/ Language: Русский / Genre:poetry

Стихи

Павел Антокольский


Антокольский Павел

Стихи

Павел Григорьевич Антокольский

- Баллада о чудном мгновении - Встань, Прометей! - Иероним Босх - Нечем дышать, оттого что я девушку... - Павел Первый - Песня дождя - Санкюлот - Сны возвращаются - Черная речка - Я люблю тебя...

ПЕСНЯ ДОЖДЯ Вы спите? Вы кончили? Я начинаю. Тяжелая наша работа ночная.

Гранильщик асфальтов, и стекол, и крыш Я тоже несчастен. Я тоже Париж.

Под музыку желоба вой мой затянут. В осколках бутылок, в обрезках жестянок,

Дыханием мусорных свалок дыша, Он тоже столетний. Он тоже душа.

Бульвары бензином и розами пахнут. Мокра моя шляпа. И ворот распахнут.

Размотанный шарф романтичен и рыж. Он тоже загадка. Он тоже Париж.

Усните. Вам снятся осады Бастилий И стены гостиниц, где вы не гостили,

И сильные чувства, каких и следа Нет ни у меня, ни у вас, господа. Русская Советская Поэзия. Москва, "Художественная Литература", 1990.

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ... Я люблю тебя в дальнем вагоне, В желтом комнатном нимбе огня. Словно танец и словно погоня, Ты летишь по ночам сквозь меня.

Я люблю тебя - черной от света, Прямо бьющего в скулы и в лоб. Не в Москве - так когда-то и где-то Все равно это сбыться могло б.

Я люблю тебя в жаркой постели, В тот преданьем захватанный миг, Когда руки сплелись и истлели В обожанье объятий немых.

Я тебя не забуду за то, что Есть на свете театры, дожди, Память, музыка, дальняя почта... И за все. Что еще. Впереди. Чудное Мгновенье. Любовная лирика русских поэтов. Москва, "Художественная литература", 1988.

САНКЮЛОТ Мать моя - колдунья или шлюха, А отец - какой-то старый граф. До его сиятельного 1000 слуха Не дошло, как, юбку разодрав На пеленки, две осенних ночи Выла мать, родив меня во рву. Даже дождь был мало озабочен И плевал на то, что я живу.

Мать мою плетьми полосовали. Рвал ей ногти бешеный монах. Судьи в красных мантиях зевали, Колокол звонил, чадили свечи. И застыл в душе моей овечьей Сон о тех далеких временах.

И пришел я в городок торговый. И сломал мне кости акробат. Стал я зол и с двух сторон горбат. Тут начало действия другого. Жизнь ли это или детский сон, Как несло меня пять лет и гнуло, Как мне холодом ломило скулы, Как ходил я в цирках колесом, А потом одной хрычовке старой В табакерки рассыпал табак, Пел фальцетом хриплым под гитару, Продавал афиши темным ложам И колбасникам багроворожим Поставлял удавленных собак.

Был в Париже голод. По-над глубью Узких улиц мчался перекат Ярости. Гремела канонада. Стекла били. Жуть была - что надо! О свободе в Якобинском клубе Распинался бледный адвокат. Я пришел к нему, сказал:

"Довольно, Сударь! Равенство полно красы, Только по какой линейке школьной Нам равнять горбы или носы? Так пускай торчат хоть в беспорядке Головы на пиках!

А еще Не читайте, сударь, по тетрадке, Куй, пока железо горячо!"

Адвокат, стрельнув орлиным глазом, Отвечает:

"Гражданин горбун! Знай, что наша добродетель - разум, Наше мужество - орать с трибун. Наши лавры - зеленью каштанов Нас венчает равенство кокард. Наше право - право голоштанных. А Версаль - колода сальных карт". А гремел он до зари о том, как Гидра тирании душит всех: Не хлебнув глотка и не присев, Пел о благодарности потомков.

Между тем у всех у нас в костях Ныла злость и бушевала горечь. Перед ревом человечьих сборищ Смерть была как песня. Жизнь - пустяк. Злость и горечь. Как давно я знал их! Как скреплял я росчерком счета Те, что предъявляла нищета, Как скрипели перья в трибуналах! Красен платежами был расчет! Разъезжали фуриями фуры. Мяла смерть седые куафюры И сдувала пудру с желтых щек. И трясла их в розовых каретах, На подушках, взбитых, словно крем, Лихорадка, сжатая в декретах, Как в нагих посылках теорем.

Ветер. Зори барабанов. Трубы. Стук прикладов по земле нагой. Жизнь моя - обугленный обрубок, Прущий с перешибленной ногой На волне припева, в бурной пене Рваных шапок, ружей и знамен, Где любой по праву упоенья Может быть соседом заменен.

Я упал. Поплыли пред глазами Жерла пушек, зубы конских морд. Гул толпы в ушах еще не замер. Дождь не перестал. А я был мертв. "Дотащиться бы, успеть к утру хоть!" Это говорил не я, а вихрь. И срывал дымящуюся рухлядь Старый город с плеч своих.

И сейчас я говорю с поэтом, Знающим всю правду обо мне. Говорю о времени, об этом Рвущемся к нему огне.

Разве знала юность, что истлеть ей? Разве в этой ночи нет меня? Разве день мой старше на столетье Вашего младого дня? И опять:

"Дождаться, доползти хоть!" Это говорю не я, а ты. И опять задремывает тихо Море вечной немоты.

И опять с лихим припевом вровень, Чтобы даже мертвым не спалось, По камням, по лужам дымной крови Стук сапог, копыт, колес. 1925 Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

* * * Нечем дышать, оттого что я девушку

встретил, Нечем дышать, оттого что врывается ветер, Ломится в окна, сметает пепел и пыль, Стало быть, небыль сама превращается

в быль.

Нечем дышать, оттого что я старше, чем время. 1976 (?) Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

ПАВЕЛ ПЕРВЫЙ Величанный в литургиях голосистыми попами, С гайдуком, со звоном, с гиком мчится в страшный Петербург, По мостам, столетьям, верстам мчится в прошлое, как в память, И хмельной фельдъегерь трубит в крутень пустозвонных пург.

Самодержец Всероссийский... Что в нем жгло? Какой 1000 державе Сей привиделся курносый и картавый самодур? Или скифские метели, как им приказал Державин, Шли почетным караулом вкруг богоподобных дур?

Или, как звездой Мальтийской, он самой судьбой отравлен? Или каркающий голос сорван только на плацу? Или взор остервенелый перекошен в смертной травле? Или пудреные букли расплясались по лицу?

О, еще не все разбито! Бьет судьбу иная карта! Встанет на дыбы Европа ревом полковых музык! О, еще не все известно, почему под вьюгой марта Он Империи и Смерти синий высунул язык! 1922 Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

ВСТАНЬ, ПРОМЕТЕЙ! Встань, Прометей, комбинезон надень, Возьми кресало гроз высокогорных! Горит багряный жар в кузнечных горнах, Твой тридцативековый трудодень.

Встань, Леонардо, свет зажги в ночи, Оконце зарешеченное вытри И в облаках, как на своей палитре, Улыбку Моны-Лизы различи.

Встань, Чаплин! Встань, Эйнштейн! Встань, Пикассо! Встань, Следующий! Всем пора родиться! А вы, глупцы, хранители традиций, Попавшие как белки в колесо,

Не принимайте чрезвычайных мер, Не обсуждайте, свят он иль греховен, Пока от горя не оглох Бетховен И не ослеп от нищеты Гомер!

Все брезжит, брызжит, движется, течет, И гибнет, за себя не беспокоясь. Не создан эпос. Не исчерпан поиск. Не подготовлен никакой отчет. 1962 Русская советская поэзия. Под ред. Л.П.Кременцова. Ленинград: Просвещение, 1988.

ЧЕРНАЯ РЕЧКА Все прошло, пролетело, пропало. Отзвонила дурная молва. На снега Черной речки упала Запрокинутая голова.

Смерть явилась и медлит до срока, Будто мертвой водою поит. А Россия широко и строго На посту по-солдатски стоит.

В ледяной петербургской пустыне, На ветру, на юру площадей В карауле почетном застыли Изваянья понурых людей

Мужики, офицеры, студенты, Стихотворцы, торговцы, князья: Свечи, факелы, черные ленты, Говор, давка, пробиться нельзя.

Над Невой, и над Невским, и дальше, За грядой колоннад и аркад, Ни смятенья, ни страха, ни фальши Только алого солнца закат.

Погоди! Он еще окровавит Императорский штаб и дворец, Отпеванье по-своему справит И хоругви расплавит в багрец.

Но хоругви и свечи померкли, Скрылось солнце за краем земли. В ту же ночь на Конюшенной церкви Неприкаянный прах увезли.

Длинный ящик прикручен к полозьям, И оплакан метелью навзрыд, И опущен, и стукнулся оземь, И в земле святогорской зарыт.

В страшном городе, в горнице тесной, В ту же ночь или, может, не в ту Встал гвардеец-гусар неизвестный И допрашивает темноту.

Взыскан смолоду гневом монаршим, Он как демон над веком парит И с почившим, как с демоном старшим, Как звезда со звездой, говорит.

Впереди ни пощады, ни льготы, Только бури одной благодать. И четыре отсчитаны года. До - бессмертья - рукою подать. Москва: Художественная литература, 1977. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм.

БАЛЛАДА О ЧУДНОМ МГНОВЕНИИ

...Она скончалась в бедности. По

странной случайности гроб ее

повстречался с памятником

Пушкину, который ввозили в

Москву.

Из старой энциклопедии

Ей давно не спалось в дому деревянном. Подходила старуха, как тень, к фортепьянам, Напевала романс о мгновенье чудном Голоском еле слышным, дыханьем трудным. А по чести сказать, о мгновенье чудном Не осталось грусти в быту ее скудном, Потому что барыня в глухой деревеньке Проживала как нищенка, на медные деньги.

Да и, господи боже, когда это было! Да и вправду ли было, старуха забыла, Как по лунной дорожке, в сверканье снега Приезжала к нему - вся томленье и нега. Как в объятиях жарких, в молчанье ночи Он ее заклинал, целовал ей очи, Как уснул на груди и дышал неровно, Позабыла голубушка Анна Петровна. А пото 1000 м пришел ее час последний. И всесветная слава и светские сплетни Отступили, потупясь, пред мирной кончиной. Возгласил с волнением сам благочинный: "Во блаженном успении вечный покой ей!" Что в сравненье с этим счастье мирское! Ничего не слыша, спала, бездыханна, Раскрасавица Керн, боярыня Анна.

Отслужили службу, панихиду отпели. По Тверскому тракту полозья скрипели. И брели за гробом, колыхались в поле Из родни и знакомцев десяток - не боле, Не сановный люд, не знатные гости, Поспешали зарыть ее на погосте. Да лошадка по грудь в сугробе завязла. Да крещенский мороз крепчал как назло.

Но пришлось процессии той сторониться. Осадил, придержал правее возница, Потому что в Москву, по воле народа, Возвращался путник особого рода. И горячие кони били оземь копытом, Звонко ржали о чем-то еще не забытом. И январское солнце багряным диском Рассиялось о чем-то навеки близком.

Вот он - отлит на диво из гулкой бронзы, Шляпу снял, загляделся на день морозный. Вот в крылатом плаще, в гражданской одежде, Он стоит, кудрявый и смелый, как прежде. Только страшно вырос,- прикиньте, смерьте, Сколько весит на глаз такое бессмертье! Только страшно юн и страшно спокоен,Поглядите, правнуки,- точно такой он!

Так в последний раз они повстречались, Ничего не помня, ни о чем не печалясь. Так метель крылом своим безрассудным Осенила их во мгновенье чудном. Так метель обвенчала нежно и грозно Смертный прах старухи с бессмертной бронзой, Двух любовников страстных, отпылавших

розно, Что простились рано, а встретились поздно. 1954 Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

СНЫ ВОЗВРАЩАЮТСЯ Сны возвращаются из странствий. Их сила только в постоянстве. В том, что они уже нам снились И с той поры не прояснились.

Из вечной ночи погребенных Выходит юноша-ребенок, Нет, с той поры не стал он старше, Но, как тогда, устал на марше.

Пятнадцать лет - не пять столетий. И кровь на воинском билете Еще не выцвела, не стерта,Лишь обветшала гимнастерка.

Он не тревожится, не шутит, О наших действиях не судит, Не проявляет к нам участья, Не предъявляет прав на счастье.

Он только помнит, смутно помнит Расположенье наших комнат, И стол, и пыль на книжных полках, И вечер в длинных кривотолках.

Он замечает временами Свое родство и сходство с нами. Свое сиротство он увидит, Когда на вольный воздух выйдет. 1956 Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

ИЕРОНИМ БОСХ Я завещаю правнукам записки, Где высказана будет без опаски Вся правда об Иерониме Босхе. Художник этот в давние года Не бедствовал, был весел, благодушен, Хотя и знал, что может быть повешен На площади, перед любой из башен, В знак приближенья Страшного суда.

Однажды Босх привел меня в харчевню. Едва мерцала толстая свеча в ней. Горластые гуляли палачи в ней, Бесстыжим похваляясь ремеслом. Босх подмигнул мне: "Мы явились, дескать, Не чаркой стукнуть, не служанку тискать, А на доске грунтованной на плоскость Всех расселить в засол или на слом".

Он сел в углу, прищурился и начал: Носы приплюснул, уши увеличил, Перекалечил каждого и скрючил, Их низость обозначил навсегда. А пир в харчевне был меж тем в разгаре. Мерзавцы, хохоча и балагуря, Не знали, что сулит им срам и горе Сей живописи Страшного суда.

Не догадалась дьяволова паства, Что честное, веселое искусство Карает воровство, казнит убийство. Так это дело было начато. Мы вышли из харчевни рано утром. Над городом, озлобленным и хитрым, Шли только тучи, согнанные ветром, И загибались медленно в ничто.

Проснулись торгаши, монахи, судьи. На улице калякали соседи. А чертенята спереди и сзади Вели себя меж них как Господа. Так, нагло раскорячась и не прячась, На смену людям вылезала нечисть И возвещала горькую им участь, Сулила близость Страшного суда.

Худ 366 ожник знал, что Страшный суд напишет, Пред общим разрушеньем не опешит, Он чувствовал, что время перепашет Все кладбища и пепелища все. Он вглядывался в шабаш беспримерный На черных рынках пошлости всемирной. Над Рейном, и над Темзой, и над Марной Он видел смерть во всей ее красе.

Я замечал в сочельник и на пасху, Как у картин Иеронима Босха Толпились люди, подходили близко И в страхе разбегались кто куда, Сбегались вновь, искали с ближним сходство, Кричали: "Прочь! Бесстыдство! Святотатство!" Во избежанье Страшного суда. 4 января 1957 Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.