вес, — жестко сказал Мэнстон. — Ты — ничто. Абсолютно ничто. С чем мы действительно опоздали, это свинцовый ящик, который подняли со дна Адриатического моря, и если мы не добудем его через три недели, все создания ада вырвутся на свободу. Да, именно ада — страшного, кровавого, убийственного ада! Так что давай рассказывай, и говори только правду!

Никогда раньше не видел его таким. Я с трудом сглотнул.

Моя глотка напоминала проржавевшую трубу, и прохрипел:

— Но с чего мне начать?

— С Лансинга.

— Что именно я должен рассказать о нем?

— Он сошел на берег, когда «Комира» пришла в Венецию.

Он должен был связаться с СКД. Но он не сделал этого. Его нашли в канале, чуть ниже Риалтского моста с ножом в спине.

— Бедняга.

— Но суть не в этом. Кодовое имя Лансинга — ВВК. Он указал его в записке, которую передал тебе. Там было написано ВВК/2. Знаешь, что это означает?

— Нет. — Я никогда об этом не задумывался, а теперь, видно, было уже слишком поздно.

— Это означает, что к его записке он прилагает две вещи.

Одну мы получили — фотография Лотти Беманс. Если хочешь остаться в живых и продолжать работать на нас, просто отдай мне вторую вещь.

— Но...

— Карвер, ради Бога! Меня не проведешь. Ты мне нравишься, и тебе это известно. Вот почему здесь я, а не Сатклифф. Ты стоишь больше, чем все эти типы, с которыми мы работаем. Но перестань играть с нами в дерьмовые игры. Не советую тебе стараться выиграть на этом деле побольше денег, причем на стороне. Передай мне это и продолжай работать на нас и Малакода.

Найди свинцовый ящик. Все условия договора остаются в силе.

— Я прощен, но ничего не забыто.

— Точно. И ты ничего не сказал Малакоду о том, что скрыл?

Что это?

Мне хотелось снова оказаться на улице, прогуляться, поэтому я сказал «прощай» последнему доллару и решил стать честным.

— Цветной слайд. Немного передержанный. Лансинг думал, что это может послужить указанием на то место, куда повезли свинцовый ящик. — Потом я описал, что на нем изображено, и под конец добавил:

— Он у Уилкинс. Я позвоню ей и попрошу передать слайд вашему человеку.

Я сидел в кресле, но чувствовал под коленками такую боль, словно проторчал на параде два часа. Я понадеялся, что худшее уже позади.

Но Мэнстон тут же убил эту надежду:

— Что украл Говард Джонсон?

— Ничего.

Мэнстон посмотрел на меня. Точнее, сквозь меня. От этого взгляда в комнате стало морозно.

— Не играй со мной.

— Ну ладно.

Мне ни с кем не хотелось играть. Я лишь хотел убедиться, что мои ноги касаются тротуара, а сам я спешу в ближайший кабак, чтобы выпить большую порцию бренди.

— Он взял те записи, которые продиктовала мне Уилкинс насчет слайда.

— Да? — Его вопрос прозвучал как короткий, резкий похоронный звон.

Он подошел к окну, выглянул наружу и долго ничего не говорил. Затем повернулся, подошел вплотную и холодным, жестким голосом произнес:

— Пойми правильно, я никогда в жизни не думал, что мне придется сделать это. Поэтому ты не говорил того, что только что сказал. Джонсон ничего не взял. Ничего.

— Да, точно. Джонсон ничего не взял. — Я весь покрылся холодным потом и ощутил себя полным ничтожеством.

— Отлично. — Он подошел к двери, взялся за ручку и сказал:

— Если после этого мы с тобой где-нибудь встретимся, ты должен действовать согласно инструкции, которую получил в баре «Георга V».

Пошатываясь, я выбрался на улицу, неверной походкой дошел до ближайшего бара и заказал себе тройной коньяк. Он проскочил в желудок как ледяной огонь, и я заказал еще. Вторая порция чуточку успокоила меня, и все же я не мог избавиться от мысли, что этот ублюдок убил бы меня, что они без всякого сожаления (разве что со стороны Мэнстона) вычеркнули бы меня из списка живых. Никогда не верьте тому, кто говорит, что приемы семьи Борджиа уже неизвестны в политике.

* * *

Я думал, что отправлюсь к Малакоду вместе с Веритэ. Но в отель позвонил Стебелсон и сказал, что заедет за мной в четверть шестого. Он отвез меня в квартал, в стороне от Елисейских Полей, где располагались конторы.

На частном лифте мы поднялись на самый верх здания. Меня проводили в большую гостиную, и через высокое окно я увидел половину Парижа, раскинувшегося у моих ног. На стене позади меня висели две картины Пикассо, справа высился буфет, который больше напоминал памятник Наполеону, а слева располагалась софа с позолоченными ножками (возможно, на ней когда-то возлежала императрица Жозефина), а под ногами раскинулась целая коллекция персидских ковров, которые миллионеры обычно вешают на стены.

Стебелсон подошел к буфету и налил мне большой стакан бренди, а я тем временем наблюдал, как машины со скоростью крыс ползут к Триумфальной арке. Стебелсон за всю дорогу не произнес ни слова и сейчас тоже молчал. Но между нами не возникло неловкости, потому что вскоре в комнату вошел Малакод.

Как я понял по его одежде, он собирался на какой-то официальный прием: темно-синие бриджи, белый галстук, а поперек груди — красная лента с орденом. Малакод казался очень маленьким, но очаровал он меня точно так же, как и в первую нашу встречу: куполообразная голова, руки толщиной со спичку, белое, словно присыпанное мукой лицо, крючковатый нос, а уголок рта оттянут вниз огромной сигарой. Он приветливо улыбнулся мне, и снова произошло то маленькое чудо, благодаря которому я был готов целиком и полностью довериться ему.

Он направился прямо к буфету, приподнялся на носках и налил себе минеральной воды.

Я присел на краешек софы, а он подошел к окну и встал так, что его лицо оказалось в тени.

— Вы — сотрудник Интеллидженс сервис?

Я вовсе не удивился этому вопросу.

— Нет. Но в прошлом я какое-то время работал на них. В сущности, они вышли на меня через эту работу. Это дело, по-моему, очень их интересует.

— Несомненно. И что вы им передали? — Он снова улыбнулся. — Впрочем, все естественно. Я знаю, что вы тут ни при чем. Они умеют надавить.

— Вы знаете?

— Да. Я сталкивался с ними в прошлом. Если бы я целиком доверял им, мне не следовало бы обращаться к вам. Целесообразность — единственное, что они признают. Что вы передавали им?

— То же, что я передавал вам, мадам Латур-Мезмин уже, наверное, рассказала о том, что случилось в Югославии.

Он кивнул и сделал глоток воды.

Тут я подумал, что мне, пожалуй, будет трудно объяснить мое взаимодействие с Лансингом. Но если это и тревожило его, то он никак не проявлял своего беспокойства. Может быть, он вел себя так, чтобы не смущать меня?

— Вам известно, куда прибыла «Комира»?

Я кивнул:

— В Венецию. Это можно предположить из записки Лансинга. Но кроме того, Кэтрин послала мне телеграмму на мой старый парижский адрес. Она знает, что я слежу за миссис Вадарчи, и я рискнул намекнуть ей, что если она поможет мне и будет держать меня в курсе их передвижений, то ее труд может быть весьма неплохо вознагражден. Надеюсь, я поступил правильно?

Малакод кивнул.

Откуда-то сзади раздался негромкий шум, свидетельствующий о том, что Стебелсон наливал себе выпивку.

— Не думаю, — добавил я, — что ей захочется передавать эту информацию миссис Вадарчи. Фактически я уверен в этом.

— Почему?

— Потому что, пока она не узнает точно, для чего миссис Вадарчи хочет использовать ее, она не скажет ни слова. Кэтрин хочет понять, в чем состоит ее роль. А сейчас, Кэтрин, впрочем, скорее всего, об этом не знает, похоже, у них есть еще одна девушка — Лотти Беманс.

Малакод снова кивнул, но его чудесной улыбки не последовало. На этот раз он изобразил легкую улыбку уставшего бизнесмена. Затем, к моему удивлению, произнес:

— Они обе — кандидатки на роль невесты. Невесты того молодого человека, которого вы видели на «Комире». Обе отбирались очень тщательно, но мне кажется, что предпочтение будет отдано Кэтрин. Впрочем, это мало интересует меня. Я хочу знать, куда их в конечном счете денут.

— Я думаю, их повезут в то место, где находится свинцовый ящик. Я уже начинаю мечтать об этом ящике.

— А ваши британские друзья что говорят об этом?

— Ничего. И они ничего не говорили о кандидатках на роль невесты. Но они не отвечают на вопросы. Они задают их. А что в ящике, вы знаете?

Он посмотрел на меня взглядом старого гнома и ответил:

— Пусть это вас не интересует. Я хочу знать, куда отвезут ящик. И я должен узнать это не позднее, чем через три недели.

Точно такой же ультиматум предъявил мне и Мэнстон.

— Судьба наций? Армагеддон?

Но шутка умерла, упав на землю как сморщенный увядший листок.

Малакод холодно произнес:

— Отправляйтесь в Венецию. Узнайте, куда отвезут ящик.

Уверен, что вы справитесь с этим. Я целиком и полностью вам доверяю. — Он направился к двери.

— А партия «И.»?

Малакод остановился.

— Отвезите меня, Стебелсон. — Затем он повернулся ко мне:

— Сегодня вечером возьмите миссис Латур-Мезмин и пообедайте с ней. Приезжайте сюда. Я использую эту квартиру только для того, чтобы переодеться, когда мне предстоит официальная встреча. Думаю, что до тех пор, пока вы не отправитесь в Венецию, то есть до завтра, вам следует избегать общественных мест.

— Благодарю вас.

Он открыл дверь и пропустил вперед Стебелсона.

Я придержал Малакода рукой, чтобы задать ему вопрос, который беспрестанно вертелся у меня в голове, как мелкие камешки, забившиеся под пятку.

— Почему бы вам не начать сотрудничать в этом деле с Интеллидженс сервис? Насколько я понял, и вы, и они, а также другие — вы все охотитесь за одним и тем же.

— Совершенно точно. Но когда мы добудем то, что ищем, решение будет принято, исходя из соображений целесообразности. А я — еврей, мистер Карвер. Целесообразность и тому подобные вещи обычно работают против нас. Желаю приятно провести вечер.

Я подошел к буфету и налил себе еще бренди, и пока я занимался этим, через главную дверь, ведущую в холл, вошла Веритэ. На ней было вечернее платье из черного шелка, на ногах — туфли с позолотой, а на левом плече приколота крошечная золотая брошь в виде цветка. Она выглядела очень хорошо, лучше, чем для «Мими Пинсон» или «Лидо». Веритэ подошла ко мне, и на ее губах появилась улыбка, а в темно-карих глазах — теплота.

Не знаю почему, если не считать того, что внутренний голос сказал мне, что нужно поступить именно так, я поставил стакан с бренди и нежно обнял ее. Она упала в мои объятия как птица, уставшая от полета, и я целовал ее в губы и прижимал к себе. Мы стояли так какое-то время, а потом она, вздохнув, высвободилась из моих рук и подошла к окну. Не поворачиваясь, она сказала:

— Я люблю «дюбоне» со льдом, кусочком лимона и содовой.

Я принялся готовить ей напиток.

— Мне рекомендовали держаться подальше от улиц.

— Мы можем поесть здесь. В столовой нас ждет холодный ужин.

— Но тогда мы не сможем потанцевать.

Я подошел к Веритэ, держа в руке стакан. Она изменилась.

Я ясно видел это. Может быть, она и в самом деле устала летать навстречу ветру. Но я не стал спрашивать ее об этом.

— Мы можем потанцевать здесь?

— Почему он пощадил меня? Не задал ни одного вопроса, который мог бы смутить меня.

— У него много контактов. А может, это инстинкт. И он очень высокого мнения о тебе.

Я взглянул на Веритэ поверх стакана:

— Ты докладывала ему обо мне?

— Да.

— И сказала, что я первый ученик?

— Не совсем так. Они нашли Шпигеля. Об этом напечатано в вечерних газетах.

— Волшебство «Мелиты». Готов побиться об заклад, что югославы намекнули на то, что не станут слишком усердно вести расследование. Слишком много разных нитей сюда ведет. В котором часу вернется Малакод?

— Он не вернется. Он просто переоделся здесь, а поедет к себе домой в Невиль поздно вечером. Ты переночуешь здесь, а завтра утром отправишься в аэропорт. Я привезла все твои вещи, которые были в отеле.

— Ты тоже поедешь в Венецию?

— Да.

Я обнял ее одной рукой и поцеловал, а она осторожно отвела руку со стаканом в сторону, чтобы не расплескать его содержимое.

— Ты голоден?

Я кивнул.

Мы поели авокадо, шотландского лосося с огуречным салатом и выпили бутылочку «Полли-фусс», а затем кофе и по стакану «Реми Мартин». За столом Веритэ сидела напротив меня, и в зеркале, вставленном в позолоченную раму, украшенную фруктами, цветами и пчелами, я видел ее затылок и контуры плеч.

Мы немного потанцевали, затем посмотрели телевизор, а в одиннадцать Веритэ, взглянув на свои золотые часики на тонком браслете, сказала:

— Тебе завтра рано вставать.

— Я провожу тебя до дому.

— Нет. Тебе нельзя выходить на улицу. — Я позволил руководить собой, я был в ее руках.

Она показала мне спальню. Мои вещи, оставшиеся в отеле, были уже там (включая письмо «экспресс» от Уилкинс). Я поцеловал Веритэ, и она, нежно погладив мою щеку, сказала:

— Знаешь, что в тебе самое хорошее?

— Умение вести себя за столом. Я не чавкаю.

Она хихикнула и покачала головой:

— Нет. Ты всегда знаешь, когда не следует задавать вопросы. Это что: интуиция или умение?

Я пожал плечами. Я знал, когда не следует задавать вопросы, это точно.

После ее ухода я не спеша стал раздеваться, продолжая расхаживать по комнате. По сравнению с этой комнатой моя квартира, расположенная возле галереи Тейта, казалась собачьей конурой. Конечно, многие сознаются, что хотели бы стать богатыми, но согласитесь, все, что дает богатство, — это лишь шанс на то, что в хорошем настроении вы будете пребывать чаще, чем в плохом. Простыни были шелковыми, а абажур настольной лампы удерживался нефритовой фигуркой в фут высотой, на камине стоял маленький пейзаж Коро, продав который Уилкинс могла бы купить себе приданое. Я залез в кровать, и шелковые простыни зашуршали с легким шипением. Я как следует взбил подушку, чтобы показать, кто здесь хозяин, и лег на спину, удивляясь тому, что чувствую себя счастливым, ведь все это богатство принадлежало не мне.

Перед сном я решил почитать письмо Уилкинс.

Она ездила в издательство, выпустившее «Пятно позора».

Оно расположено в трех комнатах над магазином возле Британского музея. Магазин используется для презентаций, а также как торговая точка. Я просил Уилкинс просмотреть выпущенные ими брошюры о европейских политических партиях, причем довольно эксцентричных, и постараться среди них найти партию, эмблемой которой является хлыст и которую обозначают как партия «И.». Память о хлысте не давала мне покоя долгое время. Уилкинс нашла то, что мне было нужно.

Она приложила к своему письму небольшую брошюрку на немецком, на обложке которой была эмблема в виде хлыста. Поскольку Уилкинс знала, что я не читаю по-немецки, она выслала мне краткие пункты содержания этой брошюрки.

У каждой подобной организации существует определенная цель, которая, как правило, не выносится на обложку брошюры. И обычно за каждой такой организацией стоят некие люди, не открывающие своих имен, которые вкладывают в нее больше денег, чем собирается всех взносов, в надежде, что им вернется кусок пожирнее. Именно такой показалась мне «Shune Partel». Партия «Искупления», как писала Уилкинс, таков точный перевод ее названия.

Штаб-квартира партии располагалась в Мюнхене, на Кенигинштрассе. Главой партии являлся герр Фридрих Накенгейм, секретарем — профессор Карл Вадарчи, а далее шел список имен, главным образом немецких. Эти люди состояли в комиссии по управлению. Ни одно из этих имен не было мне знакомо.

Партия объявляла себя сугубо неполитической, в том смысле, что она не будет предлагать своих кандидатов на выборы в бундестаг. Но в то же время партия требовала, чтобы среди членов представительств всех партий, входящих в бундестаг, были и члены «Искупления». Мне подумалось, что это выглядит точно так же, как если бы квакеры потребовали, чтобы среди членов всех партий, входящих в палату общин, были также и квакеры.

Они ставили перед собой простые цели. Немцы виновны в развязывании двух войн, а также в преследовании и массовом уничтожении евреев. Душа нации черна от вины. Настало время для искупления, и пришла пора, когда люди, чувствуя свое предназначение и огромные силы, заложенные в них, начинают искать выход, и эти силы, прежде направлявшиеся только на разрушение, теперь должны быть использованы для создания истинной немецкой нации. Каждый немец обязан искупать прошлое каждым своим действием и каждый день, независимо от того, насколько скромна или насколько важна его роль в жизни нации. Истинное величие ожидает немцев, если они будут неукоснительно придерживаться демократических принципов в своей политической жизни и норм христианской этики в частной и общественной жизни.

Партия «Искупление», которая существовала уже три года, требовала от своих членов только этого, если не считать годовых взносов в десять марок, что составляло около фунта стерлингов.

Программные заявления партии казались очень откровенными, на редкость простыми, словом, достойными похвалы".

Если какие-то неясности и могли возникнуть относительно того, что именно нужно делать, то лишь незначительные, в целом же там приводился внушительный список полезных, стоящих дел. Большинство немцев, подумал я, конечно, ответили бы (если не связывать их обязательством в десять марок), что в душе они являются членами партии «Искупление».

Но Уилкинс разговорилась в магазине с одной женщиной, по-видимому разделявшей взгляды партии, и узнала от нее, что из четырехсот девяноста семи членов бундестага свыше двухсот состоят в партии «Искупление». В других странах партия также имела влиятельных сторонников.

Ревностные сторонники партии распространяли свои щупальца всюду. Я был убежден, что Мэнстон, в роли сэра Альфреда Коддона, как и я, пришел к определенным выводам, но только другим путем.

Так вот, значит, что это было — хлыст, который должен был выбить из сердец немцев чувство вины за нацию.

Но самым важным в письме Уилкинс было то, что в Мюнхене недели через три должен был состояться съезд ее членов.

Прочитав об этом, я уже не смог заснуть.

* * *

Должно быть, я проспал всего полчаса — меня разбудил звонок телефона, стоящего у кровати.

Это был Стебелсон.

— Думаю, вам будет интересно узнать об одном событии, о котором нам сообщили по телеграфу.

— Давайте. Но имейте в виду: я не держу акций, поэтому меня нельзя разорить.

— Вы почти угадали, мой друг. Полчаса назад в отеле «Кастильон» в одном из номеров разорвалась бомба, прикрепленная к кровати.

Я затаил дыхание. Затем неожиданно тонким голосом спросил:

— В каком номере?

— Не сообщается. А разве у вас есть какие-нибудь сомнения?

— Нет. Благодарю вас.

Я положил трубку. Ловкий ублюдок Говард Джонсон. Он быстро растет. Бомба была подложена в номер до того, как я вернулся от Веритэ. Пока никаких предписаний относительно Шпигеля, сказал он. Теперь они, наверное, хихикают. Я включил лампу, стоящую возле кровати, раздумывая над тем, стоит ли мне пойти и налить себе в качестве успокоительного бренди.

В этот момент дверь комнаты отворилась, и вошла Веритэ.

Она спросила:

— Кто это был?

— Ошиблись номером, — солгал я. — А ты что здесь делаешь?

— Я в соседней комнате, Веритэ подошла ко мне. На ней был длинный зеленый шелковый халат, собранный на плечах в сборки. Она стояла, скрестив на груди руки, и я увидел, что они дрожат, как будто она замерзла.

— Лгунишка, — сказала она. — Я слышала разговор по другому телефону. Ты мог бы спать в той кровати.

Я выпрямился, взял ее за руку, а она присела на постель.

— Но я спал в этой.

— И ты не беспокоишься? — спросила Веритэ. — За себя не беспокоишься? Тебя ведь могли убить.

— Конечно беспокоюсь. Мне нравится жить. Ради Бога, мне нравится жизнь, надеюсь, тебе тоже. Мне кажется, нет ничего лучше, чем жизнь.

Я погасил свет и обнял ее. Под халатом у нее ничего не было.

Глава 13

Люблю, К. и В.

Когда я проснулся, Веритэ уже в постели не было. Сквозь полузадернутые занавески проглядывало солнце, заливая пейзаж Коро своими теплыми золотыми лучами. Место рядом со мной было еще теплым, а подушка сохранила впадину от ее головы и ее запах.

Я прошел в ванную, побрился и принял душ. Горячая вода лилась мне на голову, а я думал о партии «И.». Она казалась довольно безобидной — некая экстравагантная партия с сумасшедшими воззрениями, такую вы найдете в любой стране. Но за этим стояло нечто большее, если учесть, что во главе партии находился Вадарчи и что Мэнстона эта проблема интересовала столь сильно, что он не поскупился на угрозы в мой адрес. Сейчас картина вырисовалась довольно четко. Мюнхен, эмблема в виде хлыста, «Пятно позора», белобрысый Зигфрид на «Комире», Кэтрин и Лотти — парочка тщательно отобранных рейнских девиц, но почему же это так волнует меня? На мой взгляд, гораздо опаснее был, например, британский союз фашистов, но из-за них Мэнстон никогда не терял сна.

Я вытирался огромным полотенцем, каких никогда в жизни не видел (его запросто хватило бы еще на несколько человек), и тут в ванную без стука вломился Стебелсон.

— Я пришел, чтобы пожелать вам «счастливого пути».

Я прикрыл дверь ногой и кивнул на туалетный столик. Он уселся и с грустью поглядел на мои колени.

— Это была моя комната в отеле?

— Да. — Он поднял глаза. — Впрочем, вы вполне здоровы.

— И все же я не бомбонепроницаемый.

Я оделся, побрызгал себя одеколоном. Одеколон я держал в секрете от Уилкинс, подозревая, что она может не одобрить его запах.

— На вашем месте я бы еще сделал несколько упражнений, — заметил Стебелсон.

— Я дам вам упражнение — для мозгов. Малакод думает, что я работаю на кого-то еще, верно?

— Да.

— Тогда почему он не выяснит это наверняка?

— Он доверяет вам. Больше, чем вы себе представляете. Он относится к тем людям, которые знают, насколько следует доверять.

— А вам он доверяет?

— В определенных пределах. Но я не настолько глуп, чтобы выходить за эти пределы, если это то, о чем вы думаете.

— Я так думал.

— Ну что же, это комплимент, к тому же незаслуженный.

— А насколько вы доверяете Кэтрин?

Я застегивал рубашку, наблюдая за Стебелсоном в зеркало.

На его лице было умиротворенное выражение.

— Мы не обсуждали подобный вопрос.

— Я рад. Но если бы вы задумались, я бы дал вам один совет. На первом месте у нее всегда стоят принципы. Забывает она о них, вероятно, лишь в одном месте, в постели.

Мое замечание, видимо, кольнуло его, он слегка вздрогнул и медленно поднял глаза.

— Вы проверили это на опыте?

— Нет. Но я разбираюсь в женской психологии. Такие женщины относятся к особому разряду. Вам интересно меня слушать?

— Не особенно, — ответил Стебелсон, вставая. Он взялся за ручку двери. — Веритэ спрашивала, сколько вы хотите яиц: одно или два?

— Три яйца и четыре ломтика ветчины. Я предпочитаю путешествовать на сытый желудок. Скажите мне: по какому признаку мадам Вадарчи отобрала Лотти Беманс и Кэтрин Саксманн в качестве кандидаток на роль жены Зигфрида?

— Зигфрида?

— Вы же читали отчеты Веритэ. Такой светловолосый тип на «Комире». Кэтрин говорила, что мадам Вадарчи предвещает ей скорое счастливое замужество и золотое будущее. Вы бы видели, как сверкали ее глаза, когда она рассказывала. Так что это за признаки?

— Не знаю, — ответил он таким голосом, как будто у него одеревенел язык. — Он повернулся и пошел узнать, как там яйца.

Когда я вошел в столовую, Стебелсон уже ушел. Веритэ сидела возле серебряного подогревателя, в котором стояли кофе и яйца. Я подошел, поцеловал ее в лоб и сказал «доброе утро», а она одарила меня любящей улыбкой. Мы могли бы быть женаты десять лет и по-прежнему парить в дымке медового месяца. И это меня беспокоило. Не потому, что я был против, а потому, что опыт показывал, что мой гороскоп не предусматривает подобных вещей.

В аэропорту, пока Веритэ была занята оформлением билетов и багажом, я пошел к киоску купить сигарет. Когда я распечатывал пачку, неизвестно откуда возник Казалис, держа в руке зажигалку, и сказал:

— В отеле от взрыва бомбы погиб британец.

— Почти, но не совсем.

Он ухмыльнулся:

— У нас в Венеции есть один парень. Он знает, где ты остановишься.

— Он знает больше моего.

— Он тебя найдет. Его зовут Северус. Выпей за меня большой стакан безалкогольного мартини в баре «У Гарри». — И он исчез, так и не дав мне прикурить.

* * *

Отель, в котором мы остановились в Венеции, был тихим, неприметным и несовременным зданием на набережной дельи Скьявони, в четырехстах метрах от «Роял Даниэли». Из окон были видны широкие водные просторы канала Сан-Марко до самых низин Лидо. Наш номер состоял из двух спален и гостиной между ними. Ванная была одна, и с того момента, как мы вошли в наши покои, если это, конечно, можно так назвать, мы оба вели себя очень сдержанно и немного смущенно, и оба знали, что будем вести себя так до наступления ночи.

Держа в руках бинокль, я подошел к окну и принялся рассматривать суда, стоявшие на якоре у берега. «Комира» была там.

Я оставил Веритэ в номере, она распаковывала вещи, и пошел вдоль дельи Скьявони, держа путь к бару «У Гарри», по дороге раздумывая над тем, на какую кровать Веритэ положит пижаму, а на какую ночную рубашку. Мне также было интересно знать: если я пребываю в иллюзии, может ли она обратиться реальностью?

Бар «У Гарри» был заполонен теми богатыми молодыми итальянцами обоих полов, которых мне трудно было понять: загорелые, имеющие «феррари», чьи отцы в Милане готовят убийства, чтобы получить лишние полпроцента в бизнесе. Среди них жались несколько болезненного вида туристов-англичан, и в течение тех пяти минут, когда мне несли большой стакан мартини, я ругал Казалиса за то, что он всегда говорил как-то уклончиво. Такие, как он, просто не способны действовать напрямую. Русские могли брать интервью в парках, рисовать на деревьях розовые круги, перелистывать «Ивнинг стандарт» левой рукой, но возьмите такого, как Казалис, которому нужно всего лишь сообщить человеку, чтобы он встретился с неким мистером Северусом (СКД) в баре «У Гарри», и он скорее придушит себя, чем скажет об этом открытым текстом. "Выпей за меня большой стакан безалкогольного мартини в баре «У Гарри». Может, потому что я злился на себя из-за Веритэ (я угодил в ситуацию «какой же ты подлец»), вся обстановка бара действовала на меня удручающе. Внезапно я почувствовал, что был бы не прочь поехать домой, побоксировать с Миггсом, затем выпить пинту пива, закусив яйцами и чипсами в «Корнер-Хаус», а вечером сходить в кино. Вот это я называл жизнью.

Я взял еще один стакан мартини, чтобы поразмышлять как следует над всем этим, и тут мне улыбнулся какой-то лоснящийся загорелый тип в терракотовых брюках и голубой рубашке, мокрой от пота. Он отодвинул прядь волос, она больше напоминала мокрое крыло черного дрозда, со светло-карих глаз и вежливо произнес:

— Buona sera[15], синьор «инспектор».

— Давай, черт возьми, уйдем отсюда, — сказал я.

Он подмигнул мне и начал пробираться к выходу. Я за ним.

Он шел в десяти ярдах впереди меня, не давая возможности даже оглядеть витрины магазинов, забитые безделушками. Наконец мы подошли к маленькому ресторанчику, запрятанному в лабиринте аллей: точно на север от площади Сан-Марко. Сбоку от главного зала был бар. Он был пуст, если не считать молодой девушки, которая подавала нам напитки, одной рукой придерживая маленького ребенка. Ребенок тихонько хныкал до тех пор, пока девушка не выполнила наш заказ и не скрылась за стойкой бара, где расстегнула блузку и стала кормить его грудью. Мне показалось, что ребенка следовало прекратить кормить грудью года два назад, но, видно, у его мамаши была на сей счет собственная теория.

— Ради бога, — сказал я, — почему мы не могли встретиться здесь сразу?

Северус подмигнул, и я понял, что сделал он это ненарочно.

У него был тик, который как бы служил прелюдией к разговору. Я почувствовал себя неловко.

— Приказ, синьор.

— Вы итальянец?

— Большей частью грек, немного британец. Моя мать...

— Давайте поговорим о деле. — Я все еще немного злился и выплескивал свой гнев на него. — Говорите, если есть что сказать. Что там с тетушкой Вадарчи и Кэтрин Саксманн? Они все еще на борту «Комиры»?

— Нет. Они сошли на берег сразу, как только пришла яхта.

— И куда пошли?

— Не знаю.

— А разве вы не должны следить за ними?

— Нет. Я слежу за передвижением судна. Общаюсь с морской службой охраны. Они миновали таможню в Лидо, сошли на берег, а затем исчезли.

— Кто позволил им ускользнуть?

— Никто. Мне приказано наблюдать за «Комирой» после того, как они сойдут на берег.

— А за эту нитку держит еще кто-нибудь?

— Может быть.

— А что насчет груза?

Северус улыбнулся:

— У них быстроходная лодка. Если у них есть нечто, что они не хотят показывать таможенникам, они отвезут это ночью за несколько миль, прежде чем яхта войдет во внутренние воды.

— Точно. — Я скривил лицо.

— Может быть, вы предпочитаете виски, а не кьянти? — спросил Северус.

— Нет, все в порядке. Почему бы мне не отправиться к пристани и не посмотреть завтра на «Комиру»? Вокруг острова частенько устраиваются экскурсии.

Он кивнул:

— Я отвезу вас завтра к улице Гарибальди. Знаете, где это?

— Да. Но поскольку вы специалист по приморью, может быть, у вас найдется для меня карта или план Венеции и побережья?

Он смахнул со лба прядь своих птичьих перьев и сказал:

— Карта морского министерства: 14-8-3 и 14-4-2. Также, если хотите, есть штурманская карта Средиземного моря. Том третий — «Западное побережье Греции, Ионическое море, Адриатическое море». Вечером я отправлю их вам в отель. Я был штурманом в этих и других водах.

— У меня есть друг, — сказал я, — у которого, в свою очередь, тоже есть друг, и этот последний летал в районе Суэца. И я переменил свое мнение относительно выпивки. Я возьму виски и поставлю стаканчик вам.

Я позвал девушку, которая тут же прервала кормление ребенка и выполнила заказ, а также поставила нам на стол тарелку с креветками. Она вернулась за стойку, и я увидел, как она скормила ребенку креветку, прежде чем снова дать ему грудь. Ее теория в чем-то была верна.

— Вы должны знать еще кое-что, — сказал Северус.

— Вы, парни, всегда придерживаете самое вкусное напоследок.

— Фрау Шпигель.

— Господи, надеюсь, она без своего транзистора.

— Да нет, с ним. Она в «Роял Даниэли» — зарегистрировалась под именем фрау Меркатц.

— Одна?

— Да.

— Это как-то связано с деятельностью Лансинга?

— Может быть. Она была на «Комире».

— Кок Бэлди?

Северус кивнул.

* * *

Когда на следующее утро я разглядывал в бинокль канал Сан-Марко, «Комира» все еще стояла на якоре. Я отошел от окна, положил бинокль на стул, а сам присел на кровать. Веритэ приподнялась на кровати и пробралась ко мне, сбивая перед собой белье. Я закурил, она протянула руку, чтобы взять сигарету. Потом сделала одну затяжку и вернула сигарету мне.

Я почувствовал, как ее губы на секунду прикоснулись к моей шее.

— Как бы ты вывезла отсюда большой свинцовый ящик, куда-нибудь в Европу и без шума?

А она сказала:

— Поцелуй меня.

— Это еще зачем?

— Просто поцелуй меня.

Я поцеловал ее, обнял, и она тихонько легла на спину, а я рядом. Потом она просунула руку под пижаму и начала поглаживать мне спину.

— Иногда, — сказала Веритэ, — ты делаешься слишком умным. А может, слишком осторожным. Почему? Ты боишься обидеть?

— О чем речь?

— О тебе и обо мне.

Ее лицо почти соприкасалось с моим, и я чувствовал, как бьется ее сердце.

— Ты не сможешь обидеть меня, никогда, — сказала Веритэ. — Никогда и ни за что. Потому что ты уже дал мне слишком много. — Она положила мне на губы палец, будто я собирался что-то сказать, затем улыбнулась:

— Я знаю, что ты чувствуешь. Однажды мне тоже пришлось испытать подобное.

Помнишь, что ты говорил в тот вечер в «Мелите»? «Магия поцелуя растопит любое холодное сердце». Помнишь? Многие мужчины и многие женщины думают, что смогут растопить чье-нибудь сердце, но всегда найдется тот, у кого просто нет сердца, которое можно было бы растопить. Благодаря тебе я могу сейчас говорить об этом. Я свободна. А ты нет, понимаешь? Ты по-прежнему о ней думаешь. И из-за этого по отношению ко мне испытываешь чувство вины.

— Все-это никак не связано со свинцовым ящиком.

Веритэ покачала головой и внезапно стукнула меня рукой по лопаткам:

— Я здесь. И буду здесь до тех пор, пока ты хочешь этого. И ни минуты дольше. Мне совсем не нужно, чтобы ты испытывал меня или сочувствовал мне. Ты мне ничем не обязан.

Ее губы коснулись моих. Она улыбнулась, и я вдруг искренне пожалел, что когда-то гулял по брайтонской пристани и смотрел на Кэтрин.

Тут Веритэ сказала, обращаясь словно к самой себе:

— Знаешь, он почти уволил тебя.

— Кто? — Я погладил костяшками пальцев по ее подбородку.

— Герр Малакод.

— Почему?

— Он знает, что ты кое-что прячешь от него. То, что было в пакете Лансинга.

— Я?

Веритэ кивнула и добавила:

— Цветной слайд. Когда ты тем вечером спустился вниз, чтобы пообедать, я зашла к тебе в комнату. Горничная открыла мне дверь своим ключом. Я просмотрела пакет.

— Ах ты умница.

— Он был очень добр ко мне. Это помогло мне выжить. Я честна с ним, но и с тобой тоже. Но ты должен быть более честным по отношению к самому себе. Почему ты прячешь слайд?

Это был хороший вопрос.

— Не знаю, — сказал я. — Я только хотел иметь что-нибудь про запас. Так сказать, скрытый козырь. Что-то, чего нет у других.

— Ты хочешь сказать, это что-то, за что могут заплатить?

— Иногда.

— Иногда это становится опасным. — Она поднялась, склонилась надо мной и, придерживая руками мою голову, принялась трясти ее. — Ты глупый, глупый, — повторяла она, и я увидел на ее щеках слезы.

* * *

Северус ждал меня в маленькой моторной лодке, пришвартованной недалеко от котельной возле улицы Гарибальди. Меня приветствовали по полной программе: Северус кивнул, подмигнул и смахнул со лба черный вихор. «Комира» была пришвартована не у самого берега, а в стороне от основного пути, но зато невдалеке от военного гидросамолета, прилетевшего из Лидо. Мы подошли к яхте со стороны Лидо. Она покачивалась на воде, белая, роскошная, и единственным признаком жизни на ней был человек, стоявший у открытого конца рулевой рубки, одетый в белые шорты и рубашку. Мы прошли к дальней оконечности Лидо, а затем подошли к «Комире» с другой стороны, держась от нее на приличном расстоянии. Человек все еще торчал на мостике, но, кроме него, на палубе появился еще человек — красил нижнюю часть дымовой трубы.

Мы прошли мимо яхты, а затем взяли курс к Лидо и пришвартовались там у каменной стенки небольшого причала, ведущего наверх, к бунгало, возле которого какой-то старик расчищал посыпанную гравием дорожку, делал он это медленно-медленно, словно считал, что впереди у него вся жизнь, чтобы закончить эту работу. Через полчаса к «Комире» подошла моторная лодка с тремя людьми, и в нее сели еще двое.

А через десять минут я уже сидел за столиком на веранде «флориана» у площади Сан-Марко, и компанию мне составляла веселая семейка, расположившаяся неподалеку от меня. Я надел солнцезащитные очки, взял в руки старый номер «Дейли мейл», который кто-то оставил на стуле, и сделал вид, будто читаю, держа при этом руку на высоком стакане с холодным итальянским пивом.

Я изображал из себя безучастного случайного туриста, который наслаждается выпивкой, а в это время вокруг меня лилась неторопливая болтовня других таких же туристов, и стайки голубей летали по просторам площади, а золотые кони у фасада базилики замерли в безуспешной попытке стронуться с места.

И вдруг мне показалось, будто в моем животе разверзлась дыра, наполненная льдом. Стоило мне лишь увидеть Кэтрин, увидеть, как солнце играет на ее светлых волосах, и я погрузился в тот лихорадочный транс, с которым не могли бы справиться сотни ночей, проведенных в постели с виски и аспирином. Наверное, надо издать закон, запрещающий некоторым женщинам распространять свои чары на частоте, слишком высокой для обычных людей.

На ней было светло-голубое шелковое платье, белые сандалии с ажурной отделкой, переплетенной тонкими золотыми нитями, а ее загорелая шея была украшена ниткой больших белых бус. Когда она чуть повернулась, ее обнаженные загорелые ноги пересеклись, и я увидел ее колени. Я смотрел на нее минуты две, а потом она сняла очки и своими темно-синими глазами посмотрела прямо на меня, но не подала виду, что узнала. И все же я знал, что она заметила и узнала меня. Мы подали друг другу неслышный и невидимый сигнал, а затем она наклонилась к Зигфриду, чтобы прикурить сигаретку, которую он протянул ей, и тут же при виде его невинного движения меня пронзило острое чувство ревности. Если бы у меня была трубка для метания стрел, я бы влепил ему между лопатками отравленную стрелу. И если бы кто-нибудь в этот момент произнес имя «Веритэ», я бы лишь тупо пробормотал:

«А кто это?»

С ними за столом сидела и мадам Вадарчи, толстая, как мешок с картошкой, который кто-то обернул куском оранжевого кретона и смеха ради водрузил на него широкополую соломенную шляпу гондольера, со свисающими красными ленточками, под стать ее красному лицу. Рядом с ней расположился худощавый, с бледным, словно пергаментным лицом человек лет пятидесяти, к переносице его длинного тонкого носа было прицеплено пенсне. Голову прикрывала панама, а Шею обвивал черный шелковый платок. Он сидел вполоборота к столу, положив руки на набалдашник очень длинной черной трости. Его соседом был Зигфрид. Он снял голубую шерстяную куртку, несомненно, затем, чтобы продемонстрировать всем свою белую рубашку с короткими рукавами и загорелые мускулистые руки. Насколько я слышал, они говорили по-немецки, и их разговор зачастую сопровождался взрывами смеха.

Я сидел за своим столиком и, глядя из-за уголка газеты, наблюдал за этой компанией, и мне вспоминались тот пляж, на котором появилась фрау Шпигель со своим транзистором, и другой, пляж, на который ступил Зигфрид, чтобы избавиться от шаров для гольфа. А потом я вспомнил Лансинга. Все это явно не сулило мне ничего хорошего.

Прошло минут пятнадцать, и я увидел, как Кэтрин наклонилась к мадам Вадарчи и что-то прошептала ей на ухо. Старуха кивнула, Кэтрин поднялась, махнула рукой мужчинам, которые собрались встать вместе с ней, и принялась пробираться между столиками к выходу, пройдя под колоннадой. Я сидел не шевелясь. Кэтрин делала то, что могла бы сделать любая девушка, — вышла, чтобы припудрить нос.

Кэтрин не было всего пять минут, и я заметил, что смех и болтовня за этим столиком затихли. Оставшиеся трое погрузились в серьезную, размеренную беседу. Говорили они тихо, но сосредоточенно, как люди, обсуждающие важный вопрос. Как только Кэтрин показалась из-за колоннады, разговор сразу стих.

А когда она уселась на свое место, я вновь услышал громкую непринужденную болтовню.

Через пять минут после появления Кэтрин я заказал себе еще пива. Принес его другой официант; он поставил пиво и произнес:

— Signore, prego![16]

Я взглянул на него. Он встал спиной к столику, за которым сидела миссис Вадарчи, сунул мне сложенный листочек бумаги и подмигнул.

— Grazie, — сказал я, — Pago ora per Ie due birre[17]. — И потянулся за бумажником.

Когда мне приходится говорить по-итальянски, выходит это довольно плохо, поскольку раньше мне почти не доводилось бывать в Италии. Я дал официанту щедрые чаевые, а затем спрятался за газетой, чтобы прочесть записку. Она была нацарапана карандашом на листочке, вырванном из ежедневника.

«Милый. Мое сердце стучит, когда я вижу тебя. Не следи за нами. Вадарчи может вспомнить тебя по „Мелите“. Сегодня вечером. Десять тридцать. У стены сада. Вилла Саббиони, Трепорти. Приду, если смогу. Люблю. К.».

«Люблю. К.». Я искоса взглянул на их столик. Кэтрин смеялась, слушая Зигфрида, слегка касаясь рукой его запястья Я дал себе клятву: никогда больше не выходить без духовой трубки.

Но в следующий миг я уже забыл об этом, потому что к их столику шел человек: лицо его было залито солнечным светом, и если бы я даже не узнал его, мне достаточно было посмотреть на трубку, свисающую изо рта, и заметить легкую хромоту на правую ногу, чтобы сразу понять, кто он. Под мышкой он держал длинный бумажный сверток. Подойдя к столику, он почтительно наклонил голову и принял услужливую позу, ожидая, пока старик в панаме заплатит по счету. Потом вся процессия, возглавляемая хромым, двинулась к выходу. Они прошли мимо колокольни и направились к площади Сан-Марко, и я понял, что они идут к причалу, точнее, к моторной лодке, которая была пришвартована к берегу. И там же, в своей лодке, сидел Северус. И хотя я не считал, что ему так уж повезло, удача на время повернулась к нему лицом.

Я подождал пять минут, а затем тоже ушел. Вернувшись в отель, я обнаружил, что Веритэ в номере нет. Но она оставила записку:

"Милый. Ушла по магазинам и проч. Не жди меня к ленчу.

Люблю. В.".

Вот уж поистине день, полный любовных записок.

Глава 14

Стань летающей мишенью

Около двух позвонил Северус. Он сказал, что ждет меня возле улицы Гарибальди. Веритэ еще не пришла. Я вышел из отеля и направился к набережной дельи Скьявони. На том же самом месте я обнаружил лодку с Северусом, который, растянувшись на корме, курил.

Я уселся рядом с ним. Он перегнулся через борт и выудил из воды фляжку с вином, которую держал в воде для охлаждения. Я покачал головой:

— Что случилось?

Он наполнил себе стакан и сказал:

— Лодка отправилась обратно к «Комире». Все, кроме одного, поднялись на борт. Этого человека высадили на берегу Лидо, а затем лодка вернулась обратно. Я решил, что на яхте они собрались на ленч, поэтому отправился к Лидо и стал следить за человеком, который там высадился.

— Он слегка хромает?

— Да.

— И что же дальше?

— Он отправился в аэропорт. У него был пропуск на летное поле, потом он подошел к вертолету. Эти вертолеты совершают коммерческие рейсы. Я бывал там раньше. Он снял куртку и стал помогать механику. Я подождал немного, но было похоже, что работа не скоро закончится, поэтому я вернулся к своей лодке, и, как оказалось, вовремя.

— Что вы имеете в виду?

— Я увидел, как вся компания отправилась куда-то на своей лодке. Те же самые — старуха, молодая девушка, молодой парень, старик — и с ними был еще один. Странно, но у меня создалось впечатление, что этого нового как будто охраняли молодой и старик, а может быть, я ошибаюсь.

— И куда они направились?

— Я бы и сам не прочь узнать. Их лодка рванула с бешеной скоростью. Должно быть, у них хорошие двигатели. Я просто не успел бы за ними. Последнее, что я видел: как лодка пересекла лагуну.

— Вы когда-нибудь слышали о вилле Саббиони в Трепорти?

Этого нет ни на одной карте, которые вы мне дали. Я хотел, чтобы вы узнали об этом месте все, что сможете, встретимся здесь в семь вечера. У меня там назначено свидание.

Северус взглянул на меня, очевидно ожидая чего-то большего, но я решил — пусть потерпит. Он узнает все в свое время.

В тот момент я размышлял о вертолете.

— Вы знаете ту девушку, что живет со мной? — спросил я.

— Латур-Мезмин? — ухмыльнулся Северус. — Да. Я проверял заказы в отеле.

— Она должна узнать все об этом вертолете. У вас есть связь со службами?

Он выудил толстый бумажник, извлек из него кучу грязноватых визиток и одну протянул мне.

— Пусть позвонит по этому телефону. Это офицер в Догане.

Он даст нужную информацию. — Северус моргнул. — Я его предупрежу.

— Вы заметили номер вертолета?

— Да.

Северус взял у меня визитку и на обратной ее стороне написал регистрационный индекс. Возвращая визитку, он спросил:

— Вы точно не хотите вина?

— Не сейчас, но прихватите его с собой сегодня вечером, а также кое-что, что стоит держать наготове в правой руке. Может пригодиться.

Он смахнул со лба черную прядь, подмигнул и скрыл лицо за стаканом с вином.

Я оставил его и вернулся в отель. Веритэ уже пришла. Через десять минут она отправилась в аэропорт Лидо.

Проводив ее, я уселся на кровать, почистил и проверил «Le Chasseur», продолжая думать о вертолете.

Веритэ вернулась через два часа. Таможенный офицер был очень вежлив с ней, предоставил всю информацию и спросил, не хочет ли она пообедать с ним вечером, и, когда она сказала, что очень сожалеет, но не может, он галантно примирился с этим фактом и, когда она уходила, ущипнул ее за зад.

Веритэ присела на край кровати и, пощипывая мочку моего уха, в подробностях рассказала мне все, о чем узнала.

Вертолет принадлежит маленькой авиатранспортной фирме из Мюнхена. Выяснилось также, что эта компания заключила с двумя фирмами в Венеции контракт на перевозку стекла и керамики. По пути из Мюнхена в Венецию компания доставляет оптические инструменты, обои, небольшие станки и прочий груз. Командир экипажа — человек по имени Брэндт, хромого зовут Хессельтод, а третьего члена экипажа — Дэновиц.

День назад вертолет должен был вылететь из Лидо с грузом на борту, но из-за неполадок в двигателях рейс отложили, и взлетит он, возможно, сегодня. Веритэ дала мне копию таможенной декларации груза, обозначенную сегодняшним числом, которая уже была проверена таможней. Затем она достала «Carte Michelin — Europe Sud — Grandes Routes»[18], и я увидел прочерченную карандашом линию, соединяющую Венецию и Мюнхен.

Линия бежала точно на северо-запад от Венеции, проходила к западу от Тревизо, затем шла мимо городка Кортина д'Ампеццо, оставляя его к востоку, а потом пересекала Тироль, проходя между Инсбруком и Кицбюэлем в направлении Мюнхена — и все это в стороне от крупных городов, среди гор и озер, где небольшое отклонение от курса не вызвало бы никаких вопросов.

Я приподнял бровь, глядя на Веритэ.

— Этот Хессельтод — постоянный член экипажа?

— Он появляется лишь время от времени.

— У Малакода есть надежный человек в Мюнхене?

— Герр Стебелсон может устроить это.

— В таком случае позвони, пожалуйста, ему или Малакоду и попроси их послать человека в Мюнхен, в аэропорт, прямо сейчас, чтобы, если удастся, он проверил вертолет в Венеции, а Затем до тех пор, пока не поступят дальнейшие указания, не спускал с него глаз. Я хочу знать, появятся ли в Мюнхене тот же самый летчик, его команда и тот же самый груз, который вылетел из Венеции. Скажи, что больше всего меня интересует Хессельтод и что мне хотелось бы знать, будет ли он хромать в Мюнхене. И лучше всего, если они позвонят прямо сюда.

Кэтрин написала в своей записке — «десять тридцать». Но так как это было довольно позднее время и мне думалось, что предварительный осмотр виллы Саббиони не будет лишним, я прихватил с собой все необходимые инструменты, бинокль и «Le Chasseur», протерший дырку в моем кармане.

Северус ждал меня у своей лодки. Мы спустились вдоль главного канала к устью реки Порто-де-Лидо, которая впадала в море. Затем поднялись вверх по каналу Трепорти, самое глубокое место которого не превышало четырех саженей, но в основном его глубина колебалась от одной до двух саженей. Слева от нас длинной низиной простиралась Изола-Сан-Эразмо, а справа раскинулось Литторале-де-Каваллино, скрывавшее собой море. Трепорти тянулось на пару миль вдоль канала в направлении небольшого залива, который вдавался глубоко в Литторале-де-Каваллино. Это были плоские, негостеприимные земли, усеянные редкими кучками деревьев и приземистыми строениями ферм.

Северус сказал, что вилла Саббиони, построенная лет пятьдесят назад одним бизнесменом из Рима, расположена в двух-трех сотнях ярдов от Трепорти и довольно далеко от деревни.

Но бывал он тут редко, обнаружив, что здесь слишком много москитов. Бизнесмены стыдятся подобных ошибок. Сейчас этот человек уже умер, и вилла принадлежала его сыну, который никогда не жил на ней, но сдавал за небольшую плату каждому, кто готов был платить и смазывать себя ядовитой для москитов мазью с утра до ночи. Лично мне это казалось безумием, и ворота виллы явно не привлекали толпы туристов и зевак.

Северус высадил меня у входа в залив, и мне пришлось пробираться пять ярдов по болотистому берегу, прежде чем ступить на твердую землю. Я двинулся через длинную песчаную пустошь в сторону трех ломбардских тополей, которые, если верить Северусу, росли всего в четырех сотнях ярдов от виллы. Неожиданно прямо мне под ноги выскочил заяц и тут же кинулся прочь, прижав уши, а затем, отбежав на безопасное расстояние, присел и принялся наблюдать за мной. Вверху пролетел кроншнеп, держась вкось к ветру, а я, делая очередной шаг, чувствовал, как у меня под ногами разлетаются стаи мушек. Время от времени они кусали меня в шею, и их укусы напоминали уколы ржавой подкожной иглой. Это место «очаровывало» меня все больше, особенно когда вокруг стало буквально темно от полчищ москитов. Сюда не стоило приводить вечером девушку, за которой ухаживаешь. Далеко справа среди равнин и воды затерялась Венеция, скрытая пеленой вечерней летней дымки.

Я забрался на тополь и оказался на высоте в двадцать футов.

Устроившись в развилке веток, я достал бинокль. Вилла Саббиони представляла собой длинное двухэтажное здание с красной черепичной крышей. Насколько я мог видеть, с трех сторон, выходящих на залив, вилла была окружена стеной примерно восьми футов высотой, крытой наверху красной черепицей.

Возле угла ближней ко мне стены располагалась белая дверь, верхняя часть которой представляла собой фигурную решетку.

Сквозь нее я увидел сад. Я поднялся еще футов на шесть, и теперь мне была видна не только внутренняя сторона стены, но и широкая дорожка, бегущая к фасаду здания. Увитая плющом лоджия вытянулась вдоль всего фасада. Если бы игра Кэтрин была честной, белая дверь должна быть не заперта.

Неожиданно сзади, со стороны Венеции, раздался рев работающих моторов — глухой, тяжелый звук. Я изогнул шею и увидел, что к побережью Литторале, держась низко над землей, летит оранжевый вертолет, своим видом напоминающий неуклюжее насекомое. Миновав кучку деревьев, вертолет изменил направление и направился к вилле.

Я наблюдал за ним в бинокль, и ровно в тот момент, когда вертолет с лязганьем и ревом приземлился, на посыпанном гравием дворике что-то резко изменилось. Я не видел всего, потому что дальняя стена, окружающая сад, частично закрывала мне обзор. Из вертолета вылезли двое, и я увидел, что из открытой дверцы грузового отсека они вытащили какие-то ящики. Я насчитал три ящика, а затем позади вертолета заметил людей, выходящих из виллы и загораживающих мне вертолет. Я разглядел Зигфрида, мелькнули пятна рубашек или платьев, которые могли принадлежать как Кэтрин, так и мадам Вадарчи, а затем я заметил, как двое поволокли ящики к вилле. Я не видел, как они входили в дом из-за не очень удобно выбранного угла зрения. Мне следовало залезть на дерево, которое располагалось в пяти футах справа. Возле вертолета была заметна суета. Затем трое обошли вертолет с моей стороны, неся длинный ящик, который они загрузили на борт. По тому как они шли, было совершенно ясно, что ящик весил немало, а размеры его были примерно десять футов в длину и три в ширину. Дверца грузового отсека захлопнулась, лопасти винта начали вращаться, и вертолет, подняв клубы пыли, поднялся в воздух, завис ненадолго, а затем полетел прочь.

Все это продолжалось секунд сорок, а еще через двадцать секунд вертолет исчез, скрывшись за домом. Он вернулся на курс, согласно которому должен был миновать Тревизо, а затем лететь прямо на Мюнхен, если не считать (а я готов был побиться об заклад) небольшого изменения курса в одном месте и короткой остановки.

Я осторожно закурил, прикрываясь ветками, попутно раздумывая над тем, не был ли командир экипажа вертолета членом партии «Искупление». А может быть, членом этой партии был и владелец авиакомпании?

Я просидел на дереве часа два, солнце наконец село, и откуда-то из-за Адриатики медленно выплыла луна, похожая на апельсин кроваво-красного цвета, а тем временем полчища москитов постепенно набрали высоту и принялись бомбардировать мою шею и руки. В мире не существовало другой женщины, кроме Кэтрин, ради которой я согласился бы просидеть на дереве так долго, к тому же я даже не был уверен в том, что она была в доме и собиралась прийти на встречу со мной.

Без десяти десять я спустился на землю, споткнувшись при этом, так затекли колени, а затем осторожно принялся пробираться к белой двери.

Она была не заперта, с внутренней стороны торчал ключ.

Я проскользнул внутрь, закрыв за собой дверь. Оказалось, сад имел размеры теннисного корта. Все вокруг было украшено маленькими клумбами, заросшими сорняками. Очевидно, никто из компании Вадарчи не занимался садом. Посередине двора земля была расчищена и прикрыта каменными плитами, на которых стоял небольшой пьедестал с солнечными часами. На другой стороне сада виднелась еще одна белая дверь, с решеткой в верхней части, за которой располагался широкий проезд, ведущий на задний двор. Справа от меня, спрятавшись в тени стены, стоял маленький летний домик с разбитыми стеклами. Я забрался внутрь (дверь его была слегка приоткрыта) и встал так, чтобы видеть перед собой двор с солнечными часами и короткую дорожку, бежавшую ко второй белой двери.

Потом вынул «Le Chasseur» и положил его на подоконник рядом с собой, прогнал мысль о сигарете и уселся, ожидая Кэтрин.

Прошло пятнадцать минут, прежде чем я услышал шум, доносящийся со стороны дома. Дальняя дверь вдруг резко отворилась, и в сад вошли трое мужчин. На мгновение их скрыла глубокая тень. Затем они пошли по узкой дорожке и оказались на открытом пространстве, залитом лунным светом.

Среди них был Зигфрид. Он шагал первым, зажав под мышкой какой-то предмет, завернутый в ткань. За ним шел мужчина в рубашке с короткими рукавами, а замыкал шествие тот самый пожилой тип в панаме, которого я видел на веранде у Сан-Марко.

На Зигфриде была черная рубашка и черные брюки. Он подошел к постаменту с солнечными часами и бросил сверток на землю. И тут я разглядел человека, который шел за ним, и с этого момента я стал свидетелем медленно разворачивающегося ночного кошмара. Человеку этому было около сорока, он был крепкого телосложения, невысокий и лысый, одетый в грубые полосатые брюки, а его руки были связаны. Он послушно прошел мимо панамы и остановился у солнечных часов. Зигфрид повернулся и что-то сказал. Мне показалось, что он говорил по-немецки. Лысый покачал головой, а затем покорным жестом вытянул связанные руки.

Зигфрид встал у него за спиной. Панама встал спереди и неуклюже принялся развязывать веревку на руках лысого.

Покончив с этим делом, он встал на краю каменных плит, а Зигфрид наклонился над свертком, лежащим на земле, развернул тряпку и выпрямился. Что-то, блеснув, рассекло воздух.

Лысый схватил этот предмет, и тотчас его тело выпрямилось, словно внутри него расправилась туго сжатая пружина.

А потом Зигфрид и лысый, отойдя друг от друга на несколько ярдов, слегка пригнувшись, принялись медленно, словно в танце, расхаживать кругами, вытянув вперед правые руки, в каждой держа по сабле. Все это походило на поединок двух злобных насекомых, размахивающих крабовидными конечностями. Они готовы бить и убивать.

И я понял, что сейчас произойдет убийство. Глядя на этот кошмар, я испытал настоящий шок... «Бэлди, кок... коротковолновый передатчик. Установлен за кладовой-морозильником».

Я вспомнил записку Лансинга. И вот я сидел, заняв место в первом зрительном ряду и глядя на спектакль под названием «борьба за выживание», который Зигфрид поставил в своей обычной садистской манере. Теперь я уже понял, что Кэтрин на вилле не было. Она улетела в вертолете. К счастью, у нее не было возможности наблюдать это шоу.

Раздался лязг сабель. На залитой лунным светом площадке возникло оживление. Противники сделали резкие выпады. Затем они отскочили в стороны, снова принялись осторожно ходить по кругу, пристально наблюдая друг за другом, и я увидел темную полоску крови на правой щеке Бэлди. Позади него на каменном краю клумбы спокойно и величаво сидел тип в панаме, куря сигарету и наблюдая за поединком.

Клянусь, в этом зрелище не было ничего притягательного.

Бэлди неплохо владел саблей, это было ясно, но он и в подметки не годился Зигфриду. Бэлди не мог не знать, что его просто собирались убить. Несколько резких выпадов, Зигфрид легко подпрыгивает, несколько быстрых движений, а затем он отступает — целый и невредимый, а на щеке Бэлди появляется новая кровавая полоса. Затем красным окрашивается его тело, и как бы потом ни поворачивался Зигфрид, у меня перед глазами стояло его лицо — улыбающееся, спокойное — и горящие глаза.

Я никогда не испытывал страсти к кровавым видам спорта.

Думаю, если бы я жил в древности, я бы платил свои драхмы, или что там у них было, забирался бы на галерку Колизея и ставил бы на самых лучших бойцов с сетью и трезубцем, однако то, что происходило сейчас, было, пожалуй, уж чересчур.

Я потянулся за пистолетом. В этот момент Зигфрид снова ринулся на Бэлди. Он теснил парня назад, в сторону моего летнего домика, и длинное лезвие сабли металось вокруг него как молния. Но вот Бэлди зашатался, выронил саблю, и я увидел, как он прижал руку к левому боку.

Зигфрид остановился, что-то сказал, махнув при этом саблей в сторону той, что лежала на земле, и стал ждать. Я не выдержал. Я пробежал два ярда, и только тогда они, наверное, поняли, что я сидел в домике и все видел. Я поднял пистолет, наставил его на Зигфрида и сказал:

— Бэлди, дверь позади меня открыта. Беги!

Бэлди повернулся, Зигфрид — тоже, и я увидел, что он сделал движение в сторону лысого. Я выстрелил. Пуля пролетела в футе от него и ударила по каменным плиткам. Зигфрид чуть отступил, и я увидел нырнувшее вниз острие сабли: это он медленно опустил правую руку.

— Дверь. Там, у самой воды, стоит моторная лодка.

Лицо Бэлди было влажным от пота. Он развернулся, прижимая обе руки к левому боку, кивнул и начал медленно продвигаться к двери, прошел мимо меня, а я держал на прицеле Зигфрида, который, расслабившись, но не шевелясь, наблюдал за мной. Не двигался и человек в панаме. Он сидел на каменном уступе, сигарета прилипла к его губе, и тоже смотрел на меня.

Они не задавали дурацких вопросов. Они просто наблюдали за мной, а я стоял, прислушиваясь к звукам открываемой двери, а затем к затихающим шагам Бэлди, который выбежал за пределы виллы. Я выждал несколько минут. Я не знал, как быстро способен передвигаться Бэлди, а затем сам начал медленно пятиться к выходу. Я не собирался приближаться к Зигфриду ни на фут ближе, чем это было необходимо, хотя у меня в руке был пистолет. Мэнстон рассказал мне о нем предостаточно, поэтому я прекрасно понимал, что позволить ему приблизиться — означало самому напроситься на неприятности.

Я добрался до двери и вынул из замка ключ. В этот момент Зигфрид заговорил. У него был твердый, довольно приятный голос, и его речь была начисто лишена акцента, а также гнева или каких-то других эмоций.

— Я подожду того дня, когда выясню, кто ты такой, — сказал он.

— Вряд ли тебе захочется возиться со мной. Я всего лишь проходил мимо и услышал лязг клинков. Вычеркни меня из своей жизни как человека, который сует свой нос куда не следует и предпочитает честную игру.

Я быстро подошел к двери, вставил ключ с наружной стороны и запер ее. Затем помчался к берегу, надеясь, что Бэлди прошел уже достаточно. Я не останавливался до тех пор, пока не добежал до лодки. Пару раз оборачивался, но погони не было.

Я побрел по трясине к Северу су. Он ждал меня один.

Я велел ему выехать на середину канала и остановиться там.

Мы прождали минут двадцать, прислушиваясь, не появится ли ниже по Течению лодка, и наблюдая за берегом, нет ли там человека. В конце концов, мы отправились без него. Я вызволил его из беды и не собирался ввязываться в неприятности, занимаясь его поисками. По-моему, он относился к тем людям, которые могут прекрасно позаботиться о себе сами.

Мы быстро двинулись вниз по каналу Трепорти, держа курс на Венецию, я испытывал приятное спокойствие, думая о том, что все время, пока я стоял перед Зигфридом, луна была позади меня и мое лицо оставалось в тени.

Мне приснилось, что я стою напротив Зигфрида, оба мы держим в руках сабли, и он, улыбаясь, идет ко мне. Потом где-то зазвонил телефон, Зигфрид нахмурился и сказал:

— Господи, почему они не оставят нас в покое, чтобы мы могли спокойно развлечься?

Я проснулся и увидел Веритэ. Накинув халат, она направлялась в гостиную, где звонил телефон. Я сел, потирая шею, кожа, которой от укусов москитов стала такой же пупырчатой и неровной, как у носорога. Одновременно я прислушивался к разговору Веритэ в соседней комнате. Судя по моим наручным часам, было шесть утра.

Я взял графин с водой и принялся пить прямо из него. Мое горло пересохло, словно я провел бурную ночку и выкурил слишком много сигарет.

Веритэ вернулась и села рядом на кровать. Она обняла меня обеими руками и поцеловала, а через какое-то время отняла правую руку, а левая продолжала покоиться на моей шее.

— Тебя закусала мошкара, — сказала она. — У меня есть кое-что, чем можно протереть кожу.

Она хотела встать, но я удержал ее:

— Кто звонил?

— Это из Мюнхена. В котором часу ты вернулся?

— Около трех. Ты уже спала.

Мы с Северусом добрались до Венеции и остановились за Лидо, чтобы понаблюдать за «Комирой». В половине третьего из Трепорти прибыла моторная лодка, и с нее на борт яхты поднялись Зигфрид и панама. А через час «Комира» вышла в море.

Не нужно было быть ясновидцем, чтобы понять, что вилла Саббиони опустела навсегда. Через час я должен был встретиться с Северусом: мы собирались вернуться на виллу и пошарить там, правда не особенно надеясь что-то обнаружить. Они обычно хорошо заметают следы. Все лишнее уничтожается или надежно прячется. Такая же участь ждала и Бэлди, если бы я не вмешался.

— Да, я спала, — сказала Веритэ. — Чем ты занимался?

— Я подробно продиктую тебе свой отчет, но попозже. Я не могу сосредоточиться, когда моя секретарша сидит в короткой ночной рубашке. Что там с Мюнхеном?

— Вертолет сел в Мюнхене вчера вечером в начале двенадцатого.

От Мюнхена до Венеции было около ста девяноста миль, если по прямой, но я полагал, что вертолет проделал путь, состоящий из нескольких отрезков. Он легко мог пролететь сотню миль за час. А на двухчасовой полет ушло три часа. В одном месте они, несомненно, сделали остановку.

— На борту было двое: пилот, Брэндт, и еще один, Хессельтод. И этот Хессельтод вовсе не хромает.

— Я не удивлен. Ну а что насчет груза?

— Все точно соответствует декларации.

— Хорошо сработано. Я видел, как груз, вылетевший из Венеции, был доставлен в одно место, расположенное не дальше, чем в трех милях отсюда. Должно быть, там, где они сделали остановку, их ждал настоящий груз.

— Что происходит?

Я взглянул на часы. Десять минут седьмого.

— В семь я встречаюсь с одним человеком. Тридцать минут уйдет на то, чтобы побриться, принять душ, одеться и добраться до него. Когда вернусь, нам, возможно, придется отправиться на север. Значит, на то, чтобы ты протерла мои укусы, остается двадцать минут.

На виллу Саббиони мы прибыли чуть позже восьми Можно было бы появиться там и на четверть часа раньше, но мы старались вести себя так, чтобы наше появление осталось незамеченным. В этом, как оказалось, не было необходимости. Вокруг не было ни души. Все двери оказались открыты. Но прежде чем войти в дом, мы осмотрели то место, куда сбросили груз. На посыпанной гравием площадке располагался колодец с источником, и они даже не потрудились прикрыть его дверки. Северус посветил своим фонариком. На глубине двадцати футов из воды торчали края двух ящиков. Третий ящик, скорее всего, уже затонул.

Обшарив весь дом, мы не нашли ни одного важного предмета, если не считать зубной щетки в одной из ванных комнат и пепла в камине, где, очевидно, рвали на мелкие кусочки и жгли какие-то бумаги. Северус настоял на том, чтобы все находки были завернуты в носовой платок. Он больше чем я верил в способности криминалистики. Пока он занимался этим, я осмотрел комнаты слуг и кухню.

Судя по замечаниям Лансинга, единственная вещь, которая делала Бэлди настоящим профессионалом, была его преданность долгу вопреки любым личным неудобствам. И прошлая ночь принесла ему максимум неудобств. Но под этим профессионализмом, очевидно, скрывалось призвание повара — ремесла, которое, возможно, было для него главным и наиболее любимым. Наверное, на кухне он чувствовал себя, как барсук в своей норе или как раненый медведь в берлоге. Он сидел за кухонным столом, крытым мрамором, а на столе стоял телефон, соединенный проводом с аппаратом, который я видел в холле.

Бэлди смотрел прямо на меня, держа в руке шариковую ручку, а перед ним на столе лежал листок, вырванный из блокнота.

Он не улыбался, приветствуя меня, и не кивал, выражая признание моим прошлым заслугам. Его глаза были широко открыты, тело закоченело и остыло. Мне пришлось потрудиться, чтобы высвободить из пальцев его правой руки листок бумаги.

Я успел сунуть в карман шариковую ручку и листок прежде, чем на кухне появился Северус.

Он встал возле меня, глядя на Бэлди, на его исполосованное саблей лицо и окровавленную рубашку.

— Это он?

— Да.

— Если бы он спустился к лодке, мы могли бы помочь ему.

Может, даже спасти. Санта-Мария, только посмотрите на его бок!

Но я не стал смотреть, потому что уже видел это.

— Он прятался поблизости, наблюдал за ними, потом, когда они уехали, вернулся обратно, думая, что, может быть, что-то найдет! Он не думал, что рана серьезная, или не верил в это.

Северус подошел к столу, посмотрел на телефон, затем тронул его пальцем:

— Наверное, он звонил кому-то. На телефоне кровь. Звал на помощь?

— А может, передавал информацию?

Но, пожалуй, Бэлди, скорее всего, просил помощи, иначе зачем бы он начал что-то записывать, если бы не ждал кого-то?

— Что будем с ним делать? — спросил Северус.

— Оставим здесь. Заметать следы — не наша забота. Бедняга.

Северус отвернулся от стола и сочувственно кивнул. Я увидел, как непроизвольно мигнуло его веко, как он откинул назад прядь черных сальных волос, и в этот миг раздался грохот, такой, как будто тронулся лед на озере. Северус пошатнулся, издал высокий, почти животный крик и повалился на землю.

Вряд ли в тот момент я был способен размышлять хладнокровно, но уроки старины Миггса пошли мне впрок. В неподвижную мишень легко попасть с трех ярдов. Но если мишень летит в вашу сторону, у вас могут возникнуть трудности с меткой стрельбой. Стань летящей мишенью.

Я нырнул к ней, она выстрелила и отстрелила мне правый каблук, хотя тогда я не понял этого. Добрые полсекунды я смотрел на нее, а потом выстрелил в землю в ярде от нее и, проехавшись животом по каменным плиткам, затормозил, пытаясь схватить ее за лодыжки. На ней было синее платье с белым воротником и манжетами, прямо-таки как у церковной сиделки, и белая высокая шапка, вроде тех, какие носят жокеи, а ее широкое, добродушное некогда лицо было искажено жаждой убийства. Может быть, она в самом деле любила своего Шпигеля и просто хотела отомстить, а может быть, была такой же фанатичкой, как Бэлди.

Так или иначе, но у нее была определенная цель, и она выстрелила снова, моя левая нога внизу стала горячей и мокрой, и в тот же момент мои руки вцепились в ее лодыжки. Фрау Шпигель, или фрау Меркатц, свалилась на меня точно обрушившийся дом, набитый сотнями шипящих, когтистых кошек. Я предоставил ей возможность шипеть и царапаться, а сам тем временем перевернулся, вынырнул из-под ее туши и схватил за правое запястье.

Она пыталась вырваться, брыкаясь ногами, коленями, царапаясь ногтями левой руки, и вцепилась зубами в мою куртку, прихватив заодно и кожу на правом плече.

Но я резко вывернул ее руку, и она, вскрикнув от боли, ослабила хватку зубов. Пистолет отлетел в сторону и не мог пригодиться никому из нас, и тут она ударила меня кулаком. Мы поднялись на ноги одновременно. Впервые в своей жизни, глядя на женщину, я не собирался быть с ней милым, учтивым и вежливым. Мне не хотелось бороться с дикой кошкой с Урала, весившей сто девяносто фунтов. Я с размаху ударил ее в челюсть. Ее голова откинулась назад, и фрау Шпигель, дернув головой, рухнула на пол.

Она лежала на полу, хрипло дыша и явно без сознания. Я поднял ее пистолет и подошел к двери. Снаружи никого не было.

Затем вернулся. Я уже ничем не мог помочь Северусу. Я чувствовал тошноту и дрожь.

Мне не было жаль фрау Шпигель. Она лежала без сознания, и сейчас ее вряд ли могло что-либо смутить. Я тщательно обыскал ее. Обыскал я и Бэлди. Но в отношении него я испытывал искреннюю горечь. Я не нашел у него ничего. Да и у фрау Шпигель немного. В кармане — маленький кошелек. Кроме нескольких бумажных лир, в нем лежала плоская круглая коробочка размером с монетку в полкроны. Легко отвинтив крышку, я обнаружил внутри штук десять белых таблеток. Я взял коробочку, так как догадывался, какие таблетки это могли быть, и не такие уж они были безопасные. Их нужно отдать на экспертизу.

Задрав левую штанину, я обмотал рану, кровоточащую, но не опасную, полотенцем, умылся в кухне над раковиной. Куда хуже обстояло дело со следами зубов на моем плече — придется сделать инъекцию против столбняка и понадеяться, что Веритэ не станет ревновать.

Из холла я позвонил в отель. Я не сообщил Веритэ подробностей. Велел уложить вещи, отправиться на Римскую площадь и взять там машину, чтобы мы могли уехать из Венеции. Только сказал, что хочу как можно скорее повидаться с герром Малакодом.

Спускаясь вниз к лодке, я почувствовал, что хромаю, и только тут заметил отсутствие правого каблука.

Ее лодка была привязана возле нашей. Фрау Шпигель действовала профессионально. Она выследила Бэлди и, увидев нашу лодку, приготовилась к встрече. Я вынул из днища ее лодки затычку, посмотрел, как вода бежит внутрь, а затем отчалил от берега. Я двинулся по каналу Трепорти, и примерно через полчаса меня стошнило. Пройдет немало времени, прежде чем я смогу забыть крик несчастного Северуса.

Глава 15

Дважды уволенный

Вернувшись в Венецию, я оставил лодку возле улицы Гарибальди, а затем направился прямо к «Роял Даниэли».

В фойе нашел телефон и заказал Лондон. Я не застал ни Сатклиффа, ни кого-то знакомого и поэтому сообщил открытым текстом:

— "Инспектор". Северус мертв. Я уезжаю. Для получения новых инструкций я позвоню сегодня вечером.

На другом конце провода ответили:

— Спасибо, — и затем положили трубку.

Последующие события развивались стремительно. Я встретил Веритэ на Римской площади, которая находилась возле вокзала, а затем мы выехали к венецианской автостраде.

Веритэ обо всем заранее договорилась с водителем такси и, как я узнал позже, сделала уйму звонков. Она была такой же трудолюбивой, как и Уилкинс, и имела такой же дар не приставать с вопросами в самый неподходящий момент. Мне же совсем не хотелось разговаривать. У меня было о чем подумать.

Мы отправились на север в Тревизо, затем пересекли Тренто и поднялись к Больцано. Там, расплатившись с водителем, час просидели в привокзальном буфете. Потом пересели в сине-белый «роллс-ройс», у которого на заднем сиденье находился бар.

Я выпил большой стакан виски с содовой "и тут же заснул. Проснулся, когда на перевале Бреннена нас остановили таможенники.

Судя по тому, что нам больше не попались таможенники, мы не выезжали за пределы Австрии, и в десять вечера машина, свернув, оказалась на частной дороге, петляющей между соснами.

Было слишком темно, и я слишком устал, чтобы интересоваться местностью, впрочем, догадывался, что этот охотничий домик в горах, или шале, у которого мы остановились, принадлежал Малакоду.

Толстая старушка с приветливым лицом принесла мне в спальню тарелку сандвичей с копченой рыбой и полбутылки «Шабли», а когда я покончил с едой, пришла Веритэ.

— Я должна взглянуть на твою ногу.

— Она заживет до утра. Где это мы?

— Ближайший город, или деревня, называется Шватц. Это недалеко от Инсбрука.

— А дом?

— Он называется шале «Папагей» и принадлежит...

— Герру Малакоду. — Сунув руку в карман, я передал Веритэ записку, которую Бэлди успел написать перед смертью. — Переведи, пожалуйста.

Она прочла записку. Я представил себе, как он, собрав последние силы, заставляет себя писать.

«Заферси опять услышал их в холле... Заферси, в десяти минутах... В. Сказала... хорошее место сбросить ЛБ или КС, не важно кого...»

Прочитав записку, Веритэ посмотрела на меня. Я по-прежнему был не в настроении объяснять что-либо.

— Когда приедет герр Малакод?

— Завтра.

— Завтра я обрисую тебе картину в целом, как я ее понимаю.

— Меня это не волнует. Ты, должно быть, потерял много крови. Дай я посмотрю.

— Не суетись. Все в порядке.

— Нет, не все в порядке. Ты обмотал ногу куском грязной тряпки. Может начаться заражение.

Я сдался Нога была перевязана, мне, как малышу, помыли руки и лицо. И наконец, меня уложили в постель и одарили поцелуем на ночь.

Когда она целовала меня, я спросил:

— Заферси — это не то, что я думаю, это озеро?

— Да.

Веритэ посмотрела на меня. Но промолчала, хотя, наверное, знала, о чем я думал. Она, как и я, поняла, что означали «ЛБ» и «КС».

Когда она ушла, я взял телефон и позвонил в Лондон.

— "Инспектор", Нахожусь в шале «Папагей», в деревне Шватц, возле Инсбрука.

На другом конце провода мне ответили:

— "Напагей" означает «попугай».

— Спасибо.

Я лег в постель и попытался заснуть, но мне удалось это далеко не сразу. Я мог бы дописать записку за Бэлди. Какую бы девушки ни выбрали — «ЛБ» или «КС», ей придет конец в озере в десяти минутах от... ну, это уже было нетрудно рассчитать. И в любом случае большой свинцовый ящик прошлой ночью исчез.

* * *

Утром Веритэ принесла мне кофе и булочки. Присела на кровать, чтобы позавтракать вместе со мной.

— Прости, что вчера я был резок.

— Я понимаю тебя.

— Да?

— Когда ты попросил меня перевести записку, ты ведь уже понял, что там?

— Да, это так.

— И если бы это было нужно тебе лично, ты бы не стал давать ее мне.

— Возможно. Я бы рискнул и воспользовался услугами какого-нибудь служащего в отеле, чтобы он перевел ее мне.

— Потому что ты увидел инициалы «ЛБ» и «КС»? О, ну конечно. Я знаю, что ты к ней испытываешь. И вчера весь день ты думал о ней. Я для тебя уже не существую.

Я попытался протестовать, но Веритэ покачала головой и улыбнулась:

— Даже если бы в записке не было «КС», ты бы сделал то же самое. Вот это один из твоих недостатков. Если ты что-то захочешь, что-то, чего у тебя нет, ты всегда начинаешь рисковать по-глупому в надежде получить желаемое. Так ведь?

— Так. Но разве мы все не желаем нечто большее, чем то, что имеем?

— Да, думаю, да. Но большинство людей когда-то приучаются довольствоваться привычным ходом вещей. Почему ты не стараешься действовать так же?

— Я стараюсь. Все время стараюсь, но у меня ничего не получается. Или, по крайней мере, достаточно редко. Я сожалею об этом.

Веритэ встала и подошла к окну. Высокая, красивая. Волосы ее были собраны на затылке. Я понимал, чего ей хочется, и также понимал, что никогда не смогу дать ей этого. Обманывать самого себя было бесполезно. Да я и не смог бы. И скрывать это тоже было бессмысленно. В отношении Веритэ я повел себя как ветреный человек, но был честен с ней.

— Принеси мне сигареты, — сказал я, — хочу тебе рассказать, что произошло.

Веритэ подошла к моей кровати, вытащив из кармана халата сигареты и зажигалку. Она села вплотную и вдруг прижала голову к моей шее, а я крепко обнял ее.

Так мы посидели какое-то время, а потом я начал рассказывать о том, что произошло, а она зажгла для меня сигарету, и между нами все стало как прежде. Мы оба поняли, что, если начнем копаться друг у друга в душе, ничего хорошего от этого не будет. Единственный человек, которого она когда-то любила, умер, а единственную женщину, которая действительно волновала меня, могли утопить в озере. Веритэ знала, что все в ее жизни проблемы были из-за мужа, но я и не скрывал от себя того, что и Кэтрин, наверное, доставит мне массу хлопот. Веритэ, несмотря на это, упорно шла вперед и остановилась только тогда, когда реальность дала ей пощечину. Я тоже шел вперед и надеялся, что мне повезет больше.

Вскоре после ленча в шале приехали герр Малакод, герр Стебелсон и еще один человек. От Инсбрука они ехали на «роллс-ройсе».

Мы встретились в залитой солнцем комнате, окна которой выходили в сад. Все пятеро — Малакод, Стебелсон, тот, третий, Веритэ и я. Малакод был в старомодном твидовом пиджаке и бриджах. Под его глазами лежали глубокие тени, придавая его мертвенно-бледному лицу трогательно-шутовской вид. Стебелсон, как обычно, безразлично взирал на все своими коричневыми глазами-пуговицами, а Веритэ с блокнотом и ручкой отошла в сторону. Человек, который приехал с ними и которого мне не представили, за все время встречи не проронил ни слова. Он вел себя беспокойно. Ходил у окна то туда, то сюда, тяжело опираясь на толстую трость. Ему было за шестьдесят, волосы седые, а лицо относилось к разряду тех вечно грустных лиц, которые не помнят, что такое улыбка. Мне показалось, что на его правой ноге ниже колена протез.

Я рассказал все, не забыв упомянуть и про Северуса, сказав, правда, что знал его прежде, а сейчас просто попросил помочь мне.

Малакод молча выслушал меня, время от времени кивая (и попыхивая толстой сигарой), а когда я закончил, спросил:

— И какой вывод, по-вашему, можно сделать, мистер Карвер?

Я подошел к окну и выглянул в сад. Мое плечо зудело от укуса фрау Шпигель, и я потер его. Хромоногий старик отошел от меня, покачивая головой, как будто все, что он услышал, сильно расстроило его.

— Кажется, мне не собираются говорить правду насчет того, что стоит за всем этим. Ладно. Меня ведь всего лишь наняли.

Я наемный сотрудник. И тем не менее, работая в темноте, я представляю все следующим образом. Со дна Адриатического моря был поднят свинцовый ящик. Его привезли на виллу Саббиони и оставили там, в Мюнхен он не прибыл, его перевезли куда-то. Это место, по-видимому, находится в десяти минутах от местечка Заферси, в котором в определенный момент должны утопить Лотти Беманс или Кэтрин Саксманн. — Я повернулся и посмотрел на Стебелсона. Он ответил мне спокойным, совершенно неподвижным взглядом. Я продолжил:

— Вам-то известно, что именно за всем этим стоит, хотя нетрудно догадаться, что все связано с политикой, если этим делом заинтересовались Лондон, Москва, возможно, Бонн и Вашингтон. Но политическая подоплека меня не интересует. Мне лишь не нравится идея топить кого-то в озере. Что же нам делать? Можем узнать, где находится это Заферси, а затем, если повезет, я найду то место, где прячется Зигфрид со свинцовым ящиком и двумя блондинками-немками, на одной из которых, как я понял, он собирается жениться, а другую, очевидно, чтобы сохранить репутацию, убить. Я прав? — Я посмотрел на Малакода, и тот из-за легкого облачка сигаретного дыма ответил мне прямым взглядом.

— Правильно, — сказал он. — Лишь одно ваше предположение не вполне верно.

— Какое же?

— Вы больше не являетесь, как вы сами выразились, наемным сотрудником.

Если бы он произнес это со своей чарующей улыбкой, я бы счел, что меня ждет повышение. Но он не улыбался.

— Что вы хотите этим сказать?

— По правде говоря, — сказал Малакод, — я на какое-то время был готов принять некоторые условия, которые вы сами вписали в контракт, мистер Карвер, не важно, знали вы, что мне тоже о них известно, или нет. Но больше я не могу идти на это по своим личным соображениям. Я знаю, вы работаете на некоего мистера Сатклиффа. О, мне многое о нем известно.

Кроме этого, вы скрывали от меня информацию. Информацию, которую вы получили, работая на меня. Я имею в виду цветной слайд. Но я не рассердился на вас. Я все понял. Но сейчас настало время, когда от тех, кто на меня работает, я требую полной честности. И абсолютной преданности. Вы можете обещать мне это?

Я замялся, искоса поглядывая на Веритэ. Я знал, что она отличалась именно абсолютной преданностью. Только она могла сообщить Малакоду о слайде. — Ну, мистер Карвер?

— Меня интересует лишь одно. Я не хочу, чтобы девушку, не важно кого, утопили в озере. Я ставлю это выше абсолютной преданности.

Малакод покачал головой:

— Благодарю вас за помощь. Пусть ваш секретарь вышлет мне чек, я его оплачу.

— Как вам будет угодно.

— Да, — сказал Малакод, — я хочу, чтобы все было именно так. И могу сказать, что, сколько бы вы ни потребовали, я добавлю вам премиальные.

— Прекрасно. — И я направился к двери. — Можно попросить вашего шофера отвезти меня в Инсбрук. Я буду готов через полчаса.

Поднявшись к себе в комнату, я в раздражении пнул ковер, лежащий на полу. Мне просто необходимо было пнуть что-нибудь. Значит, они решили все переиграть и действовать собственными силами. Ну что ж, у них есть на это право. Меня наняли, а теперь я уволен. Но меня нельзя было уволить от дела, связанного с судьбой Кэтрин.

В этот момент раздался стук в дверь. В комнату вошла Веритэ.

— Если ты пришла помочь мне уложить вещи, то справлюсь сам. Я бы только хотел получить фунтов пятьдесят австрийскими шиллингами. Можешь вычеркнуть эту сумму из моего счета.

Веритэ прошла в комнату, взяла мой чемодан, положила его на кровать и начала укладывать вещи.

— Понимаю, что ты чувствуешь.

— Понимаешь?

Она кивнула:

— Конечно. Если бы я могла тебе помочь, то помогла бы.

Я желаю тебе только хорошего. И даже ей, если ты о ней думаешь.

Я подошел к Веритэ и, положив ей на плечи руки, заглянул в ее большие карие глаза, а затем наклонился и мягко поцеловал в губы.

— Сейчас ничего нельзя поделать. Колесо начало крутиться давно. Мне остается только ждать и смотреть, на какой цифре оно остановится.

— Понимаю. И когда придет это время, если захочешь, ты всегда можешь найти меня.

— Если я смогу передвигаться самостоятельно после того, как все взорвется ко всем чертям, я, возможно, обращусь к тебе.

Если бы я знал тогда, какой скрытый смысл таился в моих словах!

— Что это за старик с деревянной ногой?

— Партнер герра Малакода.

— Еврей?

— Да.

— А что у него с ногой?

— Ампутировали в концентрационном лагере.

В этот момент зазвонил телефон. Я взял трубку и услышал:

— "Инспектор"?

— Да?

— Железнодорожный вокзал в Инсбруке, — продолжал мягкий, довольный голос — как будто человек доедал плитку шоколада. — Сегодня, в двадцать один час.

— О'кей.

Веритэ посмотрела на меня, и я сказал:

— Это мой букмекер. Он наконец-то выследил меня. Ты не забудешь о деньгах?

Я видел, что Веритэ хотела что-то сказать, но промолчала.

Она повернулась и вышла из комнаты.

Уложив вещи, я спустился в холл. Там меня ждал Стебелсон, он прошел со мной по парадной лестнице, мы вместе вышли, подождали, когда подъедет «роллс-ройс».

У меня было какое-то странное предчувствие, и поэтому я сказал:

— Не хотите ли послушать теорию, которая у меня появилась?

— Нет, — ответил Стебелсон.

— Отлично. В таком случае мне будет еще приятнее изложить ее вам. Вы втянули Кэтрин в это дело. Но не потому, что вы хотите сделать что-то для Малакода. А потому, что каким-то образом вы сможете сделать что-то и для себя. Может быть, вам, как и мне, не нравится быть наемным работником. Но суть не в этом.

Вы выбрали не ту девушку и понимаете, что совершили ошибку.

Как и вы, я поначалу думал, что где-то там найдется пожива, но теперь знаю, что к нам это не относится. Последуйте моему совету, быстренько получайте небольшую прибыль и, если сможете, выходите из игры.

Стебелсон, к моему удивлению, улыбнулся и вежливо сказал:

— Возможно, я последую вашему совету. Кэтрин и в самом деле очень ненадежный человек. Думаю, она просто не способна на подобные дела. Но я получил от нее письмо, которое многое проясняет.

— Вы получили письмо?

— Из Венеции. Это первая весточка от нее с тех пор, как она уехала из Парижа.

— Но я могу пойти и все рассказать Малакоду.

— Пожалуйста, а я скажу, что вы просто пошли на хитрость, чтобы не потерять работу. Впрочем, я не думаю, что вы хотите остаться. У вас другие планы. Если вы помните, однажды я вам сказал, что не советую влюбляться в Кэтрин. А вот и машина.

Неслышно подкатил «роллс-ройс», и шофер вышел, чтобы открыть мне дверцу. Я сел в машину, провожаемый взглядом герра Стебелсона. На прощанье он поднял свою крупную руку.

Я увидел стоящую в дверном проеме Веритэ. Она чуть приподняла руку и отвернулась.

Я люблю компанию и поэтому пересел на кресло рядом с шоферским. Мы доехали до Инсбрука меньше чем за час.

Было всего лишь шесть вечера, поэтому я отправился выпить и закусить. За ужином прочел записку, которую шофер передал мне после того, как мы приехали.

— Мадам Латур-Мезмин просила передать вам это.

«Дорогой, я вижу, что ты совершаешь безрассудный поступок. Но ничего не могу сделать, не могу остановить тебя. Мне твое состояние знакомо намного лучше, чем большинству людей. Пожалуйста, постарайся позаботиться о себе. В любой момент, когда захочешь, я отдам тебе всю мою любовь. Чтобы избавить тебя от лишних хлопот, сообщаю, что озеро Заферси находится недалеко от перевала Эйкен, на немецкой стороне границы. Люблю. В.».

Она была совершенно права. И мне не пришлось испытывать трудности в поисках этого озера.

* * *

В девять вечера я встретился с молодым человеком в спортивной куртке и плотно обтягивающих брюках из саржи. У него были песочного цвета усы и тирольская шляпа с пером. Когда его старый «мерседес» тронулся с места, стало совершенно ясно, что независимо от степени изношенности самой машины ее двигателям всегда был обеспечен заботливый и любящий уход.

Парень оказался англичанином и всю дорогу непринужденно болтал на самые разные темы. Я не перебивал его.

В Шарнитце мы пересекли австро-германскую границу и двинулись на север, в сторону Мюнхена. Миль через пять свернули с главного шоссе вправо. Время от времени сквозь деревья мелькала водная гладь озера.

Проехав еще мили четыре, машина резко свернула влево, выехала на узкую дорогу, и фары высветили фасад низкого здания, выложенного из серого камня, с окнами, прикрытыми ставнями.

Мы объехали здание и вошли в него сбоку. Мой провожатый провел меня по длинному коридору, в конце которого оказалась старомодно обставленная кухня.

Там я увидел Сатклиффа. Он сидел за кухонным столом; перед ним стояла тарелка с холодной говядиной и салатом.

Он поднял глаза и посмотрел на парня, который стоял сзади.

— Отлично, Ник. Я позвоню, если ты понадобишься.

Я услышал, как позади захлопнулась дверь. Сатклифф жестом пригласил меня сесть на стул, стоящий у другого конца стола, напротив него. На столе стояла бутылка виски, сифон и стакан. Я сел на стул и приготовил себе выпивку. Сатклифф отправил в рот салат и пожевал его, изучающе глядя на меня.

Мне не понравился его взгляд. Впрочем, мне он никогда не нравился.

Проглотил салат и сказал:

— Начни с начала — и рассказывай все, ничего не пропуская. Ничего.

Я закурил, сделал глоток виски и стал рассказывать, начав с того дня, как я приехал в Венецию, и кончив тем, как меня встретили в Инсбруке, при этом, разумеется, сообщая только то, что представляло интерес с профессиональной точки зрения. Я не вдавался в подробности моих личных отношений с Веритэ, не говорил о чувствах к Кэтрин, но упомянул об остальных вещах. Сатклифф слушал меня внимательно, медленно пожевывая говядину и салат, изредка запивал еду вином.

Я знал, что после того, как я закончу, последуют вопросы, и поэтому старался ничего не говорить о своих догадках. Сатклифф терпеть не мог догадок. И с каждой минутой я ощущал все большее и большее неудобство, потому что внезапно понял, что, хотя Сатклифф и использовал меня сейчас, использовал в прошлом и, наверное, не раз обратится ко мне в будущем, я никогда в действительности не нравился ему. И пока в моих документах не будет стоять штамп, свидетельствующий о том, что я официально работаю у них, я никогда не буду ему нравиться. Если бы я полностью принадлежал ему, он, вероятно, справился бы со своей неприязнью ко мне.

— Тот седой старик в шале «Папагей» — ты уверен, что у него протез?

— Веритэ Латур-Мезмин это подтвердила.

— В кого же из них ты влюбился — в нее или в Кэтрин?

Я не ответил. Сердито посмотрел на Сатклиффа и сделал глоток виски.

— Так в кого же?

Я знал этот тон. Это был тон, каким Сатклифф разговаривал на работе. Этот тон нисколько не напоминал непринужденный разговор двух людей после обеда. Он убил в себе все эмоции, лишь бы только получить то, что ему нужно, и да поможет Господь тому, кто окажется на его пути.

— В Кэтрин. И я не хочу, чтобы ее жизнь окончилась в озере.

— Естественно. Но если расклад будет иным, с ней может произойти именно это.

— Дело на первом месте?

Мой вопрос не рассердил его.

— К несчастью, да. Так что давай перейдем к самой сути. С профессиональной точки зрения ты допустил промах. И это накладывает определенные границы на степень твоей пригодности. Ты имеешь к этому делу личный интерес. А это означает, что, испытывая определенные чувства, ты можешь перестать слушаться поводьев. И если момент, когда мы должны будем приступить к активным действиям, настанет позже убийства одной из девиц, ты ведь не сможешь принять этого.

— Хотите сказать, что под моей мятой рубашкой бьется маленькое теплое сердце? И меня не должно волновать, что, пока вы будете неторопливо распутывать этот грязный политический клубок, какую-то девушку утопят в озере и гольяны будут выедать ей глаза?

— Совершенно верно.

Он произнес это с таким же зловещим присвистом, с каким старик Шпигель извлекал из трости толедскую рапиру.

Я встал:

— Вы чертовски правы. Но я думаю иначе.

Сатклифф взглянул на меня и вынул из кармана коробку с сигарами. Его глаза напоминали высохшую гальку. Он вытащил сигару, посмотрел на ее. Скорее всего, это была «Гавана», а может, и «Реймон Аллоунс». Сунул сигару себе под нос и вдохнул аромат.

— Да, — сказал он, — и именно поэтому ты уволен.

— Ну-ну. Отзывчивый старик мне не доверяет. Именно поэтому я не стал брать с собой чемодан. — Я взял сифон, и содовая с шипением полилась в стакан. — Ну так, может, вы попросите дружище Ника отвезти меня в ближайший отель?

Он чиркнул спичкой и зажег сигару, проделав это очень заботливо.

Когда сигара зажглась, Сатклифф сказал:

— Все не так просто. Ты сослужил нам службу. И я тебе благодарен. Но ты многое знаешь. Ты представляешь для нас опасность, не важно, нравится тебе это или нет. Поэтому мы с Ником отвезем тебя в Мюнхен. Там нас ждет Казалис. Они с Ником доставят тебя в Лондон. А когда ты приедешь в Лондон, у тебя на месяц заберут паспорт, к тому времени это дело должно завершиться. Уверен, ты не будешь против. Потом ты поймешь, что в этом был смысл. И не забудь отдать ту коробочку с таблетками, которую ты взял у фрау Шпигель. А сейчас сиди и пей свое виски.

Сатклифф сунул руку под стол и нажал на кнопку звонка, вызывая Ника. Он по-отечески улыбался, потому что ситуация сейчас была полностью под его контролем. Карвер проделал неплохую работу, конечно, в пределах его возможностей. Карвера изолируют, и он будет молчать. А где-то всего в пятидесяти милях, среди холмов, запряталось озеро, в котором ради какой-то выгоды можно позволить утопить Лотти или Кэтрин.

Перед моим мысленным взором возникла Кэтрин — такой, какой я впервые увидел ее на брайтонской пристани: дымчатые синие глаза и ветер, играющий золотыми волосами. Я увидел ее лицо в тот момент, когда склонился над ней на заднем сиденье автомобиля, стоящего на холме. Увидел полоски песка на ее ногах в «Мелите» и ощутил внезапную, острую боль и страх за нее. Не важно, кто она, — у нас не было возможности узнать друг друга ближе, но я хотел, чтобы такая возможность появилась. Господи, человеку должны даваться возможности, или он сам должен находить их, но неужели для этого ему нужно становиться рыцарем в сверкающих доспехах? Он может быть и учеником средней школы в Гонитоне, и мелким агентом из Лондона, вечно сующим всюду свой нос куда не следует, и постоянно превышающим свой кредит в банке. Он может быть кем угодно, пока в его груди бьется сердце и пока у него есть смелость плюнуть в глаза стоящей над ним власти.

Я услышал шаги Ника, идущего по коридору.

Сатклифф выпустил облачко дыма. Когда оно рассеялось, я увидел, что он сунул руку в карман и в следующий миг наставил на меня пистолет.

— Без глупостей, Карвер, — сказал он мягко. — Поверь, мне весьма симпатичны твои чувства. Но лишь до определенных пределов.

Позади меня Ник открыл дверь. Я повернулся и взглянул на него. Когда Ник пошел по коридору, я схватил со стола сифон и направил струю на Сатклиффа. Жидкость с шипением брызнула во все стороны, я опередил Ника, чтобы Сатклифф не вздумал стрелять, и, поливая все вокруг, ударил его в лицо. Затем толкнул дверь и помчался по коридору.

Молюсь я не часто. Но сейчас я прочитал короткую, простую молитву, которая не должна была вызвать долгих раздумий и сомнений на Небесах. О Господи, сказал я, пусть Ник окажется не достаточно искушенным в своей профессии и забудет в дверце «мерседеса» ключ.

И он забыл его. Кроме того, на заднем сиденье лежал мой чемодан. Сатклифф убил бы его за это. Мотор взревел, и я, выключив фары, описав на темном дворе широкий круг, вырулил на дорогу. Я почувствовал, как просвистел ветер, когда задел один из столбов, поддерживающих ворота, а потом я рванул вперед, и свет фар выхватывал из темноты узкую дорогу. Ладно, я сошел с ума. Но как вы узнаете, что такое настоящая жизнь, если просто заполните все бланки, отдадите паспорт, когда скажут, выстоите очередь тут, потом там, и никогда не испытаете всплеска застоявшегося адреналина, который заставит вас выложиться на всю катушку? А иначе вы просто состаритесь и уйдете на пенсию, имея за душой лишь ворох пыльных воспоминаний, которые никому не интересны.

Глава 16

Подлецы и лестницы

Я ехал часа два, а затем свернул с дороги, проехал сотню ярдов по траве и очутился в сосновом лесу. Остаток ночи я крепко проспал на заднем сиденье машины и проснулся с рассветом, когда птицы принялись выводить свои рулады. Завел двигатель и постарался заехать как можно глубже в лес. Если повезет, то пройдет день, а может, и два, прежде чем кто-то найдет ее. Затем с чемоданом в руке отправился в путь, двигаясь, как мне казалось, примерно на северо-восток.

К десяти часам я добрался до маленького местечка под названием Ленграйс, где купил фонарик, карту и рюкзак и избавился от чемодана. От Ленграйса доехал автобусом до городка Бэд-Тельц. Здесь я наменял себе австрийских шиллингов, а затем разыскал аптеку. Показав аптекарю коробочку с таблетками, я спросил, не может ли он сделать химический анализ. Тот долго, как-то по-старомодному, рассматривал таблетки, а потом сказал, чтобы я приходил через час.

Я отправился в кафе и перекусил, изучая карту. Бэд-Тельц находился километрах в тридцати на север от перевала Эйкен, который был точно на границе между Австрией и Германией.

Я рассчитал для себя маршрут на юг, к озеру Заферси, обозначенному на карте крошечной голубой точкой чуть севернее перевала, поскольку на карте я не нашел дороги, которая вела бы прямо к озеру.

Перекусив, я купил пару больших солнцезащитных очков и плоскую матерчатую шляпу, а затем отправился к гаражам и взял напрокат небольшой мотороллер. Поначалу мне отказали, но потом, предложив внести двойную сумму задатка, я сумел уговорить служащего закрыть глаза на некоторые моменты относительно документов и гарантий. Затем я подъехал к аптеке.

На этот раз старик показался мне еще более старомодным. Он сказал, что, насколько он может судить, эти таблетки содержат смесь нембутала и веронала. Одной таблетки хватит на то, чтобы уложить человека на несколько часов. Три или четыре таблетки — и человек уже никогда не встанет. Затем он начал нудить об опасности, таящейся в этих таблетках, и что они не должны находиться на руках у граждан, и вообще его долг... на этом месте я убрался из аптеки.

Я быстро уехал из Бэд-Тельца, не дожидаясь, пока аптекарь вызовет полицию. К вечеру я добрался до озера Заферси, а также нашел место, где можно было остановиться.

Озеро находилось в двух милях от дороги, ведущей к перевалу. К нему шла маленькая тропа. Оно располагалось между холмами, окаймленное крутыми, поросшими соснами склонами. Вода в озере была тихая и прозрачная. Очевидно, дно его было покрыто множеством затопленных древесных стволов, и если бросить сюда тело с хорошим грузом, оно навечно застрянет среди перепутанных стволов и сучьев. Пожалуй, даже профессионал водолаз как следует подумает, прежде чем лезть в глубокие воды этого озера.

Жилище я нашел милей дальше Заферси, на вершине небольшого перевала, через который проходила дорога. Поднимаясь и опускаясь, она шла через лес к реке, вдоль которой протянулась другая дорога. Это была маленькая ферма на склоне горы, принадлежавшая старику немцу, которому было далеко за пятьдесят, и его жене. На верхнем этаже домика у них нашлась для меня комнатка с чудесным видом на перевал и на озеро Заферси.

В течение трех следующих дней я уходил из дома рано утром, прихватив с собой сандвичи, упакованные фрау Мандер, и возвращался вечером к ужину. Я объездил на мотороллере берега озера и это пространство на карте отметил в виде круга диаметром в десять — двенадцать миль с центром, приходящимся на озеро. Но мне так и не встретилось то место, которое я искал. Я проверил местный телефонный справочник в поисках телефона Хессельтода или Вадарчи, но потерпел неудачу. Каждый раз, взобравшись на вершину холма или возвышенности, я доставал бинокль и просматривал все окрестности. Если какой-то дом вызывал у меня интерес, я шел туда и проверял. Я расспрашивал почтальонов, трактирщиков, местных жителей, которых встречал в лесу и на тропах. Чтобы избавиться от языковых трудностей, я сделал по памяти набросок цветного слайда. Но и это не помогло.

Каждый вечер, прежде чем вернуться на ферму, я останавливался в полумиле от дома и как следует, в бинокль, осматривал окрестности. Я знал, что Сатклифф непременно пошлет кого-нибудь за мной, поскольку он примерно знал, где меня искать.

На третий день моя предусмотрительность сработала. В бинокль я увидел Ника, разговаривающего с герром Мандером около дома. Я развернул мотороллер и с выключенным двигателем скатился с холма. У меня в рюкзаке было все необходимое: фонарик, бинокль, «Le Chasseur», бритва на батарейках, рубашка и пара носков.

В ту ночь я спал на сеновале, расположенном в добрых двадцати милях от Заферси. Проснулся голодным и поехал в ближайшую деревню, чтобы перекусить там.

Я спускался по крутому склону, держа курс на пологий участок, ведущий к шоссе, и в это время машина, которая ехала позади, загудела и, едва не задев меня, пронеслась мимо. Это было так неожиданно, что я качнулся и резко затормозил, съехав с дороги. Я вылетел из мотороллера и оказался на земле, после чего принялся яростно ругать этого ублюдка. Мотороллер же лежал на боку, упершись в груду придорожных камней.

Я поднялся на ноги, отряхнул с себя пыль и дал, как говорится, волю чувствам. На левой руке у меня была содрана кожа, и в ране было полно песка. Через дорогу стоял небольшой коттедж с аккуратным садом. На стене дома была железная труба, из которой в каменный желоб стекала вода.

Я подошел к коттеджу. Перед ним на скамейке грелся на солнышке старик. Я показал ему руку, а затем указал на каменный желоб. Старик кивнул. Подойдя к желобу, я услышал, как он сказал что-то по-немецки кому-то в доме. Я как следует промыл руку и собирался обвязать ее носовым платком, как в этот момент из дому вышла женщина. Она выглядела намного моложе старика, может быть, это была его дочь. В одной руке она держала полотенце, в другой — поднос, на котором лежал бинт и стоял стакан с вином. Женщина сказала «Bitte»[19] и подала мне стакан, а затем обтерла и перебинтовала мою руку. Ей было около сорока. От нее шел приятный запах душистого сена и свежевыпеченного хлеба. Когда она закончила бинтовать руку, я вытащил из кармана набросок и принялся за обычный ритуал — «Kennen Sie»[20] и так далее.

Женщина взяла рисунок, покачала головой, а затем подошла к старику и показала листок ему. Какое-то время он молча смотрел на рисунок, а затем начал переговариваться с женщиной. У меня создалось впечатление, что они о чем-то спорили. Наконец старик устало поднялся со скамейки и пошел по дорожке. Женщина, приветливо улыбаясь, жестом велела мне следовать за ним.

Миновав ворота, старик остановился, указал на мотороллер и что-то произнес. Мне не требовалось знания немецкого, чтобы понять — ходьбе старик явно предпочитал езду.

Я завел мотороллер. Старик влез на крошечное заднее сиденье, и мы выехали на дорогу. Он сидел сзади меня, подхихикивая самому себе, крепко обхватив меня за талию и время от времени что-то говоря по-немецки, чего я, к сожалению, не понимал.

Когда мы проезжали по длинному изгибу дороги, он с силой похлопал меня по плечу. Слева от нас высилась длинная каменная стена. Я остановился. Мы слезли с мотороллера и пошли вдоль стены по траве. Через пару сотен ярдов стена, в соответствии с расположением новой дороги, повернула почти под прямым углом. Зайдя за угол, старик остановился и похлопал по стене так, словно это был бок любимой лошади.

Эта часть стены выглядела намного новее предыдущей. Старик произнес что-то, а затем покачал головой, явно озадаченно. Потом он сделал такой жест, словно открывал большие ворота, с трудом опустился на одно колено и перекрестился.

Затем повернулся ко мне и начал вслух считать, загибая пальцы. «Ein, Zwei»[21] и так далее. Он остановился на счете «Zehn»[22].

И тут я все понял. Я перешел через дорогу и посмотрел на стену. После поворота она шла через лесистое возвышение, и каменная кладка выглядела несколько новее той, мимо которой мы шли вначале. Со своего места я увидел задний план, который был запечатлен на слайде: те же самые горы, те же группки деревьев.

Но теперь здесь не было ворот, а также алтаря в нише. Я мог бы искать это место много месяцев, но так и не найти его. Конечно, десять лет назад дорогу расширили, выпрямили, а ворота убрали. И скорее всего, слайд тот сняли перед завершением работы. И еще кое-что стало мне понятным. Я обшаривал все вокруг дорог в десяти минутах езды от Заферси, что составляло расстояние в пять миль от озера. А это место находилось не менее чем в двадцати милях от него. И я никогда бы не смог засечь Зигфрида на пути к озеру, особенно ночью, если бы он двигался со скоростью свыше ста миль в час, конечно, за исключением того случая, если бы у меня был вертолет!

Я повез старика обратно, по дороге заглянув в ближайшую гостиницу, где купил ему две бутылки бренди, а потом доставил его до дома, дав на прощанье щедрые чаевые.

* * *

До самого вечера я был занят исследованием границ имения. Вдоль шоссе каменная стена тянулась всего на две мили. Остальная часть была огорожена деревянным забором, в три слоя опутанным колючей проволокой, чтобы никто не мог забраться внутрь. По моим расчетам, площадь имения составляла около двух акров, по форме оно соответствовало долине, в которой располагалось, и было окружено заросшими лесом склонами, которые наверху оканчивались голыми гребнями гор. К новому входу вела дорога, петляющая между деревьями. Это были высокие деревянные ворота, сверху тоже опутанные колючей проволокой, с тяжелыми металлическими кольцами вместо ручек, которые не сдвинулись ни на дюйм, когда я попытался дернуть за них.

Я вскарабкался вверх по склону холма, расположенного у ворот, и остановился, выбравшись на небольшую прогалину, откуда мне хорошо было видно имение. Оно напоминало огромный Schloss — замок с основным зданием и двумя боковыми флигелями. С моей прогалины мне была видна стена одного флигеля.

На крыше — башенки, крытые голубоватым шифером. Неподалеку располагалось озерце, окруженное парковыми деревьями.

Из озера бежал ручеек; он исчезал где-то в долине, уходившей к шоссе. Я тщательно осмотрел все вокруг в бинокль, и при мысли о том, сколько сил нужно на то, чтобы отапливать зимой этот замок, по моему телу пробежала дрожь. Единственным живым существом здесь оказался Хессельтод.

Я наблюдал за ним около часа, постепенно приходя в относительно хорошее расположение духа. Он занимался заменой шиферных плит на крыше одной из самых высоких башен, расположенных на том флигеле, который был мне виден. К стене были приставлены три лестницы: одна, длинная, шла от земли к широкой террасе на четвертом этаже; вторая упиралась в крышу на двадцать футов выше, а самая длинная доходила до ската башни. С правой стороны от башни виднелся кусочек круглого купола, который был словно отлит из стекла. Здание было большим, и в нем, очевидно, легко можно было заблудиться. Я должен забрать оттуда Кэтрин и Лотти, и сделать это мне придется самостоятельно. Если бы я обратился в местную полицию и выдал им столь не правдоподобную историю, то, в конце концов, обязательно попал бы в руки Сатклиффа. А я знаю, что он предпринял бы в этом случае.

Целый день я ждал, когда же Хессельтод закончит свою работу, а затем съехал на мотороллере на дорогу и нашел тот ручей, который брал начало в озерце.

Он вытекал из трубы, проходившей под насыпью, двумя ярдами ниже стены. Это был обычный туннель, выложенный из кирпича, около четырех футов в высоту, и на шесть дюймов заполненный водой. Пройдя по нему десять футов, я наткнулся на деревянную решетку, опутанную колючей проволокой.

Я спустился в долину, купил в гараже кусачки и пообедал в трактире. Перед уходом купил еще полбутылки бренди и длинную палку колбасы, которые запихнул в рюкзак.

Когда я снова влез в трубу, было уже одиннадцать. Колючая проволока не представила никаких проблем. Дальше труба тянулась примерно на двадцать ярдов, а затем я выбрался наружу и оказался в небольшой еловой рощице. Держась за елками, я принялся пробираться к замку. При свете звезд увидел, что лестницы стоят там же, где стояли. Теперь к тому же лучше просматривалось пространство перед зданием. Между двумя флигелями располагался просторный двор, посыпанный гравием. У дальнего флигеля была пара фонарей, и здесь, у главного входа в здание, висел еще один.

Я просидел в своем укрытии часа два; к тому времени свет горел лишь в одном окне дальнего флигеля. Потом осторожно обошел вокруг озера. Приблизившись на сотню ярдов к первой лестнице, снял ботинки, связал их шнурками и повесил себе на шею.

Я немного побаиваюсь высоты, поэтому лез, стараясь не смотреть вниз. Миновав две трети последней лестницы, я сделал шаг вбок и оказался на парапете, ограждающем края освинцованных площадок крыши, на которых располагались башни.

Я осторожно обошел вокруг арок крыш. На этом флигеле было четыре башенки и одна маленькая дверца на уровне крыши. На задней стороне флигеля я нашел тридцатифутовый спуск, ведущий к центральному зданию. На крыше обнаружил кусок ржавого железного прута и попытался зацепить им дверцу. Открыв дверь, проскользнул внутрь и оказался в полной темноте. Усевшись спиной к двери, я решил подождать до утра.

* * *

Меня разбудило громкое воркование голубей на крыше. Я посмотрел на часы: четверть пятого.

От двери вниз вел короткий пролет каменных ступенек, которые спускались в узкий коридор. Пол его был покрыт толстым слоем пыли, а под ногами у меня хрустел помет летучих и обычных мышей. Коридор кончался маленькой кухней. Здесь была каменная раковина и кран с холодной водой, множество тусклых медных сковородок и маленький электрогриль, оплетенный паутиной. За кухней располагалась комната с изъеденным молью ковром, старинным стулом с подлокотниками и сундуком, а на стене висела картина, на которой был написанный маслом портрет седоволосого старца в одеянии судьи.

Миновав холл, я попал в спальню; здесь стояла кровать с пологом, на которой не было ничего, кроме матраса и подушки. Еще здесь была гостиная со вделанной в стену нишей. В нише располагались полки, на них стояли книги в кожаных переплетах. Возле маленького, отделанного мрамором камина — пара диванчиков и стул. Стены, к которым медными гвоздями была прибита кожаная обивка, украшали картины, темные и грязные. В конце комнаты я увидел две двери. Одна вела к крошечной ванной и туалету, а вторая, запертая, как я догадался, вела в главные помещения флигеля. Я попытался посмотреть, что за дверью, заглянув в замочную скважину, но мне помешал ключ, вставленный в замок с другой стороны. Было не так уж трудно вычислить, что за человек здесь жил — какой-нибудь бедный родственник, которого поселили отдельно, чтобы он никому не мешал, и о котором потом благополучно забыли. Так с тех пор здесь все и стояло, и если бы не пыль, паутина и толстый слой мышиных катышков, сюда в любой момент можно было вселяться. Из крана бежала вода, гриль и лампы работали да и в ванной все было в порядке.

Я отрезал себе ломтик колбасы, запил стаканом воды и уселся у окна гостиной, глядя на передний двор замка. В восемь часов на крыше, весело насвистывая, принялся за работу Хессельтод.

Я просидел у окна четыре часа, и все эти четыре часа прошли крайне интересно.

Первым появился во дворе немолодой человек, который, как я был совершенно уверен, был не кем иным, как профессором Вадарчи. Он подошел к широкой, отделанной камнем чаше, наполненной водой. В бинокль я увидел золотых рыбок и водяные лилии. Какое-то время он развлекался игрой с тремя-четырьмя сводчатыми светильниками, установленными вокруг чаши. Минут через десять появилась мадам Вадарчи. На ней было длинное белое платье, на голове — одна из ее больших уродливых шляп, а в руке — зонтик от солнца с бахромой по краям.

Она присоединилась к профессору, они подошли к краю озера и сели на скамейку под плакучей ивой. Старик курил, мадам Вадарчи читала газеты — обыкновенная, невинная парочка, наслаждающаяся утренним солнцем.

Час спустя появился Зигфрид. Облаченный в купальные трусы и спортивные сандалии, он присоединился к компании, сидящей под ивой, пару раз отжался и сделал несколько переворотов. Затем я увидел, как во двор вышла Кэтрин — она направилась прямо к ним.

Я наставил на них бинокль. Кэтрин была одета в махровый халат, а светлые волосы были собраны на затылке и туго перетянуты резинкой. Она повернулась ко мне боком, и я увидел ее профиль — она смеялась, разговаривая с какой-то девушкой.

Светлые волосы Кэтрин, ее синие глаза, загорелая кожа, то, как она ходила и смеялась, — все это по-прежнему околдовывало меня. Полминуты я зачарованно смотрел на нее, думая о том, как глупо вел себя с ней, а затем перевел бинокль на вторую девушку. Она была чуть выше Кэтрин, тоже светловолосая, свой купальный халат она несла в руках. На ней был лишь белый купальник. Очевидно, это была Лотти Беманс.

Когда они подошли к остальным, Зигфрид поднялся к ним навстречу и обнял обеих за плечи. Он держался с ними совершенно по-свойски.

Он указывал рукой на озеро, что-то объясняя. Девушки положили свои халаты на скамью, сняли сандалии и встали у берега озера. Я увидел, как Зигфрид опустил руку, и девушки, словно торпеды, нырнули в озеро. Мое поле зрения было ограничено оконной рамой, и я видел лишь кусочек озера. Они скрылись из виду, и я подумал, что они почти ничем не отличались друг от друга. Секунд через тридцать девушки появились снова. Они плыли обратно, и одна из них шла на ярд впереди. Я не мог сказать, кто именно, пока она не доплыла до берега. Зигфрид спустился к ней и помог ей выбраться. Это была Лотти, она хорошо была видна мне — запыхавшаяся и смеющаяся.

Кэтрин вылезла из воды сама, и несколько минут на нее не обращали внимания. Не знаю, каким образом должен был пройти отбор, но Лотти составила ей жестокую конкуренцию.

Я отвернулся от окна, стараясь не думать об озере Заферси, которое находилось не так уж далеко отсюда. Я яростно ударил по подушке, лежащей на ковре, выбив целое облако пыли, которая забилась в горло, и мне пришлось сходить на кухню за водой.

Когда я вернулся к окну, у берега озера уже никого не было.

Я выбил немного пыли из диванчика и растянулся на нем.

Вскоре я вдруг понял, что больше не слышу стука, доносящегося с крыши.

Я встал, осторожно открыл дверь и выглянул наружу. Несколько голубей возмущенно поднялись в воздух. Я подошел к башенке и с ужасом понял, что совершил главную ошибку, какую только можно совершить в нашей работе. Я не позаботился обеспечить себе отступление. Я сидел на крыше замка, и у меня не было возможности спуститься вниз, разве что через само здание. Этот подлец Хессельтод закончил свою работу на башенке, и длинная лестница лежала сейчас на нижнем скате крыши в двадцати пяти футах от меня.

Глава 17

Философия Кэтрин

Неизвестно, сколько времени мне, точно выброшенному на необитаемый остров, предстояло просидеть в этих комнатах или на крыше, поэтому я, как потерпевший кораблекрушение, первым делом как следует осмотрел свой маленький двойной островок.

На крыше я нашел приличные запасы пищи. Если бы я оказался на острове в Тихом океане, пищей мне служили бы чайки и их яйца. Здесь же были голуби и их яйца. По крайней мере, голодная смерть мне не грозила.

Кроме того, нашел и питье — в буфете в гостиной. Там стояла пара бутылок бренди и две бутылки вина. Здесь же, в гостиной, за шелковой занавеской, прикрывающей несколько книжных полок, обнаружилась стеклянная дверь около четырех футов в высоту с целым набором ящиков внизу. За дверью располагался стенной шкаф, в котором я обнаружил пару охотничьих ружей и дробовик 12-го калибра, В нижних ящиках лежали коробки с патронами. Осматривая их, я краем глаза заметил название книги, стоящей на полке справа.

Это были «Любовные преступления» маркиза де Сада. Здесь же стояли «Жюстина» и «Философия в будуаре». Кроме этих книг, были произведения и других авторов: около тридцати томов эротического содержания.

Я долго еще смотрел в окно, но снаружи не было никакого движения. А когда село солнце, я вышел на крышу.

Меня совершенно не волновала та политическая чушь, в которую были вовлечены обе девушки. Те, кто затеял все это, не отошли бы ни на дюйм от своих планов, чтобы уберечь девушку от гибели в озере. Таковы жизненные принципы таких, как Сатклифф, Малакод и Шпигель. Дело прежде всего. И все, о чем я был в состоянии думать, — это вертолет, низко летящий над озером, в темноте, с грузом на борту, который надлежит сбросить вниз.

Я должен был связаться с Кэтрин, а значит, нужно взломать дверь и попытаться пробраться через здание. Я должен забрать отсюда девушек, и мне, возможно, придется применить силу. У меня есть пистолет «Le Chasseur», и было бы очень кстати, чтобы оружие было и у девушек. Я знал, что Кэтрин умеет стрелять.

Когда темнота окутала долину и холмы, я спустился в комнаты. На окнах гостиной висели плотные бархатные занавески.

Я задвинул их и включил свет.

Потом открыл стенной шкаф и вынул дробовик. Это было двенадцатимиллиметровое, бескурковое ружье фирмы «Когсвелл и Гаррисон», хорошо сработанное, укрепленное декоративными пластинами, а в одном из ящиков внизу я нашел к нему патроны. Два других ружья оказались немецкими вальтеровскими, одно калибра 10,0 миллиметра, и выстрел из него мог бы свалить слона, второе оказалось винтовкой калибра 5,5 миллиметра. Последняя модель показалась мне более удобной. Пули диаметром пять с половиной миллиметров могли заставить человека как следует обдумать свои намерения, а если это единственное, что вам нужно, нет смысла использовать оружие, которое легко может снести ему голову.

Я положил две винтовки и патроны на стол.

Затем затворил стеклянную дверцу шкафа. Вместо ручки у него выступала круглая медная шишка. Может, из-за того, что эту дверцу не открывали много лет, шла она с трудом. Чтобы закрыть дверцу, я с силой надавил на шишку, затем принялся поворачивать ее влево, чтобы маленький язычок замка не зацепился за его рамку. Дверца неожиданно встала на место, я едва не упал. Рука, держащая медную шишку, нечаянно крутанула ее еще на пол-оборота, и вдруг весь шкаф отворился как дверь, и открылся проем четырех футов в высоту и трех в ширину. При свете лампы, висящей за моей спиной, я увидел ряд узких каменных ступеней, круто идущих вниз на пару ярдов, и очертания еще одного проема высотой в шесть футов и шириной, достаточной для человека не слишком толстого.

Стоя в темноте, я прислушался. В лицо дул слабый сквознячок. Через несколько минут я понял, что сквознячок нес с собой запах жареного лука.

Я включил фонарик и как следует посветил вниз. На полу лежал толстый слой пыли и известки. Когда я двинулся по узкому проходу, мои руки лишь слегка задевали стены. Через двадцать ярдов была еще одна лестница из шести ступеней. Затем коридор резко поворачивал, и вскоре впереди я увидел маленькое пятнышко света, мелькающее на уровне глаз. Я выключил фонарь и осторожно приблизился к пятну.

Подойдя ближе, я обнаружил, что смотрю сквозь двойную вентиляционную решетку и вижу длинную комнату.

Возможно, первоначально это была классная комната. На стене напротив меня висела обычная школьная доска, исписанная мелками. Я увидел две железные кровати, простой сосновый стол и два белых шкафа. Возле двери умывальник и длинная сушильная доска, на которой стояла маленькая электроплитка. У плитки, придерживая рукой сковородку, спиной ко мне стоял парень лет двадцати с небольшим — тихо напевая, он переворачивал куски бекона. Стол был сервирован на одного. Значит, теперь классная комната была превращена в казарму. Между кроватями на стене висела пара фотографий с красотками и автомат.

Парень повернулся, подошел к столу и выложил еду на тарелку. У него были очень коротко остриженные волосы песочного цвета; одет он был в белую фуфайку и плотно обтягивающие брюки. Ботинок на ногах не было, а из дырки в правом шерстяном носке торчал палец. У парня было приятное лицо, и сам выглядел крепким, мускулистым и, наверное, был хорошим товарищем в бою и драке. Он сел за стол и принялся за еду.

Один раз, задумчиво жуя, он посмотрел прямо на вентиляционную решетку, но взгляд у него был отсутствующим. Может быть, в далекой деревне у него была девушка и он думал о ней.

Я двинулся дальше. Но теперь уже я шел, направив фонарик вниз. Если этот ход вел вдоль всех верхних помещений замка, мне совсем не хотелось, чтобы луч случайно прошел сквозь решетку какой-нибудь темной комнаты Могли возникнуть ненужные осложнения, если бы оказалось, что в этой комнате кто-то лежит и считает баранов, чтобы уснуть.

Этот тайный ход, очевидно, был построен тогда же, когда и само здание. Так или иначе, но у меня складывалась довольно ясная картина того, чем развлекались бывшие владельцы замка.

Следующее пятно света появилось за углом, ярдов через тридцать. Точно так же свет проникал через двойную вентиляционную решетку, и сквозь нее я смог наконец как следует разглядеть Лотти Беманс и комнату.

Это была симпатичная маленькая спальня, похожая на будуар: туалетный столик с кружевной драпировкой, кружевные занавески, украшенные бантами, которые свисали с балдахина над маленькой кроватью.

Лотти Беманс лежала на кровати и читала при свете маленькой лампы. Ее светлые волосы были собраны на макушке — прическа в духе греческой моды; плечи прикрывали лишь лямки шелковой ночной рубашки. Лотти была довольно красива, у нее было чуть вытянутое лицо и, если честно, более серьезное и умное, чем у Кэтрин. Лотти читала журнал и время от времени чему-то улыбалась. Ее улыбка казалась очень милой.

Я отправился дальше, надеясь, что таким образом смогу разыскать и комнату Кэтрин. По пути я старался запомнить все изгибы и повороты тайного хода. Как мне казалось, я спускался с самого верхнего этажа того флигеля, на который я влез, а теперь двигался вдоль внутренней стены центрального здания, где слева от меня располагались спальни, окнами выходившие во двор, поскольку обе вентиляционные решетки были как раз слева.

Я медленно шел вперед, стараясь производить как можно меньше шума.

Через тридцать с лишним шагов коридор поворачивал, дальше шли четыре ступеньки вниз, а затем снова поворот. Впереди справа я увидел более крупное и расплывчатое пятно света. Оказалось, что на этот раз решетку прикрывает ажурная вставка трех футов в длину и двух в высоту; мне пришлось опуститься на одно колено, чтобы посмотреть сквозь нее. Я находился довольно высоко, прямо под большим стеклянным куполом, который помещался посередине крыши центрального здания. Стекло было подвешено к внутренней части купола с помощью сложного переплетения пурпурных шелковых лент. Скрытые в куполе лампы излучали мягкий матовый свет голубоватого оттенка, который заливал расположенный в ста футах ниже зал и вырисовывал на полу широкий круг. Пол в зале был выложен крупными черными и белыми плитками. Вдоль стены располагались аркады с мраморными колоннами. Со своего места мне не было видно ни одного окна, но зато я видел большую дверь — высокую, украшенную сложной резьбой, подвешенную на больших железных, тоже украшенных резьбой петлях. Спиной к двери, или же лицом к центру зала, стоял молодой человек, который показался мне точным двойником того, что жарил лук, за тем исключением, что на нем была форма. Он тоже был светловолосым; его черная рубашка была застегнута до самого верха, а рукава казались слегка раздутыми; на нем были черные брюки и тяжелые армейские ботинки, тоже черные; наперевес он держал автомат. Он стоял, чуть раздвинув ноги, не двигаясь, бдительно глядя перед собой.

В центре зала, на мраморной трехступенчатой платформе, располагался предмет, имеющий форму саркофага, а под ним — ящик футов десяти в длину, трех в ширину и двух в высоту. Все вместе было прикрыто куском черного бархата, который спускался с красивых шишечек в форме ананаса, которые были установлены в каждом из углов катафалка. Я увидел трех человек, стоявших перед ним.

Это были профессор Вадарчи, Зигфрид и мадам Вадарчи.

Мужчины были в смокингах. Мадам Вадарчи была одета в длинное черное платье без рукавов. Ее крупные руки были обнажены, шею украшали две нитки жемчуга — одна свисала до груди, а другая доходила почти до колен. В руке она держала большой черный веер из перьев, а ее рыжую макушку венчала жемчужная диадема. Все трое стояли, чуть наклонившись и не шевелясь, точно статуи. Они ни о чем не говорили, просто стояли, и это продолжалось добрые пять минут.

Затем откуда-то раздался звон маленького серебряного колокольчика, и все трое двинулись к главному выходу. Охранник зашевелился, отступил в сторону и приоткрыл дверь. Трое скрылись за дверью; последним исчез охранник. Дверь закрылась, а я смог спокойно осмотреть зал. Саркофаг вдруг снова приковал мой взгляд — он начал медленно опускаться, словно был установлен на лифте. Когда он опустился ниже уровня помоста, отверстие прикрыла бесшумно скользнувшая мраморная плита, и теперь никто не смог бы догадаться, что внизу что-то находилось. Как только плита встала на место, все лампы разом погасли. Очевидно, где-то сидел режиссер всего этого действа, который отлично знал свое дело.

* * *

Я нашел комнату Кэтрин рано утром. Она также располагалась слева, точно перед поворотом и ступеньками, ведущими к длинному пролету с ажурной решеткой над залом.

Прежде чем дойти до этой комнаты, я миновал пять или шесть пустых помещений, также закрытых решетками. Из комнат сквозь решетки пробивался дневной свет и идти было намного легче.

То, что это спальня Кэтрин, она была очень похожа на спальню Лотти, я догадался по пению, доносившемуся из-за полуприкрытой двери ванной комнаты сквозь шум льющейся воды.

Через несколько секунд показалась и сама Кэтрин, одетая в просторный зеленый халат. Она присела на край кровати и принялась натягивать чулки. Глядя на Кэтрин, я вновь понял, что единственное, что мне на свете нужно, — это она.

Судорожно вздохнув, я тихонько постучал по решетке. Кэтрин подняла глаза. Я постучал еще раз и тихо позвал:

— Кэтрин...

Она посмотрела на кровать, а затем перевела взгляд на решетку. Я не мог не восхититься ее спокойствием и сообразительностью. Она отреагировала быстро, не делая лишних движений. Стоило мне произнести всего одно слово, и она узнала мой голос.

— Кэтрин, — снова тихо произнес я.

Она спокойно поднялась с кровати, подошла к двери и заперла ее. Как будто голоса, раздающиеся за вентиляционной решеткой, были для нее самым обычным делом.

Кэтрин снова подошла к кровати и встала так, что мне было видно ее. Она подняла голову, и я увидел ее улыбку, большие синие глаза, очаровательную морщинку на лбу, прямо под линией светлых волос.

— Милый, ты привидение?

— Если бы я мог проникнуть к тебе, ты бы сразу поняла, что нет.

Кэгрин покачала головой:

— Чтобы забраться сюда, нужно, наверное, сойти с ума.

— Может быть, но я все же здесь.

Она приложила к губам пальцы и послала мне воздушный поцелуй — Милый, я люблю тебя. Ради меня ты делаешь такие вещи!

Но почему?

— Я потом тебе объясню. А сейчас выслушай меня и...

— О! — Она вдруг прикрыла губы ладонью. — Ты долго смотрел на меня? Ты видел, как я шла в ванную голая?

— К несчастью, нет. А теперь слушай. Я должен тебя отсюда вытащить.

— Зачем? Мне здесь нравится.

— Дело в том, что ты не знаешь, что уготовлено для тебя или Лотти Беманс. Одну из вас собираются убить.

— Убить?!

Теперь она стала слушать меня серьезно. Понизив голос, я объяснил ей, как найти комнату с оружием, и сказал, что нужно вынуть ключ, торчащий по другую сторону двери. Она должна подняться, и там мы обсудим план бегства.

— Лотти пока ничего не говори. Как ты думаешь, сможешь найти эту комнату?

— Думаю, что да. Я постараюсь. — Ее голос чуть дрожал.

— Нужно сделать все сегодня вечером. Когда стемнеет.

Кэтрин кивнула, а затем спросила:

— А ты уверен насчет всего этого? Насчет этих ужасных вещей?

— Абсолютно и...

Меня прервал стук в дверь.

— Кэтрин! — крикнул женский голос.

Она взглянула наверх и жестом велела мне отойти, а затем послала еще один воздушный поцелуй.

А голос за дверью продолжал взывать:

— Кэтрин, Schlafst du?[23]

Кэтрин подошла к двери. Я отпрянул от решетки и услышал:

— Nein, ich schlafe nicht, Zottie. Ich komme.[24]

Моих знаний немецкого хватило на то, чтобы понять, о чем они говорили; затем Лотти сказала:

— Das Fmhstuck ist fertig[25].

А я принялся за свой завтрак: голубиные яйца и последний ломтик колбасы. Кэтрин справится. Вместе мы все сделаем как надо.

* * *

День тянулся так же медленно, как вода точит камень. Напряжение росло во мне до тех пор, пока я не почувствовал себя точно зверь, посаженный в клетку. Я все ходил и ходил кругами, не способный усидеть на месте хоть несколько минут.

В три часа дня я увидел Говарда Джонсона и герра Стебелсона. Я сидел с биноклем на крыше, осторожно оглядывая окрестности. Я осматривал дальний склон холма и в какой-то момент заметил высоко в горах, на прогалине, какое-то движение.

Из-за деревьев показались двое. Они начали карабкаться по склону. Дойдя до середины прогалины, остановились, повернулись и посмотрели на замок. Я безошибочно узнал герра Стебелсона, а затем увидел и Говарда Джонсона. Спрятавшись за край стенки, стал наблюдать за ними сквозь щели в парапете.

Осторожность не помешала. Оба достали бинокли и принялись наблюдать за замком. Они просидели на прогалине около получаса, а затем стали спускаться вниз и скоро исчезли из виду.

Не высовываясь, я спустился вниз и нырнул за дверь башенки. Хм, довольно интересное сочетание — Стебелсон и Говард Джонсон. Вполне возможно, что Стебелсон, уже не рассчитывая на помощь со стороны Кэтрин, продал всю информацию об озере Заферси компании Шпигеля. Все выглядело так, словно он просчитал расстояние до озера. Бог знает, сколько информации у него имелось. Может быть, много. Я надеялся, что у него хватит ума настоять на оплате вперед.

Наступил вечер. Стало темно. Я немного поел. Курил, пил и старался держаться подальше от эротической литературы. Потом сидел в тайном ходе, чуть приоткрыв его дверцу и дожидаясь, когда придет Кэтрин.

Она пришла в половине одиннадцатого. Я услышал, как в замке повернулся ключ, выскочил в коридор, дверь отворилась, и Кэтрин проскользнула внутрь. Она подняла руку, призывая меня к тишине, затем вставила ключ в замок и осторожно закрыла дверь. Повернулась и протянула ко мне руки.

Я словно очутился рядом с огромной ракетой, озаряющей темное небо внезапной вспышкой света. Светлые волосы, дымчатые синие глаза; простое коротенькое платье желтого цвета, позолоченные шлепанцы и загорелые голые руки, тянущиеся ко мне. Я обнял ее, поцеловал и прижал к себе. Потом мы сели на диванчик в гостиной. Я держал ее руки в своих руках, а она терлась щекой о мою шею и несла по-немецки разные милые глупости, которые не требовали перевода. Ее губы прижались к моим, и прошла, наверное, целая вечность, прежде чем я смог перейти к разговору.

Я поднялся и налил в два стакана бренди. Один передал Кэтрин:

— Мы попали в беду, и нам нужно бежать отсюда: тебе, Лотти и мне.

— Почему?

— Забудь о всяких «почему». Как? Вот что сейчас самое главное. За тобой наблюдают?

Кэтрин отхлебнула виски, чуть нахмурилась и сказала:

— Постоянно. В некоторые комнаты в доме нам не разрешают заходить. А ночью мы спим на третьем этаже и комнаты запирают до самого утра.

— Но как же ты сумела пройти сюда?

— Нам разрешают заходить на верхние этажи. Но не на нижние. Мне понадобилось ужасно много времени, чтобы найти это место.

— А почему вы тайно не можете спуститься вниз?

— Возле главной лестницы дверь. Ключ у Хессельтода. Он спит в комнате, которая находится рядом с этой дверью, и отпирает ее только утром.

— Вы не дружите с ним?

— Иногда, вечерами, мы поднимается к нему и болтаем.

Иногда мы выпиваем с ним. Он неплохой.

— Не могла бы ты подбросить в его стакан снотворное? Мы могли взять у него ключ.

— Да, да. Но не сегодня. Он уже спит. Завтра вечером.

Это было плохо. Еще один день, проведенный здесь, не сулил ничего хорошего. Но выбирать не приходилось.

— Милый, почему ты нахмурился?

— Потому что я не хочу ждать до завтра. Впрочем... — Я подошел к диванчику и сел рядом.

Кэтрин взяла меня за руки:

— Ничего не понимаю. Почему нам с Лотти угрожает опасность? Нам многое не позволяют, но они говорят, что объяснят все позже. Обещают, что в конце нас ждет что-то хорошее.

Пока она говорила, я окончательно решил, что на следующий день должно что-то произойти. Но выбора не было. Мы не могли сейчас спуститься вниз, разбудить Лотти, все ей объяснить и попытаться вытащить у Хессельтода ключ, пока он спит.

— Ладно, — вынужден был согласиться я, — все переносится на завтра.

— Но ты не ответил на мои вопросы, — настаивала Кэтрин. — Почему мы должны бежать отсюда?

— Здесь много вопросов и много ответов. Похоже, у нас уйма времени, так почему бы нам не начать с начала?

— Вот это то, что я хочу. Почему мне и Лотти угрожает опасность?

— Давай пока что забудем об этом. А поговорим вот о чем... — Я положил руки на плечи Кэтрин и взглянул ей прямо в глаза. — Я хочу услышать от тебя правду. И не притворяйся, как ты делала это раньше, потому что я не притворяюсь. Обещаешь?

Она наклонилась и легонько поцеловала меня.

— Обещаю.

— Итак. Во-первых, какие у тебя отношения со Стебелсоном? Что вас связывает?

С минуту Кэтрин молчала, внимательно глядя на меня. Наконец ответила:

— Ну ладно. Стебелсон работает на герра Малакода. Тебе это известно. Малакода интересует мадам Вадарчи. Мадам Вадарчи подыскивает девушек моего возраста, светловолосых, спортивных и умных. Они должны быть чистокровными немками, чтобы несколько поколений их предков были немцами. Ты же понимаешь, таких девушек не так-то просто найти. Они обязательно должны быть еще и красивыми. А я красивая?

— О да. Но пожалуйста, не отвлекайся.

Она продолжила. Малакод и Стебелсон знают, кого ищет мадам Вадарчи. Стебелсон предложил Малакоду найти девушку и пообещал, что он подделает ее родословную, метрику, имена родителей и так далее, а затем привлечет к ней внимание мадам Вадарчи, так, чтобы та ничего не знала ни о нем, ни о Малакоде.

— В Кельне есть человек, друг Стебелсона, который занимался генеалогическими исследованиями для мадам Вадарчи.

Стебелсон заплатил ему, он составил мне бумаги, и они подсунули мадам Вадарчи мое имя. Она приехала в Англию и нашла меня в Брайтоне.

— Так ты была приманкой?

— Да.

— А потом они втянули в ту же игру меня. Они хотели, чтобы кто-то следил за тобой и узнал, что затеяла мадам Вадарчи и куда она направляется?

— Да.

— А Лотти Беманс?

— То же самое. Только ее выбрали до меня и без всякой подделки документов.

— Значит, ты не немка?

— Да. Мои родители умерли. Никто не знает о них. Поэтому тот человек и Стебелсон придумали семью и легенду.

— Итак, ты договорилась со Стебелсоном, что если за это время произойдет нечто такое, что может принести хорошую прибыль, то вы одурачите Малакода?

— Что-то в этом роде.

— Но ты как будто отказалась. Почему же?

— Потому что он хочет на мне жениться.

— Он?

— И я получу намного больше, чем может предложить мне Стебелсон.

— Он, — повторил я твердо. — Кто он?

— Алоис. Парень, которого ты видел в Венеции.

— А фамилия?

— Вадарчи. Они усыновили его.

— Но ты же должна понимать, почему здесь и Лотти. Он собирается выбрать между вами. Он может остановить свой выбор и на Лотти.

— Может быть, а может быть, и нет. В любом случае я могу продолжить работать со Стебелсоном.

— А что стоит за всем этим? Тебя и Лотти привезли сюда тайно. А тот большой ящик, свинцовый, который я видел на вилле Саббиони, видел, как его затаскивали в вертолет, ты летела вместе с ним. Ты должна знать, что это за ящик.

— Нет. Честно, нет. Они сказали, что мы скоро все узнаем. Но они взяли с нас клятву — с Лотти и меня, — что мы будем хранить все в тайне. И обещали, что обе получим большие деньги.

— Одна из вас может быть. Та, которую выберут. А вторую, независимо от того, в чем она клялась и чего ждала, они собираются убить и утопить в озере. Вот почему я должен вытащить вас отсюда как можно скорее!

— О нет! — Кэтрин вдруг вся задрожала.

— Вам нужно бежать отсюда. Здесь никто не найдет никакой выгоды — ни ты, ни я, ни Стебелсон, никто. Затевается что-то такое, что нам не по зубам. Что означает усиленная охрана замка? — Они обещали, что и это нам объяснят.

— И вы так спокойно к этому относитесь?

— А почему бы и нет? Они добры к нам. Может быть, это зачем-то нужно.

Я внимательно посмотрел на Кэтрин. Она обещала мне говорить правду. Кажется, она сдержала свое обещание. Но можно ли верить девушке, которая так самонадеянна? Какие мысли бродят в ее прелестной светловолосой головке?

— Ну а Лотти, что она обо всем этом думает?

— Она говорит, что ей страшно.

— А ты? Ты боишься?

— Я нет.

— Странно. Ты бросила Стебелсона еще в Венеции. Но ты позволяешь мне следовать за тобой по пятам. Почему, если ты думаешь, что выйдешь замуж за этого Алоиса?

Она ответила не сразу и молча улыбалась.

— Потому что я люблю тебя — правда люблю. И хочу, чтобы ты был рядом.

— Но если ты выйдешь замуж за этого типа? Тогда как?

— У меня будет много денег. Я буду путешествовать. И мы сможем видеться друг с другом. Ты и я. Мы будем хорошо проводить время вместе.

— И ты думаешь, я соглашусь на такое?

— А почему бы и нет? Для меня лично не существует черного или белого. До самого последнего момента я не могу сказать ни «да», ни «нет». Как я могу сказать тебе, что буду делать завтра, если завтра еще не наступило? А у тебя разве не так?

Она сидела рядом со мной — прелестная красотка — и выкладывала мне свои философские воззрения, думая, что я одобрю их.

— Ради бога, ты что, никогда не думаешь ни о ком, кроме себя? Если ты выйдешь за Алоиса, Лотти утопят в озере! Теперь ты знаешь об этом. Ведь ты не сможешь удержать это в секрете как плату за замужество. Или сможешь?

Кэтрин сначала замялась, а затем покачала головой:

— Нет. Но я же ничего об этом не знала. И ты так сердито говоришь со мной.

— Да, но теперь-то ты знаешь. И я собираюсь вытащить вас отсюда. За всем этим стоит что-то очень большое и опасное.

Пойми ты наконец! Дело настолько серьезное, что даже Малакод, не считая, тратит собственные деньги на расследование, а службы безопасности, по крайней мере двух стран, — даже государственные деньги. Если все пойдет так, как они задумали, то на дне озера окажетесь вы обе — и ты, и Лотти. — Я встал.

Я был очень сердит, сердит потому, что боялся за нее и за Лотти, а еще меня разозлили слова Кэтрин, которая полагала, что я восторженно отнесусь к тому, что «мы будем хорошо проводить время вместе», если она выйдет замуж за этого Алоиса.

— Милый, мне нравится, когда ты сердишься.

Я приподнял ее, крепко держа за плечи:

— Начиная с того момента, как я увидел тебя На пристани, я думал, что точно знаю, что мне нужно. И теперь я собираюсь кое-что вбить в твою голову. Ты понимаешь?

Я слегка потряс ее за плечи. Кэтрин медленно кивнула, а я обнял ее и прижал к себе, и в этот самый момент донесся рев вертолета.

Казалось, словно в небесном царстве обрушились разом все балки, оконные стекла звенели так, будто вот-вот разлетятся на мелкие кусочки.

Я опустил Кэтрин, прошел через комнату и выключил маленькую настольную лампу. Подошел к окну и немного отодвинул занавеску.

Внизу, во дворе, фонари, стоящие вокруг бассейна, были зажжены и их свет направлен вверх. Огромная неуклюжая «стрекоза», повисев немного над бассейном, треща и кружась, мягко опустилась на площадку. В тот момент, когда вертолет коснулся земли, фонари погасли. Двигатели заглохли. К вертолету подбежали люди, вернее, их темные, неясные тени.

Стоя за моей спиной, Кэтрин сказала:

— На этом вертолете я сюда прилетела. И Лотти тоже. Находясь внутри, нельзя разглядеть, что творится снаружи, потому что все окна закрыты. Мы не знали, куда нас привезли, но догадались, что это где-то в Австрии или Германии. И еще нам сказали, что сегодня ночью состоится специальная конференция и чтобы мы не обращали внимания на шум вертолета.

— Специальная конференция?

Я тут же подумал о большом зале с покрытым бархатом саркофагом и приглушенным голубоватым освещением. Моя память была набита множеством обрывочных воспоминаний, точно воронье гнездо разным хламом, и я все же вспомнил ту книгу, которую читал, ведь человеческий мозг ни на миг не прекращает работы, тихонько и подсознательно постукивая шестеренками.

Алоис. Так это был Алоис? Да, я совершенно уверен в этом.

Я повернулся и взглянул на Кэтрин, решив, что все происходящее, пожалуй, слишком уж немыслимо, чтобы это можно было описать словами.

Глава 18

Прах искупления

Мы отправились на конференцию. Вдвоем с Кэтрин прошли по вентиляционному проходу к большой решетке, выходившей в главный зал. Кэтрин посмотрела сквозь решетку, а затем повернулась ко мне. Она хотела что-то сказать, но я прикрыл ей рот ладонью. Под куполом акустика была на редкость хорошей.

Согнувшись возле решетки, мы без труда услышали все.

Большая дверь в зале была заперта, и два охранника стояли на посту — по обе ее стороны, с автоматами наперевес. Черные рубашки тщательно выглажены, а ботинки сверкали, словом, жуткое зрелище, запечатленное в памяти от виденных старых документальных фильмов.

За то время, что меня здесь не было, в зале произошли изменения: между дверью и мраморной платформой в два ряда поставили позолоченные стулья. На самой платформе не было никаких признаков саркофага. Мрачноватый голубой свет, лившийся из-за тяжелых шелковых лент на куполе, придавал залу холодную, фантастическую атмосферу.

На платформе стояли профессор Вадарчи и Алоис Вадарчи. Профессор в обычном костюме, а Алоис одетый в ту же униформу, что и охранники. Правда, вместо автомата у него был кинжал с украшенной ручкой, засунутый за пояс. В руке он держал хлыст, тот самый, что я видел в комнате мадам Вадарчи.

На стульях сидели человек десять; среди них была и мадам Вадарчи, облаченная в черное шелковое платье. Она помахивала перед лицом своим веером. Остальные присутствующие в основном средних лет, лишь двоим было явно за шестьдесят.

Самым же молодым среди них оказался не кто иной, как Мэнстон. Одетый в добротный костюм из мягкого твида, он сидел с краю, поигрывая черным шелковым шнурком; в его глаз был вставлен монокль. Он слушал речь Алоиса и слегка кивал сам себе. Очевидно, он был здесь под именем сэра Альфреда Коддона. Я был уверен, что настоящего Коддона пока что держали в холодной камере с железными решетками. Мэнстон забрался в самый центр паутины. Но он не знал ее месторасположение на карте. Чете Вадарчи с помощью вертолета удалось сохранить это место в секрете. Рядом с Мэнстоном сидел тот самый старик с протезом, которого я видел в шале «Папагей». Он поставил трость между ног и, наклонившись вперед, слушал Алоиса, не сводя с него глаз. У Малакода была та же цель, что и у Сатклиффа, — иметь своего личного представителя в центре.

Что касается остальных, у них был вид самых обычных зажиточных людей, которые много лет назад научились работать по-настоящему и точно знают, как нужно решать сложные и деликатные вопросы устройства собственной жизни. Чтобы понять это, стоило только поглядеть на их добротную одежду, шелковые рубашки, блеск ботинок ручной работы, на то, как они сидят. Даже как они дышат. Они знают людей и умеют выбирать их, они знают, как заключать сделки и вести дела, им известно все о компромиссах и прибыли, о хороших, честных коммерческих убийствах и о том, как выкидывать все это из головы, когда они возвращаются в лоно семьи. У меня и в мыслях не возникло предположения, что они собрались здесь лишь затем, чтобы получить удовольствие от участия в собрании тайного общества и, будучи членами некоей гильдии, посмотреть на выполнение сложных ритуалов. Нет, они собрались здесь по делу. Они относились к тому типу людей, которые так часто использовали меня.

Я протянул руку и обнял Кэтрин. Пусть она будет поближе ко мне. Ее нужно вытащить отсюда и удержать навсегда, ну или, по крайней мере, на какое-то время.

Алоис говорил по-английски, но каждый раз, произнеся несколько фраз, повторял то же по-немецки, а затем — по-французски.

— Прежде вы все, а также десятки тех людей, которых нет сегодня с нами, были разъединены. Все вы — верные и влиятельные члены нашей партии. Не только немцы, но и представители других стран. Когда наступит решающий момент, ваша поддержка будет неоценимой. Вы — те, кто в прошлом, наблюдая за происходящими переменами, знали, как нужно изменять себя и свои интересы в соответствии с этими переменами. — Он прервал свою речь, повторил это на других языках, а затем продолжил:

— На определенной стадии развития партии не следует говорить напрямую, так, чтобы умные люди могли читать между строк. Но сегодня должно быть наконец сделано прямое и открытое заявление.

У него был сильный голос и хорошее произношение, и, стоя там, он — молодой человек с блестящими светлыми волосами и голубоватыми отблесками на черной рубашке, похожими на капли жидкого металла, — выглядел весьма впечатляюще.

— "Suhne Partei" пока — я говорю это откровенно — ничто.

Это слишком слабая организация, не способная принести пользу.

На свете полно таких же точно организаций. Но у нашей партии особые задачи. Настал тот день, когда она обретет истинное рождение, истинную силу, которая поднимет людей в Европе, а затем и во всем мире. Никакая даже самая великая партия не сможет устоять на одной только логике. В ее основе должна лежать великая мечта, и людей должна ожидать прекрасная награда, и справиться с трудностями поможет дух и вера в мечту.

Он был умелый оратор, и слушатели впитывали каждое его слово.

— Вы все — представители разных стран, люди, которые имеют влияние в экономике, торговле, в индустрии, в правовых органах. Давайте будем честны, вы — те, кто управляет политиками, людьми, чья деятельность лишь на бумаге имеет отношение к государству, потому что вы и есть государство.

Когда вы покинете это место, вы унесете с собой тайное знание факта неизбежного развития. И вы, и я — мы все поклялись идти до конца к новой Европе. Мы редко собираемся на съезд, но с этого момента пути назад нет. У меня лишь одна мечта: чтобы моя страна заново воссоединилась, чтобы это было окончательное, свободное воссоединение. Скоро эта рука поднесет спичку к пороховой бочке, и с того момента вся моя жизнь будет посвящена только одному. — Он замолчал, подняв одну руку вверх.

— О чем это он? — прошептала Кэтрин у меня за спиной.

Я приложил губы к ее уху, поцеловал и так же шепотом ответил:

— Может, он хочет взорвать Берлинскую стену.

— А-а...

Я улыбнулся сам себе. Хорошенькое объяснение.

Алоис опустил руку, и заговорил Мэнстон:

— Никто из присутствующих, а я в этом уверен, не станет оспаривать то, что вы сказали. Но все мы видим и понимаем трудности дела. Поэтому считаю, что для более четкой организации нам нужны факты, которые мы примем без всяких сомнений. Хотя не исключаю, что и в этом случае будут предприняты попытки поставить их под сомнение.

Алоис резко ответил:

— Эти факты неоспоримы. Когда они будут представлены съезду, никто в Германии не усомнится в них.

— Так, может быть, вы их представите?

Не думаю, что Алоису понравилось подобное вмешательство. Ведь именно он был главным действующим лицом этого потрясающего спектакля. Он нахмурился. Затем, не произнеся ни слова, поднялся на ступеньку мраморной платформы.

Спрятавшийся неизвестно где режиссер понял его сигнал.

Черная мраморная плита, прикрывающая платформу, сдвинулась в сторону, и наверх поднялся задрапированный бархатом саркофаг. Я услышал, как Кэтрин удивленно вздохнула.

Спокойным, бесстрастным голосом Алоис произнес:

— Я должен сообщить вам, что я — сын Адольфа Гитлера.

Это совершенно потрясло Кэтрин. Она вцепилась мне в руку и изо всех сил сжала пальцы.

Остальные и глазом не моргнули. Много бы я дал за то, чтобы узнать, о чем сейчас думал Мэнстон. Его единственной реакцией было то, что он снял монокль и принялся неторопливо протирать его шелковым платком.

— Чей сын?

Это было сказано по-немецки, но не нуждалось в переводе, а голос пожилого человека, который задал его, был полностью лишен эмоций, как будто он задавал самый обычный вопрос. Эти люди, как и следовало ожидать, оказались большими упрямцами. Ведь каждый из них содержал конюшню, набитую скакунами промышленности или политики, и каждый прекрасно знал, на какую лошадь поставить, чтобы выиграть скачки.

— Мою мать звали Ева Браун. Прежде чем вы покинете это место, каждый получит отчет, составленный профессором Вадарчи, в котором будут изложены все факты и все фотокопии соответствующих документов и свидетельств, включая документ, написанный моим отцом и подписанный Евой Браун в присутствии двух свидетелей, которые оба сейчас живы, чьи показания также прилагаются. После того как мы разъедемся, эти документы будут опубликованы.

Плешивый мужчина с черным галстуком с приколотой к нему булавкой с крупным жемчугом спросил:

— Когда и где вы родились?

— Бергхов, Оберзальцберг, шестнадцатого июня сорок второго года. Факт рождения держался в тайне. Меня назвали В честь моего деда, Алоиса Гитлера. Я был единственным ребенком, и мое рождение было узаконено браком моего отца с Евой Браун в сорок пятом году. По некоторым причинам государственного порядка, а также по политическим и прочим причинам, приведшим в итоге к падению Третьего рейха, что явно предвидел мой отец, о факте моего рождения и существования не было объявлено публично. Я находился под опекой профессора Вадарчи и воспитывался в его семье как его сын. Все неопровержимые доказательства изложены в документах. Если кто-то вздумает оспаривать их, то люди, чьи имена перечислены в документах и которые еще живы, готовы подтвердить этот факт.

Не будем забывать о том, что в сердцах наших людей жила и будет жить преданность Третьему рейху и к моему отцу, человеку, который стоял во главе его и который после своей смерти передал свою власть мне.

Мэнстон закинул ногу за ногу и тихо произнес:

— А он точно умер?

— Да.

— А Мартин Борман?

— Я не вправе отвечать на подобные вопросы. — Алоис заговорил неторопливо, осторожно. — К делу имеют отношение лишь два факта. Я сын моего отца, а мой отец — мертв. Что касается его смерти, то вам также будут предъявлены все соответствующие документы. Я не собираюсь в данный момент излагать их или обсуждать вескость свидетельств таких людей, как Генше, Линге, Роттенберг, Бауер или Менгершаузен, чьи имена знакомы вам, если вы, конечно, проявляли хоть какой-то интерес к последним дням бункера канцелярии рейха. Вы можете проверить все факты. Наибольшую важность представляют вопросы об идентификации и местонахождении тела моего отца. Единственными людьми, которые находились там в мае и июне сорок пятого года и могли установить эти факты, были русские. Позвольте напомнить вам, что в начале июня они первые заявили о том, что тело найдено и с точностью идентифицировано. Через несколько дней маршал Жуков напечатал в прессе описание последних дней канцелярии рейха, но на главный вопрос относительно тела и его местонахождения ответил:

"Обстоятельства представляются весьма загадочными. Мы не установили, что тело принадлежало именно Адольфу Гитлеру.

Я не могу сказать о его судьбе ничего определенного". Потом, в сентябре, русские открыто обвинили британцев в сокрытии моих родителей на территории их оккупационной зоны в Германии. А Сталин на Потсдамской конференции заявил, в частности американскому госсекретарю, о своей уверенности в том, что Гитлер жив и скрывается где-то в Испании или Аргентине.

С тех пор правительства и частные лица исследуют эту тайну.

Их цели просты и понятны. Ни одно государство не нашло тело Гитлера. Но все страны, которые сражались против Третьего рейха, хотели удостовериться в том, что он мертв. Они хотели, чтобы не осталось того, на основании чего можно было бы построить миф или легенду — ни реликвий, ничего, что доказывало бы, что он умер смертью солдата, от собственной руки, державшей оружие, а не просто сдался. Именно поэтому было заявлено, что он отравил себя как последний трус. Но я говорю — мой отец застрелился. — Алоис замолчал, тяжело переводя дыхание. И понятно почему — подобное представление нелегко дается. Внезапно он поднял руку, держащую хлыст, и продолжил:

— Поймите правильно — мой отец умер смертью солдата. Но он был тираном. Мы хотим, чтобы восстал не Третий рейх, а новая Германия, новая Европа. Со смертью моего отца кончилась тирания. Но после тирании идет искупление.

Искупление всех людей. У них появляется потребность воссоединиться, обрести свой истинный удел, свое истинное величие, независимо от теперешнего их положения. Вот почему им и нужен миф, святая реликвия, которая бы напоминала о величии, предмет поклонения, в котором сосредоточены воспоминания о темном прошлом и из которого они будут черпать силы для построения прекрасного будущего. Заверяю вас, что я, воскресший сын Адольфа Гитлера, дам людям Германии предмет поклонения, который так им нужен, мертвого солдата тирании, и огонь угнетения обернется пеплом искупления. Я обещаю сделать это. И я это сделаю, потому что святые мощи здесь. Да, здесь находится тело моего отца! — Он сделал шаг в сторону и повернулся к саркофагу.

Я почувствовал, как рядом со мной дрожит Кэтрин, но от холода или от волнения, сказать не мог.

Невидимый режиссер снова принялся за дело, и бархатная ткань соскользнула с саркофага. Под ней оказался большой стеклянный ящик. И в этот момент внутри ящика зажглись лампы.

Он лежал там, на небольшом золотом ложе, одетый в военную форму.

Пригнувшись, мы наблюдали за происходящим. Сидящие в зале встали и по очереди, спокойно и неторопливо, словно согнувшись под тяжестью огромной невидимой ноши, которую они носили на своих плечах много-много лет, поднимались и подходили к саркофагу. Обходили его вокруг, а затем возвращались на место. Охранники по-прежнему стояли у дверей, не глядя ни на людей, ни на саркофаг, — солдаты на посту, удаленные от основных событий, но бдительные, верные отданному им приказу и ждущие следующего, который заставит их перейти к действиям.

Я вспомнил слова Малакода насчет политиков: «Целесообразность — вот единственный Бог, которого они знают». Съезд, который должен состояться в Мюнхене, подложит бомбу под стол каждого в мире кабинета. Вадарчи знал, о чем писал в «Пятне позора». «Искупление» почти ничем не отличалось от воинствующего крика «Смерть язычникам!». Я также понял, почему Мэнстон и тот человек с деревянной ногой стремились проникнуть в сердцевину этой организации, я понял, почему Говард Джонсон и фрау Шпигель шли по этому следу. Произошла утечка информации, но ни одна из служб безопасности не поверила бы другой. Все они хотели одного: чтобы предмет поклонения не был предъявлен. Все работали независимо друг от друга, из страха, что в последний момент те, кто захватят саркофаг, могут вспомнить о «целесообразности» и отказаться от уничтожения тела, а может быть, даже решат и впрямь преподнести его как святую реликвию ради какой-то внезапной политической выгоды. Малакод был евреем. Немецкий фашизм, партия «Искупление», неонацизм — все это отголоски существовавших на протяжении многих веков трагедий, и Малакод видел, какая опасность грозит его народу, и он руководствовался собственными соображениями, стремясь к уничтожению реликвии точно так же, как и остальные, но не доверяя никому из них.

Алоис заговорил снова. Теперь его все время прерывали вопросами, и он подробно рассказывал о том, как тело Гитлера было изъято из бункера, как тщательно запутывали след, о том, как тело забальзамировали и где хранили. Голоса звенели у меня в ушах. Я слушал как зачарованный, а потом подумал вдруг, что доказательства, представленные свидетелями, невозможно будет проверить.

Но две вещи я понял без всяких доказательств: что тело в гробу не было телом Гитлера, а Алоис не был его сыном. Кое-что понимаешь на инстинктивном уровне. Твой мозг сам высчитывает и забраковывает искусственное и плотно закрывается, не воспринимая уже чуждое прикосновение чего-то чересчур странного, точно морской анемон, когда в него ткнешь палочкой. Если поверил во все это, значит, трава голубая, а небо — зеленое, но никто пока что не отмечал ничего подобного.

Но все это не имело никакого значения. Профессор Вадарчи, я думаю, именно он, сделал все, чтобы эта фальшивка выглядела подлинной. Документы, выложенные рядком, тело какого-то неизвестного, может, одного из прежних двойников Гитлера, облаченное в униформу, — все это в красивой обертке было предъявлено Алоису очень давно, когда его голос только начал ломаться, а на груди появилась первая поросль.

Алоис действительно верил. Достаточно было понаблюдать за ним и послушать его речи. Это было подлинным произведением искусства. Мэнстон, ей-богу, сказал бы то же самое.

Стоит только выставить этот шедевр на съезде в Мюнхене, и начнутся беды. Люди будут верить в то, во что они хотят верить. Под их возбужденные крики им представят фальшивую реликвию, и все увиденное пробороздит в их сердцах тот путь, по которому они захотят следовать. Это была самая искусная подделка за всю историю, и Вадарчи выиграет, если он сумеет продержаться до тех пор, пока не доставит свой бродячий цирк в Мюнхен.

Я взял Кэтрин за руку:

— Пойдем.

Но оторвать ее от зрелища было равносильно тому, что попытаться вытащить из бутылки плотно засевшую пробку. Мне пришлось дернуть ее за руку.

Пока мы шли назад, я все время спрашивал себя: если об этом уже известно Сатклиффу, компании Шпигеля, Малакоду, почему они ничего не сообщат в Бонн? Наверное, им хотелось ощутить запах гнилья на собственном дворе.

Глава 19

Любовь — самая странная вещь на свете

Кэтрин беспокойно расхаживала по комнате, и, когда она спросила: «Что все это значит?», — я уловил в ее голосе истеричные нотки. Когда же я пытался ей объяснить, она явно меня не слушала. В конце концов я схватил ее за руку и усадил рядом с собой на диванчик.

— Просто посиди и послушай. Я говорил тебе, что все это нам не по зубам, и мы не можем даже и пытаться получить какую-то выгоду. Так что давай скорее выбираться из этого ада.

— Думаешь, все это начнется в Мюнхене?

— Да. И все заинтересованные сбегутся туда. Они догадываются, а может, знают, что им предстоит узнать, они начнут готовиться к новой расстановке сил.

— Не понимаю.

— Многие не верят слухам. Единственное, что сейчас нужно, это задавить всю компанию. Вот зачем они здесь. Чтобы найти это место, захватить Алоиса и тело Гитлера и уничтожить обоих, чтобы никто никогда не узнал обо всем этом. Среди присутствующих я увидел двоих, которые, точно знаю, оказались здесь именно с этой целью. Очевидно, возникли некоторые трудности, поэтому мы должны убраться отсюда до того, как тут начнется заварушка.

Синие глаза Кэтрин были широко раскрыты от волнения, она бросила на меня решительный взгляд:

— Ты их знаешь?

— Да. Может быть, знает и Алоис. Но я не уверен, что он станет рисковать. Он слишком хитер. После того как все исчезнут, он заметет следы и скроется в каком-нибудь другом месте.

Так или иначе, но нам нужно выбираться, и причем как можно быстрее. Лотти, тебе и мне.

— Но мы не можем сбежать до завтрашней ночи.

— Будем надеяться, что нам не придется сидеть здесь слишком долго. Вот здесь. — Я вынул маленькую коробочку фрау Шпигель и протянул ее Кэтрин.

— Что это?

— Внутри несколько таблеток. Завтра вечером ты должна подбросить одну Хессельтоду. Сможешь?

Она кивнула, улыбаясь, и ее глаза засверкали.

— Это убьет его?

— Нет, только вырубит. Но не убьет. Одной таблетки хватит, чтобы он выключился на час — этого нам будет достаточно. Ты подождешь, когда он заснет, вытащишь ключ и поднимешься сюда. И не объясняй ничего Лотти до тех пор, пока Хессельтод не отключится.

Кэтрин кивнула:

— Хорошо. Но моя голова — она кругом идет от всего увиденного. — Кэтрин наклонилась и легко поцеловала меня в губы. — Ты очень умный. Ты спас меня от замужества с Алоисом, и благодаря тебе я не замешана во всю эту историю.

— Да, это очень крупное дело. И я тебя спас.

— Значит, мы ничего не можем сделать до наступления завтрашней ночи?

Я встал и притянул ее к себе:

— Я бы не сказал.

Она улыбнулась, поцеловала меня и крепко обняла. А когда отпустила руки, я чуть не упал.

— У нас был трудный вечер. Давай выпьем и ляжем спать.

— А здесь есть кровать?

— В другой комнате. Правда, там нет ни простыней, ни одеял.

— А зачем они нам?

Она прошла через комнату, открыла дверь спальни и заглянула в нее. Я подошел к шкафу и налил нам бренди.

Кэтрин вернулась ко мне. Я стоял, держа в обеих руках по стакану, она подошла вплотную и коснулась моих губ губами.

Потом засмеялась, взяла у меня стаканы и сказала:

— Ты иди первый.

Я прошел в спальню, плюхнулся на кровать и стал смотреть на дверной проход, который освещался маленькой лампочкой из гостиной.

Я услышал, как она сбросила туфли, и представил, что слышу, как она снимает платье. Через минуту-другую Кэтрин появилась. Ее распущенные волосы, пушистые, блестящие, мягко струились по плечам. Она была обнажена, и на фоне света, льющегося из задней комнаты, четким силуэтом вырисовывались ее бедра, руки, крепкие, словно очерченные тонким серебряным контуром, ноги... Я внезапно ощутил сухость в горле.

Кэтрин подошла к кровати, держа в руках стаканы, и я прошептал:

— Ты такая красивая, ради Бога, дай мне выпить.

Она улыбнулась и, не приближаясь, протянула мне стакан:

— Красивая? Ты видел меня в дверях?

— Видел. Я всегда буду смотреть на тебя так. Возьмем солнце, луну и звезды и запрем их в холодильнике. Мне они не нужны. Ты — вот все, что отныне мне нужно.

Я поднял стакан и выпил, а она подняла свой и тоже выпила.

— Как красиво все, что ты мне сказал. Ты всегда будешь говорить мне такие слова?

— Всегда.

Я уже не мог тратить времени попусту:

— Иди ко мне.

Она поставила свой стакан на столик рядом с кроватью. Не знаю, что я сделал со своим. Я куда-то начал проваливаться.

Протянул руки, и она опустилась ко мне — мягкая и холодная, как сон, ставший явью. Она упала — обнаженная, страстная — в мои объятия и вдруг резко, быстро прижала свои губы к моим, и мои руки — горячие и неспокойные — ласкали ее тело, но она чуть отстранилась от меня и тихо сказала:

— Не спеши. У нас целая ночь впереди. Много часов, милый.

Она приподнялась на локте, наклонилась и страстно поцеловала меня. Потом расстегнула пуговицы на моей рубашке, и я почувствовал, как ее рука скользнула под нее. Все, что я видел, — это ее светлые волосы, сверкающие на фоне света, который лился из комнаты, но потом сияние замерцало, расплылось и в сумасшедшей пляске запрыгало у меня перед глазами. Я приподнял руку, чтобы приласкать упругую выпуклость ее груди. Но моя рука вдруг не послушалась меня, унеслась куда-то на миллионы миль, а мои ощущения стали зыбкими: они то покидали сознание, то возвращались, точно форель, прыгающая в горном потоке из света в тень.

Кэтрин соскользнула с кровати и встала сбоку, глядя на меня, а у меня не было сил, чтобы шевельнуться. Но когда мой разум заскользил по залитой солнечным светом глади мелководья, я обзывал себя всеми словами, какие только существуют на свете...

Отравила моими же таблетками. Нет, таблетками фрау Шпигель.

Почему я не просчитал все до конца? Вот она, ее философия.

Жди и смотри, где появится выгода. Может быть, она действительно хотела убежать со мной, но потом, посмотрев это шоу, переменила свое решение. Она же немка, немка, светловолосая, красивая, избранная невеста Алоиса Гитлера. Миф захватил ее, завладел ею, ее глаза ослепило золотое сияние будущего. И то же самое может произойти с тысячами других.

Я изо всех сил пытался сползти с кровати, но ничего не получалось. Сознание то ускользало от меня, то я вновь обретал его, и с каждым разом погружался все глубже, и каждое погружение длилось все дольше. В какой-то момент я увидел Кэтрин.

Потом она ушла. Затем появилась снова — на этот раз она держала в руках свою одежду и стала одеваться. Откуда-то издалека доносился ее голос:

— Прости, милый. Мне жаль тебя. Ты такой хороший и такой волнующий, но Кэтрин этого мало.

Я хотел что-то сказать. Просто обозвать ее шлюхой, но единственное, что мне удалось, — это издать ворчание. Она склонилась надо мной, поцеловала в лоб, а потом исчезла, и я тоже исчез, провалился в какой-то мутный, сумасшедший сон, который закрутил и завертел меня, и реальность ускользнула. Я вернулся к решетке и стал смотреть на Алоиса и слушать его, а он рассказывал о последних днях бункера. Рассказывал, как они забрали тело. Перечислял имена, которые мало что значили для меня. Джоанмейер, Лоренц, Зандер, Хаммерих и другие, пробившиеся к озеру Хэвел. Юнкер пятьдесят второго гидросамолета, который не взял их, а потом и других, тело, погруженное на борт, люди, брошенные, убитые, и долгий перелет над разрушенной Европой к Адриатическому морю, к какому-то тайному пристанищу Вадарчи, построенному задолго до того; бальзамирование, тайна, люди, убитые ради того, чтобы покрыть тайну крепкой броней; вопросы, жесткие, испытующие, исходящие от людей, которые собрались под неземным голубым светом купола; ложь, хитрость, спланированная еще много лет назад. А потом весь мир превратился в тошнотворную юлу. Я слышал свое тяжелое дыхание, чувствовал, что действительно задыхаюсь, и начал свое длинное погружение в бессознательность, пытаясь удержаться на скользком склоне. На секунду мои глаза открылись, и мне явилось последнее сумасшедшее видение — нет, я готов был поклясться, что возле кровати стоял Говард Джонсон и что он сказал:

— Не повезло, малыш, ты действительно купил это. Чудесный размер и прекрасная обертка.

* * *

В комнате сидели четверо людей. Это была маленькая мастерская, уютная, с книжными полками и кожаными креслами, а на каминной доске стояли элегантные позолоченные часы. Половина третьего утра. Шторы не заслоняли окон, и в1 комнату пробивался свет. Значит, я был без сознания около двух часов. Я сидел на вращающемся стуле за низким, крытым ореховым шпоном столом. На столе стояла большая ваза с гладиолусами. Моя голова пульсировала точно куколка, из которой собиралась выйти самая огромная в мире бабочка.

Мадам Вадарчи сидела, помахивая веером, и, я всегда находил в ней что-то новое, курила сигару, наверное, чтобы успокоить нервы. Кэтрин в своем желтом платье и позолоченных туфлях. Я пристально посмотрел на нее. Профессор Вадарчи сидел, сморщив лицо, словно сосал кислую конфету, и держал в руке пистолет, мой «Le Chasseur». Здесь был и Алоис, облаченный в свои черные брюки и рубашку, а из-за пояса по-прежнему торчал кинжал. В руке он держал хлыст — тот, который я видел прежде, в Париже, — занятная штучка с золотой ручкой, украшенная костяными ободками, с греческим орнаментом на кожаной части и длинным, четырехфутовым ремнем.

Я сидел за столом, не связанный, свободный, как воздух, в третий раз произнося:

— Где-то здесь должен быть аспирин.

И в третий раз Алоис продемонстрировал свою ловкость. Он взмахнул хлыстом, длинное кнутовище взлетело в воздух и сбило с одного из гладиолусов лепестки в четырех дюймах от моего носа. Наверное, он не любил цветы.

— Ответьте на вопрос, — произнес Алоис.

— Никак не вспомню, что же это было. Головная боль, понимаете ли.

Алоис взглянул на профессора Вадарчи, тот почесал подбородок и сказал:

— Ну ладно. Мы пришли сюда затем, чтобы договориться с вами. Все наши гости еще здесь. Просто назовите имена тех двоих, которых вы узнали. После этого вы поживете здесь несколько дней, а затем мы вас отпустим. Целым и невредимым.

Вас и фройляйн Лотти Беманс. Даем слово.

— Мне нужен аспирин, а не обещания.

И тут Алоис разозлился. Он сжал губы и в тот же момент взмахнул хлыстом — его конец стегнул меня по шее. На столе лежала тяжелая серебряная зажигалка. Я схватил ее и швырнул в ненавистное лицо Алоиса. Его рефлексы были просто превосходны. Он лишь слегка сдвинулся в сторону, и я промахнулся.

Он опять взмахнул рукой, но на этот раз левой, и, словно бейсбольный мяч, схватил зажигалку. Она тут же полетела обратно, но попала не в меня, а в вазу, которая разлетелась на мелкие кусочки. Вода выплеснулась на стол и залила мне колени, а мои руки покрылись лепестками, так, что я, наверное, напоминал мимического актера в образе эльфа, который вылез из лужи.

— Ну хорошо, — угрожающе произнес Алоис, — придется поступить с тобой по-другому.

— Можете поступать со мной так, как вам захочется, но вы напрасно думаете, что я поверю вашим обещаниям. Вы ни за что не отпустите ни меня, ни Лотти, вы не выпустите нас отсюда живыми.

— А я уверена, что он сдержит свое слово.

Это сказала Кэтрин.

Она оставалась по-прежнему спокойной, мне нужно было разрушить ее иллюзии.

— Вот эта девушка, Кэтрин, видит себя в роли фрау Кэтрин Гитлер. Вы, конечно, знаете, что вся ее генеалогия не более чем подделка? Вы не получите в ее лице чистую арийскую невесту.

Последуйте моему совету, утопите Кэтрин в озере и женитесь на Лотти.

Наверное, я поступил правильно, хотя мне было больно за нее. Это была боль, которую не смог бы заглушить никакой аспирин в мире. От нее нельзя избавиться. Можно попытаться уничтожить ее словами, но вы будете ненавидеть себя за это, а ваше маленькое глупое сердце и разум будут надеяться на последний шанс.

Алоис ответил:

— Сегодня она доказала свою преданность делу. И никакая генеалогия мне не нужна.

Если это не сработало с Кэтрин, может быть, сработает с ним? Маленькая семейная проблема могла бы отвлечь внимание от меня.

— Сейчас не так уж дорого изготовить родословную. Профессор Вадарчи надул вас тогда, когда вытащил вас из приюта для сирот или лагеря беженцев. Вы такой же сын Гитлера, как я — сын Тарзана.

На лице Алоиса не дрогнул ни один мускул. Его рука взметнулась, и я снова ощутил жар хлыста на моей шее.

— Свинья!

Я прикусил губу и заговорил снова:

— Ты вообще ничей сын. А если точнее — ничей и ниоткуда. И эта бедная старая мумия, накачанная бальзамирующими составами, никогда и на сотню миль не приближалась к твоему любящему папочке. Почему бы тебе не подрасти, не отказаться от участия в любительских спектаклях и не начать преподавать сценическое искусство? По крайней мере, это хорошая, честная работа.

Он выслушал меня до конца, и я увидел на лице профессора Вадарчи легкую, уверенную улыбку. Он ведь знал, что стоило ему показать парню обруч и тот прыгнет через него, точно собачка профессора Павлова; а мадам Вадарчи, казалось, скучала. И снова просвистел хлыст, но на этот раз Алоис ничего не произнес.

Я откинулся назад, чтобы избежать удара, а мадам Вадарчи, вынув изо рта сигару и стряхнув на пол пепел, сказала:

— Мне надоела вся эта комедия И этот глупый разговор.

Уже светает, и наши гости должны уехать, или их придется задержать здесь еще на день. А это было бы неразумно. Поэтому, Алоис, нужно действовать быстро. — Она сунула сигару обратно в рот, крепко затянулась, выпустила облако дыма и разогнала его, взмахнув своим страусиным веером.

— В этом достоинство толстой мамочки, — сказал я.

Взметнулся хлыст, и я почувствовал его прикосновение к шее, правда, уже с другой стороны.

— Повежливей, пожалуйста, — сказал Алоис.

Я заметил, что глаза Кэтрин блестели. Но это был не тот блеск, что я видел в ее глазах раньше. Тогда они казались мне чуть дымчатыми, влажными. Сейчас они сверкали светом ярких, холодных аметистов; и дышала она часто. Я видел, как ее грудь вздымалась под платьем. Ей нравилось, как пляшет хлыст, нравилось все, что здесь происходило. Все только ради себя. И это волнение, и стремительная ходьба, и мысль о блестящем, великолепном будущем — вот что по-настоящему оживляло ее, обостряло все ее чувства.

— Ну ладно. Мы заставим тебя говорить. — Алоис разозлился. — Пошел!

Хлыст описал дугу, обвил мои плечи, и сквозь тонкую рубашку я ощутил боль от удара. Я встал и пошел, правда, не слишком быстро. Сопротивляться не имело смысла.

Я выходил из комнаты вслед за Алоисом, Кэтрин сделала шаг в сторону, чтобы пропустить меня. На какой-то миг мы оказались совсем рядом. Я мог бы ударить ее, сказать что-нибудь обидное, но я не стал этого делать. Она смотрела на меня, точнее, сквозь меня, и я понял, что перестал существовать для нее.

Ее глаза по-прежнему сверкали, и вся она словно погрузилась в глубокий транс, в который впала еще тогда, когда мы наблюдали через решетку за тем, что происходило в зале.

Гости все еще находились в сводчатом зале. Когда меня ввели, они обернулись и насторожились: что-то идет не по отработанному сценарию. Никто не произнес ни слова, когда охранники взяли меня под руки и подвели к одной из колонн, бегущих вдоль сводчатого коридора, который огибал зал. Мне связали руки и ноги, а затем привязали к колонне. Я стоял, связанный, прижавшись щекой к колонне, так что мне была видна середина зала, где на помосте все еще стоял саркофаг, подсвечиваемый лампами. Самого обитателя саркофага я не видел, лишь подошвы его фабричных военных ботинок — новых, желтых, незапятнанных.

Возле рядов позолоченных стульев неровным полукругом расположились гости. Я увидел Мэнстона и человека с протезом, стоящих с краю. Мэнстон наблюдал за мной, слегка нахмурясь, и я понял, что он что-то решил про себя. Он ничего не станет предпринимать. Я мог бы расколоться и назвать его имя, но он даже не попытается прийти мне на помощь, чтобы не допустить разоблачения. Думаю, он не исключал возможности, что я выдам его. Но сейчас его, очевидно, беспокоили лишь собственные действия. Я понимал его. Он должен делать свою работу, а я был выброшен из игры, поскольку стоял на пути у них, и вот теперь я нарушил правила. Вечно я мешал им и расплачивался за это. Но на этот раз я установил рекорд.

Алоис и его компания встали в нескольких ярдах от меня, а, когда меня связали, он повернулся к толпе и спокойным, бесцветным голосом сказал:

— Этого человека обнаружили в доме. Раньше он работал, а может, и сейчас работает на Интеллидженс сервис. Он признался, что здесь, среди вас, есть двое человек, работающих на такие же или подобные организации других государств. Эти люди, в отличие от остальных, проникли сюда с вероломным намерением уничтожить меня и все, ради чего я работал. Я не собираюсь оставлять в живых ни одного из них. Этого человека будут бить хлыстом до тех пор, пока он не назовет имена этих людей. — Улыбка мелькнула на его лице. — Не думаю, что он покажет себя рыцарем. Но поскольку он все равно заговорит и учитывая то, что никто не уйдет отсюда, пока он не заговорит, чтобы не тратить время попусту и избавить всех от неприятного зрелища, было бы лучше, если бы эти двое признались сами. — Он замолчал, посмотрел на присутствующих, но ответом ему было лишь молчание, и тогда он сказал:

— Не хотите? Ладно, тогда нам придется пойти по худшему пути.

Держа в правой руке хлыст, прижимая пальцами ремень к рукоятке, он протянул его Кэтрин:

— Ты. Всыпешь ему первую дюжину.

Я видел, что Кэтрин колебалась лишь крошечную долю секунды, словно ласточка хвостом мелькнула. Затем она взяла хлыст. Алоис все еще испытывал ее. И она это поняла.

Кэтрин обошла меня кругом и исчезла из поля зрения, но зато я услышал, как она разговаривает с одним из охранников.

— Das Hemd![26]

Кто-то схватил меня за воротник, и рубашка на спине разорвалась на два куска. Если я когда-нибудь выберусь отсюда, поклялся я себе, а она окажется неподалеку, я возьму ее силой.

Независимо от того, как сильно я любил ее раньше, я сделаю это. Все, что я хотел, — это унизить ее. Я желал этого так сильно, что едва почувствовал первый удар, обрушившийся мне на спину.

Но второй и третий удары я уже ощутил. Я не мог перестать вздрагивать и закусил нижнюю губу, чтобы удержаться от крика. Кэтрин не торопилась, и, ей-богу, она умела обращаться с хлыстом. С этой точки зрения Алоис не мог к ней придраться.

Я закричал на семнадцатом ударе. Мои глаза застилал пот, но я все равно видел Мэнстона, который смотрел на меня, смотрел через свой монокль. И на лице его не было заметно никаких эмоций. Тот человек с протезом сидел рядом с ним и тоже смотрел на меня.

После восемнадцатого удара Алоис сказал:

— Достаточно. — Он подошел ко мне, вытянул руку и ударил меня кулаком в подбородок. — Хочешь что-нибудь сказать?

Я сделал глубокий вдох и кивнул.

— Хорошо. Говори.

— Думаю, тебе будет приятно услышать, что мне уже не нужен аспирин. Моя голова больше не болит.

Он отступил назад, никак не отреагировав на мои слова, и кивнул Кэтрин. Хлыст ударил по моей спине. Кэтрин была сильной девушкой. Я не кричал. Я выкручивал шею, стараясь видеть, что происходит сзади, но видел только ее. Я видел румянец, выступивший на ее щеках, блеск ее глаз, видел, как поднимались и опускались ее плечи, когда она тяжело дышала, и я кричал:

— Ну давай, ты, белобрысая сука! Давай наслаждайся!

Она взмахнула рукой, и хлыст прошелся по моей шее и щеке.

Она ударила меня ровно двенадцать раз, и мои ноги не выдержали. Я опустился вниз и повис на веревке, привязанной к запястьям, моя голова поникла точно голова марионетки, у которой ослабили веревку.

Кэтрин подошла к Алоису и передала ему хлыст. Он легонько похлопал ее по руке. А они были бы неплохой парой.

Оба они с удовольствием подняли бы Мюнхен на воздух. Но мне некогда было думать об этом. Я не мог сконцентрировать свои мысли. Мозг устал от боли, к тому же снотворное еще не выветрилось до конца из моей головы; Я увидел, как старик, у которого был протез, встал и стоял, опираясь на трость.

В другой руке он держал свой протез, который он, очевидно, отстегнул в то время, пока меня истязали. Никто как будто не обращал на него внимания. Я подумал: «Проклятый чудак» — на конце протеза все еще болтался ботинок, и выглядело это настолько нелепо, что я пожалел, что все не видят его. В конце концов, если тут и можно было над чем-то посмеяться, то сейчас явно был самый подходящий момент.

Алоис встал сбоку от меня, взмахнул хлыстом, разминаясь, а затем стал расхаживать вокруг, выбирая позицию, наиболее удобную для первого удара. Я знал, что удары Кэтрин по сравнению с его покажутся мне любовными ласками, и понял, что достаточно ему ударить меня два-три раза, и я заговорю.

К счастью, мне не пришлось этого испытать. Чей-то голос произнес:

— Думаю, в истязании этого человека больше нет необходимости.

Это сказал человек с протезом. Он стоял позади всех, поднявшись на первую ступеньку постамента, тяжело опираясь на свою трость, и его пустая штанина странно болталась на фоне стеклянного гроба.

— Спуститесь вниз! — выкрикнула мадам Вадарчи, и ее голос прозвучал гневно.

Думаю, она рассердилась потому, что посчитала действия этого человека кощунственными, — ведь он позволил себе облокотиться о гроб самого фюрера. Но это было еще не все. На гроб он осторожно положил свой протез.

Откуда-то сзади донесся голос Алоиса:

— Это еще почему?

— Потому что я — один из тех, кто вам нужен. — Он произнес это так спокойно, как будто это говорил газовщик, который пришел сюда, чтобы снять показания со счетчика.

Алоис отошел от меня. Я немного подтянулся и попытался перенести свой вес на ноги. Я чувствовал, что моя спина стала влажной и горела как в огне.

— Пожалуйста, спуститесь вниз и заберите этот предмет с гроба, — сказал Алоис.

Человек без ноги покачал головой:

— Нет. Он останется лежать. И советую вам немедленно освободить зал. Эта столь необходимая мне нога набита взрывчаткой, снабжена часовым механизмом, на котором я установил время — шестьдесят секунд. — Он посмотрел на Алоиса прямым взглядом — печальное, мужественное лицо, полное достоинства и благородства, которых я, как ни странно, не замечал в нем прежде. Он продолжал:

— Можете приказать своим охранникам застрелить меня, но вас ничто не спасет.

Часовой механизм устроен так, что любое прикосновение до установленного времени приведет к немедленному взрыву. — Он улыбнулся утомленной, горькой улыбкой. — Мы не допустим, чтобы миф и легенда воскресли. Мы достаточно настрадались в то время, когда этот монстр был еще жив. Пострадало слишком много людей. Миф должен быть разрушен. Без этого, — он положил руку на стеклянный гроб, — вы ничто.

Это сила и это настоящий дьявол. Советую вам немедленно убраться отсюда. Ваше время истекает.

Алоис сделал небольшое движение. Словно сверкнула молния. В первую секунду он стоял, глядя на старика, а в следующую — рука его взметнулась, он молниеносно вынул из-за пояса кинжал и метнул. Он, несомненно, был отлично натренирован. Нож вонзился старику в горло. Он упал вниз беззвучно, если не считать легкого клацания его трости, с которым она покатилась по ступенькам постамента.

Алоис развернулся и закричал:

— Все назад! Назад, к дверям!

И они побежали, точно испуганное стадо овец, толкаясь и ломая стулья, вставшие им на пути, устремляясь к дверям и прикрытию сводчатого коридора. Я не шевельнулся. Я был привязан к своему стойлу, и всем было на меня наплевать. И даже Мэнстон, хладнокровный профессионал, продержавшийся до последнего момента, понимающий, что если он попытается освободить меня, то станет ясно, кто же был вторым, и, кто знает, Алоис все еще представлял опасность, и Мэнстон, видимо, решил, что рисковать не стоило. Было ясно, что собирался сделать Алоис. Он бежал к саркофагу. Я услышал, как справа от меня отворилась большая дверь в зале, затем послышался топот — это люди рвались наружу, а я не спускал глаз с Алоиса и ждал того момента, когда в последний раз дерну головой, и молился.

Алоис бежал среди опрокинутых стульев. Но когда он миновал их и был всего в двух ярдах от саркофага, раздался выстрел.

Я увидел, как его тело дернулось, а левая рука взметнулась вверх. Он развернулся, закачался, затем выпрямился и шагнул дальше. Где-то наверху по куполу эхом разнеслись звуки выстрела; загрохотало как во время грозы. Затем раздался еще один выстрел, на этот раз пуля попала Алоису в бок. Он повернулся кругом, точно флюгер, и растянулся на мраморных ступенях, прижав ладонь к боку, и кровь хлынула сквозь его пальцы. Пули летели из-за мраморной решетки под куполом. Я вспомнил, как надо мной склонился Говард Джонсон, его лицо колыхалось как бегущая вода в моих наркотических снах, и он произнес:

— Не повезло, малыш, ты действительно купил это. Чудесный размер и прекрасная обертка.

Он поднялся туда, забравшись по лестнице Хессельтода с нижней крыши до верхнего ската, откуда он сначала наблюдал за тем, как меня накачали наркотиком, затем, когда меня унесли, он взял винтовку. Его приказ был настолько же прост, как и приказ Мэнстона, — никому не доверять, но уничтожить миф навсегда.

Алоис пополз вперед, вслепую добрался до стенки саркофага и начал подниматься.

Из-за решетки раздался новый выстрел, и Алоис дернулся, скатился вниз и упал у мраморных ступеней. Передо мной мелькнуло его разбитое лицо, светлые волосы, красные от крови, а потом я уже не видел ничего, потому что время истекло.

Шестьдесят секунд пролетели, и в тот же миг раздался такой грохот, точно разверзлись небеса. Зал, залитый голубым светом, охватило пламя, ударная волна врезалась в меня, оттолкнула, а затем ударила о колонну, и я потерял сознание, слыша шипенье, треск и грохот падающего с купола стекла.

Глава 20

Все, что мне осталось

Чему я научился? Что потерял? Чего добился? Список не будет длинным.

Сломанная рука, правая. Это произошло в тот момент, когда взрывная волна с силой ударила меня о колонну.

На спине несколько шрамов, некоторые останутся навсегда. Несколько шрамов в других местах; один из них — на сердце, как можно выразиться, если вы любите сентиментальные фразы. Не знаю, что стало с Кэтрин. Она выбежала из зала вместе со всеми и исчезла. Никто, кого я потом спрашивал, ничего не знали о ней. Парочка Вадарчи исчезла также. Вполне возможно, что Мэнстон и Сатклифф выследили их, но мне они ничего не сказали. Такая девушка, как Кэтрин, обязательно бы появилась в каком-то другом месте. Я думаю, что они знают, где она и чем занимается, но молчат об этом — точно так же они ничего не сообщили прессе о том, что произошло в замке. Поэтому если у вас возникнут какие-то сомнения, вы вправе назвать меня лжецом.

Конечно, я немного заработал. Неплохие чаевые от Малакода и, правда после некоторой борьбы, обещанный гонорар от Сатклиффа. Он передал мне деньги, сопроводив это таким выговором, который я еще никогда не получал. Но меня он как-то не задел. С первых же его слов я вошел в некий транс и вынырнул наружу, только когда разнос закончился.

Я ожидал головомойки и со стороны Уилкинс и был готов к этому. Но она лишь продемонстрировала удовлетворение тем, что я благополучно выпутался.

Ах да, хлыст. Я получил его примерно через месяц. Теперь я держу его на своем столе, в том ящике, где Уилкинс хранила трудные дела.

Его принес Мэнстон. Он вообще был очень любезен.

— Я взял его после взрыва. Подумал, что тебе наверняка захочется иметь его. Ты должен держать его под рукой, чтобы управляться с такими девицами, как Кэтрин. Стебелсон оказался умнее тебя. Он понял, что нужно отказаться от нее в тот момент, когда она увидит Алоиса. Вот почему он продал всю информацию Говарду Джонсону. Ну и за немалые деньги, конечно. Продал все, что знал. Но ему ничего не досталось. Фрау Шпигель отвезла его на пикник к озеру Заферси, а через несколько недель его выпотрошили.

— А Говард Джонсон?

— Уехал в Москву.

Я взял хлыст:

— А тот седоволосый старик с протезом? Наверное, по нему скучают в какой-нибудь синагоге.

— Не только там. А ты разве не знаешь, что он работал на Бонн? Они действительно хотели создать новую Германию. Не такую, о какой мечтал Алоис. Без всякой расовой дискриминации. Только совместными действиями. Малакод был их человеком, а значит, дружил с седоволосым. Ну что же, еще увидимся.

И он ушел, оставив мне хлыст. И даже не извинился за то, что он и пальцем не пошевелил, чтобы спасти меня. Мы оба знали правила. Но он помог мне в течение того месяца, когда я залечивал рубцы и сломанную руку.

Он отправил меня в свой собственный маленький коттедж на озеро Энесси, что возле Теллойрс. Там было хорошо, у меня завелись деньги, я мог позволить себе время от времени обедать в «Пир-байз». Но в основном мы с Веритэ готовили сами и ужинали на маленькой террасе, выходящей на озеро. Это был чудесный месяц, несмотря на сломанную руку и постоянные возлежания на боку.

Чему же я научился? Что привыкнуть можно ко всему, даже к тому, что блаженство длится всего лишь месяц, а после этого тебя снова ждут офис, клиенты, которые постоянно умничают, и две дороги — на север и на юг, и ты должен быть честным и выбрать свою собственную дорогу, потому что в конце, если повезет, тебя может ждать именно то, чего ты действительно хотел. Или я обманываю самого себя? Может, и так.