Тереза Эджертон

Ожерелье Королевы


ПРОЛОГ

<p>ПРОЛОГ</p>

Промозглым осенним утром 6509 года совершенно неприметная повозка, резко подскакивая на ухабах, проехала по грязным улочкам большого северного города и остановилась на унылой маленькой площади. Дверь распахнулась, и две женщины — их платья, шляпы, плащи и перчатки были также неприметных цветов, они явно стремились не привлекать к себе внимания — ступили на скользкую булыжную мостовую. Та, что была повыше ростом, уронила несколько блестящих монеток в раскрытую ладонь извозчика, сидевшего на козлах.

— Жди здесь.

У нее был низкий и сильный голос; судя по интонациям, она привыкла командовать. Тонкая черная вуаль, наброшенная поверх широкополой шляпы, скрывала ее лицо и плечи, но не могла скрыть ни благородной осанки, ни грациозных движений. Под подолом скромного платья шуршали шелковые нижние юбки.

Когда кучер запротестовал, что, мол, негоже лошадям простаивать, она жестом прервала его.

— У нас неотложное дело, и, возможно, нам понадобится срочно уехать отсюда.

Резко повернувшись на каблуках, она пошла вдоль ближайшей улочки, пробираясь через небольшую толпу каких-то подозрительных типов, разгружавших телегу с буковыми бочонками. Ее спутница следовала за ней по пятам, нервно оглядываясь по сторонам.

Густой маслянистый туман за ночь опустился на город, и трудно было разобрать написанные от руки объявления в окнах местных лавок. Но когда спутницы миновали покосившийся дорожный столб, та, что поменьше, воскликнула:

— Вал… Но это не та улица! Я так и знала, что здесь какая-то ошибка!

— Тише, Софи. Отсюда еще четверть мили. Если потом возникнут осложнения, то чем меньше кучер будет знать, тем лучше.

Софи зашагала шире, чтобы не отставать.

— Но это же такое захолустье! Неужели кто-нибудь, пусть даже Химена, может оставить ребенка в таком месте?

— Пришлось, ведь у нее не оставалось выбора. Химену загнали в угол, и у нее не было другой возможности сохранить ребенку жизнь.

Улица становилась все уже и уже. И в конце концов превратилась в тесный грязный проулок. Вал исчезла в мутной мгле где-то впереди. Софи показалось, что она услышала позади чьи-то шаги — медленные тяжелые шаги крупного мужчины. Она ощутила приступ панического страха.

Потом в лицо ей ударил порыв легкого ветра, прохладного и свежего, туман рассеялся. Дорога пошла вниз, и проулок вывел их на просторную серую пустошь, где не было ничего, кроме неба, грязи, воды и бесконечной путаницы запруд и мостиков, навесных и наплавных, соединявших бесчисленные ветхие домишки на сваях — целый город, построенный из глины, ила, палок, всевозможных обломков и всяческого мусора, принесенного рекой. Они достигли широкого западного низовья реки Скар, где во время половодья вода часто выходила из берегов.

Женщины спустились по прогнившим деревянным ступенькам и поспешно зашагали по запрудам и мостикам.

Эти развалюхи были тем не менее двух-, а то и трехэтажными; на первых этажах ютились премерзкие лавчонки. Там размещались пивнушки и опиумные притоны, питейные заведения, рекламирующие свой товар коряво нацарапанными вывесками: «За пенни — пьян, за пару — в стельку». Попадались замурзанные харчевни, откуда несло кальмарами и маринованными водорослями. Здесь догнивали остовы самых разных суденышек, а небольшие баржи и рыбачьи лодки, увязшие в иле еще в незапамятные времена, теперь превратились в убогие жилища. Из некоторых труб лениво поднимался дым, но в основном внутри было темно и холодно.

Глазея вокруг с удивлением и отвращением, Софи сделала заключение, которое ее саму потрясло:

— Да это же Город Гоблинов!

— Да, — тихо ответила Вал, пока они переходили по дощатому узкому мостику с одной дамбы на другую, — это Город Гоблинов. Место для города — хуже не придумаешь, зато на сухом месте эти лачуги, случись пожар, превратились бы для своих обитателей в огненные ловушки. А здесь даже самые сухие дрова загораются с трудом, так что эти создания чувствуют себя в безопасности.

Софи посмотрела с моста вниз, где пузырилась мутная жижа.

— Но жить прямо над водой! Как же они могут?..

— До моря отсюда девяносто миль. Эта река, конечно, просто рассадник чумы и прочей заразы, — сказала Вал, — но для гоблинов она не опаснее, чем для людей.

Она неожиданно остановилась перед неопрятной постройкой из щепы и плавучего мусора. Грязное покосившееся окно почти вывалилось из сточенной червями деревянной рамы, на стене были беспорядочно прибиты несколько вывесок. «Лавка старьевщика. Бутылки, кости, ветошь», — гласила одна. «Старое платье. Замечательная одежда для джентльменов, леди, гоблинов и гоблинок. Почти даром», — подхватывала другая. Третья, тоже выгоревшая, но написанная более уверенным почерком, сообщала: «Покупаем и продаем старое железо, книги, диковинные и старинные вещи. Обращаться к хозяину лавки».

— Если я не ошибаюсь, это — здесь.

Ко входу спускались две ступеньки. Дверь громко заскрипела, когда Вал ее толкнула, и где-то в глубине глухо звякнул колокольчик.

Воздух внутри был такой спертый, что Софи закашлялась. По сторонам, куда ни взгляни, лежала пыль и царил полный беспорядок: неровные груды книг и бумаг, кучи изношенной одежды, темной от плесени, в беспорядке навалена сломанная мебель, горками составлены битая посуда, потускневшее серебро, древние чайники.

И повсюду бутылки и пузырьки — из-под лекарств, чернил, благовоний, пыльные винные бутылки, на дне которых сохранился засохший осадок, бутылки из зеленого и синего стекла, всех мыслимых форм и размеров, поблескивали в свете обшарпанного светильника, подвешенного к ржавой железной скобе.

Софи содрогнулась при виде осадка на дне бутылки. Однажды ей пришлось держать в дрожащих ладонях подобный сосуд — тонкую склянку, на дне которой лежала горсть серебристого пепла и клочок пергамента с неаккуратно нацарапанной ужасающей новостью: «Ваша принцесса-чародейка мертва. Оставьте опасный путь, которым вы следуете, пока вы всех нас не погубили».

— Химена погибла. Ее предали и убили наши соплеменники, — зашептала Вал на ухо Софии; та очнулась от страшных воспоминаний. — Нам остается только надеяться, что ей удалось каким-то образом сохранить жизнь ребенку.

В другом конце комнаты зашуршала бумага; судя по звуку, кто-то стремительно удалялся по невидимому проходу. Скелеты, разодетые в пышные лохмотья и подвешенные в ряд к балке в дальней части помещения, начали раскачиваться, как трупы на виселице. Затем с громким скрипом отворилась дверь в глубине комнаты и на свет вышла совершенно гротескная фигура. Софи тихо ахнула.

Это был старый, очень старый гоблин, принадлежавший к народу, представителей которого не часто увидишь, к горбачам; долговязый, длиннорукий, длинноногий, из-за горба его шея была сильно согнута вперед. Он просто олицетворял собой гоблинскую респектабельность, хотя и сильно потрепанную: просторная, табачного цвета куртка, заношенные коричневые камзол и штаны, серые шерстяные чулки, но на башмаках — серебряные пряжки, а его мелко вьющиеся седые волосы завязаны на затылке черной атласной лентой — все это олицетворяло невероятное превосходство над соседями — скромными олухами и толстопятами.

Увидев посетительниц, он заметно удивился.

— Леди…— начал он, но затем его цепкий взгляд приметил нечто, и старик очень низко поклонился. — Вы пришли за ребенком?

Вал приподняла вуаль, вытащила длинную блестящую шляпную булавку, украшенную жемчужиной, и заколола вуаль так, чтобы та мягкими складками спадала назад.

— Возможно. Сперва нам нужно многое выяснить. Во-первых — как такое дитя попало под твою опеку?

Горбач снова поклонился.

— Девочку оставили на мое попечение вскоре после рождения, мадам. Ее мать произвела ее на свет в комнате наверху, прожила здесь некоторое время, но следующим летом вынуждена была поспешно уехать. Увы, я не могу сказать, что девочка все еще находится под моей опекой. Я заботился о ней, как мог, пока она лежала в колыбели, но она подросла и с годами стала неуправляема.

Вал сделала шаг вперед, и свет упал на ее лицо. Вуаль была ей действительно необходима, и пусть лицо ее не было красивым, случайный прохожий с первого взгляда запомнил бы его — эти гордые темные глаза, характерный нос с горбинкой и яркие алые губы.

— Такие дети зачастую трудно поддаются воспитанию, они чрезвычайно склонны к упрямству и своеволию. Если конечно, не попадут в руки воспитателя, знающего, как привить им послушание. — Вал жестом выразила нетерпение. — Итак, девочка оказалась неуправляемой. И что дальше?

— Она одичала. Большую часть времени живет на улице, хотя в плохую погоду все-таки приходит. Она сейчас здесь. — Опять среди наваленного грудами хлама послышался шорох и мускусный, звериный запах пронзил застойный воздух.

Софи нервно огляделась. Вал не теряла времени. Не обращая внимания на поднявшуюся клубами пыль, на вихрем взвившиеся бумаги, на пощелкивание потревоженных скелетов, она резко наклонилась, ухватила ускользающий лоскут грязной ткани и вытащила на свет оборванного ребенка.

Тот завизжал и стал отбиваться. Но несколько резких слов, сильный подзатыльник — и вот уже ребенок покорно сжался у ее ног.

— Вот видите, правильно я сказала — если не попадут в руки воспитателя, знающего, как привить таким детям послушание.

Софи посмотрела на девочку, скрючившуюся на полу. Какая грязная, дикая, жалкая; совсем маленького роста, лицо измученное, ручки похожи на птичьи лапки — человеческий ребенок такого размера только-только учится ходить, — и все-таки что-то в ее умных настороженных глазах выдавало то, что девочка старше и уже имеет жизненный опыт.

Софи кашлянула.

— Когда он… она… родилась?

— Одиннадцать лет назад, мадам, почти день в день.

Гостьи со значением переглянулись.

— И тем не менее мы должны окончательно убедиться. — Вал перевела взгляд своих ярких темных глаз на Софи. — Ты принесла, что я велела?

Софи порылась в маленькой сумочке, шитой гагатовым бисером, и извлекла белый носовой платок и серебряную бутылочку. А Вал тем временем достала еще одну наводящую ужас шляпную булавку.

— Я подержу ее, а ты коли.

Девочка снова начала отбиваться, словно догадалась, что гостьям от нее надо, но им удалось-таки уколоть ее маленький грязный пальчик; три капли крови упали на белый платок. Софи откупорила бутылочку и вылила содержимое на красное пятно.

— Ах, — выдохнул горбач, когда ткань задымилась там, где морская вода соприкоснулась с кровью.

— Ну, в любом случае это чародейка, — Вал тяжело дышала, стоя на коленях на полу и прижимая ребенка к груди. — Она не олух и не толстопятка — у нее прямая спина и маленькие ступни. И может быть, если ее хорошенько вымыть, она будет похожа на Химену. Кто еще знает о ее существовании?

— Люди, которые часто бывают в Городе Гоблинов, конечно, ее видели, но они не обращают внимания на беспризорных детей, которых в этих местах немало. А помимо них, думаю, все гоблины до единого на пять миль в округе знают, кто она такая, но они ничего не скажут.

— Ты хочешь сказать, что больше никто не задавал ненужных вопросов?

Горбач покачал головой.

— Приходили еще люди — я буду называть их людьми, потому что они сами этого не отрицали. Они настойчиво расспрашивали о ее матери. Я рассказал им все, что знал, — то есть практически ничего, а так как они, по-видимому, не знали о существовании ребенка, я не видел причины развеивать их неведение.

Вал встала, все еще крепко держа девочку за руку.

— Как вы и предлагали в письме, мы заберем ее с собой. Вы, несомненно, будете только рады избавиться от такого утомительного и опасного бремени.

— Скажем так, — поклонился горбач, — я рад передать ее тем, кто способен ее защитить.

Вал направилась к двери, ведя девочку за руку, а Софи последовала за ней с платком и серебряной бутылочкой в руках. Но старый гоблин остановил их и попросил разрешения перемолвиться с Вал словом наедине. Она на мгновение задумалась, потом велела остальным садиться в повозку без нее.

Вал стояла лицом к гоблину, между ними возвышалась груда сломанной мебели. В лавке старьевщика стало вдруг необыкновенно тихо.

— Полагаю, вы ожидаете вознаграждения? — насмешливо улыбнулась Вал.

В тусклом желтом свете светильника горбач выглядел невероятно древним. Вал стало любопытно, сколько ему может быть лет. Его соплеменники жили баснословно долго, даже для гоблинов. Но не может быть, чтобы его жизнь и память простирались на полторы тысячи лет назад, во времена расцвета Империи Чародеев; хотя, возможно, будучи еще совсем юным, он беседовал с теми, кто действительно застал то славное время.

— Вознаграждение? Мадам, вы несправедливы ко мне. Скорее я хотел бы, чтобы вы освободили меня от бремени еще одной ответственности, которая вот уже больше десяти лет тяготит меня.

Он удалился в соседнюю комнату и несколько минут спустя вернулся с небольшим латунным футляром. Аккуратно поставив футляр на стопку книг, он открыл его и вынул ожерелье — двойную нить молочно-белых камней. Они походили на жемчуг, но это были не жемчужины, и Вал знала, что они значительно холоднее и несравненно опаснее. Нити были скреплены посередине кулоном из дымчатого кристалла в форме сердца.

— Вам, вероятно, уже приходилось видеть это? — спросил горбач.

Вал протянула руку и взяла холодные камни в ладони. Холод пронизывал ее пальцы даже сквозь перчатки. Да, ей приходилось видеть это ожерелье раньше. Этот кристалл не был одним из Великих Сокровищ, которые древние чародеи наделили такой чудовищной силой, но эти камни были созданы в то же самое время и из тех же составляющих, что и камни, украшавшие Сокровища. И хотя они и обладали достаточной силой, но задумывались как простая игрушка для принцессы гоблинов, ведь принцесса обладала властью над неизмеримо более ужасными силами. Это ожерелье и для Химены было не более чем игрушка, ведь она использовала его удивительные свойства для того, чтобы привлекать и соблазнять, а бывало — и для того, чтобы мучить своих многочисленных любовников.

Держа ожерелье в руках, Вал испытывала смутное ощущение, что здесь что-то не так. Одно мгновение она как будто действительно видела старого гоблина насквозь: длинный, толстый, волокнистый спинной мозг, мерцающий искристыми переливами астрального света; сложная структуратонких сосудов в основании головного мозга, деловито превращающих красную кровь в чистый и тонкий дух; но яснее всего видны те нежные ветвистые разветвления нервных окончаний, которые она может заставить вибрировать как от доходящего до экстаза наслаждения, так и от боли, если только захочет.

У Вал мороз пробежал по коже, и она отвернулась.

— Как ожерелье попало к вам в руки?

— Его мне прислала ее мать, через несколько месяцев после отъезда. Я понял это так, что оно должно было перейти к дочери.

Вал взглянула на ожерелье с чувством глубокого отвращения. Странный подарок матери невинному новорожденному младенцу.

— Вы не раз могли продать его за эти десять лет.

Горбач поглядел на нее с укором.

— Ожерелье не принадлежало мне, и продать его я не мог. Мадам, я всего лишь скромный лавочник, но я происхожу из выдающейся семьи и принадлежу к благородному народу. Отец мой и дед были философами, учеными…

— Конечно, они были ученые, — прервала его Вал, — иначе ведь и быть не могло.

— Да, конечно, — согласился он, слегка покраснев. — Я же, с другой стороны, как вы изволите видеть… но я честный гоблин. Мне показалось, что рука человека еще не оскверняла эту драгоценность, и я хотел, чтобы так и осталось.

Вал засунула ожерелье за корсет.

— Если вы достаточно мудры, то забудете, что видели когда-то эти камни, этого ребенка и его мать.

В коляске она достала ожерелье и показала Софи. Софи с отвращением отшатнулась, скорчив гримасу.

— Вал, ты прикасалась к этому голой рукой! Я помню, как Химена…

— Да-да, конечно, это развратная игрушка, но вряд ли я заражусь склонностью к извращениям от одного прикосновения, — и тем не менее Вал завернула ожерелье в платок, прежде чем положить обратно его в вырез платья.

— Мы его продадим? — спросила Софи. — Но как? Его опасно продавать, но хранить еще опаснее!

Коляска качнулась и тронулась с места.

— Я еще не решила. Это ведь единственное, что девочке досталось от матери. И кто знает — эта вещица может оказаться полезной. — Вал перевела взгляд на девочку, которая свернулась клубочком под сиденьем и, судя по всему, уснула. — Какое жалкое существо. Не один месяц понадобится, чтобы исправить вред, нанесенный за те годы, что она оставалась без присмотра. И для начала надо сломить ее волю.

Софи задумчиво улыбнулась спутнице. Они выглядели одногодками, но это было обманчивое впечатление. Вал была значительно старше и сыграла важную роль в воспитании Софи.

— Полагаю, ей придется нелегко, если она не будет все схватывать на лету.

— Ей в любом случае придется трудно. Ее будут контролировать, ей придется привыкнуть к дисциплине. Я не позволю девочке повторить ошибок ее матери.

Софи заговорила громче, чтобы скрип колес не заглушал ее голоса.

— А что будет с этим горбачом? Бедняга. Неужели нам придется заставить его замолчать?

Вал довольно долго обдумывала ответ.

— Думаю, не прямо сейчас. Иначе остальные могут догадаться. Может быть, нам вообще не придется этого делать.

Софи была приятно удивлена.

— Да ты способна на сочувствие, Вал? Вот уж не ожидала.

Ее подруга лишь отмахнулась от этого замечания тонкой белой рукой.

— Это честный и верный гоблин, мне кажется, мы можем положиться на его скромность. Кроме того, он, как и ожерелье, может пригодиться.


КНИГА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

<p>КНИГА ПЕРВАЯ</p>

Это был очень древний город, но теперь он опустел, а стены его обветшали. Дата его основания терялась в глубине веков, он уже был древним городом, когда Империя Чародеев только создавалась, и уже тогда никто бы не взялся определить, сколько ему лет. А когда люди восстали против народа колдунов-гоблинов, которые жестоко правили ими более пяти тысяч лет, когда они сбросили оковы, разрушили Империю до основания и перекроили карту, они сделали Хоксбридж столицей одного из своих маленьких рыцарских королевств.

Некоторое время город переживал славное возрождение: старые здания разрушались, величественные общественные строения — библиотеки, сады, университеты, обсерватории, дворцы — вырастали на их месте. Искусства и науки процветали. Метафизики и философы наводнили город. В целом свете не нашлось бы поселения, способного соперничать с ним по уровню культуры, приветливости жителей, новизне идей. Но время не пощадило Хоксбридж, старость наступала неотвратимо, и все, чем город когда-то гордился, его красота и очарование, все превратилось в тонкий культурный слой на угловатом скелете из кирпича и камня.

Многие здания стояли полупустые. Люди нового века становились все более консервативны, им все меньше хотелось менять созданное их предками — теми стойкими мужчинами и женщинами, что низвергли цивилизацию гоблинов и возвели на ее месте новое общество, почти совершенное, — не хотелось им и разрушать хоть что-то, созданное прежними поколениями. И в Хоксбридже это было заметно, как нигде. Когда нижние этажи здания становились сырыми и затхлыми и жить там было уже невозможно, владелец просто надстраивал несколько новых этажей. Когда вся конструкция рушилась — это зачастую влекло за собой гибель людей и большие убытки, то вместо того чтобы сменить место, хозяин выискивал в руинах уцелевшие обломки мрамора и кирпичной кладки и строил прямо на развалинах новый дом, как можно точнее имитируя тот дом, что стоял на этом месте раньше. Сегодня Хоксбридж был городом высоченных кособоких зданий с эркерами, потрескавшимися мраморными колоннами и наружными винтовыми лестницами, карабкающимися из темных, давно забывших о солнце улиц и переулков внизу.

И все же иногда, холодными зимними ночами, когда черный северный ветер с ревом проносился по этим подземным ущельям; когда зажигались газовые фонари и окна светились желтым светом очагов; когда утонченные леди и джентльмены выходили на улицу в легких, как крылья бабочки, атласных одеждах и в бархате цвета драгоценных камней; когда они проезжали по обледенелым улицам вверх и вниз по склонам холмов в своих позолоченных каретах, направляясь на какой-нибудь фантастический обед или театральное представление; даже когда снег громоздился на улицах и собирался в глубокие сугробы у стен домов и в некоторых крутых местах чрезвычайно затруднял проезд, смягчая, однако, ломаные линии и острые углы древнего города, — тогда начиналось лихорадочное веселье, яркий румянец юности на мгновение окрашивал древние ланиты, и тогда можно было представить Хоксбридж таким, каким он был когда-то.

Но лишь на мгновение. В первых слабых лучах зари город терял свое искусственное великолепие. Когда гасли огни и газовые фонари, когда чиновники брели устало по улицам, а веселые позолоченные кареты с грохотом возвращались домой, уступая место трескучим черным повозкам торговцев, — тогда Хоксбридж погружался обратно в свою безобразную старость.

<p>1</p> Хоксбридж, Маунтфалькон.1 нивиоза 6538 г. (Зимнее солнцестояние/Новый год)

Было раннее утро, мороз разил, как сталь, пробирая прохожих до костей. Но большая толпа, собравшаяся в тени церкви теоморфов, кипела от возбуждения. Весть о предстоящей дуэли собрала зевак здесь, на ровном участке улицы между церковью и скованной льдом рекой Зул, и каждый предвкушал кровопролитие.

Но один из секундантов, казалось, передумал. Он горячо спорил шепотом со своим товарищем.

— Вилл, Вилл, я прошу тебя, остановись и подумай, пока это не зашло слишком далеко. Этот дурень Маккей так и лез на рожон, так и нарывался на ссору, хотя всем известно, что фехтуешь ты лучше. Не может быть, чтобы ему так уж хотелось умереть, мне показалось вчера, что он не столько пьян, сколько притворялся. Что-то здесь нечисто. Если у тебя есть хоть немного здравого смысла, ты не станешь с ним драться. Как оскорбленная сторона…

— Как оскорбленная сторона я и не собираюсь делать ничего подобного, — ответил Вилл Блэкхарт, скрипя зубами. Это был невысокий человек в грубом камзоле цвета сажи на много размеров больше, чем надо, и в широкополой шляпе из черного бобра, с воткнутыми с одной стороны потрепанными перьями индейки и большой брошью в форме жука-скарабея. Его длинные золотисто-рыжие волосы были свободно завязаны на затылке куском старой ленты, и в холодном свете утра он выглядел бледным и рассеянным.

Несмотря на его расхлябанность и на неряшливый вид его спутников, в них было что-то такое, что не определишь словами, — так что с первого взгляда становилось ясно: они на самом деле — беспутные молодые аристократы, которые провели новогоднюю ночь в тавернах и игорных домах. Зеваки — торговцы, корабельные плотники и конопатчики, рабочие из доков и верфей, даже несколько олухов и толстопятов, стоявших с краю толпы, — придвинулись поближе, чтобы лучше слышать. — Клянусь Тенями Проклятых, Блэз, слова Маккея несносны! — Вилл указал на противника, который не менее горячо спорил с одним из своих секундантов, пока Финн и Пайекрофт, другие два секунданта, встретились посередине будущего поля боя, чтобы проверить оружие и обговорить последние формальности. Вилл понизил голос до свистящего шепота.

— Этот негодяй пренебрежительно отозвался о Лили. Неужели я позволю ему оскорблять мою жену и даже не потребую сатисфакции?

Блэз глубоко вздохнул. Выглядел он (заплатанный синий камзол, большая треуголка, грязный желтый платок на шее, в левом ухе два стальных кольца) почти таким же разбойником, как и Вилл, хотя из друзей Блэкхарта он был самым рассудительным.

— Бог с тобой, Вилрован, по-моему, все твое существование является оскорблением для твоей жены. Твои буйства, бесконечные любовные интрижки, скандалы, которые ты устраиваешь один за другим, — трудно представить, чтобы Лиллиана ничего об этом не знала, пусть она и сидит в деревне круглый год. И после всего этого неужели ты думаешь, что для нее имеют хоть какое-то значение слова, сказанные каким-то пьяным дураком вроде Маккея в узком кругу собутыльников?

— Нет, — Вилл сжал кулак, но этого не было видно из-под длинного рукава его камзола, — если бы она узнала, что я при этом присутствовал и ничего не сделал, ей было бы не все равно.

— Чушь. Хотел бы я послушать, как ты объяснишь…

— Я не могу тебе ничего объяснить, — Вилл побледнел еще больше, а в его карих глазах сверкнула совершенно не характерная для него жестокость, — не затрагивая вещей, которые мне обсуждать не пристало.

Его собеседник только отвернулся с выражением терпеливого отвращения. В подобной щепетильности не было ничего необычного, но со стороны Вилрована она выглядела на редкость неуместной, ведь обычно он редко вспоминал о существовании Лили.

В любом случае отступать было поздно. Пайекрофт и Финн уже пришли к соглашению, и Финн вернул Виллу его шпагу.

— Я хотел, чтобы дрались только до первой крови, но Маккей уперся. Он хочет смертоубийства или, по крайней мере, собирается серьезно тебя покалечить.

— Не выйдет, — резко ответил Вилл; он сбросил с плеч камзол, снял шляпу, развязал поношенный шейный платок и принялся расстегивать пуговицы на камзоле из крысиной кожи. Потом взял в руку шпагу и сделал несколько пробных выпадов.

Теперь, когда на нем остались только свободная белая рубаха, атласные лосины и сапоги до бедра, наблюдатели сразу же заметили, что тело у него жилистое, мускулистое, а уверенные и изящные движения выдают настоящего фехтовальщика.

— Я бы и сам не согласился драться до первой крови, — сказал он, скаля зубы, — я хочу преподать ему незабываемый урок.


Стая черных воронов уселась на крышу старой церквушки, построенной из известняка, их гладкое оперение поблескивало среди каменных сфинксов и женских изваяний с львиными головами; казалось, их тоже интересует происходящее. Когда дуэлянты сошлись, приветствуя друг друга, все зрители, люди и гоблины, придвинулись ближе. Два-три ложных выпада, затем клинки столкнулись, звеня; последовало несколько стремительных атак и контратак.

Вилрован был скор и неутомим, его шпага так и сверкала в воздухе, Маккей же двигался несколько лениво, нападал и защищался без особой дерзости и воображения, он выглядел медлительным и неуклюжим по сравнению с ослепительным безрассудством Вилрована. Маккей был на несколько дюймов выше Вилла, но, несмотря на это преимущество, он предпочитал только лишь защищаться. Вилл заметил это со злорадным удовлетворением и стал теснить своего противника назад.

Маккей неловко перенес вес с одной ноги на другую, Вилл воспользовался этим и, сделав неожиданный выпад, отбил в сторону клинок соперника и нанес укол чуть ниже сердца. Но его шпага встретила неожиданное сопротивление. И, несмотря на свой невысокий рост и хорошую технику, Вилл оказался на мгновение полностью открыт. Маккей отступил на полшага и сплеча рубанул его по голове.

Клинок просвистел в воздухе, Вилрован, пригнувшись ушел от удара и, отпрыгнув назад, оказался вне досягаемости.

— Я вас, кажется, задел, — Вилл насмешливо отсалютовал сопернику. — Изволите сделать перерыв, чтобы ваши секунданты определили, насколько серьезна рана?

Маккей покачал головой.

— Ошибаетесь, Блэкхарт. Вы меня даже не поцарапали. Защищайтесь!

Уверенный, что противник лжет, Вилл почувствовал приступ ярости и напал на него с новой силой. Атака следовала за атакой, Маккей едва успевал парировать все эти выпады и уколы. Поворотом запястья уводя оружие от неуклюжих попыток соперника его блокировать, Вилл перешел в нападение, и на этот раз острие его шпаги скользнуло по плечу Маккея.

И опять он почувствовал странное сопротивление, а Маккей продолжил выпад, явно нисколько не пострадав. Разошлась ткань, сталь царапнула по кости, и Вилл почувствовал острую боль в правой руке чуть выше запястья, когда клинок Маккея просвистел возле его руки.

Быстро оправившись от шока, Вилл отступил, подняв шпагу повыше, чтобы кровь не стекала на эфес и рука не скользила.

— Первый укол, несомненно, принадлежит мне, — на костлявом лбу Маккея выступил пот, длинные светлые волосы намокли, и рука, державшая шпагу, подрагивала, но он смог широко ухмыльнуться. — Может быть, это вы хотите сделать перерыв, чтобы ваши друзья перевязали вам руку?

Вилрован не успел ни согласиться, ни отказаться, его друзья уже подбежали к нему. Пока Финн закатывал ему рукав, Блэз достал чистый платок и наскоро перевязал ему руку.

— Ты был прав, — прошептал Вилл, пока Блэз затягивал узел на повязке, — что-то здесь нечисто. Я его два раза задел, и ничего. Этот трус нашел какого-нибудь колдуна-толстопята, и тот наложил на его рубашку защитное заклятье.

— Ты имеешь право потребовать, чтобы я его проверил, — предложил Финн. — Конечно, не всегда можно сказать с уверенностью, но…

— Нет, — Вилл упрямо покачал головой, — и выглядеть трусливым дураком, если ничего не обнаружится? Да и вообще, такие заклинания обычно действуют только до третьего удара. Мне осталось только хоть самую чуточку задеть его в третий раз — а дальше я могу проткнуть его, как поросенка.

Блэз уставился на него, не веря своим ушам.

— И так и не узнаешь, в чем дело? Прояви хоть немного благоразумия! Если тебе так хочется, режь его на кусочки, но сначала пусть он ответит на несколько вопросов.

Но у Вилла голова кружилась от мыслей о крови и мести, он почти не замечал боли в правом запястье и совсем не слышал слов друга.

На этот раз он из батмана, распрямив руку, перешел в атаку, и Маккею едва удалось в последний момент отвести удар.

Затем опять последовала серия выпадов, блоков и обманных маневров. Когда Маккей слегка споткнулся, Вилл нанес сокрушительный удар, и острие его шпаги глубоко вонзилось в грудь противника. Как и в прошлые два раза, мощь его удара была таинственным образом отражена. Но сейчас это его не обескуражило, наоборот, он только с удвоенной силой стал наступать на Маккея, заставляя его отступать все дальше назад.

Шум крыльев стаи воронов, одновременно снявшихся с крыши, должен был бы предостеречь Вилла, но он был слишком поглощен дуэлью. Так поглощен, что не заметил движения и криков в толпе зевак, а вслед за этим и неожиданно наступившей тишины. И он не услышал предостерегающего крика Пайекрофта, не обратил внимания на неожиданное исчезновение всех четырех секундантов. Городская стража уже окружила Вилрована, когда он сообразил, что происходит.

Двое грубо схватили его сзади, а третий вывернул шпагу у него из руки. Три стражника пригнули Вилрована к земле и держали так, несмотря на его отчаянное сопротивление.

— Проклятье на ваши головы! Вы что, не знаете, кто я?

— Нет, сэр. И вас арестовали во время дуэли, а дуэли, как вам должно быть прекрасно известно, строго запрещены, если нет специального разрешения от Лорда-Лейтенанта. Если вы соблаговолите добровольно проследовать за нами в Виткомбскую тюрьму…

— Но откуда, черт побери, — взъярился Вилл, переводя взгляд с одного лица на другое, но никого не узнавая, — вы знаете, что у меня нет разрешения? Вы же прервали дуэль, даже не спросив. Да вас же только-только набрали! И как только Джек Марзден умудрился отпустить вас одн…

— Лорда Марздена уже пять дней нет в городе, — спокойно и с достоинством отвечал молодой офицер. И хотя на вид ему было никак не больше восемнадцати или девятнадцати, в своем красном мундире он выглядел уверенно и властно. — Во время его отсутствия разрешений выписано не было. И если бы ваша дуэль была законной, думаю, ваши друзья задержались бы, чтобы подтвердить ваши слова.

Недалеко от уха Вилрована послышался мягкий, но угрожающий щелчок, краем глаза он заметил большой кавалерийский пистолет с медной насечкой; рука стражника держала его с таким напряжением, что побелели костяшки пальцев. Вилрован разом перестал сопротивляться.

— Никакого разрешения не было, и мои друзья были несколько… не правы, участвуя в этом деле, но ко мне этот закон не применим. Я — Вилрован Кроган-Блэкхарт, ранее — солдат городской стражи, теперь — капитан Гвардии Ее Величества, и как офицеру элитной группы войск мне не требуется разрешение.

— Тогда, сэр, я очень сожалею, что вы не в форме и мы не имеем никакой возможности проверить ваши слова. И если позволите…— Пока юный капрал говорил, Вилла подняли на ноги и повели, подталкивая в сторону Виткомбской тюрьмы. — Если вы соблаговолите добровольно последовать за нами, вы сможете подать апелляцию на имя Лорда-Лейтенанта, когда тот вернется.

Решив, что у него нет выбора, Вилл, не сопротивляясь, дал провести себя по заснеженным улицам, но все-таки оглянулся, чтобы посмотреть, схватили ли также его товарищей и его бывшего противника.

— Да чтоб вы все провалились в Вековечную Тьму! Где человек, с которым я дрался? Я подозреваю, что он применил магическую защиту во время дуэли, а это значительно более серьезное нарушение, чем отсутствие вашего чертова разрешения.

— Возможно, и так, — сказал юнец с пистолем. Он так нервно и неумело держал пистолет, что от одного взгляда на него Вилла прошибал холодный пот. — Сэр Руфус Маккей сумел удостоверить свою личность, а так как мы знаем, что он близкий друг короля, мы позволили ему удалиться, приняв его заверения в том, что он в течение трех дней предстанет перед магистратом. Если у вас есть жалобы, сэр, — вот тогда вы и сможете его обвинить.

— Если он действительно появится, в чем я начинаю сомневаться, — пробормотал Вилл. И, смирившись с неизбежным, он провел остаток пути до Виткомбской тюрьмы в мрачных раздумьях о том, как он отомстит, если, конечно, он все-таки когда-нибудь поймает Маккея.

<p>2</p>

Лиллиане казалось, что она едет уже много дней. Глаза слипались, все сильнее ныла поясница, несмотря на поддержку корсета из китового уса. Откинувшись на черное кожаное сиденье экипажа, Лили задавалась вопросом, сможет ли она, когда они с тетушкой Аллорой наконец достигнут места назначения, найти в себе достаточно сил, чтобы довести поиски таинственного сокровища до конца.

Экипаж сильно тряхнуло, затем он опять покатился ровно. Он свернул с грунтовой дороги, проехал по старинному железному мосту и помчался по булыжной мостовой узкой улочки, зажатой между рядами высоких домов. За окошком почти стемнело. Лошади поднимались по крутому склону.

— Это Хоксбридж, похоже, — громко сказала Лили. «Наконец-то», — добавила она про себя, выглядывая в окошко.

— Ты утомилась, Лиллиана, — сказала ей тетя, сидевшая напротив миниатюрная пожилая женщина с совершенно плоской грудью и очень острым взглядом.

Аллора выглядела на удивление свежей, ее платье, ленты, кружева были изысканно аккуратны, маленькие ручки в перчатках спокойно сложены на коленях. Тетушка Аллора была леди старой школы, и какие-то восемнадцать часов тряски в этом похожем на гроб шарабане не могли поколебать ее самообладания или сломить ее непокорный дух. Выражение лица тетушки чуть заметно смягчилось, когда она посмотрела на свою внучатую племянницу.

— Может быть, дитя мое, нам стоит остановиться, передохнуть, нормально поесть?

— Нет, — Лили опять откинулась назад. У нее сосало под ложечкой от голода и дрожали колени, она ничего не ела со вчерашнего вечера — тогда Аллора достала из-под сиденья плетеную корзину с едой, и они поужинали пирогом, холодной говядиной и малиновым ликером. Но сейчас ей почему-то казалось, что надо спешить, и это странное ощущение беспокоило Лили.

— Мне кажется, лучше не стоит. Честно говоря, у меня уже голова болит оттого, что я постоянно пытаюсь сосредоточиться, но мы не можем себе позволить упустить нашу цель, особенно сейчас, когда она, кажется, уже близко. — Ее пальцы сомкнулись на металлическом поисковом жезле, лежавшем у нее на коленях. Это было занятное приспособление: длинная игла намагниченного железа, заключенная в латунную трубку, скрепленную пятью кольцами из меди и цинка, с одного конца к ней была прикреплена треугольная призма. — Ты только подумай, как будет ужасно, если нам придется ехать еще сутки.

Пока Лили говорила, жезл шевельнулся у нее в руке и ее сознание пронзила боль, такая острая, что у нее на мгновение потемнело в глазах. Когда зрение прояснилось, она с трудом могла сфокусировать взгляд, а голова болела настолько сильно, что она дышала с трудом. Хрустальная призма на поисковом жезле указывала на восток.

— Скажи кучеру, чтобы остановился. Мы проехали нужное место и теперь удаляемся.

Тетушка Аллора постучала по крыше костяным набалдашником своей трости. Экипаж резко остановился.

— Что ему сказать? — спросила она, открывая дверь.

— Скажи, чтобы ехал обратно до улицы или переулка, мимо которого мы только что проехали, и повернул направо. И еще… скажи… чтобы ехал шагом. — Говоря, Лили потирала затылок.

Аллора передала кучеру указания и захлопнула дверь; коляска тронулась, доехала до места пошире и развернулась. Несколько минут спустя, скрипя и раскачиваясь, она свернула в нужный переулок.

— Еще сто футов, — Лили закрыла глаза, чтобы лучше сосредоточиться. Жезл, конечно, был штукой полезной, когда ничего не загораживало и не искажало магнетические силовые линии, на которые он был ориентирован, но ее природные способности позволяли действовать с гораздо большей точностью, особенно после того как маги Спекулярии столько с ней занимались. — Мне кажется, это должна быть таверна или что-то в этом роде.

Тетушка Аллора еще раз резко постучала по крыше коляски, и та опять остановилась.

— Ты в силах продолжать?

Лили кивнула, о чем тут же пожалела — от этого движения голова заболела с новой силой, а в глазах опять помутилось. Она скорее услышала, чем увидела, как кучер отворил дверь и опустил подножку. Спрятав жезл для надежности в подушки, она вышла вслед за Аллорой, благодарно опираясь на руку кучера, и неуверенно ступила с узкой подножки на обледенелую землю.

Когда Лили опять смогла нормально видеть, она разглядела грязный переулок у подножия кривой лестницы, ведущей вверх по стене высокого здания. Запрокинув голову, Лиллиана с трудом рассмотрела обветшалую лестничную площадку футах в тридцати или сорока над головой и выцветшую вывеску с неопределенными очертаниями какого-то морского чудовища и едва различимой надписью «Левиафан».

— Не может быть, чтобы это было здесь!

Аллора отряхнула и расправила шелковые нижние юбки своего кремового платья и поплотнее надвинула плоскую соломенную шляпку.

— Тебе лучше знать. Мне нарочно ничего не сказали о местоположении свитка, чтобы я на тебя не повлияла.

Лили вздохнула. И хотя место внушало ей сомнения, она безошибочно чувствовала зов иероглифического папируса. И она знала, что если пройдет это испытание, если докажет, что достойна тайного знания, в которое тетя Аллора и ее загадочные друзья уже посвятили девушку, то в один прекрасный день ей придется входить и в более зловещие места, причем в одиночку.

— Я уверена, что свиток где-то здесь.

Приподняв подол коричневого бархатного плаща, Лили начала подниматься по кривой лестнице.

Она знала, что неожиданное появление двух благородных дам без провожатых вызовет в таверне оживление, и единственный выход заключался в том, чтобы вести себя с достоинством и как можно более уверенно. Добравшись до верхней площадки лестницы, Лили запыхалась и довольно сильно разнервничалась. Поэтому, прежде чем войти, она подождала, пока выровняется дыхание, сердце перестанет биться так сильно, а глаза привыкнут к полумраку.

С потолочных балок свисала пара чадящих зеленых светильников, в противоположном конце зала находился камин, в котором синим пламенем горел газ. Как девушка и ожидала, в таверне было многолюдно и шумно, воздух пропитан вонью трубочного табака, неразбавленного спирта и немытых тел. И все же она с легкостью приметила в толпе его — пожилого человека, пришедшего сюда словно прямиком из времен ее дедушки, с длинными, по пояс, белоснежными волосами под мягкой черной шляпой и в сером балахоне до самой земли, — он тихо сидел у огня.

«Это он», — подумала Лили. И, не обращая внимания на свист и непристойные замечания, полетевшие в ее сторону, она смело вступила в комнату. Все до одного обернулись и пристальным взглядами провожали девушку, пока та шла через комнату, хотя Лиллиана знала, что ничего особо привлекательного для мужского взгляда в ней нет. Стройная фигура, скорее угловатая, чем гибкая, густая копна каштановых кудрей, бледное лицо, широкий лоб, прямой нос, лукавые зеленые глаза.

— Сэр, мне кажется, у вас есть нечто, предназначенное мне.

Пожилой джентльмен сердито на нее воззрился.

— Чрезвычайно маловероятно. Похоже, вы очень сильно ошиблись адресом, мадам. На вашем месте я бы ушел отсюда немедленно и поискал более походящее место для… для того, что вас сюда привело, что бы это ни было.

Лили почувствовала, что отчаянно краснеет.

— И все-таки я уверена, что не ошибаюсь. Если вы отдадите мне… предмет… который мои друзья доверили вам, я не стану больше вас беспокоить.

При этих словах старик немного выпрямился на скамейке.

— Хм. Возможно, нам действительно есть о чем поговорить. Но я не могу отдать вам… предмет, о котором идет речь, здесь, в присутствии этих людей. Как вы, наверное, догадываетесь, он представляет некоторую ценность. Вы подниметесь ко мне в комнату?

Лили вопросительно посмотрела на Аллору, но та осталась совершенно бесстрастна.

— Конечно, сэр, мы сделаем так, как вы сочтете нужным. Хотя я…

— Вы меня неправильно поняли. Вы подниметесь со мной, а ваша спутница останется здесь. То, что у меня есть, предназначено только вам.

Лили неожиданно осознала всю остроту ситуации. Если она вдруг обратилась не к тому человеку, то этим поставит себя в двусмысленное положение…

С другой стороны, если он хочет испытать ее смелость и решительность, то она должна оправдать надежды своих учителей.

— Я сделаю, как вы скажете.

В голове Лили мелькали картинки, одна другой страшнее, — вдруг он ее изнасилует, а то и чего похуже; но она последовала за этим человеком через комнату, вошла в узкую дверь и стала подниматься по шаткой лестнице. Лишь слабый луч света проникал сквозь треснувшее тусклое оконце на самом верху.

Лили шла, низко опустив голову, на случай, если им кто-нибудь встретится. Наверное, именно поэтому она совсем не заметила, с каким трудом двигался ее сопровождающий — пока он не оступился на верхней ступеньке и не ухватился за перила, чтобы не упасть. Тогда она подняла на него глаза и увидела, что он держится рукой за бок под своим темно-серым плащом.

— Вы ушиблись? Меня учили исцелять, так что если вы ударились или…

— Это не ушиб, — старик с видимым трудом разогнулся. — Боль не отпускает меня с раннего утра, хотя сначала болело не так сильно. Я начинаю опасаться, госпожа Блэкхарт, что меня отравили.

У Лили екнуло сердце.

— Давайте, я помогу вам дойти до вашей комнаты. Пожалуйста, обопритесь на меня. Я сильнее, чем вы думаете.

Он оперся на ее руку, и Лили почувствовала сквозь рукав платья, какая горячая у него рука.

— Мне кажется, это не яд. У вас жар. С вашего разрешения, я вас осмотрю.

Пожилой джентльмен слабо кивнул. Он остановился у облупившейся двери и достал из кармана большой медный ключ, Лили вставила его в замок и открыла дверь. Все еще поддерживая его, она помогла ему войти в полутемную спальню и сесть на продавленную кровать. А потом бегом спустилась в зал, к тете.

— Он очень сильно болен, тетя. Нам понадобится миска с водой, с чистой водой, если найдется. А еще — свечи, кусок ткани, бумага, перо, чернила и корзинка с травами, которую я оставила в коляске. — Аллора не успела ничего ответить, Лили убежала наверх.

Когда она вернулась, ее пациент сидел на ржавой железной кровати, тяжело дыша, с остекленевшим взглядом. Похоже, боль усилилась. Она помогла ему снять шляпу, плащ, тупоносые ботинки и уложила в кровать. Постель была сырая и попахивала. Но тут уж ничем помочь было нельзя. Вряд ли во всем доме нашлись бы грелка или пара чистых простыней.

Когда пришла Аллора и принесла то, зачем ее посылали, Лили зажгла свечу и поставила ее у кровати. Она сунула руку в корзинку и вытащила прозрачный стеклянный шар дюймов в шесть в диаметре, наполненный бледной густой субстанцией. Лили установила его на серебряный треножник перед свечкой, чтобы свет отражался и рассеивался. И только после этого повернулась к больному.

Лили начала осмотр с внимательного изучения рук старика. Ногти его были тусклого, свинцово-серого цвета, а это, насколько ей было известно, являлось очень плохим знаком. Она пощупала пульс и ощутила слабое, неровное биение.

— Сэр, вам случалось… простите, я не знаю вашего имени.

— Его зовут сэр Бастиан Джосслин-Мазер — это мой старый друг, — сказала Аллора, заглядывая Лили через плечо.

— Хорошо, значит — сэр Бастиан. Вам случалось в последнее время выезжать из страны? — Она расстегнула никелированные пуговицы его камзола и уверенной рукой стала ощупывать живот.

— Я был в Шато-Руж недели три назад.

— В Шато-Руж, да еще так недавно! Я слышала, там в приморских городках эпидемия черно-желчной лихорадки. — Как она и опасалась, под самыми ребрами прощупывалась твердая опухоль. — Ну ладно, я хорошо знаю, как лечить лихорадку. Обещаю вам, сэр, что сделаю, что смогу.

— К сожалению, эта болезнь очень заразна, а зачастую смертельна, — хрипло прошептал он. — Не надо из-за меня рисковать. Умоляю вас, вызовите доктора и уходите, пока не подхватили заразу сами. Даже если бы я был здоров, все равно — здесь не место для благородных дам.

Лили и Аллора переглянулись. Они обе понимали, что провести с больным хотя бы час означало обречь себя на неизбежную медленную смерть.

Но Лили выпрямилась и заявила тоном, не допускающим возражений:

— Спекулярии втайне обучали меня все эти годы не для того, чтобы я струсила при первых признаках опасности!

— Но и не для того, чтобы вы жертвовали жизнью по пустякам. Ваша жизнь представляет большую ценность, чем моя, — по крайней мере, после того, как вы закончите обучение, так и будет. Госпожа Брейкберн, я прошу вас, убедите вашу племянницу. Сейчас не время для сантиментов.

Аллора слабо улыбнулась.

— Моя племянница бывает весьма упряма. И она знает, в чем заключается долг врача-целителя.

— Ее долг перед человечеством важнее, — продолжал протестовать сэр Бастиан, хотя дыхание с тяжелым хрипом вырывалось из его горла и говорить ему становилось все труднее. — И долг этот заключается в том, чтобы вечно сохранять бдительность и предотвратить возвращение чародеев.

— Мой долг перед человечеством начинается здесь и везде, где я нужна. — Лили порылась в корзинке, которую принесла с собой Аллора, вынула гладкий черный камень из синего кожаного мешочка. — Чародеи могут и не объявиться в наше время. И я совсем не собираюсь всю жизнь просидеть без дела в ожидании их появления.

Она подняла подол его рубахи и положила камень на опухоль.

— Основная причина вашей болезни — это переизбыток соков черной желчи, которая скопилась вот здесь, в подреберной полости. Это — обсидиан, и, поскольку подобное притягивает подобное, он выведет избыток черной желчи. В этом доме есть кто-нибудь, кому можно доверять? Нужно послать кого-нибудь к аптекарю за травами. Боюсь, кучер, которого мы наняли, совершенно не знает этой части города.

— Женщина из соседней комнаты показалась мне… дружелюбной, — ответил сэр Бастиан с легким стоном. — И скорее всего она не будет… занята, сейчас еще довольно рано.

Аллора отправилась в соседнюю комнату, а Лили написала на принесенной бумаге:

«Королевская сенна — 2 унции; корень дуба — 6 унций; ягоды восковницы (очищенные) — 4 унции; плоды ясеня, ревень, имбирь, сассафрас и гвоздика — по 1 унции. Растереть все, кроме сенны, и залить 1 пинтой эля». У нее не было песка посыпать написанное, поэтому она слегка подула на лист, чтобы чернила высохли.

К этому времени Аллора уже вернулась с женщиной из соседней комнаты. Та была одета ярко и безвкусно, на ней было потрепанное шелковое платье, и вообще соседка производила впечатление совершенно опустившейся женщины. Ленты и кружева ее наряда обвисли и засалились, серебряные бусины на башмаках почернели, и от нее сильно несло джином. Было понятно с первого взгляда, что имел в виду сэр Бастиан, когда сказал, что она не занята, потому что еще слишком рано.

Лили подала женщине рецепт и попросила подождать, пока аптекарь приготовит лекарство, и самой его принести.

— Потому что жизненно необходимо как можно скорее облегчить его страдания.

Проститутка тупо кивнула. Под толстым слоем свинцовых белил и румян кожа у нее была дряблая, глаза опухшие и невыразимо усталые, но, когда пожилой джентльмен обратился к Лили и ее тете, она слегка вздрогнула и в туманных глазах ее мелькнуло странное выражение — фамилия Лили была ей явно знакома.

— Госпожа Блэкхарт, госпожа Брейкберн, — тяжело дыша, сказал сэр Бастиан, — во внутреннем кармане моего плаща есть кошелек. Я не хочу, чтобы вы из-за меня терпели издержки.

Кошелек нашелся, и два серебряных флорина перекочевали к шлюхе, которая тут же вышла из комнаты, шурша рваными юбками.

— Это невыносимо, — прошептала Аллора на ухо Лили, — Ты заметила — это презренное создание знает твое имя. Даже в таком месте, как это, тебе постоянно напоминают о его неверности!

— Наверное, она была знакома с Виллом, когда тот учился в университете. Он тогда был еще беспутнее, — еще тише ответила Лили, ей очень не хотелось, чтобы сэр Бастиан ее услышал. — Последнее время он… общается… в основном с придворными дамами. И вообще, тетя, жестоко напоминать Виллу о безумствах его юности, особенно в данном случае — эта наша сегодняшняя встреча еще ни о чем не говорит.

Тетя Аллора громко фыркнула.

— Вечно ты его защищаешь.

Лили собрала тряпки, которые ей прислал хозяин таверны, и положила их в миску с водой. Как ни велика была боль, причиненная ей Виллом за последние годы, она предпочитала держать свои чувства при себе.

— Мы с Виллом научились понимать друг друга, и это довольно удобно. Мы не можем любить друг друга, но мы стараемся хотя бы относиться друг к другу с… добротой и терпением.

— По-моему, — резко вставила Аллора, — все удобства достались Вилровану, а на твою долю пришлось лишь терпение. Как приличная женщина может потворствовать такому развратнику?!

Лили остановилась, держа в руке мокрую тряпку.

— Я никому не потворствую. Но я всегда помню, а вот ты, похоже, забыла, что Вилла обманом заставили жениться на мне, когда ему только-только исполнилось семнадцать. Хотя я, конечно, была еще моложе и тоже стала жертвой папиных махинаций. Мы тогда договорились остаться друзьями и не навязываться друг другу больше, чем необходимо. И если несть лет спустя это обещание тяготит меня, то, возможно, виллу от него еще тяжелее.

— Кроме того, — добавила она, ловко выжимая тряпку, — не уверена, что тебе бы больше понравилось, если бы Вилл был ко мне внимательнее, если бы он заставил меня болтаться с ним в городе. Тебя всегда вполне устраивало держать нас как можно дальше друг от друга.

— Потому что я знала, какой он беспутный. И видела, как опасно тебе делиться с ним своими секретами.

— Мне кажется, сама королева доверяет ему свои секреты, иначе она никогда не назначила бы его капитаном своей Гвардии. — Лили направилась к кровати с тряпкой в руке.

Тетушка Аллора опять громко фыркнула.

— Королева Дайони — испорченный и капризный ребенок, что неудивительно, ведь они с Вилрованом выросли в одном доме и скорее родные брат и сестра, чем кузен и кузина.

— Двоюродные по одной линии и сводные — по другой, то есть, практически, родные, — рассеянно заметила Лили. Сэр Бастиан заснул беспокойным сном и не проснулся, когда она начала накладывать мокрые тряпки ему на лоб, ладони и ступни. — И если уж она и влияет на Вилла, то это скорее благотворное влияние, как бы невероятно это ни звучало.

— Капризный и испорченный ребенок, — повторила Аллора, обходя кровать. — Вот еще один пример неудачного брака. И о чем только думал король Родарик, такой рассудительный человек, когда женился на ней, не знаю.

— Наверное, он влюбился, — резко ответила Лили. Ее головная боль усиливалась, и ей очень хотелось, чтобы тетушка нашла какую-нибудь другую тему для разговора и оставила в покое бесчисленные проступки Вилрована и Дайони. Такие разговоры заставляли ее их защищать и каким-то непонятным образом переходить на сторону Вилла — а его дела, по правде говоря, не вызывали у нее ни особой симпатии, ни энтузиазма. — Вот, пожалуйста, тебе доказательство, что даже браки по любви могут приносить разочарование, так что взаимные дружелюбие и любезность, возможно, самый лучший выход.

Тетушка Аллора покачала головой и ударила тростью об пол.

— Ты, правда, в это веришь?

— А какой смысл верить во что-нибудь еще? Чего бы я добилась, если бы устраивала великую трагедию из его измен?

— Если ты поддержишь голову сэра Бастиана, — добавила Лили живо, — я переложу подушки поудобнее, и ему будет легче дышать.

Все еще качая головой, Аллора обошла кровать с другой стороны и помогла племяннице поудобнее уложить больного. Так ему, похоже, было действительно легче. Лили наклонилась, внимательно вглядываясь в его лицо. Кожа старика посерела, а губы стали почти черными.

— Не знаю, — Лили опять пощупала его пульс, потом припала ухом к груди. — То есть я ни в чем пока не уверена, но опасаюсь худшего. Как ты знаешь, тело человека содержит сущности, названные философами духовным и животным началами. С каждым мгновением в теле сэра Бастиана их остается все меньше, и смерть может забрать его раньше, чем прибудет лекарство.

Затем она продолжила с суровой решимостью в голосе:

— Есть только один способ удержать его в живых — немедленно изгнать все смертоносные сущности из его тела.

Аллора удивленно подняла брови.

— Без помощи трав? Но для этого…

— Для этого, — сказала Лили и, снова порывшись в своей корзинке, достала маленькую склянку чистейшего оливкового масла, напоенного ароматами мирры, корицы и циперуса, и смазала больному виски и запястья, — мне придется рискнуть и произвести наложение рук.

Аллора нахмурилась.

— Мне не хочется вмешиваться в твои дела, но, учитывая, как ты устала, неужели ты осмелишься произвести такую тонкую процедуру? Если ты отвлечешься, если не сможешь должным образом сосредоточиться…

— Тогда он умрет. Но он и так умирает, и я не знаю других способов спасти его, — Лили положила ладони на грудь сэра Бастиана. — И так как отвлекись я — и результаты окажутся фатальными, то будет лучше, тетушка, если ты будешь хранить молчание и проследишь, чтобы в ближайшие полчаса меня никто не беспокоил.

Она сосредоточила взгляд на стеклянном шаре. В этой полутемной комнате он сиял, как планета, висящая в пустоте. Она должна сфокусировать свои мысли на этом шаре и на своей задаче — и только на них, потому что как только она откроется космическим силам, появится опасность, что свирепые Центробежные Ветра многочисленных времен и пространств унесут ее.

Глубоко, очень глубоко вздохнув, Лили вошла в исцеляющий транс. Все вихрем закружилось у нее в голове. Она брала из земли магнетическую силу и пропускала ее через свое тело. Чистый луч астрального света ударил в светящийся шар, преломился и пронзил грудь сэра Бастиана, самую суть его существа. Он и Лили вскрикнули одновременно — а затем наступила тьма.

<p>3</p>

Снаружи эта тюрьма имела такой же безобразный, угрюмый и устрашающий вид, как и любая другая большая тюрьма в любом другом уголке мира. Но за неприступными стенами Виткомбской тюрьмы скрывались в беспорядке разбросанные убогие домишки, соединенные темными галереями, где было полно дверей, железных замков, засовов и решеток; там и сям попадались мрачные дворики, куда заключенных выводили на прогулки.

На следующий день после дуэли, которая закончилась так плачевно для Вилрована, в сторожке перед входом в тюрьму появился элегантный джентльмен и представил свои верительные грамоты дородному типу, который открыл дверь на стук. Тюремщик внимательно осмотрел посетителя: его терракотовый плащ атласного полотна, отороченный соболем, белые шелковые чулки и безупречные короткие штаны в обтяжку, шпагу с серебряной рукоятью, тонкого кружева манжеты, надушенные и напомаженные светлые волосы, туфли с красными каблуками и небольшой, украшенный драгоценными камнями монокль на черной бархатной ленте. Решив, что с этим господином шутки плохи, тюремщик отомкнул ворота и пропустил посетителя внутрь.

У посетителя взяли оружие и проводили его в душную комнатушку, где его вместе с документами, которые он держал в холеной руке, представили коменданту Виткомбской тюрьмы, маленькому высохшему человечку в рыжем парике, который сидел за столом, сгорбившись, как гоблин.

— Я — Блэз Кроусмеар-Трефаллон, — посетитель с непередаваемой грацией поклонился, — я привез разрешение на дуэль и письмо от короля, предписывающее освободить некоего Вилрована Кроган-Блэкхарта.

Комендант на пару дюймов придвинулся к столу. Он протянул морщинистую руку за бумагами и внимательно прочитал их, прежде чем ответить.

— Здесь все правильно. Но вы понимаете, что есть определенный порядок, которому мы вынуждены следовать, а это может занять день или два.

Трефаллон снова поклонился.

— Но вы должны понять, что королю и королеве не терпится, чтобы капитан Блэкхарт вернулся к своим обязанностям в Волари.

Комендант еще раз подробно изучил письмо.

— Здесь ничего не сказано о немедленном освобождении. И о его обязанностях во дворце тоже ничего. Его Величество знает, как делаются подобные дела, так что при отсутствии ясных указаний…— Но было в спокойном, невозмутимом взгляде посетителя что-то такое, что комендант поспешно добавил: — Однако я не вижу причины отказать вам в свидании с заключенным, если вы того пожелаете.

— Я желаю свидания, — сказал Блэз и вслед за тюремщиком вышел из комнаты. Они миновали анфиладу холодных каменных коридоров, прошли мимо ржавых ворот, туннелей, дворов и снова — мимо ворот, пока не оказались, наконец, возле двойной решетки, перекрывающей вход в один из дворов.

Около десятка заключенных стояли на месте или прогуливались по обледенелому двору, некоторые тащились, прихрамывая, так как были закованы в кандалы, и все до одного выглядели мрачными, угрюмыми и очень опасными. В такой компании Блэз сразу выделил Вилрована: почти детская фигура в длинном красном плаще, отороченном грязноватым золотым галуном, знакомая шляпа с перьями индейки надвинута низко на глаза. Он стоял на одном колене, наклонившись к земле, и с явным увлечением наблюдал за двумя черными воронами, копавшимися в куче замерзшего мусора на краю двора.

Когда Блэз окликнул его, Вилл медленно поднялся, сдвинул шляпу на затылок, засунул руки глубоко в карманы своего аляповатого плаща и фланирующей походкой пошел к решетке; лед похрустывал у него под ногами. Блэз покачал головой, его позабавило это виртуозное притворство.

— Прости, что не пришел тебе на помощь раньше. Меня не было вчера вечером, когда пришло твое письмо. — Он поднес монокль к глазам, чтобы внимательнее рассмотреть Вилрована, и слегка содрогнулся. — Извини за неуместное любопытство, но где ты выкопал этот чудовищный плащ? Нет, дорогой мой, никогда не носи алое, к твоим рыжим волосам это совершенно не идет.

Вилл в ответ понимающе ухмыльнулся. Блэз Трефаллон, одетый с иголочки, являл собой существо бесконечно утонченное, с изысканным вкусом, и, казалось, ничто не связывало его с Виллом, завсегдатаем таверн и игорных притонов.

— Здесь можно купить все, что хочешь. Вино, дрова, даже шлюх, хотя этого я еще не пробовал. Вот только свободу купить не получится, потому что комендант, по слухам, совершенно неподкупен.

Блэз едва заметно улыбнулся.

— Он — мелкий тиран, ему нравится чувствовать свою власть. И к сожалению, он не торопится тебя освобождать. Если тебе что-нибудь нужно, пока ты здесь…— Блэз достал из кармана кошель с монетами.

— Спасибо большое, но не надо. Убери это, Блэз, твои деньги доставят мне только неприятности. Меня тут один раз чуть не задушили, а другой — чуть не грохнули дубиной, и все из-за этой вот пустяковой броши и кольца, которое у меня на руке. — Вилл положил руку на внутреннюю решетку, чтобы Блэз смог рассмотреть кольцо — гемма, оправленная в серебро.

— Если бы у меня здесь не нашлись друзья, которые прикрывают мою спину, возможно, ты прибыл бы как раз вовремя, чтобы забрать отсюда мое тело.

«Все правильно, — подумал Блэз, — где же еще Вилл может встретить закадычных дружков, как не в Виткомбской тюрьме?» Но эта тема всегда вызывала у них бурные разногласия, поэтому Блэз решил оставить ее до другого раза и перевел разговор на кольцо. Оно было старинной работы, тяжелое и замысловатое; крупный дымчатый камень испещряли какие-то древние надписи. Оно напомнила Блэзу те мелкие гоблинские драгоценности — все до одной просто невинные безделушки, хоть и невероятно ценные, — которые ему приходилось видеть в частных коллекциях.

Тюремный надзиратель стоял футах в пятнадцати от решетки, спиной к стене, оттуда он мог наблюдать за передвижениями Вилрована, но не слышал, о чем они говорили. И тем не менее Блэз заговорил тише.

— Тебе это от бабушки досталось, да? Я помню, ты как-то говорил, что это самое ценное из всего, что у тебя есть. Может быть, я пока возьму его на хранение, чтобы с ним ничего не случилось?

Вилл заколебался.

— Думаю, не стоит. Знаешь, она носила его даже в самые опасные времена и все-таки осталась в живых. Мне кажется, оно приносит удачу.

За время их разговора Вилл ни разу не оглянулся, хотя дважды среди заключенных возникало какое-то движение и доносилась неразборчивая ругань, а один раз Блэз увидел, как на солнце сверкнул металл, что-то длинное и чрезвычайно острое быстро передали из рук в руки. Трефаллон вспомнил о покушениях на жизнь Вилла и внутренне содрогнулся; ему оставалось только надеяться, что тем друзьям, которые пришли Виллу на помощь, действительно можно доверять.

— А ты точно знаешь, что они хотели только ограбить тебя? Ты не думаешь, что дело может быть не только в этом… что на кон поставлено нечто большее?

— Я думал об этом. И про дуэль я тоже думал. Про это чертово защитное заклинание Маккея. И надо же — стражники появились как раз, когда его дела стали плохи. Все предусмотрено заранее, но зачем? У Маккея нет никакого повода меня ненавидеть, по крайней мере, я ничего такого не помню.

Вилл переступил с ноги на ногу.

— И еще вот что: мы оба знаем, что Руфус Маккей живет не по средствам. Он уже шесть месяцев не может расплатиться с долгами. Но чтобы купить заклинание и подкупить стражу, нужно золото. От стражников ведь пустыми обещаниями не отделаешься.

Блэз задумчиво покачал головой.

— Да и купцов вечно водить за нос невозможно. А может, кто-то подкупил самого Маккея — чтобы он затеял ссору? Золото в карманах, оплаченные долги — люди убивали и за меньшее. — Трефаллон нахмурился. — Хуже всего, что он исчез. И мы даже не можем допросить этих юнцов, которые тебя арестовали, пока он не вернется. Так что давай сейчас подумаем, кто еще может быть в это замешан? У кого есть повод тебя ненавидеть?

Вилл пожал плечами и засунул руки в карманы.

— Кроме, естественно, всех отцов, мужей и братьев?

Блэз опять посмотрел на него в монокль и сардонически усмехнулся.

— Для простоты ограничимся друзьями и родственниками твоих самых последних жертв. Бессмысленно перебирать половину города… погоди, а как насчет твоего собственного тестя?

Во дворе завязалась шумная ссора между прыщавым юнцом и здоровенным бугаем в кандалах. Вилл, казалось, этого не замечал; слегка покачиваясь на каблуках, он серьезно обдумывал слова Блэза.

— Лорд Брейкберн? Не сомневаюсь, что он горячо желает моей смерти, так как я не оправдал его надежд и оказался не очень хорошим зятем. Он уверен, что Лили заслуживает значительно лучшего мужа. Да я и сам так думаю. Но подстраивать мое убийство…— Вилл энергично тряхнул головой. — А кроме того, вряд ли он попросил бы Маккея оскорблять свою собственную дочь.

— Тонкий ход, чтобы отвести всякие подозрения?

Вилл презрительно ухмыльнулся.

— Вряд ли он способен на подобные «тонкие ходы». Он заставил нас с Лили пожениться при помощи глупейшей лжи, все это было шито белыми нитками — если бы мы не были тогда так молоды, мы бы сразу поняли, в чем дело. Да и не стал бы он рассчитывать, что я с оружием в руках буду защищать честь Лили. Вряд ли он когда-нибудь поймет мои чувства к ней.

На минуту Блэз даже посочувствовал несчастному лорду Брейкберну — какие чувства испытывал Вилрован к своей жене, оставалось загадкой даже для него, его лучшего друга.

А ссора в центре двора переросла в драку. Прыщавый юнец опрометчиво замахнулся на головореза, тот огромной ручищей схватил его за горло и швырнул на землю. Сила есть — ума не надо! Тюремщик и не шевельнулся.

— Проклятье! — прошептал Блэз, — Какого черта эта свинья, комендант, не хочет тебя отпускать! Тебя тут каждую минуту подстерегает опасность.

— Дорогой мой Трефаллон, опаснее, чем в Виткомбской тюрьме, может быть только на улицах Хоксбриджа, — Вилл тихо рассмеялся. — Может быть, ты и не так близко знаком с обитателями улиц, как я, но уж это-то ты должен знать. Возможно, комендант оказывает мне услугу, не выпуская меня отсюда.

Блэз громко заскрипел зубами. Тюремная атмосфера — каменные стены, железные решетки со всех сторон, зверские лица заключенных — уже начала его угнетать. Он не мог понять, как Вилрован может так легко ко всему этому относиться.

Он неожиданно вспомнил о том, что насторожило его во время дуэли.

— Была одна странность: среди зевак, наблюдавших за дуэлью, я видел гоблинов. Пару олухов, как минимум трех толстопятов и молодого дылду с кривой шеей.

Вилл мгновенно заинтересовался.

— Думаешь, это был горбач? Я в жизни не видел ни горбача, ни гранта, говорят, они терпеть не могут появляться на публике.

— Не знаю, если не обращать внимания на его кривую шею, он выглядел совсем как человек, но я горбачей тоже никогда не видел. Однако меня вот что заставило призадуматься — гоблины стараются держаться подальше от всяких беспорядков. И вообще стремятся не привлекать внимания властей. И тем не менее они собрались там и глазели на дуэль, хотя прекрасно знали, что дуэли запрещены. У тебя есть враги в гоблинском квартале?

— Я знаю парочку гоблинов по именам, и они меня знают, но на этом наши отношения и заканчиваются. А даже если бы какой-то гоблин и захотел мне отомстить — откуда бы он взял столько золота, чтобы подкупить Маккея? Если меня действительно хотят убить, то, думаю, дело не в чьей-то личной мести. Я подозреваю, что здесь замешана политика.

— Политика? — Блэз его почти не слушал. За спиной Вилрована бугай наклонился, чтобы поставить хлюпика на ноги, вероятно, с целью продолжить экзекуцию. Но на солнце блеснул металл — и оба тяжело свалились на землю. Тюремщик оставался неподвижен, все его это совершенно не интересовало.

Блэз с трудом сосредоточился на последней фразе Вилла.

— Ты имеешь в виду, что кто-то завидует твоему влиянию на королеву и хочет занять твое место?

— Да, именно. Или кто-то считает, что в мире все еще осталось слишком много Рованов, особенно — Рованов, способных оказать влияние на Дайони.

Блэз тихо застонал.

— Рованы. Я уже начал было забывать об этих твоих пресловутых родственниках. И о чем только думали твои родители, когда называли тебя в их честь? Но ты мне вот что скажи: а стоит ли вообще пытаться сосчитать людей, которые могут жаждать твой крови?

Вилрован на мгновение помрачнел, и Блэз неожиданно осознал, что раздражающая его равнодушная безмятежность была только маской.

— Не знаю даже, — задумчиво улыбнулся Вилл. — Но в любом случае список получился бы дьявольски длинным.


Комнатка выглядела удручающе, она была так мала и темна, что вполне сошла бы за камеру — маленькое квадратное окошко под потолком, забранное железной решеткой, каменные плиты пола, потрескавшаяся мебель из орешника. Но это была не камера, это была комната, где заключенные, чьи бумаги уже получили одобрение, ожидали выхода на свободу.

В настоящее время в ней находился только один человек. Всю длинную холодную ночь напролет он широкими шагами ходил из угла в угол, а на столе нетронутыми стояли устрицы и кружка эля. И хотя все еще не было известно, когда же Вилла наконец отпустят, благодаря золоту Трефаллона он получил эту привилегию — его перевели из общих камер и тюремного двора в это относительно безопасное место и принесли еду, которую он, впрочем, даже не попробовал.

Когда предрассветные сумерки начали рассеиваться, в воздухе за окном послышалось хлопанье крыльев. Вилрован поднял голову и увидел, как большая черная птица опустилась на окно, протиснувшись между прутьями.

— Кракрвил, — Вилл протянул руку, и ворон перелетел с подоконника к нему на запястье. — Какие новости ты принес из Волари?

Серебряное кольцо на руке Вилрована ожило, и убогая комната осветилась зловещим голубоватым светом. Вилл каким-то внутренним зрением видел маленький очаг такого же голубоватого света в голове ворона.

Ворон сложил крылья.

— Ссора в покоях королевы. Во дворце многолюдно. Люди приходят и уходят. Перешептываются, интригуют. Но ничего необычного.

Кольцо было древнее, тут Блэз был прав, но совсем не такое безобидное, как тому казалось. Оно позволяло Вилровану говорить с этими большими черными птицами, а они летали повсюду, и никто не обращал на них особого внимания. Как оно впервые попало в руки его родственников, таинственной семьи Рован, Вилл не знал, но ему оно досталось от бабушки, леди Кроган, в тот день, когда его назначили капитаном Гвардии Ее Величества.

— Оно может тебе пригодиться, — сказала бабушка, в девичестве Одилия Рован, отдавая ему кольцо, и оно действительно пригодилось. Вороны Хоксбриджа стали для него настоящими шпионами. Очень удобно, и при этом ни вызывает ни малейших подозрений.

— А Маккей? Он вернулся во дворец? — спросил Вилл. Птица осторожно переступила с ноги на ногу.

— Нет. Его нигде не видели.

Вилл заскрипел зубами.

— Тогда вам придется обыскать весь город. Сообщи мне немедленно, если один из твоих бравых помощников его обнаружит.

— Если ты будешь не один, что мне принести в качестве знака?

Вилрован задумался. Обычно если у воронов была для него информация, они приносили в клюве травинку, но на этот раз дело было серьезное и знак нужен был такой, чтобы не ошибиться. Он достал из кардана маленькую медную монетку.

— Возьми это с собой.

Ворон наклонил голову, блеснув гладким оперением, и взял монету в клюв.

— А пока приставь наблюдателей к Пайекрофту и Барнаби. И к Финну. Мы не особенно дружны, хоть во время дуэли он и был на моей стороне. — Вилл во всех деталях представил себе каждого из названных людей и передал образы ворону, чтобы не возникло недоразумений.

— Пайекрофт. Барнаби. Финн. — Кракрвил вернул образы, подтвердив, что все понял. — Трефаллон?

Вилл колебался. Не то чтобы он хоть на минуту усомнился в Блэзе, но, может быть, стоило послать воронов следить за ним, чтобы защитить в случае чего?

Он не успел принять никакого решения; в коридоре за дверью послышались шаги, скрипнул железный ключ в замочной скважине, и его связь с птицей прервалась. Ворон вспорхнул с руки Вилла и вылетел в окно.

* * *

Давным-давно, в то злое старое время, когда люди были слабыми и робкими, а миром правили жестокие гоблины, небольшая деревушка превратилась вдруг в великолепный город из кирпича и мрамора, сланца и булыжника.

Люди были там, конечно, такие же, как и в других городах,нищие и забитые, грязные и невежественные, ибоименно такими они были нужны чародеямгодными только на самую тяжелую и тупую работу, например для обслуживания насосов и подземных механизмов: Тарнбург был расположен в вулканической местности далеко на севере, и насосы доставляли наверх раскаленный воздух и воду из горячих подземных источников по сложной системе труб и согревали метрополию во время долгих арктических зим.

Это был именно такой город, какие нравились гоблинам: огромный и запутанный, прекрасный и смертельно опасный. В огромном лабиринте извилистых улиц и потайных двориков располагалось множество маленьких мастерских, где искусные гоблины-мастера (в основном олухи и толстопяты) без устали трудились долгими часами, создавая поющие розы, заводных стрекоз, хрустальные башмачки и другие диковинки для своих повелителей чародеев. В необъятных библиотеках Тарнбурга и его университетах ученые гранты и горбачи, согбенные и заляпанные чернилами за долгие годы научных трудов, рисовали подробные карты звездного неба и перелистывали тяжеленные фолианты по истории, генеалогии и этикетуведь эти расы-долгожители в те времена с увлечением смотрели вверх, в небеса, вглубь, назад и по сторонам, но очень редко заглядывали больше чем на одну или две недели вперед.

А прекрасные чародеи в своих ослепительных дворцах дни и почти напролет предавались развлечениям, ибо десятки веков прошли безмятежно с тех пор, как они создали замысловатые драгоценные вещицы, на которых теперь покоилась мощь их империи. Так что они проводили время, сочиняя изящные вариации на тему заклинаний, которые знали наизусть; становились фанатичными поклонниками всяческих искусств; либо посвящали себя наиболее изысканным и цивилизованным времяпрепровождениям: дворцовым интригам, любовным утехам и утонченной жестокости.

Но когда человечество утратило покой, когда люди поняли, что скудная пища, изнурительный труд и невежество не вечны, что есть и другие пути, — когда по всей империи люди устремились к знаниям о жизни и судьбах, времени и Вселенной, к тем знаниям, что чародеи скрыли от них,когда наконец они с оружием в руках поднялись против гоблинов, низвергли университеты и безжалостно убили всех древних ученых до единого, загнали безобидных олухов и толстопятов в самые бедные районы городов и заставили их с тех пор жить в сырых подвалах, на продуваемых всеми ветрами чердаках и в убогих маленьких многоквартирных домах, — когда, вооруженные огнем и солью, люди с боями прошли через каждый город, через каждую деревню, отовсюду изгоняя чародеев, и поклялись, что не успокоятся, пока не сотрут их всех с лица земли, — когда люди переделали мир по новым, лучшим правилам, когда прежние огромные города теряли былое величие, а новые появлялись из ниоткуда, — Тарнбург, как и Хоксбридж, выстоял.

Конечно же, он очень изменился. Несмотря на некоторое внешнее сходство, люди сильно отличаются от чародеев: их завораживают числа и величины, и они любят то, что не только прекрасно, но и полезно. И город художников-портретистов, учителей танцев, придворных астрологов и мастеров игрушек превратился в город клерков, нотариусов, оптиков, картографов, трактирщиков, портных и переплетчиков.

Чародеи же пропали, но не бесследно, о них не забыли, они поселились в легендах, стали героями и (значительно чаще) злодеями в бесчисленных фантастических историях: вероломными черными рыцарями и коварными королевами, злыми мачехами, феями-крестными и так далее. Но неуловимый дух их присутствия все еще витал в Тарнбурге, придавая городу, его старым домам и чудным лавчонкам загадочную атмосферу: казалось, что в таком месте могут произойти самые поразительные и неожиданные события.

<p>4</p> Тарнбург, Винтерскар.13-ю месяцами ранее. 29 фримэра (ночь накануне зимнего солнцестояния) 6536 г.

Дворец сверкал огнями. Сквозь зарешеченные окна своей Мансарды в двух милях откуда Ис не могла видеть сам Линденхофф, но она проезжала мимо него два дня назад по дороге в Тарнбург; и теперь, глядя на золотистое свечение к северу от города, над черными неровными контурами крыш домов и лавочек, Ис могла легко представить себе, как очарователен будет элегантный, белый с золотом, похожий на шкатулку с драгоценностями, дворец короля Джарреда, когда зажгут все факелы.

Девушка поежилась и сложила руки на груди. Платье из серой тафты с глубоким квадратным вырезом и широким кринолином, который изнутри поддерживали обручи из китового уса, плохо защищало от сырости и сквозняков чердака гоблинского квартала. Хотя предчувствия не меньше, чем холод, леденили ее и так прохладную кровь.

Она думала о последних месяцах, заполненных составлением хитрых и каверзных планов, и о долгих и трудных годах, которые им предшествовали, о том, как она иногда даже теряла веру в мадам Соланж и уже не верила ни ее обещаниям, ни угрозам. Но вот великий день наконец настал, и приближался час, когда ей предстояло отправиться во дворец и околдовать короля.

Огромная белая крыса прошмыгнула через комнату по неровным доскам пола. Ис ахнула и почувствовала, как ее руки сами собой сжимаются в кулаки. На мгновение одно воспоминание ожило в ее голове. Воспоминание о маленьком и жалком существе: шустром, пронырливом, настороженном, о том, как оно жалось по углам, как приходилось драться за каждый кусочек пищи, за кучу тряпья, на которой оно, сжавшись в комок, спало по ночам. Но потом это воспоминание потускнело и исчезло, и Ис вздохнула с облегчением.

Давний кошмар, и больше ничего. Страх, который охватывал ее, когда она, бывало, лежала в кровати, затерявшись между сном и явью, ей тогда начинало казаться, что она сейчас задохнется.

Усилием воли Ис направила мысли по более приятному руслу. По слухам, король Джарред молод, элегантен, красив, к тому же говорят, что он человек ученый, умный и обаятельный. Учитывая все это, ей оставалось надеяться только, что он не окажется слишком умным, иначе он может загнать ее в угол вопросами, ведь она не осмелится отвечать.

Ее рука сама потянулась к ярко сверкающему ожерелью, украшавшему ее шею, эти странные камни на первый взгляд казались жемчужинами, но были ярче, холоднее и тверже. Она коснулась кристального брелока, который жег ей кожу, как кусок льда. Ис вспомнила, что королю Джарреду суждено счесть ее совершенно неотразимой, стало быть, беспокоиться нечего.

Позади нее со скрипом отворилась дверь, послышался шорох накрахмаленных юбок. Ис резко обернулась — в комнату стремительно вошла ее стройная и энергичная наставница. Как всегда, мадам Соланж переполняла темная злая энергия.

— Сколько тебя еще ждать? Ты думаешь, нам делать больше нечего, кроме как терять здесь время ради твоего удовольствия?

Ис сжалась, хотя и поняла, что жестокие слова относились не к ней. Они предназначались маленькой сутулой гоблинке, которая сидела на низкой скамеечке в углу мансарды, сшивая платье по шву быстрыми и ровными стежками.

— Я уже как раз закончила, — маленькая швея-толстопятка завязала последний узелок и откусила нитку. Это было странное маленькое существо — кожа да кости — с большими мясистыми ступнями, а ее прическа больше всего походила на крысиное гнездо.

— Я починила заклинание, насколько могла, только у меня было очень мало времени.

Мадам Соланж выхватила работу у нее из рук. Это был плащ из шкурки морского котика, очень старый, поношенный и на вид чрезвычайно ветхий. Когда-то это было платье, достойное благородной леди, очень тонкой работы. По подолу и по обшлагам рукавов мех был выщипан, по тонко обработанной коже шел сложный узор, вышитый хрустальным бисером, а истончившаяся шкурка глубоко пропиталась тяжелым мускусным ароматом, запах до сих пор еще сохранился. Но мадам и не думала любоваться старинной работой. Она вывернула плащ наизнанку и расправила на коленях. Тончайшая шелковая подкладка блеснула и исчезла, и Ис и маленькая швея увидели — прямо сквозь мадам — дощатый пол позади нее.

— Юная госпожа пусть носит плащ кожаной стороной наружу, пока не доедет до дворца, — предупредила толстопятка. — Я ни за что не могу поручиться — ткань очень старая, а шить пришлось быстро, но, пока она будет идти от кухни до бального зала, заклинание должно продержаться.

— Если оно не продержится, мы все будем очень сожалеть, — в голосе мадам звенела ярость, — и ты — в первую очередь.

Она бы сказала и больше, но в этот момент на пороге появилась изящная фигура, лишь отдаленно напоминающая мужскую, и мгновенно привлекла внимание всех трех женщин.

На лорда Вифа стоило посмотреть. Пышно разодетый, в камзоле нежнейшего сиреневого цвета, расшитом серебром, он был нарумянен, напудрен, и на лице его красовались мушки. После паузы, позволившей присутствующим вдоволь на него налюбоваться, он жеманно просеменил в комнату, выставил затянутую в шелк ногу и исполнил глубокий и замысловатый поклон, направленный куда-то между Ис и ее устрашающей воспитательницей.

— Пора. Ваш экипаж и ваш эскорт ожидают вас.

Ис прекрасно знала, что ее «экипаж» представлял собой всего лишь шаткую повозку торговца всякой всячиной, а ее эскорт — разношерстную компанию бродячих актеров под предводительством выдававшей себя за гадалку гоблинки из олухов, пользующейся дурной репутацией. Нелепо и унизительно, что та, кому по праву суждено было править всем миром, вынуждена прибыть к порогу короля на телеге, но тут уж ничего не поделаешь.

Так что Ис придержала язык и позволила лорду Вифу помочь ей надеть плащ, расправила старую котиковую кожу так, чтобы не было видно ни тафты, ни кружев, затем накинула просторный капюшон, чтобы прикрыть россыпь напудренных локонов.

Она уже шла к двери, когда маленькая рука с шишковатыми пальцами робко коснулась края ее плаща.

— Госпожа моя, ваши туфли. Они блестят.

Ис наклонилась и посмотрела вниз. Насколько она могла судить, потрепанный край ее плаща доставал до самого пола. Но, наверное, маленькая швея заметила какой-то блеск из-под подола, когда Ис шла по комнате. Пожав плечами, Ис нагнулась, приподняла обручи кринолина и кружевные юбки и сняла свои парчовые туфли с алмазными каблуками. Чулки из тончайшего жемчужно-серого шелка, конечно, пострадают, но жалеть их не стоило, учитывая, как много она надеялась сегодня приобрести.

— Ожерелье, — сказала мадам Соланж. — Лучше спрятать его до наступления подходящего момента.

Без единого слова Ис расстегнула замок и уронила двойную нитку холодных камней в вырез платья.


— Только не говорите мне ничего о чародеях, я вас умоляю, — сказав это, Люциус Саквиль-Гилиан горько усмехнулся. — Не надо мне историй про прекрасных и кошмарных гоблинских колдуний, потому что я почти убежден, что их никогда не существовало. А если они действительно были, если это не всего лишь хорошо продуманная мистификация наших предков, то тогда мы и есть их прямые потомки.

Совсем не обидевшись, как мог ожидать Люциус, король Джарред в ответ тоже рассмеялся.

— Это еще одна страница из твоей Всемирной Истории? «Опровергая все», да? И сколько фактов ты уже опроверг? Его кузен пожал плечами.

— Насколько я помню, последний раз я насчитал восемьдесят три.

Это был очень скромный подсчет. Люциус переписывал историю с восьмилетнего возраста, история его книги, в отличие от истории, в ней описанной, была долгой и содержательной.

— Ты же понимаешь, — сказал Джарред, что твои слова совершенно возмутительны. И все-таки ты обладаешь таким невероятным даром убеждения, что я не удивлюсь, если под конец нашего разговора мы с Френсисом тоже будем «почти убеждены».

Третий присутствующий, доктор Френсис Перселл, не сказал ничего, но взгляд у него был встревоженный. По приглашению философа Перселла король и Люциус встретились в его мастерской-лаборатории, чтобы слегка перекусить перед балом. То, что разговор за столом красного дерева неизбежно перерастет в дискуссию, философ вполне мог предугадать, ибо в свое время был воспитателем обоих юношей. Но что во время последней перемены блюд (голуби, суп из каштанов и пирог с дичью) дискуссия примет такое опасное направление, он явно не предполагал.

— Нам всегда говорили, — продолжал Люциус, откинувшись на стуле и изящно скрестив мускулистые ноги в белых шелковых чулках, — что с того самого момента, когда люди низвергли империю и стерли чародеев с лица земли, мир вел почти совершенное существование. А почему? Потому что Наши Высокочтимые Предки, создавая новую цивилизацию, установили определенные законы, передали нам по наследству определенные принципы и вплели определенные привычки и страхи в саму ткань общественного устройства, и все это для того, чтобы поддерживать это почти идеальное состояние до бесконечности. Но действительно ли мы унаследовали лучший из возможных миров?

Несколько мгновений в комнате царила тишина, король и ученый обдумывали эти слова. Тишину нарушал только шум огромного механизма, работавшего этажом выше. Для Джарреда так и осталось загадкой, почему философ предпочел устроить свою мастерскую в часовой башне Линденхоффа. Возможно, Перселл просто находил звук движущихся рычагов и шестерней, постоянное жужжанье и тиканье успокаивающими.

— Думаешь, нет? — спросил Перселл, поправляя очки в золотой оправе.

— Я думаю, вряд ли мы могли унаследовать что-то худшее. Сотня маленьких народов под управлением сотни правящих домов — толпа пустых, тщеславных и безвольных раскрашенных кукол (о присутствующих я, естественно, не говорю), хуже и представить трудно. Почему они выродились до совершенной беспомощности? Потому что наши предки наложили запрет на браки между правящими домами. Почему они бездельники, почему тщеславны и легкомысленны? Потому что именно этого от них и ждет народ, и на другое он не согласен. Потому что когда появляется редкое исключение из правил — смелый мыслитель и мечтатель, великий гуманист, — мир начинает беспокоиться (как и запланировали наши предки), и все начинают бормотать про Имперские Амбиции.

Джарред поставил на стол пустой бокал. От этого движения пламя свечей на мгновение стало совсем слабым, а затем разгорелось с новой силой.

— Ты имеешь в виду короля Риджксленда?

— Да, короля Риджксленда, каким он был некогда. Но то, каким он стал сейчас, еще лучше иллюстрирует мою точку зрения. Бедняга совершенно теряет рассудок — а я так понимаю, он действительно сошел с ума, что это не просто удобная отговорка, чтобы запереть его?

— О да, я посылал двух своих докторов подтвердить диагноз, король Кджеллмарка и князь Кэтвитсена сделали то же самое.

— Ну хорошо, значит, Изайя, король Риджксленда, действительно сумасшедший. Но отстранили ли его от правления? — продолжал Люциус. — Назначили ли регентшей его дочь, чтобы она правила за него? Нет. Ни того ни другого в Риджксленде раньше не случалось, поэтому они оставили душевнобольного во главе государства, чем превратили страну в сумасшедший дом. И, что всего хуже, никто в целом мире не находит это противоестественным.

Джарред неловко пошевелился в кресле. Болезнь Изайи, короля Риджксленда, началась с глубокой меланхолии, последовавшей за смертью королевы, меланхолии, которая тянулась долго и в конце концов привела к сумасшествию. Сам безутешный вдовец, Джарред иногда думал, что слишком хорошо понимает состояние старого короля.

Он опять слабо и неискренне усмехнулся.

— Но вернемся к твоему интересному тезису: теперь, когда ты так легко списал со счетов меня и остальных монархов, что ты скажешь об аристократии? Уж тебе-то и тебе подобным непременно надлежит сыграть важную роль в «совершенном» обществе, созданном нашими предками.

— Аристократия, — Люциус презрительно усмехнулся, — не лучше и не хуже наших повелителей. Хотел бы я иметь право сказать, что мы другие. Мы опошлили все на свете, возвели моду в ранг религии, а религию сделали всего лишь случайной прихотью. Что нам осталось, кроме как посвятить жизнь таким важным вопросам, как вдумчивое созерцание идеального камзола или изысканно выглядывающих из парчового рукава кружев?

Френсис Перселл быстро взглянул на свои собственные разрозненные манжеты и поднял взгляд на оратора. Никого из троих присутствующих нельзя было обвинить в излишнем тщеславии. Перселл был одет аккуратно и пристойно, в неброское черное сукно и нитяные кружева, король — с мрачной элегантностью, как и подобает человеку, еще не полностью оставившему траур; а что касается Люка, то одежда у него была великолепная, а сам он был так хорошо сложен — строен и широкоплеч, — что она должна была смотреться на нем еще лучше, но, за исключением самых официальных церемоний, он носил ее с такой ужасающей небрежностью, что приводил в отчаяние своего слугу.

— Стоит лишь нам стать слишком деятельными, — говорил Люциус, — слишком трудолюбивыми, слишком любознательными, и с нами случится то же, что и с Рованами пятьдесят лет назад.

Король взял в руки старинный бронзовый графин, щедро украшенный тритонами и монстрами с рыбьими головами, и налил себе еще бокал сухого красного вина. Доктор Перселл негромко кашлянул.

— Что касается семьи Рованов, не надо забывать о тех двух опасных браках. Один брат женился на племяннице герцога Нордфджолла, а другой на кузине князя Лихтенвальдского. Все совершенно законно — да, буква закона была соблюдена, но дух закона был нарушен.

— Эти браки…— Люциус отмахнулся от Перселла изящным движением руки. Его красивое лицо слегка побледнело, а в красивых темных глазах горели такой огонь и такая искренность, что было понятно, что сейчас он говорит от всего сердца, а не развивает первую попавшуюся тему, как это с ним довольно часто случалось. — Они, несомненно, привлекли внимание к этой семье. И как только люди присмотрелись повнимательнее, что они увидели? Что Рованы, в отличие от других семей, живущих нотой и тяжелой работой своих арендаторов-фермеров, вложили часть денег в торговлю. Кроме того, они слишком много читают, слишком много путешествуют, имеют слишком большое влияние в слишком многих областях и двое или трое из них слишком уж интересуются растительными ядами — хотя всего лишь, как позже выяснилось, с целью исследовать их медицинские свойства. Все это расшевелило воображение общества до такой степени, что пошли дикие слухи: об убийствах, отравлениях, интригах всякого рода. И что же далее? Суды, тюремное заключение, казни, и целая семья вот-вот исчезнет с лица земли.

Он остановился, чтобы глотнуть вина. По другую сторону стола Джарред жестом выразил нетерпение.

— Продолжай, Люк. Не оставляй нас в неопределенности. Я никогда не мог понять, почему некоторые Рованы все же уцелели.

— Они уцелели, потому что всеобщий консерватизм неожиданно заговорил в их пользу. Похоже, Рованы существовали если не всегда, то уж точно с пятьдесят пятого века, когда мир был усовершенствован, а из этого естественно следует, что они играют важную роль в Великом Замысле Наших Высокочтимых Предков. Ни одного Рована — это почти так же плохо, как слишком много Рованов или слишком много влияния у одной семьи. Так что оставшихся подвергли повторному суду, и поразительный факт — главные свидетели стали публично отрекаться от своих слов. Слишком поздно, конечно, для тех, кто уже был казнен либо умер в тюрьме, не дожив до суда.

— Ты проявляешь большой интерес к делам семьи, никак с тобой лично не связанной, — сухо заметил ученый.

— Мне кажется, судьба Рованов волновала меня с самого раннего детства. Когда остальные мальчишки играли в чародеев и восставших, я всегда представлял себя одним из Злобных Рованов, идущим на эшафот с достоинством, с мужественным лицом перед толпой зевак. — Люк обратился к королю: — Ты ведь помнишь эти наши игры?

— А еще я помню, что тебя неизменно миловали в самый последний момент, один из остальных мальчишек прибегал и приносил документ о королевском помиловании, — отвечал Джарред, сардонически приподнимая темные брови. — Даже в играх, Люк, тебе не приходилось сталкиваться с последствиями твоих странных идей. Интересно знать, неужели ты думаешь, что это тебя никогда не коснется?

Удар попал в цель, но Люциус притворился, что не заметил.

— Мне продолжать развивать свою мысль, или я вам уже надоел?

Джарред вынул из кармана хрустальные часы, откинул крышку и посмотрел на циферблат.

— Мне ты никогда не надоедаешь, но мы здесь с тобой беседуем уже два часа, а ведь еще надо одеться к приходу гостей. Может быть, остальное ты расскажешь покороче?

Его кузен почти минуту собирался с мыслями, хмурясь и мрачно уставясь в тарелку с супом.

— Мне почти нечего сказать о среднем классе. — Люциус через стол поклонился Перселлу. — Все добродетели, признанные человечеством, воплощены в талантливых, деятельных представителях среднего класса. Даровитому ремесленнику — скажем, стеклодуву или колеснику — никто не запретит ввести небольшое усовершенствование, как, например, гениальному изобретателю вроде Френсиса ничто не мешает забавляться со своими часами и танцующими фигурками. Но стоит только одному из них, мастеровому или философу, совершить открытие либо изобретение, которое изменит к лучшему жизнь других людей не в одной какой-то маленькой частности, но продвинет все человечество вперед более чем на волос, — и общество объявит его изменником.

Ученый хранил молчание, видимо, приняв эти слова слишком близко к сердцу. Он завоевал некоторую известность как создатель танцующих кукол — заводных фигурок, от очень маленьких до огромных, выше человека, от смешных до возвышенно-прекрасных, позолоченных музыкальных шкатулок, миниатюрных планетариев, усыпанных драгоценными камнями, и других замысловатых механических игрушек его собственного изобретения. Еще он прославился тем, что коллекционировал морские часы, астролябии и другие измерительные инструменты. Он собрал значительную коллекцию за эти годы и вечно то разбирал все эти механизмы, то собирал их снова, внося некоторые усовершенствования.

Но важно было другое: в углу его лаборатории стоял затейливый механизм, состоявший из бронзовых колес, свинцовых грузов и сложных вращающихся магнитов. Это свое создание Френсис окрестил Небесными часами и намекнул своим ученикам, что механизм идеально выполнит некую функцию, о которой до сих пор и мечтать не приходилось, — но он работал над этим изобретением вот уже восемнадцать лет, все не решаясь завершить работу или хотя бы объяснить его назначение.

Чтобы прервать неловкую паузу, Джарред обратился к Люциусу:

— А с низшими слоями ты сможешь разделаться так же четко и быстро?

— Это будет даже еще проще. Низшие слои живут немногим лучше олухов и толстопятов, а олухи и толстопяты живут, как собаки.

— Все это очень хорошо, — сказал король, — но теперь, когда ты хладнокровно препарировал наше общество и нашел его неполноценным, какое все это имеет отношение к тому, о чем ты говорил ранее? Почему ты сомневаешься — или притворяешься, что сомневаешься, — что чародеи действительно существовали?

— Потому что мир очень болен, и в нем царит застой. Потому что… потому что не будь ужасного примера чародеев и их злодеяний, что запугало бы нас и заставило быть такими покорными? Как общество могло бы надеяться задушить в нас все проблески природного любопытства, природного честолюбия и творческого воображения?

— И что же? — сказал Джарред, не совсем понимая, к чему тот клонит.

Люциус опять горько рассмеялся.

— Я сомневаюсь, что они когда-либо существовали, по одной-единственной причине: потому что они ну просто чертовски удобны.

<p>5</p>

Вслед за лордом Вифом Ис спустилась на три пролета по лестнице и вышла через низкую дверь на залитую лунным светом улицу, где гадалка и ее труппа ждали в повозке. Мадам Соланж прошептала что-то девушке на ухо, затем кто-то предложил ей мозолистую руку. И вот она уже сидела на широкой скамье рядом с извозчиком — здоровенным детиной с покрасневшими глазами и заросшими щетиной челюстями, от которого несло потом и дешевой выпивкой.

Лорд Виф отступил назад, извозчик прикрикнул на лошадей, и телега тронулась. В конце переулка она свернула налево, протарахтела четверть мили по узкой улочке и выехала на широкий бульвар. Было девять вечера. А могло быть сколько угодно, от полудня до полуночи. Так далеко к северу день ничем не отличался от ночи, и так будет еще две недели, пока солнце вновь не покажется из-за горизонта.

Но огромная бледно-голубая луна с серебряным ореолом висела как раз над острыми крышами, и северное сияние пастельными сполохами играло на черном бархате неба, пронзенного тысячей алмазных булавок звезд. Город мерцал во тьме, укутанный льдом и снегом, больше всего он напоминал огромный лохматый клок сахарной ваты.

По городу они продвигались с шумом: грохотала по обледенелой булыжной мостовой хлипкая двухколесная повозка; щебетали Пророческие Канарейки мадам Зафиры в двух оловянных клетках, укрытых соломой под сиденьем; перешептывались и приглушенно смеялись оборванные актеры. Они по очереди ехали в повозке и шли пешком, меняясь местами с ловкостью акробатов.

Да, Ис понимала, что все взволнованы. Хотя никто, кроме мадам Зафиры с ее уродливыми глазками и подобострастным обхождением, не знал, что на самом деле происходит. Остальные знали только, что им заплатили золотом за миссию чрезвычайной важности для благородной леди, которая их наняла. Такая яркая компания не могла не привлекать внимания, проезжая по центру Тарнбурга, залитые лунным светом улицы которого были многолюдны даже в этот поздний час; оставалось только появиться шумно и открыто, чтобы никто не заподозрил их в темных намерениях.

И тем не менее Ис чувствовала, как щеки ее горят при одной мысли о том, что ее видят в таком обществе. Она сидела, неподвижно застыв и от стыда не произнося ни слова, под своей накидкой из шкурки котика, пока что-то на пути, по которому они следовали, не показалось ей подозрительным.

— Эта не та дорога, что ведет к дворцовым воротам! Куда вы меня везете? — Страх, что ее предали, ножом вонзился в сердце. Если гадалка догадалась, кто она такая на самом деле, если остальные знают, что прячут ту, само существование которой — преступление, наказуемое смертной казнью… Мадам Зафира, сидевшая в задней части повозки, ответила:

— Нам придется въехать в Линденхофф с другой стороны, с черного хода. А как Ваша Светлость думали? Нас ведь наняли не королевских гостей развлекать. Мы устраиваем представление для поваров и посудомоек, отдыхающих после тяжелых трудов.

С усилием вернув себе самообладание, Ис сдалась. Как ни горько было это сознавать, гоблинка была права. И как еще проникнуть во дворец незамеченной — а только так Ис могла попасть внутрь, — если не через черный ход?

В жизни Ис редко встречались пышные бальные платья и расшитые драгоценными камнями туфельки. Чаще на ее долю приходились утомительные переезды в почтовых колясках, дилижансах и на утлых суденышках и бесконечная череда дешевых меблированных комнат и второсортных постоялых дворов. А значит, приходилось менять имена и играть новую роль в каждом новом городе, куда судьба заносила их с мадам Соланж: здесь — учительница музыки и ее преданная дочь, там — вдова и ее наемная компаньонка, — и чаще всего это значило, что некогда прекрасные платья приходилось чинить и перелицовывать, чтобы поддерживать иллюзию благородной бедности.

— Мы не смеем привлекать их внимание, — говорила мадам Соланж, когда Ис была совсем маленькой. — Это правило, известное каждому гоблину.

Взрослея, Ис поняла, что не меньше, чем для всех толстопятов и олухов, горбачей и грантов, это правило важно и для ее собственного выживания.

Но все изменилось в тот день, когда мадам в первый раз дала Ис ожерелье и фиал с пеплом ее матери. Вспоминая этот день, Ис прижала руку к груди и нащупала камни и подвеску в форме сердца, лежавшие холодно и зловеще между корсетом и ее собственной кожей.

— Те, кто убил твою мать, мертвы. Чародеи больше не разъединены. И пусть нас очень мало, мы объединились ради великой цели, — объявила мадам. — И хотя мы не сможем завоевать для тебя весь мир в одну ночь, было решено, что ты должна вернуть себе хотя бы небольшую его часть. Мы собираемся устроить… очень выгодный брак.

После того памятного дня началась бурная деятельность, в бесконечной спешке составлялись планы, призывались скрытые ресурсы, и все — ради сегодняшнего вечера. Ис очень надеялась, что у мадам Соланж не случилось вдруг приступа неуместной бережливости и она заплатила гадалке достаточно щедро, чтобы той и в голову не пришло их предать.

Безобразная повозка продолжала покачиваясь катиться ко дворцу, а Ис оглянулась на своих спутников. У них не было в жизни почти ничего. Это верно. Но, в отличие от Ис, они ценили то, что имели, и старались получить как можно больше радости от своего сурового и переменчивого существования.

А потом ей вспомнились еще одни слова, сказанные мадам; та прошептала их Ис на ухо, когда она уже садилась в повозку.

— В конце концов, любое унижение, которое ты претерпишь сегодня, можно легко стереть из памяти. Как только первая часть нашего плана увенчается успехом, Джарред влюбится в тебя и сделает королевой, мы сделаем так, что некому будет о них помнить.

Ис понимала, о чем речь: использованные орудия можно без сожаления выбросить, и те, кому были известны унизительные подробности ее восхождения, — мадам Зафира, швея и вот эти безымянные бедняги, даже лорд Виф — все они могли быть безжалостно уничтожены.

«О мадам Соланж, — содрогнувшись, подумала Ис, — берегитесь! Подумайте, что за чудовище вы из меня растите! Берегитесь, иначе настанет день, когда мое сердце окаменеет настолько, что я решу, что с такой же легкостью смогу избавиться и от вас!»


Неловкая тишина настала в мастерской часовой башни, король и Перселл, забыв про бал и про гостей, которые должны прибыть совсем скоро, сидели, задумавшись над тем, о чем только что сказал Люциус.

— Твои доказательства представляются мне шаткими, — сказал наконец Джарред. — Интересно, ты сам-то веришь в это хотя бы наполовину? Вернее, я знаю, что сейчас ты веришь в это целиком и полностью, но что ты скажешь завтра?

Философ опять кашлянул.

— Ты сказал кое-что, хотя я не уверен, что правильно тебя расслышал, а может быть, не совсем верно понял. Ты сказал: «Мы и есть чародеи».

Люциус выплеснул из стакана остатки вина.

— Говоря «мы», я имею в виду все человечество. Попробуйте вспомнить все, что мы знаем о гоблинах. Возьмите любого олуха или толстопята: хрупкие кости, скверные сухожилия, холодная и сухая кожа, все это в целом очень легко воспламеняется. Стоит им коснуться пламени, они загораются, как бумага, они переносят соль только в очень маленьких количествах. Чуть больше — и они умирают в жестоких мучениях, и что-то в их крови заставляет ее закипать при соприкосновении с морской водой. А что рассказывают о чародеях? Вот именно, внешне они неотличимы от людей. Вполне возможно, что они были такие же гоблины, как мы с вами, и только с течением времени они обросли легендами.

Джарред играл с остатками пирога в своей тарелке.

— А ведь действительно, каждый новый рассказчик рассказывает истории по-своему.

— Подумай еще вот о чем: по рассказам, чародеи утратили способность думать о будущем больше чем на несколько дней или недель вперед, и именно способность людей представлять себе возможный ход дальнейших событий дала им преимущество перед гоблинами. Но насколько далеко и бесстрашно мы смотрим в будущее? На несколько месяцев? Или на несколько лет? Похоже, с каждым поколением мы становимся все более близоруки. Может, когда-то чародеи и не были людьми, но боюсь, что люди постепенно превращаются в чародеев.

— Но, — вставил, хмурясь, Френсис Перселл, — ведь еще есть Сокровища Гоблинов. Хрустальное Яйцо, с его тонким механизмом, при помощи которого Его Величество сдерживает вулканический огонь, таящийся под городом. Сфера Маунтфалькона, Большой Серебряный Неф, принадлежащий королю Риджксленда, который не позволяет морю разбить плотины и захлестнуть сотню миль плодородной земли, смыть десяток деревень и как минимум один большой город. И многие другие, не менее чудесные. Могли ли человеческие маги создать такие удивительные вещи?

— А почему бы и нет? — Люциус откинулся на спинку стула. — Откуда нам знать, на что были способны наши далекие предки? Мы знаем лишь то, что они позволили нам знать. Подумайте, сотня драгоценных механизмов, сотня маленьких королевств, княжеств и герцогств. Это случайное совпадение или так и было задумано? Что появилось раньше, королевство или Хрустальное Яйцо?

— На это вопрос я легко могу ответить. Магических приборов у гоблинов было значительно больше, больших и маленьких, но только Великие Сокровища уцелели после революции. Остальные были уничтожены либо потеряны, а может быть, и спрятаны, и за все эти годы никому не удалось их обнаружить.

— Так об этом я и говорю. Полторы тысячи лет, дорогой мой Френсис, и еще пять тысяч лет до этого. Все это было так давно — как мы можем надеяться узнать правду?

Этажом выше послышался скрежет, там что-то заскользило, затем раздался громкий вибрирующий звон — это бронзовый великан на часах пришел в движение, поднял свой молот и ударил в один из двенадцати колоколов. Пока затихал звук удара, лаборатория со всем ее содержимым продолжала тихонько дрожать.

Король Джарред усилием воли заставил себя вернуться к действительности.

— Я опаздываю на свой собственный бал. Как тебе не стыдно, Люк, задерживать нас здесь своими сумасбродными речами. — Он поднялся со стула, и остальные последовали его примеру.

— Вот досада! — отозвался Люциус. — Перис и брадобрей ждут меня в моей комнате вот уже полчаса! Они говорят, что большая часть вечера уходит на то, чтобы привести меня в пристойный вид, — и сегодня я почти не оставил им на это времени.

Глубоко поклонившись королю и вежливо кивнув философу, Люциус направился к двери. Король пошел было за ним, но Перселл протянул руку и слегка коснулся его черного бархатного рукава.

Вопросительно приподняв бровь, Джарред обернулся к нему.

— Да, Френсис?

— Это опасные идеи. Очень опасные. И откуда только господин Гилиан их берет?

Джарред пожал плечами.

— Полагаю, от вас, пусть и не напрямую. Это вы научили нас обоих ставить все под сомнение. Наверное, Люциус оказался лучшим учеником, чем вам казалось.

— Но что это за поездка, которую он собирается совершить, путешествие по всему континенту. И он ведь всерьез говорит о том, чтобы опубликовать свою книгу «Великая Всемирная История. Опровергая все». Одно заглавие чего стоит! Ничего хорошего из этого не выйдет.

Король дружески положил руку ему на плечо.

— У тебя доброе сердце, Френсис. Но, видишь ли, я не помню ни единого случая за всю его жизнь, чтобы Люк долго придерживался своих взглядов и намерений. Я больше чем уверен, что в конце концов больше всех он «опровергнет» самого себя.

— Но, путешествуя по миру, живя среди чужих людей, задавая так много неблагоразумных вопросов, он неизбежно по собственной неосторожности попадет в беду, как только покинет пределы Винтерскара и окажется вне вашей защиты. Я никак не могу отделаться от этого предчувствия.

— Дорогой мой друг, — сказал король, — но ведь именно поэтому я и подбиваю его ехать.

Философ был поражен.

— Чтобы подвергнуть его опасности? Но Ваше Величество не могут иметь в виду…

— Нет-нет, — успокаивающе ответил Джарред, — ничего подобного. Мне хотелось бы, чтобы Люк понял, сколько всего требуется от человека, чтобы проложить себе дорогу в жизни. Если вдуматься, решение моего отца растить нас вместе было ошибкой. Люка воспитывали как юного принца — но без причитающейся монарху ответственности. Моя дружба и мое расположение защищали его от всего на свете, и он мог поступать, как ему заблагорассудится, говорить, что взбредет в голову, устраивать вечный переполох своими сумасбродными теориями, и при этом ему никогда не приходилось отвечать за последствия. Мне кажется, он и не понимает, что последствия вообще могут быть.

Философ скорбно покачал головой.

— Не могу с вами спорить, но все-таки не понимаю…

Король начал ходить по комнате, беря в руки то одну, то другую вещицу, внимательно ее разглядывая, а потом нетерпеливо кладя на место.

— Люк всегда воображал себя Защитником Простого Человека, хотя он не лучше меня представляет себе, что чувствуют и о чем думают простые люди. Он не стал делать карьеры, даже той, что доступна благородному джентльмену, не стал ни дипломатом, ни военным, ни ученым. В результате он просто не знает, что это такое — быть вынужденным пойти на компромисс или сдерживать свои порывы. Он никогда не сдерживает свои порывы, разве что иногда, прислушиваясь к своему дорогому сердцу.

— Все это правда. Но, Ваше Величество, неужели это можно излечить в таком зрелом возрасте?

— Может быть, уже поздно, — вздохнул король. Он дотронулся до потайной пружины на шкатулке из янтаря и слоновой кости, оттуда выскользнула маленькая золотая механическая змейка и поползла по столу, пробуя воздух крохотным красным жалом. — И все-таки я надеюсь, что, несколько расширив свой кругозор, Люк еще может приблизиться к тому, чтобы стать таким мужчиной, каким он мог бы… нет, каким он должен быть. Он с рождения одарен талантами и добродетелями, из него может получиться очень неординарная личность. Вот поэтому я и убеждаю его совершить это путешествие, отправиться туда, где никто его не знает, узнать на практике, каково это — быть если не простым работягой, то хотя бы заурядным частным лицом, никому не известным дворянином.

Джарред обернулся к философу с кривой усмешкой.

— В конце концов, я полагаю, он найдет… мудрость. Ведь именно мудрости ему так недостает.

— Да, я тоже надеюсь, что он способен обрести мудрость, — произнес Перселл, хотя, судя по выражению его лица, философ в этом сильно сомневался.


В былые, более счастливые, времена первый танец всегда принадлежал Зелене и Джарреду. Теперь, когда ее больше не было, он мог выбирать себе в партнерши кого угодно. Но во время этого первого со дня ее смерти бала у короля просто не хватило духа пригласить кого-то вместо нее, а мысли о том, сколько пар глаз выжидающе смотрят на него, о том, что все девушки и женщины в зале ждут, что выберут именно их, о том, как все будут разочарованы, узнав, что он не будет танцевать, — все это было для Джарреда невыносимо. Поэтому два дня назад он распорядился, чтобы гости начинали бал без него.

Когда король наконец появился, музыканты уже играли и в центре зала толпа элегантно одетых джентльменов и леди величественно танцевала менуэт. Отблески свечей мерцали на бледно-розовых шелках, расшитом белом атласе, золотых и серебряных тканях. И, остановившись на пороге, король Джарред подумал, что вот они танцуют в свое удовольствие, эти изящные современные леди и джентльмены, на том самом белом мраморном полу, где (если история была правдива, а Люциус ошибался) последняя императрица гоблинов и ее придворные дамы, громоздкие и неповоротливые в своих фижмах и огромных, как колеса, гофрированных кружевных воротниках, отплясывали свои дикие гайярды и вольты.

Размышляя о Люке, король обвел глазами зал, выискивая его в толпе. А вот и он, только-только из рук своего слуги и брадобрея, неожиданно великолепный в пурпурно-красном атласе и старинном кружеве, темные волосы перевязаны малиновым бантом. Он танцевал с…

Джарред почувствовал, как у него неожиданно пересохло во рту, а сердце забилось медленно и гулко. Он потряс головой, чтобы прийти в себя, удивляясь, что это вдруг на него нашло. Не мог же на него так повлиять один случайный взгляд на незнакомую девушку в жемчужно-сером атласном платье, что танцевала с Люком. Или же… нет, он был уверен, что они никогда не встречались. Ее нельзя было назвать красавицей, но было что-то неизъяснимо притягательное в ее круглом личике с острым подбородком, он бы запомнил это лицо, а что до этих темных, темных глаз…

Не двинувшись с места, он подал знак мажордому, который незамедлительно направился к нему сквозь толпу танцующих, тихо и незаметно проскальзывая между парами.

— Кто эта леди, с которой сейчас танцует господин Гилиан?

— Никто не знает, Ваше Величество. Но, похоже, все только о ней и говорят. Мы все ждали, что вы придете и скажете нам, что делать. Нам не хотелось поступить неучтиво, ведь она может оказаться женой или дочерью какого-нибудь знатного иностранца. Но если вы хотите, чтобы ее проводили…

— Нет. Пусть она останется хотя бы ненадолго. Некоторая таинственность может… оживить сегодняшний вечер.

Нет, служанка или швея, переодетая в господское платье, не смогла бы разыграть эту изысканную надменность. Или смогла бы? Джарред взошел на помост и сел в одно из двух обитых розовой парчой кресел между серебряными львами.

Как всегда, ему трудно было забыть про опустевшее кресло по правую руку от него. Стоило закрыть глаза, как он слышал шорох бледных шелковых юбок Зелены, чувствовал слабый, едва уловимый аромат ее духов. Но если бы он закрыл глаза, то, открыв их вновь, он испытал бы слишком острое, слишком болезненное разочарование.

Стряхнув эти грустные думы, Джарред опять обвел взглядом зал, и опять его внимание привлекла девушка в сером шелковом платье и прозрачной вуали.

Она стояла одна в дальнем конце комнаты, потому что музыка смолкла и Люк ее оставил. Если она прибыла сюда с полагающейся дуэньей, то именно сейчас самое время появиться какой-нибудь заботливой женщине средних лет и поддержать девушку, но никто не двинулся в ее сторону.

«Но как необычно, — подумал Джарред, — что такая юная леди прибыла без сопровождения. Особенно если учесть, что ее бриллианты стоят целое состояние».

Бриллианты сверкали в ее напудренных волосах, на браслете, обхватившем тонкую белую ручку, на высоких каблуках парчовых туфелек.

Не успев осознать, что делает, не успев даже осмыслить своего порыва, он спустился с помоста и пересек зал. Девушка подняла на него взгляд и наградила короля ослепительной улыбкой.

— С вашего позволения, следующий танец принадлежит мне, — услышал он свой собственный голос.

Она опустила глаза и, не произнеся ни слова, позволила Джарреду вывести ее в центр зала.


— Итак, Джарред танцует с прекрасной незнакомкой, — произнес кто-то лениво, растягивая слова.

Боковым зрением Люк заметил дородную фигуру в вишневом бархате. Он обернулся и обнаружил, что уже не один стоит на краю бального зала, под витражным окном, расписанным лилиями и вальбургскими лебедями. К нему присоединился дядя Джарреда, лорд Хьюго Саквиль.

— Какая хорошенькая маленькая красотка, и так богато одета. Кто же это, интересно, ее содержит? И кто среди присутствующих здесь блистательных господ тщательно скрывает сейчас свою досаду, наблюдая за тем, как его шлюшка выставляет себя на всеобщее обозрение?

— Думаете, она… красавица? — непристойную часть речи лорда Хьюго Люк проигнорировал; этот джентльмен имел склонность вести себя вульгарно, и Люциус совсем не собирался его поощрять. — Да, пожалуй, так оно и есть, если вам нравятся девушки ее типа. Правда, несколько отталкивает ее острый подбородок и какое-то обиженное выражение лица.

— Если вас это отталкивает, зачем вы пригласили ее на танец?

Люциус не знал, что на это ответить, что и выказал характерным пожатием плеч.

— Скорее всего, из любопытства. Это мой величайший недостаток. Как и все остальные, я хотел выяснить, кто она такая.

— И выяснили? — Лорд Хьюго достал из жилетного кармана золотую табакерку, украшенную рубинами и камеей, и открыл ее.

— Нет, спасибо, — легким движением головы Люк отказался от ароматизированного табака. — Теперь я понимаю, что это был очень странный разговор. И хотя на мои вопросы о том, кто она и откуда, она отвечала уклончиво, самой ей хватило дерзости расспрашивать про меня. А когда я рассказал ей, что мы с Джарредом двоюродные братья, она так посмотрела на меня своими большими черными глазами…

— Ну, — подбодрил его королевский дядя, взяв себе щепотку табака и захлопнув табакерку.

— Это просто мимолетная фантазия. Но я подумал тогда: «Вот так, наверное, чувствует себя труп, когда с него снимают мерку для савана».

Лорд Хьюго неестественно громко хохотнул.

— Вы меня в гроб вгоните, юный Гилиан, вы и ваши экстравагантные идеи. Но скажите-ка мне, любезный юноша, успели ли вы упомянуть, что уезжаете за границу и что, когда через пару недель покажется солнце, вы уже будете на полпути в Кджеллмарк?

— Да, я это сказал, — озадаченно хмурясь, отвечал Люк, — хотя не смог бы вам сейчас объяснить, почему я с такой охотой отвечал на ее вопросы!


Выполняя фигуры танца, вдыхая тяжелый запах мускуса и фиалкового корня, которые у девушки смешались с рисовой мукой, припудрившей ее волосы, король Джарред чувствовал все большее замешательство. Король сам не понимал, что с ним происходит. Когда он впервые дотронулся до холодной руки таинственной юной особы, он почувствовал, как все его существо протестует; но сейчас девушка властно влекла его к себе притягательностью. Он чувствовал страстное желание, столько же неожиданное, сколько и постыдное. Со времени смерти Зелены никакая другая женщина не интересовала его, но эта девушка не просто возбуждала его. Король уже чувствовал, как его захватывает непреодолимая жажда сделать ее своей, он был словно одержим ею. Он чувствовал себя предателем.

И хуже всего, что каждый раз, как он отрывал от нее взгляд, он замечал, что его зрение как-то странно нарушилось: мраморные колонны, поддерживающие расписной потолок начинали тревожно покачиваться, высокие стрельчатые окна и зеркала в позолоченных рамах, казалось, переставали быть плоскими и висели криво, даже лица остальных танцующих вытягивались и сливались в одно общее пятно. И только когда он снова начинал смотреть ей прямо в глаза, ко всему остальному возвращались исконные форма и размер. Где-то на задворках сознания неотступно маячил образ бедного короля Изайи в сумасшедшем доме.

«Уж не схожу ли я с ума?» — этот вопрос он задавал себе снова и снова и не желал этому верить. Это все просто из-за духоты переполненного людьми бального зала, от резкого запаха духов девушки. Чтобы скрыть смущение, он попытался завести разговор.

— Я вас знаю… мадемуазель?

И хотя не было еще доподлинно установлено, что она прибыла с какой-то иностранной знатной особой, но как еще можно объяснить эту едва уловимую пугающую странность: девушка порой неправильно употребляла падежи и слегка шепелявила. Ему уже доводилось слышать этот акцент или очень похожий, когда много лет назад он путешествовал на юг.

— Мы встречались здесь, в Тарнбурге… или где-то за границей? Вы ведь, должно быть, были еще совсем ребенком, когда мы с Френсисом путешествовали по материку.

Каждый раз, когда во время танца их пальцы соприкасались, он чувствовал, как тонкая дрожь проходила по его коже.

— Вам лучше знать, Ваше Величество. Я бы не осмелилась утверждать, что мы знакомы. — Она кротко опустила взгляд, но в уголках ее губ играла улыбка. — Может быть, я просто вам кого-то напоминаю? Мне говорили, я очень похожа на вашу покойную…— Она неожиданно замолчала, слегка покраснев, как будто вдруг осознала, какую бестактность сказала.

Джарред попытался уловить сходство. Он изо всех сил старался найти что-нибудь общее со своей прекрасной Зеленой в этом остром личике, ведь это объяснит его странную притягательность. Но разве что ее рост, цвет волос да случайное совпадение цвета платья, а больше ничего.

— Вы очаровательны. Но, похоже, дело не в этом.

Музыка смолкла, и она сделала глубокий реверанс, опустившись почти на пол в волнах серой тафты и шуршащих нижних юбок.

— Если мы окажемся одни на мгновение, я покажу вам то, что все объяснит.

Он не знал, почему так легко и быстро согласился. Крепко держа ее за руку, он пробел ее в нишу между двумя высокими зеркалами и свободной рукой задернул за ними тяжелые занавеси из золотой парчи.

— Я даже не знаю, как вас зовут, — произнес Джарред, смущенно усмехнувшись.

Он услышал, как в зале вдруг поднялся ропот, все ошарашенно обсуждали происшедшее.

«Ну и пусть себе удивляются и обсуждают, — сказал ему новый, незнакомый внутренний голос. — Может быть, я и вдовец, но ведь не покойник же». И он опять был поражен собственным вероломством.

Ее рука незаметно выскользнула из его руки.

— Меня зовут Ис, Ваше Величество, и это имя вам незнакомо, но, может быть, вы узнаете вот это? — Она достала нить… жемчужин?.. из-за корсета и приглашающим жестом протянула их королю. На ее ладони поблескивало сердце, будто высеченное изо льда.

— Может быть, — Джарред протянул руку. Присмотревшись, он увидел, что ожерелье сделано из гладко отполированных белых камешков, таких же блестящих, как жемчужины, в глубине каждого из которых пылал холодный огонь. Ему действительно случалось в прошлом держать в руках нечто похожее, но чем сильнее он старался вспомнить, что это было, тем труднее ему становилось думать. Огонь молочно-белых камней жег его кожу, которая так изголодалась по прикосновениям, рождая в его теле глубокое желание, которое…

— Загляни в хрустальное сердце, — сказала Ис. Джарред послушался не размышляя.

И с этого момента он уже не мог отвести взгляд. Он почувствовал в основании позвоночника очень странное ощущение, и каждый нерв его зазвенел, как натянутая струна. Голос звучал в его голове, тот самый голос, что подталкивал его на это так мягко и исподтишка, что король принял его за эхо своих собственных мыслей и желаний. Но теперь он звучат с пронизывающей ясностью и был очень похож на ее голос, но бесконечно прекраснее. Голос звучал соблазнительно, он обольщал, обещал самые невероятные наслаждения, если Джарред сделает, что ему будет сказано, выполнит то, что от него хотят. И была в этом завораживающем голосе одна нотка, которая заставляла его не доверять ему, пытаться сопротивляться, но с каждым усилием сладость голоса пробегала по его нервам дрожью, в которой было столько же сладости, сколько боли. Наконец он понял, что выбора у него нет, ему остается только подчиниться.

Как только он признал это, голос сделался тише, а интонации его стали почти сухими. Голос уже не соблазнял и не причинял боли, он просто объяснял, что делать.

И Джарред слушал. Голос говорил, а в его мозгу возник ряд живых картинок, которые завертелись все быстрее и быстрее.

— Ты понял? Ты сделаешь, как сказано? — эти слова, которые она наконец сказала вслух, прозвучали неприятно и отдались в ушах.

— Да. — Обещание было дано, и теперь он мог отвести взгляд. Он был потрясен и смущен; его охватило ощущение неудовлетворенности, подавленного желания, как будто ему отказали в чем-то, чего он давно жаждал. Что именно это было, король не знал. Все, что случилось за последние несколько минут, стремительно стиралось из памяти.

Ис безмолвно взяла у него из рук ожерелье и положила его обратно за вырез платья.

— Тогда вы можете поцеловать меня, — сказала она, подняв к нему лицо, которое отсвечивало перламутром в полумраке освещенного свечами алькова.

Неуверенно, нехотя Джарред наклонился и прикоснулся губами к ее губам. И этот поцелуй был самым долгим, сладким, холодным в его жизни и вселил в него ужас, какого он еще никогда не испытывал.

<p>6</p> Хоксбридж, Маунтфалькон. — 4 нивиоза 6538 г.

Было уже далеко за полночь, но в таверне «Левиафан» кипела тайная жизнь. В пивной два разбойника с большой дороги делили добычу; в отдельном кабинете замышлялось убийство, в комнате наверху молодой человек из хорошей семьи, растратив все свое состояние, сел за стол с намерением упиться до смерти джином и полынной настойкой.

В комнате сэра Бастиана Лиллиана резко очнулась. Она спала на деревянном стуле у кровати своего пациента, и вдруг кто-то резко постучал в дверь. Вскочив на ноги, она поспешила к двери через комнату.

— Кто там?

— Мэм, извините, вы ужасно нужны на верхнем этаже, — голос принадлежал одной из служанок из бара, и в нем слышалось волнение. Лили осторожно приоткрыла дверь на несколько дюймов, убедилась, что, кроме худенькой женщины, на лестнице никого не было, и открыла дверь чуть пошире. — Говорят, вы и ваша тетя — врачи.

У Лили сжалось сердце. Похоже, окуривания и другие предосторожности не помогли, черно-желчная лихорадка нашла новую жертву. Она инстинктивно потянулась к вымоченной в камфаре мышиной лапке, которую носила в атласном мешочке между корсетом и платьем.

— Кто-то болен?

— Нет, мэм, он не болен, он весь в крови там, наверху, на лестнице.

Лили нахмурилась и заколебалась. Тут нужен хирург, а не терапевт, кто-то, кто умеет обращаться с ранами и переломами. Но послать за хирургом времени нет.

— Я сейчас приду.

Лили вышла в коридор и мягко закрыла за собой дверь. Потом последовала за служанкой по темному коридору к лестнице, где обогнала ее.

В пятне света на верхней площадке лестницы хозяин таверны склонился над чем-то, что Лили сначала приняла за кучу старой одежды. Но когда он выпрямился и отошел в сторону, давая ей место и подняв повыше бутылочку с горящим рыбьим жиром, которая служила ему лампой, она с ужасом осознала, что у ее ног лежал человек, избитый до неузнаваемости, сжавшись на полу в агонии.

Лили, шурша юбками, опустилась на колени. Кровь была повсюду, деревянный пол уже пропитался ею, а когда Лили аккуратно перевернула тело, еще больше крови волной хлынуло из дюжины ран. На мгновение в глазах у Лили потемнело и все поплыло; она закрыла глаза, борясь с неожиданной тошнотой.

«Трусиха! Не время хлопаться в обморок, ты ведешь себя глупо».

Усилием воли она заставила себя взглянуть и через некоторое время опять ясно видела своего пациента. Но она просто не знала, с чего начать, случай был безнадежный.

Кто-то протянул ей грязную простыню. Понимая, что ей вряд ли предложат что-нибудь получше, Лили начала рвать ветхий муслин на полосы. Она работала неистово, не замечая времени, накладывая жгуты и повязки, делая все, что могла, чтобы остановить кровь. И даже когда сердце раненого трепыхнулось в последний раз и остановилось, когда кровь перестала бить фонтаном и только слегка сочилась из ран, а потом и совсем остановилась, она продолжала трудиться, пока не почувствовала руку на плече и не услышала знакомый голос:

— Хватит, Лиллиана. Ты сделала все, что могла, но этот человек уже мертв.

Лили подняла глаза на тетушку. Интересно, как давно Аллора стоит рядом с ней. Она моргнула и почувствовала себя странно потерянной. Еще никогда пациент не умирал у нее на руках. Это трудно было осознать.

Аллора расспрашивала хозяина. До Лили их голоса доносились глухо, как будто из невероятной дали.

— Его убили прямо здесь?

— В комнате, наверное, — хозяин неопределенно махнул светильником. — Тут кровавый след.

Лили поднялась на ноги и почувствовала, что у нее ужасно кружится голова. Она несколько раз глубоко вздохнула, выжидая, пока коридор перестанет вертеться и стены встанут на место. Голоса зазвучали ближе.

— Не сам же он нанес себе такие раны, — резко сказала Аллора. — Никто ничего не слышал? У вас есть какие-нибудь соображения, чьих это рук дело?

Хозяин пожал плечами.

— Да я как звать-то его не знаю, он не сказал, когда комнату нанимал. Но у него внизу в пивной была с кем-то встреча, с другим молодым джентльменом, все тихо-мирно, беседовали в углу между собой. Пока не начали браниться. Не помню, когда они ушли наверх.

— А вы можете описать того второго джентльмена? — Лили понимала, что даже спрашивать об этом опасно. Обычная осмотрительность, не говоря уже о причинах, по которым она сама оказалась в таком месте, подсказывала ей, что расследование лучше предоставить властям. И все-таки на покойнике был бархатный камзол и дорогое белье, а лицо его было ей смутно знакомо, и поэтому она не могла побороть подозрения, что смерть такого человека в таком неподходящем для него месте могла быть как-то связана с ее собственными делами.

— Я его не знаю, как и этого. — Хозяин выглядел угрюмо. — Шляпу он надвинул на глаза, и плащ у него был длинный.

Лили вдруг сообразила, что вообще весь рассказ о ссоре мог быть выдумкой, чтобы отвести подозрения от хозяина и всех, кто работает в таверне.

— Да не человек это был.

Все обернулись к официантке. Она покраснела, но продолжала:

— Он похож был на человека, и одет хорошо, но я гляжу, а у него шея какая-то кривая, горб вроде. Это гоблин был, с того конца города.

Хозяин с шипением втянул воздух.

— Гоблин в моем доме? — Он кисло посмотрел на девушку.

Лили была заинтригована, но слегка испугалась. В этой ужасной истории оказался замешан гоблин, причем не обычный олух или толстопят, но горбач — существо редкое и обычно не показывающееся на глаза, — все это не предвещало ничего хорошего.

— Мне кажется, будет лучше, если мы с тетушкой осмотрим место убийства. Если вы дадите мне лампу… — Она протянула руку с такой спокойной уверенностью, что хозяин без лишних слов отдал ей светильник и пропустил девушку вперед.

Держа графинчик горящего масла высоко над головой, чтобы осветить дорогу, Лиллиана и Аллора пошли вдоль кровавого следа по узкому коридору в тесную комнатушку в дальнем конце таверны.

В комнатке весь пол был залит кровью, так же как и ковер, облупленные стены и мебель.

— Святые небеса! — воскликнула Аллора, в ужасе остановившись на пороге. Затем встряхнулась и добавила быстро: — Он сопротивлялся, это точно.

— Да, — подтвердила Лили, — и никто, ни в соседних комнатах, ни этажом ниже, ничего не слышал. Или, что еще хуже, они не обратили внимания на то, что слышали.

Поставив лампу на столик у двери, она быстро осмотрела комнату, примечая все, на что стоит обратить внимание. Кровать была не застелена, одежда и туалетные принадлежности в беспорядке разбросаны по комнате: два больших парика на плетеной стойке у двери, коробочка с мушками, щипцы для завивки, помазок и бритва, флакончики из хрусталя и опалового стекла на хлипком туалетном столике.

«Ишь, франт», — подумала Лили, наморщив носик. Два флакончика разбились, и аромат духов неприятно смешивался с запахом пота и крови. И опять что-то, она сама еще не знала — что именно, показалось ей знакомым.

Она начала обыскивать комнату. Камин был погашен, несколько щепок и сосновых поленьев валялись на решетке.

За ними, внутри камина, девушка обнаружила небольшую горку пепла, клочок обгоревшей бумаги и капли свечного воска, как будто кто-то выгреб все из камина, а потом сжег там письмо. Он собрала пепел в чистый белый платок.

Поднявшись на ноги, Лили оглянулась на тетушку.

— Посмотри его одежду, а я попробую выяснить содержание письма.

Аллора кивнула и принялась за дело: взяла в руки соломенного цвета льняной камзол с мехом выхухоли и принялась выворачивать карманы. Она не спросила Лили, что та имела в виду, когда сказала, что восстановит письмо, которое тщательно сожгли. Наверняка племянница применит тот дар, что позволил Лиллиане проследить за передвижением свитка на таком огромном расстоянии.

Лиллиана взяла лампу и расстелила платок с пеплом на туалетном столике. Закрыв глаза, она сосредоточилась и начала осторожно пересыпать пепел сквозь пальцы. В голове замелькали буквы и целые слова, как будто кто-то заново писал их на бумаге, но они были так перемешаны и бессвязны, что понять хоть что-нибудь было невозможно. И тем не менее она настойчиво пересыпала пепел снова и снова, надеясь найти хоть какую-нибудь подсказку.

— Бесполезно, — сказала она наконец. — Тот, кто сжег это письмо, сумел соблюсти все предосторожности, он разорвал письмо на мелкие клочки перед тем, как поджечь, и потом еще перемешал пепел. Если бы только у меня было побольше опыта…

В этот момент в дверь громко постучали. Вошел хозяин таверны в сопровождении двоих людей, которые внесли тело и положили его на кровать.

Когда они вышли, Лили подошла ближе и внимательно посмотрела.

— Я его знаю. По крайней мере… я не помню, как его зовут и где мы встречались, но что-то в его худом лице…

Аллора горестно вскрикнула в другом конце комнаты.

— Лиллиана, подойди сюда, посмотри на это.

Она подняла вверх белую батистовую рубашку.

Лиллиана подвинулась ближе и потрогала ткань. Батист был очень тонкий и мягкий, но внимание Аллоры привлекло нечто значительно более важное. Вокруг воротника и на манжетах шла тонкая вышивка конским волосом и шелком: в ткань рубашки было вшито заклинание.

— Ах, тетушка!.. Если бы она была на нем в тот момент!

— Да, — сказала Аллора. — Первые удары, которых он, возможно, не ожидал, оставили бы его невредимым, и, может быть, он смог бы защитить себя, — Она аккуратно свернула рубашку и положила ее обратно на тонкий черный стул. — Если бы эта рубашка была на нем в тот момент, возможно, он был бы сейчас жив, а на его месте мертвым лежал бы гоблин.


Вечерние сумерки сгустились на заснеженных улицах Хоксбриджа. Все колокола в бесчисленных городских церквях пробили, наружные ворота Виткомбской тюрьмы отворились, и Вилрован вышел на волю.

Блестящий черный наемный экипаж с ярко-красными колесами ждал его на улице. Не оглянувшись, он вспрыгнул на подножку, сел внутрь, захлопнул дверцу и развалился на одном из красных бархатных сидений, надвинув шляпу на глаза и сложив руки на груди, всем своим видом изображая недовольство.

Расположившийся напротив в элегантной позе Блэз Трефаллон слегка кашлянул.

— В Виткомбской тюрьме, мой дорогой… особая атмосфера. Но, к счастью, это все отмывается. — Он махнул в направлении своего друга платком, щедро надушенным цибетином и маслом из цветов апельсина.

Снаружи кучер хрипло прикрикнул на лошадей, экипаж тронулся.

— Думаешь? — Вилрован вжался в угол, и из-под черной бобровой шляпы Блэзу были видны только трехдневная рыжая щетина да блеск глаз. — Может быть, на этот раз мои проступки оставят на мне неизгладимый отпечаток.

Блэз заправил платок в рукав и приподнял изящную бровь.

— Если пойдет слух о том, что ты побывал в тюрьме, люди неизбежно начнут болтать, но дамы, несомненно, сочтут это романтичным. Неужели тебя это волнует? Я всегда это подозревал.

— Да, мне не все равно, — угрюмо сказал Вилл. — Дело не в том, что будут болтать при дворе, меня волнует мнение тех, кого я уважаю.

Блэз продолжал созерцать его с благовоспитанным скептицизмом.

— Ты изумляешь меня, Блэкхарт. И могу я узнать имена этих избранных?

Экипаж свернул за угол. Вилл крепко уперся в пол ногами. Трефаллон положил одну руку на сиденье.

— Избавь меня от своего сарказма, пожалуйста, — сказал Вилл. — Если я когда в чем себя сдерживал, то только потому, что меня волновало твое расположение — твое и Лили.

— И ты думаешь, что Лиллиана услышит об этом и подумает — что?

— Что я дрался с Маккеем из-за какой-то потаскушки, за которой мы оба ухлестывали. А что еще можно подумать, если я не в состоянии повторить те мерзости, которые он говорил? — Вилл нетерпеливо заерзал на сиденье. — Я все думаю над твоими словами, что вся моя жизнь — оскорбление для Лили. И, понимаешь, Блэз, даже когда я хочу как лучше, вот в этот раз, например, все равно все выходит боком. — Он глубоко вздохнул. — Иногда я сам себе в тягость.

— Тогда почему, черт побери, — жестоко сказал Блэз, — ты продолжаешь вести себя так безрассудно?

Вилрован медлил.

— Потому что мне скучно, наверное. — В полутьме сверкнули белые зубы. — Я так быстро и так смертельно начинаю скучать, дорогой мой, — добавил он, в точности имитируя рассудительный тон своего друга.

Блэз устало на него посмотрел.

— Я молю небеса, чтобы ты стал серьезнее относиться к жизни. Ты бы избавил себя и других от многих страданий.

— Да ну? — отозвался Вилл. — Ты меня интригуешь, Трефаллон. Я и не знал, что серьезные люди не испытывают страданий. Мне-то казалось, что как раз они в первую очередь и мучаются.

<p>7</p>

В самом сердце Хоксбриджа стояла древняя полуосыпавшаяся стена, обнесенная рвом, с тремя башнями и железными воротами. Стена эта была частью древних фортификационных укреплений города. Теперь она считалась удаленным внешним бастионом дворца Волари, хотя между ним и стеной еще на целую милю простирался город, и усеянные железными шипами ворота со всех четырех направлений охраняли элитные подразделения Королевской Гвардии. Так что невозможно было приблизиться ко дворцу ни верхом, ни в карете, ни в паланкине, не подвергшись предварительно выяснению личности и, возможно, допросу.

К одним из этих ворот в конце дня и подъехал блестящий экипаж, везущий Вилрована и Блэза из Виткомбской тюрьмы. Наемный экипаж прогремел по деревянному мосту и со скрипом остановился. Кучер и охранник обменялись несколькими словами, дверца отворилась, и подтянутая военная фигура в красно-коричневой с золотом форме Гвардии Его Величества появилась в проеме.

— Господин Трефаллон, — юный лейтенант уважительно кивнул. Он перевел взгляд на ссутулившуюся в углу экипажа фигуру и изменился в лице, узнав второго пассажира.

— Вилл, негодяй, где тебя черти… то есть капитан Блэкхарт! — Он щелкнул каблуками и отсалютовал. — Поступило послание от королевы. Вас ждут в Волари, сэр. Мне было приказано подчеркнуть: немедленно, до того, как вы поговорите с королем или увидитесь с кем-нибудь еще.

Вилл нахмурился, ему не понравилось, как это звучит. Он мог бы попросить рассказать поподробнее, но офицер уже отступил назад и делал подчиненным знаки открыть тяжелые, обитые железом дубовые створки ворот.

Ворота захлопнулись за ними, и экипаж покатил дальше. Блэз лукаво посмотрел на Вилрована.

— «Вилл, негодяй!» — это так к тебе обращаются твои гвардейцы? Мой дорогой Блэкхарт, и как же ты умудряешься поддерживать дисциплину?

Вилл сдвинул шляпу на затылок.

— Этот не из моих, как ты мог догадаться по мундиру. А, вот ты о чем. Но это же кузен Лили, Ник Брейкберн… нет, надо говорить «лейтенант Кестрел Брейкберн», я его знаю с тех пор, как…— Он смущенно усмехнулся. — Иди к черту, Блэз, я в силах поддерживать дисциплину, лучшего батальона, чем мой, не найдешь. Спроси кого хочешь.

Экипаж медленно катился по освещенной фонарями улице, забитой повозками, каретами, всадниками и шумной толпой толкающихся, заляпанных грязью прохожих. Дважды кучеру пришлось остановить экипаж: один раз — когда прямо перед ними опрокинулся портшез, а другой — когда телега сцепилась колесами с повозкой, запряженной парой пони. Поднялась шумная перебранка, в панике громко заржала одна из лошадей, везших подводу, потом дорога опять была свободна.

Наемный экипаж свернул за угол, и колеса заскрипели, потому что экипаж теперь поднимался по склону вверх; Блэз зевнул и закрыл глаза. Вилл продолжал над чем-то мрачно размышлять в углу. Бродяга-ветерок, кружа, спустился по улице и принес с собой всепроникающий звериный запах, который тут же наполнил экипаж. До Волари, известного своими садами, обсерваториями и зверинцем, было еще довольно далеко, но ветер был восточный и запах хищников усиливался по мере продвижения.

Неожиданно Вилл протянул руку и похлопал Блэза по колену.

— Вели кучеру высадить меня у школы танцев.

Трефаллон широко раскрыл глаза.

— Демоны тебя забери, Блэкхарт, что еще ты задумал?

Но он все-таки постучал по крыше и, когда панель отодвинулась, приоткрыв окошко, повторил приказ.

— Ничего особенного, не волнуйся. Я хочу навестить… друга.

— А королева? Брейкберн сказал, она хочет видеть тебя немедленно.

— Скажешь Дайони, что я скоро появлюсь, примерно наказанный и готовый, если потребуется, припасть к ее ногам в глубочайшем раскаянии. Не хочешь? — Вилл ухмыльнулся ужасу благовоспитанного Трефаллона. — Тогда скажи, что я прибуду в течение часа.

Как только повозка остановилась, Вилл выпрыгнул на улицу и стал пробираться сквозь толпу. Едва не столкнувшись со здоровым носильщиком портшеза, он нырнул в темный переулок. Дома нависали над мостовой, так что звезд было не видно. Через два дома переулок преградили ржавые железные ворота, освещенные синим газовым фонарем. Толкнув створку, он очутился у подножия крутой лестницы.

Вилл взобрался на несколько пролетов вверх, пока на шестом этаже не подошел к огромной двери с медной ручкой и потемневшим молотком.

Вытащив из кармана большой железный ключ, Вилл отпер дверь и смело ступил через порог. Он пошарил в темноте и нащупал огарок сальной свечи и помятую жестяную коробочку на столике у двери. В коробочке были кремень, кресало и кусочки трута. Он высек искру, зажег свечу и огляделся.

Вилрован стоял в маленькой комнате, окна которой были закрыты ставнями. К стенам было пришпилено несколько карт, на дощатом потолке намалевана углем карта звездного неба. На изрезанном столе в углу были в беспорядке навалены колбы и жаровни, бутыли с эликсиром, эссенции, минеральные соли, а также телескоп, компас, разнообразные призмы и линзы. Окинув все это беглым взглядом, он понял, что в его отсутствие здесь ничего не трогали, хотя его удивил сильный запах дыма в комнате.

Поставив свечу на блюдо, уже залитое свечным салом, Вилл сбросил кричаще-красный плащ и, нетерпеливо швырнув шляпу на стул, на котором уже была навалена опасно накренившаяся гора книг, подошел к окну и открыл одну пару ставень. Распахнув их, Вилрован прислушался, не раздастся ли снаружи шум крыльев.

Тишина. Блэкхарт подождал несколько минут, потом закрыл ставни. Он запирал задвижку, когда кто-то резко постучал в дверь.

Нахмурившись, Вилрован направился к двери, но на полдороге передумал. То, что он снял эти комнаты, хранилось им в глубокой тайне, он был известен соседям под вымышленным именем, а приходил и уходил обычно по ночам. А кроме того, его никогда раньше не арестовывали, и никогда еще попытки его убить не были так близки к успеху. Нынешние обстоятельства требовали повышенной осторожности. Он открыл шкаф, достал пистолет с ореховой ручкой и черненым серебряным дулом, удостоверился, что пистолет заряжен и курок взведен. Затем приоткрыл дверь на пару дюймов, держа пистолет вне видимости, но наготове.

Снаружи стояла стройная молодая женщина.

— Вилоби Кулпеппер, это ты?

Вилл вздохнул с облегчением, узнав дочь хозяина комнат.

— Юлали, с тобой есть кто-нибудь?

— Нет, я одна. Но…— она не договорила, потому что он открыл дверь пошире, втащил ее внутрь и захлопнул дверь. Девушка поднесла руку к волосам и одернула муслиновую юбку в цветочек. — Незачем было меня так дергать. Смотрите-ка! Да ты никак соскучился?

Юлали, как Вилл заметил значительно раньше, была на редкость хорошенькая. И особенно привлекательна она была сейчас, раскрасневшаяся и запыхавшаяся от подъема по лестнице.

А Вилл никогда не умел сопротивляться женской красоте.

— Вилли, — начала она, но он опять не дал ей продолжить. Бросив пистолет на стол, Блэкхарт порывисто обнял ее и приник к ее губам в страстном поцелуе.

Юлали ответила на поцелуй с энтузиазмом, прижимаясь к нему своим стройным телом. Но потом, как будто вспомнив, зачем пришла, она ахнула и вырвалась из его объятий.

— Здесь опасно. Внизу был пожар, и некоторые балки ослабли, дом может в любой момент рухнуть.

Вилл отпустил ее в то же мгновение.

— Пожар? Здесь? — Это объясняло сильный запах дыма. Он грубо схватил ее за плечи. — Это была случайность, или кто-то пытался поджечь дом?

Она вывернулась и отошла к двери.

— Только не сейчас, Вилли. Я же сказала, здесь опасно. — Будто подтверждая ее слова, здание конвульсивно покачнулось.

Убедившись, что по крайней мере часть ее слов — правда, Вилрован подхватил плащ и шляпу, взял со стола пистолет и вышел вслед за ней из комнаты, вниз по лестнице и на улицу.

— Теперь, — сказал он, когда они стояли на твердой земле, — рассказывай подробно, что произошло. Она пожала плечами.

— Из печи выскочил уголек, не успели мы опомниться, как вся комната была в огне. — Юлали поморщилась. — Ты не мог бы убрать эту штуковину, она мне не нравится. И что это тебе в голову пришло, будто кто-то хотел поджечь дом?

Он сунул пистолет в карман.

— Потому что я законченный пессимист, уж тебе-то это Должно быть хорошо известно. — Это была чистая правда. Он стал настолько подозрительным, что задумался, а не врет ли она ему сейчас.

Хотя он должен бы доверять ей. Они вот уже около года время от времени оказывались в одной постели: это приятное положение дел, похоже, устраивало ее не меньше, чем его. Приятное и выгодное, напомнил себе Вилл, вспомнив некоторые ценные подарки, которые он ей преподнес.

— Юлали… ты меня любишь? — еще не договорив, он уже захотел взять свои слова обратно. Она приподняла одну бровь.

— Тебе именно это нужно? Разве так будет лучше? — В неверном свете вспыхивающего газового фонаря ему было трудно решить, что выражало ее лицо — гнев, задумчивость или просто удивление.

— Нет. Конечно, так будет только хуже.

Ведь если Юлали любит его, то он негодяй: соблазнил девушку подарками и лестью, обманул, скрыв свое имя, положение и происхождение.

Если, конечно, ему удалось ее обмануть. Вилл иногда спрашивал себя, настолько ли умно он себя вел, насколько ему бы хотелось. Кроме того, что ее отец был домовладелец, он еще делал парики для знати. Время от времени Вилл между прочим рекомендовал его своим друзьям. Возможно, этим он нечаянно выдал себя. А может быть, Юлали все знала с самого начала и поощряла его ухаживания только ради связей при дворе.

Она подошла к нему ближе, ее руки скользнули под плащ и соединились у него за спиной. Сквозь тонкую батистовую рубашку он чувствовал жар ее тела. Вилл был грязен, от него пахло, но, похоже, это ее ничуть не волновало. Он нагнулся к ней и поцеловал, правда, без особого желания.

Потому что неожиданно, когда Вилли стоял здесь, крепко обнимая другую женщину, ему до боли захотелось Лили. Это было бессмысленно, глупо — Блэз, наверное, назвал бы это извращением, — но что было, то было.

Вот только Лили сейчас за сотню миль от Хоксбриджа, и все равно она никогда его не любила. С этой мыслью он сильнее обнял Юлали и крепче ее поцеловал. А Юлали была умная девочка, она точно знала, как его зажечь. Его руки скользили по ее телу, а она тихо постанывала.

Прижав одну женщину к стене дома, Вилл отчаянно выбросил другую из головы и полностью отдался минутному наслаждению.


Три четверти часа спустя Вилрован опять направлялся в Волари. Он избегал освещенных широких улиц и пробирался извилистыми переулками, потайными лестницами и другими окольными путями, которые, несмотря на свою неприметность, так же верно вели вверх на холм, ко дворцу.

Наконец он вышел на широкий бульвар. Сложное нагромождение домов, башен, куполов и несимметрично выступающих балконов возвышалось перед ним. Древние правители Маунтфалькона, дети своего века, для которого была характерна жажда познания, были учеными: естествоиспытателями, исследователями, изобретателями, коллекционерами. Приспосабливая полуразрушенный дворец чародеев под свои собственные нужды, они пристроили к нему застекленную обсерваторию, планетарий, десяток теплиц, два музея, зверинец, большой птичник, полный диких птиц, а также многочисленные галереи и обзорные площадки для наблюдения за звездами. Многие из этих построек постепенно разрушились настолько, что уже не подлежали ремонту, — теплицы и садовые лабиринты заросли сорной травой, сотни стекол в обсерватории потрескались и потускнели от времени и непогоды, — но в зверинце и птичнике все еще было немало обитателей. Приближался вечер, время кормления, так что нетерпеливый львиный рев и крики голодных ястребов и сов были слышны за четверть мили.

Вилл вошел в южные ворота и пересек Двор Фонтанов, где возвышались мраморные люди и чудовища, а струи воды взмывали на сотни футов в небо и иногда долетали даже до темной массы самого дворца, стоявшего посередине.

Смесь дворца, музея и зоопарка — вот что представлял из себя Волари, по крайней мере, так заявила Дайони, когда первый раз его увидела три года назад, сразу после обручения. Она морщила прелестный носик над всем философским богатством, каким располагал Волари, с плохо скрываемым смятением осматривала потускневшую роскошь холодных парадных залов, с их сводчатыми потолками и научными настенными росписями. Через месяц после свадьбы она попросила разрешения переделать свои комнаты, и король (чьи апартаменты находились в другом крыле, чтобы его драгоценный покой не нарушали строители) дал согласие, запретив только каким-нибудь образом вредить историческому наследию дворца.

Таким образом, исчезли изъеденные молью бархатные занавеси, затемнявшие окна, осыпающиеся фрески затянули шелком, толстые ковры укрыли холодные мраморные полы. Дайони безжалостно изгнала из покоев старомодную и изящную мебель: лаковые чайные коробки, позолоченные столики, стулья из золота и слоновой кости. Она приказала принести статуи, цветущие растения в мраморных горшках, маленьких певчих птичек в изящных клетках из серебряной проволоки. Когда все было готово, Родарик покачал головой, сожалея о безрассудном мотовстве молодой жены, но ничего не сказал.

Прибыв, наконец, к дверям этих не похожих на остальной дворец комнат, Вилрован кивнул стражникам в зеленой униформе, стоявшим по сторонам двери в спальню Дайони, поскребся в раскрашенные панели, чтобы объявить о своем присутствии, и, не ожидая приглашения, смело вошел в комнату. Королева одевалась к ужину, ее окружали хорошенькие юные служанки, и здесь же находилось с десяток офицеров и светских щеголей, ее воздыхателей.

Вилрован прошел через комнату, и стайка моноклей взметнулась, чтобы проследить его путь. Но один жест королевы, несколько слов на ухо одной из фрейлин, и вот уже дамы присели в реверансах, мужчины замысловато поклонились, и все один за другим вышли из комнаты, хотя самые пылкие из мужчин все-таки успели смерить Вилрована мрачными взглядами. Последний многозначительно оставил дверь приоткрытой.

Не обескураженный таким приемом, Вилл сдернул с головы свою ужасную шляпу, элегантно опустился на одно колено и поднес белоснежную ручку Дайони к своим губам. Все это было проделано довольно изящно, но его кузина отступила назад, содрогнувшись от отвращения.

— Вилл, негодник, ты выглядишь просто омерзительно! Я уже не говорю о том, как ты пахнешь!

Вилрован, не вставая с колен, ухмыльнулся без тени раскаяния.

— От меня пахнет тюрьмой… или борделем. — Запах духов Юлали смешался с миазмами Виткомбской тюрьмы и остался на его коже. — Прошу прощения. Я бы привел себя в порядок прежде, чем досаждать тебе своим присутствием, но мне показалось, ты хотела видеть меня немедленно.

Она принялась ходить по комнате, брала в руки какую-нибудь безделушку, рассеянно ее разглядывала и ставила в другое место. Спрашивая себя, что же это Дайони не решается ему сказать, он присел на корточки и стал ждать, когда она заговорит.

Через несколько минут она уселась перед туалетным столиком с козлиными ножками.

— Думаю, я должна предупредить тебя. Ты впал в ужасную немилость, и мне страшно подумать, что будет, если Родарик тебя увидит. Он просто в бешенстве по поводу твоей последней выходки.

— Выходки? — Вилрован резко вскинул брови. — Дайони, но я не сделал ничего плохого. Это была всего лишь глупая ошибка неопытных стражников.

— Барнаби и Пайекрофт рассказывают совсем другое. Они сказали Родарику, что это все ты, что ты настаивал, чтобы сэр Руфус с тобой дрался. Они утверждают, что говорили тебе, что это нечестно, ведь тебе можно было участвовать в дуэли без письменного разрешения, а им — нет.

Вил постарался вспомнить.

— Может быть, кто-то что-то подобное и говорил. Это бы меня не остановило. В тот момент я мог думать только о том, как я хочу убить Маккея. — При этом воспоминании он помрачнел. — А Барнаби и Пайекрофт рассказали Родарику, что Маккей весь вечер нарывался на ссору, пока наконец не нанес оскорбление, которое я не мог игнорировать?

— Да, — сказала Дайони. — Не думаю, чтобы они пытались втянуть тебя в неприятности. Они даже сказали, что ты почти не пил. Хотя, думаю, в конце концов это обернулось против тебя.

Вилрован угрюмо кивнул. В его пользу никогда не говорило то, что все свои безрассудства он неизменно совершал абсолютно трезвым.

— И они, конечно, были слишком сдержанны, чтобы назвать имя женщины.

Вилрован застонал и ударил себя ладонью по лбу.

— Но не настолько сдержанны, чтобы не упоминать, что в этом замешана женщина?

Дайони саркастически рассмеялась.

— Думаешь, кто-нибудь предположил бы что-то другое, что бы там они ни сочинили?

Он посмотрел на королеву со злостью. Приподнятое настроение, с которым он покидал Юлали, испарялось. Вилл потихоньку скатывался в депрессию, очень знакомое ощущение. Слушая Дайони, он думал, неужели его имя действительно стало синонимом распущенности? Или, еще хуже, — символом шута? Между человеком, легко завоевывающим женские сердца, и бессердечным развратником есть неприятная разница. Неужели, сам того не заметив, он переступил черту? Он уже открывал рот, чтобы задать вопрос, но Дайони его опередила.

— Посмотри, Вилрован, — она взяла в руки бутылочку из синего стекла, вытащила пробку и понюхала содержимое. — Ну не прелесть ли? Это подарок от твоей бабушки. Подумай только, как ловко придумано: это не совсем духи, хотя пахнет божественно. Угадай, что это.

Вилл отказался угадывать, покачал головой, и у него сжалось сердце. Леди Кроган была единственной бабушкой, которая у них с Дайони не была общей. Верная своим предкам Рованам, она вечно присылала ему подарки в виде порошков и зелья, но он и не думал, что она присылает подобные подарки и его кузине.

— Ну ладно, я тебе скажу, раз ты сам не можешь догадаться, глупый. Это невидимые чернила. Ну разве не умно?

— Очень умно, — сказал Вилрован, в глубине душе вздохнув с облегчением. Ему бабушка редко дарила такие невинные подарки.

Он поднялся и стал мерить пол шагами.

— Но Дайони, как ты думаешь, как долго мне избегать Родарика? И как глубоко я должен залечь? Насколько он на меня зол?

— Он сильно не в духе. Последние два дня только и делает, что читает мне нотации о твоих и моих прегрешениях. Едва согласился подписать письмо, чтобы тебя отпустили, и сказал, что минимум недели две и видеть тебя не хочет.

— Две недели? — Вилл только раз в жизни видел короля настолько разгневанным, что ему понадобился целый день, чтобы успокоиться. — Что ты натворила в мое отсутствие, чтобы довести его до такого состояния? Ты опять кокетничала, наверное, и это приписали моему дурному влиянию. Хотя Родарик должен знать…

— …что ты отчитываешь меня еще чаще, чем он, — закончила за него Дайони. — Скорее всего, он об этом вспомнит, только дай ему время. Сейчас его, судя по всему, больше волнует, что из-за тебя чуть не арестовали Финна и Пайекрофта.

Вилл призадумался. Он никогда до конца не понимал Родарика: король то считал его своим союзником, потому что он имел влияние на королеву, то негодовал на него по той же причине. Но потом он вспомнил, что Пайекрофт и Финн — сыновья двух членов кабинета министров короля. Ему нетрудно было представить себе потрясение и ужас этих двух уважаемых людей, если бы их сыновьям пришлось присоединиться к нему в Виткомбской тюрьме.

— Но для меня, дружочек, твой отъезд ужасно некстати, так не хочется отпускать тебя именно тогда, когда ты мне так нужен.

Вилл остановился и резко обернулся к королеве, мгновенно заподозрив неладное.

— Почему некстати? Зачем я тебе нужен?

— Ты что, забыл, что обещал пойти со мной на праздник по случаю дня рождения посла? — Она взяла в руки веер из раскрашенной куриной кожи и начала обмахиваться им с легкостью, выдающей долгую практику. — Будет пикник на крыше посольства, фейерверк на закате… я-то надеялась, мы так хорошо проведем время!

Ах да, он совсем забыл об этом под влиянием последних событий, но теперь, когда она ему напомнила, он вспомнил о том, что его постоянно беспокоило.

— Ты слишком много времени проводишь с лордом Волтом и этими нордфджоллцами. Ты вообще слишком много внимания уделяешь всем послам. Если ты не остережешься, тебя начнут подозревать в заговоре с иностранцами.

Дайони в ответ только рассмеялась.

— Ну и зачем тогда существуют иностранные послы, если с ними нельзя ни знакомиться, ни общаться, чтобы не вызвать подобных разговоров?

— Все это замечательно, но одно дело быть знакомой с этими людьми и иногда их навещать, а другое — жить буквально у них за пазухой. Гром и молния, Дайони! Как бы я хотел сопровождать тебя, только для того, чтобы удержать от озорства. Но мое место придется занять Коффину и Пальмарику.

Дайони скривилась, прикрывшись веером, и он резко спросил:

— Кого мне еще послать из моих лейтенантов?

— Коффин совсем старик. А Пальмарик — в жизни не видела такого невзрачного юноши, и совершенно не умеет поддержать разговор. — Она уронила веер, и он остался лежать на столике, между лентами и безделушками. — Я с ними от скуки помру.

Вилл осознал, что ему надоело слушать, как критикуют его людей. Сначала Блэз упрекнул их в отсутствии дисциплины, теперь Дайони не нравится их скучная добропорядочность. Его уже почти радовала перспектива покинуть город.

— Ты хочешь сказать, что я должен отбирать себе офицеров за остроумие и смазливую внешность, а не по способностям?

— Ну а почему бы и нет? — Дайони взяла в руки хрупкое хрустальное зеркальце, украшенное стеклянными розами, рассмотрела свое отражение и поправила один серебристый локон. — Говорят, гвардейцы Ее Величества Королевы Тольи все, как один, рослые красавцы, обходительные и хорошо воспитанные, потому что она сама их набирает.

— Тогда король Тольи невероятно снисходителен. Ты лучше не делись этими сведениями с Родариком, он и так вне себя от ревности.

Дайони промолчала, продолжая перераспределять локоны, сводя на нет долгую и кропотливую работу своего парикмахера. Прошло несколько минут; казалось, она забыла о его существовании.

Вилл подождал, сколько выдержало его терпение, потом громко кашлянул.

— Я свободен? Я могу идти?

— Да, конечно. — Дайони царственно махнула рукой, но тут же испортила весь эффект, спросив: — А ты сейчас куда?

— Домой, наверное, — не раздумывая ответил Вилл. Его кузина приподняла брови в наигранном удивлении.

— Домой к отцу? Ты оторвешь его от книг, если тебе это вообще удастся, а ты знаешь, как это его обычно раздражает.

— Я имел в виду, что поеду в Брейкберн навестить Лили, — сказал Вилрован с ледяным достоинством. Дайони начала его раздражать. Хуже того, он начал ее презирать, а это всегда значило, что он начинал презирать и себя, потому что у них было много общего.

Но Дайони не заметила, а может, не захотела заметить опасной нотки в его голосе.

— Вилрован, ну какой же ты потешный. Почему ты говоришь «домой», если имеешь в виду Брейкберн-Холл? Ты там почти не бываешь и терпеть не можешь родственников жены. — Она звонко рассмеялась.

Он покачал головой, не зная, что побудило его так сказать. Просто ему необходимо было увидеть Лили, и он не успокоится, пока не повидается с ней.

— Предупреди ее, по крайней мере, заранее. Пошли вперед посыльного, чтобы она успела приготовиться. Да, может быть, ее там и нет сейчас.

Вилл был поражен.

— А где бы еще быть Лили, если не в Брейкберне? Если бы она собиралась куда-нибудь, она бы заехала ко мне.

Дайони плутовато посмотрела на него через плечо.

— А ты собственник. Как неожиданно для такого непредсказуемого и беспутного мужа. Не понимаю, как Лили тебя выносит, как она мирится с твоими нечастыми приездами с такой бесконечной любезностью — если дело, конечно, в любезности.

Вилл посмотрел на Дайони в замешательстве. В ее словах он уловил слабое эхо оскорблений, которые слышал от Маккея три дня назад.

— Лили всегда рада меня видеть. Какие сплетни заставили тебя думать обратное?

— Никаких сплетен, — пожала плечами королева. — Никаких сплетен, но я, как и все остальные, в состоянии делать выводы.

Она обернулась к зеркальцу.

— И знаешь, Вилрован, ты получишь по заслугам, безнравственный ты мальчишка, если однажды явишься в Брейкберн и не застанешь там Лили, если она отправится на поиски своих собственных романтических приключений!

<p>8</p> На корабле, плывущем по Северным Морям.На два месяца раньше29 вандемиа 6537 г.

Утренняя заря только-только разгоралась, когда «Королева-Язычница» покинула порт Зутлингена. Холодный дождь со снегом, шедший всю ночь, замерз на вантах и реях, заключив старинное судно в ледяную броню, однако полоска тусклого красного света на горизонте, распространявшегося по небу стремительно, как лесной пожар, обещала холодный, но ясный день.

Капитан стоял на баке: суровый, седой морской волк, не менее потрепанный штормами, чем его корабль, лицо его было покрыто шрамами, а одну руку заменял протез, искусно вырезанный из бивня морского слона и снабженный серебряными струнами, — воспоминание о более рискованных, но и более удачных временах.

Сложно было вообразить более неприглядный и разбитый корабль. «Королева-Язычница» никогда не была красавицей, а жизнь на бурных морских просторах и бесчисленные удары судьбы не сделали ее миловиднее. Под пятнистыми ледяными доспехами она была вся разбита в щепки и потрепана. Возможно, это не тот корабль, который стоило выбрать для плавания по зимнему морю, но дело в том, что «Королева-Язычница» просто-напросто была единственным торговым судном, капитан которого согласился покинуть порт так поздно осенью, и те, кому удалось заполучить билеты, считали себя счастливчиками. Корабль только вышел в открытое море, когда поднялся ветер, пронзительный и холодный, и снова зарядил ледяной дождь. Ветер усиливался с каждым часом, и корабль медленно продвигался против бурных встречных волн, снасти скрипели, палубы заливало водой.


Один в своей каюте, Люциус Саквиль-Гилиан пытался отгородиться от шума бури. Но это было безнадежно. Отбросив перо и отложив бумагу, на которой он усердно писал что-то вот уже полчаса, он отодвинул стул и вскочил на ноги.

Маленькая сырая каюта и сама по себе была тесной, а от наваленного горами багажа, который заполнил почти все пространство, не занятое скудной мебелью, там стало просто негде повернуться. Люциус знал, что где-то среди этого багажа, возможно погребенные в одном из чемоданов конской кожи — вместе с книгами, монетами и другими диковинками, что он насобирал в пути, с его одеждой и, конечно, с двумя тысячами шестьюстами восемью усыпанными кляксами, помарками и исправлениями страницами рукописи его «Всемирной истории. Опровергая все», над которой он все еще работал и для которой Перис, его слуга, был вынужден находить место, запихивая ее в каждый свободный уголок двух чемоданов и других сумок и свертков, — где-то на дне, под всем этим лежали колода карт с загнутыми уголками и фляжка бренди. Но пасьянс его сейчас не прельщал, искать бренди тоже не хотелось, потому что его слегка тошнило. Люк смирился с перспективой бесконечного утра и утомительного вечера.

Однако Риджксленд и тысячи удивительных открытий манили его. За целый год путешествий и приключений — пока он постоянно оказываться в таких местах и попадал в такие положения, которых более мудрый человек сумел бы избежать, — Люку все равно чаще всего удавалось уклоняться от последствий своего бездумного поведения. Так что если день, неделя или даже две отчаянной скуки окажутся худшим из всего, что его ожидало, он может считать себя вполне счастливым, если, конечно, Риджксленд оправдает его надежды.

Не в состоянии писать дальше, не представляя себе, когда вернется Перис, Люк растянулся на узкой кровати и погрузился в беспокойный сон, укачиваемый звуком помп в трюмах под палубой.

День тянулся неспешно, за ним наступил следующий. Четвертый и пятый дни оказались такими бесконечными, что он перестал вообще замечать время. Шторм продолжался. Время от времени входил Перис с тарелкой неаппетитной жирной еды, которую Люку приходилось есть, либо с тазиком мыльной воды. В таких случаях Люк устало смотрел на слугу, чье лицо приобрело зеленоватый оттенок, а руки дрожали так, что вода для бритья едва не выплескивалась из тазика. Люк решил не доверять Перису блестящую обоюдоострую бритву и стал бриться самостоятельно.

Пока Люк соскабливал щетину со своего лица, Перис рассказывал, что он узнал об остальных пассажирах. Их было трое.

— Не такие благородные джентльмены, как вы, мастер Люк, но вполне порядочные с виду торговцы, направляются на юг по делам. — Он аккуратно сложил руки на животе, прижав их к бледно-коричневому камзолу. — И, верите ли, небольшая компания гоблинов, два или три маленьких олуха и еще один, почти как человек, только руки-ноги у него торчат как попало.

Люк отвернулся от зеркальца для бритья, глаза его загорелись неожиданным интересом. Более высокородные гоблины, гранты и горбачи, по слухам, были чрезвычайно умны, не говоря уже о том, что иногда они жили практически вечно. Поговорить с существом, которое ходит по земле уже шесть или семь сотен лет, всегда было для Люка заветной мечтой.

— Как ты думаешь, это грант?

Слуга громко шмыгнул носом и умудрился принять надменный вид, несмотря на оригинальный цвет лица.

— Откуда мне знать, мастер Люк? Я сам его не видел, да и не особо хочу. И говорят, что они всей толпой спрятались в каюту еще поменьше этой, и с тех пор их никто не видел.

Все надежды Люка мгновенно угасли. Вряд ли грант выйдет погулять. В тех редких случаях, когда гоблины отправлялись в путешествие по морю, они, как известно, проводили все время, забившись в самую водонепроницаемую каюту на корабле.

— Жаль, — сказал он со вздохом, споласкивая бритву в мыльной воде. — Возможность обменяться мнениями с грантом неплохо помогла бы скоротать это бесконечное путешествие.


Проснувшись однажды утром, он никак не мог понять, который час. Было до странности тихо. Корабль больше не брыкался и не зарывался носом, а только мягко покачивался, помп слышно не было. И вообще ничего не было слышно, кроме глухого поскрипывания, мягкого плеска волн по ту сторону стены и капель воды, стекающей с мачт на палубу.

Зевнув и потянувшись, Люк сел на кровати. Пошарив в кармане пижамы из рубчатого атласа, он нашел часы и посмотрел на них. Полночь или полдень? Он попытался вспомнить, когда же улегся на эту койку. «Полдень», — решил Люк, снова широко зевая. В любом случае, ему до смерти надоела сырая каюта и очень хотелось выйти на палубу.

Он самостоятельно натянул камзол, расправил кружевной шейный платок и перевязал лентой волосы. Результат, отразившийся в зеркале для бритья, его совсем не удовлетворил. Шейный платок болтался слишком свободно, а один из бархатных рукавов пересекала глубокая морщина. Перис, несомненно, будет в ужасе. Но нечего было слуге пропадать куда-то, когда он так нужен. Люк был преисполнен намерения взглянуть на небо и глотнуть свежего воздуха.

Едва выбравшись в коридор, он оказался по щиколотку в воде, причем она продолжала литься в люк над лестницей, ведущей на верхнюю палубу. Подозвав проходившего матроса, он спросил про погоду.

— Ветер и море успокоились, но дождь еще идет, и такой, будто хляби небесные разверзлись. Все джентльмены приглашены в каюту капитана на небольшое угощение. Может быть, вы захотите к ним присоединиться?

— Может быть, ответил Люк. Матрос указал ему на дверь в другом конце коридора и сгинул по своим делам где-то в недрах корабля.

Люк дошел еще только до середины коридора, когда дверь каюты открылась, появилась и вновь исчезла полоска света. Темная фигура в длинном черном плаще, в черной шляпе с высокой тульей и широкими жесткими полями вышла в коридор и направилась в сторону Люка. Тот посторонился, чтобы дать дорогу, и незнакомец кивнул, проходя мимо.

Это был высокий худой человек с бесстрастным выражением лица, и что-то зловещее было в непроглядной черноте его одежды. Люк с любопытством наблюдал, как он взбирается по мокрой лестнице, хватаясь сильными руками за ступени, и быстро поднимается на палубу, где все еще штормило.

Как только незнакомец исчез из виду, Люк направился в каюту капитана. Там он нашел трех остальных пассажиров, которые подходили под описание слуги — «приличные торговцы»; они собрались за небольшим круглым столом, попивая капитанское вино. По приглашению остальных, Люк наполнил свой стакан из пыльной зеленой бутыли. Осторожно хлебнув, он объявил вино сносным.

И хотя он легко разговорился с остальными пассажирами, мысли его все еще крутились вокруг зловещего незнакомца. Не матрос, не офицер и явно не слуга одного из присутствующих в каюте господ. Несмотря на скромные манеры незнакомца, его плащ был для этого слишком хорошего покроя и сшит из слишком дорогой ткани. Перис не упоминал об этом человеке. И почему он решил в одиночку спорить с бурей, когда здесь, внизу, было тепло и собралась хорошая компания?

Наконец Люк не мог больше сдерживать своего любопытства и спросил, не знает ли кто-нибудь человека, который как раз выходил, когда он пришел.

— Вы имеете в виду этого левеллера? — спросил дородный ювелир в зеленом плаще и красном камзоле. — Он едет из Оттарсбурга. Больше я о нем ничего не знаю. Они суровые парни, эти антидемонисты, и совсем не учтивые, хотя этот как раз вполне вежливый.

«Религиозный фанатик», — подумал Люк. Это объясняло короткую стрижку, черные одежды без кружев и украшений и суровые черты лица. И несмотря на неприязнь, Люк заинтересовался. У него еще не было знакомых среди членов секты антидемонистов, которых все звали левеллерами, но он присутствовал на публичных службах, и его любопытство было затронуто.

— У него манеры определенно лучше, чем у многих из них, — поддержал другой пассажир, который перед этим представился как торговец льняными товарами, владелец процветающего предприятия в Людене. — Но я слышал, что как раз именно с этим левеллером знаться опасно.

Люк заинтересованно обернулся к нему.

— Опасно? Почему? Или вы имеете в виду его политические взгляды? Но они могут совпадать с моими собственным более, чем вы думаете.

Суконщик замешкался, поигрывая никелированным футляром от часов.

— Когда вы прибудете в Риджксленд, вы собираетесь надолго остановиться в Людене? Вы, кажется, сказали, что собираетесь представить рекомендательные письма в посольство?

Люк утвердительно кивнул.

— Тогда этот левеллер может оказаться полезным знакомым. Мало в Людене таких вещей, о которых он не знает, и вы не зря потратите время, слушая, что он вам расскажет. Но что касается того… чтобы самому рассказать что-нибудь ему — я бы посоветовал вам тщательно взвешивать свои слова, потому что их могут повторить в местах, для которых они отнюдь не предназначены.

Люк, совсем не напуганный, рассмеялся.

— Уважаемый господин, у меня нет секретов. По правде говоря, многие, наоборот, осуждают мою готовность делиться со всеми своими взглядами, и меня огорчает, когда то, что я говорю, не запоминают и не передают дальше.

Суконщик поклонился, и они с Люком на этом расстались. Но это предостережение все еще звучало у него в ушах. Наконец любопытство заставило Люка отвести торговца в сторонку на пару слов.

— Прошу прощения. Я не должен был так легкомысленно относиться к такому искреннему совету, данному из самых лучших побуждений.

Но теперь торговец уже не горел желанием разговаривать. Он неуверенно взглянул на дверь каюты.

— Это я должен просить у вас прощения, сэр, за то, что побеспокоил вас пустыми слухами… Я сам едва знаком с этим человеком. — Он смущенно рассмеялся. — И мне кажется, вас, господин Гилиан, я не знаю совсем. Возможно, я уже сказал слишком много.


Стоит ли удивляться, что поскольку Люка так серьезно предостерегали от этого, то его первым порывом было завести знакомство с таинственным незнакомцем и разузнать все его секреты.

«Но что? — спрашивал он себя, бродя по нижним палубам в поисках левеллера. — Вот что я хотел бы знать для начала». У него не могло быть срочных дел, которые требовали бы путешествия по бурному морю осенью, как, например, как у торговцев. Левеллеры очень мало занимались торговлей. Их не интересовало накопление земных благ. Что это суконщик хотел сказать своими странными намеками? Люк обожал заговоры и видел их повсюду, так что теперь в его голове крутились увлекательные мысли о тайном сговоре левеллеров и тому подобном.

За полтора дня его фантазия разыгралась не на шутку, пока он не понял вдруг, что суконщик намекал на нечто совсем другое. «Повторить в местах, для которых они отнюдь не предназначены». Тайный агент короны Риджксленда? Хм, а почему бы и нет? Кто подойдет лучше, чем религиозный фанатик, готовый к мученичеству, если вам нужен человек, который устоит под пытками и будет готов жизнь отдать за ваши тайны?

Заинтригованный, возбужденный, обуреваемый любопытством, Люк был тем не менее обречен в течение нескольких дней на постоянное разочарование. Антидемонист оказался по-своему не менее нелюдимым, чем гоблины. Дождь продолжался, сильный ветер дул непрестанно с носа корабля, загоняя пассажиров на нижние палубы. Похоже, левеллер предпочитал общество дождя и ветра тем людям, что продолжали собираться в каюте капитана. Было известно, что он подолгу прохаживается под дождем на верхней палубе и обедает один в своей каюте. Но было ли это предписано его странной религией, или же дело было в его стремлении к одиночеству, этого не мог бы сказать даже капитан Пайк.

Погода прояснилась лишь незадолго перед прибытием в Херндайк. Корабль зашел в гавань ночью, и Люк вышел на палубу только утром.

Был погожий прохладный солнечный день, а свинцовые тучи и ливни последних двух недель казались чем-то давно прошедшим. Люк стоял у поручня и с праздным любопытством следил за тем, как гоблины довольно ковыляют вниз по трапу.

Обычно олухам не свойствен румянец, им присущ, скорее, землистый цвет лица, но сейчас они выглядели особенно желтыми вследствие морской болезни, да и, кроме того, их качало из стороны в сторону. Но их более высокий спутник двигался с таким достоинством и самообладанием, что его можно было бы принять за какого-нибудь почтенного рабочего, отца семейства, если бы только его руки и ноги не двигались таким странным образом.

— Есть ли у гоблинов душа? — вслух спросил себя Люк. Он сам не знал, почему у него возник этот вопрос, может быть, потому, что таинственный левеллер все еще не выходил у него из головы.

— Души у них есть, но очень низменного толка, по сути своей, они находятся где-то посередине между душами людей и животных, — произнес низкий голос за его спиной, и, обернувшись, Люк увидел, как из трюма появляется высокая фигура.

Это был левеллер, собственной персоной, он шагал прямо к Люку, и ветер надувал его длинный плащ.

Люциус едва сумел сдержать прилив радости и заставил себя поддержать разговор легко и непринужденно:

— Что значит «очень низменного толка»? Если душа, как нас уверяют философы, совершенно нематериальная субстанция, тонкая и неосязаемая, то как можно измерить души или сравнить?

Незнакомец подошел к нему и встал рядом у поручня.

— Наверное, я должен был сказать не «низменные», а «неразвитые». Души гоблинов по натуре своей темнее, они менее открыты просветлению.

Люк искоса озадаченно взглянул на левеллера. Это звучало очень интригующе, хотя раньше он об этом никогда не задумывался.

— Менее открыты, говорите вы? Но это значит — не совершенно закрыты? То есть потенциально они способны достичь спасения согласно учению вашей религии?

И левеллер опять поставил Люка в тупик своим ответом.

— Но ведь каждый, чье сердце доступно состраданию, подумал бы так же. Было бы невыносимо знать, что так много созданий божьих обречены изначально.

Заметив изменившиеся выражение лица Люка, он тихо добавил:

— Вы так не думаете? Или, скорее, считаете моих единоверцев жестокими и косными, и вам просто удивительно слышать такое от меня?

Именно это и чувствовал Люк, но ему хватило такта покраснеть. Некоторое время он не мог ничего придумать в ответ.

— Я прошу прощения, — нашелся он наконец. Он заставил себя встретиться глазами с застывшим взглядом фанатика. — Я ведь очень мало знаю о вашей религии. Но, по правде говоря, я очень рад познакомиться. — Он протянул руку с намерением полностью использовать выдавшуюся возможность. — С вашего позволения, я — Люциус Саквиль-Гилиан, и я собираюсь всю зиму провести в Людене.

Незнакомец едва коснулся руки Люка.

— Рад с вами познакомиться, господин Гилиан. Меня называют Кнеф.

Люк подождал, но больше ничего не услышал. И неожиданно вспомнил, что у левеллеров не принято называть свои полные имена кому бы то ни было: это было как-то связано со сглазом, но подробностей Люк не помнил. И он не знал, считать ли себя униженным или польщенным. Манеры у Кнефа были сдержанные, но отталкивающими их назвать было нельзя.

И Люк попробовал еще раз.

— Насколько я понимаю… вернее, слова одного из пассажиров навели меня на мысль, что вы работаете на правительство Риджксленда… как курьер или какое-то другое доверенное лицо.

Левеллер наклонил голову, и лицо его полностью исчезло в тени широкополой шляпы.

— Вы имеете в виду, как секретный агент, господин Гилиан? Но тут, боюсь, моя внешность говорит против меня. Вам когда-нибудь в жизни встречался человек, чье лицо, одежда, поведение, весь внешний вид более подходили бы под определение «шпион»? — В ответ на вопрос, поставленный таким образом, Люку пришлось признать, что он такого человека не встречал.

— А это, насколько я понимаю, значит, что вы таковым быть не можете. Но тогда разрешите спросить, а чем вы занимаетесь?

— Я действительно работаю на Наследную Принцессу Риджксленда, но как сугубо частное лицо. Более того, я думаю, у меня уникальная должность: я воспитатель ее пятерых детей и их телохранитель.

И опять Люк не сразу нашелся с ответом.

— Учитель и телохранитель, — наконец выдавил он, — да, это необычное сочетание. Не думаю, чтобы мне когда-нибудь…

— Но я на редкость подхожу для этой должности. Вы хмуритесь, господин Гилиан. Может быть, вам доводилось слышать, что мои единоверцы не носят оружия? Это правда, но так случилось, что я очень быстр и силен. Если бы нам пришлось драться — если бы, конечно, вы не застали меня совершенно врасплох, — скорее всего, я смог бы убить вас за несколько секунд, вне зависимости от того, было бы у вас оружие или нет.

Люк все еще с подозрением хмурился, не понимая, разыгрывает его новый знакомый или нет. Но кто угодно скажет вам, что у левеллеров совершенно отсутствует чувство юмора. Хотя Кнеф был совсем не похож на типичного левеллера, да и вообще казался человеком неординарным, Люк снова вспомнил, как суконщик говорил, что с этим левеллером знаться опасно, хотя, по-видимому, он тогда имел в виду нечто совершенно иное.

И тогда Люк рассмеялся, просто от удовольствия. Этот Кнеф был загадкой, а загадки Люк любил больше всего на свете.

— Многоуважаемый сэр, — сказал он с глубоким поклоном, — я чрезвычайно хотел бы продолжить знакомство с вами.

Кнеф ответил на это легким поклоном, и Люк вернулся к изначальной теме их беседы.

— Интересно, — произнес он, кивнув в сторону гоблинов, которые все еще собирали свой багаж в одну кучу на пирсе, выискивая свои вещи среди бочонков и тюков, которые команда уже выгрузила на берег, — и удивительно, что капитан согласился взять на борт такой… груз. Я слышал, что моряки на редкость суеверны и считают присутствие гоблина на борту самой-самой дурной приметой. И погода действительно была ужасная, пока они плыли с нами.

Кнеф ответил не сразу. Он, казалось, смотрит сквозь олухов, как будто и не замечая их присутствия, хотя те или иные движения гранта несколько раз привлекали его внимание.

— Наверное, если бы мы подверглись серьезной опасности, команда предприняла бы какие-нибудь активные враждебные действия. А что до капитана, так он мне сказал, что эта не первая группа гоблинов, которую он принял на борт. За последний год он, можно сказать, привык перевозить гоблинов, в частности — грантов и горбачей, с места на место.

— Это чрезвычайно… любопытно. — Люк попытался приспособить эту новую обрывочную информацию к своим нынешним теориям насчет гоблинов — теориям, которые претерпели значительное количество изменений с тех пор, как он оставил Винтерскар, теориям, которые его кузен Джарред и его учитель Френсис Перселл сейчас вряд ли бы узнали, — но у него ничего не вышло. — А капитан не сказал вам, чему он приписывает такую неожиданную активность гоблинов?

Вода прибывала, начинался прилив. Корабль натянулся на швартовых, тросы напряглись.

— Их что-то беспокоит, — хрипло ответил риджкслендец. — И путешествуют они неизменно с севера на юг. Что наводит капитана Пайка на мысль, что на дальнем севере происходит нечто, от чего они чувствуют себя очень неуютно.

У Люка сжалось сердце.

— На дальнем севере? Мой дом в Винтерскаре, там моя семья, но я уже много месяцев путешествую. — Он отвернулся от причала, прислонившись спиной к перилам. — Я получил за это время очень немного писем. Возможно, некоторые просто затерялись по дороге. Простите меня за этот вопрос, но я слышал, вы недавно были в Нордфджолле. Вернее, в Оттарсбурге, что не слишком далеко от границы Винтерскара. У вас нет никаких представлений о том, что именно их беспокоит?

— Ни малейших. Я ездил в Нордфджолл по личным делам, разыскивая информацию о некоторых моих родственниках, с которыми я очень давно не общался. Боюсь, я больше ни на что не обращал внимания, пока был там.

— И ваши поиски увенчались успехом? — вежливо спросил Люк.

В первый раз на лице Кнефа отразилось сильное переживание. Его глаза блеснули в тени шляпы, а губы сжались в тонкую линию.

— К сожалению, нет, — сказал он, и в голосе его прозвучала скрытая страсть. — Люди, которых я искал, умерли много лет назад, а те, кто их хорошо знал, исчезли.

Затем левеллер взял себя в руки и снова стал так холоден, спокоен и суров, что Люк почти поверил, что этот взрыв эмоций ему просто почудился.

— Я бы остался дольше и порасспрашивал подробнее, но и я так уже несколько месяцев пренебрегал своими обязанностями в Риджксленде, так что мне хотелось поскорее вернуться домой.

<p>9</p>

«Королева-Язычница» подняла якорь на следующее утро. Как только она вошла в Троит, широкий пролив между Херндайком и островом Фингхилл, снова подул холодный и сильный ветер. По утрам ее паруса и мачты были припорошены инеем, вечерами становилось теплее и из трюмов поднималась ужасная вонь. В Кджеллмарке корабль принял на борт груз необработанных котиковых шкурок, и так как шторм заставил его отклониться от курса, груз опаздывал уже на две недели и начал гнить.

Но эти и последующие дни оказались для Люка незабываемыми, он изо всех сил старался поближе познакомиться с загадочным риджкслендцем. Они часами прогуливались вдвоем по палубе, и Люциус засыпал Кнефа вопросами, пытаясь узнать о нем побольше. Особенно его завораживали религиозные пристрастия этого человека.

Большинство знакомых Люка меняли религии, как фасоны платья: сегодня они протодеисты, через месяц — неопротонисты, и никто не знает, что ударит им в голову через полгода. И разговоры на эти темы велись легко, безболезненно, и им не сопутствовали ни духовные, ни моральные потрясения. Люк подозревал, что это была составная часть Большого Замысла «наших проклятых назойливых Предков», хотя в данном конкретном случае он это, скорее, одобрял. Религии пересекают национальные границы. Поэтому было бы несколько опасно — было бы очень опасно относиться к ним серьезно. К счастью, очень немногие принимали их всерьез.

Но левеллеры были другими. Они рождались, жили и умирали в одной строгой религии, с колыбели и до могилы они посвящали свою жизнь принципам одной-единственной суровой веры. Что же их притягивало?

— Антидемонисты приняли меня к себе, — сказал Кнеф. — Я был грязным маленьким попрошайкой, сиротой, и у них были все причины презирать меня, но они в своем великодушии предложили мне кров.

— Презирать вас? Но почему? — спросил Люк. — Далее если вы были грязным и жалким, вы были всего лишь невинным ребенком.

Кнеф повел широким плечом под толстым плащом.

— Я был не очень-то невинен. Мои родители были ужасными преступниками, и я был рожден с грехами отцов, отягощающими мою душу. И несмотря на все это, эти добрые люди были тронуты и приняли меня в свои ряды. И они боролись — как они боролись! Против малейших дурных наклонностей моей упрямой натуры, против каждого препятствия, которое я воздвигал у них на пути! Они старались сделать из меня что-нибудь приличное.

Люк нахмурился. Картинка у него в голове вырисовывалась не очень приятная — угрюмые фанатики, которые угрозами и побоями пытаются добиться послушания от маленького мальчика.

— Мне доводилось слышать, — сказал он неуверенно, — что левеллеры жестоко обращаются со своими детьми. Что они с легкостью наказывают и с трудом прощают даже обычные детские прегрешения.

Кнеф задумался на минуту, замер в молчании — темный неподвижный силуэт на фоне непрестанного движения голубого неба и белых облаков. На полубаке первый помощник кричал на матросов, приказывая им уравновесить реи, так как ветер начал дуть почти в нос. Справа и слева забегали люди.

— Может быть, дисциплина, которой мы добиваемся, покажется вам несколько жестокой. Но, учитывая, каким я тогда обладал темпераментом, я просто не мог без нее обойтись; я ее жаждал. Без дисциплины я бы просто погряз во грехах. У меня практически нет друзей-ровесников, так что я не могу сказать, испытывают ли остальные питомцы антидемонистов к ним такую же благодарность. Для меня же это был подарок судьбы: просто чудо, что они шли на такие подвиги, чтобы спасти меня.

— А как же юные принцы и принцессы, за которыми вы присматриваете? — Люк убрал за ухо прядь темных волос, которую ветер выпростал из-под атласной ленты и бросил ему в лицо. — Вы практикуете на них методы, которые некогда использовали, воспитывая вас?

— Как можно! — Кнеф чуть заметно улыбнулся. — Их мать пришла бы в ужас, если бы я попробовал что-то в этом роде. И должен признать, что никогда не возникало такой необходимости. Мои юные подопечные чрезвычайно покладисты. Одного слова или взгляда обычно достаточно, чтобы призвать их к порядку, хотя мне говорили, что в мое отсутствие они совсем не такие послушные.

Он посмотрел на Люка. Не в первый раз Люка поразила глубина его невероятно темных глаз. Радужная оболочка сливалась со зрачком в один непроглядно-черный круг. Но в этих глазах были свет, блеск и нечто, что Люк был склонен определять как мятущийся ум.

— Растившие вас воспитатели, несомненно, тоже придерживались более мягких принципов, и, наверное, это вас устраивало. Скажите, господин Гилиан, вы вполне довольны результатами?

Этим, хоть и не намеренно, Кнеф несколько поставил Люка в тупик. Люк неискренне рассмеялся.

— Никогда об этом не задумывался. То есть, мне кажется, я считаю результат вполне сносным, а вот другие — не очень.

— Вы задаете слишком много вопросов. Прошу прощения, я не могу сказать, что лично меня это обижает. Однако другие люди, не привыкшие постоянно анализировать собственные поступки, могут счесть вашу привычку задавать столько вопросов назойливой.

Значительно чаще, как Люку было хорошо известно, собеседников сбивала с толку его привычка самому отвечать на собственные вопросы. Но каким-то странным образом сейчас они поменялись ролями: теперь левеллер давал объяснения, а Люк легко превратился в жадного слушателя.

Он снова рассмеялся, на этот раз более естественно.

— Так, значит, мои вопросы вас не раздражают? Я рад это слышать. Мне бы не хотелось быть грубым или слишком любознательным.

Кнеф посмотрел на воды Тройта. Ветер волновал поверхность моря, и волны все сильнее бились о борт корабля, вздымая облака белых брызг.

— В вопросах нет ничего плохого. Может настать день, причем скорее, чем мы думаем, когда нам всем придется держать ответ перед Высшими Силами, детально и беспощадно препарировать собственное сердце.

Опять повисла долгая тишина.

— Апокалипсис, — наконец произнес Люк, приподняв брови, — столь любовно описываемый нашими проповедниками.

— Да, апокалипсис, — подтвердил Кнеф. Сарказм Люка его, похоже, не задел. — Земля вздыбится, и горы опадут, море будет гореть, как воск. Короли и принцы падут с тронов. И бог в гневе своем всех уравняет перед собой. Это будет уже довольно скоро, мне кажется.

Люк прочистил горло, неизвестно почему смутившись.

— Все это звучит очень неприятно. И если подумать, мой учитель доктор Френсис Перселл объявил бы все это ошибкой, вулканистской чепухой. Но вы, возможно, не знакомы с научной теорией, которая утверждает, что нынешний мир был построен из пепла другого, более древнего, разрушенного еще в незапамятные времена извержениями вулканов.

— Я знаком, — спокойно отвечал Кнеф. — как с этой, так и с противоположной теорией. Ваш доктор Перселл, как я понимаю, считает, что все нынешние горные хребты и отложения были сформированы доисторическими морями. Я изучал аргументацию обеих сторон, но, боюсь, не могу назвать себя ни вулканистом, ни седиментарием, так как верю, что и Огонь и Потоп нам еще только предстоят.

Эти слова опять немного сконфузили Люка. Как бы он ни уважал мыслительные способности своего нового знакомого, он не заподозрил в нем высокообразованного человека, возможно, потому, что тот занимался обучением малолетних детей, а может быть, из-за его преданности религии. Согласно представлениям Люка, основой всех религиозных доктрин и практик было глубокое невежество в вопросах устройства естественного мира.

Так что теперь ему стало стыдно за себя. Он задал этот вопрос не из самых благородных побуждений. Было что-то мелочное, низкое в этой попытке подловить человека, который с таким терпением и учтивостью ответил на все его вопросы.

— Я прошу у вас прощения, — сказал он с раскаянием, — мне и в голову не пришло, что вы ученый, да еще и естествоиспытатель.

— Мне случалось заниматься самыми разными вещами, — сказал Кнеф с кроткой улыбкой. Это звучало интригующе; однако ни в тот раз, ни позже Кнеф не рассказал своему спутнику, чем именно.

Вечером Люк пригласил Кнефа к себе в каюту и предложил его вниманию стопку потрепанных и покрытых кляксами листов из своей рукописи. Теперь, когда он убедился в чрезвычайной проницательности левеллера, ему не терпелось поделиться своими теориями. Риджкслендец прочитал первые пятьдесят страниц молча и совершенно бесстрастно, ни единый мускул не дрогнул в его лице. Люк наблюдал за ним с растущим нетерпением — он рассчитывал на какую-нибудь сильную ответную реакцию, положительную или отрицательную, и ее полное отсутствие его чрезвычайно разочаровало.

— Ваши аргументы… оригинальны, — сказал наконец Кнеф. — Особенно меня впечатлила ваша идея, что вся история последних пятнадцати столетий — не более чем зыбкое переплетение лжи. Могу я поинтересоваться, как вы пришли к таким поразительным выводам?

Люк, который устроился на низкой койке, чтобы его длинноногий посетитель мог воспользоваться единственным шатким стулом, призадумался, подбирая слова.

— В Кджеллмарке есть большая груда камней — развалины крепости, которая была разрушена пушечным выстрелом во время войны, которая каким-то непостижимым образом ускользнул от внимания всех историков. В Толмархе, Лихтенвальде и Вольвенбрюке я видел целые кладбища безымянных могил, и никто даже не мог мне сказать, погибли эти люди во время революции или от чумы. На Фингхилле, как я выяснил, является преступлением носить при себе портрет одного древнего патриота — Каролиса Восдиджка. Я раньше думал, — продолжал Люк, — что другие историки просто ошибаются, что все вещи, которые я знаю как достоверные факты, но которые так или иначе не попали в книги по истории — всего лишь вина невнимательных переписчиков. Но я многое повидал и многое узнал с тех пор; мне кажется, я нашел доказательства кое-чего значительно худшего.

Он порылся в кармане и достал необычную старинную монету восьмиугольной формы.

— Посмотрите, — он протянул Кнефу монету, чтобы тот смог получше ее разглядеть. — Я нашел это в Кэтвитсене, когда был там шесть… нет, семь месяцев назад. Как видите, она претендует на изображение Великого Герцога Виллема, одного из древних правителей тех мест. Но что за неправдоподобная картинка! Оба глаза — левые, рот кривой, а голова, кажется, совершенно оторвана от шеи и зависла над кружевным воротником, как будто не имея ничего общего с телом. Уверен, что мы можем смело сказать: ни один живой человек для этого портрета не позировал.

— И что из этого? — Кнеф взял монету и рассмотрел ее. — Далеко не первый случай, когда официальный портрет дает очень неверное представление о человеке.

— Я уверен, что тот, кто создавал эту монету, стремился оставить зашифрованное послание для будущих поколений, стремился сказать, что никакого Великого Герцога Виллема никогда не существовало, а все истории, связанные с этим именем, были попросту сфабрикованы.

— Но какова цель этого великого обмана?

— Вот это, — мрачно сказал Люк, забирая монету и кладя ее обратно в карман, — я и собираюсь выяснить в Людене.

— Но я вас, видимо, забавляю, — добавил он слегка обиженно. — Вы ведь рассудительный человек и не можете не согласиться, что многое из того, что мы слышали о первых столетиях правления людей, звучит крайне маловероятно.

— И возможно, так же невероятно будут звучать через тысячу лет рассказы о нашей нынешней эпохе. Вы ведь понимаете, что я не оспариваю ваших выводов, — осторожно добавил Кнеф, — я только хочу сказать, что в наше время правда удивительнее вымысла.

— Да, — согласился Люк, положив подбородок на руку, — мы действительно живем в удивительные времена. — Он лукаво посмотрел на собеседника. — Взять хотя бы то, что рассказывают о Риджксленде. Мне доводилось слышать о должниках, которые забирают с собой в тюрьму жен и детей, чтобы не разлучать семью, но чтобы преданная дочь отправилась вслед за своим отцом в сумасшедший дом и все придворные Риджксленда последовали ее примеру? Это уже просто невероятно!

— Это невозможно… по крайней мере, это неправда, — ответил левеллер. — Наследная принцесса и ее дети действительно занимают дом на территории госпиталя, но они не общаются с пациентами. Нельзя сказать, чтобы королевский двор находился в сумасшедшем доме, хотя, если вы посетите приют в определенные дни, может показаться, что так оно есть. В действительности все значительно сложнее. Вы должны понять, — продолжал Кнеф, и Люк решил, что тот демонстрирует ему образчик своего педагогического стиля во всем великолепии, — что, хотя король сейчас только символ, а реальная власть в Риджксленде находится в руках парламента, номинально король Изайя все еще правит. Его иностранные доктора крайне опасаются, что кто-нибудь обвинит их в чрезмерном влиянии. В то же время они, к сожалению, слишком стремятся показать всему миру свое медицинское искусство. И поэтому они превратили лечение короля в долговременный эксперимент.

Люку показалось, что в последних словах Кнефа уже появилась какая-то тень эмоции.

— У вас есть какие-то возражения против их методов?

Кнеф кашлянул и подвинул шаткий стул поближе к столу.

— Некоторые из процедур, которые они назначают, кажутся… абсурдными и направленными, скорее, на то, чтобы причинить вред, а не принести пользу. Еще меньше мне нравится публичное развлечение, которое они устроили из лечения короля и остальных пациентов, распахнув двери больницы и разрешив толпам наводнить ее территорию.

Люк наморщил лоб. Он не мог не признать, что в этом было что-то недостойное.

— Я полагаю, что подобное внимание будет отягощать и даже раздражать пожилого больного человека.

— Я тоже так думаю. К сожалению, те, кому надлежит заботиться о нем, с этим, похоже, не согласны.

— А Наследная Принцесса?

— Принцесса Марджот во многом придерживается того же мнения, но ее влияние в данный момент невелико. Она ведет безобразную борьбу за власть со своим кузеном, лордом Флинксом, и, судя по всему, проигрывает. — Большие руки Кнефа напряженно сжали край стола на мгновение, потом расслабились. — Что касается лорда Флинкса, он талантливый оратор, хотя очень плохой человек, и его партия набирает силу с каждым днем.

Люк задумчиво кивнул, его темные брови сошлись у переносицы. Он слышал очень противоречивые рассказы о королевском племяннике.

— То, что рассказывают о лорде Флинксе, вопиюще и отвратительно, но в то же время известно, что в Людене он ведет себя безукоризненно.

— Он совершает свои худшие буйства во время поездок в свое загородное поместье, а также в доме, который он держит на границе с Монтсье именно для этих целей, — сказал Кнеф. — Там он предается своим извращенным прихотям бесстыдно и неприкрыто. Естественно, его сторонники объявляют все это гнусными слухами.

— А эта молодая женщина, его протеже? Его племянница, или незаконная дочь, или…

— Тремер Бруйяр. — Имя, казалось, повисло в воздухе, слишком много самых разных скандалов с ним связывали. Люциус редко прислушивался к салонным сплетням, но даже до него дошли слухи о предприимчивой и беспринципной мадемуазель Бруйяр.

— Да, Тремер Бруйяр. Авантюристка, которой лорд Флинкс помог пробраться в постель сумасшедшего короля; возможно, его родственница. А она пользуется влиянием?

— Я думаю, вы обнаружите, что она несколько отличается от той, какой вы ее себе представляете, — сказал левеллер, и его темный взгляд неожиданно стал очень проницательным. — Король к ней действительно привязан, и она кажется женщиной не только красивой, но и умной. Но она все еще сильно зависит от лорда Флинкса, он ее законный опекун.

— Ее положение очень двусмысленно и крайне неудобно; во всяком случае, мне так кажется.

* * *

Они уже плыли вдоль побережья Риджксленда, когда вдруг поднялся сильный ветер и море разбушевалось. Не в силах спать из-за носовой и килевой качки, Люк рано поднялся с койки, растолкал Периса, потребовал, чтобы его одели, и, спотыкаясь, поднялся на палубу.

Он обнаружил, что Кнеф поднялся еще раньше и уже стоял на палубе, по всей видимости, упиваясь борьбой стихий. Он стоял у поручня, его длинный плащ развевался по ветру, а на его обычно строгом лице сияло выражение восторга.

— Это и есть обещанный конец света? — насмешливо спросил Люциус. Море тяжело ударяло о борта, паруса бились на ветру с громоподобным звуком, со всех сторон звучали и выполнялись команды, которых из-за грохота было не разобрать. Пока Люк говорил, волна накрыла корабль и промочила их обоих до колен.

— Я не сказал, что миру наступит конец. Я только сказал, что он будет разрушен и построен заново. Когда настанет День Гнева, будет совсем не так, как сейчас. Хотя я должен признать, что в такой день, как сегодня…

Он бы сказал и больше, но в этот момент корабль накренился и почти лег на бок на воде. Кнеф ухватился за поручень, и его почти смыло в море, а Люка отбросило назад. Корабль выпрямился, и в этот момент сверху раздался возглас, что-то промелькнуло у них над головами, послышались всплеск и крик:

— Человек за бортом!

Встав на ноги, Люк поспешил к борту. Он увидел, как между волнами мелькнула голова, две руки показались над водой и исчезли, накрытые волной. Зная, что очень немногие моряки умеют плавать, и будучи сам неплохим пловцом, Люк действовал почти не раздумывая. Он сбросил обувь, сорвал камзол и взобрался на поручень.

— А разумно ли это, господин Гилиан? — услышал он слова Кнефа, перед тем как оттолкнуться.

Люк вошел в воду с громким всплеском. От удара и леденящего холода его на мгновение оглушило. Поднявшись к поверхности, он еще несколько секунд не мог ни вздохнуть, ни открыть глаз. Затем воздух вошел в его легкие, сознание прояснилось, и он, сильными ударами загребая воду, поплыл в том направлении, где, как ему казалось, находится тонущий моряк.

Довольно скоро он заметил слева трепыхающуюся фигурку, которая появлялась и исчезала над волнами. Он слегка изменил направление и прибыл на место как раз вовремя, чтобы схватить за волосы моряка, который опять погружался под воду, возможно, уже в последний раз.

Люк ухватился поудобнее и смог вытащить моряка из воды за воротник. Моряк вдохнул, а потом чуть не вышиб дух из Люка в отчаянных попытках остаться на плаву.

— Спокойно, не дергайся. Я пытаюсь тебя вытащить, но если ты будешь так отбиваться, то утопишь нас обоих.

К сожалению, моряк был глух к доводам Люка, и тому пришлось для достижения взаимопонимания безжалостно подержать голову спасаемого под водой, пока моряк не перестал сопротивляться. Люк вытащил его обратно. Тот кашлял и отплевывался, но вел себя тихо.

Но теперь у Люка появилась другая проблема. Он не видел корабля и не знал даже, спустили ли шлюпку, чтобы его спасти. Люк очень плохо представлял, сколько времени прошло, да это было и не важно: вряд ли они с моряком долго продержатся в смертельно холодном море.

Большая волна накрыла их. С нечеловеческим и изнуряющим усилием он вытащил себя и свой груз обратно на поверхность. Вынырнув, Люк подумал: интересно, сколько раз он еще сумеет повторить этот подвиг? Ему начало казаться, что к его ногам привязаны тяжелые гири.

Наконец он услышал знакомый голос. Мгновение спустя из воды рядом с ним вынырнула гладкая от воды темноволосая голова, сильная рука помогла ему поддержать находящегося в полубессознательном состоянии моряка. С чувством большого облегчения Люк принял помощь.

— Кнеф, а разумно ли это? — не удержался он.

— Я так и думал, что вы это скажете. Я просто последовал вашему героическому примеру. Корабль бросил якорь, и они спускают баркас. Он должен скоро за нами приплыть.

Ветер донес невнятные крики, и Люк понял, что он каким-то образом развернулся и корабль находится у него за спиной.

С помощью Кнефа Люк сумел отбуксировать моряка по направлению к приближающемуся баркасу. Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем он услышал звук ударов весел по воде. Наконец баркас приблизился и всех троих втащили на борт.

Левеллер тут же упал на дно лодки, и его скрутила жестокая рвота. Слабый и изможденный, Люк позволил завернуть себя в кусок парусины, и в горло ему влили что-то спиртное. После этого он мог лишь беспомощно наблюдать, как Кнеф сгибается, сотрясаясь всем телом.

Наконец последний болезненный приступ рвоты закончился, и Кнеф пришел в себя настолько, что смог сесть.

— Морская вода — вещь для желудка неприятная, — сочувственно сказал Люк и содрогнулся. — Но как вы умудрились наглотаться ее в таком количестве?

Действительно, глядя на то, с какой силой его рвало, можно было подумать, что Кнеф проглотил половину Тройта.

Лодка ударилась о высокую волну и провалилась вниз, к подошве волны, с громким ударом, обдавая гребцов и пассажиров пенистой водой. Море отступило, а Кнеф прислонился к одной из скамеек.

— Я больше привык к спокойной воде, а не к той, что так неожиданно поднимается и бьет в лицо. Я раньше никогда не был в море, — он сделал протестующий жест. — И хотя я довольно силен, меня нельзя назвать хорошим пловцом.

Люк глядел на него с нескрываемым восхищением.

— Тогда вы совершили невероятно смелый поступок. Я в своей самонадеянности верил, что смогу бороться с волнами, хотя и переоценил свои силы, но вы, вы — герой! Позвольте мне пожать вашу руку.

Кнеф слабо улыбнулся, едва соприкоснувшись с ним пальцами.

— Вы мне льстите. Я должен сообщить вам, что мои мотивы были глубоко эгоистичными. — Он закрыл глаза и откинулся назад. — Мне вдруг подумалось, когда я стоял у поручня и смотрел вам вслед, что смерть от воды, да еще при попытке спасти чью-то жизнь, могла бы смыть множество грехов.

<p>10</p> Брейкберн-Холл — в восемнадцати часах пути от Хоксбриджа. 9 нивиоза 6538 г.

Был суровый день: мороз трещал, а ветер дул неумолимо. За ночь выпал снег; в низинах, куда ветер его смел, дорога была занесена на два фута. Это замедляло бег лошадей. Сидя в черном экипаже, Лили гадала, попадут ли они когда-нибудь домой.

Она посмотрела на противоположное сиденье. Глаза Аллоры были закрыты, и она тихо посапывала, и все же тетушка сидела очень прямо, аккуратно поставив маленькие ножки вместе, — даже во сне она оставалась истинной леди.

Будто в ответ на мысли Лили, Аллора резко открыла глаза.

— Терпение, Лиллиана.

Лили вздохнула и переменила позу уже в десятый раз за десять минут.

— Я тебя потревожила? Прости, пожалуйста. Я понять не могу, почему мне так неспокойно.

Лошади брели дальше. Солнце садилось в ярко-красное зарево за лесистым холмом. Лили попыталась не ерзать, она закрыла глаза, но сон не приходил, а ноги сильно затекли.

Наконец экипаж въехал в ворота Брейкберна, со скрипом прокатился по длинной дубовой аллее к дому и резко остановился у подножия большой каменной лестницы.

Кучер открыл дверцу, Лили выскочила и взлетела вверх до середины лестницы, и только тогда заметила, что на верхней ступеньке ее ждет отец.

Она сделала положенный реверанс.

— Ты скучал без меня, папа?

Он не ответил, но подставил щеку в седой щетине для поцелуя.

— У нас гости, Лили.

Слишком усталая, чтобы его расспрашивать, Лили вошла под каменные своды и направилась в гостиную. Она откинула капюшон и уже снимала перчатки, как вдруг застыла на пороге гостиной, так и не сняв второй перчатки.

В большом каменном камине ревел огонь, спермацетовые свечи горели в кованом канделябре. В этом еще не было ничего необычного, раз в доме гости. Но вот чего Лили не ожидала увидеть, так это сурового мужчину невысокого роста, тщательно одетого в серый, мышиного цвета бархат и старинные кружева, беспокойно прохаживающегося из стороны в сторону по паркетному полу. Лицо его было мрачно, в движениях сквозило нетерпение, и только мгновение спустя она узнала в этом безукоризненно одетом незнакомце своего беспечного мужа.

Заметив Лили, Вилл встрепенулся. Он пересек комнату, чопорно поклонился и запечатлел на той руке, что была без перчатки, холодный поцелуй.

— Ты могла бы написать мне, что собираешься уезжать.

Лиллиана была поражена, она просто потеряла дар речи. Вилл в непривычной роли оскорбленного супруга — это было неслыханно. И что вообще Вилрован здесь делает, да еще хмурый, как туча?

— Я бы, конечно, написала, если бы только могла предположить, что тебя это в какой-либо степени заинтересует, — наконец согласилась она. — Но… как приятно тебя видеть, Вилл. Ты здесь давно?

Он опять поклонился, еще более официально, его волосы были перевязаны черным бархатным бантом. И от него пахло лавровишневой водой, на одной скуле красовалась маленькая черная мушка. Вилл был одет, как человек, собравшийся ухаживать за дамой, но он никогда так для нее не одевался, поскольку очень неохотно ухаживал за женой.

— Для меня тоже удовольствие видеть вас, мадам. Хотя этому предшествовало длительное ожидание. Мы с вашим отцом провели время не очень… в общем, не как друзья.

У Лили подогнулись колени, и она села на дубовую скамью у камина. Она чувствовала, что ее всю распирает от смеха при мысли о том, что Вилл и лорд Брейкберн были вынуждены выносить общество друг друга три долгих дня.

— Вилл, мне уж-жасно жаль. Это, наверное, было просто не-невыносимо для вас обоих.

Слегка смягчившись, Вилл немного расслабился. С особенной учтивостью он подвинул расписной экран между Лили и огнем и сел рядом с ней на жесткую дубовую скамью.

— Довольна ты своей поездкой? — вежливо спросил он. — Где ты была, что видела? Твой отец не побеспокоился сказать мне… а может быть, это я не побеспокоился спросить.

Лили развязала тесемки плаща, все еще не понимая, что это на него нашло. Она много слыхала о его изменчивом темпераменте, но никогда не видела мужа в таком настроении.

— Нечего рассказывать, честное слово. Большую часть времени я провела, выхаживая больного.

Вилл опять напрягся.

— Что ж, повезло вышеупомянутому джентльмену. Я осмелюсь предположить, что он на диво быстро поправился, при таком уходе и заботе очаровательной сиделки.

«Ах вот оно что, — подумала Лили. — И как он только может так нелепо себя вести?»

— Всегда настораживает, когда человек заболевает в таком почтенном возрасте, — семьдесят лет все-таки, — чопорно ответила она. — Но это был особенно серьезный случай.

— А-а…— выдохнул Вилл, — так это был пожилой джентльмен. — Он снова расслабился, и теперь перед ней был тот Вилрован, которого она знала. — Бедняжка Лили, — сказал он с кривой усмешкой, — неужели ты никак больше не развлекаешься, кроме как навещая больных стариков?

Лили задумалась перед тем, как ответить.

— Ну… да. Ничего более интересного, да это и не всегда особенно приятно, но я неплохо справляюсь. — И ей вдруг очень захотелось рассказать ему, каким увлекательным было ее путешествие, но, вспомнив о предостережении Аллоры, она удержалась. Он ведь, и правда, такой непредсказуемый, что разумнее проявить осторожность.

— А ты… надеюсь, ты неплохо развлекался в Хоксбридже?

— Довольно сносно, — признал он с робкой ухмылкой. — Забавно, что ты спрашиваешь. Твоя тетушка, несомненно, уже ознакомила тебя со всеми моими проступками, всеми безумствами.

Лили вздохнула. Аллора хоть и удалилась на покой в поместье, но вела оживленную переписку; как только до нее доходила какая-нибудь сплетня про Вилла, она тут же докладывала обо всем племяннице. Лили внимательно вгляделась в лицо Вилрована, может быть, он проделал весь этот путь, чтобы сказать ей что-то… но хватит ли у нее сил, если он объявит сейчас о существовании другой женщины?

— Но ты же знаешь, что мы обе были в отъезде. Тетушке потребуется несколько дней, чтобы разобраться в своих письмах, она их так много получает, — Лили постаралась свести все в шутку. — Может быть, ты лучше сам признаешься, что ты там натворил, и избавишь Аллору от трудов?

На мгновение ей показалось, что муж сейчас все расскажет. Он начал говорить, но затем его глаза потемнели, он покачал головой и стал разглядывать свои туфли.

— Какое неуместное предположение, — сказал он еле слышно. — Рассказать тебе обо всем или хотя бы половину? Как жалко я буду выглядеть, выложив перед тобой мои грехи.

К своему удивлению Лили почувствовала укол разочарования. Но ведь это нелепо. Могло ли доверие Вилла уменьшить хоть немного унижение от его неверности? Она искренне сомневалась в этом.


В тот вечер ужин в освещенной свечами столовой оказался еще более унылым, чем обычно; ели в неловком молчании, только иногда прерываемом отдельными чопорными замечаниями. Большую часть времени единственными звуками были «динь-динь-динь» — позвякивание серебряных ложек и вилок — и легкие шаги слуг, ходивших вокруг стола. Лили думала о своем, лорд Брейкберн и Аллора держались официально и отстраненно. Что касается Вилрована — он лишь едва прикоснулся к супу, баранине и красному вину.

Он не мог понять, что он здесь делает. Он прибыл в Брейкберн со смутным намерением объясниться, рассказать про дуэль, Маккея, Юлали…

Вилл хмуро посмотрел на Лили, которая сидела на другом конце стола, отделенная от него широким простором батистовой скатерти, стеклянными бокалами и расписным фарфором. Она перестала есть и слушала что-то, что ей тихо рассказывала Аллора, так тихо, что мужчины ничего не слышали. Лили улыбнулась, покачала головой. Она переоделась в красно-коричневое шелковое платье и тонкую черную кружевную шаль; несмотря на долгое путешествие, она выглядела спокойной, невозмутимой, безмятежной. Каким негодяем нужно быть, каким паршивым псом, чтобы разрушить эту безмятежность своими грязными признаниями!

Когда дамы удалились, Вилл не задержался за портвейном. Он извинился перед лордом Брейкберном, покинул столовую и вышел прогуляться по морозному саду. Там он и бродил около часа в компании голых деревьев и зимних звезд, пока мысль о Лили, которая ждет его наверху, в спальне, не согрела его кровь и не позвала обратно в дом.

«Надеюсь, что это не будет еще одна ночь мягкой снисходительности и благовоспитанной покорности», — думал он, взбираясь по лестнице.

Но она сидела в кровати и читала, и Вилл почувствовал знакомый холодок, входя в комнату.

Эта кровать с пологом была просто олицетворением респектабельности — ее идеально чистое белье, белоснежное покрывало, бесчисленные валики из конского волоса и перьевые подушки, на которых возлежала Лили. Да и сама его жена казалась высеченной из льда, в пышной белой ночной сорочке, сдержанно украшенной лентами и кружевом.

Тут не могло быть никакой ошибки, эта большая кровать была именно Супружеским Ложем — освященным обычаем, окропленным целомудренными ароматами лаванды и флердоранжа, где Лили выполняла свои супружеские обязанности, а Вилл был вынужден обуздывать свои неукротимые страсти. Здесь просто невозможно было неистово и несдержанно предаваться любви… или возможно?

Сбросив плащ на стул у двери, Вилл кашлянул. Лили подняла глаза от книги.

— Я надеюсь, — сказал он, — ты не слишком утомлена и не откажешься составить мне компанию сегодня вечером.

— Конечно, нет, — она тепло и дружелюбно улыбнулась, но ничего приглашающего в этой улыбке не было.

Он почувствовал, как на нее начала пульсировать вена.

— Что ты читаешь?

— Это всего лишь Мандевиль. Тебе он, наверное, надоел еще в университете. — Лили закрыла книгу и отложила в сторону, и Вилл — скорее чтобы заполнить неловкую паузу, чем потому, что ему было действительно интересно, — взял ее в руки.

Он разглядел обложку. Книга была переплетена в акулью кожу и закрыта на застежку из полированной рыбьей кости. Не найдя названия, он расстегнул застежку и наугад открыл книгу. С удивлением Вилл обнаружил, что читает знакомый абзац.

— Но это не «Всемирная Энциклопедия Мандевиля», это его «Философия магии», значительно более редкая и чрезвычайно сложная. — Он с искренним удивлением посмотрел на Лили. — Никогда бы не подумал, что тебя это может заинтересовать.

Лили слегка приподняла одну бровь.

— Так ты ее читал? Теперь моя очередь удивляться.

Он закрыл книгу и твердо отложил ее в сторону.

— Да, я ее читал. Даже, скорее, изучал. Будь я проклят, Лили, я же в Малахиме, в университете, не только распутничал.

Ее каштановые кудри были еще слегка влажными после ванны, и от нее доносился легкий аромат мыла. Легкий румянец на мгновение окрасил ее щеки, потом она вновь побледнела. Никогда Лили не казалась такой желанной.

— Ты восхитительно выглядишь. Не могу понять, что держало меня в Хоксбридже все эти месяцы.

Лили озадаченно ему улыбнулась.

— Очень неплохо сказано. Нет, правда, Вилрован, ты стал таким галантным, мне начинает казаться, что ты чего-то от меня хочешь.

Под белой ночной сорочкой ее грудь вздымалась и опускалась, он знал на ощупь каждую пядь ее тела, которое скрывалось под этими целомудренными складками льна.

«Я хочу сорвать с тебя это чертов пеньюар, — подумал он. — Хочу пригвоздить тебя к кровати, заниматься с тобой любовью, пока мы оба не выбьемся из сил, хочу заставить тебя кричать от страсти».

Но, увы, он не мог сказать этого вслух. Она была такой же жертвой махинаций лорда Брейкберна, как и он сам. Она даже в большей степени, потому что интриги ее отца связали ее с человеком, чьи ласки оставляли ее холодной.

— Приезжай навестить меня на месяц или два во дворец весной. А если тебе покажется несносным жить в Волари, мы можем снять дом. Я хочу… я хочу попробовать обзавестись семьей.

Лиллиана широко открыла глаза.

— Но разве мы не пытались? То есть… я делала все, что обычно приводит к появлению детей, хотя, честно говоря, я не знала, что ты серьезно хочешь завести детей. Если это так, я должна сказать, что ты проявил потрясающее терпение. Ведь уже шесть лет прошло.

Вилл нахмурился — она намеренно говорит так саркастически?

— Будь я проклят, Лили, я тебя не виню. Разве я имею на это право? Я должен навещать тебя чаще.

— По-моему, никто из нас не виноват. Ты ясно дал мне понять, что я всегда могу тебя навестить. Я сама решила проводить здесь большую часть года. Хотя, должна признать, твои приглашения были не особенно настойчивыми.

— Я и сейчас не хотел бы на тебя давить. Но мне бы очень хотелось, чтобы ты это обдумала. — Он поймал ее ладонь и поднес к губам. — Ты мой лучший друг, Лили, и мне бы хотелось уделять тебе должное внимание, но это очень… трудно, когда мы живем так далеко друг от друга.

Ее это явно тронуло.

— Это очень мило с твоей стороны, Вилл. Я вовсе не против того, чтобы навестить тебя в Хоксбридже, но ты не подумал, что месяц или два моего общества могут тебя… утомить. Ты так легко начинаешь скучать.

Вилл покачал головой и недоумевающе на нее посмотрел.

— Соскучиться с тобой? Ты практически единственный человек, чье общество меня никогда не утомляет.

Казалось, настал момент действовать, он наклонился к ней, обнял и поцеловал в губы. Он ощутил, как она затрепетала в его руках, она откликнулась. На мгновение голова его закружилась от наслаждения, он уже решил было, что на этот раз все будет по-другому.

Но она отстранилась, вздрогнула и отвернулась.

— Вилрован, — сказала она, тяжело дыша, — ты ведь задуешь свечи перед тем, как ложиться?

— Конечно, — он разочарованно вздохнул. Это почти — но не совсем — остудило его пыл. — Боги не простят мне, если я оскорблю твою стыдливость, дорогая.


<p>11</p>

Поздно утром Вилл и Лили завтракали, держась подчеркнуто вежливо. Они были избавлены от общества лорда Брейкберна и Аллоры, которые оба вставали рано, поэтому чай, отбивные, тосты и шоколад они поглощали в тишине.

Вилл предавался невеселым размышлениям в окружении расписных фарфоровых чашек. Нет ничего более нелепого, чем ухаживать за своей собственной женой. У него осталось неприятное ощущение, что вчера он свалял дурака. «Спасибо, Вилл, это было очень мило», — объявила Лили перед тем, как уснуть. Это причинило ему боль тогда и жгло до сих пор, в холодном свете утра.

Он пристально рассматривал ее через стол и задавался вопросом (не в первый раз): не скрывается ли за кротким поведением Лили досада, которую она ему не показывала? Ведь девушка, на которой он когда-то женился, была такой смелой — и она была чертовски откровенной. Он внутренне съежился, вспоминая их первую, нет — вторую встречу.


— Что это вы делаете в моей спальне, господин Блэкхарт? — сказала Лили. Эта тоненькая девочка в ночной рубашке показалась Виллу преисполненной завидного самообладания для шестнадцатилетней девственницы, лицом к лицу столкнувшейся с незваным гостем в неприкосновенных пределах своей спальни.

Овдовевший лорд Брейкберн снял на лето дом в Хоксбридже. К сожалению, этот дом был расположен слишком близко к университету, и ему часто приходилось быть свидетелем оживленных стычек между бесшабашными студентами, сторожами и иногда — с офицерами городской стражи. Но это был все-таки первый случай, чтобы беспорядки с улицы захлестнули верхние этажи дома.

— Прошу… прошу прощения, — с трудом пробормотал Вилл. — По всей вероятности, я перепутал дом. Я представляю, что вы можете подумать, но, мадемуазель… к сожалению, не могу вспомнить вашего имени, хотя вы, похоже, меня знаете. Мы были представлены друг другу?

— Да, нас знакомили, хотя я не удивлена, что вы забыли об этом, — ядовито ответила она. — И конечно же, вы ошиблись домом. Мне бы и в голову не пришло, что вы влезли в мое окно намеренно.

Виллу очень захотелось провалиться сквозь деревянные доски пола.

— Пляски демонов! — воскликнул он, Мадемуазель Брейкберн? Я и не узнал вас в ночной р… то есть при таких обстоятельствах.

Была ли тому причиной белая ночная рубашка, или то, что они столкнулись на ее собственной территории, но она была совсем не такая, как в прошлый раз. Значительно привлекательнее, чем два месяца назад на балу: там ее так туго затянули в корсет, что она еле дышала и двигалась неловко, ей не шли тогда ни фасон платья, ни его цвет.

— Я бы с радостью ушел так, как пришел, — сказал Вилл. — Но, как видите, отсюда очень высоко прыгать. У меня всегда вверх получается лучше, чем вниз…

И в этот момент в дверь громко постучали и прозвучал голос ее отца, он требовал, чтобы его впустили. По всей видимости, кто-то из прислуги заметил, как Вилл перелезал через стену, и предупредил хозяина.

Вилл метнулся к открытому шкафу, но Лили рукой остановила его.

— Если вы не возражаете, мне бы не хотелось, чтобы у меня в шкафу нашли мужчину! — Она отперла дверь спальни и широко ее распахнула, впуская отца и с ним двоих слуг.

— Господин Блэкхарт как раз уходит, папа. Это все недоразумение, — спокойно сказала она. — Он имел в виду кого-то другого, когда взбирался ко мне в окно.

Вилл счел неуместными упоминать, что он, собственно, влез в окно, спасаясь от городской стражи, проведя вечер в бесчинствах и драках со своими сомнительными приятелями. Он только поклонился и удалился, пока лорд Брейкберн не успел собраться с мыслями достаточно, чтобы произнести хоть слово.

Но лорд Брейкберн отыгрался полтора месяца спустя, когда вызвал Вилрована к себе в загородное поместье.

— Я считал вас… если и не совсем джентльменом после нашей последней встречи, но все-таки не настолько низким, чтобы позорить мою дочь, рассказывая направо и налево об инциденте, который вряд ли говорит в вашу пользу.

— Прошу прощения, — сказал Вилл, для которого это заявление было полной неожиданностью. — Но я никому ничего не сказал. По вашим собственным словам, в этой истории я играю совершенно незавидную роль.

Казалось, Брейкберн смягчился.

— Возможно, я был к вам несправедлив. Наверное, кто-то из соседей увидел, как вы влезали в окно спальни моей дочери. В любом случае, этот случай вызвал скандал. Моя дочь бьется в истерике, ее репутация погублена, и очень возможно, что она умрет от позора, если вы не согласитесь стереть это пятно с ее чести.

Он еще долго говорил, но примерно все то же самое, пока Вилл, в ужасе от того положения, в которое попала (по его представлению) юная госпожа Брейкберн, и в еще большем ужасе оттого, что он сам, своим безответственным поведением навлек на нее все эти несчастья, наконец не сдался и не согласился на ней жениться. Он и не знал, что дочь лорда Брейкберна совсем не бьется в истерических припадках и не умирает от бесчестья, что ей в свою очередь было сказано, что она ставит под удар «блестящую научную карьеру» молодого человека, что родственники Вилла угрожают лишить его наследства, если она не даст ему возможности загладить свой проступок. Аллоры не было рядом, чтобы дать ей хороший совет, так что справиться с Лили не составило труда. Так же, как и с Виллом — он был слишком пристыжен, чтобы посоветоваться со своим отцом, который был от него так далек и так мало заботился о своем сыне, или со своей грозной бабушкой. И уж ни в малейшей степени он не был таким искушенным и опытным в житейских делах, каким хотел казаться .

Так они и поженились в нежном возрасте, ей было шестнадцать, ему — семнадцать. И оба они слишком поздно узнали, что лорд Брейкберн обманул обоих: про тот случай в спальне Лили не знал никто, кроме них двоих, самого лорда Брейкберна и двух слуг. Ибо у Брейкбернов были деньги, старинная родословная и почти такие же старинные земли, но все это было ничто в сравнении с богатством и влиятельностью Рованов, Кроганов и Блэкхартов. Лорд Брейкберн просто не смог устоять против соблазна устроить такой блестящий союз для своей ученой дочери.

К сожалению, знатное имя ослепило Брейкберна настолько, что он не сумел вовремя рассмотреть характер и привычки своего будущего зятя.


Вилл продолжал разглядывать жену через стол, вспоминая ту, другую, Лили: такую невыносимую в своей бесстрашной честности, но такую свежую, такую естественную; она завоевала его сердце прежде, чем он успел это заметить. Она добилась этого, по правде говоря, пока он ухлестывал за другими женщинами. Но куда же пропала та Лили, откуда взялась на ее месте эта красивая, невозмутимая молодая женщина, дружелюбная, но такая далекая?

Вилл машинально поднес чашку к губам и глотнул чая, не почувствовав вкуса. Неудивительно, что жизнь у него такая однообразная и тусклая. Женщины, которых он знал в Хоксбридже, — просто толпа ограниченных корыстных интриганок, пустоголовых кукол и пресытившихся развратниц. Он ухаживал за ними с каким-то оттенком отчаяния. А единственная женщина, которая была ему нужна, та, с которой он мог спать, когда ему только захочется, делала тщетными все его попытки добиться истинной близости.

Слуга тихо проскользнул в комнату и ненавязчиво положил письмо у локтя Вилрована. Попивая чай и продолжая размышлять о тоскливом будущем, которое его ожидает, Вилл сначала его даже не заметил. Но потом что-то такое в этом письме — бледное пятно сургуча, чувственный мускусный аромат — привлекло его внимание.

Он уставился на сложенную полоску бумаги с глубокой ненавистью. Адрес был написан красивым женским почерком — неужели у Юлали или еще у кого-нибудь хватило бесстыдства написать ему сюда, в Брейкберн-Холл?

— Тебе письмо. От кого это? — голос у Лили был обычный, она ничего не заподозрила.

С большой неохотой Вилл осторожно взял конверт в руки и с облегчением узнал монограмму Дайони, отпечатанную на сургуче.

— Это от королевы. — Он взял нож для масла, отковырнул сургучную печать, развернул бумагу и замер в удивлении. Лист был совершенно чистым.

— Плохие новости?

— Вообще никаких новостей, — но тут он узнал запах духов леди Кроган. Вспоминая склонность Дайони все драматизировать, он потянулся и подвинул поближе серебряный подсвечник со свечой.

Под действием пламени симпатические чернила медленно проявились. Вилл подул на бумагу, чтобы ее остудить. Послание было коротким, но в нем можно было безошибочно узнать стиль Дайони. «Возвращайся НЕМЕДЛЕННО, — писала она, — Вилл, ах, Вилл, случилось нечто УЖАСНОЕ, я не могу тебе описать. Ты мне нужен здесь ПРЯМО СЕЙЧАС!»

— Да, это плохие новости, — сказала Лили, читая у него по лицу, пока он читал письмо.

— Вполне возможно, что это опять какие-нибудь причуды Дайони.

Но даже для Дайони тон письма был несколько отчаянный. Вилл почувствовал, как его настроение становится еще хуже.

— Но не могу же я это проигнорировать. Мне придется незамедлительно вернуться в Хоксбридж.


Он провел остаток дня в седле, перехватил несколько часов сна на постоялом дворе, завернувшись в дорожный плащ и пристроившись у огня в столовой. Он проснулся после полуночи, потребовал суп и кружку эля со специями, торопливо все это проглотил и поскакал дальше к Хоксбриджу.

Вилрован въехал в древний город на рассвете, когда газовые фонари гасли один за другим. Появились повозки водовозов, а садовники вышли на улицы, чтобы собрать навоз. Туман с Зула просочился в узкие улицы и переулки, смешиваясь с дымом разжигаемых на кухнях очагов и застилая путь. Серая кобыла вдруг шарахнулась от чего-то шевельнувшегося в тени. Не выпуская поводьев из рук, он соскользнул с седла и, тщательно выбирая путь, повел усталую лошадь вверх по улице в сторону замка.

Над головой раздавалось хриплое воронье карканье. Из мглы появилась стая, птицы кружили над крышами домов и хором каркали. В голове Вилла поднялся такой шум, что он ничего не мог различить, все смешалось, а птицы продолжали виться во влажном воздухе.

Наконец один из воронов спикировал и приземлился на пустое седло.

— Коффин и Пальмарик мертвы, другой человек ранен. Говорят, он может умереть от ран.

— Мои лейтенанты мертвы? — Вилл остановился, мысли вихрем завертелись у него в голове. Он стоял посреди узкой улицы, и капли утренней росы падали с его шляпы, а он пытался понять, что же это значит.

— Как это случилось? — Вилл вытянул руку, и ворон перелетел ему на запястье.

— Мы точно не знаем. Слишком много рассказов; мы не можем разобраться. — Ворон боком прошел от запястья до самого плеча Вилла, ярко-синяя искра, промелькнув в основании его мозга, разгорелась с новой силой.

— Королева сидит в своей комнате, отказывается говорить с кем-нибудь, только спрашивает про тебя.

— Боги мои! — воскликнул вслух Вилл. Значит, дело было не в обычном озорстве Дайони.

— Я хочу узнать об этом больше. Если придется, подслушивайте под каждым окном, у каждой щели. Я поговорю с королевой и. выясню, что смогу.

Ворон взлетел с его плеча и растворился в тумане.


В половине восьмого весь Волари уже гудел. Кучера, конюхи, носильщики портшезов и посыльные наводнили двор около конюшен. Череда повозок с грохотом въезжала в задние ворота: зеленщики, мясники, булочники и кондитеры спешили во дворец. Мелкие торговцы катили перед собой тачки с лангустами, устрицами, капустой, угрями и круглыми желтыми головками сыра, торопились занять место у дверей кухни. Во внутренних покоях дворца эхом отдавались быстрые шаги: лакеи, парикмахеры, брадобреи и горничные с кастрюльками шоколада и тарелками с яйцами и маслом спешили из одной спальни в другую, стараясь выполнить сотни разнообразных приказаний одновременно.

Фрейлины королевы беспокойно столпились у входа в ее покои. Не обращая внимания на их вопросы, так как они не могли ничего рассказать ему сами, Вилл нетерпеливо толкнул дверь и вошел в комнату, где еще горели свечи.

Певчие птицы зловеще молчали в своих серебряных клетках. Дайони металась, полубезумная, все еще в атласном корсете и растрепанных нижних юбках, лишь слегка прикрывшись травчатым шелковым платком, небрежно наброшенным на плечи. По-видимому, она так и не ложилась, даже не разделась и не расчесала напудренные волосы.

Увидев Вилрована, она разрыдалась, бросилась к нему на шею и залила слезами плечо его дорожного плаща. Он как мог старался ее утешить: приглаживал ее взъерошенные локоны, целовал мокрые от слез щеки и успокаивающе шептал на ухо первое, что приходило ему в голову.

— Ах, Вилл, мой Вилл, что я наделала… Родарик мне никогда не простит, когда узнает правду.

— Что ты натворила, Дайони? Расскажи мне, в чем дело, и я постараюсь все уладить.

Она отчаянно вздохнула и попыталась говорить, но не смогла. Поняв, что, пока она не успокоится, толку от нее не добиться, Вилл слегка тряхнул ее за плечи и отпустил.

На лаковом чайном столике стояли серебряный графин и пара хрустальных кубков. Налив в один из бокалов маковую воду, он усадил Дайони на бамбуковый стульчик около кустов в мраморном горшке и велел ей выпить. Когда она уже была в состоянии говорить, он опустился на колени рядом.

— Я вообще не должен здесь находиться. Проклятье, Дайони, ты же почти не одета. Рассказывай побыстрее, что ты хотела мне рассказать, а то как бы тут скандал вокруг нас с тобой не устроили.

Она устало откинулась на спинку стула.

— Че-чепуха. Все знают, что ты мне почти как брат.

— И все-таки я тебе не брат. — Ходили слухи, что Сумасшедший Король Риджксленда живет со своей собственной внучатой племянницей, эта скандальная сплетня будоражила континент больше года. Вилл понятия не имел, были ли эти слухи правдивыми, но если даже такой почтенный пожилой джентльмен не избежал сплетен, то что же хоксбриджские болтуны придумают про них?

— Но давай успокоимся и будем рассуждать разумно. Расскажи, почему ты послала за мной и почему двое моих солдат убиты.

Королева опять начала всхлипывать, да так громко, что ему пришлось ее потрясти.

— Слишком поздно успокаиваться или рассуждать разумно. Или, может быть, нет… Если только ты сможешь вернуть Машину Хаоса, пока Родарик не узнал, что она исчезла.

Вилл сел на пятки. Он вознес безмолвную молитву к раскрашенному небу в двадцати футах над головой, умоляя послать ему терпения.

— Слушай, я совсем ничего не понимаю. Я ведь не знаю, что ты натворила, расскажи с самого начала.

Дайони попыталась успокоиться.

— Ну, ты по крайней мере знаешь, что такое Машина Хаоса?

Вилрован кивнул. Это была одна из множества диковинок, которые хранились в Волари: миниатюрная штуковинка с моделью солнечной системы: пять маленьких шариков из драгоценных камней и фигурки четырех стихий вращались друг вокруг друга внутри футляра из горного хрусталя по сложной и с виду произвольной схеме.

— Ну… ты, наверное, сочтешь это глупой выходкой, но я утащила ее из дворца в тот день, когда отправлялась в посольство на праздник. Ты, наверное, спросишь, зачем я решила взять с собой эту детскую игрушку, почему я…

— Мне интересно, — сказал Вилл, — как ты посмела взять что-то настолько редкое, настолько ценное? Эта «игрушка», как ты ее называешь, единственная в своем роде в целом мире. Никто не знает, как и когда ее сделали, металл, из которого она сделана, — неизвестного сплава, а что касается цены алмазов, рубинов и изумрудов… Вековечная тьма! Дайони! О чем ты только думала?

— Лорд Волт — большой знаток, он собирает эти игрушки. Как раз был день его рождения, я подумала, это его позабавит.

— И это его позабавило? — угрожающе спросил Вилл.

— Н-нет. Он был так же шокирован, как и ты. Но ведь эта вещица совершенно бесполезна, и у Родарика подобных безделушек и редкостей еще тысяча. Почему именно эту год за годом держат в потайном шкафу и никто никогда не может на нее посмотреть или с ней поиграть…

Вилл почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

— Вряд ли это нам с тобой решать, ведь эта вещь нам не принадлежит. Да и Родарику тоже. Как и все остальные ценности во дворце, Машина Хаоса принадлежит народу Маунтфалькона.

Дайони опять тяжело вздохнула.

— Больше она ему не принадлежит.

Вилл провел рукой по лицу.

— Ты хочешь сказать, что ты потеряла это сокровище?

Дайони застыла.

— Думаешь, я способна на подобное легкомыслие? — Вилл заранее знал, что она скажет. — Я хранила ее в полной безопасности, в своей муфте, все время…

Он беззвучно застонал. Дамы всегда прячут деньги и драгоценности в своих муфтах, это прекрасно известно каждому вору.

— …и я ни на минуту не выпустила ее из рук. Но по дороге с бала мою коляску остановили отвратительные т-толстопяты, и они отобрали и муфту, и Машинку, и мои бриллианты.

Вилл нахмурился. Хотя он и подозревал, что трагедия была уже предрешена в тот самый момент, когда Дайони заблагорассудилось взять драгоценный механизм без разрешения, но он не мог понять, как такое могло случиться, если королеву окружала толпа гвардейцев.

— Но твоя охрана? Я надеюсь, ты не хочешь сказать, что они ничего не сделали, чтобы защитить тебя?

— Они пытались меня защитить, но их было только четверо. И кучер… он вел себя очень смело, но потом они отняли у него мушкет и били его по голове, пока кровь не залила ему глаза. — Она заломила руки и опять начала плакать.

Но на это раз ее горе не тронуло Вилла.

— Я начинаю понимать, — холодно сказал он. — Ты отправилась на вечеринку, нацепив бриллианты, которые стоили целое состояние, прихватив с собой одну из фамильных драгоценностей короны, и при этом ты взяла с собой минимум эскорта. В результате двое моих солдат погибли, у твоего кучера проломлен череп, и он, скорее всего, тоже умрет, а драгоценность пропала. Поздравляю, Дайони. Ты превзошла все свои прошлые безумства и наконец совершила нечто выдающееся.

— Но, Вилрован, — прошептала она, — я ведь не выезжала из города, и кто мог подумать, что толстопяты способны на такую… дерзкую выходку.

Он поднялся на ноги и стал ходить из угла в угол.

— Но ты говоришь, что Родарик не знает, что произошло. Как же он может не знать, что тебя ограбили и убили половину твоей стражи прямо на улице?

— Конечно, это он знает, но ему неизвестно про маленький планетарий. Я постаралась, чтобы ему не доложили.

Вилл остановился.

— Если ты хочешь сказать, что подкупила тех двоих, что спаслись, что ты подкупила моих солдат и заставила их замолчать, — я даже не знаю, Дайони, что я с тобой тогда сделаю.

— Нет-нет, все было не так. Я умоляла их держать это в секрете несколько дней. Они сказали, что это очень сложный вопрос… что они не имеют права, но согласились молчать, пока не поговорят с тобой. Учитывая, что оба лейтенанта все равно мертвы, это было правильно, не так ли? Мне… мне в голову не пришло, что их можно подкупить.

— Ты меня поражаешь, — сказал он, опять начав мерить шагами комнату. — Склонять стражников к лжесвидетельству… Он решил не продолжать. — А как же твои фрейлины? Одна или две должны были ехать с тобой в карете.

— Со мной была Луиза. Она завизжала и хлопнулась в обморок до того, как бандиты пробились к карете. — Дайони с надеждой подняла глаза на Вилла. — Я подумала, что ты можешь пойти к кому-нибудь из твоих подозрительных дружков, ну, к карманникам или разбойникам, и выяснить, кто за этим стоит. — Она вытерла слезы рукой. — Если бы ты так сделал… если бы ты нашел возможность выкупить эту штуку, можно было бы и не говорить Родарику, что его драгоценная реликвия пропала.

Вилл замер.

— Клянусь вековечной тьмой, Дайони! Я не буду в этом участвовать!

Она опять расплакалась.

— Ты не поможешь мне найти этот механизм?

— Разыщу обязательно, если смогу. Но я не позволю тебе и дальше обманывать Родарика. Ему нужно немедленно обо всем рассказать. Нет, Дайони, я совершенно серьезно, можешь плакать, сколько хочешь, но в этом тебе не удастся меня поколебать.

Но потом он слегка смягчился, подошел к ней, наклонился и легко коснулся губами ее руки.

— Возьми себя в руки, дорогая. Я не могу потворствовать такому опасному обману, но если ты хочешь, чтобы я был рядом, когда ты будешь рассказывать обо всем королю, помни, что я весь в твоем распоряжении.

<p>12</p>

Дайони требовалось время, чтобы одеться и успокоиться, поэтому Вилл поспешил в свои комнаты — привести себя в порядок после путешествия и принять приличествующий королевской аудиенции вид.

Казармы находились в огромном старом кирпичном здании позади дворца, где топот постоянно входящих и выходящих солдат, а также кутежи, которые порой затягивались до ночи, не могли потревожить покоя короля и королевы. Комнаты были маленькие, темные и в них гуляли сквозняки, да и все здание было полуразрушенное — голуби гнездились на стропилах, ветер свистел в коридорах, дождь с шипением падал через дымоход в камины и гасил огонь, — но солдаты были довольны: вокруг не вертелись жены, сестры или матери и не пытались проветривать комнаты или наводить порядок, так что солдаты могли спокойно вести беспутную, веселую и шумную холостяцкую жизнь и существовать в атмосфере, в равных пропорциях состоящей из запахов табака, старых сапог, бренди и пороха.

Оказавшись в своей комнатушке под самой черепичной крышей, Вилл дернул потертый бархатный шнур колокольчика, вызывая младшего по званию стражника, который служил у него денщиком. Этот достойный юноша появился несколько мгновений спустя, и Вилл приказал одеть себя как можно быстрее.

Юный Своллоу оказался на высоте. Через полчаса Вилл был вымыт и выбрит, волосы безупречно уложены и напудрены, а через сорок пять минут он облачился в форму — зеленый мундир, белый жилет и белые бриджи, черные кожаные сапоги выше колена — и поправлял многослойные кружева из Шенебуа на шее и на манжетах. Еще две минуты, и он пристегнул шпагу с серебряной рукоятью и взял под мышку черную треуголку с плюмажем.

И вот уже этот невероятно элегантный капитан Блэкхарт, идеал галантного офицера, сопровождал королеву в кабинет короля Родарика, где стены были обиты ореховыми панелями. Он поставил для нее стул у королевского стола.

Если Родарик и был немного обескуражен, увидев Вилрована вскоре после дуэли (ведь ему доложили, что Вилл покинул Хоксбридж минимум на две недели), то Вилл и Дайони в свою очередь были совершенно не готовы к тому взрыву гнева, который последовал за сбивчивыми признаниями королевы. Смахнув со стола бумаги, ручки и чернильницы с проклятьями, которых от него никогда не слышали, Родарик встал со своего дубового кресла и начал взволнованно ходить по кабинету.

Уравновешенный тридцатипятилетний король Родарик всегда заботился о соблюдении внешних приличий, и, хотя его легко было вывести из себя, его гнев был обычно сдержан и выражался скорее в сарказме, чем в ругани и репрессиях. Но сейчас он дошел до того, что способен быть дать волю рукам. Заметив это, Дайони тоже разволновалась и уронила кружевной платок. Вилл его поднял, безмолвно вручил обратно и встал за спинкой ее стула.

— Хорошо, я понимаю: Машина Хаоса очень-очень старая и очень-очень ценная, но, в конце концов, если ее нельзя вернуть, ее можно заменить, — запротестовала она. Я продам все, что у меня есть, — драгоценности, обе кареты…

Родарик никак не отреагировал. В свете масляной лампы, стоявшей на столе, лицо его было очень мрачным.

— Даже если ты продашь Волари целиком, со всем его содержимым… Дайони, ты потеряла единственную вещь во дворце, в Хоксбридже, в Маунтфальконе, которую… невозможно… заменить. — Он произнес эти слова раздельно, делая ударение на каждом: — Ты потеряла Сокровище Гоблинов.

Дайони сцепила руки перед лицом и замотала головой.

— Но, сэр, но как же… как такое возможно? Сокровище Гоблинов — это ведь Сфера Маунтфалькона, а не какая-то дурацкая игрушка…

— Как раз Сфера Маунтфалькона — это подделка, ерунда, игрушка… Она должна была лишь служить приманкой для воров и предателей, чтобы обезопасить Машину Хаоса.

Дайони продолжала мотать головой.

— Но я же видела — все видели, как вы открывали золотой шар и показывали, какой там внутри сложный механизм.

— Обычный часовой механизм, имитация, ничего больше. Насколько грубая имитация, вы бы поняли, если бы когда-нибудь сравнили его с неизмеримо более тонким механизмом, маленькими, но совершенными драгоценными камнями внутри Машины Хаоса.

Дайони сидела, наморщив лоб.

— Как так могло получиться? Почему, ну почему мне об этом никогда не говорили?

Родарик не обратил внимания на ее вопрос.

— Точно так же дело обстоит и с остальными так называемыми сокровищами чародеев — Серебряным Нефом, Синим Стеклянным Лебедем, — со всеми. Они все были созданы с одной и той же целью: защитить настоящие Сокровища от обычных воров и исключить возможность, что какой-нибудь королевский дом с имперскими амбициями выкрадет сокровища у других домов и сосредоточит всю власть в одних руках.

Он сел на край стола рядом с лампой и засунул руки глубоко в карманы своего длиннополого коричневого камзола.

— Я, конечно, не знаю, какие сокровища являются настоящими в остальных местах, хотя у меня есть некоторые подозрения. А раз так, я должен сделать вывод, что и соседние государи имеют свои подозрения насчет Машины Хаоса. Вилл кашлянул.

— Простите мне мою дерзость, но, по-моему, все это… шито белыми нитками.

Родарик напрягся и перевел взгляд своих холодных серых глаз на Вилла. Казалось, он неприятно удивлен, да так оно, вероятно, и было. Вряд ли он сказал бы так много, если бы помнил о присутствии Вилрована.

— Это бессмысленная хитрость, потому что всегда найдется сотня людей, которые знают правду. Это вообще не похоже на тайну. Неужели те, кто это задумал, действительно считали, что таким наивным обманом смогут сохранить Сокровища?

— Наивный обман, возможно, — согласился Родарик, — но в течение полутора тысячелетий он работал. Может быть, именно потому, что это было так просто. И хотя часть правды знают многие, угадать все Сокровища смогли бы только чародеи, которые их создали, а чародеев, как известно, уже не осталось.

— Я так понимаю, — Дайони крутила платок в руках, — что если воры, кто бы они ни были, обнаружат, что у них в руках, выкуп потребуют совершенно непомерный.

Родарик вытащил руки из карманов.

— Если они пойдут на переговоры, нам невероятно повезет, сколько бы они ни запросили. Дайони, ты представляешь себе, почему мы зависим от Сокровища Маунтфалькона? Наша страна полностью окружена сушей, знаешь, что это значит?

— Что нам приходится платить пени и пошлины нашим ближайшим соседям за то, чтобы ввозить товары, за то, чтобы обеспечивать наши нужды.

— А чем мы платим эти пени и пошлины?

— Сэр, я это все знаю, я не такая уж безмозглая. Железом, оловом… и углем, которых у них нет.

— А железо, олово и уголь приходится добывать из-под земли, в труднодоступных и даже опасных местах. К северо-востоку и юго-западу от Хоксбриджа есть древние шахты — шахты, которые разрабатывались тысячи лет. Жилы проходят невероятно глубоко, и эти шахты настолько огромны, что это трудно даже вообразить. Большая часть насосов, которые спасают их от затопления такие старые и примитивные, а балки, поддерживающие своды туннелей, такие древние и хрупкие, что рудокопы должны бы бояться спускаться в эти шахты И тем не менее они спускаются и приносят наверх руду, которая нам так нужна. Знаешь почему?

— Потому что, — ответил Вилл за Дайони, — это не помпы сдерживают воду и не балки поддерживают своды. Это тонкий механизм внутри Сокровища Маунтфалькона работает на расстоянии.

— Именно. Но не на слишком большом расстоянии. И все эти рычажки и колесики требуют частой настройки, как и любой другой часовой механизм… в неумелых руках он рано или поздно сломается. Если Машина Хаоса не вернется ко мне в течение полугода, шахты Маунтфалькона станут настолько опасны, что я, будучи человеком здравомыслящим, не позволю никому туда спускаться.

— Вы говорите, что у нас есть полгода, — сказал Вилл. — За эти шесть с половиной месяцев вы можете послать в шахты инженеров, они починили бы обычную технику, и туннели стали бы безопасны.

— Сомневаюсь, чтобы они справились с этим за шесть или даже за шестьдесят месяцев. Вы плохо представляете, насколько эти шахты глубокие и огромные. Когда я в первый раз туда спустился, меня поразили бесконечные разветвления коридоров. И если мы попробуем это сделать, — добавил Родарик, — все поймут, что Сокровище пропало, — а это может нас погубить.

Он встал. Сделав знак Дайони следовать за ним, он взял со стола лампу, в два шага пересек кабинет, откинул в сторону траченные молью ярко-красные занавеси и повел ее в темный зал. Вилрован, хотя его и не пригласили, не смог устоять перед соблазном и бесшумно последовал за ними на несколько шагов сзади.

Библиотека короля Родарика была одним из чудес Волари. Полка за полкой, балкон за балконом, она поднималась на шесть этажей вверх к куполообразному потолку. Воздух здесь был тяжелый и затхлый, в нем висел запах десяти тысяч книг. На каждом балконе стояли деревянные статуи, тонкой резьбы и щедро позолоченные, — существа, олицетворяющие четыре основные стихии: гарпии символизировали воздух, русалки — воду, саламандры — огонь, а горгоны — землю, все они пристально смотрели с высоты своими пустыми деревянными глазами, безмолвные, непостижимые, древние, как сам дворец.

В центре пола была нарисована огромная карта мира: двадцать пять футов по диагонали. И хотя краски за все эти годы, потемнели и выцвели, а названия стран и городов, изначально выписанные тонким почерком золотой краской, стерлись под множеством проходящих ног настолько, что остались только отдельные тусклые металлические крупинки, но все еще можно было различить туманные очертания пяти континентов и получить смутное представление о горах, реках и морях.

Взяв Дайони за руку, Родарик подвел ее к той части карты, которую занимал Маунтфалькон и его ближайшие соседи.

— Горы, о которых я говорил, я должен, наверное, тебе напомнить, граничат с Херндайком, Шенебуа и Монтань-дю-Солей. Если воры, укравшие Машину Хаоса, были не обычными толстопятами, но шпионами какого-то другого правителя и если станет известно, что Сокровище Маунтфалькона у него в руках, люди, живущие в шахтерских городах, могут признать его своим властителем. Кто-то, возможно, пытается расширить границы, кто-то, возможно, пытается создать… империю.

У Вилла мороз пробежал по коже. Посмотрев на Дайони, он увидел, что глаза у нее округлились от ужаса.

Вот уже полторы тысячи лет мир существовал в благословенном, но опасном равновесии. Ни одно королевство, герцогство или княжество не имело права оказывать влияние на другое. Альянсы были запрещены; браки между представителями разных правящих домов были невозможны. И все же кошмарные воспоминания об Империи Чародеев, их чудовищные злоупотребления, долгая история угнетения и жестокости — все это еще не стерлось из памяти. Не менее ужасающими были предания о первых годах Правления Людей. На протяжении трех бурных десятилетий войны захлестывали континенты, так как честолюбивые люди — правители сильнейших из вновь созданных государств — прилагали все усилия, чтобы навязать свою волю более слабым соседям. В этом побоище пали бесчисленные жертвы.

Постепенно порядок был восстановлен. Кропотливо создана была новая цивилизация: совершенное общество, находящееся в постоянном восхитительном равновесии. Оно было продумано так, чтобы просуществовать в течение многих тысяч лет. Оно должно было выстоять. Это было общество, построенное не только на официальных законах, оно существовало в умах и в сердцах. Оно учило людей, как надо думать.

И все же страх появления новой империи не отпускал людей, эту тему редко обсуждали в приличном обществе, но не могли совсем выбросить из головы.

Вилрован вспомнил, как еще в бытность свою студентом Малахима, он присутствовал на некоторых полуночных собраниях в соседних колледжах, на которых самые смелые студенты отваживались обсуждать некоторые способы, которыми беспощадный лидер смог бы построить собственную империю. Вилл выходил с таких собраний глубоко потрясенным, но в то же время очень возбужденным — как будто ему разрешили присутствовать при некоем грандиозном непристойном действе, которое его одновременно отталкивало и завораживало. По нескольким колледжам университета даже ходила анонимная газета, освещающая эту тему. Никто не удивился, что эту газету запретили, как только она попала в поле зрения властей, и всех причастных к ее изданию немедленно исключили. К несчастью для Вилла, некоторые из его друзей были серьезно замешаны в этом деле, и, хотя он сам единственный раз в жизни был совершенно чист, эти его связи обернулись против него.

— Эта опасность может прийти совсем не оттуда, откуда мы ее ждем, — сказал он, глядя на карту. — Она может исходить издалека, из Нордфджолла, например. — Он неожиданно повернулся к Дайони. — Ты говорила, что сама решила удивить посла, но не сказал ли тебе лорд Волт что-нибудь, что навело бы тебя на эту мысль?

Она наморщила лоб, стараясь вспомнить.

— Он вскользь однажды действительно упоминал Машину Хаоса, задаваясь вопросом, насколько она древняя, но на самом деле это Руфус Маккей сказал, что было бы забавно…— Она замолчала и решительно покачала головой. — Нет, Вилл, нет. Не может быть никакой связи между твоей дуэлью и тем, что произошло потом.

— Думаешь, не может? — угрюмо сказал он, — Они рассчитывали, что я буду мертв или заточен в Виткомбской тюрьме, а ты отправишься в посольство с совершенно неподобающим эскортом. — Он невесело рассмеялся. — И даже несмотря на то что ни тот, ни другой план не удался, мне все равно пришлось покинуть Хоксбридж, чтобы избежать гнева Его Величества.

Родарик и Дайони переглянулись, он — удивленно, она — пристыженно.

— Я тебя обманула, Вилл, — очень тихо сказала она. — Но тогда это казалось такой безобидной ложью, откуда мне было знать, что все это закончится так плохо?

Вилрован моргнул.

— Ты обманула меня? В чем? Ты сказала, что король был в ярости, что он чуть ли не выслал меня — это что, все неправда?

— Родарик меня действительно отчитал, но совсем не из-за тебя. Когда Барнаби сказал, что ты вызвал Руфуса на дуэль за то, что тот оскорбил Лили, он сказал, что это… что это вполне можно понять.

Здесь король ее прервал:

— Не помню, чтобы я говорил именно это. Но я действительно заметил, что на этот раз на проступок Вилрована можно закрыть глаза. Но почему ты сказала ему все наоборот?

— Потому что я хотела убрать его с дороги. Он бы все испортил, если бы знал, что я задумала.

Вилл заскрипел зубами.

— Да уж, непременно. Прими мое восхищение, Дайони. Ты успешно сделала за Маккея его работу и таким образом, несомненно, навлекла несчастье на всех нас. — Он сжал кулаки. — Я почти готов тебя задушить.

Но затем, взглянув на короля, тихо добавил:

— С разрешения Его Величества, конечно.

— Спасибо, Вилрован, но в этом нет необходимости, — холодно отреагировал Родарик. — Я знаю, что она тебе солгала и обошлась с тобой гнусно, но я благодарю тебя за то, что, обращаясь к ней, ты все-таки не забываешь, что она — королева. — Он повернулся спиной к карте и направился обратно в кабинет.

— Мне кажется, — со вздохом сказал он Дайони, — я мог бы остановить тебя не хуже Вилрована.

— Но, сэр, вы же ничего не знали! Разве вы могли догадаться?

— Я бы знал обо всем, если бы решил сопровождать тебя в посольство в тот день. Конечно, я привык избегать этих долгих и многолюдных церемоний, но это не слишком мудро со стороны мужа такой молодой и легкомысленной жены, как я теперь вижу. Я вел себя как эгоист, причем я всегда это понимал. А что касается того, что я скрыл от тебя истинное назначение Машины Хаоса: да, Дайони, я думаю, я должен был тебе доверять. При всем твоем легкомыслии, ты не настолько испорчена, чтобы обмануть мое доверие, и не настолько беспечна, чтобы сделать то, что ты сделала, знай ты правду.

Король сел обратно в дубовое кресло за свой стол, Дайони, шурша атласными юбками, встала на колени рядом с ним.

— Значит, ты не очень на меня сердишься?

Поставив масляную лампу на место, Родарик посмотрел на нее долгим взглядом.

— Прямо сейчас, Дайони, я готов тебя убить. Но, учитывая что я и сам не безгрешен, подозреваю, что в конце концов я тебя прощу. — Он обернулся к Виллу: — Вы, наверное, не тот человек, кому я доверил бы эту тайну, если бы мог выбивать Но раз уж вы замешаны в этом деле, то остается лишь надеяться, что к лучшему. Я надеюсь, что могу на вас положиться и поручить вам выяснить как можно больше среди ваших, боюсь, не самых достойных…

Вилл подал Дайони руку и помог ей подняться.

— Если Машину Хаоса взяли хоксбриджские толстопяты, я найду способ ее вернуть. Но если ее похитили шпионы какого-нибудь другого короля, князя или герцога… Эта вещь пропала уже три дня назад и может теперь быть где угодно — в Риджксленде, в Шенебуа или в Монтсье, а с тем же успехом и в Херндайке, Брайдморе или Монтань-дю-Солей.

— Нет, — сказал Родарик, — не думаю. Поддерживая работу этого механизма, я и сам настроился на него. На вибрацию маленьких камней, которые составляют часть механизма. В двух словах: я не думаю, чтобы Машина Хаоса могла быть унесена далеко либо могла пересечь границы так, чтобы я этого не знал.

Вилл задумчиво нахмурился.

— Если тут дело в каком-то магическом взаимном притяжении, то это может помочь вернуть Сокровище. — Он вспомнил, как сидел на большой белой кровати Лили и спрашивал, что она читает. — А ведь я всего два дня назад держал в руках Мандевиля — жаль, что у меня сейчас нет этой книги!

Но мысль о Мандевиле подала ему другую идею.

— Хоксбриджский университет самим своим существованием обязан указу короля. Все профессора давали клятву служить короне. И весь преподавательский состав колледжа Малахим состоит из магов и естествоиспытателей — они могут подсказать, что делать.

Родарик обдумал это и быстро принял решение.

— Я напишу декану и попрошу его устроить мне встречу с двумя лучшими учеными. А пока, — заключил он, — никому ничего не говорите и никому не доверяйте. Вы сами сказали — неизвестно, как далеко может распространиться заговор и кто может в нем участвовать.

<p>13</p>

Тарнбург, Винтерскар.

Одиннадцатью месяцами раньше — 26 бореаля 6537 г.


— Это не тот дом, — сказал король Джарред. — Я никогда не был здесь раньше и определенно не собирался сюда сейчас. — Когда он это сказал, то почувствовал, как у него мороз побежал по коже, его на мгновение охватил необъяснимый ужас.

Кучер и два лакея озадаченно переглянулись.

— Ваше Величество…— начал кучер, но замолчал и лишь в совершенном замешательстве покачал головой. Джарред открыл дверцу своей маленькой позолоченной кареты, сам откинул подножку и вернулся внутрь.

— Вы просто ошиблись. Вы неточно следовали моим инструкциям, и больше тут говорить нечего.

Но явно было что-то еще, судя по смущенным взглядам кучера и лакеев и по их продолжительному молчанию.

— Ну? — спросил Джарред с глубоким вздохом. — Вы же не хотите сказать, что здесь живет мой друг Мариус Буврей? Я бывал у него уже десяток раз.

Кучер был статный молодой человек: высокий, сильный и светловолосый. Когда он поднялся во весь свой шестифутовый рост, от макушки напудренного парика до подошв начищенных сапог, то выглядел весьма внушительно в своем отороченном мехом плаще и долгополом камзоле, с большой треуголкой в одной руке и кнутом в другой. И все же он переминался с ноги на ногу и выглядел совершенно смущенным.

— Ну? — повторил король.

Вместо ответа кучер засунул кнут под мышку, залез в карман просторного бархатного камзола и вытащил сложенный треугольником плотный лист бумаги.

— Вы ничего не сказали мне, сэр, про господина Буврея, когда в полдень мы отправлялись в путь. И вот адрес, вы сами его мне написали.

Джарред взял бумагу в руки, развернул и внимательно изучил содержимое. Почерк был определенно его, но он не помнил, чтобы писал эти сло…

Что-то вдруг болезненно изменилось в его мыслях, и воспоминание поставило все на свои места. Он смущенно усмехнулся.

— Да, я вспомнил. Прошу вас великодушно меня простить Господин Буврей сменил место жительства. Не понимаю, как я мог забыть. Хотя должен признать, никогда бы не подумал, что он поселится в таком месте.

Дом, о котором шла речь, находился примерно в миле от города. Разрушающееся строение в стороне от дороги, на темном фоне елей, окруженное собственным парком. Старый дом выглядел устрашающе, по крайней мере так подумалось Джарреду, когда он вышел из кареты во второй раз и, подойдя поближе, заглянул сквозь железную решетку ворот.

Если его собственный дворец, Линденхофф, как будто вышел из сказки — белый с золотом замок какого-то невероятно счастливого сказочного принца, — то этот дом с двумя крыльями и одинокой башней посередине, похожей на гриб-поганку, был бы подходящей декорацией для более страшных страниц той же самой истории. Башня была круглая, как барабан, и заканчивалась зловеще вытянутой к небу островерхой крышей. Побелка и штукатурка местами обвалились. А кроме того, дом слишком густо зарос виноградной лозой, которая, казалось, старалась его задушить, обвиваясь вокруг бесчисленных балконов; слишком много окон проглядывало сквозь плющ и плети ежевики, и бесконечное множество маленьких стекол, из которых состояли окна, отсвечивало кроваво-красным в свете заходящего солнца. Джарред почувствовал, что узнает это место, хотя никогда раньше здесь не бывал: это дом ведьмы, где в хрустальном гробу, под пологом из густой паутины, в пыльной-пыльной комнате спит принцесса.

Тут король мысленно себя одернул. В предместьях Тарнбурга было множество таких старых домов. И только один вопрос оставался без ответа: как случилось, что он стоит у ворот именно этого дома?

Джарред пустился в путь морозным днем в своей карете из красного дерева и золота, чтобы навестить больного друга, Мариуса Буврея. Что-то заставило его направить кучера именно к этом дому, хотя до сегодняшнего дня он полагал, что Мариус живет совсем в другой части города.

Он сел на ступеньки кареты, изо всех сил пытаясь разобраться. Ему вспомнилось, что Мариус написал ему, прося навестить его. Но он не помнил, чтобы тот упоминал какой-то конкретный дом, а тем более писал, что переехал. Но кто-то ему сказал…

Король слышал, как кучер и лакеи переговариваются, и, хотя говорили они шепотом, он догадывался о предмете их разговора. Лошади со стуком переступали с ноги на ногу, и от них в морозном воздухе подымался пар. Не оглядываясь, Джарред знал, что и гвардейцы, и их горячие лошади становятся все нетерпеливее.

Зазвенели шпоры — один из солдат спешился и широкими шагами направился к Джарреду. Сняв шляпу с плюмажем, он опустился перед королем на одно колено.

— Ваше Величество, мы будем здесь еще ждать или поедем обратно во дворец?

Джарред вдруг осознал, как странно его поведение выглядит со стороны. Не думать о своих людях и их лошадях было совсем на него не похоже. Он взглянул в небо. Солнце садилось за деревья по ту сторону дома, и небо испещрили яркие сполохи арктического заката. Он, должно быть, уже больше часа сидит здесь в раздумьях.

Король подал знак одному из лакеев.

— Постучите в дверь. Я подойду следом.

Лакей удалился. Джарред подхватил шляпу и соболью шубу и медленно поднялся. Приказав гвардейцам ждать на месте, он последовал за лакеем, сквозь железные ворота, по выложенной каменными плитами аллее, мимо замерзшего фонтана, поднявшись на несколько ступеней вверх к тяжелым дверям.

Когда он подошел, одна дверь как раз широко распахнулась и привратник, низко поклонившись, почтительно пригласил их войти.

Переступив через порог, Джарред поежился. Внутри было так же холодно, как и снаружи. Комната была огромная и пустая, пол выстелен черно-белой плиткой, потолок куполом уходил вверх, по стенам висели выцветшие шелковые гобелены. Наверх, в темную галерею, где лежали тени, вела красивая дубовая лестница. Чего этой комнате действительно не хватало, так это ярко пылающего огня и пяти или шести канделябров со свечами. Но камина здесь не было, только посреди комнаты виднелась длинная темная шахта, закрытая кованой железной решеткой, единственными источниками света служили два медных светильника, свисающих с потолка на длинных цепях.

Джарред кашлянул.

— Господин Буврей… дома сегодня?

Слуга не ответил на вопрос прямо. Он поклонился и сказал, что доложит хозяину о прибытии Его Величества, принял у Джарреда шубу, шляпу и перчатки и исчез в низком проеме, оставив короля в одиночестве. Вопросы вихрем кружились в голове гостя, и ему нечем было скрасить ожидание.

Джарред с любопытством оглянулся. У лестницы висело причудливое круглое зеркало со старинной рамой в виде змеи, а наверху, на площадке, стояли гоблинские доспехи. Неспешно подойдя к зеркалу и заглянув в него, Джарред обнаружил, что зрение у него туманится и все вокруг искажается. Стены надвинулись на него, и все пропорции комнаты изменились.

В оцепенении, сбитый с толку, Джарред даже подумал, что сейчас упадет в обморок, и ухватился за стул, чтобы устоять на ногах. Но как только он перевел взгляд с зеркала на старый дубовый стул, он понял, что это зеркало искажало комнату, а вовсе не с ним произошло что-то неладное. Оно криво отражало и зал, и его самого, потому-то он чуть не упал, и только это послужило причиной непродолжительного замешательства.

— Ваше Величество, какая неожиданная честь! — произнес высокий нежный голос; казалось, он звучал прямо из воздуха над ним.

Джарред взглянул через плечо. Светловолосая девушка в черном шелковом платье улыбалась ему с лестничной площадки. Повернувшись, чтобы лучше ее рассмотреть, он почти ахнул от неожиданности: ее лицо показалось ему невероятно знакомым.

Он попытался вспомнить, где же он ее видел. Девушка легко сбежала по лестнице, скользя одной рукой по полированным перилам, а другую протянув ему гостеприимным жестом. И только когда она совсем спустилась и присела в реверансе, а он галантно одну за другой поднес к губам ее холодные маленькие ручки, целуя кончики пальцев, только тогда он наконец ее узнал.

— А, это вы исчезли тогда с бала без следа.

Он почувствовал невыразимое удовольствие и замешательство одновременно. Было в ней что-то… новое. Ну конечно, на балу ее волосы были напудрены, а ему бы и в голову не пришло, что вдобавок к этим черным-черным глазам у нее была копна золотистых кудрей. Но это, несомненно, была она: темные глаза, белая кожа, острый подбородок, высокие скулы и все остальное.

— Мадемуазель, неужели никто не говорил вам: мои люди вот уже три месяца обыскивают каждый уголок города, пытаясь вас найти. И теперь я вдруг встречаю вас здесь, в доме моего старого друга…

Его голос затих. Он только что заметил у нее на шее ожерелье из молочно-белых камней, хрустальная подвеска чуть светилась на черном газовом шарфе, скромно прикрывая глубокий вырез. И опять его охватило пронзительное ощущение потерянности, болезненное замешательство, смятение.

— Это… это ведь дом Мариуса Буврея?

Она потрясла головой, и светлые локоны заплясали.

— Нет, что вы, Ваше Величество. Я и не знаю, кто такой этот господин Буврей.

Только теперь она, казалось, заметила его состояние. Он почти отпустил ее руку, но она крепче взяла его руки в свои.

— Сэр, вы больны. Я провожу вас в гостиную.

Ее лицо затуманилось, потом он опять ясно ее видел.

Джарред кивнул, не в состоянии говорить. Но ее холодная маленькая ручка неумолимо тянула его за собой. От головокружения он не мог сам ни думать, ни действовать, поэтому он позволил ей вести себя. Король, спотыкаясь, вошел, в комнату, где было, казалось, слишком много зеркал, слишком много мерцающих огней. Подчинившись мягкому нажиму, он сел на узкий стул с высокой спинкой.

— Благодарю… вас, — с трудом проговорил он. Комната вращалась вокруг него в ослепительном круговороте зеркал и огней. — Не могу понять, что со мной. Мне остается только принести свои извинения…

— Вам не в чем извиняться, — сказала девушка, грациозно опускаясь на колени возле его стула. — И беспокоиться тоже не о чем.

Джарред заметил, что, если он сосредоточивает внимание только на ней одной, ему становится легче и зрение проясняется. Ее острое личико находилось почти на одном уровне с его собственным, ее шелковое платье было совсем не непроглядно-черным, как он сначала заподозрил, оно было расшито мелким узором тонкой серебряной нитью, будто паутина тянулась по шелку.

— Вы — та принцесса.

Она очень удивилась.

— Какая принцесса, Ваше Величество?

— Принцесса из сказки, та, что проспала сотни лет в ожидании, когда сможет вернуть свое королевство, и огромные серые пауки заплетали паутиной ее хрустальный гроб. — Он смущенно рассмеялся. — Прошу прощения. Я бормочу несусветную бессмыслицу. Это все из-за узора на вашем платье.

Она озадаченно посмотрела на свое платье. Потом хрипло рассмеялась сама.

— Вы правы, Ваше Величество, я действительно спала сотни и сотни лет, но теперь я проснулась.

Джарред беспокойно пошевелился на стуле. Поза, в которой она сидела у его ног, была одновременно полна смирения и легкой чувственности. Было также что-то странное и глубоко непристойное в ее смехе, особенно учитывая, что так смеялась совсем юная девушка. Все это пробудило в нем странный голод, нестерпимое стремление, которое он не смог бы определить. Оно касалось желаний, совершенно не связанных с обычным телесным вожделением, но было в них что-то запретное, что-то, чего он стыдился.

Король не мог понять, догадывается она о его чувствах или нет. Но он отчаянно покраснел. Несомненно, для них обоих будет лучше, если она не будет об этом знать. Но выражение ее лица было совершенно непроницаемым, она безмолвно подняла руки и расстегнула застежку своего ожерелья.

Мгновение спустя Джарред почувствовал тяжесть ожерелья в своих ладонях. Холод пробежал по всему его телу и по его нервам, невероятное, изысканное блаженство наполнило душу тоской. И вдруг — он толком не понимал почему — Джарред очень, очень испугался.

<p>14</p>

Была почти полночь, и луна уже зашла, но на небе ярко сверкали звезды. Джарред стоял у открытого окна в часовой башне Линденхоффа и смотрел на город. В других-краях дело уже вовсю шло к весне, а здесь еще много долгих недель будет тянуться зима. Зимнее солнцестояние уже миновало, но на улицах Тарнбурга еще долго будет лежать снег, и роса замерзала на черепичных крышах каждую ночь.

Джарред перевел взгляд дальше: за поблескивающие в темноте крыши домов, за городские стены, за развалины чародейских дворцов на окраине города, за голые ледяные пустоши и одинокие деревеньки — к заснеженным зубчатым горным вершинам на горизонте. От одной из вершин поднимался дым, бледные отсветы огня окрасили снег в алый цвет. Джарред знал, что скоро эта гора начнет сотрясаться и внутри нее раздастся глухой рокот, а в воздух поднимутся тучи пепла. Но пока ветер оставался восточным, Тарнбург и окрестные деревни не пострадают.

А что касается их собственного вулкана, то он вел себя мирно, и так и будет, пока король поддерживает работу сложного механизма внутри Сокровища Винтерскара.

Над его головой бронзовый великан ударил молотом, и двенадцатичасовой колокол звучно отозвался. Джарред закрыл витражное окно и вернулся к свету и домашнему теплу лаборатории философа.

— Дорогой мой Френсис, —. сказал он, присаживаясь у кирпичного камина, — не знаю, поверите ли вы хоть одному моему слову, но мне сегодня довелось пережить поразительное приключение.

Доктор Перселл сидел за рабочим столом и возился с одной из своих механических игрушек — маленькой серебряной канарейкой с рубиновыми глазками, у которой была привычка падать на бок, если ее слишком сильно завести. Как только король заговорил, ученый тут же отложил в сторону свою работу, и глаза его за очками в золотой оправе загорелись неожиданным интересом.

— Я и правда подумал, сэр, когда вы только вошли, почему это вы выглядите таким больным? Но за полчаса бледность прошла. Может быть, теперь вы чувствуете себя в силах рассказать о вашем… приключении, что бы это ни было?

— Да, думаю, в силах. Мне кажется, я должен это сделать. — Король переплел свои длинные белые пальцы. — Потому что я должен признать, что совершенно не в состоянии объяснить свои собственные поступки, и надеюсь, что вы мне поможете разобраться.

Философ встал из-за стола и уселся на табуретку напротив своего бывшего воспитанника, и на его лице появилось такое заинтересованное и доброжелательное выражение, что король продолжил.

— Помните девушку, которую я встретил на балу? Которую я потом так хотел найти. Так вот я ее сегодня совершенно случайно встретил, при удивительных обстоятельствах. Но это еще… сравнительно… ничего. А вот то, что случилось потом, — вот это уже действительно приключение.

Старик кивнул и продолжал смотреть с интересом. Но король погрузился в тревожные раздумья и снова заговорил только через несколько минут.

— Думаю, для начала, — медленно проговорил Джарред, — мне стоит рассказать вам о ней немного. Она живет с дядей и его несколько жутковатой женой, они носят имя Дэбрюль и утверждают, что отдаленно связаны с Монтбарронами. Монтбарроны, как было известно Джарреду и Перселлу, были древней фамилией и владели поместьями в Монтсье и Шато-Руж.

— Они сейчас временно живут в старинном гоблинском доме к югу от города. Знаете, в таких местах царит ледяной холод, потому что нигде нет открытого огня и нет места его развести; все тепло поступает по шахтам снизу. По всему дому зеркала в старинных рамах и огромные шкафы с оловянной и серебряной посудой, так что свет единственной свечи отражается сотни раз.

Доктор Перселл кашлянул.

— Я бывал в таких домах. Их сдают богатым купцам и мелкой знати. Но эта девушка, Ваше Величество, она смогла объяснить, почему она приехала на бал совершенно неподобающим образом, я хочу сказать — без сопровождающих?

— Да, она объяснила. Ее семья сейчас в трауре, так что дядя и тетя не сочли благопристойным показываться на публике. А девушка просто изнывала от этих запретов — а так как ей только шестнадцать или семнадцать, она подумала, что это будет интересное приключение, если она выскользнет из дома и приедет на бал одна. У меня создалось впечатление, — добавил Джарред, и его темные брови сошлись над переносицей, — что ее впустил молодой офицер из стражи у ворот. Она покорила его красотой и ослепила блеском бриллиантов. Она не особенно об этом распространялась. — Король улыбнулся и пожал плечами, — Так как ничего страшного не случилось, я решил подробнее не расспрашивать. Когда она объяснила свое присутствие на балу, я остался у них погостить. Мне представили нескольких ее родственников. Вошли три кузена, все на редкость хороши собой и горды. Мне показалось, что по крайней мере один из них испытывает нежную привязанность к мадемуазель. Двое других его поддразнивали. Было довольно забавно наблюдать, как они прохаживаются, встают в картинные позы и произносят речи…

Затем Джарред нахмурился, и его улыбка погасла. О том, что было дальше, у него сохранились довольно отрывочные и запутанные воспоминания. Он шел длинными коридорами, где его шаги отдавались гулким эхом, проходил через залы со сводчатыми потолками. Мысли его беспорядочно кружили, шаги были неровными. Наконец он оказался в комнате, где был накрыт длинный стол, уставленный серебрянойпосудой с монограммой и граненым хрусталем. На столе были расставлены, холодные блюда — желе, кремы, взбитые сливки и заливное; все это необъяснимо напоминало ему поминальный ужин. Кто-то подвинул Джарреду стул, и он сел. Он поднес к губам серебряную вилку и почувствовал, как что-то холодное скользнуло по языку, но, проглотив, он понял, что здесь что-то не так, чего-то не хватает.

Джарред с трудом пришел в себя.

— Мы… вроде бы обедали в столовой. Еда казалась такой однообразной, такой до странности безвкусной. Там еще, наверное, было охлажденное вино, но я не уверен. Это вполне могла быть вода.

— Может быть, вы уже начинали плохо себя чувствовать?

— Нисколько. У меня только болела голова, но это началось значительно позже, и все время я находился в приподнятом настроении. Может быть, это может объяснить мое странное поведение. После еды у мужчин нашлись какие-то дела в другом месте, и тетю тоже куда-то позвали, оставив нас с девушкой наедине в гостиной.

Цвет лица Джарреда резко изменился, от этого воспоминания кровь прилила к его щекам.

— Это продолжалось не более четверти часа, и наш разговор был совершенно невинным, я клянусь, я вам клянусь. Но когда вернулась тетя, у меня было совершенно невероятное ощущение, как будто нас застали за каким-то… постыдным занятием. Я не могу этого объяснить, но в тот момент, когда эта ужасная женщина вошла в комнату, я почувствовал, будто она застала меня за чем-то абсолютно непристойным.

Он поднялся со стула, сделав знак философу, чтобы тот не вставал, и стал ходить по комнате.

— Я начал лепетать… даже не помню что. Смысл в том, что у меня самые честные намерения, что мадемуазель Дэбрюль не будет от меня никакого вреда, что…— Он обернулся к философу. — Френсис, — безрадостно сказал он, — я боюсь, что я каким-то образом… обручился.

Повисла долгая звонкая тишина.

Старик произнес:

— Не могло возникнуть какого-то недоразумения? Вы — король Винтерскара, сэр, но кто эта девушка? Неужели вы могли попросить ее руки — это бессмыслица. Мне кажется, вы предложили юной леди только свое покровительство.

Джарред невесело усмехнулся.

— Никакого недоразумения. Френсис, неужели ты думаешь, что я могу так низко пасть и сделать непристойное предложение шестнадцатилетней девушке? Да еще и в присутствии ее тети.

Философ покачал головой. Хотя Джарред вырос при дворе, где манеры ставились выше морали, он каким-то образом приобрел твердые принципы, которые не позволили бы ему соблазнить такую юную девушку. И все-таки Перселл надеялся, что мадемуазель Дэбрюль и ее тетя могли подумать иначе.

— Но тогда, Ваше Величество, как я понимаю, отступать некуда, она немедленно приняла ваше предложение?

— Мой дорогой друг, конечно, она приняла мое предложение! Хотя должен признать: она была так взволнована… мне даже показалось, что она откажется, но ее тетя сделала все, чтобы стало понятно, что она это предложение принимает. Ис очень мило подала мне свою руку и сказала, что постарается быть мне самой преданной женой, — на мгновение я был пьян от счастья, пока я вдруг не вспомнил, что почти не знаю ее и совсем не хочу на ней жениться.

Опять последовало долгое молчание. И только тиканье часов да мягкое жужжание механизмов этажом выше нарушали тишину. Джарред обошел комнату один, другой, третий раз.

— Как вы думаете, Ваше Величество, — наконец произнес Перселл, — не могло ли тут быть какое-нибудь жульничество? Вы сказали, если не ошибаюсь, что с едой было что-то не так?

Джарред недоверчиво рассмеялся.

— Дорогой Френсис, если бы там был яд, я бы почувствовал его вкус, да и с каких пор яд заставляет человека делать глупости?

— Я имел в виду, сэр, снадобья и приворотные зелья. Но вы, конечно, правы, утверждая, что заметили бы что-нибудь. И все-таки…

— И все-таки, — перебил его король, — в моем собственном поведении было что-то странное еще до того, как мы сели за стол, — И он рассказал философу о серии непонятных событий, которые привели его к полуразрушенному дому.

Перселл сначала подумал, не мог ли кто-нибудь подкупить слуг. Но кучером был Алонзо Перис, брат слуги Люка. Эта семья служила семье Джарреда на протяжении многих поколений, и оба лакея тоже происходили из семей, которые служили Вальбургам, Саквилям и Гилианам испокон веков.

— Может быть, в конце концов, мы поднимаем шум на пустом месте, и эти события кажутся нам важными только из-за того, что произошло позже. — Доктор щелкнул зубами, у него имелась такая привычка, когда он бывал собой недоволен. — Но, если даже предположить, что все, что сегодня произошла, — чистая случайность, нельзя ли попробовать откупиться от девушки?

Король укоризненно посмотрел на философа.

— Это недостойно, Френсис. Подобного предложения я мог бы ожидать от дяди, Хьюго Саквиля.

Перселл покраснел. Это было, конечно, непродуманное и грубое предложение, и все-таки бывают времена, когда человек практический… Но король был человеком чести, и если это предложение казалось ему отталкивающим, то говорить было уже не о чем.

Но ученый сделал еще попытку.

— Вы говорите, там был еще кузен, молодой и красивый. Можно предположить, что им с девушкой часто приходится находиться в обществе друг друга. Возможно ли, чтобы..

— …между ними существовало какое-то предварительное соглашение? Нет, сомневаюсь. А если бы и было — это ничего не меняет.

В голове Джарреда одна за другой промелькнули картинки. Он попытался в них разобраться. Потом сознание прояснилось, и он смог вернуться на мгновение в старый дом.

— Это Змадж, Ваше Величество. — Перед ним стоял юноша с горячим взором в черном бархатном камзоле и с огромным шейным платком. Он стоял, скрестив руки на груди, и его губы кривились в презрительной усмешке.

Воспоминание поблекло, и король развел руками.

— Как только я совершил эту глупость, все семейство чудесным образом вернулось в комнату, забыв про свои дела. И юноша — Змадж — ловил каждый ее взгляд, каждый жест, но, если я правильно понимаю его характер, он скорее вырежет мне печень и поджарит ее, чем позволит мне разбить ее сердце.

— Боже мой, — Перселл слегка улыбнулся и покачал головой. — Звучит грозно. Не хуже, чем ужасная тетушка.

— Обратного пути нет, — Джарред продолжал беспокойно метаться по комнате. — Вы поймете, что я имею в виду, когда встретитесь с тетушкой — а это, как я понимаю, неизбежно, ведь я женюсь на ее племяннице.

Философ поправил очки и попытался отыскать еще какое-нибудь решение.

— Ну тогда, может быть, было бы возможно убедить юную леди, что она будет значительно счастливее, что ей будет во всех отношениях лучше, если она откажется от вашего лестного предложения.

Джарред остановился у камина, взял в руки тяжелую бронзовую кочергу и пошевелил затухающие угли, пока не полетели искры.

— Как это — счастливее? Как это — лучше? Я льщу себе надеждой, что я человек скромный, но я — король Винтерскара.

— Именно, — сказал Перселл, сложив ладони вместе и задумчиво постукивая ими по подбородку. — А ваша жена будет королевой Винтерскара, и ей предстоит возглавить один из самых элегантных и богатых традициями двор в мире. Несколько унылая перспектива, если я могу так сказать, для юной и импульсивной девушки.

Его бледно-зеленые глаза насмешливо блеснули.

— Пригласите ее навестить вас во дворце. Не официально, не в качестве будущей невесты — скажите, что это все невозможно, пока вы еще в трауре. Пригласите ее сюда и отдайте в руки церемониймейстеру. Расскажите ему о вашей тайной помолвке, но скажите еще, что хотите возродить некоторые церемонии ваших отцов и дедов, самые фантастические из них, и что ему предстоит обучить ее и подготовить к свадьбе. Если я не ошибаюсь, он будет ее безжалостно муштровать: рифмованные приветствия, адресуемые иностранным послам, глубина реверанса при встрече с пожилой великой герцогиней. У него в архивах пылятся десятки переплетенных в золотую кожу томов, набитых подобными тонкостями, и я уверен, что лорд Виттлсбек знает их все наизусть.

Король выслушал это со слабой недоверчивой улыбкой.

— Но если я так сделаю, пойдут слухи. Люди скажут, что я собираюсь на ней жениться.

— Пусть говорят, — отозвался философ, — Подобные толки юной леди не повредят. А пока у нее будет достаточно возможностей получше привязаться к пылкому красавчику-кузену.

Джарред положил кочергу и оставил камин в покое.

— Да, план неглупый и может даже сработать. Если, конечно, мне потом удастся застать мадемуазель одну, вдали от влияния подавляющей меня тети. А если это не сработает?

— Тогда мы просто придумаем что-нибудь еще.

Еще пять минут Джарред продолжал ходить по комнате. Его мысли занимало кое-что еще, и это вызывало тошнотворное ощущение пустоты в желудке, но он не знал, как коснуться этого предмета.

— Меня удивляет также и мое собственное поведение. Я так странно одержим этой девушкой с первой же встречи. А теперь я увидел ее снова, я должен признать, что меня к ней тянет, но я в нее не влюблен. Я никак не могу понять — а были ли мои действия сегодня… разумны?

Он умоляюще посмотрел на философа. Этот страх мучил его вот уже столько месяцев.

— Френсис, как вы думаете, я не схожу с ума?

К большому облегчению Джарреда, легкая улыбка появилась на лице философа.

— А вы думали, что больше никогда ничего такого не почувствуете к женщине? Учитывая, как давно… как много времени, как мне кажется, прошло с тех пор, как в вашей постели появлялась женщина… уверяю вас, Ваше Величество, когда дело касается плотских желаний, легкий приступ сумасшествия как раз совершенно нормален.

Джарред откинулся на стуле. Он усмехнулся со смешанным чувством стыда и отвращения к себе.

— Думаете, дело только в этом? Я не могу передать, как сильно я все еще переживаю потерю Зелены, но, несмотря на это, мне случается испытывать… желания, как вы говорите. Но я не думал жениться так скоро, я даже не думал брать себе любовницу.

Он непроизвольно покачал темноволосой головой.

— Женщина в моей кровати — иногда можно; не думаю, что Зелена, если бы знала, запретила, хотя до сих пор я сам отказывал себе в этом. Но не более того. Ведь я так ее любил.

— Сэр, вы сами объяснили свое поведение лучше, чем я бы мог, — успокаивающе сказал Перселл. — Ваша сравнительная неопытность в этих вопросах, ведь вы женились в таком юном возрасте и вступили в такой исключительно счастливый союз, чувство, что вы так или иначе предаете вашу покойную королеву, юный возраст и явная невинность девушки, — все эти вещи создают общее впечатление, что вы плохо поступаете. И соответственно, вы реагируете, как и подобает человеку чести.

— Значит, вы не думаете, что я схожу с ума?

Философ уверенно покачал головой.

— Я думаю, Ваше Величество, что вы чрезмерно строги к себе. Я видел, как из мальчика вы превращались в мужчину, и верю, что знаю вас лучше, чем кто-либо, ну разве что исключая вашего кузена Люциуса. А раз так, я думаю, мое мнение чего-нибудь да значит.

— Это так, — заверил его Джарред, — и именно поэтому я прошу у вас совета не как у моего подданного и даже не как у моего старого учителя, но как у своего второго отца, которым вы по праву являетесь.

Очень тронутый этим обращением, старик наклонился к королю и накрыл его белую руку своей.

— Ну тогда, говоря как ваш второй отец и не без отцовской гордости и привязанности, я должен заметить, что более разумного мужчины мне встречать не приходилось.

* * *

Город Люден в Риджксленде — город очаровательных кирпичных домов и широких красивых каналов — был полностью создан людьми. Его еще и в помине не было во времена Империи Чародеев, и его не перелицевали из старого, как многие другие столицы, но скроили заново, из нового куска ткани, специально для предприимчивых мужчин и женщин пятьдесят третьего столетия, и он воплотил в себе все постоянные, общепринятые общественные добродетели и тайные пороки поднимающегося торгового среднего класса. И хотя неуловимая тень гоблинов все-таки проникла в бедные районы города, но никогда не проносили в паланкине по его великолепным булыжным мостовым принцессу-чародейку; ни ученый грант, ни горбач никогда не проходили медленной, мерной походкой в священных пределах его маленького университета; и ни одно из его живописных зданий не было обязано своей красотой трудам и искусству мастеровых гоблинов. И жители Людена этим очень гордились. Даже больше тысячи лет спустя они все еще не переставали поздравлять себя с этим.

Люден, каким он действительно была не такой, каким он мог стать, но, к счастью не стал,имел достаточно поводов для гордости, потому что в Людене было практически все, что делает город приятным для обитателей.

Была в Людене старинная гавань, где огромные суда с белыми парусами стояли ровными рядами, опустив якоря, были в нем склады, битком набитые чаем, фарфором, узорчатым муслином, шоколадом, сахарным тростником и опиумом, который можно было купить открыто у любого врачав городе для лечения головной боли. За складами находились сотни замечательных лавочек, где можно было приобрести все, что душе угодно, и все, что только есть на свете: яйца страуса и слоновые бивни, редкие старинные книги, кольца, камеи, миниатюрные портреты, табак, коноплю, хину, специи, пузырьки с ароматной водой, шкатулки, кружевные веера, перья, чернила, длинные глиняные курительные трубки, расчески из слоновой кости, панциря черепахи и перламутра, коробочки мушек, шкатулки для драгоценностей, серебряные банки для чаявсе, что только можно купить, — это можно купить в Людене.

Здесь были причудливые статуи в маленьких изумрудных парках и садах и изящные белые мостики через каналы с солоноватой водой. Здесь были церкви, известные сладкой музыкой своих колоколов и краткостью своих служб, и два старых, красного кирпича здания парламента, где широколицые независимые представители сельских районов — честные малые, не видящие смысла в пышности и притворстве, регулярно посещали заседания в забрызганных грязью сапогах, ели апельсины и грызли орехи во время дебатов.

Здесь было все это и было многое другое, потому что Люден гордился тем, что являлся городом филантропов. Только за последние сто лет здесь были построены образцовый работный дом, образцовый госпиталь для найденышей (где благодарные сироты были доступны обозрению два раза в неделю в своих коричневых форменных платьях) и образцовый сумасшедший дом, которым так умело управляли и где царили такие сострадательные принципы, что даже король Риджксленда соизволил нанести туда продолжительный визит.

Поэтому жизнь в Людене текла приятно и легко, с пикниками, регатами, лотереями и ассамблеями для высших классов, честным трудом для низших и взаимной искренней уверенностью и тех и других, что даже черствая корка в Людене слаще и полезнее, чем настоящий пир в любом другом месте.

А что касается болезненного и сбитого с толку пожилого джентльмена, который считался правителем города, — он тоже был одной из достопримечательностей Людена. Те, кто имел удовольствие видеть его в повседневной жизни, кто имел удовольствие наблюдать, как он ест, пьет, одевается или еще как-нибудь проявляет себя, всегда возвращались к своим друзьям, полные обнадеживающих впечатлений. Его врачи были внимательны и преданны, для него были созданы все условия, и не было в мире ни одного более счастливого сумасшедшего, жизни которого можно было только позавидовать.

<p>15</p> Люден, Риджксленд. Девять месяцев спустя — 22 брюмера 6537 г.

— Я чувствую себя немного пьяным оттого, что снова иду по твердой земле после стольких недель морского путешествия, — сказал Люциус Гилиан своему верному слуге, когда они стояли на причале в Людене, окруженные грудами своего багажа, — я нахожу, что настолько привык к морской качке, что если не научусь опять ходить по земле, то сильно опасаюсь, что просто упаду.

И хотя час был еще очень ранний, в это морозное утро жизнь кипела вокруг: матросы перекрикивались наверху, на мачтах, плотники стучали молотками, портовые рабочие шумели, пассажиры высаживались на берег и поднимались на борт, повозки гремели и откуда-то пахло дегтем.

— Мне будет не хватать вашего приятного общества, господин Гилиан, — прозвучал голос за его спиной. Люк обернулся и увидел, что к ним направляется левеллер. С моря дул ледяной ветер, он развевал плащ Кнефа, пока тот спускался по трапу. — В любом случае я уверен, что чувство равновесия очень скоро вернется к вам и вы избежите столь печальной участи.

Люк засмеялся, слегка покраснев. Он старался смотреть только на своего слугу.

— Мне удалось нанять повозку, — сказал левеллер. — Я подумал, не доставите ли вы мне удовольствие побыть в вашем обществе хотя бы до посольства?

Люк с благодарностью принял предложение и оглянулся вокруг — кто бы помог Перису с коробками и чемоданами. Но Кнеф сам разрешил эту проблему — и совершенно неожиданным образом, — уверенно ухватился за ручку самого большого чемодана из лошадиной кожи, перекинул эту тяжеленную вещь через плечо и направился в сторону повозки, Оставив покрасневшего и негодующего Люка, которому пришлось помогать Перису с оставшимся багажом.

— Нет, мастер Люк, что вы, — запротестовал Перис, когда Люк взялся за ручку меньшего чемодана и постарался повторить подвиг Кнефа. — Что скажут люди?

Люциус совершенно не представлял, что скажут люди, так как раньше в Риджксленде не бывал. Он подозревал, что реакция была бы та же, что и в Винтерскаре, если бы, конечно, кто-нибудь его узнал, что было маловероятно.

«И все-таки, — угрюмо подумал он, умудрившись взвалить чемодан на спину и направившись по следам левеллера, — будь я проклят, если останусь стоять в стороне и позволю такому человеку, как Кнеф, прислуживать себе».

Он яростно улыбнулся Перису, который нагрузился всем остальным багажом и мужественно старался не отставать.

— Знаешь, Перис, я думаю сменить религию. Провести остаток дней в строгих принципах антидемонизма, усмиряя мое внутреннее тщеславие. Только подумай, насколько это облегчит тебе жизнь: ни манжет, ни кружев, ни бархата, ни шелков, только добрые простые шерсть и лен.

— Мастер Люк, вы шутите! — ужаснулся слуга, пока они пробирались сквозь толпу. — Мастер Люк, вы никогда этого не сделаете! — Ему случалось видеть, как Люк увлекался самыми разными идеями за эти годы, но это последнее заявление показалось ему самым ужасным.

Люк сжалился над ним.

— Скорее всего, я этого действительно не сделаю. А если бы и сделал, вряд ли меня бы хватило надолго.

Улыбка была ему наградой.

— Это была просто шутка, сэр.

К этому времени они уже миновали доки и кирпичные склады и вышли на широкий проспект. Они обнаружили, что Кнеф с кучером уже укрепили чемодан на крыше повозки вместе с багажом левеллера.

— Это было не обязательно, — сказал Кнеф, свесившись с крыши, взял багаж из рук слуги и закинул его наверх, кучеру. — Мы с господином Перисом прекрасно справились бы вдвоем.

Люк выпустил свою ношу, и она с громким стуком ударилась о землю.

— Не сомневаюсь, что вы бы справились. Но вы мне не слуга, черт побери, — ответил он сквозь зубы, распахивая дверцу экипажа и забираясь внутрь. Он сел спиной к кучеру, потому что это место будет менее удобным, когда экипаж тронется, и скрестил руки на груди.

Кнеф оставил Периса и кучера укладывать остальной багаж на крыше и сел напротив Люка.

— Я и не претендую на роль вашего слуги. Но я не считаю постыдным оказать услугу другу, веруя, что мы все будем равны, когда настанет День Гнева. Что касается вас…

Люк все еще говорил сквозь зубы.

— Благодарю вас, но я сам предпочитаю судить, какие поступки достойны кузена короля Винтерскара.

Затем чувство юмора вернулось к нему, он рассмеялся, расцепил руки и расслабленно откинулся на спинку.

— Кнеф, Кнеф, вы замечательный парень, но почему вы не принимаете во внимание мое положение? Дома, в Тарнбурге, я вечный возмутитель спокойствия и борец с предрассудками. Я даже как-то претендовал на роль Защитника Простого Человека. А потом появляетесь вы, с вашими честными принципами, вашими искренними убеждениями, и показываете мне, какая я пустышка.

Экипаж тронулся. Кнеф приподнял брови.

— Вы проявили себя совсем не пустым человеком, когда прыгнули в море спасать моряка.

Люк расправил свои широкие вышитые манжеты, взбил кружева на рукавах сорочки; непривычные упражнения с багажом привели его костюм в некоторый беспорядок.

— Мне кажется, я уже говорил вам, что в тот момент действовал как самонадеянный глупец. Это вы проявили себя настоящим героем. А если уж совсем честно — то вы, скорее всего, спасли мне жизнь.

Кнеф улыбнулся своей спокойной, сдержанной улыбкой.

— Не будем об этом спорить. Наверное, обе стороны проявили и героизм и безрассудство. Вместо этого могу я задать вам один вопрос?

— Так как я сам задал их предостаточно, думаю, будет только справедливо позволить вам сделать то же самое.

Несколько мгновений левеллер рассматривал Люка внимательно.

— Что привело вас сейчас в Риджксленд? У вас, конечно, есть ваша книга, но почему вы решились путешествовать так поздно осенью, я никак не могу понять.

Люк смахнул с рукава невидимую пылинку.

— Сам город, конечно, представляет определенный интерес. В Людене мне не придется разгребать пять тысяч лет истории гоблинов, чтобы докопаться до правды.

Но потом, под доброжелательным взглядом своего соседа, он вдруг пробормотал:

— Король Риджксленда — он, правда, сошел с ума? Должен вам признаться, я когда-то был, можно сказать, его последователем. Я изучил все его ранние труды, и мне трудно себе представить, чтобы такой выдающийся ум мог так легко прийти в расстройство. И пока я был в Лихтенвальде, мысль, что, может быть, он все-таки не сумасшедший, сильно мною завладела и я почувствовал, что не успокоюсь, пока не удовлетворю свое любопытство.

Левеллер не ответил ему прямо.

— Вы рассказывали мне, что ваш кузен посылал своих собственных врачей обследовать короля Изайю. Он не был полностью удовлетворен их отчетом?

— Он говорил, что удовлетворен. Но информация пришла к нему через вторые руки. А вот вы были там, когда короля первый раз отправили в сумасшедший дом?

Но Кнеф опять не ответил на вопрос.

— Вас мучает, насколько я понимаю, вопрос, не объявили ли короля сумасшедшим для того, чтобы дискредитировать не самые популярные идеи, чтобы не дать ему привести в исполнение новые радикальные политические решения?

Люциус заинтересованно наклонился к левеллеру.

— Да, именно так я и думаю. Так что вы скажете?..

— Я скажу, господин Гилиан, что был в Людене, когда короля в первый раз отправили в больницу, и время от времени я имею удовольствие видеть его с тех пор. Он не буйнопомешанный, но часто бредит. И хотя по сути своей его фантазии безобидны и зачастую довольно занятны, я уверен, что вы согласитесь — едва ли желательно оставить бразды правления в руках человека, который не всегда в состоянии вспомнить свое собственное имя или, хуже того, в состоянии возомнить, что он совершенно другой человек.

Люк откинулся на спинку, чувствуя себя до странности опустошенным.

— Да, наверное, вы правы. Ну, не могу сказать, чтобы эта мысль занимала меня полностью. И все-таки унизительно осознавать, как сильно ошибался.

— Но в то же время, — продолжил левеллер в своей спокойной, задумчивой манере, — я не могу сказать, чтобы ваши сомнения совсем не имели под собой почвы.

Увидев, как лицо Люка зажглось интересом, Кнеф продолжил.

— Как и вы, я уверен, что, даже если бы состояние короля было значительно менее серьезным, чем сейчас, он все равно находился бы там же. Я также думаю, что, если бы он начал выздоравливать — что, впрочем, маловероятно, — парламент предпринял бы определенные усилия, чтобы скрыть эту информацию и не позволить королю вернуть себе свободу. Есть ведь заинтересованные люди, и в первую очередь на ум приходит имя лорда Флинкса, чья власть в Риджксленде значительно уменьшится, если это когда-нибудь случится.

Все время, пока Кнеф говорил, Люк слушал, затаив дыхание. И сейчас с шумом выпустил воздух, который держал в себе все время.

— Но это же отвратительно. Неужели у короля нет друзей, доброжелателей, чтобы в трудную минуту защитить его свободу?

— Друзья короля уже давно хранят молчание, — осторожно ответил Кнеф, — Но все они все еще в Людене, и не думаю, чтобы они не были в курсе того, что я вам сейчас сказал.

Живое воображение Люка работало уже на полную мощность, создавая множество разнообразных увлекательных сценариев. Он бросил на Кнефа горящий взгляд.

— Вы думаете, здесь существует группа заговорщиков, готовых к действиям, стоит только королю Изайе проявить признаки выздоровления?

Уголки губ Кнефа неумолимо поползли вверх.

— Я вижу, вы романтик, господин Гилиан. Сначала вам привиделся заговор против короля, теперь вы спрашиваете меня, не существует ли другого заговора, на этот раз в его пользу. И мне, естественно, вспоминаются теории, которые вы с такой любезностью изложили мне во время нашего путешествия. Прошу прощения за этот вопрос, но я не могу не поинтересоваться: вам везде мерещатся заговоры?

— Честно говоря, думаю, так оно и есть. — слегка нахмурившись, отвечал Люк. — То есть не то чтобы я видел сторонников империи, таящихся за каждым углом…

— Этого я не думал, — проговорил Кнеф, — ибо страх имперского заговора слишком банален, чтобы поразить вашу фантазию.

— …но я уверен, что существует распространенное, хотя и негласное согласие между власть предержащими о том, чтобы не открывать определенные неприятные истины нижним слоям общества… и оно идет дальше, чем простая фальсификация исторических записей, о которой мы с вами уже говорили.

Экипаж сильно тряхнуло, потом он начал трястись и подскакивать так сильно, что Люциус выглянул в окно, чтобы узнать, что случилось. Они проезжали по одному из изогнутых белых мостиков, и, похоже, из-за этого их так и трясло.

Устроившись опять на кожаных подушках, он увидел, что Кнеф его все еще рассматривает. Ему показалось, или в темных глазах левеллера действительно мелькнула забота?

— Господин Гилиан, как я понимаю, вы сделали целью вашего личного крестового похода вытащить на свет неприятные тайны, которые вы только что упомянули…

Люк утвердительно кивнул.

— Ну что ж, я надеюсь, вы добьетесь успеха. И если обнаружится, в чем я глубоко сомневаюсь, некое тайное общество, имеющее целью спасти короля в случае необходимости, я прошу вас не спешить присоединяться к ним с плащом и шпагой наготове. Должен напомнить вам, что у друзей короля Изайи было достаточно времени, чтобы все спланировать, если что-то вообще планировалось. Вынужден предположить, что ваше неожиданное появление в лучшем случае только спутает их планы, а ваш заразительный энтузиазм — тем более.


В высоком здании из кирпича и штукатурки, где размещалось посольство Винтерскара, Люка встретил не совсем такой прием, которого он ожидал. Его заставили переминаться с ноги на ногу в холодной мраморной приемной некоторое время, а когда впустили внутрь, то встретили его отнюдь не тепло.

— Я не вполне понимаю намерения Его Величества, — сказал лорд Полифант озадаченно и несколько раздражительно. Это был суетливый маленький джентльмен неопределенного возраста, который, едва представившись, вот уже добрых пятнадцать минут изучал рекомендательные письма Гилиана. — Вы приехали сюда, чтобы проконтролировать меня или чтобы в итоге меня заменить?

Люк стоял у большого окна и глазел на широкую оживленную улицу внизу, а посол вышагивал по комнате в своих нелепых туфлях на высоких каблуках и внимательно перечитывал письма Люка и разглядывал его паспорт. Сцена, развернувшаяся под окном, была по-своему привлекательна: почти не было заметно ни спешки, ни шума, только опрятно одетые прохожие чинно и неторопливо шли по своим делам. Время от времени, в противоположность им, проезжала ярко раскрашенная карета или проносили портшез, внутри мелькали накрашенное лицо в мушках или невероятная конструкция волос и пудры. И, опять-таки в противоположность всем остальным, иногда появлялась худая фигура мужчина в шляпе с жесткими полями и длинном плаще или женщина в черном чепце со строгим лицом, — похоже, в Людене было довольно много левеллеров.

Но услышав невероятное предположение посла, Люк резко развернулся.

— Проконтролировать или заменить вас? Дорогой мой лорд Полифант, уверяю вас, такая мысль не приходила в голову Его Величества. Он очень даже доволен — то есть не то чтобы он мне рассказывал, но я не вижу причины думать иначе, он вполне доволен вашей работой здесь.

Посол все еще смотрел на него с подозрением.

— Если вы посмотрите на дату, — услужливо добавил Люк, — то заметите, что король написал это письмо год назад. С тех пор как я покинул Винтерскар, я много где останавливался, и мои дела здесь, уверяю вас, касаются лишь меня одного.

Немного успокоенный, посол сел напротив Люка и жестом предложил ему стул с лирообразной спинкой. Он немного более благосклонно оглядел посетителя.

— Но что я тогда могу для вас сделать, господин Гилиан, пока вы здесь? Если есть что-то, что в моих силах, то я весь к вашим услугам.

Чтобы подчеркнуть сказанное, он достал изящную табакерку золотого литья с выпуклой маской льва на крышке и предложил Люку.

Тот взял хорошую понюшку табаку, вдохнул, достал чистый белый платок и чихнул в него.

— Вы можете предоставить мне крышу над головой, хотя бы на два или три дня? Я, конечно, не намерен злоупотреблять вашим гостеприимством дольше. А вот что мне действительно нужно — да, пожалуй, это будет моя единственная просьба к вам, — не могли бы вы или кто-то из ваших служащих помочь мне найти подходящее жилье?

— Да-да, — радостно сказал лорд Полифант, теперь они были на дружеской ноге, — мы что-нибудь придумаем. — Он широко улыбнулся. — И вы, конечно, можете оставаться здесь столько, сколько вам будет угодно.

Это было очень щедрое предложение, но Люк был не склонен его принимать, не имея ни малейшего желания подвергаться нудной круговерти посольских чаепитий, посольских балов и посольских обедов.

— По правде говоря, — сказал он с намерением не отступать от своего решения, — если вы сами не можете порекомендовать мне комнаты, я думаю, я попрошу Кнефа, чтобы он мне что-нибудь посоветовал. У него обязательно найдется что предложить, он, похоже, знает почти все.

Случайное упоминание имени Кнефа произвело совершенно ошеломляющий эффект. Посол застыл на месте, а его и так выпуклые глаза просто вылезли из орбит.

— Кнеф… вы сказали — Кнеф? Извините меня, господин Гилиан, но не имеете ли вы, случайно, в виду того самого Кнефа, Кнефа-антидемониста?

— Если только не существует другого человека с тем же именем и принадлежащего к той же религии, — сказал Люк с невинным видом. — Да, наверное, именно его. — Он не ожидал такой сильной реакции, но это не мешало ему сполна насладиться произведенным впечатлением. — А почему вы спрашиваете?

Лорд Полифант раздраженно запыхтел.

— Но это невероятно. Вы всего несколько часов в Людене, да даже меньше часа. Как вам удалось свести такое чрезвычайно неподходящее знакомство?

Услышав такое, Люк нахмурился. Было, конечно, забавно шокировать посла, но ему совсем не нравилось слушать, как критикуют его друга.

— Я имел удовольствие познакомиться с Кнефом во время путешествия. Что касается того, что знакомство с ним мне не подобает, — то он воспитатель детей Наследной Принцессы, а это уж определенно вполне уважаемое занятие.

— Респектабельное занятие — если бы дело было только в этом! — мрачно сказал лорд Полифант. — Но это не единственная работа, которую он, как говорят, выполняет для Принцессы Марджот, и если вы будете жить здесь, в посольстве…

Но затем, вспомнив, что Люк как раз не собирается надолго задерживаться в посольстве, посол немного успокоился.

— Вы лучше знаете, что вам стоит делать, а что нет. Но честное слово, на вашем месте я не настаивал бы на этой дружбе. Это зловещий тип. Все тайны и интриги в этом скучном городке связаны с одним человеком — а это просто уже слишком. Кроме того, — добавил он, засовывая табакерку в жилетный карман, — левеллеры его не принимают. Его лишили сана, или отлучили, или выбросили во внешнюю тьму — что они там делают, чтобы наказывать себе подобных. А обвинение, насколько я помню, заключалось в том, что он накладывал проклятия, — лорд Полифант глубокомысленно покачал головой. — И несмотря на это, он, по-видимому, каким-то образом сохраняет над ними власть. Может быть, я и не должен этого говорить, но на вашем месте я держался бы от него подальше.

— Ни в коем случае, — ледяным тоном ответил Люк. Похоже, ему сегодня весь день будут давать непрошеные советы. Но, по странному стечению обстоятельств, он почувствовал, что, в отличие от совета Кнефа, советы лорда Полифанта его обижают. В любом случае он никогда не позволял кому бы то ни было выбирать за него друзей, и он не собирался менять свои принципы.

<p>16</p>

Осень испустила последнее трепетное дыхание на Люден, и зима вступила в свои права. Снег лежал высокими сугробами на красных черепичных крышах, он припорашивал экипажи, сани и портшезы, он облеплял статуи и голые черные ветви деревьев в городских садах и парках.

За это время Люк снял уютные меблированные комнаты в трехэтажном доме со ступенчатой крышей и окнами, выходящими на замерзший канал. Он нанял повара, кучера и шустрого парнишку в помощь Перису и, оставив эту немногочисленную компанию распаковывать его вещи и приводить дом в порядок, отправился исследовать город.

Это заняло его на целых две недели, а когда новизна прошла, он был более чем готов устроиться у камина, где пылал битумный уголь, со своими книгами, бумагами и бутылкой портвейна.

Он нашел в какой-то книжной лавке несколько заплесневелых книг по истории. Страницы сильно пожелтели и покрылись бурыми пятнами, и изящный старинный шрифт было трудно разобрать, но, пролистывая один из томов, он с удивлением заметил, что при печати использовалось сразу несколько шрифтов, которые появлялись на странице в совершенно произвольном порядке.

В восхищении глядя на книгу, Люк почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Ему когда-то рассказывали, что несколько шрифтов в одном и том же тексте иногда используют, чтобы спрятать зашифрованное послание. Может быть, печатник и историк, работая в согласии, сокрыли тайные послания в этом внешне невинном тексте? Конечно, шрифтов здесь несколько, а не два, но, может быть, в самой криптограмме использованы только два? Может быть, все остальные буквы, напечатанные другими шрифтами, следует воспринимать как пробелы? Люк глубоко вдохнул и медленно выдохнул, он был уверен, что нашел самое вероятное решение.

В одной из книг, которые он приобрел с тех пор, как покинул Винтерскар, был ключ к самому распространенному варианту двухшрифтового кода. Люк открыл чемодан и начал выбрасывать оттуда книги, пока не нашел нужную, в обтрепанной в клочья синей обложке. Раскрыв оба тома на столе у огня, разложив перед собой чистые листы бумаги, ручку, чернила, он с увлечением принялся за работу. Если старинный готический шрифт принять за код «а», а жирный курсив — за код «б»…


Он все еще был увлечен расшифровкой несколько дней спустя, когда однажды после обеда его посетил посол.

— Мой дорогой господин Гилиан, как вы поживете? Я надеюсь, вы не скучаете? — сказал лорд Полифант, приподняв необычно длинные фалды и приняв предложение присесть у огня. — Ибо я нигде вас не видел, дорогой сэр, и никто вас нигде не видит. Я надеюсь, вы не собираетесь стать отшельником?

— Ничего подобного, я был почти везде, — Люк закрыл книгу, сложил разбросанные бумаги в стопку и сделал Перису знак подать чай. — Везде, я имею в виду, кроме высшего общества. Я видел университет и госпиталь найденышей, а у Большого Канала есть замечательный нумизматический магазинчик…— Последнее предложение Люк не закончил, потому что стало ясно, что посол не слушает.

— Каждому свое, господин Гилиан, — протянул лорд Полифант слабеющим голосом. Хоть он и выглядел изящно скучающим, его выпуклые голубые глазки внимательно исследовали комнату, даже углы и щели, как будто он составлял список мебели, одновременно подсчитывая ее стоимость.

— Я вот думаю, смогу ли я склонить вас оторваться от ваших… своеобразных развлечений? Должен вам сказать, что ваше присутствие в Людене возбудило любопытство. Люди начинают задумываться, почему вы не принимаете никаких приглашений.

— Прошу прощения, но я не для того приехал в Люден, чтобы участвовать в модных развлечениях. И, честное слово, не понимаю, кому какое дело до того, как я провожу время.

Посол ангельски улыбнулся, намеренный не утратить благодушного настроения несмотря ни на что.

— И все-таки вы должны показаться в обществе. Люден — это не Тарнбург, а Риджксленд не похож на Винтерскар. Совершенно неблагоразумно здесь выглядеть необщительным. Надеюсь, мне нет необходимости объяснять?

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — упрямо сказал Люк. — Хотя у меня, конечно, не было намерения показаться нелюдимым или недоброжелательным.

Ему уже все равно начала надоедать расшифровка. Сначала его усилия даже были вознаграждены поразительными успехами, и ему удалось получить некоторое количество отрывочных предложений, и в них встречались очень известные имена — двух легендарных отцов-основателей и некоторых древних правителей Риджксленда и Херндайка, — но он все еще не мог составить связный текст.

Люк подошел к столику у окна и взял стопочку визитных карточек, которые оставили разнообразные посетители, для которых его «не было дома», и вернулся с ними к огню.

— Может быть, вы посоветуете, кому из этих людей я должен нанести ответный визит? Вы знаете кого-нибудь из них? Вы встречались с ними в посольстве? Я даже ради спасения собственной жизни не вспомню, кто они такие.

Посол быстро просмотрел карточки и вяло их отложил.

— Худдж, Хелцт, Бойджман, Ду — вы можете посетить любую из этих семей, и вам стоит навестить их все. Важно, чтобы вас видели. Я пришел к вам для того, чтобы вручить собственное приглашение.

Он подождал, пока Перис разложит на тарелки смородиновые булочки и маленькие глазированные печенья.

— Сегодня после обеда я направляюсь к доктору Ван Тюльпу, чтобы встретиться с лордом Каттсом, министром торговли. Сейчас стало модным там появляться, так что я подумал, что вы можете захотеть ко мне присоединиться.

Люциус заколебался. Ван Тюльп был доктор, основатель образцового сумасшедшего дома, именем которого дом и был назван. И хотя доктор умер уже больше восьмидесяти лет назад, его имя и несколько специфическая слава остались. Люк, естественно, очень хотел увидеть это место. По правде говоря, он и раньше раздумывал, не пойти ли туда, но врожденная деликатность удерживала его.

С другой стороны, ему хотелось хоть одним глазком поглядеть на человека, чьи опубликованные письма и речи были ему так хорошо знакомы и кто в лучшие дни вызывал у него такое сильное восхищение. Ему пришло в голову, что королю Изайе, которому пришлось уже пережить так много, не будет большого вреда — а кто знает, может, и польза? — от присутствия еще одного доброжелательного и уважительного наблюдателя среди множества людей, привлеченных просто вульгарным любопытством.


Казалось, весь мир вознамерился себя показать и других посмотреть у доктора Ван Тюльпа — или, по крайней мере, весь праздный и модный мир. Когда Люк и лорд Полифант прибыли, длинные галереи уже были заполнены сливками люденского общества. Гости пришли прогуляться по мраморным полам великого заведения, посплетничать, пофлиртовать, погрызть орехи и пряники и поглазеть на бедных сумасшедших.

Никогда в жизни Люку не доводилось лицезреть такого сборища причудливо одетых людей — таких платьев, таких фраков, таких необъятных кринолинов, головных уборов, драгоценностей и часов, такого огромного количества накладных волос и пудры. Никогда он не видел такой толпы коробейников и бродячих торговцев, продававших все что угодно, от вышеупомянутых пряников до перчаток и серебряных табакерок, — и никогда ему не доводилось наблюдать такого вопиющего отсутствия такта в тех, кто, как подразумевалось, был выше их по положению. Он не пробыл там и четверти часа, как у него начало появляться странное впечатление, что скоро он совсем не сможет отличить гостей от пациентов. Тощий джентльмен с фиолетовыми волосами и такими невероятно сморщенными одеждами, что его куцый камзол и штаны просто не сходились на талии, оказался лордом Каттсом, министром торговли. А про почтенную пожилую леди в сером шелковом платье и кружевной шляпке ему громким шепотом сказали, что это вдовствующая герцогиня Флей, которой далеко за девяносто и которая в лечебнице уже давно.

Со своей стороны Люк не заметил в ее одежде или поведении ничего, указывавшего на расстройство рассудка, если не считать таковыми настойчивые попытки продать ему набор шпилек. Но в таком возрасте человеку многое можно простить. Значительно более неприличными, на его взгляд, были одежды и нелепые выходки пришедших щеголей и франтов, фланировавших по залам, — на их фоне крашеные фиолетовые волосы и яркие, неподходящего размера одежды лорда Каттса совсем не выглядели экстравагантно.

Презрительная усмешка Люка стала более явной, когда он, лорд Полифант и лорд Каттс перешли с галереи во внутренние коридоры. И если мало что в мире способно сравниться со здравым смыслом и трезвым прилежанием обычного риджкслендца, то Люк начал подозревать, что эти благородные господа и дамы являются представителями совершенно другого биологического вида. Наблюдая, как несколько юных леди в прозрачных платьях шумно играли в догонялки между мраморными колоннами и небольшими пальмами, украшавшими центральный коридор, слушая бессмысленные взрывы визгливого смеха, которыми разразился накрашенный юнец в полосатых чулках и действительно чудовищном парике, глядя, как посол семенил по коридору в своих модных туфлях с нелепыми девятидюймовыми красными каблуками или поглядывал на карманные часы размером с луковицу, — Люк начал задумываться, не распространилось ли безумие короля Изайи на высшие слои люденского общества.

Пока два его спутника были заняты длинным и не совсем понятным разговором насчет каких-то договоров, Люк ускользнул, чтобы погулять в одиночестве. Вскоре странная работа этого заведения полностью захватила его.

В одной комнате бледная молодая девушка была привязана к стулу, а две довольно мрачного вида женщины прикладывали магниты к ее голым ступням. В другой группу пожилых мужчин в желтых льняных ночных рубашках поочередно окунали в ванны с дымящейся горячей водой и водой, которая явно была очень холодная, потому что на поверхности Люк заметил покачивающиеся кусочки льда из замерзших каналов. В третьей комнате он остановился посмотреть, как двоих молодых людей, тощих, как жерди, присоединили к сложной штуковине — спутанной массе медных труб, стеклянных емкостей и быстро надувающихся и опадавших кожаных пузырей, которая, казалось, вталкивала но тонким стеклянным трубочкам густую красную жидкость прямо в их вены.

— Кровь ягнят, — сказал тихий голос у него за спиной. Обернувшись, Люк увидел седовласого джентльмена в зеленом камзоле, который смотрел на него с мягкой улыбкой. — Новый, революционный метод лечения. Кровь животных — в этом случае ягнят, — не испорченная пороками, страстями и неумеренными аппетитами людей и гоблинов, как считают, оказывает успокаивающее и в целом благотворное воздействие.

Люк нахмурил брови.

— И это помогает?

— Вообще-то да, — сказал пожилой джентльмен и улыбнулся шире, — как вы сами можете убедиться по умиротворенным выражениям лиц этих несчастных — которые еще не так давно выказывали все признаки бешенства.

Люк все еще с сомнением смотрел на него.

— А потом, когда их снимут с аппарата?

Человек наклонился и похлопал одного из костлявых пациентов по плечу, прежде чем ответить.

— Те, кто не умирает в процессе лечения, обычно от него выздоравливают. — Увидев, как Люк нахмурился, он продолжил: — Возможно, вы считаете риск неприемлемым. Но вы здоровый молодой человек, хотел бы я послушать, что бы вы сказали, если бы вас мучила болезнь, которая железными тисками сжимала бы ваши конечности и заставляла бы их дрожать в неуправляемых конвульсиях, которая заставила бы вас визжать, выть и изрыгать брань, которая лишила бы вас не только рассудка, но и чести, достоинства, мужества — одним словом, всего, ради чего стоит жить. Разве не сочли бы вы тогда почти любой риск приемлемым, если бы он принес вам надежду на полное и стойкое выздоровление?

— Да, — сказал Люк, и его лицо просветлело. — Да, именно так я и подумал бы. — И он низко поклонился, показывая, как он признателен за это объяснение.

Его новый знакомый с достоинством поклонился в ответ.

— Вы проявляете искренний интерес к нашей работе, сэр. Это добрый знак. Слишком часто… но вы, несомненно, и сами видели, каких посетителей сюда обычно влечет. Может быть, если вам действительно интересно, вы разрешите мне провести вас по больнице и рассказать вам немного больше о том, что мы здесь делаем?

Люк с готовностью согласился. Он уже решил про себя, что этот заинтриговавший его пожилой джентльмен должен быть одним из ведущих врачей лечебницы, и это мнение укрепилось в продолжение следующего памятного часа, пока он прохаживался но лечебнице с этим общительным джентльменом, перед которым все двери были открыты и для которого, похоже, ни одно из искусств исцеления не таило никаких тайн.

— Одно время считалось, что истерия, которая значительно чаще поражает представительниц слабого пола, является следствием выпадения матки. С тех пор было доказано, что это чистейшая чепуха, и это нарушение надлежащим образом приписывают жестокой атаксии и последующему разрушению животворных начал. В результате наконец было найдено разумное лечение.

— И в чем оно заключается?

— Свежий воздух и физические упражнения, лучше всего — верховая езда. И ежедневный прием «стального сиропа» — железной пыли, залитой вином. Я вот думаю, многоуважаемый молодой человек…— Пожилой джентльмен остановился, как будто его посетило вдохновение. — Наверху, в моих комнатах, есть немало интересных томов, мои записи о некоторых сложных случаях. Может быть, вам было бы любопытно с ними ознакомиться?

— Конечно же, мне было бы очень интересно, и я буду вам очень признателен. Но сдается мне, сэр, что я до сих пор не знаю, кому я обязан…

Джентльмен согласно кивнул.

— Прошу прощения. Я думал, вы знаете. Меня зовут Титус Ван Тюльп, к вашим услугам.

Тут Люк почувствовал тень сомнения.

— Вы… сын основателя? — Это объяснило бы по крайней мере, необычное внимание, которое встречало их со всех сторон. — Или, возможно, племянник или внук?

— Ничего подобного. Я и есть основатель. — Джентльмен сделал широкий жест. — Все это было моей единственной заботой в течение более сотни лет.

И только тогда Люк понял, как хорошо его провели.

Он заколебался, разрываясь между смятением и радостью. Смятением — потому что унизительно было сознавать, каким он оказался доверчивым, и радостью — потому что он явно провел час в обществе человека, который некогда обладал лучшим умом столетия: Изайи, короля Риджксленда.


Королю Изайе отвели комнаты на верхнем этаже — три долгих пролета вверх по все более крутым и неровным ступеням, под самой крышей. Несмотря на отдаленное расположение, это были роскошные комнаты, хоть там и царил беспорядок, повсюду лежали книги и трубки, пара вышитых бархатных тапочек, множество карт и глобусов и поразительное собрание редкостей и артефактов, которые ему разрешили взять с собой в сумасшедший дом.

— Окаменевшая устрица, — сказал король, поучительно показывая Люку очень удачный экземпляр. — И сосуд с кровью, которая, как говорят, дождем упала с неба на острове Фингхилл.

Было также большое собрание странных червей и насекомых, зуб великана, несколько гнилой, два мозга, человеческий и гоблинский, хранившиеся в зеленоватой жидкости, несколько засушенных рыб, какое-то количество костей — и нечто, считавшееся ребром тритона.

Не было недостатка и в рукотворных диковинках. Был бивень мамонта, покрытый тонкой резьбой, и набор шахмат из слоновой кости, таких маленьких, что они все хранились в пустой вишневой косточке. Были подносы, заваленные монетами и старинными военными знаками различия; у Люка руки зачесались, так ему захотелось их потрогать. Была там чрезвычайно тонкая цепь, а к ней замочки из железа, стали и меди, такие маленькие, что их могла бы носить блоха. И (по словам короля) их действительно носила блоха, когда они принадлежали владельцу бродячего блошиного цирка.

В короле Люк с радостью обнаружил родственную душу. Даже в том состоянии, в котором он сейчас находился, почти на любую тему он мог рассуждать долго, гладко и выказывая впечатляющую степень знакомства с предметом. На протяжении своей долгой жизни этот интеллектуал, как сорока, собирал не только свою коллекцию диковинок, но и блестящие слитки информации, где только мог.

Но временами он забредал в область чистой фантазии. Например, когда он показывал Люку телескоп редкостного качества, он вдруг заговорил о городах, заключенных в опаловые пузыри из стекла и стали, бесконечно вращающихся вокруг солнца, эти города были сначала теоретически предсказаны, а затем отвергнуты древними философами, хотя король утверждал, что сам неоднократно видел их при помощи очень сильной линзы.

А потом, описывая пропажу своих изумрудных часов, он сказал, что никто другой не сможет их найти, потому что он схоронил часы на дне моря в железном сундуке и поставил китов и нарвалов их сторожить.

— Они им очень нужны, Марджот и другим, но я просто решил, что они их не получат. — Он понизил голос до доверительного шепота. — Великолепный хронометр, помещенный внутри огромного цельного драгоценного камня, — слишком ценный, — и, по правде говоря, я никому не доверяю.

Он обвел комнату туманным взглядом, как будто только что понял, что что-то еще пропало, и начал ощупывать все карманы своего жилета и камзола по очереди.

— Вы что-то ищете? — вежливо спросил Люк.

— Мои очки, — сказал Изайя, и голос его дрожал от раздражения, — Они мне нужны, но их уже так давно нет, что я их, наверное, уже никогда не найду. — Он опять понизил голос, добавив со злостью: — Доктора вечно уносят мои вещи, хотя и притворяются, что это не так.

Люк с сомнением покачал головой.

— Если так, то это омерзительно, — услышал он собственный голос и тут же пожалел, что не придержал язык. Бессмысленно было огорчать старика или потакать его и так слишком живому воображению и мании преследования.

В этот момент король радостно воскликнул и указал на что-то за спиной Люка. Обернувшись, Люк увидел вошедшую в комнату красивую юную девушку. Она, по всей видимости, только что вернулась с прогулки или из поездки в карете: на ней была огромная бархатная шляпа, и в руках она несла муфту из шелковистого белого меха.

Люку показалось, что вошедшая вся соткана из света, движения и цвета: девушка-светлячок в платье из синего атласа, усыпанного блестками, пышные темные кудри под большой шляпой с перьями, яркий цвет лица, глаза небесной синевы, такие темные и глубокие, каких он никогда в жизни не видел.

— Позвольте мне представить, — сказал король, весь светясь от удовольствия, — мою старшую внучку, Благородную Возвышенную Наследную Герцогиню, недавно прибывшую на Землю из своего Лунного дворца на спине этой легендарной птицы, Рух.

Кем было на самом деле это очаровательное создание, Люк не знал. Старший отпрыск Марджот был мальчик двенадцати или тринадцати лет, все три девочки — на несколько лет младше, и он, конечно, не поверил во всю эту чепуху про лунных принцесс и межпланетные путешествия.

Но когда «Благородная Возвышенная Наследная Герцогиня» пересекла комнату, покачивая обручами своего кринолина и сверкнув звездным платьем, когда она действительно королевским жестом протянула ему маленькую ручку в перчатке, он не мог не подыграть. В ответ он изящно поклонился, поднося ее ладошку к губам.

— Сэр, — сказала она, — я польщена.

— Мадам, — искренне ответил он, — это я чрезвычайно польщен. С этого момента я — навечно верный и преданный слуга Ее Благородной Возвышенной Наследной Светлости.

Она была одета так же модно, как и все, кого он видел сегодня, но на лорде Каттсе и лорде Полифанте эти одежды смотрелись нелепым чудачеством, на необузданных девицах и их щеголеватых спутниках — вульгарно и эксцентрично, здесь же были лишь очаровательная оригинальность и изящная изобретательность. Определенно, не было ничего утонченнее и изящнее ее надушенных перчаток, или бледно-голубых цветов, нарисованных на высоких каблуках ее красных кожаных башмачков, или маленькой алой мушки сердечком на щеке у глаза.

Сейчас, увидев ее так близко, Люк осознал, что немного ошибся в определении ее возраста, должно быть, обманутый ее хрупкостью. Все-таки это была уже не маленькая девочка, она выглядела лет на пятнадцать или даже на шестнадцать. Слишком юная, чтобы заинтересовать убежденного холостяка двадцати семи лет от роду. Но все-таки, когда она опустила ресницы, оттенившие ее безупречную кожу, по какой-то причине сердце гулко забилось у него в груди.

— Теперь, когда она наконец прибыла, — сказал король, который наблюдал за этим обменом формальностями с благосклонной улыбкой, — думаю, настало время нам всем выпить чаю.

И хотя Люк уже успел выпить чаю с лордом Полифантом, он не собирался отказываться от такого соблазнительного предложения. Он тут же согласился, и они уселись вокруг восьмиугольного столика. Король придвинул одно из глубоких кресел, Люк уселся на пыльный диванчик. Что касается юной леди, она выбрала высокий табурет, чтобы разместить все свои юбки, сняла перчатки, вытащила шпильки, придерживавшие ее экстравагантную шляпку, и тряхнула темными кудрями.

Нельзя сказать, чтобы меню было изысканным. Чаепитие состояло из очень крепкого апельсинового бренди, которое Наследная Герцогиня разлила по фарфоровым чашечкам размером с грецкий орех, и тарелки раскрошившегося печенья, посыпанного цветным сахаром. И все-таки, вспоминая об этом впоследствии, Люк был твердо уверен, что за всю жизнь ему не приходилось так приятно проводить время за трапезой. По настоянию короля леди рассказала немного о своем «долгом и утомительном путешествии с Дальних Планет».

О подобных приключениях Люк раньше не слыхал и представить себе ничего подобного не мог. Девушка рассказывала о пиратах, которые подстерегают в ледяных пещерах лунных гор, о давней и неразделенной любви птицы Рух к Фениксу, из-за этой страсти, когда она появилась у его погребального костра, ее разноцветное оперение почернело от горя, о том, как ей только чудом удавалось избежать смерти, о захватывающих спасениях и душераздирающих смертях — все это заставило бы волосы менее отважных леди поседеть от страха. Люк счел, что это все порождение не больного воображения, но, наоборот, изобретательной фантазии — ибо не было никаких сомнений, что большая часть истории сочинялась по ходу рассказа.

В не меньшей степени вдохновленный, он постарался своими комментариями и вопросами не отстать от нее в находчивости. В результате он ощутил приятную усталость, будто провел весь день в большом умственном и физическом напряжении. Но несмотря на эту усталость, он был так возбужден, что мог продолжать до бесконечности.

Но в конце концов Люк вспомнил о времени и, с некоторым раскаянием, о лорде Полифанте, который, должно быть, не мог понять, что с ним приключилось.

— Боюсь, мне придется уйти, — сказал он, когда леди завершила особенно захватывающий рассказ.

— Да, становится поздно, — ответил король, откинувшись на стул и закрыв глаза. Люциус почувствовал укол совести, может быть, он вел себя эгоистично и заставил старика переутомиться. — Дорогая, вы проводите нашего гостя?

— Как вы пожелаете, Ваше Величество, — произнесла леди. Она поднялась на ноги, надела свою шляпку, приколола ее шпилькой и оперлась о предложенную Люком руку.


Когда они спускались по кривой лестнице вниз, на первый этаж, Люку казалось, что они оставили наверху какой-то другой, более тонкий, мир, сотканный из фантазий и радости, и что, покидая его, они спускаются в мир материальных вещей. Мысль, что он может никогда туда не вернуться, огорчала.

Он искоса взглянул на свою спутницу. Та тоже казалась подавленной, в одно мгновение превратившись из лунной принцессы в совершенно обычную, хоть и очень привлекательную молодую женщину: старше, печальнее и мудрее, чем то прихотливое создание, каким она была лишь мгновение назад.

Но кто она такая? Люк почувствовал, что ему крайне необходимо это знать. Может быть, эта действительно внучка короля — результат какой-нибудь прошлой опрометчивой связи, — которая, как и принцесса Марджот и ее дети, живет с королем здесь, в сумасшедшем доме.

Верно, она обращалась к нему именно с той уважительной привязанностью, с которой внучка говорила бы с дедом.

— Я должна поблагодарить вас за то, что вы так развлекли Его Величество. Уже давно он не получал такого искреннего удовольствия. — Она глубоко вздохнула. — Конечно, Наследная Принцесса очень добра. Она часто сидит с ним, и многие из его старых друзей тоже. Но король всегда так остро чувствует, как… как сильно они скорбят, видя, как удручающе он изменился, что я не могу не думать, что их посещения доставляют ему больше огорчений, чем удовольствия.

Эти ясные, разумные слова убедили его по крайней мере в одном: кто бы эта девушка ни была, она не одна из пациенток.

— По правде говоря, мне хотелось бы прийти еще раз. Но будет ли это удобно?

— Из-за того, что вы так близко связаны с королем Винтерскара? — Она задумалась. — Если бы король Изайя полностью владел собой и руководил делами страны, тогда я не думаю, что подобная дружба была бы разрешена. Но, учитывая сложившиеся обстоятельства, я считаю, вы можете навещать его, когда пожелаете.

Они уже спустились на первый этаж, и Люциус тупо огляделся в поисках посла. Зачарованная интерлюдия закончилась, и тоскливая реальность нахлынула, грозя поглотить его. Его окликнули по имени, и он резко повернулся на каблуках. Люк увидел, что к нему направляются лорд Полифант и лорд Каттс, и поднял руку в знак того, что он их узнал.

Но когда он обернулся, чтобы попрощаться с девушкой, то обнаружил, что она уже исчезла. Он все еще смотрел, смущенный и озадаченный, туда, где последний раз ее видел, когда посол и министр присоединились к нему.

— Может быть, кто-нибудь из вас, джентльмены, сможет подсказать мне имя необычной молодой особы, которая только что была со мной рядом?

Лорд Полифант и министр торговли значительно переглянулись, ни один из них, похоже, не был расположен отвечать на этот вопрос. Наконец лорд Каттс поднес к губам надушенный платок и повел покрасневшим глазом в сторону Люка.

— Но разве вы не знаете? Эта красотка, это очаровательное воплощение добродетели — не кто иная, как печально известная Тремер Бруйяр, шлюха, любовница короля.

У Люка перехватило дыхание, и кровь отлила от сердца.

— Этот очаровательный ребенок? — выдавил он наконец. — Любовница короля, протеже лорда Флинкса, та, о кой рассказывают так много непристойностей?

— Ну конечно же, — подтвердил лорд Каттс с отвратительно ухмылкой. — Молодая, но уже насквозь уже порочная, по слухам. Разве вам не говорили? Ей ведь только шестнадцать.

— Да, — сказал Люк, — я, конечно, слышал об этом. — У него все еще кружилась голова, и он чувствовал себя несколько потрясенным, но уже начинал все сильнее злиться. — И все-таки я ожидал встретить совсем… совсем другую женщину.

<p>17</p> Хоксбридж, Маунтфалькон. 1 плювиоза 6538 г.

Лорд-Лейтенант городской охраны Марзден жил в большом доме на окраине города. Тысячу лет назад это был дом сельского помещика, красивый особняк, выстроенный из природного камня, с башенками и балкончиками, внутренними дворами и парками, окруженный со всех сторон лужайками, прудами, где отражалось небо, фруктовыми садами и полями. Но за тысячу лет город много раз расширялся, поглощая милю за милей окружающую его сельскую местность, пережевывая беспощадными зубами деревеньки и поселки и жадно их переваривая. За тысячу лет дождь, ветер, городской гравий и смог оставили свой след. Теперь здание было почти разрушено, окружено трущобами и доходными домами.

Но зимой и летом дом представлял собой приятное зрелище. Как только посетитель, миновав массивные ворота, усеянные квадратными шипами, входил в заросший внутренний двор, он оказывался в месте, похожем на военный лагерь. Молодые стражники в красных мундирах прохаживались туда-сюда, беседуя, ссорясь и хвастаясь. От рассвета до заката во дворе раздавался звон шпаг, и иногда до поздней ночи юные и горячие клинки продолжали свои потешные бои при свете факелов.

Но был и другой вход, менее известный, через который те, кто приносил секретную информацию, могли входить и выходить незамеченными. Потайные ворота, пустой двор, длинная каменная лестница вилась под самую крышу — таким образом шпионы лорда Марздена могли попадать в его святая святых через потайную дверь.

И этим путем однажды утром некий человек в потрепанной одежде тихо проскользнул в дом и застал Джека Марздена за работой в его кабинете.

Подняв глаза от свитка, который он внимательно изучал вот уже полчаса, Марзден заметно вздрогнул. Придя в себя, он отложил работу, встал со стула и твердо пожал молодому человеку руку.

— Клянусь, с каждым разом ты выглядишь все хуже и хуже, — сказал он с дружеской усмешкой. Вошедший был в пыльном бобриковом пальто подозрительного происхождения, брюках в обтяжку, полосатом жилете, шляпе с полями, загнутыми с боков, сильно помятой. — Что это за мода, юный Блэкхарт? Ты похож на… я даже не знаю, на кого… что-то среднее между трубочистом и кладбищенским вором.

— Очень рад это слышать, — жизнерадостно отозвался Вилрован, садясь на предложенный стул. — Вы не представляете, как много времени и сил уходит, чтобы добиться именно этого эффекта.

Он покачался на стуле.

— Я неплохо воспользовался своей нереспектабельной наружностью за последние несколько дней практически во всех тавернах города. Расследуя… некое личное дело, которым я не стану вас обременять… я проходил мимо, и мне пришло в голову нанести вам визит.

— Это мило с твоей стороны, Вилл, учитывая, как ты можешь видеть, что у меня полно свободного времени. — Марзден обвел рукой бумаги, загромождавшие его стол. — Но что за слухи до меня доходят, что тебя вроде бы арестовали и как обычного уголовника бросили в Виткомбскую тюрьму? Как подумаю, сколько ночей я и мои люди гонялись за тобой по городу, но ты все равно ускользал! Признаюсь, я был чрезвычайно позабавлен тем, что тебя в конце концов скрутили, тем более сейчас, когда ты стал такой взрослый и респектабельный.

Лорд-Лейтенант от души расхохотался над Вилрованом, а Вилровану пришлось это стерпеть, как мучительно это ни было. Потом лорд Марзден заставил Вилла рассказать все сначала, что тот с готовностью и сделал. Ему нужна была информация, и он давно уже понял, что лучший способ ее добыть — это самому притвориться искренним. Он подробно рассказал о дуэли, о насильственном визите в Виткомбскую тюрьму, но не сказал ничего о похищении Сокровища Маунтфалькона. Несмотря на возражения Вилрована, было решено, что лорду Марздену нельзя доверить тайну такой важности.

— И никто с тех пор от Маккея никаких вестей не получал, — заключил Вилл. — И должен признаться, это выглядит так, будто с ним что-то случилось. Надеюсь, это мне не помешает отстегать его кнутом, что я, собственно, и собираюсь сделать.

— Боюсь, это твое желание так и останется неудовлетворенным. Руфус Маккей мертв, его уже похоронили. Его убили в драке в «Левиафане». Сначала не могли установить его личность, на это ушло один или два дня, но это несомненно был Маккей.

Вилрован сердито на него посмотрел.

— А могу ли я осмелиться спросить, почему вы не послали весточки его друзьям во дворце?

— Я сам только час назад об этом узнал. Я был очень занят с тех пор, как вернулся в Хоксбридж, и я только сегодня утром нашел время прочитать отчеты.

Марзден достал из кармана длинную трубку, из ящика стола — кожаный кисет и начал набивать ее смесью табака и слегка дурманящих трав. Марзден был старше, чем выглядел, и одной из его причуд было то, что он остался верен одежде и манерам былых времен. Он носил густые каштановые волосы распущенными и никогда не появлялся на публике без красного плаща, сапог с тупыми носками и широкой шляпы с мягкими полями и алыми перьями — олицетворение лихого гвардейца сорокалетней давности. Не на публике он курил старомодную глиняную трубку.

— Но в любом случае, Вилл, я бы подумал, что уж ты-то должен об этом знать.

— Я? Откуда? Если вы, конечно, не подозреваете меня в убийстве Маккея, чего, уверяю вас, я не делал.

Марзден замер, не донеся трубку до рта.

— Наверное, я был несдержан. Не обращай внимания, это не очень важно.

Огонь в очаге едва тлел, но было что-то во взгляде Марздена, отчего Вилла бросило в жар.

— Думаю, что-то, важное тут все-таки было. Пожалуйста, не щадите мои чувства, Джек, — если вы, конечно, просто пытаетесь щадить мои чувства — и скажите, что вы только что имели в виду.

— Хорошо, — сказал Лорд-Лейтенант, пожав плечами. — Да и, если призадуматься, обстоятельства не такие уж и компрометирующие. — Он протянул Виллу один из отчетов, указав на абзац, который мог его заинтересовать.

— Молодая женщина респектабельной наружности, — вслух прочитал Вилл, — которая была опознана одним из офицеров как некая Лиллиана Брейкберн-Блэ…

Отчет выпал из дрожащих рук Вилрована на стол.

— Огонь и проклятья! Что моя жена делала в такой грязной дыре, как «Левиафан»? — Сотни предположений, ни одно из которых мужчина и муж не мог бы снести спокойно, возникали в его голове.

— Что привело ее туда изначально, я тебе сказать не могу, — сказал Марзден, поднимаясь из-за стола и подходя к огню. — Но ее сопровождала госпожа Аллора Брейкберн, и они обе были, по всей видимости, заняты выхаживанием некоего…

Оловянными щипцами он ухватил уголек и прикурил от него трубку.

— …сэра Бастиана Джосслин-Мазера от приступа черной желчной лихорадки.

Вилл порылся в памяти, припоминая, что там Лили сказала, когда они были в Брейкберне.

— Она действительно говорила что-то о каком-то старикашке, который заболел. Хотя такую мелочь, как труп, она упомянуть забыла. Возможно, она не сочла это достойным моего внимания — одному богу известно, что она думает о жизни, которую я веду тут, в Хоксбридже…

Он горько рассмеялся.

— Я прекрасно знаю, кого за это благодарить. Мне плевать, пусть хоть все старики в городе сразу слягут с лихорадкой, — госпоже Аллоре Брейкберн незачем было тащить Лили в эту выгребную яму, полную шлюх и толстопятов. Не будь она женщиной… назойливой старухой, которая лезет не в свои дела, — я бы прострелил ее старое злое сердце!

— Полагаю, ты прав, — сказал Марзден, которому наконец удалось раскурить трубку, наполнявшую комнату неприятным дымом. Вилл сам коноплю не курил, и ему совсем не нравилось действие, которое эта трава оказывала на тех из его приятелей, которые ее курили, но сейчас его никто не спрашивал.

Марзден опять сел за стол и продолжал попыхивать длинной трубкой.

— Можно только скорбеть о косных предрассудках, которые не дают молодому человеку вроде тебя вызвать на дуэль женщину лет шестидесяти-семидесяти, но ведь ты сам позволяешь Лиллиане находиться в твоем обществе, а это немногим лучше того, что она могла бы встретить в «Левиафане»!

Вилл не собирался это терпеть, так как под влиянием обстоятельств его чувство юмора несколько скисло. С нетерпеливым жестом он снова принялся за отчет, прочитал его весь, потом еще раз. Более чем когда-либо связь между его дуэлью с Маккеем и пропажей гоблинского артефакта показалась ему реальной.

Подняв глаза от бумаги, Вилрован кашлянул.

— Кстати, о моей ссоре с Руфусом Маккеем — мог бы я допросить некоторых из ваших людей? Тех рекрутов, что меня арестовали? Они могут знать что-то о его намерениях.

— Намерения Маккея кажутся мне вполне очевидными. Но я пошлю за этими людьми. Если ты удалишься по своим таинственным делам и вернешься через несколько часов, ты сможешь их допросить.


Остаток утра Вилл провел, слоняясь по улицам Хоксбриджа и пытаясь понять, что же Лили делала в «Левиафане». Но пришел к единственному заключению: никакого смысла в этом не было. Если бы Лили поехала туда, чтобы встретиться с мужчиной, вряд ли она бы взяла с собой Аллору, и не менее нелепо было бы предполагать, что такая разборчивая женщина выберет «Левиафан» местом романтического свидания. Если ее визит в Хоксбридж был совершенно невинным, почему не написать ему и не сказать, что она приезжает, зачем потом хранить это в секрете?

Вилл шел по городу — мимо таверн, борделей и ночлежек улицы Черного Пони, вниз по течению Зула, мимо шумных магазинчиков Вей и Бедстроу-Лейн, потом вверх, в фешенебельные районы вокруг площади Трули, по их широким чистым улицам, мимо высоких каменных зданий, которые старались, бесстрашно наслаивая этаж на этаж, удалиться от влажных и удушливых запахов реки.

Вилрован сжал кулаки, вспоминая, что Маккей и Дайони оба намекали на что-то не совсем понятное. Дайони, правда, признала, что только делала предположения, но Маккей утверждал, что ему что-то известно, — и только ли случай свел Лили и сэра Руфуса в «Левиафане» в ночь, когда он был убит? Бывала ли она там раньше? Видел ли ее Маккей?

Лили на тайной встрече с другим мужчиной? Вилл почувствовал, что у него заболел живот. Совсем дураком он будет выглядеть, когда найдет этого человека и придушит его.

Вилл погрозил кулаком темнеющему небу и в ярости зашагал дальше. Но если Лили влюбилась в другого, зачем прибегать к таким уловкам, чтобы это скрыть? Ведь у них же было это чертово соглашение, и он сам пользовался свободой, которую оно предоставляло уже многие годы. Вилл остановился, тяжело дыша. Он не мог не признать, что все это было совсем на нее не похоже: место, мотивы, скрытность. В его мыслях всплыл образ Лили и отмел все подозрения: спокойная, невозмутимая, безмятежная. Если он не мог доверять ей, то кому в этом порочном мире он вообще мог доверять?

Он уверенно вошел кабинет Марздена после обеда, все еще в плохом расположении духа, и его встретила неутешительная новость, что поговорить можно было только с одним из обидевших его стражников.

— Остальные пропали.

— Пропали? — Вилрован приподнял брови. Ему показалось, что за последнее время люди и предметы стали пропадать слишком часто. И появляться там, где им совсем незачем было находиться. — У вас есть основания подозревать преступление?

— Нет, почему это вдруг? Что меня удивляет, это как такой подающий надежды паренек, как Нат Даггет, вообще спутался с этими типами. Но может быть, вам удастся выудить из него больше, чем мне. Он ждет вас в комнате в конце зала.

Вилл объявил, что очень обязан, и, оставив Лорда-Лейтенанта с его отчетами, откланялся.

Вскоре он стоял лицом к лицу с капралом Даггетом, в котором он немедленно узнал стойкого юнца, что так хладнокровно вел себя во время ареста. Увидев, как тот взволнованно щелкнул каблуками и замер в ожидании, Вилрован мог бы проявить некоторое сострадание — но сегодняшний день принес ему слишком много неприятных открытий, и Вилл был готов отыграться на ком угодно.

Без всяких вступлений он начал засыпать юношу вопросами:

— Может быть, вы сможете объяснить, почему ваши товарищи так внезапно покинули Хоксбридж?

— Сэр, — сглотнув, ответил капрал, — капитан Блэкхарт, в этом нет ничего удивительного. Все они попали в солдаты без охоты, и за ними уже шла слава нарушителей спокойствия, а их совсем не впечатляла карьера городских стражников, так что, получив в руки деньги…

— Деньги? Так вас все-таки подкупили?

Капрал с несчастным видом кивнул.

— Сэр, я как раз собирался сказать. Джентльмен… попросил нас понаблюдать за дуэлью и в случае чего вмешаться. И только потом я узнал, что значительная сумма денег перешла из рук в руки. Это заставило меня задуматься, действительно ли эта просьба была такой невинной, как она показалась мне вначале. Но, конечно, к тому времени было уже поздно.

Вилл мгновенно заметил легкую неуверенность в его голосе.

— Вы запнулись перед тем, как сказать «джентльмен». Почему?

— У него были манеры джентльмена, сэр, и респектабельная внешность. Но позже я заметил, что в нем было что-то подозрительное, какое-то… какое-то почти незаметное уродство, и что он не только не был никаким джентльменом, он и человеком-то не был. Но с ним была леди, невысокого роста полная женщина с очень белыми руками и мягким голосом, и она была совершенная леди.

Вилл прошелся по комнате, осмысливая услышанное. Женщина, кто бы она ни была, его не особенно интересовала, а вот возможное участие в этом деле гоблина его интересовало, и даже очень. Он вспомнил горбача, которого Блэз видел на дуэли. Конечно, сама мысль использовать подобное существо в таком замысле была совершенно фантастичной, ему еще до сих пор не доводилось встречать гоблина, который бы не был преисполнен твердого намерения держаться на стороне закона. Но если предположить, что вам удалось поймать одного из них на небольшом проступке и пригрозить ему преследованием по закону, которого они все так боятся, — допустим, вы даже помахали факелом у него перед носом, чтобы еще больше его запугать? Очень вероятно, что в такой ситуации гоблин сделает все, что вы попросите. И даже если он струсит и попробует позже вас предать, кто поверит слову гоблину против слова человека?

— А этот… тип или женщина, которая была с ним, объяснили, почему они устраивают все именно таким странным образом?

Капрал Даггет колебался.

— Да, сэр, — ответил он наконец. — Этот… этот человек сказал, что дуэль будет между сэром Руфусом Маккеем и человеком, который, по его личным сведениям, представляет угрозу короне, человеком, которого сэр Руфус и король не хотели бы открыто призывать к ответу.

— Это я был этим человеком? — Вилл заскрипел зубами от подобной наглости. — И когда вы и ваши друзья прибыли к месту дуэли, разве я показался вам таким отчаянным типом?

— Капитан Блэкхарт, это было именно так. Простите меня, пожалуйста, за эти слова, но, когда я в первый раз вас увидел, у вас был вид человека, способного на все. Ни у меня, ни у моих друзей не возникло мысли, что мы делаем что-то не так. — Он жалобно посмотрел на Вилла. — И хотя обстоятельства были несколько необычными, мы искренне верили, что служим короне.

Но для Вилрована это было уже слишком.

— И неужели вы считаете, что король Маунтфалькона имеет привычку вести дела таким позорным образом? Дуэль с применением магии. Гоблины подкупают стражников. Гражданина Хоксбриджа волокут в Виткомбскую тюрьму по сфабрикованным обвинениям. Я уж не знаю, каковы обычаи в других местах, но я уверяю вас, что ни король Родарик, ни один из его людей никогда не падут так низко. И если вы действительно поверили во что-то подобное, я думаю, вам должно быть стыдно носить эту форму!

Молодой стражник заметно съежился. Все это время он стоял в напряженном внимании, ни на волос не меняя позы, но теперь напряжение спало — не то чтобы он вздохнул с облегчением, скорее, его как будто покинула вся его храбрость.

— Вы, несомненно, правы: я не заслуживаю чести носить эту форму. И скорее всего, очень скоро этой чести лишусь, как только вы расскажете лорду Марздену то, что я сейчас вам рассказал.

Виллу больше всего хотелось бы повторять это Марздену. Будь он на месте Лорда-Лейтенанта, то не удовлетворился бы тем, чтобы просто отнять у юноши чин и ярко-красную форму, вполне возможно, что он выгнал бы его еще и с исполосованной спиной. Но смутное воспоминание о том, каким он сам был в том же возрасте, что и Даггет сейчас, о том, как он тогда попал в еще большую беду, мелькнуло в его голове. Это не успокоило гнев Вилрована, но от этого он почувствовал себя вдруг усталым, все повидавшим и старым.

С бессильным жестом Вилрован еще раз прошелся по комнате.

— Вам, должно быть, известно, что некогда я сам был офицером городской стражи?

— Капитан Блэкхарт, — искренне сказал молодой человек, — я думаю, что все в Хоксбридже знают о вашей блестящей карьере. Если бы я и мои друзья хоть на минуту поверили, что это действительно были вы, мы бы никогда…

— Да, скорее всего, — сказал Вилл, прочищая горло. — Моя блестящая карьера… Но, по крайней мере, она была безудержно героической, что отчасти объясняет тот факт, что меня позже перевели в Гвардию Ее Величества. И все-таки я начал свою карьеру не самым достойным образом. Меня только что исключили из университета, и я не хотел возвращаться домой и встретиться лицом к лицу с отцом, и тогда лорд Марзден, у которого были причины… знать мое имя и знать кое-что обо мне, решил дать мне шанс искупить свою вину и предложил мне должность, которую я, рискуя и подвергаясь опасности, мог потерять десять раз, но лорд Марзден отнесся ко мне терпеливо. И позже я оправдал его несколько необоснованное доверие, если и не полностью исправившись, то, по крайней мере, совершив те выдающиеся поступки, на которые вы только что указали.

Он серьезно воззрился на молодого человека.

— Я не собираюсь оправдывать ваше поведение, которое действительно достойно порицания. И если бы кто-то из моих людей во дворце осмелился бы на что-то подобное, верьте моему слову — ему бы это с рук не сошло. Но городская стража имеет ту специфику, что молодые люди иногда имеют там возможность учиться на собственных ошибках, кроме того, шелковые кошельки не так редко появляются там в поле зрения — и по этой причине я не совсем уверен, что я ознакомлю лорда Марздена с вашими прегрешениями в полной мере.

— Вы очень добры, капитан Блэкхарт, но я собираюсь сделать это сам, как только он захочет меня увидеть.

— Очень хорошо. Но я придержу язык и дам вам возможность сделать ваше признание — которое, может быть, избавит вас от самого страшного гнева Марздена, — только при одном условии.

Капрал опять напряженно замер.

— Я понимаю, сэр, что одного признания мало. Если бы я мог что-то сделать, чтобы загладить…

— Я собираюсь дать вам эту возможность, хотя не думаю, что вы мне потом за это спасибо скажете, — ответил Вилл, воинственно сверкнув глазами. — Потому что каждую минуту вашего свободного времени, каждую минуту, которую вы сможете урвать, вы будете обыскивать город, улицу за улицей, каждый дом, а если понадобится — каждый дюйм в поисках существа, которое заплатило вам и вашим друзьям, и женщины, которая была с ним.


Вилл покинул штаб-квартиру Марздена в таком же отвратительном настроении, как и пришел. Между ней и Волари лежали почти две мили, и труды последних трех дней, когда он таскался из таверны в таверну, собирая информацию, начали на нем сказываться. Он почти не знал ни сна, ни отдыха за последние тридцать шесть часов и съел очень мало, зато выпил больше отвратительного спиртного, чем было в его привычках.

Поглядев в небо, Вилл увидел, что погода портилась. На востоке небо светилось желтым, дышалось тяжело, собирался снег. Но несмотря на всю свою усталость, Вилл знал, что ни один кучер, ни один носильщик портшеза в городе не примет платы от такого грязного и недостойно выглядящего типа. А потому он отправился пешком.

Через два дома он свернул на темную убогую улочку, где пахло сточной канавой, но по которой можно было быстрее добраться домой. Из головы у него все еще не шла трагическая история с пропавшим Сокровищем, поэтому он не заметил, как пристально за ним следили. Когда он наконец услышал тихие шаги почти за спиной, то с удивлением убедился в собственной беспечности.

Вилл едва успел вытащить пистолет из кармана и взвести курок, как грубая рука схватила его за плечо. Быстро, как мысль, Вилл полуобернулся, нацелил длинное серебряное дуло своего пистолета и нажал на курок. Последовали вспышка и громкий выстрел, и твердая рука на его плече неожиданно ослабла. Нападавший согнулся пополам, упал на колени на землю, в его животе зияла кровавая дыра размером с кулак.

Боковым зрением заметив какое-то движение, Вилл едва успел, пригнувшись, увернуться от удара, который мог бы размозжить ему череп. Дубовая дубина только скользнула по голове, шарахнув его по плечу. Удар был потрясающей силы. Вилл покатился вперед, из глаз у него посыпались искры. Потом на земле, в грязи он боролся с человеком значительно больше и тяжелее его.

Сильные руки схватили его за горло с огромной силой, два огромных пальца начали давить на дыхательное горло.

— Сейчас сдохнешь, если будешь дергаться, — сказал ему в ухо хриплый голос.

Но Вилл решил все-таки еще подергаться. Все вокруг слилось в дрожащий световой круг вокруг тяжелого лица громилы, и вдруг ни с того ни с сего головорез застонал, обмяк и отпустил Вилла. Лежа на земле, плохо соображая от головокружения и боли, Вилл не сразу понял, что к холодной земле его придавливает уже не живой человек, а очень большой труп. Как только этот факт наконец-то достиг его сознания, он оттолкнул тело и кое-как сумел приподняться на локтях.

Когда в глазах Вилла посветлело, то примерно в десяти футах он разглядел высокую фигуру. Это был чрезвычайно худой и прямой человек в коричневом с золотом бархатном мундире Гвардии Его Величества, он был занят тем, что тщательно стирал кровь со шпаги с серебряной рукояткой тонким батистовым платком.

— Ник Брейкберн, — хрипло сказал Вилл, — что ты здесь делаешь?

— Прошу прощения, — ответил кузен Лили, сверкнув в темноте зубами, — мне очень жаль, что я помешал вашей личной ссоре. — Он убрал шпагу в ножны, сжал окровавленный платок в кулаке и протянул другую руку Вилровану.

Вилл с трудом улыбнулся трясущимися губами. Ухватившись за предложенную руку, он тяжело встал на ноги.

— Что ты, ты совсем не помешал. Но каким чудом, волею каких богов ты очутился рядом в такой удачный момент?

Юный Брейкберн пожал плечами.

— Я видел, как ты свернул в этот переулок, и видел, что за тобой следуют двое. Мне не понравились ни место, ни люди, и я решил посмотреть, чем это закончится. Хотя, прошу прощения, — сказал он, наклонившись, подняв с земли пистолет и вручая его обратно Виллу, — по твоему виду не скажешь, что у тебя есть что красть, — или это все-таки было личное дело?

— Понятия не имею, — засунув пистолет в карман, Вилл поддел ногой одно из тел. — А так как ни один из этих типов не в силах ответить на этот вопрос, боюсь, их мотивы так и останутся тайной.

С усилием он нагнулся и поднял с земли свою шляпу, которую потерял в схватке; та лежала в грязной луже вместе с рыбьими головами, гнилыми капустными листьями, картофельной кожурой и еще двумя предметами, к которым было лучше не приглядываться. Голова раскалывалась. Может быть, информация, которую он добыл за сегодняшний день, оказалась на самом деле более ценной — а значит, и более опасной, — чем ему показалось.

Он перевернул на спину того, что был поменьше ростом, склонился к нему и попытался рассмотреть его лицо, морщась от боли.

— Я никого из них не знаю. А ты?

— И я не знаю, — сказал Ник с видимым отвращением. — Оставь их в покое, Вилрован! Ты такой чертовски бледный, не удивлюсь, если у тебя сотрясение мозга. Давай я найду портшез и отправлю тебя домой, а там, если у тебя еще осталась хоть капля здравого смысла, ты пошлешь за доктором.

— Хорошо, — Вилл выпрямился, что причинило ему сильную боль, и последовал за Ником по улочке. Ему пришлось согласиться, что, стоя над телами, больше ничего не узнаешь, но что им еще могло быть нужно, как не ограбить его? У него были кольцо, пистолет и карманные часы, и все это вполне стоило красть, а такие нападения не были в городе редкостью.

Тогда почему у него возникло странное чувство, что с этим нападением что-то было не так?

<p>18</p>

Ник подозвал портшез и смотрел с заботливостью, очень не свойственной его резкой натуре, как Вилл взбирается внутрь. Подкупом и угрозами он убедил носильщиков доставить Вилрована во дворец. Серебряная монета перешла из рук в руки и проследовала в грязный карман.

— Но только, ради всего святого, отправляйся сразу в кровать, — напутствовал его Ник. — У тебя же шишка размером с яйцо под этой рыжей паклей.

— Спасибо, лейтенант, — сухо сказал Вилл. — Я займусь этим делом при первой удобной возможности.

Ник ухмыльнулся и небрежно отдал честь. Потом он отступил назад, портшез подняли, и носильщики быстро направились в сторону дворца. Вилл откинул голову на обитую шелком стенку и закрыл глаза. Так он и просидел все время путешествия.

К тому времени, когда носильщики выпустили его около Волари, он чувствовал себя уже немного лучше или по крайней мере достаточно прилично для того, чтобы войти в ворота и пройти по лабиринту внутренних дворов и комнат в покои королевы. Но голова у него болела немилосердно. Добравшись до комнаты Дайони, он направился в Музыкальный Зал.

В течение двух последних недель, пока Вилл исследовал дно хоксбриджского общества, Дайони обедала, танцевала, отправлялась на верховые прогулки, посещала оперу, театр и балет с послами Кджеллмарка, Лихтенвальда, Винтерскара, Тольи, Монтсье, Шенебуа и Риджксленда — проще говоря, с каждой из высокопоставленных особ, присутствовавших в Хоксбридже этой зимой, за исключением Таддеуса Волта, посла Нордфджолла. С безыскусной искренностью, от которой менее опытная чаровница пришла бы в восхищение, она вела непринужденные беседы с каждым из этих джентльменов на самые разнообразные темы, в конце концов неизменно подводя разговор к своему недавнему ужасному приключению в руках грабителей, — и все это с целью понаблюдать реакцию послов. Она оставила лорда Волта напоследок, хотя на самом деле он был ее первой и единственной целью, потому что не хотела явно его выделять. Когда Вилл появился в Музыкальном Зале, он застал ее игравшей в карты за круглым столиком с этим достойным джентльменом.

Музыкальный Зал был просторным, великолепно отделанным помещением, хотя общее впечатление получалось несколько угнетающее. Стены были обиты роскошной красной парчой, золотые нити, которыми был выткан рисунок, немного потемнели; хрустальная люстра, слишком большая для этой комнаты, свисала со сводчатого золотого потолка. Так как ни у короля, ни у королевы не было склонности к музыке, в этой комнате уже не проводили музыкальные представления. Вместо этого она превратилась в музей причудливых старинных инструментов: бомбардонов, гармоник, цитр, скрипок, украшенных фантастической резьбой, расписанных пейзажами клавесинов, разнообразных гитар, семиструнных лир, шарманок, там было даже (гордость коллекции) стеклянное фортепьяно. Когда Дайони заметила Вилла, стоявшего в дверях со своей ужасающей шляпой в руках, она встала с места, шелестя шелками, попросила посла извинить ее и легко прошла к нему через комнату.

— Вилрован, — сказала она с наигранной суровостью, — тебе совершенно не следует сюда приходить!

Официально Вилл был в опале, его хоть и не лишили командования Гвардией Ее Величества, но ему не разрешалось появляться в присутствии короля — подразумевалось, что из-за скандального ареста, а также из-за злосчастного отсутствия при королеве и неспособности ее защитить, когда ее ограбили, хотя на самом деле все это было лишь предлогом для его долгих отлучек.

Дайони понизила голос.

— Что ты узнал? Пожалуйста, ну пожалуйста, скажи, что ты что-то выяснил, потому что я здесь ничего не добилась.

Под ее глазами лежали фиолетовые тени. Вилл знал, что она изводит себя раскаянием и беспокойством, и на мгновение подумал, не сказать ли ей какую-нибудь успокоительную полуправду. Но сдержался. Она была сама виновата в том, что натворила, и кто, если не она сама, должен за это отвечать?

— Ни звука, ни намека, — сказал он, покачав головой. — Я думал, что хоть твои бриллианты удастся найти, уж я бы выжал побольше из того мерзавца, что их перепродал, — но они, похоже, исчезли так же бесследно, как и Машина Хаоса. — Он нетерпеливо махнул рукой. — Честное слово, учитывая, сколько денег я предлагал и кому, я должен был услышать хоть что-нибудь. Даже воронам не удалось уловить обрывка хоть какого-нибудь разговора, который пролил бы свет на это дело.

Через ее плечо он оглядел комнату, взглянул на посла, который поднялся было, когда встала королева, но сейчас тихо вернулся на место и задумчиво подбирал со стола раскрашенные пластинки из слоновой кости и веером выстраивал их в руке.

— Похоже, ему не по себе, а это на него не похоже. Я не знаю человека более опытного в придворных интригах. И он наблюдает за нами, хоть и притворяется, что просто подсчитывает свои очки.

И верно, пристальное внимание лорда Волта выходило за границы обычного любопытства. Во взглядах, которые он бросал искоса, сквозила тревога.

Дайони вздохнула.

— Он сегодня очень плохо играл. И когда я сказала, что меня ограбили…— она остановилась и уставилась на Вилла. — Боже, это кровь?

— Да, но не моя. Не обращай внимания. Ты собиралась сказать?..

— Я хотела сказать…— но она опять остановилась. — Вилл, у тебя губы побелели! Что ты с собой сделал?

— Это часть превосходной маскировки, — он опять сделал нетерпеливый жест. — Ты говорила, что когда ты сказала лорду Волту о том, что тебя ограбили…

— Да, они все так подробно расспрашивают. Все послы. Но они ведь заботятся только о своей безопасности, их пугает, что толстопяты так осмелели.

Вилровану стало не по себе. Что-то неладное творится в Хоксбридже: воры ничего не знают, а послы, наоборот, очень уж интересуются ограблением.

— Я вот думаю, а хорошо ли идут дела в Шенебуа, Нордфджолле, Винтерскаре и других местах? Только ли у Родарика пропало нечто бесценное?

Дайони посмотрела на него в ужасе.

— Пожалуйста, не говори так, я спать не буду. У короля везде люди, если что-то действительно не так, уж мы бы получили от них какие-нибудь вести.

— Возможно. Да, наверное. Ведь они-то все знают, что у нас происходит что-то не то, хоть и не понимают, что именно.


Когда Вилл открыл дверь своей холодной мансарды, он с удивлением увидел, что кто-то уже заходил и зажег свечи. Он остановился в коридоре, пытаясь уловить в воздухе запах духов. Существовала некая Летиция Стирпайк, самая беззастенчивая и настойчивая из фрейлин Дайони, которая полюбила являться к нему незваной гостьей, несмотря на холодный прием, который он ей всегда оказывал. В воздухе действительно витал слабый аромат, но пахло скорее цветами апельсинового дерева, чем жасмином. Когда Вилл вошел в комнату, человек, облаченный в роскошный бархат цвета сливы и серебряные кружева, медленно поднялся со стула и одарил его долгим тяжелым взглядом сквозь драгоценный монокль.

— Я уже начал считать тебя погибшим. Но, я вижу, ты силен и духом и телом, пострадала только твоя память.

Вилл робко ухмыльнулся.

— Ты, несомненно, собираешься мне сказать, что я забыл о каком-то обещании. Прости меня, пожалуйста, Блэз, но что бы это ни было, оно совсем вылетело у меня из головы.

Трефаллон отмахнулся от этих извинений жестом холеной белой руки.

— Мы договорились нанять экипаж и навестить мою семью в Кроусмеаре. Но не беспокойся, прошу тебя. Какие бы встречи ни задержали тебя в борделе, они, несомненно, были более важными.

Вилл со стоном сбросил шляпу на пол и упал в кресло.

— И ты потратил весь вечер, ожидая меня здесь, чтобы выслушать мои объяснения.

Самое отвратительное в этой секретности было то, что Виллу не разрешалось рассказать Блэзу о пропавшем Сокровище.

«Ничего не имею против вашего Трефаллона, — сказал король, — но не понимаю, как он может нам пригодиться в возвращении Машины Хаоса».

Так что объяснить Вилл ничего не мог, и ему страшно было представить, что его друг думает о его нынешнем поведении.

— Чем ругать тебя, Вилрован, я лучше тебя накормлю. Не знаю уж, чем ты там занимался, но вид у тебя худой и изможденный, что меня несколько удручает. Пойдем-ка со мной в «Беса и бутылку», и я угощу тебя ужином.

Вилл обдумал это предложение. Не меньше, чем голод, его мучила усталость. И хотя ужин в таком трактире, как «Бес» — знаменитом своим элем и огромными многослойными пирогами с сельдью, пикшей, треской, семгой, осетриной и миногами, — это в сто раз лучше, чем все, что можно найти в казармах, вряд ли он мог там появиться в таком виде.

— Ну хорошо, — решил Вилрован наконец, — я позову Своллоу и постараюсь тебя сильно не задерживать.

Он пересек комнату и сильно дернул бархатный шнурок звонка, потом снял пальто и бросил его на стул. Когда он обернулся к Блэзу, то обнаружил, что тот пристально за ним наблюдает с озабоченным лицом.

— Что еще?

— У тебя кровь идет. Вилл, черт тебя побери, ты что, даже не заметил?

Вилл посмотрел на свой правый рукав, который он перевязал лоскутом грязного муслина часов двенадцать назад. Там было свежее красное пятно.

— А… Опять, что ли, началось? Я-то думал, уже перестала, это была пустяковая царапина. Прошлой ночью ножом пырнули.

— Ты… ты дрался… на ножах? — По виду Трефаллона было видно, что он не верит ни единому слову. — Дорогой мой Блэкхарт, с каких это пор ты носишь с собой нож?

— С сегодняшнего дня буду. Мне пришлось одолжить кое у кого, и он оказался чертовски неудобным. Пожалуйста, не волнуйся за меня. Это было на спор, так что никто сильно не пострадал. — Ему не хотелось упоминать о стычке в переулке, из-за которой рана и начала опять кровоточить. Если Блэз узнает, он, скорее всего, согласится с Ником и вызовет какого-нибудь дурацкого коновала.

Усевшись обратно в кресло, Вилл все еще возился со своими высокими сапогами, когда Блэз поднял со стола какое-то письмо и внимательно рассмотрел в монокль.

— Что это? Похоже, что-то довольно важное.

Вилл протянул руку за бумагой, взял ее и перевернул, чтобы рассмотреть печать. На красном сургуче была выдавлена монограмма Родарика.

— Интересно, и давно оно здесь? — Он сломал печать, развернул плотный лист тисненой бумаги и без особого энтузиазма прочел содержимое.

Это был вежливый приказ посетить короля, но не в его покоях во дворце, а дома у одного из рекомендованных деканом профессоров Малахима. Устроить эту встречу оказалось труднее, чем думали Вилрован и король, потому что обоих ученых не было в городе. Но сейчас, судя по всему, или один из них, или оба сразу вернулись.

Вилл сжал письмо в руке, сминая бумагу. Он чертовски вымотался и меньше всего на свете хотел теперь провести остаток дня в тоскливом обществе двух хоксбриджских преподавателей. И при лучших обстоятельствах он бы отдал все что угодно, чтобы уклониться от этой встречи.

Но, вытащив карманные часы и открыв их, он увидел, что уже больше шести. А Родарик ждал его с пяти до восьми.

— Прости меня, Блэз, но, похоже, меня пригласили на какой-то дурацкий обед в университете. — Он поднял с пола сапог, постучал им об пол, стряхивая грязь, и натянул обратно на ногу.

— Но, Вилл… послушай, Вилрован! Ты ведь не собираешься ехать туда в таком виде?

— Нет времени переодеваться, — сказал Вилл, натягивая второй сапог, надевая пальто, нашаривая шляпу и направляясь к двери. В его глазах сверкнуло злорадство. — Боюсь, почтеннейшим профессорам придется принимать меня таким, каков я есть. — И все-таки он приостановился на пороге, чтобы снять бабушкино кольцо и положить в карман.

<p>19</p>

Вилрован ехал по городу в трескучей повозке. Снегопад действительно начался, и холодный ветер горстями швырял мелкие твердые снежинки в круглые окна повозки.

Университет Хоксбриджа, это древнее и почтенное святилище науки, представлял собой бескрайний лабиринт библиотек, студенческих комнат, лекционных залов, театров, лабораторий, келий, часовен и рощ, которые занимали шесть квадратных миль на восточном побережье реки. Он был разделен на тринадцать колледжей — как говорили, по одному на каждый месяц года. Величественный Корнелиус — с его усыпанными звездами куполами и золотыми шпилями, с его факультетами математики, астрономии и навигации. Джулиан — с высокими каменными стенами, тенистыми аллеями и таинственными оградами, куда потоком устремлялись молодые люди, чтобы изучать право и риторику. Манассе — с его Садом Лекарственных Растений и огромным Хирургическим Залом. Галериус, знаменитый своим Музеем Естественной истории. Джасинт, где изучали музыку и мастерство создания музыкальных инструментов. Старый и мрачный Жертвенник, где среди преподавателей были одни левеллеры. Нодье, Августус, Флеммель и Джимини — с их фантастической архитектурой, богатой историей, обширными знаниями и традициями; Хатор и Никодемус, похожие на фантастические города, плывущие но реке. Но самым древним и самым почтенным из колледжей был Малахим, колледж магов.

Когда Вилл вышел из кареты у своего старого колледжа и расплатился с кучером, стрелки на большой часовой башне Малахима показывали четверть седьмого. Если он и испытывал какие-либо эмоции, возвращаясь в эти святые пределы, то сделал все, чтобы их скрыть.

Узкие старые дома, увитые плющом, были молчаливы, их окна закрыты ставнями, они все были одинаковые, почти неотличимые один от другого. И все-таки Вилл без труда нашел нужный — позолоченная карета Родарика стояла у входа, а несколько гвардейцев в коричневой с золотом форме — на крыльце.

Кучер выпряг двух лошадей из упряжки и прохаживался с ними по освещенной газовыми фонарями улице. Вилл приветствовал его сухим кивком, прошел мимо гвардейцев, небрежно отдав честь, и поднял кулак, чтобы постучать в дубовую дверь. Он представился древнему слуге в порыжевшей черной ливрее, который открыл дверь:

— Вилрован Кроган-Блэкхарт.

И вошел, не дожидаясь приглашения. Старик принял это вторжение, невозмутимо отступив в сторону и пропуская Вилла.

— Вас ожидают, капитан Блэкхарт. Позвольте вас проводить.

Несколько присмирев от такого вежливого приема, Вилл последовал за слугой вверх по лестнице в большую комнату, где гуляли сквозняки. Перешагнув через порог, Вилл мысленно застонал: ему стало ясно, что он остался без ужина. Это была не столовая, а магическая лаборатория с мозаичным полом, украшенным мистическими изображениями — солнечными лучами, кронциркулями, змеями и ключами, а на высоком куполообразном потолке были нарисованы планеты, созвездия и бродячие кометы. Родарик и два других джентльмена, в которых с первого взгляда можно было узнать хоксбриджских профессоров по их большим парикам и длинным мантиям очень простого покроя, сидели в высоких кожаных креслах у массивного камина с двумя черными мраморными сфинксами по бокам.

Вилл снял свою мятую шляпу и замысловато поклонился. Реакция на его появление, по крайней мере одного из присутствующих, полностью оправдала его ожидания. Тот профессор, что был повнушительнее, замер и возмущенно на него уставился. Но другой только вежливо кивнул, а Родарик глубоко вздохнул и в шутку выразительно закатил глаза.

— Должен извиниться за капитана Блэкхарта, он надел эту личину по моей просьбе, с целью произвести некоторые изыскания относительно исчезновения предмета, который мы только что обсуждали. Вилрован, разрешите представить вас нашим хозяевам: профессор Октавио Прендерби-Фокс, доктор Магии.

Вилл слегка поклонился.

— Я имел честь посещать лекции доктора Фокса по некоторым предметам, хотя я не предполагаю, чтобы он меня помнил. Я был не самым многообещающим студентом.

— Напротив, — сказал профессор Фокс, и в глазах его неожиданно мелькнул огонек, — я очень хорошо все помню, Вилрован Блэкхарт. В ваших работах попадались очень интересные идеи. Ваши выводы были, конечно, ошибочны, так как под ними не было достаточной научной основы и исходили вы из неверных предпосылок, но вы выказали определенную живость ума. Мне очень жаль, что вам пришлось так рано… покинуть нас, но, насколько я помню, декан придерживался иного мнения. — Он указал рукой в сторону второго джентльмена. — Я полагаю, вы не знакомы с сэром Фредериком Трегароном-Марло, который всесторонне исследует цивилизацию чародеев и их магию.

Сэр Фредерик ответил на поклон Вилла холодным кивком, но ничего не сказал. В комнате повисла неловкая тишина. Наконец, чтобы ее прервать, Родарик кашлянул.

— Садитесь, Вилрован. Нет, не туда. На сегодня ваша работа окончена, и незачем вам теперь прятаться в тени.

Пожав плечами, Вилл уселся в свободное кресло и принял непринужденную позу. Доктор Фокс предложил ему портвейн, но он отказался, предпочтя чашку слабого чая и тонкий кусок сливового пирога. Формальности были соблюдены, слугу отпустили, и Родарик немедленно обратился к теме, о которой думал каждый.

— Вам будет приятно узнать, Вилрован, что сэр Фредерик уверен, что Машина Хаоса не могла быть унесена далеко. Не могли бы вы, сэр Фредерик, оказать мне услугу и объяснить капитану Блэкхарту то, что вы только что рассказывали мне.

Вилл и Марло недружелюбно посмотрели друг на друга. Они никогда ранее не встречались, но Виллу показалось, что тот знал его, пусть и только по слухам. Похоже, что он теперь и шагу не мог ступить, не наткнувшись на воспоминания о своих прошлых проступках.

— Желание вашего величества, — начал сэр Фредерик, — для меня закон, и я, конечно, ознакомлю этого джентльмена с нашим разговором во всех подробностях. Хотя, с вашего разрешения, мне хотелось бы заметить, что в вопросе настолько деликатном, настолько…

— Благодарю вас, — твердо сказал Родарик, — но подобные предосторожности совершенно излишни. Капитан Блэкхарт пользуется моим полным доверием в этом, да и в других делах, и в его присутствии вы можете говорить так же свободно, как и в моем. — И под спокойным и холодным взглядом короля сэр Фредерик сдался и заговорил, а Вилл покорно начал слушать.

— Вы, несомненно, знакомы, — сказал Марло, — с теорией всемирного магнетизма. Я говорю о тонком духе, о едва уловимых парах, которые проникают даже через самые твердые тела. Именно под действием этого духа тела притягиваются друг к другу, именно благодаря этому электрические приборы могут работать даже на самых дальних расстояниях. Влияние этого магнетизма можно обнаружить повсеместно, и иногда оно способствует возникновению потоков магнетических лучей, которые приводят в действие такую могущественную энергию, что маги, одаренные особой чувствительностью, способны ее обнаружить. Более того, существуют различные типы магнетизма: одного типа — в животных, другого — в растениях, третьего — в металлах и так далее и тому подобное. Сам человек является миниатюрной копией Земли, обладая своими собственными магнитными полюсами, способными притягивать и отталкивать. Даже его мысли можно рассматривать как магнетические эманации, которые…

— Как вы уже предположили ранее, — нетерпеливо вставил Вилл, — я знаком с этими принципами. — Хотя он и надеялся, что рано или поздно сэр Фредерик перейдет к более важным вещам, он не был готов выслушать лекцию по основам теории магии. — Может быть, вы мне расскажете, какое отношение это имеет к Сокровищам гоблинов, а точнее, к тому сокровищу, о котором идет речь?

Сэр Фредерик вздрогнул, он явно не привык, чтобы кто-то прерывал поток его красноречия. Он посмотрел на короля, как будто ожидал, что тот выскажет Виллу строгий упрек. Но Родарик только подбадривающее кивнул, и сэр Фредерик был вынужден продолжать.

— Древние чародеи были необыкновенно искусны. Одно из самых удивительных их изобретений — искусственные драгоценные камни, идентичные своим естественным эквивалентам, за исключением одного важного момента: камни чародеев могут абсорбировать и перенаправлять естественный магнетизм. И эти камни, иногда покрытые гравировкой, вставлялись в кольца, ожерелья, броши и стали тем, что мы называем Малыми Сокровищами гоблинов. Они использовались для самых разных и интересных целей — чаще всего для передачи мыслей одного индивидуума другому.

На этих словах Вилрован рассеянно положил руку в карман и нащупал там бабушкино кольцо.

— Но не о малых сокровищах я поведу сейчас речь, — продолжил сэр Фредерик. — Чародеи также преуспели в создании миниатюрных механизмов невероятной сложности, которые известны как Философские Орудия. Изначально они считали эти механизмы игрушками, но их создатели все более и более оттачивали свое мастерство, и эти творения приобретали все большее и большее могущество. Когда у кого-то родилась мысль вставить в них для украшения упомянутые ранее искусственные камни, были созданы Великие Сокровища, и чудеса, о которых ранее и не подозревали, неожиданно стали возможны.

Марло продолжал свою речь, а Вилл безразлично огляделся вокруг. Два длинных стола из древесины грецкого ореха занимали центр комнаты, а стены были заставлены стеллажами и шкафами, забитыми книгами и магическими артефактами, изучению которых эти ученые маги посвятили жизнь. Не думая, что он делает, Вилл поставил чашку на стол, встал с кресла и начал бродить по комнате, разглядывая самые интересные из вещей.

Там были свитки белой змеиной кожи, покрытые заклинаниями, написанными киноварью, и мраморные таблички с золотыми надписями. В стеклянном сосуде Вилл нашел недоразвившуюся мандрагору, которая как раз начала приобретать характерные черты младенца-горбача. На длинных столах были разложены золотые треугольники, поисковые жезлы, волшебные лампы и разные диковинные древние талисманы с изображениями анка, солнечного диска и божеств с бараньими головами. Профессора Малахима исследовали эти диковинки и до мельчайших подробностей отмечали их свойства, писали бесконечные монографии о магических законах, воплощенных в каждом из них, но использовать магию более-менее часто считалось слишком опасным. В стерильном академическом мире, в котором они обитали, Теория была все, а Практика — только способ продемонстрировать то, что уже было «доказано» другими методами.

— Я упрощаю, конечно, чтобы не испытывать вашего терпения не относящимися к делу подробностями, — заключил с явной иронией Марло, — но я надеюсь, что мои слова оказались достаточно понятны.

Но Вилл слушал внимательнее, чем могло показаться. Отвернувшись от стеатитовых идолов, он произнес:

— Вы сказали, что Малые Сокровища использовались для передачи мыслей. Я думаю, вы имели в виду — воли мага. Но к Великим Сокровищам это не относится?

— В случае с Великими Сокровищами воля мага передается самому механизму. Вот каким образом такой невероятно тонкий механизм можно изменять и настраивать. — Сэр Фредерик самодовольно улыбнулся, касаясь любимой темы. — Но необходимо не только понимать действующие законы; для того чтобы настраивать такой механизм, нужна своего рода магическая общность, которая может быть достигнута только под руководством и контролем того, кто уже идеально настроен на предмет, о котором идет речь. Только наши правители и их ближайшие наследники проходят подобное обучение, и каждый из них знает о магии ровно столько, чтобы управлять своим собственным Сокровищем.

— Вы хотите сказать, — заметил Родарик, — что, как я и подозревал, некто — скажем, я, или любой другой правитель, обладая несколько большими знаниями, сможет попробовать свое мастерство и на каком-то другом Сокровище, кроме своего?

— Это звучит заманчиво, но на самом деле опасно: ведь если в руки посвященного попадет второй объект, при отсутствии необходимой общности велика возможность неудачи. А неудачная попытка неизбежно повлечет за собой разрушительные последствия. Вот почему таким колледжам, как Малахим, запрещено законом принимать молодых людей королевской крови, а нашим правителям настоятельно не рекомендовано иметь среди своих советников и ближайших друзей магов.

Вилл удивленно приподнял брови.

— Так, значит, я все равно не задержался бы в Малахиме надолго. Если бы я продолжил обучение и получил степень в магии, мне бы никогда не доверили пост, который я сейчас занимаю.

Снова последовало неловкое молчание, потом, наконец, сэр Фредерик прокашлялся.

— Вы правы. Вы облечены высоким королевским доверием, и в вашем положении считалось бы потенциально опасным даже заводить близкое знакомство с практикующими магами.

Вилл улыбнулся, вспомнив о секретном жилище, где «Вилоби Кулпеппер» проводит алхимические эксперименты, которые временами опасно близко подходят к магии.

Профессор Марло переключил внимание на короля.

— Но мы отклонились от сути. Итак, я говорил о вселенском магнетизме. И хотя он существует повсюду, все-таки слегка варьируется по мере перемещения по местности, в зависимости от количества и качества залегающих под землей руд и других факторов. Долго находясь в некоем месте, Философские Орудия настраиваются на определенный тип магнетизма. Стремительно переместив любое из них на большое расстояние от места, где оно находилось более тысячи лет, можно вызвать грубую переполяризацию вмонтированных в него камней и, соответственно, грандиозные нарушения в проходящих поблизости магнетических потоках.

— И вы как раз собирались рассказать, — сказал Родарик, — когда вошел капитан Блэкхарт, что получится в результате подобных нарушений.

— Все что угодно, — сказал доктор Фокс, наконец присоединяясь к дискуссии. — Так как влияние магнетизма универсально и так как особенно этому влиянию подвержены живые существа — ибо флюиды, о которых идет речь, пронизывают их нервную систему и воздействуют напрямую, — то нарушение магнетических потоков может проявиться самым разнообразным способом: народные волнения, стихийные бедствия, вспышки эпидемий, бешенство животных и даже просто несчастные случаи, например пожары и взрывы.

— Более масштабные бедствия, такие как наводнения и землетрясения, будут происходить в непосредственной близости от Сокровища, а более мелкие — распространятся и охватят территорию в восемьдесят, девяносто, а может, и сто миль. По этой причине если бы кто-нибудь быстро вывез Сокровище Маунтфалькона из страны, за ними стелился бы отчетливый след из больших и маленьких бедствий и было бы возможно вычислить его направление и настигнуть. Но так как подобной волны бедствий не возникло, мы предполагаем, что Машина Хаоса все еще в стране либо недалеко ушла от ее границ.

Родарик это обдумал.

— Вы подозреваете кого-то из монархов соседних стран в организации этого похищения?

— Это не обязательно следует из моих слов. Даже если Сокровище только переправлено за границу в данный момент, у нас нет уверенности, что в дальнейшем оно не продолжит свой путь. Если бы, например, мне нужно было втайне перевезти подобный предмет, я бы передвигался постепенно, на небольшие расстояния, подолгу отдыхая.

— С какой целью?

— Даже при обычном ходе событий пожары, наводнения и тому подобное случается, и если их все отметить на карте, ничего вразумительного не получится. Так что, перемещая Сокровище постепенно, в течение большого периода времени, я буду надеяться не только свести последствия к минимуму, но и на то, что эти обычные несчастья помогут скрыть передвижение Сокровища из одной страны в другую, через континент.

Родарик нахмурился.

— Не понимаю. Как все это может нам помочь, если похититель будет соблюдать осторожность? Даже если Машина Хаоса находится где-то на границе, все равно остается большая территория для поисков, и как мы можем найти ее и вернуть?

— Нет, — сказан Вилл, — это все-таки дает нам преимущества. Если похитителям приходится часто и надолго останавливаться, то здесь для нас больше возможностей: возможны ошибки, случайности и предательства — любые обстоятельства, которые могут нам помочь выяснить их местоположение.

— Возможна еще одна подсказка…— Сэр Фредерик опять кашлянул. — Это только теоретические выкладки, ведь ничего подобного еще не случалось. Когда Машина Хаоса удалится на достаточное расстояние от своего изначального местоположения и перестанет действовать на свой изначальный объект — то есть на помпы и другое оборудование железных и оловянных шахт, — она может начать действовать на какие-нибудь другие механизмы.

— Главный вопрос на данный момент, — сказал профессор Фокс, — сколько людей вовлечь в поиски. Необходимо иметь глаза и уши повсюду, Ваше Величество, как в Маунтфальконе, так и за границей.

— У меня довольно скромная шпионская сеть. Многие из агентов начали службу еще во времена моего отца и деда, и от половины из них я никогда не получал вестей.

— Прошу прощения, — сказал профессор Фокс, — но вы уверены, что уместно было бы рассказывать этим агентам, многих из которых вы лично не знаете, что пропало одно из Сокровищ Гоблинов?

Родарик призадумался.

— Наверно, мы должны им сказать, что пропало нечто ценное, но, думаю, нам удастся скрыть от них, что именно. Мы скажем… я даже не знаю что. Но надеюсь, что кому-нибудь из нас придет в голову подходящая мысль.

Несколько минут прошло в молчании, все размышляли. Одно полено в камине развалилось, взметнув тучу искр. На улице под окном прогремела повозка. Виллу пришла мысль, от которой глаза его загорелись нечестивым злорадством.

— Давайте скажем, что ученый профессор колледжа Малахим в момент тщеславия решил создать Философское Орудие, и этот механизм, недавно законченный, был украден.

Сэр Фредерик застыл, даже профессор Фокс озабоченно покачал головой.

Вилл продолжал, собственная идея ему очень понравилась.

— Это должно быть нечто очень опасное, нечто, что Ваше Величество хочет вернуть до того, как оно попадет в дурные руки. — Он подумал еще минуту. — В таком случае мы сможем даже подробно описать эффекты, которые могут помочь обнаружить его присутствие.

Родарик не смог сдержать улыбки.

— Гениально, — сказал он, — хотя мне бы не хотелось клеветать на этих почтенных джентльменов.

Но, потратив час на обсуждение возможных вариантов и отвергнув их все, даже сэр Фредерик был вынужден признать, что ни одна другая история так идеально не подойдет к сложившейся ситуации.

— Похоже, дорогой Октавио, нам придется пожертвовать собой во имя общественного блага, — сказал он со вздохом. Он поклонился королю. — Превосходно, Ваше Величество, мы не возражаем против того, чтобы вы использовали фантастическую историю, придуманную капитаном Блэкхартом. Пусть никто не сможет сказать, что представитель рода Марло не выполнил долга перед своей страной.


Было уже больше девяти вечера, и вскоре король распрощался. Взяв шляпу и трость черного дерева, он сделал Виллу знак следовать за собой, вышел из комнаты и спустился по лестнице, но остановился внизу, чтобы Вилрован смог его догнать.

— Вы поедете со мной в карете, — тихо сказал он. — Мне нужно сказать вам нечто, предназначенное только для ваших ушей.

Сознавая, что вел себя не очень хорошо, Вилл последовал за королем в метель, вошел в коляску и уселся на противоположное сиденье.

— Боюсь, я вел себя оскорбительно.

— Меня вы не оскорбили, — спокойно сказал Родарик, — и у меня осталось впечатление, что и профессора Фокса вы тоже не обидели. — Он уселся поудобнее на зеленых бархатных подушках. — Но вы определенно сделали все возможное, чтобы вывести из себя сэра Фредерика. Я не могу понять почему.

Вилл пожал плечами. Он всегда был не на высоте, когда его просили объяснить собственное поведение, потому что сам не всегда точно понимал мотивы своих поступков.

— Сэр Фредерик этого ожидал.

— И вы, конечно, просто не могли обмануть его ожиданий, — покачал головой Родарик. — Это было очень мило с вашей стороны, только я сомневаюсь, чтобы сэр Фредерик это оценил.

Они услышали, как снаружи кучер запрягает лошадей. А внутри кареты повисла долгая гнетущая тишина, которую прервал Родарик:

— Вас сильно огорчило когда вас исключили из университета?

— Нет, — Вилл переменил позу, посмотрел в окно на падающие снежные хлопья. — Кстати, ведь меня выгнали не по тем причинам, по которым вы думаете, не за бесчинства, непотребства или публичное пьянство.

— Ну уж вы скажете, — отозвался Родарик, когда карета наконец тронулась.

— Все это мне бы простили — и я это хорошо знал. Меня исключили за то, что Фокс назвал «неверными предпосылками и ошибочными выводами». — Вилл скрипнул зубами. — Мне не хотелось быть несправедливым к этим добрым джентльменам. Они были готовы поступить великодушно, они сказали, что дадут мне еще один шанс, если я только соглашусь признать свои ошибки. А я не хотел, не мог этого сделать — так и закончилось мое пребывание в колледже Малахим.

— Вы пожертвовали своим будущим во имя принципов? Пусть и непредусмотрительно, но это было замечательно. Должен сказать, что на меня ваш рассказ произвел большое впечатление.

Карета свернула за угол. Вилл все смотрел в окно, на расплывчатую цепь газовых фонарей и кружащихся снежных хлопьев.

— Не стоит комплиментов, я действительно ошибался. Мои методы были неточны, мысли неясны, и в результате я пожертвовал «будущим» ради глупой ошибки.

— Но правда остается правдой, вы пострадали за то, что сочли истиной. Я чувствую, что недооценивал вас, Вилрован.

Вилл неловко пошевелился, он больше привык, чтобы его ругали, чем наоборот. Увидев это, Родарик засмеялся. Но потом, вспомнив, что он, собственно, хотел сказать, опять стал серьезен.

— Что касается Машины Хаоса: мне нельзя покидать город, так что именно вам придется пускаться по каждому следу, который обнаружат наши малахимские друзья. Нет, Вилл, не краснейте, пожалуйста. Похоже, вы были избраны для этой задачи, причем не мной. Скажем, вас избрало Провидение, — он на мгновение задумался. — И кроме того, я не говорю, что вы должны все делать сами, в одиночку, и быть повсюду одновременно. Выберите трех человек, достойных доверия, из дворцовой гвардии — если хотите, можете взять любого из моих людей и расскажите им историю, которую мы сегодня сочинили. Они помогут вам расширить поиски за городские стены, а если вам понадобится уехать — они будут вас сопровождать.

Вилровану пришлось задуматься. Его лейтенанты были мертвы, так что выбор был ограничен. Он назвал двух своих людей и Ника Брейкберна, и король тут же согласился.

— Мне жаль, если это нарушает ваши планы, но вы должны информировать меня о вашем местонахождении постоянно. Более того, вы должны быть готовы в любой момент покинуть город, если появятся какие-нибудь зацепки.

Вилл хмуро кивнул, думая о предстоящем приезде Лили весной. Он сам ее пригласил, поэтому отменить уже ничего не мог, и будет очень некрасиво, если Лили прибудет в Хоксбридж, а ему придется без объяснений отправляться неизвестно куда. Открытия сегодняшнего дня лишь подтолкнули его к немедленному исполнению плана, который он задумал тогда в Брейкберне.

Но она приедет в Хоксбридж только месяца через два, и возможно даже, что к тому времени Машина Хаоса уже давно будет снова в безопасности, в сокровищнице Родарика. По крайней мере, Вилрован позволил себе на это надеяться.

Он через силу устало улыбнулся и постарался сделать вид, что в восторге от радужной перспективы чуть что срываться в погоню за этим проклятым Сокровищем. В конце концов, надо же поддерживать репутацию повесы и авантюриста.

— Я всегда в распоряжении Вашего Величества. В любой момент.


Это был очень древний город, но теперь он опустел, а стены его обветшали. Дата его основания терялась в глубине веков, он уже был древним городом, когда Империя Чародеев только создавалась, и уже тогда никто бы не взялся определить, сколько ему лет. А когда люди восстали против народа колдунов-гоблинов, которые жестоко правили ими более пяти тысяч лет, когда они сбросили оковы, разрушили Империю до основания и перекроили карту, они сделали Хоксбридж столицей одного из своих маленьких рыцарских королевств.

Некоторое время город переживал славное возрождение: старые здания разрушались, величественные общественные строения — библиотеки, сады, университеты, обсерватории, дворцы — вырастали на их месте. Искусства и науки процветали. Метафизики и философы наводнили город. В целом свете не нашлось бы поселения, способного соперничать с ним по уровню культуры, приветливости жителей, новизне идей. Но время не пощадило Хоксбридж, старость наступала неотвратимо, и все, чем город когда-то гордился, его красота и очарование, все превратилось в тонкий культурный слой на угловатом скелете из кирпича и камня.

Многие здания стояли полупустые. Люди нового века становились все более консервативны, им все меньше хотелось менять созданное их предками — теми стойкими мужчинами и женщинами, что низвергли цивилизацию гоблинов и возвели на ее месте новое общество, почти совершенное, — не хотелось им и разрушать хоть что-то, созданное прежними поколениями. И в Хоксбридже это было заметно, как нигде. Когда нижние этажи здания становились сырыми и затхлыми и жить там было уже невозможно, владелец просто надстраивал несколько новых этажей. Когда вся конструкция рушилась — это зачастую влекло за собой гибель людей и большие убытки, то вместо того чтобы сменить место, хозяин выискивал в руинах уцелевшие обломки мрамора и кирпичной кладки и строил прямо на развалинах новый дом, как можно точнее имитируя тот дом, что стоял на этом месте раньше. Сегодня Хоксбридж был городом высоченных кособоких зданий с эркерами, потрескавшимися мраморными колоннами и наружными винтовыми лестницами, карабкающимися из темных, давно забывших о солнце улиц и переулков внизу.

И все же иногда, холодными зимними ночами, когда черный северный ветер с ревом проносился по этим подземным ущельям; когда зажигались газовые фонари и окна светились желтым светом очагов; когда утонченные леди и джентльмены выходили на улицу в легких, как крылья бабочки, атласных одеждах и в бархате цвета драгоценных камней; когда они проезжали по обледенелым улицам вверх и вниз по склонам холмов в своих позолоченных каретах, направляясь на какой-нибудь фантастический обед или театральное представление; даже когда снег громоздился на улицах и собирался в глубокие сугробы у стен домов и в некоторых крутых местах чрезвычайно затруднял проезд, смягчая, однако, ломаные линии и острые углы древнего города, — тогда начиналось лихорадочное веселье, яркий румянец юности на мгновение окрашивал древние ланиты, и тогда можно было представить Хоксбридж таким, каким он был когда-то.

Но лишь на мгновение. В первых слабых лучах зари город терял свое искусственное великолепие. Когда гасли огни и газовые фонари, когда чиновники брели устало по улицам, а веселые позолоченные кареты с грохотом возвращались домой, уступая место трескучим черным повозкам торговцев, — тогда Хоксбридж погружался обратно в свою безобразную старость.


1

<p>1</p> Хоксбридж, Маунтфалькон.1 нивиоза 6538 г. (Зимнее солнцестояние/Новый год)

Было раннее утро, мороз разил, как сталь, пробирая прохожих до костей. Но большая толпа, собравшаяся в тени церкви теоморфов, кипела от возбуждения. Весть о предстоящей дуэли собрала зевак здесь, на ровном участке улицы между церковью и скованной льдом рекой Зул, и каждый предвкушал кровопролитие.

Но один из секундантов, казалось, передумал. Он горячо спорил шепотом со своим товарищем.

— Вилл, Вилл, я прошу тебя, остановись и подумай, пока это не зашло слишком далеко. Этот дурень Маккей так и лез на рожон, так и нарывался на ссору, хотя всем известно, что фехтуешь ты лучше. Не может быть, чтобы ему так уж хотелось умереть, мне показалось вчера, что он не столько пьян, сколько притворялся. Что-то здесь нечисто. Если у тебя есть хоть немного здравого смысла, ты не станешь с ним драться. Как оскорбленная сторона…

— Как оскорбленная сторона я и не собираюсь делать ничего подобного, — ответил Вилл Блэкхарт, скрипя зубами. Это был невысокий человек в грубом камзоле цвета сажи на много размеров больше, чем надо, и в широкополой шляпе из черного бобра, с воткнутыми с одной стороны потрепанными перьями индейки и большой брошью в форме жука-скарабея. Его длинные золотисто-рыжие волосы были свободно завязаны на затылке куском старой ленты, и в холодном свете утра он выглядел бледным и рассеянным.

Несмотря на его расхлябанность и на неряшливый вид его спутников, в них было что-то такое, что не определишь словами, — так что с первого взгляда становилось ясно: они на самом деле — беспутные молодые аристократы, которые провели новогоднюю ночь в тавернах и игорных домах. Зеваки — торговцы, корабельные плотники и конопатчики, рабочие из доков и верфей, даже несколько олухов и толстопятов, стоявших с краю толпы, — придвинулись поближе, чтобы лучше слышать. — Клянусь Тенями Проклятых, Блэз, слова Маккея несносны! — Вилл указал на противника, который не менее горячо спорил с одним из своих секундантов, пока Финн и Пайекрофт, другие два секунданта, встретились посередине будущего поля боя, чтобы проверить оружие и обговорить последние формальности. Вилл понизил голос до свистящего шепота.

— Этот негодяй пренебрежительно отозвался о Лили. Неужели я позволю ему оскорблять мою жену и даже не потребую сатисфакции?

Блэз глубоко вздохнул. Выглядел он (заплатанный синий камзол, большая треуголка, грязный желтый платок на шее, в левом ухе два стальных кольца) почти таким же разбойником, как и Вилл, хотя из друзей Блэкхарта он был самым рассудительным.

— Бог с тобой, Вилрован, по-моему, все твое существование является оскорблением для твоей жены. Твои буйства, бесконечные любовные интрижки, скандалы, которые ты устраиваешь один за другим, — трудно представить, чтобы Лиллиана ничего об этом не знала, пусть она и сидит в деревне круглый год. И после всего этого неужели ты думаешь, что для нее имеют хоть какое-то значение слова, сказанные каким-то пьяным дураком вроде Маккея в узком кругу собутыльников?

— Нет, — Вилл сжал кулак, но этого не было видно из-под длинного рукава его камзола, — если бы она узнала, что я при этом присутствовал и ничего не сделал, ей было бы не все равно.

— Чушь. Хотел бы я послушать, как ты объяснишь…

— Я не могу тебе ничего объяснить, — Вилл побледнел еще больше, а в его карих глазах сверкнула совершенно не характерная для него жестокость, — не затрагивая вещей, которые мне обсуждать не пристало.

Его собеседник только отвернулся с выражением терпеливого отвращения. В подобной щепетильности не было ничего необычного, но со стороны Вилрована она выглядела на редкость неуместной, ведь обычно он редко вспоминал о существовании Лили.

В любом случае отступать было поздно. Пайекрофт и Финн уже пришли к соглашению, и Финн вернул Виллу его шпагу.

— Я хотел, чтобы дрались только до первой крови, но Маккей уперся. Он хочет смертоубийства или, по крайней мере, собирается серьезно тебя покалечить.

— Не выйдет, — резко ответил Вилл; он сбросил с плеч камзол, снял шляпу, развязал поношенный шейный платок и принялся расстегивать пуговицы на камзоле из крысиной кожи. Потом взял в руку шпагу и сделал несколько пробных выпадов.

Теперь, когда на нем остались только свободная белая рубаха, атласные лосины и сапоги до бедра, наблюдатели сразу же заметили, что тело у него жилистое, мускулистое, а уверенные и изящные движения выдают настоящего фехтовальщика.

— Я бы и сам не согласился драться до первой крови, — сказал он, скаля зубы, — я хочу преподать ему незабываемый урок.


Стая черных воронов уселась на крышу старой церквушки, построенной из известняка, их гладкое оперение поблескивало среди каменных сфинксов и женских изваяний с львиными головами; казалось, их тоже интересует происходящее. Когда дуэлянты сошлись, приветствуя друг друга, все зрители, люди и гоблины, придвинулись ближе. Два-три ложных выпада, затем клинки столкнулись, звеня; последовало несколько стремительных атак и контратак.

Вилрован был скор и неутомим, его шпага так и сверкала в воздухе, Маккей же двигался несколько лениво, нападал и защищался без особой дерзости и воображения, он выглядел медлительным и неуклюжим по сравнению с ослепительным безрассудством Вилрована. Маккей был на несколько дюймов выше Вилла, но, несмотря на это преимущество, он предпочитал только лишь защищаться. Вилл заметил это со злорадным удовлетворением и стал теснить своего противника назад.

Маккей неловко перенес вес с одной ноги на другую, Вилл воспользовался этим и, сделав неожиданный выпад, отбил в сторону клинок соперника и нанес укол чуть ниже сердца. Но его шпага встретила неожиданное сопротивление. И, несмотря на свой невысокий рост и хорошую технику, Вилл оказался на мгновение полностью открыт. Маккей отступил на полшага и сплеча рубанул его по голове.

Клинок просвистел в воздухе, Вилрован, пригнувшись ушел от удара и, отпрыгнув назад, оказался вне досягаемости.

— Я вас, кажется, задел, — Вилл насмешливо отсалютовал сопернику. — Изволите сделать перерыв, чтобы ваши секунданты определили, насколько серьезна рана?

Маккей покачал головой.

— Ошибаетесь, Блэкхарт. Вы меня даже не поцарапали. Защищайтесь!

Уверенный, что противник лжет, Вилл почувствовал приступ ярости и напал на него с новой силой. Атака следовала за атакой, Маккей едва успевал парировать все эти выпады и уколы. Поворотом запястья уводя оружие от неуклюжих попыток соперника его блокировать, Вилл перешел в нападение, и на этот раз острие его шпаги скользнуло по плечу Маккея.

И опять он почувствовал странное сопротивление, а Маккей продолжил выпад, явно нисколько не пострадав. Разошлась ткань, сталь царапнула по кости, и Вилл почувствовал острую боль в правой руке чуть выше запястья, когда клинок Маккея просвистел возле его руки.

Быстро оправившись от шока, Вилл отступил, подняв шпагу повыше, чтобы кровь не стекала на эфес и рука не скользила.

— Первый укол, несомненно, принадлежит мне, — на костлявом лбу Маккея выступил пот, длинные светлые волосы намокли, и рука, державшая шпагу, подрагивала, но он смог широко ухмыльнуться. — Может быть, это вы хотите сделать перерыв, чтобы ваши друзья перевязали вам руку?

Вилрован не успел ни согласиться, ни отказаться, его друзья уже подбежали к нему. Пока Финн закатывал ему рукав, Блэз достал чистый платок и наскоро перевязал ему руку.

— Ты был прав, — прошептал Вилл, пока Блэз затягивал узел на повязке, — что-то здесь нечисто. Я его два раза задел, и ничего. Этот трус нашел какого-нибудь колдуна-толстопята, и тот наложил на его рубашку защитное заклятье.

— Ты имеешь право потребовать, чтобы я его проверил, — предложил Финн. — Конечно, не всегда можно сказать с уверенностью, но…

— Нет, — Вилл упрямо покачал головой, — и выглядеть трусливым дураком, если ничего не обнаружится? Да и вообще, такие заклинания обычно действуют только до третьего удара. Мне осталось только хоть самую чуточку задеть его в третий раз — а дальше я могу проткнуть его, как поросенка.

Блэз уставился на него, не веря своим ушам.

— И так и не узнаешь, в чем дело? Прояви хоть немного благоразумия! Если тебе так хочется, режь его на кусочки, но сначала пусть он ответит на несколько вопросов.

Но у Вилла голова кружилась от мыслей о крови и мести, он почти не замечал боли в правом запястье и совсем не слышал слов друга.

На этот раз он из батмана, распрямив руку, перешел в атаку, и Маккею едва удалось в последний момент отвести удар.

Затем опять последовала серия выпадов, блоков и обманных маневров. Когда Маккей слегка споткнулся, Вилл нанес сокрушительный удар, и острие его шпаги глубоко вонзилось в грудь противника. Как и в прошлые два раза, мощь его удара была таинственным образом отражена. Но сейчас это его не обескуражило, наоборот, он только с удвоенной силой стал наступать на Маккея, заставляя его отступать все дальше назад.

Шум крыльев стаи воронов, одновременно снявшихся с крыши, должен был бы предостеречь Вилла, но он был слишком поглощен дуэлью. Так поглощен, что не заметил движения и криков в толпе зевак, а вслед за этим и неожиданно наступившей тишины. И он не услышал предостерегающего крика Пайекрофта, не обратил внимания на неожиданное исчезновение всех четырех секундантов. Городская стража уже окружила Вилрована, когда он сообразил, что происходит.

Двое грубо схватили его сзади, а третий вывернул шпагу у него из руки. Три стражника пригнули Вилрована к земле и держали так, несмотря на его отчаянное сопротивление.

— Проклятье на ваши головы! Вы что, не знаете, кто я?

— Нет, сэр. И вас арестовали во время дуэли, а дуэли, как вам должно быть прекрасно известно, строго запрещены, если нет специального разрешения от Лорда-Лейтенанта. Если вы соблаговолите добровольно проследовать за нами в Виткомбскую тюрьму…

— Но откуда, черт побери, — взъярился Вилл, переводя взгляд с одного лица на другое, но никого не узнавая, — вы знаете, что у меня нет разрешения? Вы же прервали дуэль, даже не спросив. Да вас же только-только набрали! И как только Джек Марзден умудрился отпустить вас одн…

— Лорда Марздена уже пять дней нет в городе, — спокойно и с достоинством отвечал молодой офицер. И хотя на вид ему было никак не больше восемнадцати или девятнадцати, в своем красном мундире он выглядел уверенно и властно. — Во время его отсутствия разрешений выписано не было. И если бы ваша дуэль была законной, думаю, ваши друзья задержались бы, чтобы подтвердить ваши слова.

Недалеко от уха Вилрована послышался мягкий, но угрожающий щелчок, краем глаза он заметил большой кавалерийский пистолет с медной насечкой; рука стражника держала его с таким напряжением, что побелели костяшки пальцев. Вилрован разом перестал сопротивляться.

— Никакого разрешения не было, и мои друзья были несколько… не правы, участвуя в этом деле, но ко мне этот закон не применим. Я — Вилрован Кроган-Блэкхарт, ранее — солдат городской стражи, теперь — капитан Гвардии Ее Величества, и как офицеру элитной группы войск мне не требуется разрешение.

— Тогда, сэр, я очень сожалею, что вы не в форме и мы не имеем никакой возможности проверить ваши слова. И если позволите…— Пока юный капрал говорил, Вилла подняли на ноги и повели, подталкивая в сторону Виткомбской тюрьмы. — Если вы соблаговолите добровольно последовать за нами, вы сможете подать апелляцию на имя Лорда-Лейтенанта, когда тот вернется.

Решив, что у него нет выбора, Вилл, не сопротивляясь, дал провести себя по заснеженным улицам, но все-таки оглянулся, чтобы посмотреть, схватили ли также его товарищей и его бывшего противника.

— Да чтоб вы все провалились в Вековечную Тьму! Где человек, с которым я дрался? Я подозреваю, что он применил магическую защиту во время дуэли, а это значительно более серьезное нарушение, чем отсутствие вашего чертова разрешения.

— Возможно, и так, — сказал юнец с пистолем. Он так нервно и неумело держал пистолет, что от одного взгляда на него Вилла прошибал холодный пот. — Сэр Руфус Маккей сумел удостоверить свою личность, а так как мы знаем, что он близкий друг короля, мы позволили ему удалиться, приняв его заверения в том, что он в течение трех дней предстанет перед магистратом. Если у вас есть жалобы, сэр, — вот тогда вы и сможете его обвинить.

— Если он действительно появится, в чем я начинаю сомневаться, — пробормотал Вилл. И, смирившись с неизбежным, он провел остаток пути до Виткомбской тюрьмы в мрачных раздумьях о том, как он отомстит, если, конечно, он все-таки когда-нибудь поймает Маккея.


2

<p>2</p>

Лиллиане казалось, что она едет уже много дней. Глаза слипались, все сильнее ныла поясница, несмотря на поддержку корсета из китового уса. Откинувшись на черное кожаное сиденье экипажа, Лили задавалась вопросом, сможет ли она, когда они с тетушкой Аллорой наконец достигнут места назначения, найти в себе достаточно сил, чтобы довести поиски таинственного сокровища до конца.

Экипаж сильно тряхнуло, затем он опять покатился ровно. Он свернул с грунтовой дороги, проехал по старинному железному мосту и помчался по булыжной мостовой узкой улочки, зажатой между рядами высоких домов. За окошком почти стемнело. Лошади поднимались по крутому склону.

— Это Хоксбридж, похоже, — громко сказала Лили. «Наконец-то», — добавила она про себя, выглядывая в окошко.

— Ты утомилась, Лиллиана, — сказала ей тетя, сидевшая напротив миниатюрная пожилая женщина с совершенно плоской грудью и очень острым взглядом.

Аллора выглядела на удивление свежей, ее платье, ленты, кружева были изысканно аккуратны, маленькие ручки в перчатках спокойно сложены на коленях. Тетушка Аллора была леди старой школы, и какие-то восемнадцать часов тряски в этом похожем на гроб шарабане не могли поколебать ее самообладания или сломить ее непокорный дух. Выражение лица тетушки чуть заметно смягчилось, когда она посмотрела на свою внучатую племянницу.

— Может быть, дитя мое, нам стоит остановиться, передохнуть, нормально поесть?

— Нет, — Лили опять откинулась назад. У нее сосало под ложечкой от голода и дрожали колени, она ничего не ела со вчерашнего вечера — тогда Аллора достала из-под сиденья плетеную корзину с едой, и они поужинали пирогом, холодной говядиной и малиновым ликером. Но сейчас ей почему-то казалось, что надо спешить, и это странное ощущение беспокоило Лили.

— Мне кажется, лучше не стоит. Честно говоря, у меня уже голова болит оттого, что я постоянно пытаюсь сосредоточиться, но мы не можем себе позволить упустить нашу цель, особенно сейчас, когда она, кажется, уже близко. — Ее пальцы сомкнулись на металлическом поисковом жезле, лежавшем у нее на коленях. Это было занятное приспособление: длинная игла намагниченного железа, заключенная в латунную трубку, скрепленную пятью кольцами из меди и цинка, с одного конца к ней была прикреплена треугольная призма. — Ты только подумай, как будет ужасно, если нам придется ехать еще сутки.

Пока Лили говорила, жезл шевельнулся у нее в руке и ее сознание пронзила боль, такая острая, что у нее на мгновение потемнело в глазах. Когда зрение прояснилось, она с трудом могла сфокусировать взгляд, а голова болела настолько сильно, что она дышала с трудом. Хрустальная призма на поисковом жезле указывала на восток.

— Скажи кучеру, чтобы остановился. Мы проехали нужное место и теперь удаляемся.

Тетушка Аллора постучала по крыше костяным набалдашником своей трости. Экипаж резко остановился.

— Что ему сказать? — спросила она, открывая дверь.

— Скажи, чтобы ехал обратно до улицы или переулка, мимо которого мы только что проехали, и повернул направо. И еще… скажи… чтобы ехал шагом. — Говоря, Лили потирала затылок.

Аллора передала кучеру указания и захлопнула дверь; коляска тронулась, доехала до места пошире и развернулась. Несколько минут спустя, скрипя и раскачиваясь, она свернула в нужный переулок.

— Еще сто футов, — Лили закрыла глаза, чтобы лучше сосредоточиться. Жезл, конечно, был штукой полезной, когда ничего не загораживало и не искажало магнетические силовые линии, на которые он был ориентирован, но ее природные способности позволяли действовать с гораздо большей точностью, особенно после того как маги Спекулярии столько с ней занимались. — Мне кажется, это должна быть таверна или что-то в этом роде.

Тетушка Аллора еще раз резко постучала по крыше коляски, и та опять остановилась.

— Ты в силах продолжать?

Лили кивнула, о чем тут же пожалела — от этого движения голова заболела с новой силой, а в глазах опять помутилось. Она скорее услышала, чем увидела, как кучер отворил дверь и опустил подножку. Спрятав жезл для надежности в подушки, она вышла вслед за Аллорой, благодарно опираясь на руку кучера, и неуверенно ступила с узкой подножки на обледенелую землю.

Когда Лили опять смогла нормально видеть, она разглядела грязный переулок у подножия кривой лестницы, ведущей вверх по стене высокого здания. Запрокинув голову, Лиллиана с трудом рассмотрела обветшалую лестничную площадку футах в тридцати или сорока над головой и выцветшую вывеску с неопределенными очертаниями какого-то морского чудовища и едва различимой надписью «Левиафан».

— Не может быть, чтобы это было здесь!

Аллора отряхнула и расправила шелковые нижние юбки своего кремового платья и поплотнее надвинула плоскую соломенную шляпку.

— Тебе лучше знать. Мне нарочно ничего не сказали о местоположении свитка, чтобы я на тебя не повлияла.

Лили вздохнула. И хотя место внушало ей сомнения, она безошибочно чувствовала зов иероглифического папируса. И она знала, что если пройдет это испытание, если докажет, что достойна тайного знания, в которое тетя Аллора и ее загадочные друзья уже посвятили девушку, то в один прекрасный день ей придется входить и в более зловещие места, причем в одиночку.

— Я уверена, что свиток где-то здесь.

Приподняв подол коричневого бархатного плаща, Лили начала подниматься по кривой лестнице.

Она знала, что неожиданное появление двух благородных дам без провожатых вызовет в таверне оживление, и единственный выход заключался в том, чтобы вести себя с достоинством и как можно более уверенно. Добравшись до верхней площадки лестницы, Лили запыхалась и довольно сильно разнервничалась. Поэтому, прежде чем войти, она подождала, пока выровняется дыхание, сердце перестанет биться так сильно, а глаза привыкнут к полумраку.

С потолочных балок свисала пара чадящих зеленых светильников, в противоположном конце зала находился камин, в котором синим пламенем горел газ. Как девушка и ожидала, в таверне было многолюдно и шумно, воздух пропитан вонью трубочного табака, неразбавленного спирта и немытых тел. И все же она с легкостью приметила в толпе его — пожилого человека, пришедшего сюда словно прямиком из времен ее дедушки, с длинными, по пояс, белоснежными волосами под мягкой черной шляпой и в сером балахоне до самой земли, — он тихо сидел у огня.

«Это он», — подумала Лили. И, не обращая внимания на свист и непристойные замечания, полетевшие в ее сторону, она смело вступила в комнату. Все до одного обернулись и пристальным взглядами провожали девушку, пока та шла через комнату, хотя Лиллиана знала, что ничего особо привлекательного для мужского взгляда в ней нет. Стройная фигура, скорее угловатая, чем гибкая, густая копна каштановых кудрей, бледное лицо, широкий лоб, прямой нос, лукавые зеленые глаза.

— Сэр, мне кажется, у вас есть нечто, предназначенное мне.

Пожилой джентльмен сердито на нее воззрился.

— Чрезвычайно маловероятно. Похоже, вы очень сильно ошиблись адресом, мадам. На вашем месте я бы ушел отсюда немедленно и поискал более походящее место для… для того, что вас сюда привело, что бы это ни было.

Лили почувствовала, что отчаянно краснеет.

— И все-таки я уверена, что не ошибаюсь. Если вы отдадите мне… предмет… который мои друзья доверили вам, я не стану больше вас беспокоить.

При этих словах старик немного выпрямился на скамейке.

— Хм. Возможно, нам действительно есть о чем поговорить. Но я не могу отдать вам… предмет, о котором идет речь, здесь, в присутствии этих людей. Как вы, наверное, догадываетесь, он представляет некоторую ценность. Вы подниметесь ко мне в комнату?

Лили вопросительно посмотрела на Аллору, но та осталась совершенно бесстрастна.

— Конечно, сэр, мы сделаем так, как вы сочтете нужным. Хотя я…

— Вы меня неправильно поняли. Вы подниметесь со мной, а ваша спутница останется здесь. То, что у меня есть, предназначено только вам.

Лили неожиданно осознала всю остроту ситуации. Если она вдруг обратилась не к тому человеку, то этим поставит себя в двусмысленное положение…

С другой стороны, если он хочет испытать ее смелость и решительность, то она должна оправдать надежды своих учителей.

— Я сделаю, как вы скажете.

В голове Лили мелькали картинки, одна другой страшнее, — вдруг он ее изнасилует, а то и чего похуже; но она последовала за этим человеком через комнату, вошла в узкую дверь и стала подниматься по шаткой лестнице. Лишь слабый луч света проникал сквозь треснувшее тусклое оконце на самом верху.

Лили шла, низко опустив голову, на случай, если им кто-нибудь встретится. Наверное, именно поэтому она совсем не заметила, с каким трудом двигался ее сопровождающий — пока он не оступился на верхней ступеньке и не ухватился за перила, чтобы не упасть. Тогда она подняла на него глаза и увидела, что он держится рукой за бок под своим темно-серым плащом.

— Вы ушиблись? Меня учили исцелять, так что если вы ударились или…

— Это не ушиб, — старик с видимым трудом разогнулся. — Боль не отпускает меня с раннего утра, хотя сначала болело не так сильно. Я начинаю опасаться, госпожа Блэкхарт, что меня отравили.

У Лили екнуло сердце.

— Давайте, я помогу вам дойти до вашей комнаты. Пожалуйста, обопритесь на меня. Я сильнее, чем вы думаете.

Он оперся на ее руку, и Лили почувствовала сквозь рукав платья, какая горячая у него рука.

— Мне кажется, это не яд. У вас жар. С вашего разрешения, я вас осмотрю.

Пожилой джентльмен слабо кивнул. Он остановился у облупившейся двери и достал из кармана большой медный ключ, Лили вставила его в замок и открыла дверь. Все еще поддерживая его, она помогла ему войти в полутемную спальню и сесть на продавленную кровать. А потом бегом спустилась в зал, к тете.

— Он очень сильно болен, тетя. Нам понадобится миска с водой, с чистой водой, если найдется. А еще — свечи, кусок ткани, бумага, перо, чернила и корзинка с травами, которую я оставила в коляске. — Аллора не успела ничего ответить, Лили убежала наверх.

Когда она вернулась, ее пациент сидел на ржавой железной кровати, тяжело дыша, с остекленевшим взглядом. Похоже, боль усилилась. Она помогла ему снять шляпу, плащ, тупоносые ботинки и уложила в кровать. Постель была сырая и попахивала. Но тут уж ничем помочь было нельзя. Вряд ли во всем доме нашлись бы грелка или пара чистых простыней.

Когда пришла Аллора и принесла то, зачем ее посылали, Лили зажгла свечу и поставила ее у кровати. Она сунула руку в корзинку и вытащила прозрачный стеклянный шар дюймов в шесть в диаметре, наполненный бледной густой субстанцией. Лили установила его на серебряный треножник перед свечкой, чтобы свет отражался и рассеивался. И только после этого повернулась к больному.

Лили начала осмотр с внимательного изучения рук старика. Ногти его были тусклого, свинцово-серого цвета, а это, насколько ей было известно, являлось очень плохим знаком. Она пощупала пульс и ощутила слабое, неровное биение.

— Сэр, вам случалось… простите, я не знаю вашего имени.

— Его зовут сэр Бастиан Джосслин-Мазер — это мой старый друг, — сказала Аллора, заглядывая Лили через плечо.

— Хорошо, значит — сэр Бастиан. Вам случалось в последнее время выезжать из страны? — Она расстегнула никелированные пуговицы его камзола и уверенной рукой стала ощупывать живот.

— Я был в Шато-Руж недели три назад.

— В Шато-Руж, да еще так недавно! Я слышала, там в приморских городках эпидемия черно-желчной лихорадки. — Как она и опасалась, под самыми ребрами прощупывалась твердая опухоль. — Ну ладно, я хорошо знаю, как лечить лихорадку. Обещаю вам, сэр, что сделаю, что смогу.

— К сожалению, эта болезнь очень заразна, а зачастую смертельна, — хрипло прошептал он. — Не надо из-за меня рисковать. Умоляю вас, вызовите доктора и уходите, пока не подхватили заразу сами. Даже если бы я был здоров, все равно — здесь не место для благородных дам.

Лили и Аллора переглянулись. Они обе понимали, что провести с больным хотя бы час означало обречь себя на неизбежную медленную смерть.

Но Лили выпрямилась и заявила тоном, не допускающим возражений:

— Спекулярии втайне обучали меня все эти годы не для того, чтобы я струсила при первых признаках опасности!

— Но и не для того, чтобы вы жертвовали жизнью по пустякам. Ваша жизнь представляет большую ценность, чем моя, — по крайней мере, после того, как вы закончите обучение, так и будет. Госпожа Брейкберн, я прошу вас, убедите вашу племянницу. Сейчас не время для сантиментов.

Аллора слабо улыбнулась.

— Моя племянница бывает весьма упряма. И она знает, в чем заключается долг врача-целителя.

— Ее долг перед человечеством важнее, — продолжал протестовать сэр Бастиан, хотя дыхание с тяжелым хрипом вырывалось из его горла и говорить ему становилось все труднее. — И долг этот заключается в том, чтобы вечно сохранять бдительность и предотвратить возвращение чародеев.

— Мой долг перед человечеством начинается здесь и везде, где я нужна. — Лили порылась в корзинке, которую принесла с собой Аллора, вынула гладкий черный камень из синего кожаного мешочка. — Чародеи могут и не объявиться в наше время. И я совсем не собираюсь всю жизнь просидеть без дела в ожидании их появления.

Она подняла подол его рубахи и положила камень на опухоль.

— Основная причина вашей болезни — это переизбыток соков черной желчи, которая скопилась вот здесь, в подреберной полости. Это — обсидиан, и, поскольку подобное притягивает подобное, он выведет избыток черной желчи. В этом доме есть кто-нибудь, кому можно доверять? Нужно послать кого-нибудь к аптекарю за травами. Боюсь, кучер, которого мы наняли, совершенно не знает этой части города.

— Женщина из соседней комнаты показалась мне… дружелюбной, — ответил сэр Бастиан с легким стоном. — И скорее всего она не будет… занята, сейчас еще довольно рано.

Аллора отправилась в соседнюю комнату, а Лили написала на принесенной бумаге:

«Королевская сенна — 2 унции; корень дуба — 6 унций; ягоды восковницы (очищенные) — 4 унции; плоды ясеня, ревень, имбирь, сассафрас и гвоздика — по 1 унции. Растереть все, кроме сенны, и залить 1 пинтой эля». У нее не было песка посыпать написанное, поэтому она слегка подула на лист, чтобы чернила высохли.

К этому времени Аллора уже вернулась с женщиной из соседней комнаты. Та была одета ярко и безвкусно, на ней было потрепанное шелковое платье, и вообще соседка производила впечатление совершенно опустившейся женщины. Ленты и кружева ее наряда обвисли и засалились, серебряные бусины на башмаках почернели, и от нее сильно несло джином. Было понятно с первого взгляда, что имел в виду сэр Бастиан, когда сказал, что она не занята, потому что еще слишком рано.

Лили подала женщине рецепт и попросила подождать, пока аптекарь приготовит лекарство, и самой его принести.

— Потому что жизненно необходимо как можно скорее облегчить его страдания.

Проститутка тупо кивнула. Под толстым слоем свинцовых белил и румян кожа у нее была дряблая, глаза опухшие и невыразимо усталые, но, когда пожилой джентльмен обратился к Лили и ее тете, она слегка вздрогнула и в туманных глазах ее мелькнуло странное выражение — фамилия Лили была ей явно знакома.

— Госпожа Блэкхарт, госпожа Брейкберн, — тяжело дыша, сказал сэр Бастиан, — во внутреннем кармане моего плаща есть кошелек. Я не хочу, чтобы вы из-за меня терпели издержки.

Кошелек нашелся, и два серебряных флорина перекочевали к шлюхе, которая тут же вышла из комнаты, шурша рваными юбками.

— Это невыносимо, — прошептала Аллора на ухо Лили, — Ты заметила — это презренное создание знает твое имя. Даже в таком месте, как это, тебе постоянно напоминают о его неверности!

— Наверное, она была знакома с Виллом, когда тот учился в университете. Он тогда был еще беспутнее, — еще тише ответила Лили, ей очень не хотелось, чтобы сэр Бастиан ее услышал. — Последнее время он… общается… в основном с придворными дамами. И вообще, тетя, жестоко напоминать Виллу о безумствах его юности, особенно в данном случае — эта наша сегодняшняя встреча еще ни о чем не говорит.

Тетя Аллора громко фыркнула.

— Вечно ты его защищаешь.

Лили собрала тряпки, которые ей прислал хозяин таверны, и положила их в миску с водой. Как ни велика была боль, причиненная ей Виллом за последние годы, она предпочитала держать свои чувства при себе.

— Мы с Виллом научились понимать друг друга, и это довольно удобно. Мы не можем любить друг друга, но мы стараемся хотя бы относиться друг к другу с… добротой и терпением.

— По-моему, — резко вставила Аллора, — все удобства достались Вилровану, а на твою долю пришлось лишь терпение. Как приличная женщина может потворствовать такому развратнику?!

Лили остановилась, держа в руке мокрую тряпку.

— Я никому не потворствую. Но я всегда помню, а вот ты, похоже, забыла, что Вилла обманом заставили жениться на мне, когда ему только-только исполнилось семнадцать. Хотя я, конечно, была еще моложе и тоже стала жертвой папиных махинаций. Мы тогда договорились остаться друзьями и не навязываться друг другу больше, чем необходимо. И если несть лет спустя это обещание тяготит меня, то, возможно, виллу от него еще тяжелее.

— Кроме того, — добавила она, ловко выжимая тряпку, — не уверена, что тебе бы больше понравилось, если бы Вилл был ко мне внимательнее, если бы он заставил меня болтаться с ним в городе. Тебя всегда вполне устраивало держать нас как можно дальше друг от друга.

— Потому что я знала, какой он беспутный. И видела, как опасно тебе делиться с ним своими секретами.

— Мне кажется, сама королева доверяет ему свои секреты, иначе она никогда не назначила бы его капитаном своей Гвардии. — Лили направилась к кровати с тряпкой в руке.

Тетушка Аллора опять громко фыркнула.

— Королева Дайони — испорченный и капризный ребенок, что неудивительно, ведь они с Вилрованом выросли в одном доме и скорее родные брат и сестра, чем кузен и кузина.

— Двоюродные по одной линии и сводные — по другой, то есть, практически, родные, — рассеянно заметила Лили. Сэр Бастиан заснул беспокойным сном и не проснулся, когда она начала накладывать мокрые тряпки ему на лоб, ладони и ступни. — И если уж она и влияет на Вилла, то это скорее благотворное влияние, как бы невероятно это ни звучало.

— Капризный и испорченный ребенок, — повторила Аллора, обходя кровать. — Вот еще один пример неудачного брака. И о чем только думал король Родарик, такой рассудительный человек, когда женился на ней, не знаю.

— Наверное, он влюбился, — резко ответила Лили. Ее головная боль усиливалась, и ей очень хотелось, чтобы тетушка нашла какую-нибудь другую тему для разговора и оставила в покое бесчисленные проступки Вилрована и Дайони. Такие разговоры заставляли ее их защищать и каким-то непонятным образом переходить на сторону Вилла — а его дела, по правде говоря, не вызывали у нее ни особой симпатии, ни энтузиазма. — Вот, пожалуйста, тебе доказательство, что даже браки по любви могут приносить разочарование, так что взаимные дружелюбие и любезность, возможно, самый лучший выход.

Тетушка Аллора покачала головой и ударила тростью об пол.

— Ты, правда, в это веришь?

— А какой смысл верить во что-нибудь еще? Чего бы я добилась, если бы устраивала великую трагедию из его измен?

— Если ты поддержишь голову сэра Бастиана, — добавила Лили живо, — я переложу подушки поудобнее, и ему будет легче дышать.

Все еще качая головой, Аллора обошла кровать с другой стороны и помогла племяннице поудобнее уложить больного. Так ему, похоже, было действительно легче. Лили наклонилась, внимательно вглядываясь в его лицо. Кожа старика посерела, а губы стали почти черными.

— Не знаю, — Лили опять пощупала его пульс, потом припала ухом к груди. — То есть я ни в чем пока не уверена, но опасаюсь худшего. Как ты знаешь, тело человека содержит сущности, названные философами духовным и животным началами. С каждым мгновением в теле сэра Бастиана их остается все меньше, и смерть может забрать его раньше, чем прибудет лекарство.

Затем она продолжила с суровой решимостью в голосе:

— Есть только один способ удержать его в живых — немедленно изгнать все смертоносные сущности из его тела.

Аллора удивленно подняла брови.

— Без помощи трав? Но для этого…

— Для этого, — сказала Лили и, снова порывшись в своей корзинке, достала маленькую склянку чистейшего оливкового масла, напоенного ароматами мирры, корицы и циперуса, и смазала больному виски и запястья, — мне придется рискнуть и произвести наложение рук.

Аллора нахмурилась.

— Мне не хочется вмешиваться в твои дела, но, учитывая, как ты устала, неужели ты осмелишься произвести такую тонкую процедуру? Если ты отвлечешься, если не сможешь должным образом сосредоточиться…

— Тогда он умрет. Но он и так умирает, и я не знаю других способов спасти его, — Лили положила ладони на грудь сэра Бастиана. — И так как отвлекись я — и результаты окажутся фатальными, то будет лучше, тетушка, если ты будешь хранить молчание и проследишь, чтобы в ближайшие полчаса меня никто не беспокоил.

Она сосредоточила взгляд на стеклянном шаре. В этой полутемной комнате он сиял, как планета, висящая в пустоте. Она должна сфокусировать свои мысли на этом шаре и на своей задаче — и только на них, потому что как только она откроется космическим силам, появится опасность, что свирепые Центробежные Ветра многочисленных времен и пространств унесут ее.

Глубоко, очень глубоко вздохнув, Лили вошла в исцеляющий транс. Все вихрем закружилось у нее в голове. Она брала из земли магнетическую силу и пропускала ее через свое тело. Чистый луч астрального света ударил в светящийся шар, преломился и пронзил грудь сэра Бастиана, самую суть его существа. Он и Лили вскрикнули одновременно — а затем наступила тьма.


3

<p>3</p>

Снаружи эта тюрьма имела такой же безобразный, угрюмый и устрашающий вид, как и любая другая большая тюрьма в любом другом уголке мира. Но за неприступными стенами Виткомбской тюрьмы скрывались в беспорядке разбросанные убогие домишки, соединенные темными галереями, где было полно дверей, железных замков, засовов и решеток; там и сям попадались мрачные дворики, куда заключенных выводили на прогулки.

На следующий день после дуэли, которая закончилась так плачевно для Вилрована, в сторожке перед входом в тюрьму появился элегантный джентльмен и представил свои верительные грамоты дородному типу, который открыл дверь на стук. Тюремщик внимательно осмотрел посетителя: его терракотовый плащ атласного полотна, отороченный соболем, белые шелковые чулки и безупречные короткие штаны в обтяжку, шпагу с серебряной рукоятью, тонкого кружева манжеты, надушенные и напомаженные светлые волосы, туфли с красными каблуками и небольшой, украшенный драгоценными камнями монокль на черной бархатной ленте. Решив, что с этим господином шутки плохи, тюремщик отомкнул ворота и пропустил посетителя внутрь.

У посетителя взяли оружие и проводили его в душную комнатушку, где его вместе с документами, которые он держал в холеной руке, представили коменданту Виткомбской тюрьмы, маленькому высохшему человечку в рыжем парике, который сидел за столом, сгорбившись, как гоблин.

— Я — Блэз Кроусмеар-Трефаллон, — посетитель с непередаваемой грацией поклонился, — я привез разрешение на дуэль и письмо от короля, предписывающее освободить некоего Вилрована Кроган-Блэкхарта.

Комендант на пару дюймов придвинулся к столу. Он протянул морщинистую руку за бумагами и внимательно прочитал их, прежде чем ответить.

— Здесь все правильно. Но вы понимаете, что есть определенный порядок, которому мы вынуждены следовать, а это может занять день или два.

Трефаллон снова поклонился.

— Но вы должны понять, что королю и королеве не терпится, чтобы капитан Блэкхарт вернулся к своим обязанностям в Волари.

Комендант еще раз подробно изучил письмо.

— Здесь ничего не сказано о немедленном освобождении. И о его обязанностях во дворце тоже ничего. Его Величество знает, как делаются подобные дела, так что при отсутствии ясных указаний…— Но было в спокойном, невозмутимом взгляде посетителя что-то такое, что комендант поспешно добавил: — Однако я не вижу причины отказать вам в свидании с заключенным, если вы того пожелаете.

— Я желаю свидания, — сказал Блэз и вслед за тюремщиком вышел из комнаты. Они миновали анфиладу холодных каменных коридоров, прошли мимо ржавых ворот, туннелей, дворов и снова — мимо ворот, пока не оказались, наконец, возле двойной решетки, перекрывающей вход в один из дворов.

Около десятка заключенных стояли на месте или прогуливались по обледенелому двору, некоторые тащились, прихрамывая, так как были закованы в кандалы, и все до одного выглядели мрачными, угрюмыми и очень опасными. В такой компании Блэз сразу выделил Вилрована: почти детская фигура в длинном красном плаще, отороченном грязноватым золотым галуном, знакомая шляпа с перьями индейки надвинута низко на глаза. Он стоял на одном колене, наклонившись к земле, и с явным увлечением наблюдал за двумя черными воронами, копавшимися в куче замерзшего мусора на краю двора.

Когда Блэз окликнул его, Вилл медленно поднялся, сдвинул шляпу на затылок, засунул руки глубоко в карманы своего аляповатого плаща и фланирующей походкой пошел к решетке; лед похрустывал у него под ногами. Блэз покачал головой, его позабавило это виртуозное притворство.

— Прости, что не пришел тебе на помощь раньше. Меня не было вчера вечером, когда пришло твое письмо. — Он поднес монокль к глазам, чтобы внимательнее рассмотреть Вилрована, и слегка содрогнулся. — Извини за неуместное любопытство, но где ты выкопал этот чудовищный плащ? Нет, дорогой мой, никогда не носи алое, к твоим рыжим волосам это совершенно не идет.

Вилл в ответ понимающе ухмыльнулся. Блэз Трефаллон, одетый с иголочки, являл собой существо бесконечно утонченное, с изысканным вкусом, и, казалось, ничто не связывало его с Виллом, завсегдатаем таверн и игорных притонов.

— Здесь можно купить все, что хочешь. Вино, дрова, даже шлюх, хотя этого я еще не пробовал. Вот только свободу купить не получится, потому что комендант, по слухам, совершенно неподкупен.

Блэз едва заметно улыбнулся.

— Он — мелкий тиран, ему нравится чувствовать свою власть. И к сожалению, он не торопится тебя освобождать. Если тебе что-нибудь нужно, пока ты здесь…— Блэз достал из кармана кошель с монетами.

— Спасибо большое, но не надо. Убери это, Блэз, твои деньги доставят мне только неприятности. Меня тут один раз чуть не задушили, а другой — чуть не грохнули дубиной, и все из-за этой вот пустяковой броши и кольца, которое у меня на руке. — Вилл положил руку на внутреннюю решетку, чтобы Блэз смог рассмотреть кольцо — гемма, оправленная в серебро.

— Если бы у меня здесь не нашлись друзья, которые прикрывают мою спину, возможно, ты прибыл бы как раз вовремя, чтобы забрать отсюда мое тело.

«Все правильно, — подумал Блэз, — где же еще Вилл может встретить закадычных дружков, как не в Виткомбской тюрьме?» Но эта тема всегда вызывала у них бурные разногласия, поэтому Блэз решил оставить ее до другого раза и перевел разговор на кольцо. Оно было старинной работы, тяжелое и замысловатое; крупный дымчатый камень испещряли какие-то древние надписи. Оно напомнила Блэзу те мелкие гоблинские драгоценности — все до одной просто невинные безделушки, хоть и невероятно ценные, — которые ему приходилось видеть в частных коллекциях.

Тюремный надзиратель стоял футах в пятнадцати от решетки, спиной к стене, оттуда он мог наблюдать за передвижениями Вилрована, но не слышал, о чем они говорили. И тем не менее Блэз заговорил тише.

— Тебе это от бабушки досталось, да? Я помню, ты как-то говорил, что это самое ценное из всего, что у тебя есть. Может быть, я пока возьму его на хранение, чтобы с ним ничего не случилось?

Вилл заколебался.

— Думаю, не стоит. Знаешь, она носила его даже в самые опасные времена и все-таки осталась в живых. Мне кажется, оно приносит удачу.

За время их разговора Вилл ни разу не оглянулся, хотя дважды среди заключенных возникало какое-то движение и доносилась неразборчивая ругань, а один раз Блэз увидел, как на солнце сверкнул металл, что-то длинное и чрезвычайно острое быстро передали из рук в руки. Трефаллон вспомнил о покушениях на жизнь Вилла и внутренне содрогнулся; ему оставалось только надеяться, что тем друзьям, которые пришли Виллу на помощь, действительно можно доверять.

— А ты точно знаешь, что они хотели только ограбить тебя? Ты не думаешь, что дело может быть не только в этом… что на кон поставлено нечто большее?

— Я думал об этом. И про дуэль я тоже думал. Про это чертово защитное заклинание Маккея. И надо же — стражники появились как раз, когда его дела стали плохи. Все предусмотрено заранее, но зачем? У Маккея нет никакого повода меня ненавидеть, по крайней мере, я ничего такого не помню.

Вилл переступил с ноги на ногу.

— И еще вот что: мы оба знаем, что Руфус Маккей живет не по средствам. Он уже шесть месяцев не может расплатиться с долгами. Но чтобы купить заклинание и подкупить стражу, нужно золото. От стражников ведь пустыми обещаниями не отделаешься.

Блэз задумчиво покачал головой.

— Да и купцов вечно водить за нос невозможно. А может, кто-то подкупил самого Маккея — чтобы он затеял ссору? Золото в карманах, оплаченные долги — люди убивали и за меньшее. — Трефаллон нахмурился. — Хуже всего, что он исчез. И мы даже не можем допросить этих юнцов, которые тебя арестовали, пока он не вернется. Так что давай сейчас подумаем, кто еще может быть в это замешан? У кого есть повод тебя ненавидеть?

Вилл пожал плечами и засунул руки в карманы.

— Кроме, естественно, всех отцов, мужей и братьев?

Блэз опять посмотрел на него в монокль и сардонически усмехнулся.

— Для простоты ограничимся друзьями и родственниками твоих самых последних жертв. Бессмысленно перебирать половину города… погоди, а как насчет твоего собственного тестя?

Во дворе завязалась шумная ссора между прыщавым юнцом и здоровенным бугаем в кандалах. Вилл, казалось, этого не замечал; слегка покачиваясь на каблуках, он серьезно обдумывал слова Блэза.

— Лорд Брейкберн? Не сомневаюсь, что он горячо желает моей смерти, так как я не оправдал его надежд и оказался не очень хорошим зятем. Он уверен, что Лили заслуживает значительно лучшего мужа. Да я и сам так думаю. Но подстраивать мое убийство…— Вилл энергично тряхнул головой. — А кроме того, вряд ли он попросил бы Маккея оскорблять свою собственную дочь.

— Тонкий ход, чтобы отвести всякие подозрения?

Вилл презрительно ухмыльнулся.

— Вряд ли он способен на подобные «тонкие ходы». Он заставил нас с Лили пожениться при помощи глупейшей лжи, все это было шито белыми нитками — если бы мы не были тогда так молоды, мы бы сразу поняли, в чем дело. Да и не стал бы он рассчитывать, что я с оружием в руках буду защищать честь Лили. Вряд ли он когда-нибудь поймет мои чувства к ней.

На минуту Блэз даже посочувствовал несчастному лорду Брейкберну — какие чувства испытывал Вилрован к своей жене, оставалось загадкой даже для него, его лучшего друга.

А ссора в центре двора переросла в драку. Прыщавый юнец опрометчиво замахнулся на головореза, тот огромной ручищей схватил его за горло и швырнул на землю. Сила есть — ума не надо! Тюремщик и не шевельнулся.

— Проклятье! — прошептал Блэз, — Какого черта эта свинья, комендант, не хочет тебя отпускать! Тебя тут каждую минуту подстерегает опасность.

— Дорогой мой Трефаллон, опаснее, чем в Виткомбской тюрьме, может быть только на улицах Хоксбриджа, — Вилл тихо рассмеялся. — Может быть, ты и не так близко знаком с обитателями улиц, как я, но уж это-то ты должен знать. Возможно, комендант оказывает мне услугу, не выпуская меня отсюда.

Блэз громко заскрипел зубами. Тюремная атмосфера — каменные стены, железные решетки со всех сторон, зверские лица заключенных — уже начала его угнетать. Он не мог понять, как Вилрован может так легко ко всему этому относиться.

Он неожиданно вспомнил о том, что насторожило его во время дуэли.

— Была одна странность: среди зевак, наблюдавших за дуэлью, я видел гоблинов. Пару олухов, как минимум трех толстопятов и молодого дылду с кривой шеей.

Вилл мгновенно заинтересовался.

— Думаешь, это был горбач? Я в жизни не видел ни горбача, ни гранта, говорят, они терпеть не могут появляться на публике.

— Не знаю, если не обращать внимания на его кривую шею, он выглядел совсем как человек, но я горбачей тоже никогда не видел. Однако меня вот что заставило призадуматься — гоблины стараются держаться подальше от всяких беспорядков. И вообще стремятся не привлекать внимания властей. И тем не менее они собрались там и глазели на дуэль, хотя прекрасно знали, что дуэли запрещены. У тебя есть враги в гоблинском квартале?

— Я знаю парочку гоблинов по именам, и они меня знают, но на этом наши отношения и заканчиваются. А даже если бы какой-то гоблин и захотел мне отомстить — откуда бы он взял столько золота, чтобы подкупить Маккея? Если меня действительно хотят убить, то, думаю, дело не в чьей-то личной мести. Я подозреваю, что здесь замешана политика.

— Политика? — Блэз его почти не слушал. За спиной Вилрована бугай наклонился, чтобы поставить хлюпика на ноги, вероятно, с целью продолжить экзекуцию. Но на солнце блеснул металл — и оба тяжело свалились на землю. Тюремщик оставался неподвижен, все его это совершенно не интересовало.

Блэз с трудом сосредоточился на последней фразе Вилла.

— Ты имеешь в виду, что кто-то завидует твоему влиянию на королеву и хочет занять твое место?

— Да, именно. Или кто-то считает, что в мире все еще осталось слишком много Рованов, особенно — Рованов, способных оказать влияние на Дайони.

Блэз тихо застонал.

— Рованы. Я уже начал было забывать об этих твоих пресловутых родственниках. И о чем только думали твои родители, когда называли тебя в их честь? Но ты мне вот что скажи: а стоит ли вообще пытаться сосчитать людей, которые могут жаждать твой крови?

Вилрован на мгновение помрачнел, и Блэз неожиданно осознал, что раздражающая его равнодушная безмятежность была только маской.

— Не знаю даже, — задумчиво улыбнулся Вилл. — Но в любом случае список получился бы дьявольски длинным.


Комнатка выглядела удручающе, она была так мала и темна, что вполне сошла бы за камеру — маленькое квадратное окошко под потолком, забранное железной решеткой, каменные плиты пола, потрескавшаяся мебель из орешника. Но это была не камера, это была комната, где заключенные, чьи бумаги уже получили одобрение, ожидали выхода на свободу.

В настоящее время в ней находился только один человек. Всю длинную холодную ночь напролет он широкими шагами ходил из угла в угол, а на столе нетронутыми стояли устрицы и кружка эля. И хотя все еще не было известно, когда же Вилла наконец отпустят, благодаря золоту Трефаллона он получил эту привилегию — его перевели из общих камер и тюремного двора в это относительно безопасное место и принесли еду, которую он, впрочем, даже не попробовал.

Когда предрассветные сумерки начали рассеиваться, в воздухе за окном послышалось хлопанье крыльев. Вилрован поднял голову и увидел, как большая черная птица опустилась на окно, протиснувшись между прутьями.

— Кракрвил, — Вилл протянул руку, и ворон перелетел с подоконника к нему на запястье. — Какие новости ты принес из Волари?

Серебряное кольцо на руке Вилрована ожило, и убогая комната осветилась зловещим голубоватым светом. Вилл каким-то внутренним зрением видел маленький очаг такого же голубоватого света в голове ворона.

Ворон сложил крылья.

— Ссора в покоях королевы. Во дворце многолюдно. Люди приходят и уходят. Перешептываются, интригуют. Но ничего необычного.

Кольцо было древнее, тут Блэз был прав, но совсем не такое безобидное, как тому казалось. Оно позволяло Вилровану говорить с этими большими черными птицами, а они летали повсюду, и никто не обращал на них особого внимания. Как оно впервые попало в руки его родственников, таинственной семьи Рован, Вилл не знал, но ему оно досталось от бабушки, леди Кроган, в тот день, когда его назначили капитаном Гвардии Ее Величества.

— Оно может тебе пригодиться, — сказала бабушка, в девичестве Одилия Рован, отдавая ему кольцо, и оно действительно пригодилось. Вороны Хоксбриджа стали для него настоящими шпионами. Очень удобно, и при этом ни вызывает ни малейших подозрений.

— А Маккей? Он вернулся во дворец? — спросил Вилл. Птица осторожно переступила с ноги на ногу.

— Нет. Его нигде не видели.

Вилл заскрипел зубами.

— Тогда вам придется обыскать весь город. Сообщи мне немедленно, если один из твоих бравых помощников его обнаружит.

— Если ты будешь не один, что мне принести в качестве знака?

Вилрован задумался. Обычно если у воронов была для него информация, они приносили в клюве травинку, но на этот раз дело было серьезное и знак нужен был такой, чтобы не ошибиться. Он достал из кардана маленькую медную монетку.

— Возьми это с собой.

Ворон наклонил голову, блеснув гладким оперением, и взял монету в клюв.

— А пока приставь наблюдателей к Пайекрофту и Барнаби. И к Финну. Мы не особенно дружны, хоть во время дуэли он и был на моей стороне. — Вилл во всех деталях представил себе каждого из названных людей и передал образы ворону, чтобы не возникло недоразумений.

— Пайекрофт. Барнаби. Финн. — Кракрвил вернул образы, подтвердив, что все понял. — Трефаллон?

Вилл колебался. Не то чтобы он хоть на минуту усомнился в Блэзе, но, может быть, стоило послать воронов следить за ним, чтобы защитить в случае чего?

Он не успел принять никакого решения; в коридоре за дверью послышались шаги, скрипнул железный ключ в замочной скважине, и его связь с птицей прервалась. Ворон вспорхнул с руки Вилла и вылетел в окно.

* * *

Давным-давно, в то злое старое время, когда люди были слабыми и робкими, а миром правили жестокие гоблины, небольшая деревушка превратилась вдруг в великолепный город из кирпича и мрамора, сланца и булыжника.

Люди были там, конечно, такие же, как и в других городах,нищие и забитые, грязные и невежественные, ибоименно такими они были нужны чародеямгодными только на самую тяжелую и тупую работу, например для обслуживания насосов и подземных механизмов: Тарнбург был расположен в вулканической местности далеко на севере, и насосы доставляли наверх раскаленный воздух и воду из горячих подземных источников по сложной системе труб и согревали метрополию во время долгих арктических зим.

Это был именно такой город, какие нравились гоблинам: огромный и запутанный, прекрасный и смертельно опасный. В огромном лабиринте извилистых улиц и потайных двориков располагалось множество маленьких мастерских, где искусные гоблины-мастера (в основном олухи и толстопяты) без устали трудились долгими часами, создавая поющие розы, заводных стрекоз, хрустальные башмачки и другие диковинки для своих повелителей чародеев. В необъятных библиотеках Тарнбурга и его университетах ученые гранты и горбачи, согбенные и заляпанные чернилами за долгие годы научных трудов, рисовали подробные карты звездного неба и перелистывали тяжеленные фолианты по истории, генеалогии и этикетуведь эти расы-долгожители в те времена с увлечением смотрели вверх, в небеса, вглубь, назад и по сторонам, но очень редко заглядывали больше чем на одну или две недели вперед.

А прекрасные чародеи в своих ослепительных дворцах дни и почти напролет предавались развлечениям, ибо десятки веков прошли безмятежно с тех пор, как они создали замысловатые драгоценные вещицы, на которых теперь покоилась мощь их империи. Так что они проводили время, сочиняя изящные вариации на тему заклинаний, которые знали наизусть; становились фанатичными поклонниками всяческих искусств; либо посвящали себя наиболее изысканным и цивилизованным времяпрепровождениям: дворцовым интригам, любовным утехам и утонченной жестокости.

Но когда человечество утратило покой, когда люди поняли, что скудная пища, изнурительный труд и невежество не вечны, что есть и другие пути, — когда по всей империи люди устремились к знаниям о жизни и судьбах, времени и Вселенной, к тем знаниям, что чародеи скрыли от них,когда наконец они с оружием в руках поднялись против гоблинов, низвергли университеты и безжалостно убили всех древних ученых до единого, загнали безобидных олухов и толстопятов в самые бедные районы городов и заставили их с тех пор жить в сырых подвалах, на продуваемых всеми ветрами чердаках и в убогих маленьких многоквартирных домах, — когда, вооруженные огнем и солью, люди с боями прошли через каждый город, через каждую деревню, отовсюду изгоняя чародеев, и поклялись, что не успокоятся, пока не сотрут их всех с лица земли, — когда люди переделали мир по новым, лучшим правилам, когда прежние огромные города теряли былое величие, а новые появлялись из ниоткуда, — Тарнбург, как и Хоксбридж, выстоял.

Конечно же, он очень изменился. Несмотря на некоторое внешнее сходство, люди сильно отличаются от чародеев: их завораживают числа и величины, и они любят то, что не только прекрасно, но и полезно. И город художников-портретистов, учителей танцев, придворных астрологов и мастеров игрушек превратился в город клерков, нотариусов, оптиков, картографов, трактирщиков, портных и переплетчиков.

Чародеи же пропали, но не бесследно, о них не забыли, они поселились в легендах, стали героями и (значительно чаще) злодеями в бесчисленных фантастических историях: вероломными черными рыцарями и коварными королевами, злыми мачехами, феями-крестными и так далее. Но неуловимый дух их присутствия все еще витал в Тарнбурге, придавая городу, его старым домам и чудным лавчонкам загадочную атмосферу: казалось, что в таком месте могут произойти самые поразительные и неожиданные события.


4

<p>4</p> Тарнбург, Винтерскар.13-ю месяцами ранее. 29 фримэра (ночь накануне зимнего солнцестояния) 6536 г.

Дворец сверкал огнями. Сквозь зарешеченные окна своей Мансарды в двух милях откуда Ис не могла видеть сам Линденхофф, но она проезжала мимо него два дня назад по дороге в Тарнбург; и теперь, глядя на золотистое свечение к северу от города, над черными неровными контурами крыш домов и лавочек, Ис могла легко представить себе, как очарователен будет элегантный, белый с золотом, похожий на шкатулку с драгоценностями, дворец короля Джарреда, когда зажгут все факелы.

Девушка поежилась и сложила руки на груди. Платье из серой тафты с глубоким квадратным вырезом и широким кринолином, который изнутри поддерживали обручи из китового уса, плохо защищало от сырости и сквозняков чердака гоблинского квартала. Хотя предчувствия не меньше, чем холод, леденили ее и так прохладную кровь.

Она думала о последних месяцах, заполненных составлением хитрых и каверзных планов, и о долгих и трудных годах, которые им предшествовали, о том, как она иногда даже теряла веру в мадам Соланж и уже не верила ни ее обещаниям, ни угрозам. Но вот великий день наконец настал, и приближался час, когда ей предстояло отправиться во дворец и околдовать короля.

Огромная белая крыса прошмыгнула через комнату по неровным доскам пола. Ис ахнула и почувствовала, как ее руки сами собой сжимаются в кулаки. На мгновение одно воспоминание ожило в ее голове. Воспоминание о маленьком и жалком существе: шустром, пронырливом, настороженном, о том, как оно жалось по углам, как приходилось драться за каждый кусочек пищи, за кучу тряпья, на которой оно, сжавшись в комок, спало по ночам. Но потом это воспоминание потускнело и исчезло, и Ис вздохнула с облегчением.

Давний кошмар, и больше ничего. Страх, который охватывал ее, когда она, бывало, лежала в кровати, затерявшись между сном и явью, ей тогда начинало казаться, что она сейчас задохнется.

Усилием воли Ис направила мысли по более приятному руслу. По слухам, король Джарред молод, элегантен, красив, к тому же говорят, что он человек ученый, умный и обаятельный. Учитывая все это, ей оставалось надеяться только, что он не окажется слишком умным, иначе он может загнать ее в угол вопросами, ведь она не осмелится отвечать.

Ее рука сама потянулась к ярко сверкающему ожерелью, украшавшему ее шею, эти странные камни на первый взгляд казались жемчужинами, но были ярче, холоднее и тверже. Она коснулась кристального брелока, который жег ей кожу, как кусок льда. Ис вспомнила, что королю Джарреду суждено счесть ее совершенно неотразимой, стало быть, беспокоиться нечего.

Позади нее со скрипом отворилась дверь, послышался шорох накрахмаленных юбок. Ис резко обернулась — в комнату стремительно вошла ее стройная и энергичная наставница. Как всегда, мадам Соланж переполняла темная злая энергия.

— Сколько тебя еще ждать? Ты думаешь, нам делать больше нечего, кроме как терять здесь время ради твоего удовольствия?

Ис сжалась, хотя и поняла, что жестокие слова относились не к ней. Они предназначались маленькой сутулой гоблинке, которая сидела на низкой скамеечке в углу мансарды, сшивая платье по шву быстрыми и ровными стежками.

— Я уже как раз закончила, — маленькая швея-толстопятка завязала последний узелок и откусила нитку. Это было странное маленькое существо — кожа да кости — с большими мясистыми ступнями, а ее прическа больше всего походила на крысиное гнездо.

— Я починила заклинание, насколько могла, только у меня было очень мало времени.

Мадам Соланж выхватила работу у нее из рук. Это был плащ из шкурки морского котика, очень старый, поношенный и на вид чрезвычайно ветхий. Когда-то это было платье, достойное благородной леди, очень тонкой работы. По подолу и по обшлагам рукавов мех был выщипан, по тонко обработанной коже шел сложный узор, вышитый хрустальным бисером, а истончившаяся шкурка глубоко пропиталась тяжелым мускусным ароматом, запах до сих пор еще сохранился. Но мадам и не думала любоваться старинной работой. Она вывернула плащ наизнанку и расправила на коленях. Тончайшая шелковая подкладка блеснула и исчезла, и Ис и маленькая швея увидели — прямо сквозь мадам — дощатый пол позади нее.

— Юная госпожа пусть носит плащ кожаной стороной наружу, пока не доедет до дворца, — предупредила толстопятка. — Я ни за что не могу поручиться — ткань очень старая, а шить пришлось быстро, но, пока она будет идти от кухни до бального зала, заклинание должно продержаться.

— Если оно не продержится, мы все будем очень сожалеть, — в голосе мадам звенела ярость, — и ты — в первую очередь.

Она бы сказала и больше, но в этот момент на пороге появилась изящная фигура, лишь отдаленно напоминающая мужскую, и мгновенно привлекла внимание всех трех женщин.

На лорда Вифа стоило посмотреть. Пышно разодетый, в камзоле нежнейшего сиреневого цвета, расшитом серебром, он был нарумянен, напудрен, и на лице его красовались мушки. После паузы, позволившей присутствующим вдоволь на него налюбоваться, он жеманно просеменил в комнату, выставил затянутую в шелк ногу и исполнил глубокий и замысловатый поклон, направленный куда-то между Ис и ее устрашающей воспитательницей.

— Пора. Ваш экипаж и ваш эскорт ожидают вас.

Ис прекрасно знала, что ее «экипаж» представлял собой всего лишь шаткую повозку торговца всякой всячиной, а ее эскорт — разношерстную компанию бродячих актеров под предводительством выдававшей себя за гадалку гоблинки из олухов, пользующейся дурной репутацией. Нелепо и унизительно, что та, кому по праву суждено было править всем миром, вынуждена прибыть к порогу короля на телеге, но тут уж ничего не поделаешь.

Так что Ис придержала язык и позволила лорду Вифу помочь ей надеть плащ, расправила старую котиковую кожу так, чтобы не было видно ни тафты, ни кружев, затем накинула просторный капюшон, чтобы прикрыть россыпь напудренных локонов.

Она уже шла к двери, когда маленькая рука с шишковатыми пальцами робко коснулась края ее плаща.

— Госпожа моя, ваши туфли. Они блестят.

Ис наклонилась и посмотрела вниз. Насколько она могла судить, потрепанный край ее плаща доставал до самого пола. Но, наверное, маленькая швея заметила какой-то блеск из-под подола, когда Ис шла по комнате. Пожав плечами, Ис нагнулась, приподняла обручи кринолина и кружевные юбки и сняла свои парчовые туфли с алмазными каблуками. Чулки из тончайшего жемчужно-серого шелка, конечно, пострадают, но жалеть их не стоило, учитывая, как много она надеялась сегодня приобрести.

— Ожерелье, — сказала мадам Соланж. — Лучше спрятать его до наступления подходящего момента.

Без единого слова Ис расстегнула замок и уронила двойную нитку холодных камней в вырез платья.


— Только не говорите мне ничего о чародеях, я вас умоляю, — сказав это, Люциус Саквиль-Гилиан горько усмехнулся. — Не надо мне историй про прекрасных и кошмарных гоблинских колдуний, потому что я почти убежден, что их никогда не существовало. А если они действительно были, если это не всего лишь хорошо продуманная мистификация наших предков, то тогда мы и есть их прямые потомки.

Совсем не обидевшись, как мог ожидать Люциус, король Джарред в ответ тоже рассмеялся.

— Это еще одна страница из твоей Всемирной Истории? «Опровергая все», да? И сколько фактов ты уже опроверг? Его кузен пожал плечами.

— Насколько я помню, последний раз я насчитал восемьдесят три.

Это был очень скромный подсчет. Люциус переписывал историю с восьмилетнего возраста, история его книги, в отличие от истории, в ней описанной, была долгой и содержательной.

— Ты же понимаешь, — сказал Джарред, что твои слова совершенно возмутительны. И все-таки ты обладаешь таким невероятным даром убеждения, что я не удивлюсь, если под конец нашего разговора мы с Френсисом тоже будем «почти убеждены».

Третий присутствующий, доктор Френсис Перселл, не сказал ничего, но взгляд у него был встревоженный. По приглашению философа Перселла король и Люциус встретились в его мастерской-лаборатории, чтобы слегка перекусить перед балом. То, что разговор за столом красного дерева неизбежно перерастет в дискуссию, философ вполне мог предугадать, ибо в свое время был воспитателем обоих юношей. Но что во время последней перемены блюд (голуби, суп из каштанов и пирог с дичью) дискуссия примет такое опасное направление, он явно не предполагал.

— Нам всегда говорили, — продолжал Люциус, откинувшись на стуле и изящно скрестив мускулистые ноги в белых шелковых чулках, — что с того самого момента, когда люди низвергли империю и стерли чародеев с лица земли, мир вел почти совершенное существование. А почему? Потому что Наши Высокочтимые Предки, создавая новую цивилизацию, установили определенные законы, передали нам по наследству определенные принципы и вплели определенные привычки и страхи в саму ткань общественного устройства, и все это для того, чтобы поддерживать это почти идеальное состояние до бесконечности. Но действительно ли мы унаследовали лучший из возможных миров?

Несколько мгновений в комнате царила тишина, король и ученый обдумывали эти слова. Тишину нарушал только шум огромного механизма, работавшего этажом выше. Для Джарреда так и осталось загадкой, почему философ предпочел устроить свою мастерскую в часовой башне Линденхоффа. Возможно, Перселл просто находил звук движущихся рычагов и шестерней, постоянное жужжанье и тиканье успокаивающими.

— Думаешь, нет? — спросил Перселл, поправляя очки в золотой оправе.

— Я думаю, вряд ли мы могли унаследовать что-то худшее. Сотня маленьких народов под управлением сотни правящих домов — толпа пустых, тщеславных и безвольных раскрашенных кукол (о присутствующих я, естественно, не говорю), хуже и представить трудно. Почему они выродились до совершенной беспомощности? Потому что наши предки наложили запрет на браки между правящими домами. Почему они бездельники, почему тщеславны и легкомысленны? Потому что именно этого от них и ждет народ, и на другое он не согласен. Потому что когда появляется редкое исключение из правил — смелый мыслитель и мечтатель, великий гуманист, — мир начинает беспокоиться (как и запланировали наши предки), и все начинают бормотать про Имперские Амбиции.

Джарред поставил на стол пустой бокал. От этого движения пламя свечей на мгновение стало совсем слабым, а затем разгорелось с новой силой.

— Ты имеешь в виду короля Риджксленда?

— Да, короля Риджксленда, каким он был некогда. Но то, каким он стал сейчас, еще лучше иллюстрирует мою точку зрения. Бедняга совершенно теряет рассудок — а я так понимаю, он действительно сошел с ума, что это не просто удобная отговорка, чтобы запереть его?

— О да, я посылал двух своих докторов подтвердить диагноз, король Кджеллмарка и князь Кэтвитсена сделали то же самое.

— Ну хорошо, значит, Изайя, король Риджксленда, действительно сумасшедший. Но отстранили ли его от правления? — продолжал Люциус. — Назначили ли регентшей его дочь, чтобы она правила за него? Нет. Ни того ни другого в Риджксленде раньше не случалось, поэтому они оставили душевнобольного во главе государства, чем превратили страну в сумасшедший дом. И, что всего хуже, никто в целом мире не находит это противоестественным.

Джарред неловко пошевелился в кресле. Болезнь Изайи, короля Риджксленда, началась с глубокой меланхолии, последовавшей за смертью королевы, меланхолии, которая тянулась долго и в конце концов привела к сумасшествию. Сам безутешный вдовец, Джарред иногда думал, что слишком хорошо понимает состояние старого короля.

Он опять слабо и неискренне усмехнулся.

— Но вернемся к твоему интересному тезису: теперь, когда ты так легко списал со счетов меня и остальных монархов, что ты скажешь об аристократии? Уж тебе-то и тебе подобным непременно надлежит сыграть важную роль в «совершенном» обществе, созданном нашими предками.

— Аристократия, — Люциус презрительно усмехнулся, — не лучше и не хуже наших повелителей. Хотел бы я иметь право сказать, что мы другие. Мы опошлили все на свете, возвели моду в ранг религии, а религию сделали всего лишь случайной прихотью. Что нам осталось, кроме как посвятить жизнь таким важным вопросам, как вдумчивое созерцание идеального камзола или изысканно выглядывающих из парчового рукава кружев?

Френсис Перселл быстро взглянул на свои собственные разрозненные манжеты и поднял взгляд на оратора. Никого из троих присутствующих нельзя было обвинить в излишнем тщеславии. Перселл был одет аккуратно и пристойно, в неброское черное сукно и нитяные кружева, король — с мрачной элегантностью, как и подобает человеку, еще не полностью оставившему траур; а что касается Люка, то одежда у него была великолепная, а сам он был так хорошо сложен — строен и широкоплеч, — что она должна была смотреться на нем еще лучше, но, за исключением самых официальных церемоний, он носил ее с такой ужасающей небрежностью, что приводил в отчаяние своего слугу.

— Стоит лишь нам стать слишком деятельными, — говорил Люциус, — слишком трудолюбивыми, слишком любознательными, и с нами случится то же, что и с Рованами пятьдесят лет назад.

Король взял в руки старинный бронзовый графин, щедро украшенный тритонами и монстрами с рыбьими головами, и налил себе еще бокал сухого красного вина. Доктор Перселл негромко кашлянул.

— Что касается семьи Рованов, не надо забывать о тех двух опасных браках. Один брат женился на племяннице герцога Нордфджолла, а другой на кузине князя Лихтенвальдского. Все совершенно законно — да, буква закона была соблюдена, но дух закона был нарушен.

— Эти браки…— Люциус отмахнулся от Перселла изящным движением руки. Его красивое лицо слегка побледнело, а в красивых темных глазах горели такой огонь и такая искренность, что было понятно, что сейчас он говорит от всего сердца, а не развивает первую попавшуюся тему, как это с ним довольно часто случалось. — Они, несомненно, привлекли внимание к этой семье. И как только люди присмотрелись повнимательнее, что они увидели? Что Рованы, в отличие от других семей, живущих нотой и тяжелой работой своих арендаторов-фермеров, вложили часть денег в торговлю. Кроме того, они слишком много читают, слишком много путешествуют, имеют слишком большое влияние в слишком многих областях и двое или трое из них слишком уж интересуются растительными ядами — хотя всего лишь, как позже выяснилось, с целью исследовать их медицинские свойства. Все это расшевелило воображение общества до такой степени, что пошли дикие слухи: об убийствах, отравлениях, интригах всякого рода. И что же далее? Суды, тюремное заключение, казни, и целая семья вот-вот исчезнет с лица земли.

Он остановился, чтобы глотнуть вина. По другую сторону стола Джарред жестом выразил нетерпение.

— Продолжай, Люк. Не оставляй нас в неопределенности. Я никогда не мог понять, почему некоторые Рованы все же уцелели.

— Они уцелели, потому что всеобщий консерватизм неожиданно заговорил в их пользу. Похоже, Рованы существовали если не всегда, то уж точно с пятьдесят пятого века, когда мир был усовершенствован, а из этого естественно следует, что они играют важную роль в Великом Замысле Наших Высокочтимых Предков. Ни одного Рована — это почти так же плохо, как слишком много Рованов или слишком много влияния у одной семьи. Так что оставшихся подвергли повторному суду, и поразительный факт — главные свидетели стали публично отрекаться от своих слов. Слишком поздно, конечно, для тех, кто уже был казнен либо умер в тюрьме, не дожив до суда.

— Ты проявляешь большой интерес к делам семьи, никак с тобой лично не связанной, — сухо заметил ученый.

— Мне кажется, судьба Рованов волновала меня с самого раннего детства. Когда остальные мальчишки играли в чародеев и восставших, я всегда представлял себя одним из Злобных Рованов, идущим на эшафот с достоинством, с мужественным лицом перед толпой зевак. — Люк обратился к королю: — Ты ведь помнишь эти наши игры?

— А еще я помню, что тебя неизменно миловали в самый последний момент, один из остальных мальчишек прибегал и приносил документ о королевском помиловании, — отвечал Джарред, сардонически приподнимая темные брови. — Даже в играх, Люк, тебе не приходилось сталкиваться с последствиями твоих странных идей. Интересно знать, неужели ты думаешь, что это тебя никогда не коснется?

Удар попал в цель, но Люциус притворился, что не заметил.

— Мне продолжать развивать свою мысль, или я вам уже надоел?

Джарред вынул из кармана хрустальные часы, откинул крышку и посмотрел на циферблат.

— Мне ты никогда не надоедаешь, но мы здесь с тобой беседуем уже два часа, а ведь еще надо одеться к приходу гостей. Может быть, остальное ты расскажешь покороче?

Его кузен почти минуту собирался с мыслями, хмурясь и мрачно уставясь в тарелку с супом.

— Мне почти нечего сказать о среднем классе. — Люциус через стол поклонился Перселлу. — Все добродетели, признанные человечеством, воплощены в талантливых, деятельных представителях среднего класса. Даровитому ремесленнику — скажем, стеклодуву или колеснику — никто не запретит ввести небольшое усовершенствование, как, например, гениальному изобретателю вроде Френсиса ничто не мешает забавляться со своими часами и танцующими фигурками. Но стоит только одному из них, мастеровому или философу, совершить открытие либо изобретение, которое изменит к лучшему жизнь других людей не в одной какой-то маленькой частности, но продвинет все человечество вперед более чем на волос, — и общество объявит его изменником.

Ученый хранил молчание, видимо, приняв эти слова слишком близко к сердцу. Он завоевал некоторую известность как создатель танцующих кукол — заводных фигурок, от очень маленьких до огромных, выше человека, от смешных до возвышенно-прекрасных, позолоченных музыкальных шкатулок, миниатюрных планетариев, усыпанных драгоценными камнями, и других замысловатых механических игрушек его собственного изобретения. Еще он прославился тем, что коллекционировал морские часы, астролябии и другие измерительные инструменты. Он собрал значительную коллекцию за эти годы и вечно то разбирал все эти механизмы, то собирал их снова, внося некоторые усовершенствования.

Но важно было другое: в углу его лаборатории стоял затейливый механизм, состоявший из бронзовых колес, свинцовых грузов и сложных вращающихся магнитов. Это свое создание Френсис окрестил Небесными часами и намекнул своим ученикам, что механизм идеально выполнит некую функцию, о которой до сих пор и мечтать не приходилось, — но он работал над этим изобретением вот уже восемнадцать лет, все не решаясь завершить работу или хотя бы объяснить его назначение.

Чтобы прервать неловкую паузу, Джарред обратился к Люциусу:

— А с низшими слоями ты сможешь разделаться так же четко и быстро?

— Это будет даже еще проще. Низшие слои живут немногим лучше олухов и толстопятов, а олухи и толстопяты живут, как собаки.

— Все это очень хорошо, — сказал король, — но теперь, когда ты хладнокровно препарировал наше общество и нашел его неполноценным, какое все это имеет отношение к тому, о чем ты говорил ранее? Почему ты сомневаешься — или притворяешься, что сомневаешься, — что чародеи действительно существовали?

— Потому что мир очень болен, и в нем царит застой. Потому что… потому что не будь ужасного примера чародеев и их злодеяний, что запугало бы нас и заставило быть такими покорными? Как общество могло бы надеяться задушить в нас все проблески природного любопытства, природного честолюбия и творческого воображения?

— И что же? — сказал Джарред, не совсем понимая, к чему тот клонит.

Люциус опять горько рассмеялся.

— Я сомневаюсь, что они когда-либо существовали, по одной-единственной причине: потому что они ну просто чертовски удобны.


5

<p>5</p>

Вслед за лордом Вифом Ис спустилась на три пролета по лестнице и вышла через низкую дверь на залитую лунным светом улицу, где гадалка и ее труппа ждали в повозке. Мадам Соланж прошептала что-то девушке на ухо, затем кто-то предложил ей мозолистую руку. И вот она уже сидела на широкой скамье рядом с извозчиком — здоровенным детиной с покрасневшими глазами и заросшими щетиной челюстями, от которого несло потом и дешевой выпивкой.

Лорд Виф отступил назад, извозчик прикрикнул на лошадей, и телега тронулась. В конце переулка она свернула налево, протарахтела четверть мили по узкой улочке и выехала на широкий бульвар. Было девять вечера. А могло быть сколько угодно, от полудня до полуночи. Так далеко к северу день ничем не отличался от ночи, и так будет еще две недели, пока солнце вновь не покажется из-за горизонта.

Но огромная бледно-голубая луна с серебряным ореолом висела как раз над острыми крышами, и северное сияние пастельными сполохами играло на черном бархате неба, пронзенного тысячей алмазных булавок звезд. Город мерцал во тьме, укутанный льдом и снегом, больше всего он напоминал огромный лохматый клок сахарной ваты.

По городу они продвигались с шумом: грохотала по обледенелой булыжной мостовой хлипкая двухколесная повозка; щебетали Пророческие Канарейки мадам Зафиры в двух оловянных клетках, укрытых соломой под сиденьем; перешептывались и приглушенно смеялись оборванные актеры. Они по очереди ехали в повозке и шли пешком, меняясь местами с ловкостью акробатов.

Да, Ис понимала, что все взволнованы. Хотя никто, кроме мадам Зафиры с ее уродливыми глазками и подобострастным обхождением, не знал, что на самом деле происходит. Остальные знали только, что им заплатили золотом за миссию чрезвычайной важности для благородной леди, которая их наняла. Такая яркая компания не могла не привлекать внимания, проезжая по центру Тарнбурга, залитые лунным светом улицы которого были многолюдны даже в этот поздний час; оставалось только появиться шумно и открыто, чтобы никто не заподозрил их в темных намерениях.

И тем не менее Ис чувствовала, как щеки ее горят при одной мысли о том, что ее видят в таком обществе. Она сидела, неподвижно застыв и от стыда не произнося ни слова, под своей накидкой из шкурки котика, пока что-то на пути, по которому они следовали, не показалось ей подозрительным.

— Эта не та дорога, что ведет к дворцовым воротам! Куда вы меня везете? — Страх, что ее предали, ножом вонзился в сердце. Если гадалка догадалась, кто она такая на самом деле, если остальные знают, что прячут ту, само существование которой — преступление, наказуемое смертной казнью… Мадам Зафира, сидевшая в задней части повозки, ответила:

— Нам придется въехать в Линденхофф с другой стороны, с черного хода. А как Ваша Светлость думали? Нас ведь наняли не королевских гостей развлекать. Мы устраиваем представление для поваров и посудомоек, отдыхающих после тяжелых трудов.

С усилием вернув себе самообладание, Ис сдалась. Как ни горько было это сознавать, гоблинка была права. И как еще проникнуть во дворец незамеченной — а только так Ис могла попасть внутрь, — если не через черный ход?

В жизни Ис редко встречались пышные бальные платья и расшитые драгоценными камнями туфельки. Чаще на ее долю приходились утомительные переезды в почтовых колясках, дилижансах и на утлых суденышках и бесконечная череда дешевых меблированных комнат и второсортных постоялых дворов. А значит, приходилось менять имена и играть новую роль в каждом новом городе, куда судьба заносила их с мадам Соланж: здесь — учительница музыки и ее преданная дочь, там — вдова и ее наемная компаньонка, — и чаще всего это значило, что некогда прекрасные платья приходилось чинить и перелицовывать, чтобы поддерживать иллюзию благородной бедности.

— Мы не смеем привлекать их внимание, — говорила мадам Соланж, когда Ис была совсем маленькой. — Это правило, известное каждому гоблину.

Взрослея, Ис поняла, что не меньше, чем для всех толстопятов и олухов, горбачей и грантов, это правило важно и для ее собственного выживания.

Но все изменилось в тот день, когда мадам в первый раз дала Ис ожерелье и фиал с пеплом ее матери. Вспоминая этот день, Ис прижала руку к груди и нащупала камни и подвеску в форме сердца, лежавшие холодно и зловеще между корсетом и ее собственной кожей.

— Те, кто убил твою мать, мертвы. Чародеи больше не разъединены. И пусть нас очень мало, мы объединились ради великой цели, — объявила мадам. — И хотя мы не сможем завоевать для тебя весь мир в одну ночь, было решено, что ты должна вернуть себе хотя бы небольшую его часть. Мы собираемся устроить… очень выгодный брак.

После того памятного дня началась бурная деятельность, в бесконечной спешке составлялись планы, призывались скрытые ресурсы, и все — ради сегодняшнего вечера. Ис очень надеялась, что у мадам Соланж не случилось вдруг приступа неуместной бережливости и она заплатила гадалке достаточно щедро, чтобы той и в голову не пришло их предать.

Безобразная повозка продолжала покачиваясь катиться ко дворцу, а Ис оглянулась на своих спутников. У них не было в жизни почти ничего. Это верно. Но, в отличие от Ис, они ценили то, что имели, и старались получить как можно больше радости от своего сурового и переменчивого существования.

А потом ей вспомнились еще одни слова, сказанные мадам; та прошептала их Ис на ухо, когда она уже садилась в повозку.

— В конце концов, любое унижение, которое ты претерпишь сегодня, можно легко стереть из памяти. Как только первая часть нашего плана увенчается успехом, Джарред влюбится в тебя и сделает королевой, мы сделаем так, что некому будет о них помнить.

Ис понимала, о чем речь: использованные орудия можно без сожаления выбросить, и те, кому были известны унизительные подробности ее восхождения, — мадам Зафира, швея и вот эти безымянные бедняги, даже лорд Виф — все они могли быть безжалостно уничтожены.

«О мадам Соланж, — содрогнувшись, подумала Ис, — берегитесь! Подумайте, что за чудовище вы из меня растите! Берегитесь, иначе настанет день, когда мое сердце окаменеет настолько, что я решу, что с такой же легкостью смогу избавиться и от вас!»


Неловкая тишина настала в мастерской часовой башни, король и Перселл, забыв про бал и про гостей, которые должны прибыть совсем скоро, сидели, задумавшись над тем, о чем только что сказал Люциус.

— Твои доказательства представляются мне шаткими, — сказал наконец Джарред. — Интересно, ты сам-то веришь в это хотя бы наполовину? Вернее, я знаю, что сейчас ты веришь в это целиком и полностью, но что ты скажешь завтра?

Философ опять кашлянул.

— Ты сказал кое-что, хотя я не уверен, что правильно тебя расслышал, а может быть, не совсем верно понял. Ты сказал: «Мы и есть чародеи».

Люциус выплеснул из стакана остатки вина.

— Говоря «мы», я имею в виду все человечество. Попробуйте вспомнить все, что мы знаем о гоблинах. Возьмите любого олуха или толстопята: хрупкие кости, скверные сухожилия, холодная и сухая кожа, все это в целом очень легко воспламеняется. Стоит им коснуться пламени, они загораются, как бумага, они переносят соль только в очень маленьких количествах. Чуть больше — и они умирают в жестоких мучениях, и что-то в их крови заставляет ее закипать при соприкосновении с морской водой. А что рассказывают о чародеях? Вот именно, внешне они неотличимы от людей. Вполне возможно, что они были такие же гоблины, как мы с вами, и только с течением времени они обросли легендами.

Джарред играл с остатками пирога в своей тарелке.

— А ведь действительно, каждый новый рассказчик рассказывает истории по-своему.

— Подумай еще вот о чем: по рассказам, чародеи утратили способность думать о будущем больше чем на несколько дней или недель вперед, и именно способность людей представлять себе возможный ход дальнейших событий дала им преимущество перед гоблинами. Но насколько далеко и бесстрашно мы смотрим в будущее? На несколько месяцев? Или на несколько лет? Похоже, с каждым поколением мы становимся все более близоруки. Может, когда-то чародеи и не были людьми, но боюсь, что люди постепенно превращаются в чародеев.

— Но, — вставил, хмурясь, Френсис Перселл, — ведь еще есть Сокровища Гоблинов. Хрустальное Яйцо, с его тонким механизмом, при помощи которого Его Величество сдерживает вулканический огонь, таящийся под городом. Сфера Маунтфалькона, Большой Серебряный Неф, принадлежащий королю Риджксленда, который не позволяет морю разбить плотины и захлестнуть сотню миль плодородной земли, смыть десяток деревень и как минимум один большой город. И многие другие, не менее чудесные. Могли ли человеческие маги создать такие удивительные вещи?

— А почему бы и нет? — Люциус откинулся на спинку стула. — Откуда нам знать, на что были способны наши далекие предки? Мы знаем лишь то, что они позволили нам знать. Подумайте, сотня драгоценных механизмов, сотня маленьких королевств, княжеств и герцогств. Это случайное совпадение или так и было задумано? Что появилось раньше, королевство или Хрустальное Яйцо?

— На это вопрос я легко могу ответить. Магических приборов у гоблинов было значительно больше, больших и маленьких, но только Великие Сокровища уцелели после революции. Остальные были уничтожены либо потеряны, а может быть, и спрятаны, и за все эти годы никому не удалось их обнаружить.

— Так об этом я и говорю. Полторы тысячи лет, дорогой мой Френсис, и еще пять тысяч лет до этого. Все это было так давно — как мы можем надеяться узнать правду?

Этажом выше послышался скрежет, там что-то заскользило, затем раздался громкий вибрирующий звон — это бронзовый великан на часах пришел в движение, поднял свой молот и ударил в один из двенадцати колоколов. Пока затихал звук удара, лаборатория со всем ее содержимым продолжала тихонько дрожать.

Король Джарред усилием воли заставил себя вернуться к действительности.

— Я опаздываю на свой собственный бал. Как тебе не стыдно, Люк, задерживать нас здесь своими сумасбродными речами. — Он поднялся со стула, и остальные последовали его примеру.

— Вот досада! — отозвался Люциус. — Перис и брадобрей ждут меня в моей комнате вот уже полчаса! Они говорят, что большая часть вечера уходит на то, чтобы привести меня в пристойный вид, — и сегодня я почти не оставил им на это времени.

Глубоко поклонившись королю и вежливо кивнув философу, Люциус направился к двери. Король пошел было за ним, но Перселл протянул руку и слегка коснулся его черного бархатного рукава.

Вопросительно приподняв бровь, Джарред обернулся к нему.

— Да, Френсис?

— Это опасные идеи. Очень опасные. И откуда только господин Гилиан их берет?

Джарред пожал плечами.

— Полагаю, от вас, пусть и не напрямую. Это вы научили нас обоих ставить все под сомнение. Наверное, Люциус оказался лучшим учеником, чем вам казалось.

— Но что это за поездка, которую он собирается совершить, путешествие по всему континенту. И он ведь всерьез говорит о том, чтобы опубликовать свою книгу «Великая Всемирная История. Опровергая все». Одно заглавие чего стоит! Ничего хорошего из этого не выйдет.

Король дружески положил руку ему на плечо.

— У тебя доброе сердце, Френсис. Но, видишь ли, я не помню ни единого случая за всю его жизнь, чтобы Люк долго придерживался своих взглядов и намерений. Я больше чем уверен, что в конце концов больше всех он «опровергнет» самого себя.

— Но, путешествуя по миру, живя среди чужих людей, задавая так много неблагоразумных вопросов, он неизбежно по собственной неосторожности попадет в беду, как только покинет пределы Винтерскара и окажется вне вашей защиты. Я никак не могу отделаться от этого предчувствия.

— Дорогой мой друг, — сказал король, — но ведь именно поэтому я и подбиваю его ехать.

Философ был поражен.

— Чтобы подвергнуть его опасности? Но Ваше Величество не могут иметь в виду…

— Нет-нет, — успокаивающе ответил Джарред, — ничего подобного. Мне хотелось бы, чтобы Люк понял, сколько всего требуется от человека, чтобы проложить себе дорогу в жизни. Если вдуматься, решение моего отца растить нас вместе было ошибкой. Люка воспитывали как юного принца — но без причитающейся монарху ответственности. Моя дружба и мое расположение защищали его от всего на свете, и он мог поступать, как ему заблагорассудится, говорить, что взбредет в голову, устраивать вечный переполох своими сумасбродными теориями, и при этом ему никогда не приходилось отвечать за последствия. Мне кажется, он и не понимает, что последствия вообще могут быть.

Философ скорбно покачал головой.

— Не могу с вами спорить, но все-таки не понимаю…

Король начал ходить по комнате, беря в руки то одну, то другую вещицу, внимательно ее разглядывая, а потом нетерпеливо кладя на место.

— Люк всегда воображал себя Защитником Простого Человека, хотя он не лучше меня представляет себе, что чувствуют и о чем думают простые люди. Он не стал делать карьеры, даже той, что доступна благородному джентльмену, не стал ни дипломатом, ни военным, ни ученым. В результате он просто не знает, что это такое — быть вынужденным пойти на компромисс или сдерживать свои порывы. Он никогда не сдерживает свои порывы, разве что иногда, прислушиваясь к своему дорогому сердцу.

— Все это правда. Но, Ваше Величество, неужели это можно излечить в таком зрелом возрасте?

— Может быть, уже поздно, — вздохнул король. Он дотронулся до потайной пружины на шкатулке из янтаря и слоновой кости, оттуда выскользнула маленькая золотая механическая змейка и поползла по столу, пробуя воздух крохотным красным жалом. — И все-таки я надеюсь, что, несколько расширив свой кругозор, Люк еще может приблизиться к тому, чтобы стать таким мужчиной, каким он мог бы… нет, каким он должен быть. Он с рождения одарен талантами и добродетелями, из него может получиться очень неординарная личность. Вот поэтому я и убеждаю его совершить это путешествие, отправиться туда, где никто его не знает, узнать на практике, каково это — быть если не простым работягой, то хотя бы заурядным частным лицом, никому не известным дворянином.

Джарред обернулся к философу с кривой усмешкой.

— В конце концов, я полагаю, он найдет… мудрость. Ведь именно мудрости ему так недостает.

— Да, я тоже надеюсь, что он способен обрести мудрость, — произнес Перселл, хотя, судя по выражению его лица, философ в этом сильно сомневался.


В былые, более счастливые, времена первый танец всегда принадлежал Зелене и Джарреду. Теперь, когда ее больше не было, он мог выбирать себе в партнерши кого угодно. Но во время этого первого со дня ее смерти бала у короля просто не хватило духа пригласить кого-то вместо нее, а мысли о том, сколько пар глаз выжидающе смотрят на него, о том, что все девушки и женщины в зале ждут, что выберут именно их, о том, как все будут разочарованы, узнав, что он не будет танцевать, — все это было для Джарреда невыносимо. Поэтому два дня назад он распорядился, чтобы гости начинали бал без него.

Когда король наконец появился, музыканты уже играли и в центре зала толпа элегантно одетых джентльменов и леди величественно танцевала менуэт. Отблески свечей мерцали на бледно-розовых шелках, расшитом белом атласе, золотых и серебряных тканях. И, остановившись на пороге, король Джарред подумал, что вот они танцуют в свое удовольствие, эти изящные современные леди и джентльмены, на том самом белом мраморном полу, где (если история была правдива, а Люциус ошибался) последняя императрица гоблинов и ее придворные дамы, громоздкие и неповоротливые в своих фижмах и огромных, как колеса, гофрированных кружевных воротниках, отплясывали свои дикие гайярды и вольты.

Размышляя о Люке, король обвел глазами зал, выискивая его в толпе. А вот и он, только-только из рук своего слуги и брадобрея, неожиданно великолепный в пурпурно-красном атласе и старинном кружеве, темные волосы перевязаны малиновым бантом. Он танцевал с…

Джарред почувствовал, как у него неожиданно пересохло во рту, а сердце забилось медленно и гулко. Он потряс головой, чтобы прийти в себя, удивляясь, что это вдруг на него нашло. Не мог же на него так повлиять один случайный взгляд на незнакомую девушку в жемчужно-сером атласном платье, что танцевала с Люком. Или же… нет, он был уверен, что они никогда не встречались. Ее нельзя было назвать красавицей, но было что-то неизъяснимо притягательное в ее круглом личике с острым подбородком, он бы запомнил это лицо, а что до этих темных, темных глаз…

Не двинувшись с места, он подал знак мажордому, который незамедлительно направился к нему сквозь толпу танцующих, тихо и незаметно проскальзывая между парами.

— Кто эта леди, с которой сейчас танцует господин Гилиан?

— Никто не знает, Ваше Величество. Но, похоже, все только о ней и говорят. Мы все ждали, что вы придете и скажете нам, что делать. Нам не хотелось поступить неучтиво, ведь она может оказаться женой или дочерью какого-нибудь знатного иностранца. Но если вы хотите, чтобы ее проводили…

— Нет. Пусть она останется хотя бы ненадолго. Некоторая таинственность может… оживить сегодняшний вечер.

Нет, служанка или швея, переодетая в господское платье, не смогла бы разыграть эту изысканную надменность. Или смогла бы? Джарред взошел на помост и сел в одно из двух обитых розовой парчой кресел между серебряными львами.

Как всегда, ему трудно было забыть про опустевшее кресло по правую руку от него. Стоило закрыть глаза, как он слышал шорох бледных шелковых юбок Зелены, чувствовал слабый, едва уловимый аромат ее духов. Но если бы он закрыл глаза, то, открыв их вновь, он испытал бы слишком острое, слишком болезненное разочарование.

Стряхнув эти грустные думы, Джарред опять обвел взглядом зал, и опять его внимание привлекла девушка в сером шелковом платье и прозрачной вуали.

Она стояла одна в дальнем конце комнаты, потому что музыка смолкла и Люк ее оставил. Если она прибыла сюда с полагающейся дуэньей, то именно сейчас самое время появиться какой-нибудь заботливой женщине средних лет и поддержать девушку, но никто не двинулся в ее сторону.

«Но как необычно, — подумал Джарред, — что такая юная леди прибыла без сопровождения. Особенно если учесть, что ее бриллианты стоят целое состояние».

Бриллианты сверкали в ее напудренных волосах, на браслете, обхватившем тонкую белую ручку, на высоких каблуках парчовых туфелек.

Не успев осознать, что делает, не успев даже осмыслить своего порыва, он спустился с помоста и пересек зал. Девушка подняла на него взгляд и наградила короля ослепительной улыбкой.

— С вашего позволения, следующий танец принадлежит мне, — услышал он свой собственный голос.

Она опустила глаза и, не произнеся ни слова, позволила Джарреду вывести ее в центр зала.


— Итак, Джарред танцует с прекрасной незнакомкой, — произнес кто-то лениво, растягивая слова.

Боковым зрением Люк заметил дородную фигуру в вишневом бархате. Он обернулся и обнаружил, что уже не один стоит на краю бального зала, под витражным окном, расписанным лилиями и вальбургскими лебедями. К нему присоединился дядя Джарреда, лорд Хьюго Саквиль.

— Какая хорошенькая маленькая красотка, и так богато одета. Кто же это, интересно, ее содержит? И кто среди присутствующих здесь блистательных господ тщательно скрывает сейчас свою досаду, наблюдая за тем, как его шлюшка выставляет себя на всеобщее обозрение?

— Думаете, она… красавица? — непристойную часть речи лорда Хьюго Люк проигнорировал; этот джентльмен имел склонность вести себя вульгарно, и Люциус совсем не собирался его поощрять. — Да, пожалуй, так оно и есть, если вам нравятся девушки ее типа. Правда, несколько отталкивает ее острый подбородок и какое-то обиженное выражение лица.

— Если вас это отталкивает, зачем вы пригласили ее на танец?

Люциус не знал, что на это ответить, что и выказал характерным пожатием плеч.

— Скорее всего, из любопытства. Это мой величайший недостаток. Как и все остальные, я хотел выяснить, кто она такая.

— И выяснили? — Лорд Хьюго достал из жилетного кармана золотую табакерку, украшенную рубинами и камеей, и открыл ее.

— Нет, спасибо, — легким движением головы Люк отказался от ароматизированного табака. — Теперь я понимаю, что это был очень странный разговор. И хотя на мои вопросы о том, кто она и откуда, она отвечала уклончиво, самой ей хватило дерзости расспрашивать про меня. А когда я рассказал ей, что мы с Джарредом двоюродные братья, она так посмотрела на меня своими большими черными глазами…

— Ну, — подбодрил его королевский дядя, взяв себе щепотку табака и захлопнув табакерку.

— Это просто мимолетная фантазия. Но я подумал тогда: «Вот так, наверное, чувствует себя труп, когда с него снимают мерку для савана».

Лорд Хьюго неестественно громко хохотнул.

— Вы меня в гроб вгоните, юный Гилиан, вы и ваши экстравагантные идеи. Но скажите-ка мне, любезный юноша, успели ли вы упомянуть, что уезжаете за границу и что, когда через пару недель покажется солнце, вы уже будете на полпути в Кджеллмарк?

— Да, я это сказал, — озадаченно хмурясь, отвечал Люк, — хотя не смог бы вам сейчас объяснить, почему я с такой охотой отвечал на ее вопросы!


Выполняя фигуры танца, вдыхая тяжелый запах мускуса и фиалкового корня, которые у девушки смешались с рисовой мукой, припудрившей ее волосы, король Джарред чувствовал все большее замешательство. Король сам не понимал, что с ним происходит. Когда он впервые дотронулся до холодной руки таинственной юной особы, он почувствовал, как все его существо протестует; но сейчас девушка властно влекла его к себе притягательностью. Он чувствовал страстное желание, столько же неожиданное, сколько и постыдное. Со времени смерти Зелены никакая другая женщина не интересовала его, но эта девушка не просто возбуждала его. Король уже чувствовал, как его захватывает непреодолимая жажда сделать ее своей, он был словно одержим ею. Он чувствовал себя предателем.

И хуже всего, что каждый раз, как он отрывал от нее взгляд, он замечал, что его зрение как-то странно нарушилось: мраморные колонны, поддерживающие расписной потолок начинали тревожно покачиваться, высокие стрельчатые окна и зеркала в позолоченных рамах, казалось, переставали быть плоскими и висели криво, даже лица остальных танцующих вытягивались и сливались в одно общее пятно. И только когда он снова начинал смотреть ей прямо в глаза, ко всему остальному возвращались исконные форма и размер. Где-то на задворках сознания неотступно маячил образ бедного короля Изайи в сумасшедшем доме.

«Уж не схожу ли я с ума?» — этот вопрос он задавал себе снова и снова и не желал этому верить. Это все просто из-за духоты переполненного людьми бального зала, от резкого запаха духов девушки. Чтобы скрыть смущение, он попытался завести разговор.

— Я вас знаю… мадемуазель?

И хотя не было еще доподлинно установлено, что она прибыла с какой-то иностранной знатной особой, но как еще можно объяснить эту едва уловимую пугающую странность: девушка порой неправильно употребляла падежи и слегка шепелявила. Ему уже доводилось слышать этот акцент или очень похожий, когда много лет назад он путешествовал на юг.

— Мы встречались здесь, в Тарнбурге… или где-то за границей? Вы ведь, должно быть, были еще совсем ребенком, когда мы с Френсисом путешествовали по материку.

Каждый раз, когда во время танца их пальцы соприкасались, он чувствовал, как тонкая дрожь проходила по его коже.

— Вам лучше знать, Ваше Величество. Я бы не осмелилась утверждать, что мы знакомы. — Она кротко опустила взгляд, но в уголках ее губ играла улыбка. — Может быть, я просто вам кого-то напоминаю? Мне говорили, я очень похожа на вашу покойную…— Она неожиданно замолчала, слегка покраснев, как будто вдруг осознала, какую бестактность сказала.

Джарред попытался уловить сходство. Он изо всех сил старался найти что-нибудь общее со своей прекрасной Зеленой в этом остром личике, ведь это объяснит его странную притягательность. Но разве что ее рост, цвет волос да случайное совпадение цвета платья, а больше ничего.

— Вы очаровательны. Но, похоже, дело не в этом.

Музыка смолкла, и она сделала глубокий реверанс, опустившись почти на пол в волнах серой тафты и шуршащих нижних юбок.

— Если мы окажемся одни на мгновение, я покажу вам то, что все объяснит.

Он не знал, почему так легко и быстро согласился. Крепко держа ее за руку, он пробел ее в нишу между двумя высокими зеркалами и свободной рукой задернул за ними тяжелые занавеси из золотой парчи.

— Я даже не знаю, как вас зовут, — произнес Джарред, смущенно усмехнувшись.

Он услышал, как в зале вдруг поднялся ропот, все ошарашенно обсуждали происшедшее.

«Ну и пусть себе удивляются и обсуждают, — сказал ему новый, незнакомый внутренний голос. — Может быть, я и вдовец, но ведь не покойник же». И он опять был поражен собственным вероломством.

Ее рука незаметно выскользнула из его руки.

— Меня зовут Ис, Ваше Величество, и это имя вам незнакомо, но, может быть, вы узнаете вот это? — Она достала нить… жемчужин?.. из-за корсета и приглашающим жестом протянула их королю. На ее ладони поблескивало сердце, будто высеченное изо льда.

— Может быть, — Джарред протянул руку. Присмотревшись, он увидел, что ожерелье сделано из гладко отполированных белых камешков, таких же блестящих, как жемчужины, в глубине каждого из которых пылал холодный огонь. Ему действительно случалось в прошлом держать в руках нечто похожее, но чем сильнее он старался вспомнить, что это было, тем труднее ему становилось думать. Огонь молочно-белых камней жег его кожу, которая так изголодалась по прикосновениям, рождая в его теле глубокое желание, которое…

— Загляни в хрустальное сердце, — сказала Ис. Джарред послушался не размышляя.

И с этого момента он уже не мог отвести взгляд. Он почувствовал в основании позвоночника очень странное ощущение, и каждый нерв его зазвенел, как натянутая струна. Голос звучал в его голове, тот самый голос, что подталкивал его на это так мягко и исподтишка, что король принял его за эхо своих собственных мыслей и желаний. Но теперь он звучат с пронизывающей ясностью и был очень похож на ее голос, но бесконечно прекраснее. Голос звучал соблазнительно, он обольщал, обещал самые невероятные наслаждения, если Джарред сделает, что ему будет сказано, выполнит то, что от него хотят. И была в этом завораживающем голосе одна нотка, которая заставляла его не доверять ему, пытаться сопротивляться, но с каждым усилием сладость голоса пробегала по его нервам дрожью, в которой было столько же сладости, сколько боли. Наконец он понял, что выбора у него нет, ему остается только подчиниться.

Как только он признал это, голос сделался тише, а интонации его стали почти сухими. Голос уже не соблазнял и не причинял боли, он просто объяснял, что делать.

И Джарред слушал. Голос говорил, а в его мозгу возник ряд живых картинок, которые завертелись все быстрее и быстрее.

— Ты понял? Ты сделаешь, как сказано? — эти слова, которые она наконец сказала вслух, прозвучали неприятно и отдались в ушах.

— Да. — Обещание было дано, и теперь он мог отвести взгляд. Он был потрясен и смущен; его охватило ощущение неудовлетворенности, подавленного желания, как будто ему отказали в чем-то, чего он давно жаждал. Что именно это было, король не знал. Все, что случилось за последние несколько минут, стремительно стиралось из памяти.

Ис безмолвно взяла у него из рук ожерелье и положила его обратно за вырез платья.

— Тогда вы можете поцеловать меня, — сказала она, подняв к нему лицо, которое отсвечивало перламутром в полумраке освещенного свечами алькова.

Неуверенно, нехотя Джарред наклонился и прикоснулся губами к ее губам. И этот поцелуй был самым долгим, сладким, холодным в его жизни и вселил в него ужас, какого он еще никогда не испытывал.


6

<p>6</p> Хоксбридж, Маунтфалькон. — 4 нивиоза 6538 г.

Было уже далеко за полночь, но в таверне «Левиафан» кипела тайная жизнь. В пивной два разбойника с большой дороги делили добычу; в отдельном кабинете замышлялось убийство, в комнате наверху молодой человек из хорошей семьи, растратив все свое состояние, сел за стол с намерением упиться до смерти джином и полынной настойкой.

В комнате сэра Бастиана Лиллиана резко очнулась. Она спала на деревянном стуле у кровати своего пациента, и вдруг кто-то резко постучал в дверь. Вскочив на ноги, она поспешила к двери через комнату.

— Кто там?

— Мэм, извините, вы ужасно нужны на верхнем этаже, — голос принадлежал одной из служанок из бара, и в нем слышалось волнение. Лили осторожно приоткрыла дверь на несколько дюймов, убедилась, что, кроме худенькой женщины, на лестнице никого не было, и открыла дверь чуть пошире. — Говорят, вы и ваша тетя — врачи.

У Лили сжалось сердце. Похоже, окуривания и другие предосторожности не помогли, черно-желчная лихорадка нашла новую жертву. Она инстинктивно потянулась к вымоченной в камфаре мышиной лапке, которую носила в атласном мешочке между корсетом и платьем.

— Кто-то болен?

— Нет, мэм, он не болен, он весь в крови там, наверху, на лестнице.

Лили нахмурилась и заколебалась. Тут нужен хирург, а не терапевт, кто-то, кто умеет обращаться с ранами и переломами. Но послать за хирургом времени нет.

— Я сейчас приду.

Лили вышла в коридор и мягко закрыла за собой дверь. Потом последовала за служанкой по темному коридору к лестнице, где обогнала ее.

В пятне света на верхней площадке лестницы хозяин таверны склонился над чем-то, что Лили сначала приняла за кучу старой одежды. Но когда он выпрямился и отошел в сторону, давая ей место и подняв повыше бутылочку с горящим рыбьим жиром, которая служила ему лампой, она с ужасом осознала, что у ее ног лежал человек, избитый до неузнаваемости, сжавшись на полу в агонии.

Лили, шурша юбками, опустилась на колени. Кровь была повсюду, деревянный пол уже пропитался ею, а когда Лили аккуратно перевернула тело, еще больше крови волной хлынуло из дюжины ран. На мгновение в глазах у Лили потемнело и все поплыло; она закрыла глаза, борясь с неожиданной тошнотой.

«Трусиха! Не время хлопаться в обморок, ты ведешь себя глупо».

Усилием воли она заставила себя взглянуть и через некоторое время опять ясно видела своего пациента. Но она просто не знала, с чего начать, случай был безнадежный.

Кто-то протянул ей грязную простыню. Понимая, что ей вряд ли предложат что-нибудь получше, Лили начала рвать ветхий муслин на полосы. Она работала неистово, не замечая времени, накладывая жгуты и повязки, делая все, что могла, чтобы остановить кровь. И даже когда сердце раненого трепыхнулось в последний раз и остановилось, когда кровь перестала бить фонтаном и только слегка сочилась из ран, а потом и совсем остановилась, она продолжала трудиться, пока не почувствовала руку на плече и не услышала знакомый голос:

— Хватит, Лиллиана. Ты сделала все, что могла, но этот человек уже мертв.

Лили подняла глаза на тетушку. Интересно, как давно Аллора стоит рядом с ней. Она моргнула и почувствовала себя странно потерянной. Еще никогда пациент не умирал у нее на руках. Это трудно было осознать.

Аллора расспрашивала хозяина. До Лили их голоса доносились глухо, как будто из невероятной дали.

— Его убили прямо здесь?

— В комнате, наверное, — хозяин неопределенно махнул светильником. — Тут кровавый след.

Лили поднялась на ноги и почувствовала, что у нее ужасно кружится голова. Она несколько раз глубоко вздохнула, выжидая, пока коридор перестанет вертеться и стены встанут на место. Голоса зазвучали ближе.

— Не сам же он нанес себе такие раны, — резко сказала Аллора. — Никто ничего не слышал? У вас есть какие-нибудь соображения, чьих это рук дело?

Хозяин пожал плечами.

— Да я как звать-то его не знаю, он не сказал, когда комнату нанимал. Но у него внизу в пивной была с кем-то встреча, с другим молодым джентльменом, все тихо-мирно, беседовали в углу между собой. Пока не начали браниться. Не помню, когда они ушли наверх.

— А вы можете описать того второго джентльмена? — Лили понимала, что даже спрашивать об этом опасно. Обычная осмотрительность, не говоря уже о причинах, по которым она сама оказалась в таком месте, подсказывала ей, что расследование лучше предоставить властям. И все-таки на покойнике был бархатный камзол и дорогое белье, а лицо его было ей смутно знакомо, и поэтому она не могла побороть подозрения, что смерть такого человека в таком неподходящем для него месте могла быть как-то связана с ее собственными делами.

— Я его не знаю, как и этого. — Хозяин выглядел угрюмо. — Шляпу он надвинул на глаза, и плащ у него был длинный.

Лили вдруг сообразила, что вообще весь рассказ о ссоре мог быть выдумкой, чтобы отвести подозрения от хозяина и всех, кто работает в таверне.

— Да не человек это был.

Все обернулись к официантке. Она покраснела, но продолжала:

— Он похож был на человека, и одет хорошо, но я гляжу, а у него шея какая-то кривая, горб вроде. Это гоблин был, с того конца города.

Хозяин с шипением втянул воздух.

— Гоблин в моем доме? — Он кисло посмотрел на девушку.

Лили была заинтригована, но слегка испугалась. В этой ужасной истории оказался замешан гоблин, причем не обычный олух или толстопят, но горбач — существо редкое и обычно не показывающееся на глаза, — все это не предвещало ничего хорошего.

— Мне кажется, будет лучше, если мы с тетушкой осмотрим место убийства. Если вы дадите мне лампу… — Она протянула руку с такой спокойной уверенностью, что хозяин без лишних слов отдал ей светильник и пропустил девушку вперед.

Держа графинчик горящего масла высоко над головой, чтобы осветить дорогу, Лиллиана и Аллора пошли вдоль кровавого следа по узкому коридору в тесную комнатушку в дальнем конце таверны.

В комнатке весь пол был залит кровью, так же как и ковер, облупленные стены и мебель.

— Святые небеса! — воскликнула Аллора, в ужасе остановившись на пороге. Затем встряхнулась и добавила быстро: — Он сопротивлялся, это точно.

— Да, — подтвердила Лили, — и никто, ни в соседних комнатах, ни этажом ниже, ничего не слышал. Или, что еще хуже, они не обратили внимания на то, что слышали.

Поставив лампу на столик у двери, она быстро осмотрела комнату, примечая все, на что стоит обратить внимание. Кровать была не застелена, одежда и туалетные принадлежности в беспорядке разбросаны по комнате: два больших парика на плетеной стойке у двери, коробочка с мушками, щипцы для завивки, помазок и бритва, флакончики из хрусталя и опалового стекла на хлипком туалетном столике.

«Ишь, франт», — подумала Лили, наморщив носик. Два флакончика разбились, и аромат духов неприятно смешивался с запахом пота и крови. И опять что-то, она сама еще не знала — что именно, показалось ей знакомым.

Она начала обыскивать комнату. Камин был погашен, несколько щепок и сосновых поленьев валялись на решетке.

За ними, внутри камина, девушка обнаружила небольшую горку пепла, клочок обгоревшей бумаги и капли свечного воска, как будто кто-то выгреб все из камина, а потом сжег там письмо. Он собрала пепел в чистый белый платок.

Поднявшись на ноги, Лили оглянулась на тетушку.

— Посмотри его одежду, а я попробую выяснить содержание письма.

Аллора кивнула и принялась за дело: взяла в руки соломенного цвета льняной камзол с мехом выхухоли и принялась выворачивать карманы. Она не спросила Лили, что та имела в виду, когда сказала, что восстановит письмо, которое тщательно сожгли. Наверняка племянница применит тот дар, что позволил Лиллиане проследить за передвижением свитка на таком огромном расстоянии.

Лиллиана взяла лампу и расстелила платок с пеплом на туалетном столике. Закрыв глаза, она сосредоточилась и начала осторожно пересыпать пепел сквозь пальцы. В голове замелькали буквы и целые слова, как будто кто-то заново писал их на бумаге, но они были так перемешаны и бессвязны, что понять хоть что-нибудь было невозможно. И тем не менее она настойчиво пересыпала пепел снова и снова, надеясь найти хоть какую-нибудь подсказку.

— Бесполезно, — сказала она наконец. — Тот, кто сжег это письмо, сумел соблюсти все предосторожности, он разорвал письмо на мелкие клочки перед тем, как поджечь, и потом еще перемешал пепел. Если бы только у меня было побольше опыта…

В этот момент в дверь громко постучали. Вошел хозяин таверны в сопровождении двоих людей, которые внесли тело и положили его на кровать.

Когда они вышли, Лили подошла ближе и внимательно посмотрела.

— Я его знаю. По крайней мере… я не помню, как его зовут и где мы встречались, но что-то в его худом лице…

Аллора горестно вскрикнула в другом конце комнаты.

— Лиллиана, подойди сюда, посмотри на это.

Она подняла вверх белую батистовую рубашку.

Лиллиана подвинулась ближе и потрогала ткань. Батист был очень тонкий и мягкий, но внимание Аллоры привлекло нечто значительно более важное. Вокруг воротника и на манжетах шла тонкая вышивка конским волосом и шелком: в ткань рубашки было вшито заклинание.

— Ах, тетушка!.. Если бы она была на нем в тот момент!

— Да, — сказала Аллора. — Первые удары, которых он, возможно, не ожидал, оставили бы его невредимым, и, может быть, он смог бы защитить себя, — Она аккуратно свернула рубашку и положила ее обратно на тонкий черный стул. — Если бы эта рубашка была на нем в тот момент, возможно, он был бы сейчас жив, а на его месте мертвым лежал бы гоблин.


Вечерние сумерки сгустились на заснеженных улицах Хоксбриджа. Все колокола в бесчисленных городских церквях пробили, наружные ворота Виткомбской тюрьмы отворились, и Вилрован вышел на волю.

Блестящий черный наемный экипаж с ярко-красными колесами ждал его на улице. Не оглянувшись, он вспрыгнул на подножку, сел внутрь, захлопнул дверцу и развалился на одном из красных бархатных сидений, надвинув шляпу на глаза и сложив руки на груди, всем своим видом изображая недовольство.

Расположившийся напротив в элегантной позе Блэз Трефаллон слегка кашлянул.

— В Виткомбской тюрьме, мой дорогой… особая атмосфера. Но, к счастью, это все отмывается. — Он махнул в направлении своего друга платком, щедро надушенным цибетином и маслом из цветов апельсина.

Снаружи кучер хрипло прикрикнул на лошадей, экипаж тронулся.

— Думаешь? — Вилрован вжался в угол, и из-под черной бобровой шляпы Блэзу были видны только трехдневная рыжая щетина да блеск глаз. — Может быть, на этот раз мои проступки оставят на мне неизгладимый отпечаток.

Блэз заправил платок в рукав и приподнял изящную бровь.

— Если пойдет слух о том, что ты побывал в тюрьме, люди неизбежно начнут болтать, но дамы, несомненно, сочтут это романтичным. Неужели тебя это волнует? Я всегда это подозревал.

— Да, мне не все равно, — угрюмо сказал Вилл. — Дело не в том, что будут болтать при дворе, меня волнует мнение тех, кого я уважаю.

Блэз продолжал созерцать его с благовоспитанным скептицизмом.

— Ты изумляешь меня, Блэкхарт. И могу я узнать имена этих избранных?

Экипаж свернул за угол. Вилл крепко уперся в пол ногами. Трефаллон положил одну руку на сиденье.

— Избавь меня от своего сарказма, пожалуйста, — сказал Вилл. — Если я когда в чем себя сдерживал, то только потому, что меня волновало твое расположение — твое и Лили.

— И ты думаешь, что Лиллиана услышит об этом и подумает — что?

— Что я дрался с Маккеем из-за какой-то потаскушки, за которой мы оба ухлестывали. А что еще можно подумать, если я не в состоянии повторить те мерзости, которые он говорил? — Вилл нетерпеливо заерзал на сиденье. — Я все думаю над твоими словами, что вся моя жизнь — оскорбление для Лили. И, понимаешь, Блэз, даже когда я хочу как лучше, вот в этот раз, например, все равно все выходит боком. — Он глубоко вздохнул. — Иногда я сам себе в тягость.

— Тогда почему, черт побери, — жестоко сказал Блэз, — ты продолжаешь вести себя так безрассудно?

Вилрован медлил.

— Потому что мне скучно, наверное. — В полутьме сверкнули белые зубы. — Я так быстро и так смертельно начинаю скучать, дорогой мой, — добавил он, в точности имитируя рассудительный тон своего друга.

Блэз устало на него посмотрел.

— Я молю небеса, чтобы ты стал серьезнее относиться к жизни. Ты бы избавил себя и других от многих страданий.

— Да ну? — отозвался Вилл. — Ты меня интригуешь, Трефаллон. Я и не знал, что серьезные люди не испытывают страданий. Мне-то казалось, что как раз они в первую очередь и мучаются.


7

<p>7</p>

В самом сердце Хоксбриджа стояла древняя полуосыпавшаяся стена, обнесенная рвом, с тремя башнями и железными воротами. Стена эта была частью древних фортификационных укреплений города. Теперь она считалась удаленным внешним бастионом дворца Волари, хотя между ним и стеной еще на целую милю простирался город, и усеянные железными шипами ворота со всех четырех направлений охраняли элитные подразделения Королевской Гвардии. Так что невозможно было приблизиться ко дворцу ни верхом, ни в карете, ни в паланкине, не подвергшись предварительно выяснению личности и, возможно, допросу.

К одним из этих ворот в конце дня и подъехал блестящий экипаж, везущий Вилрована и Блэза из Виткомбской тюрьмы. Наемный экипаж прогремел по деревянному мосту и со скрипом остановился. Кучер и охранник обменялись несколькими словами, дверца отворилась, и подтянутая военная фигура в красно-коричневой с золотом форме Гвардии Его Величества появилась в проеме.

— Господин Трефаллон, — юный лейтенант уважительно кивнул. Он перевел взгляд на ссутулившуюся в углу экипажа фигуру и изменился в лице, узнав второго пассажира.

— Вилл, негодяй, где тебя черти… то есть капитан Блэкхарт! — Он щелкнул каблуками и отсалютовал. — Поступило послание от королевы. Вас ждут в Волари, сэр. Мне было приказано подчеркнуть: немедленно, до того, как вы поговорите с королем или увидитесь с кем-нибудь еще.

Вилл нахмурился, ему не понравилось, как это звучит. Он мог бы попросить рассказать поподробнее, но офицер уже отступил назад и делал подчиненным знаки открыть тяжелые, обитые железом дубовые створки ворот.

Ворота захлопнулись за ними, и экипаж покатил дальше. Блэз лукаво посмотрел на Вилрована.

— «Вилл, негодяй!» — это так к тебе обращаются твои гвардейцы? Мой дорогой Блэкхарт, и как же ты умудряешься поддерживать дисциплину?

Вилл сдвинул шляпу на затылок.

— Этот не из моих, как ты мог догадаться по мундиру. А, вот ты о чем. Но это же кузен Лили, Ник Брейкберн… нет, надо говорить «лейтенант Кестрел Брейкберн», я его знаю с тех пор, как…— Он смущенно усмехнулся. — Иди к черту, Блэз, я в силах поддерживать дисциплину, лучшего батальона, чем мой, не найдешь. Спроси кого хочешь.

Экипаж медленно катился по освещенной фонарями улице, забитой повозками, каретами, всадниками и шумной толпой толкающихся, заляпанных грязью прохожих. Дважды кучеру пришлось остановить экипаж: один раз — когда прямо перед ними опрокинулся портшез, а другой — когда телега сцепилась колесами с повозкой, запряженной парой пони. Поднялась шумная перебранка, в панике громко заржала одна из лошадей, везших подводу, потом дорога опять была свободна.

Наемный экипаж свернул за угол, и колеса заскрипели, потому что экипаж теперь поднимался по склону вверх; Блэз зевнул и закрыл глаза. Вилл продолжал над чем-то мрачно размышлять в углу. Бродяга-ветерок, кружа, спустился по улице и принес с собой всепроникающий звериный запах, который тут же наполнил экипаж. До Волари, известного своими садами, обсерваториями и зверинцем, было еще довольно далеко, но ветер был восточный и запах хищников усиливался по мере продвижения.

Неожиданно Вилл протянул руку и похлопал Блэза по колену.

— Вели кучеру высадить меня у школы танцев.

Трефаллон широко раскрыл глаза.

— Демоны тебя забери, Блэкхарт, что еще ты задумал?

Но он все-таки постучал по крыше и, когда панель отодвинулась, приоткрыв окошко, повторил приказ.

— Ничего особенного, не волнуйся. Я хочу навестить… друга.

— А королева? Брейкберн сказал, она хочет видеть тебя немедленно.

— Скажешь Дайони, что я скоро появлюсь, примерно наказанный и готовый, если потребуется, припасть к ее ногам в глубочайшем раскаянии. Не хочешь? — Вилл ухмыльнулся ужасу благовоспитанного Трефаллона. — Тогда скажи, что я прибуду в течение часа.

Как только повозка остановилась, Вилл выпрыгнул на улицу и стал пробираться сквозь толпу. Едва не столкнувшись со здоровым носильщиком портшеза, он нырнул в темный переулок. Дома нависали над мостовой, так что звезд было не видно. Через два дома переулок преградили ржавые железные ворота, освещенные синим газовым фонарем. Толкнув створку, он очутился у подножия крутой лестницы.

Вилл взобрался на несколько пролетов вверх, пока на шестом этаже не подошел к огромной двери с медной ручкой и потемневшим молотком.

Вытащив из кармана большой железный ключ, Вилл отпер дверь и смело ступил через порог. Он пошарил в темноте и нащупал огарок сальной свечи и помятую жестяную коробочку на столике у двери. В коробочке были кремень, кресало и кусочки трута. Он высек искру, зажег свечу и огляделся.

Вилрован стоял в маленькой комнате, окна которой были закрыты ставнями. К стенам было пришпилено несколько карт, на дощатом потолке намалевана углем карта звездного неба. На изрезанном столе в углу были в беспорядке навалены колбы и жаровни, бутыли с эликсиром, эссенции, минеральные соли, а также телескоп, компас, разнообразные призмы и линзы. Окинув все это беглым взглядом, он понял, что в его отсутствие здесь ничего не трогали, хотя его удивил сильный запах дыма в комнате.

Поставив свечу на блюдо, уже залитое свечным салом, Вилл сбросил кричаще-красный плащ и, нетерпеливо швырнув шляпу на стул, на котором уже была навалена опасно накренившаяся гора книг, подошел к окну и открыл одну пару ставень. Распахнув их, Вилрован прислушался, не раздастся ли снаружи шум крыльев.

Тишина. Блэкхарт подождал несколько минут, потом закрыл ставни. Он запирал задвижку, когда кто-то резко постучал в дверь.

Нахмурившись, Вилрован направился к двери, но на полдороге передумал. То, что он снял эти комнаты, хранилось им в глубокой тайне, он был известен соседям под вымышленным именем, а приходил и уходил обычно по ночам. А кроме того, его никогда раньше не арестовывали, и никогда еще попытки его убить не были так близки к успеху. Нынешние обстоятельства требовали повышенной осторожности. Он открыл шкаф, достал пистолет с ореховой ручкой и черненым серебряным дулом, удостоверился, что пистолет заряжен и курок взведен. Затем приоткрыл дверь на пару дюймов, держа пистолет вне видимости, но наготове.

Снаружи стояла стройная молодая женщина.

— Вилоби Кулпеппер, это ты?

Вилл вздохнул с облегчением, узнав дочь хозяина комнат.

— Юлали, с тобой есть кто-нибудь?

— Нет, я одна. Но…— она не договорила, потому что он открыл дверь пошире, втащил ее внутрь и захлопнул дверь. Девушка поднесла руку к волосам и одернула муслиновую юбку в цветочек. — Незачем было меня так дергать. Смотрите-ка! Да ты никак соскучился?

Юлали, как Вилл заметил значительно раньше, была на редкость хорошенькая. И особенно привлекательна она была сейчас, раскрасневшаяся и запыхавшаяся от подъема по лестнице.

А Вилл никогда не умел сопротивляться женской красоте.

— Вилли, — начала она, но он опять не дал ей продолжить. Бросив пистолет на стол, Блэкхарт порывисто обнял ее и приник к ее губам в страстном поцелуе.

Юлали ответила на поцелуй с энтузиазмом, прижимаясь к нему своим стройным телом. Но потом, как будто вспомнив, зачем пришла, она ахнула и вырвалась из его объятий.

— Здесь опасно. Внизу был пожар, и некоторые балки ослабли, дом может в любой момент рухнуть.

Вилл отпустил ее в то же мгновение.

— Пожар? Здесь? — Это объясняло сильный запах дыма. Он грубо схватил ее за плечи. — Это была случайность, или кто-то пытался поджечь дом?

Она вывернулась и отошла к двери.

— Только не сейчас, Вилли. Я же сказала, здесь опасно. — Будто подтверждая ее слова, здание конвульсивно покачнулось.

Убедившись, что по крайней мере часть ее слов — правда, Вилрован подхватил плащ и шляпу, взял со стола пистолет и вышел вслед за ней из комнаты, вниз по лестнице и на улицу.

— Теперь, — сказал он, когда они стояли на твердой земле, — рассказывай подробно, что произошло. Она пожала плечами.

— Из печи выскочил уголек, не успели мы опомниться, как вся комната была в огне. — Юлали поморщилась. — Ты не мог бы убрать эту штуковину, она мне не нравится. И что это тебе в голову пришло, будто кто-то хотел поджечь дом?

Он сунул пистолет в карман.

— Потому что я законченный пессимист, уж тебе-то это Должно быть хорошо известно. — Это была чистая правда. Он стал настолько подозрительным, что задумался, а не врет ли она ему сейчас.

Хотя он должен бы доверять ей. Они вот уже около года время от времени оказывались в одной постели: это приятное положение дел, похоже, устраивало ее не меньше, чем его. Приятное и выгодное, напомнил себе Вилл, вспомнив некоторые ценные подарки, которые он ей преподнес.

— Юлали… ты меня любишь? — еще не договорив, он уже захотел взять свои слова обратно. Она приподняла одну бровь.

— Тебе именно это нужно? Разве так будет лучше? — В неверном свете вспыхивающего газового фонаря ему было трудно решить, что выражало ее лицо — гнев, задумчивость или просто удивление.

— Нет. Конечно, так будет только хуже.

Ведь если Юлали любит его, то он негодяй: соблазнил девушку подарками и лестью, обманул, скрыв свое имя, положение и происхождение.

Если, конечно, ему удалось ее обмануть. Вилл иногда спрашивал себя, настолько ли умно он себя вел, насколько ему бы хотелось. Кроме того, что ее отец был домовладелец, он еще делал парики для знати. Время от времени Вилл между прочим рекомендовал его своим друзьям. Возможно, этим он нечаянно выдал себя. А может быть, Юлали все знала с самого начала и поощряла его ухаживания только ради связей при дворе.

Она подошла к нему ближе, ее руки скользнули под плащ и соединились у него за спиной. Сквозь тонкую батистовую рубашку он чувствовал жар ее тела. Вилл был грязен, от него пахло, но, похоже, это ее ничуть не волновало. Он нагнулся к ней и поцеловал, правда, без особого желания.

Потому что неожиданно, когда Вилли стоял здесь, крепко обнимая другую женщину, ему до боли захотелось Лили. Это было бессмысленно, глупо — Блэз, наверное, назвал бы это извращением, — но что было, то было.

Вот только Лили сейчас за сотню миль от Хоксбриджа, и все равно она никогда его не любила. С этой мыслью он сильнее обнял Юлали и крепче ее поцеловал. А Юлали была умная девочка, она точно знала, как его зажечь. Его руки скользили по ее телу, а она тихо постанывала.

Прижав одну женщину к стене дома, Вилл отчаянно выбросил другую из головы и полностью отдался минутному наслаждению.


Три четверти часа спустя Вилрован опять направлялся в Волари. Он избегал освещенных широких улиц и пробирался извилистыми переулками, потайными лестницами и другими окольными путями, которые, несмотря на свою неприметность, так же верно вели вверх на холм, ко дворцу.

Наконец он вышел на широкий бульвар. Сложное нагромождение домов, башен, куполов и несимметрично выступающих балконов возвышалось перед ним. Древние правители Маунтфалькона, дети своего века, для которого была характерна жажда познания, были учеными: естествоиспытателями, исследователями, изобретателями, коллекционерами. Приспосабливая полуразрушенный дворец чародеев под свои собственные нужды, они пристроили к нему застекленную обсерваторию, планетарий, десяток теплиц, два музея, зверинец, большой птичник, полный диких птиц, а также многочисленные галереи и обзорные площадки для наблюдения за звездами. Многие из этих построек постепенно разрушились настолько, что уже не подлежали ремонту, — теплицы и садовые лабиринты заросли сорной травой, сотни стекол в обсерватории потрескались и потускнели от времени и непогоды, — но в зверинце и птичнике все еще было немало обитателей. Приближался вечер, время кормления, так что нетерпеливый львиный рев и крики голодных ястребов и сов были слышны за четверть мили.

Вилл вошел в южные ворота и пересек Двор Фонтанов, где возвышались мраморные люди и чудовища, а струи воды взмывали на сотни футов в небо и иногда долетали даже до темной массы самого дворца, стоявшего посередине.

Смесь дворца, музея и зоопарка — вот что представлял из себя Волари, по крайней мере, так заявила Дайони, когда первый раз его увидела три года назад, сразу после обручения. Она морщила прелестный носик над всем философским богатством, каким располагал Волари, с плохо скрываемым смятением осматривала потускневшую роскошь холодных парадных залов, с их сводчатыми потолками и научными настенными росписями. Через месяц после свадьбы она попросила разрешения переделать свои комнаты, и король (чьи апартаменты находились в другом крыле, чтобы его драгоценный покой не нарушали строители) дал согласие, запретив только каким-нибудь образом вредить историческому наследию дворца.

Таким образом, исчезли изъеденные молью бархатные занавеси, затемнявшие окна, осыпающиеся фрески затянули шелком, толстые ковры укрыли холодные мраморные полы. Дайони безжалостно изгнала из покоев старомодную и изящную мебель: лаковые чайные коробки, позолоченные столики, стулья из золота и слоновой кости. Она приказала принести статуи, цветущие растения в мраморных горшках, маленьких певчих птичек в изящных клетках из серебряной проволоки. Когда все было готово, Родарик покачал головой, сожалея о безрассудном мотовстве молодой жены, но ничего не сказал.

Прибыв, наконец, к дверям этих не похожих на остальной дворец комнат, Вилрован кивнул стражникам в зеленой униформе, стоявшим по сторонам двери в спальню Дайони, поскребся в раскрашенные панели, чтобы объявить о своем присутствии, и, не ожидая приглашения, смело вошел в комнату. Королева одевалась к ужину, ее окружали хорошенькие юные служанки, и здесь же находилось с десяток офицеров и светских щеголей, ее воздыхателей.

Вилрован прошел через комнату, и стайка моноклей взметнулась, чтобы проследить его путь. Но один жест королевы, несколько слов на ухо одной из фрейлин, и вот уже дамы присели в реверансах, мужчины замысловато поклонились, и все один за другим вышли из комнаты, хотя самые пылкие из мужчин все-таки успели смерить Вилрована мрачными взглядами. Последний многозначительно оставил дверь приоткрытой.

Не обескураженный таким приемом, Вилл сдернул с головы свою ужасную шляпу, элегантно опустился на одно колено и поднес белоснежную ручку Дайони к своим губам. Все это было проделано довольно изящно, но его кузина отступила назад, содрогнувшись от отвращения.

— Вилл, негодник, ты выглядишь просто омерзительно! Я уже не говорю о том, как ты пахнешь!

Вилрован, не вставая с колен, ухмыльнулся без тени раскаяния.

— От меня пахнет тюрьмой… или борделем. — Запах духов Юлали смешался с миазмами Виткомбской тюрьмы и остался на его коже. — Прошу прощения. Я бы привел себя в порядок прежде, чем досаждать тебе своим присутствием, но мне показалось, ты хотела видеть меня немедленно.

Она принялась ходить по комнате, брала в руки какую-нибудь безделушку, рассеянно ее разглядывала и ставила в другое место. Спрашивая себя, что же это Дайони не решается ему сказать, он присел на корточки и стал ждать, когда она заговорит.

Через несколько минут она уселась перед туалетным столиком с козлиными ножками.

— Думаю, я должна предупредить тебя. Ты впал в ужасную немилость, и мне страшно подумать, что будет, если Родарик тебя увидит. Он просто в бешенстве по поводу твоей последней выходки.

— Выходки? — Вилрован резко вскинул брови. — Дайони, но я не сделал ничего плохого. Это была всего лишь глупая ошибка неопытных стражников.

— Барнаби и Пайекрофт рассказывают совсем другое. Они сказали Родарику, что это все ты, что ты настаивал, чтобы сэр Руфус с тобой дрался. Они утверждают, что говорили тебе, что это нечестно, ведь тебе можно было участвовать в дуэли без письменного разрешения, а им — нет.

Вил постарался вспомнить.

— Может быть, кто-то что-то подобное и говорил. Это бы меня не остановило. В тот момент я мог думать только о том, как я хочу убить Маккея. — При этом воспоминании он помрачнел. — А Барнаби и Пайекрофт рассказали Родарику, что Маккей весь вечер нарывался на ссору, пока наконец не нанес оскорбление, которое я не мог игнорировать?

— Да, — сказала Дайони. — Не думаю, чтобы они пытались втянуть тебя в неприятности. Они даже сказали, что ты почти не пил. Хотя, думаю, в конце концов это обернулось против тебя.

Вилрован угрюмо кивнул. В его пользу никогда не говорило то, что все свои безрассудства он неизменно совершал абсолютно трезвым.

— И они, конечно, были слишком сдержанны, чтобы назвать имя женщины.

Вилрован застонал и ударил себя ладонью по лбу.

— Но не настолько сдержанны, чтобы не упоминать, что в этом замешана женщина?

Дайони саркастически рассмеялась.

— Думаешь, кто-нибудь предположил бы что-то другое, что бы там они ни сочинили?

Он посмотрел на королеву со злостью. Приподнятое настроение, с которым он покидал Юлали, испарялось. Вилл потихоньку скатывался в депрессию, очень знакомое ощущение. Слушая Дайони, он думал, неужели его имя действительно стало синонимом распущенности? Или, еще хуже, — символом шута? Между человеком, легко завоевывающим женские сердца, и бессердечным развратником есть неприятная разница. Неужели, сам того не заметив, он переступил черту? Он уже открывал рот, чтобы задать вопрос, но Дайони его опередила.

— Посмотри, Вилрован, — она взяла в руки бутылочку из синего стекла, вытащила пробку и понюхала содержимое. — Ну не прелесть ли? Это подарок от твоей бабушки. Подумай только, как ловко придумано: это не совсем духи, хотя пахнет божественно. Угадай, что это.

Вилл отказался угадывать, покачал головой, и у него сжалось сердце. Леди Кроган была единственной бабушкой, которая у них с Дайони не была общей. Верная своим предкам Рованам, она вечно присылала ему подарки в виде порошков и зелья, но он и не думал, что она присылает подобные подарки и его кузине.

— Ну ладно, я тебе скажу, раз ты сам не можешь догадаться, глупый. Это невидимые чернила. Ну разве не умно?

— Очень умно, — сказал Вилрован, в глубине душе вздохнув с облегчением. Ему бабушка редко дарила такие невинные подарки.

Он поднялся и стал мерить пол шагами.

— Но Дайони, как ты думаешь, как долго мне избегать Родарика? И как глубоко я должен залечь? Насколько он на меня зол?

— Он сильно не в духе. Последние два дня только и делает, что читает мне нотации о твоих и моих прегрешениях. Едва согласился подписать письмо, чтобы тебя отпустили, и сказал, что минимум недели две и видеть тебя не хочет.

— Две недели? — Вилл только раз в жизни видел короля настолько разгневанным, что ему понадобился целый день, чтобы успокоиться. — Что ты натворила в мое отсутствие, чтобы довести его до такого состояния? Ты опять кокетничала, наверное, и это приписали моему дурному влиянию. Хотя Родарик должен знать…

— …что ты отчитываешь меня еще чаще, чем он, — закончила за него Дайони. — Скорее всего, он об этом вспомнит, только дай ему время. Сейчас его, судя по всему, больше волнует, что из-за тебя чуть не арестовали Финна и Пайекрофта.

Вилл призадумался. Он никогда до конца не понимал Родарика: король то считал его своим союзником, потому что он имел влияние на королеву, то негодовал на него по той же причине. Но потом он вспомнил, что Пайекрофт и Финн — сыновья двух членов кабинета министров короля. Ему нетрудно было представить себе потрясение и ужас этих двух уважаемых людей, если бы их сыновьям пришлось присоединиться к нему в Виткомбской тюрьме.

— Но для меня, дружочек, твой отъезд ужасно некстати, так не хочется отпускать тебя именно тогда, когда ты мне так нужен.

Вилл остановился и резко обернулся к королеве, мгновенно заподозрив неладное.

— Почему некстати? Зачем я тебе нужен?

— Ты что, забыл, что обещал пойти со мной на праздник по случаю дня рождения посла? — Она взяла в руки веер из раскрашенной куриной кожи и начала обмахиваться им с легкостью, выдающей долгую практику. — Будет пикник на крыше посольства, фейерверк на закате… я-то надеялась, мы так хорошо проведем время!

Ах да, он совсем забыл об этом под влиянием последних событий, но теперь, когда она ему напомнила, он вспомнил о том, что его постоянно беспокоило.

— Ты слишком много времени проводишь с лордом Волтом и этими нордфджоллцами. Ты вообще слишком много внимания уделяешь всем послам. Если ты не остережешься, тебя начнут подозревать в заговоре с иностранцами.

Дайони в ответ только рассмеялась.

— Ну и зачем тогда существуют иностранные послы, если с ними нельзя ни знакомиться, ни общаться, чтобы не вызвать подобных разговоров?

— Все это замечательно, но одно дело быть знакомой с этими людьми и иногда их навещать, а другое — жить буквально у них за пазухой. Гром и молния, Дайони! Как бы я хотел сопровождать тебя, только для того, чтобы удержать от озорства. Но мое место придется занять Коффину и Пальмарику.

Дайони скривилась, прикрывшись веером, и он резко спросил:

— Кого мне еще послать из моих лейтенантов?

— Коффин совсем старик. А Пальмарик — в жизни не видела такого невзрачного юноши, и совершенно не умеет поддержать разговор. — Она уронила веер, и он остался лежать на столике, между лентами и безделушками. — Я с ними от скуки помру.

Вилл осознал, что ему надоело слушать, как критикуют его людей. Сначала Блэз упрекнул их в отсутствии дисциплины, теперь Дайони не нравится их скучная добропорядочность. Его уже почти радовала перспектива покинуть город.

— Ты хочешь сказать, что я должен отбирать себе офицеров за остроумие и смазливую внешность, а не по способностям?

— Ну а почему бы и нет? — Дайони взяла в руки хрупкое хрустальное зеркальце, украшенное стеклянными розами, рассмотрела свое отражение и поправила один серебристый локон. — Говорят, гвардейцы Ее Величества Королевы Тольи все, как один, рослые красавцы, обходительные и хорошо воспитанные, потому что она сама их набирает.

— Тогда король Тольи невероятно снисходителен. Ты лучше не делись этими сведениями с Родариком, он и так вне себя от ревности.

Дайони промолчала, продолжая перераспределять локоны, сводя на нет долгую и кропотливую работу своего парикмахера. Прошло несколько минут; казалось, она забыла о его существовании.

Вилл подождал, сколько выдержало его терпение, потом громко кашлянул.

— Я свободен? Я могу идти?

— Да, конечно. — Дайони царственно махнула рукой, но тут же испортила весь эффект, спросив: — А ты сейчас куда?

— Домой, наверное, — не раздумывая ответил Вилл. Его кузина приподняла брови в наигранном удивлении.

— Домой к отцу? Ты оторвешь его от книг, если тебе это вообще удастся, а ты знаешь, как это его обычно раздражает.

— Я имел в виду, что поеду в Брейкберн навестить Лили, — сказал Вилрован с ледяным достоинством. Дайони начала его раздражать. Хуже того, он начал ее презирать, а это всегда значило, что он начинал презирать и себя, потому что у них было много общего.

Но Дайони не заметила, а может, не захотела заметить опасной нотки в его голосе.

— Вилрован, ну какой же ты потешный. Почему ты говоришь «домой», если имеешь в виду Брейкберн-Холл? Ты там почти не бываешь и терпеть не можешь родственников жены. — Она звонко рассмеялась.

Он покачал головой, не зная, что побудило его так сказать. Просто ему необходимо было увидеть Лили, и он не успокоится, пока не повидается с ней.

— Предупреди ее, по крайней мере, заранее. Пошли вперед посыльного, чтобы она успела приготовиться. Да, может быть, ее там и нет сейчас.

Вилл был поражен.

— А где бы еще быть Лили, если не в Брейкберне? Если бы она собиралась куда-нибудь, она бы заехала ко мне.

Дайони плутовато посмотрела на него через плечо.

— А ты собственник. Как неожиданно для такого непредсказуемого и беспутного мужа. Не понимаю, как Лили тебя выносит, как она мирится с твоими нечастыми приездами с такой бесконечной любезностью — если дело, конечно, в любезности.

Вилл посмотрел на Дайони в замешательстве. В ее словах он уловил слабое эхо оскорблений, которые слышал от Маккея три дня назад.

— Лили всегда рада меня видеть. Какие сплетни заставили тебя думать обратное?

— Никаких сплетен, — пожала плечами королева. — Никаких сплетен, но я, как и все остальные, в состоянии делать выводы.

Она обернулась к зеркальцу.

— И знаешь, Вилрован, ты получишь по заслугам, безнравственный ты мальчишка, если однажды явишься в Брейкберн и не застанешь там Лили, если она отправится на поиски своих собственных романтических приключений!


8

<p>8</p> На корабле, плывущем по Северным Морям.На два месяца раньше29 вандемиа 6537 г.

Утренняя заря только-только разгоралась, когда «Королева-Язычница» покинула порт Зутлингена. Холодный дождь со снегом, шедший всю ночь, замерз на вантах и реях, заключив старинное судно в ледяную броню, однако полоска тусклого красного света на горизонте, распространявшегося по небу стремительно, как лесной пожар, обещала холодный, но ясный день.

Капитан стоял на баке: суровый, седой морской волк, не менее потрепанный штормами, чем его корабль, лицо его было покрыто шрамами, а одну руку заменял протез, искусно вырезанный из бивня морского слона и снабженный серебряными струнами, — воспоминание о более рискованных, но и более удачных временах.

Сложно было вообразить более неприглядный и разбитый корабль. «Королева-Язычница» никогда не была красавицей, а жизнь на бурных морских просторах и бесчисленные удары судьбы не сделали ее миловиднее. Под пятнистыми ледяными доспехами она была вся разбита в щепки и потрепана. Возможно, это не тот корабль, который стоило выбрать для плавания по зимнему морю, но дело в том, что «Королева-Язычница» просто-напросто была единственным торговым судном, капитан которого согласился покинуть порт так поздно осенью, и те, кому удалось заполучить билеты, считали себя счастливчиками. Корабль только вышел в открытое море, когда поднялся ветер, пронзительный и холодный, и снова зарядил ледяной дождь. Ветер усиливался с каждым часом, и корабль медленно продвигался против бурных встречных волн, снасти скрипели, палубы заливало водой.


Один в своей каюте, Люциус Саквиль-Гилиан пытался отгородиться от шума бури. Но это было безнадежно. Отбросив перо и отложив бумагу, на которой он усердно писал что-то вот уже полчаса, он отодвинул стул и вскочил на ноги.

Маленькая сырая каюта и сама по себе была тесной, а от наваленного горами багажа, который заполнил почти все пространство, не занятое скудной мебелью, там стало просто негде повернуться. Люциус знал, что где-то среди этого багажа, возможно погребенные в одном из чемоданов конской кожи — вместе с книгами, монетами и другими диковинками, что он насобирал в пути, с его одеждой и, конечно, с двумя тысячами шестьюстами восемью усыпанными кляксами, помарками и исправлениями страницами рукописи его «Всемирной истории. Опровергая все», над которой он все еще работал и для которой Перис, его слуга, был вынужден находить место, запихивая ее в каждый свободный уголок двух чемоданов и других сумок и свертков, — где-то на дне, под всем этим лежали колода карт с загнутыми уголками и фляжка бренди. Но пасьянс его сейчас не прельщал, искать бренди тоже не хотелось, потому что его слегка тошнило. Люк смирился с перспективой бесконечного утра и утомительного вечера.

Однако Риджксленд и тысячи удивительных открытий манили его. За целый год путешествий и приключений — пока он постоянно оказываться в таких местах и попадал в такие положения, которых более мудрый человек сумел бы избежать, — Люку все равно чаще всего удавалось уклоняться от последствий своего бездумного поведения. Так что если день, неделя или даже две отчаянной скуки окажутся худшим из всего, что его ожидало, он может считать себя вполне счастливым, если, конечно, Риджксленд оправдает его надежды.

Не в состоянии писать дальше, не представляя себе, когда вернется Перис, Люк растянулся на узкой кровати и погрузился в беспокойный сон, укачиваемый звуком помп в трюмах под палубой.

День тянулся неспешно, за ним наступил следующий. Четвертый и пятый дни оказались такими бесконечными, что он перестал вообще замечать время. Шторм продолжался. Время от времени входил Перис с тарелкой неаппетитной жирной еды, которую Люку приходилось есть, либо с тазиком мыльной воды. В таких случаях Люк устало смотрел на слугу, чье лицо приобрело зеленоватый оттенок, а руки дрожали так, что вода для бритья едва не выплескивалась из тазика. Люк решил не доверять Перису блестящую обоюдоострую бритву и стал бриться самостоятельно.

Пока Люк соскабливал щетину со своего лица, Перис рассказывал, что он узнал об остальных пассажирах. Их было трое.

— Не такие благородные джентльмены, как вы, мастер Люк, но вполне порядочные с виду торговцы, направляются на юг по делам. — Он аккуратно сложил руки на животе, прижав их к бледно-коричневому камзолу. — И, верите ли, небольшая компания гоблинов, два или три маленьких олуха и еще один, почти как человек, только руки-ноги у него торчат как попало.

Люк отвернулся от зеркальца для бритья, глаза его загорелись неожиданным интересом. Более высокородные гоблины, гранты и горбачи, по слухам, были чрезвычайно умны, не говоря уже о том, что иногда они жили практически вечно. Поговорить с существом, которое ходит по земле уже шесть или семь сотен лет, всегда было для Люка заветной мечтой.

— Как ты думаешь, это грант?

Слуга громко шмыгнул носом и умудрился принять надменный вид, несмотря на оригинальный цвет лица.

— Откуда мне знать, мастер Люк? Я сам его не видел, да и не особо хочу. И говорят, что они всей толпой спрятались в каюту еще поменьше этой, и с тех пор их никто не видел.

Все надежды Люка мгновенно угасли. Вряд ли грант выйдет погулять. В тех редких случаях, когда гоблины отправлялись в путешествие по морю, они, как известно, проводили все время, забившись в самую водонепроницаемую каюту на корабле.

— Жаль, — сказал он со вздохом, споласкивая бритву в мыльной воде. — Возможность обменяться мнениями с грантом неплохо помогла бы скоротать это бесконечное путешествие.


Проснувшись однажды утром, он никак не мог понять, который час. Было до странности тихо. Корабль больше не брыкался и не зарывался носом, а только мягко покачивался, помп слышно не было. И вообще ничего не было слышно, кроме глухого поскрипывания, мягкого плеска волн по ту сторону стены и капель воды, стекающей с мачт на палубу.

Зевнув и потянувшись, Люк сел на кровати. Пошарив в кармане пижамы из рубчатого атласа, он нашел часы и посмотрел на них. Полночь или полдень? Он попытался вспомнить, когда же улегся на эту койку. «Полдень», — решил Люк, снова широко зевая. В любом случае, ему до смерти надоела сырая каюта и очень хотелось выйти на палубу.

Он самостоятельно натянул камзол, расправил кружевной шейный платок и перевязал лентой волосы. Результат, отразившийся в зеркале для бритья, его совсем не удовлетворил. Шейный платок болтался слишком свободно, а один из бархатных рукавов пересекала глубокая морщина. Перис, несомненно, будет в ужасе. Но нечего было слуге пропадать куда-то, когда он так нужен. Люк был преисполнен намерения взглянуть на небо и глотнуть свежего воздуха.

Едва выбравшись в коридор, он оказался по щиколотку в воде, причем она продолжала литься в люк над лестницей, ведущей на верхнюю палубу. Подозвав проходившего матроса, он спросил про погоду.

— Ветер и море успокоились, но дождь еще идет, и такой, будто хляби небесные разверзлись. Все джентльмены приглашены в каюту капитана на небольшое угощение. Может быть, вы захотите к ним присоединиться?

— Может быть, ответил Люк. Матрос указал ему на дверь в другом конце коридора и сгинул по своим делам где-то в недрах корабля.

Люк дошел еще только до середины коридора, когда дверь каюты открылась, появилась и вновь исчезла полоска света. Темная фигура в длинном черном плаще, в черной шляпе с высокой тульей и широкими жесткими полями вышла в коридор и направилась в сторону Люка. Тот посторонился, чтобы дать дорогу, и незнакомец кивнул, проходя мимо.

Это был высокий худой человек с бесстрастным выражением лица, и что-то зловещее было в непроглядной черноте его одежды. Люк с любопытством наблюдал, как он взбирается по мокрой лестнице, хватаясь сильными руками за ступени, и быстро поднимается на палубу, где все еще штормило.

Как только незнакомец исчез из виду, Люк направился в каюту капитана. Там он нашел трех остальных пассажиров, которые подходили под описание слуги — «приличные торговцы»; они собрались за небольшим круглым столом, попивая капитанское вино. По приглашению остальных, Люк наполнил свой стакан из пыльной зеленой бутыли. Осторожно хлебнув, он объявил вино сносным.

И хотя он легко разговорился с остальными пассажирами, мысли его все еще крутились вокруг зловещего незнакомца. Не матрос, не офицер и явно не слуга одного из присутствующих в каюте господ. Несмотря на скромные манеры незнакомца, его плащ был для этого слишком хорошего покроя и сшит из слишком дорогой ткани. Перис не упоминал об этом человеке. И почему он решил в одиночку спорить с бурей, когда здесь, внизу, было тепло и собралась хорошая компания?

Наконец Люк не мог больше сдерживать своего любопытства и спросил, не знает ли кто-нибудь человека, который как раз выходил, когда он пришел.

— Вы имеете в виду этого левеллера? — спросил дородный ювелир в зеленом плаще и красном камзоле. — Он едет из Оттарсбурга. Больше я о нем ничего не знаю. Они суровые парни, эти антидемонисты, и совсем не учтивые, хотя этот как раз вполне вежливый.

«Религиозный фанатик», — подумал Люк. Это объясняло короткую стрижку, черные одежды без кружев и украшений и суровые черты лица. И несмотря на неприязнь, Люк заинтересовался. У него еще не было знакомых среди членов секты антидемонистов, которых все звали левеллерами, но он присутствовал на публичных службах, и его любопытство было затронуто.

— У него манеры определенно лучше, чем у многих из них, — поддержал другой пассажир, который перед этим представился как торговец льняными товарами, владелец процветающего предприятия в Людене. — Но я слышал, что как раз именно с этим левеллером знаться опасно.

Люк заинтересованно обернулся к нему.

— Опасно? Почему? Или вы имеете в виду его политические взгляды? Но они могут совпадать с моими собственным более, чем вы думаете.

Суконщик замешкался, поигрывая никелированным футляром от часов.

— Когда вы прибудете в Риджксленд, вы собираетесь надолго остановиться в Людене? Вы, кажется, сказали, что собираетесь представить рекомендательные письма в посольство?

Люк утвердительно кивнул.

— Тогда этот левеллер может оказаться полезным знакомым. Мало в Людене таких вещей, о которых он не знает, и вы не зря потратите время, слушая, что он вам расскажет. Но что касается того… чтобы самому рассказать что-нибудь ему — я бы посоветовал вам тщательно взвешивать свои слова, потому что их могут повторить в местах, для которых они отнюдь не предназначены.

Люк, совсем не напуганный, рассмеялся.

— Уважаемый господин, у меня нет секретов. По правде говоря, многие, наоборот, осуждают мою готовность делиться со всеми своими взглядами, и меня огорчает, когда то, что я говорю, не запоминают и не передают дальше.

Суконщик поклонился, и они с Люком на этом расстались. Но это предостережение все еще звучало у него в ушах. Наконец любопытство заставило Люка отвести торговца в сторонку на пару слов.

— Прошу прощения. Я не должен был так легкомысленно относиться к такому искреннему совету, данному из самых лучших побуждений.

Но теперь торговец уже не горел желанием разговаривать. Он неуверенно взглянул на дверь каюты.

— Это я должен просить у вас прощения, сэр, за то, что побеспокоил вас пустыми слухами… Я сам едва знаком с этим человеком. — Он смущенно рассмеялся. — И мне кажется, вас, господин Гилиан, я не знаю совсем. Возможно, я уже сказал слишком много.


Стоит ли удивляться, что поскольку Люка так серьезно предостерегали от этого, то его первым порывом было завести знакомство с таинственным незнакомцем и разузнать все его секреты.

«Но что? — спрашивал он себя, бродя по нижним палубам в поисках левеллера. — Вот что я хотел бы знать для начала». У него не могло быть срочных дел, которые требовали бы путешествия по бурному морю осенью, как, например, как у торговцев. Левеллеры очень мало занимались торговлей. Их не интересовало накопление земных благ. Что это суконщик хотел сказать своими странными намеками? Люк обожал заговоры и видел их повсюду, так что теперь в его голове крутились увлекательные мысли о тайном сговоре левеллеров и тому подобном.

За полтора дня его фантазия разыгралась не на шутку, пока он не понял вдруг, что суконщик намекал на нечто совсем другое. «Повторить в местах, для которых они отнюдь не предназначены». Тайный агент короны Риджксленда? Хм, а почему бы и нет? Кто подойдет лучше, чем религиозный фанатик, готовый к мученичеству, если вам нужен человек, который устоит под пытками и будет готов жизнь отдать за ваши тайны?

Заинтригованный, возбужденный, обуреваемый любопытством, Люк был тем не менее обречен в течение нескольких дней на постоянное разочарование. Антидемонист оказался по-своему не менее нелюдимым, чем гоблины. Дождь продолжался, сильный ветер дул непрестанно с носа корабля, загоняя пассажиров на нижние палубы. Похоже, левеллер предпочитал общество дождя и ветра тем людям, что продолжали собираться в каюте капитана. Было известно, что он подолгу прохаживается под дождем на верхней палубе и обедает один в своей каюте. Но было ли это предписано его странной религией, или же дело было в его стремлении к одиночеству, этого не мог бы сказать даже капитан Пайк.

Погода прояснилась лишь незадолго перед прибытием в Херндайк. Корабль зашел в гавань ночью, и Люк вышел на палубу только утром.

Был погожий прохладный солнечный день, а свинцовые тучи и ливни последних двух недель казались чем-то давно прошедшим. Люк стоял у поручня и с праздным любопытством следил за тем, как гоблины довольно ковыляют вниз по трапу.

Обычно олухам не свойствен румянец, им присущ, скорее, землистый цвет лица, но сейчас они выглядели особенно желтыми вследствие морской болезни, да и, кроме того, их качало из стороны в сторону. Но их более высокий спутник двигался с таким достоинством и самообладанием, что его можно было бы принять за какого-нибудь почтенного рабочего, отца семейства, если бы только его руки и ноги не двигались таким странным образом.

— Есть ли у гоблинов душа? — вслух спросил себя Люк. Он сам не знал, почему у него возник этот вопрос, может быть, потому, что таинственный левеллер все еще не выходил у него из головы.

— Души у них есть, но очень низменного толка, по сути своей, они находятся где-то посередине между душами людей и животных, — произнес низкий голос за его спиной, и, обернувшись, Люк увидел, как из трюма появляется высокая фигура.

Это был левеллер, собственной персоной, он шагал прямо к Люку, и ветер надувал его длинный плащ.

Люциус едва сумел сдержать прилив радости и заставил себя поддержать разговор легко и непринужденно:

— Что значит «очень низменного толка»? Если душа, как нас уверяют философы, совершенно нематериальная субстанция, тонкая и неосязаемая, то как можно измерить души или сравнить?

Незнакомец подошел к нему и встал рядом у поручня.

— Наверное, я должен был сказать не «низменные», а «неразвитые». Души гоблинов по натуре своей темнее, они менее открыты просветлению.

Люк искоса озадаченно взглянул на левеллера. Это звучало очень интригующе, хотя раньше он об этом никогда не задумывался.

— Менее открыты, говорите вы? Но это значит — не совершенно закрыты? То есть потенциально они способны достичь спасения согласно учению вашей религии?

И левеллер опять поставил Люка в тупик своим ответом.

— Но ведь каждый, чье сердце доступно состраданию, подумал бы так же. Было бы невыносимо знать, что так много созданий божьих обречены изначально.

Заметив изменившиеся выражение лица Люка, он тихо добавил:

— Вы так не думаете? Или, скорее, считаете моих единоверцев жестокими и косными, и вам просто удивительно слышать такое от меня?

Именно это и чувствовал Люк, но ему хватило такта покраснеть. Некоторое время он не мог ничего придумать в ответ.

— Я прошу прощения, — нашелся он наконец. Он заставил себя встретиться глазами с застывшим взглядом фанатика. — Я ведь очень мало знаю о вашей религии. Но, по правде говоря, я очень рад познакомиться. — Он протянул руку с намерением полностью использовать выдавшуюся возможность. — С вашего позволения, я — Люциус Саквиль-Гилиан, и я собираюсь всю зиму провести в Людене.

Незнакомец едва коснулся руки Люка.

— Рад с вами познакомиться, господин Гилиан. Меня называют Кнеф.

Люк подождал, но больше ничего не услышал. И неожиданно вспомнил, что у левеллеров не принято называть свои полные имена кому бы то ни было: это было как-то связано со сглазом, но подробностей Люк не помнил. И он не знал, считать ли себя униженным или польщенным. Манеры у Кнефа были сдержанные, но отталкивающими их назвать было нельзя.

И Люк попробовал еще раз.

— Насколько я понимаю… вернее, слова одного из пассажиров навели меня на мысль, что вы работаете на правительство Риджксленда… как курьер или какое-то другое доверенное лицо.

Левеллер наклонил голову, и лицо его полностью исчезло в тени широкополой шляпы.

— Вы имеете в виду, как секретный агент, господин Гилиан? Но тут, боюсь, моя внешность говорит против меня. Вам когда-нибудь в жизни встречался человек, чье лицо, одежда, поведение, весь внешний вид более подходили бы под определение «шпион»? — В ответ на вопрос, поставленный таким образом, Люку пришлось признать, что он такого человека не встречал.

— А это, насколько я понимаю, значит, что вы таковым быть не можете. Но тогда разрешите спросить, а чем вы занимаетесь?

— Я действительно работаю на Наследную Принцессу Риджксленда, но как сугубо частное лицо. Более того, я думаю, у меня уникальная должность: я воспитатель ее пятерых детей и их телохранитель.

И опять Люк не сразу нашелся с ответом.

— Учитель и телохранитель, — наконец выдавил он, — да, это необычное сочетание. Не думаю, чтобы мне когда-нибудь…

— Но я на редкость подхожу для этой должности. Вы хмуритесь, господин Гилиан. Может быть, вам доводилось слышать, что мои единоверцы не носят оружия? Это правда, но так случилось, что я очень быстр и силен. Если бы нам пришлось драться — если бы, конечно, вы не застали меня совершенно врасплох, — скорее всего, я смог бы убить вас за несколько секунд, вне зависимости от того, было бы у вас оружие или нет.

Люк все еще с подозрением хмурился, не понимая, разыгрывает его новый знакомый или нет. Но кто угодно скажет вам, что у левеллеров совершенно отсутствует чувство юмора. Хотя Кнеф был совсем не похож на типичного левеллера, да и вообще казался человеком неординарным, Люк снова вспомнил, как суконщик говорил, что с этим левеллером знаться опасно, хотя, по-видимому, он тогда имел в виду нечто совершенно иное.

И тогда Люк рассмеялся, просто от удовольствия. Этот Кнеф был загадкой, а загадки Люк любил больше всего на свете.

— Многоуважаемый сэр, — сказал он с глубоким поклоном, — я чрезвычайно хотел бы продолжить знакомство с вами.

Кнеф ответил на это легким поклоном, и Люк вернулся к изначальной теме их беседы.

— Интересно, — произнес он, кивнув в сторону гоблинов, которые все еще собирали свой багаж в одну кучу на пирсе, выискивая свои вещи среди бочонков и тюков, которые команда уже выгрузила на берег, — и удивительно, что капитан согласился взять на борт такой… груз. Я слышал, что моряки на редкость суеверны и считают присутствие гоблина на борту самой-самой дурной приметой. И погода действительно была ужасная, пока они плыли с нами.

Кнеф ответил не сразу. Он, казалось, смотрит сквозь олухов, как будто и не замечая их присутствия, хотя те или иные движения гранта несколько раз привлекали его внимание.

— Наверное, если бы мы подверглись серьезной опасности, команда предприняла бы какие-нибудь активные враждебные действия. А что до капитана, так он мне сказал, что эта не первая группа гоблинов, которую он принял на борт. За последний год он, можно сказать, привык перевозить гоблинов, в частности — грантов и горбачей, с места на место.

— Это чрезвычайно… любопытно. — Люк попытался приспособить эту новую обрывочную информацию к своим нынешним теориям насчет гоблинов — теориям, которые претерпели значительное количество изменений с тех пор, как он оставил Винтерскар, теориям, которые его кузен Джарред и его учитель Френсис Перселл сейчас вряд ли бы узнали, — но у него ничего не вышло. — А капитан не сказал вам, чему он приписывает такую неожиданную активность гоблинов?

Вода прибывала, начинался прилив. Корабль натянулся на швартовых, тросы напряглись.

— Их что-то беспокоит, — хрипло ответил риджкслендец. — И путешествуют они неизменно с севера на юг. Что наводит капитана Пайка на мысль, что на дальнем севере происходит нечто, от чего они чувствуют себя очень неуютно.

У Люка сжалось сердце.

— На дальнем севере? Мой дом в Винтерскаре, там моя семья, но я уже много месяцев путешествую. — Он отвернулся от причала, прислонившись спиной к перилам. — Я получил за это время очень немного писем. Возможно, некоторые просто затерялись по дороге. Простите меня за этот вопрос, но я слышал, вы недавно были в Нордфджолле. Вернее, в Оттарсбурге, что не слишком далеко от границы Винтерскара. У вас нет никаких представлений о том, что именно их беспокоит?

— Ни малейших. Я ездил в Нордфджолл по личным делам, разыскивая информацию о некоторых моих родственниках, с которыми я очень давно не общался. Боюсь, я больше ни на что не обращал внимания, пока был там.

— И ваши поиски увенчались успехом? — вежливо спросил Люк.

В первый раз на лице Кнефа отразилось сильное переживание. Его глаза блеснули в тени шляпы, а губы сжались в тонкую линию.

— К сожалению, нет, — сказал он, и в голосе его прозвучала скрытая страсть. — Люди, которых я искал, умерли много лет назад, а те, кто их хорошо знал, исчезли.

Затем левеллер взял себя в руки и снова стал так холоден, спокоен и суров, что Люк почти поверил, что этот взрыв эмоций ему просто почудился.

— Я бы остался дольше и порасспрашивал подробнее, но и я так уже несколько месяцев пренебрегал своими обязанностями в Риджксленде, так что мне хотелось поскорее вернуться домой.


9

<p>9</p>

«Королева-Язычница» подняла якорь на следующее утро. Как только она вошла в Троит, широкий пролив между Херндайком и островом Фингхилл, снова подул холодный и сильный ветер. По утрам ее паруса и мачты были припорошены инеем, вечерами становилось теплее и из трюмов поднималась ужасная вонь. В Кджеллмарке корабль принял на борт груз необработанных котиковых шкурок, и так как шторм заставил его отклониться от курса, груз опаздывал уже на две недели и начал гнить.

Но эти и последующие дни оказались для Люка незабываемыми, он изо всех сил старался поближе познакомиться с загадочным риджкслендцем. Они часами прогуливались вдвоем по палубе, и Люциус засыпал Кнефа вопросами, пытаясь узнать о нем побольше. Особенно его завораживали религиозные пристрастия этого человека.

Большинство знакомых Люка меняли религии, как фасоны платья: сегодня они протодеисты, через месяц — неопротонисты, и никто не знает, что ударит им в голову через полгода. И разговоры на эти темы велись легко, безболезненно, и им не сопутствовали ни духовные, ни моральные потрясения. Люк подозревал, что это была составная часть Большого Замысла «наших проклятых назойливых Предков», хотя в данном конкретном случае он это, скорее, одобрял. Религии пересекают национальные границы. Поэтому было бы несколько опасно — было бы очень опасно относиться к ним серьезно. К счастью, очень немногие принимали их всерьез.

Но левеллеры были другими. Они рождались, жили и умирали в одной строгой религии, с колыбели и до могилы они посвящали свою жизнь принципам одной-единственной суровой веры. Что же их притягивало?

— Антидемонисты приняли меня к себе, — сказал Кнеф. — Я был грязным маленьким попрошайкой, сиротой, и у них были все причины презирать меня, но они в своем великодушии предложили мне кров.

— Презирать вас? Но почему? — спросил Люк. — Далее если вы были грязным и жалким, вы были всего лишь невинным ребенком.

Кнеф повел широким плечом под толстым плащом.

— Я был не очень-то невинен. Мои родители были ужасными преступниками, и я был рожден с грехами отцов, отягощающими мою душу. И несмотря на все это, эти добрые люди были тронуты и приняли меня в свои ряды. И они боролись — как они боролись! Против малейших дурных наклонностей моей упрямой натуры, против каждого препятствия, которое я воздвигал у них на пути! Они старались сделать из меня что-нибудь приличное.

Люк нахмурился. Картинка у него в голове вырисовывалась не очень приятная — угрюмые фанатики, которые угрозами и побоями пытаются добиться послушания от маленького мальчика.

— Мне доводилось слышать, — сказал он неуверенно, — что левеллеры жестоко обращаются со своими детьми. Что они с легкостью наказывают и с трудом прощают даже обычные детские прегрешения.

Кнеф задумался на минуту, замер в молчании — темный неподвижный силуэт на фоне непрестанного движения голубого неба и белых облаков. На полубаке первый помощник кричал на матросов, приказывая им уравновесить реи, так как ветер начал дуть почти в нос. Справа и слева забегали люди.

— Может быть, дисциплина, которой мы добиваемся, покажется вам несколько жестокой. Но, учитывая, каким я тогда обладал темпераментом, я просто не мог без нее обойтись; я ее жаждал. Без дисциплины я бы просто погряз во грехах. У меня практически нет друзей-ровесников, так что я не могу сказать, испытывают ли остальные питомцы антидемонистов к ним такую же благодарность. Для меня же это был подарок судьбы: просто чудо, что они шли на такие подвиги, чтобы спасти меня.

— А как же юные принцы и принцессы, за которыми вы присматриваете? — Люк убрал за ухо прядь темных волос, которую ветер выпростал из-под атласной ленты и бросил ему в лицо. — Вы практикуете на них методы, которые некогда использовали, воспитывая вас?

— Как можно! — Кнеф чуть заметно улыбнулся. — Их мать пришла бы в ужас, если бы я попробовал что-то в этом роде. И должен признать, что никогда не возникало такой необходимости. Мои юные подопечные чрезвычайно покладисты. Одного слова или взгляда обычно достаточно, чтобы призвать их к порядку, хотя мне говорили, что в мое отсутствие они совсем не такие послушные.

Он посмотрел на Люка. Не в первый раз Люка поразила глубина его невероятно темных глаз. Радужная оболочка сливалась со зрачком в один непроглядно-черный круг. Но в этих глазах были свет, блеск и нечто, что Люк был склонен определять как мятущийся ум.

— Растившие вас воспитатели, несомненно, тоже придерживались более мягких принципов, и, наверное, это вас устраивало. Скажите, господин Гилиан, вы вполне довольны результатами?

Этим, хоть и не намеренно, Кнеф несколько поставил Люка в тупик. Люк неискренне рассмеялся.

— Никогда об этом не задумывался. То есть, мне кажется, я считаю результат вполне сносным, а вот другие — не очень.

— Вы задаете слишком много вопросов. Прошу прощения, я не могу сказать, что лично меня это обижает. Однако другие люди, не привыкшие постоянно анализировать собственные поступки, могут счесть вашу привычку задавать столько вопросов назойливой.

Значительно чаще, как Люку было хорошо известно, собеседников сбивала с толку его привычка самому отвечать на собственные вопросы. Но каким-то странным образом сейчас они поменялись ролями: теперь левеллер давал объяснения, а Люк легко превратился в жадного слушателя.

Он снова рассмеялся, на этот раз более естественно.

— Так, значит, мои вопросы вас не раздражают? Я рад это слышать. Мне бы не хотелось быть грубым или слишком любознательным.

Кнеф посмотрел на воды Тройта. Ветер волновал поверхность моря, и волны все сильнее бились о борт корабля, вздымая облака белых брызг.

— В вопросах нет ничего плохого. Может настать день, причем скорее, чем мы думаем, когда нам всем придется держать ответ перед Высшими Силами, детально и беспощадно препарировать собственное сердце.

Опять повисла долгая тишина.

— Апокалипсис, — наконец произнес Люк, приподняв брови, — столь любовно описываемый нашими проповедниками.

— Да, апокалипсис, — подтвердил Кнеф. Сарказм Люка его, похоже, не задел. — Земля вздыбится, и горы опадут, море будет гореть, как воск. Короли и принцы падут с тронов. И бог в гневе своем всех уравняет перед собой. Это будет уже довольно скоро, мне кажется.

Люк прочистил горло, неизвестно почему смутившись.

— Все это звучит очень неприятно. И если подумать, мой учитель доктор Френсис Перселл объявил бы все это ошибкой, вулканистской чепухой. Но вы, возможно, не знакомы с научной теорией, которая утверждает, что нынешний мир был построен из пепла другого, более древнего, разрушенного еще в незапамятные времена извержениями вулканов.

— Я знаком, — спокойно отвечал Кнеф. — как с этой, так и с противоположной теорией. Ваш доктор Перселл, как я понимаю, считает, что все нынешние горные хребты и отложения были сформированы доисторическими морями. Я изучал аргументацию обеих сторон, но, боюсь, не могу назвать себя ни вулканистом, ни седиментарием, так как верю, что и Огонь и Потоп нам еще только предстоят.

Эти слова опять немного сконфузили Люка. Как бы он ни уважал мыслительные способности своего нового знакомого, он не заподозрил в нем высокообразованного человека, возможно, потому, что тот занимался обучением малолетних детей, а может быть, из-за его преданности религии. Согласно представлениям Люка, основой всех религиозных доктрин и практик было глубокое невежество в вопросах устройства естественного мира.

Так что теперь ему стало стыдно за себя. Он задал этот вопрос не из самых благородных побуждений. Было что-то мелочное, низкое в этой попытке подловить человека, который с таким терпением и учтивостью ответил на все его вопросы.

— Я прошу у вас прощения, — сказал он с раскаянием, — мне и в голову не пришло, что вы ученый, да еще и естествоиспытатель.

— Мне случалось заниматься самыми разными вещами, — сказал Кнеф с кроткой улыбкой. Это звучало интригующе; однако ни в тот раз, ни позже Кнеф не рассказал своему спутнику, чем именно.

Вечером Люк пригласил Кнефа к себе в каюту и предложил его вниманию стопку потрепанных и покрытых кляксами листов из своей рукописи. Теперь, когда он убедился в чрезвычайной проницательности левеллера, ему не терпелось поделиться своими теориями. Риджкслендец прочитал первые пятьдесят страниц молча и совершенно бесстрастно, ни единый мускул не дрогнул в его лице. Люк наблюдал за ним с растущим нетерпением — он рассчитывал на какую-нибудь сильную ответную реакцию, положительную или отрицательную, и ее полное отсутствие его чрезвычайно разочаровало.

— Ваши аргументы… оригинальны, — сказал наконец Кнеф. — Особенно меня впечатлила ваша идея, что вся история последних пятнадцати столетий — не более чем зыбкое переплетение лжи. Могу я поинтересоваться, как вы пришли к таким поразительным выводам?

Люк, который устроился на низкой койке, чтобы его длинноногий посетитель мог воспользоваться единственным шатким стулом, призадумался, подбирая слова.

— В Кджеллмарке есть большая груда камней — развалины крепости, которая была разрушена пушечным выстрелом во время войны, которая каким-то непостижимым образом ускользнул от внимания всех историков. В Толмархе, Лихтенвальде и Вольвенбрюке я видел целые кладбища безымянных могил, и никто даже не мог мне сказать, погибли эти люди во время революции или от чумы. На Фингхилле, как я выяснил, является преступлением носить при себе портрет одного древнего патриота — Каролиса Восдиджка. Я раньше думал, — продолжал Люк, — что другие историки просто ошибаются, что все вещи, которые я знаю как достоверные факты, но которые так или иначе не попали в книги по истории — всего лишь вина невнимательных переписчиков. Но я многое повидал и многое узнал с тех пор; мне кажется, я нашел доказательства кое-чего значительно худшего.

Он порылся в кармане и достал необычную старинную монету восьмиугольной формы.

— Посмотрите, — он протянул Кнефу монету, чтобы тот смог получше ее разглядеть. — Я нашел это в Кэтвитсене, когда был там шесть… нет, семь месяцев назад. Как видите, она претендует на изображение Великого Герцога Виллема, одного из древних правителей тех мест. Но что за неправдоподобная картинка! Оба глаза — левые, рот кривой, а голова, кажется, совершенно оторвана от шеи и зависла над кружевным воротником, как будто не имея ничего общего с телом. Уверен, что мы можем смело сказать: ни один живой человек для этого портрета не позировал.

— И что из этого? — Кнеф взял монету и рассмотрел ее. — Далеко не первый случай, когда официальный портрет дает очень неверное представление о человеке.

— Я уверен, что тот, кто создавал эту монету, стремился оставить зашифрованное послание для будущих поколений, стремился сказать, что никакого Великого Герцога Виллема никогда не существовало, а все истории, связанные с этим именем, были попросту сфабрикованы.

— Но какова цель этого великого обмана?

— Вот это, — мрачно сказал Люк, забирая монету и кладя ее обратно в карман, — я и собираюсь выяснить в Людене.

— Но я вас, видимо, забавляю, — добавил он слегка обиженно. — Вы ведь рассудительный человек и не можете не согласиться, что многое из того, что мы слышали о первых столетиях правления людей, звучит крайне маловероятно.

— И возможно, так же невероятно будут звучать через тысячу лет рассказы о нашей нынешней эпохе. Вы ведь понимаете, что я не оспариваю ваших выводов, — осторожно добавил Кнеф, — я только хочу сказать, что в наше время правда удивительнее вымысла.

— Да, — согласился Люк, положив подбородок на руку, — мы действительно живем в удивительные времена. — Он лукаво посмотрел на собеседника. — Взять хотя бы то, что рассказывают о Риджксленде. Мне доводилось слышать о должниках, которые забирают с собой в тюрьму жен и детей, чтобы не разлучать семью, но чтобы преданная дочь отправилась вслед за своим отцом в сумасшедший дом и все придворные Риджксленда последовали ее примеру? Это уже просто невероятно!

— Это невозможно… по крайней мере, это неправда, — ответил левеллер. — Наследная принцесса и ее дети действительно занимают дом на территории госпиталя, но они не общаются с пациентами. Нельзя сказать, чтобы королевский двор находился в сумасшедшем доме, хотя, если вы посетите приют в определенные дни, может показаться, что так оно есть. В действительности все значительно сложнее. Вы должны понять, — продолжал Кнеф, и Люк решил, что тот демонстрирует ему образчик своего педагогического стиля во всем великолепии, — что, хотя король сейчас только символ, а реальная власть в Риджксленде находится в руках парламента, номинально король Изайя все еще правит. Его иностранные доктора крайне опасаются, что кто-нибудь обвинит их в чрезмерном влиянии. В то же время они, к сожалению, слишком стремятся показать всему миру свое медицинское искусство. И поэтому они превратили лечение короля в