Сергей Ковякин

Дьявольская Субмарина


1

<p>1</p>

Закат за широким панорамным окном мастерской угасал, когда художник закончил полотно. Леонид Ланой снял картину с трехногой подставки и оглядел­ся – куда бы ее пристроить, чтобы посмотреть издали, как бы посторонним взглядом? В кабинет нести не хо­телось, там стены занимала «продажка», а здесь, он чувствовал, получилось стоящее. Торопливо составил рядом два стула а ля Людовик и прислонил к их кап­ризно выгнутым спинкам узкое полотно.

Закатное солнце готово было утонуть в водах бухты Тихой.

Прощальный луч осветил верхний этаж дома-баш­ни, что стоял на каменистой сопке и обвевался всеми ветрами. Заглянул он и в мастерскую. Леонид сделал три шага назад, поднял глаза на картину и вздрогнул.

Произошло колдовство. Море на полотне ожило, плеснуло свинцовой рябью. Акулий корпус подводной лодки, шедшей прямо на зрителя, стремительно рас­секал волны.

Вот тогда-то хриплым варварским проклятием ази­атских побережий срединного моря прозвучали слова коренастого и рыжего, судорожно вцепившегося клеш­нями рук в ограждение рубки:

– Шанхар, тарс им манехем!

Высокий спутник коренастого, обезьяноликого, сто­явший справа, сбросил кожаный капюшон альпака, непромокаемой униформы подводников, и злобно ус­тавился на своего создателя красноватыми, тлеющими зрачками змеи. Пожалуй, вряд ли он был рад произо­шедшему чуду.

Ланой тоже не обрадовался метаморфозам Белой Субмарины. Его поразило выражение лица этого ти­па в альпаке, доселе скрытое капюшоном, – в мороси брызг, с широко расставленными глазницами и выпук­лыми, словно от базедовой болезни, глазами с верти­кальными зрачками. И коренастый не отрываясь смот­рел на своего повелителя – Адмирала Тьмы, льстиво, по-шакальи угодливо.

Море продолжало бушевать, слабый шум волн до­летал до широкой комнаты, залитой светом, отражае­мым хитроумными зеркалами за окном. Леонид при­лип к стене, словно эти двое могли спрыгнуть с мости­ка к нему в мастерскую, и с нескрываемым изумлени­ем продолжал рассматривать живой окоем картины, будто не он сам несколько минут назад нанес свинцо­выми белилами последний мазок на кильватерный след дьявольского корабля Глубин.

Подводная лодка стремглав неслась в бушующих просторах, шла уверенно, с каждым мигом приближа­ясь к Владивостоку, разводя буруны острым форш­тевнем. Два исчадия ада с нескрываемой ненавистью внимательно изучали художника. Волны облизывали горбатую палубу белого цвета в грязно-ржавых по­теках и, шипя, скатывались обратно.

«Пятнадцать узлов в час», – машинально опреде­лил Леонид.

Пронзительно выл над лодкой ветер, легким сквоз­няком властвовал в комнате, шевелил сдвинутой што­рой окна. Ему было дано прорваться сквозь плоскость картины вслед выкрику коренастого моряка, ему да еще мельчайшим соленым брызгам.

Но вот луч солнца погас, и волшебство кончилось. За окном дремотно укладывалась на покой дальнево­сточная ночь, вдали, на рейде, все ярче светились огни кораблей.

Леонид, освобождаясь от кошмара ожившего ви­дения, оттолкнулся от стенки и двинулся на кухню. Там, не зажигая света, открыл холодильник, налил себе полстакана можжевеловой водки с запахом дым­ка и залпом выпил. Тяжело опустился на табурет.

Следовало приготовить наскоро ужин – холостяц­кую глазунью, весь день всухомятку, но он все сидел, бросив руки меж колен, и жернова-мысли с каменным стуком ворочались в голове. И в мастерскую не хоте­лось возвращаться, хотя нужно было бы взглянуть на работу при свете люминесцентных ламп. Он часто пи­сал флюоресцирующими западногерманскими крас­ками, те давали потрясающий эффект в темноте. Лео­нид неожиданно почувствовал, что боится еще раз взглянуть на собственную работу.

«Пора кончать, – мелькнула здравая мысль. – Сопьюсь...» И тут же резко нырнул вперед, зло шваркнул дверцей дорогого шведского «розенлева» и снова хватил можжевеловой, зацепив на закуску солидный ломоть соленой семги.

«Сопьюсь...» Придавленная алкогольными градуса­ми мысль эта уже не казалась ему такой отчаянной, и Леонид принялся азартно жевать семгу вместе с креп­кой шкурой.

«А если и так, кому я больно-то нужен, то ли ге­ний, то ли сумасшедший? Кому?..»


2

<p>2</p>

Свежий след когтей на ильме уже не удивил Арка­дия. Тигр кружил вокруг него второй час. Обходил справа, крался слева, пересекал песчаную тропу, чет­ко отпечатывая гигантские следы могучих лап. Поло­сатая кошка забавлялась. Она была сыта и благодуш­на. Ее раздражал запах металла и человеческого по­та, промокшей одежды. Единственное, чего не было – запаха страха. Упрямый человек бесстрашно проби­вался по заросшей лианами тропе.

Дальневосточная тайга с неохотой пропускала оди­нокого путника к берегу реки. Четверо его товарищей изрядно отстали, то и дело останавливаясь для крат­кой описи растительного ареала. У них были японские карабины, и с ними остались три лайки. У него тоже карабин, станковый рюкзак, массивная фотопушка на груди и длинный нож-балан, что с размаха опускался на сплетения лиан. Он знал: через неделю от его тро­пы не останется и следа, все перевьют, сцепившись на­мертво, молодые побеги.

Примерно три часа назад он почувствовал при­стальный взгляд в спину. Но пятнистый подлесок, ис­пещренный пятнами солнца и глубокой тени, мог спря­тать добрую сотню хищников. Непроходимые уссурий­ские дебри, где соседствовали маньчжурский орех и корейский дуб, дикий виноград и лимонник, сплошные заросли заманихи, кусты рододендрона по сопкам да колючие стены элеутерококка, тигра скрывали надеж­но. Хищнику было интересно следить за человеком, в молодом звере играла сила, а то, что странник знал: его выслеживают, придавало игре интерес.

На галечной отмели у старых валежин, обглодан­ных бурной водой до костяного блеска, Аркадий сбро­сил рюкзак, прислонил было к коряге и карабин, но тут же вновь закинул его за плечо – опасность была разлита повсюду. Сегодня он запечатлел добрую сот­ню пейзажей, в том числе и Хойхан-Со, и три кадра истратил на тигриный след, затекающий водой. Высо­кочувствительную пленку он убрал в переносной холо­дильник-термостат.

Он аккуратно положил карабин слева от себя, а фотокамеру справа и, опустившись на четвереньки, на­пился из реки. Затем раз-другой окунул разгорячен­ное лицо в воду, а когда выпрямился, испуганно за­мер, глядя на противоположный берег мелководной, бурливой реки.

Тигр стоял напротив и смотрел на человека, нервно подергивая хвостом из стороны в сторону. Хищник зевнул, оскалив пасть, и Аркадий прижал приклад фо­топушки к плечу, ловя его громоздкую башку в пере­крестие прицела.

– Сумасшедший амба, – судорожно выдохнул он, так и не поднявшись с колен. Перескочить через мел­ководье тигру ничего не стоило, но тот все стоял и смотрел, как человек сдвигал предохранитель и пере­водил затвор аппарата на очередь.

– Была не была, – пробормотал Аркадий, увидев, что тигр принялся лениво лакать воду, и мягко нажал на спуск.

Фотопушка защелкала в автоматическом режи­ме – четыре снимка в секунду. Теперь его волновало другое – хватит ли пленки, не порвется ли?..

Тонкий слух зверя уловил резкие щелчки и сквозь шум воды. Он одним прыжком скрылся в зарослях чозении, реликтовой ивы, и уже оттуда донесся его приг­лушенный рык: «Ээ-ооун...»

И наступила тишина, великая тишина леса. Она вобрала в себя и плеск воды, и шорох листвы, и была долгой-долгой, обвораживающей. Аркадий блаженно и бессмысленно улыбался. Он положил фотопушку и потянул к себе карабин. Осторожно поставил оружие на предохранитель, извлек засланный в ствол патрон и, подкинув его на ладони, спрятал в карман штормов­ки. Будет вечером время у костра – выцарапает на гильзе ножом дату и название реки.

– Сумасшедший амба, – еще раз вслух повторил он, глядя на то место, где только что стоял зверь.


3

<p>3</p>

Они вышли, вернее вытекли, из узкой трещины в старой каменной стене, поросшей клочьями синего мха. Старый алкоголик, коротавший теплую ночь в обнимку с бутылкой, вытаращил глаза и хмыкнул от удовольствия, увидев, из какой грязной дыры выныр­нули эти два прилично одетых субъекта. Он даже не подозревал, чем обернется вскоре для него их появле­ние.

– Кха-кхе-кхи, – злобно прокашлял он, и этот надсадный кашель-лай больной, проспиртованной припортовой собаки осквернил зыбкую тишину прекрас­ного, золотистого утра. Тени вышедших из стены вне­запно хитрым колдовским крестом упали на влажную от росы скамейку с литыми чугунными ножками, на­висли над стариком.

Алкаша затрясло от адского, пронзительного холо­да, исходящего от теней, словно те взлетели с вечных льдов Коциума, трущоб преисподней, коим уже не один миллион лет. Беспричинный ужас сводил лопат­ки, и старик, обмирая от страха, услышал, как заго­ворила тень обезьяноподобного карлика.

– А-а, сухопутная помойная крыса...

Теперь старик разглядел, что у карлика обозначи­лось лицо – нос, глаза и рот, и все это как бы припля­сывало и менялось местами. Рот кривился в издева­тельской усмешке, а глаза сочились скорбными сле­зами. Затем тень опустилась – стекла на землю и бы­стро, с сухим шелестом приросла к кривым обезьянь­им ногам, поросшим темным курчавым волосом и обутым в глянцево сверкавшие лакированные ка­лоши.

Его спутник, высокий костлявый человек в черном плаще, в остроотглаженных брюках, болтающихся на бестелесных ногах над странными, напоминающими козлиные копыта ботинками, продолжал двоиться. Он стоял вроде бы у скамейки и в то же время поодаль от нее. Дальний двойник о чем-то разговаривал с карли­ком, а ближний продолжал изучать с брезгливым любопытством пьянчужку, скрючившегося на лавке. Взгляд пустых бесцветных глаз стал осязаемо острым. Раздвоенный словно невидимым скальпелем вспорол пропитанную алкоголем плоть, дубленную морскими ветрами и житейскими невзгодами шкуру, и вот верещавшая от ужаса душа бедолаги уже выдернута за шкирман вон из грешного тела!

Голенькая, довольно невзрачная на вид душа едва не отдала Богу причальный конец, но той же неведомой силой брошена на прежнее место, правда, вверх ногами. Скуля и чертыхаясь, устроилась как положе­но. Затихла...

Алкоголик очнулся с трудом. Долго и бессмысленно таращился в предрассветный сумрак. В отдалении скользили крохотные, словно шахматные, фигурки. И тут же старику почудилось, что это призрачные, высоченные, под небеса, исполины. Они сильно раскачи­вались при ходьбе. Казалось, эти двое так и не научи­лись толком, по-человечески ходить. Следы их слабо отдавали запахом тухлых яиц...

Потрясенному увиденным и пережитым алкашу было неведомо, что начиналась новая шахматная партия между двумя одинаково враждебными человеку силами: Господом Богом и господином Дьяволом. Позвольте же автору записать первый ход этой игры...

Когда старик пришел в себя и попробовал встать, по-прежнему прижимая заветную бутылку к животу, некто третий в ангельски-белом одеянии замахал на него пальмовой ветвью. Перебирая босыми ногами в воздухе, он говорил участливо о раскаянии и покая­нии, о смирении гордыни...

Старик злобно обматерил серафима и заковылял прочь.

– Дура ты! – кричал он шестикрылому. – Я в вас не верю, потому что атеист!

Трещина в стене давно сомкнулась, осталась толь­ко ломаная черная линия. Мир за ней, приоткрывший­ся пьяному человеку на мгновение, был ему, конечно, чужд, но видение, его посетившее, ослепительно-радужное, многоцветное, все еще стояло перед слезящимися глазами. Все еще тупо глядя па стену, он приложился к откупоренной бутылке с розовым портвейном и с отвращением выплюнул, морская горько-соленая вода плескалась в ней!

Старик взвыл от подлой шуточки исчадий ада, за­пустил никчемной бутылкой в чудака с пурпурными крыльями за спиной и припустил мелким скоком к зна­комой перекупщице спиртного.

Ангел разочарованно смотрел ему вслед. 


4

<p>4</p>

Внезапно испортилась погода. В неурочное время прилетел буйный ветер, встормошил, взбудоражил и море и залив, чайки жалобно закричали, бросаясь на крутую волну и тут же взмывая вверх. Они визгливо ссорились из-за мусора, поднятого волнами, и то и дело отважно кидались в круговерть воды. Ветер, забавляясь, играл волнами, высокие яростные валы бу­шевали, догоняя друг друга и лишь на берегу распрямляя свои горбатые спины. Белесая пена хлопала в острогранных глыбах камней, у наклонного моноли­та мола, уходящего косо в глубину.

Странные гости из неведомого стояли в конце вол­нореза, отсекающего бухту от ярости океанских волн. Смотрели, как из-под беснующейся воды медленно всплывала продолговатая белая тень. Карлик тонень­ко и вежливо хихикнул, почтительно снизу вверх заг­лянул в лицо высокому господину.

– Осмеливаюсь выразить свое искреннее отноше­ние к шутке вашей Темности. Я думаю – это бесподобно! Но... Но, ваше Великолепие, зачем так утон­ченно? Ослиной мочи бы ему, а не морской водицы. На веки вечные!

– Все-таки ты на редкость туп и вульгарен, мой верный идиот Глюм...

Слова, что молча, не разжимая рта, произнес вы­сокий, как бы проявились в воздухе подобно реклам­ной строке, затем мириады льдинок, их составлявших, осыпались с легким шорохом изморози, тут же тая.

– Все эти семь тысяч лет, что я знаю тебя по тво­ей верной шакальей службе, мой преданный дурак, – позвякивали льдинки, – ты неизменно действуешь по старинке. Хватаешь в первую очередь за глотку тело, а надо хватать душу...

– Душу за глотку? – Глюм пожал плечами. – Не обучен, ваша Темность! Дубинкой по затылку, иголки под ногти, факелом в морду... Дешево и сердито!

– Дуботолк! Возьми его за струночку в душе и тихонечко – дзинь...

«Дзинь-нь-нь», – задребезжало последнееслово, осыпаясь поверх подтаявшего сугробика.

От всплывшей субмарины, мелко вздрагивая на зыби утихавших волн, отвалила шлюпка. Весла друж­но ударили о воду. Загребной стал что-то громко и ритмично выкрикивать на древнеарамейском. Сум­рачные бритоголовые матросы, напряженно и безра­достно скалясь, мерно сгибались и разгибались.

«Мы зря сюда заявились, – невольно подумал Глюм, забыв о невозможности своих мыслей быть по­таенными. Он недоверчиво озирал спящий город, вольно и красиво раскинувшийся на сопках. – Он по-ангельски чужд нам...»

– Клянусь льдами Коциума, ты опять забыва­ешься, скотина! Чье имя ты произносишь? Забыл пос­ловицу – «Помяни ангела, и он тут как тут»?

На этот раз слова высокого господина затанцева­ли в воздухе разгневанными языками пламени.

– Я должен посмотреть на этого парня.

– На какого, ваша Темность? Это тот, что...

– Этот пачкун посмел нарисовать мой корабль и тем самым поставил Белую Субмарину на мертвый якорь в этой бухте. Навечно! И она будет стоять здесь, пока...

– Пока не осыплется краска и не сгинет холст! Но разве он солгал?

– Да лучше бы солгал! Но забери его Бог, кто ему дал право изображать меня, князя Тьмы, Адмира­ла Преисподней, Величайшего и Ужаснейшего Мор­ского Демона? Я клянусь, этот маляр приползет ко мне на коленях! А картину повесим в кают-компании над моей коллекцией черепов, пробитых выстрелами в висок, в затылок, гильотинированных в прошлые века... Белая Субмарина снимется с якоря! Мазила еще походит с нами по морям, клянусь Астаретом, Велиалом, Вельзевулом, Бегемотом, Люцифером и его братом-близнецом Люцефиром. Лично ты, Глюм, зай­мешься им. Знаешь, что над сушей я не так властен, как над морем. Сделай из пего вначале самоубийцу, такие частенько попадают прямо к нам, в Дуггур. Де­тали на твое усмотрение, мерзавец. Пошевели своей единственной извилиной, хотя она у тебя, кажется, тоже прямая.

И вот любезная парочка уселась в шлюпку. Греб­цы ударили веслами и устремили ее бег к ослепитель­но-белому кораблю, который казался таким лишь из­дали. Поблескивают, качаются в такт бритые головы, помеченные одинаковой татуировкой над правым ухом: краб размером с металлический доллар, раскрашенный китайской тушью в три цвета.

Той долей мозгов, что была видима командору, предусмотрительный Глюм привычно думал о всей «драконьей» мелочи: сурике и белилах, о пасте «гойя», о чистке меди грубым сукном, о том, что давно бы по­ра переплести свою девятихвостую плетку, свитую из кожи нераскаявшихся грешников. От долгого употреб­ления изрядно поистерлись бронзовые гайки, что отли­ли по рисунку веселого бородатого грека в далеких Сиракузах. Как бишь его? Арти, Арши... Архи... Он еще бегал голым по улицам и орал какое-то дурацкое слово. Ох и потешался же над ним Глюм!

А невидимые взору командира извилины уже вы­родили осторожную мыслишку: чем лично для него обернется предстоящее дело? Он даже бросил пестрые гадательные бобы из рога черной коровы, и раз вы­пала буква «фита» и дважды подряд «геенна». Хе-хе-хе!.. Чужой город, а двуногие истинно опасны. Ведь эта, чтоб ее, техника всегда поперек дороги нам, вер­ным и простодушным слугам Тьмы!

Вспомнив последнюю шуточку Черного Мсье, Глюм издал горловой звук. До конца дней не пить, когда без алкоголя не жизнь, когда клетки печени уже сгорают от неуемной жажды. Но вместо вина, водки, спирта, «бормотухи», марганцовки – что бы ни взял в руки старый алкарь – все обернется морской водой. Это «монтана», как говорят косноязычные завербован­ные портовые люмпены. Но лично Глюм подобных де­ликатных выражений не признавал. Он был суровым практиком. И питал слабость к сильным словечкам.


5

<p>5</p>

Неожиданно он подумал о том, что может и не скрывать свои мысли. К чему? Можно думать какими угодно мозгами, правыми, левыми, верхними, нижни­ми, поскольку того древнего наречия, которым он вла­дел, никто уже не знал на белом свете. Вымерли его соплеменники, растворились в сонме иных племен и народов, да туда им и дорога, всей этой сволоте, что, право же, почище ламихуз!

На родном языке он думал по привычке, а семь тысяч лет назад разговаривал со своими землячками, чтоб им всем...

Вот времечко-то летит! Глюм с содроганием вспомнил, чем закончился тот последний разговор на родном языке. Колодцем! Сидя в сухой глубокой дыре, Глюм (а его и в прежней, благодетельной жизни так звали) ни о чем и не думал. Просто сидел и от нечего делать ковырял глину толстым грязным ногтем. Ве­тер пустыни сыпал ему на голову мелкий песок, а жиз­ни оставалось ровно столько, сколько он выдержит без воды. Пить, конечно, хотелось дьявольски, но еще больше – жить...

А начнись песчаная буря, и смерть придет гораздо быстрее. На крышку колодца эти ублюдки навалили груду камней, стаскав их со всей округи. Песок сквозь щели быстро засыпет могилу-ловушку. Скуки ради Глюм проклял всех богов. По слухам, так вызывали Сатану. Но никто не появился. Тогда Глюм проклял всех будущих богов. Никого...

Тихо шелестел по стенкам песок. И как песок тек долгий вечер, затем ночь, утро, день... Это звучала вкрадчиво смерть, обещая мучительный конец.

Глюм нащупал в углу мешок сухой соленой рыбы и взвыл. Он выл долго и громко, силы можно было не экономить. А в обед после второй рыбины, которую он сожрал все-таки с удовольствием, завыл снова, и уже через час, потеряв от жажды рассудок, грыз запястье, пытаясь утолить ее своей кровью.

И тут он услышал откуда-то издалека стон-звон колокольчиков. Он решил, что это очередная галлюцинация, и прохрипел страшное проклятие всему роду человеческому, выплевывая ошметки кожи и мяса, не чувствуя больше ни боли, ни желания жить.

Но Глюм не ослышался. К колодцу подошел ка­раван некоего Аштарешта, халдейского мага и кудес­ника, злого чародея. Его прислужники с зыбкими, по­стоянно меняющимися лицами вытащили оттуда вме­сто воды дурно пахнувшего пирата Глюма. Раздоса­дованные, они решили отправить его обратно в песча­ную могилу и отправили бы, но тут у них разгорелся спор. Одни утверждали, что эту человеческую мразь следует спустить вниз головой, чтоб разом и покон­чить, другие возражали – нет, ногами, пусть еще по­мучается.

Глюм обессилено сидел на песке ибез всякого интереса смотрел, как кочевники в пестрых бурнусах, разъяряясь все более и более, уже хватают друг дру­газа грудки.

На шум и ругань из войлочного шатра выглянул хозяин каравана, добродушный толстяк Ашгарешт. Увидев дравшихся слуг, растянул узкую щель рта в улыбке. Казалось, его розовое лоснящееся лицо вот-вот лопнет от жира.

По знаку хозяина Глюма подтащили ближе. Тол­стяк заговорил на одном из срединных наречий побережья. Глюм с трудом, но все-таки понимал его.

– Кого я вижу! Пират и душегуб Глюм собствен­ной персоной...

Глюм ничему не удивлялся. Колодец, песок и соле­ная рыба лишили способности осмыслить происходив­шее. Он тупо пялился на Аштарешта, соображая, от­куда тот его знает.

– Не хочешь ли сказать, что, предавая людей смерти, хотел лишь избавить их от страстей земных и помочь им обрести загробную жизнь в Эдеме? Но ведь попутно ты избавлял не только от долгих мучений, но и от золотишка? Ты любил золото, Глюм...

Глюм молчал, все еще мучимый неразрешимым, для него вопросом: где они встречались с этим жир­ным караванщиком?..

– Но твои неблагодарные сородичи, такие же раз­бойники, как и ты, решили, что твои подвиги даже превзошли их свирепость и подлость. Они ограбили тебя самого и немного проучили на прощанье. Впро­чем, три сломанных ребра, раздробленная челюсть, пробитая голова не в счет. Все это мелочи по сравне­нию с той казнью, которую они тебе придумали. Бро­сили тебя в колодец! Да еще и щедро снабдили продо­вольствием, чтобы не сразу окочурился. Ты уже пил собственную мочу? Нет? Значит, немного поскучав в одиночестве, уже взываешь к Кабалле о помощи?

– Аха ахага ахагин, – прошамкал наконец Глюм, придерживая рукой сломанную челюсть.

– «Тебя ли я звал, господин?» – повторил вслух невнятную фразу пирата Аштарешт. – Ты это хотел сказать?

В его пухлых пальцах вдруг очутилась сосулька, и караванщик сунул ее в рот. Глюм видел такие длин­ные прозрачные сосульки у Оловянных островов, Касперид, во время одного из дальних плаваний. Правда, там они были чуть побольше. Там же он впервые уви­дел и снег – закоченевший дождь, падающий с неба.

Купец стал блаженно чмокать, талая вода текла по его руке, падала на песок. Глюм судорожно сглот­нул, испытывая адские муки.

– Да уж ясно, не меня! – сказал Аштарешт. – Ты ведь, кажется, звал Самого... Неужели ты думаешь, что он придет? Да на кой ты ему? И мне ты не особо нужен.

Тут маг отшвырнул сосульку, озабоченно пощупал горло:

– Гланды... Может быть ангина. Гланды – шту­ка капризная...

Глюк проводил взглядом льдинку, от которой че­рез секунду не осталось и мокрого места. Он бы про­менял на нее сейчас целое море воды, огромный оке­ан холодной и пресной воды.

Купец замотал горло неизвестно откуда появив­шимся мохеровым шарфом, поясняя:

– Стрептоцид еще не изобретен, да и насчет пе­нициллина никто из наших не подсказал Флемингу... Да и нет, его, Флеминга, не родился еще! Мучайся теперь с гландами, как вшивый ассирийский раб!

На сей раз Аштарешт – и снопа из воздуха – из­влек аппетитный шашлык на витом бронзовом шампу­ре, и теперь Глюму зверски захотелось есть.

– Итак, мы остановились на том, что ты мне не нужен, – сказал чародей с набитым ртом. – Но мой стародавний приятель, морской демон, просил поды­скать для неделикатных поручений какого-нибудь по­донка. Думаю, ты вполне подходишь... Эй! Чертовы слуги! – Он, хлопнул в ладоши. – Мне холодного фалернского. Ему чашу поднесите...

Тотчас один из прислужников принес запотевший рог с фалернским вином, а другой бережно подал чер­ную фарфоровую пиалу, наполненную багрово-жел­тым мерцанием жидкого пламени. Золотом отливала и надпись по краю пиалы, выполненная арабскими ле­тящими буквами.

Аштарешт замахнулся на прислугу пустым шам­пуром.

– Из какого века вы достали ее, сыны вероотступ­ницы Лилит, предавшей демонов и согрешившей с Адамом?! Печать проклятия лежит на ваших делах, словах и лицах!

– Из вьюка на белоснежном верблюде, господин наш.

– Ну что с них взять? Опять перепутали время и место, ослы. Этого времени еще нет! Нет арабов, нет арабского алфавита! Нет фарфора, Корана, Аллаха, Христа и Будды... Нет даже философа, который ска­жет недурную фразу: «И песок однажды утоляет жаж­ду». Нет влюбленных, коим предстоит испить из Ча­ши напиток любви и смерти... Мне нужна обыкновен­ная глиняная чашка из Хараппы, ясно? Ведь Чашей ее делает колдовское зелье. Можно даже ту, что гон­чар сделает завтра утром. Только не забудьте кинуть ему пару медяков. Знаю я вас, жулье!

Поднялась суматоха. Кого-то будили, громко ко­лотя в дверь, и заспанный голос обещал испытать крепость своей дубинки на боках ночных бездельни­ков. Неудивительно, в Хараппе была глубочайшая ночь, ведь это селение лежало от колодца на тысячу дневных переходов к востоку. Затем стали торговать чашку. Заспанный гончар предлагал неожиданным по­купателям совсем дешево кувшины для вина, распис­ные жертвенные блюда для храма, кувшины для омо­вения, но, получив отказ, заломил за требуемую чаш­ку такую цену, что прислужники тут же упали наколени перед хозяином:

– Как быть, наш господин? Два быка, арба и мо­лодая жена – такую цену определил упрямый гончар.

Аштарешт веселился, икал от смеха, видя, как страдает Глюм от жажды и как набавляет и набавля­ет цену гончар. Эх, его бы в руки Глюму, отыгрался бы пират за свои мучения на жадном мастере. Он бы содрал с него шкуру. Он бы подвесил его за...

– Фигу тебе, Глюм! – произнес Аштарешт, выти­рая слезы пестрым бухарским платком. – У меня та­ких денег нет! Пару-другую медяков куда ни шло, но такую сумму... Три меры золота! Впрочем... У тебя ведь остался клад, там... Ну, ты помнишь где. Решай свою судьбу сам.

Глюм подумал и согласно кивнул. Остатьсябы только жить, а там он вернется к прежнему ремеслу и когда-нибудь обязательно навестит Хараппу. Бере­гись, гончар...

Ударили по рукам, принесли невзрачную и косо­бокую чашку, обожженную по случайности вместе с хорошей посудой. Глюм понял – над ним издеваются, но не показал виду. Однако купец мог заглянуть на самое дно души.

– Что ты так косо смотришь на нее, Глюм? Кабалла предлагает тебе избавление от жажды, мучений, глупости... В этом пережженном куске глины масса ингредиентов, в том числе и твое любимое золото. Но есть и неизвестные тебе палладий и уран. Их так мно­го, что ты успеешь десять раз сдохнуть, прежде чем я расскажу подробно о каждом. Единственное, о чем я должен тебя предупредить, – напиток холоднее жид­кого гелия. Впрочем, можешь немного подумать. Кабалла играет в свои игры честно. Тебя покоробил торг с мастером, но ведь он продавал свой труд! Ты понимаешь, что такое заработанное и что такое нахапан­ное? Нет конечно. Но тебе еще предстоит познако­миться с удивительной страной, где одни будут зарабатывать свой горький хлеб, а другие – воровать, прикрываясь высокими словами о всеобщем равенстве, братстве и будущем счастье...

Глюм медлил. От напитка демонов и впрямь несло лютым холодом, хотя в кособокой чаше бушевал огонь. Нет, все-таки только мастер мог вылепить и об­жечь такой сосуд, который выдерживал бы черное колдовство Козлоногого.

– Как хочешь, – пожал плечами Аштарешт. – Я верну тебя в колодец. Послезавтра ты в нем и сдох­нешь!

И Глюм с содроганием выпил содержимое чаши... В ней действительно оказался напиток вечности, но не бессмертия. Нескончаемость бытия следовало еще за­работать своей шкурой.

Так он попал на деревянный скрипучий корабль-призрак, судно Морского Страха, из флотилии морско­го демона. Демон за шесть тысяч лет дослужился до Адмирала Тьмы. Глюм – ему вечно мешало тупоумие и поспешность – от юнги до боцмана, «дракона», на Белой Субмарине.

Каждому свое, как некогда говорили ушедшие в пучину атлантийцы... Да, Аштарешт, ныне прозывае­мый Астаретом, был прав. С тех пор все эти долгие сотни и тысячи лет он ничего не пил. Никогда. Нигде. И жажды никогда не испытывал.

Глюм здорово просчитался. Пасть сухого колодца и мучительная смерть от жажды были ничем перед тысячелетним унизительным рабством.

Впрочем, Черный Мсье как-то обронил: прежнее вернется. Шутничок!


6

<p>6</p>

Паром на мыс Чуркина неспешно шлепал через бухту Золотой Рог. Четверо случайных попутчиков да­вили «клопомор» – пили дешевое вино цвета марган­цовки. Старик, оказавшийся по соседству, лишь громко сглатывал слюну при виде стакана, лихо гулявшего по рукам. Изредка и ему предлагали – самый чуток, на донышке, но всякий раз он с некоторым усилием отказывался.

Длинный Коля, более известный в рыбном порту под кличкой Христопродавец, привычно и вдохновен­но врал. Изредка он дергал подбородком, показывая свежий багровый шрам на горле. Двое ему усердно поддакивали. Они «упали на хвост», то есть присосе­дились, и выпивка им перепадала задарма. Четвертый же все время страдальчески морщился, «Клопомор» раздобыл Длинный, но деньги-то дал он, Леонид Ланой, так что делать вид, будто ему интересна эта гоп­компания, он не обязан. Он вообще чувствовал себя на редкость унизительно и думал, что зря уехал из Разлаповки. Бегал бы себе на лыжах да гонял бы с кабыздохами зайцев по заснеженным деревенским по­лям от Чертогрива до Мостушей...

Ему почему-то вспомнился дикий берег таежной реки и могучий выворотень, по-местному – ланой. Кедр упал совсем недавно, но грозовые дожди уже омыли его толстые узловатые корни и, хотя исполин еще зеленел густой кроной, дерево было обречено. Ог­ромные камни, судорожно сжатые корневищами, бывшие их прочной опорой, теперь, вздетые высоко в воздух, издали напоминали странные плоды. Его убил ураган, повалил наземь, и никакие силы не могли вер­нуть ему прежнюю опору.

Ланой... Выворотень... И ведь он тоже – Ланой. И он теряет (или уже потерял?) свою опору...

Из омута у самого обрыва, где прежде рос краса­вец кедр, взметнулся в воздух хариус. Его полет был серебристым слепком секунды бытия. Казалось, он хотел напомнить отчаявшемуся человеку – жизнь, не­смотря ни на что, продолжается!..

А сегодня ему стало совсем тоскливо. Он опять раз­рывался меж берегом обыденности и своими мыслями, своими картинами, среди которых было много пакост­ных, но не лживых, нет, И ему страшно захотелось выпить, на ночь глядя, хотя знал – все кабаки и шалма­ны в центре закрыты, а на краю города одинокого про­хожего могут не просто раздеть, но и пырнуть заточ­кой. Портовый город...

Вот случай и свел его со сведущим, едва знакомым ему портовым забулдыгой.

– ...И рванул я тогда с «Хи-хи, ха-ха» к Белому, а от него – к Цыгану с бараков. И он, стерва, пустой! А у «Трех поросенков» встретил нюрок с «Шалвы Надибаидзе», они уже отоварились, и пошли мы пивом от Юры разговляться...

Коля Длинный увлеченно трепался, не забывая прикладываться к стакашку, и ему завороженно вни­мали собутыльники. Они оккупировали тупиковый коридорчик у туалета. Пятый, дедок, ошивался тут же.

Ланой тоскливо курил штатовские сигареты и смот­рел, как по середине бухты, сопровождая паром, скользит под водой видимая ему одному продолгова­тая белая тень.

– Вот так и живем, – разомлевший дружок хлопал Христопродавца по костлявой спине изо всех докерских сил, так что внутри у того что-то жалобно екало. – Пашем, пашем, пашем... На благо Родины, значит. А если «на шару» посьсмены раз-другой, зна­чит, дома неделю не ночуешь...

Ланой знал, что после смены докеры выходили еще и на внеурочную работу, ее-то и называли «шара» – ряд.

– А домой идтить, с «шаровых» как загудишь... Вторую неделю дома не ночевал, а тут ты нарисо­вался...

Звяканье стекла, и мощный глоток – стакан за раз.

– Давай дедку нальем, – в очередной раз пожа­лел старикашку второй кореш, Васек, занюхивая «чер­нила» рукавом: пили хоть и «по-культурному», из ста­кана, но без закуски.

– Да пошел он в... трах-табидох-тах-тах! – возму­тился Христопродавец. – Ему портвешок-крепляк, а он, сучий потрох, кричит: «Не может быть, вода мор­ская». Сдвинулся от своего застарелого алкоголизма. Лей лучше художнику, а то он чего-то заскучал...

– А Косарев-то на бухте Тихой, у старых гаражей, потонул. Так и не добрался до своей речки Медян­ки, —сказал Вася и рванул продранные мехи тальянки, выбил на палубе заковыристую дробь. – Ну, брат­ва, дым коромыслом... Гуди-им!

Христопродавец стал хлопать в ладоши, дергая скособоченной шеей.

Когда паром, взбуровив винтами воду, опустил то­скливо визжащую аппарель на выщербленный край пирса, Ланой спрыгнул первым и побежал к стально­му виадуку над железнодорожной веткой из рыбпорта, подальше от бухты, парома и померещившейся ему тени.


7

<p>7</p>

Телевизор самостоятельно высветлился за полночь. Вася оторопело поднял голову от комковатой подушки и недоумевающе уставился щелочками заплывших глаз на донельзя знакомую веселую физиономию. По телеку выступал один из его дружков, совсем недавно зарытый в щебенистую почву приморского кладбища.

– Давай вставай, ядрена лапоть, – сказал корефан. – Хватит дрыхнуть. Пляши давай!

Вася и дал, аж половицы прогнулись. Дружок ре­шил поддержать и выдал «камаринскую».


Ах ты, сукин сын, камаринский мужик!

Ты куда, куда по улице бежишь? —


зло и решительно подхватил Вася.

Грянул невидимый хор. Из-за кулис первыми выш­ли мужчины во фраках, но почему-то босиком, затем выплыли лебедушки в розовых платьях, дебелые жен­щины с голыми жирными спинами. Они выстроились полукругом на огромной сцене и припев тянули мощ­но и грозно.

– Пляши, Васек, – орал корефан. – Наяривай! Что ж нам боле остается, как не плясать под их му­зыку...

– Ва-ся, пля-ши, – стал дружно скандировать хор, оглушающе ритмично хлопая в ладоши.

Васина супруга, возвращаясь с вечерней смены, еще во дворе услышала истошные выкрики и дикий топот. На лестнице к ней бросился сосед, живший под ними.

– Люстра упала! – грозил он трясущимся паль­цем. – И за люстру уплатите, и за сервант с фарфо­ром. А за хрусталь вообще не рассчитаетесь... За все заплатите!

– Люстра! Господи, Васенька, – кинулась бедная женщина к мужу. – Совесть-то поимей!

Вася наконец остановился, смахнул пот с лица. Глянул ошалелыми глазами, не узнавая никого во­круг. Потом решительно отстранил супругу и вновь пошел но кругу вприсядку:


Жарь, дружок, шире кружок!

Разойдись, честной народ,

нынче Вася в круг идет...


Сосед, а затем и Васина супруга в недоумении уставились на темный экран телевизора, с которым, тяжело дыша, разговаривал Василий.

– Во, этак-то лучше, чем пень пнем стоять, – одоб­рил корефан, снова высветившись в «ящике». – Нашел, кого слушать! Ты народ слушай, народ... – и дру­жок кивнул на улыбчиво доброжелательный хор.

Когда приехали дюжие санитары, дружок наскоро попрощался с Васей и потихоньку превратился на его глазах в скелет. Жутко оскалясь, скелет заверил Ва­сю, что свободное местечко рядом с ним на кладбищенской сопочке он попридержит.

– Главное, в гости ходить друг к другу будем, один день я, другой – ты... А как луна в полный свет встанет, вылезем из могилок «кладбищенку» пить. Не пробовал? Ну, Васек, тебе понравится!

Вася, с ужасом глядя на изъеденный червями че­реп, дико заорал, стал вырываться из рук. Его быст­ро успокоили, упаковав в новенькую смирительную рубашку, вкатили сквозь нее укол в плечо, чтобы не брыкался, затем тщательно пристегнули ремнями к носилкам. Сноровисто снесли во двор, ловко задвину­ли в фургон.

– Ну и дела, – вздохнул удрученно один из сани­таров, доставая мятую пачку дешевой «Примы». – Ночь психов.

– За два часа уже третий с «делириум тременс», – пояснил его напарник Васиной супруге, удрученно застывшей у машины. – Один голышом по Светланке бегал, изображал трамвай. Хорошо, настоящие до пяти утра не ходят, а то ведь прямо по путям шпа­рил. Другой, дедок, набрал в бутыль морской воды и давай скакать вокруг нее. Ежели я вино всегда в мор­скую воду обращаю, орет, то почему она, мол, обратно в вино не превращается... И скачет на набережной, пассы руками делает вроде фокусника. Народу соб­рал – ого! И «самураи» тут же со смеху укатывают­ся, из толпы монетки ему бросают. А он все скачет, и все дьяволов каких-то поминает. Один, мол, в кало­шах ходит, а другой – длинный, худой и страшный. Все ему чудилось, что они где-то поблизости. Я до то­го на них, пьянчуг, насмотрелся, что после водки пи­во пить боюсь... Голова трещит с похмелья, а я себя уговариваю: «Терпи, Кеша, терпи... Не то сам „неот­ложку“ вызовешь и самого себя вязать будешь!»

– Будь спок, я те помогу, – заржал другой медбрат. – Глядишь, вдвоем и справимся!

Санитары глянули на затихшего Васю, видно, на­чал действовать укол. Захлопнули створки металличе­ской раковины с желтым крестом на них. Машина, фыркнув сладковатым этаноловым дымком, укатила в ночь. Васина жена, прижимая платок к глазам и ос­тупаясь, словно слепая, побрела к тускло освещенно­му подъезду...

Город давно спал под убаюкивающий шум прибоя. Но, как и несчастная женщина, бодрствовал в это время художник Ланой. Он стоял у окна, смотрел на тем­ные, без единого огонька, громады зданий, на бухту, где сонно двигался оранжевый номерной спасатель, на лениво шевелившиеся стрелы кранов у пирса № 193.

Ему было смутно и тоскливо. Упакованное в крафт полотно с Дьявольской Субмариной пылилось под тахтой, стоявшей в углу мастерской, и с тех пор он спал в кабинете. Там отовсюду на него таращились с поло­тен в роскошных рамах с позолотой жаболюди, псоголовые монстры, вурдалаки, зомби, скелеты в бане... С этой нечистью художнику было гораздо спокойнее, чем с последним его творением.

Штормистое море. Подводная лодка яростно пенит кильватерную струю и режет волны, а с рубки две фигуры в кожаных альпаках внимательно смотрят на не­го, и злобно тлеющими угольками блестят в тени низ­ко надвинутых капюшонов их дьявольские глаза...


8

<p>8</p>

Поезд изрядно запаздывал. Ангел ходил взад-впе­ред по перрону и нетерпеливо поглядывал на вокзаль­ные часы, пока не убедился, что и они изрядно отста­ют. Потом ему надоело постоянно задирать голову. Он шевельнул бровями, и левое запястье перехватил брас­лет с электронными часами, а у фарцовщиков с артемовской толкучки стало одной «сейкой» меньше.

Наконец подошел состав, втянулся под расписной терем вокзала. Замаячили на перроне люди, на кото­рых ангел поглядывал с безмерным удивлением. С рюкзаками были очень и очень многие, с русыми бо­родами – добрая половина. Причем многие из них не пили, а треть к тому же и не курила. Где же он най­дет искомое в суеверти добродетельного народа, хотя среди некурящих бородачей иногда попадались и отъ­явленные мерзавцы. Калькулятор, вделанный в часы, выдал с точностью до сотой доли процента, сколько именно.

Тут ангела невзначай толкнули в плечо мощным станковым рюкзаком, и ангел облегченно улыбнулся. Вот он!

– Извините, ради Бога, – попросил толкнувший прощения.

– Что вы, что вы, это я замешкался, – отозвался ангел, внутренне ликуя.

«И найди ему его друга потерянного, но искренне­го, дабы друг его спас! И обереги друга истинного, ибо пока есть святая дружба, нет смерти, нет пороков, нет ада...»

Друг художника задержался у автоматов, ни од­ного исправного телефона не было. Ангел рассердил­ся – ведь только что все телефоны были целехоньки, опять происки нечистой силы! Он решительно вмешал­ся в события и, хлопнув себя по карману, извлек отту­да радиотелефон с антенной. Протянул бородачу.

– Испытываем японскую модель в условиях со­пок, – пояснил ангел. – Горсвязь. Попробуйте. Вы, кажется, собирались звонить?

Аркадий Лежень взял трубку, быстро потыкал ука­зательным пальцем по клавишам. Тонко зазвучал зуммер.

– Ланой у телефона, – прозвучал хриплый, зас­панный голос. – Кому это удалось позвонить мне по отключенному аппарату? Или у меня опять глики-глюки пошли?

– Леня? Это я, Аркадий!

– Лежень? Здорово, чалдон чертов! Каким вет­ром?

Ангел поморщился при упоминаний нечистого и де­ликатно отошел в сторону.

– У меня кризис, слышишь? – кричал худож­ник. – Я всегда телефон отключаю, когда хреново... Приезжай скорее, Ленька!


9

<p>9</p>

Глюм с отвращением взирал на людскую толпу. Запланированное на утро посещение художника сорвалось: к Ланою неожиданно заявился друг. Мало то­го, что этот Аркадий-дружок не пил, не курил, не якшался с портовыми шлюхами... Если бы только это! Стоило Глюму только раз глянуть ему в глаза, как он сразу почуял угрозу для себя. То был взгляд добро­душного сытого тигра. Тигра! Все в нем замерло от страха. Ну и глаза! Вроде бы обычные, серые, но пара беспощадных тигров сидела в них и скалила клыки. Такого не ухватишь, гляди, как бы он тебя сам не ух­ватил. А кулачищи-то! Гири пудовые! Накостылять может запросто. Будет очень больно. И хотя в послед­ний раз Глюма били в Лиссабоне, в год так называе­мого открытия Америки, давняя экзекуция помнилась и по сей день. Били отчаянно, насмерть, ногами. И в общем-то за дело. Шлюхе не уплатил. Поскаредничал.

Словом, едва Глюм посмотрел на здоровенного Леженя, у него пропала охота вставать у того поперек дороги. Вот он и ретировался, как последний домовой по мусоропроводу.

Сейчас он сидел в бетонной «ракушке» у кинотеат­ра «Приморье» на деревянной скамье, отполированной сотнями мускулистых седалищ, и время от времени нервно зевал. Иногда рыжий боцман лениво вставал и вразвалочку подходил к автомату с газированной водой. Ловко стукнув кулаком в определенное место, быстро подставлял стакан. Автомат фырчал водой без сиропа. Глюм мигом проглатывал стакан и, хмелея от ломившей зубы водички, возвращался в «ракушку». До чего же было приятное ощущение от самого процесса поглощения воды, когда перенасыщенный угле­кислотой холодный водопад прокатывается по твоему пересохшему за тысячелетия горлу! К нему, слава дья­волу, вернулась наконец вечная неутолимая жажда. Вот он и стремился наверстать упущенное и пил, пил, пил. Благодать!

Глюм развлекался, пакостя по мелочам. Один под его добрым взглядом напрочь забывал о свидании, другой терял кошелек, третий отрывал подошву у но­веньких кроссовок. Это было уж совсем ерундовым де­лом: плюнул вслед – и подметки как не бывало.

Глюму было чертовски скучно. Он даже позавидо­вал всем этим кратко живущим, им-то скучать неког­да: все дела, дела... И тут ему захотелось сотворить мерзость помасштабнее. Рыжий боцман не стал откла­дывать задуманное в долгий ящик.

По глазам полоснула перламутровым блеском изящная «Глория». «Тойота», – нисколько не сомнева­ясь, определил марку Глюм, легонько щелкнул паль­цами. Демоны холода, сидевшие в пачках с мороже­ным, появились перед ним и, отдав честь, внимательно выслушали приказание. Когда мимо них проехала «Глория», демоны на полном ходу облепили машину, разбойно засвистели.

В это время грянула сигнальная двенадцатичасо­вая пушка. Глюм, «ангеляясь» с вывертами, извлек шариковую ручку с двумя обнаженными лесбиянками и стал переводить пластиковые электронные часы с музычкой на вариации Глюковского «Ада». Боцман вечно путал часовые пояса, марки машин, имена и от­чества, а особенно жаргоны разных эпох.

Через два дня ловкие ребята из краевого ОБХСС, не получив положенной мзды в обычном почтовом конверте, объявили розыск крупного подпольного дельца-перекупщика. Но если бы они заглянули в его гараж, то увидели бы голову бедолаги, торчащую из мерзо­пакостного мороженого второй холодильной фабрики, спрессованного старательными демонами хлада и гра­да в сплошную ледяную глыбу.

Глюм наконец поднял голову от черных часов, кра­ешком глаза заглянул в будущее и с сожалением констатировал: «Промахнулся»! Делать пакости сразу расхотелось, загубил ни в чем не повинную черную ду­шу спекулянта вместо светлой. «Нет, есть все-таки не­что дьявольское в игре случая», – подумал Глюм огор­ченно.

И он стал «клеить», причем довольно неуклюже, трех девочек из торгового техникума. Уж больно ему понравились их загорелые круглые коленки под корот­кими красно-бело-синими юбочками. Они привычно отмахнулись от, как им показалось, подвыпившего, хамоватого, «нефирмово» одетого субъекта и пошли в кино. Обиженный до пяток, где по древним халдей­ским представлениям и находилась душа, Глюм из­влек из кармана кусочек шкуры бородавчатого брон­тозавра и бросил его вслед трем отвергшим его краса­вицам.

Девушки вышли из кинотеатра после сеанса, ото­ропело глянули друг на друга. Ноги сами понесли их к кассе, руки отсчитали мелочь, губы шевельнулись, называя время. Влекомые нечистой силой, целый день вращались они по чертову кругу: кино, синий зал, красный зал, снова синий... Ночью всем троим сни­лась кинохроника, индийский фильм, выученный наи­зусть, а под утро и его продолжение: рыжий кривоно­гий субъект в новеньких калошах танцует танго с об­наженной задастой и грудастой кинодивой.

Глюм мерзко похихикал: шутка была на редкость удачной, он еще запрограммировал им и, так сказать, эротический вариант.

– Чужой город, чужое время...

Боцман представил себе уютную пустыню, милый его сердцу песчаный колодец, откуда старого, доброго дядюшку пирата извлекли против его воли, и носталь­гически пожелал увидеть, что там творится сейчас. Тут же в «ракушку» забрел симпатичный молодой че­ловек с немного ошарашенным видом, включил пере­носной, только что купленный цветной телевизор. Это был актер и режиссер местного кукольного театра Юрий Табачников.

Шла передача «Клуба путешественников», и веду­щий Сенкевич поведал всему Дальнему Востоку, что на древнем египетском берегу Красного моря, в мест­ности, хорошо известной по интереснейшим археологическим находкам, американская компания «Шелл петролеум» открыла крупное месторождение нефти и газа.

Глюм увидел знакомые, мало изменившиеся за ты­сячи лет холмы, буровую, разлаписто стоявшую на том самом месте, где когда-то был колодец.

– Спалить ее, что ли, к ангеловой бабушке? – Глюм вздохнул.

С прошлым все ясно, в будущее лезть не хотелось, не то невзначай можно таких дров наломать... Так что оставалось одно настоящее. Из увольнительной на бе­рег ничего не вытанцовывалось! Хоть возвращайся несолоно хлебавши на корабль. И тут он вспомнил о Трофиме, списанном за отбытие срока наказания из экипажа. Как-никак вместе триста годков по морям ходили! Ныне Трофим работал грузчиком в винном магазине, но не пил, проповедовал трезвость. Зато зе­ло потреблял ядреный квас, с него и хмелел изрядно, характером был тих и рассудителен. Боя стеклотары никогда не допускал. От положенных за аккуратную разгрузку двух бутылок водки не отказывался, про­давал их после закрытия, а деньги прятал в холодиль­ник.

– Пить нехорошо, пить вредно, – говорил Трофим своим постоянным клиентам. – Надо вести трезвый образ жизни.

А водку все же продавал, считая себя если не свя­тым, то причастным к добрым делам.

Если бы не краб над левым ухом, прикрытый от постороннего глаза выцветшим беретом, Глюм и не уз­нал бы Трофима. Столько лет, столько зим прошло! По-философски мудро грузчик взирал на жадную тол­котню вокруг винного отдела.

– Потерянное поколение алкарей, выпестованное нашей мудрой партией. Рабы социализма!

Он с чувством пожал протянутую боцманом руку.

– Кваску? – малохольно, а может, меланхолично предложил квадратный Трофим, ничуть не удививший­ся появлению старинного приятеля. По-хозяйски усел­ся на железной трубе, ограждавшей пешеходную часть Светланки от проезжей, и одним глотком втянул в се­бя пенный напиток. Глюм пристроился рядом, спросил участливо:

– Ну как, не скучно?

Мимо них текла людская нескончаемая река. Шум­ные толпы осаждали магазины, испытывая неукроти­мое желание потратить деньги, и этим ублажить алчу­щие все новых и новых приобретений души. Озверело звенел, пробиваясь меж беспечных пешеходов, трам­вай. На его отчаянные звонки привычно не обращали внимания. Шли милые девушки в японской косметике, похожие друг на дружку, как фальшивые пятаки, на них таращили глаза завербованные по оргнабору, ко­торых всяк звал по-своему – вербота, бичи, шаромыжникн, богодулы... Всех их заманил во «Владик» длиннющий рубль. Степенно прогуливались под руку со своими ветреными подругами «мариманы» с торгового и рыболовецкого флотов. Уверенно лавировалив толпе фарцовщики-утюги. На Светланку шли людей посмот­реть и себя показать. Здесь рассказывали на ходу за­бористые анекдоты, лаяли начальство, ссорились и ми­рились, слушали плееры с отрешенными, как у мона­хов-буддистов, лицами... И шли, шли, шли... У Глюма уже шумело в голове от бесконечного мелькания лиц, как от забористой газированной водички.

– Тут разве заскучаешь? – ответил вопросом на вопрос Трофим.

– Хорошо живешь! – позавидовал боцман.

– Да лучше, пожалуй, чем в вашем железном гро­бу. Ты мне вот чего объясни, «дракоша». На берегу я отсутствовал всего четыре года,а в морях отходил ого-го... Триста лет! Как это?

– А ты к нам на борт сам заявился! Кто тебя звал? Мертвецки пьяным, в лодочке, в обнимку с чет­вертью самогона... Мы всплыли провентилироваться, а ты тут как тут. Скажи спасибо, что всего-то триста...

– Камбалу я тогда ловил, вот и прихватил для сугрева...

– Черный Мсье поначалу и хотел тебя в ней засамогонить, да у меня, скажи спасибо, гальюны чи­стить некому было. Днем ты вкалывал зубной щеткой, а по ночам в своей бутыли сидел.

– Теперь понятно, почему мне двести лет такой дурацкий сон каждую ночь подряд снился!

– Каждую... Ты бы в ней все три сотни лет сидел, философ, да Мсье невзначай бутыль грохнул на сто семьдесят восьмом году твоей отсидки... В сортире ос­тальное время отсиживал! Впрочем, бутыль тебе вер­нули целехонькой, когда ты на берег списывался.

Трофим вспомнил, как очухался от кошмарного на­важдения в утлой шлюпочке посреди моря спустя че­тыре года после своего исчезновения, как шандарахнул со всего маха стальным багориком по бутыли, вскричав: «Господи мой Боже, никогда больше! Толь­ко квас...»

– А зачем ты «торпеду» под лопатку вшил? – по­интересовался Глюм.

– А на всякий случай... Береженого Бог бережет.

– В раю кваса нет, – на полном серьезе предупре­дил боцман. – Там амброзия, нектар... Да еще этот, как его... Напиток Эдема. Гадость страшная, даже на самогон не перегнать.

Помолчали. О чем еще говорить? Жизнь течет мимо, они сидят на ее обочине. Хорошо!

– С кваса кайф не тот, – нарушил паузуТро­фим, – но если ящика два заглотишь – балдеж!

– Я больше пресную водичку уважаю. – И Глюм вразвалочку подошел к автомату. Земля здорово штормила у него под ногами, но боцман, татуированный с головы до ног древними мастерами а ля похабель, держался уверенно.

– В морях я свой страшный срок отстрадал от звонка до звонка, – сказал грузчик, когда Глюм вер­нулся. – Теперь я полноправный магазин своей горя­чо любимой страны...

Трофим вместо магазина хотел сказать «гражда­нин», да язык с кваса ляпнул не совсем то.

– И этим я горжусь, – поставил точку грузчик.

– Понимаешь, тут какое дело... – оживился от но­вой порции хмелящей водички Глюм, – есть в вашем городе один художник...

– Знаешь, «дракоша», о чем я мечтал? – спросил Трофим, внимательно выслушав приятеля. – Отхожу, думал, я свой срок, спишусь на берег и буду жить ти­хо-мирно, мирно-тихо...

– Ну?

– Придешь однажды ко мне ты...

– Уже пришел, – кивнул Глюм.

– ...А я возьму и дам тебе в глаз! Глюм не успел спросить, за что, но Трофим его понял и увесистую зуботычину сопроводил словами:

– За все хорошее!

Этого дракоша уже не расслышал, мгновенно вы­рубившись. Нет, недаром ему с самого утра вспоми­нался Лиссабон...

Убедившись, что оба трезвы, как стеклышко, де­журивший у винного милиционер отпустил их. Прав­да, пришлось уплатить штраф. Это сделал Трофим, у Глюма рублей не оказалось, а сертификатами и чека­ми, а также серебряными мексиканскими песо платить было бессмысленно. Наконец они вышли из пропахше­го кошками учреждения на вольный морской воздух.

– Берем для тебя ящик «ессентучков», и айда ко мне, – предложил Трофим. – У меня еще литров двадцать кваса в холодильнике есть.

– Хватит с меня на сегодня твоего угощения, – сердито отмахнулся Глюм. – Будь покедова…

Нос у него съехал набок, а левый глаз заплыл от фингала. Рука у Трофима тяжелая. Грузчик.


10

<p>10</p>

Гадкое какое-то увольнение, непруха ангельская! Может, и впрямь какой-нибудь белокрылый воду му­тит? Но, поразмыслив, Глюм здраво рассудил: просто полоса белая пошла, самая дрянная...

Как говорится, помяни ангела, он тут как тут. О встрече с ним и рассказал Глюм капитан-командо­ру, вернувшись на Белую Субмарину.

– Иду я траверзом Окатовой и вижу по правому борту знакомую калошу. На флаге – лавровая ветвь, порт приписки – Рай. А одет! Джинсы «суперральф», Италия. Кроссовки из ФРГ. Плюшевая греческая кофта, из тех, что так любят носить юнцы. Полный прикид!

– Быть того не может, – искренне удивился дья­вол. Он щелкнул пальцами над опрокинутой чашечкой с кофе, вгляделся в лакированную черную лужицу. Глюм еще раз увидел «райскую калошу» и себя само­го посреди суетной улицы.

– Ваша Непорочность! – заорал он, обрадовав­шись встрече. – Братец шестикрылый, ты ли это?! Глазам своим не верю! Почем боны брал? По номина­лу? Или кого-нибудь «кинул»? Знаешь, ты здорово щас похож на «кидалу»!

Ангел, напротив, встрече не обрадовался.

– Где это тебя изволили пометить, мой милый? – скривился он, намекая на скособоченный нос боцма­на. – Даже здесь ты не изменил своим дешевым пи­ратским привычкам.

– Фирмово прикинулся, райское отродье, – гнул свое Глюм. – Поди, весь магазин «Альбатрос» наиз­нанку вывернул? И не стыдно моряков грабить? В мо­ре не ходишь, а заработанным пользуешься...

– Не разгуливать же по городу в хитоне с арфой, меня не так поймут.

– Все верно, сразу упекут в психушку. К тому ста­рикану, которого ты пожалел, а он тебя за это трахнул бутылкой по голове!

– Я исполнял свой долг, – сухо ответствовал сни­зошедший до тряпок ангел. – Каждый обязан испол­нять свой долг.

– Эдак ты скоро к себе и девочек будешь водить, по десять рублей чеками. Докатишься, дорогой серафимчик...

Сие ангел пропустил мимо ушей. Перевел разговор на другое.

– Ваши методы вербовки в последнее время никуда не годятся! Душа – вещь деликатнейшая, а вы ей – морской воды! Вместо любимого напитка, имену­емого «крепленый портвейн розовый, из столового ви­нограда». Ужасно!

– На веки вечные, – Глюм злорадствовал. – Ему, его внукам и правнукам. До седьмого колена. Хаммэн!

– А каковы будут ваши успехи в дальнейшем?На стезе совращения и искушения? – поинтересовался ангел и криво ухмыльнулся.

– Так это ты мне дружка художника подсунул? – прозрел Глюм и злобно ощерился. – Ты на меня Трофима, дубину магазинную, натравил? Ах ты тля рай­ская!..

Ангел злорадно развел руками, а боцман поспешил унести ноги подальше от белокрылого прохиндея. Он ведь чувствовал, кто воду мутит!


11

<p>11</p>

Глюм осмотрелся. Где они нынче? Капитан любил менять места стоянок Белой Субмарины. Глюм не удивлялся, сходя на берег в душных тропиках, а воз­вращаясь на борт уже где-нибудь за Полярным кру­гом. Черный Мсье обожал эдакие демонические места, где некогда бушевал Плутон или хулиганил Нептун. Где вечно неуютно сквозило, где о скалы неумолчно бились ледяные волны.

И ныне такое же местечко – вздыбленные после гигантского взрыва, застывшие лавы. Некогда море поглотило здесь жерло вулкана.

– Шарахнуло почище Кракатау. – Глюм вертел головой, вспоминая, как рвануло тогда в Индонезии. Натянул капюшон альпака: с берега, усеянного пятна­ми снега и клочьями серого, остекленевшего от мороза лишайника несло адским холодом.

Семь новичков стояли по колено в прибое, и льдин­ки били их по замерзшим ногам. Черный Мсье внимательно оглядел матросов, затем любезно предложил Глюму чашечку горячего кофе. Боцман бережно при­нял нежный, тонкий, как лепесток, фарфор, искоса то­же глянул на закоченевших. Он предчувствовал – сейчас грянет разнос. И не ошибся. При первых же зву­ках громового голоса проглотил, обжигаясь, кофе. С запоздалым раскаянием подумал о своем проступке. И угораздило же его так нажраться с великой радо­сти. Жажда вернулась! Да лучше бы она вовек не воз­вращалась, глядишь, и пронесло бы!

– А ведь он прав! – гремел яростно Черный Мсье. – Когда ты наконец перестанешь носить эти идиотские калоши, придурок? Эту майку с надписью «Монтана»? Эти рваные брезентовые штаны чернора­бочего негра?!

Глюм виновато оглядел себя. Калоши были очень удобны, из них он не вылезал вторую сотню лет. Главное, не жали и вообще всегда выглядели, как новень­кие. Да и маечка хороша, с непонятной и звучной надписью по латыни «Монтана».

Как звучит-то: «Мон-та-на»!

Штаны, конечно, подкачали. С дырой на коленке. Все как-то недосуг за иголку взяться, вот уже тринадцатый год прорехе. Ничего, в ближайшую пятилетку он этот недочет обязательно исправит. Зато альпак совсем как новенький... «Нулевой», как говорят «утю­ги». Давали пять «стольников» без штанов, посколь­ку штанцы он продал у касс рыбпорта на Березовой. У него и куртку торговали, но он уступил лишь штанцы. Давали, конечно, «стольниками» с вождемв кеп­ке, самыми что ни на есть настоящими, но виднобыло не вооруженным глазом, что это «кукла».

Вообще-то холодно тут без меховых, в дыру здо­рово задувает. Глюм пошевелил пальцами, изображая шелест денежных купюр, и вмиг на нем очутились его меховые штаны, а «утюг», подсунувший фальшивые деньги, – в его брезентухе.

Капитан в раздражении выплеснул остатки кофе за борт, а Глюм вытер физиономию. Следом была отправлена и дорогая чашечка. Рядом с подводной лод­кой, плеснув хрящеватым хвостом, вынырнула незнакомая рыбина и хрупнула фарфором еще в воздухе, показав три ряда страшных зубов. Расторопный Глюм подал командору поднос с сервизом эпохи Тайра руч­ной выделки. В воздух взвились уже три хищницы. Они прыгали, как сумасшедшие! Когда самая сильная жадно смяла серебро кофейника с горячим напитком и, обжегшись, судорожно замотала башкой, они долго злорадно хохотали.

А у берега меж тем осталось всего два матросика. Пятеро рухнули на берег.

Глюм деликатно опустил свою чашечку с молчали­вого разрешения Темнейшего, и ему едва не отхватили пальцы. Теперь хохотал один капитан, а Глюм икал с перепугу. Вот скачут, сволочи, совсем как оголодавшие пираньи!

В прибое остался стоять лишь один рыженький матросик. Стоял и качался, стоял и качался...

– Да он же в льдину вмерз! – Глюм издал горло­вой звук, что выражало предельное восхищение. – Ну и поплавок!..

– Виктор Косарев, двадцати шести лет, утоплен­ник на почве алкоголизма, – зачитал строку из судо­вой роли командор.

– Успехи наши ни к ангелу, – задумчиво сказал он, помолчав. – Как ни прискорбно признавать это, он прав. Ангел вынужден маскироваться под пижона, а мы отстаиваемся в этой дурацкой бухте в давно про­шедшие времена. Всплыви мы тут же в наступившее время, что бы от нас осталось?

Шесть обледеневших мертвецов под ударами волн с тупым звуком ударялись друг о друга. Седьмой тор­чал, по колено вмороженный в льдину, и его тоже ка­чала волна...

– Ни рожек бы, ни ножек, – констатировал Глюм-палач и привычно заныл: – Зря мы сюда заявились, ваша Темность...

– Цыц! Не дребезжи и не верти головой. – По­жухлые листья умерших слов разноцветным ворохом осыпались на столик и на воду. – Мы в конце малого оледенения, в протерозое. Это гладкое время... Впро­чем, нет. Рыбу мы уже видели. Скорее всего, это де­вон. Так вот, будущая гадкая цивилизация еще пле­щется в морях теплых поясов. Пейзаж не осквернен ни волновыми и энергетическими структурами атлантийцев, ни тем более тотальной химией. Даже тебя, мой верный пес Глюм, нет в эскизах рибонуклеиновых кислот, как и не существует еще той глупой обезьяны, лохамо-лемура, твоего дальнего лохматого и хвостато­го предки. Ведь твой предок, знай это, был лемур, а одна из твоих прапрапрабабушек согрешила с ним!

– А кто был ваш предок? – неосмотрительно спро­сил Глюм и тут же спохватился: совсем поглупел, акулья башка!

– Несмотря на свою вопиющую невежественность, – отозвался дьявол после недолгого раздумья, – Ты задал на редкость умный вопрос. Можешь не гор­диться, у идиотов это бывает сплошь и рядом... Да, как-то и я задумался, откуда произошел весь наш Род? Все иерархии ада, круги страданий Преисподней, Легион Имен Тьмы и Сонм Низвергнутых Коциума?.. К печальному выводу пришел я, мой верный дурак. Нас создало само человечество! Мы его вековые стра­хи, тени и ночной вой. Мы его поганая харя, отражен­ная в речной воде или в зеркале. Его потаенные нечи­стые желания. Его черная зависть, распущенность, звериная злоба, жадность, подлость...

Людям не хочется отвечать за свои грехи. Сделают кому-нибудь пакость и говорят: нечистый-де попутал. Как все просто – черт виноват! Как сказал один ум­ный человек, нечего пенять на зерцало, коли рожа... Впрочем, я отвлекся. Ты спросил о моих предках, но что ты знаешь обо мне? Ведь я когда-то был всего-на­всего скромным демоном, беззаботным морским ма­лым страхом! Плескался потихоньку у берегов, хватал купальщиц за разные места...

Глюм осторожно улыбнулся: шеф, кажется, изво­лил шутить. Его слова вспыхивали северным сиянием над кратером-бухтой, мертвецами, вмерзшими в бере­говой лед, льдинками шуршали по стальному корпусу Белой Субмарины.

– Неужели ты всерьез думаешь, что мне нравится кочевать во Времени? Абсурд! Когда в «Обитаемом острове» братьев-фантастов появились всего три строчки обо мне, я сразу понял, чем все обернется. У тысяч наивных читателей возникло смутное пред­ставление об адском подводном корабле. Хырргрывак! Абсолций эт вуссара!..

Теперь я попал в этот жалкий опус. Ведь это самое настоящее литературное пиратство! Его автор бесцеремонно залезает в чужую книгу, абордажем захваты­вает сюжет, а ее создателей, кстати, безмерно уважае­мых мною, отправляет за борт. Чтоб его побрал ан­гел! Трижды в Эдем, в тошнотворные райские кущи с кисельными берегами и молочными реками! Да при­ди он со своей писаниной ко мне, я бы заплатил ему в тысячу раз больше, чем он рассчитывает. Но ведь он не пожелал, как ему ни намекали! Вот кого бы я с наслаждением пропустил через торпедный аппарат. Но он не пьет, не курит! К тому же еще придумал художника, который нарисовал картину «Белая Субма­рина»! Представляешь? Художник ожил – задвигался, зашагал, стал думать. А от размышлений и поддавать. И в конце концов вместо того, чтобы ловить автора, чтобы тихонько свернуть ему шею, нам теперь придет­ся искать Леонида Ланоя. А иначе не выйдешь в море! «Пока не осыпется краска и не сгниет холст». Проклятье!..

Глюм помнил, как однажды стариком-наркоманом из экипажа зарядили торпедный аппарат. Тот беззвуч­но вопил, от ужаса пропал голос, хватался костлявы­ми руками за крышку, обламывая в кровь ногти. Но вот крышку задраили, повернулся винт. Сжатый воз­дух выкинул жалкий окровавленный комок, бывший некогда человеческой плотью, со страшной глубины.

Дьявол шел мимо стоявшего оцепенело экипажа, состоявшего из разноязыкого сволочного сброда, каж­дому матросу заглянул в глаза, пронизывая насквозь своими острыми игольчатыми зрачками. Пропускать через торпедный аппарат с тех нор называлось на ко­рабле «пройти дезинтоксикацию».

– А впрочем, мазилка от нас не уйдет. Лично ты будешь им заниматься. И пошевеливайся, пока не от­ведал после кофе на десерт своей же плети!..

Глюм засвистал в серебряную боцманскую дудоч­ку, вызывая команду на палубу. Приказал убрать всех мертвецов и забросить в нижние отсеки. Там, на бал­ласте из самого проклятого из благородных метал­лов – золота, они отойдут, оживут, в долгих мучениях будут содрогаться среди мрака, чтобы вечером вновь встать в ледяной прибой босыми ногами. И это будет повторяться и повторяться мною лет, покуда капитан-командору не взбредет в голову придумать какое-нибудь новое, еще более изуверское развлечение. Ведь им стоять на мертвом якоре до тех пор, пока не осы­пется краска с картины и не сгниет холст. Пока ху­дожник Леонид Ланой сам не приползет на корабль, покончив с собой в пьяном бреду.

Эй вы, пьющие! Веселенькая жизнь ждет вас на том свете, если он есть. Пейте же все, от дихлофоса до тормозной жидкости, торопитесь! Подневольный экипаж Белой Субмарины рад пополнить свои ряды...


12

<p>12</p>

От неосторожного движения хозяина пустые бутыл­ки со звоном раскатились по захламленной прихожей. Ланой долго и мучительно всматривался в гостя, а уз­нав, пьяненько хихикнул и полез обниматься.

– Аркаша, черт старый! Сколько лет, сколько зим! Я уж думал, глюки пошли, звонишь по неподключенному аппарату.

– Да там какую-то японскую технику испытыва­ли. Я и позвонил.

– Ну, японцы все могут. Только такие картонки, как я, сделают вряд ли... Сколько ж ты не показывал­ся? С самой Разлаповки. Я тебе такой подарок приго­товил! Назвал «Десять тысяч нагих негритянок».

– Ты все десять тысяч изобразил?

– Что ты! С перспективой не более трехсот. Да ты проходи, проходи, чего мы тут торчим...

Аркадий сбросил свой тяжеленный рюкзак на пол, жалобно взвизгнули бутылки. Перед своим приездом в Уссурийск он получил письмо от знакомых из Вла­дивостока. Писали, что Леонид опять запил, что у не­го все чаще появляются случайные собутыльники. Кто-то из них спер богатую коллекцию гонконгских безде­лушек из бронзы...

А еще писали, что его имя гремит по Приморью.

– Я слышал, Аркаша, ты по тропе Арсеньева с ребятами ходил?

– Пробежечка была что надо! Дожди, наводне­ния, поголодали малость. В одном месте долинка заколдованная встретилась. В середине абсолютно круг­лая. Представляешь? Стреляй, кричи, за ее предела­ми – ни звука! Ночевать в ней и врагу не пожелаю...

– А что так?

– Глюки, как ты говоришь, замучают. Всю ночь голоса: шепчут что-то, шепчут. Ребята говорят – вихревые электромагнитные колебания большой мощно­сти, приборы зашкаливает, а радиационный фон в де­сять раз ниже естественного... Мы потом три дня еле ползли. Ни сил, ни желания двигаться.

Вид просторной и светлой квартиры в великолеп­ном доме-башне над бухтой Тихой был жуток. Сотни бутылок загромождали ее. Лежень продолжал рассказывать, с тревогой вглядываясь в опухшее, заросшее щетиной лицо друга.

– Раза два амба подходил, только фальшфойерами и отпугнули. До чего же любопытная кошка! Кост­ра не боится совсем, ляжет в кустах и смотрит, что мы делаем. За водой надо – все шестеро идем. С факела­ми. Брякаем в котелки, орем... По нужде приспичит – тоже иллюминация с какофонией! И смех, и грех...

Хозяин слушал вполуха, суетился у плиты, готовя ужин. Да, грустная история запоя, подумал Аркадий, представленная многочисленными вещественными доказательствами. Итог творческой жизни, подведенный родимыми «чернилами». А ведь Леонид был дьяволь­ски одарен, это признавали все, от друзой до врагов, Даже в тех работах, что каким-то чудом прошли цен­зуру, сиречь кастрацию выставкомов, чувствовалась его чудовищная экспрессивность. Кроме того, картины Леонида всегда были неожиданны. Аркадий хорошо помнил историю с «Карьеристом», переименованным комиссией в «Портрет молодого человека». Скандал разгорелся на выставке: «молодой человек» при ис­кусственном освещении... раздвоился! Страшная, че­ловекоподобная нечисть проступала из-под образа на­шего современника с ровным пробором, в модном ко­стюме с комсомольским значком на лацкане пид­жака.

Картина, репродуцированная во многих зарубежных вестниках авангарда, теперь сиро и неприкаянно висела в прихожей, под трубкой люминесцентного све­та. А можно было и продать, за нее давали доллара­ми, но в Леониде неожиданно взыграла гордость, не убитая «союзом от художников», не вытравленная водкой, и послал он импортных торгашей-перекупщи­ков по матушке ихней очень далеко.

Хвалить картину Аркадий не стал: Леонид мог оби­деться. Он считал, что его последние работы – самые стоящие, а то, что раньше было, – ученическая мазня.

– Гамму-то ты у Фалька своровал, – Аркадий включил свет, в трубке затрещало, и вот на его глазах с полотном свершилась метаморфоза. На картине был оборотень. Выключил свет – снова появился приятный молодой человек.

– У Фалька? Хм... Был такой художник, Косто­маров... Белогвардеец, русский офицер, каппелевец... Он еще до твоего Фалька такие полотна выдавал! Только нет его картин больше. Нищенствовал мужик, таксистом в Орлеане работал. А умер, так картины его по дешевке скупили и уничтожили. Сожгли... Вот у кого Фальку поучиться!

– Кто сжег?

– Масоны, дружок... Дела их тайны и непонятны. Внешне обычные люди, но имеют пароль свой и язык особый, и страшную цель. Но не ведают того, что яв­ляются только маской-личиной более темных сил, перчаткой для дьявола... Впрочем, довольно об этом, Твой приезд мы обязаны отметить!

Леонид подвел друга к картине, висевшей в гости­ной и занявшей всю стену над диваном. Из шоколад­ных тропических сумерек смотрело лицо Аркадия. Он сидел в окружении бесчисленных нагих женщин. Прек­расные и уродливые, зрелые и совсем юные, мальгашки, эфиопки, зулуски, банту, нгони...

Аркадий, улегшись на диване, долго рассматривал картину, собственную физиономию.

– Я бы назвал ее иначе, – заметил он сонным го­лосом. – «Неосуществимая мечта».

– Жалко расставаться с мечтой, не так ли, друг Аркадий?

Художник чертыхался, собирая бутылки в большой джутовый мешок, пока не набил его доверху.

– Кстати, мне за нее дают четыре тысячи в твер­дой валюте! Как думаешь: продать?

Но уставший от долгой дороги Лежень уже крепко спал и не слышал ни звона посуды, ни воя пылесоса, ни шлепанья мокрой тряпки по паркету. Проснулся он уже за полдень и спросонья не узнал квартиру. Леонид был на кухне, оттуда доносился дразнящий запах жа­реного картофеля, еще чего-то вкусного.

– Черт возьми, ты наконец проснулся? – восклик­нул Леонид, услышав скрип дивана.

– Не поминай имя его всуе, – совершенно серьез­но произнес Лежень. – Слышишь?

– Ты что, уже знаешь? – с непонятной тревогой спросил Леонид, появляясь в комнате. Он словно прислушивался к чему-то. Будто некто невидимый гово­рил с ним, и был этот некто где-то рядом.

– О чем? – удивился Аркадий.

– Да это я так. Не обращай внимания. Давай-ка лучше за стол, давно пора.

В мгновение ока на раздвижном овальном столе появились зеленые перья лука, сыр, копченая колбаса, гроздь спелых бананов, три ананаса, тяжелые кисти винограда, желтого и иссиня-фиолетового, сочные, но безвкусные китайские груши, мелкие корейские яблочки... Украсили стол и громадные клешни и ноги варе­ного краба, банка консервированного трубача и доль­ки лимонов.

Первым делом Аркадий выловил улитку трубача, сбрызнул ее соком лимона.

– В нашем доме овощной магазин, – пояснил Лео­нид. – Сделал я им оформление под Сальвадора Дали. Едут смотреть со всех концов города. Выручка растет, завмаг не нарадуется, тем более у него с базой шахер-махер. А результат блатной связи художника и торга­ша перед твоими очами. Все, что ни есть самого све­женького для райкомовских деятелей, на моем столе появляется раньше... Представляешь, обезьяны посре­ди тропического изобилия дерутся из-за красной ры­бы. Волтузят друг друга по-черному, клочья шерсти летят...

– Картонку сняли?

– Если бы! Сначала была разгромная статья в краевой газете: «Куда нас зовет художник Ланой?» Затем организовали два десятка отзывов типа: «Я картину не видел, но считаю своим долгом...» А уж затем с почестями оттащили ее в кабинет зава. Сде­лал копию и для завбазой: зато в магазине всегда све­жий товар. А у меня сразу и имя, и заказы, и деньги... Все торгаши считают за честь заказать что-нибудь эдакое у Ланоя. Попохабнее, посмачнее! И чтоб наз­вания соответствовали скотским вкусам: «Пикник свиней на розовой лужайке», «Козлы на совещании в об­коме», «Декабрь проституток», «Акт в безвоздушном пространстве»...

Аркадий красноречиво глянул на бутылку водки, водруженную в центр стола.

– Тебе явно изменяет чутье, Леня, если на этот прекрасный натюрморт ты кладешь такой грязный мазок. Убери с глаз долой!

– Ты прав, – Леонид огорченно вздохнул и унес водку на кухню. А там, полагая, что гость ничего не видит, с жадностью хлопнул фужер водки, с отвраще­нием скривился. Эта грустная сценка отразилась в дверном стекле, но Аркадий не подал виду, когда Ле­онид вернулся и с ожесточением застучал по батарее. Через минуту в прихожей объявился плюгавенький пропитой старичок.

– Я перед тобой, Ленюшка, как лист перед травой, – отрапортовал он сиплым голосом.

– Найди мне шампанского. Лучше розового, на­шего. У меня, сам видишь, друг приехал, стол накрыт, а вина хорошего нет.

– Леня, милай, нет проблем! Мы все могем, раз плюнуть...

Ланой вытащил пятьдесят рублей сунул старику. Посыльный исчез.

– Проверенный мужичок, гонец что надо! На па­роме как-то познакомились. Сам сейчас не пьет, но ус­лужить всегда рад. Из спиртного практически все мо­жет достать в любое время дня и ночи. А шалманы начнет перечислять, так пальцев не хватит. Живет тремя этажами ниже, телефона у него нет, но обходимся, как видишь.

Экспедитор вернулся через четверть часа. Выста­вил на стол три импозантных бутылки: шампанское, коньяк, бальзам. И тут же исчез, оставив сдачу се­бе – за услугу.

– Вообще-то я не пью, – Аркадий, не удержав­шись, залюбовался благородными линиями дьяволь­ских сосудов. Восхитился чудесным розовым цветом редкостного шампанского. – Разве что за встречу...

– Ты скучный человек, Аркаша. Надираешься до положения риз раз в пять лет! Для эмоциональной встряски подсознания. Но это же трамвайное расписа­ние, а не жизнь! А я вот хочу...

Но Леонид не договорил. Долгий, наглый звонок раздался в прихожей. Ланой вновь жалко и потерянно завертел головой, в глазах его появилась тоска. Аркадий открыл дверь и увидел кривоногого рыжева­того субъекта. Не слишком дружелюбно глянул па не­го с высоты своего роста.

– Кого надо, земляк?

– Э-э-э, – явно растерялся субъект. – Иванов с супругой здесь живут?

– Этажом выше или этажом ниже устраивает? – Аркадию рыжий не поправился с первого взгляда, особенно противны ему были его лакированные кало­ши. Он глянул на гориллу попристальнее и не успел еще плотно прикрыть дверь, как что-то громко лязг­нуло на лестничной площадке. Аркадий снова выглянул наружу – никого. Посмотрел на часы, но элект­роника явно взбесилась. Цифры прыгали, секунды мигали беспрерывно, время же было одно и то же – 15 часов 36 минут...

– В мусоропровод, что ли, провалился этот ублю­док? – И Аркадий Лежень, коренной сибиряк и чалдон, недоуменно пожал плечами.

– Ошиблись адресом, – пояснил он, встретив тре­вожный взгляд друга.

«А ведь он кого-то здорово боится, – подумал Ар­кадий. – Я его таким еще ни разу не видел».

– Вот я и пью... – пробормотал захмелевший художник. – Хорошо – значит, с радости, плохо – тогда с горя! Но я держусь, врешь, я крепко держусь...

И Леонид погрозил пальцем кому-то невидимому.

– Я пить не хочу, – сказал Аркадий, – лучше поем по-человечески. Последние две недели на подножном корму был. Черемша без соли, представляешь? Она изрослась, дубовая-предубовая. О-о, как от нас воня­ло... В верховьях прошли дожди, нас ночью прихвати­ло. От паводка еле ноги унесли, похватали второпях рюкзаки, ружья, фотоаппараты. А палатку и весь припас за двадцать секунд валом снесло...

Ланой его не слушал, снова воровато выпил, с тре­вогой оглянулся на дверь в мастерскую.

– Я тут картонку одну сделал, – сказал он трез­вым голосом. Вынес из мастерской плоский пакет с картиной, расставил стулья. Разрезал ножом липкую лепту с иероглифами, намотанную в изобилии...

На полотне, представшем перед глазами Аркадия, неуютно штормило море, по нему шла в надводном положении белая подводная лодка. На рубке видне­лись две фигуры – высокая худая и совсем карликовая. Они насмешливо смотрели на сидевших в комна­те. Насмешливо и злобно...

Чтобы лучше рассмотреть картину, Аркадий встал из-за стола, отошел к двери. Тяжелый взгляд высоко­го явно последовал за ним! У него было странное лицо с постоянно меняющимися чертами. Ему почудилось вдруг, что карлик криво усмехнулся и нагло подмиг­нул ему.

«Уж не он ли только что приходил? – пришло в голову. – Ерунда какая-то...»

– Это Адмирал Преисподней и Великий Князь Тьмы... Его правая рука боцман Глюм, бывший пи­рат...

Леонид сидел на стуле, закинув ногу за ногу и прикрыв глаза, медленно цедил слова – неживые какие-то, замороженные, странные. – У всего экипажа над ухом татуировка... Коро­левский краб, в три цвета, китайской тушью... Скоро и мне идти с ними. Навсегда, На Белой Субмарине…


13

<p>13</p>

Богодулы назвали бараки на мысе Чуркина «Ва­шингтоном». Пользовались бараки печальной славой. Купить здесь водку можно было в любое время дня и ночи. Постучи в любую дверь, протяни в щель пару червонцев и отваливай с «пузырем» за пазухой. Кор­ни этого пьяного промысла уходили во времена китайских хунгузов-спиртоносов, преступных триад, знаме­нитого корейского «круга». Пороки более живучи, чем мы думаем, они переживают поколения, передаваясь вместе с сальным запахом грязных, нечестных денег.

Когда-то Аркадий работал докером в рыбпорту и хорошо знал толстую Шурочку-табельщицу. Она слы­ла грозой прогульщиков, обитавших в общежитии до­керов и милиционеров на Березовой, 21. Она яростно гоняла нерадивых алкашей, и днем ее боялись как огня. А по ночам Шурочка продавала тем же бичам-богодулам вино за пятерку, а водку – за десятку.

Каждый месяц город принимал сотни грузовых ко­раблей. В рыбном порту таскали консервы в легких ящиках – «семечки», свежемороженую рыбу в коро­бах – «чемоданы», катали «шару» – пятидесятикилограммовые бочонки, устанавливая их в ряды, штабе­ля, пирамиды... Порт напротив – грузовой. Он в изо­билии отправлял сырье. Здесь платили валютой, а то и особо ценным грузом за «мусор» – гофтару, бума­гу, пластмассу, магнитофонную ленту – отдавая вза­мен уголь с редкоземельными элементами, листовую сталь тончайшего проката, древесину, нефть, газ, пуш­нину и, наконец, золото, золото, золото! Золотым за­пасом расплачивалась страна не только за финскую туалетную бумагу, но и за тупость своих министров.

Через грузовой порт в город проникал и многого­ловый Зеленый Змий. Коньяки, ромы, вьетнамские ли­керы, китайская ханьша, японское сакэ, корейская вод­ка «пхеньянсул», мускаты и мускатели, сухие и креп­леные, виски, джины, марочное баночное пиво... И все долгие века человек изощренно упаковывал сивуху всех марок в разноцветное фигурное стекло, чтобы бу­тылка, не дай бог, не выскользнула из трясущихся рук, лепил броские наклейки с благородными профи­лями президентов, силуэтами обнаженных див, орла­ми, кенгуру, красочными гербами... И каждый дья­вольский сосуд взывает: купи меня и утешься! Выпей и отвлекись. Вмажь для рывка. Промочи горло. Шандарахни граммулечку. Пей, сукин сын, пей, дерьмо ты эдакое, пей, мерзавец, авось себя человеком почувст­вуешь! Пей, спивайся и пропадай ты пропадом. Осво­бождай место под солнцем другим!

Пей. Тобой будут помыкать на работе, платить тебе гроши. Пей, ты выгоден пьяный. Вот ты уже и встал на колени, венец мироздания, а затем – на четвереньки и скоро будешь лизать алкогольную лужу, обрезая язык об осколки разбитой бутылки, и веселые юнцы станут потешаться над тобою, даже и не подозревая: они смотрят на свое будущее!

И вся эта алкогольная отрава – в картонных ящиках, в алюминиевых банках, в стальных цистер­нах и деревянных бочках – растекалась по стране. А она платила за нее не только валютой, но жизнями своих сыновей и дочерей, будущим их детей. Золото оседало в зарубежных банках, а жизни – на простор­ных российских кладбищах...

Размышляя о пьянстве, Аркадий приходил к выво­ду: алкоголизм имеет не только социальные корни, во­дочными деньгами не просто затыкают прорехи в бюд­жете страны, нечто мистически мрачное маячит за всей этой свистопляской. Печать потусторонних сил лежит на судьбах всех этих несчастных – замерзших, сго­ревших, утонувших, покончивших с собою в алкоголь­ном бреду...

В овощной Аркадий зашел специально. Первое, что он увидел, была громадная, во всю стену, картина, на которой белый носорог яростно бодал и топтал груду ананасов, а от него в испуге разбегались во все стороны темнокожие сборщики. Казалось, только рама сдерживает зверя, и не будь ее, он бы набросился и на посетителей магазина. Какая-то старушка, глянув на картину, перекрестилась: «Господи, спаси и помилуй!»

В другом месте из банки с апельсиновым соком выглядывал грустный лемур-лори и протягивал зрителю очищенную кожуру от апельсина. Гроздь аппетитных бананов парила среди звезд, вдалеке светил голубой серпик Земли, внизу мерцала лунная, в кратерах, по­верхность.

На третьей картине была изображена обнаженная девушка, сидевшая в ажурном шезлонге. С томным видом она потягивала сок. По всему песчаному берегу в изобилии раскиданы и расставлены такие же банки с яркими этикетками. Печет солнце, банка из-под сока запотела. Из прекрасной руки падает и никак не мо­жет упасть румяное сочное яблоко...

Аркадий не удержался от соблазна – хватил ста­кан грязно-желтого перекисшего сока и захохотал. За­смеялась и пожилая продавщица. Грустным был их смех...


14

<p>14</p>

Отрешась от суеты мирской и более не вмешиваясь в людские дела, ангел уже который день подряд сидел в видеокафе «Зодчий». Этот уютный бар давно стал опорным пунктом припортовой левобережной мафии, точно так же как ресторан «Утес» на мысе Чуркина – правобережной. Но ангел этого не знал. Он грустил. Люди решительно не принимали его благих намерений, за что бы он ни взялся, все выходило наперекосяк. Всем было начхать на его добрые поступки и увещева­ния. Опасаясь, как бы его действия не обернулись не­предсказуемыми последствиями, ангел самому себе объявил каникулы. Следовало основательно прошту­дировать Логику Пороков, найти отправную точку Дурного Поступка...

Днем бар пустовал. Бармен уже привык к грустно­му посетителю, у хлопца водились деньги, чего же больше? Ему наливали безалкогольные напитки, слу­шали его печальные пространные монологи, напичкан­ные добродетельной библейской чепухой, и при расче­те накидывали сверху двадцать пять процентов – за моральные издержки.

Хотя ангел говорил весьма занудливо, вел он себя вполне пристойно, а бармену Боре это нравилось. Днем Боря отдыхал от фарцы и навара. Он даже ста­вил ангелу видеокассеты бесплатно, в перерыв, когда бар обычно пустовал, с ландшафтами далеких стран, обнаженными купальщицами в морской пене и гангстерскими фильмами. Порнографию ангел не перено­сил и предпочитал ей «Старфакс» и «Безумного Келли». На «Бонни и Клайд» он откровенно плакал, вы­тирая слезы огромным клетчатым платком.

Чаще всего ангел начинал неизбывно грустить пос­ле третьего стакана с ананасовым соком. Сок изрядно забродил и стал зело хмельным. Бармен же ананасо­вый сок не выносил, иначе бы он за него брал, какза коньяк.

Ангелу что-то смутно желалось. Иногда он пред­ставлял себя Клайдом, падающим с прелестницей Бонни под градом автоматных пуль. Случилось впол­не естественное среди людей и, разумеется, самое страшное для посланца светлых сил. Ангел влюбился, сам не подозревая об этом, в особу, хорошо извест­ную завсегдатаям всех ресторанов от Морпорта до Артема – Светлану.

О ее профессии ангел ничего незнал. Впрочем, им в раю как-то читали спецкурс о спасении заблудших душ проституток, но по лености своей он его пропустил.

Ему нравилось в Светлане абсолютно все. Как она водит свою машину, как входит в бар перекурить пе­ред работой (ну должен же симпатичный человек иметь хоть одну плохую привычку!), как пьет только сок и никогда не берет сдачу с рубля, как модно оде­вается. Особенно привлекала ее свежесть. Светлана совсем не походила на затюканных беготней по мага­зинам остервенелых женщин.

А как она ходит! Бог ты мой и двенадцать правед­ников, как она ходит!..

– Что же делать? – задавал он себе сакрамен­тальный вопрос и не находил ответа. Ангел был преисполнен решимости спасать всех, кого подцепил ко­готь дьявола. Например, художника. И хотя морской дьявол противник вдвое опаснее, чем сухопутный не­топырь, ангел умело противостоял Абсурду. Но вое­вать с Глюмом? Вот это действительно абсурд...

Дойдя до этой мысли, ангел уныло вздохнул и за­казал пару шашлыков с помидорами.

– Желание клиента для меня закон, – сказал бар­мен Боря. Мимоходом заменил видеокассету, исчез в неприметной двери. Принес из личного холодильника четыре банки с финским пивом.

– Будь, – с чувством произнес бармен, – я тебя уважаю. Ты парень неплохой, цену деньгам знаешь!

– Будь и ты, – скорбно ответил ангел. – Ты хоть и нехорошим делом занят, но главное – осознаешь... А когда-нибудь горячо восплачешь и раскаешься!

– Насчет раскаяния и плача ты прямо в самую точку.

Одна за другой банки хлопнули слабым алкоголь­ным дымком. Два прозрачных змееныша вознеслись вверх, но ангел только глянул на них, и они исчезли.

Боря был неплохим психологом, с первого раза безошибочно определяя, кто перед ним: сотрудник ор­ганов или мариман, потенциальный клиент или так, пустышка. Если клиент не знал, чего угодно его душе, это всегда знал Боря. Но сегодня что-то тревожило бармена, ангел чутко уловил его беспокойство.

– Что гнетет тебя, брат мой?

– Ты не поймешь, – Боря привычно отмахнулся. Расторопный малый принес шашлыки и удалился к дымящим мангалам, на террасу, где уже гудела не­терпеливая очередь.

Хлопнули еще две банки, глухо стукнулись друг о дружку. Ангел и бармен поглядели на цветной экран, где, разгромив очередной салун, хилый ковбой скакал куда-то по пыльной улице. Наконец бармен прервал молчание.

– Лежит у Меня деликатнейший и дефицитнейший товар. Четырех океанов товар, – поделился он с кли­ентом. – Надо продать. Сам не могу – работа, а чело­века надежною найти не могу. Кругом одни подонки, дружище! Никому нельзя верить, никому!

– Ну почему все обязательно подонки? А я? Я очень надежный человек!

– Ты другое дело, святой человек!

– Очень заметно, что я святой?

– Очень! – с жаром подтвердил Боря, танцуя у раскаленного на электроплитке песка. Он заваривал кофе в металлической джезве. – Кофе-капучино, для лучших друзей!

– Что ж, это скверно, – вздохнул ангел.

– Не пьешь, не куришь, девочек не клеишь. А ка­кие девочки... Монтана!

– Монтана, – повторил ангел идиотское сленговое слово, обозначавшее все и ничего. Он тосковал о чуд­ной светлой девушке неимоверно. Он страдал!..

– Впрочем, важно не это. Важно то, что все тебя будут уважать, если ты займешься реализацией моего товара. Один чувак из самых центровых сыграл в мо­роженое. Ума не приложу, как он ухитрился туда за­лезть вместе со своей «Глорией». Но левобережные ре­бята сказали: раскручивать такое дело они не будут! Залез, значит, залез сам, это его личные проблемы. Каждый волен уходить в мир иной тем способом, на какой решится. Но вся беда в том, что он, стервец, оставил мне аптечной резины на тысячи бабок!

– Старушкам надо помогать, Боря, здесь ты абсолютно прав. Ты почему улыбаешься? Ты меня извини, я снова половины слов не понял.

– Тебе и не надо ничего понимать, – сказал Боря и достал из-под стойки кейс «Атташе» с номерным за­мочком и стальной цепочкой с браслетом. Показал пе­стренькие упаковочки с надписями и рисунками.

– Красиво упаковано, – осторожно похвалил ан­гел. Он вовсе не разбирался в подобного рода издели­ях. – Ритуальные фетиши?

– Как, как? – Боря тоже весьма плохо понимал тот научный жаргон, на котором иногда изъяснялся его новообретенный стеснительный друг. – Не сомне­вайся, товар люкс. Проверено электроникой! – И Бо­рис подмигнул. У него было много и хороших, и пло­хих, и просто отвратительных привычек.

– Разве этот товар – дефицит? – не унимался ангел по простоте душевной.

– Разве! У нас они по четыре копейки штука, – горестно воскликнул он. – Или по рублю десяток! Грубая дрянь. Я уже не говорю, что и ее днем с ог­нем не найдешь. Без шипов, усов, протекторов и окраски. А ведь порт четырех океанов. Народу – тьма! Мужиков море, а женщин... И всем подавай ритуаль­ные фетиши, – ввернул он только что услышанные ин­теллектуальные словечки.

– А ты меня не обманываешь? – И ангел обра­тил на прохиндея взгляд голубых чистых глаз. – У тебя нет камня за пазухой, Борис?

– Упаси меня Господь! – Боря размашисто перекрестился. – Да провалиться мне на этом месте!

Пол не разверзся, земля не дрогнула, и вечером ангел сидел в уголке скромно и тихо, за бутылочкой фруктового сока. Изредка к нему подсаживались мо­лодые парни. Спрашивали: «Есть?» Ангел смотрел во­просительно на бармена. Тот кивал согласно, и ангел, получив сиреневую или красную ассигнацию, уклады­вал ее в кармашек дипломата и вручал клиенту эле­гантный пакетик. Брали ходовой товар, не скупясь, всяк опасался гонконгского или сингапурского забубенного сифилиса.

Вскоре все знали скромно одетого, стеснительного парнишку, пьющего только безалкогольное. Да и про­звище у него было вполне подходящее – Ангел.


15

<p>15</p>

Отключенный телефон привычно пылился под тах­той. Запой кончился, но не кончился кризис.

Все же телефон однажды вновь зазвонил. Леонид пошарил рукой, с трудом извлек трубку.

– У телефона...

– Наконец-то я до тебя дозвонился, – произнес незнакомый голос. – Это я, Глюм! Помнишь меня, ма­зилка?

– Я вас не знаю, – трубка стала ледяной, как со­сулька, нужно было ее бросить, но она словно примерзла к пальцам, занемело и ухо.

– Парнишка, не шути так, не надо. Плохо кон­чишь... Договоримся полюбовно... К тебе сегодня при­дут за твоей картонкой. Хотя лично я считаю: это маз­ня! Нас в свое время рисовали Тернер и Айвазовский, но мы же не кричим об этом на каждом углу. Так вот, упакуй ее и отдай. И дело с концом, мы разойдемся, как в море корабли! Ты чего молчишь?

– Я не знаю, смогу ли нарисовать что-то стоящее. А картину не отдам никому. И не продам!

– Хочешь с нами в морях походить? За каждый флакон, выжратый тобой в жизни, отгуляешь месяц под плетью. Ты своей зубной щеткой будешь гальюны драить! Лично я, Глюм, устрою тебе такую веселенькую загробную жизнь, что потом еще тысячу лет бу­дешь меня вспоминать. Мазилка!..

Гудки отбоя, слабый запах серы...

Все в жизни давалось Ланою легко и беспечально, но только то, что действительно чего-то стоило. За стоящее надо было платить душой, каторжным потом, кровью и слезами. Зачем?.. С младых лет горя не знал да вдобавок имел немалый талант. Но когда он остал­ся один-одинешенек, тут-то хлебнул лиха вдоволь. Беззаботная жизнь осталась за кормой сладостным видением. Предстояло пахать и пахать. Жить в нищете и ходить в непризнанных гениях Ланой не собирал­ся. Впрочем, характер у него был легкий. За твердую руку и верный глаз, за доброту и открытость его по­любили в мастерской. Затем он без особых усилий за­кончил высшее художественное училище и стал бы еще одним средней руки оформителем во Дворце куль­туры, да помешал талант. Уж больно выпирал он из упрямого, как крепкий корень, парня. Но пока он ра­ботал в старой реалистической манере, жил впрого­лодь. Да еще угораздило его жениться. Вот и скитал­ся по чужим углам, не имея своей мастерской, не по­лучая денежных заказов. Ему бы перетерпеть, сми­риться, глядишь, власть имущие и кинули бы пару-другую подачек…

Но он был тогда счастлив, как ни странно, и лю­бим. И снова все ухнуло в черную дыру в одночасье. Однажды Леонид сел за мольберт и написал вещичку в духе соцреализма: стол, на нем клеенка, на клеенке – банка с розовым вареньем. Так хорошо и светло было от этой картины, таким домашним теплом, уют­ным покоем веяло! Золотились поля, видимые в от­крытых проемах окон и двери, и дымчато-зеленая тень дерева падала в комнату. А банка с вареньем аж све­тилась от преломленных лучей солнца, отбрасывая во все стороны розоватые блики. Но подойдя ближе и вглядевшись, зрители содрогались от отвращения. Варенье было из мух...

У него в общем-то было две. Одну, вполне прохо­димую, Леонид представил на комиссию, а поздним вечером накануне открытия заменил ее на натюрморт с мушиным вареньем, использовав полумрак выставочного зала и беспечность организаторов.

Разумеется, был страшнейший скандал. Вышибли его из Союза художников со страшным треском. А картину купили и увезли на Запад. Вот тут собратья по ремеслу взвыли по-настоящему – от зависти. Мразь получилась, Леонид это понимал, но, оказывается, за нее платят хорошие деньги и много об этом кричат.

Он запил, развелся. Несколько месяцев сидел безвылазно на даче и писал. Только зимой стал выбираться на выставки, чтобы поиздеваться над бездар­ными малярами. Это ему нравилось. Имя он себе сделал, у него даже нашлись подражатели.

Работал Лапой зверски. И как теперь ему пригодились уроки Мастера! Правда, старый учитель перестал с ним здороваться. Обронил на прощанье фразу: «За­платишь за все такими муками совести, перед кото­рыми муки ада – пустяки...»

Ланой знал, что своими полотнами эпатирует его Ничтожество Обывателя, и наслаждался, добиваясь своей цели. Одна за другой появлялись скандально из­вестные картины. Обезьяна и женщина в половом акте в безвоздушном пространстве. Жаболюди за вечерним кровопитием. Скелеты в бане. Крокодил в ухарской фуражке набекрень уговаривает аппетитную голую вдовушку в шляпке прогуляться за околицу... Но осо­бенно болезненное любопытство вызывало полотно, на котором художник изобразил заседание некой комис­сии. В открытое окно были видны котел с кипящей водой, дыба и плаха. Картина называлась «Заседание профкома». Леонид сделал с нее восемнадцать копий, щедро варьируя детали палаческого реквизита.

Порой ему хотелось плюнуть на все, писать урма­ны сибирской черновой тайги. Хотелось запечатлеть чудесные красные скалы на Кондоме, долину Семи радуг – Кубань-Су. Но ляпался и ляпался один андерграунд...

Так что не жил он в своих картинах, хотя его и ув­лекал мир сюрреализма. Он жил ради денег, деньги стали владыкой его души, его таланта, принеся лож­ное чувство свободы. Где-то далеко-далеко, на обочине жизни, остались кареглазая любимая, верные друзья и даже враги...

Свобода оказалась скучной дамой, скука же верная подруга выпивки. Стоило выпить чуть-чуть, и мир прояснялся, обретал прежние радужные краски, доб­рел к нему. Для начала хватало немного, каких-ни­будь ста грамм коньяка в старом венецианском стекле...

Поначалу это даже не мешало работе. Наоборот, помогало! Глоток терпкой обжигающей жидкости, и серая, тусклая пелена вокруг него размывается, рука сама делает уверенные, точные мазки.

Но однажды, проснувшись после очередного пья­ного сна-кошмара, Леонид на ватных ногах бросился к мольберту и судорожными ударами кисти передал только что пережитые ощущения. Так впервые появи­лась бело-ржавая тень среди стальных вздыбленных волн. Картину он напишет гораздо позже и надолго бросит пить, а полотно спрячет в узкую картонную коробку, обмотав ее липкой лентой.

Кошмаром ли было все это, что видел он?

Почему так убедителен сон, так реальны эти чу­довищные тени преисподней? Ответа не было. Был страх. Белая Субмарина снилась художнику все чаще и чаще. И тогда Леонид стучал ожесточенно по бата­рее, вызывая на подмогу старика посыльного. Правда, на коньяк или водку не всегда хватало денег, прихо­дилось довольствоваться дешевыми «чернилами». Ле­жень, чалдон чертов, отобрал все до копейки, сказал, что отдаст только при окончательном просветлении разума. Накупил продуктов, забил ими обе камеры хо­лодильника, а сам уехал в Находку по делам экспе­диции.

Так что пусть посыльный крутится-вертится, за Леонидом не заржавеет. Деньги – мусор. Вот возьмется опять за работу, выдаст парочку картин посрамнее, навроде «Промискуитета человекообразных», бу­дет в кармане еще сотен пять-шесть. А любимые пей­зажи подождут. Серьезные же вещи, такие, как «Бе­лая Субмарина», должны отстояться и сознании. На­стоящее от него никуда не убежит, не последний день!

– Убежит... Последний день... – прозвучали зло­вещим эхом последние слова. Он и не замечал, что давно разговаривает сам с собой вслух.

А посыльный уже вертится в квартире. Прикиды­вает, какая будет выручка от посуды.

– Щас мы всю «пушнину» сдадим. Ко мне знако­мый грузчик зашел со Светланки, с инвиндурмана. Сам только квас пьет, уважает шибко квас! Подмогнет за пару рублей. Его в любом приеме стеклотары знают. Я щас вниз за мешками в овощной погнал. Да­дут! Меня в городе любая шавка знает, я человек для общества пользительный...

Действительно, появляется квадратный дядя в замусоленной на животе тельняшке, сноровисто стаски­вает все шесть мешков в лифт, и лифт проваливается вниз.

Вскоре тренькнул звонок в дверь, запыхавшийся «гонец» и грузчик Трофим – на пороге. Грузчик осто­рожно стягивает с головы берет, вываливает на стол грязные, разноцветные бумажки. Леонид, внутренне заледенев, смотрит на родимое пятно, напоминающее краба, над ухом Трофима. Оно темнеет сквозь коротко остриженные светлые волосы. Сквозь липкий, омер­зительный страх с трудом пробиваются голоса.

– Ну мы пошли, хозяин.

– Как ослобонишь посуду, стукни. Завсегда рад помочь...

Леонид смахнул мелочь в ящик кухонного стола, торопливо распахнул дверцу холодильника, куда про­ворный старик сунул пару шкаликов водки.

– Померещилось, – сказал-подумал он, сколупы­вая пробку.

Водка ударила в нос сладковатым трупным запа­хом, обожгла слизистую, разом глуша страхи. Тут же налил еще, кинув в стакан кусочек льда, и, сунув пу­стой шкалик под стол, отправился покайфовать на ди­ване. Привычное оглушающее опьянение наваливалось на него, сознание стремительно меркло.

Вырвал из сна звонок телефона. Пришлось лезть в пыль под тахту.

– Привет, мазилка, – как ножом по стеклу скрежетнул в трубке знакомый по давним пьяным кошма­рам голос Глюма. – Ты еще не сдох?..


16

<p>16</p>

Над Приморьем золотая осень раскинула прозрач­ные крылья. Пришло время влюбляться, дарить цве­ты, угощать милых девушек сладким виноградом, а по вечерам гулять, обнимая бережно плечи любимой, по самой кромке неумолчного прибоя. Низко нависает широкое дальневосточное небо. Звездные россыпи ка­чаются на водной поверхности. Свежий морской вете­рок запанибрата со всеми. Распрямив ленточки беско­зырок, встрепав модные прически девушек, сигает в Амурский залив с обрыва и гонит прочь от берега па­руса виндсерфингов, затем бросает их в полном штиле и вновь мчит к кинотеатру «Океан», словно торопясь перехватить лишний билетик.



Его спрашивают от самой Светланки, начиная с уг­ловой, известной всякому кондитерской «Птичье моло­ко». Аркадий Лежень минует ее, неторопливо шагает вниз, к набережной, где особенно многолюдно. Ему спешить некуда. Гримасничая, за спиной тащится не­понятная тоска, серая тень больших городов, где че­ловеку тесно. Каменные здания давят, застят вольный свет свободы.

Человек существует в замкнутом объеме кварти­ры, посреди множества иных замкнутых мирков. Над ним, под ним, справа и слева ходят, спят, любят, из­меняют, считают деньги, ковыряют в носу. В полумет­ре от шумного застолья за бетонной стеной умирает никому не нужный старик. Рядом торопливо в пьяной похоти зачинают новую жизнь, быть может, жизнь не­счастного урода или дебила...

Аркадию мешал шум переполненных людьми и ма­шинами улиц, раздражали магазинные толпы. Эта веч­ная погоня за тряпками. Люди азартно спешили, до­гоняя убегающее, улетучивающееся от них время, не понимая, что нужно остановиться, и время само за­медлит бег.

Аркадия обижало, что встающие перед ним виде­ния прекрасных городов таяли призрачными миража­ми. После таежных троп каменная тайга ужасала, го­род явно деградировал, люди становились жаднее, ко­рыстолюбивее и сволочнее. И так ли уж далек от исти­ны в своих картинах Леонид?

Там, в походах, усталость тела приносила очище­ние душе, здесь усталость души отнимала физические силы. Город был дробно бестолков, разделен на куски бытия и фрагменты восприятия, раздерган городски­ми унылыми пустырями и вонючими трущобами. Мож­но спиться, трижды умереть – никто и не хватится тебя. Жизнь людей мчит по замкнутому кольцу: дом – работа – магазин – дом. Так зверь с утра до вечера бегает по периметру своей опостылевшей клетки.

Даже незаурядный человек потихоньку тупеет в го­роде от замкнутости, скуки и бесцельности бытия. Ар­кадий Лежень за годы своих странствий немало по­видал таких: спившихся, безвольных, потерявших себя.

Владивосток на особицу выделялся среди каменных мегаполисов – соленое бодрящее дыхание Тихого океана овевало его. Но и в нем, любимом с детства, Аркадий начинал быстро уставать. Он уже не воспри­нимал всерьез все блага цивилизации. Считал: города растут до определенных границ, а затем перерожда­ются в раковые метастазы на прекрасном теле земли.

И все же он скучал по Владивостоку, по этой на­бережной, где так много соблазнительных девчонок. Ах, девочки города Владивостока! Вы одеты с таким неподражаемым шиком. Курточки, кофточки, блузки, джинсы, платьица, скрытое под ними нежное нижнее, расшитое сказочной травой-муравой, райскими птичками, золотыми рыбками и сюжетами камасутры. И все это – Издалека. И на честно заработанные боны и на бабки от контрабанды цветного лома в бананово-лимонный Сингапур.

Вы так уверены в себе и гордо-неприступны. Бра­вая форма моряка торгового флота или морского де­сантника вас не смущает, лишь кортик офицера будет прослежен чуточку более пристальным взглядом, но ничего не изменится в лице. Да и зачем, ведь почти все офицеры идут под руку с ослепительными краса­вицами. Кортики нарасхват! А если кто-нибудь из вас иногда взглянет на одиноко гуляющего Аркадия, то потому только, что у него наверняка есть лишний би­летик в кино.

Город-искуситель ждал первого шага Аркадия, го­степриимно распахивая ему свои объятия. «Что же ты? – шептал он. – Не теряйся, действуй!» Аркадий остановил юную особу с милыми его сердцу конопуш­ками, молча отдал ей два билета, потрепал шутливо за косичку и исчез в толпе.


17

<p>17</p>

Лифт застрял где-то на самом верху. Аркадий терпеливо ждал его, не побежал, как обычно, по лестни­це, прыгая сразу через две ступени. А пока он ждал, к нему присоединился старичок с оттопыренными кар­манами. Был старичок так гадок, как может быть гад­кой сухопутная помойная крыса – с гноящимися крас­ными глазками, желтыми зубами, волочащая по гнили мерзкий, облезлый хвост.

Осклабясь, старичок похлопал себя по карманам:

– Армянский коньячок! На боны в «Альбатросе» взял.

В чистом лифте с полированными панелями и зеркалами старик выглядел еще гаже, от него исхо­дил отвратный запах засохшего дерьма. Аркадий Ле­жень не выдержал. Остановил лифт, выволок крысу за шиворот к мусоропроводу. Лязгнула заслонка, бу­тылки провалились вниз и, звеня, пошли считать этажи боками, поплыл ядовитый запашок тормозной жид­кости.

– Вижу я, что ты, мерде, так ничего и не понял, – сказал Аркадий и засунул старика головой в люк, всерьез намереваясь спустить эту тварь вслед за бу­тылками.

– Туббу-дубу-буду-тамм, – сучило ногами смердящее подобие человека, задыхаясь в ядовитых испаре­ниях. Прислоненное наконец спиной к стене, оно обессилено сползло вниз, на кафеле под ним растеклась лужица.

– Я полагаю, объяснил доходчиво? – спросил Аркадий. – Еще раз увижу тебя этажом выше, отправ­лю в свободное планирование с авоськой вместо па­рашюта!

Крыса что-то забормотала, отползая от него и ос­тавляя на черном кафеле мокрый след.

Аркадий двинулся вверх. У него возникло страст­ное желание немедленно вымыть руки горячей водой с мылом.


18

<p>18</p>

Знакомая квартира встретила его непривычной, почти стерильной чистотой. Исчезли не только бутыл­ки из «темнушки», но даже обычная холостяцкая пыль. Аркадий, постепенно успокаиваясь, обошел все три комнаты: гостиную с видом на море, спальню, куда перекочевали «нагие негритянки», и маленькую комнатку, переделанную Леонидом под хранилище картин, оборудованную автоматом-регулятором влаж­ности и температуры.

Ожидая хозяина, Аркадий заварил себе кофе в серебряной джезвочке и перебрался в гостиную, служившую Леониду мастерской. Здесь над кожаным дива­ном висел новый триптих Леонида, который он назвал «И Вольным Гонцом за птицами».

В его центре перед строем заключенных с тупыми, дегенеративными физиономиями стоял в грязи высо­кий мужчина с жестким, но одухотворенным лицом, судя по номеру на ватнике, тоже зэк. На нем были рваные бумазейные брюки и тяжелые кирзачи. За­прокинув голову, он смотрел куда-то в небо. С угло­вой вышки, похожей на гигантского паука, светил бес­пощадный прожектор. Куда смотрел человек? Аркадию показалось, что он слышит курлыканье журавлей там, за обрезом картины.

На полотне справа был изображен тот же человек, но в длинном старинном сюртуке с двумя рядами продолговатых пуговиц. Он находился в странном доме, весьма обветшалом, с множеством непонятных пред­метов. Человек копался в груде книг, выискивая, оче­видно, какую-то очень ему нужную. Лишь приглядев­шись внимательно, можно было увидеть крохотных че­ловечков, прочно, судя по всему, обживших этот книжный хаос. Одни любят друг друга, и сцены любви, по­разительно причудливые, повторяются во всех укром­ных уголках – под книгами, сложенными шалаши­ком, в их тени, любят откровенно, бесстыдно, как бы не замечая, что на них смотрят. Другие же убивают друг друга. Крохотные обезумевшие человечки, муж­чины и женщины. Убивают спокойно и буднично, как бы выполняя неприятную, но необходимую работу. Палач с наганом в руке перекуривает на краю брат­ской могилы, а вереница изможденных стариков, жен­щин, военных с тупым безразличием ждет, когда он докурит «беломорину» и продолжит свою работу – стрелять в затылок. А рядом изображена разбегающаяся в ужасе толпа. Из завалов вещей, моделей па­ровых мельниц, подсвечников на нее рушится пирами­да огромных томов, кожаных, с позолотой, и на переп­лете каждого одно слово – «Сталин».

А человек-колосс, не замечая ничего вокруг, все ищет свою Книгу. Лежень понимает, что это за стран­ные, столь разные и столь похожие, книги собраны в чудовищном бедламе библиотеки. Это книги Судеб человеческих с их трагедией и фарсом, с друзьями-приятелями, женами и возлюбленными, работой, по­литикой…

Но что это? Заснеженный остроконечный пихтовый лес по обеим сторонам реки, дымящаяся прорубь, три черные фигурки вокруг нее и чьи-то руки из черной воды, цепляющиеся за край... Да это же про него, его судьба. И тот парнишка, обнимающий негритяночку с Кубы в тени яблонь Киевского ботанического сада, ему до боли знаком. И те два волчонка, размахиваю­щие ножами друг перед другом. Это же его пу­стырь между одним из бараков «Вашингтона» и от­радой рыбпорта. Время – август восемьдесят четверг того. Оргнабор, бичарня, трюм... Жизнь на выживание.

На левой части триптиха в опрокинутом небе летел на нелепом летательном аппарате из бамбуковых жер­дей, лоскутов материи и бычьих шкур, вращая с помощью велосипедных педалей винт, все тот же чело­век, что искал свою книгу Судьбы, что стоял в грязи Лагеря. Он летел в никуда, бесстрашно не замечая жутковатой сини под ногами, перевернутых облаков, грозно надвигающегося склона с голубыми елями и изумрудными кронами кедров.

На всех частях триптиха ярко било в глаза небо. Крохотный мазок, едва заметный просвет меж низких, брюхатых дождями туч, – над лагерем. Ослепительно голубой дверной проем – на картине справа. И огром­нейшее, похожее на бескрайнее море, небо на левом по­лотне, где на утлом воздушном корабле летел отваж­ный безумец, Вольный Гонец за птицами, бросаемый воздушным потоком прямо на скалистые рифы Земли,

Взволнованный до глубины души, Аркадий береж­но снял картину. Перевернул ее. Все правильно: пилот и его химеричный, босховский аппарат падали пря­мо в прогал меж скалами, опрокинувшись, стреми­тельно. Не было на всем белом свете такой силы, что могла бы их спасти. Потому и была насмешливая улыбка на губах Гонца прощальным вызовом Судьбе.

Лежень повесил полотно на место, и у безумца по­явился крохотный шанс выйти из мертвой петли, если, конечно, не подведет дельтаплан. Но уже рвалась на левой консоли ветхая материя. Аркадий только сей­час заметил беду, пилот же учуял ее намного раньше. Но в его глазах не было страха...


19

<p>19</p>

Сон Леонида плескался прозрачной водой, и лучи таежного, дремотного солнца играли на камнях быст­рой реки. У выворотня, могучего дерева с огромными корнями, поднявшими тяжеленные булыги камней, вода затихала в глубоком омуте, у дна которого хо­дили два больших ленка, ускуча, как называли их шорцы. Время от времени рыбы поднимались к по­верхности воды, и свет причудливо играл на их радужной окраске.

Глупый мотылек запорхал над омутом. Мощный всплеск, хищная рыба взлетела в воздух серебристо-жемчужной торпедой. Ее прыжок-полет был прекра­сен, на мгновение она словно бы застыла в воздухе, почти без брызг обрушилась и воду.

И вновь жаркая полуденная тишина, наполненная лишь пеньем ветра в кронах редких деревьев, росших по гребню горы, да плеск воды на бурливых перека­тах.

Прекрасен был огромный ланой-выворотень. Его громадные сплетенные корни с камнями образовывали единую причудливую плоскость. Они белели на солнце, отмытые дождями. Корни по-прежнему крепко держали валуны. Они подняли их выше человеческо­го роста. Ствол у самого комля в три обхвата.

Ланой... Выворотень... Рухнувший...

Крона убитого дерева еще зеленела буйно, в по­следний раз. Гигант рухнул в страшную весеннюю грозу, когда ветровальные ураганы беспощадно обруши­лись на тайгу. Великан одиноко стоял на крутояре, и река подмыла его корни. Когда он упал, застонала земля, а медведь, жалобно скуливший при вспышках молний, стал с перепугу рвать когтями и накидывать себе на башку клочья травы вместе с дерном.

Ныне здесь тишина. Журчит река. Плывут облака невесомые, да поет, поет неумолчно ветер в кронах древних кедров, которые пощадил ураган...


20

<p>20</p>

Боцман Глюм сидел на недостроенном причале в темном малолюдном углу рыбпорта. Кое-где под но­гами зияли провалы, не все тяжелые плиты были уло­жены на бетонные балки. Меж свай плескалась короткая волна, плавали использованные презервативы, рваные фирменные пакеты, арбузные корки, щепки, отрезанная собачья голова... Прожектор «кобра», ос­вещавший когда-то этот причал, сиротливо погляды­вал сверху лишенным стекла и лампы глазом.

Глюм заботливо подложил под зад пачку сухой японской гофтары, явно опасаясь земного радикулита. Почесался. Он ждал назначенного часа. Дьявол, с утра пребывая не в духе, отхлестал боцмана его же девятихвостой плеткой с бронзовыми гайками. Если ему не изменяет память, впервые за последние триста лет. «Дракоша» яростно почесывал заживавшие руб­цы. Ну попадись теперь ему художник!

Через полчаса под последним тусклым фонарем мелькнет шаткая фигурка пьяного в драбадан Ланоя со свертком под мышкой. Старик-посыльный даже не пикнул, когда Глюм вручил ему две бутылки якобы коньяка и коротко приказал: «Отдашь лично! Из рук в руки...»

«Коньячок» с малой толикой этиленгликоля – смертоносный дар преисподней. Летальный исход через три часа, а до того – безумство с четко выражен­ной аберрацией личностного поведения. Во как!

Глюм пододвинул носком калоши длинную про­гнувшуюся доску. По ней кое-кому предстоит сделать последние шаги на этой грешной земле. Кое-кто, не будем вслух называть имени, оступится с нее, едва успев вручить боцману пакет с полотном. Картина ук­расит собой кают-компанию Белой Субмарины, и подводная лодка наконец снимется с мертвого якоря. Их снова ждут морские просторы, пиратские набеги, впе­реди – великое множество загубленных людских душ!..

А короткий сдавленный крик отравленного челове­ка на забытом причале никто не услышит. Глюм меланхолично поплевал в воду, затем воровато извлек из кармана потрепанной кожаной куртки небольшой ме­таллический сифон, с наслаждением хлебнул холод­ной водички. Отдышался, хлебнул еще и, спрятав си­фон в бездонный карман волшебной куртки, засвистел «Магдалену», песенку, что любил давным-давно в про­шедшей земной жизни петь один из матросов Белой Субмарины:


Нас всех, рано или поздно,

ждут на дне морские звезды,

чтоб остаться с ними навсегда.

Магдалена, Магдалена, Магдалена...


Угрызений совести Глюм не испытывал. Драго­ценнейшая и подлейшая шкура у него всего одна, если ее каждое утро будут столь усердно почесывать плетью, то такому долголетию, пожалуй, не особо будешь рад.

– В конце концов все мы вышли из моря, – сказал вслух боцман. – В море и вернемся. Какая разница, сорок лет он проживет или вдвое больше, все равно когда-нибудь умирать... Конечно, на земле будет поменьше его пакостных картинок. И ведь придумал же! «Грехопадение козлов с галстуками», «Все люди – волкусы», «Ужин при свечах в круге скорпионов под виселицей». Кому, собственно, нужны подобные картины? Народу? Народу такое искусство не нужно, на­роду подавай здоровое искусство!

И, подведя черту размышлениям, весьма обижен­ный за одураченный народ, Глюм снова приложился к веселящей водичке. Его снова потянуло на филосо­фию.

– Впрочем, что значат какие-то сто лет перед без­жалостными ликами Хроноса. Пылинка на чашах Вре­мени. Вот я, например! Бродил по пристаням сотен портовых городов. Где они ныне? Погребены песками пустынь, затоплены морем, смыты тайфунами и цуна­ми. Я покупал продажные ласки тысяч шлюх за брон­зовые браслеты, раковины каури, серебряные дирхе­мы, динары, талеры, песо, доллары, шиллинги и даже рубли... И что? Время давно истерло в прах и моне­ты, и нежные пальчики, прятавшие их в укромное ме­сто... Нет, лично я считаю: человеческая жизнь – это подло и мерзко всегда. Что она собой представляет? Всего лишь существование белковых тел, как его там... в узких параметрах физической среды...

Тут Глюм потерял нить рассуждений и, опять осве­жившись водичкой, начал размышлять с нуля.

Ведь когда-то было на Земле славное время – эпо­ха динозавров. Мир ящеров. Жри, спи, купайся в прес­новодных мелких морях, грейся на солнышке да лупи зверье из пулемета. Вода, как парное молоко, опас­ных двуногих и в помине нет. Да знай он, Глюм, как управляется дьявольский корабль, сей аппарат пере­мещения во Времени, давно бы сбежал куда-нибудь в мезозой, оставив дьявола загорать на этих постылых берегах... настоящего... Навсегда списал бы прежнее алкогольное отребье через торпедные аппараты, на­брал бы новый экипаж из крепких на нервы ребяти­шек, прикупив заодно шлюшек из портовых борделей, злых и умелых в постели, загрузил бы в обмен на зо­лотой балласт пустые отсеки оружием и чтобы бое­припасов было под завязку – ящеров ничем больше и не проймешь, да еще прихватить с десяток агрегатов для опреснения воды – пригодятся гнать самогон из медоносов – и рвануть туда, в мезозой, навсегда!

Играли бы в картишки на материки и океаны, пили бы горящий синим пламенем самогончик, пострелива­ли бы в птеродактилишек. Городов нет, людей нет, в запасе вечная вечность жизни, а надоест, можно и в меловые отложения – на заслуженный покой.

Глюм в который раз сунул руку в карман, но тут его мечты прервало появление весьма странной фигуры в белом. Он присмотрелся, кто это там пожаловал. Ангел! Приперся, хрыч белый с шестью крылами...

Серафим поправил нейлоновые оторочки непороч­но-белого хитона, отчего вспыхнули, затрещали зеле­новатые искры, затем сунул под мышку неуклюжую арфу и стал разворачивать пергаментный свиток с но­тами. Глюм хихикнул, наблюдая за пьяненькими, не­уверенными движениями старого вредоносного знако­мого.

– Слово увещева-а-ния! – возрыдал-возгласил трубно ангел и взял решительно первые тягучие боже­ственные ноты.

Боцман жиденько захлопал в ладоши, осведомился с неподдельным интересом:

– Для кого так стараешься, если не секрет? Не­ужели меня пришел агитировать за светлое будущее кастратов духа? Зря!

И направил в клыкастую пасть длинную струю из сифона.

– А что, его еще нет? – удивленный ангел ловким пассом извлек из пустоты банку с финским пивом и решительно дернул, как с гранаты, кольцо. Глюм, со­слепу не разглядев, что было в руках у ангела, упал ничком в лужу с протухшим тузлуком, заткнул уши пальцами.

– Будь здоров, «дракоша», – вежливо сказал ан­гел, поднимая банку с пивом.

– Ах ты тля райская, пугать меня вздумал! – рас­свирепел Глюм. – Да я из тебя, гусь белоперый, щас отбивную сделаю.

И боцман, сжимая татуированные кулачищи, шаг­нул на хлипкую досочку-западню. Та слабо хрустну­ла, и боцман с шумным всплеском ушел в мазутную воду под причалом.

– Ты куда? – изумленно спросил ангел. – И, собственно говоря, зачем?

Не проявляя, однако, лишнего любопытства, он допил пиво до конца. Отставил пустую баночку «Гофф» и извлек тем же способом «Фудзи» – япон­ское темное.

По воде шли круги, всплыла форсистая кепчонка, а за нею и Глюм. Боцман заколотил по воде ру­ками, снова ушел на дно.

– Спасите… Тону! – шепотом крикнул он, появив­шись вторично.

– Извините, коллега, – задумчиво произнес ан­гел, – Но пока вы не раскаетесь чистосердечно, я не подам вам руки. У вас столько грехов, что, глядишь, утащат в преисподнюю. У меня и своих достаточно...

Страшный гром тягуче ударил по ушам ангела, и он увидел, как могучий дьявольский коготь возник из первозданной тьмы, зацепил Глюма за шиворот и, встряхнув несколько раз, как нашкодившего щенка, увлек во тьму же. На мизинце командора блеснула напоследок иридиевая печатка со знаком Саула, блеснула прощально.

– Знал бы, что он сам здесь купаться собрался, я бы не приходил!

Раздосадованный ангел прицелился было пустой банкой в кепчонку Глюма, но из-за врожденной аккуратности передумал и, вздохнув, понес ее к мусор­ному коробу, пропахшему рыбой. Затем вернулся, собрал свое нехитрое барахлишко и пошел к проход­ной, которую в просторечии вербованные бичибогодулы именовали «таркой». На ходу ангел сдирал с себя синтетическое облачение, и оно вспыхивало зе­леными райскими искрами, распространяя, как во время грозы, запах озона.


21

<p>21</p>

– Значит, ты блудница! – констатировал ан­гел горькую истину.

– Да ты не стремайся, – утешила Светочка прозревшего ангела. – Лучше дай присмолить.

– Огонька? – с трудом перевел он с портового арго. – Пожалуйте. – И на указательном пальце ангела затрепетал крохотный огонек.

– Ну, мэн, я от тебя торчу! Сплошной крутяк! Ангел ошалело затряс головой, это было вообще непереводимо.

– Я от «Акаи» тащусь. Джапан класс, – разгла­гольствовала девка. – С понтом мастер, не пухни! Щас вмажем, хаванем и ко мне на флет. Но башли вперед, со мной динамо крутить за голый вассер не прохонже.

– А вы не желаете посмотреть на себя, какой вы были восемь лет назад? – печально спросил ангел.

– А на фиг? – решительно отрезала Светочка. – Вишенки в цвету, да? Как меня под ними отчим изнасиловал? Туфта это все, мэн...

Ангел задумчиво посмотрел на подошедшего не­кстати бармена. Кажется, он понял наконец, в чем первопричина зла. Его порождает зло! Равнодушие. Корысть. Их беседу нагло и бесцеремонно прерывают и даже не извиняются. Бармен Боря сплоховал, по­жалуй, впервые в своей недолгой, но грешной жизни, позабыв, что психоанализ превыше всего.

– Ты чего, земеля, в простое? Торговать резиной кто будет? Мани, мани кто мне будет делать? Без ма­ни нет лайфа, без лайфа нет кайфа, тогда фейсом об тейбл!

– А ты говорил, он деловой, из центровых, – Све­точка явно обманулась в своих лучших надеждах. – А он, значит, за тобой подметает. Кого лепишь, мэн, если ты пиджак?

– Ну что ж, – произнес ангел, вставая во весь свой огромный рост. Неведомая сила так швырнула бармена, что он влип в стойку.

– Во, мэн косяк погнал! – восхищенно произнес­ла девица. В ее пустых огромных глазах впервые засветился крохотный интерес.

Раздался негромкий удар кроткого райского гро­ма, и погас свет. Изумленные завсегдатаи увидели совсем иного Ангела – в полыхающем радужно фос­форесцирующем одеянии, с мечом в левой руке и с пальмовой ветвью – в правой. Ангел медленно и тор­жественно направлялся к Боре, а тот, рухнув на колени, рвал на себе волосы и кричал громко и осознанно:

«Каюсь!» И Ангел лишь ветвью легонько дотронулся до грешника. Боря тотчас увидел свое возможное бу­дущее: его ставили к стенке... Глаза у него остекле­нели, он стал икать и дергать конечностями.

– Да будет так. – Ангел поднял меч. – Раскаи­вайся по-настоящему или...

Затем ангел поманил к себе блудницу вавилон­скую. Та подошла к нему на подгибавшихся ногах.

– Я превращу тебя в гипсовую купальщицу с веслом и отбитым носом, – мрачно изрек ангел. – Твою голову будут щедро метить голуби. Уличные мальчишки напишут на твоих гипсовых ягодицах: «Манька блядь». Ты будешь стоять так годами, тебя станет мочить дождь и заметать снег, нещадно жечь солнце. Ты будешь все понимать, но останешься нед­вижимой. Отдыхающие будут фотографироваться ря­дом с тобой, хватая тебя за грудь и ляжки совершен­но бесплатно, моя падшая радость, абсолютно бесп­латно. А комиссия по культуре каждый год будет ре­шать вопрос о твоем дальнейшем пребывании на этом свете в связи с амортизацией недвижимого паркового имущества на сорок пять процентов. Вот тогда-то у тебя достанет свободного времени для раздумий, как жить, какой быть. Хватит его с избытком и для раз­думий над вечными вопросами: «Что делать?» и «Кто виноват?»


22

<p>22</p>

Аккуратно упакованная картина стояла в углу. В квартире было все так же непривычно чисто и пу­сто. То и дело испуганно вздрагивая, художник сует­ливо метался из комнаты в комнату, несколько раз умывался, надевал и снимал плащ, брался пригото­вить кофе, но, пока он брился, кофе сбегал...

При этом, не переставая, что-то бормотал про се­бя. Но однажды разразился целым монологом.

– Это вы зря, Сударь! Портрет будет дьявольски прекрасен! Изображение самого Мрака и Ужаса, клянусь Преисподней! Простые смертные никогда не ос­мелятся даже краешком глаза взглянуть на него, ибо это – смерть! Самые лучшие из несуществующих кра­сок: чернильные провалы морских глубин, тусклое зо­лото подземных россыпей, чудовищный свет молний стратосферы, алая пена убийств, замешанная на нар­котиках, бредовые оттенки стопобагаина, крэка и ЛСД, сладковатый серый дымок опиума-сырца... А разведено все это будет на слезах жен, как же обой­тись без влаги, на плаче детей и горестных стонах стариков. Добавлено немного лучших сортов алкого­ля, великого утешителя слабовольных и никчемных. Основой же па холст ляжет молчание в час смутных сил перед рассветом. И вес ради того, чтобы объя­вить вас свету в убийственном великолепии. Когда с моего великого творения сползет кровавый шелк траурного полотна, половина избранных для лицезрения содрогнется в предсмертных конвульсиях, остальные сойдут с ума!.. Я изображу вас во весь рост. Сударь мой, с эполетами Адмирала Преисподней, с аксельбантами Князя Тьмы. В белоснежном кителе вы бу­дете стройным, как стальной толедский клинок! Да, Сударь мой, как клинок с драгоценными клеймами – единорогом, лилией и морским змием. И черепа, чере­па на пуговицах... Рельефные черепа гениев, что по­кончили жизни самоубийством, предвидя кровавый хаос двадцатого века...

– Куда же вы пропали, Сударь?! – кричит ху­дожник Леонид Ланой в черный провал зеркала, уже никого и ничего не отражающего. – Я еще не все ска­зал...

И, стряхивая мыльную пену с бороды, изуверски искромсанной опасной бритвой, вновь мечется по квар­тире...


23

<p>23</p>

Подводная лодка стоит в кратере бывшего вул­кана, превращенном морем в круглую бухту. Волны врываются в нее сквозь узкий извилистый проход-щель в толще скал. Мифический Бэк-Кап. спрятан­ный в давно прошедших временах.

В кратере относительно тихо. На корабле мертвый покой. Кое-где на ослепительно белом корпусе потеки ржавчины. Скоро предстоит отстой в сухом доке, где рабы спиртного будут сдирать ржу до блес­ка металла, грунтовать по новой и красить, красить, красить... От ядовитой эмали у них разъест руки и легкие, и они начнут отхаркиваться кровью. Это и есть Великая Вечность Мучений.

Вдруг у самого корабля медленно всплывает ги­гантская кубическая глыба льда. За ней еще несколько. В них, как мураши в янтарь, впаяны бритоголовые матросы с ярким пятном татуировки па черепе. Лица их искажены застывшим покорным страхом. Всмотревшись, художник понимает: многие еще живы. Вда­леке алчно всплескивают хищные многоплавниковые рыбы.

До слуха художника доносится монотонное шар­канье. Молоденький матрос с испитым старческим лицом стачивает надфилем бок громадного камня – пальца-останца.

– Ты что, с ума сошел? – спрашивает Ланой, понимая: с ума сошел он сам. Ему вновь снится сегод­ня нехороший сон. Но ни звука в ответ, спина работающего горбится в ожидании удара. На камне едва заметная белесая полоска.

– Я же тебя в рыбпорту ждал, – с укоризной произносит знакомый голос за спиной. – Зря не при­шел, сейчас бы рядышком с ними плавал.

Обернувшись, Леонид видит боцмана Глюма. Выг­лядит «дракоша» совсем неважно, без былого форса, лишь калоши сверкают по-прежнему. Глюм, довери­тельно взяв художника под руку, не спеша прогули­вается с ним по холодному берегу, от прибоя до останца, поглядывая на ледяные глыбы.

– Шефу очень понравилась твоя идея с портре­том. Вот, пока жив, знакомься с художественным фоном, набирайся впечатлений... Готовься морально!

Ланой переводит взгляд на кубы белого льда, что покачиваются и прозрачной стылой воде. Глюм хохо­чет весело, добродушно, совсем как добрый знако­мый. Он так ценит юмор и шутку, этот милый висель­ник Глюм.

Все происходящее похоже на сверхреальный сон-кошмар. Лютый ветер, пронизывающий тело, пятна зеленоватого, сумеречного снега под ногами да лом­кий, заледеневший лишайник...

– Это тебе не «Моя жена – стерва» рисовать! – ухмыляется Глюм. – Мсье – самый великий авангардист мира. Помню, мы с ним давали уроки самому Дали! Слышал про такого тронутого, мазилка? За та­кой вот кубик музей «Метрополитен» никакого чека не пожалеет! Но мы люди скромные, ни за славой, ни за деньгами не гонимся... Вот погоди, призовут твоих дружков к порядку. Пару золотых электродов в мозг, чтоб не в свои дела не совались, а на чере­пушку коробочку единого управления с антенной и... Будет твой дружок ходить, кланяться, улыбаться по команде, а я – кнопочками щелкать. Джагин-джогин-глюк! Даждь нам джагин-джогин-глюк! Были, есть, будут рабы и господа, господа и рабы... Или с помо­щью Единой Сомы, или просто – нейроконтроллеры в кору головного мозга. И будет выведен новый гено­тип рабов – здоровых, бестолковых и послушных... Ясно, шер ами?

«Швирк, дзвирк, швирк», – доносится от камня.

– Шанхарр, тарс им манеханем! Койсрасс! – сви­репо рычит Глюм, затем вновь обращается к художнику: – Я тут маленько отвлекся, так сказать, экскурс в высокие эмпиреи! Впрочем, время у нас еще есть, вернемся к нашим баранам. О чем я говорил? А, служба! Значит, так. Берутся две половинки из льда, как формочки для леденцов. Лед смачивается водой, тебя вовнутрь – и форму сдвигают. Лед моментально замерзает, а куб – за борт!

Глюм громко щелкает девятихвостой плетью, ска­лит страшные зубы.

– Не бойся, сразу не утонешь. Некоторое время еще поживешь помучаешься, если. голова окажется вверху. По формовочным отверстиям воздух прой­дет. Ну а если вниз... – все так же скалясь, Глюм разводит руками. – Так кто ж виноват, что ты такой ум­ный, что голова перевесила!.. А акулятки-то хряще­вые скачут, радуются. Лед растает, они эту падаль жрать будут, проголодались уже. Мне командор на­медни говорил, как они по-латыни называются, так из головы вылетело, вечный склероз. Эй, а чего ты молчишь? – встревожился Глюм. – Давай без фоку­сов! Или что, я опять не на том языке разговариваю? Так что дуй к нам, парнишка, сам. Добровольно и как можно скорей. Из окна выкинься, живешь высо­ко. Представляешь, черепушка вдребезги, как грец­кий орех, мозгами все округ забрызгано, бабы визжат! Шум, гам, мент свистит, «скорая» воет... Или бритвочкой по венам чирк – и в горячую воду. Ну кому ты на том белом свете нужен? А нам на этом просто не­обходим...

Глюм мерзко хихикает, подмигивает Ланою и, отпрыгнув к гранитному останцу, с наслаждением вытягивает матроса плетью по спине. Только теперь Леонид узнает Косарева. Худенький Косарев валит­ся лицом вниз, а Леонид кричит от страха и жалости и... просыпается от своего крика в холодном, липком поту.


24

<p>24</p>

Пока Аркадий бегал вызывать «скорую» (телефон был разбит вдребезги, словно его топтали ногами), Леонид немного пришел в себя. Но уже не спал, а си­дел, закутавшись в одеяло, и стучал зубами. Больными сдвинутыми глазами смотрел на друга и рассказывал про тускло-коричневые сумерки, ломкий ли­шайник на скалах, про белую подводную лодку и кубические глыбы льда, про то, как заставляют надфилем пилить камень.

Аркадий успокаивал его, наливал кофе, но чашка прыгала в руках Леонида, и он снова принимался бор­мотать несусветную чушь.

Впаять человека в куб льда – пустяковое дело. Берутся две половинки, затем хлоп! Вода, моментально замерзая, сращивает лед в монолит. Куб – за борт, вниз головой, ты медленно захлебываешься, а хищ­ные зубастые чудовища тенями скользят мимо, дожи­даясь терпеливо своего часа...

– Это же так просто! – объяснял Ланой и сани­тарам «скорой наркологической помощи». – Берутся два огромных куска льда с углублениями для челове­ческого тела. Хлоп тебя туда! Лед смачивают водой – и готово!..


25

<p>25</p>

Врач, давний приятель Аркадия по Березовой, 21, приехал по вызову сам. Когда-то самоявленный знахарь, недоучившийся студент медицинского, он вмес­те с Аркадием выходил в ночные смены, а в свобод­ное время показывал удивленным докерам девятой бригады чудеса внушения и гипноза. То заставлял диспетчеров и тальманов подписывать ведомости за разгрузку десяти пустых вагонов, то вручал портово­му милиционеру здоровенную кету, и тот после нескольких пассов покорно тащил рыбу к изгороди и пе­ребрасывал ее «на волю», а затем, опомнившись, за­ливисто свистел ей вслед. Вся девятая пила пиво в «Шайбе» под эту рыбу, потешаясь над «самураем».

Доктор долго рассматривал картины Ланоя, за­тем обернулся к Аркадию.

– Говорят, у тебя первая книга вышла? Жду с автографом. А то как-то и не верится, что вместе работали в знаменитой девятой. В бригаде алкарей и прогульщиков.

– Поставь его на ноги, я тебе и вторую подарю. А что касается тех благословенных дней, то мы были просто рабами, но, поскольку этого не знали, были счастливы. Так что с ним?

– Элементарная белая горячка. К счастью, без явных суицидальных попыток, хотя... Не переживай, палата будет отдельная, на двоих. Компаньон уже выздоровел, за твоим другом присмотрит. Заодно и сам потрясется, как в зеркало на себя посмотрит. Это у меня в методику входит. Поскольку с тобой вози­лись, будь добр – ухаживай, долг платежом красен. Доктор снова повернулся к одной из картин.

– М-да, любопытная интерпретация «делириум тременс» в форме постоянно появляющейся в созна­нии белой субмарины. Но талантливо! Корабль веч­ной службы для потерявших свою душу. Это ведь он написал «Варенье из мух?» Довелось как-то увидеть у весьма высокопоставленных лиц, был почти шокирован. Видел и «Портрет молодой сволочи». Андерграунд. Двоится, как и в жизни. Где суть, и не разо­брать... А это что? – Он наклонился ближе, разбирая подпись. – Неужели все десять тысяч и изображены? Кошмар какой-то, как с ними управиться! Нет, это действительно мечта неосуществимая, да и слава Бо­гу... Алкоголь пожирает душу, полет в никуда! Ты, Аркадий, не выпиваешь даже «культурно»? Что, во­семь лет кряду – как стеклышко? Молодец, держишь прессинг по всему полю. И тогда, помню, мог и рога обломать, если уж слишком настырно с рюмкой при­вяжутся... Жизнь – штука серьезная. Желание жить хорошо давит на человека чудовищным прессом. Ма­ло кто понимает, что счастье достигается трудом и потом. Желание же заполучить счастье немедленно, сейчас, сию минуту подтачивает человека, как гниль, изнутри, заставляет его искать забвения от неудач... Слабый ищет забвения, сильный – препятствий!

– А преодолев их, ломается, – хмыкнул Арка­дий, разливая ароматный жасминовый чай в изящные фарфоровые чашки. Затем разложил на столике пач­ку фотографий с пейзажами уссурийской тайги.

– Ух ты, зверюга какая! – восхищенно восклик­нул доктор.– Хотел бы и я ему в глаза заглянуть. Интересно, что в них?

– Словами не передать. В них поступок, движе­ние, сила. В них – бездна!

– То, что испытал твой друг, страшнее, чем встре­ча с тигром. Иногда я всерьез верю в существование дьявола. У меня два законченных высших и еще од­но наполовину, но в Царство Тьмы приходится верить. Кстати, ты читал «Розу Мира» Андреева? Могу дать ксерокс...

– Я читал. Но ты-то что предлагаешь?

– Шоковый гипноз! Гарантии, разумеется, нет, но крохотный шанс есть. У него есть близкий человек? Любящая женщина? Хорошо, вызывай ее сюда. Если взяться втроем...


26

<p>26</p>

Боря достал из-за пазухи обыкновенный булыжник и положил его на стол перед ошарашенным следователем. Отодвинув бланк допроса, тот с опаской спросил:

– Что это?

– Камень за пазухой, – с тоской отозвался бар­мен из видеокафе «Зодчий».

– Не понял...

– В коктейли вместо коньяка добавлял перцов­ку. За вечер имел на этом четвертачок навара.

– Давай лучше по порядку, – буднично произнес следователь, указательным пальцем почесав себе лы­сину. – Фамилия, имя, отчество? Оформим явку с по­винной, но вообще-то органы тобой давно занимают­ся...

– Ты что, забыл мою фамилию? И не свисти так громко! – Бармен презрительно скривился. – Не надо музыки. Где это видано, чтобы ОБХСС «центровы­ми» занимался. Вы же всегда по мелочам стрижете! Вот вы где все у нас...

И Боря показал следователю внушительный ку­лак.

– Кроме того, по порядку никак не получается, – теперь он извлек из-за пазухи кирпич. На кирпиче была выдавлена надпись: «Взятка. Три тысячи».

– Достаю, что под руку попадет, – Боря заплакал горючими слезами, те падали на зеленое сукно следовательского стола и прожигали его почище сер­ной кислоты. – Предупреждал же меня Ангел: не дер­жи камень за пазухой, задавит! А сегодня с утра ха­на. Окаменеваю! Даже «скорую» вызывал, все – вот-вот кончусь. Понял, что надо сюда...

– Сообщника записывать будем? – осторожно спросил следователь, мучительно соображая, кто же из всемогущих «центровых», которых опекал крайис­полком, может скрываться под кличкой Ангел.

– Запиши, запиши, козел! Повестку ему еще пош­ли, придурок плешивый! Он тебя тогда по протоколам размажет вместе с галстуком! Забыл, как Пахана в мороженое вклеили? Он шуток вообще не понимает. Светку вон в статую обратил, в парке сейчас стоит.

– Значит, как не относящийся к эпизодам дела, в протоколе не фигурирует. Какой разговор!

Следователь с интересом наблюдал, как посреди кабинета вырастает куча песка, извлекаемого вспотевшим барменом из карманов.

– Мелочевочка?

– Она самая, там гривенник недодашь, там пя­тиалтынный, если клиент под мухой. А где и рубль. Главное, мелочевочка должна быть круглой.

Боря решительно брякнул на стол две окаменев­шие сберкнижки. Снова взвился, увидев, что следователь не притрагивается к своему золотому «паркеру»:

– Ты давай пиши, гад! «Центровых» испугался? А я под песком и камнями подыхай, да? Да я жить хочу, понял? Железный Пахан в мороженое так быст­ро влип, что прикурить не успел, с сигаретой на губе замерз. Гаврош с балкона сиганул, а Леди Всегда ве­ны порезала. Совесть-де их замучила... Знаешь ведь все, гад лысый!

Боря задыхался, словно и впрямь на грудь ему навалилась страшная тяжесть.

– Пиши, не то скажу Ангелу, он тебя в шарико­вую ручку превратит. Всех левобережных так запу­гал, что дань второй месяц не собирают ни с рынков, ни с комиссионных. Сидят, как сурки по норам, и дрожат.

Кабинет, заваленный камнем, песком, щебенкой и гравием, выглядел более чем странно. Среди всех окаменелых грехов выделялись два, тысяч на трид­цать, валуна. Перепродажа фирменных дисков и видеокассет с «чернухой».

– Ну и на сколько все это тянет? – тоскливо ози­рал каменное добро враз обнищавший бармен. – А, плешивый?

– Случай в нашей практике беспрецедентный! Явка с повинной, сдача ценностей добровольная. Но лет на пять с конфискацией, и то, если адвокат хороший попадется...

– За адвоката не бойся, за него «центруха» пла­тит. Черная касса. Из Москвы выпишем, товары – почтой!

Боря подписал протокол и покаянно закурил «При­му». Следователь же дымил штатовской, у него все еще было впереди. Подмахнув подписку о невыезде, бармен пошел к выходу, пнул по дороге валунчик по­меньше. Но у дверей притормозил, обернулся.

– Слушай сюда, плешак! Ты тоже давай задумы­вайся... Я же знаю, кто тебе из наших платит и сколько. Это, как ты говоришь, к делу эпизод не относя­щийся, но не дай Бог, Судный день придет? Не зави­дую я тебе тогда. У вас вроде прокурор недавно за­стрелился?

– За себя лучше думай! – окрысился человек за столом. – Вижу, заранее к дешевым сигаретам привыкать стал, еще до лесоповала?

– Ага! Лучше пять лет древесину шмалять, чем под расстрельную статью с тобой за компанию идти...


27

<p>27</p>

Поздним вечером Аркадий сидел на набережной, смотрел на крутую волну, с размаху бьющую в берег. Из-за шума прибоя он не сразу услышал тихие всхли­пывания. Повернул голову – девушка на соседней ска­мейке вытирала платочком слезы.

– Ба! Это вы? – узнал Аркадий ту, с косичками, которой он отдал билеты в кино. – Что случилось?

Девушка не отозвалась, и только после настойчи­вых расспросов Аркадии все же выведал у нее обычную бесхитростную историю.

Настенька приехала в город сразу после школы по организованному набору и поступила на курсы тралового флота. В общежитии, где она жила до от­правки на плавбазу, у нее были три разбитные соседки, «товарки», девицы, прошедшие огонь, воду и медные трубы. Выведав у простодушной девчонки, что у нее еще никого не было, «нюрки» страшно развеселились и продали ее какому-то прощелыге за де­сять бутылок водки. Настенька огрела незадачливого ухажера графином с водой и выпрыгнула в окно... Вот уже четвертую ночь она проводит на скамейке, благо, набережная в это время полна народу, а отсы­пается на занятиях.

– Ну что ж, – решительно сказал Аркадий, – пойдем за вещами и документами...

– Никуда я не пойду!

– Угодишь в спецприемник, а это хуже общежи­тия...

Спустя час они возвращались назад.

– А куда мы сейчас идем? – спросила Настенька.

– Увидишь.

– А за что ты их так отлупил? Это ведь совсем не­знакомые парни. Они только матерились...

– Вот за это и отлупил. Чтобы разговаривали вежливо в присутствии дам.

– Одному... Ну, тому амбалу, помнишь? Ты ему так врезал, я думала, у него башка оторвется!

– А ты что, надеялась, они тебе просто так чемо­дан отдадут, за красивые глазки? Ты, кажется, уже за­была, что продана за десять «пузырей». Вот я и рас­платился, чтобы по нулям было. И все хорошо, все до­вольны.

Настенька некоторое время шла молча. Потом спросила с улыбкой:

– Ну а «нюрок» зачем лбами друг о дружку коло­тил?

– С той же целью. Авось и они немножко поум­неют.


28

<p>28</p>

– Ой, а это все он сам нарисовал? – Настенька переводила восхищенные глаза с картины на картину.

– Сам, сам. Ты давай располагайся, вот твоя комната. Здесь у него библиотека, но художнику сей­час не до чтения. Но Леонид все равно будет рад, хоть пыль с кактусов сотрешь... А я сейчас в магазин смотаюсь, а то в доме ничего, кроме фруктов и ово­щей, нет.

– Я одна боюсь оставаться.

– Марш мыться, переодеваться и на кухню! Что­бы к моему возвращению был чай.

Когда Аркадий вернулся, девушка, свернувшись клубочком, уже крепко спала в кресле под пушистым ирландским пледом.

Аркадий разложил продукты по отсекам «розенлева». Тут же подсчитал на микрокалькуляторе сумму расходов и огорченно присвистнул.

– Мы стоим на пороге великих потрясений, вплоть до гражданской, – пробормотал он сквозь зубы. – Неужели они там наверху не видят, что терпение народа не бесконечно. Когда полыхнет по-настоящему, будет поздно.

И он погрузился в свою работу. Это было единст­венной возможностью вырваться из того тупика унизительной рабской обыденщины, в которой погрязли, растворились сотни тысяч. Он не хотел быть таким, как все...

Аркадий сидел на кухне за югославской пишущей машинкой, заботливо подложив под нее свернутое вчетверо одеяло, чтобы не так громко стучала. Ря­дом с ним толстая стопка рукописи, чистая бумага, пара карандашей. В кружке дымился чай.

Казалось, все настраивало на работу, и, как всег­да, не работалось. В прихожей боком стояло длинное полотно с Белой Субмариной. Почудилось, что ко­рабль скользит вертикально вниз, падает вместе с грозно ревущей водой в бездну. А те двое на мостике в панике вцепились в поручни, раскрыли в безголосом крике рты...

Забыв о машинке, Аркадий размышлял о своей судьбе и судьбе человека вообще в этом прекраснейшем из миров, и думы его были грустны. Для слабых и прекрасных душою в нем не было дороги, для жесто­косердных же и уродливых – открыты все пути в этом странном обществе поголовной безответственности. И дети, прямодушные и ясноглазые, как эта вот дев­чушка с набережной, попадая в грязь и мерзость буд­ней, долго не выдерживают и сами превращаются постепенно в изломанных, издерганных, изувеченных калек...

Раздались шлепки босых ног. На кухне в одной ночной рубашке появилась Настенька. Протирая кулаком заспанные глаза, она подошла к Аркадию, и тот подивился такой наивной и могучей силе женского обольщения...

– Я тебя ждала-ждала да и уснула.

– Иди-ка досыпать, пятый час уже...

– А почему у тебя жены нет? Парень видный, а холостой! У нас в Медянке таких, как ты, «Смерть девкам» зовут.

– Был я женат, да, знать, не судьба. Разошлись...

– Были бы у нас такие женихи, разве я куда пое­хала бы?

Она смотрела на Аркадия выжидающе.

Тогда он решительно повернул девушку спиной к себе, шлепнул ее ниже спины и, резко повернувшись, вскинул пальцы над клавиатурой. Сразу отстучал пер­вую, ключевую фразу: «Они вышли, вернее, вытекли из узкой трещины в старой каменной стене, поросшей клочьями синего мха...»


29

<p>29</p>

Ангел аккуратно подметал дорожки в парке. Не­подалеку от него на невысоком пьедестале, острогранном куске скалы, стояла на цыпочках бронзовая фигурка почти обнаженной девушки. Вся ее поза вы­ражала неуверенность, раскинутые руки – вот-вот взлетит, но не может оторваться от земли.

Бармену при взгляде на нее снова стало нехоро­шо. Он зябко передернул плечами и подсел на скамейку к отложившему метлу Ангелу.

– Вкалываешь на радость людям? – поинтересо­вался он и принялся жадно и неряшливо цедить пи­во, приняв запотевшую бутылку «жигулевского» из рук виновника его раскаяния и явки с повинной.

Из торгового техникума выбежала стайка девчо­нок – грубо накрашенных, визгливых, громкоголосых. Но, увидев бронзовую фигурку, они разом утихли, пошли дальше, присмирев. Странные и жутковатые рассказы о девушке, обращенной в металл светящим­ся пришельцем, ходили по городу.

– Ну и сколько ты будешь ждать? Год, два, десять? – спросил осоловевший от пива бармен.

– Сто или двести, – спокойно ответил Ангел. – Она была неплохим человеком, а что из нее у вас сделали? Шлюху!

– А я-то при чем? Ты же знаешь, мне навсех...

– Вот и беда ваша, что всем на всех!..

– Жди, жди. Она оживет и по новой подолом за­крутит, – поддел бармен незадачливого праведни­ка. – По кабакам снова как вдарит!

– Такого не будет никогда. Она просто останет­ся навеки бронзовой. Кстати, сейчас она все видит, слышит и понимает...

– А вдруг она полюбит кого-нибудь другого, не тебя?

– Дай-то Бог, – вздохнул Ангел. – Тогда я над ней не властен! Настоящее, в том числе и любовь, это настолько святое, что ни я, ни дьявол за такую книгу взяться не смогут никогда... Да, кстати, чего ради ты пришел? Ты же никогда ничего просто так не дела­ешь...

– Вот что. Ангел... Займи еще четвертную, а то у меня все описали. До казенных харчей еще месяц тянуть.

– Особо не расстраивайся, Боря! Я тебе в зону по­сылки с салом и махоркой посылать буду. «Центровые» от тебя отвернулись, даже не здороваются.

– «Центровые» пустили слух, будто я с катушек сошел, даже врача-психиатра нашли. В суде будет давать показания, что у меня сдвиг по фазе. А лысо­го следователя похерили. Позавчера... Облили бензином и спичку бросили, чтобы не сболтнул лишнего. А ведь я его предупреждал!


30

<p>30</p>

Художник отложил телеграмму, подписанную лю­бимым именем, и с облегчением вздохнул: «Едет!» За­тем с профессиональным интересом стал рассматри­вать милое веснушчатое лицо невесты Аркадия. Они сидели втроем в тени больничного сада, где так хоро­шо мечталось, где сами собой исчезли прежние стра­хи. Хотелось работать, читать, смотреть на море. Лео­нид думал о том, что настало время делать давно за­думанное, иначе его ждало повторение пройденного.

– Надо бы мне ее портрет написать, такой, зна­ешь ли, в классической манере. А я уж думал, перевелись на нашей земле мадонны.

Аркадий и Настенька молча глянули друг на дру­га, улыбнулись.

В троице пациентов, гуляющих неподалеку, царило оживление. Наконец, не выдержав, они подошли по­ближе.

– Слушай, корефан, – обратился один из них к Аркадию. – У тебя там ничего такого нет? Развести и...

Алкаш выразительно щелкнул себя по горлу. Ар­кадий хотел было встать и отправить жаждущего в свободный полет, но неожиданно передумал. Вместо этого негромко произнес:

– «Телевизор самостоятельно высветился за полночь. Вася оторопело поднял голову от комковатой подушки...»

Алкаш попятился, шлепнулся тощим задом на траву.

– Дружок с кладбищенской сопочки больше не наведывался?

Вася кинулся от Аркадия в кусты на четвереньках, громко вскрикивая:

– Чур меня, чур!

– Бесполезно, дружище, – подошел к ним док­тор. – Даже шоковый гипноз не берет. Душа и та проспиртована. А сам лечиться не хочет. Все аптечки вылакал. Безнадега... Завтра в ЛТП отправляем.

– И там тоже безнадега, – вздохнул Аркадий. – Вася этот там и умрет, хлебнув на дурнячка метилового спирта. Вон тот от цирроза печени загнется, мак­симум через год. Ну а этого, молодого и красивого, по пьяной лавочке зарежут в шалмане на Черему­ховой. Из-за рубля с мелочью...

Доктор скептически пожал плечами и пошел себе дальше. Он любил такие одинокие прогулки по саду. Он в зените славы и чаще всего излечивает. Не боит­ся ходить по самым мрачным портовым притонам. «Человек себя делает сам, – думает он в такт ша­гам, – и плохого и хорошего. И у него всегда есть вы­бор между добром и злом, подлостью и доблестью, поступком и смирением...»

Те же мысли одолевают и Аркадия.

– Эх, друзья, мы даже и не задумываемся, какой великой силой наделен человек.

Настенька и Леонид внимательно его слушают. Впрочем, Леонид уже шуршит углем по листу ват­мана.

– Сила воображения, сила слова и кисти, сила мысли. В них такой запас энергии, что и не снился никому из ученых... Своим воображением я могу создавать тысячи миров и живых образов...

– Ты можешь, я – нет, – слабо улыбнулся Леонид.

– Леня, к тебе возвращается чувство юмора! Аркадий рассмеялся, обнял Настеньку, доверчиво прижавшуюся к его плечу, и продекламировал нарас­пев: «Неожиданно из полосы тумана вылетают сторожевые катера. Торпедная атака настолько неожи­данна для Адмирала Тьмы, что он опешил и лишь через несколько секунд закричал в переговорную тру­бу: „К погружению – товсь!“ Но уже было чертовски поздно: две узкие вихревые полоски мчались к подводному кораблю. Это шли боевые торпеды...»

Тоненькая фигурка девушки и высокая крепкая мужчины неторопливо удаляются по зеленой аллее к далеким, настежь открытым воротам. Золотятся сол­нечные пятна на песчаных дорожках. Вдали рокочет невидимое море. Вот Аркадий и Настенька оборачи­ваются, согласно взмахивают руками в прощальном привете.

Леониду грустно, словно ушедшие навсегда уносят с собой часть его души. Да и способен ли он написать такую картину, что нарисована в этот зыбкий, улетающий миг самой жизнью? Дано ли кому это? Вряд ли... И все же он обязательно попытается, ви­дит Бог...


Эпилог

<p>Эпилог</p>

Мокрые, потрясенные произошедшим с ними, выб­рались Глюм и Адмирал Тьмы на обломок скалы. Да­лекий берег едва просвечивал сквозь туман, белесый и липкий. Багровым клубком пылало в нем солнце. Черный Мсье простуженным голосом повторял время от времени: «Вот обсохну, враз определимся по секс­танту...» При этом он панически озирался, словно вот-вот из тумана вновь вылетят сталисто окрашенные сторожевые катера. В упор выпустят еще пару тор­пед...

Глюм иронически поглядел на дрожавшего дьяво­ла и стал шарить в карманах куртки. Мокрая кожа слиплась, но боцман был терпелив. Князь Тьмы и Адмирал Преисподней смотрел непонимающим взглядом. Глюм вытащил наконец фляжку из нержавейки, взболтал ее. Дохнуло ароматом коньяка. Капитан за­рычал и вырвал фляжку из рук боцмана. Припал к ней. Вернул опустошенную и моментально, с непривы­чки, опьянел. Глаза его здорово закосили. Сейчас он поразительно напоминал подвыпившего провинциаль­ного учителя математики.

Глюм капнул остатки на ладошку: «Хоть понюхать...»

Мсье нервно хохотнул и заикал.

– Кофе бы щас горячего, – пробурчал Глюм и снова зашарил по карманам. А сам достал точно та­кую же фляжку, жадно припал к горлышку... С минуту он яростно отплевывался. Фляжка оказалась с машинным маслом.

Туман разошелся. Неприветливый берег предстал перед их глазами. Медленно понижалась вода, обна­жая зеленые камни, наступал час отлива. К вечеру показалось неровное дно с глубокими лужами и по­легшими водорослями. Они кое-как перебрались на берег, по пути хозяйственный Глюм подобрал спаса­тельный круг с родной надписью. Остальное, в том числе и подневольный экипаж, было раскидано по всему необозримому Времени. Лично они с Адмиралом очутились в сто семнадцатом тысячелетии до Рождества Христова.

Боцман разжег костер из плавника, употребив для растопки пробку спасательного круга и машинное ма­сло. Костер чадил. Дьявол прикладывался уже к третьей фляжке, она была полна золотисто-коричневого мартеля. Глюм зевал, укладываясь поближе к огню.

– Это все он, автор, – бормотал Адмирал. – Мы ему надоели, вот он и низвергнул нас сюда, во времена атлантов.

– Объясни потолковее, – Глюм подложил под бок охапку сухих водорослей.

– Чтоб тебя но печатали всю твою жизнь! – взвизгнул пьяный дьявол. – Чтоб твоя машинка веч­но ломалась, бумага рвалась, чтобы твои мозги не родили ни одной путной мысли!

Мсье спал тихо. Вздрагивал во сне, ругал кого-то на древних наречиях. Глюму совсем не спалось. Он грыз рассеянно каменную галету и прикидывал, как добираться до родимых краев – пешком или подождать здесь корабли атлантов. Если верить Мсье, раз в полвека они появляются и здесь.

Глюм не унывал. «Ничего, еще походим в моря, позверствуем!.. Мсье, глядишь, и оклемается помаленьку. Но для начала он у меня в загребных похо­дит...» И кривоногий подручный дьявола с нежностью погладил костяную рукоять своей любимой девятихвостой с бронзовыми гайками.

Невнятно бормотало и всхлипывало море, свежий ветер трепал дымок затухающего костра, поднимая его в небо. Там отрешенно светила звезда Тубан, альфа Дракона, великая Полярная Звезда Древности.

Издали донесся долгий рев неведомого зверя. Затем воцарилась первозданная тишина. Лишь сонно плескались волны неведомого моря...

На этом и заканчивается повесть об ослепитель­но белом подводном корабле господина дьявола. Да не всплывет он никогда в ваших душах!


Конец