Вирджиния Эндрюс

Лепестки На Ветру


Часть первая

НАКОНЕЦ-ТО СВОБОДНЫ!

НОВЫЙ ДОМ

ВТОРАЯ УДАЧА

<p>Часть первая</p>
<p>НАКОНЕЦ-ТО СВОБОДНЫ!</p>

Как молоды мы были в день побега! Жизнь должна была бить в нас ключом, как только мы освободились, наконец, из этого гиблого, удушающего места. Мы должны были робко радоваться, двигаясь в автобусе к югу. Но если мы и радовались, то никак не показывали этого. Мы сидели все трое бледные и молчаливые, глядя в окно, напуганные всем, что видели.

Свобода. Есть ли слово прекраснее? Нет, лучше пусть холодная и костлявая рука смерти настигнет нас, чем назад, если Бог отвернется от нас здесь, в этом автобусе. Бывают в нашей жизни такие моменты, когда просто необходимо верить в кого-то.

Проносились часы и мили. Наши нервы были натянуты, потому что автобус часто останавливался взять или выпустить пассажиров, «на короткий перерыв», на завтрак, наконец, чтобы подобрать огромную негритянку, которая одиноко стояла на перекрестке грязной грунтовой дороги и бетонки, проложенной между штатами. Целую вечность она влезала в автобус, потом втаскивала множество свертков… Когда она наконец уселась, мы пересекли границу между Виргинией и Северной Каролиной.

О! Какое облегчение покинуть этот штат, место нашего заточения! Впервые за несколько лет я немного расслабилась — совсем чуть-чуть.

Мы трое были младше всех в автобусе. Крису было семнадцать, и он был потрясающе красив: длинные вьющиеся светлые волосы до плеч, голубые глаза, опушенные темными ресницами. Их цвет напоминал цвет неба летом, и вообще он был, как теплый летний день: делал безмятежное лицо, несмотря на весь ужас нашего положения. Его прямой, прекрасно вылепленный нос внушал мысли о силе и зрелости, обещая, что он станет таким же, каким был наш отец — тип мужчины, от одного взгляда которого сердца женщин начинали трепетать, даже и взгляда не нужно было… Его лицо выражало уверенность, он выглядел почти счастливым. Собственно, он и был счастлив, пока не смотрел на Кэрри, но взглянув на ее больное бледное личико, начинал хмуриться, и глаза его омрачала тревога. Он стал нервно перебирать струны гитары, висевшей у него на плече, наигрывая «О, Сюзанна» и тихо подпевая приятным грустным голосом, который трогал меня до слез. Мы посмотрели друг на друга и одновременно ощутили печаль от тех воспоминаний, что навеяла нам мелодия. Мы словно были единым существом. Я не могла долго смотреть на него — боялась разрыдаться.

Наша младшая сестра свернулась клубочком у меня на коленях. Хотя ей было восемь лет, она выглядела не старше трех — такая она была маленькая, жалко маленькая и слабенькая. В ее огромных, осененных пушистыми ресницами глазах скопилось столько страшных тайн, столько страдания, гораздо больше, чем мог вынести ребенок ее возраста. Глаза Кэрри были старыми, очень, очень старыми. Она не ждала от жизни ничего: ни любви, ни счастья, потому что все, что было у нее в жизни хорошего, у нее отняли. Она была так слаба и апатична, что казалось, вот-вот перейдет из жизни в смерть. Больно было смотреть на нее, одинокую, такую жутко одинокую с тех пор, как Кори покинул нас.

Мне было пятнадцать лет. Шел тысяча девятьсот шестидесятый год, стоял ноябрь. Я хотела всего, мне было нужно все, и я только боялась, что за всю жизнь не смогу компенсировать того, что уже потеряла. Я сидела в напряжении, готовая зарыдать, если случится еще какая-нибудь неприятность. Как невзорвавшаяся бомба с часовым механизмом. Я знала, что рано или поздно взорвусь и разнесу всех, кто живет в Фоксворт Холле.

Крис накрыл мою руку своей, словно прочитав мои мысли о том, какой ад я устрою тем, кто хотел погубить нас, и тихо сказал:

— Не надо, Кэти. Все будет хорошо. Переживем.

Он так и остался чертовски глупым оптимистом. Вопреки всему он продолжал верить, что все, что ни делается, делается к лучшему. Боже, как он мог так думать после смерти Кори? Как это могло быть к лучшему?

— Кэти, — прошептал он, — мы должны вновь создать то, что мы потеряли, и в том числе друг друга. Мы должны принять все, что случилось с нами, и идти дальше. Мы должны верить в себя, в свой талант, и тогда мы достигнем всего, чего хотим. Только так, Кэти, только так! И все будет хорошо!

Он мечтал быть скучным степенным врачом, проводящим свои дни в тесном кабинете, в окружении человеческих страданий. Я же мечтала о куче более замечательных вещах. Я хотела, чтобы сбылись все мои заветные грезы о романтической любви и о сцене, я должна стать самой знаменитой в мире балериной, и не меньше! И тогда мама поймет…

Будь проклята, мама! Пусть Фоксворт Холл сгорит дотла! Пусть ты никогда больше не сможешь спокойно заснуть в своей огромной пуховой постели, никогда! Пусть твой молодой муж найдет себе жену моложе и красивее тебя! Пусть он сделает жизнь твою адом!

Кэрри повернулась ко мне и прошептала:

— Кэти, я плохо себя чувствую. У меня что-то с желудком…

Меня охватил страх. Ее личико неестественно побледнело, ее обычно вьющиеся и блестящие волосы свисали тусклыми прямыми прядями, голос звучал не громче слабого шепота.

— Миленький, маленький… — Я успокаивала и целовала ее. — Держись. Скоро мы поведем тебя к доктору. Скоро мы уже приедем во Флориду, и там нас никто и никогда не запрет.

Кэрри тяжело опустилась ко мне на колени, а я полными слез глазами смотрела в окно на гирлянды испанского мха, свидетельствующие о том, что мы уже в Южной Каролине. Нам оставалось еще проехать Джорджию. Пройдет много времени, пока мы доберемся до Сарасоты. Внезапно Кэрри судорожно дернулась и начала задыхаться и давиться, ее рвало.

Во время последней остановки «на короткий перерыв» я предусмотрительно набила карманы бумажными салфетками, и сейчас мне было чем вытереть Кэрри. Я передала ее Крису, чтобы убрать с пола остальное, а Крис попытался открыть окно, чтобы выбросить изгаженные салфетки, но окно, как он ни старался, не поддавалось. Кэрри начала плакать.

— Засунь их в щель между сиденьем и стенкой, — шепнул Крис, но, должно быть, бдительный шофер автобуса следил за нами в зеркало заднего вида, он заорал:

— Эй, вы, дети там сзади, уберите эту вонь куда-нибудь еще!

А куда, кроме внутреннего кармашка футляра от Крисова «Поляроида», который я использовала в качестве сумочки? Вытащить оттуда все содержимое и набить вонючими салфетками.

— Простите, — всхлипывала Кэрри, отчаянно цепляясь за Криса. — Я не хотела. Теперь они нас высадят?

— Нет, конечно, нет, — в своей отеческой манере отвечал ей Крис. — Меньше чем через два часа мы будем во Флориде. Постарайся потерпеть, пока не приедем. Если мы выйдем сейчас, то пропадут деньги за билеты, а мы сейчас не можем разбрасываться деньгами.

Кэрри всхлипывала и дрожала. Я потрогала ее лоб, он был холодным и липким, а ее лицо было уже не просто бледным, оно было мертвенно белым! Как у Кори перед смертью.

Я молилась, чтобы хоть раз в жизни Бог явил нам какую-нибудь милость. Разве мы мало вынесли? Разве могут наши муки все длиться и длиться? Меня тоже затошнило, и пока я боролась с собственной тошнотой, Кэрри вырвало опять. Я думала, что ей больше нечем. Она ослабла в руках Криса, казалось, она вот-вот потеряет сознание.

— Я думаю, она впала в шоковое состояние, — прошептал Крис, почти такой же бледный, как Кэрри.

Какой-то подлый бессердечный пассажир начал жаловаться и очень громко, так что сочувствующие нам пассажиры, выглядели смущенными и никак не могли решить, чем нам можно помочь. Я встретилась взглядом с Крисом. В его глазах был безмолвный вопрос: что делать?

Меня охватила паника. И тогда, ободряюще улыбаясь, к нам по проходу двинулась чудовищно толстая негритянка. Ее мотало из стороны в сторону, и она протягивала мне бумажные пакеты, чтобы выбросить дурно пахнущие салфетки. Не говоря ни слова, она потрепала меня по плечу, потрепала Кэрри по подбородку и дала мне лоскут, который извлекла из другого своего пакета.

— Спасибо, — прошептала я, слабо улыбнувшись, и стала вытирать Кэрри, Криса и себя.

Когда я закончила с этим, она взяла у меня тряпку и швырнула в пакет с салфетками, и не ушла, а осталась стоять в проходе, словно бы защищая нас.

Полная благодарности, я улыбнулась этой очень, очень толстой женщине, заполнившей весь проход своим облаченным в яркое платье телом. Она моргнула и улыбнулась мне в ответ.

— Кэти, — сказал Крис, его лицо стало еще более обеспокоенным. — Кэрри нужно везти к доктору и поскорее.

— Но мы оплатили билет до Сарасоты!

— Я знаю, но положение очень опасно.

Наша благодетельница ободряюще улыбнулась и наклонилась к Кэрри, вглядываясь в ее лицо. Большая черная рука легла на влажный лоб Кэрри, черные пальцы нащупали ее пульс. Затем негритянка стала делать руками какие-то загадочные для меня жесты, но Крис объяснил:

— Должно быть, она не может говорить, Кэти, это азбука глухонемых.

Я пожала плечами в знак того, что мы не понимаем ее знаков. Она на секунду нахмурилась, потом вытащила из кармана платья, которое было на ней под теплым и тяжелым красным свитером, пачку разноцветных листков бумаги и быстро написала записку и протянула ее мне. Там значилось:

«Меня зовут Генриетта Бич, я слышу, но не говорю. Малышка очень, очень больна, ей нужен хороший врач».

Я прочла это и посмотрела на нее в надежде, что у нее есть еще какая-либо информация.

— А вы знаете хорошего врача? — спросила я.

Она уверенно кивнула и быстро протянула мне зеленую записку: «Ваше счастье, что я в этом автобусе и отвезу вас к доктору: мой сынок — самый лучший доктор».

— Ей-богу, мы родились под счастливой звездой, если кто-нибудь направит нас именно к такому, — пробормотал Крис, когда я протянула ему записку.

— Эй, шофер, — выкрикнул самый подлый из пассажиров автобуса. — Давай эту малышку в больницу! Я, черт возьми, плачу деньги не за то, чтобы ехать в вонючем автобусе!

Остальные пассажиры посмотрели на него с неодобрением, а в зеркале заднего вида я разглядела, что лицо шофера налилось краской гнева, а может быть унижения. Наши глаза в зеркале встретились. Он затравленно воззвал ко мне:

— Сожалею, но у меня жена и пятеро детей, и если я выйду из расписания маршрута, то им будет нечего есть, потому что я потеряю работу.

Молча, одними глазами, я умоляла его, он пробормотал про себя:

— Проклятые выходные! Стоит всей неделе пройти нормально, как тут наступает воскресенье, будь оно проклято!

Тут Генриетта Бич показала, что слышит она хорошо. Она опять вытащила карандаш и блокнот и стала писать. Написанное показала мне:

«О'кэй, человек на водительском месте, ненавидящий воскресенья! Давай и дальше не обращай внимания на маленькую больную девочку, тогда ее родители подадут на тебя в суд, и владельца автобуса оштрафуют на два миллиона!».

Как только Крис ознакомился с запиской, она двинулась по проходу вперед, к водителю, и ткнула записку ему в лицо. Поначалу тот нетерпеливо отмахнулся, но она повторила попытку, и на этот раз он одним глазом прочитал записку, другим следя за движением на дороге.

— О, Господи, — вздохнул шофер; в зеркале мне было ясно видно его лицо. — Ближайшая больница в двадцати милях отсюда.

Мы с Крисом завороженно следили за жестами и знаками, что делала мамонтоподобная негритянка, в результате которых шофер стал таким же потерянным и расстроенным, как мы. Ей пришлось написать еще одну записку, и то, что она там написала, заставило шофера скоро свернуть с широкого шоссе на боковую дорогу, которая вела к городу с названием Клермонт. Генриетта Бич стояла за спиной шофера, очевидно, указывая ему путь, и при этом успевала время от времени оборачиваться к нам, сияя ослепительной улыбкой, словно бы ободряя: все будет хорошо!

Скоро мы уже катили по тихим широким улицам, обсаженным деревьями, кроны которых смыкались высоко над головой. Я загляделась на большие аристократические особняки с верандами и башенками, увенчанными куполами. Хотя в горной Виргинии уже раз или два выпал снег, осень еще не дотянулась своей морозной рукой до этих мест. Клены, буки, дубы и магнолии еще не сбросили листву, пока цвели немногие цветы.

Крис весьма сомневался, что Генриетта Бич указывает ему путь правильно, да, честно говоря, и я тоже. В самом деле, в жилых кварталах такого уровня не строят медицинских учреждений. Но не успела я как следует забеспокоиться, как автобус, резко дернувшись, внезапно затормозил перед большим белым домом, стоящим на низком пологом холме в окружении обширных газонов и цветочных клумб.

— Дети! — обернулся к нам шофер автобуса. — Собирайте манатки, билеты или верните и вам вернут деньги, или используйте до истечения срока годности!

Он быстро выскочил из автобуса, открыл его подбрюшье, где был багаж, и вытащил оттуда сорок или около того разнообразных чемоданов, пока не добрался до наших двух. Я подхватила на плечо банджо и гитару Кори, а Крис очень осторожно и нежно взял Кэрри на руки.

Словно толстая курица Генриетта Бич теснила нас по выложенной кирпичом дорожке к веранде, украшавшей фасад. Я увидела двустворчатые черные двери, на правой половинке висела небольшая табличка, гласившая: «Только для больных». Совершенно очевидно, что здесь жил врач, и его приемная была в его собственном доме. Забыв о двух наших чемоданах, брошенных в тени у бетонной боковой дорожки, я рассматривала веранду. В белом плетеном кресле спал мужчина. Наша добрая самаритянка с широкой улыбкой приблизилась к нему и легко тронула его за плечо. Он не проснулся, она жестом велела нам подойти и представиться. Потом показала на дом и знаками дала понять, что должна идти туда, чтобы приготовить нам поесть.

Я бы предпочла, чтобы она осталась и сама объяснила ему, как и почему мы оказались в это воскресенье на его балконе. Мы с Крисом осторожно, на цыпочках двинулись к нему, и я с ужасом почувствовала, что я бывала здесь раньше, и что я знаю это место. Этот свежий воздух, этот запах роз слишком хороши для меня.

— Воскресенье, проклятое воскресенье, — шепнула я Крису. — Этому доктору может и не понравиться наш приход.

— Он врач, — возразил Крис. — И, значит, привык, что у него отнимают свободное время… Ты можешь его разбудить.

Я медленно приблизилась, это был высокий мужчина в светлосером костюме с белой гвоздикой в петлице. Его вытянутые длинные ноги покоились на перилах, и даже в той позе, распластанный в кресле, он выглядел элегантно. Казалось, ему так удобно и уютно, что было страшно жаль будить его и возвращать к своим обязанностям.

— Вы доктор Пол Шеффилд? — спросил Крис, прочитав имя на табличке.

Кэрри лежала у него на руках, откинув голову, с закрытыми глазами, и ее длинные золотистые волосы развевал легкий теплый ветерок. Доктор неохотно открыл глаза. Долгое мгновение он смотрел на нас, словно не веря своим глазам. Я подумала, как странно мы, должно быть, выглядим во множестве одежек, надетых одна поверх другой. Он потряс головой, словно желая сфокусировать взгляд, и открыл глаза пошире — о, что это были за прекрасные глаза, цвета лесного ореха, с голубыми, зелеными и золотистыми искорками в мягкой коричневой глубине! Эти необыкновенные глаза жадно впитывали меня и поглотили целиком. Казалось, что он то ли не вполне проснулся, то ли слегка пьян, то ли ослеплен и потому не сразу натянул на лицо маску всегдашнего профессионализма, которая не позволила бы ему переводить глаза с моего лица на грудь, потом на ноги, а потом в обратном порядке, снизу вверх, но уже медленно. И снова зачарованно вглядываться в мое лицо, мои волосы. Волосы слишком длинны, подумала я, и неумело выстрижены на макушке, а на концах тонкие и ломкие.

— Вы доктор, да? — требовательно повторил Крис.

— Да, конечно, я доктор Шеффилд, — наконец сказал он, переводя взгляд на Криса с Кэрри.

С удивительным изяществом и быстротой он опустил ноги с перил, вскочил, сразу сделавшись гораздо выше нас, провел длинными пальцами по густым темным волосам, подошел ближе и наклонился к побелевшему личику Кэрри. Затем большим и указательным пальцами раздвинул ей веки и мгновение рассматривал ее голубой глаз.

— Как давно ребенок без сознания?

— Несколько минут, — ответил Крис.

Он и сам был почти что врач, столько книг по медицине проштудировал, пока мы жили взаперти на чердаке.

Кэрри трижды вырвало в автобусе, потом она начала дрожать и покрылась холодным потом. Женщина по имени Генриетта Бич привезла нас сюда, к вам.

Доктор кивнул и объяснил, что миссис Бич — его домоправительница и кухарка. Затем повел нас к двери «только для больных», которая вела в ту часть дома, где располагались две небольшие смотровые комнаты и кабинет, по пути принося извинения за отсутствие сегодня медицинской сестры.

— Снимите с Кэрри все, кроме трусиков, — приказал он мне.

Я занялась этим, а Крис вернулся к тротуару за чемоданами.

В страшном волнении мы с Крисом, прислонясь к стене, наблюдали, как доктор меряет Кэрри давление и температуру, считает пульс, слушает сердце: сначала грудь, потом спину. Кэрри пришла в себя, и он попросил ее покашлять. А я только и могла, что удивляться, почему все плохое, что только можно себе представить, обязательно случается с нами. Почему судьба с таким постоянством против нас? Неужели мы — такое зло, как внушала нам наша бабушка? Неужели Кэрри тоже должна умереть?

— Кэрри, — ласково сказал доктор Шеффилд, когда я вновь одела ее. — Мы оставим тебя в этой комнате на некоторое время, отдохни.

Он укрыл ее тонким шерстяным одеялом.

— Не бойся. Мы будем совсем рядом, в моем кабинете. Я знаю, что на этом столе не слишком мягко, но все же постарайся заснуть, пока я буду разговаривать с твоим братом и сестрой.

Она ответила безмолвным взглядом широко открытых тусклых глаз: ей было в высшей степени безразлично, мягкий стол или жесткий.

Через несколько минут доктор Шеффилд сидел за своим огромным внушительным столом, положив локти на пачку промокательной бумаги, и говорил серьезно и проникновенно:

— Мне кажется, вы оба смущены, вам не по себе. Не бойтесь, что вы отвлекаете меня от воскресного отдыха и развлечений — это не так. Я вдовец, и для меня воскресенье ничем не отличается от остальных дней недели.

Да, да. Он говорил это и казался таким усталым, словно работал много долгих часов подряд. Я робко присела на краешек мягкого кожаного коричневого дивана, поближе к Крису. Солнечный свет из окон падал прямо на наши лица, лицо доктора оставалось в тени. Моя одежда навевала тоску и уныние, и я вдруг вспомнила почему. Я быстро встала, расстегнула молнию и стащила с себя верхнюю грязную юбку, не без удовольствия отметив удивление доктора. Когда я раздевала Кэрри, он вышел из комнаты, и ему не могло прийти в голову, что на мне тоже два платья поверх белья. Я снова села рядом с Крисом, теперь уже в одном платье. Оно было незапачканное, голубое, покроя «принцесса» и очень шло мне.

— Вы всегда по воскресеньям надеваете по нескольку платьев? — спросил он.

— Нет, только в те воскресенья, когда совершаю побег, — ответила я. — У нас всего два чемодана, и надо было экономить место для ценных вещей, которые можно заложить потом, когда понадобятся деньги.

Крис толкнул меня локтем, давая понять, что я открываю слишком много. Но я считала, что врачу можно сказать все, он сам всегда мне это внушал. Этому врачу за столом можно было довериться, по глазам было видно. И рассказать все-все.

— Ита-ак, — протянул он, — вы трое бежали. И откуда же вы бежали? От родителей, обидевших вас отказом в некоторых удовольствиях?

Если бы он только знал!

— Это долгая история, доктор, — сказал Крис, — Сейчас нас гораздо больше интересует здоровье Кэрри.

— Да, вы правы, — согласился он. — Давайте поговорим о Кэрри. Я не знаю, кто вы, откуда и почему вы решили, что должны бежать. Но девочка очень, очень больна. Если бы не воскресенье, я сегодня же уложил бы ее в больницу на обследование, чтобы сделать те анализы, которые я не могу сделать здесь. Я предлагаю вам немедленно связаться с родителями.

Эти слова повергли меня в панику.

— Мы сироты, — сказал Крис. — Но не беспокойтесь, что вам не заплатят. Мы можем заплатить сами.

— Хорошо, что у вас есть деньги, — сказал доктор. — Вам они понадобятся.

Он долго изучающе рассматривал нас.

— Пожалуй, двух недель в больнице будет достаточно, чтобы вскрыть тот фактор в болезни вашей сестры, который я никак не могу нащупать.

И не успели мы прийти в себя, оглушенные вестью, что Кэрри так сильно больна, он примерно подсчитал, во что нам это обойдется. И мы снова были оглушены. Господи Боже! Денег из украденного кошелька не хватит даже на одну неделю, не то что на две!

Я вопросительно посмотрела в голубые глаза Криса. Что же нам делать? Мы не можем заплатить так много.

Доктор тотчас все понял.

— Так вы по-прежнему сироты? — кротко спросил он.

— Да, мы по-прежнему сироты, — вызывающе ответил Крис и сурово посмотрел на меня, желая дать мне понять, что не следует распахивать пасти. — Однажды став сиротой, остаешься сиротой навсегда. Скажите все же, что вы подозреваете у нашей сестры, и что можно сделать, чтобы ее вылечить.

— Стоп, молодой человек. Сначала ответьте на несколько вопросов, — доктор говорил мягко, но так, что не оставалось сомнений в том, кто здесь командует парадом. — Прежде всего, как ваша фамилия?

— Меня зовут Кристофер Доллангенджер, это моя сестра Кэтрин Ли Доллангенджер, а Кэрри, верите вы или нет, восемь лет.

— Почему же мне в это не верить? — тихо сказал доктор.

Несколько минут назад в смотровом кабинете он не смог скрыть потрясения, впервые узнав о возрасте Кэрри.

— Мы понимаем, что Кэрри очень мала для своего возраста, — оправдывался Крис.

— Действительно, очень мала. — Произнося это, он перевел глаза на меня, потом опять на моего брата, подался вперед и дружески и доверительно положил подбородок на скрещенные руки.

Я напряглась в ожидании.

— Послушайте. Давайте перестанем бояться друг друга. Я врач, и все, что вы мне доверите, останется строго между нами. Если вы действительно хотите помочь вашей сестре, нечего сидеть здесь и придумывать одну ложь за другой. Вы должны рассказать мне правду, в противном случае вы зря отнимаете у меня время и рискуете жизнью Кэрри.

Мы молчали, держась за руки и, касаясь, друг друга плечами. Я почувствовала вдруг, что Крис дрожит, и его дрожь передалась мне. Мы были так измучены, так чудовищно измучены, чтобы рассказать всю правду — да и кто нам поверит? Мы уже доверились однажды людям, по общему мнению весьма уважаемым, и как после этого мы можем снова кому-то довериться? И все же, этот человек за столом… Он казался мне таким знакомым, словно я видела его когда-то раньше…

— Ладно, — сказал он. — Если это трудно, я задам вам еще несколько вопросов. Скажите, когда и что вы трое в последний раз ели?

Крис облегченно вздохнул.

— В последний раз мы ели сегодня ранним утром. Это был завтрак, все мы ели одно и то же: хот-дог со всеми делами, с жареной картошкой и кетчупом, а потом шоколадный коктейль. Кэрри съела совсем немного. Она очень разборчива в пище, чтобы не сказать больше. Я бы сказал, у нее никогда не было хорошего аппетита.

Нахмурившись, доктор что-то записал.

— Значит, вы, все трое, ели на завтрак абсолютно одно и то же? А вырвало одну только Кэрри?

— Да. Только Кэрри.

— И часто Кэрри рвет?

— Не часто. Время от времени.

— Что значит время от времени?

— Ну… — медленно произнес Крис. — На прошлой неделе дважды, а за последний месяц раз пять. Это очень беспокоит меня: чем чаще приступы, тем они сильнее.

О, как меня злила эта уклончивая манера, в которой Крис рассказывал о Кэрри! Он защищает нашу мамочку даже сейчас, после всего, что она сделала! Должно быть все это отразилось на моем лице, потому что доктор обратился ко мне, словно бы понимая, что от меня он услышит больше.

— Послушайте, вы пришли ко мне за помощью, и я жажду сделать все, что в моих силах, но ведь вы не даете мне возможности помочь, я не знаю всех фактов. Если у Кэрри что-то болит внутри, я ведь не могу залезть ей внутрь и посмотреть, где болит, она должна мне об этом сказать, или это должны сделать вы. Чтобы работать, мне нужна информация, максимально полная информация. Я уже знаю, что Кэрри чрезвычайно плохо питалась, истощена и недоразвита для своего возраста. Я вижу, что у вас у всех расширены зрачки, и все вы бледны, тощи и слабы. И я не понимаю, почему вы стеснены в деньгах, ведь на вас, кажется, очень дорогие часы, и одежда на вас подобрана со вкусом и тоже довольно дорогая, хотя почему она так плохо сидит, это выше моего разумения. И вот вы сидите здесь со своими золотыми часами с бриллиантами, в дорогой одежде и дрянных резиновых тапках, и выдаете мне какую-то полуправду!

Его голос становился все громче, все сильнее.

— У вашей младшей сестры опасная стадия анемии, кроме того, анемия делает ее подверженной мириаду различных инфекций. У нее опасно низкое давление. И еще присутствует какой-то неуловимый фактор, который я никак не могу нащупать. Поэтому завтра Кэрри будет отправлена в больницу, вне зависимости оттого, позвоните ли вы родителям, сможете ли вы заложить часы в уплату за ее жизнь. Далее… если мы отправим ее в больницу сегодня вечером, анализы можно будет начать прямо завтра с утра.

— Делайте все, что сочтете нужным, — уныло сказал Крис.

— Подождите! — закричала я, вскочив с дивана, и резко шагнула к столу. — Брат не все вам рассказал!

Через плечо я бросила безжалостный взгляд на Криса, он испепеляюще смотрел на меня, желая запретить говорить всю правду. Я с горечью подумала: «Не волнуйся, я постараюсь оберечь нашу драгоценную мамочку, насколько смогу!». Наверное, Крис понял, потому что на его глазах показались слезу. Сколько зла сделала ему эта женщина, сколько вреда принесла она всем нам, и он все равно плачет о ней! Его слезы вызвали слезы и в моем сердце, но не по ней, а по нем, который так ее любит, и по мне — я так люблю его, я оплакивала все, что нам пришлось вынести и выстрадать…

Он кивнул, словно говоря: «Ладно, продолжай», и я начала рассказывать историю, которая доктору должна была показаться совершенно неправдоподобной. Сначала мне казалось, что он думает, будто я лгу, или по крайней мере преувеличиваю. Но почему же тогда газеты каждый день печатают ужасные истории о том, что заботливые и любящие родители делают со своими детьми?

— …И вот, когда папа погиб в автокатастрофе, мама пришла и сказала, что она кругом в долгах и не может заработать на жизнь нам пятерым. И она стала писать письма своим родителям в Виргинию. Сначала они не отвечали, но в один прекрасный день пришло письмо. Она рассказала, что ее родители в Виргинии живут в прекрасном богатом доме, что они весьма состоятельные люди, но поскольку она вышла замуж за своего двоюродного дядю, ее лишили наследства. И теперь мы должны потерять все, чем владели. Поэтому нам нужно оставить велосипеды в гараже — она даже не дала нам времени попрощаться с друзьями! — и в тот же вечер мы сели на поезд, направлявшийся к Голубым Кряжистым Горам.

Мы были непрочь пожить в прекрасном богатом доме, но немного боялись встречи с дедом: его считали жестоким человеком. Мама предложила нам спрятаться, пока она не вернет его расположения. Мама сказала, что всего на одну ночь, ну, может быть, на две, ну на три, а потом мы спустимся вниз и познакомимся с дедушкой. У него было больное сердце, поэтому он никогда не поднимался по лестнице, так что наверху мы в полной безопасности, пока не слишком шумим. Бабушка отвела нас на чердак поиграть. Чердак был огромный и ужасный, грязный, полный пауков, мышей и насекомых. И там мы играли и мирились с этим, пока мама возвращала себе доброе расположение своего отца, в надежде, Что скоро спустимся вниз и будем наслаждаться радостями жизни богатых детей. Но скоро мы узнали, что дедушка отнюдь не собирается прощать маму за то, что она вышла замуж за его сводного брата, и что мы навсегда останемся «дьяволовым отродьем». И что мы должны жить наверху, пока он не умрет.

Несмотря на выражение недоверия в глазах доктора, приносившее мне боль, я продолжала:

— И, словно мало было нам быть запертыми на чердаке всем в одной комнате, мы скоро поняли, что наша бабушка тоже ненавидит нас. Она принесла нам длинный список того, что нельзя делать. Нам запрещалось выглядывать из окон и даже приподнимать тяжелые шторы, чтобы впустить хоть немного дневного света.

Сначала еда, которую бабушка приносила нам наверх в корзинке для пикников, была довольно хороша, но постепенно делалась все хуже и хуже, и в конце концов нас кормили только бутербродами, картофельным салатом и жареными цыплятами. Никаких десертов, от них портятся зубы, а к зубному нас вести нельзя. Конечно, когда приходили наши дни рождения, мама тайком приносила нам мороженое и магазинный торт и много-много подарков. О, будьте уверены, она покупала нам все, словно взамен того, что отняла у нас! Как будто книги, игры и игрушки могут заменить то, что мы потеряли — здоровье и веру в себя. И, что хуже всего, мы стали терять веру в нее! Прошел еще год, и в то лето мама даже не навестила нас! Лишь в октябре она появилась и сказала, что вышла замуж во второй раз, а лето провела в свадебном путешествии по Европе! Я чуть не убила ее! Неужели нельзя было нам об этом сказать, она ведь уехала без единого слова объяснений! Она привезла дорогие подарки, одежду не тех размеров, и думала, что больше нам ничего не нужно, что это заменяет все, а это не заменяло ничего! Наконец я смогла убедить Криса, что мы должны найти способ бежать из этого дома и навсегда забыть о наследстве. Он не хотел, потому что думал, что когда-нибудь дедушка умрет, и тогда он поступит в колледж, а потом в медицинскую школу, чтобы стать врачом, как вы…

— Врачом, как я… — с непонятным вздохом произнес доктор Шеффилд.

Его глаза смягчились, в них теперь было не только понимание, но и еще что-то.

— Это странная история, Кэти, в нее трудно поверить.

— Подождите! — закричала я. — Я еще не закончила. Я еще не сказала вам самого страшного! Дедушка умер, и завещание было составлено в пользу мамы: она наследовала его огромное состояние, но он добавил условие, которое гласило, что она не должна иметь детей. Если вдруг окажется, что она дала рождение детям от своего первого мужа, она лишается наследства и всего имущества, купленного на унаследованные деньги!

Я остановилась и посмотрела на Криса, который сидел бледный и ослабевший, умоляюще глядя на меня затравленными измученными глазами. Он напрасно волновался: я не собиралась рассказывать о Кори. Я снова обратилась к доктору.

— Теперь о таинственном неуловимом факторе, который вы никак не можете нащупать, о том, отчего тошнит Кэрри, да и нас тоже порой. На самом деле это очень просто. Видите ли, когда наша мать поняла, что никогда не сможет нас признать, не лишившись при этом наследства, она решила от нас избавиться. Бабушка стала добавлять в корзинку пончики, обсыпанные сахарной пудрой. И мы их очень охотно ели, не зная, что они отравлены мышьяком.

Итак, я сказала это.

— Отравленные пончики, чтобы подсластить нам тюремные дни, когда мы лишь тайком выбирались из нашей комнаты с помощью деревянного ключа, выточенного Крисом. Девять месяцев умирая медленной смертью, раз за разом мы прокрадывались в необъятные апартаменты нашей матери и утаскивали все однодолларовые и пятидолларовые купюры, что могли найти.

В этом помещении, доктор, мы прожили три года, четыре месяца и шестнадцать дней.

Я закончила свою длинную повесть. Доктор сидел неподвижно, и во взгляде его мешались потрясение, сочувствие и симпатия.

— Теперь вы понимаете, доктор, — сказала я напоследок, — что не нужно заставлять нас обращаться в полицию и рассказывать все это. Они посадят нашу мать и бабушку в тюрьму, но и мы тоже пострадаем! Не только от широкой огласки, но и от того, что нас разлучат. Нас разбросают по воспитательным домам, а мы хотим всегда быть вместе!

Крис уставился в пол и, не поднимая глаз, заговорил:

— Позаботьтесь о нашей сестре! Сделайте все, что нужно, чтобы она выздоровела, а мы с Кэти найдем способ отдать вам долг!

— Постой, Крис, — мягко и терпеливо сказал доктор. — Вас с Кэти тоже кормили мышьяком, и вам нужно пройти большинство тех же анализов, что я назначил Кэрри. Посмотри, вы оба худы, бледны, слабы. Вам необходимо усиленное питание, отдых и много свежего воздуха и солнечного света. Может быть, я смогу чем-то вам помочь.

— Вы чужой нам, сэр, — почтительно сказал Крис, — мы не ожидаем ничьей помощи и не нуждаемся ни в чьей жалости или благотворительности. Мы с Кэти не столь уж слабы и больны. Кэрри пострадала больше всех.

Полная негодования, я резко повернулась к Крису, свирепо глядя на него. Мы были бы полными дураками, отказываясь от помощи этого доброго человека, якобы не в силах поступиться гордостью, словно наша гордость до этого никогда не страдала! Так какая разница, немного больше или немного меньше!

— Да, — продолжал доктор так, как будто мы с Крисом оба согласились принять от него помощь. — Плата за амбулаторного больного гораздо ниже, чем за стационарного, не нужно оплачивать помещение и стол. Послушайте, это только предложение, которое вы вольны отвергнуть и продолжать ваше путешествие куда бы то ни было, а кстати, куда вы направлялись?

— В Сарасоту, Флорида, — тихо сказал Крис. — Мы с Кэти любили раскачиваться на канатах, привязанных к чердачным балкам, и она думала, что мы сможем стать воздушными гимнастами, немного потренировавшись.

Это прозвучало ужасно глупо. Я подумала, что доктор станет смеяться, но нет, наоборот, он стал еще печальнее.

— Честно говоря, Крис, мне отвратительна мысль, что вы с Кэти будете так глупо рисковать своей жизнью, и как врач я не могу разрешить вам ехать дальше. Моя профессиональная, да и просто личная этика запрещает мне отпускать вас без осмотра и лечения. Здравый же смысл подсказывает держаться на расстоянии и не слишком брать в голову то, что случилось с тремя детьми в их собственном изложении. Потому что эта леденящая кровь история может оказаться чистым враньем, чтобы вызвать мое сочувствие. — Он доброжелательно улыбнулся, чтобы смягчить свои слова. — Однако интуиция подсказывает мне, что ваша история правдива. Ваша дорогая одежда, ваши часы и драные тапки на ногах, ваша бледность и затравленный взгляд, все это подтверждает вашу историю.

Какой у него был голос: завораживающий, мягкий, мелодичный, с едва заметным южным акцентом.

— Давайте забудем о гордости и благотворительности, поживите в моем доме, здесь двенадцать пустых комнат. Должно быть, Бог привел Генриетту Бич в этот автобус, чтобы вы оказались у меня. Хенни чрезвычайно трудолюбива и содержит дом без единого пятнышка, но постоянно жалуется, что двенадцать комнат и четыре ванны на одну женщину многовато. Еще за домом у меня четыре акра сада. Я нанимаю двух садовников: сам я не могу уделить саду достаточно времени. — Он посмотрел прямо на Криса. — Вы могли бы оплатить свое пребывание здесь стрижкой газонов, починкой изгородей и подготовкой сада к зиме. Кэти могла бы помогать по дому.

Он бросил мне дразняще-вопросительный взгляд и подмигнул:

— Ты умеешь готовить?

Готовить? Он что, смеется? Мы больше трех лет были заперты на чердаке, и у нас не было даже тостера, чтобы поджарить хлеб, не было ни масла, ни даже маргарина!

— Нет! — огрызнулась я. — Я не умею готовить. Я танцовщица. И когда я стану знаменитой прима-балериной, я найму женщину, которая будет мне готовить, как вам. Я не хочу быть привязанной к кухне какого-то ни было мужчины, мыть ему тарелки, кормить его по часам и рожать ему детей! Это не для меня!

— Я понимаю, — невозмутимо кивнул он.

— Я не хочу показаться неблагодарной. Я не то имею в виду, — объяснила я. — Я буду делать все, что нужно, чтобы помочь миссис Бич. Ради нее я даже научусь готовить… и ради вас.

— Отлично, — сказал он. — Его глаза искрились смехом, он уперся пальцем в подбородок и улыбнулся. — Ты собираешься стать прима-балериной, Крис собирается стать знаменитым врачом, а достичь этого вы хотите, сбежав во Флориду, чтобы выступать в цирке. Разумеется, я принадлежу к другому, скучному поколению, но я не понимаю ваших резонов. Благоразумно ли это?

Сейчас, когда мы уже не были заперты на чердаке, в безжалостном свете реальности это отнюдь не казалось мне благоразумным. Сейчас это выглядело, как полная глупость, ребячество и совершенное безумие.

— Вы отдаете себе отчет в том, что вам пришлось бы конкурировать с профессионалами? С людьми, которые занимались этим с раннего детства, с потомками длинных династий цирковых артистов? Это очень непросто. Однако, я согласен, есть в ваших голубых глазах что-то такое, что заставляет меня считать вас весьма решительными молодыми людьми, которые в конце концов всегда достигают того, чего им очень сильно хочется. Но как быть со школой? Как быть с Кэрри? Что она будет делать, пока вы оба болтаетесь на трапециях? Вы можете не трудиться отвечать, —быстро произнес доктор, увидев, что мои губы приоткрылись. — Я не сомневаюсь, что вы придумаете что-нибудь, чтобы постараться убедить меня, но я все равно буду отговаривать вас. Сначала вы должны заняться своим здоровьем и здоровьем Кэрри. В любой момент каждый из вас может внезапно заболеть так же сильно, как Кэрри сейчас. В конце концов, вы все трое жили в одинаково чудовищных условиях.

«Четверо, а не трое», — стучало у меня в мозгу, но я не сказала ни слова о Кори.

— Если вы хотите сказать, что приютите нас, пока Кэрри не выздоровеет, — сказал Крис с подозрительным блеском в глазах, — то мы чрезвычайно благодарны вам. Мы будем очень стараться, а когда сможем уехать, выплатим вам все до последнего цента.

— Я хочу сказать именно это. И вам ничего не придется выплачивать, только работать по дому и в саду. То есть, вы видите, что речь идет не о жалости и не о благотворительности, а исключительно о деловом соглашении, выгодном для обеих сторон.

<p>НОВЫЙ ДОМ</p>

Вот так это началось. Мы тихо поселились в доме доктора и в его жизни. Мы покорили его, теперь я это понимаю. Мы стали необходимы ему, словно до нас он и не жил по-настоящему. Теперь я и это понимаю. Он вел себя так, как будто мы осчастливили его, оживив его скучную одинокую жизнь присутствием нашей юности. Он заставил нас поверить, что это мы благодетельно осветили его жизнь, и мы очень хотели в это верить.

Нам с Кэрри доктор предоставил большую спальню с двумя кроватями, четыре высоких окна выходили на юг, два — на восток. Мы с Крисом смотрели друг на друга с тайной болью: впервые за долгое время нам предстояло спать в разных комнатах. Я не хотела разлучаться с ним и оставаться на ночь с одной только Кэрри, без его защиты. Мне показалось, доктор почувствовал, что он лишний, потому что он, извинившись, направился к дверям холла. Только тогда Крис заговорил.

— Мы должны быть очень осторожны, Кэти. Нельзя, чтобы он заподозрил…

— Подозревать нечего. Все кончено, — ответила я, не глядя ему в глаза, втайне надеясь даже теперь, что это никогда не кончится.

О, мама, что ты наделала, заперев нас четверых в одной комнате, и мы там взрослели, ты же знала, чем это кончается!

— Нет, — прошептал Крис. — Поцелуй меня, спокойной ночи, и пусть тебя не кусают клопы.

Он поцеловал меня, я поцеловала его и все. Со слезами на глазах я смотрела, как мой брат спускается в холл, не сводя с меня глаз.

В нашей комнате Кэрри устроила мне дикий рев.

— Я не могу спать ни на какой узкой кровати одна! — вопила она. — Я упаду! Кэти, почему эта кровать такая узкая?

Это кончилось тем, что Крис и доктор вернулись, убрали тумбочку, разделявшую две наши кровати, и сдвинули их так, что получилось одно широкое ложе. Это чрезвычайно обрадовало Кэрри. Но день за днем щель между кроватями расширялась, и однажды я проснулась от того, что одной рукой и одной ногой провалилась в щель, а Кэрри уже и вовсе была на полу.

Мне нравилась комната, в которой Пол нас поселил: бледно-голубые обои, шторы в тон, голубой ковер. У каждой из нас было по креслу с лимонно-желтыми подушками, мебель была белая, в античном стиле. Такую комнату хочется иметь каждой девушке. Ничего мрачного, никаких картин с изображением преисподней на стенах. Ад был во мне, он возникал, когда я слишком часто вспоминала о недавнем прошлом. Если бы мама захотела, она смогла бы найти другое решение! «Она не должна была запирать нас! Проклятая судьба! Это все жадность, скупость… И Кори в могиле из-за ее слабости!»

— Забудь об этом, Кэти, — сказал Крис, когда мы опять прощались на ночь.

Я ужасно боялась рассказать ему о своих подозрениях. Склонив голову к нему на грудь, я прошептала:

— Крис, то, что мы делали — очень большой грех, да?

— Больше этого не случится, — сурово сказал он, вырвался и почти бегом устремился вниз, в холл, словно боялся, что я побегу за ним.

Я очень хотела вести праведную жизнь и никого не обижать, особенно Криса. И вот я около полуночи выбралась из постели и пошла к нему. Он спал, и я прилегла на кровать рядом с ним. Его разбудил скрип пружин.

— Кэти, какого черта ты тут делаешь?

— На улице дождь, — прошептала я. — Можно, я полежу с тобой немножко, я скоро уйду…ты не двигались и даже не дышали. И вдруг, даже не понимая, как это произошло, мы оказались в объятиях друг друга, и Крис стал меня целовать. Целовать с такой пылкой страстью, что я ответила ему, сама того не желая. Это было дурно, это был грех! Но на самом деле я не хотела, чтобы он прекратил. Женщина, что спала во мне, вдруг проснулась и приняла его, желая того же, чего желал он. Но я — другая, мыслящая и контролирующая часть моей натуры, оттолкнула его.

— Что ты делаешь? Мне кажется, ты сказал, что больше этого не случится.

— Но ты же пришла, — грубо сказал он.

— Но не для этого!

— По-твоему, я железный? Кэти, не приходи так больше.

Я ушла от него и плакала в своей постели, потому что он не здесь со мной, а внизу, и некому будет разбудить меня от кошмара, и некому меня утешить, и не на кого мне опереться. Потом я вспомнила слова матери, и меня пронзила страшная мысль: неужели я так похожа на нее? Неужели я стану такой же слабой, словно оплетающая твердый ствол лоза, самкой, вечно нуждающейся в защите мужчины? Ну нет! Я самостоятельна!

Кажется, на следующий день доктор Пол принес мне четыре картины. На них были балерины в четырех разных позициях. Для Кэрри он принес вазу молочно-белого стекла с искусно сделанными пластиковыми фиалками. Он уже знал о страсти Кэрри ко всему пурпурному и красному.

— Делайте все, что хотите, чтобы ощутить эту комнату своей, — сказал он нам. — Если вам не нравится цветовая гамма, весной поменяем.

Я посмотрела на него. Когда настанет весна, нас здесь не будет. Кэрри сидела, вцепившись в свою вазу с искусственными фиалками, я заставила себя заговорить.

— Доктор Пол, весной нас здесь уже не будет, и мы не должны позволять себе слишком уж хозяйничать в ваших комнатах.

Он был уже в дверях, но остановился и обернулся ко мне. Он был высок, наверное, шесть футов два дюйма или выше, широкие плечи почти заполнили дверной проем.

— Мне казалось, что вам здесь нравится, — задумчиво сказал он, и его темные глаза заполнила тоска.

— Мне здесь нравится! — быстро ответила я. — Нам всем здесь нравится, но мы не можем вечно пользоваться вашей добротой.

Он не ответил, просто кивнул и ушел, а я обернулась к Кэрри и обнаружила, что она смотрит на меня весьма враждебно.

Каждый день доктор брал Кэрри с собой в больницу. Поначалу она ревела и соглашалась идти только при условии, что я тоже пойду. Она сочиняла фантастические истории о том, что с ней делали в больнице, и жаловалась на громадное количество вопросов, которые ей там задавали.

— Кэрри, мы никогда не лжем, ты знаешь. Мы трое всегда говорим друг другу правду, но совершенно необязательно рассказывать всем и каждому о нашей прошлой жизни на чердаке, понимаешь?

Она посмотрела на меня огромными, больными глазами.

— Я никому не говорила, что Кори ушел от нас на небо. Я никому этого не говорила, кроме доктора Пола.

— А ему ты сказала?

— Кэти, я ничего не могла поделать, — и Кэрри, заплакав, уронила голову на подушку.

Так доктор узнал о Кори. Как печальны были его глаза в тот вечер, когда он расспрашивал нас с Крисом, желая знать все детали болезни Кори, что привела его к смерти!

Мы с Крисом едва не свалились с дивана в гостиной, когда Пол объявил:

— Я счастлив сообщить, что мышьяк не причинил непоправимого вреда ни одному из внутренних органов Кэрри, как мы того боялись. Не смотрите на меня такими глазами. Я не открыл вашей тайны, но должен был объяснить лаборантам, что следует искать. Я сочинил какую-то историю о том, что вы выпили яд случайно, что ваши родители были моими добрыми друзьями, и я собираюсь оформить над вами опекунство.

— Кэрри будет жить? — прошептала я с громадным облегчением.

— Да, будет, если только не поедет неведомо куда болтаться на трапециях, — улыбнулся он. — Я назначил вам двоим завтра осмотр у меня, если, конечно, у вас нет возражений.

О, у меня были возражения! Я не слишком-то жаждала перед ним раздеться, и чтобы он меня ощупывал, даже и в присутствии медсестры. Крис говорил, что глупо думать, будто сорокалетний врач может испытывать эротическое удовольствие от осмотра девочек моего возраста. Но, сказав это, он изменился в лице, поэтому вряд ли можно с уверенностью сказать, что он на самом деле думал? Возможно, Крис был прав, потому что когда я лежала на смотровом столе, обнаженная, прикрытая только бумажной простыней, доктор Пол казался совсем другим человеком, не тем, чьи глаза неотступно следовали за мной, когда мы были в жилой половине дома. Он проделывал со мной все то же самое, что и с Кэрри, только задавал гораздо больше вопросов.

— Менструации не было больше двух месяцев?

— У меня вообще нерегулярный цикл, честное слово! С двенадцати лет, когда все началось, у меня дважды были задержки от трех до шести месяцев. Я начала беспокоиться, но Крис прочел в одной из своих книг по медицине, которые мама дарила ему в большом количестве, что слишком много волнений или сильный стресс могут быть причиной того, что девушка пропускает месячные. Вы же не думаете… То есть я хочу сказать, я ведь не больна ничем, правда?

— Я и не говорю, что больна, все относительно в норме. Но слишком худа, бледна, немного анемична. То же можно сказать и о Крисе, но в меньшей степени. Я пропишу вам всем специальные витамины.

Когда осмотр был закончен, я была рада снова одеться и уйти из кабинета от очень странного взгляда медсестры, работавшей у доктора Пола.

Я вприпрыжку вернулась на кухню. Миссис Бич готовила обед. Когда я вошла, широкая белозубая улыбка засияла на ее луноподобном лице, блестящем, словно новая калоша. Я ни у кого не видела таких белых, таких прекрасных зубов!

— Господи, как я рада, что все позади! — сказала я, падая на стул и хватая нож, чтобы резать картофель. — Я не люблю, когда меня ощупывает врач. Мне больше нравится доктор Пол, когда он просто человек. Когда он надевает этот длинный белый халат, его глаза становятся совершенно непроницаемыми, и я не понимаю, что он на самом деле думает. А я хорошо читаю по глазам, миссис Бич.

Она захихикала, дразня меня, и вытащила из громадного квадратного кармана своего белого накрахмаленного передника розовый блокнот. В этом переднике она напоминала эдакую бабулю-чайник, с походкой вперевалку, вечно молчаливую. Теперь я знала, что у нее врожденный дефект речи. Хотя она пыталась обучить Криса, Кэрри и меня азбуке глухонемых, никто из нас еще не овладел ей настолько, чтобы поддерживать быстрый разговор. Кроме того, я страшно любила ее записки — записки, которые она писала быстрым почерком со всей возможной краткостью. «Доктор сказал, — писала она, — молодым людям нужно много овощей и фруктов, много нежирного мяса, но поменьше углеводов, крахмала и десертов. Он хочет, чтобы у вас были мускулы, а не жир.»

За две недели роскошной кормежки миссис Бич мы уже заметно прибавили в весе, даже Кэрри, обычно ужасно капризная. Теперь она ела с энтузиазмом, что не замедлило сказаться на ней. А пока я резала картошку, миссис Бич, отчаявшись объясниться со мной жестами, написала еще одну записку: «Милое дитя, отныне зови меня просто Хенни. Не миссис Бич.»

До встречи с ней я не знала ни одного негра, и хотя поначалу я ее побаивалась и чувствовала себя скованно в ее присутствии, две недели близкого общения с ней многому меня научили. Она была человеком другой расы, с другим цветом кожи, но с такими же чувствами, с такими же надеждами и страхами, что и мы.

Я полюбила Хенни, ее широкую улыбку, ее свободные широкие цветастые платья, цветы на них цвели буйно и ярко, но больше всего я любила мудрость, которая исходила из маленьких разноцветных листков ее блокнота. Постепенно я освоила язык ее знаков, хотя и хуже, чем ее «сыночек-доктор».

Пол Скотт Шеффилд был странный человек. Он часто бывал печален без видимой причины. И тогда повторял: «Да, Бог возлюбил Хенни и меня в тот день, когда посадил вас троих в тот автобус, Я потерял одну семью и очень тосковал, но судьба была так добра, что посылает мне другую, готовую семью».

— Крис, — сказала я в тот вечер, когда мы, как всегда неохотно, расставались на ночь, — когда мы жили на чердаке, ты был мужчина, глава семейства… Иногда мне так странно, что доктор Пол наблюдает за тем, что мы делаем, слушает, что мы говорим…

Он покраснел.

— Я понимаю. Он занял мое место. Честно говоря, — он помедлил и залился краской еще сильнее, — я не хочу, чтобы он заменил меня в твоей жизни, но я благодарен ему за все, что он сделал для Кэрри.

Иногда мама казалась в тысячу раз хуже в сравнении с доктором, с тем, что он делал для нас. В десять тысяч раз хуже!

На следующий день Крису исполнилось восемнадцать лет, и хотя сама я об этом не забыла, меня удивило, что доктор устроил вечеринку по этому поводу. Было много прекрасных подарков, заставивших заблестеть глаза Криса, но скоро их омрачило чувство вины, которое и я тоже разделяла. Ведь мы уже почти все решили, уже детально обсудили, как скоро уедем. Мы не могли больше оставаться здесь, пользуясь добротой доктора Пола, ведь Кэрри, уже достаточно здорова, чтобы продолжать путь.

После праздника мы с Крисом сидели на задней веранде, в который раз обсуждая все это. По его лицу я поняла, что ему не хочется уезжать от одного-единственного человека, который мог бы и хотел помочь ему достичь заветной цели — стать врачом, и который наверняка будет этим заниматься.

— В самом деле, мне не нравится, как он на тебя смотрит, Кэти. Его глаза прикованы к тебе почти все время. Ты всегда здесь, всегда рядом, а для мужчин его возраста девушки твоих лет просто неотразимы.

В самом деле? Как славно узнать об этом.

— Но вокруг врачей всегда множество хорошеньких медсестер, весьма доступных, — фальшивым голосом сказала я, понимая, что не помочь Крису в достижении его цели, это значит почти убить его. — Вспомни первый день здесь, когда мы только что приехали. Он говорил о конкуренции, с которой мы столкнемся в цирке. Крис, он прав. Мы не сможем работать в цирке, это просто глупые мечты.

Нахмурившись, он смотрел в пространство.

— Я все понимаю.

— Крис, он же совсем одинок. Может быть, он смотрит на меня только потому, что просто не на что больше посмотреть, нет ничего интереснее, чем я. — Но как приятно узнать, что сорокалетние мужчины питают слабость к пятнадцатилетним девочкам! Как славно завоевывать их той силой, которой была наделена моя мать! — Крис, а если доктор Пол говорит правду, я имею в виду, если он действительно хочет нас, ты бы остался?

Нахмурившись, он изучал живую изгородь, которую недавно стриг. После долгого раздумья медленно заговорил:

— Давай устроим ему проверку. Если мы скажем ему, что уезжаем, а он не сделает ничего, чтобы остановить нас, то тогда это вежливый способ дать нам понять, что на самом деле он не хочет, чтобы мы остались с ним.

— Ты думаешь, это честно устраивать ему такую проверку?

— Надо дать ему возможность избавиться от нас и не испытывать при этом чувства вины. Знаешь, такие люди, как он часто творят добро, потому что так должно, а не потому, что им этого действительно хочется.

— Ох.

Не мы одни размышляли и колебались. На следующий день после обеда Пол пришел к нам на заднюю веранду. Пол. Мысленно я называла его так, фамильярно, это больше ему подходило: он был так элегантен, такой чистый, красивый сидел он в своем любимом белом плетеном кресле, медленно и мечтательно попыхивая сигаретой, в красном свитере крупной вязки и серых брюках. Мы тоже были в свитерах: вечер был прохладный. Крис присел рядом со мной на перила, Кэрри устроилась на верхней ступеньке.

Сад у Пола был сказочный. Пологие мраморные ступени спускались вниз и через несколько футов другие ступени поднимали вас на уровень выше. Через небольшой ручей был перекинут лакированный японский мостик. Там и сям в кажущемся беспорядке были разбросаны статуи обнаженных мужчин и женщин, пронизывая атмосферу этого сада всепроникающей чувственностью, придавая ей что-то неуловимо соблазнительное. Это были классические статуи, полные грации, в красивых позах. Я поняла, что это за сад. Это был сад из моих прежних снов.

Ветер усилился и стал холоднее, он поднимал сухие листья, крутил их в воздухе, а доктор рассказывал нам, что раз в два года он ездит за границу на поиски прекрасных мраморных статуй, чтобы перевезти их через океан и присоединить к своей коллекции. В прошлую поездку ему особенно повезло: он вернулся с вполовину уменьшенной копией роденовского «Поцелуя».

Я вздохнула вместе с ветром. Я не хотела уезжать. Мне нравилось здесь с ним, с Хенни и с этим садом, который совершенно заворожил меня, внушая каким-то образом, что я очаровательна, прелестна, желанна.

— Все мои розы уже старые, их потомки не дают устойчивого аромата, — говорил доктор Пол. — А зачем вообще нужны розы, если они не пахнут?

В затухающем жемчужном свете уходящего дня его блестящие глаза встретились с моими. Мой пульс участился, я опять вздохнула. Интересно, какая у него была жена, и как это быть любимой таким, как он? Я виновато отвела глаза, чтобы он не прочитал моих мыслей.

— Ты чем-то обеспокоена, Кэти? Чем?

Его вопрос застал меня врасплох, словно он уже знал все мои тайны. Крис повернул голову и предостерегающе на меня посмотрел.

— Это просто ваш красный свитер, — глупо ответила я. — Его Хенни вам связала?

Он слегка хихикнул и посмотрел вниз, на свой красивый свитер.

— Нет, не Хенни. Его связала мне на день рождения моя старшая сестра и прислала в посылке. Она живет на другом конце города.

— А почему ваша сестра послала вам подарок посылкой, а не просто принесла? — спросила я. — И почему вы не сказали нам про свой день рождения? Мы бы тоже подарили вам подарки.

— Ну, — начал он, устраиваясь поудобнее и закидывая ногу за ногу. — День моего рождения прошел незадолго до того, как вы сюда приехали. Мне исполнилось сорок — на тот случай, если Хенни вам еще не сказала. Тринадцать лет назад я овдовел, и моя сестра Аманда не разговаривает со мной с того самого дня, когда моя жена и маленький сын погибли в катастрофе.

Его голос упал, а взгляд, мрачный и отрешенный, блуждал в пространстве.

Палые листья катились по газону, ложились на ступени, словно сухие коричневые утята. Все это напомнило мне одну запретную ночь, когда мы с Крисом так страстно молились, прижавшись друг к другу, на холодной скользкой крыше под луной, которая смотрела на нас, как нахмуренный глаз Господа. Чем можно искупить тот страшный грех? И можно ли? Бабушка бы, конечно, быстро сказала:

— Нет! Вы достойны самого страшного наказания! Дьяволово отродье, я всегда это говорила!..

Я сидела, не в силах справиться с воспоминанием, и вдруг Крис заговорил.

— Доктор, мы с Кэти обсудили все и решили, что теперь, когда Кэрри выздоровела, нам нужно уезжать. Мы глубоко признательны вам за все, что вы для нас сделали, и мы непременно возвратим вам все до цента, пусть на это и уйдет несколько лет… — его пальцы крепко стиснули мои, чтобы я не сказала лишнего.

— Подожди, Крис, — перебил его доктор, выпрямляясь в кресле и прочно ставя обе свои ноги на землю. Без сомнения, он собирался говорить серьезно. — Не думайте, что я этого не предвидел. Я каждое утро просыпаюсь в холодном поту от страха, что вы уже уехали, и я вас больше не увижу.

Я искал законный способ взять вас под мою опеку и обнаружил, что это не так сложно, как я думал. Такое впечатление, что почти все сбежавшие дети говорят, что они сироты, так что мне нужны доказательства того, что отец ваш действительно умер. Если же он жив, я должен добиться его согласия, а также согласия вашей матери.

Я задохнулась. Согласия нашей матери? Значит, мы должны снова увидеть ее! Я не хочу ее видеть! Никогда!

Заметив мое волнение, он мягко посмотрел на меня и продолжал:

— Суд вызовет вашу мать присутствовать на слушании дела. Если бы она жила в этом же штате, ее бы заставили явиться в трехдневный срок, но поскольку она живет в Виргинии, ей предоставят три недели. И если она не возражает, то вместо временной опеки над вами я получу право на постоянную опеку, но только в том случае, если вы дадите согласие на это и подтвердите, что я опекал вас хорошо.

— Вы прекрасно нас опекали! — выкрикнула я. — Но она не приедет! Она хочет, чтобы о нас никто не знал. А если мир узнает о нас, то она потеряет все свои деньги! И, может быть, ее муж от нее отвернется, когда узнает, что она скрыла от него наше существование. Могу поспорить на что угодно, что если вы решитесь добиваться постоянной опеки над нами, вы ее добьетесь, но не будете ли вы потом жалеть?

Рука Криса сильнее сжала мою руку, Кэрри смотрела на меня огромными испуганными глазами.

— Скоро Рождество. И неужели вы хотите, чтобы я опять встречал праздник в одиночестве, наедине с собой? Вы здесь уже почти три недели, и я говорил всем, кто спрашивал, что вы — дети моих родственников, которые недавно умерли. Я совершаю этот шаг не в ослеплении. Мы с Хенни много думали об этом. И она считает так же, как и я, что нам будет хорошо с вами. Мы оба хотим, чтобы вы остались. Когда в доме дети, дом больше похож на дом. Я давно уже не чувствовал себя так хорошо, и давно уже не был так счастлив. С тех пор как жены и сына нет в живых, я отвык иметь семью. Но за все это время я ни разу не захотел вернуться к холостяцкой жизни. — Его голос из убеждающего становился все более и более задумчивым. — Мне кажется, это веление судьбы — стать вашим опекуном. Мне кажется, Бог сулил Хенни оказаться в том автобусе, чтобы она привела вас ко мне. И если таково веление судьбы, кто я такой, чтобы отказываться? Вы — это дар небес, посланный мне во искупление моих прошлых ошибок.

Ух! Дар небес! Я сдалась больше, чем наполовину. Я понимала, конечно, что людям свойственно находить убедительные мотивировки, оправдывающие их желания, я прекрасно понимала это. И тем не менее, когда я вопросительно посмотрела на Криса, глаза мои были полны слез. Он встретил мой взгляд и в замешательстве потряс головой, не понимая, чего же хочу я. Когда он заговорил, глядя все еще на меня, а не на доктора Пола, его рука железной хваткой сжимала мою.

— Мы сочувствуем вам в потере жены и сына, сэр. Но мы не сможем заменить их, и я не знаю, вправе ли мы отяготить вас расходами на троих чужих детей. — Затем он добавил, глядя доктору прямо в глаза: — Подумайте также о том, как будет ужасно, если вы, оформив опекунство над нами, найдете себе другую жену.

— Я не собираюсь жениться еще раз, — как-то странно ответил он.

И продолжал уже более спокойно:

— Мою жену звали Джулия, а сына Скотти. Когда он умер, ему было всего три года.

— О, — вздохнула я. — Как страшно потерять такого маленького сына и жену тоже.

Его видимая скорбь и раскаяние попали в цель и растрогали меня: я была в том же настроении.

— Они тоже попали в катастрофу, в автокатастрофу, как наш папа?

— В катастрофу, — коротко ответил он, — но не автомобильную.

— Когда наш папа погиб, ему было всего тридцать шесть лет, мы праздновали день рождения — торт, подарки… он так и не пришел, вместо него пришли два полисмена…

— Не надо, Кэти, — мягко сказал он. — Ты мне уже рассказывала. Переходный возраст нелегок для всех, но еще тяжелее оказаться в одиночестве, без поддержки, без приличного образования, почти без денег, ни семьи, ни друзей…

— Но нас ведь трое! — стойко возразил Крис, продолжая испытание. — Нам не грозит одиночество!

Пол продолжал:

— Если я вас не устраиваю, и того, что я делаю для вас недостаточно, тогда поезжайте во Флориду, желаю успеха. Твои занятия, Крис, а ведь ты почти у цели, полетят псу под хвост, и ты, Кэти, можешь забыть о мечтах стать балериной. Но вы хоть на минуту задумались о том, что будет с Кэрри? Как вы обеспечите ей счастливую жизнь и здоровье? Я отнюдь не принуждаю вас остаться, вы поступите так, как вы хотите и считаете нужным, но подумайте, что лучше: я и возможность исполнения мечты или суровый, неведомый мир?

Я сидела на перилах рядом с Крисом, наши руки сплелись. Я хотела остаться. Я хотела, чтобы доктор устроил жизнь Криса, не говоря уже о Кэрри и о себе самой.

Южный ветер ласкал мои щеки и шептал, успокаивая, что все будет хорошо. На кухне Хенни делала тесто для свежих рогаликов к завтраку, которые мы ели по утрам, намазывая маслом. Масло — то, чего мы были напрочь лишены раньше, и особенно страдал от этого Крис.

Все здесь прельщало меня: и ветерок, и мягкий, ласковый блеск глаз доктора. Даже звон кастрюль и сковородок Хенни звучал, как райская музыка; так долго я жила с тяжестью в сердце, а сейчас на сердце становилось легче. Может быть, действительно сказки иногда сбываются? Может быть, мы оказались достойны того, чтобы жить в этом Божьем Раю, может быть, мы вовсе не проклятые ростки дурных семян, брошенных в дурную почву.

Но сильнее слов доктора, сильнее того, что стояло за мягким блеском его глаз, меня убеждала кружащая голову сладость аромата роз, которые все цвели, хотя уже была зима.

Все решила Кэрри, а не я и не Крис. Она вдруг вскочила со своей ступеньки и бросилась в объятия доктора, он едва успел их раскрыть. Она повисла на нем, обхватив его шею своими тонкими ручками.

— Я не хочу уезжать! Я люблю вас, доктор Пол! — безумно кричала она. — Я не хочу никакой Флориды! Никакого цирка! Я никуда не хочу отсюда ехать!

Она заплакала, дав волю своему горю по Кори, так долго сдерживаемому, выплакивая давнюю печаль. Доктор взял ее на руки, посадил на колени, поцеловал ее мокрые щеки и лишь потом достал носовой платок, чтобы вытереть ее слезы.

— Я тоже люблю тебя, Кэрри. Я всегда хотел, чтобы у меня была маленькая дочка, со светлыми локонами и большими голубыми глазами, совсем как ты.

Но он не смотрел на Кэрри, когда говорил это. Он смотрел на меня.

— Хочу остаться здесь на Рождество, — хныкала Кэрри. — Я никогда не видела Санта Клауса, ни разу…

Разумеется, она видела, много лет назад родители водили близнецов в большой магазин, и папа сфотографировал их на коленях у Санта Клауса, но, наверное, она об этом забыла.

Как удалось чужому человеку с такой легкостью войти в нашу жизнь и полюбить нас, в то время как наши ближайшие родные по крови хотели только лишь нашей смерти?

<p>ВТОРАЯ УДАЧА</p>

Кэрри решила. Мы остались. Но если бы не она, мы бы все равно остались. Как мы могли уехать?

Мы хотели отдать доктору Полу деньги, что он на нас истратил. Он отказался:

— Эти деньги пригодятся вам самим. Вам ведь они тяжело достались, правда? И еще я должен сказать вам, что я встречался со своим поверенным, и он подает ходатайство о вызове вашей матери в Клермонт. Вы, я знаю, вы думаете, что она не явится, но никогда нельзя знать точно. Если мне посчастливится добиться постоянной опеки, я каждому из вас буду выдавать карманные деньги на неделю. Невозможно чувствовать себя свободным и счастливым без гроша в кармане. Большинство моих коллег дают своим детям-подросткам пять долларов в неделю. А для девочки в возрасте Кэрри достаточно трех.

Он хотел купить нам новую одежду и все, что нужно для школы. И мы снова и снова поражались его щедрости.

За несколько дней до Рождества он повез нас на рождественскую ярмарку. Красные ковры, зеркальный потолок, толпы людей, рождественская поп-музыка, как в сказочной стране! Я была радостно возбуждена, так же Крис и Кэрри, и наш доктор. Своей огромной рукой он Держал маленькую ручку Кэрри, а мы с Крисом, тоже держась за руки, шли за ними. Я видела, как он смотрит На нас, какое удовольствие ему доставляют наши широко распахнутые глаза. А мы были зачарованы всем этим. Мы с благоговейным трепетом взирали на все это великолепие, слегка подавленные, мы хотели всего и боялись, что он заметит это и поспешит выполнить все наши желания.

Я пришла в себя в отделе, где продавали одежду для девочек моего возраста. Ослепленная и сбитая с толку обилием и разнообразием того, что там было, я смотрела на то, смотрела на это и никак не могла решить, чего же я хочу, ведь все здесь такое замечательное. Я ни разу в жизни ничего не покупала себе сама. Крис смеялся над моей нерешительностью.

— Вперед, — подгонял он меня, — наконец-то ты купишь нужный размер, выбирай что хочешь. (Я всегда жаловалась, что мама привозит мне веши не моего размера.) Очень экономно, с большой тщательностью я выбрала себе теплые вещи для школы, куда мы должны были пойти в январе, после Рождества. Мне было нужно и пальто, и настоящие туфли, и плащ, и шапка, и зонтик. И я чувствовала себя неловко оттого, что этот добросердечный и щедрый человек должен покупать мне так много вещей. В награду за экономность и боязнь купить слишком много Пол нетерпеливо сказал:

— Ради Бога, Кэти, не думай, что мы будем приходить в этот магазин каждую неделю. Я бы хотел, чтобы сегодня, ты купила все, что необходимо, чтобы продержаться до конца зимы. Крис, пока мы здесь заканчиваем, ты поднимайся в мужской отдел и начинай выбирать для себя все. что надо. А мы с Кэти тем временем и Кэрри оденем.

Я заметила, что все девушки в универмаге оглядывались на моего брата, пока он шел до мужского отдела.

Наконец-то мы становимся нормальными детьми! Но как только я попробовала расслабиться, ощутив себя в безопасности, холе и неге, страшный рев Кэрри вдребезги разбил мой хрустальный замок. Ее вопли переполошили покупателей, испугали продавцов; одна дама, толкавшая перед собой коляску с младенцем, со страху налетела на манекен, который с грохотом упал, а младенец в коляске присоединил свой крик к Кэрриному.

Крис бегом прибежал посмотреть, кто убивает его сестренку. А она стояла, широко расставив ноги и откинув голову назад, и по ее щекам текли слезы обманутых ожиданий.

— Боже милостивый, что здесь случилось? — спросил Крис у совершенно обескураженного доктора.

Мужчины, что они могут понять! Очевидно, Кэрри была глубоко оскорблена предложенными ее вниманию прелестными платьицами пастельных тонов. Малышовая одежда вот почему. Но все остальное было велико, а ничего красного или пурпурного не было вообще — абсолютно не ее стиль!

— Посмотрите в отделе для детей 2-4 лет, — предложила бессердечная крашеная блондинка с прической в виде стога сена, обольстительно улыбнувшись нашему доктору, отчего тот смутился.

Но Кэрри было восемь! Даже упоминание о «детях 2-4 лет» явилось страшным оскорблением. Сморщившись и покраснев, она вопила:

— Я не буду носить малышовую одежду в школу! — Она уткнулась лицом в мое бедро, обхватила мои ноги. — Кэти, не заставляй меня носить голубые и розовые платьица для младенцев! Все будут смеяться! Будут, я знаю! Я хочу красное — не хочу малышовое!

Доктор Пол попытался ее утешить.

— Милая, я обожаю, когда голубоглазые блондинки одеваются в пастельные цвета, почему ты не хочешь подождать немного, когда вырастешь, тогда и будешь носить яркое?

Этой подслащенной пилюли упрямица Кэрри уже совсем не могла вынести. Она метнула на него свирепый взгляд, сжала кулачки, приготовилась топать ногами и уже набрала в грудь воздуха, чтобы проявить свои вокальные данные во всем блеске, как вдруг полная женщина средних лет, у которой, вероятно, была внучка, похожая на Кэрри, спокойно предложила сшить ей платья у портного. Кэрри заколебалась, переводя взгляд с меня на доктора, с доктора на Криса, потом на продавщицу.

— Прекрасное решение, — с явным облегчением радостно сказал доктор. — Я куплю швейную машинку, и Кэти сошьет тебе и пурпурное, и красное, и ярко-синее, и ты будешь обшита.

— Не хочу быть обшита, хочу ярких цветов, — надулась Кэрри.

Меня не спрашивали, и я молчала, но я вообще-то танцовщица, а не портниха. Но это Кэрри понимала и сама.

— Кэти не умеет шить платья. Кэти ничего не умеет, кроме как танцевать.

Вот вам благодарность! Это я-то, которая научила их с Кори читать — с минимальной помощью Криса.

— Что с тобой случилось, Кэрри? — нахмурился Крис. — Ты ведешь себя, как маленькая. Кэти сумеет сделать все, что захочет, запомни это!

Доктор с готовностью поддержал его. Я ничего не сказала, и мы купили электрическую швейную машинку.

— А пока давай купим розовое, голубое и желтое платья, ладно, Кэрри? — И доктор Пол поддразнил меня: — Пока Кэти не научилась шить, а как только научится, сэкономит мне кучу денег, обшивая и тебя, и себя.

Если не считать того, что мне предстояло научиться шить, небеса благоприятствовали нам в тот день. Мы возвращались домой нагруженные, мы похорошели, побывав в парикмахерской, каждый из нас сразу обулся в новые туфли с крепкими подошвами. Я получила первые в жизни туфли на высоких каблуках и дюжину пар нейлоновых чулок! Первые нейлоновые чулки, первый лифчик и венчала все это целая сумка косметики. Я могла бы целую вечность выбирать себе косметику, а доктор стоял сзади и наблюдал за мной с чрезвычайно странным выражением лица. Крис ворчал, что мне не нужны румяна, не нужна губная помада, или тени, или тушь, или карандаш для глаз…

— Ты ничего не понимаешь в этом, — отвечала я ему с некоторым превосходством.

Я впервые в жизни предалась покупательскому разгулу, и видит Бог, я хотела насладиться им в полной мере! Мне нужно было абсолютно все, что я видела на мамином сказочном туалетном столике, даже ее крем от морщин.

Не успели мы выйти из машины и разгрузить ее, как и Крис, и Кэрри, и я метнулись наверх померить обновки. Забавно, что раньше новая одежда доставалась нам гораздо легче и никогда не доставляла столько удовольствия, так как некому было в ней показаться. И все же я осталась верна себе: натянув синее бархатное платье с маленькими пуговками донизу, я вспомнила маму. Сколько иронии в том, что мне хочется плакать по маме, которой мы лишились, по маме, которую я решила ненавидеть до конца своих дней. Я села на край кровати и задумалась об этом. Мама дарила нам новую одежду, игрушки, книги, не чувствуя вины за то, что лишила нас нормального детства. Детства, которое уже не вернется. Потерянные годы, и Кори в могиле, ему не нужен новый костюм…

Его гитара стояла в углу, чтобы Кэрри, проснувшись, могла сразу увидеть ее и банджо. Почему страдать должны мы, а не она? Вдруг меня осенило: Барт Уинслоу был из Южной Каролины! Я сбежала вниз, схватила в кабинете доктора большой атлас и быстро вернулась в спальню, открыла карту Южной Каролины. Нашла Клермонт… и не поверила своим глазам: Грингленн был совсем рядом с Клермонтом! О, это не простое совпадение, так что же это? Широко раскрытыми глазами я уставилась в пространство. Бог судил нам прийти сюда и жить совсем рядом с мамой, если, конечно, она приезжает в родной город своего мужа. Богу угодно, чтобы я имела возможность причинить ей боль, малую часть той боли, которую испытывали мы. Как только я смогу, я отправлюсь в Грингленн и узнаю все, что только возможно, о нем и его семье. Моих пяти долларов в неделю хватит, чтобы подписаться на газету светской хроники, что рассказывает о жизни всех состоятельных людей, живущих в районе Фоксворт Холла.

Да, я сбежала из Фоксворт Холла, но я хочу знать о каждом ее движении, я заранее узнаю, когда она соберется сюда. Рано или поздно мама услышит обо мне и узнает, что я никогда, ничего не забуду и не прощу и когда-нибудь ей будет в десять раз больнее, чем нам сейчас!

Разобравшись с этим, я спустилась в гостиную к Крису и Кэрри демонстрировать новую одежду перед Хенни и доктором. Улыбка Хенни сияла, как яркое солнышко. Я посмотрела на нашего благодетеля: лицо его было печально, брови непроизвольно нахмурились. Ни восхищения, ни даже одобрения. Внезапно он поднялся и вышел из гостиной, извинившись под предлогом, что ему нужно еще поработать с бумагами.

Хенни стала моим ментором во всем, что касается домашнего хозяйства. Она научила меня печь печенье из всего, что окажется под рукой, она объясняла, как сделать булочки пышными и сдобными, показывала, как правильно месить тесто. Однажды, оторвавшись от этого занятия, она стряхнула с рук муку и вытащила свой блокнотик. «Хенни плохо видит, совсем не видит мелких вещей, например, игольного ушка. Ты видишь хорошо, пришей сыночку-доктору оторванные пуговицы на рубашки, да?»

— Да, — согласилась я безо всякого энтузиазма. — Я умею обметывать петли, вязать, вышивать, моя мама научила меня всему этому, как средству спасаться от скуки.

Внезапно я замолчала, с трудом сдерживая слезы. Я вспомнила прелестное мамино лицо. Я вспомнила папу. Я вспомнила, как мы с Крисом, совсем еще маленькие, спешили из школы домой, и снег падал нам на плечи, а дома мама вязала детские вещички для близнецов. И тут я уже не могла сдерживаться, я уткнулась лицом в колени Хенни и заплакала, просто завыла. Хенни не могла говорить, но ее теплая рука ласково гладила меня по плечу, показывая, что она все понимает. Я на миг подняла глаза и увидела, что она плачет вместе со мной. Крупные слезы катились по ее большим круглым щекам и падали на ярко-красное платье, оно уже намокло.

— Не плачь, Хенни. Я с радостью пришью доктору Полу все его пуговицы. Он спас нам жизнь, и нет такой вещи, какую я для него не сделаю.

Она очень странно на меня посмотрела, поднялась и достала чуть ли не дюжину рубашек с оторванными пуговицами.

Крис старался как можно больше времени проводить с доктором, который помогал ему подготовиться в специальный медицинский колледж, он хотел поступить туда на средний семестр. Самой сложной нашей проблемой была Кэрри. Она умела читать и писать, но уж очень она была маленькой! Как она приспособится к обычной городской школе, где дети отнюдь не всегда и не ко всем добры?

— Я предполагаю отдать Кэрри в частную школу, — объяснил нам доктор. — Очень хорошая школа для девочек с великолепным обслуживающим персоналом. Поскольку я состою в попечительском совете, я надеюсь, что Кэрри будет уделяться особое внимание, и она не подвергнется никаким стрессам, — он многозначительно посмотрел на меня.

Больше всего я боялась, что над Кэрри станут смеяться, и она будет стыдиться своей непомерно большой головы и недоразвитого тела. Когда-то Кэрри была очень хорошо сложена, ее тельце было совершенным. Во всем виноваты эти потерянные годы, когда нам было отказано в солнечном свете — из-за них она осталась такой маленькой. Это так, и никто не разубедит меня в этом!

Я смертельно боялась, что мама вдруг появится в суде в тот день, когда ей было назначено слушание дела. И в то же время почти не сомневалась, что она не приедет. Приехать — это значит для нее потерять слишком много, не выиграв ничего. Что мы такое для нее — просто обуза! И еще угроза угодить в тюрьму, по обвинению в убийстве…

Мы очень тихо сидели с Полом, одетые во все лучшее для появления в суде, и ждали, ждали, ждали… Я трепетала, как натянутая струна, боясь, что в любой момент могу сорваться и закричать. Она так и не появилась, значит мы для нее ничего не значим. Судья смотрел на нас с такой жалостью, что я страшно на нее разозлилась и тоже стала жалеть себя и всех нас. О, будь она проклята! Она дала нам жизнь, она клялась, что любит нашего отца! Так как же она могла поступить так с его детьми и со своими? Что же она за мать? Мне не нужно было жалости судьи или Пола, я держала голову высоко и закусила губу, чтобы не плакать. Рядом сидел Крис с совершенно непроницаемым лицом, но я-то знала, что на самом деле его сердце обливается кровью, как и мое. Кэрри свернулась в клубо-чек у доктора на коленях, он гладил ее по голове и время от времени что-то шептал ей на ухо. Я думаю, что-нибудь такое:

— Не обращай внимания, все в порядке. Я буду тебе за папу, а Хенни — за маму. И пока я жив, у тебя будет все, что ты захочешь…

В ту ночь я плакала, и моя подушка была мокра от слез. Я плакала по маме, которую так любила, что больно было вспоминать то время, когда лапа был еще жив, и мы все жили счастливо. Я плакала по всему хорошему, что она делала для нас тогда, и горше всего я плакала по той любви, что она так щедро нам дарила — тогда. Еще я плакала по Кори, словно он был мой собственный ребенок. Тут-то я и перестала плакать и обратилась к горьким, тяжелым мыслям о мести. Чтобы уязвить кого-то, нужно сначала влезть в его шкуру. Что для нее хуже всего? Она не хотела думать о нас. Она старалась забыть, что мы существуем. Ну так забыть ей не удастся! Прямо на это Рождество я пошлю ей открытку и подпишу: «От четырех фарфоровых куколок, не нужных тебе», или лучше: «Три живые фарфоровые куколки, не нужные тебе, и одна мертвая, которых ты бросила навсегда». Я представила себе, как она посмотрит на открытку и подумает: «Я только сделала то, что должна была».

Мы опустили щит, сбросили броню и позволили себе опять быть обидчивыми и легкоранимыми. Нам вернули веру и надежду, веру в себя, в то, что мы пришли, упали с неба, как дар небес, и сделали кого-то счастливым.

Сказки иногда сбываются. Мы жили словно в сказке.

Злая королева исчезла из нашей жизни, и в один прекрасный день Белоснежке настало время царствовать. Не одна она отведала отравленного красного яблочка. В каждой сказке обязательно есть дракон, которого нужно убить, ведьма, которую нужно победить, и множество препятствий, которые нужно преодолеть. Я старалась заглянуть в будущее и угадать, кто будет драконом, и что это за множество препятствий. Но я всегда отлично знала, кто ведьма. И это самое печальное.

Я встала и вышла на верхнюю веранду посмотреть на луну. У перил, тоже глядя на луну, стоял Крис. По его сгорбленным плечам (обычно они были гордо развернуты) я поняла, что он совершенно опустошен, так же, как и я. Я встала на цыпочки, чтобы напугать его, но он услышал, повернулся и раскрыл объятия. Я бездумно шагнула к нему и сомкнула руки у него на шее. На нем был теплый халат, подаренный мамой на прошлое Рождество, он был уже мал. Я положу ему под елочку новый, с его монограммой — КФШ, потому что он не хотел больше называться Фоксвортом, а хотел Шеффилдом.

Его голубые глаза заглянули в мои. Наши глаза так похожи. Я любила его, как лучшую часть себя самой, светлую и счастливую часть.

— Кэти, — прошептал он, и его глаза подозрительно блестели. — Если ты хочешь поплакать, давай, я пойму. Поплачь и за меня тоже. Я надеялся… я молился, чтобы мама приехала и дала какое-нибудь приемлемое объяснение тому, что она с нами делала.

— Приемлемый предлог для убийства? — с горечью спросила я. — Какой можно придумать приемлемый предлог для убийства? Она не столь изобретательна.

Он выглядел таким жалким, что я снова обняла его, одной рукой гладя его волосы, а другой — щеку. Любовь — слово всеобъемлющее, но это совсем не то, что секс, это во много раз сильнее… Когда он спрятал лицо в мои волосы и заплакал, меня переполняла любовь к нему. Всхлипывая, он снова и снова повторял мое имя, словно в этом мире только я осталась реальной и надежной, а больше никому нельзя было верить…

Каким-то образом его губы нашли мои, и мы стали целоваться, целоваться так страстно, что не в силах бороться с желанием, он попытался увлечь меня в свою комнату.

— Я просто хочу обладать тобой, вот и все, ничего больше. Скоро я уеду в школу, там у меня ничего не будет. На прощанье, Кэти, пожалуйста…

Я не успела ответить, он снова схватил меня в объятия и стал целовать с такой испепеляющей страстью, что я испугалась, но и ощутила ответное желание.

— Перестань! Не делай этого! — крикнула я, но он не слушал, гладя мою грудь и высвобождая ее из-под халата, чтобы можно было поцеловать.

— Крис! — я действительно рассердилась. — Нельзя любить меня так, Крис. Ты уедешь и все, что ты чувствуешь ко мне, сойдет на нет, как ничего и не было. Так мы должны любить других, а не друг друга, тогда мы сохраним чистоту. Не можем же мы буквально повторить историю своих родителей! Мы не будем повторять их ошибок!

Он обнял меня крепче и не сказал ни слова, но я чувствовала, что он задумался о том, что никаких «других» не будет. Что в этом мире он верит только мне, потому что когда он был совсем юн и очень, очень раним, одна женщина вероломно его обманула, предала, и рана его слишком глубока.

Он отступил со слезами на глазах. Но я должна была разрубить этот узел сейчас, немедленно. Для его же пользы. (Все, что мы делаем, мы делаем для чьей-то пользы.) Я не могла уснуть. В ушах у меня звучал его голос, зовущий, полный желания. Я встала, спустилась вниз и снова пришла к нему в постель. Он ждал меня.

— Ты никогда не будешь от меня свободна, Кэти, никогда. Пока ты жива, мы всегда будем вместе.

— Нет!

— Да!

— Нет! — Но я уже целовала его, потом выскочила из постели и помчалась к себе в комнату, закрыв и заперев за собой дверь. Что такое со мной случилось? Мне нельзя было входить в его комнату и ложиться в его постель. Или я — воплощение зла, как утверждала бабушка?

Нет, только не это!

Я не могу!


НАКОНЕЦ-ТО СВОБОДНЫ!

<p>НАКОНЕЦ-ТО СВОБОДНЫ!</p>

Как молоды мы были в день побега! Жизнь должна была бить в нас ключом, как только мы освободились, наконец, из этого гиблого, удушающего места. Мы должны были робко радоваться, двигаясь в автобусе к югу. Но если мы и радовались, то никак не показывали этого. Мы сидели все трое бледные и молчаливые, глядя в окно, напуганные всем, что видели.

Свобода. Есть ли слово прекраснее? Нет, лучше пусть холодная и костлявая рука смерти настигнет нас, чем назад, если Бог отвернется от нас здесь, в этом автобусе. Бывают в нашей жизни такие моменты, когда просто необходимо верить в кого-то.

Проносились часы и мили. Наши нервы были натянуты, потому что автобус часто останавливался взять или выпустить пассажиров, «на короткий перерыв», на завтрак, наконец, чтобы подобрать огромную негритянку, которая одиноко стояла на перекрестке грязной грунтовой дороги и бетонки, проложенной между штатами. Целую вечность она влезала в автобус, потом втаскивала множество свертков… Когда она наконец уселась, мы пересекли границу между Виргинией и Северной Каролиной.

О! Какое облегчение покинуть этот штат, место нашего заточения! Впервые за несколько лет я немного расслабилась — совсем чуть-чуть.

Мы трое были младше всех в автобусе. Крису было семнадцать, и он был потрясающе красив: длинные вьющиеся светлые волосы до плеч, голубые глаза, опушенные темными ресницами. Их цвет напоминал цвет неба летом, и вообще он был, как теплый летний день: делал безмятежное лицо, несмотря на весь ужас нашего положения. Его прямой, прекрасно вылепленный нос внушал мысли о силе и зрелости, обещая, что он станет таким же, каким был наш отец — тип мужчины, от одного взгляда которого сердца женщин начинали трепетать, даже и взгляда не нужно было… Его лицо выражало уверенность, он выглядел почти счастливым. Собственно, он и был счастлив, пока не смотрел на Кэрри, но взглянув на ее больное бледное личико, начинал хмуриться, и глаза его омрачала тревога. Он стал нервно перебирать струны гитары, висевшей у него на плече, наигрывая «О, Сюзанна» и тихо подпевая приятным грустным голосом, который трогал меня до слез. Мы посмотрели друг на друга и одновременно ощутили печаль от тех воспоминаний, что навеяла нам мелодия. Мы словно были единым существом. Я не могла долго смотреть на него — боялась разрыдаться.

Наша младшая сестра свернулась клубочком у меня на коленях. Хотя ей было восемь лет, она выглядела не старше трех — такая она была маленькая, жалко маленькая и слабенькая. В ее огромных, осененных пушистыми ресницами глазах скопилось столько страшных тайн, столько страдания, гораздо больше, чем мог вынести ребенок ее возраста. Глаза Кэрри были старыми, очень, очень старыми. Она не ждала от жизни ничего: ни любви, ни счастья, потому что все, что было у нее в жизни хорошего, у нее отняли. Она была так слаба и апатична, что казалось, вот-вот перейдет из жизни в смерть. Больно было смотреть на нее, одинокую, такую жутко одинокую с тех пор, как Кори покинул нас.

Мне было пятнадцать лет. Шел тысяча девятьсот шестидесятый год, стоял ноябрь. Я хотела всего, мне было нужно все, и я только боялась, что за всю жизнь не смогу компенсировать того, что уже потеряла. Я сидела в напряжении, готовая зарыдать, если случится еще какая-нибудь неприятность. Как невзорвавшаяся бомба с часовым механизмом. Я знала, что рано или поздно взорвусь и разнесу всех, кто живет в Фоксворт Холле.

Крис накрыл мою руку своей, словно прочитав мои мысли о том, какой ад я устрою тем, кто хотел погубить нас, и тихо сказал:

— Не надо, Кэти. Все будет хорошо. Переживем.

Он так и остался чертовски глупым оптимистом. Вопреки всему он продолжал верить, что все, что ни делается, делается к лучшему. Боже, как он мог так думать после смерти Кори? Как это могло быть к лучшему?

— Кэти, — прошептал он, — мы должны вновь создать то, что мы потеряли, и в том числе друг друга. Мы должны принять все, что случилось с нами, и идти дальше. Мы должны верить в себя, в свой талант, и тогда мы достигнем всего, чего хотим. Только так, Кэти, только так! И все будет хорошо!

Он мечтал быть скучным степенным врачом, проводящим свои дни в тесном кабинете, в окружении человеческих страданий. Я же мечтала о куче более замечательных вещах. Я хотела, чтобы сбылись все мои заветные грезы о романтической любви и о сцене, я должна стать самой знаменитой в мире балериной, и не меньше! И тогда мама поймет…

Будь проклята, мама! Пусть Фоксворт Холл сгорит дотла! Пусть ты никогда больше не сможешь спокойно заснуть в своей огромной пуховой постели, никогда! Пусть твой молодой муж найдет себе жену моложе и красивее тебя! Пусть он сделает жизнь твою адом!

Кэрри повернулась ко мне и прошептала:

— Кэти, я плохо себя чувствую. У меня что-то с желудком…

Меня охватил страх. Ее личико неестественно побледнело, ее обычно вьющиеся и блестящие волосы свисали тусклыми прямыми прядями, голос звучал не громче слабого шепота.

— Миленький, маленький… — Я успокаивала и целовала ее. — Держись. Скоро мы поведем тебя к доктору. Скоро мы уже приедем во Флориду, и там нас никто и никогда не запрет.

Кэрри тяжело опустилась ко мне на колени, а я полными слез глазами смотрела в окно на гирлянды испанского мха, свидетельствующие о том, что мы уже в Южной Каролине. Нам оставалось еще проехать Джорджию. Пройдет много времени, пока мы доберемся до Сарасоты. Внезапно Кэрри судорожно дернулась и начала задыхаться и давиться, ее рвало.

Во время последней остановки «на короткий перерыв» я предусмотрительно набила карманы бумажными салфетками, и сейчас мне было чем вытереть Кэрри. Я передала ее Крису, чтобы убрать с пола остальное, а Крис попытался открыть окно, чтобы выбросить изгаженные салфетки, но окно, как он ни старался, не поддавалось. Кэрри начала плакать.

— Засунь их в щель между сиденьем и стенкой, — шепнул Крис, но, должно быть, бдительный шофер автобуса следил за нами в зеркало заднего вида, он заорал:

— Эй, вы, дети там сзади, уберите эту вонь куда-нибудь еще!

А куда, кроме внутреннего кармашка футляра от Крисова «Поляроида», который я использовала в качестве сумочки? Вытащить оттуда все содержимое и набить вонючими салфетками.

— Простите, — всхлипывала Кэрри, отчаянно цепляясь за Криса. — Я не хотела. Теперь они нас высадят?

— Нет, конечно, нет, — в своей отеческой манере отвечал ей Крис. — Меньше чем через два часа мы будем во Флориде. Постарайся потерпеть, пока не приедем. Если мы выйдем сейчас, то пропадут деньги за билеты, а мы сейчас не можем разбрасываться деньгами.

Кэрри всхлипывала и дрожала. Я потрогала ее лоб, он был холодным и липким, а ее лицо было уже не просто бледным, оно было мертвенно белым! Как у Кори перед смертью.

Я молилась, чтобы хоть раз в жизни Бог явил нам какую-нибудь милость. Разве мы мало вынесли? Разве могут наши муки все длиться и длиться? Меня тоже затошнило, и пока я боролась с собственной тошнотой, Кэрри вырвало опять. Я думала, что ей больше нечем. Она ослабла в руках Криса, казалось, она вот-вот потеряет сознание.

— Я думаю, она впала в шоковое состояние, — прошептал Крис, почти такой же бледный, как Кэрри.

Какой-то подлый бессердечный пассажир начал жаловаться и очень громко, так что сочувствующие нам пассажиры, выглядели смущенными и никак не могли решить, чем нам можно помочь. Я встретилась взглядом с Крисом. В его глазах был безмолвный вопрос: что делать?

Меня охватила паника. И тогда, ободряюще улыбаясь, к нам по проходу двинулась чудовищно толстая негритянка. Ее мотало из стороны в сторону, и она протягивала мне бумажные пакеты, чтобы выбросить дурно пахнущие салфетки. Не говоря ни слова, она потрепала меня по плечу, потрепала Кэрри по подбородку и дала мне лоскут, который извлекла из другого своего пакета.

— Спасибо, — прошептала я, слабо улыбнувшись, и стала вытирать Кэрри, Криса и себя.

Когда я закончила с этим, она взяла у меня тряпку и швырнула в пакет с салфетками, и не ушла, а осталась стоять в проходе, словно бы защищая нас.

Полная благодарности, я улыбнулась этой очень, очень толстой женщине, заполнившей весь проход своим облаченным в яркое платье телом. Она моргнула и улыбнулась мне в ответ.

— Кэти, — сказал Крис, его лицо стало еще более обеспокоенным. — Кэрри нужно везти к доктору и поскорее.

— Но мы оплатили билет до Сарасоты!

— Я знаю, но положение очень опасно.

Наша благодетельница ободряюще улыбнулась и наклонилась к Кэрри, вглядываясь в ее лицо. Большая черная рука легла на влажный лоб Кэрри, черные пальцы нащупали ее пульс. Затем негритянка стала делать руками какие-то загадочные для меня жесты, но Крис объяснил:

— Должно быть, она не может говорить, Кэти, это азбука глухонемых.

Я пожала плечами в знак того, что мы не понимаем ее знаков. Она на секунду нахмурилась, потом вытащила из кармана платья, которое было на ней под теплым и тяжелым красным свитером, пачку разноцветных листков бумаги и быстро написала записку и протянула ее мне. Там значилось:

«Меня зовут Генриетта Бич, я слышу, но не говорю. Малышка очень, очень больна, ей нужен хороший врач».

Я прочла это и посмотрела на нее в надежде, что у нее есть еще какая-либо информация.

— А вы знаете хорошего врача? — спросила я.

Она уверенно кивнула и быстро протянула мне зеленую записку: «Ваше счастье, что я в этом автобусе и отвезу вас к доктору: мой сынок — самый лучший доктор».

— Ей-богу, мы родились под счастливой звездой, если кто-нибудь направит нас именно к такому, — пробормотал Крис, когда я протянула ему записку.

— Эй, шофер, — выкрикнул самый подлый из пассажиров автобуса. — Давай эту малышку в больницу! Я, черт возьми, плачу деньги не за то, чтобы ехать в вонючем автобусе!

Остальные пассажиры посмотрели на него с неодобрением, а в зеркале заднего вида я разглядела, что лицо шофера налилось краской гнева, а может быть унижения. Наши глаза в зеркале встретились. Он затравленно воззвал ко мне:

— Сожалею, но у меня жена и пятеро детей, и если я выйду из расписания маршрута, то им будет нечего есть, потому что я потеряю работу.

Молча, одними глазами, я умоляла его, он пробормотал про себя:

— Проклятые выходные! Стоит всей неделе пройти нормально, как тут наступает воскресенье, будь оно проклято!

Тут Генриетта Бич показала, что слышит она хорошо. Она опять вытащила карандаш и блокнот и стала писать. Написанное показала мне:

«О'кэй, человек на водительском месте, ненавидящий воскресенья! Давай и дальше не обращай внимания на маленькую больную девочку, тогда ее родители подадут на тебя в суд, и владельца автобуса оштрафуют на два миллиона!».

Как только Крис ознакомился с запиской, она двинулась по проходу вперед, к водителю, и ткнула записку ему в лицо. Поначалу тот нетерпеливо отмахнулся, но она повторила попытку, и на этот раз он одним глазом прочитал записку, другим следя за движением на дороге.

— О, Господи, — вздохнул шофер; в зеркале мне было ясно видно его лицо. — Ближайшая больница в двадцати милях отсюда.

Мы с Крисом завороженно следили за жестами и знаками, что делала мамонтоподобная негритянка, в результате которых шофер стал таким же потерянным и расстроенным, как мы. Ей пришлось написать еще одну записку, и то, что она там написала, заставило шофера скоро свернуть с широкого шоссе на боковую дорогу, которая вела к городу с названием Клермонт. Генриетта Бич стояла за спиной шофера, очевидно, указывая ему путь, и при этом успевала время от времени оборачиваться к нам, сияя ослепительной улыбкой, словно бы ободряя: все будет хорошо!

Скоро мы уже катили по тихим широким улицам, обсаженным деревьями, кроны которых смыкались высоко над головой. Я загляделась на большие аристократические особняки с верандами и башенками, увенчанными куполами. Хотя в горной Виргинии уже раз или два выпал снег, осень еще не дотянулась своей морозной рукой до этих мест. Клены, буки, дубы и магнолии еще не сбросили листву, пока цвели немногие цветы.

Крис весьма сомневался, что Генриетта Бич указывает ему путь правильно, да, честно говоря, и я тоже. В самом деле, в жилых кварталах такого уровня не строят медицинских учреждений. Но не успела я как следует забеспокоиться, как автобус, резко дернувшись, внезапно затормозил перед большим белым домом, стоящим на низком пологом холме в окружении обширных газонов и цветочных клумб.

— Дети! — обернулся к нам шофер автобуса. — Собирайте манатки, билеты или верните и вам вернут деньги, или используйте до истечения срока годности!

Он быстро выскочил из автобуса, открыл его подбрюшье, где был багаж, и вытащил оттуда сорок или около того разнообразных чемоданов, пока не добрался до наших двух. Я подхватила на плечо банджо и гитару Кори, а Крис очень осторожно и нежно взял Кэрри на руки.

Словно толстая курица Генриетта Бич теснила нас по выложенной кирпичом дорожке к веранде, украшавшей фасад. Я увидела двустворчатые черные двери, на правой половинке висела небольшая табличка, гласившая: «Только для больных». Совершенно очевидно, что здесь жил врач, и его приемная была в его собственном доме. Забыв о двух наших чемоданах, брошенных в тени у бетонной боковой дорожки, я рассматривала веранду. В белом плетеном кресле спал мужчина. Наша добрая самаритянка с широкой улыбкой приблизилась к нему и легко тронула его за плечо. Он не проснулся, она жестом велела нам подойти и представиться. Потом показала на дом и знаками дала понять, что должна идти туда, чтобы приготовить нам поесть.

Я бы предпочла, чтобы она осталась и сама объяснила ему, как и почему мы оказались в это воскресенье на его балконе. Мы с Крисом осторожно, на цыпочках двинулись к нему, и я с ужасом почувствовала, что я бывала здесь раньше, и что я знаю это место. Этот свежий воздух, этот запах роз слишком хороши для меня.

— Воскресенье, проклятое воскресенье, — шепнула я Крису. — Этому доктору может и не понравиться наш приход.

— Он врач, — возразил Крис. — И, значит, привык, что у него отнимают свободное время… Ты можешь его разбудить.

Я медленно приблизилась, это был высокий мужчина в светлосером костюме с белой гвоздикой в петлице. Его вытянутые длинные ноги покоились на перилах, и даже в той позе, распластанный в кресле, он выглядел элегантно. Казалось, ему так удобно и уютно, что было страшно жаль будить его и возвращать к своим обязанностям.

— Вы доктор Пол Шеффилд? — спросил Крис, прочитав имя на табличке.

Кэрри лежала у него на руках, откинув голову, с закрытыми глазами, и ее длинные золотистые волосы развевал легкий теплый ветерок. Доктор неохотно открыл глаза. Долгое мгновение он смотрел на нас, словно не веря своим глазам. Я подумала, как странно мы, должно быть, выглядим во множестве одежек, надетых одна поверх другой. Он потряс головой, словно желая сфокусировать взгляд, и открыл глаза пошире — о, что это были за прекрасные глаза, цвета лесного ореха, с голубыми, зелеными и золотистыми искорками в мягкой коричневой глубине! Эти необыкновенные глаза жадно впитывали меня и поглотили целиком. Казалось, что он то ли не вполне проснулся, то ли слегка пьян, то ли ослеплен и потому не сразу натянул на лицо маску всегдашнего профессионализма, которая не позволила бы ему переводить глаза с моего лица на грудь, потом на ноги, а потом в обратном порядке, снизу вверх, но уже медленно. И снова зачарованно вглядываться в мое лицо, мои волосы. Волосы слишком длинны, подумала я, и неумело выстрижены на макушке, а на концах тонкие и ломкие.

— Вы доктор, да? — требовательно повторил Крис.

— Да, конечно, я доктор Шеффилд, — наконец сказал он, переводя взгляд на Криса с Кэрри.

С удивительным изяществом и быстротой он опустил ноги с перил, вскочил, сразу сделавшись гораздо выше нас, провел длинными пальцами по густым темным волосам, подошел ближе и наклонился к побелевшему личику Кэрри. Затем большим и указательным пальцами раздвинул ей веки и мгновение рассматривал ее голубой глаз.

— Как давно ребенок без сознания?

— Несколько минут, — ответил Крис.

Он и сам был почти что врач, столько книг по медицине проштудировал, пока мы жили взаперти на чердаке.

Кэрри трижды вырвало в автобусе, потом она начала дрожать и покрылась холодным потом. Женщина по имени Генриетта Бич привезла нас сюда, к вам.

Доктор кивнул и объяснил, что миссис Бич — его домоправительница и кухарка. Затем повел нас к двери «только для больных», которая вела в ту часть дома, где располагались две небольшие смотровые комнаты и кабинет, по пути принося извинения за отсутствие сегодня медицинской сестры.

— Снимите с Кэрри все, кроме трусиков, — приказал он мне.

Я занялась этим, а Крис вернулся к тротуару за чемоданами.

В страшном волнении мы с Крисом, прислонясь к стене, наблюдали, как доктор меряет Кэрри давление и температуру, считает пульс, слушает сердце: сначала грудь, потом спину. Кэрри пришла в себя, и он попросил ее покашлять. А я только и могла, что удивляться, почему все плохое, что только можно себе представить, обязательно случается с нами. Почему судьба с таким постоянством против нас? Неужели мы — такое зло, как внушала нам наша бабушка? Неужели Кэрри тоже должна умереть?

— Кэрри, — ласково сказал доктор Шеффилд, когда я вновь одела ее. — Мы оставим тебя в этой комнате на некоторое время, отдохни.

Он укрыл ее тонким шерстяным одеялом.

— Не бойся. Мы будем совсем рядом, в моем кабинете. Я знаю, что на этом столе не слишком мягко, но все же постарайся заснуть, пока я буду разговаривать с твоим братом и сестрой.

Она ответила безмолвным взглядом широко открытых тусклых глаз: ей было в высшей степени безразлично, мягкий стол или жесткий.

Через несколько минут доктор Шеффилд сидел за своим огромным внушительным столом, положив локти на пачку промокательной бумаги, и говорил серьезно и проникновенно:

— Мне кажется, вы оба смущены, вам не по себе. Не бойтесь, что вы отвлекаете меня от воскресного отдыха и развлечений — это не так. Я вдовец, и для меня воскресенье ничем не отличается от остальных дней недели.

Да, да. Он говорил это и казался таким усталым, словно работал много долгих часов подряд. Я робко присела на краешек мягкого кожаного коричневого дивана, поближе к Крису. Солнечный свет из окон падал прямо на наши лица, лицо доктора оставалось в тени. Моя одежда навевала тоску и уныние, и я вдруг вспомнила почему. Я быстро встала, расстегнула молнию и стащила с себя верхнюю грязную юбку, не без удовольствия отметив удивление доктора. Когда я раздевала Кэрри, он вышел из комнаты, и ему не могло прийти в голову, что на мне тоже два платья поверх белья. Я снова села рядом с Крисом, теперь уже в одном платье. Оно было незапачканное, голубое, покроя «принцесса» и очень шло мне.

— Вы всегда по воскресеньям надеваете по нескольку платьев? — спросил он.

— Нет, только в те воскресенья, когда совершаю побег, — ответила я. — У нас всего два чемодана, и надо было экономить место для ценных вещей, которые можно заложить потом, когда понадобятся деньги.

Крис толкнул меня локтем, давая понять, что я открываю слишком много. Но я считала, что врачу можно сказать все, он сам всегда мне это внушал. Этому врачу за столом можно было довериться, по глазам было видно. И рассказать все-все.

— Ита-ак, — протянул он, — вы трое бежали. И откуда же вы бежали? От родителей, обидевших вас отказом в некоторых удовольствиях?

Если бы он только знал!

— Это долгая история, доктор, — сказал Крис, — Сейчас нас гораздо больше интересует здоровье Кэрри.

— Да, вы правы, — согласился он. — Давайте поговорим о Кэрри. Я не знаю, кто вы, откуда и почему вы решили, что должны бежать. Но девочка очень, очень больна. Если бы не воскресенье, я сегодня же уложил бы ее в больницу на обследование, чтобы сделать те анализы, которые я не могу сделать здесь. Я предлагаю вам немедленно связаться с родителями.

Эти слова повергли меня в панику.

— Мы сироты, — сказал Крис. — Но не беспокойтесь, что вам не заплатят. Мы можем заплатить сами.

— Хорошо, что у вас есть деньги, — сказал доктор. — Вам они понадобятся.

Он долго изучающе рассматривал нас.

— Пожалуй, двух недель в больнице будет достаточно, чтобы вскрыть тот фактор в болезни вашей сестры, который я никак не могу нащупать.

И не успели мы прийти в себя, оглушенные вестью, что Кэрри так сильно больна, он примерно подсчитал, во что нам это обойдется. И мы снова были оглушены. Господи Боже! Денег из украденного кошелька не хватит даже на одну неделю, не то что на две!

Я вопросительно посмотрела в голубые глаза Криса. Что же нам делать? Мы не можем заплатить так много.

Доктор тотчас все понял.

— Так вы по-прежнему сироты? — кротко спросил он.

— Да, мы по-прежнему сироты, — вызывающе ответил Крис и сурово посмотрел на меня, желая дать мне понять, что не следует распахивать пасти. — Однажды став сиротой, остаешься сиротой навсегда. Скажите все же, что вы подозреваете у нашей сестры, и что можно сделать, чтобы ее вылечить.

— Стоп, молодой человек. Сначала ответьте на несколько вопросов, — доктор говорил мягко, но так, что не оставалось сомнений в том, кто здесь командует парадом. — Прежде всего, как ваша фамилия?

— Меня зовут Кристофер Доллангенджер, это моя сестра Кэтрин Ли Доллангенджер, а Кэрри, верите вы или нет, восемь лет.

— Почему же мне в это не верить? — тихо сказал доктор.

Несколько минут назад в смотровом кабинете он не смог скрыть потрясения, впервые узнав о возрасте Кэрри.

— Мы понимаем, что Кэрри очень мала для своего возраста, — оправдывался Крис.

— Действительно, очень мала. — Произнося это, он перевел глаза на меня, потом опять на моего брата, подался вперед и дружески и доверительно положил подбородок на скрещенные руки.

Я напряглась в ожидании.

— Послушайте. Давайте перестанем бояться друг друга. Я врач, и все, что вы мне доверите, останется строго между нами. Если вы действительно хотите помочь вашей сестре, нечего сидеть здесь и придумывать одну ложь за другой. Вы должны рассказать мне правду, в противном случае вы зря отнимаете у меня время и рискуете жизнью Кэрри.

Мы молчали, держась за руки и, касаясь, друг друга плечами. Я почувствовала вдруг, что Крис дрожит, и его дрожь передалась мне. Мы были так измучены, так чудовищно измучены, чтобы рассказать всю правду — да и кто нам поверит? Мы уже доверились однажды людям, по общему мнению весьма уважаемым, и как после этого мы можем снова кому-то довериться? И все же, этот человек за столом… Он казался мне таким знакомым, словно я видела его когда-то раньше…

— Ладно, — сказал он. — Если это трудно, я задам вам еще несколько вопросов. Скажите, когда и что вы трое в последний раз ели?

Крис облегченно вздохнул.

— В последний раз мы ели сегодня ранним утром. Это был завтрак, все мы ели одно и то же: хот-дог со всеми делами, с жареной картошкой и кетчупом, а потом шоколадный коктейль. Кэрри съела совсем немного. Она очень разборчива в пище, чтобы не сказать больше. Я бы сказал, у нее никогда не было хорошего аппетита.

Нахмурившись, доктор что-то записал.

— Значит, вы, все трое, ели на завтрак абсолютно одно и то же? А вырвало одну только Кэрри?

— Да. Только Кэрри.

— И часто Кэрри рвет?

— Не часто. Время от времени.

— Что значит время от времени?

— Ну… — медленно произнес Крис. — На прошлой неделе дважды, а за последний месяц раз пять. Это очень беспокоит меня: чем чаще приступы, тем они сильнее.

О, как меня злила эта уклончивая манера, в которой Крис рассказывал о Кэрри! Он защищает нашу мамочку даже сейчас, после всего, что она сделала! Должно быть все это отразилось на моем лице, потому что доктор обратился ко мне, словно бы понимая, что от меня он услышит больше.

— Послушайте, вы пришли ко мне за помощью, и я жажду сделать все, что в моих силах, но ведь вы не даете мне возможности помочь, я не знаю всех фактов. Если у Кэрри что-то болит внутри, я ведь не могу залезть ей внутрь и посмотреть, где болит, она должна мне об этом сказать, или это должны сделать вы. Чтобы работать, мне нужна информация, максимально полная информация. Я уже знаю, что Кэрри чрезвычайно плохо питалась, истощена и недоразвита для своего возраста. Я вижу, что у вас у всех расширены зрачки, и все вы бледны, тощи и слабы. И я не понимаю, почему вы стеснены в деньгах, ведь на вас, кажется, очень дорогие часы, и одежда на вас подобрана со вкусом и тоже довольно дорогая, хотя почему она так плохо сидит, это выше моего разумения. И вот вы сидите здесь со своими золотыми часами с бриллиантами, в дорогой одежде и дрянных резиновых тапках, и выдаете мне какую-то полуправду!

Его голос становился все громче, все сильнее.

— У вашей младшей сестры опасная стадия анемии, кроме того, анемия делает ее подверженной мириаду различных инфекций. У нее опасно низкое давление. И еще присутствует какой-то неуловимый фактор, который я никак не могу нащупать. Поэтому завтра Кэрри будет отправлена в больницу, вне зависимости оттого, позвоните ли вы родителям, сможете ли вы заложить часы в уплату за ее жизнь. Далее… если мы отправим ее в больницу сегодня вечером, анализы можно будет начать прямо завтра с утра.

— Делайте все, что сочтете нужным, — уныло сказал Крис.

— Подождите! — закричала я, вскочив с дивана, и резко шагнула к столу. — Брат не все вам рассказал!

Через плечо я бросила безжалостный взгляд на Криса, он испепеляюще смотрел на меня, желая запретить говорить всю правду. Я с горечью подумала: «Не волнуйся, я постараюсь оберечь нашу драгоценную мамочку, насколько смогу!». Наверное, Крис понял, потому что на его глазах показались слезу. Сколько зла сделала ему эта женщина, сколько вреда принесла она всем нам, и он все равно плачет о ней! Его слезы вызвали слезы и в моем сердце, но не по ней, а по нем, который так ее любит, и по мне — я так люблю его, я оплакивала все, что нам пришлось вынести и выстрадать…

Он кивнул, словно говоря: «Ладно, продолжай», и я начала рассказывать историю, которая доктору должна была показаться совершенно неправдоподобной. Сначала мне казалось, что он думает, будто я лгу, или по крайней мере преувеличиваю. Но почему же тогда газеты каждый день печатают ужасные истории о том, что заботливые и любящие родители делают со своими детьми?

— …И вот, когда папа погиб в автокатастрофе, мама пришла и сказала, что она кругом в долгах и не может заработать на жизнь нам пятерым. И она стала писать письма своим родителям в Виргинию. Сначала они не отвечали, но в один прекрасный день пришло письмо. Она рассказала, что ее родители в Виргинии живут в прекрасном богатом доме, что они весьма состоятельные люди, но поскольку она вышла замуж за своего двоюродного дядю, ее лишили наследства. И теперь мы должны потерять все, чем владели. Поэтому нам нужно оставить велосипеды в гараже — она даже не дала нам времени попрощаться с друзьями! — и в тот же вечер мы сели на поезд, направлявшийся к Голубым Кряжистым Горам.

Мы были непрочь пожить в прекрасном богатом доме, но немного боялись встречи с дедом: его считали жестоким человеком. Мама предложила нам спрятаться, пока она не вернет его расположения. Мама сказала, что всего на одну ночь, ну, может быть, на две, ну на три, а потом мы спустимся вниз и познакомимся с дедушкой. У него было больное сердце, поэтому он никогда не поднимался по лестнице, так что наверху мы в полной безопасности, пока не слишком шумим. Бабушка отвела нас на чердак поиграть. Чердак был огромный и ужасный, грязный, полный пауков, мышей и насекомых. И там мы играли и мирились с этим, пока мама возвращала себе доброе расположение своего отца, в надежде, Что скоро спустимся вниз и будем наслаждаться радостями жизни богатых детей. Но скоро мы узнали, что дедушка отнюдь не собирается прощать маму за то, что она вышла замуж за его сводного брата, и что мы навсегда останемся «дьяволовым отродьем». И что мы должны жить наверху, пока он не умрет.

Несмотря на выражение недоверия в глазах доктора, приносившее мне боль, я продолжала:

— И, словно мало было нам быть запертыми на чердаке всем в одной комнате, мы скоро поняли, что наша бабушка тоже ненавидит нас. Она принесла нам длинный список того, что нельзя делать. Нам запрещалось выглядывать из окон и даже приподнимать тяжелые шторы, чтобы впустить хоть немного дневного света.

Сначала еда, которую бабушка приносила нам наверх в корзинке для пикников, была довольно хороша, но постепенно делалась все хуже и хуже, и в конце концов нас кормили только бутербродами, картофельным салатом и жареными цыплятами. Никаких десертов, от них портятся зубы, а к зубному нас вести нельзя. Конечно, когда приходили наши дни рождения, мама тайком приносила нам мороженое и магазинный торт и много-много подарков. О, будьте уверены, она покупала нам все, словно взамен того, что отняла у нас! Как будто книги, игры и игрушки могут заменить то, что мы потеряли — здоровье и веру в себя. И, что хуже всего, мы стали терять веру в нее! Прошел еще год, и в то лето мама даже не навестила нас! Лишь в октябре она появилась и сказала, что вышла замуж во второй раз, а лето провела в свадебном путешествии по Европе! Я чуть не убила ее! Неужели нельзя было нам об этом сказать, она ведь уехала без единого слова объяснений! Она привезла дорогие подарки, одежду не тех размеров, и думала, что больше нам ничего не нужно, что это заменяет все, а это не заменяло ничего! Наконец я смогла убедить Криса, что мы должны найти способ бежать из этого дома и навсегда забыть о наследстве. Он не хотел, потому что думал, что когда-нибудь дедушка умрет, и тогда он поступит в колледж, а потом в медицинскую школу, чтобы стать врачом, как вы…

— Врачом, как я… — с непонятным вздохом произнес доктор Шеффилд.

Его глаза смягчились, в них теперь было не только понимание, но и еще что-то.

— Это странная история, Кэти, в нее трудно поверить.

— Подождите! — закричала я. — Я еще не закончила. Я еще не сказала вам самого страшного! Дедушка умер, и завещание было составлено в пользу мамы: она наследовала его огромное состояние, но он добавил условие, которое гласило, что она не должна иметь детей. Если вдруг окажется, что она дала рождение детям от своего первого мужа, она лишается наследства и всего имущества, купленного на унаследованные деньги!

Я остановилась и посмотрела на Криса, который сидел бледный и ослабевший, умоляюще глядя на меня затравленными измученными глазами. Он напрасно волновался: я не собиралась рассказывать о Кори. Я снова обратилась к доктору.

— Теперь о таинственном неуловимом факторе, который вы никак не можете нащупать, о том, отчего тошнит Кэрри, да и нас тоже порой. На самом деле это очень просто. Видите ли, когда наша мать поняла, что никогда не сможет нас признать, не лишившись при этом наследства, она решила от нас избавиться. Бабушка стала добавлять в корзинку пончики, обсыпанные сахарной пудрой. И мы их очень охотно ели, не зная, что они отравлены мышьяком.

Итак, я сказала это.

— Отравленные пончики, чтобы подсластить нам тюремные дни, когда мы лишь тайком выбирались из нашей комнаты с помощью деревянного ключа, выточенного Крисом. Девять месяцев умирая медленной смертью, раз за разом мы прокрадывались в необъятные апартаменты нашей матери и утаскивали все однодолларовые и пятидолларовые купюры, что могли найти.

В этом помещении, доктор, мы прожили три года, четыре месяца и шестнадцать дней.

Я закончила свою длинную повесть. Доктор сидел неподвижно, и во взгляде его мешались потрясение, сочувствие и симпатия.

— Теперь вы понимаете, доктор, — сказала я напоследок, — что не нужно заставлять нас обращаться в полицию и рассказывать все это. Они посадят нашу мать и бабушку в тюрьму, но и мы тоже пострадаем! Не только от широкой огласки, но и от того, что нас разлучат. Нас разбросают по воспитательным домам, а мы хотим всегда быть вместе!

Крис уставился в пол и, не поднимая глаз, заговорил:

— Позаботьтесь о нашей сестре! Сделайте все, что нужно, чтобы она выздоровела, а мы с Кэти найдем способ отдать вам долг!

— Постой, Крис, — мягко и терпеливо сказал доктор. — Вас с Кэти тоже кормили мышьяком, и вам нужно пройти большинство тех же анализов, что я назначил Кэрри. Посмотри, вы оба худы, бледны, слабы. Вам необходимо усиленное питание, отдых и много свежего воздуха и солнечного света. Может быть, я смогу чем-то вам помочь.

— Вы чужой нам, сэр, — почтительно сказал Крис, — мы не ожидаем ничьей помощи и не нуждаемся ни в чьей жалости или благотворительности. Мы с Кэти не столь уж слабы и больны. Кэрри пострадала больше всех.

Полная негодования, я резко повернулась к Крису, свирепо глядя на него. Мы были бы полными дураками, отказываясь от помощи этого доброго человека, якобы не в силах поступиться гордостью, словно наша гордость до этого никогда не страдала! Так какая разница, немного больше или немного меньше!

— Да, — продолжал доктор так, как будто мы с Крисом оба согласились принять от него помощь. — Плата за амбулаторного больного гораздо ниже, чем за стационарного, не нужно оплачивать помещение и стол. Послушайте, это только предложение, которое вы вольны отвергнуть и продолжать ваше путешествие куда бы то ни было, а кстати, куда вы направлялись?

— В Сарасоту, Флорида, — тихо сказал Крис. — Мы с Кэти любили раскачиваться на канатах, привязанных к чердачным балкам, и она думала, что мы сможем стать воздушными гимнастами, немного потренировавшись.

Это прозвучало ужасно глупо. Я подумала, что доктор станет смеяться, но нет, наоборот, он стал еще печальнее.

— Честно говоря, Крис, мне отвратительна мысль, что вы с Кэти будете так глупо рисковать своей жизнью, и как врач я не могу разрешить вам ехать дальше. Моя профессиональная, да и просто личная этика запрещает мне отпускать вас без осмотра и лечения. Здравый же смысл подсказывает держаться на расстоянии и не слишком брать в голову то, что случилось с тремя детьми в их собственном изложении. Потому что эта леденящая кровь история может оказаться чистым враньем, чтобы вызвать мое сочувствие. — Он доброжелательно улыбнулся, чтобы смягчить свои слова. — Однако интуиция подсказывает мне, что ваша история правдива. Ваша дорогая одежда, ваши часы и драные тапки на ногах, ваша бледность и затравленный взгляд, все это подтверждает вашу историю.

Какой у него был голос: завораживающий, мягкий, мелодичный, с едва заметным южным акцентом.

— Давайте забудем о гордости и благотворительности, поживите в моем доме, здесь двенадцать пустых комнат. Должно быть, Бог привел Генриетту Бич в этот автобус, чтобы вы оказались у меня. Хенни чрезвычайно трудолюбива и содержит дом без единого пятнышка, но постоянно жалуется, что двенадцать комнат и четыре ванны на одну женщину многовато. Еще за домом у меня четыре акра сада. Я нанимаю двух садовников: сам я не могу уделить саду достаточно времени. — Он посмотрел прямо на Криса. — Вы могли бы оплатить свое пребывание здесь стрижкой газонов, починкой изгородей и подготовкой сада к зиме. Кэти могла бы помогать по дому.

Он бросил мне дразняще-вопросительный взгляд и подмигнул:

— Ты умеешь готовить?

Готовить? Он что, смеется? Мы больше трех лет были заперты на чердаке, и у нас не было даже тостера, чтобы поджарить хлеб, не было ни масла, ни даже маргарина!

— Нет! — огрызнулась я. — Я не умею готовить. Я танцовщица. И когда я стану знаменитой прима-балериной, я найму женщину, которая будет мне готовить, как вам. Я не хочу быть привязанной к кухне какого-то ни было мужчины, мыть ему тарелки, кормить его по часам и рожать ему детей! Это не для меня!

— Я понимаю, — невозмутимо кивнул он.

— Я не хочу показаться неблагодарной. Я не то имею в виду, — объяснила я. — Я буду делать все, что нужно, чтобы помочь миссис Бич. Ради нее я даже научусь готовить… и ради вас.

— Отлично, — сказал он. — Его глаза искрились смехом, он уперся пальцем в подбородок и улыбнулся. — Ты собираешься стать прима-балериной, Крис собирается стать знаменитым врачом, а достичь этого вы хотите, сбежав во Флориду, чтобы выступать в цирке. Разумеется, я принадлежу к другому, скучному поколению, но я не понимаю ваших резонов. Благоразумно ли это?

Сейчас, когда мы уже не были заперты на чердаке, в безжалостном свете реальности это отнюдь не казалось мне благоразумным. Сейчас это выглядело, как полная глупость, ребячество и совершенное безумие.

— Вы отдаете себе отчет в том, что вам пришлось бы конкурировать с профессионалами? С людьми, которые занимались этим с раннего детства, с потомками длинных династий цирковых артистов? Это очень непросто. Однако, я согласен, есть в ваших голубых глазах что-то такое, что заставляет меня считать вас весьма решительными молодыми людьми, которые в конце концов всегда достигают того, чего им очень сильно хочется. Но как быть со школой? Как быть с Кэрри? Что она будет делать, пока вы оба болтаетесь на трапециях? Вы можете не трудиться отвечать, —быстро произнес доктор, увидев, что мои губы приоткрылись. — Я не сомневаюсь, что вы придумаете что-нибудь, чтобы постараться убедить меня, но я все равно буду отговаривать вас. Сначала вы должны заняться своим здоровьем и здоровьем Кэрри. В любой момент каждый из вас может внезапно заболеть так же сильно, как Кэрри сейчас. В конце концов, вы все трое жили в одинаково чудовищных условиях.

«Четверо, а не трое», — стучало у меня в мозгу, но я не сказала ни слова о Кори.

— Если вы хотите сказать, что приютите нас, пока Кэрри не выздоровеет, — сказал Крис с подозрительным блеском в глазах, — то мы чрезвычайно благодарны вам. Мы будем очень стараться, а когда сможем уехать, выплатим вам все до последнего цента.

— Я хочу сказать именно это. И вам ничего не придется выплачивать, только работать по дому и в саду. То есть, вы видите, что речь идет не о жалости и не о благотворительности, а исключительно о деловом соглашении, выгодном для обеих сторон.


НОВЫЙ ДОМ

<p>НОВЫЙ ДОМ</p>

Вот так это началось. Мы тихо поселились в доме доктора и в его жизни. Мы покорили его, теперь я это понимаю. Мы стали необходимы ему, словно до нас он и не жил по-настоящему. Теперь я и это понимаю. Он вел себя так, как будто мы осчастливили его, оживив его скучную одинокую жизнь присутствием нашей юности. Он заставил нас поверить, что это мы благодетельно осветили его жизнь, и мы очень хотели в это верить.

Нам с Кэрри доктор предоставил большую спальню с двумя кроватями, четыре высоких окна выходили на юг, два — на восток. Мы с Крисом смотрели друг на друга с тайной болью: впервые за долгое время нам предстояло спать в разных комнатах. Я не хотела разлучаться с ним и оставаться на ночь с одной только Кэрри, без его защиты. Мне показалось, доктор почувствовал, что он лишний, потому что он, извинившись, направился к дверям холла. Только тогда Крис заговорил.

— Мы должны быть очень осторожны, Кэти. Нельзя, чтобы он заподозрил…

— Подозревать нечего. Все кончено, — ответила я, не глядя ему в глаза, втайне надеясь даже теперь, что это никогда не кончится.

О, мама, что ты наделала, заперев нас четверых в одной комнате, и мы там взрослели, ты же знала, чем это кончается!

— Нет, — прошептал Крис. — Поцелуй меня, спокойной ночи, и пусть тебя не кусают клопы.

Он поцеловал меня, я поцеловала его и все. Со слезами на глазах я смотрела, как мой брат спускается в холл, не сводя с меня глаз.

В нашей комнате Кэрри устроила мне дикий рев.

— Я не могу спать ни на какой узкой кровати одна! — вопила она. — Я упаду! Кэти, почему эта кровать такая узкая?

Это кончилось тем, что Крис и доктор вернулись, убрали тумбочку, разделявшую две наши кровати, и сдвинули их так, что получилось одно широкое ложе. Это чрезвычайно обрадовало Кэрри. Но день за днем щель между кроватями расширялась, и однажды я проснулась от того, что одной рукой и одной ногой провалилась в щель, а Кэрри уже и вовсе была на полу.

Мне нравилась комната, в которой Пол нас поселил: бледно-голубые обои, шторы в тон, голубой ковер. У каждой из нас было по креслу с лимонно-желтыми подушками, мебель была белая, в античном стиле. Такую комнату хочется иметь каждой девушке. Ничего мрачного, никаких картин с изображением преисподней на стенах. Ад был во мне, он возникал, когда я слишком часто вспоминала о недавнем прошлом. Если бы мама захотела, она смогла бы найти другое решение! «Она не должна была запирать нас! Проклятая судьба! Это все жадность, скупость… И Кори в могиле из-за ее слабости!»

— Забудь об этом, Кэти, — сказал Крис, когда мы опять прощались на ночь.

Я ужасно боялась рассказать ему о своих подозрениях. Склонив голову к нему на грудь, я прошептала:

— Крис, то, что мы делали — очень большой грех, да?

— Больше этого не случится, — сурово сказал он, вырвался и почти бегом устремился вниз, в холл, словно боялся, что я побегу за ним.

Я очень хотела вести праведную жизнь и никого не обижать, особенно Криса. И вот я около полуночи выбралась из постели и пошла к нему. Он спал, и я прилегла на кровать рядом с ним. Его разбудил скрип пружин.

— Кэти, какого черта ты тут делаешь?

— На улице дождь, — прошептала я. — Можно, я полежу с тобой немножко, я скоро уйду…ты не двигались и даже не дышали. И вдруг, даже не понимая, как это произошло, мы оказались в объятиях друг друга, и Крис стал меня целовать. Целовать с такой пылкой страстью, что я ответила ему, сама того не желая. Это было дурно, это был грех! Но на самом деле я не хотела, чтобы он прекратил. Женщина, что спала во мне, вдруг проснулась и приняла его, желая того же, чего желал он. Но я — другая, мыслящая и контролирующая часть моей натуры, оттолкнула его.

— Что ты делаешь? Мне кажется, ты сказал, что больше этого не случится.

— Но ты же пришла, — грубо сказал он.

— Но не для этого!

— По-твоему, я железный? Кэти, не приходи так больше.

Я ушла от него и плакала в своей постели, потому что он не здесь со мной, а внизу, и некому будет разбудить меня от кошмара, и некому меня утешить, и не на кого мне опереться. Потом я вспомнила слова матери, и меня пронзила страшная мысль: неужели я так похожа на нее? Неужели я стану такой же слабой, словно оплетающая твердый ствол лоза, самкой, вечно нуждающейся в защите мужчины? Ну нет! Я самостоятельна!

Кажется, на следующий день доктор Пол принес мне четыре картины. На них были балерины в четырех разных позициях. Для Кэрри он принес вазу молочно-белого стекла с искусно сделанными пластиковыми фиалками. Он уже знал о страсти Кэрри ко всему пурпурному и красному.

— Делайте все, что хотите, чтобы ощутить эту комнату своей, — сказал он нам. — Если вам не нравится цветовая гамма, весной поменяем.

Я посмотрела на него. Когда настанет весна, нас здесь не будет. Кэрри сидела, вцепившись в свою вазу с искусственными фиалками, я заставила себя заговорить.

— Доктор Пол, весной нас здесь уже не будет, и мы не должны позволять себе слишком уж хозяйничать в ваших комнатах.

Он был уже в дверях, но остановился и обернулся ко мне. Он был высок, наверное, шесть футов два дюйма или выше, широкие плечи почти заполнили дверной проем.

— Мне казалось, что вам здесь нравится, — задумчиво сказал он, и его темные глаза заполнила тоска.

— Мне здесь нравится! — быстро ответила я. — Нам всем здесь нравится, но мы не можем вечно пользоваться вашей добротой.

Он не ответил, просто кивнул и ушел, а я обернулась к Кэрри и обнаружила, что она смотрит на меня весьма враждебно.

Каждый день доктор брал Кэрри с собой в больницу. Поначалу она ревела и соглашалась идти только при условии, что я тоже пойду. Она сочиняла фантастические истории о том, что с ней делали в больнице, и жаловалась на громадное количество вопросов, которые ей там задавали.

— Кэрри, мы никогда не лжем, ты знаешь. Мы трое всегда говорим друг другу правду, но совершенно необязательно рассказывать всем и каждому о нашей прошлой жизни на чердаке, понимаешь?

Она посмотрела на меня огромными, больными глазами.

— Я никому не говорила, что Кори ушел от нас на небо. Я никому этого не говорила, кроме доктора Пола.

— А ему ты сказала?

— Кэти, я ничего не могла поделать, — и Кэрри, заплакав, уронила голову на подушку.

Так доктор узнал о Кори. Как печальны были его глаза в тот вечер, когда он расспрашивал нас с Крисом, желая знать все детали болезни Кори, что привела его к смерти!

Мы с Крисом едва не свалились с дивана в гостиной, когда Пол объявил:

— Я счастлив сообщить, что мышьяк не причинил непоправимого вреда ни одному из внутренних органов Кэрри, как мы того боялись. Не смотрите на меня такими глазами. Я не открыл вашей тайны, но должен был объяснить лаборантам, что следует искать. Я сочинил какую-то историю о том, что вы выпили яд случайно, что ваши родители были моими добрыми друзьями, и я собираюсь оформить над вами опекунство.

— Кэрри будет жить? — прошептала я с громадным облегчением.

— Да, будет, если только не поедет неведомо куда болтаться на трапециях, — улыбнулся он. — Я назначил вам двоим завтра осмотр у меня, если, конечно, у вас нет возражений.

О, у меня были возражения! Я не слишком-то жаждала перед ним раздеться, и чтобы он меня ощупывал, даже и в присутствии медсестры. Крис говорил, что глупо думать, будто сорокалетний врач может испытывать эротическое удовольствие от осмотра девочек моего возраста. Но, сказав это, он изменился в лице, поэтому вряд ли можно с уверенностью сказать, что он на самом деле думал? Возможно, Крис был прав, потому что когда я лежала на смотровом столе, обнаженная, прикрытая только бумажной простыней, доктор Пол казался совсем другим человеком, не тем, чьи глаза неотступно следовали за мной, когда мы были в жилой половине дома. Он проделывал со мной все то же самое, что и с Кэрри, только задавал гораздо больше вопросов.

— Менструации не было больше двух месяцев?

— У меня вообще нерегулярный цикл, честное слово! С двенадцати лет, когда все началось, у меня дважды были задержки от трех до шести месяцев. Я начала беспокоиться, но Крис прочел в одной из своих книг по медицине, которые мама дарила ему в большом количестве, что слишком много волнений или сильный стресс могут быть причиной того, что девушка пропускает месячные. Вы же не думаете… То есть я хочу сказать, я ведь не больна ничем, правда?

— Я и не говорю, что больна, все относительно в норме. Но слишком худа, бледна, немного анемична. То же можно сказать и о Крисе, но в меньшей степени. Я пропишу вам всем специальные витамины.

Когда осмотр был закончен, я была рада снова одеться и уйти из кабинета от очень странного взгляда медсестры, работавшей у доктора Пола.

Я вприпрыжку вернулась на кухню. Миссис Бич готовила обед. Когда я вошла, широкая белозубая улыбка засияла на ее луноподобном лице, блестящем, словно новая калоша. Я ни у кого не видела таких белых, таких прекрасных зубов!

— Господи, как я рада, что все позади! — сказала я, падая на стул и хватая нож, чтобы резать картофель. — Я не люблю, когда меня ощупывает врач. Мне больше нравится доктор Пол, когда он просто человек. Когда он надевает этот длинный белый халат, его глаза становятся совершенно непроницаемыми, и я не понимаю, что он на самом деле думает. А я хорошо читаю по глазам, миссис Бич.

Она захихикала, дразня меня, и вытащила из громадного квадратного кармана своего белого накрахмаленного передника розовый блокнот. В этом переднике она напоминала эдакую бабулю-чайник, с походкой вперевалку, вечно молчаливую. Теперь я знала, что у нее врожденный дефект речи. Хотя она пыталась обучить Криса, Кэрри и меня азбуке глухонемых, никто из нас еще не овладел ей настолько, чтобы поддерживать быстрый разговор. Кроме того, я страшно любила ее записки — записки, которые она писала быстрым почерком со всей возможной краткостью. «Доктор сказал, — писала она, — молодым людям нужно много овощей и фруктов, много нежирного мяса, но поменьше углеводов, крахмала и десертов. Он хочет, чтобы у вас были мускулы, а не жир.»

За две недели роскошной кормежки миссис Бич мы уже заметно прибавили в весе, даже Кэрри, обычно ужасно капризная. Теперь она ела с энтузиазмом, что не замедлило сказаться на ней. А пока я резала картошку, миссис Бич, отчаявшись объясниться со мной жестами, написала еще одну записку: «Милое дитя, отныне зови меня просто Хенни. Не миссис Бич.»

До встречи с ней я не знала ни одного негра, и хотя поначалу я ее побаивалась и чувствовала себя скованно в ее присутствии, две недели близкого общения с ней многому меня научили. Она была человеком другой расы, с другим цветом кожи, но с такими же чувствами, с такими же надеждами и страхами, что и мы.

Я полюбила Хенни, ее широкую улыбку, ее свободные широкие цветастые платья, цветы на них цвели буйно и ярко, но больше всего я любила мудрость, которая исходила из маленьких разноцветных листков ее блокнота. Постепенно я освоила язык ее знаков, хотя и хуже, чем ее «сыночек-доктор».

Пол Скотт Шеффилд был странный человек. Он часто бывал печален без видимой причины. И тогда повторял: «Да, Бог возлюбил Хенни и меня в тот день, когда посадил вас троих в тот автобус, Я потерял одну семью и очень тосковал, но судьба была так добра, что посылает мне другую, готовую семью».

— Крис, — сказала я в тот вечер, когда мы, как всегда неохотно, расставались на ночь, — когда мы жили на чердаке, ты был мужчина, глава семейства… Иногда мне так странно, что доктор Пол наблюдает за тем, что мы делаем, слушает, что мы говорим…

Он покраснел.

— Я понимаю. Он занял мое место. Честно говоря, — он помедлил и залился краской еще сильнее, — я не хочу, чтобы он заменил меня в твоей жизни, но я благодарен ему за все, что он сделал для Кэрри.

Иногда мама казалась в тысячу раз хуже в сравнении с доктором, с тем, что он делал для нас. В десять тысяч раз хуже!

На следующий день Крису исполнилось восемнадцать лет, и хотя сама я об этом не забыла, меня удивило, что доктор устроил вечеринку по этому поводу. Было много прекрасных подарков, заставивших заблестеть глаза Криса, но скоро их омрачило чувство вины, которое и я тоже разделяла. Ведь мы уже почти все решили, уже детально обсудили, как скоро уедем. Мы не могли больше оставаться здесь, пользуясь добротой доктора Пола, ведь Кэрри, уже достаточно здорова, чтобы продолжать путь.

После праздника мы с Крисом сидели на задней веранде, в который раз обсуждая все это. По его лицу я поняла, что ему не хочется уезжать от одного-единственного человека, который мог бы и хотел помочь ему достичь заветной цели — стать врачом, и который наверняка будет этим заниматься.

— В самом деле, мне не нравится, как он на тебя смотрит, Кэти. Его глаза прикованы к тебе почти все время. Ты всегда здесь, всегда рядом, а для мужчин его возраста девушки твоих лет просто неотразимы.

В самом деле? Как славно узнать об этом.

— Но вокруг врачей всегда множество хорошеньких медсестер, весьма доступных, — фальшивым голосом сказала я, понимая, что не помочь Крису в достижении его цели, это значит почти убить его. — Вспомни первый день здесь, когда мы только что приехали. Он говорил о конкуренции, с которой мы столкнемся в цирке. Крис, он прав. Мы не сможем работать в цирке, это просто глупые мечты.

Нахмурившись, он смотрел в пространство.

— Я все понимаю.

— Крис, он же совсем одинок. Может быть, он смотрит на меня только потому, что просто не на что больше посмотреть, нет ничего интереснее, чем я. — Но как приятно узнать, что сорокалетние мужчины питают слабость к пятнадцатилетним девочкам! Как славно завоевывать их той силой, которой была наделена моя мать! — Крис, а если доктор Пол говорит правду, я имею в виду, если он действительно хочет нас, ты бы остался?

Нахмурившись, он изучал живую изгородь, которую недавно стриг. После долгого раздумья медленно заговорил:

— Давай устроим ему проверку. Если мы скажем ему, что уезжаем, а он не сделает ничего, чтобы остановить нас, то тогда это вежливый способ дать нам понять, что на самом деле он не хочет, чтобы мы остались с ним.

— Ты думаешь, это честно устраивать ему такую проверку?

— Надо дать ему возможность избавиться от нас и не испытывать при этом чувства вины. Знаешь, такие люди, как он часто творят добро, потому что так должно, а не потому, что им этого действительно хочется.

— Ох.

Не мы одни размышляли и колебались. На следующий день после обеда Пол пришел к нам на заднюю веранду. Пол. Мысленно я называла его так, фамильярно, это больше ему подходило: он был так элегантен, такой чистый, красивый сидел он в своем любимом белом плетеном кресле, медленно и мечтательно попыхивая сигаретой, в красном свитере крупной вязки и серых брюках. Мы тоже были в свитерах: вечер был прохладный. Крис присел рядом со мной на перила, Кэрри устроилась на верхней ступеньке.

Сад у Пола был сказочный. Пологие мраморные ступени спускались вниз и через несколько футов другие ступени поднимали вас на уровень выше. Через небольшой ручей был перекинут лакированный японский мостик. Там и сям в кажущемся беспорядке были разбросаны статуи обнаженных мужчин и женщин, пронизывая атмосферу этого сада всепроникающей чувственностью, придавая ей что-то неуловимо соблазнительное. Это были классические статуи, полные грации, в красивых позах. Я поняла, что это за сад. Это был сад из моих прежних снов.

Ветер усилился и стал холоднее, он поднимал сухие листья, крутил их в воздухе, а доктор рассказывал нам, что раз в два года он ездит за границу на поиски прекрасных мраморных статуй, чтобы перевезти их через океан и присоединить к своей коллекции. В прошлую поездку ему особенно повезло: он вернулся с вполовину уменьшенной копией роденовского «Поцелуя».

Я вздохнула вместе с ветром. Я не хотела уезжать. Мне нравилось здесь с ним, с Хенни и с этим садом, который совершенно заворожил меня, внушая каким-то образом, что я очаровательна, прелестна, желанна.

— Все мои розы уже старые, их потомки не дают устойчивого аромата, — говорил доктор Пол. — А зачем вообще нужны розы, если они не пахнут?

В затухающем жемчужном свете уходящего дня его блестящие глаза встретились с моими. Мой пульс участился, я опять вздохнула. Интересно, какая у него была жена, и как это быть любимой таким, как он? Я виновато отвела глаза, чтобы он не прочитал моих мыслей.

— Ты чем-то обеспокоена, Кэти? Чем?

Его вопрос застал меня врасплох, словно он уже знал все мои тайны. Крис повернул голову и предостерегающе на меня посмотрел.

— Это просто ваш красный свитер, — глупо ответила я. — Его Хенни вам связала?

Он слегка хихикнул и посмотрел вниз, на свой красивый свитер.

— Нет, не Хенни. Его связала мне на день рождения моя старшая сестра и прислала в посылке. Она живет на другом конце города.

— А почему ваша сестра послала вам подарок посылкой, а не просто принесла? — спросила я. — И почему вы не сказали нам про свой день рождения? Мы бы тоже подарили вам подарки.

— Ну, — начал он, устраиваясь поудобнее и закидывая ногу за ногу. — День моего рождения прошел незадолго до того, как вы сюда приехали. Мне исполнилось сорок — на тот случай, если Хенни вам еще не сказала. Тринадцать лет назад я овдовел, и моя сестра Аманда не разговаривает со мной с того самого дня, когда моя жена и маленький сын погибли в катастрофе.

Его голос упал, а взгляд, мрачный и отрешенный, блуждал в пространстве.

Палые листья катились по газону, ложились на ступени, словно сухие коричневые утята. Все это напомнило мне одну запретную ночь, когда мы с Крисом так страстно молились, прижавшись друг к другу, на холодной скользкой крыше под луной, которая смотрела на нас, как нахмуренный глаз Господа. Чем можно искупить тот страшный грех? И можно ли? Бабушка бы, конечно, быстро сказала:

— Нет! Вы достойны самого страшного наказания! Дьяволово отродье, я всегда это говорила!..

Я сидела, не в силах справиться с воспоминанием, и вдруг Крис заговорил.

— Доктор, мы с Кэти обсудили все и решили, что теперь, когда Кэрри выздоровела, нам нужно уезжать. Мы глубоко признательны вам за все, что вы для нас сделали, и мы непременно возвратим вам все до цента, пусть на это и уйдет несколько лет… — его пальцы крепко стиснули мои, чтобы я не сказала лишнего.

— Подожди, Крис, — перебил его доктор, выпрямляясь в кресле и прочно ставя обе свои ноги на землю. Без сомнения, он собирался говорить серьезно. — Не думайте, что я этого не предвидел. Я каждое утро просыпаюсь в холодном поту от страха, что вы уже уехали, и я вас больше не увижу.

Я искал законный способ взять вас под мою опеку и обнаружил, что это не так сложно, как я думал. Такое впечатление, что почти все сбежавшие дети говорят, что они сироты, так что мне нужны доказательства того, что отец ваш действительно умер. Если же он жив, я должен добиться его согласия, а также согласия вашей матери.

Я задохнулась. Согласия нашей матери? Значит, мы должны снова увидеть ее! Я не хочу ее видеть! Никогда!

Заметив мое волнение, он мягко посмотрел на меня и продолжал:

— Суд вызовет вашу мать присутствовать на слушании дела. Если бы она жила в этом же штате, ее бы заставили явиться в трехдневный срок, но поскольку она живет в Виргинии, ей предоставят три недели. И если она не возражает, то вместо временной опеки над вами я получу право на постоянную опеку, но только в том случае, если вы дадите согласие на это и подтвердите, что я опекал вас хорошо.

— Вы прекрасно нас опекали! — выкрикнула я. — Но она не приедет! Она хочет, чтобы о нас никто не знал. А если мир узнает о нас, то она потеряет все свои деньги! И, может быть, ее муж от нее отвернется, когда узнает, что она скрыла от него наше существование. Могу поспорить на что угодно, что если вы решитесь добиваться постоянной опеки над нами, вы ее добьетесь, но не будете ли вы потом жалеть?

Рука Криса сильнее сжала мою руку, Кэрри смотрела на меня огромными испуганными глазами.

— Скоро Рождество. И неужели вы хотите, чтобы я опять встречал праздник в одиночестве, наедине с собой? Вы здесь уже почти три недели, и я говорил всем, кто спрашивал, что вы — дети моих родственников, которые недавно умерли. Я совершаю этот шаг не в ослеплении. Мы с Хенни много думали об этом. И она считает так же, как и я, что нам будет хорошо с вами. Мы оба хотим, чтобы вы остались. Когда в доме дети, дом больше похож на дом. Я давно уже не чувствовал себя так хорошо, и давно уже не был так счастлив. С тех пор как жены и сына нет в живых, я отвык иметь семью. Но за все это время я ни разу не захотел вернуться к холостяцкой жизни. — Его голос из убеждающего становился все более и более задумчивым. — Мне кажется, это веление судьбы — стать вашим опекуном. Мне кажется, Бог сулил Хенни оказаться в том автобусе, чтобы она привела вас ко мне. И если таково веление судьбы, кто я такой, чтобы отказываться? Вы — это дар небес, посланный мне во искупление моих прошлых ошибок.

Ух! Дар небес! Я сдалась больше, чем наполовину. Я понимала, конечно, что людям свойственно находить убедительные мотивировки, оправдывающие их желания, я прекрасно понимала это. И тем не менее, когда я вопросительно посмотрела на Криса, глаза мои были полны слез. Он встретил мой взгляд и в замешательстве потряс головой, не понимая, чего же хочу я. Когда он заговорил, глядя все еще на меня, а не на доктора Пола, его рука железной хваткой сжимала мою.

— Мы сочувствуем вам в потере жены и сына, сэр. Но мы не сможем заменить их, и я не знаю, вправе ли мы отяготить вас расходами на троих чужих детей. — Затем он добавил, глядя доктору прямо в глаза: — Подумайте также о том, как будет ужасно, если вы, оформив опекунство над нами, найдете себе другую жену.

— Я не собираюсь жениться еще раз, — как-то странно ответил он.

И продолжал уже более спокойно:

— Мою жену звали Джулия, а сына Скотти. Когда он умер, ему было всего три года.

— О, — вздохнула я. — Как страшно потерять такого маленького сына и жену тоже.

Его видимая скорбь и раскаяние попали в цель и растрогали меня: я была в том же настроении.

— Они тоже попали в катастрофу, в автокатастрофу, как наш папа?

— В катастрофу, — коротко ответил он, — но не автомобильную.

— Когда наш папа погиб, ему было всего тридцать шесть лет, мы праздновали день рождения — торт, подарки… он так и не пришел, вместо него пришли два полисмена…

— Не надо, Кэти, — мягко сказал он. — Ты мне уже рассказывала. Переходный возраст нелегок для всех, но еще тяжелее оказаться в одиночестве, без поддержки, без приличного образования, почти без денег, ни семьи, ни друзей…

— Но нас ведь трое! — стойко возразил Крис, продолжая испытание. — Нам не грозит одиночество!

Пол продолжал:

— Если я вас не устраиваю, и того, что я делаю для вас недостаточно, тогда поезжайте во Флориду, желаю успеха. Твои занятия, Крис, а ведь ты почти у цели, полетят псу под хвост, и ты, Кэти, можешь забыть о мечтах стать балериной. Но вы хоть на минуту задумались о том, что будет с Кэрри? Как вы обеспечите ей счастливую жизнь и здоровье? Я отнюдь не принуждаю вас остаться, вы поступите так, как вы хотите и считаете нужным, но подумайте, что лучше: я и возможность исполнения мечты или суровый, неведомый мир?

Я сидела на перилах рядом с Крисом, наши руки сплелись. Я хотела остаться. Я хотела, чтобы доктор устроил жизнь Криса, не говоря уже о Кэрри и о себе самой.

Южный ветер ласкал мои щеки и шептал, успокаивая, что все будет хорошо. На кухне Хенни делала тесто для свежих рогаликов к завтраку, которые мы ели по утрам, намазывая маслом. Масло — то, чего мы были напрочь лишены раньше, и особенно страдал от этого Крис.

Все здесь прельщало меня: и ветерок, и мягкий, ласковый блеск глаз доктора. Даже звон кастрюль и сковородок Хенни звучал, как райская музыка; так долго я жила с тяжестью в сердце, а сейчас на сердце становилось легче. Может быть, действительно сказки иногда сбываются? Может быть, мы оказались достойны того, чтобы жить в этом Божьем Раю, может быть, мы вовсе не проклятые ростки дурных семян, брошенных в дурную почву.

Но сильнее слов доктора, сильнее того, что стояло за мягким блеском его глаз, меня убеждала кружащая голову сладость аромата роз, которые все цвели, хотя уже была зима.

Все решила Кэрри, а не я и не Крис. Она вдруг вскочила со своей ступеньки и бросилась в объятия доктора, он едва успел их раскрыть. Она повисла на нем, обхватив его шею своими тонкими ручками.

— Я не хочу уезжать! Я люблю вас, доктор Пол! — безумно кричала она. — Я не хочу никакой Флориды! Никакого цирка! Я никуда не хочу отсюда ехать!

Она заплакала, дав волю своему горю по Кори, так долго сдерживаемому, выплакивая давнюю печаль. Доктор взял ее на руки, посадил на колени, поцеловал ее мокрые щеки и лишь потом достал носовой платок, чтобы вытереть ее слезы.

— Я тоже люблю тебя, Кэрри. Я всегда хотел, чтобы у меня была маленькая дочка, со светлыми локонами и большими голубыми глазами, совсем как ты.

Но он не смотрел на Кэрри, когда говорил это. Он смотрел на меня.

— Хочу остаться здесь на Рождество, — хныкала Кэрри. — Я никогда не видела Санта Клауса, ни разу…

Разумеется, она видела, много лет назад родители водили близнецов в большой магазин, и папа сфотографировал их на коленях у Санта Клауса, но, наверное, она об этом забыла.

Как удалось чужому человеку с такой легкостью войти в нашу жизнь и полюбить нас, в то время как наши ближайшие родные по крови хотели только лишь нашей смерти?


ВТОРАЯ УДАЧА

<p>ВТОРАЯ УДАЧА</p>

Кэрри решила. Мы остались. Но если бы не она, мы бы все равно остались. Как мы могли уехать?

Мы хотели отдать доктору Полу деньги, что он на нас истратил. Он отказался:

— Эти деньги пригодятся вам самим. Вам ведь они тяжело достались, правда? И еще я должен сказать вам, что я встречался со своим поверенным, и он подает ходатайство о вызове вашей матери в Клермонт. Вы, я знаю, вы думаете, что она не явится, но никогда нельзя знать точно. Если мне посчастливится добиться постоянной опеки, я каждому из вас буду выдавать карманные деньги на неделю. Невозможно чувствовать себя свободным и счастливым без гроша в кармане. Большинство моих коллег дают своим детям-подросткам пять долларов в неделю. А для девочки в возрасте Кэрри достаточно трех.

Он хотел купить нам новую одежду и все, что нужно для школы. И мы снова и снова поражались его щедрости.

За несколько дней до Рождества он повез нас на рождественскую ярмарку. Красные ковры, зеркальный потолок, толпы людей, рождественская поп-музыка, как в сказочной стране! Я была радостно возбуждена, так же Крис и Кэрри, и наш доктор. Своей огромной рукой он Держал маленькую ручку Кэрри, а мы с Крисом, тоже держась за руки, шли за ними. Я видела, как он смотрит На нас, какое удовольствие ему доставляют наши широко распахнутые глаза. А мы были зачарованы всем этим. Мы с благоговейным трепетом взирали на все это великолепие, слегка подавленные, мы хотели всего и боялись, что он заметит это и поспешит выполнить все наши желания.

Я пришла в себя в отделе, где продавали одежду для девочек моего возраста. Ослепленная и сбитая с толку обилием и разнообразием того, что там было, я смотрела на то, смотрела на это и никак не могла решить, чего же я хочу, ведь все здесь такое замечательное. Я ни разу в жизни ничего не покупала себе сама. Крис смеялся над моей нерешительностью.

— Вперед, — подгонял он меня, — наконец-то ты купишь нужный размер, выбирай что хочешь. (Я всегда жаловалась, что мама привозит мне веши не моего размера.) Очень экономно, с большой тщательностью я выбрала себе теплые вещи для школы, куда мы должны были пойти в январе, после Рождества. Мне было нужно и пальто, и настоящие туфли, и плащ, и шапка, и зонтик. И я чувствовала себя неловко оттого, что этот добросердечный и щедрый человек должен покупать мне так много вещей. В награду за экономность и боязнь купить слишком много Пол нетерпеливо сказал:

— Ради Бога, Кэти, не думай, что мы будем приходить в этот магазин каждую неделю. Я бы хотел, чтобы сегодня, ты купила все, что необходимо, чтобы продержаться до конца зимы. Крис, пока мы здесь заканчиваем, ты поднимайся в мужской отдел и начинай выбирать для себя все. что надо. А мы с Кэти тем временем и Кэрри оденем.

Я заметила, что все девушки в универмаге оглядывались на моего брата, пока он шел до мужского отдела.

Наконец-то мы становимся нормальными детьми! Но как только я попробовала расслабиться, ощутив себя в безопасности, холе и неге, страшный рев Кэрри вдребезги разбил мой хрустальный замок. Ее вопли переполошили покупателей, испугали продавцов; одна дама, толкавшая перед собой коляску с младенцем, со страху налетела на манекен, который с грохотом упал, а младенец в коляске присоединил свой крик к Кэрриному.

Крис бегом прибежал посмотреть, кто убивает его сестренку. А она стояла, широко расставив ноги и откинув голову назад, и по ее щекам текли слезы обманутых ожиданий.

— Боже милостивый, что здесь случилось? — спросил Крис у совершенно обескураженного доктора.

Мужчины, что они могут понять! Очевидно, Кэрри была глубоко оскорблена предложенными ее вниманию прелестными платьицами пастельных тонов. Малышовая одежда вот почему. Но все остальное было велико, а ничего красного или пурпурного не было вообще — абсолютно не ее стиль!

— Посмотрите в отделе для детей 2-4 лет, — предложила бессердечная крашеная блондинка с прической в виде стога сена, обольстительно улыбнувшись нашему доктору, отчего тот смутился.

Но Кэрри было восемь! Даже упоминание о «детях 2-4 лет» явилось страшным оскорблением. Сморщившись и покраснев, она вопила:

— Я не буду носить малышовую одежду в школу! — Она уткнулась лицом в мое бедро, обхватила мои ноги. — Кэти, не заставляй меня носить голубые и розовые платьица для младенцев! Все будут смеяться! Будут, я знаю! Я хочу красное — не хочу малышовое!

Доктор Пол попытался ее утешить.

— Милая, я обожаю, когда голубоглазые блондинки одеваются в пастельные цвета, почему ты не хочешь подождать немного, когда вырастешь, тогда и будешь носить яркое?

Этой подслащенной пилюли упрямица Кэрри уже совсем не могла вынести. Она метнула на него свирепый взгляд, сжала кулачки, приготовилась топать ногами и уже набрала в грудь воздуха, чтобы проявить свои вокальные данные во всем блеске, как вдруг полная женщина средних лет, у которой, вероятно, была внучка, похожая на Кэрри, спокойно предложила сшить ей платья у портного. Кэрри заколебалась, переводя взгляд с меня на доктора, с доктора на Криса, потом на продавщицу.

— Прекрасное решение, — с явным облегчением радостно сказал доктор. — Я куплю швейную машинку, и Кэти сошьет тебе и пурпурное, и красное, и ярко-синее, и ты будешь обшита.

— Не хочу быть обшита, хочу ярких цветов, — надулась Кэрри.

Меня не спрашивали, и я молчала, но я вообще-то танцовщица, а не портниха. Но это Кэрри понимала и сама.

— Кэти не умеет шить платья. Кэти ничего не умеет, кроме как танцевать.

Вот вам благодарность! Это я-то, которая научила их с Кори читать — с минимальной помощью Криса.

— Что с тобой случилось, Кэрри? — нахмурился Крис. — Ты ведешь себя, как маленькая. Кэти сумеет сделать все, что захочет, запомни это!

Доктор с готовностью поддержал его. Я ничего не сказала, и мы купили электрическую швейную машинку.

— А пока давай купим розовое, голубое и желтое платья, ладно, Кэрри? — И доктор Пол поддразнил меня: — Пока Кэти не научилась шить, а как только научится, сэкономит мне кучу денег, обшивая и тебя, и себя.

Если не считать того, что мне предстояло научиться шить, небеса благоприятствовали нам в тот день. Мы возвращались домой нагруженные, мы похорошели, побывав в парикмахерской, каждый из нас сразу обулся в новые туфли с крепкими подошвами. Я получила первые в жизни туфли на высоких каблуках и дюжину пар нейлоновых чулок! Первые нейлоновые чулки, первый лифчик и венчала все это целая сумка косметики. Я могла бы целую вечность выбирать себе косметику, а доктор стоял сзади и наблюдал за мной с чрезвычайно странным выражением лица. Крис ворчал, что мне не нужны румяна, не нужна губная помада, или тени, или тушь, или карандаш для глаз…

— Ты ничего не понимаешь в этом, — отвечала я ему с некоторым превосходством.

Я впервые в жизни предалась покупательскому разгулу, и видит Бог, я хотела насладиться им в полной мере! Мне нужно было абсолютно все, что я видела на мамином сказочном туалетном столике, даже ее крем от морщин.

Не успели мы выйти из машины и разгрузить ее, как и Крис, и Кэрри, и я метнулись наверх померить обновки. Забавно, что раньше новая одежда доставалась нам гораздо легче и никогда не доставляла столько удовольствия, так как некому было в ней показаться. И все же я осталась верна себе: натянув синее бархатное платье с маленькими пуговками донизу, я вспомнила маму. Сколько иронии в том, что мне хочется плакать по маме, которой мы лишились, по маме, которую я решила ненавидеть до конца своих дней. Я села на край кровати и задумалась об этом. Мама дарила нам новую одежду, игрушки, книги, не чувствуя вины за то, что лишила нас нормального детства. Детства, которое уже не вернется. Потерянные годы, и Кори в могиле, ему не нужен новый костюм…

Его гитара стояла в углу, чтобы Кэрри, проснувшись, могла сразу увидеть ее и банджо. Почему страдать должны мы, а не она? Вдруг меня осенило: Барт Уинслоу был из Южной Каролины! Я сбежала вниз, схватила в кабинете доктора большой атлас и быстро вернулась в спальню, открыла карту Южной Каролины. Нашла Клермонт… и не поверила своим глазам: Грингленн был совсем рядом с Клермонтом! О, это не простое совпадение, так что же это? Широко раскрытыми глазами я уставилась в пространство. Бог судил нам прийти сюда и жить совсем рядом с мамой, если, конечно, она приезжает в родной город своего мужа. Богу угодно, чтобы я имела возможность причинить ей боль, малую часть той боли, которую испытывали мы. Как только я смогу, я отправлюсь в Грингленн и узнаю все, что только возможно, о нем и его семье. Моих пяти долларов в неделю хватит, чтобы подписаться на газету светской хроники, что рассказывает о жизни всех состоятельных людей, живущих в районе Фоксворт Холла.

Да, я сбежала из Фоксворт Холла, но я хочу знать о каждом ее движении, я заранее узнаю, когда она соберется сюда. Рано или поздно мама услышит обо мне и узнает, что я никогда, ничего не забуду и не прощу и когда-нибудь ей будет в десять раз больнее, чем нам сейчас!

Разобравшись с этим, я спустилась в гостиную к Крису и Кэрри демонстрировать новую одежду перед Хенни и доктором. Улыбка Хенни сияла, как яркое солнышко. Я посмотрела на нашего благодетеля: лицо его было печально, брови непроизвольно нахмурились. Ни восхищения, ни даже одобрения. Внезапно он поднялся и вышел из гостиной, извинившись под предлогом, что ему нужно еще поработать с бумагами.

Хенни стала моим ментором во всем, что касается домашнего хозяйства. Она научила меня печь печенье из всего, что окажется под рукой, она объясняла, как сделать булочки пышными и сдобными, показывала, как правильно месить тесто. Однажды, оторвавшись от этого занятия, она стряхнула с рук муку и вытащила свой блокнотик. «Хенни плохо видит, совсем не видит мелких вещей, например, игольного ушка. Ты видишь хорошо, пришей сыночку-доктору оторванные пуговицы на рубашки, да?»

— Да, — согласилась я безо всякого энтузиазма. — Я умею обметывать петли, вязать, вышивать, моя мама научила меня всему этому, как средству спасаться от скуки.

Внезапно я замолчала, с трудом сдерживая слезы. Я вспомнила прелестное мамино лицо. Я вспомнила папу. Я вспомнила, как мы с Крисом, совсем еще маленькие, спешили из школы домой, и снег падал нам на плечи, а дома мама вязала детские вещички для близнецов. И тут я уже не могла сдерживаться, я уткнулась лицом в колени Хенни и заплакала, просто завыла. Хенни не могла говорить, но ее теплая рука ласково гладила меня по плечу, показывая, что она все понимает. Я на миг подняла глаза и увидела, что она плачет вместе со мной. Крупные слезы катились по ее большим круглым щекам и падали на ярко-красное платье, оно уже намокло.

— Не плачь, Хенни. Я с радостью пришью доктору Полу все его пуговицы. Он спас нам жизнь, и нет такой вещи, какую я для него не сделаю.

Она очень странно на меня посмотрела, поднялась и достала чуть ли не дюжину рубашек с оторванными пуговицами.

Крис старался как можно больше времени проводить с доктором, который помогал ему подготовиться в специальный медицинский колледж, он хотел поступить туда на средний семестр. Самой сложной нашей проблемой была Кэрри. Она умела читать и писать, но уж очень она была маленькой! Как она приспособится к обычной городской школе, где дети отнюдь не всегда и не ко всем добры?

— Я предполагаю отдать Кэрри в частную школу, — объяснил нам доктор. — Очень хорошая школа для девочек с великолепным обслуживающим персоналом. Поскольку я состою в попечительском совете, я надеюсь, что Кэрри будет уделяться особое внимание, и она не подвергнется никаким стрессам, — он многозначительно посмотрел на меня.

Больше всего я боялась, что над Кэрри станут смеяться, и она будет стыдиться своей непомерно большой головы и недоразвитого тела. Когда-то Кэрри была очень хорошо сложена, ее тельце было совершенным. Во всем виноваты эти потерянные годы, когда нам было отказано в солнечном свете — из-за них она осталась такой маленькой. Это так, и никто не разубедит меня в этом!

Я смертельно боялась, что мама вдруг появится в суде в тот день, когда ей было назначено слушание дела. И в то же время почти не сомневалась, что она не приедет. Приехать — это значит для нее потерять слишком много, не выиграв ничего. Что мы такое для нее — просто обуза! И еще угроза угодить в тюрьму, по обвинению в убийстве…

Мы очень тихо сидели с Полом, одетые во все лучшее для появления в суде, и ждали, ждали, ждали… Я трепетала, как натянутая струна, боясь, что в любой момент могу сорваться и закричать. Она так и не появилась, значит мы для нее ничего не значим. Судья смотрел на нас с такой жалостью, что я страшно на нее разозлилась и тоже стала жалеть себя и всех нас. О, будь она проклята! Она дала нам жизнь, она клялась, что любит нашего отца! Так как же она могла поступить так с его детьми и со своими? Что же она за мать? Мне не нужно было жалости судьи или Пола, я держала голову высоко и закусила губу, чтобы не плакать. Рядом сидел Крис с совершенно непроницаемым лицом, но я-то знала, что на самом деле его сердце обливается кровью, как и мое. Кэрри свернулась в клубо-чек у доктора на коленях, он гладил ее по голове и время от времени что-то шептал ей на ухо. Я думаю, что-нибудь такое:

— Не обращай внимания, все в порядке. Я буду тебе за папу, а Хенни — за маму. И пока я жив, у тебя будет все, что ты захочешь…

В ту ночь я плакала, и моя подушка была мокра от слез. Я плакала по маме, которую так любила, что больно было вспоминать то время, когда лапа был еще жив, и мы все жили счастливо. Я плакала по всему хорошему, что она делала для нас тогда, и горше всего я плакала по той любви, что она так щедро нам дарила — тогда. Еще я плакала по Кори, словно он был мой собственный ребенок. Тут-то я и перестала плакать и обратилась к горьким, тяжелым мыслям о мести. Чтобы уязвить кого-то, нужно сначала влезть в его шкуру. Что для нее хуже всего? Она не хотела думать о нас. Она старалась забыть, что мы существуем. Ну так забыть ей не удастся! Прямо на это Рождество я пошлю ей открытку и подпишу: «От четырех фарфоровых куколок, не нужных тебе», или лучше: «Три живые фарфоровые куколки, не нужные тебе, и одна мертвая, которых ты бросила навсегда». Я представила себе, как она посмотрит на открытку и подумает: «Я только сделала то, что должна была».

Мы опустили щит, сбросили броню и позволили себе опять быть обидчивыми и легкоранимыми. Нам вернули веру и надежду, веру в себя, в то, что мы пришли, упали с неба, как дар небес, и сделали кого-то счастливым.

Сказки иногда сбываются. Мы жили словно в сказке.

Злая королева исчезла из нашей жизни, и в один прекрасный день Белоснежке настало время царствовать. Не одна она отведала отравленного красного яблочка. В каждой сказке обязательно есть дракон, которого нужно убить, ведьма, которую нужно победить, и множество препятствий, которые нужно преодолеть. Я старалась заглянуть в будущее и угадать, кто будет драконом, и что это за множество препятствий. Но я всегда отлично знала, кто ведьма. И это самое печальное.

Я встала и вышла на верхнюю веранду посмотреть на луну. У перил, тоже глядя на луну, стоял Крис. По его сгорбленным плечам (обычно они были гордо развернуты) я поняла, что он совершенно опустошен, так же, как и я. Я встала на цыпочки, чтобы напугать его, но он услышал, повернулся и раскрыл объятия. Я бездумно шагнула к нему и сомкнула руки у него на шее. На нем был теплый халат, подаренный мамой на прошлое Рождество, он был уже мал. Я положу ему под елочку новый, с его монограммой — КФШ, потому что он не хотел больше называться Фоксвортом, а хотел Шеффилдом.

Его голубые глаза заглянули в мои. Наши глаза так похожи. Я любила его, как лучшую часть себя самой, светлую и счастливую часть.

— Кэти, — прошептал он, и его глаза подозрительно блестели. — Если ты хочешь поплакать, давай, я пойму. Поплачь и за меня тоже. Я надеялся… я молился, чтобы мама приехала и дала какое-нибудь приемлемое объяснение тому, что она с нами делала.

— Приемлемый предлог для убийства? — с горечью спросила я. — Какой можно придумать приемлемый предлог для убийства? Она не столь изобретательна.

Он выглядел таким жалким, что я снова обняла его, одной рукой гладя его волосы, а другой — щеку. Любовь — слово всеобъемлющее, но это совсем не то, что секс, это во много раз сильнее… Когда он спрятал лицо в мои волосы и заплакал, меня переполняла любовь к нему. Всхлипывая, он снова и снова повторял мое имя, словно в этом мире только я осталась реальной и надежной, а больше никому нельзя было верить…

Каким-то образом его губы нашли мои, и мы стали целоваться, целоваться так страстно, что не в силах бороться с желанием, он попытался увлечь меня в свою комнату.

— Я просто хочу обладать тобой, вот и все, ничего больше. Скоро я уеду в школу, там у меня ничего не будет. На прощанье, Кэти, пожалуйста…

Я не успела ответить, он снова схватил меня в объятия и стал целовать с такой испепеляющей страстью, что я испугалась, но и ощутила ответное желание.

— Перестань! Не делай этого! — крикнула я, но он не слушал, гладя мою грудь и высвобождая ее из-под халата, чтобы можно было поцеловать.

— Крис! — я действительно рассердилась. — Нельзя любить меня так, Крис. Ты уедешь и все, что ты чувствуешь ко мне, сойдет на нет, как ничего и не было. Так мы должны любить других, а не друг друга, тогда мы сохраним чистоту. Не можем же мы буквально повторить историю своих родителей! Мы не будем повторять их ошибок!

Он обнял меня крепче и не сказал ни слова, но я чувствовала, что он задумался о том, что никаких «других» не будет. Что в этом мире он верит только мне, потому что когда он был совсем юн и очень, очень раним, одна женщина вероломно его обманула, предала, и рана его слишком глубока.

Он отступил со слезами на глазах. Но я должна была разрубить этот узел сейчас, немедленно. Для его же пользы. (Все, что мы делаем, мы делаем для чьей-то пользы.) Я не могла уснуть. В ушах у меня звучал его голос, зовущий, полный желания. Я встала, спустилась вниз и снова пришла к нему в постель. Он ждал меня.

— Ты никогда не будешь от меня свободна, Кэти, никогда. Пока ты жива, мы всегда будем вместе.

— Нет!

— Да!

— Нет! — Но я уже целовала его, потом выскочила из постели и помчалась к себе в комнату, закрыв и заперев за собой дверь. Что такое со мной случилось? Мне нельзя было входить в его комнату и ложиться в его постель. Или я — воплощение зла, как утверждала бабушка?

Нет, только не это!

Я не могу!


Часть вторая

МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ

ПРОСМОТР

СНОВА ШКОЛА

Я — ОБОЛЬСТИТЕЛЬНИЦА

МОЕ ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ

НЕЖНЕЙ ВСЕХ РОЗ

СОВА НА КРЫШЕ

ТЕНЬ МАМЫ

ПОДАРОК КО ДНЮ РОЖДЕНИЯ

ФОССВОРТ ХОЛЛ, ВИД СНАРУЖИ

К ВЕРШИНЕ

НЬЮ-ЙОРК, НЬЮ-ЙОРК

ШАНС ПОБЕДИТЬ

ЗИМНИЕ МЕЧТЫ

АПРЕЛЬСКИЙ ДУРАК

ЛАБИРИНТ ЛЖИ

СЛИШКОМ МНОГО ПОТЕРЬ

Часть третья

СГУЩАЮЩИЕСЯ ТЕНИ

ТАНЦОР В ТРИНАДЦАТОМ ПОКОЛЕНИИ

ИНТЕРЛЮДИЯ ДЛЯ ТРОИХ

<p>Часть вторая</p>
<p>МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ</p>

Наступило Рождество. Елка упиралась верхушкой в двадцатифутовый потолок, а подарков под ней было столько, что вполне хватило бы десятку детей, даром что мы с Крисом уже не дети. Кэрри бурно радовалась всему, что принес ей Санта Клаус. А мы с Крисом употребили последние украденные на чердаке деньги, чтобы купить Полу роскошный красный домашний халат, а Хенни — потрясающее рубиново-красное бархатное платье пятьдесят восьмого размера! Довольная и благодарная, она долго нам на радость рассматривала его, потом написала: «Хорошее платье — в церковь ходить. Порадовали всех друзей».

Пол примерил новый халат. В красном он выглядел божественно, и сидел халат прекрасно.

А затем последовал главный сюрприз. Пол шагнул ко мне, склонился до земли и вытащил из бумажника пять больших желтых билетов. Если бы он целый год сидел и думал только о том, как порадовать меня сильнее, он бы не смог придумать ничего лучше. В его большой красивой руке были билеты на «Щелкунчика» в постановке балетной школы Розенковой.

— Я слышал, это весьма профессиональная труппа, — пояснил Пол. — Сам я не много знаю о балете, но я поспрашивал людей, говорят, эта одна из лучших. При ней же и школа: начальная, средняя и продвинутая группы. Ты на каком уровне?

— На высшем! — провозгласил Крис, я же, онемев от счастья, только молча смотрела на Пола. — Кэти была начинающей, когда мы попали на чердак. Но там случилось удивительное превращение, словно дух Анны Павловой вселился в ее тело. Она сама научилась вставать на пуанты.

Вечером все мы, включая Хенни, совершенно очарованные, сидели в третьем ряду партера. Танцоры на сцене были не просто хороши — они были великолепны! Особенно красивый молодой человек по имени Джулиан Маркет, исполнявший главную роль. Как во сне, в антракте я пошла с Полом за кулисы познакомиться с танцорами!

Он подвел нас к стоящей рука об руку супружеской паре.

— Мадам, Джордж, — обратился он к крошечной женщине, лоснящейся, как тюлень, и мужчине ненамного ее выше. — Позвольте вам представить мою воспитанницу Кэтрин Долл, о которой я вам рассказывал. Это ее брат Кристофер, а младшая красавица — Кэрри. С Генриеттой Бич вы уже знакомы.

— Да, конечно, — сказала дама.

Она выглядела, как балерина, говорила, как балерина, и причесывалась, как балерина: к гладко зачесанным назад черным волосам прикалывала огромный шиньон. На ней было развевающееся черное шифоновое платье поверх черного трико, а поверх платья — болеро из леопардовых шкур. Ее муж Джордж был спокойный мускулистый мужчина с бледным лицом, неестественно черными волосами и неестественно яркими губами, цвета запекшейся крови. Впрочем, и она была под стать ему: ее рот был, как алая рана, а глаза, как угольки от костра в бледном сдобном тесте лица. Две пары черных глаз ощупали меня и затем Криса.

— Вы тоже танцуете? — спросили они моего брата. Интересно, они всегда говорят в один голос?

— Нет, я не танцую, — ответил Крис, смутившись.

— Ах, как жаль, — с сожалением вздохнула мадам. — Вы двое составили бы прекрасную пару на сцене. Народ валом валил бы посмотреть на эту красоту, которой обладаете вы и ваша сестра.

Она посмотрела вниз на маленькую Кэрри, испуганно прижавшуюся к моей руке, и, по-видимому, решила ее игнорировать.

— Крис хочет стать врачом, — объяснил доктор Пол.

— Ха! — насмешливо выдохнула она, словно Криса здесь не было, или он внезапно лишился чувств и не мог слышать.

И оба они обратили свои эбеновые глазки ко мне, сконцентрировавшись с такой силой, что мне стало неловко, и я покраснела.

— Вы учились тэнцевать? (Она произносила «тэнцевать», словно там было «э»).

— Да, — тихо ответила я.

— В каком возрасте начали?

— Мне было четыре года.

— А сейчас вам?…

— В апреле будет шестнадцать.

— Хорошо. Очень, очень хорошо. — Она соединила ладони своих длинных костистых рук. — Одиннадцать лет профессиональной подготовки. В каком возрасте вы встали на пуанты?

— В двенадцать лет.

— Удивительно! — вскричала она. — Я никогда не ставлю девочек на пуанты раньше тринадцати, если только они не отличны.

Она с подозрением нахмурилась.

— Вы отличны, или вы посредственны?

— Не знаю.

— Вы хотите сказать, что вам никто не говорил?

— Никто.

— Тогда вы, должно быть, только посредственны. Она кивнула, повернулась к мужу и величественно помахала рукой, отпуская нас.

— Подождите минутку! — взорвался Крис, покрасневший и очень рассерженный. — Сегодня на сцене нет ни одной балерины, которая могла бы сравниться с Кэти! Ни одной! Эта девушка, которая танцует Клару, главную партию, иногда она совершенно не попадает в такт музыки, Кэти же очень точно слышит музыку, у нее абсолютный слух. Даже если она танцует под одну и ту же мелодию, она всякий раз немного изменяет свой танец, никогда не повторяется, импровизирует, стараясь сделать его лучше, красивее, трогательнее. Найти такую балерину, как Кэти — счастье для вашей труппы!

Они покосились на него, подчеркивая неуместную горячность его сообщения.

— Вы такой авторитет в области балета? — спросила она с некоторым презрением. — Вы знаете, как отличить одаренного танцовщика от посредственного?

Крис стоял, словно вросши ногами в пол, как во сне, он заговорил голосом, внезапно охрипшим от обуревавших его чувств:

— Я знаю лишь то, что я видел, а еще — какие чувства Кэти пробуждает во мне своим танцем. Я знаю, что когда начинает звучать музыка, и она начинает двигаться в такт ей, мое сердце останавливается, а когда ее танец кончается, я знаю, что жить не страшно, потому что такая красота есть на свете. Она не просто танцует какую-то партию, она перевоплощается в свою героиню, она заставляет поверить в это перевоплощение, потому что верит сама, и в вашей труппе нет ни одной девушки, которая тронула бы мое сердце, заставила бы его трепетать и сжиматься. Так что давайте, не принимайте ее, другая труппа только выиграет от вашей глупости.

Угольные глазки мадам долго и пронзительно глядели на Криса, столь же долгим был взгляд нашего доктора. Затем мадам Розенкова медленно повернулась ко мне, и я была оценена, взвешена и измерена буквально с ног до головы.

— Завтра, ровно в час. Я назначаю вам просмотр в моей студии.

Это была не просьба, а команда, которую нельзя не выполнить, и почему-то, хотя я должна бы быть счастлива, я рассердилась.

— Завтра слишком рано, — сказала я. — У меня нет ни костюма, ни трико, ни пуантов.

Все эти вещи остались на чердаке Фоксворт Холла.

— Пустяки, — сказала она, сопроводив слово презрительным волнообразным жестом своей точеной руки. — Подберем все, что нужно, приходите и не опаздывайте, мы требуем от наших танцоров дисциплины во всем.

И с королевским жестом она грациозно выплыла вон в сопровождении своего мужа, оставив меня в совершенном ошеломлении, без слов и с открытым ртом. Я поймала на себе изучающий взгляд одного из танцовщиков, который, должно быть, слышал каждое слово нашего разговора. Его черные глаза светились восхищением и интересом.

— Гордись, Кэтрин, — сказал он мне. — Как правило, у них с Джорджем добиваются просмотра месяцами, а то и годами!

Вечером я плакала в объятиях Криса.

— Я не в форме, я давно не тренировалась, — всхлипывала я, — завтра я опозорюсь. Как плохо, что она не дала мне времени для подготовки! Я должна размяться. А так я буду неловкой, неуклюжей, и меня не примут, я знаю, не примут!

— Ой, Кэти, прекрати, — сказал он, обнимая меня крепче. — Я видел уже здесь, как ты у спинки кровати делала свои «плие» и «тандю». Ты безусловно в форме, ты не будешь ни неловкой, ни неуклюжей, ты просто испугалась от неожиданности. У тебя только страх перед сценой, вот и все. И нечего волноваться, ты будешь великолепна. Я уверен в этом, да и ты это знаешь.

Он легко поцеловал меня в губы: «Спокойной ночи», разжал объятия и повернулся к двери.

— Ночью я встану на колени и буду за тебя молиться. Я попрошу Господа сделать так, чтобы завтра ты поразила их. А я буду злорадствовать, глядя на их вытянутые физиономии: никто из них не ожидает, что ты так удивительно танцуешь.

И он ушел, а я осталась со своими волнениями и страхами. Свернувшись под одеялом, я не могла заснуть в тревожном ожидании.

Завтра мой звездный час, мой шанс доказать, что я такое, доказать, что я обладаю всем, чем нужно, чтобы достичь вершин. Я должна быть лучшей, на меньшее я не согласна. Я должна доказать маме, бабушке, Полу, Крису, всем! Я не исчадие ада, не испорченная, не дьяволово отродье! Я — это я, лучшая балерина в мире!

Кэрри мирно спала, а я мучилась, ворочалась, мне снились кошмары, в которых на просмотре я все делала не так, и, что еще хуже, все не так было в моей жизни! Мне снилось, что я — иссохшая старуха и прошу подаяния на улицах какого-то огромного города, и в темноте прохожу с протянутой рукой мимо мамы, которая осталась молодой и прекрасной, и богато одета, в мехах и драгоценностях, и с ней вечно юный Барт Уинслоу.

Я проснулась. Была ночь. Какая длинная ночь! Я спустилась по лестнице к елке. Лампочки на елке горели, а на полу лежал Крис и смотрел вверх, в путаницу ветвей. Мы любили так делать, когда были детьми. Меня вдруг непреодолимо потянуло к нему, и я легла рядом и тоже стала смотреть в мерцающий сказочный мир веток рождественской елки.

— Я думал, ты забыла, — пробормотал Крис, не глядя на меня. — Помнишь, в Фоксворт Холле елка бывала такой маленькой, что ее ставили на стол, и нельзя было вот так лежать под ней. А теперь видишь… Давай запомним навсегда. Даже если наши будущие елки будут всего в фут, мы поднимем их повыше, чтобы можно было лечь вот так и смотреть сквозь ветки…

Его слова взволновали меня, я медленно повернула голову и долго смотрела на его профиль. Он был так красив в мерцающем свете елочных лампочек. На его волосы падали отблески всех цветов радуги, а когда он повернул голову и заглянул мне в глаза, в них тоже отражались елочные огни.

— Ты божественно красив, — сдавленным голосом сказала я. — В твоих глазах я вижу леденцы… или бриллианты английской короны…

— Все это я вижу в твоих глазах, Кэти. Ты так прелестна в этой белой ночной рубашке. Мне нравится, когда ты в белой ночной рубашке с голубыми шелковыми лентами. Мне нравится, когда твои волосы веером разбросаны по ковру, и ты кладешь на них щеку, как на шелковую подушку.

Он подвинулся ближе, так что его голова тоже легла на мои волосы. Еще ближе, коснулся лбом моего лба, я ощутила на лице его теплое дыхание. Я отодвинулась, закинув голову назад и выгнув шею. Я словно бы не чувствовала, что его теплые губы целуют впадинку у горла, дыхание прервалось. Бесконечно длинное мгновение я ждала, когда же он отодвинется, и сама хотела отодвинуться, но почему-то не могла. На меня вдруг снизошел такой мир, такой покой, плоть моя затрепетала в сладком предвкушении.

— Больше не целуй меня, — прошептала я, теснее прижимаясь к нему и удерживая его голову у горла.

— Я люблю тебя, — задохнулся он. — Кроме тебя у меня никого никогда не будет. Когда я стану стариком, я вспомню эту ночь с тобой под елкой, и как ты была добра, позволив мне держать тебя вот так.

— Крис, а тебе обязательно надо уезжать учиться на врача? Ты не можешь остаться здесь и придумать что-нибудь еще?

Он поднял голову и заглянул мне в глаза:

— Кэти, как ты можешь спрашивать? Я мечтал об этом всю свою жизнь, а ты…

Я снова всхлипнула. Я не хотела, чтобы он уезжал! Я стала щекотать его лицо своими локонами, вдруг он вскрикнул и поцеловал меня в губы. Легким таким поцелуем, но, испуганная, я отпрянула, пока он не перерос во что-то большое. Он начал говорить сумасшедшие, дикие вещи, что-то о том, как я похожа на ангела.

— Кэти, посмотри на меня! Не отворачивайся и не притворяйся, что ты не понимаешь, что я делаю, что я говорю! Посмотри, как ты меня мучаешь! Как я могу найти кого-нибудь еще, если ты — частица меня? Моя кровь бежит быстрее — и твоя тоже! Твои глаза вспыхивают ярче-и мои тоже! Не отвергай меня!

Его дрожащие пальцы расстегивали крошечные обтянутые шелком пуговки моей ночной рубашки, открывая меня до талии. Я закрыла глаза, и как однажды на чердаке, когда он нечаянно поранил мне бок ножницами, лежала бледная, страдающая, ожидая, когда же он поцелуями снимет боль.

— Как прекрасны твои груди, — глубоко вздохнув, сказал он, наклоняясь и прильнув к ним губами. — Я помню, как ты была совсем плоской, а потом грудки начали расти, и ты так стеснялась этого, старалась носить свитеры посвободнее, чтобы я ничего не заметил. Почему ты так стеснялась?

Я парила где-то под облаками, ощущая на груди его нежные поцелуи, но в то же время где-то глубоко-глубоко, в тайных глубинах сознания, я содрогалась. Почему я позволяю ему это? Мои руки прижали его крепче, и когда наши губы опять встретились, именно мои пальцы расстегнули пуговицы его пижамы, чтобы его обнаженная грудь легла на мою обнаженную грудь. Мы томились в жарком слиянии неудовлетворенной страсти, и вдруг я закричала:

— Нет! Это грех!

— Ну так согрешим!

— Тогда не покидай меня! Забудь о том, чтобы стать врачом! Останься со мной! Не уезжай, не оставляй меня! Без тебя я самой себя боюсь. Иногда я делаю безумные вещи. Крис, пожалуйста, не оставляй меня одну! Я никогда еще не оставалась одна, пожалуйста, останься!

— Я должен стать врачом, — сказал они вдруг застонал. — Вели мне отказаться от чего угодно, я отвечу «да». Но не проси меня отказаться от того, что делает меня мной. Ты ведь не откажешься от танцев, правда?

Я не знаю, наверное, я отвечала на его жадные поцелуи, потому что огонь, сжигавший нас, пылал все сильнее, толкая к краю пропасти.

— Порой я так люблю тебя, что не в силах держать себя в руках, — плакал он. — Если бы я обладал тобою сейчас, ты испытала бы не боль, а одну лишь радость.

Внезапно он раздвинул свои горячие губы и языком заставил раскрыться мои; меня словно пронзил разряд электрического тока.

— Я люблю тебя, о, как я люблю тебя! Я думаю о тебе все время, ты снишься мне во сне, — бормотал он, и его дыхание становилось все чаще и тяжелее, и мое тело победило меня: оно было полно желания и готово его удовлетворить.

Разумом я хотела оттолкнуть его, но не могла, я его желала! Я задыхалась от стыда!

— Не здесь, — говорил он между поцелуями. — Наверху, в моей комнате.

— Нет! Я твоя сестра, и твоя комната слишком близко от Пола. Он услышит.

— Тогда в твоей. Кэрри из пушки не разбудишь.

Не успела я понять, что происходит, как он схватил меня на руки, подбежал к задней лестнице, поднялся в мою комнату и упал вместе со мной на кровать. Сняв с меня ночную рубашку, а с себя пижаму, он принялся завершать то, что начал. Я не хотела этого! Я не хотела, чтобы это когда-нибудь случилось снова!

— Перестань! — крикнула я, выкатилась из-под него и упала на пол.

В мгновение ока он оказался на полу со мной. Мы катались по полу и боролись, два обнаженных тела, как вдруг наткнулись на что-то жесткое.

И тогда он остановился. Он смотрел на коробку печенья, буханку хлеба, яблоки, апельсины, фунт сыра чеддер, несколько банок рыбных консервов, бобы, томатный сок. Консервный нож, тарелки, стаканы, ложки и вилки.

— Кэти! Зачем ты таскаешь у Пола продукты и прячешь их у себя под кроватью?

Я потрясла головой, смутно понимая, зачем я взяла и спрятала еду, села и дотянулась до своей ночной рубашки и стыдливо прикрылась ею.

— Уйди! Оставь меня! Я люблю тебя только как брата, Кристофер!

Он подошел, обнял меня и положил голову мне на плечо.

— Прости. Милая, я знаю, зачем ты прячешь еду. Ты боишься, что в один прекрасный день нас опять запрут и хочешь быть во всеоружии. Ты понимаешь, что я — тот единственный человек, который это понимает? Позволь мне любить тебя еще раз, Кэти, всего только раз, чтобы пронести это сквозь свою жизнь. Позволь мне дать тебе наслаждение, какого я не давал тебе прежде, на всю оставшуюся жизнь!

Я влепила ему пощечину!

— Нет! — вскричала я. — Больше никогда! Ты обещал, к я думала, ты сдержишь обещание! Если тебе нужно стать врачом, уехать и покинуть меня — нет, и всегда будет нет! — Я быстро замолчала. Я не хотела этого сказать. — Крис… не смотри на меня так, пожалуйста!

Он медленно натягивал пижаму, с горечью глядя на меня.

— Мне не будет жизни, если я не стану врачом, Кэти.

Я зажала рот обеими руками, чтобы не закричать. Что со мной творится? Я не могу требовать, чтобы он отказался от своей заветной мечты. Я не хочу быть, как моя мать, которая заставляет страдать всех вокруг, чтобы ей было хорошо. Я кинулась в его объятия и заплакала. Случилось так, что мой брат стал моей первой, вечной, юной любовью, которой никогда, никогда не расцвести!

Потом я лежала одна, с открытыми глазами, и безнадежно слушала, как за окнами завывает холодный ветер.

<p>ПРОСМОТР</p>

Через день после Рождества ровно в час я должна была быть в Грингленне, где располагался дом Барта Уинслоу и Балетная школа Розенковой.

Мы все залезли в машину Пола и приехали за пять минут до начала.

Мадам Розенкова велела мне называть ее мадам Мариша, если я буду принята, а если не буду, то мне вообще не придется обращаться к ней. На ней было только черное трико, демонстрирующее каждую выпуклость и впадину ее великолепного тела, стройного и тренированного, несмотря на то, что ей было уже, должно быть, около пятидесяти. Ее муж Джордж тоже был в черном, но его прекрасное мускулистое тело уже немного выдавало возраст: у него намечался животик. Еще к просмотру готовились двадцать девочек и три мальчика.

— Какую вы выбрали музыку? — спросила она. Казалось, что ее муж вообще никогда не разговаривает, хотя он не сводил с меня своих умненьких птичьих глазок.

— «Спящая красавица», — тихо сказала я, полагая, что партия Авроры самая выигрышная партия классического репертуара, так зачем же выбирать менее показательную вещь? — Я могу исполнить одна «Адажио роз».

— Отлично, — саркастически сказала она. И добавила: — Я сразу подумала по твоему виду, что ты захочешь «Спящую красавицу».

Я пожалела, что не выбрала что-нибудь попроще.

— Какого цвета трико ты хочешь?

— Розового.

— Я так и думала.

Она вытащила мне розовое трико, как бы наугад сняла с полки, где рядами стояли дюжины пар пуантов, одну и бросила ее мне. Как ни невероятно это звучит, пуанты оказались мне точно впору. Переодевшись, я села к длинному туалетному столику заплести волосы. Мне не надо было подсказывать, что мадам захочет видеть мою шею и все, что этому мешает, не понравится ей. Я это знала и так.

Едва я вместе со стайкой хихикающих девчонок закончила одеваться и причесываться, мадам Мариша просунула в дверь голову посмотреть, готова ли я. Ее угольно-черные глаза критически ощупали меня.

— Неплохо. Пойдем. — Приказала она и пошла вперед.

Я смотрела на ее сильные ноги с мощными мускулами. Зачем она нарастила эти чудовищные мускулы? Я не собираюсь стоять на пуантах столько, я не хочу, чтобы мои ноги стали такими же! Ни за что!

Она привела меня на большую арену с блестящим полом, который на самом деле был не таким уж и скользким. По стенам располагались места для зрителей, я нашла глазами Криса, Кэрри, Хенни и доктора Пола. Теперь мне казалось, что лучше бы их здесь не было. В случае провала они увидят мое унижение. Там было еще восемь-десять человек, но на них я не обратила внимания. Девочки и мальчики из труппы сгрудились сбоку. Я боялась больше, чем думала. Конечно, я немного тренировалась с тех пор, как мы сбежали из Фоксворт Холла, но не с таким прилежанием, как на чердаке. Мне бы надо было упражняться целую ночь, приехать сюда заранее, чтобы успеть размяться, тогда бы, может быть, я не нервничала так сильно.

Я хотела бы оказаться последней, чтобы посмотреть на остальных и поучиться на их ошибках или на их достоинствах. Чтобы соизмерить себя с ними и понять, что делать.

Джордж сел за пианино. Я проглотила комок в горле: во рту пересохло, сердце часто колотилось в груди, а глаза, как магнитом, тянуло к местам зрителей. Там Крис, и в его голубых глазах, как всегда, гордость, вера в меня, восхи-щение, ободрительная улыбка — все то, что придает мне столько сил. Мой милый возлюбленный брат Кристофер Долл, когда он нужен мне, он всегда тут как тут, он готов ради меня на все, с ним я вдвое лучше, чем без него Господи, помолилась я, сделай так, чтобы все прошло хорошо! Дай мне оправдать его ожидания!

Я не могла смотреть на Пола. Он хочет быть моим отцом, а не палочкой-выручалочкой, волшебным амулетом. Если я провалюсь и опозорю его, он будет смотреть на меня совсем по-другому. Я потеряю в его глазах все cвое очарование. Стану как все.

Легкое прикосновение к моей руке заставило меня подпрыгнуть. Передо мной стоял Джулиан Маркет.

— Ни пуха ни пера, — шепнул он и улыбнулся, показав свои удивительно белые красивые зубы. Его темные глаза озорно блестели. Он был выше, чем обычно бывают танцовщики, почти шести футов, и скоро я узнала, что ему девятнадцать лет. Его кожа была столь же чистой гладкой, как моя, но по контрасту с темными волосам! казалась очень бледной. На его волевом подбородке была ямочка, а еще одна, на правой щеке, то появлялась, исчезала по его желанию. Я поблагодарила его за доброе пожелание, растроганная его теплым взглядом.

— О, — сказал он в ответ на мою улыбку, — ты действительно красивая девочка. Как жаль, что ты еще ребенок.

— Я не ребенок!

— Тогда кто же ты, старушка лет восемнадцати? Я опять улыбнулась, весьма польщенная, что выгляжу такой взрослой:

— Может быть, а может быть и нет.

Он усмехнулся, словно знал все мои ответы заранее. Может быть, он действительно знал все заранее, он похвастался, что считается одним из лучших танцовщиков Нью-Йоркской труппы.

— Я здесь только на каникулы, навестить мадам. Скоро вернусь в Нью-Йорк, домой.

И он оглянулся по сторонам, словно «провинция» надоела ему без меры, а мое сердце упало. Я надеялась, что мне придется работать с ним.

Мы обменялись еще несколькими словами, и зазвучала моя музыка. Я вдруг перенеслась на чердак с гирляндами бумажных цветов, развешенными на стропилах, вокруг — никого, только я и тот тайный возлюбленный, который всегда танцевал со мной, постоянно ускользая, не позволяя к себе приблизиться и посмотреть в лицо. Поначалу мне было страшно, но я танцевала и все делала правильно, все антраша, пируэты, взмахи рук, старалась держать глаза широко открытыми и обращать лицо к зрителям, которых не видела. И магия танца захватила меня. Я танцевала без плана и расчета, музыка подсказывала мне, что делать и как, я слилась с ней воедино и не могла уже сделать ошибки. И как всегда, тайный возлюбленный танцевал со мной, но теперь я видела его лицо! Его прекрасное бледное-бледное лицо с пылающими темными глазами, рубиновыми губами и иссиня-черными волосами — Джулиан!

Как во сне, я видела: вот он протягивает ко мне сильные руки, падая на одно колено и изящно оттягивая назад другую ногу, вот он глазами делает мне знак пробежаться и склониться в его раскрытые объятия… Я была на полпути к нему, как вдруг страшная боль пронзила мой живот. Я перегнулась пополам и закричала. У меня под ногами растекалась огромная лужа крови. Кровь струилась по ногам, пачкала пуанты, пятнала розовое трико. Я поскользнулась и упала на пол, так ослабев, что не могла подняться и лежала, словно издалека слыша плач. Не свой плач. Плакала Кэрри. Я закрыла глаза, не в силах думать о том, кто поднимает меня. Словно издалека доносились голоса Пола и Криса. Крис склонился надо мной и прижался ко мне лицом, слишком явно обнаруживая свою любовь, это одновременно успокоило и испугало меня: я не хотела, чтобы Пол видел. Крис начал говорить что-то ободрительное, как вдруг нахлынула тьма и унесла Далеко-далеко, туда, где никто не любил меня.

И моя балетная карьера, не успев начаться, безвозвратно закончилась.

Я очнулась от тяжелого забытья. На больничной кровати, держа мою слабую руку, сидел Крис. Его голубые глаза… Боже, какие глаза…

— Эй, — тихо сказал он, гладя мои пальцы. — Вот жду, когда ты придешь в себя.

— Сам «эй».

Он улыбнулся, наклонился и поцеловал меня в щеку.

— Скажу тебе, Кэтрин Долл, что ты умеешь закончить танец на драматической ноте.

— Что поделаешь — талант. Истинный талант. Может, лучше пойти в актрисы?

— Может, но вряд ли ты пойдешь. — Пожал плечами он.

— Ох, Крис, — слабо простонала я. — Вот я и упустила свой шанс. Что это со мной было?

Я чувствовала, что мои глаза полны ужаса. Ужаса, что он понял и знает причину. Он наклонился, взял меня в объятия и прижал к своей груди.

— Жизнь дает нам не один шанс, Кэти, ты же знаешь. Тебе пришлось сделать чистку. Ничего страшного, к завтрашнему дню ты будешь на ногах и совершенно здорова.

— Что такое «чистка»?

Он улыбнулся и нежно коснулся моей щеки. Он постоянно забывал, что я не так искушена в медицине, как он.

— Это такая процедура, при которой женщине раскрывают шейку матки и инструментом называемым кюретка, выскребают из матки все лишнее, отмершие ткани. Твои небывшие месячные скопились там и вырвались наружу.

Наши глаза встретились.

— Вот и все, Кэти. Все, ничего больше.

— А кто выскребал? — прошептала я, боясь, что Пол.

— Гинеколог по имени доктор Джарвис, друг нашего доктора. Пол сказал, что он лучший гин в округе.

Я откинулась на подушки, не зная, что и думать. Ведь всегда, когда происходит что-то подобное, всем стараются внушить именно это. Господи, почему жизнь так жестока ко мне!

— Открой глаза, возлюбленная моя Кэтрин, — сказал Крис. — Не принимай это так близко к сердцу, дело не стоит того. Лучше обрати свой взор вон туда, на туалетный столик, и посмотри, сколько там прекрасных цветов, настоящих, не бумажных. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я украдкой взгляну в карточки?

Разумеется, я не возражала, и он принес со столика и вложил мне в руку маленький белый конверт. Я смотрела на огромный букет цветов, думая, что это от Пола, и только потом мой взгляд упал на карточку в руке. Пальцы мои дрожали, когда я вынимала из конверта маленькую записку и читала:

«Надеюсь, ты скоро поправишься. Я жду тебя в следующий понедельник, ровно в три часа.

Мадам Мариша».

Мариша! Меня приняли!

— Крис, Розенковы берут меня!

— Разумеется, берут, — мягко сказал он. — Иначе были бы полными дураками. Но эта женщина повергает меня в ужас! Не хотел бы я, чтобы она имела хоть какую-то власть над моей жизнью! Но я думаю, ты с ней управишься: в случае чего зальешь ей ноги кровью.

Я села и обняла его.

— Похоже, счастье улыбается нам, Крис? Правда?

Он кивнул, улыбнулся и показал на другой букет от Джулиана Маркета, с запиской: «Увидимся, когда я снова прилечу из Нью-Йорка, Кэтрин Долл, так что не забывай меня».

Из-за плеча Криса я увидела, что Пол вошел в комнату и, нахмурившись, замешкался у двери, увидев наше объятие. Затем натянул на лицо улыбку и шагнул вперед. Мы с Крисом отпрянули друг от друга.

<p>СНОВА ШКОЛА</p>

Пришло время нам разлучиться. Мы сдавали экзамены, чтобы определить свой уровень, и, к великому удивлению Криса, да и моему, сдали их очень хорошо. Я была направлена в десятый класс, Кэрри — в третий, а Крис — в подготовительный класс колледжа. Но Кэрри не испытала никакой радости по этому поводу.

— Нет, нет! — плакала она, готовясь затопать ногами и сжимая кулачки, чтобы броситься на того, кто посмеет ее заставить. — Не хочу в частную школу для прелестных маленьких девочек! Не поеду! Вы меня не заставите! Я все скажу доктору Полу и Кэти!

Меня тоже не слишком радовала мысль отдать Кэрри в частную школу в десяти милях от города. А через день после нее уедет и Крис, и я останусь одна, а ведь мы давали торжественную клятву никогда, никогда не разлучаться! Но я, посадив Кэрри на колени, принялась ласково объяснять ей, как долго доктор Пол выбирал эту очень специальную школу и уже заплатил громадное количество денег за ее обучение. Она же зажмурилась и старалась не слушать.

— Это вовсе не школа для прелестных маленьких девочек, Кэрри, — говорила я, целуя ее в лоб. — Это школа для богатых девочек, чьи родители могут позволить себе все самое лучшее. Ты можешь гордиться, нам очень повезло, что доктор Пол наш законный опекун.

Убедила ли я ее? Но разве я ее хоть когда-то хоть в чем-то убедила!

— Я все равно не хочу туда ехать, — капризно ныла она. — Почему я не могу ходить в твою школу, Кэти? Почему я должна уезжать туда, где я буду совершенно одна, где никого не будет рядом?

— Никого? — я засмеялась, чтобы скрыть то, что на самом деле чувствовала, а чувствовала я те же самые страхи. — Там-то ты будешь не одна! Там будет сотня девочек примерно твоего возраста. Тебе нужна начальная школа, а я буду ходить в среднюю.

Я покачивала ее и гладила ее длинные шелковистые волосы, потом повернула ее прелестное кукольное личико к себе. Какой красавицей она была бы, если бы ее тело развилось пропорционально слишком большой голове!

— Кэрри, четыре человека в этом мире любят тебя очень сильно: доктор Пол, Хенни, Крис и я. Мы все хотим тебе только добра, и хотя несколько миль будут нас разделять, мы будем все время думать о тебе, сердцем мы будем с тобой. И на каждый уикэнд ты будешь приезжать домой. Да и потом, хочешь верь, хочешь нет, школа — не такая уж скучная штука, на самом деле там очень весело. Ты будешь жить в одной комнате с девочкой твоего возраста, вы будете обсуждать учителей. А самое приятное то, что все девочки будут говорить тебе, что ты самая красивая. Тебе, должно быть, хочется пообщаться с другими детьми. Я знаю, что когда много девочек собирается вместе, это очень интересно. Можно играть в разные игры, создавать всякие секретные общества и партии, можно шептаться и хихикать всю ночь. Тебе понравится.

Да. Конечно. Ей понравится.

Кэрри дала себя уговорить только после того, как излила водопад слез, и в глазах ее читалось, что она соглашается только из уважения ко мне и своему большому благодетелю, которого она очень любила, а ей эта Школа для богатых девочек — все равно что спать на гвоздях. Как раз когда она говорила: «И что, мне нужно будет оставаться там долго-долго?», Пол и Крис вошли в гостиную. Они часами уединялись в кабинете Пола: Пол натаскивал Криса по химии, за годы взаперти тот несколько отстал.

Пол посмотрел на Кэрри, увидел ее печаль, повернулся и направился в холл. Через минуту он вернулся с большой коробкой, обернутой пурпурной бумагой и перевязанной широкой красной атласной лентой.

— Это моей любимой блондинке, — добродушно сказал он.

Кэрри уставилась на него огромными страдающими глазами и неуверенно улыбнулась. Потом в восторге крикнула «О!», развернула свой подарок, и мы увидели ярко-красную, обитую кожей шкатулку с двумя отделениями: для косметики, с золотой расческой, щеточкой, зеркальцем и множеством пластмассовых баночек и флакончиков, и для письменных принадлежностей, чтобы писать письма домой.

— Какая пре-е-елесть! — воскликнула она, совершенно покоренная тем, что все такое красное. — Я и не знала, что бывают красные шкатулки с золотым зеркальцем внутри!

Я посмотрела на Пола: ведь маленькой девочке не нужна косметика? И, словно прочитав мои мысли, он сказал:

— Я знаю, это вещь взрослая, но я хотел подарить ей что-нибудь такое, что прослужит много лет. Пройдут годы, она посмотрит на эту шкатулку и вспомнит меня.

— Это самая красивая шкатулка из всех, что я видела, — живо сказала я. — Положи в нее еще свою зубную щетку, пасту, тальк и туалетную воду.

— Я не собираюсь класть в мою шкатулку никакой гнусной туалетной воды!

И все мы рассмеялись. Потом я взбежала по лестнице и вошла в свою комнату, чтобы достать маленькую коробочку, которую припрятала для Кэрри. Но, возвращаясь в гостиную с коробочкой в руках, вдруг засомневалась: может быть не стоит давать ее Кэрри, будить старые воспоминания?

— Кэрри, в этой коробочке твои старые друзья. Если в школе для девочек из хороших семей мисс Эмили Дин Кэлхаун тебе вдруг станет немножко одиноко, откроешь ее и посмотришь, что там внутри. И никому ее не показывай, даже самым близким друзьям.

Она широко распахнула глаза, увидев крошечных фарфоровых человечков и их фарфорового ребеночка, которого она особенно любила, украденных мною из огромного сказочного кукольного дома, на чердаке она все время с ним играла. Из всего дома я взяла только кроватку.

— Мистер и миссис Паркинс и детка Клара! — выдохнула Кэрри со слезами счастья в больших голубых глазах. — Откуда они взялись, Кэти?

— Ты знаешь откуда.

Она посмотрела на меня, обеими руками держа коробку с хрупкими куколками, покоящимися в вате, и деревянной кроваткой ручной работы — бесценное сокровище, прабабушкино наследство.

— Кэти, где мама?

О, Господи! Именно на этот вопрос мне меньше всего хотелось отвечать.

— Кэрри, ты же знаешь, мы договорились говорить всем, что наши родители оба умерли.

— Мама умерла?

— Нет, но мы делаем вид, что да.

— Почему?

И я опять должна была объяснять Кэрри, что мы никому не должны говорить, кто мы на самом деле, и что наша мама жива, а то опять окажемся на чердаке. Она сидела на полу рядом со своей новой шкатулкой, держа на коленях коробочку с куклами, и смотрела на меня огромными, ничего не понимающими глазами.

— Я имею в виду, Кэрри, ты не должна упоминать о другой семье, кроме Криса, меня, доктора Пола и Хенни. Понимаешь?

Она кивнула, но, судя по скривившимся губам, по выражению лица, не поняла. Она все еще хотела к маме!


И вот настал ужасный день, когда мы повезли Кэрри за десять миль от границы Клермонта поступать в умопомрачительную частную школу для дочек богачей. Школа занимала огромное белое здание с портиком и колоннами, а табличка у входной двери гласила: «Основано в 1824 году».

В теплом и уютном кабинете нас приняла наследница основателя школы мисс Эмили Дин Дьюхерст, статная красивая женщина с гладкими седыми волосами и лицом без единой морщинки.

— Она прелестный ребенок, доктор Шеффилд. Разумеется, мы сделаем все для того, чтобы учиться здесь ей было удобно и хорошо.

Я наклонилась обнять дрожащую Кэрри и прошептала:

— Держись, постарайся, чтобы тебе здесь понравилось. Не скучай. Каждый уикенд мы будем забирать тебя домой. Ладно?

Она выдавила из себя улыбку и тихо пробормотала:

— Я постараюсь.

Нелегко было уезжать, оставив Кэрри в этом роскошном белом здании колониального стиля.

А на следующий день пришло время и Крису собираться в колледж. Я с болью смотрела, как он пакует вещи, и молчала. Я не могла говорить, и мы боялись взглянуть друг на друга.

Его колледж был еще дальше, в тридцати милях от города. Дома университетского городка были из розового кирпича, но опять с обязательными белыми колоннами. Поняв, что мы хотим остаться наедине, Пол удалился под каким-то довольно неуклюжим предлогом, сказав, что хочет посмотреть сад. Мы с Крисом уединились в нише окна-фонаря; мимо постоянно пробегали молодые люди, бросая на нас любопытные взгляды. Я хотела бы его обнять и прижаться щекой к его щеке, ведь это было прощанием с любовью. И мы оба знали, что эта любовь — навек.

— Крис, — запинаясь, чуть не плача заговорила я, — что я буду делать без тебя?

Его голубые глаза меняли цвет, как в калейдоскопе, отражая смену его чувств.

— Кэти, ничего уже нельзя изменить, — отрывисто прошептал он, схватив меня за руки. — И когда мы встретимся опять, мы почувствуем то же самое. Я люблю тебя. И всегда буду любить, хорошо это или плохо, я ничего не могу с этим поделать. Я буду заниматься, как зверь, чтобы не оставалось времени думать о тебе, скучать и гадать, что происходит в твоей жизни.

— И станешь самым молодым выпускником медицинского колледжа в истории человечества, — поддразнила я, хотя голос мой был так же отрывист, как и его. — Оставь для меня немножко любви и спрячь ее поглубже в твоем сердце, а я спрячу свою любовь к тебе. Мы не должны повторять ошибки своих родителей.

Он тяжело вздохнул и опустил голову, уставившись в пол у себя под ногами; а может быть, глядя на мои ноги на высоких каблуках, которые мне очень шли.

— Береги себя.

— Конечно. И ты береги себя. Не занимайся слишком много, не отказывай себе в развлечениях и пиши мне не реже раза в день. Я думаю, мы не будем накручивать телефонные счета.

— Кэти, ты ужасно красива. Может быть слишком красива. Я смотрю на тебя и вижу нашу мать: в наклоне головы, в том, как ты складываешь руки… Не слишком очаровывай нашего доктора. Я имею в виду… он, в конце концов, мужчина. У него нет жены, и ты будешь жить с ним под одной крышей. — Он поднял на меня вдруг потемневшие глаза. — Не делай глупостей, чтобы заглушить любовь ко мне. Вот что я хочу сказать.

— Обещаю вести себя хорошо.

Но как могла я твердо обещать это, если именно он пробудил во мне те первобытные стремления, которые надо было сдерживать, пока я не стану достаточно взрослой, чтобы управлять ими? И теперь я хотела их удовлетворить, хотела быть любимой кем-нибудь, кого я полюблю.

— Пол, — напряженно произнес Крис, — отличный парень. Я очень люблю его. И Кэрри любит его. А ты, Кэти?

— Я тоже люблю его, как ты и Кэрри. Я ему благодарна. В этом нет ничего плохого.

— Он не пытался делать ничего такого?

— Нет. Он порядочный, честный.

— Я вижу, как он смотрит на тебя, Кэти. А ты так юна, так прекрасна и так… жаждешь. — Он замолчал и покраснел, виновато оглянувшись. — Мне неловко тебя спрашивать, он ведь так много сделал для нас, но до сих пор иногда я думаю, что он принял нас только потому, ну, только из-за тебя. Потому что он захотел тебя!

— Крис, он на двадцать пять лет старше. Как,ты можешь так думать?

Крис облегченно вздохнул.

— Ты права, — сказал он. — Ты его воспитанница, и ты слишком мала. Должно быть в его больницах множество красоток, которые счастливы провести с ним время. И ты в полной безопасности.

Улыбнувшись, он легко обнял меня и прижал свои губы к моим. Короткий, нежный поцелуй прощай-ненадолго.

— Прости меня за рождественскую ночь.

Когда я повернулась, чтобы уйти, мое сердце было разбито. Как я буду жить без него? Вот что еще она сделала с нами: заставила полюбить друг друга слишком сильно и такой любовью, какой мы не должны были любить друг друга. Это она виновата, во всем виновата она! Все плохое в нашей жизни пошло от нее!

— Не переутомляйся, Крис, не то скоро тебе придется надеть очки!

Он усмехнулся, обещал и помахал рукой, прощаясь. Почему-то никто из нас не мог произнести: «До свидания». И я почти убежала со слезами на глазах через длинный-длинный холл к выходу на яркий солнечный свет. Страшно подавленная, я рухнула на сиденье белой машины Пола и всхлипнула, совсем как Кэрри.

Вдруг ниоткуда появился Пол и занял место за рулем. Включил зажигание, развернулся и снова выехал на шоссе. Он не заметил моих покрасневших глаз и скомканного носового платка, который я зажала в кулаке, потому что слезы были близко. Он не спросил, почему я так тихо сижу, хотя обычно ерзала, вертелась и болтала чепуху, только чтобы не молчать. (Там тишина, молчание. Слышно, как падают хлопья; слушай, как дом скрипит. Вот чердака унынье.) Сильные, ухоженные руки Пола вели машину искусно и без напряжения; сам он, казалось, совершенно расслабился. Я изучала эти руки: посмотрев мужчине в глаза, я тотчас обращаю внимание на его руки. Потом перевела взгляд на его ноги. Синие трикотажные брюки плотно, может быть слишком плотно облегали его сильные красивые бедра. Я забыла о печали, унынии и ощутила прилив чувственности.

По обочинам широкой черной дороги росли гигантские деревья, старые, толстые, с искривленными сучьями.

— Магнолии, — сказал Пол. — Жаль, что сейчас они не цветут, впрочем, наши зимы коротки. Скоро зацветут. Запомни только одно: никогда не дотрагивайся до цветка магнолии и не дыши на него, не то он съежится и умрет.

Он с усмешкой посмотрел на меня, так что я не поняла, правду он говорит или нет.

— Пока ты, твои сестра и брат не пришли ко мне, я боялся поворачивать на свою улицу, так я был одинок. Теперь я еду домой с радостью. Благодарю тебя, Кэти, за то, что ты восток и север превратила в юг.

Приехав домой, Пол направился на прием, а я к себе наверх, в надежде справиться с одиночеством упражнениями у стенки. Пол не пришел домой к обеду, и от этого мне стало еще хуже. Не появился он и после обеда, так что я рано легла спать. Совсем одна. Я была совсем одна. Кэрри уехала. Моя опора Кристофер Долл тоже уехал. Впервые в жизни мы будем спать под разными крышами. Я скучала по Кэрри. Мне было плохо, страшно. Мне нужен был хоть кто-нибудь! Безмолвие дома и глубокая ночная тьма подавляли меня, хотелось плакать. (Одна, одна, совсем одна, и никому ты не нужна…) Я подумала, не поесть ли мне и пожалела, что ничего нет под рукой. Потом вспомнила о горячем молоке: считается, что оно помогает заснуть, а заснуть — это то, что мне сейчас необходимо.

<p>Я — ОБОЛЬСТИТЕЛЬНИЦА</p>

Гостиную мягко освещали отблески пламени. В камине тлели подернутые серым пеплом дрова, и Пол, завернувшись в теплый красный халат, медленно покуривал трубку в кресле с высокой спинкой. Я смотрела на его затылок в клубах табачного дыма. Вот кто мне нужен: он так же тоскует, томится и жаждет тепла, как я! Как дурочка (я часто впадала в дурачество), бесшумно, босиком я двинулась к нему. Как мило, что он так быстро надел наш подарок! На мне тоже был его подарок — легкий бирюзовый пеньюар из воздушной материи поверх ночной рубашки того же цвета.

Увидев меня среди ночи рядом, он не заговорил, не разрушил чар, которые непонятным образом связывали нас, две тоскующие души.

Я многого не знала о себе, и я не понимала, что мною двигало, когда я подняла руку и погладила его по щеке. Щека была шершавая, словно ему пора было бриться. Он повернулся ко мне, откинув голову на спинку кресла.

— Зачем ты меня трогаешь, Кэтрин?

Вопрос прозвучал сухо и холодно, я бы обиделась, если бы не его глаза, огромные, прозрачные озера нежности и желания, а я знала, что такое желание, хотя видела его в других, не в этих глазах.

— Вы не любите, когда вас трогают?

— Но не соблазнительная же девушка в прозрачных одеждах, на двадцать пять лет моложе меня.

— На двадцать четыре с половиной года моложе, — уточнила я. — А моя бабушка со стороны матери шестнадцати лет вышла замуж за пятидесятипятилетнего мужчину.

— Ну и дура, и он тоже.

— Мама говорила, что она стала ему хорошей женой, — неубедительно возразила я.

— Почему ты не в своей постели? — строго спросил он.

— Не могу заснуть. Наверное, волнуюсь, как будет завтра в школе.

— Тем более нужно спать, чтобы завтра быть в форме.

Я уже совсем собралась уйти, движимая мыслью о горячем молоке, но в голове у меня были и другие мысли, гораздо более соблазнительные.

— Доктор Пол…

— Терпеть не могу, когда ты меня так называешь! — перебил он. — Называй меня просто по имени или вообще никак не называй.

— Мне казалось, я выказываю вам уважение, которое вы заслуживаете.

— К черту уважение! Я ничем не отличаюсь от остальных мужчин. «Доктор» — это не обязательно, Кэтрин.

— Почему вы зовете меня Кэтрин?

— Почему бы мне и не звать тебя Кэтрин? Это твое имя и звучит это более взросло, чем Кэти.

— Минуту назад, когда я коснулась вашей щеки, вы смотрели на меня так, словно вы не хотите, чтобы я была взрослой.

— Ты ведьма. Во мгновение ока ты превращаешься из наивной девочки в соблазнительную, влекущую женщину, женщину, которая отлично знает, что делает, кладя мне руку на щеку.

Я старалась избегать его настойчивого взгляда, от которого мне сделалось жарко и неловко. Хорошо бы сейчас оказаться уже на кухне! Я разглядывала книги на полках, скульптурные миниатюры, которые он, кажется, коллекционировал. Куда бы ни падал мой взгляд, все говорило, что больше всего он ценит красоту во всех ее проявлениях.

— Кэтрин, я хочу спросить тебя… Это не мое дело, но я должен тебя спросить… Что было между тобой и твоим братом?

Колени мои подкосились. О, Господи, неужели по нашим лицам все было понятно? Почему он должен спросить? Это абсолютно не его дело. Он не имеет права задавать такие вопросы.

Однако мой язык не присох к гортани, а жаль, здравый смысл и трезвость суждений изменили мне, и я заговорила:

— Вас шокирует, если я скажу, что когда мы четверо были заперты в одной комнате, и нам некуда было деваться друг от друга, и каждый день тянулся, как вечность, то мы с Крисом не всегда смотрели друг на друга, как брат и сестра? На чердаке он сделал мне станок, чтобы я могла развивать мускулы, не теряя надежды стать когда-нибудь балериной. Я танцевала на гнилых досках, а он занимался, штудировал старые энциклопедии. Он слышал музыку, под которую я танцевала, и подолгу незаметно смотрел на меня…

— Продолжай, — приказал он, когда я замолчала, уйдя в прошлое и забыв о нем.

Я стояла, опустив голову, и тогда он вдруг подался вперед, схватил меня и посадил к себе на колени.

— Расскажи мне остальное.

Я не хотела говорить. Его взгляд стал обжигающе-требовательным. Таким я его еще не видела. И, проглотив комок в горле, я продолжала:

— Музыка всегда сильно на меня действовала, даже когда я была совсем маленькая. Музыка словно подхватывала меня, поднимала ввысь и заставляла танцевать. И спуститься с такой высоты можно было, только полюбив кого-то. А если спускаешься, ощущаешь ногами пол, и некого любить, то приходит такая опустошенность и потерянность…

— И так ты танцевала на чердаке, пребывая в мире грез, а спускаясь на землю обнаруживала, что единственный, кого можно полюбить — твой брат? — с холодным бешенством сказал он, испепеляя меня взглядом. — Правильно? И ты полюбила его не той любовью, какой любила близнецов, правда? Тем ты была, как мать, я знаю. Это было понятно всякий раз, когда ты смотрела на Кэрри или произносила имя Кори. Но какой любовью ты любила Кристофера? Материнской? Сестринской? Или…

Его лицо налилось краской, он встряхнул меня.

— Что ты делала со своим братом, когда вы жили там взаперти, оставаясь с ним наедине?

В панике я тряхнула головой и сбросила с плеч его руки.

— Мы с Крисом не делали ничего плохого!

— Не делали ничего плохого! — взорвался он, добрый, мягкий человек, которого я знала, неузнаваемо изменился: теперь он внушал мне страх. — Как, черт возьми, это понимать?

— Нечего вам понимать! — его гнев вызвал во мне ответный, столь же сильный. — Вы обвиняете меня в том, что я вас соблазняю. Посмотрите на себя: вы сидите и ловите каждое мое движение, вы раздеваете меня глазами! Глазами вы кладете меня в постель! Под разговоры о балетной школе вы услали моего брата в колледж, подальше, и само собой разумеется, что рано или поздно вы потребуете платы за все, и я знаю, какой именно платы!

Я распахнула пеньюар, открыв низко вырезанный лиф ночной рубашки цвета морской волны.

— Посмотрите, что вы мне подарили! Разве это ночная рубашка для пятнадцатилетней девочки? Нет! Такие рубашки надевают в первую брачную ночь! А вы подарили ее мне и видели, как Крис нахмурился, и даже не покраснели!

Его смех испугал меня. Я уловила запах крепкого красного вина, которое он обычно пил перед сном. Он горячо дышал мне в лицо, я видела каждый темный волосок, растущий из его щеки, так близко он был. Я подумала, что это вино так изменило его. Все дело в вине. У него на коленях могла бы оказаться любая женщина, любая! Он медленно трогал мои соски, то один, то другой, потом опустил руку в вырез и стал ласкать мои груди, которые напряглись и отвердели от этой неожиданной ласки, и вот я уже дышала так же тяжело и часто, как и он.

— Я хочу увидеть тебя, Кэтрин, — слышала я его дразнящий шепот. — Можешь ты раздеться ради меня, посидеть обнаженной у меня на коленях и позволить мне делать с тобой все, что я хочу? Или ты разобьешь о мою голову этот кубок венецианского стекла?

Вдруг он очнулся, и, с ужасом обнаружив мою левую грудь в своей руке, отдернул руку, словно моя плоть жгла его. Он закутал меня в пеньюар, желая спрятать все то, что за минуту назад так жадно пожирал глазами. Глядя на мои полуоткрытые в ожидании поцелуя губы, он понял, что потерял контроль над собой. И тут снаружи раздался удар грома и вспыхнула молния. Я вскочила и закричала.

Как только он убрал руку и стряхнул с себя наваждение, он сразу стал таким же, как всегда — невозмутимым, одиноким, умеющим держать себя в руках. Я почувствовала это сразу, еще до того, как он рявкнул:

— Какого черта ты сидишь полуголая у меня на коленях и позволяешь мне все это?

Я не ответила. Ему было стыдно. В угасающем свете камина при редких вспышках пламени видно было, что он призывает на свою голову все возможные проклятия и жестоко казнит себя. Но я-то знала, что это я виновата, как всегда виновата была я.

— Прости меня, Кэтрин. Я не понимаю, что меня заставило так себя вести.

— Я вас прощаю.

— Почему ты меня прощаешь?

— Потому что я люблю вас.

Он отвернулся, в профиль я не могла видеть его глаз.

— Ты не любишь меня, — устало сказал он. — Ты просто благодарна мне за все, что я сделал.

— Я люблю тебя, и я твоя, когда бы ты меня не захотел. Ты можешь сказать, что не любишь меня, но это будет ложью, потому что каждый раз, когда ты смотришь на меня, я вижу любовь в твоих глазах. — Я снова прижалась к нему и повернула к себе его лицо. — После того, как мама меня бросила, я поклялась, что когда я буду свободна, ко мне придет любовь и позовет меня, я открою двери и впущу ее. Я сразу прочла любовь в твоих глазах. Ты не должен на мне жениться, просто люби меня, когда тебе это нужно. Он обнял меня, и мы смотрели, как за окном бушует буря. Зима боролась с весной. Выл ветер, гремел гром, сверкали молнии, но меня не покидало такое чувство, что все… правильно. Мы с ним были очень похожи.

— Почему ты меня не боишься? — мягко спросил он, гладя мои волосы. — Ты же знаешь, все это нельзя, нельзя позволять мне касаться тебя.

— Пол, — с трудом начала я. — Я не испорченная, и Крис тоже. Когда мы жили взаперти, мы не делали ничего плохого. Но мы все время были в одной комнате, и мы росли и взрослели. У бабушки был список правил для нас, он запрещал нам даже смотреть друг на друга, и теперь я понимаю, почему. Но наши глаза встречались так часто, и без единого слова он умел утешить меня, и я его тоже. Это не дурно, правда же?

— Я не должен был спрашивать. Разумеется, вы не могли не смотреть друг на друга. Для чего же даны человеку глаза.

— Прожив так долго взаперти, я почти ничего не знаю о других девочках моего возраста, но красота во всех ее проявлениях влекла меня, сколько я себя помню, с тех пор. как я пешком под стол ходила. То, как солнечный свет играет в лепестках розы, или лист дерева напросвет со всеми его жилочками, и радужные пятна бензина в дождь на дороге — все это казалось мне прекрасным. И когда звучала музыка, особенно моя любимая, балетная музыка, она заменяла мне все, даже солнце, цветы и свежий ветер. Я уносилась душой в волшебные мраморные дворцы или в леса, где была дикой и свободной. Этим я жила на чердаке, и со мной всегда танцевал темноволосый человек. Мы не могли коснуться друг друга, как ни старались. Я не видела его лица, как ни пыталась. Однажды я назвала его по имени, но когда очнулась, имени вспомнить не могла. Я думаю, что на самом деле я люблю его, кем бы он ни был. И всегда, когда я вижу темноволосого человека, который изящно движется, мне кажется, что это он.

Он кашлянул и погрузил длинные пальцы в мои распущенные волосы.

— Боже, какая ты романтическая натура.

— Ты смеешься надо мной. Ты думаешь, что я еще ребенок? Ты думаешь, что если ты меня поцелуешь, то это тебя не взволнует?

Он усмехнулся, принял вызов и медленно, очень медленно наклонил голову, и его губы встретились с моими. О! Каким он был, мой первый в жизни поцелуй с чужим! Словно электрические разряды пронзили наше объятие, и все нервные окончания, о существовании которых «ребенок» моего возраста не должен бы и подозревать, затрепетали во мне. Испугавшись самой себя, я резко отпрянула. Как я развратна, нечиста; я — дьяволово отродье!

Крис был бы потрясен!

— Чем мы здесь, к дьяволу, занимаемся, — рявкнул он, стряхивая мои чары. — Что за чертенок сидит в тебе, отчего я тебя трогаю и целую? Ты очень красива, Кэтрин, но ты еще ребенок. — Он подумал, что понял мотивы, двигавшие мною, и помрачнел. — И заруби на своем хорошеньком носике: ты ничего не должна мне, ни-че-го! Все, что я сделал для тебя, для твоего брата и сестры, я сделал по своей воле, с радостью, не ожидая никакой платы, ни в какой форме! Понятно?

— Но… но… — забормотала я. — Я ненавижу, когда ночью льет дождь и воет ветер. И только здесь, с тобой у огня, я перестала чувствовать себя брошенной и беззащитной.

— Ты чувствуешь себя в безопасности, когда ты со мной? — усмехнулся он. — Ты чувствуешь себя в безопасности, сидя у меня на коленях, когда мы вот так целуемся? Из чего же я, по-твоему, сделан?

— Как и все остальные мужчины, только ты лучше.

— Кэтрин. — сказал Пол уже мягче и добрее. — Я совершил столько ошибок в своей жизни, и вы трое даете мне возможность исправить их. И если я посмею еще хоть раз прикоснуться к тебе, немедленно зови на помощь! А если никто не прибежит, то бросайся в другую комнату или хватай что-нибудь потяжелее и немедленно швыряй мне в голову!

— О, — прошептала я. — А я думала, ты меня любишь!

По моим щекам покатились слезы. Я чувствовала себя, как обманутый ребенок. Как глупо было думать, что любовь стучится в мою дверь!

Он осторожно снял меня с колен, поставил на ноги, но, держа за талию, продолжал смотреть мне в лицо.

— Боже мой, как ты прекрасна и желанна, — со вздохом сожаления сказал он. — Не искушай меня слишком, Кэтрин, для твоего же блага.

— Ты не должен даже любить меня, — я опустила голову, волосы упали на лицо, и, спрятавшись за ними, я бесстыдно произнесла:

— Пользуйся мною, когда захочешь, и этого довольно. Он снял руки с моей талии и откинулся в кресле.

— Кэтрин, чтобы я больше не слышал от тебя подобных вещей! Ты живешь в воображаемом мире, далеком от реальности. А когда маленькие девочки начинают играть во взрослые игры, им очень легко обжечься. Сохрани себя для того, за кого выйдешь замуж, но ради Бога, сначала подрасти. Не стремись лечь в постель с первым, кто тебя пожелает.

Я выпрямилась, глядя на него широко открытыми глазами. Он отошел на расстояние вытянутой руки.

— Прекрасное дитя, глаза всего Клермонта устремлены на нас в ожидании скандала. Моя репутация дорога мне. Так что ради сохранения моей медицинской практики и чистой совести, ради спасения моей души — держись от меня подальше. Я не святой, я всего лишь мужчина.

Оскорбленная, я отвернулась и взбежала по лестнице, словно за мной гнались. В конце концов не о таком мужчине я мечтала. Отнюдь не он — врач, возможно, исполнит мою мечту о верной, преданной, вечно юной романтической любви!

Школа, в которую устроил меня Пол, была большая, современная, с плавательным бассейном. Мои одноклассники нашли, что я хорошо выгляжу, а говорю забавно, как янки, и посмеивались над моим «акцентом». А я не люблю, когда надо мной смеются. Я не люблю быть другой. Я хотела быть как все, но сколько бы я ни старалась, все равно выходило, что я отличаюсь от остальных, что я другая. Да и могло ли быть иначе? Она сделала меня другой. Я понимала, что Крис тоже одинок в своем колледже, потому что он тоже другой в этом мире, который легко обойдется без нас. Я боялась за Кэрри, как там она в школе, она ведь тоже другая. Будь ты проклята, мама, ты столько сделала, чтобы отлучить нас от мира, и теперь мы не можем слиться с толпой, говорить как все, думать как все. Я была аутсайдером, и мои одноклассники при каждом удобном случае давали мне это почувствовать.

И только в балетной школе я чувствовала себя на своем месте. Сразу после уроков я садилась на автобус и ехала заниматься балетом; трико и пуанты я носила с собой в портфеле. В раздевалке девочки делились своими тайнами, рассказывали анекдоты и разные пикантные истории, порой весьма непристойные. Атмосфера вокруг нас была пропитана сексом, секс был повсюду, он горячо и требовательно дышал нам в затылок. По-девчоночьи, дурачась, обсуждали, следует ли сохранять свои тела в неприкосновенности для будущих мужей, в одежде или без предаваться ласкам, или это все равно, как остановить парня, если от «невинных» ласк он слишком уж заведется.

Я не участвовала в этом трепе, потому что чувствовала себя гораздо опытнее. Представляю, как выкатились бы у них глаза, если бы я решилась рассказать о моем прошлом, когда я жила «нигде», и моя любовь пробивалась сквозь бесплодную почву. Я никого не хотела проклинать, кроме одного-единственного человека, по чьей вине все это случилось. Мама!

Однажды, вернувшись домой, я разразилась длинным, ядовитым письмом, но не знала, куда его послать. Я отложила его до тех пор, пока не выясню адрес в Грингленне. Одно я знала точно: я не хочу, чтобы она знала, где мы живем. Хотя она и получила заявление, но там не было ни имени Пола, ни нашего адреса, только адрес судьи. Но рано или поздно она еще услышит обо мне и пожалеет об этом.

Каждый день занятий мы начинали в тяжелых шерстяных рейтузах и упражнялись у станка до тех пор, пока кровь в венах не начинала бежать веселее, и нам не становилось жарко. Как только мы начинали потеть, то сбрасывали их с себя. Хотя мы и закалывали волосы на затылке, как это делали пожилые уборщицы, они тоже скоро становились мокрыми, и нам приходилось принимать душ по два-три раза в день. Даже в субботу мы работали по восемь-десять часов. За станок нельзя было держаться крепко, он служил лишь для того, чтобы сохранять равновесие, учиться владеть телом и быть грациозной. Мы делали plies, tendus, glisses, fondus и ronds de jambe a terre, и все это было очень нелегко. Порой я чуть не кричала от боли в ногах. Далее следовали frappes, ronds de jambe en l'air, petite и grande battlements, developpes и другие упражнения для разминки, которые должны сделать наши мышцы длинными, сильными и податливыми. Затем мы выходили в центр зала и повторяли все упражнения там, уже без поддержки.

Но это было еще не самое страшное — потом начиналась настоящая работа, требующая технического мастерства.

Когда меня хвалили, я была на седьмом небе от счастья, так что не зря я танцевала на чердаке, танцевала из последних сил, — вот о чем я думала, приседая и два, и три, и так до бесконечности, а Джорджес тем временем барабанил по клавишам старенького пианино. И еще там был Джулиан.

Его почему-то по-прежнему тянуло в Клермонт. Я считала, что его визиты объясняются эгоистическими причинами, потому что тогда мы садились в кружок на полу, а он танцевал в центре, демонстрируя высочайшую виртуозность и немыслимую скорость вращения. Его прыжки были настолько легки, что, казалось, для него не существует притяжения, его grand jetes завершались невероятно мягким приземлением. Зажав меня в углу, он поведал мне, что именно его неповторимый стиль придавал представлению особое очарование.

— Послушай, Кэти, считай, что ты вообще не видела балета, пока не посмотришь нью-йоркский балет. — Он зевнул, словно ему все страшно наскучило, и обратил взор своих смелых черных глаз на Норму Белль, одетую как всегда в свое коротенькое просвечивающее трико.

Я быстро спросила, почему он так часто приезжает в Клермонт; если считает Нью-Йорк лучшим местом на земле.

— Навестить мать и отца, — ответил он как-то безразлично. — Ты же знаешь, Мадам — моя мать.

— О, я этого не знала!

— Ясное дело. Я не очень-то люблю распространяться об этом. — Он улыбнулся порочной улыбкой. — А ты все еще девственница?

Я ответила:

— Не твое дело.

Но он только рассмеялся.

— Ты слишком хороша для этого захолустья. Ты другая, непохожая на остальных. Не знаю, в чем тут дело, но на твоем фоне другие девчонки выглядят неуклюжими занудами. В чем твой секрет?

— А твой?

Он ухмыльнулся и взял меня за грудь.

— Я великий человек, вот и все. В этом все дело, и скоро весь мир узнает об этом.

Вне себя от негодования, я сбросила его руку, со всей силы наступила ему на ногу и попятилась.

— Прекрати! — выкрикнула я.

Так же неожиданно, как он зажал меня в углу, он потерял ко мне всякий интерес и пошел прочь, а я осталась стоять, глядя ему вслед.

Обычно после занятий я шла домой и весь вечер проводила в обществе Пола. Когда он не был усталым, с ним было очень интересно. Он рассказывал о своих пациентах, не называя имен, вспоминал детство, говорил, что всегда мечтал стать врачом, совсем как Крис. После обеда он уезжал, у него был обход больных в трех окрестных больницах, в том числе и в Грингленне. Чтобы провести время в ожидании его возвращения, я пыталась помогать Хенни. Когда он приезжал, мы либо смотрели телевизор, либо ходили в кино.

— Пока ты не появилась, я никогда в жизни не был в кино, — сказал он однажды.

— Никогда? — удивилась я.

— Ну, почти никогда. У меня были определенные привычки, но с тех пор как ты здесь, у меня совсем нет времени. Просто не знаю, куда оно уходит!

— На разговоры со мной, — кокетливо произнесла я и погладила пальцем его чисто выбритую щеку. — Мне кажется, я знаю о тебе больше, чем о ком-либо еще в мире, за исключением разве что Криса и Кэрри.

— Нет, — сказал он неожиданно сухим тоном. — Я не сказал тебе всего.

— Почему?

— Тебе не надо знать все мои темные секреты.

— Ведь я же открыла тебе свои тайны, и ты не отвернулся от меня.

— Иди спать, Кэтрин!

Я вскочила на ноги, подбежала к нему, поцеловала в щеку и только тут заметила, что он покраснел. Я бросилась наверх. Взбежав по лестнице, я оглянулась: он стоял внизу у перил и смотрел на меня, словно вид моей коротенькой розовой ночной рубашки заворожил его.

— И не бегай по дому в таких вещах! — крикнул он мне. — Надевай халат!

— Доктор, вы же сами купили мне эту одежку! Вот уж не ожидала, что вам нравится, чтобы я прятала свое тело! Я думала, что вам будет приятно увидеть меня в этой рубашке.

— Ты слишком много думаешь!

Утром я вставала очень рано, до шести, чтобы мы могли позавтракать вместе. Ему нравилось, когда я с ним, хотя он и не подавал вида. Но я-то знала! Я околдовала, заворожила его, я теперь хорошо изучила, как быть похожей на маму.

Иногда мне казалось, что он старается меня избегать, но я не давала ему такой возможности. Именно он должен был научить меня тому, что мне необходимо было знать.

Его комната была через холл от моей, но я никогда не решалась пробраться к нему ночью, как бывало пробиралась к Крису. Я так скучала по Крису и Кэрри. Когда я просыпалась и вспоминала, что они не рядом со мной, сердце мое пронзала боль. Еще более я переживала оттого, что их не было вместе с нами за завтраком, и если бы со мной не было Пола, то день начинался бы для меня со слез, а не с вымученной улыбки.

— Улыбнись мне, моя Кэтрин, — сказал мне как-то утром Пол, когда я сидела мрачная над своей овсянкой и яичницей с беконом. Я подняла глаза, уловив что-то в его голосе, какое-то томление, словно он очень нуждался во мне.

— Никогда больше не называй меня так! — сказала я хрипло. — Крис называл меня «моя любезная Кэтрин», и я не хочу, чтобы кто-нибудь другой называл меня своей!

Он ничего не сказал, отложил газету, встал и пошел в гараж. Сейчас он уедет в больницу, потом отправится в другую и в третью, затем вернется домой и будет принимать больных у себя в кабинете, так что я не увижу его до самого обеда. Я так мало видела его, впрочем я всегда мало бывала с теми, кто мне приятен.

Только по выходным, когда приезжали Крис и Кэрри, он чувствовал себя в моем обществе менее напряженно. Но стоило им разъехаться по своим школам, как что-то вновь возникало между нами, пробегал какой-то ток, значит, он так же привязан ко мне, как и я к нему! Интересно, с ним происходило то же самое, что и со мной? Все больше и больше привязываясь ко мне, он старался забыть свою Джулию, так же как я старалась выбросить из своего сердца Криса.

Но мои грехи были тяжелее, чем его, по крайней мере, я тогда так думала. Я считала, что я единственное существо на свете с таким темным, грязным прошлым. Мне и в голову не могло прийти, что такой замечательный, благородный человек, как Пол, тоже имеет небезупречную репутацию.

Не прошло и двух недель, как из Нью-Йорка опять прилетел Джулиан. На этот раз он не стал скрывать, что приехал специально, чтобы увидеть меня. Я была польщена и смущена, поскольку он уже завоевал признание, а я была лишь в самом начале пути. Он заявился ко мне на старом потрепанном автомобиле, который не стоил ему практически ничего, за исключением вложенного труда, поскольку все части для него Джулиан нашел на свалке.

— На первом месте у меня, конечно, балет, но в свободное время я люблю возиться с машинами, — объяснил он, подвозя меня домой после занятий. — Когда я разбогатею, обзаведусь целым парком роскошных машин, куплю три или четыре, а может и все семь, по одной на каждый день недели.

Я рассмеялась: мне показалось, что это настолько некрасиво, нарочито.

— Неужели за танцы так много платят? — поинтересовалась я.

— Будут платить, когда я стану известным, — откровенно ответил он.

Мне пришлось повернуть голову и посмотреть на его красивый профиль. Если рассматривать его черты одну отдельно от другой, то, конечно, можно было найти недостатки. Нос мог бы быть и более правильной формы, и цвет лица мог быть поярче, и губы у него были слишком полными и красными, чересчур чувственными. Но если не придираться к мелочам, он выглядел потрясающе.

— Кэти, — начал он, одарив меня долгим взглядом, его автомобиль тем временем пыхтел и задыхался, — тебе понравится Нью-Йорк. Там так много можно сделать, увидеть, испытать. Этот врач, с которым ты живешь, он ведь не твой родной отец, так что тебе не нужно сидеть рядом с ним, только чтобы сделать ему приятное. Давай, переезжай в Нью-Йорк как можно скорее! Он обнял меня за плечи и притянул к себе.

— А какой дуэт из нас выйдет, ты просто не представляешь! — произнес он вкрадчиво, сладко и стал рисовать мне впечатляющие картины нашей жизни в Нью-Йорке.

Он ясно дал мне понять, что я буду находиться под его покровительством и в его постели.

— Но ведь я совсем тебя не знаю, — ответила я, отодвигаясь от него. — Я не знаю, как ты жил раньше, а ты не знаешь, что было со мной. У нас с тобой нет ничего общего, и хотя мне льстит твое внимание, я все же тебя боюсь.

— Почему? Я не стану тебя насиловать.

Я просто возненавидела его за эти слова! Я не насилия боялась. Я сама не отдавала себе отчет, что именно в нем путает меня, скорее, находясь в его обществе, я боялась самой себя.

— Расскажи мне о себе, Джулиан Маркет. О своем детстве, родителях. Поведай, почему ты считаешь себя подарком судьбы для всего мирового балета и к тому же для каждой девушки, с которой тебя сводит судьба!

Он автоматически закурил, хотя ему не следовало этого делать.

— Пойдем сегодня ночью со мной, и я отвечу на все твои вопросы.

Мы подъехали к большому дому на Белльфэр-драйв. Он остановил машину перед входом, и я взглянула на окна, светившиеся мягким светом в розовом сумеречном сиянии. Я с трудом различила темную тень Хенни, выглянувшей посмотреть, кто это подъехал к ее дому. Я подумала о Поле и одновременно о Крисе, моей лучшей половине. Одобрит ли Крис Джулиана? Вряд ли, решила я, но все же согласилась пойти с Джулианом на свидание. Боже мой, что это была за ночь!

<p>МОЕ ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ</p>

Я никак не решалась заговорить с Полом о Джулиане. Был вечер субботы, Крис и Кэрри были дома, и, по правде говоря, я бы так же охотно пошла в кино с ними и с Полом. Я с трудом заставила себя сказать, что у меня свидание с Джулианом Маркетом.

— Сегодня вечером, ты ведь не возражаешь, Пол? Он бросил на меня усталый взгляд и слабо улыбнулся.

— Знаешь, я думаю тебе давно пора ходить на свидания. Он ведь не намного старше?

— Нет, — прошептала я, очень разочарованная тем, что он не стал возражать.

Джулиан явился ровно в восемь. Он вырядился в новый костюм, ботинки были начищены до блеска, и с прилизанными волосами и безукоризненными манерами он был непохож сам на себя. Он пожал руку Полу, поцеловал Кэрри в щечку. Крис пораженно уставился на него. Когда я говорила Полу о свидании, эти двое катались на велосипедах, и, когда Джулиан подавал мне мое новое пальто, я почувствовала, что Крис всего этого не одобряет.

Он отвез меня в какой-то изысканный ресторан, где мерцали разноцветные огни, и играла рок-музыка. Джулиан на удивление уверенно просмотрел карту вин, потом попробовал то, что принес официант и, кивнув головой, сказал, что это подойдет. Для меня все это было так ново, и я ужасно нервничала, боялась сделать что-нибудь не так. Джулиан подал мне меню. Руки у меня дрожали, поэтому я вернула ему меню и попросила, чтобы он выбрал сам. Я не читала по-французски, а он, должно быть умел, судя по тому, как быстро он выбрал, что мы будем есть. Подали салат, потом горячее, и все было очень вкусно, как он и обещал.

На мне было новое платье с глубоким вырезом, слишком взрослое для меня. Мне хотелось выглядеть опытной и искушенной, хотя на самом деле я такой не была.

— Ты очень красивая, — сказал он как раз тогда, когда я подумала то же самое о нем. У меня защемило сердце, как будто я кого-то предала. — Слишком красивая. Ты достойна большего, чем торчать годами здесь в Хиктауне и позволять моей матери эксплуатировать твой талант. Я вовсе не солист, как я говорил тебе раньше, Кэти. Я просто танцовщик кордебалета. Тогда я просто хотел произвести на тебя впечатление, но уверен, если бы ты была со мной, была бы моей партнершей, вдвоем мы бы достигли многого. Между нами возникает некая магическая связь, я не чувствую ее с другими. Конечно, начинать надо с кордебалета. Но скоро мадам Золта поймет, что твой талант больше твоего возраста и опыта. Она, конечно, старая карга, но совсем не дура. Кэти, я танцевал до изнеможения, чтобы попасть туда, но тебе я смогу помочь. С моей поддержкой дело у тебя пойдет быстрее. Из нас двоих выйдет отличная команда. Ты такая светлая, я — темный, мы дополняем друг друга, отличный контраст!

Он все говорил и говорил, почти убедив меня, что я уже великая, и вдруг где-то глубоко внутри я поняла, что я вовсе не такая исключительная, да и для Нью-Йорка не гожусь. А еще был Крис, которого я бы не смогла видеть, уехав в Нью-Йорк, и Кэрри, которой я была нужна на выходные. И Пол для чего-то был необходим в моей жизни, я это знала точно. Только вот для чего?

Джулиан меня поил-кормил, потом вывел танцевать. И мы начали танцевать рок, какого здесь никто и не видывал. Все расступились, чтобы посмотреть на нас, а потом даже захлопали. У меня кружилась голова и от его близости, и от выпитого вина. По дороге домой Джулиан заехал в уединенный проулок, где обычно влюбленные пары выясняют свои отношения. Для меня все это было внове, и я не была готова к такому бурному натиску.

— Кэти, Кэти, Кэти, — шептал он, целуя меня в шею и за ушами, а рука его подбиралась к моему бедру.

— Прекрати! — закричала я. — Не надо! Я же тебя почти не знаю! Не торопись!

— Ты ведешь себя, как ребенок, — обиженно сказал он. — Я из Нью-Йорка прилетел специально, чтобы побыть с тобой, а ты даже не даешь себя поцеловать.

— Джулиан! — взорвалась я, — отвези меня домой!

— Ребенок, — сердито пробормотал он и включил зажигание. — Просто чертовски хорошенький ребенок, лишь бы помучить и подразнить. Пойми ты наконец, я долго ждать не буду.

Он уже был частью моего мира, сияющего мира праздника и танца, и я вдруг испугалась, что потеряю его.

— Почему ты зовешь себя Маркетом, хотя у твоего отца фамилия Розенков? — спросила я, выключая зажигание.

Он, улыбнувшись, откинулся на спинку кресла и повернулся ко мне.

— Ну, хорошо, давай поговорим. Я думаю, мы с тобой очень похожи, правда, ты этого признавать не желаешь. Мадам и Джордж — мои отец и мать, но они никогда не видели во мне сына, особенно отец. Для отца я просто продолжение его самого. Если я стану великим танцовщиком, в этом не будет моей заслуги, это произойдет лишь благодаря тому, что я его сын и ношу его имя. Я положил этому конец, изменив имя. Я его придумал, так поступают все артисты, беря псевдоним.

— Знаешь, в скольких бейсбольных матчах я участвовал? Ни в одном! Они мне не позволяли. О футболе не могло быть и речи. Да они заставляли меня столько заниматься станком, что ни на что другое у меня уже не было сил. Когда я был маленьким, Джордж не позволял мне называть его папой. А позже я и сам бы его так не назвал, даже если бы он молил меня об этом на коленях. Я лез из шкуры вон, чтобы угодить ему, но мне это никогда не удавалось. Он всегда находил какой-нибудь недочет, какую-нибудь ошибку, мне никак не удавалось достичь совершенства. Но когда я добьюсь своего, я сделаю это сам, и никто не узнает, что он мой отец. Или что Мариша — моя мать. Поэтому не болтай об этом всему классу. Они ничего не знают. Забавно, правда? Я бесился, если он только упоминал о том, что у него есть сын, и отказывался танцевать. Это его просто убивало, и он отпустил меня в Нью-Йорк, решив, что без его имени у меня ничего не получится. Но у меня получилось и без его помощи. Думаю, это его и добило. А теперь расскажи мне о себе. Почему ты живешь у этого доктора, а не со своими родителями?

— Мои родители умерли, — ответила я, обиженная его вопросом. — Доктор Пол был другом моего отца, поэтому он и взял нас к себе. Ему было нас жалко, и он не хотел отдавать нас в приют.

— Повезло вам, — сказал он довольно кисло. — Мне так никогда не везло.

Потом он наклонился, наши лбы соприкоснулись, а губы находились совсем близко. Я даже чувствовала его горячее дыхание.

— Кэти, я не хочу сказать тебе или сделать что-нибудь плохое. Я хочу, чтобы ты была самым лучшим и светлым в моей жизни. Я тринадцатый в роду танцовщиков, и большинство из них женились на балеринах. Как ты думаешь, каково мне от этого? Можешь мне поверить, счастья в этом мало. Я в Нью-Йорке с восемнадцати лет, а в феврале мне исполнилось двадцать. Прошло уже два года, а звездой я так и не стал. С тобой бы стал. Мне надо доказать Джорджу, что я — лучший, и лучше, чем он был когда-то. Я никому этого раньше не рассказывал, но в детстве я повредил спину, пытаясь приподнять слишком тяжелый мотор. Спина меня все время беспокоит, но я продолжаю танцевать. И все это не потому, что ты маленькая и легкая. Я знаю танцовщиц меньше и легче, но твои пропорции почему-то помогают мне держать равновесие, когда я тебя поднимаю. Или может ты умеешь приладиться к моим рукам. Что бы это ни было, ты подходишь мне, как никто. Кэти, пожалуйста, поезжай со мной в Нью-Йорк.

— Если я соглашусь, обещай, что не воспользуешься этим мне во вред.

— Я буду твоим ангелом-хранителем.

— Нью-Йорк такой огромный…

— Я знаю его как свои пять пальцев. И ты скоро узнаешь.

— Есть еще мои сестра и брат. Я пока что не хочу их оставлять.

— Рано или поздно придется. Чем дольше ты будешь с ними, тем труднее будет разлука. Взрослей, Кэти, будь самостоятельной личностью. У тебя ничего не выйдет, пока ты живешь дома и позволяешь другим собой управлять. — Он посмотрел с горькой улыбкой в сторону.

— Может быть. Но мне надо еще подумать.

Когда я поднялась наверх, Крис сидел на веранде около моей комнаты. Я увидела, как он сидит в пижаме, с опущенными плечами, и меня тут же потянуло к нему.

— Ну, как все прошло? — спросил он, не глядя на меня. От волнения я не знала, куда девать руки.

— Наверное, нормально. За ужином мы пили вино. По-моему, Джулиан немножко захмелел. Кажется, я тоже. Он повернулся и внимательно посмотрел мне в глаза.

— Кэти, мне он не нравится! Пусть отправляется в Нью-Йорк и оставит тебя в покое. По разговорам ребят из вашей труппы я понял, что Джулиан заявил на тебя права, поэтому никакой другой танцовщик не будет тебя приглашать. Кэти, он же из Нью-Йорка. Эти парни скоры на руку, а тебе ведь только пятнадцать. — Он подошел ко мне и крепко обнял.

— Кто твоя девушка? — спросила я, чуть не плача. — Только не говори, что у тебя никого нет.

Он прижался ко мне щекой и медленно произнес:

— Никакие девушки не идут в сравнение с тобой.

— Как твоя учеба? — спросила я, надеясь сменить тему.

— Отлично. Когда не думаю обо всем, что мне надо делать на первом курсе медицинской школы: общей анатомии, микроанатомии и нейроанатомии, то готовлюсь к поступлению в колледж.

— А что ты делаешь в свободное время?

— Какое свободное время? Его и не остается, все уходит на беспокойство о тебе и твоих делах. Мне нравится школа, Кэти. Я был бы просто счастлив, если бы постоянно не думал о тебе. Я жду не дождусь выходных, когда наконец могу увидеться с тобой и Кэрри.

— Ой, Крис… Ты должен постараться забыть меня и найти кого-нибудь другого.

Но одного взгляда в его измученные глаза было достаточно, чтобы понять: то, что началось так давно, остановить непросто.

Мне надо было найти кого-то еще, чтобы он знал: между нами все кончено, кончено навсегда. Мысли мои обратились к Джулиану, который из кожи вон лез, чтобы доказать, что он лучший танцовщик, чем его отец. Совсем как я, которой во всем нужно было быть лучше матери.

Когда Джулиан прилетел в следующий раз, я была готова. Он назначил мне свидание, и я уже не колебалась. Этот, так этот; у нас были одни цели. Мы были в кино, потом в клубе я выпила соку, а он — пива, затем он опять заехал в проулок влюбленных, кажется, он есть в каждом городе. На этот раз я позволила ему не только поцеловать меня: он слишком скоро задышал горячо и часто и стал ласкать меня с таким умением, что я стала отзываться на его ласки помимо своей воли. Он повалил меня на сидение. Внезапно я поняла, что он собирается делать, схватила свою сумочку и начала колотить его по лицу.

— Прекрати! Я же говорила тебе, не торопись!

— Сама напросилась! — рассвирепел он. — Сначала заводишь меня, а потом — отбой! Ненавижу, когда меня дразнят!

Я подумала о Крисе и заплакала.

— Ну, пожалуйста, Джулиан. Ты мне нравишься, правда нравишься. Но ты не даешь мне времени в тебя влюбиться. Не надо со мной так быстро.

Он схватил мою руку и так беспощадно заломил ее за спину, что я закричала от боли. Я думала, он собирается ее сломать. Но он отпустил ее, когда я уже была готова визжать.

— Послушай, Кэти. Я уже почти влюбился в тебя. Но никакой девчонке не удастся вертеть мной, как деревенским простофилей. Найдется полно других, которые ни в чем мне не откажут, так что ты мне не так уж и нужна, обойдусь!

Конечно, я ему была не нужна. Я не была нужна никому, кроме Криса и Кэрри, хотя Крису я была нужна так, как не следует. Мама его испортила, изуродовала, бросила на меня, и теперь он уже не мог без меня. Этого я ей простить не могла. Она должна была заплатить за все то, что совершила. Если мы и согрешили, это она нас заставила.

Всю ночь я думала о том, как заставить маму расплатиться за содеянное, и, наконец, поняла, какую назначить цену. Не деньги, нет, у нее и так их слишком много. Это должно было быть что-то, что она ценила дороже денег. Две вещи: ее репутация, которая уже была подмочена браком с наполовину дядей, и ее молодой муж. Я собиралась расправиться и с тем, и с другим.

Потом я заплакала. Я плакала о Крисе, о Кэрри, которая не росла, о Кори, от которого, наверное, остались только кости в могиле.

Я обернулась к Кэрри, хотела обнять ее. Но Кэрри была в частной школе для девочек в десяти милях от города. А Крис — в тридцати.

Пошел сильный дождь. Россыпь ударов по крыше над моей головой была как барабаны войны, зовущие меня в воспоминания, о которых мне хотелось забыть навсегда. Я была пленницей в комнате, забитой игрушками, темной массивной мебелью и увешанной картинами, изображающими ад. Я сидела на старой деревянной качалке, которая почти развалилась, и держала на руках маленького брата, похожего на призрак, он называл меня мамой, и мы все качались и качались, скрипели половицы, завывал ветер, стучал по крыше дождь, а за нами, над нами, вокруг нас огромный дом с бесчисленными комнатами только и ждал момента, чтобы нас пожрать.

Я не выносила стука дождя над головой, он напоминал мне о той комнате наверху. Насколько хуже была наша жизнь, когда шел дождь: комната становилась промозглой и сырой, а на чердаке были только тоскливый полумрак и лица мертвецов по стенам. Мою голову сжимало тисками, тяжелыми, как старый чугунный утюг моей бабушки, мысли становились вязкими, и я чувствовала смятение и ужас.

Не в состоянии заснуть, я встала и накинула прозрачный пеньюар. По какой-то непонятной причине я прокралась к спальне Пола и осторожно приоткрыла дверь. Будильник на ночном столике показывал два часа, а его все еще не было!

В доме не было никого, кроме Хенни, которая была так далеко, в другом конце дома, в своей комнате у кухни. Я тряхнула головой и опять уставилась на аккуратно застеленную кровать Пола. Сумасшедший Крис тоже хочет стать врачом. Ни одной спокойной ночи! А тут еще и дождь! В дождливые ночи так часто случаются аварии. Что, если Пол погибнет? Что мы тогда будем делать? Пол, Пол, мысленно воскликнула я и помчалась к лестнице, слетела вниз и бросилась к выходу в сад в гостинной. Я надеялась увидеть белую машину, стоящую на аллее или сворачивающую к дому. Господи, молила я, не дай ему попасть в аварию! Прошу тебя, пожалуйста, не забирай его, как Ты забрал папу.

— Кэти, почему ты не спишь?

Я резко обернулась. Пол сидел, удобно устроившись в своем любимом кресле, и курил в темноте. Я едва разглядела, что он в том самом красном халате, который мы подарили ему на Рождество. Меня захлестнула волна облегчения от того, что он жив и здоров, а не лежит на столе в морге. Черные мысли. Папа, папа, я почти не помню, как ты выглядел, какой у тебя был голос, и даже твой особенный запах я почти забыла.

— Что-то случилось, Кэтрин?

— Случилось? Почему ночью наедине он называет меня Кэтрин, а днем только Кэти? Да все не так! Грингленские и виргинские газеты, на которые я подписалась и которые мне доставляли в балетную школу, пестрели сообщениями о том, что миссис Бартоломью Уинслоу собирается обзаводиться вторым «зимним» домом в Грингленне. Делается капитальный ремонт дома ее мужа, и он будет, как новый. Все лучшее — моей матери! По какой-то непостижимой причине я, как фурия, накинулась на Пола.

— Ты давно дома? — резко спросила я. — Я была наверху и так разволновалась за тебя, что не могла заснуть! А ты все это время был здесь! Тебя не было к ужину, ты и вчера не ужинал, вчера ты собирался сводить меня в кино и забыл об этом! Почему ты позволяешь своим пациентам распоряжаться всем своим временем и ничего не оставляешь на собственную жизнь?

Он долго не отвечал. Потом, едва я открыла рот, чтобы сказать что-то еще, он мягко произнес:

— Ты действительно чем-то огорчена. Наверное, единственное, что я могу сказать в свое оправдание, что я врач, а время врача никогда ему не принадлежит. Мне стыдно, что я забыл про кино. Приношу свои извинения, что не позвонил и не предупредил, что у меня срочный вызов, и я не могу приехать.

— Забыл? Как ты мог забыть? Вчера ты забыл принести то, что я просила купить, а я все ждала тебя и потом понадеялась, что может быть ты все-таки придешь и принесешь шампунь, который был мне нужен, но ты так и не пришел!

— Еще раз приношу извинения. Иногда я думаю о чем-то, кроме кино и необходимой тебе косметики.

— Это ты язвишь?

— Я стараюсь сдерживаться. Было бы очень мило, если бы и ты постаралась.

— Я не сумасшедшая! — завопила я.

Он был так похож на маму, всегда такой сдержанный и уравновешенный. Я так не могла! Ему было все равно. Поэтому он мог так спокойно сидеть и смотреть. Его не волновало, если он давал обещания и не выполнял их — ее тоже! Я бросилась к нему с кулаками, но он схватил меня за руки и посмотрел на меня с неподдельным удивлением.

— Неужели ты можешь меня ударить, Кэтрин? Неужели для тебя так важно не пропустить кино, и ты даже не можешь понять, как я мог забыть? Ну, скажи, что тебе стыдно, что ты на меня накричала, ведь я сожалею, что я тебя огорчил.

То, что меня мучило, было больше, чем огорчение. Во всем мире не было никого, на кого я могла положиться, только Крис, но это невозможно. Только Крис никогда не забыл бы, что мне нужно или чего я хочу.

У меня мороз пошел по коже. Что же я за человек? Неужели я, как мама, всегда должна иметь то, что хочу и немедленно, наплевав на цену, которую должны платить за это остальные? Не собираюсь ли я заставить Пола платить за то, что она сделала? В этом же не было его вины.

— Пол, извини, что я на тебя наорала. Я все понимаю.

— Ты, наверное, очень устала. Может, ты слишком серьезно относишься к своим занятиям балетом. Пожалуй, тебе надо немного расслабиться.

Как я могла сказать ему, что я не могу расслабиться? Я должна была быть лучшей, а это значило одно — бесконечные часы работы. — Я совершенно серьезно собиралась отказаться от всех развлечений моих сверстниц. Мне не нужен был приятель, который не был танцовщиком. Мне не нужна была подружка, которая не занимается балетом. Я не хотела, чтобы что-нибудь встало между мной и моей целью, и все же, все же… напротив сидел и смотрел на меня мужчина, который сказал, что я ему нужна, и которого я обидела своим отвратительным поведением.

— Сегодня я прочла о своей матери, — запинаясь, произнесла я, — и о доме, который она ремонтирует и заново обставляет. Она всегда получает то, чего хочет. Я никогда ничего не получаю. Поэтому я так мерзко веду себя с тобой и забываю обо всем, что ты для меня сделал.

Я отступила на несколько шагов назад, подавленная охватившим меня стыдом.

— Ты давно дома?

— С половины двенадцатого, — ответил он. — Я съел салат и жаркое, которое Хенни оставила в духовке. Мне не спится, когда я переутомляюсь. И мне не нравится стук дождя по крыше.

— Потому что дождь замыкает тебя на твоем одиночестве?

Он улыбнулся.

— Что-то вроде того. Откуда ты знаешь?

Все его чувства были написаны на его лице, таком же тусклом, как свет в комнате. Он думал о ней, о своей Джулии, о своей умершей жене. Он всегда выглядел грустным, когда вспоминал о ней. Я подошла к нему и, повинуясь внезапному желанию, дотронулась до его щеки.

— Зачем ты куришь? Как ты можешь советовать своим пациентам избавиться от этой привычки, когда продолжаешь сам курить?

— Откуда ты знаешь, что я говорю своим пациентам? — спросил он нежным голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки.

Я нервно засмеялась и сказала, что он не всегда плотно прикрывает дверь своего кабинета и, если я бываю в задней комнате, то волей-неволей что-то слышу. Он сказал, чтобы я отправлялась спать и не ошивалась больше в задней комнате, где мне не место, а он будет курить, когда ему захочется.

— Иногда ты ведешь себя, как жена — задаешь неподходящие вопросы, сердишься, что я не заехал для тебя в аптеку. Ты уверена, что шампунь был не так смертельно необходим?

Я опять почувствовала себя полной идиоткой и опять на него рассердилась.

— Я попросила тебя купить эти вещи только потому, что ты ездишь мимо магазина с распродажей, а там все дешевле! Я просто хотела сэкономить деньги! Ну уж теперь я ни за что не попрошу тебя что-нибудь купить! Если ты пригласишь меня поужинать в ресторане или пойти в кино, я буду готова к разочарованию, и поэтому не разочаруюсь. Надо приучаться ожидать ото всех самого худшего.

— Кэтрин! Можешь меня ненавидеть, если хочешь, можешь заставлять меня расплачиваться за все перенесенные тобой страдания, тогда может ты хоть будешь спать по ночам и перестанешь метаться, кричать во сне, звать маму, как трехлетний ребенок.

Пораженная, я уставилась на него.

— Я зову ее?

— Да, — сказал он, — множество раз я слышал, как ты звала свою мать.

Я заметила жалость в его взгляде.

— Не стыдись человеческих чувств в себе, Кэтрин. Мы все ждем от матерей только самого лучшего.

Мне не хотелось говорить о ней, поэтому я подошла поближе.

— Джулиан опять в городе. Вчера ты обо мне забыл, а сегодня у меня было с ним свидание. Джулиан считает, что я готова к Нью-Йорку. Он думает, что его преподавательница, мадам Золта, лучше, чем его мать разовьет мои таланты. Он думает, что из нас получится блестящая пара.

— А что ты думаешь?

— Я думаю, что еще не готова к Нью-Йорку, — прошептала я, — но он так напирает, иногда он заставляет и меня поверить, так он сам убежден в этом.

— Не торопись, Кэтрин. Джулиан — привлекательный юноша, но самонадеянности в нем на десятерых. Положись на свой здравый смысл и не позволяй влиять на себя тому, кто возможно просто хочет тебя использовать.

— Каждую ночь мне снится Нью-Йорк, сцена. Я вижу в зале мать, которая смотрит на меня и не верит своим глазам. Она хотела убить меня. Я хочу, чтобы она увидела, как я танцую, и поняла, что я могу дать миру больше, чем она.

Он вздрогнул.

— Почему ты так жаждешь мести? Я думал, что если я возьму вас троих и сделаю для вас все, что смогу, вы обретете мир и научитесь прощать. Неужели ты не можешь простить и забыть? Если мы, простые люди, и можем очиститься от грехов, то только прощая и не помня зла.

— Ты и Крис, — с горечью сказала я, — вам легко сказать — простить и забыть, вы ведь не были жертвами, а я была. Я потеряла младшего брата, который был мне как сын. Я любила Кори, а она забрала его жизнь. За это я ее ненавижу! Я ненавижу ее по миллиону причин, поэтому не учи меня прощать и забывать, она должна заплатить за то, что совершила! Она лгала нам, предала нас самым постыдным образом! Она не позволила нам узнать, что дед умер, и продолжала держать нас взаперти девять месяцев, девять долгих месяцев, и все эти бесконечные месяцы мы питались отравленными пончиками! Поэтому ты не смеешь говорить мне прости и забудь! Я не знаю, как простить и забыть! Я знаю только, как ненавидеть! А ты и представить не можешь, что такое ненавидеть так!

— Не могу? — спросил он без всякого выражения.

— Нет, не можешь!

Он притянул меня к себе, усадил на колени, и я разрыдалась. Слезы текли ручьями по моему лицу, а он утешал меня, как утешал бы отец, целовал, гладил своими большими добрыми руками.

— Кэтрин, у меня тоже есть своя история. Может быть в чем-то она так же ужасна, как твоя. Может быть, если я расскажу ее, тебе пригодится что-то из моего опыта.

Я уставилась на него. Он слегка придерживал меня, когда я повернулась.

— Ты хочешь рассказать мне о Джулии и Скотти?

— Да. — В его голосе послышались жесткие нотки. Взгляд его был направлен на вымытые дождем окна, а рука его, найдя мою, крепко ее сжала.

— Ты думаешь, только твоя мать совершает преступления против тех, кого она любит, но ты ошибаешься. Это происходит каждый день. Иногда это делается ради денег, но бывают и другие причины. — Он помолчал, вздохнул, а потом продолжал. — Я надеюсь, что когда ты услышишь мой рассказ, ты отправишься спать и забудешь о мщении. Если нет, ты нанесешь себе такой удар, которого тебе не нанес бы никто.

Я не верила этому, потому что не хотела верить. Но мне очень хотелось услышать рассказ о том, как Джулия и Скотти умерли в один день.

Когда Пол начал говорить о Джулии, я боялась услышать конец истории. Я зажмурила глаза и хотела, чтобы и уши мои ничего не слышали, не надо было новых мучений, мне хватало одного умершего маленького мальчика. Но он делал это ради меня, чтобы спасти меня, как будто что-то могло меня спасти.

— Джулия и я были влюблены друг в друга с детства. У нее никогда не было другого парня, а у меня другой девушки. Джулия принадлежала только мне, и я давал это понять всем остальным. Я никогда не давал ни себе, ни ей возможности узнать, каким может быть общение с другими, и это было ужасной ошибкой. Мы были так глупы, что считали, что наша любовь продлится вечно.

Мы были преданы друг другу, мы писали друг другу письма, хотя она жила в нескольких кварталах от меня. Год от года Джулия становилась все красивее. Я думал, что я самый счастливый парень в мире, а она считала меня совершенством. Каждый из нас возносил другого на пьедестал. Она собиралась стать идеальной женой врача, а я — идеальным мужем, мы хотели иметь троих детей. Джулия была единственным ребенком, и родители ее боготворили. Она обожала отца и говорила, что я похож на него. — Здесь голос его напрягся, как будто он собирался заговорить о чем-то очень наболевшем. — В день ее восемнадцатилетия я надел на палец Джулии обручальное кольцо. Мне тогда было девятнадцать. Когда я был в колледже, я все время думал о ней и о том, какие мужчины обращают на нее внимание. Я боялся, что кто-нибудь уведет ее от меня, если мы не поженимся. Поэтому в девятнадцать лет она вышла за меня замуж. Мне было двадцать.

Слова его звучали горько, взгляд был направлен в пустоту, а руками он крепко держался за меня.

— Джулия и я множество раз целовались, всегда держались за руки, но она никогда не позволяла мне никаких интимных ласк, с этим надо было ждать до свадьбы. У меня был сексуальный опыт, но небольшой. Она была девственницей и думала, что я тоже девственник. Я вполне серьезно относился к брачным клятвам и собирался стать именно тем мужем, который сделает ее счастливой. В нашу брачную ночь она два часа переодевалась в ванной. Она вышла оттуда в длинном белом халате, и лицо ее было белым, как этот халат. Она, без сомнения, была в ужасе. Я убедил себя, что буду таким нежным и любящим, что ей понравится быть моей женой.

Ей не понравился секс, Кэти. Я делал все, что мог, чтобы возбудить ее, а она лежала, съежившись, с широко открытыми, полными ужаса глазами и завизжала, когда я попытался снять с нее ночную рубашку. Я прекратил попытки и решил, что попробую снова на следующую ночь, но она умоляла дать ей немного времени. На следующую ночь было то же самое, только хуже.

— Почему, ну почему ты не можешь просто лежать рядом и обнимать меня? — спросила она со слезами в голосе. — Почему все должно быть так отвратительно?

— Я сам был почти ребенком и не знал, как справиться с такой ситуацией. Я любил ее, я хотел ее, и в конце концов я ее изнасиловал, во всяком случае так она всегда говорила. И все же я любил ее. Я любил ее большую часть своей жизни и не мог поверить, что сделал неправильный выбор. Поэтому я начал читать все книги об искусстве любви, какие только мог найти, я использовал все возможные приемы, чтобы возбудить ее, чтобы она меня захотела, а это вызывало только отвращение. Закончив медицинский колледж, я начал выпивать и, будучи в таком состоянии, нашел другую женщину, которая была рада видеть меня в своей постели. Все эти годы она держалась отчужденно, убирала мой дом, стирала мое белье, гладила мои рубашки и пришивала мне пуговицы. Она была такой милой, такой желанной, такой близкой, что иногда я принуждал ее, хотя она и плакала потом. И вот она обнаружила, что беременна. Я был счастлив и думал, что она тоже. Не было ребенка более любимого и обласканного, чем мой сын, и, к счастью, он был из тех детей, которых не испортить избытком любви.

Его голос стал еще глуше, и я прижалась к нему теснее, боясь того, что последует дальше, потому что знала, что это будет ужасно.

— После рождения Скотта Джулия прямо сказала мне, что исполнила свой долг, подарив мне сына, и теперь я должен был оставить ее в покое. Я с радостью оставил ее в покое, но в глубине души был очень обижен. Я говорил с ее матерью о наших проблемах, и она намекнула мне на какую-то тайну в прошлом Джулии, какая-то история с кузеном, который сделал что-то с Джулией, когда той было только четыре года. Я так никогда и не узнал, что именно он сделал, но, что бы то ни было, это отвратило мою жену от секса на всю жизнь. Я предложил Джулии вместе сходить в семейную консультацию или к психологу, но она отказалась наотрез — это было бы слишком мучительно: и когда же я наконец оставлю ее в покое?

После этого я оставил ее в покое, — продолжал он. — Всегда найдутся женщины, готовые утешить мужчину, у меня в офисе была очаровательная секретарша, которая дала мне понять, что согласна на все в любое время и в любом месте. Наш роман длился несколько лет. Я думал, мы оба очень осторожны, и никто ни о чем не догадывается. Но однажды она пришла и сказала, что беременна от меня. Я не поверил, ведь она принимала таблетки. Я даже не мог поверить, что это мой ребенок, так как у нее были и другие любовники. Поэтому я сказал нет, я не могу развестись, рискуя потерять Скотти, чтобы стать отцом ребенка, про которого я даже не уверен, что он мой. Она взорвалась.

В тот вечер я вернулся домой и увидел жену такой, какой раньше не видел никогда. Джулия набросилась на меня, кричала, что я ей изменяю, в то время как она старается изо всех сил и родила мне сына, которого я так хотел. И теперь я предал ее, нарушил свою клятву и выставил ее на посмешище всему городу! Она угрожала, что убьет себя. Я жалел ее, когда она орала, что нанесет мне удар. Она и раньше угрожала самоубийством, но никогда ничего такого не делала.

Я надеялся, что этот взрыв разрядит наши отношения. Джулия больше не заговаривала о моем романе. На самом деле она вообще перестала со мной разговаривать, только когда Скотти был рядом, она хотела, чтобы у него был нормальный дом с якобы счастливыми родителями. От меня она получила сына, которого любила сверх всякой меры.

Потом наступил июнь и третий день рождения Скотти. Она собиралась устроить для него праздник и пригласила к нему шестерых детей, которые, естественно, должны были прийти со своими мамами. Была суббота. Я был дома и, чтобы отвлечь Скотти, ведь он был очень возбужден в ожидании праздника, я дал ему парусную лодочку, она как раз подходила к матросскому костюмчику, который он должен был надеть. Джулия, одетая в голубое прозрачное платье, спустилась с ним по лестнице. Ее прелестные темные волосы были повязаны сзади голубой атласной лентой. Скотти держался за мамину руку, а в другой нес лодочку. Джулия сказала мне, что купила мало конфет, а день такой хороший, и они со Скотти дойдут до ближайшего магазинчика купить еще. Я предложил подвезти ее. Она отказалась. Я сказал, что прогуляюсь с ними. Она снова отказалась. Она хотела, чтобы я остался дома, вдруг кто-то из гостей придет раньше. Я сидел на веранде и ждал. В доме уже был накрыт стол, с люстры свисали разноцветные шарики, были готовы хлопушки, маскарадные шапочки, и Хенни испекла огромный торт.

Гости стали съезжаться часам к двум. А Джулии и Скотти все не было. Я начал волноваться, поэтому сел в машину и поехал в магазин, надеясь встретить их в проулке, ведущем к дому. Но я их не встретил. Я спросил у продавца, заходили ли они, но никто из служащих их не видел. Вот тогда я действительно испугался. Я объезжал улицы, спрашивал у прохожих, не видели ли они женщину в голубом и мальчика в матроске. Я спросил четверых или пятерых, и тут мальчик на велосипеде сказал, что да, он видел женщину в голубом и маленького мальчика с лодкой в руках, он показал, в каком направлении они шли.

Они шли к реке! Я поехал на полной скорости, выпрыгнул из машины и помчался по тропинке в мокрой грязи. Каждую секунду я боялся, что опоздаю. Я пытался успокоить себя, что Скотти просто захотел попускать лодку, как я любил делать в детстве. Я бежал так быстро, что у меня закололо сердце и наконец выбежал к поросшему травой берегу. Там они и были оба, плавали в реке лицами кверху. Джулия вцепилась в Скотти, который явно пытался высвободиться, а лодочка качалась на волнах. Голубая лента плавала рядом, а ее распущенные темные волосы были похожи на ленты, вплетенные в водоросли. Воды было по колено.

Крик застрял у меня в горле, я чувствовала его страшную боль, но он не услышал меня. Он продолжал:

— В одно мгновение оба были у меня на руках, я вытаскивал их на берег. Джулия еще дышала, но Скотти казался совсем мертвым, поэтому сначала я бросился к нему в бесполезной попытке вернуть его к жизни. Я делал все возможное, чтобы откачать ему воду из легких, но он был мертв. Тогда я стал делать то же с Джулией. Она не открывала глаз, но хотя бы дышала. Я отнёс обоих в машину и повез в ближайшую больницу, где они пытались вернуть Джулию к жизни, но не смогли. Как я не смог вернуть к жизни Скотти.

Пол замолчал и пристально посмотрел мне в глаза.

— Вот что я хотел рассказать девушке, которая думает, что только она страдала, только она теряла, и только она скорбит. О, я скорблю не меньше твоего, но я еще несу свою вину. Я должен был понять, как напряжена Джулия. За несколько дней до дня рождения Скотти мы смотрели «Медею» по телевизору, и она вдруг заинтересовалась, хотя всегда была к телевидению равнодушна. Какой я был идиот, что не догадался, о чем она думает и что собирается сделать. Но даже сейчас я не понимаю, как она могла убить нашего сына, которого так любила. Она могла развестись со мной и оставить его себе. Я бы никогда не забрал его. Но такой мести было Джулии мало. Она должна была убить то, что было мне дороже всего — моего сына.

Я не могла произнести ни слова. Что за женщина была Джулия? Как моя мать? Моя мать убила, чтобы получить наследство. Джулия убила из мести. Неужели я стану такой же? Нет, конечно же, нет. Мой путь будет лучше, гораздо лучше, а она будет жить и страдать, страдать, страдать.

— Прости, — удрученно сказала я, мне было так жаль его, что я поцеловала его в щеку. — Но у тебя могут еще быть дети. Ты можешь опять жениться.

Я обняла его, но он только покачал головой.

— Забудь Джулию! — воскликнула я, обвивая руками его шею и прижимаясь к нему. — Разве ты не говорил мне, что надо простить и забыть? Прости себя и забудь, что случилось с Джулией. Я помню папу и маму, они всегда ласкались и целовались. С младенчества я знаю, что мужчину надо ласкать и целовать. Я всегда замечала, как мама успокаивала папу, когда он был не в духе. Она смотрела на него нежно, целовала и гладила.

Я откинула голову и улыбнулась ему, как мама улыбалась папе.

— Расскажи, как невеста должна вести себя в брачную ночь. Я не хочу разочаровать своего жениха.

— Ничего такого я рассказывать не буду!

— Тогда я просто представлю себе, что ты мой жених, а я только что вышла из ванной, где раздевалась. Или, может, лучше я разденусь прямо перед тобой? Как ты думаешь?

Он откашлялся и попытался меня отодвинуть, но я обвила его как плющ.

— Я думаю, тебе пора отправляться спать и оставить все эти игры.

Я не шелохнулась. Я целовала его снова и снова, и скоро он начал мне отвечать. Я чувствовала, как наполняется теплом его плоть, но вдруг его губы напряглись в жесткую линию, руки его, лежавшие на моих плечах и коленях, сжались. Он встал, держа меня на руках, и направился к лестнице. Я подумала, что он собирается отнести меня к себе в комнату и любить меня там, я была смущена и напугана, но в то же время страстно желала этого. Но он отправился прямо в мою комнату и там около моей узкой кровати заколебался. Он прижал меня к груди и держал так долго-долго, а дождь все стекал и стучал по оконному стеклу. Казалось, Пол забыл, кто я, а его щетинистая щека терлась о мою: он теперь ласкал меня щекой, а не руками. И опять, как всегда, я заговорила и испортила все.

— Пол. — Мой робкий голос вывел его из каких-то глубоких грез, которые, если бы я промолчала, привели бы меня к тому вечно подавляемому экстазу, о котором так мечтало мое тело. — Когда мы были заперты наверху, бабушка всегда называла нас дьявольским отродьем. Она говорила, что мы семена зла, посаженные в дурную почву, и ничего хорошего из нас не выйдет. Поэтому мы никогда не знали, кто мы, имеем ли мы право жить. Неужели то, что наша мать вышла замуж за своего дядю, который был всего на три года старше нее, так ужасно? Ни одна чувствующая женщина не могла бы устоять против него. Я бы не устояла. Он был, как ты. Дедушка с бабушкой считали, что наши родители совершили страшный грех, поэтому они презирали нас, даже близнецов, которые были такими крохотными и милыми. Они называли нас нечистыми. Неужели они были правы? Правы, пытаясь уничтожить нас?

Я сказала именно то, что вернуло его к реальности. Он быстро отпустил меня и отвернулся, так что я не могла видеть его глаз. Я терпеть не могла, когда люди прятали от меня глаза, чтобы я не увидела правды.

— Я думаю, что твои родители очень любили друг друга и были молоды, — сказал он странным, напряженным голосом, — так любили, что не задумывались о будущем и о последствиях.

— О! — закричала я в ярости. — Ты думаешь, дедушка с бабушкой были правы, и мы — порождение зла!

Он резко обернулся ко мне, его мягкие, чувственные губы были приоткрыты, он был взбешен.

— Не переиначивай моих слов в угоду своей жажде мести. Никакая причина не оправдывает убийства, если это не самозащита. Ты не порождение зла. Твои дед с бабкой были фанатиками, им следовало научиться принимать все как есть и пытаться сделать все возможное. А им было чем гордиться — четырьмя внуками, которых подарили им твои родители. И если твои родители вступили в игру, родив четверых детей, то я считаю, они ее выиграли. Господь был на твоей стороне и дал тебе слишком много красоты и умения ее ценить и, возможно, чересчур много талантов. И вот мы видим юную девушку, которую обуревают взрослые чувства — совсем ей не по возрасту и не по силам.

— Пол?..

— Не смотри на меня так, Кэтрин.

— Я не знаю, как я смотрю.

— Немедленно спать, Кэтрин Шеффилд!

— Как ты назвал меня? — спросила я, когда он уже направлялся к выходу. Он улыбнулся.

— Это была не оговорка по Фрейду, не думай. Доллангенджер — слишком длинное имя. Шеффилд подходит гораздо лучше. Мы можем официально оформить перемену фамилии.

— Ой. — Меня мутило от разочарования.

— Послушай, Кэтрин, — сказал он стоя в дверном проеме. Он был такой огромный, что загораживал свет из коридора.

— Ты играешь в опасную игру. Ты пытаешься соблазнить меня, а устоять против тебя трудно. Но в моей жизни ты, как дочь и ничего больше.

— В тот день, когда ты хоронил Джулию и Скотта шел дождь?

— Какая разница? Когда ты хоронишь того, кого любишь, всегда идет дождь. — И он ушел, быстро прошел по коридору до своей комнаты и захлопнул за собой дверь.

Итак, я пыталась дважды и оба раза была отвергнута. Теперь я могла вольно идти беззаботным, безоглядным путем дальше, и танцевать, танцевать, пока не достигну вершины. И это уж докажет маме, которая умеет только вышивать и вязать, кто умнее и талантливее. Она увидит, кто получает наследство, не продавая себя и не опускаясь до убийства, чтобы его получить.

Обо мне узнает весь мир! Они будут сравнивать меня с Анной Павловой и говорить, что я лучше. Она придет на прием, устроенный в мою честь, и с ней будет ее муж. Она будет выглядеть старой, увядшей, уставшей, а я буду молода и свежа, и ее драгоценный Барт подойдет ко мне, посмотрит на меня с восхищением и поцелует руку. «Вы — прекраснейшая из женщин, которых я когда-либо встречал, — скажет он, — и талантливейшая». И по одним глазам я пойму, что он любит меня, любит в десять раз сильнее, чем любил ее. И когда он будет моим, а она останется одна, я скажу ему, кто я, и он сначала не поверит. А потом поверит. И возненавидит ее! Он лишит ее всех ее денег. На что они пойдут? Тут я задумалась. Куда пойдут деньги, если их забрать от мамы? Обратно к бабушке? Они не достанутся нам — Крис, Кэрри или мне, потому что как Фоксворты мы просто не существуем. Тогда я сама себе улыбнулась, вспомнив о четырех свидетельствах о рождении, которые я нашла зашитыми под обивку одного из старых чемоданов. Я рассмеялась. Ой, мама, какие же ты глупости иногда делаешь! Только представьте себе, спрятала свидетельства о рождении! С ними я могу доказать, что Кори существовал, а иначе бы это было просто ее слово против моего, если только полиция не отправится в Гладстон и не найдет врача, который принимал роды. А еще была наша старая няня, миссис Симпсон и Джим Джонстон. Надеюсь, никто из них не переехал, и они все еще помнят четыре дрезденские куколки.

Я знала, что была злой, как моя бабушка говорила с самого начала, рожденная для дурного. Я была наказана еще до того, как сделала что-то плохое, и почему бы преступлению не быть под стать наказанию? Нет никаких оснований, чтобы меня преследовали призраки, и вся жизнь моя была порушена только за то, что в давнее горькое время я искала утешения в объятиях брата. Если было злом дать ему то, что отвергали его слова, но о чем молили его глаза, то пусть я буду злой!

Засыпая, я стала представлять себе, как все будет. Он не отвернется, не отвергнет меня, я сделаю это невозможным. Он не захочет причинять мне боль. Он примет меня, объяснит себе, что должен был так поступить, и не будет чувствовать на себе вины.

Вся вина будет на мне. А Крис возненавидит меня и вынужден будет найти кого-то еще.

<p>НЕЖНЕЙ ВСЕХ РОЗ</p>

В апреле 1961-го мне исполнилось шестнадцать. И вот я была в самом цвете юности, когда все мужчины, молодые и старые, в основном те, кому за сорок, оглядывались на меня на улице. Когда я стояла на углу и ждала автобус, машины замедляли свой ход, потому что водители не могли отвести от меня глаз.

И если они были в восторге, то я и того больше. Я крутилась перед многочисленными зеркалами в доме Пола, видела в них, иногда с удивлением, очаровательную, даже захватывающе красивую девушку и с упоением открытия понимала — это я! Я была потрясающа и знала это. Джулиан часто прилетал, чтобы пожирать меня горя-щим от желания взглядом, говоря мне, что он знает, чего хочет, пусть я и не знаю. Криса я видела только в выходные и знала, что он все еще меня хочет, все еще любит больше, чем сможет полюбить кого-нибудь еще.

Крис и Кэрри приехали домой в выходные, когда у меня был день рождения, и мы смеялись, обнимались и болтали так быстро, как будто у нас никогда не хватало времени наговориться всласть, особенно мы с Крисом. Я хотела сказать Крису, что мама скоро будет жить в Грингленне, но боялась, что он попытается помешать моему плану, поэтому так и не упомянула об этом. Потом Кэрри оставила нас и сидела, смотря на нашего благодетеля огромными грустными глазами. Этот большой, красивый человек велел мне одеться в самое лучшее.

— Почему бы тебе не надеть то платье, которое ты бережешь для особых случаев? В твой день рождения я приглашаю вас всех отведать изысканнейшие блюда в моем любимом ресторане — «Доме на плантациях».

Я тотчас помчалась наверх и бросилась переодеваться. Я хотела получить от дня рождения все. Мое лицо еще не нуждалось в косметике, но я все же сделала полный макияж, даже иссиня-черной тушью накрасила ресницы и потом загнула края щипчиками. Ногти мои сверкали, как жемчуга, и я одела ярко-розовое платье. О, я чувствовала себя такой хорошенькой, вертясь перед псише, купленном в угоду моему тщеславию.

— Леди Кэт-рин, — сказал Крис, заглядывая в дверь, — ты выглядишь великолепно, но это дурной вкус восторгаться собой так безудержно, чтобы быть готовой целовать собственное отражение. Право, Кэти, имей терпенье дождаться комплиментов от других, не одаривай ими себя сама.

— Я боюсь, что никто другой мне их не скажет, поэтому и говорю их себе — это придает уверенности. Правда, я красивая, а не просто хорошенькая?

— Ага, — сказал он смешным напряженным голосом. — Боюсь, мне никогда больше не увидеть девушки такой красивой, как ты сейчас.

— Можно сказать, что я с возрастом становлюсь все лучше?

— Больше комплиментов от меня не дождешься! Ничего удивительного, что бабушка разбила все зеркала! У меня самого есть такое желание. Какое тщеславие!

Я нахмурилась: мне не нравились упоминания об этой старухе.

— Ты выглядишь сногсшибательно, Крис, — сказала я, одаривая его нежной улыбкой. — Я не стесняюсь говорить комплименты, когда они заслуженные. Ты такой же красивый, как папа.

Каждый раз, когда он приезжал домой из школы, он выглядел еще красивее и еще взрослее. Хотя, если присмотреться внимательнее, я замечала, что от умудренности у него появляется странное выражение глаз, и он начинает выглядеть гораздо старше меня. Еще он казался грустнее, уязвимее меня, и это сочетание было особенно притягательным.

— Почему ты несчастлив, Крис? — спросила я. — Разве жизнь разочаровывает тебя? Разве это меньше, чем ты себе представлял, когда мы были заперты и только мечтали о будущем? Ты жалеешь, что решил стать врачом? Может, ты хочешь танцевать, как я?

Я подошла поближе и заглянула в его так много говорящие глаза, но он опустил их, и его руки потянулись, чтобы обхватить мою талию, но моя талия была недостаточно узка или его руки недостаточно велики. А может он просто хотел до меня дотронуться? Превращая в игру то, что было всерьез. Может так? Я заглянула ему в глаза и увидела любовь, в которой так нуждалась, а потом захотела одного — не знать об этом.

— Крис, ты не ответил.

— О чем ты спрашивала?

— Жизнь, занятия медициной, это оправдывает твои ожидания?

— А что оправдывает?

— Звучит цинично. В моем духе, не в твоем. Он вскинул голову и светло улыбнулся. О, Боже!

— Да, — сказал он, — жизнь снаружи оказалась тем, чего я и ждал. В отличии от тебя я был реалистичен. Мне нравится школа, нравятся мои друзья. Но я по-прежнему скучаю по тебе, мне трудно без тебя, я все время пытаюсь представить, что у тебя сейчас на уме.

Он опять отвел взгляд и помрачнел, устремившись мыслями к невозможному.

— С днем рождения, леди Кэтрин, — нежно произнес он и коснулся своими губами моих. Просто легкий невесомый поцелуй, не требующий большего.

— Пойдем, — решительно сказал он, беря меня за руку. — Все готовы, кроме прекрасной капризной принцессы.

Мы спустились с лестницы рука об руку. Пол и Кэрри уже ждали нас, Хенни тоже была там. Дом казался таким незнакомым, притихшим и выжидающим, таким таинственно темным, с выключенным везде, кроме холла, светом. Как странно!

Вдруг из темноты раздался хор голосов: «Сюр-приз! Сюр-приз», зажглись все огни, и нас с Крисом окружили все ученики моего балетного класса.

Хенни внесла трехслойный именинный торт, причем каждый слой был меньше предыдущего, и гордо сказала, что она испекла и украсила его сама. «Пусть мне всегда сопутствует успех!», — загадала я с закрытыми глазами желание, задувая свечи. «Я догоняю тебя, мама, взрослею и умнею с каждым днем, скоро придет день, и я стану достойным противником!»

Я дула так сильно, что мягкий розовый воск попал прямо на розовые сахарные розочки, разложенные по бледно-зеленым кремовым листьям. Напротив меня стоял Джулиан. Взгляд его черных глаз жег меня насквозь, и в них читался вопрос, который он повторял снова и снова.

Я пыталась встретиться взглядом с Крисом, но он или отводил их в сторону, или опускал в пол. Кэрри держалась поближе к Полу, который сидел поодаль и старался не выглядеть суровым. Как только я распаковала все подарки, Пол поднялся, подхватил Кэрри на руки и ушел наверх.

— Спокойной ночи, Кэти, — крикнула Кэрри. Ее сонное личико светилось счастьем. — Это лучший день рождения, который я видела.

Мне стало так больно, что я чуть не заплакала, ведь ей было почти девять лет, и все дни рождения, которые она видела, кроме дня рождения Криса в прошлом ноябре, были жалкими попытками сделать из ничего хоть что-нибудь.

— Почему ты такая грустная? — спросил Джулиан, который подошел и обнял меня за плечи. — Радуйся, я у твоих ног и готов разжечь огонь в твоем сердце и в твоем теле.

По правде говоря, я терпеть не могла, когда он так себя вел. Он всячески старался показать, что я принадлежу ему и только ему. Он подарил мне кожаную сумочку для гамаш, балетных туфель и тому подобного. Я от него ускользнула, мне не хотелось, чтобы кто-нибудь заявлял сегодня на меня свои права. Все девушки, которые еще не были влюблены в Джулиана, немедленно подпали под обояние Криса, и это никак не располагало Джулиана к нему. Я не знаю, что послужило поводом, но вдруг, как по свистку, Крис и Джулиан оказались в углу, споря о чем-то и уже готовые к драке.

— А мне плевать, что ты думаешь, — свирепел Крис, спокойный, как око бури. — Моя сестра слишком юна для любовника и для Нью-Йорка.

— Ты! Ты! — выпалил в ответ Джулиан. — Что ты знаешь о танцах? Да ничего! Ты даже ходить не умеешь, не наступая себе на ноги!

— Может, это и так, — отвечал Крис ледяным голосом, — но я умею что-то другое. А сейчас мы говорим о моей сестре и о том, что она еще несовершеннолетняя. Я бы не хотел, чтобы ты уговаривал ее ехать с тобой в Нью-Йорк, пока она даже не закончила школу.

Я смотрела то на одного, то на другого, трудно даже было сказать, кто из двоих красивее. Мне было плохо от того, что они демонстрировали всем свою враждебность и от того, что больше всего мне хотелось дружбы между ними. Меня так трясло, что я была готова заорать: «Хватит! Прекратите!», но молчала.

— Кэти, — позвал Крис, ни на секунду не спуская глаз с Джулиана, который, казалось, был уже готов нанести удар, — ты действительно считаешь, что готова к дебюту в Нью-Йорке?

— Нет… — почти прошептала я.

Джулиан метнул на меня разъяренный взгляд, ведь все время, которое мы проводили вместе, он только и требовал, чтобы я поехала с ним в Нью-Йорк, стала его любовницей и партнершей. Я знала, зачем нужна ему: мой вес, мой рост, моя комплекция идеально ему подходили. Самым главным для па-де-де было найти подходящего партнера.

— Пусть все ваши дни рождения превратятся в ад на земле! —сказал Джулиан на пути к двери, которую с грохотом захлопнул за собой.

Так закончился мой праздник, и все уходили домой чуть смущенными. Крис скрылся в своей комнате, даже не пожелав мне спокойной ночи. Со слезами на глазах я стала убирать мусор с ковра в гостиной. Я нашла дырку в зеленом плюше ковра, прожженную чьей-то сигаретой. Кто-то разбил одну из очень ценных вещиц — прозрачную розу из сверкающего хрусталя. Я подобрала осколки и подумала, что надо купить клей и склеить, одновременно думая, что надо найти способ замаскировать дырки в ковре и отчистить белые пятна со стола.

— О розе не беспокойся, — услышала я из-за спины голос Пола. — Это просто дешевая поделка. Всегда можно купить другую.

Я обернулась и посмотрела на него. Он так беззаботно стоял, опершись о косяк, смотрел добро и спокойно на мое заплаканное лицо.

— Это была очень красивая роза, — выдохнула я. — И очень дорогая. Я куплю тебе еще одну, если найду такую же, а если не найду, куплю еще лучше, когда смогу…

— Забудь об этом.

— Еще раз спасибо за прекрасную музыкальную шкатулку. — Мои руки нервно потянулись к декольте, пытаясь прикрыть вырез. — Однажды мой папа подарил мне серебряную музыкальную шкатулку с балериной внутри, но мне пришлось ее оставить…

Я не могла больше говорить, потому что мысли о папе всегда возвращали меня к детскому ощущению холода и безнадежности.

— Крис рассказал мне о шкатулке, которую подарил тебе папа, и я искал похожую. Получилось?

— Да, — сказала я, хотя шкатулка была совсем другая.

— Хорошо. Теперь иди спать. Забудь про беспорядок, Хенни все уберет. У тебя сонный вид.

Я поднялась по лестнице и вошла в свою комнату, где, к моему удивлению, меня ждал Крис.

— Что у тебя с Джулианом? — выпалил он.

— Ничего!

— Не лги мне, Кэти! Ради ничего он не стал бы летать сюда так часто!

— Не суй нос в чужие дела, Кристофер! — злобно ответила я. — Я не пытаюсь учить тебя жизни и требую того же от тебя! Ты не святой, и я не ангел! Ты из породы мужчин, которые думают, что могут делать все, что хотят, а я должна сидеть в сторонке, строгая, правильная, и ждать, когда кто-то появится и возьмет меня в жены! Но я не такая! Никто не смеет мной управлять и заставлять меня делать что-то помимо моей воли — это больше не повторится! Ни Пол! Ни мадам! Ни Джулиан! И тебе я этого не позволю!

Он побледнел и еле сдерживался, чтобы не перебить меня.

— Я хочу, чтобы ты не лез в мою жизнь, Кристофер! Я буду делать все, что придется, слышишь, все, что придется, чтобы достичь вершины!

Он смотрел на меня своими темно-синими глазами, из которых летели дьявольские искорки.

— Значит, ты переспишь с любым, если будет нужно.

— Я буду делать все, что будет необходимо! — бросила я в ответ, хотя раньше никогда об этом не задумывалась.

Казалось, он едва сдерживается, чтобы меня не ударить, и усилие, которое он прилагал, заставило его сжать руки в кулаки. Вокруг его напряженных губ выступили белые складки.

— Кэти, — заговорил он оскорбленным тоном, — что на тебя нашло? Я никогда не думал, что из тебя выйдет еще одна оппортунистка.

Я с горечью взглянула ему в глаза. А что он думал о своем поведении? Мы случайно наткнулись на несчастного одинокого человека, и мы использовали его, но рано или поздно придется платить. Бабушка всегда говорила, что никто ничего за так не делает. Но почему-то я не могла его больше оскорблять, не могла сказать ни слова против Пола, который взял нас к себе и делал все, что мог. По правде говоря, у меня было достаточно оснований считать, что он не требует никакой награды.

— Кэти, — взмолился он, — мне ненавистно каждое сказанное сейчас тобой слово. Как ты можешь со мной так разговаривать, зная, что я тебя люблю и уважаю? Не проходит и дня, чтобы я не тосковал по тебе. Я живу выходными, когда я наконец вижу тебя и Кэрри. Не отворачивайся от меня, Кэти, ты так мне нужна. Ты мне всегда будешь нужна. Мне безумно страшно думать, что я не так нужен тебе.

Он взял меня за руки и прижал бы к себе, но я увернулась и повернулась спиной. Как я могла сказать, что правильно, что неправильно, когда всем все равно.

— Крис, — подавленно начала я, — мне стыдно за то, как я с тобой говорила. Поверь, мне очень важно, что ты думаешь. Но я просто истерзана. Мне кажется, мне нужно все сразу, чтобы забыть о том, что я потеряла, и сколько я выстрадала. Джулиан хочет, чтобы я поехала с ним в Нью-Йорк. Мне кажется, я еще не готова, мне не хватает самодисциплины, так все время говорит мадам, и она права. Джулиан говорит, что любит меня и будет обо мне заботиться. Но я не знаю, что такое любовь, и любит ли он меня или просто хочет, чтобы я помогла ему достичь цели. Но наши цели совпадают. Поэтому объясни, как мне понять, любит он меня или только хочет использовать?

— Позволяла ли ты ему заниматься с тобой любовью? — спросил он бесцветным голосом и посмотрел на меня пустыми глазами.

— Нет! Конечно, нет!

Его руки обхватили меня, и он крепко прижал меня к себе.

— Подожди хотя бы год, Кэти. Доверься мадам Марише, а не Джулиану. Она знает больше, чем он. — Он замолчал и заставил меня поднять голову.

Я изучающе смотрела на его прекрасное лицо и думала, почему он не продолжает.

Я была вся томленье, меня переполняло стремление к романтической концовке. И еще я была напугана тем, что внутри меня. Такой я была похожа на маму. Когда я смотрелась в зеркало, я видела, как во мне проступают мамины, черты. Меня волновало то, что я похожа на нее, и, как это не парадоксально, я ненавидела себя за то, что являюсь ее отражением. Нет, нет, внутренне я не была на нее похожа, только внешне. Моя красота была не только на поверхности.

Я повторяла это себе, когда специально отправилась в Грингленн, в центр. В мэрии под предлогом поиска свидетельства о рождении матери я нашла свидетельство о рождении Барта Уинслоу. Я узнала, что он на восемь лет моложе моей матери, и еще узнала его точный адрес. Я прошла пятнадцать кварталов и оказалась на тихой усаженной вязами улочке, где стояли старые полуразвалившиеся особняки. Отличался ото всех только дом Барта Уинслоу. Он был весь в лесах. Дюжина рабочих устанавливала ставни на свежепокрашенном кирпичном доме с белым портиком и белыми оконными рамами.

На следующий день я была в грингленнской библиотеке, где я читала все о семействе Уинслоу. К своему огромному удовольствию, просматривая старые газеты, я обнаружила, что отдел светской хроники посвящал большую часть своих колонок Барту Уинслоу и его баснословно богатой красавице-жене.

«Наследница одного из крупнейших состояний графства». Эту заметку я незаметно стащила и отвезла Крису. Я не хотела, чтобы он знал, что мама будет жить в Грингленне. Он с некоторым расстройством читал заметку.

— Кэти, откуда ты это взяла? Я пожала плечами.

— Кажется, это было в какой-то из виргинских газет, которые продают в киосках.

— Она опять в Европе, — сказал он странным тоном. — Интересно, почему она все время ездит в Европу?

Он повернулся ко мне, и мечтательное выражение смягчило его черты.

— Помнишь то лето, когда у нее был медовый месяц?

Помню ли? Как будто я могла это забыть. В один прекрасный день, когда я тоже буду богатой и знаменитой, мама обо мне услышит и пусть будет к этому готова, потому что я уже выработала стратегию.

Джулиан уже не появлялся в Грингленне так часто, как до моего дня рождения. Наверное, его спугнул Крис. Я не знала, радоваться этому или нет. Когда он приезжал к родителям, то просто не замечал меня. Он стал обращать внимание на Лоррен Дюваль, мою лучшую подругу. Я почему-то чувствовала обиду не только на него, но и на Лоррен. Я пряталась за кулисами и смотрела, как они страстно танцуют па-де-де. Именно тогда я решила заниматься с удвоенным усердием, чтобы и Джулиану показать, на что я способна. Я всем покажу, кто я такая!

Сталь под глупыми тюлевыми оборочками!

<p>СОВА НА КРЫШЕ</p>

Теперь я собираюсь рассказать эпизод из жизни Кэрри, потому что эта история касается ее так же, как меня и Криса. Когда я оглядываюсь назад и думаю о том, как сложилась жизнь для Кэрри, я искренне верю, что то, что случилось с Кэрри в школе для благовоспитанных девочек мисс Эмили Дин Кэлхаун, в дальнейшем значительно повлияло на ее мнение о себе.

Пусть мне выкопают колодец, колодец для слез моих, ведь я так ее любила, и ту боль, которую она испытывала, я испытываю даже сейчас.

Из того, что я узнала от самой Кэрри, от миссис Дьюхерст и от других учениц, это было невыносимым кошмаром, и я постараюсь все рассказать максимально честно.

Кэрри проводила выходные с нами, но она превратилась в тихое маленькое апатичное существо, так и не оправившись от смерти брата-близнеца. Все в Кэрри вызывало мое беспокойство. Но когда я задавала вопросы, она утверждала, что все в порядке и не говорила ничего плохого ни о школе, ни об учениках, ни о занятиях. Она сказала только одну вещь (и это говорило так о многом!): «Мне нравится ковер — он похож на траву». Вот так. Я волновалась, пыталась понять, что ее беспокоит. Я чувствовала, что что-то не так, но она мне ничего не говорила.

Каждую пятницу часа в четыре Пол ехал за Кэрри с Крисом и привозил их домой. Он изо всех сил старался сделать эти дни незабываемыми. Хоть Кэрри и выглядела с нами счастливой, она очень редко смеялась. Как мы все ни старались, чаще всего нам удавалось добиться только слабой улыбки.

— Что происходит с Кэрри? — шепнул мне Крис.

Я могла только пожать плечами. Когда-то я лишилась доверия Кэрри. Ее огромные синие глаза всегда были устремлены на Пола. Они молча умоляли его о чем-то. Но он смотрел на меня, а не на Кэрри.

Когда подходило время отправляться обратно, Кэрри как-то странно притихала: взгляд становился пустым и покорным. Мы целовали ее, говорили, чтобы она вела себя хорошо, дружила с одноклассницами и звонила, если что-то понадобится.

— Хорошо, — отвечала она, опустив глаза. Я прижимала ее к себе, говорила о том, как люблю ее, просила рассказать, если что-то ее мучит.

— Ничто меня не мучит, — отвечала она и грустно смотрела на Пола.

Это была действительно прекрасная школа. Я бы мечтала учиться в такой школе. Каждой девочке разрешалось украшать ее половину комнаты, как ей нравится. Мисс Дьюхерст настаивала только на одном, чтобы украшения подбирались «подходящие и женственные». Мягкая, пассивная женственность очень ценилась на юге. Мягкие шелестящие одежды, шуршащий шифон, нежные голоса, опущенные в смущении глаза, слабые, неуверенные руки, говорящие о беспомощности, никакого мнения, противоречащего мужскому и главное, никогда не давать мужчине понять, что твой ум, быть может, и не уступает его уму. Так что, еще раз поразмыслив, я не могу назвать это подходящей для меня школой.

У Кэрри была узкая кровать, покрытая алым покрывалом. На ней были разбросаны розовые, красные, бордовые, сиреневые и зеленые подушечки. У кровати стоял ночной столик, а на нем ваза молочного стекла с искусственными фиалками, которые подарил Пол. Когда он мог, он приносил ей живые цветы. Странно, но она любила этот букетик фиалок больше живых цветов, которые быстро вяли и засыхали.

Так как Кэрри была самой младшей ученицей в школе на сто человек, ее поселили с почти такой же маленькой девочкой — Сисси Тауэре. У Сисси были огненно-рыжие волосы, изумрудные глаза, длинные и узкие, белоснежная кожа и злобный характер, который она никогда не выказывала перед взрослыми, а приберегала для девчонок, которых умела напугать. Хуже всего, что хоть она и была вторая от конца по возрасту, она была выше Кэрри на целых шесть дюймов.

Кэрри отпраздновала свой девятый день рождения за неделю до того, как начались ее испытания. Был май, и началось все в четверг.

Занятия заканчивались в три. Девочки могли поиграть пару часов до ужина, который начинался в половине шестого. Все ученицы носили форму, у каждого класса был свой цвет. Кэрри была в третьем классе, их формой было платье из желтого сукна с белым изящным фартуком. Кэрри очень не нравился желтый цвет. Желтый для нее, так же как для меня и для Криса, был цветом всего того, что мы не могли ИМЕТЬ, когда были заперты. От этого цвета мы чувствовали себя нездоровыми, нежеланными и нелюбимыми. Еще это был цвет солнца, которого мы были лишены. Солнце Кори хотел увидеть больше всего, и теперь, когда все желтое было так легко доступно, а Кори уже не было, желтый цвет стал ненавистным.

Сисси Тауэре обожала желтый. Она завидовала золотистым локонам Кэрри и презирала свои ржавые кудряшки. Может она завидовала и красоте кукольного личика Кэрри, ее огромным голубым глазам с длиннющими ресницами, ее вишнево-красным губам. О да, наша Кэрри была куколкой с изысканным личиком и локонами Златовлас-ки, жаль только, что она была слишком мала, слишком худа, ее шейка была слишком тонка, чтобы поддерживать голову, которая лучше подошла бы более крепкому телу.

На половине Сисси преобладал желтый: желтое покрывало, желтая обивка для стульев; все ее куклы были блондинками в желтом, на книгах были жёлтые обложки. Сисси, даже отправляясь домой, надевала желтые свитера и юбки. То, что в желтом она выглядела болезненно-бледной, не уменьшало ее стремления оскорбить Кэрри выбором именно этого цвета, пусть помучается. А в тот день по какому-то незначительному поводу она стала злобно и подло доводить Кэрри.

— Кэрри — карлица… карлица… карлица, — во весь голос распевала Сисси.

— Кэрри место в цирке… цирке… цирке, — не умолкала Сисси. Потом она забралась на стол и голосом балаганного зазывалы на карнавале стала орать во весь голос: — Все сюда! Все сюда! Не пожалейте двадцати центов, и вы увидите сестру Мальчика-с-пальчика! Самая маленькая женщина в мире! Заплатите деньги и увидите малышку с глазами, огромными, как у совы! Увидите огромную голову на тонюсенькой шейке! Заплатите и увидите нашу уродину голой!

Множество девочек кинулись в комнату и увидели Кэрри, забившуюся в угол и сидевшую с опущенной головой, так что волосы почти закрывали ее искаженное ужасом лицо.

Сисси раскрыла свой кошелек и складывала туда монетки, которые богатые девчонки охотно ей совали.

— А теперь скидывай одежду, маленькая уродина, — приказала Сисси. — Покажи посетителям, за что они платили деньги.

Дрожащая и готовая заплакать Кэрри сжалась в комочек, обхватила руками колени и только молила бога, чтобы разверзся пол. Но пол обычно не разверзается, чтобы поглотить тебя, особенно, когда это необходимо. Он оставался таким же жестким и неподдающимся, а Сисси с издевкой продолжала:

— Посмотрите, как она дрожит… ее просто трясет… сейчас начнется землетрясение!

Все девочки захихикали, все кроме одной девочки лет десяти, которая смотрела на Кэрри с жалостью и состраданием.

— По-моему, она милая, — сказала Лэси Сенджон. — Оставь ее в покое, Сисси. Ты поступаешь нехорошо.

— Конечно, нехорошо! — со смешком ответила Сисси. — Но это так забавно. Она похожа на испуганного мышонка. Знаете, она никогда ничего не говорит. Я думаю, она просто не умеет!

Сисси спрыгнула со стула, подбежала к Кэрри и ткнула ее в бок ногой.

— Есть у тебя язык, маленькая уродина? Ну, больше-глазка, расскажи, почему ты такая странная? У тебя что, кошка язык утащила? Да есть у тебя язык или нет? Ну-ка, высуни его.

Кэрри еще ниже опустила голову.

— Глядите-ка, у нее языка нет! — объявила Сисси, скача взад и вперед по комнате. Сисси повернулась вокруг и развела руками. — Только посмотрите, кого со мной поселили — сову безъязыковую! Как бы нам заставить ее разговориться?

Лэси подошла к Кэрри.

— Хватит, Сисси, достаточно, оставь ее в покое. Сисси, крутясь на одном месте, со всей силы наступила Лэси на ногу.

— Заткнись! Это моя комната! Пришла в мою комнату, делай, что я говорю! Я такая же взрослая, как ты, Лэси Сенджон, и у моего папы денег побольше, чем у твоего!

— Я думаю, что ты мерзкая злая девчонка, и перестань мучить Кэрри! — воскликнула Лэси.

Сисси по-боксерски сжала кулаки и стала скакать вокруг Лэси, делая боевые выпады.

— Хочешь драки? Ну, надевай свои перчатки! Посмотрим, успеешь ли ты мне ответить, пока я не наставлю тебе синяков!

И не успела Лэси прикрыться, Сисси выбросила вперед правую руку и ударила ее прямо в глаз. А хуком слева заехала Лэси по носу! Кровь брызнула во все стороны!

Тут Кэрри подняла голову, увидела, что избивают ту самую девочку, которая единственная вступилась за нее, и этого было достаточно, чтобы Кэрри пустила в ход свое самое опасное оружие — голос. Она заорала. Изо всех сил, насколько только хватало связок, Кэрри запрокинула голову и завопила.

На первом этаже в своем кабинете мисс Эмили Дин Дьюхерст встрепенулась и посадила кляксу в гроссбухе. Она бросилась в коридор и включила сигнал тревоги, по которому выбежали все учительницы.

Было восемь часов вечера. Большинство из учительниц уже разошлись по своим комнатам. Закутанные в халаты (одна — в алом вечернем платье, явно собиравшаяся куда-то ускользнуть), учительницы помчались на шум. Они ворвались в комнату Сисси и Кэрри, а там застали ужасную сцену. Двенадцать девочек яростно дрались, другие стояли и смотрели. Одна из девочек, как Кэрри, только кричала, а остальные валялись на полу, пинаясь, царапаясь, кусая, раздирая друг другу одежду и выдирая волосы; и надо всем этим взывал трубный глас крохотного напуганного существа.

— Где мужчина, где мужчина? — выкрикивала мисс Лонгхерст, учительница в алом платье, и груди ее готовы были вывалиться из декольте.

— Мисс Лонгхерст, держите себя в руках! — приказала мисс Дьюхерст, которая быстро оценила ситуацию и выработала стратегию.

— Здесь нет мужчины. Девочки! — бросила она клич. — Немедленно прекратите это безобразие, иначе ни одна из вас не будет отпущена домой на выходные!

А потом тихо сказала хорошенькой Лонгхерст:

— Прошу вас доложить мне, когда все успокоится.

Каждая девочка, которой собирались выдрать волосы или расцарапать лицо, замерла. Полными ужаса глазами они огляделись вокруг и увидели, что в комнате полно учителей, и, что хуже всего, здесь же мисс Дьюхерст, которая была известна своей беспощадностью, особенно в тех случаях, когда начинался бедлам. Все мгновенно замолчали. Все, кроме Кэрри, которая продолжала вопить с закрытыми глазами, крепко сжав свои ручки в кулаки.

— Почему кричит этот ребенок? — спросила мисс Дьюхерст, а тем временем мисс Лонгхерст с виноватым видом выскользнула из комнаты, чтобы снять с себя очевидные доказательства преступления, доказательства того, что на самом деле где-то действительно прятался в ожидании мужчина.

Естественно, первой пришла в себя Сисси Тауэре.

— Это она все начала, мисс Дьюхерст. Во всем виновата Кэрри. Она, как ребенок. Вы просто должны найти мне новую соседку, иначе я не выдержу постоянно находиться с ребенком.

— Повторите, что вы сказали, мисс Тауэре. Скажите еще раз, что я должна делать?

Испуганная Сисси выдавила из себя улыбку.

— Я хотела сказать, мне бы хотелось поменять соседку. Я чувствую себя странно, живя рядом с таким неестественно маленьким существом.

Мисс Дьюхерст ледяным взором окинула Сисси.

— Мисс Тауэре, вы неестественно жестоки. Отныне вы будете жить на первом этаже в комнате рядом с моей, так я смогу наблюдать за вами. — Она быстрым взглядом обвела комнату. — Что касается остальных, я извещу ваших родителей, почему вас не отпускают на выходные. Теперь прошу каждую из вас сообщить о случившемся мисс Литлтон, чтобы она сделала отметки о вашем неблаговидном поведении.

Девочки с тоской подходили по одной и называли свои имена. Только после этого мисс Дьюхерст направилась к тому месту, где на четвереньках стояла Кэрри. Голос ее упал до шепота, но она продолжала истерически раскачивать головой из стороны в сторону.

— Мисс Долленгенджер, успокоились ли вы настолько, чтобы рассказать, что произошло?

Кэрри лишилась дара речи. Ужас, который она испытала при виде крови, вернул ее обратно в запертую комнату, к тому голодному дню, когда она была вынуждена пить кровь, чтобы не умереть с голода. Мисс Дьюхерст была тронута и озадачена. Сорок лет девочки росли у нее на глазах, и она знала, что они могут быть так же отвратительны и жестоки, как мальчишки.

— Мисс Долленгенджер, если вы мне не ответите, то будете лишены возможности повидаться с семьей в выходные. Я знаю, как много вы испытали, и хочу быть добра к вам. Прошу вас, постарайтесь объяснить, что произошло.

Кэрри, которая теперь лежала распростертая на полу, подняла голову. Она увидела возвышавшуюся над ней пожилую женщину в сине-серой юбке. Серый был цвет, который всегда носила бабушка. А бабушка совершала ужасные вещи. Каким-то образом она послужила причиной смерти Кори, а теперь пришла и за Кэрри!

— Я ненавижу тебя! Ненавижу! — все кричала и кричала Кэрри, пока наконец мисс Дьюхерст не покинула комнату и не позвала медсестру, чтобы та дала Кэрри успокоительного.

В ту пятницу, когда позвонила мисс Дьюхерст и сообщила, что двенадцать девочек нарушили распорядок и ослушались ее приказов, что Кэрри была в их числе, к телефону подошла я.

— Мне очень жаль, действительно жаль, но я не могу давать поблажки вашей сестре и наказывать остальных. Она находилась в комнате и отказалась успокоиться по моему приказу.

Я подождала до вечера и за ужином заговорила об этом с Полом.

— Будет ужасной ошибкой оставить Кэрри на выходные, Пол. Ты же знаешь, мы обещали ей, что она будет приезжать домой каждые выходные. Она слишком мала, чтобы стать причиной чего бы то ни было, поэтому несправедливо, что она тоже наказана.

— Послушай, Кэти, — сказал он, откладывая вилку. — Мисс Дьюхерст позвонила мне сразу после разговора с тобой. У нее есть правила, и если Кэрри нарушила их, то должна нести наказание вместе с остальными.

Крис, уже приехавший домой, согласился с Полом.

— Правда, Кэти, ты же не хуже меня знаешь, что Кэрри, если захочет, доведет кого угодно. Если она ничего не делает, а только кричит, она сведет с ума и оглушит всех.

Выходные без Кэрри были полным провалом. Я все время думала о ней. Я беспокоилась, дергалась, нервничала о Кэрри. Мне казалось, что она зовет меня. Я закрывала глаза и представляла себе ее маленькое бледное личико с исполненными ужаса огромными глазами. С ней было все в порядке! С ней должно было быть все в порядке, правда? Что могло случиться с маленькой девочкой в дорогой частной школе, которой руководила такая уважаемая, такая ответственная женщина, как мисс Дьюхерст?

Когда Кэрри было плохо, если она никак не могла сладить с собой и с миром, а рядом не было никого, кто любил ее, она уходила во вчерашний день, в уютную безопасность крохотных фарфоровых куколок, которые она надежно прятала под одеждой. Теперь она была единственной девочкой в школе, которая жила в комнате без соседки. Раньше она никогда не оставалась одна. Ни разу за свои девять лет Кэрри не проводила ночь в одиночестве. Теперь она была одна и понимала это. Все девочки школы отвернулись от нее, даже милая Лэси Сенджон.

Кэрри доставала из потайного места своих кукол, мистера, миссис Паркинс и дорогую детку Клару, она разговаривала с ними, как делала это когда-то давно на чердаке.

— Знаешь, Кэти, — говорила она потом, — я думала, что мама тоже на небесах, в райских садах вместе с Кори и папой, поэтому я так злилась на тебя и Криса за то, что вы позволили доктору Полу поместить меня в школу, хоть и знали, как я мечтала быть все время с вами. И я ненавидела тебя, Кэти! Я всех ненавидела! Я ненавидела Господа за то, что он сделал меня такой маленькой, ведь люди смеялись над моей огромной головой и крохотным телом!

В прихожих и коридорах, покрытых зеленым ковром, Кэрри слышала, как перешептываются девчонки. Когда она смотрела на них, они опускали глаза.

— Я уговаривала себя, что мне все равно, — хрипло шептала мне Кэрри,

— но мне было не все равно. Я уговаривала себя быть храброй, ведь этого хотела ты, и Крис, и доктор Пол. Я заставляла себя быть храброй, но у меня ничего не получалось. Я не люблю темноты. Я говорила себе, что Господь услышит мои молитвы и даст мне немного подрасти, потому что все вырастают с возрастом, и я вырасту.

Было так темно, Кэти, и комната казалась такой огромной и страшной. Ты же знаешь, я не люблю, когда ночь и темно, и никого рядом. Я даже хотела, чтобы вернулась Сисси, все лучше, чем никого. Тени задвигались, я пришла в ужас и зажгла лампу, хоть это и не разрешается. Я хотела положить всех своих куколок к себе в кровать, чтобы не чувствовать одиночества. Мне нужно было быть очень осторожной и не ворочаться, чтобы не разбить их.

Я всегда клала мистера Паркинса слева, миссис Пар-кинс справа, а детку Клару посередине в нижнем ящике комода. Я взяла сверток, лежавший посередине, на ощупь там было что-то твердое. Но когда я посмотрела, когда я посмотрела в него, Кэти, там не было детки, только маленькая палочка! Я развернула мистера и миссис Пар-кинс, но там тоже были палки, только побольше! Мне было так больно, что я расплакалась. Все мои куколки исчезли, превратились в деревяшки, и я поняла, что Господь не даст мне вырасти, раз он превратил в дерево моих кукол.

Тут со мной произошло нечто странное, как будто я сама одеревенела. Я не могла пошевелиться и почему-то плохо видела. Я забилась в угол и стала ждать чего-то ужасного. Бабушка ведь говорила, что случится ужасное, если я разобью куколку, да?

Больше она ни слова не говорила, и о том, что произошло дальше, я узнала от других.

Далеко за полночь двенадцать девочек из богатых семей, которых наказала мисс Дьюхерст, тайком пробрались в комнату Кэрри. Только у Лэси Сенджон хватило честности рассказать мне об этом, но только тогда, когда мисс Дьюхерст не было поблизости.

Двенадцать девочек в длинных белых ночных рубашках, в которых должны были спать все ученицы школы, вошли одна за другой в комнату Кэрри, и у каждой в руке была свеча, освещавшая лицо из-под подбородка. Так их глаза казались темными пустыми провалами, это придавало их лицам жуткое и омерзительное выражение, что было вполне достаточно, чтобы напугать маленькую девочку, забившуюся в угол и уже впавшую в прострацию от страха.

Они встали полукругом вокруг Кэрри и уставились на нее, опустив на лица наволочки с прорезями для глаз. Потом они стали ритуально водить из стороны в сторону свечами в каком-то замысловатом узоре и распевать, как настоящие ведьмы. Они хотели вызвать самое низменное, что могло быть в Кэрри. Они хотели «освободить» ее и себя от любого зла, на которое они могли пойти, защищая себя от существа «столь неестественно маленького и странного».

Один из голосов возвышался над остальными, и Кэрри знала, что это голос Сисси Тауэре. Кэрри казалось, что эти девочки в балахонах ночных рубашек с белыми капюшонами на головах были настоящими дьяволами из ада! Она забилась от дрожи, она была так перепугана, как будто опять зашла в комнату бабушка, только на сей раз она предстала в двенадцати фигурах!

— Не плачь, не бойся, — успокаивал ее загробный голос из-под безротого капюшона. — Если ты выдержишь эту ночь, эту инициацию, ты, Кэрри Долленгенджер, войдешь в члены нашего очень закрытого и очень избранного общества. Если ты преуспеешь, то с этой ночи ты будешь приобщена к нашим тайным ритуалам, к нашим тайным празднествам, получишь доступ к нашим тайным складам.

— О-о-о, — выла Кэрри, — уйдите, оставьте меня, уйдите, оставьте меня.

— Тихо! — приказал неизвестный пронзительный голос. — Ты лишишься возможности стать одной из нас, если не принесешь в жертву самое дорогое, что у тебя есть! Иначе ты предстанешь перед нашим судом.

Забившаяся в угол, Кэрри с ужасом смотрела на тени за спинами угрожавших ей белых ведьм. Отблеск свечей все разрастался, превращая мир вокруг в желто-алый огонь.

— Отдай нам то, что ты хранишь, как зеницу ока, иначе ты будешь страдать, страдать, страдать.

— У меня ничего нет, — честно прошептала Кэрри.

— Куколки, прелестные фарфоровые куколки, отдай нам их, — пропел непреклонный голос. — Твоя крохотная одежда нам не подойдет, она нам не нужна; отдай нам куколок, твоих миленьких куколок — мужчину, женщину и ребенка.

— Их нет, — закричала Кэрри, испугавшаяся, что они опалят ее огнем. — Они превратились в деревяшки.

— Хо-хо! Отличная история! Ты лжешь! Теперь ты должна страдать, маленькая совушка. Либо ты станешь одной из нас, либо умрешь! Выбирай!

Долго выбирать не пришлось. Кэрри кивнула, стараясь не всхлипнуть.

— Отлично, отныне ты, Кэрри Долленгенджер, странное имя, странное существо, будешь одной из нас.

Больно писать о том, как они взяли Кэрри, завязали ей глаза, связали за спиной ее ручки, вытолкнули в коридор, провели вверх по крутой лестнице и вдруг вывели на улицу. Кэрри чувствовала прохладу ночного воздуха, наклонную поверхность под босыми ногами и догадалась, что девочки привели ее на крышу. Была только одна вещь, которой она боялась больше, чем бабушки, и это была крыша, любая крыша! Предполагая, что Кэрри может закричать, девочки засунули ей в рот кляп.

— Теперь ложись или садись так, как подобает сове, — раздался все тот же хриплый голос. — Усаживайся на насест у трубы под самой луной, и наутро ты будешь одной из нас.

Безумным усилием Кэрри пыталась сопротивляться, когда ее стали усаживать. Потом вдруг к ее ужасу ее отпустили и оставили на темной крыше в одиночестве. Издалека она слышала, как они уходят перешептываясь, как закрывается за ними дверь.

«Кэти, Кэти, — взывала она про себя, — Крис, придите и спасите меня! Доктор Пол, зачем вы отправили меня сюда? Неужели я никому не нужна?»

Приглушенно рыдая из-под кляпа, с завязанными глазами и связанными за спиной руками Кэрри отважилась пойти вверх, в ту сторону, где она слышала закрылась дверь. Сантиметр за сантиметром присаживаясь и отталкиваясь, Кэрри двигалась вперед, молясь, чтобы не упасть. Из ее рассказа, который последовал много, много позже, я поняла, что шла она не просто повинуясь инстинкту, она слышала за звуками надвигавшейся весенней грозы милый и далекий голос Кори, певший свою грустную песню о том, как он вновь найдет дом и увидит солнце.

— О, Кэти, это был такой странный путь: задул ветер, начался дождь, загремел гром, ударила молния, я видела отблеск сквозь повязку, и все это время Кори пел и вел меня к двери, которая открылась, когда мне удалось ногами приподнять ее вверх, и я как-то смогла пролезть. И тогда я упала со ступеней! Я свалилась в темноту и услышала, как хрустнула какая-то кость. Боль, казалось, вцепилась в меня зубами и стала терзать меня так, что я уже ничего не видела, не чувствовала и даже не слышала дождя. Кори тоже ушел.

Наступило утро воскресенья. Пол, Крис и я собрались за поздним завтраком.

Крис держал в руке горячую домашнюю булочку и широко раскрыл рот, собираясь отправить в него по крайней мере половину булочки, но в это время зазвонил телефон. Пол со стоном положил вилку. Я тоже застонала, потому что впервые в жизни приготовила сырное суфле, которое надо было есть сразу же.

— Не могла бы ты подойти, Кэти? — попросил он. — Мне так хочется сосредоточиться на суфле. Оно восхитительно выглядит и божественно пахнет.

— Сиди и ешь спокойно, — сказала я, вскакивая на ноги и направляясь к телефону, — а я постараюсь защитить тебя от этой назойливой миссис Вильямсон…

Он мило засмеялся, бросил на меня довольный взгляд и снова взялся за вилку.

— Хоть бы это была не наша вдовушка со своими недомоганиями.

Крис продолжал есть.

Я взяла трубку и самым взрослым и приятным голосом сказала:

— Дом доктора Пола Шеффилда.

— Говорит Эмили Дин Дьюхерст, — раздался в трубке твердый голос. — Мне надо немедленно поговорить с доктором Шеффилдом.

— Мисс Дьюхерст! — встревоженно воскликнула я. — Это Кэти, сестра Кэрри. С Кэрри все в порядке?

— Вам и доктору Шеффилду нужно немедленно приехать.

— Мисс Дьюхерст… Но она прервала меня.

— Кажется, ваша сестра таинственным образом исчезла. По воскресеньям девочки, которых не отпустили на выходные домой, должны посещать утреннюю службу. Я сама делала перекличку, и Кэрри не было.

У меня заколотилось сердце в предчувствии того, что я сейчас услышу, но я включила кнопку громкой связи, чтобы Пол и Крис за столом тоже могли слышать.

— Где вы ее нашли? — спросила я срывающимся от ужаса голосом.

Она говорила спокойно.

— Когда назвали имя вашей сестры, и я спросила, где она, поднялся странный шум. Я послала учительницу в ее комнату, но вашей сестры там не было. Тогда я приказала обыскать все вокруг дома и сам дом с чердака до подвала, но ее не нашли. Будь ваша сестра другого склада, я бы решила, что она убежала и находится на пути к дому. Но мне кажется, по крайней мере двенадцать девочек знают, что случилось с Кэрри и отказываются говорить, чтобы себя не выдать.

Я вытаращила глаза.

— Вы хотите сказать, что до сих пор не знаете, где Кэрри?

Пол и Крис прекратили есть. Теперь оба взволнованно смотрели на меня.

— Мне очень жаль, но это так. Никто не видел Кэрри с девяти часов вечера. Даже если бы она шла пешком, она уже должна была добраться до дома. Сейчас почти полдень. Если ее нет ни там, ни здесь, то либо она потерялась, либо с ней произошел несчастный случай, либо…

Я чуть не закричала! Как она могла говорить об этом столь бесстрастно! Почему, ну почему, когда в наших жизнях происходило что-то ужасное, дурные вести нам сообщал чей-то равнодушный холодный голос?

Белая машина Пола неслась по Оверлэндскому шоссе к школе Кэрри. Я была зажата на переднем сидении между Полом и Крисом. Мой брат захватил с собой сумку, чтобы, когда мы узнаем, что случилось с Кэрри, он мог сесть на автобус и вернуться в свою школу. Он крепко держал меня за руку, как бы пытаясь успокоить меня, что этот ребенок останется в живых!

— Не волнуйся так, Кэти, — сказал Крис и обнял меня за плечи. — Ты же знаешь, какая Кэрри. Наверное, она просто прячется и не откликается. Помнишь, какая она была на чердаке? Ее не мог удержать даже Кори. Кэрри всегда делала то, что было у нее на уме. Она не убежала. Она слишком боится темноты. Она где-то прячется. Кто-то ее обидел, и она наказывает их, заставляя волноваться о себе. Она не могла бы отправиться куда-то глухой ночью.

Глухой ночью! О, Господи! Зачем Крис напомнил мне о чердаке, где в сундуке чуть не умер Кори, отправившийся потом на небеса на встречу в папой! Крис поцеловал меня в щеку и вытер мне слезы.

— Ну же, не плачь. Все совсем не так. Она будет в порядке.

— Что вы имеете в виду, говоря, что не знаете, где моя подопечная? — ледяным голосом спросил Пол, смотря в лицо мисс Дьюхерст. — Я полагал, что ученицы этой школы находятся под присмотром двадцать четыре часа в сутки.

Мы находились в роскошном кабинете мисс Эмили Дин Дьюхерст. Она не сидела за своим огромным столом, а в беспокойстве ходила взад-вперед.

— Поверьте, доктор Шеффилд, такого никогда раньше не случалось. Мы никогда не теряли учениц. Каждый вечер мы обходим комнаты и проверяем, легли ли девочки спать, погасили ли свет, Кэрри была в своей комнате. Я сама к ней заходила, хотела ее успокоить, но она отказалась даже смотреть на меня, не то что разговаривать. Конечно, все началось с драки в комнате нашей подопечной и с тех нарушений, за которые их наказали. Все преподаватели помогали мне в поисках, мы расспросили девочек, но они заявляют, что ничего не знают, хоть я и думаю, что это не так, но если они не хотят говорить, я ума не приложу, что делать дальше.

— Почему вы не известили меня сразу, как обнаружили, что ее нет? — спросил Пол.

Тогда заговорила я и попросила отвести меня в комнату Кэрри. Мисс Дьюхерст охотно откликнулась, она была рада бежать от гнева доктора. Пока мы шли за ней по лестнице, она рассыпалась в извинениях, давая понять, сколь трудно управлять таким количеством непослушных девочек. Когда мы наконец вошли в комнату Кэрри, за нами толпилось несколько учениц, перешептывавшихся о том, как Крис и я были похожи на Кэрри, только мы не были так «уродливо крохотны».

Крис оглянулся и окинул их мрачным взглядом.

— Неудивительно, что она вас ненавидит, раз вы можете так говорить!

— Мы найдем ее, — уверенно сказал Крис. — Если мы останемся на неделю и будем мучить каждую малышку, мы заставим их сказать, где она.

— Молодой человек! — выкрикнула мисс Дьюхерст — Никто, кроме меня, не имеет права мучить моих девочек!

Я знала Кэрри лучше всех и попыталась поймать нить ее мыслей. Если бы мне было столько же лет, сколько Кэрри, попыталась бы я убежать из школы, где мне незаслуженно запретили поехать домой? Да, я именно так бы и поступила. Но я была не Кэрри, я бы не убежала в одной ночнушке. Вся форменная одежда была на месте, все свитерочки, юбочки, блузки, нарядные платья тоже.

Все, что она привезла в школу, лежало на своих местах. Не было только фарфоровых кукол. Все еще стоя на коленях перед комодом Кэрри, я откинулась на пятки, подняла голову на Пола и показала ему ящик, в котором не было ничего, кроме одеялок и каких-то деревяшек.

— Ее кукол нет на месте, — сказала я тускло, не понимая, что это за деревяшки, — и, кажется вся одежда, кроме одной из ночных рубашек, на месте. Кэрри бы не вышла на улицу в одной ночной рубашке. Она должна быть здесь, в каком-то месте, куда никто не заглядывал.

— Мы посмотрели везде! — нетерпеливо заметила мисс Дьюхерст, как будто я не имела права голоса, а говорить мог только опекун, доктор, чьего расположения она продолжала искать несмотря на то, что он опять бросил на нее жесткий, холодный взгляд.

По какой-то необъяснимой причине я повернула голову и заметила на лице у болезненно-бледной худой рыжеволосой девчонки, которая была мне противна только за то, что рассказывала о своей соседке Кэрри, выражение лица, которое бывает у кошки, поймавшей канарейку. Может быть что-то было в глазах или в том, как она теребила карман своего белого передника, но это заставило меня напрячься и пристально посмотреть ей в глаза. Она отвела взгляд, стала смотреть в окно и быстро вынула руку из кармана. Это был карман с подкладкой, и он как-то сомнительно оттопыривался.

— Это ты, — сказала я, — была соседкой Кэрри, так ведь?

— Я, — прошептала она.

— А что это у тебя в кармане?

Она дернула головой в мою сторону. Ее глаза сверкнули зеленым огнем, а губы сжались.

— Не ваше дело!

— Мисс Тауэре! — одернула ее мисс Дьюхерст. — Ответьте на вопрос мисс Долленгенджер.

— Там мой кошелек, — сказала Сисси Тауэре, с вызовом глядя на меня.

— Какой набитый кошелек, — сказала я и, внезапно потянувшись к ней, схватила Сисси Тауэре за колени.

Свободной рукой я, несмотря на ее сопротивление, вытащила у нее из кармана голубой шарф. Из шарфа выпали мистер, миссис Паркинс и детка Клара. Я взяла трех кукол в руки и спросила:

— Почему у Вас куклы моей сестры?

— Это мои куклы! — бросила она, и ее сверкающие глаза злобно сузились.

Девчонки вокруг стали сдавленно хихикать и перешептываться.

— Ваши? Эти куклы принадлежат моей сестре.

— Вы лжете! — выпалила она в ответ. — Вы воруете мои вещи, и мой отец может бросить вас в тюрьму!

— Мисс Дьюхерст! — приказал этот маленький демон, протягивая руку, чтобы забрать у меня кукол. — Велите ей оставить меня в покое! Мне она не нравится, так же как ее карлица-сестрица!

Я поднялась на ноги и нависла над ней. Руку с куклами я отвела за спину. Она бы убила меня, чтобы получить их назад.

— Мисс Дьюхерст! — завопил этот дьяволенок, бросаясь на меня. — Мои мамочка и папочка подарили мне их на Рождество!

— Ты лжешь, чертовка! — сказала я, сгорая от желания ударить ее по ее бесстыжему личику. — Ты украла этих кукол и кроватку у моей сестры. И потому, что ты это сделала, Кэрри сейчас в крайней опасности.

Я знала это. Я это чувствовала. Кэрри нуждалась в немедленной помощи.

— Где моя сестра? — заорала я.

Я в упор смотрела на рыжеволосую девочку по имени Сисси, понимая, что она знает, где Кэрри, но ни за что не скажет. Это было написано в ее глазах, в ее злобных презрительных глазах. Именно тогда заговорила Лэси Сенджон и рассказала про то, что они делали с Кэрри прошлой ночью.

О, Господи! Для Кэрри не было места более ужасного, чем крыша, любая крыша! Я унеслась мыслями в прошлое, когда Крис и я пытались выносить близнецов на крышу в Фоксворт Холле, держать их на свежем воздухе и солнце, чтобы они росли. А они визжали и брыкались, как безумные.

Я крепко-крепко зажмурилась и попыталась сосредоточиться на Кэрри, где, где, где? И вдруг я увидела ее, скрюченную в темном углу, а по обеим сторонам от нее были стены — как ущелье.

— Я сама хочу посмотреть на чердаке, — сказала я мисс Дьюхерст, а она быстро ответила, что они тщательно осмотрели чердак и все время звали Кэрри.

Но они не знали Кэрри, как знала ее я. Они не знали, что моя маленькая сестра могла уходить в страну Никогда, где речи не существовало, особенно если она была в шоке.

Все учительницы, Крис, Пол и я поднялись на чердак. Он был таким, как обычно — огромным, темным и пыльным местом. Но там не было ни старой мебели под серыми пыльными простынями, ни вещей из прошлого. Там были только штабеля старых оконных рам.

Кэрри была там. Я чувствовала это. Я чувствовала ее присутствие, как будто она протянула руку и дотронулась до меня, хотя, оглядываясь вокруг, я не видела ничего кроме рам.

— Кэрри! — позвала я, как могла громко. — Это я, Кэти. Не прячься, не молчи от страха! Твои куклы у меня, со мной доктор Пол и Крис. Мы приехали забрать тебя домой, и мы больше никогда не пошлем тебя в школу!

Я толкнула локтем Пола.

— Теперь ты скажи.

Он заговорил не своим обычным мягким голосом, а как можно громче:

— Кэрри, если только ты меня слышишь! Все будет так, как говорит твоя сестра. Мы хотим, чтобы ты жила с нами дома. Прости меня, Кэрри. Я думал, тебе здесь понравится. Теперь я понял, что ты не могла быть счастлива здесь. Кэрри, пожалуйста, выходи, ты так нужна нам.

Тогда мне показалось, что я услышала легкий шорох. Я бросилась в ту сторону, Крис — за мной. Я знала о чердаках все, как искать, как находить.

Я остановилась так внезапно, что Крис даже на меня налетел. Впереди за темными тенями от штабелей рам я заметила Кэрри. Она все еще была в ночной рубашке, рваной, грязной и окровавленной, с завязанными глазами. Ее золотистые волосы мерцали в пробивавшихся лучах света. Ее нога была странно вывернута.

— О, Господи, — одновременно прошептали Крис и Пол. — Кажется, у нее сломана нога.

— Подожди, — тихо остановил меня Пол и обеими руками удержал меня за плечи, когда я уже собралась броситься к Кэрри. — Посмотри на эти рамы, Кэти. Одно неловкое движение, и они обвалятся на тебя и Кэрри.

Где-то за моей спиной одна из учительниц застонала и начала молиться. Как Кэрри смогла, связанная и невидящая, протиснуться в этот проход, было абсолютно непонятно. Взрослому это бы не удалось. Но я, я могла сделать это, я была еще достаточно маленькой.

Начав говорить, я уже решала, что делать.

— Кэрри, делай точно так, как я скажу. Не сворачивай ни налево, ни направо. Ляг на живот в направлении моего голоса. Я подползу к тебе и подхвачу за руки. Подними повыше голову, чтобы не поцарапать лицо. Доктор Пол возьмет меня за ноги и вытянет нас обоих.

— Скажи ей, что ноге будет больно.

— Ты слышала, что сказал доктор Пол, Кэрри? Ноге будет больно, поэтому не ворочайся, когда это почувствуешь. Это дело двух-трех секунд, а потом доктор Пол вылечит твою ногу.

Кажется, прошли часы, пока я протиснулась в этот тоннель из шатавшихся и скрипевших рам, когда же я взяла ее за плечи, я услышала, как доктор Пол крикнул:

— Хорошо, Кэти!

И он быстро и сильно дернул. Повалились деревянные рамы, поднялась страшная пыль. Я была около Кэрри, вынимая кляп и развязывая ей глаза, а доктор распутывал веревки на руках. Потом Кэрри прижималась ко мне и все время моргала, потому что свет резал ей глаза, она плакала от боли и от ужаса, от вида учителей, от сломанной ноги. В карете скорой помощи, которая приехала, чтобы отвезти Кэрри в больницу, я и Крис сидели на одном сидении и держали Кэрри за руки. Пол ехал за нами на своей белой машине, он хотел быть там и проследить за ортопедом, который будет осматривать ногу Кэрри. Рядом с Кэрри на подушке лежали с застывшими улыбками и неподвижными туловищами ее три куклы. Тогда я вспомнила. Теперь пропала и кроватка, как много лет назад пропала колыбель.

Сломанная нога Кэрри помешала летнему путешествию, которое планировал для нас доктор. Я опять внутренне злилась на маму. Это ее вина; нас всегда наказывали из-за нее. Как несправедливо, что Кэрри должна была лежать, и мы не могли отправиться на север, а наша матушка тем временем разъезжала туда-сюда, ходила на приемы, водила дружбу с кинозвездами, как будто нас вовсе не существовало. Теперь она, видите ли, на Ривьере. Я вырезала заметку из грингленской колонки светских новостей и вклеила ее в свой огромный альбом мести. Эту заметку я сначала показала Крису. Я не показывала ему всех. Не хотела, чтобы он знал, что я подписалась на газету из Виргинии, которая рассказывала обо всем, что делали Фоксворты.

— Откуда у тебя это? — спросил он, отдавая мне вырезку.

— Из грингленнской газеты, она уделяет высшему обществу больше внимания, чем клермонтская «Дейли ньюс».

— Я, в отличие от тебя, хочу обо всем забыть! — резко сказал он. — Ведь сейчас у нас все не так плохо, правда? Нам повезло, что мы с Полом, и нога Кэрри заживет. А на следующий год поедем в Новую Англию.

Откуда ему было знать? Ведь ничто не дается дважды. Может на следующее лето мы будем очень заняты, или у Пола не будет времени.

— Ты же «почти врач», значит понимаешь, что нога может и не расти, пока она в гипсе. Он странно посмотрел на меня.

— Если бы она росла так же, как другие дети, такая опасность бы существовала. Но, Кэти, она же почти не растет, поэтому вряд ли одна нога будет короче другой.

— Ну и отправляйся читать свою «Анатомию»! — взвилась я, разозлившись на то, что он никогда не придавал значения тому, что я считала маминой виной.

Он не хуже меня знал, что Кэрри не растет. Лишенная любви, солнца, свободы — да это чудо, что она выжила! И еще мышьяк! Будь проклята мама!

День за днем я собирала заметки и фотографии из разных газет. На это уходила большая часть моих карманных денег. Хоть я и смотрела на все снимки мамы с ненавистью, но на ее мужа я взирала с восхищением. Каким красивым и прекрасно сложенным был ее муж, какая у него была замечательно бронзовая кожа! Я смотрела на фотографию, на которой он поднимал бокал с шампанским в честь своей жены во вторую годовщину их свадьбы.

В тот вечер я решила послать маме записочку. Послать срочной почтой, чтобы ее переслали.

«Уважаемая миссис Уинслоу!

Я великолепно помню лето вашего медового месяца. Это было замечательное лето, в горах было так упоительно, не то что в запертой комнате с неоткрывающимися окнами.

Примите мои поздравления и наилучшие пожелания, миссис Уинслоу, и я надеюсь, что все грядущие лета, зимы, весны и осени вас будут преследовать воспоминания о летах, зимах, веснах и осенях, которые были у ваших дрезденских куколок.

Теперь не ваши, Кукла-доктор.

Кукла-балерина.

Кукла-до-сих-пор-малютка.

Мертвая кукла».

Я помчалась отправлять письмо, и не успела я опустить его в почтовый ящик, как тут же захотела забрать его назад. Крис возненавидел бы меня за это.

В ту ночь шел дождь, я встала, чтобы посмотреть на грозу. Дождь стекал по стеклу, а слезы — по моим щекам. Был вечер субботы, Крис был дома. Он сидел на веранде, и дождь лил на его пижаму, она намокла и прилипла к телу.

Он заметил меня почти сразу и, ни слова не говоря, вошел в мою комнату. Мы прижались друг к другу, я плакала, а он изо всех сил сдерживался. Я очень хотела, чтобы он ушел, хоть и крепко держалась за него, рыдая у него на плече.

— Что ты, Кэти, что за слезы? — спросил Крис, а я все не могла успокоиться.

— Крис, — наконец смогла выговорить я, — ты ведь больше ее не любишь, правда?

Он не ответил мне сразу. От этого у меня кровь закипела в жилах.

— Любишь! — закричала я. — Как ты можешь, после всего, что она сделала с Кори и Кэрри? Крис, что с тобой, почему ты все еще ее любишь, когда должен был бы ненавидеть, как ненавижу ее я?

Он по-прежнему молчал. И в его молчании был ответ. Он продолжал ее любить, потому что иначе он не мог бы любить меня. Каждый раз, когда он смотрел на меня, он видел ее, ее такой, какая она была в юности. Крис был, как папа, который просто не мог устоять перед такой красотой. Но это было только внешнее сходство. Я не была слабой! Я не была беспомощной! Я могла бы придумать тысячу способов заработать на жизнь, чтобы не запирать своих четверых детей в какой-то жалкой комнате и не оставлять их под присмотром злобной старухи, которая заставляла их страдать за чужие грехи!

Пока я была погружена в свои мстительные мысли о том, как разрушить ее жизнь, Крис продолжал нежно целовать меня. Я даже не замечала этого.

— Прекрати! — крикнула я, когда его губы прижались к моим. — Оставь меня в покое! Ты любишь меня не так, как я хочу, чтобы меня любили — ради меня самой! Ты любишь меня, потому что я похожа на нее! Я иногда ненавижу свое лицо!

Он выглядел таким обиженным, когда шел к двери.

— Я только хотел успокоить тебя, — сказал он разбито. — Не превращайся в уродину.

Мои опасения, что нога Кэрри после гипса будет короче здоровой, оказались беспочвенными. Очень скоро после того, как сняли гипс, она стала ходить не хуже, чем прежде.

Приближалось начало учебного года. Крис, Пол и я посовещались и решили, что лучше всего будет отдать Кэрри в обычную школу, чтобы днем она могла возвращаться домой. Ей нужно будет проходить только три квартала до остановки автобуса. На том же автобусе в три часа дня она будет возвращаться домой. До моего возвращения с занятий она будет проводить время на большой уютной кухне с Хенни.

Наступил сентябрь, прошел ноябрь, а у Кэрри так и не появилось ни одной подружки. Ей отчаянно хотелось компании, но она по-прежнему оставалась посторонней. Она искала кого-то такого же близкого, как сестра, а находила только подозрительность, враждебность и насмешки. Казалось, Кэрри будет бесконечно бродить по школьным коридорам, так и не найдя друга.

— Кэти, — говорила мне Кэрри, — со мной никто не хочет дружить.

— Обязательно захотят. Рано или поздно они поймут, какая ты милая и замечательная. И у тебя есть мы, мы тебя любим и восхищаемся тобой, поэтому не беспокойся о других. Не важно, что они думают!

Кэрри спала на кроватке рядом с моей, и каждый вечер я видела, как она опускается на колени, складывает свои ладошки и молится:

— И, пожалуйста, Господи, дай мне найти мою маму. Мою настоящую маму. И еще прошу, Господи, дай мне хоть немного вырасти. Не такой высокой, как мама, но хотя бы, как Кэти. Пожалуйста, Господи, пожалуйста!

Я лежала на своей кровати, слушала это, уставившись в потолок, и ненавидела маму, ненавидела и презирала. Как могла Кэрри все еще ждать маму, которая была так жестока? Правильно ли поступили мы с Крисом, скрыв от нее мрачную правду о том, что наша мать пыталась убить нас? Что это из-за нее Кэрри не растет?

Кэрри думала, что она одинока и несчастна из-за своего роста. Она знала, что у нее хорошенькое личико и роскошные волосы, но что из того, если личико и волосы принадлежали голове, которая была слишком велика для ее крошечного тела? Красота Кэрри не помогала ей завоевать друзей, скорее наоборот.

— Кукольное личико, ангельские волосы! Приветик, лилипуточка! Или ты

— карлица? Ты что, в цирк собираешься? Будешь там деткой-крошечкой?

И она мчалась домой три квартала от остановки, напуганная, в слезах, доведенная бесчувственными детьми.

— Я плохая, Кэти, — плакала она мне в колени. — Меня никто не любит. Им не нравится, что я слишком маленькая, а голова у меня слишком большая, им даже не нравится, что я хорошенькая — обидно, что это досталось такой крохе.

Я, как могла, пыталась ее успокоить, но не знала, что говорить. Я знала, что она все время смотрит на меня и сравнивает с собой. Она понимала, как хорошо сложена я, и как уродливо — она.

Если бы я только могла поделиться с ней своим ростом! Но я могла дать ей только свои молитвы. Я тоже опускалась на колени и молилась вместе с ней:

— Дай Кэрри вырасти! Пожалуйста, Господи, она такая юная, а это приносит ей столько горестей, она и так много пережила! Будь милосерден! Посмотри на нас. Господи! Увидь нас! Услышь нас!

Однажды днем Кэрри пошла к тому, кто мог почти все, может быть, он поможет ей с ростом.

Пол сидел на задней веранде, пил вино и заедал его крекерами и сыром. Я была на балетном классе, поэтому знаю обо всем в изложении Пола.

— Она подошла ко мне, Кэти, и спросила, нет ли у меня растягивающей машины, которая поможет ей подрасти. Я только вздохнула, когда он мне это рассказывал.

— Я сказал ей, что, даже если бы у меня и была такая машина, — и я знала, что он говорил с любовью и пониманием, безо всякой насмешки, — это была бы очень болезненная процедура. Потерпи, дорогая, ты уже немного подросла. Со временем ты вырастешь. Знаешь, я видел, как коротышки вдруг вытягивались за ночь, когда достигали подросткового возраста.

Тогда она посмотрела на меня своими огромными голубыми глазами, и я увидел в них разочарование. Я не оправдал ее надежд. Это было видно по тому, как она согнулась и опустила голову. Наверное, в нее вселилась надежда, когда жестокие дети рассказали ей про растягивающую машину.

— Неужели в современной медицине нет ничего, что поможет ей подрасти? — спросила я у Пола.

— Я ищу, — ответил он напряженно. — Я бы душу заложил, чтобы помочь Кэрри вырасти так, как она хочет. Я бы поделился с ней своим ростом, если бы только мог.

<p>ТЕНЬ МАМЫ</p>

Мы прожили с нашим доктором полтора года, и время это было полно и трудностей, и радостей. Я была, как крот, выбравшийся на поверхность и увидевший, что ослепительные дни вовсе не такие, как ожидалось.

Я надеялась, что раз мы освободились от Фоксворт Холла, и я уже стала почти взрослой, жизнь поведет меня прямой и ровной дорогой к славе, богатству и счастью. У меня был талант; я видела это по восхищенным глазам мадам и Джорджа. Мадам отрабатывала со мной мельчайшие нюансы. Вся критика, которая мне доставалась, говорила только о том, что я достойна ее стараний сделать из меня не просто замечательную балерину, а выдающуюся.

В летние каникулы Крис работал официантом в кафе с семи утра до семи вечера. В августе он собирался обратно в Дьюкский университет, уже на второй курс. Кэрри проводила время, качаясь на качелях и играя со своими куклами, хотя ей было десять и пора было перестать играть в куклы. Я проводила в балетном классе все пять будней и половину субботы. Моя маленькая сестренка следовала за мной, как тень, когда я приходила домой. Когда меня не было, она была тенью Хенни. Ей нужна была подружка ее возраста, но она никого не могла найти. Теперь она могла доверять свои секреты только фарфоровым куклам: она чувствовала себя слишком взрослой, чтобы вести себя, как ребенок со мной или с Крисом, и еще: она внезапно перестала жаловаться на свой рост. Только ее глаза, грустные молящие глаза говорили о том, как она мечтала быть такой же высокой, как девчонки, которых мы встречали на улицах.

Мне было так больно видеть одиночество Кэрри, и я снова думала о маме и мысленно слала ей всевозможные проклятья. Я надеялась, что ее подвесят за пятки над адским огнем и будут протыкать копьями.

Все чаще я слала маме короткие письма, чтобы она продолжала мучиться, где бы она не была. Она никогда не задерживалась на одном месте достаточно долго, чтобы письма успевали дойти до нее, а если она их и получала, то не отвечала. Я ждала, что письма будут возвращаться со штампом «Адрес неизвестен», но они не возвращались.

Каждый вечер я внимательно прочитывала грингленнс-кую газету, пытаясь выяснить, где моя мать, и чем она занимается. Иногда я что-то находила.

«Миссис Бартоломью Уинслоу вылетела из Парижа в Рим, чтобы посетить новый дом моделей». Я вырезала эту заметку и вклеила ее в свой альбом. О, что я сделаю, когда с ней встречусь! Рано или поздно она вернется в Грин-гленн и будет жить в доме Барта Уинслоу, который стоял отремонтированный и заново обставленный.

Эту заметку я тоже вырезала и долго смотрела на фотографию, которая не льстила ей, как обычно. Это было странно. Обычно она ослепительно улыбалась, чтобы показать всему миру, как она счастлива и довольна своей жизнью.

Крис уехал в свой колледж в августе за две недели до того, как начались мои занятия в школе. В конце января я должна была ее закончить. Я ждала этого с нетерпением, поэтому занималась, как сумасшедшая.

Осень пролетела быстро в отличие от других сезонов, когда время тянулось так однообразно, и мы просто становились старше, а юность была у нас украдена. У меня много времени уходило на то, чтобы следить за действиями и передвижениями матери, а когда я сунула нос в историю семьи Барта, то не пожалела своего драгоценного времени и на это.

Я проводила долгие часы над старыми книгами, читая о семьях, которые основали Грингленн. Его предки появились здесь приблизительно в то время, что и мои — в восемнадцатом веке, они тоже были из Англии и обосновались в той части Виргинии, которая называется сейчас Северной Каролиной. Я подняла голову и уставилась в пространство. Было ли простым совпадением, что и его, и мои предки принадлежали к этой «Потерянной колонии»? Некоторые из мужчин поплыли обратно в Англию, чтобы пополнить запасы, а когда вернулись, то застали колонию заброшенной. Там никто не выжил. И поэтому никто не мог рассказать, что произошло. После революции семейство Уинслоу переехало в Южную Каролину. Как странно. К этому времени Фоксворты тоже были там.

Не проходило ни дня, чтобы я не ожидала встретить свою мать на улицах Грингленна или в магазинах. Я смотрела на каждую встречную блондинку. Ища ее, я заходила в дорогие магазины. Высокомерные продавцы подходили ко мне и спрашивали, чем они могут мне помочь. Конечно, они не могли мне помочь. Я искала свою мать, а на вешалке она не висела. Но она была в городе! Я узнала об этом из светской колонки. Я могла встретиться с ней в любой день!

Одним солнечным воскресным днем я бежала исполнить поручение мадам Мариши, когда вдруг заметила впереди мужчину и женщину, таких знакомых, что у меня чуть сердце не остановилось. Это были они! То, что я увидела ее, так небрежно идущую рядом с ним, наслаждающуюся жизнью, повергло меня в панику! Ком подкатил к горлу. Я осмелилась приблизиться, так что я шла почти рядом. Если она обернется и увидит меня, что я буду делать? Плюну ей в лицо? Да, я мечтала об этом. Я могла бы поставить ей подножку и посмотреть, как она грохнется, потеряв все свое достоинство. Это было бы прелестно. Но я не делала ничего, только дрожала, прислушиваясь к их разговору.

Ее голос был таким нежным и мягким, таким воспитанным и благородным. Я поразилась, какая она до сих пор стройная, какие у нее прекрасные волосы, мягкой волной спадающие с лица. Когда она опять повернулась, чтобы что-то сказать своему спутнику, я увидела ее профиль. Я вздохнула. О, Господи, моя мать в дорогом розовом костюме. Красавица-мать, которую я так любила. Мать-убийца, которая по-прежнему может взять мое сердце и выжать его досуха, потому что я когда-то так ее любила и так ей доверяла; и где-то в глубине меня жила еще маленькая, как Кэрри, девочка, все еще мечтавшая о матери, которую можно любить. Почему, мама? Почему ты любишь деньги больше собственных детей?

Я подавила рыдание, так как она могла бы услышать меня. Чувства мои вышли из-под моего контроля. Я хотела подойти к ней и бросить ей в лицо обвинения прямо перед ее мужем, поразить его и заставить ужаснуться ее. А еще мне хотелось броситься к ней на шею, назвать ее по имени и умолять, чтобы она снова меня полюбила. Но все эти чувства захлестнуло волной презрения и жажды мести. Я не заговорила с ней, ведь я еще не была ни богатой, ни знаменитой. Во мне не было ничего особенного, а она все еще была знаменитой красавицей. Она была одной из самых богатых женщин в округе и одной из самых удачливых.

В тот день я осмелилась на многое, но они не обернулись и меня не увидели. Моя мать была не из тех, кто оборачивается на улице или рассматривает прохожих. Она привыкла к тому, что это на нее все бросают восторженные взгляды. Королевой среди простолюдинов шла она по улице, как будто вокруг не было никого, кроме нее и ее молодого мужа. Насмотревшись вдоволь на нее, я перевела взгляд на ее мужа и стала упиваться его особой, хищной мужской красотой. У него уже не было его пышных усов. Его темные волосы были гладко зачесаны назад и модно подстрижены. Он был немного похож на Джулиана.

Слова, которыми перебрасывались моя мать и ее муж, о многом мне не сказали. Они обсуждали, в какой ресторан пойдут ужинать, и не считает ли он, что мебель, которую они купили сегодня днем, лучше было покупать в Нью-Йорке.

— Я в восторге от дивана, что мы купили, — сказала она голосом, который вернул меня назад в детство. — Он напоминает тот, который я купила как раз перед тем, как убили Криса.

О, да. Тот стоил две с половиной тысячи долларов и был совершенно необходим в одном из углов гостиной. Потом на шоссе погиб папа, и все, что было неоплачено, пришлось возвращать, и его тоже.

Я шла за ними следом, решив, что судьбе решать, заметят они меня или нет. Все равно они здесь и живут в доме Барта Уинслоу. Я тащилась за ними, и меня переполняли мысли о мести, я презирала ее, восхищалась им и думала, как бы ее побольнее ударить. Неужели я трусила! Я не делала ничего, абсолютно ничего! Злясь сама на себя, я помчалась домой и уставилась на себя в зеркало. Я ненавидела собственную внешность, я так была на нее похожа! Провались она пропадом! Я схватила тяжелое пресс-папье с маленького столика, купленного мне Полом, и запустила им в зеркало. «Вот, мамочка! Теперь ты разбилась на куски! Тебя нет, нет, нет!» Потом я долго плакала, а через несколько дней пришел рабочий и заменил зеркало. Дура, вот кто я была, жалкая дура. На это пришлось потратить деньги, которые я отложила на подарок Полу ко дню рождения. Ему исполнялось сорок два.

Но настанет день, и я ей отплачу. Причем так, что меня это не заденет. Это будет больше, чем разбитое зеркало, гораздо, гораздо больше.

<p>ПОДАРОК КО ДНЮ РОЖДЕНИЯ</p>

Обязанности врача и сами пациенты порушили множество моих планов. В тот знаменательный день я пропустила балетный класс и сразу после школы помчалась домой. Хенни я застала на кухне, она трудилась над ужином, меню которого было составлено мной и состояло из любимых блюд Пола. Мясо по креольски с креветками, крабами, рисом, зеленым перцем, луком и грибами — столько всего, что я замаялась отмеривать чайные ложки того и этого. Потом грибы и овощи надо было тушить. Вряд ли я еще раз согласилась бы готовить такое затейливое блюдо.

Едва поставив все в духовку, я принялась печь второй торт из того, что было под рукой, первый не поднялся в середине и не пропекся. Я прикрыла провал толстым слоем глазури и отдала его соседским ребятишкам.

Хенни суетилась вокруг и бросала на меня неодобрительные взгляды.

Когда я уже выкладывала кремом последнюю розочку, прибежал с черного хода Крис с подарком в руках.

— Я не опоздал? — спросил он, переводя дыхание. — Я могу пробыть только до десяти, мне надо успеть на вечернюю перекличку.

— Ты как раз вовремя, — сказала я торопливо, мне уже было пора мчаться наверх, принимать душ и переодеваться. — Накрывай на стол, а Хенни доделает салат.

Конечно, накрывать на стол было ниже его достоинства, но тут он безропотно согласился.

Я вымыла голову и уложила волосы крупными локонами, накрасила серебристо-розовым лаком ногти на руках и на ногах. Сделала макияж, используя весь опыт, который я приобрела из долгих бесед с мадам Маришей и разговоров с продавщицами парфюмерных отделов. Теперь, глядя на меня, никто бы не подумал, что мне только семнадцать. Я спустилась с лестницы, купаясь в восхищенных взглядах Криса, завистливых Кэрри и радостных Хенни.

Я быстро переставила все на столе, переложила хлопушки, дудки и смешные разноцветные клоунские шапочки. Крис надул несколько шариков и подвесил их к люстре. Затем мы сели и стали ждать, когда придет Пол и насладится устроенным для него праздником.

Шли часы, а он не приходил, и тогда я стала шагать взад и вперед по комнате, как шагала мама в тридцать Шестой день рождения папы, а он так и не пришел домой — никогда.

Наконец Крису пора было ехать. Кэрри стала зевать и капризничать. Мы покормили ее и отправили спать. Теперь она спала в собственной комнате, обставленной в бордово-красных тонах. Остались только я и Хенни, мы сидели, смотрели телевизор, а жаркое по-креольски остывало и высыхало, салат таял, потом Хенни стала зевать и отправилась спать. Праздник погиб, я осталась одна, ходила по комнате и волновалась.

В десять часов я услышала, как подъехала машина Пола, и он вошел через заднюю дверь с двумя чемоданами, которые брал с собой в Чикаго. Он кинул мне обычное «Привет!» и только потом заметил, как нарядно я одета.

— Эй, — сказал он, осматривая празднично украшенную столовую, — я что, как-то нарушил ваши планы?

Он был настолько необеспокоен своим опозданием на три часа, что я бы его убила, если бы так не любила. Я бросилась на него, так всегда поступают те, кто хочет скрыть правду.

— Что ты забыл на этом медицинском конгрессе? Мог бы и догадаться, что мы что-то готовим к твоему дню рождения. Но ты туда все-таки отправился. Что же ты позвонил и сказал, когда возвращаешься, а сам на три часа опоздал?

— Самолет задержали… — начал объяснять он.

— Я выложилась, пока пекла тебе торт, который получился не хуже, чем у твоей мамы, — перебила его я, — а ты так и не явился!

Я бросилась на кухню и вытащила жаровню из духовки.

— Я голоден, как волк, — извиняющимся тоном сказал Пол. — Если ты не ела, мы можем вместе хоть как-то отметить этот день. Сжалься надо мной, Кэти! Я же не управляю погодой.

Я коротко кивнула, чтобы показать, что слегка ему сочувствую. Он улыбнулся и легко дотронулся до моей щеки.

— Ты выглядишь изумительно, — нежно выдохнул он, — поэтому перестань хмуриться и подавай на стол. Я буду готов через десять минут.

За десять минут он принял душ, побрился и переоделся. Мы сели за длинный обеденный стол, освещенный четырьмя свечами. Я сидела слева от него. Я устроила все так, что мне не нужно было вскакивать то за тем, то за этим. Все необходимое стояло на тележке рядом. Блюда, которые надо было подавать горячими, стояли «а морми-тах, а шампанское остужалось в ведерке со льдом.

— Шампанское — от Криса, — объяснила я. — В последнее время он его полюбил.

Он взял со льда бутылку и взглянул на этикетку.

— Хорошего года. Должно быть, дорогое. Твой брат становится гурманом.

Мы ели медленно, и мне казалось, что каждый раз, когда я поднимаю глаза, я встречаю его взгляд. Он появился такой усталый, замученный, а теперь он заметно посвежел. Его не было две недели, две долгих недели. Пустые недели, в которые так не хватало его присутствия У двери в мою комнату, где я занималась у станка, разминаясь перед завтраком под прекрасную музыку, от которой у меня ныла душа.

Когда ужин закончился, я бросилась в кухню и торжественно внесла великолепный кокосовый торт с крохотными зелеными свечками, вставленными в розочки из алой глазури. Поверху я выписала кремом, как могла аккуратно «С днем рождения, Пол!».

— Ну и как тебе? — спросил Пол, когда свечи были задуты.

— Как мне что? — переспросила я, ставя на стол торт с двадцатью шестью свечами, потому что для меня это был его возраст, возраст, в котором я хотела его видеть.

Я чувствовала себя подростком, которого затягивают зыбучие пески взрослого мира. Мое короткое простое платье было из ярко-алого шифона, на бретельках и очень открытое. Но даже если и удались мои попытки выглядеть умудренной, у меня все плыло перед глазами, пока я пыталась играть роль соблазнительницы.

— Мои усы, ты ведь заметила? Ты на них полчаса смотрела.

— Очень мило, — выдавила я, став примерно одного цвета с платьем. — Тебе идет.

— С того самого дня, как вы приехали, ты постоянно намекала, что с усами я был бы гораздо красивее и привлекательнее. А теперь, когда я наконец взял на себя труд их отрастить, ты говоришь «мило». Мило — такое невыразительное слово, Кэтрин.

— Это потому… потому что ты стал таким красивым… — замямлила я, — и я не могу подобрать слов. Боюсь, Тельма Меркель уже нашла те слова, которыми тебе польстить.

— Откуда, черт подери, ты о ней знаешь? — взвился он, сощурив свои прекрасные глаза.

Ну должен же он понимать, сплетни повсюду, поэтому я сказала так:

— Я пошла в ту больницу, где Тельма Меркель старшая сестра на третьем этаже. Я села около поста и часа два за ней наблюдала. На мой взгляд она не слишком красивая, но приятная, и она показалась мне ужасной командиршей. И еще она заигрывает со всеми врачами, если ты этого не знаешь.

Я оставила его хохочущим во все горло. Тельма Меркель была старшей сестрой Клермонтской больницы, и, казалось, все знают, что она решила стать второй миссис Пол Шеффилд. Но она была всего лишь медсестрой в белоснежном халате далеко-далеко отсюда, а я была у него перед глазами, и запах моих новых духов щекотал ему ноздри (в рекламе говорилось, что это таинственный, завораживающий, соблазнительный запах, перед которым не может устоять ни один мужчина). Какие шансы были у двадцатидевятилетней Тельмы Меркель против меня? От трех бокалов Крисова шампанского у меня закружилась голова, и я плохо соображала, когда Пол начал разворачивать подарки, которые Кэрри, Крис и я купили на сэкономленные деньги. Я вышила ему шерстью картину — пряничный домик с деревьями над крышей и кусочком кирпичной стены, за которым виднелись цветы. Крис сделал для меня рисунок, и я потратила много часов, чтобы все это вышить.

— Это же изумительно красиво! — сказал он потрясен-но. Я не могла не вспомнить бабушку, она всегда с жестокостью отвергала все наши попытки завоевать ее расположение. — Большое спасибо, Кэтрин, за то, что ты меня не забыла. Я повешу ее у себя в кабинете, пусть ее все видят.

Слезы полились у меня из глаз, грим потек, и я пыталась незаметно вытереть лицо, пока он не понял, что я такая красивая не только из-за света свечей, но и из-за трех часов тщательной подготовки. Слава Богу, он не заметил ни моих слез, ни носового платка, который я вынула из-за корсажа. Он все рассматривал крохотные стежки, которые я так аккуратно накладывала. Потом он отложил подарок в сторону, взглянул на меня сияющими глазами и поднялся, чтобы предложить мне руку.

— Ночь слишком прекрасна, чтобы просто отправиться спать, — сказал он, взглянув на часы. — Меня охватило желание прогуляться по залитому луной саду. Тебя когда-нибудь охватывали подобные желания?

Желания? Да я была соткана из желаний, причем большая часть из них были подростковыми и совершенно невыполнимыми. И все же, когда я шла рядом с ним по его чудесному японскому садику, по красному мостику, когда мы держались за руки и спускались по мраморным ступенькам, мне казалось, что мы в волшебной стране. Конечно, мне так казалось из-за мраморных статуй в человеческий рост, которые стояли вокруг нас, сияя холодной совершенной наготой.

Ветер развевал ветки испанского лишайника, поэтому Полу пришлось пригнуться, а я стояла и улыбалась, ведь с моим ростом у меня не было таких проблем.

— Ты смеешься надо мной, Кэт-рин, — сказал он так, как дразня меня говорил Крис, произнося мое имя по слогам: «Леди Кэт-рин».

Я побежала вперед, к центру, где возвышался «Поцелуй» Родена. Все было залито серебристо-голубым светом и казалось нереальным, луна была огромная и яркая, полная и как будто улыбающаяся, а когда длинные темные облака проплывали по ней, она на мгновение мрачнела, потом опять выглядывала из-за них веселая и радостная. Я вздохнула, потому что это так напоминало ту странную ночь, когда мы с Крисом вылезли на крышу в Фоксворт Холле в страхе от того, что нам придется вечно гореть в адском пламени.

— Жаль, что ты здесь со мной, а не с тем красивым юношей, с которым танцуешь, — сказал Пол, отрывая меня от мыслей о прошлом.

— Это ты о Джулиане? — с удивлением спросила я. — Он сейчас в Нью-Йорке, но на следующие выходные, наверное, приедет.

— О, — сказал он, — тогда следующая неделя будет принадлежать ему, а не мне.

— Это все зависит…

— От чего?

— Иногда мне хочется с ним общаться, иногда нет. Временами он кажется мне всего лишь мальчиком, а мне нужен мужчина. Потом он опять выглядит умудренным, и это производит на меня впечатление. А когда я с ним танцую, я до безумия влюбляюсь в принца, которого он изображает. Он так великолепно выглядит в этих костюмах.

— Да, — сказал он, — даже я это заметил.

— У него иссиня-черные волосы, а у тебя — с каштановым отливом.

— Я подозреваю, что иссиня-черные романтичнее, чем с каштановым отливом? — спросил он, поддразнивая.

— Смотря для кого.

— Кэтрин, ты — женщина с головы до ног. Перестань говорить загадками.

— Никаких загадок. Я просто хочу сказать, что ни любви, ни романтики недостаточно для жизни. Я хочу быть подготовленной к жизни и не запирать своих детей на чердаке, чтобы завладеть наследством, которого я не заработала. Я хочу уметь зарабатывать так, чтобы нам хватило, даже если не будет мужчины, на которого можно будет опереться.

— Кэтрин, Кэтрин, — ласково проговорил он, крепко беря меня за обе руки. — Какой же удар нанесла тебе твоя мать. Ты говоришь так по-взрослому, так жестко. Не допусти, чтобы горечь воспоминаний лишила тебя твоего главного достоинства —нежности и ласки. Мужчине нравится заботиться о женщине, которую он любит, о детях. Мужчине нравится, когда на него полагаются, когда его слушают, уважают. Агрессивная, властная женщина всегда внушает страх.

Я вырвалась от него, побежала к качелям и уселась на сиденье. Я стала раскачиваться выше и выше, быстрее и быстрее, я поднялась так высоко, что вновь вернулась мыслями на чердак, к тамошним качелям, к долгим душным ночам. Теперь я была на воле абсолютно свободная и раскачивалась на качелях, чтобы унестись назад, на чердак! Встреча с мамой и ее мужем вселила в меня отчаянье, пробудила желанье того, с чем следовало подождать.

Я раскачивалась так высоко, так безудержно, что подол моего платья взлетел вверх и закрыл мне лицо. У меня вдруг закружилась голова, и я свалилась на землю. Пол бросился ко мне и подхватил меня на руки.

— Ты ударилась? — спросил он и поцеловал меня прежде, чем я успела ответить.

Не ударилась. Я же была танцовщицей и умела падать. Он стал шептать мне на ухо нежные слова, которые мне так надо было услышать. Он целовал меня все медленнее и все дольше, а от его взгляда я пьянела сильнее, чем от какого-то французского шампанского.

Мои губы раздвинулись под его поцелуями. У меня перехватило дыхание: его язык дотронулся до моего. Он покрывал горячими, нежными поцелуями мои веки, щеки, подбородок, шею, плечи, грудь, а руки в непрекращающейся ласке искали самые потаенные уголки моего тела.

— Кэтрин, — наконец выдохнул он, отодвигаясь от меня и продолжая пожирать меня своим горящим взглядом, — ты же еще ребенок. Мы не должны доводить до этого. Я поклялся, что этого никогда не произойдет с тобой.

Бесполезные слова, от которых я просто отмахнулась, обвив свои руки вокруг его шеи. Мои пальцы вплелись в гущу его волос, и я хрипло сказала:

— Я хотела подарить тебе на день рождения серебристый кадиллак, но у меня не хватило денег. Поэтому я решила сделать почти такой же замечательный подарок — себя.

Он тихо застонал.

— Я не могу тебе этого позволить, ты мной не владеешь. Я засмеялась и, отбросив стыд, поцеловала его долгим крепким поцелуем.

— Пол, да это ты мной владеешь. Ты слишком много и слишком жадно на меня смотрел, чтобы говорить, что не хочешь меня. Скажи так, и ты солжешь. Ты считаешь меня ребенком. Но я давно выросла. Не хочешь, не люби меня. Потому что я тебя люблю, и мне этого достаточно. Я знаю, ты полюбишь меня так, как я хочу этого, потому что, хоть ты в этом и не сознаешься, ты уже любишь и хочешь меня.

Лунный свет искрился в его глазах, даже когда он говорил:

— Глупо считать, что это сработает, — его взгляд говорил о другом.


На мой взгляд его сдержанность говорила лишь об одном, как он любит меня. Люби он меня меньше, он давно бы получил то, в чем я и так не хотела ему отказывать. Поэтому, когда он встал, чтобы оставить меня и покончить с искушением, я взяла его руку и положила туда, где мне было особенно приятно ее прикосновение. Он застонал. И застонал еще громче, когда я положила свою руку на места, особенно приятные для него. Я знала, что веду себя бесстыдно. Я постаралась отключиться от того, что подумает Крис, что бабушка сочтет меня закоренелой распутницей. Удачей или нет было, что книжка в комоде около маминой кровати объяснила мне, как доставить мужчине удовольствие, и как реагировать на его ласки.

Я подумала, что он возьмет меня прямо на траве, под звездами, но он поднял меня на руки и отнес в дом. Бесшумно прокрался он по задней лестнице. Мы оба молчали, и только мои губы блуждали по его лицу и шее. Далеко из комнаты у кухни доносились звуки телевизора — это Хенни смотрела ночное шоу.

Он уложил меня на свою кровать и начал глазами заниматься со мной любовью, и я утонула в этих глазах, все поплыло вокруг, чувства мои звенели, захлестывали меня, как накативший прибой. Мы соприкасались кожей, просто прижимаясь друг к другу и упиваясь счастьем принять наконец то, что мы могли дать друг другу. Каждое прикосновение его губ, его рук пронзало меня, как током насквозь, и, наконец, я обезумела от нетерпения: мне хотелось только одного, чтобы он вошел в меня, вошел не нежно, а сгорая от своего всепоглощающего, сокрушительного желания достигнуть тех же высот, которых искала я.

— Кэтрин, Кэтрин! Скорее же кончай!

О чем это он? Я была под ним и делала, что могла. Кончать что? Он был мокрым и скользким от пота. Мои ноги обхватывали его за талию, и я чувствовала, как он напряжен всем своим телом, а он все говорил, чтобы я кончала. Потом он дико застонал и сдался.

Горячие потоки вырвались из него, и я с восторгом почувствовала, как они орошают мои внутренности, а потом — все было кончено, и он вышел из меня. Но я не достигла вершины, не слышала звона колокольчиков, не взорвалась изнутри, как он. Это было написано у него на лице: теперь оно было успокоенным, умиротворенным и светилось счастьем. Как мужчинам это легко дается! А мне хотелось еще. Я только что была в предвкушении праздничных фейерверков, и внезапно все кончилось. Все кончилось, лишь его сонные руки блуждали по долинам и пригоркам моего тела, а потом он заснул. Его нога придавила своей тяжестью мою. А я лежала, смотрела в потолок, и слезы стояли в моих глазах. Прощай, Кристофер Долл, ты наконец свободен.

Меня разбудил солнечный свет. Пол, опершись на локоть, мечтательно смотрел на меня.

— Ты такая молодая, такая красивая, такая желанная. Ты ведь ни о чем не жалеешь, правда? Надеюсь, тебе теперь не хочется, чтобы все было по-другому?

Я теснее прижалась к нему.

— Объясни, пожалуйста, одну вещь. Почему ты все время просил меня кончить? Он расхохотался.

— Кэтрин, любовь моя, — наконец смог выговорить он. — Я чуть не умер, пытаясь сдержаться, чтобы и ты достигла оргазма. А теперь ты смотришь на меня невинными голубыми глазами и спрашиваешь, что я имел в виду. Я думал, твои балетные партнеры все тебе объяснили. Только не говори, что ты ничего не читала об этом в книжках.

— Ну, у мамы в комоде лежала одна книга… Но я только смотрела фотографии. Текста я не читала. Правда, Крис читал, но он и ходил в ее спальню чаще, чем я.

Он прокашлялся.

— Я мог бы рассказать тебе, что я имел в виду, но лучше это показывать. Слушай, ты правда представления об этом не имеешь?

— Ну, конечно, имею, — ответила я, защищаясь. — Предполагается, что меня должны пронзить молнии, так что я остолбенею и потеряю сознание, потом я расщеплюсь на атомы и буду плавать в пространстве, а потом опять соберусь воедино, только эти атомы будут мельтешиться во мне, поэтому я вернусь в реальный мир с отблесками звезд в мечтательном взоре, такими же, какие были у тебя.

— Кэтрин, не вынуждай меня любить тебя слишком сильно.

Он казался серьезным, как будто в таком случае я нанесла бы ему глубокую рану.

— Я постараюсь любить тебя так, как ты этого хочешь.

— Сначала я побреюсь, — сказал он, отбрасывая покрывало и собираясь вставать. Я потянула его назад.

— Мне нравится, какой ты сейчас — темный и опасный.

Я с готовностью отдалась всем желаниям Пола. Мы тщательно скрывали наши свидания от Хенни. В выходные Хенни я стирала простыни, которые были точь-в-точь такие же, как испачканные нами, а те я прятала, выжидая удобного момента, чтобы постирать и их. Кэрри была совершенно ненаблюдательна, как существо из другого мира. Но когда дома бывал Крис, мы были вдвойне осторожны и даже не смотрели друг на друга, чтобы не выдать себя. Теперь я чувствовала себя чужой Крису, как будто я его предала.

Я не знала, долго ли будет продолжаться наше безумие. Я мечтала о неугасимой страсти, о вечном экстазе. Но в глубине души я догадывалась, что такой восторг не может длиться бесконечно. Я должна была скоро наскучить ему, ведь я была всего лишь ребенком, чей интеллектуальный уровень не соответствовал его, и он должен был вернуться к своим старым привычкам, к Тельме Меркель, например. Может Тельма Меркель была с ним на том конгрессе, правда, у меня хватало ума не спрашивать его о том, чем он занимался до меня. Я хотела давать ему все то, в чем ему отказывала Джулия, и давать с радостью, не выставляя счетов при расставании.

Но в моменты страсти я чувствовала себя такой боль-шой и великодушной, я торжествовала от бескорыстности наших отношений. И я думаю, что бабушка с ее разговорами о зле и грехе преувеличивала специально, потому что это было так опасно.

Для меня было очень важно, что подумает Крис. Я не хотела, чтобы Крис думал обо мне дурно. «Господи, пожалуйста, дай Крису узнать, почему я это делаю! Я люблю Пола, действительно люблю!»

После Дня Благодарения у Криса было несколько дней каникул, и когда мы все сидели в столовой, а Хенни суетилась рядом, Пол спросил нас, чего бы мы хотели на Рождество. Это должно было быть наше третье Рождество с Полом. В конце января я заканчивала школу, времени у меня было немного, потому что моей следующей станцией должен был быть Нью-Йорк.

Я ответила первой и сказала Полу, что я хочу на Рождество. Я хотела в Фоксворт Холл. Крис удивленно уставился на меня, а Кэрри начала плакать.

— Нет! — твердо заявил Крис. — Мы не будем бередить залеченные раны.

— Мои раны не залечены! — так же твердо ответила я. — И не будут залечены, пока не свершится правосудие!

<p>ФОССВОРТ ХОЛЛ, ВИД СНАРУЖИ</p>

Едва я это сказала, он закричал:

— Нет! Почему ты не оставишь прошлое в покое?

— Потому что я не такая, как ты, Кристофер! Тебе нравится делать вид, будто Кори умер не от отравления мышьяком, а от воспаления легких, так тебе удобнее думать! Но именно ты убедил меня в том, что это ее рук дело! Так почему бы нам не поехать туда и не проверить, есть ли в какой-нибудь больнице заключение о смерти Кори?

— Кори мог умереть и от воспаления легких. У него были все симптомы.

— Как нескладно он это сказал, знал ведь, что защищает ее.

— Подождите минутку, — сказал Пол, который сидел тихо, пока не увидел, что у меня из глаз уже летят молнии. — Если Кэти считает, что должна это сделать, зачем ей мешать, Крис? Правда, если ваша мать поместила. Кори в больницу под чужим именем, это будет трудно проверить.

— Она и на надгробье написала вымышленное имя, — сказал Крис, бросив на меня долгий, полный ненависти взгляд.

Пол стал размышлять вслух о том, как нам найти могилу, если мы не знаем имени. Я решила, что знаю ответы на все эти вопросы. Если она положила Кори в больницу под чужим именем, то под этим же именем он и похоронен.

— Послушай, Пол, раз ты врач, то ты ведь можешь получить доступ к больничным книгам?

— Ты действительно этого хочешь? — спросил он. — Это наверняка пробудит неприятные воспоминания и, как сказал Крис, разбередит залеченные раны.

— Мои раны не залечены и никогда не залечатся! Я хочу положить цветы на могилу Кори. Я думаю, Кэрри будет спокойнее знать, где он похоронен, и мы сможем время от времени ездить к нему на могилу. Крис, ты можешь в этом не участвовать, если тебе это так не нравится!

Пол пытался выполнить мои желания, даже несмотря на то, что Крис был против. Крис все же поехал с нами в Шарноттсвилль и сидел с Кэрри на заднем сиденье. Пол заходил в больницы и очаровывал медсестер настолько, что они давали ему просмотреть записи. Мы с ним изучали их, а Крис и Кэрри ждали снаружи. Мы выяснили, что два года назад в конце октября ни один восьмилетний мальчик не умер от пневмонии. И не только это: на кладбищах не было записей о том, что в это время был похоронен ребенок такого возраста! Но все же я упрямо прошла все кладбища, подозревая, что мама могла солгать и написать на могиле имя Доллангенджер. Кэрри плакала, ведь Кори должен был быть на небесах, а не в промерзшей кладбищенской земле.

Бесполезная, никчемная трата времени! Мир считал, что ни один восьмилетний мальчик не умер в октябре или ноябре 1960 года. Крис настаивал на нашем возвращении. Он пытался отговорить меня от поездки в Фоксворт Холл.

Я развернулась и метнула на Криса злобный взгляд.

— Я хочу попасть туда! У нас еще есть время! Что же, проехать такой путь и не увидеть дома? Хоть раз при свете дня и снаружи, почему бы нет?

Криса уговорил Пол, объяснив ему, что мне надо было увидеть дом.

— По правде говоря, Крис, я и сам бы хотел на него посмотреть.

Крис, угрюмо сидевший рядом с Кэрри, наконец сдался. Кэрри заплакала, когда Пол направил машину в сторону горной дороги, по которой мама и ее муж должно быть проезжали сотни раз. Пол остановился у заправки, чтобы узнать дорогу к Фоксворт Холлу. Мы легко бы показали путь, если бы знали, где проходит железная дорога, и где почтовая станция.

— Прекрасная местность, — заметил Пол. Наконец мы выехали к величественному дому, который одиноко стоял на холме.

— Это он! — закричала я, придя в неописуемое волнение.

Он был огромен, как гостиница, два крыла отходило от центральной части из розового кирпича. На всех окнах были черные ставни. Черная шиферная крыша была такой крутой, что я даже испугалась, как же мы отваживались по ней гулять? Я насчитала восемь дымовых труб и четыре окна спален верхнего этажа.

— Посмотри туда, Пол, — сказала я, указывая на два окна в северном крыле, где мы так долго были заточены, бесконечно дожидаясь смерти дедушки.

Пока Пол смотрел на эти два окна, я подняла глаза на окна спален и увидела, что упавшая половина ставни была заменена. На доме не было следов пожара. Дом не горел! Господь не послал ни малейшего ветерка, который раздул бы пламя свечи, от которого бы загорелся бумажный цветок. Господь не собирался карать ни мать, ни бабушку!

Вдруг протяжно завопила Кэрри.

— Я хочу маму! — кричала она. — Кэти, Крис, ведь мы здесь жили с Кори! Пойдемте внутрь! Я хочу к маме, позвольте мне увидеть мою настоящую маму!

Было так ужасно слушать ее крики и просьбы. Как она могла помнить дом? Когда нас привезли, было так темно, близнецы почти спали и не могли ничего видеть. В то утро, когда мы убежали, едва рассвело, и выходили мы через заднюю дверь. Что же подсказало Кэрри, что это было когда-то нашей тюрьмой? И тогда я поняла. Дело было в Домах, которые стояли дальше по улице. Мы были в конце тупика, а наш дом стоял выше всех остальных. Мы часто выглядывали из окон нашей запертой комнаты и рассматривали эти прекрасные дома. Нам это запрещалось, и все же время от времени мы осмеливались.

Что доказало наше долгое путешествие? Ничего, кроме того, что наша мать была лгуньей. Я размышляла над этим целыми днями, думала я об этом и когда сидела на скамеечке в душе, а Пол, расчесав мне волосы, начал их осторожно мыть. Они были такими длинными, что мне трудно было забирать их вверх и промывать всю голову. Он делал так, как я его учила: намыливал их от головы к концам, потом он их сушил, расчесывал и укутывал меня ими, как огромной шелковой шалью, а я стояла обнаженная, прикрытая лишь волосами, как когда-то должно быть, стояла Ева.

— Пол, — спросила я, опустив глаза, — ведь то, что мы делаем, не грешно, правда? Я все думаю о бабушке и о ее разговорах о зле. Скажи мне, что все оправдано любовью.

— Подними глаза, Кэти, — ласково сказал он, вытирая мне лицо полотенцем. — Посмотри, что ты видишь — обнаженного мужчину, такого, каким замыслил его Бог.

Когда я подняла глаза, он взял мое лицо в руки, приподнял меня и придвинул ближе. Крепко держа меня в объятиях, он продолжал говорить, и каждое произнесенное им слово убеждало меня в том, что наша любовь прекрасна и правильна.

Я не могла говорить. Внутри меня все рыдало, ведь я так легко могла стать ханжой, которую моя мать хотела из меня сделать.

Я чувствовала себя ребенком, позволяя ему вытирать и расчесывать мои волосы, и как угодно целовать и ласкать меня, пока наконец не вспыхнула вновь наша страсть, и он не поднял меня на руки и не отнес к себе на кровать.

Утолив желание, я лежала в его объятиях и думала обо всем, что я могу делать. О тех вещах, которые шокировали меня, когда я была ребенком. О вещах, которые казались мне мерзкими и отвратительными, потому что я видела в них просто действия, а не выражение чувств. Как странно, что люди рождаются такими чувственными и столько лет это в них глушат. Я вспомнила, как его язык впервые проник в меня, как меня пронзило словно током.

О, я могла целовать Пола всюду и не чувствовать никакого стыда, ведь любить его было прекрасней, чем вдыхать аромат роз солнечным летним днем, прекрасней, чем танцевать под изумительную музыку с лучшим из партнеров.

Вот чем была для меня любовь к Полу, когда мне было семнадцать, а ему сорок два.

Он воссоздал меня, собрал по кусочкам, и я все глубже запрятывала чувство вины, которое испытывала перед Кори.

Была еще надежда для Криса, он был жив.

Была надежда для Кэрри, что она вырастет и тоже найдет свою любовь.

И, может быть, если все будет хорошо, была надежда для меня.

<p>К ВЕРШИНЕ</p>

Джулиан уже не приезжал так часто, как раньше, и его отец и мать на это жаловались. Когда он появлялся, он танцевал лучше, чем всегда, но я ни разу не заметила, чтобы он взглянул в мою сторону. Правда, я подозревала, что он все-таки смотрел, когда я этого не могла видеть. Я становилась все лучше, более дисциплинированной, более старательной, и я работала. О, Боже, как я работала!

Я с самого начала была включена в профессиональный состав балетной труппы Розенкова, но только в кордебалет. В то Рождество мы ставили «Щелкунчика» и «Золушку».

Как-то в пятницу днем все уже ушли домой, и я была в классе одна, погруженная в образ феи Драже, мне хотелось найти в нем что-то новое, и вдруг я поняла, что со мной танцует Джулиан. Он словно стал моей тенью, повторяя все мои движения, даже пируэты, и передразнивая меня.

Потом он нахмурился, схватил полотенце, чтобы утереться. Я развернулась и направилась к раздевалке. В тот вечер Пол пригласил меня на ужин.

— Кэти, подожди! — позвал он. — Я знаю, я тебе не нравлюсь…

— Не нравишься.

Он зло ухмыльнулся и, наклонившись, заглянул мне в глаза. Губы его коснулись моей щеки, когда я пыталась отодвинуться, но он оперевшись ладонями о стону, не давал мне пройти.

— Знаешь, я думаю, именно тебе надо танцевать Клару или Золушку. — Он пощекотал меня под подбородком, потом поцеловал за ухом. — Если ты будешь со мной мила, я постараюсь, чтобы ты танцевала эти партии. Я вырвалась и побежала прочь.

— Оставь это, Джулиан, — выпалила я. — За твое расположение придется слишком дорого платить, а ты меня не интересуешь.

Через десять минут, когда я приняла душ, переоделась и уже собиралась уходить, появился Джулиан, тоже готовый к выходу.

— Серьезно, Кэти, я думаю, ты уже доросла до Нью-Йорка. И Мариша так думает. — Он криво улыбнулся, как бы показывая, что мнение его матери не столь важно, как его.

— Тебя ничто не будет связывать. Если только сама не захочешь.

Теперь я не знала, что сказать, поэтому не сказала ничего. Меня назначили на обе эти роли в труппе Розен-кова. Я думала, другие девушки будут враждебны и завистливы, но, когда это объявили, все они аплодировали. Мы отлично работали вместе, это было легкое, веселое время. Потом настал день моего дебюта в роли Золушки.

Джулиан даже не постучался, когда зашел в женскую гримерную, чтобы посмотреть на меня, уже одетую в лохмотья.

— Перестань ты так нервничать. Это же просто люди. Ты же не думаешь, что я приехал сюда танцевать с кем-то, кто не сделает сенсации, правда?

Мы стояли за кулисами, его рука обнимала меня за плечи, придавая мне уверенности, и мы отсчитывали такты до моего выхода. Его выход был позже. В темноте зала я не видела ни Пола, ни Криса, ни Кэрри, ни Хенни. Я дрожала все больше, пока гасли огни, заканчивалась увертюра, поднимался занавес. И тут все волнение ушло. а с ним и моя неуверенность. Мое тело помнило все само, я положилась на музыку, которая вела и направляла меня Я была не Кэти, не Кэтрин, а Золушка! Я выметала золу из камина и с завистью смотрела на двух противных сводных сестриц, собиравшихся на бал, и боялась, что чудо и любовь никогда не войдут в мою жизнь.

Даже если я и делала ошибки, или техника моя не была безукоризненной, я не замечала этого. Я была в восторге от танца, от выступления перед публикой, я упивалась своей юностью и красотой, но прежде всего я была влюблена в жизнь и в то, что она давала мне за стенами Фоксворт Холла.

Алые, желтые, палевые розы охапкой лежали у меня в руках. Я была потрясена, когда зал аплодировал мне стоя. Трижды я отдавала Джулиану по розе разных цветов, и каждый раз наши взгляды встречались. Смотри, говорил мне его взгляд, это мы сотворили чудо, мы вместе. Мы — идеальные партнеры.

На фуршете он опять подошел ко мне.

— Ну, теперь ты почувствовала, что это такое? — Сказал он нежно и многозначительно, глядя на меня умоляющими глазами. —Неужели можно отказаться от этих аплодисментов? Неужели ты можешь оставаться в этом захолустье, когда тебя ждет Нью-Йорк? Кэти, мы будем потрясающей парой. Мы так смотримся вместе! Я танцую с тобой лучше, чем с любой другой балериной. О, Кэти, вместе мы быстрее достигнем вершины. Клянусь, я буду о тебе заботиться. Я все буду для тебя делать, и ты ни на секунду не почувствуешь себя одинокой.

— Не знаю, — жалобно сказала я, хотя внутри у меня все пело. — Сначала мне надо закончить школу. Но ты правда считаешь, что у меня неплохо получилось? Там ведь ждут только лучшего.

— Ты и есть лучшее! Поверь мне! Труппа мадам Золты не самая большая и не самая лучшая, но если у нее будет такая пара, как мы, у нее будет все, чтобы ее труппа поднялась до уровня знаменитых и заслуженных.

Я спросила, что из себя представляет мадам Золта. Почему-то это вселило в него уверенность, что я уже согласилась, и он на радостях чмокнул меня в губы.

— Ты будешь в восторге от мадам Золты. Она русская, это милейшая и добрейшая старушка. Она будет тебе, как мать. (О, Боже!) Она знает о танце все. Она бывает нашим врачом, нашим психологом, всем, что нам нужно. Жизнь в Нью-Йорке — как жизнь на Марсе, по сравнению с этой. Это другой, прекрасный мир! Ты сразу же его полюбишь. Я поведу тебя в знаменитые рестораны, там ты отведаешь блюда, которых раньше никогда не пробовала. Я познакомлю тебя с кинозвездами, телезнаменитостями, актерами и писателями.

Я пыталась противостоять искушению, искала глазами Криса, Кэрри и Пола, но Джулиан встал так, что мне за ним ничего не было видно. Передо мной был только он.

— Ты рождена для такой жизни, Кэти, — это он сказал действительно искренне. — Разве не ради успеха ты училась и преодолевала трудности? Разве ты здесь достигнешь той славы, которую ищешь?

Нет, никогда.

Но здесь был Пол. И Крис с Кэрри. Как я могла их оставить?

— Кэти, поезжай со мной туда, где тебе место. Тебе место под огнями рампы, на сцене, с розами в руках. Поезжай со мной, Кэти, и тогда мои мечты тоже исполнятся.

Это был вечер его победы, у меня кружилась от успеха голова, и даже если я и хотела сказать нет, то… все равно кивнула и сказала:

— Да, я поеду, но только если ты прилетишь за мной. Я никогда не летала раньше, и одна не буду знать, что делать, когда самолет приземлится.

Он нежно обнял меня, прижал к себе, его губы чуть касались моих волос. Через его плечо я видела, что Крис и Пол смотрят на нас, взволнованные и обиженные.

В январе 1963 года я закончила школу. Не блестяще, как Крис, но вполне сносно.

Крис был таким умницей, что вполне мог закончить колледж за три года, а не за четыре. Он уже получил несколько стипендий, это снимало часть финансовой ответственности с плеч Пола, хоть тот ни разу не заикался, что ему надо будет вернуть деньги. Подразумевалось, что Крис будет работать с Полом, когда получит диплом. Я восхищалась тем, что Пол столько тратит на нас и никогда не жалуется. Когда я спросила его об этом, он объяс-нил:

— Мне приятно знать, что я помогаю миру получить такого замечательного доктора, который выйдет из Криса, и великую балерину, которой станешь ты. — Говоря это, он выглядел очень грустным. — А Кэрри, я надеюсь, она останется со мной и выйдет замуж за какого-нибудь местного парня, и я буду часто ее видеть.

— Когда я уеду, ты опять вернешься к Тельме Меркель, да? — спросила я с горечью, потому что хотела, чтобы он хранил мне верность несмотря на мили, которые будут нас разделять.

— Возможно, — ответил он.

— Скажи, что ты никого не будешь любить так, как меня.

Он улыбнулся.

— Нет. Как я смогу полюбить кого-нибудь также. Ведь никто другой не смог бы танцем ворваться в мое сердце.

— Пол, не дразни меня. Скажи одно только слово, и я никуда не поеду. Я останусь.

— Как я могу уговаривать тебя остаться, когда ты должна исполнить свое предначертание? Ты рождена танцевать, а не быть женой захолустного врача.

Супружество! Он сказал «женой»! Раньше он никогда об этом не говорил.

Самым трудным было сказать о моем отъезде Кэрри. Она кричала жалобно и оглушительно.

— Ты не можешь уехать! — заливалась она слезами. — Ты обещала, что мы будем вместе, а теперь вы с Крисом уезжаете и оставляете меня. Возьми меня с собой! Возьми!

Она кидалась на меня с кулачками, пинала ногами, как бы пытаясь причинить мне такую же боль, но во мне и так хватило боли на целый мир от того, что я оставляла ее.

— Ну, пожалуйста, постарайся понять, Кэрри, мы с Крисом будем приезжать, никто тебя не забудет.

— Ненавижу тебя! — крикнула она. — Ненавижу вас обоих! Чтоб ты умерла в Нью-Йорке! Чтоб вы оба провалились и умерли!

Мне на помощь пришел Пол.

— У тебя остаемся мы с Хенни, — сказал он, беря Кэрри на руки. — Мы никуда не уезжаем. Когда уедет Кэти, ты останешься нашей единственной дочкой. Ну же, вытри слезы, улыбнись и порадуйся за сестру. Вспомни, ведь она стремилась к этому все долгие годы, пока вы были заперты.

Внутри у меня все разрывалось, и я думала: действительно ли я так стремлюсь к карьере балерины. Крис бросил на меня долгий грустный взгляд, потом наклонился за моими новыми голубыми чемоданами. Он поспешил к двери, чтобы я не заметила стоявших в его глазах слез. Когда все мы вышли, он стоял около белой машины Пола, расправив плечи и сделав безразличное лицо, он не хотел выдавать своих чувств.

Хенни ехала с нами, она не хотела оставаться дома и плакать в одиночестве. Ее выразительные карие глаза, как будто говорили со мной, желали мне удачи, а руками она утирала слезы Кэрри.

В аэропорту уже ждал Джулиан. Он расхаживал взад-вперед и нетерпеливо посматривал на часы. Он боялся, что я передумаю и не поеду. Он очень неплохо выглядел в новом костюме и явно обрадовался, когда увидел меня.

— Слава Богу! А я уже боялся, что зря прилетел, второй раз я бы на это не пошел.

Предыдущим вечером я уже попрощалась с Полом с глазу на глаз. Его слова звучали у меня в ушах, когда я садилась в самолет.

— Мы оба знали, что это не продлится долго, Кэтрин. Я тебя с самого начала предупреждал, апрель не пара сентябрю.

Крис и Пол проводили нас к трапу, чтобы помочь мне с ручной кладью, которую мне не хотелось сдавать в багаж, и я еще раз обнялась с Полом.

— Спасибо тебе, Кэтрин, — прошептал он так, что не слышали ни Крис, ни Джулиан, — за все. Не смотри на прошлое с сожалением. Забудь обо мне. Забудь о прошлом. Сосредоточься на танцах и жди, пока не влюбишься в кого-нибудь, и пусть он больше подходит тебе по возрасту. Пытаясь подавить вздох, я спросила:

— А ты?

Он выдавил из себя улыбку.

— Не беспокойся обо мне. Со мной мои воспоминания о прекрасной балерине, и этого достаточно.

Я расплакалась. Воспоминания! Что это? Только то, чем мучаешь себя! Не видя ничего вокруг, я повернулась и оказалась в объятиях Криса. Моя кукла Кристофер, шести футов росту, мой благородный и нежный рыцарь. Мне наконец удалось высвободиться, и тогда он взял меня за обе руки, а наши взгляды встретились. У нас тоже были общие воспоминания, и было их больше, чем у меня с Полом. Прощай моя ходячая, говорящая, утешающая и ворчащая энциклопедия, вместе мы были узниками надежды… Не плачь по мне… Плачь по себе… или вообще не плачь. Все кончено. Прими это, Крис, как приняла я, как должен принять ты сам. Ты только брат мне. Я — только сестра, а мир полон прекрасных женщин, которые будут любить тебя лучше, чем умею и умела я.

Я знала, что он слышит каждое непроизнесенное мной слово, но продолжал смотреть на меня так, будто душа его рвалась через этот взгляд наружу, и сердце мое изнывало от боли.

— Кэти, — хрипло сказал он, и Джулиан мог его слышать, — я не боюсь, что у тебя ничего не получится, все у тебя получится, если только ничего не будешь делать сгоряча. Пожалуйста, не делай ничего, о чем потом пожалеешь. Обещай думать обо всех последствиях заранее. Не увлекайся сексом и любовью. Подожди пока подрастешь настолько, чтобы понять, чего тебе нужно от человека, которого ты выбираешь.

Улыбка у меня вышла кривая, потому что я уже выбрала Пола. Я перевела взгляд с Пола, который был очень серьезен, на Джулиана, который нахмурившись, смотрел то на Криса, то на Пола.

— Ты тоже не увлекайся сексом и любовью, — шутливо сказала я Крису, как можно более беззаботным тоном. — Я еще раз прижалась к нему. — Пиши мне чаще и приезжай в Нью-Йорк с Полом, Кэрри и Хенни, как только сможешь, или приезжай один, обещаешь?

Он обещал. Наши губы встретились на мгновение, и я с тоской отправилась в самолет на свое место у иллюминатора. Это был мой первый полет, поэтому Джулиан благородно уступил мне это место. Как безумная я махала рукой своей семье, которую даже не было видно.

Джулиан, такой опытный и находчивый на сцене, совершенно не знал, что делать с рыдающей у него на плече девушкой, которая уже тосковала по дому и жалела, что улетела, хотя самолет еще не успел набрать высоту.

— Я с тобой, — успокаивал он. — Я же поклялся, что буду о тебе заботиться. И действительно буду, клянусь богом! Я сделаю все, чтобы ты была счастлива. — Он улыбнулся и поцеловал меня. — И еще, любовь моя, боюсь я чуть-чуть преувеличил очарование мадам Золты, как ты скоро сама убедишься.

Я уставилась на него.

— Что ты имеешь в виду?

Он откашлялся и безо всякого смущения рассказал мне о своей первой встрече с когда-то знаменитой русской танцовщицей.

— Не хочу портить первого впечатления от встречи с этой красавицей, ты сама все увидишь. Но вот о чем хочу предупредить, мадам Золта любит щупать. Ей нравится трогать танцовщиков, проверять, насколько тверды их мускулы. Поверишь, она запустила мне руку в ширинку, чтобы выяснить, какого размера то, что внутри.

— Нет! Не верю!

Он весело рассмеялся и обнял меня.

— О, Кэти, какая жизнь у нас с тобой будет! Это будет райская жизнь, когда ты поймешь, что значит иметь единоличные права на самого красивого, самого стройного и самого талантливого танцовщика из всех живущих на Земле. — Он прижал меня еще ближе и прошептал мне на ухо: — А я еще не сказал ни слова о том, какой я замечательный любовник.

Я тоже рассмеялась и оттолкнула его.

— Никогда не встречала такого наглеца и пройдоху! Подозреваю, ты можешь быть очень жестоким, когда тебе нужно что-то получить.

— Именно так! — воскликнул он со смешком. — Я такой и даже еще хуже, как ты скоро увидишь. В конце концов разве я не был безжалостен, когда добивался, чтобы ты была там, где надо мне?

<p>НЬЮ-ЙОРК, НЬЮ-ЙОРК</p>

Когда мы приземлились в Нью-Йорке, вовсю шел снег. Холод забирался даже в ноздри. Я забыла, что бывают такие суровые зимы. Ветер с завыванием носился по глубоким, как каньоны улочкам, и, казалось, сдирал с лица кожу. Легкие мои были будто забиты льдом. Задыхаясь, я попробовала рассмеяться, обернулась на Джулиана, который расплачивался с таксистом, и вытащила из кармана пальто красный шарф, связанный мне Хенни. Джулиан взял его, замотал мне шею и голову так, что он почти закрывал мне лицо. Тогда я к его удивлению вытащила из другого кармана шарф, который связала ему.

— Боже, спасибо! Не ожидал такой заботы.

Он с довольным видом обмотал шарф вокруг шеи.

Мороз сделал его щеки почти такими же алыми, как губы, а иссиня-черные волосы и сияющие глаза настолько подчеркивали его красоту, что дух захватывало.

— Отлично, — сказал он. — Соберись и приготовься встретиться с балетом в лице моей милой и очаровательной наставницы, которую, я уверен, ты полюбишь всем сердцем.

То, что я была здесь, привело меня в такое волнение, что я прижалась к Джулиану как можно ближе и удивленно рассматривала прохожих, у которых хватало смелости бороться с таким жутким холодом.

Багаж мы оставили в вестибюле, и, едва поспевая за Джулианом, я не замечала ничего вокруг себя, пока мы не оказались в кабинете нашей наставницы, мадам Золты Коровенсковой. Ее высокомерная манера держаться тут же напомнила мне о мадам Марише. Но если пересчитать все морщинки на ее лице, по ним, как по древесным кольцам, можно было понять, что эта женщина гораздо старше.

По-королевски прямая она поднялась из-за широченного стола. По-деловому сдержанно она подошла к нам и оглядела черными глазами-бусинами, маленькими, как у мышки. Все оставшиеся у нее волосы были зачесаны назад и белым мхом обрамляли ее сухонькое личико. Росту в ней не было и пяти футов, но властной уверенности, исходившей от нее, хватило бы и на шесть. Ее полукруглые очки балансировали на самом кончике длинного тонкого носа. Она прищурившись смотрела на нас поверх очков, так что в кружеве морщин почти не видно было глаз. Джулиану не повезло, он первым попал под ее въедливый взгляд.

Ее сморщенный узкий рот вытянулся, как затянутый на тесемку кошелек. Я смотрела на нее и ждала, когда же ее пергаментная кожа растянется от улыбки. Я ожидала, что она заговорит дребезжащим голосом колдуньи.

— Итак! — выплюнула она в лицо Джулиану. — Вы исчезаете, когда вам захочется, возвращаетесь, когда вам захочется, и ждете от меня восторгов по поводу вашего появления. Если это повторится еще раз, вас здесь больше не будет! Что это за девушка с вами?

Джулиан одарил старую ведьму очаровательной улыбкой и обнял ее.

— Мадам Золта Коровенскова, позвольте мне представить вас мисс Кэтрин Долл, удивительной балерине, о которой я столько вам рассказывал. Она была причиной тому, что я уезжал без вашего разрешения.

Она бросила на меня пытливый заинтересованный взгляд.

— Вы тоже приехали откуда-то ниоткуда? — резко спросила она. — У вас вид такой же, как у этого черноволосого чертенка. Он очень хороший танцовщик, правда, не настолько, насколько это ему кажется. Могу ли я доверять его мнению о вас?

— Полагаю, мадам, вам достаточно будет посмотреть, как я танцую, чтобы составить собственное мнение.

— Вы умеете танцевать?

— Как я уже сказала, мадам, подождите, и вы сможете судить сами.

— Видите, мадам, — страстно воскликнул Джулиан, — в Кэти есть огонь! Вы бы видели, как она отбрасывает ногу, когда делает фуэте. Она кружится, как вихрь!

— Ха! — презрительно фыркнула она, потом подошла ко мне, обхватила меня за талию и так пристально принялась меня разглядывать, что я залилась краской.

Она ощупала мои руки, торс, даже грудь, потом положила свои костлявые руки мне на шею и прощупала связки. Эти нахальные руки ползали по всему моему телу, а мне хотелось закричать, что я не рабыня, которую продают на рынке. Спасибо еще, что она не запустила руку мне в промежность, как она сделала с Джулианом. Я стояла, не шевелясь, и выдержала весь досмотр, чувствуя все время, что покраснела, как рак. Она подняла на меня глаза и саркастически ухмыльнулась.

Когда она закончила, и мои физические данные были оценены и одобрены, она уставилась мне прямо в глаза, чтобы вытянуть суть. Мне казалось, что она хочет высосать из меня мою юность. Потом она пощупала мои волосы.

— Когда вы собираетесь выйти замуж? — неожиданно выпалила она.

— Лет в тридцать, наверное, а может быть никогда, — неохотно ответила я. — Но почти наверняка я подожду, пока не стану богатой и знаменитой, первой балериной мира.

— Ха! Вы полны иллюзий на свой счет. Из красоток обычно не выходит великих балерин. Красота считает, что не нуждается в таланте, что ей достаточно самой себя, и поэтому скоро умирает. Когда-то я была молода и очень красива. И что вы видите сейчас?

Она была отвратительна. Никогда она не могла быть красивой, иначе осталось бы какое-то подтверждение этому.

Почувствовав, что я не слишком-то ей поверила, она

надменным жестом указала на фотографии на стенах, на столе, на полках. На всех была изображена прелестная юная балерина.

— Это я, — гордо сообщила она.

Я не могла этому поверить. Это были старые фотографии, пожелтевшие от времени, и все же на них она была восхитительна. Она широко улыбнулась, потрепала меня по плечу и сказала:

— Хорошо. Возраст приходит ко всем, и все перед ним равны. С кем вы занимались до Мариши Розенковой?

— С мисс Дениз Дэниэль, — я боялась рассказывать ей о тех годах, когда я танцевала одна и была сама себе учительницей.

— А-а, — грустно выдохнула она. — Я много раз видела Дениз Дэниэль на сцене, она была великолепной танцовщицей, но потом она допустила извечную ошибку — влюбилась. Карьере конец. Теперь она только учит. — Голос ее поднимался и падал, начинал дрожать и опять обретал уверенность. Она произнесла «влюбилась» через «у», и слово прозвучало со смешным иностранным акцентом. — Джулиан, большой знаток, считает, что вы великая танцовщица, но я поверю в это лишь когда увижу, как вы танцуете, и тогда я решу, оправдывает ли красота себя только тем, что существует.

— Она еще раз вздохнула. — Вы пьете?

— Нет.

— Почему у вас такая бледная кожа? Вы что, никогда не бываете на солнце?

— На солнце я быстро обгораю.

— Ага… вы и ваш любовничек боитесь солнца.

— Джулиан мне не любовник! — сказала я сквозь зубы, бросив на Джулиана гневный взгляд, наверняка это он сказал ей такое.

Ничто не укрывалось от этих проницательных глаз-бусинок.

— Джулиан, разве ты не говорил мне, что влюблен в эту девушку?

Он покраснел, опустил глаза и впервые смутился.

— Мадам, мне стыдно признаться, но любовь есть только с моей стороны. Кэти не испытывает ко мне нежных чувств, но рано или поздно я добьюсь этого.

— Отлично, — сказала старая ведьма, по-птичьи кивнув. — Ты сгораешь от страсти, она к тебе холодна, поэтому ты будешь танцевать фантастически! В кассах выстроятся очереди. Я это предчувствую!

Конечно, именно поэтому она меня и взяла, зная, что Джулиана подстегивает неудовлетворенная страсть, а во мне тлеет желание найти кого-то вне сцены. На сцене он был любовником моей мечты: нежным, прекрасным, романтичным. Если бы мы могли танцевать дни и ночи напролет, мы бы перевернули мир. Но когда он был самим собой, болтливым и зачастую развязным, я убегала от него. Каждый вечер ложась спать, я думала о Поле, бродящем в одиночестве по своему саду, и не позволяла себе даже во сне видеть Криса.

Я довольно скоро устроилась в маленькой квартирке в нескольких кварталах от балетной школы. В трехкомнатной квартире со мной жили еще две балерины. Двумя этажами выше в такой же квартире жил с двумя танцовщиками Джулиан. Его соседями были Алексис Тэррел и Майкл Мишель, юноши лет по двадцать, оба, как и Джулиан, исполненные решимости стать лучшими танцовщиками эпохи. Я была поражена, узнав, что мадам Золта считает Алексиса лучшим, Майкла вторым, а Джулиана третьим. Вскоре я поняла, почему она отводит ему третье место — он не выказывал ей должного уважения. Он хотел делать все по-своему, и за это она его наказывала.

Мои соседки отличались, как день и ночь. Иоланда Ланж была наполовину англичанкой, наполовину арабкой и была красива странной экзотической красотой. Она была высокого для балерины роста — пять футов восемь дюймов, как моя мать. У нее были маленькие твердые груди, в основном состоявшие из огромных темных сосков, но она нисколько не стыдилась их размера. Она обожала разгуливать голой по квартире, и я быстро поня-

ла, что и натура у нее была такая же, как ее груди — мелкая, настырная и злобная. Меньше, чем за час она задала мне тысячу вопросов и еще успела рассказать собственную историю. Ее отец был английским дипломатом, женившимся на исполнительнице танца живота. Она везде бывала, все испробовала. Я сразу невзлюбила Иоланду Ланж.

Эйприл Саммерс была из Канзас-сити, Миссури. У нее были мягкие каштановые волосы и сине-зеленые глаза. Мы с ней были одного роста — пять футов, четыре с половиной дюйма. Она была очень застенчивой и говорила чуть ли не шепотом. Когда рядом была шумная громкоголосая Иоланда, Эйприл вообще не было слышно. Иоланда обожала шум; проигрыватель или телевизор были включены постоянно. Эйприл говорила о своей семье с любовью, уважением и гордостью, а Иоланда не скрывала ненависти к родителям, которые отдавали ее в интернаты и оставляли на каникулы одну.

Мы с Эйприл подружились в первый же день. Ей было восемнадцать, и она была достаточно хорошенькой, чтобы привлечь к себе внимание любого мужчины, но ребята из академии по какой-то непонятной причине не обращали на нее ни малейшего внимания. Их заводила Иоланда, и я скоро узнала почему: она не была недотрогой.

Что до меня, то молодые люди замечали меня, назначали свидания, но Джулиан дал всем понять, что я не про них, что я его. Он всем говорил, что мы любовники. Хоть я упорно это отрицала, Джулиан говорил им об этом наедине, объясняя, что я старомодна и стыжусь признаться, что мы «живем в грехе». Он ворчливо говорил прямо при мне:

— Так уж повелось на юге. Тамошним девушкам нравится, когда парни думают, что они милые, тихие, скромные, но под этой строгой оболочкой вихрь страсти, все до одной. Конечно верили ему, а не мне. Зачем им было верить правде, когда ложь интереснее?

Но я была довольно-таки счастлива. Я свыклась с Нью-Йорком, как будто в нем родилась, носилась, как все по городу: скорее, скорее, нельзя терять ни секунды, нужно утвердиться, пока какая-нибудь другая хорошенькая девушка не сбросила тебя за борт. Но пока я вела в этой игре, это была жизнь на износ, дикая и изнурительная. Как я была благодарна Полу за то, что каждую неделю он присылал мне чек; денег, которые я зарабатывала в труппе, не хватило бы даже на косметику.

Нам троим, проживавшим в квартире 416, нужен был хотя бы десятичасовой сон. Мы вставали на рассвете, чтобы перед завтраком размяться у станка. Завтрак, так же, как и ланч, должен был быть очень легким. Только вечером, после представления мы могли утолить наши аппетиты. Мне казалось, что я постоянно хочу есть, что мне все время не хватает еды. Только за один спектакль, работая в кордебалете, я теряла пять-шесть фунтов.

Джулиан был со мной постоянно, не отпускал меня ни на шаг, не давал встречаться ни с кем другим. В зависимости от того, какое у меня было настроение, и насколько я была вымотана, я то раздражалась на это, то радовалась, что рядом есть кто-то близкий.

Как-то в июле мадам Золта сказала:

— Какое у вас глупое имя! Смените его! Кэтрин Долл — разве это имя для балерины? Пустое, безразличное имя, совсем вам не подходит.

— Позвольте, мадам! — бросила я в ответ, забыв об уважении. — Я выбрала это имя, когда мне было семь лет, и моему отцу оно нравилось. Он считал, что оно мне подходит, и я буду носить его, дурацкое оно или нет!

— Я умирала от желания сказать, что нежным имя Наварена Золта Коровенскова я бы тоже не назвала.

— Не спорь со мной, девочка, лучше смени его! — Она стукнула своей костяной тростью об пол.

Но если я сменю имя, как моя мать узнает, что я Достигла вершины? А она должна была узнать! И все же эта мерзкая старая ведьма в старомодном костюме злобно сощурилась, подняла свою клюку и так мне погрозила, что я была вынуждена подчиниться.

Я согласилась изменить написание моей фамилии на Дал.

— Чуть лучше, — кисло сказала она.

Мадам Золта вконец меня заездила. Она придиралась. Она критиковала. Она возмущалась, когда я импровизировала, и когда я этого не делала. Ей не нравилась моя прическа, и она сказала, что у меня слишком много волос.

— Обрежьте волосы! — велела она, но я отказалась подрезать их хоть на сантиметр, надеясь, что длинные волосы помогут мне получить роль Спящей Красавицы, Она хмыкнула, когда я ей об этом сказала. (Это был излюбленный способ выражать свои чувства.) Если бы она не была такой талантливой наставницей, мы бы все ненавидели. Зная ее суровый характер, мы пытались изо всех сил заставить ее улыбнуться. Она была также нашим хореографом, но у нас был и другой хореограф, который то приезжал, то уезжал и появлялся, когда не был Голливуде, в Европе или еще где-нибудь.

Как-то днем после занятий мы все дурачились, и я стала: танцевать под какую-то популярную песенку. Вошла мадам, застала меня за этим занятием и взорвалась:

— Мы здесь танцуем классику! Здесь не место совре-менным танцам! — Ее сухонькое личико сморщилось еще, больше. — Дал, объясните разницу между классическим и современным.

Джулиан подмигнул мне, откинулся на спинку стула, перебросил ногу за ногу и стал наслаждаться неловкостью: моего положения.

— Если говорить кратко, мадам, — начала я с интонациями моей матери,

— в современном балете в основном ползают по полу и принимают различные позы, в классическом — стоят на пуантах, кружатся, прыгают. Классический балет не бывает слишком откровенным или непристойным. Кроме того в нем есть сюжет.

— Как вы правы, — ледяным тоном сказала она. — Теперь отправляйтесь домой, ползайте, вставайте в позы, если чувствуете необходимость выражать себя подобным образом. Но никогда не попадайтесь мне на глаза за этим занятием!

Современное и классическое могут смыкаться, и это может быть прекрасно! Упертость старой ведьмы взбесила меня, и я не сдержалась:

— Я ненавижу вас, мадам! Терпеть не могу ваших пропахших мышами нарядов, которые надо было выкинуть тридцать лет назад! Ненавижу ваше лицо, голос, ваши манеры! Ищите себе других балерин. Я уезжаю домой! — И я кинулась в раздевалку, а остальные стояли и разинув рты смотрели мне вслед.

Я сорвала с себя рабочий костюм и стала натягивать белье. В раздевалку вошла помрачневшая старая ведьма, злобный взгляд, поджатые губы.

— Если вы сейчас уедете, назад вы не вернетесь!

— Я и не собираюсь возвращаться!

— Тогда вы зачахнете с тоски и умрете.

— Да не мелите вы чушь! — бросила я, забыв про уважение к ее возрасту и таланту. — Я могу прожить и без танцев, да еще и счастливо, так что идите к чертям, мадам Золта!

И тут как будто развеялись чары, и старая карга улыбнулась, да еще и нежно.

— Ага… у вас есть характер. Я все думала, где же он. Посылайте меня к чертям, приятно это слышать. К чертям лучше, чем на небеса. Теперь серьезно, Кэтрин, — продолжала она самым ласковым голосом, который я от нее когда-нибудь слышала, — ты очень одаренная балерина, лучшая из всех, кто у меня есть, но ты слишком импуль-синна, ты можешь забросить классику и заняться чем угодно. Я только стараюсь тебя учить. Выдумывай, что хочешь, но пусть это будет изящно и красиво. — В глазах ее стояли слезы. — Ты — моя радость, ты хоть догадываешься об этом? Я считаю тебя дочерью, которой у меня никогда не было; ты напоминаешь мне о времени, когда я была молода и думала, что жизнь — это прекрасное романтическое приключение. Я так боюсь, что жизнь отберет у тебя эту очарованность миром, этот детский восторг. Если тебе удастся их сохранить, весь мир будет у твоих ног.

Это она говорила о моем лице с чердака. То самое очарованное выражение, которое так завораживало Криса.

— Извините меня, мадам, — тихо сказала я. — Я была очень груба. Я не должна была так кричать, но вы ко мне придираетесь, а я устала и тоскую по дому.

— Я все-все понимаю, — она обняла меня нежно, как ребенка. — Трудно юной девушке в чужом городе. Но помни, мне надо было только понять, из чего ты сделана. Балерина, в которой нет огня, не балерина.

Я прожила в Нью-Йорке уже семь месяцев, работала даже по выходным, вечерами замертво валилась в постель, пока наконец мадам Золта не решила доверить мне танцевать главную партию в паре с Джулианом. В правилах мадам было давать ведущие роли разным балеринам, чтобы в труппе не было звезд, и хоть она намекала, что хочет дать мне Клару из «Щелкунчика», я думала, что она просто дразнит меня этим, как конфеткой, которую мне никогда не получить. И вдруг сон стал явью. Наша труппа конкурировала с другими более известными труппами, и поэтому то, что ей удалось продать наш спектакль на телевидение, объясняя это тем, что так спектакль посмотрят те, у кого нет денег на билет, было подарком судьбы.

Я по междугородней позвонила Полу, чтобы сообщить ему эту великую новость.

— Пол, меня покажут по телевидению в «Щелкунчике». Я танцую Клару!

Он засмеялся и поздравил меня.

— Боюсь, это значит, что ты не появишься дома этим летом, — добавил он грустно. — Кэрри очень по тебе скучает, Кэти. Ты приезжала к нам только один раз, да и то ненадолго.

— Мне самой обидно, я очень хочу приехать, но это такая возможность! Пожалуйста, объясни все Кэрри и скажи, чтобы она не обижалась. Она здесь?

— Нет, у нее наконец-то появилась подружка, и она ночует у нее. Позвони завтра и сама скажи ей.

— А Крис, у него как дела? — спросила я.

— Прекрасно. Он получает только отличные оценки, если так пойдет дальше, ему разрешат заниматься по ускоренной программе, и он будет заканчивать колледж уже на первом курсе медицинской школы.

— Одновременно? — спросила я, поражаясь тому, что можно добиться так многого.

— Ну да, это возможно.

— Пол, а как ты? С тобой все в порядке? Ты не слишком много работаешь?

— Я здоров и действительно много работаю, как любой врач. И раз уж ты не можешь приехать, я думаю, мы с Кэрри сами приедем к тебе.

Это была самая прекрасная новость за последние месяцы.

— И Криса с собой возьмите, — сказала я. — Он будет в восторге от знакомства с таким количеством хорошеньких балерин. Но ты, Пол, лучше не смотри на кого-нибудь, кроме меня.

Он странно закашлялся.

— Не волнуйся зря, Кэти. И дня не проходит, чтобы я не думал о тебе, не видел перед собой твоего лица.

В начале августа на телевидении прошли съемки «Щелкунчика». Показать его должны были на Рождество. Джулиан и я сидели рядом, просматривая запись, потом Джулиан повернулся ко мне, обнял меня и сказал искренне, как никогда:

— Я люблю тебя, Кэти, не думай, что это просто глупости.

Не успели мы передохнуть после «Щелкунчика», как Иолли упала и растянула лодыжку, а Эйприл уехала домой, к родителям, и вот у меня появилась возможность станцевать «Спящую Красавицу»! Поскольку Джулиан танцевал две партии для телевидения, Алексис и Майкл Думали, что пришла их очередь быть моими партнерами. Мадам Золта, нахмурившись, посмотрела на Джулиана, а потом на меня.

— Алексис, Майкл, я обещаю, что две следующие главные партии будут ваши, но пусть с Кэтрин танцу Джулиан. Между ними есть какая-то магическая связь. Я хочу посмотреть, как они справятся со «Спящей Красавицей».

Какие мысли переполняли меня, когда я лежала неподвижно на алом бархатном постаменте и ждала прихода своего возлюбленного, который должен был разбудить меня животворным поцелуем. Под звуки волшебной музыки я чувствовала себя на постаменте гораздо естественнее, чем за сценой, где во мне не было ни капли королевской крови. Я тихо и грациозно лежала, сложив руки на груди, сердце мое билось в такт музыки, и я купалась в обволакивающей меня ауре прекрасного. В темноте зала сидели Пол, Крис, Кэрри и Хенни, впервые попавшие на нью-йоркский спектакль. Я на самом деле ощущала себя заколдованной средневековой принцессой.

Сквозь полуприкрытые веки я видела его, своего сказочного принца. Он танцевал у моего ложа, потом он опустился на одно колено и нежно заглянул мне в лицо, прежде чем осмелился запечатлеть на моих устах робкий поцелуй. Я пробудилась, растерянно протерла глаза. Изо-бразила любовь с первого взгляда, но была такой напуганной, такой по-девичьи добродетельной, что он продолжал танцем умолять меня, уговаривать станцевать с ним, и в вихре страстного па-де-де я наконец поддалась его очарованию: он победно поднял меня вверх на вытянутой руке, которая так хорошо знала, как именно удержать меня, а затем унес со сцены.

Закончился последний акт, раздался шквал аплодисментов, занавес поднимался и опускался. Нас с Джулиа-ном вызывали восемь раз! Алые розы летели ко мне в руки, вся сцена была усеяна цветами. Я увидела одинокий лютик, к которому была приколота записка. Нагнулась, чтобы подобрать его, и даже не читая записки, я уже знала, что это от Криса. Четыре папиных лютика, и вот передо мной был один, замороженный, чтобы он оставался свежим до тех пор, пока не пришло время преподнести его мне в память о том, чем мы были раньше.

Я пыталась всматриваться в лица сидевших в зале, пытаясь отыскать среди них тех, кого я любила. Но я видела только чердак, страшный, мрачный чердак с его бумажными цветами, и около люка, ведущего вниз, стоял Крис, стоял рядом с зачехленным диваном и огромным сундуком, и с лица его, пока он смотрел, как я танцую, не сходило страстное выражение.

Я плакала, и публике это понравилось. Они продолжали аплодировать стоя. Я повернулась к Джулиану и протянула ему розу, и зал опять разразился аплодисментами. Тут он поцеловал меня! Прямо на глазах у всех он осмелился поцеловать меня, и в этом поцелуе не было почтения, в нем была властность.

— Будь ты за это проклят! — прошипела я, чувствуя себя бесконечно униженной.

— Будь ты проклята за то, что не хочешь меня! — прошипел он в ответ.

— Я тебе не принадлежу!

— Будешь!

Моя семья пришла за кулисы и излила на меня град восторгов. Крис еще вырос, но Кэрри была почти такая же, как раньше, если и подросла, то чуть-чуть. Я поцеловала упругую щеку Хснни. Только потом я смогла взглянуть на Пола, Взгляды наши встретились. Любил ли он меня по-прежнему, хотел ли меня, ждал ли? Он не ответил на мое последнее письмо. Я обиделась, поэтому в следующий раз написала только Кэрри, сообщая ей о предстоящих спектаклях. После этого позвонил Пол и сказал, что он везет всех в Нью-Йорк.

После спектакля был фуршет, который устраивали в нашу честь богатые меценаты, найденные мадам Эолтой.

— Не переодевайтесь, — учила она нас. — Поклонникам нравится видеть балерин в их сценических костюмах. Но снимите грим, сделайте обычный макияж, получше! Ни на секунду не дайте публике подумать, что вы — обычные люди!

Играла музыка, и Крис пригласил меня на вальс — танец, которому я научила его много лет назад.

— Ты все еще танцуешь именно так? — поддразнила я его.

Он сдержанно улыбнулся.

— Ничего не могу поделать: все танцевальные способности достались тебе, а умственные — мне.

— Замечания вроде этою могут убедить меня в том, что у тебя и умственных нет.

Он опять засмеялся и притянул меня к себе.

— Кроме того, чтобы завоевать девушку, мне совсем не нужно танцевать и становиться в позы. Только посмотри на свою подружку Иоланду. Она настоящая красавица, весь вечер не спускает с меня глаз.

— Она не пропускает ни одного хорошенького юношу, так что не очень-то обольщайся. Если ты захочешь, она переспит сегодня с тобой, а завтра — с кем-нибудь другим.

— Ты тоже такая? — бросил он в ответ, зло сузив глаза. Я улыбнулась и подумала, что нет, я такая, как мама: милая, но холодная, умеющая управлять мужчинами, или по крайней мере учусь быть такой. Чтобы доказать это, я оглянулась на Пола, может он подойдет и разобьет нас. Пол тотчас поднялся на ноги, прошел через весь зал и забрал меня от Криса. Мой брат поджал губы и направился прямо к Иоланде. Через пару минут они исчезли.

— Наверное, потанцевав с Джулианом, ты думаешь, что у меня вся ловкость в руках, а ногам ничего не осталось, — сказал Пол, который танцевал лучше Криса.

Когда музыка стала быстрее, он не сбавил темпа и плясал, забыв про свою солидность, как обычный студент.

— Пол, ты просто замечателен! Он засмеялся и сказал, что молодеет со мной. Было так здорово видеть его спокойным и расслабленным, что я никак не могла перестать танцевать.

Кэрри и Хенни чувствовали себя уставшими и не в своей тарелке.

— Спать хочу, — пожаловалась Кэрри, потерев глаза. — Нельзя ли сейчас лечь?

Было уже около двенадцати, когда мы с Полом привез— ли Кэрри и Хенни в гостиницу, а потом мы сидели в тихом итальянском кафе и смотрели друг на друга. Он все еще носил усы, не аккуратные франтовские усики, а пышные усы, прикрывавшие его чувственный рот. Он набрал несколько фунтов, но это совсем его не портило. Он протянул руки через стол и забрал мои ладони в свои, а потом прижал их к лицу и потерся об них щекой. И все это время глаза его спрашивали меня о чем-то, вызывая на вопрос меня.

— Пол, ты нашел кого-то еще?

— А ты?

— Я первая спросила.

— Я никого не искал.

От этого ответа сердце мое забилось сильнее, потому что это так давно длилось, и я так его любила. Я смотрела, как он расплачивается по счету, берет мое пальто, подает его мне, потом передает свое пальто мне, чтобы я подала ему. Наши взгляды встретились, и мы бросились вон из ресторана к ближайшей гостинице, где зарегистрировались, как мистер и миссис Пол Шеффилд. В комнате с темно-красными стенами он стал так медленно раздевать меня, что я была совсем готова еще до того, как он опустился на колени и стал меня обцеловывать всю. Потом он прижал меня к себе, нежно обнял, гладил и ласкал до тех пор, пока мы опять не стали одним целым.

Когда мы наконец утомились, он провел пальцем по моим губам и нежно-нежно на меня посмотрел.

— Кэтрин, я действительно имел в виду то, что написал в гостиничном журнале, — сказал он, ласково меня целуя. Я смотрела на него и не могла поверить.

— Пол, не дразни меня.

— Я тебя не дразню, Кэтрин. Я так скучал по тебе. Я понял, каким дураком был, отказывая себе и тебе в возможности обрести счастье. Жизнь так. коротка, что времени на сомнения нет. Теперь ты ищешь удачи в Нью-Йорке; я хочу быть с тобой рядом. Я не хочу, чтобы мы прятались за спиной Криса, я не хочу думать о сплетнях городских кумушек. Я хочу быть с тобой, с тобой навсегда, я хочу, чтобы ты была моей женой.

— О, Пол, — зарыдала я, бросаясь к нему на шею, — я буду любить тебя вечно, клянусь! — Из глаз моих не! переставая текли слезы, это было такое облегчение, что он наконец предложил мне стать его женой. — Я буду самой лучшей женой в мире! — И я верила в это.

Мы не спали в ту ночь. Мы строили планы, мечтали, как все будет, когда мы поженимся. Я останусь в труппе, как-нибудь все устроится. Нашу радость омрачала только мысль о Крисе. Как сказать ему об этом? Мы решили подождать до Рождества, когда я приеду в Клермонт. До этого я должна была держать свою радость втайне, прятать ее от мира, чтобы никто не догадался, что я собираюсь стать миссис Пол Скотт Шеффилд.

<p>ШАНС ПОБЕДИТЬ</p>

Это была осень моего счастья, осень зарождавшегося успеха, осень моей любви с Полом. Я думала, что моя судьба мне подвластна, я позволяла ей задерживать меня, ведь я была свободна и шла своим путем. Уже на полпути к вершине. Мне нечего было теперь бояться, совсем нечего. Я не могла дождаться, когда же я наконец смогу сообщить миру о своей помолвке с Полом. Но пока я хранила свой секрет. Я не сказала никому — ни Джулиану, ни мадам Золте, мне нужно было выиграть время, убедиться, что все идет так, как хочу я. Именно сейчас мне нужен был в партнеры Джулиан, точно так же, как я была нужна ему. И мне нужна была мадам Золта, нужна для полной уверенности в себе. Если бы она узнала, что я выхожу замуж, а этого она очень не одобряла, она перестала бы давать мне главные партии, могла бы решить, что я отрезанный ломоть и не стоит тратить на меня время. А мне все еще было нужно стать знаменитой. Мне нужно было доказать маме, насколько я лучше нее.

Теперь, когда нам с Джулианом сопутствовал успех, мадам Золта стала платить нам больше денег. Как-то в субботу утром Джулиан прибежал ко мне в большом возбуждении, подхватил меня на руки и стал кружить.

— Знаешь что? Старая ведьма сказала, что я могу купить ее кадиллак и выплачивать по частям. Кэти, машине всего Два с половиной года! — По его лицу блуждала мечтательная улыбка. — Конечно, я всегда надеялся, что мой Первый кадиллак будет новенький, но когда хозяйка труппы боится, что ее лучший танцовщик может пе рейти в другую труппу и увести с собой ее лучшую балерину, как она может отказываться отдать свой кадиллак почти что даром?

— Шантажист! — крикнула я. Он засмеялся, схватил меня за руку и потащил смотреть его новую машин припаркованную перед входом. У меня перехватило дыхание, такая она была новенькая!

— О, Джулиан, она прелестна! Твой шантаж ничего бы не дал, если бы она не захотела отдать именно тебе своего любимца, она знает, что ты будешь с ним нянчиться, и никогда, никогда не продавай его!

— Ой, Кэти, — его глаза блестели от непривычных ему слез, — неужели ты не понимаешь, почему я тебя люблю? Мы так похожи! Ну, неужели ты не можешь полюбить меня хоть немного?

Он гордо распахнул передо мной дверь, награждая привилегией стать первой девушкой, проехавшейся в его первом кадиллаке.

Это был безумный день. Мы проехали от Центрального парка до самого Гарлема, по мосту Джорджа Вашингтона и назад. Шел дождь, но мне было все равно. В машине было тепло и уютно.

Джулиан опять начал:

— Кэти… неужели ты никогда меня не полюбишь? — Это был вопрос, который он задавал мне в той или иной форме несколько раз в день. Я едва сдерживалась, чтобы не рассказать ему о своей помолвке с Полом, это бы положило конец его вопросам. Но я упорно хранила свою тайну.

— Это все потому, что ты еще девушка, так ведь? Я буду так нежен, так ласков, Кэти… пожалуйста, дай мне шанс.

— Господи, Джулиан, неужели ты только об этом и думаешь?

— Да! — выдохнул он. — Именно так, черт подери! Мне осточертела игра, в которую ты со мной играешь! — Он направил машину в самый поток. — Ты динамистка! Ты заводишь меня, пока мы танцуем, а потом посылаешь!

— Отвези меня домой, Джулиан! Я нахожу подобные беседы отвратительными!

— Ага! Именно туда я тебя и отвезу! — бросил он, а я сжалась около дверцы, которую он запер. Он кинул на меня яростный взгляд и нажал на газ. Мы мчались по мокрым от дождя улицам, время от времени он посматривал на меня, — наблюдая, как мне нравится эта ужасная поездка! Потом он безумно расхохотался и так резко затормозил, что меня бросило вперед, я ударилась лбом о ветровое стекло. Из раны полилась кровь. Он схватил у меня с колен сумочку, распахнул дверцу и вышвырнул меня под проливной дождь!

— Иди ко всем чертям, Кэтрин Дал! — выкрикнул он, а я стояла под дождем, не желая ни о чем его просить. Карманы моего пальто были пусты. Денег не было. — Ты первый и последний раз ездила в моей машине. Надеюсь, ты доберешься до дома! — Он одарил меня злобной улыбкой. — Добирайся до дома, как знаешь, благочестивая недотрога! Если, конечно, сумеешь!

И он уехал, оставив меня на углу под дождем в Бруклине, где я никогда не бывала. У меня не было ни цента. Я не могла позвонить или поехать на подземке, а дождь лил все сильней. Мое легкое пальто промокло насквозь. Я знала, что это опасный район, где может случиться что угодно, и он оставил меня здесь, хотя поклялся заботиться обо мне.

Я пошла вперед, не понимая, где юг, где север, но тут я увидела такси и остановила его. Я нервно смотрела на счетчик, который отсчитывал километры и доллары. Будь ты проклят, Джулиан, за то, что завез меня так далеко! Наконец мы подъехали к моему дому за пятнадцать долларов!

— Как это с собой нет денег? — завопил таксист. — Тогда поехали в полицию!

Мы никак не могли договориться, я все пыталась объяснить, что не могу ему заплатить, если он не даст мне подняться за деньгами, а счетчик все стучал. Наконец он согласился.

— Только поторопись, птичка, если через пять минут тебя не будет, пеняй на себя!

Лиса, за которой несется свора гончих, бежит медлен-нее. Лифт еле тащился наверх и все время скрипел Каждый раз, входя в него, я боялась, что он застрянет, я окажусь в ловушке. Наконец двери открылись, и бросилась по коридору к своей квартире, моля Бога, чтобы Эйприл или Иоланда оказались дома. У этого психа Джулиана осталась моя сумочка, а в ней ключ.

— Спокойно, — раздался голос Иоланды. — Я иду. кто там?

— Кэти! Скорее, у меня внизу такси с включенным счетчиком.

— Если ты думаешь, что платить буду я, лучше и не мечтай об этом, — сказала она, распахивая дверь.

На ней было только нейлоновое белье, а ее только что помытые волосы были обернуты полотенцем.

— У тебя такой вид, будто тебя только что выбросило на берег, — заметила она.

Но мне было не до Иоланды. Я отпихнула ее в сторону и побежала к месту, где я хранила деньга на экстренный случай. И тут у меня упало сердце. Ключ от потайного ящич-ка был в сумке у Джулиана, если только он ее не выкинул.

— Йолли, пожалуйста, одолжи мне пятнадцать долла— ров и доллар на чай.

Она пристально на меня посмотрела, размотала полотенце и принялась расчесывать волосы.

— А что мне будет за эту маленькую услугу?

— Я дам тебе, что захочешь, только, пожалуйста, одолжи мне денег.

— Ну хорошо, только не забудь о своем обещании. — Она достала из пачки купюр двадцатку. — Дай таксисту пятерку, это его утешит. Так значит все, что я захочу?

Я кивнула и помчалась вниз.

Получив двадцатку, таксист повеселел и приложил руку к козырьку.

— До встречи, птичка! Чтоб он провалился!

Я так промерзла, что тут же стала наливать ванну, правда, отмыв сначала грязь после Йолли.

У меня еще не высохли волосы, но я уже одевалась, чтобы идти к Джулиану и требовать назад свою сумочку, и тут мне преградила дорогу Йолли.

— Послушай, Кэти… Надеюсь, ты сдержишь слово: все, что я пожелаю, так ведь?

— Так, — сказала я с отвращением. — Чего ты хочешь? Она улыбнулась и картинно оперлась о стену.

— Твой брат… Я хочу, чтобы ты пригласила его на следующие выходные.

— Не будь дурой! Крис учится. Он не может приезжать, когда тебе захочется.

— Доставь его сюда, как хочешь. Скажи, что ты заболела, что он тебе необходим, но доставь его сюда. И можешь оставить двадцатку себе.

Я не могла сдержать враждебного взгляда.

— Нет! У меня есть деньги, чтобы тебе отдать… Я не хочу, чтобы Крис путался с такими, как ты!

Она все еще была в одном белье и, не глядя в зеркало, красила губы.

— Кэти, душка, твой обожаемый братец уже путается с такими, как я.

— Я тебе не верю! Ты не в его вкусе!

— Несет, — пропела она, и глаза ее сузились, пока она смотрела, как я одеваюсь. — Могу тебе сказать, куколка, нет таких парней, в чьем бы вкусе я не была, не исключая твоего брата и твоего дружка Джулиана.

— Ты лжешь! — крикнула я. — Крис до тебя и не дотронется, а что до Джулиана, то он пусть спит хоть с десятком таких шлюх, как ты.

Тут ее лицо залилось краской, она напряглась и пошла на меня, скрючив пальцы и выставив вперед ярко-красные ногти, которые скорее походили на когти.

— Сука! — рявкнула она. — Не смей называть меня шлюхой! Я не беру денег за то, что даю, а твоему братцу нравится, что я даю! Пойди спроси у него, сколько раз он…

— Заткнись! — завопила я, не давая ей договорить. — Я не верю ни одному твоему слову! Он слишком хорош для тебя, ты можешь только удовлетворять его физические потребности. А так — ты для него просто грязь!

Она кинулась на меня, я изо всей силы ее ударила так, что она упала.

— Ты мерзкая грязная шлюшка, Иоланда Ланж! — яростно орала я. — Мой брат может о тебя только ноги вытирать! Ты переспала со всей труппой. Мне плевать, что ты делаешь, но оставь меня и моего брата в покое!

У нее из носа текла кровь. Я и не представляла, что так сильно ей врезала, к тому же нос начал опухать. Она вскочила на ноги, но почему-то метнулась в сторону.

— Такое никому с рук не сходит. Ты еще пожалеешь о сегодняшнем дне, Кэтрин Дал! Я получу твоего брата. Еще и Джулиана у тебя уведу! А когда он станет моим, ты поймешь, что без него ты ничто! Жалкая танцовщица, которую мадам Золта просто вышвырнула бы, если бы Джулиан не просил тебя оставить, он помешан на девственницах.

То, что она вопила, было так похоже на правду. Может она и права, без Джулиана я ничего из себя не представляю. Меня подташнивало, я с трудом на нее смотрела, я ненавидела ее, ненавидела за то, что она облила грязью светлый образ Криса. Я стала швырять вещи в чемодан, решив, что лучше уж уеду в Клермонт, чем проведу еще хоть час рядом с Иоландой!

— Давай, давай, — прошипела она сквозь зубы. — Удирай, детка-ханжа, какая же ты все-таки дура. Я не шлюха! Я просто не люблю водить за нос, и если уж выбирать, я предпочитаю таких, как я!

Не слушая, что она говорит, я продолжала собирать вещи, потом собрала ручки всех трех сумок вместе, чтобы оттащить их в коридор, а под мышку сунула туго набитую кожаную папку. У двери я обернулась на Иоланду, которая вытянулась на кровати, как похотливая кошка.

— Ты действительно приводишь меня в ужас, Иоланда. Я так напугана, что едва сдерживаю смех. Но я встречала посильнее, пострашнее тебя, и все же выжила, поэтому не попадайся мне на глаза, а то как бы тебе не пришлось сожалеть о сегодняшнем дне!

Я хлопнула дверью и отправилась на этаж к Джулиану, таща за собой весь свой багаж. Дойдя до его двери, я забарабанила в нее обоими кулаками.

— Джулиан! — крикнула я. — Если ты дома, открой дверь и отдай мою сумку. Открой дверь, иначе я никогда больше не буду твоей партнершей!

Он довольно скоро открыл. На нем не было ничего, кроме банного полотенца, обмотанного вокруг бедер. Я не успела понять, что происходит, а он уже втянул меня в комнату и бросил на кровать. Я стала озираться, в надежде увидеть Алексиса или Майкла, но на мое горе он был в квартире один.

— Конечно, — прохрипел он, — ты получишь назад свою сумку, но после того, как ответишь на несколько вопросов!

Я попыталась вскочить с кровати, но он бросил меня обратно и, встав на колени, держал меня так, что я не могла вырваться.

— Отпусти меня, ты, зверь! — завопила я. — Я прошла пешком шесть кварталов под проливным дождем и продрогла насквозь, отпусти меня и отдай мою сумку!

— Почему ты не можешь меня полюбить? — Выпалил он, держа меня двумя руками. — Не потому ли, что любишь кого-то еще? Кто это? Уж не тот ли здоровяк-доктор, который вас приютил?

Я в страхе покачала головой. Я не могла сказать ему правду. Он казался почти обезумевшим от ревности. Его волосы были все еще мокрыми, на меня капала вода.

— Кэти, я получил от тебя почти все, что мог. Мы встретились три года назад, а я ничего не добился. Наверное, дело не во мне, значит в тебе. Кто это?

— Никто! — соврала я. — А ты мне совсем не подходишь! Единственное, что я люблю — танцевать с тобой, Джулиан Маркет!

Кровь прилила к его лицу.

— Ты что думаешь, я слеп и глуп? — спросил он, готовый взорваться от ярости. — Но я не слеп и не глуп, я видел, как ты смотришь на доктора, и помоги мне Боже, если ты не смотришь на своего брата так же. Поэтому оставь свою высокую мораль, Кэтрин Дал, мне раньше не приходилось встречать брата с сестрой, так увлеченных друг другом.

И тогда я его ударила. Он ударил в ответ, в два раза сильнее! Я пыталась сбросить его с себя, но он повалил меня на пол, я испугалась, что он сорвет с меня одежду и изнасилует, но он этого не сделал. Он только держал меня и тяжело дышал, пока не справился со своими эмоциями, а затем заговорил:

— Ты моя, Кэти, хочешь ты этого или нет, ты принадлежишь мне. И если между нами встанет какой-то мужчина, я убью его и тебя тоже. Помни об этом, когда решишь взглянуть на кого-то, кроме меня.

Он отдал мне сумку, велел пересчитать деньги и убедиться, что он ничего не украл. У меня было сорок два доллара шестьдесят два цента, и все они были на месте.

Пошатываясь, я поднялась на ноги, когда он наконец позволил мне сделать это, дрожа подошла к двери, распахнула ее и вышла в коридор, сжимая в руках сумочку. Только тогда я осмелилась сказать вслух то, о чем думала.

— Для таких психов, как ты, существуют лечебницы, Джулиан. Ты не можешь говорить мне, кого любить, и не можешь заставить любить тебя. Если ты специально хотел вызвать у меня отвращение к себе, с этим ты справился прекрасно. Я так не умею, а что до того, чтобы танцевать вместе, забудь об этом!

Я хлопнула дверью и пошла прочь.

Но едва я дошла до лифта, как он снова открыл дверь и сказал такое ужасное, что я не могу даже этого повторить, а потом добавил:

— Провались ты пропадом, Кэти… Я уже говорил это, скажу еще раз… Ты будешь жалеть, что еще не в аду, когда я доберусь до тебя!

После ужасных сцен с Иоландой и Джулианом, я отпарилась к мадам Золте и сказала ей, что не могу больше жить в квартире с девушкой, которая решила разрушить мою карьеру.

— Она боится тебя, Кэтрин, вот и все. Иоланда была звездой труппы, пока не появилась ты. Теперь она почувствовала угрозу. Постарайся с ней поладить… Будь умницей, пойди и скажи ей, что жалеешь о том, что произошло.

— Нет, мадам. Она мне не нравится, и я отказываюсь жить с ней в одной квартире. Поэтому если вы не прибавите мне денег, я буду вынуждена обратиться в другую труппу, а если и там мне откажут, я вернусь в Клермонт.

Она застонала, обхватила своими костлявыми ручками голову и опять завыла. Как великолепно русские выражают свои чувства!

— Хорошо… Ты меня шантажируешь, и я сдаюсь. Я прибавлю тебе денег и помогу найти дешевую квартиру, но она будет хуже этой.

А эта что, была хорошая? Но она была права. Единственная квартира, которую я смогла найти, поместилась бы целиком в самой маленькой спальне в доме Пола, обе комнаты. Но она была только моей… первое место, где я была предоставлена самой себе, и несколько дней я с упоением ей занималась. Потом я стала спать беспокойно, поминутно просыпаясь, прислушиваясь к шумам и шорохам старого дома. Я тосковала по Полу. Я тосковала по Крису. Я слушала, как завывает ветер, и на соседней кровати не было никого, кто мог успокоить меня ласковым словом и теплым светом голубых глаз.

Глаза Криса стояли передо мной, когда я села за кухонный стол, чтобы написать письмо «Для миссис Уинслоу». Я послала ей восторженный отзыв о нашем спектакле, тот, с фотографией из «Спящей Красавицы», где были я и Джулиан. А в конце приписала:

«Теперь уже недолго, миссис Уинслоу. Думайте об этом каждый вечер, когда ложитесь спать. Помните, что я жива, думаю о вас, готовлюсь».

Я отправила это письмо прямо ночью, боясь, что передумаю и порву его. Потом прибежала домой, броси— лась на кровать и зарыдала. О Боже, мне никогда не освободиться от этого! Никогда! А потом, несмотря на то, что наплакалась, я опять проснулась и стала думать, какую боль причиню ей, и как она не сможет от этого оправиться.

Радуйся, мамочка, уже скоро! Я купила по шесть номеров газет, в которых что-то обо мне говорилось. К сожалению, чаще всего обо мне упоминали вместе с Джулианом. Полу и Крису тоже досталось по экземпляру, остальные я оставила для себя или для мамы. Я представляла, как она открывает конверт, хоть и боялась, что она порвет его, не распечатывая, и выбросит в корзину. Я ни разу не назвала ее мамой или мамочкой, мои послания всегда были сухи и формальны. Но настанет день, когда она встретится со мной лицом к лицу, я назову ее матерью и увижу, как она побледнеет и содрогнется.

Однажды утром я проснулась от стука в дверь.

— Кэти, впусти меня! У меня потрясающая новость! — Это был голос Джулиана.

— Уходи! — сонно отозвалась я, поднимаясь и натягивая халат, чтобы подойти к двери и сказать, чтобы он прекратил стучать.

— Хватит! — крикнула я. — Я тебя не простила и никогда не прощу, так что убирайся из моей жизни!

— Впусти меня, или я вышибу дверь! — взвыл он. Я отодвинула засов и приоткрыла дверь. Джулиан ворвался в комнату, подхватил меня на руки и прильнул к моим губам долгим поцелуем, пока я продолжала зевать.

— Мадам Золта… вчера, когда ты ушла, сообщила такую новость! Мы едем на гастроли в Лондон! На две недели! Я никогда не был в Лондоне, Кэти, и мадам Золта так польщена, что они обратили на нас внимание.

— Правда? — спросила я, заразившись его волнением. Потом пошла на свою крохотную кухню. Кофе, прежде всего надо сварить кофе, тогда я смогу соображать.

— Господи, ты всегда такая по утрам? — спросил он, проходя за мной на кухню, где он оперся на спинку стула и стал наблюдать за каждым моим движением. — Проснись, Кэти! Прости меня, поцелуй, давай снова будем друзьями. Ты можешь ненавидеть меня завтра, но сегодня люби меня! Я сегодня родился, и ты тоже, Кэти! Кэти, у нас все получится! На труппу мадам Золты никто не обращал внимания, пока мы с тобой не стали работать в паре! Это не ее успех, это наш успех!

Ему полагалась медаль за скромность.

— Ты уже завтракал? — с надеждой спросила я. У меня было только два ломтика бекона, и я на них рассчитывала.

— Конечно. Я перекусил перед выходом, но могу поесть еще раз.

Естественно, он мог поесть еще раз! Он всегда мог есть… И тут до меня дошло… Лондон! Наша труппа едет в Лондон! Я закружилась от восторга:

— Джулиан, повтори, что ты сказал! Это правда, мы все едем туда на гастроли? Он вскочил.

— Да, все, вся труппа. Это наш шанс, и мы не должны его упустить! Мы заставим весь мир смотреть на нас, затаив дыхание! И мы с тобой станем звездами, потому что лучше нашего дуэта на свете нет!

Я поделилась с ним едой и принялась слушать, а он заливался соловьем, рассказывая, какое блестящее будущее нас ожидает. Мы разбогатеем, а когда станем постарше, обзаведемся домом, парой ребятишек и станем давать Уроки танцев. Мне не хотелось портить ему настроение, но я не могла промолчать.

— Джулиан, ты же знаешь, я не люблю тебя, и мы никогда не сможем пожениться. Конечно же, мы поедем в Лондон и будем там танцевать, но я собираюсь замуж за Другого. Я обручена и уже довольно давно.

В долгом взгляде его блестящих глаз я прочитала недоверие и еще ненависть, словно мысленно он отвесил мне несколько хороших пощечин.

— Ты лжешь! — воскликнул он.

Я покачала головой.

— Будь ты проклята за то, что завлекала меня! — выкрикнул он в ярости и выбежал из комнаты.

С чего он взял, что я завлекала его? По-моему, у него не было ни малейшего повода так думать. Разве что, когда мы танцевали? Но тогда я всего лишь играла роль. Вот и все, что между нами было.

<p>ЗИМНИЕ МЕЧТЫ</p>

Я возвращалась домой на Рождество. Неприятные минуты с Джулианом были забыты, уступив место радостному ожиданию встречи с Полом и того мгновения, когда я смогу поведать всем нашу замечательную новость. Слава Богу, что у меня есть Пол! Джулиану не удастся лишить меня удовольствия счастливо провести это Рождество. Ведь мы с Полом договорились, что именно на Рождество объявим о нашей помолвке, и только Крис мог теперь испортить мне настроение.

Было два часа ночи. Крис с Полом встречали меня в аэропорту. Даже в Южной Каролине стояли морозы. Первым ко мне подбежал Крис. Он схватил меня своими сильными руками и попытался поцеловать в губы, но я отвернула лицо, и он чмокнул меня в щеку.

— Привет звезде балета! — воскликнул он и крепко прижал меня к себе; в глазах его светилась гордость за меня. — О, Кэти, да ты просто красавица! Каждый раз при встрече с тобой у меня щемит сердце.

У меня тоже защемило сердце: я вдруг увидела, как он красив, даже красивее отца. Я отвернулась. Вырвавшись из объятий брата, я бросилась к Полу, который стоял в сторонке и смотрел на нас. Он взял мои руки в свои. «Осторожно, не спеши, — говорил его долгий взгляд, — нельзя, чтобы нашу новость узнали раньше времени!»

Это было самое лучшее Рождество в моей жизни от начала до конца, или почти до конца. Кэрри подросла на полдюйма, и что за радость была увидеть ее сверкающие от счастья огромные голубые глаза, когда она сидела на полу и, взвизгивая от радости, рассматривала платьице из алого бархата, которое я купила ей в Нью-Йорке, обегав там все магазины и потратив на это несколько часов. В платье она походила на прекрасную маленькую принцессу. Я попыталась представить себе Кори, как он сидел бы по-турецки на полу и рассматривал свои подарки. Каждое радостное событие пробуждало во мне воспоминание о нем. О, как часто, заметив на нью-йоркской улице маленького мальчика с голубыми глазами и золотистыми кудряшками, я бежала за ним, надеясь на чудо, на то, что это может быть он. Но это всегда был не он, не он!

Крис положил мне в руки маленькую коробочку. Там находился крохотный золотой медальон в форме сердечка с бриллиантом посередине. Бриллиант был маленький, но настоящий.

— Я сам заработал на него, тяжелым ежедневным трудом, — произнес Крис, застегивая мне на шее цепочку. — Работа официанта неплохо оплачивается, если обслуживаешь хорошо и с улыбкой.

Он украдкой сунул мне в руку какой-то сложенный листок.

Спустя час я улучила минутку, прочла послание и чуть не заплакала. Оно гласило:

«Милой Кэтрин, даме моего сердца. Я дарю тебе этот золотой кулон, и хотя бриллиант в нем едва заметен, мое чувство к тебе может увеличить его до размеров горы.

Я дарю тебе золотую безделушку, потому что золото долговечно, и такой же вечной будет моя любовь.

Твой брат Кристофер».

Я еще не успела прочитать письмо, когда мне вручил свой подарок Пол, это было что-то завернутое в золотую фольгу с большим красным бантом. У меня дрожали руки, когда я разворачивала бесконечные слои обертки, а он тем временем терпеливо наблюдал. Шуба из черно-бурой лисы!

— Это именно то, что тебе нужно для вашей нью— йоркской зимы, — сказал он; глаза его светились теплотой и любовью.

— Это так дорого! — У меня перехватило дыхание. — Но мне нравится, страшно нравится!

Он улыбнулся: ему так мало надо для счастья.

— Каждый раз, когда будешь ее надевать, обязательно думай обо мне, и она согреет тебя даже в Лондоне, в холодные и пасмурные дни.

Я сказала, что это самая роскошная шуба из всех, что мне доводилось видеть, хотя я испытывала неловкость. В памяти вдруг ожило воспоминание о маме и о шкафе, набитом всевозможными мехами, они появились там благодаря тому, что у нее достало бессердечия и жестокости запирать нас одних, а сама она тем временем зарабатывала себе состояние, меха, драгоценности, и что там еще можно купить за деньги.

Крис вскинул голову и уловил на моем лице нечто, что должно быть выдало мои чувства к Полу. Брови его сошлись у переносицы, лицо нахмурилось, он взглянул на Пола. Потом встал и вышел из комнаты. Где-то наверху сильно хлопнула дверь. Пол сделал вид, что ничего не заметил.

— Кэтрин, видишь там в углу, это подарок для всех нас. Я уставилась на огромный телевизор, а Кэрри вскочила на ноги и побежала его включать.

— Он купил его специально для того, чтобы мы могли в цвете смотреть, как ты танцуешь в «Щелкунчике», Кэти! А так он не разрешает мне его включать.

— Это потому, что его чертовски трудно настраивать, — начал оправдываться Пол.

В тот день я почти не видела Криса, разве что за едой. На нем был ярко-синий свитер, который я сама связала, и который очень ему шел, рубашка и галстук, которые тоже я подарила. Но мои подарки не могли сравниться с золотым медальоном и тем милым письмом, от которого у меня слезы наворачивались на глаза. Мне было неприятно, что он так серьезно ко всему относится, но, поразмыслив, я поняла, что было бы еще неприятнее, если бы он вел себя иначе.

В тот вечер все мы удобно расположились вокруг нового цветного телевизора. Я устроилась на полу, примостившись возле Пола, сидевшего на стуле; ко мне прижалась Кэрри. Крис отодвинулся, как можно дальше; он пребывал в настроении, которое удаляло его от меня гораздо сильнее, нежели те несколько футов, что на самом деле разделяли нас. Из-за этого я не испытывала той радости, которую должна была бы ощущать, глядя на титры. Показывали пленку, записанную еще в августе, но только сейчас предоставленную вниманию жителей сотен городов. Как красиво балетные па смотрелись в цвете; в реальности они не казались такими воздушными. Я старалась взглянуть на себя глазами Клары: неужели я действительно так здорово танцую? Я забыла обо всем и незаметно для себя прижалась к бедру Пола, и вдруг почувствовала, как он запустил руку мне в волосы. Я уже не знала, где нахожусь, и жила лишь на сцене, где по мановению волшебства, Джулиан из уродливого щелкунчика превращался в прекрасного принца.

Когда представление кончилось, и я пришла в себя, я вдруг подумала о матери. «Господи, хоть бы она была дома и видела меня! Хоть бы она поняла, кого пыталась убить! Господи, сделай так, чтобы ей стало больно, стыдно, чтобы она плакала, переживала… пожалуйста, Господи!»

— Я хочу сказать, Кэти, — благоговейно начал Пол, — ни одна балерина не танцевала эту роль так, как ты. И Джулиан был на высоте.

— Да, — холодно отозвался Крис, поднимаясь со своего места, чтобы взять Кэрри на руки. — Вы оба были великолепны. Но я уверен, что это представление не для детей, не такое, какое я сам видел ребенком. Вы превратили его в любовную историю. Советую тебе, Кэти, окрутить этого парня и побыстрей.

С этими словами он вышел из комнаты и пошел наверх уложить Кэрри в постель.

— Кажется, твой брат что-то подозревает, — мягко произнес Пол, — причем не только в отношении Джулиана, но и меня. Почему-то сегодня он целый день на меня волком смотрит. Боюсь, он не обрадуется, когда мы выложим ему все начистоту.

Любой на моем месте захотел бы отложить неприятное дело на потом, вот я и предложила, чтобы мы ничего не рассказывали до завтра. Я примостилась у Пола на коленях, и мы, растворяясь в объятиях друг друга, отдались поцелуям столь страстным, что я помню их до сих пор. Все мое тело изнывало от желания. Мы погасили свет и, поднявшись по черной лестнице к нему в спальню, предались любви со всем пылом, рожденным воздержанием. Мы заснули, потом проснулись и вновь отдались во власть чувств. На рассвете я еще раз поцеловала его, накинула халат и хотела через холл проскользнуть в собственную спальню. Но стоило мне выйти из комнаты Пола, как к моему ужасу дверь спальни Криса открылась, и он вышел в холл! Он резко остановился и изумленно уставился на меня; в глазах его была боль. От страха я попятилась назад, мне было так стыдно, что я готова была расплакаться. Мы не произнесли ни слова. Он первым очнулся от столбняка и бросился к лестнице, но на полпути обернулся и кинул на меня взгляд, полный бешенства и отвращения. Мне хотелось умереть на месте! Я зашла взглянуть на Кэрри, которая тихо сопела, прижав к груди бархатное платье. Потом легла и сама, пытаясь придумать, что бы такое сказать Крису, чтобы все снова встало на свои места. Почему мне казалось, что я его предала?

Обычно на следующий день после Рождества принято возвращать подарки, которые тебе неприятны, нежелательны или просто не подходят. Усилием воли я заставила себя подойти к Крису, он работал в саду, яростно кромсая розовые кусты садовыми ножницами.

— Крис, я должна кое-что тебе объяснить. Он взорвался.

— Пол не имел права дарить тебе шубу! Такой подарок наводит на мысль, что ты содержанка! Кэти, верни ему шубу! И умоляю тебя, прекрати то, чем вы с ним занимаетесь!

Для начала я отобрала у него садовые ножницы, чтобы он не покалечил любимые розы Пола.

— Крис, ты не думай… все не так, как тебе показалось. Понимаешь, мы с Полом… в общем, мы весной собираемся пожениться. Мы любим друг друга, поэтому в том, что мы с ним делаем, нет ничего зазорного. Это не просто любовное похождение, которое завтра же будет забыто: я нужна ему, а он нужен мне.

Крис отвернулся, чтобы я не видела его лица. Тогда я подошла поближе и сказала мягко:

— Так будет лучше для нас обоих.

Я обняла его и повернула к себе: мне хотелось взглянуть ему в глаза. Он, казалось, был потрясен: так выглядел бы абсолютно здоровый человек, неожиданно узнавший, что смертельно болен и нет никакой надежды на выздоровление.

— Но он слишком стар для тебя!

— Я люблю его.

— Хорошо, ты его любишь. А как же твоя карьера? Выходит, все твои мечты, все эти годы упорного труда, все было напрасно? И ты нарушишь нашу клятву? Помнишь, мы поклялись идти каждый к своей цели и забыть выброшенные из жизни, потерянные годы?

— Мы с Полом думали об этом. Он все понимает. И считает, что мы сможем это преодолеть…

— Он считает?! Что может знать врач о жизни балерины? Вы же не сможете жить вместе. Он будет здесь, ты — неизвестно где в окружении молодых людей, твоих ровесников. Кэти, ты ему ничем не обязана, ничем! Мы до самого последнего цента отдадим ему все, что он потратил на нас. Мы станем его уважать, как он того заслуживает, окружим его любовью, но ты не обязана отдавать ему свою жизнь!

— Разве? — спросила я шепотом; сердце мое готово было разорваться в груди. — Нет, я многим обязана ему. Ты помнишь, что я чувствовала, когда приехала сюда? Я знала, что никому нельзя доверять, ни на кого нельзя положиться. Я не ждала от жизни ничего хорошего, и неизвестно, где бы мы сейчас были, если б не он. Но я люблю его не только за то, что он для нас сделал. Я люблю его, как мужчину, ценю его душевные качества. Крис, я смотрю на него совсем другими глазами, не так, как ты! Он отвернулся, выхватив у меня из рук ножницы.

— А как же Джулиан? Ты собираешься стать женой Пола, продолжая танцевать с Джулианом? Ты же знаешь, что Джулиан от тебя без ума! Это же видно невооруженным глазом — он так нежно смотрит на тебя, так трепетно прикасается к тебе!

Я в ужасе отшатнулась. Крис явно имел в виду кого-то еще.

— Прости, если эта история испортила тебе праздник. Ты тоже кого-нибудь встретишь. Я знаю, ты любишь Пола. И когда ты хорошенько все обдумаешь, то поймешь, что мы с Полом идеально подходим друг другу, несмотря на разницу в летах, несмотря ни на что…

С этими словами я повернулась и пошла прочь, оставив Криса с его садовыми ножницами.

Мы с Полом приехали в Грингленн, а Кэрри осталась дома радоваться новому цветному телевизору, рассматривать обновки и игрушки. Пол весело болтал о вечеринке, которую собирался устроить для нас в своем любимом ресторане.

— Был бы я эгоистом, я бы с удовольствием оставил Криса и Кэрри дома. Но я хочу, чтобы они видели, как я надену тебе на палец обручальное кольцо!

Я смотрела на мелькавший за окном зимний пейзаж: на голые деревья, пожухлую траву и чудесные домики, по-новогоднему украшенные и расцвеченные яркой иллюминацией. Теперь я тоже была участником представления, а не просто зрителем, но все равно такой одинокой, такой несчастной.

— Кэти, рядом с тобой сидит самый счастливый человек на свете!

А там в саду остался человек, чувствовавший себя таким же несчастным, как и я.

Я захватила с собой колечко, которое купила в Нью-Йорке для Кэрри: крошечный рубин на самый тоненький пальчик, но ей все равно было бы велико. Я зашла в самый лучший ювелирный отдел самого лучшего универмага, чтобы узнать, нельзя ли уменьшить кольцо. И вот, стоя у прилавка, я услыхала до боли знакомый голос. Мягкий, чуть с хрипотцой, но очень приятного тембра. Медленно и осторожно я повернула голову.

Мама! Она стояла в двух шагах от меня! Если бы она была одна, то наверняка бы меня заметила, но она была слишком поглощена беседой со своим спутником. Оба были роскошно одеты. Я, конечно, сильно изменилась с тех пор, как мы виделись в последний раз, но все равно, если бы она взглянула на меня, то обязательно бы узнала. Они обсуждали прием, который посетили накануне.

— Нет, Коррин, все-таки Элси доводит идею праздничности до абсурда, эти красные тона!

Приемы! Да она ведь только и делает, что ходит на приемы! Сердце бешено забилось в груди, настроение вдруг упало, меня охватило отчаяние. Прием, конечно, как же я не подумала! Она никогда не сидит дома перед телевизором! Значит, она не видела меня! О, как я разозлилась! И нарочно повернулась к ней: я заставлю ее увидеть себя! Ее профиль отразился в маленьком зеркале на застекленном прилавке с драгоценностями, она была по-прежнему хороша. Немного постарела, но выглядела, как всегда эффектно. Ее соломенные волосы были зачесаны назад, чтобы подчеркнуть маленький носик совершенной формы, чуть надутые алые губы, длинные и темные от природы ресницы, слегка тронутые тушью. В ушах сверкали оправленные в золото бриллианты, конечно же, настоящие! Она сказала продавщице:

— Не покажете ли вы мне какую-нибудь вещицу, которая подошла бы симпатичной молоденькой девушке? Что-нибудь изысканное, не слишком броское или тяжеловесное, вещь, которую можно хранить всю жизнь и гордиться ею.

Кто бы это мог быть? Что это за девушка, которой она делает подарки? Я почувствовала ревность, а она выбрала хорошенький золотой медальон, очень похожий на тот, что мне подарил Крис. Триста долларов! Да, наша мамочка предпочитает тратить денежки на какую-то постороннюю девушку, совершенно забыв о нас. Неужели она о нас даже не вспоминает, и ее не интересует, как мы живем? И как только может она спать спокойно, зная, что мир так жесток, так безрадостен для детей, предоставленных самим себе?

Я знаю, ее никогда не мучили угрызения совести, она не испытывала раскаяния. А может многие могут так поступить, просто скрыть за довольной улыбкой свое истинное лицо. Мне так хотелось что-нибудь сказать, чтобы увидеть, как она выйдет из себя! Было бы здорово, если бы улыбка сошла с нее, как сходит кора с деревьев, и она предстала перед своим спутником такой, какая есть: бездушным, бессердечным чудовищем! Убийца! Обманщица! Но я молчала.

— Кэти, — позвал Пол — он подошел сзади и обнял меня за плечи. — Я уже все сделал, а ты? Мы можем ехать?

Я так отчаянно желала, чтобы мама увидела меня с Полом, с человеком, столь же красивым, как и ее ненаглядный «Барт». Я хотела крикнуть: «Посмотри, в меня тоже может влюбиться умный, добрый, образованный, красивый мужчина!» Я бросила быстрый взгляд в ее сторону в надежде, что она услышит, как Пол позвал меня, рассчитывая насладиться замешательством, раскаянием, чувством стыда. Но она пошла дальше вдоль прилавка, так что имя «Кэти», даже если она услышала его, не заставило ее оглянуться.

Не знаю почему, но я разрыдалась.

— Что с тобой, дорогая? — спросил Пол. Что-то в моем лице привело его в недоумение, в его глазах появилась озабоченность. — Надеюсь, ты не передумала?

— Нет, что ты! — воскликнула я, а сама подумала: «Что я за тряпка! Почему я ничего не предприняла? Я могла бы поставить ей подножку, она бы растянулась на полу, и может быть, тогда с нее слетело бы все ее напускное спокойствие. Но скорее это было бы в ее стиле, грациозно упасть, чтобы все мужчины в универмаге бросились ей помогать, даже Пол».

Я одевалась, чтобы пойти на этот замечательный ужин в Плантейшн-хаусе, как вдруг вошел Крис.

— Иди смотри телевизор, — бросил он Кэрри. Я никогда прежде не слышала, чтобы он был так резок с ней. — Мне нужно поговорить с твоей сестрой.

Кэрри бросила недоуменный взгляд сначала на него, потом на меня и выскочила из комнаты.

Когда за Кэрри закрылась дверь, Крис подошел ко мне, схватил за плечи и резко встряхнул.

— Неужели ты и вправду собираешься продолжать этот фарс? Ты же не любишь его! Ты по-прежнему любишь меня! Я чувствую! Кэти, родная, зачем ты так поступаешь со мной? Ведь ты хочешь выйти за Пола, чтобы я чувствовал себя свободным, но это недостаточный повод для замужества! — Неожиданно он опустил голову и оставил в покое мои плечи, казалось, ему ужасно стыдно за себя. Теперь голос его звучал так тихо, что мне пришлось напрягать слух, чтобы услышать его слова. — Я знаю, я не должен чувствовать к тебе того, что чувствую. И понимаю, что мне тоже нужно кого-нибудь найти… Но я не могу не любить тебя, и я так тебя хочу! Я думаю о тебе все дни напролет, каждое прожитое мгновение! Ты снишься мне по ночам. Мне хочется просыпаться, чтобы ты была рядом со мной. А засыпая, я хочу знать, что ты здесь, близко, и я могу увидеть тебя, прикоснуться к тебе. — Из груди его вырвалось рыдание, но он продолжал:

— Мне невыносима мысль о том, что ты с кем-то другим! Черт возьми, Кэти, я хочу тебя! Ведь ты все равно не собираешься иметь детей, так почему бы нам не быть вместе?

Я отшатнулась от него и принялась отчаянно жестикулировать, поскольку он хотел вцепиться в меня, словно я была его последней надеждой. Он хватался за меня, как утопающий за соломинку. Но мы бы оба оказались на дне, если бы я уступила ему.

— Крис, ну что я могу тебе сказать? Поженившись, мама и отец совершили большую ошибку, а расплачивались за нее мы. Нет, мы не должны подобного повторить!

— Кэти, ты не права! — с жаром воскликнул он. — Нам не обязательно вступать в половую связь. Мы можем просто жить вместе, рядом, просто как брат и сестра, и Кэрри с нами. Пожалуйста, я умоляю тебя, не выходи за Пола!

— Замолчи сейчас же! — крикнула я. — Оставь меня в покое!

Я бросилась на него с кулаками, мне хотелось причинить ему боль, потому что каждое его слово болью отзывалось в моей душе.

— Ты заставляешь меня испытывать угрызения совести, как будто я в чем-то виновата перед тобой! Крис, я столько сделала для тебя, когда мы сидели в нашей тюрьме. Мы, конечно, очень близки, но может мы так привязались друг к другу потому, что у нас больше никого не было? Иначе ты бы не хотел меня, а я бы не стала с тобой это обсуждать! Ты для меня только брат, Крис, и я хочу, чтобы ты занимал подобающее тебе место… не у меня в постели.

Тут он обнял меня. Я не могла удержаться и прижалась щекой к его груди, там, где глухо билось сердце. Он с трудом сдерживал слезы. Я так хотела, чтобы он забыл о своих мыслях, но чем дольше он держал меня в своих объятиях, тем больше крепла в нем надежда. Вдруг я почувствовала, как он возбудился! И он говорит, что сможет сохранять платонические отношения!

— Отпусти меня, Крис! Если хочешь, можешь любить меня вечно, только оставь свою любовь при себе. Я больше ничего не хочу об этом слышать! Я люблю Пола, и что бы ты ни говорил, я все равно выйду за него!

— Ты сама себя обманываешь! — задыхаясь, произнес он, еще плотнее сжимая меня в объятиях. — Я же вижу: ты сперва смотришь на меня, а уж потом обращаешь свой взор на него. Ты хочешь меня и его тоже. Ты хочешь всех мужчин, ты хочешь заполучить все! Не разрушай Полу жизнь, он и так достаточно страдал! И он слишком стар для тебя, возраст имеет большое значение! Он будет стариком ни на что не годным в сексе, а ты будешь в самом соку. Даже Джулиан был бы лучше для тебя!

— Ты круглый дурак, если действительно веришь в это.

— Пусть я дурак! Я всегда был дураком! Но самой большой ошибкой всей моей жизни было то, что я отдал тебе свою любовь, что я верил тебе! Ты по-своему такая же бессердечная, как и твоя мать! Ты хочешь заполучить каждого приглянувшегося мужчину и не думаешь о последствиях, а я позволял тебе иметь любого, кого тебе только заблагорассудится, потому что ты всегда потом возвращалась ко мне!

— Кристофер, ты ревнуешь, потому что я нашла свою любовь, а ты еще нет! И не надо сверкать на меня глазами, у тебя у самого было полно всяких похождений! Я знаю, ты спал с Иоландой Ланж, и Бог знает с кем еще! А что ты им говорил? Небось, что любишь их? Нет, я больше не люблю тебя! Я люблю Пола, и ты ни за что не сможешь помешать нам пожениться!

Крис побледнел; он весь дрожал. Немного помолчав, он хриплым шепотом произнес:

— А может смогу? Вот возьму и расскажу ему о том, что между нами было, тогда он сам откажется от тебя.

— Ты не сделаешь этого! Во-первых, ты благородный человек, а во-вторых, он и так знает.

Несколько мгновений мы не мигая смотрели друг на друга… Потом он бросился прочь из комнаты, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.

В Плантейшн-хаус нас с Полом сопровождала лишь Кэрри.

— Жаль, что Крис плохо себя чувствует. Надеюсь, это не грипп. А то сейчас многие болеют, — сказал Пол.

Я ничего не ответила, я сидела и слушала болтовню Кэрри о том, как она любит Рождество, потому что во время Рождества обыкновенные вещи кажутся такими милыми.

Пол надел мне на палец кольцо, в котором сверкал бриллиант в два карата, в камине потрескивало традиционное святочное полено, играла тихая музыка. Я изо всех сил старалась сделать праздник, как можно радостнее: мы смеялись, обменивались улыбками и долгими романтичными взглядами, поднимали тосты за нас и нашу совместную жизнь. Танцуя с Полом под огромными хрустальными люстрами, я закрыла глаза и представила себе Криса, сидящего в своей комнате, злого и ненавидящего меня.

— Мы будем так счастливы, Пол, — прошептала я, стоя на цыпочках в своих серебряных туфельках на высоком каблуке.

Да, наша совместная жизнь обязательно будет счастливой. Легкой. Приятной, Не требующей никаких усилий. Как этот мелодичный старомодный вальс, под который мы сейчас танцуем. Ибо когда ты по-настоящему любишь, нет таких препятствий, которые не преодолела бы любовь.

Только бы мне справиться с собой и своими мыслями.

<p>АПРЕЛЬСКИЙ ДУРАК</p>

Напористость. Преданность. Стремление. Решимость. Вот четыре составляющие балета, которыми мы должны руководствоваться в жизни. И если перед Рождеством мадам Золта была просто строга к нам, то теперь она навязала нам такое напряженное расписание, что мы просто не знали отдыха. Она читала нам лекции о том, насколько совершенен Королевский балет, придерживающийся строго классических традиций, но мы, говорила она, должны делать все по-своему, на американский лад, наш балет останется классическим и будет еще более прекрасным и новаторским.

Джулиан был безжалостен, ну просто сущий дьявол. Я даже начала презирать его. Мы были мокрыми от пота, волосы свисали с головы сальными сосульками. Мое трико прилипло к телу, а на Джулиане была только набедренная повязка. Он орал на меня так, словно я была глухой:

— Черт подери, можешь ты сделать нормально или нет? Я не собираюсь торчать здесь всю ночь!

— Не кричи на меня, Джулиан, я и так хорошо слышу.

— Тогда делай нормально! Сначала ты делаешь три шага, затем толчок, ты прыгаешь — я ловлю, и ради Бога, не забудь на этот раз сразу же откинуться назад! Не стой, как столб, а как только я тебя поймаю, падай назад и главное расслабься, если только ты можешь выжать из себя сегодня что-нибудь человеческое или грациозное.

Да, тут была полностью моя вина. Я больше не доверяла ему: боялась, что он попытается мне навредить.

— Джулиан, ты орешь на. меня так, словно я нарочно все делаю плохо.

— Да, у меня возникает такое ощущение. Если бы ты действительно хотела сделать все правильно, у тебя бы обязательно получилось. Тебе всего-то и надо, что сделать — это три шага, оттолкнуться и прыгнуть, а я сделаю поддержку, и тогда ты откинешься назад. Хоть одна попытка из пятидесяти должна быть удачной.

— Думаешь, мне самой это нравится? Посмотри на мои подмышки, — я подняла руки. — Смотри, здесь все ободрано, ты мне стер всю кожу до крови! А завтра я буду вся в синяках из-за того, что ты так грубо меня хватаешь.

— Тогда делай все нормально! — Ярость не только звучала в его голосе, она светилась в его черных глазах, и я страшно боялась, что он только и ждет случая, чтобы меня не поймать, нарочно, из мести.

Я встала в исходную позицию, и мы начали все сначала. И снова мне не удалось откинуться назад, потому что я не доверяла ему. Он просто взял и швырнул меня на пол, я лежала, задыхаясь, хватая ртом воздух и думая, какого черта мне все это нужно.

— Что, трудно дышать? — ядовито спросил он, нависая надо мной. Его ноги были широко расставлены, голая грудь блестела от пота, пот сбегал ручейками и капал на меня. — Я делаю самую тяжелую работу, а ты разлеглась тут и делаешь вид, что устала. Что там с тобой стряслось? Или ты все силы потратила на своего доктора?

— Заткнись! Я работаю по двенадцать часов в день, вот и устала!

— Если уж ты устала, так я устал в десять раз больше, чем ты, так что вставай и повторим все снова. Только теперь делай все, как следует, черт тебя побери!

— Не смей мне так говорить! Возьми себе другую партнершу. Я из-за тебя столько раз падаю, что у меня потом три дня подряд болят коленки. Так как же я могу бегать? Я боюсь прыгать в твои объятия, потому что ты подлый, ты каждый раз калечишь меня!

— Даже если бы я тебя ненавидел, все равно я ни за что не дал бы тебе упасть! Но я не ненавижу тебя. Пока.

Мы вновь и вновь репетировали под музыку со счетом, с секундомером, тыщу раз повторяли одни и те же шаги, и наконец у меня получилось, так что даже Джулиан улыбнулся и поздравил меня. А потом была генеральная репетиция и премьера «Ромео и Джульетты».

Великолепные декорации и головокружительные костюмы в сочетании с оркестром сделали чудо: все участники спектакля постарались вложить в него душу. Теперь я могла дополнить роль Джульетты всеми теми нюансами, которые наполняли ее жизнью. Я не хотела быть похожей на Иоланду, в этот вечер она делала свои приседания, как деревянная, со стеклянным остановившимся взглядом. Мадам Золта подошла к ней совсем близко, заглянула ей в лицо и почувствовала ее дыхание.

— Господи, да ты накурилась травки! Какой позор! Это же неуважение к зрителям! Я не могу позволить такого своей балерине! Немедленно домой и в кровать! Кэтрин, готовься, будешь танцевать Джульетту!

Иоланда продефилировала, шатаясь, мимо меня и попыталась пнуть меня ногой, прошипев сквозь зубы:

— И какого только черта ты вернулась! Оставалась бы там, откуда явилась!

Но когда я стояла на картонном балконе и мечтательно смотрела вниз на бледное лицо Джулиана, устремленное ко мне, я и думать забыла об Иоланде и ее угрозах. Он был так красив в голубоватых лучах прожекторов, в белых колготках, с темными блестящими волосами и сверкающими черными глазами, в украшенном стразами средневековом камзоле! Он напомнил мне мое чердачное увлечение: тот юноша старательно прятал от меня свое лицо, и я никогда не могла как следует разглядеть его черт.

Занавес опустился, и грянули аплодисменты. Под их грохот Джулиан вскочил на ноги и бросился ко мне, чтобы меня обнять.

— Сегодня ты превзошла себя! И как это тебе удавалось обманывать меня все время до начала представления?

Занавес вновь поднялся, мы вышли на поклоны, и тут он по-настоящему поцеловал меня в губы.

— Браво! — надрывался зал, ибо именно такого сочетания трагедии и страсти непременно жаждут истинные любители балета.

Это был самый лучший вечер в моей жизни, и, опьяненная успехом, я кинулась мимо фотографов и охотников за автографами в свою уборную, потому что мне еще предстояла вечеринка, небольшой банкет перед отъездом в Лондон на гастроли. Я быстро сняла грим и переоделась в маленькое вечернее платье нежно-голубого цвета. Тут кто-то осторожно постучал в дверь — это была мадам Золта. Она сказала:

— Кэтрин, тут к тебе какая-то дама. Она говорит, что приехала из твоего родного города, чтобы посмотреть, как ты танцуешь. Открой дверь. Мы тебя подождем.

На пороге стояла высокая эффектная женщина. У нее были темные волосы и темные глаза, одета она была в дорогое платье, которое очень шло к ее фигуре. Мне показалось, что я ее уже где-то видела, а может она просто напомнила мне кого-то. Оглядев меня с ног до головы, она принялась рассматривать мою маленькую гримерную, заставленную пластмассовыми коробками: в них хранились костюмы, которые я собиралась взять с собой в Англию, каждая была снабжена табличкой с моим именем и названием спектакля, для которого предназначался костюм. Я ждала, когда она скажет, чего хочет, и уйдет, чтобы я могла одеться.

— Мне кажется, мы незнакомы, — произнесла я, чтобы ее поторопить.

Она криво усмехнулась, уселась без приглашения на стул, скрестила свои красивые ноги и стала ритмично покачивать красивой черной лодочкой на высоком каблуке.

— Конечно, ты меня не знаешь, милое дитя, зато я многое знаю о тебе.

Что-то в ее приторно-сладком голосе насторожило меня, и я напряглась, приготовившись к тому, что она собирается мне сообщить, я была уверена, что она принесла плохие новости. Я видела это по ее: глазам, хотя она старательно прятала их истинное выражение за наигранным добродушием.

— А ты хорошенькая, даже красивая.

— Благодарю вас.

— И танцуешь ты исключительно хорошо, я даже не ожидала. Хотя, конечно же, ты должна хорошо танцевать, раз тебя приняли в эту труппу, кажется, она сейчас входит в моду.

— Спасибо, — вновь поблагодарила я; мне казалось, что она никогда не перейдет к существу дела.

Она еще помолчала, прежде чем вновь заговорить, заставляя меня теряться в догадках и изнывать от нетерпения. Мне даже пришлось взять в руки шубку, чтобы показать ей, что я спешу.

— Симпатичная шубка, — похвалила она. — Полагаю, что это мой брат подарил ее тебе. Я слышала, он сорит деньгами, как подгулявший матрос. Отдает все, что накопил трем ничтожествам, которые приехали на автобусе и присвоили всю его жизнь.

Она издала саркастический смешок: о, дамы из общества умеют смеяться.

— И теперь, увидев тебя, я знаю, почему он это делает. Хотя мне говорили, что ты достаточно хороша собой, чтобы любого свести с ума, я не могла поверить, что в сущности еще ребенок может быть столь чувственным, сексуальным и одновременно тощим. Вы занятная штучка, мисс Дал. Воплощенные наивность и опыт. Эта адская смесь вполне способна лишить рассудка мужчину типа моего брата. — Она фыркнула. — Ничего похожего на сочетание юности, длинных золотистых волос, смазливого личика и большого бюста, такое может пробудить зверя в лучшем из мужчин.

Раздался вздох, как будто она жалела меня.

— Да, таковы издержки молодости и красоты. Мужчины состоят из дурных наклонностей. Знаешь ли, Пол и раньше частенько оказывался в дураках. Ты не первая его подружка. Хотя прежде он никому не дарил меховых шуб и бриллиантовых колец. Похоже, он действительно хочет жениться.

Итак, это Аманда, сестрица Пола. Мне было известно о ее странностях: она вязала ему свитера и отправляла их по почте, но встретив на улице, не здоровалась с ним.

Аманда поднялась со своего места и обошла вокруг меня. Крадущаяся кошка, готовая к прыжку. От нее пахло душным запахом мускуса, какими-то восточными духами; она готовилась заполучить то, что считала легкой добычей.

— У тебя такая нежная кожа, — она протянула руку, чтобы погладить меня по щеке. — Упругая, как фарфор. Вряд «ли тебе удастся ее сохранить, когда тебе будет тридцать пять. И волосы твои уже не будут так хороши. Хотя ты ему надоешь задолго до этого. Он любит молоденьких, очень молоденьких. Симпатичных, умных, талантливых. Не могу не признать, у него хороший вкус, раз уж он лишен здравого смысла. Видишь ли, —тут она снова улыбнулась своей мерзкой улыбкой, — мне абсолютно безразличны его поступки до тех пор, пока он держится в рамках приличий, и они не влияют на мою жизнь.

— Убирайтесь вон! — только и смогла произнести я. — Вы мало знаете своего брата. Он порядочный, благородный человек и никоим образом не может вам повредить.

На ее лице вновь появилась жалостливая улыбка.

— Милое дитя, неужели ты не понимаешь, что ты губишь его карьеру? Неужели ты имеешь наивность полагать, что ваша связь прошла незамеченной? В таком маленьком городе, как Клермонт, каждый все про всех знает. И хотя Хенни не может говорить, у соседей есть глаза и уши. Слухи — вот что я слышу. Говорят, он тратит деньги на малолетних преступников, которые воспользовались его добротой, и скоро он разорится и лишится своей врачебной практики!

Она вконец распалилась, и я опасалась, как бы она не бросилась царапать мне лицо своими длинными красными ногтями.

— Убирайтесь вон! — крикнула я. — Я тоже кое-что про вас знаю, Аманда, поскольку слухи дошли и до моих ушей. Ваша беда в том, что вы считаете, будто он по гроб жизни обязан вам за то, что вы работали и тем самым давали ему возможность учиться в колледже, а потом платили за него в медицинском институте. Но я вела у него бухгалтерию и знаю, что он выплатил вам все сполна, плюс десять процентов, так что ничего он вам не должен! И зря вы пытаетесь унизить его в моих глазах, вам это не удастся! Мы любим друг друга, и вы не сможете помешать нашей свадьбе!

Она снова рассмеялась наигранно и невесело, и вдруг лицо ее стало тверже, на нем отразилась решимость.

— Ты не смеешь мне приказывать! Я уйду, когда сочту нужным, но прежде выскажу тебе все до конца! Я прилетела сюда, чтобы повидать его последнюю пассию, танцующую куклу… и уж поверь мне, ты будешь не последней в его жизни. Джулия рассказывала мне…

Но я не дала ей сказать.

— Убирайтесь вон! — заорала я. — И не смейте больше ничего говорить о нем! Я все знаю про Джулию, он сам мне рассказал. И даже если у него был кто-то еще, я его не виню; она не была его женой — кухарка, домработница, но не жена!

На этот раз смех был веселее, Господи, как она любила смеяться! Она наслаждалась этой сценой, она получала удовольствие от того, что жертва, которую она могла разорвать своими когтями, еще пытается сопротивляться.

— Дурочка! Да всякий женатый мужчина поет своей новой подружке одну и ту же старую песню. Джулия была одной из милейших, нежнейших и добрейших женщин на свете, она была поистине удивительным человеком! Она ублажала его, как могла. Единственный ее недостаток заключался в том, что она не могла дать ему того, что он хотел в сексуальном отношении. Может быть она не могла удовлетворить каких-то его особенных запросов, поэтому-то он и обращал внимание на других, таких, как ты. Согласна, многие женатые мужчины гуляют на стороне, но редко кто вытворяет то, что он вытворял.

— Я просто ненавидела злобную ведьму, испытывала к ней почти физическое отвращение.

— Что же он такого ужасного сделал? Ведь Джулия утопила его трехлетнего сына, я не представляю, чтобы меня что-то могло заставить лишить жизни собственного малыша! Это слишком жестокая месть!

— Да, я согласна, — она вновь приняла мягкий, вкрадчивый тон. — Со стороны Джулии это было чистым безумием. Скотти был таким милым, симпатичным ребенком, но Пол ее вынудил. И я ее понимаю. Пол любил Скотти больше всего на свете, а когда хочешь вывести кого-то из себя, то, естественно, пытаешься уничтожить то, что ему дороже всего.

О! Да как только у нее повернулся язык!

— Кажется он носит власяницу? — сказала она с издевкой, в то время как ее красивые темные глаза так и сияли от удовольствия. — Итак, он мучается угрызениями совести, занимается самобичеванием, скорбит по сыну, и тут появляешься ты, а он, стремясь восполнить потерю, делает тебя беременной. Да весь город знает, что ты делала аборт! Да, мы знаем, мы все знаем!

— Вы лжете, — закричала я. — Это был не аборт, просто курс лечения, потому что у меня часто бывали задержки!

— В твоей больничной карте все записано, — на ее лице появилась довольная ухмылка. — Ты выкинула эмбрион с двумя головами и тремя ногами, близнецов, которые не разделились, как надо. Бедняжка, а ты и не знала, что твой курс лечения — это всего лишь аборт!

Господи, я тону, ухожу под воду с головой, надо мной смыкается черная толща воды… с двумя головами? Тремя ногами? Ребенок-урод, чего я так боялась! Но тогда мы с Полом еще не познали друг друга! Нет, это был не Пол!

— Не плачь, — с притворной ласковостью произнесла она.

Я инстинктивно отпрянула, когда она потянулась своей большой рукой, усыпанной бриллиантами, чтобы дотронуться до моей щеки.

— Все мужчины — свиньи. Полагаю, он скрыл от тебя этот факт. Так неужели ты не понимаешь, что не можешь стать его женой? Я пришла сюда для твоего же блага. Ты такая красивая, молодая, талантливая, зачем тебе жить в грехе с женатым мужчиной? Спаси свою душу, пока еще есть время.

Слезы застилали мне глаза. Я стала тереть глаза кулаками, словно ребенок, оказавшийся в безумном взрослом мире. Потом я посмотрела на ее приторное, ухоженное лицо.

— Пол не женатый человек. Он вдовец. Джулия умерла, покончила жизнь самоубийством в тот же день, как утопила Скотти!

Она потрепала меня по плечу: этакая добрая, заботливая мать.

— Нет, деточка, Джулия не умерла. Она пребывает в учреждении, куда ее отправил мой брат после убийства Скотти. Даже безумная, она продолжает оставаться его законной женой.

Она сунула в мою ослабевшую руку несколько снимков, изображавших худую женщину довольно жалкого вида, лежавшую на больничной койке. Страдание иссушило ее: глаза были широко открыты и тупо глядели в пространство, темные волосы разметались по подушке. К сожалению, я видела достаточно много фотографий Джулии, поэтому сразу признала ее, несмотря на то, что она так сильно изменилась.

— Кстати, — бросила напоследок сестрица Пола, оставляя меня наедине с фотографиями, — я получила огромное наслаждение от спектакля. Ты восхитительно танцуешь. А твой партнер просто не имеет себе равных! Мой тебе совет — выходи за него; невооруженным глазом видно, что он без ума от тебя.

С этими словами она ушла, а я осталась стоять оглушенная, брошенная в бездну утраченных надежд и отчаяния. Боже мой, приживусь ли я когда-нибудь в этом мире, где царствует ложь?

Джулиан пригласил меня на вечеринку, устроенную в нашу честь. К нам подходили люди, поздравляли нас, говорили лестные слова, но я обращала на них мало внимания. Мои мысли были заняты другим: Пол лгал мне — мне! Он предложил мне любовь, зная, что женат, он лгал мне, лгал, а я ненавижу ложь!

Джулиан был ко мне как-то по-особому внимателен и добр. Тесно прижавшись ко мне во время одного из медленных, старомодных танцев, так, что я чувствовала каждый мускул его стройного тела, он прошептал:

— Кэти, я люблю тебя. Я очень тебя хочу, так, что порой теряю сон. Мне хочется сжимать тебя в объятиях, овладевая тобой. Если ты мне откажешь, я сойду с ума. — Он зарылся лицом в мои волосы. — Я никогда не встречал столь чистой девушки, как ты. Кэти, умоляю тебя, не будь жестокой, подари мне свою любовь!

Его лицо плыло передо мной, он казался прекрасным, как древний бог, и все же, все же…

— Джулиан, а что бы ты сказал, если бы узнал, что я вовсе не так чиста?

— Но ведь это так, я знаю!

— Да с чего ты это взял? — Я пьяно рассмеялась. — Неужели у меня на лице написано, что я храню девственность?

— Да, — твердо ответил он. — Я вижу это по глазам. А в твоих глазах написано, что ты не представляешь себе, что значит быть любимой.

— Джулиан, боюсь, ты мало меня знаешь.

— Кэти, ты меня недооцениваешь. И относишься ко мне как-то странно: то тебе кажется, что я наивный ребенок, то я волк, готовый вот-вот тебя проглотить. Ты сперва посмотри, на что я способен, как любовник, вот тогда ты поймешь, что до этого ни один мужчина к тебе даже не прикоснулся!

Я засмеялась.

— Хорошо. Но только один раз!

— Стоит тебе попробовать один раз со мной, как тебе не захочется меня отпускать, — произнес он, сверкнув своими черными глазами.

— Джулиан… я не люблю тебя.

— Так полюбишь, когда мы проведем вместе одну ночь.

— Джулиан, — сказала я, широко зевнув. — Я так устала, к тому же я пьяна. Пожалуйста, уходи и оставь меня в покое.

— Ни за что! Раз уж ты пообещала, я от тебя не отстану. Сегодня ты будешь со мной, как и все остальные ночи в твоей жизни или в моей.

Дождливым субботним утром, когда весь наш багаж уже был погружен в такси, чтобы ехать в аэропорт, мы с Джулианом стояли в мэрии, вокруг собрались наши друзья, а мировой судья произносил слова, которые свяжут нас на всю жизнь, «пока смерть не разлучит нас». Когда настала моя очередь говорить необходимые в таком случае слова клятвы, я мгновение помедлила, мне хотелось убежать, помчаться к Полу. Он не сможет этого пережить. А Крис? Впрочем, Крису лучше, если я выйду замуж за Джулиана, чем за Пола, он сам мне об этом сказал.

Джулиан тесно прижимался ко мне, его темные глаза светились гордостью и любовью. Мне некуда было бежать, только что и оставалось, так это произносить необходимые слова. И вот я уже замужем за мужчиной, которому никогда не позволю стать моим мужем, я в этом себе поклялась. Не только Джулиан был счастлив и горд; мадам Золта тоже так и светилась от радости, благословляла нас, целовала и проливала материнские слезы.

— Ты правильно поступила, Кэтрин. Вместе вы будете счастливы, вы такая красивая пара, только помните, что вам ни в коем случае нельзя обзаводиться детьми!

— Дорогая, любимая, самая прекрасная, — шептал мне Джулиан, когда мы летели над Атлантикой. — Ну, пожалуйста, не будь такой грустной. Ведь это наш праздник! Клянусь тебе, я больше не дам тебе грустить. Я буду самым любящим мужем на свете, и у меня не будет никого, кроме тебя!

Моя голова склонилась ему на плечо, и я зарыдала! Я плакала о том, чего была лишена в этот счастливый для любой девушки день. Где птичье пение, где колокольный звон? Где зеленая травка и чувство любви? И где моя мать, ставшая причиной всех моих несчастий? Где? Плачет ли она, думая о нас? А может быть, она бросала в мусорную корзину мои письма с вырезками из газет?.. Да, это больше на нее похоже, она предпочитала не вспоминать о том, что натворила. Как легко и просто отправилась она в свадебное путешествие, когда вышла замуж второй раз, оставив нас на попечение безжалостной бабки, и вернулась в прекрасном настроении, а потом еще долго рассказывала нам, как прекрасно она провела время. Она совсем не интересовалась Кори и Кэрри, когда мы, запертые на чердаке, подвергались издевательствам и голодали, а ведь они совсем не росли. Она не замечала, как печален их остановившийся взгляд, как тонки их слабенькие ручки и ножки. Она никогда не видела того, чего не хотела видеть.

Продолжал лить дождь, предвещая нехорошее. От потоков ледяной воды обледенели крылья самолета, уносившего меня все дальше и дальше от всех тех, кого я люблю. Мое сердце покрылось такой же ледяной коркой. А сегодня ночью мне предстоит лечь в постель с мужчиной, которого я не воспринимаю серьезно вне сцены; сейчас он такой респектабельный, одет в костюм и воображает себя принцем.

И все же я должна отдать должное Джулиану: в постели он действительно был бесподобен. Я постаралась забыть о том, кто со мной, и представляла себе совсем другого, когда он покрывал поцелуями все мое тело, каждый кусочек, каждый уголок был обласкан, пригрет, изучен его нежными губами. Через некоторое время я уже хотела его. Я просто трепетала от желания, чтобы он скорее мной овладел, пытаясь прогнать навязчивую мысль, что накануне я совершила самую большую ошибку в своей жизни.

Но я натворила и много других ошибок

<p>ЛАБИРИНТ ЛЖИ</p>

Не успели мы привыкнуть к разнице во времени, как уже смотрели репетиции Королевского балета, сравнивая их стиль с нашим. Мадам Золта предупредила нас, что они предпочитают строгий классический стиль, но мы должны придерживаться собственной манеры, и пусть это нас не пугает.

— Следуйте своим приемам, сохраняйте их в чистоте, но в каждый танец вложите частичку собственной души. Джулиан, Кэтрин, вы молодожены, поэтому все внимание будет устремлено на вас, так что постарайтесь придать каждой сцене романтический оттенок. Когда я смотрю на вас, у меня щемит сердце. И если вы будете продолжать в том же духе, вы можете войти в историю балета.

Она улыбнулась, но в уголках ее маленьких глаз стояли слезы.

— Давайте докажем всему миру, что Америка тоже может творить шедевры. — Она замолчала и отвернулась, чтобы мы не видели, как сморщилось от слез ее лицо.

— Я так вас всех люблю, — всхлипнула она. — А теперь уходите… Оставьте меня… И дайте мне возможность гордиться вами!

Мы были готовы на все, лишь бы заставить имя мадам Золты вновь прогреметь, на этот раз не как балерины, а как педагога. Мы репетировали до изнеможения, после репетиций падали от усталости.

Английская балетная труппа размещалась в здании Королевской оперы на Ковент-Гарден. Когда я впервые попала туда, у меня перехватило дыхание, и я вцепилась в Джулиана, чтобы не упасть. Огромный зал с красными драпировками и золотой лепниной вмещал более двух тысяч человек. Сверкающие золотом балконы ровными галереями уходили вверх, а венчал все высокий купол, украшенный изображением солнца, простирающего над миром свои лучи. Это зрелище потрясло меня своим старомодным великолепием, но вскоре мы обнаружили, что за кулисами убранство отнюдь не столь пышное, а в переполненных людьми уборных, в муравейнике крохотных костюмерных и гримерных было просто неприятно находиться. Но что самое страшное, помещения для репетиций там вовсе отсутствовали! И уж в полное отчаяние меня привела английская система водоснабжения и отопления! Я постоянно мерзла, за исключением, пожалуй, часов репетиций. А ограниченный запас горячей воды в ванной меня просто убивал: мне не удавалось толком принять ванну, иначе можно было просто превратиться в ледышку.

И все это время Джулиан ходил за мной, как привязанный. Право на уединение было для него чем-то таким, о чем он не имел ни малейшего понятия, поэтому и не считал нужным соблюдать. Он не оставлял меня в покое даже в ванной, а когда я успевала запереть дверь прямо перед его носом, то начинал требовать:

— Открой дверь! Ведь я знаю, что ты делаешь, так почему же ты не хочешь меня впустить? К чему вся эта секретность?

Но и этого ему было мало, он хотел проникнуть во все тайны моей души, выведать мое прошлое, узнать мои мысли, короче, все, что происходило со мной в жизни.

— Итак, твои родители погибли в автокатастрофе, а что было потом? — вопрошал он, сжимая меня в своих железных объятиях.

Он спрашивал меня об этом вот уже в сотый раз. И зачем ему только это надо? Я сглотнула. У меня уже сложилась стройная история о том, как по закону нас хотели объявить сиротами и установить над нами опекунство, и поэтому мы с Крисом и Кэрри решили бежать.

— Мы скопили немного денег, понимаешь, у нас оставалось кое-что от дней рождений, Рождества и прочих праздников. Сели на автобус, идущий во Флориду, но Кэрри была больна, ее вырвало, и тогда вмешалась какая-то толстая негритянка, она отвела нас к своему «доктору-сыну». Может ей стало жалко нас. Ну так вот, она привела нас к себе, вот собственно и все.

— И все, — медленно повторил он. — Черт знает, сколько ты от меня скрываешь! Впрочем, я и сам догадываюсь: он понял, что юная красавица — просто находка для него, потому и проявил столько благородства. Кэти, скажи, в каких отношениях вы с ним были?

— Я любила его и собиралась выйти за него замуж.

— Так почему же не вышла? — выпалил он. — Почему ты в конце концов согласилась стать моей женой?

Такт, деликатность никогда не были среди моих добродетелей, и меня взбесило, что он заставляет меня рассказывать о том, о чем мне неприятно говорить.

— Потому что ты все время ошивался возле меня! — вспылила я. — Ты заставил меня поверить, что я смогу тебя полюбить, хотя я лично в этом сомневаюсь! Мы совершили ошибку, Джулиан, страшную ошибку!

— Не смей больше так говорить, слышишь, не смей! — воскликнул Джулиан со слезами в голосе, словно я нанесла ему тяжелое оскорбление.

В этот миг я вспомнила Криса и подумала, что нельзя нести страдание всем, кого встречаешь на своем пути. Вспышка ярости тут же прошла, и я позволила Джулиану меня обнять. Он наклонился, чтобы поцеловать меня в шею.

— Кэти, я так тебя люблю! Я не относился так ни к одной женщине! И меня еще никто по-настоящему не любил. Спасибо тебе, что ты стараешься полюбить меня, хотя и говоришь, что пока не любишь.

Его голос дрожал, и у меня сжалось сердце. Сейчас он казался маленьким мальчиком, который просит о чем-то невозможном. Может быть, я была несправедлива к нему? Я повернулась и обняла его за шею.

— Я очень хочу тебя полюбить, Джул. Ведь я вышла за тебя и сделала это сознательно, поэтому можешь не сомневаться, я буду тебе хорошей женой. Только, пожалуйста, не торопи события! Дай мне время, я и стану любить тебя сильнее, когда лучше узнаю тебя. Ведь ты мне совсем чужой, хотя мы и знакомы вот уже около трех лет.

Он вздрогнул, словно знай я его по-настоящему, я бы уж точно не смогла его полюбить. Он настолько сомневался в себе! Господи, что же я наделала? И что я за человек, если могла отвернуться от честного, искреннего, благородного мужчины и очертя голову броситься в объятия настоящего чудовища?

Мама всегда имела привычку поступать опрометчиво, не думая о последствиях, и спохватываясь тогда, когда было уже поздно. В глубине души я была не такой, не может быть, чтобы я так походила на нее! Я слишком талантлива, чтобы походить на человека, абсолютно лишенного каких бы то ни было способностей, за исключением, пожалуй, одной — умения влюблять в себя мужчин. Впрочем здесь большого ума не требуется. Нет, я бы хотела быть такой, как Крис… И я снова унеслась на крыльях воспоминаний, размышляя о том, что она натворила. Она виновата во всем, даже в том, что я вышла замуж за Джулиана!

— Кэти, тебе придется научиться мириться с моими недостатками, — нарушил молчание Джулиан. — Не делай из меня кумира, не думай, что я само совершенство. Да что говорить, ты сама знаешь, так что если ты собираешься создать в своем воображении образ прекрасного принца, то, боюсь, тебя ждет разочарование. Ты так же боготворила своего доктора. Мне вообще кажется, что тебе свойственно очень высоко ставить мужчину, в которого ты, влюблена, поэтому в конце концов тебя неизбежно ждет разочарование. Ты лучше просто люби меня и не обращай внимания на то, что тебе неприятно.

Мне было трудно не замечать недостатки, в частности, мамины, в то время как Крис был к этому совершенно равнодушен. Но так уж я устроена: прохожу мимо блестящей монеты в поисках потускневшей. Забавно. Мне казалось, что всеми своими недостатками Пол обязан Джулии. Так казалось до тех пор, пока не явилась Аманда со своей жуткой историей. Я в очередной раз с ненавистью подумала о маме — это из-за нее меня подводит инстинкт!

Джулиан давно уже лег спать, а я все сидела у окна и размышляла, наблюдая за снежинками, бившимися в стекло. Погода словно предсказывала мне будущее. Весна вместе с Полом осталась там, в саду… я сама этого захотела. Мне не следовало верить Аманде. Господи, сохрани меня от того, чтобы я стала похожей на маму, что снаружи, что изнутри.

Недели, проведенные в Лондоне, были загружены до предела, они были восхитительны и изнурительны, и я с ужасом думала о том времени, когда придется вернуться в Нью-Йорк. Как долго мне удастся скрывать все от Пола? Ведь вечно так продолжаться не может. Раньше или позже ему придется узнать.

Мы прилетели в Клермонт накануне первых весенних деньков и на такси доехали до дома Пола. Там все было по-прежнему, изменилась только я, и вот теперь мне предстояло войти в дом и ввергнуть в отчаяние человека, который уже перенес достаточно ударов судьбы.

Я оглядела аккуратные шары и конусы, выстриженные из кустов самшита, глицинию в цвету, пышное буйство азалий, огромные магнолии, вот-вот готовые расцвести, и всю эту зелень украшал испанский бородатый мох, загадочный и темный, создававший впечатление живого кружева. Я вздохнула. Но самым прекрасным казался в сумерках старый дуб, окутанный каким-то романтически грустным мистическим ореолом: он был сплошь покрыт испанским бородатым мхом, который в конце концов убивает своего хозяйка. Любовь, которая входит в самое сердце и затем губит.

Сначала я думала войти в дом вместе с Джулианом и сразу рассказать Полу обо всем, но в конце концов у меня не хватило решимости.

— Ты не обидишься, если я оставлю тебя здесь на веранде, а сама поговорю с Полом? — обратилась я к Джулиану.

Он кивнул. Странно, я ожидала, что он станет спорить, но он покорно уселся в стоявшее здесь плетеное кресло-качалку. Оно было памятно мне тем, что, когда в тот воскресный поддень нас высадил здесь автобус, в нем дремал Пол. Тогда ему было сорок. Сейчас — сорок три.

Испытывая странную дрожь, я прошла дальше одна и открыла дверь собственным ключом. Можно было позвонить или послать телеграмму, но мне нужно было видеть его лицо, выражение его глаз, попытаться прочитать его мысли. Мне нужно было знать, действительно ли это для него серьезный удар, или я только задела его самолюбие.

Казалось никто не слышал, как я вошла, как прозвучали мои шаги в холле. Пол дремал, растянувшись в своем любимом кресле перед камином и цветным телевизором, положив скрещенные ноги в ботинках на оттоманку. Возле его кресла на полу по-турецки сидела Кэрри: ей всегда нужно было находиться рядом с кем-то, кто ее любит. Она полностью ушла в игру с маленькими фарфоровыми куколками. На ней был белый свитер с алыми манжетами и воротничком, а сверху — красная вельветовая курточка. Она была похожа на очаровательную миниатюрную статуэтку.

Я снова взглянула на Пола: даже во сне его лицо хранило выражение напряженного ожидания, он то и дело менял положение ног, а пальцы рук то сжимались в кулаки, то вновь разжимались. Голова его откинулась на спинку кресла, но и она моталась из стороны в сторону, ему что-то снилось — может быть я. Вдруг его лицо повернулось ко мне: неужели он даже во сне почувствовал мое присутствие?

Он медленно открыл глаза, зевнул, прикрыв рукой рот, потом взгляд его упал на меня. Он смотрел так, словно я была видением.

— Кэтрин, — прошептал он, — это ты?

Вопрос услышала Кэрри, она вскочила и подбежала ко мне, выкрикивая мое имя, а я подхватила ее и подбросила к потолку. Я обрушила на ее лицо целую лавину поцелуев и так крепко сжала в своих объятиях, что она закричала:

— Мне больно, отпусти!

Она была такая хорошенькая; она явно посвежела и поправилась.

— Кэти, почему тебя так долго не было? Мы каждый день ждем, что ты придешь, а тебя все нет и нет. Мы представляли себе, как вы поженитесь, но когда ты долго не писала, доктор Пол сказал, что не следует спешить. А почему ты посылала нам только открытки? Разве у тебя не было времени, чтобы писать настоящие, длинные письма? А Крис сказал, что ты, наверно, страшно занята. — Она высвободилась из моих объятий и снова опустилась на пол рядом с креслом Пола, поглядывая на меня с укоризной. — Кэти, ты нас совсем забыла, да? Ты думаешь только о своем балете, и когда ты танцуешь, тебе не нужна семья.

— Нет, Кэрри, мне очень нужна семья, — машинально ответила я, поглощенная созерцанием Пола, мне так хотелось прочитать его мысли!

Пол поднялся с кресла и пошел ко мне, глядя мне прямо в глаза. Мы обнялись, а Кэрри наблюдала за нами, словно постигала науку, как должны обниматься мужчина и женщина, которые любят друг друга. Его губы лишь слегка коснулись моих, но я вся так и вспыхнула от их прикосновения, Джулиан никогда не оказывал на меня такого воздействия.

— А ты изменилась, — произнес он в своей спокойной, мягкой манере. — Похудела. И выглядишь усталой. Почему ты не позвонила, что едешь? Я бы встретил тебя в аэропорту.

— Ты тоже похудел, — сказала я хриплым шепотом.

Худоба шла ему гораздо больше, чем мне; его усы казались темнее и гуще. Я осторожно прикоснулась к ним, и меня охватила тоска: теперь они не мои, хотя он нарочно их отрастил, чтобы сделать мне приятное.

— Мне было плохо, когда ты перестала писать мне каждый день. Ты была очень занята?

— Да, вроде того. Трудно каждый день выступать и еще стараться осмотреть все достопримечательности… оставалось так мало времени.

— Я подписался на «Вэрайэти».

— О! — только и смогла простонать я, моля Бога, чтобы там не успели сообщить о моей свадьбе.

— Теперь я твой штатный агент по сбору вырезок, хотя у Криса есть свой альбом. Каждый раз, когда мы коротаем время вместе, мы сравниваем вырезки, и если у кого-то из нас какой-то недостает, то делаем ксерокопию. — Он помолчал, явно озадаченный моим выражением лица, поведением или чем-то еще. — Там только восторженные отзывы… Кэтрин, почему ты такая… такая безучастная?

— Я устала. Ты же сам сказал. — Я опустила голову, не зная, как посмотреть ему в глаза. — А как ты?

— Кэтрин, что случилось? Ты очень странно себя ведешь.

Кэрри смотрела на меня во все глаза, словно Пол высказал и ее мысли. Я обвела взглядом комнату, уставленную вещами, которые Пол собирал всю жизнь. Какая красота! Солнечный свет, проникая сквозь тонкие шторы, играл на изящных вещицах, расставленных на высокой этажерке со стеклянными полками, отражался в потускневшем зеркале на стене. Как легко уйти от ответа, оглядываясь по сторонам и притворяясь, что все хорошо, когда на самом деле все из рук вон плохо.

— Кэтрин, отвечай! — крикнул Пол. — Что стряслось?

Я села на стул, колени дрожали, в горле пересохло. Почему у меня все всегда получается не так? И как он мог мне лгать, обманывать меня, зная, что вся моя жизнь состояла из обмана и лжи? А сам выглядит таким верным, надежным. Как это только ему удается?

— Когда вернется Крис?

— В пятницу. Приедет на пасхальные каникулы.

Он задумчиво на меня посмотрел: мой вопрос показался ему странным, потому что обычно мы с Крисом поддерживали тесную связь.

Тут появилась Хенни, и снова восклицания радости, объятия, поцелуи: больше было невозможно откладывать, но я все же нашла способ.

— Пол, я пригласила Джулиана… Он сейчас на веранде. Можно его позвать?

Он очень странно на меня посмотрел и кивнул.

— Конечно. Зови его в дом. — И добавил, обращаясь к Хенни: — Поставь два дополнительных прибора.

Вошел Джулиан. Как я его и просила, он и словом не обмолвился, что мы женаты. Еще в такси мы сняли обручальные кольца и положили в карман.

Это был самый странный ужин из всех, на каких я когда-либо присутствовала. Когда же мы с Джулианом стали раздавать подарки, напряженность, кажется, даже усилилась. Кэрри лишь осторожно взглянула на свой браслет, усыпанный рубинами и аметистами, и только Хенни просияла, получив толстый золотой браслет.

— Чудесная вещица. Спасибо, Кэти. — Пол поставил подаренную мною статуэтку на ближний столик. — Джулиан, надеюсь, ты нас извинишь, если мы с Кэти уединимся: мне надо с нею поговорить.

Он сказал это так, как сказал бы врач, желающий поговорить с главой семейства, где кто-то серьезно заболел. Джулиан кивнул и улыбнулся Кэрри, она просияла в ответ.

— Я пошла спать, — заявила она. — Спокойной ночи, мистер Маркет. Не знаю, помогали ли вы Кэти выбирать этот браслет, но все равно спасибо.

Джулиан остался в гостиной смотреть телевизор, а мы с Полом отправились прогуляться в его роскошный сад. Вовсю цвели плодовые деревья; красные, розовые и белые цветы вьющихся роз божественно смотрелись на красивой садовой решетке.

— Что все-таки произошло, Кэтрин? — спросил Пол. — Ты приезжаешь домой ко мне и привозишь с собой какого-то мужчину. Впрочем, можешь не объяснять, я и сам догадался.

Быстрым движением я схватила его руку.

— Молчи, не говори ничего! — воскликнула я и принялась медленно и нерешительно рассказывать о визите его сестры. Я поведала о том, как узнала, что Джулия жива. Я, конечно, поняла, что им двигало, когда он скрывал это от меня, но все же он должен был сказать мне правду!

— Зачем ты заставил меня поверить, что она мертва? Или ты думал, что я настолько мала, что не смогу вынести правды? Скажи ты мне правду, я бы все поняла! Я любила тебя, неужели ты мог в этом сомневаться? И я дарила тебе свою любовь не потому, что считала себя обязанной тебе, а потому что я так хотела, потому что отчаянно нуждалась в тебе! Брак не был для меня самоцелью, меня вполне устраивали наши отношения. Я бы вечно оставалась твоей любовницей, но ты должен был сказать про Джулию! Ты же знаешь, насколько я импульсивна, я всегда действую необдуманно, когда меня что-нибудь обидит, а в тот вечер, когда меня посетила Аманда, боль от обиды была просто нестерпимой! Ложь! — продолжала я. — О, как же я ненавижу лжецов! И ты лгал мне! Ты, кому я доверяла больше всех на свете!

Я остановилась, он остановился вместе со мной. Стоявшие в аллее обнаженные мраморные статуи, казалось смеялись над нами. И над несложившейся любовью. Потому что теперь мы были очень похожи на них, такие же холодные, ледяные.

— Аманда, — имя перекатывалось у него на языке, словно какая-то отрава, которую надо поскорее выплюнуть. — Аманда всегда любила полуправду. Почему же ты не поговорила со мной перед отъездом в Лондон, почему не дала мне возможности оправдаться?

— Но как можно оправдаться, когда ты лжешь? — Я наносила рассчитанный удар, мне хотелось, чтобы ему сейчас было больно так же, как мне в тот день, когда Аманда явилась в театр.

Мы еще немного прошли и остановились, опершись о ствол самого старого дуба. Он достал пачку сигарет.

— Пол, извини. И все же мне интересно услышать, что ты можешь сказать в свое оправдание.

Он медленно затянулся, выдохнул дым. Приблизившись ко мне, дым окутал мне голову, шею, все тело, заглушив запах роз.

— Помнишь, когда ты приехала, — начал он, помолчав, — ты очень переживала из-за Кори, я уж не говорю о твоей матери. Как я мог причинить тебе боль своей печальной исповедью, если ты и так пережила столько горя? К тому же тогда я не знал, что мы станем любовниками, ты казалась мне просто милым ребенком, которого преследуют несчастья, хотя я всегда испытывал к тебе нежность, всегда. Я испытываю ее и сейчас, хотя ты смотришь на меня обвиняющим взглядом. Впрочем, ты права. Я должен был тебе об этом рассказать. — Он тяжело вздохнул. — Рассказал же я, как в день, когда Скотги исполнилось три года, Джулия взяла его на реку и держала под водой, пока он не задохнулся. Но я скрыл, что она все еще жива… Целая бригада докторов пыталась вывести ее из комы, но им это так и не удалось.

— Кома, — прошептала я. — Она жива, но находится в коме?

Он печально улыбнулся и посмотрел на луну, которая тоже улыбалась саркастически, по крайней мере, мне так показалось. Потом повернул голову, и наши глаза встретились.

— Да, Джулия осталась жива, и пока вы не поселились у меня, я каждый день ездил ее навещать в частную клинику. Я сидел возле нее, держа ее руку в своей и заставляя себя смотреть на ее изможденное лицо и костлявое тело… Мне это казалось лучшим способом самобичевания, я думал, что так можно искупить вину, которую я чувствовал перед ней. С каждым днем у нее оставалось все меньше волос, они были везде: на подушке, на покрывале. Она угасала прямо на глазах! Всюду были какие-то трубочки, проводочки, через которые она дышала, в вене торчала иголка, через которую вводили питательный раствор. Мозг уже не давал импульсов, но сердце продолжало биться. По всем человеческим законам она была мертва, но жива физически. Если бы она даже вышла из комы, то не смогла бы ни говорить, ни двигаться, ни думать. Но уже в двадцать лет она была живым трупом, столько лет ей было, когда она повела топить моего сына. Я не мог поверить, что женщина, так любившая своего ребенка, сможет так безжалостно поступить с ним, чувствуя, как он пытается бороться за жизнь… И все же она сделала это, только для того, чтобы вернуться ко мне. — Он помолчал, стряхнул пепел с сигареты и взглянул на меня своими затуманенными глазами. — Джулия напоминает мне твою мать. Обе они могут пойти на все, если считают, что так надо. Я вздохнула, вздохнул и он, вместе с нами вздохнули ветер и цветы. Наверно, даже мраморные статуи не остались равнодушными, хотя они вряд ли понимают человеческую жизнь.

— Пол, а когда ты видел Джулию в последний раз? Неужели нет никакой надежды на полное выздоровление? Я заплакала. Он обнял меня и поцеловал в голову.

— Не плачь о ней, моя прекрасная Кэтрин! Для нее теперь все кончено, и она наконец обрела покой. Она умерла в тот же год, как мы с тобой стали любовниками, наверно, через месяц, как мы впервые сошлись. Она ушла тихо. Помню, в тот день ты как будто почувствовала, что что-то не так. Не думай, что я в тот момент меньше любил тебя, просто я должен был остановиться и заглянуть в себя. Я испытывал странное чувство боли, грусти и вины, что кто-то, такой же милый и нежный, как Джулия, возлюбленная моих юных лет, должен уйти из жизни, не испытав всех радостей, которые она способна подарить. — Он взял в руки мое лицо и нежно поцеловал в щеки, слизнув слезы. — А теперь улыбнись и скажи слова, которые я читаю в твоих глазах, скажи, что любишь меня. Когда ты привела Джулиана, я решил, что между нами все кончено, но теперь понимаю, что был неправ. Ты отдала мне все лучшее, что имела, и я знаю, что, как бы далеко ты ни была, даже танцуя с молодым и более красивым партнером, ты останешься мне верна, и я буду верен тебе. Так и будет, потому что два человека, которые искренне любят друг друга, смогут преодолеть любые преграды.

Господи, как же я теперь ему скажу?

— Джулия умерла? — я была так потрясена, что вся дрожала; в этот момент я ненавидела Аманду и себя. — Значит, Аманда мне врала… Она знала, что Джулии нет в живых, и нарочно прилетела в Нью-Йорк, чтобы растоптать меня! Пол, ну что же она за человек!

Он так крепко обнял меня, что мне стало больно, но я не отстранилась, а еще плотнее прижалась к нему, потому что знала — это наше последнее объятие. Я принялась страстно его целовать, потому что мне никогда больше не придется почувствовать его поцелуи у себя на губах. Он счастливо засмеялся, поняв, как сильно и страстно я его люблю, и радостно произнес:

— Да, моя сестра знала, что Джулия умерла, она сама была на ее похоронах. Впрочем, она и там со мной не разговаривала. Ну, перестань плакать. Дай, я вытру слезы. — Он достал носовой платок, промокнул мне щеки и утолки глаз, а потом высморкал мне нос.

Я поступила, как ребенок, капризный, нетерпеливый ребенок, а ведь Крис учил меня никогда так не поступать. И вот в результате я предала Пола, который мне так доверял.

— И все же я не понимаю, зачем Аманде это нужно, — сказала я сквозь слезы, стараясь оттянуть момент признания, я боялась, что не вынесу этого.

Он обнял меня и стал гладить меня по спине, по волосам, а я обхватила его руками и не отрываясь смотрела ему в лицо.

— Кэтрин, дорогая, почему ты так странно себя ведешь? — его голос опять приобрел привычные интонации. — Разве то, что сказала моя сестра, может помешать нам наслаждаться жизнью? Она просто хочет выжить меня из Клермонта и занять дом, чтобы завещать его сыну, поэтому она не гнушается ничем, чтобы испортить мою репутацию. Она вращается в обществе и уже все уши людям прожужжала, какой я плохой. Но после того, как Джулия утопила моего сына, я очень переменился: если раньше у меня было много женщин, то после гибели Скотти ты первая. А Аманда распустила слухи, будто ты забеременела от меня, и твой курс лечения на самом деле был абортом! Да, коварная и злобная женщина готова на все. Он сказал мне это слишком поздно!

— Аманда, — тупо произнесла я, почти теряя контроль над собой. — Она сказала, что этот курс лечения — все равно что аборт. И еще она сказала, что ты сохранил зародыш, и будто у него две головы. Я сама видела его у тебя в приемной, заспиртованный в пробирке Пол, зачем ты его оставил? Почему не похоронил? Ребенок-урод! Но ведь это нечестно, нечестно, почему все так?

Он застонал и провел по глазам тыльной стороной ладони, приготовившись все отрицать.

— Я убью ее! Это все ложь, Кэтрин, чистой воды ложь!

— Тьг говоришь ложь? Но так ли это? Он вполне мог быть моим ребенком. А Крис тоже ничего не знал, или он тоже лгал мне?

Он принялся страстно все отрицать и снова попытался меня обнять, но я отскочила назад и выставила вперед руки.

— Но у тебя в приемной стоит склянка с таким зародышем, я сама видела! Пол, как ты мог?! Ты так не похож на других людей и почему-то сохранил подобную вещь!

— Неправда! — взорвался он. — Мне ее подарили еще в институте, понимаешь, это шутка, студенты-медики обожают такие шутки, которые другим кажутся черным юмором, и я говорю правду: у тебя не было аборта.

Он внезапно остановился.

Голова у меня шла кругом: выходит, я сама во всем виновата. Я снова заплакала. Крис, Крис, ребенок все-таки был, ребенок-урод, как мы и боялись!

— Это не твой ребенок, но даже если бы он был твоим, для меня это ничего не меняет. Я знаю, что у вас с Крисом были специфические отношения. Я всегда это знал и относился с пониманием.

— Подобное случилось лишь однажды, — сказала я сквозь рыдания, — но это была жуткая ночь.

— Мне жаль, что все так случилось.

Я подняла глаза и в упор посмотрела на него, поражаясь, что, даже зная всю правду, он не разочаровался во мне, а по-прежнему питает ко мне уважение и любовь.

— Пол, — начала я робко, — ведь это смертный грех?

— Нет, скорее, вполне объяснимый акт любви…

Он обнял меня, поцеловал, и нежно гладя мне спину, принялся рассказывать о своих планах, как сыграть свадьбу.

— Крис, конечно, участвовать не станет, а Кэрри будет подружкой невесты. Крис старался уйти от ответа, когда я начал обсуждать это с ним, и сказал, что ты еще недостаточно зрелая, чтобы вступить в брак, который, по его мнению, будет складываться весьма непросто. Я понимаю, что нам обоим будет нелегко: ты будешь разъезжать, по всему свету, танцевать с молодыми, красивыми партнерами, но я надеюсь, ты разрешишь мне иногда тебя сопровождать. Это вдохновляющее, возбуждающее чувство ощущать себя мужем примы-балерины. К тому же я могу стать штатным врачом труппы. Ведь балеринам тоже иногда нужен врач?

У меня внутри все оборвалось.

— Пол, — произнесла я с тоской в голосе, — я не могу выйти за тебя замуж. — И вдруг вне всякой связи с предыдущим я сказала: — Понимаешь, со стороны мамы было очень странно спрятать наши свидетельства о рождении в подкладке наших же чемоданчиков. Наверно, она не очень хорошо зашила, вот подкладка и распоролась, и я нашла свое. Без него мне бы не выдали паспорт, я бы не смогла доказать, что достигла возраста, когда разрешается вступать в брак. Видишь ли, за несколько дней до отъезда в Лондон мы с Джулианом сделали анализ крови, и свадьба у нас была очень скромная. Мы пригласили только мадам Золту и членов труппы… А когда я произносила слова клятвы, то есть клялась в верности Джулиану, я думала о тебе, о Крисе, я ненавидела себя, я понимала, что совершаю большую ошибку…

Пол ничего не сказал, он бросился прочь от меня, но вдруг упал на мраморную скамью. Несколько мгновений он сидел ровно, но потом уронил голову на руки, закрыв от меня лицо.

Я продолжала стоять, он сидел. Его мысли были где-то далеко, и я поначалу боялась, что он повернется и станет осыпать меня проклятиями. Но когда он заговорил, его голос звучал мягко и тихо.

— Иди, сядь со мной. Возьми меня за руку. Мне нужно время, чтобы осознать, что между нами все кончено.

Я исполнила его просьбу, подошла и села рядом, и мы смотрели на небо, усыпанное алмазами и покрытое темными облаками.

— Я буду слушать твою любимую музыку и думать о тебе..

— Пол, я так страдаю! Господи, почему я не послушалась внутреннего голоса, который подсказывал мне, что Аманда лжет! Но я была там, а ты здесь. Джулиан молил меня о любви, говорил, что не может без меня жить, и я поверила ему, убедила себя, что ты меня не любишь. Я не могу пережить, если рядом нет кого-то, кто любит меня.

— Я рад, что он тебя любит, — сказал Пол, затем поднялся и так быстро пошел к дому, что я не смогла бы за ним угнаться даже бегом. — Не говори ничего, Кэтрин. И не надо идти за мной. Ты правильно поступила, можешь не сомневаться. Я был просто старым дураком, доверившимся юной девице, так что можешь мне об этом не говорить, я и сам знаю.

<p>СЛИШКОМ МНОГО ПОТЕРЬ</p>

Оглохшая и окаменевшая, словно мраморная статуя, я села на веранде и уставилась в темное ночное небо. Там собиралась гроза, постепенно наползали свинцовые тучи. Вскоре вышел Джулиан, сел рядом со мной, и в его объятиях я принялась тихо плакать.

— Что случилось? — спросил он. — Ведь ты меня немножечко любишь, правда? По-моему, твой доктор отнесся ко всему спокойно, он был со мной очень обходителен и сам посоветовал пойти утешить тебя.

Тут на пороге появилась Хенни. Своими быстрыми, как молния, жестами она показала, что ее «доктор-сын» собирается куда-то уехать и предлагает нам остановиться здесь.

— Что она говорит? — поинтересовался Джулиан с тревогой в голосе. — Черт возьми, такое же дурацкое чувство испытываешь, когда кто-то говорит при тебе на иностранном языке. Чувствуешь себя не в своей тарелке.

— Подожди меня здесь, — велела я, а сама бросилась в дом, взлетела на второй этаж и вбежала в комнату Пола. Он укладывал вещи в чемодан.

— Что случилось? — воскликнула я. — Почему ты уезжаешь? Ведь это твой дом. Лучше я уеду. Возьму с собой Кэрри и навсегда лишу тебя своего присутствия!

Он обернулся и посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалась боль. Затем вновь начал собирать чемодан.

— Кэти, ты уже лишила меня жены, которую я рассчитывал получить, так не лишай меня хотя бы дочери. Кэрри как будто плоть от плоти моей, я с ней сроднился, к тому же твой образ жизни не пойдет ей на пользу. Пусть она остается с Хенни и со мной, и у меня будет хоть что-то в жизни, что я могу считать своим. Я вернусь до твоего отъезда… Да, а ты знаешь, что отец Джулиана очень серьезно болен?

— Джорджес болен?

— Да. Ты ведь не знала, что вот уже много лет он страдает болезнью почек, а последние несколько месяцев живет исключительно на искусственной почке. Боюсь, он долго не протянет. У него другой лечащий врач, не я, но к использую любую возможность, чтобы его навестить, в основном чтобы узнавать новости про вас с Джулианом. А теперь лучше уйди, не вынуждай меня говорить то, о чем мне потом придется жалеть.

Я убежала к себе и рыдала, зарывшись в подушку, пока в комнату не вошла Хенни.

Сильные, по-матерински ласковые черные руки погладили меня по спине. Выразительные черные глаза с поволокой говорили без слов. Она что-то показала мне жестами, а потом достала из кармана фартука заметку о моей свадьбе с Джулианом, вырезанную из местной газеты.

— Хенни, — простонала я, — что же мне теперь делать? Ведь я замужем за Джулианом, не могу же я теперь развестись! Ведь он так привязан ко мне, так во мне нуждается!

Хенни пожала своими богатырскими плечами, показывая, что человеческая природа для нее так же непонятна, как и для меня. Потом показала знаками:

— Большая сестрица всегда приносила массу проблем. Одного мужчину ты уже обидела, так зачем обижать двоих? Доктор — хороший человек, сильный человек, он переживет это несчастье, а вот твой танцор может и не пережить. Вытри слезы, не плачь, а лучше улыбнись пошире и спускайся вниз обнять молодого мужа. Все, что ни делается, все к лучшему. Вот увидишь.

Я последовала ее совету и спустилась в гостиную. Мне пришлось сказать Джулиану, что его отец при смерти. Его и без того бледное лицо стало белее мела, он принялся нервно кусать губу.

— Неужели все настолько серьезно? — едва выговорил он.

Мне всегда казалось, что Джулиан достаточно равнодушен к отцу, поэтому его реакция меня даже удивила. Тут в комнату вошел Пол, он держал в руках чемодан.

— Давайте я отвезу вас в больницу, — предложил он. — И помните: в моем доме достаточно комнат, так что даже и не думайте останавливаться в гостинице. Живите у меня, а я вернусь через пару дней.

Он вывел автомобиль из гаража, мы с Джулианом сели на переднее сиденье, и машина тронулась. За всю поездку мы не проронили ни слова. Наконец Пол остановился возле главного входа больницы, высадил нас, и я еще долго смотрела вслед удаляющейся машине, увозившей его в ночь.

Джорджес лежал в отдельной палате, при нем постоянно находилась мадам Мариша. Увидев его, я просто не поверила своим глазам! Господи, как он исхудал! Краше в гроб кладут. Лицо его приобрело какой-то серый оттенок на фоне смертельной бледности, кости выпирали из-под кожи, так что по нему можно было изучать анатомию. Мадам Мариша сидела, склонившись над ним, и вглядывалась в его изможденное лицо; глаза ее, казалось, молили: держись, не сдавайся, не умирай!

— Милый, милый, — повторяла она, словно разговаривала с ребенком, — не уходи, не оставляй меня одну! Ведь у нас еще все впереди! Ты должен увидеть, как твой сын станет звездой… Милый, держись, не покидай меня!

После этих слов мадам Мариша взглянула на нас, и как всегда строго произнесла:

— Ну, Джулиан, наконец-то ты явился! И это после стольких телеграмм! Может быть ты их просто рвал одну за другой и танцевал на обрывках, словно ничего не происходит?

Я с удивлением взглянула на Джулиана, потом на его мать.

— Милая мама, — холодно проговорил он, — мы были на гастролях, и ты прекрасно об этом знаешь. У нас есть договоры, контракты, поэтому мы с женой вынуждены соблюдать свои обязательства.

— Ты бесчувственная скотина! — прорычала она и сделала Джулиану знак подойти ближе. — А теперь скажи что-нибудь ласковое этому человеку, — она перешла на свистящий шепот, — или ты пожалеешь, что родился на свет!

Джулиану стоило больших усилий набраться мужества и подойти к постели умирающего, так что мне даже пришлось его подтолкнуть, а его мамаша в это время рыдала, уткнувшись носом в розовый носовой платок.

— Здравствуй, отец, — только и смог выдавить Джулиан. —Мне очень жаль, что ты так болен.

Произнеся эти слова, он тут же отошел и крепко обнял меня. Я почувствовала, что он весь дрожит.

— Любовь моя, милый мой, дорогой, — снова запричитала мадам Мариша, принимаясь гладить его слипшиеся темные волосы, — открой глазки и посмотри, кто пришел. Наш мальчик пролетел тысячи километров, чтобы быть в эту минуту рядом с тобой. Видишь, это Джулиан и его жена. Едва узнав, что ты болен, они все бросили и прямо из Лондона помчались сюда. Открой глазки, сердце мое, посмотри на него, на его жену, какая это красивая пара! Ну, пожалуйста, открой глазки!

Бледный призрак на постели разомкнул тяжелые веки, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд на нас с Джулианом. Мы стояли в изножье кровати, но он, казалось, нас не видел. Мадам встала и подтолкнула нас поближе, перерезав Джулиану пути к отступлению. Джорджес открыл глаза пошире и едва заметно улыбнулся.

— А, Джулиан, — выдохнул он. — Спасибо, что пришел. Я должен многое тебе сказать, мне уже давно следовало это сделать. — Он запнулся и остановился. — Я должен был…

Внезапно он откинулся на подушку. Я думала, что он продолжит, но он молчал. Мадам страшно закричала, вбежали доктор и сестра, они выставили нас за дверь, чтобы попытаться оживить бездыханное тело.

Мы представляли собой жалкое зрелище, сгрудившись кучкой в холле больницы. Наконец появился седовласый врач и сказал, что сделал все, что в его силах. Все было кончено.

— Может так оно и лучше, — добавил он. — Лучше смерть, чем та нестерпимая боль, которую он испытывал. Просто удивляюсь, как долго он боролся со смертью…

Я пристально посмотрела на Джулиана, ведь мы могли приехать намного раньше. Но Джулиан смотрел остановившимся взором и молчал.

— Это же твой отец! — визжала мадам, по ее щекам текли слезы. — Целые две недели он провел в невыносимых страданиях, ожидая, что ты приедешь, и он сможет спокойно умереть!

Джулиан весь покраснел от гнева и заорал:

— Мадам матушка, а что дал мне мой отец? Я был для него лишь продолжением его собственного «я»! Он только и знал, что учить меня танцам. Работай, танцуй, как будто он не знал других слов. Его абсолютно не волновала моя личная жизнь, мои интересы помимо балета, он не интересовался моими желаниями, стремлениями, потребностями, наконец! Я хотел, чтобы он любил меня просто за то, что я его сын, а не за то, что я талантливый танцовщик. А ведь я его любил, я так хотел, чтобы он видел мою любовь, любил меня в ответ… все тщетно. И даже когда я танцевал так, что не к чему было придраться, он ни разу меня не похвалил: я, видишь ли, не дотягивал до того уровня, какой он сам имел в мои годы! Да, я был для него лишь продолжателем рода. Но, черт побери, у меня есть собственное имя — Джулиан Маркет, а не Джорджес Розенкофф, так что его имя не сохранится в веках, я не собираюсь делиться с ним славой, которой обязан исключительно самому себе!

В ту ночь я по-особому страстно обнимала Джулиана, я узнала его с новой для себя стороны. Когда, не выдержав напряжения дня, он разрыдался, я плакала вместе с ним, мы оплакивали его отца, которого на словах он презирал, но на самом деле глубоко любил. Я подумала о Джорджесе, о том, как это печально, что наконец он попытался высказать то, что столько лет носил в себе.

Вот так закончился наш медовый месяц, во время которого нам удалось достичь новых вершин славы и популярности, месяц, наполненный тяжелым трудом, и теперь оказалось, что мы прибыли на похороны человека, который так и не узнал о выдающихся достижениях собственного сына. Чудесные лондонские деньки сменились трауром похорон.

Когда похоронная церемония закончилась, мадам Мариша протянула ко мне руки и заключила меня в объятия. Она обхватила меня своими тоненькими ручками, как когда-то должно быть держала Джулиана, и мы, словно погрузившись в какой-то гипнотический транс, долго стояли так; по нашим щекам текли слезы.

— Будь хорошей женой моему сыну, — всхлипывала она. — И постарайся быть терпеливой, если он станет поступать необдуманно. У него была непростая жизнь, и его слова — это чистая правда. Он вечно соревновался с отцом и чувствовал, что тот имеет над ним превосходство. Вот что я тебе скажу: Джулиан любит тебя почти благоговейно и считает, что ты самое большое счастье его жизни, что ты напрочь лишена недостатков. Так что постарайся не показывать ему свои недостатки, он не сможет с ними примириться. Видишь ли, он раз сто влюблялся, но ни одно его увлечение не могло продлиться больше месяца. Ты многие годы отказывала ему, так что теперь, когда вы поженились, подари ему любовь, которой он прежде был лишен. Ведь я из тех, кто чаще скрывает свои чувства. Сколько раз мне хотелось обнять, приласкать его, но я не могла заставить себя первой прикоснуться к нему, так что почаще ласкай его, Кэтрин. Бери его за руку, когда он уходит в себя и грустит в одиночестве. И пытайся понять, что произошло, люби его в этот момент в десять раз сильнее. Только так можно заставить проявиться его лучшим качествам, а уж их у него хоть отбавляй. Да иначе и быть не может, недаром он сын Джорджеса.

Она поцеловала меня и взяла с меня слово, что мы с Джулианом будем почаще приезжать.

— Помните обо мне, — грустно попросила она; ее печальное лицо удлинилось, глаза померкли.

Я взглянула на Джулиана, он смотрел на нас тяжелым взглядом.

На пасху приехал Крис, он намеревался провести в городе пасхальные каникулы. Встреча с Джулианом явно не вызвала у него радости. Я заметила, что Джулиан смотрит на него подозрительно.

Едва мы с Крисом остались наедине, как он спросил резко и грубо:

— Вы что, поженились? Нельзя было подождать? Ведь ты была такой чувствительной, когда мы сидели взаперти. Что же произошло, твои чувства атрофировались, когда мы выбрались наружу? Я не хотел, чтобы ты выходила за Пола, только потому что он намного старше. Теперь я понимаю, что был неправ. Я ревновал, я не хотел, чтобы ты вообще выходила замуж. Мечтал, что когда-нибудь… мы с тобой… Короче, ты сама знаешь. Но уж если выбирать между Полом и Джулианом, то, конечно же, лучше Пол! Он подобрал нас, кормил, одевал, он вообще столько для нас сделал! А Джулиана я не люблю. Он принесет тебе несчастье.

Крис отвернулся, чтобы я не видела его лица. Ему уже исполнился двадцать один год, и он очень возмужал, превратился в настоящего мужчину. В нем было много от нашего отца, как, впрочем, и от матери. Чтобы ему отомстить, я решила сказать, что материнских черт в нем гораздо больше, чем отцовских, но стоило мне произнести первое слово, как я почувствовала, что не смогу выдавить из себя ничего подобного: он был абсолютно не похож на нашу мать!

Крис был сильным, а она слабой. Он был благороден, а она и понятия не имела о том, что такое честь.

— Крис, не заставши меня страдать еще больше, мне и так нелегко. Давай останемся друзьями. Да, Джулиан вспыльчив, высокомерен, в нем масса черт, которые неприятно поражают на первый взгляд, но в глубине души он в сущности ребенок.

— Но ведь ты же его не любишь! — Крис старался не смотреть мне в глаза.

В тот же день мы с Джулианом должны были уезжать. Я спросила Кэрри, не хочет ли она поехать со мной в Нью-Йорк и поселиться там, но, видно, я потеряла ее доверие, слишком часто я обманывала ее.

— Сама возвращайся в свой Нью-Йорк, — заявила она. — Я знаю, там всегда идет снег, в парке выступают актеры, а в сабвее поджидают убийцы. Нет уж, я останусь здесь. Я всегда хотела жить Вместе с тобой, а вот теперь не хочу! Ты. вышла за своего Джулиана с черными глазами, а ведь могла стать женой доктора Пола, заменить мне мать! А знаешь, я сама выйду за доктора! Ты думаешь, он не женится на мне, потому что я слишком мала? Нетушки, все так и будет. Он поймет, что мне больше никого не найти, пожалеет меня и женится на мне, и у нас будет шестеро детей, так и знай!

— Кэрри…

— Слушать тебя не хочу! Не люблю тебя больше! Уходи! Живи там! Только и знаешь, что танцевать! Ну и танцуй себе на здоровье, а нам с Крисом ты больше не нужна! Никому ты здесь больше не нужна!

Как больно мне было слышать эти жестокие слова! Моя Кэрри кричит мне, чтобы я убиралась, а ведь я была ей почти, как мать! Я посмотрела в сторону Криса, он стоял ссутулившись возле роскошного куста нежно-розовых роз, а в его глазах, в этих голубых-голубых глазах… я никогда не забуду его взгляд. Мне не уйти от его любви, и я не смогу любить безоглядно, пока его любовь преследует меня.

За час до нашего отъезда приехал Пол. Он улыбнулся мне своей обычной улыбкой, как будто между нами ничего не произошло, и рассказал Джулиану заранее заготовленную байку о каком-то медицинском конгрессе, на котором пришлось задержаться. Выразив ему свои соболезнования, он пожал руку Крису и похлопал его по спине, так мужчины часто демонстрируют симпатию друг к другу. Поздоровавшись с Хенни, он поцеловал Кэрри, выдал ей коробочку леденцов и только после этого обратился ко мне:

— Привет, Кэти. — Эти слова многое мне сказали: я больше не была Кэтрин, женщиной, с которой он был на равных, а вновь превратилась в девочку, которую он любил, как дочь. — Не нужно брать Кэрри в Нью-Йорк. Здесь ее дом, мы с Хенни о ней заботимся, время от времени она может видеться с братом, к тому же я не хотел бы, чтобы она слишком часто меняла школу.

— Я ни за что не уеду от тебя! — решительно заявила Кэрри.

Джулиан пошел наверх уложить последние вещи, а я отважилась последовать за Полом в сад, несмотря на предостерегающий взгляд Криса. Пол стоял на коленях и выпалывал какие-то сорняки. На нем все еще был выходной костюм. Услышав мои шаги, он быстро поднялся на ноги и отряхнул землю с колен, после чего стал смотреть вдаль, словно ему было неприятно видеть мое лицо.

— Пол, сегодня должна была состояться наша свадьба…

— Да? А я, честно говоря, запамятовал.

— Ничего ты не запамятовал! — воскликнула я, подходя ближе. — «Первый день весны, начало новой жизни!» — ты сам так сказал. А я все испортила, и нет мне прощения! Как я могла поверить Аманде?! И как могла я выскочить за Джулиана, не поговорив прежде с тобой?!

— Давай не будем больше об этом, — Пол тяжело вздохнул. —Что сделано, то сделано, назад не вернешь.

Вдруг он подошел ко мне совсем близко, и я упала в его объятия.

— Кэти, мне нужно было побыть одному, поразмыслить. Когда ты разочаровалась во мне, ты инстинктивно и вполне искренне обратилась к человеку, который многие годы любил тебя. Это же очевидно. И если бы ты была до конца честной с самой собой, то поняла бы, что любила Джулиана так же, как он любил тебя. Я знаю, тебе пришлось загнать свою любовь вглубь, потому что ты считала, что обязана мне…

— Не смей так говорить! Я люблю тебя, а не его! И всегда любила только тебя!

— Ты все перепутала, Кэти… Ты хочешь меня, хочешь его, хочешь спокойствия, хочешь приключений. Ты думаешь, что можно иметь все это одновременно, хотя на самом деле такое мало кому удается. Я всегда говорил, что апрель не может ужиться с сентябрем. Мы старались убедить себя, что разница в возрасте между нами не имеет значения, но, к сожалению, это не так. И дело не только в возрасте, нас разделяли бы сотни километров. Ты бы танцевала где-то в больших городах, а я жил бы здесь, и лишь на пару недель в году мне удавалось бы сняться с места. Ведь я прежде всего врач, а уж потом муж. Рано или поздно ты все равно бы это поняла и так или иначе сошлась бы с Джулианом. — Он улыбнулся и нежным поцелуем убрал слезы с моего лица.

— Все, что ни делается, все к лучшему, — сказал он и добавил: — Но мы будем видеться. Ведь это не значит, что мы расстаемся навсегда. И в душе я сохраню память о том прекрасном чувстве, которое было между нами.

— Ты не любишь меня! — воскликнула я. — И никогда не любил, иначе ты не смог бы так легко примириться с этим!

Он мягко улыбнулся и вновь прижал меня к себе, как это сделал бы любящий отец.

— Кэтрин, милая, страстная, взбалмошная моя танцовщица, да разве есть на свете мужчина, который не любил бы тебя? И как только тебе удалось постичь искусство любви в твоей сырой и холодной комнатушке?

— Из книг, — ответила я, хотя многие уроки давала мне сама жизнь.

Его руки гладили мои волосы, губы приблизились к моим губам.

— Я никогда не забуду твой подарок на день рождения — это был самый лучший подарок в моей жизни. — Я чувствовала на щеке его дыхание. — Но отныне все будет так: вы с Джулианом поедете в Нью-Йорк, ты станешь ему образцовой женой. Вы с ним будете из кожи вон лезть, чтобы потрясти мир своим искусством, а ты больше не станешь оглядываться назад и забудешь обо мне.

— А ты? Что будет с тобой? Он потрогал усы.

— Ты даже представить себе не можешь, насколько усы делают мужчину привлекательным. Я теперь всегда буду их носить.

Мы рассмеялись, и это был искренний смех. Я сняла с пальца бриллиантовое кольцо, которое он когда-то мне подарил, и попыталась вернуть ему, но он запретил.

— Нет, пусть это кольцо останется у тебя. Храни его на черный день, если тебе вдруг понадобится немного наличных.

Мы с Джулианом улетели в Нью-Йорк. Несколько месяцев ушло у нас на то, чтобы снять подходящую квартиру. Конечно, нам хотелось что-нибудь более элегантное, но честно говоря, мы еще не заработали на пентхаус, хотя и считали, что вполне заслужили жить в таком доме.

— Рано или поздно ты получишь его, где-нибудь неподалеку от Центрального парка, и твою комнату будут украшать живые цветы.

— У нас нет времени заботиться о цветах, — я вспомнила, сколько времени отнимает настоящий уход за растениями. — К тому же, навещая Кэрри, мы сможем наслаждаться садом, который вырастил Пол.

— Не нравится мне этот твой доктор.

— Вовсе он не мой, — при этих словах я вся затрепетала и почему-то испугалась, хотя для этого не было никаких причин. — А почему тебе не нравится Пол? Все его очень любят.

— Я знаю, — коротко бросил он, и его вилка застыла на полпути от тарелки ко рту. Он тяжело на меня посмотрел И добавил: — В том-то и беда, что ты, кажется, даже слишком его любишь. Честно говоря, и к братцу твоему у меня душа не лежит. А сестрица твоя ничего. Ты можешь ее к нам приглашать, но только не забывай, что теперь в твоей жизни на первом месте я, а уж все остальное на втором. И твой Крис, и Кэрри, и этот твой доктор, с которым ты была обручена. Я ведь не слепой и не полный идиот, Кэти, я видел, как он смотрит на тебя. И что бы между вами ни было, советую тебе навсегда об этом забыть.

У меня сильно забилось сердце: ведь брат и сестра — это продолжение меня! Они — неотъемлемая часть моей жизни, а не кто-то посторонний! Что же я наделала? Господи, ведь теперь он станет моим тюремщиком, посадит меня в четырех стенах, где я буду чувствовать себя так же, как чувствовала, когда жила взаперти в Фоксворт Холле! Только теперь моя свобода будет ограничена брачными узами.

— Я безумно тебя люблю, — сказал он, подбирая остатки еды с тарелки.

— Ты — подарок судьбы! И я хочу, чтобы ты всегда была рядом со мной, в поле моего зрения. Ты должна поддерживать меня в жизни. Иногда я могу напиться и тогда становлюсь ужасно подлым, низким, а ты должна сохранять во мне того человека, каковым я являюсь на сцене, ведь я не хочу причинить тебе боль.

Он прикоснулся ко мне рукой, и я знала, ему очень тяжело, потому что он разочаровался в отце, как я когда-то разочаровалась в матери. Я действительно нужна ему. Может быть, Пол был прав, и это сама судьба привела Аманду ко мне в гримерную, чтобы мы с Джулианом оказались на коне. Юность должна притягивать юность, а Джулиан был юный, красивый, талантливый танцовщик, в нем было море обаяния, если он этого хотел. Конечно, в его душе были и темные стороны, я это знала, испытала на себе, но мне удастся его приручить. Я не позволю ему руково— дить моими поступками, не позволю себя судить. Я сделаю так, что мы всегда будем на равных, и я не буду его служанкой. Мы будем партнерами, и когда-нибудь ясным солнечным утром я проснусь, увижу его покрытое темной щетиной лицо и пойму, что люблю его. Люблю сильнее, чем любила кого бы то ни было до него.

<p>Часть третья</p>

Мечты сбываются

Пока мы с Джулианом трудились как подневольные, продвигаясь к вершинам балетного мира, Крис стремительно преодолел колледж и на четвертом году обучения приступил к ускоренной программе для студентов-медиков, одновременно заканчивая последний курс колледжа и осваивая первый курс медицинского факультета.

Он прилетел в Нью-Йорк и все это мне объяснил, пока мы бродили, взявшись за руки, по Центральному Парку. Стояла весна, и птицы щебетали, весело собирая всякий мусор для постройки гнезд.

— Крис, Джулиан не знает, что ты здесь, и мне бы не хотелось, чтобы он узнал. Он страшно ревнует к тебе и к Полу. Ты бы очень обиделся, если бы я не пригласила тебя пообедать?

— Да, — упрямо сказал он. — Я приехал повидать свою сестру, что и намерен сделать. Причем не тайком. Можешь сказать ему, что я приехал к Иоланде. К тому же я собираюсь остаться только на выходные.

Джулиан питал ко мне всепоглощающе собственническую привязанность. Он был словно единственный ребенок в семье, которому нужно, чтобы его непрерывно тешили, и я ничего не имела против, если только он не старался удержать меня вдали от родных.

— Ладно. Он сейчас репетирует и думает, что я дома вожусь по хозяйству и присоединюсь к нему во второй половине дня. Но держись подальше от Иоланды, Крис. От нее одни неприятности. Чем бы и с кем бы она ни занималась, на следующий день это становится известно всем и вся.

Он холодно посмотрел на меня:

— Кэти, я плевать хотел на Иоланду. Она — просто предлог, чтобы увидеться с тобой: я знаю, как твой муж меня ненавидит.

— Я бы не назвала это ненавистью… тут не совсем ненависть.

— Ну хорошо, назови это ревностью, но что бы то ни было, ему меня с тобой не разлучить. — Его голос и взгляд стали серьезными. — Кэти, вы с Джулианом все время будто вот-вот должны добиться чего-то большого, но тут всегда что-нибудь происходит, и вы так и не превращаетесь в звезд, какими вам должно бы быть. В чем дело?

Я пожала плечами. Я не знала, в чем дело. По-моему, мы с Джулианом были не меньше других преданы танцу, и все же Крис был прав: выступали мы эффектно, получали восторженные отзывы, а потом отступали в тень. Может быть мадам Зольта не хотела, чтобы мы стали суперзвездами и ушли из ее труппы в другую.

— Как там Пол? — спросила я, когда мы уселись на скамейку, пеструю от пятен света и тени.

— Пол это Пол, он не меняется. Кэрри его обожает, он обожает ее. Со мной он обращается, как с младшим братом, которым очень гордится. И в самом деле, Кэти, я думаю, вряд ли у меня все так здорово вышло бы, если бы не его уроки.

. — Он пока никого себе не нашел? — спросила я натянуто.

Я не до конца верила письмам Пола, где он говорил, что ни одна женщина его не интересует.

— Кэти, — сказал Крис, ласково взяв меня за подбородок и приподнимая мое лицо к своему, — ну где Полу найти такую, как ты?

От выражения его глаз я едва не расплакалась. Освобожусь ли я когда-нибудь от своего прошлого?

Стоило Джулиану увидеть Криса, как они сцепились.

— Я не желаю, чтобы ты ночевал под моей крышей! — бушевал Джулиан. — Я тебя никогда не любил, не люблю и любить не буду, так что убирайся вон к чертям и забудь, что у тебя есть сестра!

Крис ушел в гостиницу, и мы раз или два украдкой виделись, прежде чем он вернулся в институт. Я понуро отправилась с Джулианом в класс, а затем на послеобеденную репетицию и на вечерний спектакль. Иногда у нас были ведущие партии, иногда только второстепенные, а иногда в наказание за какое-нибудь саркастическое замечание Джулиана в адрес мадам Зольты и ему, и мне приходилось танцевать в кордебалете. Крис после этого три года в Нью-Йорк не приезжал.

Когда Кэрри исполнилось 15, она в первый раз приехала к нам в Нью-Йорк на лето. С видом растерянным и перепуганным после долгого перелета, который ей пришлось совершить в полном одиночестве, она медленно семенила сквозь суматошную, шумную толпу в зале прибытия аэропорта. Джулиан первым углядел ее и окликнул, бросившись вперед, чтобы сгрести ее в охапку.

— Приветик, изумительная свояченица! — поздоровался он, сердечно чмокнув ее в щеку. — Вот это да, как похожа ты стала на Кэти, мне прямо, знаешь, и не разобрать кто где, так что смотри! Ты положительно убеждена, что балет не для тебя?

Удовольствие, с которым он ее встречал, обрадовало и УСПОКОИЛО Кэрри; в ответ она тут же повисла у него на шее. За три года, прошедших с нашей свадьбы, она научилась любить Джулиана таким, каким он ей виделся.

— Не вздумай назвать меня Дюймовочкой! — сказала она со смехом.

Это была наша расхожая шутка: Джулиан считал, что Кэрри с ее ростом как раз подходит на роль маленькой феи, и все твердил ей, что ей еще не поздно стать балериной. Предложи такое кто-то другой, и она была бы глубоко уязвлена, но ради Джулиана, которым Кэрри искренне восхищалась, она готова была изображать фею, порхая вокруг и взмахивая руками точно крылышками. Она знала, что в его устах «Дюймовочка» звучит, как комплимент, а не шпилька по поводу ее малого роста.

Затем пришел и мой черед обнять Кэрри. Меня охватила такая любовь, будто я держала в объятиях свое собственное, рожденное от моей плоти, дитя. Хотя всякий раз, глядя на Кэрри, я не могла не тосковать по Кори, который должен был бы стоять рядом с ней. И я размышляла, были бы и в нем те же 4 фута 6 дюймов, останься он в живых?

Мы с Кэрри смеялись и плакали, обмениваясь новостями, а потом она шепнула так, чтобы Джулиан не расслышал:

— Я больше не ношу нулевой размер. У меня настоящий лифчик.

— Знаю, — прошептала я в ответ. — Твои груди я заметила в первую очередь.

— Правда? — она была в восторге. — Ты их разглядела? А я и не думала, что они так выдаются.

— Само собой, еще как выдаются, — заявил Джулиан, которому не следовало бы подкрадываться так близко, чтобы подслушивать сестринские секреты. — После восхитительного личика это первое, на что я смотрю. Кэрри, ты знаешь, что у тебя восхитительное личико? Я бы мог послать свою жену подальше и жениться на тебе.

Последнее замечание было мне не по нутру. Многие наши ссоры происходили из-за его повышенного внимания к молоденьким девочкам. Однако я не собиралась позволить хоть чему-то испортить нью-йоркские каникулы Кэрри, когда она впервые приехала сама. Поэтому мы с Джулианом составили расписание, чтобы все ей показать. По крайней мере кто-то один из моих родных был по душе Джулиану.

Быстро пролетели месяцы, и наступила такая долгожданная для нас весна.

Мы с Джулианом были в Барселоне, наслаждаясь первым настоящим отпуском за нашу супружескую жизнь. Мы были женаты пять лет и три месяца, и все же временами Джулиан казался чужим. Мадам Зольта предложила нам отпуск, находя полезным,чтобы мы посетили Испанию, где могли бы изучить стиль фламенко. Во взятой напрокат машине мы ехали от города к городу, любуясь живописной местностью. Нам нравилось поздно ужинать, во время полуденной сиесты лежать на скалах Лазурного Берега, но больше всего мы любили испанскую музыку и танцы.

Мадам Зольта наметила на карте маршрут нашего путешествия по Испании, записав названия всех вилл, где брали самую ничтожную плату. Она была прижимиста и научила своим штучкам всех танцоров труппы. Если же проживающие в маленьких коттеджах при гостиницах еще и сами себе готовили, это стоило даже меньше. Как раз в таком месте и пребывали мы с Джулианом в день, когда от Криса пришло приглашение на церемонию вручения дипломов. Оно путешествовало за нами по всей Испании, чтобы настичь нас именно здесь.

Мое сердце подпрыгнуло, когда я заметила толстый кремовый конверт, поняв, что в нем извещение об успешном окончании Крисом медицинского факультета и присвоении ему степени, наконец-то! Я чувствовала себя так, будто сама окончила колледж, а потом медицинский факультет всего за семь лет.

Очень осторожно я вскрыла конверт, чтобы поместить этот сувенир в свой альбом мечтаний, некоторые из коих понемногу сбывались. Внутри было не только официальное извещение, но и записка от Криса, в которой скромно сообщалось:

«Мне неловко об этом говорить, но я лучший из двухсот выпускников.

Не вздумай найти предлог, чтобы уклониться. Тебе придется быть здесь и купаться в лучах моего ликования так же, как я купаюсь в сиянии твоей радости от успеха на сцене. Я вряд ли смогу принять свой диплом, если ты этого не будешь видеть.

Так и скажи Джулиану, когда он попытается помешать тебе приехать».

Загвоздкой в этом деле был Джулиан, а я некоторое время назад подписала контракт на запись «Жизели» на телевидении. Съемки назначили на июнь, но сейчас в мае были нужны мы оба. Мы были уверены, что выступление по телевидению сделает нас звездами, к чему мы так давно стремились.

Казалось, это наиболее подходящий момент, чтобы преподнести новость Джулиану. Мы вернулись к себе в коттедж после осмотра старинных замков. Кончив ужинать, мы тут же устроились на террасе, потягивая из стаканов красное вино, по которому Джулиан сходил с ума, а я мучилась головной болью. Только теперь я робко заговорила о том, чтобы съездить в Штаты к майской выпускной церемонии Криса.

В самом деле у нас есть время слетать туда и загодя вернуться, чтобы начать репетировать «Жизель».

— Да брось ты, Кэти! — нетерпеливо сказал он. — У тебя трудная партия, ты устанешь, и тебе надо будет отдохнуть.

Я возразила. Двух недель более чем достаточно, а» телевизионные съемки не потребуют много времени.

— Пожалуйста, милый, поедем. Скверно было бы не увидеть, как мой брат получает докторскую степень; ты бы чувствовал точно то же, если бы твой брат достиг цели, к которой шел год за годом.

— Черт побери, нет уж! — вспыхнул он, сощурившись и сверкая на меня своими темными глазами. — Мне уже тошно слышать: Крис то, Крис это, а если ты почему-либо не трубишь мне в уши его имя, так тогда есть Пол, который то и это! Ты не едешь!

Я уговаривала его быть благоразумным.

— Он мой единственный брат, и день, когда ему вручат диплом, так же важен для меня, как и для него. Ты не понимаешь, как много это значит для нас с ним. Ты думаешь, по сравнению с тобой, мы с ним в роскоши купались, но не сомневайся, жизнь у нас была не сахар!

— О своем прошлом ты вообще со мной не заговаривай, — отрезал он. — Ну прямо будто ты заново на свет родилась, повстречав своего драгоценного доктора Пола! Кэти, ты теперь моя жена, и твое место со мной. А у твоего Пола есть Кэрри, и они там будут, так что у твоего братца не будет недостатка в аплодисментах, когда ему вручат этот чертов диплом!

— Ты не можешь указывать мне, что я могу делать, а что не могу! Я твоя жена, а не рабыня!

— Не желаю больше об этом говорить, — сказал он, вставая и хватая меня за руку. — Пошли на боковую, я устал.

Не сказав ни слова, я позволила ему увлечь меня в спальню и начала раздеваться. Но он принялся мне помогать, давая понять, что это будет ночь любви, или, скорее, секса. Я оттолкнула его руки. Он нахмурился, опять взял меня за плечи и наклонился, слегка покусывая мне шею, затем стал ласкать мои груди и попытался расстегнуть на мне бюстгальтер. С криком «Нет!» я снова отпихнула его руки, но он все-таки снял с меня лифчик. Легко, как маску, отбросил гнев и принял свой мечтательно-романтический вид.

Было время, когда Джулиан представлялся мне воплощением всего изысканного, светского и элегантного. Однако теперь после смерти отца он выглядел неотесанным мужланом. Иногда я попросту питала к нему отвращение, и сейчас был именно такой момент.

— Я еду, Джулиан. Ты можешь поехать со мной или встретить меня в Нью-Йорке, когда я прилечу с церемонии. Или оставайся тут и дуйся себе. Как бы то ни было, я еду. Мне хочется, чтобы ты поехал со мной и поучаствовал в семейном торжестве, ты ведь никогда ни в чем не участвуешь, ты только меня держишь на привязи, так что и я тоже ни в чем не участвую, но на этот раз тебе меня не остановить! Это слишком важно!

Он спокойно все выслушал и улыбнулся так, что у меня по спине побежали мурашки. До чего же злым он мог казаться.

— Послушай-ка, любезная женушка: с тех пор, как ты за меня вышла, я тобой распоряжаюсь. Ты при мне и останешься, пока я не дам тебе пинка. А сделать это я пока не готов. Ты не оставишь меня одного в Испании, я не говорю по-испански. Может у тебя получается учить язык с помощью магнитофона, но у меня — нет.

— Не угрожай мне, Джулиан, — сказала я холодно, но без прежнего напора, ощущая ужасный приступ паники. — Без меня у тебя не будет никого, кому ты был бы небезразличен, только твоя мать; но поскольку тебе она безразлична, с кем же ты останешься?

Он легко подался вперед, хлестнул меня по одной и другой щеке. Я закрыла глаза, готовая смириться со всем, чтобы он ни делал, лишь бы мне можно было поехать к Крису. Я позволила ему себя раздеть и творить все, что ему заблагорассудится, хотя он до боли тискал мои ягодицы. При необходимости я отрешалась от происходящего, смотря на все это как бы со стороны, и каким бы ужасным не было то, что он делал со мной, это на самом деле не имело значения, ведь по сути я отсутствовала, разве что боль становилась слишком сильной, а так иногда случалось.

— Не пытайся улизнуть, — предупредил он невнятно, покрывая все мое тело поцелуями и играя со мной, точно не очень голодный кот с мышью. — Дай слово чести, что ты останешься и пропустишь вручение диплома твоему дражайшему братцу, останешься с мужем, которому ты нужна, который тебя обожает и жить без тебя не может.

Он глумился надо мной, хотя я действительно была ему необходима, как ребенку необходима мать. Именно матерью я для него и стала во всем, кроме секса. Мне приходилось выбирать ему костюмы, рубашки, носки, одежду для репетиций и спектаклей, хотя он упорно отказывался передать мне в ведение счета.

— Не буду я обещать, так нечестно. Крис приезжал посмотреть твои выступления, и ты упивался, красуясь перед ним. Теперь его очередь. Он это заработал тяжким трудом.

Я вырвалась от него и пошла подобрать черную кружевную ночную сорочку. Ему нравилось, когда я ее надевала. Я ненавидела черное белье и ночные сорочки: они напоминали мне о шлюхах и девочках по вызову, а также о моей собственной матери с ее пристрастием к черным аксессуарам.

— Восстань с колен, Джулиан. Ты выглядишь нелепо. Если я решу ехать, ты ничего не сможешь со мной сделать. Кровоподтеки бросаются в глаза, а к тому же, ты настолько привык к моему весу и пропорциям, что другую балерину тебе и не поднять-то толком.

Разозлившись, он подошел ко мне.

— Ты сходишь с ума от того, что у нас не вышло, как хотелось, правда? Ты винишь меня за то, что наш ангажемент отменили. А теперь мадам Зольта предоставила нам отпуск, чтобы я мог прийти в себя и набраться сил, развлекаясь с женой. Кэти, я не знаю, чем себя занять, если не танцую, я не интересуюсь, как ты книгами и музеями, к тому же есть способы ранить и унизить тебя, не оставляя кровоподтеков: пострадает не тело, а твое «я», в чем ты отныне убедишься.

По своей глупости я улыбнулась, в то время как следовало бы поостеречься заводить его, когда он был далеко в себе не уверен.

— В чем дело, Джул? Разве твой постельный разгул не удовлетворил твою страсть к извращениям? Почему бы тебе тогда не пойти и не подцепить какую-нибудь школьницу, я ведь тебе компанию не составлю.

Никогда прежде я не заявляла ему прямо в лицо, что мне известно о его шашнях с совсем молоденькими девочками. Когда я только узнала об этом, мне было больно, но потом я поняла, что он пользовался ими будто бумажными салфетками, которые небрежно выбрасывают, стоит им запачкаться. Затем он снова возвращался ко мне сказать, что любит меня, что я ему нужна, что я для него единственная.

Он медленно приблизился своей пантерьей поступью, отчего мне стало ясно, что он будет беспомощен. Но я стояла с высоко поднятой головой, зная, что смогу спастись с помощью полной отрешенности, и что он побоится ударить меня. Он замер в футе от меня. Я слышала тиканье часов на тумбочке.

— Кэти, ты сделаешь, как я скажу, если желаешь себе добра.

В ту ночь он был жесток и злобно-развратен, принуждая меня к тому, что может лишь дариться в любви. Он подбивал меня кусаться. И на этот раз я вряд ли отделалась бы одним подбитым глазом, а скорее двумя, а то и чем похуже.

— А я всем буду говорить, что ты больна. Тебя-де так скрутили месячные, что ты не в состоянии танцевать. И от меня ты не удерешь и даже позвонить никому не сможешь: я привяжу тебя к кровати и спрячу твой паспорт. — Он осклабился и слегка хлопнул меня по щеке: — Ну-с, душка, чего будем делать, ежели так?

Улыбающийся и вновь похожий на себя Джулиан не спеша проследовал в голом виде к столу, уселся, вытянул длинные, прекрасной формы ноги и небрежно спросил:

— Что на завтрак? — Он протянул ко мне руки, чтобы я подошла с ним поцеловаться, что я и проделала. Я улыбнулась, отбросила свисавшую на лоб кудрявую прядь, налила ему кофе и сказала:

— Доброе утро, дорогой. Тебе — все тот же старый добрый завтрак. Яичница и жареная ветчина. А я буду омлет с сыром.

— Прости меня, Кэти, — пробормотал он. — Отчего ты всегда выискиваешь во мне плохое? Я этих девчонок имел только, чтобы тебя не обременять.

— Если они не против, то и я не против, но никогда больше не принуждай меня к тому, что мне пришлось делать этой ночью. У меня здорово получается ненавидеть, Джулиан. Почти так же здорово, как у тебя

— принуждать. А уж по части вынашивания планов мести я прямо-таки спец!

Я положила ему на тарелку яичницу из двух яиц и два ломтика ветчины. Ни тостов, ни масла. Оба мы ели молча. Тщательно выбритый, чистый, пахнущий мылом и лосьоном после бритья, он сидел напротив меня за столом, застеленным скатертью в белую и красную шашечку. Темный и экзотически изящный, он был самым красивым мужчиной из всех, кого мне довелось видеть.

— Кэти… ты сегодня еще не говорила мне, что меня любишь.

— Я люблю тебя, Джулиан.

Через час после завтрака я лихорадочно обшаривала все комнаты в поисках своего паспорта, пока Джулиан спал на кровати, куда я перетащила его из кухни, когда он заснул, одурманенный снотворным, которое я подмешала ему в кофе.

Прятать он умел гораздо хуже, чем я искать. Под кроватью, под голубым ковром я обнаружила свой паспорт. Торопливо побросала в чемодан одежду. Собравшись, одевшись, полностью готовая к выходу, я наклонилась над Джулианом и поцеловала его на прощание. Он дышал глубоко и мерно, слегка улыбаясь: наверное от снотворного ему снилось что-то приятное. Дело было уже сделано, но я заколебалась, правильно ли я поступила. Затем, отбросив нерешительность, я направилась в гараж. Да, я действовала так, как была вынуждена действовать. Не усыпи я его, он целый день тянулся бы за мной хвостом с моим паспортом в кармане. Я оставила ему записку, сообщив, куда еду.

В Северной Каролине в аэропорту меня встречали Пол и Кэрри. Я не виделась с Полом три года. Пока я спускалась к ним, мы не отрывали друг от друга взгляда. Он закинул голову, чтобы видеть меня, и солнце било ему в глаза, так что ему пришлось сощуриться.

— Я так рад, что ты смогла приехать, — сказал он, — но жаль, что Джулиан не выбрался.

— Ему тоже жаль, — ответила я, посмотрев ему в лицо. Мужчинам его типа возраст идет только на пользу. Усы, которые я уговорила его отпустить, были на месте, и когда он улыбался, на щеках проступали ямочки.

— Седые волосы высматриваешь? — поддел он меня: я разглядывала его слишком долго и, возможно, слишком восхищенно. — Если высмотрела, скажи, и я попрошу своего парикмахера их подкрасить. Я пока не готов поседеть. Мне нравится твоя новая прическа, ты с ней еще красивее. Но больно уж ты худенькая. Что тебе нужно, так это побольше стряпни Хенни. Знаешь, она ведь здесь, на маленькой кухне в мотеле печет домашние булочки, до которых твой брат такой охотник. Это ему от нее подарок за то, что теперь он тоже доктор.

— Крис получил мою телеграмму? Он знает, что я еду?

— Ну, конечно! Он все беспокоился, боялся, что Джулиан откажется тебя отпустить, понимая, что сам он точно не приедет. Серьезно, Кэти, не появись ты, думаю, Крис вряд ли согласился бы получить степень.

Сидя между Кэрри и Полом, рядом с которым устроилась Хенни, и глядя, как мой Кристофер спускается по проходу и опять поднимается по ступенькам, чтобы получить свой диплом, а затем стоит на кафедре, произнося прощальное слово, я почувствовала слезы на глазах и ощутила переполняющее сердце счастье. У Пола, Хенни и Кэрри тоже выступили слезы. Даже мой собственный успех на сцене не принес мне той гордости, какую я теперь испытывала. И Джулиан тоже должен был бы быть здесь, как член моей семьи, а не упираться по своему обыкновению.

Еще я думала о нашей матери, которой тоже следовало бы это видеть. Я знала, что она в Лондоне, поскольку до сих пор следила за ее странствиями по свету. Следила в постоянном ожидании, ожидании новой встречи. Как бы я тогда поступила? Снова дала бы слабину и позволила ей уехать? Одно я знала: ей было известно, что ее старший сын отныне имеет степень: ей сообщили, я была уверена — так же, как я держала ее в курсе всех наших с Джулианом дел.

Разумеется, теперь я знала, отчего матери не сиделось на месте: она боялась, так боялась, что я ее перехвачу! Когда мы с Джулианом приехали в Испанию, она как раз была там. О нашем прибытии написали некоторые газеты, и не успела я взять в руки одну из них, как увидела прелестное лицо миссис Бартоломью Уинслоу, со всей возможной поспешностью отправляющейся в Лондон.

Отбросив мысли о ней, я обвела взглядом тысячи родственников выпускников, собравшихся в громадной аудитории. Когда я вновь посмотрела на сцену, то увидела там Криса, готового взойти на кафедру. Не знаю, как он смог отыскать меня глазами, но ему это удалось. Наши взгляды встретились, и мы молча говорили друг с другом через головы всех тех, кто сидел между нами, разделяя захватившее нас обоих ликование. Мы добились своего! Оба! Мы достигли каждый своей цели, стали тем, кем решили стать еще в детстве. И для нас совсем ничего не значили бы потерянные месяцы и годы, не значили, если бы Кори остался жив, если бы наша мать не предала нас, если бы Кэрри выросла, как ей было положено, и если бы мама нашла другое решение. Может быть я еще не была прима-балериной, но в один прекрасный день я ей буду, а Крис станет лучшим доктором на свете.

Глядя на Криса, я была уверена, что он думает о том же. Я представляла его десятилетним с битой в руке, когда он посылал мяч в ворота и летел со всех ног, чтобы пересечь все линии, как можно быстрее, хотя мог бы идти не спеша и спокойно финишировать. Но не в его характере было идти самым простым путем. Я представляла его несущимся на велосипеде в нескольких ярдах впереди меня и потом нарочно тормозящим, чтобы я с ним поравнялась, и мы приехали бы домой одновременно. Я представляла его в запертой комнате, ободряюще улыбающимся со своей кровати, которая стояла в трех футах от моей. И вновь он виделся мне среди чердачных теней, почти незаметный в огромном пространстве, такой потерянный и смущенный, когда он отвернулся от любимой матери… ради меня. Переживая друг за друга, сколькими выдумками мы взаимно делились, лежа на старых грязных матрасах на чердаке, а дождь барабанил себе, отделяя нас от всего человечества. Не потому ли так получилось? Не потому ли он не хотел смотреть ни на одну девушку, кроме меня? Как это печально. И для него, и для меня.

В день выпускной церемонии университет давал обед на множество персон. Сидя за столиком, Кэрри непрерывно болтала, но мы с Крисом лишь смотрели друг на друга, пытаясь подобрать нужные слова.

— Доктор Пол переехал в новый офис, Кэти, — без передышки тараторила Кэрри. — Я бы ужасно огорчилась, что он теперь так далеко, но я ведь буду у него секретаршей! У меня будет новехонькая электрическая машинка красного цвета! Доктор Пол боялся, что алая пишущая машинка, покрашенная на заказ, будет выглядеть безвкусно, но я считаю, что не будет, поэтому я согласилась на второсортную. И ни у кого никогда не будет лучшего секретаря, чем я! Я буду отвечать на телефонные звонки, договариваться о встречах, подшивать документы, вести бухгалтерию, и мы каждый день будем вместе обедать!

Она одарила Пола ослепительной улыбкой. Казалось, он дал ей ощущение надежности, вернувшее Кэрри бьющую через край самоуверенность, которую она было потеряла. Но позже мне с грустью пришлось убедиться, что это всего лишь обманчивая маска, предназначенная для меня, Пола и Криса, и что наедине с собой Кэрри была совсем другой.

Тут Крис нахмурился и спросил, почему не приехал Джулиан.

— Он хотел приехать, Крис, он правда хотел, — солгала я. — Но у него есть договоренности, из-за которых он так занят, что не смог выбрать время. Он просил меня поздравить тебя. У нас действительно очень плотный график. На самом деле и я могу остаться только на два дня. В будущем месяце мы записываем на телевидении «Жи-зель».

Потом мы еще раз отметили событие в хорошем гостиничном ресторане. Это был подходящий момент вручить Крису подарки, которые мы все для него приготовили. По детской привычке у нас было принято встряхивать подарок, прежде чем его разворачивать, но большая коробка, которую Пол передал Крису, была слишком тяжела, чтобы ее трясти.

— Книги! — догадался Крис. Шесть огромных, толстых томов медицинских справочников, входящих в серию, по-видимому, стоили Полу баснословных денег.

— Больше шести я не смог унести, — объяснил он. — Остальные тома ждут тебя дома.

Я посмотрела на него, поняв вдруг, что его дом был единственным нашим домом.

Мой подарок Крис специально приберег напоследок, чувствуя, что он будет самым лучшим и таким образом, по нашему обыкновению, мы могли растянуть удовольствие. Подарок был очень велик и явно слишком тяжел, чтобы его встряхивать, к тому же я предупредила, что его легко разбить, но Крис рассмеялся, поскольку мы всегда старались друг друга разыграть.

— Нет, тут тоже книги: что еще может быть таким тяжелым?

Он улыбнулся мне странной мечтательной улыбкой, сделавшей его похожим на мальчишку.

— Даю тебе одну попытку угадать, детка моя Кристофер, и одну подсказку. В этой коробке то, что по твоим словам ты хотел бы иметь больше всего, и что наш отец обещал тебе подарить в тот день, когда у тебя появится черный докторский чемоданчик.

Отчего я проговорила это таким мягким голосом, что Пол отвел взгляд и прищурился, а я увидела, как щеки моего брата заливает румянец? Неужели нам не суждено забыть и измениться? Неужели нам так и суждено чувствовать всегда с избытком? Крис повозился с ленточками, стараясь не порвать пеструю бумагу. Когда он снял ее, в его глазах стояли слезы воспоминаний. Руки у него Дрожали, когда он осторожно вынимал из коробки с подушечкой на дне футляр красного дерева с замком, ключом и ручкой из блестящей меди. Хотя губы его кривились от волнения, он испытующе смотрел на меня, не в силах поверить, что после стольких лет я все еще помню.

— Ох, черт возьми, Кэти, — сказал он, задохнувшись от сильного чувства. — Я никогда и не надеялся иметь такое. Ты не должна была столько тратить… он ведь стоит целое состояние… ты не должна была!

— Но мне хотелось, и это не оригинал, Крис, а только копия микроскопа Джона Каффа. Но продавец сказал мне, что копия точная, и все равно это коллекционный экземпляр. Он работает.

Крис качал головой, перебирая массивные вспомогательные инструменты из меди и слоновой кости, линзы, пинцеты и переплетенную в кожу книгу «Старинные микроскопы, 1675-1840».

Я негромко произнесла:

— Если ты как-нибудь захочешь порезвиться в свободное время, то сможешь сам заняться исследованием микробов и вирусов.

— Ничего себе игрушки ты даришь, — сказал он, и слезы, скопившиеся в уголках его глаз, побежали по щекам. — Ты значит помнишь тот день, когда папа сказал, что купит мне это, если я стану доктором.

— Как же я могла забыть? Этот маленький каталог был единственной вещью, кроме одежды, которую ты взял с собой при переезде в Фоксворт Холл. И знаешь, Пол, стоило ему прихлопнуть муху или придавить паука, он тут же начинал мечтать о микроскопе Джона Каффа. А как-то он заявил, что хочет быть Чердачным Мышом-Малышом, чтобы самому выяснить, отчего мыши умирают так рано.

— А они умирают рано? — серьезно спросил Пол. — Откуда вы взяли? Вы что же, отлавливали их во младенчестве и как-то помечали?

Мы с Крисом встретились глазами. Да, мы находились сейчас в другом мире, в котором снова были маленькими и сидели под замком, так что имели возможность следить за мышами, являвшимися уворовать или погрызть что-нибудь из нашей еды, особенно за одним мышонком по имени Мики.

Теперь мне было нужно возвращаться в Нью-Йорк и испытать на себе гнев Джулиана. Но перед этим у меня оставалось чуть-чуть времени, чтобы побыть наедине со своим братом. Пол повел Хенни и Кэрри в кино, а мы с Крисом бродили по кампусу.

— Вон, видишь окно на третьем этаже, пятое от того конца — это моя бывшая комната, в которой я жил с Хенком. В нашей группе было восемь ребят, и все года в колледже и потом в университете мы провели вместе: занимались вместе и на свидания ходили вместе.

— Ох, — вздохнула я, — и много ты ходил на свидания?

— Только по выходным. Слишком плотное расписание, чтобы общаться в будни. Легких предметов у нас не было, Кэти. Очень уж много надо знать: физика, биология, химия, анатомия и так без конца.

— Ты не говоришь мне того, что я хочу услышать. С кем ты встречался? Была ли у тебя и есть ли сейчас своя девушка?

Он схватил мою руку и привлек меня ближе к себе.

— Ну, что я должен перечислить их всех одну за другой и поименно? Это заняло бы несколько часов. Если бы у меня была своя девушка, мне нужно было бы назвать только одно имя, а этого-то я сделать и не могу… Мне все они нравились… но ни одна из них настолько, чтобы ее полюбить, если ты именно это хочешь знать.

Да, именно это я и хотела выяснить.

— Уверена, ты не блюдешь полного воздержания, пусть и не можешь влюбиться.

— Не твое дело, — беззаботно сказал он.

— Нет, мое. Мне было бы спокойно, знай я, что у тебя есть любимая девушка.

— Так у меня есть любимая девушка, — ответил он. — Я знаком с ней всю жизнь. Когда я ложусь вечером спать, мне она снится танцующей до упаду, зовущей меня по имени, целующей меня в щеку, вскрикивающей от кошмаров, и я просыпаюсь, чтобы вычесать из ее волос смолу.

— Иногда я просыпаюсь, и на мне нет живого места так же, как и на ней, и мне снится, что я целую полосы от розги… Еще мне снится некая ночь, когда мы с ней выбрались на холодную шиферную крышу и смотрели в небо, а она сказала, что луна — это Око Божье, глядящее вниз и прощающее нас за то, какие мы есть. Такая вот, Кэти, та девушка, которая является мне, повелевает мной, наполняет мое сердце безысходностью и омрачает мне каждый час, проведенный с другими девушками. Они просто не могут соответствовать заданному ей образцу. И Бога ради, я надеюсь, такой ответ тебя удовлетворяет.

Будто во сне я повернулась, чтобы идти дальше. Потом все так же во сне я обняла его и посмотрела ему в лицо, прекрасное лицо, тоже являвшееся мне.

— Не надо любить меня, Крис. Забудь меня. Сделай, как сделала я, впусти первую из тех, кто постучится в твою дверь.

Он иронически улыбнулся и быстро высвободился.

— Я сделал точно то же, что и ты, Кэтрин-детка, я впустил первую из тех, что постучала в мою дверь, и теперь не могу ее выпроводить. Но это мои проблемы, а не твои.

— Я не стою того, чтобы там быть. Я не ангел, не святая. Ты бы должен это знать.

— Ангел, святой, дьяволово семя, добрый или злой — ты бы и меня, как себя, пришпилила булавками к стенке и приклеила ярлык на всю жизнь до самой смерти. А если тебе придется умереть первой, то я не замедлю отправиться вслед за тобой.

<p>СГУЩАЮЩИЕСЯ ТЕНИ</p>

И Крис, и Пол, не говоря уже о Кэрри, уговаривали меня съездить в Клермонт и несколько дней провести с родными. Когда я оказалась там, в неге и уюте, очарование дома и садов вновь возымели надо мной власть. Я сказала себе, что вот так все и было бы, выйди я замуж за Пола. Никаких проблем. Приятная, легкая жизнь. Потом я позволила признаться себе самой, насколько зарвался Джулиан. Я вспоминала все низкие и злобные штучки, которыми он меня допекал, вспоминала, как он вскрывал почту от Пола и Криса, будто надеясь найти какие-то изобличающие меня улики. Наверняка вернувшись из Испании, он нарочно в пику мне дал погибнуть всем моим домашним цветам.

Наверное во мне есть что-то роковое, думала я, стоя на балконе и обводя взглядом чудесный сад Пола. Вряд ли в глазах мужчин я была настолько хороша собой, настолько незабываема, настолько незаменима. Так я стояла и позволила Крису приблизиться сзади и обнять меня за плечи. Я откинулась назад и вздохнула, глядя на луну. Ту самую луну, которая была в свое время свидетелем нашего позора и по-прежнему видела все. Я ничего не сделала, клянусь, ничего, просто разрешила ему себя обнимать. Может быть только чуть двинулась, оперевшись на него, и тут он крепко стиснул меня.

— Кэти, Кэти, — простонал он, прижимаясь губами к моим волосам, — иногда жизнь без тебя не имеет никакого смысла. Если бы ты поехала со мной, я выкинул бы свой Диплом и отправился бы куда-нибудь на юг Тихого океана…

— И оставил бы Кэрри?

— Мы могли бы взять ее с собой. Я подумала, что он играет в загадывание желаний, как когда-то мы играли в детстве.

— Я купил бы парусную шлюпку и возил бы туристов, обладая при этом нужной квалификацией, чтобы их перевязывать, если они поранятся.

Он поцеловал меня со всей страстью мужчины, доведенного отказом до неистовства. Я не хотела отвечать ему, но все-таки ответила, и он весь задохнулся, попытавшись увлечь меня к себе в комнату.

— Стой! — закричала я. — Ты нужен мне только как брат! Оставь меня в покое! Иди найди кого-нибудь другого!

Потрясенный и задетый, он отпрянул.

— Что ты, в конце концов, за женщина, Кэти? Ты отвечала на мои поцелуи, отвечала со всем пылом, и вот теперь ты отступаешь и разыгрываешь добродетель!

— Тогда можешь меня возненавидеть!

— Кэти, я никогда бы не смог тебя ненавидеть, — он горько улыбнулся мне. — Иногда я хотел бы этого, потому что порой мне кажется, что ты — точь-в-точь наша мать, но уж если я полюбил, то остановиться уже не могу!

Он ушел к себе в комнату и с шумом захлопнул дверь, оставив меня безмолвно стоять и смотреть ему вслед.

Нет! Я не была такой, как мама, нет! Я ответила Крису лишь потому, что все еще стремилась обрести свою утраченную личность. Джулиан заимствовал мои мысли и делал их своими. Джулиан хотел украсть у меня волю и выдать ее за свою, хотел, чтобы все решения принимала я, чтобы не оказаться виноватым в случае ошибки. Я до сих пор старалась доказать, что чего-то стою, дабы в конечном итоге опровергнуть приговор бабушки. Смотри, бабушка, я не злая и не плохая. Иначе разве бы меня все так любили?

Я была все той же эгоистичной, голодной и настырной чердачной мышкой, которой неизменно приходилось до казывать, что и она имеет право видеть солнце. Как-то я размышляла обо всем этом на задней веранде, а Кэрри высаживала анютины глазки, которые вырастила рассадой. Еще рядом с ней стояли маленькие горшочки с крохотными побегами петуний. Крис вышел из дома и бросил мне вечернюю газету.

— Там статья, которая могла бы тебя заинтересовать, — сказал он вызывающе. — Я было не хотел тебе ее показывать, но потом решил, что надо это сделать.

«Наша известная пара танцовщиков — муж и жена Джулиан Маркет и Кэтрин Дал, судя по всему, покинули свою труппу. В телевизионной постановке балета „Жи-зель“ Джулиан Маркет впервые будет танцевать не со своей женой, а с другой балериной. Ходят слухи, что мисс Дал нездорова, и пара скоро распадется».

Там было еще кое-что, в частности сообщалось, что заменит меня Иоланда Ланж! Это был для нас хороший шанс, еще один, чтобы стать звездами, а он заменил меня на Иоланду! Будь он неладен! И когда он повзрослеет? Как только нам предоставлялась возможность, он ее упускал. Ему и без болей в спине было бы нелегко поднять Иоланду.

Крис странно взглянул на меня и спросил:

— Что ты собираешься предпринять?

— Ничего! — рявкнула я в ответ. Секунду или две он молчал.

— Кэти, он не хотел, чтобы ты приехала на выпускную церемонию, правда? Потому-то он и взял вместо тебя Иоланду. Я предупреждал тебя, чтобы ты не делала его своим менеджером. Мадам Зольта обращалась бы с тобой более справедливо.

Я встала и начала прохаживаться на крыльце. Наш изначальный контракт с мадам Зольта истек два года назад, и теперь мы были должны ей лишь двенадцать выступлений в год. Все остальное время мы с Джулианом работали без контракта с любой труппой по нашему выбору.

Пусть себе Джулиан танцует с Иоландой. Пусть выставит себя в глупом виде: я молила Бога, чтобы он ее уронил! Пусть забавляется постельными играми со своими со-плюшками… Мне безразлично. И тут я ринулась в дом наверх к себе в спальню, упала ничком на кровать и заревела.

Все обстояло тем более печально, что днем раньше я нанесла тайный визит гинекологу. Для женщины с таким нерегулярным циклом, как у меня, две пропущенные месячные по-настоящему еще ничего не значили. Я вряд ли была беременная, это должна была быть очередная ложная тревога… А если нет, я уповала на то, что у меня достанет сил решиться на аборт! Мне не нужен был ребенок. Я знала, что роди я его, он или она стали бы центром моего существования, и чувство погубит еще одну балерину, которая могла бы быть лучшей.

В ушах у меня звучала балетная музыка, когда я ехала на машине Криса навестить мадам Маришу. Стоял жаркий весенний день, делавший весь мир сонным и ленивым, за исключением идиотических детишек, которых муштровала визгливая маленькая летучая мышь, облаченная, как водится, в черное. Я присела в тени у дальней стены огромной аудитории и наблюдала, как танцует большой класс мальчиков и девочек. Было жутковато сознавать, насколько быстро подрастут эти девочки, чтобы прийти на смену нынешним звездам. И тогда я сама превращусь в еще одну мадам Маришу, и годы полетят точно секунды, пока я не стану мадам Зольта, и моя красота сохранится лишь на старых расплывчатых фотографиях.

— Кэтрин! — радостно позвала мадам Мариша, заметив меня. Она пошла ко мне быстрой, грациозной походкой. — Что это ты в тени сидишь? — спросила она. — Как приятно снова увидеть твое милое личико. И не воображай, что я не догадываюсь, отчего ты такая грустная! Надо быть круглой дурочкой, чтобы оставить Джулиана одного! Он ведь большой ребенок: ты знаешь, что его нельзя бросать, или он начнет сам себя изводить, а если он начинает изводить себя, то заодно изводит и тебя! Почему ты позволила ему вести дела? Почему разрешала просаживать твои деньги, когда они еще в карман к тебе попасть не успели? Говорю тебе, на твоем месте я бы нипочем, нипочем не допустила, чтобы он взял кого-то другого на мою роль в «Жизели»!

Боже, ну и тараторка она была!

— Не беспокойтесь обо мне, мадам, — произнесла я холодно. — Если я больше не нужна моему мужу, как партнерша, найдутся другие желающие.

Она насупилась и приблизилась ко мне. Положив свои костлявые руки мне на плечи, она встряхнула меня, будто хотела разбудить. Стоя вплотную к ней, я заметила, как ужасно она постарела после смерти Жоржа. Ее волосы, черные, как эбеновое дерево, теперь почти совсем побелели, остались лишь отдельные угольного цвета прядки. В тот момент она сердито ощерилась, обнажив гораздо более белые и здоровые, чем раньше, зубы.

— Ты собираешься позволить моему сыночку оставить тебя в дураках? Я думала, в тебе больше пороха! Давай, дуй хвост трубой в Нью— Йорк и шугани эту Иоланду подальше от него! Брак свят, и клятвы супружеской верности делаются, чтобы их блюсти!

Потом она смягчилась и со словами «Ну идем, Кэтрин!» повела меня в свой маленький кабинетик, где все было вверх дном.

— Сейчас ты мне расскажешь, какой такой дурью вы там мучаетесь с твоим мужем!

— Вообще-то, это вас не касается!

Она развернула еще один стул с прямой спинкой, чтобы усесться на него, широко расставив ноги. Уперев руки в колени, она вперила в меня свой пронзительный взгляд.

— Все и вся, касающееся моего сына, меня касается! — отрезала она. — Изволь, посиди здесь и помолчи, а я расскажу тебе кое-что, чего ты не знаешь о своем супруге.

Ее голос зазвучал чуть добрее.

— Хоть я и была старше Жоржа, когда мы поженились, я решилась не заводить ребенка, пока не убедилась, что мой звездный час остался позади. Тут я забеременела. Жорж никогда не хотел детей, чтобы ничего не связывало и не обременяло его, потому Джулиан с самого начала стал ему поперек горла.

Я убеждаю себя, что мы не навязывали карьеру танцора нашему сыну, но он все время был с нами, поэтому балет стал частью его жизни, самой важной частью.

Она тяжко вздохнула и вытерла высохшей рукой нахмуренный лоб.

— Признаю, мы были суровы с ним. Делали все возможное, чтобы он стал по нашим понятиям совершенством, но чем больше мы старались, тем упорнее он стремился превратиться в нечто прямо противоположное нашим желаниям. Мы пытались привить ему надлежащий выговор, а он пришел к тому, что начал издеваться над нами с помощью вульгарных уличных словечек, подзабор-ного трепа, как называл это Жорж. Знаешь, — продолжала она задумчиво, — лишь потеряв и похоронив мужа, я осознала, что он совсем не разговаривал с нашим сыном, не считая запретов что нибудь делать или указаний по усовершенствованию балетной техники. Я никогда не понимала, что Жорж мог ревновать к собственному сыну, видя что тот лучше танцует и обещает стать более знаменитым, чем он сам. Сколько ночей мы лежали, прижавшись друг к другу, мечтая об аплодисментах и поклонении… эту жажду нам не дано было утолить, пока мы не услышали аплодисментов нашему сыну.

Она опять помолчала и птичьим движением вытянула шею, чтобы взглянуть на меня и проверить, внимательно ли я ее слушаю. О да, я слушала внимательно. Она рассказывала так много из того, что мне необходимо было знать.

— Джулиан старался обидеть Жоржа, а Жорж обижался, потому что Джулиан пренебрежительно относился к его репутации. Как-то раз он назвал своего отца второразрядным артистом. И Жорж не разговаривал с ним целый месяц! После этого они уже никогда не ладили. Станови-лись друг другу все более чужими… пока водно прекрасное Рождество в нашу жизнь не вошло еще одно чудо. Ты! Джулиан прилетел повидать нас только потому, что я упрашивала его попробовать помириться с отцом… И тут Джулиан увидел тебя.

Передавать свой опыт молодежи — наш долг, и все же, принимая тебя, я испытывала какое-то дурное предчувствие, прежде всего боясь, что ты сделаешь больно моему сыну. Не знаю, с чего я это взяла, но с самого начала казалось очевидным, что ты любила того доктора. Потом мне пришло в голову, что у тебя есть нечто необычное, редкая страсть к танцу. По-своему ты была ровней Джулиану, а в паре вы были настолько блестящи, что я глазам своим не верила. Мой сын тоже ощущал эту гармонию. Ты воззрилась на него своими огромными, ласковыми, восхищенными голубыми глазами, и чуть позже он пришел ко мне и сказал, что ты — этакая чувственная кошечка, которая легко попадет под его очарование и окажется у него в объятиях. У нас с ним всегда были тесные отношения, и он открывал мне то, что другие мальчишки держали бы в секрете.

Она прервалась, вскинула на меня свои безжалостные глаза и опять заговорила без остановки:

— Ты явилась, ты стала им восторгаться, ты любила его, когда вы вместе танцевали, в другое время оставаясь безразличной. Чем труднее было тебя завоевать, тем сильнее он желал тебя добиться. Я-то думала, ты соображала, что к чему, и по-женски искусно с ним играла, а на деле ты была ребенком! А теперь ты, ты, уезжаешь и бросаешь его одного в чужой стране, языка которой он не знает, тогда как должна бы уже изучить его многочисленные слабости и понять, что он не выносит оставаться один!

Она подскочила точно тощая черная уличная кошка и встала надо мной.

— Где бы ты была без Джулиана, который вдохновил тебя и оттенил твой талант своим? Была бы ты сейчас в Нью-Йорке, танцевала бы с труппой, которая выдвигается в разряд ведущих? Нет! Ты сидела бы здесь, воспитывая этому доктору детишек. Одному Богу известно, почему ты сказала Джулиану «да», и как умудрилась до сей поры его не полюбить. Потому что мне он говорит, что ты его не любишь и не любила! Стало быть, ты его усыпила. И бросила его. Поехала смотреть, как твой брат становится доктором, хотя, черт тебя возьми, прекрасно знаешь, что твое дело — сидеть подле мужа, делать его счастливым и предупреждать его желания!

Да, да! — заходилась она. — Он позвонил мне оттуда и все рассказал! Теперь он думает, что тебя ненавидит! Хочет порвать с тобой. А когда он это сделает, у него не будет сил оставаться в живых! Потому что он отдал тебе свое сердце много лет назад!

Я медленно поднялась, чувствуя слабость и дрожь в ногах. Провела рукой по лбу, который ломило, и сдержала слезы усталости. Внезапно я со всей силой ощутила, что любила-таки Джулиана! Я увидела вдруг, насколько мы с ним похожи: он, с его ненавистью к отцу, который отверг его, как сына, и я, с моей ненавистью к матери, заставлявшей меня вытворять всякие безумства, например, посылать ей пышущие неприятием письма и рождественские открытки, чтобы расстраивать ее и постоянно лишать покоя. Джулиан, все соревнующийся с отцом, не ведая, что победил, что стал лучше него… и я, состязающаяся с матерью, но пока не доказавшая своего превосходства.

— Мадам, мне хотелось бы сообщить вам нечто, о чем Джулиан мог не знать, и чего до сегодняшнего дня не знала я сама. Я люблю вашего сына. Может быть я любила его всегда, просто не была готова это признать.

Она затрясла головой и начала выстреливать слова со скоростью пулемета:

— Если ты его любишь, почему оставила его одного? Ответь мне! Дура! Всех мужчин тянет на молоденьких, и тем не менее они преспокойно себе любят своих жен! Да ты сумасшедшая, если позволишь его аппетиту на молодое мясо оттолкнуть тебя от него! Исхлещи его по щекам, врежь по заднице, вели распрощаться с этими девчонками, или ты с ним разведешься. Скажи так, и он будет таким, каким ты хочешь. Но если ты ничего не говоришь и ведешь себя так, будто тебе все равно, то этим ясно даешь ему понять, что не любишь его, не хочешь его и в нем не нуждаешься!

— Я ему не мать, не духовник и не Господь Бог, — произнесла я утомленно, измочаленная ее напором. Попятившись к двери, я попыталась уйти.

— Не знаю, смогу ли я удержать Джулиана вдали от юных девочек, но хочу поехать и попробовать. Обещаю вам исправиться. Буду более чуткой и скажу ему, что слишком его люблю и не в состоянии примириться с мыслью о том, чтобы он занимался любовью с кем-то, кроме меня.

Она подошла обнять меня и успокоить:

— Бедная крошка, если я и была с тобой резка, то ради твоего же блага. Ты обязана удержать моего сына от саморазрушения. Если ты спасешь его, то спасешь и себя, ведь я покривила душой, сказав, что без Джулиана ты была бы ничем. Это он был бы ничем без тебя! В нем засело стремление к смерти, я всегда это знала. Он думает, что недостоин жить, потому что его отец так и не сумел убедить его в обратном, и в этом вина не только Жоржа, но и моя. Из года в год Джулиан ждал, что отец увидит в нем сына, который просто сам по себе заслуживает любви. И также долго ждал он, что Жорж признае