Олег Приходько

Каратель




1

<p>1</p>

Ночь выдалась звездной, словно кто-то изрешетил черный бархатный купол беспорядочными автоматными очередями, и теперь в образовавшиеся пробоины сочился загадочный мерцающий свет. Невидимые глазу лучи серебрили хвою, колыхавшуюся на ветру наподобие морской пучины. Этот природный световой занавес был бы совершенно непроницаем для оптики самолетов-разведчиков, если кому-нибудь вздумалось проводить аэрофотосъемку площади, простиравшейся на триста километров с юга на север и на двести — с запада на восток и означенной во всех картографических реестрах неосвоенной. Территория, куда не вели автомагистрали, но куда изредка летали вертолеты без опознавательных знаков, поднимавшиеся с засекреченных взлетных площадок, могла бы вызвать интерес у всех криминальных полиций мира, и, чтобы получить сведения о ее местонахождении, многие не постояли бы за ценой.

Поселок с населением в полторы тысячи человек, не подлежавших переписи и не участвовавших в голосовании, притаился в таежной глухомани. Из секретных документов Минобороны он исчез в 1983 году, когда на месте бывших карьеров и рудников остались терриконики из пустой породы, когда отношения с франкфуртской фирмой «Урангезельшафт» были разорваны, а операции по обогащению руды из рудника Ресслинга в Намибии переместились в Швейцарию и Люксембург. Ни демпинговые цены, ни дефицит урана в СССР, возникший в конце восьмидесятых, не могли изменить степени рентабельности Уральска-12, как назывался этот фантом когда-то. Ныне те немногие, кто был посвящен в его существование, именовали его «базой», будто речь шла об овощехранилище или товарных складах.

Окутанная матовым ореолом, словно опухшая, луна заливала синевой брошенные корпуса горно-химического комбината, оружейные мастерские, приземистую лабораторию и больницу, бывшую когда-то полигоном 3-го Главного управления Минздрава, несколько жилых бараков и кое-что еще, не подлежавшее ни эксплуатации, ни вывозу в связи с гамма-фоном, превышавшим предельно допустимый в десять, а в некоторых местах и в пятьдесят раз. Но жить, как выяснилось, можно и в условиях длительного воздействия радиации. Криминальный гений собрал под замшелыми сводами мастерских и лабораторий талантливые кадры, не нашедшие применения в государственных структурах. Запыхтели заводики, засветились окошки в брошенных бараках, тоненькой струйкой потекла «нерентабельная» руда, застрекотали над тайгой «стрекозы», доставляя туда продукты и сырье, оттуда — товар. Нужный, добротно сработанный, ходовой и дорогостоящий товар, а главное — не облагаемый налогами, неучтенный, ибо производился нигде не числящимися людьми в несуществующем поселке: «стволы» различных калибров и разной скорострельности, которым могла бы позавидовать российская армия; золото, которое намывали старатели на речке Ладанке; редкоземельные материалы, счет которым шел на граммы, но цена им была — как тонне алмазов. Химики синтезировали порошок, по своим качествам не уступавший героину; текстильщики изобрели ионообменные ткани, способные отфильтровывать драгметаллы из растворов. Не было недостатка в неквалифицированных кадрах и для черных работ. Агенты вербовали отчаявшихся выжить и найти себя. Тем, кто колебался, создавали условия, при которых они охотно шли на подписание контракта, не интересуясь средней продолжительностью жизни на «базе».

Черной звездной ночью с «базы» ушли три уркагана. За каждым из них числился «вышак», терять им было нечего. Прошив заточкой сердце охранника возле барака, замаскировали его под спящего; проползли по самому невыгодному — и потому плохо-охраняемому — маршруту за отвалом, отрыли заранее упакованные мешки с наркотой, провиантом и бесшумными скорострельными «стволами», изготовленными тут же, на «базе», и двинулись к ограждению. Судя по найденному впоследствии прорезу в нижней сигнальной ветке из сверхпрочной проволоки, дело свое урки знали железно: прежде чем щелкнуть кусачками, бросили на сигнал два конца, и сирены не нарушили тишины, и прожектора не пронзили густой ночи. Через полчаса охранник из наемных головорезов увидел силуэт последнего из беглецов — уже там, далеко на залитом мертвым лунным светом терриконике, на полпути к вершине; поддавшись охотничьему чутью, устремился к ограде за складским пакгаузом, выхватил фонарь из подсумка, но включить его не успел: с быстротой молнии из темноты вылетел нож, и лезвие в три пальца шириной вошло ему под лопатку.

Мягкий шлепок мертвого тела заглушил крик ночной птицы, и снова воцарилась тишина. Сообщник беглецов, подойдя к убитому, выдернул клинок и, хладнокровно вытерев его о траву, сунул в ножны.

Сирены взвыли только на рассвете.

Двумя днями раньше в шведском Худиксвалле арестовали несколько килограммов «снега». Дело было не в деньгах; если бы эта партия утонула в заливе, Дмитрий Константинович Панич пожалел бы о ней не больше, чем о партии коммунистов, но от нее зависел контракт с Консорциумом — организацией, контролировавшей бизнес в Скандинавии, основанной русско-еврейскими эмигрантскими «углами». С ними Панич встречался в Стокгольме. Если бы «снег» удовлетворил экспертов Консорциума, был бы подписан контракт на целую тонну, и Панич рассчитывал, что через полгода наркобизнес на европейском Севере будет подконтролен ему.

Краснодольск, где он обосновался, шерстила правительственная комиссия. Каждая тонна подлежала строгому учету, и «база» простаивала без сырья. Нужные бумаги на вывоз цветмета можно было раздобыть через Миноборонпром — некоторые высокопоставленные чиновники из этой конторы поддерживали наместника в регионе, а взамен пользовались услугами его рабов. Их интересовали редкоземельные металлы, которые водились вблизи урановых отвалов, главным образом — скандий. Лучшие умы «базы» разработали уникальную технологию добычи чистого осмия-187; если бы не темная сторона бизнеса, она стала бы открытием мирового значения. Дельцов «оборонки» скандий интересовал как способ накопления денежной массы в зарубежных банках, их партнеров — как нейтронный фильтр в ядерной технике. От секретных разработок перепадало кое-что и Паничу: его люди припасли десять кило по цене сто пятьдесят баксов за грамм и доставили «вертушкой» в Краснодольск. Отсюда он собирался переправить чемоданчик в Германию, а деньги из банка «Гамбург трэйдинг» перевести на счет посреднической фирмы «Перигей»-, созданной им в Москве специально для операций по закупке сырья. В случае разоблачения фирма должна была немедленно самоликвидироваться.

Доставку скандия в Клайпедский порт взялся обеспечить Анатолий Кожухов — председатель Совета директоров АО «Краснодольскцветмет», которого Панич «выбрал» на эту должность из зачуханных инженеров-технологов. Но скандий не дошел даже до Ошмян. Четвертого мая его тормознули неподалеку от Минска банальные белорусские рэкетиры, обезоружили хваленую охрану Володи Губаря и были таковы: медь и никель в фургоне их не заинтересовали.

О транспортировке знали Кожухов, Губарь, пара охранников, сам Панич и Борис (последний фамилии не имел: если человека разыскивает военный трибунал, не поверивший в инсценировку его смерти, ему лучше существовать без фамилии, что он и делал, благополучно справляясь с должностью заместителя коменданта «базы» по режиму).

Скандий вернули после того, как в Минск наведался Гена Козин по кличке Бригадир со своими ребятами и пообещал сжечь живьем тамошнего авторитета на главной городской площади, вырезать семьи могилевской бригады, а если понадобится — ликвидировать президента и осуществить в республике демократические преобразования. Трудно сказать, чего «минские» испугались больше, но через три дня Бригадиру в гостиницу позвонил неизвестный и назвал номер ячейки в камере хранения на желдорвокзале, где и оказался чемодан со скандием на полтора «лимона» баксов.

Панича акция не удовлетворила. Не то чтобы он жаждал большой крови (кровь была как раз по части наркомана и психопата Гены и его головорезов), но схема засветки канала так и не была установлена. Связь с рэкетирами держал кто-то из таможенников, но вот и предстояло выяснить, от кого он получал информацию.

Очередной караван с медью уходил двадцать первого. — С тобой поедет мой крестник, — напутствуя Бригадира, сказал Панич. — Хочу посмотреть его в деле. Место Пантеры вакантно, а дел предстоит невпроворот.

Карательную экспедицию готовил лично Бригадир: подозреваемые в измене получили ложную информацию о том, что в «КамАЗе-4310», взятом в аренду «Перигеем» в одном из подмосковных АТП, поедет пресловутый чемоданчик.

В Смоленске Бригадир присоединился к колонне из двух машин, следовавших из Краснодольска в Литву с лицензированным металлом. О том, что в чемоданчике, кроме дохлого таракана, никто не живет, знали двое — Бригадир и Панич: скандий давным-давно отфильтровывал нейтроны в одном из ядерных реакторов Германии.


2

<p>2</p>

Он бежал на Запад, к границе. Бежал, в чем был — в камуфляже, в ботинках с высокой шнуровкой; «вальтер» в новой замшевой кобуре тяжелел с каждым километром, ремни растирали кожу.

Поток встречных машин становился плотнее. Изредка водители игриво сигналили одинокому бегуну на шоссе, что-то кричали вслед солдатики из кузовов. Влад на них не реагировал — у них другая жизнь, другая работа, не зависящая от крепости мыщц и выносливости.

Километров через тридцать второе дыхание сменилось третьим, дышать стало легче, но одежда промокла насквозь, а к ногам будто привязали по гире. Мысли улетучились, как после сеанса медитации. Ритмично отталкивая обочину рифлеными подошвами, он сосредоточился на облаках. Они плыли домой, на восток — чистые, не подбитые еще газом домен и пылью руды. Икаром парил аист. Красиво парил, спокойно, с достоинством.

Длинный вонючий хвост транспортной колонны начинался за километр до пункта таможенного контроля. Здесь Влад перешел на шаг, пошел не спеша, с интересом разглядывая незнакомые иномарки. Его «девятка» стояла где-то в середине. Узкоглазый напарник Крот дремал за рулем; шипела включенная рация. Впереди попыхивал сизым дымком суперМАЗ.

— Ну что там, Крот? Увалень пожал плечами:

— Пока по плану, — пробасил. — Таможенник наживку заглотил. Бригада где-то под Крупками.

Влад взял с заднего сиденья пакет с полотенцем, пошел к колодцу. Ледяная вода взбадривала, возвращала в реальность.

Реальность была однообразной, изрядно надоевшей за те четыре года, что он сопровождал караваны с металлом. Раньше было проще: караваны доводили до Савелова или Кубинки, въезжали на аэродром, сбрасывали груз в брюхо «АН-12». Пара «КамАЗов» — два рейса под охраной военлетов, по девятьсот баксов за рейс. Кожухов закладывал две «штуки», так что пара сотен оставалась на карман, а если поторговаться — армия соглашалась за полторы. Никакого риска — через час металл под Шяуляем. Теперь все по-другому — нужно прикрывать груз до Ошмян, там его забирают литовцы. Вывели армию на свою голову, а что изменилось-то? Металл как шел, так и идет, только охрана срывает вдвойне, на таможне по пятьсот баксов за транспорт берут, а их, машин, никак не меньше сотни в день.

Участились случаи разбойных нападений на трассе, «люди гибли за металл». Не те, что выписывали фальшивки на продажу, тем все побоку: двести тонн какого-нибудь никеля через границу в день — четыреста процентов навара, есть на что охрану нанимать.

Обычно действовали так: в конверт клали «штуку», на конверте писали номера машин, которые нужно пропустить без досмотра. Срабатывало без сбоев, но в апреле рэкетиры положили троих под Витебском, в начале мая грабанули фуру с каким-то редкоземом. Чудом уцелевшие парни из охраны усмотрели наводку: кто-то из таможенников передавал своим рэкетирам номера недосмотренных машин.

Старик приказал разобраться.

Влад растерся жестким холщовым полотенцем, переоделся в сухое. Вернувшись в машину, связался по рации с Бригадиром.

— «Девятка» обошла, жмет под сто сорок, — отозвался тот.

— Ну и что?

— В третий раз обходит.

— Проверяют, нет ли сопровождения.

— Так у меня ведь нет, Мех? Я один на дороге — бери меня, кушай! — хрипло рассмеялся Бригадир.

Влад мельком глянул на себя в зеркальце. За пару суток отросла щетина. Маленькие черные очки скрывали глаза. Неизменная лыжная шапочка, обветренное лицо с острыми скулами, шрам поперек лба. Всего шрамов было четыре: два ножевых, два — рассечения на поединках. Поединкам на татами и в подворотнях не было счета. Десятки раз на Влада ставили на тотализаторах, он всегда уходил с честью, противников выносили. Иногда ему казалось, вся жизнь была сплошным поединком, начиная с того первого, классе, кажется, в седьмом. Не помнил уж, как звали ту девчонку, все дразнили ее Рыжей, дергали за косички, доводили до слез. Из-за нее он подрался со старшеклассником. Избил того в кровь, с недетской жестокостью, и угодил в комнату милиции. А потом пошло-поехало. Вспомнить нечего — сплошной поединок!

Крот продернул за большегрузом метров на пятьдесят, заглушил мотор. Если все будет благополучно и Бригадир пройдет Беларусь вчистую, можно будет пускать груженый транспорт.

Влад достал из сумки копченое сало, балык, колу, но связь неожиданно возобновилась.

— Влад! — послышался встревоженный голос Бригадира. — Кажется, началось. На тридцатом километре за Крупками две «девятки» углом… шестеро…

Бригадир не договорил. Шестеро, облокотившись на капоты «Жигулей», пялились в лобовое стекло «КамАЗа-4310» с прицепом, затянутым синим пластиковым тентом.

— Давануть бы их, — сцепив зубы, проговорил Ботов, сидевший за рулем.

Бригадир спрятал рацию под сиденье, усмехнулся и вышел налетчикам навстречу. Понимающе оценил оттопыренные кожанки и цепи в руках.

— Что везем? — спросил щербатый «качок», облокотившись на капот.

— Дипломатическую почту, — с напускной таинственностью ответил Бригадир, остановившись в двух метрах. — Так что давай лыжню, хозяин, не путайся.

Шестеро загоготали, звякнули цепями.

— Крутой! — констатировал коротышка. — Сколько тонн, дядя?

— Че?

— Платить собираешься? — рассердился бугай с карикатурными баками.

Бригадир заметил: двое заходили со спины.

— За что платить-то? — удивился притворно. — Порожняком еду. Могу ваши «девятки» прихватить. По пять «штук» дадут, как считаете?

Цепь со звоном вылетела из руки стоявшего сзади, дзинькнула об асфальт. Бригадир на испуг не поддался — двенадцать годов отсидки по «домам» сделали его привычным к подобным выходкам.

— Ты до Калининграда живым хочешь дойти, дядя? Или как? — приблизился вплотную щербатый.

— А с чего ты, сынок, взял, что я на Калининград иду? — удивился Бригадир. — Вроде документов не проверял?

Мимо прошла колонна из пяти грузовиков. Рэкетиры разбрелись по обочине, старательно делая вид, что их вынудила остановиться аварийная ситуация. Один даже по скатам постучал ногой — для вящей убедительности.

Когда шоссе опустело, Бригадиру заломили руки и втолкнули в одну из машин. В ту же секунду бугай рванул дверцу «КамАЗа»; оказавшись в кабине рядом с Ботовым, ткнул ему в бок «парабеллум»:

— Заводи!

Ботов поспешно завел мотор.

— Вон тот лесок видишь?

— Конечно, — залепетал Ботов притворно, поворачивая в указанном направлении. — Я че?.. Я — ниче, всегда пожалста!..

Легковые зажали «КамАЗ» в «клещи» — одна впереди, другая сзади. В салоне ведущей причитал Бригадир:

— Да что надо-то?.. Нет у меня ни хрена, говорю же!..

— Заткнись! — не выпуская его заведенной за спину руки, приказал бугай. — Сейчас проверим, есть или нет.

— Найдем редкозем — отстегнешь по двойному тарифу, несговорчивый! — грозно пообещал коротышка, направляя машину в чащу.

По слегка примятой колее проехали метров двести, остановились на полянке. Здесь налетчиков поджидал старый «Урал», крытый брезентом. Двое курили, сидя на мощном бампере.

Бригадира и Ботова вытолкнули из машин, пинками подогнали к кузову:

— Открывай! Быстро!

— Да вы что, пацаны? — упирался Бригадир. — Там же пломба! У нас бумаги на опасный груз, менты и те права на досмотр не имеют!

Щербатый оказался доморощенным каратистом с расшатанными нервами — круто развернувшись, приложил подошву промеж лопаток Бригадира:

— Подотрись своими бумагами!..

Бригадир успел подставить руки, но грудью все же впечатался в борт, издав короткий крик. Ботов подбежал к прицепу, сорвал пломбу, проворно расшнуровал тент. Налетчики открыли замки, борт с лязгом упал, и в ту же секунду Ботов с Бригадиром, как по команде, нырнули под кузов.

— На землю всем!!! — раздалась душераздирающая команда из фургона.

— Ле-е-ечь!!.

— Мордами вниз!!.

Несколько длинных автоматных очередей разорвали лесную тишину; из фургона, крича и матерясь, высыпало восемь человек в масках:

— Бросай оружие!!.

— Стволы на землю, суки!!!

Средств не выбирали — кого-то достали пули, на головы, плечи, спины посыпался град ударов прикладами и ногами, месили до конца, без пощады, тут и там слышались голоса: «Кто навел, сволочь?!», «Говори, кто у вас на таможне?!.» Глаза Бригадира налились кровью, хрипя туберкулезными легкими, он осатанело избивал бугая, уже не сопротивлявшегося, лежавшего без движения, но так ничего и не сказавшего.

Двое подхватили живучего коротышку, поволокли к «девятке», бросили под горловину бака. Бригадир отвинтил пробку, швырнул в кусты; Ботов заученно сунул в бак шланг, прозрачная желтоватая струя полилась на одежду, лицо, волосы коротышки. Он пробовал кричать, но пробегавший мимо каратель ударил его каблуком в челюсть.

Семерых окровавленных, бездыханных, раскачав за руки, за ноги, на счет «три» побросали в кузов «Урала», тела с грохотом падали на деревянный пол.

Бригадир присел на корточки, щелкнул зажигалкой:

— Считаю до одного. Кто навел?

Коротышка, булькая кровью из раздробленного рта. рванулся, залепетал, таращась на Бригадира готовыми вылезти из орбит глазами:

— Н-не на-до!.. все… с-скажу!.. \ — Ну?!

— Т-таможенник с-сообщал… там-можжжженник Ш-шепило… инспектор Ш-шепило!..

— Четвертого мая про скандий тоже он сообщил? — Он!..

— А ему об этом откуда известно?!

— Н-не знаю эт-того… чч-честно!..

Коротышку бросили в кузов «Урала» последним. Закрыли борт. Бригадир вскочил в кабину, вырулил на лесную дорогу и помчал к Березине.

Две толстых доски во всю длину камазовского прицепа пандусом легли на поляну, по ним из-под тента выкатились джип и «восьмерка».

— Уходим! Быстро! — скомандовал кто-то из карателей. Факелами вспыхнули «девятки» рэкетиров — им они больше не были нужны.

До узкой горловины пункта таможенного досмотра было метров пятьсот. Засунув руки в карманы, Влад не спеша направился к шлагбауму. Грузовики стояли в два ряда.

Россию перекачивали на Запад.

Россия Мехова не волновала, для него она давно перестала существовать. Пустое пространство, на котором выживают сильнейшие. Тонны сырья, люди, березки — все было давно просчитано и оценено. Все повязаны единым тарифом — те, что не продавались, ходили под прицелом.

Лично о нем, Мехове, Россия не заботилась: сорок «рэ» материной пенсии на троих, баланда в колонии, одни штаны на два года в детдоме. Мерз и голодал, покуда не научился заколачивать на пропитание кулаками.

Минут сорок он покрутился у шлагбаума, наблюдая за суетой таможенников. Инспектор Шепило выходил из помещения редко — только когда пахло солидным наваром от «алок» с прицепами или возникали конфликты с иностранцами. Все больше шустрила какая-то «гестаповка» с каменным лицом — кричала на всех, отбирала документы, сопровождала выборочно на личный досмотр. Очередь продвигалась медленно. Концентрация выхлопов вышибала слезу.

Главным было выяснить, кто поставлял Шепиле сведения о грузе. Влад должен был пригласить таможенника в машину и потолковать с ним с пристрастием или без — это как получится. Планы изменились, когда Шепило вдруг обошел приземистую контору и углубился во двор к каменному гальюну. Тучи стянуло, сумерки уплотнились, никого во дворе не оказалось — такое вот стечение обстоятельств, не воспользоваться которым Влад не мог. Перемахнув через кусты, он стал под навес курилки.

На ходу застегивая ширинку, Шепило спешил по тропинке КПП.

— Шепило, — негромко окликнул его Влад. Тот остановился. — Покурим? Потолковать надо.

Таможенник торопливо огляделся, шагнул под навес. Конфиденциальность сулила наживу. Был, конечно, риск нарваться на проверку, но кто не рискует, тот не работает на таможне.

— Ты взял деньги за недосмотр транспорта с металлом, а сам навел на нас рэкетиров. Или ты добровольно сдаешь своего информатора, или выпадаешь из обоймы, как отстрелянный патрон — по инвалидности тебе никто отстегивать не будет.

Шепило сделал круглые глаза и стал похож на министра, потерявшего портфель:

— Какого… информатора?.. Каких рэкетиров?!

Влад мертвой хваткой вцепился в воротник его кителя, притянул продажного таможенника к себе:

— Мы «пустышку» прогнали!! Первый раз на лапу берешь? — проговорил, дыша угрозой в раскрасневшееся лицо. — Кто тебе про скандий нашептал, сволочь?!

Шепило рванулся, попытался обеими руками сверху отбить захват, но Влад опередил его — встретил нырок ударом колена. Голова инспектора откинулась, каркас под шиферным навесом гулко вздрогнул. Можно было исправить положение, пригрозив разборкой по месту жительства, но двуличный инспектор выхватил вдруг длинноствольный пистолет, и теперь уже ничего, кроме радикальных мер, не оставалось: упредив выстрел, Влад рубанул инспектора пяткой в грудь, а когда тот упал, провел серию добивающих ударов по печени.

Двенадцатизарядный «Майами» он подбирать не стал, рванул через кусты вдоль пакгауза — туда, в хвост колонны, пригибаясь и стараясь не попадать в перекрестья включенных фар.


3

<p>3</p>

Круги улеглись, и серая, как вечер, поверхность Березины словно остекленела. Шалый, чувствуя, как рвется пористая ткань легких, в последний раз ухватился пятерней за водоросли, подтянулся к мостовой опоре. «Конец… конец… конец…» — пульсировало в голове. Знал: один всплеск, один шумный вдох — и тот что с проворством каскадера выскочил из кабины «Урала» перед самым мостом, пристрелит. Он где-то здесь, на берегу, всматривается в марево сумерек, вслушивается в каждый шорох. Там, на дне, остались семеро; по расчету палачей должно было быть восемь и ни человеком меньше — свидетелей они не оставят.

Шалый медленно, придерживаясь за опору, вынырнул. Хватил широко раскрытым ртом воздух, потом снова и снова, радостно убеждаясь, что на ближнем берегу никого нет, и снова можно дышать, плыть, жить. Минуты через три он ощутил боль в простреленной икре; рот все время наполнялся кровью: языком пересчитал зубы — не хватало как минимум двух. Тело слабело от потери крови. Нужно было выплывать как можно скорее, пока не подъехала какая-нибудь машина и не обнаружила сломанных перил, пока не иссякли силы.

Шалый отцепился от опоры и поплыл на дальний правый берег — к леску, где можно было отлежаться. Он дохромал до «железки» и, рухнув в старый партизанский окоп, густо заросший травой,уснул.

Ночью к разрушенному мосту подогнали десяток машин с фароискателями. Из Минска вызвали водолазов. На место происшествия выехала следственная группа, подоспел сам начальник УВД области. «Скорые» освещали окрестности проблесковыми маячками.

К двум часам ночи тяжелую машину вытащили лебедками на берег. В кабине никого не оказалось; из кузова были извлечены тела семерых погибших. Водолазы продолжали обследовать дно. Слово оставалось за экспертизой — были ли эти семеро сброшены в реку мертвыми или захлебнулись в воде, хотя явные следы насилия на телах и даже огнестрельное ранение в область живота Сергея Пелевина исключали несчастный случай. У троих документов не оказалось, двое, судя по паспортам и водительским удостоверениям, проживали в Могилеве, еще двое — в Минске.

Автомобиль «Урал» числился за могилевским «Спецтрансом», согласно путевому листу и показаниям диспетчера колонны, доставленного на место происшествия, утром двадцать второго мая на нем выехал водитель Шалов Леонид Савельевич, 1972 года рождения. Среди погибших его не было, зато был другой Шалов — Василий Дмитриевич. Он, а также уроженец Бобруйска Турич в прошлом имели судимости, оба — за разбой.

Часом раньше дорожный патруль обнаружил неподалеку от автомагистрали остовы сгоревших автомобилей «ВАЗ-21099», принадлежавших Туричу и Пелевину. Из кармана Василия Шалова была извлечена пачка сигарет «Прима» Гродненской табачной фабрики с записанным на лицевой стороне номером автомобиля. Судя по номеру, автомобиль был зарегистрирован ГАИ

Свердловской области, а значит, должен был пересечь государственную границу. Оперативники связались с погранпунктами.

Номер в документах не значился, зато значился на конверте, обнаруженном в кармане убитого инспектора таможенной службы Шепило Петра Вениаминовича. Тело инспектора нашли неподалеку от ПТК в Красном, врач констатировал разрывы внутренних органов и кровоизлияние в мозг.

Следователь Станислав Родимич на свой страх и риск произвел обыск в квартире и на даче покойного Шепило, но обнаружить удалось «немного»: пятьдесят тысяч долларов, тринадцать ящиков спиртных напитков, четыре пистолета иностранного производства, боеприпасы, полцентнера икры и других продуктов, золотые украшения — всего на сумму около трехсот тысяч долларов. Так как жребий пал на Шепило случайно и он был одним из тысяч таможенников, нетрудно было представить себе общую картину мздоимства по управлению. Дело пробовали замять, Родимича — привлечь к служебной ответственности за несанкционированный обыск, но следователь оценил обстановку и понял, что накануне встречи президентов России и Беларуси оно может принести ему дивиденды куда большие, чем взятка в десять тысяч долларов, предложенная посредником от имени начальства пункта таможенного контроля.

Дела соединили в одно производство. Расследованием занялась межреспубликанская бригада во главе с Родимичем и старшим следователем по особо важным делам при российском генпрокуроре Кормухиным.


4

<p>4</p>

— Что ты мне лапшу на уши вешаешь, Фарид?! В каких еще «рамках Интерпола»?!. — Паничу казалось, что он кричит. На самом деле голос его осип, и звонивший из Москвы «смотрящий» Салыков едва его слышал. — Ну, вот что. Пусть Фасман узнает по своим каналам, откуда у них эта информация… Это его дело — в посольстве у морского атташе, в торговом представительстве Израиля или у самого Господа Бога! В случайности я не верю. Все!

Он сунул в руку стоявшего рядом охранника трубку радиотелефона и вышел на веранду. Извилистая Серебрянка пенилась под проливным дождем. Дробный стук дождевых капель по крыше теперь уже не усыплял, а, наоборот, будоражил и без того расшалившиеся нервы.

— Мазь готоф… раздеваться, — китаец неопределенного возраста, которого Дмитрий Константинович взял к себе в услужение в прошлом году, улыбался, глядя на хозяина снизу вверх узкими щелочками глаз.

— Медведь! — зычно позвал Панич телохранителя. — Едем во дворец! Возьми Монгола.

Не обращая внимания на китайца, он сбросил махровый халат и решительно направился по деревянной лестнице на второй этаж.

— Мазь — один час… два нельзя… мазь пропадай, женьшень новый собирай, — семенил за ним обескураженный отменой массажного сеанса Хан Ван By.

— Значит, собирай! — задержавшись на ступеньке, зыркнул на него Панич. — Отлынь, не до тебя!

Китаец предпочел ретироваться, понимал: косящих под нетрадиционных лекарей в России нынче пруд пруди, а противорадикулитную мазь готовить умеет каждый второй, и попади он под горячую руку — Панич выбросит его, сдаст властям, а на его месте завтра окажется другой узкоглазый нелегал.

Пятидесяти восьми лет от роду, все еще статный, приветливый на людях, Панич был немногословен, умел располагать собеседников — разумеется, тех, которых допускала к нему охрана. В Краснодольск он наведывался нечасто, все больше разъезжал. Соседи поговаривали, лечился на водах, потому как инвалид, одинокий, ухаживать за ним некому. Поговаривали также, что некогда он работал на урановых рудниках, и теперь у него рак крови.

Было в целом свете очень мало людей, знавших о Дмитрии Константиновиче больше, нежели он того хотел. Кое-что знали в Главном управлении исполнения наказаний МВД России, где хранился архив с перечнем основных вех его «трудовой» биографии. И хотя многотрудная жизнь и северный климат действительно подточили здоровье Панича, инвалидом труда он никогда не был, потому что из двадцати четырех проведенных «у хозяина» лет не проработал ни дня: работать ему не полагалось по статусу вора в законе. «Коронован» Панич (он же Кадило, он же Шатун, он же Северцев, больше известный по кличке Пан) был во Владимирском централе еще в шестьдесят восьмом.

Он действительно отлучался «на воды», но предпочитал воды, протекавшие вдали от родной Серебрянки — преимущественно на оффшорных территориях, где банки давали немалые налоговые льготы, а власти не интересовались происхождением капиталов.

Идея приспособить брошенный властями Уральск-12, где Панич в свое время пребывал в качестве зека, принадлежала ему. Это он с помощью своего однобарачника, угодившего в колонию за растрату, Салыкова рассчитал экономическую выгоду от использования неподконтрольной властям территории и необлагаемого налогом населения, состоявшего из беглых урок и желтолицых «нон-грата», он придумал систему найма рабочей силы и ее охраны, доставки сырья, продовольствия и готовой продукции. И вот теперь, спустя восемь лет, система заработала на полную мощность, прибыль семьи составляла двадцать четыре миллиона в год, шестьдесят процентов из которых пока уходило на покупку чиновников, правоохранительные органы, командировочные расходы, ценные бумаги, банковские операции, транспорт, связь, пополнение «общака» — на все то, что обеспечивало Дмитрию Константиновичу относительное спокойствие.

Сам он ни в каких документах не фигурировал, фамилия Панич никому ни о чем не говорила, наличные деньги оседали на счетах подставных лиц, вкладывались в торговый бизнес, превращались в банковские бумаги, акции совместных предприятий и фирм, имеющих выход за рубеж, интегрировались. Тщеславием Пан не отличался — считал себя патриотом «малой родины», где несла свои воды Серебрянка, где стоял его терем за высоким забором, и воздух пах кедром и сосной.

…На площади перед Дворцом спорта его встретил Губарь — директор службы безопасности АО «Краснодольскцветмет». Тут же суетились «быки» во главе с Бригадиром, но близко не подходили, блюли субординацию.

— Кожухов здесь? — сухо спросил у Губаря Дмитрий Константинович, направляясь к парадному подъезду.

— Нету. С утра собирался в прокуратуру по повестке. Московская комиссия затаскала.

Панич прошел по пустынным коридорам в зал, взорвавшийся вдруг аплодисментами и возгласами, словно зрители приветствовали не удачную комбинацию одного из бойцов на татами, а лично его. Губарь проводил босса на отдельную застекленную трибуну, где сидели референт мэра Иевлев, замначальника УФСБ Зарицкий и главный экономист объединения Вершков.

— Сидите, не в армии, — отмахнулся Панич и, проигнорировав протянутые руки, опустился на низенькую скамейку.

В финал вышли четверо. Боец под шестнадцатым номером лихим «тоби-йоко-гери» заработал иппон. Толпа взревела.

— Кто ведет? — спросил Панич у завсегдатая соревнований Зарицкого.

— Пока поровну. Двое из Питера — двое наших. Ставить будем?

Панич понаблюдал за происходящим на татами.

— На крестника, — кивнул и пощелкал пальцами в воздухе. Крестником он называл Влада Мехова. Давным-давно, когда тот был еще мальчишкой, Панич поручил его тогдашнему авторитету Пантере. «Воспитатель» натаскал звереныша по полной программе — научил драться, стрелять, водить машину, правильно вести себя на допросах, выживать в экстремальных условиях, ориентироваться в тайге.

— Убе-е-ей!!. — сложив ладони рупором, заорал заводной экономист Вершков, как только Мехов появился на татами.

Влад нанес несколько ударов, в ответ получил «цумасаки» и проиграл очко. Рефери что-то нервно внушал его сопернику, показывая на собственный локоть. Поединок затягивался, силы мастеров были равными. На четвертой минуте равновесие нарушил соперник Влада — пробил-таки мощный вертикальный панч. Кимоно окрасилось кровью.

Не отводя глаз от поединка, становившегося все более ожесточенным, босс наклонился к начальнику охраны:

— Кто виноват в том, что не допросили таможенника? Он? Губарь покачал головой:

— Обстоятельства, Дмитрий Константинович. Подвернулся случай потолковать с глазу на глаз, вот Мехов им и воспользовался. Откуда ему было знать, что тот выхватит пушку?

Панич проследил за серией ударов, загнавших Мехова в угол, переждал аплодисменты.

— А ты не думаешь, что он его специально нейтрализовал, а? Такого поворота Губарь не ожидал, удивленно посмотрел на босса:

— А зачем? Допрашивал, так сказать, с пристрастием — потом только и оставалось кончить. Нет, если бы не пистолет…

— Значит, можно ему доверять?

Панич знал, что крестник — не разлей вода с телохранителем Кожухова Земцовым, но вслух своих подозрений не высказал.

— Вполне, — ответил Губарь не слишком уверенно. — Он деньги любит.

Последнее прозвучало как гарантия надежности. Возможно, в сознании Губаря так оно и было, но Панич уже давно не пользовался оценками подобного рода и только улыбнулся в ответ.

Влад упал на лопатки и вдруг, подобрав ноги, распружинился, угодил в грудь обескураженного его неожиданным падением противника. Тот вылетел в зал. С толпой творилось нечто невообразимое. Чистый иппон был четвертым — иссякала последняя минута. Поединок возобновился после короткого совещания судей. Его исход решили две секунды: удержав «ой-цуки» в длинном выпаде, Влад сомкнул предплечья вкрест (удар левого пришелся на локтевой сгиб питерца) и в ту же секунду подъемом стопы нанес быстрый «кик» в печень. Противник сломался, как сухая палка, хватил воздух ртом и свалился на бок.

Панин появился в раздевалке бесшумно, неожиданно, будто тень из забытого прошлого. Веселые голубые глаза утонули в сетке морщин. Влад сидел, привалившись к дверце шкафа. Рассеченная верхняя губа его кровоточила, короткие волосы слиплись от пота, мускулистый торс иссекали две багровые ссадины.

— Ну, сынок, — потрепал его по щеке Панич, — спасибо. Порадовал старика. Дай-ка я на тебя посмотрю!

Влад встал, улыбнулся в ответ.

— Ай, молодца-а, — старик остался довольным. Протянул кейс желтой кожи: — Погуляй хорошенько.

— Спасибо.

— Носи на здоровье. Слышал о тебе хорошее. Не подвел. Что понадобится — дай знать.

Влад только теперь отдышался, туманная пелена перед глазами растворилась. Будто привиделся Панич — был и нету. Если бы не кейс в руке, так бы и решил: галлюцинации вследствие перенапряжения. Он положил презент в шкаф, стянул штаны и отправился в душевую. Долго стоял под горячей струей, стараясь ни о чем не думать и постепенно приходя в себя.

В раздевалке навязывали банкет по случаю победы — насилу отказался. Спустившись по черной лестнице, он сел в поджидавшую на стоянке «девятку», перевел дух. Впереди у «мерса» крутились знакомые «быки». Влад открыл кейс…

Кольт «кинг-кобра» под патрон «357 магнум» с корпусом из какого-то белого металла, без номера, сделанный явно на заказ, а к нему две тысячи баксов были платой за разборку на таможне и стоили дороже чемпионской медали.

Сотню градусов в сауне выдерживал один Панич. Забравшись на верхний полок, он шумно втягивал носом раскаленный воздух.

«Надо было Ваню взять с собой, — подумалось ему о китайце. — Все равно по-русски ни черта не понимает — проверено, а на распаренную поясницу его мазь приложить — в самый раз!»

— Что этой комиссии нужно, Федя? — спросил он у Вершкова.

— Происхождение денег их интересует, — тяжело дыша, доложил тот. — От самого стартового капитала отслеживают… Уф-ф-ф!.. Как это можно выдержать, не понимаю!..

— Кто-то ведет двойную игру, — вслух подумал Иевлев. Он тоже чувствовал себя в сауне не лучшим образом, но старался не подавать вида.

— Отрасль в целом на контроле, — почесался экономист. —

Немцов велел в течение месяца разобраться. Случай на таможне кое-кому оказался на руку…

— Извини, Федя, — проговорил чекист Зарицкий, смахивая пот футляром от расчески, — но это чушь собачья! Довольны они или недовольны — таможни уже нет, вози сколько хочешь.

— А ты что думаешь по этому поводу? — сверху вниз посмотрел на чекиста Панич.

— А то, что комиссия эта — пустая формальность. Ответ на постановление «Об упорядочении хоздеятельности предприятий, связанных с добычей и производством цветмета и редкозема».

Явно не хватало Кожухова — ему о ходе проверки было известно больше других, но в последнее время председатель под разными предлогами от встречи с Паничем явно увиливал.

Вершков наконец не выдержал, выскочил за дверь; следом сауну покинул Иевлев. Зарицкий же, напротив, нашел в себе силы подняться на полок — ближе к Паничу.

— Кожух знает о том, что я хочу его видеть? — вполголоса спросил Панич, придавая голосу максимум доверительности.

— К сожалению, он вообще знает слишком много, — двусмысленно изрек Зарицкий.

Панич выдержал долгую паузу.

— Думаешь, расколется? — пошел на откровенность.

— Расколят, Дмитрий Константинович. Если провал на таможне вообще не его рук дело.

Кряхтя и придерживаясь за поясницу, Панич сполз по скользким ступенькам вниз и, миновав предбанник, прыгнул в ледяной бассейн — клин клином вышибают. Остальные последовали его примеру.

Вдоволь напарившись, сели за дощатый стол.

Панич сам наполнил рюмки водкой, дождался тишины.

— Я послушал вас и понял: ситуацию вы недооцениваете, — заговорил сухо, не глядя на присутствующих. — МВД двух стран, похоже, собираются продемонстрировать выгодность своего сотрудничества. В последнюю неделю задержано полтораста большегрузов с цветметом, изъято две с половиной тысячи тонн меди и никеля. Подложные ксивы вывели прокуратуру на Миноборонпром. Как следствие — повальные проверки предприятий, заключивших договора на поставки сырья коммерческим структурам по безналу. — Он вперил колючий взгляд в Зарицкого и, тщательно выговаривая слова, зло произнес: — Как следствие, ясно? А не «пустая формальность», как тут считают некоторые!.. Но и это еще не все. Министерство недовольно тем, как проходит акционирование. Бузотеры из «Цветмета» написали, что голосование фальсифицировано. Это значит… что, Вершков?..

Экономист вздрогнул и уставился на босса, будто бы кто толкнул его в спину.

— Что избрание Кожухова незаконно? — предположил. — По инструкции требуется согласование с министерством?

— Вот именно. А пока комиссии будут шерстить объединение под разными предлогами (а на самом деле — с единственной целью: провести на пост генерального своего человека), на «базе» будут простаивать цеха, потому что нет металла. — Он выпил, никого не дожидаясь, поднес кружку к запотевшему серебряному бочонку с водой, открыл краник. — Что вы на меня смотрите, как на Соломона?.. Ешьте, пейте!

Выпили, потянулись к закускам, но оживление длилось недолго — все понимали: Панич объявился неспроста, пахнет жареным, а случись что — с него взятки гладки, он никто, в то время как под документами на металл, в авизо и накладных стоят их подписи, и все они застрянут в сети, если она будет наброшена.

Просидели до темноты, строя планы превентивных действий, вспоминая связи в Москве и Екатеринбурге, деля людей на нужных и ненужных, изъявляя готовность принять любые меры, вплоть до крайних, для спасения своего бизнеса и шкур, но так ни до чего и не договорились, придя к единому мнению, что только он, Дмитрий Константинович Панич, знает, что и как нужно делать, а им, смертным, остается уповать на его мудрость и исполнять любое его решение.


5

<p>5</p>

В пять утра из Москвы прилетел доверенный человек Панича Фарид Салыков. Как и ожидалось — с дурными новостями: в Главной военной инспекции сменилось руководство, и незнакомый генерал Дементьев затребовал акты ревизий финансовой деятельности управления торговли Минобороны за последний год. Спешно заменили гарнизон в Красновишерске, ревизовали базу «Трансбизнес», задержали два самолета в Ухте, в которых лишь по счастливой случайности не оказалось неподотчетной продукции из Уральска-12.

Кольцо сужалось.

— Вчера звонил Фасман, — докладывал Салыков. — «Гамбург трэйдинг» грозится закрыть счета. Консорциум недоволен положением дел на «базе».

Дмитрий Константинович, раздетый догола, лежал на жесткой деревянной лавке посреди горницы. Молчаливый Хан Ван By бесшумно заходил то справа, то слева, накладывая ему на поясницу маленькие сгустки черной мази, пахнувшей травой и дегтем.

— Удалось что-нибудь узнать по поводу «снега»?

— Информация поступила из питерского УФСБ. Похоже, у них в Стокгольме работает агент, хотя Консорциум такой вариант исключает.

— «Исключает»! — рассердился Панич. — Исключает — это как? На нас кивает, что ли?

Мысль о том, что кто-то из своих работает против него, давно не давала Паничу покоя. Он проигрывал вариант за вариантом, стараясь безошибочно вычислить источник утечки, понимая, что для Консорциума на Краснодольске свет клином не сошелся, есть и другие регионы, не менее, а может быть, и более богатые дешевым металлом. Но в других регионах были другие хозяева, а здесь хозяин он, Панич, здесь у него схвачено все — рудники и заводы, силовые структуры и торговля, коммунальное хозяйство и транспорт. Самым же большим достоинством он по праву считал свою анонимность: повсюду подставные люди, его люди — завербованные, купленные, пригретые.

— Во всяком случае, пока причин для беспокойства нет, — попытался успокоить босса Салыков. — Ну взяли шведы «снег», однако технология им неизвестна, аналогов не существует.

— Твоими бы устами, — проворчал Панич и из-под руки посмотрел на китайца: — Скоро ты там?

— Харашо будит, — закивал тот, бездумно улыбаясь, — весь мазь тело ушел, кости питает, кровь носит…

Телефонный звонок оборвал болтовню китайца, Панич протянул руку к сотовому аппарату:

— Да, я!.. — Лицо его тотчас же приняло озабоченное выражение. — Нет!.. Я сказал: нет! Все остаются на «базе»! Борис пусть ожидает в Вижае, — он посмотрел на часы. — «Вертушку» в Северный — к восьми! Остальное узнаете от моего человека, я его проинструктирую. И без паники!..

Китаец закончил, затянул на нем пояс из козьей шерсти на липучках и удалился. Панич тяжело сел на лавке, надел тонкий свитер на голое тело, долго возился с пуговицами на брюках.

— Есть причина для беспокойства, Фарид, — внимательно посмотрел на гостя. — Неделю тому с «базы» ушли трое. При них стволы, несколько кило самородного золота с Ладанки, а главное — «снег». Некрасиво ушли — с кровью, двух охранников — наповал. Хватились поздно, теперь никак не догонят. А главное — кто-то им помог уйти. Такое вот у меня подозрение.

Подробности можно было не объяснять — непонятливых Панин при себе не держал.

* * *

Утро Влад провел на реке. Наловил полмешка рыбы, к полудню, когда прекратился клев, побродил по лесу. Как никогда прежде, он испытывал удовольствие от общения с природой, жалел, что с ним не смог поехать Сашка Земцов.

Друг работал в личной охране Кожухова, куда в свое время сватали и Влада. А вообще они были — не разлей вода с самого детдома. Служили только порознь, Влад — в морской пехоте, Сашка — на границе. Вместе начинали тренироваться, разом втюрились в Ольгу Нежинцеву, и Влад искренне радовался за друга, когда она отдала тому предпочтение.

Он сел в груженную добычей моторку и помчал домой. Сливались сине-зеленые кроны, окрашенные солнечной позолотой, нависали над водой скалы. Отдохнув за день в тайге, Влад подумал, что в следующий раз нужно непременно взять с собой крестницу — пятилетнюю Сашкину дочь Женьку.

К мосткам неподалеку от дома Земцовых он причалил, когда солнце уже перевалило на западную сторону. Прытко выскочив из лодки, снял мотор. Обветренный, загоревший до цвета окисшей руды, надышавшийся кислородом, водрузил на плечи тяжелый рюкзак, подхватил весла и зашагал по тропинке.

Во дворе скрипела качелями Женька.

— Привет, Евгения Александровна! — весело крикнул Влад, толкнув ногой калитку. — Папа дома?

Разбежались, кудахча, куры.

— Нету, — подбежала к нему Женька. — Они в Катеринбурх с дядей Толей поехали.

На крыльцо вышла Ольга.

— Влад, за тобой Губарь приезжал, велел срочно с ним связаться!

Влад положил на траву весла, достал связку рыбы из мешка.

— Эх, черт! — вздохнул с сожалением, сразу поняв, что случилось что-то неординарное и выходной скорее всего накрылся. — Ладно. Приятного вам аппетита. Если к вечеру не вернусь… — он осекся на полуслове, сообразив, что при его ремесле такие разговоры неуместны: не ровен час, можно накаркать. — Ладно, девчата. Отцу и мужу привет!

Он сел за руль своей машины, чиркнул стартером.

— Влад! — подбежала к машине Женька. — Ты меня завтра на моторке покатаешь?

Он взял ее ручку, принялся загибать пальчики:

— Вот это — понедельник, это — вторник, среда, четверг, пятница… Пять?.. А в субботу мы все вместе кататься поедем. И папа, и мама. Будем нельму на костре печь, идет?

Женька кивнула, а Владу вдруг стало стыдно перед ней, потому что вот так он обещал взять ее с собой на водную прогулку уже много раз и обещаний своих не выполнял, а Сашка ходил в последнее время за Кожуховым как приклеенный, не считаясь с выходными и отгулами.

Он надел маленькие солнцезащитные очки, взъерошил выгоревшие волосы на голове крестницы и рванул прочь со двора.

После смерти матери в восемьдесят пятом никого роднее Сашки Земцова, а потом и его семьи, в жизни Влада не нашлось. Была еще сестра где-то в Москве, но с нею они не ладили и связи в последние годы не поддерживали. В девяносто четвертом она появилась в Краснодольске вместе с мужем — расфуфыренная, высокомерная, два дня ходила по гостям, возвращалась навеселе, а на третий день стала понятна цель ее визита: Лидка потребовала на правах наследницы половину стоимости материного дома. Продавать дом Влад не стал, отдал ей деньги сполна — одолжил у Пантеры. Потом пришлось отрабатывать на боях и рискованном сопровождении левых грузов. Где-то эта Лидка сейчас? Поди, подраздела своего Витечку, прибрала к рукам его квартиру на Сиреневом — с нее станется!

Проскальзывая между машинами с дерзким, уверенным спокойствием, Влад вспомнил урок знаменитого авторитета Пантеры, который тот преподал ему, впервые заставив сесть за руль: «Ты вот что, Мех, — сказал тогда Пантера, немигающим взглядом уставившись на оробевшего питомца, — когда на тебя замахиваются ножом, нужно не нож выбивать и не бить, а убивать. У-би-вать! — понял?.. Только так ты победишь. Если ты будешь думать, что за тобой — женщины и дети, что ты обязан кого-то защищать, спасти — ты труп. Так пускай коммунисты думают — они гуманные и их много. Всех не перебьют. Убить! — вот твоя цель. И когда на тебя летит здоровенная собака, не думай спастись бегством или упасть — разорвет. Думай о том, что каких бы размеров она ни была, она всего лишь маленькое бессильное существо, у которого только то и есть, что два клыка. А больше у нее нет ничего. Всякая собака слабее человека, оттого она рычит и скалится. Все это — установки, понял?.. Когда ты за рулем, тебе плевать на этот страшный поток машин, на это восьмирядное движение, на регулировщиков и на то, что у тебя творится сзади: красный — стоп, зеленый — поехали. И все! Ты здесь главный, ты едешь в своей машине туда, куда тебе нужно. На все случаи жизни твоя установка: „Собака лает, а караван идет“. Караван — это ты, остальные пускай лают. Форма на них, оружие при них, крутые они или всмятку — плевать! Поехали!..» Говорил он уверенно, и уверенность его передалась Владу на всю жизнь.

Так с тех пор он и ездил, и дрался — выбивал ножи, зубы, деньги у должников и очки на татами, водил караван за караваном.

Собак, правда, не трогал. Собак ему почему-то было жалко.

* * *

Хан Ван By накрыл стол во дворе. Жареный таймень, ледяная водка «Кристалл», грибочки в сметанном соусе заставили на время забыть о неприятностях и предаться воспоминаниям о благих, безоблачных временах, когда они тянули срок в одном ИТУ на нарах по соседству и не помышляли ни о банковских счетах, ни о собственном городе, ни о том времени, когда им будуг прислуживать мусора.

В шестом часу вечера послышался сигнал, и всегда подтянутый, аккуратно выбритый Медведь, в прошлом капитан «девятки», перекупленный Паничем у знакомого депутата, поспешил к воротам.

— Пойди-ка, Фарид, отдохни, — сказал Панич Салыкову, — мне с моим крестником с глазу на глаз потолковать нужно.

Машина Влада вкатила во двор и остановилась у сарая. Первым из салона вышел Губарь, с чувством исполненного долга направился к столу, но, словно споткнувшись о строгий взгляд босса, остановился посреди двора, не дойдя нескольких шагов. Китаец торопливо заменил посуду; напряглись Медведь с Монголом, вперили неприязненные взгляды во вчерашнего чемпиона.

— Ну, здравствуй, крестничек, — улыбнулся Панич васильковыми глазами, — рад. тебя видеть. Садись за стол, откушай со стариком.

Влад предложение принял, при виде закуски сразу ощутил голод и положил на тарелку жирный кусок тайменя.

— Это сколько ж тебе было, когда ты на карманке засыпался, а я тебя выкупил у ментов? Четырнадцать? — наливая водку в рюмки, спросил Панич.

— Пятнадцать, — уточнил Влад.

— Ага, пятнадцать!.. Ну да, ну да. Много воды с тех пор наша Серебрянка унесла, много, — он поднял рюмку и замер, уставившись на гостя. — Ты когда у меня в последний раз был-то?

— В прошлом году.

— Еще наставничек твой Пантера был жив, царствие ему небесное. Ладненько, крестник, давай-ка выпьем. За то, чтобы нам с ним подольше не встречаться. Будь!

Влад пил редко и нехотя, но старику отказать не мог. Отставив рюмку, навалился на еду. Панич отправил в рот маслину, разжевал, не сводя с гостя пристального изучающего взгляда.

— Вкусно? — спросил, обсасывая косточку.

— Нормально.

— Нормально?! — Хозяин вдруг рассмеялся, да так заразительно, что даже у Губаря, не допущенного к трапезе, растянулись губы в улыбке. — Не-ет, брат, это не нормально. Вот вчера шел я по улице Бажова, а из мусорного бака вылез бомж. Радостный такой, сияет, как надраенный пятак, а в руке у него — пакет с плесневелым хлебом. Вот это нормально!

Влад улыбнулся для порядка, пытаясь разгадать, куда клонит старик. Отсмеявшись, тот снова наполнил рюмки.

— Нравится тебе твоя работа? — спросил неожиданно.

— Не хуже других.

Панич взял из коробки тонкую сигару с пластмассовым мундштуком — подарок Салыкова, закурил и, откинувшись на спинку плетеного соломенного кресла, косанул на Губаря:

— Оставь нас вдвоем.

Губарь удалился, присел на скамью у ворот. Налетел ветер, набежали облака; солнце скрылось, но тут же появилось снова, отразилось в стеклышках меховских очков.

— Ты зачем очки носишь? — спросил Панич. — С глазами что или так, по привычке?

— По привычке, — ответил Влад, проглотив кусок.

— Правильно, — выпустил струю дыма Панич, — глаза беречь нужно. Стрелять-то не разучился еще?

«Замочить кого-то понадобилось старику!» — понял Влад.

— Вроде нет.

— Ну, тогда слушай меня внимательно, крестник. Дело у меня к тебе серьезное, такое не всякому доверишь. Есть у меня одна «точка», где работают толковые ребята. Придумали они рецепт одного порошка, который со временем должен принести солидный навар — и мне, и тебе хватит, и внукам твоим. По договоренности с… одной европейской организацией — какой, не скажу для твоей же пользы — забросил я пробную партию этого порошка в Скандинавию, да на лайнер кто-то навел Интерпол. Оно бы и черт с ним, да вот неделю тому из этой самой «точки» ушли три урки — с таким же порошком, изготовленным на основе синтетического морфина по уникальной рецептуре. При них золотишко, так что если их возьмут органы — сразу вычислят, откуда они путь держат и где, стало быть, этот порошок изготавливают. А потом сам понимаешь: обе партии идентифицируют и «точку» накроют. Раньше у меня в Красновишерском гарнизоне свои ребята были, могли блокировать входы-выходы, но гарнизон заменили, а дать уркам выйти из тайги живыми да еще с грузом никак нельзя. Не буду скрывать: в погоню за ними вышли четверо, остался один. У них прицельные стволы с оптикой, а сами они смертники, им все равно каюк.

— Почему только четверо? — удивился Влад.

— А какой толк от большого числа? «Базу» охраняют жиганы да бывшие спецназовцы, их снимать — только класть почем зря. Там «ура» кричать ни к чему, там тайгу понимать надо, экспедиция навыков требует. Пантера тебя в свое время по тайге поводил, стреляешь ты, судя по моим данным, неплохо, а с глазу на глаз встретишься — не испугаешься. Решай, крестник. Только быстро — в Вижае человек ждет.

Влад понимал, чем чревата такая «экспедиция», но понимал также и то, что пробил его звездный час: сам старик Панич, на которого работали высокопоставленные чиновники, у которого в зарубежных банках были миллионные счета, которого охраняли профессионалы из элитных подразделений, посвящал его в тайну своего бизнеса.

— Когда ехать? — выдержав минутную паузу, спросил он. Панич улыбнулся, погасил сигару и поднял рюмку:

— Сейчас, — ответил коротко. — В двадцать ноль-ноль на «триста восьмидесятом» пикете у Северного тебя заберет «вертушка». По пути тебе все растолкуют. А чтобы не скучно было по тайге бродить, сразу скажу: плачу по пять «штук». За каждого.

Влад посмотрел на часы и, кивнув в знак благодарности за прием, молча направился к машине. Губарь пошел было за ним, но Панич остановил его жестом. Когда машина выехала со двора, подозвал к себе:

— Что скажешь, Володя?

Недавний полковник МВД, всю жизнь проработавший в угро и повидавший виды, Губарь опустился на табуретку, разминая в желтых пальцах «Беломорканал», покачал головой:

— Не охотник он, Константиныч. Там другие законы, это не кулаками махать. Убьют его.

Панич взял радиотелефон, набрал номер. Пережидая гудки, насмешливо посмотрел на Губаря:

— Он не охотник, — согласился. — Он каратель. А убьют — значит, судьба у него такая.


6

<p>6</p>

Председатель Совета директоров АО «Краснодольскцветмет» Анатолий Борисович Кожухов остановил машину перед самым въездом в Екатеринбург. Всю дорогу он чувствовал себя плохо — кружилась голова, болело сердце. Такое с ним случилось впервые, для сорокалетнего мужчины это было нехорошим симптомом. Он знал причину недомогания: нервное истощение. Постоянно жить в страхе, лгать, путаться в показаниях и при этом ни от кого не получать поддержки — даже зарплата в пять с половиной тысяч долларов не могла скрасить такого существования.

— Может, «скорую»? — Верный телохранитель Земцов, молчаливый и расторопный, можно сказать, единственный, кто придавал Кожухову уверенности, вышел за ним из машины.

— Нормально, Саша. Ты не ходи, я сейчас на камушке посижу—и все пройдет. Укачало малость.

Земцов тактично поотстал, но в машину не вернулся — умело выбрал позицию, с которой просматривалась дорога и край редкого леса, сел на траву. Воспользовавшись остановкой, водитель Савелий открыл капот.

Кожухов примостился на придорожном валуне, вдохнул. Мимо проносились машины.

В глубине души он давно сознавал, что махинации Панича добром не кончатся. Скандальное увольнение с должности — вот лучшее, что можно было бы для себя желать, да и то во сне: тюрьма, тюрьма, причем срок большой, если, конечно, удастся избежать пули наемного убийцы. Слишком много было врагов — начиная с самих выборов, сфальсифицированных командой Иевлева, собранной по указке старика. Знал, что кандидатуру никому не известного инженера не поддержит министерство, что соблазнившиеся бесплатной водкой, запуганные угрозами «быков» акционеры протрезвеют и потребуют обещанного. Панич, Иевлев, иуда Вершков — да все! — уговаривали: обещай, Толик! А там поможем! Будут тебе и деньги, и металл, и квоты. И он обещал. Где же помощь, где вливания «Гамбург трэйдинга», о которых говорил Панич? Банк «Техэкспорт» обанкротился, третий месяц нечем было платить зарплату…

Кабминовская комиссия проверяла по документам каждую тонну, каждый цех, все машины и склады; приемную Кожухова осаждали прибалтийские купцы, перечислившие гарантийные суммы в «Техэкспорт»: «Где ваш металл, где наши деньги?»

А Минфин вместо помощи предложил «Техэкспорту» с уставным капиталом четыреста миллионов долларов продать акции на сумму шестьдесят миллионов, став, таким образом, совладельцем. Что оставалось делать банкирам? Продались. Теперь очередь была за объединением.

Панич — лицо частное, ни к чему не причастное. Выжидает. Сволочь уголовная! Обещал съездить в Москву, нажать на нужные рычаги и отозвать комиссию, а теперь симулирует радикулит — выжидает. А ведь в Москве у него своих людей — пруд пруди. И в «оборонке», и в ФСБ мощная сеть чиновников, охранников, осведомителей. Не в одиночку же заправляет целым городом!

Накануне Кожухов пытался встретиться с Паничем, выработать совместную тактику. Старик его не принял, сославшись на больную поясницу. Правда, вечером приехал Вершков, заверил, что все будет хорошо, Дмитрий Константинович принимает-де меры по его вызволению из западни. Но Кожухов больше никому не верил. Нужно было действовать, и действовать решительно, заручившись поддержкой сильных мира сего, способных противостоять Паничу и заинтересованных в его свержении.

Кожухов посмотрел на часы и встал:

— Поехали, Саша. Все в порядке. «Ауди-100» устремилась в Екатеринбург.

В двадцать ноль-ноль у него была назначена встреча с Джеком Камаем, однокашником, а ныне директором российско-американской фирмы «Редмет ЛТД». Когда-то Кожухов помог Камаю основать ТОО «Титан», уберег от банды рэкетиров Панича, приютившейся под крышей объединения в качестве «службы безопасности». Так что у Джека на Панича тоже имелся зуб, но, в отличие от Кожухова, была и реальная возможность перекрыть тому кислород: не кто иной, как его отец, г-н Джек Руби, возглавлял корпорацию «Геникс энд трэйд», за последние пять лет сожравшую около сотни мелких фирм и накопившую капитал, выводивший ее в мировые лидеры.

Они миновали район Верх-Исетского завода, проехали по набережной и свернули в центр. Офис «Редмет ЛТД» находился на втором этаже отеля «Малахит», хорошо охранялся, И все же Кожухов, позвонив Камаю, предупредил, что подъедет со двора.

Два непохожих на телохранителей человека встретили их, проводили по черной лестнице в офис. Джек, как всегда элегантный и приветливый, встал из-за стола, на котором стоял работающий компьютер, вышел навстречу.

— Как добрались? — спросил, приобняв старого знакомого.

— Спасибо, без выстрелов, — мрачно пошутил Кожухов, усаживаясь на диван.

Камай подошел к журнальному столику, включил кофеварку.

— Переночуете здесь, — сказал. — И не возражай, Толя. На ночь глядя не отпущу.

— Спасибо.

Несколько минут они говорили о пустяках, вспоминали институтских приятелей, Краснодольск, где Камай начинал карьеру. Затем перешли к делу.

— Под меня здорово копают, Джек, — серьезно сказал Кожухов. — Причину ты знаешь. Похоже, собрались подставить.

Хозяин офиса вздохнул, подойдя к столу, взял длинную сигарету с ментолом, прикурил от золотой зажигалки. Его телохранитель опустил жалюзи на окнах, включил кондиционер.

— Отдохните в приемной, ребята, — негромко сказал Камай. — Там в холодильнике есть минералка и колбаса.

Земцов посмотрел на шефа, получив молчаливое согласие, вышел вслед за екатеринбургским коллегой.

— Хороший парень? — спросил Камай.

— В любом случае другого нет.

Камай помолчал, прошелся по кабинету.

— Я надеюсь, Толя, ты не заблуждаешься на свой счет? — заговорил он доверительно, усевшись на диван рядом с Кожуховым. — Тебя подставили давно. Ты сам позволил это с собой проделать.

— Я никого не виню.

— Чем конкретно я могу тебе помочь?

В кофеварке забулькало, по кабинету стал быстро распространяться терпкий аромат. Джек достал из серванта чашки.

— Ты защищал кандидатскую в области обогащения редкозема…

— Только не нужно говорить, будто я интересую тебя как ученый, — усмехнулся Камай. — Давай начистоту, как деловые люди.

Кожухов понял, что экивоки ни к чему:

— Извини. Ты интересуешь меня как деловой партнер господина Джека Руби. Есть достоверные сведения о россыпных месторождениях платиновых руд. В частности — осмия и осмистого иридия.

Он замолчал, желая увидеть реакцию Камая, но тот видимой заинтересованности не выказал, наполнил чашки крепким кофе и подал гостю.

— Продолжай, я слушаю.

— О том, сколько стоит такой металл, тебе говорить не нужно. В считанные месяцы окупятся любые затраты.

Камай понимающе улыбнулся, размешал сахар в чашке.

— Затраты на что? — поднял на Кожухова лукавый взгляд.

— На экологическую программу по спасению уральской тайги.

Оба знали, о каком месторождении идет речь.

— Ладно, Толя. Мне это начинает нравиться. Мы с тобой говорим, как хитрые восточные люди, только я боюсь, что в данном случае эзопов язык может навредить делу. Если я тебя правильно понимаю, ты хочешь предложить «Геникс энд трэйд»…

— Ты меня неправильно понял, Джек. Я хочу предложить «Редмет ЛТД» выступить с инициативой рекультивации тайги, загрязненной радиоактивными отвалами в районе бывшего поселения Уральск-12.

— Прости, выступить перед кем? Перед Миноборонпромом?

— Перед правительством и парламентской экологической комиссией. Никакой «Оборонпром» на это в одиночку не пойдет, а если и пойдет, затребует слишком много при минимальном долевом участии. Речь идет о государственной программе.

Камай недоверчиво, исподлобья посмотрел на собеседника, точно хотел убедиться, что тот не шутит.

— Представляю сообщение в программе «Время»: «Вчера в Кремле на совместном заседании правительства и парламентской комиссии по охране окружающей среды выступил предприниматель из Екатеринбурга Джек Камай и предложил выделить два миллиарда рублей на государственную программу по рекультивации забытого Богом медвежьего угла в верховьях Вишеры…»

Кожухов улыбнулся:

— Рекультивация земель рудника «Висмут» обошлась немецкой казне в четыре миллиарда долларов. Так что ты недалек от истины. Половину — корпорация Руби, половину — российское правительство. С той разницей, что «Геникс» получит огромные прибыли от одного только осмия.

Камай задумался, молча отставил чашку и снова закурил.

— А не проще ли, получив такую идею, избавиться от Камая?.. К тому же я не уверен, что «оборонка» в свое время не выцарапала оттуда металлы гидротермального происхождения. Ты замахнулся на вотчину Панича. А знаешь, кто стоит за его «семьей»?

— Европейский Консорциум. Нелегальная, точнее — криминальная организация, в то время как за тобой — крупнейшая в мире корпорация, которая внесет пятьдесят процентов стоимости рекультивационных работ, а без этого никто их развернуть не сможет. Так что избавляться от Камая не имеет смысла.

Снова воцарилось молчание. Кожухов видел, как блеснули глаза Джека, и, зная авантюрный склад его ума, не сомневался: тот предпримет все возможное и с учредителем своей фирмы Руби свяжется наверняка.

— Зачем тебе это, Толя? — спросил Камай. — Хочешь выбить почву из-под Панича?

— Нет. Это он хочет выбить почву из-под меня. А я не хочу ни сидеть в тюрьме, ни плясать под его дудку. Я ведь нужен ему только для того, чтобы отмывать его грязные деньги.

— Он тебя убьет, — предостерег Камай.

На это Кожухов ничего не ответил — сам знал, чем чреват конфликт с наместником Консорциума. Но знал также, что вскоре пойдет под суд как вор и растратчик, так что выбор у него был невелик.

— Через месяц отец будет в Москве. Можно связаться с ним и раньше. Для этого нужно перебросить по дипканалам образцы.

— Образцы будут со дня на день, — уверенно пообещал Кожухов. — На «базе» у меня есть свой человек.

Любовно вымыв машину шампунем, Савелий покурил, покуда она подсыхала на солнечном ветерке, натер кузов до блеска замшевым лоскутом и не спеша, чтобы не поднимать пыли, поехал в гараж.

Место оказалось занятым — над ремонтной ямой чернела пыльная «Волга» из Управления безопасности. Савелий даже поморщился от неприятного чувства, охватившего его в предвкушении встречи.

Хозяин «Волги» Зарицкий беседовал с завгаром, нагло пуская дым в сторону таблички «Не курить!»; увидев Савелия, отшвырнул окурок на промасленный пол и подошел.

— Здравствуй, Савелий, — как-то криво, на одну сторону усмехаясь, протянул белую в веснушках руку. — А я тебя, понимаешь, заждался.

Это Савелий понимал. Видел через плечо гэбиста, как завгар поднял окурок и понес его к железному ящику у входной двери.

— Передача задняя трещит, как пулемет, — пожаловался Зарицкий. — И включается через раз. Ни, понимаешь, развернуться, ни припарковаться.

— Коробку перебирать надо, — насупился водитель.

— Вот и перебери. Мне после обеда в Пролетарку мотнуться надо.

Савелий посмотрел на часы, было без десяти одиннадцать.

— Издалека вернулся? — не уходил гэбист.

— Из области.

— Шефа возил?

Савелий хотел отделаться кивком, но не тут-то было. Зарицкий взял его двумя пальцами за рукав, придержал:

— Зачем?

— Мне почем знать, — высвободился Савелий и шагнул к яме.

— Постой, — неожиданно заговорил Зарицкий приказным тоном. — Куда ты его возил?

— Ну, на «Уралмаш»! — огрызнулся Савелий.

— Не «нукай». Забыл, из какого дерьма я тебя вытащил? Савелий сник.

— Навроде контракт на металл подписывал, — соврал неумело.

— Да? И с кем же?

— Да не знаю я! Ездил с охранником.

— С Земцовым? — Ну.

— На «Уралмаш»? — Ну.

Зарицкий пил часто и помногу, оттого стал вспыльчив в редкие часы протрезвления.

— Темнишь, Савелий?! — схватив водителя за грудки, заставил приподняться на цыпочки. — Ты вчера в пять часов вечера из гаража выехал, а вернулся в десять утра. Это он что же, в ночь с пятницы на выходной контракт на поставку металла подписывал?

Савелий был уличен, сил настаивать на своем не хватило. Зарицкого он ненавидел и боялся, на то у него были основания.

— Не знаю я! — заговорил, заливаясь краской и суетливо вращая газами. Не хотелось, чтобы кто-нибудь застал его с гэбистом один на один и заподозрил в стукачестве. — Не знаю, правда! В гостиницу его отвез, а утром — обратно.

— С кем он встречался в гостинице?

— Я туда не заходил, в машине ночевал. Зарицкий отпустил его, полез в карман за сигаретами.

— В какую гостиницу?

— В «Малахит».

Прикурив, гэбист распорядился:

— Отвезешь меня в управление. В четырнадцать ноль-ноль подгонишь «Волгу» к парадному.

Когда проходил мимо верстака, взгляд Савелия упал на тяжелый разводной ключ.

«Дать бы ему сейчас по башкарику да сбросить в яму!» — с наслаждением подумал он. Но только подумал. Дело шестилетней давности о наезде, повлекшем смерть пешехода, до суда не дошло, но все еще хранилось в сейфе у Зарицкого.

При таком положении согласия на сотрудничество с гэбней от него не требовалось.


7

<p><strong>7</strong></p>

К востоку хвою сменили болота. Осоково-моховые, заросшие пушицей и багульником, они все чаще попадались на пути, дышали угрозой. Когда бы не резкие окрики манси Тулыма, Влад мог уже дважды увязнуть. Болота потянулись сразу за поселком Вижай и затрудняли движение. Предстояло восхождение на седловину Ойка-Чокур.

«Умный в гору не пойдет», — подумалось Владу о беглецах, но преследование велось по кратчайшему маршруту.

Борис и проводник шли уверенно, ни разу не поколебавшись и почти не совещаясь, как будто маршрут был известен заранее.

Перед Ойка-Чокуром лес стал ниже и разреженней, зато загустела трава, пошли кустарниковые заросли — хотелось сбросить то и дело цеплявшийся рюкзак.

Влад догадывался, что призрачный поселок, который Панич называл «точкой», а Борис — «базой», затерялся где-то в глухом незаселенном районе к северу от верховья Вишеры, но в подробности его никто не посвящал и в гости не приглашали. Старая зеленая «вертушка» без опознавательных знаков забрала его в Северном и перебросила в Вижай, где он и присоединился к Борису.

Догнать беглецов планировалось в районе Большой Мойвы на десятые сутки пути. Шли напролом, не отдыхая, не обходя заломы и речушки. В рюкзаке Влад нес плотик, сшитый из двух сетчатых мешков с баскетбольными камерами, привязанными к петлям мотками шпагата. Первым, гребя ладонями, водные преграды преодолевал Борис, Влад подтягивал освободившийся плотик за шпагат, греб сам; потом переправлялся Тулым с пульно-дробовым «бюксфлинтом» за спиной. У Бориса и Влада имелись «стечкины», не забыл Влад прихватить и «кобру».

Он на минуту остановился, залюбовавшись панорамой гор, открывавшейся с Ойка-Чокура.

— Ишерим, — перехватил направление его взгляда бесшумно подошедший сзади Тулым.

— Что?

— Гора. А вот та — Чистоп, — проводник улыбнулся, поцокал языком: — Высокая-а!.. Километр триста метров. Мы туда не пойдем. Туда пойдем! — махнул он рукой в сторону исчезавшей в тумане долины и, подбросив на спине рюкзак, зашагал дальше.

Спуск в долину Молебную оказался круче, чем подъем. Приходилось идти, неуклюже балансируя под тяжестью рюкзаков, из-под ног то и дело скатывались камни, километра через три Влад, несмотря на свою тренированность, почувствовал, что сдает: в последний раз останавливались на дневку в избе манси в пятнадцати километрах от устья Тохты.

Внизу снова начинались заболоченные участки. Затем потянулся кустарник и наконец стеной выросла еловая тайга. Показалась спина Бориса с мокрым пятном между лопаток. Не оборачиваясь, он поднял над головой руку. Влад остановился, хруст валежника под ногами смолк.

— Слышишь? — вполголоса спросил Борис. Влад замер. Было безветренно. Ели молчали.

— Я слышу, — сообщил невесть откуда появившийся Тулым. И звучно втянул носом воздух: — Давно горел.

Еще через несколько секунд запах горелых головешек почувствовал и Влад.

— Сколько до большой Мойвы?

— Пятнадцать верст, наверно, — улыбнулся Тулым.

— А короче?

— Короче не надо, начальник. Мы и так в Велсе раньше окажемся. Болота кругом, бурелома по тайге много.

Влад с трудом представлял, как он сможет пройти еще пятнадцать километров по бурелому, но Борис словно услышал:

— По затесам — скоро заимка. Там заночуем, — пообещал хмуро.

Прошли еще семь верст.

— Силок, однако, — послышалось впереди Тулымово. — «Пружка» нехитра, да заяц дурак.

К небольшому деревцу у звериной тропы был привязан свободный конец капроновой петли, окрашенной соком травы. Согнутая верхушка березки была «заряжена» в зарубку на пихте по другую сторону тропы.

— Недавно поставили, — определил подошедший Борис. — Охотники?

— Зачем? Здешние охотники стреляют в глаз.

Борис недоверчиво покачал головой, но ничего не сказал и быстро пошел параллельно тропе. Причину его беспокойства Влад понял версты через три.

…Вечерело, с Мойвы тянуло сыростью. Лес редел, все чаще попадались полянки. На одной из таких полянок Борис остановился, присел у пятачка с примятой травой, провел пальцем по земле, потом поднес палец к языку.

— «Снег»? — шепотом спросил Тулым.

Пролысина в невысокой траве искрилась кристаллической россыпью.

— Разделились, — уверенно сказал Борис.

Тулым сбросил полупустой рюкзак, положил ружье и повалился в траву. Влад тут же последовал его примеру. Быстро скинув ботинки, положил босые затекшие ноги на свою ношу — выше головы, чтобы обеспечить отток крови. Закрыл глаза. Земля лениво, по широкой амплитуде раскачивала его на своей спине. Радужные круги, словно окрашенные радиоволны, уходили в черную сферу. Влад чувствовал, что сейчас провалится в бездну сна.

— Думаешь, «пружку» они поставили? — послышался негромкий голос Тулыма.

— А то кто еще?.. Один остался там. Двое разошлись здесь, — как всегда без тени сомнения, отвечал Борис.

Тишина. Токовал глухарь в глубине. Стремительно опадало солнце.

— Эй, Влад, — потрогал Борис его босую ногу, — не спи, замерзнешь. Место, где мы засекли силок на звериной тропе, помнишь?

— Да.

— Вернешься туда. Дождешься его. Если мешка при нем не будет — стрелять не спеши, проследи, где он его спрятал. Тулым! Иди на восток за вторым, а я — к воде. Рации рассчитаны на десять километров, так что действуйте автономно. Их трое и нас трое. По одному на каждого — это не много.

Уверенный тенор с хрипотцой, взгляд, направленный вглубь, в себя, впитанная из земли, от рождения сила однозначно выводили Бориса в лидеры.

— Если не встретимся в Велсе, через пять суток — в Красно-вишерске. Вперед!

…Через час Влад вернулся на тропу. Отсюда до места, на котором проголодавшийся урка оставил «пружку», было верст семь ходу. Легкого ходу — плотик забрал Борис, и хотя он весил всего пять кило, лямки рюкзака с парусиновым тентом, ветровыми спичками, сухой одеждой, парой магазинов от «АПС» и пайком НЗ уже не врезались в плечи.

Болот и водоемов на отрезке не предвиделось. Влад остановился, сменил сапоги на кеды, щедро ополоснул заросшее лицо дибутилфталатом. Велико было искушение расстаться с кевларовым бронежилетом, но, предвидя возможную засаду, сделать этого не рискнул. Теперь, когда он больше не был ведомым и мог сам выбирать скорость хода и ритм, усталость стала отступать, мысль заработала четче, зорче стал взгляд, простреливавший каждый куст. Единственным, что удерживало от привала и заставляло торопить шаг, была быстро наступающая темнота.

Бороться со сном оказалось много трудней, чем с усталостью. На усталость можно не обращать внимания, сон же действует помимо воли. На то, что урка пойдет проверять силки ночью, расчета не было — не с фонарем же, в самом деле! А вот рассвет мог преподнести сюрприз.

Ото сна отвлекали совы и белки-полуночницы. Где-то неподалеку трещал валежник под лосями, раздавались вдруг вскрики воронов. Мерно раскачиваясь на ветру, терлись со скрипом стволы друг о друга, падал в мох сухостой. К рассвету, когда Влад стал засыпать, короткий крик, похожий на человеческий, раздался совсем рядом, а следом — удар деревянной палкой о сук. Вспорхнула ночная птица, дремавшая на ветке над головой; вдалеке протрещал хворостом не то медведь, не то лось, и снова наступила напряженная тишина.

Вскоре зарумянилось небо, вытесняя короткую ночь, стала видна тропа, а потом и сработавшая «пружка», и мертвый заяц, и стволок полусогнутой под его тяжестью березки.

Стало зябко от предутренней сырости. Влад попытался вызвать Бориса на связь, но расстояние превышало зону действия передатчика.

Прошел еще час, окончательно рассвело. Он доел тушенку, остававшуюся с вечера. Допил чифирь во фляжке. В мешке оставалась подтаявшая плитка шоколада, но неизвестно было, сколько еще предстоит дожидаться урку. До встречи с ним ни стрелять, ни разводить костер нельзя.

И еще час прошел. Ярко-желтое солнце пробивалось сквозь смесь листвы и хвои, серебрило мох, подбиралось к зениту. Рация молчала. Так можно было сидеть и сутки, и двое — за зайцем никто не приходил.

«Неужели почувствовал засаду? — думал Влад. — Если он решил отстать от остальных здесь, то собирался продолжить путь утром, иначе зачем же было ставить силок? Двое пошли на юг в сторону Красновишерска. Значит, этот — на запад, в Курью, к началу шоссейки?..»

Влад решил обследовать местность: должен был оставаться либо еще один силок на тропе, либо кострище, возможно, и шалаш — бежали урки налегке, а ночи холодные. Стараясь не хрустеть ветками, осторожно ступая по мшистым кочкам, он медленно продвигался к реке. Дойдя до сосняка с примесью низкорослой березы, свернул на запад в направлении болотистой гряды, поросшей толстым слоем мха и клюквой, свернул в ельник и остановился на краю сухой, правильной округлой формы опушки: в низине перед подъемом на бугор был сооружен навес из лапника. С этого места хорошо просматривался каменистый левый берег, справа же подступ к укрытию преграждало топкое болото.

Влад сунул обойму на двадцать патронов в «АПС», взвел курок и, пригибаясь, пошел по окружности опушки. Перевалившее на запад солнце, кустарник в полроста и отсутствие ветра надежно прикрывали его немудреный маневр. Понаблюдав минут десять за навесом, никаких признаков присутствия человека он не засек. Бревна таежного костра наполовину сгорели. Внимательно оглядевшись по сторонам, Влад поправил рюкзак на спине и бросился к навесу, рассчитывая на внезапность.

Худой человек в брезентовой робе лежал на ватнике. Неожиданное появление Влада не произвело на него никакого впечатления: он молча смотрел на незваного гостя широко раскрытыми глазами, и не было никакой необходимости приказывать ему не двигаться с места или поднимать руки вверх. Человек был мертв. Карманы его робы были вывернуты — ничего, что могло бы хоть как-то прояснить его личность, на глаза не попадалось.

Влад вынырнул из-под навеса, сдерживая тошноту, разбросал лапник. Ухватившись за полу влажного ватника, рванул его из-под трупа. Роба на спине, ватник и даже листья ольхи и березы, уложенные на дно укрытия, были окрашены ржавчиной.

Влада вывернуло наизнанку. С трудом отдышавшись, он заставил себя обыскать карманы мертвеца; нашел пустую жестяную коробочку из-под ментоловых таблеток со следами белого порошка.

«Снег»! — догадался сразу. — Значит, он один из них».

Кто и за что убил его? Возможно, сообщники — когда он по каким-то соображениям отказался идти с ними дальше. За золото или за долю порошка, тянувшую тысяч на семьсот.

Что-то во всем этом Владу не нравилось, что-то безотчетно беспокоило его — вынужденное ли отсутствие общения со спутниками, недостаток ли информации, а может быть, странные манеры Бориса, то отстававшего, то заходившего вперед, действовавшего по какой-то своей схеме и не считавшегося с Владом; не нравилось, как его вернул Борис — отшил почти, а то и бросил, оставив без связи и ориентиров. Иногда возникало ощущение, будто кто-то четвертый, невидимый и неведомый, неотступно следует по пятам, где ножом, а где выстрелом убивая сначала преследователей, а теперь вот и беглецов.

Влад завалил ветками тело, подхватил рюкзак и быстро пошел назад по знакомой тропе, на ходу выстраивая цепочку предстоящих действий.

До сих пор он был уверен, что тайгу знает хорошо и не пропадет, но даже при своих навыках мог лишь подивиться умению ориентироваться и чутью Бориса, способного в траве на неизвестной местности разглядеть щепотку просыпавшегося при дележе порошка, понять, что беглецы разделились, выбрать решение.

Казалось, долине не будет конца, но беспокойство подхлестывало, и к закату Влад вышел на берег Большой Мойвы.


8

<p>8</p>

Десять дней бродил по лесам Шалый, десять ночей спал в хуторских амбарах и шалашах, срываясь с места всякий раз, когда слышались шум мотора или человеческие шаги. То и дело мелькала мысль пойти, сдаться — ведь не убивал же! Но четыре года отсидки за разбой тягостно напоминали о себе, а теперь к «сто сорок шестой» приплюсуются три отягчающих: «по предварительному сговору группой лиц», «с применением оружия» (его «наган» в «бардачке» «Урала» уже наверняка нашли) и «лицом, ранее совершившим разбой». Тянуло на все пятнадцать лет усиленного, а этого в его двадцать пять — ой, как не хотелось!

На десятые сутки он оказался близ Выселок. Здесь жили дальние родственники Шаловых — двоюродная тетка Катря и дядька Павло. Дождавшись темноты, он прошел краем деревни до усадьбы, огляделся и проскользнул в калитку.

— Кто? — не сразу отозвался женский голос.

— Я, теть Катря, Ленька.

— Какой еще…

— Да Ленька я, Шалов, открывай!

Женщина уронила что-то на пол в темных сенях, лязгнула засовом.

— Здрасьте, вечер добрый, — осклабился Шалый. — Не ждали?

Пожилая крестьянка отступила вглубь, потеряв дар речи.

— Не признали меня, что ль?

— Отчего ж… Входи, входи, Леня! — растерянно заговорила она, оглядываясь в поисках не то иконы, не то чего-нибудь тяжелого. — Ты… ты как к нам… в командировку или как?

— Да не, я тут неподалеку на трассе обломался. Вызвал аварийную, покуда приедут — дай, думаю, зайду. Поесть чего дадите?

Женщина метнулась на кухню, застучала кастрюлями, словно обрадовавшись, что нашлось занятие, за которым можно спрятать испуг.

— Как живете-то? Ничего? — походя спросил Шалый, разглядывая себя в зеркале. Щетина, запавшие глаза, черные разводы на лбу и на щеках, солома в волосах, изорванная, перепачканная джинсовая рубаха способны были испугать кого угодно. Сразу понял, что Катря в сказку о поломке не поверила.

— Ничего живем, как все, — ответила она. — Тебя-то что на похоронах Василя не было?

«Знает, — понял он. — Раз была в Могилеве, значит, про все знает!»

— Припозднился, не успел, — отбрехался, поморщившись: разговор продолжать не хотелось — поесть бы да уйти поскорей.

Она высыпала в миску теплую еще бульбу, поставила сметану в горшке и, опустившись на лавку, сочувственно посмотрела на родственника:

— Ну и как ты теперь-то? Куда?

— Там видно будет. Спрашивали обо мне?

— А то как же! Милиция тебя ищет, Ленька. Везде ищет. Перевернул машину-то с людьми — зачем убег? Надо было пойти повиниться.

Он навалился на еду — так голодный волк, случайно забредший на подворье, торопится набить брюхо до расправы. Далекая тетка и раньше была для него не более чем предметом.

— Дядя Павел где?

— Вышел. Не знаю, спала я, — она с беспокойством провела глазами по черным стеклам окошек.

…Хозяин слышал из хлева, как скрипнула калитка, чей-то голос попросил впустить; ополоснув в корыте руки, поспешил с вилами наперевес к дому. Здесь, на отшибе, к ним захаживали нечасто, особенно в такое время суток. Осторожно заглянув в окно, он увидел перемазанного, заросшего мужика. Жена беспокойно оглядывалась по углам.

«Ленька! — сообразил наконец. — Ленька-бандит! Ховается, видать, от властей».

Леньку он за человека не считал. Отсидевший за разбой племянник, по его убеждению, бросал тень на весь род.

Так, с вилами, он и прибежал к соседу:

— Сажай, Григорьич, Нюрку на лисапед — пусть катит к участковому, да поскорей! Бандит у меня в доме, ищут его!

Через минуту четырнадцатилетняя Нюрка уже крутила педали, направляя «лисапед» к центральной усадьбе.

…Шалый тем временем, раздевшись по пояс, плескался под рукомойником в сенях.

— Вот это тебе подойдет? — заискивающе спросила Катря, появившись в дверном проеме с мужниной сорочкой.

— Мне все подойдет! Штаны да пиджак какой подыщи, и сапоги поновей!

Мысленно проклиная мужа («Куда запропастился, старый черт?!»), Катря пошла в спальню, отворила видавший виды шифоньер. Костюм у Павла был один-единственный, явно не по размеру, и было его жалко до слез. Вспомнилась ей вдруг зимняя ночь сорок третьего, когда в их дом пришли полицаи и рылись в сундуке, отбирая пригодные вещи; мать с отцом молча сидели у стены под иконами, а она, четырехлетняя тогда девочка, с любопытством разглядывала вооруженных людей в щелочку между занавесками на печи.

— Давай, давай, теть Катря! Я вернусь — новый ему куплю, мне сейчас позарез нужно.

— Когда ты вернешься-то, Леонид? Меня уж тогда, поди, на свете не будет.

— Не каркай! — Шалый подошел к шкафу, бросил на кровать полотенце и, сняв с вешалки пиджак, прикинул на себя: — В самый раз.

— А ну, повесь на место! — раздался голос хозяина от двери. Павло стоял, угрожающе выставив вилы, и зло смотрел на племянника.

— Ты чего, дядя…

— И не дядя я тебе, бандит! Какой я тебе дядя? Вешай пинжак и брысь отседова! Ну?!

Шалый рассвирепел, швырнул пиджак на руки Катре.

— Вот значит как, да? — шагнул к неприветливому родственнику. — Ну пырни! Пырни, сволота!.. Только матери потом моей не забудь отписать, мол, замочил сынка собственными руками. Тебе за меня премию дадут! Навозу осенью купишь!..

— Ты мать-то не поминай, пащенок!

Сократив дистанцию, Шалый ухватился за вилы и рванул на себя, но хозяин выпустил из рук оружие только после того, как получил удар ногой в пах, вскрикнул и ткнулся лбом в пол.

— Давай одежду! И пожрать собери! Быстро! — заорал Шалый, широко замахнувшись вилами: опусти он их на спину хозяина — пригвоздил бы к полу.

Катря закричала, взмолилась, похватала с вешалок все, что нужно. Достала из сундука неношеные хромачи.

— Родственники, падлы, бля!.. — рычал Шалый, одеваясь. — Никак по-хорошему не хотите! В гробу я вас видал!..

Через три минуты он был одет-обут, отстранил тетку, выгреб из холодильника сало, яйца, забрал полкаравая, недоеденную картошку из миски.

— Ружье у него есть? — затянув хозяйский сидор, зыркнул на Катрю.

— Не… нету, Леня! Нету ружья! — клятвенно заверила та и перекрестилась для пущей убедительности. — В прошлом году приказ вышел по сельсовету…

— Ладно! — Он выбрал нож подлинней, сунул за голенище. — Бывайте, не чахните! Спасибо за хлеб-соль. Скажете кому, что я у вас был — порешу! Падлы, бля!.. Родственнички, в рот вам дышло!

Он рванул дверь и вышел в сени как раз в тот момент, когда «Днепр» участкового уже стрекотал у ворот. Определив фуражку с околышем, он выматерился, рванул назад в дом; прыжком подскочив к тетке, схватил ее за волосы, отбросил поднявшегося было хозяина ударом сапога.

— А ну, пошла! — Катря ощутила на горле прикосновение холодного металла. — Вперед! Рыпнешься — полосну!

С трудом переставляя ноги, она вышла на порог. Старший лейтенант Синевич, увидев заложницу, потянулся к кобуре.

— Бросай ствол, мусор! — рявкнул Шалый. — Кому сказал, на землю клади!

Заведя руку за спину, Синкевич успел выщелкнуть из «ПМ» обойму, отбросить в кусты сирени за забором. Пистолет положил к ногам.

— Заводи мотоцикл! — прижав острие к горлу обмякшей тетки, Шалый маленькими шагами продвигался к калитке. С полуоборота взревел мотор. — Теперь уходи, бегом!

— Не бойся, Катря, спокойно! — Участковый попятился в сторону благоухающего сада. — Ничего он не сделает!

— Бегом! — Шалый поднял пистолет, сунул его за ремень. Милиционер отбежал.

— В люльку! — приказал Шалый Катре. — В люльку садись, стерва старая!

Забраться в коляску она самостоятельно не смогла, он затолкал ее туда, оседлал мотоцикл и рванул к околице.

…Катрю нашли под откосом у реки сорок минут спустя. Она была без сознания. Еще через час по тревоге подняли все подразделения вооруженных сил и милиции, дислоцированные в области.

Началась операция «Перехват».


9

<p>9</p>

За полночь Влад поймал на жерлицу большую нельму, подвялил ее на ветерке и, напихав в выпотрошенное брюхо осоки, положил в рюкзак. Есть он не хотел, но пробираться берегом в темноте оказалось занятием малоэффективным — за шесть часов он преодолел километров десять-двенадцать.

Приток впадал в Вишеру, устремлявшую воды на юг. В черноте противоположного берега коротко пыхнули искры, взметнулись и тут же погасли. Ночлег откладывался. Спустившись к воде, Влад побрел по мелкому перекату; оступившись, провалился по грудь. У скалы он заметил пришвартованную плоскодонку с фартуком на носу для прохождения высоких порогов. Такого челна ни у Бориса, ни у беглецов быть не могло.

У самой палатки дотлевал костер из толстых бревен, уложенных веером. Судя по тому, что бревна давно не сдвигали, человек в палатке уснул. Недолго думая, Влад положил в плоскодонку рюкзак и перерезал фал…

По порожистым рекам ему хаживать случалось — знал: ночной сплав сродни самоубийству. Нужно было отогнать челн к устью Лыпьи и там заночевать. Идти приходилось, внимательно вглядываясь в берега: те, кого он преследовал, тоже могли остановиться на ночлег.

За скалами, куда ударялся мощный водяной поток, он становился удобной мишенью. Правый берег изобиловал подводными камнями, учащавшимися с каждым километром. Дважды челн приходилось перетаскивать, несколько раз его подбрасывало, течение убыстрялось. Вымотавшийся, промокший до нитки, Влад прошел километров семь, дальше путь вслепую становился опасным.

Он разложил небольшой костерок, развесил на рогулинах одежду, облачившись в тонкий свитер и штаны из непромокаемого мешка. Соль все же растаяла, хотя на рыбину хватило; обжарив ее на угольях, он поел и погрузился в сон…

Разбудил его холод. Уже развиднелось, и можно было отправляться в путь. Заставив себя встать и собраться, Влад долго не решался войти в воду, но не подыхать же неизвестно где и неизвестно зачем!

До Велса оставалось километров пятьдесят. Русло реки резко сузилось. Вишера потекла меж высоких скал, несколько раз приходилось разбирать заломы. Отсутствие сплавного опыта едва не обернулось трагедией. Склон, поросший лесом, вплотную подошел к урезу воды, лодка развила высокую скорость, и Влад, не справившись с управлением, налетел на завал и перевернулся. Его вынесло на бревна, больно припечатало спиной к выступу подводного камня, и, пока он барахтался, спасая рюкзак, плоскодонка развернулась и ушла по течению.

Снова он остался на берегу, стоял меж небом и землею — мокрый, жалкий, злой на весь свет. Беглецы могли и не добираться до Велса — оружие при них, а значит, есть и еда. Ничто не мешало им подняться вверх на Печору или дойти до Курьи, где брала начало дорога на Сосногорск, а там сесть на поезд или даже взлететь с Ухтинского аэродрома. Но Борис назначил встречу в Велсе — следовало идти туда.

После полудня, на подходе к маленькому поселку в несколько домов, видневшемуся на пологом берегу, Влад различил выстрел. Охота в это время суток была маловероятна. Он остановился, прислушался. Стрельба больше не повторялась. Не строя никаких предположений, он решил дойти до поселка и узнать, не появлялся ли здесь кто-либо из посторонних в последние сутки, а заодно одолжиться сплавным средством или соорудить плот.

Неожиданно неподалеку затрещали сучья. Влад отпрянул за разлапистую ель, вынул из-за ремня «стечкин» и замер. Хруст валежника приближался. За густыми деревьями промелькнула тень человека. Дойдя до поляны, он свернул к реке и дал себя разглядеть. К спине его был приторочен брезентовый мешок; лица на таком расстоянии видно не было, но, во всяком случае, это был не Борис и не Тулым.

Позволив ему отойти подальше, Влад бросился в чащу, откуда доносились выстрелы — навьюченный урка далеко не уйдет.

В кровь разодрав лицо и руки о ветки кустов, он побежал по короткой просеке, свернул к болотцу в низине, вернулся на мшистый пригорок. Задыхаясь, рванул обратно — как знать, может, это всего лишь охотник, и то, что он принял за перестрелку, было пальбой по белке или подвернувшемуся на пути косому? Но желтая гильза неизвестного образца, блеснувшая на кочке возле куста малины, вылетела из ствола крупного калибра и никак не походила на ружейную охотничью.

— Эй! — осторожно позвал Влад. — Эй!..

Он метнулся к болотцу назад, налетел на можжевеловый кустик, чертыхнувшись, встал. Странные разновеликие ягоды обратили на себя его внимание: похоже на бруснику, но почему-то в траве… и на стебельках самой травы… и на пеньке…

«Кровь! — электрическим ударом пронзила его запоздалая догадка, когда он уже проскочил опушку. — Точно, кровь!..»

Не просохшие еще алые крапинки повели его вдоль оврага.

— Эй!..

В траве на склоне вниз лицом лежал человек. Скатившись к нему, Влад встал на колени, приподнял голову.

— Тулым!.. Тулым, это я, Влад! Слышишь меня?..

Манси был жив, на шее его пульсировала жилка. Из простреленной груди вырывалось сипение, выходила, пузырясь, темная кровь.

— Тулым! Кто тебя?.. Кто?!.

Тулым глаз не открывал, по губам видно было, что сознание еще не угасло в нем, что он жив и, похоже, силится что-то сказать.

— Бо… рис… — прошептал он едва слышно.

— Это я, Влад! Ты узнал его, Тулым?! Ты знал его раньше?! — Влад развязал тесемки на рюкзаке, вынул парусиновый тент, расстелил и потащил умирающего туда, где, по его расчету, должна была находиться крайняя изба.

— Ну что, Тулым, что, говори! — остановился на секунду, заметив вялый жест раненого.

— Вода…

До реки было далеко — метров триста. Счет шел на минуты. Влад встал на четвереньки, стал срывать чернику и голубику вместе с травой, и еще какую-то ягоду, названия которой не знал, — все равно, лишь бы сок, лишь бы влага. Набрав пригоршню, бросился к Тулыму, разжал ему рот и раздавил ягоды в кулаке. В рот попало несколько капель, остальное сочилось меж пальцев, брызгало на лицо, но все было бесполезно: Тулым не дышал, кровь из раны больше не выходила. Красные струйки сока стекали с уголков губ, отчего казалось, что мертвый Тулым улыбается.

Рюкзак Тулыма отыскался быстро, на поиск ружья времени ушло больше, но оно теперь измерялось жизнью и не дробилось на часы, сутки, месяцы. Снова близился закат, солнце розовело, плавно опускаясь за скалы на противоположном берегу. «Бюксфлинт» лежал в цветах пушицы на дне оврага. На прикладе Влад рассмотрел шесть зарубок. Что отмечал Тулым? Медведей или людей?..

Он вышел на пригорок, выбрал открытое место меж тремя кедрами, наметил контур могилы. Песок поддавался легко, корни деревьев лежали ниже, вскоре пришлось спрыгнуть в яму, чтобы углубить ее хотя бы по пояс. Помогая себе ножом, он вычерпывал землицу пригоршню за пригоршней, выкладывая бруствер со стороны заката.

Когда могила была готова, подтащил тело Тулыма, опустил его на дно и, засыпав, уложил сверху дерн.

На церемонии погребения присутствовали любопытная белка на ветке да глухарь.

«К поселку он не пойдет, — думал Влад, стараясь не проглядеть следы урки на берегу. — Обходить его лесом тоже не станет — шел-то к реке. И на север не повернет — зачем же было топать сто верст вниз? Получается, путь у него один: через Вишеру в скалы, а там — на юг. Пройдет еще километров десять, заночует, а на рассвете станет сплавляться. Борис был прав: урки — во всяком случае, этот убийца Тулыма — держат путь на Красновишерск!..»

На берегу он подобрал толстую жердь, нащупывая ею дно, стал перебираться по отшлифованным течением камням на левый берег. От усталости не осталось следа, мозг работал с исключительной четкостью, тело не чувствовало боли, словно принадлежало не ему, он словно парил над бескрайней тайгой и видел себя с высоты своего полета — маленького, исполненного решимости человека, преодолевающего реку, карабкающегося по камням, уверенно идущего по невидимому следу того, кому суждено умереть от его руки.

«Темнота урку остановит. Заморенный рудниками и неволей, чахлый наркоман долго не протянет, остановится перед Велсом и попытается сбыть среди поселковых золотишко», — тешил себя надеждой Влад.

Тьма собиралась постепенно, на небосклоне вырисовывался месяц. Глаза Влада различали острые выступы камней, сплавные бревна, сердце стучало ритмично, как мотор его «девятки», и сам он ощущал себя отлаженным механизмом, питавшимся от земли и космоса.

Верст через десять на краю леса замаячил костерок.

«Ну вот я тебя и достал!» — с торжествующим злорадством подумал Влад.

Он остановился, зарядил оба ствола Тулымова ружья и, не сводя с огня цепкого взгляда, осторожно пошел на сближение.

Для ночлега беглец выбрал не лучшее место — открытое с трех сторон и не очень сухое: в десяти метрах поблескивало болотце, от него к реке сочилась протока. Видимо, силы покинули урку, он спал, не обустроив даже навеса, положив под голову драгоценный мешок, в котором теперь была вся его жизнь.

Влад ползком обогнул бивуак с подветренной стороны. Дымок догоравшего костра щекотал ноздри, в свете пламени поблескивал ствол крупнокалиберного карабина в руках спящего.

Влад поймал приклад в прицел, намереваясь пулей обезоружить беглеца, а дробью из второго ствола — обездвижить, выстрелив по ногам. Несколько секунд, которые он прицеливался, удобно пристроив стволы на валуне, решили исход операции, более того — спасли ему жизнь: неподалеку хрустнул сучок, затем другой, чавкнула грязь, шумы превратились в приближающиеся шаги.

Урка услышал их первым, встрепенулся. Палец Влада на курке замер. Ветки кустарника шевельнулись, и на берег вышел… Борис.

Урка вскинул карабин.

— Не стреляй, — спокойно сказал ему Борис. — Это я.


10

<p>10</p>

Обычно сдержанный прагматичный следователь Родимич нервничал.

— Пацаны! Ни ума, ни профессии, ни… черт его знает, откуда вас таких берут! — плюнув на сигарету, он бросил ее в корзину для бумаг и укоризненно посмотрел на старшего опергруппы майора Ревуна: — Все полномочия даны, техника — вплоть до вертолетов, армия вторые сутки на ногах. Ну чего еще не хватает?!

Майор молчал, виновато потупившись. Когда он шел в кабинет руководителя следственной бригады с дурным известием, уже знал: выплеснет Родимич ушат помоев на его голову. Не первый год работали вместе. Знал также, что Станислав Болеславович человек отходчивый — стоит внести деловое предложение, и раздражение снимет как рукой. Предложение у него было, осталось терпеливо переждать вспышку.

— Дешевого фраера, сопляка, колхозника… етит твою мать, взять не в состоянии! О чем ты думаешь, Ревун?

— О жене, Станислав Болеславович.

— Вот я и вижу, что не о работе!

— Да нет, я о вашей жене думаю. Как она живет-то с вами целых десять лет? Может, у нее кто другой на стороне имеется, а?

Родимич опешил, уставился на Ревуна, старательно изображавшего озабоченность судьбой следовательской семьи.

— Я, Ревун, скоро от тебя шарахаться буду, — присел на краешек стола, — как от черного вестника. Ты мне хоть что-нибудь хорошее скажешь, нет?

Ревун почесал в затылке.

— Не знаю, — пожал плечами, — может, он хороший человек? Если это вас утешит, конечно.

— Кто?

— Ну, этот, другой… со стороны?

— Хватит ваньку валять! Мы не за бутылкой самогона сидим. Я тебе о Шалом говорю, который на свободе с ножом и пистолетом разгуливает. А ты все шутки шутишь!

Час назад из Дубровненского района Витебской области пришло оперативное сообщение: неизвестный в двадцати километрах к востоку от райцентра напал на влюбленную парочку, уединившуюся в лесу в «Опеле», и, завладев автомобилем, скрылся в неизвестном направлении. По описаниям потерпевших, внешность преступника соответствовала разыскиваемому Шачову Л. С.

— Я шутки шучу, а все орете, — примирительно изрек Ревун и подошел к карте. — Мы вытащили «Урал» из Березины вот здесь, между Борисовом и Черневкой, так?.. Разборка произошла в тридцати километрах от Крупок. Второго Шалый объявился в Выселках. Сегодня он напал на «Опель» в лесном массиве между Дубровно и Лядами…

— И что?

— А то, что все эти пункты, где он объявлялся, находятся на одной прямой. Направленно идет Шалый, знает куда.

— В Россию он идет, — предположил Родимич.

— Зачем? Что он там забыл? Если за границу уходить — так уж в Литву или Польшу.

— Ну и куда же, ты думаешь?

— В Красное. На таможню он идет, к Шепиле. Оттого у родственников в Выселках и денег не спросил. Что они дать могут, голытьба колхозная? Тысяч триста-четыреста его не устроят, а с Шепилы он затребует сумму, которая позволит отсидеться или уйти за кордон.

— Так ведь Шепило убит? — не понял Родимич.

— Но он-то об этом не знает, Стас! Он купался в Березине, когда это произошло.

— Что ты предлагаешь?

— До сих пор мы шли за ним по следу. Попробуем опередить его?

Родимич подошел к окну, отодвинул штору.

— Ты серьезно думаешь, что у нее есть кто-то на стороне? — спросил, не отрывая взгляда от ночного проспекта.

Шалый бросил «Опель» в лесном овраге, не доехав до границы трех километров. О том, что пограничники получили на него ориентировку, мог догадаться и ребенок. Дальше предстояло добираться лесными тропами, исхоженными еще с братом Василем, когда они проводили через кордон узкоглазых.

Воспоминание о брате отозвалось болью в душе. Да и о Катре с Павлом тоже: ведь не собирался он их грабить! Хлеба в дорогу попросил и одежду, так нет, нужно было Павлу вилами угрожать, вызывать мента!..

Теперь осталось идти до конца. А где он, конец, и каким ему быть — один Бог ведает. Предстояло отыскать Шепилу и скачать с него тысяч тридцать зеленых, чтобы можно было обзавестись нужными ксивами и дернуть куда-нибудь подальше. Таможенник с контрабандистов брал сполна, так что деньги у него водятся немалые.

Шалый спустился с пригорка к ручью, блестевшему в свете луны, умылся, доел сало с хлебом, чтобы избавиться от сидора, и побрел налегке в сторону шоссе. До границы было уже совсем близко, когда его остановила подозрительная тишина: не было слышно привычного шума моторов. Вначале он подумал, что сбился с пути, подобравшись поближе, увидел знакомые постройки и балки, только в окнах не было света. Не мелькали людские тени, ветер громко хлопал дверью вагончика погранконтроля; редкие машины проносились мимо, словно таможню вырезали ночные диверсанты или началась война.

Просидев в укрытии минут пятнадцать и убедившись, что он не ошибся и на таможне действительно ни души, Шалый пошел к дороге.

«Что случилось? — недоумевал он, слыша, как бьется от страха сердце. — Перенесли таможню, что ли? И где она теперь?»

Груженый «МАЗ» съехал на обочину и остановился. Водитель, не отходя от машины, справил нужду.

— Эй! — крикнул Шалый, появившись из-за пакгауза на противоположной стороне. Водитель вскочил на подножку и закрылся в кабине. — Эй, погоди, стой!.. Слушай, мужик… а где тут это… словом, таможня-то где?

— Нет больше таможни, отменили, — коротко объяснил водитель, поняв, что перед ним либо сумасшедший, либо беглый из тюрьмы, и поспешил убраться восвояси.

Шалый оторопел. Как это могли отменить таможню и куда девали таможенников, и сколько ж теперь людей, наладивших бизнес по обе стороны границы, останется без живой копейки?

Поселок, где жил Шепило, он знал. Телефон остался в записной книжке Пелевина, без звонка приходить было опасно, но опаснее терять время.

…Над поселком висела полная луна. Громко лаяли собаки. Шалый прошел по берегу реки, с трудом определил нужный поворот и вскоре оказался перед черной громадиной Шепилова жилища, прижатого к земле тяжелой черепичной крышей. Двухметровый забор из красного кирпича еще не достроили — во двор он вошел беспрепятственно. Остановившись перед дубовой дверью с едва различимой кнопкой звонка, прислушался.

«Нет никого, — мелькнула неприятная мысль. — Что тогда делать, где его искать?»

Он позвонил. В недрах несуразно-вычурного замка дзинькнуло. Никого. Позвонил еще раз. Очень не скоро, когда он собрался уже уходить, засветилось окошко на первом этаже, затем вспыхнул яркий фонарь прямо над входом, и уж совсем неожиданно справа, слева и сзади засветились яркие до рези в глазах прожектора, и зычный, будто глас громовержца, бас скомандовал:

— Шалов! Руки за голову! Лицом к стене!

Дверь распахнулась, в спину ему больно ткнулся ствол:

— Не двигаться!

Чьи-то мощные руки развернули его, бросили на стену, и он сразу обмяк, чувствуя, как шок сменяется безразличием.

Часа три его продержали в камере-одиночке ИВС в Могилеве, затем посадили в машину и в сопровождении целого отделения омоновцев повезли в Минск. Справить нужду позволили, но наручников не сняли и не отходили ни на шаг. «Разговаривали» пинками да подзатыльниками; за угрожающий взгляд младший прапорщик огрел его дубинкой поперек груди — очень больно, кость сразу провалилась и прижала сердце к лопатке, дыхание стало сиплым, горячечным, и каждая колдобина на дороге отдавалась в груди и животе острой болью.

В Минске Шалого отвезли во внутреннюю тюрьму УВД, за отсутствием свободных камер бросили в какой-то чулан с осклизлым полом и стенами, но продержали там недолго — повели на допрос.

В следственной камере за столом сидел «важняк» из Генпрокуратуры Родимич, с ним еще двое, кого представлять ему не сочли нужным. Женщина в форме прапорщика внутренней службы бойко отстукивала на машинке каждое слово.

— Знаете, в чем ваша ошибка, Шалов? — не по-приятельски, но и не зло спросил Родимич.

— В том, что живой остался. Надо было в Березине утопнуть, никакой вины бы не было. Схоронили бы с Василем на пару…

— Вы были за рулем «Урала»? Шалый промолчал.

— Не расслышали вопрос?

— Какая вам разница? Что хотите, то и пишите, я подпишу.

— Послушайте, Шалов. Мы не «особое совещание» и не воровская «сходка». Вы думаете, если вы имели судимость, к вам будут относиться предвзято?..

Полгода, проведенные в следственном изоляторе, да три с половиной — в колонии усиленного режима, кое-чему научили Шалого.

— В каких отношениях вы находились с пострадавшими?

— Ни в каких. Ехали с братом, они попросили их подвезти.

— Зачем? У Турина и Пелевина были свои автомашины.

— Не знаю, о ком вы говорите.

Родимич выложил на стол фотографию, где они все были запечатлены на берегу Немана в сентябре прошлого года. С ними были девушки, имен которых Шалый теперь не помнил. Счастливые улыбки на лицах, шампанское, водка, шашлыки на траве. Сам Шалый — в обнимку с Туричем и Пелевиным.

— Не надо у нас отнимать время, Шалов. Все две недели, что вы бегали по лесам, работали эксперты — трассологи, графологи, баллисты. Следователи производили у вас обыск, связывались с местом вашей работы, с вашими родителями, родственниками пострадавших. Итак, вы с двоюродным братом Василием Шаловым загнали «Урал» в лес. Ваши соучастники на двух автомашинах «ВАЗ-21099» (Родимич назвал номера) остановили машину (назвал номер, обнаруженный на пачке сигарет в кармане Василия Шалова), на которую вам указал инспектор таможни Шепило Петр Вениаминович. Вы с Пелевиным и Туричем ранее бывали у него дома, это подтверждает жена Шепило, оговаривали предстоящие налеты, выпивали, делили добычу — все зафиксировано в протоколах допросов свидетелей, большинство фактов доказано. Об остальном вы расскажете следователю милиции Плисецкому — вот он сидит перед вами. А меня интересует, кто и за что избил Шепило, какой марки была машина с фальшивыми номерами, которую вы собирались ограбить, и что вам известно о характере груза? Быстро, четко, ясно — все вам зачтется, я обещаю.

Такой нахрапистости, такого нарушения протокола и следственной тактики Шалый прежде не встречал и не ожидал. Видимо, что-то крепко прижало «следака» — не предъявляя никаких улик, фактов, доказательств, будто дело было давно решенным, перескакивая через пятое на десятое, он хотел добиться признания. Шалый наградил его язвительной усмешкой и отвернулся.

— Старлей, — посмотрев на часы, распорядился Родимич, — давай все по порядку: предъяви обвинение, оформляй протокол, доставай дело и мотай по полной, под «вышку» — групповой разбой под Крупками, убийство свидетелей, грабеж в Выселках, захват заложницы, нападение на водителя «Опеля», посягательство на жизнь работника милиции… в общем, сам знаешь. Завтра я должен лететь в Москву, вечером мне позвони.

— Я понял, Станислав Болеславович, — улыбнулся легавый.

Родимич поспешно вышел, прихватив папку со стола. Старший лейтенант подошел вплотную к Шалому, наклонился к его лицу:

— Будем говорить? — спросил, обнажив желтые зубы.

— А ху-ху не хо-хо, начальник? — также осклабился бывалый зек. — Не бери меня на понт. Надо — доказывай!

Плисецкий резко ткнул его основанием ладони в лоб. Этого оказалось достаточно, чтобы подследственный в наручниках, сидевший на привинченном табурете, опрокинулся на пол. Его тут же подхватили под руки и усадили на прежнее место.

Когда звон в голове прекратился и туман в глазах рассеялся, Шалый увидел следователя за столом. Разложив бумаги, старлей достал авторучку, снял колпачок и, подув на перо, посмотрел на подследственного:

— Назовите, пожалуйста, свою фамилию, имя и отчество, — попросил с подчеркнутой вежливостью.

Больше его не били. Ему задавали вопросы — очень много вопросов, и по их совокупности, по тому порядку, в котором их задавали, Шалый понял, что версия у них сложилась, все факты и улики были направлены на него, единственного, оставшегося в живых. Он отвечал «не знаю», «не помню», «не видел», а в большинстве — отмалчивался, тупо глядя то в пол, то в зарешеченное окно; во рту все время было солоно, тошнило — наглотался собственной крови, но больше головы и груди болела душа. Очень болела: думалось о матери, которую он любил, а теперь получалось — загнал раньше времени в гроб; думалось о родственниках в Выселках — тетке Катре и дядьке Павло, которых не собирался не то что грабить, но даже и обижать; о парне с девицей, которых вышвырнул из «Опеля» — просто так, потому что подвернулись, а машина оказалась не нужна, он и проехал-то на ней километров двадцать, мог бы дойти пешком…

— Не знаю!..

О жизни думалось проклятущей, которая сложилась совсем не так, как должна была сложиться, потому что в роду у них никогда преступников не было и не было необходимости грабить…

— Не видел!..

О невесте, которую обещал одеть-обуть, на руках носить, и действительно любил, а теперь она, должно, уехала из города от позора…

— Не помню!..

О бессмысленности этого запирательства тоже: а зачем в бутылку лезть?.. Сказать как было — может, скостят? Не стрелял он! Не хотел, не думал!.. Да не скостят они — подгонят под расстрел, а если и заменят на «пятнашку» — что толку? Сколько на воле — столько в тюрьме, выйдет в сорок — какая там жизнь! Уже не будет матери, уже у невесты будут взрослые дети, и имя его, Леньки Шалова, проклянут. Лучше сразу — вслед за Василем и остальными!..

— Уведите арестованного.

…Камера-одиночка для него все-таки нашлась — освободили. Громыхнула тяжелая дверь. Шалый рухнул на нары, стянул брюки без ремня (ремень забрали еще в Могилеве). Помогая себе зубами, располосовал одну штанину, затем — другую. Сплел полоски, связал между собой. Очень болело в груди и дышалось тяжко, иначе справился бы скорей. А так добрый час ушел на удавку, да еще шаги надзирателя, «подмигивание» глазка — то и дело приходилось нырять под одеяло. Потом он долго, до седьмого пота набрасывал свободный конец плетенки на решетку высокого оконца, отчаявшись, перетянул вертикальную фановую трубу над парашей. Когда наконец это удалось, силы уже покинули его и думать больше было не о чем — только бы скорей…


11

<p>11</p>

Ветер внезапно изменил направление и усилился, зашелестели деревья и кусты, заглушая слова и прочие звуки. Борис подошел к костру, подбросил веток и устало опустился на траву.

— Где Тархун? — спросил урка.

— Спит… вечным сном…

— Достал?..

— Я… — долетали до Влада обрывки фраз.

Влад растерялся. Кровь прилила к голове, гулко застучало в висках. Он боялся пошевелиться, но еще больше боялся признать происходящее реальностью — хотелось ущипнуть себя и проснуться.

Борис поднес к губам рацию.

«Влад, Влад, ответь, слышишь меня?..» — отозвался его голос в «смар-трунке» Влада.

— Он охотник?..

— …ник из него, как из говна пуля… Старик… не доверяет… Нашел мертвого Хохла возле «пружки»… ждет… Велсе…

Влад отказывался что-либо понимать. Один из беглецов оказался приятелем этого Бориса?! Но зачем же тогда все?.. Столько жертв! Чего они хотят?

— …проводник чуть не завалил… овраге за просекой… верстах…

— Где образцы?

— …чале золото, Боря… потом…

Борис полез в карман, вынул предмет, завернутый в тряпицу, и протянул урке. В свете костра блеснул самородок.

— Куда столько?..

— Не твоя печаль, — урка завернул золото, опустил за пазуху. Новый порыв северного ветра вышиб сноп искр из костра, преклонил траву; зарябило болотце, со стороны протоки послышался плеск волн о камни. Борис с неожиданным проворством вскочил, схватил урку за отвороты штормовки и оторвал от земли:

— …сука?!. В цацки играть?!.

— Пусти! — вырвался тот и, отступив на шаг, вдруг засмеялся: — Ищи дурнее себя!.. Спину подставлять?..

Некоторое время они стояли друг против друга, потом успокоились, подсели к костру. Борис вытряхнул из мешка содержимое, положил перед уркой два плотных и, очевидно, тяжелых целлофановых пакета.

— Давай сюда!

Урка достал из мешка точно такой же, положил рядом.

— Старик велел нас кончить?

— А ты думал — наградить? — сложил Борис пакеты, предварительно взвесив каждый на ладони. — Здесь все?..

— Сделаем так, — сказал урка твердо, как о деле, давно и бесповоротно решенном. — На рассвете я уйду. На какой волне… рации?

Борис ответил что-то, в руке урки появилась рация — очевидно, принадлежавшая одному из убитых им преследователей, перевел шкалу.

— Я отхожу на расстояние связи и говорю тебе, где банка с образцами.

— Смотри, Панкрат, если что…

— …все сказал! Пуганый…

Борис вел свою игру, не предусмотренную заданием Панича. Возможно, даже направленную против старика. Влад предположил, что может быть еще один вариант: просто старик не счел нужным посвящать его во все подробности, о которых было известно замкоменданта «базы» по режиму Борису. Но ведь он приказал убить всех троих, Борис же, судя по всему, собирался отпустить Панкрата, забрав пакет с порошком как доказательство его смерти.

Затекли ноги, и пальцы рук, сжимавшие ружье, свело судорогой. Между тем нужно было уходить: с рассветом Влад станет виден как на ладони, и тогда неизвестно, чья возьмет — спецназовец бил бекаса влет, на слух, и метал десантный нож в еловую шишку.

Двое у костра закурили и надолго замолчали. Влад дождался мощного порыва ветра, отполз в кустарник, затем, сгруппировавшись, броском преодолел открытое пространство. Выбрав удобную позицию в траве между ольшаником, он положил перед собой «АПС» и «кобру», снова прильнул к прикладу Тулымова «бюксфлинта». До рассвета оставалось, может быть, час-полтора. За это время предстояло принять решение: либо идти за Пан-кратом и выполнить приказ Панича, отправив его на тот свет (а там, по возвращении, доложить обо всем старику, и пусть он сам разбирается с Борисом), либо следить за Борисом до получения им сведений от Панкрата по рации.

«О каких образцах они вели речь?» — силился сообразить Влад, чувствуя, что слабеет с каждой минутой: веки смеживались, руки и ноги перестали повиноваться.

Огонек костра стал потихоньку затухать; промельки звезд между быстрыми облаками отражались в беспокойной воде; вдалеке надрывалась выпь и ухал филин. Влад прикрыл глаза — думал, на минуту, но многодневная усталось и нервное напряжение сделали свое дело…

Снилось ему, что он летит, а над ним светит ослепительно яркое солнце, внизу простирается море без берегов; руки его раскинуты, будто крылья, они тяжелеют, тянут вниз, и он из последних сил придерживается середины между морем и солнцем, но ничего не может с собой поделать: «крылья» складываются, он кренится, пикирует, падает, падает…

Внезапно проснувшись, Влад обнаружил, что лежит на спине. На просветлевшем небе звезд почти не осталось, и рваные синие облака проносятся над ним совсем низко, предвещая непогожий день. Он перевернулся на бок, увидел рядом рюкзак и покрывшееся влагой оружие, посмотрел на берег.

Борис, сбросив штормовку, стоял у протоки и делал дыхательную гимнастику. Мешок его лежал у потухшего костра, с оружием он не расставался — справа на ремне висел широкий длинный нож в ножнах, пистолет покоился в наплечной кобуре.

Урки не было.

«Ушел!» — понял Влад.

Теперь ничего не оставалось, как ждать и следить за Борисом. То напрягая, то расслабляя окоченевшее тело, выбивая зубами дробь, Влад старался отогнать недобрые мысли, боролся с искушением выскочить из укрытия и решить все вопросы разом, уложив старшего поисковой группы мордой вниз.

«Отхожу на расстояние связи и говорю тебе, где банка с образцами», — вспомнил он слова Панкрата. — Рация работает на дистанции десять километров. Значит, часа через два, не меньше?.. если он вообще выйдет на связь…»

Если бы знать, в каком диапазоне они договорились связываться, можно было бы выбрать убежище подальше и понадежнее, дождаться эфира и, получив координаты, опередить Бориса. Но его рация, настроенная на волну экспедиции, молчала.

Покончив с гимнастикой, Борис вернулся к кострищу. Килограммовая банка тушенки, которую он извлек из вещмешка, заставила Влада отвернуться, но рот тут же заполнился слюной. Ел Борис не спеша, тщательно пережевывая, как ест человек, не обремененный заботами. Сидел он в профиль, и Влад видел его лицо — ничего не выражающее лицо человека со стальными нервами.

Так прошел час. Затем еще сорок минут. За это время Борис сходил «до ветру», почистил оружие, подремал, положив под голову рюкзак: к засадам ему не привыкать — ледяное спокойствие, никакой суеты в движениях.

Наконец он вскочил, схватил рацию. Отсюда, с расстояния семидесяти метров, Владу не было слышно ни единого слова, но разговор был коротким. Борис выключил рацию, действия его стали решительными и быстрыми. Водрузив рюкзак на плечи, он направился на восток. Перейдя вброд протоку, зашагал по гряде — прямо, все время прямо, преодолевая расщелины и скалистые выступы, следовал по какому-то хорошо известному ему маршруту, цепко всматриваясь в кусты и еловые заросли.

Дважды Влад едва не потерял его, один раз едва не обнаружил себя — высунулся из-за старой, в три обхвата ели, собираясь пересечь поляну, когда Борис резко обернулся и замер. Влад сжал рукоятку «кобры». Больше всего он боялся, что из-за ели торчит двустволка Тулыма. С минуту царила тишина, затем под ногами Бориса снова захрустели сухие ветки. От сердца отлегло. Выждав, когда шаги стихли, Влад снял со спины дорогой «бюксфлинт» и с сожалением сунул его под зеленый мох.

Километра три они шли друг за другом краем просеки, затем Борис неожиданно резко свернул. Влад притаился за кустом орешника. Распогодилось, солнце стояло высоко над головой, освещая густо поросшую лесными цветами опушку и старый, полусгнивший остов охотничьего сруба. Черные бруски огнеупорной глины возвышались посередине обуглившегося квадрата. Судя по трухе, пылью вздымавшейся под ботинками Бориса, изба сгорела много десятилетий назад.

Борис остановился, провел внимательным взглядом по нижнему бревну, утопавшему в седом мхе, сделал пять приставных шагов к углу сруба и присел, обнаружив какую-то метку. Он опустился на колени и, помогая себе ножом, вырыл ямку. Наконец Борис извлек что-то и повернулся так, что Влад смог разглядеть в его руках предмет цилиндрической формы, похожий на фильтр от противогаза. Борис расстелил перед собой штормовку, откупорил цилиндр и осторожно высыпал из него не то песок, не то опилки. В руках его появились две узкие высокие бутылочки, которые он поочередно разглядывал на просвет.

Влад прицелился в опустевший цилиндрический контейнер и нажал на спуск. Короткая очередь «АПС» подбросила контейнер вверх, Борис отскочил метра на два, умело откатился по земле, не выпустив из рук неизвестные Владу предметы, по-видимому, представлявшие для него большую ценность.

— Положи на землю! — приказал Влад, появившись на опушке с двумя стволами наперевес.

Борис повиновался не сразу, встал, сжимая ампулы в кулаках и прикидывая варианты спасения. Вариантов не было. Он наклонился и положил ампулы.

— Теперь — оружие. Очень медленно. Я не промахнусь. Борис вынул свой «АПС» из кобуры, бросил на мох. — Нож!

Нож был «коньком» спецназовца, Влад об этом знал и приготовился отскочить за дерево, но тот, опытным глазом опередив его реакцию, решил не искушать судьбу — демонстрируя полную покорность, апатично расстегнул пряжку ремня. Нож вместе с ножнами упал к его ногам.

— Пять шагов назад!

— Не по себе дерево рубишь, — усмехнувшись, покачал головой Борис.

— Тогда — десять, — увеличил Влад дистанцию и выстрелил ему под ноги.

Дождавшись выполнения команды, он подошел к вещмешку Бориса и вытряхнул его содержимое. Кроме пакетов со «снегом», здесь оказался длинноствольный револьвер с глушителем, сделанный из того же металла, что и «кобра» Влада, но оснащенный диоптрическим прицелом. Из кармашка выкатилась граната «Ф-1», две обоймы для «АПС» и десяток крупнокалиберных патронов россыпью, моток капронового шнура, две пачки сигарет «Мальборо», фляга, пузырек «дэты» и прочая мелочь, не представлявшая интереса.

— Что это за дрянь? — указал Влад стволом на ампулы.

— Это тебе Панич расскажет, — хмыкнул Борис. Всем обликом он демонстрировал спокойствие и равнодушие к происходящему. — Опусти ствол и не дури, — он сделал было шаг, но был остановлен выстрелом.

— Стой там, где стоишь! — зло крикнул Влад.

Сунув руку в карман штормовки, Борис достал пачку сигарет, вынул зажигалку и закурил, не отводя насмешливого взгляда.

Влад поднял запаянные ампулы из толстого стекла с темно-серыми кристаллами; на одной из них стояла пометка стеклографом: «Os-187. Вдовья балка», на другой: «Os-187. Ладанский отвал».

— Собери все в мешок, — сказал Влад, положив ампулы на мох.

Борис затоптал окурок, поднял простреленную банку и покачал головой.

— Дурак ты, братец! Обязательно скажу Паничу, чтобы больше таких не посылал.

Борис присел возле кучи песка, поставил банку и стал заполнять ее пригоршнями. Владу оставалось одно из двух — либо поверить ему, либо пристрелить.

— Ты меня Паничем не пугай, — сказал Влад, — Панич велел прикончить урок. Ты Панкрата отпустил.

Борис аккуратно уложил ампулы в контейнер, досыпал песок доверху и завинтил крышку.

— А ты? — насмешливо посмотрел на Влада. — Или тебя сюда на экскурсию прислали?

— Я тебя вместо него прикончу, — пообещал Влад.

Борис не счел нужным вступать в пререкания, не торопясь сложил вещи в мешок и потянулся к гранате, опрометчиво оставленной Владом среди прочих вещей.

— Оставь! — скомандовал тот. — В сторону!

Борис посторонился. Влад подошел, наклонился…

Секунды хватило спецназовцу на то, чтобы выхватить из кармана пистолет, о котором Влад не подозревал, и выстрелить почти в упор. Пуля небольшого калибра ударила в подвздошную область и застряла в бронежилете, причинив неимоверную боль; «стечкин» выпал из руки, Влад упал.

— Ты меня утомил, щенок! — зло произнес Борис.

Он вразвалочку подошел к лежащему, поднял пистолет, целясь в голову. Собрав все силы, Влад выбросил вперед обе ноги, как в последнем своем поединке на татами. Выстрел пришелся мимо. Борис отлетел на несколько шагов и ударился головой о бревно сруба. Не давая ему опомниться, Влад ударил ребром стопы по руке, потянувшейся к пистолету. Хрустнула кость. Борис вскрикнул, но в ту же секунду провел мощную подсечку, опрокинув противника навзничь, и оказался на ногах.

Оба понимали, что нельзя позволить друг другу поднять оружие — как только у одного из них окажется пистолет или нож, другой умрет. Они обменялись увесистыми ударами, но стойко держались на ногах. Влад подпрыгнул, собираясь нанести «кик» в голову, но нога его была блокирована; резкий залом стопы заставил его перевернуться в воздухе и упасть. Секунд тридцать они продолжали поединок лежа, Борису удалось схватить Влада за горло. Жарко дыша ему в лицо и капая кровью из сломанного носа, он сомкнул пальцы, но Влад отбил захват и нанес тому удар лбом в лицо. После этого Борис был уже не опасен. Изловчившись, Влад ударил его пяткой по ключице и, когда тот оказался на спине, принялся месить его ногами, срывая лютую злобу за вероломство, за бессонные ночи и всю свою непутевую подневольную жизнь.

…Очнулся Борис от того, что Влад лил ему на голову воду из фляги. Он хотел пошевелиться, но не смог: капроновый шнур, обвивая шею, вплотную прижимал голову к срубу; руки и ноги были туго связаны, а к сломанному запястью приторочена скоба «лимонки» — если даже удастся ослабить шнур, граната без предохранительной чеки выпадет.

— В каком диапазоне связь с «базой»? — отшвырнув пустую флягу, спросил Влад.

Борис отвернулся, сплюнул.

— «Вертушку» вызовешь?

— Пешком дойдешь, ссыкун, — ответил Борис и закрыл глаза, давая понять, что разговор не будет иметь продолжения.

— Ладно, дойду, — сказал Влад и, водрузив на плечи рюкзак, пополнившийся трофеями, зашагал к лесу.

Он ждал, что Борис окликнет его, пообещает вызвать вертолет в обмен на жизнь, попросит пощады, проклянет, наконец. Но тот молчал, очевидно, пожелав остаться один на один с Господом.

Шансов на спасение у него не было.


12

<p>12</p>

Шалый открыл глаза. Палату на четыре койко-места освещала синяя дежурная лампочка. Он очень долго не мог сообразить, где находится, вспомнить, что с ним. Белизна простыней и потолка создавала ощущение морга. Пахло лекарствами. Тихо капала жидкость. Одна рука Шалого покоилась на простыне, другая утопала в чем-то влажном, мягком; прошло много времени, прежде чем он понял, что его кто-то держит за руку. Он хотел повернуть голову, но попытка отозвалась острой болью в позвонках и голове. Он застонал.

— Леня… Ленечка… Ленька… ты живой?.. живой, да?.. — в ухо ему кто-то задышал, голос был далеким, незнакомым. — Ленечка, это я, мама. Слышишь меня?

— Слы-шу, — шевельнул он распухшими, потрескавшимися губами.

— Ленечка, ну как же это, сынок?.. что ж так-то?.. ну зачем?.. — на руку его закапало теплое. Мать заплакала, прикрыла рот ладошкой, и все равно ее подвывание вытесняло тишину реанимационной.

— Не плачь.

— Не буду, не буду, — взяла она себя в руки. — Успокойся. Пить хочешь?

— Нет… больно…

— Врача позвать?

— Батя где?

Она наклонилась к самому его уху и жарко зашептала:

— Батя хату продает. Уж и покупателей нашел. Хорошо продаст, выгодно. Люди сказали, помогут тебя выкупить, мы заплатим, все отдадим, следователь сказал, что, может, и обойдется, может, даже не посадят тебя. Прямо из больницы — домой.

— Куда… домой-то? — через силу улыбнулся Шалый. — Дом-то батя продал? Нету дома.

— Ничего, сын, мы еще работаем, ты работать станешь, вместе быстро новый построим, а пока у Таньки поживем. Ты только слушайся, не молчи, не молчи, Христом Богом прошу! Скажи им все! Ведь ты же не убивал никого? А Катря с Павлом тебя прощают, сердца не держат — родные ведь. Не молчи, Ленечка…

Шалый закрыл глаза. Постепенно возвращалась боль в горле и груди, голова разламывалась. Он снова застонал, легонько стукнула дверь, повеяло свежим ветерком — должно быть, отворили форточку. Слышал, как сестра сделала укол в руку, и боль стала постепенно отступать.

— Мама, — позвал он. — Мать, ты где?..

— Здесь она, Леонид Савельич. Прилегла в ординаторской.

— Кто?..

— Следователь Родимич.

Сознание вернулось очень быстро, и боли больше никакой не было. Он даже голову смог повернуть.

— Мать-то зачем, св-волота! — скрипнул зубами. — Умереть и то не дали!

Родимич на оскорбление не отреагировал, подождал, пока подследственный успокоится.

— Умирать ни к чему, Леня. Тебе двадцать пять лет, и жить ты будешь еще три раза по столько. Тебя подлечат и отправят домой. И больше тебя никто не будет арестовывать и допрашивать. Ни в каких разбойных нападениях на шоссе под Крупками ты не участвовал, свидетелей этому нет. Твои родственники из Выселок заявление писать отказались, с участковым Синевичем мы все уладили. Автомобиль «Опель» вернули хозяину невредимым. И хату продавать не понадобится: я взяток не беру. Но мне нужно знать все, что произошло двадцать второго мая, понимаешь? Знать точно: кто стрелял, сколько их было, откуда они, на каком автомобиле они приехали. Инспектор Щепило мертв, ты к его убийству не причастен — тебя в это время на таможне быть не могло. Так зачем же ты молчишь? Кого покрываешь? Твоим подельникам уже все равно — их уже схоронили. Дело обстоит так: либо ты молчишь и по выздоровлении идешь под суд — а это при хорошем адвокате, который возьмет все деньги за хату и глазом не моргнет, лет десять минимум, — либо отвечаешь на мои вопросы. Я знаю, ты хорошо меня слышишь и мыслишь ясно — тебе сделали сильное обезболивание. Так что решай, парень. Я подожду в кабинете главврача, надумаешь — позовешь.

Родимич вышел. Мозг Шалого работал, действительно, четко. В россказни про свободу ему не верилось, но шанс если не избежать наказания, то хотя бы свести его к минимуму, все-таки был. Менты, конечно, всполошились не на шутку — попытку самоубийства они не предусмотрели. Шут его знает, что там у них стряслось, но этому следователю почему-то хотелось верить. А ведь и в самом деле — кто сейчас покажет, если Шепило мертв и все похоронены?.. Что-то там происходит крупное — таможню ликвидировали, значит, дело государственное, тянется далеко. При такой ситуации и взаправду могут глаза на него закрыть — не было, не состоял, не участвовал.

— Сестра! — позвал он. — Сестра!

— Я здесь, больной. Не нужно кричать. Оказалось, она стояла у его изголовья.

— Зови следователя!..


13

<p>13</p>

На обратную дорогу у Влада ушло двое суток. Можно было из Велса связаться с Паничем и запросить поисково-спасательный «МИ-2», который доставлял его в Вижай (такое предусматривалось изначально), но, поразмыслив, он решил добираться по импровизированному маршруту — через Чердынь, а там — автобусом до Соликамска, и только оттуда домой на перекладных: с таким багажом путь самолетом был заказан.

Попутка привезла его в Краснодольск после полуночи, и визит к Паничу он решил отложить до утра. Вымывшись, выпил стакан водки, закусил завалявшимися в холодильнике шпротами и рухнул на кровать. Перед глазами долго качались деревья, за каждым из которых мерещилась засада. Он подумал: «Неужели так теперь будет всегда?»

В восьмом часу его разбудил звонок в дверь. В прихожую ввалился Крот.

— Ты один? — спросил с порога вместо приветствия.

— А ты что, полиция нравов? — усмехнулся Влад. Крот вошел в комнату, плюхнулся на стул.

— Ты где обретался-то, а? — спросил почему-то вполголоса.

— На курорте был.

— Там газеты продают, на курорте?

— Продают. Только я читать разучился. А что?

Крот хлопнул о стол сложенной вчетверо газетой, вытер потные ладони платком.

— Курить есть?

Влад достал «Мальборо».

— Вчера пожаловал следователь из Москвы. Наемники, которые в фуре с Бригадиром шли, в Беларуси трупов понаделали — семь человек пришили..

— Как это… пришили? — опешил Влад.

— Отметелили, потом погрузили в машину и сбросили в Березину. Один, падла, выплыл и раскололся. Пытали их, оказывается, бензином поливали.

Влад машинально взял сигарету, присел на краешек неубранной постели.

— Это еще не все, — жадно затянувшись несколько раз, продолжал Крот. — Таможенник Шепило, которого ты наказал, концы отдал. В кармане у него нашли конверт с номером машины. Номер оказался подставным, такой же был записан на пачке в кармане рэкетира. По времени вычислили, что кто-то оставался на таможне, держал связь по рации с «КамАЗом».

И что же? — спросил Влад, помолчав.

— А то! Газетчики на политику тянут — назавтра президенты встречались, таможню и границу отменили совсем. А разборка эта по-ихнему вроде как политическая акция получается — мол, рот заткнуть тем, кто против отмены. Вот, мол, что получается от этой таможни — не нужна она. Так что разбираются на самом верхнем уровне, генеральные прокуратуры работают — белорусы вместе с Москвой.

— Ты чего икру мечешь? — спокойно спросил Влад. — Ты по пути ментам попадался?

— Ну… нет, вместе же ехали!

— Кто с тобой ехал-то, придурок? — хитро прищурился Влад. — Лично я никуда не ездил. Границу не пересекал, и о грузе мне ничего не известно.

— Зачем их убивать-то было всех?.. — недоумевал Крот. — Губа что сказал? Выяснить, кто наводит, и наказать, так?

Влад погасил сигарету, пристально посмотрел в маленькие глазки Крота, давшие ему это прозвище:

— Все, Крот. Разговора между нами не было. Тебя это вообще не касается, ты ездил на моей тачке, в командировку тебя никто не посылал и документов не выписывал. Забудь, как страшный сон.

— Да я что, я ничего, предупредить хотел.

— Спасибо. Свободен, как мышь в амбаре.

Крот ушел. Заперев за ним дверь, Влад достал из холодильника водку, плеснул в стакан — чуть-чуть, чтобы восстановить душевное равновесие.

«Ну, сволочь! — подумал он о Губаре. — Подставил! Набрал „углов“, беспределыциков. Мог бы и без меня обойтись. Специально ведь подставил, гад!»

Он хорошо помнил минутный разговор с таможенником, помнил, как и куда бил. Башкой Шепило ударился крепко, и в грудь удар прошел — что надо, после такого долго не встают. Но ведь и не умирают?.. Что-то тут было не так.

Он вынул из рюкзака тяжелую банку с ампулами в песке, подстелил газету, оставленную Кротом, и осторожно высыпал содержимое.

Старик принял его сдержанно. Брови его удивленно приподнялись, но лицо тут же приняло обычное выражение.

— А я тебя, крестничек, чуть было не потерял, — уголки его тонких губ раздвинулись, чем-то напомнив Владу «улыбку» мертвого Тулыма.

Влад выложил три килограммовых пакета со «снегом», решив ничего не рассказывать, а только отвечать на вопросы.

— Всех замочили? — в упор посмотрел на него Панин. Влад выдержал взгляд, достал ампулу с землистыми кристаллами и маркировкой «Вдовья балка», поставил перед ним.

Панин нахмурился. Пауза затянулась. Влад только сейчас понял, насколько опасную игру затеял: если старику известно о существовании второй ампулы… Впрочем, он может узнать об этом в любой момент.

— Что это?

Влад рассказал о том, как Панкрат перехитрил Бориса, о переговорах по рации на закрытой волне, и о том, как ему пришлось пойти вначале за уркой, а потом драться с напавшим на него Борисом. Панич молчал. В пальцах его тлела, потрескивая, сигарета. Во взгляде прищуренных глаз угадывалось подозрение.

— А где же их золотишко, крестник? — неожиданно спросил он. — Золота при них было много.

— Золото утопил Тулым. Он стрелял в Тархуна, когда тот сплавлялся по Вишере.

— А ты откуда об этом знаешь?

И к этому вопросу Влад был готов.

— Когда я нашел проводника в овраге, он был еще жив.

— Неужели? Что же тот, кто стрелял, не добил его? Старик не скрывал своего сомнения, был хитер и недоверчив. Влад едва нашел в себе силы улыбнуться:

— Насколько я понял, им хотелось поскорее унести ноги.

Панич не отводил от него испытующего взгляда:

— Почему «вертушку» не вызвал?

— Тот, что инструктировал меня по пути в Вижай, приказал подчиняться Борису. Я подумал, вдруг они заодно?

Ответ старика устроил. Он собрал со стола трофеи и удалился в соседнюю комнату. Влад слышал, как лязгнула дверь сейфа. Минут через пять Панич вернулся.

— Ты неплохо поработал, крестник, — выложил перед Владом увесистую пачку стодолларовых банкнот. — Это тебе обещанное. Не скрою, Борису я не доверял, потому и послал тебя. А теперь слушай: о том, где ты был, что видел и делал, никогда больше не вспоминай. Все, что тебе нужно будет знать, узнаешь от меня. Деньгами не сори. Погуляй, отдохни, остальные припрячь на черный день. Хотя, пока ты будешь со мной, он для тебя не наступит. А пойдешь против — деньги тебе не понадобятся.

…Проводив Влада, Панич уединился в своем кабинете на втором этаже.

«Значит, все-таки Борис, — прикурив сигару от свечи (когда хотел сосредоточиться, зажигал свечу) и глядя на пламя, размышлял он. — Но для кого? Москвичи нашли платиновые руды на Вдовьей балке и, кажется, в Ладанском. Панкрат работал на обогатительной, ограниченный доступ к разработкам имел, но скоммуниздить ампулу ценой в миллион?.. Зачем образцы экспериментального осмия понадобились замкоменданта по режиму?..»

Он набрал номер Зарицкого.

— Я слушаю, — отозвался гэбист.

— Здравствуй, Игнат. Извини, что оторвал от заплечных дел. Соскучился, а приехать не могу — радикулит свалил. Не хочешь навестить больного старика?

* * *

Теперь Влад понял, почему так уверенно шел по тайге Борис и зачем отослал его к «пружке», бывшей не чем иным, как условным знаком; понял, почему он сумел разглядеть в траве «нечаянно» просыпанный порошок, как долго, должно быть, и тщательно разрабатывали этот маршрут Панкрат и его «преследователь». Свобода была обещана урке взамен на образцы осмия — не было другого способа похитить дорогостоящие, строго подотчетные ампулы, а так — списать на беглеца, да и дело с концом, они мертвы, а куда девался осмий — ищи-свищи в тайге!

Так было или иначе, не имело уже значения. От Панина Влад уехал в подавленном настроении: о том, что инцидент на тамож-

не получил огласку и службу безопасности шерстила прокуратура, старик не обмолвился ни словом. И это утвердило Влада в правильности его решения оставить ампулу из Ладанского отвала про запас: коль скоро Панкрат купил на нее свою жизнь, не ровен час, она станет козырной картой и в его руках.

Деньги никогда не были для Влада предметом вожделения, хотя и придавали уверенности. Он подумал, что неплохо было бы купить новую тачку, какой-нибудь «Опель-Монтеррей», и оборудовать ее, как учил гэбэшник в маске, инструктировавший братву на учбазе под Тагилом: сиреной с ножным включателем, усиленным передним бампером, пуленепробиваемым ветровым и затемненными боковыми стеклами, покрышками, допускающими движение в случае прокола. А может, махнуть куда-нибудь за кордон — искупаться в Средиземном море?

Припарковавшись возле супермаркета «Орфей», он купил мяса, икры, устриц в банках, салями, пару бутылок виски, сыров, блок сигарет, торт, шоколадный набор и плюшевого медведя в полный рост. Усадил медведя на пассажирское сиденье рядом с собой, пристегнул ремнем и поехал к Земцовым.

В кои-то веки все семейство оказалось в сборе. Сашка складывал под навесом доски — давно собирался менять прогнившую обшивку дома. Влад въехал во двор, вышел из машины.

— Женька! Погляди, какого я тебе жениха привез! Девочка опасливо подошла к машине и остановилась, переводя взгляд с медведя на крестного.

— Это мне?!. Ой, Вла-ад!..

— Балуешь, — упрекнул друга Сашка.

— Ладно, не бухти. Возьми коробку в багажнике и тащи в дом. У меня такое чувство, что я дней десять не ел.

Сашка заглянул в коробку:

— В Америке побывал?

— Почти.

Из дома вышла Ольга в кухонном фартуке.

— Явился — не запылился! — улыбнулась приветливо. — Ты когда ребенка на моторке покатаешь? Обещал ведь… Господи, это еще что такое? — увидела медведя, которого Женька пыталась вытащить из салона.

— Не пугайся, Оля, — поцеловал ее в щеку Влад, — он много не ест. Но отдельную комнату выделить придется.

Из кухни вкусно пахло жареной рыбой, луком и чем-то еще — может быть, просто домом. Владу этот запах был знаком только по раннему детству, когда они жили втроем — мать, Лидка и он. Отца своего он не помнил — ему было два года, когда часовой застрелил зека Михаила Мехова при попытке бегства из ИТУ.

Заливаясь счастливым смехом, Ольга с Женькой втащили медведя в дом. Пока Ольга накрывала на стол, Сашка и Влад сложили доски, накрыли их целлофановой пленкой.

— Говорят, ты чемпионом стал? — спросил Земцов.

— Легкий соперник попался. Его в спортзалах обучали, а не на улице, как нас с тобой.

— Жаль, не видел. Я в это время с Кожуховым в прокуратуре сидел.

— Копают под начальничка? Сашка кивнул.

— Ты в мае в Беларусь с караваном ходил? — спросил вдруг.

Это было против раз и навсегда заведенного меж ними правила — о работе не говорить, и Влад почувствовал, что дело неладно.

— Ну.

— Сегодня следователь из Москвы вызывал к себе Губаря. Кто-то убил белорусского таможенника. На дороге под Минском была крупная разборка со стрельбой и трупами.

Влад понял, что заставило его заговорить о делах.

— Не бери в голову, Саня. Я границу не пересекал. Все как всегда: довел пару «КамАЗов» до Красного и отвалил. Маршрутка и путевки в порядке, а больше меня ничего не касается.

Сашка помолчал, докурил сигарету и отшвырнул окурок в огород.

— Набери пацанов, Влад, и обучай, — посоветовал хмуро. — Чтобы их чемпион воспитывал, а не улица. Как нас с тобой.

Владу чертовски хотелось рассказать другу о том, что тяжким грузом лежало на душе, но он сдержался: «Сам вляпался, сам и расхлебывай, — сказал себе. — Что толку жаловаться? Только его втягивать!»

— Рано мне на тренерскую работу, — произнес вслух. Саня вздохнул.

— Как бы поздно не оказалось. Не сегодня-завтра Кожухова подвинут, если вообще не упрячут за решетку. Придет другой, и услуги отдела безопасности во главе с Губарем ему не понадобятся. А хвост за ним тянется длинный, добром это не кончится. Мой тебе совет, Влад: линяй! Я ухожу с понедельника в отпуск, хочу Женьку с Ольгой к морю свозить. Думаю, возвращаться на эту работу уже не придется.

За столом они сидели до самого вечера, ели, пили понемногу, пели. Ольга знала много песен от матери, Сашка подпевал ей. Влад с удивлением заметил, что друг изменился за годы семейной жизни и что вот таким — поющим, улыбающимся, ласкающим дочь и глядящим на жену влюбленными глазами — он его совсем не знает. Суровый молчун, казалось, лишенный каких бы то ни было эмоций, сегодня предстал перед ним отцом и мужем и выглядел старшим, хотя были они одногодками. Здесь, за столом, трудно было даже представить Сашку Земцова сотрудником отдела личной безопасности, стреляющим с тридцати метров в копеечку, способным противостоять пятерым в рукопашном бою.

— Уехать хочу! — сказал вдруг Сашка, когда допели про ямщика. — Куда-нибудь в теплые края, где пальмы и баобабы. Грязно здесь. Раньше не замечал, а теперь давит что-то. Дым этот… ну и все такое прочее.

— Там хорошо, где нас нет, — легкомысленно заметил Влад, не разделяя его тоски. — Я все время езжу и все время возвращаюсь. В Москве, в Киеве, в Минске был — один черт!

— В Киеве баобабов нет, — улыбнулась Ольга. — А он хочет гуда, где баобабы — пунктик у него новый появился. В прошлом году дельфины были.

Женька совала конфету медведю, сидевшему тут же, за столом, на пятом стуле. Резко зазвонил телефон. Ольга поднялась было, но муж опередил:

— Сиди, я возьму там, в спальне.

Он вышел, притворил за собой дверь.

— Влад, а тебе эта жизнь не надоела? — наливая чай из самовара, вдруг спросила Ольга.

— А разве есть другая? — засмеялся Влад. — Одна ведь она у нас.

— Я серьезно.

Возникла пауза, смех Влада в ответ на серьезно заданный вопрос прозвучал нелепо.

— Если ты о работе, так я привык. Делать я ни черта не умею, учиться поздно, а платят мне хорошо. Что еще надо-то?.. А если о семье, так… Ты ведь замуж за меня не пошла? И другие не хотят.

— Тю! А ты меня звал, что ли?

— Я не успел. Саня меня опередил ровно на пять минут. Он меня всегда опережал. Раньше на три месяца родился, раньше демобилизовался; мне место в охране Кожуха предлагали — он его занял, пока я думал.

— Что ж ты такой задумчивый, Влад?

Из спальни вышел Сашка, успевший облачиться в костюм.

— Ты куда это? — удивилась Ольга.

— К баобабам. Надоели вы мне, — попытался он отшутиться.

— Папа! Я с тобой! — звонко сказала Женька.

— Туда, куда я направляюсь, медведей не пускают. Не оставишь же ты его одного?

— Надолго? — спросил Влад.

— Не задавай дурацких вопросов.

— Один раз в полгода собрались, и то не дают посидеть спокойно! — возмутилась Ольга. — Чья смена-то сегодня? Твоя, что ли?

— Ладно, не начинай, Оля. Какая там, к черту, смена! Не у станка.

За окошком послышался шум подъехавшего автомобиля, шофер посигналил.

— Шеф дежурку прислал. Понадобилось съездить куда-то, на ночь глядя.

— Небось к Полине своей, — сердито предположила Ольга. — А ты будешь свечку держать.

— Может, и так, — сдержанно ответил Сашка, поцеловал дочь и вышел.

Нехорошее, тягостное молчание заполнило комнату. Вскоре мотор дежурного «РАФа» заглох вдалеке.

— Что есть муж, что нет, — вздохнула Ольга. — Ни дня, ни ночи. Выбрал работу — чье-то тело своим прикрывать. Может, он дороже этого Кожухова в сто раз!

В голосе ее угадывались нотки обреченности, никогда прежде таких разговоров она не вела.

— Кто его знает, Оля, кто дороже, а кто дешевле. У кого деньги, тот и дороже, — вслух подумал Влад и посмотрел на часы.

Было половина восьмого.


14

<p>14</p>

К дому Панича на набережной Серебрянки подкатила фисташковая «Ауди — 100».

Водителя Кожухов с собой не взял, телохранителя Крапивина попросил остаться с семьей — не столько из-за опасения за нее, сколько из недоверия к бывшему сотруднику оперотдела УФСБ. Чем меньше людей знает о его связи с Паничем, тем лучше. С Земцовым Кожухов чувствовал себя спокойнее, хотя Губарь, передававший просьбу Панича о встрече, велел никого с собой не брать.

Земцова блокировали сразу, как только он вышел из машины: люди старика проворно обыскали его, забрали «ПМ» и детектор прослушивающих устройств.

— Покури в машине, — приказал Монгол.

Спорить было бесполезно, Кожухов взглядом показал на «Ауди».

…Прошло пять тягостных минут, прежде чем хозяин вышел навстречу гостю.

— Здравствуй, Толя, — запахнув махровый халат, протянул жесткую ладонь, — давно не навещал меня. Не обижаешься, что потревожил?

— Дела, Дмитрий Константинович, уже у прокурора, — серьезно ответил Кожухов. — А навестить вас я собирался давно, да ваши люди…

— Мне передавали. Только вот не вовремя, понимаешь. Приболел я. Климат. И уехать сейчас не могу. Ты извини, что я в халате, у меня на пояснице целое сооружение из грелок и компрессов. Садись, потолкуем.

К фарисейству старика Кожухов так и не смог привыкнуть, но понимал, что следует принимать как откровение, а что — как ловушку, прикрытую шутливой интонацией. Но всякий раз во время свидания с Паничем Кожухов сжимался, как боксер перед атакой противника, мозг и сердце его начинали работать в скоростном режиме.

— Ты отправил металл на «базу»? — спросил Панич, хотя прекрасно знал, что Кожухов этого сделать не мог.

— Вы сказали, что поедете в Москву и уладите вопрос с правительственной комиссией. На время ее работы вся продукция горнообогатительного комбината под контролем, склады опечатаны, отпуск заказчикам приостановлен, — выпалил Кожухов, опасаясь, что старик не даст ему договорить. И тут же пожаловался: — Меня обложили со всех сторон. Партнеры отзывают счета из банка, комиссия проверяет все контракты. Утром прибыл следователь Генпрокуратуры, допрашивал Губаря. Завтра собирается беседовать со мной. Нужно что-то делать! Я не в состоянии объяснить, куда ушли двести тридцать тысяч тонн металла! Они запрашивают факсы всех получателей — Клайпеду, Гамбург, на нас…

— Хватит! — заиграл Панич желваками на скулах. — Что ты ноешь, как беременная баба, которая никак не разродится? Мало я тебе концов дал в руки? Или не знаешь, за какие ниточки дергать?.. Ты хозяин «Цветмета», директор, у тебя деньги — ты что, не в состоянии решить проблему с какой-то вонючей комиссией? Узнай их оклады, умножь на сто и действуй! О чем следователь спрашивал Губаря?

— Двадцать второго на белорусской границе произошел инцидент. В результате разборки между преступными группировками…

Панич вдруг захохотал, запрокинул голову и захлопал в ладоши:

— Ай, Толя, ну, молодца!.. По лексикону вижу, с кем ты в последнее время общаешься! Скоро сам заговоришь как прокурор!

Кожухов грустно улыбнулся:

— Скоро я заговорю как подследственный, — сказал он упавшим голосом.

Панич резко оборвал смех и четко проговорил:

— А вот за это ты не переживай. Под следствием оказаться мы тебе не позволим.

Его слова можно было истолковать как обещание помощи, если бы не сжатые губы и ледяной взгляд: это была угроза. Кожухов собрался с мыслями.

— Дмитрий Константинович, — заговорил, как только почувствовал, что к нему вернулся дар речи, — днем мне показали стопку жалоб и заявлений акционеров, недовольных моим избранием. В них говорится об угрозах какой-то шпаны, о подкупе директоров предприятий, о нарушении устава акционерного общества…

— А зачем же ты шпану с угрозами посылал? — сузив глаза, грозно спросил Панич. — Я?.. А директоров подкупал зачем?

— ?!!

— Так какого черта ты опасаешься? Какое тебе дело до инсинуаций вокруг твоего честного имени, Кожухов?

— Но документы на продажу металла прибалтам подписывал я! А на сопровождение — Губарь!

Панич болезненно поморщился, почесал поясницу.

— Вот с прибалтами, брат, разбирайся сам — я в эти игры не играю. Прибалты твои, «база» моя. Так, кажется, мы договаривались? На «базу» металл по себестоимости, заказчикам — по договоренности. Надо было рассчитать цены, чтобы разница покрыла недостающие тонны.

Из сказанного Кожухов понял одно: помощи от Панича не будет. Попросту его сдавали. Не исключено, на его место уже была кандидатура, согласованная с покровителями старика в Москве. Был и другой вариант: Паничу стало известно, что попытки спасти положение обречены, и он, Кожухов, больше не представлял интереса.

— Вместо меня придет другой, — решил он пойти в наступление. — Хорошо, если он согласится сесть с вами за стол переговоров.

В комнату, толкая перед собой столик на колесиках, вошел улыбающийся китаец.

— Дорогой мой, — махнул рукой Панич, — если вместо тебя придет другой, то он сочтет за честь сесть со мной за стол переговоров. Ты меня понял? — Снисходительная интонация сменилась железными нотками: — Ты понял меня, я тебя спрашиваю?!

—Да.

Пока китаец расставлял посуду, Панич вымерял маленькими шажками расстояние от окна до двери, очевидно, таким образом успокаивая себя. Кожухов увидел, что чайная чашка поставлена только перед хозяином; китаец плеснул в нее черной дымящейся жидкости из заварного чайника и все с той же, словно приклеенной, улыбкой удалился.

— Ты не забыл, Толя, как рассыпался бывший трест, когда каждому вшивому отделу захотелось экономической самостоятельности? И кто организовал на базе этих ремесленных мастерских акционерное производственное объединение, теперь одно из самых мощных в России?.. Я! Это я целево распределил свои личные доходы, я профинансировал фонд, оформил нужные документы в министерстве! И тебя, инженера из КБ, поставил во главе этой махины. Ты себе дачу отгрохал, машины каждый год меняешь, на Канары жену с детишками возишь, а клюнул в жопу жареный петух — к кому бежишь? Да ко мне же, ко мне! А на хрена, извини, ты мне нужен, если тебя, у которого работает двадцать пять тысяч человек, да полторы тысячи в управлении, может раздавить какая-то комиссия?! Я тебе сказал: Толя, вот тебе все, а мне нужно немного: сырье для «базы», транспорт, охрану взять под крышу и кое-что по мелочам. А ты производство завалил, а теперь мое дело под угрозу поставил?

В комнате запахло травами. Панич сел за стол, положил в чашку мед из вазочки.

— Другим на его месте он меня пугать вздумал! Ишь!.. Да если бы я захотел, этот другой уже давно заправлял бы всеми делами, а ты бы рылся в урановых отвалах на «базе»! Понял?.. Не слышу, ты понял меня или нет?!

Кожухов кивнул. Он сидел, опустив голову, как ученик в кабинете директора, и это положение половой тряпки, о которую каждый может вытереть ноги, угнетало его. Он мог возразить Паничу, мог напомнить, что деньги, на которые был создан фонд «Новое поколение», были заработаны не им, а беглыми каторжанами, бомжами, нелегальными эмигрантами, беженцами — рабами, не на его, а на чужих предприятиях, которыми владел Консорциум. Получены они были от продажи наркотиков, оружия, остатков урана; это были те самые «грязные» деньги, которые отмывались в созданном международным криминалом фонде с целью захвата региона.

Но ничего этого не сказал, потому что сам был одним из ставленников уголовного авторитета, добровольно согласившись представлять его интересы; он, Кожухов, а не частное лицо Панич, подписал с подачи крестного отца назначения Губарю — милицейскому полковнику, погрязшему в коррупции и уволенному из МВД; Вершкову, контролировавшему каждый доллар наряду с бандитами из «службы безопасности». Но сам он ничего собою не представлял, и вовсе не совесть, а страх перед расплатой заставлял его не спать ночами и искать спасения у бандита.

— Да, кстати, — сказал вдруг Панич, — хочу спросить тебя как специалиста, — он достал из кармана халата ампулу с осмием и, положив на блюдце, придвинул к Кожухову: — Что это такое?

Кожухов сразу все понял.

Это был один из образцов, которые должен был доставить ему Борис. Значит… они перехватили его? Или Борис предал?

Прессинг со стороны Панича, обвинения в бездеятельности, угрозы с одной стороны, допросы представителей властных структур — с другой, выбили Кожухова из колеи, подавили способность к сопротивлению. Теперь рушилась последняя надежда — на союз с Джеком Камаем и его мощными американскими партнерами. Знал ли Панич о его связи с Борисом?

Кожухов побелел, губы его задрожали, горло перехватил спазм; он сжался под пристальным, колючим взглядом Панича.

— Что молчишь? — услышал Кожухов его голос, донесшийся откуда-то издалека. — Тебе что, нехорошо?

— Здесь написано: осмий, — промямлил Кожухов. — Ос-мий-187.

— А откуда он у меня? Знаешь?

— Из Вдовьей балки… написано.

— Правильно. Ты был там, кажется, весной?

— Был.

— Интересовался платиновыми рудами?

— Зачем мне? — насилу поднял глаза Кожухов. — Я не геолог.

Панич повертел ампулу в пальцах, посмотрел на просвет, поднеся к торшеру у дивана.

— Хочешь, я тебе ее подарю? — спросил неожиданно.

— Не нужно. Что мне с ней делать?

— Как это — что? Найдешь покупателя. За нее дорого дадут — тысяч восемьсот «зелеными». А расскажешь, где взял — и на «лимон» потянет. Правда, лицензия у государства, но, если солидная фирма за разработку возьмется, оно возражать не будет — у него денег нет.

— Мне моего хватает, — как мог искреннее сказал Кожухов. Но и сам услышал в своем голосе фальшь.

«Конечно, ему доложили — в балку меня возил Борис, они перехватили его с образцами… Во время последнего телефонного разговора он намекал на Ладанский отвал, и на то, что пришлет пару сувениров… Значит, должна быть еще одна ампула? — роились мысли в голове Кожухова. Воспринимавший все сквозь мутную пелену, он боялся произнести все это вслух. — Зачем Панич вызвал меня? Чего хочет? Отчитать? Или причина все-таки в осмии?..»

Панич допил свой отвар, спрятал ампулу в карман халата и улыбнулся:

— Хватает, значит?.. Я пошутил. Все образуется, Толя, не переживай. Поезжай домой, выспись как следует. А насчет комиссии и прокуратуры я позабочусь, больше они тебя таскать не будут.

Кожухов не поверил ни единому его слову, но продолжать разговор не было сил. Он встал, помялся, не зная, стоит ли подавать руку на прощанье.

— Ты зачем этого охранника с собой притащил? — спросил Панич, развалившись на диване.

— Выпил, — соврал Кожухов. — Пьяным за руль не сажусь.

— А-а, ну-ну, — прикрыл Панич глаза, словно собирался вздремнуть, и махнул рукой, что, должно быть, означало: «Свободен!»

Во дворе Кожухов сразу почувствовал холод — рубаха на нем взмокла и неприятно приклеилась к телу. Он спустился с крыльца и с видом побитой собаки побрел к машине.

Охранник вернул Земцову изъятые предметы и оружие. Саня брал их поочередно, с достоинством, тщательно проверял наличие патронов в магазине, батареек в детекторе — так прислуга пересчитывает столовое серебро после ухода сомнительных гостей.

— Поехали домой, Александр, — едва слышно выговорил Кожухов. — И печку включи, что-то меня знобит.

«Ауди» выехала со двора, покатила по набережной в сторону подвесного моста.

— Тебя в последнее время Губарь ни о чем не спрашивал? — посмотрел Кожухов на телохранителя.

— Спрашивал.

— О чем?

— Который час, спрашивал. У него часы остановились.

В другое время Кожухов не простил бы подобной дерзости. С подчиненными он был строг.

— Я ваш телохранитель, Анатолий Борисович, а не стукач Губаря, — сказал Земцов, сосредоточенно глядя на дорогу. — Если вы этого еще не поняли, то мне очень жаль.

Взгляды их встретились в зеркальце. Кожухов тут же отвел глаза.

— Извини. Достали, сволочи. Обложили со всех сторон. Нервы.

Телохранитель промолчал. Все объединение знало, что у директора крупные неприятности.

Они промчали вдоль набережной до речного вокзала, Земцов перестроился в крайний левый ряд, свернул на площадь и обогнул клумбу, но на указатель «Московский проспект» не свернул, завершил круг и… оказался на той же дороге.

— Ты что-то забыл? — не понял Кожухов.

— Поедем по Колодезному, Анатолий Борисович. Черная кошка дорогу перебежала.

Через два квартала он сбросил газ и поехал медленнее, затем свернул, но не в Колодезный проезд, а на Магистральную — в частный сектор. У выезда на перекресток прижал машину к бордюру, остановился и вышел. Поднятая крышка капота должна была свидетельствовать о неполадках, хотя бортовой компьютер не сигналил и мотор работал исправно.

— Что-то не так? — спросил Кожухов, когда Земцов вернулся в салон.

— Показалось.

Он выехал на улицу Металлургов, набрал скорость сто двадцать и проскочил нужный поворот; метров через двести будто опомнился, притормозил. Заложив крутой вираж, пересек сплошную осевую линию.

— В чем дело?

— Едут за нами.

— Кто?

— Не знаю. Как нитка за иголкой.

Кожухов оглянулся. Позади действительно следовала машина.

— Так остановись, узнай, что им нужно?

— Я ведь останавливался. Они тоже остановились. И фары погасили. Так что вряд ли они скажут, что им нужно.

Земцов проделал старый маневр, известный с тех пор, как существует автослежка: на перекрестке показал поворот, принял вправо, а на разрешающий сигнал резко свернул налево — подсек старый «Москвич», водитель которого едва успел затормозить.

Преследователи на уловку не клюнули — чувствовалось: опыта в подобных операциях им не занимать. Земцов старался выглядеть спокойным и уверенным, чтобы его волнение не передалось шефу, но Кожухов не паниковал и даже не оглядывался, лишь изредка косился на зеркало.

Он снял трубку радиотелефона.

— Не надо никуда звонить! — упредил звонок Земцов. — Почему?

— Потому что они держат нас на расстоянии радиоперехвата.

Он свернул на широкую Индустриальную улицу и снова разогнался. В свете неона стала видна машина преследователей, которая не уступала им в скорости, но и не обгоняла.

— Вам не следует возвращаться домой, Анатолий Борисович. Во всяком случае, пока я не выясню, что им нужно. Есть у вас поблизости кто-нибудь из знакомых, у кого можно было бы переночевать?

— Есть.

— Дайте мне адрес и телефон.

Кожухов понимал: Земцов сейчас единственный, кому он может довериться.

— Генерала Сопикова, двадцать четыре. Девятьсот пятьдесят шесть тридцать девять. Полина Стернина.

— Я запомнил. Сейчас я въеду в арку торгового двора, вы забежите в ближайший подъезд, потом возьмете такси и поедете по этому адресу. До моего звонка никому не звонить и никуда не выходить. Ваш домашний телефон может быть у них на контроле.

Он резко затормозил, пересек широкий газон перед массивным зданием торгуправления и нырнул под арку, над которой висел запрещающий знак. Двор был сквозным, по обе стороны тянулись витрины респектабельных салонов и магазинов, движение транспорта по брусчатке запрещалось. Как и ожидал Земцов, «БМВ» преследователей проскочил мимо.

Он протянул Кожухову свой «Макаров»:

— Если что — нажмете вот на эту штучку. Думать будете потом.

— А ты?

— Выходите, быстро! — крикнул Земцов, прекращая неуместную дискуссию.

Кожухов выскочил и скрылся в подъезде жилого дома. «Ауди» тут же рванула с места, выехала в узкий переулок. На перекрестке уже показался «БМВ». Дав себя разглядеть, Земцов выскочил на середину мостовой, круто повернул направо в направлении заводской окраины.

У самой городской черты его попытались остановить, не скрывая намерений: сократили расстояние и выстрелили — раз, другой; пули чиркнули по кузову, по заднему бронестеклу. На крутом повороте в лучи галогенов попал черный микроавтобус, вытянувшийся поперек дороги. Оставался небольшой зазор между бампером и ограничительной полосой, но на такой скорости проскочить в него не представлялось возможным — машина непременно вылетела бы за шоссе, проходившее в этом месте по высокой насыпи; луг простирался метра на три ниже.

Саня ударил по тормозам. «Ауди» взвизгнула, развернулась на сто восемьдесят градусов и, врезавшись багажником в металлическое ограждение, заглохла.

Из подоспевшего «БМВ» и микроавтобуса выбежали люди, кто-то рванул дверцу:

— Один он!

— Кожухов где?!

— Где Кожух, сволочь?!

О том, чтобы убежать в лес, не было речи. Саню схватили, выволокли наружу. Он броском опрокинул на спину одного из нападавших, ответил ударом на удар. Широкоплечий крепыш в кожанке выхватил пистолет, но Саня упредил его выстрел своим — незарегистрированный револьвер всегда лежал под сиденьем, о нем знали Савелий и он. Вскрикнув, нападавший упал на спину.

— Не стрелять! — крикнул кто-то из автобуса.

Слепили включенные фары «БМВ», мелькали тени, их было много; Саня бил и держал удары, падал и вставал, не чувствуя боли даже тогда, когда кто-то меткий прострелил ему ногу. Резиновая палка со стальным сердечником выбила из его руки револьвер; на Саню навалились, подмяли, осыпая градом беспощадных ударов, заволокли в автобус и там пристегнули к стойке «браслетами». Кровь заливала глаза. Сквозь помутившееся сознание он слышал, как заурчал мотор, пол под ним закачался. Крик, мат, команды, стоны смолкли вдруг разом, и наступила глухая тишина.


15

<p>15</p>

Санин совет перейти на тренерскую работу заставил Влада задуматься. Друг вообще избегал советов, а уж если давал, то дельные. А еще этот странный Ольгин вопрос — не надоела ли такая жизнь…

Утром он пробежал свои двадцать кэмэ и поехал во Дворец спорта. Залы были еще пусты, только сэнсэй Палыч, лет десять тому получивший третий дан из рук самого Оямы и с тех пор не выходивший на татами, возился с поломанным замком в двери тренерской комнаты.

— Давно не заходил, — почувствовав Влада спиной, заговорил Палыч. — Времени нет?

Влад сел рядом на пол, скрестил ноги, прикрыл глаза.

— Желания, — признался честно.

Палыч пощелкал замком, подковырнул его отверткой и снова принялся разбирать. Возился долго, молча, терпеливо — не потому, что этой работы не мог сделать кто-нибудь другой, а просто все привык делать сам. Палыч был ходячей легендой, он отдал карате четверть века, это увлечение отняло у него жену и пять лет свободы.

— Однажды боец Нум победил своего учителя, — заговорил он, точно в продолжение своих мыслей. — «Ты победил меня, — сказал учитель. — Это значит, что ты овладел всем, чему я тебя учил. Иди по миру и ищи того, кто сильнее. Проси его взять тебя в ученики». И Нум пошел. Много деревень он обошел, много городов. Находились мастера сильнее, но очень скоро он овладевал их наукой, шел дальше, пока не обошел всю страну и не победил всех. И вот когда он, убежденный в своей непревзойденности, шел по тайге домой, ему повстречался тигр. Тигр защищал свой дом, своих детенышей, и правда была на его стороне. Это удваивало силы. Долго они сражались, но мастер Нум одолел и его. Знаешь, что было потом?..

— Нет, — ответил Влад.

— Потом он сел на пенек у трупа поверженного зверя и подумал: «Я убил тигра в его доме. А дальше что?..»

Палыч собрал замок, вставил его в паз. Привинтив его шурупами, он запер тренерскую на ключ.

— Это ты к чему, Палыч? — спросил Влад.

— А ты подумай, — сказал Палыч. И ушел.

Думать Влад не стал — и так ясно было, что на татами жизнь не прожить, а если и прожить, то зачем? Придет критический возраст, как пришел к Палычу и к Ояме, кончившему жизнь в инвалидной коляске. Во всем должен быть смысл.

В зале собрались пацаны, смотрели как завороженные на тренировку чемпиона, дивились легкости, с которой давались ему удары и блоки — пацанам было невдомек, что чемпиону уже двадцать семь, что половину жизни он провел в этом зале и давно уже делал машинально то, что приводило их в такой восторг.

— Что вы стоите? — повернулся он, окончив ката. — А ну, бегом! Бегом, я сказал! — Он посмотрел на улыбающегося инструктора, опоясанного зеленым поясом: — А ты?.. Давай с ними! Мастером стал? Бегом!

Он прогнал учеников гусиным шагом, заставил сделать три круга приставными, таскать друг друга на плечах, показал несколько эффективных и легких в исполнении «примочек» и заставил отрабатывать их в кумитэ.

Удивительная радость созидания вдруг снизошла на него, острая потребность отдачи того, что было накоплено за годы занятий; желание освободиться от тягостного плена обязанностей, подавлявших инициативу, хотя и щедро оплачиваемых, сулило обновление.

«Саня прав! — решил он. — Бросить все к чертовой матери, пока не поздно, и попросить у Палыча группу пацанов. Может, в этом и есть смысл моей жизни?»

В разгар тренировки в зале появился Крот, помялся у двери, поигрывая ключами от машины.

— Мех, поехали. Там… там Саню Земцова убили…

Кожухов посмотрел на себя в зеркало. Красные маслянистые глаза едва проглядывались из-под отекших век. Рыжая щетина делала лицо неузнаваемым. Всю ночь и весь день он пил: на кухне возле мусорного ведра стояла батарея коньячных бутылок. Больше всего его мучила неизвестность. Земцов не звонил, хотя знал, что день босса расписан поминутно: нужно было присутствовать на совещании Совета директоров, в двенадцать встретиться со спецкором «Правды» (он очень рассчитывал на эту встречу, понимая, что «правдист» приехал в Краснодольск не случайно и наверняка ему известно то, что творится там, «в верхах»); в четыре он обещал быть на горно-обогатительном комбинате в Пролетарке — акционеры требовали его присутствия при решении наболевших бытовых вопросов. Наконец, он не предупредил жену о длительной отлучке. Номер телефона Земцов забыть не мог — он знал Полину, работавшую секретаршей еще в «Новом поколении».

Минута шла за минутой, час за часом. Как только ожидание становилось невыносимым, Кожухов тянулся к бутылке, выпивал стакан коньяку, и тревога на время отступала.

Полина приходу его была рада, но очень скоро ее радость омрачилась: ночной гость ни о чем не рассказывал, но, если звонил телефон, хватал ее за руку и умоляюще шептал: «Не бери трубку!» Утром, проснувшись, уговорил не ходить на работу, обещал все уладить с ее нынешним начальством — боялся оставаться один. Потом посылал за коньяком и закуской, опять уснул, а когда она решила погладить его одежду, то в кармане пиджака нашла пистолет и онемела, подумав, что он кого-то убил и теперь скрывается. Кожухову пришлось врать о вымогателях и мафии, о преследовании его автомобиля бандой наемных убийц, о телохранителе, который-де обещал связаться с РУОПом и позвонить, когда все уладится.

В доме оказалась электробритва бывшего мужа Полины. Пока она возилась с ужином на кухне, Кожухов пытался привести себя в порядок: так, чего доброго, и до сумасшествия недолго. Безвольно опустившись в потертое велюровое кресло, он водил бритвой по подбородку и тупо глядел в экран работающего телевизора.

Закончилась трансляция концерта из ДК профсоюзов, на экране появилась знакомая заставка городских новостей, и размалеванная дикторша принялась зачитывать сводку. Показывали какие-то погрузочно-разгрузочные работы: автокран грузил на платформу легковой автомобиль с огромной вмятиной на багажнике. Что-то кольнуло Кожухова прямо в сердце. Он выключил бритву…

«…„Ауди-100“, принадлежавший, как выяснилось, председателю совета директоров акционерного общества „Краснодольскцветмет“ Анатолию Кожухову…»

Он обомлел. «Не слышит ли Полина?» Она не слышала, что-то громко шипело на сковородке, дверь на кухню была заперта. «В десять часов пятьдесят минут в одном из демонтированных корпусов Серебрянского завода железобетонных конструкций сторож Ищенко обнаружил труп мужчины со следами побоев и двумя огнестрельными ранениями — в бедро и голову…» Картинка на экране сменилась. Люди в белых халатах несли носилки, накрытые простыней, из-под которой торчали босые ноги. Было много милиции, машин, плотным кольцом обступила «скорую» толпа.

«Благодаря четким оперативным действиям сотрудников уголовного розыска была установлена личность убитого. Им оказался сотрудник охраны Анатолия Кожухова Земцов Александр Иванович, 1970 года рождения. Накануне в восемь часов вечера Кожухов вместе с телохранителем выехал на служебном автомобиле в неизвестном направлении. По заявлению старшего следователя прокуратуры Ильи Рутберга, которому поручено вести это дело, есть основания полагать, что Анатолий Кожухов похищен боевиками одной из организованных преступных группировок с целью вымогательства. Отрабатываются также и другие версии. УВД города просит всех, кому что-либо известно о местонахождении Кожухова, позвонить по телефонам…»

В комнату вошла Полина:

— Ужин на столе. Как ты себя чувствуешь?

«Сегодня в городском Совете ветеранов состоялось торжественное заседание по случаю пятидесятилетия трудовой деятельности…»

Более нелепого вопроса Кожухов не слышал за всю жизнь.

— Прекрасно! — повернул к ней побелевшее лицо. — У нас еще остался коньяк?

— У вас еще остался коньяк, — улыбнулась она, — а меня увольте. В жизни столько не пила.

Он бросил в кресло бритву, поплелся на кухню, не садясь за стол, налил стакан до краев и залпом выпил. Полина смотрела на него расширенными глазами: таким она его не знала. Он вернулся в комнату и стал одеваться. Коньяк оказал желаемое действие: движения стали уверенней, удалось даже завязать галстук.

— Ты уходишь?

Он взял ее за руку, благодарно посмотрел в глаза.

— А как же…

Он понял, что она хотела сказать, но не ответил, а только махнул рукой и вышел.

— Хочешь, я поеду с тобой? — услышал, спускаясь по лестнице.

— Не нужно, Поля! — крикнул. — Спасибо тебе!

Ошутив в кармане непривычную тяжесть, Кожухов задержался в подъезде, вынул пистолет и передернул затвор. Сейчас ему даже хотелось, чтобы на него совершили нападение «боевики одной из организованных преступных группировок» или всех сразу — в его положении такой исход выглядел бы достойно.

Он шел по улице в направлении высотного здания «Краснодольскцветмет», шел открыто, не таясь и ни на кого не глядя. Вечерело. От улицы Генерала Сопикова до Оранжерейной, где находился офис, было минут сорок ходьбы, можно было поймать такси; но Кожухов не спешил — работа, семья, Панич с его головорезами, министерские комиссии — все, все, что составляло его жизнь, когда-то казавшуюся самоценной, было теперь позади. Перейдя улицу, как полагалось, на зеленый свет, он свернул в Оружейный проезд, сократив таким образом несколько кварталов, миновал обезлюдевший ввиду позднего времени вещевой рынок, припоминая, когда в последний раз ходил вот так, пешком, налегке и без охраны, но не припомнил. Чувства притупило коньяком, думать ни о чем не хотелось, только когда — уже на подходе к управлению — он обнаружил, что забыл у Полины часы, мелькнула мысль: «Все правильно, все так и должно быть: остановилось время!»

На работе его явно никто не ждал: таращился вахтер, застыл на лестнице начальник планового отдела, оборвал на полуслове приветствие сотрудник НТО. В приемной пахло валерианкой. Секретарь-референт Кожухова Зинаида Кондратьевна вскочила со стула и отпрянула в сторону:

— Вы?! Ой, а вы… вас там ждут, — вялым жестом указала на дверь главного инженера, расположенную напротив кабинета Кожухова.

— Идите домой, Зина, — впервые назвал он пятидесятилетнюю секретаршу по имени. — Все в порядке, идите домой.

Он вошел в кабинет и остановился на пороге, пораженный увиденным: сквозь плотную дымовую завесу проглядывали лица Губаря, Вершкова, начальника УВД Коврова, за столом главного инженера Сушкевича сидел гэбист Зарицкий, были здесь еще какие-то люди, среди которых он узнал руководителя министерской комиссии, рядом с подполковником милиции сидел большой седой человек в массивных очках.

— Здравствуйте, господа, — сказал Кожухов.

Немая сцена завершилась бурной многоголосицей, в которой ничего нельзя было разобрать. Первым членораздельно заговорил генерал Ковров:

— С вами все в порядке, Анатолий Борисович?

— Как видите.

— Где вы были?

— У любовницы.

Снова наступила короткая тишина. Кто-то смущенно кашлянул в кулак.

— Вы знаете о том, что убит ваш телохранитель? — спросил милицейский чин. — И что вас повсюду ищут?

— Да. Час назад я услышал об этом в теленовостях. И снова пауза.

— Судя по вашему тону, вы не отдаете себе отчета в происшедшем! — мрачно пророкотал незнакомец в очках.

Кожухов прошел в глубь кабинета, остановился у торца крайнего стола:

— А судя по вашему, вы — Верховный Судия? Все возмущенно загомонили.

— Да он же пьян! — воскликнул руководитель министерской комиссии.

Человек в очках выдержал вызывающий взгляд Кожухова и, дождавшись тишины, спокойно ответил:

— Нет. Я старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре Российской Федерации Кормухин Леонид Григорьевич. Хотя встреча с Верховным судом вам тоже, возможно, предстоит.

Кожухов покачнулся, придержался за спинку стула, на котором сидел Губарь.

— Ввиду срочности дела, по которому я прилетел из Москвы, мне необходимо побеседовать с вами. Полагаю, это будет удобнее сделать в прокуратуре, — тоном, не предусматривающим возражений, отчеканил Кормухин.

— У вас есть ордер? — спросил Кожухов.

— Ордер… на что?

— На мой арест.

Кормухин сдвинул очки на нос и исподлобья посмотрел на Кожухова. Походило, министерский чиновник прав: директор был явно нетрезв.

— Нет, — покачал головой и насмешливо добавил: — Пока нет.

— В таком случае, я могу позвонить из своего кабинета домой?

— Разумеется.

В приемной уже никого не было, Зинаида Кондратьевна ушла. Кожухов достал из кармана ключ, открыл кабинет. Кондиционер оставался включенным — пахнуло свежестью. Запершись, он опустил на окнах жалюзи и подошел к телефону, но как только снял трубку, вспомнил о предостережении Земцова: телефон наверняка прослушивался — и этот, служебный, тоже. Звонок Джеку Камаю отпадал.

Он набрал домашний номер.

— Алло. — Зоя?

— Толя?! Толя, где ты?! Господи, что происходит?! Что с тобой?! — Она говорила, давясь слезами.

— Не плачь, — тихо сказал Кожухов. — Со мной все в порядке.

— Как это «в порядке»?! Тебя не похитили?! По телевизору… В дверь кто-то постучал. Дверная ручка дернулась.

— Никто меня не похищал. Послушай, Зоя. Я на работе. У меня на столе лежат доверенности, заверенные нотариусом, на дачу, и вторая — на машину…

«Анатолий Борисович! — зычно позвал кто-то из приемной. — Отоприте!»

— Продай все это. Оставь часть денег себе, остальное положи на счета Вовки и Сергея.

— Ты арестован?!

Стук повторился. На сей раз сильнее, настойчивей.

— Нет, я не арестован.

— Тогда что происходит?! — истерично кричала жена. — Зачем продавать, зачем нам эти деньги?!

«Кожухов! — прыгала дверная ручка. — Кожухов, откройте дверь!»

— …что мне с ними делать, Толик?! Кожухов переждал приступ истерики.

— Жить! — сказал твердо и положил трубку.

«Анатолий Борисович, на минутку! Это Вершков!..» — за дверью слышались еще чьи-то голоса, потом по ней стали стучать кулаками.

Кожухов прижал к груди пистолет и выстрелил до того, как замок не выдержал и в распахнувшуюся дверь ворвались люди.


16

<p>16</p>

«…которые на Невель шли, платили витебской бригаде, а „уральцы“ — могилевским.

— Сколько?

— По пятьсот. За транспорт.

— Что они возили?

— Цветмет. Медь, никель, титан, алюминий. В апреле «уральцы» шли на Латвию через Витебск с тремя транспортами, охрана — человек восемь. «КамАЗ» и два «МАЗа» с прицепами. Платить отказались. Ну, наши… «витебские», то есть… начали стрелять, троих положили…

— Этот инцидент нам известен. Вы с «витебскими» поддерживали связь?

— Нет. Бригадиры пару раз встречались — договаривались о территории. С «минскими» стычки были после того, как фургон с редкоземом стопорнули.

— С каким редкоземом?

— Не помню. Узнали, что на Калининград транспорт пойдет с металлом… Они все вроде на Калининград идут: пошлину платить не надо — из России в Россию получается… Ну, вроде, медь и алюминий у них — для отвода глаз, а в кабине должна была быть коробка или чемодан с… этим… Наши…

— Кто «наши»?

— Турич, Пелевин… Меня там не было, я ничего не видел — на Даугавпилс с сельхозтехникой в тот день ходил, можете проверить. Мне брат Василий говорил.

— Я проверю, Шалов. Дальше?

— Дальше… это… м-ммм… дальше…»

Рутберг оторвал от магнитофона напряженный взгляд и посмотрел на Кормухина.

— Сестра укол делает, — пояснил тот. — Обезболивающее. Они сидели вдвоем в кабинете Рутберга в Краснодольской прокуратуре. Их разделял стол, заваленный следственными материалами, — документами, аудио— и видеокассетами, протоколами. Изредка звонил телефон.

— Как Родимичу удалось его разговорить? — поинтересовался Рутберг, размешивая сахар в давно остывшем стакане с чаем.

— Очень просто, — ответил Кормухин. — Пообещал отпустить домой.

— Как?.. После всего, что он натворил?

— Эти показания он давал в реанимационном отделении Минской горбольницы — повреждены шейные позвонки после неудавшейся попытки суицида. Пока родители ищут деньги на операцию, его поддерживают наркотиками. Но врачи говорят, шансов на то, что он встанет с постели, практически нет. Так что никто его в колонию не отправит — со сломанной-то шеей. Свобода ему гарантирована.

В магнитофоне что-то звякнуло, стоны прекратились. «Ну что, Леня, полегче теперь? — послышался голос Родимича. — Да…

— Постарайся вспомнить, о каком редкоземе рассказывал брат? Тантал, ниобий, рутений, иридий, скандий?..

— Да!

— Что «да»?

— Этот… скандий. Да.

— Сколько там было?

— Я не знаю, меня там не было.

— Я верю. Куда он потом девался?

— Потом… потом приехали «минские», сказали, надо вернуть. Из самой Москвы бригада «крутых» заявилась — обещала всех перерезать без разбора за этот скандий. Пелевин и Турич с охраной ездили к ним на «стрелку», решили подбросить…»

— Стоп! — махнул рукой Рутберг. — Достаточно.

Пленку прокручивали уже третий раз, теперь уже не подряд, а выборочно — те места, которые вызывали наибольший интерес.

Рутберг открыл второе окно, глубоко вдохнул — несмотря на литр выпитого кофе, клонило ко сну.

— Для чего он применяется, вы говорите? Кормухин нашел справку экспертов.

— «Компонент легких сплавов… катализатор пара-ортоконверсии водорода… нейтронный фильтр в ядерной технике», — зачитал монотонно. — Если это имеет какое-то значение.

— А как же, — вслух подумал Рутберг, — раз уж мы допустили версию участия спецслужб.

— Не мы ее допустили, Илья Ефимович.

— Все равно. Лично я в этот скандий верю больше, чем в политические игры, несмотря на кажущуюся убедительность газетных статей.

— Ну, о статьях не будем, — улыбнулся Кормухин. — У борзописцев цель прославиться, для этого нужна сенсация. Мы еще получим от них столько толкований самоубийства Кожухова, что лучше газет вообще не читать. — Он встал, заложил руки за голову и сделал в таком положении несколько энергичных приседаний. — Туман в глазах, — пояснил. — Вы спать не хотите?

— Еще на час меня хватит.

— Ладно, — закончив приседания, вернулся Кормухин за стол. — Тогда — за дело. Итак, Шалов показал, что некие люди в масках избивали их, требуя назвать того, кто дал сведения о «КамАЗе». Облитый бензином Гуляев назвал инспектора Шепило. Замечу; что это ни о чем не говорит — он мог выпалить первую попавшуюся фамилию, хоть родной сестры, испугавшись смерти. Далее Шалов ничего не помнит, утверждает, что получил удар по голове и потерял сознание. А по результатам экспертизы, которыми мы располагаем к этому часу, дальше было вот что… Рэкетиров запихнули в «Урал», и кто-то из нападавших повез их к мосту. Из «КамАЗа» по лагам, оставившим два глубоких следа на поляне, выехали, судя по протектору, джип и еще один автомобиль, с учетом длины прицепа — небольшой, возможно, двухдверный. Здесь сомнений нет: следы легковушек говорят о том, что они выезжали с поляны, меж тем как въезжали туда только грузовики и сожженные впоследствии «девятки» Ту-рича и Пелевина. Так?.. Именно в это время на таможне избивают Шепило. Значит, никто из участников «разборки» оказаться здесь и там одновременно не мог. Таким образом, как только становится известной фамилия наводчика Шепило…

В дверь постучали, вошел старший лейтенант милиции.

— Разрешите?

— Входи, Миша. Говори, только быстро!

— След протектора «КамАЗа-4310» со следом, найденным белорусскими экспертами на поляне, не совпадает. Номер не отвинчивали — Муштаков ручается, обещал письменное заключение через полчаса. Кроме «ТАМ-260» и этого «КамАЗа», никто в двадцатых числах машин в западный регион не откомандировывал.

— Все?

— Пока да.

— Что с документами?

— Порядок. Ехали вчетвером, охрану осуществляли сами.

— Кто? — не понял Кормухин.

— Водители. Наемная охрана, знаете, сколько стоит?.. Четыреста баксов за тонну! А водители соглашаются за триста. Двадцать тонн в кузовах — шесть тысяч за ходку. Где они еще получат такие деньги? Не без риска, конечно, только, если разобраться — чем не охрана? Пушки наверняка под сиденьями держат, молодые, здоровые.

В словах лейтенанта был резон.

— Ясно, — хлопнул по столу Рутберг. — Должен быть еще один «КамАЗ». Может, в Челябинске, может, в Перми. Ищи, Миша, пока не найдешь.

— Есть! — Старлей козырнул и вышел.

— Зря парня гоняем, — сказал вдруг Кормухин. — Нет его в Уральском регионе.

— ?!

— Номера в компьютере ГАИ не числятся, значит — фальшивые. А какой смысл уральской машине привинчивать уральские же номера?.. Привинтили бы литовские или московские, если бы хотели сбить со следа. Но их целью было привлечь внимание таможенника и рэкетиров. Поэтому, я думаю, искомого грузовика здесь нет.

Рутберг возражать не стал.

— Так что же говорит в пользу версии об участии спецслужб? — продолжал Кормухин. — Никаких отметок на границе, никаких деклараций — прошли как нитка в игольное ушко.

— Значит, пусть Родимич ищет этот «КамАЗ» в Беларуси, — уверенно сказал Рутберг.

— Он ищет. Только не думаю, что найдет. Шалов показал, что, когда они с Бориным пригнали «Урал» в назначенное Туричем место, Капитонов, Гуляев и Кудря «вели» «КамАЗ» от границы, пытаясь определить наличие сопровождения.

— От границы или нет — это еще бабка надвое сказала. Вполне возможно, дальше Толочина и не ездили.

Кормухин задумался, пометил что-то в блокноте.

— Поставим пока знак вопроса. Теперь второе: надежная радиосвязь.

— Думаете, у бандитов радиосвязь менее надежная, чем у спецслужб? — усмехнулся Рутберг.

— Принято. Поехали дальше… Шепило был убит без выстрелов — очень умелым профессионалом. Мужиком он был нехилым, убить его мог каратист высокого класса. Это — третье.

— Смешно, — снисходительно посмотрел на него Рутберг. — Вы исключаете наличие кулачных бойцов в криминальной среде?

— Ну хорошо. Теперь — скандий. Я послал запрос в Институт геологии РАН. Пока нам известно, что на черном рынке им торгуют по сто двадцать—сто тридцать долларов за грамм. Но даже если бы там было на два миллиона — зачем убивать восемь человек? Из мести? Прямо скажем, неадекватная реакция на нападение.

— Допустим, их никто не собирался убивать, хотели отвезти подальше от места «разборки», а потом выменять на тот же скандий. А?

— Красиво. И что?

— По пути через мост тот, кто был за рулем, не справился с управлением.

Кормухин промолчал. Шалову он не верил, но тот мог и не знать о планах налетчиков. И все же в версии Рутберга был резон.

— Леонид Григорьевич, — неожиданно спросил Рутберг, — а вы вообще уверены, что нам с вами следует играть в одни ворота?

— То есть?

— Я занимаюсь Кожуховым и его телохранителем… Вы — акцией на таможне, грозящей перейти в политический скандал. Полагаете, у нас достаточно оснований соединять дела?

— Я приехал в Краснодольск, откуда через границу прошли машины в то время, как был убит таможенник и в криминальной «разборке» погибло семь человек.

— Из Тагила и Челябинска тоже были машины…

— С лесом и разборными ларьками, а единственный свидетель Шалов утверждает, что погибшие интересовались металлом — у них была налажена сеть покупателей в Прибалтике.

— Мало.

— Согласен. Но здесь происходят и другие события: работает правительственная комиссия, вскрыты хищения астрономических масштабов, положение в регионе чревато социальным взрывом; убивают сотрудника службы безопасности акционерного общества, через сутки стреляется председатель Совета директоров. Видит представителя Генеральной прокуратуры, милицейское начальство и, вместо того, чтобы ответить на вопросы, стреляется.

Рутберг улыбнулся:

— Ну, это вы много на себя берете! Такие, как Кожухов, прокуратуры не боятся. В худшем для него случае получил бы лет десять, а при его деньгах через год бы вышел. Боялся он не правосудия, а тех, кто использовал его в своих интересах. Когда убрали телохранителя — понял, следующим будет он.

Снова зазвонил телефон, Рутберг снял трубку:

— Да?.. Отказывается?.. Пусть, это ее право… Я говорю: ее можно понять… Нет, не надо, подождем, — он прикрыл трубку ладонью и посмотрел на Кормухина: — Вы где остановились, Леонид Григорьевич?

— Нигде пока.

— Погоди, Шестаков! Отвезешь меня домой. Уже спускаюсь! — Он положил трубку, глянул на часы: — Поехали ко мне. Я один живу, у меня и остановитесь.

Кормухин встал.

— Спасибо. А кто звонил?

— Опер. Зоя Александровна Кожухова на вопросы отвечать отказывается. Не будем брать грех на душу, побеседуем с ней после похорон.


17

<p>17</p>

Искромсанное экспертами тело Земцова из морга забирал Влад. Было утро похоронного дня. Глупо светило солнце, ветер метался по земле, как зверь, потерявший след.

Лицо Сани было словно покрыто воском — ссадины и кровоподтеки, которые Влад видел на опознании, исчезли. Он сам платил за бальзамирование и грим; Женька и Ольга должны были запомнить его красивым.

Пока полупьяный санитар одевал покойника, Влад разыскал патологоанатома.

— Я хотел бы посмотреть заключение, которое вы готовили для следователя, — сказал он, войдя в провонявший формалином кабинетишко.

— А ты кто? — не поднимая глаз, спросил специалист по разделке трупов.

— Я его друг.

— Зачем тебе заключение? Я и так расскажу. Сядь.

Влад повиновался, присел на кушетку, накрытую белой простыней.

— Били его. Долго и нудно. Потом застрелили. Устраивает?

— Нет, не устраивает, — на стол легла приготовленная двадцатка.

Патологоанатом сгреб купюру в карман халата.

— Разрывы сухожилий в локтевых суставах, растяжение мышц, глубокие шрамы от наручников. Полагаю, заломили руки назад и подвесили на дыбе. В таком положении он провисел часов пять-семь. Два пулевых ранения — в бедро и голову. Большая кровопотеря из раны на бедре. Из той, что в голове, крови почти не было.

— Почему?

— Потому что стреляли в мертвого.

— То есть?

— Он умер от разрыва сердца. Выстрел в голову — контрольный, из девятого калибра с близкого расстояния. Есть следы ожогов и внутренние повреждения, какие бывают при воздействии электротока. Сердце не выдержало. На лице — следы медицинского пластыря, видимо, залепляли рот.

В предыдущие два дня Влад думал, что причина Саниной смерти яснее ясного — была крупная драка (просто так Саню было не взять), потом застрелили и спрятали труп.

Теперь все нарисовалось по-другому.

— Пытали?

— Факт. Вымогали деньги.

— Денег у него было меньше, чем стоило затраченное на пытку электричество, — сказал Влад и вышел.

Гроб стоял в холодном бетонном кубе — преддверии морга. Ольгины старики прийти сюда были не в состоянии, ей самой и Женьке Влад приходить запретил. Во дворе больницы ждали водитель Кожуха Савелий и Крапивин. Последний не поднимал на людей глаз.

«Что им было нужно? — думал Влад, сидя у изголовья гроба в пропитанном смертью катафалке. — Как он оказался за городом?..»

Накануне к Ольге приходил опер. Расшаркивался перед ней, просил прощения, ругал свою собачью службу. Потом задавал вопросы: когда ушел? что говорил? когда обещал вернуться?.. И еще — не брала ли Ольга в руки его пистолет? Ольга ответила: «Нет, не брала». На все остальные вопросы ответил Влад — при нем уходил Саня. В последний путь уходил. Вопросы опер задавал странные — какая, к черту, разница, брала она его пистолет или не брала!..

Измученный, невыспавшийся (за ночь дважды приезжала «скорая» к Ольгиным старикам), пришибленный горем Влад очнулся от раздумий, когда в распахнутую Кротом заднюю дверь катафалка хлынул солнечный свет.

— Выносим, Влад, — тронул его за плечо Крапивин.

Слышался вой. Излишне громко грянули трубы. Ольга оркестра не хотела, Влад настоял, а теперь и сам думал, что зря. Он сам купил дубовый полированный гроб и сам выбрал место на кладбище — рядом со своей матерью, чтобы приходить к двоим.

До кладбища было километра три. Саню несли на руках. Народу собралось много — вся окраина, весь берег: он прожил здесь двадцать семь лет и никому не сделал худа.

Влад шел за гробом и думал: «Скорей бы все кончилось». Речей никто не хотел, но распорядитель предоставил слово Губарю, тот путался в словах, Влад его не слушал.

«Только бы скорей все кончилось».

И все кончилось. Остались только холм, цветы и память. Поминали Саню во дворе, за длиннющим столом из тех самых досок, которыми он собирался обшить дом.

Влад налил в стакан водки — первый стакан за три дня: «Вот и уехал ты, Саня, к баобабам».

* * *

Кожухова хоронили на другой день на центральном городском кладбище. Какая-то сила заставила Влада поехать туда. «О покойнике плохо не говорят», — убеждал он себя. Но простить ему Сани и даже того, что он «лег» отдельно от своего телохранителя, не мог; не понимал всей помпезности, недоумевал по поводу правительственной телеграммы, зачитанной у гроба мэром, всей фальши, с которой городские власти обставили проводы самоубийцы.

Отца Влада засудили на десять лет за то, что спер цистерну бензина, а Кожухов — человек Панича, его ставленник, его официальное лицо — погряз в махинациях, ворочал миллионами, и о нем скорбел сам министр; и мэр, и Вершков, и главный инженер Сушкевич, и директора из Совета наперебой говорили о том, какого хорошего человека потеряли, о том, что он оставил после себя сыновей, продолжателей своего дела, и все они знали, что это «дело» расследует правительственная комиссия и прокуратура, и все равно говорили, словно Кожухов не пустил себе пулю в сердце, а сгорел на работе. Среди лицедействующих Влад видел гэбэшника Судьина и его зама-полковника, эмвэдэшника генерала Коврова, прокурора города, следователя из Москвы.

Панича, конечно, не было — старик массовых мероприятий не любил.

Внимание Влада привлекла платиновая мадам в деловом костюме, стоявшая поодаль с букетиком цветов. Глаза ее не выражали вселенской скорби в отличие от глаз остальных. Мадам эта Владу была знакома, хотя он не встречал ее с того самого дня, как она уволилась из фонда «Новое поколение», где трудилась секретаршей Кожухова. Что-то сработало в его мозгу прежде, чем он узнал ее, заставило остановиться, отойти за мраморную стелу и наблюдать за ней.

Он вспомнил, что. В тот последний вечер, когда неожиданный телефонный звонок выдернул Саню из-за стола, он сказал: «Шеф дежурку прислал. Понадобилось съездить куда-то, на ночь глядя». А Ольга рассердилась: «Небось к Полине своей. А ты будешь свечку держать». — «Может, и так», — ответил Саня.

«А что, если это она позвонила Кожухову? — предположил Влад. — Не сама, а те, кому он был нужен, заставили ее это сделать?.. Если даже Ольга знала, кто его любовница, то они могли таким образом выманить его из дома, потому что были уверены: к любовнице Кожухов приедет один, без телохранителей».

«М о ж е т, и так», — сказал Саня.

Речи наконец кончились. Оркестр заиграл, толпа содрогнулась. Комья земли застучали по крышке. Полина протиснулась к могиле и появилась на аллее уже без цветов. Ни с кем не заговаривая, деловой походкой направилась к кладбищенским воротам.

Влад пошел за ней. Она свернула на тенистую аллею, миновала стоянку и держала путь к автобусной остановке. Он сел в свою «девятку», выехал на мостовую со старым трамвайным полотном. Догнав ее, распахнул пассажирскую дверцу:

— Садись!

Выражение растерянности на красивом лице сменилось улыбкой.

— Привет. Подвезешь?

В салоне запахло духами.

«Кто же пользуется духами, отправляясь на похороны?» — подумал Влад, но тактично промолчал. Он старался ехать как можно медленнее, соображая, с чего начать разговор.

— Как дела? — сообразил наконец.

— Мы знакомы?

Он достал из кармана маленькие солнцезащитные очки:

— А так?

— Теперь вспомнила! Ты дрался во Дворце спорта в прошлом году.

— Вспомнила ты меня по очкам, а в них я не дрался. Значит, видела меня не только во Дворце?

— Да. А где же?

— Мы вместе работали в «Новом поколении». До того, как оно выбрало «пепси». Нас знакомил Саня Земцов у тебя в приемной.

Он смотрел на дорогу, но чувствовал на себе ее взгляд и по затянувшейся паузе догадывался, что насторожил ее.

— Возможно. Я закурю? — не дожидаясь ответа, она извлекла из коробки «Ротманс» сигарету с золотым ободком.

Влад не сразу заметил, что она была под кайфом. Нервное напряжение, которое удерживало ее в форме на кладбище, спадало, с каждой секундой слова и жесты становились развязнее.

— Кто его убил? — спросила она, выпустив струйку дыма в приоткрытое окошко.

— Пристегнись, — потребовал Влад, остановившись у линии

«стоп» перед въездом на проспект. Дождавшись, когда она попадет ремнем в защелку, повернулся к ней: — Кого его-то? Земцова, что ль?.. А-а! Так Кожухов, кто ж еще, — проговорил, зевнув.

— Брешешь! — встрепенулась она.

— Собака брешет. Убил, а сам поехал к любовнице коньяк пить. Переждал у нее, пока нашли труп и раструбили об этом по телевизору, а потом пришел на работу. Инсценировал попытку покушения на него. А тут его уже ждали. «Руки вверх! — говорят, — Анатолий… — как там его по батюшке? — вы арестованы!» Ну, он достал пистолет и застрелился. Делов-то!

О том, что Кожухов был пьян, говорил Губарь на Саниных поминках; о том, что он пил только коньяк, знало все объединение.

— Откуда тебе это известно? — занервничала Полина. Пепел упал на юбку.

— А я, между прочим, сотрудник службы безопасности фирмы «Кожух энд сыновья», а не мурка с крыши, — заговорил Влад серьезно. — Шеф застрелился из пистолета убитого Земцова. Наш пистолетик — табельный «Макаров». Откуда он у Кожухова? А на нем обнаружили дамские пальчики — позавчера допрашивали Ольгу Земцову, не брала ли она в руки пистолет мужа. Она не брала.

Полина подавленно молчала. Влад ехал, не зная маршрута, нарочно поворачивая на разрешающие сигналы, но ее, похоже, маршрут не очень интересовал.

— А любовница тут при чем? — потушив окурок в пепельнице, спросила она.

— Подозревают в соучастии.

— В соучастии? — Полина уже не справлялась с собой и не могла скрыть заинтересованности. — А зачем… зачем Кожухову нужно было инсценировать попытку покушения на него?

— Чтобы из виновного стать жертвой, наверно, — предположил Влад и свернул на улицу Металлургов. — Тебе не кажется, что я не знаю, куда ехать?

— А тебе куда?

— Мне на «кудыкину». А тебя могу отвезти домой.

— Тут недалеко. Генерала Сопикова, двадцать четыре.

Он выехал на бульвар Бажова и повез ее по указанному адресу.

— Сейчас оперативники проверяют адреса в записной книжке Кожухова. Особенно интересуются женщинами. Найдут отпечатки пальцев на каком-нибудь предмете рядом с его отпечатками, а там уж расколят — вдвоем они убивали или были еще сообщники.

Он говорил вполголоса, придавая рассказу о следственных действиях интонацию секретности.

— Здесь, что ли?

— Да. Спасибо.

Полина вышла из машины не сразу, будто раздумывала, не стоит ли пригласить его к себе.

— Меня Полиной зовут, — представилась запоздало.

— А меня — Феликсом. Феликс Эдмундович Дзержинский. Все?

Усмехнувшись, она захлопнула дверцу и быстро пошла к подъезду. Влад дал задний ход, выехал со двора.

То обстоятельство, что он не только не напрашивался в гости к хорошенькой и, несомненно, знавшей себе цену бабенке, но даже не захотел назвать имени, сработало убедительнее всего: значит, она его не интересует. Самодовольный тип, называющий себя сотрудником службы безопасности, работал, насколько она помнила по фонду, на должности охранника. Решил ли он прихвастнуть своей «крутизной», преследовал ли какие-то другие цели (возможно, вскоре объявится снова и подкатится теперь уже как к старой знакомой) — польза от общения с ним была: через двадцать минут Полина вышла из подъезда в наброшенном на халат плаще, с большим тяжелым пакетом в руке. Поравнявшись с мусорным контейнером во дворе, она подняла пакет и осторожно, словно там была бомба, опустила его на дно.

…Влад с улыбкой наблюдал за этой операцией в окошко на лестничной клетке. Операция носила кодовое название «Хрусталь» и имела целью избавление от вещдоков. Под обличьем бизнес-леди скрывалась плохо закамуфлированная простушка краснодольского розлива, и раскусить ее не составляло труда.

— Отнесла бы в пункт приема стеклотары, — посоветовал он, как только горе-конспираторша подошла к двери своей квартиры. Она испуганно обернулась, уставилась на Влада, стоявшего на пролет выше. — Пригласишь в дом или будем разговаривать здесь?

— Что тебе от меня нужно?

— Узнать, что тебе рассказывал Кожухов в последние сутки своей жизни.

— Ты что, из милиции?

— Милиция сейчас занимается списанием хищений на твоего любовника. А убийцы его телохранителя никого не интересуют. Кроме меня. Я промолчу, когда ты плюнешь мне в лицо, если я не найду их.

Она покосилась на дверные глазки соседних квартир и вставила в замок ключ:

— Входи!..

* * *

Накануне Панич позвонил в ресторан «Тридорожье» и попросил организовать поминки по безвременно усопшему Кожухову для небольшой группы лиц. Ресторан был построен на его деньги и находился в семи километрах по Московскому шоссе. Столы накрыли на террасе, выходившей на живописный берег Серебрянки. Первым приехал Панич с двумя телохранителями и китайцем, которого сразу же отправил на кухню — проследить, чтобы повара приготовили несколько заказанных заранее блюд по его вкусу. За ним подтянулись остальные: Зарицкий, Вершков, мэр Краснодольска Зуров в сопровождении Иевлева. Последним прибыл Губарь.

Дымились мангалы, звенела посуда на столах, сновали подобранные по росту официанты в красных косоворотках. Девушек на сей раз не приглашали — дел накопилось множество, решать их нужно было без постороннего присутствия.

— Грязно работают, сволочи, — сдавив граненую стопку в кулаке, предложил версию Иевлев. — Вначале заграбастали банк, потом прислали комиссию, организовали провокацию в Беларуси и вывели дело на международный уровень. Теперь поняли, что регион им не захомутать — освободили место для своего представителя. Дальше найдут нарушения в акционировании и попытаются заграбастать все в свои лапы.

— Все не заграбастают, — спокойно возразил Панич. — Всем они подавятся.

Он имел в виду «базу». Никто, кроме него и Губаря, не знал ни о попытке вынести «снег», ни об аресте транспорта в Худиксвалле, ни, тем более, об осмии: старик надеялся, что все вскоре уладится, и опасался посеять панику до времени.

— Выпьем, — сказал он, чтобы прекратить этот разговор.

Потянулись к закускам — волованам с икрой, анчоусам, крабам, копченой утке, форели, мидиям, фаршированной муссом индейке, поросятам в сацибели и прочему, — словно ели в последний раз или, по крайней мере, допускали, что в последний.

— Кажется, там определился этот самый «представитель», только вот кого он представлять будет, пока не знаю, — неуверенно проговорил Зубов, промокнув салфеткой сальные губы.

Информированность мэра ни у кого не вызывала сомнений.

— Ну так не томи, Аркадий Лаврентьевич, — дожевав ломтик камчатской сельди в винном соусе, попросил Панич. Вчера он узнал от Салыкова о предполагаемой кандидатуре на место Кожухова и теперь хотел знать, совпадает ли его информация с той, которой располагает мэр.

— Угадайте, кто мне вчера звонил? — спросил Зуров.

— Если я угадаю, вы решите, что ваш телефон прослушивается, — пошутил Зарицкий.

Шутку оценили взрывом смеха.

«Хорошо поминают покойника», — подумали официанты.

— Вечером, часиков в девять, — отсмеявшись, продолжил Зуров, — звонок. Снимаю трубку: «Аркадий, сколько лет, сколько зим! Мещанинов Николай Иванович беспокоит».

Он помолчал, впитывая жадные взгляды. Не смотрел на него только Панич — пытался согнуть большим пальцем зажатую в кулаке стальную вилку: Салыков оказался точен!

— Тот самый? — удивленно спросил Вершков.

— А какой же еще? Он, он! Директор комбината, секретарь горкома, затем Генеральный треста, теперь — замначупр министерства.

— И… что? — произнес Панич в тишине.

— Ни-че-го. Просто я подумал: зачем ему было звонить спустя десять лет? Прощупывал, как тут да что, не собираюсь ли я в Москву на Совет Федерации. А поездочку такую мы с губернатором наметили еще в мае, значит, была у них встреча?

— А чей он человек? — пьяно растягивая слова, поинтересовался Губарь. До визита сюда он успел пропустить несколько рюмок в «Самоцвете», где поминали Кожухова.

Появились официанты с подносами, принесли горячее.

— Ничей, — сказал Зарицкий. — Если он действительно объявится здесь, значит — ничей. Не прижился в столице — сбросили в неблагополучный район.

— Ничьих не бывает, полковник! — отрезал Панич. — Здесь он действительно объявится, чутье Аркадия Лаврентьевича не подвело. Назначение ему подписал сам премьер. Нетрудно догадаться, что ему обещано.

— Должность министра? — выпалил Вершков.

— Сообразительный ты наш, — потрепал его по щеке Панич. — Так что «наводить порядок» он станет любой ценой. А сверху ему активно помогут.

— Мещанинов коммунист, — снова заговорил мэр, — такие, как он, своих убеждений не меняют. Так что его «руку» нужно искать в стройных, хотя и постаревших верхах оппозиции, с которыми заигрывает премьер.

— Это ты, Аркадий Лаврентьевич, на партийном собрании расскажешь. Политика — дело грязное, а главное — бесполезное. Меня больше интересует вопрос, сколько этот Мещанинов стоит.

— Коммунисты не продаются, — отправив в рот ложку хрена, прослезился чекист Зарицкий.

Это вызвало новый взрыв смеха. Иевлев, в прошлом работавший инструктором горкома, смеялся так, что пролил на скатерть треть бутылки.

«Веселый, однако, был человек покойник», — подумали официанты.

Тему преемника Кожухова временно отложили; стали говорить о пустяках, и Панич вышел из-за стола:

— Пройдемся, Игнат, — поманил Зарицкого.

…Они шли берегом реки. С террасы слышался смех. Заиграла музыка (мэр любил джаз).

— Что там у прокуроров? — нервно заговорил Панич. — Собираются они убраться отсюда, или им помочь?

— Пока не собираются. У Рутберга ничего нового, а Кормухин настаивает на соединении дел, привлекает все больше уэповцев. Вчера выходил на связь с Куликовым, зафиксировано несколько звонков в министерство. Что именно он затеял — не знаю, но мой человек говорит, нашел в сейфе Кожухова на даче какой-то любопытный документ.

— Меня не устраивают эти твои «кто-то», «какой-то», «ничего нового»! Мне нужно знать наверняка! — перешел Панич на крик, что позволял себе исключительно редко. — Какой документ?!

— Не знаю…

— А сколько у тебя на счету денег, ты знаешь?!. Не знает он! Так вот, я тебе скажу: ксерокопию контракта фирмы «Перигей» с «Краснодольскцветметом» они нашли. Что будет дальше — догадаться нетрудно: проверка авизо, счетов в «Техэкспорте», розыск «Перигея», если уже не нашли. Мне начхать на «Перигей», его со вчерашнего дня не существует в природе. Но почему я знаю об этом, а ты нет!

Зарицкий молчал.

— Твой шеф Судьин — старый друг этого Мещанинова. Вместе заседали в бюро горкома в молодые годы. Иевлев работал у него в отделе промышленности и транспорта с восемьдесят пятого по восемьдесят шестой. Но этого мало! Ма-ло!.. Ты меня понял?.. К его дочке попытается подкатиться Федя Вершков, они знакомы — Мещанинов когда-то принимал его на работу. Но я должен зацепить Мещанинова еще до того, как он здесь объявится, а для этого — знать о нем все. Все, вплоть до размера одежды! Слабости, недостатки, знакомства, окружение в Москве. Деньги — само собой. Если мы не переплатим тех, кто его сюда внедрил, придется принимать другие меры. А мне этого очень не хочется, Игнат.

* * *

Полина допила перелитый в графин коньяк, совсем раскисла, и было непохоже, чтобы в таком состоянии да при ее умишке она что-то скрывала. Тем не менее ее информации хватило минуты на две.

— Сказал, что Саня велел ждать его звонка? — в раздумье повторил Влад.

— Да. Что поехал в милицию и обещал позвонить. Он недоверчиво поглядел на нее:

— А почему же он тогда сказал тебе не снимать трубку? Если ждал звонка?

Она пожала плечами. Здесь, на кухне, с сигаретой в нервных пальцах, в домашнем халате, непричесанная, с размытым слезами гримом на лице, она казалась старой и некрасивой. Влад подумал, что ее ждет не самое счастливое будущее.

— Я не знаю. Он был напуган и все время пил, как будто хотел оглушить себя коньяком, а организм не пьянел.

«Он приехал к Полине в двадцать минут двенадцатого, — размышлял Влад. — Саня ушел из дома в половине восьмого. Значит, вместе с Кожуховым они пробыли часа три. Эскулап сказал, что на дыбе Саню продержали часов семь, а смерть, по заключению экспертов, наступила с восьми до десяти утра. Значит, взяли Саню одного, без Кожуха. Но кому нужен телохранитель? Преследовали, конечно, шефа. К любовнице он мог пойти без Сани. А если он вызвал Саню и попросил спрятать его, то не пошел бы к любовнице. Как они не достали его здесь — остается только удивляться! Вот почему Саня оказался за городом: успел высадить Кожуха в городе, а сам уводил преследователей…»

— Брехня все! — подытожил вслух и встал.

— Да честное слово, все было так, как я тебе рассказала!

— Я не о том. Кожухов тебе соврал. Никто его на «гоп-стоп» не брал, и ни в какую милицию Земцов не обращался. Все было расписано раньше, до того, как он уехал из дома.

— А что… что же тогда?

— Узнаю — скажу. У тебя телефон какой?

Она взяла сумочку из мятой кожи, нашла визитку.

— Кто этот генерал Сопиков, никогда не знал, — пробежав глазами по набранному курсивом адресу, Влад спрятал визитку в карман. — Полководец, что ли?

— Милиционер. «Черную кошку» ликвидировал, передача по телевизору была.

Влад ушел, не простившись.

— Эй! — окликнула она его. — Ты обо мне… о том, что он у меня был, расскажешь?

— Кому, дура? — буркнул он себе под нос и хлопнул парадной дверью.

По пути домой он заехал на Оранжерейную потолковать с Губарем, но оказалось, что на работе никого нет, все поминают директора. Губарь на сегодня отпадал — налижется в кабаке, а с пьяным какой разговор?

Во дворе гаража стоял дежурный «РАФ», за рулем сидел водитель Голованов и читал газету.

— Привет, — подошел к нему Влад.

Водитель нехотя поздоровался, очевидно, решив, что Влад попросит подвезти.

— Слышь, Сергей Иваныч, вечером накануне убийства Сани ты за ним приезжал?

— Ну, я.

— А кто тебя за ним посылал?

— Начальник ваш посылал, Губарь, — перевернув страницу, ответил Голованов.

— А разве ты ему подчиняешься?

— А тебе зачем?

— Просто так. Делать мне нечего, вот я и спрашиваю.

Влад обошел управленческий корпус, сел в машину на стоянке перед фасадом, но уезжать не спешил.

«Если Саню вызвонил Кожухов, — думал, откинувшись на спинку сиденья, — то зачем бы ему понадобился посредник, Губарь? Он сам мог позвонить в гараж и распорядиться выслать дежурную машину…»

Был тут какой-то алогизм, но в чем он заключался, Влад не понимал.

Следующим утром его разыскал заполошенный Губарь и, затащив в кабинет, положил перед ним чистый лист бумаги:

— Пиши заявление. Задним числом, с десятого мая.

— Какое… заявление?

— По собственному желанию.

— По чьему собственному? По твоему?

— Пиши, — устало сказал Губарь. — Острить будешь у старика, сейчас поедешь к нему, он тебе все расскажет.


18

<p>18</p>

Мэр Зуров с супругой, начальники силовых ведомств, местные предприниматели, представители трудовых коллективов приветствовали на перроне нового исполняющего обязанности генерального директора Мещанинова.

Николай Иванович приехал в Краснодольск вместе с дочерью и внуком. Брать их с собой он поначалу не хотел, но до нового учебного года оставалось два месяца, и дочь убедила его, что не произойдет ничего страшного, если они проведут их здесь, помогут ему наладить быт на новом месте. Мещанинов с наслаждением вдыхал серный дым отечества, отвечал на рукопожатия, благодарил, а потом укатил вселяться в новый дом.

Вспышка эмоций, объятия старых знакомых растрогали Николая Ивановича, но банкет в мэрии по случаю его возвращения он категорически отверг, оставил дочь с внуком обживать ведомственный особняк за каменной оградой и тут же отправился в управление.

К исполнению обязанностей он оказался на удивление подготовленным — основные цифры, характеристики, показатели помнил наизусть. Мало кто знал, что все выводы комиссии, полтора месяца работавшей в Краснодольске, ежедневно ложились на его стол в министерстве, и разговор с премьером о его назначении состоялся задолго до смерти Кожухова — сразу после подписания постановления «Об упорядочении хоздеятельности предприятий цветной металлургии».

В городе поговаривали, что приехал Мещанинов ненадолго — провести несколько шумных преобразований, освежить кадры и поставить точку в необузданной вольнице местного криминала, чем набрать недостающие до министерского портфеля очки.

Пресечь расхищение металла, действительно, было его главной задачей. С этого он и начал свое выступление перед коллективом через день после прибытия.

— И какой же процент начисляется вам за год? — риторически вопрошал он с трибуны на заводе медного литья. — А сколько положено с учетом выработки основной продукции? Не знаете?.. Потому что нет такого учета! Все раздроблено и поделено, двадцать пять процентов добытого металла продано за бесценок, а прибыль от этих нелегальных сделок осела в карманах расхитителей. А между прочим, это наша законная квота, она даст нам возможность создать дополнительные фонды и получать заработную плату регулярно, а не пробавляться подачками залетных прибалтийских купцов. Сто семьдесят два уголовных дела было заведено на первом этапе так называемого акционирования, а тысячи тонн продолжают уплывать за пределы региона. Потому что под следствием находятся потерявшие работу ваши товарищи, вынужденные красть и продавать металл по крупицам, а не те, кто «наваривает» на нем миллионы долларов!..

Некоторым его напористость внушала оптимизм. Но в основном потерпевшие фиаско акционеры слушали его молча, недоверчиво и, развращенные безнаказанностью, подумывали о том, что, пока не залатали дыры в заборе, нужно натащить побольше меди, титана и никеля в гаражи, тайники и подвалы.

Мещанинов встретился и с Кормухиным, с которым познакомился еще в Москве.

— Ну, Николай Иванович! — рассмеялся следователь, услыхав вопрос об успехах борьбы с местной мафией. — О местной мафии и речи быть не может. Тут замешана столица-матушка и все больше попахивает связями с зарубежным криминалом. Покойный ваш предшественник особой разборчивостью в выборе средств обогащения не отличался. Вот, полюбуйтесь, — Кормухин показал Мещанинову ксерокопию контракта. — Знаете вы что-нибудь об этом «Перигее»?

Мещанинов пожал плечами:

— Перигей — ближайшая к Земле точка орбиты Луны, — пошутил невесело.

— Вот-вот! Или искусственного спутника Земли. Обратите внимание на графу «Адреса сторон». У этого «Перигея» адреса нет. Мы проверили авизо — московская посредническая фирма и впрямь перевела на счет в «Техэкспорте» гарантийную сумму и получила первые сто тонн металла.

— Так в чем же криминал, Леонид Григорьевич? — не понял Мещанинов.

— Да никакого криминала, потому что нет договаривающихся сторон! Кожухов застрелился, фирма самоликвидировалась. Так сказать, искусственный спутник Земли сошел с орбиты и улетел в открытый космос. Спрашиваю у главного экономиста Вершкова. «Да, — говорит, — помню, было. А что? Что-то не так? Они перечислили, мы им на эту сумму поставили металл». А сколько и по какой цене вывезли фактически — поди, проверь!

— Да, спутник в открытом космосе не поймаешь, — нахмурился Мещанинов. — Сочувствую.

— Ошибаетесь. Мы его уже ухватили за хвост. Не стану вас нагружать информацией, к тому же на данном этапе огласка нежелательна для следствия.

Офис «Перигея» сотрудники ГУЭП из бригады Кормухина— Родимича отыскали в Москве, в одном из номеров гостиницы «Заря». Посреди вскрытого в присутствии администрации номера, оплаченного на месяц вперед, стоял картонный ящик с десятью бутылками из-под шампанского, и больше там не было ничего. Номер был арендован по-мастерски сработанным подложным документам, но ушлые сыщики к таким зигзагам давно привыкли и ничего другого, собственно, не ожидали.

С помощью работников гостиничного коммутатора были установлены абоненты «Перигея», в числе которых был «Краснодольскцветмет» (служебный и домашний телефон Кожухова), Клайпедский порт, минский отель «Беларусь». Трижды звонили в Мытищи — по номеру, абонированному АТП 1241, и это обстоятельство оказалось в ходе следствия переломным.

В автотранспортной колонне оказалось шесть «КамАЗов», и экспертам-трассологам не составило большого труда определить тот, номер которого недавно снимали; не удосужились преступники позаботиться и о замене покрышек.

Водитель АТП 1241 Шваченко поначалу утверждал, что незнаком с человеком, уплатившим ему три тысячи долларов за предоставление автомобиля «в аренду» сроком на три дня.

— Не валяй дурака, Шваченко, — поморщился усталый опер из областного УУР. — Времени нет, к тому же вопрос о твоем соучастии остается открытым. Либо ты сам себя вытащишь, либо сам себя закопаешь. Три тысячи баксов — меньше, чем стоит твоя свобода, но значительно больше, чем стрит автомобиль «КамАЗ-4310». Вряд ли ты дал его незнакомому человеку — он мог бы загнать его хотя бы за три с половиной и остаться в «наваре». Будем запираться или признаваться?

Через час принтер размножил ориентировку на Ботова Юрия Валентиновича, 1968 года рождения, ранее судимого за убийство. В квартире, куда приводил Шваченко Ботов, и где за бутылкой водки состоялась их сделка, проживали ничего не подозревавшие о ее использовании люди, на момент встречи Ботова с водителем находившиеся в отпуске в Болгарии.

…На следующий день в палату для послеоперационных больных одной из клиник Минска вошел следователь Родимич.

— Как дела, Леня? — обратился он к бледному, исхудавшему Шалову, закованному в гипсовый корсет.

Голова Шалова не поворачивалась, исполненные тоски глаза глядели в белый потолок.

— Хорошо, — пошевелил он потрескавшимися губами.

— Врач сказал, есть надежда. Ты молодой, сильный, многое будет зависеть от тебя.

— Мне все равно, — после паузы ответил Шалов безразличным тоном.

Разговор на отвлеченные темы был неуместен.

— Ты говорил, что мог бы опознать водителя того «КамАЗа» и его подельника?

— Не знаю… теперь… не уверен…

В палату бесшумно вошли врач и медсестра, приглашенные Родимичем в качестве понятых.

— Посмотри вот на эту фотографию, Леня. Внимательно посмотри: это один из них?

Шалов задержал взгляд на фотографии человека с лицом бывалого рецидивиста, взятой Родимичем из архива.

— Нет. Это не он.

— А вот этот?

На второй фотографии бы запечатлен сотрудник УГРО в кабине «КамАЗа».

— Нет.

Третьим был Ботов. Фото его прислали факсом из архива ГУИНа.

— Он, — сказал Шалов. — Он! — Бледное лицо его зарумянилось, жилка на шее запульсировала чаще. — Он Витьку Гуляева бензином поливал! Я его…

Закончить Шалов не смог — нервно сглотнул слюну и закрыл глаза.

Вечером того же дня в Краснодольской прокуратуре была получена копия протокола опознания. Кормухин распорядился объявить Ботова во всероссийский розыск.

* * *

Резкий рывок шнура — движок чихнул, пыхнул сизоватым дымком и забился, рассыпался по прибрежным камням мелкой дробью. Моторка присела на корму, гордо задрала нос, заложив вираж, пошла вниз по течению. За Скальными воротами река расширялась, плавным кругом очерчивала мшистые, расцвеченные ягодником берега. Невелик проброс — триста метров, а совсем другой пейзаж: и лес гуще, и к сосне примешались ель с кедром, а по окраинам — кривые, неказистые березки в рост человека, под ними грибы — с середины русла видать.

Туман уже ушел. Справа ярко-желтой полосой выделялась дорога, обочь которой стоял автомобиль.

Влад приблизился к берегу, сбросив ход, чтобы не зацепить винтом порога, продернул параллельно береговой линии, заглушил послушный новенький движок и прошел по отмели наплывом. Были бы колеса — так и выскочил бы на грунтовку, и помчал бы навстречу ветру на восток, до самого Краснодольска! Но моторка — не вездеход, пришлось застопорить ход, уцепиться за каменный навес, служивший причалом.

Место и время встречи назначил Панич, и хотя Влад прибыл раньше, старик уже поджидал его, сидя на бревнышке и попивая из крышки термоса горячий чай.

— Доброе утро, крестничек, — поздоровался, как всегда приветливо. — Не ожидал, что водой придешь. Хорошая у тебя моторка.

Влад привязал фал к выступу, подошел.

— Это моторка Сани Земцова, — сказал угрюмо.

Панич помолчал, допил чай мелкими глотками и, выплеснув осадок на берег, завинтил крышку. Влад опустился на траву у его ног.

— Хочешь знать, кто убил твоего друга, — посмотрел Панич в туманную даль противоположного берега. — Как говорят менты, ищи того, кому это выгодно.

— А кому это было выгодно? Панич улыбнулся, покачал головой:

— Не суетись понапрасну, крестник. Одиночки в этой игре не участвуют. Даже если ты узнаешь — все равно не найдешь. Ни черта не сможешь сделать!.. Если бы не Володя Губарь, я бы ни за что не поверил, что Толя Кожухов застрелился сам. Хочу, чтобы ты знал, крестник: здесь, в этом городе, лежат мои миллионы. Кто я такой?.. Никто! Пожелай я выдвинуться — меня бы моментально задвинули. Но я не тщеславный, мне о славе думать поздно. Толя Кожухов был моим вторым «я». Мои деньги по всем бумагам были его деньгами, моя власть — его властью. Кроме того, за ним были люди, они его выбрали и поставили над собой. Меня бы они не выбрали. Кое-кому эта его власть встала поперек горла. Они думали, что без них здесь все развалится. Так поначалу и было — город бросили. Но я его подобрал, вложил в него кучу денег, поднял из руин. И когда они увидели, что здесь справляются без них, то пожелали вернуться. Толя им мешал. Копали под него, настраивали против него народ, организовывали подметные письма, присылали комиссии, пугали тюрьмой. Потом убили твоего друга, дали понять: никуда он не денется, не уйдет сам — уберут. Уйти сам он не мог, знал, что за ним много людей, которые на него делают ставку.

— Ушел ведь, — хмыкнул Влад.

— Ты не знаешь, что такое «нет выхода», крестник. И не дай Бог тебе об этом узнать. Концы, которые были у него в руках, вели к очень большим чинам. Он их спас — не дал себя арестовать, обрубил эти концы выстрелом.

«Совсем как те, на кладбище, поет», — неприязненно подумал Влад. Кожухова он не жалел, тот был где-то на недосягаемой для него высоте, их пути не пересекались. Он бы отдал десять таких начальников, чьими бы ставленниками они ни были, за одного Сашку Земцова. Кожух избежал конфискации — оставил наворованное детям, которые выучатся за границей и вернутся доворовывать то, что не успел прибрать к рукам их отец. А кто поможет Женьке? И как теперь Ольге жить?..

— Губарь уволил меня с работы, — сказал Влад, переводя тему.

— И правильно сделал, — кивнул Панич. — Ты ведь давно видел, что служба охраны несостоятельна — разворовывается казенное имущество, гибнут люди, маленькая зарплата заставляет охранников с риском для жизни сопровождать машины с левым металлом. Губарь организовать работу не в состоянии, его уровень не соответствует требованиям. И ты решил посвятить себя спорту. Да?

— Не понял, — посмотрел на него Влад. — Это я такое говорил?

— Нет, дорогой. Это ты так скажешь. Если спросят. Ты успел «уйти сам». Остальных Мещанинов уволил, ими сейчас следователь Кормухин интересуется. Очень ему хочется знать, кто убил таможенника. — В голосе Панича послышалась ирония.

Влад впервые услышал от него об этом.

— Я не убивал, — уверенно сказал он.

— Конечно! — согласился Панич. — Он сам умер. От побоев, — и засмеялся.

— Я не убивал таможенника, — упрямо повторил Влад. — И про трупы на дороге мне ничего не известно.

— Вот и очень хорошо! Больше от тебя ничего не требуется. «Бабки» свои ты получил?.. — прозвучал явный намек. — Теперь слушай и запоминай. Третьего дня в «Цветмет» прибыл новый директор. Думаю, ненадолго — уедет, как только переведет акционерные денежки на государственный счет. На самом деле за ним стоит не государство, а шайка халявщиков во главе с премьером. Выждали, когда мы наладим дело, а теперь норовят засунуть лапу в чужой карман. Точнее говоря, в мой карман. Сейчас этот Мещанинов убирает людей Кожухова и окружает себя своими. Вместо вас в охране теперь будут менты Коврова, а службу безопасности возглавит некто Лукин, приглашенный Мещаниновым из Москвы. Мне нужно, крестник, чтобы ты попал в окружение нового директора. В ближайшее окружение — желательно, в личную охрану.

— Я?! — изумился Влад. — Почему я?

— Потому что у тебя есть реальный шанс. Дочь Мещанинова, оказывается, старая твоя знакомая. Неплохо бы восстановить это знакомство, ты парень видный, холостой. И она разведена.

— Это ошибка… я не знаю ее! — заверил Влад.

— Знаешь, крестник, знаешь. Увидишь — вспомнишь. Говорил он высокомерно, хозяйским тоном человека, который оплачивал услуги и теперь вправе требовать. Владу это не нравилось. Еще больше не нравилось шпионить за Мещаниновым, пришедшим к власти через труп его друга.

— Есть какие-то проблемы? — двусмысленно спросил Панин.

— Нет.

— Не слышу?!

— Нет… нет никаких проблем!


19

<p>19</p>

В пять часов вечера накануне выходного Елена Николаевна Мещанинова возвращалась домой из супермаркета «Орфей». Пара бутылок красного французского вина по заказу отца, устрицы, печень трески, лечо, банки персикового компота для Димки, коробка с заварными пирожными, шри-ланкийский чай, сыр, колбаса, три десятка перепелиных яиц на завтраки, цитрусовые, бананы и прочее оттягивали руки. Все это можно было, конечно, купить завтра — съездить на центральный рынок с водителем отца Павлом Федотычем, но было время и желание отметить окончание первой трудовой недели отца шикарным ужином.

Она прошла полквартала, свернула за угол роддома — как раз того роддома, откуда отец вынес ее на руках в апреле семидесятого — и пошла в направлении детсада. Навстречу ей двигалась пьяная компания из пяти расхристанных молодчиков, сквернословивших так, что хотелось перейти на другую сторону улицы. Вихрастый потный малый с тупым, одутловатым лицом, увидев Лену, расставил руки и, виляя бедрами, подошел к ней.

— У-у-у!.. — завыл голодным волком. — Какие люди — и без охраны! Девушка собирается нас угостить?

Один из парней пронзительно засвистел, остальные загоготали, растягиваясь в полукруг. Лена свернула на проезжую часть, но вихрастый схватил ее за руку и попытался забрать сумку:

— К-куда?.. Мы тебе ничего не сделаем, кр-рысотка!.. Поможем донести — и все.

Лена вырвала сумку, оттолкнула пьяного и пошла в обратную сторону.

— Куда?! Дер-ржи ее, Ваня!

— Не, ну ты видал? Она нами бр-резговает, а?!

Шпана оживилась, предвидя развлечение. Двое забежали вперед, перекрыли путь к отступлению.

— Пустите меня! — побагровев, крикнула Лена.

Только что кончился рабочий день, люди толпами возвращались домой из торгового центра; завидев компанию хулиганов, тут же напускали деловой, озабоченный вид и спешили перейти улицу или проскочить мимо; какая-то пожилая женщина, остановившись на углу, с негодованием качала головой и что-то неслышно выговаривала.

Одна из сумок Лены пошла по рукам, подобно волейбольному мячу; другую она уронила, из нее выпал и лопнул пакет с ацидофилином, покатилась к ногам налетчиков банка с кукурузой, ее тут же подфутболили.

— Оставьте меня! Убирайтесь! — вырывалась Лена, отталкивая норовивших обнять ее молодчиков, но это только распаляло их, пьяные возгласы слились в сытый рев.

Вихрастый вышел на проезжую часть и пытался поймать машину. Очки Лены упали на тротуар, и теперь она почти ничего не видела, только мутные расплывающиеся пятна лиц мелькали тут и там, то приближаясь, то вдруг исчезая и выныривая справа, слева — бешеный, гогочущий, улюлюкающий хоровод уже никак не походил на молодежное развлечение, это должен был видеть каждый, и людское равнодушие возмущало Лену пуще пьяного разгула. Она ударила ладонью по мутному пятну, споткнулась о чью-то ногу, ее подхватили, не дав упасть, но тут же оттолкнули, и она оказалась в чьих-то цепких руках. Резко дыхнули в лицо перегаром.

— Перестаньте! Пустите! Что вам нужно?!

Было почему-то стыдно, жутко стыдно и больно от собственного бессилия, от безучастности тех, кто, быть может, знал ее или отца, ежедневно здоровался, улыбался при встрече, а теперь…

Она закричала, чувствуя, что сердце готово выскочить из груди, стала отбиваться, кусаясь и брыкаясь, топчась по рассыпанным по тротуару покупкам, и в самый тот момент, когда силы почти оставили ее и надежда на спасение отпала, красная машина едва ли не на полном ходу влетела на тротуар, разметав шпану, завизжала тормозами; из нее выскочил какой-то парень в маленьких черных очках и короткой потертой куртке. Град молниеносных, точных ударов выплеснулся на Лениных обидчиков. Поначалу те выкрикивали угрозы, пытались сбить парня с ног, но он мастерски уворачивался и бил, бил руками и ногами, переворачивал тела в воздухе и добивал, угрозы сменились воплями, стонами, и тут уж вовсе ничего нельзя было сообразить. Лена лишь поняла, что ее выручили, спасли, что больше ей ничто не грозит, и стояла, трясясь от пережитого страха. Разбросав молодчиков, парень сунул ей в руки ее очки, втолкнул в машину, а сам бросился собирать с тротуара уцелевшие банки и коробки, и через несколько секунд красная машина уже мчалась по Говорухинскому проспекту, сопровождаемая запоздавшими милицейскими свистками и сиренами; наступил блаженный покой, и слезы брызнули из Лениных глаз.

— Не реви, — сказал спаситель, улыбнувшись. — Все хорошо, Рыжая. Все плохое уже кончилось.

Лена постаралась взять себя в руки, дружелюбный тон его действительно подводил черту подо всем плохим, она протерла носовым платком стеклышки чудом уцелевших очков и посмотрела на незнакомца.

— Спасибо вам, — проговорила она едва слышно.

Тут только до нее стал доходить смысл его слов. «Рыжая»?.. Да, он сказал «Рыжая»… так и сказал… Так ее дразнили в школе, а теперь… Рыжей она уже давно не была — перекрасила волосы в темно-каштановый цвет давно, еще в десятом классе.

— Не за что, — просто ответил парень, выровняв руль после крутого поворота. — Судьба у меня такая — тебя спасать. А от судьбы, говорят, не уйдешь. Куда ехать-то?

Лена посмотрела на него еще раз, теперь уже пристально, изучающе, но — нет, ничего знакомого в суровом, загорелом лице с двумя заметными шрамами не увидела.

«Судьба у меня такая — тебя спасать»… Почему судьба? Ее никто ни от кого не спасал — не от кого было; непривлекательная девчонка, потом девушка, женщина никогда не попадала в ситуации, подобные нынешней, разве только в школе ее дразнили… Ну да! да!.. Однажды мальчишка подрался из-за этого со старшеклассником, было это, кажется, в седьмом классе, его звали…

— Слава?! — выпалила она инстинктивно.

Так его называл только один человек — мать, да вот еще Рыжая отдавала предпочтение второй составляющей его имени Влади-Слав.

— Точно! — засмеялся он. — Слава. Он же Влад. Он же Мехов. А тебя как?.. Я уж и не помню. Ленка, что ли?

— Да, Ленка! — улыбнулась она. — Тебя не узнать совсем. Сколько ж это лет прошло? Ты ведь ушел потом из школы… в ПТУ, да?

Он не стал уточнять, что ПТУ называлось колонией для трудновоспитуемых подростков.

— Тринадцать лет.

— Как же ты меня узнал?

— Случайно. Так куда мы едем-то?

Она близоруко огляделась, хотя ей стало совсем безразлично, куда ехать, нахлынувшие детские воспоминания компенсировали стресс.

— Мне на Бажова.

Он присвистнул, остановился и, пропустив «Волгу», развернулся посреди Литейной.

— Что ж ты молчала? Ну, поехали на Бажова.

— Да нет, тут я сама, троллейбусом…

— Ладно, сама она! Влипнешь еще куда-нибудь. Мужу скажи, чтобы одну не отпускал.

— У меня нет мужа.

На это он ничего не сказал, выехал на Металлистов и погнал напрямую к горсовпрофу.

— Как ты жил? — спросила Лена, желая продолжить разговор с мальчишкой из детства. — Школу помнишь?

Она пожалела, что не видит за очками его глаз.

— Школу помню. А жил как все. Работал, служил, снова работал. Ты лучше о себе расскажи.

— Это долго, — улыбнулась Лена. — Встретиться бы как-нибудь еще? У меня уже никого не осталось в этом городе, я теперь живу в Москве. Здесь останови, пожалуйста.

Ей хотелось пригласить его в гости. Вовсе не в знак благодарности за спасение, а Просто так, как старого школьного товарища. Но она не решалась, подумает еще, что приглашение — плата за выручку; а ей совсем не хотелось, чтобы он так подумал.

— Обходи хулиганов стороной, — улыбнулся Влад и подмигнул: — Рыжая!

Он вышел из машины, подал ей сумку. Задержал на ней взгляд. Ничем не выдающиеся, правильные черты лица, высокий лоб, нездешняя модная прическа и глаза — добрые, чуть подслеповатые карие глаза, глядящие на него с детской почти наивностью.

— Почему бы не встретиться? — сказал он. — Свожу тебя в ресторан «Самоцвет», самый лучший у нас. У тебя телефон есть?

Она назвала телефон, он записал его, помог вынести сумки из машины.

— Ты правда позвонишь? — посмотрела она на него искоса и, как ему показалось, не слишком доверчиво.

— Я вообще правдивый человек, — отшутился он и вернулся в машину. И от этой шутки ему стало не по себе.

Вначале Лена не хотела рассказывать отцу о злоключении на улице, чтобы не волновать его, но потом, за ужином, после чарки вина рассказала походя, стараясь придать событию оттенок незначительности, легкого приключения, и тут же сместила акцент на неожиданную встречу со школьным товарищем:

— Представляешь, — заметив, как насторожился отец, продолжала она беспечным тоном, — тот самый мальчишка, который подрался из-за меня в седьмом классе, Слава Мехов, не помнишь?.. У него еще тогда неприятности из-за этого были, и ты ходил к завучу просить за него?..

— Нет, не помню, — покачал головой Николай Иванович, — совсем не помню такого.

— Неважно. Тринадцать лет прошло! Тринадцать лет!.. И мы снова встретились при… сходных обстоятельствах. Вот судьба, да?

Николай Иванович воспринял историю совсем по-другому, всерьез, и сразу нахмурился, понимая, что просто так останавливать машину и устраивать феерическое побоище никому не придет в голову, и раз этот парень вмешался, значит, были на то нешутейные причины.

— Что значит «при сходных обстоятельствах»? — воскликнул он риторически и тут же позвал с террасы курившего там Вершкова: — Федор! Федор, ты слышишь, что она говорит?

Федор Ильич Вершков, мужчина тридцати двух лет, симпатичный и далеко не глупый, оказался одним из немногих по-настоящему компетентных специалистов, кому Мещанинов не видел оснований искать замену. Лене казалось, что он посматривает на нее с повышенным интересом, ей это нравилось, хотя она и зарекалась думать о замужестве после того, как их с Димкой оставил ее прежний муж.

— Ой, папа, да ну его, не придавай значения! Вершков вернулся за стол.

— Представь себе, на нее, оказывается, напали пятеро хулиганов на улице средь бела дня.

— Когда? — изобразил на лице озабоченность Вершков.

— Да сегодня же, сегодня! Дошло до того, что проезжавший мимо человек вынужден был остановить машину и вмешаться, была драка!

— Да ерунда все это, Федор Ильич, не обращайте внимания, — пыталась Лена сгладить впечатление, произведенное ее рассказом. — Я вовсе не о том хотела сказать.

— А о чем же?

— О том, что мир тесен. Представляете, моим спасителем оказался человек, который учился в параллельном классе, Слава Мехов. Однажды он уже вступался за меня и подрался с мальчиком из выпускного класса. Тот дразнил меня Рыжей…

Брови Вершкова выгнулись дугой, он перевел взгляд с Лены на Николая Ивановича и опять посмотрел на Лену.

— Мехов?.. — переспросил, не скрывая изумления. — Влад Мехов?

— Да. А вы что, его знаете?

— Владислав Мехов — чемпион России по рукопашному бою. Недавно подтвердил свой титул на показательных боях в нашем Дворце спорта. Так что вам, Елена Николаевна, повезло не только в том, что вы встретили своего одноклассника, — заверил Вершков и восхищенно покачал головой, словно сожалел, что не оказался на ее месте.

— Этого я не знала. То-то он так лихо разбросал этих подонков, — проговорила Лена, радуясь и своему «везению», и тому, что ее однокашник так высоко взлетел.

— Кто угодно — чемпионы по кулачному бою, самоотверженные женщины, кассиры — только не милиция! — наполняя бокалы вином, ворчливо сказал Мещанинов. — Непременно скажу Коврову! Раньше такое было просто невозможно. Повсюду стояли постовые, достаточно было крикнуть: «Милиция!» — раздавался свисток, от которого шпана разбегалась, как черти от ладана.

К случаю с Леной больше не возвращались, не вспоминали и Мехова, появление которого в нужном месте и в нужное время только и можно было объяснить, что счастливой Лениной судьбой; говорили о старом Краснодольске и о городских традициях, от которых теперь остались одни воспоминания, о том времени, когда все горожане знали друг друга, а теперь уже не знают, не ходят в гости на огонек, потому что общение заменил «голубой огонек» телеэкрана, с которого так и плещет лживая информация и насилие. Потом мужчины незаметно перешли на производственные проблемы, стали говорить о предстоящем визите вертолетостроителей, в возможностях финансирования дополнительных цехов завода медного литья, и Лене стало неинтересно — она ушла в спальню укладывать Димку.

* * *

Ранним утром Влад бежал по улицам родного города. Старые, полуразваленные дома, которые, должно, стояли еще во времена детства его бабушки, кое-где оставшиеся деревянные тротуары, бесформенная водонапорная башня, в которой не было воды уже в ту пору, когда он родился, вызывали в нем жалость — и к безвозвратно ушедшей безмятежности детства, и к себе нынешнему. Постоянная нужда, недоедание, болезнь матери, безотцовщина сделали за него выбор жизненного пути, но вдруг теперь, когда стало много денег и можно было жить вольготно, они утратили для него ценность. Угасли мечты о чемпионских медалях — возраст; уже не было Сани Земцова, и не на кого было опереться. Когда Саня был жив, Влад ни о чем не думал, работал на того, кто больше платит, кто способен защитить, но запас его душевной прочности болезненно иссякал. Теперь ему казалось, что, если он отыщет и накажет Саниных убийц, справедливость восторжествует. Не та, за которую ратуют проповедники, — на ту ему было наплевать: восстановится равновесие в нем самом и придет долгожданный момент личного выбора, тогда он непременно уедет к дельфинам или баобабам (забыл вот только спросить у Сани, что это за звери такие) — все равно, лишь бы подальше отсюда, потому что, не ровен час, все здесь рассыплется по камушкам, и серые, убогие, перепачканные рудой, прокалившиеся у домен людишки перестреляют друг друга за право дышать.

В детстве мать рассказывала ему много сказок и поучительных историй. Больше других запомнилась сказка о мужике, который построил на острове лабиринт, а потом его царь за что-то выгнал, и он улетел вместе с сыном на крыльях из перьев, скрепленных воском. Как звали того мужика, он уже не помнил, а сына звали Икаром — почти как автобус. Перед полетом мужик сказал: «Лети не слишком низко, чтобы перья не отяжелели от морской сырости, но и не слишком высоко, чтобы солнце не растопило воска». Долго эта история отлеживалась в лабиринтах памяти Влада, а теперь вот всплыла. Из нее можно было извлечь как минимум два урока: во-первых, пахана надо слушаться, а во-вторых, средний путь — самый надежный. Икар оказался олухом, к мнению авторитета не прислушался — полетел к солнцу и погиб, шлепнулся в море.

Влад добежал до аптеки, свернул в Касьяновский проезд, срезал угол по двору частного дома и оказался на рыночной площади. Его черные лавсановые брюки с иероглифами, фирменная футболка уже примелькались в квартале, изредка ему приветливо махали знакомые, провожали взглядами пацаны, но он не замечал никого вокруг — бег позволял побыть в одиночестве.

В тихом пешеходном переулке неподалеку от базара Влад догнал женщину.

— Доброе утро, Зоя Александровна, — забрал у нее сумки. — Давайте, я вам помогу.

— Спасибо.

Лет ей было тридцать пять, еще совсем недавно она была красивой и претендовала на одну из первых леди города. Сейчас же лицо ее осунулось, глаза затуманила скорбь, ранние морщины придавали лицу выражение обиды.

— Мехов моя фамилия, я друг Сашки Земцова, — торопливо объяснил он. — Разве у вас нет машины?

— Есть, но я никогда на ней не ездила.

— Не умеете?

— Не хочу. Подрастут сыновья, будут меня возить. А вас я помню. В прошлом году муж водил меня на соревнования во Дворец спорта. Вы там победили. Вы всегда побеждаете?

Он усмехнулся:

. — Не во всем. Зоя Александровна, можно у вас спросить?.. О том дне, когда Анатолий Борисович уехал…

Женщина тяжело вздохнула и попыталась забрать сумки у Влада:

— Знаете, меня уже столько раз об этом спрашивали в прокуратуре. Вначале Рутберг, потом какой-то Кормухин, потом из УБЭП или КГБ…

— Постойте, Зоя Александровна. — Влад остановился, но сумки не отдал. — Я не из прокуратуры. Мой друг Саня Земцов, вы же его знаете?..

— Знаю. И что же?

— А, действительно. Бог простит его убийц. Он у нас добрый, всех любит одинаково, всех прощает. За то, что Саню подвесили на дыбе, ломали ему пальцы, избивали ногами и металлическими прутьями, потом подключили в электросеть — пока у него не лопнуло сердце. А потом ему выстрелили в голову — на всякий случай, чтобы не воскрес, как Иисус Христос. Он Христом не был, страдал не за все человечество, а только чтобы не выдать вашего мужа. И не выдал. Оставил жену и малолетнюю дочь. По-дурацки, получается, погиб — шеф-то его назавтра все равно застрелился. Да?

— О чем вы хотели меня спросить? — остановившись у скамейки в проходном дворе, все-таки решилась она на разговор.

— Директор службы безопасности рассказывал, что перед самоубийством он говорил с вами по телефону.

— Да. Сказал, чтобы я продала дачу и машину и что доверенности на мое имя лежат у него на столе. И все.

— А… каким числом оформлены эти доверенности?

— Девятым июня.

— Вы просили его об этом?

— Нет, я ничего не знала.

— Зоя Александровна, у него были враги?

— Все спрашивают об этом в первую очередь, — скривила она губы в горькой усмешке. — В последнее время он старался не выходить из дома без особой необходимости. Но необходимость такая возникала каждый день, работала московская комиссия — все пытались доказать, что дела объединения из ряда вон плохи, а избрание Кожухова незаконно. Подключили местную прокуратуру, все пересчитывали, потом прогорел банк, без конца звонили по телефону из Прибалтики, из Москвы, все требовали металл или возврата денег, а на продукцию наложили арест; банк отказывал в перечислениях — председатель уже пошел на альянс с Минфином… Не очень я понимаю, что там происходило, я окончила музучилище, а в последние пять лет не работала вообще, — она устало опустилась на скамейку, сцепила руки; на безымянном пальце правой руки желтело обручальное кольцо. — У меня сложилось такое впечатление, что в последнее время у него не было друзей. Он все время ссорился с экономистом Вершковым, избегал встреч и телефонных разговоров с Губарем.

— А в тот последний вечер? — осторожно спросил Влад. — Я был вместе с Земцовым у него дома, за ним пришла дежурная машина из гаража.

— Ему кто-то позвонил, он сказал, что никуда не поедет и бросил трубку. Потом звонок повторился, он сказал: «Нет, он останется с семьей!», и ушел с телефоном к себе в кабинет.

— Он имел в виду Крапивина?

— Наверно. Выезжать он предпочитал с Земцовым, Крапивин раньше работал в КГБ, Анатолий говорил, что его приставили к нему. А Земцова он подобрал сам.

«Девятым… девятым оформлена доверенность, — напряженно думал Влад, понимая, что все вопросы с Кожуховой нужно выяснять сейчас, на повторную встречу она вряд ли согласится. — Я тогда был в тайге… ну да, я уехал шестого… это была пятница. Сашки дома не оказалось, Женька сказала: „Папа поехал в Катеринбурх с дядей Толей“. И после поездки — в ближайший понедельник! — он посылает кого-то в нотариальную контору оформить доверенности на машину и дачу…»

— Из города он не выезжал?

— По-моему, только один раз. Да, в начале июня ездил в Екатеринбург. Вернулся с работы, переоделся и поехал, сказал, что ждет машина. С ним был Саша Земцов. Толя сделал бутерброд с сыром для Савелия, тот никогда не отходит от машины, еду берет с собой, а тогда он, видимо, не успел заехать домой.

— А зачем он ездил туда, не говорил?

— По-моему, должен был с кем-то встретиться. Сказал: «Там нас покормят». С кем — не знаю, у него много друзей, он там учился и практиковался на «Уралмаше».

— То есть это была частная поездка?

— Я была занята сыновьями. Старший сдавал экзамены, Вовка собирался в «Артек».

Влад почувствовал, что его вопросы начинают раздражать Кожухову.

— Спасибо, Зоя Александровна, — он встал, подхватил сумки и резко переменил тему разговора: — Хотите, я научу вас водить машину?

— Спасибо, Владислав, — оттаяла она. — Мне некуда ездить.

Вернувшись домой, Влад позвонил Кроту:

— Привет, Крот. Ребята не очень на меня обижаются?

— Привет, — буркнул Крот. — Рудику ты ребро сломал, а Кондратенке жопу отбил, он теперь сесть не может, Колян на работу не вышел — глаз заплыл. А так ничего. Я видел, красиво получилось.

— Ничего, за такие бабки потерпят. Слышь, Крот, ты сегодня со своей диспетчершей виделся?

— Зачем тебе? — недоуменно спросил приятель.

— Будешь у нее, полистай путевки: куда Савел ездил с Кожухом в последнее время.

— Когда?

Влад хотел сказать «шестого», но передумал:

— В мае и июне. За пределы города, понял? Только втихаря.

— Ты че, сам не можешь у Савела спросить, куда он ездил?

— Савел мне не кум, а я не следователь, — ответил Влад. — Убудет от тебя?

Он положил трубку и отправился под душ, зная, что добрый малый Крот хоть и ворчлив, но отзывчив, к тому же по натуре аферист и непременно сделает все, о чем его просят.


20

<p>20</p>

Ботов знал: участие в белорусской акции добром для него не кончится — «КамАЗ» не иголка, в стог сена не спрячешь. Да и Шваченко фраер ненадежный, надо было его прижучить сразу после того, как поставили машину в бокс. Но главным виновником провала Ботов считал Бригадира. Никуда бы эти рэкетиры не делись, молчали бы в тряпочку, зализывая раны, а Бригадир, наркоман чахоточный, решил замести следы. Он и раньше был психопатом, еще пять лет тому, когда они мотали срок в Петушках — поджег барак, полоснул заточенным черенком пахана. Теперь упрятал семерых в Березину и отвалил, не сказав прости-прощай.

Блатхату в Черемушках вторую неделю держали под контролем опера, у Соньки Багрус устроили засаду, со Шваченки не сводят глаз; почитай, всех «мурок» задействовали — общественный порядок охранять некому. Пришлось поиздержаться на ксиву, отпустить бороду и нацепить очки; хотел еще тросточку прибарахлить, совсем бы стал похож на профессора кислых щей, да кент из «Измайловских», спец по конспирации, сказал, что тросточки теперь не в моде.

Бригадир дал натырку на всякий пожарный: ехать к Пану в Краснодольск, тот вроде мог спрятать где-то в тайге, да еще и забашлять из общака. Но легко сказать — ехать, когда все вокзалы напичканы мусорами, и у каждого ориентировка с его портретом в фас и профиль! Билет на фамилию Конягина Павла Давыдовича, выписанный по новой ксиве, лежал в нагрудном кармане твидового пиджака, купленного Ботовым через знакомого карманника в Лужниках; в притороченной к поясу на спине кирзовой кобуре висел блестящий «таурус», в деле не бывавший, но в принципе такой же бесполезный, как подковы на каблуках покойницких туфель.

От самого Казанского вокзала Ботову мерещился «хвост»; какие-то подозрительные личности садились в вагон на каждой станции, и все тридцать два часа пути он просчитывал варианты на случай, если слежка перейдет из воображения в реальность. Даже во сне он видел себя выпрыгивающим из пробитого головой вагонного окна.

В Свердловске удалось снять хату и отоспаться. Ботов был готов продать дьяволу душу за возможность надраться до поросячьего визга, но слишком хорошо помнил, как загремел в девяностом по «сто третьей» — подвела тогда «белая», сболтнул лишнее и попался.

В Краснодольск он отправился в субботу первой же электричкой. Несколько сонных рыбаков, бабулька с чемоданом, перевязанным бельевой веревкой, солдат и студент, дремавший на деревянном диванчике, опасений не вызывали. Тревога пришла в Монетном, когда сел плотного сложения парень в нейлоновой куртке поверх тельника; потом усилилась: в Лосином второй выход заблокировал мужик, чересчур усердно канавший под рыбака. Ботову показалось, что они перемигнулись с тем, в куртке, у противоположной двери, и на подъезде к Озерному он решил проверить — перейти в другой вагон. Никто на его переход не отреагировал, но там, в соседнем вагоне, сидела точно такая же компания картежников с удочками, а у дверей — ряженые под «крутых».

«В Реже будут брать!» — подумал Ботов.

Брать, однако, не спешили — не иначе, собирались пасти до пункта назначения. Он стал перелистывать дни, часы и минуты, стараясь понять, откуда его ведут: по всему получалось — от самой Москвы, и раз до сих пор не повязали, значит, сам по себе он интересовал их постольку-поскольку. Семь трупов, конечно, стоили того, чтобы поднять легавых всей России и братской Беларуси в придачу, однако за здорово живешь сдаваться Ботову не хотелось.

Лбом стекла он пробивать не стал, вышел в Артемовском и взял такси до гостиницы. Менты подобрались позорные, в карты играли много лучше: слежку удалось засечь сразу — две машины крутили за дряхлой «волжанкой», сменяя друг друга.

«Если вы такие умные, что ж вы тогда такие бедные!» — усмехнулся Ботов.

Артемовский оказался городишком русским — никчемным и невеликим, забирать у таксиста тачку — только срок наматывать; да и в гостиницу ехать было незачем, а тайги здешней Ботов не знал.

— Тормозни-ка, — попросил он таксиста, когда въехали на торговую площадь.

Походкой обремененного познаниями профессора Ботов побрел в универмаг, где брать его, полагал, не станут из-за обилия потенциальных заложников. Легавые были из Москвы и Свердловска, не артемовские лохи — выходы, конечно, перекрыть сообразят. Оставался вариант аэропорта, но в самолет с «таурусом» не пустят, на понт оперов не взять: уже изучили его, поди, знали, что угоны — не его специальность.

Он покрутился на каждом из трех этажей универмага, без труда вычислил недавних попутчиков в толпе. Походило, они понимали, что он их вычислил, и он знал, что не ошибся и что пасут его на все сто, навязывая какую-то психологическую игру.

Полчаса он провел в игрушечном отделе, выбирая игрушки «для племянницы». При этом его больше интересовали пистолеты и автоматы, а не куклы, что немало забавляло продавцов. Еще час проторчал в ювелирном, потом заглянул в кафетерий. Выход должен был быть, да не один, а как минимум два, но арсенал конспиративных приемов Ботова оказался ограниченным, а чтобы приставить «таурус» вон к той хорошенькой продавщице, нужно было знать, что делать дальше.

Покончив с третьим бутербродом, он допил сок и решительно направился к выходу. Частника, который согласился довезти его до станции, зажали с двух сторон и повели с демонстративным эскортом.

«Я свободный человек, — мысленно отвечал Ботов на вопрос следователя. — Могу я съездить в артемовский универмаг попить сока?»

Нужно было выбросить «таурус», избавиться от лишних «бабок», но не в урну же! А для абонирования сейфа в банке понадобится паспорт; если положить деньги на имя Конягина, то забрать их уже не придется — ксиву изымут и не вернут как пить дать. Тогда уж лучше — в урну!

Ботов стал в очередь у окошка кассы, развернул купленную в киоске газеты, но строчки сливались в пунктирные полосы. «Им нужно знать, куда я направляюсь. Как только я возьму билет обратно, меня сцапают, — догадался он. — Ну, ребята, покатаемся! Денег у меня — на круиз хватит!»

— Два спальных в одном купе до Перми, — быстро пробежав глазами по расписанию, сказал Ботов похожей на сову кассирше.

— Спальных нет, могу предложить купейные до Екатеринбурга, а там сядете на фирменный.

— Тогда… тогда четыре в одном купе. Сова потыкала пальцем в компьютер:

— Нет… не получается… одно верхнее и одно нижнее в тринадцатом. Будете брать?

— Одно в общем! — избрал Ботов другую крайность, полагая, что в общем вагоне народу будет, как зубов в пасти акулы, и это обстоятельство отложит задержание еще на пару часов.

— Купи себе вагон, Ботов, — неожиданно пророкотал чей-то насмешливый бас рядом.

— Лучше «столыпинский», — хохотнул стоявший за спиной, и, прежде чем Ботов успел возмутиться, чья-то рука выхватила из-за его ремня «таурус».

— Веди себя прилично, — тихо посоветовал высокий человек из «рыбаков» в штормовке.

— В чем дело, господа? — поправил Ботов очки на переносице.

— В шляпе, — подтолкнул его квадратный малый, опустив «таурус» в карман пиджака. — К такой внешности нужна шляпа и тросточка, Ботов. Шагай!

Ботов увидел, что в маленьком кассовом зале, не иначе, собирались проводить торжественное заседание, посвященное Дню милиции.

— Вы билет будете брать, гражданин? — крикнула сова в дупле.

— Спасибо, у меня проездной, — ответил Ботов и понуро поплелся к выходу.

* * *

Никаких отметок о выезде «Ауди» Кожухова за пределы Краснодольска в диспетчерской не оказалось. Сам Савелий напросился в отпуск, пока ему подыскали место и ремонтировали разбитую машину, нового директора возил водитель Акимушкин, работавший с ним еще в пору его секретарства.

— Куда он в отпуск уехал? — спросил Влад, выслушав Крота.

— Да никуда он не уезжал, баню строит.

Влад уточнил адрес и, не долго думая, отправился к Савелию домой.

…Безлошадный извозчик, перемазанный глиной, рыл приямок для водосбора. Пахли смолистые лаги, втопленные в глину. Влад невольно вспомнил, как они складировали вот так же пахнувшие доски с Саней.

— Бог в помощь, — перекричал Влад лай мохнатой овчарки на цепи.

Савелий был нелюдим, знакомств чурался; вечно насупленный, с недовольным взглядом из-под нависших кустистых бровей, к общению не располагал. Увидев непрошеного гостя, воткнул лопату в землю и вылез из ямы.

— Марш в будку, Байкал! — рявкнул на пса, и тот покорно замолчал, хотя в будку не полез — улегся на скошенную траву и, рыча, злобно посмотрел на Влада. — Привет, — отерев руку о штанину, поздоровался Савелий. — В дом пойдем?

— Спасибо, здесь покурим.

Они сели на свежеотесанный брус, Влад протянул Савелию пачку «Мальборо».

— Хорошая баня будет, — оценил.

— Будет хорошая — приглашу париться, — пообещал хозяин и, откусив от сигареты фильтр, сплюнул в сторону.

— Обшивать будешь?

— А то как же, из бруса ведь. Ты по делу заехал или так, мимо проезжал?

Влад по его тону уже представлял, что разговор легким не получится.

— По делу. Спросить тебя кое о чем хочу.

— Спрашивай, у меня работы полно.

— Может, помочь?

— Сам справлюсь.

Курил Савелий по-мужицки, зажав сигарету в кулаке, и дым почти не выдыхал — глотал, словно питался им.

— Ты шестого июня вместе с Кожуховым и Саней в Екатеринбург ездил. Не скажешь, куда именно?

Савелий покосился на него, пожал плечами.

— Не помню.

— Зачем ты жлобом прикидываешься, Савел? — дружелюбно сказал Влад. — Цену набиваешь?

— А ты что, платить собираешься?

Влад достал кожаный бумажник, извлек пятидесятидолларовую бумажку:

— На! Купишь пергамину на баню — с нахлестом хватит. Савелий задохнулся.

— А ну, убери! — приказал грозно.

Но Влад вместо этого достал еще одну такую же бумажку:

— На печку-каменку?..

Савелий встал, сжал кулаки, но в драку не полез, не оттого, что испугался чемпиона, а просто двор не захотел осквернять. Сплюнув, вернулся к работе.

Влад убрал деньги, несколько минут молча смотрел на широкую спину домохозяина. Тот наконец не выдержал:

— Мне, по-твоему, что, Саню не жаль? — спросил в упор. — Или я с кого-нибудь деньги брал? Я шестнадцать лет здесь живу, когда хату покупал, баня уже старая была, а новую поставить не мог — зарплаты не хватало. Но левых ходок не делал и на базаре со шмотками не стоял!

— Так чего ж ты тогда?.. Не помнит он!.. Помнишь ведь, Савелий? Зоя говорила, он за последние два месяца и выезжал-то один раз всего. И то в неурочный час — с пятницы на субботу, в ночь. По делу или к бабе — мне один черт, просто я хочу знать.

Савелий снова вылез из ямы, отряхнулся.

— Значит, у Зои ты был?

— Был. Она не знает. Рассказала, как Кожух тебе бутерброд с сыром варганил.

Савелий присел на кессон. Отмахнулся от дорогой сигареты, посучив по карманам, достал «Беломорканал». Привычно откусил кусочек бумажного пистона.

— Вкусный был бутерброд, — сказал, помолчав. — Скажи, зачем тебе надо знать, куда он ездил?

Влад не ответил. Ветер налетел, гудел где-то высоко в проводах, протянувшихся над двором.

«Кожух мертвый и Саня мертвый, хуже я им не сделаю, — подумал Савелий. — К тому же расписки никому не давал».

— Ездил он в отель «Малахит».

— Зачем?

— Этого правда не знаю. В машине не разговаривали ни о чем. По пути-туда Кожух вышел, на камушек присел — поплохело ему вроде. Приехали около десяти. Подъехать Кожух велел к задней двери, там его встретили двое. Так себе мужички, неприметные, сейчас бы увидел — не узнал. Они с Саней пошли, а я остался. У меня в бортовом всю дорогу лампочка горела, думал, может, с маслопроводом что. Часа через два вышел Саня и сказал: «Петрович, запирай тачку и иди в гостиницу ночевать. Назад не поедем, тебе в „люксе“ место на диване есть». А я от своей лайбы никуда и днем не отхожу — привык. Можно было, конечно, отогнать ее на платную стоянку. Саня так и предлагал. Да я в машине спать люблю, газетку почитать, радио послушать. В общем, отказался я, не пошел. Вот и все. Утром часиков в семь они вышли, во дворе их какой-то человек провожал. Очень аккуратный, в костюме и при галстуке. Лицо нерусское — может, удмурт или татарин. Пожал руку Кожуху, кивнул Сане, они сели, да мы поехали. От Кожуха чуть коньяком пахло, видно, выпивали ночью. — Савелий замолчал и тяжело вздохнул, словно нес Кожуха и Саню на себе от самого Екатеринбурга.

— На обратном пути тоже ни о чем не говорили?

— На обратном пути Кожух спал. Мы с Саней перекинулись парой словечек, выглядел он, как всегда, хорошо — молодой, тренированный. Спросил, может, я покемарить хочу, предложил за руль сесть. Но я отказался, конечно — еще чего! Мне двадцать четыре часа в сутки за рулем — как два пальца обоссать.

— А в Краснодольске?

— Что?.. Отвез Кожуха домой, Саня с ним вышел.

— Крапивин оставался с семьей Кожухова? Савелий подозрительно посмотрел на него:

— Что ж ты у Зои не спросил?.. Нет, не знаю. Влад подошел к собаке.

— Укусит, — предупредил Савелий.

— Меня не укусит, — погладил Влад Байкала без опаски. — Я для него свой, судьбы у нас похожие и профессия, считай, одна. Ладно, Савелий, спасибо на добром слове. Извини, если что не так.

Хозяин протянул ему руку, посмотрел вслед.

— Эй, Влад! — окликнул у самых ворот. — Погоди. — Он медленно, какой-то шаркающей походкой всадника, не привыкшего ходить пешком, доковылял до калитки, вышел вместе с Владом со двора. — Ты у Губаря работаешь… сам по себе?

— Не понял?

— Ну… — замялся Савелий и потух, не решился продолжить: ведь если «стучит» — не признается.

— Я у Губаря не работаю, — сказал Влад. — Я теперь вообще сам по себе.

— Меня об этой поездке уже спрашивали.

— Следователь? Савелий помотал головой.

— Если бы. Гэбэшник один, та еще падла. — Кто?

— Полковник Зарицкий.

На протяжении всего разговора Влад чувствовал, что он чего-то не договаривает, мнется, будто все время контролирует себя. Мысль о том, что он постукивает, уже побывала в его голове, но теперь от сердца отлегло.

— Ты, Савелий, не тушуйся, я не стукач, — положив руку на его плечо, сказал Влад. — Когда он к тебе подходил?

— Когда приехали. Я только машину во дворе помыл, в гараж хотел поставить. Он мне «волжанку» свою с поломанной коробкой на яму поставил, отремонтировать велел. Ну и спрашивал, куда я ездил на ночь глядя.

— Ты рассказал? Савелий потупился.

— Ладно. Спасибо, что предупредил. В баню не забудь пригласить! — Влад сел в машину и поехал в сторону Московского шоссе.


21

<p>21</p>

Через четыре часа Рутберг и Кормухин атаковали Ботова в перекрестном допросе. Он избрал старую, как идея всеобщего счастья, и такую же безнадежную тактику — на все вопросы отвечать «не помню» или вообще не отвечать. Впрочем, на один вопрос он ответил.

— Знаете, почему вас задержали? — спросил Рутберг.

— Потому что в сраном Артемовске не оказалось билетов. Следователей и оперов, присутствовавших на допросе, ответ его очень развеселил.

— «Мадам, месье, же не манж па сие жур», — хохотал Кормухин. — Пожалейте жертву дефицита билетов на железной дороге!..

Потом последовали привычные до тошноты «не знаю» и «не видел».

— Этого человека вы тоже не знаете? — положил перед ним фото Кормухин.

— Не-а.

— Это Виктор Гуляев, которого вы обливали бензином.

— Че? Каким еще…

— Вообще-то здесь вопросы задаем мы, — усмехнулся Кормухин, — но так уж и быть, я вам скажу: бензином А-92 из бензобака «ВАЗ-21099». Ознакомьтесь с протоколом, — придвинул к нему Рутберг копию протокола опознания, подписанного Шаловым.

Ботов демонстративно отвернулся.

— «Урал» в Березину сбросили вы?

— Какой еще «Урал»?

— Хотите очную ставку с Шваченко?

— Не знаю никакого Шваченко!

— Ну, как же? Вы встречались с ним в квартире гражданина Баранова по адресу Мытищи, улица Ласточкина, дом пять, квартира тридцать восемь четырнадцатого мая сего года.

Ботов не отреагировал, смотрел в зеленую стену стеклянными глазами, как Бодхидхарма в стену Шаолиньского монастыря.

— Дайте отдохнуть человеку, — пробасил опер Московского областного УУР Никифоров. — Только что с дороги, устал. Ну чего вы привязались к нему, ей-Богу!

Ботов сыщиков не любил и от такого неожиданного участия не расплакался, а только насторожился: что еще задумали мусора?

— Покормить его надо, — сочувственно сказал начальник СИЗО.

— Вот кормить его не надо, отдайте его пайку другим, — возразил Никифоров. — Он в артемовском ЦУМе столько бутербродов съел, что мне бы на неделю хватило.

Следователи переглянулись.

— Ладно, — согласился Ругберг, — проводите его в камеру.

— В одиночку?

— В седьмую, — распорядился начальник СИЗО, незаметно подмигнув прапорщику внутренней службы.

Ботов чувствовал, что они разыгрывают какую-то пьесу, заранее написанную и отрепетированную, да и весь допрос проводят в облегченной, игривой манере; видел подмигивание и улыбки на лицах, и от этого занервничал, сжался в комок. Поставив крестики на страницах протокола, встал и привычно заложил руки за спину.

Самая типичная камера, каких Ботов повидал великое множество, встретила его тошнотворной вонью; сразу стало ясно, что спать не придется — все нары были заняты. Татуированный блатной стучал о стол костяшками домино, Ботов определил авторитета и мужиков, занимавших нижние места.

Встретили его равнодушно, он решил без нужды не представляться, молча сел у противоположной от зарешеченного окна стены.

В течение суток все шло как обычно: арестантов дергали на допросы, некоторые в камеру больше не возвращались, на их места приходили новые. На второй день ввели небритого, исколотого урку в драном лепене, по всему — бывалого. Урка все время косился на Ботова, норовил выйти на «базар», и ночью, когда подошла очередь Ботова кемарить, подсел-таки, уставился немигающим взглядом:

— Бот? — ткнул его в грудь крючковатым пальцем. — Бот, бля буду!

— И что с того? — стараясь придать голосу максимум индифферентности, откликнулся Ботов.

— «Кащейку» в Петушках помнишь? — свистнул урка фиксой.

Учреждение КЩ-10-10 Ботов помнил, а урку — нет.

— Бригаду давно видал? — перешел урка на шепот.

— Какую еще бригаду? — сообразил Ботов.

— Ладно, падла, не сучи! Бригадира, которого ты «куму» продал, а после его в ШИЗО упрятали и через больничку в БУР перевели? А?..

Это была провокация. Никогда и никого за время отсидок Ботов не продавал, а если бы продал — Бригадир пришил бы его, не задумываясь. Дешевая ментовская провокация!

Ботов вскочил и ударил урку в лицо — наотмашь, резко, костяшками пальцев, метя «суке» в висок. Но тот оказался проворным, убрал чуть голову назад и врезал ему коленом в пах, а потом резко хлопнул ладонями по ушам. Ботов отлетел, стукнулся о дужку лежбища. Повскакивали мужики, обступили их: дюжий молодец, вошедший в камеру час тому и сильно смахивавший на одного из оперов, преследовавших Ботова, оказался к нему ближе других.

— Да ты шо, падаль?! — выпучил урка зенки. — Да я ж тя щас надену! Братва, это ж Бот! Сукой в «кащейке» был!..

Кто-то слева влез в образовавшийся круг и получил удар по лопатке — Ботов намеревался восстановить справедливость всерьез.

— Не верь, братва! Сиделку подпустили, бля буду! Век воли не видать! — верещал провокатор. Сбросив лепень, свернул его в комок и швырнул Ботову в лицо. — Крови, падла!..

В мгновение ока он выхватил откуда-то из-за спины ржавый штырь-заточку, широко полоснул воздух, потом с размаха попытался всадить его в живот «суки», и надо было очень внимательно присматриваться к его действиям, чтобы понять их провокационную направленность. Не иначе, в СИЗО он был штатным артистом.

— А ну, отлынь! — рявкнул дюжий, которого Ботов принял за опера. — Пусть разберутся, этот с бородкой мне не ндравится, а Летчик — мужик правильный, я его давно знаю.

Все произошло в несколько секунд. Ошалевшие от духоты и сонного безделья арестанты будто с цепи сорвались. Драка возникла спонтанно, из ничего, накалившаяся атмосфера прорвалась кровью — каждый дрался за себя. Крик, мат и тяжелые удары лязгом засовов не откликались, словно контролеры не слышали шума. Заточка угодила-таки упавшему Ботову в бедро.

Он не мог знать, что накануне в Краснодольск прилетел майор Ревун с результатами дактилоскопической экспертизы: узор психопата Козина по кличке Бригадир сняли-таки с крышки бензобака пелевинской «девятки», валявшейся в кустах. В ГУИНе без труда установили факт давнего знакомства его с Ботовым.

— Всем стоять! Стоять! — контролеры наконец ворвались в

«седьмую», засвистели дубинки, растащили дерущихся. Липкая кровь сквозь продырявленную штанину, тусклый свет лампочки в сетке где-то высоко-высоко — все смешалось и стало удаляться: Ботова схватили за ноги и волоком потащили к двери.

…В тюремной больничке поверхностную рану зашили и промыли, поскупившись на наркоз, потом, с разрешения врача, Ботова повели наверх.

В пустой следственной камере он сидел долго, кемарил на привинченном табурете, испуганно просыпался и пытался ходить, придерживаясь за стенку — от стресса, кровопотери кружилась голова, и собственное тело казалось ему студнем. Часа через два он не выдержал и растянулся на полу, но заснуть не успел — тут же появились контролеры, рывком поставили его на ноги, снова усадили на табурет.

Уже совсем рассвело, и пыльный солнечный луч пронзил тесное пространство следственной камеры, когда появился свежий, благоухающий Кормухин.

— Мусора позорные, — пошевелил пересохшим языком Ботов. — Давай прокурора! Жалоба у меня!

Кормухин бросил на арестанта презрительный взгляд.

— Апартаментов у нас нет, Ботов. Зря теряем время. Смысла вас охранять я не вижу — от показаний вы отказываетесь. Да они нам, собственно, и не нужны: вы будете отвечать по законам страны, на территории которой совершили преступление. По нашему законодательству умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах наказывается лишением свободы от восьми до пятнадцати лет или смертной казнью. Учитывая, что оно совершено: а — с особой жестокостью; б — по предварительному сговору группой лиц; в — лицом, ранее совершившим убийство, шансов на то, что вам сохранят жизнь, у вас немного.

— Чего это?! — сверкнул глазами Ботов. — За что?! Кого я убивал, начальник?!

— Двадцать второго мая вы, Ботов, вместе со своим давним подельником Козиным Геннадием Викторовичем, с которым вместе отбывали срок в исправительно-трудовой колонии строго режима КЩ-10-10 во Владимирской области, в составе организованной преступной группировки напали на граждан республики Беларусь Турича, Пелевина, Гуляева, Кудрю, Борина, Шалова Василия и Шалова Леонида. При этом применяли огнестрельное оружие, Гуляева подвергли пыткам, облили бензином, остальных избили с особой жестокостью, после чего погрузили в автомобиль «Урал», принадлежавший пострадавшим, и сбросили с моста в реку Березина в районе белорусского местечка Черневка…

— Да не убивал я, е!.. — благим матом закричал Ботов и, словно испугавшись своего крика, зажал уши ладонями. — Не убивал!..

— Завтра вас допросит старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре республики Беларусь, вот ему вы все и расскажете. Если доживете до завтра. Мне кажется, что кто-то очень не хочет, чтобы вы давали показания. Нет?

Ботов безвольно свесил голову на грудь. Брать на себя кровавые дела Гены Бригадира он не собирался.

— Я не убивал, — повторил он упавшим голосом. — Это все Козин, все он!.. Прикажи отвести в правильную хату, начальник. Не надо к беспредельшикам, я расскажу…

* * *

Отель «Малахит» Влад искал минут сорок — кружил по Екатеринбургу, несколько раз справлялся у прохожих, пока наконец не увидел вензель рекламной вывески над пятиэтажным домом. От проспекта в глубь квартала вела узкая побитая дорога; справа глыбилось какое-то сооружение казарменного типа, слева серели проталинами облупившейся штукатурки стены «хрущоб», и по этому унылому окраинному пейзажу Влад определил, что отель далеко не «пятизвездочный». Несколько дешевых иномарок стояло у фасада, но он туда подъезжать не стал, обогнул здание и остановился во дворе.

Дверь была заперта. Влад обошел вокруг, примечая решетки на окнах первого этажа, кондиционеры в окнах второго.

В холле пахло мастикой. За стойкой с кассетным ящиком для ключей, оснащенных брелоками величиной с бейсбольные биты, дремала администраторша с лицом вдовы спившегося сельского учителя.

— Добрый день, — поздоровался Влад. — Я ищу своего друга, который проживает в вашей гостинице. Он приехал на курсы повышения и оставил мне записку — меня не было в городе…

— Фамилия, — зевнув украдкой, придвинула к себе гроссбух администраторша.

— Кожухов Анатолий Борисович.

Она долго искала нужную страницу, водила по ней пальцем, украшенным кольцом из алюминия, качала «вороньим гнездом» на голове.

— Какого числа он приехал?

— Шестого. Шестого июня.

Она выдвинула ящик, профессионально быстро пролистала замусоленные гостевые карты.

— Нет у нас такого, — посмотрела на Влада. — Ни в мае, ни в июне не было. Вы ничего не путаете?

— А Земцова Александра Ивановича тоже нет?

— Вы что, не знаете, как зовут вашего друга? — выговорила она для порядка, но все же проверила и журнал, и картотеку еще раз. — Нет.

«Все правильно, — подумал он. — Потому и входили они через запасной выход, чтобы не регистрироваться. Значит, приезжали к тому, кто здесь уже поселился, и тот проводил их в свой номер».

— У вас двухкомнатные «люксы» есть? — спросил Влад, подумав, что в одном номере можно переночевать одному, может быть — вдвоем, но два номера без регистрации — это уже слишком, тем более что Савелий говорил о наличии дивана.

— Есть два таких, но в них не живут.

— Как это?

— Ну как, как!.. Не сдаются они.

— Не сдаются только панфиловцы, — грустно проговорил Влад, не рассчитывая быть услышанным.

— Не только, — неожиданно улыбнулась церберша. — Еще — российско-американская фирма «Редмет», которая арендует эти «люксы».

— Фирма? — обрадовался он. — Я могу туда обратиться?

— Сколько угодно, если вас впустит их охрана. Второй этаж, по лестнице направо.

Влад опрометью бросился по коридору, уже твердо зная, чторазгадка близка, и сейчас главное — действовать осторожно, помня о своем сомнительном статусе «друга покойника» и птичьих правах. Второй этаж начинался с блестящей металлической двери, справа от которой была прикреплена зеркальная вывеска.

«РЕДМЕТ ЛТД», — прочитал Влад и на секунду остановился. — «Редкие металлы», что ли?.. То, чем в Краснодольске занимался Кожухов, а значит — Панич?.. Что, если это — контора старика, и ему станет известно о моем визите сюда?!»

Вспомнилась пошлая поговорка о риске и шампанском, и хотя шампанского он терпеть не мог, рискнуть все же решил — утопил в никелированной панели кнопку звонка.

Дверь отворил молоденький охранник в униформе с двухцветным шевроном службы безопасности.

— Я могу поговорить с вашим директором?

— Вы договорились с ним о встрече?

— Ему звонил наш общий знакомый Кожухов, — соврал Влад, запоздало сообразив, что о смерти Кожухова здесь наверняка знают.

Охранник исчез и появился через минуту.

— Проходите. Приемная вон там, вторая дверь от окна.

Влад вошел в уютный, отделанный темным деревом коридор; ноги утопали в дорогом паласе, изысканная отделка офиса действовала на него угнетающе. Он дошел до приемной, толкнул дверь, успев прочитать «ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР КАМАЙ ДЖЕК ДЖЕКОВИЧ», и усмехнулся: «Хоть бы отчество не городил! Адская смесь какая-то!..»

За металлическим, окрашенным в шаровый цвет офисным столом сидела молодая секретарша в очках и набирала что-то на компьютере.

— Здравствуйте, — кивнул Влад. Одетый в джинсовый костюм и обутый в кроссовки, он почувствовал неловкость, представив, как выглядит на фоне роскошной обстановки и этой мисс-97, но тут же успокоил себя тем, что оазис мирового бизнеса выглядит на фоне занюханного окраинного отеля точно так же. — Мне нужно поговорить с господином… — странная фамилия директора вылетела из головы.

Она закончила очередную манипуляцию с компьютером, подняла на него красивые глаза:

— Господин Камай сейчас освободится. Как ваша фамилия?

— Мехов. Владислав Михайлович.

Она записала фамилию в папке, кивнула на стул:

— Посидите, пожалуйста. Кофе?

— Нет, спасибо, — Влад взял с журнального столика какой-то рекламный проспект.

«Черт возьми, что я должен ему сказать?.. Что разыскиваю убийц своего друга? Маразм! Может, убийца — он сам и есть?.. А если нет — какое ему до всего этого дело — солидный директор, работает с америкашками, английский знает… — лихорадочно соображал он, перелистывая брошюру о производстве не то кадмия, не то тантала (текст был английским). — Может, и полковник, о котором говорил Савел, уже побывал здесь?..»

Додумался до того, что хотел встать и уйти, но дверь отворилась, из кабинета вышла женщина, за нею показался невысокого роста мужчина с округлым лицом и узкими глазами. Проводив посетительницу до двери приемной, он пожелал ей успехов и выразил надежду на сотрудничество.

— Готово? — подойдя к секретарше, посмотрел на экран компьютера. — Через полчаса мне уезжать.

— Еще пять минут. К вам посетитель, — она бросила мимолетный взгляд на листок в раскрытой папке: — Мехов Владислав Михайлович.

Камай тут только обратил на него внимание, машинально улыбнулся:

— Прошу!

При всей роскошной отделке его кабинета в нем не было ничего лишнего: стол, диван, кресла, компьютер, переговорное устройство, кондиционер в окне.

— Садитесь, пожалуйста, — указал Камай на стул и сел напротив. — Слушаю вас, Владислав Михайлович.

— Скажите, вы знали Кожухова Анатолия Борисовича? — спросил Влад.

Камай явно не ожидал этого вопроса, удивленно приподнял редкие белесые брови.

— Некоторым образом. Он учился на параллельном курсе. Трагическая смерть, я читал в газетах.

— А по работе вы с ним сталкивались? Камай выдержал паузу.

— Вы следователь? — спросил с явной целью продлить ее.

— Я частное лицо. Раньше я работал в службе безопасности «Краснодольскцветмета».

— Нет. Не сталкивался. Почему это вас интересует? «Врет! — понял Влад. — Врет. Значит, я на правильном пути — собака зарыта именно здесь».

— Потому что Кожухов был у вас в ночь с шестого на седьмое июня вместе со своим телохранителем Александром Земцовым, — заговорил он жестко против своего желания. — А спустя два выходных оформил доверенности на право распоряжаться дачей и автомобилем на свою жену Кожухову Зою Александровну, но ей об этом не сказал, а держал доверенности до поры — в рабочем столе. Пора пришла: за минуту до смерти он позвонил жене и сказал о том, что имущество переходит ей, его надо продать. И все! У него были крупные неприятности, шли повальные проверки. И в это время, когда его таскала министерская комиссия, а потом — Генпрокуратура, он выехал из города один-единственный раз — к вам! — Влад обострения не хотел, выпалив все это, вдруг сник. Потом добавил просто и доверительно: — За день до его смерти нашли труп Земцова. Об этом писали, но не писали о том, что он умер под страшными пытками. И теперь все занимаются перераспределением ролей и капиталов в объединении, но никого не интересуют убийцы телохранителя. Он был моим другом.

— Сочувствую.

— Да не нужно мне вашего сочувствия! Мне нужно знать, кто скрывается под «организованной преступной группировкой», о которой все время пишут газеты. Я еще ни разу не читал о том, что приговор в отношении наемных убийц приведен в исполнение.

— Думаете, я могу вам в чем-то помочь?

— Думаю, могли бы. Только едва ли захотите. У вас-то все о`кей — зачем вам какой-то телохранитель, положивший жизнь за человека, который назавтра застрелился. Глупо, правда?

К удивлению Влада, хозяин кабинета не выпроводил его за дверь; положив ногу на ногу, побарабанил пальцами по столу.

— Хотите выпить? — спросил вдруг.

— Я не пью. К тому же я за рулем.

— Вы специально приехали сюда из Краснодольска?

— Такие дела мимоходом не выясняют.

Камай встал, выглянул в приемную и что-то сказал секретарше.

— Моя фирма «Редмет» занимается добычей, обогащением и поставками редкоземельных металлов иностранным партнерам в соответствии с квотами и международными договоренностями, по мировым ценам. Мы работаем совместно с американской компанией «Геникс энд трэйд»…

Вошла секретарша, положила на стол несколько листков с принтерным текстом.

— Спасибо. Позвони «пять-ноль-пять», пусть Алексей посидит в приемной, — вполголоса сказал он и, когда секретарша вышла, продолжил: — У КожуХова и его объединения, как вам известно, другая продукция и другие задачи. Правда, два предприятия занимаются обогащением, но они находятся в ведении Миноборонпрома, поэтому наши с Кожуховым деловые интересы не пересекались.

— А с Паничем? — пошел Влад ва-банк.

Камай замер и покраснел, но мгновенно справился с собой и, чуть подавшись вперед, сделал вид, что не расслышал:

— Простите, с кем?

— С Паничем Дмитрием Константиновичем?

— Я не знаю такого. Никогда не слышал.

«Псих, — думал Камай. — Определенно ненормальный! Решил заняться частным расследованием и посчитаться с убийцами друга?.. Средневековое какое-то мышление! Мститель-одиночка… Бред!.. Откровенен, как сердце на ладони. Или все-таки играет?.. На кого? Панича упомянул… решил пойти в одиночку против Панича? Далеко пойдет!..»

— Значит, вы не скажете мне, зачем приезжал Кожухов? — спросил Влад.

— Скажу. Разумеется, не только затем, чтобы рассказать о своих неприятностях. Разорился банк «Техэкспорт», куда были вложены немалые деньги партнеров «Цветмета». Анатолия донимали кредиторы, заканчивался квартал, и предстояло выплачивать дивиденды акционерам. Он был неплохим технологом, но по части экономики до руководителя такого масштаба не дотянул, к тому же понадеялся на сомнительных специалистов, и этим воспользовались. — Камай достал чашки, неторопливо — так же, как говорил, — стал насыпать сахар, наливать кофе. — «Краснодольскцветмет» безнадежно погряз в долгах, нужны были кредиты. И с этим он решил обратиться ко мне. Точнее, через меня — к американцам, фирме всемирно известной и, как он полагал, богатой. Но на оформление подобного контракта требовалось время, кроме того, американцы, как известно, «по пятницам не подают» — нужны гарантии. Права закладывать под залог собственность акционерного предприятия у Кожухова не было, он обещал собрать Совет директоров. Я же, прежде чем связаться с партнером, ждал его решения. Но, как видите, не дождался. Теперь обязанности генерального директора исполняет Мещанинов, насколько мне известно. Серьезный человек, и стоят за ним серьезные силы — правительство и государственный банк. Думаю, теперь дела пойдут на лад, — Камай поставил перед Владом глиняную чашку. — Прошу. Могу предложить печенье.

На кофе Влад не взглянул.

— Значит, кредиты просить приезжал? — посмотрел на Камая с прищуром. — Накануне выходного, на ночь глядя, и попросил водителя подъехать со двора?

Камай был само спокойствие. Сел в кресло, неторопливо размешал сахар.

— Я не знаю, по какой причине он не хотел афишировать свой визит.

— А дверь черного хода в отеле закрыта, — усмехнулся Влад. — Тем не менее его встречали там двое ваших сотрудников. Значит, ждали? Он вам предварительно звонил и просил о конфиденциальной встрече?

На это Камай отвечать не счел нужным, полагая, что рассказал более чем достаточно.

— Это все, что вы хотели от меня узнать? — спросил он жестко.

Влад отодвинул чашку и встал.

— Не совсем, — негромко произнес он, оценивающе глядя на визави. — Еще я хотел предложить вам образец осмия-187. С указанием места производства.

Как бы ни отреагировал на это предложение Камай, другого способа продлить с ним знакомство Влад не видел. Ложечка в руках хозяина кабинета застыла на мгновение, он встал и, оперевшись о столешницу, четко ответил:

— Подобными сделками с частными лицами наша фирма не занимается.

Влад подошел к его столу, взял ручку и нахально написал на листке настольного календаря номер своего телефона.

— Если ваша фирма передумает, — произнес, подражая интонации Камая, — позвоните. Через три дня я найду другого покупателя.

До двери он дошел медленным, размеренным шагом. Он надеялся, что Камай окликнет его, но Камай промолчал.

Дождавшись, когда хлопнет дверь в приемной, Камай нажал на клавишу аппарата громкоговорящей связи:

— Таня, Алексей пришел? — Да.

— Пусть войдет.

Через несколько секунд в кабинет вошел директор службы безопасности фирмы «Редмет ЛТД» Алексей Соловьев — неприметный внешне мужчина лет тридцати, один из тех, кто встречал Кожухова и Земцова шестого июня.

— Только что у меня был некто Мехов Владислав Михайлович, в прошлом — сотрудник СБ краснодольского «Цветмета». Во всяком случае, так он мне представился. Но мне этого недостаточно. Нужно узнать о нем все возможное: кто такой, чем занимается, с кем связан… ну, и так далее, не мне тебя учить. Все ясно?

Соловьев кивнул, подошел к окну и проводил взглядом красную «девятку», стремительно выехавшую со двора.


22

<p>22</p>

Весь следующий день Влад провел во Дворце спорта, неприязненно наблюдая за инструкторами, которых Палыч приблизил к себе по одному ему известным критериям: «Тоже мне, выискались наставники! Самих еще учить да учить». Палыч за всю тренировку не произнес ни слова — ходил, смотрел, подолгу стоял возле каждого, и ребята в его присутствии работали как черти, откуда только силы брались. Доброжелательный и строгий взгляд мастера Влад ощущал на себе десять лет: теперь Палыч глядел на него иначе. Вроде и кошка между ними не пробегала, а чувствовал: для Палыча он — отрезанный ломоть. Гордость не позволяла подойти и выяснить отношения, да сэнсэй и не сказал бы ничего — выдал бы очередную притчу, которых у него в запасе было на все случаи жизни.

Вернувшись домой, он поставил в духовку ужин, включил автоответчик. Запись оставила Лена: «Влад, здравствуй, это я, Лена Мещанинова. Звонила тебе весь вечер. Говорят, в лесу полно ягод и начинаются грибы. Мы с отцом и Вершковым собираемся поехать в лес, если не возражаешь — присоединяйся. Жду звонка!»

Сообщение он прослушал дважды и дважды брался за телефонную трубку, но так и не позвонил: утро вечера мудренее.

Пошел дождь. Крупный, обложной, с громом и молнией — такой, при каком люди без крайней надобности не выходят из дома. Влад лежал на диване и ждал звонка Камая, словно тот обещал ему позвонить.

В шестом часу приехал Крот, мокрый и заполошенный; сообщил, что взяли Ботова — из каталажки вышел Рудик Иванов, загремевший туда за пьяную драку, он и рассказал.

— И что? — сохраняя невозмутимость, спросил Влад.

— А то, что расколется Бот — и нам с тобой кранты! С кем связь держал по рации…

Влад поглядел на часы и пошел как ни в чем не бывало в ванную, почистил зубы, стал бриться.

— Бригадир — наркоман, его сдадут или пришьют, вот увидишь! Он в баре похвалялся, будто сунул таможеннику «куклу», — торопливо излагал Крот, стоя в дверях.

Влад едва не порезался:

— Повтори-ка?

— Между двумя купюрами — отпечатанные на цветном ксероксе фальшивые баксы, — расшифровал Крот. — Потому тот и сообщил рэкетирам о грузе!

Влад посмотрел на него в упор:

— Кому он об этом говорил?

— Угощал двух братьев Ордынчиков с железнодорожного, жить учил. Деньги у него были, много. Ордынчик-младший об этом доложил Губарю, а вечером его прижучили возле «Самоцвета» и крепко побили. В больнице теперь. Братан его Вадька по городу рыскает, Губарь мне звонил.

Влад вытер мыльную пену с лица, вернулся в комнату.

— Что же получается, таможня этот… Шепило был прав?.. Накололи его, он и…

— Его не накололи, Влад, его спровоцировали. И он своей команде про «куклу» сказал. А Бригадиру только того и надо было — зацепить всех сразу.

— Выходит, зря я его отметелил?

— Да не отметелил ты его, получается, а убил! Подставили нас с тобой.

— Тебя там не было, понял? Смотайся куда-нибудь на время, только чтобы я знал. Дело тут одно намечается, можешь понадобиться. А с Бригадой я разберусь сам.

Отправив Крота домой, он набрал номер Мещаниновых. Трубку взяла Лена.

— Оденься понаряднее, возьми зонтик и жди меня на углу — там, где я тебя в прошлый раз высадил.

— Но… Влад!..

Он положил трубку и стал одеваться. В кои-то веки хотел повязать галстук, но в доме галстука не оказалось, не считая пионерского в материном комоде. Надел водолазку и черный костюм, вылил на себя полфлакона французской туалетной воды, сунув револьвер за пояс, пошел в гараж.

В «Самоцвет» они приехали в восьмом часу. Воскресенье да еще непогода загнали в ресторан полгорода. Отсутствие свободных мест Влада не касалось — зеленые в том количестве, в каком они у него были, вполне могли заменить пропуск в рай.

Чувствовал он себя скованно, слегка подрагивали руки и урчало в животе. Рыжая отличалась от всех, кого он водил сюда раньше. Больше всего ему сейчас хотелось забыть о Паниче, приказавшем стать для Мещанинова «своим».

— Столик на двоих, — сказал Влад метрдотелю, когда они поднялись в зал. — Все самое вкусное и дорогое.

С этими словами он опустил в карман метрдотеля пятидесятидолларовую бумажку, преобразив хозяина по кличке Местнет до неузнаваемости в одну минуту — пока Лена расчесывала перед зеркалом пышные волосы. На ней было длинное темно-красное платье и бордовые туфли на высоком каблуке; и очки — другие, не те, что давеча он подобрал на асфальте — вовсе не портили ее лица.

Столик нашелся тут же, в углу, у полуовального окна в декоративной решетке, накрытый скатертью под цвет Лениного платья. Они прошли по проходу в паузу между музыкальными номерами не самого плохого в городе джаза, привлекая внимание посетителей, многие из которых Влада знали, но не рискнули обеспокоить приветствием, увидев рядом с достойной дамой.

— Здесь хорошо, — улыбнулась Лена, удобно устроившись за столом. — Никогда бы сама не выбралась.

— Выбралась бы с Вершковым, — сказал Влад.

— Почему… почему с Вершковым?

— Думаю, он меня зарежет из ревности. Зря, что ли, обретается в вашем доме? Вот и по грибы тебя приглашал.

— Глупости! — зарделась Лена. — Он очень милый человек. Когда отец был еще директором треста, он пришел на завод медного литья по распределению после института. Я помню — застенчивый такой, смешной. Словно извиняющийся за то, что живет на свете.

«Знала бы ты, подружка, сколько стоит теперь этот твой „застенчивый“!» — подумал Влад.

— Кстати, он тебя знает. Ты у нас, оказывается, всероссийская знаменитость.

Появились сразу два официанта с подносами. Шампанское, коньяк, розетки с икрой, судки с горячими грибами, соус, вино, заливной осетр заполняли стол.

— Влад, — улучив момент, растерянно прошептала Лена, — это… это же с ума можно сойти! Зачем?..

Он улыбнулся:

— Я ведь знаменитость? Это делает им честь. Да ничего необычного, я всегда здесь так питаюсь. Три раза в день.

Официанты наполнили фужеры шампанским, откланявшись, удалились. Зазвучала музыка, подвыпившие посетители стали танцевать.

— Три раза в день так питаются только бандиты, — предположила она.

«Ты недалека от истины, детка, — подумал Влад. — Надраться бы поскорей!»

Танцевал он плохо, приглашения на танец боялся и не хотел, но в то же время понимал, что избежать этого едва ли удастся, иначе придется о чем-то говорить, а с этим было еще хуже.

— За нашу встречу? — поднял бокал Влад. Лена рассмеялась:

— Вот так встреча у нас была!.. Давай, за нашу счастливую встречу! Особенно для меня.

Они выпили. Опасаясь расспросов, Влад сделал первый ход:

— И чем же ты занимаешься в Москве… красавица? — последним словом он заменил готовое сорваться с языка школьное прозвище Лены.

— В Москве я работаю детским врачом в районной поликлинике, воспитываю сына Димку, иногда хожу к подругам на девичники, реже — в театры и музеи. Туда в основном из-за сына. Еще подрабатываю на четверть ставки в школьном медпункте.

— Недостаток денег?

— Избыток времени.

Влад предложил выпить за нее — за ту, рыжую, смешную. За ту она выпила. Стало веселее, разговор зашел о нем.

— Свободен как птица. От друзей, врагов, родни, семьи и работы. Парю между солнцем и морем.

— Почему — морем?

— В детстве мать рассказывала такую сказку… Он пересказал. Лена рассмеялась.

— Это не сказка, это античный миф. А ты живешь в реальном мире.

— Я живу в лабиринте, — философски изрек Влад, вспомнив о том, что построил пахан Икара, и почувствовал, что на этом запас его интеллекта иссяк.

— В лабиринте живет Минотавр. Страшный зверюга, который питается теми, кто заблудился. А ты ведь не заблудился, Влад?

— Откуда я знаю!

— Очень просто. Если у тебя есть мечта, значит, ты не заблудился. А если мечты нет, то тебя непременно сожрет Минотавр.

Продолжение материнской сказки ничего хорошего не сулило: мечты у Влада не было. Говорить больше было не о чем, и он чертыхался про себя, проклиная Панича и Мещанинова и все на свете, что стояло за их «случайной» встречей. Вдруг в голову пришла бредовая идея рассказать ей обо всем, он подумал даже, что это было бы для него выходом из лабиринта, хотя почти наверняка и падением в море. И словно в подтверждение последнего, в зал вошел телохранитель Панича Монгол.

Влад настолько привык видеть его рядом с шефом, что ему показалось, будто в зале находится и Панич, и он стал внимательно, столик за столиком, изучать зал. Но Панича не было и не могло быть — старик предпочитал построенное на его деньги «Тридорожье». Монгол прошелся по залу, увидел Влада, но тут же отвернулся, словно не узнал. Поговорив о чем-то с метрдотелем, он вышел.

— …и еще помню, как я пришла первого сентября в восьмой класс и все искала тебя. Я ведь тебя почти не знала. Но ты больше в школу не ходил. Потом мне рассказала Сима… ты помнишь Симу?.. красивая такая евреечка с косой… рассказала, что умерла твоя мама и что ты учишься в интернате или ПТУ… нет, в ПТУ, кажется, брали после восьмого?.. Влад!.. Эй, ты слушаешь меня?

Влад проводил взглядом Монгола и вернулся к ней, ухватив последнюю фразу:

— Да, да, конечно! Давай выпьем?

— Я уже совсем пьяная.

— А ты ешь, не стесняйся, — он положил ей в тарелку рыбы, полил белым соусом, придвинул судок с грибами. — Вот, очень хорошее вино… как его… «Черные глаза». Вот жулики! Я же заказывал «Карие глаза», — специально для тебя.

Лена смеялась, подкладывала еду ему, пробовала вино и стреляла глазами по сторонам, потому что все ей было интересно; в ресторане она была всего два раза в жизни — один раз с отцом и матерью незадолго до ее кончины, когда родители решили отметить двадцатилетие своего супружества, другой — с мужем Сергеем, в день защиты его кандидатской. Она смотрела на все глазами матери-одиночки, работающей на ставку с четвертью для того, чтобы скрыть за работой свою несвободу.

— У меня был друг, — неожиданно заговорил Влад. — Один друг, другого не было и уже не будет. Мы с ним в детдоме были вместе, куда я попал после нашей школы и… Потом на улице зарабатывали где придется и подворовывали иногда. Расстались на два года армии, потом встретились снова. Вместе работали, тренировались. А недавно он… умер. Больше у меня никого нет, понимаешь? Сестра была Лидка… уехала в Москву. Приезжала тут как-то, требовала деньги за материн дом. Была и нет. Он, Саня, роднее был, понимаешь?..

— Понимаю, — проговорила Лена растерянно, не ожидая такого откровения.

— Да нет, это я так, — посмотрел он ей в глаза, и она вдруг увидела, как теплые угольки в них потухли, сменились безжизненным, злым холодом. — У него осталась жена… вдова… с маленькой дочкой Женькой, она моя крестница, я в Троицком соборе ее крестил. Давай мы с ними за ягодами поедем? Ну его, этого Вершкова.

— Конечно, ну его! При чем тут вообще Вершков? У них с отцом свои дела…

— А у меня с ним — свои. Я ему внимательно расскажу еще, где его место!

Лена улыбнулась:

— Как это «внимательно расскажу»? Так не говорят… но мне нравится. Раз можно внимательно слушать, значит, можно и внимательно рассказывать.

Влад не слышал.

— Помянем моего друга Саню Земцова. Извини. Я теперь за каждым застольем его поминать буду. На всех праздниках и на собственной свадьбе. Мне без него паршиво на свете.

Он выпил залпом, она выпила тоже, даже не почувствовав вкуса вина: фамилия Земцов, которую часто упоминали газеты, заставила ее по-другому посмотреть и на Влада, и на его жизнь, и на их встречу.

— Влад, — сказала она, — я, правда, понимаю. У тебя не могло быть плохого друга. Ты… ты надежный, с тобой спокойно. Я тебя не знаю совсем и будто знаю всю жизнь. Во всяком случае, я тебе верю.

Если ему случалось когда-нибудь анализировать свои поступки, свою жизнь (сейчас он ничего подобного за собой не припоминал), то никогда прежде он не чувствовал себя таким дерьмом.

— Не надо, — махнул он рукой.

— Пойдем потанцуем? — предложила она.

— Пойдем! — то, чего он боялся, теперь превратилось в спасительную соломинку. — Правда, я не умею…

— А я тоже, — засмеялась Лена. — Я никогда на танцах не была.

Играли что-то медленное. От Лены пахло хорошими духами. Лица посетителей растворялись в табачном тумане. Мягкий свет напоминал Владу таежную ночь — со звездами и луной. Вспомнился заяц, удушенный петлей «пружки», и стало сейчас этого зайца нестерпимо жаль, как бывает жаль всякое живое существо. Он висел в петле на ветке березки, пропавший ни за что ни про что. Влад подумал, что его судьба похожа на Санину: претерпеть муки и умереть за человека, который назавтра наложил на себя руки… И еще Владу стало жаль себя, своих двадцати семи, тоже прожитых ни за что ни про что. «Если у тебя нет мечты, значит, тебя непременно сожрет Минотавр», — сказала Лена. Танец кончился.

— Я сейчас вернусь, — подмигнула она ему. Нащупав в кармане сигареты и зажигалку, Влад вышел вслед за ней. Появление Монгола беспокоило его: телохранитель Панича едва ли оказался здесь случайно. За время танца его приметная фигура мелькала в зале еще дважды.

В холле Монгола не оказалось. Влад закурил и быстро спустился в бар. После ремонта он здесь еще не был. На стенах висели какие-то глиняные тарелки с нарисованными оленьими головами; тлели мудреные светильники, утопленные в навесной потолок настолько, что от них почти не было света. Посетителям мест не хватало, жаждущие выпить толпились за стойкой, но Монгола не было и среди них.

Зато в дальнем углу в полутьме Влад разглядел несколько лиц, одно их которых показалось ему знакомым. Трое мужиков синхронно повернулись к нему, с ними была парочка разбитных девиц с сигаретами, но внимание Влада привлекли вовсе не они: у окна, не поднимая головы, сидел Бригадир.

Влад подошел. Игнорируя протянутые для приветствия руки, ткнул пьяного подельника в плечо:

— Что ты зажмурился? Не узнал?

Бригадир держал мазу, не отдавал былого приоритета; подняв голову, сверкнул злыми глазками:

— Ну садись, чемпиён, чего колом торчишь? Налью стопарь, — он потянулся к квадратной бутылке с виски, долго отвинчивал пробку.

— Последнюю, что ли? — спросил Влад.

— А ты что, больше пить не будешь?

— Ты больше наливать не будешь, — твердо пообещал Влад и, сопровождаемый недоуменным молчанием собутыльников Бригадира, пошел к выходу.

— Что, телок, мычать научился?! — донеслось выстрелом в спину.

Влад быстро поднялся наверх, вошел в зал и увидел Лену, взволнованно оглядывавшуюся по сторонам.

— Я здесь, Лена. Мы еще потанцуем? Мне понравилось. Теперь уже оба чувствовали, что между ними возникает доверие друг к другу. Обо всем остальном Влад старался не думать.

…Потом он отвез ее домой. Ехал медленно, выбирая окольный путь. Она говорила, что вот ей уже двадцать семь, а отец волнуется за нее и не спит; а когда будет сорок, а потом и пятьдесят, он все так же будет волноваться, и она в свое время не будет смыкать глаз по ночам, ожидая возвращения своего сына…

Он ничего не отвечал и ничего почти не слышал из ее слов: всю дорогу от самого ресторана он видел в зеркальце желтоватые огни автомобильных фар. И дальнюю дорогу выбирал вовсе не потому, что хотел покататься с Леной — напротив, сейчас он думал только о том, чтобы поскорее высадить ее, — но, петляя, хотел удостовериться в наличии «хвоста». В конце концов решил, что преследовать его некому и незачем.

— Ты позвонишь? — спросила она, когда подъехали к дому. В окне кухни горел свет.

— Я позвоню.

— Спасибо тебе, Влад, — она вдруг наклонилась к нему и поцеловала в щеку.

— Где твой зонтик?

— Ой… забыла, — запоздало спохватилась она. — Ну да все равно дождь кончился.

Он постоял до тех пор, пока она вошла в дом, развернулся и помчал по мостовой, никого не опасаясь.

У забора его дома стоял автомобиль с выключенными фарами. Кто-то курил в салоне — огонек сигареты был единственной светящейся точкой на темной улице. Влад знал, что сколько-нибудь серьезные злоумышленники на такой дешевке не прокалываются, значит, оставалось одно из двух: либо машина оказалась здесь случайно и не имела к нему отношения, либо тот, кто находился внутри, не пытался скрыть своего присутствия. Остановившись, он пошел к воротам, желтоватые фары метнули в его сторону сноп света и тут же погасли. Из машины вышел Монгол.

— Долго же ты ее катал, — произнес он недовольно, поравнявшись с Владом.

— Чего надо?

— Старик прислал. Велел, чтобы послезавтра ты девчонку вместе с ее пацаном вывез куда-нибудь за город.

— Зачем?..

— Хочет встретиться с Мещаниновым. Выяснить, кто в доме хозяин. Может, придется их припрятать на время, чтобы папаша живее соображал. Мы тебе об этом скажем, кто-то из наших будет неподалеку.

Он замолчал, выпустил в сторону Влада дым и отщелкнул окурок через забор.

— Все? — спросил Влад.

— Это тебе от старика, — сунул Монгол пачку денег в нагрудный карман пиджака. — Поиздержался небось в кабаке? — И, усмехнувшись, пошел к машине.

Это был «БМВ», приобретенный некогда службой безопасности Губаря, а потом списанный или проданный за бесценок в результате какой-то хитрой махинации не то в милицию, не то в ФСБ.

«Минотавр», — зло подумал Влад, когда машина, ослепив его огненными глазами фар, с ревом пронеслась мимо и исчезла во тьме.

* * *

Бойцов, точивших на Бригаду зубы, в Краснодольске хватало, так что вычислить, где обретается этот живоглот, особого труда не составило. Грешок за собой он знал, потому и хазы менял, как валюту — дешево, но часто. При всей его ничтожности, былой авторитет в определенного сорта среде работал — его прикрывали какие-то лохи, стоявшие с ним под крышей у базарного рэкетира Марченко по кличке Блоха. Держал Бригаду на поводке и Губарь, но к нему Влад обращаться не хотел, с ним у него разговор был особый, к тому же за Губарем стоял Панич.

. Чаще всего в последнее время Бригаду видели «в нумерах» — гостинице «Центральная» на Разгибе, как назывался район рынка. По месту, так сказать, рэкета.

Прихватив «кобру», Влад отправился к нему на «уедиенцию».

— Могу я узнать, в каком номере проживает ваш постоялец Геннадий Козин? — спросил он у администратора, задремавшего в кресле у давно потухшего голубого экрана.

Толстый красномордый дядька лет пятидесяти, вскормленный сырым мясом с базара, вылупил на него красные рачьи глазки:

— Хто-о?..

Пришлось повторить, в точности воспроизведя тот же текст и ту же интонацию.

— Не знаю такого!

Времени терять не хотелось, да и вестибюль нужно было пробить, пока туда не нагрянул кто-нибудь из «быков», поэтому

Влад решил видоизменить текст, хотя интонацию оставил прежней:

— Слушай, ты, падло жирное! Ты о последних ценах на мед-обслуживание что-нибудь слышал?.. А то ведь я сейчас сам в журнале найду, а нет — все «нумера» проверю.

Администратор уже достаточно проснулся, чтобы отличить настоящий юмор от будущей трагедии.

— В двести тридцатом, — проговорил обиженным голосом, и Влад готов был биться об заклад, что сегодня он уже больше не уснет.

По парадной лестнице он не пошел, решив, что в холле на втором этаже обязательно оставлен «филин» — отрабатывать дозу крэка. Но в этом-то он и ошибся: об угрозе с фасада, очевидно, должен был сообщить сам администратор, а «крутой качок», отсидевший в общей сложности суток двое за переход улицы на красный сигнал светофора, перекрывал грязную вонючую лестницу, под которой заезжие крестьяне оставляли до утра не проданные за день куриные потрошки.

Увидев Влада, обкурившийся «качок» расставил руки и приблатненным голосом поинтересовался:

— Куда это мы так торопимся?

Влад хотел популярно объяснить ему все с самого начала, но потом решил слов не тратить. Когда горе-цербер, стоявший на три ступеньки выше, склонился перед ним в благодарном поклоне, ударом кулака в рыхлое пузо Влад перебросил его через перила на ящики с потрошками и продолжил путь.

За дверью двести тридцатого слышались скрип немазаных пружин кровати и женские страдания. Не дожидаясь, пока Бригадир удовлетворит физиологические потребности базарной мадонны, Влад легонько ударил пяткой по двери, и та вылетела вместе с замком и ржавыми петлями.

Два обнаженных тела, синих от недоедания и лунного света, попадавшего в незашторенное окно, упали с кровати; послышался женский писк, мат отставного Бригадира и шлепанье босых ног, но длилось это не дольше двух секунд, потому что на третью Влад вынул «кобру» и приставил ко лбу торговки натуральным товаром:

— Боевая тревога, — объяснил ей как можно доходчивее. — Сорок пять секунд на окончательное и бесповоротное исчезновение. Время пошло! Гена, ты обещал заплатить этой девушке три рубля? Отдай, не скупись. Если не хватает — скажи, я добавлю.

Сорока пяти секунд не понадобилось — привыкшая жить в постоянной боевой готовности, блудная дочь полка оделась за двадцать.

— Даже не думай, — усевшись на кровать, перехватил направленный на подушку взгляд кайфоломщика.

Под подушкой оказался «ТТ». В обойме не хватало трех патронов, пять остальных Влад выбросил на пол. Рассовав по карманам «стволы», он поднял Бригадира за взмокшие от напряжения мысли волосы и первым же ударом сломал ему челюсть. Двести двадцать четыре грамма и шесть капель недопитой водки из бутылки на столе вылились в приоткрытый рот упавшего в глубокий обморок Бригадира, но тот пришел в себя прежде, чем захлебнуться.

— Вставай, поехали в банк! — приказал Влад.

Бригадир пошевелился, нащупал босой ногой пол, встал, придерживаясь за спинку расшатанной донельзя кровати, и промычал:

— В к-какой… еще… банк?..

— В тот, где деньги лежат. Которые были даны тебе на подкуп «серого». И еще столько же штрафа. Кажется, ты просил, чтобы я скачал с него штраф? За что, за конверт с «куклой»?.. Мы же не беспредельщики, Бригада. Это «мусора» могут отбирать то, что им не принадлежит по закону. А мы свой закон нарушать не имеем права, и когда-то на зоне тебя этому учили. Просто ты забыл, да?.. Вот я и пришел тебе напомнить.

Бригадир рычал от злости, шевелил сломанной челюстью, и Владу потребовалось замахнуться, чтобы он начал наконец просовывать в брючины худые, татуированные русалками ноги.

— Куда ты меня?.. я… нету!.. — застегивая ширинку, прошепелявил он.

— Найдем! Рубашку-то не забудь, а то «ленина» с «Марксом» простудишь, — кивнул Влад на наколки на его впалой груди.

Вышли спокойно, чтобы не привлекать внимания администратора и не беспокоить заблудших в ночи прохожих, но Влад слишком хорошо знал Бригадира, чтобы поверить в его покорность, поэтому перед тем, как усадить на заднее сиденье «девятки», стукнул рукояткой «ТТ» по макушке, вторично за последние десять минут отправив в аут.

За город он его не повез — и городской парк ночью был безлюдным, шпана и менты сюда не наведывались — боялись друг друга. Остановившись на полянке, он вытащил Бригадира из салона, привязал брючным ремнем к дереву, после чего полил бензином из заранее припасенной бутылки и присел на пенек покурить.

Бригадир пришел в себя, неожиданно быстро все понял, рванулся.

— Не дергайся, — посоветовал Влад. — Времени у тебя на то, чтобы дергаться, нету. Вот сейчас я докурю, а в какую сторону выброшу окурок — будет зависеть от тебя.

— Сука! — скривился Бригадир.

— И не сучи, плесень! Действую по твоему же методу. Задаю вопрос: кто убил таможенника?

Бригадир извивался ужом, тряс головой, но привязан был намертво; поняв, что сопротивление бесполезно, сник и обвис.

— Ты убил! Разве нет? — крикнул с вызовом.

— Времени все меньше, Бригадир, затяжки три-четыре осталось.

— Ладно!.. Была за тобой подстраховка. Ты ему по чердаку съездил и слинял как заяц. Оклемайся он — всех бы давно сдал, и тебя в том числе!

— Ты мне зубы не заговаривай! Кто?

— Да Губарь его!.. Губарь. Такого Влад не ожидал.

— Как… Губарь? Он что, был там?

— Он в «восьмерке» с ребятами шел, потом остался на таможне, чтобы границу не пересекать. Пан ему велел подстраховать тебя. Брось окурок-то, дурак!

Влад затянулся, стряхнул пепел. Точнее было не «подстраховать», а проверить. Это было в характере старика — никому не верить, даже себе.

— Сашка Земцов — твоя работа? Говори быстро!

— Нет! Правда, нет!.. Мне Пан велел Кожуха разыскать уже после того, как Саню кокнули.

Влад чувствовал, что развязка близка, но, если не дожать Бригадира сейчас — потом будет поздно.

— Кто?!.

— Не знаю, сказал!

— Знаешь, Бригадир. И покрывать их тебе — никакого резона: скажешь — они тебя убьют, нет — убью я. Но в первом случае ты выиграешь время и сможешь слинять, «бабки» у тебя есть, об этом полгорода знает.

Влад был само спокойствие, и это нагнетало страх: сожжет — не задумается.

— Пан приказал! — истерично выкрикнул Бригадир, не сводя глаз с окурка в его пальцах.

— Не надрывайся. Пан не мог: Кожух был его человеком.

— Дурак ты! Телок!.. — Бригадир выругался. — Да Кожух твой Пану и на хрен не нужен, и весь его комбинат — дешевка, просто контора для отмыва денег! Все операции с цветметом были даны Кожуху на откуп, они Пана не интересовали! У него свое дело, за которым стоят москвичи, Кожух на него позарился, а Пан узнал и приказал…

— Саню кто убил, пес?! Кто?!. — чувствуя, что Бригадир на сей раз не врет, сорвался Влад.

— Не знаю!

— Ну, не знаешь — гори синим пламенем, — затянулся в последний раз Влад.

— Стой! Стой!.. — взмолился Бригадир. — Пан король, но и он не сам по себе. Самого его давно бы накрыли. Мы с тобой — так, мелочь, замочить кого или должок выбить… да брось ты свою сигарету, черт! Скажу, что знаю!

— Говори. Пять секунд осталось — огонь пальцы жжет.

— Чекисты убрали Земцова. Они и Кожуха должны были, но он смотался. Пан думал, что Кожух пойдет с повинной, приказал Губарю бросить всех на его поиск, а тот меня подключил, людей дал…

— Значит, Губарь знал, что Кожуху крышка?

— Знал. Только он тоже исполнитель, у него менты свои есть, и у Зарицкого на крючке целая команда.

— В Беларусь они ездили?

— Они. Только этого никто доказывать не будет, менты решат, что таможенника ты кончал.

Влад отшвырнул окурок, полоснул ножом по веревкам. Не устояв на ногах, Бригадир упал на колени и завыл.

— Куда ни плюнь — тебе кранты, — сказал Влад. — Менты взяли Бота и раскрутили его на всю катушку. А если и уйдешь — наркота тебя доконает. Считай, сегодня повезло.

Бригадир вдруг затрясся — Влад думал, его бьет кумар, но через несколько секунд парк огласился животным хохотом:

— Так ведь тебе тоже кранты, телок!! — выкрикнул он, давясь словами. — Я-то хоть покуролесил по самое «не хочу», а ты?!. Тебя проще кончить, чем ментам сдавать!..

Влад конца истерики дожидаться не стал, сел в машину и газанул через кустарник, все равно — куда. В первый попавшийся на глаза просвет.


23

<p>23</p>

Все, что Владу удалось вытащить из Бригадира, ему и самому уже не раз приходило в голову; он понимал: игра, в которой фигурировала загадочная «база», приносившая миллионные доходы, где на кон запросто ставился крупнейший комбинат и даже целый город, такими, как он да Бригадир, не делалась. Таких использовали, чтобы позже подставить, списать на их разборки трупы им подобных и материальные убытки. Даже в смерти Кожухова не было ничего сверхъестественного, и семь загубленных рэкетирских душ должны были отвести подозрение от какой-то политической аферы.

Но очень уж не хотелось признаваться самому себе в том, что оказался в одном стане с убийцами друга, и Влад подсознательно выискивал факты, способные опровергнуть его подозрения. Было два пути: продолжать работать на Панича, платившего столько, сколько едва ли заплатит кто-нибудь другой, или дождаться очередной «сходки» да перестрелять всех без разбора, кто прямо или косвенно причастен к Саниной смерти. Оба пути сулили гибель ему самому.

Среднего пути, которым он хотел пройти по жизни, не было.

…В половине восьмого утра шум дождя заглушил телефонный звонок.

— Владислав Михайлович? — произнес мягкий, чуть насмешливый голос.

— Слушаю.

— Фирма передумала…

Сон, начавший было одолевать его, смело как рукой.

— Мы можем встретиться?

Влад рывком сел на постели. Что-то подсказывало не торопить события и не соглашаться на встречу сразу.

— Ваша фирма меня не интересует, господин Камай, — с достоинством ответил он. — Но я готов разговаривать с вами как с частным лицом.

В трубке молчали.

«Советуется, — догадался Влад. — Ему хорошо, у него там небось целая кодла советчиков. А мне с кем посоветоваться?»

И все же шаг, сделанный Камаем, возрождал едва не угасшую надежду.

— То есть?

— То есть вы придете один. Вашу безопасность я гарантирую.

Снова наступила тишина.

— Хорошо, — почему-то весело ответил Камай. — Когда и где?

— На полпути, в лесном кафе «Ночные птицы». В одиннадцать.

Он положил трубку и стал собираться: опустил в карман брюк старый «вальтер», в наплечную кобуру под куртку сунул «кобру». Тяжелую ампулу из толстого стекла брать не хотелось, как не хочется игроку до времени выкладывать козырный туз, но по всему выходило, что это — тот самый случай, когда возможно переломить ход игры и заставить партнера забрать битые карты. Уложив образец осмия в коробку, он спрятал его в тайничок, оборудованный в салоне машины для оружия на случай ментовских облав — найти не мудрено, но не сразу.

…Кафе «Ночные птицы», которое содержали екатеринбургские кавказцы, давало такую незначительную прибыль, что авторитеты из местных группировок не считали нужным облагать его данью. Находилось оно в полутора часах быстрой езды. Влад выехал чуть раньше, заправился на окраинной АЗС и промчал по утренней, не слишком перегруженной дороге.

Нетрудно было сообразить, что российско-американскую фирму, занимавшуюся редкоземом, охраняют профи, а значит, необходимость в рекогносцировке отпадала: эти если захотят — оснастят прослушивающими устройствами все столики и пристреляют мангалы.

Солнце заиграло в черных очках Влада и снова скрылось за набрякшими водой тучами; мотор дышал озоном и работал отменно, хотелось разогнаться до взлетной скорости и хоть ненамного оторваться от земли. Готовность к любому исходу придавала легкость и позволяла ни о чем не думать.

Кафе являло собой обыкновенный шиферный навес, буфетную стойку и двенадцать столов с электромангалами — шашлыки подавались сырыми, каждый из посетителей мог жарить их до излюбленной кондиции. Съезд с двухполосного проселка вел к заасфальтированной стоянке на берегу живописного пруда. Влад бывал здесь не раз, был знаком с благодушным хозяином Вахтангом, хотя практической пользы из этого знакомства не извлекал — платил сполна и в долг не брал.

Оставив машину на стоянке, он заказал пару шашлыков и бутылку сухого красного вина, сел за столик возле кряжистой ели в смоляных потеках и закурил, разглядывая посетителей. Их было четверо: водитель автопоезда с харьковским номером, владелец черного «Вольво», на каких ездят мелкие лавочники, одетый в растянутый на толстом пузе тренировочный костюм, да немолодая уже пара в одинаковых брезентовых штормовках, не иначе, дописывавшая курортный роман в близлежащем желудочном санатории «Сосновый Бор». Вкусно пахло мясом, дымом, стояла блаженная тишина. Буфетчик Гиви осваивал новенькую кассу, двое в белых куртках разделывали свиную тушу в стороне.

Камай приехал точно в назначенный час. Отогнав «Форд» на стоянку, подошел к столику в тот момент, когда Вахтанг собственноручно заряжал в мангал два увесистых шампура.

— Доброе утро, — протянул Владу руку.

— Играем в пунктуальность? — глянув на часы, неловко пошутил Влад.

— Я не игрок, Владислав Михайлович, — не принял шутки Камай. — Всякая игра предполагает поправку на удачу, на русское «авось». Печально известное, потому что, как правило, приводит к проигрышу. Я сын англичанина и татарки, во мне русского ничего нет, поэтому расчетлив и рационален во всем — от цены до времени.

Он опустился на резную деревянную лавку и, надев очки, стал рассматривать этикетку на бутылке. В бизнесмены Влад не годился, рациональной жилки в себе не чувствовал и по той уверенности, с которой держался Камай, догадался, что возможная сделка просчитана им основательно.

— Значит, свинину вы не едите? — разочарованно спросил Влад, учуяв запах, исходивший от шашлыков в мангале.

Камай рассмеялся:

— Нет, ем, Владислав Михайлович. Но дела предпочитаю решать до трапезы. У вас действительно есть образец осмия?

Влад повернул шашлыки, усмехнулся.

— Действительно, — ответил серьезно. — Теперь вы спросите откуда, да?

— Меня интересует перспектива стабильных промышленных разработок, а не контрабандный товар в экспериментальных количествах. Поэтому знать происхождение хотелось бы. В противном случае наша встреча не имеет смысла: хотя по вашему условию я здесь как частное лицо, платить мне придется не из собственного кармана.

Влад понял, что коммерческие тайны здесь неуместны: перед ним сидел искушенный, хорошо подготовленный человек.

— Допустим, из Ладанского отвала. Вам это название о чем-то говорит?

Камай достал американские сигареты.

— Говорит, — ответил уверенно, щелкнув золотой зажигалкой. — Если окажется, что вещество действительно осмий-187, как я могу проверить месторождение? Оно ведь находится под крышей Миноборонпрома, если я не ошибаюсь?

Разговор выходил за рамки компетентности Влада. Он понимал, что именно степень его компетентности Камай и проверяет, задав этот вопрос, но что ответить — решительно не знал. И Камай это почувствовал.

— Ну хорошо, — сказал, подавив улыбку. — Сколько же вы хотите получить за грамм?

— А я еще не уверен, что хочу продать, — посмотрел Влад ему в глаза.

— Не понимаю?

— Объясню. Если вы расскажете, зачем к вам приезжал Кожухов…

— Это интересует лично вас или того, на кого вы работаете?

— Ну и на кого же я работаю? — поинтересовался Влад.

— Вы работаете на Дмитрия Панича, который контролирует территорию Ладанского отвала, — неожиданно прямо ответил Камай. — Панин представляет интересы тех, кто скоро сойдет со сцены: такие водевили длятся не более одного акта. И вам об этом известно.

Так смело открыть карты мог только человек, не чувствующий опасности.

— А вы что, решили протянуть утопающему Паничу руку? Или выйти на поклон вместе с ним?

— Владислав Михайлович, я не имею дел с криминалитетом. Тем более что Панич — персона «нон грата»: по документам и официальному статусу он пенсионер, хотя и это липа. Неужели вы думаете, что я «под него лягу»? Так, кажется, говорят у вас в карате?

— Зачем же вам иметь дело со мной? Если Панич для вас никто, то уж я и подавно?

— Меня интересует перспектива добычи и производства осмия. Меня и моих партнеров.

— Что, деньги не пахнут, да?

Камай несколько раз затянулся, погасил сигарету и встал:

— Не будем продолжать беседу — это ни к чему не приведет. Думаю, вы осилите оба шашлыка? Физически сильный человек, чемпион, а в мясе содержится около двадцати аминокислот, необходимых для формирования мышц. Так что вам это на пользу, а я не голоден.

Влад не сомневался, что он сейчас сядет в свой «Форд» и отвалит, и прикажет своим «быкам» не пускать его на порог впредь и по телефону не связывать. С уходом Камая терялось какое-то очень важное звено в цепочке событий, предшествовавших Сашкиной смерти.

— Погодите, Джек, — дождавшись, когда «Форд» выедет со стоянки, встал на пути. — Давайте поговорим.

Камай помедлил, но все же съехал на обочину и заглушил мотор.

Влад сел к нему в машину.

— Ситуация очень несложная, — поняв, что Влад не искушен в вопросах бизнеса и ведения деловых переговоров, объяснил Камай. — Вы продаете, а я покупаю. Я должен проверить качество товара и найти валюту в том количестве, о котором мы с вами договоримся. Вы же не приехали на встречу со мной, не зная реальной цены, правда?

Говорил Камай так, словно знал: именно приехал, не зная реальной стоимости, именно — олух, которого можно надуть, уговорить на треть или попросту «кинуть».

— Зачем. К вам. Приезжал. Кожухов? — жестко, чувствуя, что вот-вот сорвется, задал вопрос Влад. — Погодите! Выдумки ваши я уже слышал. Теперь послушайте вы. В пятницу после работы он, никому не говоря ни слова, не отмечая в гараже выезда, берет телохранителя, договаривается с шофером и едет к вам. Заметьте: он мог бы попросить Земцова сесть за руль и не посвящать водителя в то, куда едет. И даже поехать на своей машине. Но он берет и того, и другого. Он кого-то боялся, у телохранителя должны были быть свободные руки, он должен был выполнять свою работу. Это говорит о том, что поездка для него была очень важной. И вам он, безусловно, звонил. И наверняка просил о том, чтобы о его визите знало как можно меньше лиц. Именно поэтому ваши охранники встретили его у черного входа и проводили в офис. Утром в субботу Кожухов уехал. Его водителя уже поджидал полковник госбезопасности и заставил рассказать, куда он возил шефа и с кем тот встречался. Имейте в виду, что ваша контора — точнее, отель «Малахит» — под колпаком спецслужб. В понедельник Кожухов оформил доверенности на машину и дачу на имя жены — на всякий случай. Он еще надеется, вдруг пронесет и доверенность не понадобится. А еще через неделю понимает: все. Понимает, когда на него уже объявлена охота, когда нанятая кем-то бригада убийц — я уже наверняка знаю, кем, но это мое дело — объявляет на него охоту. Когда Земцов — мой друг Саша Земцов, — спасая его, погибает, оказывается, нет никого, кто мог бы его защитить. Человек стреляется тогда, когда его жизнь будет хуже смерти. Ни в милицию, ни в прокуратуру, ни в ФСБ он не обращается: они пытаются пришить ему дело, возможно, даже расправиться с ним. У вас, наверно, классная служба безопасности — не чета той, где работал я. Обо мне вы все знаете. Только в одном ошиблись ваши ребята: я ничьих интересов не представляю. Я один. Частное лицо, понимаете?

Камай выслушал его, глядя перед собой в пространство, и по его взгляду нельзя было понять, верит ли он Владу или дает выговориться из вежливости.

— В чем состоит ваш интерес? Отомстить за друга? — спросил он.

— Не угадали. В день его смерти я действительно поклялся найти его убийц и посчитаться с ними. Но я очень много грешил. Мне не простятся мои грехи. Вчера кинули Сашку, завтра таким же образом подставят меня. А может, сегодня. Я всю жизнь дрался, другой профессии у меня нет. Но и драка кое-чему учит.

— Тому, что после нее кулаками не машут, — заметил Камай.

— После — да. Только она еще не началась. Мой сэнсэй Палыч учил меня никогда не бить первым и всегда бить первым. Я теперь понимаю, что это означает: никогда не развязывай драку, но, когда ты видишь, что ее развязали другие, не зевай, наноси превентивный удар. Драка развязана. Я должен упредить свою смерть. И мой упреждающий удар будет расплатой за друга. — Влад поймал себя на том, что не апеллирует к Камаю, а рассуждает вслух, и замолчал. Потом посмотрел на Камая и добавил: — Еще осмий есть на Вдовьей балке. Но этого образца у меня нет. Вы правильно поняли, я действительно не знаю, сколько это дерьмо стоит, мне на это наплевать. Денег у меня достаточно, а не хватит — заработаю на тотализаторе, на торговле наркотиками, могу кого-нибудь замочить по сходной цене.

— Деньги не пахнут? — улыбнулся Камай. — Пойдем за стол, шашлыки сгорят.

Он первым вышел из машины. Они молча дошли до стола, Влад откупорил вино и наполнил стаканы. Выпил, ни слова не говоря, хотя Камай к своему стакану не притрагивался.

— Ладно, — чувствуя отчаянность его положения, сказал Камай. — Я расскажу то, что знаю. Кожухов соблазнился большими деньгами и властью. Он смолоду был талантливым инженером, но хотел большего, чем мог добиться своим трудом и талантом. Покажите мне инженера, который откажется от предложения стать во главе многотысячного коллектива, от зарплаты в несколько тысяч долларов, от реальной власти над людьми!.. Панич — опытный мафиози — вычислил его. Поставил на Толика, как на лошадь. Поначалу все складывалось — деньги, заграничные поездки по своему усмотрению, дача, дорогая машина. Мой деловой партнер Джек Руби — босс крупнейшей корпорации по редким металлам в США — не позволяет себе иметь такую машину. И его дом в Лос-Анджелесе не тянет на дачу Ко-жухова. Так что доверенности на жену — это передача ей миллиона долларов как минимум. Он не говорил, но, думаю, на его счетах, которые он не смог бы передать ей, даже если бы хотел, не меньше. Короче говоря, Панич дал ему увязнуть по самые уши, но при всем при этом он был человеком-подписью, человеком-функцией, никем. Все, что с подачи Панича он наобещал людям, оказалось фикцией. «Избран» он был липово, акции «Цветмета» ничего на самом деле не стоили. Голодные люди злы, обманутые — еще злее. Писали, жаловались, требовали. Прислали комиссию, стали его проверять с пристрастием. И, конечно, докопались до фактов, за которые его можно было сажать в тюрьму с полной конфискацией. Он висел на волоске, понимал, что нужен какой-то смелый, неординарный ход, который избавит его от Панича… или хотя бы отвлечет подозрение от его сотрудничества с мафией. Панич не рядовой бандит, за ним крупные теневики Европы, не говоря уж о столице-матушке. Им он нужен как управляющий нелегальным бизнесом, наместник — с одной стороны, и как козел отпущения в случае провала — с другой. Все его дела строго учитываются, отслеживаются—и продажными чиновниками, и прокуратурами всех мастей, и госбезопасностью, но он их всех кормит, и пока его не спешат убирать. Но уберут очень просто и быстро, как только запахнет жареным в кабинетах тех, кто на самом деле держит регион в подчинении. Уверен — его палач повсюду ходит за ним, не вынимая руки из кармана: курок уже взведен. Вы правы, у меня солидная служба безопасности, моей разведке известно, что жареным уже запахло. Панича уберут и на него спишут все, что он и его люди не успели списать на Толю Кожухова — чудовищные хищения металла, использование рабов, незаконные сделки, убийства, подлоги и так далее. Опять будут говорить о мафии, о происках организованных преступных группировок, о проникновении криминала в промышленность — о чем угодно и о ком угодно, но только не о тех, кого Панич на самом деле кормил, не о тех, кому делал огромные состояния, открывал счета в зарубежных банках. Вы, Владислав Михайлович, не обижайтесь, но вы для Панича просто никто; настолько никто, что вас могут попросту забыть в этой переделке. Но запах жареного вы почувствовали вовремя. Панич, как и все бандиты его ранга, держится на вероломстве, для него нет ни своих, ни чужих, нет людей вообще. Надо — убьет, надо — сдаст органам, пообещает заботу о семье, долю из «общака», райские условия отсидки, а захочет — организует «несчастный случай» в пенитенциарном учреждении любого режима. Видите, даже мне, бизнесмену, живущему в другом городе, дела которого не пересекаются с его интересами, известно о нем почти все. А уж компетентным органам и подавно! Но все не так просто. Во-первых, работают большие деньги. Во-вторых, большие люди. В-третьих, кто он такой? Живет себе старичок, пенсионер, никого не трогает. Таких Паничей по России — как грязи! Они очень удобны, ими прикрываются, их руками убирают неугодных…

Камай говорил неторопливо, зная, что Влад причастен к Паничу, что каждое слово бьет и по нему, говорил, воздвигая стену между собою и Паничем, а стало быть, и Владом, и Владу все время хотелось оглянуться — не стоит ли кто-нибудь за его спиной, кто придает ему уверенности и оправдывает его дерзость.

— И наступил момент, — продолжал Камай, — когда Толик Кожухов понял: его дача — замок на песке, его деньги — миф, он не успеет ими воспользоваться. О сыновьях и жене тоже никто не станет заботиться — с его информированностью ему не позволят дожить до первого допроса. Он приехал ко мне с интересным предложением. В верховьях реки Вишеры, в глухой тайге, в брошенном урановом поселке Уральск-12 нашли осмий и, более того, научились производить осмий-187 по уникальной технологии. Кто стоял за этими разработками, не знаю, думаю, люди серьезные, располагавшие данными о россыпных месторождениях платиновых руд задолго до того, как было принято решение свернуть разработки урана в этом районе по соображениям экономической целесообразности. Кожухова посвятил в свой бизнес Панич. За время общения с ним Толик оброс связями и знакомствами. Когда его приперли к стенке, он не испугался, потому что знал: его отстранение — не говоря о заключении или смерти — это крах Панича, шеф-покровитель не даст его в обиду. Но он ошибся. К власти пришла новая генерация, начиная с Минобороны и кончая правительством. На награбленное криминалитетом в первое десятилетие рынка государство решило наложить лапу. Благими намерениями, знаете, что вымощено?.. Не будем касаться внутри— и внешнеполитических мотивов. В конечном итоге эти мотивы им же и моделируются. Но факт, что ситуация стала выходить из-под контроля и грозить социальным взрывом — не все же имеют возможность торговать наркотиками или стать киллерами, — Камай усмехнулся. — Одним словом, после того как Минфин прибрал к рукам банк «Техэкспорт», созданный на «грязные» деньги Панича, на очереди был «Краснодольскцветмет», и Кожухов понял, что его попросту сдают. Возникла ситуация, при которой выигрывает тот, кто наносит превентивный удар, но при этом сохраняя хорошую мину. Руками того же государства, которое уже развязало драку. Мне сорок… хм… я — дитя Первого международного фестиваля в Москве… Волею судьбы, мой отец разыскал меня, будучи главой американской фирмы «Геникс энд трэйд» — очень мощной, способной организовать производство и сбыт редких металлов, но главное — очистить зараженные земли Уральска-12. Это очень дорого. Когда нечем платить зарплату, государство на это не пойдет — оно с этим не справится. Но при почти шестидесятипроцентной поддержке инофирмы — это шанс. Это выгодно. Кожухов изложил мне свой план. Мне он понравился, там хватит всем — и «Гениксу…», и «Редмету», и «Краснодольскцветмету». Но для того, чтобы выйти на высокий уровень с таким проектом, нужно доказать, что территория, которую предлагается рекультивировать, стоит затрат. Тогда эксперты фирмы «Геникс энд трэйд» смогут обратиться в конгресс или в торговое представительство России в Америке. Кожухов все продумал, в Уральске-12 у него был кто-то, кто взялся выкрасть и доставить образцы осмия. Он обещал мне через пару недель их представить. Трудно вообразить, чего это стоило и как рисковали те, кто помогал Кожухову, — каждый грамм на строжайшем учете: речь идет о сотнях тысяч долларов. На этом мы расстались…

Как ни старался Влад сохранить спокойствие, ему это не удалось: лицо его стало мервенно-бледным, руки так задрожали, что пришлось спрятать их под стол; уши заложило, как будто он попал в разреженное пространство, и стало жарко. Наверно, выражение его глаз испугало бы Камая, если бы не черные очки.

«Я убил! — все, что понял из его рассказа Влад. — Я убил!.. Борис собирался доставить эти ампулы Кожухову, они были для него единственным шансом спастись, выжить!.. Я виновен в смерти Сашки Земцова! — ведь если бы я не отдал ампулу Паничу… он сразу вычислил Кожухова и понял, что тот играет против него. И тогда он приказал его убить!»

— Я рассказал, зачем приезжал Кожухов. Вы удовлетворены? Влад не знал, что ответить, что делать дальше. Ведь хитрый татарин-полукровка, это «фестивальное дитя», мог просто стравливать их с Паничем, руководствуясь своим интересом. Влад чувствовал, что это не все, что знает Камай, но что, что еще?.. Отдать ему ампулу, избавиться от нее раз и навсегда, но дальше, дальше?..

«Я убью тигра в его доме, а что дальше?»

Но тигр еще был жив.

— А почему… почему я должен верить во все это? — спросил он упавшим голосом.

— Резонно, — пожал плечами Камай. — Можете не верить.

— Теперь, если вы получите доказательство, что осмий в Уральске-12 есть и там производится «сто восемьдесят седьмой», обойдетесь без Кожухова?.. Вам даже выгодно, что его не стало — не нужно делиться!

Камай посмотрел на него снисходительно:

— Глупо, Владислав Михайлович. Вы ничего не поняли. Я — директор маленького предприятия областного значения. Если меня убрать, этого никто не заметит, кроме моей жены. Никто не станет разворачивать производство там, где нет дорог, где нельзя жить из-за радиоактивного фона. А рекультивация обойдется приблизительно в пять миллиардов долларов, вы это можете понять? Такие вопросы решаются на уровне стран — потенциальных партнеров. При чем здесь Кожухов или Камай?

— И тогда Панича сметут?

— Его сметут раньше. Как известно, шила в мешке нельзя утаить.

Влад достал сигарету и закурил.

— А вы не думаете, что я расскажу Паничу о нашей беседе? Что, если никакого образца у меня вовсе нет? Откуда он у меня, в самом деле?

Камай помолчал.

— Неужели я так глупо выгляжу, Владислав Михайлович? — спросил наконец. — Приходит в офис человек и предлагает… купить у него осмий-187, называя себя частным лицом. Значит, или его ищут все спецслужбы России, или он сумасшедший, или осмий оказался у него случайно, и он сам не знает, что с ним делать. Во всяком случае, не проверив, как минимум, эти три версии, встречаться с ним было бы верхом несерьезности.

— Ну и что же вы выяснили? Что я бандит, да? Раз действую в интересах мафиозо Панича? У вас что здесь, охрана? Может быть, я под снайперским прицелом? А если осмий — уловка, повод выманить вас, взять в заложники и потребовать выкуп? Джек Руби бы не поскупился?

Камай невозмутимо смотрел на Влада.

— Богач, который лопухнулся, нередко озлобляется на весь свет и начинает стяжать еще больше. Паренек, которого дама приятной наружности завлекла за угол, где поджидали крепкие парни, чтобы отнять у него первую зарплату, больше не поверит в любовь, — усыпляющим баритончиком пустился в философию он. — Зло порождает зло…

— Да на хера мне ваши проповеди?! — вскричал Влад. — Можно подумать, вы или Кожухов заботитесь о процветании государства! Это Панич заботится! Это он подобрал брошенный участок тайги и наладил производство! Это он подобрал комбинат, основал банк, фонд «Новое поколение», вкладывал деньги в мэрию и город, построил «Тридорожье», отремонтировал Дворец спорта, организовал акционерное общество!.. Рассказывайте мне… про любовь! Конкурента хотите устранить, да? А вот тебе хрен, фестивальный мальчик! Нашел свободные уши лапшу развешивать… Государство… Оно меня и мою сестру бросило на больную мать со смехотворной пенсией, в колонию меня упрятало в четырнадцать лет. И когда бы Панич не подобрал, я бы сдох! Я четыре года металл гонял за бугор, думаете, сам бумаги на вывоз рисовал? Их государственные чиновники выдавали! По двести процентов прибыли наваривали. А попробовали бы они из «общака» украсть — их четвертовали бы! Да ваше государство — первый враг человека, вся эта чиновничья братия только и рыскает, где бы поживиться, кого бы заложить и продать, с кого налоги содрать. Мне в тюрьме было бы жить проще, чем в государстве, там хоть закон есть. Вы выяснили, кто я такой?.. Я — один из тех крепких парней, которые поджидают влюбленных пареньков за углами. Кошка — это кошка, господин Камай. А мышка — это мышка. Я бандит, а вы — генеральный директор. Я сын вора, а вы — сын миллионера. Между нами нет ничего общего!

Камай слушал, как слушают гинекологи, когда им рассказывают, откуда берутся дети. Дождавшись, когда Влад выпустит пар, заговорил негромко:

— Четверть века тому назад один человек украл цистерну с бензином. Красиво украл, как в детективном романе: на полном ходу сумел отцепить и перевести на стрелку, а там уже поджидали бензовозы. Прибыль была по тем временам «баснословная»: двести семьдесят рублей! Влепили ему «десятку» — за хищение в особо крупных. Дело, конечно, не в той цистерне, а в том железнодорожном составе, который к ней «подцепили» — раз уж все равно загремел. Адвокаты продолжали сражение, и правда должна была восторжествовать, и тогда проворовавшиеся деятели решили утопить концы: нет человека — нет проблемы. Подговорил его один бывалый уйти в побег. Человек уже разуверился в правде, понимал, что десять лет не протянет, и согласился — хоть детишек напоследок повидать. Рецидивист его спровоцировал, вывел на «запретку», а сам не пошел. Часовой того человека застрелил, а рецидивиста, как было обещано, выпустили «за хорошее поведение».

— Это… это вы к чему? — насторожился Влад.

— Это о кошках и мышках, господин Мехов. За четверть века эта кошка столько мышек съела, что впору подавиться. И тех, кто к углу подводил, и тех, что за углом стояли — никем не брезговала.

— Кто рецидивист-то? — не унимался Влад.

— Панич. А человек, укравший цистерну с бензином, ваш отец Михаил Мехов. Вместе они сидели.

— ?!.

— Это можно проверить. У меня в СБ, как вы верно уже подметили, не сброд, а бывшие сотрудники МВД. И уж о таких-то китах, как Панич, им известно все. Вы хотели узнать, кто убил вашего друга? Это не по моей части. Прокуратура разберется, если, конечно, захочет. Но знать, с кем мне предстоит иметь дело, я должен был — правило у меня такое. Нравится вам с Паничем — я не переманиваю, к себе не возьму, несмотря на ваш чемпионский титул. Кожухов был председателем Совета директоров одного из крупнейших металлургических предприятий, правая рука и особо доверенное лицо Панича, на их альянсе город да еще сотня человек держались. А убрал — как пылинку сдул с рукава. Друг ваш Земцов не в счет, с такими, как он, Панич вообще не считается — подумаешь, телохранитель! Он и фамилии его, уверен, не запомнил. А если вы думаете, что он вас подобрал, чтобы покормить и обогреть, ошибаетесь. Пантера был не макаренкой, а уголовным авторитетом, правда? И учил он вас явно не сапоги тачать. Вы инструмент, Мехов. Если бы не ваша мать, Панич бы вас раньше «крестил» — она ему цену знала и оберегала вас от него. Зато когда она умерла, никого рядом с вами не оказалось, и Панин проявил участие — это ему ничего не стоило.

Владу показалось, будто он вышел на площадь перед народом, чтобы что-то сказать, и забыл — что.

— Хорошо поработали, — вымолвил едва слышно. — А кого, по-вашему, представляет Мещанинов? — спросил он.

— Поживем — увидим. Как сказал один философ: «Время обнажает нашу нравственную геологию».

— А если его нет, времени? Мещанинов не меньше Кожухова нуждается в средствах. Я читал, он назначен решением самого премьера? Значит, ему проще, чем Кожухову, решить вопрос об этой… как ее… культивации?

Впервые за все время беседы Камай посмотрел на него как на равного.

— И все-таки я бы предпочел подождать.

— Завтра с Мещаниновым собираются встретиться Панич и его компаньоны, — выложил Влад. — Я человек маленький, ни черта в политике не понимаю, но и козе понятно, о чем предстоит разговор: Мещанинову попытаются втолковать, на чьи деньги он собирается тут строить новые рыночные отношения. А мытьем или катаньем — это уж как получится.

— То есть?

— Это я о превентивном ударе. Драка-то уже развязана? Предложение, с которым к вам приезжал Кожухов, может оказаться козырной картой Мещанинова. Да и вам с ним будет проще решить вопрос — при его-то связях в министерствах?

Камай уже не пытался удерживать положение ведущего, позабыл о менторском тоне человека, сознающего свое превосходство.

— То есть вы хотите предложить…

— Я хочу сказать, что для вас это будет более короткий путь, чем через представительства России в Америке.


24

<p>24</p>

Тайна похожа на «ручную» гюрзу: ту и другую лучше не заводить.

И премьер, и президент поднаторели в кадровых перестановках, выбивали людей Консорциума одного за другим. Второй год делались попытки сформировать «промышленную группу» за счет коммунистов и их попутчиков.

С назначением Мещанинова игра пошла в открытую: дни «краснодольской группировки» были сочтены, и никакие подкупы и даже угрозы, к которым пытались прибегнуть «отцы» Консорциума, не могли спасти положения.

На сей раз полковник Салыков прилетел глубокой ночью в Ухту не для того, чтобы встретиться с Паничем: старик свое отработал.

…Мало кто знал, что в 1983 году Уральск-12 был «заморожен» искусственно. Тогдашнее правительство не пришлось долго убеждать в нецелесообразности его дальнейшего использования: достаточно было волевого решения одного человека. Урана хватало на Украине и в Ферганской области, в Казахстане, Киргизии, Таджикистане и российском Краснокаменске. Другое дело — платиновые руды, они могли дать большую прибыль.

Полковник Салыков тогда еще был капитаном, но в форме со щитом и мечом на петлицах его никто не видел — диплом об окончании Высшей школы КГБ хранился в сейфе его начальника на Лубянке. Сам Салыков носил в ту пору… лагерную робу с номером на груди. Его легенда предполагала использование диплома Ленинградского финансово-экономического института, который он окончил заочно, после чего и был завербован людьми с «чистыми руками».

Зону в верховье Вишеры, охраняемую батальоном краснопогонников, нужно было сохранить в ее статусе «секретного полигона» — со всеми постройками и техническим парком.

Салыков мог считать себя автором дерзкой идеи — отдать базу «теневикам» и позволить им развернуть криминальный бизнес под покровом военной тайны. Оставалось подобрать кандидатуру человека, способного воплотить эту идею.

Выбор пал на Панича, имевшего авторитет и обширные связи в уголовном мире, авантюриста, чей «послужной список» включал в себя половину предусмотренных Уголовным кодексом статей — от экономических преступлений до убийств.

Салыков был осторожен и по-восточному хитер. Внедрившись в лагерную среду, капитан-экономист стал исподволь муссировать возможность раскрутки крупного дела на якобы брошенной властями таежной территории вдали от людских [лаз. Реальности такой затеи способствовала общая неразбериха «перестроечного периода» в стране. При этом сам он не только ни на что не претендовал, но и подвел Панича к авторству идеи, да так ловко, что тот возомнил себя Кампанеллой и стал продумывать план построения Города Солнца, еще не освободившись из ИТУ. Салыкову оставалось направлять его в нужное русло, опираясь на план руководства и полученные в институте знания. Никто и сегодня не мог бы убедить отпетого «пахана», что десять лет он исправно служил тем, кто, как он считал, служит ему.

Привозя Паничу новости из Москвы (в хорошо откорректированном виде), он узнавал от своих агентов о делах в Краснодольске. Одним из этих агентов был выученик Салыкова Зарицкий: следуя избранной в отношении «авторитета» тактике, тот также не стремился разуверять Панина в том, что является его покорным слугой и своей стремительной карьерой обязан его всемогуществу.

Тактика себя оправдала: на откровенный альянс с полковниками Панич никогда бы не пошел, да и вербовать, а тем более подминать его не было необходимости.

…В половине третьего ночи на аэродроме Салыкова встретил «УАЗ» военной контрразведки и доставил в небольшую ведомственную гостиницу. Здесь его ждал Зарицкий.

— Вчера Генерал встречался с Премьером, — сообщил Салыков, усевшись в глубокое кожаное кресло. — Меня в подробности их встречи не посвящали, но, судя по всему, прошла она плохо.

— Судя по чему? — уточнил Зарицкий.

В отношении Салыкова он был сдержан. Самодовольный, обласканный начальством, часто выезжающий за границу полковник вызывал в нем зависть, Зарицкий считал себя нисколько не глупее, но вынужден был сидеть в захолустном Краснодольске без перспективы когда-нибудь выбраться — если не атташе при каком-то посольстве, так хотя бы в столицу. Роль подручного мафиози ему порядком осточертела, все чаще хотелось придушить зарвавшегося старика. Между тем в Москве о нем словно забыли, а Панич набирал обороты.

— Судя по тому, что отдан приказ эвакуировать базу, — говорил Салыков медленно, весомо, предвкушая реакцию Зарицкого.

Известие прозвучало громом с ясного неба.

— Что?!

— Золотой запас, образцы редкозема, готовую продукцию — «снег» и оружие — вывезти двумя «АНами» в Воронеж, — с ленцой продолжал Салыков, давая понять, что все это — дела московские, обсуждению не подлежат и Зарицкого вообще не касаются.

В Воронеже спецподразделение войск госбезопасности поддерживало в запасном режиме объект «База-2», по документам давно прекративший существование. Так же, как Уральск-12, эта территория (бывшее правительственное бомбоубежище) была засекречена и находилась в ведении российского представительства Консорциума.

— А люди?

— Нужные люди будут эвакуированы, — все так же нехотя ответил Салыков, сделав ударение на слове «нужные». О том, что будет с остальными, он распространяться не стал, но Зарицкий был в курсе регламента аварийной ситуации: часть «рабов» сдадут в ИТУ, часть вывезут в различные регионы, кого-то оставят в тайге навсегда. Искать никто никого не будет: этих людей давно уже не было в списках живых.

— Старик уже знает? — спросил Зарицкий и тут же осекся, поняв, что сморозил непростительную глупость.

— Теперь о старике. В последнее время он наломал слишком много дров. По его вине с «базы» исчезло несколько ампул с осмием и порядка двадцати килограммов скандия. Вояж его головорезов в Беларусь привел к тому, что по распоряжению премьера в регион направлена…

— Я знаю. Вчера через Судьина мне удалось утвердить в составе их бригады свою опергруппу.

— Это неплохо, — удовлетворенно кивнул Салыков. — Но так или иначе, старик повел себя безграмотно. В результате премьеру удалось нащупать и перекрыть каналы Консорциума. О «базе» знают уже те, кому не следует. Отдавать бригаду генеральный отказался — чувствует поддержку премьера.

Сердце Зарицкого учащенно забилось, догадка о лучших для себя переменах опередила слова Салыкова:

— Старика нужно ликвидировать, Игнат. Но так, чтобы ни одна собака не смогла доказать, что наши с ним пути пересекались.

Несмотря на прорвавшиеся вдруг нотки дружелюбия, Зарицкий не спешил щелкнуть каблуками. Устранить старика было делом нехитрым — его телохранитель Медведь давно раскусил механику поступления денег и уже понял, что его босс не вечен. Неудавшаяся операция по ликвидации Кожухова (кто мог предвидеть, что его телохранитель Земцов окажется профессионалом?) привела Панича в бешенство, его угрозы в адрес Медведя, упустившего Кожухова, стали критической точкой в их отношениях, Зарицкий вовремя оказался рядом с Медведем, поддержал его и вскоре уже получил от него информацию о делах Панича, которые тот провернул без согласования с Консорциумом. Еще недавно Зарицкого утешало обещанное ему место Судьина (начальнику оставалось полгода до отставки), теперь же подворачивался случай получить больше.

Он помолчал, обдумывая последствия ликвидации старика.

— Значит, Пану конец? — посмотрел на Салыкова в упор. — Товар с «базы» будет продан, деньги поделите вы с Фасманом и Генералом. А я?.. — говорил он жестко, зная: другого случая не представится, уедут — и забудут, как звали. — А я куда?!. Председателем уездной ВЧК?..

Салыков достал из «дипломата» сверток, медленно развернул. В свертке оказался бутерброд. Отломив половину густо намазанного маслом и проложенного копченой бужениной «бородинского», протянул Зарицкому.

— Благодарю. По ночам не ем, — резко отказался тот.

— Как знаешь. А у меня, понимаешь ли, язва, ети ее в качель! Как засосет, надо немедленно чего-нибудь пошамать, не то приходится потом альмагель лакать. Там еще водичка есть? — кивнул на холодильник Салыков.

— Не знаю, что там есть, — не пошевелился Зарицкий. Московский гость вынужден был подойти к холодильнику сам.

— «Двад-ца-тый»… — по слогам прочитал номер на этикетке «Ессентуков». Не очень, конечно, ну да все лучше, чем «Нарзан».

Широким жестом засучив рукав, Зарицкий посмотрел на швейцарские часы.

Не обратив на его жест никакого внимания, Салыков вернулся в кресло, положил ногу на ногу и стал есть.

— Не хочешь, значит, оставаться в родном Краснодольске? — чавкнув, посмотрел на коллегу. — Ну-ну, я тебя понимаю. А чего ты хочешь? В Москву? И что ты там собираешься делать в свои… сколько тебе?.. сорок пять?..

— Послушай, Фарид…

— Да ладно, ладно, — улыбнулся Салыков. — Я пошутил. — Вытерев носовым платком руки, он полез во внутренний карман твидового пиджака и вынул завернутый в целлофан паспорт. — Консорциум о тебе позаботился. Ксива — что надо. В Хайфе тебя ждет однокомнатная квартира с окнами на Средиземное море. Там ты сможешь снять деньги со счета в «Гамбург трэйдинг», а захочешь — устроишься в МОССАД. Стукачом, — он довольно захохотал.

Зарицкий заглянул в паспорт гражданина Израиля, оформленный на его имя. В судьбе намечался слишком крутой поворот, чтобы его можно было оценить сразу.

— Вот как… — протянул он, не в силах оторвать растерянного взгляда от своей фотографии в паспорте. — Значит, без меня меня женили?

— Тебя никто не неволит, Игнат. Если пожелаешь — займешь должность замкоменданта по режиму на «базе-2». Только ведь Воронеж от Краснодольска не очень отличается, да и большую часть суток там тебе придется проводить под землей. Решай. Подвинуть твоего шефа Судьина несложно — завтра убираешь Панича, послезавтра становишься «председателем уездной ВЧК», как ты сказал.

Зарицкий спрятал в карман паспорт, помолчал.

— У него хорошо оплачиваемый телохранитель, — отложив выбор жизненного пути на потом, вернулся к предстоящей операции. — Профи высокого класса: не захочет — не подпустит.

— Сколько?

— Думаю, двадцать пять, не меньше.

— Утром их доставит тебе Баранов наличными, если хочешь чек — могу выписать сейчас.

…В пять утра комендант аэродрома пригласил их в офицерскую столовую на чашечку кофе. «АНы» уже поджидали Салыкова на взлетной полосе.

«Хайфа… — думал Зарицкий, возвращаясь в Краснодольск в „Волге“ с шофером и двумя вооруженными автоматами охранниками. — Хайфа… Окна на Средиземное… Шалишь, ребята! Дадите вы мне до Хайфы долететь, как же! Так я вам и поверил!.. Нет уж, я лучше здесь как-нибудь».


25

<p>25</p>

Ранним утром пахнуло холодом, разорвало в клочья низкий молочный туман в верховье Серебрянки, потащило вдоль берега, редко поросшего сосной. Солнечный луч отразился от дюралевого борта моторки, испуганно сверкнул таймень под плавнями, протрещал побудку дятел-непоседа, и хариус, как по тревоге, ушел на подскальную глубину.

Влад сбросил скорость, подрулил к старой деревянной пристани. Лена, одетая в яркую красную куртку, в по-деревенски повязанном платке, уже ждала в условленном месте; с нею был Димка, его оранжевый пуховик и защитная панамка виднелись издалека.

— Привет, Дмитрий! — протянул руку Влад. — Не зевай — кто рано встает, тому Бог дает. Прыгай!

Он усадил Димку рядом с собою за руль, помог Лене.

…Город еще спал; в эфире блуждали сонные голоса:

«Забрал женщину и мальчика возле старой пристани», — комментировал происходящее на берегу один.

«Мещаниновых?» — уточнил другой.

«А то кого же, от самого дома вели. Продолжать наблюдение?»

«Проводите их до „четвертого“, дальше шоссейной дороги нет. Сколько у него бензина?»

«Полный бак и канистра с собой. До „восьмого“ и обратно хватит».

…Влад пообещал Паничу, что задержит их настолько, насколько понадобится, но полной уверенности, что старик выпустит его из-под контроля, не было. На том этот «пахан» стоял всю жизнь, соблюдал старинную лагерную заповедь: «Не верь, не бойся, не проси». Послал за ним Губаря в Беларусь, потому что не верил Владу; послал Влада в тайгу — не верил Борису. Теперь Влад больше не верил ему.

— Ты не волнуйся, — весело подмигнув Лене, перекричал он треск мотора. — Ты же веришь мне?

Лена кивнула, раскинула руки навстречу ветру.

— Жаль, что раньше не катались! — крикнула в ответ. Димка смотрел по сторонам округлившимися от восторга глазами. Перед поворотом Влад нарочно разогнался и заложил крутой вираж, лодка накренилась.

— Ой, ой, ой!.. — вцепившись в руль, закричал мальчик.

Они засмеялись. Дальше русло расширялось, берега становились все более пологими, город остался позади. Дорога, шедшая все время параллельно руслу, теперь сворачивала, и здесь уже наблюдения можно было не опасаться. Влад глянул на часы: в намеченный график укладывались точно.

На пятом километре они пристали к берегу, Влад спрыгнул в воду, подтащил лодку и помог Лене и Димке выйти.

— Ну, пойдем, грибы поищем? — протянул Димке корзину. — Не заблудись.

Предстояло вернуться пешком на полкилометра; за осинником начиналась лесная дорога, на ней поджидал «Опель». Крот, воспользовавшись паузой, протирал замшей стекла. Неподалеку вертелись Ольга и Женька.

— Привет! — крикнул Влад издалека. — Жень, иди с кавалером познакомься!.. Лена, это Володя Крот, он тебя доставит в аэропорт в лучшем виде.

— Очень приятно, — осклабился Крот.

— А это — Ольга и Женька, моя крестница, между прочим. Женщины поздоровались, дети смущенно остановились друг против друга. Крот достал из багажника Ленину сумку.

— Переодевайтесь! Быстренько, два часа до вылета! — распорядился Влад. — Крот, билеты у тебя? Давай сюда!..

Лена сняла яркую куртку, протянула Ольге:

— Спасибо вам. Приезжайте в Москву, будем ждать.

— Счастливо добраться. — Куртка была Ольге чуть великовата, но как только она повязала белый Ленин платок — стала походить на нее даже на близком расстоянии.

Димкина куртка пришлась Женьке впору.

— Ну вот, кажется, порядок, — сказала Лена, сменив резиновые сапожки на туфли.

— Паспорт, свидетельство о рождении?..

— В сумке. — Лена посмотрела Владу в глаза: — Отца береги.

— Сели на дорожку! — приказал Влад и первым запрыгнул на капот. Все последовали за ним. Наступила тишина. Покачивались голубые верхушки елей на ветру. — Заводи, Крот! Как только взлетят, звони Мещанинову.

— Да понял я, понял, сколько раз можно повторять! — проворчал по своему обыкновению Крот.

Машина стала удаляться и вскоре скрылась в лесной чаще. Влад осмотрел Ольгу и Женьку, довольно улыбнулся:

— Под микроскопом не отличишь!.. Ну, Женька, теперь я тебя наконец покатаю. Держись!

Он подхватил крестницу на руки, понес. Ольга шла с корзинкой сзади, изредка наклоняясь за ягодой, потом остановилась вдруг:

— Влад… — Ну?

— А что, если они… поймут?..

— Если поймут — постараются перехватить Лену в аэропорту. А вам в любом случае ничего не грозит.

— Да я не о том.

Он понял, что она имела в виду последствия для него. Но ничего не сказал.

— Сейчас мы покатаемся полчасика, побродим по берегу — дадим им улететь. А потом я отвезу вас.

— А сам?

— У меня дела, — уклончиво ответил Влад и пошел, не оглядываясь, к берегу.

Они пронеслись на моторке сквозь скальные ворота — в обратном направлении, Влад виражировал, увеличивал скорость до предельной, а потом резко сбрасывал и опять рвал с места, разворачивался, где позволяла ширина реки, веселя Женьку и демонстрируя возможному наблюдению, что все идет по плану — «пленницы» в его руках.

«Все нормально, — докладывал тем временем один из наблюдателей, — катаются!»

«Где катаются?»

«Доплыли до „четвертого“ и повернули назад, думаю, поехали на „восьмой“ — туда, где скит».

«Все, возвращайся! Я тебе говорил — он деньги любит!»

«Кто же их не любит! — рассмеялся человек в „БМВ“, проводив исчезнувшую за поворотом Серебрянки моторку. — Только не всем дают… в таком количестве…»

* * *

Родимич приехал вместе с опером Ревуном, тот прихватил с собой пару натасканных ребят — на случай, если Ботова придется конвоировать в Минск. Коллег встретили изрядно вымотавшиеся за последние дни Кормухин и Рутберг, угостили водкой с пельменями и повезли в прокуратуру, где на протяжении четырех часов излагали все, что удалось узнать в последние сутки.

— Ботова приходится содержать под усиленной охраной, — жаловался Родимичу начальник СИЗО по пути, — несколько раз его пытались уконтрапупить, пришлось освобождать отдельную камеру. А у меня таких, как он — каждый второй.

— Жадный вы, дядя, — сообразил Ревун, о чем речь. — Заберем, заберем, только после обеда, лады? Время ужина проведем в пути, утром на завтрак не попадаем, потом повезем в ИВС — на обед опоздаем, а во внутреннюю привезем после ужина. Экономия! Переведем на трехразовое питание — понедельник, среда, пятница…

Кормухин подготовил допрос и не волновался — сюрпризов не предвиделось. Но белорусский следователь был себе на уме, все стремился усугубить разбой, подогнать политическую подоплеку, в то время как перед следствием задача стояла простая и ясная: доказать, что на шоссе произошла «разборка» между уголовниками, не поделившими территорию рэкета.

Ботов зарос щетиной и запаршивел, зло разглядывал синклит злыми глазками, отвечал коротко и неохотно, потому что заведомо знал — допрос не последний, а там, в Беларуси, куда его непременно повезут, все начнется сначала, и по пути можно будет обдумать ответы, выторговать смягчающие обстоятельства в соответствии с требованиями, которые отвечают тамошним интересам.

— Вы продолжаете утверждать, что не были знакомы ранее с теми, кто следовал в вашем фургоне до российской границы?

— Продолжаю.

— Но вы же не могли не видеть их лиц? — упорствовал Родимич, тенденциозно выжимая показания о совместных действиях бандитов со спецслужбами. — Во что они были одеты?

— Лица видел, но не помню. Мельком видел… потом они надели маски, — отвечал Ботов. — Одеты были кто во что.

— А у меня есть сведения, что на всех была одинаковая камуфляжная форма. Когда они присоединились к вам? На каком участке маршрута?

— Да не знаю, — пожимал Ботов плечами. — Возле российской границы Бригадир сказал открыть борт, мы вышли, открыли, они въехали…

— Кто?

— Ну, те… на джипе и «восьмерке»…

— Что значит «въехали»? Вы шли порожняком и не знали — зачем?

— Мне сказали, что по пути нужно будет взять груз.

— Кто сказал?

— Бригадир…

— А характер груза? Предложили вам перевезти «живой» груз или партию наркотиков…

— Какая мне разница! — буркнул Ботов себе под нос, хотя и так никто не сомневался, что различия в способах обогащения он не видел.

— Значит, вы ничего не знаете, вы выполняли работу водителя, всем руководил Козин, так?

— Так.

— Распишитесь, — придвинул Родимич листок протокола и, дождавшись, когда тот перечитает, зевнет, почешется и поставит наконец закорючку, продолжил:

— С кем вы держали связь по рации, Ботов?

— Лично я ни с кем не держал.

— А Козин?

— Не знаю, имена не назывались.

— Позывные? Клички?

— Не помню.

— Врете.

— А вы докажите.

— Вы сознались, что ваш подельник Козин сунул таможеннику «куклу» в конверте с фальшивым номером, привинченным к вашей машине, так?

Ботов промолчал.

— Показать протокол вчерашнего допроса?

— Ну так, так!

— Зачем же тогда было избивать пострадавших и требовать у них назвать фамилию таможенника, если вам и без того было известно, что он держал с ними связь и указал на вашу машину?

— Я никого не избивал.

— А кто избивал? Ваши пассажиры?

— Ну…

— Кто был старшим?

— Я уже говорил.

— Повторите еще раз.

— Козин.

— Распишитесь…

Ботов усмехнулся, расписался с демонстративной неряшливостью. На Бригадира можно было валить все — по его сведениям, тот был далеко.

— Значит, Козин вас нанял, он поддерживал связь с сообщниками, руководил расправой, а получив сведения об утечке, сообщил по рации фамилию таможенника. Кому?

— Не знаю.

— Вчера вы показали, что Козин уехал на «Урале» в Черневку?

— А я — в Мытищи! Может, кто из «восьмерки» или джипа таможенника пришил?

— Не может, Ботов, не может: время не совпадает, — вмешался Кормухин и вдруг приказал кому-то за спиной арестованного: — Введите Козина!

Ботов вздрогнул и побелел. Реакция его не осталась без внимания, на что и делал ставку Кормухин.

В следственную камеру ввели Бригадира, задержанного накануне патрулем на окраине городского парка. Нос его опух, на рассеченной губе запеклась кровь, скула почернела, на рубашке виднелись бурые пятна. Он зыркнул на Ботова, тот отвернулся и прикрыл глаза.

— Садитесь, Козин, — бросил Кормухин и перевел взгляд на Ботова: — Ботов, вы знаете этого человека?

— Знаю, — хрипло ответил Ботов. — Козин.

— А вы, Козин? Знаете человека, который сидит перед вами? Бригадир тяжело опустился на табурет, между ним и Ботовым встал сотрудник внутренней службы.

— Че? — запрокинув голову, чтобы лучше видеть сквозь отекшие веки, спросил Бригадир.

— Вы знаете человека, сидящего напротив?

— Какого, этого, что ль?.. Нет, не знаю!

— Да? А вот он утверждает, что ездил вместе с вами в Беларусь с двадцать первого по двадцать третье мая сего года.

— Никогда не был в Беларуси.

— Да что вы? — обрадовался Родимич. — А вот у меня есть протокол…

— Насрать мне на твои протоколы, начальник! — состроил брезгливую мину Бригадир и поискал глазами, куда бы плюнуть. — Я неграмотный, ясно? Че там в твоих бумажках писано — не различаю. Давай к делу! За что замели?

Все заулыбались, почувствовав облегчение; не то чтобы Козин своей блатной бравадой выдал нервное напряжение, но именно с такими ушлые следователи разговаривать умели.

— Кто вас избил, Козин? — поинтересовался интеллигентный Рутберг, не сориентировавшись в игре Кормухина: тому хотелось, чтобы Ботов подумал, будто побои подельнику нанесли сокамерники.

Козин затрясся в беззвучном смехе:

— Да ты же избил, начальник, не помнишь? — не преминул откликнуться. — Вчерась изметелил, а уже забыл. Короткая у тебя память!

— Ах, да! — кивнул под общий хохот Рутберг. — Склероз проклятый. Не удивительно — вы же у меня не один такой… избитый!

— Козин. Вы организовали теракт, в результате которого были убиты семеро граждан Республики Беларусь в районе села Черневка и получил тяжкие телесные повреждения инспектор таможни Шепило на территории пункта таможенного контроля в Красном. У нас есть свидетельские показания, а также заключение дактилоскопической экспертизы… — громко заговорил Родимич.

— Ладно вешать, начальник! Где у тебя свидетели-то? Этот, что ли? — кивнул Бригадир на поникшего Ботова. — Так я его впервые вижу!

— Не впервые, Козин, — подхватил Кормухин. — Знакомы вы много лет, с того времени, как вместе отбывали наказание в ИТУ КЩ 10-10, вот справка из ГУИНа за номером 3241, желаете взглянуть?..

Козин продолжал разыгрывать безграмотного; это было его давней тактикой — на всех копиях документов прежних судимостей стояли крестики вместо его подписей.

— Ботов. Вы подтверждаете свои показания о том, что с двадцать первого по двадцать третье мая находились вместе с Козиным Геннадием Викторовичем на территории Республики Беларусь?

Ботов понимал, что ответ должен прозвучать для Бригадира, но, в отличие от него, смысла в запирательстве уже не видел: игра была проиграна.

— Подтверждаю.

— Вы, Козин, подтверждаете…

— А на хера мне подтверждать, начальник? — осклабился Бригадир и привстал: — Я ж семерых пришил по твоим словам?!

— Сидеть! — рявкнул конвоир.

— Мне все одно помиловки не будет!.. — Он посинел. Плечи его вывернулись, руки повисли плетьми; извиваясь змеем, он вполуприсядку шагнул к столу, переходя на фальцет: — Ты на меня пос-сотри, следак! Как я семерых-то мог?!. А?.. Да мне и одного-то не под силу! Я ить заморыш чахотошна-аи-й, куды мине теракты твои-и?.. мине бы уколотьси-и!..

— Сидеть! — двое отбросили его на табурет, прижали. Начиналась «ломка», изо рта Бригадира показалась пена, повисла на перешибленной губе. — Сидеть!

— Ы-ы-ы-ы-ы!.. — затрясся Бригадир. — Нашли убийцу-у!.. —

И вдруг, словно по мановению волшебной палочки, он преобразился, успокоился и улыбнулся даже; вытерев рот рукавом, обвел присутствующих совершенно трезвым взглядом. — Эх, ладно! — сказал со вздохом. — Хрен с вами, козлами. Пиши!.. Он! — выбросил руку в сторону Ботова. — Он все организовал, бля буду! Моих подписей нигде нету. А он и машину нанял, и кодлу посадил в нее. Не виноватый я, никто меня не видел, никто не опознает, а у него руки по локоть в крови, как у того Полупота. И меня сблатовал, а я, дурак, позарился на медный грош. Как он этих «бульбарей» ногами месил, садюга! Горючкой из бака поливал, поджечь хотел.

— Ах ты, мразь!!. — взвился Ботов и попытался достать до Бригадира ногой. — Брешет, сука!..

Крики конвоиров, звон наручников, удары дубинками не могли сдержать вчерашних подельников; хрипя и матерясь, они рвались, готовые перегрызть друг другу глотки, сшибиться, как бараны, лбами. Никто из них уже не чувствовал боли; Бригадир упал и стал кататься по полу, хохоча и извиваясь; на конечностях Ботова повисло по милиционеру, наручники завели за ножку табурета, заставив его, таким образом, согнуться в три погибели.

Бригадира уволокли волоком.

Когда Ботов, щедро политый водой из графина, отхрипел и успокоился, Кормухин жестом приказал снять с него наручники.

— В последний раз спрашиваю, Ботов, — медленно заговорил он: — С кем держал связь Козин по пути к границе?

В камеру вошел полковник Зарицкий. Поскольку расследуемое преступление бросало тень подозрения на спецслужбы, Судьин убедил Кормухина поручить оперативную работу УФСБ, и начальник оперотдела по согласованию с руководителем бригады и прокурором возглавил ее лично.

Ботов отдышался, устремил в зарешеченное окно бессмысленный взгляд.

— С Меховым, — вымолвил чуть слышно.

— С кем?

— С Меховым Владом.

— Кто это?

— Я его не знаю. Козин знает. Мехов шел в сопровождении «ТАМа» и «КамАЗа-4310». Козин приказал ему остаться, пока не прогонят «пустышку»… Потом вроде он должен вести лицензированный груз — металл в Калининград… — Он поднял на Кормухина потускневшие глаза и жалобно вдруг попросил: — Оформишь явку с повинной, начальник, а?

— Поздно, Ботов. Хотя признание вам зачтется.

Ботову нужно было избежать камеры смертников, откуда побег исключен. Даже «пятнашка» оставляла шанс на побег, и не использовать его было бы глупо. Он надеялся, что Пан его спрячет в тайге, таков был уговор. О цели приезда в Краснодольск он ничего не сказал и Пана не назвал ни на одном допросе. О других молчать было глупо: кто такой этот конченый Бригадир или Мехов, о котором он вообще ничего не знал и видел его мельком?.. Чтобы еще из-за этой шушеры попадать под «вышку»? Пять «кусков» не стоили того!

— Рация была у Бригадира. Потом он сел в «Урал», и я больше его не видел — погнал назад.

Фамилия Мехов фигурировала в списках сотрудников службы безопасности «Краснодольскцветмет», работу которой Рутберг изучил достаточно подробно.

— А Мехов, между прочим, каратист, — посмотрел он на Кормухина. — Как был убит таможенник?.. Правда, из службы безопасности он уволился по собственному желанию за две недели до того, как колонну отправили в Беларусь.

— Распишитесь в показаниях, Ботов, — придвинул Кормухин протокол. — Уведите.

— Значит, каратист? — в задумчивости произнес Родимич, когда за конвоем закрылась дверь. — Будем задерживать?

— Будем! — решительно сказал молчавший все это время полковник Зарицкий и встал. — Обязательно будем, и немедленно!

26

Небо было ясным — самолет должен был вылететь без задержки — в полдень. Влад подумал, что к мэру теперь Мещанинов не пойдет, а как только узнает, что Лена с Димкой благополучно добрались до Москвы, поднимет на ноги всю милицию. На ментов Влад никогда не работал — не верил им; пока суд да дело — глядишь, половина откупится, остальным припаяют годик-другой условно.

Покатавшись еще полчаса для верности, он прижался к берегу, чтобы легче преодолевалось течение, и помчал в город.

Слежки он теперь уже не опасался, если его неурочное возвращение засекут, будет даже неплохо. Причалив к мосткам неподалеку от дома Земцовых, он подхватил на плечо мотор и зашагал по знакомой тропинке.

— Влад, — снова осторожно заговорила Ольга, — ну, может, не стоит, а? Останься с нами?

Как раз этого делать было никак нельзя: теперь он был магнитом, способным притягивать беду.

— Вас никто не тронет, Оля. Что с вас взять. Вы вне игры.

— Влад, — заговорила Женька, — ты можешь мне сделать крылья, как у того мальчика, про которого ты рассказывал? Я тоже хочу летать.

Он улыбнулся:

— Нет, Женька. Это миф, сказка. Ходи-ка ты лучше по земле — так надежнее.

Расставаться с ними Владу не хотелось. Он знал, что для ментов он теперь — один из приспешников Панича, для Панича — отступник. Рано или поздно все должно было прийти к такому финалу. Лучше раньше — жить под угрозой разоблачения надоело. Даже если бы не было Сашкиной смерти, нужно было что-то делать с собой. В том, что Панич бы его сдал, как сдавал всех, даже самых близких и преданных, он уже не сомневался.

— Я позвоню, — сказал Влад, садясь в машину. Хотел сказать: «В воскресенье приду плотничать», но передумал — лжи на свете и так достаточно.

Уезжать было — как пуповину рвать. Так уезжал «к баобабам» Саня. Машина медленно выползла за ворота, и Ольга с Женькой долго смотрели ему вслед.

* * *

В особняке Мещанинова стояла напряженная тишина. Бал здесь правили сотрудники СБ «Редмета». Сам хозяин, а с ним Джек Камай и майор Лукин, приглашенный Мещаниновым из Москвы для организации новой службы «Краснодольскцветмет», сидели в гостиной.

— Спасибо, Владислав Михайлович, — негромко сказал Мещанинов. — Лена позвонила из аэропорта. Уже, должно быть, едут по Москве.

Теперь должен был сработать план Лукина… К дому подъехала машина, через минуту все увидели входящего в калитку Вершкова.

— В смежную комнату, быстро! — скомандовал Лукин.

— Пусть он меня увидит, — уверенно сказал Влад.

— Зачем?!

— Правильно, — одобрил директор СБ «Редмет» Алексей Соловьев и выставил большой палец: — Он ведь уверен, что Влад с Леной в лесу?

Лукин перечить не стал, вместе с Алексеем они скрылись в соседней комнате. Мещанинов направился в прихожую встречать гостя.

— Здравствуйте, Николай Иванович, — бодро поздоровался Вершков. — Ну как, вы готовы?

— Проходи, Федор, — пропустил его вперед Мещанинов. — Вот познакомься, это Джек Камай.

— О-о, — воскликнул Вершков, деланно улыбаясь, хотя смятение его было очевидным, — да мы знакомы, как же!

Камай прожал протянутую руку.

— А это — Владислав Мехов. Ты мне о нем рассказывал. При виде Мехова у Вершкова отвалилась челюсть, лицо его побледнело. Он машинально ответил на приветствие Влада.

— А где Елена Николаевна? — спросил, беспокойно оглядывая углы.

— В Москве, — насмешливо ответил Влад.

— То есть… как это?

— Возникли непредвиденные обстоятельства, — вмешался Мещанинов, опасаясь, что Влад наговорит лишнего. — Предложили новую должность, вызвали на утверждение. А там уж и до сентября рукой подать, так что улетели вместе с Димкой. Да ты садись. Послушай вот, что нам предлагает Джек. Я хочу, чтобы ты обмозговал его план с экономической точки зрения…

Он усадил Вершкова спиной к окну. Его предстояло продержать минут пятнадцать: именно столько времени запросили технари Камая, чтобы установить в его машине систему выслеживания и перехвата сообщений по сотовому телефону. О том, что такой телефон у Вершкова есть, знали; ни у кого не вызывало сомнений, что он свяжется с Паничем и доложит ему об отлете Лены. Магнитофон, на который должны были записать телефонный разговор, находился в соседней комнате.

Мещанинов стал подробно излагать Вершкову идею начать рекультивацию тайги в квадрате, где был Уральск-12, не скрывал заинтересованности в разработках платиновых месторождений и предполагаемого партнерства с американцами. Вершков старательно изображал внимание, украдкой поглядывая то на дверь, то на часы, но вникнуть в суть происходящего никак не мог.

— Ну как тебе идея? — улыбнувшись, спросил Мещанинов, когда один из сотрудников Камая со двора подал знак «готово».

— Здорово… пойдет ли правительство на такой шаг… попробовать, конечно, стоит…

— Стоит, стоит, Федор Ильич, — сказал Камай. — Под урановыми отвалами зарыты большие деньги.

Мещанинов хотел позвонить, но абонент не отвечал.

— Я задержусь, Федор. Джек специально приехал из области, разговор, сам понимаешь, архиважный. Передай Зурову, что я буду позже.

— Конечно! — обрадовавшись возможности вырваться, вскочил Вершков. — Жаль, с Леной не простились. Как-то все неожиданно…

— Ничего. Она велела кланяться, передавала привет. Вершков торопливо простился со всеми, заглянул Владу в глаза, но увидел лишь свое отражение в темных стеклышках его очков да усмешку на губах.

Мещанинов проводил его до двери. Как только машина Вершкова отъехала, из смежной комнаты вышли Лукин с Соловьевым.

— Высший класс, — засмеялся Лукин, поставив на стол небольшой магнитофон. — Послушаем?

Все сгрудились вокруг стола, уставились на вращающиеся кассеты. В дом вернулся сотрудник техотдела СБ.

— Порядок, — довольно потер ладони, — Головин поехал за ним.

Следить было не обязательно: встроенный приемник позволял быть в курсе местонахождения автомобиля. Но Лукин решил, как он выразился, «дожать по полной программе», и отправил Головина следом со специальной термографической видеокамерой — на случай, если Вершков с кем-то встретится.

Экономист не заставил себя долго ждать. В магнитофоне послышался щелчок, шипение, затем — сквозь мерный шум двигателя — голос Вершкова:

— Алло?..

— Говорите, — явственно раздался голос в ответ.

ГОЛОС ВЕРШКОВА. Кто говорит? Медведь, это ты? Дай старика!

ГОЛОС МЕДВЕДЯ. Сейчас…

Все переглянулись. Лукин и Мещанинов нетерпеливо закурили.

— Сволочь, — прошептал Мещанинов, до сих пор все еще не веривший в предательство Вершкова. Сигарета в его пальцах задрожала.

ГОЛОС ПАНИЧА. Говорите.

— Это Панич, — кивнул Влад, отвечая на вопросительные взгляды.

ГОЛОС ВЕРШКОВА. Дмитрий Константинович, это Вершков.

ГОЛОС ПАНИЧА. Зачем ты звонишь? Я ведь говорил, мне не звонить!

ГОЛОС ВЕРШКОВА. У нас ЧП! Только что я был у Мещанинова. Его дочь вместе с пацаном уехала в Москву…

ГОЛОС ПАНИЧА. В какую Москву?.. Что ты мелешь?..

ГОЛОС ВЕРШКОВА. …а Мехов — у него.

ГОЛОС ПАНИЧА. Что?!

ГОЛОС ВЕРШКОВА. Там еще Камай из «Редмета», обсуждают план добычи осмия в районе «базы». Собираются…

ГОЛОС ПАНИЧА. Идиот!!!

В магнитофоне раздались гудки. Некоторое время все подавленно молчали, на Мещанинове не было лица.

— Что теперь?

— Теперь мы уже ничего не можем, — объяснил Лукин, — на все дальнейшие действия нужна санкция.

— А где Владислав?.. — неожиданно спросил Мещанинов. За оградой промелькнула красная «девятка» Влада.

Нельзя было терять ни секунды. И Панич, и Зарицкий наверняка попытаются улизнуть, хотя полковника скорее всего уберут подручные старика до ареста. Но ни их аресты, ни взаимные расчеты Влада не устраивали. Это отчаянное «Идиот!!!» Панича означало не что иное, как то, что старик догадался о «мышеловке». Вряд ли он теперь станет вызывать «вертущку»: Влад знал о площадке на «триста восьмидесятом» пикете, да и логово в тайге едва ли устроит подпольного миллионера. Тем более что там вскоре объявятся спецназовцы МВД.

Влад проскочил по центральной улице, свернул в старый район — к набережной, на противоположном конце сквозного проезда успел заметить знакомый «БМВ» и увязался за ним, стараясь удерживать дистанцию в сотню метров, чтобы не попадать в поле зрения. «БМВ» направлялся к его дому — это он понял, руководствуясь простой логикой: машина была в распоряжении кого-то из подручных старика, и если он отпустил их в такой момент — не иначе как по его душу. Наверняка распорядился доставить к нему или прикончить. Это последнее успело уже утвердиться в его сознании и стать привычным, неотъемлемым мотивом существования в последние дни; жизнь в постоянной готовности к худшему была его жизнью, смерть — закономерностью. Поэтому, когда Влад увидел выходящими из мащины Монгола и Губаря, ничто не шевельнулось в его душе.

Двое ворвались во двор, стали барабанить в дверь и заглядывать в окна. Монгол просунул руку в открытую форточку, отодвинул шпингалеты и проник вовнутрь, Губарь стоял у входа, воровато озираясь и держа руку за пазухой. Вскоре дверь отворилась, и он вошел.

Оставив машину у подъезда девятиэтажки напротив, Влад сиганул в огород через забор. С тыльной стороны его дома было всего два окошка да зеленая рассохшаяся дверь черного хода окошки были маленькими, световыми, находились под потолком в сенях — ни пролезть в них, ни даже что-либо увидеть без подставки нельзя было. В несколько секунд прошмыгнув к двери, он замер, прижавшись к стене, отдышался. Шаги, говор, грохот выдвигаемых ящиков комода доносились из глубины — Губарь с Монголом рыскали по комнатам. Влад просунул в щель лезвие ножа, приподнял щеколду и, стараясь не скрипнуть, медленно приоткрыл дверь — настолько, чтобы можно было проникнуть в сени. Здесь была деревянная лестница со скрипучими ступенями и почерневшими от времени перилами. Влад достал «кобру», улучил момент и проскочил мимо проема за дверь. В щель ему виден был Монгол, копавшийся в навесном кухонном шкафчике. Ничего не найдя, он пошел к лестнице на чердак, вероятно, рассчитывая найти там золото. Оказавшись за его спиной, Влад резко ударил его по затылку, Монгол рухнул на пол.

— Руки вверх, Губа! — крикнул Влад, ворвавшись в комнату с револьвером в вытянутой руке. — Спиной ко мне!.. Выгребай из карманов все, что украл, ну?!.

Губарь выронил из рук крышку супницы, стоявшей в буфете. Там у Влада были деньги, отложенные на жизнь — немного, долларов сто пятьдесят. Остальные хранились в тайнике, найти который было непросто.

Вместе с прикарманенными деньгами на стол легли «магнум» с глушителем, нож, наручники…

— Ты не понял, Влад… — трясясь от испуга, причитал Губарь. — Бот на допросе раскололся, тебя назвал. С минуты на минуту сюда нагрянут, обыск устроят… Пан прислал нас тебя предупредить…

— Заткнись, гнида! — Влад торопливо обыскал его, нашел маленький «браунинг» из такого же металла, как его «кольт». Рассовав деньги по карманам, ударил Губаря по подколенным связкам стопой, и тот, взмахнув руками, упал навзничь. Упершись коленом ему в грудь, Влад ткнул ствол ему в подбородок: — Это ты меня предупреждать пришел с «глушилкой» на стволе, пес?! Кто убил Саню Земцова?.. И не вздумай врать! Ты?!

— Нет! Нет, Влад! — просипел Губарь, тараща глаза. — Я не убивал!.. Пан приказал доставить к нему Кожухова…

— Ты знаешь! Ты за Саней дежурку послал, а не Кожух! — издалека послышались сирены. Влад бросил взгляд на окно. — Я выстрелю, Губа! Мне терять нечего!!!

— Не надо!.. Зарицкий его… Зарицкий и Медведь с командой.

— С какой…

— Есть у него зондеркоманда, профессиональные чекисты в прошлом. Киллеры, работают на Пана…

— Ты один из них?

— Да ты что, Влад!

— А таможенника добил ты.

— Если бы он попал в руки белорусских ментов…

— Кто ему давал сведения о прохождении редкозема через границу?

— Кожухов. Пан каким-то образом узнал об этом и приказал…

— Где эта команда скрывается?

— На «базе» в тайге.

Сирены удалились, их включала проезжавшая «скорая». Если Губарь не врал и менты действительно собираются его арестовать — подъедут втихаря. Так или иначе, нужно было спешить. Влад метнулся в сени, подтащил к лестнице Монгола и пристегнул его наручниками к перилам.

— Выходи! — рванул за шиворот Губаря и сильно ткнул стволом в спину. — Вперед, быстро! Мне терять нечего!

Он вывел его во двор, дверь на ключ запирать не стал — не хотел, чтобы ломали материн дом. Держа руку с револьвером в кармане, вышел вслед за Губарем на улицу к «БМВ».

— Садись за руль! — приказал. Сам сел сзади, для острастки взвел курок: — Любой неожиданный маневр будет для тебя последним! Поехали к Паничу!

Близился час пик. В «зеленую волну» явно не попали — приходилось останавливаться на каждом перекрестке. Зато когда вырвались на окраину, Влад приказал гнать на всю катушку: на их пути повстречались три оперативные «Волги», заставив его лечь на сиденье.

Губарь въехал на пригорок, заглушил мотор и накатом спустился к воротам.

— Посигналь, — сказал Влад.

Ворота никто не отпирал. На повторный сигнал тоже не откликнулись. Влада охватило недоброе предчувствие: Панич удрал! Он выключил двигатель, забрал ключи.

— Шагай!

Прикрываясь Губарем, дошел до калитки, ударил по ней ногой. Клямку вырвало с куском дерева.

Двор был пуст. Между дровяником и гаражом стоял надраенный до зеркального блеска «Мерседес» Панича.

«Значит, не успел уехать!» — с облегчением подумал Влад, направляясь к дому, но не успел сделать и трех шагов, как в проеме распахнувшейся двери возник двухметровый Медведь с «Макаровым».

— Брось ствол! — скомандовал зычно.

Реакции их рознились на четверть секунды — ровно столько потребовалось Владу, чтобы рвануть за плечо Губаря и, прикрывшись им, выстрелить в телохранителя из-под его руки. Медведь нажал на курок почти одновременно с ним, пуля угодила Губарю в голову.

Раньше, чем они упали, Влад ворвался в дом:

— Лежать!!. — заорал, неизвестно кому адресуя команду.

В сенях, в комнатах первого этажа, на кухне, в чулане никого не оказалось. Он бросился вверх по лестнице на второй этаж, где находился кабинет Панича, толкнул дверь…

Панич сидел в глубоком кожаном кресле; половина лица его была залита запекшейся кровью из простреленного виска. Оружия в руке не было — значит, старик не последовал примеру Кожухова, а кто-то его убил. Что-то было зажато в его кулаке, Влад спрятал револьвер, разжал пальцы… На пол упали ключи с фирменным «мерседесовским» брелоком. Внизу тихонько скрипнула дверь. Забрав ключи, он скатился по лестнице.

Бледный, как поганка, китаец стоял посреди комнаты. Увидев Влада, он высоко поднял руки и опустился на колени:

— Стрелять не надо! — залепетал. — Моя не виновата!.. Моя хозяина не убивала!..

Влад поднял его за волосы:

— Кто его? Говори, быстро!

— Много люди приезжала, пять люди приезжала!.. — выбросил китаец пятерню. — Долго Зарицкая говорила, потом стреляй из кабинета!.. Моя погребе прятался!..

Влад отшвырнул его в угол, как кутенка, но до двери дойти не успел: за забором взвизгнули тормоза, захлопали дверцы, топот бегущих ног рассыпался по периметру.

«Мехов! — зычно крикнул кто-то в мегафон. — Подними руки вверх и выходи! Ты окружен, сопротивление бесполезно!..»

«Ловушка!» — понял Влад. Что-либо предпринимать было поздно: двор наверняка контролировали снайперы — каждое окно и дверь. Однако во двор почему-то никто не входил.

«Мехов! Даю пять минут на размышление!.. Гарантирую жизнь!..»

«А еще „белий булька, шнапс и много руссишен женщин“, — мысленно закончил Влад тираду. — Зарекалась свинья говно жрать!»

Время пошло. Шаги, моторы, голоса смолкли, наступило пятиминутное затишье. За всеми окнами было не углядеть: не исключено, спецназовцы (или кто там?) перемахнули через забор с обратной стороны и поджидали у гаража. Через пять минут они бросят в окно газовую шашку и возьмут его тепленьким, в слезах и соплях. Знакомые варианты, игранные!

Влад сорвал с себя куртку, швырнул китайцу:

— Одеваться! Шнелль! Как тебя там?.. Китаец попятился, замотал головой:

— By одеваться нет?.. By одеваться…

— Ну?! — направленный ствол возымел действие. Путаясь в рукавах, китаец надел-таки куртку; Влад собственноручно напялил ему на нос свои очки: — Добежишь до машины, понял?! Быстро беги! Заведешь, подгонишь к крыльцу и откроешь дверцу!

— Не понял, не понял! — клятвенно заверил китаец.

Влад схватил его за воротник, подтащил к двери. На машину он, конечно, не рассчитывал — китаец скорее всего и водить-то не умел: маневр должен был отвлечь внимание снайперов секунд на пятьдесят, и тогда…

— Пригнись — и бегом! Бегом, холуй, слышь?! — прошипел он китайцу на ухо и, не дожидаясь ответа, толкнул ногой дверь.

Как он и ожидал, китаец понимал больше, чем хотел показать: почему-то положив ладони на затылок, пригнулся и опрометью бросился к «Мерседесу». Результатов «эксперимента» Влад дожидаться не стал, рванул створы окна, выходившего на реку. С улицы что-то кричали, но разбирать было недосуг. Он поставил ногу на подоконник и, с силой оттолкнувшись, прыгнул на траву головой вперед. Двух кувырков хватило, чтобы оказаться возле густого кустарника вдоль забора.

Здесь его и застал взрыв — сильный взрыв, от которого вздрогнула земля и горячая тугая волна ударила по перепонкам. Еще не сообразив, в чем дело, Влад упал, перекатился и втиснулся между кустами и изгородью. Из укрытия видел: на том месте, где стоял «Мерседес», вздыбилась земля, и обломки машины, падая с небес, грохотали о дворовые постройки. Еще через несколько секунд отовсюду послышались команды, крик, с забора посыпались, хлынули в ворота люди в камуфляже и бронежилетах.

«Сволочь! — понял Влад замысел Зарицкого. — Чисто „гэбэшная“ работа. Покатался бы я на „Мерседесе“!.. Никто бы тогда не доказал, что не я укоцал старика…»

Не оглядываясь, он пополз на четвереньках вниз, к реке. У самого берега, где дощатая изгородь заканчивалась и к столбам была приколочена металлическая сетка, выбил ногой широкую доску, вылез наружу. Позади на пригорке стояла «Волга», возле нее никого не было, однако возвращаться Влад не стал — спустился к реке и, войдя в воду, поплыл на противоположный берег, отделенный от города лесным массивом.


27

<p>27</p>

Весть о смерти Панича распространилась со скоростью звука. Бойня во дворе его дома дала пищу для размышлений и кривотолков одним, обрубила опасные связи других, но в целом город замер, не то напуганный взрывом, не то — в ожидании больших перемен.

Полковник Зарицкий проснулся знаменитым, что никак не входило в его планы, но утренние газеты наперебой галдели о слаженной работе оперативников УВД и УФСБ под его руководством, благодаря которому «удалось в считанные дни покончить с одной из самых опасных и кровавых ОПГ на Урале».

Пока газетчики пребывали в эйфории от обилия сенсационных материалов, Кормухин и Рутберг засекретили материалы следствия; не считаясь с усталостью, они торопили экспертов (звонки и депеши из Москвы, продиктованные кем-то влиятельным без имени и должности, заставляли «ковать железо, пока горячо»), понимая, что успех операции эфемерен, что смерть Панича — отнюдь не следствие мафиозной разборки, а чья-то воля, и, может быть, именно сейчас все и начнется. Рокировка была очевидной — одна финансово-промышленная группа сменяла другую, и та и другая далеки от непосредственного участия в перестрелках, и скорее всего никто из подлинных их представителей отродясь не бывал в Краснодольске. И даже сам Мещанинов, по всему, был лишь инструментом в умных руках жаждущих власти, денег или реванша политиков, а Краснодольск — одним из десятков или, может быть, сотен городов, в которых они собирались утвердиться.

Кормухин ничего не принимал на веру, скрытничал, увиливал от прямых ответов на вопросы журналистов и прокурора. На следующий вечер после провалившейся операции по аресту Мехова они с Рутбергом созвали оперативное совещание: полученные к этому времени заключения экспертов далеко не обещали скорой развязки и привносили в ход следствия существенные коррективы.

— Кто застрелил телохранителя Панича Магнолина в доме Мехова?

— Мехов же и застрелил, — уверенно сказал Зарицкий.

— А потом приковал наручниками?.. Или, по-вашему, вначале приковал, а потом застрелил? Зачем?.. И что делал Монгол в его доме?

На совещание были приглашены Судьин, Ковров и городской прокурор.

— Это как раз понятно, Панич послал его убить Мехова, сказал Ковров, не отрываясь от папки с протоколами. — Он спас дочь Мещанинова, а возможно, и его самого…

— Ну да! — перебил его Зарицкий, — сейчас вы еще из бандита героя станете делать! Давайте называть вещи своими именами.

— Давайте не вешать ярлыки раньше времени, — строго сказал Кормухин, — и следовать логике. Мехов возвращается домой от Мещанинова и застает у себя Монгола. Оставим пока эти наручники. Из рапорта полковника Зарицкого следует, что в результате этой встречи Монгол оказался мертвым.

— Это очевидный факт, — хмыкнул Зарицкий.

— Нет, это не факт. Еще не факт. Это вы написали в рапорте. А в заключении эксперта написано, что смерть Панича наступила раньше, чем смерть Монгола. Как это объяснить?

— Вам надо — вы и объясняйте. Мое дело задержать.

— Что-то вы не очень справились со своим делом, — усмехнулся прокурор.

— Не лезь в бутылку, Игнатий Алексеич, — раздраженно посоветовал Судьин. — Есть заключение, надо разобраться.

Рутберг был само спокойствие:

— Из того, что вы рассказали, следует, что Мехов застрелил Монгола, затем поехал к Паничу. А не наоборот. Оба убиты выстрелами в голову, оба — из пистолета «Макаров». — Он вынул из папки листок: — Вот заключение баллистов: из того же пистолета, из которого был произведен контрольный выстрел в голову Земцова. Его тоже убил Мехов, по-вашему?

Зарицкий был в замешательстве. Лоб его увлажнился, краска отхлынула от лица.

— Почему бы и нет? — предположил он.

— Нет, полковник. И не только потому, что Земцов был его другом. Если бы не убийство Земцова, он не пришел бы к Мещанинову с осмием, и события развивались бы совершенно по иному сценарию.

— Насколько я могу доверять собственным глазам, Мехов взлетел на воздух в машине Панича, пытаясь бежать во время задержания.

— Тогда проверьтесь у окулиста, — с нескрываемым торжеством сказал Кормухин. — Вот заключение судебно-медицинского эксперта: в машине Панича взорвался гражданин китайского происхождения, как удалось установить, нелегально проживавший в России Хан Ван By.

Об этом не знал еще никто, заключение принесли за час до совещания, и на какое-то время в кабинете прокурора воцарилась тишина.

— Хотя в кармане куртки, в которую был одет китаец, найдено удостоверение на право управления автомобилем, принадлежавшее Мехову.

— Что же получается… Мехов жив?! — спросил генерал Ковров.

— Получается — жив. И представляет серьезную опасность. Как нам известно из показаний господина Камая, он намерен мстить за смерть своего друга — Александра Земцова. Уж не знаю, как вас, Игнатий Алексеевич, угораздило принять его за китайца, но операцию с задержанием вы с блеском провалили, и теперь под угрозой жизнь важного — быть может, самого важного — свидетеля: убийцы Земцова.

Зарицкий был подавлен. Его молчание было истолковано как признание вины.

— Надо понимать, от руководства опергруппой я отстранен? — исподлобья оглядев присутствующих, спросил он упавшим голосом.

Все понимали, что после «блестящего» провала в составе бригады его не оставят. Но Кормухин, коротко переглянувшись с Рутбергом, неожиданно уклонился от скорого решения:

— Ну почему же… — неопределенно пожав плечами, принялся он собирать со стола бумаги и раскладывать их в прозрачные пластиковые папочки с наклеенными желтыми полосками шифров, литер и номеров. — Надо продолжать поиск, Игнатий Алексеевич.

— Конечно, — не замедлил воспользоваться случаем поддержать заместителя Судьин. — Ишь ты, «отстранен»!.. А преступника кто должен задерживать? Пушкин?

На пошлую шутку никто не отреагировал, хотя Кормухин не был уверен в том, что участники совещания знают, кто такой Пушкин.

— На сегодня все свободны, — буркнул он и первым покинул прокурорский кабинет.

Через полчаса они с Рутбергом сидели в облюбованной ими кофейне, полутемной и тесной, оборудованной в латвийском стиле.

— Может, зря огласили заключения? — обжигая губы, отпил глоток «двойного» кофе из глиняной чашечки Рутберг.

Кормухин посмотрел на часы.

— Дело сделано, Илья. — Следователи уже давно, незаметно друг для друга перешли на «ты». — Мы не знаем, что у него на уме, но если вычислили правильно — огласка должна его насторожить.

Рутберг улыбнулся:

— Неплохая «наживка» — полковник ФСБ?

В кофейню вошел Лукин, от самой двери виновато развел руками: со времени, когда ему позвонил Кормухин, прошло уже сорок минут.

— Виноват, — сел на массивный ореховый стул, оставленный для него в самом углу, — задержался. Мещанинов все порывается поехать набить Вершкову морду. Насилу отговорил.

Следователи заулыбались. Рутберг направился к стойке за третьей чашкой кофе.

— Ты ребят для СБ подобрал? — спросил Кормухин, закурив.

— Почти. Отдел информации укомплектован, не хватает людей в личной охране сотрудников, но телефонная договоренность с одним парнем в Москве есть, обещал через пару дней прилететь.

— Сколько их у тебя на сегодня в наличии?

— Шестеро.

— Транспорт?

— Две машины и «Волга» Мещанинова, если что. Послезавтра выйдет из ремонта «Ауди-100» Кожухова.

— Значит, две. «Волга» Мещанинова не в счет. Не густо. Рутберг поставил перед Лукиным кофе и блюдце с пирожным.

— Это еще зачем? — удивился Лукин. — Спасибо, конечно…

— Ешь, Кондрат. Мы запросили твое досье в МУРе, там в графе «Особые приметы» написано: «Любит сладкое».

Лукин рассмеялся:

— Это не в «Особых приметах», гражданин следователь, а в «Достоинствах». Любит сладкое — значит, не алкаш.

— Да? Не знал. Тогда мы с Леонидом алкаши, получается.

— К делу, балагуры, — докурив, негромко заговорил Кормухин. — Ты со своими ребятами «наружку» организовать сможешь?

— Запросто. Все профи — о чем речь!

— Речь о том, что, если вас засекут — будет большой скандал.

— Заинтригован. Дальше!

— Компьютер выдал в списках акционеров «Цветмета» полковника Зарицкого…

— И что? Общество-то не закрытое? Купил акции, может, ваучер вложил? «Цветмет» не прогорит.

— Так-то оно так, — согласился Кормухин. — Как бы тебе объяснить, чтобы покороче… В общем, дело намечается говнистое: есть у нас небезосновательное подозрение, что Зарицкий связан с людьми, которые делали «крышу» Паничу. Более того. По всем нашим расчетам получается, что никто, кроме него, не мог убрать старика. А значит, и Земцов — его дело, и за Кожуховым он охотился. Кто там с ним еще, мне неизвестно. Может, сам Судьин. А времени разбираться нет: Мехов на свободе…

— Как?!

— Да вот так! Либо Зарицкий выпустил его как сообщника, а вместо него взорвал китайца, либо Мехов удрал и попытается Зарицкого убить. Если мы правильно понимаем ситуацию, в планы Зарицкого тоже не входит оставлять Мехова в живых.

— Ни фига себе… «пирожное с кофе»! — изумился Лукин.

— Что от тебя требуется, Кондрат. Нужно организовать за Зарицким наблюдение. Если сумеете — с видео— и аудио-, скрытым, разумеется. Но учти: в случае чего — я тебя не привлекал. Прямых улик у меня нет, прокурор, как я понял, ссориться с УФСБ не хочет и без согласования с Судьиным санкции не даст. Во всяком случае, оснований у нас недостаточно.

Лукин задумался.

— Н-да-с, ситуация, — помешал сахар в чашке.

— Во всей этой бодяге есть еще более противная закавыка, — добавил Рутберг. — Кому-то очень хочется представить инцидент в Беларуси как «происки российских спецслужб». До сих пор мы были уверены, что трупы рэкетиров и таможенника — обыкновенная бандитская разборка. Но если Зарицкий окажется причастным…

— Если он окажется причастным, дело из уголовных может перейти в разряд политических, особенно в сложившейся сегодня ситуации с союзом Беларуси и России, — закончил за него Кормухин. — Он, Зарицкий то есть, и представляет эти самые «спецслужбы», понимаешь? Даже если это обыкновенный рэкет — фигурирует полковник ФСБ.

— Сейчас я соберу людей, — посмотрел на часы Лукин, но все же пирожное решил не оставлять. — Там генеральный захандрил, — сказал уже с набитым ртом.

— Я к нему съезжу, — пообещал Кормухин. — Но вот что, Кондратий Лукич: упаси Бог тебе и твоим ребятам пытаться задерживать Зарицкого или Мехова. Только наблюдение! Дело не в том, что Мехов опасен, а Зарицкий хоть и не каратист, но пушка при нем. Оба нам нужны живыми. Жи-вы-ми!.. Предупреди всех. Держи постоянную связь с Ильей Ефимовичем, он будет в управлении. Ты, Илья, договорись с Ковровым, чтобы выделил в твое распоряжение группу немедленного реагирования. Как только поступит сигнал от Лукина — поднимай всех!..

* * *

Усилиями подразделений силовых ведомств и военного гарнизона город был блокирован. Переодетые в штатское сотрудники милиции не выпускали из поля зрения вокзал, аэропорт, главпочтамт, дежурили на улицах, держали под наблюдением дом Земцовых, в доме Влада была оставлена засада, хотя его появление там было маловероятным.

Возмущенный до глубины души подлостью Вершкова, Мещанинов не нашел в себе сил поехать к мэру. Лена и Димка были уже в безопасности, благополучно добрались до Москвы и теперь находились под охраной, организованной там по звонку Лукина.

— Арестовать сукина сына! — расхаживая по комнате, говорил Мещанинов Кормухину, наведавшемуся к нему в десятом часу вечера.

Хотя «сукиных сыновей» в этом деле было более чем достаточно, следователь понимал, что он имеет в виду экономиста.

— За что, Николай Иванович? — с добродушием Санта-Клауса спросил он, запивая чаем тертую морошку. — За разговор по телефону с Паничем?.. В нем не содержится состава преступления. А вот нарушение тайны телефонных переговоров согласно статье 135 Уголовного кодекса карается исправительными работами. Кто позволил устанавливать подслушивающее устройство в его машине?

— В вас говорит функционер, — не унимался Мещанинов. — Но по-человечески-то вы согласны с тем, что Вершков — отпетый негодяй? Ведь они собирались похитить моих дочь и внука!

— Не доказано.

— «Доказано — не доказано»!.. Зачем?! Чего они от меня хотели?!

— Хотели сделать вас своим союзником. Не мытьем, так катаньем, хотя надеялись, конечно, что вы с ними подружитесь. Там ведь были ваши старые добрые друзья, не правда ли? Зуров, Вершков, Иевлев, работавший инструктором в вашем отделе. Выпили бы, посидели, познакомились с остальными. С ветераном и инвалидом труда Паничем, — лукаво улыбнулся Кормухин. — А там, глядишь, и клюнули бы на их обещания поддержки, помощи. Ничего криминального на первый взгляд они вам предлагать не собирались. Ну, подписали бы разрешение на продажу металла вполне официальным торговым партнерам, законно зарегистрированным фирмам типа этого «Перигея». С благими, конечно, намерениями, руководствуясь интересами многотысячного коллектива акционеров. Причем, смею вас заверить, на очень выгодных для «Краснодольскцветмета» условиях.

— А если бы не подписал?..

— Ну, во-первых, там был ваш советник и хороший специалист по экономическим проблемам Вершков, он бы элементарно доказал вам, что подписывать нужно. Потом бы, правда, выяснилось, что деньги фирмы не перечислили, а металл ушел в неизвестном направлении, потому что и фирм таких не существует. Но это — потом. И вы бы оказались по уши в дерьме, извините: подпись-то ваша? Вам как руководителю предприятия «оборонки» разрешено подписывать такие бумаги на отпуск металла? И оказались бы у них в лапах, как, похоже, оказался Кожухов. К тому же — деньги, Николай Иванович. Все они убеждены в том, что если человек «не продается», значит — ему просто мало предложили. Вы были бы очень богатым человеком.

— Я и так богатый человек, — грустно усмехнулся Мещанинов. — Ленка-то моя при чем? Не окажись этот Мехов порядочным человеком…

— Ну, насчет его порядочности вы поторопились! — категорично заверил его Кормухин. — Мехов замешан в их делах по уши. По нашим предварительным данным, именно он осуществлял карательную акцию в отношении таможенника Шепило. А откуда у него ампула с осмием, вы не задумывались?.. Мехов прошел выучку у известного в свое время бандита Артура Ашотова по кличке Пантера, погибшего в перестрелке с чеченцами у ресторана «Лазания» в Москве год тому назад. Мехов — отличный спортсмен, чемпион по рукопашному бою, стреляет без промаха, зол, находчив, безжалостен. У нас такие проходят с грифом «при задержании особо опасен». В свое время побывал в колонии для малолетних преступников. У меня такое подозрение, что драка на Говорухинском проспекте, в которой пострадала ваша дочь, была не более чем инсценировкой.

Мещанинов устало опустился в кресло. Мысль, высказанная Кормухиным о неслучайной встрече Мехова с Леной, уже посещала его и, было похоже, имела основания.

— Я сегодня разговаривал с господином Камаем и директором его службы безопасности Соловьевым, кстати, в прошлом оперативником МУРа, задерживавшим Панича. По тому, что они мне рассказывали, Мехов узнал о причастности Панича к убийству его друга Земцова, а также к давней истории с его отцом Михаилом Меховым, отбывавшим наказание в одной исправительной колонии с Паничем в 1972 году и спровоцированным Паничем на побег, в результате которого он и погиб. Владислав Мехов вовремя почувствовал, чем кончится его карьера карателя в команде Панича. Не знаю, было ли ему известно, что Панич щедро оплачивал его победы на соревнованиях, во всяком случае, тренер Мехова Ганнушкин Виктор Павлович располагает такими сведениями. Но то, что Мехов получал деньги в валюте — и немалые — за свое участие в бандитских акциях, это точно: в его доме мы нашли несколько тайников, где он хранил оружие — пистолет «вальтер», боеприпасы — и двадцать четыре тысячи долларов. Неплохо для охранника? Даже с учетом участия в закрытых боях в ночных спортклубах. Так что, думаю, дело тут вовсе не в мести за друга — это красивый романтический жест, прикрывающий его криминальную деятельность. Смею вас заверить, я немало повидал бандитов на своем веку. Власть, деньги, женщины, наркотики — вот все, чем они руководствуются в своей жизни. А месть за друга — это что-то из грузинского эпоса. — Он замолчал, налил себе еще чаю, положил в розетку морошки. — Прекрасный чай! Какой-то особый сорт?

— Грузинский. Приготовлен по еврейскому рецепту.

— Поделитесь?

— Только на смертном одре, Леонид Григорьич: секрет фирмы. Кормухин рассмеялся, но Мещанинову было не до смеха, глаза его оставались грустными.

— Жаль, — тяжело вздохнул он. — Звонила Лена, просила помочь ему.

— Помочь ему может только он сам — явка с повинной и все такое прочее. А чтобы вас не угнетала жалость, могу рассказать с точностью до одной десятой, чем бы все кончилось для вас, если бы шло по плану Панича. Положим, вы бы не вступили в альянс со своими старыми друзьями…

— Жигаловские волки им друзья! — выпалил Мещанинов. — Кто они такие-то, что их объединяет?

Кормухин выдержал паузу, покачал головой: события последних дней явно сказались на нервной системе Мещанинова.

— Очень много вопросов, Николай Иванович. Давайте по порядку. Вы спросили, при чем тут ваша дочь?.. Очень просто! Ее бы спрятали — тот же Мехов по приказу Панича, — а вам бы позвонили, разыграли киднэппинг по-чеченски, запросив с вас такую сумму, о которой вы не читали в криминальных романах. Тогда эти «друзья жигаловских волков» предложили бы вам свою помощь. И уж тут-то, чтобы сохранить жизнь дочери и внука, вы бы от нее не отказались. А что касается того, кто они такие… Акционеры они, да и все. Просто ак-ци-о-не-ры. Ясно?! Вижу, не совсем. На долю ограниченного количества лиц, которое составляет их компанию, приходится двадцать пять процентов акций. Надеюсь, не нужно объяснять, много это или мало, при том, что пятьдесят один процент — у государства. Так что на долю остальных, возглавляемых так называемым Советом директоров, приходится меньшинство — двадцать четыре, и, таким образом, трудовой коллектив с вами во главе на деле ничего не решает. И как бы вы ни хотели, диктовать условия и делить прибыли будут они. Очень простая арифметика, ею сейчас пользуется вся верхушка отечественного бизнеса.

— Прибыли-то нет, — усмехнулся Мещанинов.

— А-а! — воскликнул Кормухин. — Вот тут и зарыта собака!.. Вот это-то и составляло главную трудность в работе правительственной комиссии и тормозило следствие. А дело все оказалось в том, что прибыль-то приносит отнюдь не добыча цветных и редкоземельных металлов, как несчастным обманутым владельцам двадцати четырех процентов акций. Прибыль этой «финансово-промышленно-бандитской группировке» приносит Уральск-12, где они разместили свои подпольные предприятия — вдали от людских глаз и правоохранительных органов. Причем прибыль астрономическую, такую, что хватает и мэру, и начальнику управления торговли, поставляющему продукты питания и товары первой необходимости в Уральск-12, и московским покровителям, и чиновникам, от которых зависит обеспечение секретности, кадры, сбыт продукции, о характере которой пока можно лишь догадываться. Но не будем забегать вперед, до Уральска-12 мы еще доберемся. Если, конечно, нам не воспрепятствуют на самом высоком уровне — черт его знает, кто на самом деле стоит за всем этим. Согласитесь, придумано лихо, афера века! — люди, согласившиеся работать в условиях длительного воздействия радиации, фактически смертники, едва ли где-то числятся; продукция не может быть учтена, а значит, не облагается налогами. Один сбыт тянет на сумасшедшую сумму: расходы на транспорт, подкуп таможенников и так далее. Но даже при этом такое производство выгодно.

— А Панич? Он что, тоже был… акционером?

— Панич?.. Ну, не-ет! Панич — вор-рецидивист с таким прошлым, что закачаешься. Один из последних «могикан», двадцать четыре года отсидки! Масштаб! Когда-то гремел на весь нерушимый Союз, ваш покорный слуга, еще будучи замначальника Главного управления угрозыска, имел честь защелкнуть на его волосатых руках «золотые» браслеты. Именно такой человек — умный, хитрющий и при этом не тщеславный, умевший держать язык за зубами — и был нужен тем, кто заправляет региональным оплотом криминального бизнеса.

— Уголовник?.. Зачем?..

— Как это — зачем? — удивился Кормухин непонятливости хозяина. — Затем, чтобы осуществлять нелегальное руководство, обеспечивать кадры, охрану, содержать карательную команду из таких, как ваш Мехов, но главное — в случае чего можно все списать на происки мафии, на оргпреступные группировки, как у нас всегда делается. Видите ли, Николай Иванович, по сравнению с мощными государственными службами все эти банды и бандочки — сущая чепуха, разнести их в пух и прах ничего не стоит, но они выгодны тем, кто заправляет бизнесом, их не убывает, потому что их специально культивируют, разводят «сильные мира сего». Такова главная особенность сегодняшней криминогенной ситуации, что поделаешь. Смею вас заверить, если мы разбомбим всю эту структуру, в газетах вы не найдете ни фамилий депутатов, ни должностей в правительстве — всему виной окажутся Панич, Кожухов, Монгол, Губарь, Медведь — заметьте, все уже мертвые! — они будут названы «ядром „уральской“ преступной группировки». И все! А с мертвых какой спрос?

— Почему «если», Леонид Григорьевич? Разве вы не собираетесь довести это дело до конца?

Кормухин почти наверняка знал, что он задаст этот вопрос — наивный вопрос человека, воспитанного в лучших традициях советского времени.

— До какого «конца», Николай Иванович, до своего? — пошутил он. И серьезно добавил: — До тех пор, пока мне не велят остановиться. Подготовлю материалы на того, кого в этот раз собираются «сдать». Я не теленок, бодаться с дубом не собираюсь. Вы не хуже меня знаете, что бывает с теми, кто выезжает за линию «стоп».

Зазвонил телефон…


28

<p>28</p>

Зарицкий снял трубку.

— Полковник Зарицкий у аппарата.

Такая формулировка ответа — казенная, устаревшая, откуда-то со времен гражданской войны — ему нравилась; она делала его значимее в собственных глазах, хотя бы потому, что так, кроме него, никто не отвечал.

— Полковник Зарицкий…

— Рядовой Мехов, — насмешливо отрекомендовался абонент.

Полковник почувствовал, как сердце подпрыгнуло и нырнуло куда-то в область желудка, а ноги тут же занемели.

— Где ты?.. — машинально спросил он, понизив голос, будто бы они состояли в сговоре. И тут же понял всю нелепость своего вопроса.

— Я у тебя за спиной, — ответил Мехов. — Я твоя тень, полковник.

Зарицкий молчал. Он знал, что Мехов позвонит ему — знал с той секунды, когда Кормухин доложил о результатах экспертизы. Если бы поставил телефон на прослушивание — сейчас могли бы засечь, откуда звонок, но он не был уверен, что Мехов не сболтнет лишнего, и телефон не прослушивался.

— Что тебе нужно?

— То же, что и тебе. Попытай счастья — может, вторая попытка избавиться от меня окажется успешной.

Зарицкому не терпелось растереть этого сопляка в порошок; если бы могли подействовать угрозы, он пообещал бы ему участь его дружка. Но он молчал, скрипя зубами от бессильной злобы.

— Жду тебя в час на Серебрянском ЖБК. В том месте, где ты убил Земцова.

Трубку Мехов почему-то не вешал (ждал, что он станет отрицать обвинение?).

— Я тебя понял, — вымолвил Зарицкий с угрозой.

— Ты не все понял, полковник. Приедешь один. В своей машине. Привезешь кого-нибудь с собой — я снова стану твоей тенью.

Связь оборвалась. В комнату вошел Баранов — один из телохранителей, которых он теперь повсюду таскал за собой. Баранова прислал Салыков с деньгами для Медведя и разрешил оставить при себе.

— Он? — спросил Баранов, протерев заспанные глаза.

Зарицкий кивнул, подошел к бару. Полстакана водки должны были подействовать как лекарство от страха. У страха были основания: Мехову нечего терять, к тому же на его стороне молодость и сила.

— Позови Кускова, — Зарицкий выдохнул и стукнул донышком стакана о полированную крышку бара.

Жену он накануне проводил на курорт, хотели ехать вдвоем, но ситуация осложнилась провалом операции по задержанию Мехова, и стало очевидно, что в отпуск вырваться не удастся: под угрозой была, как минимум, карьера.

Кусков дежурил в парадном. На то, чтобы одеться и позвать его, Баранову потребовалась минута. Оба телохранителя были натасканные, по многу лет отработали на «оперативке», Зарицкий был с ними щедр, понимая, что они теперь — его последний оплот.

— Сядьте, — кивнул он на диван. Сам Зарицкий сидел на неубранной постели, в трусах и майке, взлохмаченный, с догорающей сигаретой в длинных желтых пальцах, и смотрел в пол. — Кажется, пришло время собирать камни. Он будет ждать меня на Серебрянском комбинате.

Телохранители довольно заулыбались.

— Знакомая местность, — сказал Кусков. — Когда?

— В час.

Часы на стене показывали двадцать три сорок. Круглая зеркальная бляха маятника противно билась о стенки деревянного корпуса, неумолимо отсчитывая секунды.

— Что молчите? — сорвался Зарицкий. — Время работает против нас!

— Против нас? — удивленно переспросил Баранов. — Это против него оно работает, сам в петлю лезет, дурак!

— Не такой уж он дурак, как тебе бы хотелось.

— Откуда он мог звонить? — вслух подумал Кусков. — Там на пять верст ни одного телефона.

— Откуда угодно! За полтора часа он может проехать сто километров, — Зарицкий схватил со спинки стула брюки и стал одеваться. — Но в городе его наверняка нет: он знает, что его ищут, так что по городу ехать не рискнет. А за город оттуда только одна дорога — Свердловский тракт. И к ЖБК не так уж много подъездов.

— Поворот к берегу он держит под наблюдением.

— Думаешь, он один?

— Один, — ответил за Кускова Зарицкий. — Я его уже понял. Сидит на крыше цеха обжига — оттуда видны все дороги. Говорит по сотовому телефону. Если увидит вторую машину — уйдет; кто-то еще выйдет из моей — то же самое. Поэтому сделаем так… Кусков! Возьмешь винтарь, я высажу тебя возле комбикормового завода, поднимешься на башню хранилища — только быстро! — оттуда все как на ладони…

— Он может потребовать войти вовнутрь, — покачал головой Баранов. — А может пальнуть из темноты — вы и дойти не успеете.

Зарицкий с помощью Кускова застегнул на себе американский бронежилет, способный обеспечить защиту от винтовочной пули 7,62.

— Для этого не нужно было предупреждать меня по телефону. Собирается проделать со мной то, что мы проделали с Земцовым… мститель хренов!

— Не слишком ли сложно в его ситуации?

— Как раз в его — не слишком. Ему надо на меня следствие навести.

— За убийство полковника безопасности…

Зарицкий щелкнул обоймой, спрятал пистолет в наплечную кобуру, рацию — в специальный кармашек в жилете.

— Э, брось, — снял пиджак с вешалки, — он знает обо мне не только как о полковнике безопасности. К тому же наверняка рассчитывает потом исчезнуть и перекантоваться в тайге, покуда Кормухин с этим жидом разберутся. — Он бросил Баранову ключи от машины и гаража: — Подгони к подъезду.

Баранов ушел. Зарицкий достал из оружейного сейфа карабин СКС, приладил лазерный прицел.

— Не проще ли обложить его силами опергруппы? — сделал еще одну попытку отговорить его от опасной затеи Кусков. — Предложить сдаться в обмен на жизнь, выманить и…

— Уже предлагали! — раздраженно отрезал Зарицкий. — И потом, он наверняка учел, что мы оцепим комбинат. Хватит! Мне не нравится, когда кто-то стоит за моей спиной!

Баранов пересек детскую площадку, чуть подсвеченную окнами дома, открыл тяжелые железные ворота и выгнал «Волгу» из гаража. Наметанный глаз остановился на приборном щитке — бензина едва ли четверть бака. Оставив мотор включенным, он вернулся в гараж, поискал канистру. Чья-то тень мелькнула в проеме, он резко обернулся и в ту же секунду получил нокаутирующий удар в голову…

Кто-то сидел на нем верхом, сомкнув пальцы на его горле; включенные подфарники «Волги» были единственным источником света, черный силуэт нависшего над ним человека ни о чем не говорил, но Баранов и без того все понял.

— Кто еще в квартире? — спросил Мехов.

— Зарицкий…

— Еще?!

— Телохранитель… Кусков…

— Один?! — Да!..

— Отдыхай! — Влад наотмашь ударил его костяшками пальцев в висок. Баранов потух, еще через секунду его бесчувственное тело рухнуло в ремонтную яму.

Влад быстро запер гараж и огляделся. Никого. Только в одном из темных окон на первом этаже шевельнулась занавеска, но даже если какой-то полуночник и смотрел в окно, то едва ли мог заметить подмену в темноте двора. Да Влад и не думал об этом. Он вообще ни о чем не думал: после взрыва во дворе Панича возврата в прошлое уже не было, а загадывать наперед — плохая примета.

Он сел в машину, обогнув квартал, выехал на улицу и остановился у парадного. Посигналив, выключил двигатель и, не забыв прихватить ключи, вбежал в подъезд. Хотел выкрутить лампочку, тускло освещавшую площадку, но не успел — вверху хлопнула дверь, послышались шаги.

«Они!» — понял Влад и встал за дверь, отделявшую коридор от лестницы.

На рукопашную схватку с двумя вооруженными гэбэшниками он рассчитывать не стал — те наверняка принялись бы в него палить из всех стволов. Как только шедший впереди телохранитель оказался к нему спиной, Влад сильно ударил дверью Зариц-кого, и тот, отлетев на пару метров, упал на ступеньки; выстрел из пистолета с глушителем, которым в свое время не успел воспользоваться Губарь, прозвучал не громче пробки от шампанского, и пуля опрокинула Кускова навзничь — он не успел даже повернуться.

— Тихо! — приказал Влад, рванув Зарицкого за лацканы пиджака. «ПМ» перекочевал в его карман. — За ноги бери, живо! Живо, полковник, не то я положу тебя рядом.

Они подтащили телохранителя к машине, Влад отпер багажник… Пуля угодила Кускову в спину, капли крови, поблескивавшие в свете фонаря, обозначили короткий путь от подъезда через тротуар. Крышку багажника пришлось прижать — мешала «запаска».

— Неплохо ты подготовился к нашей встрече, — повертел в руках тяжелый «СКС» с диковинным прицелом Влад. — В машину! За руль!

Он бросил Зарицкому ключи — жестом, в точности воспроизводящем тот, которым это проделал Зарицкий, приказав Баранову подогнать машину всего несколько минут назад. Ключи упали на тротуар в пяти сантиметрах от решетки водостока, Зарицкий хотел подтолкнуть их в щель, но ствол карабина ткнулся ему в бок:

— Не шали, полковник. Поехали!

Влад сел сзади, положив неудобный здесь карабин на сиденье, взвел курок ставшей привычной «кобры»:

— На «триста восьмидесятый» к Северному! — приказал, когда Зарицкий наконец вставил ключ в зажигание.

— К-куда?!

— Выедем за город — вызовешь «вертушку». А теперь включи рацию на кодовую частоту операции «Перехват» или как вы ее там обозвали… и — вперед!

Прострелив улицу дальним светом фар, «Волга» неуверенно стала набирать скорость.

Едва она исчезла за выступавшей оградой парка отдыха, к подъезду подкатили «Жигули», из салона одновременно выбежали трое.

— Кровь, Кондратий Лукич! — присев на тротуаре, посветил карманным фонариком один из сотрудников новой службы безопасности. — Точно, кровь!.. Я же говорил: труп волокут!

— Ну, труп или не труп… Могли и нос разбить, — проворчал Лукин.

— Есть гильза! — крикнул из подъезда третий. — Здесь стреляли — вон, лужа в углу!..

Внезапно отворилось окно на первом этаже, и пожилая женщина в наброшенном поверх ночной рубахи пледе, очевидно, стараясь быть услышанной в самом Управлении внутренних дел, надсадно прокричала:

— Вот я вам щас покажу, фулюганы! Я щас милицию позову, отморозки, опойки проклятые! Спать людям не даете, ироды!..

Сразу в нескольких окнах погас свет.

— Не нужно так кричать, бабуля, — примирительно сказал Лукин, — соседей разбудите. А милицию мы сейчас сами вызовем, не беспокойтесь!.. Давай, Сережа, звони Рутбергу, пусть немедленно поднимает всех. Сообщи, что они направляются в сторону Заводского района.

— Ясно!

— Костя, поднимемся-ка в квартиру на всякий случай, — бросил Лукин и побежал, перепрыгивая через три ступеньки, по лестнице.

— Илья Ефимович, — докладывал Рутбергу Сергей Аржанов, — есть!.. В двенадцать семнадцать отъехали от дома… Да, вдвоем: Зарицкий и Мехов… Направьте сюда опергруппу, похоже, они кого-то убили. Труп увезли с собой в багажнике, есть гильза и кровь…

Подняв по тревоге все подразделения, задействованные в операции, Рутберг позвонил Кормухину:

— Ты оказался прав, Леонид. И Зарицкий, и Мехов — одного поля ягоды. Так что тогда во дворе Панича полковник выпустил Мехова умышленно — думал, не опознают китайца, тротила не пожалел…

— Чего же ты хочешь, Илья? Одно слово — бандиты!

Сразу за Индустриальной площадью стоял милицейский «УАЗ»; двое милиционеров в оранжевых бронежилетах, с автоматами на изготовку, останавливали машины. Издалека был виден светящийся полосатый жезл.

— Останови, — услышал Зарицкий. Его затылка коснулся ствол.

Он подъехал к «УАЗу», остановился.

— Старший наряда Шинкарев, — лениво представился офицер. — Ваши документы!

Зарицкий протянул ему удостоверение:

— Как обстановка, старлей? — спросил через губу. Офицер посветил фонариком на документ, немедленно вернул и, подтянувшись, козырнул:

— Готовность номер один, товарищ полковник! Пока все спокойно.

«Внимание, всем постам!.. — сработали рации в салоне „Волги“ и на ремне старлея. — Приказываю задержать автомобиль „Волга“ ГАЗ-31…»

— Трогай! — сдавленным голосом приказал Влад. Машина, взвизгнув покрышками, сорвалась с места. «…номер 05-06 черного цвета. При задержании соблюдать предельную осторожность, в машине находятся вооруженные преступники!.. Всем постам!..»

Сзади раздались трели свистков, елочной хлопушкой бахнул предупредительный выстрел, все потонуло в вое сирен.

«…автомобиль „Волга“ черного цвета, номер 05-06 направляется на запад по Свердловскому шоссе через Заводской район. Повторяю: преступники вооружены!..»

— Вот видишь, полковник, мы теперь с тобой, выходит, заодно — обоих под одну гребенку, — усмехнулся Влад. — Если стрелка спидометра упадет ниже «ста двадцати» — одним преступником станет меньше до задержания! Понял?

«…Первый, я Седьмой, „Волга“ проехала Индустриальную площадь, преследую по Говорухинскому в направлении ЖВК!..» — истошно вопил в микрофон Шинкарев.

— На Артемовской сворачивай на мост! — потребовал Влад.

— Слушай, Мехов, не дури, а? Все равно ведь не уйдем: город блокирован, на всех перекрестках дорожные патрули!..

— Жми, я сказал!!!

— Да куда «жать»?! — заорал Зарицкий. — Чего ты хочешь?! Влад протянул ему рацию:

— Вызывай вертолет на ближайшую площадку!

— Нету вертолета, дурак!!! Нету-у-у!!!

— Связывайся с «базой»!

— Никакой «базы» нет, понял?! Эвакуировали «базу»! Там, где она была, теперь пожар! Пожар! Тайга горит — и все! Все!!.

Влад растерялся. План, который он, казалось, продумал до деталей, рухнул в одночасье. Если бы Зарицкий вызвал вертолет, то тем самым признал бы свою причастность не только к «базе», но и к Паничу. Теперь же…

К мосту с обеих сторон набережной мчались машины с сиренами. Сворачивать было уже некуда — проскочили последний поворот. Опередив пытавшиеся перекрыть въезд «канарейки», «Волга» вылетела на мост, но на том берегу поперек проезжей части уже стоял громоздкий самосвал, загадочно пульсировавший синим цветом окружавших его «мигалок».

— Что делаем?! — крикнул Зарицкий, когда стало окончательно ясно, что деваться некуда и нужно тормозить.

Влад понял, что не сможет выстрелить в затылок убийце Сани Земцова, да это было уже и бессмысленно. Скорость стала падать. Теперь его задержат как особо опасного преступника, предъявят обвинение в целом ряде убийств, и если даже не расстреляют, свободы он уже не увидит никогда.

Стрелка падала: сто десять… сто пять… сто… девяносто…

Влад подался всем корпусом вперед, перегнулся через плечо Зарицкого и, ухватившись обеими руками за руль, изо всех сил рванул его вправо…

«Волга» проломила деревянные перила моста и на несколько секунд зависла между звездным небом и его отражением в черной воде реки. В эти несколько секунд перед ним пронеслась вся его недолгая, непутевая жизнь, начиная с того момента, когда они с отцом покинули остров Крит и, полные радужных надежд, взяли курс на Сицилию, уповая на силу рук и крепость крыльев из птичьих перьев, скрепленных воском.