Стенли Эллин

Двойник Дурака



Стенли ЭЛЛИН

ДВОЙНИК ДУРАКА


Когда Джордж Ханекер вернулся в тот вечер с работы домой, он явно сгорал от какого-то необъяснимого волнения. Обычно бледные, его щеки пылали, глаза под стеклами очков странно блестели. Галоши, которые он обычно снимал и аккуратно ставил на коврик, специально положенный в углу прихожей, на этот раз были пренебрежительно отброшены в сторону.

И сразу же, не снимая пальто и шляпу, он начал разворачивать сверток, который принес с собой. В руках его оказался небольшого размера плоский, обитый кожей ящичек. И когда он открыл его, Луиза увидела в ложе из ветхого зеленого бархата строгие черно-белые очертания покоящихся там шахматных фигур.

– Какие красивые, правда? – сказал Джордж. Он ласково провел пальцем по одной из фигурок. – Видишь, как сделаны: ничего лишнего, никаких финтифлюшек, знаешь, иногда так сделают, что остается только поставить под стекло и любоваться. А здесь все просто и в то же время изящно, а главное, ими можно играть. И обрати внимание: настоящая слоновая кость и черное дерево, все ручной работы.

Глаза Луизы сузились.

– Ты мне лучше скажи, сколько ты за это заплатил.

– Я не покупал, – ответил Джордж, – это подарок. Мне подарил их мистер Ульрих.

– Ульрих? – сказала Луиза. – Ты имеешь в виду того старого урода, которого ты приводил к нам обедать? Сидел, смотрел на нас, будто кот, только что проглотивший канарейку, а ты выуживал из него каждое слово.

– Луиза!

– Что – Луиза? По-моему, я уже тогда ясно дала понять, что я о нем думаю. И потом, могу я узнать, с чего это вдруг наш замечательный мистер Ульрих решил сделать тебе такой подарок?

– Ну, – смущенно начал Джордж, – понимаешь, он был очень болен, и те несколько месяцев, что оставались ему до пенсии, я делал за него большую часть работы. И сегодня, в свой последний день, он решил в знак благодарности сделать мне подарок. Он сказал, что ему хотелось подарить мне лучшее, что у него есть, – эти шахматы. Он любил их больше всего.

– Какая щедрость со стороны мистера Ульриха, – холодно заметила Луиза. – А ему не приходило случайно в голову, что твое время и хлопоты стоят несколько дороже, чем ему кажется?

– Послушай, Луиза, ведь это была просто небольшая услуга с моей стороны. И если бы он предложил мне деньги или что-нибудь в этом роде, я бы просто не взял.

– Ну и дурак, – фыркнула Луиза. – Ладно, раздевайся, повесь все как следует и давай ужинать. Все уже почти готово.

Она пошла на кухню. Джордж, пытаясь задобрить ее, поплелся следом.

– А знаешь, Луиза, мистер Ульрих рассказал мне что-то очень интересное.

– Не сомневаюсь.

– Понимаешь, он сказал, что на свете существуют люди, которым необходимы шахматы, действительно необходимы. Когда они начинают играть по-настоящему, то уже не представляют себе жизни без шахмат. И вот я подумал, почему бы нам с тобой не...

Она резко остановилась и, уперев руки в бедра, посмотрела прямо ему в лицо.

– Ты что же, думаешь, что я, после того как уберу дом, схожу за покупками, приготовлю еду, все зашью, заштопаю, починю, еще сяду и буду учиться играть с тобой в шахматы? Знаешь ли, Джордж Ханекер, для человека пятидесяти лет у тебя возникают весьма странные идеи.

Снимая в прихожей пальто, он размышлял о том, что вряд ли ему удастся когда-нибудь забыть о своем возрасте. Во всяком случае, у Луизы был на этот счет какой-то пунктик: она без конца напоминала, сколько ему лет. Впервые он услышал об этом несколько месяцев спустя после их свадьбы; ему не было еще тридцати, когда предоставилась возможность открыть свое дело. С тех пор он каждый год слышал напоминания о возрасте по тому или иному поводу, хотя, по мере того как он узнавал о Луизе все больше и больше, ловушек, в которые он попадал, становилось меньше.

К несчастью, Луизе всегда удавалось на шаг опережать его. И хотя со временем он начал понимать, что для нее было естественным наложить запрет на такие вещи, как его намерение оставить постоянную, хорошо оплачиваемую работу, или на появление ребенка в трудные времена (о, по мнению Луизы, они всегда трудные), или же на немедленное приобретение собственного дома, когда они могли так дешево его снимать, но все же для него было полной неожиданностью, что она станет так яростно возражать против гостей в их доме, будет отказываться читать те книги, которые ему доставляли удовольствие, против классической музыки по радио или же, как сейчас, против игры в шахматы.

Гости, считала она, – это сплошные расходы и хлопоты, от мелкого шрифта в книгах у нее портятся глаза, от музыки раскалывается голова, а что касается шахмат, то, по всей вероятности, она не считала нужным тратить время на подобные глупости. А ведь раньше, до того как они поженились, печально размышлял Джордж, все было совсем по-другому.

Всегда их окружала толпа его друзей, и, когда споры разгорались вокруг книг или музыки, Луиза слушала с жадным вниманием и интересом. Теперь же все ее потребности сводились к одному и тому же: каждый вечер она садилась перед радиоприемником с вязаньем в руках и, не отрываясь, слушала истошные вопли комедийных актеров.

Конечно, причиной тут было ее слабое здоровье. Она страдала от целого букета всевозможных болезней, которые описывала в таких ярких красках, что Джордж просто не мог не ощущать, как сострадание к ней пронзает все его тело болью. Домашняя аптечка была битком набита лекарствами, еда выродилась в прием легких и совершенно безвкусных пищевых концентратов, и редко бывало, чтобы внушительный счет от врача не увеличивался ежемесячно за лечение того, что Джордж смутно представлял себе как “что-то женское”.

Но все же, и Джордж первым признавал это, несмотря на чрезвычайные трудности, с которыми ей приходилось бороться, Луиза как жена и хозяйка была настоящей находкой. Деньги, которые он зарабатывал все эти годы, едва ли могли обеспечить роскошную жизнь, но, откладывая каждый цент, Луизе удалось накопить на их счету в банке пятнадцать тысяч долларов. Факт этот был известен только им двоим, поскольку Луиза придавала особое значение разговорам об их сравнительной бедности. Джорджу всегда было неловко, когда он слышал, как она это подчеркивает, но Луиза настаивала на своем: по ее мнению, одним из лучших способов сберечь деньги было ни в коем случае не допустить, чтобы кто-то узнал, что они у тебя имеются. А поскольку грош сохраненный есть грош заработанный, то получалось, что она по-своему вносит в их бюджет столько же, сколько и он. Осознание подобного положения если и не устраняло испытываемой Джорджем неловкости, то по крайней мере заметно скрадывало ее благодаря его возросшему уважению к мудрости жены и ее выдающимся способностям.

А если еще добавить, что дом их всегда был чист и опрятен, одежда приведена в идеальное состояние и за его здоровьем следят, как за святыней, то легко можно понять, почему Джордж предпочитал подсчитывать дары судьбы, которая связала его с Луизой, а не превращать в объект для разногласий в семье нечто столь тривиальное, как игра в шахматы с женой. А шахматы, как Джордж признался бы, если бы вы очень сильно настаивали, – да, шахматы теперь стали для него объектом священнодействия, ибо, с того момента как он получил их в подарок, он превратился в настоящего фанатика этой игры. Но ведь, как всякая игра, размышлял временами Джордж, сидя вечером над доской причем звуки, доносящиеся из приемника, нещадно били по ушам, в то время как спицы в руках его жены радостно поблескивали, – шахматы здорово выигрывают, если у тебя имеется партнер-соперник. Размышления его были совершенно серьезны – в характере Джорджа не было места для иронии.

Правда, мистер Ульрих, когда дарил ему шахматы, сказал, что в любое время готов прийти и помочь с обучением. Но что поделаешь, Луиза ясно дала понять, что этот джентльмен не будет желанным гостем в ее доме!

Да она частенько высказывалась и по поводу других людей, которые, по ее мнению, оставляют домашний очаг, чтобы шляться без толку по гостям, так что Джордж просто даже не счел сей предмет достойным обсуждения.

Вместо этого он обратился к небольшому пособию с соответствующим названием: “Приглашение к шахматам”. “Приглашение” убедило его допытать свои силы на других, более сложных книгах, :а уж те открыли ему волшебный мир шахмат, поражающий воображение своим величием и сложностью. Он упивался шахматами, питался ими, не оставлял их и во сне. Он проштудировал все партии известных шахматистов и гроссмейстеров мирового класса и в л конце концов мог назвать каждый ход их больших и малых побед. Он постиг искусство дебюта, миттельшпиля и эндшпиля. Он узнал, что нужно остерегаться безрассудных набегов в стан противника ради сохранения позиционной игры, когда тщательно продуманная стратегия партии превращает одну из сражающихся сторон в беспощадную силу, которая неминуемо сломит и уничтожит врага, сидящего напротив. Чуждые прежде имена появились на небосводе его воображения:

Алехин, Капабланка, Ласкер, Нимцович, и он неотступно следовал за ними, опьяненный радостью открытия, сквозь лабиринты из черного дерева и слоновой кости, пронизывающие необозримые пространства вселенной.

Но ему не хватало одного: противника, настоящего, живого противника, состоящего из плоти и крови, сидящего по другую сторону доски, с которым можно сразиться и проверить свои силы. Одно дело, думал приунывший Джордж, – обдумывать ход, когда рядом лежит книжка, и совсем другое – когда хочешь сделать тот же самый ход, но напротив сидит человек, который только и ждет, чтобы обратить твой ход себе на пользу и разгромить тебя. Джорджа сжигало страстное желание: сделав ход, увидеть, как через стол тянется с ответным ходом рука противника.

Эта странная навязчивая идея овладела им до такой степени, что временами, когда тень, отбрасываемая Луизой, внезапно пробегала вдоль стены или трещало, прогорая, полено в камине, Джордж вдруг поднимал глаза, почти ожидая увидеть напротив, в пустом кресле, сидящего человека.

Некоторое время спустя Джордж стал уже ясно представлять себе его.

Спокойный, склонный к созерцанию человек, во многом похожий на него самого, с сединой в волосах. Он носил такие же очки без оправы, и они так же соскальзывали вниз, когда он склонялся над доской, как и у самого Джорджа. Этот человек играл лишь на капельку лучше его: не настолько, чтобы у него совсем невозможно было выиграть, но как раз так, чтобы заставить Джорджа напрячь все свои силы и вырвать неожиданную победу.

А еще Джордж втайне надеялся, что человек этот захочет все время играть белыми. Ярому приверженцу шахматных ритуалов это могло бы показаться неправомерным, но для Джорджа это был момент огромной значимости. Белые делают первый ход, они строят план нападения, идут в атаку и наступают, наступают до тех пор, пока вдруг не произойдет перелом в сражении и события не примут иной оборот. А сам Джордж был беспредельно предан черным, он предпочитал отражать удары и выпады белых, сооружая одновременно прочную преграду на пути наступательных ходов противника. Вот так надо учиться играть, говорил Джордж сам себе: если научишься быть неуязвимым в обороне, то в наступлении для тебя уже нет ничего невозможного.

Но тем не менее, чтобы защищаться, все-таки требовалась атака, нужен нападающий противник. И в конце концов Джордж пришел к решению, которое, как он сам признал не без гордости, было весьма остроумным, а именно: он поставит доску, сядет за черные фигуры, но первый ход сделает за белых. Затем ответит черной фигурой, после чего белые опять сделают свой ход его рукой, и так до конца партии.

Пороки этой системы стали сразу же до боли очевидны. Поскольку он, как и следовало ожидать, покровительствовал черным и при этом изначально знал намерения обеих сторон, то, естественно, черные выигрывали партию за партией со смехотворной легкостью. И, в двадцатый раз потерпев это своеобразное фиаско, Джордж впал в глубокое отчаяние.

Ах, если бы он только мог полностью выбросить из головы одну из сторон, пока делает ход за другую, тогда все было бы в порядке! Но такая перспектива сама по себе, уныло признавал Джордж, была по логике своей близка к одному древнему поверью, о котором он где-то читал: если разрезать пополам змея, то отсеченные половины набросятся друг на друга и в ярости будут бороться, пока не погибнут.

После мрачных раздумий он снова поставил шахматы, встал со своего места, обошел вокруг стола и сел в кресло со стороны белых. Теперь, когда он играет за белых, что ему следует делать? Исход партии зависит не только от мастерства самого шахматиста, говорил он себе, но и от знания им противника. Причем это касается не только стиля и особенностей игры. Необходимо также проникнуть в его личность, характер, понять всю его натуру в целом. Ощущая важность момента, Джордж печально и торжественно взглянул через стол на пустое место напротив, на стороне черных, затем медленно и осторожно сделал первый ход.

Он быстро обошел стол и сел с другой стороны, перед черными.

Продолжать игру здесь, на привычной стороне, было явно легче, и он сделал ответный ход почти автоматически. Затем, волнуясь и трепеща, он покинул свое место и вновь перешел на противоположную сторону стола.

Теперь ему пришлось сильно напрягаться, чтобы выбросить из головы черных и их проблемы.

– Джордж, Бога ради, что это ты делаешь? Джордж вздрогнул и испуганно оглянулся. Луиза наблюдала за ним – губы ее крепко сжаты, вязанье лежит на коленях. Она сочилась таким осуждением, что казалось, вся комната неодобрительно косится на него. Он открыл было рот, чтобы объяснить, в чем дело, но тут же поспешно закрыл его.

– Да ничего, собственно, – сказал он, – ничего особенного.

– Ничего особенного? – ядовито переспросила Луиза. – Глядя, как ты бродишь взад-вперед по комнате, можно подумать, что во всем доме для тебя не найдется удобного кресла. Знаешь ли...

Тут речь ее оборвалась, глаза остекленели, тело в кресле выпрямилось и застыло, она вся обратилась во внимание. Комик из приемника ответил на какое-то очередное оскорбление другим, очевидно, настолько неотразимым, что слушателям в студии не оставалось ничего другого, как разразиться диким хохотом. Даже Луиза позволила себе едва заметно шевельнуть губами принимаясь за вязание, а Джордж возблагодарил судьбу за предоставленную возможность вновь опуститься в кресло перед черными фигурами.

Он был на грани великого открытия, он это точно знал, но что же именно это за открытие? Действительно ли с помощью перемены места он сможет раздвоиться и существовать в обличье одновременно двух игроков, несхожих, совершенно обособленных друг от друга личностей? Если так, то на этом все и закончится, потому что никогда, Джордж знал это наверняка, не сможет он объяснить Луизе смысл своего хождения вокруг шахматной доски.

А что, если каждый раз, сделав ход, поворачивать доску? Или – тут Джордж почувствовал, как волнение распирает его, – поскольку шахматы сами по себе занятие исключительно умственное, то, овладев мастерством, уже не нуждаешься в доске, и весь секрет в том, чтобы перевоплощаться в другого игрока, когда наступает его очередь делать ход?

Ход был белых, и Джордж углубился в решение своей задачи. Он играет за белых, он должен сделать ход так, как это сделали бы белые, более того, он должен чувствовать и переживать, как белые, но увы! – чем больше он напрягал свое сознание, стараясь сосредоточиться, тем дальше ускользала от него цель. Снова и снова, в то самое мгновение, когда он уже протягивал руку к доске, мысль о том, что намерены сделать черные, что они обязательно сделают, с быстротой ртути проскальзывала в мозг, и он сходил с ума от сознания неминуемого поражения и собственного бессилия перед самим собой.

Навязчивая идея полностью завладела им, и вечер за вечером он предавался ей. Он похудел и осунулся, так что Луиза лезла из кожи вон, пытаясь пробудить в нем интерес к своей безвкусной стряпне. Работа совершенно потеряла для него всякий смысл, он выполнял свои обязанности спустя рукава, так что его начальник, который поначалу выказывал легкое недоумение и раздражение, теперь зловеще покачивал головой.

Но с каждой партией, с каждым ходом, с каждым сделанным над собой усилием Джордж чувствовал, что подходит все ближе и ближе к поставленной цели, и в душе его росло ликование. Наступит момент, с яростной убежденностью твердил он себе, когда он сможет воспринимать все происходящее на противоположной стороне доски объективно, безучастно, без малейшего осознания намерений и планов “противника”, как если бы там сидел живой человек, реальный соперник. И в тот день, когда это случится, наступит его полная победа, триумф, стоящий по своей значимости неизмеримо выше, чем все победы шахматистов прошлого!

Джордж был так уверен в себе, так убежден, что победа уже совсем близко, за каждым следующим ходом, что, когда наконец она свершилась, первым его чувством было спокойное удовлетворение достигнутым и долгожданное расслабление напряженных до крайности нервов. Похожее чувство, с удовольствием подумал он, испытывает человек после целого дня напряженной работы, когда вечером он приходит домой и падает от усталости в постель. Да, пожалуй, именно так.

Из-за своей небрежности он поставил черных в довольно рискованное положение и, пытаясь поправить их позицию, сделал ход королевским слоном. Это было четкой оборонительной мерой, которая могла дорого обойтись белым. И когда он поднял глаза, чтобы обдумать возможный ответ белых, то в кресле напротив он увидел Уайта. Пальцы его рук слегка соприкасались, при этом он иронически улыбался.

– Неплохо, – любезным тоном проговорил Уайт, – на удивление неплохо для вас, Джордж.

В ту же секунду чувство удовлетворения, испытываемое Джорджем до того, исчезло, как мыльный пузырь, в который ткнули пальцем. И дело было не только в колкой, хотя и дружеской издевке, прозвучавшей в этих словах, куда больше его смутил тот факт, что Уайт был абсолютно не похож на образ, созданный Джорджем в своем воображении. Он совершенно не ожидал, что Уайт до такой степени походил на него самого, как если бы они были близнецами. В каждой черте лица проглядывало столь явственное сходство, что Джорджу казалось, будто это его собственное отражение смотрит на него из зеркала, перед которым он брился каждое утро. Однако в отличие от Джорджа образ этот излучал энергию и поразительное высокомерие. И его охватила горькая обида, когда он увидел, что перед ним не тот человек, который, сгорбившись над столом, подсчитывает однообразные нескончаемые столбцы цифр, нет, этот человек занимал место во главе стола, стремительно и с блеском принимал грандиозные решения. Это был человек, который мало задумывался о завтрашнем дне, жил настоящим моментом и брал из него все самое лучшее, что в нем было. И знал цену этому лучшему.

Все в Уайте говорило об этом: безукоризненный покрой костюма, изящество и сила тонких ухоженных рук, беспощадный и вместе с тем жизнерадостный блеск глаз, пристально смотревших на Джорджа. И было в этих глазах что-то такое, отчего Джорджу стало не по себе от странной мысли, которая существовала как бы вне его... Так четко отражался его образ; может быть, это вовсе не образ, может быть...

Уайт двинул фигуру, тем самым прервав течение мыслей Джорджа.

– Ваш ход, – беззаботно сказал он. – Если, конечно, хотите продолжить игру.

Джордж посмотрел на доску. Его позиция по-прежнему оставалась прочной.

– Почему бы и нет? Наши позиции...

– Пока равны, – немедленно прервал его Уайт, – но вам, Джордж, не дано видеть далеко вперед: вы играете, только чтобы не проиграть, я же играю, чтобы выиграть.

– Мне кажется, это практически одно и то же, – возразил Джордж.

– Ничего подобного, – сказал Уайт, – и доказательством моей правоты будет моя победа в этой партии, равно как и во всех остальных, которые мы сыграем.

Потрясающая наглость! И Джордж бросился защищать свои принципы.

– Мароци был мастером оборонной стратегии, – запротестовал он, – и если вы знакомы с его партиями...

– Я точно так же хорошо знаком с ними, как и вы, – заметил Уайт, и, не колеблясь, могу вас уверить, что, если бы нам довелось играть, я без всяких усилий обыграл бы его во всех партиях.

Лицо Джорджа залилось краской.

– Вы очень высокого о себе мнения, не так ли? – сказал он и с удивлением заметил, что вместо того, чтобы обидеться, Уайт рассматривает его с выражением безграничной жалости.

– Нет, – ответил наконец Уайт, – это не я, а вы высокого обо мне мнения.

И, покачав головой, он скривил губы в язвительной усмешке, как если бы ему удалось вовремя заметить и избежать ловко расставленной ловушки.

– Ваш ход, – сказал он.

С усилием Джордж отогнал неясные тревожные мысли, теснившиеся в его мозгу, и сделал ход. И понадобилось еще совсем немного времени, чтобы ему стало совершенно ясно: он обречен на позорный проигрыш. Проиграл он и вторую партию, затем третью, после чего в четвертой сделал отчаянную попытку изменить тактику. На одиннадцатом ходу у него появилась блестящая возможность перейти в наступление. Он заколебался, решил не рисковать и снова был разбит. Тут Джордж принялся мрачно укладывать шахматы в ящичек.

– Вы ведь придете завтра? – вконец выйдя из себя при виде нескрываемого удовольствия Уайта, сказал он.

– Если что-нибудь не помешает.

Джордж сразу же похолодел.

– Что же может помешать вам? – с трудом выговорил он.

Уайт поднял белого ферзя и повертел его в пальцах.

– Луиза, например. Вдруг она решит, что хватит вам развлекаться подобным образом?

– Но почему? С чего? До сих пор она не возражала!

– Луиза, мой дорогой друг, крайне глупая и вздорная женщина.

– Ну, это вас не касается, – нахмурился Джордж, задетый за живое.

– И к тому же, – продолжал Уайт, как будто не заметив, что его перебили, – главная в вашем доме – она, а такие люди очень любят время от времени напоминать о своем главенстве, казалось бы, без всякого повода. На самом же деле им просто необходимо подогревать таким образом свое тщеславие – без этого они дышать не могут.

Джордж призвал на помощь все свое мужество и негодование.

– Если таково ваше истинное мнение, – храбро возгласил он, – то я думаю, вы не вправе больше переступать порог нашего дома.

При этих словах Луиза зашевелилась в своем кресле и обернулась к нему.

– Джордж, – категорично заявила она, – на сегодня шахмат вполне достаточно. Неужели тебе не на что больше тратить время?

– Я уже убираю, – поспешно ответил Джордж, но когда он протянул руку за фигурой, все еще зажатой в руке своего противника, то увидел, что Уайт не сводит с Луизы изучающего взгляда, и взгляд этот заставил Джорджа съежиться от ужаса. Потом Уайт посмотрел на него – глаза его были как кусочки темного стекла, сквозь которые вспыхивали невыносимо яркие отблески палящего пламени.

– Да, – медленно произнес Уайт, – за то, что она такая, какая есть, и за то, что она с вами сделала, я ненавижу ее страшной ненавистью.

Зная это, хотите ли вы, чтобы я вернулся?

Глаза, обращенные теперь на Джорджа, не таили злобы, а от шахматной фигуры, которую Уайт вложил ему в руку, исходило успокаивающее тепло.

Джордж поколебался немного, затем прочистил горло и наконец ответил:

– Так до завтра.

На губах Уайта зазмеилась знакомая Джорджу саркастическая усмешка.

– Завтра, послезавтра, в любое время, когда будет угодно, – сказал он. – Но всегда будет то же самое. Вы никогда не выиграете.

Время показало, что Уайт ни в малейшей степени не переоценивал себя. Да и само по себе время, пришел к выводу Джордж, гораздо лучше измерялось с помощью нескончаемого ряда сыгранных партий и ходов в пределах одной партии, чем какими-то искусственными приспособлениями, вроде календаря или часов. Замечательное открытие; но еще более замечательным стало осознание того, что окружающий мир, если приглядеться повнимательнее, воспринимался теперь как объект, на который смотришь через противоположный конец бинокля. Вот они, эти люди, – толкаются, лезут вперед, требуют бесконечных объяснений и извинений – их видишь четко и ясно, как всегда, но приятно уменьшенными, потому что они очень далеко, и понятно, что, как бы близко они ни пытались подойти, все равно они не смогут тебя коснуться.

Но к Луизе это не имело отношения. Каждый вечер, когда Джордж садился за шахматы, мир для него замыкался на доске с черно-белыми клетками и на фигуре Уайта, откинувшегося в кресле по другую сторону стола. Но в углу сидела Луиза с вязаньем, излучая волны негодования, которое накапливалось вокруг Джорджа, собираясь в клубы и завихрения сварливых жалоб и всевозможных требований. Деваться от них было некуда.

– Как ты можешь тратить все свое свободное время на эту идиотскую забаву? – вопрошала она. – Неужели тебе не о чем со мной поговорить?

А ведь в действительности так оно и было, думал Джордж. С самых первых лет их совместной жизни ему дали понять, что он не имеет ни решающего, ни даже совещательного голоса в ведении хозяйства, что ей совершенно неинтересно знать, с кем он там у себя в конторе работает, и что все свои соображения по поводу того, что она называла “разговорами об умном”, пусть оставит при себе.

– Она совершенно права, – изощрялся в иронических комментариях Уайт, – ведь, если бы дом обставляли вы, Джордж, в нем был бы и простор и элегантность и Луиза чувствовала бы себя в нем неловко, как лишняя. Близкое знакомство с вашими сослуживцами обязывало бы ее принимать их в доме, развлекать их, выставляя тем самым на их суд свое вопиющее невежество. Ну конечно, при таких обстоятельствах лучше не придумаешь – обитать в пустоте, поглубже замуровавшись от людей и их нежелательных оценок.

И, как всегда в таких случаях, манера Уайта объяснять сущность Луизы приводила Джорджа в состояние яростного негодования.

– Ткнули пальцем в небо! – взрывался он. – Что ж, для такого способа звучит очень правдоподобно. Откуда, скажите мне, вы можете так много знать о Луизе?

Уайт взглянул на него из-под полуприкрытых век.

– Я знаю только то, что знаете вы, Джордж, ответил он. – Не больше и не меньше.

Такого рода обмены мнениями были мучительны для Джорджа и глубоко ранили его, но ради шахмат он терпеливо сносил их. Пока Луиза молчала, все вокруг отступало, окружающий мир становился нереальным.

Реальностью была шахматная доска, над которой парила рука Уайта, идущего в атаку, с великолепной небрежностью сметающего все препятствия на своем пути, а Джорджу не оставалось ничего иного, как восхищаться им и приходить в смятение.

В действительности, если у Уайта и были какие-то недостатки, сумрачно размышлял Джордж, то, уж конечно, не в области шахмат. К недостаткам скорее можно было отнести его неприятную манеру ловко использовать каждую партию в качестве повода для рассуждений об искусстве игры в шахматы, рассуждений, которые своими необыкновенно превратными и вызывающими высказываниями больно задевали Джорджа, так как касались его личности.

– Вы знаете, Джордж, что тактика, которую избирает человек, играя в шахматы, в значительной степени отражает его характер в целом, однажды заметил Уайт. – Учитывая это обстоятельство, не правда ли, поразительно, что, выбирая оборонительную тактику, вы всегда проигрываете?

Такого рода высказывания уже сами по себе были достаточно неприятны, но Уайт прямо-таки приходил в ярость в те моменты, когда в игру вмешивалась Луиза: она что-то требовала от Джорджа или начинала настаивать, чтобы он убрал шахматы совсем. Тогда Уайт сидел стиснув зубы и глаза его загорались страшной ненавистью, той ненавистью, которая, впрочем, всегда тлела в них, когда он смотрел на нес.

Однажды, когда Луиза зашла слишком далеко – она схватила фигуру с доски и швырнула ее в ящик, – Уайт вскочил с места, и вид его был столь угрожающим, что Джордж тоже вскочил на ноги, желая предупредить какое-нибудь поспешное действие. За это Луиза одарила его злобным взглядом.

– Что ты так скачешь? – раздраженно огрызнулась она. – Я ничего не сломала. Но должна сказать тебе, Джордж Ханекер, если ты сам не покончишь с этой чушью, я сделаю это за тебя. Я разломаю эти твои игрушки на мелкие кусочки, раз ничто другое не может привести тебя в чувство!

– Отвечайте! – крикнул Уайт. – Что же вы не отвечаете?

Но Джордж, находясь между двух огней, только стоял и беспомощно качал головой.

Этот случай, однако, породил нечто новое в манере Уайта разговаривать: теперь в каждой его фразе, в каждом сказанном слове угадывалась плохо скрытая зловещая цель.

– Если бы она умела играть в шахматы, – говорил он, – она относилась бы к ним с уважением и вам нечего было бы опасаться.

– Так уж получилось, – отвечал, защищаясь, Джордж, – что у Луизы очень много дел и на шахматы у нее просто нет времени.

Уайт оборачивался в сторону Луизы, некоторое время смотрел на нее, затем говорил, мрачно улыбаясь:

– Она вяжет. И, по-моему, она занята только этим. И вы считаете, что у нее много дел?

– А почему бы и нет?

– Нет, – сказал Уайт, – никоим образом. Послушайте, Пенелопа провела годы за ткачеством, чтобы только не подпускать назойливых поклонников, пока не возвратился Одиссей. Луиза проводит годы за вязанием, чтобы не подпускать жизнь, пока не придет смерть. Ведь то, что она делает, совершенно не приносит ей радости, это же сразу видно.

Зато каждая петелька, соскользнувшая с этих спиц, на мгновение приближает ее к смерти, и, сама того не ведая, она этому радуется.

– Неужели все свои умозаключения вы строите на одном-единственном факте: что она не участвует в игре в шахматы? – воскликнул Джордж, отказываясь поверить услышанному.

– Не только, – ответил Уайт, – она и в жизни не участвует.

– Но что же вы понимаете под этим словом: “жизнь”?

– Многое, – сказал Уайт. – Жажду знаний, стремление к творчеству, способность к сильным чувствам. Да, многое.

– В самом деле, многое, – усмехнулся Джордж. – Все это громкие слова, не более того.

И вновь язвительная гримаса пробежала по лицу Уайта.

– Очень громкие, – заметил он, – боюсь, слишком громкие, для Луизы.

И он тронул фигуру, заставив тем самым Джорджа переключить свое внимание на шахматы.


***

Судя по всему, Уайт понял, что нащупал слабое место Джорджа, и, исследуя его вновь и вновь, он извлекал из этого занятия чисто садистское удовольствие. Свои гамбиты он разыгрывал в беседах в том же стиле, что и на доске: жестко, точно, продвигаясь вперед к неизбежному выводу, поражая столь характерной для всей его личности хвастливой дерзостью. Временами Джордж особенно мучительно ощущал свою беспомощность, и тогда ему хотелось умолять Уайта раз и навсегда оставить Луизу в покое. Но он так и не смог на это решиться: что-то в глубине его сознания предупреждало Джорджа, что странное пристрастие Уайта к подобным рассуждениям – такая же неотъемлемая часть его натуры, как и его удивительные шахматные способности, и, если Джордж хочет, чтобы все продолжалось, ему придется согласиться на условия Уайта.

А Джордж страстно желал продолжения, он уже не мыслил себе другой жизни, он отчаянно нуждался в Уайте. И особенно это чувствовалось в такие вечера, как в тот ужасный вечер, когда он, вернувшись домой, объявил Луизе, что не будет некоторое время ходить на работу. Нет-нет, его не уволили, просто ему предложили что-то вроде отпуска, чтобы он отдохнул и поправил свое здоровье. Хотя, поспешно добавил он, увидев, что лицо Луизы вытянулось и побледнело, он никогда в жизни не чувствовал себя лучше.

И во время сцены, последовавшей за этим сообщением, когда Луиза, стоя перед ним, яростно выкрикивала ему в лицо все, что она о нем думала, Джордж, страдающий и потрясенный, вдруг осознал, как горькая истина сказанного Уайтом мощным потоком разливается в его мозгу. И только позже, когда выдохшаяся Луиза вновь поместилась в своем кресле, устремив в стену пустые глаза и положив для утешения на колени вязанье, а он сел за стол и расставил шахматы, он почувствовал наконец, как отступает мутная волна горько-соленой боли, захлестнувшая его мозг.

– А ведь есть же выход, – мягко заметил Уайт, обратив взгляд в сторону Луизы, – удивительно простой выход, если как следует подумать.

Джордж почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Не хочу об этом слышать, – хриплым голосом ответил он.

Но Уайт упорно продолжал:

– Приходилось ли вам замечать, Джордж, – говорил он, – что вот эта никчемная банальная картинка на стене в безобразной раме в стиле барокко, которой так восхищается Луиза, очень напоминает трогательную маленькую флейту в тот момент, когда она изо всех сил пытается переиграть весь оркестр?

Джордж кивнул на доску.

– Первый ход ваш, – сказал он.

– А! – отмахнулся Уайт. – Партия подождет. Сейчас я расположен поразмышлять о том, чем эта комната и весь этот прекрасный дом могли быть, если бы целиком принадлежали вам, Джордж. Вам одному.

– Лучше займемся шахматами, прошу вас, – умолял Джордж.

– И еще, Джордж, – неторопливо продолжал Уайт, слегка наклоняясь вперед, и вновь из глубины его глаз на Джорджа глянул его странный отчетливый образ, – вспомните о самом главном. Ведь если бы вы жили один в этой комнате, в этом доме, никто не смог бы требовать от вас прекратить игру. Вы играли бы с утра до вечера, по ночам и снова утром – когда только вам захочется! И это не все, Джордж. Можно было бы выбросить в окно эту картину и повесить вместо нее что-нибудь приличное: несколько хороших эстампов, например, – ничего экстравагантного, упаси Бог! – просто несколько стоящих вещей, которые радуют глаз каждый раз, когда входишь в комнату и видишь их.

А пластинки! Насколько я знаю, пластинки сейчас просто чудесные, Джордж! Представьте, вся комната полна музыки: оперы, симфонии, концерты, квартеты – выбирай и слушай сколько душе угодно!

Все ближе и ближе видел Джордж свой образ в этих глазах, от торжествующего потока слов и от их ужасного истинного значения кружилась голова. Заткнув уши, Джордж неистово тряс головой.

– Вы безумец! – кричал он. – Остановитесь! И к своему ужасу, обнаружил, что сквозь плотно прижатые к ушам ладони голос Уайта слышен так же ясно и отчетливо, как и всегда.

– Может быть, вы боитесь одиночества, Джордж? Но это же глупо.

Вокруг вас так много людей, которые хотели бы стать вашими друзьями, они были бы рады разговаривать с вами и, что еще прекраснее, слушать вас. Среди них есть те, кто полюбил бы вас, если бы вы того захотели.

– Одиночество? – не веря услышанному, проговорил Джордж. – Вы считаете, это то, чего я боюсь?

– Тогда чего же?

– Вы знаете это не хуже меня, – голос Джорджа дрожал и прерывался на каждом слове, – вы же меня подталкиваете к этому. Неужели, по-вашему, порядочный человек способен совершить такой страшный поступок?

Уайт презрительно оскалил зубы.

– А вы покажите мне что-нибудь более страшное, чем то, что сделала эта слабая и глупая женщина, чьей единственной целью в жизни было выйти замуж за человека неизмеримо выше ее самой, а затем низвести его до своего жалкого уровня, чтобы ее слабость и невежество невозможно было обнаружить.

– Вы не имеете права говорить так о Луизе!

– Я имею право на все! – со зловещей уверенностью ответил Уайт, и ужасная истинность этих слов пронзила Джорджа до самой глубины его сознания. В нем поднимался панический страх, и он с силой вцепился в край стола.

– Я не сделаю этого! – обезумев от ужаса, крикнул он. – Я никогда этого не сделаю, понимаете вы, никогда!

– Это будет сделано! – в голосе Уайта неприкрыто прозвучала страшная решимость, и, подняв глаза, Джордж увидел, как к столу маленькими энергичными шагами приближается Луиза. Она остановилась, губы ее дрожали от гнева, и затем, сквозь шум собственных мыслей, он услышал, как повторяются, словно разносимые эхом, одни и те же слова.

– Ты дурак! – исступленно кричала она. – Это все твои шахматы.

Достаточно с меня, наконец!

И внезапно резким движением руки она смахнула фигуры с доски.

– Нет! – дико закричал Джордж, но не в ответ на поступок Луизы. Он увидел, как поднимается с кресла Уайт, занося над головой тяжелую кочергу. – Нет! – еще раз выкрикнул он и бросился вперед, чтобы не дать кочерге опуститься, но уже зная, что слишком поздно.

Ах, как неприятно была бы поражена Луиза, если бы увидела, с какой небрежностью ее останки поместили в специальную корзину, предназначенную для таких целей; она непременно кричала бы и протестовала, будь она в состоянии это сделать, увидев уродливую царапину на полированном дереве, которую оставила за собой эта корзина, когда ее тащили по полу, а затем вынесли наружу. Но инспектор Лунд спокойно закрыл дверь за этой маленькой процессией и вернулся в гостиную.

Лейтенант уже завершил допрос тихого маленького человечка, сидевшего в кресле у шахматного стола, но было заметно, что он чем-то недоволен. Он расхаживал взад и вперед по комнате, углубившись в свои записи, наморщив от напряжения лоб, а маленький человечек молча наблюдал за ним, оставаясь неподвижным.

– Ну что? – спросил инспектор Лунд.

– Да вот, – начал лейтенант, – одно с другим никак не вяжется. Из того, что я выяснил, получается, что жил себе человек и жил, все было нормально, преуспевал, и вдруг обнаружил, что в нем живет другая личность, его другое “я”. Можно сказать, раскололся на две части.

– Шизофреник, – заметил инспектор Лунд, – ничего особенного.

– Может быть, – сказал лейтенант, – во всяком случае, это его другое “я” – достаточно неприятная личность, и, уж будьте уверены, именно она-то и виновна в убийстве.

– По-моему, все вяжется, – сказал инспектор Лунд, – в чем же загвоздка?

– Загвоздка в том, – заявил лейтенант, – что я не знаю, как его идентифицировать.

Он нахмурился над блокнотом, затем обернулся к человечку, все так же сидевшему у стола.

– Как, вы сказали, ваше имя? – спросил он. На лице маленького человечка появилась слабая саркастическая усмешка, выражавшая упрек.

– Ну как же так, лейтенант, я уже столько раз повторял вам свое имя, неужели вы снова забыли? Он любезно улыбнулся.

– Мое имя – Уайт.