Олег Вихлянцев

Стукач


Вместо предисловия

1994 год

США. Нью-Йорк. Отель «Hilton»

<p>Вместо предисловия</p> <p>1994 год</p>
<p>США. Нью-Йорк. Отель «Hilton»</p>

Офицера военной разведки США капитана Гарри Баренски с треском вышвырнули в отставку. Случилось это в 1984 году. Он тогда числился в списках сводной группы консультантов-наблюдателей секретной военной базы, дислоцированной в провинции Пешавара (Пакистан). На базе при помощи американских инструкторов обучались разведывательно-диверсионные подразделения моджахедов, воевавших впоследствии на территории сопредельного Афганистана. В обязанности же капитана Баренски входили обеспечение режима секретности и организация комплексной охраны, означенного объекта.

Нельзя сказать, что Баренски пренебрегал службой или слыл недотепой. Тогда же, в середине восьмидесятых, штурмовая группа «зеленых беретов» под его командованием по приказу самого президента США успешно высадилась на территории Колумбии и камня на камне не оставила от мощной фабрики по производству наркотического зелья и обширной кокаиновой плантации. В восемьдесят втором в штате Луизиана головорезы Гарри участвовали в показательных учениях, где демонстрировали натовским генералам, как надо воевать. В восемьдесят первом не кому-нибудь, а ему, Гарри Баренски, поручили успокоить взбунтовавшуюся тюрьму в Алабаме. И с этой задачей он справился блестяще, разогнав заключенных по блокам и боксам… Да что там вспоминать! Все было и прошло. Как говорят русские, малину изгадили.

…Десантники советского капитана Чернова прошли с территории воюющего Афганистана через пески почти к самому Пешавару, никем не замеченные. Маневренная группа спецназа. Без лишнего шума вывели из строя коммуникации связи и взорвали очистительные сооружения, снабжающие питьевой водой охраняемый объект. Засекли их уже в последний момент, на отходе. Пошли следом в надежде пересечься еще на территории Пакистана. Не успели. Границу русские все-таки перемахнули. И тут капитан Баренски, взявший на себя командование антидиверсионным подразделением, допустил грубую ошибку. Ему бы развернуться в обратную сторону и поспешить с повинной головой к своему начальству. Ан нет! Азарт охотника оказался сильнее здравого рассудка. Погоня захватила. В сыпучих песках Афганистана русские спецназовцы неожиданно развернулись в боевую линию и навязали ему драку, не забыв, кстати, вызвать по радио вертолеты с пятью десятками бойцов. Недоученные моджахеды (ах как не хватало здесь американских парней!) глазом не успели моргнуть, как спецназовцы отрезали их от границы. Уже через сорок минут боя капитан Гарри Баренски был взят в плен лично Черновым. А спустя сутки давал показания в отделе военной контрразведки Сороковой армии.

Ответить на вопрос, каким образом он, военнослужащий Соединенных Штатов Америки, оказался на территории революционного Афганистана, было оч-ч-чень сложно.

Потом – три месяца тюрьмы в Кабуле. Офицеры ХАД[1] все три месяца наведывались к нему ежедневно, избрав как метод общения изощренные пытки и издевательства.

Гарри был уже на грани помешательства, когда американские власти обменяли его. Но из армии выгнали, лишив всех званий и наград. Вот вам и вся хваленая демократия.

Почти десять лет Гарри Баренски скитался по помойкам, пока в поле его зрения не появился человек, предложивший работу. Разовую, но весьма хорошо оплачиваемую. Выдал аванс, отмыл, приодел и поселил в отеле «Hilton» под чужой фамилией. Правда, всего на сутки. За это время отставному капитану было приказано войти в непосредственный контакт с «объектом» и… нажать на спусковой крючок великолепного австрийского пистолета «Глок-17», дополненного штатным глушителем ПБС-74…

Мише Гольфманду несказанно повезло как минимум трижды в жизни.


* * *

В первый раз когда, будучи еще гражданином Российской Федерации и директором частного торгово-посреднического предприятия, он назанимал у друзей денег якобы на закупку небольшой партии ходового товара.

«Ну посмотри в мои глаза! – жарко говорил Миша одному-второму-третьему… – Разве они могут врать? Я честный человек и никогда не подведу близкого! Через месяц получишь назад свои деньги с процентами!»

Мише верили. И давали денег. К счастью, не много. Ибо ни о каком ходовом товаре Гольфманд не помышлял. Фирма, состоящая из главного бухгалтера, кладовщика и генерального директора, разваливалась на глазах. И жить на просторах великой. Родины неудавшемуся предпринимателю дико обрыдло. Хотелось свалить. И свалил. Вылетел по гостевой визе в Америку.

Во второй раз Мишане подфартило после двенадцати месяцев нелегального житья-бытья в стране демократии и равных возможностей. Нашелся-таки сердобольный американец, уроженец Бердичева, который за крохотные деньги легализовал положение бывшего соотечественника. Правда, заплатив эти «крохотные», Гольфманд остался без цента в кармане и приготовился умирать голодной смертью в приглянувшейся сточной канаве на окраине Южного Бруклина, районе Нью-Йорка, где, как в Новом Вавилоне, перемешались представители всех национальностей и рас, где годами прочно устоялся закон – человек человеку друг, товарищ и… волк.

Но вот она, третья удача! Еврейская община – она и в Африке община. Не разрешила помереть. Предоставила жилье «в мансарде». То бишь на чердаке без разных там излишеств типа туалета и умывальника, не говоря уже о кухне и хоть каком-нибудь душе. А также пристроила на бесплатные курсы английского языка, где Миша выучился вполне сносно «спикать» на «инглиш-амэрикэн».

Потом ему сказали дружно: «На фиг нужно?! Миша, ты уже не маленький сопливый поц! Иди ж таки работать!» И не просто «иди», а походатайствовали за Мишу в муниципалитете и определили его в отель «Hilton» на скромную должность с очень даже приличным названием «дежурный инженер-сантехник» с графиком «сутки через трое».

«И много той работы на меня навалят-таки?» – пугливо поинтересовался Миша, потому как в сантехнике не понимал ни рожна.

«Идиёт!» – поставили диагноз, в общине. И Миша понял: в отеле «Hilton» сантехника выходит из строя максимум раз в двадцать пять лет. А уж за такой-то срок освоить премудрости взаимного общения с дерьмом и паром сможет и австралийский страус, и гималайский медведь.

Ну чем не жизнь, скажите? И зажил Миша Гольфманд в свое удовольствие, благодаря Всевышнего за чуткое отеческое отношение Его к сынам народа избранного.


* * *

Капитану Гарри Баренски нравился этот пистолет. «Глок», принятый на вооружение австрийской армией в начале восьмидесятых годов, позже был признан специалистами блока НАТО как один из великолепнейших образцов личного стрелкового оружия. Его модификациями типа «Компакт», «Пистолет-пулемет», «Глок-18» и «Глок-19» живо заинтересовались спецслужбы всего мира, что лишний раз подтверждало высокое качество оружия.

…Гарри проверил наличие патронов в магазине. Все семнадцать на месте. Бережно огладил ладонью холодную сталь ствола, провел указательным пальцем по шершавой пластиковой поверхности пистолетной рукоятки… Кто там сказал «прощай, оружие»? Наоборот, здравствуй! Может, с выстрела, которым капитан сегодня ликвидирует «объект», начнется его, Гарри, новая жизнь? Может, это фортуна предоставила ему последний шанс выбраться из дерьма и зажить по-человечески?

Вогнав магазин в ложе пистолетной рукоятки и передернув затворную раму, Баренски сунул оружие за пояс брюк и застегнул нижнюю пуговицу пиджака. Посмотрел на себя в зеркало. Порядок.

В последний раз осмотрел свой номер. Здесь не должно остаться ничего лишнего, никакой зацепки для полиции. После ликвидации объекта исполнителю надлежало немедленно покинуть отель. И сегодня же Гарри уберется из Нью-Йорка. Навсегда. Поселится где-нибудь на восточном побережье в маленьком уютном домишке и примется за написание мемуаров.

Плотно прикрыв за собой дверь, капитан ровным шагом двинулся по коридору. «Объект» поселился на этом же этаже. Остановившись перед нужной дверью, Гарри прислушался. Из номера не было слышно ни единого звука. И тем не менее люди там были. Капитан носом уловил едва различимый запах свежего сигаретного дыма, струящегося из-под двери. Через полу пиджака коснулся заткнутого за пояс оружия. Расстегнул пуговицу. Вынул из кармана магнитную пластину, которой его снабдил заказчик, и плавно вставил ее в прорезь электронного дверного замка. Лампочка на табло величиной со спичечную головку коротко мигнула зеленым светом. Что ж, путь открыт. Вперед, капитан Баренски!

Толкнув от себя дверь, он решительно шагнул внутрь.

В небольшой, ярко освещенной гостиной за столиком сидел мужчина. Оцепеневший от охватившего его ужаса. В руке дымилась сигарета. Непроизвольно пальцы жертвы разжались, и сигарета упала на ковровое покрытие пола. Это движение послужило Гарри командой к действию. Он выхватил «Глок», направив черный срез ствола в переносицу объекта ликвидации…


* * *

…В тот день инженер-сантехник прибыл на смену как всегда – к девяти часам вечера. Перекинулся парой фраз с отработавшим свои двадцать четыре часа коллегой, эмигрантом из Нигерии, Азимом Эфендином. Уселся перед монитором компьютера. Умная машина круглосуточно фиксировала состояние водопроводных и канализационных систем. При малейшем сбое выдавала адрес повреждения и характер неисправности. Точнее, должна была выдавать. А так как поломок никто не помнил со времен возведения самого отеля, то и выдавать было нечего. Сиди спокойно, пей кофе.

Миша включил электрокофеварку как раз в тот момент, когда компьютер высветил на экране тревожный сигнал-оповещение «ВНИМАНИЕ! НЕИСПРАВНОСТЬ!». Далее пошла расшифровка предупреждения. Если верить машине, то на втором этаже прохудилась прокладка фитинга в полихлорвиниловой трубе холодного водоснабжения. Подняться на этаж и посмотреть, что там такое стряслось, было непосредственной Мишаниной обязанностью. Он вырубил кофеварку и отправился через холл к лифту. Не тащиться же на второй этаж по лестнице!..

В этом месте сделаем небольшое, но важное отступление.

Сработка компьютера на обнаружение неисправности именно сегодня не была случайной, как, собственно, и неслыханная удача Мишани с получением в Нью-Йорке рабочего места. С работой, если уж быть до конца правдивым и точным, ему помог некий господин, оформив все через еврейскую общину. Тот же господин появился вчера и попросил о крохотном одолжении: как только сработает сигнал неисправности на втором этаже, посетить один из номеров отеля и обыскать его. Предстояло найти в апартаментах вещицу, о которой речь пойдет позже.

– Ваше появление в номере, Миша, никого из служащих отеля не насторожит. Скажете потом, что пришли проверить работу системы водоснабжения по команде компьютера, – наставлял его господин. – Заберете то, что я вам сказал, и спрячете понадежнее. Позже передадите мне лично. На руки наденете вот это. – Он подал Гольфманду мягкие и тонкие пластиковые перчатки. – Да, вот еще что. Не забудьте позвонить в полицию…

– ?!

– Там, в номере, будет труп…


* * *

Указательный палец Гарри уже выжал свободный ход спускового крючка, когда из-за портьеры справа вылетел человек, буквально снесший киллера своим телом на пол. Неизвестно откуда появились еще люди. Их было трое или четверо, и все они накинулись на него. Захват занял несколько секунд, а затем несостоявшийся наемный убийца выслушал от офицера Интерпола пункты прав и обязанностей лица, задержанного при совершении преступления.

– Вы хорошо меня поняли? – спросил человек в сером костюме и дымчатых очках, представившийся сотрудником международной полиции.

Гарри удрученно кивнул.

– В таком случае предлагаю вам рассказать все от начала и до конца. Ваше имя? Гражданская принадлежность? Кто вас сюда прислал? Ваши дальнейшие действия?.. И вот еще что. Тот, кого вы должны были убить, является гражданином России. – Интерполовец мельком взглянул на счастливчика, так и не получившего пулю киллера. Тот сидел по-прежнему в кресле, белый как мел. – Вас втянули в дела русской мафии, милейший. Думаю, пожизненное заключение не лучший способ провести остаток жизни. Будете говорить?..

Отпираться не имело смысла. И Гарри Баренски в мельчайших подробностях рассказал обо всем, что знал.

– Вы ничего не упустили в своем рассказе? – поинтересовался офицер, предлагая киллеру сигарету.

– Труба… – безвольно выдохнул тот.

– Не понял.

– Нужно пробить трубу в ванной комнате. Сюда после моего ухода должен прийти кто-то из обслуживающего персонала отеля.

– Зачем?

– Это мне неизвестно.

– Билли! – интерполовец обратился к одному из своих людей. – Займись трубой.

После того как Билли повредил фитинг, все присутствовавшие перешли из гостиной в спальню, где и притаились в ожидании еще одного незваного гостя…


* * *

Мишаня прошелся по коридору второго этажа. В двух местах здесь были вмонтированы датчики контроля. По их показателям определялось, в каком, именно из номеров произошла поломка. Первый оказался в полном порядке. Другой же, расположенный в дальнем конце коридора, навел Гольфманда на цель. Теперь он знал, куда требуется войти. И вошел.

Открывшаяся картина повергла его в ужас. Прямо посреди гостиной, раскинув в стороны руки, лежал труп мужчины. Грудь его была залита кровью, которая растеклась бурым пятном по серому ковровому покрытию пола.

Мишаня еле сдержал тошноту, подкатившую к горлу. И первое, что захотелось сделать, это выбежать в коридор и кричать во всю глотку о помощи. Но он остановил себя, вспомнив о том господине, который послал его сюда.

Переведя дух, Гольфманд надел перчатки и приступил к обыску. Аккуратно ощупал карманы убитого. Они оказались пусты. Точнее, в них не обнаружилось искомого. Какие-то бумажки, авторучка, портмоне… Все это Мишаню не интересовало. Рядом с телефонным столиком стоял «дипломат». Без труда открыв замки, инженер-сантехник заглянул внутрь и… замер в изумлении. Он нашел то, что искал! В боковом кармашке кейса, завернутый в полиэтиленовый пакет, лежал камень. Бриллиант величиной с голубиное яйцо!

Дрожащими пальцами Мишаня извлек из «дипломата» находку и переложил ее в карман своего форменного пиджака. Все. Дело сделано. Теперь нужно поскорее убраться отсюда. А потом позвонить в полицейский участок и сообщить об обнаружении трупа неизвестного мужчины.

Резко развернувшись, Гольфманд ринулся к выходу. Рванул на себя дверь и… чуть не потерял от страха сознание. На пороге стоял высокого роста мужчина с пистолетом в руке. В безумном ужасе Мишаня кинулся обратно в номер. Но и тут его ждал сюрприз. Распахнулась дверь спальни, и оттуда вышли в гостиную вооруженные люди. К тому же «труп» ожил и принялся брезгливо отряхивать с себя красную краску. Колени Гольфманда подкосились, и он рухнул на пол. Чьи-то сильные руки подхватили его и швырнули в кресло. Он попытался подняться.

– Сидеть!!! – крикнули ему по-русски.

– Благодарю вас, господа, – заговорил уже по-английски мужчина в сером костюме и дымчатых очках. – Судя по всему, дело близится к развязке…


США. Нью-Йорк. Отель «Hilton»

<p>США. Нью-Йорк. Отель «Hilton»</p>

Офицера военной разведки США капитана Гарри Баренски с треском вышвырнули в отставку. Случилось это в 1984 году. Он тогда числился в списках сводной группы консультантов-наблюдателей секретной военной базы, дислоцированной в провинции Пешавара (Пакистан). На базе при помощи американских инструкторов обучались разведывательно-диверсионные подразделения моджахедов, воевавших впоследствии на территории сопредельного Афганистана. В обязанности же капитана Баренски входили обеспечение режима секретности и организация комплексной охраны, означенного объекта.

Нельзя сказать, что Баренски пренебрегал службой или слыл недотепой. Тогда же, в середине восьмидесятых, штурмовая группа «зеленых беретов» под его командованием по приказу самого президента США успешно высадилась на территории Колумбии и камня на камне не оставила от мощной фабрики по производству наркотического зелья и обширной кокаиновой плантации. В восемьдесят втором в штате Луизиана головорезы Гарри участвовали в показательных учениях, где демонстрировали натовским генералам, как надо воевать. В восемьдесят первом не кому-нибудь, а ему, Гарри Баренски, поручили успокоить взбунтовавшуюся тюрьму в Алабаме. И с этой задачей он справился блестяще, разогнав заключенных по блокам и боксам… Да что там вспоминать! Все было и прошло. Как говорят русские, малину изгадили.

…Десантники советского капитана Чернова прошли с территории воюющего Афганистана через пески почти к самому Пешавару, никем не замеченные. Маневренная группа спецназа. Без лишнего шума вывели из строя коммуникации связи и взорвали очистительные сооружения, снабжающие питьевой водой охраняемый объект. Засекли их уже в последний момент, на отходе. Пошли следом в надежде пересечься еще на территории Пакистана. Не успели. Границу русские все-таки перемахнули. И тут капитан Баренски, взявший на себя командование антидиверсионным подразделением, допустил грубую ошибку. Ему бы развернуться в обратную сторону и поспешить с повинной головой к своему начальству. Ан нет! Азарт охотника оказался сильнее здравого рассудка. Погоня захватила. В сыпучих песках Афганистана русские спецназовцы неожиданно развернулись в боевую линию и навязали ему драку, не забыв, кстати, вызвать по радио вертолеты с пятью десятками бойцов. Недоученные моджахеды (ах как не хватало здесь американских парней!) глазом не успели моргнуть, как спецназовцы отрезали их от границы. Уже через сорок минут боя капитан Гарри Баренски был взят в плен лично Черновым. А спустя сутки давал показания в отделе военной контрразведки Сороковой армии.

Ответить на вопрос, каким образом он, военнослужащий Соединенных Штатов Америки, оказался на территории революционного Афганистана, было оч-ч-чень сложно.

Потом – три месяца тюрьмы в Кабуле. Офицеры ХАД[1] все три месяца наведывались к нему ежедневно, избрав как метод общения изощренные пытки и издевательства.

Гарри был уже на грани помешательства, когда американские власти обменяли его. Но из армии выгнали, лишив всех званий и наград. Вот вам и вся хваленая демократия.

Почти десять лет Гарри Баренски скитался по помойкам, пока в поле его зрения не появился человек, предложивший работу. Разовую, но весьма хорошо оплачиваемую. Выдал аванс, отмыл, приодел и поселил в отеле «Hilton» под чужой фамилией. Правда, всего на сутки. За это время отставному капитану было приказано войти в непосредственный контакт с «объектом» и… нажать на спусковой крючок великолепного австрийского пистолета «Глок-17», дополненного штатным глушителем ПБС-74…

Мише Гольфманду несказанно повезло как минимум трижды в жизни.


* * *

В первый раз когда, будучи еще гражданином Российской Федерации и директором частного торгово-посреднического предприятия, он назанимал у друзей денег якобы на закупку небольшой партии ходового товара.

«Ну посмотри в мои глаза! – жарко говорил Миша одному-второму-третьему… – Разве они могут врать? Я честный человек и никогда не подведу близкого! Через месяц получишь назад свои деньги с процентами!»

Мише верили. И давали денег. К счастью, не много. Ибо ни о каком ходовом товаре Гольфманд не помышлял. Фирма, состоящая из главного бухгалтера, кладовщика и генерального директора, разваливалась на глазах. И жить на просторах великой. Родины неудавшемуся предпринимателю дико обрыдло. Хотелось свалить. И свалил. Вылетел по гостевой визе в Америку.

Во второй раз Мишане подфартило после двенадцати месяцев нелегального житья-бытья в стране демократии и равных возможностей. Нашелся-таки сердобольный американец, уроженец Бердичева, который за крохотные деньги легализовал положение бывшего соотечественника. Правда, заплатив эти «крохотные», Гольфманд остался без цента в кармане и приготовился умирать голодной смертью в приглянувшейся сточной канаве на окраине Южного Бруклина, районе Нью-Йорка, где, как в Новом Вавилоне, перемешались представители всех национальностей и рас, где годами прочно устоялся закон – человек человеку друг, товарищ и… волк.

Но вот она, третья удача! Еврейская община – она и в Африке община. Не разрешила помереть. Предоставила жилье «в мансарде». То бишь на чердаке без разных там излишеств типа туалета и умывальника, не говоря уже о кухне и хоть каком-нибудь душе. А также пристроила на бесплатные курсы английского языка, где Миша выучился вполне сносно «спикать» на «инглиш-амэрикэн».

Потом ему сказали дружно: «На фиг нужно?! Миша, ты уже не маленький сопливый поц! Иди ж таки работать!» И не просто «иди», а походатайствовали за Мишу в муниципалитете и определили его в отель «Hilton» на скромную должность с очень даже приличным названием «дежурный инженер-сантехник» с графиком «сутки через трое».

«И много той работы на меня навалят-таки?» – пугливо поинтересовался Миша, потому как в сантехнике не понимал ни рожна.

«Идиёт!» – поставили диагноз, в общине. И Миша понял: в отеле «Hilton» сантехника выходит из строя максимум раз в двадцать пять лет. А уж за такой-то срок освоить премудрости взаимного общения с дерьмом и паром сможет и австралийский страус, и гималайский медведь.

Ну чем не жизнь, скажите? И зажил Миша Гольфманд в свое удовольствие, благодаря Всевышнего за чуткое отеческое отношение Его к сынам народа избранного.


* * *

Капитану Гарри Баренски нравился этот пистолет. «Глок», принятый на вооружение австрийской армией в начале восьмидесятых годов, позже был признан специалистами блока НАТО как один из великолепнейших образцов личного стрелкового оружия. Его модификациями типа «Компакт», «Пистолет-пулемет», «Глок-18» и «Глок-19» живо заинтересовались спецслужбы всего мира, что лишний раз подтверждало высокое качество оружия.

…Гарри проверил наличие патронов в магазине. Все семнадцать на месте. Бережно огладил ладонью холодную сталь ствола, провел указательным пальцем по шершавой пластиковой поверхности пистолетной рукоятки… Кто там сказал «прощай, оружие»? Наоборот, здравствуй! Может, с выстрела, которым капитан сегодня ликвидирует «объект», начнется его, Гарри, новая жизнь? Может, это фортуна предоставила ему последний шанс выбраться из дерьма и зажить по-человечески?

Вогнав магазин в ложе пистолетной рукоятки и передернув затворную раму, Баренски сунул оружие за пояс брюк и застегнул нижнюю пуговицу пиджака. Посмотрел на себя в зеркало. Порядок.

В последний раз осмотрел свой номер. Здесь не должно остаться ничего лишнего, никакой зацепки для полиции. После ликвидации объекта исполнителю надлежало немедленно покинуть отель. И сегодня же Гарри уберется из Нью-Йорка. Навсегда. Поселится где-нибудь на восточном побережье в маленьком уютном домишке и примется за написание мемуаров.

Плотно прикрыв за собой дверь, капитан ровным шагом двинулся по коридору. «Объект» поселился на этом же этаже. Остановившись перед нужной дверью, Гарри прислушался. Из номера не было слышно ни единого звука. И тем не менее люди там были. Капитан носом уловил едва различимый запах свежего сигаретного дыма, струящегося из-под двери. Через полу пиджака коснулся заткнутого за пояс оружия. Расстегнул пуговицу. Вынул из кармана магнитную пластину, которой его снабдил заказчик, и плавно вставил ее в прорезь электронного дверного замка. Лампочка на табло величиной со спичечную головку коротко мигнула зеленым светом. Что ж, путь открыт. Вперед, капитан Баренски!

Толкнув от себя дверь, он решительно шагнул внутрь.

В небольшой, ярко освещенной гостиной за столиком сидел мужчина. Оцепеневший от охватившего его ужаса. В руке дымилась сигарета. Непроизвольно пальцы жертвы разжались, и сигарета упала на ковровое покрытие пола. Это движение послужило Гарри командой к действию. Он выхватил «Глок», направив черный срез ствола в переносицу объекта ликвидации…


* * *

…В тот день инженер-сантехник прибыл на смену как всегда – к девяти часам вечера. Перекинулся парой фраз с отработавшим свои двадцать четыре часа коллегой, эмигрантом из Нигерии, Азимом Эфендином. Уселся перед монитором компьютера. Умная машина круглосуточно фиксировала состояние водопроводных и канализационных систем. При малейшем сбое выдавала адрес повреждения и характер неисправности. Точнее, должна была выдавать. А так как поломок никто не помнил со времен возведения самого отеля, то и выдавать было нечего. Сиди спокойно, пей кофе.

Миша включил электрокофеварку как раз в тот момент, когда компьютер высветил на экране тревожный сигнал-оповещение «ВНИМАНИЕ! НЕИСПРАВНОСТЬ!». Далее пошла расшифровка предупреждения. Если верить машине, то на втором этаже прохудилась прокладка фитинга в полихлорвиниловой трубе холодного водоснабжения. Подняться на этаж и посмотреть, что там такое стряслось, было непосредственной Мишаниной обязанностью. Он вырубил кофеварку и отправился через холл к лифту. Не тащиться же на второй этаж по лестнице!..

В этом месте сделаем небольшое, но важное отступление.

Сработка компьютера на обнаружение неисправности именно сегодня не была случайной, как, собственно, и неслыханная удача Мишани с получением в Нью-Йорке рабочего места. С работой, если уж быть до конца правдивым и точным, ему помог некий господин, оформив все через еврейскую общину. Тот же господин появился вчера и попросил о крохотном одолжении: как только сработает сигнал неисправности на втором этаже, посетить один из номеров отеля и обыскать его. Предстояло найти в апартаментах вещицу, о которой речь пойдет позже.

– Ваше появление в номере, Миша, никого из служащих отеля не насторожит. Скажете потом, что пришли проверить работу системы водоснабжения по команде компьютера, – наставлял его господин. – Заберете то, что я вам сказал, и спрячете понадежнее. Позже передадите мне лично. На руки наденете вот это. – Он подал Гольфманду мягкие и тонкие пластиковые перчатки. – Да, вот еще что. Не забудьте позвонить в полицию…

– ?!

– Там, в номере, будет труп…


* * *

Указательный палец Гарри уже выжал свободный ход спускового крючка, когда из-за портьеры справа вылетел человек, буквально снесший киллера своим телом на пол. Неизвестно откуда появились еще люди. Их было трое или четверо, и все они накинулись на него. Захват занял несколько секунд, а затем несостоявшийся наемный убийца выслушал от офицера Интерпола пункты прав и обязанностей лица, задержанного при совершении преступления.

– Вы хорошо меня поняли? – спросил человек в сером костюме и дымчатых очках, представившийся сотрудником международной полиции.

Гарри удрученно кивнул.

– В таком случае предлагаю вам рассказать все от начала и до конца. Ваше имя? Гражданская принадлежность? Кто вас сюда прислал? Ваши дальнейшие действия?.. И вот еще что. Тот, кого вы должны были убить, является гражданином России. – Интерполовец мельком взглянул на счастливчика, так и не получившего пулю киллера. Тот сидел по-прежнему в кресле, белый как мел. – Вас втянули в дела русской мафии, милейший. Думаю, пожизненное заключение не лучший способ провести остаток жизни. Будете говорить?..

Отпираться не имело смысла. И Гарри Баренски в мельчайших подробностях рассказал обо всем, что знал.

– Вы ничего не упустили в своем рассказе? – поинтересовался офицер, предлагая киллеру сигарету.

– Труба… – безвольно выдохнул тот.

– Не понял.

– Нужно пробить трубу в ванной комнате. Сюда после моего ухода должен прийти кто-то из обслуживающего персонала отеля.

– Зачем?

– Это мне неизвестно.

– Билли! – интерполовец обратился к одному из своих людей. – Займись трубой.

После того как Билли повредил фитинг, все присутствовавшие перешли из гостиной в спальню, где и притаились в ожидании еще одного незваного гостя…


* * *

Мишаня прошелся по коридору второго этажа. В двух местах здесь были вмонтированы датчики контроля. По их показателям определялось, в каком, именно из номеров произошла поломка. Первый оказался в полном порядке. Другой же, расположенный в дальнем конце коридора, навел Гольфманда на цель. Теперь он знал, куда требуется войти. И вошел.

Открывшаяся картина повергла его в ужас. Прямо посреди гостиной, раскинув в стороны руки, лежал труп мужчины. Грудь его была залита кровью, которая растеклась бурым пятном по серому ковровому покрытию пола.

Мишаня еле сдержал тошноту, подкатившую к горлу. И первое, что захотелось сделать, это выбежать в коридор и кричать во всю глотку о помощи. Но он остановил себя, вспомнив о том господине, который послал его сюда.

Переведя дух, Гольфманд надел перчатки и приступил к обыску. Аккуратно ощупал карманы убитого. Они оказались пусты. Точнее, в них не обнаружилось искомого. Какие-то бумажки, авторучка, портмоне… Все это Мишаню не интересовало. Рядом с телефонным столиком стоял «дипломат». Без труда открыв замки, инженер-сантехник заглянул внутрь и… замер в изумлении. Он нашел то, что искал! В боковом кармашке кейса, завернутый в полиэтиленовый пакет, лежал камень. Бриллиант величиной с голубиное яйцо!

Дрожащими пальцами Мишаня извлек из «дипломата» находку и переложил ее в карман своего форменного пиджака. Все. Дело сделано. Теперь нужно поскорее убраться отсюда. А потом позвонить в полицейский участок и сообщить об обнаружении трупа неизвестного мужчины.

Резко развернувшись, Гольфманд ринулся к выходу. Рванул на себя дверь и… чуть не потерял от страха сознание. На пороге стоял высокого роста мужчина с пистолетом в руке. В безумном ужасе Мишаня кинулся обратно в номер. Но и тут его ждал сюрприз. Распахнулась дверь спальни, и оттуда вышли в гостиную вооруженные люди. К тому же «труп» ожил и принялся брезгливо отряхивать с себя красную краску. Колени Гольфманда подкосились, и он рухнул на пол. Чьи-то сильные руки подхватили его и швырнули в кресло. Он попытался подняться.

– Сидеть!!! – крикнули ему по-русски.

– Благодарю вас, господа, – заговорил уже по-английски мужчина в сером костюме и дымчатых очках. – Судя по всему, дело близится к развязке…


ВОЛКИ

1965 год

Хабаровский край, Верхнебуреинский район

<p>ВОЛКИ</p> <p>1965 год</p>
<p>Хабаровский край, Верхнебуреинский район</p>

– Ты порешил часового, Соленый…

– Заткнись!

– Ты убил его…

– Шевели костями. Если до вечера не попадем к «железке» – пиши пропало. Оцепят район – не уйдем. Так что закрой хлебало, Монах. Чухать надо, а не языком молоть.

– Соленый, может, в зону вернемся? Добровольно, а? Я боюсь, Соленый!

– Сявка! К стенке захотел?! Н-на!!! – Полуобернувшись на ходу, Соленый изо всех сил саданул Монаха кулаком в лицо. Тот кубарем покатился по земле, но тут же вновь поднялся на ноги и поспешил за ударившим его.

Их было двое. На плече Соленого болтался автомат Калашникова образца 1947 года с примкнутыми штыком и магазином. Монах оружия не имел. Одетые в черные лагерные робы, они остервенело продирались через тайгу, уходя все дальше и дальше от высоких заборов, колючей проволоки, караульных овчарок и окриков часовых.

Весна вовсю будоражила тайгу. И если между деревьями пока лежал снег, то на опушках уже чернели проталины, поднимая в воздух пары от запрелого мха, перегнившей за зиму листвы и народившейся только что черемши.

Ближайшую, а потому наиболее реальную опасность для каторжников сейчас представляла не относительная близость колонии, из которой им удалось бежать, а маленькая лесная гнида, насекомое, пробуждающееся при первых теплых лучах солнца, – энцефалитный клещ. Мерзость, каких на земле мало. Укус клеща неизбежно влечет за собою смерть. А умирать не хотелось. Потому оба – Соленый и Монах – высоко подняли воротники своих ватников.

Солдаты-краснопогонники – где они еще? Хотя, конечно, спохватились. Кинулись в погоню. Но их мало, а тайга большая. Караульные собаки – безмозглые твари, способные лишь ходить с вертухаями по периметру зоны и драть в клочья мясо заключенных. Работе по следу не обучены.

Есть, конечно, оперативный полк внутренних войск. Там и солдаты натасканы зеков ловить, и овчарки у них розыскные. Но полк далеко, аж под Хабаровском. Пока они сюда доберутся, пока «кольцо» по тайге выставят, много часов пройдет.

– Слышь, Соленый! – Монах не обиделся на полученную только что зуботычину. Она его даже протрезвила. – Куда идем-то, сам знаешь? «Железка» длинная. Так и до Хабаровска дошкандыбать можно.

– Дурак ты, Монах, – отвечал Соленый. – Как раз в Хабаровск нам и нельзя. Там менты. Пойдем к Известковой.

– Да ты что?! Мы ж там как на ладони будем! Вмиг повяжут!

– Не спорь со мной! – раздраженно ответил Соленый. – С Известковой на Иркутск прямая ветка. Два дня пути.

Станция Известковая – крохотное таежное поселение, от которого на север, до Чегдомына, зеки проложили железнодорожные пути. В годы Великой Отечественной войны шпалы и рельсы были разобраны и переброшены под Сталинград. В начале пятидесятых пути восстановили все те же заключенные. Позже эту железную дорогу станут называть малым БАМом. А сам Чегдомын, поселок городского типа, где испокон веков карьерным способом добывается каменный уголь, населяли бывшие и будущие обитатели исправительно-трудовых учреждений Севера, Сибири и Дальнего Востока.


* * *

Соленый – Данил Солонов – родился в Чегдомыне в 1940 году.

Отец и мать его познакомились при весьма необычных обстоятельствах. До Великой Отечественной они оба отбывали сроки в колониях, расположенных в районе Дуссе-Алиня. И надо ж такому было случиться, чтобы именно в те годы поступило распоряжение Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза: призвать комсомольцев-добровольцев на сооружение железнодорожного пути Известковая – Чегдомын.

Комсомольцев призвали. Но те оказались большими специалистами пить водку и горланить лозунги типа «Даешь пятилетку в три дня!». А также писать отчеты в Москву, что, мол, окончание строительства не за горами. В результате, когда до сдачи объекта в эксплуатацию осталось несколько месяцев, все дружно схватились за головы. Что делать?!

И тут вспомнили (не перевелись умные головы!), что рядом скучают без дела заключенные. Эка невидаль – лес валить с утра до ночи! А как настоящей работы нюхнуть, слабо?

Не слабо оказалось. Вырубили просеку. Протянули линию полевой связи. Выстроили контрольные пункты. Что ж теперь? Всего ничего! Начать и кончить. И приступили к укладке путей. А тут, как назло, каменная глыба по трассе. И не обойти ее стороной, потому как везде болота непролазные.

Остается одно – рубить тоннель. А как рубить? Комсомольцы не просыхают, да и сматываться из таежной глуши потихоньку начали: иссякла тяга к романтике. Ешкин кот, а зеки на что?!

Одним словом, чтобы ускорить процесс, по обе стороны каменной горы выстроили два лагеря – женский и мужской.

– Слушать сюда, бродяги! – хрипло орал на морозе начальник мужской колонии. – Вот горка перед вами. С этой стороны вы долбите, а с той – мамки ваши воровские. Как только дыру в горе прорубите навстречу друг дружке, так три дня дам вам посношаться до блевотины.

– Подмываться, курвы! – вещал начальник женской зоны. – Рубите гору! Вам навстречу мужики идут! Целки посрывать есть охочие?

Целок, а если выражаться нормальным человеческим языком, – девственниц, понятное дело, не было. А охочие до мужской ласки нашлись.

Денно и нощно гудела тайга. Кайла нещадно рубили каменную породу. Заключенные тоннами жрали сосновые иглы, чтоб цингу подлечить да силенок поднабраться. Дохли под обвалами и просто с голодухи. Мужики лезли в гору поверх тоннеля, желая поскорее добраться до женщин. И неизменно попадали под пули охранников.

И вот долгожданный день настал. Проходки осталось всего несколько метров. И каждый ждал от этого дня чего-то необычного, чего-то сказочного.

Но вновь загудела тайга. Топотом солдатских сапог. Полк НКВД особого назначения прибыл вовремя.

В тот самый момент, когда проходка была завершена и женщины кинулись к мужчинам, а мужчины – к женщинам, зазвучали ружейные и автоматные выстрелы. Чекисты не жалели патронов и били прицельно, отсекая зеков. Половина из них нашла смерть в тоннеле. Остальных быстро разогнали по своим баракам.

В тот день отец Соленого и увидел белокурую девчонку. Не рискнув идти под огонь, так до нее и не добрался. Успели лишь обменяться парой-тройкой слов.

– Когда на волю?

– Через год откинусь!

– И мне – через год! Солонов – моя фамилия! Из Чегдомына!

А через год встретились. И стали вместе жить. Не регистрировались, не венчались. Отец работал на шахте. На шахте и спер что-то. Судили в Хабаровске. Дальше – вновь зона. Только теперь далеко отправили, на Колыму. Там отец и помер от туберкулеза. Помер, не узнав, что в Чегдомыне у него родился сын, которого мать назвала Данилом…


* * *

– Соленый, – Монах не отставая шел следом, – я смотрю, ты места здешние как родные знаешь. Откуда?

– Оттуда! – оскалился Соленый. – Они и есть родные.

– Чего, правда родился здесь? – удивился Монах.

– Правда.

– Никогда бы не подумал!

– А ты не думай. Топай себе. Черемшу вон жри. Видишь хоть, под ногами?

Ни черта Монах не видел. А Соленый умудрялся на ходу разглядеть тоненькие стебельки, которые, как он знал, напоминают по вкусу чеснок.

– Думаешь, уйдем? Не поймают они нас?

– Не ссы, интеллигент! Выберемся. Еще по Ленинграду твоему погуляем.

При упоминании о Ленинграде у Монаха защемило сердце. Иннокентий Монахов – Монах, как его окрестили в зоне, – наверняка знал, что в ближайшее время не придется ему гулять по любимому городу…


* * *

Родился Монахов в Польше. Есть такой небольшой городок – Легница, где сразу после Великой Отечественной войны обосновался штаб армии под командованием Рокоссовского. Мать в то время служила врачом в военном госпитале и имела звание капитана медицинской службы. Отец играл на трубе в армейском ансамбле песни и пляски, довольствуясь погонами старшины сверхсрочной службы. Знакомы они были еще с войны. А в 1946-м поженились. Нужно было пожениться. Потому что спустя два месяца после свадьбы, отпразднованной в общежитии сверхсрочников на улице Яна Баторего, на свет появился Иннокентий.

Каждый день с утра старшина провожал жену с ребенком до ворот госпиталя и каждый вечер встречал. Ревнив был до невозможности. Но понятия не имел, что в обеденный перерыв супруга исправно посещает кабинет начальника медицинской службы.

Застукал он их совершенно случайно. «Трубодуров»-массовиков в срочном порядке отправляли в отдаленный гарнизон с концертом. И заскочил, значит, в обед, чтобы предупредить благоверную о командировке.

– Где, – спрашивает у дежурной сестры, – такая-то такая-то?

А сестричка глазки отводит. Щечки порозовели, реснички захлопали.

Схватил ее за горло-музыкант и честно-пречестно пообещал:

– Придушу, сука, если не скажешь!

Кому ж охота быть придушенной?

– Только вам, товарищ старшина! Только вам! – прорезался голосок у медсестры. – И не сплетни ради, а справедливости для! Чтоб гордость-честь вашу мужскую поддержать…

Шарахнул старшина двери в кабинет начмеда, они вместе с коробкой и вылетели. А через секунду и начмед в окно со. второго этажа спланировал. Кто в тот момент по улице Летничей мимо госпиталя проходил, наверняка видел развевающиеся белые крылья его халата. Примечательно то, что под халатом подполковника медслужбы ничегошеньки не было.

Пока старшина выкидывал в окно начмеда, супружница его успела кое-как одеться и из кабинета выскочить. Схоронилась от рассвирепевшего мужа так, что тот до вечера искал ее по территории госпиталя. Не нашел. Зато увидел, как ребеночек его содержится.

Сдавала его мамаша санитарам на дневную опеку. А те, не долго думая, прикармливали пацана кашкой с распаренным табачком. Да чтоб не орал, голову тряпкой, пропитанной мочой, обматывали. Надышится мальчонка аммиаком, одуреет от табачной жижи и – в сон глубокий аж до самого вечера. Просто и не хлопотно.

В общем, забрал старшина пацана от санитаров-опекунов и домой унес. Супружница наутро объявилась. Прости, говорит, не люблю начмеда, тебя люблю. Три дня так под дверью в общежитии и сидела, прощение вымаливала. Простил ее старшина-трубач-рогач. Но поклялся, что придушит начмеда.

Душить не стал. А когда по гарнизону слухи поползли, что не его ребенок Кешка, а начмедовский, записался на прием к члену Военного Совета – начальнику Политического управления Северной группы войск[2].

– Так, мол, и так, товарищ генерал-майор. Начмед госпиталя – скотина – регулярно мою жену единственную-разлюбимую удовлетворяет!

Вытащил тогда генерал из фуражки иглу швейную, а старшине нитку дал. Сунь, говорит, нитку в иголку. Ну старшина нитку в ушко тык! А генерал иглу между пальцами круть!

– Ну что, – спрашивает генерал. – Попал в дырку-то?

– Дык вы ж крутите, товарищ член-воен-совета! – отвечает старшина.

– Вот, – говорит генерал-майор. – Если б жонка твоя крутилась, и начмед не попал бы! Как говорится, сучка не захочет, кобель не вскочит.

Судили-рядили, потом генерал говорит:

– Оставаться тебе в Легнице не резон. Потому как засмеют мужики. Ты ж сам шумиху на всю группу поднял! Начмеда тоже не души. Пусть живет. Накажу я его. А ты давай выбирай любой город Союза. Перевод тебе устрою запросто. Просись куда хошь.

И перевели отца в Ленинград в пятьдесят втором году, где они с матерью и демобилизовались. В дальнейшем отец устроился работать музыкантом в ресторан, а мать – снова в военный госпиталь, но уже вольнонаемной.

Отец прилично зарабатывал и, наверное, по этой причине неприлично выпивал. Мать плакала и просила его ради всего святого уйти из кабака. Но он не ушел. Его выгнали. За пьянство. К тому же и музыкант он был, честно говоря, аховый.

Много лет мать тянула весь дом на себе. Отец сменил с десяток мест работы и вернулся в тот же ресторан – полотером. А однажды ночью взял и умер. Печень отказала. Мать даже не плакала.

Кешка окончил музыкальную школу по классу фортепьяно. Но в музучилище или консерваторию поступать не захотел. Зачем учиться, если жить и без образования можно? Не шагнул в консерваторские залы.

Мать рыдала и ползала перед ним на коленях, когда узнала, что сын устроился работать… в ресторанный оркестр.

В армию Иннокентия не призвали по причине врожденного плоскостопия. А вот кабак не отпускал. Деньги – шампанское – девочки… Круг замкнулся. И был разорван лишь хождением в зону.


* * *

Тело убитого часового аккуратно спустили с вышки и положили пока прямо на землю. Голову нести не пришлось. В тот момент, когда солдаты батальона охраны взяли на руки труп своего сослуживца, голова его, висевшая на тонком лоскуте кожи, оборвалась и, гулко ударяясь о ступени вышки, покатилась вниз. Следом за ней потянулся широкий исчерна-красный шлейф крови.

Зеков разогнали по баракам. Под вышкой возле трупа стояли несколько солдат, старшин и офицеров. Командир батальона охраны и начальник колонии курили одну папиросу за другой, опасливо поглядывая на офицера вышестоящего штаба, немедленно прилетевшего на вертолете из Хабаровска к месту чрезвычайного происшествия. Тот усердно надувал щеки и недовольно поджимал нижнюю губу, выдавая изредка многозначительное «м-да».

У солдат, которым пришлось нести службу в одном карауле с убитым, лица были белее мела. Каждый из них отчетливо осознавал, что запросто мог оказаться в эту ночь на месте покойника.

– Ну-с, что скажете, товарищ майор? – обратился к начальнику колонии подполковник внутренней службы Старцев, прибывший, как было сказано, из Хабаровска.

– А что говорить? – развел руки майор Загниборода. – ЧП!

– Я спрашиваю, как вы такое могли допустить?! – повысил тон подполковник. – Убит часовой! Похищено оружие! Бежали заключенные! Под трибунал вас за это надо!

– Я и не спорю, товарищ подполковник, – понурил голову майор. – Виноват. Готов отвечать по всей строгости советского закона.

– Легко хотите отделаться! Не-е-ет!!! Вы мне беглых найдете! Да потом на парткомиссии отчитаетесь за свою халатность! И судьбу благодарите, если с партбилетом не расстанетесь! Хрущевская безалаберность закончилась! – вещал подполковник, словно на митинге. – Октябрьский Пленум выдвинул новые требования к коммунистам![3] Мягкотелые нам не нужны. Готовьтесь к отставке!

– Есть, товарищ подполковник.

– Доложите, каким образом был убит часовой.

– Вероятно, осужденные подкрались к вышке. Затем один из них метнул в солдата заточенную алюминиевую тарелку. Попал в область шеи.

– Да, – хмуро оглядел труп командир батальона охраны. – Срезало, как бритвой…

– Не констатировать факты нужно, капитан, а думать, как поймать преступников! – оборвал его подполковник. – Установлено, кто именно метнул эту тарелку?

– Тут и устанавливать нечего, – ответил майор Загниборода. – Во всей зоне один такой… был.

– И кто же он?

– Осужденный Солонов, товарищ подполковник. Тысяча девятьсот сорокового года рождения. Отбывал за…

– Что, вот так бросает тарелки и сносит головы вашим солдатам?!

– В промзоне, на лесоповале, конвойщики видели, как Солонов топор в дерево метал на точность, – ответил командир батальона. – Так я вам скажу – зрелище потрясающее. Практически с закрытыми глазами с пятнадцати шагов!

– От безделья это! – взревел подполковник. – Пахать он должен был, а не с топориком баловаться! Лес рубить!

– Как же! Заставишь его рубить! – невольно воскликнул один из сверхсрочников. – Он в «отрицаловке»[4] по жизни. Из ШИЗО[5] не вылазит. В пресс-хате[6] его до полусмерти отрабатывали[7].

– Да что говорить! – вклинился в разговор другой старшина. – Его даже током били! Все одно на своем стоит. Я, говорит, вам не сявка – хребтину гнуть. Сами, говорит, вкалывайте.

– Как это – током?! Вы что – фашисты?!

– Очень просто, – ухмыльнулся начальник колонии. – Запускаем зека в спецкамеру. Там воды по щиколотку. Он босой, конечно. И двенадцать вольт с индуктора – хрясь! Кого хошь прошибет… а его не прошибает. Как стоял на своем, так и стоит.

– Это ж чистый садизм, майор! – возмутился подполковник.

– Может, оно и так. Только вы там, в Хабаровске, по кабинетам рассиживаетесь, а мы здесь, в тайге, с контингентом[8] день и ночь гробимся. Я вот, например, знаю, что вам, товарищ подполковник, не доводилось в лагерях служить. Вы ж все больше по штабам…

– Ладно! – энергично махнул рукой Старцев, не давая начальнику колонии продолжить. – За что отбывал этот Солонов?

– В какую ходку? – поинтересовался Загни-

борода. – Первую, вторую или третью?

– Он же молодой! – еле шевеля отпавшей челюстью, выговорил подполковник. – Когда успел?

– Потомственный урка, – пояснил комбат. – С четырнадцати лет по лагерям да пересылкам.

– М-да… – Теперь закурил и Старцев. – Час от часу не легче. Говорите за последнюю…


* * *

С Горошинской зоны узбек освободился и тормознул на недельку в Чегдомыне. Аккурат в это время и Данил Солонов из Пермской колонии вернулся, где мотал срок за кражу. Рыбак рыбака видит издалека, вот и эти друг друга враз закнокали[9].

И рассказал узбек русскому, что родом он из Зарафшана. Того самого, где золотодобыча открылась. И родственник, мол, его какой-то на прииске работает. Эх, подобраться бы к золотишку!

Оглянулся Солонов по сторонам – хиреет житуха. А разбогатеть хочется. И вспомнил, что согласно принципам пролетарского интернационализма русский и узбек – близнецы-братья.

Короче говоря, дорога длинная, земля целинная. Сулейман – так звали узбека – был полон решимости раскулачить приисковых богатеев, которых, если верить официальной статистике, в Советском Союзе нет и быть не может. Сулейман не промах. Его не проведешь. Он точно знает, где у родственничка золотишко припрятано.

– Что ж ты, паскуда, родного человека продаешь? – спросил тогда Солонов.

А узбек поведал, что родственник женился на девушке, которую любил Сулейман. И она Сулеймана любила. Чтоб, значит, соперника устранить, дядюшка его в колонию и отправил. Двадцать баранов начальнику районной милиции отдал, тот дело и состряпал. Упекли Сулеймана за хулиганство.

– А-а-! – развел руки Солонов. – Ну тогда наказать нужно.

И отправились они в далекий Узбекистан, где среди пустыни зеленым оазисом раскинулся прекрасный город Зарафшан.

Договорились таким образом. Сулейман лишь наводит Данила на родственника. А Солонов сам решает, как ему завладеть богатством. Затем полученное золото делится поровну.

Среди ночи проник Соленый в дом золотодобытчика и попросту перерезал всех – от престарелой матери дядюшки Сулеймана до пятилетней дочери. К слову сказать, под нож попала и несостоявшаяся невеста наводчика. Самого же главу семейства привязал вожжами к опорной балке в хлеву и стал колоть клинком, выпытывая, где тот прячет золотишко. Не выдержав пыток, дядюшка умер от болевого шока. Никакого золота у него и не было вовсе.

Узнав о случившемся, Сулейман перепугался до смерти и сам побежал в милицию – заявлять на подельника. Соленого задержали.

Затем был суд. Приговорили к высшей мере наказания – расстрелу. Но Соленый из тюрьмы подал прошение о помиловании. Верховный Совет СССР, рассмотрев материалы дела, принял решение продемонстрировать всему миру гуманность советских законов. Любой гражданин Страны Советов имеет шанс исправить допущенную в жизни ошибку. Не звери же мы, в конце концов! Не капиталисты какие! И поместили Соленого сначала в специальную тюрьму для помилованных смертников, откуда за примерное поведение перевели в обычную колонию уже через три года…

Начальник колонии рассказывал историю Солонова, избегая каких-либо интонаций в голосе. Двадцать с лишним лет провел майор в тюрьмах и лагерях. Все осточертело. С войны в системе ГУЛАГа. Мало ли таких Соленых повидал он на своем веку? Да сотни! Это Старцев из Хабаровска примчался да все удивляется. Он, кстати говоря, не так давно в МВД. В прошлом офицер пехоты. Всю войну батальоном командовал. Участвовал в знаменитой операции «Белгород – Обоянь» на Курской дуге. Не робкого, видать, десятка. Но война одно, а зона – другое. Загниборода ни дня на фронте не был. А с уркаганами навидался такого…

– Да уж, – покачал головой подполковник Старцев. – Дальше-то что?

– Дальше, – продолжил начальник колонии, – заменили ему расстрел пятнадцатью годами лишения свободы с отбыванием первых пяти лет в тюрьме. В прошлом году он к нам прибыл. И – вот. Не прошло и года… А вы говорите: фашисты.

– Зверь – не человек, – задумчиво проговорил подполковник. – А второй, что с ним ушел, кто таков?

– Осужденный Монахов. Тысяча девятьсот сорок шестого года рождения, – ответил Загниборода. – Здесь вообще непонятный случай. Сопляк, сявка. Из приличной семьи. Отец с матерью – фронтовики, коммунисты. А сын – выродок. Впрочем, по сравнению с Соленым невинный младенец. По глупости залетел…


* * *…Жил да был черный кот за углом!И кота ненавидел весь дом!.. —

Певичка ресторанного бэнда – белокурая девушка Рита – вытанцовывала твист у микрофона.

Кабак гудел пьяными голосами. На пятаке у эстрады кривлялись парочки. Сидящие за центральным столиком грузины – они, кстати, были в огромных кепках и не собирались их снимать – безудержно пили шампанское за здоровье и талант вокалистки и пожирали ее глазами.

А Иннокентий Монахов яростно долбил по клавишам старенького рояля и опасался за то, что Рита ответит пылким кавказцам взаимностью. Вероятность этого была очень велика, потому что пела она, похоже, исключительно для них.

…Говорят, не повезет,если черный кот дорогу перейдет…

Вот один из детей гор поднялся со своего места и направился к пианисту. Этого еще не хватало! Не мог он подойти к Ваське-скрипачу или Сашке-контрабасисту? Ну, на худой конец, к Мишке, терзающему аккордеон! Нет же, прется к Иннокентию!

– Дарагой! Панымаищь, да? Ми в Лэнинграде госты. «Тбилисо» пэсню знаишь?

Ну знает Кешка такую песню. И что с того? Надо теперь Ритку у него отбивать, да?

– Дарагой! Спей «Тбилисо», да? Харашо плачу! – И выложил на рояль сторублевку. В ответ Кешка кивнул.

Спеть-то он споет. Но ведь уведут черти Ритку! Из-под носа уведут!

Такой лазурный небосводсияет только над тобой,Тбилиси мой любимый и родной!И Нарикала здесь стоит,как память давних тяжких бед…

Ох, беда Кешке с этой Риткой! Ведь обещала, шалава, сегодня с ним быть. Ан нет! С эстрады, как мышь полевая, спрыгнула и уже с грузином танцует.

Расцветайпод солнцем,Грузия моя!..

Чтоб вы подавились этой Риткой! И куда только завзалом смотрит? Не положено ведь персоналу ресторана с клиентами отдыхать. А-а! Понятно! Второй грузин в это время к завзалу подошел и червонец ему в карман пиджака сунул. Продажная сволочь!

Весь остаток вечера Кешка Монахов, пианист ресторанного оркестра, метал икру. Весь остаток вечера певичка Ритка танцевала с грузином.

Когда концертная программа подошла к концу, кавказец приблизился к пианисту.

– Слющий, дарагой! Ми приглящаимь тибя за наш стол!

– Я не могу. Я на работе! – с чувством собственного достоинства ответил Монахов и гневно взглянул на морально неустойчивую Ритку, которая уже крепенько загрузилась шампанским.

– Вах, дарагой! – не унимался грузин. – Вси-гда биваит: кажьитса – не магу. А патом р-раз и – магу, аказиваитса! Бистро, бистро, па-айдем!

Пришлось согласиться. Посидели, выпили. Усердно выпили. Лишнего выпили. И вот настал тот момент, когда грузин положил свою волосатую руку на коленку Ритки. Гром и молния! Кешка схватил бутылку из-под шампанского и со всего маху опустил ее на голову соперника. Затем в ход пошли ножи и вилки. Завязалась драка, в которой Монахову здорово накостыляли.

Когда приехала вызванная швейцаром милиция, кавказцев и след простыл. Ритка умотала с ними. А завзалом дал показания, что это Монахов во всем виноват. Устроил погром, оскорбил гостей ресторана. Да еще чуть не убил одного из них ударом бутылки по голове.

Лучше б убил. Было б за что срок мотать.

Кавказцев не нашли. Зато Ритка, шалава, подтвердила слова завзалом. И пошел Кешка по этапу в Хабаровский край Верхнебуреинский район.

Цыганка с картами.Дорога дальняя.Дорога дальняя –Казенный дом!..
* * *

– Интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд!.. – прибауткой выразил свое удивление Старцев. – Ему-то какой резон был бежать?

– В том и весь вопрос, – ответил начальник колонии. – Полное отсутствие мотивации поступка. Соленому терять нечего. Девять лет впереди. А теперь уж точно – расстрел. Но этот! Полтора года осталось. И грех за ним невелик.

– Может, его Соленый в каких-то своих корыстных целях поиспользовать решил? – предположил Старцев.

– Может быть… – задумчиво произнес начальник колонии. – Но об этом мы ничего не узнаем, пока не выловим их.

– Но какие-то версии есть? – нетерпеливо спросил подполковник.

– Разве что «коровой»… – задумчиво произнес хозяин зоны.

– Какой коровой?! – воскликнул штабной офицер. Ему в эту секунду показалось, что начальник колонии над ним издевается. – Что вы мне голову морочите?!

– Когда из зоны уходит в рывок матерый зек вроде Соленого, – начал терпеливо объяснять Загниборода, – он иногда берет с собой одного из сявок. Чтобы в случае многодневных мотаний по тайге вдали от населенных пунктов и при невозможности раздобыть пропитание… кхм… съесть его.

– Что-о?! – выпучил глаза Старцев. – Как это – съесть?!

– Очень просто. История знает примеры. Так что я не исключаю и такую версию. Соленый – зверь. И ради того, чтобы выжить самому, готов сожрать другого. В самом что ни на есть прямом смысле. Помню, был случай… – хотел продолжить он, но Старцев перебил:

– Какие меры предприняты к поиску?

– Силами батальона охраны, свободными, разумеется, от несения службы, организовано прочесывание местности, – начал доклад комбат.

– Но это – мертвому припарки, – высказался Загниборода. – Тайга большая. А солдат – кот наплакал. Поэтому я запросил помощь в оперативном полку. По моим расчетам, они должны прибыть из Хабаровска вертолетами… – он глянул на свои наручные часы марки «Слава», – через полчаса.

Сверху донесся мощный рокот моторов.

– Летят! – радостно выкрикнул Старцев, задрав голову.

Действительно, из-за облаков появилось несколько тяжелых военно-транспортных вертолетов.

– Вот это оперативность! – восхитился майор Загниборода. – Комбат!

– Я, товарищ майор! – бодро отозвался командир батальона.

– Бегом – встречать машины на площадке приземления!

– Есть!

Через двадцать пять минут началась крупномасштабная войсковая операция по розыску и задержанию особо опасных преступников, убивших часового, завладевших оружием и бежавших из мест заключения.

По тайге разнеслись звуки команд и возбужденный лай розыскных овчарок. Бойцы оперативного полка внутренних войск МВД дело свое знали. Глядя на них, казалось: мышь не проскочит незамеченной.

Очень кстати прибыли из Хабаровска вертолеты разведки, чтобы вести наблюдение за районом поиска с воздуха.

Циркулярным распоряжением были блокированы узловые железнодорожные станции и близлежащие автомагистрали. Подняты по тревоге все районные подразделения милиции и общевойсковые соединения. На последних, в силу специфики выполняемой задачи, надежд было мало. Но, как говорится, чем черт не шутит?..

– Куда они рванут? – спросил Старцев начальника колонии, когда они выехали на «газике» непосредственно в район проведения операции.

– Уж не на Хабаровск – точно, – ответил тот.

– Почему?! – удивился бывший войсковой офицер. Он пока еще не привык к особенностям службы в системе МВД. Точнее говоря, при переводе из Советской Армии попал сразу на штабную работу и с повадками зеков знаком не был. – Это ж ближайший крупный город! Замести следы проще!

– Вот потому что вы так думаете, они в Хабаровск и не пойдут, – ответил Загниборода. – Соленый – матерый волчище. Он и наши с вами мысли на расстоянии прочитать сможет.

– Ну а ваше мнение каково? – с нескрываемым интересом посмотрел на него Старцев.

– Есть тут поблизости поселочек такой – Чегдомын. Родина Соленого. Но и туда он не сунется. Там оперативники из милиции уже все обложили. Предупреждены мною еще с ночи, через час после совершения побега, – принялся излагать свою версию Загниборода. «Газик»-вездеход между тем скакал по ухабистой таежной дороге, объезжая мари и максимально приближаясь к цепи солдат, прочесывающих лесной массив.

– Ближе к делу, майор! – поторопил Старцев.

– А ну тормозни! – приказал Загниборода солдату – водителю.

Автомобиль остановился, а начальник колонии развернул на коленях крупномасштабную карту района.

– Путь у них один – на Иркутск, – уверенно сказал Загниборода. – Через станцию Известковая. – Он ткнул пальцем в точку на карте. – А к Известковой они пойдут, скорее всего, от сюда. – Он прочертил ноггем линию.

– Точно? – засомневался подполковник.

– Гарантирую на девяносто девять процентов.

– Попадутся – своими руками придушу! – пообещал Старцев.

– Не советую, – сказал начальник колонии. – Зеки опасны.

– Ну знаешь, майор! – вспылил подполковник. – Я на фронте…

– Здесь не фронт, – спокойно перебил его Загниборода. – Сюда поехали! – показал он карту водителю. И «газик» резво рванул с места.


* * *

– Соленый, – обратился Монах. – Зачем ты потащил меня с собой? Мне ж теперь, если поймают, двойной срок прибавят.

– Если поймают, щегол, «вышка» тебе ломится! – зло осклабился Солонов.

– За что «вышка»?!

– Часового замочили.

– Ты замочил, не я.

– Менты разбираться не станут. Приговорят, и – точка. А прихватил я тебя, дурака, чтоб ты часового отвлек. Без тебя я бы к нему не подобрался.

– Скотина. Какая же ты скотина, Соленый! Он же мог меня из автомата!..

– Правильно! – вновь обернулся Соленый к идущему чуть сзади Монаху. – Мог – он тебя. А вышло, что я его. Сам суди, где выгода?

Они по-прежнему продирались через тайгу, уходя от зоны все. дальше и дальше. Кешка отчетливо восстановил в памяти эпизод их побега из лагеря, и ему стало страшно. Нет, страхом это чувство не назовешь. В такие секунды хочется упасть на землю, закрыть голову руками и кричать, кричать, кричать… Молить Бога о прощении и надеяться лишь на Его милость.

Господи! Как же он согласился на этот побег?! Зачем же он это сделал?! Что же теперь будет?! Ведь поймают их…


* * *

Прошедшей ночью Соленый разбудил в бараке Монаха.

– Вставай. Одевайся. Поговорим.

Отказать Соленому – подписать себе смертный приговор. Ну в лучшем случае быть избитым до полусмерти. Хотя неизвестно, что лучше – умереть или жить, будучи калекой с отбитыми почками и раздробленными ребрами.

Соленый повел Монаха в умывальник, который, естественно, в столь поздний час пустовал. Включил воду в двух кранах, чтобы никто не мог их подслушать, и заговорил на ухо:

– Сейчас ты пойдешь со мной, сявка!

– Куда?

– На волю. Хочешь на волю, нет?

– Да… – растерялся Монахов. – Но как?!

– Слушай внимательно. Со мной не пропадешь.

– Соленый, я боюсь! А что, если поймают?!

– Не поймают. Я все рассчитал…

Дорожки между отрядными бараками были хотя и слабо, но все же освещены. Соленый и Монах вышли на улицу и прокрались вдоль сборно-щитовой стены, маскируясь в тени строения. Добравшись таким образом до угла, они на мгновение остановились, чтобы осмотреться. Справа – столовая и клуб. Слева – забор, по верху которого витки колючей проволоки. Электронная система обнаружения, установленная по периметру лагеря, не работала уже с месяц. От заключенных сей факт держался втайне, но Соленому каким-то образом удалось об этом узнать. Значит, осталось всего ничего: нейтрализовать часового. Вышка, на которой находился вооруженный автоматом солдат батальона охраны, была прямо за бараком, скрывающим своей тенью двух заключенных.

– Монах! Пошел! – скомандовал Соленый и вынул из-за пазухи алюминиевую тарелку с отточенными краями.

Кешка чуть потоптался на месте в нерешительности, и Данилу Солонову пришлось подтолкнуть его.

Кешка выбежал в сектор наблюдения часового. Отчего-то прихрамывая, втянув голову в плечи и почти не двигая на бегу руками.

– Стой! – крикнул солдат, и по голосу было слышно, что он сам перепугался до крайности. Вряд ли за полгода службы в зоне ему приходилось предотвращать побег. – Стой! Стрелять буду!..

Внимание часового всецело было приковано сейчас к движущейся фигуре Иннокентия Монахова. В эту секунду из-за угла барака к вышке метнулся Соленый. В руке его блеснула тарелка – грозное оружие в умелых руках – и, движимая легким жестом, полетела в сторону солдата. Тот и шелохнуться не успел. Скорее всего, даже не заметил стремительно приближающуюся опасность.

Лишь мокрый, всхрип пересеченного горла. И удар автомата, соскользнувшего с плеча и упавшего с вышки на землю.

Монах, увидев это, в испуге присел. Соленый, напротив, не растерялся. Быстро подбежал к брошенному оружию, поднял его и устремился к забору. Очухавшись от первого испуга, Монах чисто автоматически последовал за ним.


* * *

Теперь они вдвоем шли по тайге, – условно говоря, находились на свободе. Продолжая оставаться в замкнутом пространстве совершенных преступлений.

– Слышь, Монах! – не оборачиваясь, произнес Соленый. – Что ты теперь делать-то будешь, как жить собираешься на воле?

– А разве будет теперь жизнь? – обреченно проговорил Кешка, – Словно шакал затравленный. Хоть вовсе не вылезай из этого проклятого леса.

– Ну не скажи! – возразил Соленый. – Спрятаться нужно. Здесь я с тобой согласен. Отлежаться, выждать, пока искать перестанут. А потом и документики себе справить можно, и зажить по-человечески. Вот ты, например, как бы жил, кабы не зона?

– Знаешь, – отвечал Монахов, еле поспевая за широко шагающим Соленым, – я ведь только на зоне и понял, как жить нужно. Мне бы пораньше за голову взяться да о жизни подумать!

– Ну подумал бы. И что?

– Я ж музыкант. Говорили, неплохой исполнитель.

– Скрипач, что ли?

– Не, пианист.

– Пианист-онанист! И где бы ты щас пианистил?

– Окончил бы консерваторию. По заграницам бы разъезжал, по конкурсам разным, – не вовремя размечтался Монахов. – Уважали бы меня все.

– Лажа это! Где б ты денег взял на жизнь?

– Деньги – не главное.

– Ты больной, что ли?

– Эх! Если б не зона…

– Да что ты заладил?! – вскипел Соленый. – Запомни, дурак, на всю жизнь: ДЕНЬГИ – вот что главное в жизни! За деньги люди глотки друг другу грызут. Исполнитель, говоришь? Ну-ну. Поглядел бы я на тебя лет через тридцать – старого, нищего и никому не нужного.

– А сам-то ты кем через тридцать лет будешь? Ты ж из лагерей не вылезаешь! – неожиданно для самого себя осмелел Монах.

– Не подфартило пока. Но ничего! Выпадет и мне удача. Помни слово мое: козырным я стану через тридцать лет. А ты как был сявкой, так и останешься. И еще запомни. Раз в зону попал, нет тебе обратно дороги. Хлебнувший однажды лагерной баланды на свободе подолгу не задерживается. В лагерь его потянет, как в дом родной. Поглядим, что будет через годы.

– Да лучше б нам с тобой не встречаться вовсе, – ответил Кешка.

– Тихо! – вдруг оборвал его Соленый. – Слышишь?

Из-за деревьев явно послышались человеческие голоса и собачий лай. Вдобавок ко всему над их головами откуда ни возьмись завис вертолет, выкрашенный в зеленый цвет.

Оба метнулись под густые кроны деревьев. Но было поздно. Их заметили.

– Раз-раз-раз!!! Раз-два-три! – резанул воздух громкоговоритель, установленный на борту винтокрылой машины. – Солонов и Монахов!!! Вас вижу!!! Г риказываю лечь на землю!!! В противном случае открываю огонь!!!

– Погань позорная!!! – истошно заорал Соленый и сдернул с плеча автомат.

– Соленый, сдаемся! – в истерике закричал Монахов.

– Молчи, падла! – рявкнул в ответ Солонов и передернул затворную раму.

И тут они заметили, что со всех сторон к ним приближаются солдаты с оружием наперевес. Войска сжимали кольцо грамотно. Двигались рассредоточенно, пригибаясь и используя в качестве прикрытия толстые стволы деревьев. Они не шли цепью, как обычно идут в наступление. Пара-тройка совершала перебежку, в то время как другая группа держала в прицелах беглецов. К тому, же солдаты передвигались неправильным зигзагом, что не позволяло Соленому прицелиться. Овчарки прервали лай, подчиняясь командам своих проводников, и теперь лишь злобно рычали, вздыбливая на холках шерсть. Псы, как видно, были прекрасно обучены.

– Не дамся!!! – вновь заорал Соленый.

С вертолета увидели подоспевших вовремя бойцов и чуть набрали высоту.

Теперь громкоговоритель прокричал с противоположной стороны опушки, разделявшей говорящего и преступников.

– Соленый! Сдавайся! Шансов уйти у тебя нет!

Это говорил подполковник Старцев.

– Заткнись, скотина!!! – выкрикнул в ответ Солонов. – В гробу я видал твои советы! Живым не возьмешь!

– Да на хер ты мне не нужен живой! Жизнь тебе самому нужна!

– Не лепи горбатого, легавый! Мне «вышка» светит! Или ты с собой помилование принес?

– Соленый, сдадимся, а? – вновь робко предложил Монахов.

Данил Солонов ответить не успел. Внимание его привлек человек в погонах подполковника, вышедший на середину опушки.

– Соленый! Монах! – выкрикнул человек. – Выходите! Деваться вам некуда! Вы все равно сдохнете в этом лесу!

Между тем кольцо продолжало сжиматься. Только теперь солдаты двигались не перебежками. Они пытались приблизиться к беглым скрытно и неслышно.

– Монахов! – продолжал кричать подполковник. – Ты же не убийца! Выходи! Сдавайся. Я обещаю сохранить тебе жизнь! Слово коммуниста!

Дальше события развивались с молниеносной быстротой. Кешка отодвинул рукой ветку, за которой прятался.

– Стой, гад! – крикнул ему Соленый. Но команда его не возымела действия.

Монахов решительно шагнул вперед. Подполковник, стоящий посреди опушки, замер, боясь сделать лишнее движение. А Кешка шагнул еще. И еще.

И Соленый нажал на спусковой крючок. Сухим треском ударила очередь. Соленый не целился. Он просто поводил стволом из стороны в сторону.

Подполковник и Монахов упали, скошенные пулями, одновременно. И тут же солдаты, уже ни от кого не прячась, бросились туда, откуда только что прозвучали выстрелы.

Майор Загниборода подбежал сначала к Стар-цеву.

– Товарищ подполковник! Товарищ… – Он приподнял руку офицера, взяв ее за запястье, и, не нащупав пульса, отпустил. Старцев был мертв. – Я застрелю этого гада!!! – дико заорал майор и сам кинулся в чащу леса.

Монахов в это время корчился на земле от боли. Пуля лишь задела ему мягкие ткани ног, не повредив кости. Двое солдат схватили его прямо за волосы и куда-то поволокли.

– Гадина!!! – до хрипоты орал на всю тайгу Загниборода, и, казалось, найди он сейчас Соленого, разорвал бы на куски голыми руками.

Солдаты тщательно прочесывали местность. Собаки рвались с крепких брезентовых поводков. Майор Загниборода метался из одного конца оцепления в другой, подгоняя замешкавшихся матюгами. Соленого след простыл.

Но вот на одном из участков люди и животные заволновались. Майор кинулся туда в надежде, что скоро схватит рецидивиста.

– Что здесь?! – задал он вопрос лейтенанту – командиру одного из подразделений.

– Сам не пойму, – растерянно отвечал тот, глядя на розыскных овчарок, жалобно скулящих и поджимающих хвосты. – Боятся чего-то.

Загниборода, проведший в тайге не один год, знал, что такую реакцию у здоровых и сильных собак может вызвать лишь появление поблизости крупного хищника. Волка или медведя. Немецкие овчарки хороши при охоте на людей, но там, где дело касается клыкастого обитателя тайги, работает лишь восточно-сибирская лайка, любимица местных егерей и промысловиков.

Внезапно Загниборода наткнулся на волчью яму. Она осталась, по-видимому, с прошлого года, но была сработана на совесть – хорошо замаскирована еловыми лапами и достаточно глубока. Глубока настолько, что на дне ее лишь смутно угадывался силуэт обессилевшего серого зверюги, скалящегося и вяло клацающего зубами.

Волк, должно быть, успел изголодаться и вымотаться в бессмысленных попытках выбраться наверх, – Загниборода видел, что при всей его напускной ярости он больше всего на свете хочет, чтобы люди вытащили его и дали возможность уйти.

– Не повезло, – тихо произнес майор.

– Что вы говорите? – спросил лейтенант, не расслышавший его слов.

– Я говорю, за добычей волчара ходил, – пояснил Загниборода. – Где-то неподалеку у него волчица с волчатами. Это как пить дать. Да не подфартило – в яму угодил.

– Может, вытащим?

– Конечно! – воскликнул майор. – А он тут перегрызет всех к едрене фене! Ты хоть раз волка живого из ямы таскал?

– Не-а, – честно признался лейтенант.

– Оно и видно. При всем старании несколько часов убьем, чтоб повязать его. А у нас Соленый еще где-то бегает.

– Он же сдохнет здесь, – сочувственно произнес лейтенант.

– Ну ты даешь! – возмутился Загниборода. – Тут люди гибнут! Ему лишь одним сейчас помочь можно…

Майор вытянул перед собой руку с пистолетом, который с начала поиска так в кобуру и не прятал. Но затем передумал.

– А ну дай! – выхватил у одного из солдат «Калашникова».

– Не стреляйте его, товарищ майор! – жалобно, почти по-детски, попросил лейтенант.

– Да пошел ты! Слюнтяй.

Короткая автоматная очередь разрубила таежную тишину. Зверь громко взвизгнул и затих. Навсегда.

– Вперед! – скомандовал Загниборода, возвращая оружие его владельцу. – Смотреть в оба! Тут волк похлеще рыщет. Утри сопли, лейтенант!

Цепь двинулась в глубь лесной чащи. Собаки вскоре пришли в себя. А лейтенант был угрюм и подавлен. Перед его глазами еще долго стояла сцена у волчьей ямы.

– Ух! Спасибо тебе, браток! – От осыпавшейся стенки ямы отделилась человеческая тень. Это был Соленый. Он потрепал мертвого волка по загривку. – Прости. Не хотел. – И принялся выбираться наверх.

Уходя от погони, Данил Солонов совершенно случайно угодил в западню, приготовленную для хищника. И поначалу даже не понял, что произошло. Отряхнувшись от комьев земли, он с ужасом увидел перед собой оскалившуюся волчью пасть. Первым желанием было дать по зверю очередь, пока тот не вцепился ему в глотку. Но голоса солдат, звучащие сверху, заставили его притаиться. И хищник, словно приняв Соленого за своего, не кинулся в драку, а лишь злобно и затравленно рычал, роняя из пасти рыжую пену.

Соленому удалось плавно подняться на ноги и прижаться к отвесному краю ямы. На всякий случай он держал наготове автомат, направив его стволом вверх, туда, откуда с минуты на минуту могли появиться солдаты.

И они появились. Но беглого никто не приметил. Даже Загниборода. Запах волка сыграл свою роль. Овчарки были настолько перепуганы близостью хищника, что о запахе разыскиваемого человека и думать забыли. Инстинкт самосохранения оказался сильнее дрессировочных навыков.

Ободрав в кровь пальцы рук, Соленый выбрался. Осторожно лег на живот, сжимая автомат, и еще долго лежал так, без движения, прислушиваясь к удаляющимся голосам. Войска уходили. Значит, вскоре представится возможность двинуться в противоположную сторону. К Известковой, правда, не прорваться. Там теперь посты. Ну да ничего. Тайга большая. Укроет…


* * *

Медсанчасть исправительно-трудовой колонии до рези в глазах «благоухала» запахами карболки, хлора, неистребимых мышей и клопов.

И все же здесь было хорошо по сравнению с теми условиями, в которых содержались зеки в общей жилой зоне. Каждый из невольных обитателей лагеря стремился попасть сюда всеми правдами и неправдами. Чтобы отоспаться и отожраться после изнурительных работ на лесоповале и пустой пайковой баланды. Каторжники глотали гвозди, пробивали себе животы электродами, надеясь заразиться, жевали дерьмо инфекционных больных, пили мочу желтушников, купленную за пять пачек черного чая. Способов улечься на больничные простыни множество.

«Мужикам» и «чертям» – простым работягам – всегда тяжелее блатных. Последние право «заболеть» покупали себе, отстегивая лагерным медикам деньги, присланные из воровского общака.

А дед Лёлик, из семидесяти пяти прожитых лет сорок проведший в тюрьмах да лагерях, безвылазно жил в лазарете, попивая коньячок и закусывая его лимончиком. Зоновской же черни приходилось гробиться в промышленной зоне до полусмерти, чтобы потом в бессознательном состоянии быть за ноги притащенными сюда.

Кешка Монахов угодил в лазарет, получив в подарок от Соленого четыре пули калибра 7, 62 миллиметра по ногам безвозмездно. Одна из них задела какой-то важный нерв. И теперь несостоявшийся беглец нежился на влажных, но почти чистых простынях в одноместной палате камерного типа. Решетки на окнах и обитая железным листом дверь были скорее символикой, так как бежать отсюда никто никогда не собирался. Лучше уж здесь, чем в отрядном бараке. И жрачка получше, и покой относительный.

Но Кешка не мог наслаждаться этим покоем в полной мере. Душу тревожила мысль: как менты повернут дело с побегом, не повесят ли на него убийство часового и подполковника? О, том, что Соленого не нашли, Монахов уже слыхал. Информация в лагере имеет свойство просачиваться даже сквозь стены. Значит, за все грехи Соленого ответчиком могут выставить его.

Настораживал тот факт, что за несколько дней пребывания в лазарете к нему ни разу не наведались менты из оперчасти колонии. И начальник не заходил. И объяснительных никто не требовал. Непорядок.

Как пить дать, подляну легаши задумали. А может, «вышка» ломится? От этой мысли все внутри холодело. Ведь могут же! Могут. Не найдут Соленого – расстреляют Монаха. Чтоб другим наука была.

– Скучаешь?

В палату вошел дед Лелик. Кряхтя и сопя, прошел к окну. Постоял там молча, глядя через зарешеченное окно на убогие лагерные строения. Пошамкал в задумчивости беззубым ртом и присел на табурет рядом.

– Эй! – крикнул, взглянув на неприкрытую входную дверь.

Тут же в проеме показалась голова солдата-краснопогонника. Боец был молодой, из недавно призванных. Он растерянно хлопал ресницами и всем своим видом показывал, что готов к труду и обороне. Солдат был приписан к лазарету в качестве фельдшера. На гражданке, наверное, окончил медицинское училище, а злодейка судьба забросила его служить в зону. Здесь же он почти официально состоял при Лелике не то адъютантом, не то денщиком.

– Давай-ка, милый, сообрази бердяево[10], – ласково, по-отечески прошамкал Лелик.

Солдатик бодро кивнул и исчез.

– Скучаешь, спрашиваю? – повторил Лелик, посмотрев на Монаха слезящимися выцветшими глазами.

Кешка лишь чуть приподнялся на кровати, не зная, как ему себя вести и что отвечать. Каждое слово авторитетного вора могло содержать подвох.

– Молчишь… Значит, боишься, – заключил старик. – Напрасно. Лелика не надо бояться. Лелик – первый человек в зоне. С Леликом дружить надо. Хочешь дружить с Леликом?

– Хочу! – с ненужным, наверное, в данной ситуации рвением ответил наконец Монах. Отказаться означало навлечь на себя дополнительные неприятности. Хотя, если быть до конца откровенным, отказываться и мысли не было. Просто очень уж неожиданно появился у него в палате старикашка, держащий в страхе и трепете всех без исключения заключенных. Лелик прочно удерживал трон положенца[11] на протяжении уже лет двадцати в любой зоне, где только ни находился.

Интонация, с которой было высказано «хочу», заставила Лелика усмехнуться. Он прищурился и еще несколько секунд пристально смотрел на Кешку, словно гипнотизируя его.

– Что, потрепали тебя, малек? – заговорил он наконец.

– Было дело, – чуть осмелел Монахов.

– Это к добру. Наука будет. Меня вон еще в двадцатых окрестили. В Питере. И жив, как видишь. Тут все от нутрей человека зависит. Ежели гнилые нутря, подлые, трусливые – лучше сразу в могилу закапываться. Ну а коли дух есть, неча пургу в сральник пускать. Оно ведь как бывает? Гладишь на человека – бармит[12] вроде правильно. А чуть придавят его – слизь наружу из нутрей прет фонтаном…

Монах Лелика и слушал, и не слушал. Он в большей степени интересовался, какого лешего этому басивале[13] от него понадобилось? Ведь неспроста же он ввалился! И солдатик уже вернулся в палату с подносом в руках. А на подносе огурчики соленые, сало с чесночком, капустка квашеная да водочка вольная «Пшеничная». Поставил солдатик поднос и шмыгнул за дверь, чтобы по первому зову Лелика вновь явиться пред светлые очи его.

– Расскажи-ка мне, милок, что да как там у вас было с Соленым?

Ах! Вот оно что! Значит, Лелик зашел, чтобы о подробностях побега разузнать. Чего ж не поведать? Тайны в этом нет никакой. Главное – не проговориться сейчас, что уговаривал Соленого вернуться в зону с повинной. Малодушие в лагере карается нещадно.

Выслушав в Деталях рассказ Монаха, Лелик достал из кармана пачку «Казбека» и закурил. После первой затяжки глубоко закашлялся, но вскоре справился с подступившим недугом и мокро сплюнул прямо на пол, в угол палаты.

– Ну пей, хлеб-соль кушай, – предложил авторитет, указывая жестом на поднос. Налил в два стакана водки и один протянул Монаху.

Выпили не чокаясь. Смачно закусили.

– Вот что я тебе скажу, – продолжил Лелик. – Среди чертей тебе больше делать нечего. Пора к людям[14] идти. Рывок[15] с Соленым тебя хорошо показал. О «вышке» небось думаешь? Не думай. Менты в любом раскладе на тебя две мокрухи не повесят. Дело нешутейное. У зоны с волей связь хорошая. Там, – Лелик махнул рукой в сторону, где должен был находиться забор с колючей проволокой, – все уже знают, что барбоса[16] и лампасника[17] замочил Соленый. А будут давить – не подписывайся. Вспоминай о том, что Соленый на воле, а тебя под расстрельную подводят. В общем, соображай, как жить дальше. Если надумаешь, скажи. Станешь человеком, я за тебя мазу держать буду[18].

Лелик не сказал больше ни слова. И не попрощался. Встал с табурета и вышел прочь, придерживая ладонью поясницу и морщась от застарелого радикулита. Оставил на тумбочке поднос с остатками водки и еды. А Монах смотрел на поднос и думал, не встанет ли ему эта жрачка поперек горла?

В тот же вечер ему поменяли простыни. Принесли свежие – чисто выстиранные, накрахмаленные и отглаженные. Монах даже представить себе не мог, что в условиях зоны возможно такое. Один из шестерок – прихлебаев блатных – занес комплект нового нательного белья и пару полотенец. Не просто чистые, а совершенно новые, ни разу не бывшие в употреблении! В тумбочке появились несколько пачек «Казбека», банки со сгущенкой-тушенкой, пачка черного чая и бутылка «Пшеничной».

Но все это лишь добавило Монаху тревоги. Не по плечу почести. Какую плату потребует Лелик за столь щедрые подношения?

До глубокой ночи Кешка ворочался с боку на бок и все никак не мог уснуть. Лишь закрывал глаза – виделись кошмары. И липкая испарина неприятно покрывала холодный лоб. Мерешилась красная неоштукатуренная кирпичная стенка, к которой его подводят для того, чтобы расстрелять. И явственно виделся черный ствол у самого лба.

Кешка настолько углубился в свои жуткие фантазии, что не заметил, как в палату, не зажигая света, вошел человек. И лишь когда тот присел на табурет, Монах с диким криком, забыв о простреленных ногах, вскочил и беспорядочно замахал руками, словно пытался отогнать от себя нежданного гостя. Но тут боль от четырех полученных ранений напомнила о себе, и он вновь повалился на койку с безудержным воем. Человек продолжал сидеть молча, пока Кешка не успокоился.

– Ты кто?! – в безотчетном ужасе спросил наконец Монах, разглядывая пришельца.

Тот был одет явно не по-лагерному. Плечи укрывало серое в черную точку пальто из драпа, из-под которого виднелись белая сорочка и темный галстук. На голове незнакомца была шляпа с широкими полями, а на руки надеты коричневые перчатки из тонкой мягкой кожи.

– Меня зовут Иван Иванович. Фамилия – Багаев, – представился мужчина, на вид которому было лет тридцать, а то и меньше. – А вы, я знаю, Монахов Иннокентий Всеволодович. Тысяча девятьсот сорок шестого года рождения. Из Ленинграда. Уроженец города Легница Польской Народной Республики…

Тот, кто назвался Иваном Ивановичем, без запинки рассказал Кешке всю его биографию. Не забыл упомянуть даже о мельчайших подробностях уголовного дела и материалов суда, по которым тот был и определен для отбытия наказания в колонию. Впрочем, Иннокентия удивила не осведомленность гостя: тот здорово смахивал на мента и вполне мог ознакомиться с личным делом осужденного Монахова. Резануло слух обращение, на «вы». Очень уж как-то приторно-интеллигентно и вовсе не к месту. Лагерный лазарет не лучшее место для светских любезностей.

– Вы больны? – участливо поинтересовался Иван Иванович.

– А вы – доктор? – кисло усмехнулся в ответ Кешка.

– Не угадали, – проговорил Багаев. – Так что же с вами произошло? По какой причине вы здесь оказались, в лазарете?

– Печальный результат неудавшегося побега, знаете ли, – произнес Кешка. – Если позволите, я закурю. – Поддержав дежурно-вежливый тон человека в пальто и шляпе, он достал из тумбочки «Казбек».

– Я вам «Беломор» предложу. Ленинградский. Не откажетесь? – улыбнулся Багаев, вытягивая из кармана коробку.

Монахов принял папиросу из его рук и закурил.

– А вы неплохо устроились! – заглянул Иван Иванович в тумбочку. – Что, в лагере нынче такие пайки?

– Добрые люди помогают, – ответил Монахов, насторожившись.

– О доброте людской я и собираюсь с вами поговорить, Иннокентий Всеволодович, – вновь растянул рот в улыбке Багаев.

«Что за сучья вежливость?!» – недоумевал про себя Кешка.

– Лично я, – продолжил Багаев, – желаю вам только добра. Потому и решился на столь необычную встречу. Согласитесь, вы не ожидали меня здесь увидеть среди ночи.

– Я вообще никого не ожидал сейчас здесь увидеть.

– И тем не менее я здесь.

– Меня расстреляют? – неожиданно для самого себя задал вопрос Кешка. Он на самом деле подумал, что этот человек пришел для того, что бы известить его о предстоящем приговоре, хотя и несколько странным образом.

– А вы так спокойно спрашиваете, словно давно готовы к этому или знаете, что такое расстрел, – сказал Багаев. – Хотите, я вам расскажу, что это такое?

Монахова начал раздражать этот слащавый франт при галстуке и в шляпе. Но он ничего не ответил. Лишь натянул одеяло под самый подбородок.

– Выездная Судебная коллегия за полчаса примет решение о применении по отношению к вам исключительной меры наказания. А затем вы будете метаться в холодной камере смертников, биться головой о стену и кричать во все горло, чтобы вас простили и помиловали. Но ни кто не услышит. В один пасмурный день откроются двери, вас выведут якобы на допрос и в длинном узком коридоре шлепнут выстрелом в затылок. Подойдет тюремный врач. Констатирует наступление смерти. И вас похоронят. Над могилой поставят лишь табличку с порядковым учетным номером. Ни имени, ни фамилии. – Багаев поднялся с табурета и размеренно заходил по палате. По мере того, как он говорил, тон его становился все более зловещим. И уже не было в голосе прежней вежливости и мягкости. Будто сама смерть разговаривала этой темной ночью с Кешкой. Ужас охватил его. А Иван Иванович продолжал: – И тело ваше будут жрать черви. Уже через три-четыре недели, при здешней сырости, от вашего тела останется только скелет. А через год могилу сровняют с землей. На том же самом месте захоронят очередного приговоренного. От вас не останется и следа. Вот что такое смертный приговор! – выкрикнул Багаев.

– Молчите! – заорал в испуге Монахов и укрылся одеялом с головой. – Уходите, прошу вас! Ну что вам от меня надо?! Что?!

Багаев подошел к кровати и сорвал с Кешки одеяло, швырнув его на пол. Монахов лежал, поджав под себя ноги и закрыв лицо ладонями. А Багаев остервенело топтал одеяло, валяющееся на полу.

– Вот! Вот! Вот что с вами сделают!!!

Обессилев, он вновь присел на табурет и закурил из той же пачки «Беломора». Выкурив папиросу в несколько затяжек, он вновь обратился к заключенному:

– А ведь это ты, мразь, убил часового и подполковника из Хабаровска! – От наносной вежливости не осталось и следа. – И ты, ты будешь за это отвечать! По всей строгости советского закона!

– Я не убивал! – глотая сопли, выдавил из себя Монахов. – Это Соленый!

– Нет никакого Соленого! Ты их убил!

– Нет!!!

– Да!!! – заорал Багаев.

У Кешки началась истерика. Его трясло как в лихорадке, из глаз катились слезы, из горла рвались нечленораздельные звуки.

Глядя на него, Багаев чуть заметно улыбнулся. Он был совершенно спокоен. Пружинисто поднялся на ноги и выглянул из палаты в коридор. Там его ждали начальник колонии и двое старшин-контролеров.

– Забирайте, – в приказном тоне сказал им Иван Иванович, кивком головы указывая на Монахова.

Старшины ворвались в палату и, подхватив Кешку за что ни попадя, поволокли из лазарета в пресс-хату. Уже через несколько минут его там молча и методично избивали металлическими прутьями и пинали ногами, пока он не потерял сознание. Затем обливали ледяной водой и снова били. Так продолжалось почти до самого утра.

– Ну вы мастер, товарищ капитан! – восхищенно произнес майор Загниборода, обращаясь к Багаеву, когда они вдвоем вернулись из лазарета в кабинет начальника колонии. – Думаете, законтачит?

– Не сомневаюсь, – уверенно ответил Иван Иванович. – Он у меня не первый. Главное, чтоб ваши соколики не перестарались. Убьют еще ненароком… И насчет моего… к-хм… мастерства. Гадость все это. И я просто вынужден этой гадостью заниматься. Тошно бывает.

– Что потом с Монаховым делать? – спросил Загниборода.

– С утра я продолжу с ним.

– Как скажете, – согласился майор, – Вам виднее. Только зачем он вам? Он ведь даже не с приблатненными! Какая польза?

– Вы меня недооцениваете! – укоризненно покачал головой Багаев. – Наша служба не даром хлеб ест. Мы из Монахова такого урку вырастим! И в правилки[19] будет допущен, и на пристяже[20] у меня прочно сядет.

– Наша колония одну особенность имеет, – несмело заговорил майор.

– Что за особенность такая? – с полуулыбкой спросил Багаев, словно знал, о чем хочет рассказать Загниборода.

– Лелик.

– А что Лелик?

– В законе он. Зону держит. Его авторитет покрепче нашего с вами будет.

– Нашли чем гордиться. Это называется бардак. Потому и Соленого проморгали. Чистить колонию пора…

– Хотел бы я знать, каким образом?

– Теперь это уже мое дело, – загадочно ответил Багаев. – Побег Соленого показал, что блатные ваши стали неуправляемы. Соленые, Лелики, Барсуки… Внесем в их состав некоторые изменения…


* * *

Соленый, отлежавшись в течение дня, всю ночь двигался по тайге в одному ему известном направлении. Уже брезжил рассвет, над сопками поднималось красное дальневосточное солнце, над деревьями и болотами поплыли клубы испарений.

Деревья и кустарник стали реже, и вскоре впереди показалась бескрайняя марь – непроходимое болото. По осени здесь полным-полно морошки и голубики, а сейчас лишь перегнившая жидкая растительность. На самом краю мари уныло глядела на свет Божий единственным подслеповатым оконцем ветхая избушка. Из трубы поднимался в небо сизый дымок, явственно говоря, что обиталище не заброшено.

Под ногой Соленого хрустнула ветка, и тут же из-под крыльца с оглушительным лаем выскочила крупная, дымчатой масти лайка. Она неслась в сторону Соленого с явным намерением разорвать его на части. Тот остановился и, расставив широко ноги, передернул затвор автомата. Он готов был уже нажать на спусковой крючок, когда на крыльце домика появился бородатый человек и басовито крикнул:

– Урман! Ко мне!

Пес встал как вкопанный и, злобно рыкнув, повернул обратно. Опустив ствол, Соленый шагнул к избушке. В руках бородача тоже было оружие – охотничий карабин. Завидев Соленого, человек и не подумал стрелять.

– Утро доброе, хозяин! – поприветствовал его беглый зек.

– Здравкуй, каторжанин! – ответил бородатый. – Коли с миром, ходи сюды.

– С миром, – ответил Соленый и приблизился.

Узнать в Соленом беглого зека особого труда не представляло. Черные ватники вольные люди здесь не носят.

Пес продолжал ворчать, шерсть у него на холке встала дыбом. Хозяин поглаживал его, стараясь успокоить.

– Дашь водицы? – спросил Соленый.

– Проходь, напейся, – ответил бородач, пропуская его в избу. Урман изловчился и хватанул-таки нежданного гостя за голенище кирзового сапога.

– Тить мне! – прикрикнул на него хозяин и вновь загнал под крыльцо.

Усадив Соленого на широкую дубовую лавку, бородач стал накрывать на стол. Шмат сала, неочищенную вяленую тушку горбуши, алюминиевую миску с вареной красной икрой. Эмалированный бидон с самогоном – само собой!

– Хлеба нема, – угрюмо сказал хозяин.

– Без хлеба сойдет, – ответил Соленый, присаживаясь ближе.

Ели молча, следуя непреложному закону тайги: пришлого сначала кормят, а уж потом пристают с расспросами. Выпив добрые две кружки крепчайшего мутного самогона и вычистив деревянной ложкой миску с икрой, Соленый насытился. Хозяин лишь пригубил из своей кружки и символически закусил ломтиком сала, который отрезал здоровенным ножом.

– Чаво побёг-то? – задал первый вопрос бородач.

– Да там, знаешь, не сахар…

– Знаю, – насупился бородач. – Поболе твово знаю. Сам красненькую[21] тянул от звонка до звонка. Берия, сука лупатая.

– Враг народа, что ли? – Соленый посмотрел на него с интересом.

– А чаво, не кажусь?

– Не похож.

– Чем жа?

– Говоришь по-местному. Политики все городские, грамотные.

– А я не городской. С Горошинского лагеря политик сбёг. Перад самой войной было. А я тамо-тить жил аккурат неподалеку, на хуторе. Ну дык, значица, укрыл я его. А чекисты стукали чераз месяц. И его заарестовалы, и меня до кучи. Вот в Соловецкий монастырь и угодил. Патома вышел и сюды Подался. Домишку срубил. С тех пор и живу тута один бобылем.

– А чем живешь-то?

– Зверя в тайге беру. Соболя тута кондовые! Рыбка горбуша опять же на нерест рядом по речке проходит. Это в октябрях. Добываю, в охотхоз сдаю. Тута рядом, три дней пёхом.

– А что, с охотхозяйства они сами к тебе за зверем приходят?

– Не-е. Ко мне никто не приходить. Тута жа болота всюду-тить, не проберешься, коли пути не ведашь. Такось я иду, соболя, белку, рыбу сдаю. Хлеб, соль, спички купляю и – до дому.

– Ну давай еще выпьем! – приободрившись, предложил Соленый. – За знакомство. Тебя как звать-то?

– Платон я, Куваев, – назвался бородач, разливая крепкий брусничный самогон по кружкам.

– Меня Петром зови.

– А по фамилии? – так уж повелось у таежников – каждый должен фамилию назвать, чтоб ясно было, какого роду-племени.

– Петров моя фамилия. Ну, поехали!

Огненная жидкость приятно обожгла желудки. Данил Солонов, назвавшийся Петром Петровым, накинулся на тушу краснорыбицы, тянувшую на добрые пять килограммов. Платон же вновь чуть надкусил сала, хотя выпил в этот раз прилично.

– А ты не боишься, Платон, вот так запросто чужого человека к себе впускать, кормить-поить? Вдруг я тебя того…

– На кой я тебе сдался? – искренне удивился Платон. – Нешто изба моя приглянулась? Дык живи без лихоима[22]. Взять у меня нечего. Соболя нема. Икра тока да краснорыбица. А пошто ёна табе? Грош цена в базарный день. Тока с водкой и едать. А чаво, лихимать будешь? – Платон весело глядел на собеседника: пошутил тот, наверное!

– Да нет, Платон! Это я так, к слову.

– Ешь давай лучша, – широко улыбнулся бородач, довольный тем, что гость не со злом пришел к нему.

Коренные жители таежных земель просты и бесхитростны. С давних пор и по сей день в глубинке, на дальних хуторах, дома не закрываются на замки, а каждому гостю рады как родному брату. Не был исключением и Платон Куваев, принявший радушно беглого каторжанина. Даже автомат в руках пришельца не смутил старого охотника. Пошел человек в сопки – без оружия никак не возможно. Зверя дикого вокруг полно. А то, что люди порой хуже зверя, – так не все ж лихоимы! Сказал же беглый: с миром пришел. Людям верить надо.

И все же насторожился охотник. Что-то кольнуло внутри. Он поднялся с лавки, на которой сидел, и направился к двери, не забыв прихватить свой карабин и сунуть нож, которым резал сало, в ножны.

– Ты куда? – спросил Соленый.

– Собаку кликну. Кормить пора.

Выслушав объяснение Платона, Соленый тут же взялся за автомат. Не схватил его, а лишь положил руку на цевье. Дело в том, что все таежные промысловики держат своих лаек на подножном, можно сказать, корме. Псы мышкуют, подобно лисицам, у речек на мелководье ловят рыбу. Ну а коли не везет с охотой, живут впроголодь. Таким образом без особых усилий сохраняются рабочие качества собаки. Подкармливаются они лишь в крайнем случае, когда пропадает мелкий грызун в округе или ударяют крепкие морозы. Соленый об этом прекрасно знал. Значит, бородач не случайно решил позвать кобеля в избу.

– Урман!

Платон стоял на пороге, когда Соленый тихонько отомкнул штык от ствола и положил его на лавку рядом с собой.

Пес, весело виляя пушистым, круто загнутым вверх хвостом и поджимая короткие острые уши, подбежал к хозяину. Он уже свыкся с присутствием в избе постороннего и практически не обращал на него внимания. Нет, не сказать, чтобы вовсе не замечал. Но уж не рычал – точно. Они вдвоем вернулись в горницу. Кобель улегся у порога, а Платон не сел за стол, оставшись у дверей. Он не спеша поднял на Соленого ствол и тихо, без нажима произнес:

– Ружжо свое в сторонку положь.

Как только Урман увидал, что хозяин поднял карабин, он тут же вскочил на лапы, напружинился и обнажил белые острые клыки, демонстрируя гостю полную решимость к атаке.

– Ты чего, Платон? – изобразил удивление на лице Соленый, одновременно кладя руку на металлическую рукоять штыка[23].

– Ружжо, кажу, положь! – Платон повысил голос и передернул затвор, вгоняя патрон в патронник. – От греха подальше.

– Хорошо-хорошо! – с виду охотно подчинился Соленый. Он не торопясь взялся за цевье автомата и, положив оружие на столешницу, ото двинул его от себя, ближе к Платону.

Охотник чуть отвлекся, наблюдая за движением автомата по столу. И в это мгновение Соленый, падая на пол, коротким взмахом послал штык в хозяина избы. Урман с диким лаем кинулся на Соленого. Охотник выстрелил, но пуля не достигла цели. А вот узкое лезвие штыка глубоко вонзилось Платону в плечо. Вскрикнув от боли, Платон Куваев повалился, пытаясь вытащить клинок из кровоточащей мышечной ткани.

Урман тем временем вступил в борьбу с Соленым. Ему удалось ухватить его за ногу, не дав возможности подняться. Но почувствовав клыки пса, Соленый лишь еще больше озлобился, начисто забыв о боли. Он изо всех сил сжал горло собаки и принялся ее душить. Пес разомкнул челюсти, но тут же снова ухватился крепкими зубами за руку, душившую его, чуть выше локтя. Так они катались по полу до тех пор, пока Соленый, изловчившись, не схватил животное за задние лапы. Он все же поднялся и, оторвав Урмана от твердой опоры, что было силы саданул его об угол стола. Тело собаки обмякло и лишь содрогалось. Лапы мелко сучили, а из пасти пошла обильно розовая пена.

Заметив, что Платон освободился от воткнутого штыка, Соленый кинулся к автомату. Длинная очередь ударила точно в цель. Грудь Куваева была пробита насквозь, и из нее фонтаном хлынула кровь, заливая грязный дощатый пол избы, просачиваясь в щели и на глазах собираясь в сгустки.

Тяжело дыша и утирая с лица пот, Соленый осмотрел укусы, нанесенные псом. Они были неопасны. Отчасти защитил зековский ватник. Тогда он подошел к столу и налил себе из бидона полную кружку самогона. Опустошив ее, закусывать не стал. Лишь утерся рукавом. Закурил. Сел на лавку. Потом вдруг резко вскочил и, подбежав к мертвой уже лайке, ударил ее носком сапога по голове.

– У, падла рваная! – зло сплюнул.

Мельком осмотрев избу, Соленый остановил взгляд на иконе с изображением святой Девы Марии. Доска была подвешена в углу под невысоким закопченным потолком. Перед ней крепились две плошки с фитилями и медвежьим жиром. Икона старая и потрескавшаяся. Но краски на удивление хорошо сохранились. И пыль, видать, Платон вытирал с нее исправно. Подойдя ближе, Соленый сунул руку за доску. Нащупав там тугой сверток, он вынул его.

В свертке оказались бумаги промысловика. Какие-то справки из охотничьего хозяйства, удостоверение на карабин, разрешение на добычу соболя и паспорт на имя Кунаева Платона Игнатьевича, уроженца поселка Тырма, Хабаровского края, Верхнебуреинского района.

«Тырма» в переводе с языка аборигенов на русский означает ведьма. Соленый слыхал об этом поселке, затерявшемся в глухой тайге и населенном потомственными охотниками. Но располагался сей населенный пункт далеко отсюда. Да и не собирался туда беглец из страха быть случайно разоблаченным.

Повертев в руках серо-зеленую книжицу паспорта с буквами «СССР» на лицевой стороне, приглядевшись к фотокарточке, Данил Солонов сунул его к себе в карман. Но затем, передумав, выложил на стол. Он стащил с высокой русской печи кое-какую одежду убитого охотника и принялся переодеваться. Зековскую робу бросил в пылающую печь. Дождался, пока сгорит, и залил огонь водой из ведра. Автомат со штыком спрятал под одной из половиц. Нашел в сенях вещмешок, который до отказа наполнил съестными припасами. Захватив карабин, нож, все документы вместе с паспортом, он оставил осиротевшее жилище.

Путь его лежал теперь на Ургал. Не так далеко от зоны. Но этим и удобно. Ни одной ментовской сволочи в голову не придет искать его там. Ургал, по-русски – Стремительный, был населен пришельцами с других земель. Жили здесь даже японцы – военнопленные со Второй мировой войны, осевшие на дальневосточных просторах Советского Союза в качестве невыездных и практически подневольных даже после официального освобождения. Здесь никто не интересовался делами соседа. Каждый сам за себя. В почете был вечный принцип «Моя хата с краю». Новый человек не вызовет подозрений. Значит, есть возможность смешаться с местными, притихнуть на время.

Расчет Соленого был точен. Он не успел прорваться к Известковой. Войска уже оцепили тамошний район и ждут его появления со дня на день. Хабаровск, Иркутск, Благовещенск тоже заблокированы. Подняты на ноги все силы уголовного розыска. А Ургал, расположенный в сутках ходьбы от его родного Чегдомына, вне подозрений. Тут его никто искать не будет. Да и милиционер всего один на сто квадратных километров. Спившийся вконец старшина-фронтовик, разъезжающий в телеге на старой сивой кобыле с бутылкой браги в руках и соленым огурцом в кобуре. Он-то и повстречался Соленому уже на подходе к поселку.

Телега скрипела ржавыми осями, грозя вот-вот развалиться на одной из ухабин размытой дороги. Кобыла еле шевелила отяжелевшим крупом и, казалось, спит на ходу. Старшина отхлебывал из горлышка мутную жидкость и время от времени погонял вожжами.

Беглец вышел из-за кустарника на обочину.

– Эй! Командир! – окликнул он старшину, когда дистанция между ними сократилась метров до пяти.

А старшина и не видел его, крепенько залив глаза брагой.

– А-а! – вскрикнул он от неожиданности. – Тпру! Стой, косолапая, дрить твою мать! Стой, говорю! – А кобыла и не думала упрямиться. Она давно уже остановилась. Видать, старшину здорово «штормило» от выпитого.

– На Ургал идешь, командир?

– Ну иду, – тряхнул головой милиционер. – А ты кто такой будешь?

– Да с Тырмы я. Перехожий[24]. Подвезешь?

– Коли документы есть, подвезу. А нет, так заарестую. Тут беглый шатается, слыхал? Давай пашпорт!

– Вот он, мой пашпорт! – усмехнулся Соленый, протягивая старшине потрепанные и размытые «корочки». Внутренне он весь напрягся и готов был в любую секунду сорвать с плеча карабин.

Рискнув таким образом, он шел ва-банк. Въедет в поселок вместе с милиционером – вмиг все вопросы отпадут у местных сами собой. Ну а заподозрит чего служивый, так Соленый уложит его прямо здесь, на таежной тропе, которую и дорогой-то назвать смешно. И труп его зверье в одну ночь растащит. По весне голодуха.

– А! Ну тады другой разговор! – обрадовался участковый, мельком взглянув на документ с маленькой выцветшей фотокарточкой. – А то мы тута трёх дней как беглого ищем. Не слыхал, да? – во второй раз спросил он.

Прикинув, что Тырма достаточно далеко и находится в медвежьей глуши, Соленый ответил, что слыхом не слыхивал ни о каком беглом. Уселся на телегу, и та вновь заскрипела, жалуясь немой тайге на проржавелость своих колесных осей.

– Пить будешь? – спросил старшина, протягивая Соленому бутылку. – За знакомство!

– А давай! – бодро махнул рукой Соленый, которого с этой минуты все будут звать-величать Платоном Игнатьевичем Куваевым.

Так они и скрипели на милицейской телеге, попивая бражку из одной бутылки, вяло разговаривая друг с другом ни о чем и поглядывая на поросшие хвоей сопки: скоро ли там появится Ургал?

– Ты чего задумал? – удивленно спросил старшина-участковый у Соленого, когда тот при въезде в поселок спрыгнул с телеги.

– Да пойду пошукаю, где переночевать, – ответил тот с видимой озабоченностью.

– А чавой шукать? В маёй хате места хватит. Ехаем ко мне! – пригласил милиционер. – С хозяйкой познакомлю. За жизнь поговорим. Опять жа, выпить найдется завсегда.

Лучшего варианта и придумать было нельзя. Под одной крышей с местным участковым можно чувствовать себя в полной безопасности. Эх! Погубят Россию дороги и дураки!..


* * *

– Я рад приветствовать тебя в это прекрасное весеннее утро тысяча девятьсот шестьдесят пятого года! – В палату Монахова бодрым шагом вошел капитан Багаев.

Осужденный Монахов лежал на своей кровати весь в кровоподтеках, не в силах пошевелить конечностями. Всего несколько часов назад его прекратили бить и вернули из пресс-хаты в лазарет. Хотелось просто умереть, чтобы раз и навсегда прервать жуткую череду кошмаров. Но расстаться с жизнью не дали. Лагерный врач достаточно квалифицированно оказал ему помощь, тщательно обработав открывшиеся пулевые отверстия в ногах и дав приличную дозу обезболивающего. Кешка с большим трудом раскрыл глаза и затравленно посмотрел на Ивана Ивановича.

– Если слышишь меня, покажи глазами, – продолжал капитан. Впрочем, его специального офицерского звания Монахов не знал. Тот по-прежнему был одет в пальто и шляпу. И курил «Беломор», пуская в потолок густые клубы дыма.

Поняв, чего от него хотят, зек два раза пошевелил ресницами.

– Во-о-от! Уже лучше! – обрадовался Багаев. – Ты меня услышал. Это здорово. Теперь слушай внимательно, голубь мой. Этот день станет самым важным днем всей твоей сраной жизни. Я пришел сюда для того, чтобы подарить тебе возможность выжить. Или ты выполняешь все, что я тебе сейчас скажу, или будешь запущен на орбиту по полной программе.

С выражением «запустить на орбиту» Кешка Монахов был знаком. Сие мероприятие включало в себя целый каскад пыток и издевательств, применяемых к непокорному зеку как со стороны лагерной администрации, так и со стороны воровской элиты. Чаще, правда, на орбиту запускались «мужики» и «черти», исправно работающие на производстве, но чем-то не угодившие той или иной прослойке власть предержащих. Блатные умело лавировали в хитросплетениях лагерных интриг и редко попадали между молотом и наковальней. Опущенные – барачные педерасты – ходили в неприкасаемых. Их могли только попользовать в физиологическом смысле. Иногда вгрупповую. Бывало, что и с последующей отправкой в лазарет. Поставить опущенного на четыре кости – не грех. Но марать о них руки не желал никто. Они и живут-то во всех лагерях, как раньше, так и по сей день, отдельной приниженной кастой, отделившись от общих нар шторкой, питаясь из продырявленной посуды, общаясь по-человечески только в своем кругу. Да и можно ли считать человеческим общением разговоры о том, кто, когда и как тебя изнасиловал?

Запуска на орбиту в зоне боялся каждый. Потому что из пятерых запущенных трое кончали жизнь самоубийством…

– Ты готов воспринимать мои слова? – спросил Багаев.

– Да, – всхлипнул в ответ Монахов.

– На орбиту хочешь?

– Нет…

– Значит, с сего момента начинаешь работать на меня, – спокойно произнес Багаев. – То есть не на меня лично. На службу, которую я представляю.

И от этих слов у Кешки помутилось в глазах. Ничего более страшного никто ему предложить не мог. Стать стукачом, ссученным, работать на ментов означало подписать себе смертный приговор. Блатные, не дай Бог, узнают, не поверят ни единому его слову, не примут никаких оправданий. Предложение этого пижона неизбежно приведет к гибели. В лучшем случае заточка в бок обеспечена.

– М-м-м! – спазмы сжали горло, и Кешка бешено замотал головой, давая понять, что не сделает этого ни при каких условиях. Из глаз его покатились крупные слезы, а лицо скорчилось в жуткой гримасе.

– Ты не мычи мне здесь! – чуть прикрикнул капитан. – Сделаешь все, что я тебе говорю, – жив останешься. Откажешься – заживо сгниешь.

– Нет! – истерически выкрикнул Монах.

– Вспомни ночь. Тебе понравилось? Так будет повторяться каждую ночь и каждый день на протяжении долгих месяцев. Тебя просто забьют. Ты будешь медленно и верно умирать. И никому до тебя не будет дела. Расстрел покажется тебе избавлением от мучений. И ты сам будешь просить, чтобы тебя расстреляли. А тебя будут только бить. Потом, полуживого, бросят в петушат-ник к пидорам. В первую же ночь кто-нибудь из «шестерок» того же Лелика разорвет тебе задницу. Я это запросто устрою. Верь моему слову.

Иван Иванович прошелся от кровати к окну и вернулся обратно.

– Смотри, я выкуриваю эту папиросу и ухожу. Больше ни о чем с тобой разговаривать не стану. После моего ухода будем считать, что судьба твоя решена раз и навсегда.

Багаев курил, а Кешка, изнывая от физической и душевной боли, судорожно размышлял, что же ему теперь делать. Похоже, наступил тот самый случай, когда выбора нет. Откажется – этот пижон в шляпе заморит его, как и обещал. Согласится – тоже не сладко придется. Но, возможно, ему еще удастся выкрутиться, перехитрить этого гада…

Докурив папиросу до самой гильзы, капитан Багаев не торопясь направился к выходу. Шаги его гулко отдавались в отбитой голове Монахова. Иван Иванович уже взялся за ручку двери, когда Кешка со слезами выдавил из себя:

– Согласен…

– О! Это уже прогресс! – довольно воскликнул Багаев, возвращаясь к кровати и присаживаясь на табурет. Не скрывая торжества победителя, он полез в тумбочку и достал оттуда бутылку «Пшеничной», которую вчера оставили Кешке люди Лелика. – Это дело надо обмыть! – И разлил водку по стаканам. Всю поллитровку разом. Граненая тара оказалась наполненной до самых краев.

Кешка потянулся было к стакану, чтобы выпить и хоть как-то снять напряжение, но от одного запаха водки его чуть не вывернуло наизнанку: видимо, внутренности были прилично отбиты. Багаев же отточенным движением поднес граненник к губам и, широко раскрыв рот, опрокинул жидкость в себя, даже не поморщившись.

– Ну сказывай, друг мой ситный, голубь сизокрылый, – начал самым что ни на есть дружелюбным тоном Иван Иванович. – О чем вчера, накануне моего прихода, с Леликом говорили?

Испуг еще не прошел, и Кешка, вытаращив глаза, лишь беззвучно шевелил губами. Его ничуть не удивила осведомленность Багаева. Все, что бы сейчас он ни сказал Монахову, казалось сущей безделицей по сравнению с кошмаром, испытанным в пресс-хате. Но отвечать на вопросы этого человека было неимоверно трудно. Он гипнотизировал своей безраздельной властью и растаптывал каждым взглядом.

– Чего молчишь? Расскажи, как обсуждали детали неудавшегося побега, как предлагал он тебе перекинуться к блатным, как затем принесли тебе свежие простыни и чистое белье, жрачку вон. – Иван Иванович кивнул в сторону тумбочки.

– Вы же сами все знаете… – подавляя дрожь в голосе, выговорил Монахов.

– Вот именно! – поднял Багаев вверх указательный палец. – МЫ знаем ВСЁ! И будем знать о каждом твоем шаге. Говори!!! – заорал Багаев. – Предлагал Лелик к блатным перебраться?! Ну!!! – Он низко склонился над кроватью.

– Не бейте!!! – срывающимся на писк голосом взмолился Монахов, инстинктивно закрывая голову руками. – Предлагал! Предлага-а-ал!!! – Протяжный визг его перешел в захлебывающееся рыдание.

– Полноте, Монахов, – отреагировал Иван Иванович на его истерику. – Не слезы лить нужно, а о судьбе своей побеспокоиться.

Терпеливо подождав, пока Кешка перестанет рыдать, капитан продолжил:

– Будешь выполнять, что я скажу, никто тебя пальцем не тронет. Слово коммуниста. И все у тебя в жизни сложится хорошо. – Надо заметить, что тон у Ивана Ивановича стал размеренным. В нем явственно слышались уже деловые нотки. Судя по всему, он готов был приступить к главной части разговора, и Кешка Монахов немного успокоился.

– Что я должен делать? – спросил он, вытирая слезы и приподнимаясь на больничной койке.

– Через несколько дней ты вернешься в отряд, – начал Багаев. – И для начала подгребешь к Барсуку. Так-то, голубок!.. И еще запомни. Может, я излишне резок с тобой… и с такими, как ты. Но вы для меня – враги. Потому что мешаете спокойно жить нормальным людям. Я рвать вас буду зубами, если понадобится. Пока жив… – Тут он на минуту задумался. – Ну а коли хочешь доказать, что не враг, помогай. Советую определиться, на чьей ты стороне. Будешь с ворами – пропадешь. В общем, думай.


* * *

…Лелик доживал.

Лагерная жизнь его подходила к концу. И жизнь вообще – тоже. «Всему есть барьер!» – кричал частенько майор Загниборода, доведенный проделками зеков до отчаяния. Теперь же старый вор видел перед собой барьер в несколько другом смысле. Предел скитаниям по тюрьмам, лагерям и пересылкам. Как и полагалось вору в законе, семьи у него не было, домом не обзавелся, богатства не нажил. И никто его на воле не ждал. Срок этот был для него последним. В колонии он собирался умереть и быть захороненным на лагерном кладбище под неприметным учетно-регистрационным номером.

Но не этот печальный факт тревожил сейчас академика лагерных наук и корифея отечественного криминалитета.

Чутье подсказывало, что отойти в мир иной он может не естественной смертью, а от заточки, которую с удовольствием вставят ему между ребер любимые кореша. Есть еще один вариант – петля. Повесят и скажут, что так и было. Могут в топку котельной запихать… Да мало ли, чего могут? И не останется тогда на земле этой грешной даже доброго имени честного и благородного вора в законе – Лелика. Не хотелось бы уходить с позором.

А растревожило его появление в зоне Ивана Ивановича Багаева.

Знакомство их было давним. Произошло это в ту пору, когда посты Председателя Президиума Верховного Совета и Генерального секретаря ЦК КПСС занял Никита Сергеевич Хрущев. Политика предыдущего вождя мирового пролетариата была им признана бестолковой, и «бестолковщина» активно искоренялась во всех отраслях народного хозяйства. Преобразования и реформы коснулись в первую очередь Министерства внутренних дел. По исправительно-трудовым учреждениям Страны Советов покатилась мощная волна чисток да проверок. Лелик отбывал тогда срок за разбой, учиненный в подмосковном Щёлкове. Разбомбили в пух и прах магазин военторга. Но, к счастью, никого не убили. Лишь пригрозили обрезами, загнав продавцов и завмага в подсобки, из которых благополучно отгрузили приличную партию монгольских дубленок из ламы. И дали Лелику червонец. Отбыв трёху, он в один прекрасный день был вызван на допрос. Следователь представился Иваном Ивановичем. На вид ему было чуть больше двадцати, и Лелик всерьез его сразу не воспринял. А тот взял да и сообщил между прочим, что дело рецидивиста Леонида Прибаева, то бишь Лелика, подано на пересмотр.

– Никак амнистия светит? – криво усмехнулся Лелик, глядя, как волнуется перед ним молодняк.

А «молодняк» вдруг неожиданно перестал волноваться, вытащил из-под стола кусок арматуры и собственноручно отделал Лелика, как Бог черепаху. Еле откачали тогда вора в тюремной больнице. А когда оклемался Прибаев, спросил у Ивана Ивановича, зачем же тот бил его.

– Чтоб знал, уёжище, с кем дело имеешь, – спокойно ответил тогда лейтенант Багаев. – Я вас, тварей уголовных, пока жив, в землю загонять буду. Чтоб кровь честным людям не пили. – И врубился Лелик, что перед ним волчонок, который очень скоро станет матёрым волком. А тот его еще и папироской угостил.

И сообщил заодно, что не амнистия ждет Лелика, а смертный приговор.

Не поверил Прибаев. Уж ему-то, вскормленному на лагерной баланде, будет этот молокосос лапшу на уши вешать!

– Я на понт тебя не беру, – сказал лейтенант. И ушел.

Лелик долго думал, зачем вообще появился в его жизни Багаев. Пришел, избил, пообещал «вышак» и отвалил как ни в чем не бывало. Но на понт действительно не брал. Потому что вскоре состоялось дополнительное выездное заседание суда и Лелика приговорили-таки к исключительной мере наказания.

Вторая встреча с Иваном Ивановичем состоялась уже в блоке тюрьмы, отведенном для смертников, тех, кто дожидался исполнения приговора. Провел там Прибаев почти полгода. Строчил прошения во все инстанции, требовал разобраться, орал во всю глотку, что произошла судебная ошибка. Без результата. Никому он на хрен не был нужен. Только Милка, деваха с воли, маляву скинула[25].

«Здравствуй, мой любимый, дорогой Ленечка! Откудова ж ты прознал про сыночка? Я так рада была, когда добры люди передали от тебя посылочку с вещичками да письмецо! И за цветочки тебе спасибо! Значица не забыл ты нас. А сыночка Ленькой назвалав твою честь. Он родился через полгода после того, как тебя за военторг посадили. Мы ждем тебя и любим. Ты освободишься, и заживем мы счастливо…»

И все такое прочее. Знать не знал Лелик, что у него на воле сын растет. И письма Милке не писал, не говоря уже о цветах и посылке. Но про все забыл, когда строки эти читал. Горло перехватило от волнения, слезы из глаз сами полились, и сердце чуть не остановилось. Любил ведь он эту шалаву Милку. Ох как любил!

И вдруг появляется Багаев. Точнее, Лелика выводят к нему, в комнату для допросов.

Сидит лейтенант за столом, улыбается приветливо. Лелик перед ним стоит в парадном полосатом мундире приговоренного.

– Чего надо? – спросил угрюмо Лелик. Он давно смирился с судьбой и приготовился умереть. Даже письма писать в инстанции перестал к тому времени. Вот только о Милке думал. Не мог забыть.

А лейтенант спроста:

– Жить-то хочешь небось?

Не ответил Лелик. Глаза только закрыл. А перед глазами Милка с ребенком на руках. Страх как жить захотелось.

Противоречивая она – человеческая натура. Уже приговорен. И знаешь, что нет пути назад. «Стенка» неизбежна. А все ж таки надеешься на чудо до последней секунды. По коридору тебя поведут на расстрел, а ты надеяться будешь. И никак по-другому.

– Не боишься? – вновь спросил лейтенант, имея в виду приговор суда.

– Я ничего не боюсь, – сказал Лелик.

– И смерти?

– И смерти. Все там будем.

– Милка снится по ночам, ребеночек, – как бы размышляя, проговорил лейтенант. – С ума сходишь, да?

– Ах ты гнида! – кинулся на него Лелик. Но тут же получил удар в голову. Потерял сознание.

Очнулся, а перед ним снова рожа Багаевал

– Слышь, – говорит, – я тебе жизнь предлагаю, а ты упорно к своему «вышаку» идешь. Письмо вот бабенке твоей писал, старался, чтоб почерк подходил, на вещички потратился. Где благодарность, не вижу?

И сломался Лелик. Подсунул ему Багаев какие-то подписки-расписки, настучать на кого-то заставил. И – пошло-поехало. Большим специалистом оказался Иван Иванович, невзирая на годы свои молодые. А специальность его была – вербовать среди зеков осведомителей. И не шушера интересовала Багаева. Он играл только по-крупному.

И Лелик не нарушал правил игры, навязанных Багаевым. Продолжалось это до тех пор, пока не предложили Лелику его блатные кореша короноваться на вора в законе. Ведь у них-то он оставался вне подозрений! И короновали. Вот тут и струхнул Прибаев по-настоящему. Как уцелеть меж двух огней?

Не выполнил однажды очередное поручение вербовщика. Не захотел перед своими лишний раз подставляться. Тот вызвал осведомителя на конспиративную встречу. Отказался, не пришел. Перепугавшись вусмерть, бросился в бега. Тщательно скрывался. А Багаев и не искал особо. Знал: рано или поздно вор заявит о себе.

Много лет прошло. Спалился Лелик на очередном деле и угодил в лагерь. Поначалу ждал появления Багаева каждый день. Тот не объявлялся. Словно забыл о существовании агента. Нет, видно, не забыл. Наведался.

Чего ж нынче задумал?..


* * *

– О чем призадумался, Устимыч? – Старшина-участковый бодро вошел в кабинет председателя Ургальского сельсовета. За ним неотступно следовал Соленый. За ночь их первое знакомство переросло в крепкую мужскую дружбу, замешанную на доброкачественной брусничной водке.

– А! Милиция! Заходь! С чем пожаловал?

– Во! – ткнул участковый толстым кривым пальцем в сторону Соленого. Знакомься. Работягу тебе привел.

– Рад! – Председатель протянул Соленому руку. – Захаров, Федор Устимыч, – представился он.

– Платон. Куваев, – назвался Данил Солонов с полной уверенностью в том, что он на самом деле является Платоном Кунаевым.

– Ну вы здесь договаривайтесь, а я пошел: делов невпроворот, – озабоченно произнес участковый.

– Вестимы твои дела! – махнул рукой Захаров. – Опохмелиться торопишься. Ну да Бог с тобой. Иди. А ты, Платон, присаживайся, поговорим, – пододвинул он стул Соленому. – Какими судьбами к нам?

Соленый степенно опустился на стул, кивнув в благодарность. И начал свой неторопливый рассказ. Точнее, изложил краткую легенду, которую о себе придумал. О том, как в его «родной» Тырме худеет жизнь, как вымирает промысел, а другому занятию места не сыскать. Как подался он в Ургал, чтобы устроиться на какую-никакую работенку и не помереть с голоду.

Особых подробностей от него председатель сельсовета и не требовал. Участковый, приведший сюда Соленого, а теперь уже – Платона Куваева, служил своеобразной гарантией. Как ни крути, а были в Ургале лишь два официальных представителя власти – председатель сельсовета, он же секретарь парторганизации, состоящей из трех человек, и старшина милиции. Сама же партячейка состояла из Федора Устимыча Захарова, его супруги и Петра Кузьмича Репина – участкового.

– Лады, паря! – одобрительно прихлопнул по столу Федор Устимыч. – С работой разберемся, коли на постоянное жительство надеесся. Ну а там, покажешь себя с наилучшей стороны – в партию примем, чтоб, значица, в передовом авангарде…

– В какую партию?! – остолбенел Соленый-Куваев. Такого поворота своей судьбы он не ожидал. Поначалу ему даже показалось, что Захаров издевается над ним.

– В Ленинскую! – с бодрым нажимом пояснил председатель. – В коммунистическую!

– Меня?! – округлил глаза вчерашний беглый зек.

– А кого ж ишшо?! – в свою очередь удивился Федор Устимыч. – Слыхал али нет? На кажный район разнарядку из Хабаровска спустили. В ентом годе по три кандидата в члены принять. А где я йих возьму, дрить-кастрить? Вот ты подвернулся с легкой руки Петра Кузьмича. Сразу видать – мужик что надо! А на других, на наших поглянь! Все ж гады – пьянь позорная! У-ух я йим задам трепу! У-ух, доберусь! – пригрозил председатель сельсовета кулаком в окно.

– Футы, понял, – помотал головой Соленый.

– А теперя пройдемкося, – скомандовал Федор Устимыч. – Я табе Ургал покажу. Ён хороший, наш Ургал!..

На дворе заморосил дождь, очень быстро перешедший в ливень. Но этот каприз природы не смутил председателя. Он лишь снял с гвоздя брезентовый дождевик и накинул его на плечи. Соленому предложил такой же, висевший рядом.

– Надей на плечи-то, промокнешь.

– Спасибо, – поблагодарил тот, облачаясь в защитную одежду и укрывая голову широким капюшоном.

Они вместе вышли под тугие и холодные струи дождя, хлещущего нещадно и усиленного мощными порывами ветра.

Унылое зрелище представлял собой глухой таежный поселок, ничем не отличающийся, впрочем, от других, раскиданных по огромной и забытой Богом территории Хабаровского края. Кособокие жилища, срубленные из хвойных пород дерева, ютились на пологих склонах сопок, грозясь вот-вот сползти в низины и быть затянутыми в топкие мари. Об электричестве здесь знали только понаслышке, а письма и газеты с Большой земли приходили не чаще одного раза в три-четыре месяца. Их доставляли продовольственными подводами вместе с мукой, солью, сахаром и луком – дефицитом из дефицитов. Лук и чеснок были на вес золота, как единственное из средств противостояния цинге. Местное население занималось лесозаготовками, сбором лекарственных трав, охотой и рыбной ловлей. Впрочем, на все это плевали с высокой колокольни (говоря образно, потому что таковой в поселке не имелось) в пору, когда поспевал брусничный самогон. Тогда все дружно уходили в образцово-показательный запой до полного истощения запасов спиртного и собственного здравого рассудка. Обо всем этом председатель не говорил. Были темы поважнее.

– Вот, глянь-ка сюды! – тянул он руку в сторону полуразвалившейся лесопилки. – Все машины вышли из строю! Покась япошки пленные работали тутить, все було на мази. То ли солдаты над ними стояли с ружжами, то ли вообще мозги у них лучша нашенских. Неведомо то. Знаю тока, как япошки уехали на Сахалин и наши мужики лесопилку приняли, все! Амба! К чертям собачачьим поломалося все как есть! – Федор Усти-мыч сетовал горячо, не обращая внимания на неистовство ливня и ледяные пощечины ветра. – Теперя вручную доску распускаем…

– Как это – вручную?! – изумился Соленый-Куваев. О таком идиотизме он не слыхал даже на зоне.

– А так! – зло сплюнул председатель сельсовета. – Крайком партии план требует. Попробуй не сдай кубы вовремя! В порошок сотрут. А попросишь у них запчасти, инженеров, мастеров – хрена пёсьего получишь. Ты, говорят, разбазарил, ты и выкручивайся. Вот такие дела, паря.

– А это чего такое? – указал его спутник на несколько брезентовых палаток, установленных в стороне от поселка. Там же громоздились какие-то огромные ящики-контейнеры, высилась антенна, под нешироким навесом были привязаны лошади.

– Геологи недавно наведались. Разведку делают.

– Что за разведку?

– Да леший йих разберет! То ли еродром строить рядом будуть, то ли дорогу железнаю. От Байкал-моря до китайского Амура. На хера воны тутить?!

– А может, это хорошо, если «железку» построят? – спросил Соленый. – Поезда пойдут…

– Можа, и хорошо, – сказал Захаров. – Тока не знаю, кады они ея построят Помру я к тем временям.

– Нет, Устимыч, – выразил свою мысль Соленый. – Поезда – это хорошо. На них хоть куда поехать можно, – произнес он мечтательно.

А тем временем сквозь шум дождя стал явственно пробиваться рев автомобильного двигателя. И этот звук заставил Соленого напрячься до предела.

– Кого несет? – спросил он Захарова, стараясь ничем не выдать своего волнения. Из-за ближней сопки навстречу им выкатил тяжелый армейский грузовик,

– А! Это жа наши! – обрадовался председатель сельсовета. – Тута жа неподалече лагерь есть, слыхал, нет?

– Кто ж не слыхал! – подтвердил Соленый свою осведомленность. – А чего они шастают?

– Как чаво?! – удивился председатель. – Побег жа от йих один! Нелюдь, сказывають.

– Да ну?!

– Вот те и «ну»! Часового убил. Охвицера убил. Да ишшо с ружжом ушел, падлкжа. Вот таперича и шукают его, сукина сына. Говорять, кого на пути встречает, того и лупит в упор, насмерть.

– Ну ты прям напугал меня! – машинально ответил Соленый, не отрывая взгляд от подъехавшего и тормознувшего возле них грузовика.

Ливень все свирепел, и офицеру, высунувшемуся из кабины, пришлось натягивать на голову прорезиненный капюшон плащ-накидки. Брезентовые пологи дождевиков надежно укрывали лица председателя сельсовета и Соленого. Но у последнего сердце колотилось, как бешеное. А ну как узнает его офицер! Это ведь был собственной персоной начальник колонии.

– Здорово, Устимыч! – орал майор Загниборода охрипшим голосом. – Ну и погодка, едришь твою меть!

– Здравкуй! – отвечал ему Захаров. – Ну как оно, все шукаешь свово беглого?

– Да чтоб его разорвало сто раз, скотину подлую! – выругался Загниборода. – Как тут у вас, спокойно?

– У нас завсегда спокойно! – ответил Федор Устимыч.

– А это кто с тобой? – спросил майор.

Из-под брезентового тента, закрывающего кузов, стали выглядывать солдаты батальона охраны, желая выяснить причину остановки грузовика.

– Да то наш, перехожий с Тырмы! – ответил ему Устимыч. – Платон Куваев. Слыхал?

– Нет, не слыхал, – недовольно буркнул майор. – Что я, едришь твою меть, всю тайгу знать должон?

Соленый в это время втянул голову в плечи и стоял вполоборота к Загнибороде, боясь, что тот увидит его лицо. Но майор не стал рассматривать спутника председателя сельсовета. Может, в хорошую погоду он бы еще вылез из машины и выкурил с Устимычем папироску-другую. Но под ливнем точить лясы не было никакого настроения. К тому же несколько суток не смыкал глаз в поисках бежавшего зека.

– Как сам думаешь, найдете? – спросил Загнибороду Захаров.

– Да хер мы его теперь найдем, если честно! – откликнулся начальник колонии. – Давно уже небось в Гаграх отдыхает, сука! Не словили вовремя – ищи теперь ветра в поле!

– Дык а нам таперь как? – спросил Захаров. – Вдруг объявится?

– Сомневаюсь я. Ушел он далече отсюда. Спи спокойно. Мы уж и посты сегодня к вечеру снимем по району. Чего людей зазря мучать?

– Ну коли так, тады лады! – удовлетворенно проговорил Устимыч.

– Бывай! – крикнул ему Загниборода.

– Можа, заглянешь на чаек? – спросил председатель.

– Помню я чаек в прошлом годе, – насмешливо ответил майор. – Неделю поносом дристал после твоей браги. Извиняй, я как-нибудь дома, с жонкой почаевничаю.

– Ну и бес с тобой! – ничуть не сожалея, махнул рукой Захаров.

Грузовик взревел мотором и двинул в путь, утопая в размытой грязи по самые колесные оси. Он буксовал и тужился, елозил вправо и влево, но упорно полз вперед. А в кузове сидели солдаты, довольные, что наконец-то их поснимали с таежных троп и возвращают в теплые казармы. Соленый облегченно вздохнул.

– Ты чавой? – глянул на него сквозь струи дождя Захаров. – Бледный как смерть!

– Озяб я, – первое, что нашелся ответить Соленый.

– Оно и верно, – согласился Устимыч. – Поддувает. Аида в хату.

И они повернули в обратную сторону. Экскурсия по Ургалу закончилась, не успев начаться. Собственно, тут и нечего было смотреть-то. Разве что забрести в крайнюю избу к Палахе-само-гонщице. Но и в сельсовете этого добра хватало.

– К. жёнке моей покась не пойдем, – сказал Устимыч. – У Палахи-бражницы тож неча делать. Не по рангу мне. Ходим-ка в сельсовет. У меня тама припас.

Вяленая медвежатина. Бидон соленой красной икры, здоровенный каравай и несколько луковиц – царское угощение. И ко всему этому вдобавок трехлитровая бутыль с самогоном!

Соленый залпом осушил стакан и довольно крякнул:

– Эх! Хороша зараза!

– Угу! – согласился с ним председатель.

– А чего ж ты его отпустил, Устимыч? – спросил Соленый, уплетая за обе щеки медвежатину.

– Кого? – тот и думать забыл о начальнике колонии.

– Ну этого, в машине.

– Охвицера, что ль? Да ну его к бесу! В прошлом годе и впрямь заезжал в кои-то веки. Посидел, попивал. И отравился, к едрене фене. Не могёт. Дыра у него в пузе. Ктой-то из зеков давным-давно пропорол. С тех пор и гноится.

– Не сдохнет никак, – буркнул себе под нос Соленый.

– Чего? – не понял его председатель.

– Да, говорю, так ведь и сдохнуть может, – вовремя спохватился тот.

– Могёт, – согласно кивнул Устимыч.

– А частенько вообще наведывается?

– Да не! Вообще не бывает. В том годе аккурат япошек отсюдова забирали на Сахалин. Перад тем, значица, как геологам появиться. Говорю жа табе, ерадром али дорогу жалезнаю строить хотять! Ну вота, он и приезжал с солдатами. А так не, не бывает. А чагой ты интересоваешься? – вдруг насторожился Устимыч.

Здорово Соленый перетрухнул, заметив цепкий его прищур. И поспешил выровнять ситуацию.

– Да ты понимаешь, председатель, – заговорил он, как мог горячо. – Глянул я на лесопилку твою разломанную и подумал: может, восстановить ее? От военных чего в помощь попросить. Он же друг твой, я вижу. Так подсобил бы!

– Во! – расплылся в улыбке Захаров. – Я жа человека наскрозь вижу! – Он принялся разливать по стаканам самогон. – Я жа в табе сразу нашего мужика заприметил! Охочь ты до дела настоящего! Давай выпьем за это!

Выпили. И Устимыч, изрядно уже захмелевший, продолжил:

– За лесопилку ты здорово придумал. Давно ея ремонтировать пора. Да вота все некому. Хорошо, что ты появился. Пьянь мою смогёшь приструнить?

– Ну попробую, – неуверенно ответил Соленый.

– А чавой пробовать? Назначу тебя на лесопилку главным. Сдюжишь?

– Да не хрен делать, сдюжу! – махнул рукой Соленый, не зная еще толком, с каким народом ему придется работать. Ничтожную эту фабричку по лесообработке он с полпинка запустит. Многолетние хождения по таежным зонам многому научили. Но запустит при одном условии – если договорится с мужиками. А чего с ними договариваться? За рога и – в стойло!

«Ну ничего себе, раздухарился! – подумал про себя Соленый. – Прям, етишкина мать, передовик производства. Так и залететь недолго…»

– Слышь, Устимыч, – обратился он к председателю, – а ты чего, здесь один, что ли, в Ургале? Люди-то где?

Они просидели в сельсовете, попивая самогон, целый день. И никто их не потревожил, никто не зашел сюда за каким-нибудь делом. Никому вообще до них дела не было. Как вымерли все.

– Ох, не спрашивай, – мотнул тот головой. – Ты участкового видел?

– Ну.

– Ведь пьянь!

– Ну.

– А другие?

– ???

– Да еще хлеще! Ну не могу я их стребовать на работу! А меня за это из крайкома по шапке бьют! Вот погляжу на тебя – сразу вижу: наш мужик! А эти что? – Он мотнул головой в сторону окна. – Пьють и – все! Одна надёжа на тебя, Платоха! Ты меня уважаешь?..

«Ну это само собой!» – ехидно подумал Соленый. И сам теперь разлил по стаканам.

– Человек человеку кто? – пьяно взглянул на него Устимыч. – Друг, товарищ и брат! А эти, – он с какой-то подчеркнутой обидой посмотрел на засиженное мухами окно, – люди? Волки они! С япошками хоть и не попьешь, бывало, так зато работали как надо. А эти! У-ух! – Он потряс в воздухе кулаком. – Ну ничего, мы с тобой таперь сдюжим!

«Уж конечно!» – усмехнулся мысленно Соленый. Но в ответ покладисто кивнул. Сейчас надо соглашаться со всем. Обоснуемся, а там поглядим, кто люди, кто волки, а кто овцы…

Главное теперь – не нарваться по глупости. Из Ургала ему ходу нет. Все пути-дороги на Хабаровск, Иркутск, Благовещенск еще долгое время будут под контролем оперативных служб ментов. С ними Соленый был прекрасно знаком. Он сам кому угодно мог преподать уроки розыска. Так уж жизнь его сложилась. На собственной шкуре испытал. И ловили его уже, и сажали. Вот, правда, чуть не влип Сегодня. Дернуло же этого дятла – Устимыча – потащить его на прогулку по Ургалу! С другой стороны, не пойди они прогуляться, может, майор Загниборода наведался бы сюда, в сельсовет. И тогда уж точно накрыл бы его тепленьким. Автомата под рукой нет. А с карабином против солдат не попрешь. Осталось бы только одно – самому стреляться.

Ладненько, поглядим, что тут да как, в этом Ургале. Может, и удастся залечь на время. Паспорт убитого охотника – прикрытие ненадежное. Того и гляди расколет кто-нибудь. Но какое-то время и им попользоваться можно. Главное, никуда за пределы края не выезжать. А что там председатель насчет лесопилки заливал? Черт бы побрал его! Ну зараза, только и осталось, что в ударники коммунистического труда подаваться!..

– Устимыч, наливай!..


* * *

Барсук учил «шестерку» правильно стирать носки. Как правильно? Во рту. Носки Барсука, рот – «шестерки».

Барсук – лагерное погоняло или кличка, если хотите, Степана Барсукова, представителя той самой воровской фамилии, которая в пятидесятые – шестидесятые годы лихо и успешно обносила ювелирные магазины столицы нашей Родины. Последний вояж был совершен им в универмаг «Московский», что до сих пор расположен на Комсомольской площади. Порюхались[26] на лифте. В прямом смысле слова. 'Вместительный грузовой лифт, расположенный в заднем служебном крыле, в самый ответственный момент взбрыкнул, словно норовистьгй конь, и застрял между первым и вторым этажами. Сигнализация дала сработку. И это – в два часа ночи! Боец ВОХР[27] примчался с револьвером в руках, ничуть не сомневаясь с самого начала, что в лифте застряли воры. Открывать же попавшихся не стал до прибытия оперативной группы с Петровки, 38. А дальше, как поется, «дорога дальняя, казенный дом»…

В «шестерках» Барсук держал на зоне некоего Шурика Заварина по кличке Чифирь. Тот с удовольствием выполнял мелкие поручения Барсука. Степан же не забывал отблагодарить его приличной папиросой или полстаканом водки из своей тумбочки.

Сегодня Чифирь проштрафился в глазах своего пахана. Проявил себя самым что ни на есть шакалом. А если говорить проще, то спер из той самой тумбочки Барсука пачку черного чая, чтобы сварить из нее чифирь – почитаемый зеками дурманящий напиток, словно подтверждая свою кликуху. На полке лежало восемь таких пачек, и вероятность того, что хозяин не заметит пропажи, была велика. Он и не заметил. Стуканули. Дневальный по бараку засек и доложил все как есть.

Пришло время платить за удовольствие.

Барсук сидел на своей койке, а Чифирь стоял перед ним на коленях и старательно жевал грязные вонючие носки. Специфическое яство вызывало рвотный рефлекс, и обслюнявленные носки то и дело вылезали наружу. Но Чифирь вновь собственноручно запихивал их себе в рот. Только так он мог заслужить прощение пахана. Но Барсук прощать его не собирался.

– Плохо стираешь, Чифирь, – обнажил железную фиксу на верхней челюсти Барсук. – По чужим нычкам шакалить у тебя лучше получается.

– Прафти, Баффук! Праффу, праффти! – взмолился набитым носками ртом «шестерка».

Вокруг производимой экзекуции собралась, как водится в таких случаях, толпа любопытствующих. Даже опущенные заинтересованно выглядывали из-за шторки своего «петушатника». Рядом с Барсуком терлись кандидаты на замещение обещающей освободиться должности Чифиря. «Мужики» и «черти» кучковались чуть поодаль. Они в правилки[28] не влазили, и их мнением никто по большому счету не интересовался. Но быть в курсе событий хотелось из извечного человеческого стремления всюду сунуть свой нос. Пахан карает! Надо ж знать, как и за что!

Среди мужиков околачивадся и Монах, только что выписавшийся из лазарета. Стоя в общей толпе, он сделал полшага вперед, чтобы чуть выделиться от остальных. И прямо смотрел на Барсука, чего все остальные себе не позволяли. Каждый, кто встречался взглядом с паханом, старался поскорее отвести глаза. Не ровен час прицепится к чему-нибудь.

– У-у! Падаль! – брезгливо рыкнул Барсук и пнул босой ногой в лицо стоявшего перед ним на коленях Чифиря. Тот от сильного удара покатился по проходу и оказался в ногах Монаха.

Кешка пренебрежительно взглянул на него сверху и смачно сплюнул сквозь зубы прямо в перекошенную физиономию «шестерки». Толпа «мужиков» удивленно охнула и машинально отступила от него. Никто из них не имел права поступить столь дерзко по отношению к прислуге самого Барсука. Да и для Кешки Монахова, знаменитого лишь тем, что Соленый взял его с собой в побег, этот жест был, мягко говоря, неожиданным.

Барсук метнул взглядом молнию в Монаха, но вдруг успокоился и негромко произнес:

– Борзой, говоришь?

Для большего эффекта Кешка несильно пнул сапогом Чифиря.

– А ну поди сюда, гаврик! – Теперь пришло время удивиться и Барсуку.

Монах, с трудом унимая дрожь в коленях, приблизился к койке, на которой, словно на царском троне, продолжал сидеть пахан.

– Ты за что ж его? – кивнул он в сторону не разогнувшегося еще Чифиря.

– Шакал! – изобразив на лице злобу, взглянул на Чифиря Кешка.

– Ну-ну, – задумчиво проговорил Барсук. – Видать, рывок с Соленым тебя жизни научил?

– Есть немного, – тихо, но, насколько мог, твердо ответил Монах.

– А я-то думаю, чего за тебя Лелик наш мазу держит? Ты, оказывается, не тот, за кого себя выдаешь. А ну опусти шакала!

Для того, чтобы зека Из любого сословия понизили в касте до уровня «петухов» – опустили, достаточно было… Как бы это поделикатнее выразиться? В общем, провести мужским половым органом по губам кандидата в «петухи». И вовсе не обязательно совершать с ним половой акт.

– Барсук! – перепутанный вусмерть Чифирь выдрал изо рта носки и на карачках кинулся к пахану. – Прости, Барсук! Родимый! Не губи!

У Чифиря началась истерика. Он знал, что его ждет в случае опущения. Но Барсук был непреклонен. Он как бы и не замечал ползающего у него в ногах урку. Решение было принято. Отменить его означало проявить мягкотелость в глазах всего барака. Законы лагеря жесткие. Один раз слабину дашь – пиши пропало. Не будет к тебе уважения.

– Ну, Монах, чего ждешь? На измены сел?[29]

Кешка набрал в легкие воздух и шумно выдохнул. В бараке воцарилась мертвая тишина. Монах сделал шаг в сторону заливающегося слезами и облизывающего ноги пахану Чифиря.

Подойдя вплотную, Кешка на миг замер. Колыхнулась в нем какая-то жалость к Чифирю. Но лишь на секунду. Теперь судьба Монаха зависела от того, как он себя поведет. Будущее «шестерки» не волновало никого. Заключенные, загнанные за колючую проволоку и насильно сбитые в стаю, оставались по-прежнему волками-одиночками. И каждого из них беспокоило лишь состояние собственной шкуры.

Набравшись духу и косясь незаметно то на Барсука, то на обступившую его толпу, Монах принялся расстегивать ширинку.

Пахан по-прежнему лишь ухмылялся, светя фиксой и сидя на койке. Только теперь влез на матрац с ногами, заранее предвкушая удовольствие. Он то и дело потирал ладони и причмокивал, хищно скалясь.

Толпа зеков боялась дышать. Каждый из них по той или иной причине мог оказаться сейчас на месте несчастного Чифиря. Об этом жутко было подумать.

– Не подходи! – фальцетом взвизгнул Чифирь, диковато глянув на Монаха. Вскочил вдруг на ноги и вырвал из кармана заточку. – Не подходи, гад!!!

Затравленная в безысходности агрессия кандидата в «петухи» почему-то прибавила Кешке решительности. Он уже стоял перед обреченным с приспущенными штанами.

Обернувшись к Монаху, Чифирь оказался спиной к Барсуку. И тот, воспользовавшись моментом, с силой ударил приговоренного ногой под коленки. Не удержавшись, Чифирь рухнул на пол.

Кешка мигом подскочил к упавшему, выбил из его руки заточку и схватил рукой за коротко остриженные волосы. Видимо, схватил крепко, потому что Чифирь взвыл от боли. Он орал как резаный и извивался, словно уж. Но его попытки освободиться от захвата не приводили к успеху.

Дикое победное ржание вырвалось из груди Кешки. Он сам от себя не ожидал такого. Наверное, в нем пробудился тот самый животный инстинкт, когда сильный убивает слабого и при этом трубит на все джунгли о своей победе. Хотя убивать Чифиря Монах не собирался. Он лишь потянул его голову, развернув лицом к себе.

И тут толпа зеков взорвалась криками:

– Давай!..

– Гаси!..

– «Петушня» свежая!..

Заключенные скандировали, как на стадионе в «Лужниках» на матче «Спартак» – «Динамо». Монах в очередной раз убеждался, что микроскопические остатки человечности либо загнаны ими в потемки исковерканных душ, либо вообще оставлены по ту сторону лагерной колючей проволоки. Ставшая притчей во языцех фраза «хлеба и зрелищ» деформировалась в; единое требование озверевших человекоподобных существ – «КРОВИ!!!».

Даже забитые и затурканные «мужики», на чьих плечах лежал весь производственный план колонии и чьими руками исполнялась самая тяжелая работа, попавшие в зону по нелепым трагическим случайностям, жаждали сейчас увидеть, как из Чифиря сделают нелюдя.

…Монаху потребовалась лишь секунда, чтобы подтянуть к себе лицо Чифиря на уровне чуть ниже пояса и затем брезгливо отшвырнуть его под ноги орущей толпе. Обалдевшие зеки накинулись на опущенного, пиная его и наслаждаясь чувством собственного кастового превосходства. Каждый из них знал: сегодня наступит ночь. И из-за шторки, где обретаются педерасты, сотворенные зоновским законом, можно будет добыть себе «свеженькую Маню»…

Барсук продолжал сидеть на койке, с ухмылкой, наблюдая за происходящим. Монах, сделав дело, отошел в сторону и тяжело дышал, утирая с лица пот.

Жестокий спектакль был прерван воем «тревожной» сирены. В барак ворвались, сминая все на своем пути, солдаты батальона охраны и старшины-сверхсрочники, находящиеся на должностях контролеров и надзирателей.

– Стоять!!! – перекрывая все крики, раздался голос начальника колонии майора Загнибороды. – Строиться в проходе, ублюдки!!!

Солдаты и сверхсрочники летали по бараку, настигая разбегавшихся по углам зеков и успокаивая их ударами прикладов. Вскоре обшарпанный дощатый пол, койки и тумбочки были обильно политы кровью, а обитатели барака с размозженными лицами и в порванной одежде выстроены в две шеренги в центральном проходе.

– Оборзели, гниды! – хрипло и зловеще выговаривал Загниборода, прохаживаясь перед строем. – Нюх потеряли, паскудыши! Отвечать, кто свару устроил?!

В ответ молчание. Лишь слышно, как кто-то откашлялся кровью и сплюнул на пол мокроту.

Загниборода вышел на правый фланг и не спеша пошел к левофланговому замыкающему. Общий строй прервался. В самом конце барака отдельной группой выстроились «петухи». Загниборода знал всех зоновйсих опущенных наперечет. И в этом бараке их число должно было составлять восемь. Ан нет. Сегодня майор заметил еще одного, сверхучетного, – девятого.

Чифирь после проведенной над ним экзекуции без лишних слов занял место среди педиков. И этот факт не мог ускользнуть от внимания Загнибороды. Он многозначительно присвистнул, увидев бывшего «шестерку» Барсука в низшей касте, и тут же перевел взгляд на стоящего в другом строю Монахова.

– Быстро, однако! – буркнул майор себе под нос. Что означало это «быстро», понятное дело, никому расшифровывать не стал. Но, конечно же, помнил слова убывшего уже из колонии офицера спецслужбы Багаева, который обещал «почистить» зону. Позже они обсудили план совместных действий, и Загниборода знал, как ему следует поступать в той или иной ситуации.

Зыркнув глазами на Монахова, майор тут же посмотрел на другого осужденного. Затем на третьего, четвертого… Притянувшись глазами к Монаху, он рисковал засветить новое качество этого заключенного, в котором тот прибыл в барак после излечения в лазарете. А «проколов» таким образом нового агента, завербованного Багаевым, Загниборода мог попасть в немилость к цепкому и жесткому капитану, что равносильно самоубийству…

– Я повторяю, скоты! – рявкнул начальник колонии. – Кто организовал беспорядки?!

Сама по себе фраза звучала взаимоисключающе. Но суть ее оказалась понятна каждому. Осужденные потупили взоры, боясь встретиться глазами с майором.

Барсук стоял в начале строя во второй шеренге, как и полагалось авторитету его масштаба, и ехидно ухмылялся. Он-то и нарвался на немилость «гражданина начальника».

– Ах ты, мразь! – подошел к нему Загнибо рода. Тут же возле пахана оказались и два сверхсрочника. Они распихали зеков из первой шеренги, дав возможность Загнибороде подойти вплотную к Барсуку.

– А че я?! – удивился тот. – Я ни при чем, гражданин… Ах-кх-ык! – вскрикнул Барсук и рухнул без чувств от удара, который ему нанес один из надзирателей.

– Может, это ты все устроил?! – свирепо заорал Загниборода, подходя к первому попавшемуся в поле зрения зеку. Между тем солдаты швырнули бесчувственное тело Барсука перед строем.

– Н… не-ет!.. – испуганно завращал глазами тот. И – также получил в зубы.

– Ты?! – в очередной раз взревел майор, подходя к следующему. И вновь – сокрушающий удар.

– Я… – прозвучал неожиданно голос из первой шеренги.

Голос принадлежал Кешке Монахову. И подал он его, строго следуя инструкциям от Ивана Ивановича Багаева.

– У-ух! – многоголосо прокатилось по бараку. Это зеки дружно выразили свое восхищение смелостью и решительностью Монаха. Теперь все взгляды были прикованы к нему.

– Ну а раз ты, – довольно заулыбался начальник колонии, – так и получай!

Загниборода остался стоять на месте. Двое сверхсрочников и столько же солдат подбежали к Кешке, повалили его на пол и начали изо всех сил пинать ногами. Строй зеков не шелохнулся.

– Всем слушать! – в привычной своей манере прохрипел Загниборода. – Соленого мы… – По строю пробежал ропот. Зеки уж подумали, что беглый схвачен. – Соленого мы поймаем. И я своими руками забью его до смерти. Чтоб другим наука была. А тот, кто посмеет творить в зоне беспорядки, будет жестоко наказан. Я вас, волки, в жалких баранов перекую!

– Уссышься, – негромко сказал Барсук.

– Легаш! – вторил ему Кешка. Но произнес он это слово чуть громче, чтобы было слышно всем. Чтобы все себе уяснили: «Вот он какой!»

Загнибороду будто током шибануло от этих слов. Он резко повернулся в сторону Монаха и Барсука. Все видели, как лицо его меняется в цвете. Щеки, обветренные и загрубевшие, то заливало краской, то выбеливало яростным оттоком крови. Наконец физиономия начальника колонии приобрела нездоровый, землистый оттенок. Он вытянул перед собой руку, указывая на Барсукова и Монахова, и выдохнул еле слышно:

– В ШИЗО…

Группа солдат и сверхсрочников кинулась выполнять приказ. На двух зеков вновь градом посыпались удары. В полуотключке их поволокли к выходу. Мертвая тишина зависла в бараке.

– Через пресс-хату! – крикнул вслед Загниборода.

В тот вечер по всей колонии разлетелся слух о том, что Чифирь опущен неким Монахом и что Монах – вовсе не тихоня-«мужик», а тот еще уркаган, до поры до времени скрывавший свое истинное лицо. Иначе зачем его потащил с собой Соленый, когда решился на рывок? С чего вдруг он так осмелел при наказании Чифиря? И духу ему не занимать, коли против администрации попер. Обстановка накалилась до предела.

Оперчасть лагеря гудела растревоженным ульем, корпя над составлением плана действий в экстремальных условиях.

Личный состав батальона охраны перевели в режим повышенной боевой готовности. Офицеров и сверхсрочников – на казарменное положение.

А за пределами колонии занимал позиции в полевых палаточных городках оперативный полк внутренних войск, готовый в любую секунду войти в зону с примкнутыми штыками для выполнения особо важного задания…


* * *

Ургальские работяги потягивали махорочку и недовольно переговаривались, собравшись у входа на лесопилку. Сегодня поутру всех их взбудоражил посыльный председателя сельсовета, приказавший от имени Устимыча явиться к восьми часам в означенное место.

– Хера ли ему надо?

– А пес его разберет!

– Все неймется. Жил бы себе, как все живут.

– Говорят, лесопилку запустить думает…

– Как же! Запустит! Тут без инженера не обойтись.

– Запчасти, опять же. Где их брать?

– От житуха пошла…

Каждый стремился высказать свое мнение, поддержав таким образом всеобщее негласное пожелание: «Чтоб эта лесопилка горела синим пламенем!»

Работягам что? Стоит заводик и – пусть себе стоит. Никто план не требует. Никто на работу по утрам не гонит. Брага в избах имеется. Дичи в тайге полно. Чего еще человеку надо?

Ну наезжают к председателю из Хабаровска. Ну требуют с него осточертевшие кубометры обрезной сосновой доски. Ну партвзысканиями грозятся. Так это его беда! Ты начальство, ты и отвечай за все про все. С простого таежника взятки гладки.

– Гребёть! И ишшо с ним хтой-то… – оповестил всех первый, кто увидал появившихся на склоне сопки председателя сельсовета и незнакомца рядом с ним. Оба вышагивали бодро, торопясь на оговоренную встречу.

– Во разогнались!

– Тихо ты!..

Устимыч помахал рукой еще издали.

– Здорово, мужики! – приветствовал он, приблизившись.

– Здравкуйте, товарищ председатель, – уныло ответил один за всех.

Обменявшись рукопожатиями, все расступились, давая возможность Устимычу пройти к воротам лесопилки, чтобы отпереть замок.

Спустя некоторое время все сгруппировались в захламленном цехе.

– Хведор Устимыч! – обратился к председателю один из мужиков. – Ты хушь пообъясняй людям, пошто перетребушил ни свет ни заря. А то мы зараз повертаем в обратну.

– Я те повертаю! – не то в шутку, не то всерьез пригрозил Захаров. – Делов я не маю, штоба без интересу вас сбирать тутась, да? А ну, слухать меня!

– Да ты балакай давай!

– Пральна! Чаво грозить-тось? Говоры!

– Значица, так. – Председатель сельсовета Федор Устимыч Захаров степенно закурил и начал речь держать: – Будема, мужички, лесопилку-то запускать нонче.

– Да хтой будеть?! – послышался удивленный вопрос. – Хтой те машины дурковые знаить? Воны жа попереломаны-тить!

– Вот, ён будить! – ответил Устимыч, выталкивая перед собой Соленого. – Знакомьтеся. Куваев Платон Игнатьевич.

– А хтой ён таков? – недовольно спросил

кто-то из толпы. – Откудова будить?

– Вы меня, мужики, не спрашайте, – выставил перед собой ладонь председатель. – Платон перад вами, его и пытайте.

– А чего меня пытать? Я и сам расскажу, кто такой! – переиначив местный говор в шутливый каламбур, с улыбкой подал голос Соленый.

– Глянь-кось, смелай какой выискался-тить!..

– Видали таких!..

– Болтать все горазды, а как до дела…

Мужики были явно недовольны появлением в Ургале чужого да к тому же претендующего на роль начальника.

– Пусть свово нема! Так чужого тож не надо-тить! – летело из толпы.

Устимыч нахмурился, глубоко затягиваясь папиросным дымком. А Соленого, стоящего рядом, казалось, все эти выкрики не касались. Он преспокойно взирал на кипящую негодованием толпу и словно ждал, когда мужики выговорятся вдоволь.

– Погодь-погодь, – тихонько говорил ему председатель сельсовета. – Сейчас я их поуспокою…

– Не надо, – так же тихо отвечал ему Соленый. – Я сам.

– Ну гляди… – неуверенно произнес Захаров. – А то народец у нас зубастый. Чуть что не по нём, загрызёть…

– Подавится…

Переговариваясь таким образом с Устимычем, Соленый поглядывал по сторонам. Рядом с ним валялся на полу металлический ломик длиной чуть больше метра. Тот, кого председатель представил как Платона Куваева, нагнулся и поднял железяку. Нелегкий, мягко говоря, лом крутанулся в его руке, словно невесомая тростинка. Напряжение Соленого выдавали лишь вздувшиеся на шее вены. Взгляд его был жёсток, а движения порывисты.

Толпа работяг отпрянула назад, онемевшая на мгновение.

Затем один из них нагнулся и поднял с полу обрезок металлического уголка. Другой приладил в руке деревянный брус. Кто-то достал из кармана нож. Не приглянулся местным Соленый. И по всему было видно, что назревает драка, которая не прекратится на первой крови. Разошедшиеся в неукротимой удали мужики запросто способны на убийство. И ведь замолотят они перехожего с Тырмы, как пить дать. А потом тихонько вынесут в тайгу да в мари утопят. И никто не дознается. Ушел, скажут, в лес и не вернулся. Поди проверь. И Устимычу накажут, чтоб рот на замке держал. А куда он денется? Будет нем, словно карась на сковородке. Против местного мужика попрешь – себе дороже…

– Слышь, паря! – остерегающе воскликнул Устимыч. – Слышь, не балуй!

Но Соленый, похоже, не собирался прислушиваться к его совету. Он взялся за концы лома обеими руками, сжал губы, поднатужился и… согнул-таки лом, придав ему форму подковы. Сплюнул себе под ноги и затем легко отбросил ни на что не пригодную железяку в сторону, где не было людей.

– Ох! Ёшь твою меть!.. – выдохнули хором мужики.

Лица их вытянулись и побледнели. Они смотрели теперь на Соленого с уважением и не без боязни, пораженные его невероятной силищей.

– Ну ты да-а-л, па-а-ря-а! – восхищенно проговорил Устимыч после того, как его отвисшая нижняя челюсть вернулась в привычное положение. – А я чавой говорил? – победно оглядел он работяг. – Нашенскай мужик! – и одобрительно хлопнул Соленого по плечу.

Толпа загудела. Работяги о чем-то переговаривались между собой. Длилось это минуты три. Затем вперед шагнул один. Было ему лет тридцать от роду. Невысок. Сухощав. Ничем особым не приметен. Лишь взгляд у него был колючий и пристальный. В Ургале мужик слыл первым задирой, спорщиком и острословом. А потому председатель забеспокоился, как бы тот чего не выкинул из ряда вон выходящего.

– Ты чаюй, Савелий? – настороженно спросил у него Устимыч.

– Пусть говорит, – кивнул он на Соленого. – Послухаем, чавой скажет. А там – поглядим, как быть: песни петь или воем выть.

Соленый едва заметно усмехнулся, кашлянул в кулак, достал из кармана пачку папирос и закурил. Все ждали. Никто не мешал ему сосредоточиться. А он тем временем оценивал аудиторию. Ох, не просты эти мужики…

– Незачем попусту лясы точить. Лесопилку пускать надо, – ни к кому конкретно не обращаясь, но достаточно громко и твердо произнес Соленый.

– А на кой вона нам? – подал в ответ голос Савелий. И мужики снова зашумели.

– Тихо! Я объясню на кой. Будем лес получать с Чегдомынского леспромхоза. Сделаем план – из Чегдомына электричество проведут. Почта, телеграф в Ургале появятся. Плохо вам от этого? Денег сколько не получали?

– Да уж года два как…

– Будете получать хорошие деньги! Заживете как люди…

Соленый говорил и сам внутренне удивлялся, откуда все эти слова у него берутся. Будто он и впрямь всю свою жизнь был передовиком производства.

– А хтой нам ту лесопилку пустить? Хтой в ентих механиках разбирается?

– Я разбираюсь.

– Ты ж, говорять, охотник с Тырмы! – подозрительно выкрикнул Савелий. – Откудова жаты в механиках понимаешь?

– Да, откудова? – вторил ему еще какой-то голос.

– О Соловках все слыхали? – спросил Соленый, вспомнив рассказ убитого им охотника об отсидке в Соловецких лагерях. – Там и обучили. До войны еще. Да так обучили, что на всю жизнь запомнил! – и добавил с горечью: – Там чему хошь обучат…

Деваться Соленому было некуда. Устимьи притащил его на эту чертову лесопилку, и теперь нужно во что бы то ни стало удержаться на плаву, взять верх над необузданным мужичьим племенем. А этот Савелий, ох, драная сука! Сразу видать, ершистый малый. Ну да ничего, и ему рога пообломаем. Дайте срок! —

– В общем, так, мужики, – продолжал Соленый играть роль партийного агитатора и ударника коммунистического труда. – Устимыч вот обещал через крайком партии похлопотать о запчастях, договориться с леспромхозом. Пойдут дела – заживем лучше!

– Мы и так хорошо живем! – прорвалось у кого-то.

– Как же! Хорошо! – насмешливо выкрикнул в ответ Соленый. – – Водку жрете денно и нощно – вот и вся ваша жизнь!

– Дело говорит Платон! – отозвался кто-то в поддержку Соленого. – В Чегдомыне вона как живут! Продмаги у них, школы всякия. А наши дети и грамот не знають, и конфетов не ели в жисти!

– В Чегдомыне – шахта! Потому и школы у них, и магазины! – снова выступил Савелий. – А у нас что?

– У нас лесопилка будет! – уверенно сказал Соленый. – И не хуже, чем ихняя шахта! Просто вы работать ни хрена не хотите, вот и ищете всякие причины!

– Все, товарищи! – взял инициативу в свои руки председатель. – Хватит трепаться без дела. Я предлагаю проголосовать.

– За что голосовать-то?

– А за то, чтобы избрать Платона Игнатьевича Куваева, который сейчас стоит перед вами, бригадиром лесоперерабатывающей артели!

– Дык мы жа его не знаем! – возмутился Савелий.

И Соленый еле сдержался, чтобы не подскочить к нему и не придушить на глазах у всех.

– Вот в работе и узнаете! – сказал Устимыч. – Кончай треп! Кто «за», поднять руки! – Председатель первым и проголосовал.

Мужики еще немного потоптались в нерешительности, а затем стали тянуть ладони над головами. Безучастным к процессу избрания остался лишь Савелий.

– Ты чего? – удивленно глянул на него Федор Устимыч. – Против, что ли?

– Я не против, – ответил тот. – Я пока-мось воздержусь.

– А работать-то будешь? – с недоброй ухмылкой спросил Соленый.

– Буду, – оскалившись в ответ, буркнул свое нравный мужик.

– Ну тады и хрен с тобой! – с наигранной веселостью сказал председатель.

– Ён завсегда со мной! – не остался в долгу Савелий.

Мужики захохотали. Гогот длился недолго. Порешили на том, что с завтрашнего дня, с самого утра, все до одного выходят на работу сюда, в цех лесопилки. Организуют что-то вроде субботника: расчистка помещений и подготовка оборудования к ремонту. А Савелия Устимыч откомандирует вскоре в Хабаровск – с письмом к первому секретарю крайкома партии.

Разошлись работяги, продолжая гудеть о том, как заработает артель и какие светлые перспективы их ожидают в будущем.

Устимыч и Соленый вернулись после импровизированного митинга в помещение сельсовета. Председатель вновь достал бутыль самогона и закуску.

– Ну ты их уел! – одобрительно заметил председатель. – Лихо ломик-то согнул! Откуда силов-то столько?

– Сам не знаю, – пожал плечами Соленый. – От рождения у меня это.

– Ну давай, – протянул Устимыч ему наполненный стакан. – За успех!

Выпили с удовольствием и закусили вяленой медвежатиной. Хитро прищурившись, Соленый обратился к председателю:

– Вот скажи мне, Федор Устимыч, ты мужиков за пьянство ругаешь?

– Ну…

– А сам почему пьешь в рабочее время?

– Ты не сравнивай! – Устимыч даже пристукнул по столу кулаком. – То мужик, а то – я! Это, я тебе скажу, разные вещи. Я – власть в этом поселке. Или вот, участкового нашего возьми, Петра Кузьмича. Ён хто?

– Мент! – вырвалось по привычке у Соленого.

– Ты свои соловецкие замашки брось. Старшина милиции ён. Значица, тожа – власть! А на власти ответственность великая. Выходить, отдых нужон, расслабление нервеное…

– Так старшина, он же каждый день расслабленный! – хохотнул Соленый, подливая самогон в стаканы.

– Знаешь чаво, – насупился председатель. – Ты Петра Кузьмича не трожь! Он, в отличие от некоторых, войну прошел, награды имеет.

– А я виноват?! – вскочил с места Соленый и изо всех сил шарахнул по столешнице своей здоровенной ладонью. – Я, может, тоже воевал бы! Да кто меня спросил?! По доброте души беглого политического укрыл!..

– Ну охолонись, охолонись! – примирительно заговорил Устимыч. – Ты жа мне рассказывал ту историю. Знаю-знаю. Не хотел я тебя обидеть.

Вознегодовал Соленый очень натурально. И в душе даже гордился удавшейся ролью незаслуженно обиженного судьбой. Заглотив полстакана без закуски, он вновь присел за стол. И может, горячий их разговор продолжился бы, но в сельсовет зашел упомянутый только что участковый.

– Ага! – весело и хмельно воскликнул он. – Бражничаете! А меня не кликаете, значила! Друга, называется.

– Да как же тебя покличешь? – удивился и обрадовался председатель. – Ты жа на своей кобыле день и ночь колесишь где-то!

– Не где-то, а по службе, – возразил участковый. – У меня окромя Ургала ишшо шесть хуторов по тайге разбросано. Кажный объехать надо…

– Ну-ну! И везде наливают! – понимающе высказался Устимыч.

А Соленый неожиданно решил вступиться за старшину:

– Да что ты, ей-богу, Федор Устимыч, на человека набросился! Присаживайся с нами, Петр Кузьмич! Стакан найдется!

– С превеликими удовольствиями! – одобрительно крякнул участковый и занял свободное место.

Председатель тут же рассказал ему во всех подробностях о сегодняшней встрече с мужиками на лесопилке. Поведал о грядущих переменах, которые сулит запуск заводика и стабильное выполнение плана по переработке леса.

– Хорошее дело задумали, – похвалил старшина. – Значица, ты таперя, Платон Игнатьевич, в новом качестве получаешься. Был охотником, а стал работником. Справишься с мужиком нашенским?

– Да ён йих как тот лом свернет! – заверил председатель. – Ты ба видал, Кузьмич, как ён железяку на лесопилке выгнул!

– Ох, робяты, – покачал головой изрядно захмелевший старшина. – Человек – ён не железяка. С йим по-другому надо-тить.

– По головке, что ли, гладить? – насмешливо спросил Устимыч.

– Нет, я не против строгости. Но и о понимании не забывать. К человеку с душой надотить, чтоб ён заботу твою почул, сам к табе потягнул. Тады и дело сладится.

– Ну ты прям как поп! – развел руки Устимыч. – Тока рясы и не хватат!

– Ты, председатель, попом каким не обзывайся. А людёв любить надотить. В каком ба какчестве ни ходил. Хучь председатель, хучь участковый, а хучь ба дажа вона, – он кивнул на сидящего рядом Соленого, – бригадир артели…


* * *

– Моя зона «воровской»[30] не будет! – решительно заявил при утреннем разводе на работы начальник колонии майор Загниборода. – И не надейтесь, ублюдки! Как была «красной»[31], так и останется…

Справедливости ради надо заметить, что эта исправительная колония как раз «красной» не была никогда. При внешнем соблюдении режима и худом ли, бедном ли, но все же выполнении производственного плана бал здесь правили личности типа сбежавшего Соленого, Барсука и Лелика. А потому всех немало удивило заявление кума[32]. Серьезность своих намерений майор Загниборода подтвердил еще и тем, что выгнал на развод всех без исключения блатных. Даже неприкосновенного Лелика перетащили из лазарета – комфортного, по лагерным понятиям, убежища – в общий барак. И стало понятно, что администрация принялась закручивать гайки. Лагерный народ воспринял бы все происходящее с известной долей скептицизма и равнодушия – «мужикам» по-любому пахать в поте лица, а блатные лазейку найдут даже там, где ее нет, – если бы меры по наведению порядка не принимались столь жестким образом. ШИЗО был переполнен. Пресс-хата функционировала практически круглые сутки. Нормировщики, закрывающие наряды по выполнению плана, зверели не по дням, а по часам. А оперативная часть колонии была вдвое увеличена. Кроме того, на две трети заменили надзирателей и контролеров. Среди уволенных и отправленных к новому месту службы оказались и подкупленные зеками.

Воровские группы активизировались. Были предприняты попытки получить хоть какую-нибудь информацию с воли. Туда, за колючку, малявы[33] уходили. И обратно шли. Но если раньше из пяти перебросов удачными были два, то теперь каждый пакет, переброшенный с той стороны забора, перехватывался патрулями по периметру или оперативниками внутри колонии. На территории промышленной зоны – там, где заключенные валили лес и выкорчевывали пни, – как грибы, выросли полевые городки внутренних войск. Солдаты были с собаками и вооружены до зубов. «Глаза» установили чуть ли не за каждым осужденным.

Загниборода своим решением урезал обеденную норму и запретил выдавать печенье-конфеты-сигареты в лагерном ларьке. В лазарете применяли лишь два вида медикаментов: мазь Вишневского и зеленку.

Зеки начали тихо звереть. Вскоре эта тихая озверелость перешла в неприкрытую. Участились случаи нарушения режима. Кровавые побоища стали обычным делом даже в среде «мужиков» и «чертей». Спокойные и заморенные, тяжкой работой, они обычно не влезали ни в какие конфликты и разборки. Теперь же цепляли друг друга по мелочам, раздражались по малейшему поводу и готовы бьши перегрызть ближнему глотку лишь за не понравившийся взгляд. Был бы повод.

Кого-то из провинившихся «случайно забыли» в камере штрафного изолятора, и он умер там от голода и холода. Поговаривают, что орал как бешеный и долбился в окованные железом двери. Но у охранников словно уши заложило. Умершего похоронили на лагерном кладбище под литерным номером, да и дело с концом.

– Хоть все тут передохните! – говорил перед строем на разводе майор Загниборода. – Землицы хватит – похороним. А нет, так в топках сожжем.

Командиру батальона охраны досрочно присвоили звание майора внутренней службы, а Загниборода стал подполковником. Численность солдат увеличилась с трехсот до пятисот. В срочном порядке провели перевооружение. Неплохие в обшем-то АК-47 заменили на еще более усовершенствованные – АКМ[34]. Каждый взвод солдат имел теперь в штате снайпера, вооруженного СВД[35]. Из техники, чего раньше не наблюдалось, в парке появились бронетранспортеры с крупнокалиберными пулеметами в башнях.

– Всю блатату с корнем выдеру! – торжественно обещал подполковник внутренней службы Загниборода.

Вторая звезда на погон, похоже, прибавила ему служебного рвения. Так думали зеки. Они были не в курсе, что начальник колонии лезет из кожи по другой причине. В Главном управлении исправительно-трудовых учреждений МВД СССР его заверили, что в случае удачного проведения готовящейся секретной операции на территории вверенного ему хозяйства он будет переведен из таежной глуши в Хабаровск или Новосибирск на штабную должность. Кому ж не охота! Сидеть в теплом кабинете, имея нормированный рабочий день и пятидневную трудовую неделю всегда приятнее, чем без выходных шастать по баракам и нюхать зековскую парашу. А уж на старости лет – тем более. Глаза б его не видели эту зону…

– Повторяю в последний раз! – объявлял Загниборода на утреннем разводе. – Поднимете выполнение до ста пятидесяти процентов – восстановлю пайку и открою ларек. В лазарет можете не соваться. Закон такой: лучше работаем – лучше живем. Точка.

Уже через несколько часов после развода Лелик беседовал с Барсуком. Было это в промзоне, на лесоповале.

– Я носом чую недоброе, – сокрушался Лелик. – Что-то менты задумали.

– Кто знает, что у них на уме… – неопределенно ответил Барсук. Он сидел на толстом пне и покуривал самокрутку. Сигареты и папиросы, некогда в избытке водившиеся у блатных, были до единой изъяты контролерами по приказу начальника колонии.

Лелик восседал на расстеленном прямо на мшистой почве ватнике и тоже курил. Завидев приближающегося сверхсрочника с овчаркой на поводке, он встрепенулся.

– Хватай топор. Не ровен час кобеля спустит.

Они дружно подхватили свой инструмент и принялись лениво бить по стволу растущего рядом дерева. Не рубили, а лишь так, для порядка, тюкали. В отличие от них, все зеки, выведенные на работу, пахали до седьмого пота. Ну разве что Монах позволял себе не усердствовать.

– Прибаев! – грозно окликнул Лелика сверхсрочник. – Увижу, что расселись, не работаете, маму вашу так сделаю!

– Так мы ж работаем, гражданин начальник! – попытался оправдаться Барсук.

– Захлопни помойку!!! – вызверился надзиратель. Овчарка с бешеным лаем кинулась на них, готовая растерзать заживо. Тот еле удерживал ее на широком брезентовом поводке.

– Свою маму делай, – тихонько проговорил Лелик, когда сверхсрочник был уже далеко. – Оборзели твари, дальше некуда. Нет, ну что творится, а? Блатных на пахоту загнали!

– Рвать надо ментов… – риторически высказался Барсук.

– Порвешь их, как же! – возразил ему Лелик. – Видел, сколько понагнали?

– Да уж не слепой.

Тайга гудела от перестука топоров и рева бензопил. То и дело с треском и скрежетом валились здоровенные сосны. Подъезжавшие лесовозы нагружались до отказа и увозили распиленные и обтесанные бревна в леспромхоз «Чегдомын».

Кешка Монахов, отставив в сторону бензопилу, подошел к Барсуку и Лелику.

– Курнем? – спросил он, вытаскивая из кармана ватника папиросу, забитую анашой.

– Откуда? – оживился Лелик, давным-давно привыкший к этому наркотику.

– Старая нычка, – ответил Монах, довольный тем, что сумел угодить своим предложением.

– Ну, кореш, ты даешь! – одобрительно произнес Барсук и полез за спичками.

Они залегли за могучим стволом поваленного дерева. Растянули косяк[36] на троих. Дурман развязал языки. Первым «протащило» Барсука. Лоб его вспотел, а кожу лица покрыла нездоровая бледность. Глаза при этом лихорадочно заблестели.

– Я говорю, Монах, че мы сидим тут, как овцы, говно жуем? Менты над нами измываются как хотят. И все им с рук сходит. Поубивал бы!

– Гасить их надо, – вяло произнес Кешка, старательно изображая «растащившегося». – Но мне что? Я – пустое место…

– Не скажи, – возразил Барсук. – Раз мы с Леликом тебя признали, значит, и другие признают.

– Сопляки, – еле шевеля языком, выдал Лелик, обратившись одновременно к Барсуку и Монаху. – Не хавали вы той зоны, что я оттоптал в двадцатые годы при гражданине Урицком. Оттого и быстрые… как понос.

– Конечно, тебе все по барабану! – неожиданно взорвался Барсук. – Ты и на покой из зоны уйдешь. А нам жить еще хочется! Не подыхать же здесь!

– Тогда не косите под блатных, сявки мокрожопые…

Такого оскорбления Барсук вынести не мог. В руке его блеснула финка. И быть бы Лелику покойником, и не докурить бы ему только что растянутый косяк, не перехвати Монах руку, занесенную над грудью лежащего на спине авторитета.

Лелик, казалось, не отреагировал никак. Он лишь вынул изо рта двумя пальцами косяк, который курили по кругу, и отдал его Монаху. Затем взглянул мутными глазами на обоих и небрежно обронил:

– Наплачетесь…

Подхватил свой топор и пошел прочь. Ветхая и сгорбленная его фигура вскоре исчезла за деревьями. Зеки продолжали валить лес. Надзиратели подгоняли их окриками. Овчарки злобно из-рыгали лай, роняя пену на светлый весенний мох.

Барсук сделал последнюю затяжку и повернулся к Монаху.

– Слышь, кореш, ты че за Лелика врубился?

– Тебя предостерег от глупости, – спокойно ответил Кешка.

– Где тут глупость? Он оскорбил меня. Да и тебя – тоже. Сявкой назвать – все равно что в парашу головой воткнуть! Я б ему перо всадил, а ты подтвердил бы на «правилке», что Лелик мною порешен за дело.

– Не в том беда, – сказал Кешка. – Ты его в горячке замочишь, а менты за Лелика ползоны на землю положат. За ним всегда присмотр особый… – Последнюю фразу Кешка произнес с не которым нехорошим намеком.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Барсук.

– Лелик «на связи». Пристяжной.

– Горбатого лепишь![37] – побелел пуще прежнего Барсук, и глаза его налились кровью. – Я злой на Лелика – спору нет. Но напраслину не возводи! Сам на перо сядешь!

– Я за свои слова отвечаю, – проговорил Монах. Голос его едва заметно дрогнул. – Лелик – ссученный[38].

– Не верю!

– Пока я в лазарете кантовался, к нему мент повадился. И базланчик[39], что в палате Лелика между ними состоялся, я прослушал внимательно.

– Что за базлан? – Пальцы Барсука продолжали сжимать финку. Монаха сей факт очень даже волновал, потому как за отпетым уркаганом дело не заржавеет. Всадит он сейчас ему перышко меж ребер, и – привет семье.

– Ты перо не свети[40], – севшим голосом вы говорил Монах. – А то срисует[41] кто, и не успею я тебе ничего рассказать.

Барсук нехотя опустил нож в карман.

– Ну цинкуй[42], – нетерпеливо сказал он.

– Что за мент приходил, не знаю, врать не буду, – начал Монах. – Но говорил ему Лелик о том, что для тебя две дачки[43] с воли пойдут перебросом. Лелик и время назвал, и место. На территории четвертого поста. Два месяца назад. В одиннадцать утра и в шесть тридцать вечера. Так?

– Та-а-ак… – Потрясению Барсука не было предела. – Откуда знаешь? – спросил он скорее машинально, потому что только что Кешка поведал ему об источнике информации.

– Я уже сказал откуда. Ты ведь обсуждал с Леликом этот вопрос?

– Ну… – обалдело кивнул в ответ тот.

– И ты говорил ему, что морфин тебе девочка из «вольной» лепильни[44] пришлет. Что надо будет эти ампулы по отрядам рассосать, деньжат наварить. Говорил?

– А как же?! – удивился Барсук. – Такие дела без положенца в зоне не проходят!

– Морфин – это утренний переброс. А вечером тебе должны были бабки с общака перекинуть. На подогрев[45] корешей. Сумму назвать?

– А ну назови! – запальчиво вскрикнул Барсук, зная о том, что количество денег известно было только троим: ему лично, Лелику и казначею общака на воле, который эти деньги и передавал. Когда договаривались о размере, даже вслух цифру не произносили. Лелик начертил ее на клочке бумаги, а затем этот клочок разжевал и проглотил.

– Тысяча двести пятьдесят, рублей, – с надменной полуулыбкой отчеканил Монах. – «Косарь»[46] корешам, а двести пятьдесят на разживу вертухаю, который на время марафет приямит[47].

– Ты не мог этого знать… – словно в бреду, произнес Барсук.

– Не мог бы, – согласился с ним Монах, – если б не слышал.

– А я-то, дурак! – хлопнул себя Барсук по лбу. – Думаю-гадаю, что там случилось на воле, почему дачки сорвались? И менты, как по заказу, под колючкой стоят, перебросов ждут! Ах, Лелик! Ну, сука подлая! Убью!!! – Барсук выхватил из кармана финку и готов был бежать следом за удалившимся Леликом, чтобы свершить задуманное прямо здесь и прямо сейчас. Но Кешка вновь удержал его.

– Качумай![48] Ничего ты пока не сделаешь. За Леликом всюду менты ходят, охраняют. В зоне надо. В бараке.

– И то правда. Теперь понятно, чего он так к покорности нас призывал. Ты слышал? Я ж ему говорю: поубивал бы ментов, рвать их надо! А он мне: сявка! Падла ссученная! Ну погоди ж ты у меня…

Где-то вдалеке за деревьями, на самой окраине промышленной зоны лесоповала, зазвонили в рельсу, что означало конец рабочего дня. Все осужденные обязаны были собрать инструмент и инвентарь и сдать их каптерщику на месте общего сбора. Затем будет построение, подведение итогов и отправка в лагерь. А там не за горами ужин и вечерний развод, после чего зеков разведут по баракам.

Неведомым образом слух о том, что один из авторитетных воров оказался ментовской сукой, расползся по отрядам еще до того, как их привели в жилую зону. Случается такое очень редко и, как правило, влечет за собой страшные последствия. На воле, в воровских «малинах», начинаются неизбежные иерархические перестановки и чистки рядов. Мало-мальски скомпрометировавших себя убирают без жалости. Воровской общак подвергается тщательной ревизии. В общем, наступает пора массовой внутренней грызни.

Так вот, слух слухом, а имени ссученного не оглашалось, что придавало ситуации еще большую пикантность, если вообще это определение здесь уместно. Напряжение возросло до наивысших пределов. Администрация колонии между тем делала вид, что ничего особенного не происходит. Подполковник Загниборода был предельно собран, но никакого беспокойства не проявлял.

В промзоне, перед самой отправкой осужденных в лагерь, появился начальник оперчасти. Он приехал на своем «газике» и сразу же отыскал на лесоповале Загнибороду.

И между ними состоялся диалог, абсолютно ничего не говорящий непосвященному:

Загниборода: Как?

Нач. оперчасти: Порядок.

Загниборода: Не сорвется?

Нач. оперчасти: Не должен.

Загниборода: Я своих подключил. Все на контроле.

Нач. оперчасти: И войска готовы.

Загниборода: Отставной?

Нач. оперчасти: Созрел.

Загниборода: Сменщик?

Нач. оперчасти: Включился.

Загниборода, облегченно: Ох, Отставной…

Нач. оперчасти, с нескрываемой иронией: Земля ему пухом…

…Псевдоним Отставной был присвоен Лелику в плане проведения готовящейся секретной операции. И он, как нельзя более точно, соответствовал реалиям действительности. Как тайный осведомитель, завербованный и отказавшийся работать, Лелик уходил в отставку. Вне своей тайной миссии он в этой жизни становился лишним. Сменщиком нарекли Иннокентия Монахова, которому и суждено было заменить старого вора на поприще тайного агента…


* * *

Савелий, откомандированный председателем Ургальского сельсовета в Хабаровский краевой комитет КПСС, вернулся скоро. И доложил, что с поставленной задачей справился. Будут-таки запчасти! Будет госзаказ!

Чегдомынские райкомовцы пошумели было, что Устимыч обратился аж в крайком, прыгнув через их голову, но потом поутихли. В Уставе КПСС не сказано, что руководитель первичной организации не имеет права обращаться в вышестоящий орган, минуя местное руководство. Сказано как раз наоборот: есть такое право у коммуниста любого звена и ранга. А коли так, то и взятки с Устимыча гладки. Главное – конечный результат. А он был, как говорится, налицо. Лесопилка заработала. И начальствовал в той артели золотой мужик, работяга на все сто – Платон Игнатьевич Куваев.

Поперву на лесопилке работало всего восемь человек. Пока не прибыли из Хабаровска все запчасти, была запущена одна производственная линия, выпускающая необрезную доску. «Горбыли» не отгружались в план. Их оставляли для переработки в опилки с далеко идущими перспективами – прессовать деревоплиту. Но до той поры нужно было еще дожить. А пока довольствовались малым. Нагонять сюда людей со всего поселка не имело смысла, и две смены по четыре человека вполне справлялись. Соленый был девятым.

Он неплохо знал дело и имел среди работяг высокий авторитет. Получив первую партию оборудования из столицы края, бригадир артели собственноручно смонтировал его и запустил. Мужики лишь помогали ему в качестве чернорабочих. Вся подготовка к запуску заняла не более недели, и каково же было удивление ургальцев, когда затарахтел на сопке генератор и заработали первые протяжные ленты и плечевые тяги к пилам, резцам и остружным машинам! На вспыхнувшие электролампы смотрели как на неземное чудо. В Ургале до сих пор пользовались керосинками и фитилями на медвежьем сале. Пресловутая «лампочка Ильича» обошла верхнебуреинскую глушь. Пленных же японцев, тогда выдающих план с лесопилки, электрификация Ургала не заботила. А паровоз, который вперед летит до желанной остановки в коммуне, мчал где-то в стороне. Прогрессивные социалистические идеи доходили сюда лишь в виде теории. И Соленый, то бишь Платон Игнатьевич Куваев, сразил всех наповал, протянув от генератора электропровод к зданию сельсовета. Теперь и здесь горела лампочка. Правда, только днем, во время работы артели. На хрена она была нужна при свете солнца, никто особо не задумывался. Интересен был сам факт: СВЕТИТ! А раз в сельсовете светит, то и в избах вскоре должна засветить.

– Инженер! – восхищенно произнес кто-то из мужиков, глядя на Соленого. Из уст недалекого сибиряка это была наивысшая похвала и лучшее подтверждение признания Соленого незаурядной личностью.

Потиху-помалу резали доску. На действующую лесопилку приходили во все глаза смотреть даже бабы из поселка. Никто не мог поверить в то, что после убытия отсюда пленных японцев этот заводишко вернется к жизни. Но – тем не менее. Да будет свет!


* * *

…Рабочий день подходил к концу. В цехе плотно завис ароматнейший и неповторимый запах свежераспиленной древесины с примесью машинного масла, сосновой смолы и трудового пота.

Работяги приводили в порядок инструмент и проверяли исправность оборудования перед тем, как его выключить. Где-то в стороне на взгорке истово тарахтел дизель-генератор, снабжающий лесопилку энергией. Но и он вскоре заглох – отработал свое на сегодня, в последний раз ухнув натруженным поршнем в опустевшую камеру внутреннего сгорания, словно оповестил всех: «Ба-аста-а! А-атдыха-ать!»

Мужики присели отдохнуть. Савелий в первые же дни сколотил в подсобке крепкий широкий стол и несколько табуретов к нему. С тем расчетом, чтобы места хватило всем.

Всем и хватило. Расселись, постелили тряпицу. Выложили из сумок припасы: кто крынку с икрой, кто банку груздей с брусникой, кто жбан самогону. А как же!

Соленый не зашел в подсобку. Он не спеша обходил цех, проверяя станки. И делал так ежедневно. Мужики в работе старались, спору нет. Но опыта у них было недостаточно. К тому же предшествующая бездельная и разгульная жизнь развратила их. И, даже отрабатывая смену под строгим присмотром бригадира, они вечером напивались в стельку. Многие оставались ночевать прямо в подсобке, не в силах дотащить свои бренные тела до изб. Пьянство же всегда влечет за собой неприятности. Соленый это знал, а потому проверку оборудования не доверял никому. Сам держал все под контролем.

Савелий тем временем разливал по кружкам самогон.

– Платон Игнатьич! – позвал он Соленого, выглянув из подсобки в цех. – Идёма-косъ на чарку! С устатку-то завсегда мило буде!

– Я опосля, мужики, дома, – ответил Соленый, явно не желая усаживаться за общий стол. – Машины проверить надо.

К слову заметить, бригадир всячески избегал хмельных компаний, в которых после кружки-другой непременно начинались разговоры за жизнь, воспоминания о прошлом и, что самое неприятное, расспросы типа «а как там, в Тырме?», «а че-то ты молодо глянешься для своих годов?» и всего такого прочего. Вот и теперь отказал, сославшись на проверку станков. Домой, а Соленый временно квартировал в избе сельсовета, не уходил с лесопилки до тех пор, пока мужики не упьются. Кто к жонкам на печку, кто в подсобке под стол – их дело. Главное – убедиться, что все дошли до кондиции. Так спокойнее.

Оградить их от пьянства он не мог. Все без исключения коренные народности Севера и Сибири знамениты и грешны именно этим недугом, безжалостно сводящим на нет их древние генеалогические ветви. Позорный ход истории, взявший начало еще с позапрошлого века, когда посланники царя-батюшки выменивали у аборигенов десяток бесценного соболя на бочку водки стоимостью в двугривенный, не миновал и двадцатый век. В том же Ургале каждый пятый младенец рождался на свет дебилом, а каждый шестой умирал на первых неделях жизни. И к этому уже все привыкли.

Пьянка в подсобке стремительно набирала обороты. Мужики расшумелись, мечтая о том, как вскоре разбогатеют и заживут «не хужача в тех Москвах!»…

– Да брось-кась ты, Платон Игнатьич! – настаивал Савелий. – Ходи к нам за общий стол! Али брезговашь?..

– Не приставай, – беззлобно огрызнулся Соленый. – Некогда.

– Ох-ох-ох! – хмельно выкрикнул вдруг Савелий. – Некогда яму! Брезговашь, так и кажи. В инженера заделался, нос задрал. А сам-тить хтой? Промысловой[49] – велика птица!

– Охолони, Савелий, – принялся его успокаивать кто-то из мужиков, сидящих за столом. – Не дергай бригадира. Пьешь – и пей себе.

– А ты меня не зачапляй! – взвился неугомонный. – Ну кажи, хтой ён таков супротив нас, робяты? Да ён каторжный! Врагом народа на Соловки ходил, а таперь тута верховодить! Можа, ён и до сих пор враг?..

Гомон поутих. Из местных с Савелием никто старался не спорить. У того язык что бритва. И всем известно, коль понесло его – уже не остановишь.

Тут в подсобку ввалился Соленый. И лицо его не предвещало ничего хорошего. Воцарилась тишина, которую принято называть гробовой.

– Ну че зенки выпучил? – вякнул Савелий, от пары кружек выпитого потерявший всякую осторожность. – Я завсегда правду-матку говорю! Хтой ты, кажи людям?

– Молчал бы ты, дурак, – только и произнес Соленый, сжимая свои кулаки-кувалды. Огромного труда ему стоило сдерживать себя. Внутри так все и кипело. Хотелось одним ударом размозжить череп сварливому придурку, чтоб навсегда избавить себя от его длинного языка.

– Я – дурак?! – взвизгнул Савелий. – А ты – сука лагерная!

У Соленого помутилось в голове. Такого оскорбления он простить мужику не мог. Понятия зоны навечно зарубились в его сознании, как в мозгах верующего «Отче наш». И слово «сука», ставшее во всех колониях страны именем нарицательным, резануло слух беглого зека раскаленной добела бритвой.

– А ну иди сюда, паскудыш! – дико заревел бригадир и сгреб Савелия в охапку. Да так, что у того затрещали кости.

Мужики повскакивали со своих мест и бросились их разнимать.

– Охолони, Савелий!..

– Платон Игнатьич! Брось-кась ты его!

– Да дурак – ён и есть дурак! Чё с его за-мать-тить?[50]

В пылу потасовки стол перевернули, табуреты попереломали, еду и выпивку затоптали ногами. Но никто на это не обращал внимания. Важно было выдрать перепугавшегося до смерти Савелия из железных лапищ бригадира, который готов был задушить неосмотрительного в своей наглости ур-гальца.

– Па-а-ашли во-он, сявки драные!!! – орал Соленый и продолжал душить зарвавшегося работягу.

Лицо Савелия уже посинело, глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, а руки и ноги мелко затряслись в предсмертных конвульсиях. Мужики висли на руках Соленого, тянули его за волосы и даже били, чтобы отвлечь на себя внимание и ярость. Но – ничего не помогало.

Неукротимая дикая сила перла из бригадира. Похоже, Савелий был приговорен отдать Богу душу.

Один из работяг бросился из подсобки в цех и вскоре вернулся оттуда, держа в руках увесистую дубину. Он, как мог, растолкал односельчан, пробираясь к Соленому, а затем со всего маху саданул того дубиной по спине.

Толпа ухнула от удивления, потому что бригадир не обратил на удар никакого внимания. Словно и не били его. А изо рта Савелия уже показалась розовая пена. Жить ему оставалось совсем недолго.

Замахнувшись второй раз, мужик приложился уже по голове Соленого. И лишь тогда, потеряв сознание, Тот рухнул на засыпанный опилками пол. Рядом с ним повалилось и тело Савелия.

Оба они были без чувств. Но тому и другому плеснули в рот чудом сохранившиеся остатки самогона из опрокинутого алюминиевого бидона. Соленый лишь вяло мотнул головой. Савелий глубоко закашлялся, выхаркивая из легких зеленоватую слизь, разомкнул набухшие веки, но ничего и не видел, а только ошалело поводил налитыми кровью глазами.

– Живы, скаженные! – радостно высказался один из работяг.

– Уф-ф! Напужали донельзя… – с облегчением сказал другой.

Соленый еще был в беспамятстве, когда Савелий окончательно оклемался. Он присел на полу и долго тер отдавленное горло. Потом хрипло попросил:

– Брусниковой[51]

С донышка бидона ему нацедили немного в кружку. Этого хватило, чтобы побитому полегчало.

– Хтой его забил? Неужто я? – спросил Савелий, глядя на лежащее рядом тело бригадира.

– Как жо?! – усмехнулись мужики. – Ты!

– Живой ён, слава Богу! Без сознаниев…

– Ты аккурат как цыпленок в его лапах трепыхался!

– Сейчас ба помёр, коли ба бригадира не охолонили…

Соленый начал подавать признаки жизни. Он застонал. И всеобщее внимание переключилось с Савелия на него. Он попытался оторвать голову от полу, но у него ничего не вышло. Видать, удар дубиной был хорош. Стон повторился.

До Савелия начало доходить, что он натворил. Безудержно мотая взлохмаченной головой, он приговаривал:

– Ой, дурак я! Ой, дурак!.. Ой, бестолочина дуболобая!..

– И то правда, – укоризненно глядели на него мужики.

– Зазря человека обидел.

– Пороть табя надо-тить, Савелий, кажен день…

– А кажну ночь головой дурной в отхоже место окунать, штоба ума набирался…

Тем временем Соленый очухался. Он так же, как Савелий, приподнялся и сел на полу. Глянул вокруг и потер пальцами виски.

– Здоров, однакось, бригадир! – восхищенно загудели вокруг.

– А-а, – посмотрел тот на Савелия, трясущегося от страха. – Живой?

– Ты тогой, бригадир, – залепетал Савелий. – Не серчай на меня… Сдуру я… По брусниковому недогляду… Меньша надо ба пить ее, заразу-то…

– Дошло наконец, – сухими губами выговорил Соленый.

Все были рады благополучному исходу потасовки. Ни у кого не вызывал сомнений тот факт, что, не останови они вовремя бригадира, был бы сейчас их односельчанин покойником. А так – ну помахались мужики, ну повздорили! Чего в жизни не бывает? Как поссорились, так и помирятся. Все ж люди-человеки! Вон и бригадир, сразу видно, зла не держит. Даже улыбнулся.

А Соленый и впрямь скривил губы в усмешке:

– Умнее будешь…

– Буду, Платон Игнатьич! – с готовностью пообещал Савелий. – Буду!

– Давайте-ка по хатам, – еще сидя на полу, скомандовал бригадир. – На сегодня праздник отменяется.

Все с ним молча согласились и начали расходиться, горячо обсуждая происшедшее. Каждый считал, что это именно он предотвратил братоубийство.

Через несколько минут в подсобке остались только бригадир да Савелий.

– Слышь, Игнатьич, – обратился Савелий. – Ты на меня зла-то не держи. У меня завсегда язык наперед головы бегёть…

– Оно и видно.

– Ну ты подумай, чавой мне не хватало? Сидели, пивали. Ан нет жа, придралкася к табе сненароку! Я с рождениев глупый такой…

– Да ладно, – примирительно отвечал Соленый. – Я не сержусь.

Он, как мог, успокоил себя, решив дождаться удобного случая, чтобы как следует отомстить Савелию за нанесенное оскорбление. Внешне совершенно спокойный, Соленый в душе весь кипел. Но вспыхнувший пожар страстей сдерживал трезвый рассудок. Убить работягу сейчас означало вновь подвергнуть себя опасности разоблачения. А это было крайне нежелательно. Паспорт загубленного в тайге охотника – настоящего Платона Куваева – служил пусть и не совсем надежным, но все-таки прикрытием. Обстановка в поселке была самой что ни на есть благоприятной. Никто не лез к нему в душу, никто ни в чем не подозревал. И если даже по всему Советскому Союзу объявлен на него розыск, то здесь, практически под носом у колонии, его никто уже не ищет. Менты обложили все крупные близлежащие города. А тут – тишь да гладь да Божья благодать. Придет еще время – выберется отсюда Данил Солонов по кличке Соленый. А пока нужно сидеть тише воды, ниже травы, изображая из себя честного труженика.

Соленый даже жалел теперь, что сорвался на Савелия. Его надо, конечно, прибить за «суку», но сделать это по-тихому, чтобы комар носа не подточил. «И никто не узнает, где могилка его…»

И вдруг взгляд Савелия остановился на оголенной груди бригадира. Ворот рубахи был разорван, на груди красовалась яркая зеленовато-синяя татуировка: «СЛОН. 1962 год»[52].

Мужик даже зажмурился, чтобы проверить: не показалось ли? Нет, не показалось. «1962 год». Откуда же у бригадира эта наколка, если манту-лил он на Соловках аж в сороковые?

Страшная догадка обожгла мозг внезапно. Бригадир – Платон Игнатьевич Куваев – не тот, за кого себя выдает! Да и молодой он, если приглядеться, хоть и бороду отпустил… Он разыскиваемый беглый зек! Ведь не так давно вся округа гудела этим известием. Сбежал уголовник и словно сквозь землю провалился. Так и не смогли его найти. А он, оказывается, далеко и не бегал. Вырыл логово волк у самого хлева…

– Ты чего? – настороженно спросил Соленый, уловив взгляд работяги и, как бы невзначай, прикрывая лагерное художество.

– Не, ничавой, – растерянно ответил Савелий, поднимаясь с полу и торопясь к выходу. – Эт я так, от брусниковой. Домой-то идешь-тить, бригадир?..


* * *

Выдворенный из лазарета Лелик по полному праву обосновался в самом дальнем и самом теплом углу отрядного барака. Потеснив одного из приближенных. Барсука, он занял койку в нижнем ярусе. Лежбище самого Барсука было рядом, через тумбочку. А место чуть дальше определили после совершенных подвигов Кешке Монахову.

Здесь царил полумрак, витали запахи одеколона «Шипр» и «Яичного» мыла, а из тумбочек Лелика и Барсука – сырокопченой колбасы и свежего ржаного хлеба. (Вопреки жестким запретам администрации, проверкам и шмонам, изъятиям и наказаниям за изъятое все это вновь и вновь появлялось неведомо откуда.) По мере приближения к выходу, где обретались «мужики» и «черти» – главная тягловая сила любой зоны, – вышеперечисленные ароматы сменялись разящим духом гуталина, черных портянок, сырых простыней и давно не мытых человеческих тел.

По возвращении с работ первыми в барак вошли Лелик, Барсук и Монах. Лишь после этого порог переступили представители нижайших ступеней иерархической лестницы. Все угрюмо и молча рассосались по своим местам. «Мужики» опасливо зыркали глазами по сторонам. При-блатненные ехидно подхихикивали в ожидании предстоящей встряски. «Петухи» просто забились в свой угол за шторку и не смели показать оттуда носу. Но все ждали.

– Шнырь! – позвал Барсук.

С верхнего яруса над кроватью Монаха проворно спрыгнул долговязый и худой, как жердь, зек. Подбежав на полусогнутых к авторитету, замер в готовности выполнить любой приказ.

Барсук ничего не сказал. Лишь взглядом очертил в пространстве окружность. Сей жест означал, что нужно проверить все вокруг барака на наличие поблизости надзирателей или контролеров. Слов не требовалось. Шнырь метнулся к выходу и исчез за дверью. Все, словно прикованные взглядами, посмотрели ему вслед, а затем вновь перевели внимание на Барсука.

Тот стащил с себя кирзовые сапога, необходимые при выходе на работы (предварительно проводится развод на плацу, где администрацией учреждения тщательно проверяется форма одежды), развесил на них портянки и переобулся в мягкие домашние тапочки, которые извлек из-под тумбочки. Зековская черная роба полетела на табурет, выкрашенный коричневой половой краской. На себя Барсук надел синюю шерстяную олимпийку и залез на койку с ногами. Зеки наблюдали за всем этим, словно тот совершал некий таинственный обряд. А Барсук преспокойно вынул из тумбочки банку сгущенки и, проткнув верхнюю ее поверхность двумя ударами финки, с которой не расставался, принялся с громкими причмокиваниями высасывать содержимое.

Кстати, о финке. Традиционный зековский нож с наборной плексигласовой рукоятью и прочным острым лезвием с кровостоком, изготовленный лагерными умельцами, Барсуку приходилось тщательно прятать от контролеров, которые обыскивают осужденных при выходе из жилой зоны на работы, а также при возвращении сюда. И для этого Барсук сделал специальные подвязки на внутренней стороне робы со спины. До сих пор нож оставался незамеченным. Но именно сегодня сержант-сверхсрочник нащупал у него оружие и… сделал вид, что ничего не заметил.

Это обстоятельство не на шутку встревожило зека. В действиях контролера чувствовался подвох. Но вскоре Барсук успокоился, решив, что все ж таки вертухай «перо» не заметил.

Облизав лезвие, по которому стекало сгущеное молоко, он искоса взглянул на расположившегося рядом Лелика.

Старый вор, как только вошел в барак, скинул свои кирзачи и растянулся на койке. Он словно дремал. Но уж Барсук-то знал наверняка, что Лелик не спит, а наблюдает за всем происходящим сквозь полуприкрытые ресницы. И, хотя дыхание его было глубоким и ровным, а щербатый старческий рот приоткрыт, Барсук догадывался, каких усилий ему это стоило.

Лелик обладал потрясающей способностью предчувствовать грозящую ему опасность. И теперь он находился в тревожном ожидании чего-то страшного. Нельзя сказать, что он был трусом по жизни, нет. Почти полувековые скитания по тюрьмам и лагерям многому научили, дали прочный практический навык выворачиваться из самых щекотливых ситуаций, не дрейфить ни перед чем. Но как бы человек ни готовил себя к приближающейся смерти, он все равно ее боится. Может, не смерти как таковой. Жуткие содрогания вызывает мысль, что ты умрешь в полном неведении, что тебя ждет ТАМ, за чертой жизни. Есть ли оно вообще, потустороннее существование? Рай или ад – вопрос второй. Но хоть в щелочку подсмотреть, что тебя ждет, и уже станет легче.

О райских кущах Лелик не мечтал – жизнь прожита далеко не праведная. И все же… Под старость так хочется тепла, покоя и уюта! А где он – этот покой? Лагерные нары – извечное пристанище старика Прибаева. Так, может, действительно, не ждать, пока тебя другие на тот свет отправят?..

А Кешка Монахов в это время сидел на своей койке и копался в тумбочке, делая вид, что наводит там порядок. Тщательно перебирал бумагу для писем и конверты, рассматривал туалетные принадлежности, вытирал несуществующую пыль с полочки. Затем процедура повторялась. Взгляд его между тем курсировал по маршруту вход в барак – Барсук – Лелик.

Вернулся Шнырь и шепнул Барсуку, что в окрестностях барака все чисто. Никого из администрации поблизости нет. Долговязый приметил, что и рядом с другими бараками ни одного краснопогонника не наблюдается. Словно вымерла администрация зоны! Лишь часовые на вышках. Но и они как сонные мухи в преддверии зимы.

Барсук насторожился. Так не бывает. Хоть кто-нибудь, да должен ошиваться поблизости. Чем сегодняшний день отличается от других? Да ничем! Не может же майор Загниборода знать, что Барсук твердо решил разобраться с продажной шкурой Леликом, который, падла, на старости лет решил пойти к ментам в услужение.

Но не только эту цель преследовал сейчас Степка Барсуков. Лелик, конечно, сука ментовская и должен за это понести наказание. И менты к тому же оборзели не в меру. Житья от них людям[53] в зоне не стало. Пора их приструнить. И все же соль не в этом.

Надоело Барсуку ходить на вторых ролях. Ну подумаешь, смотрящий барака[54]! В колонии-то все равно держит верх этот старый хрыч Лелик. И его слово – закон для других. Давно пора поменять его. Соленый, если бы остался в зоне, не преминул подставить ножку ветерану лагерей дяде Лене Прибаеву.

Но Соленый ушел в рывок. И это очень хорошо. Теперь Барсуку состязаться не с кем. Надо только свалить этого старого пердуна. Свалить в могилу. Тогда и подогрев из общака напрямую к Барсуку пойдет, и вообще, авторитет в воровском мире поднимется. Как же! Такую падаль

развенчал! Это ж сколько лет Велик корешей своих легавым сдавал? Не-е-ет! Пришла пора расплатиться за все. От таких мыслей в горле у Барсука запершило. Он подавился сгущенкой и громко закашлялся. А когда' успокоился, повернулся к Прибаеву, который по-прежнему лежал неподвижно и делал вид, что сладко дремлет.

– Дядь Лень! – впервые за все время совместной отсидки Барсук назвшт Лелика не лагерным погонялом, а его настоящим именем.

Волна ропота прокатилась по бараку. Все поняли: НАЧАЛОСЬ! А Лелик продолжал прикидываться спящим.

– Товарищ Прибаев! – вторично и уже с не прикрытым издевательством окликнул его Барсуков.

Несмотря на преклонный возраст и скрипящие кости, Лелик вскочил с койки как ошпаренный.

– Че надо тебе?! – озверело уставился он на Барсука, вцепившись сухонькими, костлявыми руками в коленки. – Че привязался?!

– Базлан к тебе народ имеет, – осклабился Барсук. – Грядет правилка тонкая.

– Кто править будет?! – кисло-насмешливо воззрился на него Лелик. – Уж не ты ли, сявый?!

Стерпев пренебрежительное обращение, Барсук лишь опустил ноги с койки и сунул их в тапочки.

– Угадал. Я, – ответил он как ни в чём не бывало. – Больше, сам знаешь, некому. Соленый на воле. Только я и остаюсь. Да и править нечего. Спросить – можно. А дальше о тебе люди похлопочут. Спрошу – ответишь?

– Спрашивай, – произнес Лелик, глубоко и хрипло выдохнув, и глаза его подернулись слезливой дымкой отрешенности от всего, что сейчас здесь будет происходить.

– Сквозняком занесло стукача в хату. Не ведаешь, кто таков?

Лелик вскочил на ноги, отрешенности как не бывало. Картинно повернулся сначала к созерцающим зекам, а потом вновь к Барсуку и – разорвал на груди робу, показывая впалую, сплошь изукрашенную наколками грудь.

– Да я!.. – задохнулся он в порыве бешенства. – Я лагерный клифт[55] примерял, когда ты не родился!!! Меня короновали при Урицком! Век воли не видать!

Не зная, что сказать дальше, он вырвал из кармана «перо», очень похожее на то, что было сейчас в руках Барсука, и принялся полосовать себе внешнюю сторону левой руки. Наконец энергия его иссякла, и он устало опустился на место, хрипло дыша и время от времени подкашливая. С пораненной его руки на пол стекали струи крови, но Лелика это заботило мало.

– А под клифтом твоим не ментовские погоны?.. – зловеще задал вопрос Барсук и, медленно поднявшись, приблизился к старику, держа финку перед собой и поводя ею из стороны в сторону…


* * *

Савелий вышел из цеха, а беглый зек Соленый погрузился в тяжкие раздумья.

Татуировка на его груди не осталась незамеченной Савелием, а это могло повлечь за собой самые нежелательные последствия. Это ломало вообще все планы Данила Солонова: отсидеться в Ургале и при первом удобном случае приобрести себе надежные документы, чтобы потом навсегда покинуть Хабаровский край. Глазастый и сварливый Савелий стал опасен.

По всему выходило, что жить работяге на этом свете осталось совсем недолго. И чем меньше – тем лучше. Осталось лишь покумекать над тем, как замочить придурка, не бросив на себя и тени подозрения со стороны окружающих.

Соленый, родившийся и выросший в тайге, решение нашел скоро. Он покинул лесопилку, но пошел не в поселок, а чуть ниже. Туда, где расстилалась до горизонта непроходимая марь. У самых болот остановился, высматривая в скудной растительности нежные бледно-зеленые побеги ягеля и мшистую поросль, что только и могла выжить на загнивающих почвах или соседствующих по природному недоразумению землях вечной мерзлоты.

Поползав на четвереньках с десяток минут, он набрал пучок одному ему известных трав и аккуратно сложил их в карман куртки. Далее его путь лежал к лесу, раскинувшемуся левее.

Травка была чуть повыше болотной и посочнее. Отряхнув с нее крохотные налипшие комочки земли, Соленый сунул пучок себе в рот и тщательно пережевал. Проглотив лишь сок, он сплюнул остатки перемолотой челюстями травы. Затем вновь набрал такой же. Отделил от лежащей в кармане – болотной – небольшую часть и перемешал ее с лесной. Протер смесь в ладонях и снова принялся старательно жевать. На этот раз все проглотил, скривившись от неприятного вкуса.

Проверив, не высыпался ли из кармана болотный сбор, Соленый размашисто и быстро направился в поселок. Войдя в избу сельсовета, он обнаружил, что председателя на месте нет. Тот еще поутру вместе с участковым и геологами отправился в Чегдомын подписывать в исполкоме какие-то бумаги, разрешающие последним продолжать исследование почвы и подземных вод. Люди говорили, что изыскания проводились с целью все-таки построить здесь железную дорогу. И Устимыч, мужик разбитной и ушлый, не хотел оставаться в стороне от столь важного исторического события.

Открыв створки громоздкого соснового шкафа, Соленый извлек оттуда двухлитровый бидон с самогоном, сыпанул туда болотной травки, тщательно размешал. Над поверхностью жидкости вздыбилась белая густая пена. Но лишь на несколько секунд. Затем содержимое бидона приняло свой обычный мутновато-белесый цвет. Запах сивухи, правда, был отвратительным. Ну так чего ее нюхать? Ее пить надо! Одобрительно крякнув, Соленый заторопился в гости к Савелию. Солнце уже закатилось за сопки, и нужно было успеть все обстряпать должным образом до возвращения Устимыча.

На пороге его встретила жена работяги – необъятная и низкорослая бабенка лет тридцати. Бесплодная от рождения, а потому злющая до невозможности на весь окружающий мир.

– Здравкуй, Тимофевна! – с виноватой улыбкой приветствовал ее Соленый, придерживая одной рукой крышку бидона.

– И тебе того же, Платон Игнатьич, – не приветливо буркнула она в ответ, продолжая стоять в дверном проеме.

– Савелий-то в хате?

– Де жа яму быть? В хате.

– Так в гости пустишь, али в сени хучь ба. – Соленый, намеренно использовал местный диалект, чтобы расположить к себе хозяйку.

– А на што табе Савелий? – прищурилась Тимофеевна. – Брагу лакать? – Она покосилась на бидон.

– Да ты понимашь-тить, – поежился Соленый, будто и впрямь чувствовал себя неловко. – Провинился я перад ним. Надо ба подружкаться.

– Воный жа пьянай ужо, как кобель! – всплеснула руками бабенка. – Куда жа ишшо дружкаться?!

– Да ну?! – изобразил удивление Соленый. – Кода жа сподобился?

– А я ведам? Пришел ужо готов. И побитай весь. Спрашаю, де? Молчить, животина глупая!

– Ну погодь. – Соленому надоело стоять в дверях, и он протиснулся в сени между Тимофеевной и дверным косяком. Она не стала противиться, пошла в хату за ним следом.

Савелий сидел за пустым столом, уперев руки в подбородок, и о чем-то думал, покачивая кудлатой головой. Перед ним тускло светила керосиновая лампа, роняя на бревенчатые стены неровные блики.

– Слухай, Савелий Кондратыч! – обратился к нему Соленый, присаживаясь за стол. – Ушел ты с лесопилки сягодняй, а у меня кошки шкрябуть. Виновный я перад табою. Можа, мировую сбрызнем-кось? – Он выставил на столешницу, бидон с самогоном.

Тимофеевна, не говоря ни слова, кинулась к закромам – вынимать снедь на закуску. Случай уж больно непростой: сам Платон Игнатьевич – бригадир артели – в гости пожаловал, да еще и с извинениями! Надо бы уважить. За что про что извиняется – дело десятое. Мужики, они сами меж собой разберутся. Главное – лицом в грязь не ударить да гостя приветить как следует.

При всей зловредности и обиде на судьбину свою бездетную Тимофеевна место свое знала и позориться на весь Ургал не хотела. Ан как пойдет по селу слух, что не уважила она Платона Куваева, так потом ввек не отбрешешься от бабьих злых языков…

– …Ты меня слухашь али нет, Савелий? – вновь подал голос Соленый.

Мужик тряхнул головой и взглянул на него.

– Ты чавой, Игнатьич?! – пролепетал он. – Я жа ничавой не видал, не слыхал! Ты чавой пришел-тить? – В голосе его был едва приметный испуг. И от внимания Соленого он не укрылся. Да только гость сделал вид, что не заметил ничего странного в поведении хозяина.

– Я чаво говорю, Савелий. – Бригадир принялся разливать самогон по кружкам, принесенным женщиной. – Повздорили мы с тобой сягоняй малёк – с кем не быват? Давай подружкаемся, штоба обиды не держать!

– А я ничаво! – испуганно вытаращил глаза Савелий. – Я завсегда-тить радый!

– Так и жонку свою зови за стол! – весело

уже сказал бригадир.

Помявшись немного, Савелий повернулся к занавеске, за которой спряталась жена, чтобы не мешать мужикам разговаривать:

– Паланя! Ходи сюды!

– Да не можно мне! – отозвалась баба. Не то чтобы она отказывалась. Тянула время, прихорашиваясь за своеобразной ширмой перед осколком зеркала, укрепленным на стене.

– Кому говорю, сидай за стол … твою мать, коли бригадир казал! – грозно, по-мужнински прикрикнул Савелий.

– Уж иду! – раскрасневшись и оглаживая складки сарафана на пышной груди, она выплыла из-за занавески и присоединилась к компании, не забыв поставить кружку и для себя.

– Тебе как, Паланья Тимофеевна, полну чарку али так, для виду? – лукаво подмигнул ей Соленый.

– А хучь ба и полну! – смело ответила она, одарив Соленого искрометным взглядом. И куда только зловредность ее подевалась? Что поделать, многие бабы в Ургале – и те, что замужние – на бригадира артели заглядываются. Местные-то мужики спиты давно. Какой с них толк? А этот, сразу видно, хоть куда! Жаль, на баб он не глядит. Все на свою лесопилку не налюбуется.

– С полной-то не окосеешь? – ревниво спросил Савелий.

Но разбитная Паланька, тряхнув телесами, уже успела опрокинуть в себя кружку брусничного самогона и с удовольствием ела ложкой вареную кетовую икру, причмокивая и улыбаясь набитым ртом.

– А ну, как ишшо по одной? – предложил Соленый.

Возражений не последовало. После того как выпили, Соленый внимательно взглянул на хозяев избы. Грузная бабонька уснула у него на глазах в считанные секунды, уронив голову на стол.

– Во! Гляди-кось, Савелий! – расхохотался бригадир. – Говорил жа ты ей: окосеешь! Нет, не послухала!

– А-а! – махнул тот рукой. – Бабье дурное! Ты вот меня послухай, Платон Игнатьич, – завел Савелий пьяный разговор, еле шевеля языком. – Я ведь догадался, хтой ты будешь на самом деле-то… – Его здорово тянуло в сон, но выговориться хотелось. – Ты жа беглый!

– Ну и что?! – жестко спросил Соленый, непроизвольно сжимая кулаки.

– Но ты не сумлевайся, – вытянул Савелий перед собой открытую ладонь. – Я о том ни-ни, никому… – Не в силах больше бороться со сном, он рухнул с лавки на пол и громко захрапел.

– Я и не сомневаюсь, – мрачно изрек Соленый, поднимаясь из-за стола. – Любопытный ты больно, Савелий. И болтливый. А так бы – жил, – сказал он уже крепко спящему мужику.

Травка, которую Соленый нащипал на болоте, подействовала так, как и должна была: вырубила часов на десять и Савелия, и его жену. Соленому же – ни в одном глазу. Потому что в лесочке нашел он для себя другую былинку, нейтрализующую действие первой. Своеобразное противоядие. Потому и оставался сейчас как огурчик.

А мужик со своей жонкой к утру оклемались бы. Если бы Соленый позволил им оклематься.

Расплескав по столу и на пол самогон из бидона, бригадир поднес к жидкости зажженную керосиновую лампу, и сизо-голубое пламя прихватило избу изнутри. У Соленого было лишь несколько минут, чтобы покинуть хату и добраться в потемках до сельсовета. Там он расстелил себе постель, разделся и улегся, словно спал давно и крепко.

«Разбудил» его один из артельных мужиков, прибежавший сюда в панике.

– Платон Игнатьич! Вставай! У Савелия изба горить! Пожар!

– А? Что? – протирал глаза Соленый. – Гдепожар?!

В одном исподнем, натянув сапоги на босые ноги, он вылетел на улицу и увидал зарево. Хата задиристого мужика была полностью объята пламенем.

– Бегом! – крикнул он «разбудившему» его мужику, и они кинулись помогать односельчанам тушить пожар.

Возле избы уже носились люди с ведрами, баграми и топорами. Слышались крики подаваемых команд – совершенно бестолковых и не нужных в таких случаях, потому что в панике никто ничего не соображает и не слышит.

Как раз из Чегдомына подкатили участковый и председатель сельсовета. Пламя они увидали еще издали. Дряхлая кобыла под кнутом старшины гнала из последних своих старушечьих сил, а телега на ржавых колесах готова была вот-вот развалиться.

Попрыгав на ходу с повозки, оба взялись за ведра с водой, оказавшись в одной цепи с Соленым.

– Чавой случилось, Игнатьич?! – в ужасе кричал председатель.

– Да хрен его маму знает! – зло отвечал бригадир лесопилки.

– Упился, стервец! – ругался старшина, который и сам в ту минуту был под приличным градусом. – Как пить дать, пьяный вместе с курвой своей, Паланькой!

– А где воны сами-то? – вдруг спросил кто-то из селян.

– Ах, ёшкин ты конь!!! – громче других заорал Соленый, словно был осенен страшной догадкой. – Так они ж в избе!!!

Только тут до всех дошло, что среди тушителей пожара нет хозяев дома. Значит, где им быть, как только не гореть вместе с хатой, будь она трижды проклята, эта деревянная халупа.

– Р-разойди-ись!!! – рявкнул Соленый.

Он содрал с мужика, стоящего рядом, суконную куртку, укрыл ею голову и… шагнул в огонь.

– Ку-уды-ы?! – орал ему вслед председатель, тщетно пытаясь пробиться через пекло. – Сам сгоришь, дурень!!! Верта-ай!!!

Но Соленый уже не слышал его. Или делал вид, что не слышит…


* * *

…Постояв перед Леликом с финкой в руке, Барсук вдруг успокоился и вернулся к своей койке. Скривившись в ухмылке, он прикурил папиросу и выпустил тугую струю дыма в потолок. Напряженное ожидание затянулось. Почувствовав это, Барсук подал голос.

– Ты бы присел, дядь Лень, – негромко сказал он, указывая на койку напротив. – Да растолковал кое-что людям.

– Что растолковывать? – собирая в кучу последние крохи воли, выговорил Лелик. – Тут все образованные.

– Ну не скажи! Никому, например, не известно, откуда ментам цинк[56] прошел за два переброса.

– Какие еще? – продолжал валять дурака старый вор.

– С марафетом и общаковыми лавами[57], – невозмутимо пояснил Барсук. – Иль не слыхал о таких?

Лелика не затрясло. Он даже перестал психовать, сообразив, что дальнейшие запирательства бессмысленны. Видать, рок у него такой.

Не-е-ет, Барсук уже не. шавка, коль умудрился его, Лелика, к стенке прижать, к ногтю придавить. Откуда же ему стало известно о предательстве Лелика? Неужто сам Иван Иванович сдал? Не похоже. Если б и Степка Барсуков у мента в пристяжных ходил – тогда другое дело. А так нет.

Думая-гадая, Лелик заметил, что с койки рядом поднялся Кешка Монахов и пересел ближе, на табурет, приставленный к его кровати. Что они с Барсуком задумали?

– Ты мозгами-то шевели, дядь Лень, – доброжелательно произнес Монах. – Не заставляй брать грех на душу.

– Правильно Монах базлает, – поддержал его Барсук. – Давай-ка, гражданин Прибаев, чтоб без приговора, самостоятельно. Что делать – знаешь. Не нам тебя учить.

Что теперь делать, Лелик знал. Ждать помощи не от кого. Воры – и те, что сейчас на воле, и обитатели соседних бараков – его не поддержат. Барсук наверняка выложил перед ними все карты, и крыть Прибаеву нечем. Его колода засвечена крапленой. А за шулерство полагается наказание. Но карточное мошенничество – детская шалость против того, что он творил все эти годы. Стукачество – самый тяжкий грех перед воровским законом – карается смертью.

Плевать. Жизнь прожита. И прожита она так, как было написано на роду сыну проститутки и питерского карманника, – в зоне. Жаль только, что в последние годы сломался перед легавыми.

– Так как? – продолжал проявлять завидное терпение Барсук. – Ты сам или у корешей помощи попросишь?

– Сам, – тряхнул головой Лелик.

Он медленно поднялся на подкашивающихся ногах и неверной походкой двинулся к выходу из барака. На мгновение остановился перед дверью, обитой войлоком, и оглянулся. Зеки молча смотрели ему вслед. Никто не проронил ни звука. Все понимали, куда и зачем идет старый вор, жалкий шакал, умело напяливший на себя шкуру матерого волка, которую и потерял в одночасье.

Лелик толкнул перед собой дверь и вышел.

– Шнырь! Шуруп! Котёл! Зяблик! – выкрикнул Барсук. – Пошли по баракам!

Четверо из приблатненных соскочили с коек и метнулись выполнять приказание. Они знали, что теперь предстоит делать. Еще в промзоне, перед самым возвращением с работ в лагерь, Барсук распределил обязанности каждого.

Особая роль была отведена Кешке Монахову, авторитет которого в зоне рос как на дрожжах…


* * *

– Ну что они там телятся? – Подполковник Загниборода нервно расхаживал по своему кабинету и курил папиросы одну за другой.

Кроме него здесь находились начальник оперчасти, командир батальона охраны, замполит исправительно-трудового учреждения и командир оперативного полка внутренних войск, личный состав которого был сейчас за заборами лагеря в состоянии боевой готовности номер один.

– Не переживайте! – сочным басом подал голос командир оперативного полка, двухметровый громила в форме полковника внутренней службы. – Мои орлы по первой команде войдут в зону и… покажут им кузькину мать! – применил он излюбленное выражение скинутого с поста чуть более полугода назад Никиты Сергеевича Хрущева.

– Не нравится мне эта затея, товарищи коммунисты, – вставил фразу замполит.

– П-ф! – не сдержался начальник оперчасти.

– А вы не смейтесь, товарищ капитан! – повысил голос политработник. – Получается так, что мы провоцируем осужденньис на бунт. Это своего рода подлог. Таким образом мы наглядно демонстрируем свою неспособность решать проблемы в законном порядке!

– Разница лишь в том, – решительно заявил начальник колонии, – что ваши обязанности ограничиваются выпусками стенгазеты и смотрами художественной самодеятельности. А нам приходится со всем этим дерьмом работать непосредственно. Это вы их по головке гладите! А они всем нам на шею норовят влезть!

– Вы забываетесь, товарищ подполковник! – взвился замполит. – Пункт «О руководящей роли коммунистической партии» еще никто из Устава КПСС не извлекал!

– Вот и руководите!.. – потерял терпение Загниборода. – Педерастами из «петушатника»! От них хоть вреда никакого! А Леликами и Барсуками мы будем руководить!

– Вы… Мы… Я… – захлебнулся в негодовании замполит. – На парткомиссию!..

– Пошел ты в жопу! – вылетело у Загаибороды против его воли, и замполит закашлялся, давясь водой из графина. – Я дал команду часовым и караулу, чтобы стреляли поверх голов, – сообщил Загниборода присутствующим. – Пусть зеки разойдутся как следует.

– Это может быть опасным, – предположил начальник оперчасти. – Потопчут они солдатиков наших.

– Думаю, не успеют, – пробасил командир полка. – Мои не дадут.

– Успеют-успеют! – визгливо оживился замполит. – Вот тогда и отчитаетесь за неоправданные потери! Все! – Политработник грохнул графином о стол, тот разбился. Во все стороны хлестанули осколки стекла и брызги воды. – Я в этом безобразии участия принимать не собираюсь! Немедленно докладываю в политуправление округа!

– Да хоть в ЦК КПСС! – ответил ему Загниборода.

Он ничуть не переживал, потому что действовал по прямому и официальному указанию спецслужбы МВД СССР. Приказ был под грифом «Совершенно секретно» и касался лишь узкого круга задействованных должностных лиц и подразделений. Ну а поскольку агитацию и пропаганду среди осужденных в ходе намеченного бунта никто проводить не собирался, то и замполита в тонкости операции не посвящали. Перетопчется.

– Я вот что скажу, товарищи, – продолжил начальник колонии. – В ходе проведения мероприятия потери неизбежны. И нужно быть к этому готовым. Войны без потерь не бывает. А мы с вами сейчас вступаем в войну с уголовным миром. Мы не должны допустить, чтобы воровские авторитеты крепли. Вокруг них уже начинают сколачиваться устойчивые преступные группы – прекрасно организованные и подготовленные…

– Да бросьте! – махнул рукой командир оперативного полка. – Мы живем в шестидесятые годы двадцатого века, а не в средневековье. И страна наша – Советский Союз, а не какие-то там Италии и Америки…

– Правильно! – с жаром подхватил начальник оперчасти, молодой капитан. – Это у них там, при капитализме, разгул преступности и мафия. Нельзя сравнивать забитых и недалеких капиталистов с нашим народом.

– Кого вы называете народом? – спросил Загниборода. – Зеков?

– А хоть бы их! Они, между прочим, тоже воспитывались в нашем обществе.

– Послушайте меня, капитан, – почти поотечески обратился к нему подполковник. – Не пройдет двадцати-тридцати лет, как эти, – он кивнул через окно в сторону жилой зоны, – наступят нам на горло. У них будет власть, оружие, деньги. У них будет все. А мы с вами как мотаем на ноги вонючие портянки, так и будем продолжать их мотать. Если, конечно, не задавим их сегодня.

– Ну-у! Тридцать лет! Вы скажете тоже! – развел руки начальник оперчасти. – Через тридцать лет, может, вообще не будет воров. Это ж какой год вы предрекаете? Девяносто пятый? Ха! Спросите замполита. Он вам скажет, что к девяносто пятому в стране коммунизм будет!

Бестолковый в общем-то треп был прерван дребезжанием «полевика»[58].

– Слушаю! – сорвал трубку Загниборода.

– Из барака вышел Прибаев! – доложил наблюдатель, пост которого был замаскирован неподалеку, на территории жилой зоны.

– Лелик пошел! – сообщил собравшимся начальник колонии. – Будь на связи! – крикнул он в трубку. – Докладывать подробно…

– За ним еще четверо! – встревоженно доложил солдат. – Побежали по другим баракам!

– Кто – «четверо»? – нетерпеливо спросил Загниборода.

– Если не ошибаюсь, Послов, Куракин, Федоров и Забелин!

– Так, товарищи офицеры. – Загниборода вытер моментально вспотевший лоб. – Началось! Барсук отправил Зяблика, Шурупа, Шныря и Котла по отрядам. Это сигнал к началу их действий. Прости меня, Господи! – Загниборода перекрестился, а замполита от этого жеста чуть не вырвало. – Товарищ полковник, – обратился начальник колонии к командиру полка. – Поднимайте свой ПОР[59]!


* * *

Лелик шел по территории жилой зоны не торопясь. Спешить было некуда. Вся жизнь позади. А впереди – заброшенное зековское кладбище и деревянный столбик над холмиком могилы с вырезанным порядковым номером. Столбик сгниет, могила просядет. Да и кладбище само с годами затянет вязкая таежная марь, унося в небытие все, что было связано на этой земле с именем вора в законе Леонида Прибаева. Далекий от всяческих сантиментов, Лелик об этом не думал. Он просто знал, что так будет. Так бывает со всеми, кто избрал для себя единственную религию – ВОРОВСКОЙ КОДЕКС. А уж ему-то, преступившему этот закон, давным-давно уготовано место под крылом падшего ангела, лукавого Люцифера.

Его качало в разные стороны, перед глазами плыл туман.

Пройдя мимо ряда покосившихся сборно-щитовых бараков, почерневших от весенней сырости, миновав столь же ветхое строение пищеблока и обогнув лагерный клуб с пристройкой библиотеки, над центральным входом в который слабо трепыхался на ветру красный флаг, Лелик вышел к трем рядам колючей проволоки. По ту сторону спецограждений высился деревянный забор. Между ними проходила широкая и мелковспаханная КСП[60], а также протоптанная параллельно узкая тропинка, по которой обычно расхаживал солдат с овчаркой на поводке. На этот раз его не было.

Прямо перед ним к столбу приколочена желтого цвета табличка с надписью черной масляной краской: «Стой! Назад! Запретная зона!» А в двадцати метрах правее торчал на деревянной вышке часовой с автоматом. Поведение его показалось зеку странным.

Совсем недавно бежавший Соленый снес отточенной алюминиевой тарелкой такому вот пацаненку башку. Тот даже крякнуть не успел. И – Лелик это знал наверняка – вся охрана лагеря была заинструктирована до посинения на предмет повышенной бдительности. Солдатам денно и нощно вдалбливали непреложную истину, что караул есть выполнение боевой задачи, а осужденныйтакой же враг, как на фронте. Замполит до отказа забил мозги личного состава материалами Октябрьского пленума ЦК КПСС. Особое внимание уделялось той части материалов, где речь шла о постоянной боевой готовности и коварстве врагов развивающегося социализма и всего социалистического лагеря. Лагеря… Лагеря? Однако же! Произнося это слово, даже сам замполит кривился. И – вновь долдонил о повышении уровня боевой готовности. Помимо всего прочего провели перевооружение батальона охраны. Значит, было для чего!

А теперь вот этот лопух держит автомат в положении «на ремень», то есть просто повесил его на правое плечо стволом вверх, хотя обязан держать наизготовку. Да и сам вроде подремывает. Так не бывает. Лелик не торопясь прошелся вдоль «колючки», поглядывая на часового. Тот по-прежнему не обращал на зека никакого внимания.

Что за чертовщина? Ну а этот-то где, с кобелем который? Он ведь как раз сейчас обязан топать по периметру! Сдурели они все, что ли?


* * *

…Снайпер занял огневой рубеж, избрав для себя слуховое окно в башенке клубного строения. Отсюда как на ладони просматривалась вся жилая зона исправительно-трудового учреждения.

Он был старшиной-сверхсрочником. Служил во внутренних войсках МВД СССР уже десять лет, выполняя самые ответственные задачи, имеющие, впрочем, несколько специфический характер. Жил в Хабаровске. А мотаться приходилось по командировкам и в Среднюю Азию, и в среднюю полосу России, и на Колыму… Все осточертело. Но ничего не поделаешь. Служба.

Вот и теперь, прилаживаясь к «рабочему месту», он клял судьбу свою суматошную на чем свет стоит. Скорее бы отработать и – до дому, до хаты. В Хабаровске на Красной речке жена с детёнком малым ждут не дождутся его возвращения…

Придирчиво осмотрев «инструмент» – надежную и простую в эксплуатации СВД, он мягким движением вогнал в крепящую рамку оптический прицел. Опорная планка вошла как по маслу и прочно закрепилась на фиксаторе. Порядок. Делительные риски и перекрестия оптики давали возможность тщательного прицеливания и необходимых поправок на порывистый боковой ветер. Хотя погодные условия не больно волновали стрелка. Впервой ли? Он этого лагерного придурка хоть с завязанными глазами на небо отправит.

Вот он! Объект вышел из барака.

Сгорбленный тощий старикашка пошел по территории жилой зоны. Ага! Мимо клуба. К колючей проволоке. Рановато. Выждем немного, как оговорено в общем плане мероприятия.

Интересно, кто этот дряхлый зек? За что его приговорили к снайперской пуле? В нашей стране за просто так не приговаривают. А уж если верить словам товарища капитана Багаева (не верить такому серьезному человеку невозможно!), то этот старик – само исчадие ада. Ну конечно же! Иначе им не занимался бы отдел, одно упоминание о котором заставляет говорить шепотом. Вон тот же Багаев, хоть и капитан, а любому полковнику запросто пурги в задницу нагонит. Ладно. Не отвлекаться. Где там этот старикан?

Великолепная армейская оптика многократно увеличила голову Лелика, бредущего вдоль первого ряда колючей проволоки…


* * *

– Лелик ссучился!!! – дико заорал Шнырь, вбегая в соседний барак.

Всех его обитателей как ледяной водой обдало. Положенец зоны? Ссученный? Невероятно. Не может быть!

С другой стороны, Шнырь ходил в приближенных к Барсуку, авторитет коего хоть и был гораздо ниже того, что имел в лагере Прибаев, но и не ставился под сомнение. Наверняка «шестой» примчался сюда с этой вестью по поручению Барсука. Значит, дело стоит поднятого шума.

– Чем ответишь?

– Кто сказал?

– Не лепи горбатого!

Реплики неслись со всех сторон. Но те, кто произносил их, желали лишь одного: чтобы Шнырь как-то обосновал сказанное.

– Барсук за все отвечает, – сказал он. – Легавые оборзели! Им Лелик цинки даром раздает! Выходим на «плешь»[61], сами мусоров строить будем!

В бараке поднялся невообразимый гвалт. Зеки, озверевшие от нестерпимого «закручивания гаек» администрацией ИТК, готовы были идти на любые действия, чтобы добиться ослабления режима. Кто-то принялся вырывать металлические дужки от спинок кроватей. Другие извлекали из потаенных мест заточки и ножи. Рассвирепевшая толпа хлынула из барака.

Примерно то же самое происходило в других отрядах, куда были отправлены Шуруп, Зяблик и Котел.

Уже через минуту над лагерем несся рев возмущенных голосов, перекрывающий оглушительный вой «тревожной» сирены.

Идейный вдохновитель, Степка Барсуков, лишь хитро и довольно улыбался, наблюдая за происходящим через мутное стекло своего барака. Выходить вместе со всеми под солдатские пули ему было «впадлу»[62]. Мужики сами разберутся.


* * *

Лелик услышал за спиной шум и оглянулся. По обширной территории жилой зоны яростно метались сотни три заключенных, сметая все на своем пути. Зазвенели выбитые стекла в окнах пищеблока. С центрального входа в клуб содрали серпастый и молоткастый красный флаг (позже оперативники «назначат» за это дело виновного и впаяют ему срок за осквернение советской символики). Группа человек из десяти ворвалась в библиотеку и принялась через разбитые же окна вышвыривать на улицу книги. Зачем это делалось, так никто впоследствии и не разберется. В зоне начался бунт.

Как раз в это время Лелик бросился к колючей проволоке.

– Стой! Назад! – окрикнул часовой. Его автомат теперь был направлен на Прибаева.

Лелик не обратил на команду никакого внимания.

– Стой! Стрелять буду!

В следующую секунду затрещала автоматная очередь. Солдат бил над головой заключенного, как и было приказано на инструктаже перед заступлением в караул. Все здорово удивились такому распоряжению. Но приказы, как говорится, не обсуждаются. И сейчас часовой строго следовал указаниям начальника колонии подполковника Загнибороды.

Лелик на мгновение пригнулся, услышав, что солдат открыл огонь. А затем вновь принялся неистово продираться сквозь ограждение, провоцируя охранника вести огонь на поражение.

Солдат снова дал короткую очередь высоко над головой осужденного. И вдруг Лелик упал. Будто подкосил его кто. В голове его зияла маленькая черная точка, из которой на дорожку; посыпанную красным тертым кирпичом, фонтаном била густая кровь вперемешку с мозгами, выделявшимися идеальной белизной на зловещем алом фоне.

Часового словно паралич разбил. Он продолжал держать свой автомат наперевес, но уже не стрелял. Удивленно хлопал глазами и никак не мог подобрать отвисшую челюсть. Он точно знал, что не мог убить осужденного. Ведь стрелял же в воздух! Тогда почему же тот упшт замертво? Немного придя в себя, солдат страшно закричал. Он вдруг со всей отчетливостью представил себе, что его ждет за невыполнение приказа «стрелять только в воздух». Как минимум военный трибунал и срок в дисциплинарном батальоне, который от настоящей зоны мало чем отличается.


* * *

– Гаси вертухаев!!! – орали зеки, толпой двигаясь по территории в направлении ворот, разделяющих жилую зону и административный блок. Они были уже совсем рядом, когда ворота, урча электромотором, отворились и на них хлынула неудержимая лавина: бронетранспортеры и солдаты полка оперативного реагирования.

Хорошо вооруженные и обученные войска выверенной тактикой принялись рассекать толпу осужденных на мелкие группы. Их подготовка резко отличалась от той, что имели солдаты батальона охраны. И зеки сразу обратили на это внимание. В какие-то минуты многие из обитателей лагеря уже лежали на земле с пробитыми черепами. Другие кинулись бежать.

Солдаты гнали их внутрь жилой зоны. А бронетранспортеры тем временем обогнули толпу и перекрыли подходы к баракам. Боковые и задние их люки отворились, выпуская наружу десант.

Оказавшись окруженными, заключенные не знали, куда им деваться. Крики отчаяния смешивались с короткими автоматными очередями и подаваемыми в громкоговоритель командами.


* * *

Из одного бронетранспортера вылез человек, одетый в пятнистый комбинезон, какие носят пограничники, выходя в секрет или дозор. Мельком глянув на творящееся вокруг, он прямиком направился к бараку, из окна которого наблюдал за ходом бунта Барсук. Чуть приоткрыл входную дверь и проскользнул внутрь.

– А! Мамочки! Ты кто?! – в ужасе закричал Степка Барсуков, увидев странно одетого мужчину перед собой в совершенно пустом бараке.

Зек стоял теперь спиной к окну, держась одной рукой за подоконник, а вторую, в которой блестело лезвие финки, вытянув перед собой. Мужчина в комбинезоне медленно приближался. Лицо его не выражало ничего. Вопроса Барсука он словно не слышал.

– Не подходи! – Голос зека сорвался на писк. – Не подходи – замочу!!! – «Перо», движимое рукой зека, учащенно заходило слева направо и обратно. – Стой!!!

Мужчина сделал еще один шаг и остановился, словно подчинился команде.

– Пошел отсюда! – все так же пискляво выкрикнул Барсук, перепуганный насмерть. – Пошел вон! Пошел…

Мужчина холодно усмехнулся. Он так и стоял перед зеком, не говоря ни слова. Впрочем, пауза затянулась ненадолго.

Человек в комбинезоне отвел свою правую руку назад. А когда Барсук вновь увидел ее, то потерял дар речи. В руке мужчины был пистолет. Но не такой, как у лампасников зоны, а гораздо больших размеров и с длинным стволом.

Мужчина выстрелил с расстояния пяти шагов даже не целясь. Пуля снесла Барсуку верхнюю часть черепной коробки. Стрелявший вложил свое оружие в кобуру, висевшую на портупее справа сзади, повернулся кругом и вышел.


* * *

Кешка Монахов в это время был вместе со всеми. То есть как раз там, где происходила вся заваруха, – в эпицентре бунта. Барсука, понятно, поблизости не наблюдалось, и всем волей-неволей приходилось смотреть на него как на некоего неформального руководителя, если можно так выразиться применительно к сложившейся ситуации.

Солдаты, расчленив зеков на мелкие группы, прекратили стрельбу и принялись просто забивать осужденных прикладами и топтать сапогами тех, кто попадался под ноги. Оказываемое поначалу сопротивление быстро угасло. Слишком уж не равны были силы. Теперь стала окончательно ясна вся бессмысленность заварившейся каши.

Вопли с просьбами о пощаде разрывали воздух.

– Ложись! – это крикнул Монах. – Они перебьют нас! На землю все!!!

Ему подчинились. Потому что больше – из своих – подчиняться было некому, а Монах, он вроде как с головой кореш да и не раз уже проявил себя в крутых делах. В общем, его надо слушаться.

Когда стало ясно, что бунт подавлен, солдаты получили приказ отойти. Нет, они остались здесь же, но лишь оттянулись чуть в стороны, оставив заключенных лежать лицами вниз на каменно-твердой земле плаца, десятилетиями утоптанной сапогами каторжников…

Было двадцать второе апреля тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. «Весь советский народ и прогрессивное человечество» отмечало знаменательную дату – восемьдесят пятую годовщину со дня рождения вождя мирового пролетариата В.И.Ленина. Для начальника колонии подполковника внутренней службы Загнибороды этот день был праздничным вдвойне. Вверенная ему зона перестала быть воровской. Стала «красной». Ныне и присно и во веки веков… Слава КПСС!

В тот же день он настрочил секретную рапортину в Хабаровск, а оттуда пошло сообщение в Москву, что в таком-то исправительно-трудовом учреждении «подавлен бунт заключенных, в результате которого убиты осужденные Л. Прибаев покличке Лелик, С. Барсуков по кличке Барсук и др., оказавшие яростное сопротивление военнослужащим полка оперативного реагирования и батальона охраны».

Не сказать, чтобы Загниборода вовсе не задумывался над чистоплотностью проведенной операции (не закрути он гайки и не раскрой Багаев зекам Лелика, не было бы ни убийств, ни бунта как такового). Но, во-первых, вскоре его переведут отсюда, как обещали, на штабную работу, и тогда пусть зарастут бурьяном все воспоминания о прошлом. А во-вторых, кто они, эти зеки? Волки позорные! Ну а с волками жить – по-волчьи выть. Иначе не получится…

Кешка Монахов пожинал лавры победителя. Оставшись вне конкуренции, он очень скоро прибрал к рукам бразды правления «мужиками», «чертями» и прочей нечистью, обретавшейся в бараках и гробившейся на лесоповале.

Время от времени наведывался к нему Иван Иванович Багаев. Или Монаха возили к капитану на встречи под видом выездов на допросы, следственные эксперименты и прочее. Беседы их носили теперь весьма спокойный характер. Багаев ставил Кешке задачи, отдавал приказания, а тот отчитывался о проделанной работе, за что получал вознаграждения: передачи «от родни», деньги в небольших количествах, анашу и водку.

Все последующие десять лет Кешкиной отсидки (ему добавили к начальному сроку за побег с Соленым и участие в бунте) обе стороны оставались в целом довольны друг другом. Уже ближе к середине семидесятых Иннокентий Монахов спал и видел, что вот-вот выйдет на волю и навсегда забудет о существовании капитана Багаева.

Сам Иван Иванович, получивший очередное звание майор и повышение в должности с переводом из Хабаровска в Москву, имел на сей счет свое мнение. Противоположное…


Хабаровский край, Верхнебуреинский район

<p>Хабаровский край, Верхнебуреинский район</p>

– Ты порешил часового, Соленый…

– Заткнись!

– Ты убил его…

– Шевели костями. Если до вечера не попадем к «железке» – пиши пропало. Оцепят район – не уйдем. Так что закрой хлебало, Монах. Чухать надо, а не языком молоть.

– Соленый, может, в зону вернемся? Добровольно, а? Я боюсь, Соленый!

– Сявка! К стенке захотел?! Н-на!!! – Полуобернувшись на ходу, Соленый изо всех сил саданул Монаха кулаком в лицо. Тот кубарем покатился по земле, но тут же вновь поднялся на ноги и поспешил за ударившим его.

Их было двое. На плече Соленого болтался автомат Калашникова образца 1947 года с примкнутыми штыком и магазином. Монах оружия не имел. Одетые в черные лагерные робы, они остервенело продирались через тайгу, уходя все дальше и дальше от высоких заборов, колючей проволоки, караульных овчарок и окриков часовых.

Весна вовсю будоражила тайгу. И если между деревьями пока лежал снег, то на опушках уже чернели проталины, поднимая в воздух пары от запрелого мха, перегнившей за зиму листвы и народившейся только что черемши.

Ближайшую, а потому наиболее реальную опасность для каторжников сейчас представляла не относительная близость колонии, из которой им удалось бежать, а маленькая лесная гнида, насекомое, пробуждающееся при первых теплых лучах солнца, – энцефалитный клещ. Мерзость, каких на земле мало. Укус клеща неизбежно влечет за собою смерть. А умирать не хотелось. Потому оба – Соленый и Монах – высоко подняли воротники своих ватников.

Солдаты-краснопогонники – где они еще? Хотя, конечно, спохватились. Кинулись в погоню. Но их мало, а тайга большая. Караульные собаки – безмозглые твари, способные лишь ходить с вертухаями по периметру зоны и драть в клочья мясо заключенных. Работе по следу не обучены.

Есть, конечно, оперативный полк внутренних войск. Там и солдаты натасканы зеков ловить, и овчарки у них розыскные. Но полк далеко, аж под Хабаровском. Пока они сюда доберутся, пока «кольцо» по тайге выставят, много часов пройдет.

– Слышь, Соленый! – Монах не обиделся на полученную только что зуботычину. Она его даже протрезвила. – Куда идем-то, сам знаешь? «Железка» длинная. Так и до Хабаровска дошкандыбать можно.

– Дурак ты, Монах, – отвечал Соленый. – Как раз в Хабаровск нам и нельзя. Там менты. Пойдем к Известковой.

– Да ты что?! Мы ж там как на ладони будем! Вмиг повяжут!

– Не спорь со мной! – раздраженно ответил Соленый. – С Известковой на Иркутск прямая ветка. Два дня пути.

Станция Известковая – крохотное таежное поселение, от которого на север, до Чегдомына, зеки проложили железнодорожные пути. В годы Великой Отечественной войны шпалы и рельсы были разобраны и переброшены под Сталинград. В начале пятидесятых пути восстановили все те же заключенные. Позже эту железную дорогу станут называть малым БАМом. А сам Чегдомын, поселок городского типа, где испокон веков карьерным способом добывается каменный уголь, населяли бывшие и будущие обитатели исправительно-трудовых учреждений Севера, Сибири и Дальнего Востока.


* * *

Соленый – Данил Солонов – родился в Чегдомыне в 1940 году.

Отец и мать его познакомились при весьма необычных обстоятельствах. До Великой Отечественной они оба отбывали сроки в колониях, расположенных в районе Дуссе-Алиня. И надо ж такому было случиться, чтобы именно в те годы поступило распоряжение Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза: призвать комсомольцев-добровольцев на сооружение железнодорожного пути Известковая – Чегдомын.

Комсомольцев призвали. Но те оказались большими специалистами пить водку и горланить лозунги типа «Даешь пятилетку в три дня!». А также писать отчеты в Москву, что, мол, окончание строительства не за горами. В результате, когда до сдачи объекта в эксплуатацию осталось несколько месяцев, все дружно схватились за головы. Что делать?!

И тут вспомнили (не перевелись умные головы!), что рядом скучают без дела заключенные. Эка невидаль – лес валить с утра до ночи! А как настоящей работы нюхнуть, слабо?

Не слабо оказалось. Вырубили просеку. Протянули линию полевой связи. Выстроили контрольные пункты. Что ж теперь? Всего ничего! Начать и кончить. И приступили к укладке путей. А тут, как назло, каменная глыба по трассе. И не обойти ее стороной, потому как везде болота непролазные.

Остается одно – рубить тоннель. А как рубить? Комсомольцы не просыхают, да и сматываться из таежной глуши потихоньку начали: иссякла тяга к романтике. Ешкин кот, а зеки на что?!

Одним словом, чтобы ускорить процесс, по обе стороны каменной горы выстроили два лагеря – женский и мужской.

– Слушать сюда, бродяги! – хрипло орал на морозе начальник мужской колонии. – Вот горка перед вами. С этой стороны вы долбите, а с той – мамки ваши воровские. Как только дыру в горе прорубите навстречу друг дружке, так три дня дам вам посношаться до блевотины.

– Подмываться, курвы! – вещал начальник женской зоны. – Рубите гору! Вам навстречу мужики идут! Целки посрывать есть охочие?

Целок, а если выражаться нормальным человеческим языком, – девственниц, понятное дело, не было. А охочие до мужской ласки нашлись.

Денно и нощно гудела тайга. Кайла нещадно рубили каменную породу. Заключенные тоннами жрали сосновые иглы, чтоб цингу подлечить да силенок поднабраться. Дохли под обвалами и просто с голодухи. Мужики лезли в гору поверх тоннеля, желая поскорее добраться до женщин. И неизменно попадали под пули охранников.

И вот долгожданный день настал. Проходки осталось всего несколько метров. И каждый ждал от этого дня чего-то необычного, чего-то сказочного.

Но вновь загудела тайга. Топотом солдатских сапог. Полк НКВД особого назначения прибыл вовремя.

В тот самый момент, когда проходка была завершена и женщины кинулись к мужчинам, а мужчины – к женщинам, зазвучали ружейные и автоматные выстрелы. Чекисты не жалели патронов и били прицельно, отсекая зеков. Половина из них нашла смерть в тоннеле. Остальных быстро разогнали по своим баракам.

В тот день отец Соленого и увидел белокурую девчонку. Не рискнув идти под огонь, так до нее и не добрался. Успели лишь обменяться парой-тройкой слов.

– Когда на волю?

– Через год откинусь!

– И мне – через год! Солонов – моя фамилия! Из Чегдомына!

А через год встретились. И стали вместе жить. Не регистрировались, не венчались. Отец работал на шахте. На шахте и спер что-то. Судили в Хабаровске. Дальше – вновь зона. Только теперь далеко отправили, на Колыму. Там отец и помер от туберкулеза. Помер, не узнав, что в Чегдомыне у него родился сын, которого мать назвала Данилом…


* * *

– Соленый, – Монах не отставая шел следом, – я смотрю, ты места здешние как родные знаешь. Откуда?

– Оттуда! – оскалился Соленый. – Они и есть родные.

– Чего, правда родился здесь? – удивился Монах.

– Правда.

– Никогда бы не подумал!

– А ты не думай. Топай себе. Черемшу вон жри. Видишь хоть, под ногами?

Ни черта Монах не видел. А Соленый умудрялся на ходу разглядеть тоненькие стебельки, которые, как он знал, напоминают по вкусу чеснок.

– Думаешь, уйдем? Не поймают они нас?

– Не ссы, интеллигент! Выберемся. Еще по Ленинграду твоему погуляем.

При упоминании о Ленинграде у Монаха защемило сердце. Иннокентий Монахов – Монах, как его окрестили в зоне, – наверняка знал, что в ближайшее время не придется ему гулять по любимому городу…


* * *

Родился Монахов в Польше. Есть такой небольшой городок – Легница, где сразу после Великой Отечественной войны обосновался штаб армии под командованием Рокоссовского. Мать в то время служила врачом в военном госпитале и имела звание капитана медицинской службы. Отец играл на трубе в армейском ансамбле песни и пляски, довольствуясь погонами старшины сверхсрочной службы. Знакомы они были еще с войны. А в 1946-м поженились. Нужно было пожениться. Потому что спустя два месяца после свадьбы, отпразднованной в общежитии сверхсрочников на улице Яна Баторего, на свет появился Иннокентий.

Каждый день с утра старшина провожал жену с ребенком до ворот госпиталя и каждый вечер встречал. Ревнив был до невозможности. Но понятия не имел, что в обеденный перерыв супруга исправно посещает кабинет начальника медицинской службы.

Застукал он их совершенно случайно. «Трубодуров»-массовиков в срочном порядке отправляли в отдаленный гарнизон с концертом. И заскочил, значит, в обед, чтобы предупредить благоверную о командировке.

– Где, – спрашивает у дежурной сестры, – такая-то такая-то?

А сестричка глазки отводит. Щечки порозовели, реснички захлопали.

Схватил ее за горло-музыкант и честно-пречестно пообещал:

– Придушу, сука, если не скажешь!

Кому ж охота быть придушенной?

– Только вам, товарищ старшина! Только вам! – прорезался голосок у медсестры. – И не сплетни ради, а справедливости для! Чтоб гордость-честь вашу мужскую поддержать…

Шарахнул старшина двери в кабинет начмеда, они вместе с коробкой и вылетели. А через секунду и начмед в окно со. второго этажа спланировал. Кто в тот момент по улице Летничей мимо госпиталя проходил, наверняка видел развевающиеся белые крылья его халата. Примечательно то, что под халатом подполковника медслужбы ничегошеньки не было.

Пока старшина выкидывал в окно начмеда, супружница его успела кое-как одеться и из кабинета выскочить. Схоронилась от рассвирепевшего мужа так, что тот до вечера искал ее по территории госпиталя. Не нашел. Зато увидел, как ребеночек его содержится.

Сдавала его мамаша санитарам на дневную опеку. А те, не долго думая, прикармливали пацана кашкой с распаренным табачком. Да чтоб не орал, голову тряпкой, пропитанной мочой, обматывали. Надышится мальчонка аммиаком, одуреет от табачной жижи и – в сон глубокий аж до самого вечера. Просто и не хлопотно.

В общем, забрал старшина пацана от санитаров-опекунов и домой унес. Супружница наутро объявилась. Прости, говорит, не люблю начмеда, тебя люблю. Три дня так под дверью в общежитии и сидела, прощение вымаливала. Простил ее старшина-трубач-рогач. Но поклялся, что придушит начмеда.

Душить не стал. А когда по гарнизону слухи поползли, что не его ребенок Кешка, а начмедовский, записался на прием к члену Военного Совета – начальнику Политического управления Северной группы войск[2].

– Так, мол, и так, товарищ генерал-майор. Начмед госпиталя – скотина – регулярно мою жену единственную-разлюбимую удовлетворяет!

Вытащил тогда генерал из фуражки иглу швейную, а старшине нитку дал. Сунь, говорит, нитку в иголку. Ну старшина нитку в ушко тык! А генерал иглу между пальцами круть!

– Ну что, – спрашивает генерал. – Попал в дырку-то?

– Дык вы ж крутите, товарищ член-воен-совета! – отвечает старшина.

– Вот, – говорит генерал-майор. – Если б жонка твоя крутилась, и начмед не попал бы! Как говорится, сучка не захочет, кобель не вскочит.

Судили-рядили, потом генерал говорит:

– Оставаться тебе в Легнице не резон. Потому как засмеют мужики. Ты ж сам шумиху на всю группу поднял! Начмеда тоже не души. Пусть живет. Накажу я его. А ты давай выбирай любой город Союза. Перевод тебе устрою запросто. Просись куда хошь.

И перевели отца в Ленинград в пятьдесят втором году, где они с матерью и демобилизовались. В дальнейшем отец устроился работать музыкантом в ресторан, а мать – снова в военный госпиталь, но уже вольнонаемной.

Отец прилично зарабатывал и, наверное, по этой причине неприлично выпивал. Мать плакала и просила его ради всего святого уйти из кабака. Но он не ушел. Его выгнали. За пьянство. К тому же и музыкант он был, честно говоря, аховый.

Много лет мать тянула весь дом на себе. Отец сменил с десяток мест работы и вернулся в тот же ресторан – полотером. А однажды ночью взял и умер. Печень отказала. Мать даже не плакала.

Кешка окончил музыкальную школу по классу фортепьяно. Но в музучилище или консерваторию поступать не захотел. Зачем учиться, если жить и без образования можно? Не шагнул в консерваторские залы.

Мать рыдала и ползала перед ним на коленях, когда узнала, что сын устроился работать… в ресторанный оркестр.

В армию Иннокентия не призвали по причине врожденного плоскостопия. А вот кабак не отпускал. Деньги – шампанское – девочки… Круг замкнулся. И был разорван лишь хождением в зону.


* * *

Тело убитого часового аккуратно спустили с вышки и положили пока прямо на землю. Голову нести не пришлось. В тот момент, когда солдаты батальона охраны взяли на руки труп своего сослуживца, голова его, висевшая на тонком лоскуте кожи, оборвалась и, гулко ударяясь о ступени вышки, покатилась вниз. Следом за ней потянулся широкий исчерна-красный шлейф крови.

Зеков разогнали по баракам. Под вышкой возле трупа стояли несколько солдат, старшин и офицеров. Командир батальона охраны и начальник колонии курили одну папиросу за другой, опасливо поглядывая на офицера вышестоящего штаба, немедленно прилетевшего на вертолете из Хабаровска к месту чрезвычайного происшествия. Тот усердно надувал щеки и недовольно поджимал нижнюю губу, выдавая изредка многозначительное «м-да».

У солдат, которым пришлось нести службу в одном карауле с убитым, лица были белее мела. Каждый из них отчетливо осознавал, что запросто мог оказаться в эту ночь на месте покойника.

– Ну-с, что скажете, товарищ майор? – обратился к начальнику колонии подполковник внутренней службы Старцев, прибывший, как было сказано, из Хабаровска.

– А что говорить? – развел руки майор Загниборода. – ЧП!

– Я спрашиваю, как вы такое могли допустить?! – повысил тон подполковник. – Убит часовой! Похищено оружие! Бежали заключенные! Под трибунал вас за это надо!

– Я и не спорю, товарищ подполковник, – понурил голову майор. – Виноват. Готов отвечать по всей строгости советского закона.

– Легко хотите отделаться! Не-е-ет!!! Вы мне беглых найдете! Да потом на парткомиссии отчитаетесь за свою халатность! И судьбу благодарите, если с партбилетом не расстанетесь! Хрущевская безалаберность закончилась! – вещал подполковник, словно на митинге. – Октябрьский Пленум выдвинул новые требования к коммунистам![3] Мягкотелые нам не нужны. Готовьтесь к отставке!

– Есть, товарищ подполковник.

– Доложите, каким образом был убит часовой.

– Вероятно, осужденные подкрались к вышке. Затем один из них метнул в солдата заточенную алюминиевую тарелку. Попал в область шеи.

– Да, – хмуро оглядел труп командир батальона охраны. – Срезало, как бритвой…

– Не констатировать факты нужно, капитан, а думать, как поймать преступников! – оборвал его подполковник. – Установлено, кто именно метнул эту тарелку?

– Тут и устанавливать нечего, – ответил майор Загниборода. – Во всей зоне один такой… был.

– И кто же он?

– Осужденный Солонов, товарищ подполковник. Тысяча девятьсот сорокового года рождения. Отбывал за…

– Что, вот так бросает тарелки и сносит головы вашим солдатам?!

– В промзоне, на лесоповале, конвойщики видели, как Солонов топор в дерево метал на точность, – ответил командир батальона. – Так я вам скажу – зрелище потрясающее. Практически с закрытыми глазами с пятнадцати шагов!

– От безделья это! – взревел подполковник. – Пахать он должен был, а не с топориком баловаться! Лес рубить!

– Как же! Заставишь его рубить! – невольно воскликнул один из сверхсрочников. – Он в «отрицаловке»[4] по жизни. Из ШИЗО[5] не вылазит. В пресс-хате[6] его до полусмерти отрабатывали[7].

– Да что говорить! – вклинился в разговор другой старшина. – Его даже током били! Все одно на своем стоит. Я, говорит, вам не сявка – хребтину гнуть. Сами, говорит, вкалывайте.

– Как это – током?! Вы что – фашисты?!

– Очень просто, – ухмыльнулся начальник колонии. – Запускаем зека в спецкамеру. Там воды по щиколотку. Он босой, конечно. И двенадцать вольт с индуктора – хрясь! Кого хошь прошибет… а его не прошибает. Как стоял на своем, так и стоит.

– Это ж чистый садизм, майор! – возмутился подполковник.

– Может, оно и так. Только вы там, в Хабаровске, по кабинетам рассиживаетесь, а мы здесь, в тайге, с контингентом[8] день и ночь гробимся. Я вот, например, знаю, что вам, товарищ подполковник, не доводилось в лагерях служить. Вы ж все больше по штабам…

– Ладно! – энергично махнул рукой Старцев, не давая начальнику колонии продолжить. – За что отбывал этот Солонов?

– В какую ходку? – поинтересовался Загни-

борода. – Первую, вторую или третью?

– Он же молодой! – еле шевеля отпавшей челюстью, выговорил подполковник. – Когда успел?

– Потомственный урка, – пояснил комбат. – С четырнадцати лет по лагерям да пересылкам.

– М-да… – Теперь закурил и Старцев. – Час от часу не легче. Говорите за последнюю…


* * *

С Горошинской зоны узбек освободился и тормознул на недельку в Чегдомыне. Аккурат в это время и Данил Солонов из Пермской колонии вернулся, где мотал срок за кражу. Рыбак рыбака видит издалека, вот и эти друг друга враз закнокали[9].

И рассказал узбек русскому, что родом он из Зарафшана. Того самого, где золотодобыча открылась. И родственник, мол, его какой-то на прииске работает. Эх, подобраться бы к золотишку!

Оглянулся Солонов по сторонам – хиреет житуха. А разбогатеть хочется. И вспомнил, что согласно принципам пролетарского интернационализма русский и узбек – близнецы-братья.

Короче говоря, дорога длинная, земля целинная. Сулейман – так звали узбека – был полон решимости раскулачить приисковых богатеев, которых, если верить официальной статистике, в Советском Союзе нет и быть не может. Сулейман не промах. Его не проведешь. Он точно знает, где у родственничка золотишко припрятано.

– Что ж ты, паскуда, родного человека продаешь? – спросил тогда Солонов.

А узбек поведал, что родственник женился на девушке, которую любил Сулейман. И она Сулеймана любила. Чтоб, значит, соперника устранить, дядюшка его в колонию и отправил. Двадцать баранов начальнику районной милиции отдал, тот дело и состряпал. Упекли Сулеймана за хулиганство.

– А-а-! – развел руки Солонов. – Ну тогда наказать нужно.

И отправились они в далекий Узбекистан, где среди пустыни зеленым оазисом раскинулся прекрасный город Зарафшан.

Договорились таким образом. Сулейман лишь наводит Данила на родственника. А Солонов сам решает, как ему завладеть богатством. Затем полученное золото делится поровну.

Среди ночи проник Соленый в дом золотодобытчика и попросту перерезал всех – от престарелой матери дядюшки Сулеймана до пятилетней дочери. К слову сказать, под нож попала и несостоявшаяся невеста наводчика. Самого же главу семейства привязал вожжами к опорной балке в хлеву и стал колоть клинком, выпытывая, где тот прячет золотишко. Не выдержав пыток, дядюшка умер от болевого шока. Никакого золота у него и не было вовсе.

Узнав о случившемся, Сулейман перепугался до смерти и сам побежал в милицию – заявлять на подельника. Соленого задержали.

Затем был суд. Приговорили к высшей мере наказания – расстрелу. Но Соленый из тюрьмы подал прошение о помиловании. Верховный Совет СССР, рассмотрев материалы дела, принял решение продемонстрировать всему миру гуманность советских законов. Любой гражданин Страны Советов имеет шанс исправить допущенную в жизни ошибку. Не звери же мы, в конце концов! Не капиталисты какие! И поместили Соленого сначала в специальную тюрьму для помилованных смертников, откуда за примерное поведение перевели в обычную колонию уже через три года…

Начальник колонии рассказывал историю Солонова, избегая каких-либо интонаций в голосе. Двадцать с лишним лет провел майор в тюрьмах и лагерях. Все осточертело. С войны в системе ГУЛАГа. Мало ли таких Соленых повидал он на своем веку? Да сотни! Это Старцев из Хабаровска примчался да все удивляется. Он, кстати говоря, не так давно в МВД. В прошлом офицер пехоты. Всю войну батальоном командовал. Участвовал в знаменитой операции «Белгород – Обоянь» на Курской дуге. Не робкого, видать, десятка. Но война одно, а зона – другое. Загниборода ни дня на фронте не был. А с уркаганами навидался такого…

– Да уж, – покачал головой подполковник Старцев. – Дальше-то что?

– Дальше, – продолжил начальник колонии, – заменили ему расстрел пятнадцатью годами лишения свободы с отбыванием первых пяти лет в тюрьме. В прошлом году он к нам прибыл. И – вот. Не прошло и года… А вы говорите: фашисты.

– Зверь – не человек, – задумчиво проговорил подполковник. – А второй, что с ним ушел, кто таков?

– Осужденный Монахов. Тысяча девятьсот сорок шестого года рождения, – ответил Загниборода. – Здесь вообще непонятный случай. Сопляк, сявка. Из приличной семьи. Отец с матерью – фронтовики, коммунисты. А сын – выродок. Впрочем, по сравнению с Соленым невинный младенец. По глупости залетел…


* * *…Жил да был черный кот за углом!И кота ненавидел весь дом!.. —

Певичка ресторанного бэнда – белокурая девушка Рита – вытанцовывала твист у микрофона.

Кабак гудел пьяными голосами. На пятаке у эстрады кривлялись парочки. Сидящие за центральным столиком грузины – они, кстати, были в огромных кепках и не собирались их снимать – безудержно пили шампанское за здоровье и талант вокалистки и пожирали ее глазами.

А Иннокентий Монахов яростно долбил по клавишам старенького рояля и опасался за то, что Рита ответит пылким кавказцам взаимностью. Вероятность этого была очень велика, потому что пела она, похоже, исключительно для них.

…Говорят, не повезет,если черный кот дорогу перейдет…

Вот один из детей гор поднялся со своего места и направился к пианисту. Этого еще не хватало! Не мог он подойти к Ваське-скрипачу или Сашке-контрабасисту? Ну, на худой конец, к Мишке, терзающему аккордеон! Нет же, прется к Иннокентию!

– Дарагой! Панымаищь, да? Ми в Лэнинграде госты. «Тбилисо» пэсню знаишь?

Ну знает Кешка такую песню. И что с того? Надо теперь Ритку у него отбивать, да?

– Дарагой! Спей «Тбилисо», да? Харашо плачу! – И выложил на рояль сторублевку. В ответ Кешка кивнул.

Спеть-то он споет. Но ведь уведут черти Ритку! Из-под носа уведут!

Такой лазурный небосводсияет только над тобой,Тбилиси мой любимый и родной!И Нарикала здесь стоит,как память давних тяжких бед…

Ох, беда Кешке с этой Риткой! Ведь обещала, шалава, сегодня с ним быть. Ан нет! С эстрады, как мышь полевая, спрыгнула и уже с грузином танцует.

Расцветайпод солнцем,Грузия моя!..

Чтоб вы подавились этой Риткой! И куда только завзалом смотрит? Не положено ведь персоналу ресторана с клиентами отдыхать. А-а! Понятно! Второй грузин в это время к завзалу подошел и червонец ему в карман пиджака сунул. Продажная сволочь!

Весь остаток вечера Кешка Монахов, пианист ресторанного оркестра, метал икру. Весь остаток вечера певичка Ритка танцевала с грузином.

Когда концертная программа подошла к концу, кавказец приблизился к пианисту.

– Слющий, дарагой! Ми приглящаимь тибя за наш стол!

– Я не могу. Я на работе! – с чувством собственного достоинства ответил Монахов и гневно взглянул на морально неустойчивую Ритку, которая уже крепенько загрузилась шампанским.

– Вах, дарагой! – не унимался грузин. – Вси-гда биваит: кажьитса – не магу. А патом р-раз и – магу, аказиваитса! Бистро, бистро, па-айдем!

Пришлось согласиться. Посидели, выпили. Усердно выпили. Лишнего выпили. И вот настал тот момент, когда грузин положил свою волосатую руку на коленку Ритки. Гром и молния! Кешка схватил бутылку из-под шампанского и со всего маху опустил ее на голову соперника. Затем в ход пошли ножи и вилки. Завязалась драка, в которой Монахову здорово накостыляли.

Когда приехала вызванная швейцаром милиция, кавказцев и след простыл. Ритка умотала с ними. А завзалом дал показания, что это Монахов во всем виноват. Устроил погром, оскорбил гостей ресторана. Да еще чуть не убил одного из них ударом бутылки по голове.

Лучше б убил. Было б за что срок мотать.

Кавказцев не нашли. Зато Ритка, шалава, подтвердила слова завзалом. И пошел Кешка по этапу в Хабаровский край Верхнебуреинский район.

Цыганка с картами.Дорога дальняя.Дорога дальняя –Казенный дом!..
* * *

– Интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд!.. – прибауткой выразил свое удивление Старцев. – Ему-то какой резон был бежать?

– В том и весь вопрос, – ответил начальник колонии. – Полное отсутствие мотивации поступка. Соленому терять нечего. Девять лет впереди. А теперь уж точно – расстрел. Но этот! Полтора года осталось. И грех за ним невелик.

– Может, его Соленый в каких-то своих корыстных целях поиспользовать решил? – предположил Старцев.

– Может быть… – задумчиво произнес начальник колонии. – Но об этом мы ничего не узнаем, пока не выловим их.

– Но какие-то версии есть? – нетерпеливо спросил подполковник.

– Разве что «коровой»… – задумчиво произнес хозяин зоны.

– Какой коровой?! – воскликнул штабной офицер. Ему в эту секунду показалось, что начальник колонии над ним издевается. – Что вы мне голову морочите?!

– Когда из зоны уходит в рывок матерый зек вроде Соленого, – начал терпеливо объяснять Загниборода, – он иногда берет с собой одного из сявок. Чтобы в случае многодневных мотаний по тайге вдали от населенных пунктов и при невозможности раздобыть пропитание… кхм… съесть его.

– Что-о?! – выпучил глаза Старцев. – Как это – съесть?!

– Очень просто. История знает примеры. Так что я не исключаю и такую версию. Соленый – зверь. И ради того, чтобы выжить самому, готов сожрать другого. В самом что ни на есть прямом смысле. Помню, был случай… – хотел продолжить он, но Старцев перебил:

– Какие меры предприняты к поиску?

– Силами батальона охраны, свободными, разумеется, от несения службы, организовано прочесывание местности, – начал доклад комбат.

– Но это – мертвому припарки, – высказался Загниборода. – Тайга большая. А солдат – кот наплакал. Поэтому я запросил помощь в оперативном полку. По моим расчетам, они должны прибыть из Хабаровска вертолетами… – он глянул на свои наручные часы марки «Слава», – через полчаса.

Сверху донесся мощный рокот моторов.

– Летят! – радостно выкрикнул Старцев, задрав голову.

Действительно, из-за облаков появилось несколько тяжелых военно-транспортных вертолетов.

– Вот это оперативность! – восхитился майор Загниборода. – Комбат!

– Я, товарищ майор! – бодро отозвался командир батальона.

– Бегом – встречать машины на площадке приземления!

– Есть!

Через двадцать пять минут началась крупномасштабная войсковая операция по розыску и задержанию особо опасных преступников, убивших часового, завладевших оружием и бежавших из мест заключения.

По тайге разнеслись звуки команд и возбужденный лай розыскных овчарок. Бойцы оперативного полка внутренних войск МВД дело свое знали. Глядя на них, казалось: мышь не проскочит незамеченной.

Очень кстати прибыли из Хабаровска вертолеты разведки, чтобы вести наблюдение за районом поиска с воздуха.

Циркулярным распоряжением были блокированы узловые железнодорожные станции и близлежащие автомагистрали. Подняты по тревоге все районные подразделения милиции и общевойсковые соединения. На последних, в силу специфики выполняемой задачи, надежд было мало. Но, как говорится, чем черт не шутит?..

– Куда они рванут? – спросил Старцев начальника колонии, когда они выехали на «газике» непосредственно в район проведения операции.

– Уж не на Хабаровск – точно, – ответил тот.

– Почему?! – удивился бывший войсковой офицер. Он пока еще не привык к особенностям службы в системе МВД. Точнее говоря, при переводе из Советской Армии попал сразу на штабную работу и с повадками зеков знаком не был. – Это ж ближайший крупный город! Замести следы проще!

– Вот потому что вы так думаете, они в Хабаровск и не пойдут, – ответил Загниборода. – Соленый – матерый волчище. Он и наши с вами мысли на расстоянии прочитать сможет.

– Ну а ваше мнение каково? – с нескрываемым интересом посмотрел на него Старцев.

– Есть тут поблизости поселочек такой – Чегдомын. Родина Соленого. Но и туда он не сунется. Там оперативники из милиции уже все обложили. Предупреждены мною еще с ночи, через час после совершения побега, – принялся излагать свою версию Загниборода. «Газик»-вездеход между тем скакал по ухабистой таежной дороге, объезжая мари и максимально приближаясь к цепи солдат, прочесывающих лесной массив.

– Ближе к делу, майор! – поторопил Старцев.

– А ну тормозни! – приказал Загниборода солдату – водителю.

Автомобиль остановился, а начальник колонии развернул на коленях крупномасштабную карту района.

– Путь у них один – на Иркутск, – уверенно сказал Загниборода. – Через станцию Известковая. – Он ткнул пальцем в точку на карте. – А к Известковой они пойдут, скорее всего, от сюда. – Он прочертил ноггем линию.

– Точно? – засомневался подполковник.

– Гарантирую на девяносто девять процентов.

– Попадутся – своими руками придушу! – пообещал Старцев.

– Не советую, – сказал начальник колонии. – Зеки опасны.

– Ну знаешь, майор! – вспылил подполковник. – Я на фронте…

– Здесь не фронт, – спокойно перебил его Загниборода. – Сюда поехали! – показал он карту водителю. И «газик» резво рванул с места.


* * *

– Соленый, – обратился Монах. – Зачем ты потащил меня с собой? Мне ж теперь, если поймают, двойной срок прибавят.

– Если поймают, щегол, «вышка» тебе ломится! – зло осклабился Солонов.

– За что «вышка»?!

– Часового замочили.

– Ты замочил, не я.

– Менты разбираться не станут. Приговорят, и – точка. А прихватил я тебя, дурака, чтоб ты часового отвлек. Без тебя я бы к нему не подобрался.

– Скотина. Какая же ты скотина, Соленый! Он же мог меня из автомата!..

– Правильно! – вновь обернулся Соленый к идущему чуть сзади Монаху. – Мог – он тебя. А вышло, что я его. Сам суди, где выгода?

Они по-прежнему продирались через тайгу, уходя от зоны все. дальше и дальше. Кешка отчетливо восстановил в памяти эпизод их побега из лагеря, и ему стало страшно. Нет, страхом это чувство не назовешь. В такие секунды хочется упасть на землю, закрыть голову руками и кричать, кричать, кричать… Молить Бога о прощении и надеяться лишь на Его милость.

Господи! Как же он согласился на этот побег?! Зачем же он это сделал?! Что же теперь будет?! Ведь поймают их…


* * *

Прошедшей ночью Соленый разбудил в бараке Монаха.

– Вставай. Одевайся. Поговорим.

Отказать Соленому – подписать себе смертный приговор. Ну в лучшем случае быть избитым до полусмерти. Хотя неизвестно, что лучше – умереть или жить, будучи калекой с отбитыми почками и раздробленными ребрами.

Соленый повел Монаха в умывальник, который, естественно, в столь поздний час пустовал. Включил воду в двух кранах, чтобы никто не мог их подслушать, и заговорил на ухо:

– Сейчас ты пойдешь со мной, сявка!

– Куда?

– На волю. Хочешь на волю, нет?

– Да… – растерялся Монахов. – Но как?!

– Слушай внимательно. Со мной не пропадешь.

– Соленый, я боюсь! А что, если поймают?!

– Не поймают. Я все рассчитал…

Дорожки между отрядными бараками были хотя и слабо, но все же освещены. Соленый и Монах вышли на улицу и прокрались вдоль сборно-щитовой стены, маскируясь в тени строения. Добравшись таким образом до угла, они на мгновение остановились, чтобы осмотреться. Справа – столовая и клуб. Слева – забор, по верху которого витки колючей проволоки. Электронная система обнаружения, установленная по периметру лагеря, не работала уже с месяц. От заключенных сей факт держался втайне, но Соленому каким-то образом удалось об этом узнать. Значит, осталось всего ничего: нейтрализовать часового. Вышка, на которой находился вооруженный автоматом солдат батальона охраны, была прямо за бараком, скрывающим своей тенью двух заключенных.

– Монах! Пошел! – скомандовал Соленый и вынул из-за пазухи алюминиевую тарелку с отточенными краями.

Кешка чуть потоптался на месте в нерешительности, и Данилу Солонову пришлось подтолкнуть его.

Кешка выбежал в сектор наблюдения часового. Отчего-то прихрамывая, втянув голову в плечи и почти не двигая на бегу руками.

– Стой! – крикнул солдат, и по голосу было слышно, что он сам перепугался до крайности. Вряд ли за полгода службы в зоне ему приходилось предотвращать побег. – Стой! Стрелять буду!..

Внимание часового всецело было приковано сейчас к движущейся фигуре Иннокентия Монахова. В эту секунду из-за угла барака к вышке метнулся Соленый. В руке его блеснула тарелка – грозное оружие в умелых руках – и, движимая легким жестом, полетела в сторону солдата. Тот и шелохнуться не успел. Скорее всего, даже не заметил стремительно приближающуюся опасность.

Лишь мокрый, всхрип пересеченного горла. И удар автомата, соскользнувшего с плеча и упавшего с вышки на землю.

Монах, увидев это, в испуге присел. Соленый, напротив, не растерялся. Быстро подбежал к брошенному оружию, поднял его и устремился к забору. Очухавшись от первого испуга, Монах чисто автоматически последовал за ним.


* * *

Теперь они вдвоем шли по тайге, – условно говоря, находились на свободе. Продолжая оставаться в замкнутом пространстве совершенных преступлений.

– Слышь, Монах! – не оборачиваясь, произнес Соленый. – Что ты теперь делать-то будешь, как жить собираешься на воле?

– А разве будет теперь жизнь? – обреченно проговорил Кешка, – Словно шакал затравленный. Хоть вовсе не вылезай из этого проклятого леса.

– Ну не скажи! – возразил Соленый. – Спрятаться нужно. Здесь я с тобой согласен. Отлежаться, выждать, пока искать перестанут. А потом и документики себе справить можно, и зажить по-человечески. Вот ты, например, как бы жил, кабы не зона?

– Знаешь, – отвечал Монахов, еле поспевая за широко шагающим Соленым, – я ведь только на зоне и понял, как жить нужно. Мне бы пораньше за голову взяться да о жизни подумать!

– Ну подумал бы. И что?

– Я ж музыкант. Говорили, неплохой исполнитель.

– Скрипач, что ли?

– Не, пианист.

– Пианист-онанист! И где бы ты щас пианистил?

– Окончил бы консерваторию. По заграницам бы разъезжал, по конкурсам разным, – не вовремя размечтался Монахов. – Уважали бы меня все.

– Лажа это! Где б ты денег взял на жизнь?

– Деньги – не главное.

– Ты больной, что ли?

– Эх! Если б не зона…

– Да что ты заладил?! – вскипел Соленый. – Запомни, дурак, на всю жизнь: ДЕНЬГИ – вот что главное в жизни! За деньги люди глотки друг другу грызут. Исполнитель, говоришь? Ну-ну. Поглядел бы я на тебя лет через тридцать – старого, нищего и никому не нужного.

– А сам-то ты кем через тридцать лет будешь? Ты ж из лагерей не вылезаешь! – неожиданно для самого себя осмелел Монах.

– Не подфартило пока. Но ничего! Выпадет и мне удача. Помни слово мое: козырным я стану через тридцать лет. А ты как был сявкой, так и останешься. И еще запомни. Раз в зону попал, нет тебе обратно дороги. Хлебнувший однажды лагерной баланды на свободе подолгу не задерживается. В лагерь его потянет, как в дом родной. Поглядим, что будет через годы.

– Да лучше б нам с тобой не встречаться вовсе, – ответил Кешка.

– Тихо! – вдруг оборвал его Соленый. – Слышишь?

Из-за деревьев явно послышались человеческие голоса и собачий лай. Вдобавок ко всему над их головами откуда ни возьмись завис вертолет, выкрашенный в зеленый цвет.

Оба метнулись под густые кроны деревьев. Но было поздно. Их заметили.

– Раз-раз-раз!!! Раз-два-три! – резанул воздух громкоговоритель, установленный на борту винтокрылой машины. – Солонов и Монахов!!! Вас вижу!!! Г риказываю лечь на землю!!! В противном случае открываю огонь!!!

– Погань позорная!!! – истошно заорал Соленый и сдернул с плеча автомат.

– Соленый, сдаемся! – в истерике закричал Монахов.

– Молчи, падла! – рявкнул в ответ Солонов и передернул затворную раму.

И тут они заметили, что со всех сторон к ним приближаются солдаты с оружием наперевес. Войска сжимали кольцо грамотно. Двигались рассредоточенно, пригибаясь и используя в качестве прикрытия толстые стволы деревьев. Они не шли цепью, как обычно идут в наступление. Пара-тройка совершала перебежку, в то время как другая группа держала в прицелах беглецов. К тому, же солдаты передвигались неправильным зигзагом, что не позволяло Соленому прицелиться. Овчарки прервали лай, подчиняясь командам своих проводников, и теперь лишь злобно рычали, вздыбливая на холках шерсть. Псы, как видно, были прекрасно обучены.

– Не дамся!!! – вновь заорал Соленый.

С вертолета увидели подоспевших вовремя бойцов и чуть набрали высоту.

Теперь громкоговоритель прокричал с противоположной стороны опушки, разделявшей говорящего и преступников.

– Соленый! Сдавайся! Шансов уйти у тебя нет!

Это говорил подполковник Старцев.

– Заткнись, скотина!!! – выкрикнул в ответ Солонов. – В гробу я видал твои советы! Живым не возьмешь!

– Да на хер ты мне не нужен живой! Жизнь тебе самому нужна!

– Не лепи горбатого, легавый! Мне «вышка» светит! Или ты с собой помилование принес?

– Соленый, сдадимся, а? – вновь робко предложил Монахов.

Данил Солонов ответить не успел. Внимание его привлек человек в погонах подполковника, вышедший на середину опушки.

– Соленый! Монах! – выкрикнул человек. – Выходите! Деваться вам некуда! Вы все равно сдохнете в этом лесу!

Между тем кольцо продолжало сжиматься. Только теперь солдаты двигались не перебежками. Они пытались приблизиться к беглым скрытно и неслышно.

– Монахов! – продолжал кричать подполковник. – Ты же не убийца! Выходи! Сдавайся. Я обещаю сохранить тебе жизнь! Слово коммуниста!

Дальше события развивались с молниеносной быстротой. Кешка отодвинул рукой ветку, за которой прятался.

– Стой, гад! – крикнул ему Соленый. Но команда его не возымела действия.

Монахов решительно шагнул вперед. Подполковник, стоящий посреди опушки, замер, боясь сделать лишнее движение. А Кешка шагнул еще. И еще.

И Соленый нажал на спусковой крючок. Сухим треском ударила очередь. Соленый не целился. Он просто поводил стволом из стороны в сторону.

Подполковник и Монахов упали, скошенные пулями, одновременно. И тут же солдаты, уже ни от кого не прячась, бросились туда, откуда только что прозвучали выстрелы.

Майор Загниборода подбежал сначала к Стар-цеву.

– Товарищ подполковник! Товарищ… – Он приподнял руку офицера, взяв ее за запястье, и, не нащупав пульса, отпустил. Старцев был мертв. – Я застрелю этого гада!!! – дико заорал майор и сам кинулся в чащу леса.

Монахов в это время корчился на земле от боли. Пуля лишь задела ему мягкие ткани ног, не повредив кости. Двое солдат схватили его прямо за волосы и куда-то поволокли.

– Гадина!!! – до хрипоты орал на всю тайгу Загниборода, и, казалось, найди он сейчас Соленого, разорвал бы на куски голыми руками.

Солдаты тщательно прочесывали местность. Собаки рвались с крепких брезентовых поводков. Майор Загниборода метался из одного конца оцепления в другой, подгоняя замешкавшихся матюгами. Соленого след простыл.

Но вот на одном из участков люди и животные заволновались. Майор кинулся туда в надежде, что скоро схватит рецидивиста.

– Что здесь?! – задал он вопрос лейтенанту – командиру одного из подразделений.

– Сам не пойму, – растерянно отвечал тот, глядя на розыскных овчарок, жалобно скулящих и поджимающих хвосты. – Боятся чего-то.

Загниборода, проведший в тайге не один год, знал, что такую реакцию у здоровых и сильных собак может вызвать лишь появление поблизости крупного хищника. Волка или медведя. Немецкие овчарки хороши при охоте на людей, но там, где дело касается клыкастого обитателя тайги, работает лишь восточно-сибирская лайка, любимица местных егерей и промысловиков.

Внезапно Загниборода наткнулся на волчью яму. Она осталась, по-видимому, с прошлого года, но была сработана на совесть – хорошо замаскирована еловыми лапами и достаточно глубока. Глубока настолько, что на дне ее лишь смутно угадывался силуэт обессилевшего серого зверюги, скалящегося и вяло клацающего зубами.

Волк, должно быть, успел изголодаться и вымотаться в бессмысленных попытках выбраться наверх, – Загниборода видел, что при всей его напускной ярости он больше всего на свете хочет, чтобы люди вытащили его и дали возможность уйти.

– Не повезло, – тихо произнес майор.

– Что вы говорите? – спросил лейтенант, не расслышавший его слов.

– Я говорю, за добычей волчара ходил, – пояснил Загниборода. – Где-то неподалеку у него волчица с волчатами. Это как пить дать. Да не подфартило – в яму угодил.

– Может, вытащим?

– Конечно! – воскликнул майор. – А он тут перегрызет всех к едрене фене! Ты хоть раз волка живого из ямы таскал?

– Не-а, – честно признался лейтенант.

– Оно и видно. При всем старании несколько часов убьем, чтоб повязать его. А у нас Соленый еще где-то бегает.

– Он же сдохнет здесь, – сочувственно произнес лейтенант.

– Ну ты даешь! – возмутился Загниборода. – Тут люди гибнут! Ему лишь одним сейчас помочь можно…

Майор вытянул перед собой руку с пистолетом, который с начала поиска так в кобуру и не прятал. Но затем передумал.

– А ну дай! – выхватил у одного из солдат «Калашникова».

– Не стреляйте его, товарищ майор! – жалобно, почти по-детски, попросил лейтенант.

– Да пошел ты! Слюнтяй.

Короткая автоматная очередь разрубила таежную тишину. Зверь громко взвизгнул и затих. Навсегда.

– Вперед! – скомандовал Загниборода, возвращая оружие его владельцу. – Смотреть в оба! Тут волк похлеще рыщет. Утри сопли, лейтенант!

Цепь двинулась в глубь лесной чащи. Собаки вскоре пришли в себя. А лейтенант был угрюм и подавлен. Перед его глазами еще долго стояла сцена у волчьей ямы.

– Ух! Спасибо тебе, браток! – От осыпавшейся стенки ямы отделилась человеческая тень. Это был Соленый. Он потрепал мертвого волка по загривку. – Прости. Не хотел. – И принялся выбираться наверх.

Уходя от погони, Данил Солонов совершенно случайно угодил в западню, приготовленную для хищника. И поначалу даже не понял, что произошло. Отряхнувшись от комьев земли, он с ужасом увидел перед собой оскалившуюся волчью пасть. Первым желанием было дать по зверю очередь, пока тот не вцепился ему в глотку. Но голоса солдат, звучащие сверху, заставили его притаиться. И хищник, словно приняв Соленого за своего, не кинулся в драку, а лишь злобно и затравленно рычал, роняя из пасти рыжую пену.

Соленому удалось плавно подняться на ноги и прижаться к отвесному краю ямы. На всякий случай он держал наготове автомат, направив его стволом вверх, туда, откуда с минуты на минуту могли появиться солдаты.

И они появились. Но беглого никто не приметил. Даже Загниборода. Запах волка сыграл свою роль. Овчарки были настолько перепуганы близостью хищника, что о запахе разыскиваемого человека и думать забыли. Инстинкт самосохранения оказался сильнее дрессировочных навыков.

Ободрав в кровь пальцы рук, Соленый выбрался. Осторожно лег на живот, сжимая автомат, и еще долго лежал так, без движения, прислушиваясь к удаляющимся голосам. Войска уходили. Значит, вскоре представится возможность двинуться в противоположную сторону. К Известковой, правда, не прорваться. Там теперь посты. Ну да ничего. Тайга большая. Укроет…


* * *

Медсанчасть исправительно-трудовой колонии до рези в глазах «благоухала» запахами карболки, хлора, неистребимых мышей и клопов.

И все же здесь было хорошо по сравнению с теми условиями, в которых содержались зеки в общей жилой зоне. Каждый из невольных обитателей лагеря стремился попасть сюда всеми правдами и неправдами. Чтобы отоспаться и отожраться после изнурительных работ на лесоповале и пустой пайковой баланды. Каторжники глотали гвозди, пробивали себе животы электродами, надеясь заразиться, жевали дерьмо инфекционных больных, пили мочу желтушников, купленную за пять пачек черного чая. Способов улечься на больничные простыни множество.

«Мужикам» и «чертям» – простым работягам – всегда тяжелее блатных. Последние право «заболеть» покупали себе, отстегивая лагерным медикам деньги, присланные из воровского общака.

А дед Лёлик, из семидесяти пяти прожитых лет сорок проведший в тюрьмах да лагерях, безвылазно жил в лазарете, попивая коньячок и закусывая его лимончиком. Зоновской же черни приходилось гробиться в промышленной зоне до полусмерти, чтобы потом в бессознательном состоянии быть за ноги притащенными сюда.

Кешка Монахов угодил в лазарет, получив в подарок от Соленого четыре пули калибра 7, 62 миллиметра по ногам безвозмездно. Одна из них задела какой-то важный нерв. И теперь несостоявшийся беглец нежился на влажных, но почти чистых простынях в одноместной палате камерного типа. Решетки на окнах и обитая железным листом дверь были скорее символикой, так как бежать отсюда никто никогда не собирался. Лучше уж здесь, чем в отрядном бараке. И жрачка получше, и покой относительный.

Но Кешка не мог наслаждаться этим покоем в полной мере. Душу тревожила мысль: как менты повернут дело с побегом, не повесят ли на него убийство часового и подполковника? О, том, что Соленого не нашли, Монахов уже слыхал. Информация в лагере имеет свойство просачиваться даже сквозь стены. Значит, за все грехи Соленого ответчиком могут выставить его.

Настораживал тот факт, что за несколько дней пребывания в лазарете к нему ни разу не наведались менты из оперчасти колонии. И начальник не заходил. И объяснительных никто не требовал. Непорядок.

Как пить дать, подляну легаши задумали. А может, «вышка» ломится? От этой мысли все внутри холодело. Ведь могут же! Могут. Не найдут Соленого – расстреляют Монаха. Чтоб другим наука была.

– Скучаешь?

В палату вошел дед Лелик. Кряхтя и сопя, прошел к окну. Постоял там молча, глядя через зарешеченное окно на убогие лагерные строения. Пошамкал в задумчивости беззубым ртом и присел на табурет рядом.

– Эй! – крикнул, взглянув на неприкрытую входную дверь.

Тут же в проеме показалась голова солдата-краснопогонника. Боец был молодой, из недавно призванных. Он растерянно хлопал ресницами и всем своим видом показывал, что готов к труду и обороне. Солдат был приписан к лазарету в качестве фельдшера. На гражданке, наверное, окончил медицинское училище, а злодейка судьба забросила его служить в зону. Здесь же он почти официально состоял при Лелике не то адъютантом, не то денщиком.

– Давай-ка, милый, сообрази бердяево[10], – ласково, по-отечески прошамкал Лелик.

Солдатик бодро кивнул и исчез.

– Скучаешь, спрашиваю? – повторил Лелик, посмотрев на Монаха слезящимися выцветшими глазами.

Кешка лишь чуть приподнялся на кровати, не зная, как ему себя вести и что отвечать. Каждое слово авторитетного вора могло содержать подвох.

– Молчишь… Значит, боишься, – заключил старик. – Напрасно. Лелика не надо бояться. Лелик – первый человек в зоне. С Леликом дружить надо. Хочешь дружить с Леликом?

– Хочу! – с ненужным, наверное, в данной ситуации рвением ответил наконец Монах. Отказаться означало навлечь на себя дополнительные неприятности. Хотя, если быть до конца откровенным, отказываться и мысли не было. Просто очень уж неожиданно появился у него в палате старикашка, держащий в страхе и трепете всех без исключения заключенных. Лелик прочно удерживал трон положенца[11] на протяжении уже лет двадцати в любой зоне, где только ни находился.

Интонация, с которой было высказано «хочу», заставила Лелика усмехнуться. Он прищурился и еще несколько секунд пристально смотрел на Кешку, словно гипнотизируя его.

– Что, потрепали тебя, малек? – заговорил он наконец.

– Было дело, – чуть осмелел Монахов.

– Это к добру. Наука будет. Меня вон еще в двадцатых окрестили. В Питере. И жив, как видишь. Тут все от нутрей человека зависит. Ежели гнилые нутря, подлые, трусливые – лучше сразу в могилу закапываться. Ну а коли дух есть, неча пургу в сральник пускать. Оно ведь как бывает? Гладишь на человека – бармит[12] вроде правильно. А чуть придавят его – слизь наружу из нутрей прет фонтаном…

Монах Лелика и слушал, и не слушал. Он в большей степени интересовался, какого лешего этому басивале[13] от него понадобилось? Ведь неспроста же он ввалился! И солдатик уже вернулся в палату с подносом в руках. А на подносе огурчики соленые, сало с чесночком, капустка квашеная да водочка вольная «Пшеничная». Поставил солдатик поднос и шмыгнул за дверь, чтобы по первому зову Лелика вновь явиться пред светлые очи его.

– Расскажи-ка мне, милок, что да как там у вас было с Соленым?

Ах! Вот оно что! Значит, Лелик зашел, чтобы о подробностях побега разузнать. Чего ж не поведать? Тайны в этом нет никакой. Главное – не проговориться сейчас, что уговаривал Соленого вернуться в зону с повинной. Малодушие в лагере карается нещадно.

Выслушав в Деталях рассказ Монаха, Лелик достал из кармана пачку «Казбека» и закурил. После первой затяжки глубоко закашлялся, но вскоре справился с подступившим недугом и мокро сплюнул прямо на пол, в угол палаты.

– Ну пей, хлеб-соль кушай, – предложил авторитет, указывая жестом на поднос. Налил в два стакана водки и один протянул Монаху.

Выпили не чокаясь. Смачно закусили.

– Вот что я тебе скажу, – продолжил Лелик. – Среди чертей тебе больше делать нечего. Пора к людям[14] идти. Рывок[15] с Соленым тебя хорошо показал. О «вышке» небось думаешь? Не думай. Менты в любом раскладе на тебя две мокрухи не повесят. Дело нешутейное. У зоны с волей связь хорошая. Там, – Лелик махнул рукой в сторону, где должен был находиться забор с колючей проволокой, – все уже знают, что барбоса[16] и лампасника[17] замочил Соленый. А будут давить – не подписывайся. Вспоминай о том, что Соленый на воле, а тебя под расстрельную подводят. В общем, соображай, как жить дальше. Если надумаешь, скажи. Станешь человеком, я за тебя мазу держать буду[18].

Лелик не сказал больше ни слова. И не попрощался. Встал с табурета и вышел прочь, придерживая ладонью поясницу и морщась от застарелого радикулита. Оставил на тумбочке поднос с остатками водки и еды. А Монах смотрел на поднос и думал, не встанет ли ему эта жрачка поперек горла?

В тот же вечер ему поменяли простыни. Принесли свежие – чисто выстиранные, накрахмаленные и отглаженные. Монах даже представить себе не мог, что в условиях зоны возможно такое. Один из шестерок – прихлебаев блатных – занес комплект нового нательного белья и пару полотенец. Не просто чистые, а совершенно новые, ни разу не бывшие в употреблении! В тумбочке появились несколько пачек «Казбека», банки со сгущенкой-тушенкой, пачка черного чая и бутылка «Пшеничной».

Но все это лишь добавило Монаху тревоги. Не по плечу почести. Какую плату потребует Лелик за столь щедрые подношения?

До глубокой ночи Кешка ворочался с боку на бок и все никак не мог уснуть. Лишь закрывал глаза – виделись кошмары. И липкая испарина неприятно покрывала холодный лоб. Мерешилась красная неоштукатуренная кирпичная стенка, к которой его подводят для того, чтобы расстрелять. И явственно виделся черный ствол у самого лба.

Кешка настолько углубился в свои жуткие фантазии, что не заметил, как в палату, не зажигая света, вошел человек. И лишь когда тот присел на табурет, Монах с диким криком, забыв о простреленных ногах, вскочил и беспорядочно замахал руками, словно пытался отогнать от себя нежданного гостя. Но тут боль от четырех полученных ранений напомнила о себе, и он вновь повалился на койку с безудержным воем. Человек продолжал сидеть молча, пока Кешка не успокоился.

– Ты кто?! – в безотчетном ужасе спросил наконец Монах, разглядывая пришельца.

Тот был одет явно не по-лагерному. Плечи укрывало серое в черную точку пальто из драпа, из-под которого виднелись белая сорочка и темный галстук. На голове незнакомца была шляпа с широкими полями, а на руки надеты коричневые перчатки из тонкой мягкой кожи.

– Меня зовут Иван Иванович. Фамилия – Багаев, – представился мужчина, на вид которому было лет тридцать, а то и меньше. – А вы, я знаю, Монахов Иннокентий Всеволодович. Тысяча девятьсот сорок шестого года рождения. Из Ленинграда. Уроженец города Легница Польской Народной Республики…

Тот, кто назвался Иваном Ивановичем, без запинки рассказал Кешке всю его биографию. Не забыл упомянуть даже о мельчайших подробностях уголовного дела и материалов суда, по которым тот был и определен для отбытия наказания в колонию. Впрочем, Иннокентия удивила не осведомленность гостя: тот здорово смахивал на мента и вполне мог ознакомиться с личным делом осужденного Монахова. Резануло слух обращение, на «вы». Очень уж как-то приторно-интеллигентно и вовсе не к месту. Лагерный лазарет не лучшее место для светских любезностей.

– Вы больны? – участливо поинтересовался Иван Иванович.

– А вы – доктор? – кисло усмехнулся в ответ Кешка.

– Не угадали, – проговорил Багаев. – Так что же с вами произошло? По какой причине вы здесь оказались, в лазарете?

– Печальный результат неудавшегося побега, знаете ли, – произнес Кешка. – Если позволите, я закурю. – Поддержав дежурно-вежливый тон человека в пальто и шляпе, он достал из тумбочки «Казбек».

– Я вам «Беломор» предложу. Ленинградский. Не откажетесь? – улыбнулся Багаев, вытягивая из кармана коробку.

Монахов принял папиросу из его рук и закурил.

– А вы неплохо устроились! – заглянул Иван Иванович в тумбочку. – Что, в лагере нынче такие пайки?

– Добрые люди помогают, – ответил Монахов, насторожившись.

– О доброте людской я и собираюсь с вами поговорить, Иннокентий Всеволодович, – вновь растянул рот в улыбке Багаев.

«Что за сучья вежливость?!» – недоумевал про себя Кешка.

– Лично я, – продолжил Багаев, – желаю вам только добра. Потому и решился на столь необычную встречу. Согласитесь, вы не ожидали меня здесь увидеть среди ночи.

– Я вообще никого не ожидал сейчас здесь увидеть.

– И тем не менее я здесь.

– Меня расстреляют? – неожиданно для самого себя задал вопрос Кешка. Он на самом деле подумал, что этот человек пришел для того, что бы известить его о предстоящем приговоре, хотя и несколько странным образом.

– А вы так спокойно спрашиваете, словно давно готовы к этому или знаете, что такое расстрел, – сказал Багаев. – Хотите, я вам расскажу, что это такое?

Монахова начал раздражать этот слащавый франт при галстуке и в шляпе. Но он ничего не ответил. Лишь натянул одеяло под самый подбородок.

– Выездная Судебная коллегия за полчаса примет решение о применении по отношению к вам исключительной меры наказания. А затем вы будете метаться в холодной камере смертников, биться головой о стену и кричать во все горло, чтобы вас простили и помиловали. Но ни кто не услышит. В один пасмурный день откроются двери, вас выведут якобы на допрос и в длинном узком коридоре шлепнут выстрелом в затылок. Подойдет тюремный врач. Констатирует наступление смерти. И вас похоронят. Над могилой поставят лишь табличку с порядковым учетным номером. Ни имени, ни фамилии. – Багаев поднялся с табурета и размеренно заходил по палате. По мере того, как он говорил, тон его становился все более зловещим. И уже не было в голосе прежней вежливости и мягкости. Будто сама смерть разговаривала этой темной ночью с Кешкой. Ужас охватил его. А Иван Иванович продолжал: – И тело ваше будут жрать черви. Уже через три-четыре недели, при здешней сырости, от вашего тела останется только скелет. А через год могилу сровняют с землей. На том же самом месте захоронят очередного приговоренного. От вас не останется и следа. Вот что такое смертный приговор! – выкрикнул Багаев.

– Молчите! – заорал в испуге Монахов и укрылся одеялом с головой. – Уходите, прошу вас! Ну что вам от меня надо?! Что?!

Багаев подошел к кровати и сорвал с Кешки одеяло, швырнув его на пол. Монахов лежал, поджав под себя ноги и закрыв лицо ладонями. А Багаев остервенело топтал одеяло, валяющееся на полу.

– Вот! Вот! Вот что с вами сделают!!!

Обессилев, он вновь присел на табурет и закурил из той же пачки «Беломора». Выкурив папиросу в несколько затяжек, он вновь обратился к заключенному:

– А ведь это ты, мразь, убил часового и подполковника из Хабаровска! – От наносной вежливости не осталось и следа. – И ты, ты будешь за это отвечать! По всей строгости советского закона!

– Я не убивал! – глотая сопли, выдавил из себя Монахов. – Это Соленый!

– Нет никакого Соленого! Ты их убил!

– Нет!!!

– Да!!! – заорал Багаев.

У Кешки началась истерика. Его трясло как в лихорадке, из глаз катились слезы, из горла рвались нечленораздельные звуки.

Глядя на него, Багаев чуть заметно улыбнулся. Он был совершенно спокоен. Пружинисто поднялся на ноги и выглянул из палаты в коридор. Там его ждали начальник колонии и двое старшин-контролеров.

– Забирайте, – в приказном тоне сказал им Иван Иванович, кивком головы указывая на Монахова.

Старшины ворвались в палату и, подхватив Кешку за что ни попадя, поволокли из лазарета в пресс-хату. Уже через несколько минут его там молча и методично избивали металлическими прутьями и пинали ногами, пока он не потерял сознание. Затем обливали ледяной водой и снова били. Так продолжалось почти до самого утра.

– Ну вы мастер, товарищ капитан! – восхищенно произнес майор Загниборода, обращаясь к Багаеву, когда они вдвоем вернулись из лазарета в кабинет начальника колонии. – Думаете, законтачит?

– Не сомневаюсь, – уверенно ответил Иван Иванович. – Он у меня не первый. Главное, чтоб ваши соколики не перестарались. Убьют еще ненароком… И насчет моего… к-хм… мастерства. Гадость все это. И я просто вынужден этой гадостью заниматься. Тошно бывает.

– Что потом с Монаховым делать? – спросил Загниборода.

– С утра я продолжу с ним.

– Как скажете, – согласился майор, – Вам виднее. Только зачем он вам? Он ведь даже не с приблатненными! Какая польза?

– Вы меня недооцениваете! – укоризненно покачал головой Багаев. – Наша служба не даром хлеб ест. Мы из Монахова такого урку вырастим! И в правилки[19] будет допущен, и на пристяже[20] у меня прочно сядет.

– Наша колония одну особенность имеет, – несмело заговорил майор.

– Что за особенность такая? – с полуулыбкой спросил Багаев, словно знал, о чем хочет рассказать Загниборода.

– Лелик.

– А что Лелик?

– В законе он. Зону держит. Его авторитет покрепче нашего с вами будет.

– Нашли чем гордиться. Это называется бардак. Потому и Соленого проморгали. Чистить колонию пора…

– Хотел бы я знать, каким образом?

– Теперь это уже мое дело, – загадочно ответил Багаев. – Побег Соленого показал, что блатные ваши стали неуправляемы. Соленые, Лелики, Барсуки… Внесем в их состав некоторые изменения…


* * *

Соленый, отлежавшись в течение дня, всю ночь двигался по тайге в одному ему известном направлении. Уже брезжил рассвет, над сопками поднималось красное дальневосточное солнце, над деревьями и болотами поплыли клубы испарений.

Деревья и кустарник стали реже, и вскоре впереди показалась бескрайняя марь – непроходимое болото. По осени здесь полным-полно морошки и голубики, а сейчас лишь перегнившая жидкая растительность. На самом краю мари уныло глядела на свет Божий единственным подслеповатым оконцем ветхая избушка. Из трубы поднимался в небо сизый дымок, явственно говоря, что обиталище не заброшено.

Под ногой Соленого хрустнула ветка, и тут же из-под крыльца с оглушительным лаем выскочила крупная, дымчатой масти лайка. Она неслась в сторону Соленого с явным намерением разорвать его на части. Тот остановился и, расставив широко ноги, передернул затвор автомата. Он готов был уже нажать на спусковой крючок, когда на крыльце домика появился бородатый человек и басовито крикнул:

– Урман! Ко мне!

Пес встал как вкопанный и, злобно рыкнув, повернул обратно. Опустив ствол, Соленый шагнул к избушке. В руках бородача тоже было оружие – охотничий карабин. Завидев Соленого, человек и не подумал стрелять.

– Утро доброе, хозяин! – поприветствовал его беглый зек.

– Здравкуй, каторжанин! – ответил бородатый. – Коли с миром, ходи сюды.

– С миром, – ответил Соленый и приблизился.

Узнать в Соленом беглого зека особого труда не представляло. Черные ватники вольные люди здесь не носят.

Пес продолжал ворчать, шерсть у него на холке встала дыбом. Хозяин поглаживал его, стараясь успокоить.

– Дашь водицы? – спросил Соленый.

– Проходь, напейся, – ответил бородач, пропуская его в избу. Урман изловчился и хватанул-таки нежданного гостя за голенище кирзового сапога.

– Тить мне! – прикрикнул на него хозяин и вновь загнал под крыльцо.

Усадив Соленого на широкую дубовую лавку, бородач стал накрывать на стол. Шмат сала, неочищенную вяленую тушку горбуши, алюминиевую миску с вареной красной икрой. Эмалированный бидон с самогоном – само собой!

– Хлеба нема, – угрюмо сказал хозяин.

– Без хлеба сойдет, – ответил Соленый, присаживаясь ближе.

Ели молча, следуя непреложному закону тайги: пришлого сначала кормят, а уж потом пристают с расспросами. Выпив добрые две кружки крепчайшего мутного самогона и вычистив деревянной ложкой миску с икрой, Соленый насытился. Хозяин лишь пригубил из своей кружки и символически закусил ломтиком сала, который отрезал здоровенным ножом.

– Чаво побёг-то? – задал первый вопрос бородач.

– Да там, знаешь, не сахар…

– Знаю, – насупился бородач. – Поболе твово знаю. Сам красненькую[21] тянул от звонка до звонка. Берия, сука лупатая.

– Враг народа, что ли? – Соленый посмотрел на него с интересом.

– А чаво, не кажусь?

– Не похож.

– Чем жа?

– Говоришь по-местному. Политики все городские, грамотные.

– А я не городской. С Горошинского лагеря политик сбёг. Перад самой войной было. А я тамо-тить жил аккурат неподалеку, на хуторе. Ну дык, значица, укрыл я его. А чекисты стукали чераз месяц. И его заарестовалы, и меня до кучи. Вот в Соловецкий монастырь и угодил. Патома вышел и сюды Подался. Домишку срубил. С тех пор и живу тута один бобылем.

– А чем живешь-то?

– Зверя в тайге беру. Соболя тута кондовые! Рыбка горбуша опять же на нерест рядом по речке проходит. Это в октябрях. Добываю, в охотхоз сдаю. Тута рядом, три дней пёхом.

– А что, с охотхозяйства они сами к тебе за зверем приходят?

– Не-е. Ко мне никто не приходить. Тута жа болота всюду-тить, не проберешься, коли пути не ведашь. Такось я иду, соболя, белку, рыбу сдаю. Хлеб, соль, спички купляю и – до дому.

– Ну давай еще выпьем! – приободрившись, предложил Соленый. – За знакомство. Тебя как звать-то?

– Платон я, Куваев, – назвался бородач, разливая крепкий брусничный самогон по кружкам.

– Меня Петром зови.

– А по фамилии? – так уж повелось у таежников – каждый должен фамилию назвать, чтоб ясно было, какого роду-племени.

– Петров моя фамилия. Ну, поехали!

Огненная жидкость приятно обожгла желудки. Данил Солонов, назвавшийся Петром Петровым, накинулся на тушу краснорыбицы, тянувшую на добрые пять килограммов. Платон же вновь чуть надкусил сала, хотя выпил в этот раз прилично.

– А ты не боишься, Платон, вот так запросто чужого человека к себе впускать, кормить-поить? Вдруг я тебя того…

– На кой я тебе сдался? – искренне удивился Платон. – Нешто изба моя приглянулась? Дык живи без лихоима[22]. Взять у меня нечего. Соболя нема. Икра тока да краснорыбица. А пошто ёна табе? Грош цена в базарный день. Тока с водкой и едать. А чаво, лихимать будешь? – Платон весело глядел на собеседника: пошутил тот, наверное!

– Да нет, Платон! Это я так, к слову.

– Ешь давай лучша, – широко улыбнулся бородач, довольный тем, что гость не со злом пришел к нему.

Коренные жители таежных земель просты и бесхитростны. С давних пор и по сей день в глубинке, на дальних хуторах, дома не закрываются на замки, а каждому гостю рады как родному брату. Не был исключением и Платон Куваев, принявший радушно беглого каторжанина. Даже автомат в руках пришельца не смутил старого охотника. Пошел человек в сопки – без оружия никак не возможно. Зверя дикого вокруг полно. А то, что люди порой хуже зверя, – так не все ж лихоимы! Сказал же беглый: с миром пришел. Людям верить надо.

И все же насторожился охотник. Что-то кольнуло внутри. Он поднялся с лавки, на которой сидел, и направился к двери, не забыв прихватить свой карабин и сунуть нож, которым резал сало, в ножны.

– Ты куда? – спросил Соленый.

– Собаку кликну. Кормить пора.

Выслушав объяснение Платона, Соленый тут же взялся за автомат. Не схватил его, а лишь положил руку на цевье. Дело в том, что все таежные промысловики держат своих лаек на подножном, можно сказать, корме. Псы мышкуют, подобно лисицам, у речек на мелководье ловят рыбу. Ну а коли не везет с охотой, живут впроголодь. Таким образом без особых усилий сохраняются рабочие качества собаки. Подкармливаются они лишь в крайнем случае, когда пропадает мелкий грызун в округе или ударяют крепкие морозы. Соленый об этом прекрасно знал. Значит, бородач не случайно решил позвать кобеля в избу.

– Урман!

Платон стоял на пороге, когда Соленый тихонько отомкнул штык от ствола и положил его на лавку рядом с собой.

Пес, весело виляя пушистым, круто загнутым вверх хвостом и поджимая короткие острые уши, подбежал к хозяину. Он уже свыкся с присутствием в избе постороннего и практически не обращал на него внимания. Нет, не сказать, чтобы вовсе не замечал. Но уж не рычал – точно. Они вдвоем вернулись в горницу. Кобель улегся у порога, а Платон не сел за стол, оставшись у дверей. Он не спеша поднял на Соленого ствол и тихо, без нажима произнес:

– Ружжо свое в сторонку положь.

Как только Урман увидал, что хозяин поднял карабин, он тут же вскочил на лапы, напружинился и обнажил белые острые клыки, демонстрируя гостю полную решимость к атаке.

– Ты чего, Платон? – изобразил удивление на лице Соленый, одновременно кладя руку на металлическую рукоять штыка[23].

– Ружжо, кажу, положь! – Платон повысил голос и передернул затвор, вгоняя патрон в патронник. – От греха подальше.

– Хорошо-хорошо! – с виду охотно подчинился Соленый. Он не торопясь взялся за цевье автомата и, положив оружие на столешницу, ото двинул его от себя, ближе к Платону.

Охотник чуть отвлекся, наблюдая за движением автомата по столу. И в это мгновение Соленый, падая на пол, коротким взмахом послал штык в хозяина избы. Урман с диким лаем кинулся на Соленого. Охотник выстрелил, но пуля не достигла цели. А вот узкое лезвие штыка глубоко вонзилось Платону в плечо. Вскрикнув от боли, Платон Куваев повалился, пытаясь вытащить клинок из кровоточащей мышечной ткани.

Урман тем временем вступил в борьбу с Соленым. Ему удалось ухватить его за ногу, не дав возможности подняться. Но почувствовав клыки пса, Соленый лишь еще больше озлобился, начисто забыв о боли. Он изо всех сил сжал горло собаки и принялся ее душить. Пес разомкнул челюсти, но тут же снова ухватился крепкими зубами за руку, душившую его, чуть выше локтя. Так они катались по полу до тех пор, пока Соленый, изловчившись, не схватил животное за задние лапы. Он все же поднялся и, оторвав Урмана от твердой опоры, что было силы саданул его об угол стола. Тело собаки обмякло и лишь содрогалось. Лапы мелко сучили, а из пасти пошла обильно розовая пена.

Заметив, что Платон освободился от воткнутого штыка, Соленый кинулся к автомату. Длинная очередь ударила точно в цель. Грудь Куваева была пробита насквозь, и из нее фонтаном хлынула кровь, заливая грязный дощатый пол избы, просачиваясь в щели и на глазах собираясь в сгустки.

Тяжело дыша и утирая с лица пот, Соленый осмотрел укусы, нанесенные псом. Они были неопасны. Отчасти защитил зековский ватник. Тогда он подошел к столу и налил себе из бидона полную кружку самогона. Опустошив ее, закусывать не стал. Лишь утерся рукавом. Закурил. Сел на лавку. Потом вдруг резко вскочил и, подбежав к мертвой уже лайке, ударил ее носком сапога по голове.

– У, падла рваная! – зло сплюнул.

Мельком осмотрев избу, Соленый остановил взгляд на иконе с изображением святой Девы Марии. Доска была подвешена в углу под невысоким закопченным потолком. Перед ней крепились две плошки с фитилями и медвежьим жиром. Икона старая и потрескавшаяся. Но краски на удивление хорошо сохранились. И пыль, видать, Платон вытирал с нее исправно. Подойдя ближе, Соленый сунул руку за доску. Нащупав там тугой сверток, он вынул его.

В свертке оказались бумаги промысловика. Какие-то справки из охотничьего хозяйства, удостоверение на карабин, разрешение на добычу соболя и паспорт на имя Кунаева Платона Игнатьевича, уроженца поселка Тырма, Хабаровского края, Верхнебуреинского района.

«Тырма» в переводе с языка аборигенов на русский означает ведьма. Соленый слыхал об этом поселке, затерявшемся в глухой тайге и населенном потомственными охотниками. Но располагался сей населенный пункт далеко отсюда. Да и не собирался туда беглец из страха быть случайно разоблаченным.

Повертев в руках серо-зеленую книжицу паспорта с буквами «СССР» на лицевой стороне, приглядевшись к фотокарточке, Данил Солонов сунул его к себе в карман. Но затем, передумав, выложил на стол. Он стащил с высокой русской печи кое-какую одежду убитого охотника и принялся переодеваться. Зековскую робу бросил в пылающую печь. Дождался, пока сгорит, и залил огонь водой из ведра. Автомат со штыком спрятал под одной из половиц. Нашел в сенях вещмешок, который до отказа наполнил съестными припасами. Захватив карабин, нож, все документы вместе с паспортом, он оставил осиротевшее жилище.

Путь его лежал теперь на Ургал. Не так далеко от зоны. Но этим и удобно. Ни одной ментовской сволочи в голову не придет искать его там. Ургал, по-русски – Стремительный, был населен пришельцами с других земель. Жили здесь даже японцы – военнопленные со Второй мировой войны, осевшие на дальневосточных просторах Советского Союза в качестве невыездных и практически подневольных даже после официального освобождения. Здесь никто не интересовался делами соседа. Каждый сам за себя. В почете был вечный принцип «Моя хата с краю». Новый человек не вызовет подозрений. Значит, есть возможность смешаться с местными, притихнуть на время.

Расчет Соленого был точен. Он не успел прорваться к Известковой. Войска уже оцепили тамошний район и ждут его появления со дня на день. Хабаровск, Иркутск, Благовещенск тоже заблокированы. Подняты на ноги все силы уголовного розыска. А Ургал, расположенный в сутках ходьбы от его родного Чегдомына, вне подозрений. Тут его никто искать не будет. Да и милиционер всего один на сто квадратных километров. Спившийся вконец старшина-фронтовик, разъезжающий в телеге на старой сивой кобыле с бутылкой браги в руках и соленым огурцом в кобуре. Он-то и повстречался Соленому уже на подходе к поселку.

Телега скрипела ржавыми осями, грозя вот-вот развалиться на одной из ухабин размытой дороги. Кобыла еле шевелила отяжелевшим крупом и, казалось, спит на ходу. Старшина отхлебывал из горлышка мутную жидкость и время от времени погонял вожжами.

Беглец вышел из-за кустарника на обочину.

– Эй! Командир! – окликнул он старшину, когда дистанция между ними сократилась метров до пяти.

А старшина и не видел его, крепенько залив глаза брагой.

– А-а! – вскрикнул он от неожиданности. – Тпру! Стой, косолапая, дрить твою мать! Стой, говорю! – А кобыла и не думала упрямиться. Она давно уже остановилась. Видать, старшину здорово «штормило» от выпитого.

– На Ургал идешь, командир?

– Ну иду, – тряхнул головой милиционер. – А ты кто такой будешь?

– Да с Тырмы я. Перехожий[24]. Подвезешь?

– Коли документы есть, подвезу. А нет, так заарестую. Тут беглый шатается, слыхал? Давай пашпорт!

– Вот он, мой пашпорт! – усмехнулся Соленый, протягивая старшине потрепанные и размытые «корочки». Внутренне он весь напрягся и готов был в любую секунду сорвать с плеча карабин.

Рискнув таким образом, он шел ва-банк. Въедет в поселок вместе с милиционером – вмиг все вопросы отпадут у местных сами собой. Ну а заподозрит чего служивый, так Соленый уложит его прямо здесь, на таежной тропе, которую и дорогой-то назвать смешно. И труп его зверье в одну ночь растащит. По весне голодуха.

– А! Ну тады другой разговор! – обрадовался участковый, мельком взглянув на документ с маленькой выцветшей фотокарточкой. – А то мы тута трёх дней как беглого ищем. Не слыхал, да? – во второй раз спросил он.

Прикинув, что Тырма достаточно далеко и находится в медвежьей глуши, Соленый ответил, что слыхом не слыхивал ни о каком беглом. Уселся на телегу, и та вновь заскрипела, жалуясь немой тайге на проржавелость своих колесных осей.

– Пить будешь? – спросил старшина, протягивая Соленому бутылку. – За знакомство!

– А давай! – бодро махнул рукой Соленый, которого с этой минуты все будут звать-величать Платоном Игнатьевичем Куваевым.

Так они и скрипели на милицейской телеге, попивая бражку из одной бутылки, вяло разговаривая друг с другом ни о чем и поглядывая на поросшие хвоей сопки: скоро ли там появится Ургал?

– Ты чего задумал? – удивленно спросил старшина-участковый у Соленого, когда тот при въезде в поселок спрыгнул с телеги.

– Да пойду пошукаю, где переночевать, – ответил тот с видимой озабоченностью.

– А чавой шукать? В маёй хате места хватит. Ехаем ко мне! – пригласил милиционер. – С хозяйкой познакомлю. За жизнь поговорим. Опять жа, выпить найдется завсегда.

Лучшего варианта и придумать было нельзя. Под одной крышей с местным участковым можно чувствовать себя в полной безопасности. Эх! Погубят Россию дороги и дураки!..


* * *

– Я рад приветствовать тебя в это прекрасное весеннее утро тысяча девятьсот шестьдесят пятого года! – В палату Монахова бодрым шагом вошел капитан Багаев.

Осужденный Монахов лежал на своей кровати весь в кровоподтеках, не в силах пошевелить конечностями. Всего несколько часов назад его прекратили бить и вернули из пресс-хаты в лазарет. Хотелось просто умереть, чтобы раз и навсегда прервать жуткую череду кошмаров. Но расстаться с жизнью не дали. Лагерный врач достаточно квалифицированно оказал ему помощь, тщательно обработав открывшиеся пулевые отверстия в ногах и дав приличную дозу обезболивающего. Кешка с большим трудом раскрыл глаза и затравленно посмотрел на Ивана Ивановича.

– Если слышишь меня, покажи глазами, – продолжал капитан. Впрочем, его специального офицерского звания Монахов не знал. Тот по-прежнему был одет в пальто и шляпу. И курил «Беломор», пуская в потолок густые клубы дыма.

Поняв, чего от него хотят, зек два раза пошевелил ресницами.

– Во-о-от! Уже лучше! – обрадовался Багаев. – Ты меня услышал. Это здорово. Теперь слушай внимательно, голубь мой. Этот день станет самым важным днем всей твоей сраной жизни. Я пришел сюда для того, чтобы подарить тебе возможность выжить. Или ты выполняешь все, что я тебе сейчас скажу, или будешь запущен на орбиту по полной программе.

С выражением «запустить на орбиту» Кешка Монахов был знаком. Сие мероприятие включало в себя целый каскад пыток и издевательств, применяемых к непокорному зеку как со стороны лагерной администрации, так и со стороны воровской элиты. Чаще, правда, на орбиту запускались «мужики» и «черти», исправно работающие на производстве, но чем-то не угодившие той или иной прослойке власть предержащих. Блатные умело лавировали в хитросплетениях лагерных интриг и редко попадали между молотом и наковальней. Опущенные – барачные педерасты – ходили в неприкасаемых. Их могли только попользовать в физиологическом смысле. Иногда вгрупповую. Бывало, что и с последующей отправкой в лазарет. Поставить опущенного на четыре кости – не грех. Но марать о них руки не желал никто. Они и живут-то во всех лагерях, как раньше, так и по сей день, отдельной приниженной кастой, отделившись от общих нар шторкой, питаясь из продырявленной посуды, общаясь по-человечески только в своем кругу. Да и можно ли считать человеческим общением разговоры о том, кто, когда и как тебя изнасиловал?

Запуска на орбиту в зоне боялся каждый. Потому что из пятерых запущенных трое кончали жизнь самоубийством…

– Ты готов воспринимать мои слова? – спросил Багаев.

– Да, – всхлипнул в ответ Монахов.

– На орбиту хочешь?

– Нет…

– Значит, с сего момента начинаешь работать на меня, – спокойно произнес Багаев. – То есть не на меня лично. На службу, которую я представляю.

И от этих слов у Кешки помутилось в глазах. Ничего более страшного никто ему предложить не мог. Стать стукачом, ссученным, работать на ментов означало подписать себе смертный приговор. Блатные, не дай Бог, узнают, не поверят ни единому его слову, не примут никаких оправданий. Предложение этого пижона неизбежно приведет к гибели. В лучшем случае заточка в бок обеспечена.

– М-м-м! – спазмы сжали горло, и Кешка бешено замотал головой, давая понять, что не сделает этого ни при каких условиях. Из глаз его покатились крупные слезы, а лицо скорчилось в жуткой гримасе.

– Ты не мычи мне здесь! – чуть прикрикнул капитан. – Сделаешь все, что я тебе говорю, – жив останешься. Откажешься – заживо сгниешь.

– Нет! – истерически выкрикнул Монах.

– Вспомни ночь. Тебе понравилось? Так будет повторяться каждую ночь и каждый день на протяжении долгих месяцев. Тебя просто забьют. Ты будешь медленно и верно умирать. И никому до тебя не будет дела. Расстрел покажется тебе избавлением от мучений. И ты сам будешь просить, чтобы тебя расстреляли. А тебя будут только бить. Потом, полуживого, бросят в петушат-ник к пидорам. В первую же ночь кто-нибудь из «шестерок» того же Лелика разорвет тебе задницу. Я это запросто устрою. Верь моему слову.

Иван Иванович прошелся от кровати к окну и вернулся обратно.

– Смотри, я выкуриваю эту папиросу и ухожу. Больше ни о чем с тобой разговаривать не стану. После моего ухода будем считать, что судьба твоя решена раз и навсегда.

Багаев курил, а Кешка, изнывая от физической и душевной боли, судорожно размышлял, что же ему теперь делать. Похоже, наступил тот самый случай, когда выбора нет. Откажется – этот пижон в шляпе заморит его, как и обещал. Согласится – тоже не сладко придется. Но, возможно, ему еще удастся выкрутиться, перехитрить этого гада…

Докурив папиросу до самой гильзы, капитан Багаев не торопясь направился к выходу. Шаги его гулко отдавались в отбитой голове Монахова. Иван Иванович уже взялся за ручку двери, когда Кешка со слезами выдавил из себя:

– Согласен…

– О! Это уже прогресс! – довольно воскликнул Багаев, возвращаясь к кровати и присаживаясь на табурет. Не скрывая торжества победителя, он полез в тумбочку и достал оттуда бутылку «Пшеничной», которую вчера оставили Кешке люди Лелика. – Это дело надо обмыть! – И разлил водку по стаканам. Всю поллитровку разом. Граненая тара оказалась наполненной до самых краев.

Кешка потянулся было к стакану, чтобы выпить и хоть как-то снять напряжение, но от одного запаха водки его чуть не вывернуло наизнанку: видимо, внутренности были прилично отбиты. Багаев же отточенным движением поднес граненник к губам и, широко раскрыв рот, опрокинул жидкость в себя, даже не поморщившись.

– Ну сказывай, друг мой ситный, голубь сизокрылый, – начал самым что ни на есть дружелюбным тоном Иван Иванович. – О чем вчера, накануне моего прихода, с Леликом говорили?

Испуг еще не прошел, и Кешка, вытаращив глаза, лишь беззвучно шевелил губами. Его ничуть не удивила осведомленность Багаева. Все, что бы сейчас он ни сказал Монахову, казалось сущей безделицей по сравнению с кошмаром, испытанным в пресс-хате. Но отвечать на вопросы этого человека было неимоверно трудно. Он гипнотизировал своей безраздельной властью и растаптывал каждым взглядом.

– Чего молчишь? Расскажи, как обсуждали детали неудавшегося побега, как предлагал он тебе перекинуться к блатным, как затем принесли тебе свежие простыни и чистое белье, жрачку вон. – Иван Иванович кивнул в сторону тумбочки.

– Вы же сами все знаете… – подавляя дрожь в голосе, выговорил Монахов.

– Вот именно! – поднял Багаев вверх указательный палец. – МЫ знаем ВСЁ! И будем знать о каждом твоем шаге. Говори!!! – заорал Багаев. – Предлагал Лелик к блатным перебраться?! Ну!!! – Он низко склонился над кроватью.

– Не бейте!!! – срывающимся на писк голосом взмолился Монахов, инстинктивно закрывая голову руками. – Предлагал! Предлага-а-ал!!! – Протяжный визг его перешел в захлебывающееся рыдание.

– Полноте, Монахов, – отреагировал Иван Иванович на его истерику. – Не слезы лить нужно, а о судьбе своей побеспокоиться.

Терпеливо подождав, пока Кешка перестанет рыдать, капитан продолжил:

– Будешь выполнять, что я скажу, никто тебя пальцем не тронет. Слово коммуниста. И все у тебя в жизни сложится хорошо. – Надо заметить, что тон у Ивана Ивановича стал размеренным. В нем явственно слышались уже деловые нотки. Судя по всему, он готов был приступить к главной части разговора, и Кешка Монахов немного успокоился.

– Что я должен делать? – спросил он, вытирая слезы и приподнимаясь на больничной койке.

– Через несколько дней ты вернешься в отряд, – начал Багаев. – И для начала подгребешь к Барсуку. Так-то, голубок!.. И еще запомни. Может, я излишне резок с тобой… и с такими, как ты. Но вы для меня – враги. Потому что мешаете спокойно жить нормальным людям. Я рвать вас буду зубами, если понадобится. Пока жив… – Тут он на минуту задумался. – Ну а коли хочешь доказать, что не враг, помогай. Советую определиться, на чьей ты стороне. Будешь с ворами – пропадешь. В общем, думай.


* * *

…Лелик доживал.

Лагерная жизнь его подходила к концу. И жизнь вообще – тоже. «Всему есть барьер!» – кричал частенько майор Загниборода, доведенный проделками зеков до отчаяния. Теперь же старый вор видел перед собой барьер в несколько другом смысле. Предел скитаниям по тюрьмам, лагерям и пересылкам. Как и полагалось вору в законе, семьи у него не было, домом не обзавелся, богатства не нажил. И никто его на воле не ждал. Срок этот был для него последним. В колонии он собирался умереть и быть захороненным на лагерном кладбище под неприметным учетно-регистрационным номером.

Но не этот печальный факт тревожил сейчас академика лагерных наук и корифея отечественного криминалитета.

Чутье подсказывало, что отойти в мир иной он может не естественной смертью, а от заточки, которую с удовольствием вставят ему между ребер любимые кореша. Есть еще один вариант – петля. Повесят и скажут, что так и было. Могут в топку котельной запихать… Да мало ли, чего могут? И не останется тогда на земле этой грешной даже доброго имени честного и благородного вора в законе – Лелика. Не хотелось бы уходить с позором.

А растревожило его появление в зоне Ивана Ивановича Багаева.

Знакомство их было давним. Произошло это в ту пору, когда посты Председателя Президиума Верховного Совета и Генерального секретаря ЦК КПСС занял Никита Сергеевич Хрущев. Политика предыдущего вождя мирового пролетариата была им признана бестолковой, и «бестолковщина» активно искоренялась во всех отраслях народного хозяйства. Преобразования и реформы коснулись в первую очередь Министерства внутренних дел. По исправительно-трудовым учреждениям Страны Советов покатилась мощная волна чисток да проверок. Лелик отбывал тогда срок за разбой, учиненный в подмосковном Щёлкове. Разбомбили в пух и прах магазин военторга. Но, к счастью, никого не убили. Лишь пригрозили обрезами, загнав продавцов и завмага в подсобки, из которых благополучно отгрузили приличную партию монгольских дубленок из ламы. И дали Лелику червонец. Отбыв трёху, он в один прекрасный день был вызван на допрос. Следователь представился Иваном Ивановичем. На вид ему было чуть больше двадцати, и Лелик всерьез его сразу не воспринял. А тот взял да и сообщил между прочим, что дело рецидивиста Леонида Прибаева, то бишь Лелика, подано на пересмотр.

– Никак амнистия светит? – криво усмехнулся Лелик, глядя, как волнуется перед ним молодняк.

А «молодняк» вдруг неожиданно перестал волноваться, вытащил из-под стола кусок арматуры и собственноручно отделал Лелика, как Бог черепаху. Еле откачали тогда вора в тюремной больнице. А когда оклемался Прибаев, спросил у Ивана Ивановича, зачем же тот бил его.

– Чтоб знал, уёжище, с кем дело имеешь, – спокойно ответил тогда лейтенант Багаев. – Я вас, тварей уголовных, пока жив, в землю загонять буду. Чтоб кровь честным людям не пили. – И врубился Лелик, что перед ним волчонок, который очень скоро станет матёрым волком. А тот его еще и папироской угостил.

И сообщил заодно, что не амнистия ждет Лелика, а смертный приговор.

Не поверил Прибаев. Уж ему-то, вскормленному на лагерной баланде, будет этот молокосос лапшу на уши вешать!

– Я на понт тебя не беру, – сказал лейтенант. И ушел.

Лелик долго думал, зачем вообще появился в его жизни Багаев. Пришел, избил, пообещал «вышак» и отвалил как ни в чем не бывало. Но на понт действительно не брал. Потому что вскоре состоялось дополнительное выездное заседание суда и Лелика приговорили-таки к исключительной мере наказания.

Вторая встреча с Иваном Ивановичем состоялась уже в блоке тюрьмы, отведенном для смертников, тех, кто дожидался исполнения приговора. Провел там Прибаев почти полгода. Строчил прошения во все инстанции, требовал разобраться, орал во всю глотку, что произошла судебная ошибка. Без результата. Никому он на хрен не был нужен. Только Милка, деваха с воли, маляву скинула[25].

«Здравствуй, мой любимый, дорогой Ленечка! Откудова ж ты прознал про сыночка? Я так рада была, когда добры люди передали от тебя посылочку с вещичками да письмецо! И за цветочки тебе спасибо! Значица не забыл ты нас. А сыночка Ленькой назвалав твою честь. Он родился через полгода после того, как тебя за военторг посадили. Мы ждем тебя и любим. Ты освободишься, и заживем мы счастливо…»

И все такое прочее. Знать не знал Лелик, что у него на воле сын растет. И письма Милке не писал, не говоря уже о цветах и посылке. Но про все забыл, когда строки эти читал. Горло перехватило от волнения, слезы из глаз сами полились, и сердце чуть не остановилось. Любил ведь он эту шалаву Милку. Ох как любил!

И вдруг появляется Багаев. Точнее, Лелика выводят к нему, в комнату для допросов.

Сидит лейтенант за столом, улыбается приветливо. Лелик перед ним стоит в парадном полосатом мундире приговоренного.

– Чего надо? – спросил угрюмо Лелик. Он давно смирился с судьбой и приготовился умереть. Даже письма писать в инстанции перестал к тому времени. Вот только о Милке думал. Не мог забыть.

А лейтенант спроста:

– Жить-то хочешь небось?

Не ответил Лелик. Глаза только закрыл. А перед глазами Милка с ребенком на руках. Страх как жить захотелось.

Противоречивая она – человеческая натура. Уже приговорен. И знаешь, что нет пути назад. «Стенка» неизбежна. А все ж таки надеешься на чудо до последней секунды. По коридору тебя поведут на расстрел, а ты надеяться будешь. И никак по-другому.

– Не боишься? – вновь спросил лейтенант, имея в виду приговор суда.

– Я ничего не боюсь, – сказал Лелик.

– И смерти?

– И смерти. Все там будем.

– Милка снится по ночам, ребеночек, – как бы размышляя, проговорил лейтенант. – С ума сходишь, да?

– Ах ты гнида! – кинулся на него Лелик. Но тут же получил удар в голову. Потерял сознание.

Очнулся, а перед ним снова рожа Багаевал

– Слышь, – говорит, – я тебе жизнь предлагаю, а ты упорно к своему «вышаку» идешь. Письмо вот бабенке твоей писал, старался, чтоб почерк подходил, на вещички потратился. Где благодарность, не вижу?

И сломался Лелик. Подсунул ему Багаев какие-то подписки-расписки, настучать на кого-то заставил. И – пошло-поехало. Большим специалистом оказался Иван Иванович, невзирая на годы свои молодые. А специальность его была – вербовать среди зеков осведомителей. И не шушера интересовала Багаева. Он играл только по-крупному.

И Лелик не нарушал правил игры, навязанных Багаевым. Продолжалось это до тех пор, пока не предложили Лелику его блатные кореша короноваться на вора в законе. Ведь у них-то он оставался вне подозрений! И короновали. Вот тут и струхнул Прибаев по-настоящему. Как уцелеть меж двух огней?

Не выполнил однажды очередное поручение вербовщика. Не захотел перед своими лишний раз подставляться. Тот вызвал осведомителя на конспиративную встречу. Отказался, не пришел. Перепугавшись вусмерть, бросился в бега. Тщательно скрывался. А Багаев и не искал особо. Знал: рано или поздно вор заявит о себе.

Много лет прошло. Спалился Лелик на очередном деле и угодил в лагерь. Поначалу ждал появления Багаева каждый день. Тот не объявлялся. Словно забыл о существовании агента. Нет, видно, не забыл. Наведался.

Чего ж нынче задумал?..


* * *

– О чем призадумался, Устимыч? – Старшина-участковый бодро вошел в кабинет председателя Ургальского сельсовета. За ним неотступно следовал Соленый. За ночь их первое знакомство переросло в крепкую мужскую дружбу, замешанную на доброкачественной брусничной водке.

– А! Милиция! Заходь! С чем пожаловал?

– Во! – ткнул участковый толстым кривым пальцем в сторону Соленого. Знакомься. Работягу тебе привел.

– Рад! – Председатель протянул Соленому руку. – Захаров, Федор Устимыч, – представился он.

– Платон. Куваев, – назвался Данил Солонов с полной уверенностью в том, что он на самом деле является Платоном Кунаевым.

– Ну вы здесь договаривайтесь, а я пошел: делов невпроворот, – озабоченно произнес участковый.

– Вестимы твои дела! – махнул рукой Захаров. – Опохмелиться торопишься. Ну да Бог с тобой. Иди. А ты, Платон, присаживайся, поговорим, – пододвинул он стул Соленому. – Какими судьбами к нам?

Соленый степенно опустился на стул, кивнув в благодарность. И начал свой неторопливый рассказ. Точнее, изложил краткую легенду, которую о себе придумал. О том, как в его «родной» Тырме худеет жизнь, как вымирает промысел, а другому занятию места не сыскать. Как подался он в Ургал, чтобы устроиться на какую-никакую работенку и не помереть с голоду.

Особых подробностей от него председатель сельсовета и не требовал. Участковый, приведший сюда Соленого, а теперь уже – Платона Куваева, служил своеобразной гарантией. Как ни крути, а были в Ургале лишь два официальных представителя власти – председатель сельсовета, он же секретарь парторганизации, состоящей из трех человек, и старшина милиции. Сама же партячейка состояла из Федора Устимыча Захарова, его супруги и Петра Кузьмича Репина – участкового.

– Лады, паря! – одобрительно прихлопнул по столу Федор Устимыч. – С работой разберемся, коли на постоянное жительство надеесся. Ну а там, покажешь себя с наилучшей стороны – в партию примем, чтоб, значица, в передовом авангарде…

– В какую партию?! – остолбенел Соленый-Куваев. Такого поворота своей судьбы он не ожидал. Поначалу ему даже показалось, что Захаров издевается над ним.

– В Ленинскую! – с бодрым нажимом пояснил председатель. – В коммунистическую!

– Меня?! – округлил глаза вчерашний беглый зек.

– А кого ж ишшо?! – в свою очередь удивился Федор Устимыч. – Слыхал али нет? На кажный район разнарядку из Хабаровска спустили. В ентом годе по три кандидата в члены принять. А где я йих возьму, дрить-кастрить? Вот ты подвернулся с легкой руки Петра Кузьмича. Сразу видать – мужик что надо! А на других, на наших поглянь! Все ж гады – пьянь позорная! У-ух я йим задам трепу! У-ух, доберусь! – пригрозил председатель сельсовета кулаком в окно.

– Футы, понял, – помотал головой Соленый.

– А теперя пройдемкося, – скомандовал Федор Устимыч. – Я табе Ургал покажу. Ён хороший, наш Ургал!..

На дворе заморосил дождь, очень быстро перешедший в ливень. Но этот каприз природы не смутил председателя. Он лишь снял с гвоздя брезентовый дождевик и накинул его на плечи. Соленому предложил такой же, висевший рядом.

– Надей на плечи-то, промокнешь.

– Спасибо, – поблагодарил тот, облачаясь в защитную одежду и укрывая голову широким капюшоном.

Они вместе вышли под тугие и холодные струи дождя, хлещущего нещадно и усиленного мощными порывами ветра.

Унылое зрелище представлял собой глухой таежный поселок, ничем не отличающийся, впрочем, от других, раскиданных по огромной и забытой Богом территории Хабаровского края. Кособокие жилища, срубленные из хвойных пород дерева, ютились на пологих склонах сопок, грозясь вот-вот сползти в низины и быть затянутыми в топкие мари. Об электричестве здесь знали только понаслышке, а письма и газеты с Большой земли приходили не чаще одного раза в три-четыре месяца. Их доставляли продовольственными подводами вместе с мукой, солью, сахаром и луком – дефицитом из дефицитов. Лук и чеснок были на вес золота, как единственное из средств противостояния цинге. Местное население занималось лесозаготовками, сбором лекарственных трав, охотой и рыбной ловлей. Впрочем, на все это плевали с высокой колокольни (говоря образно, потому что таковой в поселке не имелось) в пору, когда поспевал брусничный самогон. Тогда все дружно уходили в образцово-показательный запой до полного истощения запасов спиртного и собственного здравого рассудка. Обо всем этом председатель не говорил. Были темы поважнее.

– Вот, глянь-ка сюды! – тянул он руку в сторону полуразвалившейся лесопилки. – Все машины вышли из строю! Покась япошки пленные работали тутить, все було на мази. То ли солдаты над ними стояли с ружжами, то ли вообще мозги у них лучша нашенских. Неведомо то. Знаю тока, как япошки уехали на Сахалин и наши мужики лесопилку приняли, все! Амба! К чертям собачачьим поломалося все как есть! – Федор Усти-мыч сетовал горячо, не обращая внимания на неистовство ливня и ледяные пощечины ветра. – Теперя вручную доску распускаем…

– Как это – вручную?! – изумился Соленый-Куваев. О таком идиотизме он не слыхал даже на зоне.

– А так! – зло сплюнул председатель сельсовета. – Крайком партии план требует. Попробуй не сдай кубы вовремя! В порошок сотрут. А попросишь у них запчасти, инженеров, мастеров – хрена пёсьего получишь. Ты, говорят, разбазарил, ты и выкручивайся. Вот такие дела, паря.

– А это чего такое? – указал его спутник на несколько брезентовых палаток, установленных в стороне от поселка. Там же громоздились какие-то огромные ящики-контейнеры, высилась антенна, под нешироким навесом были привязаны лошади.

– Геологи недавно наведались. Разведку делают.

– Что за разведку?

– Да леший йих разберет! То ли еродром строить рядом будуть, то ли дорогу железнаю. От Байкал-моря до китайского Амура. На хера воны тутить?!

– А может, это хорошо, если «железку» построят? – спросил Соленый. – Поезда пойдут…

– Можа, и хорошо, – сказал Захаров. – Тока не знаю, кады они ея построят Помру я к тем временям.

– Нет, Устимыч, – выразил свою мысль Соленый. – Поезда – это хорошо. На них хоть куда поехать можно, – произнес он мечтательно.

А тем временем сквозь шум дождя стал явственно пробиваться рев автомобильного двигателя. И этот звук заставил Соленого напрячься до предела.

– Кого несет? – спросил он Захарова, стараясь ничем не выдать своего волнения. Из-за ближней сопки навстречу им выкатил тяжелый армейский грузовик,

– А! Это жа наши! – обрадовался председатель сельсовета. – Тута жа неподалече лагерь есть, слыхал, нет?

– Кто ж не слыхал! – подтвердил Соленый свою осведомленность. – А чего они шастают?

– Как чаво?! – удивился председатель. – Побег жа от йих один! Нелюдь, сказывають.

– Да ну?!

– Вот те и «ну»! Часового убил. Охвицера убил. Да ишшо с ружжом ушел, падлкжа. Вот таперича и шукают его, сукина сына. Говорять, кого на пути встречает, того и лупит в упор, насмерть.

– Ну ты прям напугал меня! – машинально ответил Соленый, не отрывая взгляд от подъехавшего и тормознувшего возле них грузовика.

Ливень все свирепел, и офицеру, высунувшемуся из кабины, пришлось натягивать на голову прорезиненный капюшон плащ-накидки. Брезентовые пологи дождевиков надежно укрывали лица председателя сельсовета и Соленого. Но у последнего сердце колотилось, как бешеное. А ну как узнает его офицер! Это ведь был собственной персоной начальник колонии.

– Здорово, Устимыч! – орал майор Загниборода охрипшим голосом. – Ну и погодка, едришь твою меть!

– Здравкуй! – отвечал ему Захаров. – Ну как оно, все шукаешь свово беглого?

– Да чтоб его разорвало сто раз, скотину подлую! – выругался Загниборода. – Как тут у вас, спокойно?

– У нас завсегда спокойно! – ответил Федор Устимыч.

– А это кто с тобой? – спросил майор.

Из-под брезентового тента, закрывающего кузов, стали выглядывать солдаты батальона охраны, желая выяснить причину остановки грузовика.

– Да то наш, перехожий с Тырмы! – ответил ему Устимыч. – Платон Куваев. Слыхал?

– Нет, не слыхал, – недовольно буркнул майор. – Что я, едришь твою меть, всю тайгу знать должон?

Соленый в это время втянул голову в плечи и стоял вполоборота к Загнибороде, боясь, что тот увидит его лицо. Но майор не стал рассматривать спутника председателя сельсовета. Может, в хорошую погоду он бы еще вылез из машины и выкурил с Устимычем папироску-другую. Но под ливнем точить лясы не было никакого настроения. К тому же несколько суток не смыкал глаз в поисках бежавшего зека.

– Как сам думаешь, найдете? – спросил Загнибороду Захаров.

– Да хер мы его теперь найдем, если честно! – откликнулся начальник колонии. – Давно уже небось в Гаграх отдыхает, сука! Не словили вовремя – ищи теперь ветра в поле!

– Дык а нам таперь как? – спросил Захаров. – Вдруг объявится?

– Сомневаюсь я. Ушел он далече отсюда. Спи спокойно. Мы уж и посты сегодня к вечеру снимем по району. Чего людей зазря мучать?

– Ну коли так, тады лады! – удовлетворенно проговорил Устимыч.

– Бывай! – крикнул ему Загниборода.

– Можа, заглянешь на чаек? – спросил председатель.

– Помню я чаек в прошлом годе, – насмешливо ответил майор. – Неделю поносом дристал после твоей браги. Извиняй, я как-нибудь дома, с жонкой почаевничаю.

– Ну и бес с тобой! – ничуть не сожалея, махнул рукой Захаров.

Грузовик взревел мотором и двинул в путь, утопая в размытой грязи по самые колесные оси. Он буксовал и тужился, елозил вправо и влево, но упорно полз вперед. А в кузове сидели солдаты, довольные, что наконец-то их поснимали с таежных троп и возвращают в теплые казармы. Соленый облегченно вздохнул.

– Ты чавой? – глянул на него сквозь струи дождя Захаров. – Бледный как смерть!

– Озяб я, – первое, что нашелся ответить Соленый.

– Оно и верно, – согласился Устимыч. – Поддувает. Аида в хату.

И они повернули в обратную сторону. Экскурсия по Ургалу закончилась, не успев начаться. Собственно, тут и нечего было смотреть-то. Разве что забрести в крайнюю избу к Палахе-само-гонщице. Но и в сельсовете этого добра хватало.

– К. жёнке моей покась не пойдем, – сказал Устимыч. – У Палахи-бражницы тож неча делать. Не по рангу мне. Ходим-ка в сельсовет. У меня тама припас.

Вяленая медвежатина. Бидон соленой красной икры, здоровенный каравай и несколько луковиц – царское угощение. И ко всему этому вдобавок трехлитровая бутыль с самогоном!

Соленый залпом осушил стакан и довольно крякнул:

– Эх! Хороша зараза!

– Угу! – согласился с ним председатель.

– А чего ж ты его отпустил, Устимыч? – спросил Соленый, уплетая за обе щеки медвежатину.

– Кого? – тот и думать забыл о начальнике колонии.

– Ну этого, в машине.

– Охвицера, что ль? Да ну его к бесу! В прошлом годе и впрямь заезжал в кои-то веки. Посидел, попивал. И отравился, к едрене фене. Не могёт. Дыра у него в пузе. Ктой-то из зеков давным-давно пропорол. С тех пор и гноится.

– Не сдохнет никак, – буркнул себе под нос Соленый.

– Чего? – не понял его председатель.

– Да, говорю, так ведь и сдохнуть может, – вовремя спохватился тот.

– Могёт, – согласно кивнул Устимыч.

– А частенько вообще наведывается?

– Да не! Вообще не бывает. В том годе аккурат япошек отсюдова забирали на Сахалин. Перад тем, значица, как геологам появиться. Говорю жа табе, ерадром али дорогу жалезнаю строить хотять! Ну вота, он и приезжал с солдатами. А так не, не бывает. А чагой ты интересоваешься? – вдруг насторожился Устимыч.

Здорово Соленый перетрухнул, заметив цепкий его прищур. И поспешил выровнять ситуацию.

– Да ты понимаешь, председатель, – заговорил он, как мог горячо. – Глянул я на лесопилку твою разломанную и подумал: может, восстановить ее? От военных чего в помощь попросить. Он же друг твой, я вижу. Так подсобил бы!

– Во! – расплылся в улыбке Захаров. – Я жа человека наскрозь вижу! – Он принялся разливать по стаканам самогон. – Я жа в табе сразу нашего мужика заприметил! Охочь ты до дела настоящего! Давай выпьем за это!

Выпили. И Устимыч, изрядно уже захмелевший, продолжил:

– За лесопилку ты здорово придумал. Давно ея ремонтировать пора. Да вота все некому. Хорошо, что ты появился. Пьянь мою смогёшь приструнить?

– Ну попробую, – неуверенно ответил Соленый.

– А чавой пробовать? Назначу тебя на лесопилку главным. Сдюжишь?

– Да не хрен делать, сдюжу! – махнул рукой Соленый, не зная еще толком, с каким народом ему придется работать. Ничтожную эту фабричку по лесообработке он с полпинка запустит. Многолетние хождения по таежным зонам многому научили. Но запустит при одном условии – если договорится с мужиками. А чего с ними договариваться? За рога и – в стойло!

«Ну ничего себе, раздухарился! – подумал про себя Соленый. – Прям, етишкина мать, передовик производства. Так и залететь недолго…»

– Слышь, Устимыч, – обратился он к председателю, – а ты чего, здесь один, что ли, в Ургале? Люди-то где?

Они просидели в сельсовете, попивая самогон, целый день. И никто их не потревожил, никто не зашел сюда за каким-нибудь делом. Никому вообще до них дела не было. Как вымерли все.

– Ох, не спрашивай, – мотнул тот головой. – Ты участкового видел?

– Ну.

– Ведь пьянь!

– Ну.

– А другие?

– ???

– Да еще хлеще! Ну не могу я их стребовать на работу! А меня за это из крайкома по шапке бьют! Вот погляжу на тебя – сразу вижу: наш мужик! А эти что? – Он мотнул головой в сторону окна. – Пьють и – все! Одна надёжа на тебя, Платоха! Ты меня уважаешь?..

«Ну это само собой!» – ехидно подумал Соленый. И сам теперь разлил по стаканам.

– Человек человеку кто? – пьяно взглянул на него Устимыч. – Друг, товарищ и брат! А эти, – он с какой-то подчеркнутой обидой посмотрел на засиженное мухами окно, – люди? Волки они! С япошками хоть и не попьешь, бывало, так зато работали как надо. А эти! У-ух! – Он потряс в воздухе кулаком. – Ну ничего, мы с тобой таперь сдюжим!

«Уж конечно!» – усмехнулся мысленно Соленый. Но в ответ покладисто кивнул. Сейчас надо соглашаться со всем. Обоснуемся, а там поглядим, кто люди, кто волки, а кто овцы…

Главное теперь – не нарваться по глупости. Из Ургала ему ходу нет. Все пути-дороги на Хабаровск, Иркутск, Благовещенск еще долгое время будут под контролем оперативных служб ментов. С ними Соленый был прекрасно знаком. Он сам кому угодно мог преподать уроки розыска. Так уж жизнь его сложилась. На собственной шкуре испытал. И ловили его уже, и сажали. Вот, правда, чуть не влип Сегодня. Дернуло же этого дятла – Устимыча – потащить его на прогулку по Ургалу! С другой стороны, не пойди они прогуляться, может, майор Загниборода наведался бы сюда, в сельсовет. И тогда уж точно накрыл бы его тепленьким. Автомата под рукой нет. А с карабином против солдат не попрешь. Осталось бы только одно – самому стреляться.

Ладненько, поглядим, что тут да как, в этом Ургале. Может, и удастся залечь на время. Паспорт убитого охотника – прикрытие ненадежное. Того и гляди расколет кто-нибудь. Но какое-то время и им попользоваться можно. Главное, никуда за пределы края не выезжать. А что там председатель насчет лесопилки заливал? Черт бы побрал его! Ну зараза, только и осталось, что в ударники коммунистического труда подаваться!..

– Устимыч, наливай!..


* * *

Барсук учил «шестерку» правильно стирать носки. Как правильно? Во рту. Носки Барсука, рот – «шестерки».

Барсук – лагерное погоняло или кличка, если хотите, Степана Барсукова, представителя той самой воровской фамилии, которая в пятидесятые – шестидесятые годы лихо и успешно обносила ювелирные магазины столицы нашей Родины. Последний вояж был совершен им в универмаг «Московский», что до сих пор расположен на Комсомольской площади. Порюхались[26] на лифте. В прямом смысле слова. 'Вместительный грузовой лифт, расположенный в заднем служебном крыле, в самый ответственный момент взбрыкнул, словно норовистьгй конь, и застрял между первым и вторым этажами. Сигнализация дала сработку. И это – в два часа ночи! Боец ВОХР[27] примчался с револьвером в руках, ничуть не сомневаясь с самого начала, что в лифте застряли воры. Открывать же попавшихся не стал до прибытия оперативной группы с Петровки, 38. А дальше, как поется, «дорога дальняя, казенный дом»…

В «шестерках» Барсук держал на зоне некоего Шурика Заварина по кличке Чифирь. Тот с удовольствием выполнял мелкие поручения Барсука. Степан же не забывал отблагодарить его приличной папиросой или полстаканом водки из своей тумбочки.

Сегодня Чифирь проштрафился в глазах своего пахана. Проявил себя самым что ни на есть шакалом. А если говорить проще, то спер из той самой тумбочки Барсука пачку черного чая, чтобы сварить из нее чифирь – почитаемый зеками дурманящий напиток, словно подтверждая свою кликуху. На полке лежало восемь таких пачек, и вероятность того, что хозяин не заметит пропажи, была велика. Он и не заметил. Стуканули. Дневальный по бараку засек и доложил все как есть.

Пришло время платить за удовольствие.

Барсук сидел на своей койке, а Чифирь стоял перед ним на коленях и старательно жевал грязные вонючие носки. Специфическое яство вызывало рвотный рефлекс, и обслюнявленные носки то и дело вылезали наружу. Но Чифирь вновь собственноручно запихивал их себе в рот. Только так он мог заслужить прощение пахана. Но Барсук прощать его не собирался.

– Плохо стираешь, Чифирь, – обнажил железную фиксу на верхней челюсти Барсук. – По чужим нычкам шакалить у тебя лучше получается.

– Прафти, Баффук! Праффу, праффти! – взмолился набитым носками ртом «шестерка».

Вокруг производимой экзекуции собралась, как водится в таких случаях, толпа любопытствующих. Даже опущенные заинтересованно выглядывали из-за шторки своего «петушатника». Рядом с Барсуком терлись кандидаты на замещение обещающей освободиться должности Чифиря. «Мужики» и «черти» кучковались чуть поодаль. Они в правилки[28] не влазили, и их мнением никто по большому счету не интересовался. Но быть в курсе событий хотелось из извечного человеческого стремления всюду сунуть свой нос. Пахан карает! Надо ж знать, как и за что!

Среди мужиков околачивадся и Монах, только что выписавшийся из лазарета. Стоя в общей толпе, он сделал полшага вперед, чтобы чуть выделиться от остальных. И прямо смотрел на Барсука, чего все остальные себе не позволяли. Каждый, кто встречался взглядом с паханом, старался поскорее отвести глаза. Не ровен час прицепится к чему-нибудь.

– У-у! Падаль! – брезгливо рыкнул Барсук и пнул босой ногой в лицо стоявшего перед ним на коленях Чифиря. Тот от сильного удара покатился по проходу и оказался в ногах Монаха.

Кешка пренебрежительно взглянул на него сверху и смачно сплюнул сквозь зубы прямо в перекошенную физиономию «шестерки». Толпа «мужиков» удивленно охнула и машинально отступила от него. Никто из них не имел права поступить столь дерзко по отношению к прислуге самого Барсука. Да и для Кешки Монахова, знаменитого лишь тем, что Соленый взял его с собой в побег, этот жест был, мягко говоря, неожиданным.

Барсук метнул взглядом молнию в Монаха, но вдруг успокоился и негромко произнес:

– Борзой, говоришь?

Для большего эффекта Кешка несильно пнул сапогом Чифиря.

– А ну поди сюда, гаврик! – Теперь пришло время удивиться и Барсуку.

Монах, с трудом унимая дрожь в коленях, приблизился к койке, на которой, словно на царском троне, продолжал сидеть пахан.

– Ты за что ж его? – кивнул он в сторону не разогнувшегося еще Чифиря.

– Шакал! – изобразив на лице злобу, взглянул на Чифиря Кешка.

– Ну-ну, – задумчиво проговорил Барсук. – Видать, рывок с Соленым тебя жизни научил?

– Есть немного, – тихо, но, насколько мог, твердо ответил Монах.

– А я-то думаю, чего за тебя Лелик наш мазу держит? Ты, оказывается, не тот, за кого себя выдаешь. А ну опусти шакала!

Для того, чтобы зека Из любого сословия понизили в касте до уровня «петухов» – опустили, достаточно было… Как бы это поделикатнее выразиться? В общем, провести мужским половым органом по губам кандидата в «петухи». И вовсе не обязательно совершать с ним половой акт.

– Барсук! – перепутанный вусмерть Чифирь выдрал изо рта носки и на карачках кинулся к пахану. – Прости, Барсук! Родимый! Не губи!

У Чифиря началась истерика. Он знал, что его ждет в случае опущения. Но Барсук был непреклонен. Он как бы и не замечал ползающего у него в ногах урку. Решение было принято. Отменить его означало проявить мягкотелость в глазах всего барака. Законы лагеря жесткие. Один раз слабину дашь – пиши пропало. Не будет к тебе уважения.

– Ну, Монах, чего ждешь? На измены сел?[29]

Кешка набрал в легкие воздух и шумно выдохнул. В бараке воцарилась мертвая тишина. Монах сделал шаг в сторону заливающегося слезами и облизывающего ноги пахану Чифиря.

Подойдя вплотную, Кешка на миг замер. Колыхнулась в нем какая-то жалость к Чифирю. Но лишь на секунду. Теперь судьба Монаха зависела от того, как он себя поведет. Будущее «шестерки» не волновало никого. Заключенные, загнанные за колючую проволоку и насильно сбитые в стаю, оставались по-прежнему волками-одиночками. И каждого из них беспокоило лишь состояние собственной шкуры.

Набравшись духу и косясь незаметно то на Барсука, то на обступившую его толпу, Монах принялся расстегивать ширинку.

Пахан по-прежнему лишь ухмылялся, светя фиксой и сидя на койке. Только теперь влез на матрац с ногами, заранее предвкушая удовольствие. Он то и дело потирал ладони и причмокивал, хищно скалясь.

Толпа зеков боялась дышать. Каждый из них по той или иной причине мог оказаться сейчас на месте несчастного Чифиря. Об этом жутко было подумать.

– Не подходи! – фальцетом взвизгнул Чифирь, диковато глянув на Монаха. Вскочил вдруг на ноги и вырвал из кармана заточку. – Не подходи, гад!!!

Затравленная в безысходности агрессия кандидата в «петухи» почему-то прибавила Кешке решительности. Он уже стоял перед обреченным с приспущенными штанами.

Обернувшись к Монаху, Чифирь оказался спиной к Барсуку. И тот, воспользовавшись моментом, с силой ударил приговоренного ногой под коленки. Не удержавшись, Чифирь рухнул на пол.

Кешка мигом подскочил к упавшему, выбил из его руки заточку и схватил рукой за коротко остриженные волосы. Видимо, схватил крепко, потому что Чифирь взвыл от боли. Он орал как резаный и извивался, словно уж. Но его попытки освободиться от захвата не приводили к успеху.

Дикое победное ржание вырвалось из груди Кешки. Он сам от себя не ожидал такого. Наверное, в нем пробудился тот самый животный инстинкт, когда сильный убивает слабого и при этом трубит на все джунгли о своей победе. Хотя убивать Чифиря Монах не собирался. Он лишь потянул его голову, развернув лицом к себе.

И тут толпа зеков взорвалась криками:

– Давай!..

– Гаси!..

– «Петушня» свежая!..

Заключенные скандировали, как на стадионе в «Лужниках» на матче «Спартак» – «Динамо». Монах в очередной раз убеждался, что микроскопические остатки человечности либо загнаны ими в потемки исковерканных душ, либо вообще оставлены по ту сторону лагерной колючей проволоки. Ставшая притчей во языцех фраза «хлеба и зрелищ» деформировалась в; единое требование озверевших человекоподобных существ – «КРОВИ!!!».

Даже забитые и затурканные «мужики», на чьих плечах лежал весь производственный план колонии и чьими руками исполнялась самая тяжелая работа, попавшие в зону по нелепым трагическим случайностям, жаждали сейчас увидеть, как из Чифиря сделают нелюдя.

…Монаху потребовалась лишь секунда, чтобы подтянуть к себе лицо Чифиря на уровне чуть ниже пояса и затем брезгливо отшвырнуть его под ноги орущей толпе. Обалдевшие зеки накинулись на опущенного, пиная его и наслаждаясь чувством собственного кастового превосходства. Каждый из них знал: сегодня наступит ночь. И из-за шторки, где обретаются педерасты, сотворенные зоновским законом, можно будет добыть себе «свеженькую Маню»…

Барсук продолжал сидеть на койке, с ухмылкой, наблюдая за происходящим. Монах, сделав дело, отошел в сторону и тяжело дышал, утирая с лица пот.

Жестокий спектакль был прерван воем «тревожной» сирены. В барак ворвались, сминая все на своем пути, солдаты батальона охраны и старшины-сверхсрочники, находящиеся на должностях контролеров и надзирателей.

– Стоять!!! – перекрывая все крики, раздался голос начальника колонии майора Загнибороды. – Строиться в проходе, ублюдки!!!

Солдаты и сверхсрочники летали по бараку, настигая разбегавшихся по углам зеков и успокаивая их ударами прикладов. Вскоре обшарпанный дощатый пол, койки и тумбочки были обильно политы кровью, а обитатели барака с размозженными лицами и в порванной одежде выстроены в две шеренги в центральном проходе.

– Оборзели, гниды! – хрипло и зловеще выговаривал Загниборода, прохаживаясь перед строем. – Нюх потеряли, паскудыши! Отвечать, кто свару устроил?!

В ответ молчание. Лишь слышно, как кто-то откашлялся кровью и сплюнул на пол мокроту.

Загниборода вышел на правый фланг и не спеша пошел к левофланговому замыкающему. Общий строй прервался. В самом конце барака отдельной группой выстроились «петухи». Загниборода знал всех зоновйсих опущенных наперечет. И в этом бараке их число должно было составлять восемь. Ан нет. Сегодня майор заметил еще одного, сверхучетного, – девятого.

Чифирь после проведенной над ним экзекуции без лишних слов занял место среди педиков. И этот факт не мог ускользнуть от внимания Загнибороды. Он многозначительно присвистнул, увидев бывшего «шестерку» Барсука в низшей касте, и тут же перевел взгляд на стоящего в другом строю Монахова.

– Быстро, однако! – буркнул майор себе под нос. Что означало это «быстро», понятное дело, никому расшифровывать не стал. Но, конечно же, помнил слова убывшего уже из колонии офицера спецслужбы Багаева, который обещал «почистить» зону. Позже они обсудили план совместных действий, и Загниборода знал, как ему следует поступать в той или иной ситуации.

Зыркнув глазами на Монахова, майор тут же посмотрел на другого осужденного. Затем на третьего, четвертого… Притянувшись глазами к Монаху, он рисковал засветить новое качество этого заключенного, в котором тот прибыл в барак после излечения в лазарете. А «проколов» таким образом нового агента, завербованного Багаевым, Загниборода мог попасть в немилость к цепкому и жесткому капитану, что равносильно самоубийству…

– Я повторяю, скоты! – рявкнул начальник колонии. – Кто организовал беспорядки?!

Сама по себе фраза звучала взаимоисключающе. Но суть ее оказалась понятна каждому. Осужденные потупили взоры, боясь встретиться глазами с майором.

Барсук стоял в начале строя во второй шеренге, как и полагалось авторитету его масштаба, и ехидно ухмылялся. Он-то и нарвался на немилость «гражданина начальника».

– Ах ты, мразь! – подошел к нему Загнибо рода. Тут же возле пахана оказались и два сверхсрочника. Они распихали зеков из первой шеренги, дав возможность Загнибороде подойти вплотную к Барсуку.

– А че я?! – удивился тот. – Я ни при чем, гражданин… Ах-кх-ык! – вскрикнул Барсук и рухнул без чувств от удара, который ему нанес один из надзирателей.

– Может, это ты все устроил?! – свирепо заорал Загниборода, подходя к первому попавшемуся в поле зрения зеку. Между тем солдаты швырнули бесчувственное тело Барсука перед строем.

– Н… не-ет!.. – испуганно завращал глазами тот. И – также получил в зубы.

– Ты?! – в очередной раз взревел майор, подходя к следующему. И вновь – сокрушающий удар.

– Я… – прозвучал неожиданно голос из первой шеренги.

Голос принадлежал Кешке Монахову. И подал он его, строго следуя инструкциям от Ивана Ивановича Багаева.

– У-ух! – многоголосо прокатилось по бараку. Это зеки дружно выразили свое восхищение смелостью и решительностью Монаха. Теперь все взгляды были прикованы к нему.

– Ну а раз ты, – довольно заулыбался начальник колонии, – так и получай!

Загниборода остался стоять на месте. Двое сверхсрочников и столько же солдат подбежали к Кешке, повалили его на пол и начали изо всех сил пинать ногами. Строй зеков не шелохнулся.

– Всем слушать! – в привычной своей манере прохрипел Загниборода. – Соленого мы… – По строю пробежал ропот. Зеки уж подумали, что беглый схвачен. – Соленого мы поймаем. И я своими руками забью его до смерти. Чтоб другим наука была. А тот, кто посмеет творить в зоне беспорядки, будет жестоко наказан. Я вас, волки, в жалких баранов перекую!

– Уссышься, – негромко сказал Барсук.

– Легаш! – вторил ему Кешка. Но произнес он это слово чуть громче, чтобы было слышно всем. Чтобы все себе уяснили: «Вот он какой!»

Загнибороду будто током шибануло от этих слов. Он резко повернулся в сторону Монаха и Барсука. Все видели, как лицо его меняется в цвете. Щеки, обветренные и загрубевшие, то заливало краской, то выбеливало яростным оттоком крови. Наконец физиономия начальника колонии приобрела нездоровый, землистый оттенок. Он вытянул перед собой руку, указывая на Барсукова и Монахова, и выдохнул еле слышно:

– В ШИЗО…

Группа солдат и сверхсрочников кинулась выполнять приказ. На двух зеков вновь градом посыпались удары. В полуотключке их поволокли к выходу. Мертвая тишина зависла в бараке.

– Через пресс-хату! – крикнул вслед Загниборода.

В тот вечер по всей колонии разлетелся слух о том, что Чифирь опущен неким Монахом и что Монах – вовсе не тихоня-«мужик», а тот еще уркаган, до поры до времени скрывавший свое истинное лицо. Иначе зачем его потащил с собой Соленый, когда решился на рывок? С чего вдруг он так осмелел при наказании Чифиря? И духу ему не занимать, коли против администрации попер. Обстановка накалилась до предела.

Оперчасть лагеря гудела растревоженным ульем, корпя над составлением плана действий в экстремальных условиях.

Личный состав батальона охраны перевели в режим повышенной боевой готовности. Офицеров и сверхсрочников – на казарменное положение.

А за пределами колонии занимал позиции в полевых палаточных городках оперативный полк внутренних войск, готовый в любую секунду войти в зону с примкнутыми штыками для выполнения особо важного задания…


* * *

Ургальские работяги потягивали махорочку и недовольно переговаривались, собравшись у входа на лесопилку. Сегодня поутру всех их взбудоражил посыльный председателя сельсовета, приказавший от имени Устимыча явиться к восьми часам в означенное место.

– Хера ли ему надо?

– А пес его разберет!

– Все неймется. Жил бы себе, как все живут.

– Говорят, лесопилку запустить думает…

– Как же! Запустит! Тут без инженера не обойтись.

– Запчасти, опять же. Где их брать?

– От житуха пошла…

Каждый стремился высказать свое мнение, поддержав таким образом всеобщее негласное пожелание: «Чтоб эта лесопилка горела синим пламенем!»

Работягам что? Стоит заводик и – пусть себе стоит. Никто план не требует. Никто на работу по утрам не гонит. Брага в избах имеется. Дичи в тайге полно. Чего еще человеку надо?

Ну наезжают к председателю из Хабаровска. Ну требуют с него осточертевшие кубометры обрезной сосновой доски. Ну партвзысканиями грозятся. Так это его беда! Ты начальство, ты и отвечай за все про все. С простого таежника взятки гладки.

– Гребёть! И ишшо с ним хтой-то… – оповестил всех первый, кто увидал появившихся на склоне сопки председателя сельсовета и незнакомца рядом с ним. Оба вышагивали бодро, торопясь на оговоренную встречу.

– Во разогнались!

– Тихо ты!..

Устимыч помахал рукой еще издали.

– Здорово, мужики! – приветствовал он, приблизившись.

– Здравкуйте, товарищ председатель, – уныло ответил один за всех.

Обменявшись рукопожатиями, все расступились, давая возможность Устимычу пройти к воротам лесопилки, чтобы отпереть замок.

Спустя некоторое время все сгруппировались в захламленном цехе.

– Хведор Устимыч! – обратился к председателю один из мужиков. – Ты хушь пообъясняй людям, пошто перетребушил ни свет ни заря. А то мы зараз повертаем в обратну.

– Я те повертаю! – не то в шутку, не то всерьез пригрозил Захаров. – Делов я не маю, штоба без интересу вас сбирать тутась, да? А ну, слухать меня!

– Да ты балакай давай!

– Пральна! Чаво грозить-тось? Говоры!

– Значица, так. – Председатель сельсовета Федор Устимыч Захаров степенно закурил и начал речь держать: – Будема, мужички, лесопилку-то запускать нонче.

– Да хтой будеть?! – послышался удивленный вопрос. – Хтой те машины дурковые знаить? Воны жа попереломаны-тить!

– Вот, ён будить! – ответил Устимыч, выталкивая перед собой Соленого. – Знакомьтеся. Куваев Платон Игнатьевич.

– А хтой ён таков? – недовольно спросил

кто-то из толпы. – Откудова будить?

– Вы меня, мужики, не спрашайте, – выставил перед собой ладонь председатель. – Платон перад вами, его и пытайте.

– А чего меня пытать? Я и сам расскажу, кто такой! – переиначив местный говор в шутливый каламбур, с улыбкой подал голос Соленый.

– Глянь-кось, смелай какой выискался-тить!..

– Видали таких!..

– Болтать все горазды, а как до дела…

Мужики были явно недовольны появлением в Ургале чужого да к тому же претендующего на роль начальника.

– Пусть свово нема! Так чужого тож не надо-тить! – летело из толпы.

Устимыч нахмурился, глубоко затягиваясь папиросным дымком. А Соленого, стоящего рядом, казалось, все эти выкрики не касались. Он преспокойно взирал на кипящую негодованием толпу и словно ждал, когда мужики выговорятся вдоволь.

– Погодь-погодь, – тихонько говорил ему председатель сельсовета. – Сейчас я их поуспокою…

– Не надо, – так же тихо отвечал ему Соленый. – Я сам.

– Ну гляди… – неуверенно произнес Захаров. – А то народец у нас зубастый. Чуть что не по нём, загрызёть…

– Подавится…

Переговариваясь таким образом с Устимычем, Соленый поглядывал по сторонам. Рядом с ним валялся на полу металлический ломик длиной чуть больше метра. Тот, кого председатель представил как Платона Куваева, нагнулся и поднял железяку. Нелегкий, мягко говоря, лом крутанулся в его руке, словно невесомая тростинка. Напряжение Соленого выдавали лишь вздувшиеся на шее вены. Взгляд его был жёсток, а движения порывисты.

Толпа работяг отпрянула назад, онемевшая на мгновение.

Затем один из них нагнулся и поднял с полу обрезок металлического уголка. Другой приладил в руке деревянный брус. Кто-то достал из кармана нож. Не приглянулся местным Соленый. И по всему было видно, что назревает драка, которая не прекратится на первой крови. Разошедшиеся в неукротимой удали мужики запросто способны на убийство. И ведь замолотят они перехожего с Тырмы, как пить дать. А потом тихонько вынесут в тайгу да в мари утопят. И никто не дознается. Ушел, скажут, в лес и не вернулся. Поди проверь. И Устимычу накажут, чтоб рот на замке держал. А куда он денется? Будет нем, словно карась на сковородке. Против местного мужика попрешь – себе дороже…

– Слышь, паря! – остерегающе воскликнул Устимыч. – Слышь, не балуй!

Но Соленый, похоже, не собирался прислушиваться к его совету. Он взялся за концы лома обеими руками, сжал губы, поднатужился и… согнул-таки лом, придав ему форму подковы. Сплюнул себе под ноги и затем легко отбросил ни на что не пригодную железяку в сторону, где не было людей.

– Ох! Ёшь твою меть!.. – выдохнули хором мужики.

Лица их вытянулись и побледнели. Они смотрели теперь на Соленого с уважением и не без боязни, пораженные его невероятной силищей.

– Ну ты да-а-л, па-а-ря-а! – восхищенно проговорил Устимыч после того, как его отвисшая нижняя челюсть вернулась в привычное положение. – А я чавой говорил? – победно оглядел он работяг. – Нашенскай мужик! – и одобрительно хлопнул Соленого по плечу.

Толпа загудела. Работяги о чем-то переговаривались между собой. Длилось это минуты три. Затем вперед шагнул один. Было ему лет тридцать от роду. Невысок. Сухощав. Ничем особым не приметен. Лишь взгляд у него был колючий и пристальный. В Ургале мужик слыл первым задирой, спорщиком и острословом. А потому председатель забеспокоился, как бы тот чего не выкинул из ряда вон выходящего.

– Ты чаюй, Савелий? – настороженно спросил у него Устимыч.

– Пусть говорит, – кивнул он на Соленого. – Послухаем, чавой скажет. А там – поглядим, как быть: песни петь или воем выть.

Соленый едва заметно усмехнулся, кашлянул в кулак, достал из кармана пачку папирос и закурил. Все ждали. Никто не мешал ему сосредоточиться. А он тем временем оценивал аудиторию. Ох, не просты эти мужики…

– Незачем попусту лясы точить. Лесопилку пускать надо, – ни к кому конкретно не обращаясь, но достаточно громко и твердо произнес Соленый.

– А на кой вона нам? – подал в ответ голос Савелий. И мужики снова зашумели.

– Тихо! Я объясню на кой. Будем лес получать с Чегдомынского леспромхоза. Сделаем план – из Чегдомына электричество проведут. Почта, телеграф в Ургале появятся. Плохо вам от этого? Денег сколько не получали?

– Да уж года два как…

– Будете получать хорошие деньги! Заживете как люди…

Соленый говорил и сам внутренне удивлялся, откуда все эти слова у него берутся. Будто он и впрямь всю свою жизнь был передовиком производства.

– А хтой нам ту лесопилку пустить? Хтой в ентих механиках разбирается?

– Я разбираюсь.

– Ты ж, говорять, охотник с Тырмы! – подозрительно выкрикнул Савелий. – Откудова жаты в механиках понимаешь?

– Да, откудова? – вторил ему еще какой-то голос.

– О Соловках все слыхали? – спросил Соленый, вспомнив рассказ убитого им охотника об отсидке в Соловецких лагерях. – Там и обучили. До войны еще. Да так обучили, что на всю жизнь запомнил! – и добавил с горечью: – Там чему хошь обучат…

Деваться Соленому было некуда. Устимьи притащил его на эту чертову лесопилку, и теперь нужно во что бы то ни стало удержаться на плаву, взять верх над необузданным мужичьим племенем. А этот Савелий, ох, драная сука! Сразу видать, ершистый малый. Ну да ничего, и ему рога пообломаем. Дайте срок! —

– В общем, так, мужики, – продолжал Соленый играть роль партийного агитатора и ударника коммунистического труда. – Устимыч вот обещал через крайком партии похлопотать о запчастях, договориться с леспромхозом. Пойдут дела – заживем лучше!

– Мы и так хорошо живем! – прорвалось у кого-то.

– Как же! Хорошо! – насмешливо выкрикнул в ответ Соленый. – – Водку жрете денно и нощно – вот и вся ваша жизнь!

– Дело говорит Платон! – отозвался кто-то в поддержку Соленого. – В Чегдомыне вона как живут! Продмаги у них, школы всякия. А наши дети и грамот не знають, и конфетов не ели в жисти!

– В Чегдомыне – шахта! Потому и школы у них, и магазины! – снова выступил Савелий. – А у нас что?

– У нас лесопилка будет! – уверенно сказал Соленый. – И не хуже, чем ихняя шахта! Просто вы работать ни хрена не хотите, вот и ищете всякие причины!

– Все, товарищи! – взял инициативу в свои руки председатель. – Хватит трепаться без дела. Я предлагаю проголосовать.

– За что голосовать-то?

– А за то, чтобы избрать Платона Игнатьевича Куваева, который сейчас стоит перед вами, бригадиром лесоперерабатывающей артели!

– Дык мы жа его не знаем! – возмутился Савелий.

И Соленый еле сдержался, чтобы не подскочить к нему и не придушить на глазах у всех.

– Вот в работе и узнаете! – сказал Устимыч. – Кончай треп! Кто «за», поднять руки! – Председатель первым и проголосовал.

Мужики еще немного потоптались в нерешительности, а затем стали тянуть ладони над головами. Безучастным к процессу избрания остался лишь Савелий.

– Ты чего? – удивленно глянул на него Федор Устимыч. – Против, что ли?

– Я не против, – ответил тот. – Я пока-мось воздержусь.

– А работать-то будешь? – с недоброй ухмылкой спросил Соленый.

– Буду, – оскалившись в ответ, буркнул свое нравный мужик.

– Ну тады и хрен с тобой! – с наигранной веселостью сказал председатель.

– Ён завсегда со мной! – не остался в долгу Савелий.

Мужики захохотали. Гогот длился недолго. Порешили на том, что с завтрашнего дня, с самого утра, все до одного выходят на работу сюда, в цех лесопилки. Организуют что-то вроде субботника: расчистка помещений и подготовка оборудования к ремонту. А Савелия Устимыч откомандирует вскоре в Хабаровск – с письмом к первому секретарю крайкома партии.

Разошлись работяги, продолжая гудеть о том, как заработает артель и какие светлые перспективы их ожидают в будущем.

Устимыч и Соленый вернулись после импровизированного митинга в помещение сельсовета. Председатель вновь достал бутыль самогона и закуску.

– Ну ты их уел! – одобрительно заметил председатель. – Лихо ломик-то согнул! Откуда силов-то столько?

– Сам не знаю, – пожал плечами Соленый. – От рождения у меня это.

– Ну давай, – протянул Устимыч ему наполненный стакан. – За успех!

Выпили с удовольствием и закусили вяленой медвежатиной. Хитро прищурившись, Соленый обратился к председателю:

– Вот скажи мне, Федор Устимыч, ты мужиков за пьянство ругаешь?

– Ну…

– А сам почему пьешь в рабочее время?

– Ты не сравнивай! – Устимыч даже пристукнул по столу кулаком. – То мужик, а то – я! Это, я тебе скажу, разные вещи. Я – власть в этом поселке. Или вот, участкового нашего возьми, Петра Кузьмича. Ён хто?

– Мент! – вырвалось по привычке у Соленого.

– Ты свои соловецкие замашки брось. Старшина милиции ён. Значица, тожа – власть! А на власти ответственность великая. Выходить, отдых нужон, расслабление нервеное…

– Так старшина, он же каждый день расслабленный! – хохотнул Соленый, подливая самогон в стаканы.

– Знаешь чаво, – насупился председатель. – Ты Петра Кузьмича не трожь! Он, в отличие от некоторых, войну прошел, награды имеет.

– А я виноват?! – вскочил с места Соленый и изо всех сил шарахнул по столешнице своей здоровенной ладонью. – Я, может, тоже воевал бы! Да кто меня спросил?! По доброте души беглого политического укрыл!..

– Ну охолонись, охолонись! – примирительно заговорил Устимыч. – Ты жа мне рассказывал ту историю. Знаю-знаю. Не хотел я тебя обидеть.

Вознегодовал Соленый очень натурально. И в душе даже гордился удавшейся ролью незаслуженно обиженного судьбой. Заглотив полстакана без закуски, он вновь присел за стол. И может, горячий их разговор продолжился бы, но в сельсовет зашел упомянутый только что участковый.

– Ага! – весело и хмельно воскликнул он. – Бражничаете! А меня не кликаете, значила! Друга, называется.

– Да как же тебя покличешь? – удивился и обрадовался председатель. – Ты жа на своей кобыле день и ночь колесишь где-то!

– Не где-то, а по службе, – возразил участковый. – У меня окромя Ургала ишшо шесть хуторов по тайге разбросано. Кажный объехать надо…

– Ну-ну! И везде наливают! – понимающе высказался Устимыч.

А Соленый неожиданно решил вступиться за старшину:

– Да что ты, ей-богу, Федор Устимыч, на человека набросился! Присаживайся с нами, Петр Кузьмич! Стакан найдется!

– С превеликими удовольствиями! – одобрительно крякнул участковый и занял свободное место.

Председатель тут же рассказал ему во всех подробностях о сегодняшней встрече с мужиками на лесопилке. Поведал о грядущих переменах, которые сулит запуск заводика и стабильное выполнение плана по переработке леса.

– Хорошее дело задумали, – похвалил старшина. – Значица, ты таперя, Платон Игнатьевич, в новом качестве получаешься. Был охотником, а стал работником. Справишься с мужиком нашенским?

– Да ён йих как тот лом свернет! – заверил председатель. – Ты ба видал, Кузьмич, как ён железяку на лесопилке выгнул!

– Ох, робяты, – покачал головой изрядно захмелевший старшина. – Человек – ён не железяка. С йим по-другому надо-тить.

– По головке, что ли, гладить? – насмешливо спросил Устимыч.

– Нет, я не против строгости. Но и о понимании не забывать. К человеку с душой надотить, чтоб ён заботу твою почул, сам к табе потягнул. Тады и дело сладится.

– Ну ты прям как поп! – развел руки Устимыч. – Тока рясы и не хватат!

– Ты, председатель, попом каким не обзывайся. А людёв любить надотить. В каком ба какчестве ни ходил. Хучь председатель, хучь участковый, а хучь ба дажа вона, – он кивнул на сидящего рядом Соленого, – бригадир артели…


* * *

– Моя зона «воровской»[30] не будет! – решительно заявил при утреннем разводе на работы начальник колонии майор Загниборода. – И не надейтесь, ублюдки! Как была «красной»[31], так и останется…

Справедливости ради надо заметить, что эта исправительная колония как раз «красной» не была никогда. При внешнем соблюдении режима и худом ли, бедном ли, но все же выполнении производственного плана бал здесь правили личности типа сбежавшего Соленого, Барсука и Лелика. А потому всех немало удивило заявление кума[32]. Серьезность своих намерений майор Загниборода подтвердил еще и тем, что выгнал на развод всех без исключения блатных. Даже неприкосновенного Лелика перетащили из лазарета – комфортного, по лагерным понятиям, убежища – в общий барак. И стало понятно, что администрация принялась закручивать гайки. Лагерный народ воспринял бы все происходящее с известной долей скептицизма и равнодушия – «мужикам» по-любому пахать в поте лица, а блатные лазейку найдут даже там, где ее нет, – если бы меры по наведению порядка не принимались столь жестким образом. ШИЗО был переполнен. Пресс-хата функционировала практически круглые сутки. Нормировщики, закрывающие наряды по выполнению плана, зверели не по дням, а по часам. А оперативная часть колонии была вдвое увеличена. Кроме того, на две трети заменили надзирателей и контролеров. Среди уволенных и отправленных к новому месту службы оказались и подкупленные зеками.

Воровские группы активизировались. Были предприняты попытки получить хоть какую-нибудь информацию с воли. Туда, за колючку, малявы[33] уходили. И обратно шли. Но если раньше из пяти перебросов удачными были два, то теперь каждый пакет, переброшенный с той стороны забора, перехватывался патрулями по периметру или оперативниками внутри колонии. На территории промышленной зоны – там, где заключенные валили лес и выкорчевывали пни, – как грибы, выросли полевые городки внутренних войск. Солдаты были с собаками и вооружены до зубов. «Глаза» установили чуть ли не за каждым осужденным.

Загниборода своим решением урезал обеденную норму и запретил выдавать печенье-конфеты-сигареты в лагерном ларьке. В лазарете применяли лишь два вида медикаментов: мазь Вишневского и зеленку.

Зеки начали тихо звереть. Вскоре эта тихая озверелость перешла в неприкрытую. Участились случаи нарушения режима. Кровавые побоища стали обычным делом даже в среде «мужиков» и «чертей». Спокойные и заморенные, тяжкой работой, они обычно не влезали ни в какие конфликты и разборки. Теперь же цепляли друг друга по мелочам, раздражались по малейшему поводу и готовы бьши перегрызть ближнему глотку лишь за не понравившийся взгляд. Был бы повод.

Кого-то из провинившихся «случайно забыли» в камере штрафного изолятора, и он умер там от голода и холода. Поговаривают, что орал как бешеный и долбился в окованные железом двери. Но у охранников словно уши заложило. Умершего похоронили на лагерном кладбище под литерным номером, да и дело с концом.

– Хоть все тут передохните! – говорил перед строем на разводе майор Загниборода. – Землицы хватит – похороним. А нет, так в топках сожжем.

Командиру батальона охраны досрочно присвоили звание майора внутренней службы, а Загниборода стал подполковником. Численность солдат увеличилась с трехсот до пятисот. В срочном порядке провели перевооружение. Неплохие в обшем-то АК-47 заменили на еще более усовершенствованные – АКМ[34]. Каждый взвод солдат имел теперь в штате снайпера, вооруженного СВД[35]. Из техники, чего раньше не наблюдалось, в парке появились бронетранспортеры с крупнокалиберными пулеметами в башнях.

– Всю блатату с корнем выдеру! – торжественно обещал подполковник внутренней службы Загниборода.

Вторая звезда на погон, похоже, прибавила ему служебного рвения. Так думали зеки. Они были не в курсе, что начальник колонии лезет из кожи по другой причине. В Главном управлении исправительно-трудовых учреждений МВД СССР его заверили, что в случае удачного проведения готовящейся секретной операции на территории вверенного ему хозяйства он будет переведен из таежной глуши в Хабаровск или Новосибирск на штабную должность. Кому ж не охота! Сидеть в теплом кабинете, имея нормированный рабочий день и пятидневную трудовую неделю всегда приятнее, чем без выходных шастать по баракам и нюхать зековскую парашу. А уж на старости лет – тем более. Глаза б его не видели эту зону…

– Повторяю в последний раз! – объявлял Загниборода на утреннем разводе. – Поднимете выполнение до ста пятидесяти процентов – восстановлю пайку и открою ларек. В лазарет можете не соваться. Закон такой: лучше работаем – лучше живем. Точка.

Уже через несколько часов после развода Лелик беседовал с Барсуком. Было это в промзоне, на лесоповале.

– Я носом чую недоброе, – сокрушался Лелик. – Что-то менты задумали.

– Кто знает, что у них на уме… – неопределенно ответил Барсук. Он сидел на толстом пне и покуривал самокрутку. Сигареты и папиросы, некогда в избытке водившиеся у блатных, были до единой изъяты контролерами по приказу начальника колонии.

Лелик восседал на расстеленном прямо на мшистой почве ватнике и тоже курил. Завидев приближающегося сверхсрочника с овчаркой на поводке, он встрепенулся.

– Хватай топор. Не ровен час кобеля спустит.

Они дружно подхватили свой инструмент и принялись лениво бить по стволу растущего рядом дерева. Не рубили, а лишь так, для порядка, тюкали. В отличие от них, все зеки, выведенные на работу, пахали до седьмого пота. Ну разве что Монах позволял себе не усердствовать.

– Прибаев! – грозно окликнул Лелика сверхсрочник. – Увижу, что расселись, не работаете, маму вашу так сделаю!

– Так мы ж работаем, гражданин начальник! – попытался оправдаться Барсук.

– Захлопни помойку!!! – вызверился надзиратель. Овчарка с бешеным лаем кинулась на них, готовая растерзать заживо. Тот еле удерживал ее на широком брезентовом поводке.

– Свою маму делай, – тихонько проговорил Лелик, когда сверхсрочник был уже далеко. – Оборзели твари, дальше некуда. Нет, ну что творится, а? Блатных на пахоту загнали!

– Рвать надо ментов… – риторически высказался Барсук.

– Порвешь их, как же! – возразил ему Лелик. – Видел, сколько понагнали?

– Да уж не слепой.

Тайга гудела от перестука топоров и рева бензопил. То и дело с треском и скрежетом валились здоровенные сосны. Подъезжавшие лесовозы нагружались до отказа и увозили распиленные и обтесанные бревна в леспромхоз «Чегдомын».

Кешка Монахов, отставив в сторону бензопилу, подошел к Барсуку и Лелику.

– Курнем? – спросил он, вытаскивая из кармана ватника папиросу, забитую анашой.

– Откуда? – оживился Лелик, давным-давно привыкший к этому наркотику.

– Старая нычка, – ответил Монах, довольный тем, что сумел угодить своим предложением.

– Ну, кореш, ты даешь! – одобрительно произнес Барсук и полез за спичками.

Они залегли за могучим стволом поваленного дерева. Растянули косяк[36] на троих. Дурман развязал языки. Первым «протащило» Барсука. Лоб его вспотел, а кожу лица покрыла нездоровая бледность. Глаза при этом лихорадочно заблестели.

– Я говорю, Монах, че мы сидим тут, как овцы, говно жуем? Менты над нами измываются как хотят. И все им с рук сходит. Поубивал бы!

– Гасить их надо, – вяло произнес Кешка, старательно изображая «растащившегося». – Но мне что? Я – пустое место…

– Не скажи, – возразил Барсук. – Раз мы с Леликом тебя признали, значит, и другие признают.

– Сопляки, – еле шевеля языком, выдал Лелик, обратившись одновременно к Барсуку и Монаху. – Не хавали вы той зоны, что я оттоптал в двадцатые годы при гражданине Урицком. Оттого и быстрые… как понос.

– Конечно, тебе все по барабану! – неожиданно взорвался Барсук. – Ты и на покой из зоны уйдешь. А нам жить еще хочется! Не подыхать же здесь!

– Тогда не косите под блатных, сявки мокрожопые…

Такого оскорбления Барсук вынести не мог. В руке его блеснула финка. И быть бы Лелику покойником, и не докурить бы ему только что растянутый косяк, не перехвати Монах руку, занесенную над грудью лежащего на спине авторитета.

Лелик, казалось, не отреагировал никак. Он лишь вынул изо рта двумя пальцами косяк, который курили по кругу, и отдал его Монаху. Затем взглянул мутными глазами на обоих и небрежно обронил:

– Наплачетесь…

Подхватил свой топор и пошел прочь. Ветхая и сгорбленная его фигура вскоре исчезла за деревьями. Зеки продолжали валить лес. Надзиратели подгоняли их окриками. Овчарки злобно из-рыгали лай, роняя пену на светлый весенний мох.

Барсук сделал последнюю затяжку и повернулся к Монаху.

– Слышь, кореш, ты че за Лелика врубился?

– Тебя предостерег от глупости, – спокойно ответил Кешка.

– Где тут глупость? Он оскорбил меня. Да и тебя – тоже. Сявкой назвать – все равно что в парашу головой воткнуть! Я б ему перо всадил, а ты подтвердил бы на «правилке», что Лелик мною порешен за дело.

– Не в том беда, – сказал Кешка. – Ты его в горячке замочишь, а менты за Лелика ползоны на землю положат. За ним всегда присмотр особый… – Последнюю фразу Кешка произнес с не которым нехорошим намеком.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Барсук.

– Лелик «на связи». Пристяжной.

– Горбатого лепишь![37] – побелел пуще прежнего Барсук, и глаза его налились кровью. – Я злой на Лелика – спору нет. Но напраслину не возводи! Сам на перо сядешь!

– Я за свои слова отвечаю, – проговорил Монах. Голос его едва заметно дрогнул. – Лелик – ссученный[38].

– Не верю!

– Пока я в лазарете кантовался, к нему мент повадился. И базланчик[39], что в палате Лелика между ними состоялся, я прослушал внимательно.

– Что за базлан? – Пальцы Барсука продолжали сжимать финку. Монаха сей факт очень даже волновал, потому как за отпетым уркаганом дело не заржавеет. Всадит он сейчас ему перышко меж ребер, и – привет семье.

– Ты перо не свети[40], – севшим голосом вы говорил Монах. – А то срисует[41] кто, и не успею я тебе ничего рассказать.

Барсук нехотя опустил нож в карман.

– Ну цинкуй[42], – нетерпеливо сказал он.

– Что за мент приходил, не знаю, врать не буду, – начал Монах. – Но говорил ему Лелик о том, что для тебя две дачки[43] с воли пойдут перебросом. Лелик и время назвал, и место. На территории четвертого поста. Два месяца назад. В одиннадцать утра и в шесть тридцать вечера. Так?

– Та-а-ак… – Потрясению Барсука не было предела. – Откуда знаешь? – спросил он скорее машинально, потому что только что Кешка поведал ему об источнике информации.

– Я уже сказал откуда. Ты ведь обсуждал с Леликом этот вопрос?

– Ну… – обалдело кивнул в ответ тот.

– И ты говорил ему, что морфин тебе девочка из «вольной» лепильни[44] пришлет. Что надо будет эти ампулы по отрядам рассосать, деньжат наварить. Говорил?

– А как же?! – удивился Барсук. – Такие дела без положенца в зоне не проходят!

– Морфин – это утренний переброс. А вечером тебе должны были бабки с общака перекинуть. На подогрев[45] корешей. Сумму назвать?

– А ну назови! – запальчиво вскрикнул Барсук, зная о том, что количество денег известно было только троим: ему лично, Лелику и казначею общака на воле, который эти деньги и передавал. Когда договаривались о размере, даже вслух цифру не произносили. Лелик начертил ее на клочке бумаги, а затем этот клочок разжевал и проглотил.

– Тысяча двести пятьдесят, рублей, – с надменной полуулыбкой отчеканил Монах. – «Косарь»[46] корешам, а двести пятьдесят на разживу вертухаю, который на время марафет приямит[47].

– Ты не мог этого знать… – словно в бреду, произнес Барсук.

– Не мог бы, – согласился с ним Монах, – если б не слышал.

– А я-то, дурак! – хлопнул себя Барсук по лбу. – Думаю-гадаю, что там случилось на воле, почему дачки сорвались? И менты, как по заказу, под колючкой стоят, перебросов ждут! Ах, Лелик! Ну, сука подлая! Убью!!! – Барсук выхватил из кармана финку и готов был бежать следом за удалившимся Леликом, чтобы свершить задуманное прямо здесь и прямо сейчас. Но Кешка вновь удержал его.

– Качумай![48] Ничего ты пока не сделаешь. За Леликом всюду менты ходят, охраняют. В зоне надо. В бараке.

– И то правда. Теперь понятно, чего он так к покорности нас призывал. Ты слышал? Я ж ему говорю: поубивал бы ментов, рвать их надо! А он мне: сявка! Падла ссученная! Ну погоди ж ты у меня…

Где-то вдалеке за деревьями, на самой окраине промышленной зоны лесоповала, зазвонили в рельсу, что означало конец рабочего дня. Все осужденные обязаны были собрать инструмент и инвентарь и сдать их каптерщику на месте общего сбора. Затем будет построение, подведение итогов и отправка в лагерь. А там не за горами ужин и вечерний развод, после чего зеков разведут по баракам.

Неведомым образом слух о том, что один из авторитетных воров оказался ментовской сукой, расползся по отрядам еще до того, как их привели в жилую зону. Случается такое очень редко и, как правило, влечет за собой страшные последствия. На воле, в воровских «малинах», начинаются неизбежные иерархические перестановки и чистки рядов. Мало-мальски скомпрометировавших себя убирают без жалости. Воровской общак подвергается тщательной ревизии. В общем, наступает пора массовой внутренней грызни.

Так вот, слух слухом, а имени ссученного не оглашалось, что придавало ситуации еще большую пикантность, если вообще это определение здесь уместно. Напряжение возросло до наивысших пределов. Администрация колонии между тем делала вид, что ничего особенного не происходит. Подполковник Загниборода был предельно собран, но никакого беспокойства не проявлял.

В промзоне, перед самой отправкой осужденных в лагерь, появился начальник оперчасти. Он приехал на своем «газике» и сразу же отыскал на лесоповале Загнибороду.

И между ними состоялся диалог, абсолютно ничего не говорящий непосвященному:

Загниборода: Как?

Нач. оперчасти: Порядок.

Загниборода: Не сорвется?

Нач. оперчасти: Не должен.

Загниборода: Я своих подключил. Все на контроле.

Нач. оперчасти: И войска готовы.

Загниборода: Отставной?

Нач. оперчасти: Созрел.

Загниборода: Сменщик?

Нач. оперчасти: Включился.

Загниборода, облегченно: Ох, Отставной…

Нач. оперчасти, с нескрываемой иронией: Земля ему пухом…

…Псевдоним Отставной был присвоен Лелику в плане проведения готовящейся секретной операции. И он, как нельзя более точно, соответствовал реалиям действительности. Как тайный осведомитель, завербованный и отказавшийся работать, Лелик уходил в отставку. Вне своей тайной миссии он в этой жизни становился лишним. Сменщиком нарекли Иннокентия Монахова, которому и суждено было заменить старого вора на поприще тайного агента…


* * *

Савелий, откомандированный председателем Ургальского сельсовета в Хабаровский краевой комитет КПСС, вернулся скоро. И доложил, что с поставленной задачей справился. Будут-таки запчасти! Будет госзаказ!

Чегдомынские райкомовцы пошумели было, что Устимыч обратился аж в крайком, прыгнув через их голову, но потом поутихли. В Уставе КПСС не сказано, что руководитель первичной организации не имеет права обращаться в вышестоящий орган, минуя местное руководство. Сказано как раз наоборот: есть такое право у коммуниста любого звена и ранга. А коли так, то и взятки с Устимыча гладки. Главное – конечный результат. А он был, как говорится, налицо. Лесопилка заработала. И начальствовал в той артели золотой мужик, работяга на все сто – Платон Игнатьевич Куваев.

Поперву на лесопилке работало всего восемь человек. Пока не прибыли из Хабаровска все запчасти, была запущена одна производственная линия, выпускающая необрезную доску. «Горбыли» не отгружались в план. Их оставляли для переработки в опилки с далеко идущими перспективами – прессовать деревоплиту. Но до той поры нужно было еще дожить. А пока довольствовались малым. Нагонять сюда людей со всего поселка не имело смысла, и две смены по четыре человека вполне справлялись. Соленый был девятым.

Он неплохо знал дело и имел среди работяг высокий авторитет. Получив первую партию оборудования из столицы края, бригадир артели собственноручно смонтировал его и запустил. Мужики лишь помогали ему в качестве чернорабочих. Вся подготовка к запуску заняла не более недели, и каково же было удивление ургальцев, когда затарахтел на сопке генератор и заработали первые протяжные ленты и плечевые тяги к пилам, резцам и остружным машинам! На вспыхнувшие электролампы смотрели как на неземное чудо. В Ургале до сих пор пользовались керосинками и фитилями на медвежьем сале. Пресловутая «лампочка Ильича» обошла верхнебуреинскую глушь. Пленных же японцев, тогда выдающих план с лесопилки, электрификация Ургала не заботила. А паровоз, который вперед летит до желанной остановки в коммуне, мчал где-то в стороне. Прогрессивные социалистические идеи доходили сюда лишь в виде теории. И Соленый, то бишь Платон Игнатьевич Куваев, сразил всех наповал, протянув от генератора электропровод к зданию сельсовета. Теперь и здесь горела лампочка. Правда, только днем, во время работы артели. На хрена она была нужна при свете солнца, никто особо не задумывался. Интересен был сам факт: СВЕТИТ! А раз в сельсовете светит, то и в избах вскоре должна засветить.

– Инженер! – восхищенно произнес кто-то из мужиков, глядя на Соленого. Из уст недалекого сибиряка это была наивысшая похвала и лучшее подтверждение признания Соленого незаурядной личностью.

Потиху-помалу резали доску. На действующую лесопилку приходили во все глаза смотреть даже бабы из поселка. Никто не мог поверить в то, что после убытия отсюда пленных японцев этот заводишко вернется к жизни. Но – тем не менее. Да будет свет!


* * *

…Рабочий день подходил к концу. В цехе плотно завис ароматнейший и неповторимый запах свежераспиленной древесины с примесью машинного масла, сосновой смолы и трудового пота.

Работяги приводили в порядок инструмент и проверяли исправность оборудования перед тем, как его выключить. Где-то в стороне на взгорке истово тарахтел дизель-генератор, снабжающий лесопилку энергией. Но и он вскоре заглох – отработал свое на сегодня, в последний раз ухнув натруженным поршнем в опустевшую камеру внутреннего сгорания, словно оповестил всех: «Ба-аста-а! А-атдыха-ать!»

Мужики присели отдохнуть. Савелий в первые же дни сколотил в подсобке крепкий широкий стол и несколько табуретов к нему. С тем расчетом, чтобы места хватило всем.

Всем и хватило. Расселись, постелили тряпицу. Выложили из сумок припасы: кто крынку с икрой, кто банку груздей с брусникой, кто жбан самогону. А как же!

Соленый не зашел в подсобку. Он не спеша обходил цех, проверяя станки. И делал так ежедневно. Мужики в работе старались, спору нет. Но опыта у них было недостаточно. К тому же предшествующая бездельная и разгульная жизнь развратила их. И, даже отрабатывая смену под строгим присмотром бригадира, они вечером напивались в стельку. Многие оставались ночевать прямо в подсобке, не в силах дотащить свои бренные тела до изб. Пьянство же всегда влечет за собой неприятности. Соленый это знал, а потому проверку оборудования не доверял никому. Сам держал все под контролем.

Савелий тем временем разливал по кружкам самогон.

– Платон Игнатьич! – позвал он Соленого, выглянув из подсобки в цех. – Идёма-косъ на чарку! С устатку-то завсегда мило буде!

– Я опосля, мужики, дома, – ответил Соленый, явно не желая усаживаться за общий стол. – Машины проверить надо.

К слову заметить, бригадир всячески избегал хмельных компаний, в которых после кружки-другой непременно начинались разговоры за жизнь, воспоминания о прошлом и, что самое неприятное, расспросы типа «а как там, в Тырме?», «а че-то ты молодо глянешься для своих годов?» и всего такого прочего. Вот и теперь отказал, сославшись на проверку станков. Домой, а Соленый временно квартировал в избе сельсовета, не уходил с лесопилки до тех пор, пока мужики не упьются. Кто к жонкам на печку, кто в подсобке под стол – их дело. Главное – убедиться, что все дошли до кондиции. Так спокойнее.

Оградить их от пьянства он не мог. Все без исключения коренные народности Севера и Сибири знамениты и грешны именно этим недугом, безжалостно сводящим на нет их древние генеалогические ветви. Позорный ход истории, взявший начало еще с позапрошлого века, когда посланники царя-батюшки выменивали у аборигенов десяток бесценного соболя на бочку водки стоимостью в двугривенный, не миновал и двадцатый век. В том же Ургале каждый пятый младенец рождался на свет дебилом, а каждый шестой умирал на первых неделях жизни. И к этому уже все привыкли.

Пьянка в подсобке стремительно набирала обороты. Мужики расшумелись, мечтая о том, как вскоре разбогатеют и заживут «не хужача в тех Москвах!»…

– Да брось-кась ты, Платон Игнатьич! – настаивал Савелий. – Ходи к нам за общий стол! Али брезговашь?..

– Не приставай, – беззлобно огрызнулся Соленый. – Некогда.

– Ох-ох-ох! – хмельно выкрикнул вдруг Савелий. – Некогда яму! Брезговашь, так и кажи. В инженера заделался, нос задрал. А сам-тить хтой? Промысловой[49] – велика птица!

– Охолони, Савелий, – принялся его успокаивать кто-то из мужиков, сидящих за столом. – Не дергай бригадира. Пьешь – и пей себе.

– А ты меня не зачапляй! – взвился неугомонный. – Ну кажи, хтой ён таков супротив нас, робяты? Да ён каторжный! Врагом народа на Соловки ходил, а таперь тута верховодить! Можа, ён и до сих пор враг?..

Гомон поутих. Из местных с Савелием никто старался не спорить. У того язык что бритва. И всем известно, коль понесло его – уже не остановишь.

Тут в подсобку ввалился Соленый. И лицо его не предвещало ничего хорошего. Воцарилась тишина, которую принято называть гробовой.

– Ну че зенки выпучил? – вякнул Савелий, от пары кружек выпитого потерявший всякую осторожность. – Я завсегда правду-матку говорю! Хтой ты, кажи людям?

– Молчал бы ты, дурак, – только и произнес Соленый, сжимая свои кулаки-кувалды. Огромного труда ему стоило сдерживать себя. Внутри так все и кипело. Хотелось одним ударом размозжить череп сварливому придурку, чтоб навсегда избавить себя от его длинного языка.

– Я – дурак?! – взвизгнул Савелий. – А ты – сука лагерная!

У Соленого помутилось в голове. Такого оскорбления он простить мужику не мог. Понятия зоны навечно зарубились в его сознании, как в мозгах верующего «Отче наш». И слово «сука», ставшее во всех колониях страны именем нарицательным, резануло слух беглого зека раскаленной добела бритвой.

– А ну иди сюда, паскудыш! – дико заревел бригадир и сгреб Савелия в охапку. Да так, что у того затрещали кости.

Мужики повскакивали со своих мест и бросились их разнимать.

– Охолони, Савелий!..

– Платон Игнатьич! Брось-кась ты его!

– Да дурак – ён и есть дурак! Чё с его за-мать-тить?[50]

В пылу потасовки стол перевернули, табуреты попереломали, еду и выпивку затоптали ногами. Но никто на это не обращал внимания. Важно было выдрать перепугавшегося до смерти Савелия из железных лапищ бригадира, который готов был задушить неосмотрительного в своей наглости ур-гальца.

– Па-а-ашли во-он, сявки драные!!! – орал Соленый и продолжал душить зарвавшегося работягу.

Лицо Савелия уже посинело, глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, а руки и ноги мелко затряслись в предсмертных конвульсиях. Мужики висли на руках Соленого, тянули его за волосы и даже били, чтобы отвлечь на себя внимание и ярость. Но – ничего не помогало.

Неукротимая дикая сила перла из бригадира. Похоже, Савелий был приговорен отдать Богу душу.

Один из работяг бросился из подсобки в цех и вскоре вернулся оттуда, держа в руках увесистую дубину. Он, как мог, растолкал односельчан, пробираясь к Соленому, а затем со всего маху саданул того дубиной по спине.

Толпа ухнула от удивления, потому что бригадир не обратил на удар никакого внимания. Словно и не били его. А изо рта Савелия уже показалась розовая пена. Жить ему оставалось совсем недолго.

Замахнувшись второй раз, мужик приложился уже по голове Соленого. И лишь тогда, потеряв сознание, Тот рухнул на засыпанный опилками пол. Рядом с ним повалилось и тело Савелия.

Оба они были без чувств. Но тому и другому плеснули в рот чудом сохранившиеся остатки самогона из опрокинутого алюминиевого бидона. Соленый лишь вяло мотнул головой. Савелий глубоко закашлялся, выхаркивая из легких зеленоватую слизь, разомкнул набухшие веки, но ничего и не видел, а только ошалело поводил налитыми кровью глазами.

– Живы, скаженные! – радостно высказался один из работяг.

– Уф-ф! Напужали донельзя… – с облегчением сказал другой.

Соленый еще был в беспамятстве, когда Савелий окончательно оклемался. Он присел на полу и долго тер отдавленное горло. Потом хрипло попросил:

– Брусниковой[51]

С донышка бидона ему нацедили немного в кружку. Этого хватило, чтобы побитому полегчало.

– Хтой его забил? Неужто я? – спросил Савелий, глядя на лежащее рядом тело бригадира.

– Как жо?! – усмехнулись мужики. – Ты!

– Живой ён, слава Богу! Без сознаниев…

– Ты аккурат как цыпленок в его лапах трепыхался!

– Сейчас ба помёр, коли ба бригадира не охолонили…

Соленый начал подавать признаки жизни. Он застонал. И всеобщее внимание переключилось с Савелия на него. Он попытался оторвать голову от полу, но у него ничего не вышло. Видать, удар дубиной был хорош. Стон повторился.

До Савелия начало доходить, что он натворил. Безудержно мотая взлохмаченной головой, он приговаривал:

– Ой, дурак я! Ой, дурак!.. Ой, бестолочина дуболобая!..

– И то правда, – укоризненно глядели на него мужики.

– Зазря человека обидел.

– Пороть табя надо-тить, Савелий, кажен день…

– А кажну ночь головой дурной в отхоже место окунать, штоба ума набирался…

Тем временем Соленый очухался. Он так же, как Савелий, приподнялся и сел на полу. Глянул вокруг и потер пальцами виски.

– Здоров, однакось, бригадир! – восхищенно загудели вокруг.

– А-а, – посмотрел тот на Савелия, трясущегося от страха. – Живой?

– Ты тогой, бригадир, – залепетал Савелий. – Не серчай на меня… Сдуру я… По брусниковому недогляду… Меньша надо ба пить ее, заразу-то…

– Дошло наконец, – сухими губами выговорил Соленый.

Все были рады благополучному исходу потасовки. Ни у кого не вызывал сомнений тот факт, что, не останови они вовремя бригадира, был бы сейчас их односельчанин покойником. А так – ну помахались мужики, ну повздорили! Чего в жизни не бывает? Как поссорились, так и помирятся. Все ж люди-человеки! Вон и бригадир, сразу видно, зла не держит. Даже улыбнулся.

А Соленый и впрямь скривил губы в усмешке:

– Умнее будешь…

– Буду, Платон Игнатьич! – с готовностью пообещал Савелий. – Буду!

– Давайте-ка по хатам, – еще сидя на полу, скомандовал бригадир. – На сегодня праздник отменяется.

Все с ним молча согласились и начали расходиться, горячо обсуждая происшедшее. Каждый считал, что это именно он предотвратил братоубийство.

Через несколько минут в подсобке остались только бригадир да Савелий.

– Слышь, Игнатьич, – обратился Савелий. – Ты на меня зла-то не держи. У меня завсегда язык наперед головы бегёть…

– Оно и видно.

– Ну ты подумай, чавой мне не хватало? Сидели, пивали. Ан нет жа, придралкася к табе сненароку! Я с рождениев глупый такой…

– Да ладно, – примирительно отвечал Соленый. – Я не сержусь.

Он, как мог, успокоил себя, решив дождаться удобного случая, чтобы как следует отомстить Савелию за нанесенное оскорбление. Внешне совершенно спокойный, Соленый в душе весь кипел. Но вспыхнувший пожар страстей сдерживал трезвый рассудок. Убить работягу сейчас означало вновь подвергнуть себя опасности разоблачения. А это было крайне нежелательно. Паспорт загубленного в тайге охотника – настоящего Платона Куваева – служил пусть и не совсем надежным, но все-таки прикрытием. Обстановка в поселке была самой что ни на есть благоприятной. Никто не лез к нему в душу, никто ни в чем не подозревал. И если даже по всему Советскому Союзу объявлен на него розыск, то здесь, практически под носом у колонии, его никто уже не ищет. Менты обложили все крупные близлежащие города. А тут – тишь да гладь да Божья благодать. Придет еще время – выберется отсюда Данил Солонов по кличке Соленый. А пока нужно сидеть тише воды, ниже травы, изображая из себя честного труженика.

Соленый даже жалел теперь, что сорвался на Савелия. Его надо, конечно, прибить за «суку», но сделать это по-тихому, чтобы комар носа не подточил. «И никто не узнает, где могилка его…»

И вдруг взгляд Савелия остановился на оголенной груди бригадира. Ворот рубахи был разорван, на груди красовалась яркая зеленовато-синяя татуировка: «СЛОН. 1962 год»[52].

Мужик даже зажмурился, чтобы проверить: не показалось ли? Нет, не показалось. «1962 год». Откуда же у бригадира эта наколка, если манту-лил он на Соловках аж в сороковые?

Страшная догадка обожгла мозг внезапно. Бригадир – Платон Игнатьевич Куваев – не тот, за кого себя выдает! Да и молодой он, если приглядеться, хоть и бороду отпустил… Он разыскиваемый беглый зек! Ведь не так давно вся округа гудела этим известием. Сбежал уголовник и словно сквозь землю провалился. Так и не смогли его найти. А он, оказывается, далеко и не бегал. Вырыл логово волк у самого хлева…

– Ты чего? – настороженно спросил Соленый, уловив взгляд работяги и, как бы невзначай, прикрывая лагерное художество.

– Не, ничавой, – растерянно ответил Савелий, поднимаясь с полу и торопясь к выходу. – Эт я так, от брусниковой. Домой-то идешь-тить, бригадир?..


* * *

Выдворенный из лазарета Лелик по полному праву обосновался в самом дальнем и самом теплом углу отрядного барака. Потеснив одного из приближенных. Барсука, он занял койку в нижнем ярусе. Лежбище самого Барсука было рядом, через тумбочку. А место чуть дальше определили после совершенных подвигов Кешке Монахову.

Здесь царил полумрак, витали запахи одеколона «Шипр» и «Яичного» мыла, а из тумбочек Лелика и Барсука – сырокопченой колбасы и свежего ржаного хлеба. (Вопреки жестким запретам администрации, проверкам и шмонам, изъятиям и наказаниям за изъятое все это вновь и вновь появлялось неведомо откуда.) По мере приближения к выходу, где обретались «мужики» и «черти» – главная тягловая сила любой зоны, – вышеперечисленные ароматы сменялись разящим духом гуталина, черных портянок, сырых простыней и давно не мытых человеческих тел.

По возвращении с работ первыми в барак вошли Лелик, Барсук и Монах. Лишь после этого порог переступили представители нижайших ступеней иерархической лестницы. Все угрюмо и молча рассосались по своим местам. «Мужики» опасливо зыркали глазами по сторонам. При-блатненные ехидно подхихикивали в ожидании предстоящей встряски. «Петухи» просто забились в свой угол за шторку и не смели показать оттуда носу. Но все ждали.

– Шнырь! – позвал Барсук.

С верхнего яруса над кроватью Монаха проворно спрыгнул долговязый и худой, как жердь, зек. Подбежав на полусогнутых к авторитету, замер в готовности выполнить любой приказ.

Барсук ничего не сказал. Лишь взглядом очертил в пространстве окружность. Сей жест означал, что нужно проверить все вокруг барака на наличие поблизости надзирателей или контролеров. Слов не требовалось. Шнырь метнулся к выходу и исчез за дверью. Все, словно прикованные взглядами, посмотрели ему вслед, а затем вновь перевели внимание на Барсука.

Тот стащил с себя кирзовые сапога, необходимые при выходе на работы (предварительно проводится развод на плацу, где администрацией учреждения тщательно проверяется форма одежды), развесил на них портянки и переобулся в мягкие домашние тапочки, которые извлек из-под тумбочки. Зековская черная роба полетела на табурет, выкрашенный коричневой половой краской. На себя Барсук надел синюю шерстяную олимпийку и залез на койку с ногами. Зеки наблюдали за всем этим, словно тот совершал некий таинственный обряд. А Барсук преспокойно вынул из тумбочки банку сгущенки и, проткнув верхнюю ее поверхность двумя ударами финки, с которой не расставался, принялся с громкими причмокиваниями высасывать содержимое.

Кстати, о финке. Традиционный зековский нож с наборной плексигласовой рукоятью и прочным острым лезвием с кровостоком, изготовленный лагерными умельцами, Барсуку приходилось тщательно прятать от контролеров, которые обыскивают осужденных при выходе из жилой зоны на работы, а также при возвращении сюда. И для этого Барсук сделал специальные подвязки на внутренней стороне робы со спины. До сих пор нож оставался незамеченным. Но именно сегодня сержант-сверхсрочник нащупал у него оружие и… сделал вид, что ничего не заметил.

Это обстоятельство не на шутку встревожило зека. В действиях контролера чувствовался подвох. Но вскоре Барсук успокоился, решив, что все ж таки вертухай «перо» не заметил.

Облизав лезвие, по которому стекало сгущеное молоко, он искоса взглянул на расположившегося рядом Лелика.

Старый вор, как только вошел в барак, скинул свои кирзачи и растянулся на койке. Он словно дремал. Но уж Барсук-то знал наверняка, что Лелик не спит, а наблюдает за всем происходящим сквозь полуприкрытые ресницы. И, хотя дыхание его было глубоким и ровным, а щербатый старческий рот приоткрыт, Барсук догадывался, каких усилий ему это стоило.

Лелик обладал потрясающей способностью предчувствовать грозящую ему опасность. И теперь он находился в тревожном ожидании чего-то страшного. Нельзя сказать, что он был трусом по жизни, нет. Почти полувековые скитания по тюрьмам и лагерям многому научили, дали прочный практический навык выворачиваться из самых щекотливых ситуаций, не дрейфить ни перед чем. Но как бы человек ни готовил себя к приближающейся смерти, он все равно ее боится. Может, не смерти как таковой. Жуткие содрогания вызывает мысль, что ты умрешь в полном неведении, что тебя ждет ТАМ, за чертой жизни. Есть ли оно вообще, потустороннее существование? Рай или ад – вопрос второй. Но хоть в щелочку подсмотреть, что тебя ждет, и уже станет легче.

О райских кущах Лелик не мечтал – жизнь прожита далеко не праведная. И все же… Под старость так хочется тепла, покоя и уюта! А где он – этот покой? Лагерные нары – извечное пристанище старика Прибаева. Так, может, действительно, не ждать, пока тебя другие на тот свет отправят?..

А Кешка Монахов в это время сидел на своей койке и копался в тумбочке, делая вид, что наводит там порядок. Тщательно перебирал бумагу для писем и конверты, рассматривал туалетные принадлежности, вытирал несуществующую пыль с полочки. Затем процедура повторялась. Взгляд его между тем курсировал по маршруту вход в барак – Барсук – Лелик.

Вернулся Шнырь и шепнул Барсуку, что в окрестностях барака все чисто. Никого из администрации поблизости нет. Долговязый приметил, что и рядом с другими бараками ни одного краснопогонника не наблюдается. Словно вымерла администрация зоны! Лишь часовые на вышках. Но и они как сонные мухи в преддверии зимы.

Барсук насторожился. Так не бывает. Хоть кто-нибудь, да должен ошиваться поблизости. Чем сегодняшний день отличается от других? Да ничем! Не может же майор Загниборода знать, что Барсук твердо решил разобраться с продажной шкурой Леликом, который, падла, на старости лет решил пойти к ментам в услужение.

Но не только эту цель преследовал сейчас Степка Барсуков. Лелик, конечно, сука ментовская и должен за это понести наказание. И менты к тому же оборзели не в меру. Житья от них людям[53] в зоне не стало. Пора их приструнить. И все же соль не в этом.

Надоело Барсуку ходить на вторых ролях. Ну подумаешь, смотрящий барака[54]! В колонии-то все равно держит верх этот старый хрыч Лелик. И его слово – закон для других. Давно пора поменять его. Соленый, если бы остался в зоне, не преминул подставить ножку ветерану лагерей дяде Лене Прибаеву.

Но Соленый ушел в рывок. И это очень хорошо. Теперь Барсуку состязаться не с кем. Надо только свалить этого старого пердуна. Свалить в могилу. Тогда и подогрев из общака напрямую к Барсуку пойдет, и вообще, авторитет в воровском мире поднимется. Как же! Такую падаль

развенчал! Это ж сколько лет Велик корешей своих легавым сдавал? Не-е-ет! Пришла пора расплатиться за все. От таких мыслей в горле у Барсука запершило. Он подавился сгущенкой и громко закашлялся. А когда' успокоился, повернулся к Прибаеву, который по-прежнему лежал неподвижно и делал вид, что сладко дремлет.

– Дядь Лень! – впервые за все время совместной отсидки Барсук назвшт Лелика не лагерным погонялом, а его настоящим именем.

Волна ропота прокатилась по бараку. Все поняли: НАЧАЛОСЬ! А Лелик продолжал прикидываться спящим.

– Товарищ Прибаев! – вторично и уже с не прикрытым издевательством окликнул его Барсуков.

Несмотря на преклонный возраст и скрипящие кости, Лелик вскочил с койки как ошпаренный.

– Че надо тебе?! – озверело уставился он на Барсука, вцепившись сухонькими, костлявыми руками в коленки. – Че привязался?!

– Базлан к тебе народ имеет, – осклабился Барсук. – Грядет правилка тонкая.

– Кто править будет?! – кисло-насмешливо воззрился на него Лелик. – Уж не ты ли, сявый?!

Стерпев пренебрежительное обращение, Барсук лишь опустил ноги с койки и сунул их в тапочки.

– Угадал. Я, – ответил он как ни в чём не бывало. – Больше, сам знаешь, некому. Соленый на воле. Только я и остаюсь. Да и править нечего. Спросить – можно. А дальше о тебе люди похлопочут. Спрошу – ответишь?

– Спрашивай, – произнес Лелик, глубоко и хрипло выдохнув, и глаза его подернулись слезливой дымкой отрешенности от всего, что сейчас здесь будет происходить.

– Сквозняком занесло стукача в хату. Не ведаешь, кто таков?

Лелик вскочил на ноги, отрешенности как не бывало. Картинно повернулся сначала к созерцающим зекам, а потом вновь к Барсуку и – разорвал на груди робу, показывая впалую, сплошь изукрашенную наколками грудь.

– Да я!.. – задохнулся он в порыве бешенства. – Я лагерный клифт[55] примерял, когда ты не родился!!! Меня короновали при Урицком! Век воли не видать!

Не зная, что сказать дальше, он вырвал из кармана «перо», очень похожее на то, что было сейчас в руках Барсука, и принялся полосовать себе внешнюю сторону левой руки. Наконец энергия его иссякла, и он устало опустился на место, хрипло дыша и время от времени подкашливая. С пораненной его руки на пол стекали струи крови, но Лелика это заботило мало.

– А под клифтом твоим не ментовские погоны?.. – зловеще задал вопрос Барсук и, медленно поднявшись, приблизился к старику, держа финку перед собой и поводя ею из стороны в сторону…


* * *

Савелий вышел из цеха, а беглый зек Соленый погрузился в тяжкие раздумья.

Татуировка на его груди не осталась незамеченной Савелием, а это могло повлечь за собой самые нежелательные последствия. Это ломало вообще все планы Данила Солонова: отсидеться в Ургале и при первом удобном случае приобрести себе надежные документы, чтобы потом навсегда покинуть Хабаровский край. Глазастый и сварливый Савелий стал опасен.

По всему выходило, что жить работяге на этом свете осталось совсем недолго. И чем меньше – тем лучше. Осталось лишь покумекать над тем, как замочить придурка, не бросив на себя и тени подозрения со стороны окружающих.

Соленый, родившийся и выросший в тайге, решение нашел скоро. Он покинул лесопилку, но пошел не в поселок, а чуть ниже. Туда, где расстилалась до горизонта непроходимая марь. У самых болот остановился, высматривая в скудной растительности нежные бледно-зеленые побеги ягеля и мшистую поросль, что только и могла выжить на загнивающих почвах или соседствующих по природному недоразумению землях вечной мерзлоты.

Поползав на четвереньках с десяток минут, он набрал пучок одному ему известных трав и аккуратно сложил их в карман куртки. Далее его путь лежал к лесу, раскинувшемуся левее.

Травка была чуть повыше болотной и посочнее. Отряхнув с нее крохотные налипшие комочки земли, Соленый сунул пучок себе в рот и тщательно пережевал. Проглотив лишь сок, он сплюнул остатки перемолотой челюстями травы. Затем вновь набрал такой же. Отделил от лежащей в кармане – болотной – небольшую часть и перемешал ее с лесной. Протер смесь в ладонях и снова принялся старательно жевать. На этот раз все проглотил, скривившись от неприятного вкуса.

Проверив, не высыпался ли из кармана болотный сбор, Соленый размашисто и быстро направился в поселок. Войдя в избу сельсовета, он обнаружил, что председателя на месте нет. Тот еще поутру вместе с участковым и геологами отправился в Чегдомын подписывать в исполкоме какие-то бумаги, разрешающие последним продолжать исследование почвы и подземных вод. Люди говорили, что изыскания проводились с целью все-таки построить здесь железную дорогу. И Устимыч, мужик разбитной и ушлый, не хотел оставаться в стороне от столь важного исторического события.

Открыв створки громоздкого соснового шкафа, Соленый извлек оттуда двухлитровый бидон с самогоном, сыпанул туда болотной травки, тщательно размешал. Над поверхностью жидкости вздыбилась белая густая пена. Но лишь на несколько секунд. Затем содержимое бидона приняло свой обычный мутновато-белесый цвет. Запах сивухи, правда, был отвратительным. Ну так чего ее нюхать? Ее пить надо! Одобрительно крякнув, Соленый заторопился в гости к Савелию. Солнце уже закатилось за сопки, и нужно было успеть все обстряпать должным образом до возвращения Устимыча.

На пороге его встретила жена работяги – необъятная и низкорослая бабенка лет тридцати. Бесплодная от рождения, а потому злющая до невозможности на весь окружающий мир.

– Здравкуй, Тимофевна! – с виноватой улыбкой приветствовал ее Соленый, придерживая одной рукой крышку бидона.

– И тебе того же, Платон Игнатьич, – не приветливо буркнула она в ответ, продолжая стоять в дверном проеме.

– Савелий-то в хате?

– Де жа яму быть? В хате.

– Так в гости пустишь, али в сени хучь ба. – Соленый, намеренно использовал местный диалект, чтобы расположить к себе хозяйку.

– А на што табе Савелий? – прищурилась Тимофеевна. – Брагу лакать? – Она покосилась на бидон.

– Да ты понимашь-тить, – поежился Соленый, будто и впрямь чувствовал себя неловко. – Провинился я перад ним. Надо ба подружкаться.

– Воный жа пьянай ужо, как кобель! – всплеснула руками бабенка. – Куда жа ишшо дружкаться?!

– Да ну?! – изобразил удивление Соленый. – Кода жа сподобился?

– А я ведам? Пришел ужо готов. И побитай весь. Спрашаю, де? Молчить, животина глупая!

– Ну погодь. – Соленому надоело стоять в дверях, и он протиснулся в сени между Тимофеевной и дверным косяком. Она не стала противиться, пошла в хату за ним следом.

Савелий сидел за пустым столом, уперев руки в подбородок, и о чем-то думал, покачивая кудлатой головой. Перед ним тускло светила керосиновая лампа, роняя на бревенчатые стены неровные блики.

– Слухай, Савелий Кондратыч! – обратился к нему Соленый, присаживаясь за стол. – Ушел ты с лесопилки сягодняй, а у меня кошки шкрябуть. Виновный я перад табою. Можа, мировую сбрызнем-кось? – Он выставил на столешницу, бидон с самогоном.

Тимофеевна, не говоря ни слова, кинулась к закромам – вынимать снедь на закуску. Случай уж больно непростой: сам Платон Игнатьевич – бригадир артели – в гости пожаловал, да еще и с извинениями! Надо бы уважить. За что про что извиняется – дело десятое. Мужики, они сами меж собой разберутся. Главное – лицом в грязь не ударить да гостя приветить как следует.

При всей зловредности и обиде на судьбину свою бездетную Тимофеевна место свое знала и позориться на весь Ургал не хотела. Ан как пойдет по селу слух, что не уважила она Платона Куваева, так потом ввек не отбрешешься от бабьих злых языков…

– …Ты меня слухашь али нет, Савелий? – вновь подал голос Соленый.

Мужик тряхнул головой и взглянул на него.

– Ты чавой, Игнатьич?! – пролепетал он. – Я жа ничавой не видал, не слыхал! Ты чавой пришел-тить? – В голосе его был едва приметный испуг. И от внимания Соленого он не укрылся. Да только гость сделал вид, что не заметил ничего странного в поведении хозяина.

– Я чаво говорю, Савелий. – Бригадир принялся разливать самогон по кружкам, принесенным женщиной. – Повздорили мы с тобой сягоняй малёк – с кем не быват? Давай подружкаемся, штоба обиды не держать!

– А я ничаво! – испуганно вытаращил глаза Савелий. – Я завсегда-тить радый!

– Так и жонку свою зови за стол! – весело

уже сказал бригадир.

Помявшись немного, Савелий повернулся к занавеске, за которой спряталась жена, чтобы не мешать мужикам разговаривать:

– Паланя! Ходи сюды!

– Да не можно мне! – отозвалась баба. Не то чтобы она отказывалась. Тянула время, прихорашиваясь за своеобразной ширмой перед осколком зеркала, укрепленным на стене.

– Кому говорю, сидай за стол … твою мать, коли бригадир казал! – грозно, по-мужнински прикрикнул Савелий.

– Уж иду! – раскрасневшись и оглаживая складки сарафана на пышной груди, она выплыла из-за занавески и присоединилась к компании, не забыв поставить кружку и для себя.

– Тебе как, Паланья Тимофеевна, полну чарку али так, для виду? – лукаво подмигнул ей Соленый.

– А хучь ба и полну! – смело ответила она, одарив Соленого искрометным взглядом. И куда только зловредность ее подевалась? Что поделать, многие бабы в Ургале – и те, что замужние – на бригадира артели заглядываются. Местные-то мужики спиты давно. Какой с них толк? А этот, сразу видно, хоть куда! Жаль, на баб он не глядит. Все на свою лесопилку не налюбуется.

– С полной-то не окосеешь? – ревниво спросил Савелий.

Но разбитная Паланька, тряхнув телесами, уже успела опрокинуть в себя кружку брусничного самогона и с удовольствием ела ложкой вареную кетовую икру, причмокивая и улыбаясь набитым ртом.

– А ну, как ишшо по одной? – предложил Соленый.

Возражений не последовало. После того как выпили, Соленый внимательно взглянул на хозяев избы. Грузная бабонька уснула у него на глазах в считанные секунды, уронив голову на стол.

– Во! Гляди-кось, Савелий! – расхохотался бригадир. – Говорил жа ты ей: окосеешь! Нет, не послухала!

– А-а! – махнул тот рукой. – Бабье дурное! Ты вот меня послухай, Платон Игнатьич, – завел Савелий пьяный разговор, еле шевеля языком. – Я ведь догадался, хтой ты будешь на самом деле-то… – Его здорово тянуло в сон, но выговориться хотелось. – Ты жа беглый!

– Ну и что?! – жестко спросил Соленый, непроизвольно сжимая кулаки.

– Но ты не сумлевайся, – вытянул Савелий перед собой открытую ладонь. – Я о том ни-ни, никому… – Не в силах больше бороться со сном, он рухнул с лавки на пол и громко захрапел.

– Я и не сомневаюсь, – мрачно изрек Соленый, поднимаясь из-за стола. – Любопытный ты больно, Савелий. И болтливый. А так бы – жил, – сказал он уже крепко спящему мужику.

Травка, которую Соленый нащипал на болоте, подействовала так, как и должна была: вырубила часов на десять и Савелия, и его жену. Соленому же – ни в одном глазу. Потому что в лесочке нашел он для себя другую былинку, нейтрализующую действие первой. Своеобразное противоядие. Потому и оставался сейчас как огурчик.

А мужик со своей жонкой к утру оклемались бы. Если бы Соленый позволил им оклематься.

Расплескав по столу и на пол самогон из бидона, бригадир поднес к жидкости зажженную керосиновую лампу, и сизо-голубое пламя прихватило избу изнутри. У Соленого было лишь несколько минут, чтобы покинуть хату и добраться в потемках до сельсовета. Там он расстелил себе постель, разделся и улегся, словно спал давно и крепко.

«Разбудил» его один из артельных мужиков, прибежавший сюда в панике.

– Платон Игнатьич! Вставай! У Савелия изба горить! Пожар!

– А? Что? – протирал глаза Соленый. – Гдепожар?!

В одном исподнем, натянув сапоги на босые ноги, он вылетел на улицу и увидал зарево. Хата задиристого мужика была полностью объята пламенем.

– Бегом! – крикнул он «разбудившему» его мужику, и они кинулись помогать односельчанам тушить пожар.

Возле избы уже носились люди с ведрами, баграми и топорами. Слышались крики подаваемых команд – совершенно бестолковых и не нужных в таких случаях, потому что в панике никто ничего не соображает и не слышит.

Как раз из Чегдомына подкатили участковый и председатель сельсовета. Пламя они увидали еще издали. Дряхлая кобыла под кнутом старшины гнала из последних своих старушечьих сил, а телега на ржавых колесах готова была вот-вот развалиться.

Попрыгав на ходу с повозки, оба взялись за ведра с водой, оказавшись в одной цепи с Соленым.

– Чавой случилось, Игнатьич?! – в ужасе кричал председатель.

– Да хрен его маму знает! – зло отвечал бригадир лесопилки.

– Упился, стервец! – ругался старшина, который и сам в ту минуту был под приличным градусом. – Как пить дать, пьяный вместе с курвой своей, Паланькой!

– А где воны сами-то? – вдруг спросил кто-то из селян.

– Ах, ёшкин ты конь!!! – громче других заорал Соленый, словно был осенен страшной догадкой. – Так они ж в избе!!!

Только тут до всех дошло, что среди тушителей пожара нет хозяев дома. Значит, где им быть, как только не гореть вместе с хатой, будь она трижды проклята, эта деревянная халупа.

– Р-разойди-ись!!! – рявкнул Соленый.

Он содрал с мужика, стоящего рядом, суконную куртку, укрыл ею голову и… шагнул в огонь.

– Ку-уды-ы?! – орал ему вслед председатель, тщетно пытаясь пробиться через пекло. – Сам сгоришь, дурень!!! Верта-ай!!!

Но Соленый уже не слышал его. Или делал вид, что не слышит…


* * *

…Постояв перед Леликом с финкой в руке, Барсук вдруг успокоился и вернулся к своей койке. Скривившись в ухмылке, он прикурил папиросу и выпустил тугую струю дыма в потолок. Напряженное ожидание затянулось. Почувствовав это, Барсук подал голос.

– Ты бы присел, дядь Лень, – негромко сказал он, указывая на койку напротив. – Да растолковал кое-что людям.

– Что растолковывать? – собирая в кучу последние крохи воли, выговорил Лелик. – Тут все образованные.

– Ну не скажи! Никому, например, не известно, откуда ментам цинк[56] прошел за два переброса.

– Какие еще? – продолжал валять дурака старый вор.

– С марафетом и общаковыми лавами[57], – невозмутимо пояснил Барсук. – Иль не слыхал о таких?

Лелика не затрясло. Он даже перестал психовать, сообразив, что дальнейшие запирательства бессмысленны. Видать, рок у него такой.

Не-е-ет, Барсук уже не. шавка, коль умудрился его, Лелика, к стенке прижать, к ногтю придавить. Откуда же ему стало известно о предательстве Лелика? Неужто сам Иван Иванович сдал? Не похоже. Если б и Степка Барсуков у мента в пристяжных ходил – тогда другое дело. А так нет.

Думая-гадая, Лелик заметил, что с койки рядом поднялся Кешка Монахов и пересел ближе, на табурет, приставленный к его кровати. Что они с Барсуком задумали?

– Ты мозгами-то шевели, дядь Лень, – доброжелательно произнес Монах. – Не заставляй брать грех на душу.

– Правильно Монах базлает, – поддержал его Барсук. – Давай-ка, гражданин Прибаев, чтоб без приговора, самостоятельно. Что делать – знаешь. Не нам тебя учить.

Что теперь делать, Лелик знал. Ждать помощи не от кого. Воры – и те, что сейчас на воле, и обитатели соседних бараков – его не поддержат. Барсук наверняка выложил перед ними все карты, и крыть Прибаеву нечем. Его колода засвечена крапленой. А за шулерство полагается наказание. Но карточное мошенничество – детская шалость против того, что он творил все эти годы. Стукачество – самый тяжкий грех перед воровским законом – карается смертью.

Плевать. Жизнь прожита. И прожита она так, как было написано на роду сыну проститутки и питерского карманника, – в зоне. Жаль только, что в последние годы сломался перед легавыми.

– Так как? – продолжал проявлять завидное терпение Барсук. – Ты сам или у корешей помощи попросишь?

– Сам, – тряхнул головой Лелик.

Он медленно поднялся на подкашивающихся ногах и неверной походкой двинулся к выходу из барака. На мгновение остановился перед дверью, обитой войлоком, и оглянулся. Зеки молча смотрели ему вслед. Никто не проронил ни звука. Все понимали, куда и зачем идет старый вор, жалкий шакал, умело напяливший на себя шкуру матерого волка, которую и потерял в одночасье.

Лелик толкнул перед собой дверь и вышел.

– Шнырь! Шуруп! Котёл! Зяблик! – выкрикнул Барсук. – Пошли по баракам!

Четверо из приблатненных соскочили с коек и метнулись выполнять приказание. Они знали, что теперь предстоит делать. Еще в промзоне, перед самым возвращением с работ в лагерь, Барсук распределил обязанности каждого.

Особая роль была отведена Кешке Монахову, авторитет которого в зоне рос как на дрожжах…


* * *

– Ну что они там телятся? – Подполковник Загниборода нервно расхаживал по своему кабинету и курил папиросы одну за другой.

Кроме него здесь находились начальник оперчасти, командир батальона охраны, замполит исправительно-трудового учреждения и командир оперативного полка внутренних войск, личный состав которого был сейчас за заборами лагеря в состоянии боевой готовности номер один.

– Не переживайте! – сочным басом подал голос командир оперативного полка, двухметровый громила в форме полковника внутренней службы. – Мои орлы по первой команде войдут в зону и… покажут им кузькину мать! – применил он излюбленное выражение скинутого с поста чуть более полугода назад Никиты Сергеевича Хрущева.

– Не нравится мне эта затея, товарищи коммунисты, – вставил фразу замполит.

– П-ф! – не сдержался начальник оперчасти.

– А вы не смейтесь, товарищ капитан! – повысил голос политработник. – Получается так, что мы провоцируем осужденньис на бунт. Это своего рода подлог. Таким образом мы наглядно демонстрируем свою неспособность решать проблемы в законном порядке!

– Разница лишь в том, – решительно заявил начальник колонии, – что ваши обязанности ограничиваются выпусками стенгазеты и смотрами художественной самодеятельности. А нам приходится со всем этим дерьмом работать непосредственно. Это вы их по головке гладите! А они всем нам на шею норовят влезть!

– Вы забываетесь, товарищ подполковник! – взвился замполит. – Пункт «О руководящей роли коммунистической партии» еще никто из Устава КПСС не извлекал!

– Вот и руководите!.. – потерял терпение Загниборода. – Педерастами из «петушатника»! От них хоть вреда никакого! А Леликами и Барсуками мы будем руководить!

– Вы… Мы… Я… – захлебнулся в негодовании замполит. – На парткомиссию!..

– Пошел ты в жопу! – вылетело у Загаибороды против его воли, и замполит закашлялся, давясь водой из графина. – Я дал команду часовым и караулу, чтобы стреляли поверх голов, – сообщил Загниборода присутствующим. – Пусть зеки разойдутся как следует.

– Это может быть опасным, – предположил начальник оперчасти. – Потопчут они солдатиков наших.

– Думаю, не успеют, – пробасил командир полка. – Мои не дадут.

– Успеют-успеют! – визгливо оживился замполит. – Вот тогда и отчитаетесь за неоправданные потери! Все! – Политработник грохнул графином о стол, тот разбился. Во все стороны хлестанули осколки стекла и брызги воды. – Я в этом безобразии участия принимать не собираюсь! Немедленно докладываю в политуправление округа!

– Да хоть в ЦК КПСС! – ответил ему Загниборода.

Он ничуть не переживал, потому что действовал по прямому и официальному указанию спецслужбы МВД СССР. Приказ был под грифом «Совершенно секретно» и касался лишь узкого круга задействованных должностных лиц и подразделений. Ну а поскольку агитацию и пропаганду среди осужденных в ходе намеченного бунта никто проводить не собирался, то и замполита в тонкости операции не посвящали. Перетопчется.

– Я вот что скажу, товарищи, – продолжил начальник колонии. – В ходе проведения мероприятия потери неизбежны. И нужно быть к этому готовым. Войны без потерь не бывает. А мы с вами сейчас вступаем в войну с уголовным миром. Мы не должны допустить, чтобы воровские авторитеты крепли. Вокруг них уже начинают сколачиваться устойчивые преступные группы – прекрасно организованные и подготовленные…

– Да бросьте! – махнул рукой командир оперативного полка. – Мы живем в шестидесятые годы двадцатого века, а не в средневековье. И страна наша – Советский Союз, а не какие-то там Италии и Америки…

– Правильно! – с жаром подхватил начальник оперчасти, молодой капитан. – Это у них там, при капитализме, разгул преступности и мафия. Нельзя сравнивать забитых и недалеких капиталистов с нашим народом.

– Кого вы называете народом? – спросил Загниборода. – Зеков?

– А хоть бы их! Они, между прочим, тоже воспитывались в нашем обществе.

– Послушайте меня, капитан, – почти поотечески обратился к нему подполковник. – Не пройдет двадцати-тридцати лет, как эти, – он кивнул через окно в сторону жилой зоны, – наступят нам на горло. У них будет власть, оружие, деньги. У них будет все. А мы с вами как мотаем на ноги вонючие портянки, так и будем продолжать их мотать. Если, конечно, не задавим их сегодня.

– Ну-у! Тридцать лет! Вы скажете тоже! – развел руки начальник оперчасти. – Через тридцать лет, может, вообще не будет воров. Это ж какой год вы предрекаете? Девяносто пятый? Ха! Спросите замполита. Он вам скажет, что к девяносто пятому в стране коммунизм будет!

Бестолковый в общем-то треп был прерван дребезжанием «полевика»[58].

– Слушаю! – сорвал трубку Загниборода.

– Из барака вышел Прибаев! – доложил наблюдатель, пост которого был замаскирован неподалеку, на территории жилой зоны.

– Лелик пошел! – сообщил собравшимся начальник колонии. – Будь на связи! – крикнул он в трубку. – Докладывать подробно…

– За ним еще четверо! – встревоженно доложил солдат. – Побежали по другим баракам!

– Кто – «четверо»? – нетерпеливо спросил Загниборода.

– Если не ошибаюсь, Послов, Куракин, Федоров и Забелин!

– Так, товарищи офицеры. – Загниборода вытер моментально вспотевший лоб. – Началось! Барсук отправил Зяблика, Шурупа, Шныря и Котла по отрядам. Это сигнал к началу их действий. Прости меня, Господи! – Загниборода перекрестился, а замполита от этого жеста чуть не вырвало. – Товарищ полковник, – обратился начальник колонии к командиру полка. – Поднимайте свой ПОР[59]!


* * *

Лелик шел по территории жилой зоны не торопясь. Спешить было некуда. Вся жизнь позади. А впереди – заброшенное зековское кладбище и деревянный столбик над холмиком могилы с вырезанным порядковым номером. Столбик сгниет, могила просядет. Да и кладбище само с годами затянет вязкая таежная марь, унося в небытие все, что было связано на этой земле с именем вора в законе Леонида Прибаева. Далекий от всяческих сантиментов, Лелик об этом не думал. Он просто знал, что так будет. Так бывает со всеми, кто избрал для себя единственную религию – ВОРОВСКОЙ КОДЕКС. А уж ему-то, преступившему этот закон, давным-давно уготовано место под крылом падшего ангела, лукавого Люцифера.

Его качало в разные стороны, перед глазами плыл туман.

Пройдя мимо ряда покосившихся сборно-щитовых бараков, почерневших от весенней сырости, миновав столь же ветхое строение пищеблока и обогнув лагерный клуб с пристройкой библиотеки, над центральным входом в который слабо трепыхался на ветру красный флаг, Лелик вышел к трем рядам колючей проволоки. По ту сторону спецограждений высился деревянный забор. Между ними проходила широкая и мелковспаханная КСП[60], а также протоптанная параллельно узкая тропинка, по которой обычно расхаживал солдат с овчаркой на поводке. На этот раз его не было.

Прямо перед ним к столбу приколочена желтого цвета табличка с надписью черной масляной краской: «Стой! Назад! Запретная зона!» А в двадцати метрах правее торчал на деревянной вышке часовой с автоматом. Поведение его показалось зеку странным.

Совсем недавно бежавший Соленый снес отточенной алюминиевой тарелкой такому вот пацаненку башку. Тот даже крякнуть не успел. И – Лелик это знал наверняка – вся охрана лагеря была заинструктирована до посинения на предмет повышенной бдительности. Солдатам денно и нощно вдалбливали непреложную истину, что караул есть выполнение боевой задачи, а осужденныйтакой же враг, как на фронте. Замполит до отказа забил мозги личного состава материалами Октябрьского пленума ЦК КПСС. Особое внимание уделялось той части материалов, где речь шла о постоянной боевой готовности и коварстве врагов развивающегося социализма и всего социалистического лагеря. Лагеря… Лагеря? Однако же! Произнося это слово, даже сам замполит кривился. И – вновь долдонил о повышении уровня боевой готовности. Помимо всего прочего провели перевооружение батальона охраны. Значит, было для чего!

А теперь вот этот лопух держит автомат в положении «на ремень», то есть просто повесил его на правое плечо стволом вверх, хотя обязан держать наизготовку. Да и сам вроде подремывает. Так не бывает. Лелик не торопясь прошелся вдоль «колючки», поглядывая на часового. Тот по-прежнему не обращал на зека никакого внимания.

Что за чертовщина? Ну а этот-то где, с кобелем который? Он ведь как раз сейчас обязан топать по периметру! Сдурели они все, что ли?


* * *

…Снайпер занял огневой рубеж, избрав для себя слуховое окно в башенке клубного строения. Отсюда как на ладони просматривалась вся жилая зона исправительно-трудового учреждения.

Он был старшиной-сверхсрочником. Служил во внутренних войсках МВД СССР уже десять лет, выполняя самые ответственные задачи, имеющие, впрочем, несколько специфический характер. Жил в Хабаровске. А мотаться приходилось по командировкам и в Среднюю Азию, и в среднюю полосу России, и на Колыму… Все осточертело. Но ничего не поделаешь. Служба.

Вот и теперь, прилаживаясь к «рабочему месту», он клял судьбу свою суматошную на чем свет стоит. Скорее бы отработать и – до дому, до хаты. В Хабаровске на Красной речке жена с детёнком малым ждут не дождутся его возвращения…

Придирчиво осмотрев «инструмент» – надежную и простую в эксплуатации СВД, он мягким движением вогнал в крепящую рамку оптический прицел. Опорная планка вошла как по маслу и прочно закрепилась на фиксаторе. Порядок. Делительные риски и перекрестия оптики давали возможность тщательного прицеливания и необходимых поправок на порывистый боковой ветер. Хотя погодные условия не больно волновали стрелка. Впервой ли? Он этого лагерного придурка хоть с завязанными глазами на небо отправит.

Вот он! Объект вышел из барака.

Сгорбленный тощий старикашка пошел по территории жилой зоны. Ага! Мимо клуба. К колючей проволоке. Рановато. Выждем немного, как оговорено в общем плане мероприятия.

Интересно, кто этот дряхлый зек? За что его приговорили к снайперской пуле? В нашей стране за просто так не приговаривают. А уж если верить словам товарища капитана Багаева (не верить такому серьезному человеку невозможно!), то этот старик – само исчадие ада. Ну конечно же! Иначе им не занимался бы отдел, одно упоминание о котором заставляет говорить шепотом. Вон тот же Багаев, хоть и капитан, а любому полковнику запросто пурги в задницу нагонит. Ладно. Не отвлекаться. Где там этот старикан?

Великолепная армейская оптика многократно увеличила голову Лелика, бредущего вдоль первого ряда колючей проволоки…


* * *

– Лелик ссучился!!! – дико заорал Шнырь, вбегая в соседний барак.

Всех его обитателей как ледяной водой обдало. Положенец зоны? Ссученный? Невероятно. Не может быть!

С другой стороны, Шнырь ходил в приближенных к Барсуку, авторитет коего хоть и был гораздо ниже того, что имел в лагере Прибаев, но и не ставился под сомнение. Наверняка «шестой» примчался сюда с этой вестью по поручению Барсука. Значит, дело стоит поднятого шума.

– Чем ответишь?

– Кто сказал?

– Не лепи горбатого!

Реплики неслись со всех сторон. Но те, кто произносил их, желали лишь одного: чтобы Шнырь как-то обосновал сказанное.

– Барсук за все отвечает, – сказал он. – Легавые оборзели! Им Лелик цинки даром раздает! Выходим на «плешь»[61], сами мусоров строить будем!

В бараке поднялся невообразимый гвалт. Зеки, озверевшие от нестерпимого «закручивания гаек» администрацией ИТК, готовы были идти на любые действия, чтобы добиться ослабления режима. Кто-то принялся вырывать металлические дужки от спинок кроватей. Другие извлекали из потаенных мест заточки и ножи. Рассвирепевшая толпа хлынула из барака.

Примерно то же самое происходило в других отрядах, куда были отправлены Шуруп, Зяблик и Котел.

Уже через минуту над лагерем несся рев возмущенных голосов, перекрывающий оглушительный вой «тревожной» сирены.

Идейный вдохновитель, Степка Барсуков, лишь хитро и довольно улыбался, наблюдая за происходящим через мутное стекло своего барака. Выходить вместе со всеми под солдатские пули ему было «впадлу»[62]. Мужики сами разберутся.


* * *

Лелик услышал за спиной шум и оглянулся. По обширной территории жилой зоны яростно метались сотни три заключенных, сметая все на своем пути. Зазвенели выбитые стекла в окнах пищеблока. С центрального входа в клуб содрали серпастый и молоткастый красный флаг (позже оперативники «назначат» за это дело виновного и впаяют ему срок за осквернение советской символики). Группа человек из десяти ворвалась в библиотеку и принялась через разбитые же окна вышвыривать на улицу книги. Зачем это делалось, так никто впоследствии и не разберется. В зоне начался бунт.

Как раз в это время Лелик бросился к колючей проволоке.

– Стой! Назад! – окрикнул часовой. Его автомат теперь был направлен на Прибаева.

Лелик не обратил на команду никакого внимания.

– Стой! Стрелять буду!

В следующую секунду затрещала автоматная очередь. Солдат бил над головой заключенного, как и было приказано на инструктаже перед заступлением в караул. Все здорово удивились такому распоряжению. Но приказы, как говорится, не обсуждаются. И сейчас часовой строго следовал указаниям начальника колонии подполковника Загнибороды.

Лелик на мгновение пригнулся, услышав, что солдат открыл огонь. А затем вновь принялся неистово продираться сквозь ограждение, провоцируя охранника вести огонь на поражение.

Солдат снова дал короткую очередь высоко над головой осужденного. И вдруг Лелик упал. Будто подкосил его кто. В голове его зияла маленькая черная точка, из которой на дорожку; посыпанную красным тертым кирпичом, фонтаном била густая кровь вперемешку с мозгами, выделявшимися идеальной белизной на зловещем алом фоне.

Часового словно паралич разбил. Он продолжал держать свой автомат наперевес, но уже не стрелял. Удивленно хлопал глазами и никак не мог подобрать отвисшую челюсть. Он точно знал, что не мог убить осужденного. Ведь стрелял же в воздух! Тогда почему же тот упшт замертво? Немного придя в себя, солдат страшно закричал. Он вдруг со всей отчетливостью представил себе, что его ждет за невыполнение приказа «стрелять только в воздух». Как минимум военный трибунал и срок в дисциплинарном батальоне, который от настоящей зоны мало чем отличается.


* * *

– Гаси вертухаев!!! – орали зеки, толпой двигаясь по территории в направлении ворот, разделяющих жилую зону и административный блок. Они были уже совсем рядом, когда ворота, урча электромотором, отворились и на них хлынула неудержимая лавина: бронетранспортеры и солдаты полка оперативного реагирования.

Хорошо вооруженные и обученные войска выверенной тактикой принялись рассекать толпу осужденных на мелкие группы. Их подготовка резко отличалась от той, что имели солдаты батальона охраны. И зеки сразу обратили на это внимание. В какие-то минуты многие из обитателей лагеря уже лежали на земле с пробитыми черепами. Другие кинулись бежать.

Солдаты гнали их внутрь жилой зоны. А бронетранспортеры тем временем обогнули толпу и перекрыли подходы к баракам. Боковые и задние их люки отворились, выпуская наружу десант.

Оказавшись окруженными, заключенные не знали, куда им деваться. Крики отчаяния смешивались с короткими автоматными очередями и подаваемыми в громкоговоритель командами.


* * *

Из одного бронетранспортера вылез человек, одетый в пятнистый комбинезон, какие носят пограничники, выходя в секрет или дозор. Мельком глянув на творящееся вокруг, он прямиком направился к бараку, из окна которого наблюдал за ходом бунта Барсук. Чуть приоткрыл входную дверь и проскользнул внутрь.

– А! Мамочки! Ты кто?! – в ужасе закричал Степка Барсуков, увидев странно одетого мужчину перед собой в совершенно пустом бараке.

Зек стоял теперь спиной к окну, держась одной рукой за подоконник, а вторую, в которой блестело лезвие финки, вытянув перед собой. Мужчина в комбинезоне медленно приближался. Лицо его не выражало ничего. Вопроса Барсука он словно не слышал.

– Не подходи! – Голос зека сорвался на писк. – Не подходи – замочу!!! – «Перо», движимое рукой зека, учащенно заходило слева направо и обратно. – Стой!!!

Мужчина сделал еще один шаг и остановился, словно подчинился команде.

– Пошел отсюда! – все так же пискляво выкрикнул Барсук, перепуганный насмерть. – Пошел вон! Пошел…

Мужчина холодно усмехнулся. Он так и стоял перед зеком, не говоря ни слова. Впрочем, пауза затянулась ненадолго.

Человек в комбинезоне отвел свою правую руку назад. А когда Барсук вновь увидел ее, то потерял дар речи. В руке мужчины был пистолет. Но не такой, как у лампасников зоны, а гораздо больших размеров и с длинным стволом.

Мужчина выстрелил с расстояния пяти шагов даже не целясь. Пуля снесла Барсуку верхнюю часть черепной коробки. Стрелявший вложил свое оружие в кобуру, висевшую на портупее справа сзади, повернулся кругом и вышел.


* * *

Кешка Монахов в это время был вместе со всеми. То есть как раз там, где происходила вся заваруха, – в эпицентре бунта. Барсука, понятно, поблизости не наблюдалось, и всем волей-неволей приходилось смотреть на него как на некоего неформального руководителя, если можно так выразиться применительно к сложившейся ситуации.

Солдаты, расчленив зеков на мелкие группы, прекратили стрельбу и принялись просто забивать осужденных прикладами и топтать сапогами тех, кто попадался под ноги. Оказываемое поначалу сопротивление быстро угасло. Слишком уж не равны были силы. Теперь стала окончательно ясна вся бессмысленность заварившейся каши.

Вопли с просьбами о пощаде разрывали воздух.

– Ложись! – это крикнул Монах. – Они перебьют нас! На землю все!!!

Ему подчинились. Потому что больше – из своих – подчиняться было некому, а Монах, он вроде как с головой кореш да и не раз уже проявил себя в крутых делах. В общем, его надо слушаться.

Когда стало ясно, что бунт подавлен, солдаты получили приказ отойти. Нет, они остались здесь же, но лишь оттянулись чуть в стороны, оставив заключенных лежать лицами вниз на каменно-твердой земле плаца, десятилетиями утоптанной сапогами каторжников…

Было двадцать второе апреля тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. «Весь советский народ и прогрессивное человечество» отмечало знаменательную дату – восемьдесят пятую годовщину со дня рождения вождя мирового пролетариата В.И.Ленина. Для начальника колонии подполковника внутренней службы Загнибороды этот день был праздничным вдвойне. Вверенная ему зона перестала быть воровской. Стала «красной». Ныне и присно и во веки веков… Слава КПСС!

В тот же день он настрочил секретную рапортину в Хабаровск, а оттуда пошло сообщение в Москву, что в таком-то исправительно-трудовом учреждении «подавлен бунт заключенных, в результате которого убиты осужденные Л. Прибаев покличке Лелик, С. Барсуков по кличке Барсук и др., оказавшие яростное сопротивление военнослужащим полка оперативного реагирования и батальона охраны».

Не сказать, чтобы Загниборода вовсе не задумывался над чистоплотностью проведенной операции (не закрути он гайки и не раскрой Багаев зекам Лелика, не было бы ни убийств, ни бунта как такового). Но, во-первых, вскоре его переведут отсюда, как обещали, на штабную работу, и тогда пусть зарастут бурьяном все воспоминания о прошлом. А во-вторых, кто они, эти зеки? Волки позорные! Ну а с волками жить – по-волчьи выть. Иначе не получится…

Кешка Монахов пожинал лавры победителя. Оставшись вне конкуренции, он очень скоро прибрал к рукам бразды правления «мужиками», «чертями» и прочей нечистью, обретавшейся в бараках и гробившейся на лесоповале.

Время от времени наведывался к нему Иван Иванович Багаев. Или Монаха возили к капитану на встречи под видом выездов на допросы, следственные эксперименты и прочее. Беседы их носили теперь весьма спокойный характер. Багаев ставил Кешке задачи, отдавал приказания, а тот отчитывался о проделанной работе, за что получал вознаграждения: передачи «от родни», деньги в небольших количествах, анашу и водку.

Все последующие десять лет Кешкиной отсидки (ему добавили к начальному сроку за побег с Соленым и участие в бунте) обе стороны оставались в целом довольны друг другом. Уже ближе к середине семидесятых Иннокентий Монахов спал и видел, что вот-вот выйдет на волю и навсегда забудет о существовании капитана Багаева.

Сам Иван Иванович, получивший очередное звание майор и повышение в должности с переводом из Хабаровска в Москву, имел на сей счет свое мнение. Противоположное…


ЗАКОН ЕДИНСТВА И БОРЬБЫ…

1975 год

Ленинград

Хабаровский край, Верхнебуреинекий район, поселок Ургал

Ленинград

Хабаровский край, Верхнебуреинскнй район

Ленинград

Хабаровский край, Верхнебуреинский район

Информация по делу Соленого

Ленинград. Главное управление внутренних дел

Хабаровский край, Верхнебуреинский район

Ленинград

Узбекская ССР. Ташкент

Ленинград

Узбекская ССР

Ленинград

Ташкент

Ленинград

Предгорья Тянь-Шаня. Йигирма

Москва

Ленинград

Ташкент. МВД УзССР

Ленинград

Ленинград

<p>ЗАКОН ЕДИНСТВА И БОРЬБЫ…</p> <p>1975 год</p>
<p>Ленинград</p>

Ох и полощет! Красотища-то! Сурово-серое, затянутое низкими кучевыми облаками и… такое родное небо пригоршнями бросало чистейшую, просоленную балтийскими ветрами воду на купол Исаакиевского собора, скрещивало шпаги со стрелой Петропавловского шпиля и питало без того полноводную Неву, грозясь вывести ее из берегов!

А людей сколько! И какие люди! Чистенькие, аккуратные. Деловито-торопливые. А машин-то, машин! Литовский забит до невозможности. На площади Восстания гудеж клаксонов. Мышь не проскочит меж кузовами. А с Невского все прибывают и прибывают.

Вот он – любимый и милый сердцу Ленинград…

Иннокентий Монахов стоял у выхода из Московского вокзала, в промокшей до нитки ветхой одежонке, выданной на вещевом складе ИТК согласно описи при освобождении. Он с удовольствием подставлял обветренное лицо ливню и блаженствовал, чувствуя, как холодные струи стекают с бритой его головы по шее на спину и грудь, вызывая зябкую, но приятную дрожь.

Справка об освобождении была обернута в целлофановый пакет и хранилась во внутреннем кармане жакета.

– Я лю-у-ублю тебя-а-а!!! – невольно вырывалось у него из груди, а руки раскинулись по сторонам, словно крылья для полета. Только теперь он понимал, насколько любит этот древний и прекрасный город.

«Приземлил» его строгий голос, неожиданно раздавшийся над самым ухом.

– Гражданин, ваши документы!

Постовой милиционер возник, словно из-под земли, и стоял перед ним, прикрываясь от дождя широкой серой плащ-накидкой.

От нахлынувшего лирического настроения и следа не осталось. Зло сплюнув через зубы, Кешка затравленно взглянул на постового и достал из кармана справку – единственный документ, удостоверяющий сейчас его личность и дающий сразу все необходимые рекомендации и характеристики.

– У-у-у! – многозначительно протянул милиционер, разглядывая справку, не вынимая ее из целлофана, чтобы не замочить под дождем. – Вот они мы кто такие будем-то на самом деле, гражданин Монахов! – многословно, но и никуда не торопясь, выговорил он. – Пройдемтесь в отделение!

– Да качумай, начальник! – как мог добродушно попытался Кешка «врубить» привычный лагерный базлан. – Я ж неделю, как от кума! До дому до хаты! Ща ласты на печку, зубы на полку и – тише мыши!..

– Захлопни помойку, урод! – резко оборвал его постовой. – А ну пошел! Вперед! – Он схватил Кешку за плечо, развернул его на 180 градусов и толкнул в спину.

Ну здравствуй, любимый город…

В отделении милиции справка об освобождении была еще и еще раз проверена, осмотрена чуть ли не под микроскопом и даже обнюхана. Самого Кешку подвергли такому шмону[63], какого он не видывал даже в лагере. Залезли даже в то место, о котором и говорить-то вслух не совсем прилично. Потом дежурный офицер со всего маху залепил ему армейской латунной пряжкой на кожаном ремне по тому самому месту и удовлетворенно гавкнул:

– Свободен!

Все! Он свободен! И забыть, к чертовой матери, все прошедшие годы, как страшный сон. А что вспомнить? Вспомнить, что в Ленинграде его ждала мать.

И не просто в Ленинграде, а в трех с половиной минутах ходьбы от вокзала. Правда, переписку с ней Кешка прервал еще в конце шестьдесят пятого, когда ему накрутили к оставшемуся году отсидки еще восемь – за попытку побега и участие в бунте. Тогда казалось, что никогда он из-за колючки не выберется.

Мать писала вплоть до середины шестьдесят шестого. Все надеялась, что Кешку скоро освободят. Ан нет. Судьба распорядилась иначе. И нестерпимо стыдно было писать ей обо всем происшедшем. А потому Кешка замолчал. Мать обращалась и к начальнику колонии. Подполковник Загниборода, а позже и его преемник «вникали» и «реагировали». Замполит зоны проводил с осужденным Монаховым душеспасительные беседы. Но они вызывали в душе Кешки лишь тупую озлобленность.

Вот он где срабатывает, закон единства и борьбы противоположностей. Сердце рвется на куски от жалости к родному человеку, а рука не поднимается написать и покаяться в собственных грехах, отчего чувство вины лишь усугубляется. Теоретическая невозможность совместного существования двух разнополюсных посылок на практике обращается убийственным смятением души.

Обратная дорога – от отделения милиции до Московского вокзала – заняла не более четверти часа. А уж тут рукой подать. Бегом по Лиговке к пятьдесят шестому дому. Вход прямо с проспекта и – на второй этаж.

Дверь справа. Второй звонок снизу. Здесь прибита длинная и узкая деревянная планка, на которой укреплены пять кнопок. Вот под второй снизу и должна быть приклеена картонка с надписью «Монаховы».

Стоп!!! Никакой планки тут нет. Что за ерунда? И сама дверь совершенно другая. У них была обычная двустворчатая деревянная дверь, неровно выкрашенная масляной половой краской. Кешка отчетливо это помнил. Ведь дверь когда-то красил его отец. Он пришел из своего кабака пьяный вдрабадан, поругался вочередной раз с матерью и, чтобы как-то отвлечься, вытащил из чулана жестяную банку с коричневой краской. Краска была старая и негодная. Ложилась на дверную фанеру сгустками и подтеками, да так и присохла. Соседи по коммуналке назавтра ахали-охали, но перекрашивать дверь никто не стал.

Теперь эта же дверь аккуратно обита черным дерматином, прошита бронзовыми гвоздями с фигурными шляпками. И звонок рядом всего один. А на самой двери отполированная латунная табличка «ВОЛОГЖАНИНА Клавдия Николаевна».

Бред! Кешка, не веря своим глазам, пошел вниз по лестнице. Шагнул из парадной на тротуар Лиговского проспекта, осмотрелся по сторонам. Справа Московский вокзал и площадь Восстания. Перед ним трамвайные пути. За ними, на той стороне, рюмочная, где каждому желающему наливали по сто пятьдесят и подавали бутерброд с килькой. За плату, конечно. С раннего утра и до позднего вечера.

Кешка оглянулся и посмотрел на номер дома. Точно – «пятьдесят шесть». Следующий – «пятьдесят шесть „А»». Ошибки быть не могло. Он вновь ступил в парадную и неуверенно стал подниматься по ступенькам.

Ну вот же она – петля!

В первом лестничном проеме у самых перил на двенадцатой ступеньке торчала металлическая петля, не срезанная в свое время строителями. Как-то он возвращался домой из музыкальной школы и нечаянно зацепился за эту петлю носком ботинка. Не удержавшись на ногах, кубарем покатился вниз и сломал себе ногу. Потом все весенние каникулы пролежал в гипсе.

Нет, ошибки быть не могло. Он дома. И, если нужно будет, вдребезги разнесет эту черно-дерматиновую дверь, чтобы выяснить всю нелепицу происходящего.

Разносить дверь не пришлось. Достаточно было нажать на кнопку звонка, чтобы ему немедленно открыли, даже не спросив традиционное «кто там?». Наоборот, вопрос задал сам Кешка:

– Ты кто?

На пороге квартиры перед ним стояла девчонка лет семнадцати. Невысокая, но стройная и ладная, с роскошной копной вьющихся каштановых волос. Брови были потрясающе густые, а на правой щеке виднелась родинка, что придавало ее внешности особое очарование. Она удивленно хлопала огромными серыми глазищами в обрамлении длинных роскошных ресниц и не могла произнести ни слова…

<p>Хабаровский край, Верхнебуреинекий район, поселок Ургал</p>

– Ну хоть ты им скажи, Платон Игнатьич! – распалялся председатель Ургальского сельсовета. – На кой ляд нам здеся ишшо узкоглазые сдалися?. Што японцы, што корейцы – хрен редьки не слэшей! Пускай ба сидели у себя в Корее! Ну построить воны свои леспромхозы. А мы как были в дерьмах, так и останемся со своей лесопилкой! Воны ж наш родный лес по-гублять!

– Ты, Федор Устимыч, воду-то не мути! – басил ему в ответ секретарь Чегдомынского райкома партии. – У тебя в поселке электричество есть?

– Ну.

– Почта-телеграф, школа-восьмилетка есть?

– Ну.

– Сельмаг есть?

– Ну.

– Вот тебе и «ну»! Какого рожна тебе еще надо? Экий ты наглый! Развития тебе не хватает! Притесняют тебя все, бедного! А того понять не можешь, что не в поселке твоем дело. Не хватает у тебя политической сознательности – вот чего! Генеральной линии коммунистической партии не видишь! Близорукий ты, товарищ Захаров! Ты хоть представляешь себе, что такое международная политика государства? Это ж!.. Как его… Это ж мировой прогресс, можно сказать! А на той плешивине, где твой поселок, что построишь? С одной стороны марь непролазная, с другой – сопка крутая. Думал ты об этом? Эт-то, я тебе скажу, не доску пилить. Тут высшая мысль о всеобщем благе должна работать. И работает. Да ты радуйся тому, что рядом корейские товарищи трудиться будут! Советский Союз с них золото получит. Дорогу здесь железную построят. До Хабаровска будет рукой подать! Хошь в Приморье по едешь, хошь в Уссурийск, а хошь – прямиком в Сочи! В мягком вагоне! Чай с лимоном в подстаканнике! На окнах занавески крахмальные! И поезд по рельсам: тук-тук, тук-тук!.. Красота!

Не хотел Устимыч никакой красоты. И радел-то он за общее дело. Чтоб не дали сгинуть старому таежному поселку. Чтоб не загубили инородцы тайгу расейскую. Но слова и стремления его не находили поддержки ни у районного, ни у краевою руководства. Главным было – получить от Южной Кореи прибыль в золоте. По Генеральному плану строительства Восточного участка Байкало-Амурской железнодорожной магистрали в нескольких километрах от глухого и малонаселенного пункта с древним названием Ургал вскоре должен был вырасти современный поселок из стекла и бетона. Тоже Ургал. Только с приставкой «Новый». Сюда будут вложены громадные средства. Сюда прибудут строители с Украины, нагонят тьму-тьмущую новейшей техники и оборудования. Возведут кинотеатр, стадион, универмаг и железнодорожную станцию. Поднимут четырех – и пятиэтажные дома. А в старом Ургале хоть трава не расти. Обидно.

– Ну чего ты молчишь, парторг? – вновь обратился председатель сельсовета к Платону Игнатьевичу Куваеву, в котором мало кто узнал бы сейчас бандита, убийцу и беглого зека – Соленого, – десять лет назад оставившего зону и затаившегося в самой глуши бескрайней дальневосточной земли.

– А чего говорить? – пожал тот плечами. – Товарищам, из райкома, наверное, видней. Не говоря уже о краевом комитете. Ты прав, конечно, Федор Устимыч. Но и против райкома не попрешь…

– Во! – одобрительно воскликнул районный партиец. – Умный человек твой парторг! – ткнул он пальцем в сторону Соленого. – Ты бы к его мнению почаще прислушивался!

Возразить Устимычу было нечего.

В прошлом году коммунисты Ургала, число которых возросло до двадцати пяти человек, на отчетно-выборном собрании единогласно проголосовали за бригадира лесопилки, избрав его своим вожаком. Пришлось лже-Куваеву оставить производство, которое тоже за эти годы значительно выросло, и принять освобожденную должность. Сам Соленый обзавелся красной книжечкой члена КПСС ровно через год после того, как отличился на пожаре, спалившем дотла дом ур-гальского мужика Савелия.

Бригадир лесопилки бесстрашно бросился тогда в огонь, чтобы спасти несчастного мужика и его жену. Но не успел. Тела их почти полностью обгорели, и самому бригадиру досталось. Грудь, шея и часть лица оказались здорово прихвачены готаменем. Четыре месяца выхаживали его в чегдомынской райбольнице, куда обгоревшего доставил старшина-участковый на своей телеге. Все думали, умрет бригадир.

Соленый выжил. И был очень даже рад, что огонь изменил его лицо до неузнаваемости и напрочь выжег с левой стороны груди злосчастную татуировку «СЛОН. 1962 год», чуть было не разоблачившую его перед ургальцами. Никто из селян и подумать тогда не мог, что «героизм» бригадира – всего-навсего отчаянная и умело поставленная инсценировка,

Соленый еще лежал в ожоговом отделении райбольницы, когда председатель сельсовета «сосватал» его кандидатом в члены КПСС. Рекомендации ему дали сам Федор Устимович, старшина-участковый и супруга председателя. А райком безоговорочно утвердил кандидатуру.

Сюда же, в больницу, примчался редактор районной газеты с фотокорреспондентом – взять интервью у героя. Соленый наотрез отказался, сославшись на жуткое самочувствие. Позже, уже после выздоровления, журналисты наезжали к нему еще дважды. Но всякий раз бригадир лесопилки угрюмо отмалчивался, воротил обожженное лицо от фотообъектива, и односельчане восхищались не только смелостью этого человека, но и его скромностью, что, конечно же, активно работало на авторитет.

Десятистрочная информационная заметка без фотоснимка, набранная «десятым рубленым» шрифтом, все же вышла в одном из номеров газеты под заголовком «Герои среди нас!». Соленому ее принес почтальон, за что заработал стакан самогону. Заметку бригадир аккуратно вырезал из газетной полосы и спрятал. На память.

А лесопилка тем временем продолжала исправно работать, увеличивая объемы производства. И даже тогда, когда Соленого сменил на должности бригадира другой человек – из коренных ургальских мужиков, – все помнили, что на ноги этот участок поставил не кто иной, как теперешний секретарь партийной организации поселка.

Как только Соленый принял партийное хозяйство у Федора Устимыча, Чегдомынское шахтоуправление по указанию райкома выделило в его распоряжение новенький автомобиль ГАЗ-69А. «Герой должен быть обеспечен средством передвижения!» И заколесил Соленый по району, старательно изображая кипучую деятельность и беспредельную верность идеям Ленинской Коммунистической партии. У самого Устимыча, председателя сельсовета, машины не, было. А у парторга была! Правильно: партия – наш рулевой. Ура, товарищи!

– …Ну хорошо, – смирился Устимыч. – Коль вы оба так считаете, пусть будет по-вашему.

– Наконец-то! – довольно всплеснул руками секретарь райкома. – А то уж я думал, ты совсем непробиваемый, Федор Устимыч!

– Денег-то на развитие дадите? – обратился к нему Захаров, пытаясь хоть здесь выкроить для заброшенного Ургала выгоду.

– Отчего ж не дать? – бодро ответил тот. – Вот буквально в четверг, через два дня, ждем курьеров-инкассаторов из Хабаровска. Зарплату привезут и премиальные на шахтоуправление. И фонд развития не забыли. Партия, она, понимаешь ли, обо всем помнит, о каждом заботится…

Что-то всколыхнуло внутренности Соленого. Будто поддало изнутри в самое сердце. Курьеры-инкассаторы, говорите? А шахтоуправление большое. Видать, немало деньжат повезут. Эх, разжиться бы, да деру отсюда!

«Разжиться можно, – думалось Соленому, пока секретарь райкома что-то говорил Устимычу. – А вот деру давать рано».

Паспорт убитого им десять лет назад охотника был просрочен. Пока об этом никто не вспоминал. Но стоит с этим документом рвануть в центр России, как первый же постовой милиционер заподозрит неладное и отведет в отделение. Это ургаль-ский участковый – лопух. А в той же Москве или Ленинграде – Соленому это было известно – паспортный режим на высочайшем контроле…

– Рад был видеть! – поднялся секретарь райкома из-за стола, давая понять, что разговор окончен. – Значит, договорились, Федор Устимыч. Ты на леспромхозы рот не разевай и рыком не рычи. У них своих председателей хоть отбавляй. А тебя мы не забудем, в обиду не дадим!

А Соленому вообще было не до их проблем…

<p>Ленинград</p>

– Ты кто? – На лестничной площадке стоял помятый, коротко стриженный и небритый мужчина явно забулдыжного вида и – естественно – промокший до нитки. Он удивленно пялился на девушку, словно она была перед ним голая или на голове ее росли ослиные уши. Еще в его взгляде было что-то дикое и затравленное, будто он бежал-бежал от неведомых преследователей и лишь здесь, в этой квартире, надеялся найти спасение и укрытие.

– В… вы-ы к Кл-лавдии Николаевне? – спросила она, немного придя в себя.

– Я – к себе домой! – надтреснутым голосом ответил ей нежданный гость. – А ты чего здесь делаешь?

– Я… – Девушка чуть помедлила с ответом. – Я здесь живу.

– Я – тоже, – решительно произнес он и, отодвинув ее плечом, прошел в прихожую, оставляя на натертом до блеска паркете мокрые следы своих грязных и стоптанных ботинок.

– МИ-И-ЛИ-И-ЦИ-И-Я-А!!! – оглушительно и визгливо закричала девушка, выбегая на лестницу. – ГРА-А-АБ-Я-АТ!!! ПА-А-АМАГИ-И-ТЕ!!!

– …МОЛЧИ! – крикнул Кешка и выскочил вслед за ней из квартиры. Сгреб ее в охапку и заволок обратно в прихожую, захлопнув тяжелую, обитую черным дерматином дверь. – Молчи, дура, – повторил он совсем не грозно, а как-то нелепо улыбаясь. – Только милиции мне сейчас не хватает.

Девушка извернулась и хватанула его зубами за палец. Не долго думая, он залепил ей подзатыльник.

– Идиотина! Больно же!

– Пусти меня! Пусти, скотина!

– Дуреха, на хрен ты мне сдалась – грабить тебя? – Он словно уговаривал ее.

– Пусти, говорю!

– Будешь кусаться?

– Буду! – торжественно пообещала девушка.

– Да и черт с тобой! – Ему надоела эта схватка, и он разжал руки, не забыв легонько отшвырнуть девушку в глубь квартиры. – Кусайся!

Девушка шлепнулась на пол.

– Дурак!

– Сама ты дура, – сказал он уже совершенно спокойно.

– Ну говори быстро, чего тебе надо, и – убирайся! – достаточно сурово, как ей самой показалось, произнесла девушка, поднявшись на нога и вооружившись попавшимся под руку веником.

– Уж больно ты грозен, как я погляжу! – усмехнулся мужчина. – А ну давай тапки, – попросил-приказал он. – Чисто у вас слишком.

– Чистослишком не бывает, – буркнула в ответ девушка и вытащила из ящика для обуви домашние туфли бабы Клавы – светло-розовые, с помпончиками, отороченные белым искусственным мехом.

– Здесь чего, музей теперь? – ошалело глядел по сторонам гость.

– Угадал. «Эпохи развивающегося социализма».

– Нормально. Я – Иннокентий, – представился он.

– Катя, – назвалась девушка и продолжала стоять, испытующе глядя на него. Ей почему-то стало жаль этого парня (она рассмотрела, что он не так уж стар и не настолько страшен, как показалось с первого взгляда). Что-то было в нем – разбитое и растерзанное, – заглушающее все опасения и брезгливость, но вызывающее сострадание.

– Тут же коммунальная квартира была! Я с матерью вот в этой комнате жил, – указал он на дверь слева.

– Может быть, – согласилась Катя. – Но теперь здесь живет Клавдия Николаевна Вологжанина. Табличку читал?

– Читал. А мать моя где? Монахова?

– А-а, – протянула Катя. – Помню, помню, мне бабушка рассказывала. Она въехала сюда в шестьдесят седьмом году, когда еще работала в райкоме партии. Раньше здесь коммуналка была. Но ее расселили, чтобы улучшить жилищные условия партийного работника. Бабушка говорила, что при расселении был какой-то скандал.

Одна женщина не захотела съезжать. Вроде бы это и была Монахова. Ей предложили однокомнатную квартиру в Осиновой роще. Ну и что с того, что за городом? Зато отдельно! И милиция приходила выселять ее, и решение суда в нос ей тыкали, и судебный исполнитель пороги обивал. Все без толку. Уперлась – и ни в какую. Думали-решали. Вызвали «неотложку» из психиатрической больницы, и врачи признали ее невменяемой. Так бабушка оказалась одна в пятикомнатной квартире. Стой, ты куда?..

– Вот, значит, как… – пробормотал Кешка и, как оглушенный, ничего и никого вокруг уже не замечая, поплелся к выходу.

– Да постой же ты!.. Давай я тебя хоть чаем напою!.. – крикнула ему вслед Катя.

Кешка, не отвечая, спускался по лестнице…


* * *

Кешка и не думал о том, что остался теперь без крыши над головой. Все его мысли были заняты другим. Где сейчас мать? Что с ней? Жива ли она вообще? Он ехал в указанную Катей психиатрическую больницу, проклиная свою несложившуюся жизнь, ругая себя последними словами и моля Бога о том, чтобы все обошлось. Ведь не навечно мать в психушке! Она поправится, ее выпишут. С жильем что-нибудь придумается. И заживут они вместе – спокойно и счастливо, – как было в далеком пятьдесят втором году, когда они переехали из Польши в Ленинград и отец еще не начал пить…

На проходной, объяснив вахтеру, что ему нужно, Кешка миновал «вертушку» и прошел к нужному корпусу. В нижнем холле его встретил дежурный медбрат. Мужичище двухметрового роста и полутораметровой ширины. Грязный, некогда бывший белым халат его готов был расползтись по швам. А из-под закатанных рукавов видны жилистые волосатые руки. На внешней стороне правой кисти кривая наколка «Катя». Кешка на сёкунду вспомнил о девчонке, встретившей его на Лиговском, 56. С этим громилой она вряд ли знакома.

– Вы к кому? – задал традиционный вопрос медбрат, дыхнув на Кешку устойчивым перегаром.

– К Монаховой, – неуверенно произнес он, все еще надеясь, что произошла ошибка и его мать не лежит в этой долбаной психушке.

– А вы ей кто? – вновь задал вопрос громила.

– Сын, – севшим голосом проговорил Кешка.

– А-а! – протянул тот и расхлебенил рот в идиотской улыбке. – Бах, значит. С гастролей вернулся.

– Какой Бах? – уставился на него Кешка.

– Иоганн Себастьян! Хо-хо-хо! – зарокотал тот и двинулся к зарешеченной двери, за которой располагались палаты. – Щас вызову! Хо-хо-хо!

Кешка тем временем осмотрел холл. По углам стояли здоровенные пальмы в деревянных бочках с землей, а между ними был втиснут старый диван с потрескавшимися деревянными подлокотниками и изрезанным дерматиновым покрытием сиденья и спинки. Он опустился на диван, не в силах больше сдерживать дрожь в коленях.

Медбрат появился через пять-шесть минут, ведя перед собой совершенно незнакомую старую женщину. Кешка даже воскликнул мысленно: «Ошибка! Не моя это мать!»

Но когда те приблизились, он с ужасом разглядел в ней знакомые с детства черты. Да, эта старуха с выцветшими и выплаканными глазами, взлохмаченной головой и морщинистыми обвисшими щеками – его мать. Руки женщины мелко тряслись, а голова непроизвольно ходила из стороны в сторону, наподобие стрелки метронома. На ней был полинялый неглаженый халат, рыже-коричневые чулки с растянутыми резинками, а оттого сползшие до щиколоток, и жесткие казенные тапки из кожзаменителя, какие до сих пор обычно выдаются в госбольницах.

– Вот он, Бах твой! – пророкотал медбрат и подтолкнул женщину к Кешке.

Тот не в силах был даже подняться с дивана. Так и остался сидеть, беззвучно хлопая ртом, как выброшенная на берег рыбина.

– Иоганн! – еле слышно вымолвила старуха и упала перед Кешкой на колени, уткнувшись

иссушенным, заострившимся личиком ему в ноги. – Ты вернулся ко мне, Иоганн! Ницца! Париж! Вена! Расскажи мне о Венской опере, сынок! Как тебя принимали нынче? – Старуха подняла на Кешку свои глаза, и ему стало страшно.

– Мама!!! – вскрикнул он, хватая ее за хилые плечи и усаживая с собою рядом. – Мамочка! – По лицу его покатились слезы. – Это же я, Иннокентий! Ты узнаешь меня? МА-А-МА-А!!!

– Хмы-ик! Ладно, поворкуйте! – Медбрат отошел в сторону. – Ты того, не особо, – обратился он к Кешке. – А то она щас как разойдется – туши свет, сливай масло. Бах, етишкин корень! Хо-хо-хо!

– Мамочка! – продолжал молить Кешка. – Это я – твой сын! Очнись же!

– Ты – мой сын! – гордо произнесла безумная старуха, расправив, насколько могла, плечи и надменно взглянув на громилу, курившего в сторонке и не спускающего с нее глаз. – Ты – величайший из великих! Иоганн Себастьян Бах! Весь мир гордится тобой! И я тобой горжусь, сын мой!

– Во дает! – вновь ухмыльнулся медбрат.

– Заглохни, сука! – не выдержал Кешка.

– Чего-о?! – обалдел тот от неожиданности.

– Заткнись, сказал, а то жопу на две части порву! – рассвирепел Кешка.

– Я те порву щас. – Разминая кулаки, тот двинулся на него огромной грозовой тучей. По всему было видно, что шутить он не собирается.

Кешка вскочил на ноги и приготовился к драке. Старуха моментально уловила изменения в обстановке и тоже занервничала.

– Это мой сын! – громко вскрикнула она. – Он великий композитор!

Медбрат тем временем вплотную приблизился, к Монахову. Кешка замахнулся, чтобы нанести ему удар, но тот ловко перехватил Кешкину руку и вывернул ее за спину.

Кешка закрутился в его лапищах, словно вошь на гребешке, но справиться с детиной ему было не под силу. Тот цепко придерживал его одной рукой, а второй щедро награждал тумаками – то по печени, то по почкам. Выделывая все это, он волок Монахова к выходу.

– Иоганн! – кричала ему вслед мать. – Сынок!

На мгновение Кешке удалось обернуться. Из отделения к матери уже подбежали санитары и натягивали на нее смирительную рубашку. А она все кричала, все звала его.

– Мама!!! – в последний раз дико заорал Монахов перед тем, как быть вышвырнутым за двери.

А уже на улице до его слуха донеслось:

– КЕ-Е-ШЕ-Е-НЬКА-А!!!

Он вновь рванулся в холл, но с лету наткнулся на четверых санитаров, которые мгновенно парализовали его болевыми приемами и потащили к проходной.

– Степаныч! – рявкнул один из них вахтеру, когда они с трудом протаскивали Кешку через узкую вертушку. – Ну ты охренел совсем! Кого сюда пускаешь?!

– А чего? – хихикнул тот. – Самое то!

– Пошел! – крикнул тот же санитар, но уже не вахтеру, а Кешке.

Вчетвером они без труда отправили тело Монахова в короткий полет. Оторвавшись от земли, Кешка через какие-то доли секунды шмякнулся на асфальтированный тротуар.

– И чтоб ноги твоей!.. – крикнули с проходной и захлопнули дверь.

Полежав так немного, он со стоном, поднялся. Голова кружилась, слегка подташнивало. С ненавистью глянув на проходную психиатрической больницы, он перевел взгляд на тормознувшую возле него черную «Волгу». Правая передняя дверца отворилась, и из салона чуть, высунулся человек, при виде которого Иннокентий Монахов едва не потерял сознание.

– Ушиблись? – участливо и мягко спросил Иван Иванович Багаев.

– М-м! – сжав зубы, издал Кешка нечленораздельный звук.

Все происходящее было похоже на липкий, ни на секунду не прерывающийся кошмар. Освобождение из колонии оказалось лишь чисто формальным актом.

<p>Хабаровский край, Верхнебуреинскнй район</p>

…По весне река. Бурея взбеленилась, вздымая многометровыми торосами ставший ноздреватым и потрескавшимся лед. Красно-бурые и ледяные даже в августовскую жару, не говоря о раннем апреле, воды ее мощно двинули с севера, грозясь стереть с лица земли все, что попадется им на пути. А на пути был ветхий деревянный мост, который берегли местные люди пуще всего прочего.

Из Чегдомынского шахтоуправления прибыла бригада взрывников, заложившая динамитные шашки в торосах перед мостом. Направленный взрыв должен был раздробить ледовые глыбы на мелкие части, облегчив таким образом силу давления на опоры моста.

Мероприятие почтили присутствием и Устимыч с секретарем Ургальской парторганизации. Они прикатили в парторговском «газике» и сидели под брезентовым пологом машины, попивая из термоса горячий чаек, настоянный на лимоннике и элеутерококке – ближайшем родственнике жень-шеня.

– Глянь-кось! – кивнул Устимыч в сторону моста, где взрывники уже завершили закладку шашек и заняли позиции в укрытиях. – Щас громыхнет.

До взрыва оставались считанные секунды, когда Соленый выбрался из-за руля и побежал к ним.

– Погляжу поближе! – крикнул он на бегу председателю сельсовета.

– Ох, шальной! – покачал тот головой.

А Соленый тем временем уже плюхнулся на живот прямо в сугроб рядом с бригадиром взрывников.

– Ты чавой, Платон Игнатьич? – удивленно и испуганно вперился тот в него взглядом. – Сейчас как ёхнет – костей не соберешь!

– Извиняй, Силантьич! – миролюбиво отвечал Соленый. – Я чуток ближшей, штоба виднее было.

– Рвануло ба табе по мудям, знал ба, как во-но – ближше! – незлобиво продолжал тот поругиваться.

В это время оглушительный взрыв потряс онемевшую за долгую зиму тайгу, сдувая одним махом брылы снега, нависшего на ветвях деревьев, и поднимая на крыло всех окрестных сорок.

– Вот так силища! – восхищенно округлил глаза Соленый, когда звуки взрыва утихли и их сменил не менее оглушительный треск двинувшегося льда.

– А ты как думал? – не без гордости за свое ремесло глянул на него бригадир взрывников.

Когда взрывные работы были завершены, люди собрались в машине секретаря парторганизации.

– Слышь, Прохор Силантьич, – произнес Соленый, протягивая бригадиру жестяную кружку с обжигающим чаем, в который не забыли плеснуть медицинского спирта. – А до хрена ли у тебя того динамиту?

– И до хрена, и выше, – был ответ.

– Вот я и думаю: мне тожь нужон, – проговорил Соленый.

– Табе на штой?

– А хучьбарыбеху по осени глушить на Бурее!

– Вот по осени и приходь, – хитро прищурился прижимистый взрывник. – Тама поглядим-тить.

– Ну уморил! – развел руки Соленый. – Ты до осени и про уговор-то забудешь напрочь. Нет уж, давай так: коли не жалко, отвесь чуток. А коли жаба душить – ешь его сам с солью! – последнюю фразу Соленый произнес, как бы немного обидевшись.

Мужику стало неловко. Он поерзал-поерзал на кожаной седушке «газика» да и сдался.

– Лады! Черт с тобой! Забирай сабе все, что сягодняй осталося!

– Эк расщедрился! – удивился даже Устимыч.

– А чавой? Хорошему человеку – ни в жисть не жалко!

Забрал тогда Соленый приличное количество динамита и припрятал его в укромном месте – том самом, где много лет назад убил несчастного промысловика. Там же оставался на хранении принесенный с зоны автомат Калашникова – в целости и сохранности, тщательно смазанный и обернутый добротной рогожей. Патроны к нему были обложены промасленной бумагой…


* * *

Узнав от секретаря Чегдомынского райкома, что в четверг, то бишь через два дня, ожидается прибытие инкассаторов с зарплатой и премиальными для работников шахтоуправления, Соленый принялся активно готовиться к встрече «дорогих» гостей.

– Далеко собрался, Платон? – спросил его Федор Устимович, когда он садился за руль своего «газика» и хотел было уже рвануть на всех парах от избы сельсовета.

– Недалече, – как мог беззаботно ответил Соленый. – К Лиственному прокачусь.

В поселок Лиственный, расположенный в получасе езды от Ургала, бывший бригадир лесопилки и нынешний секретарь парторганизации наведывался частенько за парным молоком – «подлечить кишки». И потому Устимыч ничуть не удивился.

– А-а! Ну валяй с Богом. Тока к темну поспей, повечеряем вместе. Табя жонка моя звала сягодняй.

– Непременно буду! – с улыбкой ответил Соленый, соглашаясь на званый ужин в доме хлебосольного Федора Устимыча.

А через час с небольшим он уже подруливал к той самой мари, на которую случайно вышел впервые весной тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.

К самой избушке приближаться не стал, чтобы не оставлять на мягком мху следы протекторов. Оставил машину в стороне, среди деревьев, и шел еще пешком минут пятнадцать.

Избушка убитого десять лет назад Соленым Платона Игнатьевича Куваева прогнила и покосилась без присмотра и ухода. Она почти по самое окошко вросла в марь и, казалось, лишь чудом держится еще на этой сгнившей земле. Все вокруг – и нетронутый мох, и разросшийся кустарник, и отсутствие каких-либо тропинок – свидетельствовало о том, что гостей не было давненько. Лишь сам Соленый приезжал сюда по весне – чтобы запрятать динамит, перебрать, почистить и заново смазать автомат.

Все находилось в идеальном порядке. Он бережно переложил кубики с динамитом, проверил взрыватели, разобрал, протер и вновь собрал автомат, убедившись, что ударно-спусковой механизм не подведет в самый ответственный момент, снарядил магазин и все это погрузил в свой «газик».

Спустя некоторое время Соленый мухой пролетел через Лиственный, прихватив там бидон с молоком, и затем поспешил в Ургал. Начало смеркаться, и его уже давно ждали в доме председателя сельсовета.

– Ну наконец-то! Проходи, Платон Игнатьич! – радушно встречала его на пороге хозяйка.

Стол ломился от яств, и Соленый с Устимычем, не томясь более, разлили самогон по стаканам. Правда, в сельмаге теперь продавались водка и питьевой спирт. Даже настоящее вино «Агдам» стоимостью в два рубля двадцать копеек стояло на прилавке! Но они всему перечисленному предпочитали старый и проверенный напиток местных старожилов – «брусниковую».

<p>Ленинград</p>

Иван Иванович Багаев спецрейсом прилетел из Москвы в Ленинград. На свидание с Иннокентием Монаховым. Если, конечно, допустимо называть свиданием встречу вербовщика со своим человеком[64], числящимся в анналах агентурного отдела под псевдонимом Голубь. Почему именно Голубь? Наверное, сам майор Багаев не смог бы вразумительно ответить на этот вопрос. Так сложилось. Да и какая разница? Главное, что Кешка по-прежнему находился у него на крючке.

Конечно, он мог еще в лагере сообщить Монахову, что их, так сказать, сотрудничество не окончится после освобождения последнего из-под стражи. Но не сказал. Иннокентий вышел на волю в полной уверенности, что он искупил свою вину перед государством и народом и теперь совершенно свободен.

«Рано пташечка запела! – думал о себе Монахов. – Как говорится, коготок увяз – всей птичке звиздец. Ты расслабился в своем Ленинграде. Вон как кричал от счастья на Московском вокзале: „Я люблю тебя!» Ну на квартирку к себе сбегал – огорчился, что мамашку в дурдом определили. В психбольницу смотался. Тоже впечатления ниже среднего. Мамка никакая. Санитары уроды. Тротуар грязный. Рожей-то ох как больно… И вдруг откуда ни возьмись – майор Багаев собственной персоной, среди такой грязи и – весь в белом! Ну не в белом… Один хрен, никуда ты от него не денешься».

…Они сидели в малогабаритной однокомнатной квартирке на улице Вавиловых. В кухне. За столом. Вдвоем. На столе была разложена закуска и стояла наполовину опустошенная бутылка водки. Вторая – пустая уже – валялась рядом с мусорным ведром под раковиной. Две полные и нераспечатанные ждали своего часа на подоконнике.

– Здесь будешь жить. Пока что, – сказал Иван Иванович. – Когда расселяли вашу квартиру на Лиговке, Вологжанина добилась, чтобы тебя выписали. Мать – в психушке, ты – в зоне. Все прошло гладко. Так что живи пока здесь, а там разберемся.

– Чья это хата? – спросил Кешка.

– Служебная. Но ты, не беспокойся. Никто тебя отсюда не выкинет, если будешь себя хорошо вести. Я ведь так понимаю, что крыши над головой ты всё равно не имеешь.

– На кой хрен я вам сдался? – Кешка заглотил полстакана водки и закусил соленым огурцом из банки. – Я же отсидел уже. Чего вам еще от меня нужно. Я ж за кумом[65] отработал все, что вы просили.

– Никто тебя ни о чем не просил, Монахов. В свое дерьмо ты сам вляпался. Но я сейчас не об этом с тобой хочу поговорить. То, что в зону ты угодил по глупости, а не по злому умыслу, – факт. Не повезло, можно сказать. Тут, как говорится, у каждого своя судьба. И никуда от нее не денешься. А погубил ты себя тогда, когда согласился бежать из лагеря с Соленым, не так ли? Ну скажи, не случись этого, вся твоя жизнь сейчас по-другому бы повернулась, так?

Кешка кивнул, а Багаев продолжил свою мысль:

– Вижу ведь: смотришь ты на меня и удавить хочешь. А за что? За то, что я ворам и убийцам типа Соленого воли не даю? За то, что ловлю негодяев и сажаю их за решетку? За то, что помогаю добрым людям спокойно жить?

– Не надо, майор! – отмахнулся Монахов. – Вы говорите сейчас о высоких материях… Вспомните, как я к вам попал. Какими методами вы заставили меня работать на вас. Что-то не вяжутся ваши рассуждения о морали и нравственности с вашими поступками.

– Есть противоречия, согласен, – мотнул головой Багаев, наливая в стаканы водку. – Но вот скажи, стал бы ты мне помогать, обратись я к тебе по-хорошему, по-человечески? Пришел бы к тебе и попросил: окажи, гражданин Монахов, любезность, подсоби развалить в зоне преступные группировки! Что бы ты мне ответил? Да послал бы ты меня куда подальше!

– Точно. Послал бы, – согласился Кешка.

– А раз так, подскажи ход, как мне поступать? Уговаривать тебя без толку было. Ты помнишь, я пытался это делать. Ты не пошел на контакт…

– Хорош контакт! В стукачи записали!

– Угомонись. Ты так ничего и не понял. Не видел я в тот момент другого выхода. А в зоне порядок навести – край как нужно было. Любой ценой. Чтобы не допустить еще большего зла.

– Что ж, выходит, цель оправдывает средства? – горько усмехнулся Монахов. – Дорого же мне обошлась ваша цель.

– Не напирай! Сам знаю, что не прав был. Теперь, через десять лет, вижу. А тогда думал, все средства хороши…

– От меня-то чего хотите? – хмуро посмотрел на него Монахов.

– Помоги мне. А я помогу тебе…

– А я что, прошу у вас помощи?! – вспылил Кешка.

– Не глупи, – вполне миролюбиво произнес Багаев. – Посмотри вокруг. Ты остался один. Ни родных, ни друзей. Кому ты сейчас нужен? Корешам блатным? Не сомневайся, они на тебя выйдут. Они-то не упустят возможности поиспользовать тебя на полную катушку, а потом выбросить, как рваный гондон… извини, конечно, за сравнение. Конечно, если думаешь оставаться с ними, – твое дело. Но рано или поздно тебя вновь посадят. Нужна тебе такая жизнь?

– Можно подумать, вы мне сейчас предлагаете райские кущи! Не смешите меня, гражданин начальник!

– Я предлагаю тебе помощь. На взаимовыгодных условиях.

Иван Иванович не повышал голоса и не пытался давить на Монахова. Он спокойно излагал свои мысли. Но каждое слово било Кешку по голове паровым молотом.

– С постановкой на учёт, оформлением соответствующих документов и всем таким прочим я помогу, – продолжил Иван'Иванович. – От тебя требуется лишь точное выполнение всех моих распоряжений. Да, деньги! – Он вынул из внутреннего кармана пиджака приличную пачку двадцатипятирублевых купюр, завернутую в расчерченный лист бумаги. – Распишись вот здесь.

Деньги перешли к Кешке, а платежная ведомость с учетным грифом «Оперативные расходы» вернулась в карман к Багаеву.

– Сейчас мы обсудим с тобой порядок наших встреч и контактов. Я дам тебе несколько номеров телефонов. Ленинградских и московских. Договоримся об условных фразах, паролях и секретных кодах…

– В шпионов играете, – хмыкнул Монахов.

– Я учу тебя работать, – спокойно ответил ему Иван Иванович. – И от того, как ты научишься, будет зависеть вся твоя дальнейшая жизнь. Не хочется терять тебя… раньше времени.

– Заботу проявляете?

– Делаю свое дерьмовое дело, насколько ты понимаешь. И знаешь что. – Он разлил по стаканам водку, предлагая жестом Кешке выпить. – Не будем возвращаться к старой манере взаимоотношений. Я имею в виду то, как мы с тобой разговаривали там, на Дальнем Востоке. Предлагаю партнерство. Ты мне оказываешь кое-какие услуги, а я тебя не оставляю в беде, если что. А вместе мы – поведем непримиримую борьбу с преступностью и правонарушениями! – Последнее прозвучало с едва заметной долей иронии. – Да пойми ты! Каждый в этом мире делает то, что делает! Вор – ворует! Милиция – ловит! Ты вор?

Кешка отрицательно замотал головой.

– Значит, помочь мне просто обязан…

<p>Хабаровский край, Верхнебуреинский район</p>

Вычислять маршрут движения инкассаторской группы Соленому не пришлось. Как «все дороги ведут в Рим», так и в окрестностях верховий реки Бурей все тропинки, тропы и таежные дороги, тянущиеся с юга на север через пологие сопки, непролазные мари и девственные смешанные леса, непременно приводят к шахтерскому поселку городского типа Чегдомын.

Для осуществления своего замысла он выбрал идеальное место. Дорога здесь круто шла под гору и затем вновь ползла вверх. Лошадей, запряженных гружеными телегами, на этом отрезке пути приходилось тянуть под уздцы, а машины переводились на пониженные передачи и, натужно урча моторами, медленно тащились вперед, то и дело пробуксовывая. Обойти этот участок не представлялось возможным – за густым лесом, подступающим к самой дороге, начиналась многоверстная топкая марь.

Соленый трудился долго и старательно, укладывая взрывчатку. Не на спуске и не в самой низине, а в том месте, где дорога шла вверх. Справившись наконец с поставленной задачей, тщательно замаскировал следы повреждения проезжей части.

Оглядевшись, он приметил совсем рядом у дороги дерево, что называется, в три обхвата, но прогнившее изнутри и в результате поваленное ветром. Подточенные гнилостью почвы, корни его были вывернуты на поверхность и теперь напоминали гигантского осьминога, раскинувшего свои щупальца во все стороны, как бы с желанием ухватить любого, кто только окажется в пределах досягаемости. Лучшего укрытия и придумать было невозможно.

Соленый оборудовал себе здесь рубеж открытия огня, если выражаться профессиональным военным языком. Изрытая колдобинами лента дороги просматривалась великолепно, и он мог еще издали засечь приближение инкассаторов.

Деньги ему нужны были позарез. Много денег. Чтобы справить себе надежные документы и рвануть отсюда подальше. Надоело вздрагивать от малейшего шороха и пугаться собственной тени. Ведь если внешне секретарь парторганизации Ургала лже-Куваев лже-Платон лже-Игнатьевич выглядел сильным и ни перед чем не пасующим мужиком, то внутри Соленый постоянно трясся от дикого страха. Самому себе он виделся жалким, загнанным в угол зверьком, дни которого сочтены, и весь вопрос лишь в том, когда его отправят на заклание…

Автомобиль появился на спуске в тот момент, когда Соленый едва успел окончить свои приготовления. Это был обыкновенный УАЗ-452, именуемый в просторечии «санитаркой». Взрывчатка на дороге была готова к сработке, и от нее, припорошенный пылью и засыпанный листвой, тянулся огнепроводный шнур. Автомат лежал перед Соленым с передернутой затворной рамой. Патрон был загнан в патронник, а оставшиеся в магазине тоже ждали своего часа. Сам налетчик притаился за толстыми корнями дерева, приготовив спичечный коробок. К концу шнура он привязал ниткой несколько сложенных вместе спичек, чтобы в нужный момент чиркнуть ими по серной боковине коробка. Тут важно с точностью до секунды рассчитать время горения шнура. Взрыв должен произойти, когда машина начнет карабкаться на подъем.

Соленого поначалу немного смутил тот факт, что «санитарка» появилась за час до расчетного времени. (Имея какие-никакие связи и знакомства в районе, он ненавязчиво поинтересовался этим вопросом.) Но размышлять было некогда. Вот УАЗ уже поравнялся с поваленным деревом, и Соленый поджег огнепровод. Тот тонко зашипел, и искра метнулась к заложенной на подъеме взрывчатке.

Сотворенный на Ульяновском автомобильном заводе, УАЗ наглядно демонстрировал, что МЫ лишь «в области балета впереди планеты всей». Мотор его хрипел и кряхтел, чтоб не сказать другого, менее приличного слова, колеса проворачивались. Подъемчик оказался тяжеловат, и преодолевать его стоило водителю невероятных усилий. Втыкая пониженные передачи одну за другой, то притормаживая, то добавляя газу, он двигал свой фоб на колесиках в сопку.

Когда машина с натужным тарахтением проезжала мимо, Соленый успел заметить, что кресло рядом с водителем свободно. Трое же расположились в пассажирском салоне. Их лица не просматривались, так как сползающее за верхушки лиственниц солнце светило уже не так ярко, а деревья к тому же бросали на дорогу густеющие с каждой минутой тени.

Мощный взрыв прозвучал как раз тогда, когда УАЗ предпринимал очередную попытку взобраться в сопку. Соленому показалось, что машина была не тяжелее картонной коробки, так ее подбросило, перевернуло в воздухе и разорвало на части. Взрывной волной вышвырнуло из салона одного пассажира. Второй вылетел почти синхронно через оторванную детонацией двустворчатую заднюю дверцу. Остальные, по-видимому, были убиты мгновенно.

Обломки «санитарки» рухнули, охваченные пламенем, и Соленый с автоматом на изготовку бросился к ним – разыскивать мешки с деньгами. Но… денег не оказалось. Нет, они не сгорели в пламени. Их просто не было как таковых. Потому что ехали в УАЗе вовсе не инкассаторы.

Убедившись окончательно в постигшей его неудаче, Соленый поторопился отбежать в сторону от горящих останков. Ему повезло. Он едва успел укрыться за стволом того же поваленного дерева, как взорвался бензобак.

Двое же выброшенных взрывом пассажиров начали приходить в себя. Они были низкорослы и худощавы, желтокожи и узкоглазы. Скорее всего, корейцы.

Соленый слышал от секретаря Чегдомынского райкома партии о том, что в их районе начинают лесоразработку многотысячные бригады южнокорейских лесорубов. Так называемая Народно-трудовая Армия Кореи, а по сути дела ссыльные подданные великого солнцеликого кормчего, обреченные на долгие годы нищенского существования. Впоследствии многие сотни их найдут в тайге свои могилы. Вымирая как мухи от обморожений, цинги, тифа, туберкулеза и дистрофии, они все равно. будут до хрипоты прославлять своего несравненного вождя и неоспоримую верность его политики государственного строительства.

Вот и у этих двоих Соленый заметил на лацканах пиджаков круглые пластмассовые значки с портретом вождя. Другое дело, что на лесорубов они никак не походили. Костюмы на них были весьма и весьма приличные. И белые сорочки. И галстуки. И туфли на ногах кожаные. И руки холеные…

Соленый заметил, что один из оклемавшихся корейцев сунул правую руку под полу пиджака, лежа еще на земле и не поднимаясь на ноги. Что означал этот жест, Соленому объяснять было не надо.

Достать из плечевой кобуры пистолет кореец так и не успел. Короткая автоматная очередь пригвоздила его к пыльной дороге. Второй кореец даже не пытался оказать сопротивления. Он лежал на спине, широко раскинув руки-ноги и приподняв трясущуюся от не прошедшего еще до конца шока голову. Взгляд его молил о пощаде, но произнести что-то вслух он был не в силах. Лишь таращился на Соленого, который медленно приближался к нему, все более и более переполняясь лютой злобой.

План Соленого рухнул. Он не дождался инкассаторской машины. А вместо нее взорвал эту, нафаршированную узкоглазыми тварями, коих и за людей-то не считал и которые не имели в своих карманах, наверное, даже рваного рубля.

Бешенство его в ту минуту не имело предела. На какое-то время он даже забыл об опасности быть застигнутым случайными свидетелями на месте совершения преступления. Им завладело необузданное звериное стремление стереть несчастного с лица земли (да простят меня звери, не способные на изощренную человеческую жестокость).

Приблизившись к лежащему на спине корейцу, Соленый холодно глянул ему в глаза, медленно, как бы нехотя, поднял автомат в одной руке и, направив срез ствола в грудь застывшего от ужаса человека, нажал на спусковой крючок. Оружие плясало в его руке, плевалось смертельным пламенем и отхаркивало в сторону выгоревшие гильзы до тех пор, пока магазин не опустел.

Почти неслышный после оглушающего треска выстрелов щелчок дал понять Соленому, что патроны иссякли. Грудь убитого была размолота свинцом в жуткий фарш, в страшное месиво. Соленый вытер со лба пот, отшвырнул автомат и, развернувшись, пошел прочь. Сделав шага три, он вдруг остановился, посмотрел через плечо на только что расстрелянное тело, порывисто вернулся к нему и, задыхаясь от собственной ярости, принялся пинать его ногами. На всю тайгу орал матом, рычал, выл и – бил; бил, бил…

Обессилев, сел рядом. Дышал глубоко и хрипло, искоса глядя на то, что всего несколько минут назад было человеческим телом.

Невольно взгляд его зацепился за черный бархатный мешочек, который валялся прямо в луже крови. Мешочек был крепко затянут посеребренной тесьмой, и внутри его что-то находилось.

Протянув руку, Соленый взялся за тесьму и развязал ее, предварительно подставив ладонь. Из мешочка в руку высыпалась горсть сверкающих ярким пламенем даже при тающем вечернем солнце камней. В том, что это бриллианты, у Соленого не было никаких сомнений. А потому дыхание у него на несколько секунд участилось, во рту стало сухо, а ладонь, на которой теперь лежали камни, вспотела. Сколько их? Двадцать, сорок, шестьдесят? Сколько они могут стоить? Наверняка целое состояние, могущее обеспечить безбедную, мягко говоря, жизнь до самой старости и еще дольше. Но откуда такое богатство у каких-то недоношенных желтых обезьян?..

Соленый, сделав над собой усилие, разжал ладонь. Камни вновь засверкали. Да так, что от их блеска можно было ослепнуть. А если и не от блеска, то от сознания того, что теперь всем этим сокровищем владеешь ты. Среди камней заметно выделялся один, величиной почти с голубиное яйцо и напоминающий его по форме. Остальные были несколько мельче.

Соленый взял камень и долго рассматривал его.

– Красавец ты мой! – восхищенно и даже ласково шептал он, поглаживая искусно ограненную поверхность бриллианта.

Лишь вспугнутая кем-то и поднятая на крыло таежная птица, пролетевшая неожиданно над самой его головой, вернула ему чувство осторожности и напомнила, что давно пора уносить отсюда ноги. Он шагнул было к первому, убитому короткой очередью, чтобы обыскать его. Может, и у него такой мешочек? Но потом передумал, решив, что дважды такое счастье не выпадает и второго мешочка вообще не существует в природе.

Сложив камни обратно в бархатную упаковку и спрятав их у себя под одеждой, Соленый заторопился в путь. Плевал он на инкассаторов! Нужно было отмахать пешедралом почти три километра до того места, где он оставил свой «газик», затем пулей лететь в Ургал. Но как теперь быть с бриллиантами?..

<p>Информация по делу Соленого</p>

Взорванная на таежной дороге автомашина и убитые граждане Кореи, среди которых оказался директор одного из леспромхозов Народно-трудовой Армии, были обнаружены спустя час с небольшим после того, как оттуда исчез Соленый, прихвативший бриллианты. По тому же маршруту следовала машина с инкассаторами, которым неслыханно повезло, что Соленый отстрелялся на корейцах. Они и сообщили о несчастье сразу по прибытии в Чегдомын. Оттуда к месту происшествия срочным порядком вылетела на вертолете оперативно-следственная группа.

С учетом того, что потерпевшими оказались иностранные подданные, к делу подключилось территориальное управление КГБ СССР. Результаты осмотра места происшествия и последующая экспертиза были ошеломляющими.

На шее одного из – корейцев (которого Соленый пристрелил первым и не захотел потом обыскать) был обнаружен привязанным небольших размеров мешочек с драгоценными камнями. Эксперты уже при первом же осмотре дали заключение, что это чистейшей воды бриллианты. А баллистики в хабаровской лаборатории установили, что автомат Калашникова, найденный неподалеку, – тот самый, с которым десять лет назад бежал из зоны рецидивист Данил Солонов по кличке Соленый. Дактилоскопия говорила о том, что из автомата стрелял именно он. И не побоялся оставить свои отпечатки! Значит, был уверен, что удается уйти. Уйти далеко.

Появившийся так неожиданно и через столько лет, Соленый поднял на hofh все правоохранительные органы края. Рецидивиста немедленно объявили во всесоюзный розыск. Обнаруженные у потерпевших бриллианты вывели оперативников на информацию, из которой следовало, что у убитых граждан Кореи был похищен камень, представляющий собой национальную культурную ценность. В денежном эквиваленте его стоимость могла бы быть определена в. размере нескольких миллионов долларов. Но деньги – ничто по сравнению с истинным значением камня. Такие экземпляры, как утверждали в один голос ведущие специалисты, попадаются во всем мире не чаще одного раза в сто лет. В том, что бриллиант находится теперь в руках Соленого, никто не сомневался. Но продвижению расследования эта догадка не помогала.

Усиленно отрабатывалась версия, по которой Данил Солонов был непосредственно причастен к махинациям с незаконным приобретением драгоценностей на территории Советского Союза и последующей их переброской за границу. Все силы поиска были брошены на корейские леспромхозы, в Приморский и Уссурийский края, а. также в Амурскую область. Предполагалось, что рецидивист тесно связан с корейскими контрабандистами. Разрабатывалась и версия, что убийца действовал по чьему-то приказу. Термин «заказное убийство» в те годы еще не употребляли, но признаки оного встречались оперативникам не так уж и редко. Таким образом бриллиантовая нить потянулась к дальневосточным границам. В результате силами КГБ, военной контрразведки и разведотделов пограничных комендатур был выявлен коридор, по которому бриллианты уходили за границу. Канал утечки перекрыть удалось. Но Соленый вновь словно в воду канул.

Никому и в голову не приходило, что нужно искать его у себя под носом. А престарелый, но до сих пор не ушедший в отставку старшина-участковый исправно снабжал секретаря Ургальской парторганизации сведениями о том, как идут поиски «того самого беглого зека». И пусть эта информация была скудна, поскольку участковый не министр внутренних дел, она вызывала в душе Соленого все возрастающую тревогу. ИЩУТ. ЕГО ИЩУТ. Рано или поздно могут найти. Значит, нужно поскорее рвать отсюда когти…

<p>Ленинград. Главное управление внутренних дел</p>

«…Ни-ког-да! И настоятельно рекомендую вам, Иннокентий Всеволодович, не тревожить нас более!»

– Ишь ты! – воскликнул Иван Иванович. Багаев. Он прикурил сигарету, хлебнул из фарфоровой чашки обжигающего ароматного кофе и усмехнулся. – Ты погляди на него – «Иннокентий Всеволодович»!

Майор Багаев просматривал расшифровку магнитофонной записи телефонного разговора Иннокентия с Катей. Он временно обжил один из кабинетов в том самом монументальном здании, что многотонным прессом придавило угол Литейного проспекта и улицы Воинова.

Оставив московские служебные апартаменты, Иван Иванович прибыл в Ленинград с одной целью – запустить в работу своего агента.

…По-прежнему во всесоюзный розыск был объявлен рецидивист Данил Солонов по кличке Соленый. С его нахождением на свободе майор Багаев связывал дело об убийстве на Дальнем Востоке граждан Кореи, у которых были обнаружены бриллианты. И хотя Соленый не присвоил себе те камушки, то уж наверняка забрал у убитых тот самый, уникальный экземпляр, о хищении которого докладывали в JVIocKBy дальневосточные сыщики. Другой мотивировки совершенного Солоновым преступления у майора не было.

Чутье подсказывало оперативнику, что именно агент Голубь поможет ему возобновить расследование, зашедшее в тупик. Глубоко внедрившись в среду преступных авторитетов, агент поможет выйти на след Соленого. Если, конечно, повезет…

Телефон в квартире на улице Вавиловых, предоставленной Монахову, прослушивался. Сама квартира была нашпигована скрытыми микрокинокамерами (о видеосъемке наши спецы тогда не мечтали) и подслушивающими устройствами, а вне квартиры за Кешкой велось круглосуточное наружное наблюдение. Результаты этой работы немедленно докладывались майору Багаеву. На то было распоряжение из Главного управления уголовного розыска МВД СССР за подписью министра.

Приезд Багаева в Ленинград и его желание повстречаться с Монаховым были напрямую связаны еще с одной проблемой, не менее важной.

К середине семидесятых годов резко увеличилось поступление в Россию из Средней Азии партий опиумного мака и марихуаны. Ленинград наряду с Москвой, Тулой, Курском, Новосибирском, Свердловском и множеством других городов стал одним из очагов поражения. Профессионалы правоохранительных органов уже давно били тревогу и ратовали за создание в системе МВД профильных подразделений по борьбе с наркоманией и наркоторговлей. Но Центральный Комитет Коммунистической партии дал строгую установку: В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ НАРКОМАНОВ НЕТ И БЫТЬ НЕ МОЖЕТ! Потому что при социалистическом строе классово-невозможно возникновение, а тем более размножение этой заразы. Это У НИХ, на загнивающем Западе, – секс, проститутки, безработные и наркоманы. А У НАС… Как арбузы, полетели головы жаждущих создания отделов и управлений по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

И все же борьба с этим злом велась. Не афишируя. Не привлекая внимания общественности, которая рухнула бы в глубокий обморок, узнав о реальных масштабах всепроникающей наркотрагедии.

Специалистам уголовного розыска, следствия и прокуратуры было ясно как дважды два, что торговлю смертоносным зельем ведут не кустари-одиночки, а прекрасно организованные преступные группы. И вновь натянулись вожжи в руках ЦК. НЕТ В СТРАНЕ СОВЕТОВ ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТИ! В Италии, Америке, Японии – МАФИЯ. А у нас…

Никто не позволял себе набраться смелости и вслух произнести, что же такое творится У НАС.

…В Ленинграде оперативники уцепились за ниточку распространения наркотических веществ растительного происхождения, доставленных из Узбекской ССР. Но нить эта была микроскопически тонка и могла в любую секунду оборваться. Требовалось внедрение в банду своего человека. И тут выбор пал на секретного агента, имеющего оперативный псевдоним Голубь. Не так давно освободившийся из мест лишения свободы, он вернулся в Ленинград.

Достаточно зарекомендовавший себя в уголовном мире, Голубь не вызывал подозрений у криминального контингента. Кроме того, им занимался такой опытный и серьезный человек, как Иван Иванович Багаев. Имело смысл попытаться использовать этого агента в качестве подсадной утки.

В тот самый день, когда Иван Иванович отвез своего подопечного в квартиру на улицу Вавиловых, он и поставил перед Кешкой более чем конкретные задачи, отказаться от решения которых последний никак не мог.

Кешке предстояло обжиться в Ленинграде, заявить преступном)' миру о своем появлении на берегах Невы, втереться в доверие к наиболее авторитетным и выявить среди них лидера наркоторговли. Это – задача-минимум. Все дальнейшие инструкции он будет получать по мере продвижения операции вперед.

– …И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди!.. – В бодром расположении духа Иван Иванович разложил по своим местам документы и принялся внимательно изучать поступившую на его имя служебную корреспонденцию. Песенка вполголоса летела с его губ непроизвольно.

– Разрешите, товарищ майор? – В приоткрытую дверь кабинета заглянул один из сотрудников ГУВД, которому было поручено контролировать группу наружного наблюдения.

Каждого сотрудника в свою бригаду майор Багаев отбирал лично, наделенный соответствующими полномочиями МВД. И этим офицером он был особенно доволен. Аккуратный. Старательный. Работоспособный. Умеющий держать язык за зубами. Последнее качество ценилось особо.

– Что ж так официально, Сережа? – по-простецки обратился к нему Багаев.

Капитан Сергей Ремизов не ответил на вопрос. Потому что знал: майор Багаев лишь с виду рубаха-парень. А чуть расслабишься, допустишь ошибку – семь шкур сдерет.

– Ну проходи, проходи. – Иван Иванович сопроводил свои слова дружеским жестом. – Присаживайся и излагай, что там у тебя новенького?..

Из доклада капитана Ремизова следовало, что «объект», под коим подразумевался Иннокентий Монахов, из дому не выходил, в контакт ни с кем не вступал.

Ремизов не без гордости сообщил, что сотрудники его службы провели разъяснительные беседы с работниками ЖЭКа – слесарями, сантехниками и дворниками, обслуживающими дом, в котором поселился Монахов. Им поставлена задача сообщать о малейших подозрительных действиях объекта.

– А этих-то зачем привлекли?! Вы что, сдурели?! – вскинулся Иван Иванович, ошарашенный чрезмерным служебным рвением подчиненного.

– Для надежности! – вскочил со стула и четко доложил капитан, вытянувшись перед ним по стойке «смирно». – На всякий случай!

– Ну ты даешь! – покачал головой Багаев.

Он замолчал на несколько минут. Нервно закурил и стал расхаживать по кабинету. От двери к окну и – обратно. Капитан Ремизов не смел пошевелиться.

– Серега! – изрек наконец Багаев. – За самодеятельность тебя когда-нибудь уволят из органов к чертовой матери! Ты что себе позволяешь, сукин ты сын?!

Лицо капитана покрылось багровыми пятнами. Нельзя сказать, чтобы он оскорбился на «сукиного сына».

Служить в ГУВД Ремизов попал сразу же после окончания высшей школы милиции, миновав райотдельские задворки и собачью жизнь рядового оперсостава. Помог ему в этом родной дядя – генерал-майор милиции. Но в позапрошлом году дядю отправили на пенсию, и Сергей Ремизов остался без могучей поддержки. Коллеги на Литейном косо поглядывали в его сторону, недоумевая по поводу того, что молодой капитан занимает в управлении аж подполковничью должность. Ни для кого не было секретом, что капитан не нюхал и щепотки горькой доли сыщицкой жизни в низовом звене. Большинство офицеров с Литейного отдали службе в милиции по пятнадцать и более лет. На их фоне Ремизов казался желторотым птенцом. Приходилось лезть из кожи, доказывая окружающим, что ты соответствуешь занимаемой должности.

Жути прибавляло и то, что его сейчас отчитывал не кто-нибудь, а сам майор Багаев, прикомандированный в Ленинград из Министерства внутренних дел.

Багаев, отбирая Ремизова в свою бригаду, и рассчитывал именно на то, что капитан в лепешку расшибется, но выполнит то, что от него требуется. Вот, правда, переборщил немного. Но это дело поправимое. А опыт приходит с годами.

– Виноват, товарищ майор… – глотая подступивший к горлу ком, выговорил капитан милиции. – Больше не повторится…

– Надеюсь, – спокойно уже произнес Иван Иванович. – Немедленно отправишь людей в тот ЖЭК. Пусть объяснят, что произошла ошибка. С кем, мол, не бывает. И» – смотри мне! – чтоб доходчиво втёрли там: Монахов Иннокентий Всеволодович милицию не интересует. Перепутали, дескать, одного человека с другим. Усек? Хорошо. А теперь расслабься и садись. Пообщаемся.

Выдохнув и утерев пот со лба, Сергей Ремизов опустился на стул, чувствуя, что колени продолжают мелко дрожать. Чтобы как-то унять тряску, он свел их вместе и придавил сверху руками.

– Ты чего сложился, как целка? – хохотнул Багаев, прекрасно понимая состояние капитана. – А ну, будь мужиком, возьми себя в руки!

– Есть – быть мужиком! – по-солдафонски рявкнул капитан, чем еще больше рассмешил Ивана Ивановича.

– Ну ладно. – Тот присел на свое рабочее место и повернулся к дверце сейфа. – Для начала выведем тебя из транса. – Он открыл тяжелую бронированную дверь и извлек изнутри бутылку армянского коньяку и две металлические рюмочки крохотного размера.

Коньяк расслабил и разрумянил капитана. Пристально взглянув на Ремизова, Иван Иванович мысленно одобрил свою идею с выпивкой и решил приступать к сути дела.

– Сергей, – серьезно заговорил Багаев, – Министерство внутренних дел возлагает на тебя большие надежды…

У капитана перехватило дыхание. Иван Иванович между тем продолжал:

– Тебе и твоим людям поручена чуть ли не самая важная и ответственная задача – скрытное наружное наблюдение за «объектом». В ходе разработанной операции это наиболее ответственное звено, и ты должен в полную силу показать, на что способен…

Капитан, сидевший на краешке стула, готов был съесть глазами Багаева.

– Я должен знать о каждом шаге «объекта» на протяжении двадцати четырех часов в сутки…

Зардевшийся от усердия капитан с готовностью кивал головой, всем своим видом демонстрируя беспредельную преданность. А Багаев долго и вдохновенно говорил о чувстве долга перед Отечеством, партией и народом. Ну что тут поделать, если на Ремизова эти слова действовали лучше всего! Их встреча длилась почти час. Вогнав в подчиненного приличную дозу патриотизма, Иван Иванович рассудил, что пора подключить и фактор личной заинтересованности.

– Сережа, – вкрадчиво произнес он, – ты хоть представляешь, какие перспективы перед тобой открываются в случае успешного завершения операции?

– Не-а! – честно вырвалось у того.

– Я буду ходатайствовать перед вышестоящим руководством о переводе тебя из Ленинграда в аппарат МВД.

Обещание Багаева являлось совершеннейшей чушью, потому как кадровые вопросы выходили за рамки его компетентности. Но на капитана слова старшего товарища из Москвы произвели неизгладимое впечатление. А майор, чуть пристыдив себя за лукавство, все-таки пришел к выводу, что поступил правильно. Во всяком случае, если этот капитан проявит себя должным образом, можно будет замолвить за него словечко в Главном управлении кадров.

Поняв, что цель разговора достигнута окончательно, Иван Иванович поднялся из-за стола. Тут же, словно на пружине, подскочил и Ремизов.

– Ну все, Сережа! – Майор дружески похлопал его по плечу. – Иди работай.

– Есть, товарищ майор! – Обалдевший от счастья, капитан милиции пулей вылетел из кабинета.

Отпустив капитана, Багаев вызвал к себе сотрудников оперативно-технического отдела и других служб, задействованных в деле. С каждым разговаривал по отдельности. Но суть разговоров сводилась к одному – четкому взаимодействию и полной самоотдаче в ходе проведения крупномасштабной операции. Те же инструкции пришлось выслушать и сотрудникам Управления уголовного розыска города.

Ленинградские сыскари не выразили особого восторга при появлении здесь майора из Москвы. Во-первых, потому что сами неплохо владели обстановкой, навыками оперативно-розыскной деятельности и не нуждались в помощниках со стороны. Во-вторых, потому что Багаев забрал у них материал, практически готовый к реализации. А в-третьих, «человек из министерства» всегда лишний при местном раскладе. Как правило, прикомандированные сверху «на усиление» впоследствии выносят за собой весь сор из избы, дабы выслужиться перед министром. Лишь по прошествии времени местные оперативники признали в майоре профессионала высокого класса.

Иван Иванович Багаев знал, что ленинградским сыщикам не составит большого труда прижать к ногтю наркоторговцев, «разработанных» задолго до его приезда. Но задачи перед Министерством внутренних дел стояли куда более крупные и сложные. Необходимо было не только уличить и арестовать преступников в Ленинграде, но и выявить их связи на всем пространстве Советского Союза. Уничтожить разветвленную сеть целиком и одним ударом.

<p>Хабаровский край, Верхнебуреинский район</p>

Утро выдалось солнечным. Пологие сопки, необъятные просторы марей и остроконечные верхушки подступающих со всех сторон лесов были обласканы щедрыми теплыми лучами и исходили густыми испарениями, замешанными на запахах хвои, начинающего цвести багульника и прелого мха.

Федор Устимович вышел на крыльцо своей избы, собираясь отправиться в сельсовет, где его должен был ждать Николай Иванович Дытюк. Еще вчера они договорились, что вместе на новоургальской машине отправятся в Чегдомын по хозяйственным делам.

– Ух ты! – Устимыч увидал, как по поселку катит «газик» секретаря парторганизации.

Соленый плавно остановился рядом с домом председателя сельсовета и вышел из машины.

– Здорово! – поприветствовал он, подходя к Устимычу.

– Куда в такую рань, Платон Игнатьич? – Он пожал Соленому руку.

– Через Бурею надо, – ответил тот. – В Серегин хутор.

– Да ты чавой! – воскликнул Устимыч. – До Серегина почитай верст тридцать с гаком! А у табя телега без тормозов.

– Доберусь как-нибудь, – сказал Соленый. – Сам же знаешь, дел по горло, а времени с гулькин хрен.

– Ну смотри, паря, будь осторожен. Хотя я ба на твоем месте…

– Ладно-ладно! – отмахнулся Соленый. – Кончай уговаривать. Я слыхал, ты сегодня в Чегдомын намылился.

– Ну, – утвердительно кивнул Устимыч.

– Так надави там на этих бюрократов из МТС. Пусть запчастей к машине дадут. А то ведь, сам видишь, ездить невозможно! Гробанусь не ровен час.

– Типун табе на язык! – перекрестился Устимыч.

– Ну все, – проговорил Соленый, садясь за руль. – Бывай. Я помчался.

– Ни пуха!..

– К черту! – крикнул Соленый, уже захлопнув дверцу и трогаясь с места.

– Огонь-парень: – одобрительно высказался Устимыч.

«Газик» Соленого съехал с горки, на которой раскинулся поселок, и скрылся за поворотом, уходящим в тайгу, за склон сопки. Какое-то время был слышен рев мотора, но и он постепенно стих.

…Дорога до Буреинского моста заняла у Соленого не более двадцати минут.

Река шумно несла свои красно-бурые ледяные воды на Север. Поток был настолько мощным, что казалось, непонятно, каким образом держится на ее пути хлипенький деревянный мостик, соединяющий два обрывистых берега щелястым дощатым настилом с невысокими бревенчатыми перилами.

Уже подъезжая, Соленый остановился. Заглушил двигатель и вышел из машины. Прислушался. Шум воды. Шелест листьев. Пение таежных птиц. Ничего подозрительного. Лишним для него было бы сейчас появление здесь кого-либо из людей. Но – как по заказу – никого не было.

Вернувшись за руль, Соленый завел мотор и не спеша выкатил на мост. Расположив машину чуть наискосок, передним бампером к огороженному борту, он ручным тормозом прекратил движение. Затем выключил тормоз и, не заглушая двигателя, выпрыгнул из кабины на дощатый настил. Осталось лишь обойти «газик» сзади и немного поднатужиться, чтобы толкнуть его вперед.

На холостом ходу и нейтральной передаче автомобиль накатом пошел к перилам и своим весом проломил их. Свободное падение «газика» с моста в бурлящую воду заняло лишь десятую долю секунды. Ударившись о вспененную водную поверхность, он еще несколько мгновений качнулся на волнах, словно не желая тонуть, но, влекомый течением и собственной тяжестью, клюнул носом и быстро пошел ко дну.

Оглядев поврежденное ограждение и удовлетворенно хмыкнув, Соленый еще раз окинул взглядом окрестности и быстро пошел прочь.

Путь его лежал теперь в противоположную сторону от Ургала и Чегдомына.

Пораскинув мозгами, решил Соленый пробираться отсюда не в Москву или Ленинград, а в далекую Среднюю Азию. Там, в Ташкенте, жил один его корешок. Старый знакомый, с которым когда-то очень давно отбывали они срок в Пермской зоне. Координаты его Соленый имел. Правда, времени прошло предостаточно, и корешка того давно могло не быть в живых. Но, как говорится, попытка – не пытка. Доберемся до Ташкента, а там поглядим, что да как. Ташкент – город хлебный.

<p>Ленинград</p>

…Часы показывали без четверти десять, и он рассчитывал успеть в дежурный гастроном, расположенный рядом, на первом этаже соседнего дома.

Выбежав из подъезда, Кешка скользнул взглядом по припаркованным чуть в стороне красным «Жигулям». Но не придал появлению здесь машины особого значения. Мало ли кто из соседей мог оставить ее у дома? И что с того, что в салоне сидят трое? У них свои дела, у Кешки – свои. Будет по сторонам глазеть да слюни пускать – в гастроном опоздает. И тогда точно останется без ужина.

Ему повезло. Гастроном работал.

– Триста граммов «Докторской» колбасы, кусочек «Российского» сыра, пачку сливочного масла, килограмм сосисок, хлеб и бутылку кефира.

Затарившись, Иннокентий направился к дому. Он чувствовал себя совершенно измотанным. Отступили на задний план майор Багаев с его интригами, мрачные воспоминания о зоне, и даже недавняя жуткая встреча с обезумевшей матерью как-то сгладилась. Хотелось тишины и покоя. Хорошо, хоть крыша над головой имеется. Спасибо Багаеву… Зар-р-раза! Опять Багаев. Всюду он. И в зоне, и на свободе…

– Привет, кореш… – В полутьме подъезда, куда Кешка ступил с улицы, прозвучал голос, заставивший его коротко вскрикнуть и шарахнуться в сторону.

– А-а!..

– Да ты не ссы, Маруся, я – Дубровский!

Из темного закутка, где были приколочены к стене почтовые ящики, вышел человек. Кешка не знал его.

– Какой Дубровский?! Не знаю никакого Дубровского! – Монахов попытался быстро пройти мимо, вверх по лестнице, но человек преградил ему путь.

– От Бизона. Слыхал?

Эта кличка была Кешке знакома. Еще десять'лет назад Бизон был казначеем воровского общака. Он и организовал тогда переброс в зону денег и морфина. Багаев же обстряпал все таким образом, что будто бы Лелик, продавшийся ментам, сдал Барсука. А деньги и наркотик спас тогда якобы не кто иной, как он, Кешка Монахов. Барсуков и Прибаев при известных обстоятельствах погибли. Следовательно, опровергнуть разработанную оперативной службой версию было некому. Факт оставался фактом: обе посылки остались целы и попали по назначению – на поддержание мотавших срок корешей. Кроме того, на волю немедленно просочилась информация – опять же разыгранная Багаевым, – что именно Монах организовал и возглавил бунт в зоне, за что получил приличный дополнительный срок. Все это не могло остаться вне поля зрения Бизона и иже с ним.

– …Я спрашиваю, о Бизоне слыхал? – повторил свой вопрос человек.

– Может, слыхал, а может, и нет, – как того и требовала обстановка, ответил Кешка. Внутри у него все затряслось; руки готовы были выпустить пакеты с покупками. Он понял: игра началась.

– Ну коли не слыхал – твое дело. Держи! – Человек сунул ему в накладной нагрудный карман сорочки запечатанную пачку болгарских сигарет «Интер» и испарился.

Кешка выглянул из подъезда. Ни его таинственного собеседника, ни красных «Жигулей» не было. Подивившись тому, что он даже не услышал шума двигателя отъезжающей машины, Иннокентий направился в квартиру.

<p>Узбекская ССР. Ташкент</p>

– Хуш келибсиз, урток полковник! Утрин, мархамат! Мана – якши палов! Мана – джуда якши кабоб! Мана – сомса! Мана – кук чой![66]

Сухопарый и торопливый в движениях кореец принимал в своем доме начальника городского уголовного розыска. В тени густых виноградных лоз, на низеньком столе-дастархане, расположенном во дворе просторного частного дома, кроме всего вышеперечисленного были расставлены плоские тарелочки с восточными сладостями, высились горки фруктов и свежих овощей, отдельной стопкой располагались пышные пшеничные лепешки. Чайники были двух видов. Синие и белые. В синие, разрисованные изображениями хлопковых коробочек с золоченым обрамлением, был налит горячий и ароматный зеленый чай. А емкости чисто белых заполняла бесцветная жидкость, именуемая в быту весьма прозаично – водкой.

Полковник, присев на скрещенных ногах, потянулся к белому чайнику и налил из него в пиалу почти до краев.

– Ты откуда, Виталий, так здорово по-узбекски чешешь? – спросил он хозяина на чистом русском.

– Ну вы же, Миркузий Мирвалиевич, по-русски не хуже меня говорите. А я живу в Узбекистане – сам Бог велел местный язык знать.

– А по-своему, по-корейски, можешь? – спросил полковник, заглотив между тем водку и налив себе по новой.

– И по-корейски могу, – ответил Виталий, одновременно подкладывая дорогому гостю сомсу – румяные и пышущие жаром пирожки с мясом, курдючным бараньим салом и луком.

Гость замолчал, навалившись на еду. Глядя на него, кореец мысленно удивлялся прожорливости полковника. Вслух же, разумеется, ничего не говорил. Лишь время от времени менял перед ним яства: ляган[67] с пловом на горку шампуров с нанизанными на них бараньими яйцами, манты[68] на сомсу, и так – очень долго, пока сановный гость не отвалился от дастархана с набитым битком пузом.

– Я бы мог предложить вам фунчозу, кук-су, бигодя или хе…[69] – заговорил было Виталий.

– Нет-нет-нет! – вяло отмахнулся полковник. – Я этой вашей еды не понимаю. Плов-млов, шурпа-мурпа, чай-пай – это якши! А корейские дела – не надо. Ты мне еще собаку скушать предложи…

– Ну не надо, так не надо, – согласился хозяин дома и хлопком ладони о ладонь дал понять двум женщинам, находившимся во дворе неподалеку, чтобы те прибрали со стола.

Виталий Ким отличался тем, что мог угодить любому, кто бы только ни пожелал погостить у него. Принимая у себя узбеков, он накрывал соответствующий мусульманским обычаям дастархан. Для русских в его доме всегда готовились знатные борщи, блины, пельмени и пироги. И садились гости тогда не на подушки возле низенького столика, а за обычный стол. Евреи хвалили фаршированную рыбу и бульоны с мацой, а украинцы так просто балдели от соленого сала, супа с галушками и вареников.

Справедливости ради нужно заметить, что не для всех Ким был хлебосольным и радушным. И принимались в его доме лишь те, кого хозяин считал нужными людьми.

Полковник милиции Миркузий Мирвалиевич Султанов был ему нужен. И не обязательно иметь семь пядей во лбу, чтобы разобраться в этом с ходу. Связывали их давние отношения, построенные на вечном коммерческом принципе «ты – мне, я – тебе». Поскольку же «урток полковник» коммерсантом не являлся, то отношения его с Виталием явно имели криминальную подоплеку И подпадали под добрый десяток самых строгих статей Уголовного кодекса.

– Грык-ик!.. Ну теперь и о делах можно поговорить, – громко отрыгнув, произнес полковник.

– Слушаю вас, – склонил голову кореец.

– Обижаешь ты людей, Виталик. Жалобы на тебя поступать начали.

– В письменном виде? – с едва заметной издевкой поинтересовался Ким.

– Только этого не хватало! Нет, слава Аллаху, пока только в устном. Да и то – от нашихлюдей. Но это тоже нехорошо. Своих обижать нельзя. Ты знаешь об этом лучше, меня.

– Миркузий Мирвалиевич, вы бы сказали сразу, в чем моя вина. А то все вокруг да около. Не пойму я вас.

– Сейчас поймешь. Сколько товара отправил с апреля по июнь?

– Вы же сами знаете! – удивился Виталий.

– Знаю. Потому и приехал к тебе на Куйлюк[70]. Общая сумма не бьет.

– Да? – тихо спросил Ким. – И намного?

Виталий был далеко не глуп. Даже копейка от реализованных за пределы Узбекистана анаши и опиумного мака была на строгом учете. Ошибиться он не мог. Каждый – от мальчика, работающего на плантации в горах, до самого Султанова – получает свою долю. Значит, полковнику показалось мало. Приехал за добавкой.

– Много не много – это как посмотреть, – уклончиво ответил Миркузий Мирвалиевич. – Ты не представляешь себе, как трудно мы живем! Вот через месяц свадьбу дочери делать надо. А где деньги брать? Сам знаешь наши обычаи – калым-малым, гости-кости… Ох как тяжело! А тут еще ты со своей ошибкой в расчетах.

– Так сколько недосчитались? – Внешне Виталий был абсолютно спокоен, хотя внутри у него бушевал пожар справедливого негодования. Этот жирный боров совсем совесть потерял!

– Вах, уважаемый! – возвел руки к небу полковник. – Шесть тысяч недостача… – сказал неуверенно. – Нет, шесть с половиной! – добавил уже более твердо и остался собой доволен.

Спорить с Султановым – себе навредить. И навредить можно капитально. А это в планы Кима не входило.

– Шесть с половиной… – словно эхо повторил за полковником Виталий. – Немалые деньги. Но беда поправима…

– Вах! Молодец! – темпераментно воскликнул полковник.

– Правда… – Ким выдержал небольшую паузу.

– Что? – замер Миркузий Мирвалиевич.

– Правда, я располагаю только тремя тысячами.

– Ва-а-ах…

– Ну нету больше! – почти выкрикнул Ким, и это должно было означать, что он говорит чистейшую правду.

– Плохо, уважаемый, – укорил его полковник. – Добрый я человек. Мягкий. А ты моей добротой пользуешься. Плохо. Ну давай хоть три!

Стоит ли говорить о том, что эти три тысячи рублей были у Виталика не последними? Он передал полковнику деньги, и уже через полчаса пришла пора прощаться,

– Благословение дому твоему! – произнес Миркузий Мирвалиевич, усаживаясь в свою служебную «Волгу».

– И вам – всего самого наилучшего! – напутствовал его Ким.

– Чучка![71] – брезгливо выговорил в адрес корейца Султанов, когда его машина уже отъехала далеко.

– Онэйнисиз джаляп![72] – зло выматерился Ким по-узбекски, глядя, как черная «Волга» скрылась за поворотом.

Он уже собирался закрывать ворота, когда увидал, как из тени растущей перед домом ветвистой чинары вышел человек и направился в его сторону. Фигура, да и сама походка показались ему знакомыми…


* * *

– На ночлег пустишь, хозяин? – спросил у Кима мужчина, вышедший из-под чинары, но так и не подошедший к самым воротам, где горела лампочка. Лицо его рассмотреть было невозможно.

– У меня не гостиница, – грубовато ответил Виталий, пристально глядя на нежданного пришельца.

– Потому к тебе и прощусь, Циркач, – с едва заметной усмешкой сказал тот. – В гостиницах битком народу…

Виталия передернуло. Циркач – его лагерное прозвище. И дано оно было ему тысячу лет назад, когда он мотал срок в Пермской зоне. Кого же принесло из столь давнего прошлого?

Не желая более пребывать в неизвестности, Ким шагнул к человеку, одновременно сунув руку в карман брюк и нащупав там рукоять складного ножа. На всякий случай.

– Ты «перо»-то не рисуй! – хохотнул гость.

И только тут Виталий узнал его.

– Соленый!

– Узнал…

– Проходи. – Ким кивнул на полуприкрытые ворота.

Уже спустя пять минут они сидели в одной из комнат просторного кирпичного дома. Пол здесь был устлан соломенными циновками, а стены убраны соломенной же плетенкой, разукрашенной пестрыми изображениями павлинов, драконов, диковинных рыб и морских растений. Помещение имело также по одному окну в каждой стене, закрытому от стороннего взгляда матовым стеклом. Воздух здесь был свеж и насыщен каким-то необычайно приятным ароматом. В центре был установлен невысокий столик, наподобие узбекского дастархана. С той лишь разницей, что вырезан из неизвестной Соленому ценной породы дерева.

Ким хлопнул два раза в ладони, и две женщины, те самые, что прислуживали только что отъехавшему Султанову, плавно и неслышно вошли сюда с подносами в руках. Пока Виталий с Соленым усаживались поудобнее, на столике появились исключительно корейские яства. И Ким, не прикасавшийся до того к узбекской еде, принялся накладывать себе в тарелку. Его гостя также уговаривать не пришлось.

– Кушай хе, – посоветовал кореец. – Свежий сырой сазан – очень помогает!

– От чего? – спросил Соленый.

– Ото всего. – И Виталий расхохотался.

Соленому была непонятна причина его смеха, но переспрашивать он не стал.

– А это что? – взглянул Соленый на небольшое, но достаточно глубокое блюдце с едой, похожей на недоваренную вермишель с какими-то добавками.

– Фунчоза, – пояснил кореец. – Салат из белка.

– Из белка?! – искренне удивился Соленый.

– Ты кушай, кушай. И – пей. – Он разлил по фарфоровым пиалам водку.

Вся еда обильно поливалась густо-коричневым соевым соусом с примешанными в него сухими и перемолотыми пряностями.

После того как мужчины выпили по первой и слегка закусили, вновь появились две женщины и поставили перед ними кассы[73] с супом, опять же напомнившим Соленому нашу русскую лапшу. Разве что была она значительно тоньше. Бульон оказался холодным и на вкус сладко-кисло-горько-пряным. Сочетание перечисленного было изумительно вкусным. Кроме того, в бульоне плавали мелко нарезанные кусочки нежнейшего отварного мяса и шинкованная зелень.

– Кук-су, – произнес Ким название супа.

– Тоже помогает? – спросил Соленый.

– А как же? Собака.

– Кто собака? – не врубился гость.

– В тарелке у тебя собака! Хо-хо-хо!!! – вновь от души расхохотался Ким.

Оказалось, что кусочки мяса, плавающие в потрясающе вкусном бульоне, не что иное, как собачатина. Соленого эта новость ни капельки не смутила.

– Я помню, – лишь сказал он.

– Что ты помнишь?

– Ты меня уже кормил Шариком.

…Было дело. В Пермской зоне началась цинга. Косила нещадно. Не спасали никакие медикаменты и народные средства. И однажды на лесоразработку непонятным образом попал из близлежащей деревни пес. Здоровенный и лохматый рыжий кобель. Он носился по делянке с бешеным лаем, норовя разодрать каждого, кто попадался ему на пути. Зеки лишь испуганно шарахались в стороны. Пока кобеля не увидал Циркач. Кореец приближался к собаке обычным раскованным шагом, словно и не боялся ее совсем. А пес, как только попал в поле зрение Кима, присмирел и утих, чем вызвал всеобщее удивление.

Приблизившись, Ким погладил собаку. Та ответила ему довольным урчанием. Затем он положил свою левую ладонь под нижнюю челюсть кобеля так, что морда оказалась обхваченной вокруг. Чуть приподнял ее, натянув таким образом кожу на горле. Пес смотрел на корейца снизу вверх и млел от прикосновения его рук. А Циркач в это время вытащил из правого кармана брюк складной нож на пружинке. Никто из находящихся рядом и заметить не успел, как отточенное лезвие полоснуло по незащищенному горлу животного.

Ким быстро и умело освежевал тушку, подвесив ее на толстую ветвь лиственницы за задние лапы. Шкуру и внутренности закопали. А из сырого мяса кореец тут же приготовил нечто невообразимо вкусное. Воры – верхушка лагерной иерархической лестницы – жрали потом от пуза и не успевали нахваливать мясцо.

Нутряное сало Ким забрал целиком себе и приготовил из него снадобье. Все, кто потом два-три раза отведали приготовленное на собачьем жире лекарство, забыли о цинге надолго.

И теперь, сидя в гостях у Циркача, Соленый вспомнил этот случай.

– Да, – покачал начинающей седеть головой кореец, – тяжкие времена пережили. Не дай Бог никому. Ну а ты сам – откуда, куда? Где тебя до сих пор носило? Рассказывай.

И Соленый поведал ему обо всем без утайки. Рассказ получился обстоятельным и долгим. Возможность дальнейших взаимоотношений зависела от четкого изложения всех мельчайших подробностей, чтобы Циркач могхотя бы часть из них проверить и перепроверить.

– Вижу, помотало тебя, корешок, – задумчиво сказал Ким, когда Соленый завершил повествование. – Что ж, живи пока у меня. Ни о чем не думай. Ни за что не беспокойся. Ксиву тебе выправим.

– Циркач, – осторожно проговорил Соленый. – Пожить я поживу. А в дело-то возьмешь?

– Куда торопишься… к-хм… уважаемый? Отдыхай пока! Считай, что у тебя отпуск! А про дела после поговорим… – Он на секунду задумался. – Да и какие у меня дела? Так, мелочевка.

Соленый по достоинству оценил показушную скромность давнего своего кореша. А также понял, что кореец его и близко к делам не допустит, пока не проверит всю подноготную. Что ж, пусть проверяет. Перед воровским законом Соленый чист. А на все другие законы ему наплевать.

– И еще. Ты забудь Циркача, – слегка поморщился Ким. – Виталий Андреевич меня теперь зовут.

<p>Ленинград</p>

С тех пор как Кешка поселился в квартире на улице Вавиловых, прошел уже месяц, и никто его не тревожил. Словно сквозь землю провалились все эти багаевы и бизоны.

В сигаретной пачке, всученной ему неизвестным, Монахов обнаружил двести пятьдесят рублей денег и записку.

«Рады видеть тебя на воле. Заходи в гости. Фабричная, 45, квартира 17».

И больше ни слова. К деньгам – десяти купюрам по двадцать пять рублей – Кешка не притронулся. Во-первых, хватало тех, что оставил ему Багаев. А во-вторых, неизвестно, чем за этот аванс придется в дальнейшем расплачиваться.

На Фабричную, 45, тоже не торопился. Он, конечно, понимал, что встреча неизбежна. Бизон захочет его видеть. И Багаев настоит на том, чтобы Монахов приступил наконец к активным действиям. Но Кешка все как-то оттягивал и переносил «на завтра» этот визит.

Каждое утро он уходил из дому и целый день бесцельно шатался по городу. Вот и сегодня, позавтракав яичницей и бутербродами с сыром, Иннокентий покинул свое жилище, не зная, куда себя деть и чем заняться.

Вышагивая вразвалочку по Северному проспекту, он бестолково глазел на окружающие его дома, снующих по своим делам пешеходов и мчащиеся по проезжей части дороги машины: Утро выдалось ясным, хотя и ветреным. Но ветер этот был теплым и ласковым. Так не хотелось ни о чем думать!..

– Закурить не найдется?

– Пожалуйста! – Кешка достал из кармана пачку сигарет и протянул ее встречному. Лишь спустя мгновение он вспомнил этот голос.

– Что, не узнал?

Перед ним стоял тот самый человек, что встретил его месяц назад в подъезде дома на Вавиловых. Да, это именно он сунул тогда в карман Кешке нераспечатанную пачку «Интера».

– Садись в машину, прокатимся, – сказал он.

Только тут Монахов заметил тормознувшие рядом красные «Жигули». Делать нечего. Пришлось усесться на заднее сиденье. В салоне кроме водителя и того, кто попросил у Кешки закурить, находился еще один человек. Он сидел на переднем сиденье справа. Как только хлопнула задняя дверца, машина рванула с места. Куда его везут, Кешка понятия не имел. Но и вопросов лишних не задавал. Пусть теперь уж все решится, как решится.

В конечном счете свое будущее Иннокентий Монахов определил давным-давно. В тот самый, день, когда дал письменное согласие на добровольное сотрудничество с органами внутренних дел.

…Его привезли на улицу Фабричную в дом номер сорок пять. Туда, куда и приглашали в записке. Дверь семнадцатой квартиры отворилась, как только Кешка в сопровождении одного из тех, что были в машине, ступил на лестничную площадку.

На пороге их встретил угрюмый двухметровый детина. Он не произнес ни слова. Лишь посторонился, чтобы пропустить внутрь, и, как только они вошли, выглянув на секунду в подъезд, захлопнул дверь.

Квартира оказалась грязной и запущенной. В узком и длинном коридоре, по левую сторону которого располагались комнаты, тускло горела напрочь засиженная мухами лампочка. С потолка осыпалась штукатурка. А проходить нужно было так, чтобы не зацепить валяющиеся всюду пустые бутылки, жестяные банки и прочий хлам, не имеющий определенного названия.

Кешку провели в самый конец коридора. Тот, кто встретил на пороге, толкнул дверь и впихнул его в комнату. Сам не вошел. Сопровождавший Кешку по городу тоже остался в коридоре.

То, что увидал Монахов в комнате, потрясло его. Помещение сияло чистотой. На окнах висели тяжелые гобеленовые шторы. У потолка светилась яркими огнями восьмирожковая хрустальная люстра. Стены были оклеены узорчатыми обоями холодных тонов. Диван и кресла на резных деревянных ножках, как, впрочем, и массивный стол, и несколько стульев, явно имели непосредственное отношениек антиквариату. В полированном, черного дерева серванте выставлена изящная и, по-видимому, немыслимо дорогая посуда. На одной из стен висела огромных размеров картина в бронзовой раме.

За столом сидел полный лысоватый человек неопределенного возраста. Он маленькими глотками попивал коньяк из хрустальной рюмки и закусывал его дольками лимона.

– Кхе! – сказал человек.

– Здравствуйте… – робко произнес Кешка.

– Присаживайся, – сказал чело