/ Language: Русский / Genre:love_history

Соблазненная роза

Патриция Филлипс

Розамунда, дочь знатного дворянина и бедной крестьянки, считала, что ей суждено выйти замуж за простого кузнеца. Но однажды дерзкие похитители увезли девушку из ее родной деревни в отдаленный замок. Играя роль невесты богатого лорда, Розамунда увлекается красавцем, захватившим ее нежное сердце, однако страх, что он оттолкнет ее, узнав правду, все чаще охватывает ее.

Патриция Филлипс

Соблазненная роза

Часть первая

Глава ПЕРВАЯ

1459

В декабре смеркается рано. Порыв пронизывающего ветра заставил привядшие листья плотнее приникнуть к еще зеленой у речного берега граве. Розамунда стояла на овечьей торфяной тропе, изрытой множеством маленьких копыт, и смотрела на рдеющий в дымке закат. Розы и померанец окрасили западный край небес, над дальними холмами сиял золотой ореол. Не иначе как завтра будет погожий денек.

— Рози, это тебе. — Стивен смущенно протянул руку и разжал огромный свой кулачище: на его ладони лежала блестящая серебряно-голубая лента.

Розамунда охнула и с радостным проворством схватила подарок.

— Какая красивая. — Она осторожно погладила нежный шелк. Ее натруженные руки были слишком грубы для этой легчайшей ткани.

— Волосы завязывать, — пробормотал Стивен, неловко коснувшись ее толстой каштановой косы, доходившей до самой талии. Его лицо, с очень белой кожей, вспыхнуло. Он нагнул голову, чтобы светлые, что кукурузный початок, волосы, рассыпавшись по щекам, скрыли его смущение.

Однако Розамунда все-таки приметила предательский румянец и поспешила сгладить неловкость:

— Вот спасибо. Какой ты заботливый. Завтра же ее надену — на ярмарку. Я пойду — темнеет уж…

Все еще не поднимая головы, Стивен с неожиданной хрипотцой пробормотал:

— Пусть все остальные парни помнят, чья ты подружка.

— Спокойной ночи, Стивен. — Розамунда легонько хлопнула его по мускулистому плечу — такому твердому под домотканой рубахой, — и оба как по команде развернулись и отправились по домам; сын кузнеца в сторону кузницы, где вовсю полыхал горн. Розамунда — к домику на самой окраине их деревни, который местные жители так и называли — Дом на окраине. Чем дальше отходила Розамунда от Стивена, тем легче делался ее шаг. Пряча его ленточку в висевший на поясе кошель, она удивлялась самой себе: с чего это ей вдруг вроде как опостылел Стивен. Он считал ее своей невестой — еще в праздник урожая сговорил ее. И хоть завтра готов с ней под венец. Хорошо хоть их священник строгий, не велит так скоро ожениваться, слава Богу, у нее есть еще время пообвыкнуться в невестах. Остальные девушки, почитай все, ждут не дождутся свадеб. По Виттонским меркам, ладный ла мускулистый Стивен — жених завидный. Не одна из здешних девиц мечтала заполучить его, но Стивен не сводил глаз с одной Розамунды. До того присушила пария, свела с ума, что отец его грозился отправить сынка в Дом на окраине, ежели он к ней вскорости не присватается.

Само по себе это сватовство было ей лестно. Сын кузнеца был парень крепкий да пригожий, кожа белая, волосы светлые… В свой срок ему достанется кузня и прочее добро, — стало быть, семейству его жить в достатке. Так что ж она, дуреха такая, никак не назовет день свадьбы? Ведь как любит он ее, чуть не плачет, глядя на нее синими глазищами. Ох и дивилась Розамунда тогда жарким его речам, зачарованная этой любовью, хоть и не разделяла ее. Говорил он, что она краше овечки из весеннего приплода, краше цветущего боярышника и что, дескать, любит он ее больше жизни.

До Стивена еще никто так пылко ей не объяснялся. И ей было боязно, что уже более никогда не услышит она таких вот словечек — после того его признания, в один из прохладных осенних деньков. Видать. Стивен решил, что се можно больше и не баловать ласковыми прозвищами.

— Явилась-таки, гулена. Шляешься до темноты со своим ухажером. Липнет к тебе как банный лист. Могла бы и о матери вспомнить — помочь. Давай-ка скорее в дом.

Ходж, материн молодой муж, поджидал Розамунду у двери, выражение его неказистого лица было довольно свирепым. Розамунда, проскользнув бочком под его рукой, вошла в продымленную горницу.

Джоан, мать Розамунды, склонилась над двумя лежащими у очага хнычущими младенцами, а семилетняя Мэри — худущая! — таращилась на котелок с мясом, висевший над огнем. У них и еще только у двух-трех семей из их деревни очаг был обустроен по-новому, не то, что прежний — чадил посреди избы. Джоан очень гордилась своим настоящим очагом, хотя дымоход был засорен и у них в домишке было дымно, почти так же, как у всех остальных.

Откинув со лба тусклую, чуть тронутую сединой прядь, Джоан улыбнулась.

— Пришла моя касаточка. А мы тут рядим-гадаем, куда она запропастилась, — пробормотала мать, с трудом ворочая языком, видать, успела вылакать изрядный жбан эля. — Ну что, уговорились со Стивеном о свадебке? — спросила она у Розамунды, протягивавшей к огню озябшие руки. И, шутливо ее толкнув, с грязной усмешечкой подмигнула:

— Бугай он справный, девонька. Это можешь не сомневаться. Недаром про мужиков говорится: у кого велик кулак, тот крепкий отрастил стояк.

Задыхаясь от душившего ее хохота, мать вынула из люльки хиленькую крошку.

— Для меня это дело десятое, матушка.

— Ну, стало быть, ты не моя дочь. Мою утащили эльфы, а заместо нее они мне тебя подкинули, — усмехнулась Джоан, оголяя грудь, чтобы покормить девочку.

— Да я его случайно встретила, когда шла от Джиллот, Мы с ней уговаривались насчет завтрашнего утра, — оправдывалась Розамунда, беря на руки вцепившегося в се юбку и только начинающего ходить замурзанного Тома. И хоть мать ее не просила, молча пихнула в его с всегдашней готовностью открытый рот полную ложку густой каши. — Джиллот и ее брат хотят поехать сразу же, как только рассветет. Знаешь, матушка, нынче гуси много жира нагуляли. Думаю, мы на ярмарке хорошую цену за них возьмем.

— Благослови нас, Пресвятая Дева Чего уж говорить: каждый грошик на счету, с тех пор как… — Тут голос Джоан оборвался, а глаза наполнились слезами. — Настигшая их семейство беда давно уж открыто не обсуждалась, но ее сумрачная тень лежала на всей их жизни. — У знатных кавалеров любовь недолгая: как поблекнет девичья краса, ищи-свищи их. Попомни это, Рози, коли тебе взбредет вдруг снять фасон с матери. — Сглотнув слезы, Джоан потрепала щечку девочки, чтоб та резвее сосала. — Ох, нынче лихо-лишенько привалило нам.

— Вот коли Ходж расстарался бы и приискал работу, начала было Розамунда, но мать тут же зашикала на нее, опасливо поглядев на закрытую дверь, чтобы убедиться, что тот не слышит.

— Ты же знаешь, что он все пороги обил. Август на исходе, об эту пору крышу никто не перекрывает.

Розамунда покорно умолкла. Джоан всегда найдет оправдание для своего лентяя. И с чего она так держится за этого Ходжа, не могла взять в толк девушка. Это был первый из материнских ухажеров, с которым та все-таки удосужилась повенчаться; только двое последышей были рождены ею в законе. Может, матери лестно, что в ее-то возрасте она заполучила молодого муженька? Видно, потому, не ропща, гнет ради него спину, обстирывает, кормит. ублажает в постели. А этот бесстыжий ни одного фартинга еще не принес в дом!

Знатные кавалеры… Губы Розамунды чуть дрогнули в улыбке, когда она снова вспомнила причитания матери. Джоан всю жизнь долдонит ей, что якобы она, Розамунда, дочь какого-то дворянина. Неужто эта размякшая от хмеля, притулившаяся к очагу женщина, с испитым обрюзгшим лицом, могла когда-то приглянуться дворянину? Люди говорят, что в былые времена у златокудрой дочки дубильщика отбою не было от воздыхателей.

Розамунда переменила позу на более удобную, почувствовав, что малыш у нее на руках стал вроде тяжелее — задремал. Да, если верить сплетням, нищета и вино загубили красоту ее матери.

Неужто она, Розамунда, и впрямь дочь дворянина? Девушка была уверена, что это одна из материнских фантазий. Но втайне, в самой глубине души, ей очень хотелось, чтобы эта сказка обернулась явью. Когда-то ее надежды щедро подпитывались двумя непонятными обстоятельствами.

Каждые две недели церковный староста в своей отороченной мехом накидке приносил в их домишко увесистый мешочек монет, а некий неведомый благодетель оплачивал учебу Розамунды в Сестринской обители. Но вдруг монеты носить перестали, и за учебу платить — тоже. Монахини отослали Розамунду домой, в Виттон. Потеря этого источника существования стала настоящей трагедией, и темные тучи невидимо парили над каждым их днем.

Но вот скрипнула дверь, и мысли Розамунды вернулись к действительности, а взгляд нехотя остановился на Ходже.

Скрип разбудил девочку, и она начала хныкать. Ходж проворчал, чтобы малявке заткнули рот. Ни Розамунде, ни Джоан и в голову не приходило попрекнуть Ходжа, хотя девочка проснулась из-за него.

Отпихнув от очага худышку Мэри, Ходж зачерпнул ковшиком из котелка и стал дуть на мясо, разбрызгивая горячие капли отвара.

— Ну чего уставилась, — заворчал он на перепуганную девчонку, — не видишь что ль, сварилось. — И в подтверждение набил полный рот.

Голова Джоан свесилась на грудь, и она опять захрапела. Розамунда поспешно забрала у нее Анни, пока мамаша ее не выронила. Укачав малышку, она осторожно положила ее в стоявшую рядом с очагом люльку.

Ходж лениво за нею наблюдал, шаря бесстыжим взглядом по стройной талии и пышным грудям заневестившейся падчерицы. Его свиные коричневые глазки горели похотью. Розамунда сразу поняла, что у него на уме, и похолодела от страха.

— Ты бы сел, я сама тебе подам, — поспешно предложила она, уверенная, что еда отвлечет его — хоть ненадолго — от блудливых помыслов.

Ходж тут же уселся у очага, грея над огнем корявые пальцы. Украдкой наблюдая за ним, Розамунда наложила ему с верхом огромную миску. Презрев протянутую ему ложку, тот прямо зубами ухватил кусок мяса — ну чистый зверь! Розамунда диву давалась, как это отчим исхитряется не ошпариться еще булькающим мясным отваром. Она наложила и плошку поменьше — для Мэри. Та, застенчиво ее поблагодарив, на всякий случай отошла в уголок, чтобы ей никто не мешал спокойно поесть.

Розамунда наполнила миску для матери и стала ее будить, тряся за обмякшее плечо и громко крича ей в самое ухо, однако вывести Джоан из пьяного забытья девушке так и не удалось. В конце концов, та соскользнула с табуретки и, точно куль, привалилась к очагу, а потом и вовсе разлеглась на трухлявой циновке. Розамунда прикрыла одеялом свою храпящую родительницу, а потом положила ей под бочок уснувшего Томаса, тоже заботливо его укутав. Этот ритуал повторялся почти каждый вечер. Розамунда настолько уже смирилась с ним, что у нее уже не замирало все внутри от отчаяния и не мучила напрасная надежда на то, что в один прекрасный вечер Джоан не напьется.

— Сегодня от нее никакого толку не дождешься, — задумчиво пробормотал Ходж и, причмокивая лоснящимися от жира губами, уставился на Розамунду: — Есть тут кое-кто и послаще, свеженькая такая малышка, она-то меня и угостит.

Он ухватил девушку за юбку, но она сбросила его руку со словами:

— Раньше тебе не мешало то, что она спит. Розамунда содрогнулась, вспомнив омерзительные сцены, свидетельницей которых поневоле становилась.

— Мужчина не может довольствоваться одним только трясущимся разваренным студнем. Иногда ему охота попробовать что-нибудь повкуснее да позабористее.

Предвкушая приятное занятие, Ходж облизнулся красным, блестевшим от слюны языком, что заставило Розамунду сжаться в комочек. Неожиданно он вскочил со скамьи и схватил девушку за руки.

— Сейчас же отпусти! — крикнула она, пытаясь вырваться.

Услышав сестрицын вопль, Мэри кинулась на выручку. Она принялась неистово колошматить Ходжа по жирным ляжкам, едва не рыча от ярости.

— А ты кыш отсюда, черт тебя задери! — завопил Ходж, и от его зычного рева проснулась девочка и начала плакать.

— Присмотри за Анни! — приказала Розамунда, стараясь перекричать гам: она хотела таким образом заставить Мэри отойти от разъярившегося Ходжа. А тот поволок Розамунду по комнате, обдавая резким застарелым запахом пота, пропитавшим его одежду. В конце кондов, теряя терпение, он прижал ее, стучащую от ужаса зубами, к оштукатуренной стене и грузно всей тушей навалился… она не могла пошевелиться.

— Уж будет тебе кочевряжиться, сучка, — прорычал он. — Я куда раньше тебя приметил, чем твой дружок кузнец. Как-никак, я тебе отчим, смекаешь?

— Попробуй только тронь меня, процедила сквозь стиснутые зубы Розамунда, пытаясь высвободиться.

— А почему бы нет?! Думаешь, кузнецкий сынок даст мне затрещину?

— Думаю, что он даст тебе куда пониже… а потом оторвет и обмотает вокруг твоей же шеи, — сказала Розамунда, незаметным под юбкой движением выставляя вперед колено.

В ответ на ее угрозу Ходж громко загоготал;

— Ну напугала, ой-ой-ой! Прямо-таки весь трясусь от страха! А где ж твой знатный папашка? Джоан болтала, что он перережет мне глотку, если я тебя пощупаю. Чтой-то я никогда здесь его не видывал. Небось, теперь уж совсем трухлявый пень?

Больше ему ничего спросить не удалось, потому что его скрючило от боли. Он завопил и вытаращил глаза. Это Розамунда с силой ударила его коленом между ног. Руки, вцепившиеся в нее, разжались, и огромный детина рухнул на циновки, суча ногами, физиономия его побагровела от боли… Выкрикивая гнусные ругательства, он начал рыгать и вынужден был побыстрее выскочить наружу, где его вывернуло наизнанку.

— Успокойся, лапонька. Сегодня он нам точно уже не страшен, — утешила она Мэри, все еще всхлипывавшую от ужаса. Она спрятала горячее зареванное личико у себя на груди. Розамунда ликовала, хотя и понимала, что ее строптивость не пройдет для них всех даром. Но это будет потом… Жизнь в Виттоне приучила ее жить только настоящим.

— Спи, милая, и ничего не бойся.

Мэри громко вздохнула и теснее прижалась к сестре. Потом покорно улеглась на соломенный тюфячок, на котором они спали вдвоем, и накрылась одеялом. Через несколько минут она уже спала. Розамунда крепко стиснула руки, стараясь унять все еще бившую ее дрожь. Никогда еще приставания Ходжа не были настолько опасными. Еще бы чуток — и все… Она заставила себя успокоиться, стащила через голову платье и повесила его на гвоздик, вбитый в ставень. Хотя Ходж был пока на улице, она плотно задернула лоскутную занавеску, которая создавала жалкое подобие уединенности. Но вот дверь отворилась, и Розамунда снова напряглась… Слава Богу, Ходж сразу прошел к очагу и улегся на тюфяк рядом с Джоан. Удостоверившись, что он угомонился, Розамунда наконец успокоилась. Ворочаясь под домотканым одеялом, она старалась устроиться на жестком тюфячке поудобнее. В Сестринской обители, еще ее, кажется, Торпской называют, она спала на настоящей кровати, с деревянными перекладинами, на которые была настлана мягкая перина. Как сладко ей там спалось!.. Припомнив это, Розамунда вздохнула. Может, когда она выйдет замуж за Стивена, у них тоже будет такая же кровать — с периной. Тут Мэри захныкала во сне, и Розамунда оберегающе обвила рукой ее худенькое тело. Как только они со Стивеном поженятся, Розамунда обязательно заберет сестренку к себе. Сознание того, что она покинет свой продымленный домишко, согревало душу девушки. Под родимой крышей ей жилось совсем невесело. Те два года, которые она провела в обители, открыли ей, что не все на этом свете ведут такую жизнь, как ихние, деревенские. Там царили небесная музыка, и дивное пение, и смиренные тихие голоса. И хотя размеренный монастырский уклад совсем ее не прельщал, она грустила по тому благочинному спокойному мирку. Что и говорить, в обители ее не били, она была избавлена от пьяных свар, от омерзительной брани, от одуряющей навозной вони. Но и то верно, что там редко кто шутил или дурачился. Унылые краски, серые стены. Но даже здесь, в Виттоне, у большинства жизнь была не в пример пристойнее, чем в их развалюхе, именуемой в деревне Домом на окраине. Нет уж, у себя Розамунда заведет порядки, более схожие с монастырскими, чем с домашними. Розамунда опять вздохнула. Какое, однако же, безрадостное и бесцветное будущее ждало ее. Виттонские девушки о любви не очень-то думали, ну чтобы парень был по сердцу. Разве что мечтали иногда. А так был бы будущий муженек неленивый да с достатком, вроде Стивена, вот и ладно. А коль не повезет, придется мыкать горе с непутевым, как ее матушке. И все же Розамунда очень хотела влюбиться. Чтобы сердечко билось и замирало при виде суженого. Однако Стивен был ей безразличен, и это очень ее печалило. Да, он честный, работящий, да, она вроде ему по душе — и только…

Розамунда укуталась поплотнее и погрузилась в заветные мечты, похожие на сокровища, которые она доставала одно за другим из тайного, припрятанного ото всех ларца. Несколько лет тому назад она приметила на местной ярмарке одного пригожего незнакомца. Мало сказать приметила, его красота не шла с тех пор у нее из головы. Сердце ее затрепетало, да так, что она едва могла дышать, как увидела его среди толпы. Высокий, плечистый, в светло-зеленом бархатном дублете, так ладно его облегавшем. Его привлекательное, приукрашенное девичьими грезами лицо и сейчас мерцало перед нею, будто в волшебной дымке. Упрямый, благородных очертаний рот, волевой подбородок с впадинкой, правильный овал и высокий лоб. Настоящий бог, да и только! Никто из здешних парней не мог с ним сравниться. При нем всегда была кавалькада охотников в коричневых и зеленых камзолах, сам же незнакомец всегда был в бархате… Розамунда представила его смоляные кудри, падавшие на воротничок из тонкого шитья. До чего ж они блестели на солнце!.. Однажды он обернулся и посмотрел на нее. И когда их глаза встретились, даже ей улыбнулся. Зубы у него белые-белые, а кожа смуглая. У всех деревенских зубы были желтые, а то и вовсе выщербленные. Тот красавец до того был на них не похож, что Розамунда готова была поверить, что он явился из какой-то волшебной страны. Она давно уже решила для себя, что это необыкновенно знатный дворянин и что он в изгнании. Может, даже какой-нибудь принц. А может, наоборот, благородный разбойник, вроде легендарного Робина из Шервудского леса, прозванного Робин Гудом.

Когда он ей улыбнулся, сердце Розамунды чуть не выскочило из груди. И как только она не свалилась тогда в беспамятстве… Речей его она никогда не слыхала, слыхала только, что раз кто-то из охотников окликнул его именем Гарри. Принц Гарри, так она нарекла его в своих мечтах, а самая излюбленная из них была о том, как Гарри приезжает в их Дом на окраине и просит отдать ее в жены. А после увозит ее в замок, усадив с собой рядом на белоснежного коня. И все деревенские, разинув рты, с благоговейным ужасом смотрят на них. Вот бы красота была!

Розамунда понимала, что тешит себя небылицами. Но все равно несбыточные эти мечты доставляли ей радость. В настоящей жизни такого счастья не сыскать, уж крестьянской-то девушке точно. Несмотря на вечные материны россказни, она знала, что не только дворяне, но и богато одетые охотники из свиты не балуют виттонских девушек ухаживанием. А если вдруг и приглянется кому из них селяночка, они тут же за деревенской изгородью и потешатся ею. Такое и впрямь случалось. Нежащие сердечко Розамунды воображаемые прогулки с воображаемым возлюбленным, не менее от этого волнующие, лишь помогали хоть на короткие минуты вырваться душой на волю. Ведь чем больше она мечтала о своем принце, тем больше понимала, что ее удел — это сын кузнеца Стивен. И что лучшей доли ей тут не сыскать. И она будет дура дурой, коли прозевает его. Нужно скорее назвать ему день свадьбы, пока его не сманила другая.

Проснулась она задолго до зари и теперь молча разглядывала балки, за которыми юркие мыши грызли соломенный настил, и его клочья то и дело падали ей на лицо. Было темно, дом освещался лишь присыпанным на ночь тлеющим очагом. В спертом воздухе было намешано столько отвратительных запахов, что она непроизвольно морщила нос, стараясь дышать не в полные легкие.

Надо бы встать и перепеленать малышку, да обмыть Томаса, который, небось, обмарался во сне, да вынести поганое ведро. Сразу будет легче дышать. Обычно с этих хлопот начиналось каждое ее утро, но сейчас ей не до пеленок да ведер. Нынче ведь ярмарка. Задолго до того, как домочадцы продерут глаза, она будет ехать в Эплтон.

Взбодренная мыслями о предстоящей поездке, она выскользнула из-под одеяла и зябко поежилась. Выдыхая после каждого вздоха белое облачко, она торопливо натянула новенькое платье, припасенное специально для сегодняшнего знаменательного дня. Потом стянула густые каштановые волосы в узел и обвязала его новенькой лентой. Лента ей нравилась, но не потому, что это подарок Стивена, а уж очень она была хороша. Собственная черствость мучила Розамунду, ведь ей так хотелось ответить на его любовь и заботу тем же. Но у нее ничего не получалось, хоть она и старалась переломить себя.

Розамунда поплескала себе в лицо водой из колодезного ведерка, до того студеной, что сперло дыхание. Потом насухо растерла кожу грубым полотенцем. Из съестного имелось лишь полковриги хлеба, нет, это им. А она возьмет припрятанные под разболтанной половицей монетки. Этот ее никому не ведомый клад позволит ей полакомиться пирожком с мясом или сладостями, там, на ярмарке.

Две темные кучки золы тлели в очаге, развалившиеся рядом Ходж и Джоан храпели и бормотали что-то во сне. Розамунда осторожно прокралась к двери и подняла щеколду. Было темно и студено. Она плотнее запахнула накидку и поспешила прикрыть дверь, опасаясь разбудить отчима. Брани в ответ не раздалось, — значит, никто ей не помешает. Пусть-ка сам поклянчит себе где-нибудь завтрак, как часто приходилось ей. Впрочем, он долго думать не станет, стащит у соседей яиц да наестся.

В редеющей мгле послышался все нарастающий топот цокающих копыт. Загоготали гуси, и сонно взбрехнула собака. Увидев возок Джиллот и Мэта, она вышла на утоптанную дорожку. Наконец лошадь, фыркая и поводя косматой головой, замедлила шаг и обдала Розамунду теплым клубящимся дыханием.

Карета подана, — усмехнулся, наклонившись к ней, Мэт. — Залезай. — Капюшон он опустил на лицо, укрываясь от холодного ветра.

Заботливые руки помогли Розамунде забраться и усадили в середку: с одного бока — мускулистое тело Мэта, с другого — уютная мягкая Джиллот. На видавшей виды повозке громоздились одна на одной клетки с живностью. Шесть гусей, сколько-то крапчатых уток и корзина яиц. Корзина принадлежала Розамунде. Она еще накануне вечером помогала все укладывать. И не только укладывать, но припрячь к задку двух коров и выносливого ослика, увешанного коробами да корзинами, набитыми всякой всячиной для продажи. На донышках лежали грубо вырезанные деревянные зверушки, игрушечные луки со стрелами, гусиные перья, горшочки со снадобьем от хвори, приготовленным из гусиного жира и сока первоцветов. А поверх — вязаные рукавицы и шапочки, детские платьишки и расшитые сорочки, над каждой Джиллот и Розамунда подолгу не разгибали спины. Конечно, главным событием была зимняя. Рождественская, ярмарка. Деньги, вырученные на Эплтонской ярмарке, помогали многим семьям пережить долгую йоркширскую зиму.

— Чую, к концу дня будет, что положить в кошелек, — сказала Джиллот, умиротворенная таким раскладом. — И как ты собираешься припрятать свои денежки от Ходжа?

Розамунда пожала плечами. Увлекшись своими ночными грезами, она и думать забыла о том, что Ходж наверняка захочет наложить лапу на ее выручку. Ничего ему не обломится, она сразу всем накупит обновок, И наконец-то поест вволю. А еще можно припрятать часть денег, а часть отдать матери. Ну а остаток все-таки придется отдать этому пакостнику.

— Какой срам! Этот ублюдок тянет с тебя деньги, а сам за весь год и пальцем не пошевелит. Лентяй, каких не сыщешь, в сердцах выпалил Мэт, хлестанув сбавившего шаг конягу.

— Не горюй, вот выйдешь за Стивена, и тебе больше не придется таскаться по ярмаркам, — утешила подругу Джиллот и погладила ее по руке. — С ним не пропадешь. Я слышала, теперь они подковывают окаянных дворянских жеребцов. Когда у вас свадьба-то?

— Не уговорились еще.

— Ты не очень-то долго рассусоливай. Неровен час, передумает.

— По мне так хорошо бы. Тогда Рози за меня пойдет, — сказал Мэт, дурачась. — Давно уж по ней сохну.

— На этот каравай рот не разевай, паря, — усмехнулась Джиллот. — Наша Рози заслужила кой-чего получше крестьянской лачуги. Как-никак дворянского замесу девушка.

Мэт изобразил тяжкий вздох, и все трое весело рассмеялись. Они частенько приплетали к разговору неведомого отца Розамунды. Впрочем, в шутливой отповеди Джиллот была и доля серьезности. Многие в деревне упорно твердили, что Джоан Хэвлок крутила-таки шуры-муры с очень высокородным господином. Конечно, то, что он никогда не появлялся и даже не признал дочь своею, совсем не вязалось со всей этой романтической историй. Однако жизнь в Виттоне была столь непереносимо уныла, что любая легенда принималась с воодушевлением.

Тьма между тем разреживалась, и вскоре на востоке вспыхнула слабая прозелень — рассветало. Розамунда прижалась к друзьям, чтобы лучше согреться, и потуже запахнула накидку. Морозец выдался крепкий, да и ветрено, как и положено в декабре. По мере того как день постепенно наливался светом, она примечала прихваченные ледком колеи и, словно опутанные нарядной блестящей паутиной, изгороди.

Все чаще слышались голоса устремившихся на ярмарку попутчиков, и скоро наша троица оказалась в гомонящей толчее. Из-за боярышниковых изгородей доносилось мычание и блеяние — резали скот. Гуртовщики покрикивали на собак и оглушительно свистели. Где-то впереди тоже цокали копыта и дребезжали повозки. По мере приближения к ярмарочному торжищу толпа густела. Сгрудившиеся фигурки укутанных кто во что горазд людей, увешанных корзинами и тюками, горбящихся от стужи, пробирались вперед и вперед.

— Больно людная эта дорога, — посетовал Мэт, вынужденный попридержать коня. — Эдак мы и к полудню не доберемся. Надо бы свернуть на ту, что в горку.

— В горку! Сдурел что ли? — прокричала Джиллот, тряхнув головой, отчего капюшон ее съехал, явив всему люду копну ярко-рыжих кудряшек, обрамлявших круглое личико. — Да разве ж с такой поклажей одолеешь горку, тяжесть-то эвон какая.

— Маленько бы и полегчала, коли вы с Рози потопали бы своими ножками, — отбрил сестрицу Мэт, заставляя уже конягу Доббина взять вбок.

— Пошли. А то и правда засиделись мы с тобой, — сказала Розамунда.

Мэт сверкнул благодарной усмешкой. Он остановил повозку, чтобы девушки могли слезть. Оказалось, и впрямь ноги у них совсем одеревенели от сидения в такой тесноте, да еще на жестких досках. Холодный водух сразу пробрался под тонкую одежду Розамунды, и она ускорила шаг, пытаясь согреться ходьбой. Джиллот бросилась ее догонять. Потом они помахали Мэту, и он тронулся дальше.

Впереди кто-то распевал разудалые сельские песни, и подружки устремились туда. Однако в тот же миг сзади послышался остерегающий крик, и толпа отхлынула к обочинам, давая дорогу отряду всадников. Не замечая того, что вооруженные легкими пиками солдаты едва не спихнули их в ров, Джиллот и Розамунда не могли отвести глаз от роскошных конских сбруй. Господа, небось, тоже едут на ярмарку. Задрав как можно выше голову, Розамунда надеялась увидеть среди всадников своего то ли принца, то ли разбойника в светло-зеленом бархатном дублете. Но его не было среди этих богато одетых мужчин.

Приметив молоденьких девушек, несколько конников одобрительно присвистнули, а тот, что ехал с краю, потянул жеребца за уздцы и наклонился:

— Как тебя зовут, моя милая? — спросил он Розамунду.

Та не убоялась дерзкого его взгляда и с достоинством ответили:

— Не твое дело, парень. — Она гордо вскинула голову, тряхнув узлом роскошных блестящих волос.

Пораженный ее смелостью, всадник даже немного отпрянул. Пригнувшись к седлу, он плотоядно разглядывал нежную кожу и сверкающие, с темными ресницами, глаза. Его взгляд пробежался по пышной груди, медленно переместился на тонкую талию и точеные бедра, потом снова вернулся к высокоскулому, завораживающему красотой лицу. Жадно прильнув глазами к ее сочным полным губам, так похожим на спелые вишни, он не смог скрыть свое вожделение, тут же отразившееся на его грубо вытесанном йоркширском лице.

— Ты часом не здешняя княгиня? — наконец выдавил он. Причем прекраснейшая во всей округе?

— А вот и княгиня, — сказала Розамунда, снова гордо вскинув голову — от этого движения одна каштановая прядь выбилась из-под ленты. Не желая больше разговаривать со всадником, она пошла вперед, не обращая внимания на его призывы остановиться.

Еле нагнавшая ее Джиллот никак не могла отдышаться. Они дружно порешили не слушать крики этого охальника и не обращать внимания на взрывы хохота его приятелей и на их подначки. А те и не думали пускаться вскачь, конские копыта постукивали редко-редко за спинами девушек. Но вдруг незнакомый мужской голос властно приказал им остановиться.

Обернувшись, Розамунда увидела, что только сейчас появившийся укутанный в роскошную накидку всадник быстро приближается на своем черном скакуне к ним. Огромный жеребец, не желая подчиняться удилам, бил копытом землю и раздувал ноздри. Такое великолепное животное могло принадлежать только дворянину. С трудом сглотнув, Розамунда гадала, что нужно от нее этому знатному, в богатом плаще дворянину — кроме, конечно, того, что было ясно само собой. А если ему нужно то самое, то как бы ей половчее увернуться от его приставаний. Шедшие впереди крестьяне тут же остановились, с интересом наблюдая, что же будет и, похоже, сразу напрочь забыли, что торопились вовремя поспеть на ярмарку. Никто из них и не помыслит вступиться за Розамунду, если этот господин возжелает заполучить то, что она берегла пуще глазу.

Встретив его взгляд и стараясь пересилить охватившую ее дрожь, Розамунда смело вскинула голову:

Что вам угодно, господин?

— Не живет ли тут поблизости знахарка или ведунья? — На нее пристально смотрели темные глаза. Слегка крючковатый нос придавал мужчине суровый и несколько разбойничий вид, глубокие морщины избороздили его обветренное лицо, а у строгого рта притаилась складка горечи.

— Не могу вам сказать, а только точно знаю, что нынче все они будут на ярмарке.

— А что за ярмарка?

— Эплтонская.

Мужчина наклонился к ней и, увидев лицо девушки, подобрел взглядом, а скорбный рот мягко дрогнул. Мало того, Розамунда вдруг услышала, как он тихонько ахнул, а в глазах его мелькнуло странное выражение — вроде как он ее признал. Но она-то была уверена, что сроду не видывала этого дворянина.

— Вам нужно лекарство? — осмелилась спросить она.

— Не мне. Моей дочери. Что-нибудь, что снимет жар. И далеко до этой ярмарки?

— Да нет. Нужно только проехать по тому холму. Вы точно увидите шатры да торговые ряды — на лугу у речки.

— Эплтон, — медленно повторил незнакомец, не сводя с Розамунды глаз. Та отвела взгляд. — Это ведь недалеко от Виттона, верно?

— Да, мы как раз оттуда… я и Джиллот.

— Ясно, — он кивнул и спросил неожиданно ласковым голосом: — А тебя, милая, как звать-величать?

— Розамундой, господин, — пролепетала она, почему-то почувствовав волнение. Может, ей почудился этот вздох и мгновенная боль и тревога в темных глазах — прежде чем он успел торопливо опустить веки?

— Благодарю тебя за помощь, прекрасная Розамунда.

Мужчина вдруг резко выпрямился и подал знак своей свите, чтобы ехали дальше. Всадники пустились вскачь по дороге, да так быстро, что у Розамунды от ветра взвился край накидки.

Джиллот до того разволновалась, что мертвой хваткой вцепилась в подружкино плечо.

— Господи спаси и сохрани! Я думала, он тебя сейчас утащит, Рози, ведь прямо так и ел тебя глазами!

— Я тоже этого боялась, — облегченно вздыхая, с улыбкой сказала Розамунда. — Ты когда-нибудь видела таких прекрасных животных?

— Это ты о жеребце или о его хозяине? — О жеребце, конечно.

— Я думаю, хозяин тоже был распрекрасный. Видела, рукавицы сплошь в золотом шитье? И сбруя конская тоже золотая, чтоб мне пропасть. Ой, Рози, а вдруг это князь, и хочет дать тебе целый ларец золота за помощь?

— Ну да, в самое яблочко попала. Единственное, чем могут наградить знатные господа таких, как мы с тобой, так это незаконным ублюдком, а потом ищи этого милостивца как ветра в поле, что им наши слезы.

— Ох, Розамунда, нет бы о чем хорошем подумать, — покачала головой Джиллот.

Что поделаешь, жизнь приучила меня особо на хорошее не зариться. Тогда и грустить, коль чего не так, не придется.

— Ну а как же тогда твой красавец в зеленом бархате, о котором ты все время мечтаешь?

— Одно дело мечты, иное — жизнь.

Они уже приблизились к самой ярмарке и влились в толпу. Раскисшая земля была изрыта колесами повозок и лошадиными копытами. Пока они шли, Розамунда молчала, улыбаясь своим мыслям. И развеселило ее то, что Джиллот всегда считала, что она, Рози, сумеет выпутаться из любой беды. Да, храбрый вид она придать себе умела, но знала бы Джиллот, как она всякий раз дрожит от страха. Но подружка так в нее верит, что не стоит ее разочаровывать. А еще Джиллот, как и все деревенские девушки, верит в чудеса и волшебные зелья.

Сестры в обители с первых же дней стали выбивать из Розамунды все эти фантазии, заклеймив их двумя пренебрежительными словечками «народные суеверия». Уроки монастырского просвещения показывали, что все добро от Господа, а зло — от дьявола. Розамунда молча выслушивала эти немудреные постулаты, однако библейские истории, которые читали ей монахини, еще больше заставили ее уверовать в существование волшебных сил, чем самые невероятные деревенские предания. Разница лишь в том, что в Библии были особые религиозные имена. О своих наблюдениях благоразумная Розамунда помалкивала, сразу смекнув, что, произнеси она все это вслух, ее непременно заставят чем-нибудь искупать грешные помыслы.

Наставницы в монастыре усердно трудились над тем, чтобы избавить Розамунду от детской веры в чудеса, а жизнь с Ходжем и Джоан нещадно соскребала романтический налет с ее представлений о любви мужчины и женщины. И ничего странного не было в том, что порой Розамунда чувствовала себя гораздо старше своих лет.

Но что это она… Прочь, прочь грустные мысли. На ярмарке не положено думать о житейской маете. На ярмарке она будет дурачиться и веселиться до упаду. Они с Джиллот поглазеют на фокусников, похлопают плясунам и жонглерам, а, может, она даже рискнет погадать о будущем. На эти несколько часов, которые промелькнут так скоро, она готова поверить в любое чудо и в самую пылкую любовь… хоть ненадолго.

От базарного гомона у Розамунды пошла кругом голова. Со всех сторон бурлила толпа, все по случаю ярмарки надели лучшие одежды. Кое-кого из окрестных деревень она узнала, но в основном тут был незнакомый ей люд. Тут же в толпе мелькали яркие наряды музыкантов, жонглеры и акробаты выделывали свои трюки, надеясь, что им обломится хоть несколько монеток.

На стоящих рядками деревянных лавках чего только не было разложено для продажи, один товар краше другого. Розамунду так и подмывало купить себе какое-нибудь украшение. Но перво-наперво нужно запастись подарками для домашних. А уж потом, если что останется, можно побаловать и себя.

Манящие запахи всяких вкусностей были слишком сильным испытанием для изголодавшегося желудка. К полудню Рози успела уплести два горячих пирожка с мясом, имбирную коврижку в форме ангела, плитку сладкой, с розовым ароматом, пастилы и два марципановых яблока. А Джиллот еще уговаривала се попробовать крученый медовый леденец, но Розамунда отказалась, чувствуя, что и так уже слишком набила несчастный свой живот.

А немного погодя Мэт протянул ей кружку эля и ломоть хлеба с сыром, а впридачу горсть засахаренной мушмулы. Она ела, греясь теплом медной жаровни, стоявшей за их лотком с товарами. Поначалу-то от возбуждения и волнения она не чувствовала холода, но постепенно морозец все сильнее давал себя знать, и Розамунда с благодарностью воспользовалась возможностью отогреть озябшие пальцы.

В этом году у людей водилось больше денежек. Многие, конечно, пришли сюда просто поглазеть, однако нынче Розамунда и ее друзья славно поторговали. Она потрогала висевший на поясе кошель — убедиться, что деньги на месте. Звон монет ее успокоил. Она ужасно боялась, что у нее срежут кошелек. Среди воришек попадаются такие ловкачи, что их жертвы иной раз целый день не замечают, что их обокрали.

Эплтонская ярмарка обычно длится два дня. Если у них останется много товару, завтра они тоже приедут. Хозяйки заранее пекутся о том, чтобы запастись провизией на Рождество, поэтому и жир, и гуси в большом спросе. У них осталось всего три утки и полкорзины яиц. Розамунда блаженствовала… какой удачный денек! То и дело протягивая ладони к огню, она наслаждалась непривычным ощущением покоя и умиротворения.

Пестрая шумная толпа обступила прилавок. Прямо на грязной земле перед ней и так и эдак крутились акробаты, но она, проявив редкое самообладание, все же не развязала кошелек, хотя, право слово, они заслужили пару монет за чудеса, которые выделывали. Мэт согласился посторожить товар и отпустить их пройтись по ярмарке. Джиллот сразу же стала упрашивать подружку, чтобы та пошла с ней к гадалке, шатер которой стоял на берегу.

В шатре было очень душно, крепко пахло потом и чесноком. Седая голова гадалки была обвязана цыганской алой шалью, в ушах поблескивали золотые кольца. Не в меру яркое потрепанное платье, с красными и желтыми оборками, по рукавам было обшито свисавшими со шнурков, скрученными из потускневшей золоченой тесьмы кругляшами. Женщина нетерпеливо помахала девушкам похожей на птичью лапу рукой, повелевая им сесть за накрытый черной скатертью стол.

Околачивавшийся тут же смуглый парень вмиг оценил прелести явившихся попытать судьбу девушек. Улыбнувшись Розамунде, он что-то залопотал на тарабарском своем языке, но гадалка отвесила ему оплеуху и шикнула, прогоняя прочь.

Розамунда была рада, что его выставили. Совсем не требовалось быть ясновидицей, чтобы понять, что у парня на уме. Она доверчиво протянула цыганке раскрытую ладонь. Джиллот уже выложила монеты, и гадалка быстро спрятала их в кошелек, предварительно попробовав каждую на зуб. Сверкающие черные глаза вперились в очи Розамунды. Но вот гадалка стала всматриваться в ее руку.

— Большая тебе будет удача… о такой завидной судьбе я покудова и не слыхивала… Вижу… что много тебе выпадет счастья и сильно будешь богата… но и настрадаешься тоже.

Джиллот даже пискнула, ошарашенная судьбой, уготованной ее подружке, но сама Розамунда была спокойна и спокойным же голосом произнесла: Каждому велено изведать свое горе.

— Пытаешься подправить мой расклад? Ишь, какая хитрущая! Хитрость не раз тебе пригодится, сбережет от беды неминучей. Но умничай, да знай меру, для твоего же блага упреждаю, вижу богато одетого мужчину, очень пригожего и богатого. Он и есть твоя судьба. — Гадалка наклонилась поближе, сверля Розамунду черными глазами. — Ты уже его встречала, того, от кого зависит твоя доля. Но знай: вашей встрече будет чиниться много препятствий.

Сердце Розамунды мучительно екнуло. Единственный богач, которого она встречала, был тот мужчина на коне, остановивший ее нынче утром. Красавцем его не назовешь, но вполне приятный собой. Она, вздрогнув, вырвала у цыганки руку, вдруг почувствовав страшное разочарование, оттого что пришла сюда. Этот мужчина совершенно ее не интересовал, ни капельки.

— Ой, Рози! Ну и дела! Страсть как интересно! — воскликнула Джиллот, сияя карим взглядом. — А теперь я. Мой черед. — Она пихнула пухлую ладошку гадалке под самый нос. Однако та все еще смотрела на Розамунду, мерно покачивая руку Джиллот.

— И помни, девонька: судьбу не переменишь, сколько ни хлопочи. — Полуприкрыв глаза, она наклонилась к Розамунде: — Берегись, на твоем пути много опасностей. И не забывай оглядываться, проверять, нет ли кого за спиной.

Черные глаза снова вперились в нее, и Розамунда увидела во взгляде гадалки сострадание. От одного этого взгляда Розамунде стало не по себе. Она не хотела больше ничего слышать, с нес и так уже довольно.

Будто прочитав ее мысли, цыганка повернулась наконец к Джиллот:

— Ну, пригожая моя, будет у тебя целая куча пухлых детишек и любящий муж. А что еще нужно девушке?

— Скажи, когда, когда! закричала сразу разволновавшаяся Джиллот.

— Ты уже знаешь этого парня, но погоди, имей терпение. Смерть вмешается в ваши судьбы. К тому же запомни: мужчины скоро понимают, чего им охота, но о том, что им действительно нужно, у них тугое соображение.

Молодая чета вошла в шатер, и цыганка поднялась, чтобы ее встретить. Но прежде чем подружки успели выйти, старуха схватила Розамунду за полу и чуть слышным голосом произнесла:

— А ты, девонька, будешь совсем близко к короне, прежде чем с тобой навсегда распрощаются.

Последнее пугающее предсказание было настолько неожиданным, что Розамунда с удовольствием порасспросила бы гадалку еще, коли та не откажет ей. Но старая цыганка уже вглядывалась в ладони новых посетителей. Наконец Джиллот подтолкнула замершую Розамунду, и девушки вышли наружу, где слабо пригревало декабрьское солнце. Как только они удалились от шатра, настроение у Розамунды улучшилось, будто тяжкий груз упал с ее плеч.

— Богатый красавец… ну и подвезло же тебе, Рози!

— Не верь ты ее болтовне, Джиллот. Это только красивая сказка. — Сказав это, Розамунда и сама почувствовала себя уверенней. Расправив грудь, она глубоко вдохнула студеный воздух, наполненный запахом пряностей и жженого сахара. — Ну сама подумай, как это я могу оказаться близко к короне?

Хотя голосок ее звучал беспечно, чем больше она думала о последней зловещей фразе старой цыганки, тем муторней становилось у нее на душе. Неужто и впрямь судьба свяжет ее с тем человеком, который встретился ей нынче на Эплтонском тракте?

— Может, старуха говорила о том мужчине, которого мы утром повстречали? — как нарочно спросила Джиллот. — И как она про это прознала? Говорила же я тебе, что получишь через него ларец золота. Но что все-таки значат эти ее намеки?

— Да ничего не значат, глупышка. Гадалки всегда говорят то, что мы, дурочки, хотим от них услышать.

— А почему тогда мне она сказала про мужа и детишек, а тебе нет?

— Подумала, видно, что мне милее богатство да тот, кого люблю. А ну-ка вспомни, что я тебе рассказывала про всякие небылицы.

— Много они понимают, твои монашки, — надув губы, пробормотала Джиллот.

— Хватит об этом. Лучше будем веселиться. Зачем портить праздник и думать о том, что никогда не сбудется.

Они пошли обратно к своему лотку с товарами. Розамунда чувствовала, какими восхищенными взглядами провожают ее встречные мужчины. Самые бойкие даже хватали ее за рукав, пытаясь завести разговор.

Джиллот чуть ли не бегом кинулась к брату, чтобы поскорее выложить ему новость о замечательном будущем, которое посулила ее подружке старая гадалка. К великому огорчению Розамунды, Мэт воспринял ее рассказ очень серьезно. И сказал, что давно уж чует — не жить Розамунде в родном Виттоне. Ей стало бы куда легче, если бы Мэт посмеялся над их девичьей глупостью, над верой во всякие несусветные предсказания. Вспомнив, что цыганка велела Розамунде беречься от грядущих напастей, Джиллот купила ей плетенный из соломы оберег и велела тут же повесить его на шею.

Надвигались сумерки, но Розамунда продолжала прилежно всматриваться в людскую толчею, надеясь приметить зеленый бархатный дублет. Но герой ее грез, увы, так и не появился. А ведь уже несколько годков подряд он не пропускал эту ярмарку… Может, уехал отсюда или — того хуже — погиб в сражении на чужбине? Ее сердечко болезненно сжалось. Он же ее рыцарь, герой ее заветных дум, и поэтому он не может так печально кончить свою жизнь…

Возле Розамунды крутились кавалеры, в них недостатка не было: и те молодцы, что побогаче и понарядней, и крестьянские парни. Она охотно со всеми шутила, радуясь лестным похвалам, но душу ее они не трогали. Крестьянские парни одаривали ее лентами да цветами, лишь бы она с ними перемолвилась хоть словечком. Однако приставать не приставали, хоть и раскошелились на подарки. Помнили, что она невеста Стивена. Их сдержанность Розамунду вполне устраивала, хоть ей и было чуток досадно, что ее считают собственностью сына кузнеца. Ведь их еще даже в церкви не оглашали.

Мало-помалу сумерки сгущались, тяжелые тучи затянули небо, а с севера подул резкий ветер. К четырем блеклое солнце окончательно скрылось за свинцовой тучей.

Многие торговцы тут же начали укладываться, наладившись уходить. Только попрошайки, гадалки да жонглеры продолжали добывать свой хлеб насущный, их приближение темноты не пугало. Однако внезапно помрачневшее небо сразу окрасило яркие цвета ярмарки таким зловещим серым налетом, что честной народ кинулся по домам. Кое-кто из торговцев устроил себе пообочь от торжища времянку. Но у Мэта и Джиллот мать была сильно хворой и по немочи не могла без них обойтись, поэтому они должны были непременно воротиться в деревню, а утром снова трястись по дороге сюда.

Со стороны берега откуда-то появились размалеванные крикливые женщины. Они приставали к мужчинам, старательно демонстрируя им свои достоинства. Любовные делишки они обделывали тут же рядом, в зарослях речного ивняка. Розамунда смотрела на них, широко раскрыв глаза, хоть и брезговала этими потаскушками, с их дешевыми румянами и непристойно яркими нарядами. Их виттонский священник говорит, что эти блудницы будут вечно гореть в аду через свои грехи. Но люди поговаривали, что неспроста он так усердно изображает из себя святошу, — дескать, и сам пользуется услугами «богомерзких жен».

Устала Розамунда просто мочи нет как. Но все равно возвращаться домой ей было тошнехонько. Она знала, что ей предстоит разговор с Ходжем. Ох, и рассвирепеет он, увидав, что денежки, которые он рассчитывал пропить, падчерица посмела истратить на всякие подарочки. Джоан она купила шерсти на платье и полушерстянки для детских одежек, а еще сластей и ленточку в волосы для Мэри. Может, он не очень станет буйствовать, увидев на донышке корзины ветчину и сыр, просто потребует, чтобы ему отдали эти лакомства почти целиком. А вот если он дознается, что она припрятала для себя и матери несколько монет, тогда уж Розамунде действительно несдобровать. Да и себе она кое-что купила, не утерпела. Чудный лиловый кушак, с вышитыми зелеными листиками. Отродясь она не видела таких красивых кушаков. Она будет надевать его на воскресную обедню. Скорее всего, этот поясок краденый. Нищий, его продававший, больно уж торопился сбыть его, явно запросив слишком малую цену за такую-то красоту. Как бы то ни было, теперь этот кушак принадлежит ей, и она заплатила за него свои кровные, с таким трудом добытые денежки.

Глава ВТОРАЯ

— Воровка, мерзкая сучонка! Куда подевала остальные деньги?! — завопил Ходж, ухватив Розамунду за косу и что есть мочи дернув.

Слезы брызнули у девушки из глаз, ей казалось, что сейчас он выдерет ей все волосы.

— Я их истратила, все до грошика. Завтра мы снова поедем на ярмарку, и я выручу денег еще.

— Смотри у меня, если привезешь столько же, сколько сегодня, ой как пожалеешь, — пробормотал Ходж, выпятив нижнюю губищу. Потом его слюнявый рот искривила плотоядная усмешечка. — Ты мне еще отплатишь за свои шуточки, девка. — Он чуть ослабил хватку и добавил: — Знаешь, небось, об чем я толкую…

Розамунда ничего на это не ответила и, глядя на него с тупой покорностью, лишь ждала, когда прекратится эта мучительная пытка.

Джоан с ребятишками тем временем спокойненько сидела у очага и с вялой улыбкой наблюдала за муженьком и своей старшенькой. Она уже успела хорошенько налиться элем. Дочкиным подаркам обрадовалась и даже ее поблагодарила, но не могла взять в толк, на кой Рози так для них расстаралась. Вообще-то она по-своему любила старшенькую… но ей очень не нравилось, что Ходж из-за этой девчонки на нее и не смотрит. Нет, надо поскорей сплавить Рози замуж, и чем раньше, тем лучше.

— Да отстань ты от нее, Ходж. Она и без того для нас постаралась. Глянь, какую привезла ветчину, а сыр какой, — наконец подала голос Джоан, стараясь хитростью утихомирить разъярившегося Ходжа. — Да будет уж тебе! Иди, касатик мой, поешь. Оставь ее.

Предложение отужинать было очень заманчивым, и Ходж соизволил сменить гнев на милость;

— Ладно, пойду маленько чего-нибудь кусну. Так и быть, на этот раз я не спущу с тебя шкуру.

Восстановив относительный мир, семейство уселось за трапезу. Ветчина была отменной: в меру соли и перца, сочная, душистая. Сыр со слезой, желтый, коего в деревне и не едали. Розамунда не пожалела денег даже на горчицу — для таких вот редких пиршеств. Щедро намазав ею куски хлеба, она положила на них по тонкому ломтю сыра и ветчины, сверху прикрыв еще одним куском хлеба, и протянула лакомство детям. Глаза Мэри сияли от блаженства. А на потом у нее была еще и халва с миндалем, пахнущая розовыми лепестками, которую Рози привезла специально для нее.

Когда все наелись до отвала, Розамунда убрала еду в закрытый поставец, чтобы до сыра и ветчины не добрались крысы. Она была уверена, что Ходж за ней подсматривает, следит, как она укладывает детишек. Младшая сестренка уже спала, насосавшись, у груди Джоан, и Розамунда просто прикрыла их одеялом. Потом она подбросила дров огонь и перемыла посуду.

— Жратва была и впрямь ничего, — вдруг нехотя пробурчал Ходж.

Розамунда от неожиданности улыбнулась. Это была первая похвала, которую она от него услышала, таким добрым он никогда еще с ней не был.

— Куры еще снесли яиц, -сказал Ходж, увидев, что Розамунда уже покончила с уборкой на ночь. — Наша мамка сегодня целый день стирала и не успела их собрать.

У Розамунды так и крутилась на языке дерзость, она чуть не сказанула подобревшему вдруг отчиму, что он мог бы и сам сходить в курятник. На улице было уже так темно, что хоть глаз выколи, и холодно. Ну да ладно, с темнотой она справится. Набросив накидку и взяв светильник с догорающим огарком, Рози пошла к двери.

— Куда свечку-то поволокла, — проворчал ей вслед Ходж.

— Ничего, очаг хорошо горит, от него много света. А я скоренько.

От резкого ветра, пахнувшего ей в лицо, у Розамунды занялось дыхание. Упрямо закусив губу, она поплотнее запахнулась и, шагнув с порога, направилась к ветхому курятнику. Куры вроде и не усаживались нынче, с чего это Ходж взял, что должны быть яйца.

Розамунда дернула разболтанную в петлях дверцу и провела светильником вдоль устланных соломой гнезд. А ведь и верно, есть три крапчатых яйца. Она проворно уложила их в корзинку и, снова распахнув дверь, сделала шаг назад — и в ужасе вскрикнула, упершись во что-то твердое. Оклемавшись от страха, она поняла, что это Ходж, его шкодливые руки. А отчим прямо захлебывался от смеха, радуясь, как ловко он сумел-таки ее заловить. Девушка рванулась прочь, но он крепко в нее вцепился.

— Чего это ты так испугалась. Это ж я.

— Оттого и испугалась. Ну-ка пусти!

— Не-е-ет, ты чуток погоди, — снова захихикал он, смакуя ее страх.

Он дышал на Розамунду крепким пивным перегаром, видать, только что добавил к выпитому за ужином — для куражу.

— Пора отдавать должок, Рози. Я ж обещал, что прощу, коли ты будешь со мной ласковее. — Он прижал дряблые слюнявые губы к ее рту: к горлу Розамунды от омерзения прихлынула желчь. Она колотила Ходжа по плечам, пихалась. Но тот крепко стоял на ногах и ни в какую не хотел ее отпускать. Тогда она попыталась его вразумить:

— Эвон холодище какой. Лучше пойдем домой.

— Говорю, погоди чуток, девонька. Ох и лют я до тебя нынче. На-тка пощупай. — Он прижал се ладонь к набрякшему паху, и она ощутила, как от ее прикосновения его мужская оснастка затвердела еще сильнее. Желудок Розамунды свело от гадливости, и она тут же отдернула руку. А Ходжу до того уж приспичило, что он даже забыл перехватить ее ладонь, и тогда Розамунда со всей силы отпихнула его. Насильник опрокинулся навзничь. Розамунда побежала, то спотыкаясь на колдобинах, то по щиколотку проваливаясь в заросшие травой рытвины. Но сейчас она не обращала внимания на такие пустяки, только бы поскорее куда-нибудь скрыться. Она не может больше оставаться в Доме на окраине. Джоан опять до беспамятства напилась. А им с Мэри не справиться с осатаневшим отчимом.

Из темноты донесся рык ярости, опасно близкий. Розамунда погасила огарок — его неверное пламя могло ее выдать. Теперь ночь стала непроглядно темной, как никогда. За спиной все не смолкало тяжкое пыхтение. В соседних домишках сквозь затворенные ставни еще видны были полоски света, но рассчитывать на то, что кто-то из соседей выйдет, чтобы ее защитить, Розамунда не могла. Наоборот, небось, как увидят, что здесь происходит, станут распалять Ходжа да подзадоривать, чтобы укротил своенравную падчерицу.

У Розамунды вдруг резко закололо в боку, пришлось остановиться. Тут рядом с дорогой сад Гуди Кларка — больше ей спрятаться негде. Вскарабкавшись на каменную ограду, она соскользнула вниз и метнулась к деревьям. Яблоневый сад тянулся до самой Поунтфрактской дороги. И лишь сейчас Розамунда вспомнила про огромного мастиффа, которого Кларк завел, чтобы никому неповадно было отрясать его яблони. По счастью, нынче декабрь, и охранять вроде как нечего. Может, ей повезет, и пес спит себе в теплой будке, холод-то ведь не тетка. Розамунда легла на землю, прижавшись к комлю самой толстой яблони, одна ветвь которой свисала совсем низко. Ой, лишенько, среди голых деревьев не очень-то и спрячешься… Оставалось только надеяться, что, глянув на ровные рядки деревьев, Ходж спьяну не сообразит, что она схоронилась за стволом. Она услыхала, что он лезет через ограду. Вот уже, спотыкаясь, побрел в глубь сада… Розамунда боялась вздохнуть.

Ходж все больше терял терпение, выкликая ее имя. В ответ на его вопли вдалеке раздался густой лай, гулко прокатившийся по ночной тишине. Заслышав четвероногого сторожа, Ходж тут же умолк. У Розамунды засосало под ложечкой и часто-часто забилось сердце: ведь пес мог накинуться и на нее. Чтобы хоть как-то защититься от собачьих клыков и когтей, она обмотала накидкой голову и руки.

Время шло. Никто на нее не накидывался, не впивался слюнявой пастью, не давил мускулистыми лапами. И Ходжа тоже больше не было слышно. Розамунда перевела дух и осмелилась немного размять затекшие ноги, прикрытые тяжелой суконной юбкой. Выжидая, она прикрыла глаза, а потом незаметно уснула, прижавшись к трубой жесткой коре, словно это была подушка.

Сэр Исмей де Джир с удовольствием протянул к огню переобутые в комнатные туфли ноги, наслаждаясь уютным теплом. Потолок в апартаментах здешней гостиницы, безусловно, низковат, но постельное белье было чистым, а пол устилали свежие циновки. Как ни странно, тут хорошо кормили, и вино подавали вполне приличное. Он был приятно удивлен, что под простой соломенной крышей «Приюта пастухов» нашел совсем не то, что ожидал. А ожидал он прокисшее пиво, черствый хлеб и кишащие блохами трухлявые соломенные тюфяки. Он зевнул, потом еще раз. Вообще-то он строго-настрого приказал себе бодрствовать — покуда нянюшка не доложит ему перед сном, как нынче чувствует себя дочь. Однако, сидя у нежащего его огня, очень трудно было выполнять приказ.

Его мысли перенеслись в сегодняшнее утро, к той девушке, которую он видел на тракте. Его сердце и сейчас сжималось, стоило только вызвать из памяти прекрасное девичье лицо. Он узнал бы его в любой толпе. Говоря по правде, она заметно похожа на свою мать, но и сходство с иным существом несомненно. Эти пышные, блестящие, с ореховым отливом волосы, эти огромные карие глаза с золотыми и зелеными искрами, отороченные густыми ресницами, эта безупречная кожа, эта гордая статная фигура — вылитая леди Розамунда Лэнгли в лучшую ее пору, когда красота ее гремела по всему краю. Разве что подбородок маловат, да уж слишком тонка, до болезненности. Крестьянская девчонка Джоан, бесспорно, сотворила копию более совершенную, нежели оригинал.

При воспоминании о встреченной утром красотке губы сэра Исмея невольно складывались в улыбку. Непростительно позволить такой крале прозябать в Виттоне, там, небось, все то же, что и двадцать лет назад. Окажись эта девушка при дворе, она стала бы лакомой приманкой для королей и принцев. Но ей, скорее всего, придется выйти замуж за кого-нибудь свинопаса и наплодить с ним ораву сопляков. Если, конечно… Сэр Йемен задумчиво потер подбородок. Может статься, он сам распорядиться ее будущим, внесет перемены. Было времечко, когда он лелеял относительно этой крошки грандиозные планы.

Погруженный в раздумья, он не расслышал робкий стук в дверь. Постучали сильнее, и он, выпрямившись в кресле, приказал войти. Нянюшка почтительно присела, бросив завистливый взгляд на яркий очаг.

— Что скажешь, женщина? Есть какие-то вести? — спросил сэр Исмей, не потрудившись даже взглянуть на усталое лицо вошедшей. А если бы взглянул, ему бы не пришлось ничего спрашивать. Плечи ее были сгорблены, а темные глаза тусклы, в них таилась покорность неодолимой беде.

— Коли вы о добрых вестях пытаете, господин, таких у меня нету.

— А дурные?

— Дурных-то полон рот.

Встревоженный ее словами, сэр Исмей вскочил на ноги:

— Говори же, не томи меня.

— Госпожа моя вся горит, жарче августовского солнца. Мазь знахарки совсем не помогла. Я уж втирала, втирала, аж руки ломит. В ее спаленке студено, ровно в склепе, а касаточка наша горячей огня.

— Я сейчас подойду. Знахарка здесь?

Женщина пожала плечами, давая понять, что у нее нет ни времени, ни желания выяснять, где знахарка.

— А на что она вам. Она сказала, что сделала для госпожи все, что могла.

Сэр Исмей спешно стал натягивать отороченный мехом халат, на ходу пропихивая руки в рукава, и ринулся к двери. Лицо его стало чрезвычайно мрачным и угрюмым.

Они на ощупь спустились по узенькой лестнице и пошли вдоль забранной панелями стены. В конце коридора горел светильник, от его неровного пламени по потолку метались огромные тени. Господин и нянюшка торопливо приближались к покою больной. Когда сэр Исмей подошел, охранники, стоявшие у двери, почтительно его приветствовали. Обычно сэр Исмей отвечал им какой-нибудь шуткой, но в этот раз он никого и ничего не замечал, подавленный дурными новостями о состоянии дочери. Нет. она не оставит его… Она должна, должна поправиться… и как можно скорее… иначе — крах… Он толкнул дверь комнаты и вошел. Его обдало холодным воздухом. Две плачущие женщины тут же вскочили и, пятясь, сделали реверанс, потом поспешили прочь.

Сэр Исмей взглянул на лежавшую на узкой постели юную свою дочь, и сердце его мучительно дрогнуло. Точеное личико было словно из воска, белее подушки, на которой покоилась ее голова, зато на щеках горели два алых пятна. Он провел рукой по лбу страдалицы — просто огонь…

— Душа моя, — прошептал он, преклоняя колени, не чувствуя, как колкая солома впивается в его кожу. Ты меня слышишь, душенька? — Его властный голос был непривычно нежен.

Девушка со стоном к нему повернулась, бормоча что-то непонятное. Лишь спустя две-три минуты он понял, что она лопочет по-французски. Но речь ее лилась бессвязно. «Она же бредит, — ужаснулся он. Бред, и эта страшная лихорадка… его девочка может умереть!»

От этой мысли сэр Исмей весь похолодел. Нет, она не должна погибнуть! Он не допустит этого! Она же единственное его дитя! Господи, только не сейчас, ведь он только что забрал ее из Франции, чтобы поправить ее свадьбой свои дела. Он гак надеялся на этот союз, который должен был укрепить его пошатнувшиеся позиции на воинственном Севере. Замужество дочери сулило ему столь необходимую поддержку, целую рать опытных вояк, богатство и такого зятя, о котором можно лишь мечтать. Само небо послало ему могущественного Генри Рэвенскрэгского в ответ на горячие мольбы: этот северянин обладал огромной властью и влиянием и был в альянсе с кланом Перси, то есть с некоронованными королями Севера. Сэр Исмей не мог допустить, чтобы все это безвозвратно ускользнуло от него…

Лорд Исмей взял в руки влажную тряпицу, лежавшую на столике, и положил ее на пылающий лоб своего дитяти. Потом велел нянюшке принести чистой воды. Та покорно удалилась.

Он вдруг почувствовал себя очень усталым, ощутил, как ослабело уставшее сердце и как жаждет отдохновения тело. Равнодушная действительность не посчиталась с его амбициями, они лопнули как свиной пузырь. Он знал, что, если свадьба не состоится, со всеми заветными надеждами рано или поздно придется расстаться. Без его изнеженной дочери ему не добиться союза с Рэвенскрэгом, — стало быть, в грядущем ему рассчитывать не на что… Исмей де Джир, припав лбом к покрывалу, молил Господа не забирать ее. Не зная ни строчки из Писания, он уповал на то, что истовость и искренность молитв искупят его невежество и грехи.

Неужели Господь будет так суров, что пошлет наказание сэру Исмею сейчас, когда цель совсем рядом, осталось лишь протянуть руку… Неужели он лишь затем забрал дочь из Франции — которую там холили и лелеяли до назначенного им срока, чтобы ввергнуть ее в страшную хворь здесь, в ее родной Англии. Видно, Рэвенскрэгу говорено было не мешкая взять в супруги наследницу сэра Исмея, проявить мудрость, породнившись со старинным родом де Джиров. Он лаже не пытался увернуться от странно поспешных приготовлений к бракосочетанию. Они уже вовсю шли, чтобы свадьба стала как бы частью знаменитого Рождественского праздника, коими давно прославился фамильный замок Рэвенскрэгов. Даже церковь дала Гарри разрешение на скоропалительный брак. Так что причин для проволочек пока не было.

В конце концов, сэр Исмей, вздохнув, поднял голову, в которой неотступно крутились мысли о том, как бы нарядить дочь в пышный свадебный наряд, и как можно скорее. Ей бы только добраться, перетерпеть всего денек дорожные невзгоды. Да, но Генри Рэвенскрэгский не такой простак, вынужден был признать сэр Исмей. И не следует совершать действий, которые могли бы насторожить будущего зятя и заставить его получше проверить положение дел. И тогда он непременно прознает, что лен, предназначенный невесте в приданое, отягощен долгами. И еще: он наверняка захочет провести с молодой женой брачную ночь. Потребовать то, что ему причитается. Но не сыскать сэру Исмею такого кудесника, который сумел бы превратить это истекающее горячечным потом, бредящее существо в робкую новобрачную с потупленным по монастырской привычке глазками, Никто на свете не смог бы скрыть роковую истину: девушка смертельно больна.

Внезапное подозрение вдруг заставило его отступить от ложа страдалицы. А что, если несчастная его дочь подцепила во Франции чуму? Мамка да няньки, ходившие за ней, уж конечно не могут распознать такую болезнь, они, наверное, подумали, что это всего лишь морской недуг. Он и сам первым делом подумал про то же, ведь по каналу унеслись на всех парусах. «Дурнота от болтанки, эка важность», — утешил он тогда себя. И лишь хорошенько приглядевшись, он заметил, как неестественно бледна его дочь, какой исхудалый у нее вид. А уж когда услышал и сухой кашель, сердце у него так и зашлось. Сэр Исмей понял, что алые ровные пятна на щеках — вовсе не от избытка здоровья. Напротив, это скорбные меты тяжкой болезни.

Снова появилась нянюшка, и он, стоя в сторонке, молча смотрел, как она, обмочив тряпицу в ледяной воде, отирает лоб своей питомицы.

А ведь будто бы жар немного спал, или ему просто очень хочется в это верить? Нет, так и есть, хворь вроде бы меньше лютует… Сэр Исмей воспрял духом. Пока еще ему рано хоронить свои мечты… Признаться, он никак не ожидал, что его молитвы будут так скоро услышаны… Может, и правда его девочке удалось перемочь лихорадку…

— Вроде бы ей полегчало, — вдруг охрипнув, проговорил он, но женщина лишь молча пожала плечами. — Если будут перемены, сей же час дай мне знать, в любое время.

— Как прикажете, господин. Так мы едем завтра?

— Все в Божьей воле.

Обрадованный явными переменами к лучшему, сэр Исмей на этот раз нашел пару добрых слов для раздираемых зевотой стражников. А, вернувшись в спальню, заметил, что она смотрится светлей и приветливей. Как знать, глядишь, все еще наладится. Пик болезни позади, дочка сумела побороть ее. Пробормотав благодарственную молитву, он скинул халат и забрался под одеяло. Тома он будить не стал, малый ведь уже услужил ему как должно перед сном. Сэр Исмей это вам не какой-нибудь неженка, из тех дворянчиков, которые, как он слыхал, не могут сами поправить собственную подушку или подтянуть одеяло. Сэр Исмей очень гордился своей независимостью от слуг.

Стояла глубокая ночь, все постояльцы мирно почивали в своих постелях, когда в дверь сэра Исмея настойчиво постучали. Спал он чутко и пробудился сразу, хоть устал непомерно, а постель была мягкой и теплой…

— Входите, — крикнул он, чувствуя, что будят его неспроста. Он никому не спускал, когда его по глупости беспокоили из-за пустяков.

Это был Хартли, верный его капитан. За ним, еле волоча ноги, в комнату вошла нянюшка.

— Простите, что разбудил вас, милорд, но у Сары есть для вас новость.

От этих слов сердце сэра Исмея окаменело.

— И какая же? — спросил он, откидывая одеяла и опять натягивая халат.

— Беда, милорд. Видать, наша возлюбленная госпожа… умерла, — с почтительной скорбью тихо произнес Хартли.

— Умерла? — недоуменно повторил сэр Исмей, не в силах осмыслить услышанное.

— О, мой господин, ничего я, горемычная, не могла уж поделать. Она тихохонько так отошла. Я и глазом моргнуть не успела, — проговорила женщина, обливаясь слезами. — И вот сразу пришла, как вы приказывали.

Капитан и нянюшка благоговейно молчали, обрушив на своего хозяина страшную весть. Сэру Исмею показалось, что сердце его сейчас лопнет от жгучего горя и выскочит из груди. Он слышал, как яростно заструилась кровь по жилам. Мучительная боль утраты, шок от внезапного удара, крах надежд — все навалилось на него разом. Сэр Исмей вдруг почувствовал, что у него подкашиваются ноги, и потянулся к скамейке. Хартли быстро пододвинул ее хозяину, осмелившись даже поддержать его за плечо.

— Кто еще знает об этом? — спросил сэр Исмей после долгого молчания.

— Никто, кроме нас, милорд.

Вот и ладно. Теперь мне надобно обдумать, как быть дальше.

— Да, милорд, — с обычной для военного человека краткостью отозвался Хартли и крепко ущипнул нянюшку за пухлую руку, когда та открыла рот, чтобы что-то брякнуть, — Прикажете удалиться?

Сэр Исмей кивнул и, поразмыслив, добавил:

— Охрана у ее дверей пусть остается на месте. И никому ни слова. Ты понял?

— Можете положиться на меня… на нас, — уточнил он, строго посмотрев на рыдающую женщину. — Будем ждать ваших дальнейших приказаний.

Сэр Исмей даже не слышал, как они вышли. Он долго сидел, обхватив голову руками, чувствуя в душе полную опустошенность. Значит, теперь его дочке больше не надобно будет терпеть дорожные невзгоды и обводить вокруг пальца Рэвснскрэга. Теперь уж точно все потеряно: возможность продолжения старинного рода де Джиров, имущество, фамильный замок — все теперь кануло в пучину постыдных долгов и стариковского одиночества.

Сэр Исмей сжал кулак и стал трясти им над головой, изрыгая проклятия Всевышнему, сыгравшему с ним такую злую шутку:

— Ты все же отобрал ее у меня! Ну, тебе-то она на что. Господи?! Такая худосочная, бледная девица? Отобрал только ради того, чтобы поиздеваться надо мной?

Снова сжав виски ладонями, он пугливо вздрогнул от собственного богохульства, но боязнь его тут же испарилась. Божий гнев больше не страшил его. Ведь Господь уже нанес ему смертельный удар. Дом де Джиров обречен, он рухнет как карточный домик. Спасти его мог лишь брак наследницы сэра Исмея с властительным Рэвенскрэгом.

И снова безутешного отца будто опалило огнем и застучало в висках от прилива крови: он мысленно попытался примерить ненавистное рубище неудачника. Мало что ли было Господу его сыновей. Все до одного младенцы мужского пола, которыми разрешалась его супружница, покидали этот мир не прожив и дня. Одно лишь дитя выжило — его первенькая.

При этой мысли сэр Исмей вскинул голову. Отчего же первенькая? Первая его дочь была зачата в одно прекрасное весеннее утро на мокрой от росы обочине. Небесное блаженство познал он тогда, когда его крепко обвивали пухлые ручки дочери дубильщика, девицы фигуристой и страстной. То восхитительное утро навсегда связалось в его памяти с алмазным блеском росы и ласковым теплом первых золотых лучей. Дочь деревенского дубильщика стала его юношеской любовью, а было это еще до того, как он уехал во Францию, из которой воротился совсем другим — с чувствами, затупленными кровавыми сечами и смертями. Жизнь, однако, текла своим чередом. Канули в прошлое юность и золотоволосая ядреная крестьяночка, оставшаяся и поныне незабываемым воспоминанием о той данной поре… оно и сейчас согревает ему душу.

Сэр Исмей выпрямился, вновь ощутив себя отпрыском гордых де Джиров. Минутная слабость и отчаяние заставили его пресмыкаться перед каким-то там божком, не соизволившим ему помочь. В конце концов, истинного дворянина отличают от прочих находчивость и уверенность в себе, вот его тавро. Эти две редкостные добродетели еще помогут ему одержать верх в ратоборстве с судьбой.

Надежда, пусть совсем слабенькая, оживила сердце волнением. Как бы то ни было, дитя, которое Бог нынче прибрал к себе, у него не единственное. Существует еще та красавица, что встретилась ему на Эплтонском тракте.

Сэр Исмей отворил дверь и кивком подозвал стоявшего в зыбко освещаемой свечой темноте Хартли. В гостинице царила полная тишина, ни шага, ни шороха кругом. Это было как нельзя кстати.

— Прикажи людям собираться в дорогу. Пусть готовят фуры, как и уговаривались ранее, словно бы ничего не стряслось. Ты, женщина, останешься здесь. — Сэр Исмей приказал одному из охранников проводить нянюшку в ее комнату. — А ты, Хартли, зайди ко мне. Знаешь дорогу на Эплтон?

Хартли кивнул и замер в ожидании приказа.

— Все должно быть проделано очень осторожно, чтобы никто ничего не проведал, — сказал сэр Исмей, понизив голос. — Вся наша будущность зависит от успеха этого маневра.

— Сделаю все, что изволите приказать, милорд.

— Садись и слушай в оба уха.

Глава ТРЕТЬЯ

Розамунда бежала по дороге, пока совсем не уморилась, ей пришлось замедлить шаг. Проснувшись поутру, она с облегчением обнаружила, что покамест цела и невредима и лежит себе под яблонькой в саду Гуди Кларка. Она даже улыбнулась, дивясь своему везению, без него ей бы нынешней ночью нипочем не уберечься. Не иначе как Ходж испугался собаки. Она знала, что ей еще не миновать расплаты за то, что улизнула от этого черта. Если б Джоан была на ее стороне, можно было бы как-нибудь выкрутиться. Но матушка предпочитала забыться за кружкой браги, а не выслушивать жалобы дочери, и тем более ей верить.

Небо над головой было еще черным. В декабре солнце всходит поздно, когда вообще появляется на небосводе. На дороге никого не было. Розамунда гадала, уехали ли Мэт с Джиллот на ярмарку, или еще совсем рано? Если еще не уехали, то они нагонят ее по дороге. Но вот вдалеке послышались вроде голоса. Стайка лоточников вышла из леса. Как только они скрылись за поворотом, Розамунду снова обступила тишина зимнего утра.

Несколько миль прошагала девушка, чутко прислушиваясь, в надежде распознать желанное цоканье копыт Доббина и знакомый скрип старенькой повозки. Но нет… видать, ей придется добираться до ярмарки пешим ходом. Заслышав сзади дробный перестук копыт, она отпрянула вбок, чтобы пропустить всадников. Хотя небо уже немного посветлело, Розамунда боялась, что ее не приметят и ненароком затопчут. Когда конники подъехали ближе, она поняла по громкому гулкому цоканью, что их и впрямь много. Оглянувшись, Розамунда увидела (глаза ее уже привыкли к темноте), что солдаты направляются прямо к ней…

— Эй, кто там? Ну-ка стой, девонька!

Розамунда кинулась бежать что есть мочи, но, поняв, что это лишь напрасная трата сил, покорно замерла. Сердце ее колотилось от страха. Но что она могла поделать? На дороге ни души. А по обочинам сплошь заросли колючек да терновника, Ни убежать, ни спрятаться… И лоточники уже далеко вперед ушли, до них не докричишься… Розамунда была в отчаянии.

Головной всадник, видать их предводитель, развернул коня и подъехал совсем близко, преградив ей путь. К нему подъехали еще двое, у одного из мужчин был в руке фонарь, он наклонил его к лицу Розамунды. Посовещавшись с подчиненными, главный спросил, не из Виттона ли она.

— Да, я тамошняя, — убитым голосом подтвердила девушка.

— Держишь путь на Эплтонскую ярмарку?

Розамунда кивнула, настораживаясь все сильнее. У предводителя был йоркширский выговор, — стало быть, он здешний, хотя она ни разу не встречала этих всадников на ярмарке. И вдруг он спрыгнул с лошади и направился к Розамунде… Девушка отскочила назад, ее ноги соскользнули с обочины, и она по щиколотку провалилась в ледяную воду, придорожные канавы были полнехоньки ею.

— Да ты не бойся, девонька. Я тебя не обижу, — усмехнулся главный. Он схватил ее за руки и вывел обратно на дорогу, — Тебе придется поехать с нами.

— Нет!

— Но у тебя нет другого выбора, — уже сердито проговорил он. Мой хозяин послал меня за тобой.

— А кто таков твой хозяин и что ему от меня нужно?

— Этого мне говорить не велено. Ну, пошли. Не теряй понапрасну времени. Своей ли волей пойдешь, или мне придется действовать силой — все одно я тебя увезу.

— Нет! — снова закричала Розамунда. Потеряв в конце концов терпение, он ухватил ее за плечо, и один из солдат тут же поспешил на подмогу. Вскоре они с ней сладили и положили поперек седла, точно мешок с мукой. Отчаянно крича и пытаясь сесть, Розамунда хорошенько помучила своего похитителя, пока он не усадил ее перед собой, предварительно обвязав ее веревкой, так что локти вжались в бока, и предупредив заодно, что, если она не прекратит голосить, ему придется вставить ей в рот затычку.

Мерно покачиваясь в седле, пленница смотрела на светлеющие окрестности и, пытаясь собраться с духом, обдумывала план избавления. Увидев проходящих мимо крестьян, она стала молить их о помощи. Но ее похититель тут же закрыл ей ладонью рот, напомнив таким образом, что самое разумное в ее положении — помалкивать. Какое-то время Розамунда надеялась, что они наткнутся на повозку Мэта и Джиллот. Но, доехав до перепутья, отряд свернул в сторону деревни Гаттон, и ей стало ясно, что на встречу рассчитывать нечего. Доехав до Гаттона, всадники свернули еще раз — вправо — и подъехали к вымощенному булыжником гостиничному двору, где стояли несколько груженых фур, — видать, кто-то собрался уезжать.

Розамунда сидела ни жива ни мертва, изнемогая от гнева и обиды: огромная лапища предводителя до боли крепко зажимала ее рот. Розамунде не раз доводилось слышать истории о похищенных женщинах, которых потом продают в публичные дома, где несчастных понуждают распутничать. Кошмарные картины одна страшнее другой возникали в ее воображении, а ее похитители тем временем обсуждали, что делать с добычей дальше. Немного успокаивало то, что на разбойников эти солдаты не походили. Видать, офицеры, вон какие богатые сбруи и амуниция… должно быть, они служат у какого-то знатного лорда. А знак на трепещущем на легком ветерке штандарте она вроде как видела раньше: леопард с разъяренно оскаленной пастью. Как сверкает золотое шитье!.. И вдруг сердечко ее затрепетало: она вспомнила, где видела этого шитого золотом леопарда. Точно такой же был вышит на попоне у того богатого господина, которого она встретила вчера на Эплтонской дороге!

Все теперь окончательно прояснилось. Так вот почему за ней охотились! А зачем она понадобилась их хозяину, понятно и так… Она тут же вспомнила, как восхищенно он ее тогда рассматривал. Восхищенно, да, но любострастия в его взгляде вроде бы не было. Раздумья Розамунды были внезапно прерваны: мучители стащили ее с седла и развязали веревки.

— Если будешь держать рот на замке, я не стану тебя тащить силком, пойдешь сама как вольная женщина, а не пленница, — милостиво разрешил предводитель, он же капитан Хартли.

Розамунде страшно хотелось дать ему за такие дерзости оплеуху, но она справедливо рассудила, что гонор eй сейчас ни к чему. Видать, силища у этого офицера огромная, и он обязан выполнять приказ своего господина. Гордо вскинув голову, Розамунда проследовала с солдатами в гостиничный двор. Капитан шел впереди, двое ратников по бокам и один замыкал шествие. Остальные, спешившись, разбрелись по двору, переговариваясь и потягивая эль. Но вот бледное солнце проглянуло-таки сквозь облака, одолев зимнюю утреннюю хмарь.

Потом Розамунду долго-долго вели по узким ступенькам наверх, приказав, наконец, остановиться перед закрытой дверью. «Не иначе, как господская опочивальня», — подумала Розамунда. Она верно угадала: когда дверь распахнули, первое, что бросилось ей в глаза, была огромная постель. Розамунда вошла в освещенную свечой комнату, стараясь не выказать своего страха. Ее предчувствия сбылись — у окна стоял тот самый дворянин с Эплтонской дороги. Он был одет в дорожное платье, а рядом на скамейке лежал плащ. Когда он обернулся, на лице его тотчас вспыхнула приветливая улыбка.

— Вот та девушка, которую зовут Розамундой, — отрапортовал капитан Хартли.

— Это действительно та девушка, Хартли.

Капитан с облегчением вздохнул и пустился в объяснения:

— В такую рань девушки обычно по дорогам не ходят, так что найти ее было не так уж трудно, — честно признался он, однако при этом отер со лба пот, хоть был только что с морозца. Взопреешь тут: Хартли один знал, какое ответственное дело было доверено хозяином ему и его воякам…

— Благодарю тебя, Хартли. Можешь идти.

— Слушаюсь, милорд. Если что, я буду во дворе.

Розамунда подождала, когда капитан выйдет и, прислушиваясь к его тяжелым удаляющимся шагам, старалась придумать какие-нибудь предельно убедительные слова.

— Ты как будто чего-то боишься, милая. Клянусь, тебе не из-за чего волноваться. Я понимаю, как не испугаться: схватили да неизвестно куда повезли. Ты уж прости, не держи на меня обиду за то, что поневоле заставил тебя пережить. У меня не было иной возможности доставить тебя сюда в срок, до назначенного часа отъезда. Я не хотел забирать тебя, не испросив — при тебе же — согласия у твоей матери, но, увы, тебя не было дома — уже ушла на ярмарку.

Его речи звучали вроде бы правдиво, и Розамунда немного успокоилась. И даже ее гнев куда-то улетучился. Однако как бы этот человек се ни улещивал и ни виноватился перед нею, ему вряд ли удастся придумать оправдание тому, что он залучил ее в гостиницу.

— Зачем вы приказали привезти меня сюда? — спросила Розамунда.

— Совсем не за тем, о чем ты думаешь. Что? Небось, разочарована?

— Я не какая-то распутница, я честная девушка, — сердито выпалила она, призвав на помощь все свое бесстрашие.

— Вот это замечательно, твоя добродетель принесет тебе великую выгоду. — Он сделал шаг ей навстречу, и Розамунда тут же отступила на шажок назад. Он улыбнулся, изумленный такой недоверчивостью.

— Я вовсе не собираюсь посягать на твое целомудрие. Хоть нрав у меня отнюдь не монашеский, скорее напротив. Но что касается твоей особы, не бойся — тебя я не трону. Ты знаешь, кто я? Розамунда покачала головой.

— Зовут меня сэр Исмей де Джир, лорд Лэнгли Гаттонский.

— И что лорду Лэнгли угодно от меня, дочери простой деревенской прачки?

— Нет, дочь прачки куда более важная персона, нежели ты думаешь. — Он поднял свечу повыше, чтобы хорошенько рассмотреть ее лицо. — Розамунда. У моей дочери такое же имя, а назвали ее в честь бабки, леди Розамунды Лэнгли.

Девичье лицо вспыхнуло при упоминании этой знатной леди.

— На ее пожертвования была построена Сестринская обитель, что на торфяниках. Тамошние сестры говорили мне, будто бы меня назвали в честь этой леди.

Сэр Исмей кивнул и, взяв в руку ее толстую косу, стал поглаживать шелковистые пряди.

— Вы гак и не ответили, зачем приказали привести меня сюда? — резко спросила Розамунда, отшатываясь от ею ласковой руки.

Немного подумав, сэр Исмей, спросил:

— Не хочешь прислуживать моей дочери? — Он подошел к окну и, повернувшись к Розамунде спиной, добавил: — Ты ни в чем не будешь знать нужды. А жить будешь в замке. Что ты на это скажешь?

Розамунда впала в смятение. Неожиданное предложение так ее разволновало, что она стиснула руки, чтобы сдержать охватившую ее дрожь. Она и помыслить не посмела бы о такой удаче. Ей дозволят жить в настоящем замке, с лордами и важными дамами. Она будет носить дорогую одежду и питаться всякой лакомой едой… а главное, она избавится от Ходжа! Больше ей не придется терпеть ночных пьянок и гнуть спину, обхаживая домочадцев, а грязнее работы не придумаешь. И даже про обещание, данное Стивену, теперь можно забыть. Горничной дочери сэра Исмея никогда не бывать замужем за сельским кузнецом. Только можно ли верить слову этого дворянина, не обманет ли он Розамунду?

— Вы хотите приставить меня к вашей дочери горничной? — переспросила она и поспешила точно обозначить круг будущих своих обязанностей: — Прислуживать ей, помогать при умывании, держать в чистоте и справе ее одежду?

— Ты будешь скорее компаньонкой, а не служанкой. Согласна?

— Да, если это все, что от меня требуется. Рот сэра Исмея чуть дрогнул, удерживая улыбку.

— Все блюдешь свою честь? Ради твоего спокойствия я готов на святых мощах поклясться, что у меня и в помыслах нет взять тебя в наложницы.

Его порядочность озадачила Розамунду. Она только изумленно хлопала длинными ресницами, глядя, как снимает с шеи спрятанный под дублетом золотой ковчег со святыми мощами.

— Клянусь никогда не понуждать эту девушку разделить со мной ложе… Пресвятая Матерь, ведь тогда я совершил бы грех кровосмешения, — добавил он тихо, вроде как для себя, а в полный голос продолжил: — Клянусь, что не причиню тебе никакого зла. И ты получишь столько денег, сколько тебе и не снилось.

От его слов у Розамунды занялось дыхание: уж не сбывается ли предсказание гадалки? Может, странные слова старухи — будто судьба Розамунды в том, что ее приметит один богач — означали на самом деле, что он наймет ее в услужение к своей дочери? Розамунда немного воспряла духом.

— Ну и каким будет твое решение? Времени у нас в обрез. Через час мы должны уехать. Твоему семейству я велю дать денег. Думаю, увесистый кошель золотых монет хорошо подсластит им горечь расставания с дочерью.

Глаза Розамунды радостно просияли.

Кошель с золотом. Так вот о каких деньгах он говорил, и гадалка тоже все твердила про богатство…

— А поклянетесь еще раз? Что и впрямь заплатите моим родичам?

Сэр Исмей усмехнулся дерзости этой девчонки, посмевшей усомниться в его обещании, однако оговаривать ее не стал и снова положил руку на ларец с мощами.

Последние облака сомнений растаяли в душе Розамунды, и она затрепетала от счастья, предвкушая столь заманчивое будущее. Ее больше не будет преследовать отчим, и ей не придется коротать век с нелюбым. Теперь она свободна, теперь у нее своя жизнь… Сроду не бывала в замке, там, верно, страсть как красиво, ей и не догадаться, какое там убранство.

— Розамунда, — позвал сэр Исмей, чуть повысив голос, — я жду, что ты мне ответишь.

— Золото передайте матери, иначе Ходж все пропьет. Коли скажете, что деньги только для нее и детей, он побоится нарушить ваш наказ.

— Договорились. Ты не только прекрасна, но и умна. Не сомневайся, Джоан получит деньги. В конце концов, это самое меньшее, чем я могу ей отплатить. А теперь нам пора. Нельзя терять времени. Я пришлю сейчас женщину, которая поможет тебе одеться в дорогу.

Когда сэр Исмей вышел, Розамунда стиснула от волнения руки и глянула из окна во двор. Уж не снится ли ей все это! Вот чудеса, сэр Исмей знает даже, как зовут мать… И тут она прижала пальцы к губам. Как это она сразу не сообразила! Сэр Исмей — тот самый загадочный дворянин, о котором судачили в деревне. Наверняка он ее отец! Он ведь что-то говорил о кровосмешении, когда клялся не трогать ее. Она не ослышалась? Она вздохнула и радостно закружилась по комнате. Наконец-то сбылось! Теперь она больше не пригулянный по весне грех деревенской прачки, теперь она знает, кто ее отец!

Дверь заскрипела, но Розамунда все еще кружилась. Между тем в комнату вошла служанка, державшая в руках ворох всяких одежд, но в тот же миг буквально остолбенела, во все глаза глядя на Розамунду.

— О госпожа, — пробормотала она наконец, бухаясь на колени и целуя край платья Розамунды. — Благодарение всем святым… Вы оклемались! Истинное чудо! И вот вам мое слово, миледи, вы стали даже краше, чем прежде. Совсем здоровенькая. Хвала Пресвятой Богородице!

Розамунда ничего не понимала. Но когда она попросила женщину объяснить, в чем дело, та принялась что-то городить про море, по милости которого миледи и расхворалась, не давая Розамунде вставить ни словечка в свои причитания. Потом женщина и вовсе понесла какую-то нелепицу, и Розамунда больше не пыталась что-либо уяснить.

Ужасно стыдно, когда кто-то тебя одевает, даже в такие красивые одежды. Розамунда не могла отвести от этих вещиц глаз и все норовила хорошенько каждой полюбоваться, прежде чем позволить надеть ее на себя. А женщина непрестанно приговаривала, чтобы миледи поспешала. Нательная тонкого полотна рубашка, поверх нее шерстяная нижняя юбка, а на них еще и платье, расшитое по подолу блестящими голубыми цветами, Розамунда потрогала ткань, пытаясь понять, откуда такой блеск: может, в волокно добавили золотых нитей? Ежели уж ей, всего лишь прислуге, полагается столь богатое платье, то как же тогда одеваются сами господа? Неужто еще богаче?

Как только Розамунда закончила одевание, прислужница велела ей поскорее спускаться вниз. Люди сэра Исмея собрались у дверей, ожидая ее прибытия. Среди ждущих было и несколько женщин с очень бледными лицами, они стояли чуть поодаль от солдат. При виде Розамунды, облаченной в дорожное платье и вполне готовой тронуться в путь, они еле сдержали удивленное восклицание. Они тут же ее обступили, что-то лопоча на непонятном языке, гладили ее и смеялись, и глаза их сияли от радостных слез.

Розамунда никак не могла уразуметь, чем это они так взволнованы и обрадованы. Может, у богачей такие странные обычаи? Она тоже улыбнулась женщинам, но так и не сумела понять ни одного слова. Не зная, как им ответить, она просто протянула им руки — в знак признательности. Но к великому изумлению Розамунды, они схватили ее ладони и начали покрывать их поцелуями.

Тут подошел сэр Исмей и, пробравшись сквозь толпу, сердито шикнул на женщин, отгоняя прочь. Но они и ухом не повели, будто не замечая его нетерпения, и все норовили стать поближе к Розамунде. Тогда он строго-настрого приказал им отправляться к предназначенной им повозке, но они снова пренебрегли его приказанием. И тут уж вмешались солдаты, урезонивая строптивиц. Надув губы, те все же подчинились.

Одну из повозок откатили от остальных. Но, и забравшись в нее, женщины высовывались оттуда, выкрикивая слова прощания и размахивая платочками. Розамунда тоже им помахала, что вызвало ликующий смех: видать, они были страшно довольны, что она им ответила.

Сэр Исмей, насупившись, ждал, когда повозка с эскортом из четырех конников выкатится наконец из ворот. И только когда она окончательно скрылась из виду, лицо его просветлело.

— Французские балаболки — терпеть их не могу, — сказал он своим приближенным. Потом приказал Розамунде подойти поближе и встать рядом.

Услышав про французских балаболок, Розамунда догадалась наконец, почему не могла понять ни единого их словечка. Она улыбнулась сэру Исмею, уверенная, что в новом своем наряде пригожа как никогда. И по лицу его поняла, что действительно очень хороша, у того даже занялся дух, когда он поднял на нее глаза.

— Ты умеешь ездить верхом? — почти шепотом спросил он.

Розамунда кивнула, хотя и подозревала, что ее умения справляться с кобылой, привыкшей к повозкам, совсем недостаточно для благородной наездницы.

— Я пробовала ездить, правда только на деревенских лошадках, милорд.

— Пока тебе лучше путешествовать на носилках. А как ты чувствуешь себя в седле, выясним позже.

— А где же ваша дочь, милорд?

В ответ на ее нетерпеливый вопрос он уклончиво бросил:

— Отдыхает. Ты увидишь ее. В свое время. Как странно. Разве служанка не должна быть при своей госпоже?

— А те французские женщины… они тоже в услужении у вашей дочери?

— Были. А теперь они едут домой, в свою Францию. И скатертью дорожка!

Несколько солдат, учтиво склонив головы, помогли Розамунде забраться в носилки. Какова цель предпринятого сэром Исмея путешествия, они не знали. И даже не сказали Розамунде, как долго им предстоит быть в дороге. Носилки подняли и сразу же задвинули кожаные шторки. Розамунда негодующе снова их раздвинула, резко звякнув металлическими крючочками.

— Мне душно. Почему я должна задыхаться за этими толстыми занавесками? Нас ждут опасности? Вы поэтому меня прячете?

— Опасности? Да, и немалые. Так что не фокусничай. Сиди себе, отдыхай. Путь нам предстоит далекий.

Розамунду страшно раздражали бесконечные его недомолвки, но она уже поняла, что язык ей лучше не распускать. Как-никак сэр Исмей такой важный лорд. Она откинулась на обитую кожей спинку. Шелковые подушки и ширмочки. Как все богато. А покрывало из самого настоящего меха, коричневого и лоснистого, а на ощупь он даже нежнее шелка… «Дочку Исмея, небось, тоже несут в носилках», — подумала Розамунда. Но, глянув в шелку между шторами, увидела фуры и повозки. Всадники выстроились в каре вокруг ее носилок, а сам сэр Исмей ехал впереди: Розамунда узнала его черного жеребца по чуть подрагивающему смоляному хвосту.

Эдак через четверть часа одна из повозок отъехала вбок и свернула на дорогу, ведущую к Виттону. Розамунду это очень удивило: а туда-то зачем? Но спрашивать что бы то ни было бесполезно. Солдаты все равно ничего не знают, или им просто не велено вступать с нею в разговор. А значит, они будут попросту отмалчиваться.

Через несколько часов после отбытия сэра Исмея и его свиты гостиничный конюх обнаружил нечто ужасное. Парень тут же понесся к хозяину, бормоча про какую-то покойницу. Тело женщины, завернутое в ряднину, лежало в бочке с водой, припасенной для лошадей. По всему было видно, что ее удавили веревкой. Несколько слуг женщину признали: она покупала у знахарки мазь — для своей больной госпожи. А после ее уж никто не видал.

На третий день Розамунда, пренебрегши осторожностью, стала требовать, чтобы ее допустили к сэру Исмею. И снова принялась донимать своих охранников вопросами. Она устала от тесных носилок, которые раскачивались при передвижении, как корабль, ей было тошно сидеть тут одной-одинешенькой. Правда, каждый вечер их караван останавливался в придорожных корчмах, где Розамунде предоставляли лучшую комнату и несколько служанок. Они почему-то называли ее госпожой и, что было совсем уж непонятно, даже знали ее имя.

На очередном постое, выслушав с кислой миной ее жалобы на неудобства, сэр Исмей пообещал, что завтра позволит ей хоть немного проехаться верхом, прибавив при этом вполголоса — вроде как для себя:

— По-моему, уже можно, времени прошло достаточно. — И устало потер ладонью лоб. — И вот что, девушка. Скоренько поешь да ложись. Завтра последний день пути. Выезжаем на заре.

— Мы едем в Лэнгли Гаттон? — спросила Розамунда, отведав пряного мяса с вкуснейшим хлебом. Она сидела напротив сэра Исмея, остальные же его люди почтительно расположились чуть поодаль. Слуги споро наполняли тарелки и кружки и тут же отходили.

— Нет, Лэнгли Гаттон совсем в другой стороне. Он еще южнее Виттона, оттуда мы и начали путь.

— Поняла. А когда мне будет дозволено свидеться с вашей дочерью? Я думала, она тоже едет с нами.

— Что-то ты стала чересчур любопытной.

— Да сколько ж можно терпеть, сплошные тайны. Какая вам нужда скрытничать? Неужто большой грех, коли я захотела узнать, куда мы едем и когда я увижу свою госпожу?

Сэр Исмей молча продолжал поглощать еду, но после долгой паузы все-таки пробормотал, жуя:

— Вот когда я захочу, тогда все и узнаешь. Розамунда сверкнула глазами и грохнула о столешницу пивной кружкой:

— Вы были таким добреньким — как уговаривали меня ехать с вами. А теперь глядите на меня чисто волк и все время злитесь.

— Ну и что с того, девушка? Придется уж тебе потерпеть. У тебя нет иного выхода.

Розамунда не могла не распознать в его голосе плохо скрытую неприязнь.

— Это почему же нет? О чем вы толкуете? Сэр Исмей снова потер лоб и шумно передохнул, беззвучно изрытая проклятия.

— Так и быть. Очень уж ты прилипчива. Завтра, ежели будем ехать без проволочек, мы прибудем в Рэвенскрэг, в тот, что на Ист Райдинге. Там мы справим Рождество.

— И я увижу вашу Розамунду?

— Да, она там будет, — сказал лорд Исмей, принявшись почему-то разглядывать свою кружку с элем. — И послушай моего совета: не задавай чересчур много вопросов, веди себя тихо, с подобающим девушке благочестием, скромнее надо быть, скромнее.

Этот человек не нравился Розамунде все больше. День ото дня он становился все сварливее. Где ж его прежние похвалы ее красоте и честности? Видать, льстивыми своими речами он просто хотел войти к ней в доверие. Розамунда начала опасаться, что за его предложением стать при его дочери служанкой кроется нечто иное.

— Я и так благочестива. А ежели скромные девушки, по-вашему, только те, которые покорные как овцы, то зря вы выбрали меня.

— Все больше убеждаюсь, что и впрямь зря.

— А я дак все больше убеждаюсь, что вы меня обманули. Не служанка вам нужна. Только если ваши затеи придутся мне не по нраву, я вернусь домой, в Виттон.

— Ой ли? — язвительно усмехнулся сэр Исмей. — Ты что же, пойдешь пешком через весь Йоркшир? Зимой? Вот это будет подвиг!

— И пойду, коли будет нужно. — Розамунда вскинула голову, смело встретив его гневный взгляд. — Я не ваша собственность, милорд.

— Вот тут ты ошибаешься. — Он грубо схватил ее руку, до боли стиснув запястье. — Ты моя. Я один волен распоряжаться твоим телом и душой. Не сомневайся. И ты будешь делать то, что я тебе прикажу, отныне и навеки.

— Не нужна вам никакая служанка. — У Розамунды даже перехватило дыхание от страшной догадки. — Вы с самого начала меня обманывали.

— Да тише ты, негодная девчонка. Говори шепотом. — Сэр Исмей суетливо оглянулся, страшась, что их услышат. — Ладно, давай не будем откладывать наш разговор в долгий ящик, хотя, видит Бог, совсем он мне сейчас ни к чему. Ты сильно меня разочаровала.

— А меня — вы.

Услышав в ее голосе явное презрение, сэр Исмей сжал челюсти. Но вопреки дворянскому своему гонору все-таки предложил:

— Идем со мной. — Он жестом приказал Хартли сопровождать их.

В опочивальне сэра Исмея ярко горел очаг. И хотя в комнате было очень тепло, Розамунду вдруг охватила дрожь. Когда же Хартли задвинул засов и начал заглядывать под стол и пол кровать, а потом еще прощупал занавески, Розамунда совсем сникла. Убедившись, что их никто не подслушивает, Хартли встал рядом с хозяином, который грел у очага спину.

Сэр Исмей с угрюмым видом что-то обдумывал. Он почти готов был молить упрямую девчонку о поддержке, что совсем негоже для гордого де Джира.

Розамунда с видом провинившегося дитяти съежилась на скамеечке, гадая, какое наказание учинят ей эти двое мужчин, грозно выпрямившиеся во весь свой рост. Она попробовала тоже подняться, но ее заставили снова сесть.

— Слушай внимательно. Сейчас я тебе кое-что расскажу, но больше я этого повторять не намерен, — угрожающе сказал сэр Исмей.

— Почему вы не желаете отвечать на мои вопросы? — не отступалась Розамунда.

— Чего еще тебе надобно знать? — рявкнул взбешенный лорд. — Я же сказал, что Рождество мы проведем в Рэвенскрэге.

— Так буду я служанкой у вашей дочери или нет? И где она? А коли вы не желаете, чтобы я за ней ходила, то какая тогда у вас во мне надобность?

Сэр Исмей молчал, потом долго-долго откашливался, явно смущенный ее заданными в упор вопросами.

— Нет, служанкой ты не будешь. Я нарочно сказал, будто хочу нанять тебя, так мне проще было уговорить тебя поехать со мной. Мне не оставалось ничего другого, поскольку времени было в обрез.

У Розамунды тревожно заныло в груди.

— Зачем вам было нужно… увозить меня? — запинаясь, спросила она.

— Совсем не для того, чтобы сделать тебя служанкой. Этому никогда не бывать, ты урожденная де Джир. А де Джиры ни перед кем не склоняют голову!

— Так, значит, это правда! Вы мой отец! — Сердце ее чуть не выскочило из груди… давняя ее догадка подтвердилась!

— Да, это правда. Ты — плод моей юношеской неосмотрительности. За который я весьма благодарен теперь небесам.

— А почему вы так долго не давали о себе знать?

— Потому что до сей поры ты была мне не нужна. А теперь, Розамунда, мне срочно требуется дочь.

— Любая?

Вспыхнув от стыда, он опустил глаза:

— Да, теперь сойдет даже порождение прачки. К тому же ты как две капли воды похожа на мою Розамунду. Говоря по чести, ты много ее краше и здоровее. Как раз такая, какой я очень бы хотел видеть ее. А она… чересчур болезненна и хрупка. — Он тяжко вздохнул, подавленный роковой безошибочностью своих слов. — На Рождество Розамунда должна была обвенчаться с одним очень знатным лордом, — тихим и враз севшим голосом сказал сэр Исмей. — Мы ехали на ее свадьбу.

— Ехали? — холодея, переспросила Розамунда.

— Да. Но она заболела. И умерла. Там, в гаттонской гостинице. И невестой придется теперь стать тебе.

— Мне?! Да чтобы я вышла замуж за человека, которого и в глаза не видела?! И сделалась самозванкой? Нет, на такое безбожное дело я не согласная. — Она вскочила со скамеечки и бросилась к двери.

— Будешь делать то, что тебе приказано. У тебя нет иного выхода, — сказал сэр Исмей.

— Это почему же? Я ведь не вчера родилась и жила как-то до нашей с вами встречи. Вернусь в Виттон. Обойдусь без ваших посулов и подарков, милорд.

— Нет, — Милорд покачал головой, — Не обойдешься. А в Виттоне тебя никто не ждет — разве что могильный камень.

Розамунда судорожно зажала рот рукой, чтобы сдержать крик ужаса:

— Стало быть, вы хотите убить меня?

— Зачем? В этом нет необходимости. Юная красотка из Виттона уже мертва. В деревне знают, что ее сгубила какая-то неизвестная хворь. Я дал денег на твои похороны. Да простит Господь мой обман…

Оттеснив Розамунду от двери, Хартли подтолкнул ее обратно к очагу.

— Хватит причитать! — прорычал он, сердито встряхнув ее за плечи. — Та девушка умерла. И тебе выпало стать женой знатного лорда. Ты должна не знаю как благодарить сэра Исмея за такой подарок.

— Ну полно. Я сам с ней разберусь. — Сэр Исмей расправил плечи, как бы желая стряхнуть не ко времени овладевшую им печаль. Он приблизился к перепуганной пленнице и сжал в ладонях ее руку: — Ну подойди же ко мне, Розамунда, дочь моя.

Поклонись своему отцу, как подобает воспитанной девице. И поверь, никакие богатства на свете не стоят чести быть избранницей Рэвенскрэга.

— А почему нашей дочери непременно нужно было выйти за этого человека?

— Потому что мы подписали с ним договор о союзе наших войск. Без этого договора лорда дому де Джиров не выжить. Я долго мечтал и хлопотал об этом альянсе, и ничто, кроме моей смерти, не сможет уже ему воспрепятствовать.

— А вы не боитесь, что я расскажу вашему лорду правду?

— Вот этого делать не стоит, ибо тогда тебе грозит провести всю свою жизнь в заточении. Мне нетрудно будет убедить его в том, что от тяжкого недуга у его дорогой невестушки помутился рассудок. Неужто тебе хочется прослыть сумасшедшей, которую необходимо держать под замком?

Розамунда, вздрогнув, отпрянула, живо представив эту ужасную картину: всю жизнь прожить под стражей. Стало быть, неспроста свернула у дороги на Виттон та повозка — она везла другую Розамунду, которую похоронили потом на деревенском погосте.

И еще одна, леденящая душу картина возникла перед взором девушки: церковный дворик и могильный камень, на котором выбито ее имя… Пролил ли кто хоть слезинку? Стивен, тот, верно, крепко о ней горевал… Да малышка Мэри. Вспомнив родных, Розамунда и сама всплакнула. Джоан если и тосковала, то разве что до очередной попойки, а Ходж известно о чем печалился: что так и не угостился ею или что не с кого теперь тянуть денежки. Да, сэр Исмей знает, что говорит: Розамунды из Виттона больше нет на свете.

— Так вы вместо меня похоронили свою дочь? — все же спросила Розамунда.

— Да. И сердце мое разрывается, как вспомню о том, что родная моя кровиночка лежит на крестьянском кладбище, словно жалкая простолюдинка. — Он застонал от ярости, вспомнив убогую могилу. — Она умерла от горячки. Когда мы прибыли в Англию, она уже тяжко расхворались. Вот почему эти французские квочки так раскудахтались, увидев, что их госпожа каким-го чудом исцелилась. Потому мне и пришлось срочно отправлять их восвояси, пока они не раскусили, что ты ни слова не понимаешь по-французски. В Рэвенскрэге этому никто не удивится. Там Розамунду не видали с детских ее лет… с тех пор, как я отправил ее на учение во французский монастырь. Да, к слову сказать, ты хоть писать и читать умеешь?

— Немного.

— Хорошо. Досадно было бы узнать, что я потратился напрасно, отправив тебя учиться в Сестринскую обитель.

— Вы могли бы вообще никогда не узнать, чему меня там выучили.

— Мог бы. Ежели б ты мне вдруг не пригодилась, как, впрочем, и твоя грамотность. А тогда, по молодости, это была чистая блажь, игра в благородство. Я еще собирался выдать тебя за кого-нибудь из приближенных. Собирался, пока наше фамильное добро не развеялось в бесконечных дворцовых усобицах. И ты стала дорогой причудой, которую я больше не мог себе позволить.

— Монахини отослали меня назад, в деревню, — с суровым укором произнесла Розамунда. И никто не сказал почему. Жизнь в Виттоне была мне в тягость, после того как я пожила у монашек.

— Это понятно. Однако я порядком устал от нашей беседы. Итак, запомни; в Рэвенскрэге постарайся держать себя соответственно твоему титулу. Вспомни, чему тебя учили в монастыре, как монашки проводили свой досуг… Забудь о том, что ты водила знакомство с какой-то прачкой. И еще: если ты дерзнешь мне мстить и выложишь там все как есть, я объявлю тебя умалишенной.

Его угроза тяжко повисла в воздухе, сразу вдруг сделавшемся очень душным. Так вот он каков — тот человек, которого она так давно мечтала увидеть, — ее благородный родитель. Сладкие грезы о нежной отцовской любви вмиг растаяли. Она нужна ему только для дела. Коли так, стоит ли горевать о том, чего она сроду не ведала? А раз не ведала, то и невелика потеря.

Подойдя к окну, Розамунда глянула сквозь щелку в ставнях на простиравшуюся вокруг темную деревеньку. Неужто никто не поможет ей попасть домой? А ежели она все-таки сумеет вернуться, что ее ждет? Суеверные крестьяне до смерти перепугаются, увидев ее живой. Они же знают, что их Рози лежит в могиле. Значит, подумают, что к ним пожаловало привидение.

Горько вздохнув, она отвернулась от окна: сэр Исмей с сочувственной улыбкой наблюдал за ней.

— И думать не смей о возвращении, — сказал он, будто читая ее мысли. — Не дури, Розамунда. Тебе придется поехать со мной. Нам не обойтись друг без друга, по нраву тебе это или нет.

— Стало быть, мой чадолюбивый батюшка, вы желаете обмануть того человека, который собирается жениться на вашей дочери?

— Не забывай, что ты тоже моя дочь. И тебя тоже зовут Розамундой. Увидев тебя, Рэвенскрэг вряд ли что заподозрит, тем более после того, как ты предъявишь ему приданое. Ну а спать ему наверняка будет приятнее с тобой, чем с твоей немощной предшественницей, да упокоит Господь ее душу… А теперь отправляйся в постель и ни на минуту не забывай, что ты леди Розамунда де Джир.

Глава ЧЕТВЕРТАЯ

Когда они достигли ворот замка, успело уже стемнеть. Мощенный булыжником внутренний крепостной дворик освещали шипящие факелы. Их желтое пламя выхватывало из мрака смутные силуэты, тотчас сгрудившиеся вокруг вновь прибывших, В холодном воздухе густо клубился пар от выдыхаемого людьми и лошадьми тепла.

Розамунда, спасаясь от стужи, заторопилась к дверям. Ее тут же обступила дюжина прислужниц, и по крутой винтовой лестнице ее повели наверх, в теплую комнату, расположенную в одной из башен. Сэр Исмей успел послать с дороги гонца, который упредил хозяина замка, что леди Розамунде нездоровится и она легко может застудиться.

В прорезь бойницы видны были первые проблески зари. Наконец длинный лучик света пробрался и в ее незастекленное окошко и коснулся лица Розамунды. Она открыла глаза, пытаясь понять, где она. Но тут же вспомнила — и сердце ее упало. Она же в замке, в огромной крепости. И вскоре ей предстоит стать хозяйкой этих владений. Мысль об этой неожиданной щедрости судьбы наполнила душу Розамунды радостью.

Она сладко потянулась, лежа на мягкой перине, сверху же ее согревал целый ворох толстых пуховых одеял. Вчера она до того устала, что едва добралась до кровати — глаза слипались прямо на ходу. Она помнит только всполохи чадящих факелов и что-то твердящие женские голоса, слившиеся в монотонное жужжание, — а после блаженный покой в огромной кровати, где можно было наконец вытянуть ноющие от усталости ноги. Прежние ее поездки на лошади, по-деревенски, без седла, не шли ни в какое сравнение с тем, что ей пришлось испытать, часами сидя в седле, однако она упорно отказывалась снова воспользоваться носилками. Розамунда чуяла, что сэр Исмей прекрасно догадывается о ее муках и что эти ее мучения доставляют ему мерзкое удовольствие.

Девушка осмотрелась. На серых каменных стенах висели яркие картины, изображавшие сцены из Писания. Она лежала на высокой дубовой постели, над которой вздымался синий бархатный балдахин с золотой каймой, а ее сомкнутые руки покоились поверх синего покрывала с вышивкой — остроклювая птица сидит на вершине скалы. От птицы ее отвлек какой-то шорох — одна из ее прислужниц доставала из углового шкафчика одежду.

— Доброго вам утра, миледи. Меня зовут Кейт. Позвольте вам помочь.

Пролепетав благодарность, Розамунда смутилась: обиход знатной дамы был ей в диковинку. Однако ж, если она собралась вести игру дальше, придется привыкать к жизни, которую ведут леди. Она выскользнула из своего пухового кокона и подошла к потрескивающему поленьями очагу. И с тайным страхом стала ждать услуг столпившихся вокруг нее женщин, пытаясь преодолеть скованность и робость.

С этой минуты прежняя Розамунда окончательно исчезла. Благодаря хлопотливой услужливости камеристок, Розамунда ощущала себя настоящей королевой, но совершенно не знала, как ей следует к этим женщинам обращаться. Однако они, судя по всему, ничуть не удивлялись, что госпожа их молчит, предоставив им распоряжаться своей драгоценной особой: мыть, растирать. Они восхищались се безупречной кожей, но таким вежливо-почтительным тоном, словно она была искусно сработанной вещью, а не человеком. Они вымыли и высушили ее волосы, умастив их потом розовым маслом. Вплетя в густую косу снизки жемчуга, они закрепили ее на затылке костяной шпилькой. Чуть тронули румянами бледные щеки.

После облачили в невероятной роскоши платье — из блестящей, цвета слоновой кости парчи и золотого дамаста, отделанное кремовым мехом, — и тщательно зашнуровали. На голову ей приладили круглую шапочку, к верху ее прикрепили вуаль, которой затем тщательно загородили ее лицо. Все вокруг стало смутно-расплывчатым, будто она смотрела сквозь водную пелену. Розамунда тут же откинула вуаль на затылок, но женщины укоризненно зароптали и поспешили снова завесить ее лицо, приговаривая:

— Так полагается, миледи.

Обтянутые шелковыми чулками ступни Розамунды втиснули в атласные туфельки.

После всех этих изнурительных приготовлений ее вывели наконец из комнаты. Женщины продолжали озабоченно роиться вокруг и явно были очень горды своим творением, твердя на разные голоса, что миледи похожа на сказочное видение. На лестнице, особенно на поворотах, они крепко держали ее за локти, Розамунде же казалось, что рядом с ней плывут какие-то размытые тени.

Розамунда и ее свита вышли во дворик, где их уже дожидались двое пажей с факелами. Со всех сторон высились громады башен, мощные неприступные стены упирались в самое небо. Розамунду тут же обдало резким северным ветром, который с завыванием обдувал каменные громады.

К счастью, женщины тут же ввели ее в одну из башен и быстрым шагом двинулись по довольно темному коридору, на стенах которого плясали огромные тени — от факелов. Розамунда согрелась и успокоилась.

Однако ее спокойствия хватило совсем ненадолго — пока они не вошли в огромную залу с грубо отесанными стенами. Здесь было еще темнее, чем в коридоре. Тут только Розамунда поняла, что сейчас увидит своего будущего мужа. Одной этой мысли было достаточно, чтобы ее снова охватила дрожь — на сей раз не от холода, а от ужаса. Радостное предвкушение того, как она станет хозяйкой этого огромного замка, мигом улетучилось. От страха ее немного тошнило. Между тем камеристки чинно вели ее по зале. Глаза Розамунды попривыкли к темноте, и она увидела, что у стен за столиками сидит множество людей, и все как один смотрят на нее.

Внезапно процессия остановилась, и Розамунда чуть не наскочила на рослую женщину, шедшую первой. Чуть правее, поверх голов своих камеристок, она увидела черный бархатный берет с плюмажем и услышала характерный резкий выговор: голос сэра Исмея она узнала бы среди тысячи других.

— Ну наконец-то ты с нами, моя прелестная Розамунда.

Выдавив из себя улыбку, Розамунда сжалась от мучительного стыда: сейчас она тоже станет участницей этого обмана. Мертвенная улыбка так и не сходила с ее губ, пока она смотрела на унизанную перстнями повелевающую руку сэра Исмея. Она изо всех сил старалась держаться с важностью, приноравливаясь к его неспешному шагу, старалась неслышно ступать по пахнущим духовитыми травами циновкам. Они неотвратимо приближались к огромному, чудовищных размеров очагу, где пылал цельный ствол дерева. Пламя омывало ярким светом возвышение, к которому вели ступеньки, а на этом возвышении — вроде как помосте — был установлен стол самого хозяина. Этот внезапный после сумерек блеск ослепил ее. Чья-то фигура двинулась ей навстречу, загораживая слепящий огонь. Розамунда сморгнула подступившие к глазам слезы, уж они-то совсем ей сейчас ни к чему… Убранство замка было куда роскошнее, чем то, что она пыталась нарисовать в своем воображении. Надо лишь слушаться сэра Исмея, и все это богатство будет принадлежать ей, навсегда. Ну а каков он, ее жених? Будет ли он ее поколачивать? Или заставит вытворять всякие непотребства в супружеской кровати? Может, он настоящее чудовище…

У Розамунды зашумело в ушах, сейчас она свалится в беспамятстве… Она покачнулась, но сэр Исмей тут же ринулся вперед и подставил ей плечо.

— Вашей дочери все еще нездоровится? — спросил кто-то сзади.

— Нет-нет. Просто устала. Путь к вам не близкий, да и от путешествия по морю она не совсем оправилась. Уж вы простите мою Розамунду, она сама не своя от стольких переживаний. — В голосе сэра Исмея появился искательный тон.

Сделав вид, что хочет погладить Розамунде руку, он ущипнул ее, и весьма ощутимо. На лице его вновь появилось предостерегающее выражение Незаметным толчком он дал ей понять, что она должна упасть на колени на нижнюю ступень у помоста.

Розамунда подчинилась и поняла, что стоящий у огня мужчина направляется к ней. Стройные ноги, плотно обтянутые блестящим бархатом, остановились совсем близко… затем теплые руки подняли ее опущенную голову и потянули ее с пола. Сквозь легкую, из органзы, вуаль девушка смотрела на его темно-синий дублет, усыпанный дорогими камнями — достойными самого короля! Широкие плечи, и очень узкая талия. Вокруг мускулистых бедер обвита золотая цепь. Розамунда зажмурилась, а когда стала подниматься с колен, в ушах опять зашумело. Она немного утешилась тем, что суженый ее не дряхлый, впадающий в старческое слабоумие, краснорожий вояка. Но чему она, глупая, радуется? Мужчина, который еще в поре, уж точно стребует с нее то, что ему причитается в свадебную ночь. Глубоко вздохнув, Розамунда все-таки осмелилась поднять глаза — в тот момент, когда лорд Рэвенскрэгский откинул с ее лица вуаль.

— Добро пожаловать в Рэвенскрэг, Розамунда. Как ты, однако, повзрослела. Совсем не похожа на худенькую девочку, которую я знавал когда-то. Теперь ты просто красавица, и какая…

Розамунда растерянно мигнула, не веря собственным глазам. Шум в ушах исчез, но теперь она вообще ничего не слышала. Когда она сморгнула вновь подступившие слезы, ее ослепило множество блестящих точек — это играли в свете очага драгоценные камни на синем бархате. На нее с улыбкой смотрел на редкость пригожий мужчина, явно недоумевая, чем он ее так поразил… Волевой подбородок, сочные, чудесно вырезанные губы. Густые черные ресницы чуть прикрывали синие глаза, и черные же, воронова крыла, кудри падали на воротник. Розамунда не в силах была пошевельнуться. Она понимала, что ей не подобает так пялиться на этого красавца, но ей слишком важно было убедиться, что он ей не примерещился…

Да нет же! Он настоящий! Она подавила рвавшийся из горла крик, чувствуя, как у нее слабеют ноги. Лорд Рэвенскрэг, которого она так боялась, был хорошо ей знаком!

Это же он, ее принц, тот самый, о котором она грезила долгими зимними ночами. Ее сердце бешено забилось от радости. Однако когда он подчеркнуто учтивым жестом поднес ее руку к губам, ликование Розамунды поутихло. Прикосновение его манящих губ (к которым она так давно жаждала прильнуть) было холодно-равнодушным.

Мгновенно скинутая с небес на землю, Розамунда устыдилась своей глупости. Он-то ведь знать не знал про ее влюбленность. Однако разумные мысли не были помехой разочарованию, тут же охватившему девушку. Ведь до этого его поцелуя все выглядело как в сказке: будто у Розамунды вдруг завелась крестная фея, которая своим волшебством доставила ее в этот замок, исполнив самое заветное желание своей крестницы. Да вот незадача — волшебство феи оказалось бессильно против одного удручающего обстоятельства: своему суженому Розамунда совершенно безразлична.

Лорд Генри, чуть отступив назад, обернулся к будущему тестю. Розамунда почувствовала себя так, будто перед ней захлопнули дверь. Уязвленная, сама не зная почему, она сглотнула комок в горле, тут же, впрочем, вспомнив, какое удовольствие отразилось на лице Генри, когда он поднял ее вуаль. Видать, она ему все-таки приглянулась. Может статься, ее мечты еще сбудутся… Несмотря на возобновившийся шум в ушах, она жадно впитывала каждое словечко своего жениха. Голос его был звучным, а речь гладкой, как и положено речи знатного лорда, однако Розамунда уловила чуть заметную тягучесть фраз, выдававшую уроженца Севера. Он вежливо расспросил, как ей путешествовалось, но эти обыденные вопросы были для Розамунды слаще самых складных стихов.

Но вот множество нетерпеливых женских рук потянуло ее за рукав, давая понять, что ей пора удалиться. Вуаль снова опустили, а потом камеристки попытались сдвинуть ее со ступеньки, но Розамунда не обращала на них внимания, стоя как вкопанная, убежденная, что жених пригласит ее за свой стол.

Обнаружив, что гостья с эскортом из камеристок еще здесь, Генри опять обернулся к ней, решив, что она не осмеливается уйти без его на то соизволения. Улыбнувшись, он милостиво кивнул:

— Вы можете вернуться к себе, леди Розамунда. Сегодня у нас в замке Рождественский маскарад, но вас никто не потревожит. Я нарочно распорядился приготовить вам апартаменты в южной башне — подальше от шума.

— Благодарю вас, милорд, — пролепетала Розамунда, боясь, что он заметит, как дрожит ее голос. Не такие слова она ожидала услышать. Она уже хотела спросить, отчего он не хочет и ее пригласить на праздник, но Рэвенскрэг уже отвернулся.

Ее опекунши вцепились в нее накрепко; когда они двинулись, ей пришлось покорно следовать за ними. За спиной Розамунды вновь раздался голос Генри:

— Сэр Исмей, не желаете составить мне компанию и объехать границы? Только потеплее оденьтесь. Морозец ныне крепкий.

— Конечно желаю, Генри. Вы позволите так вас называть?

— Не просто позволю, но настаиваю на этом. А могу ли я называть вас отцом?

Они дружно расхохотались, и раздался звон сдвинутых пивных кружек — новоиспеченные союзники пили за свой союз.

Больше Розамунде ничего не удалось расслышать, потому что через несколько секунд она со своей свитой была уже на другом конце залы, отгороженном резной ширмой. Жгучая обида охватила девушку. Ее даже не спросили, хочет ли она осмотреть владения, или хотя бы замок. После церемонии встречи будущий муженек потерял к своей невесте всякий интерес.

Не заботясь более о том, достаточно ли степенна ее поступь, Розамунда ринулась прочь, стайка прислужниц едва за ней поспевала. Видать, житье ее здесь будет тоскливым и серым, как вода в канаве, без радости и любви. Не иначе как сэр Исмей расстарался, это его она должна благодарить за такое с ней обращение: словно она убогая какая… Ему только того и нужно.

Тянулись долгие часы. Никто ни разу не справился о ее самочувствии. Розамунда надеялась, что Генри хотя бы навестит ее. Но он не пришел. Свадебные торжества были предназначены только для гостей, а невесту пригласить и не подумали. «Никому нет до меня дела», — подумала, совсем закручинившись, Розамунда. Теперь уж ей не бывать прежней Рози из Виттона, теперь она Розамунда — хилая и немочная невеста лорда, для которого она что пустое место… Хворая дочь не слишком влиятельного лорда, который просто использовал ее для своих дворянских задумок. Молви она всего пару словечек — и все надежды сэра Исмея рухнут… но тогда рухнут и ее собственные надежды на счастье.

Что ни говори, судьба к ней все ж таки очень благосклонна: подарила ей в мужья именно того, о ком Розамунда мечтала. И она будет не она, коли не заставит Генри Рэвенскрэгского полюбить ее.

С пасмурным лицом Розамунда наблюдала из окна, как по двору проносят охапки остролиста. И еще слуги несли кипы красных праздничных скатертей, а пажи — перевитые лентами еловые и сосновые ветки… Стало быть, огромную приемную залу прибирают к празднику Рождества. Но почему, почему не позвали на эту забаву ее? Сэр Исмей, видать, боялся, как бы она не сбежала до венчания. Потому и наплел всем о ее якобы плохом самочувствии — чтобы подольше подержать ее взаперти.

Вознамерившись спуститься вниз, чтобы хотя бы полюбоваться праздничным убранством, она наткнулась за дверью на вооруженных стражников. Не слишком учтиво они затолкали перепуганную Розамунду обратно в комнату, передав ей строгий наказ сэра Исмея; хорошенько отдохнуть перед завтрашней брачной церемонией.

Уткнувшись лицом в захлопнутую дверь, Розамунда расплакалась.

Вскоре послышались тяжелые шаги и голоса — к Розамунде кто-то направлялся. Может, хозяину замка после встречи доложили, как резво немочная невеста помчалась к себе в башню, и он все-таки прислал за ней?

В комнату вошел сэр Исмей в сопровождении своего Хартли. Капитан вышел и встал у дверей: чтобы сэра Исмея и Розамунду не могли подслушать придворные доносчики.

Мне спускаться вниз? — тут же с надеждой в голосе выпалила Розамунда.

— Боже упаси! Не стоит рисковать — пока не стоит. Оставайся здесь. Ей-богу, это не самая суровая епитимья. Комната теплая, постелька мягкая. Небось, получше того, чем ты довольствовалась дома. И не перечь мне — для твоей же пользы говорю, — делай, что приказано. Он схватил ее за плечи. — И прежде чем уйти, хочу тебе напомнить: наше будущее зависит теперь только от тебя… Ты мне говорила, что ты честная девушка… Так ты действительно еще девушка?

Розамунда обомлела от стыда, а сэр Исмей, зло сощурившись, буравил ее взглядом, все крепче стискивая ей плечи.

— Ну что, проклятая! Отвечай! Наврала небось, сучка ты эдакая?! — прорычал он.

— Я вас не обманывала. Я девушка. Мое слово верное.

— Что мне твое слово. Доказательство — вот что мне требуется. Я приказал бы тебя проверить, да опасаюсь, как бы не пошли потом всякие пересуды. — Сдвинув брови, он наклонился к ней по ближе и угрожающе прошипел: — На свадебной простыне должна быть кровь. Обещаешь, что она там будет?

— Да, — твердым голосом сказала Розамунда и чуть качнулась, оттого что сэр Исмей резко отпустил ее.

Чуть погодя после того, как сэр Исмей и Хартли удалились, Розамунда осмелилась снова приотворить дверь: стражников не было! Она не могла поверить такому счастью, теперь нельзя терять ни минуты! Она все-таки пойдет на праздник…

Розамунда помчалась вниз по винтовой лестнице, с опаской замедляя шаг на поворотах — вдруг кто-нибудь сейчас ее перехватит… однако беглянке удалось вполне благополучно проскользнуть в коридор, и она стала на ощупь пробираться вдоль холодных как лед стен: там было совсем темно, хотя в конце коридора горел факел. Неплохо было бы переодеться в полотняное платьице какой-нибудь из служанок, тогда Розамунду точно никто не признает. А сейчас любой из присутствовавших на церемонии встречи жениха и невесты сразу вспомнит се парадное платье. Розамунда решила поискать что-нибудь более подходящее. Несколько покоев, выходивших в коридор, были распахнуты, а из тех, что были затворены, слышались голоса. Но за одной из дверей вроде бы никого не было, и она рискнула ее приоткрыть. Комната была пуста, но Розамунда сразу поняла, что она предназначена не для прислуги, а для гостей. Девушке сразу бросилась в глаза ярко освещенная огромная кровать: поверх покрывала лежал целый ворох нарядов, а кое-какие вещицы были обронены на пол. Розамунда догадалась, что это одна из приглашенных дам распаковывает дорожные сундуки — будто специально, чтобы Розамунде было из чего выбирать…

Понимая, что проволочки тут ни к чему, Розамунда схватила первое попавшееся под руку платье: пунцовое, с золотым отливом, по вороту — меховая оторочка. Красивое на диво. Но она потом им налюбуется… Тесновато в лифе. Придется потерпеть. А все остальное в аккурат по ней. Розамунда скоренько надела сверху короткую свободную накидку, не очень соображая, куда нужно продевать тесемки. На сундучке у кровати стоял подсвечник с горящей свечой, к которому была прислонена золоченая маска. В маске никто ее не узнает. Это уж вернее верного…

Розамунда собиралась уже выйти, но тут за дверью послышались женские голоса: она едва успела отскочить. Однако стайка беззаботно болтающих дам прошла мимо. Когда голоса смолкли. Розамунда высунула голову наружу, и в тот же миг одна из дам обернулась и кинулась назад… Розамунда только и успела, что спрятаться за висевшую на стене шпалеру, и замерла, боясь вздохнуть. Неровный свет очага и одинокой свечи до стен не достигали. Дама озабоченно переворошила разложенные на кровати платья, потом стала осматривать циновки, потом заглянула под кровать, недовольно что-то бормоча: видать, искала какую-то вещицу. В конце концов дама с растерянным видом встала у кровати.

Розамунда догадалась: гостья ищет маску, ту самую, которую она сейчас сжимает в руке. Девушка и рада бы была вернуть маску на место, но малейшее движение тут же выдаст ее. Даже если она просто бросит маску на пол, дама услышит стук…

И вдруг женщина, охнув, схватилась за живот и метнулась в небольшой закуточек, видневшийся сбоку. По приглушенным стеной звукам и донесшемуся оттуда запаху Розамунда поняла, что там устроено отхожее место. Чудно, что нужду в замке справляют рядом с комнатой. Может, это просто предусмотрительность? На случай осады…

Однако размышлять над дворянскими причудами сейчас было не время. Надо скорее бежать. А чтобы дама не могла выбраться отсюда, пока она будет разгуливать в ее платье, Розамунда решительно заперла на засов деревянную дверь, отгораживавшую закуток.

Подхватив бархатный подол и прикрыв лицо маской, беглянка выскочила из покоев. К ней тут же бросились двое пажей-факельщиков, чтобы осветить путь. Перепуганная Розамунда стала отсылать их прочь, но ее протест потонул в гуле голосов, доносившихся из пиршественной залы. Сзади шла нарядная толпа рвавшихся на маскарад, так что мешкать было нельзя, и она подчинилась натиску захмелевших уже гостей, с живостью устремившихся к факельщикам, чтобы как можно скорее ввалиться на пир. А она-то хотела проскользнуть незаметно, ну да не беда: убежать можно в любую минуту. Она только глянет одним глазком на праздничное убранство, да полюбуется танцующими, и снова вернется в постылую свою тюрьму.

Однако едва только взору девушки открылась великолепная картина бала, она тут же позабыла о благоразумии, во все глаза глядя на роскошные наряды… от этой красоты просто захватывало дух! Сплошные драгоценности — на пальцах, на шеях. Сумрачная дымная зала преобразилась. Теперь все вокруг сотрясалось от музыки и смеха, пестрело причудливыми красками… В потаенных хорах сидели менестрели, выводившие задорную мелодию. Разодетые в пух и прах гости подпрыгивали и хлопали в ладоши, заплетая затейливые хороводы. Танец был довольно вычурный, однако, несмотря на сложные его фигуры. Розамунда тут же узнала характерный притоп, тот же самый, что и в крестьянских плясках, которые устраивались в их деревне на Майский и на Иванов день.

Невольно подпевая, она стала притоптывать в такт, чувствуя, что ей страсть как охота потанцевать. В теперешнем ее наряде, и с маской, кто ее тут узнает? Станцевать бы один только танец, а потом она исчезнет…

Музыка внезапно оборвалась, гости весело захохотали и захлопали в ладоши. Однако музыканты не желали давать им роздыху и тут же заиграли новый танец. В пляс пустились другие пары. Повсюду обнимались и целовались, с потолка свисали перевитые лентами и тоже вроде бы целующиеся ветки, однако гости, похоже, вовсе не нуждались в этом лукавом подбадривании.

Ах, как там было тепло: в очаге опять пылал огромный ствол, и струившийся с того конца залы жар манил, заставив бледные щечки Розамунды зардеться, а ее самое позабыть обо всех страхах. Столы были теперь вплотную придвинуты к стенам, чтобы танцующим было где отвести душу. Гости блаженствовали, вволю угощаясь расставленными на столах изысканными яствами.

Вдруг мужская рука обвилась вокруг ее талии — Розамунда вздрогнула от неожиданности. Хрипловатый голос прошептал ей на ухо приглашение на танец. Незнакомец был в строгом — только черное с серебром — костюме, который придавал ему несколько зловещий вид.

— Меня зовут Джеффри. А как ваше имя, моя прелесть? — спросил он, обжигая ей щеку горячим, пахнущим вином дыханием.

— Джейн, — не задумываясь, выпалила Розамунда.

— Ты из Рэвенскрэга? — поинтересовался Джеффри.

— Нет, я живу далеко отсюда, — сказала она, смеясь от возбуждения и счастья, — теперь-то она точно потанцует!

— Я тоже нездешний. Служу у Перси, — прокричал ее кавалер, стараясь перекрыть невероятный гомон, стоявший вокруг. — Прибыл из Нортумберленда.

Розамунда молча кивнула, а Джеффри уже вел ее за руку в круг весело скакавших танцоров. Про Перси Розамунда слыхала: это какой-то могущественный род. Живут эти Перси у границы с Шотландией. Они до того могущественны, что их почитают за некоронованных королей в северном краю.

Розамунда и новый ее знакомец стали весело отплясывать, присоединившись к запутанному хороводу. Несколько раз Джеффри, который был явно под хмельком, пытался облобызать ее щеку, но Розамунда ловко увертывалась от поцелуя. Маска придавала ей храбрости, и она даже шутливо ударила его за дерзость.

Джеффри расхохотался, явно очарованный ее бойкостью. Он решил, что это просто любовная игра, в которой уж он-то знал толк. Во время танца он успевал нашептывать Розамунде самые невообразимые комплименты.

Порою его пальцы поднимались подозрительно близко к ее груди, и Розамунда тут же сдвигала их на талии, дивясь и радуясь тому, что он не сердится на ее строптивость. Ободренная учтивым обращением, Розамунда чувствовала себя все покойнее в обществе этого белокурого дворянина. И вдруг ее ошеломила одна мысль: этот вассал могущественных Перси, видать, принимал ее за настоящую леди. Стало быть, самый отчаянный ее обман, из тех, на какие ей пришлось пойти, превратившись в Розамунду де Джир, удался ей на славу.

Когда правила танца заставили перейти ее в другой круг и сменить партнера, Джеффри печально ей поклонился, всем своим видом изображая безутешность. Розамунда милостиво послала ему воздушный поцелуй, получив в ответ целую дюжину.

Многим уже прискучили маски, кто их совсем снял, кто снимал их лишь на короткое время. Розамунда же не поддавалась ни на какие уговоры открыть лицо. Золоченая маска давала ей возможность пожить восхитительно веселой жизнью, никто под ее защитой не узнает в нарядной даме невесту хозяина замка. Эта неожиданно-негаданно обретенная свобода позволяла Розамунде быть легкомысленной, кокетливой и очень желанной очередному богатому щеголю, на котором она с азартом принялась заново испытывать свои чары.

Новый кавалер, красноречиво сжимавший ее ладонь, был в зеленом костюме, в котором удачно перемежались светло-зеленый и ярко-изумрудный бархат.

К серебряной маске был приделан крючковатый нос, отчего голова мужчины слегка напоминала птичью.

— Как приятно заполучить такую очаровательную партнершу, — сказал он, склоняясь к ее руке. — Осчастливьте меня до конца, снимите маску, — добавил он, сунув длинные пальцы под стянутую на ее затылке тесемку.

— Нет, нет, я не могу! — испуганно вскрикнула Розамунда, застигнутая врасплох его предприимчивостью.

Но он, слава Богу, лишь молча пожал плечами и не стал ничего выяснять. Что-то мучительно знакомое было в облике этого широкоплечего мужчины. Пока они дожидались нужного аккорда, чтобы начать танец, Розамунда приглядывалась к его густым темным волосам и твердому подбородку, не скрытому сверкающей маской. Сердце ее бешено заколотилось: это был сам лорд Рэвенскрэгский!

— Не можете или не желаете? — коротко уточнил он, когда они медленно закружились, выполняя очередную фигуру.

— И то, и то… Генри, — дерзко ответила она, протягивая ему ладонь и с радостью ощутив на талии его сильную руку.

— Ну это просто нечестно. Неужели меня так просто узнать?

— Мне — да.

— В таком случае я вполне имею право узнать, кто вы, моя милая.

Розамунда затрясла головой и расхохоталась, увидев, как досадливо искривились его четко очерченные губы. Их шутливая перебранка не прекращалась до тех пор, пока темп танца не стал чересчур быстрым. Тогда они, сплетя руки, всецело предались неистовой круговерти: прыгали, мчались по кругу, не щадя крошившихся плетеных из лавра ковриков. У Розамунды точно от хмеля кружилась голова, хотя она ничего не пила, ее сладко волновало объятие Генри: его рука так крепко ее обвила, и ей было так покойно… сбылась ее девичья мечта… Розамунда несколько раз готова была ущипнуть себя, чтобы убедиться, что все это происходит наяву.

Танец наконец кончился, но Генри не желал ее отпускать.

— Ну нет, моя прелесть, останьтесь со мной, — потребовал он, пользуясь тем, что Розамунда никак не могла отдышаться. — Вы слишком милы, чтобы я позволил вам исчезнуть. Прошу. — Он потянул ее к одному из стоявших в укромном полумраке столов, ломившихся от снеди, и усадил на скамью. Из оловянного кувшина он налил ей кубок темного сладкого вина. Но Розамунда, глотая слюнки, смотрела на блюдо с воздушными рисовыми печеньями. Она не ела уже несколько часов и теперь почувствовала, как от голода сводит желудок. Не устояв перед искушением, она схватила целую горсть поблескивающих сахаром кружочков, потом еще и еще — пока не опустошила все блюдо.

Генри хохотал над ее жадностью.

— Вы что же, целый день не ели? — удивленно спросил он.

— Угадали, милорд, я же ехала издалека и боялась опоздать на ваш праздник. Надеюсь, вы не в обиде, что я взяла несколько печений?

— Конечно нет, милая. Для тебя мне ничего не жаль. И я бы очень хотел, чтобы ты звала меня иначе. Для тебя я просто Генри, а не милорд, — Говоря это, он нежно провел пальцами по ее руке, проникнув под свободный рукав и, верно, почувствовал, коснувшись запястья, как сильно бьется ее пульс.

— Я буду звать вас Гарри… Гарри Рэвенскрэгский.

Тут он нетерпеливо сорвал свою маску и швырнул ее на стол, чтобы она не мешали ему осушить кубок с вином.

— Ну же милая, дай мне увидеть твое лицо. Я наверняка знаю, что это зрелище заставит мое сердце биться еще сильнее, — нежно пробормотал он, лаская шею Розамунды.

У Розамунды занялся дух, она из всех сил старалась не терять голову… Этот вечер превзошел самые смелые ее мечты. Она сидела рядом с Генри, наслаждаясь его вниманием, и он смотрел только на нее. Даже когда другие дамы осмеливались пригласить его на танец, он отказывался, ссылаясь либо на усталость, либо на то, что выпил слишком много вина.

— Смелее. Позволь, я тебе помогу, — сказал Генри, снова потянувшись к тесемкам ее маски.

— Нет. Если вы будете и впредь на этом настаивать, мне придется выбрать другого кавалера, — отпрянув, пригрозила девушка.

— Ни за что, — смеясь, сказал он. — Этой ночью ты только моя. Не спорю, сегодня я выпил многовато вина, но однако ж не настолько много, чтобы позволить тебе оставить меня с носом. Свое имя ты тоже держишь в великой тайне?

— Меня зовут Джейн, — пролепетала девушка, усаживаясь поудобнее, чтобы в полной мере прочувствовать сладость его медлительных ласк, туманящих ей голову и огнем отзывающихся в каждой жилке.

— Джейн… и откуда ты приехала?

— О, я проехала много городов и деревень.

Он стал требовать, чтобы Розамунда перечислила эти города, и не отставал, пока она в конце концов не сказала:

— Я с Севера, из владений, принадлежащих роду Перси. Более я ничего сказать не могу. Знаете, Гарри, я даже не собиралась нынче танцевать.

— Ага, старый муж не выдержал и сбежал.

Его предположение показалось ей вполне подходящим, и она с улыбкой кивнула. Пусть думает что угодно, когда правда выплывет наружу, вся эта история будет казаться лишь забавным недоразумением. Однако их любовная игра с каждой минутой становилась все более пылкой. Они все теснее прижимались друг к другу… ароматом мускусной розы веяло от его бархатного дублета. Он начал точно ребенка кормить ее халвой, и когда эта шалость привела к тому, что Розамунда невзначай поцеловала его пальцы, сдержанности пришел конец. Как только он ощутил прикосновение ее губ, в глазах его блеснуло желание. Розамунда сразу же уловила эту перемену, и опасливая дрожь пробежала по ее спине.

Хотя Генри и не удавалось скрыть свою растущую страсть, это не мешало ему продолжать вполне светскую беседу. Он рассказывал о своих землях и о любимых лошадях, не забывая расспрашивать и Розамунду о ее доме. Ответы девушки были коротки и туманны, она была начеку. Но вот он поднес пальчики Розамунды к своим губам. От его чинной повадки не осталось и следа. Его губы так чудесно скользили вдоль каждого пальца, эти поцелуи горели в ней, не желая улетучиваться из жадной памяти.

— Милая моя Джейн, — прошептал он, придвигаясь еще ближе, так что она почувствовала жар мускулистого бедра, проникавший сквозь пунцово-золотой бархат ее наряда, — Никогда еще женщине не удавалось так зажечь меня в первую же встречу. Если я сейчас не сожму тебя в объятиях, я сойду с ума от желания. — От его огненного дыхания взметнулись легкие прядки, упавшие ей на лоб, — Признайся, милая, каким волшебством ты заставила меня так вожделеть?

Розамунда только слабо улыбнулась в ответ, чувствуя, что и ее кровь вот-вот закипит, потому что в этот момент он ласкал своим ртом ее шею.

— Может, еще потанцуем, — с трудом пробормотала она, стараясь овладеть собой. Ей необходимо было поскорее что-то предпринять, и она пролепетала первое, что пришло ей в голову. Но на самом деле она жаждала совсем не танцев.

— Нет. Я хочу побыть с тобой наедине. — Этот прозрачный намек заставил ее сердце колотиться еще сильнее.

— Наедине… ах Гарри, будьте скромнее. Хотите окончательно меня покорить? — старалась отшутиться она, жадно разглядывая его сквозь узенькие прорези маски и мечтая ее сбросить. Скоро ее желание сбудется, но пока она должна хранить втайне свой розыгрыш.

Он улыбнулся в ответ на ее притворное возмущение, но отодвигаться явно не намеревался.

— Никто на свете не посмеет тебя покорить. По крайней мере, пока я жив. Честно говоря, я собираюсь похитить тебя у твоего трясущегося старикашки. Ну что ты скажешь на это, любезная моя Джейн? — Говоря это, он ласкал нежную кожу ключиц, она и сама не заметила, как его пальцы дерзко соскользнули ниже отороченною мехом лифа и коснулись поверх шелка кончиков грудей. Розамунде едва удалось сдержать трепет охватившего ее наслаждения.

— Мне надо подумать, — не дыша, сказала она и чуть развернулась, надеясь, что его пальцы дальше направятся к ложбинке меж ее полных грудей.

Однако Генри пока не решался на подобную дерзость. Но, увидев, как она выжидательно замерла, он погрузил палец в это манящее ущелье.

— А губами можно? горячим шепотом взмолился он, стараясь поймать выражение ее лица, но увидел перед собой лишь бесстрастную маску. — Пойдем со мной, милая. Пойдем туда, где нам никто не помешает.

Розамунда нестерпимо жаждала вновь ощутить сладкую пытку его ласк. Жаждала пойти за ним, прекрасно понимая, что он зовет ее в свою спальню. Она содрогнулась, попытавшись представить, как он воспримет то, что под золоченой маской скрывается его будущая жена.

— И не совестно вам, Гарри, склонять меня к таким вольностям, да еще накануне вашей свадьбы, — шутливо попеняла ему она.

На лице Генри отразилось искреннее изумление.

— Накануне свадьбы? Эка важность! Женитьба необходима лишь для того, чтобы укрепить власть и иметь наследника. Любовь тут совершенно ни причем. Я не давал этой леди никаких обязательств.

— Стало быть, вы не любите свою будущую супругу?

— Да я ее почти не знаю. Меня устраивает положение ее отца и ее возраст, она достаточно молода, чтобы родить мне наследника. И хватит о женах — прескучнейший предмет для беседы. Зачем вспоминать сейчас о долге, моя радость. Не лучше ли поговорить о страсти и о любви — ты пробудила во мне эти дивные чувства.

Уязвленная и удивленная его равнодушно-небрежным отношением к грядущей женитьбе, Розамунда даже отпрянула. Этими двумя фразами он, сам того не ведая, объяснил ей, отчего был так оскорбительно холоден на церемонии встречи с невестой, то бишь с ней. Она была лишь выгодной покупкой. Ах как бы ей хотелось открыться — интересно, станет ли он тогда и дальше твердить, будто все жены скучны и что жениться надобно только по рассудку и ради долга? Но благоразумие не велело, ей давать воли языку. Однако, не выдержав, она все-таки спросила:

— Ваша невеста, сдается мне, похожа на уродливую ведьму.

— Напротив. Я был приятно поражен, увидев, что она весьма привлекательна. Но даю голову на отсечение, что в спальне от нее будет мало толку. Ее воспитывали французские монашки. Представляю: небось всякий раз, как я захочу с ней переспать, она станет читать молитву. О Боже! — Он расхохотался, живо представив это забавное зрелище.

Вот они, мужчины: все одинаковы! А Розамунда так надеялась, что ее воображаемый возлюбленный совсем не такой! Если в ее воле было совладать с любовью, Розамунда, верно, разочаровалась бы в своем кумире… Но сейчас ей хотелось лишь смотреть на его пригожее лицо, помня, что скоро этот ветреник будет принадлежать ей, и она уж постарается переменить его взгляды на супружество. Однако мысль о столь притягательном будущем заставила ее опасливо поежиться. Она вдруг осознала, что дворянский уклад предписывает относиться к женам как к досадной необходимости. Только теперь у нее окончательно открылись на все глаза. И она тут же пообещала себе, что непременно докажет мужу, что и в жену можно влюбиться, не хуже, чем в хорошенькую случайную знакомую. И терпеть супружество не только ради долга.

— Стало быть, вы не собираетесь хранить верность своей супруге?

Чрезвычайное изумление отразилось в его очах, тут же, впрочем, сменившееся любопытством.

— Ты, верно, смеешься надо мной, чаровница. Или тебе неведомо, что верных мужей не существует в природе. Людям свойственно грешить. Однако, клянусь Господом, я согласен вытерпеть любую епитимью, ежели ты позволишь мне согрешить с тобой. — Его пальцы снова украдкой пробрались к тесемкам маски.

— Нет! — Розамунда, испуганно вскочив, устремилась к танцующим. Однако Генри поймал ее и, рывком развернув, прижал к каменной колонне. И хотя золоченая маска почти полностью скрывала лицо девушки, он нашел ее губы и впился в них поцелуем. Огонь пробежал по ее жилам, и она обессиленно поникла в его объятиях.

Взлелеянные ею в мечтах поцелуи ярмарочного принца не шли ни в какое сравнение с этой жгучей, отдавшейся в каждой ее жилочке лаской. Розамунда ощущала твердость его мускулов, это было живое горячее тело, а не какие-то неуловимые грезы. Она знала, что под зеленым дублетом кровь его бешено клокочет. И еще она знала, что, если бы он так крепко ее не держал, она, верно, не устояла бы на ногах, упала бы без чувств, не вынеся остроты наслаждения.

Где-то сзади них актеры загорланили непристойную песенку, и гости с хохотом стали ободряюще им подхлопывать.

— Нет? Значит ты не хочешь быть моей? — слегка отстранившись, нежно спросил Генри.

— «Нет» — значит, что я не хочу, чтобы ты снял с меня маску, — пока не хочу, — выдавая себя, прошептала она и положила ладони на его широкие плечи, перебирая пальцами бархат, такой шелковистый… Потом она с дразнящей медлительностью провела кончиками пальцев по его подбородку — такой твердый…

Ее невысказанное согласие распалило Генри еще сильнее. Синие очи потемнели от желания, заставляя и Розамунду изнемогать от жажды любви: чем более приближался миг свершения заветных грез, тем мучительней становилась жажда. Этот столь настойчиво домогавшийся соединения с нею мужчина завтра станет ее мужем… Нынешняя ночь будет первой из бесконечного множества таких же, полных блаженства ночей…

— Сердце мое, скажи, что ты тоже этого хочешь, — молил он, прижав ее к себе — так крепко, что она явственно ощутила, как бьется его сердце.

Она положила голову ему на плечо, чувствуя, как ее щеку ласкают нежные бархатные ворсинки, и стараясь сохранить остатки благоразумия. Она уговаривала себя успокоиться и подольше продлить волнующую близость. Уж очень быстро сбываются все мечты, — наверное, все это просто ей снится, и она вот-вот проснется…

Частый стук сердца Генри отдавался в ее ушах музыкой, она совсем размякла и доверчиво прижалась к нему всем телом. И тут же ощутила жар его бедер, который, казалось, способен прожечь ее пунцово-золотистую юбку. Его мускулы становились все тверже, жадно приникая к ее нежному телу: Розамунда подумала, что сейчас оно расплавится от неги. Изнемогая от блаженства, она все-таки не могла не прислушиваться к внутреннему голосу, который, к ее досаде, все искушал сорвать маску. А и в самом деле, как он к этому отнесется? Разъярится? «Нет конечно, — уговаривала она себя. — Напротив, когда Генри поймет, что незнакомка в маске, разбившая, говоря его словами, ему сердце, — его собственная жена, он от души расхохочется».

Пламя его губ, вновь прильнувших к ее рту, едва не заставило ее сердце выскочить из груди. А потом эти губы заскользили по затылку, все сильнее ее раззадоривая.

Розамунда взяла его руку и прижалась губами к узкой ладони.

— О Гарри, я желала тебя с того самого момента, как поняла, что такое любовь, — едва слышно произнесла она, неотрывно глядя в его склоненное к ней лицо.

Благословенный Боже, — коротко выдохнул он в ответ на признание, пожирая ее испепеляющим взглядом. — Так не будем же терять времени, я больше не в силах терпеть, еще немного — и я уложу тебя прямо на стол.

Его пыл нарастал. Все его тело сводило от желания, оно стало твердым как железо.

— И ты смеешь называть меня соблазнительницей? — прошептала она, медленно облизнув свои полные губы, невольно заставив его взгляд еще раз устремиться к их манящей алости.

— Давай сбежим отсюда, пока все глазеют на горланящих актеров.

— А как быть с моим мужем?

— С твоим мужем? — озадаченно переспросил он и, помолчав, добавил: — Думаешь, он может нас выследить?

Притворившись, что она высматривает среди гостей своего вымышленного мужа, Розамунда покачала головой:

— Может, его развезло, и он уснул.

— Ну так поспешим, пока он не проснулся. — Генри схватил ее за руку и чуть не бегом повлек по замусоренным уже стараниями скопища гостей циновкам прочь из залы.

Несколько невольных свидетелей его исчезновения понимающе усмехнулись, гадая, что за дама скрывается под золоченой маской.

В коридоре было очень холодно, и студеный воздух слегка отрезвил Розамунду. Она с трепетом подумала о том, что, вероятно, зашла слишком далеко. Однако, как только Генри притянул шалунью к себе, благоразумие опять покинуло ее. Страстные поцелуи согрели ее дрожащие губы, а потом и обнаженные плечи. Вскоре ей пришлось оттолкнуть нетерпеливого возлюбленного: Розамунда почувствовала, что у нее больше нет сил сопротивляться, и она готова отдаться ему прямо здесь, в коридоре.

— Нас могут увидеть, — не очень убедительно возразила она, стараясь держаться от искусителя подальше, что было совсем непросто в этом узком коридоре.

— Ну и пусть видят! Ты забыла, что я здесь хозяин. Сюда, пожалуйста.

— А если нас увидит твоя нареченная? — вырвалось у нее.

Тихонько про себя выругавшись, он с раздражением заметил:

— Твоя щепетильность по отношению к моей будущей жене начинает меня утомлять.

Это прозвучало как предостережение. Розамунда поняла, что ее подначки становятся рискованными. Довольно с нее будет и того удовольствия, которое она получит, избавившись от маски. Мысль о маске напомнила ей, что их восхитительная игра близится к концу. Пора было опомниться и рассудить, как вести себя дальше. Она хотела ему отдаться, но вовсе не хотела, чтобы он ее узнал. Прежде чем предаться с ней жарким утехам, он конечно же сорвет с нее маску. Стало быть, ей необходимо увлечь его в темное местечко, чтобы он как можно дольше не мог разглядеть ее лицо.

— Больно уж здесь светло. Пойдем куда-нибудь, где темнее, в самое укромное место. — Голос ее дрожал: она чувствовала, что роковой момент близок.

— Неужто ты такая скромница, моя милая? — удивился Генри, подталкивая ее в альков. — Здесь в полной мере будут удовлетворены и твоя страстность, и твоя застенчивость.

Внезапный взрыв пьяного хохота известил их о том, что гнездышко уже занято. Генри досадливо поморщился:

— Идем. Тут поблизости есть пустая комната, я точно знаю.

— А почему ты так уверен, что она пуста?

Генри ничего не ответил, просто молча повел Розамунду куда-то наверх, а там нужно было пройти еще по коридору, от промозглых каменных стен которого веяло могильным холодом. Он вставил ключ в какую-то дверь и рывком ее отворил. Розамунда увидела просторную комнату, освещенную лишь серебристым светом луны, косо падавшим им под ноги. Огромная кровать, стоявшая в середине покоя, подсказала Розамунде, что эта спальня предназначена для особо почетного гостя.

— Чья это комната? — спросила она, увидев, что Генри ногой затворяет дверь.

Снова обняв страстную скромницу, он притиснул ее к плотно прикрытой двери.

— Это покой новобрачной, — прошептал он, заглушив своим поцелуем вырвавшийся было у Розамунды вскрик удивления.

— Полагаешь, теперь мою душу зацапает дьявол — за то что посмел осквернить супружеское ложе? — озорно усмехнулся он и, не дав Розамунде времени на ответ, подхватил ее и понес к кровати под черным балдахином.

Они упали вдвоем на мягкие перины, смяв бархатное покрывало. Генри был так тяжел, что у Розамунды перехватило дыхание. Он прижал ее к себе, чувствуя, как она напряглась от прикосновения его вздыбившегося под одеждой орудия любострастия.

— Видишь как я по тебе истомился… я сейчас просто взорвусь от желания. Пора закончить игру. А ежели кто и грешен из нас, так это ты — так долго меня мучаешь… Ну что ты на это скажешь, прелестная моя мучительница?

Его горячий влажный язык, пробежавшись по ее подбородку и шее, замер, достигнув чуть приоткрытых вырезом платья грудей. Он нетерпеливо сдернул с нее пунцово-золотистый лиф — теперь два мягких упругих шара были полностью обнажены. Их белизна едва мерцала в темноте, но Генри весь закипел, ибо его воображение мигом восполнило то, что утаил от него мрак.

Когда он сжал губами нежные кончики грудей, посасывая их, медленно облизывая розовые полукружья вокруг все более твердеющих бугорков, Розамунде показалось, что она сейчас растает… Она то и дело вскрикивала от наслаждения и, запустив пальцы в густую его гриву, все теснее прижимала ласкающий рот к своим соскам.

Чуть погодя Генри, осыпая поцелуями ее ключицы и шею, добрался до ее рта. Розамунда в ошеломлении почувствовала, как он языком пытается раздвинуть ей губы… и вот этот горячий язык уже гладил ее небо и зубы. От столь сокровенной ласки огонь заструился по ее жилам. Она опьянела от шквала неведомых ей доныне дивных ощущений, и, когда его чресла прижались к ее лону, у Розамунды уже не было сил уклониться от нацеленного на нее орудия наслаждения, твердого как сталь, — что было вернейшим доказательством неистовости его влечения. Изнемогая от зажженного им пламени, она тоже крепче прижалась к возлюбленному… все ее существо ликовало… нестерпимый жар (жаливший даже сквозь одежду!) его тела говорил ей: она желанна лорду Рэвенскрэгу!

А язык его все неистовствовал у нее во рту, то вонзаясь почти в горло, то возвращаясь вспять — словно хотел изобразить предвкушаемое ими соединение… Она чуть стиснула его язык и принялась сосать. Но Генри неожиданно оторвался от ее рта, и через миг Розамунда почувствовала, как его пальцы, одолев преграду из юбки, ласкают ей бедра. Повинуясь зову страсти, она тут же их раздвинула… и вот настойчивые пальцы уже на заветном холмике, а еще через миг они с благоговейной осторожностью проникли внутрь — в сокровищницу несказанных наслаждений… Не вынеся мучительной неги, Розамунда громко застонала… Не помня себя, она неловкими движениями стала расстегивать его бархатный дублет, потом принялась торопливо развязывать тесемки на вороте сорочки — они не поддавались. Тогда Генри, оторвавшись от нежных прелестей своей Джейн, стал ей помогать: через миг Розамунда восхищенно гладила маленькой ладошкой его мощный торс, нежно перебирая черные завитки волос. Наткнувшись на бугорок соска, она тут же обхватила его губами и несколько раз провела по нему языком — точно так же, как делал несколько минут назад сам Генри…

От этой неожиданной ласки Генри восторженно вскрикнул и притиснул ее голову к своей груди крепко-крепко, до боли. Пылая все сильнее, он молил ее продлить эту сладкую пытку:

— О Джейн, ради Бога… перестань…

Ему уже нужны были более дерзкие наслаждения, и он потянул ласковую ладошку вниз, к твердому выступу.

Розамунде сразу захотелось расстегнуть его бархатные панталоны и посмотреть на тайну тайн его плоти, но внезапное смущение остановило ее. Тогда она начала гладить его поверх гульфика, вдоль всей длины дарованного ему природой отменного дротика. Неудовлетворенный этой неполной лаской, он сам нетерпеливо высвободил трепещущего пленника, который с готовностью лег в ее ладони и который, казалось, жил своей собственной, не зависимой от своего обладателя жизнью. Розамунда знала, что Генри давно уже в полной боевой готовности, но никак не ожидала, что орудие вожделеющего ее мужчины настолько твердо и горячо на ощупь. Она нежно ласкала бархатистую кожу, едва касаясь набухших жилок, пядь за пядью исследуя этот пылающий кусок плоти.

— Тебе приятно, милая? — хрипло спросил он, встревоженный ее молчанием.

Она прошептала, что да, очень, и в самозабвении продолжала ласкать этот пылающий шелк — с такой нежностью, что он вынужден был придержать ее пальцы!

— Не надо больше, иначе я расплещусь раньше времени, — пробормотал он сквозь стиснутые зубы. — Ну иди же… предайся мне, — прошептал он, опрокидывая ее навзничь и вновь осыпая поцелуями.

Розамунда чуть покусывала его мочку и готова была умереть от переполнявшей ее нежности.

— Ах, Гарри, я тебя люблю, всем сердцем люблю, — шепотом призналась она, прижимаясь губами к его твердому подбородку и пробуя на вкус его горячую, с терпким ароматом мужества кожу.

— Иди ко мне. Яви мне свою любовь, — снова потребовал он, обхватывая ладонями ее груди, сжимая их и поглаживая, — у Розамунды закружилась голова…

Горячее бремя, покоившееся между ее ног, давило все сильнее. Повинуясь ему, она расслабилась, раскинулась шире, готовая принять его… она совсем обезумела от поцелуев Генри, от его хриплого горячечного шепота. Невероятная боль вдруг пронзила ее пах, — боль, от которой у нее брызнули слезы, — Генри торил путь в заветную девичью сокровищницу. Жгучая боль стала еще острее, но тут к ней добавилось не менее острое наслаждение — тело Розамунды содрогалось. Обхватив ногами бедра Генри, она с готовностью повиновалась… когда он приподнял ее бедра — чтобы глубже в нее войти. Розамунду охватило пламя. Поцелуи его стали не такими свирепыми, из губ Генри она пила теперь влагу неутолимого его желания, и оно тут же заставило ее забыть о причиненной ей только что боли. Он все крепче вжимал ее в перины — пока наконец окончательно ею не овладел, устремившись на крыльях страсти к полному слиянию их душ и тел.

Розамунда забыла обо всем на свете, в эти минуты для нее существовал лишь этот, пронизывающий ее наслаждением мужчина, погружающий ее все глубже в огненную бездну. Ее тело затрепетало от пика блаженства, но потом, сквозь пелену сладкого забытья, она вновь ощутила его — успокаивающие уже поцелуи и ласковые поглаживания.

Похожий на взрыв последний всплеск страсти повлек за собой совсем иное наслаждение — чувство удовлетворенности. Не выпуская Генри из объятий, она вспомнила, кто она и с кем лежит в этой огромной кровати. Острота пережитого наслаждения ошеломила ее. Она часто пыталась вообразить себе это слияние, но и подумать не могла, что ее ждет такое.

Он сцеловывал слезы с ее ресниц — Розамунда доверчиво к нему прижалась.

— Как же я тебя люблю, — прошептала она, чувствуя, что в душе ее не осталось места ни для чего, кроме любви к этому мужчине.

В ответ он поцеловал ее еще нежнее, но про свою любовь ничего не сказал: не хотел лгать. Она не сразу поняла причину его молчаливости — только когда окончательно оправилась от свершившегося. А поняв, никак уже не могла не думать об этом. Это открытие немного омрачило ее счастье. Вдруг почувствовав себя разоблаченной, она стала искать среди складок покрывала сорванную им маску. Однако Генри успел ее опередить и зашвырнул свою находку в дальний угол спальни.

— Нет, больше ты от меня не спрячешься. Я хочу видеть твое лицо — я долго терпел. Ах, Джейн. Как я благодарен тебе, моя прелестница. Никто еще не дарил мне подобного наслаждения. Обещай, что ты снова придешь ко мне, и очень скоро. Я не хочу тебя потерять. Твой муж — сущий болван, разве можно хоть на миг отпускать от себя такую женщину.

Его шутливость, вполне уместная в эту минуту, ранила ее сердце: от ее хрупкого счастья не осталось и следа. Как быстро к нему вернулась обычная его, принятая у дворян, повадка, а она разлеглась тут и все страдает о том, что не смогла устоять перед этим щеголем. И слабость-то в ногах, и голова-то кружится, а ему трын-трава: будто не произошло ничего особенного… Когда он встал с постели, Розамунду стали душить слезы разочарования. Ну и подшутила над ней судьба: возлюбленный так ласкал ее да нежил, и сам открылся ей до последней жилочки, а теперь выходит, что он вовсе ее не любит!

Он поспешил к стоявшему в изголовье сундучку, и Розамунда с ужасом поняла, что он пытается зажечь свечу. Очаг в комнате не был затоплен, — стало быть, ему придется высекать огонь из трутницы. Розамунда, затаившись, ждала, когда вспыхнет свет и Генри узнает, кто она такая, и это ожидание было безрадостным…

Розамунда услышала ликующий вопль: Генри высек искру и сумел запалить фитилек свечи.

— Да будет свет! — с дурашливой торжественностью объявил он и направился с серебряным, о нескольких свечечках, подсвечником к кровати.

— Наконец-то я сподоблюсь великой милости — увидеть ваше личико, мистрис Джейн. Но начать это пиршество для глаз дозвольте с вашего соблазнительного тела.

Он направил трепещущий теплый свет ей на ноги, потом медленно повел руку вверх — к бедрам, затем еще выше. Полные груди были до того прелестны, что Генри, не удержавшись, стал их ласкать — наконец-то он увидел эти две безупречные сферы, чудо из чудес, которое столь услужливо рисовало ему воспаленное воображение…

Розамунда приметила, что он успел одеться. Правда, дублет и рубашка оставались распахнутыми, но панталоны зашнурованы и гульфик в полном порядке. С грудей он переместил свет на роскошные разметавшиеся по всей подушке волосы, явно оттягивая момент узнавания.

— Ты прекрасна, Джейн. Истинная богиня. От головы до кончиков пальцев. Где же ты пряталась от меня так долго? — прошептал он, взяв в пригоршню густые шелковистые пряди и целуя их. — А теперь, моя милая, открой мне последнюю свою тайну, — вскричал он, выше поднимая серебряный подсвечник.

Яркий свет полоснул по глазам Розамунды, и она зажмурилась. Желтые беспощадные блики плясали на ее лице, не давая разглядеть Генри — он оставался в тени. Но она услышала, как у него перехватило дыхание…

— Всемилостивый Боже, отведи от меня это наваждение, скажи, что я брежу… — простонал он, замерев. — Ты не Джейн… Ты… ты…

— Розамунда, — выдохнула она, слизывая с губ слезы, — твоя будущая жена.

Услышав ее лепет, Генри рассвирепел — глаза его метали молнии.

— Это невероятно. Но почему? Отвечай мне — почему? — Ухватив ее за волосы, он заставил ее сесть и швырнул ей скомканное платье: — Прикройся. Или тебе неведома приличествующая женщине стыдливость?

Ошеломленная Розамунда словно его не слышала, глядя на него, как зачарованная. Куда подевался ее пылкий возлюбленный, явившийся прямо из грез?

— Чем же я так тебя прогневала? — прошептала она наконец, облизнув соленые губы.

— Да тем, что ты теперь лишена невинности! — в бешенстве прокричал он.

— Но ты ведь мой муж. Все равно завтра наша свадьба. Стоит ли так убиваться из-за одного денечка?

— Ты же обманула меня! Одурачила, внушила, будто ты… это не ты… — Его голос дрожал от злости, и слова находились с трудом. — Моя жена! Нет, просто неслыханно. Соблазнить собственную невесту! О Господи, это дорогого стоит. — Тут до него дошла наконец вся нелепость свершившегося, и он расхохотался, как безумный, и даже вынужден был присесть на край кровати, сотрясая ее своим горьким хохотом.

— Ты не слушаешь меня, мой супруг, ведь все равно бы я завтра стала твоей. Отчего ж это так рассердило тебя сегодня?

Она попыталась его погладить, но он отвел ее руку:

— Зачем ты сделала это? Что за безумие овладело тобой?

— Но ведь ты сам повел меня в спальню, — коротко бросила она, утирая слезы.

— Повел, ибо был уверен, что это одна из прибывших на праздник дам, — покраснев, сказал он. — И позволь уточнить: ты пошла со мной по своей воле.

— Пошла. Я же знала, что это ты, — оправдывалась она, все более досадуя на его нелепые упреки. — Что с того, что меня зовут Розамундой, а не Джейн? Нам было так хорошо вдвоем! — При этом воспоминании глаза ее заблестели. Она втайне надеялась, что, вспомнив об изведанных только что наслаждениях, он смягчится и простит ее. Однако по его лицу поняла, что он просто ее не слушает.

— Ежели б я знал, что под маской ты, такому никогда не бывать, — процедил он сквозь зубы, стукнув кулаком о кровать. — Я, конечно, много выпил, но прекрасно помню, что и как было. Ты вела себя, как какая-то…

— Однако моя бойкость была тебе по нраву…

Он не нашелся что ей ответить, лишь молча обхватил свою голову руками и надолго замер. Потом яростно потер лицо, — видать, ему все не верилось…

— Кто еще знает о твоей забаве? — вскочив, сурово спросил он. А не дождавшись ответа, схватил ее за плечо и крепко встряхнул: — Отвечай же. Кому еще ведомо про твои проделки?

— Никому… кроме тебя, — наконец выдавила она.

— Фу-у! Господь все-таки мирволит мне. Теперь мне надобно хорошенько обдумать, как действовать дальше. Глупое ты создание. Неужто в этом твоем хваленом монастыре девушек не учат благоразумию?

На это Розамунде было нечего ответить. Тихонько всхлипывая, она оплакивала свои девичьи мечты. Ему совершенно все равно, что она будет его женой. Завтра они поженятся, но это ничего уже не изменит. Ведь до завтра осталось всего несколько часов Розамунда снова тронула его руку..

— Я ведь сказала уже… я правда люблю тебя, — робко пробормотала она, надеясь, что искреннее признание будет ему лестно.

Генри, вспыхнув, вскинул голову:

— Как ты можешь любить меня? Я ведь совсем чужой тебе человек.

Эта резкая отповедь окончательно сломила Розамунду. Закрыв лицо руками, она горько расплакалась. А он даже не пытался ее успокоить. Молча уселся рядом и время от времени потирал лоб, силясь стряхнуть с себя угар похмелья и неунимавшейся страсти.

Чуть погодя она почувствовала, что он схватил ее за плечи.

— Хватит рыдать. Что сделано, того уж не воротишь, — только и сказал он, видимо считая, что с нее довольно и такого утешения.

Он терпеливо выжидал, не сводя с нее сердитого взгляда. Розамунда не выдержала:

— Не смотри на меня, — попросила она, отворачиваясь, чтобы спрятать распухшее от слез лицо. — Я сейчас такая страшная.

Он развернул ее к себе:

— Нет, ты все равно прелестна. И, видит Бог, хотел бы я, чтобы ты выглядела иначе. Жена не должна будить в муже такую страсть, которую вызываешь ты.

Глава ПЯТАЯ

Зимний слабый рассвет уже занимался над замком, а Розамунда так и не сомкнула глаз. Сквозь узенькую прорезь окна она смотрела, как кромешная мгла делается свинцово-серой. Ей очень хотелось, чтобы безумства той ночи оказались лишь приснившимся кошмаром. Но она знала, что все было так, как было.

Всякий раз, когда она вспоминала часы, проведенные в роскошно украшенной зале и потом в спальне, ее сердце сжималось от отчаяния. И одновременно начинало стучать быстрее — оно помнило и о блаженстве, испытанном ею в объятиях Генри. Она то и дело прикасалась к губам, еще горевшим от его поцелуев. Холодный насмешливый голос разума упорно напоминал ей, что любовь тут ни при чем. И эти безжалостные напоминания вновь заставляли Розамунду плакать: слезы катились по ее бледным щекам.

Да, Генри Рэвенскрэг воспользовался ею, приняв за доступную, потерявшую стыд женщину, всю его страсть как рукой сняло, когда он раскрыл ее тайну — вон как разозлился…

«Неужто я и впрямь совершила что-то страшное? И неужто мой раскрасавец-муж в самом деле убежден в том, что супружеское ложе не предназначено для любви?» — с тоской гадала она, вдумываясь в его слова о предназначении жены дворянина. Получалось, что его чувства могли разбудить лишь тайные связи, недозволенные…

Конечно, он злился и на себя. Оно и понятно: так расстараться в постели для собственной жены — вместо бойкой разудалой Джейн. Суженый ее и помыслить не мог о таком конфузе: сам того не желая, он нарушил заведенный у дворян уклад — не баловать жен плотскими усладами.

Довольно ей гадать, отчего он так осерчал. Все ж таки он к ней не совсем равнодушен — хочет он того или нет. Розамунда немного повеселела. Просто ему трудно переломить себя признать, что и жену можно любить и даже хотеть этой любви.

Под самое утро он проводил Розамунду в ее башню и потребовал, чтобы она призналась, откуда у нее пунцово-золотистое платье. Отпираться не имело смысла, и преданный лорду Генри слуга тут же отправился забрать ее собственное платье и вызволить несчастную даму, которая весь карнавал просидела запертой в отхожем месте. Отдав эти распоряжения, Генри сухо пожелал своей невесте доброй ночи, не расщедрившись на поцелуй. Розамунда и не рассчитывала на подобную вольность.

Ее долго мучили стыд и раскаяние, но потом их сменило возмущение. Чем она заслужила такую немилость? Так ли уж велик ее грех? Подшутила над женихом, прикинувшись разбитной дамочкой и заставив его домогаться собственной невесты… И он тут же попался — вон как ее охаживал, а в постели что вытворял… Она невольно улыбнулась, и на сердце сразу полегчало. Как знать: может, на себя он злится даже сильнее. И то сказать — сразу потащил ее в спальню, да еще в невестину, выдал будущей женушке свои охальные повадки. Ему и досадно, что выказал себя простофилей. Небось, тут всякий бы стал чудесить от злости.

Придя к такому заключению, Розамунда еще больше успокоилась. Когда Генри поостынет, глядишь, сам над собой и посмеется. В ее ушах гут же зазвучал его горький смех у оскверненного прошлой ночью ложа, но Розамунда скорее отогнала прочь это воспоминание. Нет, она не позволит себе ничем омрачать восторг, испытанный ею в его объятиях.

Генри Рэвенскрэгский был именно таким, каким виделся ей в виттонском домишке. Розамунде все еще не верилось, что принц из ее девичьих грез завтра станет ей законным мужем. Мечтала о замке — ан вот он. Правда, привез ее не жених, и ехала она на обыкновенном, совсем не сказочной красы жеребце, но ведь все-таки она здесь…

В дверь постучали. Однако это была не служанка: Розамунда с удивлением увидела на пороге сэра Исмея в сопровождении преданного Хартли.

— Проснулась уже, не дождешься, когда наступит этот великий день. — Сэр Исмей шагнул к ее кровати. — Уверен, что ты замечательно отдохнула, доченька. Сегодня самый важный день в твоей жизни… и в моей тоже.

Розамунда спешно ощупала ворот рубашки, проверяя, плотно ли он запахнут. Слава Богу, сэр Исмей не увидит следов, оставленных на ее коже жадными губами Генри: она не сомневалась, что они рдеют у нее на груди.

— Почему вы так думаете, отец? — голос ее терялся среди этих каменных стен.

Сэр Исмей, усмехнувшись, положил ей на лоб тяжелую ладонь и отодвинул блестящую прядь.

— Смотрите-ка, мы до того благочестивы, что позволяем себе изобразить неведение… Что ж, дочка, будем надеяться, что твое благочестие подтвердится нынешней ночью. Помнишь, что ты дала мне слово? Смотри, ответишь мне жизнью…

У Розамунды свело от ужаса живот, когда до нее дошел смысл его тайной угрозы. Она обмерла. Предавшись воспоминаниям о безумствах минувшей ночи, она в какой-то момент забыла про свадьбу. Буквально через несколько часов брачные узы навсегда свяжут ее с могущественным лордом Рэвенскрэгом, одним из властителей этого края. Она станет хозяйкой oгpoмнoro замка и женой дворянина. Судьба взвалит ей на плечи такую ношу, а она совсем к этому не готова… Ей придется теперь все время быть начеку, чтобы оправдать надежды сэра Исмея. И не дай Бог, если она выдаст свое холопское происхождение… Страх-то какой! Но теперь она нипочем не отступилась бы, даже если бы ей предложили. Ради счастья быть вместе с Генри она готова была на любые испытания.

— Неужто вы не побрезгуете и сами станете осматривать простыню на моей брачной постели — чтобы увериться, что я не обманывала вас? — Розамунда старалась говорить небрежным шутливым тоном, но сердце ее предательски стучало, пока она ждала ответа.

— Обманывала? Да только посмей меня обмануть, — зло процедил сквозь зубы сэр Исмей, — Богом клянусь — ты мне за это заплатишь так, что тебе и жить на захочется.

— Понимаю, не дура, — сказала она, чувствуя в груди свинцовую тяжесть.

— Я тоже не дурак. Равно как и его светлость. Запомнила? И крепче держи язык за зубами — иначе погубишь и себя, и меня. Сейчас я пришлю камеристок — пусть тебя оденут.

Мужчины одновременно развернулись и направились к двери. Сэр Исмей, чуть помедлив, обернулся, чтобы еще раз взглянуть на женщину, в руках которой была его судьба. На карту было поставлено слишком много, но игра стоила риска. До чего хороша… у него даже занялось дыхание… Ее лицо слабо белело в рассветном полумраке, роскошные волосы разметались по подушке.

— Гарри Рэвенскрэгу ни за что не устоять, — довольно пробормотал он и захлопнул дверь.

В урочный час Розамунду нарядили в желтое, шитое из шелка и парчи платье, окутали длинной сборчатой фатой и повели к жениху. Он встретил ее без малейшей радости. Все его жесты были подчеркнуто строги и сдержанны. А когда ему и его невесте было велено преклонить перед алтарем колена, он словно боялся к ней прикоснуться, будто чужой…

Под сводчатым куполом Рэвенскрэгской часовенки висели знамена — сине-малиново-золотые. У каждой скамьи были положены молельные коврики — из черного бархата, расшитого золотом. По краям скамьи были украшены хвойными ветками: крепко пахло сосной, ладаном и всяческими благовониями, которыми не скупясь опрыскали себя гости. Их было человек двадцать только самые именитые. От жара свечей ладан благоухал все сильнее, аж в носу щекотало.

Розамунда, стоявшая у белых мраморных ступенек, ведущих к алтарю, вскоре начала задыхаться. Торжественная служба уже началась, и новобрачная изо всех сил старалась преодолеть дурноту. Ангелъскими голосами пели мальчики из церковного хора, их песнопение состояло из бесконечного множества виршей… Потом старый священник фальцетом стал выводить молитвы, при каждом «аминь» падая на колени и гулко стукаясь ими о мрамор.

Все события этого дня казались какими-то невсамдслишными. Розамунда будто смотрела представление — вроде того, которое разыгрывали забредшие в их края актеры на прошлой Пасхе. Она украдкой ущипнула себя — нет, все это ей не снилось, и к тому же ее ладонь крепко стискивала сильная рука Генри — вполне настоящая. А вот и холодное колечко чуть стиснуло ее палец — наяву.

Жених откинул с лица невесты фату, чтобы запечатлеть на ее щеке поцелуй. Розамунда пристально на него посмотрела, пытаясь угадать его настроение. Однако глаза его были опущены — он прятал от нее взгляд.

«Как прежде, будто чужой», — подумала Розамунда, горько вздыхая. Неужто он никогда не простит ее?

Розамунда взглянула еще разок из-под опущенных ресниц на его замкнутое лицо, и страх сковал ее тело. Отчего он все еще серчает? Ее жизнь полностью зависит теперь от двух властительных господ, и оба они вряд ли согласятся простить ей многочисленные обманы. Ее муж может обвинить ее в бесчестии. Случись такое, сэр Исмей будет быстр на расправу, в этом Розамунда не сомневалась. Возможно, она отделается поркой… да пег, он придумает что-нибудь похлеще. Ведь, когда откроется его обман, между домами Рэвенскрэгов и де Джиров проляжет пропасть. Ну зачем она уступила своей прихоти, зачем пошла смотреть на ни танцы? Нет бы заранее припасти склянку с кровью… Что же теперь с нею станется?

Рука Генри жгла ее, напоминая о том, как сладки были его объятия… и о том. как скоро его сердечная склонность сменилась гневом. Какой он нарядный и гордый в этом синем бархатном костюме, и как красиво оттеняют его черные волосы серебряные позументы. Щеки Генри были начисто выбриты, а волосы подрезаны — видать, прямо перед венчанием. Розамунда с удивлением приметила жесткие складки у губ, делавшие его старше, чем он вес время ей казался. Вероятно, еще не оправился от вина, которого выпил вчера страсть как много. Он явно старался не двигать головой и держать ее прямо — болит, наверное…

Брачная месса близилась к завершению. Когда молодые рука об руку двинулись по устланному циновками полу, все глаза устремились на новобрачную, которая шла тем же плавным шагом, что и ее суженый, как подобало в столь торжественный момент. Восхищенная толпа дожидалась их у выхода. Все разразилась радостными воплями. Хоть эти гости не были допущены на саму церемонию, о них тоже не забыли. Слуги усердно потчевали их бургундским. Мужчины с хохотом хлопали новобрачного по плечу, и их поздравления были сдобрены вполне прозрачными намеками на предстоящие ему подвиги в спальне супруги — и со всеми… Дамы были скромнее, но ненамного, они подбадривали невесту. Безмолвствующих новобрачных развели в стороны и окружили: Розамунду только дамы, а Генри только кавалеры. В сопровождении этой свиты молодых повели в знакомую Розамунде залу, где уже все было готово для свадебного пиршества.

Зала все еще была украшена рождественскими гирляндами и лентами. Красные скатерти лишь перевернули чистой стороной. Когда в залу вошли новобрачные, раздались звуки фанфар. Казалось, стены рухнут от многоголосого приветствия, которым гости встречали молодых, идущих к возвышению, к предназначенным для них местам.

Шум стоял просто немыслимый. От бесконечного напряжения у Розамунды стучало в висках. Как же ей хотелось снова очутиться в полумраке своей уединенной комнатки… но теперь уж этому не бывать. Теперь она хозяйка этого замка, и выбора у нее нет: надо как-то с этим справляться. Страх-то какой! Как она будет распоряжаться таким огромным хозяйством, не зная, как и что у господ заведено? Как станет отдавать приказания слугам, которые, возможно, были более благородны по происхождению, чем она сама? Откуда здесь берут столько съестного и всякого белья? На такую-то прорву народу…

— Жена моя. Сядь рядом со мной.

Несмотря на гомон и гвалт, она услышала, как холоден его голос. Снова сникнув, несчастная поняла, что ее не простили. И возможно, не простят никогда… Слезы навернулись ей на глаза, и, ничего вокруг не видя, она споткнулась. Генри решил, что она очень устала, и придержал ее за локоть, пока слуга отодвигал кресло. Оно было ненамного меньше резного кресла самого лорда, обито бархатом, а на спинке был изображен герб Рэвенскрэгов.

Розамунда с облегчением опустилась на свой трон. От волнения и страха у нее дрожали колени: целое утро она была на грани обморока. Она покосилась на красавца-мужа: его профиль был суров и напоминал профиль хищной птицы — желтые блики света так ложились на черные пряди волос, что они были схожи с перьями, точеный нос чуть загнут — ни дать ни взять ворон с герба Рэвенскрэгов.

И вдруг Генри рассмеялся — лицо его мигом преобразилось. В груди Розамунды слабо шевельнулась надежда, но тут же исчезла. Он просто-напросто обрадовался циркачам, появившимся в зале. Дрессированные собачки в потешных красных сборчатых воротничках так ловко вспрыгивали на плечи своих хозяев, что можно было подумать, будто к их лапам прицеплены пружины.

— Какие смышленые, верно, мой супруг? — восхищенно смеясь, позволила себе заметить Розамунда. Эти ее слова тут же стерли улыбку с надменных губ его светлости. Розамунда опешила, а Генри уже отвернулся и с подчеркнутым вниманием обратился к ее отцу:

— Сэр Исмей, мы ждем ваш тост.

Сэр Исмей сразу напустил на себя необыкновенную важность, и видно было, с каким наслаждением он вживается в новую роль — быть тестем столь могущественного лорда.

— Для тебя. Генри, готов произнести хоть тысячу. Я поднимаю свой кубок за моего союзника, соратника, друга и… сына. Да воссияет над нашими домами благоденствие. И пусть Провидение благословит клан Рэвенскрэгов множеством сыновей, в которых возродится их древняя благородная кровь.

— Благодарю, отец, — сказал Генри, повелительным жестом призывая всех замолчать, но ему пришлось еще несколько минут ждать, пока утихнут громкие «ура».

— А теперь, в знак соединения наших родов, дозвольте вручить вам знамя, сработанное для меня лишь месяц назад умельцами Йорка.

По мановению его руки двое облаченных в ливреи пажей внесли свернутое знамя. Под торжественные звуки фанфар они начали неторопливо развертывать тяжелое полотнище, прикрепленное к золоченому древку. Вопль восхищения пронесся по столам — гости как по команде тянули шеи, чтобы получше разглядеть синее бархатное знамя. Густая золотая бахрома сияла, свет от множества свечей живо мерцал (будто блики на водной глади!) на золотом шитье герба: леопард де Джиров на червленом поле, символизировавшем огонь, теперь соседствовал с хищным вороном Рэвенскрэгов — на фоне полуночного моря.

Потрясенный и тронутый, сэр Исмей произнес:

— Это самый лучший подарок из всех мыслимых. Союз наших домов был давней моей мечтой, которую я лелеял много лет.

Зять и тесть обнялись, дабы все присутствующие убедились в крепости их союза. Розамунду грызла печаль: всякое новое проявление их удвоившегося могущества все сильнее распаляло тлеющий в ней стыд. После эдакого прилюдного обнимания ох и рассвирепеют оба, когда ее оплошность станет достоянием всех. Розамунда рада была бы провалиться сквозь землю — лишь бы избегнуть кары…

Солдаты обеих армий, сидевшие в дальнем конце залы, ретиво подняли кружки, приветствуя своих господ. Хоть тепло пылающего у первого стола очага до них не доходило, они вполне согревались горячим пряным элем, лившимся рекой. За здравицей во славу господ стали чествовать молодую хозяйку — Розамунда покорно встала и одарила гостей улыбкой. По их лицам она поняла, что сделала то, что нужно: в ответ последовало очередное «ура» и грохот опорожненных кубков о столы. Этот грохот вспугнул голубей, гнездившихся в потолочных балках, они начали кружиться-яад головами гостей. Дамы тут же в ужасе завизжали, пряча прически и наряды от белых плюх.

Когда внезапная суматоха улеглась, сэр Исмей снова обернулся к зятю:

— Ну что, красивую я подарил тебе невесту?

Он обнял Генри за широченные плечи и ободряюще улыбнулся Розамунде: видать, порядком размяк от счастья и вина.

— Смотри, какая ядреная. Народит тебе дюжину сыновей.

Генри взглянул на жену и довольно равнодушно согласился:

— Да, на редкость хороша. — И, больше не сказав ни словечка, стал отдавать распоряжения дворецкому, чтобы тот приказал внести угощение.

Розамунда болезненно сжалась от его пренебрежения… А между тем слуги торжественно вносили подносы с душистой горячей снедью, держа их высоко над головой. Прошествовав по всей зале, они сначала подходили к столу лорда. Розамунда во все глаза смотрела на запеченных павлинов, которые как живые сияли великолепным оперением, на поджаристые говяжьи ноги, плававшие в пурпурном винном соусе, на зажаренную на вертелах оленину и начиненных устрицами золотистых каплунов. После мяса подали рыбу, изобильно политую соусом и украшенную разной зеленью, а еще были рыбные и мясные закуски, а еще томленные в меду репа и брюква. Ко всему этому прилагались горы хлеба — длинные буханки, — такого белого, какого Розамунда не едала даже в Обители. Рядом с батонами желтело на блюдах свежесбитое масло, на котором были оттиснуты гербы обоих родов. А потом сладости: взбитые с сахаром сливки и фрукты, торты, благоухающие ванилью и корицей, затейливые марципановые печенья. И вволю вина — огромные бурдюки. Оно лилось через край кубков, обагряя руки нетерпеливо подталкиваемых слуг, тонкими струйками стекая на циновки. Все, чем мог похвастаться властитель Рэвенскрэга, было на столах, после лорда и его супруги первыми потчевали самых именитых гостей, потом и остальных сообразно рантам и сану.

У самого входа пировала челядь, распивая эль и закусывая его блюдами попроще. Розамунда куда охотней отведала бы незамысловатого угощения слуг. В изысканных господских кушаньях было слишком много незнакомых и непривычных приправ — и в мясе, и в подливе. Иногда Розамунда и понять не могла, что такое она ест.

Изрядно уже наугощавшись вином, кое-кто из мужчин начали подначивать Генри, укорять его за невнимание к столь прекрасной новобрачной. Он тут же нашелся что сказать: уверил их, что в спальне ей жаловаться на него не придется. Однако те, кто застиг его на рассвете в обществе прелестной незнакомки, стали выведывать, не порастряс ли он уже все свое богатство и осталось хоть что-нибудь для супружеского ложа. Генри, ничуть не обидевшись, уверил дерзких шутников, что казна его не оскудела — вполне хватит, чтобы прочно связать породнившиеся семьи.

Розамунде охальные шуточки были давно не в диковинку, но она не знала, как отнеслась бы к ним настоящая Розамунда, только что покинувшая стены монастыря. Может, нужно притвориться смущенной? Впрочем, щеки ее и гак пылали от вина и жары. Пока Розамунда раздумывала, как ей держать себя дальше, в залу, весело распевая, вбежали плясуньи.

На них были зеленые, почти прозрачные наряды, богато украшенные золотом, а на головках красовались венки. Все взгляды тут же устремились на них. Некоторые мужчины так и замерли, не успев донести до рта кубок, — уж больно прельстительны были эти женщины. При каждом движении легкая ткань взметывалась, скользила — в разрезах мелькали то обнаженные груди, то бедра. Танцуя, они пели старинную Рождественскую песнь, размахивая в такт перевитыми золотыми лентами гирляндами, которые держали в руках. У каждой был и свой особый танец, закончив его, плясунья подходила к столу лорда и, преклонив колени, протягивала ему гирлянду. Все до одной были уверены, что именно ее прелести покорят его. Однако Генри, смеясь, одарил всех одинаково — каждую золотой монетой. Плясуньи были заметно огорчены. Как только они удалились, слуги принялись сдвигать столы и стулья в дальний конец, расчищая место для танцев. На стол лорда водрузили особый свадебный десерт: это означало, что пир близок к завершению. Сахарное диво поблескивало, присыпанное розовым молотым сандалом. На подмороженной (чтобы блестела, как настоящий снег) марципановой горе, вернее, на самой высокой ее вершине, сидел огромный ворон и смотрел на подножие, где изготовился к прыжку маленький гораздо меньше ворона — леопард: по всему было ясно, что леопард страсть как хочет вскарабкаться на гору.

Розамунде было любопытно, как воспримет ее отец это беззастенчивое напоминание о том, что могущество Рэвенскрэгов достигло вершин, о которых де Джиры пока лишь только мечтают.

Намек, заключенный во вроде бы безобидной застольной шутке, попал в цель: Розамунда, обернувшись, приметила, как помрачнел сэр Исмей и как жадно стал пить из кубка вино. Да, ему дали понять, что, несмотря на теперешние родственные узы, главным в их союзе остается Генри — по праву силы и сана.

— Мы должны станцевать хотя бы один танец… прежде чем удалиться, — вполголоса сказал Генри, склонившись к ее уху. Это были первые слова, которые были обращены наконец к ней, но они были ей не в радость, потому что в глазах его не блеснуло ни искры нежности или страсти, странно тусклыми были они сейчас. Под вполне невинным словом «удалиться» подразумевался уход в спальню. Камеристки растолковали ей нынче утром, как все будет. Гости с торжественным свадебным гимном проводят их в брачный покой. Когда молодые лягут в постель, провожатые уйдут. Пока гости будут плясать и веселиться, два древних дворянских рода должны стать как бы одним.

Розамунда встала нехотя и с трудом, будто была старухой. Ни танец, ни то, что должно было последовать затем, совсем ее не прельщали. Радостных воспоминаний как не бывало, они сменились страхом перед разоблачением и расплатой. Возможно, сэра Исмея заставят рассказать все как есть. Розамунда вздрогнула: если это случится, не видать ей завтрашнего утра.

Сквозь хохочущую толпу Генри повел ее на середину залы. Менестрели на своих хорах заиграли подвижный танец. Ноги Розамунды будто налились свинцом. Она покорно подчинилась Генри, который повлек ее в начало длинной череды танцующих, — молодые должны были вести танец. Она неловко спотыкалась, будто циновки под ее ногами не были гладкими и свежими. Ожидание и страх болью отдавались в висках.

Розамунда не сомневалась, что гости вот-вот начнут понимающе хихикать, дескать, дело ясное, эта монастырская голубица даже и танцевать не может от ужаса перед брачной ночкой. Как бы не так. Она упрямо вскинула голову и заставила себя улыбнуться. Да пропади все они пропадом! Это ли будет не потеха: взглянуть на вытянувшиеся лица этих богачей, когда они узнают, что их одурачила дочь деревенской прачки. Только потехи-то будет на минуточку, а вот лиха ей отольется на долгий срок.

Наконец танец кончился. Подпившие гости стали выстраиваться в процессию, готовясь сопровождать молодых: жених и невеста впереди, за ними самые именитые приглашенные, потом гости попроще, а замыкали шествие музыканты и слуги. С ликующим хохотом, со всякими шутками-прибаутками и песнями новобрачных долго вели по длинным промозглым коридорам. Когда подошли к спальне, весь этот пьяный сброд еще больше разгулялся, выкрикивая подначки. Розамунда обомлела, узнав заветную дверь: это была та самая комната, в которой она отдала Генри свою честь. Слезы навернулись ей на глаза, как подумалось, что все нынче могло быть иначе. Дверь распахнули и ввели молодых в покой. По-зимнему скудные лучи освещали высокие своды и мягкие складки бархатного балдахина, оживляя блеском золотую кайму на покрывале и знакомый герб с изображением ворона.

Дамы окружили Розамунду и стали помогать ей раздеваться, старательно загораживая ее от любопытных мужских глаз. Кавалеры же разоблачали своего лорда, стягивая с него дублет и рубашку и с не меньшей, чем у дам, ретивостью пряча его от приметливых знатных матрон, завидовавших невесте, заполучившей такого красавчика. Те же из дам, кто успел изведать пылкость Генри на ложе, а не понаслышке, понимающе улыбались, досадуя, что столь щедрые дары достанутся нынешней ночью этой стыдливой дурочке, наверняка неспособной их оценить — ведь только-только из монастыря.

Розамунду подвели по ступенькам к стоявшей на возвышении кровати. Покрывало убрали, открыв слепящей белизны белье, сладко пахнувшее лавандой и розмарином. Не помня себя от смущения и стыда, Розамунда скользнула под простыню, порадовавшись тому, что в изножье лежит грелка с углями, ибо ноги бедной печальницы были холодны как лед. Она стиснула руки, чтобы унять их дрожь. Заметив се волнение, дамы довольно посмеивались, полагая, что это страх перед предстоящим ей испытанием. Они разобрали ее прическу и, расчесав ей волосы, разложили роскошными каштановыми волнами по подушке. Самые сердобольные уговаривали Розамунду не бояться, утешая ее тем, что ровно через девять месяцев она подарит его светлости прекрасного сына.

Теперь был черед укладывания жениха: его мужская свита тоже подвела его к ложу, облачив предварительно в свободный халат из багряного дамаста, отороченный по подолу мехом. Когда же верхнее платье сняли, дамы не смогли сдержать разочарованного стона: под багряницей оказалась белая спальная сорочка. Многие из них мечтали хоть одним глазком взглянуть на жертвуемую супружескому долгу мужскую красу.

Итак, все ритуалы были соблюдены: новобрачные восседали, опершись на пышные пуховые подушки, чинно сложив руки не одеялах. Важная миссия была завершена, и гости, отступив на несколько шагов от кровати, начали горланить столь непотребную песенку, что некоторые дамы густо покраснели. Икая и пыхтя, разгулявшееся сборище выстроилось рядком — каждый уцепился за пояс впереди идущего — и таким манером потянулось к двери. Иногда в этой живой цепочке раздавались протестующие вопли, — видно, кое-кто из кавалеров тянул руку гораздо выше талии оказавшейся впереди дамы. Постепенно последние гости выскользнули в коридор, и в комнате остались лишь слуги.

Генри с облегчением вздохнул и, махнув им рукой, сказал:

— Можете идти. Я и моя досточтимая супруга более в ваших услугах не нуждаемся. Про вино не забыли? — Он взглянул на сундучок у изголовья и успокоился: там стоял накрытый салфеткой серебряный поднос с яствами, коими в случае нужды следовало укрепить силу. — Все свободны.

Слуги, низко кланяясь, попятились к дверям и тихонько вышли. Раздался стук захлопнутой двери, и в комнате повисло тяжкое безмолвие. У Розамунды до того гадко было на душе, что она не могла удержать слез. Напрасно она старалась не выдать себя, судорожно их сглатывая. Она чувствовала себя совершенно разбитой.

Генри встал и снова надел свой халат, сунул ноги в меховые туфли и пошел налить себе вина. — Ради Бога, прекрати рыдать, — обернулся он к ней. Она с отрешенным видом облизывала соленые губы, чувствуя, что у нее не осталось сил даже на то, чтобы взять себя в руки. Все ее мечты были разбиты.

— Почему ты никак не прекратишь реветь? надменно спросил он.

— А почему ты не прекратишь сердиться на меня? — с трудом выдавила Розамунда.

Он вспыхнул и снова резко отвернулся.

— А то ты не знаешь, глупая девчонка, — прорычал он и стал метаться по комнате.

— Не знаю, потому и спросила, — помаленьку смелея, сказала Розамунда. И впрямь, чего ей зря слезы точить, коли ничего уж не исправить. Снявши голову, по волосам не плачут. Она решилась во всем признаться, но, помедлив, молча откинулась на подушки.

— Выпей. — Генри протянул ей кубок и присел на край постели, на сдвинутое бархатное покрывало. Он долго смотрел на весело пляшущий в очаге огонь и наконец произнес: — Есть много такого, что я просто бессилен объяснить… даже самому себе. Твоя вчерашняя проделка могла обернуться непоправимой бедой. Благодарение Господу, что тебя никто не узнал. И я рад, что мне удалось внушить леди Теплтон, будто это какой-то пьяный болван запер ее в отхожем месте. А чтобы она успокоилась, пришлось даже допустить ее на церемонию венчания.

— Так, значит, это из-за нее? — спросила Розамунда, не веря своим ушам и чувствуя, как с сердца спадает тяжесть.

— Не только, — он глотнул вина, продолжая смотреть на огонь. На свою жену он смотреть боялся, потому что солнечные лучи погасли, а в сгущающемся мраке Розамунда слишком походила на вчерашнюю чаровницу. А он не желал о ней вспоминать.

Вдруг вскочив, Генри снова принялся метаться по комнате.

— А что сделал бы с тобой отец, узнай он о шалостях своей дочки? А что бы сказал епископ? И весьма знатные влиятельные вельможи, каковых было не менее полдюжины? Дворянин не должен совращать собственную жену. Такого никто и никогда не позволял себе.

— Ты же позволил.

— Увы, к вечному моему стыду. Но ты забыла, что я был уверен, что со мной другая женщина.

— Мне показалось, я тогда очень тебе угодила.

Он собрался было возразить, но природная честность сковала ему язык.

— Это не так уж важно, Розамунда. Я ни за что так с тобой не обошелся бы, ежели б знал, что ты никакая не Джейн.

Розамунда с радостью поняла, что в нем просто говорит оскорбленное мужское достоинство.

— Мне все равно, как ты будешь называть меня. Ах, Генри, не кори себя да не стыди. Мне было так хорошо вчера! Ты сделал меня такой счастливой! И теперь, когда мы женаты, что ж в этом дурного? Ты ведь мой муж.

— Да я уж полгода числюсь твоим мужем, — сказал он, отметая ее слова, — не в этом дело.

Розамунда удивленно на него посмотрела. Она ведать не ведала, что они так давно женаты — точнее сказать, помолвлены, — задолго до того, когда та Розамунда приехала в Англию. Венчание в церкви лишь окончательно закрепило их узы.

— А в чем?

— Пойми, Розамунда. Я ничего не имею против тебя, будь я проклят. Ты прекрасна — я не ждал от судьбы такого подарка. Я и помыслить не мог, что ты окажешься такой привлекательной и… соблазнительной. О дьявол, что я такое болтаю! Ты моя жена. И твой долг — рожать мне сыновей, чтобы было кому передать мои владения и титул. И более от тебя ничего не требуется. Нас связывает супружеский долг — и только. И ты не могла не понимать, что ни о какой любви не может быть и речи…

В последний раз я видел тебя еще совсем девочкой. Мы с твоим отцом заключили договор.

— Понимаю. Ну и что? Заключили — и ладно.

Генри с досадой стиснул кулак:

— Ну что ты заладила свое, упрямица, и даже не пытаешься понять, о чем я веду речь?

— Я пытаюсь, только речи твои темны для меня.

— Я полагаю, что между нами будут вполне благоразумные отношения, никаких страстей. Моя жизнь будет идти как шла — привычным и удобным мне чередом. Тебе же надлежит рожать сыновей и быть хозяйкой моего замка.

— Но коли я тебе желанна… разве это помеха тому, чтобы я была примерной хозяйкой и матерью?

Услышав в ее голосе искреннее изумление, Генри гневно вскинул подбородок. Он так хотел дать волю гневу… но она была слишком соблазнительна, он чувствовал, что все больше злится на себя, а не на Розамунду… ибо в крови его закипало непрошеное желание. Такого слабодушия он от себя никакие ожидал. Встряхнув головой, дабы отогнать предательские помыслы, он снова принялся бродить вдоль спальни.

— Я хочу, чтобы ты поняла: прошлой ночью нас соединило плотское влечение, что вполне уместно для любовников, но никак не для супругов, — продолжил он, теряя терпение. — Это было лишь приятное развлечение.

— Очень приятное. — Розамунда улыбнулась, невольно проведя языком по губам, словно старалась получше припомнить минуты блаженства.

Генри, застонав, шагнул к очагу и отвернулся.

— Мы можем продолжить его сегодня, став мужем и женой, — счастливым голосом сказала Розамунда, не в силах уразуметь, в чем разница между любовниками и супругами. — Вчера ты тешился с Джейн, а сегодня будешь тешиться с Розамундой. Вот и вся разница.

— Нет! Это невозможно.

— Но ты же был со мной, и тебе вовсе не помешало то, что вместо Джейн тебя ублажала твоя жена. Перед тобой та же женщина, разве не видишь? Переменилось только имя.

Трудно сглотнув, он стиснул кулаки. Вот этого он и боялся. Нет, он не должен идти на поводу у нее. Их союз — лишь деловое соглашение, цель которого — умножить владения и соединить войска, слияние двух родов укрепит их край. И он не может совладать с собой — он уязвлен в самую душу!

Потягивая сладкое густое вино. Розамунда исподтишка наблюдала за Генри: как он сражался с самим собой. Она понимала, что ему очень трудно нарушить дворянские обычаи. Узнав, из-за каких пустяков он от нее отвратился, Розамунда несказанно обрадовалась. Но тут же вспомнила, что теперь она не сможет предъявить доказательства своей невинности. Лицо ее побелело от ужаса: ничто не могло ее спасти.

Генри снова сел на краешек постели и стал сосредоточенно теребить бархатное покрывало, словно это могло охладить его разум, все более туманившийся от жара в крови, от разгорающейся страсти. Хотя сорочка Розамунды по-монашески скромно прикрывала всю фигуру, отброшенная в сторону простынка больше не таила очертаний высокой упругой груди. Сквозь тонкое мягкое полотно проступали соски, дразня лорда Рэвенскрэга, напоминая о том, как истово отзывалось ее тело на каждую его ласку.

Генри закашлялся и отвел глаза.

— Я вижу, ты не хочешь мне помочь, напряженным голосом посетовал он. — Жена… не жена… как бы то ни было, ты одна из прекраснейших женщин на свете. И ты должна понять, что мы должны подчиниться долгу. Ну скажи, что наконец поняла меня. Ты меня слышишь, Розамунда?

— Да, слышу, но понять не могу. Почему жене возбраняется быть любимой и желанной?

Ее пальцы потянулись к его руке, настойчиво пробираясь под вышитый рукав — Генри замер. Запретив себе отзываться на ее ласку, он медленно к ней повернулся:

— Я не против обоюдного уважения и даже согласен на некоторое подобие страсти, — сказал он, поспешно отводя глаза от полных рдеющих губ, — Ты должна родить мне сыновей. И потому нам придется узнать друг друга поближе. — Он улыбнулся, чтобы смягчить свои слова, но ответная ее улыбка заставила его сердце неистово забиться, ибо она манила и призывала. — Не думал я, что в монастырях воспитывают таких плутовок. — Он, вспыхнув, наклонился к ней, но, опомнившись, тут же отпрянул. — Из-за вчерашнего безумства я… я поклялся себе, что не трону тебя нынешней ночью.

— Это уж чересчур. Сегодня ведь наша свадьба, разве лорду пристало пренебрегать супружеским долгом? И к тому же, — она провела рукой по скрытому под багряной хламидой стройному бедру, — рано или поздно тебе все равно придется мною овладеть. Так зачем мучить себя бессмысленной игрой?

— Это не игра, — запальчиво воскликнул он, пытаясь унять жар, разгоравшийся в жилах. — Прошлой ночью я допустил непозволительную слабость. Больше этого не повторится. И к тому же у меня есть обязательства… — Он прикусил язык, поняв, что сейчас выдаст свои тайны.

— Я ведь говорила, что люблю тебя. И хоть ты не щадишь меня — с той минуты, как открылась моя шутка, — я готова простить тебя, Генри, — прошептала она, завораживая его взглядом мягко мерцающих в полумраке темных очей.

— Да не можешь ты меня любить. Ты ведь совсем меня не знаешь, — осипшим вдруг голосом возразил он, стараясь не обращать внимания на ее пальцы, поглаживавшие его бедро.

А потом она улыбнулась и положила ладонь ему на плечо — такое мускулистое, — тут же вспомнив, какое гладкое оно на ощупь…

— Нет, я знаю тебя… а после вчерашней ночи, может, даже лучше, чем многие другие. Ты мой любимый.

— Нет, Розамунда, не говори так, — простонал он, закрывая глаза. — Нет, — слабо противился он, однако ж позволив притянуть себя поближе.

— Да, — продолжала настаивать на своем Розамунда, обвивая его руками. Ее сердце чуть не разорвалось от счастья, когда она прижала к себе его жаркое тело, все более подчинявшееся зову страсти — неровное дыхание выдавало это.

— Я же поклялся… все еще пытался протестовать он, но рука его уже ухватила шелковистые каштановые пряди и нежно приподняла ее голову, и через миг он уже целовал эти жаждущие ласки уста, тут же опаленный обоюдным жаром их устремленных друг к другу тел.

— А теперь передумал. — Она ласково улыбнулась его ребячливому упрямству, потом взъерошила черные кудри — они мягко пружинили под ее рукой.

— Отчего бы нам не начать снова. Я Розамунда — твоя жена. Но обещаю, что буду совсем такой, как Джейн. О Гарри, ты мой желанный, ты мне дороже жизни. Тут ее голос дрогнул, ибо Розамунда вспомнила, что из-за этого мужчины она и впрямь может расстаться с жизнью. Она тут же отогнала эту мысль. Его жаркие губы прижимались к ее рту, и это было счастьем. А он распалялся все сильнее, и его горячечный трепет отзывался во всем ее теле.

— Верно. Ты Розамунда, моя жена, — прошептал он, покоряясь и откинув прочь терзания разума и уязвленной гордости, отдаваясь волшебной власти этих рук и губ, освещаемых сполохами жарко разгоревшегося очага.

Услышав его слова, Розамунда позабыла все печали и страхи в предвкушении чудес, открывшихся ей прошлой ночью. Возможно, все снова повторится, и он, суровый ее возлюбленный, все-таки оправдает ее надежды. А она уж постарается приворожить его, да так крепко, что он оставит помыслы о расплате за свою «непозволительную слабость»… И вот уже его горячий рот ласкает ее шею и плечи, а нетерпеливые пальцы развязывают ворот сорочки и от дрожи не могут одолеть узелков, но наконец расправляются с ними и рывком стягивают легкую сорочку с плеч, и теперь эти белоснежные плечи и груди, позлащенные отсветом огня, освободились от целомудренно-белого покрова. И так безупречны были эти прелести, так манящи, что Генри еле удержался от исступленного вопля.

Жар его пальцев и рта заставляли Розамунду дрожать от восторга. Он целовал округлые груди, потом крепко прильнул к соску и стал сосать — будто вытягивал из нее жизнь, до того желанна и упоительна была эта ласка, Нежное трение его языка о бугорок соска почему-то отдавалось нарастающим и все более сладким жаром в паху, неотвратимым, настойчивым, пронизывающим насквозь, зовущим…

Простыни вскоре были безжалостно смяты. Генри скинул хламиду, сорвал с себя сорочку и, не глядя, швырнул их на пол. Розамунда обмерла, увидев его дивное мускулистое тело, а кожа… какая горячая под ее пальцами. Она погрузила ладонь в поросль на груди, шаловливо обмотав завитками пальцы, все сильнее желая почувствовать вкус его рта. И, не выдержав, она заставила Генри оторваться от ее грудей и жадно прильнула к его губам.

Слив уста и сплетя объятия, они легли повольготней, и Розамунда молча прижалась лоном к его чреслам, поощряя к дальнейшему. Между тем огненная твердь меж его бедер все сильнее давила на нее, тогда она протянула руку вниз и стала ласкать эту твердую и нежную плоть. Генри от неожиданности судорожно вздохнул и задрожал от истомы, но вскорости придержал ее пальцы.

— Милая моя, ты самая прелестная из женщин. Ты, наверное, снишься мне, — прошептал он, чуть отпрянув, чтобы снова ею полюбоваться. От огненных бликов на молочной нежной коже прихотливо играли легкие тени — Розамунда словно вся мерцала, и не верилось, что это обыкновенная земная женщина, а не прекрасная фея. Нет, столь божественное совершенство недоступно простым смертным… оп торопливо прижал ее к себе, словно боялся, что она сейчас исчезнет. От одной этой мысли сердце его перевернулось.

— Ну что, разве нынче не так, как вчера, любимый? — пробормотала она горловым голосом, ибо лицо ее пряталось у него на шее.

— Так, и даже лучше, ведь сегодня я еще не успел напиться. озорно улыбнулся он и, ухватив пригоршню ее волос, стал их целовать. Положив несколько душистых прядей ей на шею, он протянул их меж грудей и многократно обвил оба упругих шара этими шелковыми лентами, каштановый блеск которых еще больше оттенял теплую их белизну, — Всемилостивый Боже, — едва выдохнул он, ощутив новый пароксизм желания, — вот какой лиф тебе нужно носить.

— Чтобы порадовать окрестных мужчин?

Он грозно сдвинул брови и властно обхватил ее плечи:

— Еще чего. Этот наряд предназначен лишь для моих глаз. Со временем я, возможно, приглашу какого-нибудь художника изобразить тебя в таком виде, а потом спрячу твой портрет в своих апартаментах, — там, где его никто не сможет увидеть. Или вообще запру тебя, как это принято у некоторых иноверцев, которые запрещают своим женам открывать лицо посторонним мужчинам.

— Одна… взаперти. А что же я стану целый день делать?

Он, пожав плечами, приник лбом к ее шее:

— Относительно дня ничего не могу сказать, но я точно знаю, что ты будешь делать каждую ночь.

Розамунда расхохоталась и, само собой, ничуть не протестовала, когда он на нее навалился, — от такой тяжести даже чуть просела перина. Приподнявшись на руках, он вперил в Розамунду потемневшие от исступления синие глаза. А она… она любила его в этот момент без памяти. Розамунду охватило томление, но она догадывалась, что чем долее они будут оттягивать завершающее наслаждение, тем острее оно будет. А Генри уже снова ласкал губами ее груди, потом его быстрые легкие поцелуи стали перемещаться ниже: он словно прокладывал ими невидимую огненную тропку — до пупка, потом еще ниже… до самого потаенного места меж ее бедер. Когда язык его нащупал упругий бугорок, Розамунда вскрикнула от неожидаемого восторга: дивная влажная ласка заставила почти нестерпимо пылать этот чувствительный источник неги, а Генри все длил это нежное трение, нагнетая истому, — пока не услышал страстный всхлип. Тогда, прекратив упоительную пытку, он вновь стал осыпать поцелуями божественное тело своей супруги.

Трепеща от наслаждения, она прильнула к нему, нежно покусывая мускулистое плечо. Пальцы ее непроизвольно потянулись к его тайной плоти, к изготовившемуся к битве мощному орудию. Она ласкала набухшие жилки и бархатистый кончик, чувствуя, как ее увлажнившееся лоно жаждет вобрать в себя это твердое и одновременно нежное орудие любви, ощутить, как оно все более набухает от животворных соков, целиком в нее погружаясь. Ее бедра и ляжки все сильнее напрягались под все более яростными поцелуями. Его рот уже истерзал ей губы, но Розамунда не отнимала их, жадно впивая сладкую боль, она только крепче прижималась к нему, изнемогая от ожидания.

Зависнув над ней, он гладил ее заветную, раскрывшуюся ему навстречу алую щель своим набухшим от влечения, изумительно длинным дротиком, наслаждаясь ее вскрикиваниями, гладил до тех пор, пока она сама не притиснула его чресла к своим. Но он мягко отстранился, чтобы продолжить эту будоражащую своей сокровенностью ласку… и Розамунда взмолилась о пощаде — слишком острым было это наслаждение.

Ощутив на своем лобке его пытливые пальцы, она тут же раздвинула бедра, позволив сначала этим пальцам войти внутрь. Ее мышцы сразу стиснули их — более откровенного и искреннего призыва в женской природе не существует. И, окончательно убедившись в ее готовности. Генри ворвался в заветные врата, стараясь сдерживать себя подолее, погружаясь в нее, ощущая, как упруго обхватывают своды ее лона его метко разящий дротик. Когда он сильными руками приподнял ее — чтобы проникнуть еще глубже, — их чресла наконец слились, и страсть прорвалась, заставив их тела предаться неистовой пляске… Он больше не сдерживал себя, и она целиком ему подчинилась. Объятые дивным жаром, они неслись к наслаждению, все выше и выше — к его пику, позабыв обо всем на свете, кроме упоения, они достигали звезд и падали в бездну, и опять, и снова, пока горячая нега не взорвалась тысячью восторгов… Розамунда закричала, и этот крик счастья слился со стонами ее возлюбленного, и она тоже некоторое время постанывала в блаженном забытьи.

Спустя целую вечность они возвратились на землю, умиротворенные и счастливые. Генри все еще держал ее в объятиях, нежно целуя глаза, ощущая на губах слезы, выступившие у нее в минуту высшего телесного восторга. Он провел губами по всему ее лицу, ласково грея его своим горячим дыханием. В его сильных руках Розамунде было гак покойно — она чувствовала себя бесконечно любимой. Мерный стук его сердца казался ей музыкой. Целуясь и любовно воркуя, они постепенно забылись сном.

Спустя какое-то время Розамунда проснулась. Была полная темнота. Она сонно пошарила рядом с собой, но Генри не было.

От сонливости тут же не осталось и следа. Она стала в тревоге озираться и с облегчением увидела, что он стоит у очага, очевидно поправляя дрова. И еще увидела — уже с тяжелым чувством, — что он одет. Она позвала его, и он обернулся и двинулся к кровати. В руках его слабо блеснула… сталь клинка, на остром лезвии играли желтые блики огня.

— Проснулась? Да спи еще, моя милая, еще ночь.

— А что ты собираешься делать этим кинжалом?

Он рассмеялся, увидев ее округлившиеся глаза.

— Во всяком случае не вырезать у тебя сердце, хотя кое-кто счел бы это разумным. — Он снова усмехнулся. Потом зажег от очага все свечки в канделябре, стоявшем на сундучке. — Не бойся, любимая. Я просто собираюсь расплатиться за одну оплошность, допущенную по твоей милости.

Розамунда не посмела спросить, что такое он имеет в виду, и, отбросив одеяло, схватила его руку.

— Так что ты собираешься делать?

Генри опять усмехнулся и старательно укрыл ее оголившееся тело.

— Расплатиться за то, что не устоял перед искушающим пламенем, таящимся в твоем нежном теле.

Розамунда с изумлением наблюдала за тем, как он закатал рукав и резко полоснул кинжалом по запястью, закапала кровь.

— У тебя же течет кровь! — с истошным криком склонилась она над ним, но Генри покачал головой:

— Глупышка, оттого и течет, что у тебя течь не может. — Он приложил рану к простыне и стал смотреть, как по ней расплывается алое пятно. Вот и славно, — удовлетворенно сказал он, зажимая платком порез. — Этим можно ублаготворить даже самых недоверчивых.

Розамунда наконец поняла… Он пекся о ее чести! Кровь на простыне все-таки будет!

— Ах, Гарри, из-за меня тебе пришлось пораниться, — прошептала она, тронутая его самоотверженностью.

— Но не думала же ты в самом деле, что после вчерашней ночки тебе удалось остаться девицей… А, дражайшая моя Джейн?

Он, посмеиваясь, подошел к подносу и, взяв кувшин с вином, полил немного на ранку. Когда кровь остановилась, он швырнул перепачканный платок в огонь.

Розамунде все теперь стало ясно. На душе мигом полегчало, она даже чуть не рассмеялась. Ну как она могла подумать, что Генри выставит напоказ свидетельство ее до срока потерянной невинности. Ну и дура же она! Досада на себя и изумление сменились покоем. Но, увидев, как он бинтует руку, она устыдилась и почувствовала себя очень виноватой — слезы заструились по щекам Розамунды… Но вот он опустил рукав и потянулся за дублетом.

— Куда же ты? Ночь еще.

Генри как-то странно на нее посмотрел:

— Верно. Точнее, только минула полночь. Не тревожься обо мне. А простыню предъявим им завтра, договорились?

Он застегнул дублет, потом надел сапоги и плащ и заткнул за пояс рукавицы, лежавшие на скамеечке у очага. Торопливо съел ломоть хлеба, запив пол-кубком вина.

— Не уходи. Впереди почти целая ночь, — просительно прошептала она, ничего не понимая.

— Я должен идти безотлагательно. К тому есть важные причины. Не бойся. Все у нас с тобой хорошо. А теперь спи.

— Но я хочу, чтобы ты остался. Мы можем снова насладиться любовью. Не бросай меня одну в свадебную ночь.

Лицо его мгновенно сделалось непроницаемым. Обернув плечи плащом, Генри сказал:

— Спокойной ночи, женушка. Увидимся завтра. — И, наклонившись, поцеловал ее в затылок — точно ребенка.

Всполошившись, Розамунда выскочила из кровати и вцепилась обеими руками в полу плаща, однако он твердо, если не сказать грубо, отвел ее руки, при этом явно стараясь не смотреть на ее великолепную наготу. С губ Розамунды уже готовы были сорваться горькие упреки, но, взглянув на это замкнутое лицо, на котором будто снова появилась маска ледяного равнодушия, она не стала ничего говорить.

— Прошу тебя, — в последний раз попыталась она воззвать к его милосердию, — не оставляй меня одну.

— И рад бы, но не могу, — вздохнул он. И направился к двери… А уходя, даже не оглянулся.

В полном смятении Розамунда рухнула на пуховые перины. Генри ушел от нее! В свадебную ночь! Как будто и не было этих часов любви и страсти. Горькие слезы подступили к глазам, и она яростно их отирала. Заново пережитая любовь превратила ее в какую-то плаксу! Никогда в жизни она столько не ревела… а нынче ее как прорвало. Но ведь раньше она и не догадывалась, что можно испытывать такую обиду и боль… и с ними ничего нельзя поделать.

Хотела она того или нет, сердце ее разрывалось от любви. Стиснув зубы, чтобы утишить слезы, Розамунда вспомнила, что он так ни разу и не сказал, что любит ее. Ласки его огневые и сладкие, на них он для нее не скупится, это верно, но даже в самые заветные минуточки она так и не дождалась от Генри признания.

Совсем отчаявшаяся Розамунда подошла к окну. Ночная прохлада освежила ее заплаканное лицо. Еще раз всхлипнув, она — в который уж раз! — утерла слезы. Коли ему нет до нее дела, зачем же тогда он так с нею миловался? Ушел, как и не был… Нет, где уж ей понять эдакие фокусы: слишком мало она его знает. Неужто все дворяне такие? Кто их разберет. До нынешнего Рождества она видала их большей частью издали. Может, у них все не по-людски. Она невольно вспомнила, как разочаровалась в сэре Исмее. Неужто за благородными манерами ее милого тоже скрывается черствый себялюбец?

Из окна сильно дуло, но Розамунда не отходила.

Яркий лунный свет серебрил зубчатые крепостные стены. Луну называют помощницей влюбленных. Розамунда грустно усмехнулась: сама-то она точно влюблена, а Генри видит в ней только развлечение, утеху для своей похоти.

Внизу справа послышались чьи-то голоса. Розамунда стала всматриваться и увидела, как в потайную калитку выезжает всадник на великолепном жеребце. На таком ездил сэр Исмей, однако сердце ее екнуло, подсказывая, что под плотно запахнутым плащом скрывается кто-то иной. Возможно, жеребец тех же кровей, что и вороной ее отца? Сэр Исмей вполне мог подарить эдакого красавца впридачу к дочкиному приданому: из хвастовства, либо надеясь смягчить крутой норов будущего зятя.

Розамунда вытянула шею. выжидая, когда всадник въедет в полосу света. Кто-то выступил из тени. Наверняка это слуга: вот он попридержал голову коня, потом передал поводья. Жеребец был до того велик, что всаднику пришлось пригнуться, чтобы не задеть арку ворот. Сердце новобрачной заныло — она была уверена, что это ее муж. И через несколько мгновений ее подозрения подтвердились: до се ушей донесся знакомый голос. Он всего лишь пожелал слуге спокойной ночи, но Розамунде было достаточно и этих двух слов.

Всадник направил коня вброд через ров, наполненный водой. Она распознала бы его и в целой толпе точно так же одетых странников, пришпоривающих точно таких же коней. «Что заставило его покинуть замок в столь поздний час, пренебрегши декабрьским морозом? Мчаться куда-то в свадебную ночь?» — с горечью спрашивала она себя. По всему, он очень торопился: Розамунда слышала по топоту копыт, как безжалостно он гнал своего коня. А что, если он торопится к другой женщине? От страшной догадки замерло, а потом мучительно заныло сердце. Оттого и поехал вброд, чтобы не поднимать часовых у подъемного моста. Для таких оказий у него имелся верный слуга, — видать, не впервой помогает своему хозяину уехать незамеченным. Однако от всех глаз не укроешься, а особенно от глаз жены!

И Розамунда снова заплакала: от ярости и боли. Окаянный! А она-то думала, что все у них сладилось. Нет, слишком много ей выпало за эти два дня… Душевные силы Розамунды были на исходе. Она вспомнила, с каким страхом ожидала разоблачения и кары за утерянную невинность, и ее одолел безудержный хохот. Не иначе, совсем потеряла после истории с маской голову — тряслась, как какая дурочка. И чего тряслась? Генри и не рассчитывал на ее невинность — которой и быть не могло после той ночи. Любая девушка, втрое ее глупее, сразу бы все смекнула. Ладно бы только это, от большого своего умишка она почему-то возомнила, что столь могущественный и богатый лорд может быть верным мужем. Ведь на себе же успела испытать его нрав… Хранить верность женщине не в его привычках, тем более жене, которой он дорожит не более, чем породистым скакуном. Что она, в самом деле, себе напридумывала? Однако злость на себя ничуть не умаляла боли, которую причинило ей отрезвление.

Розамунда, понурившись, побрела к постели, прекрасно понимая, что ей едва ли удастся что-то изменить. Откинув одеяло, она тут же уперлась взглядом в кровавое пятно и принялась горячо благодарить своего ангела-хранителя, надоумившего Генри принять меры предосторожности. Теперь ее никто не уличит в бесчестии. Даже такой мудрец и провидец, как сэр Исмей. Ее судьба решена. Но что эта судьба припасла для нее дальше, Розамунда не знала. Знала только, что хотя Провидение было милостиво к ней, самая заветная ее мечта еще не сбылась. Да, теперь она не мужичка, а богатая и знатная дама, но ей так недостает любви и преданности…

Лежа на роскошном брачном ложе, Розамунда долго рыдала, оплакивая свою любовь, которую так чудесно нашла и так скоро потеряла, так незаметно и заснула — в слезах.

Глава ШЕСТАЯ

Лунные блики, точно обломки льда, посверкивали на траве перед поместьем. Бланш сквозь щелку в ставнях неотрывно смотрела на извилистую дорогу, но там не было ни души. А она ждала, несколько часов уже ждала гостя. Но конский топот никак не вторгался в тишь этой ясной лунной ночи. Беспокойство леди Бланш нарастало, и она все крепче стискивала зубы и кулаки. Гнев закипал все яростнее, и, наконец дав ему волю, она простонала:

— Ну погоди, Генри, ты еще заплатишь за сегодняшнее мое унижение, Господом клянусь.

Она, чуть потопав затекшими от долгого выстаивания у окна ногами, направилась к очагу и, затаив дыхание, стала вглядываться в потрескивающие искрами головни, горевшие совсем слабо. Однако, прежде чем положить свежих дров, она достала с полочки над очагом шкатулку и, отсыпав какого-то порошка, бросила на головни: пламя вспыхнуло с новой силой, языки его были теперь причудливо окрашены, и, прежде чем они опали, гадальщица успела разглядеть в их неверных очертаниях мужскую фигуру — меж двух женских… потом пляшущие всполохи явили ей падающую корону, какую-то яростную сечу — много крови… война!

Она в ужасе отвернулась, не желая знать, что огонь напророчит дальше. Такие гадания часто тревожат душу, а от вызванных ими боли и страха черная магия уберечь не может… Тут она услышала слабый перестук — он приближался: конские копыта выбивали дробь на твердой, прихваченной морозом дороге. Наконец-то…

Бланш кинулась к двери, позабыв про гнев и обиду. Она пышнее взбила блестящие рыжие кудри, кокетливо напустив несколько локонов на белые плечи, остальные же убрала под пурпурный бархатный тюрбан. Уолтер привез когда-то похожий из Святой Земли, и так он ей тогда приглянулся, что она объявила, что теперь будет ходить только в тюрбанах. В ту пору муженек Бланш исполнял любые ее прихоти и повелел изготовить ей целую дюжину — из лучших тканей. Особенно она любила тюрбан из черного бархата, расшитый звездами и полумесяцами… обычно надевала его, когда ей приходила охота погадать.

— Уж не чаяла тебя дождаться, дорогой, — проворковала она, подпустив в голос соблазнительной хрипотцы.

— Я изрядно продрог. — Он подошел к очагу и потянул носом, ибо уловил знакомый запах «магического» порошка. Значит. Бланш опять надумала потешиться ведьминскими своими забавами.

И что же уготовано нам в будущем? — спросил он, обнимая ее за плечи и довольно равнодушно их поглаживая.

— Какая-то неразбериха. Не знаю, как и толковать. — Она погладила холодную щеку, на которой успела отрасти щетина. — Теперь ты человек женатый, — продолжила она, невероятным усилием воли пытаясь не выдать свое смятение. — Ну и как все прошло? Ты доволен?

Генри отпрянул, досадливо дернув плечом:

— О Господи, промерз до самых костей. Чем ты можешь меня отогреть?

Грациозными шажками Бланш просеменила к стоявшему у стенки столику и, взяв блюдо, стала раскладывать на нем мясо, хлеб и розовое песочное печенье. А еще у нее был припасен крепкий эль. Поблагодарив за угощение, он устроился с подносом на скамье и жадно принялся есть. Подождав, когда он насытится, Бланш опять принялась вызнавать:

— Ну а теперь ты ответишь на мой вопрос?

Она отхлебнула эля и прищуренными глазами стала смотреть на блестящий оловянный ободок своей кружки.

— Все как положено. Только теперь несколько месяцев придется запасать провиант: кладовые подчищены не хуже, чем после королевского визита.

— Я не о провианте, — сухо заметила она. — Я про твою девицу спрашиваю.

Померещилось ей? Или он и в самом деле отвел глаза?

— А что именно ты хочешь узнать? Ее только что привезли из французского монастыря. Вот, пожалуй, и все, что могу о ней сказать.

Его ответ показался ей чересчур уклончивым. У Бланш заныло в груди и сперло дыхание.

— Она хороша собой и кроткая нравом?

Он молча кивнул, почему-то не отводя глаз от огня. Тогда она спросила напрямую: И ты спал с ней?

Он поднял голову, но синие глаза были затенены капюшоном и в них ничего нельзя было прочесть.

— Ты что же, мнишь, что я монах? Конечно, спал. Иначе как же она родит мне наследника?

— Ради этого ты на ней и женился?

— Все, у кого есть земли, женятся ради этого.

— А если твоя французская малолетка окажется бесплодной?

— По рождению она англичанка, а плодовита она или нет, судить рано.

— Зато я чересчур плодовита, сам знаешь, — не удержалась она, усаживаясь рядом с ним на скамью.

Невольно улыбнувшись ее ревнивым словам, он коротко спросил:

— Неужели ты думала, что я не приеду?

— Ты опоздал на несколько часов. Но теперь это неважно. Ты ведь здесь, со мной, мой любимый, — прошептала она, взяв у него пустое блюдо и кружку и ставя их на пол. — Я не держу на тебя обиды. Но все равно — ты должен был позволить мне прийти на венчание. Она же не знает, кто я.

— Зато знаю я. С меня и этого хватит, — строго сказал он, незаметно от нее отстранившись. — Ну да ладно, венчание позади, свадебный пир тоже. Так что хватит об этом.

Она прижалась к нему грудью, досадуя, что сквозь толстый дублет он вряд ли что чувствует.

— А вот Мид Аэртон дозволил любовнице прислуживать своей супруге, — ввернула она, поглаживая его руку.

— Да попробовал бы я тебе предложить такое… твои разъяренные крики были б слышны на самих небесах.

— Речь не о том, что я хочу быть прислужницей, а о чувствах этого дворянина: он так ее любит, что, не стыдясь, держит ее в замке, а не прячет в глухом углу.

— Я не таков, как Мид Аэртон, — сказал Генри, тоже наслышанный про причуды своего соседа. — К тому же Эндерли не глухой угол, а лучшее мое имение. Если оно тебе прискучило, можешь переселиться в другое. Норткот еще свободен, дожидается Уолтера, ты можешь вернуться туда с ним вместе, ежели тебе будет угодно.

Бланш прикусила губу. Генри был не в духе. Эта монастырская невеста, наверное, совсем нехороша в постели.

— Уолтер не вернется. Он умер, — сказала она с подозрительной поспешностью.

— Про то нам ничего неизвестно — разве не так? — Он пристально на нее посмотрел. — Ты всегда так уверенна в своих речах, будто ты по меньшей мере папский посланник или король. Доселе говорили, что он попал в плен в Святой Земле, верно?

Говорю, что мне было многими говорено, — пожала плечами Бланш. — От него уж несколько лет нет вестей. Мы могли бы объявить его мертвым и повенчаться, Гарри Рэвенскрэг.

— Этому не бывать, пока он жив, неважно, что он в плену у сарацинов. И потом — теперь все иначе. Теперь у меня уже есть жена, запомни это.

— Но она ведь не станет помехой в наших отношениях, верно?

И снова ей показалось, что он слишком медлит с ответом.

— Не станет, хотя, само собой, я не смогу наезжать к тебе так же часто, как раньше.

Ледяной ужас сжал сердце Бланш. Неужто он бросит ее?..

— Но отчего?

— Женитьба налагает определенные обязательства. К тому же повсюду неспокойно, и поговаривают о близкой войне. Мне надо вооружать войско и следить за тем, чтобы люди мои не утратили ратной выучки. На прошлой неделе посыльный от Перси привез весть — все северные лорды того и гляди возьмутся за мечи. Король опасается заговора со стороны Йорков.

— Разве это может помешать нашей любви? — проворковала она, призывно поглаживая его мускулистое бедро. Как хорош его синий с серебром дублет! Бланш кольнула ревность: а на венчании с этой желторотой француженкой ее Гарри тоже был в нем?

— Ты ведь любишь меня? А твоя жена нам не помеха.

И снова он чуть помедлил с ответом… ее тревога росла. Она заметила, что зелье, подмешанное ею в эль, начинает действовать: он вроде отмяк, стал спокойнее. Если он реже будет ее навешать, значит, реже будет пить ее снадобья, как же ей тогда укрощать его буйный нрав? Ах как бы ей хотелось найти способы управлять им и на расстоянии!..

Генри обнял ее. Аромат рыжих надушенных кудрей дурманил его. Тепло очага и незатейливое угощение навеяли покой, а поначалу он все никак не мог забыть про ту, что осталась в замке… А что он мог поделать? Он обещал Бланш приехать в ночь свадьбы — в ответ на ее обещание не приезжать на празднества и не учинять никаких свар по этому поводу. Не просто обещал — поклялся. Однако еще немного — и он нарушил бы клятву.

Бланш млела в его объятиях, чувствуя что становится ему все желаннее.

Голова его странно кружилась, и лицо Бланш словно бы затуманилось, отчего черты ее стали еще прелестней, а полуобнаженная грудь еще соблазнительней… Глаза Генри вспыхнули, и он точно завороженный смотрел на серебряные блестки, украшавшие фиолетовый бархатный лиф; в них отражалось пламя, оно слепило… постепенно ему стало казаться, что Бланш вся охвачена огненным блеском. На лице ее появилась манящая улыбка, она просунула руку под его рубашку и принялась гладить мощную грудь и плечи.

Наконец-то! Она почувствовала, как тело его напряглось от желания. Снадобье действовало, как положено. А она-то уже засомневалась в его волшебной силе.

— Докажи мне свою любовь, — попросила Бланш, обнажая груди и так изогнув стан, чтобы эти белоснежные сокровища упали в его ждущие ладони. Награда за дорогой подарок последовала незамедлительно: он ласкал их губами, гладил, сжимал…

Вскоре она ощутила, как твердеет его гульфик. Значит, Генри вожделеет ее… сам того не желая.

От непрошеной предательской мысли холодок пробежал по ее сердцу… «Сам того не желая», — снова промелькнуло в ее голове, и сразу стало казаться, что каждое его лобзание, каждая ласка, каждое словечко даны ей по принуждению.

А может, он переусердствовал на нетронутых пажитях девственницы-невесты, н ей, Бланш, сегодня не на что рассчитывать?

Она потянулась придирчивыми пальцами к его паху и с облегчением вздохнула:

— Ага, наш живчик еще хоть куда. А я-то думала, что ему, бедолаге, больше сегодня не подняться.

Генри, расхохотавшись, опрокинул ее на скамью, вполне удобную, ибо верх ее был набивной, обтянутый кожей.

— Все насмешничаешь, бесстыдница. Сейчас я покажу тебе, каков этот бедолага в деле. — Он грубо притиснул к себе ее бедра и зарылся лицом в пышные груди. — Уж я-то в твоих ведьминских зельях не нуждаюсь, — приглушенным голосом пробормотал он. — Убедилась, женщина?

Она только улыбнулась и ничего не сказала, чувствуя нежное щекочущее прикосновение его кудрей. Какой он у нее дурачок. Ей ли не знать, что даже его поистине неиссякаемому любострастию требуется иногда поддержка. Она прильнула к его губам и в предвкушении неги сунула ему в рот язык.

Однако он был неистов до грубости и слишком торопился — такая поспешность была ей совсем не по вкусу… Наверное, она перестаралась, добавила в эль слишком много снадобья. Приподняв колено, Бланш заставила его замедлить движения, чтобы оттянуть соитие.

— Ты, миленький, не спеши. Взгляни, какой жаркий я развела в очаге огонь — совсем не для того, чтобы меня потискали да только на минуточку, пригвоздили к лавке.

Одурманенный Генри не расслышал потаенной злобы в ее шуточке и расхохотался. Он с неохотой ей подчинился, но самому ему совершенно не хотелось сдерживать себя — только ради того, чтобы ублажить свою любовницу.

Розамунда увидела Генри лишь за полуденной трапезой. Когда она спустилась в парадную залу, он уже сидел за столом в обществе сэра Исмея и еще нескольких дворян. Войдя, она в ужасе замерла: с хоров для менестрелей наподобие воинской трофейной хоругви свисала ее свадебная простыня, ярко сверкавшая кровавым пятном. Розамунда вспыхнула и судорожно сглотнула… Выставить напоказ перед всем замком столь интимное свидетельство ее честности… Когда паж повел ее к ее креслу, Розамунда старательно прятала взгляд от любопытных гостей, кое-кто из них смеялся в открытую. Понятно, дескать, почему новобрачная так припозднилась — никак не могла оправиться от урона, нанесенного ей ночью ретивым супругом.

— Садись, женушка. Видишь, все, как я обещал, — шепотом сказал он и заговорщицки ей подмигнул.

Розамунда в ответ улыбнулась и даже нашла в себе силы любезно поприветствовать сэра Исмея. Ее отец ободряюще кивнул, он буквально светился довольством, — видать, с души его упала тяжесть: он был безмерно счастлив, что дочка его не подвела и впрямь оказалась девственницей. Знал бы он… Розамунда улыбнулась своим мыслям, и грусть ее немного развеялась. И хватит ей прятать глаза. Или позабыла она, что отныне стала хозяйкой огромного замка?

Ей бы с мужем поговорить с глазу на глаз. Не выдержала бы, спросила, где был-пропадал, а главное, сказала бы, как худо и одиноко было ей без него. Она надеялась, что знатные гости уверены в том, что молодые всю ночь пробыли вместе. Она бы померла со стыда, ежели б его бегство открылось.

Перед Розамундой поставили блюдо с душистым паштетом и ситным белым хлебом и еще горшочек овощей. В сравнении с затейливыми угощениями минувших двух дней еда была очень проста, но Розамунде все показалось необыкновенно вкусным. Дома ей удавалось лишь раз в день поесть относительно сытно, тут она скоро вконец избалуется обилием пищи. Перемолвиться с Генри хоть словечком никак не удавалось: за столом сидели его капитан и стражники да еще сэр Исмей со своим Хартли. Так что на нее мужчины попросту не обращали внимания, как, впрочем, и на то, что лежало у них на блюдах. Они с азартом обсуждали военные маневры, поминутно хватая то нож, то солонку, то чашку — чтобы сподручнее было изобразить на скатерти расположение войск. Ни пошутит никто, ни посмеется — Розамунда томилась от скуки.

Оглядевшись по сторонам, она поняла, что гости, в основном, разъехались: много столов и скамеек стояли пустыми. Утром, лежа в одинокой своей постели, она то и дело слышала грохот повозок и цокот копыт, — верно, все разом тронулись восвояси. Чудно. Она-то думала, что наехавшие сюда дворяне пробудут в Рэвенскрэге все Святки, все двенадцать денечков.

Не очень-то приятные минутки выпали ей нынче утром. Горничные, заявившиеся ее одевать, отвели ее потом назад в башню. А пока они расправляли да раскладывали все для одевания, шептались напропалую и все время хихикали, обсуждая редкостную похотливость своего лорда. Конечно, когда Розамунда подошла, они враз умолкли, и однако ж ей кое-что удалось расслышать. Сплетницы называли все время какое-то Эндерли и Рыжую Ведьму, причем при ее упоминании всякий раз усердно крестились, будто хотели оберечься от нечистой силы. Судя по всему, эти женщины не сомневались, что Генри ускакал ночью в Эндерли. К тому же их бесконечные восхищенные причитания по поводу недюжинной мужской силы лорда дали ей понять, что ни одна из них не миновала его постели. Сердце Розамунды мучительно завыло. Этой ночью она так наплакалась, что новые печали не вызвали слез, только прибавили горечи и усугубили страх перед будущим…

Завтрак подходил к концу. Розамунда вдруг увидела, что Генри ей улыбается, и поняла, что тайком он все время за ней наблюдал. Она немного оживилась. Но ничего важного для них обоих он так и не сказал, спросил лишь, вкусной ли ей показалась еда. Когда мужчины закончили свой разговор, они, разом отодвинув стулья, поднялись, давая понять, что завтрак завершен. Пип, паж Розамунды, который теперь все время был при ней, тут же подбежал, чтобы отвести свою госпожу назад, в башенку.

Уязвленная очевидным пренебрежением Генри, Розамунда бросилась ему вдогонку и успела настичь его у лестницы, ведущей в теплые покои.

— Генри, погоди, — вцепилась она в его рукав. Он резко обернулся, однако на лице его не было гнева, напротив, оно сияло радостной улыбкой.

— Прости. Я не оказал тебе должного внимания. Мы получили дурные вести. Поднимайся ко мне. Там мы сможем поговорить.

Розамунду до того взволновала и обескуражила его неожиданная доброта, что сердце ее едва не выпрыгнуло из груди, пока они поднимались по крутым ступеням. В просторных покоях приветливо пылал очаг, а в огромное, под каменной аркой (такая же, как в их виттонской церкви!) окно падал яркий свет, но холодный резкий ветер почему-то в него не проникал. Розамунда невольно провела рукой по зеленоватым стеклам, а потом, точно завороженная, стала смотреть на зимние поля и леса, которые были видны отсюда далеко-далеко…

— Владения Рэвенскрэгов, — сказал Генри, встав рядом. — А там, вдали, еще севернее, находится Шотландия, ею правит Яков Стюарт.

— Неужто все, что видно из этого окна, — твое?

Он невольно засмеялся ее простодушию.

— И не только это. Чтобы разглядеть все наши земли, тебе нужно иметь зрение орла. До границы с Шотландией расположены еще земли лорда Аэртона, лорда Клифорда, лорда Ру, да еще владения клана Перси. Чуть южнее проживают дворяне не столь именитые, они мои вассалы, ибо арендуют у меня землю, а еще южнее — владения твоего отца, которые он тоже частью роздал в аренду. Слыхала, что говорят про северные земли? Что их поделили меж собой самые могущественные роды. Так оно и есть.

Розамунда, открыв от изумления рот, слушала, как он перечисляет свои земли, только теперь поняв, почему сэр Исмей с таким упорством добивался родства со знаменитым лордом Рэвенскрэгом.

— А эти именитые и богатые лорды — они все твои друзья?

Генри криво усмехнулся:

— Не сказал бы. Некоторые очень стараются уверить меня в своей дружбе, но я всегда начеку.

А что, если они задумают тебя убить?

— Кое-кто только об этом и мечтает. Наверное, теперь ты спросишь, совпадают ли наши взгляды на то, как надо править землями. Да, в этом мы едины: привыкли управляться в одиночку, ни на кого не рассчитывая. До парламента Генриха отсюда далеко, и королевские солдаты не любят сюда соваться, поэтому местные усобицы мы предпочитаем улаживать сами. Объединяться мы вынуждены лишь в одном-единственном случае — когда начинают пошаливать на границах шотландцы.

— Короля зовут Генрихом? Так же, как тебя?

— Меня в честь него и назвали. Но боюсь, что мой тезка — король лишь по прозванию, рассудок его давно помутился. Однако ж он законный наш государь, я давал ему присягу и обязан защищать его от врагов.

Вспомнив давешний долгий разговор мужчин о войне, Розамунда осмелилась его перебить:

— А много у него врагов?

Генри опять рассмеялся над ее наивностью, но смех его был добрым. Она все-таки немного надула губы, и он на миг прижал ее к своей груди. Затем, словно позабыв про все другие дела, усадил ее на голубую скамеечку, стоявшую перед очагом, а сам оперся спиной о теплую стену и, глядя ей в глаза, начал говорить:

— Бедная моя овечка, неужто монастырские монашки не удосужились ничего тебе рассказать? Король наш отовсюду окружен врагами. Их, было дело, поприжали, скинули на землю, но долго там лежать они не намерены. Монарший кузен Йорк жаждет завладеть его троном. Ходят слухи, что сын короля, совсем еще младенец, прижит королевой от ее фаворита. Сам же Генрих предпочитает думать, что Господь отметил его своею милостью и что сынок его — дитя Святого Духа. Теперь ты, верно, поняла, как ненадежно положение будущего наследника и сколь слаб государев разум… Случись что, Йорк тут же начнет пропихивать к власти своих сыновей, оттолкнув прочь какого-то хиленького младенца. Он захочет основать свою династию, а это неизбежно приведет два великих рода — Йорков и Ланкастеров — к войне. Нынешнее ненадежное перемирие едва ли тогда удастся сохранить.

— Ты за короля? А к которому из родов принадлежит он?

Генри улыбнулся, все больше дивуясь ее невежеству.

— К дому Ланкастеров. Их герб — белая роза. Они потомки светлейшего Джона Гонта. Но наш монарх совсем не таков, как его доблестный предок. Ныне мы имеем нечто вроде жалкого триумвирата: сам наш несчастный слабоумный король, его французская ведьма — королева и их сынок, приблудное семя, — с горечью сказал Генри, оглядываясь, чтобы убедиться, что никто их не слышит. — Просто не верится, что ты ничего не знаешь про положение дел при дворе.

— Ничего, — подтвердила она, встревоженная грядущей войной. — Ты должен будешь воевать?

Он криво усмехнулся:

— Да. И видимо, вскорости: приближающийся Новый год не успеет даже немного повзрослеть. Сегодня же выезжаю собирать войско. Мои арендаторы обязаны служить мне верой и правдой.

Розамунда сидела ни жива ни мертва, стараясь переварить услышанное, а Генри рассказывал, какие ему предстоят пути-дорожки. Впереди долгая суровая зима, которую, судя по всему, ей придется провести в одиночестве. Живя в своем Виттоне, она пребывала в блаженном неведении, не подозревая о том, какие в ее стране творятся беды. Пожалуй, та незатейливая деревенская жизнь была на свой лад лучше, чем жизнь здешних дворян, обязанных печься о судьбе отечества.

— А как же я? Я могу поехать с тобой? — спросила она.

Он печально покачал головой:

— Нет, милая, я не могу подвергать тебя такой опасности и дорожным невзгодам. По топям да глухоманям скрываются шайки всяких разбойников. Да что говорить — все округи кишат бывшими солдатами и беглыми крестьянами. Ты должна остаться в замке.

— Точно какая-то пленница! А что же я буду тут делать без тебя?! — в ужасе вскричала она.

— Ну а что бы ты хотела делать?

— Перво-наперво научиться управляться с хозяйством.

— Хорошо, я распоряжусь. Между прочим, в одной из конюшен тебя ждет белая чистокровная кобылка — это мой тебе свадебный подарок. Но помни: за пределы замка ты можешь выезжать только с грумами и берейтором. Поняла? Одна — ни в коем случае.

Розамунда кивнула. Ему совершенно незачем знать, что она едва умеет держаться в седле.

— К твоему возвращению я научусь так скакать на этой кобылке, что мы сможем совершать вместе долгие прогулки.

Ее намерения явно пришлись ему по вкусу, и он ласково потрепал ей волосы, сказав:

— Превосходно. А собак любишь? Мы с тобой вроде бы говорили на эту тему в ту знаменательную ночь, но я был изрядно пьян и совершенно не помню, что ты тогда мне говорила.

— Я не очень-то разбираюсь в собаках. Но если их любишь ты, я тоже их полюблю, — тут же пообещала она, с опаской вспомнив огромных мастиффов, которых она видела возлежащими у очага в парадной зале. Она страсть как испугалась их клыков и свирепых морд… и еще она хорошо помнила рассказы своих соседей-крестьян про мастиффа Гуди Кларка: будто этот пес в клочья раздирал своих нечистых на руку жертв.

— Было б время, показал бы тебе и своих охотничьих псов, и ястребов, свозил бы полюбоваться зимними водопадами: их струи замерзли, и в солнечные дни сверкают, как груды брильянтов. Он резко умолк, будто устыдившись своего азарта и не желая распалять далее свои мечты. — Когда-нибудь, когда наши беды останутся позади, мы съездим туда. А сейчас я должен уйти: много дел перед отъездом. Я пришлю слуг и накажу, что бы каждый из них подробно растолковал тебе свои обязанности. Просмотри расходные книги и записи о закупке провизии, осмотри весь замок — в общем, решай сама, с чего тебе удобнее начать. Я сам хотел тебе все показать, но придется отложить до другого раза.

Генри отшатнулся от теплой стенки, намереваясь поскорее уйти. Но тут Розамунда подошла и взяла его за руку, сразу же почувствовав, как задрожали его пальцы, а потом увидела, как дрогнул его подбородок.

— Генри, а нет ли здесь поблизости местечка Эндерли? — спросила она, не сводя с него глаз.

Он судорожно вздохнул и весь насторожился:

— Это одно поместье, оно расположено к северу от замка.

— А чье это поместье?

— Мое.

— И кто же там живет?

Он помолчал, уверенный, что обязан этими расспросами болтливым слугам. Черт бы их всех побрал! Он сам намеревался рассказать ей о Бланш, когда сочтет нужным. А она, видимо, совсем не дура. И похоже, много чего уже знает.

— Леди Бланш.

Розамунда ни о чем больше не спрашивала, уверенная, что он не придумал этого имени, и окончательно убедившись, что ее худшие опасения подтвердились. Когда она упомянула Эндерли, лицо его было таким беззащитным… А потом знакомое выражение холодного гнева появилось на этом пригожем липе. Розамунда почти сожалела о том, что решилась-таки спросить. Похоже, больше он ничего ей не скажет… Вот он уже развернулся и уходит…

— Мне остаться здесь, у тебя? — спросила Розамунда.

— Как тебе угодно. Тут много света. Я могу, если хочешь, приказать камеристкам принести тебе сюда полотна и шелка для вышивания.

Она кивнула, сразу почувствовав себя очень маленькой и очень одинокой.

— Ты скажешь им, что без их советов мне не обойтись?

— Конечно. Пусть только посмеют намекнуть, что ты чего-то не знаешь, они мне за это ответят. Они обязаны быть приветливыми и предельно услужливыми. Мой управляющий, Тургуд, поднимется сюда. Тебе не мешало бы с ним поладить, ибо в мое отсутствие он будет твоей правой рукой. А теперь я действительно должен идти. Да хранит тебя Господь.

Генри ушел, бегом помчавшись вниз. Прижавшись к холодной каменной стене, она смотрела, как он идет по огромной зале. Ни разочка не оглянулся, сердечко Розамунды привычно заныло. Неужто воинские заботы настолько его захватили, что ему нет больше дела до ее любви? А может, ночная поездка в Эндерли навсегда отвратила его от нее?

Она с грустью стала обдумывать, как ей быть дальше. Снова укрывшись ото всех а его теплой просторной комнате, она заново повторила то, что ей надобно будет узнать. Разобраться в тонкостях ведения хозяйства. Это одно. Научиться хорошо держаться в седле, это второе… и еще нужно полюбить его псов. Как знать, может, одолев эти науки, она сумеет проторить дорожку к его сердцу? Конечно, ей приятно было покорить его тело, но Розамунда жаждала не только плотских, но и сердечных уз.

Вскоре белошвейка — ее звали Кон — принесла Розамунде чудесное белое полотно и целую корзину великолепного шелка для вышивания. Эта совсем молоденькая девушка, огненно-рыжая и с веснушчатым личиком, была настоящей мастерицей. Они вдвоем придумали замечательный узор: из птиц и цветов.

Было решено, что вышивка украсит затем сундучок у ее постели, а Кон сказала, что потом можно будет вышить и вторую накидку — для сундучка лорда. Среди цветного шелка поблескивали мотки золотых и серебряных ниток — Розамунда восхищенно пропускала их меж пальцев: никогда еще в ее рабочей шкатулке не было таких сокровищ. Только на церковном алтаре она видела покрывала с золотым и серебряным шитьем. Когда она научится вышивать половчее, обязательно вышьет покров для часовня…

Они устроились в светлой оконной нише, наслаждаясь декабрьским скудным солнцем. Оказывается, вышивать вдвоем очень увлекательное занятие. Кон была взята в замок из деревни, которая, судя по ее рассказам, очень походила на родную деревеньку новоиспеченной леди Рэвенскрэг. Розамунда с удовольствием слушала ее незатейливые истории, стараясь не выдать себя излишним знанием сельского обихода.

Ближе к сумеркам примчался Пип и сообщил, что лорд скоро тронется в путь, и, если госпоже угодно с ним проститься, надо поспешать. Розамунда похолодела при мысли о том, что Генри на каждом шагу будет поджидать опасность, законов-то, похоже, здесь не чтут. Конечно, у него вооруженная охрана и он человек бывалый… все равно она очень за него волновалась. Одно утешение: пока его не будет, она сумеет многому научиться. То-то он поразится тому, как славно она управляется с хозяйством и как смело садится на коня. Эта мысль немного ее ободрила.

Ее верный паж протянул ей меховую накидку, пробормотав, что на крепостной стене холодно. Розамунда поблагодарила его и уютно укуталась в роскошный мех. В ответ мальчуган покраснел до корней соломенных своих волос. Розамунда торопливо бросилась к крутой, продуваемой всеми ветрами лестнице, ведущей к зубчатым громадам. У нее в замке есть уже двое друзей; белошвейка Кон и этот мальчик. И вроде бы она здесь стала уже не совсем чужой.

Леденящий ветер обдал Розамунду, едва она оказалась на открытом воздухе. Проходившие мимо часовые почтительно коснулись рукой своих лбов, приветствуя ее. Во дворике замка царил страшный переполох: замковые охранники выстраивали в ряд дорожные повозки, чтобы они могли проехать по подъемному мосту. Яркие знамена реяли на ветру — с гербами де Джиров и Рэвенскрэгов. Значит, ее отец тоже едет? Однако в толпе отъезжающих сэра Йемен не было.

Она сразу признала черного жеребца, принадлежащего Генри. Сердце Розамунды больно встрепенулось — она увидела его… блестящие латы сверкнули, когда он обернулся к стоявшему у стремени молоденькому оруженосцу, протягивавшему ему шлем. Словно бы почувствовав ее взгляд, он обернулся, шаря глазами по стенам, пока не заметил ее.

И тогда, привстав в стременах, Генри стал махать всем рукой, а потом поднес руку почти к губам и послал воздушный поцелуй ей, Розамунде. Не помня себя, она крикнула ему «до свидания!», но ветер отнес ее крик в сторону. Помахав последний раз, он натянул шлем и развернул коня к воротам.

С развевающимися знаменами вооруженный отряд и караван повозок двинулись по деревянному мосту через ров. Генри выехал вперед и снова обернулся, глядя на стены, и снова помахал, хотя едва ли мог видеть, что Розамунда все еще смотрит ему вслед, размахивая над своей головой своей косынкой. Она еще долго стояла, пока повозки и люди не стали совсем крошечными, точно муравьи, и не достигли Хэмлбтонской гряды.

Едва Генри исчез из вида, страшная пустота заполонила душу Розамунды. Она вдруг остро осознала, что осталась одна-одинешенька в этом, говоря по чести, совершенно чужом замке.

— Да полно уж, ты с лихвой выполнила долг безутешной жены, — услышала Розамунда знакомый надменный голос и, невольно вздрогнув, обернулась. За спиной ее стоял сэр Исмей, зябко кутаясь в меховой плащ.

— А разве вы не уехали? — удивилась леди Рэвенскрэг.

— Нет, я отправляюсь на юг, поднимать к бою своих вассалов.

— Я еще увижу вас?

— А как же, — На лице его отразилось изумление. — Вероятнее всего, когда родишь мне первого внучка, а то и раньше.

Неприязнь, которую она испытывала по отношению к этому дворянину, оказавшемуся к тому же и ее отцом, внезапно усилилась.

— Вы что же, теперь стали мне доверять? — спросила она, когда они спускались со стены.

— О чем это ты? Почему же я должен тебе не доверять?

— Я могу раскрыть всем ваш обман.

— Нет, ты не станешь этого делать. Ты ведь не дурочка. К тому же теперь слишком поздно. Даже слепцу ясно, что Гарри Рэвенскрэг не просто лишил тебя девственности. Ты так и пылаешь, когда он рядом.

До чего она ненавидела эту лукавую улыбочку и пронырливый взгляд! Но возразить ей было нечего — он прав. Когда они вышли на лестницу, Розамунда, пользуясь тем, что они одни, спросила:

— Вы послали им золото? — Она хотела увериться, что сэр Исмей тоже выполнил свое обещание.

— Да, а еще Джоан получила целую корзину всякой снеди. Ты на коленях должна меня благодарить. Ты не просто пролезла в знатные дамы, но и заполучила такого мужа, которого половина здешнего женского населения мечтает залучить в свою постель. Конечно, дамская предприимчивость не всегда была напрасной, но об этом ты и сама могла догадаться. А теперь, милая, поцелуй на прощание своего отца, — уже громким голосом сказал он, заслышав чьи-то шаги.

Она послушно приложилась к его сухой щеке, и он легонько притянул ее, целуя в лоб.

— До свидания, отец.

— До свидания, доченька, милая моя Розамунда.

Его суровый рот искривился в хитрой улыбке, и он твердым шагом направился к зале. Кое-кто из слуг присутствовал при трогательном расставании отца и дочери, вот и славно — лишние свидетели не помешают.

Спустя несколько дней Розамунда рьяно взялась за намеченное. Двадцать восьмого декабря всем было не до нее, поскольку это был день платежей и закупок. А уж потом Тургуд начал обстоятельно растолковывать, что к чему и зачем в их замке.

Управляющий был человеком средних лет, довольно плотным, а самым замечательным его свойством было то, что он всегда был очень спокоен. Однако его стальные глаза примечали любое неряшество и пропажу даже малой толики провианта. Розамунда выяснила, что все хозяйство делилось как бы на множество мелких цехов, и за работу каждого отвечают разные люди, которые, в свою очередь, отчитываются перед Тургудом.

Хоук, замковый казначей, ведет тщательный учет всех денежных поступлений и расходов — у него все расписано, до грошика. Самый главный при охране замка капитан уехал вместе с Генри, но Розамунда познакомилась с его замещающим, с молодым Кристи Дейном. Старый капеллан, отец Джон, проводивший церемонию венчания, имел в подчинении двух прыщеватых служек, которые были также писцами при лорде. Повар Сэлтон командовал кухней, дворецкий Паррет отвечал за сохранность вин и эля. Главный конюх доглядывал за грумами и лошадьми.

Егерь Рейф натаскивал собак для охоты, Бен был сокольничим. В замке имелись свои возчики, кузнецы, бондари, каменщики. И еще мастера, гнувшие луки, и те, кто делал к этим лукам стрелы… и еще те, кто изготовлял алебарды, и множество прочего мастерового люда, обеспечивавшего замок уймой нужных вещей… У Розамунды голова шла кругом от всех этих премудростей.

Кроме искусных ремесленников в замке проживала целая прорва всяких прачек, швей, горничных, поварят. И еще полдюжины пажей — все сыновья знатных лордов, они были в замке для выучки, чтобы к зрелым годам стать настоящими рыцарями. Пип, отданный в услужение Розамунде, был сыном сэра Мида Аэртона.

Розамунда извела стопы бумаги, записывая обстоятельные назидания главного управляющего, заодно упражняясь и в каллиграфии, которой ее когда-то учили в обители. Сестра Магдалена была требовательна, наконец-то Розамунде пригодились ее изнуряющие уроки. В Виттоне ее грамотность никому не требовалась, крестьяне вполне обходились устной речью. Час за часом молодая хозяйка корпела над длинными перечнями слуг, старательно запоминая, кто к чему приставлен. Надо сказать, усердие Розамунды у самих слуг восторга не вызывало, хотя они были обходительны и отвечали на все ее вопросы. Она не сомневалась, что втайне они очень недовольны ее стремлением вникнуть во все их секреты. Видать, понимали, что чем больше она будет знать, тем труднее им будет шельмовать.

Почувствовав, что обиход в замке изучен ею достаточно, Розамунда отправилась осваивать конюшни. До чего же огромные жеребцы содержались там — специальной породы, предназначенной для войны. Когда они потряхивали огромными мордами и рыли землю чудовищными копытами, Розамунду охватывала дрожь. Ей, само собой, лошади были не в диковинку, но она-то видала их на воле, а тут их столько сразу, да загнанных в тесные стойла — поди не испугайся… Элфред, седовласый конюх, ознакомил ее со всем своим хозяйством и лишь после этого подвел к стойлу, где обитала изящная серебристая кобылка.

Точеная головка с блестящей светлой гривой внезапно высунулась наружу, и обе леди принялись придирчиво друг дружку разглядывать. Розамунда робко коснулась бархатистой мордочки. Кобылка не стряхнула ее пальцев и не пыталась их укусить, тогда Розамунда, осмелев, погладила стройную шею.

— Кличка у нее Динка — на каком-то заморском наречии это означает луна. Завез ее к нам один купец, сказал, что она из царских конюшен. Лошадь резвая да ласковая, но может при случае и взбрыкнуть. Вам она сразу дастся в руки, попомните мое слово.

Когда конюх ушел, Розамунда стала нашептывать лошадке, что ездить-то она совсем не умеет и потому просит ее помочь своей хозяйке, не выставлять ее полной дурой. Динка понимающе фыркнула и стала обнюхивать Розамунде лицо.

Перед первой выездкой Розамунде пришлось признаться, что она почти не умеет управляться с лошадью. К ее удивлению, Элфред засмеялся, сочувственно кивая:

— Ах, леди, я это сразу смекнул, — Он еще больше развеселился, увидев ее оторопелый взгляд. — Человек я бедный, но не такой уж простофиля. По моему разумению, у монашек на лошадях не шибко часто покатаешься.

— Мы все больше сидели взаперти, — пробормотала Розамунда, страшась подробных расспросов о монастыре. Но он, слава Богу, не стал любопытствовать.

— Ну-ка садитесь, леди, прокатимся покамест по двору.

Дней через десять Розамунда уже чувствовала себя уверенней. Когда не нужно было спешить и никто над ней не зубоскалил (как то любил делать сэр Исмей), она могла даже обходиться без посторонней помощи.

Динка оказалась податливой и смышленой, обоюдные их успехи — результат ежедневных занятий — были просто поразительны.

Из-за обильных снегопадов по-настоящему долгую поездку — за пределы замка — пришлось отложить. Глядя из своей башенки на обильные хлопья, Розамунда гадала, где же сейчас ее Генри? На занесенной сугробами дороге или под кровом чьего-нибудь замка… или поместья. Много дней и ночей ветер жалобно завывал над башней, и все вокруг было белым и безмолвным.

Потом снег растаял и проклюнулись на деревьях листочки. И только тогда прибыл вестовой с доброй вестью — его светлость через две недели будет дома. В замке закипела работа — все его обитатели готовились к встрече хозяина.

Розамунда еще усердней занялась верховой ездой, чтобы к приезду Генри обрести подобающую леди легкость и небрежность. В погожие дни она ездила на вересковые пустоши. Ехать верхом на Динке было таким удовольствием, что Розамунда дивилась теперь своему прежнему страху перед седлом. Она успела привязаться к своей лошадке и целиком ей доверяла. Элфред, памятуя наказ хозяина, за стенами замка всегда ее сопровождал, беря с собой на всякий случай и двух грумов.

Обычно в этих поездках участвовал еще один любитель дальних прогулок — черный пес, полукровка. Его подарил Розамунде егерь. Четвероногого непоседу звали Димплзом, ибо, когда он оскаливал зубы, на его щеках появлялись забавные ямочки. Такое имечко придумал ему сын егеря. Щенок уже отзывался на кличку, не подозревая, насколько она неподходящая для охотничьего пса. Он лаял на Динкины копыта, он весь вываливался в грязи, обнюхивая каждую лужу и кочку — искал кроликов. Когда Розамунда усаживалась перед очагом в парадной зале, он ложился у ее ног. И всегда при ее появлении радостно скулил и лаял — собачье сердце таяло от любви к новой хозяйке.

В один прекрасный день на вязах лопнули цветочные почки, и вскорости — в такт зеленым уже веткам берез — стали раскачиваться нежные кремовые соцветия. Розамунда, усевшись на каменную скамью в дальнем — солнечном — конце дворика, наслаждалась таким внезапным весенним теплом. В маленьком цветнике уже вовсю цвели крокусы, а сегодня она заметила, что черная земля выстрелила зеленые стрелы — листья нарциссов.

Тут-то и раздался над окрестными пустошами звук трубы — гонец оповещал о возвращении его светлости. Взволнованная долгожданной вестью, Розамунда кинулась мыть волосы, она высушила их и умастила. Потом осторожно надела новое платье, которое любимая ее мастерица только накануне закончила. Оно было из желтого шелка, рукава его обтягивали руки, завершаясь на середине запястий золотой стрелочкой, в тон платью был сшит верхний хитон из дамаста, расшитый зеленым шелком и золотом, его рукава свисали почти до самой земли. В отличие от прочих нарядов, этот был выкроен специально для нее, не повторял ничьих фасонов. Розамунда, кружась по комнате, любовалась собою, глядя в полированное стальное зеркало. Камеристки убрали ее косы в два золотых круглых косника, потом закрепили их на золотой же головной повязке, под которой имелась еще коротенькая вуаль.

В этом дивном наряде Розамунда почувствовала себя истинной леди Рэвенскрэг.

Она ждала, сгорая от нетерпения. И наконец раздался скрип колес и конский топот… Нет, на стену она не пойдет, она встретит его у ворот. Солнце пригревало ей сквозь тонкий шелк спину. Сохраняя подобающую истинной леди невозмутимость, она, однако, вынуждена была стиснуть пальцы — чтобы они не дрожали. Боже, неужто она снова его увидит, прикоснется к нему, услышит его голос… Сердце Розамунды гулко стучало… Она вдруг поймала себя на мысли, что не помнит его лица… Но вот он уже здесь, перед нею, пришпоривает храпящего черного скакуна.

Позвякивая латами, Генри снял шлем, подставив ветерку черные волосы, — на лбу его багровела полоска, оставленная обручем шлема. Он смотрел на Розамунду, но как-то странно, словно бы ее не признавал. Тогда Розамунда, не выдержав, бросилась в толпу, в которой смешались кони и люди. Генри спрыгнул с седла — и вот он уже обнимает ее, крепко-крепко, так что сталь кирасы царапает ей кожу.

— Розамунда! Святые угодники… ты ли это? Ты стала совсем другой, — шепчет он, щекоча ее щеку своим дыханием.

— Ах. любимый, наконец-то… Как же долго ты не приезжал.

Эти слова, видать, очень его обрадовали, потому что он никак ее не отпускал, жарко касаясь губами шеи… сладкая истома разлилась по ее жилам — Розамунда припомнила его поцелуи…

Передав груму поводья, Генри с облитого солнцем дворика направился в сумрачный замок, не выпуская ладонь Розамунды.

В парадной зале уже выстроился почетный караул, стража веселым «ура» приветствовала своего хозяина, славя Господа за то, что воротил его живым и невредимым.

К неудовольствию Розамунды, ее Генри тут же окружили гости — целая толпа мужчин. Первыми были оглашены имена ближайшего соседа Рэвенскрэгов, сэра Мида Аэртона, и его дяди, сэра Джона Терлстона. Розамунда приветствовала их учтивым книксеном, весьма довольная собственной ловкостью и грациозностью. Далее прозвучали имена двоих представителей клана Перси, гостей менее именитых громогласно не представляли. Когда приветственный ритуал был завершен, мужчины двинулись к столу лорда.

Розамунда, только что наслаждавшаяся их одобрительными взглядами, сразу сникла: ее за стол не пригласили. Прежде чем занять свое место во главе стола, Генри отвел ее к очату и усадил на скамеечку. А гости тем временем уже успели развернуть карты и планы — и снова начались бесконечные обсуждения боевых маневров.

Розамунда едва не разревелась от обиды и гнева — вот уж не ожидала, что ее отошлют прочь. Она как-никак хозяйка Рэвенскрэга, а ее усадили в сторонке, точно она милое дитятко, а не умная зрелая женщина. Димплз прижался к ее ногам, и Розамунда в порыве благодарности стала теребить его бархатные уши, радуясь, что хоть псу приятно ее общество.

Стали разносить кушанья, однако догадливая Розамунда уже поняла, что за стол ее так и не позовут. Приготовленное на скорую руку угощение предназначалось только гостям. А она поест позже, на праздничном пиршестве, которое она распорядилась устроить в честь возвращения супруга. Она заказала самые любимые его блюда, следуя подсказкам повара Сэлтона, краснощекого толстяка с развеселым нравом, который знал, чем угодить хозяину. Она велела накипятить воды и приготовить свежую одежду. Как она старалась ему услужить, как мечтала о встрече… И все теперь насмарку, у него на уме одна только война…

Раньше Розамунда была уверена, что жизнь дворян состоит из сплошных удовольствий. И все их заботы сводятся к тому, чтобы нарядно одеваться, пировать и разгонять скуку всевозможными развлечениями. Теперь она убедилась в ином. У лорда Рэвенскрэга не было ни минуты покоя: то нужно искать новых солдат, то их вооружать, то обучать, а еще Генри приходилось разбирать всякие тяжбы, а еще следить за сбором денег, а еще он успевал наведываться в дальние имения — к ее соперницам!

Недобрые мысли овладели Розамундой. Она вспомнила слова сэра Исмея про то, что ее мужа домогаются многие женщины и очень немногие из них получают отказ. Она взглянула на его черноволосую голову, склоненную над картой, и еще раз покорно призналась себе — он очень хорош собою. Неудивительно, что женщины так и льнут к нему. А она размечталась, что теперь он ни на кого, кроме нее, не взглянет. Может статься, он ни единой ночки не скучал в одиночестве и ни разу не взгрустнул о своей жене…

Пес заворчал, требуя, чтобы его ласкали дальше. Розамунда подумала, что ей грех печалиться и гневить судьбу. Главное, Генри дома, с нею, и нечего портить сегодняшний праздник нелепой ревностью.

Но вот гости вроде бы все обсудили и стали откланиваться, Генри пошел их провожать, не удосужившись даже на нее взглянуть. Розамунду снова стала грызть боязнь того, что Генри к ней равнодушен, и теперь уже отогнать печальные думки никак не удавалось. Она услышала скрип ворот, мужские окрики и конское ржание. Чуть погодя гулко захлопнулась дверь. Внезапная тишина усилила горечь одиночества. Розамунда еще час просидела на скамеечке, дожидаючись Генри. Потом решила поискать его комнатного слугу, Джема, который, оказывается, расположился на кухне и уписывал за обе щеки все подряд.

Твой господин уехал вместе с гостями? — спросила Розамунда.

Поспешно проглотив недожеванный кусок, Джем виновато пробормотал:

— Никак нет, леди, он помылся и лег спать. Его светлость нельзя беспокоить, — чуть ли не прокричал он, увидев, что хозяйка устремилась к двери.

Гнев обуял Розамунду.

— Это он сам приказал? — не веря своим ушам, спросила Розамунда.

— Да, миледи, велел, чтобы не беспокоили ни при какой оказии.

Изо всех силенок стараясь держать себя в руках (ибо кухонная челядь ловила каждое ее слово и взгляд), Розамунда гордо кивнула и удалилась. Ей было страсть как обидно… Она с таким прилежанием училась быть хорошей хозяйкой, она нарядилась в платье, достойное принцессы, она велела приготовить праздничный обед — и все впустую!

Когда же Розамунда вышла из холодного замка во дворик, где так славно пригревало солнышко, ее догадки показались ей еще более очевидными. На позлащенных дневными лучами стенах играли резные тени — от веток, одевшихся в молодую листву. Пес неотступно следовал за нею, жался к ногам, выклянчивая ласку, но Розамунде было сейчас не до него. Она окончательно удостоверилась в том, что лорду Генри дела и любые прихоти куда важнее, чем жена.

А в зимнюю пору он тоже, небось, не слишком тужил, отогреваясь в Эндерли или в каком еще из своих имений, где, без сомнения, находились охотницы ублажить своего пригожего господина. Розамунда в ярости стиснула зубы, стараясь унять горючие слезы. Ну сколько можно обольщаться? Или ей в новинку, что любит-то только она.

Она прижалась щекой к прохладной стене, сквозь слезы только народившиеся березовые листочки стали казаться причудливо накинутой на ветки зеленой вуалью. Здешняя жизнь душила Розамунду. На что ей роскошь, если под нею кроется сплошное притворство? Дворяне — умелые притворщики, говорят одно, думают про тебя другое… Она должна выбраться на волю, хоть ненадолго скрыться от шпионящих глаз и навостренных ушей. Горничные, небось, уже успели всласть позубоскалить над простодушием своей хозяйки, возомнившей, что лорд Генри будет верен только ее чарам. А то в Йоркшире мало молодок, которым неймется залучить его в свою постель.

Розамунда помчалась к себе, спотыкаясь, немилосердно топча шелковый подол великолепного своего платья, которое она успела возненавидеть — за то, что напоминало ей, какой она была дурочкой, когда мечтала об этом вечере: она и Генри, и больше никого… когда надеялась, что добьется его любви.

Она с силой хлопнула дверью, чуть не задавив Димплза, который едва успел проскочить следом, — вид у него был самый несчастный. Нетерпеливо расправившись с множеством тесемок и застежек, она стянула проклятое платье, сорвала с головы золотую повязку и накосники и вплела в косы красную шелковую ленту, небрежно стянув их в узел. Затем выхватила из шкафа первое попавшееся платье — из пурпурной шерсти, с расшитым кушаком, а поверх накинула простой темный плащ. Ей действительно необходимо вырваться из этих стен, избавиться от пут нового своего обличья, обременившего ее столькими обязанностями и… разочарованиями.

Сгоряча Розамунда хотела ускакать на своей Динке и даже уже натянула мягкие ноговицы из оленьей кожи, но потом сообразила, что тут же привлечет к себе внимание. В этой темной неброской одежде она может затеряться в стайке каких-нибудь прачек и выйти потом наружу: мост еще был опущен, ибо не все гости успели разъехаться.

Натянув капюшон, она в сопровождении Димплза сошла вниз и направилась к двери. Однако, если он не отстанет, прачкой ей притвориться не удастся. К великому его огорчению, хозяйка велела ему остаться, и он поднял такой скулеж, что Розамунда поспешила захлопнуть тяжелую дверь. Он немного еще потявкал, но потом утихомирился. По счастью, никто из слуг ее не видел, — верно, все были заняты приготовлением праздничного обеда и распаковыванием походных фур.

Она, получше натянув капюшон, перебежала дворик и быстрым шагом прошла по мосту — стражники даже ее не заметили. Розамунда боялась поверить такому везению. Шедшие по дороге люди сворачивали у своих деревушек, а Розамунда держала путь дальше — к вересковым пустошам.

Отойдя от замка на безопасное расстояние, она скинула капюшон, подставив лицо свежему ветру. Она все прибавляла шаг и вскоре расстегнула плащ, а потом и вовсе сняла его. Ей было очень жарко, наверное от всего пережитого, а не от солнца, оно пригревало не так уж сильно.

«Интересно, как далеко отсюда Виттон?» — подумала она, глядя на просторные пустоши, усеянные кое-где известковыми глыбами и поросшие рощицами. Она помнила, каким долгим было путешествие в Рэвенскрэг. Идти бы пришлось не день и не два. Ее охватило отчаяние полной безысходности. В Виттон ей нет возврата. Дочка прачки Джоан покоится в могиле.

Ну да эта ложь — на совести сэра Исмея. Как бы то ни было, ей суждено быть пленницей в замке. Как горячо она мечтала когда-то о том, что отыщется наконец ее таинственный отец и признает ее своей дочерью. И он явился, но оказался совсем не таким, каким она его представляла. А почему она так уверена, что жизнь с Рэвенскрэгом должна подтвердить ее девичьи выдумки? Он такой же, как все дворяне. И с самого начала не скрывал своего отношения к будущей жене. Так чего же она хочет? Она больше не ветреница Джейн, не соблазнительная случайная подружка. Она — постылая жена, без которой, увы, дворянину невозможно иметь законных наследников.

— Будь ты проклят, Генри Рэвенскрэгский! — с надсадой крикнула она, дивясь, как у нее не разорвались легкие. Она вспугнула стайку птиц, которые долго кружили над ней с пугливым щебетом.

От долгой ходьбы у Розамунды болела голова и горели ноги. Она и сама не знала, как далеко забрела, с опаской подумав, что, возможно, не сумеет найти дорогу назад и придется тогда заночевать прямо здесь. И еще ее беспокоило, не скрываются ли в кустах какие-нибудь разбойники.

Она присела отдохнуть у бурливого ручья, сняла мягкие сапожки и опустила ступни в студеную воду. В первый момент у нее перехватило дыхание, но потом она почувствовала, как прохлада уносит усталость. Она сидела на мшистой кочке и смотрела, как над росшим на другом бережку боярышником, усыпанным белыми цветами, порхают птицы. Чуть погодя она вытерла подолом ступни и обулась.

Укрывшись в тени ив и вязов, она смотрела в пустынную даль. Может, она уже здесь бывала?.. Ручей вроде бы знакомый… Или тут все ручьи похожи один на другой? До нее донеслись слабые крики чаек и бакланов. Розамунда подумала, что там, впереди, море. Ветер точно стал более влажным и свежим, но Розамунда не могла понять — это запах моря или просто аромат йоркширской весны.

Розамунда оперлась на сучковатый ствол орешника и глянула вниз: у ее ног в густой траве прятались крохотные, похожие на звездочки, первоцветы. Да, здесь, на севере, цветы расцветают поздно. Уж пол-апреля миновало. Неужто она так давно замужем за Генри?

Слезы, которые теперь можно было не сдерживать, хлынули по ее разгоревшимся от долгой ходьбы щекам. В них была даже некоторая сладость. Розамунда соскользнула в колючую траву, бессильно притулилась к корявому стволу и, уткнувшись в скомканный плащ, принялась оплакивать горькую свою долюшку.

Услышав конский топот, она вздрогнула, и, насторожившись, поняла, что она, видать, задремала — солнце успело спуститься гораздо ниже. Розамунда укрылась плащом и, замерев, вжалась в ствол. А вдруг это разбойник, их ведь много нынче прячется по болотам и пустошам… Никаких ценностей у нее нет, но она знала, какой платы потребует от нее всадник.

Копыта стучали все ближе, вот уже шлепают по воде… Вроде стихло все. Розамунда не решалась перебежать в другое место, хотя ее укрытие было ненадежным. Может, этот всадник просто приехал напоить копя?

— Святые угодники! Что ты тут делаешь?

Этот голос она признала сразу, — значит, Генри поехал ее искать… Розамунда приметила, какое сердитое у него лицо. Вот он спрыгнул, бросил плащ поперек седла и теперь направляется к ней. Одет он был в простой камзол, панталоны и белую рубашку со свободными рукавами, пузырившимися от ветра, высокие сапоги, доходившие почти до паха. От косых солнечных лучей рубашка казалась еще белее, у Розамунды зарябило в глазах.

— Мне хотелось прогуляться. В замке очень душно, — с вызовом сказала она и попыталась встать, стараясь держаться с достоинством. Она гордо распрямила плечи и смело подняла глаза… отныне ей не страшна ни его сила, ни титул. Пускай немного позлится. Она тоже рассержена на него, и у нее на то гораздо больше причин.

— Я же говорил, что гулять одной опасно. И однако же ты одна. Да еще в столь поздний час.

— Я ушла, когда еще не было поздно.

— И когда же?

— А вам что за дело, милорд? Вы слишком были заняты высокими гостями, и вам было недосуг вспомнить про меня. А потом вы отправились мыться, а потом улеглись спать.

Но ведь я должен был смыть с себя дорожную грязь. Поверь, тебе самой было бы тошно на меня смотреть.

— Да явись ты ко мне хоть из угольной шахты, я бы только радовалась! — звонко крикнула она, и эхо разнесло ее слова по округе.

— Ходить одной по таким глухим местам — это же безумие! Я думал, ты умнее. Почему не взяла с собой грума, или хотя бы этого невоспитанного пса?

— Димплза? С ним ничего не случилось?

— Ничего, если не считать того, что он устроил вой на весь замок. Слуги подумали, что у нас завелось привидение. Долго искали комнату, в которой ты его заперла.

Розамунда смерила Генри дерзким взглядом. Так, значит, ее выдал Димплз. Но на пса она не станет сердиться, на бедняжечку.

— Если б не он, я сейчас бы еще спал. Я понятия не имел, что ты где-то разгуливаешь без провожатых.

— Ну в этом я и не сомневалась. Ты проспал бы и всю ночь, так про меня и не вспомнив. Подумаешь, жена, просто неизбежная обуза в твоем хозяйстве.

— Что за глупости ты болтаешь? Разве я не был нежен с тобой при встрече?

— А через минуту вообще забыл о моем существовании.

— У меня были неотложные дела. Люди специально ко мне приехали. А с тобой мы могли пообщаться и потом.

— Неужели? И когда же? Когда все улягутся в кровать, и стало быть, не с кем больше будет решать дела? Неужто настал бы мой черед? А я-то… хотела пообедать только с тобой вдвоем. Заказала к твоему приезду новое платье. Это должен был быть наш с тобой вечер! Будь ты проклят, Генри Рэвенскрэг! За всю твою жестокость!

Генри искренне недоумевал, чем она так недовольна.

— А тебе не пришло в голову, что я тоже хочу побыть с тобой… ведь мы не виделись несколько месяцев.

— Ну и что? — фыркнула Розамунда, еле сдерживая слезы гнева. — Я слыхала, у тебя полно утешительниц… не считая главной, из Эндерли, — последние слова вырвались у нее невольно, но по тому, как он вздрогнул, Розамунда поняла, что попала в точку. А ей так не хотелось в это верить… Слезы застилали глаза. — Убирайся к черту, Генри Рэвенскрэг. Кто бы меня высек что ли… чтоб знала свое место и не домогалась у его светлости любви. — Чувствуя, что сейчас расплачется, она побрела прочь, спотыкаясь о кочки, стараясь отойти подальше.

Генри тут же ее нагнал и схватил за руки:

— Послушай меня, женщина. — Его подбородок дрожал. — Что было до того, как я узнал тебя, того не переменишь. Ты не можешь корить меня за прошлое.

— В нашу брачную ночь ты уже знал меня, однако ж это тоже ничего не переменило. — Она почувствовала, как напряглись его руки. Значит, и здесь она угадала… и опять ей не хотелось верить. Она так цеплялась за свою выдумку о том, что он ездил не в это проклятое поместье, а куда-то еще — по делу… Рвущиеся наружу слезы больше невозможно было удерживать, и она стала отчаянно вырываться, С чего это она взяла, что ее кумир окажется таким, каким виделся ей в мечтах? Еще чего… скоро ее жизнь превратится в настоящий кошмар…

Генри, однако, не отпускал, хотя и не смотрел ей в глаза.

— Прости меня, Розамунда. То — не имеет значения.

— Для кого? Для меня?

— Нет, для меня.

— Что-то не верится.

Его пальцы накрепко впились в ее плечи, не давая выскользнуть.

Напряжение на его лице сменилось яростью — Розамунда ощутила страх.

— Ты многого еще не знаешь. — Он легонько ее встряхнул. — Ты не знаешь, как я хотел преодолеть… то есть, как я старался не…

— Что старался?

Лицо его вдруг неузнаваемо переменилось… Ошеломленная, Розамунда ждала, пытаясь понять, о чем он думает. Неверные вечерние тени плясали на этом загадочном лице.

— Старался — что? — еще раз спросила Розамунда.

— Не полюбить тебя, — прошептал он. Розамунда застыла, уверенная, что ей просто примерещилось. Не мог он сказать такого. Это ветер подшутил над нею — исказил его слова.

— Ты… ты сказал, что любишь меня?

— Да. Прости меня. Боже. Никакая другая женщина не может с тобой тягаться. Мне нелегко было смириться с этой мыслью. Я долго с собой сражался. Такого не должно было случиться, но… случилось. А разлука заставила меня окончательно увериться в этой любви.

Ее желание возненавидеть Генри мигом растаяло, мгновенно утратило всякий смысл. Его губы были совсем близко, но он медлил, не зная, примет ли она его ласку.

— Ах, Гарри, это невозможно. Неужто моя мечта сбылась?

— Розамунда, любовь моя, как же я по тебе соскучился. Ну скажи, что ты не сердишься на меня?

Дыхание Генри ласкало ей щеку, и Розамунда почувствовала, что слабеет… Почувствовала его крепкое тело рядом со своим и в мучительном ожидании полураскрыла губы… и вот она уже ощущает вкус его рта — как сладок этот долгожданный поцелуй.

— Я люблю тебя, Розамунда, — прошептал он, коснувшись языком ее мочки. — Ты моя жена, но ты же и моя возлюбленная.

Вот оно, его признание, которое он так долго не хотел произнести. От счастья Розамунда ничего не видела и не слышала. Они стояли, крепко обнявшись, а ветер гулял по траве и кустам, и чайки резкими своими криками предвещали бурю.

— Поехали домой. Съедим праздничное угощение, а потом настанет незабываемая ночь, — пробормотала Розамунда.

Генри, улыбнувшись, поцеловал ее лоб и каштановую прядку.

— И ты наденешь опять свое новое платье, а намою долю выпадет удовольствие снять его с тебя, — сказал он, проведя рукой по се спине, лаская круглые ягодицы, обтянутые пурпурной материей.

— Это будет замечательно, Гарри. Именно об этом я и мечтала.

— Милая моя, прости, если я обидел тебя. Я не хотел.

— Я знаю, — сказала она, в тот же миг от всего сердца прощая ему все.

Его страстные поцелуи не позволили ей больше ничего произнести. Она только чувствовала, как нарастает его страсть. Словно прочитав ее тайное желание. Генри осторожно уложил Розамунду на траву, под защиту берез и терновника.

Земля под ее спиной была полна молодой весенней силы. Розамунда с жадностью принимала все более настойчивые ласки, чувствуя, как страшно истосковалась по нему за долгую разлуку. Их влечение было до того неистово, что долго томить себя нежностями они не могли. По его трудному дыханию и яростным поцелуям Розамунда поняла, что соединение их будет жарким и быстрым. Она в томлении напряглась…

— Я люблю тебя, милая. Я люблю тебя, — неустанно шептал он, лаская ей бедра и поднимаясь все выше. Она, всхлипнув, раскинула ноги — она хотела его сейчас же, скорее… Генри прильнул к ее рту, все еще медля, оттягивая то мгновение, когда его пламень ворвется в ее прохладную плоть и она задохнется от восторга. Розамунда обхватила ногами его стан и сама притянула его крепче, каждой жилочкой впивая жар мускулистого тела. Вцепившись в его рубашку, она старалась приладиться. И он наконец вошел в нее, и еще, и снова, и глубже… Она закричала, забыв обо всем, кроме муки наслаждения.

Никогда еще они так друг друга не вожделели, никогда еще пик телесного блаженства не был так изумителен. А потом, когда ветерок обвевал их разгоряченные любовью тела, она с благоговением вспоминала заново каждый миг их неистового слияния. Генри все-таки признался ей… Генри Рэвенскрэг стал ее возлюбленным, подарил ей не только свое тело, но и сердце.

— Ты готова ехать, милая? — наконец спросил он, томно улыбаясь, вкушая блаженное изнеможение утоленной страсти.

— Да. Нас ведь ждет ужин. Праздничный.

Генри помог ей подняться и лукаво усмехнулся.

— Ни одно блюдо на всем божьем свете не может быть слаще того, которое я только что отведал, — прошептал он ей в самое ухо, снова крепко ее обнимая. — Спасибо, милая, за твою чудесную любовь. — Он нежно ее поцеловал.

— Это тебе спасибо, — сказала Розамунда, прижимаясь к его плечу, и он повел ее к лошади, которая неподалеку от них щипала травку.

— Ну или. Вот возьму сейчас и, как гордый завоеватель, перекину тебя через седло — точно трофей — и повезу в замок.

— Нет, — засмеялась она, протестующе крутя головой. — Я лучше сяду впереди тебя на седло, любимый.

Он обхватил ее за талию и усадил, потом сел сам, укрыв ее своим плащом. Розамунда удовлетворенно вздохнула: его тело грело и защищало от ветра, его сила защитит ее от любых невзгод. Она улыбнулась и прижалась к нему еще крепче, и вот они уже галопом мчатся по весенним просторам. И Розамунда больше не сомневалась в том, что Генри, лорд Рэвенскрэгский, всецело принадлежит ей.

Часть вторая

Глава СЕДЬМАЯ

Осенью тысяча четыреста шестидесятого года армия Йорка продвигалась на север, а сам командующий, герцог Йоркский, обретался тем временем в Лондоне, пытаясь доказать законность своих притязаний на королевский трон. Он вел себя как истец — хоть король и обещал завещать ему власть, простых заверений было недостаточно. Пока он тут разводил словопрения, приверженцы Ланкастера успели, между прочим, еще в июле заручиться поддержкой Нортгэмптона и привлекали под свои знамена все больше свежих сил.

Декабрь нынче выпал холодный, зато сухой. Это отрадно — летом намоклись на весь год. Да, последние несколько месяцев сторонники короля действительно неустанно пополняли свою армию. Готовя наступление на Лондон, поддерживали постоянную связь с королевой Маргаритой, временной резиденцией которой был Поунткрэфтский замок.

После долгого размышления Генри все же написал Розамунде письмо, моля ее приехать на Рождество. Оно, конечно, теперь всем не до праздников, но провести Святки с Розамундой — само по себе великая радость. Прошло уж несколько недель, как он отослал с верным человеком свое послание в Рэвенскрэг, но ответа до сих пор не везли. Генри знал, что зимнее время — не самое лучшее для долгих переездов, но он солдат, и ход боевых действий от него не зависит, поди угадай, когда ему еще выпадет что попраздновать, да и выпадет ли. Выехав с небольшим конным отрядом на пригорок, он долго всматривался в горизонт, словно не замечая снежную крупу, хлеставшую в лицо. Однако вестовой не явился и сегодня. У Генри уже изболелась душа — как она там без него. Были среди его соратников смельчаки, взявшие жен с собой, но он не хотел ввергать в риск свою Розамунду. Лето он провел в походах, потом передохнул дома пару недель — и снова на коня. Прошла осень, подоспела зима. Генри люто тосковал по жене, а теперь, когда не мог дождаться ответной весточки, и вовсе потерял покой. Герцог Йорк, докладывали ему, застрял в Уэйкфилде, в замке Сэндел, ждет подкрепления, которым командует его старший отпрыск Эдуард, граф Марчский, ведущий кампанию в Уэльсе. Может статься, эта игра в кошки-мышки продлится до самой весны…

Только когда стемнело. Генри со своими людьми поскакал назад — под защиту мощных стен Поунгкрэфта.

Леса в этих краях были необыкновенно густыми. Отряды мятежного Йорка разбили лагерь под сенью деревьев и расчистили место для костров. К войску прибилось много местных мужчин, охочих до приключений и солдатской поживы. Дни напролет новобранцы постигали азы воинской науки, не проявляя, однако, должного рвения, а их командиры, напротив, всячески старались обратить дремучих пахарей в солдат. Впрочем, попадались и вполне хваткие и расторопные ученики — таковых ставили в пример прочим лентяям.

Жизнь на биваке оказалась вполне рутинной — обещанных приключений пока не было. Лучники оттачивали меткость, используя в качестве мишеней бочковые донья, латники точили мечи и чинили амуницию. А новоиспеченные вояки слонялись по лагерю, ворча по поводу вес скудеющих день ото дня харчей. И убедить их в том, что враг всего в неделе пути отсюда, не было никакой возможности.

При войске были и женщины — приходили кормить и обстирывать своих мужей, а были и такие, кто сопровождал солдат от самого Лондона — чтобы те меньше тосковали в долгие зимние ночки. Одна из путешественниц, пребойкая блондиночка по имени Нелл, пристала к отряду местных, йоркширских.

— А сам-то Йорк недалеко уже что ли? — спросила она, протискиваясь поближе к костру.

— Что ли да.

— Я слыхала, в Поунткрэфтс скрывается наша француженка — королева.

Могучий детина с очень светлыми волосами сосредоточено обгладывал заячье бедро и явно был нерасположен к беседе. Нелл, обняв детину за мощную шею, хотела его поцеловать, однако ж он молча ее оттолкнул.

— Не мешай человеку, милашка, не видишь что ли, что он оплакивает свою усопшую возлюбленную, — сказал его приятель, хитро ей подмигивая. — Зато я готов с тобой поразвлечься.

— Сердечный ты мой, что ж ты мне ничего не сказал, а? посочувствовала Нелл, — Стивен, милок, иногда стоит выговориться, — глядишь, и полегчает. — Отступаться Нелл не собиралась, — Она была хорошенькой?

Стивен вперил в женщину синие очи:

— Она была хороша, как ангел.

Эти его слова были встречены дружным гоготом, за что один из весельчаков, сидевший на свою беду рядом, немедленно поплатился. Кулак у Стивена был увесистый. Несчастный заскулил от боли. а Стивен изрек:

— С того дня женщины для меня не существуют.

— Дал обет, — давясь смехом, прошептал кто-то. Многие уже успели отведать его кулачища и знали, что Стивена из Форджа лучше не трогать.

— Ой ли? Так-таки больше ни на кого и не взглянешь? — недоверчиво спросила Нелл.

— Ее одну я любил, а теперь она мертва. Я слово себе дал, что никогда не женюсь.

— Одно дело жениться, другое — с кем-то слюбиться. — Чертовка Нелл явно его поддразнивала. Она погладила руку Стивена, сразу учуяв, что силушка у него недюжинная.

— Так и быть, помогу тебе поскорее ее забыть.

— Никто мне не поможет, — буркнул он, стряхивая обглоданные кости. — Завтра нам ни свет ни заря вставать. Шла бы ты отсюда, — сказал он, направляясь в чащобу. Остальные молча смотрели на его понурую спину.

— Как она померла, парень совсем свихнулся, — ввернул Ходж, радуясь случаю побыть в центре внимания. — Что и говорить, красотка была, каких поискать. Розамундой звали — дочка моей Джоан. Не пойми с чего, раз — и померла, и не дома даже. Бедный малый не отходил от ее могилы — день и ночь там торчал. А уж какой камень ей положили — точно принцессе, весь резной, кто она, да чья, да когда отошла, все как есть прописали — загляденье.

Рассказ произвел впечатление. Закончив его, Ходж, облизнувшись, стал оглядывать Нелл. Он много еще чего мог порассказать про загадочную смерть своей падчерицы, где правду, где приврать для красного словца. Однако решил оставить кой-чего про запас — вечеров впереди много. Удостоверившись, что все уже угомонились под своими одеялами, и придвинувшись ближе к тлеющему под золой костру, Ходж игриво толкнул Нелл в плечо и протянул ей красную ленту, которую подтибрил неделю назад дома.

Нелл переходила из рук в руки. Правда, ей очень приглянулся командир Стивен, но красная шелковая лента приглянулась тоже. Она кивнула, соглашаясь, и сноровисто спрятала подарок в кошелек. Ходж был не хуже и не лучше прочих ее дружков.

Розамунду радовало, что погода была сухая, хоть и морозная. Она устала от седла, но путь был еще неблизкий. Чтоб себя подбодрить, она воображала, как они с Генри свидятся. Когда нарочный привез от него письмецо, в коем тот просил ее — просил! — приехать на Рождество, Розамунда чуть не помешалась от счастья — ей хотелось скакать и кружиться. Но при слугах она только улыбалась, зато уж в своей комнате дала себе волю — носилась по комнате (и впрямь словно тронулась!), прижимала свиток к груди, целовала пергамент, представляя, как ее Генри сидит и выводит:

«Дорогая женушка! Очень по тебе стосковался. Мне без тебя свет не мил — ни днем ни ночью».

Она повторяла эти строчки, пока не запомнила их наизусть. Потом стала читать дальше. Почерк был больно неразборчив, и Розамунда все гадала, сам он писал или эдак писец расстарался? Она никогда еще не получала от него писем, но полагала, что столь знатный дворянин и писать должен безупречно. Одолев две страницы вихляющих строчек, в которых каждая буква не походила на самое себя. Розамунда склонилась к первой мысли: такие пылкие словечки он никому не доверил бы. Уважая чувства супруга, она не стала просить помощи у писца Грегори (хоть он был не такой противный, как второй, уехавший с Генри). Пару часов она мужественно вчитывалась в каракули своего возлюбленного и совсем не сразу смекнула, что он зовет ее к себе в Поунткрэфтс. А долго ль туда добираться-то? А хоть и долго — она готова ехать хоть на край света, лишь бы быть с ним рядом.

Их небольшой караван спускался по пологому холму к ручью — напоить лошадей. В болотистой низине паслись овцы. То и дело взгляд утыкался в огромные валуны, точно какой-то великан почудесил — сбросил их с верхушки холма. Розамунда озябла, хоть шубка ее была очень теплой, а мысли о встрече разжигали кровь. Скорее бы. Честно говоря, ей мечталось не только о горячих губах и руках Генри, но и о приветливом очаге, о сытном ужине. Скорее бы доехать до этого Поунгкрэфта.

— Ой, леди, вы гляньте-ка, — крикнул один из ее охранников.

На каменном мосту через ручей чернел какой-то узел. При ближайшем рассмотрении узел оказался человеком — мертвым. Розамунда вскрикнула, признав в этом горемыке вестового, который принес ей письмо и должен был доставить Генри ее ответ. Она в ужасе отвернулась, а солдат, подняв голову мертвеца, увидел, что его горло проколото ножом. И конь, и переметные сумы исчезли.

— Верно, постарались грабители, миледи. Нам лучше отсюда убраться — в ближайший городок.

— Городков тут нет — одни деревни, — сказал гвардеец постарше.

Они с опаской осмотрели мирное вроде пастбище — да, только овцы… Людей у Розамунды было немного — трое охранников, грум, ее паж Пип и личная ее горничная Марджери. Двое мулов с поклажей. Когда собирались, казалось, народу достаточно, и лишь сейчас, убоявшись невидимых разбойников, Розамунда и ее подчиненные корили себя за неосмотрительность.

Предыдущие три ночи они провели в имениях сэра Исмея. Розамунда посещала их с неохотой, но само собой разумелось, что на ночлег она поедет к отцу, куда ж еще? У Фореста — одного из сопровождающих ее гвардейцев — имелась подробная карта земель де Джиров и Рэвенскрэгов, на которой были отмечены все поместья и монастыри, обязанные оказать лордам и их семьям подобающий прием. Розамунде это было в диковинку, но скоро она поняла, что такие обычаи породила кочевая дворянская жизнь.

Путешественники уже свернули к востоку и покинули пределы относительно безопасного Лэнгли Гаттона — владений сэра Исмея.

Они пустили лошадей галопом, желая поскорее убраться из зловещей долины. Однако вроде бы их никто не преследовал, а вскоре перед ними раскинулась еще одна долина: с пригорка она казалась похожей на лоскутное одеяло. У Розамунды засосало под ложечкой — этот вид показался ей страшно знакомым.

— Куда это мы едем? — обернулась она к Форесту.

— В Боттонское аббатство, миледи. Там и заночуем. Сожалею, что мы не сможем посетить Сестринскую обитель, столь почитаемую семейством вашего батюшки, но оно слишком уж в стороне от нашего пути. А настоятелю в Боттоне предписано принимать на постой лорда Генри, так что без крова не останемся, не волнуйтесь.

Розамунда милостиво улыбнулась, давая понять, что согласна. Против самого аббатства она ничего не имела, кроме разве того, что оно было совсем близко от Виттона. Когда-то она часто проходила мимо и видела, как монахи в черных рясах пасут овен и рыхлят землю. Душа Розамунды рвалась надвое: мучительно хотелось взглянуть на родную деревню, и в то же время останавливал страх быть узнанной. Мучило и другое — Розамунда опасалась, что Генри уедет вдруг из Поунткрэфта, так ее и не дождавшись. Вестовой ведь мертв, а значит, Генри не получил ее ответ и не знает, что она едет к нему.

В аббатство путешественники прибыли засветло — как раз только-только лег туман, окутавший всю округу — и дома, и верхушки деревьев, придав всему жутковатый и мрачный вид. Узнав, кто они такие, распорядитель подворья оказал им необыкновенное радушие. Прибывших усадили перед очагом, принесли блюда с горячим душистым мясом, напоили подогретым элем, а еще каждому досталось по изрядному куску хлеба с медом. Наслаждаясь теплом и сытной едой, Розамунда не могла не думать о том, что совсем близко — родной ее дом. Ей страсть как хотелось повидать своих, особенно Мэри, очень хотелось, хотя она испытывала прежний ужас перед Ходжем. Она знала, что сэр Исмей послал им денег и еды, но очень уж манила ее мысль забрать сестренку. Если б с нею увидеться… да так, чтобы никто их не углядел, и сказать, дескать, вот она я, живехонька. Но как это сделать? И потом: не слишком ли опрометчиво доверить малому ребенку роковую тайну — тайну превращения нищей крестьянки в леди Рэвенскрэг. Розамунда долго гадала, как бы помочь сестренке, и. уже ложась в постель, все же придумала. В аббатской гостиничке не хватает прислуги, вот она и попросит, чтобы взяли Мэри — на кухню. Тут она будет жить в сытости и тепле, а главное — подальше от блудодея Ходжа.

Как только горничная ее уснула, Розамунда оделась, накинула шубку и отправилась искать Пипа. Он спал в одной комнате с охранниками. Розамунда прокралась на цыпочках в их покой, стараясь не задеть циновки.

Пип сразу открыл глаза, но спросонья долго не мог понять, чего от него требует госпожа. Выяснив, что ее нужно куда-то сопровождать, он живо начал обуваться и натягивать плащ. Ему очень хотелось спросить, куда они отправляются, но он молча покорился приказу.

Им удалось незаметно выскользнуть в мощенный булыжником двор. Розамунда послала пажа седлать лошадей и, схоронившись в тени, нетерпеливо ждала. Но вот послышался цокот копыт, очень громкий из-за булыжника. И опять Розамунда вся сжалась, страшась, как бы кто их не перехватил… Потом они без хлопот провели коней мимо прикорнувшего у калитки привратника — Розамунде просто не верилось, что все обошлось.

— В здешней деревне живет одна девочка — с нею в семье ужасно обращаются. Я говорила о ней аббату, и он согласен взять ее в услужение при доме для гостей. Я оставлю денег на ее содержание, — объяснила Розамунда Пипу, когда он все же, не утерпев, спросил, куда они едут.

Он понимающе кивнул, но тут же поинтересовался, отчего они едут за ней тайком да еще в кромешной тьме.

— Отчим девочки просто так ее не выпустит. А если мы заберем ее сейчас, без его ведома, ты сможешь отвезти ее на своем коне — она совсем маленькая н худенькая.

Пип покорно склонил голову, но ему стало очень неуютно, когда он понял, что ему придется ехать чуть ли не в обнимку с какой-то вонючей крестьянской замарашкой. Недаром его отец, приметив в наследнике чрезмерную изнеженность и брезгливость, нарочно отослал его в Рэвенскрэг, надеясь, что там из его привереды сделают настоящего солдата. Удрученный предстоящим испытанием, Пип, однако, не смел прекословить хозяйке. Во-первых, такова уж была его служба, а во-вторых, он был без памяти влюблен в прекрасную леди Розамунду.

Вскоре они были у Виттонской церквушки, стоявшей чуть поодаль от домов — на самом берегу извилистой речки. От близости воды туман здесь был еще гуще, он сразу окутал их клочковатыми клубами. Увидев сквозь плотную пелену могильные камни на церковном погосте, Пип вздрогнул и перекрестился. И тут, к полному его ужасу, леди Розамунда свернула на дорожку, ведущую именно к этому погосту.

— Неужто та девочка, о которой вы говорили, живет где-то здесь? — пролепетал он, стараясь не отставать от Розамунды.

— Нет конечно, просто я хочу взглянуть на одну могилу. — Она принялась осматривать скрытые серой дымкой могильные плиты. С прошлого года их заметно прибавилось: многие ее односельчане покоились в свежих могилах. Но вот она увидела камень значительно больше остальных и искусно обтесанный… у самой стены. У нее похолодело в животе, и от страшного предчувствия заколотилось сердце. Розамунда уже знала: там она увидит свое собственное имя.

Светила луна, и от ее неверного света белые клубы тумана слабо мерцали. Пип еще раз перекрестился, опасливо озираясь по сторонам, коленки его дрожали.

Розамунда соскочила со своей Динки и пошла по мерзлой земле к могиле. Там она приметила увядший букет. Кто мог его тут оставить? Разве что Мэри. Или Стивен. Лишь эти двое по-настоящему могли горевать о ней. Преодолев страх, она заставила себя всмотреться в недавно выбитую надпись:

Здесь покоится Розамунда, дочь Джоан Хэвлок.

Умерла в 18-й день декабря, в год 1459, Упокой, Господи, ее душу.

— Миледи, сюда кто-то идет, — прошептал Пип, всей душой надеясь, что ему просто показалось.

Розамунда обернулась на звук шагов и увидела хрупкую детскую фигурку, укутанную в плащ: девочка шла из дома священника и несла корзину, прикрытую платком. Она очень торопилась, а вскорости и вовсе припустилась бегом. Розамунда узнала свою Мэри! Вот удача-то! Ну да, сестренка часто ходила прибирать в доме священника — ей там давали за это сыра и хлеба на всю семью. И плащ был все тот же: огромный не по росту и ветхий, служивший по очереди всему их семейству. Розамунде явно везло сегодня. Выйдя на тропу, она позвала:

— Мэри!

Девочка, вздрогнув, замерла. При виде вынырнувшей из тумана фигуры, глаза ее широко распахнулись, а из груди вырвался вздох ужаса.

— Не бойся. Это я, Розамунда.

Мэри пронзительно вскрикнула и выронила корзину: хлеб и сыр рассыпались по земле. Не переставая истошно кричать, она наконец нашла в себе силы пойти дальше и засеменила к кладбищенской калитке.

Ошеломленная происшедшим, Розамунда опять стала звать ее. Но та, в ужасе оглянувшись, помчалась со всех ног к проселочной дороге. Пип хохотал над бедной девочкой, забыв, что и сам минуту назад то и дело крестился.

— Она приняла вас за привидение, миледи. Вы и правда из-за этого тумана похожи на тень. Теперь она всем станет рассказывать, как повстречала на кладбище призрака.

Призрака! Розамунда ахнула, ругая себя за такую опрометчивость. Конечно же Мэри приняла ее за привидение. Даже если б не было тумана, она решила бы, что сестра ее восстала из мертвых, из этой вот самой могилы… Розамунда заметила, что надвинутый глубоко капюшон в спешке соскользнул, — значит, Мэри успела разглядеть ее лицо и уже точно не сомневалась, что за ней гонится дух старшей сестры.

Сразу ощутив страшную усталость, Розамунда вернулась к своей могиле.

Все ее замыслы рухнули. Да, ей не удастся увидеться даже с Мэри. Вот уж не думала, что так напугает бедную свою малышку. А ведь Пип верно подметил, даже белогривая Динка из-за тумана похожа на какого-то призрачного коня. Многие сельские предания берут начало с таких вот нелепых происшествий. Теперь все виттонцы поостерегутся с наступлением темноты ходить мимо церковного кладбища — чтобы не наткнуться на неуспокоившийся дух Розамунды, восседающий на призрачном коне.

А Пип все веселился. Увидав, что его госпожа поворачивает назад, к аббатству, он удивленно спросил:

— Так где же живет та девочка?

— Я передумала, Пип. Давай-ка воротимся и ляжем спать. — Розамунда пришпорила свою кобылку и пустилась во весь опор — словно хотела поскорее уехать прочь, подальше от страшного на поминания о перевернувшей всю ее жизнь тайне.

Вконец озадаченный Пип лишь втихомолку радовался такому исходу, избавившему его от малоприятного визита.

— Ее и днем могут доставить в аббатство, я попрошу послать за ней, — пояснила Розамунда, когда они были уже у самых ворот.

— Мудрая мысль, миледи, — сказал паж, с облегченным вздохом въезжая во дворик Боттонского аббатства.

Прежде чем покинуть гостеприимные стены, Розамунда решила убедиться, что Мэри действительно привезли. После ночного происшествия Розамунда боялась вновь напугать ее своим видом и еще боялась, что сестренка, сама того не ведая, откроет перед всеми ее тайну.

В незаметную щель Розамунда смотрела, как Мэри провели к распорядителю подворья. Касаточка ее заметно выросла со дня их последней встречи, но была, как и прежде, худой и бледной. Время от времени плечи ее сотрясались от рыданий, и Розамунда со стесненным сердцем услышала, как слуга рассказывает о напасти, приключившейся с бедным дитятей минувшей ночью. А потом Мэри сообщили, что ее светлость леди Рэвенскрэг оставила аббатству денег, чтобы оно заботилось о достойных сострадания девочках. Розамунду такое объяснение вполне устраивало.

Уже по дороге в Поунткрэфт Розамунда пролила несколько горьких слезинок о своем прошлом, которое больше ей не принадлежало. Однако вскорости расправила плечи и гордо повела головой. Ее ждало будущее — Генри и Рэвенскрэгский замок. Вот ее жизнь, и хватит оплакивать то, чего не воротишь.

Путешественникам выпало еще немало невзгод. Из-за неисправного моста пришлось делать большой крюк. Захромала одна из лошадей. Когда они приблизились наконец к желанной цели, кончался уж двенадцатый, последний, день Рождественских Святок. Но худшее ждало впереди: Розамунду оглушили известием о том, что Генри отбыл, чтобы присоединиться к армии Ланкастеров. Розамунда оказалась одна в чужом городе. Настоятельница ближайшего монастыря милостиво предложила ей остаться и переждать под сенью хранимых Богом стен грядущие баталии. Однако Розамунда не захотела воспользоваться ее добротой и поехала дальше, в Сетерфортский монастырь, и уже там стала дожидаться вестей о последних схватках армий Йорка и Ланкастера, изнемогая от страха, ведь Генри могли в любой момент убить или покалечить, и горюя, оттого что не в ее власти помешать превратностям судьбы.

Последняя декабрьская ночь выдалась холодной и темной. Мороз здорово покусывал. Генри устало растянулся на походной койке в своей палатке, где только что проводил совет военачальников. Взлелеянный общими усилиями план кампании вроде был недурен, давал возможность использовать все скудные преимущества нынешней дислокации и численности ланкастерцев. Йорк праздновал Рождество в Сэндал Магне, близ Уэйкфилда, дожидаясь подмоги. Было очевидно, что Сэндалскому форту долго не прокормить восьмитысячную армию: это было на руку ланкастерцам, кои превышали йоркистов числом, но им не с чем было идти иа штурм крепости. А без специальной оснастки не стоило туда и соваться. Стало быть, нужно было как-то выманить Йорка из крепости. И сегодня они наконец придумали, как это сделать.

В окрестностях Сэндала имелось множество лесов, и прегустых. У ланкастерцев десять тысяч солдат. Надобно разделить их на две неравные части. Несколько сотен подпустить к замку, а основные силы пусть засядут в лесу, выжидая, пока враг вылезет из логова и ввяжется в драку. Расчет их был в том, что Йорк не удержится и захочет расправиться со столь малочисленным войском. Почти не сопротивляясь, ланкастерцы начнут отступать, на самом деле заманивая врага подальше от спасительных стен крепости, — в лес. Вот тут-то из чащи выскочит основное войско и преградит клюнувшим на приманку мятежникам путь назад.

Этот дерзкий план был для приверженцев короля единственным шансом. Если они станут дожидаться, когда осажденный Йорк погибнет от голода, добрая половина их собственной армии успеет разбежаться. А ежели к Йорку на подмогу и впрямь подойдут свежие силы, тогда численное преимущество окажется уже на его стороне.

Сомерсет, Клиффорд, Перси, Дакре — Генри перебирал в уме соратников из знатных фамилий, только что выпивших с ним по кубку вина — за завтрашнюю победу. На подступах к Уэйкфилду этой ночью собрался весь цвет Севера. Декабрьскую тишь вдруг нарушил звонкий как колокольчик женский смех. Похоже, перед завтрашним сражением не все намеревались отоспаться.

Генри постарался отогнать вспыхнувшую перед глазами картину того, что, по всей видимости, происходило в соседней палатке, и его мысли тут же обратились к Розамунде. Он еще раз с горечью осознал, что встрече их скорее всего не бывать. Все его надежды рухнули. Вестовой угодил, вероятно, в плен или в лапы грабителей. Ни его самого, ни писем. А может, оно и к лучшему, ведь теперь кругом стало еще опаснее. Леса и поля кишат солдатами — и своими и неприятельскими. Страшно подумать, что Розамунда ехала бы теперь по зимним дорогам, рискуя каждую минуту стать добычей врагов или своих же изголодавшихся по женщинам удальцов.

Опять послышался женский смешок, и Генри перевернулся на живот, надеясь утишить этой позой жар в крови, вспыхнувший при дорогих его сердцу воспоминаниях. С такими мыслями поди теперь засни… Иногда он и сам не верил, что столь страстно влюблен в собственную жену. Знали б его друзья, в какой он попал переплет, засмеяли бы. А они-то старались — водили к нему одну за одной женщин. Пришлось даже во всеуслышание объявить, что во имя высокой цели он готов дать обет целомудрия. Один священник благословил его за столь редкостное смирение — Генри даже устыдился. Ибо высокая цель у него была лишь одна остановить бесконечный поток молодок, коими добросердные друзья хотели его порадовать.

Снаружи раздались шаги, и кто-то откинул край шатра. Это был сэр Исмей, зябко кутавшийся в теплый плащ.

— Выпьешь со мной, Генри? — спросил старик, протянув озябшие пальцы к пылающей угольками жаровне. — Видно, старею, холод пробирает до самых косточек.

— Отчего не выпить. С удовольствием. Вы готовы к сражению?

Сэр Исмей пожал плечами, усаживаясь на скамейку. Пока Генри разливал вино, он не отводил пальцев от жаровни.

— А можно ль быть готовым к смерти?

— О Боже, почему непременно к смерти? Что за печальные помыслы? Мы ведь обязательно победим, — засмеялся Генри, касаясь своим кубком кубка тестя. — За победу!

— За победу!

— В последнее время вас явно что-то печалит, отец.

Сэр Исмей вздохнул, не желая слишком откровенничать, однако скрывать свои терзания было выше его сил.

— Приснился мне один сон… скорее похожий на видение.

Генри так и подскочил, встревоженный:

— И какого рода?

— О, к судьбе завтрашнего боя это отношения не имеет. Сугубо личные дела.

Зять его облегченно вздохнул и сказал:

— Ясно. Не мучайте же, скорее выкладывайте, что вам напророчено во сне.

— Видел всадников, ведущих коня с перекинутым через седло покойником. — Сэр Исмей невидящим взглядом смотрел на янтарные угольки. — На попоне был боевой герб де Джиров.

— У вас расстроенное воображение, отец, только и всего, — бодро утешил его Генри, втайне надеясь, что больше никто из его солдат не видел таких кошмаров. Сэр Исмей всегда имел мрачный нрав, правда, с тех пор, как они породнились, он вроде немного отмяк душою.

— Да, верно, ты прав. Есть какие-нибудь вести от Розамунды? — спросил сэр Исмей, желая отвлечься от печальных мыслей, — Не в тягости еще?

Генри взъерошил пальцами густые волосы и покачал головой:

— Едва ли. Мы мало бываем вместе. Вот, надеялся провести с ней вдвоем Рождество. Исмей, спасибо вам за дочь. Поначалу это был чисто деловой альянс, но теперь… теперь все иначе, — сказал Генри, вдруг охрипнув, чувствуя, что ему трудно найти слова для столь интимных переживаний.

Черные глаза сэра Исмея широко распахнулись от изумления.

— Всемилостивый Боже. — Он сдержанно улыбнулся. — Вас обоих точно опоили приворотным зельем.

— Обоих?

— Да моя-то просто без ума от тебя, парень. А то ты не знаешь!

Генри, довольно усмехнувшись, кивнул:

— Все верно. Я каждый день благодарю Господа за то, что послал мне ее.

— Пусть ничто и никто не переменит твоих чувств, — загадочно произнес сэр Исмей и почему-то нахмурился. — Спокойной тебе ночи, Гарри. Выедем завтра вместе.

Они распрощались, и лорд де Джир удалился.

Стены вражеской крепости смутно темнели в утренней мгле. Стояла необычайная тишь, будто тысячи солдат были ввергнуты в магический сон и теперь только тайное заклятие могло их пробудить. Генри вздрогнул от недоброго предчувствия. Он не любил такой неестественной тишины. Он натянул рукавицы и стал затягивать ремни на шлеме. И — стал ждать.

Дозорные на стенах Сэндала увидали, как по открытому пространству к замку движутся отряды ланкастерпев. Они опасались куда более мощного приступа, а тут какие-то полтыщи. Воины Йорка тут же стали подтрунивать над своим начальником, что он-де испугался какой-то жалкой кучки. Тот вскипел и решил немедленно продемонстрировать свою доблесть и заодно разделаться с этими безрассудными почитателями короля, то есть вполне готов был угодить в ловушку.

По рядам подступавших к замку сотенных отрядов пронесся радостный ропот: грохот, доносившийся из крепости, изобличал подготовку Йорка к атаке. Там раздавалось ржание и топот копыт — лошади чуяли боевой настрой наездников. И вот уже спустили мост, а вскорости отворили ворота.

— Идут! — вскричал Генри, дав солдатам знак приготовиться к «битве». Через минуту первая шеренга лучников отпустила натянутые тетивы, вослед то же самое проделала вторая. На эта атака кончилась, и оба войска стояли, ничего более не предпринимая, посреди обдуваемой всеми ветрами низины, именуемой Уэйкфилдским полем. Резкий ветер раздувал знамена и штандарты. Наступающих словно бы кто околдовал, не давая им начать бой. И вдруг… они стали медленно пятиться.

Храбрецы Йорка не верили собственным глазам! Мало того, что у противника оказалось людей гораздо меньше, чем они предполагали, они, по всему, и биться-то не горазды — дают деру. С ликующими воплями йоркисты ринулись в атаку сами, поверив коварным хитрецам.

Генри разослал приказы своим и войску де Джира: продолжать для видимости сопротивление и вести супостатов к лесу, покуда те в горячке не забредут подалее от крепости, чтобы им невозможно было добежать до спасительных ее стен. Сам Генри, ворвавшись в кучу дерущихся, не утерпел и, соскочив с коня, помчался вперед, размахивая огромным мечом. Сзади с не меньшим воодушевлением мчался сэр Исмей. забывший перед лицом врага про все свои вещие сны.

По тогдашним обычаям дрались спешившись, оставив коней сзади. Хитроумный план почти уж был завершен, сэр Генри и сэр Исмей все более распалялись звоном клинков и эхом яростных воплей, несшихся над полем. Теперь ланкастерцы двигались живее, но, однако, казалось, что чары все еще не развеялись и сдерживают их.

Но вот храбрецы Йорка пересекли невидимую линию, и зазвучал рог, потом еще раз. Его услышали лишь те, кто ждал сигнала, а все прочие в этом гвалте его попросту не заметили.

Генри махнул рукой, приказывая своему отряду сдвинуться к правому флангу, и тут из леса хлынули тысячи солдат, рвущихся в битву. Йоркисты в панике развернулись и… поняли, что они в западне. Они были со всех сторон окружены. Слишком поздно им открылась роковая ошибка, и теперь предстоял последний — смертный бой.

Кровавая сеча длилась не более получаса. Счет убитых у ланкастерцев шел на сотни, у йоркистов — на тысячи. Великий герцог Йорк пал, и многие из преданных ему тоже поплатились жизнью. Могущественный Сэлисбери был захвачен злейшим своим врагом — Перси из Нортумберленда. Младший сын Йорка, семнадцатилетний герцог Рутландский, был убит лордом Клиффордом — в отместку за его отца, загубленного йоркистами. Многие счеты были сведены в той битве, окончательно развеявшей остатки рыцарского благородства, худо-бедно сохраняемого дворянами. Сие сражение, грянувшее в последний день тысяча четыреста шестидесятого года, положило начало бесконечным династическим распрям, замешанным на кровной мести.

После битвы ланкастерцы отправились праздновать победу в достославный город Йорк, над вратами которого их приветствовали насаженные на колья головы мятежников» напоминая, сколь грандиозен триумф верных подданых короля. Сам великий герцог, так ревностно домогавшийся английского трона, был увенчан бумажной короной, а рядом с его отрубленной головой темнели запекшейся кровью головы лорда Сзлисбери и герцога Рутландского.

Багряное солнце уже начало садиться, когда путешественники взобрались наконец на холм и достигли городских ворот. Розамунда в изумлении оглядывала грандиозные стены Йорка. Воронья стая кружила над главной аркой, что-то с карканьем расклевывая, вороны кружили и над зубчатыми стенами, и над башнями, высившимися по бокам ворот. Городская крепостная стена и башни были совсем такие, как в Рэвенскрэге. Но внутри… Розамунда отродясь не видывала таких огромных городов и была поражена обилию сновавших у ворот людей. Пожалуй, в эдакой толчее им не сыскать Генри, нипочем не сыскать.

Весть о сражении на Уэйкфилдском поле неделю назад принес в монастырь один бродячий менестрель. Он не мог назвать цифру убитых и их имена, зато поименно назвал вражеских предводителей, павших в бою.

С бьющимся сердцем Розамунда велела старшему в ее свите испросить у привратника разрешение на въезд. Тьма народа с повозками спешила попасть в город до вечернего звона, когда ворота уже закроют. Огромные фуры с бочками и бочатами протискивались сквозь главную калитку, дабы победителям было чем утолить жажду. Уплатившим пошлину никаких препятствий не чинили. Увидев, что пропускают всех, Розамунда поняла, что бояться нечего.

Устроилось все скоро, и они ступили на мощеные улицы этого второго по величине в тогдашней Англии города. Повинуясь напору устремившейся на главную улицу толпы, они продвигались все дальше. Оказалось, что не меньшая толпа рвалась наружу, тоже спеша покинуть город до колоколов. Над городскими стенами высился Гэлт-ресский лес, его огромные деревья зловеще темнели на фоне неба. «Боже, как хорошо, что дорога наша шла не через леса», — подумала Розамунда. Она была наслышана о том, что там сплошь биваки обеих армий, а еще полно всяких головорезов и разбойников.

Улицы были запружены людьми: Розамунда от тесноты едва могла дышать. Высокие дома так и манили войти внутрь. На один из них, самый приметный, Розамунда невольно загляделась, но ее тут же отнесло людским потоком дальше. У некоторых зданий были резные деревянные фронтоны, расписанные позолотой и яркими красками, — точь-в-точь имбирные пряники. На дверях красовались воинские гербы владельцев, поскрипывали изгороди. Дома так забавно клонились один к другому, словно хотели друг дружку поддержать. А верхние их этажи нависали над улицей, порою смыкаясь и загораживая небо. Внизу же, вровень с мостовой, были лавки, и их хозяева распахивали ставни, готовясь к вечерней городской гульбе.

Путь им пересекла мелкая речка, и, перейдя ее вброд, они свернули в один из узких проулков, ведущих в самое сердце города.

Когда проезжали мясные лавки, Розамунду мутило от смрада: обрезки и прочие отходы вываливались в канаву прямо посреди улицы. Затхлый запах крови, гниющее мясо. А уж запах навоза и конюшен преследовал их всюду: боковые улицы замощены не были, и под ногами и копытами чавкало месиво из грязи и навоза — того гляди оскользнешься. Даже несущиеся из домов ароматы жареного мяса, свежих лепешек и дымка от растопленных очагов не могли перебить уличную вонь.

Гвардейцы из свиты Розамунды прилежно расспрашивали прохожих, где остановился лорд Рэвенскрэг. К великому ее разочарованию, никто ничего про него не слыхал, даже те из солдат, на мундирах которых имелись знаки ланкастерского войска. Похоже, с тем же успехом Розамунда и ее люди могли бы искать иголку в стоге сена. У нее ломило все кости — ясное дело, столько уж времени в седле… А прохожие по-прежнему недоуменно пожимали плечами при упоминании лорда Рэвенскрэга. Розамунда все более склонялась к тому, чтобы отложить поиски до утра, и велела старшему офицеру приискать им ночлег.

Вроде бы нехитрое дело, однако ж все постоялые дворы были переполнены. Розамунда совсем сникла: ни Генри, ни пристанища, И тут-то Пип признал в толпе одного из людей сэра Аэртона, тот стоял у дверей таверны, с блаженной миной потягивая эль.

От него они я узнали, что лорд Генри остановился в гостинице неподалеку от собора Святого Петра. Правда, название улицы он запамятовал, однако ж точно знал, что там поблизости лечебница Святого Леонарда, куда поместили множество раненых.

Значит, Генри действительно здесь, он жив и здоров! У Розамунды свалился с души камень. Когда они двинулись в сторону подъемных ворот, порядочно уже стемнело и ветер заметно похолодал. Вот они миновали церковь Святой Троицы, — значит, они едут верно. К счастью, один из гвардейцев мальчиком жил в Йорке, так что Розамунда не сомневалась — он выведет их куда надо. Основные улицы были достаточно широки для двух всадников, зато по проулкам верхом еле-еле можно было протиснуться по одному.

Вот они уже у собора — ну и громада! Близ него и его мощной ограды прочие дома и ограды казались игрушечными. Он был обнесен лесами. И хоть двести лет миновало с его закладки, по сию пору не была закончена основная башня этого дива, самого главного в городе Божьего храма. На дворе его пылали костерки: каменщики и плотники готовили себе ужин.

Порасспросив множество народу, нагни путешественники все же нашли гостиницу: она выходила на Лоп Лейн и прозывалась «Кобыльей головой». Розамунда изнемогала от усталости и напряжения, ноги ее совсем задубели от долгого сидения в седле. Но комната Генри была пуста…

После горячих уговоров хозяин все же впустил ее, позволив подождать супруга. Для мужчин нашлось место только в конюшне, а для Марджери — на чердаке, с прочей женской прислугой.

Марджери помогла своей госпоже раздеться и распаковать кое-что из платья, а потом Розамунда (увидев, что бедная девонька уже чуть не падает с ног!) отослала ее спать, уверяя, что прекрасно обойдется без ее помощи.

Перво-наперво Розамунда зажгла свечу в шандале и окинула взглядом заставленную лишь самым необходимым комнату, потолок с мощными балками и устланный соломенными ковриками пол. Узкое окно выходило на улицу. Приподняв кожаную занавесь, Розамунда увидела внизу темные фигуры, но едва ли среди этих жмущихся в тень личностей был Генри, — должно, просто грабители вышли на ночной промысел.

Розамунда подошла к огромной высокой постели, занимавшей почти всю комнату, на которой лежали шерстяные одеяла, а поверх еще и узорчатое покрывало… а над всем этим уютным великолепием — темный балдахин. В изголовье, как и положено, сундучок, скамеечка у весело пылающего очага. Славная комнатка, да только никто ее тут не ждет. Розамунда до того устала, что слезы были наготове, она едва сдерживалась. Боже, она так обрадовалась, когда хозяин гостиницы сказал, что его светлость действительно здесь. Но оказалось, что Генри тут сейчас нет, и более того — его не было почти весь день…

Укутавшись в свой меховой плащ, Розамунда села у огня и принялась гадать, когда ее муженек вернется. И чем более об этом думала, тем неспокойнее становилось у нее на душе. А ну как он придет не один. Сидеть и смотреть, как он войдет в обнимку с какой-нибудь покладистой девицей. У Розамунды защемило сердце. Но она знала, что такой оборот очень даже вероятен. Куда невероятнее, если он явится нынче один. Это не в его обычае. Для большинства мужчин плотская потребность — почти то же самое, что голод или жажда. Но ее любовь совсем другое. «Ах Гарри, -пылко молила она, — только ни это». Было бы слишком жестоко после долгого пути стать свидетельницей столь неприглядной истины.

На гвоздиках, вбитых над кроватью, висели его вещи. В углу стояла походная укладочка. Розамунда потрогала твердую кожу и холодный металл кирасы. Любовно погладила шелковистый ворс бархатного дублета. Время еле плелось, глаза ее слипались. В конце концов она скинула плащ и сорочку и повалилась на постель.

Ее усталые члены наслаждались мягкостью перин. Не в силах расправить свернутые одеяла и откинуть упоительно прохладное покрывало, она свободно раскинулась, потянувшись каждым мускулом. Наконец-то ее тело поддерживалось более надежной опорой, чем круп лошади, а под затекшей шеей круглились пышные пуховые подушки. Горящая кожа жадно впитывала прохладу, и Розамунда удовлетворенно вздохнула. «Почему же Гарри никак не вернется? — недоумевала она. — Если б я могла вернуть его силой своей тоски… Ну что можно делать в этом шумном, гадко пахнущем городе?» Наивероятнейший ответ на этот вопрос вовсе ее не успокоил, поэтому она поспешила утешиться мечтами о скором свидании. Ведь она так истосковалась по его рукам и губам. Ее соски затвердели при одной мысли о соединении с любимым, и жало желания пронзило ее лоно. Однако к чему бесплодные томленья? Генри здесь нет, и, возможно, он вернется лишь утром.

Было уже так поздно, и она так устала, что не было сил надеяться. Слезы покатились из-под прикрытых век. Она не могла избавиться от дурных предчувствий, хоть совсем не хотела им потворствовать — мыслям о предательской его измене. Мука желания была ничто в сравнении с муками одиночества и усталости — она разрыдалась, уткнувшись в огромную подушку.

Скоро у Розамунды не осталось сил даже на рыдания. Она машинально разглядывала освещенную огнем комнату, думая о Генри — против собственной воли… желая его, хотя очень хотела бы его возненавидеть. «Какая же я дура, что привязалась к нему, точно какая раба, — засыпая, ругала она себя. — Где же мое благоразумие? Где характер? Где…»

Разбудил ее грохот за дверью. Розамунда не сразу вспомнила, где она. Ах да: она в Йорке, в гостинице «Кобылья голова». В коридоре зазвучали приглушенные мужские голоса. Розамунда вся похолодела, услышав женский смех, который, видимо, никак не могли унять…

Стиснув кулаки, Розамунда ждала, боясь пошевелиться. Шаги приближались. Вот подняли щеколду. Розамунда не двигалась, не сводя глаз с замка… Отворившись на миг, дверь тут же захлопнулась, и на фоне золотого пламени очага возникла темная мужская фигура — одна… Розамунда рискнула вздохнуть, не понимая, как ей удалось так долго не дышать. Стало быть, он один.

Огромная тень выросла на стене маленькой комнаты, когда мужчина снял плащ и двинулся к очагу. Вот он наклонился ближе к огню, потом взял в руки кочергу и стал ворошить уголья. Пламя вспыхнуло ярче и осветило лицо вошедшего. Розамунда окончательно убедилась, что явился действительно Генри. Женщина, возможно, пришла не с ним, ведь в коридоре были и иные мужчины. Она с радостью ухватилась за эту мысль, не желая уже от нее отступаться.

Трепещущее пламя чуть смягчало четкий профиль Генри, золотило его кожу. Темные буйные кудри отросли значительно длиннее, чем он носил обычно. Он был до того пригож, что Розамунда задрожала от упоения, глядя на знакомые черты. Всякая новая встреча волновала ее не меньше, чем первая.

Розамунда не подала голоса — хотела его огорошить. Совершенно проснувшись, она с дрожью ждала момента, когда он скользнет под простыню, не зная, что рядом — она. Ее дорожного сундучка он конечно же не заметит при таком слабом освещении — очаг да свеча. Она лежала себе и ждала.

Генри с глухим стуком швырнул ботинки. Бросил на лавку дублет, панталоны и рубашку. Сейчас он подойдет к кровати. Пока она видела лишь его спину, в который раз замирая при взгляде на его широкие плечи и узкий стан. Ее глаза скользнули дальше — на литые ягодицы и сильные бедра. Она представила, как гладит это тело, пока только представила…

Генри задул свечу, и теперь комнату освещало лишь пламя очага, тень Генри мгновенно выросла до потолка, являя собой насмешку над его красой — плечи темного силуэта невообразимо расширились, грудь раздулась, зато ноги стали совсем тоненькими.

Генри рывком сдвинул покрывало, и через миг кровать чуть прогнулась под его весом. Он немного поворочался, устраиваясь. Кровать была так широка, что тела их не касались. Розамунда не могла поверить: он даже не заметил, что простыни смяты. А Генри дышал уже ровно и глубоко. Нет, он не мог вот так заснуть…

Розамунда осторожно провела руку под прохладную простыню, чтобы ощутить тепло, струящееся от его тела. Потом нащупала легкую вытянутую выпуклость между его бедер и, дрожа от наслаждения, тихонько обхватила пальцами тайную его плоть. Она нежно ласкала дремлющую мужскую жилу, пока она не стала наливаться силой и твердеть.

Генри с сердитым воплем откинул простыню и выскочил из кровати.

— Эй, кто ты такая, чертова кукла? Прочь отсюда! Черт бы их всех подрал… Говорил же, что не нужны мне… — Он пытался зажечь свечу, которая гасла от его дыхания. Потом кинулся к кровати, пытаясь сдернуть простыню с той, что там лежала. Но Розамунда накрепко вцепилась в края простынки.

— Кто ты такая? — снова грозно прозвучало над ней.

Тогда она резко села, волосы ее разметались по плечам. Он направил свет на ее лицо, и Розамунда затрепетала, увидев его неверящие глаза. Свеча опасно подрагивала в его руке, словно он собирался швырнуть ее на циновки. Розамунда даже вскрикнула от страха, предостерегающе потянувшись к подсвечнику.

— Ты что же, не узнаешь собственную жену, Гарри Рэвенскрэг? — первой спросила она, видя, что он не собирается заговорить.

Совершенно потрясенный, он не двигался с места. Наконец, стряхнув оцепенение, осторожно поставил свечку на сундук у кровати и на всякий случай спросил:

— Розамунда?

— Да, мой миленький, твоя Розамунда.

Она не могла отвести глаз от мощного орудия страсти, содрогавшегося от одного ее взгляда. Ей нужно было лишь чуть-чуть наклониться, чтобы коснуться нацелившегося на нее острия, она провела языком вдоль всей длины его, нежно надавливая на бархатистую поверхность, потом еще и еще — пока ее Генри не застонал от желания: она даже ощутила первые животворные капли, выдававшие, насколько оно уже нестерпимо.

— О милостивый Боже! Розамунда, любимая! — севшим голосом воскликнул он. Бросаясь на постель.

Они зарылись в простыни, и Генри стиснул ее, осыпая поцелуями. До чего же он горячий и сильный! Розамунда чувствовала, как кипит в нем кровь, каким огнем горит его тайная плоть. Твердость его мускулов красноречивее всяких слов говорила: скорее! Он весь дрожал. И вот его горячий рот настиг ее уста и неистовыми поцелуями воспламенил каждую ее жилочку.

Не выпуская друг друга, они перекатились, чтобы лечь поудобнее, и Розамунда оказалась сверху, обхватив его бедра ногами, она гладила его грудь, затем, склонившись, стала нежно посасывать его соски, потом продвинулась так, чтобы груди ее, точно спелые плоды, повисли над ним.

Генри со стоном обхватил их ладонями, рыдая от страсти. Он целовал эти белые дивные шары, о красе которых грезил более всего, он сосал затвердевшие соски, заставляя Розамунду изнемогать от желания.

Нет, больше ждать было невозможно. Внемля его немому призыву, она приподнялась, чтобы впустить его в себя. С приглушенным криком Генри обхватил ее бедра, устремляясь вверх… Розамунда льнула к нему, все теснее обхватывая, всхлипывая от нетерпения, а он, прилаживаясь, все глубже проникал в нее. Оседлав его, она вся содрогалась, будто объезжая дикого скакуна, пока вся не раскрылась: жаркая влага хлынула в Розамунду, заставив ее издать вопль наслаждения.

Они снова перекатились вбок, и теперь Генри был сверху, ища губами ее губы, протискивая в ее рот жадный свой язык. Через считанные мгновения только что потушенное пламя разгорелось с новой силой: он опять хотел овладеть ею. Розамунда ощутила на грудях его ладони. Как она ждала этих мгновений, каждую ночь мечтая о них в темной своей башенке!

— О Розамунда, счастье мое, как же я люблю тебя! — шепчет он ей на ухо, обжигая горячим дыханием, целуя ей шею, и прикосновения его губ отзываются огнем во всем ее теле.

— Как долго я ждала… чтобы ты вот так меня прижимал и ласкал! — шепчет она в ответ, чуть хриплым от страсти голосом. — Ты моя любовь, Гарри. И ее не разрушат ни время, ни расстояния.

Он заглушил ее последние слова поцелуем и стал жадно вслушиваться в каждый вскрик, вырывавшийся из ее уст, когда он снова вторгся в нее, достигнув самых заветных глубин, а она кричала от наслаждения, почти непереносимого, все более и более острого.

Они плавали в океане страсти, выныривая лишь для короткого отдыха и успокаивающего поцелуя, потом снова бросались в эти упоительные волны. Вновь и вновь Генри сливался с Розамундой, пока не изнемог от блаженства. Ни с одной из прежних своих женщин он не испытывал такой всепоглощающей жгучей страсти, никогда еще жажда соития не была столь неутолима.

Глава ВОСЬМАЯ

Порыв резкого северного ветра швырнул им в спины клубы снега. Розамунда и Генри возвращались в гостиницу с благодарственной мессы в честь победы Ланкастера, которую служили в соборе.

Розамунду просто ошеломило великолепие храма. На протяжении всей службы она не могла насмотреться на огромные витражи, на тонкую резьбу деревянных панелей, освещенных свечами. На высоком алтаре мерцал золотым шитьем покров, и столь же богатым было облачение священника, достойное самого короля.

— Давай-ка слегка перекусим — и в седло, вырвемся из этих стен погулять. Ты согласна? — спросил Генри, обнимая ее за плечи.

— Ты возьмешь меня с собою? — обрадовано переспросила Розамунда. Ой как славно было бы скакать среди деревьев под вольным небушком, где тебя не толкают снующие повсюду на тесных улочках горожане.

— Значит, я угадал: ты не прочь глотнуть свежего воздуха, — сказал Генри, увертываясь от едва не упершейся ему в лицо кипы циновок, которую тащил согнувшийся вдвое продавец, пытаясь про браться на людную Лоп Лейн.

— Да, очень хочется провеяться на ветерке, и чтобы никто тебя каждую минуту не толкал. Проехаться верхом будет просто райским удовольствием, хотя сегодня подморозило.

— Небольшой морозец — это не помеха. Впрочем, леди, выбирайте, что вам более угодно: чуть померзнуть или задыхаться в городском смраде.

Розамунда состроила капризную гримаску, обдумывая выбор:

— Лучше уж померзнуть, хотя это тоже не слишком приятно.

Боковая калитка во дворе собора выходила прямо на Лоп Лейн, и очень скоро Генри и Розамунда были уже в гостиной «Кобыльей головы», где уютно пылал очаг. Им подали немного баранины, хлеба, по кружке подогретого эля и по горстке миндаля. Хлеб для его светлости пекли особый пышный да белый. Прочие постояльцы жадно поглядывали на ужин Розамунды и Генри, сами они ели черный хлебушек, запивая кислым пивом. Генри приказал, чтобы к его возвращению приготовили что-нибудь более сытное, и они с Розамундой поднялись по узкой лесенке к себе. Очаг был растоплен, а на сундучке в изголовье стоял поднос с вином и сладким печеньем. Розамунда увидела вдруг второй сундук — раньше его не было.

— Смотри-ка, они тут решили, что для нашей одежды одного сундука мало, — сказала Розамунда, проведя пальчиком по резной крышке. Генри ничего не отвечал, и Розамунда сочла, что он не желает оторваться от кубка с вином, однако, подняв глаза, увидела на его лице хитрую улыбку. Стало быть, он что-то знал про этот сундучок.

— Это подарок? — удивленно спросила она и, подойдя к мужу, запустила руку в расстегнутый ворот и принялась поглаживать ему шею. — Отвечайте, милорд, не то я вас задушу.

— Вот уж не верю, ведь не для этого ты так долго за мною охотилась, — он сжал ее ладони. — Греховодница, пол-Йоркшира проехала, чтобы соблазнить мужчину.

— Ты сам меня позвал.

— Твоя правда, только никак не ожидал, что ты все же приедешь.

— Не ожидал? Но я написала тебе. И не моя в том вина, что твоего горемычного посыльного, который вез тебе весточку, загубили грабители.

— Да, я как тебя увидел, просто не поверил своим глазам. Хорошо, у меня крепкое сердце, а могло бы и не выдержать такого счастья. Ты — в моей постели, и совершенно раздетая! Я думал, мои дружки подсунули мне какую-нибудь потаскушку.

— Потому что ты и сам их часто к себе водишь? — Она старалась говорить шутливо, но ей не удалось спрятать боль.

— Наоборот, потому что не вожу. Очень беспокоятся о моем здоровье, полагая, что мне может сильно навредить долгое воздержание.

Как ей хотелось поверить этому дурашливому объяснению…

— Ты за все это время ни разу мне не изменил? — дрогнувшим голосом спросила она.

— Конечно же нет, глупышка.

Генри прижал ее к себе и чмокнул в холодный нос. Его глаза заблестели, подернувшись влагой. Розамунда, не желавшая показать, как ранит ее даже сама мысль о его неверности, спрятала лицо у него на груди.

— Ну-ка давай — загляни в сундучок, — попросил Генри. — Там кое-что для тебя припрятано.

Они вдвоем открыли серебряные филигранные затворы: Розамунда увидела какую-то темную материю, тщательно сложенную и заполнившую почти весь сундук. Они вдвоем стали вытаскивать по довольно увесистое одеяние. Генри хорошенько его тряхнул, чтобы расправить, и почти до полу хлынули складки густо-зеленого бархата, отороченные широкой каймой мягчайшего беличьего меха. Розамунда ахнула, увидев, как красив этот плащ — на меховом подбое, с роскошным капюшоном.

— Мой тебе подарок к Рождеству, женушка, — грустно произнес он, накидывая бархатное диво ей на плечи.

— Мне? — Она провела рукой по нежащему кожу ворсу. Столь красивого плаща она еще не видывала.

— Когда я понял, что уже не увижусь с тобой в Поунткрэфте, убрал его в сундук. А купил я этот плащ у одного заморского купца и берег его пуще золота.

— Ах, Генри, красота-то какая… Чем мне тебя отблагодарить? — вскричала Розамунда, кинувшись его целовать.

— Ты же всегда умела это делать. — Он озорно усмехнулся, обойдя ее кругом, чтобы полюбоваться. На сочной зелени бархата волосы Розамунды казались почти рыжими. Генри сорвал с ее головы повязку, и шелковые кудри каскадом упали на плечи. — Вот какая прическа требуется для этого плаща.

Осознавая свою неотразимость, Розамунда кокетливо вертелась, уютно кутаясь в теплую обновку.

— А можно надеть его на нашу прогулку?

— А то как же? Его сшили нарочно для такой погоды. А на дне укладки есть еще рукавицы. Прости, если окажутся велики, я купил их наугад, не зная верного твоего размера.

Снова восторженно заахав, Розамунда примерила кожаные зеленые рукавички, тоже на меху, с серенькой пушистой оторочкой.

— Греют-то как, точно летнее солнышко! В такой богатой шубе все примут меня за королевну! Знаешь, милый, у меня тоже для тебя кое-что есть. Вес лето старалась. Конечно, мой подарочек твоим неровня, стыдно даже и предлагать.

— Мне он заранее дорог, — подбадривающе улыбнулся он, нежно ее обнимая и целуя, — с меня уж довольно и того, что он сделан твоими руками.

Розамунда достала из своей дорожной укладки кошель и смущенно протянула его Генри: черный бархат был искусно расшит золотыми, зелеными и малиновыми нитками. Несколько недель трудилась над ним Розамунда, копируя сложный узор, который перерисовала где-то Кон. На переплетающихся зеленых лианах с золотыми и багряными цветами сидели златоперые поющие птицы. Таких птиц и таких растений, ясное дело, в Йоркшире не сыщешь. Похожие рисунки Розамунда видела в манускриптах, хранившихся в Сестринской обители. Девочкой она обожала их разглядывать. Розамунда осмелилась наконец поднять глаза и увидела на лице Генри неподдельное восхищение.

— Просто чудо! Какая ты у меня рукодельница! Вот не думал, что ты так умеешь вышивать. Хотя мне уже известны многие твои таланты. — Он снова обнял ее. — Спасибо. Это настоящее произведение искусства — ценная вещица, а самое главное — ты вышила этот кошелек специально для меня.

Розамунда засияла от его похвал и прильнула к сильному плечу, время от времени блаженно вздыхая. Вот теперь у них с Генри все ладно да складно. Эти два денечка пролетели будто во сне. А сколько она узнала нового по пути в Йорк, попав совсем в иной мир! Это само по себе было замечательно, но в довершение судьба подарила ей встречу с Генри. Первую ночь они не размыкали жарких объятий, так и уснули, истомленные ласками. Она даже успела полюбить эту гостиничную комнатку, хранившую память о стольких милых сердцу Розамунды мгновениях… Здесь она ощутила себя наконец частью его жизни.

Они стояли, прижавшись друг к другу, пока Генри с сожалением не отстранился:

— Пора, мы же собрались ехать на прогулку. Пойду распоряжусь, чтобы седлали. С собой возьмем только стражу, а твои паж и горничная пусть будут в гостинице.

Генри ушел, а Розамунда, кутаясь в новый роскошный плащ, стала обдумывать, что бы ей надеть. Для мессы она нарядилась в лучшее свое платье — то самое, из желтого шелка. Для прогулки верхом надо бы выбрать что-нибудь более будничное. Она с улыбкой погладила мех у воротника и прижалась к нему щекой. Аи да Генри! Выбирал, специально для нее старался… Розамунда изнемогала от благодарности и любви. Чудесная шубка — вот это подарок, не то что ее скромный кошелек, хоть и расшитый.

Любовь Розамунды порою была так велика, что ей казалось, сердце ее не выдержит… Она с блаженной улыбкой подошла к окну: люди куда-то идут и идут — по такому-то холоду. Вон их сколько, никуда от них не спрячешься. В этой суете ей была одна отрада: любить и быть любимой. Что может быть лучше? И ее Генри верен ей — оттого что любит, а не по долгу. А она, ревнивая дура, напридумывала Бог знает чего. Впредь она не позволит себе так чудить.

Розамунда скинула обновку и туг же почувствовала, как в их комнатке холодно. Она живо достала шерстяное, вишневого цвета платье — единственное ни разу за поездку не надеванное — и разложила его на постели. Довольно долго она сражалась с тесемками, которые Марджери на совесть затянула нынче утром. Розамунда могла бы позвать из людской молоденькую свою горничную, но, поскольку ей взбрело в голову учинить одну озорную шалость, присутствие этой девицы было ей совсем ни к чему. Хорошо, что слуги живут совсем отдельно, — никто не нарушает их с Генри уединения.

Расправившись наконец с последним узелком, Розамунда стащила с себя платье, за коим последовала нижняя сорочка, панталоны и домашние туфельки. Тут же озябнув, она накинула подбитый беличьим мехом плащ, прямо на голое тело… Какой же он мягонький да теплый… Очень уж она завозилась. Генри вон уже поднимается по лестнице. Розамунда поспешно спрятала снятую одежду и встала перед очагом.

Генри очень удивился, застав ее на прежнем месте и все в том же виде.

— Ты готова? — спросил он, затворяя дверь. Сдается мне, что нет, — стоишь, как стояла.

— Он на ходу стаскивал дублет, намереваясь переодеться в дорожное платье. Обернувшись взять камзол, он наткнулся на Розамунду, незаметно к нему подкравшуюся.

— Тебе он покамест не понадобится, мое солнышко, — проворковала Розамунда.

Генри явно начал сердиться, однако Розамунда, ни слова не говоря, выхватила из его рук дублет и швырнула на сундук. А потом… потом она медленно распахнулась, ослепив Генри сияющей наготой, столь живой и теплой в обрамлении меха. Генри замер, от восторга не смея дышать… руки его тут же потянулись к ней.

— Милая моя, как ты щедра!

Ладони его скользнули под подбитую мехом полу, а через миг он уже целовал белую шею, и губы его становились все горячей и настойчивее. Дрожащими пальцами он ласкал полные груди и соблазнительные полушария ягодиц.

— Я приказал седлать лошадей, нам нужно через несколько минут быть во дворе, — слабым голосом пробормотал он, дыша все труднее.

— Тебе этих минут вполне хватит, — маняще прошептала она, не сомневаясь, что он уже готов. Розамунда расстелила плащ поверх покрывала и улеглась на шелковистый подбой.

Генри пожирал глазами плавные изгибы этого литого тела, безмолвно призывавшего: «Возьми меня!» Он облизал пересохшие губы, борясь с вожделением, стараясь оттянуть соитие, ибо хотел насытиться прелестью этого смелого призыва.

— Ты похожа на языческую богиню, — сказал он, глядя на нее с благоговейным восторгом и все еще не осмеливаясь дотронуться до дивного тела.

— Иди же, соверши в моем храме жертвоприношение. — Она протянула ему округлые руки.

Этого Генри снести не мог. Он скинул башмаки и принялся развязывать тесемки на тесно обтягивавших его ноги панталонах. Розамунда, стоя на коленях, помогала ему, и ее румяный рот и пышные груди оказались в такой близости от средоточия его страсти, что ему даже хотелось, чтобы она подольше возилась с тесемками. Развязав тесемки рубашки и панталон, он рухнул на постель. Розамунда тут же обвила его руками, прильнула к груди, нащупав под густыми завитками сосок, потом второй, еще больше распаляя его прикосновениями языка и нетерпением, с которым она стягивала с него панталоны, выпуская на волю его изготовившееся к атаке орудие. Оно было твердым и горячим. Радуясь столь быстрому возгоранию, Розамунда направила этот разящий наслаждением дротик в свое лоно и обхватила бедрами его чресла, жадно впивая страстные поцелуи, которыми Генри терзал ее рот. Они уже не помнили себя под градом обоюдных ласк, и вот кончик трепещущего его копья коснулся влажного зева: Розамунда послушно раскинулась, чтобы копье его вонзилось как можно глубже, опаляя ее лоно райским блаженством.

Сплетясь воедино, не размыкая рук, они начали неистово раскачиваться — миг наивысшего упоения настиг их почти сразу. И вот они уже разъяли объятия, изумляясь столь скорому и полному удовлетворению.

— Вот видишь, — еще не отдышавшись, прошептала Розамунда, — и одной минутки не прошло. Никто и не догадается.

Медленно поглаживая ее спину, Генри усмехнулся:

— Так уж и не догадается. Подумают, неужто их хозяина так притомила пробежка по лестнице — еле дышит… Они, бедняги, совсем там небось замерзли и гадают — с чего это сэр Генри так долго собирается.

Я помогу тебе одеться, милый, — сказала Розамунда, однако не шевельнувшись, наслаждаясь негой сладкого покоя.

— Вот это дельная мысль, — прошептал он, не в силах оторваться от ее губ, и плеч, и роскошных каштановых кудрей.

— А я помогу вам, миледи, если вы пообещаете больше меня не соблазнять.

— Обещаю, милорд, если вы не будете вести себя точно похотливый жеребец, — в тон ему ответила она, ощупывая его все еще не совсем угомонившегося сластолюбца. Она, чуть посмеиваясь, провела пальцем по горячей кожице… он тут же отозвался и принял прежний боевой вид. Розамунда погладила взбухшие венки…

— Ну ты и плутовка! Нет — до нашего возвращения. Тогда уж я не обойдусь минуточкой, можешь быть уверена. Не слезу с тебя, пока сама не запросишь пощады.

— Звучит очень заманчиво! Я могу даже обойтись без прогулки, хватит и обещанных тобою удовольствий.

Генри снова усмехнулся и, нехотя отодвинувшись от прелестной искусительницы, со вздохом спустил ноги на пол.

— До того мы еще должны отужинать в обществе лорда Стоукса, его леди и в обществе Мида Аэртона — он без своей леди, но, однако, с дамой, только не спрашивай меня, кто она такая. — Он хитро ей подмигнул, и Розамунда улыбнулась, тут же вспомнив докатившиеся до нее сплетни про Аэртона и его любовницу.

— Ну если ты так настаиваешь… Я-то думала, мы поужинаем вдвоем.

— Завтра — обещаю. Но сначала нам нужно как следует изучить этот город. Если не обращать внимания на толпу и гнусные запахи, тут есть на что взглянуть.

Розамунда неохотно встала посреди их ложа на колени и, вздернув подбородок, сказала:

— Как прикажете, милорд. Хотя самое желанное зрелище уже передо мной, вот в этой самой комнате.

Генри расхохотался, и она, соскочив с постели, тут же кинулась к нему на шею. Когда они целовались, его тело красноречиво напряглось. Тогда он покрутил головой и решительным жестом отодвинул Розамунду.

— Ну, искусительница, скорее одевайся и поедем. Твоим очам откроется роскошное пиршество, скоро сама убедишься в истинности моих слов.

Розамунда улыбнулась и, наклонившись, поцеловала влажное острие его плоти.

— Уговорил. Но обещай мне, что потом целый день проведешь только со мной.

Он улыбнулся ей в ответ и, поцеловав ее в лоб, сказал:

— Обещаю. Розамунда, ты принесла в мою жизнь счастье. Вот уж чего я от тебя не ожидал, моя радость. Возможно, мы вернемся сюда скорее, чем ты думаешь. Только поговорим немного — в гостинице «Орел и дитя».

Состроив гримаску на это напоминание о светских обязанностях, она милостиво кивнула:

— Так и быть, но никаких пьяных разговоров о войне — да еще до утра.

— Слушаюсь!

После очередных обниманий и затяжных поцелуев Генри решительно отстранился и стал помогать ей одеваться, стараясь не обращать внимания на ее насмешки, пока он, бормоча проклятия, с трудом отыскивал нужные петли и тесемки. После нескольких неудачных обоюдных попыток придать себе пристойный вид и пароксизмов безудержного хохота они все-таки сошли вниз.

Узенькая Лоп Лейн была полна глазеющими по сторонам солдатами и нагруженными корзинками со снедью хозяйками. Каким-то чудом кавалькаде лорда Генри удалось никого не покалечить, хотя казалось, все так и лезут под копыта.

По пути к Бутэмской заставе — северным воротам города — Генри остановился переговорить с капитаном, которому вверил надзор над квартировавшим в городе войском, а потом они поехали скорее и, выбравшись на волю, помчались вскачь в сторону пастбища, где разгуливали тучные овцы.

Промозглый резкий ветер бил в лицо, пробирал до костей. Однако Розамунде он был не страшен: ее надежно согревал подарок Генри. А лорд Генри пустил своего скакуна галопом, так быстро, что плащ его раздувался точно парус. Потом он развернулся и примчался к Розамунде, однако великолепный черный жеребец никак не хотел останавливаться, нетерпеливо перебирая копытами.

— Бедная животина, застоялся в конюшне. Смотри, как радуется, да и мне, признаться, в радость почувствовать, как бьет в лицо свежий ветер, полюбоваться просторами. Ни за какие сокровища не согласился бы жить в этом городе.

— Отсюда он кажется таким маленьким, — сказала Розамунда, оглядываясь на город, раскинувшийся по обоим берегам бурливой серой реки.

В этот пасмурный день стены и башни города были мрачны и отнюдь не заманчивы.

— А почему мы поехали здесь? — спросила Розамунда, выдыхая белое облако пара, — Почему не через главные ворота? Я не хочу кататься в лесу. Там полно солдат и грабителей.

— Нам нечего бояться. У нас имеются свои солдаты. Просто я не хотел, чтобы ты увидела трофеи над воротами они не для женских глазок.

— Какие еще трофеи? Я ничего такого не заметила.

Он пристально на нее посмотрел:

— Головы побежденных, насаженные на копья: самого Йорка и его сынка, герцога Рутландского, и еще нескольких главных бунтовщиков, Очень хорошо, что ты их не заметила.

Розамунда тут же побледнела, вспомнив тучи воронья, кружащего над воротами в день ее приезда. Просто эти пирующие твари заслонили от нее леденящее кровь зрелище…

— А зачем их головы насадили на копья, да ешс выставили над воротами?

— Полагаю, чтобы все смогли убедиться в истинности победы. Поговаривают, что это сделали по настоянию королевы Маргариты Анжуйской, люто ненавидевшей Йорка. Но это чепуха. Она ведь с Мэри Гилдерской была в Шотландии. Творить такие мерзости — против кодекса чести. С отпрысками древних родов нельзя расправляться как с обыкновенными бандитами. Эта война даст еще кровавые всходы. То, что было учинено над многими на Уэйкфилдском поле, обернется затяжной местью. Да, рыцарские устои окончательно почили.

Розамунда долго вдумывалась в его горькие слова. Она ничего не знала об этой битве. Однако понятие о каком-то кодексе чести не укладывалось у нее в голове: солдаты должны убивать, какая уж тут честь. В любом случае все сводится к обыкновенному душегубству.

— Кодекс чести — это как у рыцарей? — спросила она, чтобы хоть что-то сказать.

Генри расхохотался от всей души:

— Милая моя девочка, вот что значит монастырское воспитание, Да, рыцари давали клятву быть честными и справедливыми, но мало кому удавалось ее сдержать, поскольку требования кодекса чести шли вразрез с их желаниями и устремлениями. Очищение от скверны, долгие ночные бдения, клятвы — мы все прошли через это. Но как мало все это значит, когда перед острием твоего меча оказывается враг. Эти идеалы более подходят тем, кто заваривает войны, отсиживаясь у себя дома, нежели тем, кто вынужден драться.

— А ты — рыцарь?

— Да, но совсем не похожий на сэра Галаада. Жизнь разрушает романтические легенды.

Розамунда не знала, о каком таком сэре Галааде идет речь, однако поостереглась в этом признаться, испугавшись, что это покажется странным.

Они проехали вдоль густого леска и выехали на открытое пространство. Рядом с тропой были заросшие терновником болотца. Огромное поле раскинулось далеко к северу, окаймленное зубчатой полосой леса, темневшей на фоне стального неба.

— А тот лес, он тоже небольшой? — спросила Розамунда, с опаской оглядываясь на лесную чащу: ей все время казалось, что там кто-то есть. — А дикие звери тут водятся?

Генри, смеясь, сжал ее ладонь:

— Не бойся, милая. С нами десять вооруженных до зубов мужчин. В этих местах водятся олени и кабаны, хотя более опасны, конечно, солдаты, устроившие здесь свои лагеря. Вообще-то Гэлтресский лес тянется миль на десять.

Все, кроме Розамунды, были спокойны. Только когда кавалькада подъехала к очередной чаще, солдаты перестроились так, чтобы лорд и леди оказались в середине. Когда они снова выехали на поляну, солдаты явно с облегчением перевели дух.

— Ну что, не хочешь попытаться меня догнать?

Розамунда не очень-то верила в то, что ее Динка сумеет тягаться с огромным жеребцом, однако согласилась. Она никогда еще ни с кем не ездила наперегонки. Розамунда сдавила бока своей серебристой кобылки, и вот уже ветер свистел у нее в ушах, сдув с нее капюшон и головную повязку, разметав каштановые пряди… Розамунда не ожидала от своей Луны подобной прыти. Генри был далеко позади, однако Розамунда подозревала, что он хитрит — специально сдерживает своего копя. «Ну погоди же, — думала она, — в один прекрасный день тебе не придется давать мне фору».

Оглянувшись, она с ликованием крикнула:

— Посмотрим еще, чья возьмет!

Но, сев прямо, она закричала уже от страха — угодила в припорошенную снегом древесную поросль. Тщетно пыталась наездница выправить на твердую тропу, какой-то миг ей удалось удерживать разгоряченную кобылку, но потом та рванулась в непролазную гущу веток.

Генри во весь опор помчался к ней. Он отчаянно звал ее, но, не услышав ответа, понял, что Розамунда не может совладать с лошадью. Он сильнее пришпорил своего жеребца.

Жесткие ветки раздирали Розамунде юбку и оставляли кровавые метины на серебристых лоснящихся боках кобылки. И вдруг наперерез ей бросился какой-то мужчина, зычный его крик перепугал и наездницу и лошадь. Розамунда ни капли не сомневалась в том, что незнакомец собирается на нее напасть, и испуганно завизжала. Динка от ужаса взвилась на дыбы, потом стала пятиться, не даваясь ему в руки, но мужчина ловко схватил ее за узду и через минуту лошадка присмирела.

— Вы бы полегче с нею, леди. Такой кралечке колючий кустарник не подходит. — Голос незнакомца был добрым, а говорил он отрывисто — коренной йоркширец.

— Благодарю вас. Вы напугали меня, но я сразу поняла, что вы хотите помочь, — ловко у вас получается.

— Иначе нам невозможно. Мы с отцом моим все время при лошадях — привыкли с ними управля…

Его объяснение было прервано появлением Генри, который налетел точно вихрь, готовый защитить свою Розамунду от этого наглеца… однако, взглянув на открытое доброе лицо, понял, что так горячиться не стоит.

— Спасибо тебе, парень, за то что спас мою жену, — он бросил ему монету и подхватил поводья Динки, намереваясь пробраться к основной тропе, чуть поодаль от которой его на всякий случай поджидали все десять гвардейцев. Тропка же меж кустарников была до того узка и извилиста, что нужно было рассчитывать каждое движение. Могучему жеребцу Генри, привыкшему к кочевой жизни хозяина, любые заросли были нипочем, а несчастная Динка упиралась, как могла, не понимая, зачем ее опять тащат в кусты. Незнакомец молча подошел и, ласково похлопав по шее, подтащил ее за поводок ближе к жеребцу. Теперь дело пошло: вскоре Генри и Розамунда выбрались из чащи.

Восхищенный ловким обращением парня с лошадьми, Генри, привстав в седле, крикнул:

— Когда тебе прискучит играть в солдаты, я готов взять тебя на свою конюшню.

Парень посмотрел на Генри с изумлением и почтительно склонил голову, приложив руку ко лбу, изъявляя таким манером свое согласие.

— Если тебе по душе мое предложение, найдешь меня. Я Генри Рэвенскрэгский.

Генри развернул коня, намереваясь уехать, и только в этот момент заметил, что на него из лесного укрытия с любопытством взирает добрая дюжина солдат. Выяснять, на чьей стороне они сражаются, явно не стоило: ответ мог быть не самый лучший для Генри. Ветер донес до него пахнущий мясом дымок, — стало быть, тут их бивак. Опасаясь засады, он быстро развернулся, не выпуская поводок Динки.

Розамунда все никак не могла оправиться от своего приключения: по розовым щечкам градом катились слезы, сердце больно билось о ребра. Генри успокаивающе ей улыбнулся и остановился на миг. выжидая, когда гвардейцы возьмут их с Розамундой в каре. Он перегнулся к перепуганной всаднице, радуясь, что длины поводьев вполне достаточно, чтобы утешить ее быстрым поцелуем и прошептать слово ободрения.

Розамунда, всхлипнув, сморгнула слезы, которые ветер тут же осушил. Они быстро поехали прочь от этих коварных дремучих зарослей. Теперь ей казалось, что за каждым деревом их поджидает по разбойнику, а под каждым кустом прячутся свирепые солдаты. Генри лукаво над ней посмеивался, видя, с какой охотой она устремилась в город, из которого пару часов назад не чаяла как и вырваться.

А закопченные бивачным дымом зеваки все еще смотрели из своего укрытия вслед кавалькаде лорда Генри.

— Ишь, небось в золоте купается, чертов ублюдок, — с ненавистью пробормотал один из солдат, сходу подметивший и породистых лошадей, и роскошные сбруи, а на то, что проезжие были так расфуфырены, ему было наплевать — господские забавы…

— Ну, валяй, показывай, Джейк, сколько тебе отвалили за услугу, — попросил второй и спаситель Розамунды хвастливо разжал грязный кулак — на ладони его лежала серебряная монета.

Джейк вдруг почувствовал мощный толчок в бок, и перед ним вырос желтоволосый детина с обветренным загорелым лицом:

— Что он тебе гам наговорил?

Судорожно сглотнув, Джейк протянул детине монету:

— Он дал мне вот это, Стивен.

Скользнув равнодушным взглядом по монете, Стивен потряс его за плечи и сквозь зубы прорычал:

— Я спрашиваю, что он тебе говорил? — Он злобно посмотрел в сторону всадников, направлявшихся к Йорку.

— Сказал, если устану воевать, возьмет меня к себе конюхом.

— Ну а где его конюшня?

— Почем я знаю? Сроду его не видел. Он же имя свое назвал. Что-то похожее на воронью башку… Нет, не на башку, а на скалу. Ну да, точно: Рэвенскрэг. Так и сказал: «Я Генри Рэвенскрэгский».

Слушатели его дружно захохотали, услышав, как он ловко передразнивает господскую речь. Только Стивен даже не улыбнулся, все еще с тоской и болью глядя на совсем маленькие уже фигурки вдалеке.

— А что скажешь про женщину?

— Видать, красотка? — высказался кто-то.

— Ну, говори же! — Стивен так ухватил Джейка за руку, что тот взвыл. — Она — леди?

— Да отпусти ты… Почем я знаю. Женка его. Леди Рэвенскрэг, кто же еще. Перепугалась, глаза огромные, что крупные монеты.

— Светло-карие, вроде как с прозеленью, а ресницы густые и загнутые. А волосы каштановые.

— Ну точно каштановые, — кивнул Джейк, — блестят, что твоя медь, и всю спину ей закрывают.

—  — И титьки у нее тоже справные. Я успел разглядеть, когда плащ распахнулся, — добавил Уилл. Стивен весь побагровел, услышав эти слова.

— Значит, говоришь, это ее светлость леди Рэвенскрэг?

— Ничего я такого не говорил, Стивен. Просто он назвал ее женой. А коли он сам лорд, стало быть, она — леди.

Остальные дружно загалдели, поддерживая Джейка. Стивен наконец отпустил его, и тот принялся потирать руку, не ропща: всем известно, что Стивен из Форджа немного тронутый. А в драке вообще становится невменяемым. Смерти ни на грош не боится и ведет подчиненных в самое пекло битвы. Больно уж храбрый, по разумению всех остальных.

А сейчас этот тронутый опять помчался куда-то…

Стивен долго бежал и все-таки нагнал их: всадники были совсем близко. Он спрятался за дерево на опушке, хорошенько натянул истрепанный капюшон и с бьющимся сердцем замер в ожидании… А вдруг то была и впрямь Розамунда? Или эта дворянка очень на нее похожа. Он должен убедиться своими глазами…

Первыми на дорожке показались двое солдат, потом их хозяин, в окружении остальных восьми охранников. Может, солдаты даже видели Стивена, однако ни ползвуком не обмолвились своему лорду. А она рядом с ним: едет как раз со стороны убежища Стивена… Он вытянул шею, стараясь разглядеть ее за дюжим гвардейцем. Пока он явственно видел лишь лорда — и дорогой его черный плащ, и берет с плюмажем на черных волосах. Настоящий цыган, нос — точно вороний клюв, а спеси-то сколько! Стивен содрогнулся от ненависти.

Женщина вдруг обернулась в его сторону, — Стивен так и обмер! — будто бы знала, что он стоит здесь, под деревьями, и видит ее. Как сжались ее полные губы! Стивен зажмурился и потер глаза, потом опять стал вглядываться. Она, точно она! У кого же еще могли быть эти высокие скулы и нежные щеки, похожие на наливные яблочки, а эта кожа, цвета свежих сливок. А Уилл все верно сказал: груди у нее действительно хороши. Вон как круглятся под плащом. Стивен вспомнил, как втайне любовался ими. А плащ на ней больно уж богатый — не иначе муженек купил… Рот бывшего воздыхателя Розамунды злобно искривился, в голове лихорадочно крутилось: этот богатый ублюдок может купить все, что угодно, и украсть все, что угодно, — даже чью-то невесту. А эта женщина была невестой его, Стивена. На земле не могло быть другой такой, как его Розамунда.

Сердце Стивена так стучало, что он вынужден был прислониться к стволу и закрыть глаза. Когда же он снова их открыл, всадники успели отъехать на изрядное расстояние.

Но как она тут оказалась? Он же собственными глазами видел ее лежащей в гробу — бледную и худую. А сейчас — вся налитая, в мехах да в бархате, на чистокровной лошади — и рядом с Генри Рэвенскрэгским! Стивен злобно сплюнул. Видит Бог, имя этого гордеца он не позабудет до гробовой доски… Он украл его Розамунду, одному дьяволу известно, как ему это удалось. Задурил всем деревенским головы: они и не сомневались, что Розамунда померла. Только долго гадали, откуда на могиле такая богатая плита. Теперь все понятно. Генри Рэвенскрэгский раскошелился. А Джоан уверяла, что похороны и могилу оплатил знатный папаша Розамунды. Все выла и пускала слюни над кружкой пива, рассказывая эти байки, а Ходж, безголовый болван, сразу ей поверил. Стивен припомнил, что сразу после похорон у Джоан появились новые одежки, и еще ее семейство откуда-то раздобыло лакомой еды — им довольно надолго хватило. Дело ясное: старая сука продала его невесту, продала в полюбовницы этому ублюдку!

Стивен яростно ткнул кулаком в ладонь. Они еще поплатятся за это — все… Он пока не придумал как, но он заставит их расплатиться. Он спасет Розамунду!

По дороге в лагерь оскорбленный жених вынашивал план мести. В Йорке он никогда не бывал. У лорда целая стража, и город совсем незнакомый. Как же ему спасти Розамунду? Он что-нибудь обязательно придумает. Он сделает это.

Еще не добравшись до лагеря, сын кузнеца придумал одну штуку. Должно сработать. Пусть сам он не знает Йорка, зато его знает молодой Дес. Надо торопиться, тогда он успеет пробраться в город в повозке этого парня, который вроде хотел поспеть туда до вечерних колоколов — обменять настрелянных ими оленей и кроликов на увесистый бочонок пива. Прихватит помощников покрепче — неужто таким ражим мужикам не вырвать Розамунду из лап Рэвенскрэга, будь он трижды могущественным? Бедная страдалица, чистая его голубица… Стивен чуть не заплакал, подходя к биваку.

— Что, бегал любоваться на его светлость — или больше на его бабу? — спросил Стивена его приятель Мэки, лукаво подмигивая.

Поднявшийся тут же дружный гогот мгновенно стих, когда мужчины увидели измученное лицо Стивена.

— Да что с тобой, паря? — спросил Мэки.

— Я только что видел призрака, Мэки, только призрак этот живехонек — из мяса и костей. — С этими словами он ринулся искать Деса.

Вскоре лагерная повозка уже тряслась на колдобинах, направляясь к Йорку. Им повезло: у Бутэмской заставы они оказались не так далеко от кавалькады лорда, дожидавшейся разрешения на въезд. Стивен сразу их приметил, в особенности берет лорда — вон какие пышные перья в него понатыканы. Стивен представил, как этот грабитель целует Розамунду… и не только целует.

Страшно заскрипев зубами и едва дыша от одной мысли об этом, Стивен попытался утешить себя тем, что нынешней ночью поганому ублюдку уже не придется наслаждаться красой Розамунды. Судьба была милостива и надоумила Рэвенскрэга отправиться сегодня с Розамундой на прогулку. Погулял — и будет с него. Завтра этот поганец уже ее не увидит. Стивен стиснул кулаки, изрыгая проклятия. Розамунда была сговорена ему в жены, она может принадлежать только ему. Стивен воткнул нож в свой ремень, воображая, как он вонзит его в сердце соперника.

— Не выпускай их из виду, — прошипел он Десу, когда они въехали внутрь.

Дес кивнул, передав приказание Стивена остальным. Подчиниться не составляло труда, поскольку движения почти не происходило — толпы заполонили темнеющие улицы.

Стивен ошеломленно озирался по сторонам, дивуясь огромным домам. В иное время он и сам с удовольствием бы здесь побродил да поглазел на богатые постройки. Заполненные людьми улицы и манили, и пугали. Йорк подождет. Сегодня он должен отомстить. Вот что сегодня главное. Стивен дал себе клятву спасти свою возлюбленную Розамунду.

Когда лорд Рэвенскрэг и его леди одевались к ужину, на улице началась легкая метель. После прогулки времени на ласки не осталось, к тому же в присутствии слуг Розамунда ни за что не решилась бы даже на самые невинные любовные шутки. Она просто диву давалась, как это Генри может не стесняться своего Джема и ее Марджери — он их попросту не замечал, будто какую-то мебель. Верно, оттого, что сызмальства ему внушили, что слуги вроде бы ничего не видят, не слышат и не понимают. Будучи крестьянской дочерью, Розамунда знала, какое это заблуждение. Излишняя осведомленность слуг частенько могла навредить даже самым могущественным хозяевам.

Розамунда нарядилась в свое желтое платье с расшитой накидкой, а волосы убрала под перевязь, украшенную дорогими каменьями, — летний подарок Генри. Она с восхищенной улыбкой поглядывала на мужа, облачившегося в изумительный атласный дублет, на шее его блестела цепь с медальоном, вторая цепь была на бедрах. На нем были черные обтягивающие панталоны и высокие сапоги. А самым замечательным было то, что к золотому поясу он прикрепил ее бархатный кошелек, не побрезговал показаться с ним перед важными вельможами, с которыми им предстояло сегодня ужинать.

Генри тайно ей улыбнулся, и, польщенная, она сразу поняла, что он думает о ночи, а не об ужине.

Пип и еще один слуга должны были освещать им дорогу в гостиницу «Орел и дитя». Розамунда дрожала, скорее от того, что ей предстояло покинуть привычную уже комнатку. Она и сама не знала, почему ее так пугает предстоящее пиршество.

— Волнуешься? — сочувственно спросил Генри, увидев как она сжала губы.

Розамунда кивнула, стиснув его пальцы:

— Просто я хочу, чтобы ты гордился своей женой.

— Дорогая моя, если ты скромненько сядешь в уголке и не будешь мешать разговору мужчин, я очень буду тобой гордиться. И все будут тобою очарованы, не меньше меня самого.

Она не очень верила его лестным словам, но выслушать их было все же приятно. Стараясь отогнать недоброе предчувствие, она подошла к гостиничной двери. Нынешняя прогулка не очень-то удалась. Она чуть не угодила в беду, как только съехала с тропы. Рано она возомнила себя искусной наездницей. Только когда они очутились снова в городе, перестала трусить.

Розамунда с изумлением обнаружила, что, несмотря на позднее время, на Лоп Лейн полно народу. Пол-улицы загораживала какая-то повозка, груженная пивными бочками. Прохожие возмущенно роптали, однако парень, сидевшей на ней, только дерзко отбрехивался, не сдвигаясь с места.

Розамунда старалась держаться ближе к домам и не смотреть на прохожих, то и дело отпускавших ядреные словечки. Розамунда приметила, что на улице одинаково грубы и дворяне, и городская чернь. Интересно, если бы она была одна, они осмелились бы с ней заговорить? Сумерки быстро сгущались, и Розамунда не на шутку побаивалась, что сейчас кто-нибудь из толпы ка-а-ак выскочит, да ка-а-ак схватит ее… Она вздрогнула и поспешила вслед Генри, ибо там, где маячила повозка, невозможно было пройти вдвоем.

Вопреки опасениям и страхам Розамунды ужин в гостинице «Орел и дитя» прошел очень славно. А златовласая любовница Аэртона даже ей понравилась. Ее звали Дайаной, и она сразу же выделила Розамунду среди прочих, видать по причине ее молодости, потому что леди Стоукс была уже весьма зрелой матроной, и ее явно шокировали бойкие манеры Дайаны. Розамунду эта леди очень смущала, поскольку не спускала с нее глаз, не иначе как хотела подробно описать своим друзьям супругу Гарри Рэвенскрэга.

Придирчивые взгляды леди Стоукс немного портили Розамунде настроение, но ужин был чудесный, со множеством очень дорогих блюд. Чтобы лучше угодить своим посетителям, хозяин нанял двух танцорок и певца, распевавшего под лютню и бубен жалостные любовные баллады. Сквозь сверкающие чистотой окна было видно, как медленно падают снежинки, укрывая крыши, золотисто вспыхивая в полосах света у пригостиничных фонарей. Чуть позже к их застолью присоединились еще какие-то мужчины — Розамунде становилось все тоскливее. Генри, исподтишка на нее поглядывая, виновато пожимал плечами, но не мог же он уйти, не окончив разговор, — это сочли бы невежливостью.

Дайана все чаще зевала и в конце концов объявила, что намеревается лечь в постель. Аэртон тут же лукаво всем подмигнул и с ухарским видом взлохматил свою рыжую шевелюру. Ему тем более неприлично было оставить своих гостей, жарко обсуждавших подробности Уэйкфилдской битвы, нужно было, улучив момент, отпустить Дайану. Певец исправно распевал дальше свои баллады, но знатные гости его уже и не слушали, разгоряченные боевыми воспоминаниями, вином и элем.

Когда гости Аэртона перекочевали в корчму, стоявшую в аккурат посередке между «Кобыльей головой» и только что покинутой ими гостиницей, он предложил Дайане отправиться баиньки, препоручив ее пажу и своему слуге. Он, дескать, придет позже.

Дайана попросила Розамунду составить ей компанию, и та обрадовалась несказанно, надеясь, что это достаточный предлог, чтобы не сидеть снова в душном зале, выслушивая бесконечные рассказы о доблестях победивших. Генри чуть заметно кивнул, отпуская ее.

— Старые олухи, ишь как их с эля-то разбирает, — проворчала Дайана, когда они спускались в гостиничную прихожую. Слуги несли их с Розамундой плащи. — Если через полчаса не явится, лягу спать. Пусть пеняет на себя, — хихикнула она, оглядываясь на Аэртона и Генри, снова что-то разливавших по кубкам.

Розамунда кивнула, одобряя ее намерения, бросив раздраженный взгляд на Генри, толкующего о чем-то с лордом Стоуксом. А ведь обещал ей, что они вернутся к себе пораньше. Что-то не похоже: этот пьяный гвалт будет длиться вечно…

— Можем пройтись по лавкам завтра, если ты не прочь, — сказала Дайана, выжидая, когда паж отворит перед нею дверь. С улицы пахнуло холодом, и на плиты пола упала горстка снежинок.

— Я не прочь, сказала Розамунда, но она не знала, какие планы на завтра у Генри, и неопределенно добавила: — Завтра как-нибудь сговоримся.

Вот и славно. Мне тоже нужно хоть немного развлечься. Эти старые хрычи до смерти мне надоели. Очень похожи на леди Аэртон, уж такая, скажу тебе по секрету, святоша… Она уже старуха, но очень богатая. Богатство сэра Аэртона держится главным образом на ее деньгах, так что мне гpex на нее очень уж жаловаться… Тем более, что большая часть этих денег идет на меня, — подмигнула она Розамунде. — А Генри в конце концов взял в жены такую красотку, которую не стыдно было бы иметь и любовницей. — Она игриво ткнула Розамунду в бок.

А на улице все мело, снег забивался в каждую щелку, окутывал крыши, сугробами ложился на мостовую и на ступени крылечек. На Лоп Лейн была жуткая темень, и беглянки рады были, что у них есть хоть пажи с факелами. К гостинице «Кожаная фляга», где квартировал сэр Аэртон, подошли очень быстро, там тоже из верхних комнат доносилось пьяное пение и вопли, — видать, нынче вечером весь Йорк празднует победу ланкастерцев.

Розамунда пошла пожелать своей новой приятельнице спокойной ночи, оставив Пипа на улице. Бедный малый стоял и трясся, снедаемый странным предчувствием и уверенный, что они с госпожой будут теперь одни на этой проклятой темнющей Лоп Лейн.

Дайана расцеловалась в прихожей с Розамундой и отправилась наверх. А ее провожатая опасливо вышла на улицу, уже совсем пустынную. Увидев, как дрожит пламя факела, она поняла, что творится с ее пажом.

— Успокойся, Пип. Видишь, наша «Кобылья голова» видна отсюда, — попыталась подбодрить его Розамунда. Действительно, сквозь снег можно было разглядеть пламя фонарей над гостиницей, желтыми полукружьями освещавшими мостовую и красиво постриженные кусты, посаженные по бокам от входа, которые теперь превратились в сугробы.

Розамунда ускорила шаг, не чая, как бы ей скорей очутиться в тепле, в надежных гостиничных стенах. Через несколько минут они будут на месте, и Пип успокоится…

У каждой двери, у каждого поворота им мерещилась засада, они старались держаться поближе. А вот и узенькая, дурно пахнущая дорожка, ведущая к входу. Но тут перед ними выросла чья-то темная тень. Пип только изумленно вскрикнул, когда у него вырвали факел. В то же самое мгновение чья-то ладонь зажала Розамунде рот, заглушая ее вопль… она тщетно пыталась вырваться. Пипа повалили на землю и, обернув ему голову плащом, чтобы заглушить крики мальчика, стали избивать… пока он не утих.

Розамунда сопротивлялась изо всех сил, она хотела позвать на помощь, но из стиснутого ладонью разбойника рта вылетало лишь мычание. Она увидела, что ее окружают еще чьи-то темные фигуры. Ладонь убрали, и Розамунда хотела крикнуть: «Помогите!», но не успела: теперь ее голову обвязали платком. Она все равно пробовала кричать, но крик ее тут же заглушался завыванием метели. Потом злодеи связали ей руки и куда-то потащили: она едва чувствовала под собой ноги. Когда она споткнулась, ей дали отдышаться, но потом похитители снова помчали ее за собой по извилистым улочкам, убегая все дальше от Лоп Лейн.

В конце концов Розамунду пихнули в какую-то дверь и накинули на голову грязный вонючий мешок. Теперь она не могла ни бороться, ни кричать и — что было самое ужасное — не могла понять, куда ее ведут. Кажется, к какой-то повозке. Она, задыхаясь, снова попыталась вырваться. В ответ раздались проклятия, кто-то ее ударил, чтобы утихомирить, — потом она словно провалилась во тьму…

Очнулась она от страшного холода — все суставы ломило, в висках стучало. Розамунда не сразу вспомнила, что с ней и отчего такая темень, а вспомнив, обезумела от страха. Эти грабители собираются ее прибить? Пока они не слишком ее мучили — только рот замотали да надели на голову этот гадкий мешок. Но это пока… OH»V содрогнувшись, представила, как эти головорезы пустят ее по кругу, утоляя свою похоть. Генри наверняка уже ее хватился. Он ее спасет. Кто же, как не он. Ей нельзя терять надежду.

Голоса, донесшиеся снаружи, означали, что мучители ее тут, рядом. Потом Розамунда плавно качнулась — ее куда-то увозят! Она услышала дробный стук копыт и поскрипывание старенькой повозки. Мужские голоса пропали в каком-то гуле. Потом повозка остановилась, а вокруг слышался теперь просто оглушающий гвалт: крики, мычание, блеяние, скрип колес — точно на ярмарке. И тут вдруг раздался сердитый окрик: «Живее!» О ужас! Розамунда признала голос стражника у городских ворот. Розамунда отчаянно рванулась, попытавшись сесть и позвать на помощь, но обнаружила, что теперь у нее связаны не только руки, но и ноги. Ее новый плащ был все еще на ней. Розамунда порадовалась великодушию разбойников: несладко бы ей пришлось в этой телеге ночью — замерзла бы. Похитители увозят ее из Йорка, сомнений не было. Генри никогда ее не отыщет. Розамунда вспомнила услышанные когда-то леденящие сердце истории о том, как украденных женщин продают в лондонские увеселительные дома… Нет, судьба не может обойтись с ней так жестоко — теперь, когда они с Генри нашли свое счастье.

Слезы текли по щекам Розамунды, стекая под платок, засунутый ей в рот. Мешок пах землей и кровью — отвратительно было ощущать его. Несчастная закрыла глаза, стараясь преодолеть страх и подбодрить себя надеждой — увы, это было слишком трудно. Она учуяла резкий запах пота, — значит, кто-то из бандитов здесь, рядом с нею. Глаза ее все чаще смыкались, и, убаюканная дорожной качкой, она задремала.

Глава ДЕВЯТАЯ

— Ах ты, поганец, дурья твоя башка! — зарычал, весь побагровев, Стивен, прерывая подробный рассказ Деса о похищении, — Сказал же, поаккуратней с нею!

Сам Стивен скрылся из города на чьей-то повозке, подвернувшейся ему под руку в гостиничном дворе. В повозку был впряжен ишак. Он уселся гам в засаде — на случай, если его дружки не сумеют умыкнуть его возлюбленную. При таком раскладе он вознамерился пробраться по сточной трубе в ее комнату и утащить ее прямо из-под носа у Рэвенскрэга, всадив кинжал в его благородное сердце, — справедливая была бы расплата… Он даже немного разочаровался, увидев, что основной план удался и его невероятная доблесть никому не понадобилась.

Ему было невтерпеж побежать к ней сейчас же и собственными глазами убедиться, что эти олухи не сделали с Рози ничего дурного, да боялся ее испугать.

— Ничего твоей крале не поделалось, ну накинули ей на голову мешок — всего и делов-то, — огрызнулся Дес. Ему с самого начала эта затея была не по сердцу. Стивен, он вечно учудит что-нибудь…

Ну да что теперь — дамочку уже украли, пусть теперь сам все расхлебывает.

— Смотри у меня, если с ней что не так, ты мне за это ответишь, — долдонил свое Стивен. — Где она?

— В палатке. Нелл за ней присматривает.

Стивен с облегчением вздохнул. Вот это они хорошо придумали. Бедной его Розамунде лучше побыть с женщиной, оно надежней. Кто-нибудь вас видал?

— Да никто, только малый с факелом. Но мы разом заткнули ему пасть.

— Он живой? Душегубство нам ни к чему.

— Может, и живой. Мы просто огрели его по загривку. А об нем-то тебе что печалиться?

— Это мое дело! Нужно было только ее забрать, и чтобы никто не пострадал, — сказал он и тут же подумал: «Кроме, конечно, его светлости». Своим подчиненным он и словечком не обмолвился про задуманную им страшную месть лорду. Все они были трусоваты и наверняка поостереглись бы прогневить дворянина.

— Да никого мы не трогали, — успокоил его Дес. — Но что ты собираешься делать с лордовской бабенкой?

— Ну паря, сразу видать, зелен ты еще — одна мякина в башке. — Мэки многозначительно хлопнул Деса по плечу. — Уж Стивен знает, что с ней делать.

Верно я говорю?

Стивен кивнул, на всякий случай предупреждающе посмотрев на Мэки, поскольку не очень понял, что тот имеет в виду. Об истинной причине похищения не знал никто.

— Как же иначе можно было заманить сюда их светлость? Ясное дело: умыкнуть его бабу, — объяснил Мэки.

На круглой физиономии Деса расплылась улыбка.

— Понятно: он бегом за ней, а мы ему — денежку плати.

— Есть задумка и похитрее — его тоже схватим. За такую крупную птицу хороший выкуп дадут, — пообещал Мэки.

— Выкуп? — ошарашено пробормотал Стивен.

— Да ладно тебе, не прикидывайся овцой. Меня не проведешь. Его светлость на стороне Ланкастера, да еще богатый. Они не пожалеют золота, чтобы вернуть его. Подобные делишки на войне не впервой.

Все тут же принялись воодушевленно перешептываться, восхищаясь башковитостью Стивена. Сам же умник ничуть не радовался неожиданной славе. Он хотел лишь спасти Розамунду, увезти с собой в Виттон и там с нею обвенчаться. Впрочем, задумка с выкупом ему даже понравилась. Пусть считают, что он похитил ее из-за денег, не станут тогда к ней приставать, а ему не придется брать на душу грех — кого-то убивать.

— Да разве я кого из вас обойду? — весело крикнул он. — Внакладе не останетесь. А теперь показывайте, где она. Надо же утешить бедняжку — пока мы не получим за нее денежек.

Стивен едва сдерживал себя, пока они шли по вырубке к залатанной палатке.

Торопиться не след, а то парни сразу раскусят, какая у него корысть. Если ему посчастливится и за лорда дадут много денег, совсем не обязательно возвращаться в Виттон. Теперь он знает, как живут в других местах, он бы тоже не прочь так пожить. В Йорке хорошие кузнецы наверняка требуются. Купит кузню и начнет свое дело. Им бы с Рози выбраться отсюда до зари, никто б и не заметил.

— И сколько ж ты за нее запросишь? — спросил Дес, чуть осипнув от страха. Он-то думал, что их главарь хочет позабавиться с этой красоткой, и очень ему было не по себе от начальственной прихоти: он знал, как богачи скоры на расправу.

А теперь еще и его светлость сюда заявится. Нет, они с ребятами нипочем бы в это не ввязались, ежели б Стивен сразу сказал, зачем ему понадобилась лордова милашка. Больно опасно.

— Пока еще не придумал, — пробормотал он, откидывая край палатки.

Там было почти темно. Нелл сразу вскочила.

— Ну-ка быстро ее развяжи, — приказал Стивен, увидев, что Розамунда обмотана мешками, в которые они складывали забитых кроликов.

Нелл тщетно пыталась справиться с веревочными узлами. Дес молча рассек их ножом. Едва со рта Розамунды стащили платок, она стала истошно звать на помощь. Дес тут же закрыл ей рот ладонью и умоляюще посмотрел на своего главаря.

— Уходите, — приказал Стивен Десу и Нелл. — Я сам с ней поговорю.

Те послушно выскочили наружу.

Согнувшись в три погибели, Стивен вошел в низенькую ветхую палатку, заполнив собой почти все ее пространство. Розамунда вся дрожала, он успел это разглядеть даже при таком слабом свете… Его Рози боялась его! У Стивена зашлось сердце. Упав на колени, он стащил с головы капюшон.

— Розамунда, сердечко мое, это же я, — хрипло произнес он.

Розамунда вся похолодела, признав его голос. Она зажмурилась и потрясла головой, надеясь отогнать видение. Но великан наклонился к ней, и стало ясно: нет, она не бредит.

Стивен, — пробормотала она спекшимися губами, — это и в самом деле ты?

— Да, лапушка, это я. Розамунда, ты живая. Вот так диво! Не бойся. Тебя теперь никто не обидит. — Он сжал ее ладонь своей огромной лапищей.

— Не обидит? Теперь? Так, значит, это ты напал на меня?

— Нет, лапушка. Но это сделали мои люди — я им приказал. Я теперь важный человек. Не просто тебе Стивен из Форджа. Я главный при этом отряде, — сказал он, гордо выпячивая грудь. — Ты уж прости, коли они грубо с тобой обошлись. Розамунда, любимая, мне просто не верится, что я снова тебя нашел, — шепотом пробормотал он. Голос его дрожал от избытка чувств. Он тихо погладил ее волосы.

Розамунда испуганно отшатнулась.

— Этого не должно было случиться, — пробормотала она, попытавшись встать, но тут же снова упала, так как лодыжки ее были стянуты веревкой.

— Погоди чуток, дай-ка я помогу. Проклятые бестолочи. Велел же быть поаккуратнее, — сердито проворчал он и разрезал узлы. Кто-то снаружи позвал его, он снова выпрямился, сказав: — Я должен идти. Я пришлю тебе немного еды.

— Я не хочу, — сказала Розамунда, чувствуя, как у нее сводит желудок при одной только мысли о пище.

— Ты помаленьку оправишься, — сказал он, уходя.

Нелл тут же вернулась на свой пост. Розамунда больше не пыталась взывать о помощи к своей упорно хранившей молчание стражнице. Она снова кинулась на грубый холст и закрыла глаза, обдумывая, что ей делать. Как Стивен оказался рядом с Йорком? Видать, завербовался в армию, иначе что он делает тут в лесу, с солдатами. И уж совсем непонятно, как он узнал, что она жива и что она в Йорке. Не иначе как он и его люди увидели их с Генри на вчерашней прогулке. Ну почему, почему именно его судьба забросила в эти леса? Человека, который слишком хорошо знает, кто такая Розамунда на самом деле. Ему ничего не стоит вмиг разрушить ее новую жизнь.

Не успев оправиться от встречи со Стивеном, Розамунда поняла, что это было еще не самое страшное испытание. Когда через час принесли обещанную Стивеном еду, тушеную крольчатину, Розамунда обмерла — миску ей протягивал не кто иной, как Ходж. При виде его заплывшей физиономии, мокрого жирного рта и маленьких глазок у Розамунды вырвался непроизвольный крик.

— О Боже! Это ты? — воскликнул не менее потрясенный Ходж.

Он наклонился, чтобы получше ее разглядеть, и Розамунду едва не стошнило от мерзкого запаха, исходившего от него, — грязи, пота и пивного перегара. Эта вонь тут же воскресила в ее памяти картины, которые она надеялась никогда больше не вспоминать.

— Как это тебе такое удается? Быть тут и одновременно на виттонском кладбище? Я думал, твой ухажер совсем свихнется. — Ходж свирепо махнул Нелл рукой, и та покорно вышла.

В довершение этого кошмара еще и отчим тут. Розамунда в ужасе затаила дыхание, почувствовав на своих лодыжках его грубые пальцы: Ходж проверял, достаточно ли крепко они завязаны.

— Когда еще маленько стемнеет, мы с тобой, девонька, хорошим делом займемся, облизнувшись, со знакомой плотоядной ухмылкой сказал он. — Таперича, когда богатый лорд всласть похлебал из твоего колодца, можно бы и мне пару кружечек…

— Только тронь меня, — прошипела Розамунда, прищурив от ненависти и злости глаза.

— И что же стрясется на этот раз? Твой богатый батюшка все еще грозится кое-чего мне оторвать? И обмотать вокруг моей шеи? — Он хохотнул, припоминая прежние ее угрозы. Ты меня больше уж ничем не запугаешь. Я солдат. Убивец. Сколько раз в бою побывал. Меня просто так таперича не возьмешь.

— Мой муж повесит тебя.

— Му-у-уж! Гляньте-ка на нее, какая цаца! Да я с первой минуточки не верил, что ты померла — что тебя вдруг скрутила чудная какая-то хвороба. Денежки, что откуда-то обломились Джоан, за тебя и уплачены. Ишь как этому ублюдку приспичило затащить тебя в постель. И похороны придумал, и покойницу нашел… Ясное дело, сладкое у тебя местечко-то между ног — было ради чего так хлопотать. — Тут он вдруг изумленно вскрикнул, и чьи-то мощные ручищи выволокли его из палатки и швырнули в грязь. — Прочь от нее! Только посмей у меня к ней прикоснуться! — взревел Стивен. — И вы все! Кто тронет ее хоть пальцем — оттяпаю не глядя. А ты дождешься — схлопочешь у меня нож в сердце, блудодей.

— Да, парни, ни к чему нам с нею баловать. Иначе лорд не даст нам столько золота, сколько запросим за его кралю, — сказал Мэки и, уперев руки в боки, принялся хохотать над перепачканным Ходжем.

— Имею право, как-никак она мне… — Стивен не дал Ходжу договорить, двинув ему кулаком в рот, — из разбитой губы брызнула кровь. — Молчать! Я тут старшой. Мое слово — закон.

Поглаживая вздувшуюся губу, Ходж злобно на него зыркнул, но дальше откровенничать поостерегся. Ясное дело — Стивен просто не хочет, чтобы подчиненные его знали, кто бабенка на самом деле. Трусоватый Ходж не хотел в открытую перечить этому бугаю, который был много его моложе и сильнее. А мужички-то ох и подивились бы, узнай они, что никакая это не леди, а всего лишь его падчерица. Ну ничего, придет еще времечко, он расскажет им, как оно на самом деле. А пока надо помалкивать — дождаться, когда ее богатый полюбовник уплатит им выкуп.

Назойливый звон множества колоколов раздался над Йорком, он долго-долго гудел в холодных январских утренних сумерках, терзая слух обывателей, — дескать, пора вставать, лежебоки.

Генри отвернулся от свинцового окошка — лицо его было почти таким же серым, как уличный полумрак. Утро уже — а от Розамунды ни слуху ни духу. Уж сколько раз он в эту ночь проклинал себя: он, и только он виноват в том, что с нею что-то стряслось! Боялся обидеть Роба Стоукса и рассердить Аэртона с Карлтоном, выслушивал их нудные речи. Вот и дослушался: нет Розамунды. Все пекся о куртуазности и отпустил ее одну. После, как только удалось наконец уйти, Генри чуть не бегом помчался к своей гостинице, подогреваемый картинами любовного уединения… факельщик едва за ним поспевал. А бежать, как оказалось, было не к кому! Розамунда исчезла.

Он запахнул плащ, вглядываясь в серое небо. Пожалуй, уже достаточно светло, чтобы опять приступить к поискам. Розамунда должна быть где-то поблизости, ведь не растаяла же она в самом деле! Внизу его уже должны ждать его гвардейцы. Этой ночью он разбудил капитана Бентона и приказал к утру всех собрать, чтобы, как только рассветет, начать прочесывать улицы.

Булыжная мостовая поблескивала ледяной крупкой. В домах отворяли уже ставни. Разносчики и развозчики уже ехали со своим товаром — в клетках кудахтали куры, в садках били хвостами чешуйчатые серые рыбины, выловленные ночью. Уличное зловоние слегка вытеснилось сладким ароматом пекущегося хлеба и дымком от жаркого. Йорк жил своей обычной утренней жизнью. Ничто не изменилось от того, что судьба Генри так жестоко решила его испытать.

Капитан Бентон, пренебрегая уставом, сочувственно сжал плечо его светлости, который за эту ночь словно бы постарел на десять лет: под глазами круги, на лбу и у рта горестные складки. В простом дорожном платье, понурившийся, его хозяин ничуть не походил сейчас на могущественного красавца, властителя Рэвенскрэгского замка.

— Не томитесь, милорд, мы обязательно ее отыщем. Маленько потерпите. Надо бы еще раз попытаться расспросить мальчонку. Глядишь, что и вспомнит.

Генри молча кивнул. Он устало потер лицо, ощутив под пальцами колкую щетину, и сказал:

— Это не помешало бы.

Пипа, как принесли вчера, сразу уложили на походную койку и поставили ее у окна. При утреннем свете он выглядел совсем как мертвен. Генри долго молча на него смотрел, гадая, о чем бы этот бедолага мог рассказать. Сегодня днем отец хотел увезти его, так что, если Генри сейчас его не расспросит, больше такой возможности не представится.

В отчаянии стукнув о ладонь кулаком. Генри радовался уже и тому, что мальчик жив. Пип иногда шевелил руками и ногами, но прийти в сознание он, по-видимому, долго еще не сможет… если вообще сумеет после такого сохранить ясный разум! Под множеством пропитанных целебными мазями повязок все было черно от ударов и вздуто от ссадин. Похитители Розамунды до бесчувствия избили ее молоденького пажа, вверенного заботам Генри. А он… Генри места себе не находил, все боялся, что Пип умрет. Аэртон его успокаивал: у него еще полно сыновей, и этот не самый лучший. Однако соседово великодушие отнюдь не облегчало Генри мук совести.

В полдень Генри окончательно отчаялся найти Розамунду. Уже осмотрели весь город. Он уже подумывал лечь и хоть немного поспать, и тут как раз явился посланник — какой-то подмастерье в залатанной одежонке. Он крепко держал в руке незапечанный листок, который ему велели отдать только в руки самого лорда Рэвенскрэгского.

Со смешанным чувством страха и надежды Генри взял записку и, подойдя к очагу, развернул. На клочке грубой бумаги было нацарапано:

«Лорд Генри Рэвенскрэгский. Твоя леди сичас в лису. Там игде ты выл вчера. Приежай адин и с мешком золота».

Эти чудовищно безграмотные каракули были для Генри чуть ли не посланием ангелов. Щедро паренька отблагодарив, он отпустил его и тут же начал натягивать сапоги. Деньги, надо добыть денег. У Генри имелся кошель с золотом, но это все, что у него с собой было. Одного кошелька может не хватить. Имелись еще и драгоценности, но Генри полагал, что этому сброду требуется что-нибудь менее экзотическое — чтобы легче было продать.

Пока он одевался, ею раздирали противоречивые порывы. Ему хотелось немедленно отомстить похитителям, и в то же время странное незнакомое сочувствие овладело им. Наверное, это оголодавшие солдаты разбитого Йорка, и у них нет денег, чтобы вернуться домой. Пусть только отдадут его ненаглядную, он готов проявить милосердие.

— Силы небесные! Неужто ты собираешься вступать в какие-то переговоры с этими мошенниками? — раздался с порога голос Аэртона, до которого уже дошли слухи о письме.

— Хуже. Я собираюсь им заплатить. — Генри слабо улыбнулся, увидев на лице соседа непередаваемое изумление. — Да, если деньги помогут мне вернуть Розамунду, я ничего не пожалею. — Он опоясался мечом и заткнул за ремень несколько кинжалов.

— Гарри, — уже мягче продолжил Аэртон, — я знаю, что делает иногда любовь с вполне разумным человеком. Не горячись. А вдруг это ловушка. Стоукс предлагает накрыть их. Смельчаки у нас найдутся. Что ты на это скажешь?

— Этого старого выродка хлебом не корми, только дай подраться, — сухо заметил Генри, в последний раз проверяя оружие. — А как вы собираетесь узнать, кто именно из солдат это сделал? Мы ведь не можем перебить всех, кто живет сейчас в лесу?

— А как ты собираешься их узнавать?

— Они сами будут меня поджидать. Кроме того, я довольно хорошо помню дорогу к тому месту.

— А что, если Розамунда уже мертва?

У Генри перехватило дыхание. Эта мысль часто мучила и его, но он тут же старался ее отогнать. Произнесенная вслух Аэртоном, она обрела еще большую вероятность…

— Нет, я должен верить в то, что она жива…

Аэртон сочувственно кивнул и отошел в сторонку, давая Генри пройти.

— Не понимаю, как это все произошло. Дайана говорит, что, когда они распрощались, до «Кобыльей головы» было просто рукой подать. Как же этим негодяям удалось на нее напасть?

— А что тут такого? В этом городе сплошь закоулки да переулки. И темнотища везде, точно в преисподней. Притаились да выждали, когда она будет одна, а потом напали. Пип особой храбростью никогда не отличался. Да и что он мог сделать против целой шайки?

Мид Аэртон помрачнел. Не слишком приятно выслушивать, что твой сын трус, но так оно и есть. Он, кажется, очень предан своей хозяйке, однако защитник из него никудышный.

— Ты уж поосторожней, Гарри, — только и сказал Аэртон хриплым своим голосом. — Ты позволишь мне сопровождать тебя?

Генри с улыбкой покачал головой:

— Я прихвачу пару своих гвардейцев. И вообще, до меня этим ублюдкам дела нет, им нужны деньги.

Наконец оседлали его жеребца, каждая проволочка заставляла его нервничать и яриться все больше — в Гэлтресский лес путь неблизкий, и еще надо было успеть вернуться до наступления ночи. С собою он взял двух молодых дюжих солдат, рассудив, что брать в это рискованное предприятие капитана не стоит. Капитан может пригодиться ему после, если произойдет что-нибудь непредвиденное…

Друзья Генри опять принялись уговаривать его прихватить с собой отряд воинов и выкурить дерзких холопов из леса. И все твердили, что это ловушка и что надо держать ухо востро. После долгих напутствий Генри все же выпустили. В глубине души его соратники знали, что предостерегать его бесполезно: на счету лорда Рэвенскрэгского было множество дерзких вылазок и прочих сумасбродств, однако пока ему везло, и эти выходки лишь прибавляли ему славы. А сейчас ему было, видимо, на все наплевать. Он исхитрился так влюбиться в собственную жену, что товарищи его только диву давались — их лорд совсем потерял голову.

Под неброской кожаной курткой и широким плащом меча и ножей не было видно, так что Генри и двое его сопровождающих без опаски тронулись к Бутэмской заставе, не привлекая досужих взоров. Ехать старались быстрее — насколько позволяли переполненные улицы. Он думал было захватить с собой Динку, но решил, что не стоит. Его Диабло запросто довезет их обоих. Он представил, как она прижимается к нему, сидя в седле, и судорога желания свела его мышцы. Какая это была бы радость: снова обнять ее нежное тело, поцеловать алые ее губы! А может, сейчас над ней глумятся насильники… Кровь бросилась Генри в голову. Он знал, что рядовые солдаты, крестьянская голь, способны на любые зверства. Единственное, что немного его утешало, так это уверенность в том, что жажда золота пересилит у этих мерзавцев похоть.

Когда слабые, чуть размытые в толще облаков лучи окрасили серое небо. Генри был уже у знакомой тропки. Он увидел сквозь деревья походные костры, у которых расположились группками бедно одетые солдаты. Кое-кто из них поднял на стук копыт голову, но тут же снова занялся едой. Генри понял, что искомый бивак уже близко — местность была знакома. Он не забывал примечать, сколько они проехали просек да рощиц, чтобы не заплутать на обратном пути. Между тем лес становился все гуще. Сердце Генри забилось быстрее — роковая встреча приближалась.

Проехав в чаще несколько минут, он всей кожей ощутил, что за ним следят, хотя смутные тени прятавшихся были едва заметны. Они, конечно, поняли, что он нарушил уговор и приехал со своими людьми. Однако что такое трое против целой их своры.

Генри пришлось осадить коня — кто-то преградил ему путь. Вглядевшись, он увидел дюжею белобрысого парня. Тот ухватил Диабло под уздцы, и Генри в глаза бросились литые мускулы на его руках. Генри незаметным толчком пятки заставил своего жеребца взвиться на дыбы. Белобрысый же, увидев нависшие вдруг над его физиономией копыта, живо отскочил в сторону.

— Вот так-то оно лучше. Выкладывай, где она? — процедил сквозь зубы Генри, еле сдерживаясь, чтобы тут же не наброситься на этого громилу.

Однако через минуту Генри и его спутников взяли в кольцо. Генри понял, что угодил в ловушку, и горько пожалел, что пренебрег предложенной друзьями помощью.

— Генри Рэвенскрэгский? — спросил белобрысый.

— Он самый, — ответил Генри, слегка удивленный тем, что этот тип знает даже его имя.

— Золото привез?

— Возможно.

— Так мы не уговаривались. Привез или нет?

Генри почувствовал, как его спутники насторожились, ибо зрителей, пришедших развлечься бесплатным представлением, все прибывало. Генри уже успел окинуть взглядом вырубку и не увидел ни одного домишки. Он приметил лишь несколько шалашей из веток и латаную-перелатаную палатку. Знать бы, где они держат Розамунду. Сгоряча он чуть не кинулся напролом, по сообразил, что ничего так не добьется.

— Слазь с коня, и давай полюбовно договоримся, — потребовал громила.

Подчиниться его требованию тоже было бы изрядной глупостью — Генри и не подумал спешиться.

— Где она?

— Сначала золото показывай, прокричал кто-то из толпы.

— Не раньше, чем увижу ее. Я должен убедиться, что она здесь, — резонно возразил Генри.

Громила — видимо, здешний главарь, посовещавшись с остальными, отослал одного из солдат в палатку. Значит, вот где они ее держат. Увидев, как из палатки выталкивают какую-то женщину с завязанными глазами, он судорожно сжал рукоятку своего меча. С такого расстояния он не мог разглядеть лица женщины, но фигура и рост были ее, и платье на ней желтое. Он только собрался попросить их подвести женщину поближе, как ее снова втащили внутрь палатки.

— Увидел? Теперь выкладывай золото.

— Погодите. А как мне удостовериться, что вы не учинили над ней никакого насилия?

— Поверить моему слову, — пожал плечами главарь.

Он говорил с таким апломбом, что Генри почему-то действительно ему поверил, хоть и нелепо было полагаться на честность этого спесивого индюка.

— Позволь мне переговорить с нею.

— Для этого тебе придется слезть с твоего коняги.

Генри был в смятении и внимательно изучал строптивца, дерзко смотревшего ему в глаза.

— Не делайте этого, милорд, — предостерегающе прошептал один из гвардейцев, подводя своего коня поближе, чтобы в любой момент прикрыть хозяина.

А Генри принялся разглядывать толпу оборванцев. Цепким взглядом он приметил, что у многих солдат были обмотаны грязными тряпицами раны, кое-кто опирался на свежевыструганные клюки и костыли. Эти люди явно побывали в сече на Уэйкфилдском поле. Сквозь корпию вес еще сочилась из ран кровь. Этим отчаявшимся воякам уже нечего терять. И они довольно основательно вооружены у кого пики, у кого ножи, у кого просто увесистые дубины и доски от пивных бочек… Конечно, это оружие ни в какое сравнение не шло с его собственной экипировкой, не говоря уж о гвардейцах, но их тут целая свора. Втроем едва ли с нею сладишь.

Еще раз все взвесив, Генри перекинул ногу через луку седла, предчувствуя вскрик ужаса, который исторгнется сейчас из глоток его спутников… Земля мягко спружинила под его ногами, которые вдруг предательски ослабли, — он прислонился к черному боку коня и ухватился за шпору.

— Веди меня к ней. Если с ней все в порядке, получите свое золото.

Откровенная ненависть отразилась на круглом лице белобрысого. Генри очень не любил, когда кто-нибудь смотрел на него сверху. А этот верзила был намного выше и раза в два шире лорда. Остальные сгрудились теснее, выжидая, что главарь прикажет им делать дальше. Генри боковым зрением увидел, что к коням подкрадываются несколько человек: и вот они уже заносят над собой бочарные доски, чтобы сбить наземь его солдат. Генри предостерегающе вскрикнул, но было уже поздно. Колли свалили с первого же удара, нога его запуталась в стремени, и перепуганная лошадь потащила его по кочкам сквозь заросли кустов… Второй гвардеец сумел оправиться от удара и даже развернулся, подняв коня на дыбы: мощные копыта колошматили головы и грязные руки. Разворачиваясь, он незаметно вонзил шпоры в лоснистые бока и рысью помчался вспять, в сторону Йорка.

Генри был потрясен столь искусным маневром — ведь этот гвардеец совсем еще мальчик. Если повезет, он доедет до Йорка и сообщит, что его хозяин в опасности.

Страшно разъярившись, белобрысый приказал догнать беглеца. Один из оборванцев попытался оседлать Диабло, но тот скинул наглеца на землю.

— Лучше отойди! Он никого не подпустит. Я ведь недаром назвал его Дьяволом, — прокричал Генри.

Упоминание дьявола заставило бандитов отшатнуться. Никому не хотелось оказаться под страшными копытами. Громила накинулся на них с укорами. Он лошадей не боялся, видимо был к ним сызмальства приучен, однако сам почему-то не пытался залезть на Диабло. Скорее всего, просто не умел ездить верхом, вот и подначивал других.

Он протянул Генри руку:

— Выкладывайте золото, ваша светлость.

Генри лишь криво усмехнулся:

— Для этого вам придется догнать ускакавшего парня — золото у него.

На грязных физиономиях отразилось недоверие. В иных обстоятельствах Генри не преминул бы всласть похохотать. Говоря по чести, он слукавил: у Финдлея была только треть золота. Остальные деньги были у самого Генри и у сброшенного этими мерзавцами с коня Колли.

Недоверие между тем сменилось злостью. Окончательно потеряв человеческий облик, они накинулись на Генри сзади. Генри удалось ответить двумя ударами кинжала, но очень скоро его схватили.

— Придется тебе остаться здесь, покуда твой солдатик не принесет золота.

— Боюсь, вам долго придется его ждать, — сказал Генри, уверенный, однако, что Финдлей довезет золото в целости и сохранности. Он был слишком предан роду Рэвенскрэгов, чтобы обесчестить себя кражей.

— Зато тебе недолго, — буркнул белобрысый. Отчаянно вырывавшегося Генри потащили к самому дальнему — от палатки — шалашу. Ему накрепко связали руки и ноги, и Генри окончательно убедился, что на человеческое обращение ему надеяться нечего. Его бросили на подстилку из листьев папоротника и посоветовали не шуметь — иначе придется вставить ему в пасть кляп.

Кошелек Колли найден был очень скоро — хозяин его лежал в зарослях дрока с проломленным черепом. Затем бандиты принялись ловить его коня — Генри слышал восхищенные возгласы, означавшие, что породистый конь очень даже им приглянулся. Кто-то разговаривал с его Диабло: Генри видел сквозь шелку, как чья-то рука нежно гладит его гриву и бок. Уж не тот ли это парень, который спас Розамунду и которого он позвал в конюхи? Надо бы попробовать склонить его на свою сторону: он вроде не такой злобный, как весь этот сброд. Генри стал обдумывать план бегства.

Довольно скоро к нему пришли, срезали ремень с оружием и забрали кошель. Один из воришек жадно смотрел на его перстни, однако снять не осмелился. Генри оставили одного.

А наискосок от его шалаша, лежа на грубых мешках в залатанной палатке, Розамунда пыталась понять, что происходит, что за суета поднялась в лагере. Ее зачем-то вытащили из палатки и тут же снова запихали обратно, потом вообще никто не приходил… Неужто Генри приехал ее спасать? Волнение охватило Розамунду. Может, весь этот переполох из-за Генри и его гвардейцев? Но если ее Генри здесь, почему же она до сих пор сидит связанная в этой грязной вонючей палатке? Она слышала возбужденные возгласы и шум драки, потом раздались вскрики боли. Среди гвалта она признала сердитый голос Стивена — и вроде бы все стихло. Может, они там что-то не поделили, вот и передрались? Генри… Ведь он не стал бы приезжать сюда один? Розамунда похолодела от одной этой мысли. А если все же приехал? Значит, он теперь тоже их пленник…

Ворочаясь на грубой мешковине, Розамунда со страхом и нетерпением ждала новостей. Однако время шло, но никто не приходил. Снаружи уже слышался лишь обычный шум бивачных буден. Сдернуть повязку с глаз или хоть немного ослабить путы на щиколотках и запястьях никак не удавалось. Слезы бессилия катились по ее щекам; она целиком зависела от Стивена.

Услышав поблизости какой-то шорох, Розамунда насторожилась. Она втянула в себя воздух, как часто делают слепцы. Запах был женский, не сказать чтобы приятный, но мужчины пахли по-другому.

— Тебе велели меня развязать? — с надеждой спросила Розамунда. — Или хотя бы снять повязку с глаз?

В ответ только молчание. Розамунда вздохнула. Это молчание было ей не ново. Женщина никогда с ней не разговаривала. Розамунда догадывалась, что она подчиняется кому-то из здешних солдат. В лагере были и другие женщины — Розамунда слышала их голоса. Однако сторожить ее доверяют только одной этой.

Нелл опустилась рядом на колени, изнемогая от желания перемолвиться с пленницей хоть словечком. Что тут особенного? Стивен и не узнает. Она поставила перед женщиной плошку с мясом и, протянув руку к повязке, сказала:

— Эй, ты. Если будешь хорошо вести себя, так и быть, я сниму повязку.

Розамунда, не ожидавшая услышать ее голос, да еще так близко, невольно вздрогнула и отшатнулась, но тут же поспешно закивала, заранее радуясь хоть этой малости. Когда пришедшая сняла с ее глаз туго завязанный платок, Розамунда ощутила ломоту в висках, глаза саднило. Она попробовала их открыть и тут же снова закрыла — от боли.

Женщина, стоявшая на коленях, внимательно ее рассматривала. Сморгнув слезы, Розамунда увидела, что у нее тонкое личико и непокорные светлые волосы. Женщина оказалась куда моложе, чем думала Розамунда. Она попыталась улыбнуться своей надзирательнице.

— Спасибо тебе. А как тебя зовут?

— Нелл.

— А меня Розамундой. Расскажи мне, что тут произошло. Что за шум был с утра?

Нелл, сев на пятки, напряженно раздумывала, Ей очень хотелось поговорить с этой нарядной леди, хотя Стивен строго-настрого приказал ей молчать. Вот бы рассказать ей про того дворянина, и про убитого солдата, и про мешочек золота, который она видела только мельком…

Нелл развязала пленнице руки и протянула плошку с мясом. Потом с усмешкой спросила:

— Этот могущественный лорд — твой муж?

У Розамунды все внутри оборвалось. Значит, ее сердце-вещун не ошиблось: Генри приехал за ней! Стараясь не выдать своего волнения и любопытства, она спросила:

— А он еще здесь?

— Ну да, они связали его. Они думают, что возьмут за него хороший выкуп — еще больше золота.

— Это Генри Рэвенскрэгский? — на всякий случай все же спросила Розамунда.

— Он и есть, — охотно кивнула Нелл, и личико ее страшно оживилось, — Скрутили сердешного по рукам и ногам и затащили в шалаш, в тот что за кустами остролиста. Меня туда не пустят — к нему ходит только сам Стивен.

Розамунда попробовала представить себе лагерь. Она успела рассмотреть место, где росло несколько кустиков остролиста, — до того, как ей завязали глаза. Там действительно был рядом шалаш. Значит, Генри там. Хорошо, что она запомнила это место. Вот бы прокрасться и развязать его. Нет, это слишком опасно, нельзя пока даже и мечтать об этом…

— Он ранен? — осторожно спросила Розамунда, чувствуя, что сердце готово выпрыгнуть у нее из груди.

— Да нет, хотя ему от них крепко досталось. Он стал драться с ними — пробовал вырваться. Ну Стивен и рассвирепел, ясное дело.

«Еще бы Генри не пытался драться, — усмехнулась про себя Розамунда. — Хорошо хоть его не ранили. Однако, если никто не приедет с выкупом, одному Господу известно, что еще взбредет Стивену в голову».

— Ты не поможешь мне с ним увидеться? — Розамунда улыбнулась подкупающей улыбкой.

Нелл даже расхохоталась от таких слов.

— Хочешь, чтобы мне перерезали глотку? Увидеться… Ну и придумала… — Сверкнув глазами, она наклонилась поближе: — Он похож на настоящего принца, верно? Однажды в Лондоне я видала одного, тот был ненашенский. С головы до пят в дорогих каменьях и на чудесном коне, так гордо на нем сидел — залюбуешься. Я помню, сердце у меня так и зашлось, как его увидела. — Нелл умолкла, услышав шорох листьев, — кто-то сюда шел.

Вскоре в палатку просунулась голова Ходжа.

— Ты с ней разговаривала, я слышал. Вот погоди, все скажу Стивену. Он тебе задаст.

— Нет, Ходж, не губи ты меня. — Она побледнела. — Что я такого сделала? Подумаешь, сказала несколько словечек.

— По мне так говори сколько угодно. Однако приказ есть приказ. Вот если позволишь потолковать и мне с пей, — с глазу на глаз, может, я тебя и пожалею.

— Нет, ты сам знаешь, что я не могу, — твердо сказала Нелл, снова связывая Розамунде руки. Взяв пустую плошку, она сказала; — Иль ты забыл, что вам всем было говорено?

— Отчего же, помню, — Он ухмыльнулся, — Только я не такой, как все. У меня на нее особые права, — сказал он, входя.

— Мне и надобно только пять минуток, Нелл. Позволишь — попробую добыть для тебя золотой. Я знаю, где припрятали золото.

Нелл аж задохнулась от радости. Конечно, она знала, что задумал этот паскудник, но целый золотой… Она представила, что ей грозит, если дознаются про ее потачку, потом прикинула, сколько всего можно купить на золотой… Нет, это было сильнее ее.

— Так уж и быть, только ты скоренько. И попробуй только обмануть, попробуй не принести мне монету…

Розамунда в ужасе смотрела, как Нелл откинула край палатки и вышла.

— Ну что, Рози? Говорил я тебе, что вечерком свидимся? — пробормотал он с сальной улыбкой. От него несло элем. Однако Розамунда понимала, что не от хмеля он так разворковался — это его похоть одолевала, вон уже и губы распустил…

Внезапно он упал на нее, и Розамунда отчаянно стала бороться, стараясь спихнуть с себя мерзкую тушу. Знакомая тошнота подкатила к горлу, как это бывало при прежних его попытках снасильничать. Но на этот раз у Розамунды были связаны руки и ноги, однако она могла теперь видеть и кричать. Она хотела позвать на помощь, но его грязная лапища тут же стиснула ей рот: крик получился совсем глухим.

— Уймись ты, сучонка эдакая! Это же быстро. Ты еще не пробовала настоящего мужика, тебе, может, и самой пондравится. Может, я даже лучше твоего любезного дружочка — его светлости.

Розамунда впилась зубами в его грязную ладонь. Ходж взвыл и ударил ее по лицу свободной рукой, прямо кулаком. Он еще сильнее придавил ее и стал шарить этой же рукой под платьем. Согнув колени, Розамунда не переставала сопротивляться, заодно угощая его затрещинами по уху — колотила связанными руками. Ходж пыхтел все сильнее, задирая ей юбку и развязывая кушак на собственных штанах. Потом плюнул ей в лицо и с рычанием всей тяжестью навалился на ноги. Ему никак не удавалось с нею совладать, поскольку одной рукой он вынужден был зажимать ей рот. Вконец осатанев, он резко закинул ее руки над головой… Розамунде показалось, что они вырвались у нее из суставов.

— Ну что, Рози, счас поглядим, который у тебя будет главнее. Имею право…

Он уже успел выпростать омерзительную култышку и начал прилаживаться. Розамунда стала бороться с удвоенной отчаянием силой, но понимала, что скоро ослабеет. Она чувствовала, что чудовищно вздувшийся стояк почти проник к цели, потому что ноги ее невольно ослабли под тяжестью его тела.

— Будь ты проклят! — проревел вдруг рядом чей-то голос.

Ходж испуганно заморгал от резкого света светильника, внесенного в палатку. В следующий же миг его стащили с Розамунды, его похоть мигом улеглась, как только он увидел разъяренное лицо Стивена.

Он схватил Ходжа за грудки и поднял в воздух. Тот только слабо поскуливал, умоляя отпустить его.

— Я предупреждал, — коротко сказал Стивен.

— Я ничего ей не сделал. Совсем ничего, — бормотал Ходж, пока могучий детина тряс его, словно куклу. В конце концов он швырнул насильника на пол, и тот пополз к выходу… Однако Стивен настиг его уже снаружи и снова схватил — в другой его руке сверкнуло лезвие ножа…

— Ты знаешь, что тебе теперь полагается. Я всех предупреждал.

Глаза Ходжа округлились от ужаса, а мясистые губы тряслись, он все еще пытался оправдываться.

— Ты знаешь, что я теперь сделаю, — сказал неумолимый Стивен. — К ней никто не смеет прикасаться.

Та его рука, в которой был зажат нож, вдруг метнулась, на мгновение на лезвии вспыхнул отблеск огня, н оно вонзилось Ходжу в живот. Удар был такой силы, что он даже откатился назад, весь извиваясь. Со страшным лицом Стивен вытащил нож, однако лишь затем, чтобы снова вонзить его в провинившегося — на этот раз в его грудь. Двое мужчин катались по земле, сотрясая край палатки, потом Ходж резко вытянулся и затих. Из груди его торчала только рукоять ножа.

Собравшиеся рядом с палаткой догадались по внезапной тишине, что страшная расплата свершилась. Они очень хорошо помнили угрозы своего главаря относительно пленницы. А Ходж так и не угомонился, поняли они, увидев его заголившийся пах. Стивен, видать, прищучил его прямо на ней.

— Не трогайте его, — крикнул Стивен, увидев, что Ходжа хотят унести. — Теперь ему уже никто не поможет.

Остальные смотрели на истекающее кровью тело, ставшее вдруг каким-то усохшим. Зимний ветер продувал насквозь лесную чашу, с завыванием шелестя сухими листьями, уцелевшими на ветках. Кое-кто из собравшихся содрогнулся от ужаса, увидев перекошенное яростью лицо вожака и невольно думая о том, какие страсти ожидают их далее.

— Говорю же, не трогайте, снова прорычал Стивен, на сей раз тем, кто хотел прикрыть труп. — Пусть лежит, где лежит, — добавил он, не давая даже вытащить нож. — Чтобы все помнили, что я давеча сказал.

С недовольным ропотом собравшиеся начали разбредаться, искоса поглядывая на распростершегося у палатки приятеля. Они почти уверились в том, что их вожак окончательно тронулся умом. Слыханное ли дело — убивать товарища из-за какой-то бабенки. Они удрученно качали головами, обсуждая кровавую потасовку, однако никто не рисковал высказаться Стивену напрямик. Никому неохота было стать очередной жертвой.

В конце концов Стивен вернулся в палатку. Розамунда горько плакала — не об отчиме, которого ненавидела, а от своей беспомощности. Нелл спряталась подальше от света, хоронясь от Стивеновой ярости. Но в этот момент белокурому гиганту ни до кого не было дела.

— Он сделал это?

Розамунда покачала головой, пытаясь связанными руками натянуть юбку на ноги.

— Прости, любимая. Никак не думал, что он посмеет нарушить мой запрет, — покаянно пробормотал он, помогая Розамунде сесть, потом стыдливо прикрыл ей ноги, опустив подол желтого платья. Выхватив из-за пояса кинжал, он разрубил веревки, впивавшиеся ей в запястья, — на нежной коже остались красные, похожие на браслеты, метины. Потом освободил ей ноги, с ужасом и сочувствием глядя на посиневшие уже рубцы.

— Отдай ей обувку, — рявкнул он, и Нелл мигом отыскала бархатные туфельки. Стивен восхищенно погладил нежный, шафранного цвета бархат, прежде чем надеть их Розамунде на ноги. Шелковые чулки, ясное дело, страшно перепачканные, оставались на ней, а туфли старательно от нее прятали.

— Верни ей все остальное, — резко бросил Стивен. Нелл успела прибрать к рукам богатую меховую шубку. Она с неохотой подчинилась и теперь, не веря собственным глазам, смотрела, с какой невероятной нежностью этот детина укутывает плечи Розамунды.

— Так-то оно лучше, любимая. Сейчас ты согреешься. — Он убрал растрепавшиеся прядки с ее горячего лба.

— Теперь уж скоро поедем домой, — сказал он, не осмеливаясь ее приласкать.

Такая сдержанность давалась ему очень нелегко. Но он поклялся себе: он не тронет ее до тех пор, пока их не обвенчают. В его воспаленном воображении возникло ненавистное лицо лорда Рэвенскрэгского, тут же напомнив ему, что его чистую голубицу уже осквернили. Как же он забыл, что этот ублюдок лишил ее невинности… Но вины самой Розамунды тут нет. Он мысленно проклинал ее совратителя, он проклинал Джоан и Ходжа, продавших свою дочь. Нынешним вечером Ходж за все поплатился. Стивен удовлетворенно улыбнулся, вспомнив его заголившееся жирное брюхо. Он наказан по справедливости: нечего было наживаться на красоте его нареченной.

Розамунда успела понять, что со Стивеном происходит что-то неладное. Раньше он был таким добрым и обходительным. На Розамунду он смотрел с любовью и был очень заботлив. Но как долго она может рассчитывать на подобное отношение? Однако, если он узнает, что она теперь жена Генри и поэтому не может выйти за него, не обрушится ли ярость Стивена в на нее? Надо молчать как можно дольше, — может быть, все обойдется без объяснений. Она все ждала спасения. Однако время шло, и надежды ее таяли. Вспомнив, какую расправу Стивен только что учинил над отчимом, — за то, что тот попытался ее изнасиловать, — она боялась и подумать о том, какие пытки ждут Генри. С замиранием сердца она вдруг представила, что Стивен уже убил его…

— Лорд Рэвенскрэгский все еще у тебя в плену?

Стивен усмехнулся:

— Покамест да. Пока его не выкупят.

Розамунда с облегчением вздохнула, несказанно обрадовавшись.

— Ты держишь нас из-за выкупа?

— Его — да. А мы с тобой вернемся домой.

Вскорости Стивен ушел, а Розамунда снова легла на свое жесткое ложе, терзаемая предстоящими переменами. Самые худшие ее опасения подтвердились: Стивен хотел увезти ее, будто бы ничего не произошло. Потому и не позволил к ней прикасаться, и сам держался на расстоянии. Она должна была стать его женой!

А если никто не пришлет выкупа? У Розамунды от ужаса закружилась голова. Если Стивен не получит золота, он конечно же убьет Генри.

— Ты с ним поосторожнее, сдается мне, что он здорово не в себе, — сказала Нелл, уходя. Нынешний вечер был для нее удачным: ее ждали сразу несколько ухажеров. Стивен так хорошо всех сегодня припугнул, что, надо думать, вряд ли кто еще сунется в палатку.

Розамунда осталась одна. Стивен унес светильник с собой, и какое-то время глаза ее не могли привыкнуть к темноте. Она зажмурилась: перед нею запрыгали огненные точки. В лагере воцарилось спокойствие, — видимо, все уже укладывались. Огромное оранжевое пятно вспыхивало порою на стенке палатки — отблеск от костра. Она хорошенько потянулась, вспомнив, что так и не поблагодарила Стивена за то, что развязал ее. Может, рискнуть и попросить его разрубить веревки на Генри? Тогда он сумеет бежать. Генри, конечно, рыцарь и честный солдат, однако наверняка знает, как одурачить своих сторожей. Эх, был бы у нее нож, она сама бы сумела перерезать веревки Генри, и не надо было бы просить милости у Стивена. Сама бы управилась.

И вдруг ее осенило: она знает, где раздобыть нож! Обернувшись, она увидела темный силуэт, высвеченный на холстине неверным пламенем: нож все еще торчал из груди Ходжа. Ей нужно только его вытащить. Все ее существо воспротивилось этому. Ведь ей придется тогда прикоснуться к трупу. К горлу Розамунды подкатила тошнота. Нет, она не сможет… Но она должна пересилить себя, если хочет спасти Генри!

Она украдкой вышла наружу. Костер уже догорал, и его свет был гораздо тусклее. Прижавшись к стенке палатки, она осмотрелась, ища глазами часовых. Двое солдат сидели у костра, увлеченно разговаривая, еще несколько бесцельно слонялись, но большая часть обитателей лагеря уже спала. В одном из бодрствовавших у костра она узнала Стивена, его могучую фигуру не спутаешь ни с чьей другой.

«Сумею ли я проскользнуть сзади него», — с опаской подумала Розамунда.

Ветер шуршал сухими листьями, заглушая ее шаги, так что подобраться к трупу Ходжа было довольно легко. Вся дрожа, она зажмурилась и потянула за влажную еще рукоятку. Нож даже не сдвинулся. Она быстро отдернула руку, будто обожглась. Содрогнувшись, оттерла подолом липкую от крови руку.

Голоса разговаривавших вдруг зазвучали ближе — Стивен и его собеседник шли сзади палатки: их уже сменили другие часовые, и они отправлялись на покой. Только бы не увидели… только бы успеть спрятаться… Розамунда затаила дыхание. Однако они так были увлечены разговором, что не заметили, как она прошмыгнула обратно.

— Не делай этого, Стивен. Он слишком именитый человек, — уговаривал его второй мужчина.

— Я и медного гроша не дам за него. Все яснее ясного: нам нужно золото, им нужен он. А с нас какой спрос?

— Да, но он знатный лорд. Неровен час, кто-нибудь догадается, что это мы его убили…

— Да не трусь ты, Мэки. Кому догадаться-то. От нас он уедет в полном здравии, а потом на него нападут грабители… Мы вроде как совсем ни при чем.

Сердце Розамунды сжалось от страшной догадки… Получив выкуп, Стивен собирался убить Генри.

— Так ты со мной заодно или нет?

Мэки нехотя согласился, хотя его глодали сомнения.

— А кто еще?

— А никого больше нам не надобно. Сами управимся.

Мэки хлопнул Стивена по плечу:

— Договорились, а теперь пойдем по такому случаю выпьем.

Они удалились, а Розамунда, совсем потеряв от ужаса голову, думала, как ей быть. В костер подбросили свежих дров, и по стенке палатки снова запрыгали смутные тени, среди которых четко чернели страшные очертания Ходжа.

Нет, она должна помочь Генри — любой ценой. Завтра уже может быть слишком поздно. Как только явится гонец с золотом, судьба Генри будет решена. Набрав побольше воздуха, Розамунда храбро вышла в холод и мрак.

Через несколько секунд она снова была рядом с трупом. Закрыв глаза, она опять потянула, потом сильнее. Раздался чавкающий звук — Розамунду едва не вырвало. Она упорно продолжала раскачивать рукоятку, и в конце концов после одного такого рывка ей удалось вытащить лезвие. Потеряв от неожиданности равновесие, она упала на спину, проглатывая комок горечи, подступивший к горлу. Лоб ее был мокрым от пота, а голова кружилась. Только бы не упасть в обморок… Закрыв глаза, она переждала приступ дурноты. Ветер стал резче, принеся ей облегчение и осушив пот. Она, чуть покачиваясь, поднялась, потом сделала шаг, другой… Ничего, самое худшее позади, главное — нож у нее.

Ночь, к счастью Розамунды, выдалась безлунная. В считанные секунды она добралась до зарослей остролиста. Интересно, а тут выставлены охранники? Сердце ее больно сжалось — о страже она и не подумала…

Прижавшись лицом к щели в переплетенных ветках, она стала всматриваться — на полу кто-то лежал. Она подобрала ветку и, встав на колени, просунула ее в щель и принялась шарить по полу: наконец в шалаше послышался шорох.

— Генри, — хрипло прошептала она, прижавшись губами к грубой коре. Она снова стала тыкать веткой, просовывая ее во всю длину, — Генри, — позвала она громче, но совсем чуть-чуть, опасаясь, что ее услышит охранник. Слава Богу, ответил!

Розамунда ликовала.

— Где охранник? — спросила она.

— У входа, — прошептал Генри — тоже осипшим голосом.

Розамунда даже почувствовала на щеке его теплое дыхание.

— Он спит? решила уточнить она.

— Да.

— Тогда я иду.

Казалось, целая вечность прошла, пока она прокралась к входу в шалаш. Ветер все завывал и снова заглушил шум ее шагов. Боже! Там целых двое сторожей! Один прислонился к шалашу, свесив голову к коленям, второй лежал поперек входа. Дружный их храп свидетельствовал о том, что ей нечего бояться…

Оглянувшись, чтобы убедиться, что никто за ней не шпионит, Розамунда проскользнула к входу. Один из часовых дернул головой, словно испугавшись собственного храпа — а вдруг проснется? Она замерла, вжавшись в стену, но стражник продолжал спать. Лежавший в проходе свернулся калачиком и укрылся одеялом. Подняв юбку, Розамунда осторожно через него перешагнула, стараясь не задеть.

Генри сидел у дальней стенки, у него были связаны руки и ноги. Шепотом с ним поздоровавшись, она принялась за дело: стала перепиливать ножом веревку, впившуюся в его запястья. Пальцы ее болели: проклятая веревка никак не поддавалась. Когда Розамунда совсем пала духом, путы лопнули. Генри уже сам рассек веревку на ногах. В темноте он не мог разглядеть свою спасительницу, но, протянув руку наугад, коснулся ее щеки и нежно погладил.

— Спасибо, милая. Ты спасла мне жизнь.

Она сжала его руку, глаза ее наполнились слезами. Он и не подозревает, насколько верны его слова.

Стражник, лежавший в проходе, вдруг пошевелился, и пленники в отчаянии замерли… Неужели их сейчас схватят, когда свобода так близка… Но и на этот раз тревога, к счастью, оказалась ложной. Генри сунул нож за пояс. У него отобрали все его оружие, так что нож этот весьма пригодится.

Теперь уже вдвоем они переступили через спящего стража и, стараясь не шуметь, двинулись прочь от шалаша. Сжав руку Розамунды, он повел ее к немудреному сараю, где лесные жители держали лошадей. Направление он безошибочно определил по крепкому запаху, доносившемуся оттуда. Кроме того, тот малый, который подружился с его Диабло, всегда шел с ведрами именно туда.

Оставив Розамунду под укрытием молодых деревцов, Генри вошел внутрь и увидел Джейка, тяжело привалившегося головой к стене.

Заслышав голос хозяина, Диабло радостно заржал, хотя Генри всего лишь прошептал его имя. Диабло затряс огромной головой, стал рыть копытом землю и храпеть.

Джейк проснулся, встревоженный внезапным волнением коня. Генри совсем не хотел причинить этому человеку зло, но упустить единственный шанс на спасение он тоже не мог. Поэтому, прежде чем Джейк успел вскочить, Генри обхватил его и приставил нож к горлу:

— Ни слова, парень, если хочешь остаться в живых.

Глаза Джейка округлились, когда он узнал говорившего, но он покорно молчал.

— Седлай.

Не отрывая ножа от спины Джейка. Генри повел его к лошадям. Первым Джейк оседлал Диабло, который радостным ржанием мог в любой момент их выдать. Генри спешно стал его гладить, чтобы тот успокоился. Потом Джейк принялся седлать второго коня, подтягивая дрожащими пальцами подпругу.

Генри, прищурившись, за ним наблюдал. Лорду совсем не хотелось совершать убийство, но довериться этому парню он тоже не мог.

— Спасибо тебе, что хорошо за ним приглядывал, — тихо сказал Генри, трепля гриву своего боевого товарища. — Хочешь, поедем со мной, у меня в конюшне полно лошадей, лишний глаз всегда пригодится. — Джейк медлил с ответом, и Генри, чуть крепче прижав к его спине нож, добавил: — Имей в виду, когда они узнают, что ты помог мне бежать, то едва ли оставят тебя в живых. Быстрее решай, времени нет.

Я поеду с вами, милорд. Мне тут нечего терять, — сказал Джейк, почесав затылок.

— Я могу на тебя положиться?

Джейк кивнул, страшно удивленный тем, что ему доверяют.

Они очень осторожно вывели лошадей из-за перегородок, у входа Генри помедлил, чтобы убедиться, что все по-прежнему тихо. Сарай для лошадей, слава Богу, находился несколько в стороне от самого лагеря. Почти все его обитатели спали у костра, завернувшись с головами в одеяла.

Генри послал Джейка вперед и чутко прислушался к шуршанию опавших листьев.

— Розамунда, — тихо позвал он, когда они поравнялись с деревцами.

Она вышла из тени и замерла, увидев что Генри не один. Они повели лошадей к тропинке, стараясь не шуметь. Генри усадил на седло Розамунду, потом вскочил сам. Джейк, помедлив, взобрался на второго коня. Чувствовалось, что, хотя он лучше многих умеет приглядеть за лошадьми, наездник он неважный.

— Знаешь дорогу отсюда? — спросил у него Генри.

Джейк кивнул и стал держать на запад, смешно раскачиваясь в седле.

«Неплохо бы поскорее отсюда убраться», — подумал Генри. При каждом малейшем шорохе он нервно озирался, страшась увидеть погоню.

Добравшись до первой просеки, они пустили коней быстрее. Генри узнал тропу, ведущую вспять, к западу, огибающую Йорк. Они всего минут пять спокойно ехали по дороге — сзади послышались крики, замелькали огни: это Стивен поднял весь лагерь в погоню за беглецами. Генри пустил Диабло галопом. Вскоре над ухом его просвистела стрела — никого не задев, она вонзилась в ствол. Они мчались все быстрее и быстрее, стараясь увеличить разрыв, чтобы их не могла настичь ни одна стрела. Еще несколько дротиков упало в росшие у тропы заросли дрока… И все-таки они сумели оторваться.

Генри гнал коня во весь опор — до тех пор, пока вдалеке не показались стены Йорка. В этот момент их осветило солнце: золотые лучи, пробив толщу облаков, заставили каменные зубцы засиять, точно золотые слитки. Огромные ворота уже распахнули свою пасть, впуская в утробу города бесконечный караван грузов.

Никогда еще Розамунда так не радовалась этому грязному, дурно пахнущему городу. Она откинулась, опершись на плечо Генри, и облегченно вздохнула.

— Наконец-то мы в безопасности, — сказала она, целуя Генри в пропахшую ветром и лесной свежестью щеку. Подбородок его зарос густой щетиной, и он стал похож на какого-то таинственного незнакомца.

— Благодарение небу. А не поехать ли нам домой, родная моя? Поедим, упакуемся — и в путь. Давненько уже мы не были в Рэвенскрэге.

— Ох, Генри, твоя правда, пора нам домой.

Ей было так уютно рядом с его теплым телом.

Вернуться с Генри в Рэвенскрэг — что может быть лучше? Вернуться в бескрайние, обвеваемые свежим ветром вересковые пустоши, над которыми раскинулось вольное широкое небо. Прочь от этого шумного города и напоминаний о тяжкой битве. Скорее в край, где полно скал и утесов, в страну, где единственный король и властитель — Генри Рэвенскрэгский.

Не стряхнувшие еще сумерек улицы постепенно просыпались. Генри и Розамунда легкой рысью ехали по городу под серенаду церковных колоколов и скрипучих повозок. Когда они свернули на Лоп Лейн и увидели вывеску «Кобыльей головы», Розамунде показалось, что она отродясь не видела более манящей гостиничной вывески.

Глава ДЕСЯТАЯ

На серых стенах играли отблески огня. Комната в башенке казалось такой приветливой, хотя снаружи завывал ветер — словно чья-то потерянная душа. Розамунда сладко потянулась на мягкой перине, радуясь близости лежавшего рядом Генри. Сегодня ему опять в путь — опять вербовать рекрутов, готовых положить жизнь за своего короля. Война снова надвигалась. Когда они в прошлый раз вернулись домой, Розамунда решила, что все военные опасности остались позади. Как же она была наивна!.. Генри был тут самым крупным дворянином, во славу короля он должен поставлять в армию новых и новых воинов — пока в его владениях не останется ни одного умеющего держать в руках меч мужчины. Говоря по чести, дворяне исполняли волю королевы Маргариты, она заправляла армией Ланкастера. Поговаривали, что бедному королю задурили его слабую голову и он согласился слишком многое уступить йоркистам, что совсем не устраивает его вспыльчивую нравом француженку.

Когда окончательно рассвело, Розамунда повернулась взглянуть на спящего еще Генри: каким молодым и спокойным было сейчас его лицо. Он только-только оправился от раны, полученной в Уэйкфилдской битве, она заживала долго, потому что повязку с целебной мазью сдвинули своими тумаками подчиненные Стивена. Она так тогда переволновалась, а Генри ее высмеивал, твердил, что нечего поднимать шум по поводу всякой царапины, однако она видела, что ему очень даже нравится ее тревога. Розамунда, наклонившись, тихо тронула губами повязку, которую он все еще носил по ее настоянию, и в следующий миг се уже крепко прижимали к груди. Этот хитрец только притворялся, что спит.

— Проснулся? Тогда вставай, обманщик. Уже день на дворе.

Генри легонько ее отстранил, чтобы поцеловать в губы и погладить соблазнительные полукружья грудей.

— Если б можно было провести с тобой в постели целый день. А старый Джон Терлстонский посидел бы еще недельку в своей башне, не вылезал.

Розамунда втайне возликовала… но через секунду он со вздохом выпустил ее из объятий.

— Долг превыше всего. Но обещаю — вечером я твой.

— Погода сырая, и наверняка дорогу развезло, — сказала она.

Действительно, снег лег на землю всего несколько дней назад, а тропки у вересковых пустошей долго не твердеют.

— Да нет, вспомни, вчера мы там ездили — дорога уже достаточно хороша.

Она разочарованно кивнула, зная, что он прав. Он договорился встретиться со своими соратниками сразу, как кончится бездорожье. Значит, он должен ехать. Ночью они почти не спали, предаваясь любви, — хотели насытиться друг другом перед разлукой. Розамунда утаила от Генри, что Стивен — ее давний знакомец. Пусть и дальше думает, что тот украл ее только ради золота. Розамунду мучила совесть, но, расскажи она про Стивена, откроется и все остальное, все, что она, грешница, вынуждена была скрывать. И не только потому, что боялась нарушить обещание, данное ору Исмею. Просто она еще не настолько утвердилась в новой для нее роли хозяйки замка, чтобы пойти на риск.

Уткнувшись липом в мужнину шею, Розамунда стала гладить его плечи, потом ее пальцы пробежались по завиткам на смуглой груди, потом, чуть помедлив, соскользнули по плоскому животу к чреслам и обхватили его тайную плоть. Она вспомнила, с каким упоением он ее ласкал этой ночью, как старался ей угодить, и задрожала от неги. И тут же, словно по волшебству, ожил жезл наслаждения, зажатый в ее пальцах.

Генри отвел ее руку в сторону:

— Ты умеешь доставить мне удовольствие, но — не сейчас. И прекрати специально меня дразнить, плутовка, ты ведь знаешь, меня призывают дела.

Розамунда похихикала над его нарочитой строгостью и милостиво позволила ему вылезти из кровати, сама же мигом перекатилась в теплую ямку, оставленную на перине его телом. Она смотрела, как он идет к очагу — стройный, мускулистый, — чтобы взять с пола свой роскошный халат, который он вчера в нетерпении отшвырнул, овладев ею прямо на скамье, стоявшей у огня. Блики пламени золотили его кожу — теперь перед ней была совершенная золотая статуя. Розамунда вспыхнула, обуреваемая жаждой снова слиться с ним воедино.

«Никогда, никогда я не перестану обожать своего Генри», — счастливо вздыхая, сказала она себе.

Потом пришел Джем — одеть и побрить своего господина. Розамунда наблюдала за этим ритуалом. Ей казалось, что она в театре и смотрит какую-то очень фривольную пьесу. Нагота Генри вызывала в ее памяти и восхитительные ночные сценки. Он тоже то и дело на нее поглядывал, многозначительно ей подмигивая и томно улыбаясь. Этот безмолвный разговор сладко бередил ее сердце, раскрывавшееся все шире и шире навстречу его любви.

А потом наступила неизбежная минута расставания — Розамунда стиснула его крепко-крепко, боясь выпустить. Всякий раз, когда он покидал стены замка, она сходила с ума и молила небеса: только бы вернулся…

— До вечера, любимая, обещаю, что мы поужинаем вдвоем, ну а потом…

— Потом привлекает меня больше всего, — пошутила она, стараясь скрыть от него свою тревогу. — С Богом, возвращайся скорее.

Через несколько часов после его отъезда Розамунде доложили, что к ней гости. Она как раз вышивала, сидя наверху в светлых покоях Генри. У ног ее развалился верный Димплз, он тут же поднял уши и угрожающе зарычал на управляющего. Розамунда прикрикнула на пса, хотя в душе вполне разделяла его нелюбовь к этому человеку. Тургуд на прошлой неделе занемог и слег в постель, и теперь всем временно заправлял Хоук.

— Прикажете проводить гостей сюда, леди Розамунда? — вкрадчивым голоском спросил он.

Розамунда кивнула, озадаченная странным выражением, написанным на плутоватом лице Хоука. В его преданности она сильно сомневалась: очень уж он расчетлив и лжив. Он доложил, что некая знатная леди и ее дети пришли выразить ей свое почтение. Розамунда подумала, что это жена какого-нибудь их соседа, хотя и подивилась ее смелости — путешествовать в зимнюю пору одной, без мужа… Впрочем, муж ее тоже, наверное, умчался вместе с Генри.

Розамунда мельком посмотрелась в зеркало, нервным движением одернув расшитый розовый лиф, надетый поверх белого шерстяного платья, волосы были просто заплетены и прикрыты легкой вуалью, поверх которой была повязана тугая лента. Не слишком роскошно, но вполне пристойно. Для свидания с женой среднего дворянина совсем даже неплохо. Розамунда распорядилась, чтобы печенье и вино подали сюда, наверх, где всегда так приветливо потрескивал в очаге огонь. Здесь было куда уютнее, чем в огромной, дымной зале с шумливыми солдатами и надоедливыми голубями, гнездящимися на балках.

Гости никак не шли, и Розамунда снова принялась за вышивание, удивленная чрезмерной медлительностью визитеров. Но вот на лестнице раздались детские голоса.

Двое ребятишек, в нарядных, отделанных мехом накидках, появились у порога, терпеливо дожидаясь, когда поднимется их мать. Розамунда подбадривающе улыбнулась и протянула им навстречу руки, приглашая войти. Они, потупившись от смущения, поприветствовали ее, позволив ей расцеловать свои румяные щечки. Розамунда провела их к огню. Димплз тут же с готовностью разлегся на спине и принялся вилять хвостом, который гулко ударялся об пол, — пес был страшно рад такой компании. Дети захлопали в ладоши, весело хохоча над потешным псом.

В комнату вошла служанка и принялась раздевать детишек. Розамунда подняла глаза и увидела, что в дверном проеме стоит их мать и очень пристально ее разглядывает. Внешность женщины была до того яркой, что Розамунда лишилась на миг дара речи. Гостья была высокого роста, из-под лилового капюшона выбивались пряди ярко-рыжих кудрей. Красивое, с тонкими чертами лицо было скорее неприятным из-за холодного расчетливого выражения. Отослав служанку, женщина очень грациозно вплыла в комнату — Розамунде почему-то стало не по себе.

— Добро пожаловать в Рэвенскрэг, леди… — Розамунда умолкла, так как не знала ее имени, сразу почувствовав по этой намеренно затянутой паузе плохо скрытую враждебность.

Гостья бесцеремонно окинула Розамунду взглядом и процедила:

— Помрой. Леди Бланш.

Пока шел вежливый обмен любезностями, Розамунда пыталась вспомнить соседей с такой фамилией — но не сумела. Однако имя дамы почему-то показалось ей знакомым.

Дети тоже увлеченно разглядывали хозяйку огромными синими очами. До чего пригожие. Не диво, ведь у них такая красивая мать. Однако никому из них не достались ее роскошные рыжие кудри. Розамунда мучительно гадала, кого же ей напоминают их ангельские личики…

— Позвольте вам представить моих деток, леди Розамунда. Это Генри, а это Элинор.

Дети почтительно склонили головы и присели.

— Они прелестны, леди Бланш. Вы настоящая счастливица.

— У вас ведь нет детей, миледи?

Вопрос был столь же неожиданным, сколь и неуместным — все в округе знали, что у лорда Рэвенскрэгского пока нет наследников.

Розамунда лишь покачала головой. Неведомо почему в присутствии этой женщины она ощущала себя гостьей… в собственном доме. Розамунда пригласила ее сесть рядом с собой на скамью у очага. Та, небрежно бросив на сундучок свой отороченный лебяжьим пухом плащ, протянула к огню руки. Они у нее были длинные, благородной формы, сквозь прозрачную кожу проглядывали жилки. На пальцах — ни одного колечка. Розамунда пыталась понять, что нужно от нее этой рыжей, ведь, судя по ее манере, она вовсе не жаждала добиться расположения хозяйки. Розамунда не могла не признаться самой себе, что яркая и роскошно одетая посетительница заставила ее стушеваться. Платье гостьи и впрямь было дивным — пурпурного шелку, с меховой оторочкой на лифе, а вырез какой — все груди наружу, белые, полные…

— Ваши дети делают вам честь, — любезно заметила Розамунда, чтобы как-то начать беседу, и обернулась к очагу. Девочка и мальчик увлеченно играли с деревянными кубиками и кругляшами, которые служанка разложила на циновке. Время от времени они, радостно хохоча, отбирали игрушки у Димплза, которой тоже не хотел оставаться в стороне от столь увлекательного занятия.

— Да, — Бланш горделиво улыбнулась, — воспитаны они недурно, им всего-то: одному — четыре, другой — три годика… Вы согласны? — Она тоже обернулась полюбоваться своими черноволосыми ангелочками. Оба были в богатых нарядах из винного бархата: на мальчике настоящий дублет, на девочке — платьице. Если б не разница в росте, их вполне можно было бы принять за близнецов.

— Извините, мужа нет сейчас дома, он по приказу короля поехал отбирать рекрутов, — смущенно пробормотала Розамунда, угощая гостью вином и печеньем.

Бланш с хищным видом впилась зубами в сдобный хрустящий бочок. Зубы у нее были очень белые и очень мелкие, совсем как у кошки. И глаза тоже кошачьи миндалевидные, в желтую крапинку, и неестественно блестящие. «Отчего это, — гадала Розамунда, — может, оттого, что в них отражается огонь?»

— Я должна была увидеть жену Генри. Вы намного красивей, чем я представляла, дорогая Розамунда, — изволила похвалить ее Бланш, стряхивая с платья крошки. Потом вдруг она прищелкнула пальцами, и в комнате мгновенно появилась служанка. И опять изумилась Розамунда: отчею так быстро? Видать, не уходила, стояла на лестнице.

— Забери детей на кухню и покорми их, собаку тоже уведи.

Розамунда приказала Димплзу уйти, тот неохотно подчинился. Розамунда мужественно сохраняла любезный тон, однако бесцеремонность этой дамочки уже порядком ее раздражала. Дети послушно засеменили к двери, перешептываясь и даже ни разу не взглянув на мать.

— Рада видеть вас у себя, — вежливо выдавила Розамунда, хотя на самом деле не чаяла, когда незваная гостья уберется.

— В самом деле? — спросила Бланш, оправляя юбку и не сводя глаз с лица Розамунды. — Стало быть, вам известно, кто я такая?

Не поняв, что она имеет в виду, Розамунда судорожно сглотнула:

— Это почему же?

— Да потому, милочка, что я — та женщина, которую любит Генри.

Потрясенная, Розамунда молча смотрела на гостью, не веря собственным ушам.

Бланш коротко усмехнулась, довольная произведенным впечатлением;

— Кажется, я огорчила вас. Ради Бога простите.

— Вы действительно очень меня изумили, — сухо сказала Розамунда. — Пожалуйста, объяснитесь.

— Я живу в имении Эндерли.

Да, одной этой фразы Розамунде было достаточно. Значит, это та самая Бланш! Не думала она, что ее соперница когда-нибудь осмелится сюда явиться… Сердце Розамунды заныло от боли, не давая ей вздохнуть. Вот оно что: перед нею хозяйка Эндерли, всем известная любовница Генри! Розамунда через силу поднялась и, встав поближе к огню, спросила:

— И что вам от меня нужно?

— Я давно хотела вас увидеть. По-моему, в моем любопытстве нет ничего удивительного. Мы с Генри решили, что на свадьбу мне лучше не приходить. Но со дня вашего венчания прошло уже много времени. Вы наверняка уже успели узнать о моем существовании.

— Я действительно о вас узнала, но это не означает, что я должна еще и видеть вас.

— Разве вам нисколечко не интересно было на меня взглянуть? Чтобы понять, какие женщины по вкусу вашему мужу?

Розамунда стиснула зубы, чтобы не выпалить какую-нибудь грубость, о которой наверняка потом пожалела бы, и очень спокойно произнесла: — Ему по вкусу я.

Откинув голову, Бланш издевательски расхохоталась, ее рыжая грива разметалась по сдобным сливочным плечам.

— Ах, милочка, до чего же вы наивны.

— Ну вот, теперь вы меня увидели, а я — вас, и нам, похоже, больше не о чем с вами разговаривать, — сказала Розамунда после затянувшейся паузы, изо всех сил стараясь не терять присутствия духа.

— Вы ошибаетесь. Я еще далеко не все вам сказала, — прошипела Бланш, наклонившись к Розамунде…

От резких ее духов у Розамунды запершило в горле и закружилась голова. Розамунда трудно сглотнула, чувствуя сильное искушение немедленно выставить эту бесстыжую вон, но боялась прогневить Генри. Она давно уже поняла, что дворянский уклад совсем не таков, как в ее родной деревеньке, и боялась попасть впросак, не зная, что ей делать дальше с полюбовницей Генри.

— Скорее говорите и уходите, — все-таки вырвалось у Розамунды.

Бланш самодовольно ухмыльнулась и повольготнее расселась на мягкой скамеечке.

— Вы не должны ревновать. Я несколько лет была возлюбленной Генри и уверяю вас, что он совершенно не собирается меня бросить. Лучше вам с этим смириться.

— Как вы смеете! — закричала Розамунда. Такую наглость она стерпеть уже не могла, ей страшно хотелось ударить это красивое ухмыляющееся лицо. — Он больше не ездит к вам.

— Это он вам сказал? Придется вам научиться не быть такой доверчивой, иначе вам будет трудно, ой как трудно. Видите ли, у меня есть кое-что такое, что удерживает его. То, чего нет у вас.

Розамунда с каменным лицом встретила взгляд ненавистных глаз, ее просто трясло от ярости.

— И что же это за диво такое, миледи?

— Его сын и его дочь, леди Розамунда.

Время словно остановилось. Только завывал ветер за окном и потрескивали поленья. Громче же всего, казалось Розамунде, стучало ее разбитое сердце.

— Вы лжете! — прошипела она, стиснув пальцы, чтобы не ударить эту горделивую кошечку, не вцепиться в ее буйные кудри. — Лжете!

— Ну зачем же себя обманывать. Вы же видели, как они похожи на своего отца.

Розамунда тут же вспомнила, что малыши в первый же миг кого-то ей напомнили — и синими своими глазками, и черными волосами, и удивительной правильностью черт лица.

— Вы только взгляните на этот портрет и сами убедитесь.

Розамунда покорно обернулась: в углу висел портрет трех мальчиков, играющих с собакой в этой самой комнате. Это был Генри и двое его умерших братьев. Портрет был не очень хорош, но художник, безусловно, сумел передать, как разительно они друг на друга похожи. У Розамунды упало сердце. Теперь она поняла, на кого так похож розовощекий малыш Бланш: на Фентона, младшего брата Генри. На портрете тому тоже всего четыре года.

Бланш наслаждалась убитым видом соперницы, но этого ей было недостаточно, так как в глубине души она совсем не была уверена в прежних чувствах Генри. Чтобы добить Розамунду, она сладким голоском добавила:

— Генри и сейчас ко мне наезжает. Вы знаете об этом. Но вас, я думаю, это мало беспокоит, мало ли какие случаются у мужчин прихоти. Даже в брачную ночь он переспал со мной.

— Я знаю. Так что, видите, вы не слишком меня удивили, — почти шепотом произнесла Розамунда, вынужденная снова сесть, ибо у нее подкашивались ноги.

Бланш нахмурилась. Она не ожидала, что Розамунде известно про визит Генри.

— Неужели вы думаете, что с тех пор он больше у меня не бывал? Вспомните-ка, сколько времени его не было дома? Причем сразу после вашей свадьбы.

Розамунде совсем не хотелось про это вспоминать. Его не было тогда всю зиму, долгие месяцы, а сколько в этих месяцах ночей — теперь и не подсчитаешь.

— Он никогда не забывал дорожку ко мне, — продолжала она, ободренная внезапной бледностью Розамунды. Надо было до конца использовать свое преимущество, н Бланш, недолго думая, добавила: — Наверное, Генри рассердился бы на меня, но я все-таки скажу… В прошлый Сочельник я скинула ребенка — от него. Ведь он регулярно со мною…

Однако Розамунда уже не слышала унизительных подробностей, которые так старательно выкладывала Бланш мурлыкающим своим голоском; в ушах у нее гудело и стучало в висках.

— Вы не знаете, как доставить удовольствие мужчине с таким горячим нравом, — словно сквозь туманную пелену доносилось до Розамунды. — Его обыкновенной случкой не удивишь. Поэтому я всегда подливаю ему особого зелья, и потом его просто невозможно унять. Настоящий жеребец, ему только давай и давай…

— Убирайся! — завопила Розамунда, на сей раз во всю мощь своей глотки.

И тут же, словно по мановению волшебной палочки, в дверном проеме возникла служанка Бланш с обоими детьми, державшими в руках по огромному красному яблоку. Взглянув на них, Розамунда сжалась от сердечной боли. Не могло быть и тени сомнений в том, что Генри действительно их отец. В их лицах не было ничего общего с кошачьей мордочкой Бланш Помрой: этот благородный узкий овал лица, эти синие глаза и смоляные кудри подарил им Генри. Они были вылитой копией лорда Рэвенскрэгского.

— Мы уходим. Одень детей, — приказала Бланш и снова повернулась к Розамунде: — Надеюсь, вам надолго запомнится мой визит, леди Розамунда.

— Можете в этом не сомневаться, леди Помрой, — с достоинством вымолвила Розамунда, хоть подбородок ее дрожал от негодования. Рози, дочь прачки, непременно бы разрыдалась и накинулась на свою соперницу с кулаками, но леди Рэвенскрэг обязана сдержать подступившие слезы и ничем не выдать своего желания прибить эту рыжую кошку на месте. Сглотнув комок слез, Розамунда добавила: — Этот день запомнится мне, как самый отвратительный день в моей жизни.

Ответив ей ледяной улыбкой, Бланш запахнула шубку и, подтолкнув детей к двери, стала спускаться вниз.

Розамунда не могла даже позволить себе выплакаться, ибо почти сразу над ее ухом раздался заботливый голос Хоука, в котором сквозила, однако, плохо скрытая насмешка:

— Что изволите приказать, леди Розамунда?

Она мгновенно обернулась, и тот не успел стереть с лица гримасу злорадства. Проклятый лакей!

Он знал, кто такая эта рыжая кошка! И теперь специально пришел поиздеваться над своей госпожой, Розамунда видела это по его лицу.

— Ничего, Хоук. Я лучше подожду, когда оправится Тургуд, — ледяным тоном ответила она и демонстративно отвернулась к окну.

Она вглядывалась в раскинувшийся перед ней зимний пейзаж, а наглец все не уходил, прятался за дверью. Наконец она услышала его грузные шаги по лестнице. Теперь он всласть обсудит с дворней их встречу с Бланш, все до словечка… наверняка подслушивал на лестнице — уж больно скоро он появился после ухода гостьи. Розамунде вдруг стало душно в этих могучих стенах, ей захотелось на волю, где никто не будет за ней шпионить.

Конечно, наездница она не Бог весть какая, однако коротенькая прогулка верхом ей вполне по силам. Необходимо обдумать эту новую беду без посторонних глаз. Здесь же она должна сохранять маску спокойствия, чтобы не доставлять удовольствия Хоуку и прочим любителям посплетничать и порадоваться переживаниям «их светлости». Хорошая скачка по вересковым пустошам поможет ей стряхнуть с себя паутину печали.

Холодный ветер хлестал в лицо, холодя щеки и зажигая их румянцем. Вот оно, горюшко… а ведь еще утром она была так счастлива и покойна, так любима. А что теперь? Теперь она лишилась всего. Ах, Генри… Зачем он заставил ее поверить, что больше не ездит в Эндерли? Говоря по чести, она никогда не спрашивала его об этом напрямую. Мужчины — такие умельцы, наговорят тебе что угодно, вроде не соврут, но и правды не скажут.

Ах, окаянный! Предал их любовь, изменял ей с этой рыжей шлюхой! Все россказни, которые Розамунда когда-то о ней услышала, сегодня подтвердились. Одна из горничных божилась ей, что Бланш настоящая ведьма. А Генри всегда только смеялся, когда его остерегали против этой дамочки. Поговаривали, что она его присушила к себе приворотным зельем. Бланш упоминала какие-то снадобья, от которых Генри становится неутомимым, точно жеребец… стало быть, она занимается черной магией? В Виттоне тоже иногда шептались о ведьминских снадобьях, которые многократно увеличивают мужскую силу, от них всякий мужчина делается якобы просто ненасытным.

Розамунда живо представила, как ее муж и Бланш предаются постельным утехам. Ей стало тошно. Она вспомнила заветные словечки и жаркие признания, которые он всегда шептал ей в минуты их близости… Неужто он шепчет ей то же самое, распаляя себя и свою любовницу, которая опутывает его рыжими кудрями, точно силками. От этой картины Розамунде стало еще тошнее. Нет, его жаркие поцелуи и ласки принадлежат только ей, Розамунде, он не смеет расточать их этой прислужнице сатаны!

Чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, Розамунда приказала себе не растравливать раны, она прикрыла глаза руками, надеясь, что дурнота сейчас пройдет. Но как он мог так ее обманывать? Как он мог спать с другой, ведь клялся, что любит только ее, Розамунду? Неужто все эти признания — сплошная ложь?

«Нет, — застонала она, — он любит меня. Он ведь мой сказочный принц».

Холодок последней, столь звонкой фразы заставил ее поднять голову. Неужто она только что нечаянно сказала самой себе правду? Не была ли их пылкая любовь лишь ее выдумкой? Так же как и все остальные ее фантазии, которыми она раньше пыталась скрасить свою жизнь?

Слезы брызнули у нее из глаз, и, не замечая резкого ветра, она помчалась галопом по заснеженной тропке. И только когда стало темнеть, повернула к дому.

Конечно, эта мерзавка могла и соврать, что Генри до сих пор ее навешает. Но дети-то точно его, тут и сомневаться нечего. Мальчику четыре, девочке три… Они появились на свет задолго до того, как Генри встретил Розамунду де Джир.

Вспомнив это зловещее имя, она попыталась здраво во всем разобраться. Обозревая по-зимнему сонные дали, — только овцы нарушали тишину своим блеянием, — Розамунда сосредоточенно размышляла. Не дурочка же она в самом деле, чтобы надеяться, что до их свадьбы у Генри никого не было. Этой мыслью она пыталась утешиться, когда Бланш заявила, что Генри продолжает с нею спать. Розамунда знала, что он был у нее в свадебную ночь. И наверное, частенько заезжал в Эндерли в ту первую зиму, когда пытался преодолеть свою любовь к ней, Розамунде. Он сам говорил, что испробовал все. Она вспомнила, какое у него было лицо, когда он впервые ей признался, а ее любовь в ответ на его откровенность вспыхнула лишь сильнее. Испробовал все… верно, и постель Бланш?

Уже сидя у теплого огня, она снова разозлилась на рыжую ведьму, рассудив, что та специально ей наврала, чтобы помучить. Да, но она сказала, что скинула этим Рождеством ребенка… Из чего следует, что он был зачат после той роковой зимы — в августе или сентябре, именно тогда Генри снова отлучался из дому. Говорил, что собирает по приказу короля армию, а на самом деле в эти последние погожие деньки нежился в спальне Бланш Помрой?

Она вся извелась, дожидаясь возвращения Генри. И все не могла решить, когда ей учинить ему допрос: сразу, как приедет, после ужина, или когда они останутся одни в своей спальне? Может, ей поужинать со всеми в огромной зале? Нет, только не это, у нее нет сил притворяться веселой. Лучше она дождется его. И его объяснений.

Розамунду одолевали неотвязные картины: вот Бланш обнимает Генри, вот они предаются любовным утехам… Она ничего не могла с собой поделать. А потом придумала себе еще одну пытку гадала, не случалось ли, что он приходил к ней, еще не остынув от жаркой постели Бланш?

Наконец присланный Генри вестовой объявил, что его светлость скоро будут. Розамунда накинула свой нарядный плащ, ощутив ласковое прикосновение меховой подкладки, — словно ее погладила любящая рука, — Розамунда вспомнила про предательство. Драгоценный подарок сразу стал ей немил. Стоило Розамунде узнать, что она не единственная у Генри возлюбленная, все радости их любви омрачила черная туча.

Розамунда стояла на стене, вглядываясь в темноту, и вот появилась извилистая цепочка огней, становившаяся все ярче и больше. Довольно скоро вспыхнули факелы у моста: его спускали, чтобы пропустить Генри и его людей. Ну вот, наконец дождалась. Она стала спускаться, чувствуя, как сильно у нее дрожат колени, и моля, чтобы у нее подольше достало терпения не затевать неприятный разговор. В минуту слабости она даже отказалась от своих намерений, рассудив, что лучше вообще не говорить ему о визите его любовницы. Это было бы куда проще, многие жены делают вид, что не замечают похождений своих мужей. Но это не по ее нраву. Все между ними должно быть без обмана, честь по чести!

Честь! Она даже засмеялась тому, что ей на ум пришло такое словечко… Ей ли говорить о чести? Она с самого начала только и делала, что обманывала его. Как она может требовать от него правдивости. Да, но разве она не была ему верна? И телом и душой… Этого же она хочет и от него. До чего же славная из них получилась парочка. Генри скрывает от нее свои любовные похождения, она от него — свое происхождение и настоящее имя. У нее даже нет права презирать незаконных его детей, потому что она сама — внебрачная дочь сэра Исмея!

Генри почти вбежал в залу, не сняв шпор и плаща, его взгляд нетерпеливо метался по всем углам, ища Розамунду. Он, похоже, был очень удивлен, что она не вышла к дверям.

Набрав в легкие побольше воздуху, она вышла из-за колонны и чинным шагом двинулась ему навстречу. У нее было такое чувство, что она приближается к месту собственной казни. Она нарядилась в блестящее шелковое платье и накидку, отделанную беличьим мехом. В этом роскошном платье и в сверкающем венце, надетом на легкую вуаль, она выглядела как истинная принцесса. Горькая улыбка дрогнула в уголках ее губ, когда она услышала восхищенный возглас Генри. Да, она надела для него свой новый праздничный наряд, но в теперешнем ее настроении он был ей ничем не милее, чем платье из какой-нибудь грубой холстины.

— Розамунда, любовь моя! Ты похожа на сказочное видение! Если б я знал, какой ты припасла для меня подарок, вернулся бы раньше, чтобы успеть тобой налюбоваться! — Он протянул к ней руки.

Скользнув в его объятия, она еле сдержала слезы, а сердце ее болезненно сжалось. Почему нельзя так сделать, чтобы все стало как прежде, до визита леди Бланш? Почему счастье было таким коротким? Поцелуй его был горячим и страстным. Его нетерпение напоминало ей, что близки горькие минуты уединения.

— Добро пожаловать домой, супруг, — сказала она тусклым голосом.

Генри сразу почувствовал что-то неладное — по тому, как напряглось ее тело. Он, прищурившись, вгляделся в ее грустное лицо и увидел незнакомые скорбные складочки у рта.

— Что-то случилось? Что с тобой? — спросил он, придержав ее за руку, когда она хотела отойти. — Скажи!

Нет, она не может больше ждать… посмотрев на него страдающим взглядом, она вырвалась и поспешила к лестнице, чтобы поскорее укрыться в излюбленной своей комнате со светлым окном и с весело потрескивающим очагом.

Когда Генри нагнал ее и схватил за руку, Розамунда, понизив голос, коротко сказала:

— Нам нужно кое о чем поговорить.

— А ты не могла бы подождать, когда я вымоюсь и переоденусь? Сегодня нам пришлось очень много ездить верхом.

— То, что я хочу тебе сказать, не займет много времени, — резко сказала она.

— Ну хорошо.

Генри махнул своим гвардейцам, отпуская их. Кто-то пошел распрягать лошадей, остальные, устало опустившись за низенькие столики, стали ждать ужина. Генри с тяжелым сердцем двинулся следом за Розамундой, пытаясь понять, отчего она сама не своя. Обычно эта самая светлая и теплая комната была такой уютной, но сейчас ему показалось, что тут промозгло, как в склепе, хотя пылал камин и в шандалах были зажжены все свечки. Холод, которым веяло от Розамунды, казалось, одолел все тепло. Генри плотно прикрыл дверь и остановился в ожидании.

Розамунда подошла к окну и стала всматриваться в ночную черноту, кое-где светились тусклые огоньки — факелы во дворике и в руке часового, медленно прохаживавшегося по верху зубчатой стены. Но и в небе, и в далеких полях в вересковых низинах царили уныние и мгла, такие же, как в ее сердце.

— Ну, выкладывай свою неотложную новость, — нетерпеливо сказал Генри.

Розамунда вздрогнула, будто удивленная его присутствием. А она действительно забыла, что он здесь, увлеченная своими грустными думками. Розамунда услышала, как он, позвякивая шпорами, тоже подходит к окну. Он даже не прикоснулся к ней, но все равно она мгновенно почувствовала тепло его тела, такого близкого и… такого далекого. Ах как бы она была счастлива укрыться в его объятиях, почувствовать его близость! Если б можно было вернуть сегодняшнее утро!.. Но Розамунда знала, что прежнему меж ними не бывать.

Розамунда несколько раз сглотнула, пытаясь одолеть внезапную сухость в горле, и посмотрела на Генри. Брови его были угрюмо сдвинуты, подбородок настороженно вздернут. Он, конечно, не ведал, о чем пойдет речь, по явно готовился к самому худшему.

— Сегодня, когда ты уехал, ко мне пожаловали гости.

— Ну, — торопил ее он, — кто именно?

— Леди Бланш Помрой.

Генри только вздохнул, мысленно ругаясь самыми страшными ругательствами, вслух же только сказал:

— Вот чертовка. Говорил же я ей! Розамунда, мне очень жаль, что она посмела так тебя расстроить.

— Она просто хотела представить мне своих детей.

Эта новость окончательно вывела Генри из себя. Он замер, потом, преодолев первое потрясение, метнулся к Розамунде и хотел ее обнять. Но она отшатнулась от него.

— Твоих детей, Генри.

— Розамунда, я хотел все тебе рассказать. Но все не было подходящей минуты.

— Не было подходящей минуты?! — Розамунда стиснула кулаки от охватившей ее ярости. — И когда же она у тебя найдется? Когда твой сын будет достаточно взрослым, чтобы драться на очередной войне? Ты всегда твердил, что тебе нужен наследник. А кто же тогда, по-твоему, он?

— Во всяком случае, не мой наследник.

— Но ведь он твой сын.

Крепко стиснув зубы, он обреченно кивнул и со вздохом выдавил:

— Да, мой.

— Ну и почему же ты не считаешь его своим наследником?

— Потому что у леди Бланш есть муж. И по закону этот мальчик его наследник, а не мой.

— Так у нее есть муж?! — воскликнула ошеломленная Розамунда. — Тогда как же он позволяет этой шлюхе с тобой распутничать?

Генри даже вздрогнул, услышав из уст Розамунды такие непристойности. Потом в волнении заметался по комнате.

— Ее мужа держат в заточении, в какой-то забытой Богом дыре. Одни говорят, это где-то во Франции, другие — в Святой Земле. Я понятия не имею, куда его занесло, и меня это мало волнует. И еще: прошу тебя не называть Бланш шлюхой. Ты ведь и раньше слышала сплетни о моей любовнице из Эндерли. Так что это для тебя не новость.

— Не новость! И то что она явилась сюда с двумя точными копиями вашей светлости — это тоже не новость?

— Признаю. Я виноват, что не рассказал о них. Я вовсе не хотел тебя обманывать, просто боялся огорчить.

— Почему же ты не боялся меня огорчить, когда распутничал с нею?

— Я знал Бланш много лет, задолго до того, как ее Уолтера забрали в плен. Он взял у меня внаем земли в Норткоте. В какой-то из кампаний мы даже вместе сражались. Радость моя, пойми, я сошелся с Бланш до того, как встретил тебя, а потом была только ты.

— Неужели? А что ты скажешь по поводу ребенка, которого она скинула как раз на Рождество? — Голос Розамунды дрожал от возмущения.

— О чем ты говоришь? Какой ребенок?

— Тот самый, которого она прижила от тебя, но не смогла выносить.

— Скинула на Рождество? Да она же лжет! Самым бессовестным образом! Я понятия не имею, с кем она прижила этого ребенка. Я тут совершенно ни при чем.

— Она утверждала, что ты до сих пор к ней наведываешься.

Он холодно взглянул в ее пылающее праведным гневом лицо:

— И кому же ты веришь — ей или мне?

— Ах, Генри, — простонала Розамунда, уязвленная его сомнением и отчаянно пытаясь унять бьющую ее дрожь. — Я очень хочу тебе верить.

— Очень? Оно и видно… и поэтому смеешь тыкать мне в нос выдумки этой суки.

— Но она говорила, что ты мне наврал, будто покончил с нею.

— Раз я сказал, что покончил, значит, так оно и есть. Мне нечего добавить. Кроме того, что ты — моя желанная. И никто более.

— Однако в нашу свадебную ночь ты именно к ней уехал, бросил меня одну.

— О Господи! Розамунда, со всем этим покончено год назад. Да, уехал. И еще потом ездил.

— Я так и знала! — выкрикнула она и торопливо зажала рот рукой, чтобы удержать так и рвавшиеся с языка слова… слова, пропитанные ядом злобы.

Генри схватил ее за руку и резко повернул к себе:

— Погоди, Розамунда. Хотя бы выслушай меня. Я был у нее дважды. В то лютое время, когда пытался вырвать из своей души любовь к тебе.

— Ты спал с ней? — прошептала Розамунда, тихо плача, — Ты ее любишь?

— Нет, никогда не любил. Бланш нужна была мне, чтобы утолить потребность в женщине. Потому я сразу почувствовал: с тобой все другое… Я не смог тебя забыть, потому что полюбил тебя… и телом, и душой.

Ей так хотелось верить ему. Сквозь пелену слез она видела, какое сердитое у него лицо… Мужчины так легко обманывают… клянутся в искренности и через минуту забывают про свои клятвы.

— Откуда мне знать, что ты меня не обманываешь? — пролепетала она, размазывая по щекам слезы.

Он сверкнул глазами и стиснул от досады кулак:

— Неоткуда. Всемилостивый Господь, ежели ты до того придурковата, что веришь этой лживой суке, пеняй на себя.

— Грешно тебе, Генри! И не смей называть меня дурой! И цепляться к словам… Ты обманул меня. Я бы и рада-радехонька тебе поверить… Но… муж у нее в плену, земли никакой нет, — стало быть, кто-то ее содержит? И сдается мне, что этот кто-то — ты. Или ты и впрямь считаешь меня совсем дурочкой?

Он посмотрел на нее тяжелым взглядом и отвернулся:

— Куда ж мне теперь от этого деться… А содержать собственных детей — мой долг.

— Тогда втолкуй ты мне, пожалуйста, почему ты так мечтаешь о наследнике? Женись на своей давней знакомой, и это наладится само собой — он у тебя уже есть.

— Говорил же я тебе: у нее есть муж. И пока он жив, она не может выйти за другого, — сказал Генри, вороша кочергой головни, — в очаге сразу взвился целый огненный столб.

— И только поэтому ты на ней не женился?

— Не только. Я никогда не собирался на ней жениться, хотя она с удовольствием прибрала бы меня к рукам, да бедняга Уолтер ее подвел, пропал без вести.

— Стало быть, не собирался. Невыгодная она жена? Никакого от нее прибытка. Ни свежего войска, ни новых земель…

— Ах вот ты о чем…

— Да, я о том. Да простит меня Господь! У вас ведь был уговор с де Джиром, ты так хотел заполучить его земли, — пробормотала она, чувствуя, что еще немного — и она расхохочется, до того нелепыми показались ей вдруг эти дворяне, до того жалкими — донимают и себя и окружающих всякими глупостями, пыжатся…

— Розамунда, Христом Богом молю, уймись… хватит меня терзать, нечем тебе что ли заняться? Да, так уж устроена жизнь, ты как будто только вчера родилась. Но нам с тобой повезло, как везет немногим. Брак по расчету превратился в брак по любви. А вот тебе и вся правда — до нашей встречи у меня была любовница, которая родила мне двоих детей.

Розамунда опять открыла рот, чтобы что-то сказать, но он жестом остановил ее:

— В моем окружении такое случается сплошь и рядом. Если бы я не знался с женщинами, пошли бы сплетни о том, что я предпочитаю мальчиков. Такие причуды тебе понравились бы еще меньше, чем какая-то там любовница, причем в прошлом.

— Прошлое твое, а расплачиваться за него почему-то должна я. Эти крошки не идут у меня из головы.

— Послушай, что я тебе скажу. Если Уолтер так и не объявится, мы возьмем их в услужение к себе в замок — как только они подрастут.

— Ни за что! Как ты можешь такое говорить!

— Очень просто, дорогая женушка. Так все делают. Насчет девочки я еще не решил, а уж мальчика точно заберу.

— И объявишь его своим наследником?

— Нет, ведь он по рождению все равно останется незаконным, даже если я признаю его своим сыном. Будет служить у меня в гвардии или писарем — это уж что ему будет по нраву и на что хватит талантов.

— Ну а наши с тобой дети?

— Они и станут моими наследниками. Я объясню им, кто этот юноша, они меня поймут. Дело, как говорится, житейское. Многие знатные лорды держат при своем дворе прижитых на стороне детей.

К глазам Розамунды снова подступили слезы, и она дрожащими губами пролепетала:

— Всякий раз, как он попадется мне на глаза, я хочешь не хочешь буду вспоминать его мать.

Генри пожал плечами:

— Если тебе это так не по сердцу, поселим его при дворе какого-нибудь соседа. Я очень сожалею, что тебя заставили так страдать. И Бланш тоже весьма об этом пожалеет, обещаю. Ничего подобного больше не повторится. Спору нет, я должен был рассказать тебе про детей. Я горько теперь раскаиваюсь, прости меня, грешного.

Розамунда, однако, пока не собиралась ставить точку.

— Сколько же еще ублюдков ты посеял в округе? — с вызовом спросила она.

Он цинично усмехнулся ее запальчивости:

— Я уже давно не малое дитя и прожил в Рэвенскрэге большую часть своей жизни. Перестань мучить себя моим прошлым. Отряхнем его прах. — Он шутливо потер рука об руку, как бы разделываясь со всеми своими проступками. Это легкомыслие еще больше вывело Розамунду из себя.

— Это все, что ты можешь мне ответить?

— Ну чего еще ты от меня хочешь добиться? Я голоден, я устал, я трясся весь день в седле. Давай спустимся и поужинаем. Пора кончить этот разговор.

— Вот как? Как легко ты обо всем забываешь, мне бы так… Небось, уже забыл, что я спасла тебе жизнь? И вот какую я получила от тебя благодарность!

Он посмотрел на нее с искренним изумлением, не понимая, при чем тут его спасение.

— Я же сказал, что навсегда теперь твой должник, какой еще тебе надобно благодарности? Будь благоразумна, Розамунда. Что было, то было. Я не могу переделать свою жизнь наново.

— Ну так вот что я тебе скажу… Знай я про твой обман, еще бы подумала, стоит ли ради такого рисковать, — Розамунда уже не очень понимала, что говорит, — меня ведь могли убить, но у меня на уме была одна кручина — как бы тебя спасти… Я-то верила, что ты мой… а у тебя, оказывается, и дети уже есть, а эта рыжая сука божится, что ты до сих пор у нее пасешься, потому что у нее в запасе много всяких пакостей, от которых ты делаешься точно похотливый жеребец.

— Замолчи! С меня уже довольно! Мне ты поверишь или Бланш, теперь уже неважно. Завтра мне снова в поход, так что у тебя с лихвой будет времени выбрать.

Он, резко развернувшись, пошел к двери и с такой силой ею хлопнул, что деревянная дверь только чудом не треснула. Розамунда слышала, как его шаги гулкой дробью отдаются от каменных ступенек.

Потрясенная, Розамунда так и осталась стоять у окна, чувствуя, как холодок побежал по ее спине. Значит, утром он уезжает, и этот последний перед разлукой вечер они провели в ругани. И снова слезы побежали по ее щекам. Все из-за этой Бланш Помрой. А может, рыжая потаскуха специально наговорила на бывшего своего любовника? Чтобы их рассорить? Чего ради Генри стал бы ее обманывать? За все время, пока они вместе, она ни разу не поймала его на лжи… Но ее тут же снова одолели сомнения; просто у него не случилось ничего такого, что стоило бы скрывать.

Розамунда прижалась лбом к холодному стеклу, надеясь унять боль, от которой голова ее просто раскалывалась. Теперь она и сама не понимала, зачем наговорила ему, что будто бы напрасно его спасла. Да заведи он хоть дюжину любовниц, она поступила бы точно так же… не раздумывая, бросилась бы его спасать… потому что она слишком любила его, чтобы позволить ему погибнуть.

Она горько усмехнулась своей собственной мысли. Уж дюжину женщин Генри наверняка попробовал, если не несколько сотен, как утверждал сэр Исмей. Однако эти случайные шалости и вполовину так ее не задевали, как его шашни с Бланш Помрой. Бланш — это не крестьянская девка, которая почитает за честь угодить в постель к своему господину. Бланш — настоящая дворянка и живет всего в десяти милях от замка Генри Рэвенскрэга, а главное — она мать его детей.

Розамунда яростно ударила кулаком в ладонь. Что это он удумал — приютить в замке своих прижитых в чужой постели детей? Пока она жива, не бывать такому позору. Генри не потребуется его незаконный сын… потому что она народит ему целую кучу законных.

Истерзанная своими переживаниями, Розамунда рухнула на пол, чтобы еще раз всласть выплакаться… Очень вероятно, что ей уже не придется порадовать его сыновьями, она сегодня собственными руками разрушила его любовь. Возможно даже, он вернется к своим прежним холостяцким привычкам. Из-за своей ревности она лишилась Генри. От этой мысли Розамунда разрыдалась еще сильнее, потом вдруг ее снова одолела злоба. Какая она, однако, уступчивая. Генри почти убедил ее, что это она виновата в их ссоре. Сам изменяет ей, плодит детей… и, может, даже до сих пор наведывается к этой рыжей кошке. А она, Розамунда, ни в чем перед ним не виновата.

Розамунда поднялась, отряхнула юбку и, гордо расправив плечи, взяла из сундучка вышивание. Он виноват, он пусть все и исправляет. Она не станет ходить за ним по пятам и вымаливать, чтобы он обратил на нее внимание. Пусть сам приходит. Сейчас поужинает, маленько остынет и поймет, что напрасно на нее осерчал. Войдет сюда и попросит у нее прощения. И как только он скажет, что по-прежнему любит ее, и поклянется никогда не ездить к Бланш, она в ту же минуту простит его…

Розамунда долго сидела с вышиваньем, уже стал потухать огонь и догорели свечки… Генри все не приходил. Когда грянул поздний час и шум внизу стал утихать, Розамунда отложила рукоделие и выглянула в залу: на соломенных тюфяках спали солдаты, в очаге пылал огромный ствол. Генри нигде не было видно, а на столе его стояли несколько тарелок, — наверное, для нее приказал оставить, волнуется, что она голодна. Может, он ждал, когда она сама к нему спустится? А она ждала его наверху… Вот что натворила с ними их гордыня.

Опять к глазам ее подступили слезы, она взяла факел, чтобы посветить себе по пути в спальню. Может, Генри там ждет ее? Она ускорила шаг, готовая простить его уже без всяких обвинений. Только бы им помириться. Она на все согласна, лишь бы не чувствовать себя такой одинокой…

Однако их спальня была пуста, хотя вовсю уже пылал камин и горели свежий свечи. Сердце Розамунды болезненно сжалось. Где же он… В замке еще полно спален, он мог забрести в любую. Но она не станет его искать, потому что… потому что она не уверена, что он сейчас один. Женщин в замке тоже вполне достаточно, и Генри вовсе не обязательно скакать в Эндерли, чтобы утолить все свои потребности.

Ревность и одиночество не давали Розамунде уснуть, и к тому же она втайне надеялась, что он придет. Уснула она только под утро, когда петухи возвестили о приходе зари.

Глава ОДИННАДЦАТАЯ

То снег, то дождь, то солнце, то тучи — с тех пор, как Генри уехал, на дворе стояла всякая погода. Но пригревало ли солнце, лепил ли мокрый снег, одно-единственное желание одолевало Розамунду: скорее свидеться с ним. Она даже не вышла его проводить и теперь нещадно корила себя за строптивость. Смотрела на него из окошка и специально встала у самой стенки, чтобы он ее не увидал. А он ведь искал ее глазами и специально подольше удерживал Диабло под окном. Эта картина не давала ей покоя. Если Генри не суждено вернуться домой, она никогда не сможет забыть своей жестокости в то злосчастное утро и навечно останется виноватой перед ним.

И все потому, что Бланш Помрой так сумела ожесточить ее, что сердце ее превратилось в ледышку.

От Генри целую неделю не было ни словечка. Единственное, что подбадривало Розамунду, — это то, что он поехал не сражаться, а собирать войско. Однако, когда страна не вылезает из войн, сражение может подстерегать где угодно. Она дала себе слово, что, если небеса услышат ее молитвы и Генри вернется живым и невредимым, она примет его с распростертыми объятиями. Жизнь слишком коротка, чтобы портить ее вздорными обидами.

Розамунда тщетно пыталась нашарить в шкафчике новую свечу. Как только Генри уехал, слуги стали проявлять очевидное небрежение к ней. С солдатами у нее были неплохие отношения, но знала она лишь тех, кто был под началом Кристи Дейна, и тех, кто оправлялся от ран в покоях, отведенных под лазарет. Слуги же, с которыми ей приходилось иметь дело изо дня в день, совершенно обленились, не исполняли вовремя ее приказаний, все делали спустя рукава. Основной их заботой было чесать языки. Сплетничали они без устали, чуть ли не при ней обсуждали шашни Генри с Бланш и множеством других женщин. Раненная в самое сердце, Розамунда догадалась, что кто-то специально раздувает сплетни и настраивает слуг против нее. Она подозревала, что это Хоук, однако поймать е поличным никак его не могла. Не иначе как он сочувствует леди Бланш, потому и старается насолить хозяйке Рэвенскрэга.

Если бы Тургуд наконец выздоровел и снова возглавил бы обширное хозяйство, эти безобразия вмиг бы прекратились. А что сейчас? Вчера она слала отчитывать за нерадивость двух горничных, так они посмели отвернуться и уйти, прежде чем Розамунда кончила говорить с ними. Чужеземка, пришлая — Розамунда подозревала, что это еще не самые худшие прозвища, которыми ее награждают за ее спиной.

Этим утром Розамунда одевалась сама. Марджери временно у нее забрали, поручив ей какую-то работу, а вместо этой девчушки Хоук прислал ей женщину в годах, которая все время норовила соснуть часок-другой. Пряча заплетенные косы под косынку, Розамунда мстительно усмехнулась. Xoyк решил ей досадить, всучив в камеристки нерасторопную старуху… ишь как напугал!

Терпение Розамунды, однако, лопнуло. Она решила навестить Тургуда и попросить у него помощи. Старик, оказывается, расхворался не на шутку. Розамунда с. состраданием смотрела на бледное, точь-в-точь как его подушка, лицо. Он сильно постарел и исхудал.

— Леди Розамунда, я очень тронут вашим вниманием, — сказал он, почтительно коснувшись лба и откидывая с него редкие пряди.

— Вам не лучше сегодня? — участливо спросила она, усаживаясь подле кровати.

— Не хуже, — сдержанно улыбнулся он. — Есть новости о лорде Генри?

Она покачала головой, и он решил ее подбодрить:

— Скоро приедет. Он ведь только готовит армию. О каких-нибудь драках и разговору не было.

— Вы правы. Но я пришла к вам не для того, чтобы поделиться тревогой о Генри. Мне очень нужна ваша помощь.

— Какая уж помощь от больного старика, но чем могу помогу.

— Скажите, Хоук случайно не по милости леди Бланш оказался при дворе лорда Генри? — Изумление, отразившееся на обычно бесстрастном лице Тургуда, невольно вызвало у нее улыбку. — Я уже знаю, кто она такая. Так что не бойтесь, говорите смелее.

— Откуда он здесь, сказать не берусь, но он какая-то ей родня, это верно. А что он там натворил?

Розамунда ответила не сразу, обдумывая то, что сообщил ей Тургуд. Так, значит, вот в чем дело… Она тяжко вздохнула.

— Сдается мне, что он настраивает против меня слуг. Они стали очень нерадивыми и дерзкими. Вы только не расстраивайтесь. Я сказала вам об этом лишь потому, что хочу, чтобы вы немного мне помогли. Только если это вам не в тягость.

Не на шутку раздосадованный ее признанием, он попытался подняться, но тут же со стоном откинулся на подушку и схватился за живот. На бледном лбу выступили капельки пота.

— Вот загадка так загадка. Он ведь никогда не был в чести у прислуги. Если только… вы много чего знаете про леди Бланш?

— Немало.

Тургуд опасливо оглянулся и шепотом сказал:

— Говорят, она ведьма.

Холодок ужаса пробежал по спине Розамунды.

— Да, про нее такое болтают.

— Это не болтовня, миледи. Говорят, она умеет превращаться в кошку.

Розамунда недоверчиво ахнула — потрясающе! Однако очень скоро ее снова охватил страх: ей ведь тоже показалось, что Бланш очень похожа на кошку… Да ну, выдумки все это. Суеверие. Сестры в обители всегда наказывали ее за то, что она верила в подобную чепуху.

— Пусть превращается, от этого мне никакого урону, — попыталась отшутиться Розамунда. — А что еще она может?

— Готовит всякие снадобья, с помощью волшебства. Кое-кто из наших горничных бегает к ней за приворотными зельями. Может, и Хоук ими пользуется, чтобы склонить на свою сторону служанок? Лорд Генри знает об этих беспорядках?

— Все началось после того, как он уехал. — Розамунда ни словом не обмолвилась о визите Бланш и о своей ссоре с Генри, но она не сомневалась, что Тургуду обо всем донесли.

— Будьте осторожнее, леди Розамунда. У нее много силы. Лорд Генри не верит в ведъминские фокусы, но кто что может знать… Пока господина нет, вам бы лучше пожить у вашего батюшки. Там вам будет спокойнее.

Этим советом Розамунда никак не могла воспользоваться. В замке сэра Исмея она будет еще более чужой, чем здесь. Она даже не смогла бы точно назвать, где находится Лэнгли Гаттон… но Тургуду об этом знать ни к чему.

— Нет, я останусь здесь, я должна знать, что с лордом Генри, убедиться, что он жив.

— Ну, коли так, дайте мне перо и бумагу. Напишу слугам наказ, пусть знают, что я скоро оправлюсь. Эта весть выведет их из спячки.

Розамунда повиновалась, хотя не слишком верила в затею Тургуда. Записка была написана, чернила осушили песком. Для пущей важности наказ должен был огласить один из помощников отца Джона.

Слуг ознакомили с посланием Тургуда, и буквально на следующий день Розамунда ощутила заметные перемены к лучшему. Теперь у нее всегда были в запасе свечи и дрова для очага, а в голосах дворни появилась былая почтительность. Розамунда воспряла духом, надеясь, что добрые изменения продолжатся. Однажды утром, когда она дурачилась с Димплзом, Хоук объявил о прибытии гостя. У Розамунды упало сердце, она с опаской спросила, кто приехал.

— Молодой господин Аэртон, миледи.

Розамунда не сразу догадалась, что господином Аэртоном величают ее верного Пила. Она слышала, что он оправился от тяжких побоев, хотя до сих пор его мучают головные боли и слабее стала память.

Розамунда рада была повидаться со своим бывшим пажом. Она сердечно его обняла. Пип вспыхнул от удовольствия. Троих его слуг они отослали на лестницу.

Розамунде бросилась в глаза его необыкновенная серьезность — она сочла, что это последствия того злосчастного вечера. Сразу же по возвращении из Йорка она навещала его: Пип только-только пришел в сознание и почти ничего не помнил о нападении бандитов. Розамунда решила вообще не упоминать про Йоркское приключение.

Подкрепившись угощением, он сразу кинулся к окну и стал вглядываться в пустынные просторы.

— Когда вы ожидаете возвращения лорда Генри?

— Я даже не знаю, — сказала Розамунда, удивленная его любопытством.

— Молите Господа, чтобы он поскорее вернулся, — тихо пробормотал он, снова подходя ближе к огню. — Мой отец со своими солдатами тоже уехал с сэром Генри. Очень жаль.

— Почему? К нам сюда идут войска Йорка?

— Нет-нет, они сейчас гораздо южнее.

— Тогда о чем же нам тревожиться? Тут на много миль в округе — никого. Даже все соседи ушли с лордом Генри.

— Не все. — Пип наклонился к ней и понизил голос: — Мой дядя собирается напасть на ваш замок, пользуясь тем, что гарнизон ваш сейчас ослаблен. И еще он знает, что последние несколько дней у вас опушен мост.

Розамунда почувствовала, как глухо застучало ее сердце, а ноги налились тяжестью.

— А кто он… твой дядя?

— Джон Терлстонский.

— Разве он не ушел вместе с Генри? Вроде бы он его упоминал?

— Нет, он отговорился тем, что ему нужно укомплектовать свой отряд. Думаю, его пока удерживала слишком неустойчивая погода. Будьте начеку. Он старик вероломный и убьет любого, кто вздумает ему перечить или препятствовать.

Они шептались, как заговорщики, опасаясь, как бы их не услышали слуги Пипа.

— Откуда тебе стало известно про его намерения?

— Я сейчас живу у него. Однажды он хорошенько выпил и проговорился. Это случилось два дня назад, но меня все не выпускали из-за плохой погоды покататься на лошади. А сегодня я все-таки вырвался, потому что выдался солнечный день. Леди Розамунда, вы должны предупредить лорда Генри. Напишите, что вы в опасности и попросите его скорее вернуться домой.

— Как? Я не знаю, где он?

— Правда?! — Пип не смог скрыть своего изумления.

— Правда. Знаю только, что он все время ездит где-то по округе. В замке и мужчин-то почти не осталось… способных защищаться и держать в руках оружие. Почитай всех забрал с собой лорд Генри.

— Будем молить Бога, чтобы заставил моего дядю отказаться от этого безумства. Старый совсем, а вот что выдумал. Да ему нипочем не справиться с войском лорда Генри. Но ежели что вобьет себе в голову, его уж не переубедишь. Пора мне. Никто не знает, что я сюда поехал — так далеко от замка. Придется сейчас галопом назад, а то еще что подумают. Будьте осторожны, леди Розамунда.

Пип распрощался и уехал, предоставив Розамунде готовиться к дальнейшим ударам судьбы. Через час пришли дурные вести из лазарета: у Тургуда началась сильная лихорадка. А ведь с утра ему вроде бы полегчало…

Розамунда поспешила во дворик и направилась к входу в мощную главную башню, где располагался их гарнизон во главе с оставшимся за капитана его помощником, Кристи Дейном. День был солнечный, но холодный. Вскоре Розамунда увидела, что мост все еще не поднят, — его, оказывается, чинили. А это означало, что враг в любую минуту могут ворваться в самое сердце Рэвенскрэгского замка. Ей следовало сразу распорядиться, чтобы поторопились с ремонтом, но она слишком увлеклась своими переживаниями…

Молоденький помощник капитана, увидев Розамунду, вышел ее встретить « подвел к стулу. Новость он воспринял очень спокойно, но Розамунда поняла, что на самом деле он встревожен: на щеке, как раз под белым ножевым шрамом, быстро запульсировала жилка.

— Сколько у него людей? — деловито осведомился Кристи Дейн.

— Я… я не знаю, забыла спросить, — смущенно призналась Розамунда.

— Хоуку вы уже сообщили?

Она покачала головой и спросила:

— А как же мост? Серьезная поломка?

— Да, и лебедку надо чинить, и цепь. Постараемся управиться до темноты, я пришлю еще людей на подмогу.

Кристи тут же отправился отдать приказания, оставив Розамунду одну. Сидя в этой спартанского вида комнате, она мучительно старалась придумать выход. Кристи вернулся немного повеселевший и доложил:

— Обещали наладить все через пару часов, хоть об этом можно теперь не беспокоиться.

Оказывается, Кристи Дейн успел оповестить Хоука, тот через несколько минут тоже предстал пред очами хозяйки и тут же, конечно, начал ее высмеивать:

— Кто вам наговорил такое, миледи, как вы могли поверить в эту нелепую сказку, сэр Джон Терлстон столько лет был союзником лорда Генри.

— Мне сказал об этом Пип Аэртон, — сухо сказала Розамунда, старательно пряча свою неприязнь к этому наглецу.

— А, теперь мне понятно. Всем известно, что после Йоркского происшествия он немного не в себе. Не стоит принимать его слова всерьез. Так что идите и спокойненько продолжайте вышивать, леди Розамунда, такие дела касаются только мужчин, — Он открыто подмигнул Кристи, и тот сразу заулыбался, соглашаясь.

Стараясь не показать, как она оскорблена, Розамунда встала и гордо вскинув подбородок, промолвила:

— Что ж, если слова Пипа все же подтвердятся, очень надеюсь, что вы, мужчины, быстро справитесь с непрошеными гостями. — С чуть нарочитым почтением раскланявшись, Розамунда ушла.

Как смеют они обращаться с нею, точно с неразумным дитятей! Кристи вел себя совсем по-другому, пока не заявился этот Хоук. Правда, возможно, помощник капитана просто подыгрывал Хоуку, чтобы польстить ему. Тургуд воспринял сообщение Розамунды куда серьезнее, но бедного старика так била лихорадка, что ему было не до спасения замка.

Всю ночь Розамунда не сомкнула глаз, вслушиваясь в каждый шорох и стук: не идут ли… Розамунда молила Бога, чтобы скорей вернулся Генри, ее мольбы были теперь еще горячее, чем прежде, ибо нужно было спасать замок. А сердечные дела могут и подождать.

Следующий день опять выдался ясным и солнечным. Два погожих дня подряд в их краях — просто дар небесный. Это, конечно, понимает и Джон Терлстон, и коли он действительно что-то удумал, то заявится к ним сегодня. Слава Богу, вчера подняли мост. Спасибо Дейну, что с сочувствием отнесся к ее тревоге. А если б ремонтом распоряжался Хоук, мастера и посейчас бы продолжали копаться. Дескать, чего спешить: враги где-то на юге, соседи все поразъехались… АН не все.

Хоук с утра опять испортил ей настроение — никак она не могла от него добиться, сколько у них людей и припасов. Ведь вдруг придется терпеть осаду. Нет на него никакой управы. Розамунда только и оставалось, что продолжать молиться о выздоровлении Тургуда и скорейшем возвращении Генри.

Когда солнце целиком вышло из-за горизонта, дозорный на башне подал знак тревоги. Розамунда с бьющимся сердцем, не чуя под собой ног, влетела на стену. С севера, растянувшись в извилистую ленту, надвигалось, огибая холмы, чье-то войско. Может, Господь услышал ее молитвы? Может, это Генри возвращается домой? Она с нетерпением ждала, когда видны будут флаги. Однако на вьющихся на ветру флагах она не увидела знакомого ворона: на густой зелени сверкало серебром изображение замковых ворот. У Розамунды вспотели ладони. Так и есть, ей не померещилось — сюда приближается сэр Джон Терлстонский, с целой армией, вооруженной до зубов.

Вблизи армия выглядела еще более устрашающе, охране замка был отдан спешный приказ вооружаться. У двери, ведущей в башенку Розамунды, ее встретил мрачный как туча Кристи Дейн.

— Ну что, убедились? — резко спросила она.

— Я вчера сразу вам поверил, миледи, — охрипшим от волнения голосом ответил он, потому и поторопил с ремонтом моста.

Тогда Розамунда, повысив голос, поинтересовалась, как он и его люди намерены защищаться от столь внушительной армии.

— Одно могу сказать: у них тяжелые латы, — значит, на стены им не залезть, постоят-постоят и уйдут. Но зато у сэра Терлстона много лучников.

— И что из этого? — спросила Розамунда.

— У меня очень мало людей, если я не прикажу им уйти со стен, его лучники очень скоро перебьют весь наш гарнизон.

— Прикажите людям спуститься. Это самое разумное и не имеет ничего общего с трусостью.

Капитан Дейн пристально посмотрел на свою госпожу: его мужская честь явно была задета.

— Я не стану прятаться, как какой-нибудь сопливый мальчишка. Я отвечаю за своих солдат, и мы намерены драться. К тому же у противника есть некоторое количество приставных лестниц, и, если мы оголим стены, людям Терлстона не придется даже сражаться — они попросту к нам залезут.

Розамунда побледнела от его слов:

— Сколько у нас людей?

— Пятнадцать, и пятеро ходячих раненых.

— И это все? А слуг сколько?

Кристи лишь презрительно рассмеялся:

— Да эти трусы сейчас же попрячутся по норам, их никакой силой не вытащишь на стену.

Розамунда отчаянно пыталась что-то придумать, а тем временем над их головами просвистела первая стрела и вонзилась в деревянную дверь кухни. Вокруг древка был обмотан лист бумаги.

Кристи Дейн с усилием извлек острие из дерева и развернул записку. Минуты две он мужественно вникал в ее смысл, ибо гордость не позволяла ему призвать на помощь писаря.

— Он говорит, чтобы мы сдавались. Говорит, что у него полно лучников и они перестреляют нас. И еще обещает сохранить всем жизнь, если мы сами сдадимся.

— Ишь какой добренький, — горько заметила Розамунда, устремляясь наверх.

— Нет, миледи, вернитесь. Выходить на стену слишком опасно.

Но Розамунда уже его не слушала. Закутавшись в свой плащ, она неслась вверх по винтовой лестнице… она вся кипела от злости. Да как этот старый обманщик смеет им угрожать? А еще считается другом Генри. И она принимала его здесь, стараясь быть полюбезней, он же, улучив момент, — пока нет дома хозяина замка, — все пытался ее обольстить. А теперь и вовсе предал Генри, пользуясь тем, что тот по дружбе позволил ему остаться дома. И вот вам: вместо того чтобы хлопотать о защите короля, он решил захватить замок своего друга.

Розамунда смело шагнула под слепящие лучи и резкий ветер, подойдя к самой кромке стены и даже не думая пригнуться. Солдаты, опустившиеся — чтобы лучше было прицеливаться — на колено, смотрели на нее с ужасом и молили быть поосторожнее.

Розамунда глянула вниз: перед воротами замка огромным полукружьем стояли вооруженные отряды. С юга, востока и запада замок был окружен крутыми скалами, — значит, атаковать его могли только с севера, со стороны пустошей. Розамунда тут же отыскала взглядом коренастого и тучного сэра Джона. Его длинные седые кудри вились по ветру, выбиваясь из-под допотопного шлема, а чудовищно закрученные усы делали похожим на какого-то дикого разбойника.

— Джон Терлстонский, — крикнула Розамунда, и ее крик ветер отнес далеко-далеко от стен.

Старый вояка поднял голову, и лицо его расплылось в улыбке. Знаком приказав двум солдатам сопровождать его, он подъехал поближе и остановился.

— Изволите объявить о сдаче, миледи?

— Нет, напротив, изволю вас предупредить. Лорд Генри вот-вот будет здесь… возможно, даже сегодня до захода солнца. Не лучше ли вам и вашим солдатам уйти подобру-поздорову, пока вам хорошенько не намяли бока.

Хотя он явно не верил ее словам, Розамунда приметила, что по его лицу скользнула тень испуга.

— Сегодня он будет едва ли. В ваш замок никто сегодня не проезжал, никаких вестовых. Мы следили за дорогой.

Оказывается, они шпионили, а Розамунде это, конечно, не пришло в голову. Но теперь отступать было нельзя, надо было что-то придумывать дальше.

— Почему вы так в этом уверены? Вокруг замка есть секретные тропы, мы никогда и никому их не показываем.

Джон Терлстонский резко выпрямился в седле, обдумывая ее слова, при этом он старательно загораживался рукавицей от солнца, до того слепящего, что он толком не мог разглядеть свою собеседницу и даже не мог понять, одна она или с охраной.

— Нечего плести мне всякие небылицы! — наконец крикнул он.

— Не хотите — не верьте. Время покажет, обманула я вас или нет.

— Да, время точно все нам покажет, — загоготал он и, развернув своего серого жеребца, направился к войску.

Розамунда, воспользовавшись короткой передышкой, все старалась отыскать у сэра Джона какую-нибудь слабину, сыграть на ней. Она ничего толком о нем не знала. Ну старый, ну толстый. Хромает, потому что его когда-то ранили в ногу, вспыльчивый, слаб глазами. Слаб глазами! Надо этим как-то воспользоваться. Значит, он не видит, сколько солдат стоит на крепостной стене, тем более, что солнце отражается в металлических доспехах и из-за бликов вообще ничего нельзя разглядеть — даже с небольшого расстояния. Розамунда была уверена, что не ошиблась — солдаты Терлстона, все как один, прикрывали глаза ладонью.

Розамунда с ужасом увидела, как к стенам стали подкатывать какой-то огромный щит, — он был на колесах! Она ведать не ведала, что это параферналия — просто кусок натянутой плотной холстины. Наконец стоявший рядом с нею гвардеец объяснил:

— За этим щитом будут укрываться их стрелки из лука, миледи. — Почесывая подбородок, он добавил: — Сдается мне, что он нас перехитрил.

— А у нас разве нет лучников?

Гвардеец пожал плечами:

— Есть, но столько, что они не в счет.

Когда она спросила про лучников у Дейна, тот тоже лишь пожал плечами.

Ну что они в самом деле? Почему никто не верит, что она может посоветовать что-нибудь дельное?

— Но сколько-то лучников у нас есть? Почему не использовать хотя бы их?

Кристи Дейн покачал головой:

— Их слишком мало, а хороших стрелков и вовсе человека два-три.

— А почему же они не боятся стрелять в нас?

— Потому что у них есть щит, который позволит им без потерь подойти ближе, — с раздражением ответил капитан.

Пока Розамунда выясняла, что за маневр готовит противник, вражеские лучники успели спрятаться за параферналию и выпустить первый шквал стрел, поразив нескольких рэвснскрэгских солдат. Над стеной раздались страдальческие вопли.

— Но мы не можем стоять тут и смотреть, как они нас убивают. Что вы обычно делаете, чтобы уничтожить шит?

— Поджигаем горящими стрелами, он же из веток и холста.

— Так действуйте!

— Есть, миледи. Сейчас прикажу, — Кристи Дейн довольно ухмыльнулся, — похоже, он ждал, когда ему кто-то прикажет. Розамунда втайне содрогнулась. И этому человеку доверили охрану замка! Он ведь ничегошеньки не может придумать и тем более взять на себя командование. Он способен только исполнять приказ.

И вот первая пылающая стрела полетела к щиту — недолет. Вторая — тоже мимо. О Господи! В конце концов на помощь был призван лучший стрелок, хотя он был весь изранен и хромал. Вскарабкаться по винтовой лестнице на стену стоило ему невероятных усилий. Но вот он поджег стрелу и послал ее в цель — щит был пробит! Громкое «ура» пронеслось нал стенами.

К великому разочарованию Розамунды, враги быстро затушили огонь. Однако с уроном, причиненным второй и третьей стрелой, им справиться не удалось: вскоре пламя выгрызло в середине щита огромную дыру, прямо в серединке. Лучники бросились кто куда, скрываясь от огненных стрел рэвенскрэгцев.

Итак, первую атаку удалось отбить. Но Розамунде донесли, что двое убиты и четверо ранены. Если дело пойдет таким образом, замок будет взят до наступления темноты. Что-то надо, надо придумать. Им не выстоять с жалкой горсткой солдат. Насыпь рва, окружавшего замок, в нескольких местах была относительно низкой. Терлстон вскорости это обнаружит, и тогда все пропало: Кристи сказал, что, как только стемнеет, лазутчики с лестницами перелезут через ров и проникнут в замок.

Она с тоской поглядывала на горизонт, в надежде увидеть замена Рэвенскрэга, но там были видны только бескрайние поля и пустоши. Отчаяние все-таки заставило ее придумать один план, далеко не лучший, но хоть какой-то. Она призвала Дейна и Хоука: держать военный совет. Когда Хоук снова осмелился перечить ей, она смерила его выразительным взглядом. На сей раз ему было не до шуточек. Управляющий знал, что если замок будет отдан врагу, то ему придется объясняться с самим лордом Генри, и тот спросит, как он посмел допустить такой срам. При мысли о предстоящем объяснении физиономия Хоука становилась зеленой, как у покойника.

— Если мы не будем мешкать, то можно попытаться воспользоваться тем, что сегодня яркое солнце. Они не знают, сколько у нас людей,