Полин Эш

Мечта моего сердца


Глава 1

<p>Глава 1</p>

Этим ясным утром, направляясь энергичными шагами в благотворительное отделение Терезы Треси шерингфильдской клиники, Керни Холдсток выглядел особенно внушительно.

Он был высоким широкоплечим мужчиной с изящной головой, которую всегда держал высоко, что придавало ему неприступный вид. Но его давние пациенты знали, что он добр. Знали они также, что резкие черты его лица и нависшие брови пугают только непосвященных. Керни Холдстока не в пример другим хирургам можно было спросить обо всем. И если вопрос не был фамильярным или откровенно пустяковым, он, не жалея времени, отвечал на него терпеливо и обстоятельно.

Маленький человечек на угловой койке спешил объяснить все это новичку.

— Истинную правду говорю, приятель, он — славный парень, наш главный хирург, славный. Смело спрашивайте у него все, что вам нужно знать!

— Что, например? — с кислой усмешкой выдавил молодой человек. — Будет мне теперь от моих рук какой-нибудь прок?

Его маленький сосед моргнул.

— Я хотел сказать — если вы действительно хотите знать правду. Но должен предупредить — мистер Холдсток не любит, когда так ставят вопрос. Верьте, скажет он, верьте, надейтесь и увидите.

— Вас самого-то как зовут? — спросил молодой человек.

— Дилкинс, — с готовностью ответил собеседник.

— Так вот, дорогой мистер Дилкинс. Видите эти забинтованные бугры? Под ними то, что осталось от моих рук. И что ваш Холдсток сможет с этим поделать?

Джо Дилкинс смущенно затих. Сам он обварился кипятком в бойлерной, да к тому же сломал ногу. Сэнди Кобвик — тот получил сильные ожоги, когда его грузовик перевернулся и загорелся, а дверь кабины заклинило. Дик Оррис — пожарный — лежит тут не только с ожогами: рухнувшим обломком стены ему раздробило ребра и ключицу. Конечно, в отсутствие женского медперсонала все они порой не стеснялись в выражениях, но в целом придерживались старой доброй практики «терпи и улыбайся». Горьких сетований себе в общем никто не позволял.

— Подойдите, няня, — окликнул Джо, когда в палату вошла сиделка Опал Гамильтон. — Что такое случилось с этим новеньким? — прошептал он, когда она подошла и наклонилась к нему.

— С мистером Марчмонтом? Несчастный парень, он обгорел, пытаясь спасти ребенка из горящей квартиры этажом выше. Лучше не трогайте его пока. Пусть он немного обвыкнется и скоро станет выражаться почище вас всех.

— Кто, он? Ну нет, — категорично отрезал Джо, между тем как Керни Холдсток, медсестра и сиделка зашли за ширму, отгораживавшую койку новичка. — Только не он.

Джо Дилкинс лежал в больнице давно и не только изучил распорядок дня по минутам, он чувствовал себя здесь как рыба в воде. Он знал характеры всех сиделок и кто из стажеров заслуживает доверия, а кто слишком зелен, чтобы с ним откровенничать. Он также догадывался, сколько еще пролежит здесь.

Жене, навещавшей его в приемные часы, Джо говорил: «Проваляться здесь придется еще очень и очень долго, вот все, что нам требуется знать».

Он сжал зубы и решил терпеливо надеяться на лучшее. Он видел, что новенький слеплен из другого теста. Джо Дилкинс разбирался в людях. Этот будет лезть на рожон, бороться с судьбой во вред себе.

После ухода Керни Холдстока в палате началась привычная суета. Появился маленький, торопливый, раздражительный доктор Лаффи, следом за ним солидный сэр Джон Рид с рыжей бородой и в очках, которые он свирепо насаживал на нос, прежде чем обследовать очередного несчастного. Еще сегодня палату посетят ординаторы Стреттон Викли и Том Гудвин.

Он углубился в спортивную газету, лишь изредка взглядывая на красивого молодого человека на соседней койке.

Дадли Марчмонт впервые попал в больницу. Он лежал и думал о том, как здесь все ужасно — и эти чистые кремовые стены, и блестящий черный линолеум. И все сверкало на солнце. Было бы что освещать! Но что за пустяки лезут ему в голову? Ведь его квартира сгорела, а заодно с ней погибли и все его холсты.

Он попытался изгнать из памяти воспоминания о ярких языках пламени на фоне бархатной черноты ночи. Он все еще остро ощущал запах гари — едкий, жирный, зловещий, удушливый. Помнил, как все трещало, шипело, как с грохотом обрушивалась мебель, слышал испуганные возгласы разбуженных жильцов и крик ребенка, зовущего на помощь…

Он беспокойно заметался на подушке, не обращая внимания на маленького соседа, участливо предлагавшего позвать медсестру. Медсестра вряд ли поймет, если ей скажут, что одному из двадцати восьми пациентов отделения привиделся кошмар наяву. Все из-за глупой попытки спасти чужую жизнь, напрасной попытки…

Он попытался сосредоточиться на мерцающем блеске и чистоте палаты, решить, какие краски взял бы, чтобы изобразить все это. Почему здесь такие большие, унылые, голые окна? И эти трубы по стенам, и множество веревочек и каких-то шнурков на потолке. И целая армия сиделок для наведения порядка. Стоит шевельнуться, и одна из них уже тут как тут и начинает натягивать и подтыкать одеяло. Строгий порядок, белизна, стерильность угнетали его, ведь он всегда жил в уютном беспорядке и расслабленности.

День тянулся бесконечно. Это был первый день здесь, который он запомнил полностью. В шесть им принесли чай, он не любил чай и отказался, но молоденькая сиделка с печальными темными глазами и смуглой кожей, слишком блестящей, на его привередливый вкус, напоила его из какой-то штуковины, с длинным носиком, похожей на лампу Аладдина, только она была не из покрытой орнаментом меди, а из обычного белого фаянса.

На лице сиделки не было ни грамма косметики, и он вспомнил свою натурщицу, которая теперь осталась без работы: лицо девушки всегда густо покрывал кремово-розовый тон.

Он никак не мог забыть привычный распорядок и вписаться в это многолюдное, суетливое, пропитанное дезинфекцией существование. Тут была старшая медсестра, особа по фамилии Стаф, которая безжалостно гоняла взад-вперед восемь юных сиделок. Стаф с квадратным подбородком была болезненно худая, но крепкая и очень ловкая. Она носила строгие очки и никогда не улыбалась. Дадли с изумлением наблюдал, как умело она поднимала тучного больного с койки напротив с помощью очень толстой неуклюжей сиделки-стажера, которая больше мешала ей, чем помогала.

Толстуху звали Джуэль[1]. Трудно было представить кого-то менее похожего на драгоценный камень. Джуэль должна быть смуглой с оливковой кожей, яркими губами и мерцающими темными глазами. Нет, зеленовато-голубыми, поправился он. Но здешняя Джуэль была круглой, пухлой, пятна на ее халате выдавали увлечение вареньем и плюшками. Стаф откровенно терпеть не могла Джуэль, и «где Джуэль?» было ее повторяющейся музыкальной темой в течение всего дня. Высокая, тонкая и печальная сиделка по имени Фрит тоже была у нее не в чести.

Была еще мрачная особа, с прямой коричневой челкой, и другая, веселая, с разлетающимися волосами и сваливающейся с них шапочкой. Ее главной заботой было возвращать эту шапочку на место.

Дадли не запомнил их имен, как не запомнил имени сиделки с квадратными плечами и жесткими красными руками, словно она только что натерла их льдом.

Сиделка Гамильтон, пожалуй, была неплоха, коробила только ее манера общения. Она давала понять пациенту, что видела случаи и похлеще и что он волнуется попусту.

Дадли не любил чрезмерную практичность и деловитость в хорошеньких женщинах. В девушке ценны прежде всего мягкость и теплота. Одна из девиц — похожая на лисичку, по виду очень себе на уме, ему совсем не понравилась. Она принесла тазик для умывания и, скосив глаза, с любопытством принялась разглядывать его.

Сиделки кормили его, и он это просто ненавидел. Яйца здесь были на удивление невкусные, «в мешочек», как ему сказали, а Дадли хотелось почек, бекона, гренок, но едва он вспоминал о них, как тут же жалел об этом, потому что сразу чувствовал себя больным. Почки, бекон, гренки, чудесный аромат свежеприготовленного кофе, домашнее варенье… Здесь подавали овсянку, всегда слегка подгоревшую, с комками. Возможно, такая пища была правильной, питательной, но повара не мешало бы посадить на хлеб и воду, чтобы отучить портить продукты.

— Скачками интересуетесь? — спросил, повернувшись к нему, Дилкинс и помахал своей газетой, готовый обсудить шансы скаковых лошадок.

Дадли только закрыл глаза. Он любил рисовать лошадей, а не ставить на них. Ему показалось, что он чувствует запах красок. Но увы — это был плод воображения.

Подняв глаза, чтобы взглянуть на свежие хризантемы в огромной стеклянной вазе, стоявшие на его тумбочке, он увидел, как в палату вошла девушка, и в тот же миг шелест газет прекратился и сразу несколько голосов окликнули ее. Дилкинс забыл о скачках и тоже воскликнул:

— Здравствуйте, сестричка! А вы что здесь делаете? Пришли посидеть с нами? Вот это удача. Поболтайте со мной немного.

Его лицо так и сияло. Девушка подошла к нему и помахала рукой другим больным. От нее словно исходило золотое сияние. Золотая кожа, золотые волосы… нет, подумал Дадли с внезапно вспыхнувшим воодушевлением, которое на миг притупило боль, волосы скорее светло-каштановые с золотыми искорками. А глаза — какого же они цвета? Зеленовато-карие и тоже с золотыми крапинками — ореховые?

Нет, для ореховых они слишком темные, и все же в них играет солнечный свет. Это было самое красивое лицо из виденных им за последнее время. Когда она говорила и смеялась, на одной щеке то появлялась, то исчезала ямочка.

— Так что вы здесь делаете? — повторил он вопрос.

— Подменяю одну из ваших сиделок, она только что подвернула лодыжку, но завтра уже выйдет на дежурство.

— Это которая? — подозрительно спросил Дилкинс. — Неужто няня Гамильтон? Но нет, вот она.

Опал Гамильтон подошла поздороваться с подругой.

— Надолго к нам? Только на один день? Вот жалость. А Сперрой, между прочим, лишилась чувств, — сказала она с ехидной усмешкой. Няне Сперрой с ее лодыжкой явно не приходилось рассчитывать на их сочувствие.

Интересно, кто такая няня Сперрой, задался вопросом Дадли. Он окинул палату взглядом — Джуэль расплескала воду из кувшина и теперь, под ворчание Стаф, подтирала пол шваброй. Из остальных пяти двое застилали кровати, одна вяло вытирала пыль, еще одна регулировала кондиционер. Здорово, подумал он, приободрившись, значит, Сперрой — та, с косящими глазами! Противная девица. И как хорошо, что ногу подвернула не няня Гамильтон. Она-то смотрит прямо в глаза, пусть даже от ее манеры общаться и веет холодком.

Но эта девушка… Дадли просто не мог оторвать от нее взгляда и сам не сознавал, с какой жадностью ее рассматривает. Это заметил Дилкинс и шепнул:

— Поговорите вот с этим, няня, а то он совсем скис. Эй, приятель, это няня Ричмонд. Тем, что она сегодня здесь, надо воспользоваться наилучшим образом.

Няня Ричмонд подошла к его изголовью.

— Здравствуйте, — произнесла она так тепло и дружелюбно, словно была его лучшим другом. — Вы мистер Марчмонт? Неважно себя чувствуете? Не беда. Здесь в этом отделении всем несладко. Я здесь начинала. Я тогда была совсем молодая, мне стало страшно, и я написала родителям домой, что хочу уйти с работы сиделки. Мне казалось, я не выдержу. Я тогда проработала здесь только двенадцать недель и жила в общежитии колледжа. Сама не знаю, что на меня нашло.

Дадли невольно спросил, разрешили ли родители ей вернуться домой. Она широко улыбнулась, и ямочка на щеке стала глубже.

— Они, конечно, ответили, чтобы я все бросала и возвращалась. Они у меня очень добрые.

— Но вы не вернулись — раз вы все еще здесь!

— Да. Видите ли, родители написали, что просто мне придется немножко подождать, потому что в моей комнате как раз затеяли ремонт. А к тому времени, как ремонт закончился, я привыкла к работе и уже не захотела уходить. Как вы считаете — они это нарочно сделали? — Нежно засмеявшись, она подмигнула ему и отошла к другой кровати.

А Дадли почувствовал примерно то же, что и эта девушка много месяцев назад. Теперь ему расхотелось домой, если она станет здесь дежурить. Тогда он, пожалуй, сумеет все это вынести — она такая чуткая, сердечная. Пожалуй, он даже мог бы поделиться с ней своими потаенными страхами. И она не засмеется и не отделается дежурными фразами. Она сумеет его понять…

— Что, правда славная она? — спросил маленький Джо Дилкинс, провожая, как и Дадли, глазами Лейлу. — Она особенная сиделка. Сделает все как надо и еще умеет поддержать тебя, как никто другой. Могу поспорить, что вам сразу полегчало, как вы ее увидели, скажете нет?

— А как ее зовут? — пробормотал Дадли.

— Не знаю! Прочие сиделки зовут ее Ричи, сокращенно от фамилии — Ричмонд. Странная это привычка у девушек здесь называть друг друга по фамилиям — но я и прежде в больницах это замечал.

— Ричи… — несколько раз повторил про себя Дадли. Мечтая о няне Ричмонд, Дадли дотянул до обеда.

Процедуру кормления он ненавидел всеми силами души. Если бы ее выполняла няня Гамильтон, это бы еще куда ни шло, но обычно это делала толстуха Джуэль и умудрялась развести такую грязь, что кому-нибудь всегда приходилось убирать за ней. Он все лежал с закрытыми глазами и говорил себе, что глупо расчувствовался по поводу няни Ричмонд.

Дадли слышал ставшие привычными звуки: бряцание тарелок на тележке, скрип туфель медсестры, щебет сиделки, начавшей обслуживать больных с дальнего конца палаты. Кто сегодня займется им? Хорошо и то, утешал себя Дадли, что это будет не Сперрой с ее шныряющими глазками, наблюдающими за ним украдкой.

Джо Дилкинс с неохотой отложил газету и позволил посадить себя и придвинуть к кровати столик. Няня Гамильтон энергично разложила приборы и сказала с воодушевлением:

— А вам завтра разрешат встать, пока мы перестилаем постель.

Дадли нарочно лежал, не открывая глаз. Сейчас он даст им понять, что не переносит даже запаха вареной рыбы. До чего он ее ненавидел! А уж запеканка из саго! По замечаниям пациентов, которых тележка уже миновала, он понял, чем их кормят сегодня.

Пока в отделении находились врачи, его обитатели еще сдерживали себя, но, как только они удалялись, комментарии мужчин быстро выходили за рамки приличий. Чего только они не говорили в адрес больничного меню!

Его окликнул Джо Дилкинс:

— Эй, приятель. Проснитесь. Вот повезло, так повезло. Гляньте-ка, кто пришел вас кормить! Хотел бы я оказаться на вашем месте.

Золотая девушка улыбалась Дадли.

— Не унывайте, — сказала она. — Для вас тут есть что-то вкусное. И это не вареная рыба. Вот понюхайте. — Она сняла крышку с миски. Куриный суп, аппетитно пахнущий, с соблазнительной петрушечкой!

Она двигалась легко, стояла с грациозной непринужденностью, и ему еще не доводилось встречать девушку, которая могла говорить без остановки и при этом не надоедать. Она говорила не попусту.

— Ваша кровать знаменита тем, что на ней лежали интересные люди, — сообщила она. — Как-то ее занимал один юрист, он вел очень важное дело — о нем еще писали в газетах. Его привезли к нам прямо с улицы и хотели поместить в отдельную палату, но он отказался.

— А с чем он попал сюда? — поинтересовался Дадли, но она, ловко сунув ему в рот ложечку, продолжала:

— Потом был один артист. Нам его до сих пор очень не хватает. Как только он немножко поправился — стал показывать маленькие сценки. Когда он лежал здесь, к этой палате явно наблюдалось повышенное внимание всего медперсонала.

Голос у нее был низкий, мелодичный, полный сдержанного веселья. Очень хотелось, чтобы она продолжала говорить. Но он напряженно ждал вопроса, который она непременно задаст: «А чем занимаетесь вы?»

Но няня Ричмонд ни о чем его не спросила. Она вела себя так, будто он лег сюда ради дружеского общения, и вводила его в курс дела, чтобы при новой встрече они говорили уже на равных. И он поймал себя на том, что уже ждет этой новой встречи.

— К вам сегодня придут посетители? — спросила она.

Дадли нахмурился. Придет мама и начнет плакать над ним. Она с самого начала была против, чтобы он жил отдельно. Она хотела, чтобы он жил дома и пошел по стопам отца, сделавшись младшим партнером скучнейшего, по мнению Дадли, в мире занятия. Его еще в школе пугали цифры, а сейчас и вовсе вызывали отвращение.

— Я жду мать, — ответил он без энтузиазма.

— Если она задержится или не сумеет выбраться, я бы зашла поболтать с вами, если вы не против. В приемные часы у меня как раз будет свободное время.

Она аккуратно и ловко вытерла ему рот и умудрилась собрать тарелки без раздражающего стука.

— А вы ей понравились, — произнес со своей кровати Джо Дилкинс, и Дадли всей душой пожелал, чтобы докучливого соседа переместили куда-нибудь в другое место. Ему хотелось лежать и думать о ней без помех. Хорошо бы узнать о ней побольше — есть ли у нее парень и возможно ли, чтобы она задержалась в их отделении подольше, но он, разумеется, не собирался расспрашивать об этом Джо Дилкинса. И крайне неприятно было бы услышать еще раз от Джо Дилкинса, что он понравился няне Ричмонд. В душе Дадли нисколько не верил, что такое возможно. Можно вообразить, какой у него сейчас видок!

Проходя мимо, Опал Гамильтон бросила на него взгляд и, энергично зашуршав фартуком, вышла из палаты.


— Он на тебя запал, Ричи! — сказала сестра Гамильтон с беглой улыбкой, сваливая судна на скамью. — Он вроде ничего, как по-твоему?

— Кто? — Невинная улыбка и удивленно раскрывшиеся большие глаза ничуть не обманули Опал Гамильтон. Они с Лейлой были слишком давние подруги, чтобы не понять друг друга. Они вместе учились в школе, жили на одной улице до тех пор, пока семья Опал не переехала в другой район. Теперь их вместе свела работа, словно они и не расставались никогда и только по случайности занимали не одну комнату. Но без конца ходили друг к другу в гости и, усевшись на соседнюю кровать, подолгу беседовали.

— Новенький из отделения Терезы Треси! Будто ты не поняла, о ком я. И, уж конечно, ты заглянула в его историю болезни.

— Вообще-то я еще не успела, старая ты проныра, но если хочешь — можешь меня просветить.

— Дадли Марчмонт, двадцать пять лет, имеет (или имел) маленькую квартирку на Квин-сквер, в Инглвике. В квартире над ним вспыхнул пожар, и он бросился туда спасать ребенка, что, увы, ему не удалось. Огонь перекинулся на остальные этажи, и его собственная квартира почти вся выгорела. А по профессии он художник.

— Что ты говоришь! — Она прижала руку к губам. — Бедный! Ведь у него сильно пострадали руки.

— Именно. Почему всегда так получается? — Няня Гамильтон помолчала в печальном недоумении. — Помнишь того певца, которому делали операцию на гортани? А начинающую балерину, у которой одна нога осталась короче другой? Словно судьбе не нравится людской выбор, и она решает вмешаться. Это не я придумала, так говорила старшая медсестра. Я лично всегда считаю, что с судьбой бесполезно бороться. Надо быть реалистом.

— Да уж, я знаю твой девиз, старушка Гамми.

Опал критически взглянула на подругу.

— Я смотрю, ты едва не ревешь, потому что знаешь, как плохо у него с руками… Но ведь ты тут ничего поделать не можешь!

— Но как это ужасно, Гамми!

— Конечно ужасно. Как опытная сплетница, могу сказать, что и в твоей новой палате есть парень, на которого ты сильно действуешь. Ты покраснела! Значит, правда. Это Джефри Филби, так?

— Я знаю, — вздохнула няня Ричмонд. — Он очень приятный человек. И это опять же ужасно. Что может утешить человека, который не хочет больше жить, потому что прекрасно знает, что с позвоночником у него каюк? И это после того, кем он был!

— Ты же не собираешься из-за этого делать глупости? Правда, Ричи, о тебе уже болтают. Разве что он действительно тебе нравится, а? Он что — стал для тебя кем-то особенным?

— Нет, конечно, не глупи. Разве нам не долбят здесь с самого начала, что категорически нельзя крутить романы с больными?

— Так-то так, но кое-кого это не остановит, — пожала плечами Опал. — А что ты собираешься делать с Дадли Марчмонтом?

— Мне пока ничего не пришло в голову, кроме библиотеки. Я уже ходила туда для бедняги Филби.

— Да, кстати, насчет библиотеки. Наша библиотекарша на тебя обижается. Говорит — почему нельзя брать книги у нее, чем они хуже?

— Ничем, просто у нее выбор очень ограниченный. А для него я брала специальные книги…

— По альпинизму? — Опал хмыкнула.

— Нет, разумеется. Карлайла, Рёскина. Он их прежде не читал, а теперь увлекся. Если удается заинтересовать больного книгой и заставить на какое-то время забыть о его несчастье, это уже кое-что.

Мужчина, остановившийся в дверях, неожиданно со стуком выронил книги, и они испуганно обернулись. Это был Керни Холдсток. На его лице с резкими чертами отразилось раздражение, не сулящее поблажки.

Обе девушки быстро вытерли руки и шагнули вперед.

— Вы что-то хотели, сэр? — спросила Опал.

— Мне нужна старшая сестра, — ответил он сухо, глядя на молчавшую Лейлу.

— Я сейчас поищу ее, — сказала девушка и проскользнула мимо него, радуясь возможности сбежать. Он уже не один раз выговаривал ей по поводу ее грандиозных проектов помощи больным, но, хотя это был только ее первый месяц в мужском отделении, она уже заранее чувствовала себя виноватой.

Он вышел следом за ней.

— Няня Ричмонд! Прежде чем вы пойдете… я слышал, вы обсуждали Марчмонта из третьей палаты?

Она молча кивнула, не сводя с него глаз, которые умоляли не требовать от нее прекратить вмешиваться в дела больных, а ей только что пришла в голову одна мысль: если ей удастся заинтересовать Марчмонта Карлайлом и Рёскином, то, может быть, он и Филби захотят обмениваться через нее своими соображениями? Это будет как игра в шахматы на расстоянии…

Голос главного хирурга прервал ее мысли:

— Я уже слышал о ваших инициативах по поводу Филби в отделении Роджера Весткомба. Я не желаю, чтобы Марчмонт вбил себе в голову что-то насчет своих рук — теперь, во всяком случае. Так что, пожалуйста, ограничьтесь прямыми обязанностями и воздержитесь от ваших гениальных идей.


Глава 2

<p>Глава 2</p>

Керни Холдсток жил в квартире при клинике, но много времени проводил со своей сестрой в ее большом доме в Ларквилле. Лето оставалось летом даже в Шерингфильде, но высокие офисные здания, предприятия и фабрики с частоколом труб затеняли больницу Сент-Мэри, заставляли здание съежиться.

А Керни помнил еще времена, когда именно больница доминировала над городом своими размерами и высоким местоположением. Но те дни ушли, и Шерингфильд окончательно утратил черты пригорода и сделался очередным промышленным городом — таким же безликим, как всякий другой.

Дом Арабеллы находился в городке, закутанном в сельскую атмосферу, как в благодатный покров. Ларквилл решительно отказывался развиваться по примеру соседей. Это был типичный английский провинциальный городок, вполне приятный для проживания. Его главная площадь, до сих пор вымощенная булыжником, фигурировала в иллюстрациях Арабеллы к историческим книгам.

Она увидела из фасадного окна, как ее брат въехал на площадь, и пошла к двери встретить его, размышляя, как сильно любит Ларквилл, особенно в такой вот погожий денек. Арабелла была красива — высокая, как Керни, с такими же густыми волосами, как у него. Но этим сходство исчерпывалось. У Арабеллы был гладкий безмятежный лоб и веселые глаза, а брови всегда приподняты, словно она не переставала удивляться. У нее был вид человека полностью довольного жизнью. Керни нравилось бывать у сестры, потому что с ней он забывал о больнице.

— Керни, братик, что привело тебя ко мне именно сегодня? — спросила она. — Ты вроде говорил, что у вас заседание совета?

— Я сбежал, — коротко объяснил он. — Белла, сделай мне чаю и посади в каком-нибудь спокойном уголке, где я мог бы выговориться.

— О господи, — проговорила она, закрывая за братом дверь и увлекая его в гостиную с белыми пушистыми ковриками и темно-зелеными шторами. — Садись вот в любимое кресло Марвуда и постарайся расслабиться.

— А где сейчас, кстати, Марвуд? — спросил Керни.

— Он вернулся вчера и собирается пробыть дома месяца два. Правда, здорово? Я иногда спрашиваю себя — что хорошего в муже, который вечно где-то скитается, но, когда он вдруг неожиданно является домой, это так чудесно, словно мы снова новобрачные. Он уже придумывает, чем мы сейчас займемся. Как я благодарна судьбе за моего Марвуда.

— Я так и подумал, что ты светишься неспроста. Значит, он вернулся. Ну, а почему ты никогда не путешествуешь с ним вместе?

— Сам знаешь, что путешественник из меня неважный. И не всегда это так уж приятно. Он иногда мне рассказывает о всяких опасностях, когда они уже благополучно остались позади, или просто о неудобствах. Я бы тряслась от страха в полете, во время грозы или в тумане, в перерывах между приступами тошноты. Он — крепкий, ему нипочем трудности кругосветного путешествия, и он легко обходится одним саквояжем. А я бы точно не обошлась. И моя работа — ее же надо сдавать вовремя, хотя вы с Марвудом и не принимаете ее всерьез!

— Ну, я-то принимаю ее всерьез, — поспешно сказал Керни. — И считаю, что без нее ты будешь несчастна… но иногда мне кажется, что тебе следует воспитывать детей, а не посвящать себя всего лишь работе.

— Всего лишь работе! Так-то ты отзываешься о деле моей жизни. Что касается детей, то для них еще будет время. И между прочим, сам-то ты как насчет детей?

Он досадливо отмахнулся.

— Бог с этим со всем, Белла, так как насчет обещанного чая? И мне страшно надо поговорить об очередной проблеме. На сей раз это сиделка.

— Вот как? — спросила она с особенным выражением, заставившим его покраснеть.

— Да нет тут ничего такого. Я, наоборот, зол на нее, но все не так просто. Сиделка она хорошая, работает, похоже, по призванию. Более того — больные от нее в восторге. Но!

— Вот сейчас начнется самое интересное, — широко улыбнулась Арабелла. — Что же она такого сделала, чтобы ты так разволновался? Но мне казалось, что сиделки у вас под надзором главной медсестры больницы.

— Это так, до тех пор пока они не начинают вмешиваться в мою работу с пациентами. Эта сиделка работает в отделении травм спинного мозга, а туда только что поступил новый больной — может быть, ты даже читала в газетах о том, что с ним случилось. Это Дадли Марчмонт, художник. Ты наверняка про него слышала.

— Слышала, конечно, и читала про этот случай. Я даже думала, не к тебе ли он попал. Но сама с ним ни разу не встречалась. Он работает в другой области. Какой он?

— Худой, нервный, лет двадцати пяти, уверен, что руками больше пользоваться не сможет.

— Ох! — Арабелла умела вкладывать в это восклицание разный смысл, но теперь в нем прозвучало искреннее сострадание. Она быстро представила, как сама бы чувствовала себя на его месте. — И что… он и правда не сможет?

— Пока рано об этом судить, но я не хочу, чтобы эта сиделка вмешивалась.

— Каким образом она вмешивается, Керни? — спросила его сестра, придвигаясь к нему поближе.

— Честно говоря, я даже не понимаю, как она это делает, но вижу результаты — и мне они не нравятся! Она делает так, что больные попадают в зависимость от нее.

— А это плохо, братик?

— Да. Плохо. Она проделывает это не со всеми подряд, только с теми, кто и правда… в отчаянии. Как, например, Джефри Филби. Ну ты знаешь, альпинист. У него травмирован позвоночник, — пояснил Керни, не вдаваясь в детали.

Брови Арабеллы взмыли еще выше.

— Какой ужас, — пробормотала она.

— Но видишь ли, для этих больных еще ужаснее покидать потом больницу, потому что сиделка не может последовать за ними. Ей следует быть… бесстрастной.

— Но хорошо ли это для больного, которому необходима поддержка? А как насчет их родственников, кстати?

— В этих случаях всегда близких родственников нет или нет таких, на кого больные могут опереться. И они опираются на нее.

— Расскажи о ней побольше, Керни. Какая она? Молодая, конечно?

Он нахмурился.

— В общем, да, работает у нас второй год. Наверное, ей нет еще двадцати.

— О, совсем молоденькая. И конечно, хорошенькая?

— Хорошенькая? Ну, я бы не применил к ней это слово. — Он невидящими глазами смотрел в окно. — У нее интересное лицо. Очень подвижное. Я хочу сказать, что больным нравится смотреть на нее.

— Я так и поняла, — торопливо заверила брата Арабелла и улыбнулась в его неуступчивый затылок.

— У нее красивые светло-карие глаза, и она умеет пользоваться ими, когда хочет получить разрешение посидеть с больным или отлучиться по разным его надобностям. А ее голос я назвал бы весьма неподходящим для мужского отделения. Я сам видел, как при ее появлении мужчины оживляются, машут руками, кричат. Словно к ним являлась какая-нибудь кинозвезда!

— О господи! И как на это реагирует ваша старшая медсестра? Наверное, лопается от злости.

— Нет, старшая медсестра как раз ей симпатизирует, — пожал плечами Керни. — Но хватит уже о ее внешности. Как раз сегодня я попросил ее перестать чрезмерно опекать моих больных. А она посмотрела на меня так, словно я ее поколотил! И что мне делать с этой девицей, Белла?

Он обернулся, и Арабелла быстро приняла безмятежный вид.

— Ну, не знаю. Тут и правда все непросто. Может быть, ты хочешь, чтобы с ней поговорила я?

— Не знаю, правильно ли это будет, — проговорил он неуверенно. — И как ты сумеешь с ней встретиться?

— Дай подумать… Может быть, ты пригласишь ее сюда на чай?

Он потрясенно взглянул на нее.

— Это невозможно!

— Да, наверное. Я-то приглашаю на чай любого, кто меня заинтересовал, но ты такой чопорный. Может быть, тогда я приду в больницу?

— Невозможно, Белла. Ты же раньше никогда не приходила, и весь сестринский персонал сразу что-то заподозрит. Тебя же все знают, особенно медсестры. Тут же поймут, что это как-то связано со мной.

Она еще немного поразмыслила.

— Но ведь я вполне могу навестить этого художника. Ведь мы с ним, как-никак, коллеги. Даже не знаю, почему мы не встречались раньше. Где он живет? Я забыла.

— Он из Мидланда, но жил он в своей квартире в Инглвике, — нахмурился ее брат. — Это и впрямь неплохая идея — навестить его. И ее ты почти наверняка увидишь… нет, подожди, ничего не получится. Ее не будет в моем отделении, она просто подменяла сегодня другую сиделку.

— Так о чем ты тогда беспокоишься? — пожала плечами Арабелла. — Значит, все твои тревоги позади?

— Не совсем. Она вернется в отделение, где лежат больные с травмами позвоночника. И снова займется альпинистом, — произнес он с досадой.

Арабелла встала, чтобы убрать чашки, но на самом деле ей просто хотелось избежать его взгляда. Его видно насквозь, бедняжку! Подумать только — непробиваемый Керни так разволновался из-за юной сиделки.

— Ничего, — успокаивающе проговорила она, — вот появится у нее личная жизнь, она и перестанет носиться с больными.

Но Керни окончательно расстроился.

— Господи, с ней и так тяжело, но если у нее появится личная жизнь, то не представляю, во что это выльется, — буркнул он.

Тут она прямо посмотрела ему в глаза.

— Но это уже будет не твоя проблема. С ее личной жизнью твердой рукой разберется ваша главная медсестра.

В этот момент к дому подъехал муж Арабеллы, и разговор прервался. Керни встал.

— Я только поздороваюсь с Марвудом и пойду. Ты ведь предпочтешь остаться с ним наедине?

— Вообще-то да, если не возражаешь. Почему бы и тебе не найти кого-то… о ком ты сможешь заботиться, и тогда тебе не будет дела до неугомонных сиделок, которые тебя так допекают? Можешь мне поверить, это просто волшебно — жить с кем-то, для тебя совершенно особенным…

— Дорогая старушка, сватовство явно не твой конек, — с нежностью ответил ей Керни, легко обнимая ее за плечи.

Внизу хлопнула дверь, и Молли — старая собака Арабеллы — вскочила с ковра и залаяла. В комнату вошел Марвуд, высокий, привлекательный светловолосый молодой человек с веселыми голубыми глазами.

— Эй, там! — воскликнул он в притворном гневе. — Это кто обнимает мою жену, едва я отлучился? А, это всего лишь ты, Керни! Почему ты не заведешь собственную девушку? — Марвуд подошел к жене и заключил ее в объятия. — Но сестра у тебя прелесть, разве нет? — Обняв Арабеллу за плечи, он дружески улыбался Керни. — А мы отправляемся в путешествие! — торжественно объявил он.

— Как, Марвуд, ты уже все организовал? — забеспокоилась Арабелла. — Но куда? Когда? Ты просто высказывал предложение, но я не приняла его всерьез. Я думала, тебе надоели до смерти поезда и самолеты!

— Нисколько. Мы направимся в малонаселенную часть Испании. Горы, маленькие деревушки, простой, здоровый образ жизни. Никаких пляжей и серфинга. Только мы вдвоем, местные жители и солнце. Как на твой вкус, бельчонок?

— На мой вкус божественно, — проговорила Белла и, на мгновение прижавшись лбом к его груди, вскинула голову: — И надолго, Марвуд?

— Недель на шесть или пока нам не надоест.

— Мне это никогда не надоест! — воскликнула Арабелла. — Я прямо сейчас побегу собираться.

— А как твоя работа?

— Ничего, Марвуд, работа подождет. В самом деле подождет.

— Нет никакой спешки, бельчонок. Мы вылетаем только через три дня. Мне самому нужно еще кое-что тут сделать.

— Что еще сделать? — удивилась она.

— Так, кое-какие дела, — неопределенно ответил он и повернулся, чтобы приласкать Молли, которая, покрутившись возле его ног, села и трогала его лапой, добиваясь внимания.

Керни вышел от них, унося в памяти картину — Марвуд склонился к маленькой собачке, и Арабелла с нежностью наблюдает за ними, и в глазах ее пылает пламя, которое она не в силах скрыть. Внезапно Керни остро ощутил свое одиночество. Каково это — иметь рядом близкого, родного человека?

Прежде чем вернуться в Шерингфильд, он немного поездил по округе. Обычно быстрая езда притупляла чувство одиночества. Но сегодня оно явно не собиралось его покидать. Он думал о сиделке — о выражении, которое появлялось в ее глазах. Этот особенный взгляд она предназначала Дадли Марчмонту… Теперь Арабелла не сможет повидать Марчмонта — она уезжает в отпуск. Но это и не обязательно, ведь няня Ричмонд через день вернется в свое отделение.

А до отъезда Арабеллы остается три дня. Он с улыбкой представил, как она проведет эти дни — в суете, хлопотах. Надо устроить в свободной спальне миссис Пилмер, проинструктировать ее, как ухаживать за собакой и следить за домом. Удачно, что Альф Пилмер дежурит по ночам. Его жена будет рада пожить в компании собачки. А Альф согласится поработать в саду ради отдыха после трудов праведных на новенькой нарядной садовой мебели Арабеллы. Как в прошлом году.

Этот отдых с мужем — как манна небесная для Арабеллы. Она все притворяется, что не возражает против долгих отлучек мужа.

Проезжая через город, он увидел сиделку Ричмонд, она стояла на ступеньках городской библиотеки и просматривала книги, которые держала в руках. Она очень удивилась, когда увидела его.

— Я хотел подвезти вас до больницы, если вы не против, — проговорил он официальным тоном. — Мне в любом случае надо поговорить с вами.

Ее изменившееся лицо ясно выразило, что она думает по поводу его приглашения: как это нечестно и низко — заманивать ее туда, откуда она не сможет вырваться, пока он станет ее пропесочивать. Он снисходительно улыбнулся.

— Я просто хотел сказать, что вовсе не ругал вас утром. Я только хотел убедить вас, что для больных лучше, если вы будете сохранять дистанцию.

Она молчала, и он начал сердиться. Его слова в очередной раз били мимо цели.

— Хорошо, я попробую объяснить иначе. У вас есть брат?

— Даже два.

— Взрослые?

— Да, им двадцать шесть и двадцать четыре.

— И как бы вам понравилось, няня Ричмонд, если бы один из них попал в больницу, и там какая-нибудь сиделка стала о нем заботиться, и он оказался во всем от нее зависимым… решил бы, что не может обходиться без ее поддержки?

— Если вы имеете в виду то, сэр, как от меня зависит мистер Филби, то я была бы рада, — ответила она серьезно.

— Я имел в виду другое, — с досадой произнес он. — Что вы будете делать, когда мистер Филби выпишется из больницы? И — а это более важно — что будет делать он?

— А скоро он собирается выписываться? — спокойно спросила она.

— Вы прекрасно понимаете, что я не могу ответить вот так сразу.

— В любом случае, сэр… может быть, вы не знаете, что у него вообще не было желания жить, по крайней мере сначала. Он ведь потерял жену в горах, они были в экспедиции вместе. Он получил травму, когда пытался ее спасти.

— Это мне, разумеется, известно, — напомнил он.

— А вам известно, сэр, что он обвиняет себя в ее гибели? И не представляет себе дальнейшей жизни без нее?

— И вы вообразили, что именно вы вернули ему желание жить? — спросил он. И если вопрос прозвучал насмешливо, то только потому, что он убежден был, что так необходимо. Для сиделки это опасный путь.

— Вовсе нет. Но я должна была попытаться помочь ему. Так ужасно было смотреть, как он лежит и терзается. Он словно заледенел, было видно, что его мучает не только физическая боль… Он опытный альпинист, а она нет. Он рассказал мне, как уговаривал ее пойти с ним. Она боялась, но не хотела, чтобы он счел ее трусихой.

— Вам следовало оставить его в покое, — непреклонно отчеканил Керни.

— Но я должна была хоть чем-то его заинтересовать. Ведь ему придется как-то зарабатывать на жизнь. Он не богат, жил только на заработки. И еще есть ребенок.

— Какой ребенок? — спросил он, припарковывая машину в тени у задней стены больницы и поворачиваясь к ней лицом.

— Он рассказал мне об этом как-то, когда ему было особенно плохо. Это ребенок его сестры. Родители умерли, и о девочке заботился он. Она сейчас в интернате, и нужны деньги, чтобы за нее платить. А заниматься альпинизмом он больше не сможет, ведь правда?

— Не думаю, хотя категорически утверждать еще рано. Во всяком случае, это уже не наша забота. Мы можем только подштопать его, — произнес он сухо.

Упомянув о ребенке, она задела его за живое. А если бы ребенок остался от Арабеллы и он взялся бы вырастить его и вдруг покалечился — а ему в его профессии тоже нужны здоровые руки и ноги! И если бы кто-то пытался помочь ему, как эта девушка, вернуться каким-то образом к активной жизни?

— Я не хотела вмешиваться в его жизнь, сэр. Я знаю, что нам это не полагается. Это первое, чему нас учили в колледже. Я не собиралась навязываться, просто я волнуюсь за больных, и, если кому-то нужна моя помощь, я пытаюсь помочь, насколько в моих силах. Я и не делаю ничего особенного, но что-то сделать я просто должна…

Он понял, что бесполезно дальше убеждать ее. А когда она вышла из машины и, пройдя вдоль стены, исчезла в дверях, он также с горечью понял, что все равно станет и дальше бранить ее. Он не мог позволить своим подчиненным своевольничать. В таком заведении, как больница, это неправильно, неразумно и даже небезопасно. Он обязан пресекать подобное поведение. И все же он не мог сказать, что делал это с удовольствием.


Назавтра над городом свирепствовали грозы. В палатах горел свет. Дождь барабанил с такой силой, что было видно, как капли отскакивают на несколько дюймов от асфальта. Ходячие больные наблюдали за разбушевавшейся стихией из окон и, мрачно смакуя, описывали виденное своим прикованным к кроватям собратьям по несчастью.

Сиделкам же было не до капризов погоды, они были слишком заняты. В отделении Терезы Треси больные пребывали в особенно угнетенном настроении, потому что им не хватало их любимой няни Ричмонд. Она вернулась назад в свое спинномозговое отделение. Во время обхода Керни видел, как она склоняется над Джефри Филби, и у него вдруг что-то защемило в груди. По лицу больного было ясно, что он полностью зависит от нее. Она была единственная, кого он ждал и хотел видеть.

Может быть, тактично посоветовать главной медсестре, чтобы девушку перевели в женское отделение? Там от нее точно не будет вреда. А еще лучше — в детское! Но он отлично знал, что главная предпочитала сама разбираться со своим персоналом и воспримет подобный совет от хирурга как вмешательство в ее хозяйство.

Напряженно подняв плечи и сердито нахмурившись, Керни как раз выходил из отделения, когда его позвали к телефону. Едва взяв трубку, он услышал непривычно резкий голос Арабеллы:

— Керни!

— Арабелла? Что-то случилось? — отрывисто спросил он.

— Случилось! Ужасная вещь! Марвуд!.. — пронзительным голосом ответила она.

Арабелла никогда не была истеричной и ни за что не стала бы звонить брату на работу по пустякам.

— Что такое с Марвудом? Он заболел? — спросил он терпеливо, но настойчиво. — Успокойся, девочка, и объясни, в чем дело?

— Успокойся? Ты что, не понял? Ведь он побывал во всех странах, во всяких переделках, и тут такое! Здесь!

— Да что случилось, Белла?

— Его сбила машина, у самых дверей дома!


Глава 3

<p>Глава 3</p>

Новость быстро распространилась по больнице: «скорая» только что привезла зятя главного хирурга. Опал сказала подруге:

— Вот что значит судьба. Человек объехал весь свет и попал под машину у порога собственного дома.

— Но как это могло случиться?

— Ричи, это и есть самое ужасное. Рассказывают, что жена отговаривала его идти на почту, но он сказал, что письмо надо отправить срочно, не дожидаясь, чтобы это сделала домработница. Они заспорили, он рассердился и вышел. А как раз шел дождь — сама знаешь, какой это был ливень, — дороги скользкие, а тут машина вывернула из-за поворота, ее занесло, ну и шофер не сумел затормозить.

— Несчастный… И несчастная его жена. Просто подумать страшно. И бедный мистер Холдсток!

— И это еще не все — угадай, куда его положат?

— В платное отделение, конечно?

— Нет. В твое спинномозговое!

— О господи! Нет!

— В один из маленьких боксов. Но сразу ясно, что у него за травмы. Говорят, он красивый, веселый, жизнерадостный. Молодой. Как подумаешь, просто дурно делается.

Джо Дилкинс слышал разговор двух ординаторов, когда его везли на каталке из ванной, и сообщил новость соседям по палате. Больные шепотом обсуждали случившееся. Все сочувствовали Керни Холдстоку и разделяли его несчастье.

— Спинномозговое отделение — это ведь там, где няня Ричмонд? — спросил Дадли Марчмонт у Джо.

— Точно, приятель. Я так жду не дождусь, когда она заглянет сюда навестить вас, чтобы повыспросить ее об этом случае.

— Она придет меня навестить? Откуда вы знаете? — спросил Дадли. Из слов Джо он извлек только это.

— Она точно придет, вот увидите, — доверительно проговорил Джо.

И она пришла. Появившись в палате, она улыбнулась всем своей сияющей улыбкой, и даже дежурная медсестра улыбнулась ей в ответ.

Дадли не мог дождаться, когда она подойдет к нему.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Ричмонд, — ответила она с улыбкой. — Я составляю список, перед тем как идти за покупками. В больничном киоске всего не достанешь, а ваша мама может не успеть зайти в магазин, если она едет издалека…

— Спасибо, вы очень добры. Но мне не вещи нужны. У меня скорее личная просьба. Мне хотелось бы знать, как вас зовут, впрочем… может быть, это нескромно…

— Кажется, считается, что у нас имен нет, одни только фамилии. А вообще-то меня зовут Лейла.

Он тихо повторил ее имя. Она торопливо проговорила:

— Но это секрет. Забудьте. Можете, если хотите, называть меня Ричи. Все зовут меня так. Так что я могу для вас сделать?

— Хочется узнать, в каком состоянии моя квартира. Наверное, об этом писали в газетах, но я не способен ничего удержать в руках. Может, у вас найдется минута… впрочем, мне не следует просить.

Странно, почему он не попросил Опал почитать ему газету, удивилась про себя Лейла. Ведь это ее подопечный. Но Опал всегда так спешит, ее деловитость не располагает больных просить об одолжении. И Опал считает, что это к лучшему.

— Нет, если вы хотите, я узнаю. Кто-то наверняка недавно побывал в Инглвике.

Она сказала это так, словно ей самой было интересно. У него даже не возникло ощущения, что он попросил ее об одолжении, что злоупотребляет ее добротой. И он невольно пояснил, почему ему так важно это знать:

— Видите ли, я не просто жил там, это была моя мастерская. Может быть, удалось спасти хоть что-нибудь из работ?..

Он сморщился, а она мягко произнесла:

— Я все узнаю, как только освобожусь. И мне пришла в голову мысль. У меня есть знакомый, который работает в Инглвике. Я позвоню ему. Он наверняка в курсе.

Лейла имела в виду одного из тамошних полисменов. Она позвонила ему сразу же, как только составила список заказов своих пациентов. Большинство больных предпочитало поручать делать покупки ей, а не обременять своих жен и не тратить драгоценные часы посещения.

— Дуреха ты, Ричи, — ругала ее Опал. — Ты прямо в лепешку расшибаешься из-за больных. Пускай их родственники бегают с поручениями. Узнает начальство — получишь такой нагоняй!

— Не думаю. Все-таки в основном я помогаю тем, к кому родные приезжают издалека, а есть и такие, кого вообще никто не навещает.

— Но это мое отделение, а не твое. Из-за тебя меня совесть совсем заела, — с досадой сказала Опал. — Только не думай, что это заставит меня им потакать. Я считаю, что это несправедливо. Если меня отсюда переведут, я же не смогу гарантировать, что другая девчонка на моем месте станет их так же баловать, правда?

— Правда, — бодро подтвердила Лейла. — Вот и не беспокойся. Предоставь мне любопытничать. Мне правда хочется знать, что за покупки интересуют мужчин.

— Вот чушь! Уж ты ничуть не любопытна, — возразила Опал. — И потом — ты обещала сходить со мной в магазин, помочь выбрать куртку.

— Я и не отказываюсь. Я все успею.

— Нет! Я хочу, чтобы ты сосредоточилась только на мне.

Лейла вздохнула.

Вот из-за этого-то так трудно со многими людьми.

Она позвонила в Инглвик из автомата. Знакомый полисмен как раз дежурил и дал ей необходимую информацию. Она была не слишком утешительной.

— Пропало все. У него было там полно краски, лака, и все вспыхнуло, как хворост. Пожарные едва спасли два соседних дома.

— Господи, что же я скажу ему? С руками у него не очень хорошо…

— Что на вашем больничном языке, наверное, означает — если от рук что и осталось, то упоминания все равно не заслуживает, — хмыкнул полисмен. — Тут я все равно не судья, няня Ричи. А вы его работы видели? Мы тут говорили о них перед вашим звонком. В городской библиотеке как раз выставляют его картины.

— Я, к сожалению, его картин не видела, — огорченно проговорила Лейла. — А долго еще продлится выставка?

— Кажется, через день-другой ее закроют. Так что поспешите, если хотите застать.

Лейла обещала поспешить, хотя очень сомневалась, что сумеет выбраться. До Инглвика добираться очень неудобно, приходится два раза делать пересадку, и всегда очередной автобус уходит из-под носа, потому что предыдущий запаздывает.

Она сделала покупки для пациентов и все время не переставала думать о Дадли Марчмонте. Что осталось в жизни у этого человека?

«А все-таки я что-нибудь придумаю, чтобы ему захотелось встряхнуться», — твердила она себе с решимостью. Но пока ей ничего не приходило в голову. Он даже книгу не может держать в руках, как Джефри Филби. А какая радость от чтения, если приходится кого-то постоянно просить об одолжении? Да в общей палате и не почитаешь особенно вслух. Вот если бы его перевели в отдельный бокс… Сегодня утром она как раз слышала, как об этом говорил Том Гудвин. Но общее мнение врачей было такое, что в боксе Марчмонт совсем захандрит, и Лейла видела в этом резон.

О чем она станет говорить с ним в следующий раз? Она видела, что ему хотелось с ней беседовать. Она уже встречала это выражение на лицах беспомощных мужчин…

Но случилось так, что она была избавлена от неотложной необходимости волноваться за Дадли Марчмонта, поскольку ее направили дежурить в маленький бокс к особому пациенту — зятю Керни Холдстока.

Лейла с волнением глядела на этого человека, чье имя было у всех на устах. Он, несомненно, был хорош собой, даже несмотря на пепельную бледность лица. Девушка тихо села на стул у изголовья больного. Она дежурила у тяжелых больных уже дважды, один раз — у ребенка с бинтами на глазах. Ужасный, чудовищный случай. Живой, подвижный малыш порывался встать, и ее задачей было не давать ему двигаться, заинтересовать чем-то и не позволить трогать бинты.

Второй случай был по-своему не менее ужасным. Девушка примерно ее лет только что перенесла операцию. Лейле нужно было просто следить за ее пульсом. Девушка была в тяжелом состоянии, но врачи не сомневались, что она пойдет на поправку. А она тихо и внезапно перестала дышать.

Глядя на нового больного, Лейла вдруг снова засомневалась — не поменять ли ей профессию. Если собираешься стать хорошей сиделкой, медсестрой, недостаточно только ухаживать за больными, которые нуждаются в помощи. Нужно еще уметь стиснуть зубы в случаях, исход которых может оказаться печален. Что, если и зятя главного хирурга ждет такой исход — во время ее дежурства? По ее спине пробежал озноб. Конечно, ее вины в том не будет, но все-таки…

Но у нее нет права так думать! Ей представилось, как Опал в который раз бранит ее и напоминает, что это просто работа, которую нужно сделать, и от них требуется только сделать ее как можно лучше. Опал не стала бы так волноваться. Она бы спокойно занялась делом, словно перед ней просто история болезни, а не живой страдающий человек.

Ей предстоит провести с этим человеком несколько дней, а может быть, несколько недель. Лейла сделала запись в карте и заняла свое место, глядя на больного и вспоминая, что о нем слышала. Работа заставляла этого человека колесить по свету. Говорили, что не было страны, где бы он не побывал. Что будет, когда он придет в себя после укола, — станет рассказывать о путешествиях, о жене — или лежать, безучастно глядя в потолок, как лежал вначале Джефри Филби и теперь Дадли Марчмонт?

Лейла сидела так довольно долго, но вот веки больного дрогнули, он открыл глаза и взглянул на нее, видимо с трудом фокусируя взгляд. Она привстала и склонилась над ним, готовая позвать медсестру.

Он раздельно произнес:

— Ром?

Лейла двинулась к двери, но глаза его снова закрылись. Только одно слово — и он снова погрузился в забытье. Что он хотел сказать? Действительно ли это было «ром»? Или ей показалось? Лейла не была уверена.

В этот момент в палату вошел Керни Холдсток, и она сообщила ему об этом. Он нахмурился.

— Вы уверены, что он сказал только это?

— По крайней мере, звучало похоже… Я думала, может быть, вам это что-то скажет? Может, это как-то связано с его работой?

— Сейчас придет моя сестра. Возможно, она поймет. — Еще совсем недавно он хотел, чтобы Арабелла повидала няню Ричмонд, но и представить не мог, что это случится при таких обстоятельствах!

Арабелла видела, как мужа вывозили из операционной, и полностью потеряла присутствие духа. Но сейчас она пообещала, что будет держать себя в руках. Когда она показалась в дверях, Керни пытливо взглянул на нее. Сумеет ли она сдержать обещание?

Лейла в одну секунду оказалась рядом, взяла ее под руку, подвела к стулу. Но Арабелла, кажется, даже не замечала присутствия сиделки — она смотрела только на мужа, словно силой взгляда хотела вернуть его в реальность из смутной мглы забытья, в которую он ускользал.

Лейла усадила ее и встала рядом. Арабелла произнесла сдавленно:

— Он умирает, да? Вы мне просто не говорите. Почему ты не скажешь мне правду, Керни?

— Белла, прошу тебя… — взмолился он.

— Нет, все хорошо. Я держусь. Я ведь обещала тебе, — проговорила Арабелла.

Он подумал, что она изменилась до неузнаваемости. Лицо распухло от слез, всегда счастливые, смеющиеся глаза заплыли. Что с ней будет, если Марвуд не выкарабкается? Он перевел взгляд на Лейлу Ричмонд.

— Белла, вот няня говорит, он только что приходил в себя и разговаривал.

— Что он сказал? — встрепенулась Арабелла и впервые взглянула на Лейлу. Разумеется, она нисколько не интересовала Арабеллу как личность — она просто могла повторить ей слова мужа и существовала для нее только в этом качестве. — Он спрашивал обо мне?

Лейла замялась.

Она бы не колеблясь ответила сейчас «да», но рядом стоял Керни Холдсток и пристально смотрел на бесчувственного пациента.

— Я не совсем поняла, — ответила она. — Вроде бы он сказал слово «ром». Вам это о чем-то говорит, миссис Таппенден?

— Ром? Абсолютно ни о чем… Правда… Керни, он волнуется о поездке в Бонн. Это так и есть. Бедный мой! Если бы он знал, что теперь никуда не придется ехать. Он слышит меня, Керни? Если я прошепчу ему на ухо, ты думаешь, он меня услышит?

Керни медленно покачал головой. Он заметил, что Лейла смотрит с непонятным облегчением. Объяснения сестры не показались ему особенно правдоподобными. После ухода Арабеллы Керни снова вернулся в палату. Он сказал, что посадит сестру в такси, но, должно быть, перепоручил это кому-то еще, потому что не сумел бы вернуться так быстро.

Он испытующе взглянул на Лейлу, которая делала свои записи. Подождав, пока она кончит, он сказал:

— Бонн здесь, я думаю, ни при чем?

— Думаю, нет, сэр, — осторожно ответила Лейла.

— Почему вы так считаете? Вы, верно, что-то недоговариваете?

— Нет, на самом деле ничего такого… он просто взглянул на меня так, словно ожидал увидеть кого-то другого, и, когда он сказал «Ром», я решила, что это имя. Он выглядел словно бы… разочарованным, когда понял, что не знает меня. Такое у меня создалось впечатление. Но может быть, мне все это показалось.

Керни знал, что ей не показалось, но не стал говорить этого вслух.

— А он может вскоре снова очнуться? Заговорить?

— Очень вероятно. Если он что-то скажет, запишите. Я обещал дать сестре знать, даже ночью, если он заговорит.

Лейла кивнула. Ей хотелось, чтобы он скорее ушел. Его присутствие всегда вызывало в ней странное беспокойство. Но он продолжал стоять и озабоченно смотреть на нее, словно хотел попросить о чем-то еще, но сомневался — стоит ли. Керни Холдстоку это было совсем не свойственно…

Она ждала, но он сказал только:

— Я скоро снова зайду. Мне нужно кое-что обсудить с вами. — И тихо вышел.

Вздохнув с облегчением, Лейла воспользовалась случаем, чтобы зайти в палату к Джефри Филби поздороваться. При ее появлении его лицо, как всегда, озарилось радостью.

— Здравствуйте. Как вы себя чувствуете? — прошептала она.

— Прекрасно. А я ждал вас. Хотел спросить кое о чем, — проговорил он с нетерпением в голосе.

— О чем? Я могу чем-то помочь?

— Да. Помните, я рассказывал вам о малышке Кристин?

— Конечно помню. Но вам можно за нее не волноваться, она хорошо устроена.

— Да. Но скоро у нее день рождения, и как мне быть с подарком?

— Так, тут надо подумать, — весело ответила Лейла. — У вас уже есть что-то на примете?

— Не знаю. — На его лице снова появилось потерянное выражение, которого она давно у него не замечала. — Этим всегда занималась жена.

— Но, мистер Филби, все знают, что девять мужчин из десяти заходят в тупик, когда предстоит выбрать подарок женщине. Вы, наверное, из них. Не переживайте — на этот случай у вас есть под рукой человек, готовый сделать работу за вас, — я!

Он взглянул в ее оживленное лицо.

— Вот только я не представляю, что попросить вас купить для нее.

— Расскажите о ней поподробнее. Она любит читать или до сих пор предпочитает играть в куклы и другие игрушки? Вы даже не говорили, сколько ей лет.

— Семь. И я сам не знаю толком, что она любит.

Его слова озадачили Лейлу. Он посмотрел на нее.

— Понимаете, ведь она не наш ребенок. Жена очень хотела детей. Ей не нужны были горы…

Он сморщился и отвернулся. Его кровать стояла в ряду последней. Он уставился в стену, стиснул в кулаки задрожавшие руки.

— Я загляну попозже, хорошо? — пробормотала девушка. — Думаю, у меня появятся удачные мысли.

Он не оглянулся, ничем не дал понять, что слышит. Ее подозвала медсестра.

— Ну как, Ричи, сумела узнать, отчего он сегодня так взволнован? Если ты не смогла, то уж и не знаю, кто сможет.

— Это его маленькая племянница. Он хочет послать ей подарок, но не знает, что понравится девочке.

— Понятно! Надеюсь, ты ему что-нибудь подскажешь. Хотя ты ведь сейчас занимаешься мистером Таппенденом… Кстати, сейчас время пить чай.

Лейла и забыла про чай. Она спустилась вниз, не переставая думать о трагедии, постигшей Джефри Филби, и о его жене. Сумеет ли он простить себя за то, что навязывал жене свое хобби? Она читала где-то, что альпинисты влюблены в горы — а может, они, наоборот, ненавидят их так сильно, что стремятся покорить их во что бы то ни стало, даже ценой жизни? Разве такой человек имеет право впускать в свое сердце любовь к женщине, если им уже владеет всепоглощающая страсть? Джефри Филби хотел, чтобы жена разделила с ним эту страсть, и потерпел крах.

Когда, попив чаю, Лейла вернулась в палату, где лежал Марвуд Таппенден, она решила, что маленькой Кристин не следует пока знать о миссис Филби, которая, вероятно, была к ней добра. Лейла знала молодых женщин, которые страстно хотели детей, и их нежность изливалась на ребенка родных или друзей. Кристин будет страшно тосковать по молодой женщине, пытавшейся заменить ей мать.

Лейла бесшумно вошла в палату и увидела, что Керни Холдсток уже там. Дежурившая студентка-стажер встала и пододвинула к ней карту. Они молча заглянули в нее, затем студентка вышла, и Лейла заняла свое место.

Она сразу отметила, что Керни Холдсток смотрит на нее выжидающе. Интересно, о чем он собрался с ней говорить? Уж точно не о Джефри Филби. Она надеялась, что он не станет снова выражать свое недовольство, ведь он видел, как она несла книги для него. Это у библиотекарши есть повод сердиться, а не у главного хирурга.

Керни подошел к Лейле.

— Ну что же, няня, он не приходил в себя до того, как вы ушли на перерыв?

— Нет, сэр.

— Я подумал… не записать ли на диктофон то, что он станет говорить, но это, конечно, не практикуется.

— Разве это так важно?

— Сестра думает, что он волнуется из-за работы. У него остались невыполненными кое-какие дела, и если его беспокоит работа… — Он замолчал и сильно потер ладонью затылок.

— У вашей сестры сильный стресс… — отважилась заговорить Лейла, но не закончила, потому что Керни Холдсток резко обернулся к ней.

— Только никакой самодеятельности с этим больным! Здесь никаких проблем не будет. У Филби они есть, не спорю, у Марчмонта тоже, но не у моего зятя. Их брак абсолютно счастливый, они преданы друг другу безраздельно. Поэтому моя сестра едва держит себя в руках. И я уверен, что говорил он о работе.

— Хорошо, сэр, — покорно произнесла Лейла, готовясь выслушать все, что он скажет этим резким, неприятным тоном. Но он больше ничего не добавил, и, когда его вскоре позвали к телефону, Лейла подумала, что он яснее некуда высказал сейчас предельное неодобрение ее вмешательству в личные дела больных, и ей стоит переложить проблемы Джефри Филби на кого-то другого, лучше на руководство больницы, которое Керни Холдсток уже не сможет выбранить за помощь бедному мистеру Филби.

Вдруг она осознала, что больной смотрит прямо на нее! Лейла резко выпрямилась на стуле. Задумавшись, она не заметила, как он пришел в себя. Она виновато взглянула на часы и увидела с облегчением, что на самом деле прошли лишь какие-то секунды. Взгляд у больного теперь был полностью осмысленным.

Она наклонилась к нему, и он слабо сжал ей локоть и произнес тихо, но настойчиво:

— Надо забрать его, Ром.

Теперь Лейла нисколько не сомневалась, что Ром — это человек, но бесполезно было сейчас объяснять ему, что она не этот человек. И она просто спросила:

— Что забрать?

— Письмо! — Он словно слегка удивился, что приходится это объяснять.

Лейла понимала, что следует позвать сестру или кого-то из врачей, но всех волновало, что на уме у больного, и в этот момент ей показалось, что важнее остаться и выслушать остальное, чем бежать за сестрой, рискуя, что в ее отсутствие он снова потеряет сознание и оставит их в неведении насчет тревожащей его проблемы.

— Письмо?.. — мягко повторила она.

— Да. Которое я… нес на почту… когда…

Но тут силы его покинули, и он снова закрыл глаза. Лейла медленно опустилась на стул. Письмо? Ну разумеется, все только и говорили о письме, которое он хотел срочно отправить и на которое жена уговаривала его не тратить время. Это письмо он не хотел доверить никому другому, в особенности домработнице. А письмо было адресовано кому-то по имени Ром — и это, видимо, девушка. Девушка, за которую он принял Лейлу…


Глава 4

<p>Глава 4</p>

Больше Марвуд не разговаривал. Позднее он снова открыл глаза, но тогда в палате были медсестра и Керни Холдсток, и он не сказал ничего. Керни спросил Лейлу, есть ли ей что сообщить, но едва она начала рассказывать, что больной беспокоился из-за письма, которое собирался отправить, как главный хирург махнул рукой.

— Ах, это? Думаю, об этом можно забыть. Он лишь вспомнил момент, предшествующий катастрофе. Нет, я имел в виду — говорил ли он о чем-то связанном с работой? Сестра считает, что именно это у него на уме.

Лейла покачала головой:

— Нет, о работе он не упоминал. Только о письме.

Она тихо вздохнула. Керни Холдсток не был тем человеком, с которым она могла поделиться своими соображениями. Главный хирург наверняка рассердился бы, расскажи она, как больной называл ее Ром — после того как он только что говорил об идеальном браке сестры.

И она больше ничего не сказала. В конце концов, в словах больного не было ничего такого уж особенного.

Но все же ее беспокойная совесть теребила ее, и позже Лейла спросила у Опал, что она по этому поводу думает.

— Как же ты изводишь себя из-за пациентов! — взорвалась Опал. — Честное слово, будь я на твоем месте, я бы просто записала его слова и передала сестре или кому другому и умыла руки. Ведь меня это в самом деле не касается, и тебя, кстати, тоже.

— Ох, Опал, как у тебя все просто, — вздохнула Лейла. — Но только представь, что письмо было адресовано какой-то девушке, по имени Ром.

— Ну хорошо, представила. И жена о ней ничего не знает, так? Если расскажешь дорогуше Керни Холдстоку, он просто смертельно оскорбится. Разве не знаешь, как он опекает сестренку?

— Да, мне тоже кажется, что он сильно к ней привязан, — признала Лейла со скорбной улыбкой. — Он, кстати, сказал мне, что его сестра с мужем в высшей степени счастливы в браке и смотрят только друг на друга, так что никакой другой женщины просто в принципе быть не может.

— Вот видишь! Ну предположим, что он и писал какой-то девице. И теперь жутко напуган, что об этом узнают, а ты хочешь всем растрепать? Так-то ты заботишься о пациентах.

Лейла так расстроилась, что Опал внезапно предложила:

— Лучше мы вот что сделаем! Нелли Фрит и Абни зовут компанией сходить в кино. У нас как раз будет время. Я сказала, что спрошу тебя. К началу немного опоздаем, но у дружка Абни «лендровер», мы все туда втиснемся и потом успеем вовремя вернуться. Ну, что скажешь?

Лейла сказала, что согласна. Если отвлечься от текущих проблем, решение само собой придет на ум.

Было очень приятно сменить униформу на новое платье, светло-коричневое, с вытканным орнаментом — расходящиеся из одной точки четыре листика, черные и бежевые. Она причесывала волосы до тех пор, пока они не заблестели, а кончики не завились наружу.

— Не хочешь подкраситься? — предложила Опал, не отрываясь от зеркала, но Лейла покачала головой. Сама Опал сделала полный макияж, который выигрышно подчеркнул ее внешность, но Лейла больше нравилась себе без косметики. Опал недавно сделала короткую стрижку с пышной челкой и сейчас, без форменной шапочки, выглядела совсем по-другому. — Пойдем, все уже ждут внизу, — поторапливала она подругу.

Нелли Фрит выглядела тоже очень непривычно в розовом пальто с капюшоном и с зелеными тенями над печальными собачьими глазами. Абни в суперкоротком мини, кажется, чувствовала себя неловко. Их знакомые, веселые студенты-медики, острили не переставая и веселили всю компанию. Они лихо промчались по улицам на «лендровере», но в кинотеатре несколько угомонились.

Оказавшись за стенами больницы, Лейла вздохнула свободнее и приготовилась насладиться фильмом.

В перерыве к ним присоединился брат Нелли, принес пакетики с хрустящими чипсами, пахнущими уксусом. Йен Фрит работал в патоморфологической лаборатории в Инглвике, и разговор неизбежно перешел на недавний пожар. Когда свет погас, разговор прервался, но возобновился снова, когда после кино все зашли в кафетерий по соседству с кинотеатром выпить кофе с бутербродами.

— Этот Марчмонт, — рассказывал Йен, — собирался домой на выходные, но поссорился со своей девушкой. Девушку эту нашла ему мать и мечтала, чтобы у них что-то получилось, а он избегал приезжать домой, чтобы не встречаться с ней лишний раз. И вот что случилось! Он сильно пострадал?

Нелли ответила, что нельзя не пострадать, если лезешь в самый в огонь. Абни заметила, что руки-то ему следовало поберечь, раз они для него так ценны. Студенты возразили, что когда бросаешься в объятую огнем комнату кого-то спасать, то не думаешь, какую часть тела жальче всего. Все шумно заспорили, но тут Лейла снова задала вопрос:

— Что за картины он писал?

— А ты какие-нибудь видела?

— Я слышала, что в Инглвике была его выставка, но не успела там побывать, — призналась Лейла.

— По правде говоря, он здорово пишет. Мой шеф заказал ему портрет младшей дочери, но теперь он, как видно, останется незаконченным. Как я понимаю, руки у него совсем не работают?

— Совсем, — подтвердила Лейла.

— Да и краски держать в общей палате антисанитарно.

— В высшей степени, — сказала Лейла, блеснув глазами.

— Ох, не подначивай ее, Йен, — вмешалась Опал. — Поглядите на нее! Она уже забрала что-то в голову, а если Ричи что задумала, она добивается своего всеми правдами и неправдами. Если бы ты знал, как она возится с некоторыми больными, то не стал бы ее поощрять.

— Что, правда? — Йен задумчиво посмотрел на Лейлу.

— Отчасти, — признала та. — Видишь ли, сначала мы просто беседуем.

— Ну, это понятно, — произнес Йен.

— А когда я вижу, что их нужно отвлечь от мрачных мыслей, то как-то сами собой приходят некоторые полезные идеи.

— Как, например? — встряла Опал снова. — Что сегодня ты приготовишь Дадли Марчмонту на обед? Смотри, чтобы не узнала его мать. Это просто устрашающая особа.

— Правда, какая она? — спросила Лейла. Визит миссис Марчмонт не совпал с дежурством Лейлы в палате.

— Типичная бой-баба. И высокомерия через край. Подняла скандал, почему ее сына положили в общую, но ей объяснили, что так удобнее, принимая во внимание его травмы. Сильно досадует из-за ссоры сына с его девушкой, поскольку одобряла ее и уже мечтала о свадебных колоколах и о том еще, как Дадли к Новому году попадет в список награжденных за свой последний портрет.

— О господи, — тихо пробормотала Лейла.

— И она не скажет тебе спасибо за то, что ты вскружила голову ее сыну. Она хочет, чтобы для него существовала только Мерси.

— Кто?

— Так звать девушку — Мерси Лилбурн. Она, кстати, племянница епископа.

— Караул, — проговорила Лейла.

— Лучше тебе держаться от них подальше, — серьезно посоветовал Йен. — Ни к чему лезть в семейные разборки. Есть предложение — в следующий раз поехать в Инглвик, поглядеть город, где-нибудь перекусить и потанцевать.

— Я бы с удовольствием посмотрела Инглвик!

Йен подозрительно прищурился.

— Не в связи с пожаром, надеюсь? В тот конец города я вас везти не собирался.

Она мило улыбнулась:

— Ты ведь позволишь мне только взглянуть одним глазком? Больной попросил меня узнать, во что превратилась его квартира.

— Не лезь в это дело, Лейла, — повторно предостерег ее Йен. — Пусть этим займутся его мать и друзья.

— Хорошо, — внезапно сдалась Лейла. Но она уже ухватилась за свою идею и была рада, что никто ее не расспрашивает.

Йен казался славным парнем. Когда она расставались, он сказал:

— Значит, договорились. Как только я уточню, когда снова смогу вырваться, то сразу же позвоню. И не связывайся, Лейла, с Марчмонтами. Я обязательно поручу сестре за тобой присматривать.

Лейла пообещала и собиралась сдержать обещание, как Нелли Фрит поделилась потом с Опал. Но кто мог знать, что обстоятельствам предстояло резко измениться…


— Бедняжка Ричи сама не понимает, какие неприятности навлекает на себя, — вздохнула Опал. — Твой брат, похоже, ею увлекся. Нам надо поддерживать их отношения. Не нравится мне, какими глазами на нее смотрит наш главный. Ты замечала?

— Мне Керни Холдсток вообще не нравится, — категорично заявила Нелли. — Впрочем, и он мне платит тем же. Но на Ричи он глядит по-другому. Я все хотела с тобой это обсудить.

— Ну и как, по-твоему, он на нее смотрит? — хмыкнула Опал. — Смотрит букой, как и на всех.

— Нет. На нее он смотрит так, будто ищет, к чему придраться, но так, как придираются к тому, кто очень нравится.

Опал изумленно уставилась на нее.

— Вот уж чего никогда не замечала! В следующий раз, когда он столкнется с Ричи, я буду начеку. Но это полное идиотство, Фрити. Все знают, что Керни Холдсток найдет себе девушку из утонченного окружения своей сестры, если только когда-нибудь надумает обзавестись подругой.

— Я как раз это и хотела сказать, — серьезно кивнула Нелли. — И это будет ужасно для Ричи, если она всерьез начнет им интересоваться.

Но несмотря на их решимость понаблюдать за Керни Холдстоком и Лейлой, это оказалось не простой задачей. Керни регулярно видел Лейлу, когда она дежурила у постели его зятя, а в прочее время умудрялся говорить с ней, когда никого не оказывалось поблизости, как в то утро, когда ее остановил Альф Пилмер.

Пилмеры проживали в Ларквилле, в одном из маленьких домишек для пролетариев за домом Арабеллы. Миссис Пилмер помогала Арабелле по хозяйству, а Альф работал в больнице котельщиком. Этим утром он явно был чем-то крайне обеспокоен.

— Няня, правду говорят, что вы дежурите около мистера Таппендена? — спросил он Лейлу.

— Да, правда, пока дежурю я, — подтвердила Лейла, дружелюбно улыбаясь.

— У меня проблема, няня. Моя жена, видите ли, убирает у Таппенденов, а мистер Таппенден шел с письмом на почту, когда с ним это случилось.

Лейла мгновенно подобралась.

— С письмом? Вы знаете, куда оно делось?

— Нет, но я вас хотел спросить, может, знаете вы? Может, он что говорил про это письмо?

Лейла посмотрела в озабоченное лицо котельщика, прикидывая, сказать ему все или только самый минимум.

— А почему вы вообще заговорили о письме? — спросила она осторожно. — Если вы расскажете, это может помочь — вдруг мистер Таппенден спросит о нем. Я слышала, он хотел непременно сам отправить это письмо.

При этих словах Альф заметно успокоился.

— Так, значит, вам все известно! Я-то сомневался, стоит ли говорить, да жену мою это сильно тревожит. Дело в том, что кто-то позвонил. Молодой женский голос, а миссис Таппенден не было дома — она как раз навещала мужа в больнице. Трубку сняла моя жена.

— И что же? — мягко спросила Лейла.

— Ну, эта особа называться не стала, но сказала, что слышала про несчастье, и нету ли письма, потому как мистер Таппенден обещал о чем-то ей сообщить, и вот она ждет. Она не хотела, чтобы об этом узнала миссис Таппенден, и очень настоятельно об этом просила.

— Почему же? — быстро спросила Лейла.

— Эта особа сказала, что мистер Таппенден готовил жене сюрприз и не хотел, чтобы она узнала. Именно так она сказала. Если поверить в это… ну, не знаю, что тут правда, а что нет.

— Но ведь это все объясняет, — сказала решительно Лейла, улыбаясь котельщику подкупающей улыбкой. Нельзя, чтобы котельщик вбил себе в голову, что тут дело нечисто, и разнес слух по всей больнице. Но конечно, нельзя не признать, что звучало это по меньшей мере странно. — Я скажу, как мы поступим. Мистер Таппенден готовил сюрприз, поэтому мы сохраним все в тайне, пока он не окрепнет настолько, чтобы смог распорядиться сам. А если письмо найдется, вы принесите его мне, а я передам ему, хорошо?

— Как скажете, няня, — с явной неохотой произнес Альф.

— Только помните, что это секрет, — повторила она настойчиво.

— Ладно, няня, буду помалкивать, — согласился он.

Спеша по переходу в мужское отделение к своим обязанностям у постели Марвуда Таппендена, она столкнулась с Керни Холдстоком.

— Вы идете к моему зятю, няня Ричмонд?

Лейла кивнула.

— Я пойду с вами. Моя сестра желает повидать вас.

— Для чего?

— Да не волнуйтесь вы так. Она просто спросила о сиделке, которая дежурит у ее мужа, и выразила желание поближе познакомиться. Он никогда прежде не попадал в больницу.

Лейла почувствовала, что главный хирург хотел поговорить о чем-то совсем другом, и подняла на него вопросительный взгляд.

— Хотя мой зять и побывал в разных странах, это не то же самое, что побывать в больнице. Сестре кажется, что она должна находиться при нем постоянно, но раз это невозможно, она хочет иногда справляться о нем у вас по телефону.

— Ну разумеется, — согласилась Лейла, хотя Арабелла не оставила у нее такого впечатления.

— Вы пробудете с зятем некоторое время. Фактически он сейчас беспомощен. Пока он не привыкнет к новому состоянию, проследите, чтобы он сохранял спокойствие. Не позволяйте ему перевозбуждаться.

— Постараюсь, — ответила она неуверенно. — А он станет перевозбуждаться?

— Думаю, он будет трудным пациентом, насколько я его знаю и судя по тому, что случилось ночью, — произнес он сухо. — Он пытался встать! Мой зять очень энергичный и деятельный человек, для него невыносима сама мысль, что он оказался в больнице. Он еще не знает, до какой степени серьезны его травмы. И я не хочу, чтобы он знал.

В палату вошла медсестра, и вместе с Керни Холдстоком они осмотрели больного, затем вышли, и Лейла осталась с ним одна.

Марвуд лежал, глядя перед собой. Когда Керни заговорил с ним, было очевидно, что он узнал его, но никак не откликнулся. Керни предстоял большой обход, но ему очень не хотелось покидать мужа сестры.

— Тебе удобно, Марвуд? — спросил он негромко.

Марвуд Таппенден смотрел на него некоторое время, затем закрыл глаза.

— Он вас слышит, как думаете, сэр? — прошептала сестра.

— Да, он слышит, — мрачно сказал Керни и вышел из палаты в сопровождении медсестры.

Некоторое время в палате царила полная тишина, затем больной открыл глаза и в упор посмотрел на Лейлу.

— Снова вы, — произнес он. Говорил он явно с большим трудом, но, видимо, считал необходимым сказать то, что хотел.

— Да, это я, — с улыбкой подтвердила Лейла. — Может быть, позвать мистера Холдстока назад?

— Нет, не надо. Пускай только вы. Я подумал, что вы Ром.

— Я знаю. Может, вам что-нибудь принести?

— Нет! — беспокойно воскликнул он, затем повернул к ней голову. — Нет. Слушайте. Моя одежда — где она? Мне нужно… то письмо.

— То, которое вы несли на почту? — улыбнулась ему Лейла. — Но ведь это может подождать, пока вы не почувствуете себя лучше. Это был какой-то сюрприз для вашей жены, да?

Ее слова, кажется, его ужаснули.

— Нет! Конечно нет. Ей… нельзя знать.

Лейла пристально смотрела на него. Вид у него был крайне обессиленный.

— Вам лучше сейчас поспать, — пробормотала она.

Он закрыл глаза, тогда как она лихорадочно обдумывала услышанное. Добраться до его вещей она никак не могла. Их вообще могли выбросить — если они были порваны, залиты кровью, ни на что больше не годны. Но если в кармане лежало письмо, на что он, по-видимому, намекал, и оно содержало что-то очень для него важное, как ей успокоить его? Если сказать, что одежда уничтожена, это едва ли поможет.

Он открыл глаза и снова заговорил:

— Мы можете пойти туда, где… мои вещи, и… взять письмо?

— Вы хотите, чтобы его отправили? — спросила она мягко.

— Я просто… хочу его.

— Не знаю, смогу ли я. Я, по правде сказать, не знаю, где ваши вещи. Послушайте, я понимаю, как это тяжело — лежать и быть не в состоянии даже дойти до почты. Может быть, вы продиктуете мне это письмо заново? Потом вы подпишете его, а я отправлю. Как вы на это смотрите?

— Нет. Вы не поняли. — И он посмотрел на нее с тоской, а она не знала, чем ему помочь.

Позднее, когда ее сменила другая сиделка, она пошла навестить Дадли Марчмонта. Художник пребывал в сильном раздражении.

— Удалось вам узнать? — нетерпеливо спросил он. — Хоть что-нибудь сумели спасти?

— Боюсь, что немного. Слишком там много было легковоспламеняемых материалов.

Он бессильно откинулся на подушке и уставился на свои руки.

— Могу представить — все вспыхнуло, словно трут! И что мне делать теперь? Что мне делать?

— Вы можете заняться чем-то, вместо того чтобы просто лежать, — мягко проговорила она.

— Чем же? — Его лицо исказила гримаса. — Да, мне сказали, что скоро я смогу сидеть, только зачем? Зачем? — Он свирепо уставился в ее улыбающееся лицо. — Может, вы не в курсе, но для моего занятия нужны руки, а теперь я даже карандаша в них не могу удержать.

— Да, мне говорили. В палате все равно нельзя хранить краски, но как насчет графических рисунков?

— Вы совсем не кажетесь жестокой, — проговорил он тихо, — но сейчас вы поступаете жестоко. Вы наверняка понимаете, что мне не просто надо чем-то заняться. Может быть, я вообще больше никогда не смогу пользоваться руками. Никогда.

— Об этом я ничего не знаю, — сказала Лейла. — И никто не знает. Сейчас такие чудеса творят. Вам просто надо набраться терпения. Я знаю, что призывать к терпению легче, чем терпеть. Но ведь вы можете пока изучать что-нибудь новое?

— Например? Я все это время ждал вас с нетерпением, потому что вы внушали надежду. Но теперь я думаю, что вы каждому больному твердите одно и то же. Вы гипнотизируете их вашим голосом, вашей улыбкой, но за этим только одна пустота. Вы не можете сказать ничего нового!

— Наверное, не могу, — печально подтвердила она, поднимаясь со стула. — И наверное, это глупо — предположить, что вы могли бы рисовать, держа во рту карандаш, вставленный в длинный мундштук. Это слишком трудно. Ну что же, мистер Марчмонт, простите. Но я буду заходить к вам, когда только смогу.

— Нет, постойте! Одну минуту, няня.

Она вернулась назад. И увидела, что в его бледное осунувшееся лицо вернулась жизнь.

— Вы и правда считаете, что я мог бы попробовать? Но как это устроить?

— Есть подставка для книг, вроде нотного пюпитра. Можно с ее помощью зафиксировать прикроватный столик под нужным наклоном. Очень многие пациенты с забинтованными руками этим пользуются. И я поищу длинный мундштук, если у вас нет своего.

Он пришел в такое возбуждение, что Лейла даже засомневалась в разумности своего предложения.

— Можно просто попробовать, мистер Марчмонт, а если не получится, мы еще что-нибудь придумаем, — мягко сказала она.

— Я хочу попробовать, — произнес он севшим голосом. — Подойдите ближе. Нет, еще ближе. Дайте посмотреть на вас. Простите, что я нагрубил. Когда вы вошли, я ненавидел все и всех на свете. Я был на переделе отчаяния. Но сейчас это, правда, прошло. Я попытаюсь сделать что-то в этом роде.

— И тут нет ничего оригинального, — сказала она. — Я читала, что люди это делают, даже кистью рисуют на специальных мольбертах.

— У меня есть заказы, — проговорил он с прежним волнением. — Я не хочу их потерять. Никаких других источников доходов я не имею. Если я не смогу зарабатывать, мне придется вернуться домой… О господи, Ричи, незачем вам все это знать. Я взываю к вашей доброте и прошу вашей помощи. Но нет, как я могу обременять… только эта проклятая беспомощность!

— Просто скажите, что вам нужно, и я попытаюсь все достать, — очень мягко сказала она, вынула из кармана блокнотик и нацелила в него карандашик, готовясь записать все, что он продиктует.

— Я и писать мог бы таким способом, — покривил он губы, — если только у кого-то потом хватит терпения разбирать мои каракули.

— Не переживайте. Ведь мы договорились, что я вам помогу, правда?

— Но все равно — какой в этом прок! — снова взорвался он. — Я только что вспомнил… Все наброски ведь пропали, а без них что я смогу? Сюда они ей не позволят приходить позировать, в мужскую палату… Господи боже, и о чем я только размечтался!

— О ком вы говорите?

— О девочке, портрет которой мне заказали.

— Погодите-ка — это ее отец патологоанатом? — опрометчиво спросила Лейла.

— Откуда вы узнали? — насторожился он сразу.

— Один мой знакомый работает в Инглвике в анатомической лаборатории, и он упомянул, что его шеф заказал вам портрет дочки.

— Вот как? — горько проговорил Дадли. — Теперь, наверное, все об этом судачат. Марчмонт больше неспособен выполнить заказы! Нет, это невозможно! Все без толку.

— Я подумала, что, раз ее отец отчасти тоже медик, он мог бы договориться, чтобы девочку пускали сюда с кем-нибудь. Вы как считаете? Сначала потренируйтесь, посмотрите, как будет получаться, а потом мы эту идею подкинем шефу моего друга.

— Знаете, вы выдвигаете самые смелые и шокирующие идеи с на редкость невинным видом, — сказал Дадли. Глаза его горели, лицо ожило.

— У вас снова получилось, няня! — произнес Джо Дилкинс с соседней кровати. — А то он лежит тут, все жалеет себя, а вы пришли и в одну-то минуточку его расшевелили. И теперь все у него получится, можно не сомневаться. Вы, одно слово, волшебница.

— Тише, мистер Дилкинс, а то у меня будут неприятности, — широко улыбнулась Лейла и уже хотела уходить, но спохватилась и снова вернулась к Дадли: — Вы рисовали детей. Какого возраста?

Он пожал плечами и сморщился от боли.

— Разного. Этой, последней, восемь. А что?

— Как вы занимаете их во время сеансов? Что им нравится? Я не просто так спрашиваю — тут у одного больного семилетняя дочка, и он хочет послать ей подарок, но не знает, что ей понравится.

Дадли криво усмехнулся.

— Мой метод не всем подойдет. Я обычно даю им трудное задание и делаю вид, будто не верю, что они справятся. Большинство деток пытаются — чтобы доказать, как ошибся глупый дядя.

Лейла ушла, тихо смеясь, хотя совет Дадли мало чем мог ей пригодиться в случае с ребенком Филби. Ей снова пришло в голову самой написать девочке, и если та ответит, то ее письмо может навести на какие-то мысли. А может быть, лучше написать директрисе интерната?

До возвращения на пост у Марвуда Таппендена еще оставалось время забежать к Джефри Филби.

Джефри лежал, глядя в потолок, но при виде Лейлы повернул голову и протянул ей руку. Она взяла ее в свою.

— Здравствуйте. Сестра разрешила мне побыть с вами пять минут, потому что прямо сейчас мне надо на дежурство.

— Куда? — спросил он.

— Я сейчас ухаживаю за больным в боксе в конце коридора.

— А, это, наверное, зять нашего хирурга. Какой он из себя?

Едва ли Джефри принесло бы облегчение услышать, что Марвуд Таппенден красив и молод, хотя Лейла знала, что все сиделки обсуждают его внешность, как обсуждали бы внешность кинозвезды. Она сказала только:

— Бедный, выглядит он очень плохо, и пока еще никто не знает, насколько он сможет реабилитироваться.

— Такой же безнадежный случай, как мой? — горько спросил Джефри.

— Ну, ваш жребий не самый тяжкий, — отозвалась Лейла. — Вы по крайней мере можете отдохнуть в кровати. А если бы пришлось быть все время на ногах, как я? Иногда ноги так горят, словно стоишь на раскаленной печке.

— Не верю, — сухо произнес он. — Уж про ноги мне все известно, и, если бы ваши вас беспокоили, боль непременно проявилась бы на лице — морщинами. Лицо отлично отражает состояние ног. У пяти сиделок в этом отделении проблемы с ногами действительно есть, у прочих нету. Некоторым людям ноги доставляют настоящие мучения, а другим все нипочем, даже если они многие часы проводят на них. Я могу лекцию прочесть о ногах, подходящей обуви, носках, супинаторах. Впрочем, кому это интересно?

— Наоборот, — сказала Лейла, усаживаясь на табурет. — Многим это было бы очень интересно знать. Прямо из уст эксперта. Тем, например, кто хочет в выходные полазать по горам. Вот бы написать такую статью в спортивную газету — или даже целую брошюру? Как правильно позаботиться о ногах, прежде чем заняться скалолазанием.

Она покосилась на него и заметила в его глазах проблеск интереса.

— Но я не думаю, что вы возьметесь за такую статью. Вы, разумеется, смогли бы, но не захотите.

— Кто вам сказал, что я смогу?

— Ну я, конечно, точно не знаю, только, когда такие статьи пишут и посылают в газеты, внизу специалист ставит свою подпись, указывает квалификацию и опыт работы, и, как я понимаю, от уровня специалиста и зависит вероятность публикации. Что толку, если пишущий просто пережевывает информацию, а она не подкреплена никаким опытом? Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Откуда у вас такие сведения, Ричи? Или вы просто говорите, потому что жалеете меня?

— Вот уж не за что вас жалеть! На самом деле я знаю это от одного газетного сотрудника.

— А он о чем пишет?

— Он не пишет. Не умеет писать — он наборщик. И тоже лежал у нас когда-то. Он знает множество людей, и, если вы что-нибудь надумаете, скажете мне, я поговорю с ним.

Он кивнул.

— Вы добились своего. Я попробую, хотя не знаю, выйдет ли толк. Покажете ему мою писанину, скажете, что я сейчас в больнице. Они почитают и вернут назад с вежливым отказом.

— Очень уж вы себя жалеете! — строго упрекнула его Лейла.

— И вы бы жалели на моем месте!

— Вот уж нет. Я слишком упрямая и гордая, чтобы позволить другим заметить, как я себя жалею. Я бы постаралась заняться чем-то, чтобы время не текло так медленно.

— Нисколько не сомневаюсь, — с теплотой в голосе произнес он. — Вы замечательная девушка. Вам самой-то это известно?

— Конечно нет! И не годится, чтобы медсестра услышала, что вы такое говорите сиделке. Мы здесь как раз для того, чтобы помогать людям.

— И даже не покраснели, выдав такую тривиальность, — хмыкнул он. — Да это прежде всего просто не соответствует истине. Мы вот лежим тут, наблюдаем за вами, а потом обмениваемся впечатлениями. (А вы очаровательно краснеете, Ричи!) Очень все вы разные, и руки у вас разные, и голоса, и шаги. И улыбок двух одинаковых не найдется.

— Как ужасно, когда за тобой вот так следят! Я от вас буду уходить вприпрыжку, — засмеялась она.

— Чушь, это ни к чему. Вы, Ричи, здесь единственная, кого мы можем попросить о чем-то важном. Мы бессовестно пользуемся вашей добротой, и я собираюсь и дальше пользоваться. Но вы всегда можете отказаться.

— Смелее! Что вы хотели?

— Кое-что тревожит меня с той минуты, как я пришел в себя. Это касается Кристин.

— Да, я тоже о ней думаю…

Он быстро взглянул на нее.

— Правда? Тогда я, пожалуй, решусь вас попросить. Могли бы вы, сумели бы написать ей письмо? Всего одно письмо. Понимаете, о моей жене ей пока еще никто не сообщил… — На этих словах он, как всегда, запнулся, но справился с собой, потому что о девочке было необходимо поговорить. — Кристин привыкла получать от нее письма. Она, наверное, удивляется, почему они перестали приходить. Она каждую неделю ждет писем… из дома.

На последних словах он опять сбился.

— А где ваш дом? — осторожно спросила Лейла.

— В Джурби-Грин. Наверное, в ящике уже лежит кипа писем Кристин. И бутылок молока на крыльце скопилась целая шеренга. Некому сказать, чтобы их больше не ставили. Надо было сразу упомянуть об этом старшей сестре, но тогда мне проще было сказать — у меня нет родных. Чтобы не думать… Я знал, что о Кристин заботятся в ее интернате, но теперь все время представляю, как девочка там волнуется, что ей не отвечают.

— Что бы вы хотели, чтобы ей сообщили? — проговорила Лейла. — Обычно это берут на себя социальные работники.

— То есть вы отказываетесь? — быстро спросил он.

— Я хочу сделать как лучше. Я уже думала о том, чтобы написать ей и узнать, что ей хочется на день рождения. Но сперва нужно было поговорить с вами, узнать — что ей уже известно. И у меня ведь нет ее адреса. Я в самом деле думаю, что лучше посоветоваться со старшей сестрой.

Он словно бы потерял к разговору всякий интерес. Закрыв глаза, он пробормотал с видимым облегчением:

— Да-да, Ричи, так и сделайте.

Она решила, что разговор тяготит его потому, что так или иначе касается его погибшей жены. Он до сих пор не мог заставить себя говорить о ней.

Сестру Йорланд эта проблема явно обременила.

— Не знаю, няня. Это следовало давно уже сделать, просто сначала о девочке никто не знал. Я поговорю с нашим социальным работником. Он подскажет, как поступить.

Лейла кивнула и прошла в палату Марвуда Таппендена. Сестра действительно встревожилась, и неудивительно. Удобно думать, что девочка в интернате и за ней присматривают, но вдруг директор интерната пытается связаться с Джефри? Они могли прочитать о трагедии в горах в газетах. Лейла вспомнила, что сперва Джефри доставили в фелдонмерский госпиталь, а уж оттуда перевезли в Сент-Мэри, поскольку здесь имеется отделение хирургии спинного мозга. Но вряд ли эти подробности упоминались в прессе. Джефри не такая уж знаменитость. Несчастному случаю с ним едва ли отвели место на первых страницах газет…

А как насчет писем? Может быть, кто-то из знакомых заходит к нему домой, забирает почту? Или это делают соседи? Лейла сдвинула брови. Как-то надо выведать все это у Джефри, но расспрашивать его ужасно трудно. Он просто делается сам не свой, когда разговор даже отдаленно затрагивает его жену.

С тревожными мыслями она вошла в палату Таппендена и заняла место напарницы.

— Он очень беспокойный, — сообщила ей та. — Не пойму, в чем дело. Пульс сейчас стабильный. Мистер Холдсток вполне доволен его состоянием. Жена только что сидела с ним и вела себя спокойно, а он сам как на иголках. А сейчас спрашивал про тебя!

Лейла перевела взгляд на пациента. Он лежал неподвижно, закрыв глаза, и ровно дышал.

— Давно он заснул? — спросила она.

— Да нет. Ну и слава богу, а то очень уж был возбужден.

Она вышла, а Лейла села на ее место у кровати. Значит, Керни Холдсток доволен, вот как? Керни Холдсток не любит, только когда сиделки своевольничают. А так он целиком доволен и собой, и своей операционной, и послеоперационным уходом. Штат сиделок вполне соответствует требованиям, и, по мнению Керни Холдстока, «все хорошо в моем саду», подумала она вдруг сердито.

А на самом деле?

Что сказал бы Керни Холдсток, узнав о тревогах Джефри Филби? Что подумал бы, расскажи ему Лейла о том, как боится Дадли Марчмонт попробовать рисовать ртом? А его собственный зять? Как он терзается из-за неотправленного письма… и девушки, которую зовут Ром.

Керни Холдсток живет в собственном оторванном от реальности мире, но неожиданная встряска вернет его на землю, и очень скоро, уверенно подумала Лейла.

Но тут ей самой пришлось резко спуститься на землю. Она сидела глядя в лицо больного, а видела перед собой лицо Керни Холдстока. Он единственный врач в больнице, кого она сумела бы нарисовать, имей к этому способности. Она отлично помнила каждую черточку его лица. Она представляла его мягкую неторопливую улыбку, которая зарождалась в уголках губ, и тогда лицо его на глазах хорошело, а потом улыбка растворялась в глазах… Она знала, как дергалось его лицо от волнения, сама видела это, когда он наклонялся над кроватью с маленьким ребенком или когда трогал ладонью лоб старухи из отделения Агнес Вили — где лежали больные без надежды на исцеление. Она знала, как непереносимы для него были мгновения, когда он понимал, что жизнь покидает пациента, несмотря на все его искусство. И она чувствовала, что в такие мгновения он винит себя, хотя не был виноват ни в чем.

Она знала — и любила смотреть, — как он приподнимает одну бровь, если что-то вызвало его удивление или недоверие. Знала, как он вскидывает голову в гневе, — ему не нужно даже говорить, что он разгневан, все и так понимают! Все эти его особенности запечатлелись в ее голове, и она ловила себя на том, что вспоминать их доставляет ей удовольствие, которое все больше ее беспокоило. Она не имела права так много думать о нем.

В этот момент в дверь тихо постучали.

Лейла еще раз взглянула на больного и, подойдя к двери, открыла ее.

На пороге стояла, улыбаясь, девушка примерно ее лет, одетая настолько в соответствии с последним криком моды, что выглядела здесь чужеродным элементом. Она явно предпочитала алое в одежде, которое определенно шло к ее черным глазам и волосам. Ее брови были аккуратно очерчены дугой в японской манере, а пухлые губы накрашены помадой точно такого же алого оттенка. Держалась она крайне самоуверенно.

— Мне сказали, что я могу его навестить, — произнесла она низковатым грудным голосом. — Ведь мистер Таппенден в этой палате, да?

— Да, но навещать его разрешено только жене. Вы родственница? — с сомнением спросила Лейла. Дежурным сиделкам всегда строго наказывали не пускать к тяжелым больным посторонних.

— Не совсем, — ответила девушка и как-то умудрилась придать словам некий особенный смысл. — Меня зовут Девере — Романи Девере. Скажите ему, хорошо?

Лейла повторила имя и резко вскинула голову.

— Ром! — вырвалось у нее невольно.

— Правильно. Именно так он меня зовет, — сказала девушка.


Глава 5

<p>Глава 5</p>

Романи Девере — Ром! У Лейлы так сильно забилось сердце, что стало трудно дышать. Даже мысли смешались. Было ясно лишь одно — Марвуд Таппенден, образцовый муж, преданный своей жене, в тот самый роковой день намеревался отправить письмо этой девушке! И теперь он весь извелся из-за этого письма. Факты сложились, и результат очень не понравился Лейле. Собрав все свое достоинство, она произнесла:

— Хорошо, когда он проснется, я передам ему, что вы приходили. Очень жаль, но сейчас зайти к нему нельзя.

Девушка сухо улыбнулась.

— Тогда я подожду, — сказала она и огляделась. В коридоре стояла мягкая банкетка. — Посижу вот здесь. А ты, киска, позови меня, когда он проснется.

Лейлу покоробило, что ее назвали киской, и ей совсем не хотелось, чтобы девушка сидела на виду у всех, дожидаясь, когда проснется больной. Но что она могла поделать?

Она решительно закрыла дверь палаты и остановилась, размышляя. Хорошо бы получить на этот счет инструкции старшей. Но Лейла не сомневалась, что этой девице не будет позволено повидать больного.

Через какое-то время она тихо выглянула в коридор. Девушки не было. По коридору проходила сиделка из главного отделения, и Лейла окликнула ее.

— Не можешь спросить старшую — пускать ли посетительницу к пациенту? — попросила она взволнованно. — Тут подошла одна и сказала, что ей разрешили. Но она не родственница, поэтому я что-то сомневаюсь.

Вторая сиделка закатила глаза.

— Еще одна! Что такое сегодня творится? К нам в отделение сейчас прорывались сразу двое. Старшая орала как резаная, — прибавила она не слишком почтительно.

— Скажи, что эта девица бродит где-то здесь. Не удивлюсь, если поджидает удобного момента, чтобы прорваться.

— Скажу, Ричи, — заверила ее подруга.

А Лейла поспешно вернулась в палату и обнаружила, что больной проснулся.

— Я слышал, как вы сказали, что ко мне кто-то приходил, няня?

Лейла мгновение колебалась, но решила сказать правду:

— Да. Девушка, ее фамилия Девере.

Как она и боялась, известие его взволновало.

— Я не хочу ее видеть! Не пускайте ее сюда.

— Не волнуйтесь, никто ее не пустит. У вас ограничено посещение — только ваша жена, ну и мистер Холдсток, естественно, но он не в счет. Уверяю вас, что больше к вам никто не войдет.

Он несколько успокоился, но тут же занервничал снова.

— И прошу не говорить о ней моей жене.

— Едва ли ваша жена с ней столкнется. Но если она спросит у нас, приходил ли к вам кто-нибудь еще, нам придется сказать. Почему вы не хотите, чтобы она знала? Это может ее расстроить? В этом случае, конечно… поскольку ваша жена и так пережила потрясение…

— Да, именно так. Я не должен ее расстраивать еще больше, — поспешно проговорил он и заглянул Лейле в лицо. — Вы сейчас думаете, наверное, что за жалкий спектакль, да?

— Это нисколько меня не касается, просто нам приходится руководствоваться правилами. Я не впустила эту девушку потому, что она призналась, что не родственница вам, хотя и уверяла меня, что внизу ей разрешили.

— Наверное, она сказала, что пришла от моей фирмы, — сказал он устало. — Почему-то тут решили, что дела мне не дают покоя.

— Это потому, что вы все повторяли «Ром», и кому-то вместо этого послышалось «Бонн». Ваша жена сказала, что вы собирались ехать туда по поводу важной сделки и теперь переживаете, что все откладывается.

— Но вы-то сразу поняли, что дело в другом? Мой шурин наверняка сказал вам, что у нас с Арабеллой идеальный брак, да? Так вот — это не совсем так. Идеальных браков вообще не существует.

— Ох, прошу вас… — пробормотала Лейла.

— Вы шокированы? Но я вовсе не подразумеваю, что мы на грани развода. Ничего подобного. У нас с женой нормальные отношения. Но у нее странные понятия. Ей нравится думать, что наш брак идеален. Она необычайно гордится этим, и я просто не осмеливаюсь сказать ей о моих проблемах. Она никогда не поймет. Или поймет неправильно, придет в отчаяние, а я лежу тут как бревно и ничего не могу сделать…

— А вам не кажется, что стоит все-таки поговорить с ней? Она вас очень любит…

— Почему вы так решили, наивный вы ребенок? У вас самые невинные глаза, какие только мне доводилось видеть, и вы конечно же ожидаете от людей только хорошего.

— Ваша жена тоже! Она поймет все, что вы ей скажете, — повторила Лейла, тогда как внутри ее мучили сомнения. Ей вполне верилось, что гордость красавицы Арабеллы Таппенден была бы сильно уязвлена, если бы она решила, что у мужа возникли какие-то проблемы, связанные с их браком. В ее представлениях в их супружеской жизни нет места ни малейшему намеку на непонимание. Стоит лишь взглянуть на нее… Бедный мистер Таппенден.

«Боже мой, кажется, я встаю на его сторону», — потрясенно отметила про себя Лейла. Но ведь ее долг — оставаться строго нейтральной.

Некоторое время он лежал молча. Видимо, после всех объяснений чувствовал себя обессиленным. Лейла сидела сложив на коленях руки, и вся ее поза выражала безмятежность. Он некоторое время наблюдал за ней сквозь ресницы. Жизненные невзгоды еще не оставили следов на ее юном лице. Как удается ей сохранять душевное равновесие в этом месте, где человека можно увидеть без прикрас? Уж конечно она вдоволь насмотрелась трагедий, и она не из тех, кто ограничивается только своими обязанностями, не замечая, что творится вокруг. Это он видел ясно. Форма ее губ говорила о чувствительности, в глазах отражалось неподдельное сострадание. И все же она относилась ко всему так спокойно. Он должен разобраться, насколько ей можно доверять. У него нет другого выхода.

— Вы сами когда-нибудь любили, Ричи? — спросил он. Вопрос был задан тихо, но его услышал Керни Холдсток, который в этот момент приоткрыл дверь платы. Он замер на пороге, сам не зная почему, напряженно ожидая ответа Лейлы.

— Да, — так же тихо ответила она. — Я тоже подцепила этот микроб. Самое забавное, что я осознала это буквально минуту назад. Просто поняла, что один человек вдруг может стать важнее, чем все остальное в жизни, что он вытесняет всё.

— Вот-вот, — согласился Марвуд Таппенден. — Наверное, это какой-нибудь практикант? Их здесь ходит целая шайка. Я как-то проснулся, а они меня обступили и смотрят. Один из них высокий такой парень, очень эффектной наружности — для врача даже чересчур эффектной. Одна ваша сиделка, я заметил, в его присутствии едва не лишается чувств. Другой, которого я запомнил, этакий коренастый крепыш, с бесшабашной ухмылочкой. У него вид такой, словно ему все до лампочки, это меня немного встревожило. Но мне сказали, что он очень перспективный врач. Это кто-нибудь из них двоих?

Керни Холдсток вдруг решил не дожидаться ответа Лейлы и, бесшумно отступив назад, прикрыл дверь. А она как раз ответила с улыбкой.

— Нет, он не из них. — Но кто — уточнять не стала, просто заговорила о другом: — Я понимаю, что при этом испытывают. Сегодня ты еще чувствуешь себя свободным как ветер, а назавтра вдруг наоборот — хочется поступать, разговаривать и думать только так, как нравится другому… даже если он тебя не замечает. Словно уже не принадлежишь себе. Все равно что тебя приковали к этому человеку… только это приятные оковы.

— Вы меня изумляете, — сказал он, слабо улыбаясь ей. — Хотелось бы мне вас разгадать. Я валялся тут и так сетовал на злую судьбу, что невыносимо было видеть даже жену. Но вы что-то такое сделали, и вот мне снова стало интересно, что творится вокруг, и я уже думаю, что буду делать, когда — а не если — встану на ноги.

— Но это же здорово! Это просто здорово! — сказала она, и ее глаза весело заблестели. — Но я понятия не имею, как это получается…

— В самом деле? А я мог бы вас просветить, но не стану.

Она оставила без внимания эти его слова.

— Я просто страшно рада, если что-то такое и сделала. Старшая сестра будет в восторге. Кстати, о старшей — скоро она зайдет узнать о вашей визитерше. Мисс Девере где-то здесь, и она ждет. Вы уверены, что не хотите ее видеть? Может быть, продиктуете записку для нее?

Он не успел даже возразить, как в палату вошла старшая медсестра, но мир и покой уже покинули больного при одном упоминании о Романи Девере. Он выглядел взвинченным и с трудом сдерживал гнев.

— Я не хочу ее видеть, — проговорил он с не оставляющей сомнений категоричностью.

— Ну хорошо, мистер Таппенден, — удивленно сказала сестра. — Просто мне дали понять, что это очень важно, и я уже хотела разрешить вашей секретарше приходить каждый день ненадолго, чтобы вы диктовали ей письма или разбирали документы.

— Мой секретарь — мужчина, его я хотел бы видеть, — сказал Марвуд, несколько успокаиваясь. — А девушка — не моя сотрудница, хотя работает в нашей конторе.

После окончания дежурства Лейла поискала немного Романи Девере, но ее никто не видел с тех пор, как она исчезла с банкетки. На какое-то мгновение Лейле показалось, что в конце коридора промелькнуло что-то алое, она устремилась туда, но оказалась перед закрытой дверью бельевой и никого не обнаружила.

Лейла спросила вахтера, не видел ли он девушку, которая спрашивала разрешения навестить мистера Таппендена, и описала ее, но он ее не видел и не помнил, чтобы подобная особа спрашивала разрешение на посещение.

Озадаченная Лейла наконец сдалась. У нее не было времени слоняться по клинике, а если девушка в самом деле где-то затаилась, Лейла не сомневалась, что скоро ее обнаружат и укажут ей на дверь. И все же на душе ее было тревожно.

Перед тем как смениться с дежурства, она заглянула к Дадли и Джефри Филби. Дадли выглядел намного бодрее, но Джефри Филби по-прежнему беспокоился о ребенке.

— Сам не понимаю, на что я только рассчитывал, решив не сообщать ей, — нервничал он. — Ведь она наверняка откуда-то да узнает. Об этом наверняка писали в газетах?

— Честно говоря, не знаю, — призналась Лейла. — Но я редко читаю газеты, а когда по радио передают новости, мы обычно болтаем с девочками. У нас остается мало свободного времени, и лично я стараюсь просто побольше бывать на воздухе. Очень может быть, что в интернате вашей племянницы тоже не особенно читают прессу, так что на вашем месте я бы не волновалась так.

Но он все равно волновался, и Лейла решила отвлечь его расспросами:

— Могла девочка прочитать эту газету сама?

— Сама наверняка нет, ей только семь. Но кто-то вполне мог ей прочитать.

— Кто, например? Что у них за учителя? Они смакуют колонку происшествий или скорее читают заметки о научных открытиях или всяких интересных раскопках?

— Я полагаю — второе, — усмехнулся Филби. — Но как быть с работниками кухни? — все-таки стоял он на своем.

— Даже если кто-то из них и прочитал — неужто они расскажут маленькой девочке? Скорее уж сначала покажут заметку учителям, — рассуждала Лейла.

— Скорее учителям, конечно, — допустил он с некоторым облегчением. — А как в таком случае поступят учителя?

— Свяжутся с вашим поверенным. Родственниками. Банковскими служащими.

— С банковскими служащими могут! За интернат я плачу через банк.

— Значит, возможно, дирекция интерната уже в курсе, но девочке они ничего не скажут, не связавшись с вами, правильно? А в вашем банке знают, в какой вы больнице?

— Нет, — тоскливо возразил он. — В этот раз я не присоединился ни к какой экспедиции — мы пошли вдвоем: жена и я. Запланированный поход намечался только на следующую неделю. Они могут решить, что мы поехали куда-то просто отдохнуть. Они, возможно…

— Так не пойдет, мистер Филби. Слушайте, старшая сестра попросит нашего социального работника узнать все точно. В каком альпинистском клубе вы состоите? Мы с ним свяжемся. А как насчет ваших соседей? Он сможет созвониться с ними и попросить наведаться к вам домой, проверить, как там дела. А я созвонюсь с интернатом, и, если хотите, Кристин никто ничего не скажет, пока вы не поправитесь.

— Когда появится этот ваш социальный работник? — спросил он раздраженно.

— По-видимому, завтра утром. Сейчас он уже ушел. Почему вы вдруг так забеспокоились? Ведь вы говорили вначале, что жили только вдвоем с женой и волноваться там не о ком. Я даже, кажется, слышала, как вы говорили, что соседи в ваше отсутствие позаботятся о вашей квартире.

Его лоб покрылся испариной, он задышал часто и неровно.

— Я просто не хотел ни о чем думать, не хотел, чтобы меня навещали, не хотел никаких разговоров… о жене. Было одно желание — отгородиться от расспросов. На самом деле у нас только один сосед по площадке, с которым мы поддерживали дружеские отношения, но он сейчас в отъезде. Жильцы на других этажах, может быть, прочитали газету и приглядывают за нашей квартирой, хотя очень сомневаюсь. Они не слишком общительны — древняя старушка с пожилым сыном, одинокая дама бальзаковского возраста, два брата, которых никогда нет дома…

— Не слишком весело для девочки, когда она приезжала домой на каникулы, — пробормотала тревожно Лейла. — Даже не с кем поиграть…

— Она никогда не приезжала. Мы обычно — то есть моя жена — возила Кристин на море. Мы и поселились в этой квартире, потому что соседи там далеко. Нам нравилось быть только вдвоем… я и жена… и чтобы никого…

Больше он был не в силах говорить.

Когда Лейла покидала больницу, ее глаза подозрительно блестели. Она знала, что не сможет оставить это дело просто так.

На ходу она прокручивала в голове всякие варианты. Не позвонить ли в дом Филби в Джурби-Грин, справиться — есть ли там консьерж? Не знает ли кто-то кого-то в Джурби-Грин, кто мог бы сходить туда и узнать, как в случае с Дадли Марчмонтом? Но не обидится ли социальный работник — натура очень чувствительная? А может, все-таки наведаться туда самой? Когда отходит ближайший автобус?

Она была так занята своими мыслями, что не заметила Керни Холдстока, который медленно ехал вдоль тротуара на своей машине. Он коротко погудел, чтобы привлечь ее внимание, и скупо улыбнулся, увидев, что она вздрогнула от неожиданности.

— Может быть, вас подвезти?

Лейла вздрогнула снова — при мысли, что окажется с ним вдвоем в его автомобиле, и сама поразилась себе. В прошлый раз все было нормально, так в чем же дело теперь? Неужели это новое зародившееся отношение к нему лишало ее уверенности в себе, заставляло его избегать?

Но Керни Холдсток, кажется, был настроен решительно.

— Садитесь же скорее, не то меня оштрафуют за то, что я создаю затор. Ведь вы куда-то спешите, а у вас слишком мало свободного времени, чтобы отказываться от быстрой доставки.

Она поблагодарила и молча села рядом. Так же как его зятя, Керни Холдстока интересовала и притягивала окутывавшая ее аура спокойствия и абсолютная естественность манер. Сегодня он невольно подслушал, что она в кого-то влюблена, и все же его тянуло в ее общество. Если она идет не на свидание, то почему бы им и не поболтать немного?

— Куда вы, кстати, направлялись? — спросил он как бы между прочим.

— Вообще-то, сэр, я пока точно не решила, — призналась она. — У меня сейчас и правда свободное время, и я просто хотела пройтись.

— И сколько времени в вашем распоряжении?

Она взглянула на часы.

— Почти два часа. За это время можно далеко уйти, — улыбнулась она своей удивительной улыбкой.

— Тогда я и дальше поеду в этом направлении, — улыбнулся он в ответ. — Вы собирались с кем-то встретиться? — не удержался он от вопроса.

— Нет. Моя подруга перепутала записи и осталась, чтобы в них разобраться.

Никакого намека на свидание с человеком, в которого она так страстно влюблена! Керни немного удивился. При случае можно будет расспросить зятя, но сейчас у него и так есть о чем поговорить с ней. Уже очень давно его не интересовали девушки, и сейчас Керни наслаждался давно забытым ощущением.

— Как вы оцениваете состояние моего зятя? — начал он, выбрав нейтральную тему. — Его физические силы, его настроение?

Лейла ответила, тщательно подбирая слова. Не стоило говорить о мучительных личных переживаниях бедного мистера Таппендена.

— Он с большей надеждой смотрит в будущее. Недавно сказал, что думает о том времени, когда встанет на ноги, а не если.

— Потрясающе! Что же настроило его на подобный оптимизм? — спросил он. — Вы не знаете?

Она неловко покраснела, но ответила решительно:

— Я думаю, что когда сиделка сама все время повторяет больному «когда», а не «если», то в конце концов и он начинает так говорить. Другое объяснение мне не приходит в голову.

— В любом случае моя сестра будет очень рада это услышать. Кстати — я как-то уже говорил вам, что она хочет с вами познакомиться. Завтра после обеда она придет навестить мужа. Вы могли бы после этого немного поговорить с ней?

Лейла ответила, что может и непременно поговорит, но перспектива встречи с женой Таппендена не слишком ее радовала.

— А зачем она хочет меня повидать? — спросила она.

— Я уже говорил — ей интересно познакомиться с сиделкой, которая дежурит у ее мужа.

— Но тогда она может поговорить и с моей сменщицей, — быстро проговорила Лейла.

— Я не сомневаюсь, что и с ней она тоже познакомится, но с вами она собирается встретиться первой, потому что муж упоминал о вас, а о второй сиделке, видимо, нет.

Эти слова не слишком успокоили Лейлу. Она не могла не заметить, что последние несколько дней Марвуд Таппенден проявлял к ней повышенный интерес.

За окном мелькали пригородные пейзажи. Как приятно иногда выбраться из Шерингфильда, но жалко, что во время этой неожиданной прогулки приходится говорить об Арабелле Таппенден. Вскоре полоса сельской местности между двумя городами кончилась. Они вновь оказались в черте города, и Лейла с удивлением увидела, как промелькнула почта с вывеской «Джурби-Грин».

— Ой! — вырвалось у нее. — Неужели это уже Джурби-Грин? Я-то думала, он гораздо дальше.

Керни немедленно пришло в голову, что Джурби-Грин имеет какое-то отношение к герою ее сердца.

— Да, это Джурби-Грин, — подтвердил он. — Но что в нем такого особенного?

— Здесь жил один наш больной с травмой позвоночника — Джефри Филби. Он только сегодня беспокоился о своей квартире.

Лицо Керни омрачилось.

— Вы же обещали не вмешиваться в домашние дела пациентов.

— Я не нарушаю слово. Но он сам заговорил со мной об этом. Он сейчас очень волнуется, потому что не сказал сразу, что за его квартирой некому присматривать.

— И вы с радостью предложили свои услуги!

— На самом деле нет, — спокойно ответила она, и Керни покраснел оттого, что так поспешил со своим выводом. — Старшая сестра попросила заняться этим нашего социального работника. Просто странно, что мы неожиданно оказались в его городке. Честно вам признаюсь, что, когда вы предложили меня подвезти, я как раз о нем думала, но думала в самых общих чертах, просто гадала — далеко ли расположен город и как туда добраться.

— Вот этого-то я и боялся. Потом вы побежали бы узнавать расписание, приобрели путеводитель и уже планировали бы весь следующий свободный день заняться чужой проблемой. Так я и знал.

— Нет, мистер Холдсток, честное слово, все не так, — возразила Лейла.

Он вдруг заметил, что у нее дрожат уголки губ.

— Ну что же, — произнес он после короткой паузы, — поскольку у меня все равно сейчас нет других дел и вы, я полагаю, приблизительно представляете, где находится его дом, то думаю, целесообразно будет отвезти вас туда, чтобы вы успокоились. По крайней мере, я буду знать, что вы не отправились сюда на автобусе вопреки моим возражениям, няня.

Она широко улыбнулась.

— Вы очень добры, сэр, но правда же обо мне не стоит волноваться, уверяю вас.

— Я нисколько не волнуюсь. И сделал бы это для любой другой сиделки, — заявил он твердо.

Лейла представила, как он принудительно устраивает подобную поездку для старшей сиделки Тови, а потом для Абни, Сперрой и Фрит. Картинка в голове нарисовалась совершенно комическая.

— И не смейтесь, тут нет ничего смешного, — произнес он недовольно.

— Что вы, сэр, я вовсе не смеюсь, — выдавила она с трудом.

— И что сказала бы главная медсестра, если бы я допустил, чтобы кто-то из ее персонала занимался личными проблемами пациентов? Так я хотя бы могу вас проконтролировать, — пробормотал он, ясно сознавая, что звучит это крайне неубедительно и действительно смешно.

Он остановил машину у светофора и покосился на Лейлу, всю красную от сдерживаемого смеха. И, больше не в силах сдерживаться, засмеялся сам. И какой это был приятный смех — искренний, шедший от сердца. Лейла бросила попытки подавить веселье и открыто присоединилась к нему.

— Вы в самом деле невозможны, — сказал Керни, когда загорелся зеленый и они снова тронулись. — Я должен был догадаться, чем все обернется, когда предложил подвезти вас.

Ей хотелось спросить: «А почему вы предложили, сэр?» Невысказанный вопрос повис в воздухе, и смех утих. А ему хотелось спросить: «А это правда, что вы влюблены, и знаю ли я его?» Но конечно, спросить было невозможно. Тень этого неизвестного встала между ними, и Керни не мог сказать ей, почему вдруг захотел подвезти ее.

Лейла назвала ему адрес, и он вспомнил, где находится эта улица, и направил машину к центру города. Джурби-Грин был приятным городком, не поражающим красотой, но уютным, чистеньким, не испорченным современной застройкой. Лейле не попалось на глаза ни одно здание из стекла и бетона.

Джефри жил в небольшом красном кирпичном доме на несколько квартир, стоящем в отдалении от дороги. Кругом простирался аккуратно подстриженный газон, на котором добропорядочные граждане выгуливали на поводках собачек миниатюрных пород.

Лейла и Керни неторопливо подошли к подъезду и изучили список жильцов.

— Вы, как я полагаю, конечно, собираетесь войти внутрь и взглянуть на дверь, — предположил он.

— Вам вовсе не обязательно ждать меня, если вы заняты, мистер Холдсток. Я хотела бы поговорить с соседями.

— Нет, я подожду, — произнес он решительно.

Лейла вздохнула и направилась вверх по лестнице.

На площадке верхнего этажа было две двери — Филби и его соседа, который находился за границей, — и узкое оконце, за которым виднелись крыши ближайших домов и дальше буйные сады пригорода.

— Жаль, что я не спросила у него про ключи от квартиры, — пробормотала Лейла.

— Зачем, интересно знать, вам понадобились ключи? — удивился Керни, которому не слишком понравились ее слова. — Послушайте, — заговорил он более официально. — Вот вы и увидели, где он живет. Теперь можете сказать Филби, что здесь нет ни бутылок с молоком, ни газет, значит, по-видимому, жильцы все же взяли на себя труд позаботиться о соседе.

— Но все же странно, — озабоченно проговорила Лейла. — Я бы лучше… ох, мистер Холдсток, проявите еще капельку терпения и позвольте мне постучать к кому-нибудь из соседей. Хорошо?

Вот сейчас она использует в полную силу все обаяние своих выразительных глаз, подумал он возмущенно, но тем не менее поддаваясь этому обаянию.

— Я, наверное, сошел с ума, раз уступаю вам, ну да ладно, — криво улыбнулся он. — Идите стучите и не жалуйтесь, если вам дадут от ворот поворот. Только не ждите, что я пойду с вами. Я лучше здесь побуду.

— Где? — спросила она растерянно.

— Я и раньше иногда сидел на верхней ступеньке лестницы, чтобы дать отдых ногам, — сказал он с большим достоинством. — Разрешу себе, пожалуй, небольшой перекур. Но только, ради бога, не задерживайтесь. Помните, где мне пришлось оставить машину.

— С машиной все будет в порядке, — улыбнулась она с облегчением, поняв, что он не собирается ей препятствовать, — здесь на всей улице нет запрещающих знаков. И обещаю, что не задержусь. Спасибо, мистер Холдсток, большое вам спасибо.

Он посмотрел на нее так, что у нее запылали щеки. Она побежала вниз по ступенькам, чувствуя легкое головокружение и унося в памяти картину — он небрежно расстилает на верхней ступеньке пиджак, садится и достает трубку.

Кто мог представить, что главный хирург Сент-Мэри может быть таким? С ликующим сердцем она позвонила в первую попавшуюся дверь.

Первые две двери ответили ей молчанием. Третью открыла старая сгорбленная старуха в черном и сказала, что она больна, ничего не знает о соседних жильцах и не желает знать. Зато в четвертой квартире оказался весьма словоохотливый джентльмен, который сразу предупредил, что туг на ухо, и предложил показать Лейле свою коллекцию бабочек. Он даже сделал попытку затащить ее в квартиру, если бы она не оказала ему самое решительное сопротивление.

Судя по всему, рассчитывать тут было не на что. Бедный Джефри Филби — неудивительно, что он не хотел, чтобы соседи заходили к нему. А социальный работник доберется сюда не раньше понедельника. Интересно, что этому проворному деловитому молодому человеку удастся здесь выведать?

Лейла вышла на улицу и огляделась. Дальше по улице располагались аптека, газетный киоск, еще дальше галантерейная лавка, заодно являвшаяся и почтой. Нельзя было заставлять Керни Холдстока долго ждать, и Лейла, быстро решившись, зашла в аптеку и через прилавок, уставленный шампунями, спросила, как связаться с Филби.

— Они живут здесь рядом, но никто не открывает, а соседи ничем не могут помочь.

Это был весьма косвенный способ добычи информации, но аптекарша не походила на человека, готового выложить все в ответ на вопрос в лоб.

Женщина ответила тотчас же:

— Их сейчас нет, и уже несколько недель. Они часто уезжали, никого не предупредив. Просто просили не приносить молоко и газеты.

— А вы с ними хорошо знакомы? — спросила Лейла. — Мне хотелось бы узнать про их девочку, которая учится в интернате.

Женщина удивилась:

— Какую девочку?

Из аптеки тоже пришлось уйти ни с чем. В следующих магазинах все повторилось. В булочной, на почте, в газетном киоске ей отвечали, что знают Филби только в лицо, но остальное словно было прикрыто занавесом. Кто-то слышал, что Джефри увлекался скалолазанием, что находили немного странным, но объясняли этим его необщительность. Но решительно никто не знал ничего о маленькой девочке и не волновался по поводу того, вернутся Филби или нет.

Но на почте все обернулось несколько иначе. Заведующая сначала показалась очень словоохотливой, но, когда Лейла, купив марок и конверт, начала свои расспросы, сразу подобралась и ответила, поджимая губы:

— Если интересуетесь ими — ступайте лучше в полицию.

Лейла вышла и огляделась. Насчет полиции неплохая идея, кстати, но тут она вспомнила, что социальный работник пойдет тем же путем. Она с запозданием спохватилась, что слишком увлеклась расспросами — а Керни Холдсток, возможно, в этот момент уже теряет терпение.

Лейла вспомнила, что забыла купленный конверт на прилавке, и решила забежать назад, но, услышав, как заведующая разговаривает с другим покупателем, вошедшим, видимо, следом за ней, застыла за стендом с открытками.

Женщина говорила:

— Я и не подумала с ней откровенничать. Может, она и правда сиделка, но с чего мне рассказывать ей про странности чужого семейства? А странности есть — почему, например, ребенка навещала в интернате только жена, и никогда он? И почему этот ребенок никогда не появлялся здесь? Интересно, правда? По-моему, они поехали отдыхать сейчас, просто чтобы попытаться спасти свой брак. Попомните мое слово. Все знают, что они постоянно ссорятся. И кстати, очень странно то, что они до сих пор не возвращаются.

У Лейлы не хватило духу вернуться за конвертом. Она выскользнула за дверь и вернулась в дом Филби, чтобы рассказать Керни Холдстоку об услышанном.

Поднимаясь по лестнице, она услышала доносившиеся сверху странные звуки — кто-то с силой втягивал в себя воздух. Она закинула голову и посмотрела сквозь перила. Керни Холдсток сидел на ступенях не один — он обнимал кого-то. Лейла изумленно замерла. А он заметил ее и махнул ей рукой.

Лейла взбежала еще на один пролет и увидела — на коленях у Керни сидела растрепанная, грязная девочка в одной туфле, видимо только что горько рыдавшая. Керни произнес мрачно:

— Она вылезла из-за шторы. — Он мотнул головой в сторону оконной ниши. — Услышала, наверное, как мы расспрашивали о Филби. Девочка, судя по всему, сбежала из интерната.


Глава 6

<p>Глава 6</p>

— Кристин! — воскликнула Лейла. — Господи! Что у нее за вид. Дайте ее мне, мистер Холдсток.

Девочка вскинула глаза, быстро оглядела Лейлу и с детской доверчивостью позволила ей взять себя на руки. Лейла села с ней на ступеньку, а Керни поднялся, поправил галстук, пригладил волосы и надел пиджак.

— Что нам теперь делать? — прошептала Лейла, поглаживая мягкие волосы девочки.

— По-моему, ясно что, — произнес он решительно. — Она сказала, что сбежала из школы, чтобы разыскать тетю. Я прежде всего свяжусь со школой, ведь там, должно быть, все переполошились. А вам удалось что-то узнать?

Лейла кивнула, но тут же поймала на себе взгляд девочки.

— Где моя тетя? — спросила она. Голосок у нее был высокий и тоненький. Девочка была некрасивой и бледненькой. Лейла решила что она замкнутый ребенок, но крайне привязчивый и ранимый. Несомненно, она очень любила погибшую жену Филби.

Лейла сразу увидела, что Керни тут не помощник. Он нахмурился и явно собрался открыть малышке всю правду, но Лейла еле заметно покачала головой.

— Твоих дяди и тети нет дома, милая. Мы стучали. И никто не открыл.

— Знаю, я тоже стучала, — сказала девочка и сильно закусила губу. — Мне нужна тетя, а не дядя.

— Думаешь, дядя не очень обрадуется, когда узнает, что ты здесь, а не в школе? — мягко спросила Лейла.

Девочка замотала головой:

— Он жутко разозлится.

Лейла с трудом могла представить Джефри Филби жутко разозлившимся. Хотя понятно было, что он не знает, как правильно вести себя с детьми в возрасте семи лет. Едва ли он поступил бы, как Керни…

— Тогда, может, нам лучше отвезти тебя назад в школу, чтобы он ничего не узнал? — предложила Лейла.

Но в ответ на эти слова девочка снова разрыдалась.

— Нет! Нет! Я не хочу назад… Мне там не нравится. Тетя обещала, что заберет меня одна, без дяди. Я ждала и ждала, но она не приезжала, и тогда я сама решила к ней приехать… Но назад я не вернусь! Я не могу, не могу!

— Я подумал, что можно отвезти ее пока к моей сестре, — вдруг предложил Керни. — В интернат уже в любом случае ехать поздно. Сестра с удовольствием приютит ее на ночь, а потом мы решим, что делать дальше. Но с интернатом надо связаться не мешкая.

Он отнес девочку в машину, и они устроили ее на заднее сиденье, а потом Лейла, перед тем как занять свое место, тихо, чтобы не услышала девочка, рассказала Керни то, что узнала на почте.

Информация заставила его озабоченно нахмуриться.

— Ребенок явно догадался о том, что происходит, а мы ничего не знали. Жаль, что мистер Филби не был до конца откровенен, — пробормотал он и, поймав взгляд Лейлы, спохватился. — Но все же я снова и снова повторю — мы лечим тело, а личная жизнь пациентов касается только их одних. Филби так думал и не считал нужным делиться с нами.

— И мы не должны вмешиваться в жизнь больных, — машинально подхватила Лейла и, отводя глаза, сказала, словно бы обращаясь к себе: — Но ведь на самом деле это получается невольно, само собой, а то как же мы сможем лечить больного, если он сходит с ума из-за домашних проблем?

— У нас есть социальный работник, чтобы разобраться с делами пациента, но врачу совершенно невозможно помимо лечения заниматься еще и частной жизнью больного вне больницы, а уж его родственниками и подавно. — Тут он заметил, что девочка прижалась носом к окну и смотрит на них, и окончил сухо: — Уложите девочку на сиденье, пока я буду звонить в школу. Да… — Он снова повернулся к ней. — Может быть, вы даже знаете адрес и телефон школы?

— Я не знаю, мистер Холдсток. Я не выясняла.

— Попробуйте узнать у девочки, чтобы я все-таки мог сейчас же туда позвонить. А пока я предупрежу сестру.

Всем обликом выражая безграничное терпение, он зашагал к телефону-автомату.

Директор школы пребывала в крайнем раздражении. Керни сообщил ей о гибели тети Кристин и о том, что дядя ее находится в больнице. Как оказалось, в школе никто и понятия не имел о случившемся. Видимо, газеты опубликовали лишь краткое сообщение о несчастном случае в горах, которое не попалось школьным работникам на глаза. Оказалось, что Кристин считалась трудным ребенком — упрямым и недисциплинированным, и ленилась учиться под предлогом того, что скоро приедет тетя и заберет ее. Керни намекнули, не спросив его даже, насколько близко касается его вся история, что возвращение девочки в интернат не слишком желательно.

Вернувшись к машине, он увидел, что Лейла причесывает девочке волосы и вытирает ей лицо салфетками, которые она достала из своей косметички.

— Она ужасно голодная, — сказала Лейла.

— Сейчас мы отвезем ее к сестре. Я, кстати, предупредил нашу старшую медсестру, что вы сейчас со мной, — я бы хотел, чтобы мы вместе зашли к моей сестре. Она сказала, что все в порядке, но я сомневаюсь… Она тяжело переносит случившееся с мужем. Вот как раз и подходящий случай вам познакомиться, в более удобных условиях, чем в больнице в палате ее мужа.


Арабелла выглядела гораздо спокойнее по сравнению с тем, какой Лейла видела ее в последний раз. Она снова произвела на девушку впечатление очень привлекательной и ухоженной женщины. Девочка робела перед ней и прижималась к Лейле. Керни сказал несколько слов и исчез, предоставив женщинам разбираться с ситуацией самим.

Когда он, сделав необходимые звонки, вернулся назад, девочку успели выкупать и закутать в пушистый халатик Арабеллы. Он был слишком длинным, но Лейла сумела ловко его подвернуть и теперь поила девочку, сидевшую в кресле у электрического камина, теплым молоком, которое принесла Арабелла.

Вымытая и причесанная, Кристин все равно не выглядела презентабельнее. Лейла сделала ей два хвостика и перевязала красными бантиками, но ребенок по-прежнему казался несчастным, подавленным, безучастным к происходящему вокруг. Хлопоты вокруг нее не произвели на девочку особого впечатления. Но она практически не отрывала глаз от Лейлы. Этот взгляд Керни уже замечал, особенно у пожилых пациентов. Одинокие, слабые, заброшенные тянулись к ней, как к благодатному солнцу — такое тепло она излучала.

Эта странная причудливая мысль смутно его тревожила. Прежде подобные ассоциации не приходили ему в голову. И сама девушка вызывала тревожное чувство. Керни все отчетливее ощущал, что его влечет к ней… как и многих других людей.

Арабелла сказала:

— Лейла тут просто чудеса творит. А маленькая куколка будет сегодня спать в мягкой кроватке в нашей лучшей спальне для гостей, да, солнышко?

Маленькая куколка сердито нахмурилась.

— Я хочу пойти с ней. Она хорошая. — И девочка огляделась кругом, словно ожидала, что кто-то станет оспаривать это утверждение.

— Я работаю в больнице, дорогая. Там бы тебе совсем не понравилось, но, если добрая миссис Таппенден разрешит, я приду тебя навестить.

— Конечно, Лейла, я всегда буду рада вам, — искренне сказала Арабелла и многозначительно посмотрела на брата. Если она правильно разобралась в ситуации, когда Лейла зайдет, он непременно появится здесь тоже.

А Керни думал: «Лейла — что за чудесное имя. И как ей идет. Лейла».

— Отвезите меня к тете, — сказала вдруг Кристин. — Вы ведь знаете, где она? — И она в упор посмотрела на Лейлу.

— Завтра я увижу твоего дядю, — спокойно произнесла Лейла, бросив взгляд на Керни. — Посмотрим, что он скажет, хорошо?

Как она и ожидала, девочка от этих слов замолчала и насупилась. Она явно не хотела иметь дело с Джефри. Но все же ее кровным родственником был он, а не его покойная жена.

Когда девочку уложили в постель, она вцепилась в Лейлу и долго не хотела ее отпускать. Керни сказал Арабелле:

— Я сейчас отвезу няню Ричмонд назад. Ты очень всех нас выручила. Ты уверена, что ребенок в доме тебя не слишком обременит?

— Бог с тобой, Керни, мне просто необходимо сейчас на что-то отвлекаться. Я уже и с миссис Пилмер договорилась, что завтра, пока я буду у Марвуда, она присмотрит за Кристин. Очень кстати следующие две недели у Альфа будет ночное дежурство, и миссис Пилмер сможет ночевать здесь, а то мне сейчас меньше всего хочется оставаться одной.

— Ты молодец. Я знал, что могу на тебя положиться, — с благодарностью произнес Керни.

— Лейла, милая, до свидания. Очень рада была с вами познакомиться, и, пожалуйста, заходите без церемоний, когда вам только захочется, — сказала Арабелла.

Выходя следом за Керни на улицу, Лейла подумала, что теперь, когда Арабелла оправилась от потрясения после того, как увидела мужа в больнице в тяжелом состоянии, она кажется очень приятным человеком.

Едва отъехав от дома, Керни неожиданно воскликнул:

— Господи, я только что вспомнил, что вы даже не обедали сегодня. Мы должны заехать куда-нибудь поесть. Я сам умираю с голоду. — Он вопросительно повернулся к ней. — Может быть, вы предпочитаете какое-то конкретное место?

— Все в порядке, мистер Холдсток, я что-нибудь перехвачу в больнице.

— Вы непременно хотите поужинать с подругами? Мне было бы очень приятно, если бы вы согласились перекусить вместе со мной.

— Тогда я согласна. Мне это тоже очень приятно, и я с большим удовольствием съем бифштекс, чем печенье с какао, — засмеялась Лейла.

— Так вот чем питаются наши няни! В таком случае просто поразительно, откуда вы черпаете энергию, чтобы проработать целый день.

— Старшая сестра говорит, что в какао содержатся всевозможные питательные вещества, — с подчеркнутой важностью произнесла Лейла, что заставило их обоих снова рассмеяться, и они все продолжали смеяться, когда Керни подъехал к большому отелю в центре города, где он иногда обедал вместе с сестрой и зятем.

За столиком, уютно отгороженным ширмой, Керни тщательно выбрал вино и сделал заказ. Когда официант отошел, он сказал:

— Знаете, я собираюсь сделать вам выговор. Вы снова вмешались в личные дела больного, и вот — смотрите, к чему это привело! Теперь у нас на руках ребенок и пациент, на которого свалился тяжкий груз ответственности. Он едва ли скажет вам спасибо за то, что вы разворошили его семейные проблемы.

Лейла ответила задумчиво:

— Зато Кристин скажет вам спасибо, когда немного подрастет и поймет, что могло случиться с ней сегодня, после того как она сбежала из интерната, и никто не помог бы ей, если бы мы не поехали туда… если бы вы сперва не предложили меня подвезти. — И она посмотрела ему прямо в глаза.

— Значит, виноват во всем я? Ничего бы не произошло, если бы я вас не подвез? Ну нет, я отказываюсь брать на себя вину только потому, что по доброте своей пригласил вас в машину. Не сомневаюсь, няня, что вы как-нибудь добрались бы до Джурби-Грин всеми правдами и неправдами, не предложи я вас подвезти, — проговорил он с напускной строгостью.

— Не так все страшно, мистер Холдсток. У меня такое ощущение, что теперь, когда все открылось, больной только вздохнет с облегчением. Он с легкой душой займется наконец своей статьей…

— Чем-чем? — изумленно переспросил Керни. — Разве он писал статьи? Я полагал, что он не имеет постоянного источника дохода и потому так нервничает.

— В общем-то да, но у него такой богатый опыт и знания, что я подумала, почему бы ему не попробовать написать на знакомую ему тему. Я знаю одного сотрудника редакции, и он пообещал показать редактору то, что напишет мистер Филби. Это один наш старый пациент, и он так благодарен больнице, что все для нее сделает.

«Она хотела сказать: „Он все сделает для меня“». Эта мысль промелькнула в голове Керни и вызвала в душе новое непривычное чувство, которое у любого другого человека могло быть названо ревностью. Ему было неприятно думать, что у Лейлы Ричмонд много друзей-мужчин, готовых сделать все для нее. У нее такие необычайно выразительные глаза, которые умеют просить о том, что она не решается облечь в слова, и ему хотелось, чтобы она к нему обращалась с просьбами помочь пациентам…

Это как раз и называется «собака на сене»… если только тут не что-то другое, сердито сказал он себе.

— Но придется все рассказать мистеру Филби, — обеспокоенно произнесла Лейла. — Как вы ему сообщите?

— Я? Но я не собираюсь этого делать, — быстро возразил он. — Попросите старшую. Ей такое хорошо удается.

В ее глазах появилось умоляющее выражение — она явно предпочитала поговорить с больным сама. Но ему решительно не хотелось, чтобы она это делала. Это приведет к нежелательной близости… впрочем, близость — не то слово, но во всяком случае к психической близости. Она станет все больше заниматься этим больным, посвящать его делам свое свободное время, и не успеет Керни опомниться, как сам окажется в этом виноватым, потому что подтолкнул ее нарушить неписаные правила больницы. Ведь ребенок из-за его опрометчивого предложения находится в доме его сестры. А Арабелла намерена общаться с Лейлой, он ясно это понял, Арабелла хочет видеться с Лейлой, чтобы говорить с ней о Марвуде…

Что он может сделать, чтобы удержать Лейлу от тесного общения с Филби?

В голову приходил только отпуск — но он случайно знал, что в этом году отпуск по графику у нее будет еще не скоро.

А может быть, ночные дежурства? И в женском отделении, где и правда не хватает сиделок. Пожалуй, удачная мысль! За ночные дежурства ей положено пять выходных.

Расписание дежурств сиделок было не в его ведении. Единственное, что он в самом деле может, — это намекнуть старшей или главной медсестре больницы, что Лейла сама очень хочет дежурить ночью, а как он сделает это, не будучи уверенным, что это действительно так?

— Почему вы на меня так смотрите? — внезапно вывела его из задумчивости Лейла. — Вы словно замышляете что-то зловещее, а я как раз попалась вам под руку.

Ему даже жарко стало. Какая она догадливая! Пришлось защищаться:

— Я просто думал, какой у вас цветущий вид. Не то что бедные сиделки, назначенные на ночные дежурства.

— Ночные дежурства? Мы как раз говорили об этом с подругой — уже скоро снова подойдет наша очередь.

— И как вы на это смотрите? — спросил он осторожно.

— С удовольствием. На них можно многому научиться, и ночная старшая сестра такой приятный человек. Потом ночью все кажется совсем другим, я помню. В первый раз я очень боялась дежурить. И моя первая ночь выдалась очень напряженной — приезжали целых три «скорые». Наверное, так всегда бывает.

— Да, в жизни случаются странные совпадения. Но хорошее в ночных дежурствах то, что после них полагается длительный отдых.

— Да, целых пять дней! Я просто о них мечтаю.

— Вы уже придумали, чем займетесь тогда? — спросил он как бы между прочим, придумывая тем временем, как бы с достаточным основанием предложить провести некоторое время вместе.

— Буду отсыпаться, — улыбнулась она. — Но нет, это я, конечно, пошутила. Хочется хотя бы на пару дней выбраться на море.

— То есть съездить домой?

— Нет, братья сейчас в отъезде, а мама собирается навестить свою старенькую тетю. Если я внезапно нагряну, то спутаю все их планы, а я этого совсем не хочу. Нет, я съезжу на море с подругой — если ее отпуск совпадет с моим.

— Ну а если нет?

— Тогда останусь и посмотрю, может, здесь что-то подвернется, — улыбнулась она спокойной мечтательной улыбкой. Ей было приятно, что он интересуется ее планами, и самой хотелось помечтать.

— Я вообще-то хотел узнать — не зайдете ли вы в гости к моей сестре на следующей неделе? — Он постарался произнести эти слова как можно равнодушнее. — Я знаю, она будет вам крайне рада.

— Ну что вы, мистер Холдсток! Не стоит вам беспокоиться о моем досуге — я прекрасно смогу сама найти себе занятие. И не надо беспокоить вашу сестру, когда ее мужу так плохо. Да она почти и не знает меня. Зачем ей присутствие в доме чужого человека?

— Вы ей нравитесь. Она сама говорила, что хочет пригласить вас на чай, — настаивал он.

— Ну… если она сама меня пригласит, я, пожалуй, подумаю, — неуверенно сказала Лейла.

По дороге в больницу Керни больше не возобновлял этот разговор. Он боялся, что и так сказал слишком много и его интерес не остался незамеченным. С запозданием он вспомнил, как она говорила Таппендену, что влюблена. Кто это и как далеко зашли их отношения? Если роман Лейлы в самом разгаре, его повышенное внимание может только смутить ее. Он ее начальник, а в таком старомодном заведении, как Сент-Мэри, это имеет значение, к тому же у них существенная разница в возрасте: тридцать три по сравнению с двадцатью — это почти что старость. Да и с чего он взял, что хотя бы просто ей нравится?

Когда Лейла вышла из машины и мило попрощалась, его сомнения достигли высшей точки.

— Вы были очень добры, что накормили и подвезли меня, мистер Холдсток. Я просто выполняла свои обязанности по отношению к родственнице больного. Но я и правда страшно проголодалась, и поэтому спасибо за вашу доброту.

«Вот так, — думал он, все еще видя перед собой ее лучезарную улыбку, даже когда она скрылась за дверями общежития, — вот я и поставлен на место. Она смотрит на меня, все равно как на доброго дядюшку».

Он и сам чувствовал себя кем-то вроде вселенского дядюшки, пока ставил машину на стоянку.

Оставалось утешиться мыслью, что Лейла и правда ждет ночного дежурства, и если он по-умному переговорит с кем надо, то старшая и главная решат, что сами пришли к этой мысли. И имя Лейлы переставят в списке дежурств на первое место. И все останутся довольны.

Зато Джефри Филби, услышав новости о своей племяннице, отнюдь не был доволен.

Керни нахмурясь смотрел на него.

— Я полагал, вам принесет облегчение знать, что девочка в хороших руках, особенно принимая во внимание, что в школе, которую вы для нее подобрали, она была крайне несчастна.

— Вы ничего не понимаете, — проговорил Джефри, беспокойно двигая головой на подушке. — Пока она оставалась в школе, я по крайней мере знал, что она определена на место, к которому привыкла, которое нашла моя жена. Я уверен, что для нее это было самое лучшее. А теперь ее жизнь снова не упорядочена, она, конечно, скоро узнает и про жену, и про меня, и как это на ней скажется?

— Филби, почему ребенок был так привязан к вашей жене? — спокойно спросил Керни. — Мне это в самом деле важно знать. Я вам потом объясню.

— Тут нет ничего удивительного, — ответил Филби устало. — Жена страстно хотела детей. Она жила для Кристин и не скрывала этого. А альпинизм ее совсем не интересовал. Девочка знала, что я пытаюсь заинтересовать жену своим увлечением, и по-своему решила этому помешать, уверяя жену, что боится. Теперь, когда она узнает, что… жена погибла, она никогда меня не простит. Этот ребенок возненавидел меня, как только я уговорил жену пойти со мной в горы.

— Вы хотите, чтобы девочке лгали? — спросил Керни.

— Я не хочу, чтобы она узнала про несчастный случай, — выговорил Джефри, на лбу которого выступила испарина. — Я что-нибудь придумаю, а пока она должна вернуться в школу. Ее обязаны принять назад! Учение оплачено до конца года. Школа эта хорошая, и не следует спускать ей с рук такой побег. Мой брат с женой никогда не приучали ее к дисциплине, и вот теперь это приносит плоды. Она должна вернуться и ответить за свое поведение, или мне потом с ней ни за что не сладить.

Керни решил убедить его сказать девочке правду, но не успел начать, как Джефри произнес:

— И тут встает главный вопрос, который вы пока обходите молчанием. Моя спина! Смогу я когда-нибудь самостоятельно передвигаться или нет?

Керни сунул руки в карманы.

— Шансы есть, и неплохие, хотя на данной стадии сказать что-то определенное невозможно.

— Но что потребуется? Новые операции?

— Боюсь, что да, — спокойно ответил Керни.

Джефри помрачнел. Утренний визит социального работника тоже не принес ему утешения. Социальный работник был раздражен оттого, что у него «отнимают работу», а он не собирался передоверять ее никому. Он был на стороне Джефри по вопросу, касающемуся школы, и считал, что ребенка следует вернуть туда. Он пообещал Джефри связаться со школой этим же утром и потом рассказать ему, что это дало.

Немного погодя в палату вошла Лейла.

— Вы еще не написали статью? — спросила она негромко. — Я забежала буквально на минутку — сестра разрешила поздороваться с вами. Дело в том, что моя подруга согласилась отпечатать ее на машинке, а потом я сразу отошлю ее моему знакомому из редакции. И уже дня через два мы получим ответ.

Джефри сказал, что статья готова, и показал, где она лежит. Усилий Джуэль явно не хватало на то, чтобы навести порядок в его тумбочке, и, когда Лейла открыла дверцу, все содержимое вывалилось на пол. Среди них оказался бювар для письма и несколько фотографий. На одной Лейла сразу узнала Кристин, которая с обожанием глядела на миловидную молодую женщину, видимо покойную миссис Филби…

Лейла подняла взгляд и увидела, что Джефри смотрит на нее. Его глаза буквально обожгли девушку.

— Уберите это назад, Ричи! Я не хочу, чтобы они попадались мне на глаза.

— Вы уверены? — мягко спросила она.

— Да, уверен, — ответил он резко. — Я знаю, что виноват в ее гибели, а с этим сознанием нелегко жить, все равно оно останется со мной до самой смерти. Но фотографии я по крайней мере могу убрать с глаз. Хватит того, что она постоянно приходит ко мне ночью!

Лейла положила ладонь ему на руку.

— Вы плохо спите? Я вот что сделаю — приготовлю вам хорошего крепкого чая и зайду к вам поболтать перед сном. А скоро у меня вообще начнутся ночные дежурства.

— Правда? — Его лицо просветлело. — Когда?

— Уже с завтрашней ночи! Просто сюрприз. Кто-то внушил главной медсестре, что я сплю и вижу, как бы мне заполучить ночные дежурства, вот она и пошла мне навстречу. — Она невесело улыбнулась. — Я не ждала, что это случится так скоро.

— Вы будете здесь ночью, — проговорил Джефри. — Этого стоит ждать.

Когда Лейла покидала палату со стопкой исписанных листов, с ней столкнулся Керни Холдсток.

— Вы, кажется, сказали, что начинаете ночные дежурства? — спросил он.

— Да, мистер Холдсток. Какое совпадение, ведь мы только накануне говорили об этом с вами.

— Но почему так скоро? Кажется, вы упомянули завтрашнюю ночь? — Вид у него был несколько растерянный.

— Да, это как-то странно. Я ждала, что у меня будет время подготовиться, но у них не хватает ночных сиделок, а тут одна еще и подвернула ногу. Но вообще непонятно, откуда узнали, что я согласна на ночные дежурства…


Керни разозлился и на себя, и на обстоятельства, и на то, как они обернулись. А когда вечером он завел разговор с Арабеллой о том, чтобы она пригласила к себе назавтра Лейлу, его досада достигла апогея.

Арабелла окинула его задумчивым взглядом.

— Я и впрямь приглашала ее заглядывать. Но чтобы сразу на чай — я, пожалуй, с этим поспешила.

— Это не поспешность, старушка, а сердечность. И теперь я ловлю тебя на слове. Я вообще-то хотел предложить, чтобы ты пригласила ее на ленч. Это хоть позволит мне побеседовать с ней, прежде чем она отправится на ночные дежурства.

Арабелла ответила не сразу.

— Я не настроена приглашать ее сейчас.

— Что ты подразумеваешь под сейчас?

— Кое-что изменилось, — холодно проговорила Арабелла. — Ты беспокоился из-за этой сиделки. Ты расписал мне в красках, какая она привлекательная и что все мужчины-пациенты ею очарованы. Как видно, и ты не избежал ее сетей? Мне это все равно, Керни, ты можешь сам о себе позаботиться. Мои мысли сейчас о Марвуде. Я была сегодня в больнице и поняла, что она собой представляет!

— И что, скажи на милость, это значит?

Его раздраженный тон резанул ей слух, но впечатление, которое произвели ее слова, сейчас мало беспокоило Арабеллу. Она провела отвратительные четыре часа с тех пор, как вернулась от мужа.

— Это значит, что ты был прав, когда беспокоился о том, как она действует на пациентов-мужчин. Дверь в палату Марвуда была открыта… Я заметила, что он намеренно избегает говорить о ней. И вдруг мы услышали ее голосок и увидели, как она с кем-то проходит мимо по коридору. Видел бы ты, что сделалось с Марвудом! — выговорила она горько. — Мой Марвуд! Он сроду не смотрел на других женщин, а теперь… она сумела и его очаровать!


Глава 7

<p>Глава 7</p>

Дадли Марчмонт сидел на кровати. На коленях у него стоял раскладной столик с прикрепленными листами бумаги, а сам он яростно работал мягким карандашом, вставленным в длинный мундштук.

— Страшное дело, что творится с человеком, — сказал маленький мистер Дилкинс. Он приковылял из коридора и устремил взгляд на Лейлу, которая украдкой наблюдала в дверное окошечко за Дадли.

— Мистер Дилкинс! Что вы тут делаете? — воскликнула она, круто поворачиваясь к нему.

— А я теперь ходячий больной, вот так-то! Уж и не надеялся снова встать на ноги, но вот встал же. Я так ему и говорю. Здесь в Сент-Мэри наперед не угадаешь. Всякого могут залатать, так что любо-дорого.

— А он что вам отвечает? — спросила Лейла.

— Не верит, конечно. Вбил себе в голову, что руки ему навсегда отказали. Потому-то и ухватился за вашу идею. Вы бы видели, какие жуткие штуки он вычерчивает, и ругается на чем свет стоит. Мы в палате и не слыхали таких выражений. Потому что не получается у него так, как ему хотелось бы. Но он не сдается!

— Я вижу, — вздохнула Лейла.

— Он очень о вас высокого мнения, — сказал Джо. — И очень уж хочет знать, есть ли у вас ухажер. Нет, а на самом деле?

Лейла строго взглянула на него.

— Вы уже сходили в ванную, мистер Дилкинс? Если да, я помогу вам дойти до кровати.

— Нет, еще только собирался, — смиренно ответил он. — Можно на вас опереться?

Она взяла его под локоть и повела по коридору, а он все говорил не переставая:

— Не могу я его понять, няня. Когда его к нам положили, он сказал, что к нему никто не придет, но вот приехала его мамаша, сняла номер в гостинице и наведывается сюда при каждом удобном случае. А сегодня так вообще к нему приходила девица.

— Правда? — приятно удивилась Лейла. — Может быть, родственница?

— Фамилия ее Лилбурн. Я слышал, как она сказала сестре, что его старая знакомая, а сестра к нему подошла и сказала: «Мистер Марчмонт, к вам мисс Лилбурн» — и оставила их одних. А он воскликнул: «Мерси! Ты зачем пришла?» И сердито так. А она сразу сникла, бедняжка.

— Но она все же посидела с ним?

— Да, весь положенный час. Он все намекал, что лучше бы ей уйти, но она не слушала. Говорили они шепотом. Я толком не расслышал, но похоже, они вроде как раньше встречались, потом он бросил ее, а она хочет вернуть его. А он твердил, что теперь без рук будет ей только обузой. Она ни в какую с ним не соглашалась, они все спорили, а потом прозвенел звонок, и ей пришлось уйти. А он ей вслед крикнул: «Не надо тебе больше приходить!»

— Господи, — заволновалась Лейла. — Надо как-то с этим разобраться…

Лейла захватила с собой несколько чистых листов ватмана для Дадли Марчмонта. Увидев ее, он выронил мундштук изо рта и широко улыбнулся.

— Посмотрите-ка, что я тут изобразил! — проговорил он оживленно. — Ну, что вы об этом скажете?

Лейла бросила укоризненный взгляд на Джо Дилкинса, но тот выразительно закатил глаза, давая понять, что в отсутствие Лейлы картина совсем иная.

Работы Дадли поразили Лейлу. Может, сам он и недоволен ими, но в штрихах чувствовались сила и энергия. В более благоприятных условиях качество работ, несомненно, улучшится. Она сказала дрогнувшим голосом:

— Вы непременно должны связаться с вашими заказчиками. Я вот что подумала…

— Нет, — оборвал он ее. — Нет — до тех пор, пока у меня не будет получаться так, как получалось руками. Я не нуждаюсь ни в чьем одолжении.

— Я только представила, что получилось бы, если бы вы работали по фотографиям. Видите ли, я думаю, что работать карандашом вместо красок для вас непривычно, это совсем другая область. Но незаконченность делает рисунки даже интереснее, если вы понимаете, что я хочу сказать. Я, конечно, не специалист — но мне ваши рисунки нравятся. Некоторые линии так своеобразно прерываются, изгибаются… Мы-то знаем, что это получилось невольно, но другим знать не обязательно. Вы сами как считаете?

В ее словах был резон, и она видела, что он слушает ее. Не дожидаясь, пока он начнет спорить, она добавила:

— Вы пока подумайте, а потом, когда я в следующий раз приду, скажите, что решили. А сейчас я ухожу, потому что этой ночью мне дежурить.

Он был явно удручен.

— Вот как? Значит, ничего не поделаешь. А я хотел вас попросить поговорить с теми моими заказчиками, чьи работы я так и не успел закончить. Мне самому это едва ли удастся. Ну что же… Попрошу кого-нибудь написать для меня письма.

Джо Дилкинс снова закатил глаза.

— О-хо-хо! Снова-здорово. Только стоит слово сказать, и она уже спешит все исполнить. Никогда не встречал такой девушки. Посмотрите, она уже бежит! А вы не боитесь запутаться в поручениях, которые дают вам больные? — подмигнул он Лейле.

— Это я сумею сделать, мистер Марчмонт, — быстро сказала Лейла. — Если вы точно решили. Если только все эти люди — местные. Я могу позвонить или сама зайду и возьму фотографии. Теперь днем у меня будет больше свободного времени.

— Социальный работник снимет с вас скальп, — заговорил Дилкинс уже серьезно. — Он уже жаловался сестре на сиделок, которые всюду суют свой нос, тогда как с личными проблемами больных должен разбираться он.

— Да? — удивилась Лейла. — Но я уверена, что речь шла не обо мне. Я занимаюсь лишь пустяками — мне же не справиться с серьезными ситуациями, которыми занимается он. — И она ободряюще улыбнулась Дадли, который снова приготовился впасть в уныние. — Назовите мне имена ваших заказчиков, пока не вошла сестра. Я с удовольствием сделаю для вас эту малость.


К сожалению, Опал дежурила днем, и Лейла не смогла взять ее с собой в Инглвик. Она раздумывала, кого бы пригласить составить ей компанию, но, как оказалось, из ее приятельниц больше никого не перевели так внезапно на ночные дежурства.

Немного разочарованная, девушка подходила к автобусной остановке, когда ее окликнул Керни Холдсток.

— Что, ваше дежурство окончилось? — спросил он, хмурясь.

Она кивнула.

— Не желаете перекусить со мной?

Именно сейчас она меньше всего хотела видеть его. Если сказать ему, куда она направляется, он рассердится. А если она согласится на предложение перекусить, он потом захочет отвезти ее обратно, а автобус до Инглвика тем временем уйдет без нее.

— Или у вас встреча с кем-то еще? — спросил он. — Не бойтесь, скажите. Я не обижусь.

— Мне надо успеть на автобус до Инглвика, — нехотя призналась она. — Если я его пропущу, уже не останется времени ждать следующего.

— Так давайте я вас отвезу туда. Все равно мне нужно поговорить с вами о моем зяте. Как он сегодня себя чувствует?

— Я сегодня его не видела, мистер Холдсток, — ответила она с сильно забившимся сердцем. Наверняка он что-то слышал о той девушке! Лейла узнала, что девушка в алом, оказывается, спряталась тогда в бельевой и пыталась проникнуть в палату Марвуда, но кто-то ее заметил и указал на дверь.

— А в предыдущий раз — когда, кстати, это было?

— Почему вы спрашиваете? Он уже по горло сыт пребыванием в больнице, но для вас это не новость.

Она села с ним в машину.

— Очень мило с вашей стороны отвезти меня в Инглвик, но, если вы собрались меня за что-то ругать, сделайте это прямо сейчас. Мне ужасно не нравится, когда вы отчитываете меня во время езды. Одно портит другое.

Он хотел было улыбнуться на эту дерзость, но у него в ушах все еще звучали слова Арабеллы.

— Хорошо, сейчас так сейчас. Таппенден начинает слишком зависеть от вас. Как и все прочие пациенты-мужчины. А ведь я уже предупреждал вас, вы помните? Окружая их заботами, вы заходите слишком далеко.

Теперь настал черед Лейлы рассердиться.

— Я только стараюсь хорошо исполнять свои обязанности сиделки, сэр, — ответила она холодно.

— И напрасно вы обижаетесь, — пожал он плечами. — Я говорю это рам ради вашего же блага. Я слышал о вас исключительно хорошие отзывы. Зачем портить о себе впечатление, потакая всем капризам больных? Им скорее нужен, так сказать, холодный душ, чтобы подготовить их принять дальнейшее с мужеством и терпением.

— Звучит красиво, сэр, но только это не мой метод. Когда мы впервые пришли в больницу, нам сказали, что пациентов надо любить. Многие девушки, которые пришли вместе со мной, сочли это смехотворным преувеличением. Но я — нет. Как-то я тяжело болела, за мной ухаживала мама и делала это так… уютно, самое подходящее тут слово. Это было как раз то, что мне требовалось. Очень сомневаюсь, что я пошла бы на поправку в больнице с равнодушной, хотя и безупречной в профессиональном отношении сиделкой, которая все делает правильно, но которой на самом деле глубоко безразлично, как я себя чувствую!

— И вы, по-видимому, полагаете, что делаете доброе дело для Марчмонта, Филби, для моего зятя, окружая их уютом? — насмешливо спросил он.

— Думаю, что да. Мистер Марчмонт, например, перестал все время жаловаться на то, что не сможет больше пользоваться руками, теперь он целыми днями сражается с мундштуком в зубах, у него появилось какое-то занятие! Единственное, что я делаю, — это стараюсь быть к ним внимательной, а они в ответ тоже хотят меня порадовать и выполняют мои просьбы, но то, что я прошу, на самом деле идет на пользу им самим.

— И разве это не называется вмешательством в чужую жизнь?

— Если и так, то я не вижу в этом ничего страшного, мистер Холдсток! Это мой подход, и он приводит к тому же результату, о котором вы говорили, а ведь это единственно важное, правда?

Избегая смотреть ей в глаза, он произнес холодно:

— Нет. Все совсем не так. Пользуясь неправильными средствами, вы портите результат. И как вы сами не понимаете? Вы не даете этим людям возможности уважать себя, вы делаете ставку на личное отношение — их к вам! Но это им ничем не поможет. Я уже говорил вам — настанет день, вас больше не будет рядом, и с чем они останутся тогда?

— С уверенностью, что могут сами позаботиться о себе! — возразила она с откровенной досадой.

— Да что вы! Их подавит чувство утраты, у них пропадет стимул стараться, ведь вас уже не будет рядом, чтобы их похвалить. Они стараются сделать приятное вам, а не самоутвердиться, но с вашим уходом им больше некого будет радовать.

Лейла стиснула лежавшие на коленях руки. Она выглядела такой же подавленной, какими Керни пророчил быть ее больным, лишенным своей любимой няни Ричи.

— Признайте, что прав я, и оставьте эти свои подходы, — произнес он с нажимом. — Я сейчас говорю резко, хотя это не доставляет мне удовольствия, уверяю вас. Но я обязан сказать, потому что ваши идеи ошибочны. Мой зять, например, вообще не нуждается в вашей опеке — у него есть жена.

Лейла едва заметно вздрогнула. Она едва не проболталась, что помощь, которой ждал от нее Марвуд, была такого рода, что к жене он обратиться за ней не мог.

Немыслимо было сказать Керни об этом, ведь речь шла о его зяте. Она сказала, защищаясь:

— Я это знаю. Я также случайно узнала, что и у мистера Марчмонта есть девушка, но, честно говоря, я не понимаю, отчего вы так волнуетесь, мистер Холдсток. Я собиралась в Инглвик, чтобы повидать кое-кого по его просьбе, чтобы он мог вернуть себе самоуважение и закончить свои работы, и после этого он возобновит отношения со своей девушкой уже на равных. А пока он собирается порвать с ней, потому что она хочет за ним ухаживать. Никакому мужчине не нравится чувствовать себя беспомощным.

— Вы еще и в курсе личной жизни пациентов! — воскликнул он возмущенно и весело одновременно. — Это просто из рук вон! Мы не должны позволять себе такое. Социальный работник вас живьем съест. Ну хорошо, сегодня сделайте то, что собирались. Я вас отвезу куда вам надо, а потом доставьте мне удовольствие немного побыть в вашем обществе, просто чтобы доказать, что вы не так уж меня ненавидите, как сейчас можно подумать по выражению вашего лица.

Он ждал, что она ответит: «Вечером я занята». Но она ничего не ответила, и он решил пока не настаивать, а принять то, что будет. Она в конце концов не говорила, что с этим парнем, кем бы он ни был, ее связывают какие-то обязательства. А ему самому она вообще ничего не говорила, ведь он только случайно услышал, как она что-то такое рассказывала его зятю. Так неужели он обязан принимать во внимание, что она в кого-то там влюблена?

Убедив себя, что не обязан, Керни настроился провести с ней приятный день.

— И все же пообещайте мне кое-что, — все-таки счел он нужным сказать.

— Мне не хотелось бы обещать то, что я не смогу выполнить.

— Я понимаю, но это будет только разумно. Просто помните, что ночью пациенты обычно чувствуют себя хуже, чем днем, и наверняка еще больше нагрузят вас личными проблемами. Так не позволяйте им связывать с вами неоправданные надежды.

— Но почему вас это так волнует? Мне от этого хуже не становится. — Она глубоко вдохнула. — И больным тоже. Я очень надеюсь, что вы никогда не заболеете настолько, чтобы вам самому в предрассветные часы, когда все кругом кажется особенно мрачным и унылым, понадобилась чья-то поддержка и сочувствие!

Остаток пути прошел в тягостном молчании.

Каждый считал другого упрямым, заблуждающимся и вообще трудным человеком.

Но когда они приехали на место, из-за свинцовых туч вдруг показалось солнце и засияло таким ослепительным бриллиантовым блеском, что Лейла, которая не умела долго сердиться, повернулась к Керни и неожиданно улыбнулась, а он, к своей досаде, почувствовал себя обезоруженным.

Держа слово, он подвез ее сначала к офисному зданию, а потом к двум частным домам, где Лейла посетила людей, чьи портреты взялся написать Дадли. Обрисовала им ситуацию и взяла фотографии. После чего они поехали по улицам в поисках подходящего кафе для запоздалой трапезы.

— Как вы думаете, ему все-таки заплатят за работу? — спросила Лейла у Керни после того, как рассказала ему, что намеревался сделать Дадли.

— Полагаю. Наверняка эти люди сочли его решение геройским. Пожалуй, он получит даже больше заказов, чем заслуживает своим дарованием…

— А если бы у вас вдруг отказали руки! — не сдержалась Лейла.

— Не хотелось бы… тем более что мне вряд ли попалась бы сиделка, готовая все свое свободное время бегать для меня с поручениями. Вам, кстати, не пора ли уже спать?

— Не уходите от темы. Мне нравится, как я провожу свободное время, мистер Холдсток. И можете не волноваться — спать я лягу вовремя.

— А как, позвольте полюбопытствовать, вы проводите свободное время, когда не занимаетесь делами пациентов? — спросил Холдсток.

— Ничего такого интересного, о чем стоит рассказывать, — сухо ответила Лейла.

Только когда они уселись за столик и сделали заказы, она согласилась удовлетворить его любопытство.

— Я люблю смотреть дома, которые продаются, и ходить на мебельные аукционы, а еще мне нравится бродить по участкам, на которых дома только строятся.

— В самом деле? — выдохнул он. — Я тоже! Раньше, когда свободного времени было побольше, я вообще не пропускал ни одного аукциона.

— Вообще-то я на этих аукционах ничего не покупаю, — призналась она. — Как-то мы с Опал Гамильтон и еще компанией студентов пришли на аукцион просто ради развлечения, и, когда аукционист объявил о продаже ужасно уродливых оленьих рогов, один наш студент начал мотать головой, а аукционист сделал вид, будто не понял, что бедный Билл просто отгоняет муху. И Билла заставили выкупить рога! От злости он весь побагровел. Ему было некуда их пристроить, и он послал их своей тете, но тетя тоже отказалась от рогов, и в конце концов их пришлось снести на благотворительный базар.

Керни счел своим долгом посмеяться. Лейла решила, что на самом деле ему нисколько не интересно слушать о проказах студентов-медиков. Она и понятия не имела, что в этот момент на него нахлынула мощная волна безрассудной дикой ревности при мысли, что она тратит свою молодость на идиотов студентов.

Керни вспомнил, какое лицо стало у Арабеллы, когда он заговорил о Лейле. Его сестра тогда еще добавила ядовито, что и раньше слышала о всяких «сладких штучках», но сама встретила особу этой породы впервые. Это привело его в ярость. Он сказал, что не потерпит, чтобы Лейлу так называли. Впервые между братом и сестрой вспыхнула нешуточная размолвка. Он вскоре ушел, потому что боялся, что не сдержится, а быть грубым не хотел. Она проявила такую доброту, взяв на себя заботу о племяннице Филби. А тут еще состояние Марвуда… Керни приходилось признать, что по чудовищному капризу судьбы из всех пациентов именно Марвуду он практически был бессилен помочь…

— Что-то случилось, мистер Холдсток? — тихо спросила Лейла. — Мои слова вызвали у вас какие-то неприятные воспоминания? Я вовсе не хотела ничего подобного.

— Я просто подумал о Таппендене, — признался он.

— Неужели он не поправится? — Лейле не хотелось этому верить.

— Боюсь, что нет. То есть опасности для жизни нет… но зачем такому человеку жизнь без активной деятельности?

— Вы и правда думаете, что не сумеете ему помочь? — Губы ее дрогнули.

Керни принялся чертить вилкой по тарелке.

— Он не должен об этом знать, но боюсь, что в лучшем случае он станет передвигаться на костылях, а совсем при благополучном раскладе — с тростью. Не знаю, как он это вынесет. Боюсь, что никак, — добавил он совсем тихо.

Лейла побелела.

— А он так верит в вас! Он даже сказал, что уже не думает о «если», а только о «когда», а ведь это много значит!

— Значило бы, если бы его надежды имели хоть малейшее основание, — сдавленно проговорил он. — Но во всяком случае, не я подавал ему ложную надежду. Я не сказал ничего такого, чтобы он настраивался на «когда».

— Полагаю, это была я, — произнесла Лейла горестно. — Но мне казалось, что это самое лучшее. Разве надежда не творит чудеса?

— В исключительных случаях. Почему бы вам не найти себе кого-то, чтобы было на кого расточать всю вашу доброту и преданность? — спросил он внезапно. — Зачем тратить любовь исключительно на пациентов? К чему? Неужели у вас нет никого, кто нуждается в вас больше, чем они?

Этот вопрос, кажется, изумил ее, и Керни поспешно добавил, досадуя на себя:

— Не стоило мне этого говорить. И простите, что коснулся слишком личной темы. Забудьте. — Ему хотелось дать себе подзатыльник за то, что он высказал вслух подобные мысли. Она была явно шокирована тем, что он — главный хирург отделения — решил сказать такое юной сиделке.

Керни и сам себе поразился, поскольку ему открылось внезапно, почему он так цепляется к мелочам ее жизни, так горячится по ее поводу, так недоволен, что она уделяет много внимания больным. Одновременно он испытал раздражение оттого, что Арабелла верно угадала его отношение к этой сиделке.

Очарование момента померкло. Лейла была с ним физически, но не душой. В душе она находилась за многие километры.

Окончив обед, они вернулись к машине, которую он оставил в проулке, и по пути миновали пустой дом. Он был недавно построен, только дверь отсутствовала, и проем гостеприимно предлагал войти. Лейла, соблазнившись заманчивой возможностью, сделала было легкое движение в ту сторону, но тут же вспомнила, с кем она, удрученно улыбнулась и покачала головой.

— Хотите войти посмотреть?

— Нет, не стоит, — сказала она и ускорила шаги.

Оба были рады вернуться в больницу. Лейла чувствовала себя усталой, но надо было еще отнести фотографии в палату Дадли Марчмонта. Она поблагодарила Керни слишком официально, чтобы ему пришлось это по душе. Но на что еще он, собственно, рассчитывал, сердито спрашивал себя Керни, заезжая на стоянку.

Вечерело, солнечный летний день сменила прохладная тьма, и он представлял, как она обходит палаты с фонариком, шепчет больным слова утешения. Ободряет их, деликатно и ласково. Становится необходимой им, не думая о последствиях, просто потому, что не может иначе.

И ведь каждый из этих бедняг воображает, что она именно для него так старается. И каждый из них обожает ее, отчасти потому, что больные всегда начинают испытывать нежные, благодарные чувства к самой заботливой, самой обязательной из сиделок, отчасти потому, что привыкают к ней. Или потому, подумал угрюмо Керни, что они такие же глупцы, как он сам, раз попали в сети, как сказала Арабелла, этой всеобщей любимицы.

Образ Лейлы вкрался в его сознание и вызвал воспоминание о другой сиделке, тоже обожаемой всеми, работавшей в старом лондонском госпитале, где он стажировался, будучи студентом. Уже тогда ей было далеко за тридцать. Вполне привлекательная женщина, хотя и не такая «сладкая штучка», как Лейла, если употребить это гнусное выраженьице. И все же…

Он закрыл глаза, вспоминая… Ему очень не хотелось, чтобы Лейла кончила, как та женщина. Она так и не вышла замуж. Любимая всеми, она умерла на дежурстве, выхаживая тяжелого больного. Что, Лейла тоже собирается умереть на дежурстве? Или у кого-то хватит ума уговорить ее выйти за него замуж, пока она еще достаточно молода и привлекательна и еще не поздно оторвать ее от тягот больничной жизни?

Он отвел глаза от звездного неба и потянулся за книгой. Отвлечься, не думать о Лейле Ричмонд. О маленькой Ричи, как ее назвал его зять…


— Ричи! — шептали мужчины, когда Лейла совершала свой обход.

Мысли ее были с Керни Холдстоком, но нужды больных временно вытеснили их из ее головы, пока она не подошла к постели Джефри Филби.

— Хотел спросить, как там Кристин? — прошептал он.

— Можете о ней не волноваться. С ней все в порядке, — уверенно ответила Лейла.

— Откуда вы знаете? Вы ее видели? — настаивал он.

— С тех пор как мы нашли ее — нет, — призналась она. — Но когда мы оставили ее у миссис Таппенден, все было хорошо.

— Мы? С вами был кто-то еще?

— Мистер Холдсток. А теперь вам надо поспать.

— Мне до сих пор не верится. Когда мне рассказали, я решил, что тут какая-то ошибка, — взволнованно сказал он. — С какой стати вам было брать на себя все эти хлопоты о Кристин?

— А вы как думаете? — засмеялась Лейла. Она просто имела в виду, что раз ребенок оказался в такой ситуации, то любой бы взял на себя хлопоты, чтобы ему помочь, но Филби неправильно истолковал ее слова.

— Я не смел надеяться… — прошептал он и, взяв ее руку, прижал к губам.

— Мистер Филби! — прошептала Лейла. — Вы меня шокируете. Вы не должны так делать.

— Почему? — спросил он.

Лейла попыталась перевести все в шутку.

— Правило гласит, что пациенты-мужчины не должны смущать и сбивать с толку нас, бедных сиделок, таким вот образом. А теперь давайте спать.

— Но я не пытаюсь сбить вас с толку, Ричи, — проговорил он очень серьезно. — Вы это и сами знаете. Я просто хотел показать вам, что разделяю ваши чувства ко мне. Вы не могли этого не заметить! Вы все верно поняли, иначе не стали бы прилагать столько усилий, чтобы помочь мне!


Глава 8

<p>Глава 8</p>

Долгие ночные часы Лейла пыталась придумать, что ей делать с Джефри, но ничего не приходило на ум. Меньше всего она ожидала услышать от него такое и теперь пришла в полное замешательство. Опал срочно назначили в отделение Терезы Треси на пять ночей, и, когда они зашли попить чаю в комнату отдыха, Лейла рассказала ей о случившемся. Опал нисколько не удивилась.

— Не знаю, что тебе сказать, но ведь этого следовало ожидать! Разве тут можно что-то сделать? Но если у него такие чувства к тебе, тебе нельзя это так оставить. Разумеется, невозможно сказать ему, что он идиот, который все неправильно понял! Пока он в таком состоянии, как сейчас. Фрит меня проинформировала.

Фрит, девушка с темными печальными глазами, мало говорила, но многое подмечала, больше, чем все остальные. Она по-прежнему дежурила в отделении Терезы Треси, только днем. Опал, которая ненавидела ночные дежурства, чувствовала себя ущемленной оттого, что на эти пять ночей назначили именно ее, хотя была очередь Фрит, но со старшей сестрой не поспоришь. Она сказала, энергично подкрепляясь бутербродами, хотя и не любила наедаться ночью:

— И лучше тебе разобраться с этим побыстрее, Ричи, потому что через день-два ему предстоит новая операция. Ты разве не в курсе?

— Нет, — растерянно проговорила Лейла.

— Наверное, все-таки он для тебя не совсем то, что все остальные, раз ты с самого начала столько с ним возилась, — рассудила Опал.

— Я просто не могла оставить его в таком состоянии, молча смотреть, как он терзается. И понемногу его разговорила.

— И он рассказал тебе историю своей жизни?

— Ну, не сразу, конечно. Мало-помалу. Особенно он не хотел говорить о ребенке, хотя я до сих пор не пойму почему. У меня создалось впечатление, что он удочерил девочку только потому, что этого очень хотела его жена. Понятия не имею, почему у них не было своих детей. Тогда бы ей не пришлось идти с ним в горы.

— Все-таки он поступил по-свински, раз принуждал ее заниматься альпинизмом вопреки ее желанию, — заметила Опал.

— Никто лучше его это не сознает, — сдержанно проговорила Лейла.

— И теперь он собирается стонать по этому поводу всю оставшуюся жизнь, — подхватила Опал.

— Не знаю… Думаю, он будет воспитывать племянницу и в конце концов женится снова. На такой же доброй и милой женщине, какой была его жена.

— Эта характеристика как раз подходит тебе, Ричи, — усмехнулась Опал. — Он упрямый тип и так просто от тебя не отвяжется. Только вот на что вы станете жить? Он, кстати, чем зарабатывает на жизнь?

— Обучает людей скалолазанию. Ходит с ними в экспедиции. Кажется, он получил немного денег в наследство. Нельзя сказать, что он совсем неимущий.

— Просто блестящие перспективы! Объясни ему, что если он и встанет на ноги, то все равно будет передвигаться только на костылях.

— Я попытаюсь объяснить ему, что у этих разговоров нет основания, что я помогаю всем одинаково.

— Это не подействует! Он-то уверен, что ты помогаешь только ему. Он отстанет от тебя, только если в тебе разочаруется. У вас, добрых и отзывчивых, всегда на каждом шагу проблемы. Вот я — просто делаю свое дело и не лезу куда не надо. Так гораздо меньше хлопот.

Вид у Лейлы был такой несчастный, что Опал быстро сжала ей руку.

— Не обращай на меня внимания! Это просто ночная депрессия. Все дело в том, что я ненавижу ночные дежурства.

На какое-то время Лейла была избавлена от трудных объяснений с Джефри, так как он крепко спал. А когда утром проснулся, в палате началась суета, поскольку ночная смена пыталась доделать свои обязанности до прихода дневной смены, и для интимных разговоров просто не представлялось возможности.

Джуэль помогала Лейле перестилать постели, но Лейле на самом деле приходилось работать и за себя, и за Джуэль. Почему-то из всех сиделок ей в напарницы доставалась именно Джуэль.

Джуэль что-то тихо бормотала, и Лейла начала невольно вслушиваться, потому что Джуэль рассуждала о Дадли Марчмонте.

— Он такой странный… — заявила она.

— В каком смысле? — быстро спросила Лейла.

— Ну… не знаю. У него есть все, за что другие бы многое отдали. Мать его боготворит, и деньги в семье имеются. Когда выпишется, может не волноваться насчет работы.

— А он как раз волнуется! Как он заплатит за квартиру, если не получит денег за свои картины?

— Его мать обеспеченная женщина, она хочет, чтобы он вернулся домой. Говорят, кстати, что если он и не сможет рисовать, зато сможет водить машину. Мать пообещала ему купить шикарную новую машину, если только он вернется домой.

— Все это глупые сплетни, Джуэль. Что ему еще остается, как не вернуться к матери после больницы, ведь квартира его сгорела! Он и сам не захочет жить один. Просто не сможет.

— Ну, не знаю. Мне больные ничего не рассказывают. Но ему не нравилось дома и не нравятся друзья матери. К нему ходит тут одна девушка, так она просто без ума от него. Видела бы ты ее шубу! А какими духами от нее пахнет, а уж косметика! О-го-го. Мне бы такие духи и такую дорогую помаду…

На мгновение толстое апатичное лицо Джуэль оживилось, когда она, застыв посреди палаты, представила наряды Мерси Лилбурн, ее духи и французскую косметику.

— Не стой, Джуэль, работай! Нам надо доделать еще второй ряд, — нетерпеливо окликнула ее Лейла.

— Но она ему не нужна, потому что все говорят, будто он влюблен в одну из наших сиделок, — продолжала тем временем Джуэль.

Лейла в замешательстве низко наклонилась над постелью, но Джуэль уже снова возилась с бельем и не заметила смущения напарницы.

— Наверное, ты что-то не так поняла, — строго сказала Лейла и увлекла Джуэль к следующей кровати, потому что обитатель предыдущей стал откровенно прислушиваться к их разговору.

— Мне ничего не говорят, — снова вздохнула Джуэль. — Я спросила больных, кто эта сиделка, а они все засмеялись и сказали: «Будто вы не знаете!» И засмеялись еще пуще. Наверное, тут что-то неприличное. Но я не поверила. Они просто надо мной потешались. Я думала при случае спросить самого мистера Марчмонта, но, как только я подхожу к его кровати, он говорит, что ничего ему не нужно. Даже прикасаться к своей постели не позволяет.

Лейла испытала укол совести. Вот последствия ее тесной дружбы с пациентами! Об этом предостерегала ее Опал и настойчиво предупреждал Керни Холдсток!

Лейла дала Джуэль работу в помывочной, чтобы занять ее чем-то, а сама закончила, и гораздо скорее и успешнее, то, что они должны были сделать вдвоем. Джуэль была недотепой, сумевшей пройти подготовку с грехом пополам. Работа сиделки не вызывала в ней никаких чувств — ни положительных, ни отрицательных. Медсестры приходили от нее в отчаяние. Но все же она была не настолько плоха, чтобы ее увольнять. С людьми типа Джуэль всегда сложнее иметь дело, чем с людьми обидчивыми и чувствительными, которым стоит лишь намекнуть, и они собираются и уходят по собственной воле. Джуэль же искренне удивлялась, что все больные отказываются от ее помощи.


На следующий день Лейла немного погуляла, перед тем как лечь спать, а когда, проснувшись, собралась идти на дежурство, ее остановила Фрит.

— Слушай, у меня нет ни минутки свободной, но ты знаешь такого мистера Таппендена, вроде бы родственника нашего главного?

— Да, и он в самом деле родственник мистера Холдстока. А что? — насторожилась Лейла.

— Тут такой был жуткий скандал из-за одной девицы, Романи Девере… Что ты? Я не то сказала?

— Так что насчет нее? — нетерпеливо спросила Лейла.

— Она спряталась в бельевой, а потом попыталась к нему войти. Ты это знала?

— Слышала. Она меня первую спрашивала, можно ли навестить его, но он сказал, что не хочет ее видеть. Она даже не его сотрудница, и я решила, что она ему досаждает.

— Она с тех пор пыталась пробиться к нему еще пару раз. Хорошо, что не я дежурила у него, когда ей это удалось…

— Так она все же прорвалась к нему? — ахнула Лейла.

— Да, и никто не знает как! У нее, наверное, прорва свободного времени. Она болталась где-то здесь, подгадывая момент, чтобы проникнуть в его палату, когда он останется там один. Ты знаешь, что мы уходим теперь, когда он спит… Как же он разозлился! Ее просто в шею вытолкали отсюда. Все, я побежала.

— Постой, Фрит! А что он сказал потом, когда она ушла?

— Ах ну да, совсем забыла. Есть какое-то письмо, о котором ты знаешь, и он поэтому спрашивал тебя.

— Но я же все время тут! Почему меня не позвали? — спросила Лейла в досаде.

Фрит заговорщицки улыбнулась:

— А он вроде как не хотел, чтобы все знали, что он зовет тебя. На твоем месте я была бы начеку. Его жена страшная собственница и жутко ревнива. Когда мы заходим в палату, она не спускает с нас глаз. Он просил позвать тебя, когда я с тобой увижусь, только чтобы рядом никого не было. По краю пропасти ходишь, подруга!

Теперь Лейла по-настоящему забеспокоилась. Стоит в больнице родиться сплетне, и уже никто не мог предсказать, когда она заглохнет и как далеко отклонится от истины на своем пути. Мало ей Джефри и Дадли. Так вот теперь Марвуд Таппенден передает ей тайные сообщения, а это чревато крупными неприятностями.

Лейла решила, что этой ночью заглянет к нему в палату, когда сдаст дежурство. В палате Марвуда теперь дежурила более опытная сиделка, очень серьезная замкнутая девушка, которая, несомненно, не взялась бы передавать сообщения другим сиделкам. Но она прекрасно справлялась с обязанностями, и в обычной ситуации Марвуд мог только радоваться тому, что получает помощь из ее рук. В действительности он очень страдал оттого, что Лейла больше не была его сиделкой.

— Куда вы пропали? — спросил он, когда она проскользнула в его комнату. — Почему вас перестали назначать ко мне?

— Мне жаль, мистер Таппенден, но меня назначили на ночные дежурства в главном отделении, — сказала Лейла.

— Надолго?

— Не знаю точно, боюсь, что на продолжительный срок. Кто-то сообщил главной сестре, что я прямо-таки рвусь дежурить ночью, а обычно ночных сиделок не хватает. Те, кто в ночные попадает добровольно, надолго увязают в этих дежурствах.

— Мне необходимо с вами поговорить. Вы тут единственная, кому я могу доверять. Пожалуйста, присядьте и позвольте мне все объяснить. Речь о том письме, помните? Которое я собирался отправить, перед тем как… со мной это случилось. Так вот, меня просила это сделать та девушка, Романи Девере.

— Зачем? — непонимающе спросила Лейла.

— Письмо было написано ради нее, понимаете? — устало произнес Марвуд.

— Честно говоря — нет, — сказала Лейла, присаживаясь рядом с кроватью. — Видимо, письмо потерялось или порвалось, и его уже не восстановить. Не хотелось говорить вам, но одежда, которая была на вас тогда, уже больше ни на что не пригодна, так что если письмо лежало в кармане, как вам кажется…

— Нет, скорее я уронил его. Не могу вспомнить точно. Дело обстоит так, что я должен отправить новое письмо, или, не дай бог, моя жена узнает обо всем.

Лейла молчала, и он сжал ей руку.

— Не смотрите так осуждающе! В моей просьбе нет ничего ужасного. Это всего лишь несчастливое стечение обстоятельств. Хорошо, я признаюсь вам во всем. Надо же было этому случиться именно в такой момент! Так слушайте. Прежде всего — моя жена страшная собственница. Да, она меня обожает, бедняжка, и сверх меры идеализирует. Но с ней я чувствую себя негодяем.

Он зажмурился и помотал головой.

— Я не то хотел сказать. Вы можете подумать, что для этого есть причины, но все совсем не так. Я не сделал ничего постыдного. Просто по работе мне приходится много ездить — приходилось, — и в поездках я приглашал своих секретарш в ресторан. И больше ничего. Но жена никогда этого не поймет.

Лейла продолжала сидеть молча.

— Уверяю вас, речь идет только о совместных обедах в качестве благодарности за хорошо выполненную работу. И сами девушки воспринимали это точно так же, как я. Но с Романи Девере вышло по-другому. Она очень честолюбива и мечтает стать секретарем председателя правления. Но для подобной работы она недостаточно квалифицирована, и я отказался ее рекомендовать. Вы понимаете, Ричи, к чему я клоню?

— Не вполне, — осторожно ответила Лейла. Разговор принял неожиданный для нее оборот.

— Трудно сказать, откуда Романи узнала, что моя жена не тот человек, кому можно рассказать о секретаршах. И вот она стала поговаривать, что жена узнает от нее обо всем, и в весьма вольной трактовке, если я не предоставлю ей письменную рекомендацию. В конце концов мне это так надоело, что я решил написать письмо, полагая, что председатель волен выбросить его в корзину для бумаг. Он уж точно не станет рассматривать ее как ближайшую претендентку. Но письмо так до нее и не дошло…

— И поэтому она приходит сюда? С ее стороны это просто жестоко и эгоистично!

— Вы все еще не поняли, Ричи, — сказал он печально. — Романи Девере, может быть, и эгоистична, но не глупа. Она правильно рассудила, что, если станет наведываться сюда регулярно, я испугаюсь, что об этом узнает жена, и выполню ее нынешнее требование — а оно уже на ступеньку выше, чем секретарь председателя. Я на самом деле так устал от нее, что почти готов согласиться. Видите теперь, — произнес он с вымученной улыбкой, — что значит иметь любящую жену, которая не понимает обычаев делового мира. То, что для меня ничего не значащая мелочь, вроде обеда с сотрудницей, для жены равноценно краху нашего брака. — Он беспокойно задвигал головой по подушке, будучи не в силах облегчить тревогу более активными движениями тела.

Лейла вопросительно смотрела на него.

— Чем, по-вашему, я могу вам помочь, мистер Таппенден? — спросила она спокойно. — Мне повидать эту девушку? Потребовать, чтобы она оставила вас в покое?

— О нет, ни в коем случае. Я хотел, чтобы вы нашли то старое письмо в моей одежде, но, судя по вашим словам, на это надеяться не приходится.

— Знаете, как вам следует поступить? — спросила Лейла. — Надо рассказать все жене. И то, как вы волновались, что она узнает об этой назойливой девице.

— Немыслимо, Ричи! Арабелла просто не поймет, а она и без того переживает из-за меня. Вы знаете, встану я когда-нибудь на ноги или нет? Видимо, все-таки нет… То есть я поднимусь, конечно, только как? Вот что меня терзает! Неужто буду ковылять на костылях, как немощный старик? Зачем это Арабелле? Я всегда был непоседой. Арабелла отказывалась ездить со мной, ей нужен комфорт, а я умею обходиться малым. Но что она станет испытывать, глядя на меня, беспомощного инвалида, в кресле с пледом на коленях?.. О боги, такого я просто не вынесу!

Лейла порывисто нагнулась к нему:

— Мистер Таппенден! Кто такая Романи Девере, чтобы вы так из-за нее падали духом? Это не похоже на вас! Перестаньте же! Господи, если вы сейчас расклеитесь, потом вам будет трудно собраться с силами, и вы не успеете подготовиться к приходу жены, тогда она может догадаться и все выплывет наружу, а вы как раз этого не хотите, так ведь?

Он перестал мотать головой и посмотрел в лицо Лейле, которая низко склонилась над ним.

— Вы не хотите этого, мистер Таппенден, — повторила она тверже.

— Скажите, что мне делать? — проговорил он дрогнувшим голосом. — Боже мой, малышка Ричи, что же делать? Научите! Только вы сумеете! Кроме вас, никто на свете…

Он замолчал и устремил взгляд через ее плечо на распахнутую дверь. На пороге стоял Керни Холдсток. Лейла упустила из виду, что, освобождаясь с дежурства, он заходит к своему зятю.

— Мне пора бежать, — шепнула она Марвуду и, машинально сжав ему руку, проскользнула в дверь мимо Керни.

Торопливо шагая по коридору, она подумала:

«Господи, я так и не узнала, чего теперь добивается от него Романи Девере! Может быть, сегодня удастся еще раз забежать к нему в палату?»

И, только принявшись за повседневные дела, она вдруг вспомнила, что Керни Холдсток заглянул в палату именно в тот момент, когда Марвуд говорил: «Кроме вас, никто на свете…» И при этом держал ее за руку…


Глава 9

<p>Глава 9</p>

Джефри Филби должны были оперировать в следующую среду. Лейла твердо верила, что после этого его состояние изменится к лучшему. Оперировать больного собирались сэр Джон Рид и Стреттон Викли, а разве такие великие мужи могут в чем-то ошибиться? Если они решили разрезать Джефри во второй раз, значит, имелось веское основание!

На следующий день она почти забыла о том, с какой странной лихорадочной настойчивостью Джефри говорил ей о своих чувствах. Воспоминания стерлись из памяти, поскольку в ее жизни появлялись новые, более серьезные осложнения. Например, тревоги Марвуда Таппендена.

Арабелла пришла навестить его на следующий день. Фрит потом сказала Лейле, что мадам во время визита держалась очень холодно и больной не мог этого не заметить. Разговор между супругами шел на повышенных тонах, хотя и в благовоспитанном духе. Скупыми мазками Фрит живописала весьма красочную картину, и Лейла, хорошо выспавшаяся после дежурства и еще безмятежная после сна, далекая от больничных треволнений, не могла не восхититься талантом подруги, но пожалела, что та решила проявить его именно сейчас.

— Сжалься, Фрит, — взмолилась она, — я еще не проснулась как следует. Мне снилось, что я выхожу замуж за человека, которого ни разу не видела. И пытаюсь его увидеть хотя бы мельком. А все кругом твердят, что он богатый и красивый и что я люблю его…

Говоря это, она полностью проснулась, и лицо ее омрачилось, а фраза повисла в воздухе. Она и правда любила, хотя ее избранник не был как-то особенно красив и, вероятно, не слишком богат, но главное заключалось в том, что она лишь раздражала его, и чем дальше, тем сильнее. И значит, глупый сон не имел никакого отношения к реальности.

— Ну, Фрит, ты и вредина! — воскликнула Лейла с несвойственной ей резкостью. — Из-за тебя у меня с утра испортилось настроение. Зачем обязательно было рассказывать мне про Таппенденов? И вообще, что ты тут делаешь в такое время?

— Да, надо бежать назад. Вспомнила, днем к Марчмонту приходила его девушка. Он ее просто заморозил. Теперь она ждет, чтобы с тобой поговорить.

— Что? — ахнула Лейла, выпрыгивая из кровати. — Зачем? Ты сказала ей, что я дежурю ночью?

— Естественно, но она сказала, что если ты повидаешься с ней прямо перед дежурством, то она отнимет у тебя совсем немного времени и, может быть, ты захочешь выйти и пообедать с ней.

— Просто чудесно, — с горечью проговорила Лейла. — Как приятно проснуться, чтобы увидеть кошмар наяву.

Фрит уже убежала по своим делам, а Лейла поспешно приняла душ и оделась. Фрит на ходу сказала, что посетительница ждет ее в скверике у памятника. Лейла издалека увидела, как Мерси Лилбурн стоит запрокинув голову и пытается охватить взглядом монумент.

Она обернулась, и Лейла увидела приятное молодое лицо. Впрочем, Мерси своей привлекательностью была скорее обязана тщательному уходу за собой, чем природным данным. В ее взгляде не было враждебности.

— Это вы няня Ричмонд? — спросила она, протягивая руку. — Спасибо, что согласились встретиться. Я боялась, что вы откажетесь, а для меня это так важно.

— Вы хотели поговорить о мистере Марчмонте? — спросила Лейла осторожно.

— Да, только давайте зайдем куда-нибудь перекусить. А то я умираю с голоду.

Она держалась с приятной непринужденностью, что несколько удивило Лейлу. Из слышанных разговоров она знала, что эту девушку Дадли нашла мать, а уж о высокомерии матушки Дадли было известно всей больнице.

Они отправились в популярную в городе кондитерскую, где можно было уединиться за обособленно стоящими столиками и насладиться умелым обслуживанием и вкусной едой. Лейла обнаружила, что и сама здорово проголодалась.

— Вы, наверное, только что встали, — сказала Мерси. — Представить не могу, как вы живете по такому графику — спите днем, а всю ночь бодрствуете. Жуткая жизнь! Я никогда бы такого не выдержала.

Им принесли чай, горячие лепешки и омлет с грибами. Мерси заговорила снова:

— Я знаю, что у вас мало времени, а мне надо поговорить с вами о непростых вещах. Не знаю даже, как начать…

— Это о настроении, в котором сейчас находится мистер Марчмонт? — предположила Лейла. — Знаете, вам нужно просто набраться терпения. В больнице люди видят все в мрачном свете. Но когда выходят и убеждаются, что вполне способны со всем справиться, их жизнь налаживается.

— Думаете? — грустно спросила Мерси. — Боюсь, что обобщать здесь сложно. Ситуация у каждого своя. Позвольте, я объясню. До несчастного случая Дадли вел нескончаемую, безнадежную борьбу с матерью. Она не хотела, чтобы он рисовал. Представьте — она настолько старомодна, что считает ненормальным, неприличным даже для человека со средствами уходить из семейного особняка, снимать квартиру и писать картины ради денег.

— В такое поверить трудно, — улыбнулась Лейла.

— Она живет в маленьком епархиальном городке, где у людей совсем другие взгляды, чем в большом городе. Чем даже в Шерингфильде! Она просто не могла вынести, что он поселился в Инглвике. Я ей тоже не слишком нравлюсь, разве что она одобряет некоторые мои принципы, да еще мой дядя занимает высокий пост в церкви, и живу я по соседству от нее. Наверное, она видела во мне один из возможных способов вернуть сына домой.

— Так или иначе, он должен будет вернуться, — проговорила Лейла.

Мерси побледнела.

— То есть — руки у него так и не восстановятся? Я знала! Я знала с самого начала.

— Нет! — воскликнула Лейла. — Я совсем не это имела в виду. Я не знаю, насколько он поправится. Мне кажется только, что человек, который прошел через такое, захочет покоя и домашнего уюта. Он говорит, что намерен и дальше зарабатывать сам, но словно забыл, что в настоящий момент у него нет крыши над головой.

— Его квартира! — грустно произнесла Мерси. — Я знаю. Но я не совсем это собиралась с вами обсудить. Как бы точнее выразиться… Послушайте, он убедил себя, что любит теперь не меня, а другую. — Она смущенно запнулась. — Вроде бы одну из ваших сиделок.

Лейла взяла себя в руки и заставила себя засмеяться.

— Это только подтверждает, что с ним все в порядке. Большинство пациентов-мужчин внушают себе, что влюблены в своих сиделок, но стоит им выписаться из больницы, как они нас забывают. Даю вам честное слово, что так бывает всегда!

— Наверное, и с Дадли будет то же самое, если он поразмыслит немного. Примирится с собой, свыкнется с мыслью, что не сможет в дальнейшем зарабатывать живописью и что самое лучшее — вернуться домой и жениться. Он сможет содержать семью. Если он и говорил вам, что должен зарабатывать на жизнь, это не совсем так. Он не стеснен в средствах.

Лейла не могла скрыть удивления, а Мерси продолжала:

— Я вас уверяю — ему нравится думать, что он не может обойтись без своих заработков. Если бы не это, мать убедила бы его вернуться домой. У нее в запасе много разных аргументов. То она больна, то в доме неотложные дела, а то она умирает. И это совсем не забавно. Люди еще и не в том способны убедить себя, если очень сильно чего-то хотят. А она хочет вернуть Дадли домой.

— Но это ужасно! — воскликнула Лейла возмущенно. — По-моему, он правильно сделал, что решил стать независимым. И он уже рисует с карандашом во рту. Ему даже присылают гонорары!

— Но видите ли… та сиделка, которая убедила его этим заняться, на самом деле оказала ему плохую услугу. Теперь он совсем не захочет возвращаться домой. Этот новый путь, который она ему указала, он теперь захочет пройти только с ней!

— О чем вы говорите? — вспыхнула Лейла. — Я полагаю, вы прекрасно знаете, что я — именно та сиделка, которой пришла в голову эта идея. И могу вас уверить, что он даже и не смотрит на меня. Его интересуют только мои идеи.

Но, едва сказав это, она вспомнила, что говорила Джуэль, когда они застилали постели. Какой ужас! Неужели еще один пациент проявляет к ней повышенный интерес? Что скажет Керни Холдсток?

— Вы сами в это не верите, — ответила Мерси. — Раз уж мы называем вещи своими именами, позвольте спросить: неужели вы правда не ожидали, что он к вам потянется — после того, как вы столько для него сделали? Только не говорите, что не окружали его особенной заботой. Разве вы в свое свободное время не ходили покупать ему материалы для рисования, не навещали, и не подбадривали всячески? Неужели вам в самом деле нужен еще и мой Дадли?

Потрясенная Лейла не сразу нашлась, что сказать.

— Послушайте, мисс Лилбурн! Мне из наших пациентов не нужен никто. У нас есть строгое правило, не разрешающее близких отношений с пациентами. Это просто запрещено. Да они в конце концов для нас только больные люди. Когда они выздоравливают, у нас уже нет времени и возможности видеться с ними.

— Тем не менее вы уделяли особенное внимание именно моему Дадли! Почему? Вот что я хочу знать.

Лейла улыбнулась и беспомощно пожала плечами:

— Ничего подобного. Я многим помогаю, чем могу. Вам это каждый скажет. В настоящее время еще по крайней мере двум пациентам нужна помощь, о которой они не могут попросить родных.

— Разве у вас в больнице нет социального работника?

— К чему такой вопрос? — с упреком взглянула на нее Лейла. — Есть, конечно, и ему хорошо удается улаживать проблемы больных. Но я не представляю, чтобы он отправился покупать рисовальные материалы. Это проще сделать сиделке, заодно с собственными покупками. Иногда на кино не остается времени, так мы даже рады выполнить какое-нибудь поручение, чтобы чем-то занять себя.

— А еще вашему социальному работнику и в голову не придет предложить рисовать, держа карандаш в зубах, — вкрадчиво сказала Мерси. — Это меня и беспокоит. У Дадли сложилось впечатление, что вы идете на все, чтобы помочь именно ему, и поэтому он решил, что вы относитесь к нему не так, как к остальным.

— Нет, мисс Лилбурн. Бывает, конечно, что пациенты влюбляются в сиделок, но стоит им выйти из больницы, и они их тут же забывают. Поверьте!

— Может быть, но в случае с Дадли все иначе. Он больше говорить ни о ком другом не может. Он даже с матерью говорил о вас. Дежурная медсестра жаловалась, что он очень сердится, когда к нему приходит другая сиделка. Она делает вид, что не понимает, кого ему надо.

— Не могу поверить! — воскликнула уже всерьез обеспокоенная Лейла.

— Я понимаю, что в вас нашел Дадли, — задумчиво произнесла Мерси. — Помимо того, что вы хорошенькая, вы умиротворяюще действуете на людей. Но еще в вас есть что-то дерзкое… Я не могу вас представить живущей в патриархальном городке с консервативными устоями. Вы, кажется, обсуждали с Дадли, где хотели бы жить, если когда-нибудь уйдете с этой работы?

— Может быть, я и говорила что-то такое. Я ему и про свой дом, и про братьев рассказывала, и про то, что люблю делать в свободное время. Я многим об этом рассказываю. Больным нравится слушать истории из нашей жизни. По-моему, это только естественно.

— Лучше бы вы ухаживали за больными молча! — воскликнула Мерси.

Впрочем, она тут же с явным усилием приветливо улыбнулась, но Лейла уже успела понять, что кроется за этой улыбкой. Мерси вовсе не была настроена дружески, и Лейла ей нисколько не нравилась, даже наоборот. Но она твердо решила держаться хороших манер. Возможно, лежа на больничной койке, Дадли понял, что именно это не может в ней принять. Сам он был человеком искренним, даже импульсивным. Он, должно быть, решил, что не вернется к Мерси, вовсе не из-за Лейлы! Просто у него была возможность подумать, посмотреть на других девушек, сравнить.

— Я и сама прихожу к этому выводу, — сказала Лейла с такой же горячностью. — Мне не стоит разговаривать с пациентами. Не волнуйтесь. Ничего страшного не произошло. Я уже не дежурю в его отделении, а после нашего разговора я возьму за правило больше к нему не заходить.

— Нет, сейчас вам это уже не удастся! — сказала Мерси. — Я встретилась с вами, чтобы убедиться — насколько вы осознаете, что сделали, и что вы не бросите его, когда он выпишется. Он в вас влюблен. Он непременно сделает вам предложение. Я только хотела вашего подтверждения, что вы ему не откажете.

— В самом деле, мисс Лилбурн, вы принимаете все слишком уж всерьез, — забеспокоилась Лейла. — Я не смогу согласиться на его предложение, если допустить, что он его сделает, во что я не верю. Я уже говорила, что на этот счет в больнице существует строгое правило. И я уверена, что вы преувеличиваете. Не могу поверить, что он в самом деле чувствует ко мне… то, что вы говорите. И как насчет ваших с ним отношений?

— Я больше не считаю себя помолвленной с ним, — сказала Мерси, и ее рот сжался в прямую жесткую полосу. — Он этого не хочет, я тоже. Сейчас я не вышла бы за него, даже если бы он захотел. Я стала бы все время думать, что он тайно мечтает о другой…

— Вы сейчас очень расстроены, — тихо проговорила Лейла. — Не стоит принимать решение второпях. Я уверена, что у вас все наладится, как только он выйдет из больницы.

— Нет! Я думаю, что руки у него так и не восстановятся, и даже только поэтому будет лучше, если вы с ним поженитесь. Ведь ему потребуется сиделка, лучшего и желать нельзя.

Лейла покинула кафе в сильном смятении. Она ломала голову, как выйти из ситуации, не причинив боль никому из пациентов. Каким образом дать им понять, что ее чувства остались незатронутыми?

У нее уже было куплено для Дадли кое-что в художественном салоне, но теперь она не решалась отнести это ему сама, поскольку пообещала Мерси не общаться с ним. То, что Мерси считала, будто бы Лейла теперь связана с Дадли, ничего не меняло для Лейлы. Она ясно сказала, что не влюблена в Дадли и что неправильно будет поддерживать в нем это заблуждение. И Лейла попросила Сперрой передать покупки художнику.

Это было ошибкой, тем более что Дадли терпеть не мог Сперрой. Но она была единственной, кого Лейла встретила перед дежурством, и в конце концов какая разница, кто именно передаст пациенту посылочку. Даже Сперрой это по плечу.

Она также не могла придумать, как правильно вести себя с Джефри. Завтра ему предстояла операция, и сейчас он конечно же угнетен. Просто необходимо как-то подбодрить его.

Но Джефри встретил ее без жалоб. Напротив — его лицо выражало ликование.

— Ричи, милая! Я вас так ждал. Смотрите! Врач предупредил, что мне нельзя волноваться, не то завтра подскочит давление, но я ничего не могу с собой поделать. Вы только посмотрите на это письмо.

Лейла взяла из его рук письмо и пробежала его глазами. Оно было отправлено из редакции, но не местной газеты.

— Это же из Лондона! — воскликнула она удивленно.

— Этот ваш парень приходил сегодня ко мне. Все благодаря вам, дорогая моя. Слов нет, чтобы передать, как я счастлив.

— Минутку, мистер Филби…

— Называйте меня просто Джефф. Если мы решили соединить наши судьбы, не станете же вы называть меня мистер Филби за обеденным столом?

— Лучше мы поговорим об этом позже, — безнадежно проговорила она. — В палате я в любом случае обязана звать вас мистер Филби. Честное слово. А что касается письма — я не имею к нему никакого отношения, уверяю вас. Я всего лишь отослала вашу статью знакомому из местной газеты. Значит, она попала в Лондон! Как чудесно.

Он схватил ее руку и крепко сжал.

— Но без вас ничего бы этого не было. Этот ваш знакомый получил работу в лондонской газете, и статью переслали ему. И вот — он нашел материал интересным и попросил прислать еще. Он предлагает написать серию статей на эту тему. Так я и в самом деле сделаюсь журналистом! Смогу достаточно зарабатывать, чтобы содержать…

— Постойте! — прервала она его, тихо смеясь. — Во-первых, вы пока написали только одну статью. Не спешите. Я посоветовала бы вам прочесть пособие по написанию статей. Нет, не перебивайте — я еще не все сказала. Во-вторых, мой знакомый часто говорит, что сразу писательством много не заработаешь, а за Кристин в хорошей школе платить придется прилично, так что не радуйтесь слишком раньше времени. Вас могут ожидать и разочарования.

— Речь не о Кристин, — сказал он, мрачнея. — Разве я не говорил? Я решил оставить ее дома. Ведь вы будете заботиться о ней, когда мы поженимся? Она сможет ходить в обычную школу.

— Я должна сейчас бежать, — сказала Лейла. — Мы обсудим все потом. — Она выскользнула из палаты, взмахнув на прощание рукой, и каждый пациент решил, что этот жест адресован именно ему.

Разумеется, Лейла прекрасно сознавала, что вечно увиливать от объяснения с ним не удастся. Придется объясниться начистоту, и чем скорее, тем лучше. И случай подвернулся в эту же ночь.

Дежурство выдалась хлопотное. Приезжали три «скорых», но среди суеты Лейла выгадала все же время для разговора с Филби.

Он проснулся, когда соседу по койке потребовалась экстренная помощь. Лейла уже успела сказать Филби несколько слов, пока кормила его. И каждый раз она убеждала его, что еще рано говорить серьезно и что правила насчет пациентов и сиделок очень строги.

Но он упорствовал. Новому больному на соседней кровати потребовалась срочно поставить капельницу. Джефри лежал тихо, с закрытыми глазами, но, когда все вышли, кроме Лейлы, которая осталась следить за капельницей, он сказал тихо:

— Вы ведь на самом деле говорили все это не всерьез, дорогая? Я не смогу заснуть, пока вы не скажете, что говорили не всерьез.

У Лейлы упало сердце.

— Я попрошу медсестру дать вам снотворное, если вы не постараетесь заснуть самостоятельно.

— Мне не нужно снотворное. Мне только нужно, чтобы вы сказали всего три слова. Вы знаете, о чем я, Ричи. Я не хочу обсуждать, что будет, когда я выпишусь, не хочу говорить о Кристин. Мне надо просто знать, что вы любите меня. Никакие правила не помешают вам это сказать, правда?

Отрегулировав капельницу, Лейла снова повернулась к нему.

— Мистер Филби. Этого я вам не могу сказать. Но если это вас как-то утешит, вы нравитесь мне больше, чем другие пациенты. А теперь вам надо спать.

Вместо ответа, он схватил ее руку и прижал к губам. Лейлу бросило в жар от смущения, и она взмолилась про себя, чтобы никто их не увидел. Остаток ночи она избегала подходить к его постели.

Она боялась, что он снова станет звать ее. К счастью, он заснул. Лейле пришло в голову, что он все-таки успокоился благодаря той малости, которую она ему сказала.

Утром в десять часов его должны были увезти в операционную. Дежурство Лейлы к тому времени заканчивалось. Она столкнулась с Керни Холдстоком у дверей в палату. У нее сжалось сердце. Она не ждала увидеть его так рано.

— Вы до сих пор не сменились? — спросил он, проходя мимо, и, как ей показалось, взглянул на нее подозрительно.

Она, конечно, не догадывалась, что он до сих пор ругал себя за свои продиктованные благими намерениями интриги, в результате которых ее так скоро назначили дежурить ночью. Каждый день он ожидал увидеть у нее под глазами темные круги, но она даже на ночных дежурствах умудрялась цвести. В ней совсем не заметно было усталости.

— Нет, мистер Холдсток, я просто вернулась, чтобы попрощаться с больным, — сказала она нервно. Лейла знала, что ей не полагалось задерживаться, и, как назло, именно он застал ее здесь.

— Попрощаться? Кто-то выписывается?

— Попрощаться перед тем, как его повезут на операцию, — сказала она, покраснев. Можно подумать, она не ждала, что пациент вернется. Какой ужас! — И пожелать ему удачи, — добавила она, и для ее смятенного сознания это прозвучало так, словно она не доверяет врачам и полагает, что удача больному очень понадобится.

— А! Это вы о Филби, — произнес он с явной досадой и посторонился, пропуская ее в двери.

Она хотела быстро попрощаться и уйти, но Джефри все испортил — взял ее за руку, несмотря на присутствие анестезиолога, который тоже зашел, чтобы осмотреть больного, и не обращая ни малейшего внимания на Керни Холдстока, находившегося тут же.

— Лейла, — обратился он к ней по имени так громко, что его должна была услышать вся палата, — я подумал и решил, что, если мне не станет лучше после операции, я верну вам слово. Но раз есть хоть малейший шанс, что мою старую спину выправят, будем считать, что мы обручены.


Глава 10

<p>Глава 10</p>

— Попала же я в переделку! — воскликнула Лейла, оставшись наедине с Опал. Она знала, что не сможет заснуть, и ходила взад-вперед по комнате, которую делила с другой девушкой, а Опал, сидя на ее кровати, нервно кусала губу.

— Только не говори, что я тебя не предупреждала, Ричи, — наконец выговорила она. — Ну, а что было потом, после того, как он это сказал?

— Мистер Холдсток буквально обжег меня взглядом, у анестезиолога глаза полезли на лоб в замешательстве, а мистер Филби в это время попытался поцеловать меня! Что ты на это скажешь?

— Больные способны перейти всякие границы, — рассудительно заметила Опал. — Но все-таки не может быть, чтобы ты совсем не давала ему повода. Если бы ты ничем не выделяла его среди других… Господи, Ричи, вся больница знает, что ты пристроила ребенка Филби в дом к сестре Керни Холдстока, чего уж больше? Естественно, бедняжка Джефф Филби решил, что ты от него без ума.

— Я выбежала из палаты, а он вслед мне крикнул, что благополучно перенесет операцию и после нее непременно встанет на ноги!

— Это хотя бы кое-что! Если он встанет с твоей помощью, это хоть немного облегчит тебе удар карающего меча.

— Что ты имеешь в виду под ударом карающего меча?

— А ты как думаешь? — спросила Опал, которая, хотя и сохраняла привычную невозмутимость, все же искренне волновалась за подругу. — Ричи, Ричи, что мне с тобой делать? Я тебя сотни раз убеждала: бери пример с меня — делай только то, что нам положено, и ни на йоту больше. Но наверное, ты неисправима.

Она откинулась назад, подложила руки под голову и, уставившись в потолок, медленно проговорила:

— Если бы я была пациенткой, то с первого взгляда на тебя я бы инстинктивно почувствовала — эту сиделку можно просить о чем угодно. И не спорь — они все тебя используют. Посуди сама — ты вечно меняешь свои планы и в свободное время бегаешь для них по магазинам. Ты не думаешь, что с этим прекрасно справились бы их родственники, друзья? Но нет, они себя утруждать не желают. То эти бедняжки поздно кончают работать, то нужные магазины слишком далеко от них, или они просто смутно представляют, что требуется больному человеку. Но ты, простушка, берешь весь труд на себя, а они и рады. И так каждый раз.

— Но мне это правда совсем не трудно. Мне нравится делать пациентам приятное, — с улыбкой возразила Лейла.

— Вот то-то и оно! С каждым разом ты заходишь все дальше. Они плачут у тебя на плече, ты их утешаешь и не успеваешь глазом моргнуть, как они объясняются тебе в любви! И не надейся, что это не дойдет до главной медсестры. Я вообще удивляюсь, почему до сих пор не дошло.

— Но каким образом, Опал?

— Да таким, дурочка, что все только об этом и толкуют. Мужчины в твоем отделении заключают пари — выйдешь ты за Филби или…

— Перестань, Опал! — возмущенно воскликнула Лейла.

— Или Дадли Марчмонт уговорит тебя сказать «да» ему.

Лейла побледнела.

— Дадли Марчмонт! Про него-то я забыла. И с ним тоже все осложнилось ужасно…

— Расскажи мне, — потребовала Опал, и Лейла поведала ей о разговоре с Мерси.

— Да уж, Ричи, и до меня доходили такие слухи, даже с интересными подробностями. Говорили, что его бывшая невеста выражала недовольство в твой адрес и что ты всячески помогаешь Дадли именно потому, что влюблена в него…

— Да ничего подобного! — воскликнула Лейла.

— А кое-кто вроде бы даже сам слышал, как ты признавалась мистеру Таппендену, что безумно любишь кого-то, и болтают, что этот «кто-то» и есть Дадли!

Лейла сначала покраснела до корней волос, а затем стала белой как бумага. Опал посмотрела на нее испуганно.

— Что с тобой, тебе плохо? — пробормотала она.

— Да, плохо, а ты как думаешь? Эти слухи — такая гадость! Просто ужасно думать, до чего люди любят распространять сплетни. Но видишь ли — человек, о котором я говорила, вовсе не Дадли Марчмонт. А кто он — никого не касается.

— Даже меня? — осторожно проговорила Опал, рассматривая ногти.

— Нет, речь не о тебе, конечно. Но все-таки, честно говоря, это слишком личное. Я, должно быть, с ума сошла, раз заговорила с пациентом о своих чувствах. Но такие вот дела — даже я оказалась так глупа, что потеряла голову из-за мужчины… хотя все-таки не настолько свихнулась, чтобы влюбиться в пациента. Можешь поверить мне: он — не пациент, а кто — лучше пусть останется тайной, потому что я точно знаю — это ни к чему не приведет. Я даже думаю, что он едва вспоминает обо мне. И вообще мужчины… мне иногда хочется перейти в женское отделение.

— Ты, конечно, в курсе, что Марвуд Таппенден — родственник нашего уважаемого Керни Холдстока? — проговорила Опал.

— Ну разумеется! Только не говори, что слухи еще не все исчерпаны!

— Ну, я просто подумала — неужели ты забыла…

— Что?

— В самом деле ходят еще и такие слухи, что Таппенден очень интересуется тобой, а если принять во внимание, что он муж сестры нашего главного…

— Ну хватит уже! — взорвалась Лейла. Но тут же вспомнила, что и самой ей уже несколько раз приходило в голову, как превратно мог Керни Холдсток истолковать ее разговоры с Таппенденом, когда ему случалось заходить в палату и заставать их беседующими. — Это просто совпадение, — пробормотала она. — Я прекрасно могу объяснить все, что он мне говорил. Если кто-то слышал обрывки нашего разговора, то вполне мог неверно их понять… Но что мне делать, Опал? Что я могу тут поделать?

— Могу тебе кое-что посоветовать, — сказала Опал, поднимаясь и поправляя шапочку. — Например, ты пойди в кабинет главной медсестры и скажи ей — говорят, она человек отзывчивый и понимающий, хотя лично я не разу не заставала ее в подобном состоянии, — что сыта по горло мужчинами-пациентами, которые неправильно истолковывают твою бескорыстную заботу, и хочешь уволиться. Еще ты можешь пойти к этому типу, по которому страдаешь, все объяснить ему, воззвать к его интеллекту и попросить помочь тебе выпутаться из ситуации. Или возьми в шкафчике снотворное, прими, засни и спи до тех пор, пока все само собой не утрясется. А лично я на твоем месте ночью сбежала бы отсюда куда глаза глядят.

— Спасибо! Просто чудные советы, — горько сказала Лейла.

— Ты сама меня спросила, и, кстати, мои советы не такие уж идиотские. Человеку с мозгами по крайней мере один из них может пригодиться. Предоставляю тебе выбрать. Ну все, Ричи, хватит смотреть на меня так, словно я тебе всадила нож в спину. Будь благоразумна. Посмотри на себя — один больной едва не с операционного стола кричит, что ты обещала выйти за него замуж, и требует немедленно обручиться. Второй воюет с богатой маменькой и подружкой-снобкой ради твоих прекрасных глаз. Третий вообще муж сестрицы нашего главного… Столько неприятностей нарочно не накличешь на себя, даже если очень постараешься.

— Я поняла твою мысль, Опал, — сказала Лейла твердо. — И выбираю визит к главной сестре. Наверное, это ты посоветовала всерьез. Интересно, что скажут мама с папой, когда я нагряну домой как снег на голову?

— Об этом уже поздно задумываться.

— Да, конечно. Но дом — такое место, куда можно всегда прибежать, если у тебя беда… только, конечно, ее никогда не ждешь. Ты иди, Опал, а я сейчас кажется буду реветь.

Она плакала не из-за пациентов и не из-за неприятностей, которые на нее свалились, она плакала от безысходности. Только сейчас Лейла поняла, что, покинув Сент-Мэри, скорее всего, никогда больше не увидит Керни Холдстока…

Спала она плохо, а когда проснулась, под глазами ее обозначились круги, которые так боялся увидеть Керни Холдсток. Она выглядела совсем больной.

Встретив Лейлу в больнице тем же вечером, Керни пристально взглянул ей в лицо:

— Вы хорошо себя чувствуете?

Она вспыхнула и смутилась. Как нарочно, он постоянно попадается ей на пути. Вот что он делает в больнице в такой поздний час? Он дома когда-нибудь бывает?

— Я в порядке, спасибо, сэр, — натянуто ответила Лейла, в отчаянии спрашивая себя — отчего в его присутствии сердце так нелепо прыгает, а пульс учащается? Она ведь нисколько ему не нравится. Он просто следит за ней.

Он явно собирался сказать что-то еще, но тут его окликнул другой врач, и они пошли по коридору, что-то обсуждая. Лейле показалось, что Керни Холдсток был не слишком доволен, что его отвлекли. Наверняка собирался задать ей головомойку.

Тем не менее неприятного разговора удалось избежать. Все еще с сильно бьющимся сердцем она направилась на свое дежурство в отделение Роджера Весткомба. У нее слегка кружилась голова — Лейла заметила, что это ощущение неизменно возникало в последнее время, стоило Керни Холдстоку заговорить с ней.

По дороге к ней присоединялись другие сиделки. В отлаженном механизме работы больницы было что-то успокаивающее. Не важно, какая буря бушевала в сердце сиделки, ее действия были расписаны по минутам, она двигалась в общем потоке со всеми, и этот четкий порядок давал ощущение безопасности, надежности.

Лейла начала обход палаты, здороваясь с теми больными, кто еще не спал, втягиваясь в привычный круговорот, и личные неурядицы мало-помалу отступили на второй план. Она особенно живо отмечала мельчайшие подробности, помня, что скоро это исчезнет из ее жизни. Стоит только зайти к главной медсестре больницы и заявить о своем уходе…

Ее охватила неуверенность. Как она будет жить дальше? Теперь, когда она задумалась об уходе, Сент-Мэри приобретала в ее глазах особую атмосферу, которую ей не хотелось терять. Она достаточно долго пробыла частью этой большой семьи, и лишиться ее было страшно и грустно.

Но все же Лейла приняла решение. Это требовалось сделать. Но перед уходом следовало разобраться в путанице и прояснить отношения с тремя пациентами — особенно с Марвудом Таппенденом. Одно дело, когда твое имя связывают с холостяком или вдовцом, другое — с женатым человеком. Кроме того, она категорически не могла допустить, чтобы Керни Холдсток запомнил ее как сиделку, которая внесла раздор между его сестрой и зятем. С этими мыслями на уме Лейла заглянула в палату Марвуда. Он очень обрадовался ее появлению.

— Ричи! Мне казалось, что день никогда не кончится. Я так хотел вас видеть.

— Послушайте, у меня очень мало времени, а я должна сказать вам что-то важное, — решительно произнесла она.

— Но мы хотели обсудить, что мне делать с Романи Девере?

— Я помню. Речь как раз об этом. Я, возможно, скоро уйду из больницы…

— Вы уходите? Но почему? — перебил ее он.

— Мистер Таппенден, дослушайте меня, — в отчаянии проговорила Лейла. — Дело в том, что, стараясь помогать пациентам, я оказалась в затруднительном положении. А здесь это не приветствуется. Я думаю перейти в другую больницу, но сначала хочу сделать что-нибудь для вас. И у меня есть идея. Самым лучшим будет вывести эту девушку на чистую воду. Рассказать вашей жене всё и устроить так, чтобы ваша жена увиделась с ней.

— Ну нет, это не пойдет, — простонал он.

— Другого варианта нет, — настойчиво проговорила Лейла. — Если, конечно, у вас с ней… все обстоит так, как вы мне рассказали. Я имела в виду, что могу сама поговорить с вашей женой. Она меня знает и, думаю, не откажется выслушать. Я только хотела сначала посоветоваться с вами.

Он угрюмо посмотрел на нее. Если бы не травмы, он пожал бы плечами.

— Поступайте как знаете. Какая разница, если вы исчезнете из моей жизни.

— Мистер Таппенден, конечно, разница есть! Разве вы не хотите вылечиться, встать на ноги и вернуться домой, где вас ждут? Я всегда терпеть не могла, когда человека принуждают к чему-то против его воли. Шантаж пробуждает во мне боевой дух. Я бы это так не оставила, даже если бы не знала вас и вашу жену. Мне Романи Девере не понравилась с первого взгляда, — горячо проговорила Лейла.

— И все-таки вы не понимаете. Все это замечательно, но разве я встану на ноги без вас? Если вы уйдете, я человек конченый.

— Какая ерунда! Совсем недавно вы и знать не знали о моем существовании, — заволновалась она.

— Но теперь-то я знаю! Если вы исчезнете, я даже пытаться не стану. Какой в этом будет смысл?

— Вы должны поправиться ради вашей жены! Разве вы ее больше не любите? — проговорила Лейла с воодушевлением. И тут же поняла, что как раз этого говорить не стоило.

— Думал, что люблю, пока не встретил вас.

Она услышала, как дверь палаты за ее спиной открылась, но на сей раз это был не Керни Холдсток. Он все-таки, видимо, ушел наконец домой. Вошел один из стажеров, а с ним ночная медсестра — строгая суровая особа, для которой существовали только физические проблемы больного. Лейла поспешила уйти, пока не поздно.

Предстояло повидать еще двоих, но Лейла знала, что с Джефри пока разговора не получится. Он все еще находился в полусонном состоянии после операции. Едва ли он даже ее узнает.

Другое дело Дадли Марчмонт. Он больше не входил в число ее подопечных, и, чтобы повидать его, ей требовалось получить разрешение. Ей хотелось уговорить его помириться с Мерси Лилбурн, но неожиданно случилось нечто заставившее ее передумать.


В одиннадцать часов она пошла на первый перерыв и встретила Абни, которая сменила ее в палате Дадли.

— Извини за бестактность, но ты слышала про нашего художника?

— Мистера Марчмонта? Нет, а что с ним такое? — настороженно спросила Лейла. Любые слухи об этих трех пациентах все сильнее заставляли ее нервничать.

— Сперрой должна была передать ему посылку от тебя, — начала издалека Абни.

— Бог мой, ну так что же? Там были кое-какие рисовальные принадлежности, которые он просил купить. Что тут такого?

— Лучше спроси, как Сперрой это обставила. Вернее, во что это вылилось. — Абни выразительно вскинула брови. — Она намекнула Марчмонту, что тебе недосуг передать посылку самой, потому что одариваешь своим вниманием другого пациента. В общем, она постаралась убедить его, что ты весьма ветреная особа.

Лейла покраснела от возмущения.

— Зачем ей это понадобилось? — растерянно спросила она.

— А ты не знаешь Сперрой? Определенно она сама увлеклась художником, а он ни Джуэль, ни ее на дух не переносит. Джуэль-то все равно, а Сперрой захотела поправить дело.

— Как? — пробормотала Лейла, не решаясь строить предположения.

— Она своими намеками довела его до белого каления, так говорили, меня самой не было при этом. В общем, он написал тебе письмо.

— Господи! — Лейла вспомнила, что Дадли в самом деле не выносил Сперрой из-за ее назойливого любопытства.

— Говорят, что письмо определенно амурного содержания. «Чем я провинился, что вы разбиваете мне сердце вашей холодностью, дорогая моя…» Что-то в таком роде. Он попросил Сперрой положить его в конверт и при нем же заклеить. Он писал его, держа карандаш в зубах, и был при этом сам не свой. Сперрой конверт заклеила, но, когда вышла из палаты, тотчас же вскрыла.

— Не может быть!

— Еще как может, моя лапочка, а потом как бы нечаянно уронила его прямо под ноги главной медсестре, которая как раз шла за ней по коридору. Та окликнула ее и стала расспрашивать, а потом зашла в палату, чтобы самой поговорить с пациентом.

Лейла потрясенно молчала.

— Представляю, как ты шокирована! — сказала Абни. — Мне, честное слово, ужасно жаль. Ты, конечно, всегда хотела, как лучше, но ясно было, что назревает что-то подобное. Такие, как Сперрой, тебя ненавидят, потому что все мужчины в палате только и ждут твоего появления. Разве ты сама этого не знала?

— Когда это случилось? — спросила Лейла.

— Сегодня, ближе к вечеру.

— Но я когда еще попросила Сперрой передать посылку… — изумилась Лейла.

Абни многозначительно кивнула.

— Ты что — ожидала, она сразу побежит передавать? Ричи, на твоем месте я приготовилась бы к крупным неприятностям. Такие вещи главная категорически не спускает.

— Я так или иначе собиралась просить ее об увольнении, — твердо произнесла Лейла. — Здесь все становится слишком сложно.

— Есть еще кое-что, — сказала Абни. — Говорят, что Дадли Марчмонта переводят в Сент-Джеймс, для имплантации кожи. Быстрая реакция со стороны начальства.

— Что, прямо сегодня? — пробормотала Лейла.

— Нет, сегодня просто поторопили с оформлением. Чувствуешь, откуда ветер дует? Может быть, это, конечно, и совпадение, а может, и нет.

И Лейла приняла решение. Едва сменившись с дежурства, Лейла позвонила Арабелле Таппенден. Арабелла не выразила желания встретиться, но, услышав, что Лейла увольняется из больницы, согласилась повидать Лейлу, только не у себя дома, а в кафе гостиницы. Видимо, чтобы выслушать Лейлу, ей требовалось поддержать себя чашкой кофе.

Лейле хотелось бы, чтобы место было более уединенным, но тут она ничего не могла поделать.

Арабелла уже ждала ее в кафе за угловым столиком, бледная и бесстрастная. Несколько постояльцев гостиницы неторопливо поглощали поздний завтрак. С безнадежностью взглянув на сидевшую напротив с холодным видом молодую женщину, Лейла приготовилась начать свой рассказ.

Арабелла молча, рассеянно помешивала кофе.

— Даже не знаю, с чего начать, — призналась Лейла. — Сейчас, когда мы встретились, это кажется ужасным нахальством, но так как я ухожу из больницы, то не хочу, чтобы вы плохо думали обо мне.

Арабелла слегка повела плечами, отвергая предположение, что это может на нее как-то подействовать. Лейла упорно продолжала:

— Если вы сами никогда не лежали в больнице, то можете поверить мне на слово — больные склонны делиться своими проблемами с сиделкой, если она расположена их слушать. Это трудно объяснить… Видите ли, ваш муж все рассказал мне об этой девушке — Романи Девере, но на самом деле в этом нет ничего такого.

— Вам не кажется, что вы вмешиваетесь в то, что вас совсем не касается? — спросила Арабелла ледяным тоном.

— Теперь как раз касается, миссис Таппенден, из-за сплетен, которые распространились по больнице о вашем муже и обо мне, — серьезно сказала Лейла. — Только я знаю, насколько они несправедливы, и поэтому безоговорочно верю, что сплетни о нем и этой девушке несправедливы в равной степени. Она пользуется тем, что он хочет избавить вас от ложных слухов. И фактически шантажирует его, чтобы добиться продвижения по службе.

— Она сама это вам рассказала? — иронически спросила Арабелла.

— Нет, но она очень стремилась проникнуть в его палату, только я ее не пустила.

Арабелла не собиралась позволить так сразу переубедить себя.

— Тут нечто более серьезное. Было еще письмо!

— Да, письмо! — с ожесточением выговорила Лейла. — Мистер Таппенден мне о нем рассказал. Письмо для нее, чтобы она показала его председателю, — рекомендация на должность его секретаря. И только!

— Так, может, вы мне объясните, почему стоило делать из этого такой секрет?

У Лейлы вспыхнули щеки.

— Он не хотел, чтобы вы знали, что он пишет какой-то машинистке, — ему казалось, что вы не так все поймете.

— Значит, письмо было совсем безобидным?

— Да, но теперь стало хуже. Теперь она требует большего! И она проявляет настойчивость только потому, что он не решается рассказать все вам. Чем дольше это будет тянуться, тем большего она станет добиваться. Но как только вы все узнаете, она окажется бессильна.

— Значит, я должна поверить в то, что муж мой, простачок, поневоле водивший машинисток по ресторанам, стал невинной жертвой шантажа одной из них. Не смешите меня!

— Я понимаю, что поверить в это сложно, миссис Таппенден, но некоторые люди на все идут, чтобы сберечь покой своих близких. Если бы вы встретились с этой девушкой и сказали ей, что все знаете, она больше не посмела бы беспокоить вашего мужа, а он сконцентрировался бы наконец на своем выздоровлении. Я верю, что это и впрямь настолько просто.

— Нет, это совсем не просто, — тихо проговорила Арабелла. — Терпеть не могу выставлять свои личные дела на всеобщее обозрение, но, если сплетня уже пущена, я буду с вами откровенна. Я, видите ли, возвела мужа на пьедестал и поверила в его безупречность. Но он не такой. Он самый обыкновенный смертный и не прочь поужинать в ресторане с машинистками…

— Только из деловых соображений, — быстро вставила Лейла.

— Он вам так сказал? Ладно, оставим это. Суть проблемы в том, насколько я могу судить, что некая сиделка представляет опасность как для него, так и для остальных пациентов больницы. И для моего брата, видимо, тоже!

Лейла широко раскрыла глаза. Ей и в голову не могло прийти, что Керни Холдсток может увлечься ею. Она поняла намек по-другому. Вспомнив свои слова, сказанные Марвуду Таппендену о том, что она влюблена, Лейла решила, будто Марвуд догадался, что она влюблена в Керни Холдстока, и рассказал жене. Лейла всегда боялась выдать свои чувства к Керни, но вот это произошло. Теперь они знают! И если ее секрет стал известен Марвуду и его жене, то возможно, что и другим людям тоже. Сердце больно сжалось при мысли, что ее несчастная тайна раскрыта. Лейла вскочила на ноги.

— Мои чувства к вашему брату тут абсолютно ни при чем, — выпалила она, к полному удивлению Арабеллы. — Они касаются только меня. А я могу лишь уехать как можно дальше, что как раз и собираюсь сделать. И на новом месте и палец о палец не ударю для больных, помимо основных моих обязанностей.

Арабелла уставилась на Лейлу. Подобной реакции она никак не ожидала. Керни ни за что ей не простит, если узнает. В его спартанском существовании эта сиделка была единственной, кто имел для него значение, и он до сих пор полагал, что бессилен что-либо с этим сделать. Если Керни и правда небезразличен ей и об этом узнает, то обвинит в ее уходе Арабеллу! Арабелла хорошо знала брата. Он не спешил отдавать свою любовь, но, раз отдав ее, уже не знал меры. Спохватившись, Арабелла поспешила поправить дело:

— Сядьте, ради бога, и не нужно спешить. Мы обе погорячились. Я смирилась с мыслью, что мой муж — не образец добродетели, а живой человек со слабостями, могу допустить и то, что ошиблась в вас и что вы ничего не можете поделать с тем, что все мужчины в вас влюбляются…

— Это абсолютная неправда! — вспыхнула Лейла. — Прежде никогда ничего подобного не происходило. Только эти два пациента…

— Но вы не можете гарантировать, что их число не увеличится, — вкрадчиво вставила Арабелла и криво улыбнулась в ответ на возмущенный взгляд, который метнула в нее Лейла. — Нам с вами не стоит ссориться. Как знать, может быть, нам придется в недалеком будущем часто видеться… Ради бога, перестаньте дуться и дайте мне телефон или адрес этой кошмарной Романи Девере.

— Вы сможете связаться с ней через фирму вашего мужа, миссис Таппенден. Сейчас я должна идти. Мне надо еще кое-что сделать перед уходом, — сухо произнесла Лейла. — Желаю вам доброго утра.

Арабелла проводила ее взглядом. И как теперь она посмотрит в лицо брату? Если поверить этой девушке, то с ее браком не произошло ничего страшного. И она сама виновата, что с подозрением отнеслась к обычаям, существующим в бизнесе ее мужа.

Арабелла собралась с мыслями. Ей предстоял тягостный шаг — позвонить этой назойливой Девере и положить конец ее шантажу. Потом ее ждал трудный разговор с Марвудом, его Арабелла боялась больше всего. Но как хорошо будет помириться с Марвудом! И без того близится нелегкое время, когда он окажется дома в инвалидном кресле, вместо того чтобы снова кочевать по миру. Керни уже предупредил ее.

Керни… Пожалуй, стоит позвонить ему и рассказать о разговоре с Лейлой. Ему будет приятно услышать, что он ошибался в отношении этой девушки. Лейла Ричмонд, оказывается, влюблена не в кого-то там, а в самого Керни! Только ее бедный братик мог так все перепутать, подумала она с нежностью.

Но кому позвонить первому? Брату, или ужасной Девере, или собственному мужу?

Арабелла решила прежде всего разделаться с Романи Девере, а потом перезвонить мужу и обрадовать его. Керни немного подождет. Едва ли его маленькая сиделка умчится из больницы прямо сейчас. Насколько Арабелла представляла себе, человек сперва подает заявление, а после отрабатывает еще положенный месяц.

Но она ошиблась. Лейла прямиком направилась в кабинет главной медсестры больницы, и там ей сказали, что главная уже посылала за ней. Главная медсестра, выдержанная, невозмутимая женщина, сторонница строгой дисциплины, с любопытством посмотрела на Лейлу. Так вот она какая, эта чаровница, которая сводит с ума бедных пациентов-мужчин!

— Мисс Ричмонд, кажется мы обе пришли к заключению, что ситуация зашла слишком далеко, — начала она, и Лейла сразу поняла, что едва ли задержится в больнице настолько, чтобы хоть еще раз повидать Керни Холдстока.


Глава 11

<p>Глава 11</p>

Керни узнал об уходе Лейлы лишь вечером. Он искал ее, а Опал Гамильтон сообщила ему новости.

— Что значит — ушла из больницы? — переспросил он, высоко вскидывая брови.

— Я тоже не ожидала, сэр. Как видно, Ричмонд утром ходила к главной сестре и попросила отпустить ее.

— Но почему так внезапно? У нее что-то случилось дома?

Опал испытующе смотрела на него. Не может быть, что он не в курсе происходящего. Она догадывалась, что Лейла влюблена в него, а он сейчас проявлял интерес к Лейле явно более настойчивый, чем можно было ожидать. И Опал осторожно сказала:

— Вроде бы одного пациента она настолько заинтересовала, что он излил свои чувства в письме, но сиделка, которую попросили передать письмо, его уронила, а главная медсестра, шедшая следом, подняла. — Опал втянула в себя воздух и поспешила исправить впечатление, которое могла неумышленно произвести: — Няня Ричмонд была страшно расстроена и сказала мне, что в таких обстоятельствах ей ничего больше не остается, как уволиться… прежде чем непонимание зайдет еще дальше.

— Непонимание?

— Непонимание со стороны того больного, который неправильно истолковал причины, по которым она ему помогала. У него прежде была девушка, и она порвала с ним из-за этого недоразумения. Няня Ричмонд надеется, что если она быстро исчезнет с их горизонта, то они помирятся.

— Понимаю. Вы можете сказать, куда она поехала, когда и на чем?

Господи, в растерянности подумала Опал, он определенно заволновался. И что ему ответить, если Ричи настоятельно просила никому не сообщать, куда она направилась?

Она заговорила, тщательно подбирая слова:

— Я не вполне уверена, сэр. Я слышала только, как она попросила шофера такси доставить ее в Ларквилл на вокзал к трем тридцати. — Нет, она не предательница, потому что из Ларквилла поездом можно отправиться дальше, как в Лондон, так и на север. А он, возможно, не знает, где дом Ричи.

Скупо поблагодарив Опал, Керни быстро пошел по коридору. Интересно, подумала Опал, куда он так заспешил? Поезд Ричи тронулся десять минут назад, а он даже не знает, что это за поезд.

Когда Керни выезжал с территории больницы, его остановил охранник.

— Вам срочная записка от миссис Таппенден, сэр. Когда ее передали, вы были в операционной.

Он взял записку и поехал дальше и, только остановившись у железнодорожного переезда, распечатал ее.

Полное безумие, думал он, вот так рвануться сломя голову в Ларквилл, не прояснив подробности. За информацией о внезапном уходе Лейлы следовало обратиться в кабинет к главной медсестре. Но он представил, как та окинет его скептическим холодным взглядом, и не решился. Не хотелось прочесть в ее глазах: «Подумать только, даже сам мистер Холдсток попался на удочку этой сиделки!» И увидеть в них насмешку.

Записка от сестры не принесла ему облегчения. Арабелла писала коротко и непонятно:

«Керни, я хотела сообщить тебе поскорее, что твоя маленькая сиделка вроде бы решила уйти из больницы. Кажется, это именно от тебя она без ума, если тебе это все еще интересно».

Шлагбаум начал подниматься. Керни поспешно сунул записку в бардачок и тронул машину.

Он плохо помнил путь до Ларквилла. В его мыслях царила полная неразбериха. Сворачивая на площадь перед станцией, он был твердо убежден, что Арабелла все перепутала. Он своими собственными ушами слышал, стоя в дверях палаты Марвуда, признание Лейлы в том, что она влюблена, и было очевидно, что он тут совсем ни при чем. Как она сказала тогда? Выскакивая из автомобиля и закрывая его, Керни вспомнил вдруг, как Лейла определенно сказала, что влюблена не в пациента. Разумеется, это нисколько не означало, что она влюблена в Керни Холдстока, одернул он себя.

Слишком много было между ними столкновений для теплых чувств с ее стороны. У нее было сколько угодно возможностей намекнуть ему, что он ей симпатичен, но она этого не сделала… или все-таки намекнула? Впрочем, разве он давал ей особенный шанс?

Носильщик, одиноко стоящий на пустой платформе, сказал, что видел девушку с большими чемоданами, и запомнил ее потому, что она была «этакая куколка». Он даже присвистнул для выразительности.

Керни решил, что это точно была Лейла. И что теперь ему оставалось делать? Можно доехать до Мелшо, но, возможно, она сойдет с поезда раньше. И если он найдет ее, обрадуется ли она? Несмотря на записку Арабеллы, факт оставался фактом — Лейла даже не зашла к нему попрощаться, хотя между ее утренним разговором с главной медсестрой и дневным поездом оставалось достаточно времени. А ведь с друзьями она, несомненно, попрощалась! И еще один момент — ее друзья конечно же знают, куда она направилась, но она явно велела им скрыть это от тех, кто будет расспрашивать.

Но все-таки он должен ее увидеть! Ему страшно хотелось ее увидеть. Ведь надо же выяснить, почему она ушла так неожиданно, даже не поговорив с ним сначала. Он не мог позволить ей исчезнуть из его жизни, не услышав из ее губ имя человека, о котором она с таким чувством говорила в тот день Марвуду.

Он вернулся к носильщику, чтобы спросить у него названия промежуточных станций, но носильщик уже мчался куда-то сломя голову, а где-то дребезжал телефон, и некое инстинктивное чувство заставило Керни остановить другого носильщика:

— Что-то случилось? Я врач.

Керни не впервые сталкивался с железнодорожными авариями. Среди них были особенно тяжелые, как случившаяся полгода назад в Джурби-Грин. Две большие аварии произошли в Лондоне в его бытность студентом, но ни разу ему не было так страшно, как здесь, на станции Ларквилл, когда он услышал ответ:

— Поезд, отправлением в три тридцать, столкнулся с экспрессом, который шел под уклон.

На этом поезде уехала Лейла!

Керни направил автомобиль к месту аварии и очень скоро оказался в потоке других машин, устремившихся в том же направлении. «Скорые» из разных больниц, пожарные, полицейские и частные машины мчались, чтобы оказать помощь пострадавшим. А Керни думал только об одном — почему главная медсестра отпустила Лейлу сразу же? Что такого она сделала, в конце концов? Этот безголовый Марчмонт настолько увлекся, что написал любовное письмо и нарушил правило, — вот и вся ее вина? А Джефри Филби? Керни вспомнил, какую суматоху он поднял перед операцией. Могло сложиться впечатление, что Лейла — его невеста. Но Керни вспомнил также расстроенное лицо Лейлы. Стоило только посмотреть на нее, чтобы понять — все это плод больного воображения пациента. А ведь Керни, как и прочие, был готов сделать ложный вывод, хотя сам слышал ее слова, что она любит не пациента!

С каждой минутой все сильнее негодуя на себя, Керни подъехал к месту аварии. Среди нагромождений искореженного металла и пластика копошились люди. Лейлы он среди них не увидел. Спасатели и добровольцы помогали выбираться пассажирам. Головной вагон сплющился в гармошку, остальные перевернулись и лежали на насыпи. Эпицентр столкновения выглядел просто чудовищно — сплошное месиво.

Керни похолодел. Где-то среди этого кошмара была Лейла.

Привычка и воля включились в действие, и он приказал себе не паниковать. Очень возможно, что она выбралась из вагона через окно и начала оказывать помощь. И несмотря на то, что все в нем побуждало его немедленно броситься прочесывать эти руины в поисках Лейлы, профессиональная привычка заставляла Керни останавливаться на каждом шагу и помогать раненым. Но все время он искал ее взглядом. И не мог найти.

Крики и стоны смешивались с сиренами машин скорой помощи и ревом моторов. Спасатели резали металл автогеном, пробиваясь к людям, погребенным под обломками. Керни, изнемогающий от нервного напряжения, всякий раз ждал, что достанут молодую девушку, но раз за разом извлеченным из вагонов пострадавшим оказывался или мужчина, или пожилая женщина, или ребенок. Тогда он испытывал кратковременное облегчение и продвигался дальше, в надежде разыскать ее.

И вот, забравшись на опрокинутый вагон, чтобы помочь вытащить девочку, он едва не провалился в оконный проем и, заглянув в него, увидел внутри вагона среди обломков Лейлу, которая поддерживала другую женщину.

В первый миг он потерял дар речи, едва не задохнувшись от облегчения и радости оттого, что нашел ее, и невредимую.

Судя по всему, Лейла не пострадала. Она хлопотала над женщиной, устраивала ее удобнее, о чем-то ласково разговорила с ней, как, бывало, разговаривала со своими больными в Сент-Мэри. Разумеется, она проявляла доброту не только к одним мужчинам! Все, что говорили о ней, — вранье! Она и с женщинами, нуждающимися в помощи, так же заботлива и добра.

Керни хотел окликнуть ее, но из губ вырвался только сдавленный вздох. Но Лейла услышала, вскинула голову и просияла.

— Керни? Вы здесь? — сказала она, или ему показалось, что сказала.

Вагон качнулся и накренился сильнее. На него карабкались спасатели. Керни, чье сердце пело от радости, принялся помогать им вытаскивать раненую женщину. Это оказалось непросто и заняло порядочное время. Оказалось, что Лейла не может двигаться, поскольку ее ногу зажало обломками, но она изо всех сил помогала спасателям поднимать пострадавшую. Керни пришлось сопровождать ее до «скорой», но, передав женщину с рук на руки врачам, он бегом кинулся к Лейле.

Но не успел. На его глазах вагон, от которого только что краном оттащили вдребезги разбитый паровоз, перевернулся. И он услышал пронзительный крик Лейлы…

Керни плохо помнил, что произошло потом. Кажется, он рванулся вперед, но кто-то сзади удержал его и крикнул, что вагон сейчас приподнимут краном, так чтобы в него можно было влезть и спасти Лейлу. Тут подбежала санитарка и позвала его оказать помощь мужчине с раздавленными ребрами, и он пошел. Он пока ничем не мог помочь Лейле!

Керни казалось, что он здесь уже сотню лет. Начало смеркаться. На месте катастрофы работало множество людей, но рук все равно не хватало. Помогая раненому, Керни пытался рассмотреть, что делают с вагоном Лейлы. Одна его часть твердила, что с ней все в порядке, другая отчаянно возражала, что этого не может быть. Она не могла не пострадать, и, возможно, тяжело.

И вдруг он увидел, что Лейла уже стоит на насыпи, на одной ноге, подогнув вторую, раненую. Санитары поддерживали ее с двух сторон, и выглядела она ужасно, вся в крови и грязи. Увидев Керни, она кивнула ему и улыбнулась! Но тут ее загородили какие-то люди. Он не мог бросить раненого, а Лейлу уже уводили прочь.

Позднее он узнал, что помимо перелома ноги она порезалась и испытала сильный шок. Той ночью он так и не смог ее повидать. Лейлу отвезли не в Сент-Мэри, а в клиническую больницу Ларквилла. По телефону ему сказали, что она сейчас спит после укола снотворного, а на ногу наложен гипс.

Керни без конца твердил про себя: «С ней все хорошо. С ней все хорошо». И вспоминал, как она назвала его по имени и даже не добавила привычное «сэр».

Под утро, приведя себя в порядок, он заехал к Арабелле перекусить и поговорить. Потом заглянул в шерингфильдскую гостиницу и встретился с матерью Дадли Марчмонта, которая остановилась там вместе с Мерси Лилбурн, — чтобы занять чем-то время до того, как можно будет увидеть наконец Лейлу. Никогда еще часы не тянулись так томительно долго.

Лейлу он увидел только днем. Она сидела с кресле-каталке на веранде больницы, а кругом стояли койки с ранеными. В ее лице не было ни кровинки, отчего волосы с золотыми искорками казались особенно яркими. Она неуверенно взглянула на него.

Керни поневоле замедлил шаг, вспомнив, как, разговаривая с ней в последний раз до аварии, заметил, что она очень бледна и недавно плакала. Сейчас вид у нее был нисколько не лучше.

— Здравствуйте, Лейла, как вы? — мягко спросил он, беря ее за руку.

— Вам не стоило приходить, мистер Холдсток, — проговорила она как-то напряженно. — Вы так заняты. — И попыталась отнять у него руку.

Его пронзило разочарование. Он так ждал этого момента!

— Вы не хотите, чтобы я навещал вас?

— Не хочу? — переспросила она со странной улыбкой, и он увидел, как дрожат уголки ее губ.

Она отвернулась, и Керни спросил с надеждой:

— Здесь есть где поговорить наедине?

— Можете выкатить мое кресло в сад, если хотите, — предложила Лейла без особого энтузиазма.

Он выкатил ее в сад, свернул за угол здания, где стояла укромная скамья и их не могли увидеть из окон, и произнес:

— Вот мы и одни, но я даже не знаю, с чего начать. Мне столько надо сказать вам. Прежде всего — почему вы уехали из Сент-Мэри, не попрощавшись со мной?

Она не могла говорить от волнения, только покачала головой и отвела взгляд в сторону.

— Я разговаривал с моей сестрой. Она многим вам обязана, Лейла!

Лейла выговорила с трудом:

— У них… все наладилось, сэр?

Керни больно кольнуло то, что она снова обратилась к нему «сэр».

— Да, только, Лейла, ради всего святого, зачем так формально? Помните, как вы назвали меня, когда были в том перевернутом вагоне?

Ей вспомнился пережитый тогда ужас, и глаза ее потемнели.

— Нет. Наверное, я не понимала толком, что говорю. Все казалось каким-то ненастоящим. Когда вы заглянули в дыру, я решила, что мне снится сон.

— Я тоже, — мрачно сказал он. — Я думал, что никогда вас не найду! Я искал вас в Ларквилле, когда услышал об аварии вашего поезда. Вы представляете, что значит услышать такое, когда вы знаете, что человек, который вам очень нужен, как раз в том поезде? — У него задрожал голос. — Если бы вы погибли, Лейла, я… даже не знаю, что я стал бы делать. Вы так много значите для меня! — Он с силой сжал ей руки. — Как вы могли уехать, даже не попрощавшись?

— Я… я думала, что вы меня терпеть не можете, — выговорила она с усилием. — Сначала вся эта история с мистером Марчмонтом, потом с Филби. Вы смотрели на меня так, словно хотели, чтобы я исчезла. А когда вы в тот день вошли в палату вашего зятя и он сказал…

— Он много чего наговорил! — буркнул Керни. — Нельзя было делать скоропалительные выводы, но мне не верилось. Лейла, Арабелле взбрело в голову, что вы неравнодушны ко мне. Это правда?

— Да, — прошептала она.

Внезапно она оказалась к кольце его рук. Он молча привлек ее к себе, и она почувствовала щекой его холодную щеку. Потом он произнес незнакомым голосом:

— Куда вы ехали на том поезде?

— Домой, — выдохнула она и почувствовала, что плачет. — Домой, — повторила она снова.

— И вам обязательно надо уезжать? Может, вы решите остаться со мной? — спросил он так тихо, что она едва расслышала. — Мы поженимся, или как вы захотите, просто, дорогая моя, я никогда не смогу быть счастлив, если вас не будет рядом и я не смогу быть уверен, что вы в безопасности.

— Поженимся? — повторила Лейла. Она поспешно вытащила платок и попыталась вытереть им лицо, но слезы неудержимо струились по щекам, и платочек промок насквозь. — И это правда сделает вас счастливым? — спросила она, силясь поверить. — Я ведь не смогу стать другой. Я всегда стану помогать пациентам, чем только смогу. Я помню, что обещала перестать, но, наверное, не сумею — ведь я такая, какая есть.

— Да, девочка моя, ты такая, какая есть, и я ни за что не хочу, чтобы ты менялась! Но неужели ты хочешь всегда оставаться сиделкой?

— А что же мне еще делать? — спросила она растерянно. — Ни на что другое я не способна.

Он снова прижался щекой к ее лицу, ладонью вытер ей слезы.

— Ты сможешь заботиться обо мне — если тебе так уж необходимо о ком-то заботиться. И у нас будет собственный дом. В квартире при больнице жить не так уж уютно.

— Собственный дом… — повторила она.

— Да, и очень красивый. А потом мы придумаем что-нибудь еще — например, решим растить детей… Ты ведь не станешь возражать, дорогая моя девочка?

Лейла молчала. Радость от предвкушения ожидавшего ее счастья омрачалась чувством вины перед тремя мужчинами, которые думали, что любят ее.

— Ты беспокоишься о том, что так и не разрешила свои проблемы в Сент-Мэри? — догадался он.

Лейла благодарно кивнула.

— Разве можно построить счастье на чужой боли?

— Если ты имеешь в виду мою сестру, у них с мужем все благополучно уладилось благодаря твоим стараниям. Так быстро найти взаимопонимание — это просто чудо.

— Я страшно рада! А как с мистером Марчмонтом?

— Кажется, его бывшая невеста намеревалась сегодня утром навестить его. Прошлым вечером я побывал у нее и его матери и лично прозондировал почву, — самодовольно улыбнулся он.

— А мне ты всегда запрещал это делать, Керни! — вырвалось у нее.

— Ну… я лишь наводил порядок в твоих делах. Но с этого момента, пожалуйста, никаких больше попыток устроить чужую жизнь, хорошо, дорогая? Ты ведь будешь слишком занята, устраивая свою собственную? — И он поцеловал ее.

Куда подевались его сдержанность и осторожность? Его поцелуй всколыхнул в Лейле целую бурю чувств, и, уступая его порыву, она ощутила, как в ней разгорается искра, обещавшая небывалое наслаждение в будущем, в которое она не решалась заглянуть. Пока не решалась…

Она вздохнула глубоко и счастливо. Но она не была бы Лейлой, если бы не вспомнила еще одного своего пациента.

— А мистер Филби! Что будет с ним? И с его племянницей?

— Но ведь ты обеспечила ему новую карьеру, так? И кстати, после последней операции появился шанс, что он сможет встать на ноги. Результаты очень обнадеживающие. А насчет девочки… Арабелла решила, что в самом деле лучше вернуть ее в школу. Она долго говорила по телефону с директрисой, и та оказалась вовсе не монстром.

— Но все же…

— Милая, это правда наилучший вариант! Пускай Филби сам распорядится своей жизнью. Уверяю тебя, он справится. Я говорил и повторяю — больные должны сами найти путь к спасению. Усилия, которые они при этом прилагают, дают стимул жить дальше и смотреть в лицо будущему.

Лейла упрямо качнула головой.

— Ну послушай, если ты хочешь и дальше тащить на себе ношу своих пациентов, тебе придется сделать выбор. Они или я. Что ты выберешь, дорогая моя?

После короткой борьбы она вздохнула.

— Все-таки, Керни, наверное, прав ты. Дай мне платок, а то мой весь вымок. Ты мог и не ставить меня перед выбором. Я, по-моему, давно не могла скрыть свои чувства, и ты прекрасно знаешь, кого я выбираю.

Вышедшая на веранду медсестра неожиданно недосчиталась Лейлы с ее креслом. Больной, лежавший на ближайшей кровати, показал, в каком направлении ее укатили. Медсестра побежала в сад, но, завернув за угол, остановилась как вкопанная. Хирург из Сент-Мэри страстно целовал девушку в кресле, кажется, сиделку из той же Сент-Мэри!

Медсестра взяла себя в руки и, решив, что эти двое из Сент-Мэри прекрасно способны сами о себе позаботиться, поспешила назад к своим больным.