/ Language: Русский / Genre:love_history / Series: Очарование

Служанка и виконт

Пэм Розенталь

Один из знатнейших аристократов Франции, виконт Жозеф д’Овер-Раймон в действительности — контрабандист, торгующий запрещенными книгами? Об этом не знает никто, кроме тихой, скромной дочери владельца маленького книжного магазина Мари-Лор Берне, с отцом которой Жозеф вел дела. Только она, восхищенная дерзостью и отвагой этого человека, понимает, как он опасен… Но противостоять мужскому обаянию виконта Мари-Лор не в силах, и ее недоверие и сопротивление готовы сгореть в пламени истинной страсти…

Пэм Розенталь

Служанка и виконт

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Прованс, июль 1783 года

За шесть лет до Французской революции

В замке придерживались правила не нанимать на работу хорошеньких служанок. Однако рыжеволосая девушка, подававшая в этот день чай в библиотеку, была очень симпатичной… И неловкой: если чашка и блюдце севрского фарфора будут и дальше так дрожать в ее руках, то она прольет горячий чай на безупречно белые чулки виконта.

Испытывавшее неприязнь друг к другу семейство герцога де Каренси Овер-Раймон бросало беспокойные взгляды в сторону девушки. Севрский фарфор был страшно дорогим; служанку, разбившую его, ожидало наказание, даже если она была такой хорошенькой, как эта. Чашка задрожала еще сильнее. Семейство в мертвой тишине ожидало звона фарфора, разбивающегося о паркетный пол.

Но они его не услышали; всего лишь несколько светло-коричневых капель упали на лодыжки виконта, ибо в самый последний момент он проворно протянул руку и спас чашку от неминуемой гибели.

— Спасибо, Марианна, — тихо сказал он.

Опустив глаза, девушка присела, и ее щеки с рассыпанными по ним веснушками покраснели.

Наконец чаепитие окончилось, и она направилась обратно в кухню. Она была спасена, но катастрофу едва удалось предотвратить. Теперь не придется убирать осколки фарфора и, самое главное, не надо бояться наказания. Графиня Амели всего лишь сердито посмотрела на нее. Взгляд — это не так уж страшно. Чего следовало опасаться, так это нахмуренных бровей графини, делавших ее похожей на Горгону и означавших, что провинившегося отхлещут по щекам.

Ее не станут бить и не уволят. Сегодня не уволят ни одного из слуг, сегодня слишком много работы. «Вот и хорошо, — сказала она себе, — в таком случае надо радоваться любой работе. Потому что это главное, разве не так?» Ее работа, ее жалованье, конечно, более важны, чем-то, что виконт явно забыл их первую встречу.

Да, так и должно было быть. Он для нее совершенно ничего не значит.

Хотя ей было больно сознавать, что она-то узнала его сразу, как только вошла в комнату. Разворот широких плеч, блеск темных глаз. Она узнала его в первую же минуту. Ничего удивительного, что у нее перехватило дыхание и чашка задрожала в ее руках.

Если она и дальше будет воспринимать его так… так, всем своим телом, то остается опасность, что все будет падать из ее рук, например, этот проклятый поднос со всем содержимым. Девушка торопливо вошла в кухню, поставила на стол тонкие фарфоровые чашки и спрятала густые локоны под чепчик, чтобы не запачкать их сажей и жиром.

«Будь честной, — подумала она. — Признай всю правду и покончи с этим». Она поморщилась: самое страшное и унизительное заключалось в том, что после декабря не проходило ни одного дня, когда бы она не думала о нем.

«Спасибо, Марианна». — «И вам спасибо, месье виконт. Даже если вы не помните, что мое имя Мари-Лор, а не Марианна».

Она приколола грязный передник поверх платья. Аристократ никогда не помнит настоящего имени служанки.

В судомойне Мари-Лор ждала работа. Предстояло вымыть горы посуды и горшков, очистить и порезать целый бушель лука. Есть на что отвлечься от беспокойных мыслей. Девушка взяла большой нож и срезала верхушку луковицы. Как и следовало ожидать, ее глаза наполнились слезами. «Ну вот, конечно, — упрекнула она себя, — взяла такую крепкую луковицу!»

Готовились к банкету. В столовой с множеством зеркал на стенах установили канделябр из богемского хрусталя. Завтра вечером при его свете тридцать гостей будут праздновать приезд виконта.

Он вместе со своей матерью герцогиней приехал только сегодня утром. Никто из целой армии слуг замка не знал, чем вызвано это неожиданное воссоединение семьи.

— Болезнь герцога могла принять плохой оборот, — рассуждал утром за завтраком камердинер герцога Жак. — У докторов, когда они были здесь последний раз, был очень мрачный вид.

— Может, они продают что-нибудь из своего имущества? — предположил кто-то. — Это обычно заставляет семейство вылезти из своих нор, чтобы не остаться без доли. Или, может быть, пора подыскать жену виконту месье Жозефу?

Все согласились, что только очень важная причина могла заставить герцогиню покинуть монастырь, за последние несколько лет ставший ее домом.

— Конечно, герцог всегда был скверным мужем, даже когда еще был в своем уме. — Николя, главный управляющий замка, блеснул знанием семейной истории. — На людях смеялся над герцогиней, называя ее поленом в постели. Список его любовниц длиннее моей руки, а от горничных и деревенских девушек его вообще нельзя было оттащить. Именно поэтому теперь, когда старик слишком одряхлел и лишился права голоса, его невестка старалась не нанимать хорошеньких служанок.

Но даже Николя не было известно, где находился месье Жозеф последние несколько лет. Ходили слухи о дуэлях, тюрьме, ссылке, даже пребывании в Америке.

Америка? Мари-Лор всем сердцем была на стороне недавней революции, произошедшей в английских колониях. «Как чудесно, — думала она, — если месье Жозеф присоединился к маркизу Лафайету в борьбе за независимость Америки. Как достойно! И совершенно невероятно, как только член этой гнусной избалованной семьи мог совершить такой поступок».

Собравшиеся на кухне были бы рады просплетничать все утро, но Николя отправил всех работать. И Мари-Лор узнала о младшем сыне герцога только то, что он был любимцем отца и не появлялся в замке уже более десяти лет.

«Но я знаю то, что неизвестно Николя, — думала девушка, откладывая в сторону последнюю луковицу и подходя к плите, чтобы снять пену с телячьего бульона. — Я знаю, что он делал прошлой зимой. Он тайно доставлял во Францию запрещенные книги. И обманывал книготорговцев. По крайней мере он обманул меня и папа».

Конечно, прошлой зимой она не знала, кто он на самом деле. Но подозревала, что он был не тем, кем хотел казаться. И это в нем ей нравилось.

Поднимавшийся от кипящего бульона пар заслонил от нее кухонную суету. Мари-Лор очутилась в бедной любимой комнате, где повсюду были книги.

Дома…

Ее дом находился в приморском городке Монпелье к западу от Роны. Она слышала завывание ветра за окном и выкрики мальчишек — продавцов газет, кричавших на улице о последнем скандале. Их крики походили на крик чаек.

«Читайте и содрогайтесь! Читайте об этом и рыдайте!»

«Ужасно! Невероятно!»

«Барон Рок убит за завтраком, кровь в крем-брюле, убийца все еще на свободе!»

Она помнила, что в тот день в Монпелье она подумала, что не будет оплакивать этого барона, грубого, чванливого человека, которого лакеи всегда носили в разукрашенном паланкине. Она ненавидела его плотоядные взгляды, которые он бросал на вырез ее платья, когда посещал книжную лавку. Барон протискивался между ней и книжными полками, и приходилось касаться его, чтобы пройти. Но вместе с тем она расстроилась, что потеряла покупателя. Последнее время их было довольно мало, и в тот день этот злобный ветер — мистраль, как его называли, — казалось, разогнал всех покупателей книжной лавки Берне.

Она заставила отца остаться наверху в постели, у него были слабое сердце и больные легкие, и он кашлял. Даже при отсутствии покупателей ей хватало работы: она влезала и слезала с переносной лесенки, переставляя книги на переполненных полках. Она сортировала их, складывала в стопки даже на свободной кровати, стоявшей в кухне.

«Будет буря», — думала она. Ибо, когда стемнело, она зажгла еще одну свечу, но резкий ветер задул ее, и лавка погрузилась в темноту.

Но это была не буря — высокая фигура, распахнув дверь, встала на пороге, закрывая своими широкими плечами сумрачное небо.

— Берне? — требовательно спросил незнакомец, пока девушка пыталась зажечь погасшую свечу. Голос звучал резко и хрипло. — У меня дело к Берне!

Странно, что она не испугалась. В колеблющемся свете свечи он выглядел грязным и страшным, в рваном плаще, с засаленной банданой, придерживавшей повязку на одном глазу. Над провалившимися небритыми щеками и высокими скулами лихорадочно блестел второй глаз. Но возможно, она была слишком довольна этой картиной, чтобы испугаться: он вынул из-под плаща тяжелый тюк, и она увидела, что в нем были книги.

Новые книги! Должно быть, так чувствуют себя виноделы, когда пробуют первое божоле нового урожая.

Судя по виду пришельца, он принес книги, контрабандой доставленные из Швейцарии. Французские цензоры запретили почти все произведения, в которых содержался хотя бы намек на непочтительное отношение к существующему порядку — от философии до непристойных анекдотов о придворной жизни Версаля. Любой книготорговец, желавший идти в ногу со временем и его новыми идеями, вынужден был зависеть от незаконных поставок иностранных издателей.

Как жаль, что здесь нет папа: распаковывая книги, он бы насладился запахом свежей краски и кожаных переплетов.

— Но ему нужно поспать, — сказала она контрабандисту, — и я распишусь за них сама, месье.

— А я должен довериться умению девицы считать. — Он презрительно усмехнулся, и все пять футов и почти полдюйма ее существа напряглись для достойного ответа.

— Должны. — Мари-Лор коротко кивнула, задернула занавески и заперла дверь. Торговля контрабандными книгами была незаконна, даже если этим занимались все. Ей следовало быть осторожной. «Если б только он не был таким высоким, — думала она. — Если бы этот единственный глаз не был таким черным и сверкающим. Он действительно насмехается, или это такая у него улыбка?

— И девице, — добавил он (может быть, это все-таки была улыбка), — с испачканными чернилами пальцами.

Она не знала, смеяться ли ей, или сердиться, или краснеть, когда этот полуголодный оборванец брезгливо наморщил нос (неплохой нос, надо признаться), глядя на несмываемые пятна чернил от частых записей, которые она делала в расчетных книгах и дневнике. Не найдя подходящего ответа, девушка пожала плечами:

— Но, месье, конечно, вам известно, что «самое увлекательное открытие — это обнаружить в женщине соблазнительные несовершенства».

От изумления он открыл рот, а она удивилась, что заставило ее это сказать. Изящная фраза была из ее любимого романа «Воспитание вольнодумца», псевдоним автора — месье X. Но этот человек, самое большее, читал лишь названия книг, которые перевозил.

Она всегда считала неприличным, когда люди хвастались своей начитанностью, но сейчас сделала то же самое. Он вывел ее из равновесия неожиданностью своего появления и своим присутствием. Казалось, в маленькой, тесно заставленной комнате для двоих людей не хватало кислорода.

Она перевела дыхание.

— Пожалуйста, садитесь сюда, месье.

Мари-Лор подтащила отцовское кресло к столу. Может быть, он будет меньше подавлять ее, если ей не придется смотреть на него снизу вверх.

Девушка села на табурет, освободила место для новых книг и обмакнула перо в чернильницу, а он вытащил из мешка несколько томов. Кресло закачалось — папа обычно подпирал сломанную ножку томом английских пьес. Но Мари-Лор сгорала от нетерпения, ей было не до таких мелочей.

Она начала быстро проверять названия вынутых им книг, новых и заказанных повторно, среди которых был и роман месье X. Она обрадовалась, увидев мраморные листы под обложкой одного нового издания, и, не удержавшись, погладила кремовые страницы другого. «Какие у него ловкие, изящные руки», — рассеянно подумала она.

В его мешке должно было быть больше экземпляров «Историй мадам Дюбарри».

— Всего два? — нахмурилась она. — Но мы хотели получить шесть. О книге узнали, и мы приняли уже четыре заказа.

Он пожал плечами.

— Это все, мадемуазель, — заявил он, откинулся назад, закашлялся, потянулся и почесал шею. Мари-Лор только теперь вспомнила о вшах, поселившихся в рваной обивке кресла.

— Как, это все? Этого не может быть. А «Исповедь» месье Руссо?

Клиенты требовали ее уже не один месяц.

Контрабандист сгорбился в кресле, кутаясь в плащ, из-под которого торчали его острые колени в грубых штанах. Носок левого башмака был привязан к подошве куском тряпки.

— Печатники не успевают, — проворчал он. — Сожалею. Мари-Лор не поверила. Она ощутила тошнотворную, как исходящий из желудка горький привкус, уверенность.

— Мы, конечно, последние, к кому вы заходили? — тихо спросила она.

— Конечно, нет! — отрезал он. — В Ним ездит другой человек.

— Не притворяйтесь глупым, — ответила она на этот раз более громко и с преувеличенно снисходительным терпением. — Я хочу сказать, что вы пришли в лавку моего отца после того, как обошли всех книготорговцев Монпелье. И ставлю десять ливров, — продолжала она, — что месье Риго получил все, что заказывал. Возможно, даже немного больше.

По виноватому выражению его лица она поняла, что уличила его.

Риго. Мари-Лор словно слышала его вкрадчивый, льстивый голос: «Поверьте мне, мой мальчик, Берне не интересует Руссо. Он, знаете ли, оригинал, немного разборчив». Вероятно, Риго к тому же сунул ему несколько лишних су.

Контрабандист неуверенно поднялся с кресла. Он поморщился; и она обрадовалась. Мари-Лор надеялась, что как смогла смутила и пристыдила его.

— Вы всегда можете пожаловаться, — пробормотал он, — управляющим в Швейцарии.

— Мы так и сделаем, — мрачно ответила девушка. Типографское общество Невшателя следило за поставками нелегальной литературы так же тщательно, как и легальной.

И все должно было на этом закончиться. Она должна расписаться в получении и отпустить его.

Вместо этого Мари-Лор услышала собственный голос:

— Мы будем им жаловаться, но сейчас я предъявляю жалобу вам.

Хуже и хуже. Как будто его присутствие каким-то образом высветило ее тревоги и раздражение, которые она обычно подавляла.

— Вы видите, не можете не видеть того, что видно любому идиоту! Что мы бедны, что у моего отца больное сердце, что мы живем в постоянном страхе потерять клиентов, что их переманит этот хищник Риго! — Она, казалось, не могла остановиться, — И что мне ужасно хочется почитать Руссо, и теперь кто знает, когда я сумею это сделать!

Она посмотрела ему прямо в лицо, по крайней мере, на ту часть, которую не скрывали повязка на глазу, бандана и воротник плаща, поднятый выше подбородка. Он тоже смотрел на нее здоровым глазом. И выражение его менялось с невообразимой быстротой — вина, гнев, насмешка. На какое-то мгновение оно стало явно похотливым, затем изменился в лице, как будто участник карнавала снял веселую маску, под которой оказывалось лицо страдальца.

Она застыла в недоумении, а его глаз закатился, и он свалился в глубоком обмороке, опрокинувшись через кресло и с грохотом рассыпав по полу книги…

— Горох, Мари-Лор!

Девушка заморгала. Как долго простояла она, углубившись в свои мысли?

— Тебе надо побыстрее вылущить его. — Робер, ее товарищ по судомойне, тронул ее за плечо.

Конечно! Семейство герцога должно есть и сегодня, а не только на завтрашнем банкете. Робер поворачивал в очаге ряды шампуров с утками.

Как только ее пальцы принялись лущить горох, она без труда вернулась к воспоминаниям о том зимнем дне в Монпелье…

«Не умер ли он?» — подумала она. Нельзя сказать, что она испугалась за него. Но вдруг явится полиция, расследующая убийство барона? Она вздрогнула, представив, как полицейский находит в их лавке мертвого контрабандиста.

Веко на здоровом глазу дрогнуло: нет, не умер, слава Богу. Мари-Лор наклонилась. Кровь сочилась сквозь его грязный плащ и пачкала ее передник. Она откинула материю. Штанина на ноге намокла. «Он истекал кровью, — подумала она, чувствуя себя виноватой, — а я в это время кричала на него».

У входной двери послышались какие-то звуки, неужели она забыла запереть ее? Нет, это всего лишь Жиль. Она обрадовалась, услышав, как брат поворачивает ключ в замке.

До окончания медицинской школы Жилю оставался еще год, но он всегда был доктором по натуре — уверенным, наблюдательным, готовым распоряжаться и умеющим заставить любого мгновенно исполнять его поручения.

— Ради Бога, Мари-Лор, зажги лампу. — Властный братец отогнал ее от лежавшего и занял ее место. — У нас есть чистые тряпки? Вода греется? Принеси свою корзинку для рукоделия. И оставшийся бренди.

Свет лампы освещал рыжие волосы Жиля и бросал глубокие тени на худые щеки контрабандиста. Мари-Лор услышала, как рвется ткань, сначала тряпки, а затем окровавленные штаны. Она следила за точными и четкими движениями Жиля и слушала сопровождавшие их рассуждения.

— Рана на бедре, близко от артерии. Мне может понадобиться жгут. — Ни одна из тряпок не была достаточно длинной. Он огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно перетянуть ногу выше раны, чтобы остановить кровотечение. — Твоя косынка, — сказал он.

Длинная полотняная косынка перекрещивалась над вырезом платья Мари-Лор и завязывалась сзади на талии. Она развязала ее, а Жиль продолжал обследовать, прощупывать и промокать кровь на ране.

— Лучше, лучше, не так плохо, как сначала казалось, — тихо говорил он. — Нет, не артерия, но есть инфекция, я сначала прочищу рану, а потом зашью ее. — Он достал маленький острый ножик. — Странно, — заметил он, обращаясь, скорее всего к себе самому. — Она выглядит словно дуэльная рана.

На самом деле ран было две, объяснил брат. Более свежую он, вероятно, получил, упав в лесу на каменистую тропу, и от этого открылась старая болячка, похожая на рану, полученную на дуэли, чего, конечно, не могло быть. Жиль полагал, что она — результат удара ножом в какой-нибудь драке, возможно, в кабаке. Но, уж конечно, не на дуэли: одни только аристократы устраивают церемонии из своих драк.

Горох вместе с куском бекона благополучно варился в печи, и Мари-Лор вернулась к тазу с грязной водой.

Ее больше не беспокоили чернильные пятна, бесконечное мытье посуды решило эту проблему. Руки стали красными, и кожа растрескалась, покрылась следами ожогов от печи и каминов. Она больше не торговала книгами, а он не занимался контрабандой.

Она думала, что ей сразу же следовало бы понять, что такие, как он, не перевозят запрещенные книги. Особенно после того, как обнаружилась дуэльная рана… И из-за повязки на глазу.

…Она продела в большую иглу крепкую нитку и протянула ее Жилю.

— Теперь дай ему немного бренди, — сказал брат, — чтобы ты смогла держать его, пока я буду зашивать.

Он осторожно перевернул контрабандиста на спину. Им требовалось большое свободное пространство для своей работы. Мешала стопка книг. Мари-Лор протянула через раненого руку, чтобы оттолкнуть ее. Пуговка на ее рукаве зацепилась за его бандану и сдвинула повязку с глаза.

Она отшатнулась, ожидая увидеть пустую глазницу. Но он открыл глаза, и они оба были прекрасны. На минуту она забыла указания Жиля и лишь смотрела на пару бездонных черных глаз, от взгляда которых сегодня в библиотеке у нее чуть не остановилось сердце.

— Быстрее, Мари-Лор! — В голосе Жиля звучало нетерпение.

— О… да. — Все еще потрясенная, она положила голову мужчины себе на колени. — Выпейте, месье, — сказала она, открывая бутылку и поднося ее к его губам. — Мой брат займется вашей ногой, но будет немного больно.

Он улыбнулся, колдовски блеснули его белые зубы, и в уголках прекрасно очерченного рта появились маленькие насмешливые морщинки. Губы слегка скривились, 1 но улыбка стала еще выразительней. «Жизнь — забавная штука, не правда ли, мадемуазель?» — казалось, говорил он, его насмешливая галантность проникала в сердце Мари-Лор.

— Самое увлекательное открытие… — хрипло прошептал он, прежде чем поднести ко рту горлышко бутылки.

Глотая бренди, он крепко держал ладонь Мари-Лор. Он потерял сознание, и она держала его руку все время, пока Жиль резал и зашивал, посвистывая через сломанный зуб и тихо поругиваясь. Губы мужчины дрожали, морщинки то появлялись, то исчезали в уголках его рта. Но он выпил достаточно бренди, и сознание не возвращалось к нему.

— У него шишка на голове от падения. Он замерз и промок. У него лихорадка от заражения. Но больше всего он страдает от потери крови и недостатка пищи, — сделал заключение Жиль.

Они уже убирали комнату, оттирали пятна крови и прятали запрещенные книги за фальшивую перегородку в кухонной стене.

— Странно, зачем ему повязка на глазу? — задался вопросом Жиль. — Но возможно, у него было воспаление, которое недавно прошло.

Мари-Лор рассеянно согласилась с братом.

— А взгляни на это. — Жиль расстегнул рубашку на груди мужчины. На шее на грязном шнурке висело небольшое серебряное кольцо-печатка с ониксом. — Украл, полагаю, может, в то время его и ранили в ногу. Судя по всему, снял с какого-то аристократа. Ну да так ему и надо. Думаю, он проспит всю ночь. Ему будет трудно двигаться, поэтому я не думаю, что он опасен для нас. Я останусь здесь в лавке на ночь, на всякий случай. Мне все равно надо просмотреть кое-какие анатомические рисунки. И успокойся, — улыбнулся Жиль. — Ты была превосходной помощницей, и он будет здоров.

Брат предложил перенести контрабандиста в кухню на кровать, на которой никто не спал. Но на ней были разложены книги в определенном порядке, и Мари-Лор не хотела разрушать его.

— А если на мою кровать? — спросила она.

Но когда Жиль, подняв брови с подозрением, как будто намекая на непристойность ее предложения, посмотрел на сестру, она хлопнула его по плечу.

— Я буду спать наверху, идиот.

Спальня Мари-Лор была всего лишь нишей рядом с кухней, из окна которой был виден кусочек сада позади дома. В ней пахло розмарином и лавандой. Мари-Лор нравилось спать под пучками трав, развешанными для сушки под потолком. Она помогла Жилю снять с мужчины одежду и немного смыть с него грязь, а затем они натянули на него латаную-перелатаную ночную рубашку их отца. Они проделали это по-деловому и быстро. Жиль нуждался в ее помощи, но едва ли он собирался позволить ей разглядывать их пациента. Хотя Мари-Лор и не требовалось рассматривать его. Она делала свое дело спокойно и уверенно, а все линии и впадины, углы и изгибы тела спящего сами собой отпечатывались в потаенных, самых уязвимых уголках ее памяти.

Его тело, вызывавшее жалость своей худобой, было в царапинах. Потемневшая от синяков кожа плотно обтягивала выступавшие твердые мускулы, несмотря ни на что не утратившие своей мощи. Ее внутреннее зрение скользило по их выразительному рисунку от широких плеч к тонкой талии, к…

Она опустила большую, покрытую коркой пригоревшего жира сковороду в воду и с ожесточением начала скрести ее. Потом сняла с очага кипящую воду, вылила ее в таз и погрузила в нее руки. Слишком горячо. Слишком больно. Хорошо!

Вода успокаивала. Боль воспоминаний утихала.

Жиль поднялся наверх проверить папа, оставив сестру возиться с одеялами и подушками. Мари-Лор смотрела на свою постель долго, казалось, до бесконечности долго, наконец, отвернувшись, стала выбирать одежду, которую намеревалась надеть на следующий день. Она рассматривала сложенные в сундуке вещи и еще дольше искала голубую ленту для волос. Поиски пары чулок, не нуждавшихся в штопке, представляли трудную задачу. Ее дырявые передники и косынки имели жалкий вид.

Но наконец ей не оставалось ничего другого, кроме как повернуться — очень, очень медленно — и снова посмотреть на него.

Всходившая луна бросала неровный свет на его руки и скулы. Ей хотелось дотронуться до него, но она боялась, боялась разбудить его и боялась того, что он пробудил в ней. Поэтому девушка просто пристально смотрела на его лицо, как будто школьный учитель дал ей задание запомнить все до мельчайших подробностей. Она размышляла, насколько ей нравится его орлиный нос, узкий и изящный, с раздувающимися ноздрями. Удивлялась, что не заметила маленький шрам на его верхней губе. Разглядывала так называемый вдовий треугольник на его высоком лбу и бесстрастно, словно сводами какого-то собора, восхищалась изящным изгибом его бровей.

Его черные волосы веером рассыпались по подушке. То есть рассыпались бы, если были бы чистыми. Если бы их вымыли и расчесали, они бы блестели и переливались отраженным счетом радуги, как черный шелковый веер. Она представила, как моет его волосы, осторожно сушит их льняным полотенцем и расчесывает, пока они не начинают потрескивать от электрических искр. Она бы накрутила прядь его волос на руку, как моток черных шелковых ниток для вышивания.

У Мари-Лор перехватило дыхание. У нее вырвался стон, и ее тело содрогнулось, а лицо запылало, ноги ослабели и задрожали. Она бросилась вон из комнаты к Жилю и папа…

Вода в тазу была холодной и сальной. Пора вылить ее и заменить горячей из очага. Пора забыть о нем и о той наивной, впечатлительной девушке… Неужели это было всего лишь несколько месяцев назад? Всего лишь одна поездка в ночном дилижансе отделяет ее от того времени?

Не важно! Она похожа на ту девушку не больше, чем на героиню романа, который ей тогда нравилось читать. В другой жизни. Когда у нее были книги для чтения… До того как он задул свечу и все изменилось.

Глава 2

Камердинер бросил забрызганные чаем шелковые чулки на спинку стула, поверх одежды, которую надевал виконт в этот день. Взглянув в зеркало, отражавшее все, что происходило за его спиной, виконт заметил мечтательную улыбку на собственном лице.

Конечно, он улыбался. «Кто бы не улыбнулся, — подумал он, — после сегодняшней встречи в библиотеке?» Перед его глазами возник ее образ: раскрасневшаяся и трепещущая, одни веснушки, яркие волосы и круглые маленькие груди, напоминающие айву.

Удивительно! Как случилось, что она подает чай в замке его отца?

Машинально виконт сунул ноги в панталоны, которые, стоя на коленях, держал перед ним камердинер. Как человек, которого всю жизнь мыли и одевали другие, он послушно и рассеянно поднял руки и наклонил голову, позволяя надеть на себя тонкую батистовую рубашку с замысловатыми складками на плечах.

Но вдруг покачал головой. Нет, не этот розовый жилет, расшитый золотом. Лучше темно-красный бархатный — немного солиднее.

— Зачеши мне волосы назад и заплети их, Батист. Не надо кудрей.

Последние несколько месяцев его содержала (он ненавидел это слово, но вынужден был признать его точность) женщина, которой нравилось видеть его одетым, как обезьяна шарманщика. У него не было никакого выбора: она платила за его одежду. Когда он появился в ее загородном доме, на нем были только те самые окровавленные лохмотья контрабандиста.

Однако иногда она позволяла ему одеваться так, как нравилось ему самому: в более простую одежду темных тонов — по американской моде. В Америке мужчины носили удобные простые вещи, там он научился ценить их стиль и манеры, которые почти стирали различия между государственным деятелем и торговцем. Конечно, одно дело восхищаться стилем и другое — следовать ему. Он мог, когда его оскорбляли или угрожали, по-прежнему поднять брови и скривить губы, как это делали наилучшие (или наихудшие) представители его класса. Олицетворяя, как он знал, развращенного, паразитирующего французского аристократа. Такого как барон Рок.

Поэтому виконт едва ли мог, хотя и упрекал себя за это, позволить себе чувствовать превосходство над своей благодетельницей мадам де Рамбуто. Она служила связующим звеном между ним и его семьей во время его пребывания за границей. Это она написала ему, что он должен вернуться во Францию, если хочет еще раз увидеть своего отца. Обмениваясь письмами, они составили план его возвращения. Он должен был найти способ пробраться через границу, а она прислать за ним карету в Монпелье.

Пока заживала его нога, а его семья улаживала вопрос о законности его приезда, она с удовольствием заботилась о нем. Состояние его здоровья и рваная одежда возбуждали ее, давая повод для теперь уже безопасного бунта против ее покойного обжоры мужа. Жозефу не составляло большого труда развлекать ее сказками об опасных приключениях, в которых только чудо спасало его. К тому же она прекрасно выглядела, и с ней было легко заниматься любовью.

Нет, полагал он, ее внешность не имела значения. Он целовал ее маленькие пухлые ручки и воображал чернильные пятна на ее пальцах, перебирал руками длинные светлые волосы и воображал, что они сияют как медь. А когда касался языком ее груди, он почти чувствовал вкус веснушек, рассыпанных по ней, словно молотая корица.

Отличаясь терпимостью, широкими взглядами, чуждая заблуждений, она должна была понимать, что не ее он так покорно услаждает каждые ночь и день. Но мадам де Рамбуто была мудрой женщиной; она брала то, что предлагала ей жизнь, и не тратила время в погоне за недостижимым.

«Странным оказалось это недостижимое», — думал он. Девушки из книжной лавки нет, уже нет, — сейчас она всего лишь служанка. Его служанка, или его семьи. Недосягаемая для него, если соблюдать необычное правило, которое он установил для себя почти пятнадцать лет назад. Сильный не должен злоупотреблять слабостью беззащитного. Иначе может произойти нечто ужасное. Однажды это уже произошло.

Но что случится, если он дотронется до ее румяной щеки или, проходя мимо, похлопает ее пониже спины?

Да, черт побери! Может случиться и, вероятно, случится.

Он не дотронется до нее, так он решил.

Каким бы трудным это ни оказалось. Намного труднее, чем в декабре прошлого года.

Еще не забрезжил зимний рассвет, когда он проснулся от ужаса, не понимая, где находится. Год изгнания и скитаний довел его до этого состояния. Он принюхался: розмарин и лаванда. И что-то еще, пряное как корица, терпкое как лимон. Женщина! Простыни на постели пахли женщиной.

Он вспомнил: бесконечно долго тянувшийся день, боль, головокружение, все возрастающий страх, что он никогда не доберется до гостиницы, где должен был ожидать карету мадам де Рамбуто. Накануне на улице кто-то толкнул его, человек, страшно спешивший куда-то, натолкнулся на него, и с тех пор нога дьявольски болела.

«Какая ужасная работа разносить книги», — думал он. Если когда-нибудь ему снова придется переходить границу, он обязательно найдет другой способ. Контрабанда трудна и опасна, хотя всего лишь месяц назад она казалась прекрасным случаем привезти во Францию хорошие и интересные книги.

Пробираться по каменистым тропам и прятаться от стражников на границе оказалось отнюдь не романтично. Падение чуть не погубило его. Но хуже всего было иметь дело с этими несговорчивыми требовательными букинистами, как звали того нахрапистого типа? Ах да, Риго. Риго, который выманил у него последние экземпляры «Исповеди» Руссо, ибо он сам был слишком слаб и болен, чтобы придавать этому значение.

И все же он вернулся во Францию живым, и никто из его кредиторов или других врагов не узнал об этом. Если повезет, его семья откупится от кредиторов и утихомирит тех разгневанных мужей, которые все еще требуют сатисфакции.

Он откинулся на бугристую подушку, вдыхая аромат розмарина и лаванды, лимона и корицы, и задумался о последнем и самом трудном букинисте — девушке, чья постель пахла так приятно и возбуждающе. Его губы растянулись в кривую улыбку, когда он вспомнил, как она вспылила, обнаружив, что он не полностью выполнил заказ ее отца. Она явно была не только хозяйкой лавки, хотя и произвела впечатление, одновременно разозлив его, своей компетентностью. Она была читательницей: даже процитировала кусок текста из мемуаров месье X. И то ли ему показалось, то ли действительно ее испачканные чернилами пальцы дольше задержались на страницах именно этой книги?

Смешно, но он был словно околдован этими пальцами. Но не было ничего смешного в волнении, которое вызывали в нем глаза, словно отражавшие грозовое парижское небо. А большой, решительный рот, выдававший скрытую страсть…

И еще… — ах да! — веснушки. Бронзовые и медные, они, как крошечные осенние листья, осыпали ее щеки, спускались на шею и, словно чуть заметные метки на карте сокровищ, дразняще прятались в белоснежном полотне, закрывавшем ее грудь. То, что он увидел, когда она развязала косынку, стоило всей его боли и страха перед своей слабостью и раной. Если бы он сохранил ясность мыслей. Если бы он мог вспомнить, были ли те три или четыре веснушки на груди, которая оказалась так близко от его лица, когда она наклонилась и сбила эту дурацкую повязку, закрывавшую его глаз.

— Она помолвлена, — заявил этот бульдог братец, когда принес ему в постель хлеб и кофе. — Ну, почти помолвлена с человеком, который, как и все мы, понимает, что ее голова забита книгами и историями и за ней надо присматривать, Это хорошая сделка для всех. Она останется в книготорговле. Она будет полезна Риго… полагаю, вы встречались с ним вчера?

Виконт, должно быть, чем-то выдал свой испуг, ибо ее брат весело рассмеялся.

— Нет, она, конечно, помолвлена не со старым Риго, как вы могли подумать, старина? Ее возлюбленный — племянник Риго; мой дорогой друг Огюстен безумно влюблен в нее с детства. Они с Мари-Лор будут вести дела Риго, когда он совсем состарится. У него прибыльное дело, не то что у нас.

«Хорошая сделка. Прибыльное дело».

«А она тоже безумно влюблена в племянника?»

— И если вы хотя бы тронете ее, друг мой, — добавил Жиль, — я распорю вам рану.

Он не тронул ее. Если не считать того, что его голова лежала у нее на коленях и он сжимал ее руку. Во всяком случае, он не трогал ее так, как ему хотелось.

И вот полгода спустя… кажется, она так и не вышла за этого племянника.

Ему нравился Жиль, который, после того как объяснил, так сказать, как мужчина мужчине, что Мари-Лор не для него, теперь охотно и дружелюбно болтал с ним. Его удивила прямота этого человека и его преданность семье, своей невесте Сильви и другу Огюстену. А еще своей работе.

— Самая лучшая работа на свете! Я всегда хотел стать врачом. Еще ребенком я околачивался вокруг медицинской школы университета, был на побегушках только ради того, чтобы тут или там что-то узнать. Мне повезло, что мой отец — самый лучший отец на свете — нашел очень хороший способ оплатить мое обучение.

«Работа, которую ты любишь, и самый лучший на свете отец. И еще твоя сестра. Тебе действительно повезло, Жиль Берне!»

Жиль убежал в свою школу. Виконт не мог не испытывать горечи и зависти. Хотя кто бы мог подумать, что Жозеф Дюпен, виконт д’Овер-Раймон имеет причины завидовать нищему рыжему студенту.

Он говорил себе: эта семья — люди второго сорта без положения в обществе, без истории и без собственности. Банальные мелкие торговцы, без намека на остроумие или стиль: они были совсем простыми, не ровня ему.

А она была хуже всех. «Только взгляните на этот глупый карандашный портрет, висящий над кроватью», — думал он.

Художник был не лишен таланта, ибо сумел передать этот удивительный, переливчатый цвет серо-голубых глаз, который непросто было уловить. Но зачем он сделал из ее рта розовый бутончик? И… как посмел не изобразить веснушки? Возможно, портрет был задуман в угоду молодому Огюстену Риго, человеку, к которому виконт испытывал необъяснимую и жгучую неприязнь.

— Месье Жозеф, говорят, ужин будет позднее. По меньшей мере на час.

— Хорошо, Батист, я не голоден. Почему бы тебе не сходить и не расспросить других слуг о девушке, которую зовут Мари-Лор? Мари-Лор Берне. Или, может быть, Марианна.

Его невестка любила называть своих слуг именами, которые она сама выбирала.

— Узнай, где ее наняли, где она работает. И удалось ли ей спрятаться от моего отца.

Ужасно представить ее в лапах отца. Но как ей удалось уберечься от этого развратного старого козла? Если удалось.

— И не забудь принести розмарин и лаванду в мою комнату.

После прошлой зимы он и ночи не проспал в комнате, где воздух не был напоен ароматом этих трав.

Глава 3

Ужин запоздал только из-за приготовлений к завтрашнему банкету. И еще произошел спор между главным поваром месье Коле и супругой старшего сына герцога, мадам графиней Амели, чаще называемой слугами Горгоной.

Мари-Лор эти приготовления казались чрезвычайно интересными. Как обычно, в кухне месье Коле создавались шедевры кулинарии, от закусок и гусиной печени до уток и запеченной в тесте говядины. Хотя погода в этот день была слишком сырая для взбивания сахара, Горгона настаивала чтобы на десерт приготовили фрукты во взбитом сахаре, уложенные в виде башни. Месье Коле кричал и брызгал слюной на хозяйку так, как мог позволить себе единственный и незаменимый мастер своего дела.

Он еще больше разгорячился после того, как графиня, потерпев поражение, удалилась. Он расхаживал по кухне, разглагольствуя и размахивая руками, и громил идиотов хозяев, которые знают о кулинарии меньше, чем сопливые младенцы, во всяком случае, они не способны оценить его клубничный торт. Это продолжалось до тех пор, пока Николя не открыл очень старую, покрытую пылью, бутылку «Шатенев-дю-Пап» из запасов герцога, и повар, замолчав, махнул рукой, отправляя своих слушателей продолжать работу.

Наконец подали ужин — как наверху в столовой, так и внизу в буфетной, сухой, приятно пахнувшей комнате, где хранилось все необходимое для пирогов и где ели слуги. Мари-Лор протиснулась на краешек скамьи за длинным столом и принялась за еду, радуясь возможности немного передохнуть. И, пока бурно обсуждается стычка месье Коле с Горгоной, вернуться к воспоминаниям о ее первой встрече с виконтом.

Следующий день начался довольно приятно. Она услышала внизу разговор, хотя и не могла разобрать слов, тон был дружелюбный. Должно быть, контрабандист чувствовал себя лучше.

Папа тоже было лучше, он сидел в постели, погруженный в чтение памфлета о победе американцев (с помощью французов, конечно) над английским генералом Корнуоллисом. Его глаза блестели под восьмигранными стеклами очков (стиль Франклин).

— Ты должна проверить, как там контрабандист, — сказал он Мари-Лор. — Бедняга помогал донести до Франции смелые и новые мысли.

Девушка рассеянно кивнула, расправила простыни на его постели и открыла окно, чтобы впустить немного свежего воздуха. Ей не хотелось видеть мужчину, который заставил ее прошлой ночью… почувствовать это. Она огляделась, ища, что бы еще сделать для удобства отца.

Но ничего не увидела, а папа ждал свой кофе. Она не могла прятаться здесь все утро.

Он лежал на боку. Сначала Мари-Лор подумала, что он спит, но, подойдя поближе, увидела, что его взгляд устремлен на карандашный рисунок, висевший рядом с кроватью.

— Месье?

— Он не нарисовал веснушки, — прозвучал странный непонятный ответ. — Он правильно изобразил глаза. Но рот никуда не годится. О чем вы думали?

На мгновение ей показалось, что контрабандист бредит. А затем она рассмеялась.

— Но это не мой портрет, месье. Это моя мать, когда ей было столько же лет, как и мне сейчас. Это… ну, это совсем не я.

Взглянув на портрет, он тоже засмеялся.

— Нет, это совсем не вы. — Его голос оставался хриплым, но не таким скрипучим, как вчера.

— Она была красивой, не правда ли? — спросила Мари-Лор. — Она умерла, когда мне было двенадцать.

Он кивнул. Его лицо выражало сочувствие, уважение. В это утро он казался вполне дружелюбным. И в нем было что-то мальчишеское. Мари-Лор определила, что контрабандисту не больше тридцати, лет на пять больше, чем Жилю или Огюстену. Но он казался не таким серьезным и уверенным в себе, словно так и не нашел места на земле.

Она отрезала ему еще кусок хлеба и сыра. Потом отнесла папа наверх завтрак, а затем вернулась, чтобы поесть самой. Разговор с контрабандистом был продолжен.

Впрочем, в основном говорила она. Обо всем и ни о чем. Об увлечении папа Америкой, о призвании Жиля быть врачом. О том, как папа после маминой смерти учил их с братом говорить по-английски. Он думал, что они легче перенесут свое горе, говоря о нем простыми фразами на чужом языке, и оказался прав. Сейчас Мари-Лор была счастлива, что может читать в оригинале романы Ричардсона, пьесы Шекспира и юмористические заметки посла Франклина. И особенно ей повезло, что она живет в окружении книг, которые так любит.

Конечно, поспешила она добавить, ей повезло с Жилем и папа. Но иногда, тут девушка немного замялась, это трудно объяснить, но ей хотелось бы оказаться где-нибудь, в любом месте, но за стенами города, в котором родилась. Иногда она мечтала о Париже или Перу, Персии или Филадельфии, о новом незнакомом месте, где бы она нашла то, чего ей не хватало в этой жизни.

Мари-Лор замолчала, смущенная своей болтливостью. Она не собиралась так много рассказывать незнакомому человеку, но ведь никто еще не проявлял интереса к ее маленьким секретам. А его пристальный взгляд, казалось, поощрял ее. Если он и находил ее неинтересной, то очень хорошо это скрывал.

Она заметила, что ошибалась — его глаза не могли быть по-настоящему черными, они, вероятно, были темно-коричневыми. Но, вглядываясь в них, она чувствовала в них темноту, какую-то неопределенность, беспокойство, незавершенность. Голод, он словно заглатывал целиком ее слова и мысли.

Приподнявшись на подушках, он прикусил губу. «Должно быть, движения вызывают боль в ноге», — подумала она, обескураженная неожиданным сочувствием.

Она отвернулась и сразу же снова посмотрела на него. Лучше смотреть на его лицо, чем на плечи, обтянутые старой ночной рубашкой папа, или на руки, сжимавшие ее одеяло. Особенно когда все, что он заметил в ней, — это самые невыгодные стороны ее внешности: веснушки и далеко не изящный рот. О, и испачканные чернилами пальцы. Очаровательно!

— Вам действительно повезло с семьей, — сказал контрабандист. — Ваш брат вас любит. Он предупредил меня, что если я дотронусь до вас, он вскроет мою рану.

«Но ты дотронулся до меня, — подумала она, — Ты положил голову мне на колени и сжал руку. Конечно, ты ничего этого не помнишь».

Но Жиль помнил. Черт бы побрал его за заботу!

— Мой брат очень серьезно воспринимает свою ответственность, — ответила она. — А он рассказывал, как оказался со сломанным передним зубом? — Она подняла руку и сжала кулак, показывая что знает, как поворачивать плечо, нанося удар. Жиль научил ее драться. Мари-Лор оказалась способнее, чем он предполагал.

Контрабандист рассмеялся:

— Нет. Этого он мне не говорил. Он сказал, что вы слишком много читаете, что ваша голова забита книгами и историями и что за вами надо присматривать. И еще он сказал, что вы почти обручены с его лучшим другом.

Мари-Лор покраснела, Она сделала неопределенный жест, то ли кивнула, то ли пожала плечами. Не обязательно все объяснять.

Молчание затянулось.

— Эта книга, — спросил он, кивнув на мемуары месье X, лежавшие на столике у кровати. — Я доставил достаточно много экземпляров книготорговцам. Интересная?

Она обрадовано кивнула, готовая говорить о чем угодно, лишь бы не о своей «почти помолвке».

— О да, — сказала она, — вам следует почитать ее. То есть если вы… э… любите читать.

Он очень ловко повторил ее неопределенный жест.

— О чем она? — спросил он.

— Это сатира на аристократов и развращенность двора. — Автор очаровал ее своей готовностью осмеивать самого себя. А также волновал ее коварной утонченностью при описании своих любовных похождений.

— Что же в ней происходит? Каков ее… — контрабандист поискал подходящее слово, — каков ее сюжет?

— А, так вот, — начала Мари-Лор, — видите ли… молодой армейский офицер, аристократ, но бедный, получает назначение в Версаль. И тотчас же попадает под покровительство очень элегантной дамы.

— И что потом?

Она только сейчас вспомнила, что первый эпизод был одним из самых пикантных в этой книге.

— Дама была любовницей барона Рока, знаете, того самого, которого вчера убили.

Он пожал плечами:

— Да, но что происходит? — Черные глаза насмешливо требовали продолжения.

— Ну, барон собирался принять свою любовницу в спальне величиной с бальный зал. И в ней было достаточно места для маленького оркестра, который бы играл приятные мелодии, в то время как любовница услаждала бы барона в постели. Обычно, как рассказывает месье X, в таких случаях нанимали слепых музыкантов.

Но не таков был барон. Его музыканты все видели, но с них брали клятву молчать. Они также знали, что во время своих путешествий барон обучил телохранителя искусству отрубать руки.

И когда любовница начала тайно посещать месье X в его довольно тесных апартаментах, она, привыкшая к музыке, как вы понимаете, часто выражала пением свое… возбуждение.

Мари-Лор чувствовала, что краснеет.

— Но я не хотела бы испортить вам удовольствие от этой истории, месье, — поспешила завершить она. — Вы должны прочитать книгу сами, чтобы узнать, что произошло дальше.

«Плохо, — подумала она, — если он тоже смутился». Но он совсем не выглядел смущенным. Он кивнул и опять опустился на подушки.

Казалось, ей предлагалось продолжить разговор.

— Он ранил барона на дуэли, — сказала Мари-Лор, — об этом в книге рассказано позднее. Ходят слухи, что это случилось на самом деле, как и другие многочисленные дуэли и стычки… даже короткое заключение в тюрьму. Говорят, автор оскорбил так много людей, что был вынужден бежать за границу.

— Многое сходит с рук месье X, — заметил контрабандист.

— И да и нет. Его любовные связи всегда кончаются, оставляя, как он говорит, неприятный осадок, когда неискренность отношений превалирует над удовольствием. Он говорит, что так происходит во всем мире. Его книга свидетельствует о невозможности любви.

Она замолчала, чтобы перевести дыхание.

— Ладно, — сказал он, — если бы я был должен что-то прочитать, то, может быть, и выбрал бы эту книгу. У вас, мадемуазель, талант выражать убеждения другого человека всего несколькими словами.

Мари-Лор не была уверена, что это следовало считать комплиментом.

— Вы согласны с выводами автора?

Она не ожидала, что его заинтересует ее мнение. Но раз уж он спросил…

— Нет, — ответила она, — я не согласна. Конечно, я не авторитет, но нет, месье, я не верю, что страсть может быть притворной. Или что истинная симпатия и верность невозможны между любовниками.

Контрабандист кивал, улыбаясь своей потрясающей насмешливой улыбкой. Девушка догадывалась, что он одобряет ее сентиментальность и оптимизм.

Она кашлянула, прочищая горло.

— Более того, я не думаю, что и месье X сам в это верит. Его взгляд стал холодным, губы скривились.

— Я бы считал, что если автор утверждает, что во что-то верит, читатель должен положиться на его слова.

Мари-Лор нахмурилась. Все это было трудно объяснить словами.

— По-моему, — медленно произнесла она, — автор иногда опускает какие-то вещи, то, о чем тяжело или больно думать. И что касается месье X, то мне кажется, здесь другая история, которая произошла до тех событий, с которых начинается книга.

— То есть, — резко перебил он, — вы хотите сказать, что, когда читали книгу, увидели в ней не только то, что написал автор, но и то, чего он не написал?

— Но это просто предположение.

— Не очень умное, — ледяным тоном заметил контрабандист, и его глаза превратились в сверкающие черные льдинки.

«Как получилось, — с удивлением подумала она, — что я обсуждаю с этим человеком вопросы литературы? И что дает ему право так высокомерно критиковать меня?»

— Ваш брат прав, — добавил он. — Вы слишком много читаете, и это вам не на пользу. Но по крайней мере вы должны довольствоваться тем, что напечатано на странице.

Невероятно, но она чувствовала себя так, как будто ее высылают вон из ее собственной спальни.

— Вероятно, я утомляю вас, месье. — Мари-Лор встала, стараясь сохранить чувство собственного достоинства, неловко одернула топорщившуюся юбку. Чтобы лазить по лесенке перед книжными полками, она надевала под платье старые штаны Жиля. — Меня ждет работа, и я вас оставлю. И… конечно, нет никакой срочности… но, пожалуйста, не забудьте подписать расписку за книги.

Что же такое произошло? До того как разговор принял другой оборот, он так ей нравился. Однако надо работать. Взяв себя в руки, Мари-Лор неторопливыми шагами вышла из комнаты. Зазвонил дверной колокольчик. Пора открывать лавку…

Глава 4

Батист вернулся в комнату виконта как раз перед ужином.

— Она появилась здесь в мае, месье Жозеф. Работает в судомойне. Рекомендации от женщины из Монпелье, мать невесты ее брата — кузина Николя.

Несколько озадаченный, Жозеф пожал плечами. «В конце концов, — подумал он, — почему бы простым людям не принимать всерьез семейные связи, как это делают аристократы?»

— В мае, Батист?

— Да, месье, два месяца назад, когда мы были у мадам де Рамбуто и вы занимались… поправляли свое здоровье. Мартен, конюх, снял ее с ночного дилижанса. Говорил, что ему стало жалко девушку, она была такая худая, бледная и измученная. Конечно, любой выглядит ужасно после такого путешествия, но Мартен говорит, что перед поездкой она болела. Тифом. Видите ли, его подружка, Луиза, спит с Мари-Лор на одной кровати.

— Ты говорил с Луизой?

— Ее нет, месье, уехала на похороны матери. Это она обычно подает чай в библиотеку. У нее довольно заметная заячья губа, как вы знаете, поэтому она не интересует герцога. Иногда чай подает Бертрана, ну, ей-то пятьдесят, не меньше. Но Бертрана растянула запястье, когда они с Николя затеяли этот несчастный спор…

— Понятно, Батист.

«Тиф, Бог мой! И затем она приехала сюда. Бледная и такая измученная, что ее наняли вопреки всем правилам, установленным в замке, но с каждым днем поправлялась и хорошела, пока…»

Сегодня отец не обратил на нее внимания. Но Жозеф подозревал, что старик способен на притворство и большее коварство. «Я от него унаследовал эту склонность к актерству, — думал Жозеф. — Наверняка никто в библиотеке не смог заподозрить, что я встречался с ней раньше».

О» fiy уверен в своем искусстве. Он выглядел спокойным, недоступным, веселым — несмотря на то что его сердце рвалось из груди, как ястреб, в прозрачном горном воздухе завидевший дичь.

Он отвернулся от книжной полки, и перед ним оказалась она с чашкой и блюдцем в руках. Девушка, которая держала его голову на своих коленях, сидела у его постели и поверяла ему свою неудовлетворенность ограниченностью провинциальной жизни. Девушка, которая думала, что понимает месье X… и которая, так очаровательно смущаясь, пыталась рассказать непристойную историю, вычитанную в книге.

Героиня нового повествования, которое он сейчас сочинял, предмет волновавших его кровь фантазий, несколько месяцев преследовавших его.

«О, и девушка, которую ты оскорблял. Не забывай об этом, Жозеф». Он вел себя отвратительно, покровительственно, только потому, что она слишком многое поняла из книги месье X, и это было ему неприятно. Конечно, он намеревался извиниться перед ней до ухода. Но Батист, который разыскивал его повсюду, явился с каретой мадам де Рамбу-то, когда Мари-Лор ушла на рынок.

Вероятно, тогда он думал, что это и к лучшему. Ибо она пробуждала в нем такие сильные чувства (как трогательно она выглядела, выходя из комнаты с гордо поднятой головой), что он мог бы уступить искушению и рискнуть собственным передним зубом.

Но увидеть ее здесь! Сначала Жозеф не мог в это поверить. Он должен был заглянуть ей в глаза. Неудивительно, что она чуть не выронила чашку, — направленным на нее взглядом он хотел выразить все, что мог. Конечно, окончательно узнав ее, виконт был вынужден проявить полное безразличие. Да и что он мог сделать? Наброситься на нее на глазах всей семьи? Или — еще более неуместно — пожать ей руку и осведомиться о здоровье ее отца?

Едва ли можно нарушить правила поведения в отношениях между хозяином и слугой, дворянином и простолюдином, которые установлены на основании дурацкого понятия о превосходстве аристократии. Вас моют и одевают, кормят, вам льстят и, если желаете, обслуживают, — низшие существа.

Эта мысль смутила виконта: в голове проносились воспоминания о содержательном разговоре с Мари-Лор, которые вытесняли желание затащить ее в темный угол, задрать ее юбки и быстро покончить с этим. Взять то, что ему нужно, и жить дальше, освободившись от своих непростых чувств. Доказав свое право на нее, как поступили бы некоторые наихудшие из его круга, например, старый мерзавец барон Рок.

— Пора ужинать, месье Жозеф.

— Спасибо, Батист.

— Между прочим, я знаю, как пробраться в ее комнату, месье Жозеф. Сегодня она будет спать одна, Луиза уехала.

— Ты же знаешь, я не злоупотребляю властью над прислугой, Батист.

«Лицемер, ты целый час только об этом и думаешь!»

— Да, месье Жозеф.

— Во всяком случае, с некоторых пор.

— Совершенно верно, месье Жозеф.

Виконт обвел взглядом тетради, разложенные на столе. Мальчишеские томления и цинизм распутника переплетались с остроумными замечаниями и множеством непристойных подробностей. Довольно жалкое творение, если подумать. А роман, который он пишет последнее время, о султане и сероглазой девушке из гарема — совсем не к месту, особенно в данных обстоятельствах.

— Но… месье Жозеф?

— В чем дело, Батист?

— Когда я тут вынюхивал, собирал сведения, я все время наталкивался на камердинера вашего отца, Жака. И Жак задавал те же самые вопросы, что и я. Особенно где она спит.

Если бы это была какая-нибудь другая девушка, его бы это могло позабавить. Правило не нанимать хорошеньких служанок было изобретением его невестки, довольно иезуитский способ установления своей власти над неуправляемой семьей и слугами. «Пусть старик делает, что ему хочется, — мог бы он тогда подумать. — Пусть и дальше живет так, как жил всегда — поступая эгоистично и недостойно; жить ему осталось уже недолго».

Если бы только речь шла о другой девушке, но не этой.

Он не имел представления, что ему делать. Но знал: что-то он сделает.

— Время ужинать, месье Жозеф.

Как он и предполагал, ужин был прекрасный. Родители всегда имели превосходный стол, даже в те времена, когда долги отца подорвали благосостояние семьи, рвы вокруг замка заросли сорняками, а мистраль срывал с крыши куски черепицы и камни с парапетов. Жозеф глотал суп, охлажденный консоме с хересом и грибами. Он был слишком взволнован, чтобы ощущать его вкус, но подозревал, что суп великолепен. Вероятно, все блюда были великолепны теперь, когда невестка взяла хозяйство в свои руки. Она принесла с собой огромное приданое вместе с твердым намерением восстановить былую славу семьи. Повсюду сновали штукатуры и плотники, превращая построенный в тринадцатом веке из грубо отесанных камней замок в маленький Версаль.

«Это было проще, — думал Жозеф, — чем сделать из Юбера элегантного джентльмена». Его брат, на шесть лет старше и на голову ниже, никогда не отличался ни светским изяществом, ни даже хорошими манерами за столом. Жозеф наблюдал, как высокий крепкий лакей наполнял бокал толстого брата и наливал ему суп. Юбер шумно хлебал и чавкал, его кружевные манжеты к концу ужина покрылись разноцветными пятнами.

— И расскажите мне все новости о мадам де Рамбуто. — Амели с жадным интересом наклонилась к нему, чтобы лучше расслышать, что скажет виконт, и заодно поближе показать ему свою не слишком большую грудь. У нее были острые зеленоватые глаза, резкие черты лица, хороший рост и осанка и отнюдь не безупречное происхождение. Титул ее отца был куплен совсем недавно за неприлично большие деньги, выжатые из плантаций сахарного тростника на Гаити. Его невестка была предметом насмешек для старых близких друзей семьи — мадам де Рамбуто не раз развлекала его убийственными пародиями на честолюбивую претенциозность этой дамы. «Да ладно уж, — вздыхала в карете его мать в это утро, — она самое лучшее, что мы смогли найти для Юбера».

Жозеф надеялся, что Юбер более умело ведет себя в постели, нежели за столом. Но сомневался: у него была собственная теория, что гурман со здоровым аппетитом — хороший любовник, но безнадежный обжора — никогда. Все это вызывало у него скорее сочувствие, а могло бы быть иначе, к графине Амели — этой нервной, энергичной женщине, которую законы брачного рынка поставили в столь невыгодное положение. Если бы только она не вымещала свою неудовлетворенность на слугах. Он был свидетелем того, как злобно смотрела она на Мари-Лор и каким холодным и угрожающим тоном приказывала «Марианне» разносить чай в библиотеке.

Она все еще ждала от него ответа, подставив виконту под нос свою грудь.

— Мадам де Рамбуто любезна, как всегда, — сказал Жозеф. — Она часто говорила о вас и о том удовольствии, которое доставляет ей ваше общество.

Амели удовлетворенно (возможно, несколько удивленно) кивнула.

— Она, должно быть, с большим сожалением рассталась с вами.

Он улыбнулся.

— По правде говоря, мадам, мой отъезд случился весьма кстати. Ну, может быть, чуть запоздал… — Он повернулся к Юберу, надеясь в забавной форме рассказать о всех томительных месяцах, проведенных в ожидании известия, что теперь он может без риска вырваться из-под защиты и покровительства мадам де Рамбуто. Но Юбер самозабвенно погрузился в поглощение огромного куска говядины и, казалось, не слышал разговора.

Жозеф остановился на полуслове и любезно обратился ко всем сидящим за столом:

— … К концу моего пребывания у нее появилось непреодолимое желание научиться играть на клавикордах, поскольку ее глубоко тронуло исполнение молодого виртуоза, в один из вечеров игравшего для нас. Она была так очарована… э… пальцами этого джентльмена, что вступила с ним в страстную переписку и в конце концов убедила пожить у нее несколько месяцев для длительного обучения игре на инструменте.

Это было правдой. Мадам де Рамбуто любила разнообразие. Она бы выбросила Жозефа на улицу уже через несколько недель, даже если бы ему было некуда идти. Но по крайней мере получилась история, которую можно рассказать, обедая в гостях. Жаль, подумал он, что обедать со своей семьей для него значило «обедать в гостях».

Но его история все же имела успех. Отец наградил сына визгливым смешком, и даже добродетельная благовоспитанная мать позволила себе стыдливо улыбнуться. Что касается невестки, она пришла в полный восторг от рассказа. Она смеялась так, что ее грудь вздымалась и (неужели такое возможно?) еще больше выступала вперед.

— Замечательно, завтра вечером вы поделитесь с моими гостями вашим остроумием и веселым настроением. А мы все должны сегодня как следует отдохнуть, чтобы быть свежими на празднике…

Жозеф рассеянно кивнул. Что задумал сделать отец сегодня ночью, и как можно ему помешать? Но графиня сказала еще не все.

— А я в любом случае лягу спать очень рано, уютно устроившись под простынями, пахнущими гелиотропом. И я знаю, мой дорогой муж тоже хорошо отдохнет, он так нуждается в отдыхе.

Ее указания не были бы яснее, даже если бы она повесила объявление на двери собора. «Не сегодня, Юбер. Сегодня, я надеюсь, меня посетит кто-то, в ком есть ум и сила духа». Бедная женщина! Казалось, она верила, что именно так и делаются подобные дела.

Он бы покраснел от стыда за нее, если бы умел краснеть. Его мать подняла глаза к небу, а отец — невозможно было понять, о чем он думает, но его маленькие голубые глазки злорадно поблескивали. Юбер пожал плечами. Даже лакей, на взгляд Жозефа, довольно красивый парень, казавшийся странно знакомым, словно приснившимся ему во сне, выглядел немного оскорбленным.

Жозеф решил, что пора положить этому конец. Он нарочито широко зевнул, прикрывая рот ладонью.

— Боюсь, мадам, сегодняшнее путешествие в карете слишком утомило меня. Долгий сон действительно то лекарство, в котором я нуждаюсь. Вы — мудрый врач.

Она наклонила голову, ее улыбка угрожала в любую минуту превратиться в отвратительный оскал. Батист говорил ему, что слуги прозвали Амели Горгоной.

Молчание за столом продолжалось, клубничный торт был достаточно хорош, чтобы сосредоточить на себе внимание сидящих.

И затем раздался звон разбитого стекла, намного громче того, который Жозефу удалось предотвратить сегодня в библиотеке. Он был даже приятен, так звенит дорогой хрусталь, когда его разобьют. Герцог предпочел уронить большой граненый графин, полный старого бренди. Жозеф не видел его раньше, должно быть, его привезла с собой Амели.

«Браво, месье, вы отомстили ей», — подумал Жозеф. Но отложил наслаждение этой мцнутой, как и выражением ее лица, до другого раза. А сейчас надо действовать.

Ибо герцог, желая встать из-за стола пораньше, немного не рассчитал задуманную уловку. Он уронил графин слишком близко от своей ноги. Жозеф заметил, что несколько осколков впились ему в икру и на чулке проступили капли крови.

— Месье! — Виконт вскочил на ноги. — Месье, вы ранены! Старик бросил на него свирепый взгляд.

— Нисколько! — прорычал он. — Все в порядке! Надо только смыть бренди, которым я облился. Прошу извинить меня.

Жозеф очутился рядом с герцогом и вытащил осколки стекла.

— Вы можете идти, месье? Или вас отнести? Вот так, обопритесь на меня, хорошо, хорошо, мы отведем вас в вашу комнату, может быть, вызвать врача?..

«Как зовут этого красивого лакея? Ах да, Арсен».

— Арсен, ты не поможешь мне отвести герцога в его комнату? Спасибо, спасибо…

Беспокойство в его голосе звучало убедительно даже для него самого. Этот гамбит хорошо разыгран!

— Я чувствую себя прекрасно, Жозеф, — бормотал старик.

— Конечно, месье, и к тому же вы очень храбры.

Они с Арсеном силой выволокли протестующего герцога из комнаты и втащили наверх в спальню, где Жак как раз раскладывал на кровати роскошный халат. Тщеславный старый дурак, вот что он собирался надеть для визита к Мари-Лор.

— Небольшое происшествие, Жак. Придется провести вечер по-другому. После того как герцог подольше полежит в ванне и размочит ногу, его надо уложить в постель. А ты останься с ними, Арсен, на случай если понадобится помощь. А я… э… а я пойду… э…

Арсен как-то странно смотрел на виконта. Вероятно, его игра становилась заметной. Его изобретательность иссякала. И поскольку Жозеф не мог придумать, что еще сказать, он вышел из комнаты, не закончив фразы. «Где же, черт побери, Батист?»

К счастью, он нашелся в комнате Жозефа.

Виконт сбросил камзол. Август в Провансе невыносимо жаркий. У него остается немного времени до того, как отец снова встанет на ноги. Но теперь Жозеф знал, что ему делать, во всяком случае, в общих чертах. Он усмехнулся.

— Быстро, Батист. Отведи меня туда, где она спит. И ни слова…

Глава 5

В маленькой каморке на чердаке было так же жарко и душно, как и на кухне. «Ложись спать, — говорила себе Мари-Лор. — Ложись и поспи». Сегодня весь тюфяк принадлежал ей, и она была избавлена от храпа Луизы.

Но девушка ходила по каморке, словно преследуемая мелькающими образами и воспоминаниями. Стоило ей прикрыть глаза, и перед мысленным взором вставал сверкающий образ виконта. Он очень изменился с того времени, когда был в Монпелье: его ноги, на которых тогда болтались рваные штаны, выглядели теперь стройными в прекрасных шелковых коротких панталонах; длинная тощая фигура, свалившаяся в кресло папа, теперь стояла прямо и уверенно, а ноги упирались в пол в четвертой балетной позиции.

И в то же время изгиб мышц на пояснице, необычная манера вскидывать голову, пряди шелковистых черных волос, выбившиеся из-под бархатной ленты на шее, во всем, что запомнилось, он совсем не изменился.

Почему он притворялся контрабандистом? Не было ли это своего рода развлечением. Возможно, аристократ хотел отдохнуть от сдержанных манер, которые надевает на себя как платье из бархата и кружев?

Она могла только предполагать, что виконт искал приключений. «Да, — решила Мари-Лор, — перевозка книг через границу была смелой и опасной забавой». Девушка крепко сжала губы, вероятно, она была не единственной женщиной, которая помогала ему.

Она подумала о банкете, к которому готовились слуги на кухне. Все благородные семьи округи завтра приедут сюда, привезут своих дочерей, разодетых в жемчуга и перья, с высокими прическами и в юбках такой ширины, что будут вынуждены протискиваться через двери боком, как крабы. Она надеялась, что он быстро выберет одну из них и увезет ее с собой.

Тогда, в декабре, она лишь пожала плечами, когда, вернувшись с рынка, обнаружила, что он ушел, оставив только расписку с инициалом X.

«Прощай и скатертью дорога», — сказала она тогда. Он для нее ничего не значил, только раздражал и был помехой во вполне благополучной жизни.

Мари-Лор продолжала свою жизнь в полной невинности и безопасности, занятая делами и книгами. Наступили праздники и прошли. Когда на новогоднем роскошном празднестве у Риго Огюстен поцеловал ее под веткой омелы, она украдкой бросила взгляд на его ужасную кузину, которая флиртовала с ним весь вечер, и позволила себе скромную улыбку.

Папа перестал кашлять, хотя Жиль высказал свое беспристрастное мнение о состоянии его здоровья. Но зима сменилась весной, и Мари-Лор радостно проводила с ними все дни.

Типографское общество Невшателя с извинениями прислало недостающие экземпляры книг. Косой и кривоногий посыльный, доставивший их, был в высшей степени вежлив и почтителен.

Она даже занялась шитьем, которое ненавидела, надо же было чем-то занять руки по вечерам, когда заходил Огюстен. Она улыбалась ему поверх простыней и полотенец, которые подрубала и вышивала — на будущее.

А потом папа умер, а она заболела. И неожиданно лишилась будущего.

И не слабое сердце было причиной смерти папа. Его убил тиф. Без сомнения, он заразился в кишевшей крысами гостинице на книжной ярмарке в Лионе. Две недели они с Жилем ухаживали за ним. Папа редко приходил в сознание, хотя однажды она слышала, как он, обращаясь к Жилю, тихо произнес несколько загадочных слов. «Риго» и «позаботься» — вот все, что она смогла разобрать.

Ее же болезнь любезно подождала до похорон. Мари-Лор свалилась без сознания и пришла в себя только через неделю, обессиленная и истощенная. Открыв глаза она увидела у постели бледного обрадованного Жиля. «Ты пережила кризис», — дрожащим голосом сказал он.

Однако настоящий кризис ждал ее впереди.

Ибо когда Огюстен появился у ее постели и предложил объявить об их помолвке, которая так долго откладывалась, Мари-Лор прошептала не ожидаемое всеми «да», а жалобное «нет».

Она сама, как и остальные, была удивлена своим ответом. Она рыдала и трясла головой, тупо и упрямо, пока брат и жених не объяснили ей ее финансовое положение.

Дом и книги были заложены Риго. «Как же я была глупа, — думала Мари-Лор, — что не понимала, откуда берутся деньги на оплату обучения Жиля». Брату принадлежала мебель, которая была дома; если ее продать, то денег хватило бы на последний год его обучения в медицинской школе. Так что за исключением ничего не стоивших безделушек — она настояла, чтобы ей оставили папины очки на память, — папа не оставил Мари-Лор ничего. Оставлять было нечего, да и незачем. Мари-Лор была нужна семье Риго и без приданого, Огюстену — потому что он любил ее, а месье Риго — потому что она была ценной помощницей.

Можно было бы сказать, что папа отдал в залог свою дочь, чтобы заплатить за образование сына. Но это выглядело бы слишком жестоко. Папа думал, что она будет счастлива с Огюстеном в том книжном раю, который он в один прекрасный день унаследует. Папа имел самые наилучшие намерения.

Однако как бы это ни выглядело, она оказалась нищей. На следующий год, когда Жиль откроет практику и женится на Сильви, ей придется жить у него. А до этого?

Место судомойки было лучшим выходом, даже если это свидетельствовало о том, как низко опустилась она в своем положении. «Все-таки, — думала Мари-Лор, — по крайней мере я увижу за стенами Монпелье много нового».

Конечно, она скучала по семье. Жиль писал регулярно, но письма были слабым утешением, ибо он никогда не понимал, что в них можно писать о многом, а не просто сообщать факты.

Но больше всего она скучала по книгам. Ей не хватало пищи для ума, а еще общества книголюбов. Как все истинные букинисты, она чувствовала себя чужой среди других людей. Утомительный ежедневный труд был небольшой платой за радость подобрать подходящую книгу для истинного почитателя литературы. Какое значение имела скромная прибыль, когда читатели спешили поблагодарить ее за данные рекомендации. Постоянные клиенты Мари-Лор полагались на нее, вознаграждая своим доверием и уважением.

Служанка же не будет пользоваться ничьим уважением. Мари-Лор пришлось пережить тяжелые минуты сразу же по прибытии в замок.

Измученная путешествием, она подверглась допросу Горгоны. Она хмурилась, сердито ворча, что «Марианна» оказалась более красивой, чем указывала в рекомендательном письме мадам Белло. Мари-Лор чуть не уволили за то, что она осмелилась сказать даме, что ее зовут не Марианна.

Девушку спас скандал, учиненный месье Коле, который угрожал уволиться, если ему не дадут помощников. И мадам Амели была вынуждена удовлетвориться несколькими ударами сложенным веером по лицу Мари-Лор и приказанием отправиться вниз в кухню.

К счастью, кухня девушке понравилась. Как понравились и другие слуги, кроме одного грубого парня, от чьих ухаживаний она избавилась в первую же неделю. Ей это вполне удалось, сначала с помощью кулака, а затем, поскольку Жиль научил ее и более нечестным приемам, с помощью колена. Ухажер надолго запомнил «ласку» Мари-Лор.

Остальная прислуга относилась к новенькой с некоторой степенью сдержанности. Сначала она объясняла это своим успехом в кладовке, но постепенно поняла, что всегда была здесь чужой. Все остальные были выходцами из маленьких горных деревень Прованса, разделявшими предрассудки и тайны, возникшие от изолированности от остального мира и кровной вражды.

У Мари-Лор хватало ума не проявлять свое любопытство. Она с уважением, а не с обидой, относилась к тому, что иногда, когда она входила, слуги замолкали, и наградой ей было сдержанное одобрение. Она была не такая, как они, но отличалась от них отнюдь не в плохую сторону. Один или два из них даже попросили ее научить их читать. Самым главным было то, что во все ужесточавшейся молчаливой войне между слугами и хозяевами ей можно было доверять. Следы от ударов веера Горгоны обеспечили Мари-Лор прописку в мир нижнего этажа.

Больше всего ей нравился неоспоримый правитель месье Коле. Мари-Лор всегда любила готовить. После смерти мамы она почти наизусть выучила книгу «Современная кухня», и ей было приятно увидеть ее здесь, на полке месье Коле. А когда однажды утром перед работой повар застал ее с книгой в руках, он не только не наказал ее, а проэкзаменовал, одобрительно кивая, когда девушка пересказывала разумные кулинарные советы.

Великодушный учитель поощрял ее стремление научиться у него всему. Он даже высказал предположение, что ей лучше стать кухаркой, чем жить с Жилем и Сильви. «Получающая жалованье служанка, — сказал он, — всегда живет лучше, чем бесплатная, какой станет одинокая сестра, даже если будет жить у самого лучшего из братьев».

Мари-Лор все еще обдумывала совет повара, а также и свои собственные тайные планы. Если она может заработать на независимое существование здесь, посередине пустыни, почему бы не рискнуть заработать в городе — в городе с театрами, кафе и книжными лавками? Кухарка, даже в буржуазной семье, может вести достойную жизнь. А может быть, если она будет достаточно разумна и сумеет накопить деньги… может быть, ей не придется оставаться кухаркой всю жизнь.

Итак, сделала Мари-Лор вывод, все обернулось не так плохо. Контрабандист виконт действительно не смошенничал с книгами; и к этому времени она уже перестала обвинять его за то, что он невольно помог ей узнать, что такое вожделение. Как бы ни была сурова, тяжела и убога ее жизнь, она радовалась, что избежала брака без любви.

Может случиться, что когда-нибудь она встретит кого-нибудь еще, человека, который пробудит в ней желания, не пренебрегая чувствами, кто будет обладать притягательной силой, как у виконта, но без его грубого непостоянства чувств. И — поскольку она лишь мечтала — человека равного ей по положению в обществе. Да, убеждала Мари-Лор себя, когда-нибудь она встретит такого человека. В то самое «когда-нибудь», когда она покончит с мытьем горшков и вернется в мир книг.

Мари-Лор кивнула, словно ее убедила безупречная логика, а не упрямый оптимизм. Ладно, если некому напомнить ей, что это все же возможно, то она сделает это сама.

Пора спать, сказала она себе. Завтра будет тяжелый день. Но прежде чем уснуть… Мари-Лор вздохнула и покачала головой. Даже она не могла убедить себя, что последняя мысль подсказана логикой. Это всего лишь была слабая жалкая надежда, последняя маленькая просьба к судьбе. «Пожалуйста, — шептала она, обращаясь к каким-то высшим силам, которые могли услышать ее. — Пожалуйста, сделайте так, чтобы он поскорее уехал».

Она только начала расстегивать платье, когда кто-то громко заколотил в ее дверь.

Глава 6

В последующие годы Мари-Лор мучили сомнения, правильно ли она сделала, что запомнила то, что произошло. Конечно, она могла живо и ясно представить себе радость и восторг, которые пережила в ту минуту. Но она никогда не могла четко отделить виденное от воображаемого. Или передать то, что она испытывала, ее изумление, значение каждого жеста и волшебство первых объятий.

Когда она открыла дверь и увидела его черные глаза, он очень тихо заговорил. «Простите, мадемуазель Берне, я потом все объясню», — послышалось ей. Возможно, он сказал что-то еще об «опасности» и «защите», но она была уверена только в том, что он назвал ее «мадемуазель Берне». Мари-Лор могла поклясться в том, что ею овладело единственное чувство — головокружительной радости и лихорадочного экстаза, — глупая эгоистическая радость и мстительная гордость, оттого что он все-таки не забыл ее имени.

На нем не было ни камзола, ни жилета. Девушка мельком скользнула взглядом по его бедрам в жемчужно-серых бархатных панталонах. Игра света и тени на бархате от колеблющегося света свечи выявляла больше, чем она могла или была готова понять.

«Глупости, — потом думала Мари-Лор. — Я и раньше замечала у него выпуклость между ног». В конце концов, она не ребенок и не дурочка, бархат явно обтягивал бугорок его плоти. И даже если, впервые заметив это, она была смущена и не хотела обращать внимания, то через несколько мгновений безошибочно все поняла, почувствовав, как он прижимается к ее бедрам. И не стоило притворяться, что это не возбуждало ее.

Она чувствовала, как полотно его рубашки трется о ее грудь и плечи, а рука обхватывает упругую плоть. Ее поразило, что в этом было что-то уже знакомое, где-то в самом потаенном уголке ее существа желание ощутить эти прикосновения к груди таилось еще с тех пор, когда она смотрела, как он складывает книги на отцовском столе.

Был ли это треск рвущейся ткани? Трудно различить его среди звуков громко бьющегося сердца и дыхания, когда его губы впивались в ее, заставляя их раскрываться под настойчивым натиском языка.

Виконт прижимал Мари-Лор к себе, сначала крепко обняв за талию. Она хорошо это помнила. А затем… она была почти уверена в том, что произошло дальше, вернее, не очень уверена. Положение становилось рискованным. Его рука медленно, но властно начала спускаться ниже, немного задержалась на округлостях ее ягодиц, отшвыривая в сторону юбки. И куда эта рука направлялась дальше, и куда он мог запустить свои пальцы…

Впоследствии Мари-Лор удивлялась, что не была ни шокирована, ни испугана его явно неприличными действиями. Но разве она сама не ласкала под рубашкой его спину и поясницу? Как могли оскорбить ее его ласки, когда она сама старалась коснуться любого доступного кусочка его тела? Она чувствовала дрожь и боль в животе, совсем как в ту ночь в Монпелье…

Такой всплеск, такой поток ощущений. И совершенно необъяснимо прежде всего то, как они оказались в объятиях друг друга. Нельзя было сказать, что он «схватил» ее или что она «бросилась» в его объятия. И если вначале были какой-то решающий жест, нерешительное или смелое прикосновение, то она не могла сказать ни что это было, ни кто сделал первый шаг. Просто это произошло, как… вспышка летней молнии.

И так же быстро закончилось.

Дверь затряслась. Мари-Лор с ужасом поняла, что она не заперта. Но кто мог прийти сюда в столь поздний час?

Она заморгала, внезапно ослепленная пламенем еще одной свечи. Дверь распахнул невысокий мужчина в стеганом атласном халате, расстегнутом на груди. Его морщинистая шея казалась багровой на рюшах его рубашки.

Виконт убрал руку с груди Мари-Лор, опустил ее юбки, но продолжал обнимать за талию. Она пыталась отстраниться, но оказалось, что без его помощи не может удержаться на ногах.

Она услышала смех. Тоненький, ироничный, но, как ни странно, добродушный. Безумный смех герцога.

— А я-то думал, что ты слишком ярый приверженец равенства, чтобы воспользоваться служанкой, Жозеф. — Старик качал головой с нарочитым недовольством.

Он стоял с раскрытым ртом, но в его маленьких голубых глазках блестел ум и даже гордость.

— Первая хорошенькая девушка, которую они наконец наняли, — вздохнул он. — Ладно, человечество меняется, с этим не поспоришь. — Его тонкие синие губы скривились в насмешливой улыбке. — Но я рад, что ты кое-чему научился. Хватай… черт, как это говорится? Хватай момент? Нет. Ах да, хватай время. — Он снова рассмеялся. — Или хватай все, что можно ухватить. — Он с вожделением покосился на разорванное платье Мари-Лор и немного обнажившуюся грудь. — Зато я обыграю тебя в шахматы завтра. Слабое утешение, но тут уж я тебя обставлю. — Дверь-то ты мог бы запереть, — проворчал он, прежде чем захлопнуть ее за собой.

Но герцог не ушел. Они снова услышали его смех.

— И ты здесь, Юбер? Плохи дела. Маленький Жозеф обскакал нас обоих. Ты лучше пойди к своей жене и постарайся наконец сделать нам наследника. Может, если угодишь ей, она в награду даст тебе понюхать гелиотропа.

Наконец неприятный визгливый смех замер в конце коридора.

«А я, — подумала Мари-Лор, — сыграла роль в комедии, в которой совсем не хотела участвовать».

Жозеф опустил руку, обнимавшую талию Мари-Лор. «Хорошо, что болезнь, — подумал он, — не лишила отца силы духа». Он усмехнулся, с удовольствием вспоминая, с каким злорадным смаком старый мерзавец произнес слово «гелиотроп».

Но к этому удовольствию примешивалось чувство вины, он пытался подавить его. И черт! Кто бы мог предположить, что этот слизняк Юбер тоже потащится в комнату Мари-Лор?

Виконт посмотрел на стоявшую рядом девушку. Ее лицо пылало от смущения и растерянности, она обхватила себя руками, стараясь прикрыть разорванное платье. Широко открытые от потрясения глаза меняли свой оттенок от серого к синему, а затем снова от синего к серому, отражая попытки понять, что произошло.

Он сжал руку — ту самую, что ласкала ее тело, руку, которая словно сама снова тянулась к ее груди. Эта рука, вероятно, могла бы написать научный трактат о размере и форме ее груди, мягкости и твердости, о соске, твердом на ощупь, как косточка вишни. Он не понимал, отчего это происходило, но его руки и губы прекрасно знали, что и как делать, как будто сами отдельно от него уже давно готовились к этому.

Объятия получились не такими, как он хотел; Жозеф намеревался вести себя более вежливо и искусно. Так, чтобы показать отцу, что девушка уже занята, и в то же время успокоить ее, что это все игра.

Конечно, он не собирался терять голову, попадать во власть такой банальной вещи, как желание. «Бог мой, — думал он, — должно быть, я ужасно напугал ее».

Но Мари-Лор не выглядела испуганной.

«Как она поняла мои намерения? — спрашивал он себя. — Что она собиралась делать, очутившись в моих объятиях?»

Должно быть, он захватил ее врасплох. Возможно, она уже засыпала, когда он пришел, и сонная подошла к двери. Да, говорил он себе, все происходило как во сне, и отсюда эта милая доверчивость. В их встрече чувствовалась какая-то неизбежность, что-то знакомое, они бросились друг к другу, как старые любовники, нашедшие друг друга глубокой ночью.

Нет, уже ничто не имело значения. Момент был упущен, что бы он или она ни собирались делать. Важным было лишь то, что ему удалось уберечь Мари-Лор.

Он снял с гвоздя шаль и протянул ей. Она глубоко вздохнула, грустно улыбнулась.

— Благодарю вас, — дрожащим голосом сказала она, закутываясь в шаль.

— Не за что. — Он пожал плечами.

— Нет, — более твердым тоном возразила она, придерживая юбку и приседая перед ним, — за многое. — Она засмеялась. — Потому что, если бы вы не пришли и не выставили отсюда месье герцога, мне бы пришлось дать ему тумака. И это в лучшем случае стоило бы мне потери места.

Виконт тоже рассмеялся. Но он понимал, что к его радости примешивается разочарование. Честно говоря, ему хотелось, чтобы она была более взволнована, даже потрясена тем, что произошло между ними.

Теперь он не сомневался, что все произошедшее лишь для него оказалось неожиданностью. Он жаждал, чтобы она хотела его. Он воображал самые невероятные вещи. Но убеждал себя: даже лучше, что так получилось. Она оказалась достаточно умна, чтобы быстро все понять и дальше вести себя соответствующим образом.

— Мой отец выглядел бы далеко не по-герцогски с выбитым передним зубом.

Раскрасневшиеся и запыхавшиеся, разделенные безопасными двадцатью или более дюймами, они улыбались друг другу, как актеры, вышедшие на поклоны после удачного выступления.

— Прошу прощения, — сказал виконт, — за порванное платье, мадемуазель Берне, но мне нужно было представить доказательства, которые бы убедили отца. Не имея времени договориться с вами заранее, я ограничился несколькими деталями.

«Лжец», — упрекнул он себя. Конечно же, он не имел ни малейшего намерения так жадно и бесцеремонно набрасываться на нее. Он обожал пуговки и кружева, замысловатые крючочки и петельки, умение ловко раздевать даму было одним из его талантов. Но соблазнительная небольшая прореха в ее платье, не длиннее его большого пальца, оказалась красноречивым доказательством в этом спектакле. В моральном кодексе отца это был знак, обозначающий нетерпеливое желание: хозяин не потерпит таких помех, как одежда служанки. Хозяин просто сорвет все, мешающее ему на пути к удовольствию, прежде чем швырнуть ее на постель, завернуть ее юбки и…

Таково было представление о развлечении со служанкой его отца, но не его. Конечно, нет. Он бы сорвал с нее платье умелым артистичным жестом. Сделал бы то, что ему нужно, и не занимался бы бесполезным самобичеванием.

Мари-Лор задумчиво кивнула.

— Но ваш брат. — Она нахмурилась. — Вы не предполагали, что граф месье Юбер тоже может здесь появиться?

Да, он не предполагал. И не мог предвидеть мерзких слов отца, раздававшихся в коридоре, где неподалеку спали слуги. Виконт поморщился. Она имела основания беспокоиться. Завтра утром все слуги и крестьяне, живущие в радиусе лиги от замка, будут знать эту историю.

И поскольку они, вероятно, уже насмехаются над явной неспособностью Юбера сделать жене ребенка, то этот новый всплеск шуток едва ли улучшит положение. Бедная раздражительная Амели, уже неуверенная в своей власти, каждый раз, когда слуга будет кланяться или служанка приседать перед ней, начнет думать, что над ней насмехаются или выражают презрение.

И во всем она будет обвинять Мари-Лор.

— Нет, — сказал Жозеф, — я не думал, что граф явится сюда. Как и о… э… о том, какие последствия это будет иметь для вас. Могу представить, — добавил он, — что и при самых лучших обстоятельствах моя невестка не слишком приятная хозяйка для слуг.

— Она сказала, что меня могут уволить за распутное поведение. — Голос Мари-Лор дрогнул.

— Не беспокойтесь. Я сделаю так, что этого не случится. — «Небольшая светская учтивость вот и все, что потребуется», — подумал он. — Но, боюсь, я не смогу превратить ее в добрую хозяйку.

Девушка пожала плечами, и он смутился. Было очевидно, что сейчас «хорошие» условия беспокоили ее меньше всего.

— Не беспокойтесь, — повторил он, — я обещаю, что вы не потеряете работу. Хотя бы это я могу сделать для человека, спасшего мне жизнь.

Ей хотелось, чтобы он не был так любезен, не сочувствовал ее положению. Она бы предпочла видеть его рассерженным, каким он был прошлой зимой, когда отчитывал ее за то, что она читала на страницах не написанное автором. Тот неприятный человек мог бы силой овладеть ею. Если бы тот человек был с ней здесь, она испытывала бы только возмущение.

Но он был так добр и так приветливо улыбался, и с этим ничего нельзя было поделать: она знала, с какой радостью ответила бы на его ласки. Она ничего не боялась: ее тело переполняло то же желание, владевшее ею в ту ночь, когда она смотрела на него спящего, только, что еще хуже, на этот раз не было удивления или чувства вины.

«Он должен был почувствовать, как сильно я хочу его, — думала она, — несмотря на то что тактично предпочитает не замечать этого». Значит, предположила Мари-Лор, ей остается делать то же самое. Как и он, она будет притворяться, что ничего особенного не произошло.

— Мы не оставили бы вас умирать у наших дверей. — Слова прозвучали резче, чем она хотела. — Во всяком случае, вас спас мой брат.

— Надеюсь, он здоров, — сказал виконт. Он вежливо игнорировал ее грубость, и это казалось упреком. — Он все еще изучает медицину?

Она кивнула.

— А ваш отец, полагаю, он чувствует себя лучше? А как книжная лавка?

— Мой отец умер в мае, месье Жозеф. Что касается лавки, — добавила она, — как оказалось, у папа были долги.

Он усмехнулся:

— Это у нас общее. Я хочу сказать, долги наших отцов. Но я сожалею о смерти вашего отца, мадемуазель. Во время моего короткого пребывания в вашем доме мне показалось, что вы очень любящая семья, в чем, как вы видите, наше различие.

Она отвернулась.

— И вы все же не вышли замуж за друга вашего брата, — почти с осуждением заметил он.

Мари-Лор покачала головой:

— Отец не оставил мне приданого. Простите, месье Жозеф, но, вероятно, вам не следует называть меня «мадемуазель». Теперь, когда я в услужении у вашей семьи, может быть, вам лучше называть меня…

— …Мари-Лор. — Складки у его рта углубились, когда он произносил это имя.

«О да! Намного лучше», — подумала она. Особенно когда он произносит последнее «р».

— Мари-Лор, — твердо повторил он. — Мари-Лор, а не Марианна. И вам не надо называть меня «месье Жозеф», когда мы одни. «Жозеф» вполне подходит.

— Но я могу забыться и назвать вас… э… Жозеф при людях.

Какой мягкий певучий звук, если произносить его медленно.

— Однако, — подумав, сказал он, — теперь, когда мы любовники, может быть, неплохо, если время от времени вы, забывшись, действительно будете называть меня при людях Жозефом.

— Теперь мы — что? — Она возвысила голос, выделяя мягкие певучие звуки.

— По видимости, я имею в виду. — Он улыбался, глаза блестели от удовольствия.

«Он похож на Жиля, когда тот описывает новый удивительный метод лечения», — подумала она.

— Потому что вас заметили, и единственный способ удержать отца и Юбера подальше от вашей постели — это убедить их, что вы чаще бываете не в своей, а в моей постели. Но нам это не так просто сделать, — продолжал он. — Придется моему камердинеру приводить вас ко мне в комнату каждую ночь.

Он затряс дверь, за которой послышалось приглушенное ругательство.

— Этот негодяй шпионит за нами у замочной скважины. Не напрягай зрение, Батист! — крикнул он. — И между прочим, — быстро добавил виконт, — я обещаю, что вас не должно тревожить, что между нами что-то произойдет. Ибо, как откровенно заявил мой отец, я не злоупотребляю своей властью над служанками.

Во всяком случае, убеждал он себя, это был наилучший способ держать отца и брата подальше от нее. И он, безусловно, обязан предоставить ей защиту; ночная уловка, предложенная им, была всего лишь необходимой мерой безопасности. Она не имела ничего общего с его желаниями.

Ладно, не совсем так. Он хочет видеть ее опять. Ну и что. Он обещал не трогать ее. Он ее не тронет. Они просто поговорят, как тогда в Монпелье. Конечно, он будет более вежлив. Он будет звать ее по имени — Мари-Лор, а не мадемуазель.

Мари-Лор… Он ощущал на языке глубокий бархатный тон последнего слога.

— Так вот, — сказал виконт, — добро пожаловать ко мне, Мари-Лор, если вам нравится эта идея.

— Вероятно. Это хорошая идея, я хочу сказать. — И она замолчала. Затем медленно заговорила: — Да, Жозеф. Я думаю, это очень хорошая идея — на всякий случай. Спасибо вам. — Она кивнула и благодарно улыбнулась.

«Бог мой, — подумал он, — как жарко и душно в этой комнатушке!»

«Но так ли уж хороша эта идея, — спрашивала себя Мари-Лор, — проводить все ночи вместе с ним? Особенно когда он оказался таким остроумным и отзывчивым».

Здравый смысл говорил «нет».

«Проводить все ночи за запертыми дверями с аристократом? Ты совсем лишилась рассудка, Мари-Лор?»

«Но если я не буду, я окажусь во власти двух других аристократов. — Это был уже ее внутренний настойчивый голос. И он добавил: — Двух довольно мерзких аристократов. А этот по крайней мере обещал не трогать меня».

Но это не убедило ее второе «я».

«Речь идет о моей безопасности! Это поможет мне не потерять работу».

Ничего, она всегда может передумать. Потом, когда освободится от его присутствия. Она все обдумает, когда он уйдет.

Но казалось, виконт не собирался сделать и шага к двери. Он выглядел довольно растерянным, как будто не знал, как закончить этот разговор.

— Так вот, — сказал Жозеф, — увидимся завтра ночью. Спите спокойно.

— Да, — ответила Мари-Лор, — и вы тоже.

Он не двинулся с места. Она подумала, может, следует ей еще раз поблагодарить его. Может быть, еще раз сделать реверанс? Казалось, не хватает какого-то слова или жеста, но она не имела ни малейшего представления, что бы это могло быть.

— Не забудьте запереть дверь, — напомнил он.

— Не забуду. Нет… — Она покачала головой.

Он приоткрыл дверь и снова закрыл ее. В эту минуту он казался ей очень молодым.

— Знаете, а вы были правы относительно месье X. Та история произошла раньше, чем он начал писать эту книгу, — шепотом сказал виконт.

О чем это он говорит?

Мари-Лор сразу же все вспомнила и, поняв, разразилась неудержимым смехом. Его плечи напряглись.

— Ну, я не думаю, что это так смешно. Она пыталась подавить смех.

— Возможно, но это дает ответ на одну из загадок, мучивших меня уже несколько месяцев. Первая загадка заключалась в том, как какой-то разносчик книг мог отчитать меня с таким высокомерным и аристократическим видом.

— А вторая?

— Откуда его чрезмерный интерес к месье X? Он застенчиво улыбнулся.

— Авторское тщеславие, — пробормотал Жозеф. Она улыбнулась:

— Вы прекрасный писатель. А я… то есть я была одной из ваших самых преданных читательниц. — Затем добавила: — Полагаю, что в душе я остаюсь читательницей.

Он кивнул:

— Конечно. Вероятно, вы — самая проницательная из всех читателей, которых я знал.

— Вы мне расскажете, как получилось, что вы стали писать книги? И что вы пишете сейчас? Что чувствуешь, когда…

Он засмеялся и поднял свою изящную руку, чтобы остановить поток ее вопросов.

— Да, да, обязательно. Но не спеша, по одному вопросу, по очереди. Я расскажу вам все. Начиная с завтрашней ночи… И благодарю вас за комплименты.

Виконт мгновенно повернулся на каблуках, выбежал в коридор и исчез за углом.

Мари-Лор посмотрела ему вслед, пожала плечами, заперла дверь и быстро разделась.

Она решила, что не будет ничего плохого в том, что она станет приходить к нему. Все дело в литературе, а не в личных отношениях. Ведь торговец книгами, а когда-нибудь у нее опять будет книжная лавка, должен все знать о своих писателях.

А теперь… как приятно на этот раз иметь в своем распоряжении всю постель. Растянувшись на тюфяке, она заснула здоровым спокойным сном.

Глава 7

Однако до ночного визита ей предстояло прожить еще длинный день.

День, заполненный множеством шуток и насмешек — новость о ночной комедии распространилась по замку со скоростью лесного пожара, раздуваемого летним мистралем. Если Мари-Лор была смущена вчерашними событиями, то больше никто не испытывал ни малейшего стеснения. Казалось, абсолютно все в замке прекрасно знали, что произошло. И всем хотелось это обсудить.

В это утро за завтраком слуги пили необычно крепкий кофе в неограниченном количестве, от которого кружилась голова. Они становились болтливыми и шумно восторгались оскорбительными замечаниями герцога в адрес графа месье Юбера. Не было ничего удивительного в том, что им нравились любые истории, в которых доставалось Горгоне, но Мари-Лор с огорчением обнаружила, что стала героиней этой истории, и все «знали», что виконт — ее любовник. Они относились к ней дружелюбно, хотя и подсмеивались, — все, кроме камердинера Жака, чьи притязания она отвергла, и Арсена, который сохранял свой обычный строгий вид.

— Надо подкрепиться. — Подталкивая друг друга в бок и ухмыляясь, они протягивали ей через стол толстые ломти хлеба с маслом. — Хозяин, который трудился в постели всю ночь, а это единственное, что умеет делать их порода, может спать весь день. Но слуга должен работать, так же как и всегда.

Или, как в этот день, даже больше чем всегда. Ибо подготовка к банкету требовала огромного труда.

— Ну, ты еще молода, можешь и не поспать, — сказал ей Николя, отправляя всех на работу, — так что я уверен, мне не надо беспокоиться, что ты заснешь над горшками и сковородками. Но я не желаю видеть, как ты вместо работы вздыхаешь и мечтаешь о красавце джентльмене.

Мари-Лор покачала головой. Она не опровергала их заблуждения, чем больше они будут убеждены, что Жозеф пользуется ее услугами, тем меньше можно опасаться его отца и брата. Она улыбнулась и покраснела, чего, по-видимому, все от нее и ожидали.

Но когда в судомойню зашла Бертранда и сунула ей какие-то сухие травы, завернутые в бумажку, Мари-Лор с трудом удержалась, чтобы не хихикнуть.

— Заваришь с ними чай, — сказала Бертранда. — Пей каждый день и не забеременеешь… Ладно, — смущенно добавила она, заметив скептический взгляд Мари-Лор, — это лучше, чем ничего не делать, потому что я сомневаюсь, что он захочет беспокоиться о…

Мари-Лор поблагодарила ее и заварила чай. В данном случае, подумала она, травы, как никогда, оправдают себя на сто процентов…

— Ну и как она, Жозеф?

Сдержавшись, чтобы не содрогнуться, виконт искал подходящего ответа на вопрос брата.

Он полагал, что Юбер пытается казаться опытным в таких делах. «Если бы только, — подумал Жозеф, — у брата не было такого слюнявого рта». Тот выглядел отвратительно при солнечном свете.

Утром Юбер уже провел целый час с Амели, убеждая ее, что в его заигрывании со служанкой не было ничего необычного. Это случается, говорил он ей, в самых лучших, старейших аристократических семьях. Да, это достойно сожаления, но чего можно ожидать от слабовольного молодого дворянина с горячей кровью, такого как он?

Конечно, уверял он, если бы не его долг перед братом, который мог бы получить более утонченное удовольствие с более элегантной дамой. Но — он наклонился к ней, изящно расставив ноги и почти ткнувшись носом в ее грудь, — она должна понимать, что в старинных семьях существуют обязательства по отношению друг к другу.

Амели успокоилась довольно быстро. Оказалось, ее довольно легко уговорить больше не дуться, особенно после того, как он обещал на банкете привести в восхищение и восторг всех гостей. Он обрадовался, когда его позвали к отцу играть в шахматы, которому он рисковал проиграть, но игра от этого не становилась менее интересной.

А теперь он собирался вместе с братом на охоту на кроликов.

Поле буквально кишело этими существами. Собакам нравилось выслеживать их, а Юберу — стрелять. Двое слуг несли ружья и мешок, непрестанно пополнявшийся маленькими пушистыми тельцами. Изображая полную увлеченность хотой, Жозеф поднял ружье, прицелился и нажал на курок. Прекрасно. Достаточно близко для убедительного промаха.

Еще одна забава, ведь сегодня он не был расположен убивать этих невинных зверьков. Юбер подстрелил большого кролика, и собаки с азартом бросились искать тушку.

Юбер удовлетворенно кивнул и вернулся к разговору.

— А вчерашняя добыча? — спросил он. — Она хотела? Она кажется горячей, страстной малышкой. Или тебе пришлось принудить ее, она кричала?

«Если он и дальше будет пускать слюни, — подумал Жозеф, — У него закапает слюна, как у собаки».

— Они притворяются, знаешь ли, что им не нравится. — Юбер явно гордился, что может поделиться опытом. — Особенно когда ты швыряешь их и заставляешь…

Конец фразы почти утонул в визгливом смехе.

Жозеф чувствовал себя так, как будто снова очутился в школе. Ему следовало подготовить свой рассказ. Как и многие джентльмены, Юбер оставался школьником-переростком, он испытывал удовольствие, рассказывая о своих любовных победах, и не меньшее, слушая рассказы других.

Хуже всего было то, что такие хвастливые разговоры неизменно велись в присутствии слуг, на которых не обращали внимания. Большинство его знакомых аристократов не сознавали скрытую в их рассказах жестокость, но более изощренные из них любили злоупотреблять ею. Барон Рок, например, славился тем, что, оживляя свои обеды вульгарными рассказами о ночных оргиях, в конце обеда, когда подавали сыр, объявлял, что женщина, чьи любовные утехи он так подробно описывал, была дочерью или женой одного из обслуживающих их сейчас лакеев.

Нетерпение Юбера росло.

— Она была… восхитительна, — вздохнул Жозеф. — И?..

— И… — он взглянул на кончик уха пушистого кролика, выглядывавшего из мешка лакея, — совсем невинна.

Он подумал о деде теперешнего короля, Людовике XV, содержавшем личный бордель с молодыми женщинами, за которыми он охотился, как за дичью, по полям и лесам. Это место называлось «Олений парк». «Вот это было время!» — любил говорить его отец.

Юбер хмыкнул:

— Наверное, она просила лишить ее невинности. Сколько раз ты имел ее?

Как прекратить эту мерзость? Жозеф набрал в грудь воздуха, как будто собираясь посвятить его в скабрезные подробности. Юбер в предвкушении ухмыльнулся.

— Сегодня ночью Батист приведет ее в мою комнату.

Юбер же тяжело задышал.

— И поэтому, месье граф, — Жозеф неожиданно поклонился, согнувшись в талии, — я уверен, ты извинишь меня, если я не буду напрасно растрачивать силы на болтовню, которая, как тебе известно, лишает джентльмена той энергии, которая ему потребуется для дела.

Слуга, несший кроликов, закашлялся, скрывая душивший его смех, в то время как слуга, несший мушкеты, сохранял свирепый недовольный вид. Жозеф не сразу узнал второго лакея — ах да, Арсен, прислуживавший вчера за обедом, только сегодня у него темные волосы, а не напудренный лакейский парик.

«Молодец, Арсен. Нужна большая сила воли, чтобы не смеяться над нами».

Но где он видел его раньше? Монпелье, может быть? Нет, это смешно, торговцы книгами не держат лакеев.

Он снова повернулся к брату.

— Или ты не согласен, что разговоры, могут оказаться врагами мужской силы, граф? — тихо спросил он.

Юбер пожал плечами, как будто не понял намека, но в его глазах с покрасневшими веками появился холод.

— Конечно, Жозеф. Береги силы, свой знаменитый шарм. Мы еще точно не узнали, но есть слухи, что все молодые ямы, приглашенные сегодня на обед, имеют неплохое приданое.

— А если я не расположен прямо сейчас искать себе жену?

— О, но это не так. Ты чахнешь, ты тоскуешь, тебе до смерти нужна жена.

— Вот уж нет! Я приехал навестить отца и уеду опять — как только… все это закончится.

— Черт! — Юбер промахнулся. Он протянул мушкет Арсену, чтобы тот перезарядил его. И когда, после короткого молчания, заговорил снова, то уже тихим властным тоном. — Я не такой глупец, каким кажусь. А Амели, какой бы она ни была, чертовски умна, почти не уступает по уму стряпчим ее буржуазного отца. Кроме того, она так же бессердечна, как и настойчива в достижении своей цели. Ты сделал ошибку, Жозеф, что не расположил ее к себе.

Жозеф пожал плечами. Сегодня утром ему показалось, что это довольно легко сделать.

Юбер сунул руку во вместительный карман и извлек пару каких-то бумаг.

— Можешь их взять. Я сделал для тебя копии. Но оригиналы с печатями остаются у меня.

Первый документ содержал список расходов на оплату долгов Жозефа и на подкуп разгневанных мужей.

— Детали не имеют значения, я уверен, ты уже не помнишь, ты никогда даже не обращал внимания на то, во что обходились твои приключения. Но сумма денег, которые ты мне должен, имеет значение. Это счет, Жозеф, который следует оплатить через шесть месяцев после смерти нашего отца, когда бы это ни случилось.

Пока виконт просматривал второй документ, Юбер подстрелил еще пару кроликов. Жозеф заметил, как малы они были, всего лишь зайчата, какими трогательно маленькими они казались в пасти собак, а в его голове звучали сухие юридические термины. Зайчата обезумели от страха, потеряв мать и ее защиту. Щеки Жозефа пылали, и он с трудом заставлял себя говорить тихо и спокойно:

— Значит, если я тебе не заплачу, то попаду в тюрьму?

— А ты не думаешь, что я забочусь об общественной нравственности? Представители короля похвалили меня за заботу об общественных интересах. Я делаю то немногое, что могу на благо Франции, стараясь научить месье X вести себя прилично. Ты весело проводил эти годы, Жозеф, но ты должен выгодно жениться, как делаем все мы. И верно, мне нужны деньги. Странно, что, когда ты их получаешь, тебе нужно еще больше. Но ты научишься. Даже с твоей репутацией твоя внешность и происхождение помогут тебе купить кого-нибудь, во всяком случае, не хуже Амели.

Жозеф чувствовал, как, несмотря на палящее солнце, он холодеет.

— Ты не можешь, — тихо сказал он. Но слишком хорошо знал брата. Он мог. Жозеф был бы не первым молодым дворянином, заключенным в тюрьму ради общего блага по указу короля, получить который позаботилась его семья. Он вспомнил о графе Мирабо, которого за восемь лет не раз сажали в тюрьму по капризу собственного отца, ненавидевшего сына. И если бы теща маркиза де Сада продолжала преследовать его, этот джентльмен провел бы остаток жизни в Бастилии.

Он старался осознать слова брата.

— Хорошо, что ты приехал, — продолжал Юбер. — Всю зиму не проходило и дня, чтобы старый герцог не надоедал нам с Амели своими заявлениями о том, как бы он обрадовался возвращению своего любимого сына. Как жаль, что адвокаты так долго тянули со своими юридическими тонкостями, а то бы ты мог вернуться раньше. Но я не мог не наслаждаться огорчением старого глупца, говоря ему, что придется еще немного подождать.

«Не мог не наслаждаться. Да, могу себе представить».

— Он действительно так болен, как ты сообщил в письме? — спросил Жозеф.

Юбер с оскорбленным видом взглянул на брата:

— Неужели я солгал бы о таком важном деле? Поговори сам с его докторами, если хочешь. Конечно, если тебе невыносима мысль о женитьбе, ты можешь уехать прямо сейчас, перейди границу и вернись к своей прежней жизни нищего искателя приключений. Но ты этого не сделаешь.

«Он прав, не сделаю. Я решил оставаться с отцом все время, пока он болен».

— Да и нет необходимости торопиться с выбором невесты, — продолжал Юбер. — Лично я рад, что ты здесь: избавляешь меня от необходимости слушать за обедом и ужином глупые речи старого козла. Когда он умрет, нам, конечно, надо будет с тобой договориться.

Жозеф прицелился, один за другим сделал несколько выстрелов и смотрел, как собаки тащат безжизненные маленькие тельца.

— Хорошая работа, братишка. Ты быстро учишься. Не сомневаюсь, ты не хуже сумеешь попасть в маленькую судомойку сегодня ночью.

«Неужели этот день никогда не кончится?»

— Она не… — с яростью заговорил он. Но что именно он должен сказать?

Юбер улыбнулся:

— Что ты сказал, Жозеф?

— Ничего, месье граф. Ничего.

На кухне работа то и дело прерывалась приступами гнева месье Коле, последний случился из-за рачьих хвостов.

— Слишком мелкие! Их и не видно на блюде! Это катастрофа!

Потребовалось все умение Николя ублажать и умасливать (а также очень тонкое вино «Кот-дю-Рон»), чтобы все встало на свои места.

Мари-Лор знала, что раки всего лишь гарнир. Разложенные по краям большого блюда, они образовывали обрамление для густого соуса с кусками «сладкого мяса», грибами, трюфелями, гусиной печенкой и петушиными гребнями. Поверх накладывались голуби, обжаренные вместе с телятиной, ветчиной и беконом, а на них мелко нарезанные мясо и трюфели, все это венчало слоеное тесто в виде сердца.

— И сколько же таких сложных блюд мы сегодня готовим? — прошептала Мари-Лор.

Ее пятнадцатилетний товарищ по кухне Робер расплылся в улыбке.

— Двенадцать. Двенадцать, Мари-Лор.

Робер по молодости лет часто бывал голоден. Он не раз говорил, что работа на кухне была для него дорогой на небеса, да еще ему и платили.

В эти двенадцать блюд не входили суп и овощи. Месье Коле был доволен прекрасными горошком, артишоками, которые они подготовили, и салатами. Уже не говоря о таких деликатесах, как закуски. А что касается десерта…

Времени на размышления о десерте не оставалось. Робер и Мари-Лор должны были спешить, чтобы не накапливались горы грязных горшков и сковородок, которые усердно пачкали повара, нарезать и очистить более сотни молодых артишоков. Рубить и ошпаривать, чистить и помешивать — одним словом, делать все, что от них требовали. Но даже в эти мгновения перед мысленным взором девушки витал образ Жозефа. Она видела его улыбку и ощущала вкус его губ, его гибкие руки и изгиб бедер. А то она видела…

Огромный мясницкий нож проплыл в воздухе и опустился на деревянный кухонный стол. Это ознаменовало очередной взрыв негодования месье Коле. На этот раз он был направлен на Арсена, который всем мешал. Он носил в кладовку немыслимое количество только что убитых кроликов.

От удара ножа по столу суфле, приготовленное на десерт, опало. К всеобщему восторгу, месье Коле объявил, что теперь его должны съесть слуги. Эти идиотские гости обойдутся клубничными, малиновыми и абрикосовыми тортами, горами меренг и миндального печенья, украшенных миндалем и фисташками, рассыпчатыми марципановыми пирожными забавной и иногда неприличной формы и цвета, покрытыми шоколадной глазурью эклерами и профитролями, начиненными английским кремом, целыми башнями из фруктов, увенчанных ананасами, выращенными в теплицах, наконец, фантастическим мороженым с ароматом фруктов кофе, кокоса и засахаренных фиалок.

Они слышали, как колеса карет с гостями стучат по подъемному мосту. Николя осмотрел ливрею каждого лакея, прищелкивая языком, когда замечал у кого-то сальное пятно а у кого-то потемневший галун. Наконец все лакейское войско замаршировало вверх по лестнице, причем каждый следующий нес еще более впечатляющее блюдо, чем предыдущий.

Затем они замаршировали обратно вниз, чтобы принести другие блюда и вина.

— Больше, больше вина! — кричал Николя. Банкет удался.

Как он позднее объяснил, гости приехали только из уважения к древнему роду герцогини и благодаря любопытству, которое вызывала репутация виконта. Но они остались и получили большое удовольствие. Угощение вызвало настоящий триумф, и семья вела себя соответственно случаю. Даже герцог вел себя вполне прилично, внося свою лепту остроумными анекдотами о жизни и привычках двора Людовика XV.

— Итак, Горгону наконец приняли в местное дворянское общество, — закончил Николя. — Будем надеяться, что хотя бы немножко отдохнем от ее вечных придирок. А теперь, мадам и месье, — добавил он, открывая очередную бутылку вина и раздавая осевшее, но все еще вкуснейшее суфле, — наша очередь попраздновать.

Но Мари-Лор рано ушла из-за стола, унося с собой кувшинчик лимонной воды, который дал ей месье Коле, чтобы смыть с себя кухонные запахи. Казалось, что даже он интересуется ее отношениями с виконтом.

Она вымылась. Неплохо.

Сняла чепчик. Треснувшее зеркало в ее комнатке мало о чем говорило, но она заметила, что ее волосы снова стали густыми и блестящими, какими и были до того, как она заболела тифом. Она безжалостно расчесала их щеткой. У нее не было ни одной ленточки, и единственное, что она могла придумать, — это в ожидании, когда Батист постучит в ее дверь, закрутить спиралью две пряди, а потом расчесать их.

Когда наконец раздался стук в дверь, Мари-Лор просто почувствовала общий вздох, донесшийся из комнат прислуги: все, кто уже не бражничал в буфетной, ждали этого стука вместе с ней.

Глава 8

Ответив такой же улыбкой и кивнув улыбающемуся Батисту, она последовала за ним вниз по лестнице через незнакомый коридор с серебристыми каменными стенами, которые еще не успели замазать штукатуры Горгоны. Мари-Лор чувствовала себя удивительно спокойно, странно лишенная силы воли, словно ею руководили какие-то таинственные силы. Возможно, повлиял длинный утомительный день, но ей казалось, что это все происходит во сне. Или, более точно, это происходит с кем-то другим. С персонажем пьесы, может быть; да, это происходит с затаившей дыхание инженю, которую просто зовут, как и ее, Мари-Лор. А она, настоящая Мари-Лор, наблюдает за развитием драмы с дешевого жесткого места в райке, самом верхнем ярусе театра.

Батист остановился перед дверной аркой и повернул в замке большой железный ключ. Распахнул дверь, отвесил насмешливо поклон и, поскольку ноги Мари-Лор отказывались служить ей, легонько втолкнул девушку в ярко освещенную комнату.

Должно быть, кто-то зажег множество свечей. Требовалось время, чтобы глаза после полумрака коридора привыкнули к яркому свету. Она стала различать большие предметы Остановки; слева от нее что-то сверкало, возможно, застекленный книжный шкаф. Но единственным органом, на который она могла положиться, был ее нос. Она стояла неподвижно, вдыхая аромат розмарина и лаванды. В другом конце комнаты начала вырисовываться фигура Жозефа. Он прислонился к столбику большой, закрытой пологом кровати и загадочно улыбался. На нем были комнатные туфли и богато расшитый халат.

Его улыбка вернула окружающему реальность. Он подмигнул:

— Наконец. Наконец какой-то содержательный разговор. Это легкомысленное подмигивание подтверждало его искренность. Девушка не знала, почему она уверена в этом, но верила, что это так.

Она верила, что прошлой ночью он не лгал, говоря о своих принципах. Что бы ни произошло между ними, он не воспользуется правом хозяина над служанкой.

Вот и хорошо. Они поговорят.

Она должна радоваться.

Конечно, это ее радует.

«Извини, Батист, — подумала она, когда за ней закрылась дверь. — Извини, сегодня ночью у нас не будет ничего, за чем бы стоило подглядывать».

Однако Мари-Лор было трудно отвести взгляд от огромной кровати виконта.

К счастью, он, видимо, понял это и указал гостье на мягкую скамеечку в оконной нише и придвинул к ней кресло для себя. Таким образом пурпурный бархатный полог не попадал в поле ее зрения.

— Уж с этого кресла я не свалюсь. Как видите, ножки у него не сломаны. — Он улыбался, и она отвечала ему улыбкой, пока не стало ясно, что один из них должен что-то сказать.

По молчаливому согласию они выбрали литературу, как самый безопасный для обсуждения предмет. Мари-Лор уже несколько месяцев не говорила о книгах. Но поощряемая интересом, который она видела в глазах виконта, она скоро обнаружила, что разговорилась так, словно была снова в своей лавке.

— И я должна признаться, — в заключение сказала она, — что мемуары месье Руссо несколько разочаровали меня, хотя и произвели большое впечатление своей искренностью и… величием души. Но это была очень агрессивная искренность и очень сомнительное величие.

Жозеф свел брови.

— Вы суровый критик.

— Для судомойки, вы хотите сказать?

— Нет, я хочу сказать совсем не это. Я придерживаюсь того мнения, которое высказал вчера. Такого чрезвычайно умного читателя надо ценить.

Мари-Лор с изумлением посмотрела на собеседника. Но в его словах не было иронии или притворства.

— И вы правы, — добавил виконт, — Я не воспринимал его с этой точки зрения, но Руссо действительно выдает его эгоизм, не правда ли? Как будто он использует всю эту искренность и смирение как дубинку, чтобы подчинить читателей.

Девушка засмеялась:

— Да, да, вы прекрасно это выразили. Ну конечно, будучи сами писателем…

Но как раз в тот момент, когда она собиралась перевести разговор на него и его труды, широко зевнула.

«А все шло так хорошо», — подумал Жозеф.

Конечно, для него было тяжким испытанием находиться так близко от нее и в то же время за пределами досягаемости. Но в этом также было и что-то восхитительное.

Сначала она была робкой. Честно говоря, он тоже. Но Жозеф был более хорошим актером и сумел скрыть свое волнение. И он подготовил прекрасное остроумное начало для разговора, которое придумал и отточил во время этого бесконечного банкета.

Бог мой, какая это была скука, и только великолепие блюд могло вознаградить его за тупые остроты и неуклюжие заигрывания, которые он выносил, не говоря уже о хлопанье ресницами полдюжины хищных провинциальных девиц. На него были обращены оценивающие взгляды отцов потенциальных невест и косые взгляды их жен, некоторые из них смотрели с надеждой, не перепадет ли чего-нибудь и для них. Он трудился в поте лица — улыбался, ухмылялся, кланялся и жестикулировал.

И все это время Жозеф старался придумать подходящую фразу, с которой мог бы встретить ее — Мари-Лор. Что-то короткое и остроумное — дружеское, необидное и немного двусмысленное и неожиданное.

В целом, как он и думал, его приветствие оказалось довольно удачным. Он правильно сделал, что перевел разговор на литературу в целом и на «Исповедь» Руссо в частности. Помня о том, как зимой она искусно анализировала его собственный труд, чего он постарается избежать, Жозеф очень хотел услышать, что она думает о книге, которую обсуждает вся образованная Франция.

Он поддерживал разговор на отвлеченные темы, чтобы уничтожить пропасть между их положениями в обществе. Это была встреча умов, чтобы отвлечь внимание от слишком явного присутствия тел.

В этом он преуспел, по его мнению. Но нельзя было сказать, что на гостью Жозеф смотрел без интереса. Удивительно выражение ее глаз, когда она ищет подходящее слово, как поджимает под себя ноги, уютно устраиваясь на мягком подоконнике. Удивительны ее рыжие волосы, отражающие свет всех свечей в комнате, и ее глаза, сияющие внутренним светом. Удивительно, как эту девушку увлекают сложности обсуждаемого предмета и как радует возможность проявить свой интеллект.

Пока она не зевнула, положив конец всему и показав, насколько бессмысленными были его представления. Хорошо еще, что благодаря его смуглой коже не было заметно, как он покраснел. Виконт чувствовал глубокую досаду за свою невнимательность.

Как он мог не заметить, что она совершенно измотана? Ее рука дрожала, под глазами были синие круги.

Как он мог считать проявлением такта то, что не принимал во внимание, что она делала весь этот день? Как будто физический труд был чем-то постыдным, достойным лишь жалости.

А что же она делала целый день?

Все, что он знал, ограничивалось тем, что Мари-Лор помогала приготовить торжественный обед — превосходные блюда, которые он с удовольствием ел. И еще то, что она трудилась в судомойне.

Но что именно слуги делали там? Виконт полагал, хотя и не был в этом уверен, что там мыли посуду, горшки. Пищу варят в горшках, не так ли? Или они там пользовались сковородами? Горшки, сковородки — какая разница? Он, вероятно, все равно не смог бы отличить одно от другого.

Жозеф имел слабое представление о том, как делают омлет. Человек просто садится за стол, и на нем появляется еда, слегка прикрытая слоем теста, или ароматная с краснеющим наверху клубничным соусом, так хитро и умело разложенным, что напоминает женщину, приготовившуюся к встрече с любовником. И такая же молчаливая, хранящая тайну своего приготовления.

Он взглянул на девушку у окна. Даже веснушки не скрывали ее бледности. Она поднесла ко рту огрубевшую руку, пытаясь скрыть еще один зевок, но это была жалкая попытка.

— Вы устали. Работали целый день. Приготовление такого обеда, должно быть, требовало большого труда.

— По правде говоря, я его не готовила. — Мари-Лор пожала плечами.

— Ну тогда делали… э… что-то, что там надо было… А я задерживаю вас так поздно всеми этими разговорами.

— Мне приятно разговаривать с вами. У меня больше нет возможности поговорить.

— И все же… — Ему было стыдно. Жозеф думал, что это он трудился в поте лица, кланяясь, жеманничая и очаровывая гостей. Он считал, что проявляет великодушие, не обращая внимания на ее низкое положение. И к тому же героем и мучеником, потому что не трогает ее.

Черт бы побрал его эгоцентризм — видимо, он даже неправильно понял те жаждущие взгляды, которые она бросала на его кровать. Жозеф полагал, что она думает о том же, о чем и он.

— Вам надо поспать. Я скажу Батисту, чтобы он отвел вас обратно. Или… — вам было бы намного удобнее — не желаете ли немного поспать здесь? Вы знаете, что вполне можете мне доверять.

— Я знаю.

— Потому что я никогда…

— Не злоупотребите своей властью над служанками. Да, вы упоминали об этом. — Мари-Лор говорила спокойно, но ее чуть скривленные губы, как ему показалось, намекали на иронию. — Хорошо, может быть, я прилягу, совсем ненадолго. — Она спустила ноги. На левом чулке около лодыжки виднелась маленькая дырка.

Кровать у него была высокой. Может быть, ему надо подсадить ее? Нет, лучше не надо.

— Отдохните немного, — прошептал виконт, когда девушка погрузилась в подушки. Она вздохнула и вытянула ноги, устраиваясь поудобнее. — Отдохните… немного. — У него сжало горло. Но она не слышала этого. Мари-Лор уже заснула. Она лежала неподвижно, и только ее грудь медленно опускалась и поднималась. Прошел час. Потом виконт оторвал от нее взгляд и шепнул Батисту, чтобы тот разбудил Мари-Лор и отвел ее в комнату наверху.

Ее лицо залилось румянцем, когда первые лучи солнца заглянули в комнату и Мари-Лор вспомнила о событиях прошедшей ночи.

Неужели на самом деле она заснула в его постели? Как неловко все получилось. В какой невинной близости они провели этот вечер.

«Знаете, вы вполне можете мне доверять». Действительно могла, и это было хорошо. Очень хорошо, что он порядочный человек.

И пусть вечер оказался совсем не похож на ее мечты о встрече с месье X в его спальне. И уж совсем не таким, каким его представляли обитатели замка.

Да черт с ними, с обитателями замка! Черт с ними и их распутными фантазиями.

Луиза, делившая с Мари-Лор постель, вернулась с похорон матери поздно ночью, когда ее соседка была в комнате Жозефа. Конечно, Луиза это знала. Ее жених, конюх Мартен, рассказал ей все, когда встречал возлюбленную у гостиницы.

Луиза была благочестива и верила в святость заповедей. Как она сказала Мари-Лор, они с Мартеном ждали, когда смогут пожениться. Ночью, когда вернулась Мари-Лор, Луиза уже спала, что подтверждал ее громкий храп. Но Мари-Лор показалось, что даже во сне подруга не одобряла ее, судя по тому, как она лежала, отвернувшись к стене.

Наконец храп прекратился и девушка почувствовала на себе пристальный, полный жалости взгляд Луизы.

Ее жалость к Мари-Лор и ее грехам было бы труднее переносить, даже не совершав их, чем похотливые, разнузданные предположения остальных.

Мари-Лор напомнила себе, что смысл ее ночных посещений комнаты Жозефа и состоял в том, чтобы создать такое впечатление. Она старалась убедить себя, что от них будет мало толку, если хотя бы один человек узнает правду.

Она посмотрела в лицо Луизе. У Луизы были большие светло-голубые глаза, обрамленные длинными черными ресницами. Если бы ее лицо не искажала заячья губа, она была красавицей. Выражение этих красивых глаз было серьезным и встревоженным. Мари-Лор обняла подругу.

— Это не то, что ты думаешь, дорогая, — прошептала она…

Утром, пока они с Луизой одевались, Мари-Лор, как могла, объяснила ситуацию.

— Потом я расскажу тебе больше, — пообещала она, спускаясь вниз к завтраку. — Но не говори никому. Даже Мартену. Совсем ничего не говори.

«Возможно, я совершила ошибку», — подумала Мари-Лор после завтрака, опуская руки в таз с водой. Но она не сожалела об этом. Ей необходимо было поделиться с кем-нибудь, и если повезет, Луиза ее не выдаст. Все слуги любили посплетничать о хозяевах, но держали язык за зубами, когда дело касалось их секретов, и не выдавали друг друга. Мари-Лор об этом напомнили пару недель назад, когда Арсен, с серьезным видом что-то объяснявший Николя — речь, по-видимому, шла о его семье, — сразу же замолчал и стал суровым, как только она вошла в буфетную.

Невыносимая спешка на кухне закончилась. После тяжелых дней это казалось праздником: в этот вечер на обед были приглашены только викарий и судья.

— Мы приготовим тушеных кроликов, — распорядился месье Коле. — Для местных подхалимов обычный обед.

Мари-Лор держала в руке граненый хрустальный бокал и смотрела, как солнечный лучик изгибается в нем в радужную дугу.

«Никаких мечтаний о красивых джентльменах», — напомнила она себе, когда мимо нее прошел Николя, направлявшийся к месье Коле проверять счета. Но она и не мечтала, по крайней мере не так, как подозревал Николя. Она была счастлива, перебирая в голове мысли и желания, давно Уже не пробуждавшиеся в ее душе.

Книги и рассказы — вот что она любила больше всего на свете. Большую часть своей жизни Мари-Лор провела в обсуждении их, последние несколько месяцев она просто изголодалась по литературе. Какое счастье найти кого-то с такими же интересами и стремлениями, более того, человека, который занимался таким великолепным делом — писал книги и издавал свои сочинения. Она знала из прекрасно сложенных фраз виконта, что он разделяет ее благоговение перед литературой. Она бы считала честью познакомиться с ним, даже если бы он не был таким… удивительным и в другом отношении.

С ним можно говорить, его можно слушать и учиться у него.

Конечно, в нем было еще что-то — у него было тело, о котором она уже знала слишком много.

Но в остальном он оставался загадкой. Вчера ночью, будучи такой усталой и растерянной, она почувствовала, как неохотно он раскрывал перед ней свои чувства и мысли. Она могла бы поспорить на свое годовое жалованье, что он избегает касаться каких-то мучительных воспоминаний или печального опыта. Но, думала она, это его дело, а не ее.

Там, дома в Монпелье, она иногда не ложилась всю ночь, чтобы дочитать особенно интересную книгу и узнать, чем все кончится. А следующий день проводила словно в тумане, размышляя о прочитанном. Он сказал, что она «умная читательница»; может быть, она просто очень упорна.

Пожав плечами, Мари-Лор снова занялась хрустальными бокалами. Он написал изящные подробные мемуары, но девушка была уверена, что существовала одна история, которую он не смог изложить на бумаге. Хотя это и не ее дело, она знала, что не успокоится, пока не узнает эту повесть.

Глава 9

По мере того как лето близилось к концу, Жозеф все больше узнавал о своих читательницах, во всяком случае, о той умнице, которая посещала его каждую ночь. Он быстро понял, что она умеет слушать, сразу же замечает каждую и находит недостатки и противоречия. Она хорошо знала, о чем говорит, и виконту льстило, что Мари-Лор почти наизусть знала рассказы месье X. Она, не смущаясь, являла любопытство, обезоруживала своим пониманием глядя на собеседника большими, ясными, невинными лазами, задавала ему чертовски простые вопросы.

— И что он затем сделал? Почему принц так рассердился? Она была хорошенькой? А это дорого стоило? Было ли больно?

Ее внимание возбуждало его. «Прекрати, — говорил он себе, — прекрати сейчас же!» Но разговоры с ней забавляли, даже вдохновляли. Ее присутствие делало его красноречивым и разговорчивым, иногда даже когда он этого не хотел.

Жозеф старался ограничиваться отвлеченными темами. Забавные истории из жизни королевского двора, как он полагал, были наиболее подходящими, поскольку тема была Мари-Лор знакома. И не только ей: вся Франция говорила об экстравагантных выходках королевской семьи. Мари-Лор качала головой, слушая о блеске и продажности, и смеялась над нелепостями, подобными той, когда королева изображала пастушку, брала в руки украшенный лентами посох и носилась по дворцовым садам со стадом надушенных овец.

Жозеф как можно дольше старался говорить на эту тему. Благо вся жизнь в Версале с его эффектными театральными развлечениями и бесконечными интригами, борьбой за власть и влияние была сама по себе забавна, а сказочную величину и роскошь этого места было даже трудно представить.

— Мне говорили, — рассказывал он, — что там шестьсот комнат. Для придворных.

К счастью, девушка не интересовалась числом апартаментов, в которых он спал — или, наоборот, не спал, что случалось намного чаще. Однажды он попытался подсчитать их и был поражен результатом. Если бы его попросили назвать число ночей, проведенных в Версале, он, как Шехерезада, мог бы рассказать о тысяче и одной ночи.

Но иногда виконт чувствовал себя героем сказок, рассказывая каждую ночь новую историю. Он хотел избежать не смерти, конечно, но чего-то страшного, грязного и непристойного.

Что она тогда говорила, зимой?

«Иногда автор опускает вещи, о которых ему слишком трудно и больно говорить…» Черт бы побрал ее проницательность!

Во время их первых встреч Жозеф старался рассказывать Мари-Лор обо всем, но только не о себе.

Но любой хороший повествователь — а он был очень хорошим рассказчиком — оживляет свои истории хотя бы несколькими деталями из личной жизни. Ничего, успокаивал он себя, она уже многое знает из мемуаров. Однако совсем другое дело рассказывать, видя перед собой ее лицо.

Такое хорошенькое, с внимательными глазами и живым умом, светившимся в них.

Удовольствие от написания книги частично объяснялось тем, что Жозефу было приятно похвастаться своими многочисленными победами. А искусство, с каким он это делал — если это можно назвать искусством, — заключалось лишь в печальной иронии: когда все было сказано и сделано, оказывалось, что он никого и ничего не победил. Любовь — или ее отсутствие — в конце концов побеждала его самого.

Он никогда не принадлежал к людям, нуждающимся в долгом сне. И в Версале Жозеф приобрел привычку на заре возвращаться в свои апартаменты и проводить час-другой за описанием ночного приключения. Он не чувствовал себя виноватым. Наоборот, он был всесильным. Его перо летало по бумаге, рассказывая всему миру его историю — по крайней мере ту ее часть, где он мог блеснуть своим остроумием. Но перед лицом аудитории из одной слушательницы виконт уже не был так уверен в том, что ему следует говорить.

Глядя в ее глаза и стараясь не смотреть на ее руки, плечи, соблазнительное декольте, он мог только догадываться, каким легкомысленным, ограниченным он, должно быть, выглядел в ее глазах.

Ибо сейчас Жозеф видел себя, каким он был два года яд отчаянным молодым придворным — глупым, похотливым щенком, с самодовольным видом, как индюк, расхаивавшим по зеркальным коридорам, пробиравшимся во дворе, как лиса в золоченый курятник. Его любовные делишки волновали… даже больше развлекали, когда он оставался холоден, эгоистичен и немного жесток. Но всегда эти похождения были похожи одно на другое. Казалось, он пытался удовлетворить какую-то более глубокую потребность… Но об этом он не станет говорить. Не сейчас. Требуется время, чтобы все обдумать. Вероятно, в другой раз.

А сейчас виконт собирался рассказать о другом. Здесь он был чист и даже гордился собой.

— Знаете, — добавил он небрежным тоном, сразу же спохватившись, не слишком ли небрежным, — Лафайета и всех нас встретили как настоящих героев, когда мы вернулись из Америки, и было просто…

Ее лицо просияло.

— Значит, вы все-таки были в Америке?

Конечно! Ему следовало бы рассказать ей об этом раньше. Жозеф забыл, как преданы были она и ее семья делу независимости Америки. Ей были известны названия сражений: Брендиуайн, Вэлли-Фордж, Бэррен-Хилл. Несколько приятных ночей он увлекал Мари-Лор рассказами об участии в битвах.

Это привело их к философским дискуссиям и обсуждению новых идей, зародившихся в американском восстании. Ибо она была знакома со словами, послужившими искрой Для вспыхнувшего конфликта. Как она сказала, в лавке ее отца были собраны труды великих революционных мыслителей, в частности Джефферсона и Франклина. И памфлеты, целые кипы блестящих зажигательных памфлетов, включая написанные англичанином Томом Пейном.

— Папа часто говорил, что если американцы могли это совершить, «то подумай, чего могли бы достигнуть люди Франции, если бы решились. Только представь, как просто, чтобы разогнать этих ограниченных узколобых аристо…» Ах, прошу прощения, м-месье… э… Жозеф. Я не имела в виду вас.

Виконт засмеялся и отмахнулся от ее извинений:

— Нет, конечно, вы не имели в виду меня.

Но он запомнил эту минуту, и после того как Батист увел Мари-Лор обратно на чердак, он еще долго беспокойно ворочался в своей постели. Жозеф осмысливал ее слова. Она его не уважала. Она считала его испорченным, самовлюбленным, ограниченным…

«Ограниченный. Какое отвратительное слово для характеристики умного, восхитительного человека, — думала Мари-Лор, — и настоящего героя (сражался в Америке, не где-нибудь) к тому же».

Весь следующий день она провела, сожалея о сказанном и о том, что не научилась сначала думать, а потом говорить. Но она так увлеклась дискуссией, что слова просто сорвались с языка. Мари-Лор чувствовала себя в комнате виконта почти как дома. «Ограниченные» — так называл папа аристократию, жившую лишь собственными интересами, за счет труда остального народа. Папа, Жиль, оба Риго — все употребляли такие слова… и другие, еще обиднее.

Они беседовали, говоря спокойно и продуманно, сдержанно и вежливо, по сравнению с грубыми, оскорбительными высказываниями в адрес аристократов, каждый день звучащими в буфетной.

— Они — дьяволы, — тупо повторял Арсен. — Каждый из них.

— Хотя, по правде говоря, я не прочь поработать и на дьявола, если он справедливый и щедрый хозяин, — ответила Бертранда.

— Каковыми они явно не являются, — добавил Николя, — но все же их положение придает им величие.

— Да ну? — расхохоталась Бертранда. — Не очень-то ого величия мы видим, когда выносим ночные горшки.

Острота Бертранды вызвала целый поток шуток о том, какое аристократическое величие видит Мари-Лор во время своих ночных посещений виконта. Эти шутки всегда сопровождались взрывами смеха. Девушка, как обычно, краснела и помалкивала, хотя ей это уже начинало надоедать.

И в то же время, думая о мелочности Горгоны, ребячестве месье Юбера, злобных разглагольствованиях герцога, она находила, что слуги описывали своих хозяев удивительно точно. Как можно не испытывать презрения к взрослым людям, таким испорченным и пустым?

Однако, словно по молчаливому согласию, слуги вели себя относительно благосклонно по отношению к виконту. Он хотя бы не забывал говорить «пожалуйста» и «спасибо», словно допуская, как объяснила Луиза, что и у других могут быть чувства.

«А теперь, — думала Мари-Лор, — я сама оскорбила его».

Впрочем, могло ли его интересовать, что думает о нем судомойка?..

Но Жозеф действительно несколько следующих ночей казался более холодным и неприступным, сразу же перестал говорить об Америке, а начал рассказывать длинную серию эротических «историй. Забавные, довольно злые истории, в которых любовник мог полностью уничтожить чувство собственного достоинства своего партнера.

Эти истории он не рассказывал, а предпочитал разыгрывать их, как в театре. Мари-Лор восхищалась его актерским искусством. «Да, — скромно признался он, может быть, с излишней скромностью, — любительские спектакли были в Версале в моде. Меня даже пригласили исполнять мужскую роль в одном из них, где королева играла героиню!»

Жеманничая и кривляясь, он умел выглядеть утомленным, смешным и одновременно потрясающе красивым — его черные глаза горели на подвижном лице, от света свечи казавшемся бледным, как рисовая пудра.

Но даже смеясь, Мари-Лор удивлялась, зачем виконту нужно выставлять себя в таком невыгодном свете. Как будто он хотел наказать себя и ее тоже, делая ее свидетельницей этого.

Или, может быть, смысл скрывался в прологе, предварявшем каждую сценку. Он не переставал подчеркивать, что каждая женщина, соблазненная им, была необыкновенной красавицей, находившейся в счастливом браке, или известной куртизанкой, — «что, как вы понимаете, означает одно и то же» — женщину высокого положения в обществе: «Выше моего, если это было возможно. Я горжусь тем, что никогда не соблазнял женщин, чье происхождение было ниже моего».

Он повторял эти слова, словно они представляли собой принцип истинного эгалитаризма (Эгалитаризм (от французского слова «ревность») — концепция всеобщей уравнительности как принципа организации общественной жизни. Приверженцы эгалитаризма — Ж. Ж. Руссо, якобинцы.). Эгалитаризм — вульгарное извращение принципа социального равенства. И она думала, что в какой-то степени так и было. Но все равно эти слова ранили ее.

«Да! Да! — хотелось ей закричать. — Да, я понимаю, месье! Вам не надо это повторять. Ибо вы объяснили четко и ясно, что никогда не опуститесь до того, чтобы дотронуться до такой, как я. Или если бы сделали это, а вы сделали, как вы знаете, даже если забыли, что дотрагивались до меня, — это было только ради моей защиты. Ваши объятия, ваши поцелуи были лишь театральным представлением. И никакой страсти с вашей стороны, а всего лишь великодушие; милость, которую любой либеральный аристократ может оказать простому человеку. Не что другое, как минутное благородство, „положение обязывает“. Всего лишь милость».

Мари-Лор начинала думать, что эти ночные посещения не стоят тех страданий, которые причиняют ей. Она могла бы рискнуть отделаться от герцога или графа Юбера (да и они наверняка уже забыли о своих похотливых намерениях). Но как раз тогда, когда девушка решила, что больше не вынесет этого, Жозеф оборвал свои эротические истории так же неожиданно, как и начал.

— Я был ужасно груб, — сказал он однажды ночью, — новостью завладел разговором, не оставляя вам возможности сказать о себе. И кроме того, я устал слушать самого себя.

Она не могла рассказать ничего интересного. Ее жизнь? Но он уже видел убожество и однообразие жизни там, в Монпелье. Дни, проводимые в книжной лавке, обеды с Жилем и папа. И с мамой, конечно, когда она была жива.

— Вы видели своих родителей каждый день?

— Но как могло быть иначе, не правда ли? Вы знаете, какой маленький у нас дом… был. В нем едва хватало места для книг, не говоря уже о людях. Мы, дети, вечно путались под ногами, мешая родителям. И еще хуже, иногда… — Она невольно улыбнулась. — О Боже, я чуть не забыла. Понимаете, был такой период, когда Жиль и Огюстен увлекались научными экспериментами. И они проделывали их в нашей кухне. Кухарка Риго выгнала их со своей территории, но папа считал, что следует поощрять любознательность и умственное развитие детей, а мама доверяла мудрости отца, скрываемой под внешней эксцентричностью…

Мари-Лор рассмеялась, рассмеялся и он. Вечер пролетел быстро, обоим было приятно. «Какой он прекрасный слушатель», — думала потом девушка. Его кивки и неожиданные улыбки вдохновляли ее на превращение глупых домашних неприятностей, таких как дурные запахи и лопнувшие горшки, в непритязательную комедию.

Она отыскивала в памяти истории, которые могла бы ему рассказать. Казалось, Жозеф с удовольствием слушал их, а ей доставляло удовольствие вспоминать маму и папа. И если в его замечании «вы видели своих родителей» мелькнула легкая зависть, он старался больше не показывать ее.

Однажды она даже поделилась с виконтом своими планами на будущее. Он ничего не сказал, но и не высмеял ее.

— Думаю, вы сможете достигнуть этого. Знаете, Мари-Лор, вы производите впечатление, — был его ответ.

Теперь им было хорошо вместе, так хорошо, что к концу августа они иногда проводили вечера, просто читая книги, стоявшие на полках его комнаты. Каждый со своей свечой, каждый замкнувшийся в своем собственном мире воображения, — отдалившиеся друг от друга и в то же время связанные непринужденной близостью.

Очень часто один из них нарушал молчание замечаниями о прочитанном и даже чтением вслух. Иногда они спорили, но чаще их мнения совпадали, ибо они оба предпочитали ум сентиментальности и любили строгий, а не витиеватый стиль.

— Вам это понравится, — говорил он или она. Иногда они смеялись над этой поразительной способностью узнавать, что может понравиться другому. Это казалось почти общим инстинктом, чудесным совпадением вкусов и чувств.

И все же ей не удавалось выведать у Жозефа истории, которые он скрывал. Он по-прежнему оставался для Мари-Лор незнакомцем. Ее так же, как тогда в Монпелье, смущали перемены его настроения, и она, как и в первые посещения его комнаты, не знала истинных чувств этого мужчины. Пугающе привлекательный незнакомец. Он был еще привлекательнее в эти тихие дружеские вечера, посвященные чтению, когда неожиданная вспышка горящей свечи освещала его лицо, вызывая дрожь в ее теле и заставляя сжимать бедра.

Она пыталась подчинить сознанию свое непослушное тело. Но попытка сразу же оказалась бесплодной.

Эти ночные встречи не могут продолжаться вечно. Герцог скоро умрет; никто в данное время не знал, насколько серьезна его болезнь. А сплетники в буфетной сходились на том, что семья как можно скорее женит Жозефа, тем более что несколько интересных предложений уже были получены из Парижа.

Она старалась не слушать этих разговоров, но условия брачных контрактов — сказочные подарки и королевское ежегодное содержание — тем не менее с неприятным упорством не выходили у нее из головы.

А теперь, когда она приходила к нему, в спальне появлялась чья-то тень. Неужели здесь будет неизбежным присутствие его будущей жены? «Скорее всего, — думала она, — это просто темный знак его неминуемого отъезда».

Наблюдая, как Жозеф переворачивает страницу или улыбается, Мари-Лор внезапно почувствовала, как у нее закружилась голова, пространство вдруг стало менять свою форму и размеры, короткое расстояние между креслом и окном расширилось, образуя ужасную непреодолимую пропасть. Несколько футов теплого воздуха, разделявшие их, могли бы вместить целый океан. Она подумала, что любое расстояние слишком огромно, когда оно отделяет друг от друга два живых тела, которые нельзя разделять.

Тела, которые должны прикасаться друг к другу так, как это возможно только для тел.

Она не совсем понимала, что подразумевает под этой мыслью. Конечно, у нее были кое-какие идеи: ночные фантазии, часто появлявшиеся у нее, от которых возникало немало вопросов о том, как все это происходит. Но как глупо, говорила она себе, даже думать об этом. Ни к чему не приведут ее заманчивые фантазии. Ни к чему, кроме минутного сладостного возбуждения, за которым последуют печаль, одиночество и — она покраснела — очень неприятное томление тела.

Хуже всего, думал Жозеф, в этих последних неделях воздержания, а такого долгого он не мог и вспомнить, что все убеждены в обратном. Его отец испытывал завистливое удовольствие, говоря, что «наконец в этом доме чьи-то желания удовлетворяются», и затем принимался рассказывать очередную, щедро разукрашенную подробностями историю своих собственных давних побед. И как раз накануне Юбер, читавший письмо от брачного маклера, поднял голову и засмеялся:

— Ха, Жозеф, это письмо предлагает тебе такую хорошую сделку с покупкой подходящей любовницы, что ты навсегда забудешь дорогу на кухню.

— А если его кровь волнует кухонный жир? — возразил отец из глубины плетеного кресла на колесах, в котором он теперь проводил все время. — Оставь мальчика в покое. Он занимает днем меня, а ночью свою маленькую судомойку. В этом замке бывали случаи и похуже.

Нельзя сказать, что Жозефу не предоставлялось удобного случая. Игривые записочки от местных дам приходили с завидным постоянством, и он слышал, что девушка в деревенской гостинице, занимавшаяся древним ремеслом, была совсем неплоха.

Знакомство с местными дамами грозило некоторыми осложнениями, особенно в этот период затянувшегося сватовства. Поэтому он подумал о девушке из гостиницы и решил поехать в деревню, чтобы получить с ее помощью некоторое облегчение.

Он взял с собой предохранительное средство не потому, что полагал, что она ожидает такой заботы со стороны клиента. Он заботился о себе — всегда существовала опасность заразиться. Поэтому, чтобы быть наготове, он положил в карман жилета несколько презервативов, сделанных из свиного мочевого пузыря, — самого лучшего качества, какие смог найти.

Он сел за стол и заказал стакан их скверного бренди. Однако хозяин догадался, что он спустился с холма не ради выпивки.

— Она сейчас будет готова, глазом не успеете моргнуть, месье виконт, — заверил хозяин. — Я крикну ей, чтобы заканчивала с тем парнем. И она в вашем распоряжении.

«Глазом моргнуть. Закончить с ним побыстрее. Да, очень привлекательно».

Жозеф бросил на стол несколько монет и почти бегом устремился вверх по холму, прежде чем хозяин вышел во двор взглянуть, что с ним случилось.

С того времени прошли недели. «Вот какова сонная жизнь в деревне, — думал он. — Вы просто позволяете погоде, времени, медлительности крестьян убаюкивать вас, погружая в тупое безразличие».

А если он со все возрастающим нетерпением ожидал каждого вечера? Если не мог доесть кусок торта или мороженое месье Коле, потому что спешил вернуться в свою комнату и записать историю сероглазой героини, а затем беспокойно ходить по комнате, ожидая звука ее шагов? Ну и что из этого?

Воздержание вызывало физические страдания, каких он не испытывал уже много лет. И в то же время ему хотелось, чтобы эти страдания и эта странная восхитительная игра никогда не кончались. Он убедил Юбера расширить круг поисков невесты, написать брачным маклерам в Париж, а также в Прованс и Лангедок. Ожидание ответов по крайней мере заняло бы некоторое время. Юбер согласился: удачно женатый родственник в Париже вполне соответствовал планам Амели, чтобы повысить свой общественный статус. Начали приходить предложения из Парижа, но в них содержалось такое немыслимое количество подробностей, что разобраться не хватило бы и вечности.

А тем временем Жозефу надо было развлекать отца. Как-то отвлекать его, ибо доктора говорили, что периодические боли в животе и суставах будут возрастать. Бедный старик, ему почти нечем гордиться, и мало что может успокоить его. Юбера и Амели явно раздражало все, что он говорил. Они интересовались только наследством, а герцогиня, когда-то страстно любившая его, была способна только ломать руки и молиться за мужа.

Жозефу предоставлялось придумывать развлечения. Виконт играл с отцом в шахматы, выигрывая только по необходимости доказать, что он достойный противник, и проявлять притворный интерес к несвязным рассказам отца. Он Даже показывал фокусы. Еще мальчиком Жозеф потратил неделю и все свои карманные деньги на то, чтобы убедить ярмарочного фокусника научить его карточным фокусам и умению вытаскивать золотые монеты из-за ушей зрителей. Он долгое время пользовался карточными фокусами за многими игорными столами и обрадовался, обнаружив, что хорошо помнит, как обманывать доверчивого зрителя.

Он настоял, чтобы герцог каждый день дышал свежим воздухом. И если не мешал мистраль, они каждый день совершали прогулку по садам замка. Тогда можно было видеть высокую фигуру Жозефа, склонившегося над креслом отца.

Вершиной его трудов стала постановка комедии, которую когда-то написал старик и заплатил немалые деньги за ее постановку в театре недалеко от Версаля. Однажды он с гордостью показал рукопись сыну, он помнил строки из нее лучше, чем-то, что он ел на ужин.

— Может быть, ее можно поставить еще раз, для знатных соседей, — предложил герцог, — и, может быть, плотники Амели построят в замке небольшой театр.

— Возможно, — ответил Жозеф, — но не лучше ли начать с чего-нибудь попроще?

Он взял рукопись и подготовил свое собственное представление, которое устроил во время чая в библиотеке. Драпируясь то в старые простыни, то в занавеси, он сыграл перед семьей полдюжины ролей.

— О, Мари-Лор, это было просто ужасно! Даже я могу сказать, какой герцог плохой писатель, — сообщила Луиза, испуганно хихикнув. — Но месье Жозеф, на него стоило посмотреть, как он менял выражение лица и осанку в каждой роли. Казалось, он превращался в разных людей, одного за другим, как будто в него вселялась их душа. А потом он взял шпагу и устроил сам с собой дуэль. Один раз я даже ахнула, испугавшись за него, то есть за одного из них, а Горгона злобно посмотрела на меня. Но всем было видно, как радовался его отец, глядя на это представление.

Мари-Лор вспомнила репетицию, которую Жозеф устроил для нее накануне ночью. Он кружился по комнате, словно танцуя, сражаясь со своей тенью. Он почему-то очень нервничал перед этим спектаклем, и она была рада, что все хорошо прошло. Не забыть бы поздравить его. Впрочем, она сомневалась, что это будет иметь для него значение. Его, вероятно, больше интересует предстоящий брак, который был главной темой пересудов у слуг за обедом.

Но ее не интересовали такие вещи. Почему она должна интересоваться событиями в этой заурядной семье? Только потому, что они платят ей жалованье? Почему вообще кого-то это должно интересовать? Франция — большая страна, разве здесь не о чем думать, кроме как о вечных интригах знати, выгодных браках и своем положении при дворе? О чем еще болтали и пререкались слуги за столом?

О том, что это решено. Семья выбирала одну из двух последних кандидаток — двух дам из Парижа.

— Ну, предложения предоставляют все, что можно получить от них. — Как всегда, Николя гордился своей осведомленностью. — И это будет маркиза де Машери, — твердо заявил он. — Ее семья богаче, и я подслушал, как виконт смеялся и говорил брату, что она его старый друг. Из Версаля, по-моему, он сказал.

Из Версаля? Мари-Лор не поднимала глаз от тарелки. «Сегодня мясо необычно жесткое», — думала она. Если она не прожует его как следует, то, вероятно, подавится.

Бертранда хмыкнула, разрываясь от желания рассказать, что она слышала вечером за чаем.

— Друг или враг, это не имеет значения. Главное — сколько денег семья дамы готова заплатить за мужа. Семья маркизы предложила — и это, заметьте, ежемесячно только на одежду месье Жозефа, — такие деньги, что на них можно целый год кормить всю мою деревню.

В ее самодовольном тоне проскальзывала обида.

— Это кроме приданого, конечно. Маркиза — толстая и ученая. Месье Юбер сказал, что она настоящий синий чулок…

Николя рассмеялся:

— А другая дама — тощая, страдает припадками. В обоих случаях главное — деньги. Но виконт не сразу уедет, — добавил он. — Он останется с герцогом столько времени, сколько, гм… потребуется.

Слуги примолкли. Ни один из них не ожидал ничего хорошего от этого дня, который был уже не за горами, — дня, когда месье Юбер станет герцогом, а Горгона получит еще большую власть.

— Во всяком случае, — сказала Бертранда Мари-Лор, когда они убирали со стола, — хорошо, что ты пьешь этот чай. Семье не понравится появление незваного гостя в такое время.

Мари-Лор слегка пожала плечами:

— Мне тоже. Знаешь, надо подумать о своем будущем, даже если моими делами и не занимается брачный маклер.

Но черт бы побрал эту Бертранду!

Как и маркизу де Машери, которая бывала в Версале и чья богатая семья могла бы прокормить половину Прованса. И которая тоже любила книги. Она почему-то не ожидала, что Жозеф женится на женщине, которую интересует литература. Она пыталась убедить себя, что это ничего не значит. Но это значило, ужасно много значило.

Так, черт бы побрал и Жозефа!

Она напрасно тратила на него свои силы. «Остановись, — говорила она себе. — Ему нет места в твоей жизни, и никогда не было».

Скоро от него останутся туманные воспоминания и тоска, надежно запрятанные в самом тайном уголке ее души. Так же надежно, как она спрятала память о нем тогда, когда он впервые покинул ее.

Конечно, на этот раз этих воспоминаний будет больше. Но она справится. Мари-Лор подняла голову. Она прекрасно справится, будьте уверены. У нее есть будущее — будущее, о котором она как-то рассказала Жозефу.

Бесспорно, в декабре у нее будет больше возможностей. Потому что она получит двадцать ливров, первую половину ее жалованья за полгода. Она отложит большую часть, если сумеет. Она должна постараться как можно больше извлечь из уроков месье Коле, обращая особое внимание на то, что сможет применить в небольшом городском хозяйстве, куда ее могут нанять как кухарку. «Замок, — думала Мари-Лор, — был первым шагом из замкнутого пространства, в котором я провела свое детство. Но скоро наступит пора двигаться дальше, в город — в Ним или, возможно, Авиньон».

В город, где она сможет в свободные дни посещать книжные лавки, знакомиться с тем, что читают другие, упражнять свои знания о переплетах и шрифтах. Она поклялась, что будет откладывать каждое заработанное су. И как только поступит на новое место, будет каждый месяц извлекать дополнительные несколько су при записи домашних расходов. Этому ее тоже научил месье Коле: мелкое мошенничество, уверял он, такая же обязанность повара, как приготовление хорошего соуса бешамель. Она будет записывать цифры расходов на маленьких листочках кухонного пергамента, суммы получатся скромными, но убедительными, и через несколько лет у нее будет достаточно денег, чтобы открыть собственный книжный прилавок.

Совсем небольшой, всего несколько квадратных футов рядом с рынком. Она никогда не сможет иметь настоящую лавку. Но ее будет окружать и вдохновлять городская суета, и, самое главное, она снова станет торговать книгами и снова станет гражданкой литературной республики. И что еще более важно, Мари-Лор покинет этот угнетающий ее мир слуг с их мелкими сплетнями, этих взрослых людей, доведенных до состояния вечно ссорящихся детей, разрываемых гордостью и ненавистью, которые впитали, существуя в тени своих господ.

Услышав стук Батиста, девушка сразу же открыла дверь и, не обращая внимания на его удивление ее короткому холодному кивку, быстро пошла за слугой по ночному тихому коридору.

Глава 10

В целом Жозеф остался доволен собой. Его представление прошло вполне успешно. По крайней мере отец смотрел его с восторженным вниманием, смеялся, одобрительно вскрикивал, иногда даже повторял слова, радуясь, что после стольких лет видит постановку своей пьесы.

А разве радость отца не была самым главным?

Бесспорно.

Ведь никого больше представление не интересовало.

Было бы глупо ожидать, что Юбер или Амели поймут, сколько сил он вложил в этот маленький спектакль. Как и бессмысленно было надеяться, что его мать прервет на минуту свои молитвы, чтобы посмотреть на проявления скромных талантов младшего сына.

Но честно говоря, он все же чего-то ожидал. В глубине души он наивно желал заставить их смеяться, восхищаться и получать удовольствие. Может быть, даже оценить его доброту по отношению к старому герцогу.

Истина, как ни унизительно ему было признаться в этом, заключалась в том, что ему хотелось их внимания. Внимания или нечто большего? Понимания, поощрения.

Как сказала Мари-Лор? «Папа считал, что надо поощрять любознательность детей». Интересно, в чем это проявляется? Жозеф провел большую часть своего детства, общаясь только со слугами и очень нудным воспитателем, и теперь полагал, что уже никогда не узнает ответа на этот вопрос.

Его родители много времени проводили в Версале, Юбера отослали в школу. Время от времени мать или отец заезжали домой, и слуги без устали трудились, чистили, готовили и ругались. Наконец звали его, обычно для того, чтобы показать гостям: разумную говорящую игрушку с тщательно завитыми волосами и миниатюрной шпагой, болтавшейся на боку.

Он почти никогда не видел родителей вместе: у них были разные интересы и занятия и разные гости. Его отец, например, принимал то одних, то других роскошных дам.

— Ваш мальчик восхитителен, Альфонс, — ворковала дама. — Мил, как моя болонка.

— Если бы он был поменьше, — добавляла другая, — я бы взяла его на время и носила бы на руке как браслет.

Жозеф всегда прекрасно знал, что эти дамы — любовницы отца, шутки слуг в их адрес нетрудно было понять. И хотя ему не нравилось, как они ласкались к отцу, он все-таки предпочитал любовниц священнику, приходившему для религиозных наставлений к матери. Он ненавидел трепетное смирение матери, с которым она принимала отца Антуана. Ее длинные ресницы отбрасывали тень на пылающие щеки, а красные губы раскрывались, как она, должно быть, полагала, от благочестия.

Ему хотелось убить отца Антуана. Но он слишком его боялся, чтобы осмелиться на какой-то проступок. Поэтому Жозеф читал выученные им стихи, кланялся, получал торопливые похвалы и отходил в сторону, не спуская глаз с большой, белой, холеной руки священника, по-хозяйски лежавшей на маленькой руке его матери.

— А теперь, дорогая мадам, мы уединимся для вашей… э… исповеди…

Двойные двери затворялись, скрывая мать, стоявшую на коленях на вышитой скамеечке, священника, нависшего над ней, его руки прятались в ровных складках тяжелого шелкового одеяния. Казалось, она молится у подножия черного мраморного столба, увенчанного алебастром. А на самодовольном, жестком, красивом лице священника четко виднелось выражение предвкушения.

После посещений отца Антуана Жозеф старался куда-нибудь спрятаться. Его не слишком задевали шутки слуг о подругах отца, но ему неприятно было слушать, что они говорят о духовнике матери.

Теперь он думал, что тогда был скорее не ребенком, а домашним щенком — умным, хорошеньким, с трогательной жаждой ласки. Он был свидетелем того, чего ребенок не должен был видеть, его существование придавало невинность всему происходящему. Он был весьма полезен, этот всеобщий любимец.

И вот сейчас его продавали на аукционе за самую высокую цену.

Об этом они и хотели поговорить сегодня за чаем. Его отец едва начал аплодировать и кричать «браво», как Юбер пустился многословно расхваливать двух предлагаемых жен из Парижа.

— Стряпчие, — заявил он, — оценили предложение Машери как лучшее. Но они посоветовали не сразу раскрывать наши карты. Подольше не принимать их предложение, и, может быть, мы сможем выжать из них еще одну тысячу. Удивительно, не правда ли, что наша старинная благородная кровь так дорого стоит?

Он кисло усмехнулся и налил себе в чай немного ар-маньяка.

— Особенно когда привлекательность дамы заключается в деньгах. Конечно, семейство Машери тоже довольно древнее. Но полагаю, никто не хочет взять эту толстую старую маркизу без больших денег.

Супруга предпочла оставить первые фразы мужа без внимания.

— Я слышала, что их дом в Париже великолепен, — сказала она. — Предметы искусства, обстановка… будет приятно бывать там. К тому же, — она обратилась к Жозефу с ласковой улыбкой, — мы увидим тебя, окруженного всей этой роскошью. Мы будем часто посещать тебя и твою жену, Жозеф.

Так продолжалось и дальше. Юбер радовался деньгам, Амели — родственным связям, мать кивала и улыбалась и даже пообещала подарить драгоценное ожерелье, которое она хранила все эти годы для невесты. Утомленный пережива-ниями от постановки его пьесы, отец похрапывал в своем кресле.

«Каким же я был дураком, — думал Жозеф, — если ожидал чего-то иного».

Во всяком случае, от них.

В этот вечер он ходил по комнате, слишком возбужденный, чтобы браться за перо.

А если поделиться своими чувствами с Мари-Лор?

Никогда!

Это значило бы открыть ящик Пандоры, в котором скрывались его чувства, из него вылетели бы гнев, раздражение и растерянность; она бы увидела, каков он на самом деле, как бессилен перед своей судьбой. Лучше покрепче закрыть крышку и сохранить хотя бы немного достоинства.

Да и в ее жизни ей предстоит много испытаний. Удивительно, какой силой воли она обладала. Она действительно намеревалась трудом добиться возвращения в мир книг, и это при тех скудных грошах, которые ей платили за мытье грязных горшков.

— И еще я продам папины очки, — как-то сказала ему Мари-Лор. — Это хорошие очки, из Амстердама. Я знаю, что они чего-то стоят. Конечно, это была память о нем, но я буду знать, как бы он гордился, глядя на меня, и это будет большим утешением.

Непостижимо, как он мог так восхищаться Мари-Лор, даже несмотря на страстное желание обладать ею, не сравнимое ни с какой болью. Этого он не предполагал.

Слушая, как она рассказывает о своих планах на будущее, Жозеф начал строить свои собственные. Не такие смелые, как она, но все же осуществимые. Жанна де Машери была хорошим другом. Если уж он вынужден жениться без любви, то она идеально подходила для такого брака. Жизнь у нее была сложная, и были тайные причины для такого замужества. Они будут шутить над своим положением. Будут честны друг перед другом. За завтраком они будут вежливо беседовать, обсуждая последние разговоры о политике, ведущиеся в салонах, где лучшая часть парижских высших классов спорит о том, как сделать Францию еще прекраснее. А затем они будут расходиться на весь день, каждый следуя своим интересам. Расходиться, зная, что увидят друг друга только на следующий день за завтраком.

Он возобновит свои старые знакомства, присоединится к обществу Лафайета по борьбе с рабством. Ему следовало сделать это еще несколько лет назад. Приняв участие в войне за права американских колонистов, он считал своим долгом бороться за освобождение их черных рабов. Жозеф возобновит связи с людьми в Версале, которые разочаровались в нем: вернувшись из Америки героем, он утратил свою славу, превратившись в фата и распутника. И только из-за каких-то мелких обид и давно забытого стыда, которые больше ничего не значат.

«Со мной будет все хорошо, — думал он, — как только я уеду отсюда и, слава Богу, избавлюсь от своего семейства».

Уедет отсюда и, наверное, никогда больше не увидит Мари-Лор.

Он остановился, уступив боли, которую вызывала эта мысль.

Но по крайней мере он мог гордиться, что не изменил своим принципам. Он не воспользовался ею, не причинил зла. Как он сделал однажды с другой невинной…

Жозеф прислушался. Не ее ли шаги слышны в коридоре?

Он поспешно сел в кресло и раскрыл лежавшую на столе книгу. Сборник политических статей американских авторов, который издатель озаглавил «В поисках счастья». Неуместная фраза, когда человек лишен свободы выбора в поисках семейного счастья.

Но идеи, высказанные в труде, все же интересны, и стоит их обсудить. Да, сегодня он ограничит темы разговора книгами и идеями. Тихий вечер с умной беседой — самое лучшее.

Единственной проблемой в этом плане оказалось то, что Мари-Лор не была настроена на тихие умные разговоры. Он заметил это, как только девушка переступила порог. Нарочито выпрямленная спина, вздернутый подбородок, румянец на щеках и затуманенный взгляд обычно ясных глаз сразу же выдали ее. Она выглядела, как тогда зимой, когда он сказал, что она должна читать только то, что написано на странице.

— Вы устали? — с надеждой спросил Жозеф. — На кухне было много работы?

Она покачала головой.

— Я привыкла к работе, — ответила Мари-Лор. — Сегодня работа была даже приятной. Мы учились делать печенье «мадлен», — добавила она. — Модные маленькие кексики к чаю. Месье Коле говорит, что они в большой моде у дворянства. Вы, наверное, попробовали их сегодня.

Виконт ничего не ел.

— Отцу очень понравилось представление, — начал он. Девушка кивнула:

— Луиза мне рассказала. Это горничная, которая подавала чай и печенье, — с подчеркнуто терпеливым видом объяснила она. — Девушка с заячьей губой.

— Я знаю, кто такая Луиза, — спокойно заметил он. Жозеф сжал челюсти. Конечно, Мари-Лор знала, как прошло его представление. Жизнь аристократа всегда представление, разыгранное перед той же безжалостной публикой, которая стирает его грязное белье. Однако разве у слуг есть другие развлечения?

Он тоже всегда ощущал на себе этот всевидящий взгляд. Но ему каким-то образом удалось заставить себя забыть, что и его ночная гостья была из когорты этих зрителей. И что, совершенно очевидно, она знала, что семья выставила его на брачный рынок. Может быть, даже об их угрозе посадить его в тюрьму.

Виконт почувствовал тошноту. В кухне обсуждали его женитьбу и отпускали такие же скабрезные шутки, как и о матери, отце Антуане. Мари-Лор, без сомнения, смеялась над ними. Возможно, хорошо зная его, она даже внесла свою долю острот в эти разговоры.

Мари-Лор откинулась на подушки, ее дыхание становилось ровнее, по мере того как расслаблялись мышцы. Она смотрела на тени, падавшие от горящей свечи на его щеку. Неожиданно одна свеча ярко вспыхнула, и запах горелого фитиля защекотал ноздри.

Жозеф выглядел печальным, усталым и даже немного рассерженным. Мари-Лор пожалела, что не сказала ему чего-нибудь приятного.

А он все эти недели был почтительным сыном, внимательным и изобретательным, заботливым и преданным. Даже Жиль, считавший всех аристократов бессердечными паразитами, одобрил бы искреннюю заботу Жозефа о своем отце.

Она должна что-то сказать сейчас. Это успокоило бы и ободрило его.

Но как только она заговорила, то почувствовала, что говорит совсем не то.

— А ваша суженая, — услышала она свой резкий, раздраженный голос, — маркиза де Машери, она любит театр?

«Даже если бы я готовилась к разговору весь день, — подумала Мари-Лор, — то и тогда не смогла бы выбрать более неудачного вопроса». Она с ужасом смотрела, как его губы сжались в тонкую линию и насмешливо изогнулись. Лицо выражало аристократическое высокомерие, черные глаза неожиданно блеснули холодом.

— Да, она действительно любит актеров. — Его голос звучал ровно и бесстрастно. — Она своего рода поклонница театра, и у нее есть близкие друзья в «Комеди Франсез».

Он пожал плечами:

— Да, она знает актеров и актрис. Что мне в некоторой степени поможет, когда я буду выбирать подходящую любовницу. Потому что я смогу позволить себе иметь самую лучшую…

— Я тоже так думаю, — сказала Мари-Лор.

— Не перебивайте! Это дерзость для служанки. Девушка с изумлением смотрела на него.

— Да, я куплю самую дорогую любовницу, какую только сумею найти. Конечно, вам и всем остальным на кухне уже известно, какую сказочную сумму денег я получу только на одежду. Почти столько же, сколько брат короля. И если мы подождем еще немного, подождем лучшего предложения, то кто знает, какое богатство свалится на меня и мою семью? Все это впечатляет, не правда ли?

«Он сражается со своей тенью», — подумала Мари-Лор. Она попыталась что-то сказать, но не смогла произнести ни звука.

— И это тоже дерзость, — сказал он ей, — не отвечать, когда вас спрашивает хозяин.

— А что вы сделаете в Париже со своей жизнью? Виконт поднял брови.

— Аристократ не делает ничего, Мари-Лор. Но я думал, вы это уже знаете. Аристократ просто живет, роскошно и элегантно, растрачивая впустую свое время и деньги Франции. Вы мне сами это говорили — как эгоистичны, как пусты.

— Довольно! — воскликнула девушка. — Вы же знаете, что я жалею об этом. Просто так говорил папа, таково общее впечатление от аристократов, посещавших нашу лавку. Но папа не знал вас. Вы не такой.

— Наоборот, — резко сказал Жозеф. — Ваш уважаемый батюшка не ошибался во мне. Потому что именно я — эгоист и пустой человек. Даже хуже, если рассказать правду. Впрочем, это я оставлю при себе.

И я останусь таким. Мне это нравится. Я куплю самую дорогую любовницу в Париже, а когда она обманет меня, окунусь в более эзотерические наслаждения, но только чтобы развлечься. А затем найду следующую, еще более шикарную. Я буду есть вкусную пищу, пить дорогие вина, спать с красивыми женщинами на прекрасно выглаженных простынях. Никаких блох в моей постели, уж извините.

Мари-Лор ахнула.

«Вот вы и сделали это, Жозеф». Зря он упомянул этих блох. Всем известно, что тифом заражаются через укусы блох. И тиф убил ее отца.

Девушку затрясло.

Жозеф взглянул на свои руки и увидел, что они тоже тряслись. Он сжал их в кулаки.

Следует ли ему извиниться?

Нет, он еще был слишком зол. Стыд был слишком силен. Бурные эмоции, охватившие его, лишали сил.

Но то, что он сейчас чувствовал, по крайней мере не было вожделением.

«Ты лжешь, Жозеф». Вместе с другими неподвластными чувствами им владело желание, не испытанное никогда прежде ни к одной женщине.

Она сидела выпрямившись, и ее потухшие глаза казались серыми, как свинец. Веснушки ярко выступали на побледневших щеках.

Он смотрел на нее, чувствуя, как искажается его лицо, а тело каменеет от гнева.

Нет, причиной был не столько гнев, а то, что происходило с его телом там, между ног.

Это было унизительно. Бог мой, это было невероятно. А она находилась так близко, всего в двух шагах от него. Ему стоило только схватить ее за плечи… Мари-Лор заговорила так тихо, что виконт подался вперед, чтобы расслышать слова.

— Да, возможно, он в вас не ошибался. Ошибалась я. Ошибалась, когда симпатизировала вам и надеялась, что вы завоюете себе место в этом мире. Как сделал мой отец. Как Жиль или Огюстен. Как любой обычный достойный человек, которого я могла бы полюбить.

Она соскользнула с подоконника и встала перед ним. Он, наверное, мог бы протянуть руку и привлечь ее к себе. Но не сделал этого. Жозеф сидел неподвижно, по-прежнему сжимая кулаки.

— Любой уважающий себя мужчина, — в ее голосе звучало презрение, — попытался бы изменить к лучшему тот мир, в котором он оказался. Но я подозреваю, вы понятия не имеете о таких вещах. И я лишь сожалею…

Голос ее дрогнул. Она замолчала, чтобы взять себя в руки, но продолжала смотреть на него мрачными, как грозовые облака, глазами.

Виконт не знал, что у нее могут быть такие глаза. За темными облаками сверкали молнии. «Ты потерял ее, Жозеф». «Идиот, она тебе никогда и не принадлежала».

— Я сожалею, — сказала Мари-Лор, — что оставила свою прежнюю жизнь. Сожалею, что встретила вас. Или желала вас.

Она на мгновение отвернулась.

Она желала его? Жозеф не мог даже этого представить. А сейчас он потерял последний шанс на… на что?

— Они посадят меня в тюрьму, если я буду тянуть с этим браком.

Слова вырвались у него прежде, чем он сумел сдержать их.

Мари-Лор коснулась его плеча. Только на мгновение и так легко, что он не знал, было ли это на самом деле или ему почудилось.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Мне очень жаль, Жозеф. — И она ушла.

Мари-Лор не помнила, как окончилась эта ужасная ночь. И как начался следующий день. Но она не думала, что произошло что-то особенное. Все было как обычно.

Должно быть, Батист отвел ее через темные коридоры наверх. А она на цыпочках пробралась в свою комнату на чердаке и молча легла на постель рядом с храпящей Луизой.

Утром, когда взошло солнце, они с Луизой умылись и оделись. Она догадывалась, что перед работой выпила кофе, хотя ее горло сжималось от невыплаканных слез и она совсем не могла есть.

Мари-Лор виделось неестественно бледное лицо Жозефа на дне каждого горшка, который она скребла.

Зачем он вчера оскорблял ее?

И зачем она так резко отвечала ему?

Ведь было видно, как ему больно, как он страдает, как обозлен и одинок. Он так нуждался в утешении, а она в ответ сказала, что он не тот человек, которого она может уважать. Жозеф больше никогда не захочет ее видеть.

Но и ему не следовало позволять себе такие ужасные шутки о блохах. Не следовало притворяться, что в нем сосредоточено все, что вызывало у нее отвращение.

На следующем горшке наросло столько пригоревшего жира, что, отдирая его, Мари-Лор пришлось отвлечься от своих мыслей. С горьким удовлетворением она поморщилась и поставила его сушиться.

Теперь она думала о том, что глупо обманывать себя, разбираясь, кто именно затеял вчерашнюю ссору. Она вспомнила свою напряженную позу, мрачное выражение лица, с которым вошла в его спальню, отрывисто-грубый ответ, когда виконт спросил, не слишком много она трудилась на кухне.

Дело было совсем в другом. «Я сердилась на него за то, что он покидает меня. И я не хотела, чтобы он знал, как мне от этого больно. Я все испортила, — думала она вечером, расчесывая волосы. — Он больше не захочет меня видеть. На это нет надежды, это невозможно. Сегодня Батист не постучит в мою дверь. И никогда больше. Еще минута, и я лягу спать. Еще пять…»

Мари-Лор разгладила юбку и расправила передник.

Батист постучал так тихо, что она не сразу услышала. Затем распахнула дверь.

Слуга сказал, что месье Жозеф приносит свои извинения, но эту ночь он проведет возле постели своего отца.

Здоровье герцога резко ухудшилось.

Глава 11

Жозеф провел у постели отца три дня и три ночи вместе с непрерывно рыдавшей герцогиней и месье Юбером, дремавшим над чашкой кофе, сдобренным бренди.

Большую часть времени герцог страдал от болей. Он сердился и бушевал, когда герцогиня в очередной раз принималась молиться о его душе.

— Он заявил им, что его не интересует тот свет, что он зол на этот, который никогда раньше и теперь уже никогда не будет им восхищаться. Ну, я буду им восхищаться, — говорил камердинер Жак в буфетной, — если он оставит мне годовое или двухгодовое жалованье, чтобы я мог продержаться, пока буду искать новое место. Я уже замечаю, как эта стерва мадам Амели мерит взглядом мою тощую задницу и прикидывает, кому еще придутся впору мои ливрейные штаны, чтобы в этом году, не тратиться на новую пару.

Николя кивнул:

— Мы увидим здесь немало перемен, когда эта гарпия захватит все в свои руки.

— Тех, кого она не уволит, — печально добавила Бертранда, — она заменит слугами из имения своих родителей в Авиньоне.

Если кого-то из слуг заменят, думала Мари-Лор, то это будет досаждающая ей хорошенькая судомойка, к которой пытались пробраться герцог и его старший сын — на потеху всей прислуге.

А если ее вдруг не уволят, то надо остерегаться новых притязаний герцога. Она знала, что сумеет защитить себя. Разве она не сделала из Жака котлету? Отбиться от месье Юбера было бы нетрудно — он не очень крупный и обычно пьяный. Но удовольствие увидеть синяк у него под глазом дорого обойдется. Ее сразу же выгонят, не заплатив двадцать ливров полугодового жалованья. Ей оставалось только надеяться, что Юбер утратил к ней интерес.

Однако ее даже радовали эти заботы, ибо их было легче переносить, чем тупой, парализующий страх, охватывавший ее каждый раз, когда она представляла себе жизнь здесь без Жозефа.

Пышные похороны прошли с соблюдением всех религиозных правил. Было сделано все, что только можно было купить за деньги: целая армия нищих несла зажженные свечи, оглушительно звонили церковные колокола. Слуги, сохранявшие скорбное выражение лица, шли в конце процессии, пока не настало время поспешно возвратиться в замок, чтобы приготовить роскошный ужин, который новая герцогиня заказала для местных богачей, присутствовавших на церемонии. Мари-Лор не видела лица Жозефа. Только затылок, возвышавшийся над другими провожающими, шедшими за гробом.

— Он пробудет здесь месяц траура, — сообщила ей Луиза, — а затем отвезет мать обратно в монастырь.

— А потом?

— А потом, — Луиза заколебалась, — о, какие-то дела о правах, которыми они занимаются… Я плохо в этом разбираюсь. Эти дворяне вечно просят чего-то у короля… представить только, что моя семья просит короля не забирать братьев на строительство дорог во время уборки урожая. О да, мы с таким же успехом могли бы просить оживить мертвых или остановить мистраль. Больше я ничего не знаю, Мари-Лор.

— Нет, знаешь. В чем дело?

Луиза понизила голос до хрипловатого грустного шепота:

— Они решили побыстрее договориться. Он едет в Париж с месье Юбером, то есть с герцогом, и с новой герцогиней. Его женят.

Мари-Лор кивнула, выражение ее лица не изменилось, но грудь сжало так, словно ее стянули железными обручами.

— Ложись спать, Мари-Лор, — сказала подруга.

В маленькой комнате на чердаке Мари-Лор было душно. Храп Луизы становился совершенно невыносимым. Мари-Лор крепко спала, стараясь не ворочаться на постели, но как только забрезжил серый рассвет, она проснулась и прокралась вниз по лестнице, побежала через поле к реке, где было прохладнее.

Девушка остановилась на склоне холма и посмотрела вниз на воду. В этом месте ее трудно было назвать рекой, всего лишь ручей, с журчанием катившийся по камням. Осеннее солнце только еще вставало за восточными холмами, в его косых лучах становились заметны каждая иголочка на сосне и мелкие желтые листья тополей.

В миле от этого места, справа, ручей сливался с другими ручьями. Река становилась шире и несла свои воды через поля и фермерские усадьбы, мимо амбаров и стогов сена и шумных стай уток и гусей. Мари-Лор повернула налево, прошла через небольшой лесок и вышла туда, где вода скапливалась, образуя маленькие заводи, обрамленные зарослями папоротника. У одной из них над водой нависал большой плоский камень. В свободные минуты она сидела здесь, погруженная в свои мечты; здесь можно было и хорошенько выплакаться. В это утро она собиралась плакать до тех пор, пока у нее не останется слез.

Тропинка, бегущая через лес, была каменистой и узкой, и приходилось смотреть себе под ноги. Крошечные ящерицы испуганно убегали с камней, которые только начинали нагреваться. «Солнце нагреет и мой камень», — подумала она.

Она обнаружила это место еще в первый месяц своего пребывания в замке и наслаждалась здесь тишиной и уединением, перед тем как бежать на кухню завтракать и начинать работу. Однако в последнее время она не бывала здесь, эти недели она так долго оставалась в комнате Жозефа, что по утрам с трудом вставала с постели.

Хлопанье крыльев потревоженного тетерева отвлекло ее, и она чуть не поскользнулась. Ее камень был уже близко, за поворотом. Мари-Лор заспешила к нему…

И увидела, что кто-то опередил ее.

Широкие плечи, обтянутые темным жилетом, шелковистые черные волосы, готовые вырваться из-под связывавшей их ленты. Он обернулся, услышав ее шаги, и Мари-Лор увидела мокрые от слез глаза и печально опущенные уголки его губ.

— О, — неуверенно сказала она, — простите. Я не хочу вам мешать.

Жозеф бросил в воду камешек, и тот запрыгал по водной глади.

— Нет, — сказал он, — пожалуйста, останьтесь. Здесь хватит места для двоих, если я подвинусь. Да вот сюда садитесь.

Девушка робко опустилась рядом. Внимательно смерила взглядом узкое пространство, отделявшее их друг от друга. Она смотрела на его профиль, такой темный на фоне освещенной солнцем воды, и на выбившуюся прядь черных волос, которую шевелил легкий ветерок. Она была так поглощена этим, что забывала дышать.

Они сидели молча. Солнце поднималось все выше, а поверхность воды превращалась из серебристой в бледно-золотую.

— Я… я…

— Сожалею, — произнес он, или она, или оба. — Я…

— … был груб, я не подумал…

— … не хотела вас обидеть…

— … в ту ночь.

Она не могла определить, кто из них говорил эти слова, но какое это имело значение?

Еще один камешек запрыгал по воде. Подскочив четыре раза, он пошел ко дну.

— Однажды весенним утром отец учил меня бросать камешки, — сказал Жозеф, — на этом самом месте.

Он резко поднялся, вспугнув кролика, наблюдавшего за ними из-под куста.

— Прогуляемся, — предложил он, протягивая руку и помогая Мари-Лор встать. — Хотите?

Они молча пошли по освещенной солнцем траве. Девушка не помнила, как они очутились на тропе, она ни о чем не думала и ничего не чувствовала, кроме его руки. Его прикосновение искрами пробегало по ее нервам. Когда тропа расширилась и они пошли рядом, то казалось совершенно естественным, что он снова взял ее за руку. Они вышли на поляну.

— Я думал, что у меня останутся только плохие, недобрые воспоминания о нем, — сказал Жозеф. — Но теперь, когда он умер, я вспоминаю совсем другое.

Он достал из кармана хлебные крошки, чтобы покормить уток.

— Чаще всего отец отсутствовал. Но однажды были несколько недель… мне было семь лет… они с матерью приехали в замок, а я заболел скарлатиной. И поразительно, мать отослала горничных и оставалась со мной всю ночь. Знаете, это был единственный раз, когда я видел ее с распущенными по плечам волосами, не причесанными и взбитыми, не напудренными и зачесанными наверх. Я думал, что она похожа на святую. Я помню, как отец, стоя позади нее, гладил эти волосы. А она взяла его руку и держала, продолжая улыбаться мне обеспокоенной и нежной улыбкой.

В его голосе, мягком и потеплевшем от воспоминаний, зазвучала горькая ирония:

— Я подозреваю, что в то время отец читал Руссо, и это вдохновило его на попытку жить тихой семейной жизнью. Возможно, ему хотелось новизны, ведь он уже испытал все другие удовольствия. Он даже велел мне называть его «папа», хотя меня приучили обращаться к нему и матери «месье» и «мадам».

А когда я поправился, мы с ним приходили сюда, кормили уток и разговаривали. Кажется, мы обсудили все, что меня интересовало, от исторических героев и мифологии (у него была бредовая идея, что можно проследить линию происхождения нашей семьи как от Карла Великого, так и от Энея) до вопроса, можно ли приучить утенка следовать за тобой, как за своей уткой-матерью.

Солнце, быстро поднимавшееся над горизонтом, ярко освещало стога сена. Мари-Лор видела крестьян, работавших на окрестных полях. Если она не поторопится, то останется без завтрака.

— И несмотря на то что, как и все, я прекрасно знаю, что он был фатом, негодяем, мотом и никчемным человеком, а в последние годы немного и фигляром, — я все же помню эти прогулки у реки, наши разговоры и… как мы кидали камешки. Той весной, когда мне было семь, я считал его, — голос Жозефа дрогнул, — самым умным, самым интересным человеком на свете.

Мари-Лор подняла глаза, на мгновение погрузившись в то горе, которое видела в его глазах, а затем оба отвели взгляд и продолжали идти в неловком молчании.

— Могу представить, — сказал Жозеф, — как ему, должно быть, было больно, когда единственный человек, восхищавшийся им, отрекся от него. В ту весну он был добр и к матери, — добавил он через несколько минут. — Я это знаю, потому что она на некоторое время бросила свои постоянные молитвы и забыла о других интересах. Почти месяц ее духовник не приходил к нам. А отец не привозил в дом своих любовниц, хотя, как я думаю, он по-прежнему бегал за служанками и девушками из деревни.

— Ваша мать знала об этом? — спросила Мари-Лор.

— Наверное. Но понимаете, я думаю, что она любила его по-настоящему. В этот месяц он, как никогда раньше, принадлежал ей одной. Я полагаю, она просто дорожила этим коротким временем, когда они были вместе, и старалась забыть все остальное.

— Вы не думаете, что это было глупо с ее стороны?

— Не знаю, — ответил он. — Трудно решать за другого.

Они посмотрели друг на друга, в глазах Жозефа Мари-Лор увидела молчаливый вопрос. А в ее глазах сияло вновь обретенное доверие.

Тропинка раздваивалась. Она сжала его руку и повела прочь от реки в сторону пустого амбара. Они остановились и заглянули внутрь. Золотистые пылинки повисли в столбе солнечного света, проникавшего через отверстие в крыше и освещавшего груды соломы на полу.

— Вам надо идти работать, — пробормотал Жозеф.

— Нет, еще рано, — солгала она, вводя его в амбар.

Его первый поцелуй был робким, нежным. Мари-Лор обняла его за талию, и он, вздохнув, притянул ее к себе.

— Я дал себе слово, что не сделаю этого, — прошептал Жозеф. — Я чуть не потерял рассудок от этого решения не трогать тебя. Еще не поздно остановиться. Ты уверена, Мари-Лор, что хочешь этого?

Никогда не была так уверена. Она докажет. Положив руки на плечи, она осторожно толкнула его на кучу соломы и опустилась на колени. «Как хорошо, что я так часто надевала штаны Жиля», — подумала она. Она знала все пуговицы и как расстегивать их. Еще немножко потянуть, voila, и…

— Ты уверена? — Жозеф задержал ее руку. — Ты должна сказать, что уверена.

Язык не повиновался ей. Он взял ее руку за запястье — еще минута, и он отстранится от нее.

В полях перекликались крестьяне. Жужжали мухи. Жизнь проходила мимо.

— Да, — прошептала она.

— А… — Он убрал руку, и она расстегнула последнюю пуговицу.

— Да, да, да, да-а-а.

Последнее «да» перешло в изумленный возглас. Она совсем не ожидала увидеть величину и длину того, что неожиданно появилось из его панталон. По наивности она представляла себе что-то более приличное, не такое пугающее. Не такое возбуждающее. Неожиданно для себя Мари-Лор наклонилась и поцеловала темную багряную плоть. «Вкус гриба, напитавшегося дождем», — подумала она. Она слизнула соленую влагу с кончика и с любопытством медленно провела пальцем, как зачарованная наблюдая, как он увеличивается и твердеет.

Жозеф издал непонятный горловой звук, резко отстранился и сел.

Вся ее храбрость исчезла, и она застыла от смущения.

— О нет, — спохватилась Мари-Лор. — О, прости меня. Боже, я сделала что-то ужасное? Наверное, люди не делают так своим языком, но ты выглядел так… так славно, и мне захотелось…

Жозеф что-то достал из кармана жилета. Что-то беловатое и прозрачное. Она изумленно смотрела, как он надевает презерватив на свой пенис. Ах да, Жиль объяснял ей, что это такое. Его слова тогда звучали как сожаление. Теперь и она с сожалением дотронулась до эластичного материала, облегавшего его плоть.

— Это важно, Мари-Лор…

«Хотя едва ли это надежно», — предупреждал ее Жиль.

Все равно как мило, что Жозеф подумал о мерах предосторожности. Вероятно, ей следовало поблагодарить его.

Но уже не было времени. Не было времени, чтобы что-то сказать, ибо теперь она лежала на соломе и он возвышался над ней, поднимал ее юбки и раздвигал ноги. Все происходило очень быстро, тяжесть его тела на ее бедрах… он вошел в нее… его губы на ее щеках, шее. Это происходило так быстро и так долго, было приятно и непонятно. Чудесно, а затем осталась только боль.

Он прижимал ее к себе, губами собирая слезы с ее лица.

— О, дорогая, — сказал Жозеф, — я бы не поступил так, но ты неожиданно овладела мной.

— Я… овладела… тобой? — Он кивнул.

— Никогда раньше меня не соблазняли с таким проворством. Это все, что мне оставалось сделать, чтобы не выглядеть полным дураком.

Он сел, улыбаясь ее изумлению.

— Такой решительный рот, — прошептал он, обводя мизинцем ее губы.

С легкостью пушинки Жозеф дотронулся до кончика ее языка своим.

— Да, — добавил он, — люди делают так. Всегда, но не так очаровательно, как ты. Но ты еще увидишь.

Ей удалось улыбнуться в ответ.

— Я не думала, что это окажется так легко. Ведь целый месяц ты выполнял очень достойное и благородное решение не трогать меня.

Жозеф засмеялся:

— А мы проводили время вместе в одной спальне. Может быть, нам просто была нужна нейтральная территория.

— Сегодня ночью, — крикнул ей вслед виконт, когда Мари-Лор несколько неуверенным шагом пошла по дороге, направляясь обратно на кухню.

«Сегодня ночью, любовь моя».

Месье Коле был в гневе, а Робер в ней разочаровался. Мари-Лор не просто опоздала на работу, а опоздала более чем на целый час!

Она могла бы придумать какое-нибудь объяснение — чувствовала себя нездоровой, или (вероятно, более убедительное) что месье Жозеф в это утро был очень настойчивым и не хотел отпускать ее. Но девушка ничего не сказала. Она оставалась удивительно молчаливой, не желая нарушать хрупкое равновесие между душой и телом лишними словами.

В наказание ее оставили после ужина чистить металлические каминные экраны. Это была грязная работа, и Мари-Лор не осталось времени переодеться до прихода Батиста. Она смогла только смыть с рук грязь и сажу и пригладить волосы.

На лице Батиста было обычное выражение — понимающее, спокойное, с чуть заметной иронией, вполне безобидной.

Она приветливо кивнула. Интересно, изменилась ли она? Но она должна выглядеть по-другому. Она стала другой.

Все теперь изменилось.

Глава 12

Он встретил ее в том же самом расшитом халате и домашних туфлях, которые надевал прежде. Но если обычно его халат был распахнут и под ним виднелись рубашка и панталоны, то сегодня он был плотно запахнут и крепко перевязан поясом на тонкой талии. Мари-Лор поняла, что под ним ничего нет. Волосы Жозефа, не забранные в косичку, падали ему на плечи. Уголки губ слегка приподняты. Блики желтого света играли на его шее, черные непроницаемые глаза блестели, как у насторожившегося лесного зверя.

Девушка медленно сделала несколько шагов и остановилась. Ее смутила его неподвижность. Стыдясь своего поношенного платья, она к тому же заметила пятна сажи на своих чулках.

«Какой красивый халат, — подумала она, — темно-серый бархат, расшитый сложными узорами пурпурных и золотых нитей». Как жаль, что у Мари-Лор нет ничего красивого, в чем бы она могла приходить сюда.

Жозеф покачал головой:

— Это не важно, Мари-Лор. Честное слово.

Неужели ее мысли так легко прочитать?

Но в таком случае он должен знать, как сильно она хочет его.

Он протянул руку ей за спину, расстегнул платье и осторожно через голову снял его и бросил на пол. Потянул за шнуровку корсета, и нижняя юбка последовала за платьем. Было ясно, что ему знакомы все ее завязки и застежки не хуже, чем ей пуговицы его панталон. Когда Жозеф опустился на колени и по очереди снял каждую туфлю и стянул чулки, Мари-Лор положила руки ему на голову, перебирая пальцами пряди густых волос. Он целовал ее ноги.

Потом быстро поднялся и отступил на несколько шагов назад. Она собрала всю свою волю, чтобы не закрыть глаза, и стояла перед ним, опустив руки, а его взгляд медленно скользил вниз и вверх по ее обнаженному телу. Широкая улыбка расплывалась по его лицу.

— О да! — Это был скорее вздох, а не звук, туманный теплый воздух обволакивал ее тело. Она чувствовала его формы по движению взгляда и дыханию — ямочки, округлости. Довольно приятные формы: конечно, она невысокая, но в целом очень даже неплоха.

Мари-Лор знала, что хороша собой. Ей всегда говорили об этом, совершенно очевидно, что не только ее знание книг привлекало часть небольшой клиентуры папа. Из-за этого она несколько пренебрежительно относилась к своей внешности, предпочитая не обсуждать эту тему и притворяясь, что внешность ее не волнует.

Однако сейчас она волновалась, ей хотелось быть красивой… для него.

Жозеф хотел поднять ее и отнести на кровать.

— Нет, — сказала она. Он поднял брови.

— Не сразу.

У него дрогнули губы.

Она, быстро сообразив, каким узлом завязан его пояс, осторожно потянула за конец.

Он стряхнул с плеч тяжелый бархатный халат, который тут же упал на пол, и ногой отшвырнул его в сторону.

Жозеф стоял в непринужденной позе, слегка покачиваясь на стройных мускулистых ногах. И с веселым вызовом смотрел на нее. Сможет ли она разглядывать его тело с той же смелостью, которую видела в его глазах?

Сможет ли она так свободно и уверенно скользить взглядом по его плечам, торсу? Или она, ошеломленная, будет просто глазеть на его крепкие мускулы, на полоску темных волос на животе? На плоские розовые соски и мощный символ его пола, поднимающийся из темной заросли волос?

Мари-Лор не могла притворяться равнодушной, все это было слишком ново, слишком удивительно. Она широко раскрыла глаза, и вздох вырвался из ее полураскрытых губ.

— Бог мой, — прошептала девушка, — как ты прекрасен.

— И ты, Мари-Лор, и ты, — шептал Жозеф. Он подошел так близко, что касался ее груди. Отведя назад ее густые волосы, он дотронулся губами до кончика ее уха, не переставая крепче прижимать ее к себе. Всем своим телом она чувствовала его возбуждение. Она нерешительно пошевелила бедрами, поглаживая ими низ его живота. Это было так приятно!

Но он уже поднял ее, и она обхватила ногами его талию, тихонько постанывая от наслаждения. Она думала, что он спешит, как это было днем. Она вспомнила, как однажды подслушала разговор Жиля с друзьями, они шутили над тем, что бывает момент, когда невозможно больше ждать.

Но Жозеф, казалось, умел ждать.

Он перенес ее на постель, сел рядом, взял что-то со столика и протянул ей.

— На этот раз, — сказал он, — ты наденешь его на меня сама.

Это значило, что она может его потрогать. Ей захотелось сделать это, как только он снял халат. Но после того, что произошло днем, не решалась. Мари-Лор подумала, нет ли особых правил, по которым, как в танце, что-то можно трогать сначала, а что-то потом?

Или — потрясающая мысль! — все позволено? Можно делать все, что тебе нравится? То, что доставляет удовольствие, и… как это чудесно, то, чем ты можешь доставить удовольствие другому?

Она осмотрела эту штуку и решила, что ее надо надевать, как очень тонкий чулок. Медленными и осторожными движениями она натянула презерватив на головку его пениса.

Губы Жозефа дрожали. Ей приятно было это делать, и она только удивлялась, что пенис от ее прикосновений становится все больше. Но как жаль, что приходится таким образом его прятать.

— Ложись, — сказал Жозеф.

На столе стоял большой тяжелый канделябр. Жозеф придвинул его ближе к кровати и раздвинул полог.

— Я хочу как можно больше света, — тихо объяснил он. Легкими поцелуями он покрывал ее груди, шею, живот. Мари-Лор не сразу поняла, что он старается не пропустить ни одной веснушки и целует каждую из них.

Если бы ей хватало воздуха, она бы рассмеялась.

— Я так долго думал об этом. — Он улыбнулся и снова наклонил голову, быстро облизывая языком каждое бронзовое пятнышко, как кот, слизывающий пролитые сливки.

Он спускался все ниже. На бедрах и животе Мари-Лор было мало веснушек, но он не пропускал ни одной из них, его шелковистые волосы гладили ее кожу при каждом неторопливом изучающем поцелуе.

Затем Жозеф вернулся к ее груди, и его шероховатый язык обжег сосок. Она выгнулась, чтобы прильнуть разгоряченным телом к его божественно сладостной плоти. Потом Мари-Лор почувствовала, как желание пронзило ее сознание, и в то же мгновение (как только он мог угадать эту минуту?) Жозеф раздвинул ее ноги, раскрывая ее перед собой и лаская нежными сильными пальцами. Вдруг все ее чувства, весь мир, вся вселенная сосредоточились в одной точке — на кончике его пальца.

— А-а, вот и ты, — прошептал Жозеф, почувствовав, как в ответ напряглась ее плоть, от его пальца, как будто от факела, внутри Мари-Лор вспыхнуло пламя, а тело словно таяло, растворялось, как сахар в кипящем медном котелке. Она услышала собственный стон. И поняла, что готова.

Жозеф опустился на нее, обхватив бедрами. Волосы на его груди щекотали ее груди. Он снова приподнялся и… вошел в нее.

Мари-Лор увидела беспокойство в его глазах. Он не хотел причинять ей боль. Жозеф хотел доставить партнерше наслаждение.

«Да, да…» — попыталась произнести Мари-Лор, но лишь ахнула, и шепот перешел во вздох. А он все разжигал ее страсть. Ее вздохи и стоны становились все глубже и громче.

Она напрягалась, стараясь полнее раскрыться перед ним и вобрать в себя целиком всю эту сказочно сладостную плоть. Но каждый раз он почти выходил из нее, как бы желая повторить все сначала.

Мари-Лор на мгновение позволила себе испугаться, что он не удовлетворит ее, оставит жаждущей и задыхающейся от страсти. «Нет, он не сделает этого, — убеждала она себя. — Нет!» Она обвила его руками, ухватившись за поясницу. (Так приятно было ощущать его кожу тогда ночью в ее комнате на чердаке.) Притягивала его к себе, ухватившись за ягодицы и сжимая их.

Жадно! Бесстыдно! Непристойно! Она смотрела Жозефу в лицо и видела, как исчезает беспокойство и радость загорается в его глазах.

Быстрее! Ему удалось подчинить ее своему ритму, чтобы в унисон участвовать в этом удивительном танце, в огненном беге, в переплетении наслаждения и страсти, страсти и наслаждения.

Странная улыбка мелькнула на губах Жозефа, и неожиданно мир перевернулся. Мари-Лор оказалась сидящей верхом на нем, ее груди — в его руках, а тело переполнено им. Она покраснела и пыталась прикрыться волосами, спутавшимися в массу пропитанных потом медных локонов.

Он сильнее обхватил ее груди, сжимая соски между пальцев. Он выгнул спину, и ей стало безразлично то, что он мог увидеть. Пусть смотрит, пусть знает, пусть слышит ее глубокие вздохи, жадное животное рычание, вырывавшееся из губ, пусть видит содрогания ее тела — но он, должно быть, испытывает то же! Мари-Лор откинула голову, и у нее вырвался крик; она услышала, как вскрикнул и он. Затем он опустил ее на свою мокрую, соленую от пота грудь. Его сердце — или это было ее — бешено колотилось. Жозеф обнял Мари-Лор, их мокрые, дрожащие, изнемогавшие от страсти тела как будто очутились в центре вихря.

Возможно, она спала — минуту? час? — или просто перенеслась в новую страну, гражданкой которой стала, в республику любви и наслаждений. Когда Мари-Лор услышала хрипловатый шепот Жозефа, то не могла сказать, доносится ли он издалека или звучит совсем рядом.

— Знаешь, я волновался. Из-за сравнения с месье X. Он крепче обнял ее, положив на нее свое бедро. Она уютно устроилась в его объятиях. Ее щека приятно горела от соприкосновения с его щетиной. Страна, с которой она знакомилась, как она теперь понимала, была его телом, с тропами и дорожками, изгибами и возвышенностями и влажными роскошными садами. Она нашла его руку, сжала ее и поцеловала тыльную сторону ладони. Потом немного повернула голову, чтобы видеть его глаза, несколько озабоченное выражение лица.

— Но все же, — продолжал Жозеф, — этот джентльмен производит впечатление в постели. Я весь день волновался, что могу разочаровать тебя, будучи из плоти и крови.

Просто из плоти и крови.

— Ты производишь на меня достаточно сильное впечатление, — заверила Мари-Лор. — Но ты многому еще должен научить меня.

Он приподнялся на локте, выражение его лица стало серьезным, а глаза теплыми и мягкими и… бархатными как ночь.

— Для меня было бы большой честью, Мари-Лор, — сказал он, — если найдется что-нибудь, чему бы я мог научить тебя.

Глава 13

Он, конечно, был намного опытнее ее. Но Мари-Лор казалось, что они учат друг друга, когда каждую ночь их пальцы и губы прослеживают все линии их тел — форму живота, строение запястья или ключицы, поясницу, переходящую в ягодицы.

Они стали исследователями, первооткрывателями особых знаков и чудес природы, коллекционерами, знатоками чудесного и необычайного. Рана на бедре Жозефа, которую зашил Жиль, вызывала у Мари-Лор удивление. Она почти зажила и представляла собой «хорошую работу по сравнению с раной на боку, да, вот здесь, это дело рук мясника, военного хирурга». Она содрогнулась, прогоняя мысль о том, что было бы, если б пуля попала на дюйм выше и правее.

Жозеф целовал следы ожогов на пальцах Мари-Лор, чуть дотрагиваясь до них губами. «Мне приснилось, — однажды ночью прошептал он, — что мои поцелуи превращают их снова в чернильные пятна».

Две ямочки на изгибе поясницы Мари-Лор.

— Ты не знаешь, что они у тебя есть? — воскликнул он. — Подойдем к зеркалу, я их тебе покажу.

У нее никогда не было трельяжа. «Какое чудо, — думала она, — увидеть свое маленькое веснушчатое розовое тело рядом с ним, длинноногим, смуглым, мускулистым, с гордой осанкой». Она бесконечно долго, из всех возможных положений вглядывалась в изображения Жозефа и свое.

Они со смехом меняли позы, как будто позировали для тех гравюр, которые он когда-то контрабандой привозил во Францию, и придумывали под ними подписи:

«Ненасытный хозяин».

«Развратная горничная».

— Султан, — предложил он, завязывая шейный платок на голове в виде тюрбана, — и его одалиска.

Она с беспокойством посмотрела на него, смущенная его острым взглядом.

Итак, жизнь Мари-Лор переменилась. Тихо, незаметно и безвозвратно. Она радовалась, что все произошло именно так, радовалась, что перенесла все шутки, когда все поддразнивали ее, а повода для этих шуток не существовало.

В то время как сейчас, когда притворство обернулось правдой, никого нисколько не интересовало, чем занимались они с Жозефом во время своих ночных свиданий. В тревожные дни после смерти герцога слуг больше беспокоила собственная судьба. Они находились в постоянной тревоге, хватались за самые пустяковые слухи и отыскивали во всем хотя бы какое-то значение, затем отказывались от своих предположений в пользу других таких же беспочвенных домыслов.

И когда начались увольнения, все произошло не так, как этого ожидали. Всех удивило, например, что оставили Жака, камердинера старого герцога. Уволили Пьера, тихого, старательного человека, который обслуживал месье Юбера с самого детства, а его место занял Жак.

— Не к добру это, — поделился своими подозрениями месье Коле с Николя, Робером и Мари-Лор. — Подлый доносчик, вот он кто. Неизвестно, что он обещал сделать для семьи в благодарность за то, что его оставили здесь.

Мари-Лор поняла, что хотел сказать повар. Завести шпиона среди слуг — именно на такое была способна Горгона, а Жак, безусловно, подходил для этой роли. Теперь не помешает придерживать язык за зубами.

И действительно, целую неделю слуги проявляли необычную сдержанность, когда неподалеку находился Жак. Но всего лишь неделю — никому не хотелось лишиться удовольствия посплетничать. К тому же каким бы образом Жаку ни удалось сохранить место, все надеялись, что его удача как-то отразится и на них.

Кроме этого, Жак умел развлекать. В отличие от своего преданного, скучного предшественника он охотно делился самыми смешными, непристойными рассказами о новых хозяевах. Слуги наслаждались его описаниями того, как они с мрачным видом, скрипя зубами, пытаются зачать наследника.

— Он бы напивался до бесчувствия, если бы я позволял ему, — рассказывал Жак. — Я должен следить, чтобы он выпил не слишком много, когда собирается к ней. Достаточно, понимаете ли, чтобы снять напряжение. Но недостаточно, чтобы окончательно завял.

Мари-Лор смеялась и шутила вместе с ними. Но странно, временами она чувствовала жалость к новой герцогине. «Как печально, — думала она, — заниматься любовью с человеком, к которому не испытываешь ни малейшего влечения и который тоже не хочет тебя».

Как ужасно ночь за ночью ожидать пьяного нежеланного партнера, а не того, кто охвачен безумной страстью, чтобы увлечь тебя в постель и покрыть поцелуями.

И как должно быть неловко, когда джентльмен… — как это назвал Жак? — «вянет». О чем можно говорить в таких случаях? Но нельзя и предположить, с гордостью подумала она, что такое может произойти с Жозефом.

Все это было невыразимо грустно; возможно, именно этим объяснялась злобность Горгоны.

Конечно, эти проблески жалости исчезали, как только герцогиня наносила новое оскорбление или ставила синяки кому-нибудь за малейшую неловкость или вообще без причины. После очередной вспышки гнева Мари-Лор охотно присоединялась к проклятиям слуг в адрес мадам Амели, а в глубине души гордилась своим превосходством над ней.

«Тем хуже для вас, мадам, — думала она. — Сегодня ночью вас не ждет тот, кто бы крепко прижал к груди, когда бы вы бросились в его объятия. Чьи глаза сияли бы и чья улыбка выдавала его сладострастные мысли. И кто после страстных поцелуев шептал бы вам на ушко самые похотливые, возбуждающие слова, рассказывая, какие новые и интересные вещи он собирается делать в эту ночь…»

Здесь мысли Мари-Лор прерывались, она пожимала плечами и начинала думать о том, что нового они с Жозефом придумают ночью.

Для нее все было новым и удивительно захватывающим.

«Столько позиций! — восхищалась она. — Столько способов! Столько маленьких секретов! Столько настроений и нюансов: радостного возбуждения, торжества, смущения и смешения чувств. Столько оттенков ощущений от того, вверху ты или внизу, горизонтально или вертикально, лицом друг к другу или отвернувшись…» Прошлой ночью он поднял ее, а она обхватила ногами его талию. Она опустилась на него и крепко сжала его внутри себя. Мари-Лор думала, что он отнесет ее в постель, но Жозеф не сделал этого. Пока у него хватало сил, он так и брал ее, стоя посреди комнаты, а она извивалась в его руках, временами бросая взгляд на их отражение в зеркале.

«Как странно и чудесно, что мы так подходим друг другу, — думала она, — вместе мы образуем какого-то яростного и прекрасного зверя с двумя спинами».

Они играли и смеялись, восхищались и дразнили, под их шепотом и смешками скрывались непроизнесенные мольбы: «Да, так, еще! Бог мой, не останавливайся!» — мольбы переходившие в настойчивые требования. Они умоляли, настаивали, требовали и указывали: «Да, еще раз, вот так!»

«Существовали ли более прекрасные поэтические фразы, чем просьбы любовника? — спрашивала себя Мари-Лор. — Разве пара односложных звуков не выразительнее слов „я хочу“?» Их крики, как катящиеся океанские волны, на пике страсти разбивались на тысячу хрустальных капель, затихали, переходя в стоны, вздохи и тихий смех, а потом угасали. Забавно, что прекрасно владеющие словом люди могли общаться, пользуясь такими простыми грубыми фразами.

Она улыбнулась, вспомнив то утро в амбаре, когда она с беспокойством и страхом спросила: неужели люди на самом деле так неприлично ведут себя? Теперь она стала намного умнее, уверенная, что люди делают почти все, прозаическое или поэтическое, получая бесконечное множество удивительных результатов.

Результаты? Ах да, результаты! Чувство удовлетворения, насыщения, абсолютной гармонии и завершенности — за которыми последует так же неизбежно, как ночь следует за днем, новое медленное, восхитительное нарастание желания. Одновременно — восхитительное и невыносимое. Оно было бы невыносимым, если бы ее не ожидало очередное свидание.

Мари-Лор поняла, что может вызывать новые ощущения в любое время. Время от времени неожиданно и очень точно. Это обрадовало ее, — ведь тело могло воспроизводить самые сложные и эфемерные ощущения. Она изумлялась, как воспоминание (одно воспоминание!) о ласке могло вызвать дрожь во всем теле.

Стоя на кухне у таза с водой, Мари-Лор неожиданно для себя ощущала, как пробуждается ее чувственность. Она переносилась в то время, когда Жозеф впервые коснулся языком ямочки на ее шее или когда его пальцы коснулись (всего лишь коснулись!) складочки под ее ягодицами.

Она вибрировала как камертон — внутри как будто пылал огонь, а ее воображение покорно вслед за телом восстанавливало в памяти произошедшее. Бесполезно было сопротивляться. Все, что она могла, это удержаться на ногах, когда чувства охватывали ее. Она упиралась ногами в пол, выгибала шею, поджимала пальцы ног и просто отдавалась наслаждению, владевшему ее телом.

Мари-Лор чувствовала себя совершенно удовлетворенной. Но лишь на мгновение. Затем в ней сразу же просыпалось желание — она так хотела его физически, а не воспоминания. Хотела прямо сейчас, а не ночью. И тогда мышцы сводила судорога, а глаза наполнялись слезами.

«Прекрати, — ругала она себя. — Прекрати, надо работать». Она подавляла свои чувства, заставляла себя мыть и высушивать горшки, прежде чем придет Николя проверить, как идут дела на кухне. Мари-Лор осторожно вытерла блюдо из тонкого фарфора и поставила его на стопку уже готовых. Она отчаянно боролась со своими мыслями, стараясь вернуть их в реальный будничный мир — шумную, душную, грязную кухню, где у нее болела голова, ныли огрубевшие руки, а плечи становились несгибаемыми как камень.

Вернуться в этот мир было нелегко. Она постоянно преодолевала желание уступить своим измученным нервам и искушающему воображению. Но потерять над собой контроль означало бы катастрофу.

Больше всего девушка боялась разбить ужасно дорогой фарфор. Она только надеялась, что это будет то, чего в семье имеется в избытке, как чашек или блюдец. Николя не сможет скрыть, если она разобьет чайник. Придется доложить Горгоне, и за преступлением последует соответствующее наказание.

Конечно, ее накажут не сразу. Мари-Лор знала: какому бы наказанию ее ни подвергли, оно будет отложено до тех пор, пока Жозеф благополучно не женится и приданое не будет переписано в собственность семьи. А пока Горгона не рискнет вызвать его гнев, наказывая девушку, с которой он развлекается. Увольнение может подождать, пока он не уедет…

Мари-Лор чуть не присвистнула, неожиданно заметив отвратительное пятно пригоревшего жира, ускользнувшее от ее внимания. Она яростно принялась отдирать его. Пятно превратилось в ее смертельного врага, и не было ничего важнее, чем заставить его исчезнуть.

Но не страх перед наказанием рассеял ее мечтания и даже не вероятность того, что ее выгонят, не заплатив заработанных ею двадцати ливров.

Ее безжалостно вернула в реальность страшная пришедшая ей на ум фраза: «Пока он не уедет».

Да, этого оказалось достаточно, чтобы освободиться от фантазий и осознать свое положение: боль в спине, груда немытых горшков, жирная корка, не поддающаяся никакой чистке.

Он уедет в Париж за неделю до праздника Всех Святых. День был определен, подписан и закреплен печатью в условиях брачного контракта. Это произойдет независимо от того, разобьет она чайник или нет.

Раз уж она не может этого изменить, то не будет об этом думать. Не будет считать оставшиеся ночи — их все равно слишком мало. Она будет жить настоящим, домоет горшок — грязное пятно наконец уступило ее усилиям — и станет думать о том, как можно воспользоваться обстоятельствами.

Если она не сможет получить его навсегда, то полностью завладеет им на то время, которое осталось.

Мари-Лор знала, что внешне он ничего от нее не скрывает. Но ей хотелось большего. Ей хотелось узнать мысли и тайны Жозефа, не говоря уже о таинственных бумагах в его столе — тех, в которых он что-то торопливо записывал и сразу же прятал, когда она входила.

Отрываясь от бумаг, он не сразу переключал внимание на нее, и Мари-Лор была уверена, что он что-то сочиняет: у него был рассеянный вид, как будто он вернулся из далекого мира своих фантазий. Жозеф смотрел на нее, словно удивляясь ее присутствию здесь, а не в каком-то королевстве, придуманном им. Жозеф с любопытством смотрел на гостью, и Мари-Лор догадывалась, что он проверяет, прав ли он.

Прав в чем?

А затем он улыбался широкой манящей улыбкой, которая, казалось, соединяла мир фантазии с реальным миром. Улыбка переходила в восхитительный смех. Жозеф вскакивал, протягивал руки и обнимал ее.

«Я схожу с ума, — думала Мари-Лор. — Он может писать о чем угодно».

Это лишь воображение читательницы, говорила она себе. Воображение влюбленной читательницы.

Безумие или воображение, но она была уверена: что бы он ни писал, это имело отношение к ней. Он писал о ней.

Ей необходимо узнать, что именно.

«Невероятно!» — думал Жозеф. Он никогда не краснел. Но сейчас чувствовал, как кровь хлынула к щекам.

И этого нельзя было скрыть, ибо Мари-Лор смотрела прямо ему в лицо. Она сидела выпрямившись, ее глаза блестели, а грудь вздымалась от любовных утех, в которых они провели не меньше часа.

— Так ты все еще хочешь поговорить о том, что я пишу, — тихо спросил он, — даже сейчас?

— Конечно, хочу. — Она рассмеялась. — Но ты не обязан говорить мне. Если считаешь, что это слишком… э… пикантно, слишком скандально для моих невинных ушей…

Он быстро прикусил мочку ее левого уха.

— Обожаю твои невинные ушки.

— Тогда расскажи, — сказала она. — Что ты пишешь? Почему бы и нет? Он же читал свои сочинения мадам де Рамбуто. Даже притворялся, что писал о ней. Но другое дело, когда рассказываешь действительно о ком-то, кто овладел твоим воображением и увлек тебя в новые и в то же время до боли знакомые места.

— Это сказка, — объяснил Жозеф. — Восточная сказка. Они пользуются большим успехом в Версале, как ты знаешь.

Мари-Лор кивнула:

— Мы продали много экземпляров «Тысячи и одной ночи» в переводе месье Галланда. Людям нравилось читать о джиннах, дервишах и… гаремах.

— Здесь тоже есть сцены в гареме, — заметил он.

Это сказка о султане, рассказал он. О молодом, очень богатом и могущественном султане, который имел все, чего можно было желать. Тысячу жен и наложниц. Так много, что он даже познал не всех. Некоторых ему подарили его политические союзники, а другие были военной добычей. Или по прихоти он мог купить одну, проходя по рынку рабов, отослать ее в свой дворец и надолго забыть о ней.

Как и ту молодую женщину, выставленную голой на продажу, пронзившую его смелым взглядом серых глаз.

— Серые глаза? — переспросила Мари-Лор.

— Серые, без малейшего намека на голубое. Как ты понимаешь, это все придумано. Девушка в рассказе, конечно, была миниатюрной, с округлыми небольшими грудями… — Тут он поцеловал у нее каждую из них. — И когда она сердится, а она сердится на него, хотя ей запрещено показывать свое недовольство, она стоит с выпрямленной спиной и высоко вздернутым подбородком. Как видишь, у нее железная воля.

Жозеф отвел глаза. А когда снова заговорил, в его голосе звучала нежность:

— Он подвергает ее суровым испытаниям. Не могу объяснить зачем. Полагаю, чтобы доказать свою власть. Но в конце он становится ее рабом, таким же, как и она.

Мари-Лор скользнула в объятия Жозефа и покрыла короткими поцелуями его грудь. Ее язык игриво касался его соска.

Он сжал ее в объятиях и, повернувшись, оказался лежащим на ней. Она целовала его шею. Он вздохнул, чувствуя, как напрягается его тело. Она изогнулась, открываясь перед ним.

— Я… прочитаю тебе это, — только и успел сказать он, — в другое время…

Его слова заглушил поцелуй, и на эту ночь с беседой на литературные темы было покончено.

Несколько ночей, когда им удавалось держать себя в руках, Жозеф читал ей сочинение. После нескольких неудачных попыток он решил, что им обоим лучше оставить постель и для приличия надеть халаты.

Теперь у нее был собственный халат из нежно-розового бархата с венецианским кружевом на рукавах. Жозеф послал заказ портному в Экс, а через несколько дней Батист съездил туда на тележке с осликом и забрал его. Мари-Лор возражала: «Я ничего не хочу от тебя, кроме… тебя самого». Но он настоял: «Это для меня, а не для тебя. Чтобы мне не надо было расшнуровывать и зашнуровывать тебя каждую ночь». И теперь она приходила к нему в самой красивой одежде, какая у нее когда-либо была. Если Луиза и удивлялась, почему Мари-Лор отправляется к господину по ночам полуодетой, все же не говорила ни слова.

Со смущенной улыбкой Жозеф садился в кресло с рукописью в руках и прокашливался.

Мари-Лор занимала свое обычное место у окна, подбирала под себя голые ноги и, полуоткрыв губы, слушала его рассказ. История возбуждала ее. Султан действительно подверг девушку из гарема жестоким и невероятным испытаниям. И затем, когда Мари-Лор начала задаваться вопросом, что еще сможет он придумать, история приняла неожиданный поворот: государство султана взяли в осаду, правящая династия была свергнута, девушку из гарема спасли и вернули ей законное положение (ибо она оказалась знатной английской дамой) и…

— Ну, история еще не закончена, — сказал Жозеф. — Но дальше вот что должно произойти. Он спасается на корабле, приезжает в Англию и поступает к ней в услужение на самую низшую должность.

— А она жестока к нему?

— Да, пожалуй, некоторое время…

— Не требует ли она, чтобы он снял свой халат и на коленях приполз к ней?

— Я подумал об этом, хотя не знаю, есть ли у него халат…

— Она покупает ему халат.

— Да, конечно!

— Ведь она же хочет, чтобы он выглядел как можно лучше. Потому что ей так нравится, очень нравится смотреть на него.

Мари-Лор откинулась на подушки, пристально наблюдая, как Жозеф поднимается и сбрасывает халат на пол. И на этот раз она испытала такую же восторженную непринужденность и откровенное чувственное удовлетворение, с которыми он смотрел на нее тогда, в ту первую ночь.

Мари-Лор могла бы даже притвориться героиней его рассказа — «знатной английской дамой», которая получила свергнутого султана в свое услужение.

Да, она могла бы притвориться. Хотя ей гораздо легче было бы оставаться собой.

Может быть, только на минуту. Ведь это была всего лишь игра. Она сумеет сыграть роль.

Нерешительно она попробовала короткий властный кивок в его сторону. Он сразу же опустился на колени. Сознание своей власти увлекало, но она старалась не показать ему, как это ей нравится.

Мари-Лор снова кивнула, на этот раз смелее, и он, не поднимаясь с колен, двинулся к ней. В его глазах она видела покорность, губы его чуть приоткрылись. Она развязала пояс своего халата и почувствовала его горячее дыхание на своей груди.

Открыла рот, чтобы отдать еще одно приказание…

О Боже! Оказалось, отдавать приказания не так уж легко. По крайней мере для того, кто к этому не привык.

Улыбка скользнула по его губам.

— И если миледи мне позволит…

Его темная голова очутилась между ее бедер. Она протянула руку, гладя его шею, плечи, мягкие волосы, а его язык ласкал ее.

— Он — ее раб, — сказал Жозеф о своем султане, — такой же, как она — его рабыня.

«Как это на него похоже, — подумала она, — превратить желание в возбуждающую тайну».

Впрочем, об этом она поразмышляет позднее.

Ибо сейчас почти утратила способность думать. Уже не существовало слов, историй — ничего, кроме прерывистого дыхания и ласкающего языка.

Она закрыла глаза.

Ее касался не язык, а маленький мерцающий факел, превращающийся в раскаленное железо.

Жозеф крепко держал ее за бедра, а она дрожала, кричала, извивалась и молила, чтобы это никогда не кончалось.

Для нее не существовало времени. Только это «сейчас».

Сейчас, и словно что-то взорвалось в ней, рассыпавшись на миллион крохотных огней, как рассыпаются звезды в ночном небе над Провансом. Она упала с огромной высоты, пролетая сквозь звенящую темноту.

Сейчас. Если ей не принадлежит вечность, ей принадлежит это «сейчас».

Он поднял голову и целовал ее живот, груди, шею и, наконец, губы.

Он отнес ее на постель. Они лежали обнявшись, и Мари-Лор прижималась к нему всем телом.

Весь мир исчез, остались только они, и история существовала только в эти минуты, в их языке было единственное слово — «сейчас».

Сейчас у нее было все.

И для нее достаточно этого.

Глава 14

«Мари-Лор действительно не понимала, каким чудом были эти прошедшие недели», — спустя несколько дней думал Жозеф.

Ей не с чем было сравнивать их, и, естественно, она полагала, что любовь всегда так прекрасна. Он не хотел разочаровывать ее. Наступит день, и она сама это узнает, когда наконец появится достойный ее человек. Без сомнения, он будет трудолюбивым, благородным типом. По правде говоря, Жозефа немного пугал этот образцовый персонаж, придуманный им самим. Будущий супруг Мари-Лор будет во всем достоин ее, ни намека на мелочность или эгоизм. Однако Жозеф утешал себя тем, что этот образец добродетели скорее всего будет довольно скучен в постели.

Но хватит терзать себя, решил он. Куда приятнее вспоминать, как она выглядела вчера, как ее волосы словно пламя горели на фоне пурпурного полога, а покрытая веснушками кожа розовела…

Черт, надо же вообразить это в тот момент, когда Батист пытается застегнуть его панталоны. Камердинер тихонько присвистнул.

— Довольно, — сказал Жозеф.

Батист изобразил глубокую почтительность, но его глаза насмешливо блестели. Надевая новый камзол, Жозеф придирчиво осмотрел свое изображение в зеркале.

«Камзол мне идет», — решил он. Черная парча с тонким рисунком фиолетовой нитью выглядела богато, но подходила для траура. Он слегка поворачивался из стороны в сторону, Батист одергивал и разглаживал материю.

Неожиданно в его сознании прозвучал голос Мари-Лор: «… Она так любила смотреть на него».

Эта коротенькая фраза уже три дня вертелась у него в голове, легкая, как дуновение аромата лаванды, и игривая, как колибри.

Жозефу нравилось, как Мари-Лор смотрела на него. Так жадно и так доверчиво. Только одна женщина когда-то так смотрела на него…

Он внутренне содрогнулся.

Ничего, в любом случае Мари-Лор увидит его сегодня утром. Она будет присутствовать на церемонии во дворе замка, вместе с остальными слугами, невольными свидетелями публичного принятия Юбером титула.

Официально церемония носила название «Присяга новому сюзерену». Юбер и Амели решили сделать из нее скучнейший церемониал, который еще никто никогда не устраивал. Вероятно, он займет несколько часов.

Не страшно. Он проведет эти часы, думая о ней. И если кто-нибудь случайно заметит, что с его панталонами спереди что-то не так, то это его не беспокоит.

— Хуже не придумаешь, — заявил Николя слугам, собравшимся в буфетной. — Они собираются устроить церемонию, которая устарела еще сто лет назад. В наши дни, когда дворянин вступает в наследство, он просто принимает его и подписывает заверенный нотариусом документ. Вполне достаточно, если это сделает доверенное лицо.

Но для новых герцога и герцогини этого было недостаточно.

Был октябрь. Сильно похолодало.

И несколько утомительных часов Мари-Лор простояла, дрожа от холода, вместе с остальными слугами во дворе замка. Кутаясь в шаль, она смотрела на невзрачную фигуру нового герцога де Каренси Овер-Раймона, сидевшего в огромном, подобном трону, церемониальном кресле. Священник благословлял его, а целая армия деревенских детей преподносила букеты поздних осенних цветов.

Герцог Юбер, в бархатном камзоле, в подбитом норковым мехом плаще и треугольной шляпе, отороченной мехом куницы, принимал каждое выражение верности с растерянным видом. Кресло было слишком велико для него, ноги болтались, не доставая пола. Кто-то послал за скамеечкой. Когда он чихнул, принимая очень большой букет, герцогиня нахмурилась, услышав в толпе смешки. Мари-Лор чувствовала к ней жалость, спектакль производил на нее удручающее впечатление, и она была рада, что может смотреть не на них, а на Жозефа.

Он стоял в свободной позе позади брата, в красивом черном костюме, с отрешенным выражением лица. Как будто, подумала Мари-Лор, его мысли были не здесь, а может быть, там, в его спальне, где…

… он задернул пурпурный полог кровати, и они словно очутились в восточном шатре. А затем он кивнул. Этот жест трудно было понять, но каким-то образом, ибо казалось, они пользовались тайным языком повеления и согласия, она поняла, чего он хочет. Он так ясно дал ей понять, что она должна встать на четвереньки посередине постели.

Громкий вздох вырвался из ее губ. С запозданием Мари-Лор попыталась скрыть его кашлем. В знак извинения она пожала плечами, когда месье Коле повернулся и вопросительно посмотрел на нее. «Простите, месье. Нет, ничего не случилось. Абсолютно ничего».

Ничего, кроме того, что острая память тела словно ударила ее между ног…

… и это ощущение открытости и покорности, беззащитности животного, которое позволяет овладеть собой сзади. Она думала, что Жозеф сразу же войдет в нее. Но он заставлял ее ждать.

Нетронутой. Минуту, может быть? Это казалось вечностью.

А он гладил, сжимал и играл ее грудями, пока она не почувствовала, что сходит с ума от желания…

«А вот и она, — думал Жозеф, — ее почти не видно за этим мужчиной в поварском колпаке».

Но как хорошо было ее видно, как близка и доступна она была вчера. Он мог делать с ней все, чего хотел…

Ибо теперь он знал суть своей восточной сказки. В ней переплетались власть и покорность, радость обладания и желание стать рабом своей страсти. Он задумал эту историю в пылу неудовлетворенных желаний, когда думал, что больше никогда не увидит ее. И только в последние недели начал понимать то, что пытался высказать.

По иронии судьбы он назвал книгу месье X «Образование вольнодумца». Его настоящее образование началось с Мари-Лор.

Она сказала, что ему надо научить ее любви, и он ответил, что это будет для него честью. Но они оба ошибались, истина заключалась в том, что они нуждались в помощи друг друга — чтобы понять, что с ними происходит, найти пределы страсти, грозящей поглотить их. Они все еще совершали открытия, все еще учились радостям предлагать и отдавать, требовать и брать.

Его не удивило, что надо учиться отдавать, а великим откровением стало то, что брать тоже не очень просто. В этом было что-то бесстыдно интимное, какое-то восхитительное смирение в выражении своих желаний. Даже, и именно, когда вы хотите что-то такое же таинственное, такое же эфемерное, как кусочек мягкой плоти.

Он хотел ощущать ее груди в своих руках. Как они колышутся. И понимал, что они будут свободны, только если она встанет на четвереньки.

Жозеф оказался прав. О да, именно этого он и хотел — женственного колебания ее грудей. Он слегка похлопывал, брал их в ладони, как фрукты, висящие на дереве, и щупал, как будто определяя их спелость. Он ласкал ее живот и дразнил ее, пробираясь в треугольник между бедрами. Она стонала и вздрагивала. Он сдерживал себя, насколько это ему удавалось, смакуя предвкушение и восхищаясь (быстро улетучивающейся) своей силой воли…

Герцог Юбер хлопал глазами, возможно, спьяну, когда очередной местный мэр или его представитель с непокрытыми головами опускались перед ним на колени. Он должен был подготовиться к церемонии, думала Мари-Лор, но он казался не менее удивленным, чем все остальные, когда поцелуем признавал присутствующих своими вассалами.

Поцелуем. Как мучительно она жаждала поцелуя в эти бесконечные минуты ожидания. «Молчи», — прошептал он. Она не видела его лица. В таком положении она не могла даже пошевелить рукой. А теперь ей запрещают говорить! Значит, оставалось каким-то примитивным способом проявить свое нетерпение: выгнувшись, расставив ноги, вертя тазом и издавая умоляющие звуки.

… Она чувствовала, как краснеет, ее щеки пылали на холодном ветру, когда она вспоминала всю непристойность и вульгарность своего поведения.

Она не могла видеть его, но чувствовала жар его тела. Наконец раздался приглушенный стон — Мари-Лор поняла, что эта невероятная медлительность тоже ему давалась нелегко.

Но когда наконец он вошел в нее, то сделал это быстро и уверенно…

Вассалы нового герцога — грубоватые, рассудительные на вид местные власти из окрестных деревень — торопливо произносили выученные наизусть обеты, списанные их стряпчими из заплесневелых средневековых книг, в которые не заглядывало уже несколько поколений. Им явно хочется поскорее покончить с этой ерундой, думал Жозеф.

Что касается его самого, это могло продолжаться до бесконечности. Пока эти встающие перед ним образы не покинут его. Не говоря уже о чувственных восприятиях, запечатлевшихся, казалось, на каждом нерве и мускуле его тела…

«Давай», — прошептал он, вставая на колени и приподнимая ее. Она откинулась назад на его грудь, прижимаясь ягодицами к его бедрам и паху. Откинув ее волосы, Жозеф припал поцелуем к ее шее, не переставая ласкать грудь и живот. Ближе, еще ближе…

Едва ли кто понимал, что бормочут со скучающим видом эти джентльмены, подумала Мари-Лор. Хорошо, что Николя заранее объяснил, что каждый из них клянется быть «хорошим, верным и преданным вассалом моему сюзерену герцогу и его наследникам…».

Его наследникам. Кто-то во дворе фыркнул. Герцогиня бросила на толпу гневный взгляд. Бертранда толкнула Николя в бок и пожала плечами.

Ужасные допотопные фразы. И в то же время слова, которые она сумела разобрать, находили отклик в ее сознании.

… Ибо в том, как он держал ее, чувствовались власть, сила завоевателя, высокомерие собственника. Она всем телом стремилась вобрать его в себя, она чувствовала каждую его жилку, а он по-прежнему входил все глубже и глубже в ее чрево.

Боже, как ей хотелось, чтобы он излил в него всего себя.

У нее перехватило дыхание. До этой минуты она не признавалась себе, как сильно ей хочется это ощутить.

Но она не могла этого хотеть. Было бы безумием хотеть этого. Да, да, она, конечно, хотела его, всего, целиком… но не так, чтобы разрушить свою жизнь или погубить себя. Нет. Это было просто невозможно, даже если отказать себе в этом значило бы обречь себя на невероятные страдания. Она должна радоваться, должна быть благодарна за то, что он был так осторожен… Но она не испытывала благодарности.

Мари-Лор заставила себя разжать зубы, вдохнуть полной грудью и взять себя в руки. А сейчас, подумала она, ей следует быть благодарной за этот острый приступ разочарования, вернувший ее в реальность.

Бесконечная церемония все-таки подошла к концу. Для ее участников будет дан торжественный обед. Пора снова браться за работу.

Кажется, подумал Жозеф, они заканчивают свои клятвы. Монотонное бормотание подходило к концу.

«… Хранить его тайны, не причинять ему вреда, всеми силами обеспечивать ему его честные доходы и не предавать его и не уклоняться от его суда».

Не предавать и не уклоняться…

И хранить его тайны…

— И хотя бы получить за это хороший обед, — шепнул Робер Мари-Лор. Она хихикнула, и месье Коле шикнул на обоих.

— И хороший обед — это все, что они получат, — сказал Николя вечером, когда в судомойню принесли груду грязных тарелок. — Я уже слышал, как в деревне ворчали, называя нового герцога скрягой. Он даже не снизил крестьянам налоги, как по традиции это делает каждый джентльмен, принимая свой титул.

«Вот что значит иметь дело с аристократами, — подумала Мари-Лор. — Они всегда обманывают тебя и не отдают того, что тебе должны».

— Нет, — сказал он ей в ту ночь. — Ни в коем случае. — Мари-Лор не удивилась. Достойно восхищения то, как он последнее время соблюдал осторожность. И совершенно абсурдным было ее желание решиться на этот безумный риск.

— Только один раз, — просила она. — Только один раз почувствовать твою живую кожу. Разве это не было бы приятно?

Он отвел взгляд.

— Да, конечно. Это было бы более чем приятно. Ты даже не представляешь, как это было бы приятно, — резко повторил Жозеф.

— Так покажи мне! Я знаю, как ты добр и благороден. Но всего лишь раз… брат говорил мне, что… ты можешь… э… выйти до того, как…

Но на самом деле Жиль предупреждал ее никогда не соглашаться, если мужчина такое предложит.

Жозеф уже наполовину натянул презерватив, и Мари-Лор протянула руку, чтобы помешать ему… И увидела, что во время их спора он совершенно неожиданно совсем «завял».

Жозеф казался удивленным не меньше ее.

— Я понимаю, — тихо сказала она, — что такое не часто случается с тобой.

Уголки его губ опустились.

— Полагаю, что в эту минуту я должен бы сказать нечто подобное. Но правда в том, что так случается. В этом мире есть весьма немногое, в чем я могу положиться на самого себя, и, конечно, не на доброту или благородство, но… Тебе не обязательно здесь оставаться, — поспешно добавил он. — Возможно, будет лучше, если ты сейчас уйдешь. Я уверен, что завтра ночью…

— Я тоже в этом уверена, — сказала она. — К завтрашнему вечеру ты найдешь способ избавиться от мыслей, которые так повлияли на тебя. Ты поглубже запрячешь их вместе с другими тайнами, о которых я не знаю. И тогда я уже никогда не узнаю их.

Она почти забыла, какими холодными могут быть его глаза.

— Всегда хочется узнать то, чего не написано на странице, — проворчал Жозеф.

— Это было на странице, — возразила Мари-Лор, — только слов было меньше. А сейчас это написано на твоем лице. Я знала тогда и знаю сейчас.

Он запахнул халат и прошелся по комнате.

— А если бы ты узнала тайны месье X? Если бы ты узнала, что он… я — убийца?

— Ты не убийца! Я бы это почувствовала. Конечно, ты был солдатом…

Он опустился в кресло.

— Ну, не совсем убийцей, полагаю. Но я не говорю о смерти в бою. Я говорю о невинном… и очень дорогом… человеке. И я был причиной.

Она замерла, не в силах поверить в то, что собирался сказать Жозеф. На минуту она подумала, не перебраться ли ей на свое место к окну.

Но история оказалась совсем не такой, какую она ожидала.

— Иди сюда, — сказал он. — Не знаю, смогу ли я рассказать об этом, если буду смотреть тебе в лицо. Но если ты будешь со мной… это немного мне поможет.

Он рассказывал запинаясь, теряя способность красиво и выразительно передавать свои мысли. Местами его речь становилась монотонной, местами лихорадочно торопливой. Иногда наступали длинные паузы.

Все началось в школе, ему еще не было четырнадцати лет. Все его друзья уже имели первый сексуальный опыт, чаще всего с белошвейками и горничными своих матерей.

Свернувшись у него на коленях, прижавшись головой к его шее, Мари-Лор чувствовала его затрудненное дыхание и дрожь в голосе.

— Но я был моложе своих приятелей и еще не испытал этого. Конечно, после всех их рассказов мне безумно хотелось попробовать. И когда пришло время навестить летом родителей, я знал, что готов. Я только что отметил свой четырнадцатый день рождения. За год я стал на голову выше. Как-то сразу перестал быть маленьким мальчиком. — Жозеф заговорил медленнее, с трудом находя слова: — Ее звали Клер. Она помогала матери с прической или лентами… или еще с чем-то, я не знаю. Все, что я помню, это то, что она была удивительно ласкова и терпелива со мной. В то время она казалась мне очень старой. Помню, она говорила, что ей двадцать шесть, и ее нельзя было назвать хорошенькой. У нее были широкие плечи, плоское невыразительное лицо и большие, умелые руки. И ее чудесные ласки — теперь я понимаю это, хотя в то время любая ласка воспринималась бы как чудесная. Но самое главное, ей нравилось заниматься со мной любовью. Вот это казалось мне чудом. Она была настолько страстной, что даже неловкий четырнадцатилетний мальчишка мог довести ее до экстаза.

Он жил все это лето словно во сне; явью было лишь время, когда она приходила к нему в постель. А потом он вернулся в школу и почти забыл о Клер. Если не считать моментов, когда он хвастался перед другими мальчиками приобретенным статусом опытного мужчины.

— Но наступили пасхальные каникулы, и волнение от предстоявшего возвращения домой снова охватило меня. Я торопливо поздоровался с родителями и бросился по черной лестнице туда, где спали слуги.

«Но ее нет, месье Жозеф, — сказала Бертранда. — Месье герцог отослал ее, вы знаете, он всегда так делает, когда узнает, что девушка беременна». Она чуть не задохнулась от бессильного гнева. Но он понял это только потом, когда задумался над этим. А тогда его единственной мыслью было найти Клер.

«Куда? — спрашивал он. — Куда она уехала?»

Бертранда пожала плечами: «Домой, в свою деревню. Куда еще она могла уехать?»

Жозеф взял самую лучшую лошадь, забрал с собой все свои деньги и ценные вещи и сломя голову помчался через пустынную горную местность.

— Узнать, что произошло, оказалось нетрудно. Деревня была маленькой, бедной; все обо всех все знали и, казалось, получали от этого удовольствие. Ребенок родился раньше времени, за две недели до моего приезда. Роды были тяжелыми, ребенок родился мертвым, Клер потеряла много крови, и когда все закончилось, она умерла.

«Но может быть, я могу оставить ее семье какие-нибудь деньги? — спросил я у хозяина гостиницы, рассказавшего мне всю историю. — У меня есть довольно хороший телескоп, думаю, его можно продать за неплохую цену». Но тот сказал, что у Клер не осталось родственников.

«Что она делала? — спросил я. — Кто помогал ей?»

«Она пришла сюда, ко мне, — ответил он. — У нее были остатки жалованья, но она берегла их для ребенка, поэтому, когда был наплыв посетителей, я позволял ей прислуживать за столом и чистить уборную, давал ей остатки пищи, чтобы поддержать ее. А когда наступили роды, я пустил ее в комнату всего за одно су. Полцены». Он казался очень довольным собой, как и своим благодеянием.

Мари-Лор била дрожь. «Он не забыл ни минуты этого дня», — думала она.

Жозеф, должно быть, почувствовал смятение девушки.

— Поразительная глупость, не правда ли, — спросил он, — говорить с ним о телескопе?

— Но я думала не об этом, — сказала она.

— Но об этом подумал кто-то в этой гостинице. Последнее, что я запомнил, выходя во двор, — это гнусный удар по голове, а мой телескоп и деньги исчезли. Как и лошадь. Я пошел домой пешком. На полпути я встретил Батиста, который разыскивал меня. По дороге мы проходили мимо монастыря, и у меня мелькнула мысль покаяться в своих грехах, попросить убежища и навсегда отказаться от женщин. Но конечно, — Жозеф усмехнулся, — я ничего не сказал, и мы не остановились. Вместо этого я потребовал, чтобы Батист отвел меня в гостиницу в Кэранси. Я помнил, что говорил отец о девушке, служившей там. И он оказался прав: с таким талантом ей следовало бы поехать в Париж и сделать карьеру. Все каникулы я ходил туда каждый день, заглушая чувства и становясь таким же бесчувственным, каким мне казался весь мир. Это не помешало мне сказать отцу в день своего отъезда, что он тиран, убийца и губитель всего невинного и доброго. И я больше никогда не приезжал домой. До этого дня…

В школе я никому не рассказал, что случилось с Клер. Я еще никогда не был таким превосходным актером, как тогда, развлекая друзей сладострастными подробностями всего, что она позволяла мне делать с ней во время этих каникул (всему этому я научился от девушки из гостиницы), до тех пор, пока уже перестал отличать правду от фантазии…

Жозеф помолчал.

— Я никому не рассказывал эту историю до… до сегодняшнего дня. Батист знает, конечно, я бормочу что-то, когда пьян. Но Клер всегда в моей памяти, я чувствую себя виновным, и злым, и… растерянным. Ужасно растерянным, Мари-Лор.

— Я понимаю, — прошептала она.

— Да, думаю, что ты понимаешь.

Может, следует сказать ему что-нибудь еще? Успокоить, заверить, что любит его, как и прежде?

Возможно, она могла бы сказать, что он не должен чувствовать себя виновным.

«Ты был молод, — могла бы сказать Мари-Лор. — Ты был всего лишь мальчиком, хотел вести себя достойно, и не твоя вина, что никто не научил тебя этому».

Или: «Это все в прошлом. Ты же не можешь всю жизнь обвинять себя».

Она могла бы сказать: «Бесполезно, знаешь ли, притворяться гнусным малодушным человеком только потому, что ты боишься, что действительно можешь стать таким. Потому что ты не такой, даже если сам не знаешь, какой ты на самом деле».

Все хуже и хуже. Снисхождение и нравоучение.

И Мари-Лор промолчала. Только крепко обняла Жозефа и горевала вместе с ним, пока темное небо не посветлело.

Глава 15

Они больше не говорили об этом. Следующей ночью они почти и не разговаривали, так сильно было их желание ласкать, целовать, обладать друг другом. Они вознаградили себя за потерянный вечер.

Конечно, услышав историю Клер, Мари-Лор понимала, что секс без предохранения невозможен. Однако как-то в один из вечеров Жозеф предложил ей, если она хочется ощутить внутри себя извержение его семени, взять его плоть в рот.

— Ты хочешь, чтобы я это сделала? — спросила она. Он лежал на спине, расслабившись, обнимая ее за плечи.

— Да, мне бы этого хотелось.

Жозеф протянула руку, но ее лицо выражало сомнение.

— Не знаю, — сказала она. — Мне кажется, что ты слишком велик для моего рта. Даже… сейчас.

Его пенис был мягким, опорожненным, влажным. Она взяла его в ладонь, посмеиваясь от удовольствия. Пенис начал твердеть от ее прикосновений.

— Минуту назад вы были слишком большим, месье. А сейчас…

«Я дразню его, — думала она, — дразню, так же как и себя».

Жозеф приподнялся на подушках и дотронулся до ее лица.

— Спокойно, спокойно, не спеша. Не волнуйся, дорогая. Мы просто посмотрим, как далеко сможем зайти.

Согнув колени и расставив ноги, чтобы она могла встать на колени между ними, Жозеф продолжал тихо ободрять, поглаживая ее веки, щеки и шею. Кончиками пальцев он обвел ее губы, вспухшие от поцелуев. Взяв ее голову, он наклонил ее вниз.

— Вдохни.

Мари-Лор вдохнула. Вдыхая, она втягивала его через губы, поверх языка, дальше влажной поверхности щек и глубже до самого горла. Она открывалась ему по-новому, и ей казалось, что так она разрушает барьеры, стоящие между ней и тем, кого любила. Она начала задыхаться, а он продолжал расти у нее во рту.

— Дыши, — приказал Жозеф. Голос его дрожал. Да, ей просто необходимо дышать.

Но как?

«Дыши через нос, идиотка!»

Вдыхаемый воздух нес в себе дорогие ей интимные запахи. Ничего удивительного, что она смущалась: интимность и дерзость этого акта ошеломляли. Как — она только потом осознала это — растущее ощущение своей власти над ним.

Жозеф застонал. Мари-Лор более уверенно стала играть с ним губами и языком. Быстро, медленно, снова быстро, пока он, задрожав, не вскрикнул. Жозеф схватил Мари-Лор за волосы, пытаясь направлять ее голову, но тщетно. Он уже не имел над ней власти.

В ее голове проносились сцены из гаремных историй. Она покоряла его или он ее? Была ли она дамой-повелительницей или смиренной наложницей, униженно стоящей на коленях? Мари-Лор не могла решить. Да это и не имело значения. Или, может быть, при определенных обстоятельствах, можно было быть и той и другой одновременно.

Его крики становились громче. Зажатая между его бедер, Мари-Лор обхватила Жозефа за талию и постаралась расширить горло, готовясь принять, проглотить горячую солоноватую жидкость, хлынувшую из него. Потом, обессиленная, упала на его живот.

— О Мари-Лор! — вздохнул Жозеф, притягивая ее к себе и обнимая. — О Мари-Лор…

— Тебе письмо, Жозеф, — объявил за чаем несколько дней спустя Юбер, — с очень солидной печатью. И ничего, — мельком взглянул он на жену, — для вас, мадам.

Коротко кивнув, он взял письма с серебряного подноса, который держал перед ним высокий молчаливый лакей.

— Это все. Нечего тебе стоять здесь, разинув рот. А письмо, адресованное мне, — добавил он, нахмурившись, — кажется официальным, и, вероятно, от меня требуют чего-то неприятного.

Жозеф узнал знакомый почерк на письме, которое дал ему брат.

— Это от Жанны, — сказал он. — Маркизы де Машери, — добавил он через минуту, когда стало ясно, что его брат и невестка забыли имя женщины, которую сосватали ему.

— А! — Сладкая улыбочка герцогини не скрыла ее беспокойства.

Жозеф знал, что она не будет спать спокойно до тех пор, пока его не доставят к нареченной и он не произнесет слова брачного обета на пышной церемонии в парижском соборе в присутствии самых знатных дворян королевского двора.

— Как приятно, — сказала она, — письмо от невесты. Помню, как я волновалась после подписания контракта, посылая первую надушенную записочку своему будущему мужу…

Беспокойство делало ее болтливой. Эта свадьба будет ее дебютом в парижском обществе; она готовила роскошные наряды для себя и новые костюмы для Юбера.

Жозеф полагал, что, возможно, дебют этот будет успешным. Хотя Амели по-прежнему оставалась мегерой в доме, на людях она теперь выглядела вполне презентабельно, переняв некоторые хорошие манеры у своих подруг, или, лучше сказать, союзниц, из местного дворянства. Как бы она ни ссорилась с Юбером, было ясно, что она обрела уверенность и общественный статус, став герцогиней. Юбер оказался прав, говоря о ее силе воли и энергии. Без сомнения, Амели воспользуется каждым случаем проникнуть в высшее общество, который ей предоставит эта свадьба в Париже; возможно, ей даже удастся получить приглашение в Версаль.

Жозеф ответил ей вежливым кивком, в то время как Юбер поморщился при упоминании «надушенной записочки».

Конечно, письмо Жанны не будет робким посланием испуганной девушки, которую выдают замуж. Это будет непринужденное умное письмо от старого друга.

Он сломал печать и развернул плотный лист бумаги.

Письмо было написано крупным, четким ученическим почерком с витиеватыми заглавными буквами.

«Мой дорогой друг!

Я, как и весь Париж, скучаю без вас. Как хорошо, что вы совсем скоро снова будете с нами…»

Он улыбнулся. Трудно было бы не узнать ее стиль: гиперболический, непререкаемый и всегда увлекательный. Проницательный политический наблюдатель и язвительная сплетница, она всегда была в курсе того, что обсуждалось ведущими интеллектуальными светочами города. И она любила сдобрить свои новости остротами, услышанными от ее друзей-актеров из «Комеди Франсез».

«… никто не знает, позволят ли труппе сыграть эту чудесную пьесу. Король, кажется, каждый день меняет свое решение. Иногда по утрам он просыпается со смелым решением разрешить представление, в котором звучат те же шутки, которые повторяют все (только с большим блеском и юмором). А иногда высказывает уверенность, что от этой простенькой комедии рухнут стены Бастилии. И он снова становится цензором „Женитьбы Фигаро“…»

«Ах да, — подумал Жозеф, — неплохо бы очутиться снова в Париже. О нет, — тут же спохватился и поморщился. — Нет. Я не хочу уезжать. По крайней мере сейчас».

К этому времени он уже должен был бы быть готовым к отъезду. Ведь с того восхитительного утра в амбаре прошло четыре недели (четыре недели и один день!).

Смешно подумать: четыре недели — это целая жизнь для распутника, даже для такого, кто нарушил правило не пускать в свою душу женщину, с которой спишь. Четыре недели с одной и той же женщиной — позор, естественно, к этому времени страсть неизбежно должна бы утихнуть.

Пару ночей он искал в себе признаки этого; как мнимый больной, находящийся в дурном расположении духа, он был уверен, что охлаждение неизбежно. Расхаживая по комнате или лежа среди смятых простыней, он отыскивал в своих чувствах знакомые признаки: ощущение скуки, притупление желаний, сожаление, что мог бы провести вечер лучше с хорошей книгой. Короче, все те симптомы, которые месье X описывал как «оскомину от затянувшегося романа».

Но Жозеф не находил их (и даже если бы его увлекла хорошая книга, ему бы обязательно, захотел ось узнать мнение Мари-Лор о ней). И во рту было не ощущение оскомины, а вкус молодого красного вина. Его страсть не ослабевала. Даже сейчас она была более желанна, чем раньше.

Всему этому он не находил объяснения. После чувственных бурь, пережитых за эти недели, он казался себе выброшенным без компаса на необитаемый остров во власть своих желаний. «Следует вырвать лист из книги месье X, — подумал он. — Вырезать место, где говорится о связях, убрать эту ужасную метафору о кораблекрушении и компасах». В любом случае его теперешняя связь, безусловно, скоро закончится. Прогнав эти мысли, он вернулся к письму Жанны.

«… наш предстоящий брак намного облегчил мою жизнь, дядя все еще беспокоится о моей репутации, но даже он убедился, что мы нашли способ прекратить сплетни или хотя бы ограничить их более безобидной клеветой. Унизительно подчиняться обстоятельствам, но, признаюсь, я перед вами в долгу, mon vieux, и сделаю все, что в моих силах, чтобы ваша жизнь была приятной, насколько это возможно. Конечно, мы найдем кого-нибудь для вашего развлечения. Или в вашем стиле по-прежнему часто менять этих „кого-нибудь“? Если так, то это не будет длиться вечно».

«Неужели это правда, — подумал он, — что мне больше не хочется менять этих „кого-нибудь“?»

«И естественно, я с нетерпением предвкушаю тот момент, когда месье X перестанет быть пресловутым плохим мальчиком и уступит, как обыкновенный смертный, потребности в любви…»

Черт бы побрал Жанну! Жозеф был рад, что все складывается для нее так хорошо, но это не давало ей права подшучивать над ним.

Даже если она делала это по-дружески.

И проявляла такую возмутительную проницательность.

Он оторвался от письма и посмотрел на огонь.

— Надеюсь, ничего не случилось? — Невестка не спускала с него глаз.

Жозеф притворился, что не расслышал. «Пусть поволнуется, — подумал он, — хотя бы еще несколько минут. Пусть побеспокоится, не встретят ли ее замыслы какие-либо препятствия».

— Ну а с письмом, которое я получил, большие неприятности, — подал голос Юбер. — Этот чертов полицейский инспектор приехал из Монпелье и настаивает, чтобы я принял его завтра утром. Вы не поверите, но эти неумелые дурни все еще не нашли убийцу барона Рока! Да к тому же охота на куропаток в самом разгаре, и завтра будет прекрасная погода.

В его голосе зазвучали жалобные нотки.

— Какой толк быть герцогом, — вопросил он, — если я не могу охотиться, когда захочу?

— Я приму инспектора, месье. Можете убить завтра еще несколько этих существ, — повернулась герцогиня к мужу. — Так о вашей невесте, Жозеф, — снова обратилась она к родственнику. — Надеюсь, она здорова. Вам не следует беспокоиться, если она немного нерешительна. Нервы, вы понимаете, даже приступ меланхолии — это вполне нормально для девушки в ее положении.

Смешно представить Жанну с приступом меланхолии.

— Она вполне здорова, мадам, — пробормотал Жозеф. — Она в, прекрасной форме, по крайней мере судя по письму.

— Однако если говорить о ее настоящей телесной форме, — усмехнулся Юбер, — то нам известно, что она не так уж прекрасна.

Обрадованный, что ничто не помешает охоте, герцог попытался блеснуть остроумием:

— Или более чем прекрасна, можно сказать. Она — толстая. — Его глупый смех заполнил паузу, наступившую в разговоре смутившихся собеседников.

— Дайте мне письмо инспектора, — сказала Амели, — чтобы я знала, чего он от нас хочет. Вы говорите, он расследует убийство? Ну, это все-таки может быть развлечением.

«… но я должна идти, дорогой Жозеф. (Это была последняя страница письма маркизы.) Мой сад нуждается в прополке, а сегодня вечером мадам Гельвеции устраивает прием в честь посла Франклина. Очаровательный мужчина, так и хочется назвать его „папа“, как это делают его близкие…»

Жозеф скользнул взглядом по восклицаниям и пожеланиям внизу страницы. И вернулся к ее замечаниям о «потребности месье X в любви».

Он встал и поклонился брату и невестке:

— Тысяча извинений, месье и мадам, но я должен оставить вас в приятном обществе друг друга. Мне надо…

Он не знал, что ему надо. Гулять, поехать верхом или броситься в реку и плавать до тех пор, пока холодная вода не успокоит его кровь. Ибо ему в голову пришла идея, которая могла оказаться или очень удачной или совершенно безумной. Он не мог разобраться, но понимал, что ему это не удастся в обществе двух невыносимо скучных людей.

Словно опьяненный своими мыслями, Жозеф вышел из комнаты. Ему показалось, что пришлось ждать непривычно долго, пока Арсен откроет дверь.

Предстоящее путешествие, до которого оставалось три дня, доставляло слугам много забот. Надо было упаковать множество вещей, не говоря уже о стирке, глаженье и починке. Для гардероба мадам Амели потребовалось семь сундуков. Мелкие вещи, такие как драгоценности, надо было переписать и аккуратно уложить. Ожерелье, обещанное старой герцогиней невесте, все девять дней путешествия в Париж будет находиться в кармане месье Жозефа. В то утро Лизетта, горничная старой герцогини, позвала Луизу и Бертранду взглянуть на него, пока ее хозяйка была занята молитвами, ибо на следующий день она возвращалась в монастырь.

— Какие цвета, какой блеск, — восхищалась потом в буфетной Луиза, — совсем как в соборном окошке, которое я однажды видела в Эксе. Эти голубые камешки прямо как кусочек рая на твоей шее.

Даже Бертранда была поражена:

— Я думаю, если его продать, то можно накормить всю Францию.

— Оно слишком красиво, чтобы его продавать, — мечтательно сказала Луиза. — Такую вещь мужчина дарит той, которую любит.

— А не той старой толстухе, на которой его заставляют жениться! — отрезала Бертранда.

— Ш-ш! — вдруг прошипела Луиза. Сочувственное молчание встретило Мари-Лор, с усталым видом вышедшую из судомойни, чтобы выпить чашку разогретого кофе. Это, несомненно, помогло бы ей продержаться весь трудовой день.

«Бедняжка, — подумала Луиза, — ей лучше бы довериться мне, но она считает меня слишком благочестивой. Она, может быть, и не знает, что на рассвете рыдает во сне».

Мари-Лор переболеет Жозефом, рассуждала Лизетта, и это пойдет ей на пользу. Следующий раз она будет умнее и сумеет получить от месье, кто бы им ни был, побольше, чем лоскутки кружева и бархата.

Пока она была осторожна, думала Бертранда, на мгновение позволив себе вспомнить ребенка, которого когда-то в одно серое утро оставила на пороге сиротского приюта. Но воспоминание вызвало такую боль, что ее можно было вынести не дольше минуты, поэтому она встала и вышла из комнаты, увлекая за собой Луизу, отчитывая ее за плохое состояние ковров в северном крыле замка.

Приближается конец. Может быть, он уже наступил.

Эти горькие мысли сопровождали каждый вдох Мари-Лор и тяжелым камнем ложились на ее сердце. Ей показалось, или последний раз он действительно был рассеянным, как будто ему было тяжело что-то ей сказать?

«Может быть, — думала Мари-Лор, — Жозеф больше не хочет меня видеть. Может быть, мысленно он уже там, в Париже, со своей женой».

Едва ли она могла осуждать его. «Он должен думать о своей невесте, а не обо мне, — говорила она себе. — Даже брак без любви, брак по расчету, заслуживает некоторого уважения».

Нельзя сказать, что Жозеф не был пылким или неутомимым прошлой ночью. Наоборот, он не давал ей и передохнуть. В этом-то и была беда. Мари-Лор не чувствовала в его поведении души, к чему уже привыкла, той нежной внимательности или скрытого лукавства.

«Он больше не думает обо мне, — думала она. — Мне не следует приходить к нему сегодня».

Но она знала, что придет. Ибо оставалось всего две ночи до его отъезда, — она решила получить все, что еще могла получить.

Разговор с полицейским инспектором, как и надеялась герцогиня, оказался интересным и несколько улучшил ее настроение.

— Да, месье Лебран, — сказала она, — конечно, мы с мужем знали барона Рока. Очень старая семья, понимаете ли. Мы были в таком шоке.

Амели опустила плечи, как бы сгибаясь под тяжестью преступления. «Нелегко, — думала она, — чувствительной особе услышать такие отвратительные вещи от человека, так близко связанного с официальным расследованием».

— И неужели правда, что кровь была даже в крем-брюле? Инспектор с мрачным видом кивнул:

— Да, мадам, в отношении этого все было так, как расписали скандальные газеты. Но было и другое, еще более интересное…

Упиваясь вниманием собеседницы, он нарисовал яркую картину преступления, прерываясь только для того, чтобы глотнуть кофе и откусить кусок великолепного пирога.

— Ужасно, — согласилась герцогиня, — думать о том, что барону засунули в рот кляп и, привязав к креслу, нанесли страшную рану, оставив умирать от потери крови. Убийца отрубил ему кисть правой руки.

Она кивнула. Барон был самым омерзительным из старой гвардии снобов, обладавших убийственным чувством юмора. Его шутки по поводу ее собственного далеко не аристократического происхождения повторялись в высшем обществе, и все (но, как она подозревала, только не заурядный полицейский инспектор) знали, что он поклялся никогда не ступать на порог ее дома.

— Разве у него не было телохранителя?

— Был, к тому же огромный, крепкий, хорошо обученный парень. Неожиданно в тот день он заболел. Они даже посылали за докторами — телохранителя ужасно рвало.

— А руку так и не нашли?

— Нет, мадам герцогиня. Вот это может оказаться зацепкой. На этой руке барон всегда носил бриллиантовое кольцо с рубином, — мы рассчитываем, что рано или поздно оно попадет к скупщику краденого. Мы подозреваем преступление на сексуальной почве, учитывая любовные похождения барона, но и не исключаем просто кражу. Очень ценное кольцо.

— Но как можно отрубить руку?

— В данном случае медленно и очень болезненно, мадам. По-видимому, ножом, хотя орудие убийства так и не было найдено. Известно только то, что видели высокого темноволосого человека, выбежавшего из дома барона в Монпелье вскоре после убийства.

Дело заключалось в том, что усилия полиции были безуспешны уже более полугода.

Расследованию не помог и тот факт, что барона ненавидели слуги и крестьяне. Вероятно, убийце помог кто-то из слуг, или, как полагала полиция, они делали вид, что ничего не заметили. На допросах все молчали, но у них было железное алиби.

У барона не было близких родственников. А дальние только предъявляли права на наследство и сумели доказать, что в день убийства находились на расстоянии во много лье от Монпелье. Горничная умерла за неделю до убийства. Это было самоубийством и не имело отношения к делу. Итак, не было никаких улик, что выглядело не менее возмутительным, чем маленькая революция.

— Вот поэтому, мадам герцогиня, мы разыскиваем простых людей, которые могли бы таить злобу на барона. И подозревая в соучастии его слуг, мы проявляем такой интерес к этому персоналу. Конечно, — извиняющимся тоном добавил он, — мы не предполагали вести расследования на этом берегу Роны, но…

К сожалению, Амели ничем не могла ему помочь. Нет, все ее слуги в день убийства были на месте. Она обязательно знала, если бы кто-нибудь из них отлучился навестить свою семью или куда-то еще. Единственной новой служанкой была ничтожная посудомойка, самая обыкновенная, и уж конечно, это не высокий темноволосый мужчина, которого ищет инспектор. Но она будет настороже, и да, он может допросить ее слуг. Он даже может обыскать их комнаты и вещи. И конечно, она и ее муж скоро уезжают в Париж на свадьбу, очень мило, да, еще одна знатная семья, — но она скажет своему управляющему, чтобы тот оказывал всяческое содействие следствию.

Инспектор с благодарностью кивнул:

— Да, благодарю вас, мадам герцогиня, я надеялся получить разрешение вашего мужа — или ваше. Когда выезжаешь за пределы своей области, всегда необходимо заручиться поддержкой местного дворянства. Но, — поспешил он заверить, — это не значит, что я не испытываю глубокого уважения к местным властям.

Вечером за обедом Амели едва сдерживалась, пересказывая разговор с инспектором. Она уже все объяснила Николя, но ужасные подробности становились еще более захватывающими, когда их повторяли снова и снова. Сидя за столом, ей приходилось опускать самые кровавые детали, однако ее возбуждение восполняло их недостаток.

— Они думают, что это был высокий черноволосый мужчина. — Амели положила себе спаржи, которую поднес ей Арсен, и с усмешкой повернулась к Жозефу. — Надеюсь, у вас есть убедительное алиби, месье виконт?

«О чем это она?» Он поднял глаза, неожиданно оторванный от своих мыслей — о ямочках чуть ниже поясницы Мари-Лор, о поцелуях, которыми он осыпал ее спину.

Все время за обедом он дразнил себя, вспоминая о ней, чтобы не думать о решении, которое предстояло принять, и совсем не следил за разговором за столом.

О чем они говорили? О да, об отвратительном бароне Роке.

Юбер повернулся к родственнику:

— А ведь ты был в Монпелье приблизительно в то время, когда произошло убийство, не так ли? Кажется, мадам де Рамбуто упоминала что-то такое в одном из писем.

Жозеф пожал плечами:

— Я доставлял контрабандные книги, это может подтвердить каждый книготорговец в Монпелье. Нет, Арсен, спасибо, мне не надо спаржи.

Его отцу могла бы понравиться эта затея с контрабандой запрещенных книг, жаль, что он так и не рассказал ему об этом. Амели притворилась шокированной, но Юбер пытался изобразить раздумье:

— Я этого не одобряю. В любом случае это вредно для простых людей. Такая литература подрывает уважение к власти. К тому же, — продолжал он, — это не самое лучшее алиби. Потому что, если тебя действительно когда-нибудь обвинят в убийстве, тебе придется заставить этих книготорговцев давать показания в твою пользу. А зачем им признаваться, что они покупали запрещенные книги?

«Бог мой, как это все надоело. Впрочем, в чем-то Юбер прав».

— Ну, это подпортило бы мое алиби, не так ли? Есть только еще одно доказательство моей невиновности, месье и мадам, меня раздражал барон, и я победил его на дуэли. Он на самом деле был надоедливым джентльменом. Мне жаль любого, кому бы пришлось терпеть его общество хотя бы то время, которое требуется, чтобы избавиться от него.

Все дружно рассмеялись над этой шуткой.

— Значит, ты явно не убийца, — кивнул Юбер. — И мы сохраним твой секрет.

«Может быть, мне следовало бы отрицать, что я там был, — думал Жозеф. — Мой секрет останется секретом, только если я принесу им приданое». Ладно он принесет это приданое, и остальное не имеет значения.

— Благодарю, месье, я вам верю. — И более вежливо, через плечо: — Да, я закончил, спасибо, Арсен.

Его участия в разговоре больше не требовалось, и Жозеф дал волю своему воображению, в то время как Арсен подавал рыбу, а Амели жаловалась на состояние ковров в замке.

Ямочки над ягодицами. Изгиб шеи под волнами волос. Тяжесть ее ног на его плечах… Ее глаза, губы.

Жозеф протянул руку к хрустальному бокалу. «Нет, больше не надо вина. И перестань думать об этих ямочках, Жозеф! Тебе нужна ясная голова, предстоит принять крайне важное решение».

До конца обеда виконт был поглощен своими мыслями. Они не покидали его и потом, когда он шел в свою комнату через ободранный, полуразрушенный коридор, заставленный стремянками. Скоро серебристый камень скроется под зеркалами герцогини и штукатуркой.

Глава 16

Час спустя, когда решение было принято, Жозеф с облегчением вздохнул. Теперь он удивлялся, почему это отняло у него столько времени. Глупо было даже предполагать, что решение могло быть другим. Юбер и Амели уедут послезавтра.

Все же лучше поздно, чем никогда. Но самым главным было принятое им решение. Жозеф улыбнулся, представляя, как сообщит о нем Мари-Лор. Но может быть, ее оно совсем не удивит? Ведь она так хорошо его знала.

Он приказал Батисту приготовить новый халат — из атласа переливчатого голубого цвета. Портной сказал, что он называется «Глаза королевы». Такой халат мог бы надеть джентльмен в свою брачную ночь для исполнения долга перед краснеющей невинной невестой. Но возможно, он мог бы считать эту ночь своего рода брачной. Началом новой жизни для них обоих.

«Мы найдем вам кого-нибудь, с кем вы могли бы развлечься», — писала Жанна. Конечно! Джентльмену нужна любовница не меньше, чем камердинер, портной, хороший перчаточник…

Он всегда думал об актрисе, вероятно, потому, что Жанна знала многих из них. А может быть, найти танцовщицу или кого-нибудь из мира искусств. Дорогую куртизанку, показывающую свои таланты в постели и на людях, когда бы он вывозил ее в город.

Жозеф представлял ее высокой. Вероятно, потому, что она была бы более заметна, прогуливаясь с ним под руку в Пале-Рояль. И конечно, он не мог и подумать о маленькой ученой девушке, какой бы хорошенькой она ни была, которую бы никто не знал.

Но почему бы и нет? Скоро он сможет позволить себе все, чего захочется. Почему же он не сможет иметь женщину, единственную, кого он любит?

Он провел ладонью по щеке. Колется. Черт, он должен был велеть Баптисту побрить его. Тогда ради торжественного случая до кожи было бы приятно дотронуться. Однако Мари-Лор говорила, что ей нравится, когда он немного колючий. Но Жозеф хотел все же быть гладким для нее. Ведь этого так не хватало в ее жизни.

Очень скоро у нее будет такая жизнь. Он улыбнулся, представляя, как будет баловать, нежить ее. Скоро у него появятся для этого деньги. — Отделанные кружевом чулки и изящные туфельки из розового бархата с высокими скошенными каблуками и серебряными пряжками. Маленькие бриллиантовые серьги. Она будет ожидать его, лежа на шелковых подушках. На ней не будет ничего, кроме этих чулок, туфель и сережек.

Чем больше Жозеф фантазировал, тем сильнее он хотел ее.

Мари-Лор будет ждать его в комнате, отделанной в восточном стиле. Пурпур, восточные шали, тяжелая золотая бахрома. Высокие вазы с экзотическими цветами; низкие, обитые тисненой кожей оттоманки, удобные для экзотических поз и положений.

В своем воображении он видел возлюбленную среди подушек и драпировок. Жозеф слегка раздвинул ей ноги, и у него перехватило дыхание…

Каждое утро он будет присылать ей цветы. Жасмин, туберозы и гардении, чтобы они наполняли своим благоуханием дом.

Розмарин и лаванда хороши, говорил он себе, но наступило время сменить их на что-нибудь попышнее.

Жозеф услышал, как Батист повернул ключ в двери. И вот она здесь: в розовом халате, со смущенной улыбкой, босиком. Поразительно, какой близкой, какой необходимой стала она; невозможно представить, что раньше было иначе, чем в этот последний счастливый месяц. Как жаль, что он не может длиться вечно. На мгновение у Жозефа сжалось сердце.

Но только на мгновение. Желание прогнало прочь сожаление. Настойчивая потребность удовлетворения заставила Жозефа спустить халат с ее плеч, схватить Мари-Лор и положить на кровать.

«Кто сможет осудить меня, — думал он, — за то, что сегодня я так спешу?» Ему так много надо было сказать, так много отдать. Он только хотел сделать ее счастливой.

Да и она, как он удовлетворенно убеждал себя, кажется совершенно готовой принять его.

Но через некоторое время Жозеф задумался: от чего, от каких горьких мыслей так потемнели глаза Мари-Лор?

Он говорил себе, что ошибается, думая, что видит растерянность, разочарование и даже подозрительность в ее взгляде. Этого не могло быть. Она была так страстна, так разгорячена всего лишь минуту назад.

Но сомнений не было, глаза девушки затуманились. Она казалась озадаченной и несколько раздраженной, как будто он загадал ей загадку, оказавшуюся для нее трудноразрешимой.

Отстранившись, Жозеф вглядывался в лицо Мари-Лор. Невероятно, но он почувствовал робость. Она находилась рядом, но было ощущение, что девушка внимательно и оценивающе смотрит на него издалека.

«Нет, — успокаивал он себя, — она выгибалась мне навстречу, дрожала и вскрикивала, принимая те или иные любимые позы. Но — о, признайся, Жозеф, — чего-то не хватало».

Жозеф нахмурился и откинулся на подушки. Мари-Лор совсем затихла, подумал он. Может быть, она просто устала.

Он повернулся на живот и, опершись на руки, посмотрел на свою гостью.

— Так ты не спишь? — Жозеф нежно провел пальцем по ее векам.

Она улыбнулась и покачала головой. Ее улыбка ободрила его.

— Прости, — сказал он, — сегодня я сам не свой. Но я очень много думал.

«Еще минута, — подумала Мари-Лор, — и он скажет мне „прощай“. А затем объявит, что не хочет, чтобы я приходила завтра».

Но она и так не смогла бы прийти на следующий день. Николя объявил, что в последнюю минуту перед отъездом потребуются все слуги, чтобы срочно что-то постирать, починить, упаковать. Возможно, ей придется гладить белье или подрубать его новый шейный платок.

Но если Жозеф собирается попрощаться, думала девушка, то ведет себя довольно странно: сначала с такой лихорадочной поспешностью, лишенной всякой чувственности, овладел ею, а теперь этот разговор, взволнованный и полный тоски по прошлому.

— Ты помнишь день, когда мы встретились? — спросил виконт.

«Так же хорошо, как я помню свое имя», — могла бы ответить она.

Но он улыбнулся, и Мари-Лор с ужасом и отчаянием подумала, как она сможет жить дальше, никогда больше не увидев эту улыбку. Ее растерянность и подозрения исчезли. Молча, беспомощно она улыбнулась ему в ответ.

— В тот день я повидал целый зверинец книготорговцев, — сказал Жозеф, — старых, молодых, толстых и худых, глупых и хитрых, как Риго, я был болен и устал, мне хотелось вернуться в гостиницу на окраине Монпелье, где я остановился. Но самым трудным из книготорговцев оказался последний. Я, конечно, не ожидал встретить в книжной лавке удивительно хорошенькую, хотя и с острым язычком девушку.

Как ты думаешь, что я заметил в тебе прежде всего, когда ты пыталась показать, что не боишься меня?

У Мари-Лор было не то настроение, чтобы разгадывать загадки. Но он был так мил в своем ожидании ответа…

— Нетрудно догадаться. Мои веснушки.

— Неверно.

— О, ну тогда чернильные пятна на пальцах.

— Подумай еще.

— Решительный склад губ? — Она сделала гримаску. Улыбаясь, Жозеф покачал головой. Он поцеловал ее в губы, прогнав гримасу, и, опустив голову, нежно поцеловал каждую грудь, после чего добавил:

— И даже не их.

— Так что же? — Это могло продолжаться вечно. Что было не так уж плохо, думала она, если она получит поцелуй за каждый неправильный ответ.

Но поцелуи поцелуями, а что же он пытается ей сказать?

— Первое, что я заметил, были твои глаза. Ты смело, изучающе смотрела на меня, а я смотрел тебе в глаза. В них непрерывно переливались голубые и серые тона… около зрачка серый становился фиолетовым. Тебе кто-нибудь говорил о фиалках, любовь Моя? И я подумал: у этой девушки в глазах небо Парижа.

— Я никогда не видела Парижа.

— Это центр всего мира, — тихо сказал он, обнимая Мари-Лор. — В нем есть грубые, шумные и грязные места. В нем живет полмиллиона людей, на некоторых улицах невыносимая вонь. Король ненавидит этот город. Боится его, как я полагаю, и похоронил себя со своим двором в Версале, это полдня пути от Парижа. Но Версаль — не столица Франции. Настоящая столица — Париж, прекрасный, сквернословящий Париж, с его кафе, заполненными писаками, с салонами, в которых толпятся философы. В нем сосредоточены энергия, искусство, ум и шумные беседы. Ты полюбишь его, Мари-Лор. Его воздух насыщен возможностями, огромными, захватывающими возможностями.

Она вдруг поняла, что он собирается сказать.

Конечно, она знала. Как могла не знать? Она хотела, мечтала об этом в предрассветные часы. Ей хотелось этого больше всего на свете, каким бы смешным и несбыточным это ни было. Мари-Лор пыталась представить себя избалованной любовницей дворянина и испытывала при этом непреодолимое желание расхохотаться. Нет, это невозможно. У нее был бы жалкий вид. Ей быстро бы надоело безделье, когда ее единственным занятием стало бы одеваться — одеваться и раздеваться. А Жозеф стал бы раздражительным, скучающим.

Безусловно, останутся все эти любовные забавы. И будет много времени для чтения.

И все же ничего не получится.

Неужели нет другого пути, чтобы не потерять его?

Хватит ли у нее сил отказать ему?

А тем временем Жозеф увлеченно продолжал, не замечая, как напряглось ее тело.

— А воздух, Мари-Лор, воздух там голубого цвета. Говорят, это от восточного ветра — свет голубой и иногда так прекрасен, что сжимается сердце. Я хочу, чтобы ты была там со мной. Я сниму небольшой красивый дом. И буду приходить к тебе каждый день, покупать тебе все, что захочешь, все, о чем ты когда-либо мечтала.

Она хотела что-то сказать и поняла, что не знает, что говорить.

Как сладко сознавать, что она так ему благодарна, так глубоко тронута. Он еще никогда не содержал женщины. У него никогда для этого не было денег, его любовницы приходили к нему ради удовольствия, а богатые признанные покровители оплачивали их счета. Но как приятно устроить все самому, пусть даже довольно скромно, и самому диктовать условия.

— Я поищу дом неподалеку от улицы Муффетар. Тебе там понравится. Это старый квартал на холме. Там много воздуха и света и не слишком далеко от университетов. Поблизости будут школы, студенты и книжные лавки. Я найму тебе горничную, но если она тебе не понравится, можешь ее уволить. И кухарку. Тебе, конечно, будет нужна кухарка. — Нет.

— Хорошо, можешь нанять кухарку сама. Знаешь, а жаль, не правда ли, — он крепче обнял ее за талию и положил другую руку на грудь, — что мы никогда не занимались любовью днем. Я найду место, где в комнатах много света и они расположены так, что обстановка, цвета, настроение будут зависеть от солнечного освещения и движения облаков…

— Пожалуйста, не надо.

— … так что, когда бы я ни пришел, ты будешь там, облаченная лишь в меняющийся свет и тени Парижа.

— Нет! Нет, не это. Я не буду твоей содержанкой, Жозеф. Позднее он будет удивляться тому, сколько же раз ей пришлось повторить эти слова, прежде чем он наконец прекратил болтовню. И как много прошло времени, прежде чем он пришел в себя от охватившей его ярости.

Казалось, он стал узником самой мерзкой части своей натуры.

Нет? Она сказала «нет»?

Но такого не могло быть. Ибо (говорила ему эта часть его натуры) когда мадам де Рамбуто избавилась от него, отдав предпочтение хорошенькому мальчику, игравшему на клавикордах, — это одно. Но совсем другое, когда простолюдинка, дочь книготорговца — обратите внимание: книготорговца, которая даже уже и не торгует книгами, дочь книготорговца, которая моет тарелки, с которых он ел, — объявляет виконту д’Овер-Раймону, что не желает быть его содержанкой.

Нет?

А разве она не ему обязана защитой от преследований отца и брата?

Нет?

Она просто не может вот так отказать. Это возмутительно, это оскорбление…

«Забудь об оскорблении! — Лучшей части его натуры удалось прорваться в темницу мыслей. — Это хуже оскорбления. Меня отвергает та, кого я люблю больше жизни».

— Но… почему? — тихо спросил Жозеф. — Разве ты не любишь меня так, как я люблю тебя?

Мари-Лор сидела выпрямившись, и слезы медленно катились по ее щекам. Вечер был холодный. Чихнув, она натянула на себя покрывало, чтобы согреться.

Но дрожала девушка не от холода. Дрожь охватила ее от выражения его лица. Презрительная усмешка оскорбленного аристократа была похожа на оскаленные клыки дикого кота или на злобный оскал уличного мальчишки, убивающего этого кота, чтобы съесть.

И все же ему удалось согнать с лица усмешку, стать выше презрения и эгоизма, которые унаследовал вместе с титулом.

Может быть, подумала она, есть другой выход…

Жозеф махнул рукой в сторону смятых простыней и подушек.

— Ты позволяла мне все, — прошептал он, — и мы были счастливы. Почему ты не хочешь поехать со мной в Париж?

… но сначала она должна внести полную ясность. Мари-Лор вытерла слезы и еще больше выпрямилась. Он с любопытством посмотрел на нее. «Хорошо», — подумала она.

— Я позволила тебе не больше, чем позволила себе самой, — сказала она. — Я позволила себе получить от тебя все, что только было возможно получить за такое короткое время. Ты должен это понять.

И ты это понимаешь, знаю, что понимаешь. Ведь в твоей истории кроется идея, идея, что берут и отдают друг другу люди, когда они… — удивительно, как трудно это все высказать, — равны.

Жозеф задумчиво свел брови, как бы решая трудную задачу.

— Я не хочу быть твоей содержанкой, — сказала Мари-Лор, — потому что не хочу быть какой-то особой… служанкой или… принадлежностью. Я считаю неправильным так обращаться с женщиной.

— Я тоже, — возразил виконт. — Но ведь со многими женами обращаются так же плохо, если и не хуже. И ты знаешь, что я никогда не буду так относиться к тебе, как бы ты ни называлась. Между прочим, «любовница» всего лишь слово, удобное для выражения…

Девушка покачала головой:

— Нас создают слова, которые мы употребляем. «Жизнь, свобода и стремление к счастью» — не просто слова, это понятия, идеи.

Он пожал плечами, еще неготовый признать свое поражение.

— И поэтому ты лишаешь нас обоих всего, только ради… идеи?

Она ненавидела моменты, когда ее чувства проявлялись раньше, чем она могла выразить их.

— Я поеду в Париж, — сказала она. — А…

Мари-Лор жестом остановила его.

— Но не как твоя любовница, Жозеф. А как… как твоя возлюбленная, если можно так сказать. Как независимый человек. Я буду работать. Я попрошу месье Коле найти мне место кухарки. Если я пробуду здесь до конца года, то я получу мои двадцать ливров… продам этот халат и оплачу дорогу до Парижа. Ну, мне надо еще все рассчитать, конечно, но…

— Глупо оставаться здесь из-за такой ничтожной суммы, когда я смогу оказать тебе щедрую помощь. И не говори мне, что не примешь ее от меня.

— Возможно, возьму в долг. Позднее, когда соберусь покупать книжный прилавок… знаешь, мне очень бы помогло, если бы ты разузнал, сколько это может стоить…

«У нее будет самая лучшая книжная лавка в Париже, — решил виконт. — И когда она столкнется с дороговизной жизни в городе, ее несгибаемая решимость обходиться без помощи ослабеет».

Но как она была очаровательна, так настойчиво отстаивая свою независимость. Жозеф кивнул, на его подвижном лице неожиданно появилось выражение смирения и беспокойства.

— Ты, вероятно, будешь ужасно занята, — сказал он. — Думаю, у тебя не останется времени для встреч со мной.

Мари-Лор улыбнулась:

— Я буду занята, но не настолько, чтобы не встречаться с тобой.

Он не находил во всем этом никакого смысла, но был слишком счастлив, и его это не беспокоило.

— Я все узнаю о книжной торговле, как только попаду в Париж. Видишь ли, я знаю людей, которые зарабатывают этим на жизнь, на набережных Сены. Для меня честь быть твоим агентом в этом деле. — Он чуть скривил губы.

— В чем дело?

— О, ни в чем, просто… мне хотелось подарить тебе Париж, а оказалось, ты вполне способна взять его сама. Так скажите мне, мадемуазель Букинистка, что я могу дать вам? Кроме обещания вечно любить вас?

Мари-Лор, спустив покрывало, обнажила грудь.

— Вы не думаете, месье виконт, что могли бы еще раз дать мне самого себя?

Небо за окном посветлело. Не важно, подумал Жозеф. Для него эта ночь будет бесконечна. Он притянул Мари-Лор к себе и вздрогнул от прикосновения ее сосков к груди.

Он целовал ее губы, щеки, веки, нос, а ее руки ласкали его тело. Он чувствовал ее жар, ее готовность принять его.

Он приподнял ее за ягодицы и, войдя в нее, то опускал, то снова приподнимал их.

Медленно. Нежно. С силой и непреклонностью. Как морской прибой, бьющийся о скалу. Как колыбельная, почти беззвучная, когда дитя засыпает на груди матери.

«Навеки», — услышал Жозеф, или ему показалось, что услышал; ему было все равно. Это слово то звучало, то затихало. Кровь начинала слишком громко биться в жилах, и он уже ничего не мог расслышать.

«Навеки…» Мари-Лор произнесла это слово где-то очень глубоко в горле. Произнесла его вслух? Или простонала? Или выкрикнула, выдохнула. Или всего лишь подумала.

«Я полюбила тебя навеки», — думала она потом, когда они молча лежали в сером свете раннего утра. Мари-Лор заглянула за его плечо и увидела их отражение в зеркале — бледно-розовый бархат и ярко-голубой атлас — в трехстворчатом зеркале на противоположной стене. Бесконечный ряд отражений. Навеки.

Прощальные слова дались им с трудом.

— Я буду писать тебе, — прошептал Жозеф, — а ты тоже должна писать мне. Адрес на той бумаге, которую я тебе дал. Два месяца, Боже мой, как это долго!

— Недолго, — возразила Мари-Лор. — Ты будешь занят. И с пользой, хотя я знаю, ты не хочешь в этом признаться. Ведь тебе придется привыкать к новой жизни. И еще… к новому дому.

Она чуть не сказала «к новой жене». Но ей было больно думать об этом.

— Знаешь… — заговорил он.

— Да, что, Жозеф?

— О, ничего, просто тебе не надо беспокоиться… из-за маркизы, я хотел сказать. Она… это трудно объяснить деликатно, но она не такая, как ты могла бы предположить.

Мари-Лор пожала плечами, не желая слушать о женщине, на которой он собирался жениться. Он, казалось, обрадовался, как будто его смущало то, что он пытался сказать.

— Ладно, ты увидишь сама, что я имел в виду, когда приедешь туда, — торопливо добавил виконт. — Сейчас важнее, чтобы ты была здесь в безопасности.

Бывает время, подумала она, когда ему бы лучше выражаться не с такой деликатностью. Но Мари-Лор поняла, о чем он говорит. «В безопасности от моего брата», — хотел сказать Жозеф, хотя ему явно было стыдно думать об этом.

Но это не было проблемой. Герцог не будет беспокоить ее, поскольку они с женой собирались провести ноябрь и декабрь в Париже.

— Она обещала заплатить нам годовое жалованье в конце года, как только вернется, — сказала Мари-Лор. — И тогда я сразу же уеду.

— Да, но если она не заплатит, если она обманет тебя, или если она или… кто-то другой… попытается обидеть тебя, ты должна уехать даже без денег. Обещай мне это, — сказал он.

— Я не боюсь, что меня обидят. — Девушка улыбнулась и подняла сжатый кулак. — Ну хорошо, как только ты уедешь, я продам халат и спрячу деньги. Таким образом, у меня будут сбережения на дорогу.

Она в последний раз поцеловала его, открыла дверь и осторожно потрясла Батиста, пока он не проснулся и не начал тереть глаза.

— Я не буду ни о чем беспокоиться, Жозеф, — сказала она, — и буду любить тебя вечно.

— Вечно, дай-то Бог! — прошептал он, стоя на пороге своей комнаты и глядя как Мари-Лор торопливо идет по коридору.

Она исчезла за углом, а он все еще оставался неподвижен, не сводя глаз с того места, где она только что стояла. Как будто в воздухе остался ее след. Как будто он мог оберегать ее.

В коридоре стояли плотницкие леса, а стены были завешаны предохраняющими от краски кусками ткани. Спрятавшись за ними, сидела скорчившись человеческая фигура и, не переставая молча проклинать стоявшего в дверях Жозефа, наблюдала за ним. «Скверно, — думал Жак, — что каждая ночь напоминает мне о том, как Мари-Лор отвергла ухаживания». Еще хуже было то, что он вынужден каждую ночь, сжав зубы, слушать все, что происходит на этих любовных свиданиях, но не иметь возможности что-либо увидеть. В каменной стене была трещина, но так неудобно расположенная, что иногда он видел какую-то тень или, хуже того, две тени, и ему оставалось лишь прибегать к воображению.

Что было по-своему интересно, но в конце концов ужасно неудобно и обидно. Во время ночных бдений он боролся со сном. Затекала правая нога. Чесался зад. Не говоря уже о переполненном мочевом пузыре.

Неужели этот молодой идиот никогда не вернется в свою комнату, чтобы он, Жак, мог почесать свою задницу и немного размяться? Все же ему удалось сегодня узнать кое-что ценное. Если он сумеет рассказать об этом как надо, то в награду ему могут заплатить.

Дверь закрылась, и Жак радостно вздохнул. Месть этой высокомерной сучке будет его собственной наградой. А пока все, что хотелось, — это хорошенько почесаться, облегчить мочевой пузырь и ожидать, когда еще несколько ливров зазвенят в кармане.

ИНТЕРЛЮДИЯ: ГОСПОДА И СЛУГИ

Париж и Прованс

Ноябрь — декабрь 1783 года

«Дорогой Жозеф!

Как радостно и странно писать тебе. Почта, как ты знаешь, стоит дорого, и я буду писать мелко и на полях. Что вполне уместно, потому что я пишу только о мелких и незначительных вещах. Но я постараюсь рассказать тебе обо всем, от этого ты становишься ближе ко мне…»

— Ты получил письмо, которое так ждал? — Голос маркизы де Машери был тихим и теплым, как шоколад, который она за завтраком наливала из серебряного кофейника.

Она протянула чашку Жозефу, который уже две недели был ее мужем.

— Онемел от счастья? Я рада за тебя, друг мой, но я не должна больше так с тобой разговаривать. — Ее лицо было серьезно, но карие глаза над пухлыми румяными щеками блестели. — Слишком много симпатии. Люди сочтут это неприличным, и я снова окажусь объектом скандала.

Жозеф рассмеялся:

— Нам надо научиться игнорировать друг друга и в обществе время от времени обмениваться оскорблениями. Мы имеем прекрасный образец в лице Юбера и Амели. Сегодня за ужином мы сможем понаблюдать за ними.

Он одним глотком выпил шоколад.

— Но ты ошибаешься в одном — я не онемел. Будь готова, ты все услышишь. Даже больше того. Я буду описывать, объяснять, приводить примеры и разглагольствовать: «Мари-Лор то, Мари-Лор это», оскорбляя твой слух, пока ты не попросишь пощады. Я ужасно рад, Жанна, получить весть от нее. Я не говорил тебе, что беспокоюсь о ней, но я беспокоился. Понимаю, как нелепо это звучит.

— Это, конечно, нелепо. Но я об этом, конечно, знала.

— Она жива и здорова, — сказал он, — только ужасно скучает без меня, хотя признается, что наслаждается возможностью спать всю ночь. Она взяла несколько книг из библиотеки замка, сейчас некому помешать ей. Она нашла Шекспира и, когда выдается свободная минута, читает его романтические комедии. И еще она пишет… хм… где это? А, вот, в самом низу: «Но больше всего мне хочется получить и прочитать письмо от тебя». Ну, она, должно быть, уже получила одно — или, надеюсь, не одно. К сожалению, кажется, у нее мало свободных минут, потому что они заняты приготовлением джемов и желе, заготавливают на зиму фрукты и овощи… — Он пожал плечами. — Чистят, бланшируют, маринуют… Я не совсем понял, о чем она пишет в этом месте.

Маркиза засмеялась:

— А я понимаю. Когда я училась в школе при монастыре, мы помогали на кухне, хотя иногда мне удавалось вместо этого работать в саду. Но восхитительно, — продолжала она, когда они вышли из-за стола, — видеть джентльмена, размышляющего о таинствах солений и варений. И раз уж ты проявляешь такой интерес к домашнему хозяйству, то не мог бы помочь мне сегодня утром в саду?

— Конечно! Сегодня будет собрание Общества против рабства в Ла-Гранж, Лафайет был очень сердечен, охотно снова принял меня в свой круг и со всеми познакомил. Мари-Лор была права: мне полезен плодотворный образ жизни. У меня есть еще несколько часов, и я буду рад тебе помочь.

Она провела мужа во внутренний двор, где садовник, обрезавший большое коническое тисовое дерево, спустился с лесенки и помог хозяйке надеть такой же, как у него самого, передник.

— Спасибо, Гаспар. Нам нужен еще передник для месье виконта.

Установленный ею распорядок дня не допускал изменений. Каждое утро, если позволяла погода, она посвящала посадке и прополке, рыхлению и ограблению, или подстригала кусты и подвязывала виноград в саду позади Меликур-Отеля, обширного парижского дома ее семьи. Затем садилась отдохнуть с блюдом фруктов и бокалом вина, принимала ванну и проводила часть дня с Гомером или Геродотом. Свои занятия она аккуратно записывала в дневник. После чего следовал вечер в салонах или в театре и наконец интимный вечер с одним или двумя друзьями. Такова жизнь, цивилизованного джентльмена, объяснила она Жозефу, и она была рада разделить ее с ним.

— Мы пойдем дальше этих цветочных клумб, — говорила маркиза. — Вот совок и подушка под колени. Мы будем болтать о твоей Мари-Лор, но только пока от тебя будет польза.

Жозеф пожал плечами, изобразив гримасу от необходимости испачкать руки. Но затем застегнул передник, подвернул панталоны и грациозно опустил колени на подушку. Глубоко вдохнул; воздух был холодным, бодрящим, а опавшие листья и торфяной мох приятно пахли землей.

— Это было очень милое письмо. — Он зачерпнул совком смесь листьев и торфа и начал рассыпать ее по клумбам, на которых супруга посадила гиацинты, которые должны были расцвести в следующем году. — Бодрое, интересное и в целом очень пристойное, почти как у школьницы. Она явно никогда не писала любовнику. Но когда она получит мои письма, то поймет, как это делается.

Каким блаженством было обсуждать это, подумал он, после месяцев притворства, когда он доказывал семье, что Мари-Лор для него совершенно ничего не значит. Жанна была хорошим слушателем, сочувствующим, но строгим, замечавшим неискренность. Такой слушатель заставлял говорить правду до малейших подробностей.

— Однако какую я сделал глупость, что не оставил ей денег на почту, — продолжал Жозеф. — Она пишет, что не сможет писать мне каждый день из-за своей проклятой привычки экономить каждое су. Такие ничтожные деньги. Я мог бы потихоньку положить монеты в карман ее халата.

Он замолчал.

— Нет, я не мог бы этого сделать. Она почувствовала бы себя униженной.

— Кажется, — хмыкнула маркиза, — она чувствовала себя униженной от предложения стать любовницей моего мужа. Я не уверена, что могу одобрить такую высокомерную гордость у судомойки, даже если она мечтает торговать книгами.

Жозеф в знак протеста поднял совок.

— Ты — сноб, Жанна. Книготорговля — почетное занятие, и благородные книготорговцы дорожат своей независимостью. Я восхищаюсь и немного завидую ей, как завидую любому, кого не сумели заставить жениться, какой бы необходимостью это ни было для нас обоих. — И вежливо добавил: — И каким бы приятным ни . оказался наш брак.

Она кивнула, но Жозеф видел, что не убедил супругу. И заговорил с большим жаром:

— Но все равно ясно как день, почему она ничего не примет от меня. Это доказывает, что ее не интересует то, что я могу дать, и что она любила бы меня независимо от этого. Я нахожу это прекрасным…

Маркиза пожала плечами, и он отказался от попытки убедить ее. Ибо — хотя он, конечно, не признался в этом — ему тоже хотелось, чтобы Мари-Лор не так упорно отстаивала свою независимость. Но с этим ничего нельзя сделать.

К тому же ожидание скоро закончится, он и оглянуться не успеет, как она будет с ним, здесь, в Париже.

Лучше поговорить о чем-нибудь более приятном. Жозеф набрал в грудь воздуха и, по-мальчишески захлебываясь, заговорил:

— Но у нее, Жанна, такие необыкновенные, меняющиеся глаза — то голубые, то серые, иногда даже с фиалковым оттенком, если ты знаешь, что можешь в них увидеть. Они такие большие… А я говорил тебе о ее веснушках?

Маркиза от души расхохоталась:

— Не больше восьмидесяти раз, Жозеф. Но я не возражаю, мне очень полезно посмеяться сегодня. Как приятно понаблюдать за утонченным месье X, копающимся в грязи, околдованным хорошенькой книголюбкой — судомойкой с большими глазами и веснушками на щеках. Это укрепляет веру в непредсказуемость человеческой натуры.

А ты хорошо поработал над этими клумбами, дорогой. Остается только проверить чашевидные деревца у западной стены, надежно ли привязаны они к подпоркам и не завелись ли в них клещи. На прошлой неделе мы опрыскали их мыльным раствором, но иногда процедуру приходится повторять.

Маркиза поднялась на ноги и помахала садовнику, который снова спустился с лесенки, на этот раз чтобы забрать у нее инструменты.

— Завтра я займусь вместе с тобой подрезкой, Гаспар, — сказала она, — так что не забудь принести еще одну лесенку.

Деревца были в полном порядке, и маркиза, внимательно осмотрев их стебли, листья и оранжевые ягоды, не обнаружила ни одного клеща.

— Через месяц — сказала она, — ягоды приобретут яркий соблазняющий красный цвет. Их будут клевать воробьи и пьянеть от перебродившего сока. У них, как и у тебя, Жозеф, закружится голова, и некоторые будут налетать на стену и разбиваться об нее. Очень жаль, но я не знаю, как остановить их.

Жозеф склонился к протянутой руке супруги.

— Я не собираюсь ничего разбивать. За исключением, может быть, Юбера, если за ужином он прольет суп. Так до вечера, Жанна. И я буду рад увидеть Ариану.

Маркиза смотрела, как он шел по дорожке к дому.

— Да, до вечера, друг мой! — крикнула она ему вслед. Но было ясно, что он не слышал ее, ибо, достав из кармана письмо, он перечитывал его. Виконт наклонил голову и замедлил шаги, упиваясь его приличными, бодрыми фразами.

В гостевом крыле Меликур-Отеля были прекрасные лампы и роскошные зеркала. Пожалуй, слишком роскошные, подумала в этот вечер герцогиня де Каренси Овер-Раймон. Бывают моменты, когда предпочтительнее не так отчетливо видеть собственное отражение. Она сердито посмотрела на отражение горничной, застегивающей крючки на спине ее платья.

От этого никуда не денешься: истина предстала перед ее глазами, словно освещенная догадкой. Атлас не будет гладко облегать ее талию: новое платье, прекрасно сидевшее на ней всего месяц назад, явно стало узко. Она отмахнулась от горничной. Распускать швы не оставалось времени — ей придется спуститься вниз к ужину в платье с собравшимися на лифе складками.

Герцогиня задумчиво кивнула своему отражению. Неудобно было вот в таком виде появляться за ужином. В ней воспитали убеждение, что в обществе она должна выглядеть наилучшим образом. «Но, — успокоила она себя, — сегодняшний ужин едва ли можно назвать появлением в обществе». Кроме ее самой и Юбера, там будут только Жозеф, его ужасная жена, слабоумный дядя и эта актриса, мадемуазель Бовуазен из «Комеди Франсез». По правде говоря, актриса была так красива, что не будет иметь никакого значения, как одеты другие. Ариана Бовуазен обладала способностью притягивать к себе весь свет канделябров, оставляя присутствующих в тени.

«Странная подруга для этого неуклюжего синего чулка, маркизы де Машери, — подумала герцогиня. — Но может быть, не маркиза пригласила актрису на ужин, а Жозеф. Интересно, я не буду спускать глаз с этой парочки».

Амели снова посмотрела в зеркало. Ставшее тесным платье еще не доказательство, но вместе с другими признаками это выглядело многообещающим.

Конечно, поторопилась она напомнить себе, что со времени их приезда в Париж они с Юбером ели и пили в свое удовольствие. Стол здесь был великолепен. Повар ее невестки не уступал месье Коле, а обеды, на которых они побывали в Версале, были превосходны. Возможно, она просто растолстела, как эта властная, уверенная в себе женщина, которую они с Юбером навязали Жозефу.

Нет!

Надо быть осторожной, сказала себе герцогиня, но данные обстоятельства допускали некоторую долю оптимизма. Один пропущенный менструальный период — недостаточно, но два, а было уже два, заставляли относиться к этому более серьезно. И произошли другие перемены, — незначительные, но связанные с этим, которые она замечала в Юбере, с тех пор как он получил свой титул. Возможно, титул герцога помог ему преодолеть свою неполноценность. Или на него подействовали доносы лакея, которого она заставляла рассказывать мужу о том, что тот подслушал, шпионя по ночам.

Но вероятнее всего, решила герцогиня, сыграла роль сделка, которую она с ним заключила. Естественно, это была ее идея. У Юбера идей не бывало, но он умел отличить удачную, когда ему ее предлагали. «Выполняйте свой долг, месье, — говорила она ему, — а я позабочусь, чтобы вы получили то, чего, очевидно, желаете».

Он не спросил ее, как она этого добьется, да, честно говоря, она и сама не знала. Но была уверена, что найдет способ, если он послушает ее и избавит от унизительных еженощных попыток зачать ребенка. И она будет в любом случае почти год свободна от него. Или… если ей повезет и она произведет на свет сына с первого же раза, она избавится от Юбера навсегда.

Странно, она была уверена, что будет мальчик, как и в том, что сможет обеспечить Юберу то, чего он так сильно желал. Удача была на ее стороне. Та удача, которая приходит к людям, трудившимся ради того, чего хотели получить, и не боявшимся пользоваться любым подвернувшимся случаем.

Ее планы еще не были окончательными, оставалось многое додумывать на ходу. Но как-нибудь сна справится. Сделать из Жака шпиона было удачным шагом. Следующие шаги будут сделаны в хорошо продуманной последовательности, как только они с Юбером вернутся в Прованс.

Прованс. Герцогиня нахмурилась, думая о том, каким скучным покажется он ей после восхитительного месяца в Париже: ленивые, избалованные слуги, лишенные всякого уважения к власти, утомительные семейные обеды, скучное общество мелкого местного дворянства. Удивительно, как она когда-то боялась его.

Но эти дни прошли. После нескольких неудач она легко переняла манеры и язык старой аристократии. Это оказалось не так уж трудно. Только посмотрите, каких успехов достигла она за месяц, проведенный в Париже! Амели торжествующе улыбнулась.

Это было великолепно! Ей хотелось остаться здесь навсегда. Что было более реально, она надеялась вернуться на следующий год без Юбера. Как бы это сделать?

Должен найтись способ. Его всегда найдут умные энергичные люди. Стоит подумать о ее отце, так высоко поднявшемся по спинам несчастных бедолаг, убиравших сахарный тростник на его плантациях. Конечно, для женщины это труднее. Но в то же время, размышляла герцогиня, преимущество женщины в том, что ее постоянно недооценивают. Для женщины с деньгами, силой воли и безграничным чувством обиды за перенесенное пренебрежение, особенно со стороны ленивой, чересчур знатной семьи ее мужа, всегда найдется такая возможность.

Отворачиваясь от зеркала, она вздрогнула, увидев на пороге знакомую толстую фигуру — как будто, подумала она, ее мысли вызвали появление бедного Юбера.

Казалось, он удивился не меньше ее. Его одежда была помята, лицо осунулось, он нетвердо стоял на ногах. Прислонившись к косяку, чтобы не упасть, он с трудом пытался сосредоточить взгляд покрасневших глаз на одной точке. Без сомнения, Юбер бесцельно бродил по коридорам, напрасно стараясь избавиться от действия алкоголя. После сытного ужина за столом маркизы он будет совершенно бесполезен.

Сдерживая желание отругать супруга, Амели в последний раз внимательно оглядела себя в зеркале. Да, доказательство выглядело убедительным — значит, ей не просто так казалось то, чего она желала всем сердцем.

В таком случае, сделала она вывод, бесполезность мужа утратила свое значение.

Больше она в нем не нуждалась.

Герцогиня жестом велела горничной застегнуть на ней аметистовое колье, которое купила накануне на рю де Риволи.

— Добрый вечер, месье, — сказала она.

Юбер пробормотал извинение за то, что побеспокоил ее.

Самым сердечным тоном она заверила его, что все в порядке. У них остается еще несколько минут до ужина. Не хочет ли он вместе с ней выпить глоточек бренди?

Его глаза над багровыми щеками и распущенными губами оживились.

— У меня хорошие новости, месье. И очень интересные новые идеи относительно заключенной нами сделки.

«Любовь моя!

В огромном доме Жанны есть тысячи уголков, где я могу побыть в одиночестве. Но теперь я не одинок, у меня есть твое письмо. Я ношу его с собой и целую — целую тебя, постоянно, нежно, страстно…»

Мари-Лор разгладила письмо, спрятанное вместе с другими под подушкой. Оно уже немного запачкалось оттого, что она носила его в кармане передника. Но Жозеф писал на хорошей толстой бумаге, и страницы не порвались, хотя она все время сворачивала и разворачивала его, читая и перечитывая в промежутках между делами, каждый раз добавляя по нескольку новых слов или смелых фраз ко все увеличивающемуся хранилищу ее памяти.

На Прошлой неделе он прислал целую стопку писем, так много она не могла носить с собой. Она решила иметь при себе самое последнее, три предыдущих хранить под подушкой, а остальные в тайнике, где прятала шестьдесят три ливра, полученные за розовый пеньюар, который по ее просьбе продал Николя. «Нет, Мари-Лор, — сказал он, — мне не надо комиссионных, достаточно твоей милой улыбки». Она обняла его, и он со смехом сказал, что ему переплатили.

Она никогда не держала в руках таких больших денег. Проезд до Парижа стоил всего пятьдесят шесть ливров.

И однажды вечером, оставшись одна в кухне, она вытащила кирпич из стенки печи. Завернув деньги, письма и очки папа в старый чулок, выскребла отвалившуюся известку, положила сверток в отверстие и аккуратно вставила кирпич на место. Она старалась не слишком часто навещать свои сокровища, а только когда надо было спрятать очередное письмо Жозефа.

«… В мыслях я целую твои глаза, кончик носа, голубые жилки на висках и ту, на горле, в которой пульсирует твоя кровь.

Мой язык, мои губы с наслаждением изучают географию твоего тела — прелестные холмики твоих грудей, гладкую равнину живота между бедрами и еще ниже пламенеющие завитки волос на бугорке. Я задерживаюсь здесь, у входа, а ты изгибаешься мне навстречу… но нет, еще нет.

Я вернусь туда, малышка, но сначала я поцелуями проложу дорожку и доберусь до нежной кожи под твоими коленями, и по пути я не пропущу ни одной веснушки…»

Вероятно, ей не следовало слишком скоро прятать это письмо, по крайней мере до тех пор, пока оно не утратит своей власти над ней, заставляя трепетать. Или пока она не придумает, как написать не менее эротический ответ.

Но до сих пор ее попытки не увенчались успехом.

И не потому, что, думая о нем, Мари-Лор не воображала этих ласк. Даже наоборот. Но изложить мысли на бумаге — это совсем другое. Она уже испортила драгоценный лист, пытаясь описать свои ощущения в момент близости. Но почему-то получилось не то, чего она хотела, — она бы оскорбила его, написав, что чувствовала себя «заполненной» и «заткнутой» и что он был «большим, как батон хлеба». Это была правда, но производило не то впечатление, на которое рассчитывала.

И поэтому Мари-Лор кончила тем, что извинилась — с достаточным юмором, как она надеялась, — за свою неспособность выразить чувства и пообещала сделать это лично, когда они встретятся через месяц.

Может быть, через месяц.

До возвращения герцога и герцогини оставалось всего две недели. Допуская, что они не сразу выплатят ей жалованье, Мари-Лор надеялась получить свои двадцать ливров до Нового года.

Луиза ей объяснила, как здесь выдают жалованье. Горгоне нравилось устраивать небольшую церемонию: каждый раз, когда проходило шесть месяцев со дня найма или с1 того дня, с которого герцогиня предпочитала считать, тебя вызывали в маленькую комнату в покоях хозяйки. Герцогиня сидела перед большой хозяйственной книгой, как в день Страшного суда, готовясь произнести небольшую речь по поводу совершенных тобой за эти месяцы проступков. «У нее острый взгляд, Мари-Лор, ты удивишься, как много она знает. И злой язык». И только после того, как ты склонишь голову и смиренно пообещаешь исправиться, получишь свои деньги.

Прекрасно! Она склонит голову, пообещает исправиться, а затем, крепко зажав в руке деньги, объявит о своем уходе, а герцогиня может хоть повеситься.

Да, через месяц, может быть, даже скорее.

Месье Коле дал Мари-Лор список вероятных нанимателей в Париже вместе с рекомендательным письмом. Ей оставалось лишь сложить вещи, забрать свои восемьдесят ливров, заплатить пятьдесят шесть из них за проезд в Париж, отослать уже написанное письмо Жилю — и вот она уже в дороге.

Это казалось таким счастливым, радостным концом.

Так почему же она не испытывала ни счастья, ни радости?

Почему, если не считать жизнерадостных писем, которые она писала Жозефу, Мари-Лор была так напряжена и раздражительна, беспокойна и испугана… Девушка была уверена в том, что произойдет что-то ужасное?

И это она, обычно такая терпеливая и жизнерадостная, это она уверяла Жозефа, что два месяца не такой уж долгий срок. Но он оказался прав. Время после его отъезда тянулось бесконечно, и Мари-Лор начала понимать, что своим подавленным и печальным видом она выделяется среди остальных слуг, наслаждавшихся отсутствием господ.

— Кот из дома — мыши в пляс, — заметила Бертранда шесть недель назад, когда вместе с Луизой и Мари-Лор смотрела, как семейная карета катится по подъемному мосту и затем исчезает за холмом.

Последовали объятия, улыбки и непристойные шутки. Николя и месье Коле, сблизив головы, о чем-то советовались, и Николя произвел некоторые расчеты относительно того, какое разумное количество бутылок вина из герцогского погреба могли бы выпить слуги, чтобы их можно было бы списать в хозяйственных книгах как «испорченные» и «разбитые».

Его двойной бухгалтерией заразились даже лакеи. Неделю спустя Мари-Лор ночью спустилась вниз, чтобы спрятать еще одно любовное письмо, и услышала разговор. Арсен по секрету шептал Николя, что о чем-то «полностью позаботились». Ни один из них не заметил ее. Она пожала плечами и на цыпочках поднялась обратно к себе наверх. Люди, занимающиеся финансами Франции, вероятно, похожи на Николя, подумала она: умные, проницательные, но не такие добрые, как Николя, не желающие делиться плодами своего ума.

Но по-прежнему была работа, даже во время этого короткого праздника. Николя был великодушен, но не собирался позволять кому-либо уклоняться от своих обязанностей. Горгона оставила строгий приказ о том, что должно было быть выполнено к ее возвращению.

И это делалось. Удивительно, как много могут сделать люди, если их не подгоняют. Слуги отдыхали за едой, шутили, флиртовали и иногда по вечерам даже танцевали, как те мыши из пословицы Бертранды. На кухне в очаге весело горел огонь, и они наслаждались обществом друг друга в тепле и уюте, а над Провансом шли дожди, и среди холмов гулял мистраль.

Мари-Лор старалась скрыть свое плохое настроение и не портить его другим.

Вероятно, это всего лишь усталость, думала она. Она заставляла себя трудиться, ее одолевала зевота, она терла глаза и, пошатываясь над тазом, мыла посуду, а однажды чуть не упала на горшок с кипящим желе. С чувством вины она принимала помощь Робера и только пожимала плечами в ответ на расспросы встревоженной Бертранды.

— Но, Бертранда, я здорова. Правда, я хорошо себя чувствую. Почему мне должно быть плохо?

«Конечно, я устала, — убеждала она себя. — Занимаясь в течение месяца каждую ночь до зари любовью, любой почувствует усталость. Как только я отосплюсь, — решила она, — я буду как новая. Или хотя бы не так буду страдать от отсутствия Жозефа и так ужасно завидовать его жене». Сейчас она жалела, что помешала ему сказать все, что он пытался, в их последнюю ночь. Возможно, он сумел бы успокоить ее.

Или не сумел бы?

А если предположить, что маркиза оказалась красивее, чем о ней говорили? Или, голодая, приобрела более модную фигуру?

Но не ее внешность имела значение. Она оставалась его женой, оставалась аристократкой. Аристократы должны иметь детей; Жозеф будет вынужден исполнить свой долг. «Да и какая женщина, — думала Мари-Лор, — не захочет ребенка, который имеет право наследовать одаренность Жозефа? Конечно, только аристократ может позволить себе предоставить ребенку все, чего он заслуживает».

Она зажмурила глаза, прогоняя неприятные образы, прижала к глазам кулаки, отталкивая неприятные мысли.

От этого у нее закружилась голова. И когда головокружение прошло, Мари-Лор почувствовала полный упадок сил и страх.

Луиза в эту ночь была на кухне, отплясывая джигу с Мартеном и другими слугами. Мари-Лор же осталась наверху почитать в постели.

Она оттолкнула книгу и задула свечу. Ибо слова — даже слова Шекспира, — казалось, сегодня утратили над ней свою магическую власть.

«Блаженны переносящие удары судьбы», — заявлял в пьесе один из героев.

Неужели?

А она знала совсем другой противоречащий пример, другого популярного писателя. Он вертелся у нее в голове или, вернее, на языке. Но Мари-Лор слишком устала, чтобы вспоминать его сейчас… ее руки и ноги словно налились свинцом, и…

Что это за ужасный звук, пробудивший ее от глубокого, полуобморочного сна? Он звучал как громовой глас небес, в который она не очень верила, или как лесное привидение, о котором любили рассказывать слуги. И казалось, этот крик «Не-ет!» был обращен к ней одной, злорадно оповещая ее, что надежды никогда не осуществятся.

Стояла глубокая ночь. Но она не думала об этом. Дрожа всем телом, она бросилась на Луизу, безжалостно растолкав ее, залилась слезами.

— Но, Мари-Лор, это мистраль… О, не плачь, Мари-Лор, он по-прежнему любит тебя.

— Нет, нет! Он не может, Луиза! Не такую, какая я сейчас — все время недовольная и измученная, волосы у меня . висят, а живот перестал быть плоским, и в нем… ребенок.

Она сглотнула слезы и с тревогой посмотрела на Луизу. Она впервые призналась кому-то в том, в чем до сих пор не признавалась самой себе.

Но Луиза нисколько не удивилась и не ужаснулась.

— Мы все думали, как долго ты будешь притворяться, — шепнула она, — как у Арсена…

Она округлила глаза и зажала себе рот. А потом с ласковой улыбкой на обезображенных губах нежно поцеловала Мари-Лор и погладила ее так странно округлившийся живот.

— Месье Жозеф будет любить тебя еще больше, — сказала она. — Ты станешь похожа на прекрасную спелую зимнюю грушу.

И разве Мари-Лор не знает, успокаивала ее Луиза, что мужчины любят маленьких детей?

— Они, конечно, это скрывают. Они не любят детского плача и пеленок, но так гордятся, что сотворили целого нового человека. Я видела это по лицу моего отца каждый раз, когда появлялся ребенок. Не беспокойся, Мари-Лор, увидишь, он будет счастлив и горд. И не так уж долго ждать, не правда ли, когда ты приедешь к нему в Париж?

Мари-Лор покачала головой, сдерживая слезы и невольно улыбаясь и позволяя убедить себя. Не так уж долго оставалось ждать. Герцог и герцогиня вернутся через две недели.

Одну неделю.

Два дня.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Прованс

Конец декабря 1783 года

В тот день, когда карета с герцогом и герцогиней прогромыхала по подъемному мосту и въехала во двор, у Бертранды нашлась менее веселая пословица: «Кто смеется в пятницу, тот заплачет в воскресенье».

Праздник закончился. Герцогиня в тот же день вызвала к себе Николя.

Он провел у нее около часа, а затем несколько часов расхаживал, что-то записывал, пытаясь разделить ее приказания на отдельные задания.

— Мне предстоит распределить обязанности, — объявил он за ужином в буфетной. У него печально опустились плечи. — Это никому не понравится, — добавил он.

— Ладно, — ответила Бертранда, — но сначала давайте послушаем, что расскажет нам Жак о Париже. Надо чем-то занять наши головы, когда начнут болеть спины. Жак, расскажи нам о свадьбе.

— Она была в соборе, — начал Жак, — там окна из цветного стекла и всех нас окрасило в разные цвета, и…

Он продолжал описывать суету парижских улиц, богатство и великолепие Меликур-Отеля, изумительные таланты девушек из Пале-Рояля, где, казалось, герцог провел большую часть времени и даже, добавил Жак с усмешкой, пару раз поделился «развлечением» со своим камердинером.

— А какова, — спросил кто-то, когда завистливый смех утих, — жена виконта?

— Ужасно некрасивая, — ответил Жак, — даже вообразить невозможно, как джентльмен может с ней спать.

Мари-Лор не могла сдержать радостного вздоха.

— Однако, — продолжал он, — маркиза хорошая хозяйка; слуги ей преданы: из них не вытянешь ни одной сплетни, так хорошо им платят. У нее хороший стол, хотя гостей бывает немного. Но те, кого она принимает, очень интересны. Ее подруга актриса мадемуазель Бовуазен. — Он бросил взгляд на Мари-Лор. — О-ля-ля, я никогда не видел такой красавицы. — Для большего впечатления Жак помолчал. — Никто никогда не видал такой красавицы. И у нее репутация…

— Ладно, ладно, пока достаточно, Жак. Завтра мы послушаем, что было дальше. — Вмешательство Николя встретили криками и свистом.

Жак ухмыльнулся и возвратился к еде. Остальные успокоились и приготовились слушать объявления, не сулящие ничего хорошего.

— Через две недели будет банкет и бал по случаю Нового года, — сообщил Николя. — Так что надо как следует убрать и вычистить бальный зал. — Он мрачно кивнул: — Да, каждую подвеску на каждом хрустальном канделябре! Меню должно быть на кухне пересмотрено, ибо герцогиня наконец чудесным образом забеременела.

Еще несколько свистков последовали за этим сообщением, как и несколько взглядов, устремившихся на Мари-Лор.

— Тихо! — крикнул Николя. Во всяком случае, беременная Горгона предупредила его, что она теперь должна быть очень осторожна в еде.

Месье Коле в страшной обиде вышел из комнаты, оскорбленный подозрением, что в его кухне могут готовиться блюда, тяжелые для пищеварения.)

— Плотники вернутся сразу после праздников, — сказал Николя, — чтобы построить что-то вроде нового охотничьего домика для герцога, а также апартаменты для нового члена семьи.

— Значит, снова будут стремянки и тряпки, — проворчала Бертранда, — и повсюду известковая пыль.

— И потребуется, — закончил Николя, — почти полностью обновить гардероб герцогини с учетом ее положения. Ее горничной нужна помощница, — он кивнул в сторону Луизы, — чтобы разобрать вещи из одиннадцати сундуков, которые привезли из Парижа. Не говоря уже о разных коробках с лентами, чулками, шляпами и перчатками.

— А, и Мари-Лор…

Слава Богу! По крайней мере она получит свои деньги.

— … мадам хочет, чтобы ты сегодня подавала чай в библиотеке.

У девушки вытянулось лицо.

— Нет, — добавил он, — она не сказала, когда тебе заплатит.

Мари-Лор уловила виноватые нотки в его голосе. Николя не сказал бы этого, но он совсем забыл о своем обещании спросить герцогиню о двадцати ливрах, без сомнения, только потому, что все предъявленные требования совсем сбили его с толку.

Она кивнула, смирившись с разочарованием. Нет смысла еще больше затруднять Николя, да и для нее это не было большой неожиданностью. Луиза объяснила, что платят почти всегда с опозданием, «чтобы сэкономить на этом несколько су».

— Надень чистый передник, — сказал Николя, — и не греми чашками.

Относительно чашек это был хороший совет. Ибо при входе в библиотеку Мари-Лор охватило необъяснимое волнение, не покидавшее ее в течение всего этого длинного часа, который она провела в обществе герцога и герцогини.

Нельзя сказать, что они вели себя как-то странно. Герцогиня демонстрировала свою власть не больше чем обычно, а герцог был лишь слегка пьян. Когда она подавала ему чай, он, конечно, заглянул в вырез ее платья. Впрочем, он в любом случае сделал бы это. Его взгляд выражал скорее спокойствие и уверенность собственника, а не грешную похоть.

Они с женой почти не разговаривали друг с другом.

Но у Мари-Лор создалось впечатление, что они следили за каждым ее движением, и в их глазах поблескивало холодное самодовольство. Герцогиня, теперь, без сомнения, хорошо разбиравшаяся в таких делах, устремила острый взгляд на отяжелевшие груди и немного располневшую талию Мари-Лор. На минуту девушка подумала, что ее прямо сейчас уволят, поскольку свидетельство ее «распутного поведения» было налицо.

Но герцогиня только кивнула с задумчивым видом и распорядилась, чтобы «Марианна» принесла герцогу пирога.

Спускаясь с чайным подносом в кухню, Мари-Лор позволила себе несколько медленных вздохов, чтобы заглушить тошноту. Это было ужасно. Наклоны, приседания в грозной тишине, ощущение, что ее разглядывают и оценивают как вещь — все это угнетало. Неприятно, унизительно и даже отвратительно, но это уже позади и кажется довольно незначительным. И явно неопасным, что и было важным для Мари-Лор. Она была уверена, что если бы месье Юбер собирался пробраться ночью в ее комнату, то у него был бы виноватый вид, особенно в присутствии жены.

«Если они попытаются обидеть тебя, — говорил Жозеф, — ты должна уехать даже без денег. Обещай мне это».

Но они не обижали ее. Они всего лишь унижали ее.

И было бы намного унизительнее уехать, не взяв заработанные деньги. Особенно теперь, когда она ждет ребенка. Она еще не написала об этом Жозефу. Конечно, напомнила себе Мари-Лор, может быть, он будет горд и счастлив, как предсказывала Луиза, но (она на минуту подумала о той актрисе, красавице гостье его жены) лучше, если у нее в кармане будет немного лишних денег. Так, на всякий случай.

Сегодня она не получила от него письма. Очень плохо; ей бы оно помогло избавиться от горького осадка, оставшегося от чаепития в библиотеке, и придало бы смелости сообщить о ребенке. Она решила подождать следующего письма, которое наверняка придет завтра, и тогда она напишет ему и обо всем расскажет.

— Ты и представить не можешь, Мари-Лор, какие красивые вещи привезла герцогиня из Парижа!

Конечно, добавила Луиза, эта важничающая камеристка герцогини распаковала все самое лучшее и небольшое, такие интересные мелочи, как ленты, чулки, белье, кружева и драгоценности. Луизе поручили таскать тяжелые рулоны шелка и атласа, бархата и парчи. Она вздохнула: кажется, они увидят еще много таких тканей. Портнихи герцогини уже приступили к работе, но Амели со свойственной ей страстью к экономии объявила, что большую часть строчки выполнят ее домашние служанки.

— Она хочет чтобы все было новое, — сказала Луиза. — А швы с большим запасом, чтобы распустить их на эти месяцы, а потом снова забрать. А какие цвета! — продолжала она. — Герцогиня, видимо, не только изучила все последние парижские моды, но и модный словарь. Она привезла кипу дамских журналов, и ее горничная с гордостью сообщила мне, что новые будут регулярно присылаться по почте. Ты думаешь, что такие слова, как золотой, синий, коричневый или белый, годятся? Нет, она называет их «волосы королевы», «королевские глаза», «парижская грязь» или «гусиный помет».

Луиза нахмурилась и запустила руку в большую корзину, которую принесла с собой наверх.

— Прости, Мари-Лор. Я помню, что обещала тебе распустить швы на твоем платье, но сама видишь, нам придется весь вечер подрубать этот атлас «гусиного помета».

Они набросили на себя накидки и завернули ноги в шали, потому что приезд герцога и герцогини сопровождался необычно холодным и раздражающим мистралем.

От завываний ветра Мари-Лор часто просыпалась по ночам. В комнате стоял ледяной холод, и ей приходилось прижиматься к Луизе, чтобы согреться. И она была совершенно не готова к тому, что на следующее утро принес с севера мистраль.

— Мари-Лор, взгляни, как красиво. — Луиза сдернула одеяло и стащила Мари-Лор с кровати.

— Что это? — изумленно спросила Мари-Лор, выглянув в маленькое окошко и увидев, что все вокруг как будто покрыто сбитыми сливками и сахарной глазурью.

— Это снег, глупышка. Неужели ты никогда не видела снега? В самом деле? Разве в Монпелье не бывает снега?

Мари-Лор покачала головой. Она, конечно, слышала о снеге, читала о нем, но такого сияния не ожидала. Снег лежал на ветвях деревьев. Даже гордые кипарисы были увенчаны причудливыми белыми шапками. Она посмотрела на гибкие ветви плюща, оплетавшие окно. Каждая веточка, каждый стебелек и листочек были обрамлены тонкой корочкой льда.

Ее дыхание затуманило маленькое стекло окна. И когда она поднесла к нему руку, чтобы стереть запотевшее пятно, удивилась, каким холодным оказалось стекло.

— Пойдем. — Луиза дернула подругу за рубашку. — Одевайся. Если поторопимся, то успеем до завтрака немного поиграть. Видишь? — Она показала на несколько фигур, которые топтались и скользили по белому пространству. — Это Мартен, — сказала она, быстро натягивая на себя трое чулок и много другой одежды, а поверх всего толстую шерстяную накидку.

Мари-Лор попыталась последовать примеру Луизы, но теперь одежда плохо налезала на нее и накидка не была очень теплой. Мари-Лор поспешила за Луизой вниз.

Все же приятно было войти в этот тихий хрустальный мир, созданный снегом, несмотря на то что от этой красоты у нее ужасно мерзли ноги. Мари-Лор прошла, ступая по чужим следам, к арке между двором замка и холмом, спускавшимся к реке. Мартен принес несколько мешков из-под корма, и она смотрела, как они с Луизой, ложась на мешки, катились с холма вниз.

И здесь же был Робер, с ярко-красными носом и особенно ушами.

— Пора завтракать, Мари-Лор, — улыбнулся он. — Пойдем в дом, ты, похоже, одета не по погоде.

Они направились к замку через двор.

— Я никогда раньше не видела снега, — сказала девушка. — В Монпелье не было снега, как и в других частях Лангедока. В школе нас учили гордиться нашим «мягким и приятным средиземноморским климатом».

— Ну, — ответил он, — в Провансе снег иногда выпадает в горах. Это единственная польза от мистраля. Но он приносит и обледенелые скользкие дороги — вот сегодня почта не придет, — и зимние простуды, кашель, насморк, — добавил он. — Так что береги себя.

Сегодня почта не придет. Нет, не может не прийти.

К вечеру у Мари-Лор и Луизы покраснели глаза и потекло из носа. А оставалось собрать в складки еще несколько ярдов атласа.

— Надо передохнуть, спуститься в кухню и заварить чай, — предложила Мари-Лор. — Иначе мы обчихаем всю эту горгонью красоту.

Луиза хлопнула себя ладонью по лбу:

— Какая я идиотка! Она сегодня дала мне какие-то травы на случай холода и если мы с тобой заболеем. Вернее, она подчеркивала, что это для тебя, я полагаю, из-за твоего положения.

Продолжая говорить, Луиза протянула Мари-Лор аккуратно свернутый листок газетной бумаги.

— Это так на нее не похоже. Я подумала, может быть, это для того, чтобы мы не заснули и закончили эти чертовы рюши. Но… Что с тобой, Мари-Лор?

Мари-Лор внезапно побледнела. Она уронила развернутую бумажку на атлас цвета слоновой кости, лежавший у нее на коленях, по блестящей ткани рассыпались сухие листья мяты и бузины.

— Осторожно, — воскликнула Луиза, — печатная краска испачкает ткань. — Затем, осознав свои слова, она пристально посмотрела на Мари-Лор. — Краска… пятна… буквы, мне кажется, это буквы… Мари-Лор, тут написано «Жозеф»?

Мари-Лор горько усмехнулась.

— Я тебе прочитаю. Это об актрисе, — добавила она, — в Париже. Здесь сообщается читателям, что знаменитая актриса, мадемуазель Бовуазен, только что имевшая огромный успех в «Блудном сыне», кажется, и вне театра одерживает победы. Ее повсюду видят с новым покровителем красавцем виконтом Жозефом д’Овер-Раймоном. Острый глаз наблюдателя заметил, как в полночь она выскользнула из закрытой кареты и вошла в роскошный дом виконта. Весь Париж шепчется, что недавно она поселилась в некоем маленьком домике на улице Муффетар…

Я не стану читать тебе о вышивке и аппликации на ее новом платье, — сказала Мари-Лор, — хотя журнал посвящает этому целых два абзаца, а в заключение говорится, что хорошо, что у покровителя мадемуазель Бовуазен такая богатая жена. Это страница из тех парижских журналов мод.

«Я куплю себе самую дорогую любовницу в Париже… Но он же говорил это несерьезно», — успокаивала себя девушка.

Где-то вдалеке между холмами рыча метался мистраль. Казалось, его раздражала и злила ее глупость.

«Ну, хорошо, — поправилась она, — может быть, в то время он мог говорить серьезно…»

Мистраль набирал силу, как Жиль, прочищавший горло, перед тем как разразиться лекцией с важным видом старшего брата.

Она поспешила оправдаться. «Перед кем? — подумала она. — Перед Жилем? Мистралем? Или перед рассерженной, испуганной собой?»

Хорошо. Допустим, тогда он собирался это сделать. Но он изменился. Она знала это. Эту жестокую фразу он произнес до того…

«До чего? — спросил мистраль самым издевательским и безжалостным тоном. — До того, как он попал под твое благотворное влияние, Мари-Лор? Или до того, как ты позволила ему довести себя до бедственного положения, в котором находишься? Ты думаешь, что аристократ действительно может измениться? Вспомни его дорогого, покойного, дальнего родственника, короля Людовика XV, который держал собственный бордель!»

Но Жозеф не такой. Он верит в свободу и равенство и…

«Ах да, Мари-Лор. Ты еще забыла графа Шароле, который развлекался, стреляя с крыши своего дома по простым людям, и был прощен за это, и не один раз, все тем же старым королем Людовиком…»

«Нет, — сказала она мистралю (или Жилю, или себе, или тому, с кем она спорила). — Нет, я не забыла».

Она сжала в комок бумагу и швырнула его в угол и только тут заметила, что Луиза наблюдает за ней уже бог знает сколько времени.

Мари-Лор улыбнулась, как ей казалось, довольно неприятной, злобной улыбкой и небрежно передернула плечами.

— Да, он не терял времени даром, не правда ли? Плохо, подумала она, что голос у нее дрожит.

— О, Мари-Лор…

— И да, герцогиня проявила необычную доброту, прислав мне это. Нет, Луиза, я не это хотела сказать. Да, я сказала, но иногда, знаешь ли, человек говорит одно, а думает совсем другое…

Однажды у них с Жозефом возникла интересная дискуссия об иронии. Как же давно это было. Она почувствовала себя такой одинокой.

— Но, Мари-Лор…

— Да, понимаю, это сложно. Как думаешь, ты сможешь заварить чай и принести мне чашку, — нет, не из этих трав, а чего-нибудь без запаха мяты, ладно? А я тем временем закончу подшивать этот проклятый шелковый гусиный помет.

На следующий день Мари-Лор была спокойнее, по крайней мере пока успокоился мистраль. Спокойнее, рассудительнее и даже позволила себе усомниться — ведь то, что было напечатано о Жозефе и об актрисе, могло оказаться клеветой и пустыми сплетнями.

Дороги оставались плохими, и почту все еще не привозили. Было много работы. Хуже того, во время снегопадов у нее появилась постоянная ноющая боль в спине, которая ужасно мешала написать короткое письмо с сообщением о ребенке.

Но даже когда снег растаял и снова стали доставлять почту, Мари-Лор не получила ни одного послания. Однако приходили журналы мод. И можно было не сомневаться, что Жак позаботится показать всем, что в них пишут о виконте и его блистательной любовнице. Наступил Новый год и прошел.

Герцогиня отдала Мари-Лор маленький мешочек с двадцатью ливрами. Как и рассказывала Луиза, она сидела за большой хозяйственной книгой. Но в одном Луиза ошиблась, герцогиня заплатила, не тратя время на лекцию. Она проворчала что-то вроде:

— Спасибо, Марианна, за верную службу герцогу и всей семье. — И бросила пристальный взгляд на округлившийся живот служанки.

Мари-Лор тоже ничего не сказала, если не считать тихого;

— Благодарю вас, мадам герцогиня.

Глава 2

На Новый год каждый слуга Меликур-Отеля получил золотой луидор вместе с поздравлениями хозяйки и ее мужа. Это было время развлечений, праздничные балы и вечера, роскошные банкеты и забавные представления.

Январь выдался сухим и холодным. Укрытый снежной мантией Париж выглядел непривычно тихим и строгим.

Деревца маркизы запылали алыми ягодами, и она каждый день собирала крохотные трупики птиц, поглядывая на окно, за которым сидел и писал ее муж.

Он сказал, что закончил рассказ. Как-нибудь он даст ей его почитать, но сейчас собирался послать рукопись Мари-Лор, чтобы узнать ее мнение.

Маркиза спросила, намерен ли он сочинить что-нибудь еще. Жозеф не знал. Не сейчас, во всяком случае. В эти дни он в основном писал о борьбе с рабовладением. Ну и письма, конечно, он еще писал письма.

«Бедняга, — думала супруга, — уже несколько недель он не получал ответа. Скоро февраль. О чем думает эта глупая упрямая девчонка?»

— Может быть, она взяла короткий отпуск? — высказала свое предположение маркиза за завтраком. — Поехала домой к брату на Рождество и, знаешь, как это бывает, осталась на Новый год. Время в праздники просто летит.

Жозеф поморщился.

— Я думал об этом.

— И?

— И еще я подумал, что, возможно, увидев ее вновь, старый возлюбленный решил не настаивать на приданом и захотел взять ее и без приданого. А его дядя на этот раз дал согласие. И что она…

— Ты думаешь, что она тоже…

— В некотором отношении она очень консервативна. Я знаю, что она с уважением относится к институту брака. Ей никогда не нравился мой праздный образ жизни. Она считает, что мужчина должен оставить мир в лучшем состоянии, чем он был до него. Понимаешь?

— Что ты и пытался делать.

— По мелочам, возможно.

— Ты думаешь, что она бросила тебя? — Маркиза спросила спокойно, но не сводя пристального взгляда с Жозефа.

Он помолчал, стараясь сохранить бесстрастный вид. Только искры, мелькнувшие в его глазах, выдавали его душевную борьбу.

— Нет, — сказал он. — Нет, когда все сказано и сделано, я по-прежнему думаю, что она меня любит. Что-то случилось, Жанна. Я еду в Прованс и, если не найду ее в замке Каренси, отправлюсь в Монпелье. Ей нужна моя помощь. Мне бы уже следовало туда съездить.

— Это было бы нелегко при таких плохих дорогах. Да и дядя был болен, и это «Общество против рабства», не говоря уже о деле с Арианой. Ты был очень добр, Жозеф, и я буду скучать по тебе. Но ты должен ехать, mon ami.

— Я заказал карету на завтра. Батист укладывает вещи.

— Ты придешь вечером на репетицию? Ты же знаешь, мы обещали устроить актерам ужин. Тебе понравится пьеса.

— Ты забыла, что я видел закрытое представление «Женитьбы Фигаро» в Версале. Оно мне страшно понравилось, и, конечно, я приеду. Завтра в карете я отосплюсь.

За Меликур-Отелем пристально следили не только сплетники, скандальные писаки и клака верных поклонников мадемуазель Бовуазен.

— Он заказал дорожную карету, инспектор Маре. Намеревается завтра уехать из Парижа. Если вы собираетесь арестовать его, это надо сделать сегодня ночью.

— Не спешите, не спешите, Пьер. — Начальник отделения тяжких преступлений парижской полиции сердито посмотрел через огромный Заваленный бумагами стол на своего ретивого помощника. — Запомните, если можете, что я не собираюсь арестовывать его, а всего лишь хочу обыскать имущество. Я не могу его арестовать, если мы не найдем убедительных доказательств. И даже тогда… обыск у аристократа — очень тонкое дело. Ордера в порядке?

Молодой человек с гордостью извлек огромную картонную папку.

— Положите сюда. На эту стопку бумаг. — Маре открыл папку и тихо присвистнул.

— Бог мой, на этих документах столько красного воска, что можно зажечь целый канделябр. Все оформлено. Я вами доволен, Пьер.

— Сэр, они требуют ареста. Некоторые бумаги получены из Версаля.

— А другие?

— Я подумал, что вы захотите посмотреть досье, которое мы собрали на виконта. Нет, не в этой папке, месье инспектор, а в той, которая начата семь лет назад.

— Хм, на ней мой почерк. Но я не помню… нет, подождите, вспомнил. Овер-Раймон… мы его арестовали, кажется, за дуэль с… черт побери, с этим самым бароном Роком. Вот это я забыл. Барон пытался заставить нас посадить его в тюрьму, но обвинения не подтвердились.

Забыть об этом было промахом, подумал инспектор, он попадет в неудобное положение, если начальство узнает об упущении. Он снова посмотрел на своего помощника с большим вниманием и некоторой благодарностью.

Верный Пьер притворился, что не замечает благодарности.

— И еще, месье, эти слухи о его жене.

— Женой, Пьер, мы не занимаемся. Однако я полагаю, и тут какие-то нарушения. А в этой папке?

— Донесения инспектора Лебрана из Монпелье. Ну, некоторые из них вы читали, в то время он ничего не сумел обнаружить. Последние донесения более интересны, особенно свидетельство слуги в Провансе. Виконт был в Монпелье. Однажды слуга, подавая ему ужин, подслушал: Овер-Раймон был в Монпелье в день убийства. Привез запрещенные книги.

— Грубая работа для джентльмена, контрабанда книг.

— Как и убийство, сэр. Инспектор кивнул.

— А кто-нибудь воочию видел его в Монпелье? Нет, тут я не ожидаю подтверждающих показаний, — добавил он. — Ведь будь я книготорговцем, за которым следят цензоры, разве я бы признался, что получаю контрабандный товар?

Пьер, соглашаясь с шефом, улыбнулся.

— Вы правы, сэр. В Монпелье не нашлось ни одного книготорговца, который бы признался, что видел контрабандиста. Но Лебран отыскал человека, который видел. Он оказался не торговцем книгами, а студентом-медиком.

Его покойный отец торговал книгами. Лебран, молодец, догадался допросить каждого, чья семья занималась этим бизнесом в прошлом году, а не только тех, кто торгует книгами сейчас. Это довольно опасная профессия. В Монпелье один честолюбивый парень скупает лавки своих конкурентов. Так вот, этот Берне рассказывает, что приблизительно год назад к его отцу пришел некто, по описанию похожий на виконта, и к тому же в плохом состоянии. И что интересно — джентльмен был ранен. Лебран предполагает, что убийца был ранен во время совершения преступления.

— Никаких доказательств этого нет, как вы знаете, Пьер. И как я понимаю, Берне не обнаружил рубинового кольца барона.

— Нет, месье инспектор, он только упомянул перстень с ониксом. Вы правы, не все сходится. Но Легран тем не менее торжествовал. Это был единственный шаг вперед в этом деле, тянущемся более года. И он попросил у нас ордер на обыск дома аристократа, в связи с совершенным убийством.

Старший инспектор Маре кивнул:

— Вот откуда этот красный воск. — Он перелистал страницы. — Позволяет мне обыскать дом и личные вещи джентльмена, но отнюдь не его аристократическую персону. Версаль хочет действий, даже если дело обернется против одного из них. Конечно, — добавил он, — если я ничего не найду, то поплачусь собственной шкурой.

Пьер рассмеялся, как бы отметая такую возможность. «Честолюбивый щенок, — подумал Маре. — Самоуверенный и в бумагах разбирается лучше, чем в людях. Однако он хорошо подготовил документы».

— Ладно, тогда это будет наша шкура, Пьер. Вы поедете со мной сегодня. Думаю, приобретете для себя полезный опыт.

Виконт и его жена, маркиза де Машери, вернулись домой в маленькой закрытой карете около одиннадцати часов вечера. Оба были в прекрасном настроении. Репетиция прошла успешно, хотя оставались недоделки. Пьесу впервые читали по ролям, что позволяло актерам вживаться в образы. Но они взялись за пьесу с таким восторгом, вдохновленные слухом, что на этот раз король разрешит публичное представление.

Жозеф повторял запомнившиеся ему фразы:

— «Вы думаете, что раз вы знатный лорд, то вы и великий гений… дворянство, богатство, ранг, должность! все это делает вас таким великим и могущественным!. , в остальном вы обыкновенный человек, в то время как я, черт побери, затерянный в безликой толпе, вынужден прибегать ко всем моим знаниям и умениям, только ради того, чтобы выжить».

Жена зааплодировала мужу:

— Браво, Жозеф! Хорошо прочитано.

— Это сильные слова. Они говорят сами за себя. И они предназначены для публики.

— Интересно, — сказала маркиза, — что произойдет, когда весь Париж будет повторять их?

Кучер соскочил с козел, чтобы помочь ей выйти из кареты. Затем он отвел лошадей в дальний угол двора, где карету не сразу можно было заметить. Она простоит здесь около часа, пока кучер быстро поужинает. И незадолго до полуночи он снова выедет через ворота дома на темные улицы и отправится мимо дремлющего собора Нотр-Дам, на другой берег Сены и вверх по холму на улицу Муффетар, где заберет гостью.

Супруги пересекли холодный, залитый лунным светом двор, со смехом вспоминая другие высказывания, особенно эгоистичные речи, которые драматург написал для похотливого хозяина Фигаро, графа Альмавивы.

— Знаешь, Жозеф, — сказала маркиза, — в тебе есть черты и того и другого — Альмавивы, спесивого аристократа, и Фигаро, хитрого демократа. Такая интересная личность могла бы стать героем комедии.

Он натянуто улыбнулся. Двойные двери распахнулись перед ними.

— Все время разрываться между двумя мирами, двумя мнениями. Не думаю, что такой герой, Жанна, подходит для сцены. Скорее для романа. Но что случилось?

Старший лакей находился в крайней степени возбуждения. /

— Простите, мадам маркиза, но в зеленой гостиной сидят двое полицейских. Явились сюда два часа назад. С ордером, мадам. Они мне его показали, мадам. Они сказали, что с удовольствием подождут вас, мадам. Вернее, подождут месье виконта.

В целом, вспоминал позднее инспектор Маре, красавец виконт и его толстая, некрасивая жена вели себя вполне достойно.

Сначала казалось, они оба страшно удивлены. Они говорили так искренно, словно им было нечего скрывать, и инспектор уже решил, что это дело поставит его начальство в неловкое положение. Они внимательно прочитали ордер, согласились, что у них нет выбора, и разрешили произвести обыск. Они оказались достаточно умны, чтобы не сказать ничего, что могло бы ухудшить ситуацию.

Хозяева дома приказали лакею принести чай. Но инспектор и Пьер, естественно, отказались. Им хотелось как можно скорее приступить к делу, не допуская никаких нарушений. Инспектор следил за всеми деталями обыска, не спуская глаз с Пьера и жандарма, перебиравших вещи в сундуках и ящиках, приготовленных к завтрашнему отъезду. Ничего в них не найдя, они перешли к застекленным шкафам и инкрустированным комодам, сундукам, туалетным столикам и самым разным гардеробам.

Джентльмен хорошо одевается, подумал Маре, в большинстве в строгие тона, но богато и элегантно. А какой набор туалетных принадлежностей! Сколько хитроумных хорошеньких вещичек, с драгоценными камнями, эмалью или в футлярах из дорогой кожи. Большинство из них инспектору были незнакомы. Пьер же чувствовал себя как во сне. Как будто очутился в пещере Али-Бабы.

Но рубинового кольца не было.

Они старались не устраивать большого беспорядка. Уложить все вещи обратно на место было бы непросто для слуги джентльмена, который с беспокойством наблюдал за происходящим с порога.

Инспектор уже начал готовить извинения, когда заметил в дальнем углу шкафа смятый, свернутый в узел халат. Казалось, его свернули в узел и небрежно швырнули туда, что было совершенно не похоже на то, как обращались с другими вещами джентльмена. Ярко-голубой. Роскошный.

Странно.

— Посмотрите-ка, Пьер.

Камердинер объяснил, что утром он уложил халат в дорожный сундук, но хозяин выбросил его оттуда.

— Он мне сказал, что если его поездка окажется неудачной, то я должен отдать его старьевщику, ибо тогда он не захочет его даже видеть.

«Что оказалось бы для старьевщика настоящим богатством», — подумал инспектор.

В подкладке этого халата и было зашито кольцо со сказочным рубином.

— Не знаю, Жанна. Просто не знаю. — Это было все, что сказал виконт, когда инспектор арестовал его за убийство барона Рока.

— Ну, тогда это всего лишь какая-то путаница, — сразу лее ответила жена, — и мы все скоро будем смеяться над этим. Возьми теплый плащ, — сказала она. — Ночь будет холодная. И я пошлю завтра провизию и теплую одежду в… куда? — Она вопросительно взглянула на инспектора.

— В Бастилию, мадам. — улыбнулся виконт, — не в обычную тюрьму, куда меня посадили прошлый раз. Знаешь, Жанна, я бы ужасно расстроился, если бы они считали меня недостаточно важной персоной для Бастилии. Вместе с другими по-настоящему опасными писателями.

— Утром я сразу же поговорю с моим адвокатом, — сказала маркиза. — Не беспокойся, мы вытащим тебя оттуда.

— Но мне очень жаль, что я причиняю тебе беспокойство, Жанна.

Они как-то странно обнялись, заметил инспектор. С теплотой и даже с чувством, но так обнимают друг друга товарищи по оружию, а не женатая пара. Но они и были странной парой; они ему даже нравились. И он не удивлялся этому. В отличие от Пьера старший инспектор Маре уже давно не удивлялся собственным чувствам к подозреваемому.

— Вы были добры, месье инспектор, — сказал виконт, — позволив проститься с женой цивилизованным образом. Мы можем идти? Это тяжело для нее. Нет, подождите минуту, еще одно, — обратился он к Пьеру. — Видите ли, я уже оплатил свое очередное посещение в пятницу «Жемчужины в розе». Вы, конечно, помните, месье… — Пьер густо покраснел, — это солидное заведение неподалеку от пристани на Левом берегу. Несколько недель назад вы пришли туда следом за мной, хотя в то время я думал, что вас интересует само это место. Оно ужасно дорогое и доступно только тем, кто получил наследство или женился на больших деньгах, я подумал, не пригласить ли вас туда в качестве моего гостя. Вы согласны, что будет жаль, если в пятницу девушки будут лишены внимания? Так почему бы вам не пойти вместо меня? Объясните ситуацию мадам Алисе и передайте мои извинения и наилучшие пожелания.

Странная речь для мужчины в присутствии собственной жены, подумал инспектор. Пьер, заикаясь, пробормотал свои благодарности, а маркиза разрывалась между желанием горько рассмеяться или дать волю слезам.

— Я буду скучать без тебя, Жозеф, — сказала она, — но я уверена, что это глупое дело скоро разрешится. А теперь, инспектор, вам действительно лучше уйти.

Маре постарался поскорее вывести из дома свою маленькую процессию и дать даме возможность выплакаться в тишине и одиночестве.

Однако она не стала плакать, а помогла растерянному Батисту привести комнату Жозефа в порядок. Затем вернулась в свой кабинет и составила два списка. В первом, для адвоката, она записала каждое слово, произнесенное ею, Жозефом и полицейскими. Во втором — перечислила огромное количество вещей для отправки в Бастилию.

«Списки успокаивают, — подумала она. — Не то что письма никчемным глупым людям».

Но все равно письмо надо написать, и чем скорее, тем лучше. И она написала письмо герцогу и герцогине де Каренси Овер-Раймон, извещая их о положении дел и обращаясь с просьбой «оказать поддержку. Она не ожидала от них помощи. Но приличия требовали сообщить о положении Жозефа, а не ждать, пока они узнают об этом из скандальных газетенок.

И только когда открылась боковая дверь и Жанна услышала знакомый стук каблучков по мраморному полу, она позволила себе расслабиться и зарыдать в объятиях нежных любящих рук.

Глава 3

— Это все, Марианна, — сказала герцогиня. — И не забудь закрыть за собой дверь. Если герцогу или мне что-то будет нужно, я позову лакея.

Мари-Лор присела, собрала чайные принадлежности и вышла из комнаты, движением бедра и локтя закрыв за собой дверь. Герцог и герцогиня подождали, пока в коридоре не замолк звук ее шагов.

— Она выглядит здоровой, — заметила герцогиня, обращаясь к мужу. — И Жак говорит, что она не жалуется на болезни другим слугам. Но лучше время от времени проверять ее на всякий случай.

Юбер рассеянно кивнул, все еще глядя на дверь, на то место, которого коснулось бедро Мари-Лор. Герцогиня кашлянула.

— А что касается новостей о вашем брате… Отведя взгляд от двери, он повернулся к ней.

— Вы имеете к этому какое-нибудь отношение? — спросил он.

— Никакого. — Она]посмотрела на него ничего не выражающими зелеными глазами. — Конечно, нам очень повезло. Но нет, мне никогда не приходило в голову выдать его, если он убийца, или оговорить его, если нет.

Она говорила мягко, как бы показывая мужу, что на нее не действует скептическое выражение его лица.

— Мне льстит, месье, что вы считаете, что у меня хватит ума на такое. Я знаю, что у вас не хватило бы, как бы сильно вы этого ни желали.

— Я? Но я никогда… Он, черт побери, мой брат, Амели. — Герцог так и не смог закончить свою мысль. Он замолчал и пожал плечами. — Ты думаешь, он это сделал? — спросил он.

— Какое значение это имеет, если и сделал? — ответила она. — Какое значение имеет, кто это сделал? Или даже кто Донес на него?

Он на минуту задумался.

— Нет, полагаю, что не имеет, — медленно произнес Юбер.

Она кивнула, наблюдая, как меняется выражение его лица, когда он обдумывал ее слова. Ему чужда логика, подумала герцогиня, но он разберется. Хотя, пожалуй, лучше немного ему помочь.

Ее голос зазвучал с большей теплотой и проникновенностью.

— В конце концов, — начала она, — все эти годы он получал так много внимания, столько всего, что должно было принадлежать вам. Какая разница, если он и проведет немного времени в тюрьме, а здесь дела примут свой естественный оборот? С ним не случится ничего серьезного; он выскользнет, как всегда. Все, вероятно, разрешится очень просто без моей или вашей помощи. Как-нибудь я все же отвечу на письмо толстой Жанны. Какое-то сочувствие, сестринское кудахтанье, просто ради приличия. Но что очень важно, — добавила она, — нельзя допустить, чтобы об этой новости узнали в доме.

Модные журналы и скандальные газеты перестали приходить по почте, к немалому облегчению Мари-Лор. По крайней мере, думала она, больше не будет сплетен о любовнице Жозефа.

Но казалось, что не будет больше и писем от него.

Она уже и не ждала их. Она перестала надеяться получить весточку от него несколько недель назад.

«Нет, — поправила она себя, — я думала, что перестала надеяться, но сердце чуть не выскочило из груди, когда утром Николя протянул мне письмо».

Оно было от Жиля. Оно было длинным — длиннее, чем обычно, хотя и непривычно живым и многословным.

Но он так много трудился, напомнила она себе, и приятно знать, как он радуется минуте своего торжества, когда его благополучное плодотворное будущее наконец кажется осуществимым. Учебный год закончится через несколько месяцев. Он усердно готовился к экзаменам. Он был уверен, что сдаст их, и уже подыскивает себе медицинскую практику. В конце июня они с Сильви поженятся. Приданое поможет ему арендовать помещение для работы и для проживания их всех.

«И тогда ты сможешь приехать домой, Мари-Лор». Она чувствовала его удовлетворение даже по почерку, с его красивыми заглавными буквами. Это позор, продолжал он, что ей пришлось провести год в услужении у проклятых аристократов. Но она не должна падать духом, скоро все будет хорошо.

Она усмехнулась, представив, как приносит незаконнорожденного ребенка в упорядоченный мир Жиля.

Нет, он не прогонит ее. Жиль не способен нарушить семейные связи. Он станет заботиться о ней и о ребенке и героически защищать сестру от любого, кто осмелится бросить на нее осуждающий взгляд. Но он будет опечален и унижен, к тому же в первый месяц его семейной и профессиональной жизни, именно в июне, она ожидала рождения ребенка.

Она не могла определить дату точно, но подозревала, что зачатие произошло почти сразу. «Какая жалость, — думала девушка, — все эти неприятные раздражающие предосторожности, на которых так настаивал Жозеф, оказались бесполезными — ведь если бы не эти проклятые презервативы, мы бы блаженствовали каждую ночь».

Она прикинула, что была беременна четыре с половиной месяца, судя по величине живота, как авторитетно определила и Луиза, будучи старшим ребенком из десяти. Усталость и тошнота совершенно исчезли сразу же после Нового года, как это и должно произойти, по словам Бертранды, в конце первых трех месяцев.

У нее не только пропали скука и депрессия, но как бы это ни было абсурдно, она чувствовала себя прекрасно: сильной, как вол, и голодной, как медведь. Она могла бы считать, что и выглядит прекрасно, с этой энергией, струящейся по ее венам. По правде говоря, она даже не хотела выглядеть такой жизнерадостной хотя бы во время этих неприятных и непонятных сцен в библиотеке, куда через каждые несколько недель ее звали подавать чай герцогу и герцогине. Но к ней вернулись оптимизм и решительность, и поэтому Мари-Лор забывала испытующие взгляды этой пары, как только закрывала за собой дверь в библиотеку. И это хорошо, говорила она себе, при ее сложных обстоятельствах, не говоря уже о бесконечных мелочных придирках, которыми герцогиня преследовала буквально всех слуг в замке.

— Никогда за всю историю французского дворянства еще не бывало более капризной и изнеженной беременной дамы, — говорил Николя.

Луиза и Мари-Лор по-прежнему сшивали бесконечные ярды шелка, превращая их в бесконечное число свободных, удобных платьев и пеньюаров. Месье Коле обнаружил, что его изобретательность подвергается суровому испытанию требованиями блюд, которые были бы легкими и питательными, но при этом «привлекательными и разнообразными, чтобы пробуждать легкий аппетит». Он насмешливо скривил губы, повторяя слова герцогини.

— Ты думаешь, она и в самом деле беременна? — спросил Робер. — Может, она засунула под платье подушку и что-то затевает?

— Что, украсть где-нибудь ребенка? — рассмеялся Робер. У Мари-Лор екнуло сердце. — Не смеши нас, Робер.

— Она не притворяется, — сказала собравшимся Луиза. — Я как-то заглянула в ее комнату, когда она мылась. Живот у нее на самом деле большой, я видела его, такой блестящий от мыла.

— Она умна, — сказал месье Коле. — Вероятно, придумала, как подкупить нашего маленького месье Юбера, чтобы он сделал свое дело. Что означает, — добавил он, — что и теперь я могу делать свое. — И подмигнул Мари-Лор. — Кормить будущую маму как можно лучше.

Мари-Лор эти последние месяцы наслаждалась легкими, вкуснейшими, полезными для пищеварения блюдами, а также поддержкой и советами остальных слуг. За исключением злобного Жака и ханжи Арсена большинство слуг старались быть ласковыми с ней.

Месье Коле занимался ее будущим местом службы. Он следил за вакансиями поваров в семьях среднего достатка в окрестных городках. Она без труда найдет себе новое место, уверял он, имея его рекомендацию.

И к концу февраля, когда Мари-Лор была почти на пятом месяце, Бертранда помогла ей найти жилье у своих родственниц в деревне Каренси. Под залог в пять ливров хозяйка согласилась держать эту комнату. Мари-Лор надеялась, что сможет проработать еще три месяца, прежде чем будет вынуждена жить на оставшиеся деньги.

Если все пойдет так, как задумано, то она проживет в деревне два месяца: один до рождения ребенка, а другой — после. Потом поступит на новое место и отдаст дитя кормилице.

Ей была ненавистна мысль, что ребенка будет кормить кто-то чужой. Она не одобряла обычай отдавать свое чадо, вверяя его нищей, изнуренной работой женщине, которая делает это только ради денег. И она знала, чем это грозит: дети, и богатые и бедные, часто умирали от равнодушного отношения к ним.

Она могла бы воспроизвести наизусть отрывок из романа Руссо о некоторых матерях, которые, «избавившись от своих младенцев, радостно кидаются в водоворот наслаждений городской жизни». Она со стыдом вспомнила, какую бурю негодования у нее, подростка, вызвали эти слова. Как в своем возмущении она охотно оставляла без внимания положение матерей, у которых не было выбора. Как и сам великий философ, Мари-Лор не допускала и мысли о том, каково матери отдавать своего ребенка и лишь надеяться на лучшее.

Вот еще пример того, что вас учит жизнь, а не книги. Она должна быть разборчивой при выборе кормилицы. Наверное, некоторые добрее, менее измотаны, чем другие. Если повезет, она найдет работу, где иногда будет немного свободного времени; она согласится на меньшее жалованье в обмен на возможность время от времени видеть младенца. А за этот месяц перед возвращением к работе она просто должна дать столько любви (и столько своего молока) маленькой Софи или Александру (ей было все равно, будет это мальчик или девочка), что их хватит на все время разлуки.

Книжная лавка, естественно, откладывалась на неопределенный период. Главным было содержать себя и ребенка, оставаться независимой и никогда (она позволяла себе думать об этом только мгновение, когда просыпалась среди ночи) не опускаться до положения, когда приходится чистить ужасную уборную гостиницы за кусок хлеба и комнату.

Время проходило удивительно приятно. Мари-Лор, казалось, спрятала все свои огорчения и разочарования, связанные с Жозефом, в какое-то дальнее, недоступное место. «Я в нем ошиблась, — говорила она себе, — ладно, пусть будет так». Странно, но она была непоколебимо уверена, что все еще его любит, — возможно, благодаря внутренней убежденности, что ее чувства полезны ребенку. Она не полагала, что медицинская наука с ней согласится, но верила, что ребенок будет счастливее и здоровее, если свои девять месяцев созревания будет находиться под любящим сердцем. Самое главное — ребенок никогда не должен испытывать недостаток любви. Ей и младенцу повезло, они были в безопасности и о них хорошо заботились. Даже погода смягчилась, был уже март, и в Прованс пришла ранняя теплая весна.

Начинал расцветать миндаль. Робер принес Мари-Лор сломанную узловатую веточку с пробивавшимися из бутонов цветами.

— Давай поставим ее в старый кувшин на подоконнике, — предложила она, поднимая глаза от молодого зеленого горошка, который чистила. — Приятно посмотреть, как они будут распускаться, каждый день понемножку.

Они улыбнулись друг другу, приветствуя весну и новую жизнь.

В этот день Робер делал «мадленки» к чаю. Осторожно он отмерил муку, сахар, соль. Делать маленькое печенье в форме ракушек было проще по сравнению со сдобным тестом, но Робер стремился к совершенству. Он вбил три больших свежих яйца в тесто и начал вливать полфунта растопленного масла.

— Ты уже выбрала вторые имена? — спросил он, разливая смесь по формочкам.

— Если это мальчик, он будет Александр Жозеф, Александр в честь моего папа, а Жозеф, — она заговорила сдержанным тоном, — ну, ты знаешь, в честь кого.

Робер пожал плечами и отошел, чтобы положить масло на место. Кто-то принес груду грязных горшков, и Мари-Лор достала из очага горячую воду. Проходивший мимо Жак сделал непристойный жест, указывая на живот Мари-Лор, и расхохотался, когда Робер погнал его прочь.

— А для девочки? — через некоторое время спросил он.

— Что? О, второе имя. Нет, если это девочка, она будет Софи, как мама. Но я еще не придумала второе имя.

— Придумаешь, — сказал он и протянул ей только что испеченную «мадленку». — Попробуй.

— М-м… — Печенье таяло на языке, легкое и сдобное одновременно, со слабым запахом лимона, отчего оно не казалось пресным. — Чудесно, Робер, — сказала она. — Само совершенство, ты будешь таким же мастером, как месье Коле.

Он покраснел.

— О нет, Мари-Лор.

— И ты очень хороший друг, — добавила она. Веселая искорка блеснула в ее глазах.

— Знаешь, если это девочка, я назову ее в честь тебя, чтобы вспоминать тебя таким, какой ты сейчас.

— Софи Роберта? — Это показалось ему неблагозвучным.

— Софи Мадлен, — с удовлетворением произнесла она. — Разве не красиво?

Он согласился, и Мари-Лор углубилась в свою работу с чувством удовлетворения. «Софи Мадлен или Александр Жозеф, — думала она, — ты будешь счастливым ребенком, ибо обязательно наследуешь таланты своего отца. А от своей матери — моим даром тебе будет стойкость и упорство. И верность в любви».

Глава 4

Наступил апрель, буйно зацвели вишневые деревья, громко запели птицы, установились ясные солнечные дни и теплые звездные ночи. И ни одного письма для Мари-Лор, кроме короткой записки от Жиля, в которой он смущенно сообщал, что Огюстен Риго женился на своей кузине Сюзанне из Нима.

После Пасхи герцог с герцогиней задумали целый ряд торжеств, чтобы вознаградить себя за воздержание во время поста. И неожиданно Мари-Лор почувствовала, что ей трудно справляться с работой. Она чувствовала себя разбухшей, огромной, сгибающейся под все возрастающим весом.

Одежда едва налезала на нее, несмотря на безобразные клинья, которые они с Луизой вставляли в платье. Даже туфли и чулки казались слишком тесными. Спина ужасно болела.

День сменялся другим. Скоро она уйдет отсюда, успокаивала себя Мари-Лор. В любой день. Она с трудом просыпалась по утрам, натягивала платье и совала голые ноги в деревянные башмаки, которые ей кто-то одолжил. Единственное, чем она могла управлять, были волосы, которые благодаря ее стараниям оставались красивыми и блестящими.

Она шепотом подбадривала себя и младенца. «Мы обойдемся без него, — упрямо повторяла она. — Он нам не нужен. Мы сами о себе позаботимся. У нас есть собственные деньги».

Она старалась не слишком часто пересчитывать свои сбережения. Но иногда эти семьдесят восемь ливров в маленьком мешочке были ее единственным утешением. И в одно прекрасное апрельское утро она поддалась искушению.

Вокруг никого не было, хотя она слышала, как Робер и месье Коле возятся в кладовке. Она успеет взглянуть на свой тайник до их возвращения. Мари-Лор вытащила кирпич и… ничего не увидела.

Она моргнула. Нет, совсем ничего, кроме нескольких соломинок. «Ладно, — сказала она себе, пытаясь сохранить спокойствие перед надвигающейся паникой, — не волнуйся, это не тот кирпич, вот и все».

Она потрогала другой, затем еще один. И еще. Она ощупала каждый кирпич на левой стороне, а затем для ровного счета и на правой. Ни один из них даже не шевельнулся.

Но что это там, в углу большого очага, почти засыпанное золой? Оно блестит, вернее, они блестят — разбитое стекло и тоненькая золотая проволочка…

Мари-Лор поняла, что нашла, еще не вытащив из пепла папины сломанные очки.

Из пальца сочилась кровь. Должно быть, она порезалась осколком стекла, но не ощутила никакой боли. Вместо нее она почувствовала какое-то движение в груди. Как будто там рухнуло что-то крепкое и надежное: все эти месяцы она думала, планировала, старалась во всем находить светлую сторону, сохраняла оптимизм и жила надеждой, и вот теперь все это превратилось в пыль и пепел. Она, сжавшись в комок, опустилась около очага и зарыдала.

— Это герцогиня. Это Жак. Я знаю! — сквозь рыдания кричала она Роберу и месье Коле, когда они ее нашли.

Месье Коле сделал слабую попытку урезонить Мари-Лор.

— Нет смысла предъявлять обвинения, когда нет доказательств, — говорил он.

Она смотрела на него как на врага.

— И что же вы предлагаете мне делать? — Лишенный всякого уважения, ее поразил собственный тон. А то, что он на нее не обиделся, испугало. Если он позволяет ей так грубо разговаривать, значит, ее положение действительно ужасно.

Он пожал плечами, налил в стакан вина и предложил ей. Мари-Лор покачала головой. Наступившее молчание подтверждало безнадежность и безысходность.

— Но, — робко предположил Робер, — ты еще, может быть, получишь вести от Жозефа.

Ее глаза вспыхнули.

— Спасибо, Робер. — Губы сложились в злую улыбку. — Действительно, он может появиться прямо сегодня утром, с хрустальным башмачком. Избавившись сразу и от жены, и от любовницы. И обнаружив, что единственная пара хрустальных туфелек во всей Франции оказывается впору только моим распухшим ногам. Очень современная волшебная сказка, как вы считаете?

— Довольно, Мари-Лор! Не насмехайся над Робером. — Вино вернуло уверенность в голос месье Коле.

Она кивнула:

— Прости, Робер. И простите, пожалуйста, мою грубость, месье Коле. — Она неуверенно поднялась на ноги. — Но я не могу вот так сидеть, рыдая и переживая. Я собираюсь потребовать, чтобы эта стерва вернула мои деньги…

— Мари-Лор! — возвысил голос месье Коле.

— … эта Горгона, эта гиена, а не хозяйка.

— Мари-Лор, — повторил он, — это неудачная идея.

«Наверное, неудачная», — думала она, взбираясь по лестнице. Но у нее не было других идей, как и у ее друзей на кухне.

Ей необходимо проявить решительность. Сделать что-то смелое, дерзкое. Она не надеялась получить обратно свои деньги, но могла бы наконец выяснить, чего хотят от нее эти ужасные люди и почему они требовали, чтобы она проходила через эту унизительную процедуру с чаем в библиотеке.

Между апартаментами герцога и герцогини и кухней было множество лестниц. Тяжело дыша, Мари-Лор одолела последнюю из них и все же постаралась пройти по золоченым и лепным коридорам быстрым шагом. Она поморщилась, увидев свое повторяющееся отражение в больших зеркалах, и прищурила глаза от солнечного света, через недавно увеличенные окна проникавшего внутрь и игравшего на изящных стульях и инкрустированных столиках.

Она целеустремленно прошагала через переднюю герцогини и увешанную гобеленами спальню.

Ее деревянные башмаки стучали по паркетному полу и тонули в коврах. Она торопливо проходила через роскошно убранные комнаты, боясь, что утратит мужество, если замедлит шаг.

Пока наконец не остановилась перед дверью кабинета герцогини, глубоко вдохнула несколько раз, постучала и, не дожидаясь ответа, распахнула дверь.

И услышала тихий смех, от которого застыла в жилах кровь. Мари-Лор пожалела, что не осталась внизу, в кухне.

«Она знала, что я приду. Так она все и задумала».

Герцогиня сидела за низким длинным столом, в кресле, обитом светло-зеленым шелком, и пила чай. В камине горел слабый огонь, и теплые потоки воздуха, смешиваясь с паром, поднимавшимся от чайника, доносили до Мари-Лор ароматы мяты и листьев бузины. Запах должен бы успокаивать, но ее от него тошнило.

Она посмотрела на элегантную сервировку стола: чайный сервиз севрского фарфора с веселеньким рисунком, недоеденную меренгу, кожаную папку, полную писем. На серебряном подносе стояли резная шкатулка из черного дерева и изумительная белая роза в высокой хрустальной вазе. Из широких рукавов атласного платья цвета слоновой кости изящно выглядывали мягкие белые руки герцогини. Цвет слоновой кости — или гусиного помета, если вам так больше нравится.

Платье свободными складками спадало с плеч Амели, почти скрывая ее живот. Мари-Лор вспомнила, с каким трудом она утром натянула на себя платье. «Что я буду делать, — подумала она, — когда оно совсем не налезет на меня?» Герцогиня великолепно переносила свою беременность. У нее для этого хороший рост. И одежда — благодаря Луизе и Мари-Лор.

Гортензия, горничная, служившая у мадам Амели еще до ее замужества, недовольно оторвала глаза от кружевной крестильной рубашечки, которую держала в руках. На мгновение показалось, что она хочет прогнать Мари-Лор из святилища ее госпожи, но та кивнула, и горничная промолчала.

Глядя на спокойное, невозмутимое лицо Амели, Мари-Лор почувствовала, что смелость покидает ее, вытекая как песок из песочных часов.

«Она больше не Горгона, — думала Мари-Лор. — Она наконец уверена в своей власти и превосходстве над другими, и нет необходимости быть грозной со своими слугами. Она играет со мной и получает от этого удовольствие. Как кошка. Нет, как змея, сжавшая своими кольцами полевую мышь и готовая вонзить ядовитые зубы в шею беспомощной жертве. А я выгляжу ужасно. Как неуклюжая, разбухшая, онемевшая идиотка».

Она неловко присела и поморщилась от стука своих башмаков о паркет.

Герцогиня улыбнулась и приветливо кивнула, как будто принимать по утрам в своем будуаре грязную, вспотевшую судомойку на сносях было для нее совершенно естественным делом. Она откусила крохотный кусочек меренги и сделала глоток чаю. Затем поставила чашку, медленно вытерла губы салфеткой, обшитой кружевом, и, наклонив голову, чтобы понюхать розу, закрыла глаза, как будто вдыхая ее аромат.

Когда она открыла их снова, они были холодными, зелеными и пустыми, а в ее голосе звучали ядовито-сладкие нотки.

— Здравствуй, Марианна! — А затем поспешно, с притворным смущением: — О, но нет, тебя зовут Мари-Лор, не так ли? Прости меня, да, конечно, ты — Мари-Лор из судомойни.

— Да, мадам герцогиня.

— Ты очень хорошо выглядишь, дорогая. Особенно в твоем… в нашем положении. — Холодная улыбка сменила сестринское сочувствие. — И как ты полагаешь, как далеко это зашло? Или ты не знаешь?

— Э, двадцать восемь недель, мадам герцогиня. Почти семь месяцев. По крайней мере я так думаю.

— Хорошо, хорошо, двадцать восемь недель. И все еще трудишься там, скребешь, и моешь, и чистишь, и режешь?

— Да, мадам герцогиня.

Герцогиня слегка поморщилась, заметив сажу на юбке и переднике Мари-Лор.

— Да, я вижу. Хорошо, хорошо, ты знаешь, мы не можем позволить себе держать судомойку, которая не выполняет свою работу.

«Но конечно, — как бы про себя сказала герцогиня, — сила французской нации в удивительной силе и выносливости наших простолюдинов».

Она усмехнулась, словно признавая собственную слабость.

— Не думаю, что я бы выдержала и часа в судомойне.

— Нет, мадам герцогиня. Еще глоточек чаю.

— Так освежает этот мятный отвар и так полезен для пищеварения, ты согласна?

Мари-Лор не находила что сказать.

— Но ведь Луиза дала тебе травы, которые я послала, или нет? Хотя я такая рассеянная, никогда не могу найти листочка бумаги, когда он мне нужен. Я боюсь, что завернула их в эти глупые парижские сплетни. Но ты, думаю, слишком рассудительная девушка, чтобы обращать внимание на эту чепуху.

— О да, мадам герцогиня. Никакого внимания, совсем никакого. И да, спасибо, отвар очень освежает.

— Ну, я рада, что тебе понравилось. Очень мило с твоей стороны прийти сюда из кухни только для того, чтобы поблагодарить меня за это. Может быть, немного поздно, но я знаю, как вы все там заняты и сколько у тебя работы…

Изображая идеальную хозяйку, не знающую, как избавиться от надоедливой гостьи, она снова занялась белой розой.

— Итак, Мари-Лор, наверное, тебе лучше вернуться к… Мари-Лор набрала в грудь воздуха.

— Мадам герцогиня, кто-то украл у меня мои деньги. И я думаю… я думаю, это Жак.

Герцогиня удивленно подняла брови.

— В самом деле? Как странно. Потому что, знаешь ли, Мари-Лор, у меня тоже кто-то взял деньги. Семьдесят восемь ливров, если быть точной. Сегодня утром мне вернул их преданный слуга. Конечно, — продолжала она, — мне не хочется говорить «украл». Я не хотела беспокоить из-за этого судью. Все это так неприятно. Наказание в таких случаях, по-моему, — позорное клеймо.

Она открыла шкатулку, вынула из нее мешочек с деньгами, принадлежавший Мари-Лор, и взвесила его на ладони.

— Клеймо выжигают публично, на деревенской площади. На щеке, чтобы вора сразу узнавали.

— Но… это мои деньги, — запинаясь произнесла Мари-Лор.

— Кажется, здесь наши мнения расходятся, — ответила Амели. — Но для этого и существует суд, — добавила она. — Я уверена, судья выслушает твое заявление. Он казался очень справедливым и без предубеждений в тот день, когда присягал на верность моему мужу.

Змея. Могущественная и ядовитая. Девушка открыла рот, чтобы возразить. Но затем закрыла его и отступила назад.

«Бесполезно. Мне нельзя было приходить сюда».

— Прошу прощения, мадам герцогиня. Я, должно быть, ошиблась. И да, у меня много дел внизу, и если позволите… — Ее деревянные башмаки просто гремели.

— О, тише, — прервала герцогиня. — И перестань стучать этими ужасными башмаками, у меня голова заболит. Сними их. Вот так, ты можешь постоять босиком и внимательно выслушать, что я тебе скажу.

Прохладный натертый воском паркет приятно холодил босые ноги, но Мари-Лор чувствовала себя нищей, просящей подаяния, или преступницей, публично признающей свою вину. Как она догадывалась, именно этого добивалась герцогиня.

— Стой прямо. И смотри на меня! Проявляй уважение, когда я говорю с тобой. Да, так-то лучше. Мне все равно надо было взглянуть на тебя. Мой муж последнее время был слишком занят, и мы не часто пили чай вместе, и я как-то перестала следить за твоим состоянием. Совершенно ясно, что скоро от тебя не будет никакой пользы на кухне. Я не удивлюсь, если через неделю-две ты не сможешь стоять на таких отекших ногах.

«Не стоит обращать внимания, как бы она ни оскорбляла меня, — подумала Мари-Лор. — Но не права ли она насчет ног? За последние дни они заметно распухли».

— Но к счастью, Мари-Лор, — голос герцогини стал еще слаще и еще язвительнее, а в острых зеленых глазах вспыхнул злорадный огонек, — к счастью, провидение устроило все к лучшему. И предоставило тебе возможность исправиться и искупить свое плохое поведение. Видишь ли, моему мужу, герцогу, и мне нужна такая девушка, как ты. Нам нужна сильная и здоровая девушка, чтобы сыграть немаловажную роль в будущем нашей семьи. Ты, должно быть, знаешь, как трудно найти чистую, здоровую и добросовестную кормилицу для ребенка. И не просто для какого-то ребенка, а, — она помолчала, слегка нахмурившись, — для будущего герцога де Каренси Овер-Раймона. И только подумай, как воздал нам Бог, как вознаградил нас за наши добрые дела, — мы находим такую женщину в нашем собственном доме. И более того, чей срок беременности больше моего на несколько недель. И у тебя будет время научиться всему и попрактиковаться на своем отродье и стать покорной, надежной дойной коровкой к тому времени, когда моему ребенку потребуются услуги. Ты будешь много отдыхать, больше никакой тяжелой работы на кухне. И у тебя будет много времени, чтобы поразмышлять в одиночестве о том, как скверно ты себя вела и как тебе исправиться. Тебе нравится это платье? Ошеломленная Мари-Лор кивнула.

— Оно будет твое. Укороти его и распусти ворот, чтобы всегда быть готовой, если наследник проголодается. Около реки есть очаровательный домик, — продолжала герцогиня, — мы послали плотников подновить его. Он очень удобный. Уединенный и живописный. Я бы сказала, в духе Руссо. Ты ведь читала Жан-Жака Руссо, Мари-Лор?

— Да, мадам герцогиня.

— Значит, ты знакома с его скучными проповедями о матерях, кормлении детей и так далее. При дворе все более становится модным это новшество, утешение для дам, чьи бюсты были увековечены придворными художниками и которые не боятся испортить их, кормя грудью младенцев. Но мода приходит и уходит, а у нас всех есть наши обязанности, не правда ли, Мари-Лор? И мой долг, как это ни печально, оставить семью, поскольку я должна уехать в Париж только с Арсеном и Гортензией. Уехать в Версаль, куда меня пригласили милые друзья, с которыми я подружилась зимой, и там, при дворе короля, представлять нашу семью. Но не беспокойся, мой муж останется здесь заниматься хозяйством и заботиться о благополучии наследника. И конечно, о тебе, Мари-Лор.

Так вот к чему это все ведет.

— Он проявил необычный интерес к этому домику, устраивая его по своему вкусу, таким уютным и уединенным, удобным для охоты и рыбалки. Я знаю, что ты постараешься выполнять свои новые обязанности. Да к тому же у тебя нет иного выбора. Собери свои вещи. Мы сегодня перевезем тебя на новое место, и я пришлю своего доктора осмотреть тебя.

Голос герцогини сделался еще мягче, она заговорила заговорщическим тоном, и ее шея, казалось, удлинилась, а глаза остекленели, как у рептилии.

— Бедный Юбер, — сказала она. — Теперь, когда все почти закончилось, я поняла, что иногда буду скучать по нему. Знаешь, из него могло бы получиться нечто большее, если бы он так не проигрывал при сравнении с его драгоценным братцем. Но уже слишком поздно говорить об этом. Как гласит пословица, над пролитым молоком… Ты не находишь, как она здесь подходит? Что же касается брата-Мадам Амели взглянула на папку с письмами, лежавшую на столе.

Что-то случилось с Жозефом?

Герцогиня отмахнулась от вопрошающего взгляда Мари-Лор.

— Наконец это стали обсуждать скандальные газеты. Я обязательно пришлю тебе все самые лучшие статьи.

Она раскрыла папку, мельком взглянула на плотный лист гербовой бумаги, покрытый уверенным четким почерком, и вытащила из стопки более тонкие, знакомые листы бумаги, скомкала их и бросила в огонь.

— Ты могла бы найти более поэтические слова, сообщая ему о ребенке, — заметила она. — Или проявить больше уважения в своих отзывах обо мне и герцоге. Но сейчас это едва ли важно. Конечно, я не литературный критик, — продолжала герцогиня, в то время как Мари-Лор не сводила глаз с кучки пепла, в который превратились ее письма, — но можно сказать, что у тебя неплохой комедийный дар, по крайней мере для описания бытовых сценок низших классов. Чувство юмора — прекрасный дар, Мари-Лор, и я уверена, он поможет тебе в будущем.

Она вынула более толстую пачку писем.

— В то время как виконт… Боже мой, о чем он только думал, посылая порнографические трактаты служанке в приличный дом?

Она свернула в трубку письма Жозефа и отправила их в огонь вслед за письмами Мари-Лор.

Герцогиня достала еще несколько листов.

— И послать еще такую возмутительную историю о султане и его извращенке, отвратительной… Ну, это может позабавить кого-нибудь моего положения, но я только благодарю Бога за то, что простые люди Франции находятся под защитой королевских цензоров. И за то, что я могу оказать тебе такую же услугу и защитить тебя от этой грязи.

Султан и английская знатная дама. Равные в своей страсти и желаниях. Оба превращены в пепел.

Мари-Лор показалось, что она сейчас закричит. Или на мгновение она была готова стащить герцогиню с кресла, столкнуть на пол. Ударить ногой. Вылить мятный чай ей на голову и разбить чайник.

«Мари-Лор, это плохая идея!»

Как и то, что не следовало говорить того, что она сказала:

— Для вас это грязь, потому что вы не знаете, что такое любовь и страсть. Потому что вас никто не хотел, хотя вы сами хотели Жозефа. Знаю, что хотели. Я знаю, что вы мне завидуете.

Герцогиня едва не изменилась в лице, но в последний момент сдержалась и только кивнула.

— При данных обстоятельствах, — ответила она, — я думаю, «зависть» слишком сильное слово. Я раздумывала над нашими судьбами, твоей и моей, сравнение напрашивается само, не так ли? Похоже на сказку, не правда ли? О двух молодых женщинах, обе незнатного происхождения, обе связаны с той же самой разлагающейся ветвью старой аристократии. Обе энергичны, умны и прекрасно видят что к чему. Пока одна из них не ослеплена… страстью, вероятно, скажешь ты. Или наслаждениями, которые пока еще неведомы другой. Но я познаю их, Мари-Лор. Разница между нами в том, что твои радости уже позади, а мои еще впереди. Как интересно, даже поэтично в некотором смысле то, что именно благодаря тебе я буду свободна и буду пользоваться жизнью, которую заслужила.

«Это было интересное заявление», — подумала Мари-Лор. Она открыла рот, чтобы заговорить, и снова закрыла его. Наверное, у нее нашелся бы достойный ответ. Но дальнейшие оскорбления были бы излишни.

Ибо как бы ни находчива была Амели, ей не удалось скрыть, что она действительно завидует Мари-Лор и всегда будет завидовать. Отвергнутая ради судомойки герцогиня уже не могла подавить в себе ненависть и зависть.

Поэтому Мари-Лор неподвижно стояла и молчала. Конечно, ее трясло. Перед глазами поплыло красное облако, сквозь которое она видела хозяйку и ее белую розу. Но часть ее мозга, холодная, рассудительная, оставалась кристально ясной и даже любопытной.

Самое лучшее — выслушать до конца. Ибо совершенно очевидно, что герцогиня приготовила свою речь заранее.

Мы должны выглядеть как можно лучше перед теми, кому завидуем.

«Как это все странно», — думала Мари-Лор.

Странно или нет, но опытные читатели знают, как распознать и оценить умение вызвать интерес. И Мари-Лор обнаружила, что ей хочется услышать, какими будут заключительные слова герцогини.

Она приготовилась слушать, а дама в зеленом кресле сделала еще глоток чаю.

— Так о чем мы говорили? Ах да. Я полагаю, что ты убедишься, что потребности Юбера совсем простые. В свое время он сообщит тебе о них; не бойся, такая девушка, как ты, прекрасно справится. И тебе не надо беспокоиться, что забеременеешь от него. Он никогда не был в этом силен. У него на самом деле очень мало потребностей, — продолжала герцогиня. — Он вполне счастлив, пока может убивать птичек и зверьков, и у него есть охотничьи собаки и маленькая судомойка младшего брата для развлечений. Ему доставит удовольствие смотреть, как его дитя насыщается от твоей груди, особенно…

«А вот здесь ловкий прием, — подумала Мари-Лор. — Пауза, многоточие, опущенные слова, чтобы подчеркнуть значимость предыдущего слова».

«Особенно».

Медленно, с удовольствием герцогиня протянула звук «с-с-с», показывая при этом зубы. И внезапно оборвала фразу, оставив ее как змею, готовую укусить. Она знала, что Мари-Лор поймет ее: «Ему доставит удовольствие смотреть, как его дитя насыщается у твоей груди, особенно потому, что меньше молока, меньше заботы и меньше внимания достанется ребенку его брата».

Браво, мадам!

Но в конце оказалось, что герцогиня не выдержала того риторического уровня, который избрала для себя. Она не смогла удержаться, чтобы не закончить заурядно грубым и банальным образом.

— А теперь иди! — прошипела она. — Ты мне надоела!

Глава 5

Мари-Лор, пошатываясь, вышла из кабинета и прошла через спальню. Шаги девушки были настолько неуверенными, что у выхода из апартаментов герцогини она натолкнулась на герцога и чуть не сбила его с ног. Потом она пожалела, что не толкнула Юбера так, чтобы он шлепнулся на свой толстый зад.

Герцог возвращался с охоты. От него пахло дичью и кровью, пара скулящих, тяжело дышавших собак с колокольчиками на ошейниках жались к его грязным сапогам. Мари-Лор пробормотала извинения, чуть присела, чувствуя взгляд его маленьких глаз на своей груди, губах и на горле, где билась голубая жилка.

На мгновение Юбер, казалось, растерялся, как ребенок, который заставлял себя хорошо вести, но не был уверен, что за свое поведение он получит обещанную награду. Затем, сообразив, что жена, должно быть, только что поговорила с судомойкой, он радостно улыбнулся неожиданно хищной улыбкой.

— Значит, все устроилось, — сказал он. Его открытый слюнявый рот и красные губы влажно блестели.

Герцог протянул руку, чтобы схватить Мари-Лор, но она присела в глубоком реверансе и наклонила голову к его руке, собираясь поцеловать ее. Этот жест озадачил его, хотя и доставил удовольствие. Девушка поняла: ему приятно, что хотя бы иногда к нему проявляют уважение.

Одна из гончих сунула любопытный нос Мари-Лор под юбку. Как ей хотелось отшвырнуть ногой грязное животное, но она заставила себя не обращать внимания на мокрый нос собаки, обнюхивающей ее, и продолжала прижиматься губами к пухлой, украшенной кольцами руке герцога. Накрахмаленные манжеты не скрывали его грязных ногтей.

Подавляя приступ тошноты, Мари-Лор подняла на Юбера глаза. Он хихикал от удовольствия, глядя на ее набухшие груди, уже не помещавшиеся под узким платьем. «Еще немного, — подумала девушка, — и на меня потечет его слюна».

Одна из собак ревниво заскулила. Мари-Лор почувствовала, как у нее сжимается горло, как будто кто-то затягивает кожаный ошейник на шее. Что вполне соответствует ее положению, поскольку герцог явно не собирается обращаться с ней как с существом, обладающим собственной волей и умом. Ему гораздо удобнее иметь дело с бессловесными животными. Как это герцогиня назвала ее? А, «покорная дойная коровка, послушная ему как собака».

Мари-Лор показалось, что она сейчас задохнется. Однако, подняв голову, смогла заговорить достаточно спокойно:

— Но вы должны извинить меня, месье герцог, боюсь, у меня кружится голова от… от радости и от… той чести, от моего нового положения, и я должна…

Она лепетала о том, как в ее положении она часто подвержена приступам тошноты, особенно когда испытывает такое сильное волнение, как сейчас. К счастью, Юбер отпустил ее, бормоча что-то о том, как она должна заботиться о себе, ибо в скором времени он будет намного чаще видеться с ней. О да — его глаза заблестели — очень часто!

Мари-Лор поспешила покинуть апартаменты герцогини и, убегая, подумала, что Юбер не так уж ей и противен. Скорее она его жалела, этого неуклюжего, печального, нелюбимого мальчика в теле толстого взрослого мужчины. «И это не ваша вина, месье герцог, — думала Мари-Лор, стараясь стереть ощущение его пухлой руки со своих губ. — Но если вы хотя бы на минуту вообразите, что я пожертвую своим ребенком или собой ради того, чтобы вознаградить вас за то пренебрежение, от которого вы страдали двадцать лет назад, то… мечтайте и дальше, месье герцог. Мечтайте или воображайте, насколько вам позволит ваш ум, отравленный алкоголем».

Мари-Лор жалела только о том, что у нее нет времени попрощаться с Луизой. Или с Робером, месье Коле и со всеми другими, кто пытался помочь ей.

Но она должна уйти сейчас же! Даже не имея в кармане ни единого су. Может быть, она сможет получить обратно задаток в деревне от родственниц Бертранды. А может быть, и нет.

Мари-Лор не знала, куда пойдет и что будет делать. Но она твердо знала, что никто не сможет запереть ее в домике с месье Юбером и его потребностями.

Она прошла через высокую входную дверь, пересекла двор, перешла подъемный мост и направилась прочь от замка. Прочь от своих тщательно продуманных планов и надежд.

Это оказалось так легко. Так просто уйти, когда не знаешь, куда идешь. Возникает какое-то восторженное ощущение свободы, когда ты в отчаянии.

Когда твой поступок вызван самым примитивным инстинктом самосохранения, остается только один выход — это уйти.

Мари-Лор хотелось оглянуться и в последний раз взглянуть на замок. Глупо, но, спускаясь по крутой извилистой дороге, она думала, сумеет ли отыскать окно спальни Жозефа. Нет, она не обернется и даже не станет об этом думать.

Идти было тяжело. Ее ноги вихлялись в деревянных башмаках на неровной каменистой дороге. День становился все более жарким. Болела спина. Хотелось пить.

Может быть, лучше идти помедленнее, сохранить силы на длинную дорогу к деревне. Но девушка боялась замедлить шаги — в любую минуту кто-нибудь мог обнаружить ее исчезновение и пуститься в погоню.

Ох! Она поскользнулась на прогнившем корне и подвернула лодыжку. Подождала, тяжело дыша застывшим горячим воздухом, надеясь, что боль утихнет. Так и случилось. Но ей надо быть осторожнее и внимательно смотреть себе под ноги. И еще она должна прислушиваться к звукам за спиной, не гонится ли за ней кто-нибудь. Скорее всего это будет Жак. «Если я услышу его, — сказала она, — то сойду с дороги и спрячусь в придорожных колючих кустах».

«Я не вернусь, — повторяла Мари-Лор. — Мы не вернемся, — поправила она себя. — Не правда ли, Софи — или Александр? Мы будем идти, пока не найдем безопасного места, где ты и родишься, в этом можешь целиком положиться на меня».

Дорога сделала поворот, и перед глазами Мари-Лор предстали поле лаванды, виноградник и вдалеке небольшое стадо овец. Слова старинной и хорошо знакомой колыбельной зазвучали у нее в голове. «Спи, дитя, спи… не надо плакать… ягненок не плачет в своей долине, в его глазах радость, в его глазах счастье…» На мгновение ее глаза обожгли горечь и страх, и она ускорила шаги.

Не только от этого выступили слезы, но и от пыли.

Мари-Лор услышала топот. Жак бежал за ней из замка. Откуда-то от подножия холма доносился стук колес тележки. Если она сумеет сопротивляться Жаку до тех пор, пока к месту, где она стоит, не доберется тележка, то, может быть, ей помогут.

Мари-Лор оглянулась в поисках укрытия. Но она оказалась на таком участке дороги, где по обе стороны поднимались лишь холмы. До ее слуха уже доносилось дыхание Жака, и она почти чувствовала, как ее хватает костлявая рука. Чуть не свалившись в канаву, Мари-Лор повернулась и сложила на груди руки.

— Ладно, — сказал он. — Почему бы тебе не подойти спокойно ко мне, а не заставлять тащить тебя вверх по холму?

Рот Мари-Лор был забит пылью. Она плюнула ее Жаку в лицо.

— Не подходи ко мне! Не подходи, если не хочешь, чтобы я опять ударила тебя так, как это было прошлый раз, когда ты полез ко мне.

По правде говоря, она не думала, что ей удастся сделать это еще раз. На этот раз она не застанет его врасплох. Однако воспоминание о боли сделало Жака осторожным.

Черт, где же эта телега с мулом, стук которой, как ей показалось, она слышала?

Жак схватил Мари-Лор за плечи. Она попыталась ударить его коленом в пах. Но мешал ее большой живот. Он засмеялся, а затем взвыл от боли, когда она вцепилась ногтями в его щеку. И несмотря на то что она не могла ударить его в уязвимое место, деревянный башмак, нацеленный в лодыжку, имел некоторый успех.

— Сучка, — проворчал он, когда ему наконец удалось завести ее руки за спину, — шлюха аристократа и к тому же бесстыжая! Ладно, когда я затащу тебя на холм, семьдесят восемь ливров будут моими.

Оставалось только кричать. Что она и сделала с большой изобретательностью, выкрикивая в его адрес такие эпитеты, о знании которых даже не подозревала. В крике Мари-Лор звучала вся ненависть к злым людям, так жестоко поступившим с ней; гнев от того, что ее тащат вверх по холму к замку, который она больше никогда не хотела видеть.

Мари-Лор кричала так громко, что совсем заглушила скрип тележки, когда та остановилась за спиной Жака. Она так яростно сопротивлялась, что не услышала протяжный знакомый голос:

— Эй, отпусти ее, Жак, ты делаешь ей больно. Мари-Лор, не переставая кричать, повернула голову, и от изумления звук застрял у нее в горле.

— Батист?

Это действительно был Батист, которого сопровождал худой, строго одетый джентльмен с морщинистыми щеками и маленькими проницательными глазами. Он держал в руках лист плотной белой бумаги с таким видом, как будто тот обладал какой-то магической силой.

— Жан-Мари дю Плесси, — он холодно поклонился изумленному Жаку, — адвокат, состоящий на службе маркизы де Машери и ее супруга виконта д’Овер-Раймона.

— Месье дю Плесси и я как раз выясняли… — начал говорить Батист, но адвокат перебил его:

— … как обстоят дела с некоторыми финансовыми вложениями маркизы в этих местах, — сказал он, — и, кроме того, некоторые юридические вопросы. Но одновременно мы разыскивали эту молодую женщину, которая с моей помощью, возможно, пожелает возбудить судебное дело против определенных лиц за похищение, по крайней мере это так выглядит. Я взял на себя смелость, мадемуазель, — обратился он к Мари-Лор, — составить предварительные бумаги на случай, если вы захотите взглянуть на них.

Жак все еще держал руки девушки, но его хватка ослабла. Мари-Лор вырвалась и подошла к месье дю Плесси посмотреть на бумаги, которые он протянул ей.

— Благодарю вас, месье, — тихо сказала она, хотя то, что она прочитала, было всего лишь отчетом за еду и питье, которые адвокат и слуга употребили в дороге между Парижем и Провансом. — Благодарю вас, я внимательнее рассмотрю это вместе с вами на досуге, когда мы…

— Мы сделаем это по дороге в Париж, — вставил Батист, осторожно разворачивая мулов в обратном направлении.

Они с месье дю Плесси помогли Мари-Лор забраться в тележку, сели сами и начали спускаться, покачиваясь и подпрыгивая, вниз с холма, оставив Жака стоять с разинутым ртом в облаке пыли.

Глава 6

Если бы не сырой воздух камеры, Жозеф мог бы считать условия, в которых провел в Бастилии пару месяцев, вполне сносными. Даже не лишенными комфорта, думал он, если у вас большая камера с окном, выходящим на оживленные улицы города. И богатая жена, обеспечивающая все возможные удобства, начиная с ковров, мебели, гобеленов на каменных стенах, книг, теплой одежды и кончая грудами питательной и вкусной пищи.

Ему не хватало только движения. Ежедневная прогулка по тюремному двору была недостаточна для поддержания хорошей физической формы, поэтому Жозеф упражнялся в фехтовании по часу каждое утро. Конечно, ему не разрешалось иметь оружие, но он забавлялся, делая выпады и парируя удары гусиным пером. Но разве не этим занимались писатели? А если у него не было противника, кроме самого себя? Но он, вероятно, всегда был своим самым яростным врагом.

Бесспорно, Жозеф страдал от отсутствия общения, пребывая постоянно в обществе нескольких тюремщиков и таких же, как он, заключенных, а не в широком кругу знакомых, которых заимел, став мужем Жанны. И естественно, его раздражало, что он не может уходить и приходить, как ему хочется.

Но при этом удивляло, как мало изменилась его жизнь. Меликур-Отель предоставлял все удобства для комфортного существования и все развлечения, которые мог предложить

Париж. Но виконт чувствовал себя в нем пленником, особенно после Нового года, когда перестал получать письма от Мари-Лор, напоминавшие, какой могла бы быть его жизнь.

Заключение в Бастилию оказалось вызовом, брошенным ему жизнью, и внесло в нее новизну. Можно было не обращать внимания на неудобства или преодолевать их; одиночество располагало к размышлениям. Также было интересно наблюдать за тюремщиками и охраной. Здесь Жозеф замечал ряд упущений, которые могли бы позволить умному узнику — быстрому на ногу и соответственно переодетому — предпринять попытку к побегу. Заключенному совершенно отчаявшемуся, в отличие от него. Таким мог бы он стать, если бы его дело затянулось.

Жанна навещала супруга каждую неделю. Он смеялся над ее рассказами и сплетнями, кивал, слушая остроумные замечания о политической ситуации. Он жалел, что не может сказать, что не следует так непоколебимо верить в счастливый исход его дела. К счастью, месье дю Плесси был более откровенным.

Жозефу нравился этот сообразительный адвокат. Жозеф, покорно отвечая на вопросы, восстановил в памяти все, что он делал в день убийства. Он без труда вспомнил всех книготорговцев, к которым он заходил, и даже приблизительное время своих посещений. Если с бароном разделались за поздним завтраком в середине дня, то, вероятно, в это время Жозеф доставил книги толстому рассеянному типу по имени Блуэ. Он торговал религиозной литературой, но любил иметь в запасе несколько сочинений философов-атеистов.

После Блуэ, когда Жозеф направлялся к черному ходу богатого дома Риго, его толкнул прохожий. Он смутно помнил, что как раз тогда у него и начала болеть нога. А затем в голове все перепуталось, и неудивительно, что Риго сумел выманить у него лишние экземпляры книг. В последнюю очередь Жозеф посетил лавку Берне, поскольку у них было маленькое помещение без отдельного входа и безопаснее было явиться туда под покровом темноты.

— Какая ирония судьбы, — заметил он, обращаясь к месье дю Плесси, — что Берне, доктор Берне, единственный, кто рассказал инспектору Лебрану, что я был в Монпелье. Этого и достаточно, чтобы доказать, что я был в городе. И никаких доказательств, что я не был у барона.

Дю Плесси кивнул и записал основные факты.

— Мы должны заставить Блуз или Риго подтвердить ваше алиби, — сказал он. — Нам повезло, что король недавно смягчил законы о цензуре, поэтому будет легче снять с вас обвинение в книжной контрабанде.

— А каковы шансы, — спрашивал Жозеф, — что какой-нибудь книготорговец признается, что торговал запрещенными книгами? Даже если его будет спрашивать такой добросовестный и приятный человек, как вы, дорогой месье?

Дю Плесси вздохнул. Хорошо, признался он, шансов никаких. Все же они с Батистом в тот же вечер поедут в Монпелье посмотреть, не смогут ли узнать еще что-нибудь. Они отсутствовали уже несколько недель, с Пасхи. Ладно, думал Жозеф, по крайней мере Батист чем-то занят. Что касается успеха этой поездки, то он лишь пожал плечами. Конечно, надо надеяться на лучшее, но у него были некоторые сомнения.

Жозеф рассеянно смотрел в окно на толпу уличных мальчишек, выпрашивавших су у хорошо одетого прохожего. Тот пожал плечами, опустил руку в карман своего шерстяного плаща, швырнул несколько монет в канаву и поспешил дальше. Красивый легкий плащ, подумал Жозеф, должно быть, наступила теплая погода. Да, теперь он почувствовал веяние весеннего ветерка. И мальчишки бегали босиком. В январе, когда он начал наблюдать за ними и они прыгали через кучки грязного снега, их ноги до лодыжек были обернуты тряпками.

«Весьма трогательна, месье, эта ваша забота о простом народе».

Он поморщился при звуке знакомого насмешливого голоса. Одиночество могло успокаивать, даже в какой-то степени укрощать страсти. Но когда человек испытывал такое странное возбуждение, как это происходило с ним сегодня, одиночество могло вызывать в его воображении неприятные встречи со своим вторым «я», которых он пытался избегать.

Встречи с этим ироничным, крайне возбудимым джентльменом, готовым в любой момент вспылить, и до глупости чувствительным к оскорблениям. Тем самым виконтом д’Овер-Раймоном, который старался убедить его, что Мари-Лор вышла замуж за своего старого возлюбленного. «Она бросила тебя, дорогой мой. Забудь о ней».

К счастью, он знал другого джентльмена-призрака. Назовем его Жозеф Раймон, которому больше хотелось верить. «Она обещала любить тебя вечно. Она любит тебя». Месье Раймон посещал его не так часто, как циничный виконт. Но сегодня, должно быть, под влиянием беспокойного весеннего ветерка, исчезновения остатков снега с булыжной мостовой, — сегодня, казалось, оба призрака решили одновременно посетить своего хозяина.

Вдруг и она очутилась рядом с ним в камере — теплая и живая, раскрасневшаяся и улыбающаяся. Она протянула руку, и он увидел чернильные пятна на ее пальцах. Его бросало то в жар, то в холод. Он уже давно не позволял себе видеть ее в своем воображении. Он должен прекратить это. Но Жозеф не захотел. Пусть это будет боль, даже безумие, но он еще ни разу за эти месяцы не чувствовал себя таким свободным.

У него сжало грудь. Как давно, подумал Жозеф, он не дышал полной грудью! Он прижался лицом к решетке окна и глубоко вдохнул теплый терпкий воздух Парижа. Он был вонючим. Он был возбуждающим. Он что-то растревожил в душе Жозефа.

Виконт услышал, как загремел засов на двери его камеры. Повернулся ключ. Он забыл, что был четверг, день, когда его посещала Жанна. Его призраки гости испарились, испуганные звуком шагов и внушительной реальностью ее фигуры.

Жозеф повернулся, чтобы обнять ее, ожидая, когда она положит свои свертки на стол. Дюжий лакей поставил тяжелые коробки и корзины рядом с ней, поклонился и занял пост рядом с тюремщиком, который сел на табурет у дверей камеры.

Свидания наедине не разрешались, но Жанна все равно обращалась с тюремными служителями как с собственными слугами.

— Вы позаботитесь, чтобы у гиацинтов, которые я принесла, каждый день меняли воду, — сказала она тюремщику, усаживаясь на стул.

И Жозефу:

— Может быть, ты предпочел бы нарциссы? Они на этой неделе буйно расцвели в саду. Но я подумала о гиацинтах, потому что их аромат… Ты выглядишь необычайно хорошо, дорогой, — перебила она сама себя.

Он улыбнулся:

— Наверное, это весна. Ничего не могу с собой сделать, она будоражит меня.

— Тогда садись, — сказала Жанна, — и возьми себя в руки. Ты услышишь сейчас необычайные новости. Видишь ли, я сегодня получила письмо месье дю Плесси из Прованса…

За несколько минут до того, как они сели в карету, отправлявшуюся в Париж, в Каренси, в гостинице месье дю Плесси быстро набросал письмо.

— Они будут счастливы, Мари-Лор, узнать, что вы возвращаетесь вместе с нами, — заверил он девушку. — И я хочу, чтобы они узнали об этом как можно скорее и подготовились к вашему приезду.

Она нахмурилась:

— Счастливы? Когда я в таком положении?

— Маркиза — необыкновенная женщина, — сказал адвокат. — У нее с виконтом очень свободные отношения.

Что бы это ни означало, ей оставалось только ждать и увидеть все самой. Батист убеждал Мари-Лор, что Жозеф, не получая от нее никаких вестей, был в отчаянии. Он так обрадуется, узнав о ее приезде. И особенно — камердинер ласково положил руку на живот девушки — известию о ребенке.

Может быть, обрадуется, а может быть, и нет. Хотя теперь Мари-Лор знала, что он посылал больше писем, чем она получила. Но что-то в бодром добродушии месье дю Плесси вызывало подозрения; было ясно: они с Батистом что-то скрывают. Возможно, Жозеф действительно влюблен в красавицу мадемуазель Бовуазен и все равно бы перестал ей писать. Мари-Лор вспомнила о его письмах, сгоревших в камине герцогини. Ужасно! О чем он ей писал?

Однако имело значение лишь то, что Жозеф проявит благородство по отношению к ней и ребенку — в этом она не хотела сомневаться. Она решила не обращать внимания на свои страхи на время их тяжелого девятидневного путешествия. Карету качало и трясло, остановки на отдых были нечастыми, качество пищи и чистота постели в гостиницах, где они останавливались, — весьма сомнительными.

Их попутчиков приводило в замешательство то, что такое путешествие совершает молодая женщина с таким сроком беременности, и они осуждающе поглядывали на нее. На второй день путешествия задремавшая Мари-Лор проснулась и услышала, как месье дю Плесси «объясняет» ее ситуацию своим попутчикам. Притворяясь спящей, девушка с изумлением слушала свою историю, украшенную впечатляющими подробностями. Искусно, непринужденно адвокат извлекал, как карнавальный фокусник из шляпы, мужа, отправившегося на важные военные маневры, оспариваемые права на наследство и склонность женской половины семьи к тяжелым родам.

— И вы понимаете, господа и дамы, — закончил он, — бесспорную необходимость для этой молодой дамы разрешиться от бремени под наблюдением известного парижского врача и быть поближе к оказывающей ей покровительство и защиту благородной и великодушной мадам маркизе де Машери, ее дальней родственнице.

Глупо, подумала Мари-Лор, рассчитывать на то, что кто-нибудь поверит этой абсурдной выдумке, когда и так ясно, что она — соблазненная и брошенная служанка в деревянных башмаках и грязном переднике. Но казалось, попутчики были вполне удовлетворены версией месье дю Плесси и начали относиться к ней с большей симпатией и сочувствием.

— Путешественники любят сентиментальные истории, — вечером говорил адвокат Мари-Лор и Батисту, когда они ужинали отвратительной тушеной бараниной. — Не станете же вы лишать их этого развлечения?

Назавтра я заказал пожарить свежего карпа из рыбной лавки, — продолжал он, — так что мы не будем зависеть от того, что нам предложат в следующей гостинице. К счастью, постели здесь лучше, чем еда. По крайней мере, у вас приличная кровать, Мари-Лор. Но что случилось, малышка? — спросил он, увидев, как девушка внезапно побледнела.

— Просто головная боль. — Она тихо ахнула, удивленная, насколько ей было плохо. — Думаю, мне лучше лечь. Вы не поможете мне подняться по лестнице, месье?

Он уже подхватил ее под локоть. Пока они поднимались по лестнице, он заверил Мари-Лор, что не стоит беспокоиться: у его жены были такие же головные боли, перед тем как она родила их третьего ребенка, здорового мальчика весом в восемь фунтов. Его непринужденность и спокойствие так на нее подействовали, что, когда они добрались до комнаты, девушка решила, что не все так уж и плохо. Только промучившись около часа, она вспомнила, как днем в карете он рассказывал свои небылицы с такой же уверенностью и благодушием.

На следующее утро Мари-Лор стало немного лучше, но головная боль не проходила. Временами перед глазами вставал туман, а дорожная тряска вызывала головокружение и тошноту. Она старалась не обращать на это внимания и крепко спала, когда они проезжали мимо пастбищ и виноградников Бургундии. На следующий день, когда путешественники въехали в великолепный лес Фонтенбло, ее ни на минуту не покидала острая боль в глазах. Мари-Лор боролась со сном. Ибо они приближались к городским воротам Парижа.

Жозеф чувствовал, что больше никогда не сможет заснуть.

Она носит его ребенка! Он ходил по камере, стараясь осмыслить происходящее. Ребенок, конечно, будет похож на нее, — хотя если это будет мальчик, то ему не помешало бы унаследовать рост отца. Он пытался представить его личико, ручки, ножки. Но не сумел. Какой величины младенцы? Умеют ли они улыбаться? За свою жизнь он их редко видел. Женщины, с которыми он был знаком, как можно скорее отсылали своих отпрысков к кормилицам, возвращаясь как ни в чем не бывало в общество через неделю после родов.

Но этого не случится с их ребенком. Даже если, когда он родится, Жозеф все еще будет в тюрьме, мать и дитя будут в безопасности с Жанной.

В безопасности. Взгляд виконта стал суровым. По словам Жанны, дю Плесси почти ничего не сказал, почему Мари-Лор сбежала из замка. Но он без труда догадался, что произошло.

«Мне не следовало позволять ей оставаться с этими чудовищами, — подумал Жозеф. — Когда я отсюда выйду, я…»

Но выйдет ли он когда-нибудь? Жозеф решил, что выйдет. Не надо больше цинизма по отношению к его шансам. Когда Мари-Лор и ребенок приближаются к Парижу, он не может позволить себе такую роскошь, как цинизм.

Тушеная куропатка, стоявшая перед ним на столе, уже час как остыла. Свеча погасла. Жозеф передернул плечами. Он и так жил в какой-то полутьме: его старание сохранить веру в лучшем случае можно было назвать не очень успешным.

Он зажег новую свечу. Может быть, наступило время научиться жить спокойно, жизнью, освещенной чьей-то любовью.

Париж начинался еще перед своими стенами. Мари-Лор смотрела, как появляются маленькие, выглядящие временными жилища: лачуги для бедных душ, спасавшихся от невзгод деревенской жизни. Она полагала, что это опечалит ее, но, наоборот, город вливал в нее энергию и силу, притягивал к своему центру, как магнит притягивает кусочек железа.

Таможенники у ворот были грубы, хитры и не скупились на оскорбительные замечания. Мари-Лор это нисколько не задевало. Они были горожанами, их отношение отличалось насмешливой фамильярностью, порожденной городской теснотой и чувством обезличенности. Она ответила подмигнувшему таможеннику высокомерным кивком. А затем усмехнулась.

Открытая коляска, принадлежавшая маркизе, как сказал ей месье дю Плесси, ожидала их у городских ворот. Низкая и элегантная, обитая изнутри бархатом, коляска снаружи была расписана яркими голубыми и фиолетовыми цветами и отделана золотом. «Сказочная карета, — подумала с иронией Мари-Лор, — повезет беременную замарашку Золушку к ее принцу… если он сумеет на минутку оторваться от своей любовницы». Но она пока еще не станет беспокоиться об этом. Она все свое внимание отдавала городу: высоким узким зданиям, местами закрывавшим небо, шуму и толпам людей, каретам, уличным торговцам, нищим, собакам, детям. Ей хотелось получше узнать эти улицы.

— Смотрите, — взволнованно воскликнула девушка, — книжная лавка! О, какая красивая церковь. Это Нотр-Дам? Нет, эта стоит на острове, я не ошибаюсь? Боже мой, только посмотрите на эти пирожные, выставленные в окне, а в другом — какие шляпы!

Они проезжали мимо торговца кофе, высокого человека, разливавшего дымящийся напиток из бака. Аромат был восхитительный. Она пожалела, что они не остановились и не купили чашку кофе, может быть, напиток облегчил бы головную боль.

Теперь они приближались к реке, это была Сена. Мари-Лор не отрываясь смотрела на лодки и баржи, на людей, выгружавших корзины с фруктами и овощами, кроликами и цыплятами. Она увидела это чудо — Нотр-Дам, его кружевные башенки и устремленные в небо колонны, поддерживающие собор.

Река исчезла из виду, когда карета въехала на мост, плотно застроенный домами. Мари-Лор уже не видела Сену, но все еще ощущала ее запах. Она подумала, что и слепой легко найдет в Париже дорогу, полагаясь только на собственный нос — нос и острый слух, чтобы услышать приближающуюся карету.

Их собственная карета резко остановилась, и Батист спрыгнул с запяток и вступил в спор со слугой из такого же экипажа. Кому-то следовало подать назад и уступить дорогу. Мари-Лор забавлял поток оскорблений и ругательств; по ее мнению, Батист по изобретательности намного превосходил своего оппонента.

И действительно, в конце концов другая карета уступила им дорогу. Они петляли по узким улицам, минуя толпы народа, среди которых она заметила нескольких бородатых мужчин в меховых шляпах с полями. «Евреи», — объяснил месье дю Плесси. Они проехали большую квадратную площадь, где ровный ряд красивых домов из красного кирпича обрамлял зеленую подстриженную лужайку, расположенную в центре площади.

— Мы почти приехали, — сообщил адвокат. — Меликур-Отель сразу же за углом.

Карета завернула за угол и остановилась перед внушительным каменным фасадом здания. Мари-Лор мгновенно разглядела его. Здание стояло отдельно от других. Его стены из желто-серого камня были украшены барельефами, тянувшимися на сотни футов по обе стороны от тяжелых деревянных дверей, достаточно широких, чтобы в них могла проехать карета.

Радостное возбуждение покинуло Мари-Лор. А ее голова разболелась еще сильнее.

— Это… ее дом?

Она сама поняла, как тихо и слабо прозвучал голос.

— Вы и в самом деле думаете, что я нужна здесь? Я ценю ее помощь, но не было бы более тактичным отвезти меня в гостиницу, где я смогла бы поговорить с Жозефом наедине? Вы так не считаете, месье дю Плесси?

Адвокат кашлянул, прочищая горло, и посмотрел на спутницу.

— Вы встретитесь с маркизой сегодня, Мари-Лор, — сказал он. — И она будет очень добра к вам и предоставит все, что вам необходимо. Но боюсь, виконт на этот раз не сможет встретить вас сам.

Впервые за время их знакомства в его голосе Мари-Лор не услышала уверенности.

— Потому что, Мари-Лор, — продолжал он, — я с большим сожалением должен сообщить вам, что Жозеф в тюрьме. Он находится в Бастилии уже десять недель по ложному обвинению в убийстве барона Рока.

Она подумала — и даже на минуту надеялась, — что упадет в обморок. Но когда прошло головокружение, Мари-Лор почувствовала, как сжимается от тревоги и странно холодеет ее сердце. Как будто опустившийся тяжелый занавес отделяет все ее чувства от обострившегося восприятия и понимания происходящего. По-прежнему ярко светило солнце, но это было уже холодное сияние, в котором все выглядело безжизненным.

Девушка тупо смотрела, как открылись ворота, и колеса кареты застучали по вымощенному булыжником двору. Перед ее глазами возник огромный дом. Величественное здание молча хранило свои тайны за рядами завешанных шелком окон; подобно сфинксу, он протягивал вперед руки, как бы обнимая двор своими колоннами и фронтонами, балконами и барельефами.

К карете поспешили слуги, чтобы позаботиться о лошадях и багаже. Они казались нарисованными картографом или архитектором миниатюрными фигурками, которыми те хотели подчеркнуть грандиозность здания. Месье дю Плесси взял ее обмякшую руку и попытался пожатием оживить ее.

— Смелее, Мари-Лор, — сказал он. — Мы делаем все возможное, чтобы обеспечить Жозефу защиту в суде, а тем временем поддерживаем в нем надежду, создаем все удобства. Но для него важнее всего знать, что вы живы и здоровы. А теперь, — он взял с сиденья кареты свою треугольную шляпу, — пора познакомиться с маркизой.

«Ах да, — подумала она, — с женой Жозефа. Странно, как бы страшно было встретиться с ней всего минуту назад».

Дом был великолепен. Они поднялись по пологим ступеням к большим парадным дверям, которые беззвучно как бы сами собой распахнулись перед ними. Войдя, она увидела лакеев в ливреях лимонно-желтого бархата, стоявших у каждой двери. Такой бледно-желтый, — будучи бережливой, она пыталась подсчитать, во сколько обходится чистка этих ливрей. Двери распахивались настолько рассчитано — по времени и ширине, — что лакеи могли бы быть машинами. Марионетками.

Еще одна желтая марионетка провела гостей через огромное фойе, где на голоса откликалось эхо. С высоким потолком, выложенное мраморными плитами, оно было почти пустым, вероятно, для того, чтобы посетитель сразу же увидел справа большую лестницу. Металлическая балюстрада, черная с золотом, имела необычайно сложный рисунок.

У Мари-Лор зарябило в глазах. Балюстрада походила на ветви лесного папоротника. Воображение рисовало веточки, слишком мелкие, чтобы их можно было разглядеть, спиралями уходившие в бесконечность, как рисунок дивной морской раковины, которую однажды подарили родители Жилю на его день рождения. На минуту она забылась, глядя на запутанные линии, созданные щедрой природой и теперь выкованные из железа.

— Мари-Лор! — прошипел Батист. Она догнала его и месье дю Плесси.

Следующая комната была отделана черно-белым мрамором, среди бронзовых и мраморных статуй и больших пышных растений стояло несколько хрупких изящных стульев.

Наконец двери открылись в комнату, где, по крайней мере так казалось, находилась мебель, на которую можно было сесть и получше рассмотреть сцены с мифологическими сюжетами, которыми были расписаны стены и потолок. Она подняла глаза и увидела Тезея, убегающего из лабиринта, и Аталанту, обгоняющую своих женихов.

Затем была столовая, отделанная панелями из расписной кожи.

И наконец, заставленная мебелью, но довольно уютная гостиная, с толстыми коврами на полу и старинными гобеленами на стенах.

Возле мраморного камина сидели две женщины, несколько спаниелей и безобразный мопс, дремавший на коврике у камина.

Батист и месье дю Плесси поклонились, а Мари-Лор неуклюже присела, глядя на женщин так, словно они тоже были частью фантастической обстановки дома.

И правда, женщина помоложе могла бы сойти с картины с мифологическим сюжетом. Ее платье, светлое, серебристо-зеленое, напоминало цвет моря на закате солнца, кремовое кружево — морскую пену, в которой блестели жемчужины и бриллианты. Ее улыбка была так обворожительна и мила, что, несмотря на растерянность Мари-Лор, отозвалась в ее сердце болью.

О Боже, разве не говорили, что маркиза толстая и некрасивая? Эта морская нимфа с губами, похожими на бутон розы, с ямочками на щеках и золотыми локонами и сверкающими как аквамарин глазами была самой прекрасной из женщин, которых когда-либо встречала Мари-Лор.

— Маркиза — это я! — раздался с другой стороны камина насмешливый гортанный голос. — А это мадемуазель Бовуазен. Вам лучше присесть, дорогая, у вас измученный вид.

Мари-Лор обрадовано опустилась на стул. Но что здесь делает любовница Жозефа?

— Боюсь, мадам, что Мари-Лор несколько потрясена, — объяснил месье дю Плесси, — я только что сообщил ей об аресте вашего мужа.

Маркиза кивнула.

— Мы очень рады, что вы здесь с нами, Мари-Лор. Нам кажется, что после того, как Жозеф рассказал нам обо всем, мы вас уже немного знаем.

— Благодарю, мадам маркиза. — Смущенная собственной реакцией, девушка все же призналась себе, что эта женщина ей нравится.

Она ведь оказалась и толстой, и некрасивой. Или, возможно, не такой уж некрасивой, если приглядеться. В ней было спокойствие и благородство, почти мужественность, если так можно сказать о женщине; угловатую фигуру с широкой талией скрывало свободное темное шелковое платье. Она носит траур? — не могла понять Мари-Лор. Платье было скромное; конечно, безумно дорогое, но удивительно удобное, как, например, платье для верховой езды. Казалось, маркиза не интересовалась стилем, а просто заказывала одежду, служившую знатной женщине как бы ливреей. Мари-Лор украдкой бросила еще один испуганный и ревнивый взгляд на мадемуазель Бовуазен и улыбнулась все понимающим карим глазам маркизы.

— Я огорчен смертью вашего дяди, мадам, — сказал месье дю Плесси.

Маркиза кивнула:

— Ну, у нас были трудности, но в конце концов нам удалось достичь согласия. Вы знаете, что это он заставил меня выйти замуж.

— Жанна, дорогая. — Мари-Лор удивилась, как тихий мелодичный голос мадемуазель Бовуазен может быть слышен на верхних ярусах театра. — Это благо, что ты вышла за Жозефа, потому что ни одна другая жена в Париже не сделала бы столько ради его освобождения, сколько сделала ты.

— Но я ему многим обязана, — несколько смущенно ответила маркиза.

Другая женщина улыбнулась:

— Мы ему всем обязаны.

Мари-Лор только смотрела и удивлялась этим улыбкам и словам. Смутная догадка мелькнула у нее в голове.

«Нет, — упрекнула она себя, — этого не может быть. Стыдно даже думать об этом».

Почему-то у нее стало теплее на сердце, она чувствовала себя счастливее. Но это счастье возвращало ее к страху за Жозефа и ее любви к нему. Ибо в этом мире невероятного богатства и изобилия красоты существовала любовь.

Маркиза рассмеялась:

— В Париже немного жен, богатых, как я, особенно после смерти моего дяди. Но добились ли мы каких-нибудь успехов в нашем деле, месье дю Плесси?

— Не так много, как я надеялся, мадам, — ответил он. — Все книготорговцы отрицают, что получили запрещенные книги в то утро, когда был убит барон. Они даже все до одного заявили, что никогда в жизни не покупали и не продавали запрещенных книг.

«Так вот чем они с Батистом занимались до того, как нашли меня! Какая я глупая», — подумала Мари-Лор.

— Месье Берне согласился засвидетельствовать посещение лавки его отца.

«Месье Берне? Но это, должно быть, Жиль».

— Но он не может дать с уверенностью клятву, что раны не были нанесены в драке с бароном.

Нет, она знала, что Жиль не мог поклясться, если не был уверен, правда ли это.

— Однако, — продолжал дю Плесси, — он готов поклясться, что у виконта не было кольца с рубином, когда они с сестрой раздели его и положили на постель. Кольцо с ониксом, но определенно не с рубином.

— Должно быть, кто-то потом подкинул кольцо Жозефу, — устало произнесла мадемуазель Бовуазен, как будто это обсуждалось уже много раз. — Но как узнать?..

— Между тем я отправил помощника разузнать о той горничной барона, которая убила себя, — добавил месье дю Плесси. — Мы выяснили ее имя — Манон, и название деревни — Сазара, в Либероне. Оказалось, что она была беременна.

— А что с теми бумагами, которые Жозеф должен был подписать у каждого книготорговца, чтобы подтвердить доставку книг? У нас он подписался буквой X, но он просто подшутил надо мной. Может быть, у месье Риго он подписался своим настоящим именем или хотя бы поставил такую подпись, которую можно признать…

Все, казалось, с удивлением услышали слова, вырвавшиеся из уст Мари-Лор, но маркиза энергично закивала.

— Так что же, месье дю Плесси, с этими бумагами? Как мы можем достать их?

Пока адвокат размышлял и обдумывал ответ, Мари-Лор почувствовала на себе взгляд мадемуазель Бовуазен. Она покраснела, неожиданно осознав, что на ней грязное, заношенное, слишком узкое платье и деревянные башмаки, которые она не снимала с тех пор, как покинула Каренси.

— У вас болит голова, Мари-Лор? — спросила мадемуазель Бовуазен.

Девушка кивнула, удивленная, что кто-то мог это заметить. Сверкнули бриллианты, зашуршал шелк, и женщина в светло-зеленом платье очутилась рядом с ней. Она проницательным взглядом смотрела на Мари-Лор. Мопс поднялся с коврика и внимательно наблюдал за ними.

— Дайте вашу руку, я хочу пощупать пульс. Да, слишком частый. У вас были головокружения за последние несколько дней, нет? Туман перед глазами иногда? Я так и думала. Жанна, послушай, я уложу Мари-Лор в постель. А ты останешься с месье дю Плесси. Жорж, — позвала она лакея, — найди доктора Распая и скажи ему, что у гостьи мадам маркизы, возможно, токсемия. Да, ток-се-мия. — Она разделила слово на слоги с такой элегантностью, как будто они были изящной речью Мариво, и Мари-Лор начала понимать, как оттенки и тональности этого голоса могли заполнить и заворожить театр.

Она взяла Мари-Лор под локоть и помогла ей подняться. Но что такое токсемия? Ребенок в опасности?

— Я немного потяну вас, чтобы вы встали на ноги, хорошо, вот так. Вам будет намного удобнее в постели. Вот так сюда.

Она усмехнулась, когда Мари-Лор нерешительно сделала прощальный реверанс перед маркизой.

— Не наступите на Фигаро, — заметила она, когда мопс отправился за ними. — И не беспокойтесь о приличиях. Жанна — сноб, но часто забывает об этом и не будет возражать, если вы время от времени не станете делать этих реверансов. Моя мать раньше была акушеркой. Еще девочкой я помогала ей при множестве родов, — рассказывала она Мари-Лор, помогая раздеться в просторной бело-голубой спальне.

Стены были обиты тонким блестящим ситцем, на голубоватом фоне которого были изображены арлекины, коломбины и девушки с развевающимися юбками на увитых гирляндами качелях. Пол покрывали темно-голубые ковры с бордюрами из лилий, а кресла и шезлонг обиты бледно-голубым шелком. Даже оловянная ванна у камина была покрыта голубой эмалью.

— Вода еще достаточно теплая, — заметила мадемуазель опуская пальцы в ванну, — греется от камина.

Приятно было сбросить одежду. А еще приятнее чувствовать, как маленькие, но удивительно сильные руки мадемуазель Бовуазен осторожно трут ее спину и живот, а затем вытирают нагретым у огня полотенцем.

— Но вы намочили ваше прелестное платье! — Мадемуазель Бовуазен пожала плечами:

— У меня есть другие. Пойдемте, я не хочу, чтобы вы простудились.

На покрывале лежала ночная рубашка, простая, широкая, из тонкого муслина, с рядами мелких оборок у ворота.

— Это рубашка Жанны, — объяснила мадемуазель Бовуазен, надевая ее на Мари-Лор. — Она сама вышивает оборки. Научилась в школе и до сих пор занимается этим, это ее отдых. Не говорите только, что я вам рассказала об этом. Конечно, она слишком велика для вас, но я подумала, что удобнее без всяких этих украшений — кружев или лент. А теперь ложитесь под одеяло. Вам тепло? Я подложу еще полено в огонь. И еще я хочу, чтобы вы легли на левый бок и положили ноги на эти подушки, да, вот так, вашему ребенку будет легче дышать.

Она наклонилась и погладила Фигаро, который, свернувшись в клубок, устроился на постели за спиной Мари-Лор, словно напоминая, что ей нельзя поворачиваться.

Мадемуазель стада серьезной:

— Но вы напуганы, не так ли? А я разболталась как сорока.

Она села на низенький стульчик у кровати и взяла Мари-Лор за руку.

— Никто не знает, что вызывает токсемию, — сказала она, — или как излечиться от нее. Но как говорила моя мама, а у нее огромный опыт, матери, которым повезло и они могут оставаться в постели в последние недели беременности, чувствуют себя очень хорошо. Так что, пожалуйста, не волнуйтесь.

Мари-Лор кивнула. Она постарается. Ей было тепло и удобно. И никогда в жизни она не лежала на таких гладких тонких простынях.

— Но Жозеф, — спросила она, вдруг представив, как он лежит на охапке соломы в сырой темнице, — он мерзнет и голодает?

Звонкий серебристый смех был ей ответом.

— О, простите меня, я была так бестактна. Но если бы вы только видели вереницу телег, которые Жанна отправила в Бастилию на другой день после его ареста. Ковры, гобелены, даже пара картин… И корзины с провизией, которые еле тащит туда лакей каждую неделю, в те дни, когда она навещает его, — сыры, и паштеты, и ростбифы, и запеканки, не говоря уже о винах и пирогах и свежеиспеченном хлебе. Я подшучиваю над ней, говорю, что он растолстеет, но большую часть провизии поглощает узник, с которым он часто обедает, некий маркиз де Сад, странно, но он тоже из Прованса. Очень порочный, как говорит Жозеф, но и очень остроумный и образованный. Он в хороших условиях, Мари-Лор, и вам нечего беспокоиться. Но я буду откровенной: ему грозит опасность быть осужденным.

Мари-Лор кивнула, решив быть такой же откровенной, даже если из-за этого узнает то, чего не хотела бы знать. Она с трудом сосредоточила взгляд на глазах и улыбающихся губах мадемуазель Бовуазен и сжала маленькую руку, так успокаивающую ее.

— Но как… почему… его любовница так добра ко мне? На мгновение этот вопрос вызвал лишь недоумевающий взгляд аквамариновых глаз, затем они засияли, как будто солнце неожиданно превратило море в бриллианты. — Мадемуазель Бовуазен поняла ее.

— Вы прочитали один из модных журналов, не так ли? Но как к вам в руки попала эта чепуха, ведь вы были в такой глуши, в Провансе?

— Герцогиня, его невестка, получает по почте эти журналы каждую неделю. Она… вырезала эти страницы для меня.

— А, невестка. — Розовые губы исказила гримаска легкого отвращения, как будто она попробовала шоколад, сделанный из прокисшего молока. — Мари-Лор, вы должны мне поверить, это все ложь, выдумки журналистов, которые пишут то, за что им платят. Нет, дорогая, уверяю вас. Я никогда не была любовницей Жозефа.

Мадемуазель Бовуазен повернулась к двери, услышав шаги.

— Она прочитала «Дамский журнал», Жанна! — воскликнула она. — Или «Модный Париж»! Эта стерва belle-soeur оказала ей услугу, показав маленькую ложь, которую мы состряпали.

— Дерьмо эта невестка. — Маркиза положила стопку книг в красивых обложках на столик возле кровати. — Я подумала, вы сможете узнать немного о вашем новом городе из романа «Ночи Парижа» Ретифа. Но если вас это не интересует, всегда есть Ричардсон. На английском.

«Должно быть, Жозеф сказал ей, что я знаю английский, — подумала Мари-Лор. — Как мило с ее стороны запомнить это. А эти приятные добрые слова „ваш новый город“…»

Но обо всем этом она подумает позднее. А сейчас Мари-Лор снова смотрела на этих двух женщин.

— Так она не знает? — спросила актриса.

— Нет, нет еще. Жаль, что Жозеф ей не сказал, но он беспокоился, что, может быть, она придает слишком большое значение условностям и не сможет понять. Он думал, что лучше подождать ее приезда.

— Не знает чего? — Мари-Лор покраснела от собственного повелительного тона.

Маркиза рассмеялась:

— Ну, видимо, это не очень удачная выдумка. Весь Париж радостно смеялся над этой нелепой маркизой — толстым глупым синим чулком и чересчур богатой, — которая познакомила своего красавца мужа с соблазнительницей актрисой. Дайте людям повод посмеяться над вами, и они всему поверят.

— Хотя на самом деле Жозеф познакомил нас несколько лет назад. — Мадемуазель Бовуазен улыбнулась. — И поступил очень умно.

— И мой дядя безумно хотел, чтобы мы именно это и скрывали, — добавила маркиза. — Начались разговоры, предрассудки в наше время становятся все сильнее, и нам был нужен приличный скандал, чтобы избежать неприличного скандала, который мы можем вызвать в любую минуту.

Она стояла позади мадемуазель Бовуазен, ее широкие ладони лежали на шелковой обивке спинки стула, а украшенный кольцами указательный палец касался округлой ямочки на обнаженном изящном плече. От легкого привычного поглаживания маленького напряженного мускула взгляд мадемуазель Бовуазен становился мягче, ямочки на щеках — чуть глубже.

— Я люблю Жозефа как брата, — сказала она. — И Жанна тоже. Но, — и Мари-Лор поняла, как этот мягкий, теплый, прекрасный в своем совершенстве голос может словно на ангельских крыльях взлетать, достигая самых последних мест галерки в самом большом театре Парижа, — он не мой любовник.

— Спасибо вам, — прошептала Мари-Лор, обращаясь к обеим женщинам у ее постели.

Странно, но она чувствовала себя польщенной тем доверием, которое они оказали ей, хотя всего лишь час назад она отвергла такое предположение как нечто отвратительное. Жозеф был прав: в ней было еще сильно уважение к условностям и приличию. Но она доверяла своему инстинкту — ее внутренний компас говорил, что страстная, нежная и взаимная любовь не может быть отвратительной или грешной.

— Спасибо вам, — на этот раз более уверенно произнесла она эти слова. — Спасибо вам обеим за все. И особенно за доверие.

Глава 7

«Любовь моя, если ты получишь это письмо, значит, мне удалось обмануть тюремщика, в последнюю минуту подменив его списком провизии, которую я прошу Жанну принести в следующий раз.

Но даже если ничего не получится и в наказание меня лишат на неделю или две прогулок в тюремном дворе, все равно это стоит радости снова и снова писать тебе о том, как сильно я люблю тебя.

Я уверен, Жанна рассказала тебе, как проходит мой день. Здесь достаточно удобно, особенно для человека, который провел детство в продуваемом ветрами замке. Не сомневаюсь, что мне намного легче, чем было тебе на твоем чердаке, поэтому, пожалуйста, не беспокойся.

Де Сад — умный компаньон, хотя он безжалостно и с. завистью высмеивает меня за мой «гарем» в Меликур-Отеле. Конечно, он понимает истинную ситуацию; отношения между Жанной и Арианой едва ли могут шокировать его. Но он предпочитает толковать факты так, как ему подсказывает его фантазия. Он находится в тюрьме уже несколько лет…

(далее несколько строк густо зачеркнуты чернилами).

Должен признаться, что мой необычный брак изменил меня к лучшему. Жизнь с двумя женщинами, с которыми меня связывают весьма гармоничные братские отношения и которым я совершенно не нужен (по крайней мере в одном важном аспекте), оказалась в высшей степени поучительной. Такой образ жизни я бы рекомендовал всем французам, благородного они происхождения или нет, которые имеют слишком высокое мнение о себе.

И теперь, когда ты вместе с этими милыми друзьями, которые так хорошо заботятся обо мне, ты должна позволить им взять на себя заботу и о тебе.

Я в восторге от того, что ты находишься меньше чем в лиге от меня — так ужасно, так удивительно близко от меня, что я чувствую, что могу дотронуться до тебя сквозь эти стены. Руками, губами, всеми моими чувствами и воображением я пытаюсь понять то таинство, которое происходит внутри тебя.

Но жестокая правда в том, что я нахожусь целиком в зависимости от своего воображения.

Ты должна мне помочь. Ты должна написать мне и рассказать, как сейчас выглядишь. Скажи мне, что я почувствую, касаясь тебя, твоих форм, и какие ощущения я испытаю.

Понимаю сложность своей просьбы, дорогая. Я знаю, что нелегко найти нужные слова для очень материальных вещей. Вижу, как насмешливо кривятся твои губы уже Сейчас, когда ты это читаешь. Да, ты думаешь, как далеко зашел этот похотливый, испорченный развратник!

Признаю свою вину, но лишь в этом. Надеюсь на твое милосердие, будь великодушной ко мне, находящемуся во власти желаний.

А в ответ я помогу тебе.

Мы начнем с самого простого. Только следи за моим пальцем, нет, не за пальцем, а за кончиком пальца. Он обводит твои губы, гладит щеку и очень медленно движется к ямочке на твоей шее. Тебе это нравится. Ты выгибаешься, когда я касаюсь твоей шеи.

И мне нравится это. Когда ты изгибаешься, я понимаю, что ты хочешь, чтобы я играл твоими грудями. Дотрагиваюсь до соска и обвожу кончиком пальца вокруг него, смотрю, — как он наливается и темнеет.

Но мне хочется большего. Хочу ощущать языком твою кожу, почувствовать в своих руках твои груди, хочу прижаться лицом к ложбинке между ними. Но не хочу разрушить эти фантазии, и я ничего этого не делаю.

Я просто трогаю твою грудь и восторгаюсь ею.

А ты должна написать, что я вижу.

Ты должна познакомить меня с твоим телом, таким, какое оно сейчас. Должна помочь мне увидеть его и подсказать, как мне прикоснуться к нему.

Скажи мне, Мари-Лор. Коснись меня, любовь моя.

Всем сердцем твой

Жозеф».

«Дорогой мой Жозеф, знаешь, я должна лежать на боку, чтобы ребенку было легче дышать. Какая немыслимая роскошь: Просто лежать в этой большой прекрасной спальне и… ничего не делать. Конечно, если мне хочется, я могу читать. Или писать тебе, положив бумагу на маленький дубовый ящик, который служит мне столиком.

Я могу бросать мяч Фигаро, который его ловит, или есть те вкусные вещи, что мне приносят.

И я могу беспокоиться только, например, о том, что может случиться, если ты не получишь этого письма, в которое завернули яблочный пирог. Его положили в пакет, предназначенный для тебя.

Или лучше стараться не беспокоиться о таких вещах. А думать о том, что важно в данную минуту (вроде того: как я смогу написать о том, чего ты просишь?).

Хорошо, если у меня ничего не получится, я брошу это письмо в камин и возьму новый лист бумаги — еще одна удивительная роскошь — из целой стопы, которую мне дала маркиза.

Согласна. Я попытаюсь. Не смейся надо мной.

(Здесь она задумалась, но это не нашло отражения на бумаге. Наоборот, ее почерк стал более твердым и уверенным, чем раньше…

Когда ты обводишь пальцем мои губы, это вызывает у меня улыбку. Сначала слабую, затем губы расплываются, и скоро мне хочется раскрыть их и поцеловать кончик твоего пальца, дотронуться до него языком или даже, конечно, только слегка, прикусить его и потереться о твою ладонь, как ленивая избалованная кошка.

Слышишь, как я мурлычу? Не очень громко, но, поглаживая мое горло, ты чувствуешь, как в нем что-то дрожит от удовольствия.

А разве я всегда выгибаюсь, когда ты касаешься моей шеи? И я всегда откидываю голову и подставляю свои груди?

Не знала. Да и как я могла это знать, когда ты давал мне такое наслаждение, что я даже не сознавала, что я делаю?

Ах да, пожалуйста, спрячь лицо между моих грудей, это нетрудно, они такие сейчас большие, что ты бы удивился.

Они тяжелые. Ворот рубашки такой широкий, что я могу запустить внутрь руку. Могу взять одну грудь в руку. Да, я чувствую ее тяжесть. А вены стали более заметными и голубыми.

Это твой или мой палец обводит темный кружок вокруг соска? Теперь он тоже не такой маленький. Темнее и больше, красновато-коричневый, а сам сосок тоже стал не по-девичьи большим… интересно, понравится ли он тебе?

Я краснею, стыдясь того, что написала. Если я не остановлюсь, то, вероятно, брошу письмо в огонь.

Но я должна остановиться. Я слышу шаги доктора Распая. Время его визита. Он не очень высокого мнения обо мне, его несколько оскорбляет, что он лечит тело, не имеющее никакого титула, но он не может отказать гостье маркизы.

Хотя у меня нет титула, я все же придерживаюсь определенных принципов. Главный из которых заключается в том, что я не хочу, чтобы кто-то осматривал меня, в то время как я нахожусь во власти самого милого, нежного и такого соблазнительного кончика твоего пальца.

Я должна приготовиться. Дыши, Мари-Лор, как не устает настаивать мадам Рашель. Это мать мадемуазель Бовуазен, как ты знаешь, очень мудрая и опытная. Дыши медленно и глубоко, говорит она.

И вдох — выдох с каждым ударом сердца, я дышу тобой. Adieu, Жозеф. Будь здоров Я люблю тебя.

Adieu. Я люблю тебя.

Мари-Лор».

При первом же осмотре доктор Распай подтвердил токсемию и предписал Мари-Лор оставаться в постели до конца беременности.

— Поставьте у ее двери лакея, — сказал он маркизе, — на случай, если начнутся схватки.

Он подумывал также о кровопускании.

— Впрочем, начнем с лечения лекарствами и постельным режимом, — к великой радости Мари-Лор, решил он. Чтобы облегчить ее состояние, он прописал лекарство, которое девушка должна была принимать утром и вечером. — В нем содержится опий* — сказал он. — Что касается лежания на левом боку, — брюзгливо заметил он, — я не вижу в этом никакой пользы, но, полагаю, нет и вреда.

— Ему неприятно полагаться на опытность моей матери, — объяснила мадемуазель Бовуазен, — но он достаточно рассудителен и принимает во внимание ее советы, поскольку знает, что нет научного объяснения вашему состоянию. Во всяком случае, какой бы ни была причина, головная боль несколько утихла и зрение прояснилось, а временами исчезала и боль.

На следующей неделе она получила ответ Жозефа.

«Я очарован и восхищен твоим письмом, но ты должна бы мне больше доверять. Да, конечно, я считаю, что увеличившийся, уже не девичий сосок — прекрасен! Я просто вне себя, я держал его в руке всю ночь. Целовал, ласкал языком, а ты стонала и вскрикивала. Льщу себя верой в то, что ты вскрикивала от наслаждения и что мы сотворили настоящий хаос из простыней.

Но затем я понял, что не могу представить два наших тела среди всех этих покрывал и подушек. Я всегда представлял себя сверху, но вероятно, теперь это уже неудобно для тебя.

Да, чем больше я об этом думаю, тем больше в этом убеждаюсь. Ты должна сидеть верхом на мне, а я лежать на спине и, переполняемый гордостью и желанием, смотреть на твой живот. Описание которого ты должна мне прислать.

Если, конечно, сможешь.

Нет, ты должна. Я настаиваю!

Не так уж плохо, если я время от времени стану на чем-то настаивать. Осенью я сделал большую ошибку, не настояв на твоем более скором приезде в Париж. Я люблю тебя за твой независимый нрав и упрямство, но тебе следовало бы принять мою помощь, Мари-Лор.

Поэтому сейчас я настаиваю, чтобы ты описала, как ты выглядишь…»

Мари-Лор задумчиво кивнула.

Вероятно, ей следовало принять помощь. Она разберется в этом потом.

А сейчас надо написать об очень важных вещах.

«Жозеф, он большой, как тыква.

Ну ладно, я полагаю, что даже дворянин знает, что тыквы бывают разной величины. И я должна быть более точной.

В таком случае тыква весом в пятнадцать фунтов. Или дыня. Красивая большая круглая тыква со стебельком, торчащим оттуда, где раньше был мой самый обычный пупок. Он напоминает мне, что ребенок связан со мной таким же образом.

И еще о том, чего я сейчас не могу делать: слишком много двигаться и слишком сильно волноваться.

Ты, конечно, должен и дальше представлять меня среди смятых простыней. Но у меня не такое бурное воображение.

Я все еще лежу на боку, свернувшись вокруг этого чудного живота. Подойди к кровати, Жозеф. Ложись на бок, лицом ко мне.

Вот моя рука. Я глажу твою щеку. Теперь твои губы. Да, ты знаешь, что я делаю. Правильно. Лизни мою ладонь. Пусть она будет влажной, да, вот так, когда я обниму тебя, эта рука будет скользить по твоему телу.

Вверх. Вниз. И снова и снова, много «снова».

Твои мускулы теперь тверже, так красиво выпуклы и натянуты, моя рука двигается все быстрее, и я вижу, как расслабляется твое лицо, раскрываются глаза. А что видишь ты в тот момент? Надеюсь, что меня с гордой улыбкой, может быть, я смеюсь…

У меня очень липкая ладонь — нет, не знаю, можно ли быть более поэтичной, да и это слишком возбуждает меня, мне надо снова дышать: вдох — выдох…

А, хорошо, мне на подносе несут ужин, этот перерыв, вероятно, успокоит меня. Я подружилась с горничной, которая принесла поднос. Клодин — настоящая парижанка и думает, что я, должно быть, очень хороша в постели, если сумела завлечь такого богатого и красивого господина. Я была в шоке, когда она впервые сказала мне об этом, но теперь мне это кажется забавным…»

Поставив поднос рядом с Мари-Лор, Клодин налила воды, чуть подслащенной вином, и выжидающе хмыкнула.

Была среда, когда Клодин отпускали после обеда и она тратила все свободное время на покупки.

— Какие чудесные чулки, Клодин! — воскликнула Мари-Лор.

Горничная скромно кивнула.

— А как эта косынка? — спросила она. — Посмотрите, полотно и строчка почти такие же тонкие, какие вы найдете на улице Сен-Оноре. Ведь самое главное — это вот такие мелочи, не правда ли?

И Мари-Лор, думая о письме, которое написала днем, была вынуждена согласиться. Мелочи всегда были важны.

«Моя прекрасная Золушка с тыквой!

Всегда лучше, если поэзии поменьше. Я с удовольствием читал о твоей липкой ладони и провел несколько восхитительных минут, воображая, как ты слизываешь меня со своих липких пальцев.

Жанна говорит, что мадам Рашель втирала тебе в кожу миндальное масло, чтобы после рождения ребенка на животе не осталось отметин. Хотел бы я сделать это сам. Я бы грел руки над пламенем свечи и втирал масло так медленно и осторожно, что тебе больше никогда не захотелось, чтобы это делал кто-то другой. Я каждое утро мерил бы твою талию: я бы замечал малейшие изменения… и тихо ложился бы позади тебя, прижимался бы губами к твоей шее, а телом к спине, а ты бы обнимала этот свой изумительный живот.

Вот видишь, у меня могут быть и тихие фантазии, несмотря на то что я по-прежнему (по ночам) воображаю нас в самых невероятных чувственных позах. Знаешь ли ты, что есть вещи, которые мы с тобой еще не попробовали? Но я приберегу их. На будущее. Наше будущее…»

«Но, Жозеф, я так и не сказала тебе, что ребенок толкается! Я забыла, пока мадемуазель Бовуазен не напомнила мне, что ты, вероятно, видел мало беременных женщин или младенцев.

Но если бы ты приложил руку к моему животу, то смог бы сам это почувствовать. Он танцовщик, акробат, фехтовальщик и будет так же грациозен и легок, как его папа…»

«Любовь моя!

Как можно предаваться эротическим фантазиям, когда пытаешься представить, что тебя называют «папа»?

И как можно представить, что тебя называют «папа», когда всю жизнь был бездельником, повесой?

Но я могу попытаться. И я пытаюсь, пытаюсь.

Но поскольку однажды я обвинял тебя в чрезмерном чувстве ответственности, не могу ради справедливости не признаться в собственных грехах. И не только в импульсивности, или сверхчувствительности, или во всех глупостях, совершенных во время моей распутной жизни. Но в чем-то таком, чего я сам не совсем понимаю.

Мне кажется, что я сам навлек на себя этот арест. Понимаю, что это абсурд, но не могу избавиться от этого чувства. И не потому, что что-то сделал барону Року, ибо не имею абсолютно никакого отношения к его смерти.

Возможно, это всего лишь мои страхи или вина в том, что я оставил тебя в замке. Но я так не думаю. Я искренне верю: есть что-то, о чем я должен вспомнить. Или, может быть, увидеть во сне. И я узнаю то, что мне необходимо узнать.

Я постараюсь уснуть, лягу в постель и положу рядом с собой твои письма. И тебя я тоже увижу. Тебя, в тот первый день в амбаре, когда лучи солнца падали на твои волосы, твой розовый язычок, — я задыхался от волнения, потрясенный тем, что кто-то может быть таким смелым и таким робким одновременно. И тебя такой, какая ты сейчас — большие груди и соблазнительный живот, — нет, у тебя будут те же блестящие волосы, розовый язык и та же решительная линия губ.

Ложись на бок, вот так, тебе не надо напрягаться. Я покрыл поцелуями твои груди и живот, а теперь я обнимаю тебя. Прижимаю, укачиваю, наши губы встречаются…

Но ты должна вообразить то, что тебе хочется видеть. Сейчас я не поделюсь с тобой своими мыслями; прими все, что бы ты хотела получить от меня, Мари-Лор, будь то наслаждение или утешение, и, что бы ни случилось, мою вечную любовь.

Жозеф».

Что бы ни случилось…

В течение следующих дней Мари-Лор перечитывала письмо столько раз, что оно протерлось на сгибах.

Письмо было довольно бессвязным. Но почему? Дело было в том, что они оба, каждый по-своему, находились в смертельной опасности. И в то же время их соединяли надежды, приятные мысли и безграничная страсть. Но все это было бессмысленно в такой ситуации; она не удивилась, что его преследовали непонятные, нелепые фантазии о том, что есть что-то важное, что ему необходимо вспомнить. Она сложила письмо и спрятала его под подушку, устроилась поудобнее на левом боку и уснула беспокойным сном.

Мари-Лор крепко спала. Ее мучили сны. Она бежала по тропинке по берегу реки, но спутавшиеся ветви — или это были змеи? — грозили преградить дорогу. Однако она должна бежать, за ней гналась свора лающих собак, ужасных собак, и с ними был месье Юбер. Она чувствовала горячее дыхание животных. Они уже рвали ее одежду клыками, с которых капала слюна. Она была голой, беспомощной. И кто-то вел ее… куда?

Покрытая потом, задыхающаяся, она заставила себя проснуться. Голова болела по-прежнему, она ощущала слабость. Мари-Лор трясло. Но когда она зажгла свечу у кровати, то удивилась тому, как прояснилось зрение. Все было несетественно четким и ясным, краски казались удивительно яркими.

Она могла бы дернуть за сонетку, и на зов прибежал бы лакей. Но она чувствовала себя не столько плохо, сколько странно. Она тихо пролежала на боку несколько часов, заставляя себя дышать медленно и ровно, пока дневной свет не показался из-под тяжелых занавесей и Клодин не принесла завтрак.

Есть не хотелось, но кофе пахнул так аппетитно. Мари-Лор приподнялась и вдруг почувствовала, что простыня под ней… намокла.

— Пожалуйста, — прошептала она, — пожалуйста, я думаю, лучше кого-нибудь позвать. Я чувствую… очень странно.

Она замолчала.

— Я думаю, — снова заговорила она. И улыбнулась. — Нет, я уверена, это были схватки и ребенок скоро родится.

Схватки были слабыми, но не было сомнений, что роды приближались.

Доктор Распай был сосредоточен: могло оказаться, что ребенок, который появится на шесть недель раньше срока, еще не готов самостоятельно есть и дышать. Но нельзя было остановить неизбежное, и пока он еще ничего не мог сделать. Он сказал, что вернется через несколько часов, после того как посетит страдающего водянкой принца в Фобур-Сен-Жермен.

— Может быть, это к счастью, — высказалась мадемуазель Бовуазен. — Ребенок, вероятно, понял, что лучше выйти до того, как усилится токсемия.

Актриса и ее мать сидели по обе стороны от Мари-Лор. Мадам Рашель была маленькой молчаливой незаметной женщиной, обладавшей безграничными знаниями относительно таинства происходящего процесса.

День медленно тянулся, женщины по очереди держали руку Мари-Лор, помогая ей переносить постепенно усиливающиеся схватки.

— Дышите в промежутках! — требовали они. — Хорошо, хорошо, — время от времени тихо говорили они.

Хорошо? К вечеру Мари-Лор уже не знала, хочется ли ей обнять их за терпение или задушить. Задушить, решила она; ей хотелось задушить всех и каждого, у кого внутренности не сжимали железные клещи. Тихо выругавшись, она снова принялась дышать и услышала тяжелые шаги на мраморной лестнице.

«Должно быть, это доктор Распай», — подумала она. Но они не походили на размеренную походку доктора. На чьи шаги они походили, так это на…

Но это невозможно. И все же эти шаги звучали (разве она не слышала их каждый день, пока не покинула Монпелье, когда он, громко топая, взбирался по лестнице в свою спальню), они звучали в точности как…

Жиль?

За его спиной шла маркиза.

— Но… но… — Она забыла о дыхании, и это «но» перешло в страдальческий вой.

— Дышите! — В невольный унисон, удививший вместе с Мари-Лор их самих, воскликнули Жиль и мадемуазель Бовуазен.

— Дышите, дорогая!

— Дыши, черт бы тебя побрал, Мари-Лор!

Они посмотрели друг на друга. Мадемуазель Бовуазен явно обрадовал приход Жиля. Молодой человек был полон решимости не доверять никому в этом логове аристократов — даже обезоруживающе прекрасной женщине, которая, казалось, кое-что понимала в акушерстве.

— Жанна, — мадемуазель Бовуазен подтолкнула маркизу к кровати, — займи мое место на минуту, я поговорю с месье…

— Доктор Берне.

«Значит, он сдал последние экзамены. Как удачно», — почти успела подумать Мари-Лор, как на нее накатилась тяжелая волна новых схваток.

— Э, пожалуйста, дышите, Мари-Лор, — робко попросила маркиза.

Мари-Лор пыталась послушаться, но умоляющий тон маркизы и даже ободряющее пожатие мадам Рашель не могли отвлечь ее от того, что мадемуазель Бовуазен шептала Жилю:

— Вторая стадия… затрудненный проход… задержка… — А затем: — Токсемия, кажется, мешает… но мы не уверены… пульс…

— Хорошо. — Жиль сбросил камзол. Закатав рукава, он подошел к кувшину с теплой водой, стоявшему на инкрустированном комоде. Мари-Лор ожидала, что он презрительно взглянет на богатую позолоту комода, но брат, казалось, сбросил свое острое классовое сознание вместе с камзолом и целиком превратился в очень сосредоточенного и умелого врача.

— Спасибо, Жанна. — Мадемуазель Бовуазен присоединилась к побледневшей и покрывшейся потом маркизе. — А теперь мы положим ноги Мари-Лор на эти подушки и валики, правильно, моя дорогая, сложи их здесь…

— А ты, — приказал Жиль Мари-Лор, — будешь выталкивать ребенка. — Он стоял между ее поднятыми ногами, глядя на нее так, как будто готовился снова учить ее драться как мальчишка.

— Но как… — Она хотела спросить его, как он узнал, кто сказал, где ее найти, но все вопросы испарились где-то между ее умом и ртом. Неожиданно ее перестало интересовать, как он попал сюда, она не думала ни о чем. Ею вдруг овладело непреодолимое желание вытолкнуть ребенка. И она даже знала, как это сделать. Конечно, она будет выталкивать огромную тыкву, а не ребенка — ведь, возможно, моя прекрасная Золушка, возможно, что это все-таки тыква. Да что же еще это могло быть? Не может же ребенок быть таким огромным.

Однако, что бы это ни было, Мари-Лор знала что делать. «Да, Жиль, я хорошо это знаю. Надо драться, — думала она между толчками, вздохами, стонами, воплями и ругательствами. — Драться, как женщина».

Как странно, что так внезапно боль совсем прекратилась, как раз в тот момент, когда Жиль удовлетворенно вздохнул так, как он всегда делал, если эксперимент удавался. «Ребенка уже во мне нет, — подумала она. — Должно быть, его взял Жиль».

Этот вздох успокоил ее. Но неожиданно все покинули ее и где-то в стороне были ужасно чем-то заняты. Она услышала, как кто-то тихо сказал: «Синий, не дышит». Наконец — прошла целая вечность — раздались громкий гневный требовательный крик и дружный вздох облегчения.

— Дай посмотреть на тебя, — шепнула Мари-Лор крохотному красноватому существу, которое Жиль положил ей на живот.

— Дышит хорошо, слава Богу, — сказал кто-то.

— Дай же посмотреть на тебя, — нежно, сдерживая рыдание, сказала она, когда мадам Рашель помогла ей взять ребенка в руки. Младенца завернули в теплое одеяло («Этих малышек, недоношенных, лучше держать в тепле», — сказала мадам Рашель), поэтому все, что Мари-Лор видела, было крохотное худенькое личико, сморщенное и измученное долгой и тяжелой дорогой. Но нельзя было ошибиться в сходстве. Это было лицо Жозефа, отпечатанное на новорожденной плоти, как изображение короля на золотой монете.

Где-то зазвонили церковные колокола.

— Уже полночь, — сказала еще не пришедшая в себя маркиза. — Наступил четверг, день, когда я навещаю Жозефа.

— И ты скажешь ему, — тихо произнесла мадемуазель Бовуазен, — что еще одна прекрасная здоровая молодая леди присоединилась к нам и что она с таким же нетерпением, как и все мы, ждет его освобождения.

Глава 8

Когда на следующее утро Мари-Лор проснулась, у ее кровати сидел Жиль.

— Маркиза написала мне, — рассказал он, — вероятно, в тот же день, как только ты приехала сюда. Она очень хорошо поступила, известив меня о твоем положении. Токсемия — неразгаданная болезнь, — добавил он, наливая ей чашку кофе из стоявшего на столе кофейника, — и может оказаться смертельно опасной. Они хорошо заботились о тебе, особенно эта актриса. — Он отвел глаза.

Ей хотелось успокоить оскорбленные чувства брата. «Да, Жиль, все так, как ты подозреваешь. Но в этом нет ничего плохого и позорного — это даже вполне естественно, если свыкнуться с этой мыслью».

Нет, лучше не смущать его. Она занялась едой — кофе, еще теплым хлебом, завернутым в льняную Салфетку, маленьким горшочком сладкого масла, стоявшим на подносе.

— Я осмотрел малютку, — сказал Жиль. — Она вполне здорова и крепко спит. С ней мадам Рашель. Они в соседней комнате. Конечно, она маленькая и худенькая, — добавил он, — но ты увидишь, что она из крепких.

Он снова отвел взгляд, явно не зная, что еще сказать. Мари-Лор поняла, что начать разговор следует ей.

— Должно быть, это для тебя было шоком.

Он широко раскрыл глаза. Да, так тоже можно было выразиться.

Его лицо приняло знакомое выражение: беспокойство старшего члена семьи, ответственного за легкомысленного младшего.

— Поедем домой, — потребовал он. — Ты не должна позволять им держать тебя и ребенка здесь, как домашних любимцев. — Он с отвращением покосился на Фигаро, свернувшегося у сестры в ногах.

— Я не могу, — ответила она. — Я должна дождаться Жозефа. Нам с Софи надо быть здесь, потому что, когда он… В случае если…

— Ты действительно назвала ее Софи? — Жиль позволил себе улыбнуться от удовольствия, прежде чем продолжил: — Твой… твой… — Перебрав в уме все слова, которыми он мог бы назвать Жозефа, и отвергнув их все, он пожал плечами и сказал: — Знаешь ли, его будущее не вселяет надежд. Дома все говорят о его деле, Мари-Лор. Говорят, что пора наказать какого-нибудь проклятого аристократа, хотя все признают, что он хорошо сделал, прикончив одного из своих, а не простого человека. Если общественное мнение что-либо значит, а так иногда случается даже при нашей дурацкой монархии Бурбонов, — он никогда не выйдет из Бастилии.

Казалось, Жиль решил быть жестоким. Или, возможно, просто сами факты были жестокими.

— Но истина тоже должна что-то значить, — возразила она. — И эта истина в том, как тебе хорошо известно, что Жозеф не совершал этого преступления. Весь день он разносил книги по книжным лавкам. Его подпись, вероятно, осталась во всех лавках города, как и у Риго.

Черт бы побрал Жиля за то, что он вовлек ее в этот спор. Она скрестила на груди руки, откинулась на подушки и сердито посмотрела на брата.

— Он не совершал этого, и это главное. Жозеф не убийца, Жиль!

Он ответил ей таким же гневным взглядом.

— Но он соблазнил тебя, разве не так? Неужели ты не понимаешь, что я никогда не прощу себе, что позволил тебе поступить туда на работу? Моим долгом было уберечь тебя от такого распутного негодяя, как он. Да я бы скорее убил «го, чем позволил дотронуться до тебя. Я бы никогда…

Мари-Лор смотрела на брата, и его голос терял уверенность. Он начинал понимать нелепость только что им сказанного. Слушая, как он заикается, девушка чувствовала, как ее губы складываются в насмешливую улыбку при вое-поминании о том, с какой решительностью она заманила Жозефа на кучу сена в амбаре.

«Должно быть, совсем не так, — подумала она, — Жиль представляет отвратительную сцену совращения».

Но прежде чем врожденная честность Жиля заставила его признать, что он понимает, что означает ее улыбка, они услышали голосок ребенка.

— А-а, — торопливо заметил он, — хорошо, она просыпается. Иногда нам приходится трясти этих недоношенных малюток, чтобы разбудить и как следует накормить. Я закажу место в дилижансе и вечером отправлюсь домой.

Он взял руку сестры и, послушав пульс, удовлетворенно кивнул:

— Ты восстанавливаешься удивительно быстро. — Затем с гордостью добавил: — Я внес задаток за аренду помещения.

Боже, неужели он скоро уедет? Разве он не собирается помочь научить ее, как обращаться с этим таинственным существом в соседней комнате? Да хотя бы показать, как держать ребенка во время кормления? Как узнать, наелась ли она? И больно ли, когда малютки сосут грудь? А что, если у нее будет мало молока или, что еще хуже, девочке не понравится его вкус?

Но Мари-Лор не могла попросить Жиля остаться и нарушить распорядок его жизни, что она уже сделала. Он достал из кармана несколько золотых монет и положил их на стол.

— Купи себе что-нибудь из одежды. Тебе не следует зависеть от маркизы во всем. Я давал уроки нескольким богатым тупым первокурсникам, — объяснил он. — Не хочу, чтобы они угробили своих будущих пациентов.

Затем он быстро перешел к другим делам:

— Пока я в Париже, то хотел бы купить чулки для Сильви. Может быть, еще и духи. Что-нибудь для мадам Белло, а также для Огюстена и Сюзанны. Но я не знаю…

Мари-Лор рассмеялась:

— Ты не знаешь, какие лавки тебе по карману, в каких тебя не обманут и где не слишком дорого. И я не могла бы помочь, даже если бы была достаточно здорова, чтобы сопровождать тебя. Но так случилось, что в этом доме есть замечательная парижанка с непревзойденным умением покупать.

Эта замечательная парижанка появилась в дверях, она пришла за подносом. И да, Клодин была уверена, что маркиза позволит ей провести доктора Берне через все трудности и сложности, ожидавшие его на торговых улицах столицы.

«Надеюсь, — подумала Мари-Лор, когда они ушли и оставили ее одну, — что Клодин не станет поздравлять доктора Берне с тем, что его сестра поймала такого богатого покровителя, как виконт».

Доктор Берне. Как красиво это звучит, и как хорошо, что скоро у него будет собственное помещение для приема пациентов. Однако почти тотчас радость Мари-Лор перешла в панику, она услышала гневный и голодный крик Софи.

Мадам Рашель мгновенно взяла все в свои руки, показав Мари-Лор, как сцеживать молоко в чистую чашку и кормить маленькое беспокойное существо через пипетку. Софи была слишком мала, чтобы в первую же неделю брать грудь, и убедиться, что она получила достаточно молока, оказалось тяжелым трудом, отнимавшим много времени.

Мари-Лор научилась вызывать у дочки отрыжку, мыть и пеленать ее. А когда все дела были сделаны, она просто смотрела на ее ручки и ножки, пальчики и разговаривала или тихо напевала песню. В голубой спальне поставили забавное кресло, ножки его имели такую форму, что в нем можно было качаться. Раскачивание успокаивало; маркиза говорила, что приобрести его посоветовал американский посол месье Франклин. Мари-Лор, держа на руках Софи, часами раскачивалась в этом кресле, отыскивая в маленьком личике ребенка черты Жозефа, думая, будет ли он сам когда-нибудь смотреть на свое дитя, и читала и перечитывала его последнее письмо.

«… и о нашей дочери — нашей дочери! — я могу только с изумлением смотреть на эти слова и всем сердцем желать увидеть ее.

Между прочим, на этой неделе я получил письмо от Амели, в котором она сообщает, что принц де Конде будет крестным отцом будущего графа де Каренси Овер-Раймона, когда тот родится. Конечно, она предполагает, что это будет граф, а не графиня. Бедный ребенок, — они, вероятно, даже не посмотрят на него. Заглянут под его платьице, а затем Амели отправит его к кормилице, которую наймет по дешевке.

Это первое письмо, которое я получил от нее. Оно написано с единственной целью похвастаться новыми связями с важными особами. Ни малейшего желания помочь мне. Да и зачем им это? Очевидно, мое тюремное заключение не помешало Амели повысить свое положение в обществе.

(Здесь одно слово было зачеркнуто, вероятно, «если», предположила Мари-Лор.) Когда я выберусь отсюда, ты должна будешь объяснить, почему так поспешно уехала. Я так сожалею о происшедшем, любовь моя!

Но довольно о неприятном. Не знаю, почему я так много написал о них, может быть, я больше думаю о семье с тех пор, как стал отцом. (Я — отец!)

Софи Мадлен — красивое имя, меня только огорчает, что мы не могли выбрать его вместе. Жанна говорит, что девочка похожа на меня. Не могу представить. Я никогда не думал о ребенке, которого надо любить и защищать, заботиться о нем и даже пытаться быть ему хорошим примером.

Но я никогда не предполагал, что найду кого-то, кого буду любить так, как люблю тебя. И поэтому (здесь было зачеркнуто еще несколько слов) жизнь оказалась удивительно благосклонна ко мне.

(Дальше следовали сотни поцелуев, написанные более торопливо и небрежно.) Я погружаю свое лицо в твои груди, руки в твои волосы, опускаю тебя на постель и смотрю на тебя, лежащую на подушках. Я сдерживаю себя — на одну восхитительную минуту предвкушения, мучительную вечность, лишь настолько, насколько у меня хватает сил, — прежде чем я войду в тебя… как… ах, но если у «месье X» всегда находилась метафора, то я не могу найти ее. Просто это то, что оно есть, и я думаю, что умер бы счастливым, если бы это произошло между нами хотя бы еще один только раз. Будь счастлива нездорова и скажи Софи, что я люблю ее.

Жозеф»,

Мари-Лор рыдала, впервые после своего приезда в Париж.

— Хорошо, — сказала ей мадам Рашель, — слезы и молоко часто приходят вместе.

Возможно. Ее тело и чувства, казалось, не принадлежали ей, и это длилось, пока она не приспособилась к потребностям ребенка. Ей слышался плач Софи и в завывании ветра, в птичьих криках, в выкриках уличных торговцев под окном и даже в шуме воды в ватерклозете. Прошло около недели, и этот плач стал частью ее самой, узнаваемым и непохожим ни на один другой звук во всем свете.

Маркиза предложила нанять кормилицу, но Мари-Лор и слышать об этом не хотела. Потребовалась еще пара недель, неусыпная забота мадам Рашель, слезы и некоторая раздражительность, прежде чем кормление грудью наладилось, а Софи привыкла есть и спать в определенное время дня.

— У вас все получается лучше, чем у королевы с дофином, — говорила Мари-Лор мадам Рашель, у которой благодаря ее профессии были большие связи, и на достоверность ее сведений можно было положиться.

— Но, — спросила мадемуазель Бовуазен, — разве неправда, мама, что королева довольно быстро отказалась от этого?

— О да, через некоторое время она просто послала за мадам Пуатрин, так звали эту даму, и передала ребенка ей.

Мари-Лор постаралась принять скромный вид:

— Но самое главное, что Софи так хорошо растет. И она такая живая, не правда ли?

Маркиза усмехнулась:

— Она-то, может быть, и живая, но пока вы кормите ее, вы по-прежнему будете дремать за ужином. По-моему, в этом нет ничего естественного, пусть даже так думал великий Руссо.

«Естественно» или нет, но кормление отнимало все внимание Мари-Лор. Однако Софи уже не напоминала изголодавшуюся обезьянку, а Мари-Лор быстро потеряла набранный за время беременности лишний вес. Неудивительно, подумала Мари-Лор, что королеве это понравилось. Что касается других, менее приятных сторон кормления, стирая в этот вечер пятно с лифа своего красивого муслинового платья, принадлежавшего прежде мадемуазель Бовуазен, Мари-Лор задумалась, не отказалась ли королева от кормления грудью, после того как королевское чадо оплевало одно из ее платьев.

Придется поехать с Клодин за покупками.

«Я, должно быть, уже становлюсь сама собой», — решила Мари-Лор. Но кто это — она сама? Ей казалось, что прошла целая вечность с тех пор, когда она беспокоилась или просто знала, как выглядит.

Софи проспит еще несколько часов. В углу комнаты стояло огромное трехстворчатое зеркало. Медленно и осторожно Мари-Лор расстегнула крючки, развязала атласный пояс, аккуратно сложила одежду на стул и (не без душевного трепета) посмотрела на свое отражение.

Нет, совсем неплохо!

Она обрадовалась, увидев свои лодыжки, снова тонкие и стройные, немного покачала головой при виде живота, который просто не желал исчезать, и с некоторым страхом оглядела набухшие, весьма увеличившиеся груди.

Огонь в камине погас. Вечер был довольно прохладным. Она набросила на себя ночную рубашку, которая теперь казалась большой, как палатка. Но не застегнула верхние пуговицы.

Чуть дыша, она достала из-под подушки письмо. «Я погружу лицо в твои груди, руки в твои волосы… перед тем как войду в тебя».

Он писал это письмо, как будто зная тем таинственным образом, каким он знал о таких вещах, что она уже снова готова думать об этом.

Она крепко уснула с улыбкой на раскрасневшемся лице, сжимая в руке его письмо.

Через час Мари-Лор проснулась от ужаса. Кто-то кричал, но это была не Софи. Судя по часам на камине, Софи проснется не раньше чем через полтора часа.

Крики принадлежали голой девушке, которую в каком-то кошмарном лесу преследовала стая собак.

«Ты должна будешь объяснить, почему ты так внезапно уехала», — написал он.

Но она никому и никогда не сможет рассказать об этом последнем часе, проведенном в замке. Она затаит это в себе, и только она одна будет помнить о нем. Мари-Лор ходила взад и вперед по голубой спальне, словно по тюремной камере, и ждала, когда проснется Софи.

Глава 9

— Пожалуйста, мадам маркиза, я хочу увидеть Жозефа, — заявила Мари-Лор неделю спустя.

Еще в голубой спальне, готовясь обратиться с этой просьбой, она решила, что быстрее достигнет желаемого, если скажет об этом прямо. Но очевидно, она спутала прямоту с грубостью.

Мадемуазель, сидевшая за столом напротив, поморщилась.

— Мари-Лор хочет сказать, дорогая Жанна, только то, что мы с ней подумали, может быть, есть возможность устроить так, чтобы она сопровождала тебя в Бастилию…

— Невозможно. Ее нет в списке посетителей.

— … одетая лакеем.

— Или хотя бы пажом, мадам маркиза.

— Очень молоденьким пажом, Жанна. Мальчиком, готовящимся стать пажом, может быть.

— Понятно. Вы обе полагаете, что это возможно. И вы также считаете возможным найти пару штанов, которые подойдут ей?

— Жорж говорит, что в кладовке остался еще достаточный кусок желтого бархата…

— Хм-м…

— А Фредерику все равно нужна новая ливрея; ты заметила, как старая вытерлась у него на спине? Он говорит, что на днях лакей месье де Кордона смеялся над ним, и я заверила его, что ты избавишь его от дальнейших насмешек. Мы можем использовать его старую ливрею и переделать ее для Мари-Лор.

— Хм-м…

— Конечно, нам придется затянуть ей грудь, чтобы превратить в настоящего мальчика. Вероятно, это причинит боль, но, по мнению мамы…

— Остался ли еще кто-нибудь, с кем вы не советовались по этому вопросу? Кроме меня, конечно?

И вот в солнечный июньский день, одетая в бархатную ливрею, с волосами, заплетенными сзади в косичку, Мари-Лор вскочила в карету маркизы. Она крепко держалась за поручень, пока лошади не выехали со двора.

По обе стороны от нее раскинулся Париж.

Это было удивительное зрелище: она видела улицы так близко, но сидела достаточно высоко, чтобы видеть и то, что находилось за головами прохожих даже высокого роста. Она начинала узнавать некоторые кварталы города. Клодин провела ее по торговым улицам — начиная с улицы Сен-Оноре с ее сказочными магазинчиками до предместья Сент-Антуан, где они могли купить почти то же самое за одну десятую цены.

Во время путешествия Мари-Лор сделала собственные открытия, такие как книжная лавка месье Моро в скромном квартале на Левом берегу. Она купила несколько книг, и они поделились забавными историями, связанными с книготорговлей. Он чем-то напоминал ей папа, хотя был более практичным и менее мечтательным. Выбор книг у него был прекрасный, но с некоторым расчетом на мужскую клиентуру; Мари-Лор посоветовала книготорговцу приобрести побольше романов. Она также подружилась с владельцами книжных прилавков, расставленных вдоль берегов Сены,

Мари-Лор посидела с Софи на руках, потягивая лимонад за столиком на улице возле Пале-Рояля, слушая пламенных политических ораторов и наблюдая за покупателями, искателями удовольствий и проститутками, которые прохаживались под арками, обрамлявшими огромную площадь.

Но больше всего ей понравилось знакомиться с новыми улицами, ходить по булыжной мостовой и отскакивать от проезжавших экипажей. Ее приводили в восхищение бесконечные толпы людей — богатые одежды благородных дам и джентльменов, энергичность и разнообразие торговцев, невероятная убогость нищих. Она была готова рыдать при виде брошенных малюток. И смеяться над дюжиной маленьких человеческих комедий, сдобренных потоком брани, такой же ядовитой, как вонь, доносившаяся из канав.

На улицах она всегда чувствовала себя как на сцене, где разыгрывается драма, тысяча драм, переплетавшихся между собой в такое множество трагикомедий, что их число могло бы сравняться только е числом жителей Парижа.

В чопорном провинциальном Монпелье, размышляла она, вы всегда знаете, кто есть кто: торговец или судья, слуга, продавщица или рабочий. Вы узнавали их по одежде или по поведению. Каким-то образом вы определяли место человека в этой жизни.

В то время как в Париже определить личности массы людей, проносящихся мимо, было равным попытке прочитать пестрое лоскутное одеяло из объявлений, афиш и сообщений, расклеенных по стенам домов. Новые наполовину закрывали старые, часть их была оборвана или затерта до неузнаваемости; в них просто было невозможно разобраться. В этом городе актеров, борцов и искателей — городе предприимчивых — каждый был занят тем, что подправлял или менял роль, которую отводила ему жизнь. Или пытался создать что-то новое, удивительное и оригинальное, заплатив цену пониже.

Король боится Парижа, однажды сказал Жозеф. Это вполне возможно, решила Мари-Лор. Ибо как мог один скучный, робкий и полностью консервативный человек управлять городом, который непрестанно менялся?

Карета резко повернула за угол и остановилась перед безобразной крепостью из грязного желто-серого камня. На минуту Мари-Лор ухватилась за поручень, застыв от страха и дурного предчувствия, и смотрела на зарешеченные окна и вооруженных часовых.

— О чем ты замечтался, Лоран? — окликнула ее маркиза. — Сейчас же вынимай свертки для месье Жозефа.

Лоран? Ах да, это имя мальчика, которое ей дали сегодня. Она выскочила из фиолетово-голубой кареты, подтянула штаны и затянула ленточку на косичке. Мари-Лор бросилась вынимать коробки и корзины и, сложив их неустойчивой стопой, понесла, покачиваясь от тяжести, что оказалось весьма кстати, поскольку верхняя корзина скрывала ее лицо от взгляда часового у ворот. Она вошла вслед за маркизой в Бастилию.

Все утро им владело беспокойство и раздражительность. Достаточно было и возмутительного письма невестки, но новости, которые принес месье дю Плесси, оказались еще хуже. Их ходатайство о предоставлении книготорговцами Монпелье счетов о продажах, совершенных со дня убийства барона, было отклонено. И все бесценные доказательства — листы бумаги с подписью «Жозеф Дюпен», неоспоримо сделанной рукой Жозефа, — никем не увиденные, навсегда останутся у книготорговцев.

Существовали еще какие-то вздорные слухи о девушке, совершившей самоубийство, — по странному совпадению ее брат служил лакеем у Амели, но ничто, насколько мог понять дю Плесси, не помогло бы их делу.

Дю Плесси пока еще не представилось случая рассказать об этом Жанне, а Жозеф не горел желанием сделать это сам.

Глупо, полагал он, что после рождения ребенка он позволил себе на что-либо надеяться. Возможно, как и надеялись все они, вдохновленные тем, как блестяще Софи справилась со всеми трудностями и выжила. До приезда Мари-Лор он смирился с тем, что проиграет дело; может быть, попытаться снова поверить в худшее. Ему будет легче, когда его признают виновным.

Суд был назначен через месяц. И при той слабой защите, которую сумел подготовить месье дю Плесси, он будет коротким. «Совсем скоро, — думал Жозеф, — меня признают виновным в убийстве. Я навсегда останусь в заключении и никогда не увижу Софи, никогда больше не дотронусь до Мари-Лор».

Жозеф услышал, как в дальних коридорах загремели ключи и начали открываться двери. Он изобразил на лице спокойствие, бодрость, оптимизм, что делал всегда при посещении Жанны.

Ключ повернулся в двери его камеры, и она открылась. Жозеф поднялся, когда вошла Жанна, как всегда, в сопровождении лакея с бесчисленными корзинами и коробками. Что же она придумала принести ему в этот раз? В его камере уже становилось тесновато, но у него не хватало духу сказать, что ничего это не меняет.

Они обменялись нежными поцелуями. Ее лицо горело, на верхней губе блестели капельки пота. Обычно в это время года она готовилась к поездке на свою ферму в Нормандию. Он убедит ее уехать, как только закончится суд. Она уже сделала для него вполне достаточно; пора ей и Ариане вернуться к их личной жизни.

Лакей сложил свою бесполезную поклажу на стол и, отойдя назад, остановился дальше от тюремщика, чем обычно. «Сегодня он какой-то неловкий», — рассеянно подумал Жозеф.

Жанна достала из ридикюля веер.

Жозеф прокашлялся, готовясь к трудному разговору.

— Вчера я говорил с дю Плесси.

Но стойте. Неуклюжий лакей, теперь Жозеф посмотрел на него внимательнее, казалось, за эту неделю укоротился на несколько футов.

Глупости! Это совсем другой парень. Нет, на этот раз она привезла с собой мальчика, скорее пажа, а не лакея, и к тому же очень хорошенького, стоило только посмотреть на его стройные лодыжки в белых чулках.

Черт, он пробыл здесь слишком долго, если стал глазеть на лодыжки мальчиков-пажей.

Жозеф снова кашлянул и повернулся к Жанне:

— Так вот что сказал дю Плесси…

В горле у него пересохло. Он раньше даже не замечал, как тут жарко. Виконт налил в стакан воды из кувшина и поймал себя на том, что снова смотрит на лодыжки мальчика.

А затем выше. На бедра.

Красивые желтые обтягивающие штаны и тонкая талия.

Мальчик чуть заметно расставил ноги. Он заметил, что у юноши какая-то странная верхняя половина тела. Слишком объемистая, раздутая на груди, как будто он пытался спрятать или тайком пронести за пазухой…

Медленно обмахиваясь веером, Жанна заговорила тихим и спокойным голосом. Что-то о том, как она в прошлую пятницу пила чай с дальней родственницей.

— Удивительно образованная женщина, читает классиков. Признаюсь, я этого от нее не ожидала, зная, что она воспитывает целую орду детей. Это показывает, что никогда не следует полагаться на свои предположения…

Мари-Лор стояла, глядя в пол у себя под ногами. Он был каменный, целиком покрытый восточными коврами, которые, должно быть, прислала Жозефу маркиза. Может быть, ему следует свернуть некоторые из них, чтобы в камере стало прохладнее.

Она подняла глаза и посмотрела на стол, на котором лежали его руки.

Все ее существо напряглось, затрепетало, кожа горела, как будто эти искусные руки волшебника прикасались к ней. Но к ней прикасался лишь его взгляд. Она не решалась взглянуть ему в лицо, но нельзя было ошибиться в значении его вопросительного взгляда, случайно брошенного на ее ноги. Почти невольно она чуть пошире (совсем чуть-чуть) расста-вила их. И почувствовала, как он откликнулся на это движение — блеснувший взгляд, забившееся сильнее сердце, — он с любопытством и восхищением остановил взгляд на ее ногах, перевел его на живот, талию. Глядя на ее неуклюже спеленатую грудь, он немного растерялся.

«Думай, Жозеф. Вспомни, что я тебе писала. И как ты ответил: „Я держал его в руке всю ночь. Целовал его, ласкал языком…“

Я сейчас словно вижу твой язык. И сейчас я закричу от неудовлетворенного желания: быть так близко и быть спрятанной от тебя».

В глубине души Мари-Лор вздохнула и подняла голову.

«Помоги мне, Жозеф. Посмотри на меня. Пожалуйста. Я хочу чувствовать твой взгляд на моей шее, моем горле».

Маркиза начала рассказывать длинную историю. Жозеф не мог уловить ее смысла, но она имела отношение к Персидским войнам. Тюремщик поднял голову: узникам и их посетителям не полагалось говорить о политике.

— Эти войны происходили давным-давно, надзиратель, — улыбнулась Жанна. — В Греции, более двух тысяч лет назад.

Тюремщик с подозрением пожал плечами, но его успокоили такие имена, как Аристотель и Фукидид. Он старался сурово смотреть на маркизу, но ее голос был монотонным, взмахи веера навевали сон, воздух в камере — неподвижен и влажен.

«Мальчик так изящно завязал платок вокруг своей красивой шеи, — думал Жозеф. — Какие у него гладкие веснушчатые щеки, нежные, раскрасневшиеся».

Его веснушчатые щеки!

Посмотри на меня, любовь моя. Подними глаза. Раскрой губы.

Ему придется подождать. Ее взгляд более медленный, более настойчивый, чем у него, добрался лишь до его груди. Теперь до его плеч. Измеряет их ширину. Вспоминает мускулы и сухожилия. Ласкает его. Терпеливо, замедленно, властно.

Жозеф передвинул стул к концу стола, и это позволило Мари-Лор лучше его видеть. Под ее взглядом на одно мгновение он с притворным зевком откинулся на спинку и потянулся, расправляя ноги и бедра. «Глупо, — подумал он, — но как приятно быть настолько глупым — распускать хвост, как павлин перед подругой. Ты видишь, любовь моя, как жадно, как мучительно, как сильно я хочу тебя».

Ее ресницы затрепетали, губы изогнулись, показывая ямочку в уголке рта. Щеки пылали. Мари-Лор ощущала его состояние и принимала его как поцелуй. Она немного откинулась назад, выставляя вперед бедра, обтянутые желтым бархатом. Навстречу ему, маня его.

Он отодвинулся на прежнее место. Довольно. Он не может это продолжать.

Маркиза перешла к следующему повествованию. Прошло несколько десятилетий древней истории, и теперь греческие государства сражались друг с другом, и это стало называться Пелопоннесскими войнами. Она говорила и говорила об Афинах и Спарте и вероломной Персидской империи. «Так можно и уснуть, — подумала Мари-Лор, — если у тебя нет другого захватывающе интересного занятия. Как, например, рассматривать маленькую складочку на верхней губе Жозефа. Совсем такую же, как у Софи, и какой нет больше ни у кого на свете. Или морщинки в уголках рта, овал его скул, черный шелк зачесанных за уши волос».

Она широко раскрыла глаза. Она увидела несколько серебряных прядей, совсем немного, там, где раньше все волосы были черными.

Это не лишало его привлекательности. Наоборот, они выглядели пртрясающе, делая внешность Жозефа более элегантной, менее мальчишеской. Но она этого не ожидала, не предполагая, что время отразится на нем именно так.

Он пожал плечами, не зная, как она восприняла его изменившийся вид. Он, не отрываясь, пристально смотрел на нее.

Мари-Лор подумала, что можно утонуть в их черной глубине.

А он — что можно пролететь сквозь прозрачные небеса ее глаз.

«Я люблю тебя!»

Он беззвучно пошевелил губами, но Мари-Лор казалось, что он прокричал эти слова в полный голос. Она тихо прерывисто вздохнула, но достаточно громко, чтобы ее мог услышать тюремщик, если бы в этот момент не проснулся, разбуженный собственным храпом.

— Ничего, надзиратель, — снисходительно заверила его маркиза, как будто он пролил вино на торжественном обеде. — Наверное, сегодня действительно слишком жарко для древней истории. Но она доставляет некоторым из нас радость, и, может быть, я сумею заинтересовать вас историей во время следующего посещения.

Она взглянула на карманные часики.

— Подумать только, прошло уже более часа. Как любезно с вашей стороны, месье, позволить мне сегодня провести лишние минуты с мужем. Но не буду злоупотреблять вашим гостеприимством, и… — Она поднялась и поцеловала измученного Жозефа в щеку. — До свидания, дорогой. Нет, не вставай. Прости, что не дослушала твой рассказ о визите месье дю Плесси, но он завтра вечером придет к нам обедать, и, конечно, мы увидимся на следующей неделе.

Обязательно попробуй вишни и трехслойный сыр из этой корзиночки, очень вкусно. И передай мои наилучшие пожелания месье маркизу де Саду. Пойдем, Лоран.

Жанна милостиво позволила ошарашенному тюремщику проводить ее и находящуюся в полубессознательном состоянии Мари-Лор через темные коридоры Бастилии к выходу на душные, грязные улицы Парижа, еще никогда не казавшиеся такими прекрасными.

Глава 10

Ее восторженное состояние духа сразу же угасло, когда на следующий день за ужином она вместе с маркизой и мадемуазель Бовуазен услышала от месье дю Плесси плохие новости.

Судья не только не принял их прошение затребовать торговые книги книготорговцев, но и запретил любые апелляции. Таким образом они лишались доказательств, подтверждающих показания Жозефа о том, где он находился во время убийства, и возможности получить эти доказательства.

— Это для нас серьезный удар, — вздохнула маркиза.

— Не могу этого отрицать, мадам.

— Единственное, что осталось невыясненным, — сказала мадемуазель Бовуазен, — это самоубийство той девушки.

— Здесь нам только удалось узнать, — ответил месье дю Плесси, — что у нее был брат, находившийся в услужении в Каренси. Сначала это, казалось, подавало какую-то надежду…

— … и кончилось ничем, поскольку инспектор Лебран уже установил, что никто не покидал замка в день убийства — Маркиза сама предпочла закончить фразу месье дю Плесси, ибо становилось похоже, что он не скоро с ней справится.

За столом воцарилось мрачное молчание.

Другой новостью — но она никого не интересовала — было письмо от герцога и герцогини де Каренси Овер-Раймон, хвастливо сообщавшее о рождении сына, Альфонса-Луи Шарля Франсуа, графа де Каренси Овер-Раймона, с припиской о том, что герцогиня, переехавшая в новые апартаменты в Версале, будет рада принять там маркизу.

«Значит, она сумела выполнить эту часть плана и без меня», — подумала Мари-Лор. Она пожала плечами. Это не имеет никакого значения. Если не считать того, что герцог и герцогиня являлись ей в ночных кошмарах, они для нее больше не существовали.

— Ни слова о Жозефе, — подняла голову от письма маркиза. — Но послушайте, что она дальше пишет о своем, как она выражается, «долге» представлять семью при королевском дворе.

Неожиданно Мари-Лор почувствовала приступ тошноты, как будто на нее пахнуло мятой. Но на столе не было мяты, только нежные, пахнувшие имбирем взбитые сливки и прекрасный китайский чай.

Однако ей было ясно: что-то подействовало на ее ум, а не на желудок. Какая-то фраза или тон письма герцогини, в котором она чувствовала какую-то своекорыстную заинтересованность. Какое-то слово молнией блеснуло в ее памяти, как электрическая искра между двумя кусками металла.

Но что это за слово, намек на что, на какую разгадку?

«Я глубоко убежден, — писал Жозеф в одном из своих писем, — что есть какая-то вещь, которую я должен вспомнить». В то время Мари-Лор посчитала эти слова всего лишь выражением смятения и беспокойства, по-своему довольно приятного для нее. Однако он был прав. Существовало что-то, что было необходимо вспомнить и ей.

Ибо когда она вспомнит, станет понятным и все остальное.

— Думаю, — сказала девушка, — вы меня извините, если я пойду взглянуть на Софи.

Глаза маркизы потеплели.

— Конечно, дорогая.

Мари-Лор медленно поднималась по лестнице, проводя пальцами по замысловатым изгибам чугунной балюстрады. Изгибы, завитки. Рисунок и его повторение.

Сообразительный читатель мог бы разобраться в самых тонких нюансах рассказа, отличить фигуру от фона, выделить нужную мысль из пустой болтовни.

Она надеялась, что ей это удастся. От напряжения заболела голова; с тех пор как она решилась покинуть Монпелье, люди сказали ей так много.

Стараясь успокоиться, насколько это было возможно, Мари-Лор заставила себя услышать звук голосов, сохранившихся в ее памяти. Бесстрастно вслушаться в них и попробовать восстановить картину.

«Мне следовало убить его», — сказал кто-то.

В то время как кто-то еще говорил, что позаботился, прекрасно позаботился — о чем? Что бы это ни было, Николя скрупулезно занес это в свою систему двойной бухгалтерии.

Следуй примеру Николя, говорила она себе. Рассматривай события так же, как Николя записывал их — находи их двойное значение, истинное для себя и ложное для врагов. Без этого второго значения не оставалось ничего, кроме бесконечного бессмысленного повторения.

Проходя по увешанным зеркалами коридорам, девушка поморщилась.

Если бы можно было понять, что надо искать…

Если бы можно было найти тонкую ниточку, которая вывела бы ее из лабиринта…

Что-то сказала Луиза.

Нет!

Луиза почти ничего не говорила. Она зажала себе рот рукой, чтобы не проговориться, не сказать Мари-Лор того, чего она не должна была знать.

В голубой спальне Клодин прислушивалась, не заплачет ли Софи. Она помогла Мари-Лор расстегнуть платье и расшнуровать корсет.

— Спасибо, — сказала Мари-Лор, надевая один из старых шелковых пеньюаров мадемуазель Бовуазен, — можете идти, Клодин. Мы с Софи справимся сами.

Зимой ее совсем не заинтересовало то, о чем чуть не проговорилась Луиза. Тогда ей только хотелось убедиться, что она все еще желанна для Жозефа.

Так приятно было освободиться от корсета. Он был так неудобен для ее пополневшей груди; скоро должна проснуться Софи. Мари-Лор отдалась знакомым естественным ощущениям, в которых сочетались инстинкт, желание и привычка — то, что люди называли «естественным». Она поправила себя: эта «естественность» была инстинктом, желанием, привычкой и удачей; другим судомойкам не удавалось оставлять ребенка при себе.

И ее еще больше возмущало, что герцогиня предпочла бросить