Оке Эдвардсон

Зов издалека


Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

<p>Часть 1</p>

Она даже поспала немного — уж очень долго они сидели в машине. Становилось холодно. Мама завела мотор, дала ему поработать и выключила, так и не ответив на ее вопрос.

— Почему его нет? Где он же он, черт его подери? — Голос мамы, обращенный в пространство, заставил ее замолчать.

Кто-то должен прийти и забрать ее. Ее заберут, и они поедут домой. Но никто не приходил. Она не знала, чего ей хотелось больше — остаться с мамой или улечься в постель. Окна запотели, ничего не видно, кроме сполохов от проезжающих машин. Она вытерла окно рукавом свитера и спросила еще раз:

— Почему мы никуда не едем?

На этот раз мама ответила:

— Заткнись!

Больше она и спрашивать не решалась — настолько суров и резок был ответ. За ним последовали ругательства. Ей было все равно — она слышала их много раз и раньше. Она и сама употребляла грубые слова, хотя и знала, что это нехорошо.

Дождь барабанил по крыше машины. От нечего делать она тоже стала постукивать по обивке дверцы, стараясь попасть в ритм дождя.

— Боже мой, — сказала мама уже в который раз. — Оставайся здесь. Мне надо позвонить. — Она открыла дверцу и вышла. — Не вздумай никуда уходить.

Мама кивнула ей из полумрака. Скоро совсем стемнеет.

— Что? Я тебя почти не вижу…

— Куда ты идешь?

— Позвоню из телефонной будки на углу и сразу вернусь. Это быстро.

— А где будка? Я пойду с тобой.

— Ты останешься! — Голос мамы напугал ее.

— Останусь…

Мама хлопнула дверцей так, что ей в лицо полетели брызги дождя.

Потом она долго, как ей показалось, сидела, вслушиваясь в звуки на улице. Наконец раздался стук маминых каблуков — «цок-цок-цок». Но это мог быть кто-то другой — в тумане не разобрать.

Внезапно дверца открылась так резко, что она вздрогнула.

— Никого уже нет, — сказала мама. — О дьявол… Все ушли.

Мама завела мотор, и они поехали.

— Мы едем домой?

— Сделаем кое-что — и домой.

— Я хочу домой.

Мама остановила машину и пересела к ней на заднее сиденье. Лицо ее было мокрым.

— Ты плачешь?

— Нет. Это дождь. Слушай меня внимательно. Мы сейчас поедем в один дом и захватим несколько дяденек. Ты слышишь, что я говорю?

— Захватим дяденек.

— Вот именно. Когда мы подъедем, дяденьки будут бежать. Это такая игра — мы поедем помедленней, а они будут прыгать в машину на ходу. Поняла?

— Будут прыгать на ходу?

— Мы поедем медленно, они будут прыгать в машину, а затем мы опять поедем быстро.

— А потом домой?

— Да. Потом домой.

— Я хочу домой прямо сейчас.

— Мы и поедем домой. Поиграем в игру и поедем.

— А нельзя поиграть утром, когда светло? Глупая игра… Я спать хочу.

— Мы должны поиграть сейчас. Но самое главное — пока мы играем, ты должна лечь на пол. И будешь лежать, пока я не скажу. Поняла?

— Почему?

Мама посмотрела на нее, потом на часы. Она все время поглядывала на часы. Как она их видит? В машине же совсем темно…

— Потому что другие дяди, которые с нами не играют, могут тоже запрыгнуть в машину и тебя ушибить. Так что лежи на полу и не шевелись. Прямо за моим сиденьем.

Она кивнула.

— Попробуй прямо сейчас.

— Но ты сказала, что…

— Ложись!

Мама больно схватила ее за плечо. Она легла на коврик — он был холодный, мокрый и чем-то вонял. Ей стало трудно дышать, и плечо болело. Она закашлялась.

Мама вернулась на переднее сиденье, и они поехали.

— Лежи и не вставай! — сказала мама.

— Уже начинается?

— Да. Ты лежишь?

— Лежу…

— И не смей подниматься. Это может быть очень опасно. И молчи…

«Глупо… опасная игра, это глупо», — подумала она, но промолчала.

— Молчи! — крикнула мама, хотя она и не пыталась заговорить.

Она лежала неподвижно, прислушиваясь к звукам под полом. Вообразила, что лежит прямо на дороге, трам, бум, трам, бум… Вдруг послышался крик, машина замедлила ход, кто-то закричал, и мама тоже что-то крикнула. Дверца над ее головой резко открылась, на нее что-то навалилось, она хотела подать голос, но не могла. А может, и не хотела. Дверцы открывались и закрывались, это было как фейерверк — трах… бах… трах… бах… или шум дождя вдруг усилился в сто раз. Краем глаза она увидела, как лопнуло боковое стекло, но осталось на месте, никаких осколков.

Все кричали, и она не понимала ни слова. Постаралась различить мамин голос, но не смогла. Машину бросало из стороны в сторону. Под машиной кто-то крикнул — она хорошо это слышала, потому что лежала на полу. Дядя на заднем сиденье начал плакать. Это было странно — слышать, как плачет взрослый дядя. Ей совсем не нравилась эта игра, было страшно, но она не решалась вымолвить ни слова.

<p>1</p>

Эрик Винтер проснулся поздно. Освободился от спеленавшей его во сне простыни и встал. Солнце висело на своем месте, прямо перед балконом, и в квартире было уже жарко.

Он сел в постели и, не открывая глаз и ни о чем не думая, провел рукой по небритой щеке. Голова была тяжелой. Как всегда между сном и пробуждением. Спал плохо — просыпался чуть не каждый час, вытирал пот со лба, переворачивал на холодную сторону подушку. Два раза вставал и пил воду. Прислушивался к звукам ночи. Звуки эти никогда не исчезали — такое было лето.

Он заставил себя подняться и пошел в душ. Подождал, пока сойдет холодная вода. Трус, подумал он. Был помоложе, никогда не ждал. Принимал первый удар ледяных струй как настоящий мужчина.

Позавчера ночью Ангела вернулась домой после двойной смены в больнице. В предрассветные часы они занимались любовью, и он чувствовал себя молодым и сильным, оргазм прокатился огненной волной по всему телу, и он даже закричал. Ангела отозвалась долгим эхом, и он почувствовал на губах ее вкус, солоноватый, как вкус моря, когда он в начале лета нырнул со скалы.

Потом они долго лежали не шевелясь. Двигаться не хотелось. Она лежала на боку и смотрела на него. Он в который раз подивился линии ее бедра, напоминающей мягкие изгибы холма на равнине. Кончики волос намокли и стали темными.

— Думаешь, будто это ты мной пользуешься, а на самом деле наоборот, — сказала она, водя пальцем по его волосатой груди.

— Никто никем не пользуется.

— Ты удовлетворяешь мои потребности.

— Спасибо за разъяснение, доктор.

— Мне пришло в голову… Нам нужно еще что-то, кроме секса.

— Что за ерунда.

— Что — ерунда? Что нам нужно еще что-то, кроме секса?

— Что у нас нет ничего, кроме секса. Что мы ничем больше не занимаемся.

— А чем еще мы занимаемся?

— Странный вопрос. Многим.

— Например?

— Например, в настоящий момент обсуждаем наши отношения.

— По-моему, впервые. — Она села в постели от удивления. — Один разговор на десять актов.

— Ты шутишь.

— В каждой шутке… Нет, если и шучу, то лишь… слегка. Мне нужно большего. Мы уже об этом говорили.

— Чтобы я созрел. Тебе нужна моя зрелость.

— Да.

— Чтобы я созрел как мужчина и взял на себя ответственность за семью, которой у меня нет.

— У тебя есть я.

— Прости… но ты знаешь, что…

— Нет. Не знаю. Знаю только, что мне этого недостаточно.

— Даже если позволяю тебе мной пользоваться?

— Даже если позволяешь.

— Даже если я удовлетворяю твои потребности?

— Есть другие темы для шуток.

— Ангела! Ну хорошо, хорошо… я серьезен как никогда.

— Ты не вечно будешь молодым. Ты и сейчас уже не юноша. Подумай об этом.

— Я думал.

— Подумай еще раз. И подумай о нас. Я пошла в душ.


Ему тридцать семь. Полицейский комиссар уголовного розыска. Получил звание в тридцать пять, что само по себе рекорд не только в их гетеборгском управлении, но и во всей Швеции. Но для него это не имело особого значения. Разве что не так часто приходилось выслушивать очередной приказ начальства.

Он чувствовал себя молодым и сильным. Поначалу. Теперь уже не так уверен. За короткое время он постарел лет на пять. Или даже десять. Следствие, которым он занимался всю весну, было настолько мучительным, что он даже раздумывал, стоит ли оставаться в полиции. Изображать некое активное противостояние круговороту зла в природе.

Он взял отпуск и провел неделю, бродя по лапландской тундре с ее никогда не заходящим солнцем. Потом вернулся и продолжил работу, но что-то было не так. Он пытался ни о чем не думать. Лето и отпуск. Перестал бриться. Отпустил волосы — теперь они не только закрывали уши, но и подбирались к плечам. Он с удивлением заметил перемены, подойдя к зеркалу. «Эта новая внешность лучше отражает мою сложную натуру, — сказал он вслух, высунул язык и скорчил рожу. — Оттого-то я такой замечательный полицейский. Сложная натура — вот что важно».


Эрик в одиночестве сидел за столом в кухне — Ангела попрощалась и ушла домой. Впрочем, не совсем в одиночестве — общество ему составили два поджаренных ломтя хлеба и кружка чаю. Лицо опять покрылось потом. Двадцать девять градусов в тени, он только что посмотрел на термометр на балконе. Одиннадцать часов. От его второго за лето отпуска осталось четыре дня. Будем продолжать отдыхать.

Зазвонил телефон. Он неохотно поплелся в прихожую и взял трубку.

— Эрик Винтер.

— Это Стив, если ты меня помнишь.

Английский язык с шотландским акцентом.

— Как можно забыть кройдонского рыцаря?

Стив Макдональд, комиссар полиции в Южном округе Лондона. Они работали вместе в начале года над одним запутанным делом и подружились. Во всяком случае, Эрику казалось, что подружились. Стив приезжал в Гетеборг, Эрик ездил в Лондон. Но они не виделись с того весеннего вечера, когда сидели в квартире Эрика и утешали друг друга. Следствие завершилось. Преступление раскрыто, дело закрыто.

— Погоди-ка, это же ты у нас рыцарь… Сверкающие доспехи и все такое.

— С этим покончено.

— Что?!

— У меня недельная щетина. И волосы до плеч. Не стригся месяца три.

— Это, наверное, я повлиял на тебя таким образом… А я-то наоборот: пошел на Джермин-стрит. Надо, думаю, купить костюм от Бальдессарини. Буду выглядеть авторитетно. А то, задержись ты у нас в отделе, все стали бы выполнять не мои приказы, а твои.

— Ну и как?

— Что — как?

— Купил костюм?

— Нет. Обычный человек не в состоянии одеваться, как ты. Кстати, давно хотел спросить: тебе и вправду не надо ждать зарплаты в конце месяца? Можешь пойти и купить все, что хочется?

— С чего ты взял?

— Ты сам сказал. Я спросил, а ты ответил. Весной.

— Разве? Должно быть, я был так занят, что не особенно прислушивался к глупым вопросам.

— То есть ты тоже зависишь от жалованья?

— А ты как думаешь? Немного денег в банке есть, но не разгуляешься.

— О, как приятно слышать!

— А какое это имеет значение?

— Не знаю. Может, имеет. Хотел уточнить.

— И поэтому позвонил?

— Хотел спросить, как твои дела. Весной тебе досталось.

— Да.

— И?..

— Что?

— Как дела?

— Жарко. Новый температурный рекорд. Лето должно бы уже кончиться. У меня пока еще отпуск.

— Спасибо за альпийский снимок.

— Это не Альпы. Лапландия. Из Швеции выезжать не надо.

— Whatever…[1] В любом случае спасибо.

Они помолчали. Потом Макдональд осторожно прокашлялся.

— Не пропадай. Звони иногда.

— Может, приеду к Рождеству. Похожу по магазинам.

— Сигары? Сорочки?

— Джинсы.

— Будь осторожней, а то станешь как я.

— Могу ответить тем же.

Они попрощались. Винтер положил трубку, и у него внезапно закружилась голова, так что он ухватился за телефонный столик, чтобы не упасть. Через несколько секунд все прошло. Он вернулся в кухню и отхлебнул глоток успевшего остыть чая. Подумал, не заварить ли свежий, но вместо этого отнес кружку и тарелку в мойку.

Он надел шорты и хлопковую сорочку с короткими рукавами. Ноги сунул в сандалии. Положил бумажник в нагрудный карман и проверил, на месте ли ключи. В кармане шорт, он их и не вынимал со вчерашнего дня. Мобильный… лежит на тумбочке в спальне. Ну и пусть лежит.

Он уже взялся за ручку и услышал чью-то возню за дверью. Не успел он подумать, что это наверняка почтальон, как догадка тут же подтвердилась: под ноги посыпался ворох бумаг. Полицейская газета, два конверта из банка, свежий номер журнала в белом мягком пакете, извещение о посылке, вес больше килограмма, ждет его на почте. Все белое, белое, и цветным пятном — открытка. Стив Макдональд в Хайланде.

«У нас тоже есть Альпы».

Винтер перевернул открытку и долго изучал покрытую снегом вершину, у подножия которой прилепилась деревенька. Домам лет по пятьсот, не меньше.


Жара стиснула щеки горячими сухими лапами. Васаплац пронизана сверкающими стеклянными нитями. Несколько человек прячутся в тени на трамвайной остановке, на ярком солнце их силуэты кажутся черными. Он спустился в подвал за велосипедом и покатил по Васагатан, миновал Скансторгет. Рубашка промокла насквозь… Это почему-то приятно. Рюкзак мягко подталкивает в спину. Он изменил первоначальному намерению и продолжал крутить педали на юг, к Ашимсбадет. Остановился, выпил банку «Рамлесы» и покатил дальше, мимо поля для гольфа. Поставил велосипед, спустился к узкой полоске прибрежного песка, разделся и побежал к воде.

Потом лежал на солнце и читал газету, а когда стало жарко, опять пошел купаться. Это был настоящий отпуск. Именно то, чем он хотел бы заниматься все лето. Во второй половине дня Эрик с удовольствием отряхнул ступни от сухого горячего песка, сунул ноги в сандалии и покатил домой. Слева от него, не отставая, катилось закатное солнце, то и дело прячась за деревьями. Это было замечательное чувство. Хорошо бы его удержать. Мир прекрасен только в такие моменты.

<p>2</p>

Сразу после полуночи Анете Джанали сломали челюсть. Она шла по Эстра-Хамнгатан, вокруг было полно людей. Рабочее время давно кончилось, но это и не имело значения: инспекторы следственного отдела не носят полицейскую форму, даже на службе.

Они гуляли с подругой и услышали шум. На Чюркогатан дрались. Вернее, трое избивали одного. Тот уже лежал на земле, и они пинали его ногами. Анета Джанали крикнула и пошла в их сторону. Троица двинулась навстречу, и один без всякого предупреждения ударил ее кулаком в лицо. Она сначала ничего не почувствовала, но через секунду острая боль пронзила голову и шею. Она упала. Он выкрикнул что-то насчет цвета кожи и пнул ее. Анета Джанали была чернокожей, но впервые в жизни ее ударили именно из-за этого.

Сознания она не теряла. Попыталась сказать что-то подруге, но не смогла. «Лиз бледнее, чем обычно, — машинально отметила Анета Джанали. — Наверное, испугалась еще больше, чем я».

Праздник вокруг продолжался — народ переходил от одной пивной палатки к другой. На импровизированных сценах выступали артисты. Ночь была жаркой, город пропах барбекю, перегаром и человеческим потом. Все что-то кричали, перебивая друг друга, и в этой какофонии затерялся крик Лиз о помощи.

Праздничный Гетеборг. Они уже третий раз за вечер проходили мимо этого места. «Бог троицу любит», — смутно подумала Анета Джанали, чувствуя щекой грубую шероховатость асфальта. Голова болела уже не так сильно, но поднимать ее почему-то не хотелось. Она смотрела на ноги в сандалиях и башмаках, потом ее положили на носилки и отнесли в машину. Последнее, что она почувствовала перед тем, как потерять сознание, — кто-то осторожно потряс ее за плечо.


Фредрику Хальдерсу сообщили новость в полвосьмого утра, не успел он явиться на работу. Бритый наголо, суровый Хальдерс огрызался по любому поводу и собачился со всеми без исключения. Особенно с Анетой Джанали — в ход шел и ее пол, и происхождение, и цвет кожи… все, что угодно.

Его считали дураком, расистом, сексистом, но он не обращал внимания. После развода три года назад Хальдерс жил один и в свои сорок четыре года был обозлен на весь мир. Странный, вспыльчивый человек с массой нерешенных психологических проблем, но… Фредрик Хальдерс у психотерапевта? Ну нет, скорее он начнет дрочить публично, хотя давно уже чувствовал, что эти вспышки до добра не доведут. И сейчас, узнав о происшествии с Анетой, он буквально взорвался. Он раскрошит этих ублюдков, выродков, он… Сволочи, сволочи… СВОЛОЧИ! ОТМОРОЗКИ!

Он метался по комнате для совещаний, а Ларс Бергенхем, принесший новость, стоял и помалкивал.

— Никаких свидетелей? — громыхнул Хальдерс.

— Да, но…

— Где они?

— Ее подру…

— Сюда ее! Наплевать на нее, — решил он вдруг и направился к двери.

— Ты куда?

— А ты как думаешь?

— Она спит после наркоза. Ей прооперировали челюсть.

— Откуда знаешь?

— Только что говорил с Сальгренска.

— А почему мне не позвонили? Это опасные дела. Мало ли что может попасть в кровь! Столбняк и прочее… Ее надо положить в интенсивку!

«Тебе лучше знать, — флегматично подумал Бергенхем. — Врачи, естественно, ничего в своем деле не смыслят».

— Мы же всегда работаем парами… Ты ведь никогда не работал с Анетой?

— Даже если бы и работал… они этого не знали, — тихо сказал Бергенхем.

— Что? Кто они?

— Ладно, проехали…

— А где свидетельница? — Хальдерс, очевидно, забыл, что отменил ее допрос.

— Я как раз и пытаюсь сказать, что подруга Анеты приедет… — он посмотрел на часы, — минут через пятнадцать.

— Она там присутствовала?

— Да.

— И никого больше не было?

— Праздник… полно народу, и никто ничего не видел.

— О дьявольщина… Надо уезжать из этого города.

Бергенхем промолчал.

— А тебе нравится здесь? — Хальдерс сел, встал и опять сел.

Бергенхем задумался. Что на это ответишь? Фредрик закусил удила. Это было не ново, просто выглядело иначе. В его гневе было нечто праведное, что-то его на этот раз по-настоящему задело — во всяком случае, вышло за пределы обычной профессиональной солидарности. Скоро он поедет в больницу, и Бергенхем не завидовал тем, кто случайно замешкается перед Хальдерсом на светофоре.

— Современный город, — вслух сказал он. — Сложносоставной. Новые времена…

— Сложносоставной? Это еще что за новости?

— Значит, всего понамешано. И хорошего, и плохого. Нельзя же послать к черту весь город.

— Скоро будет можно, — заверил Хальдерс. — Человек гуляет по Хамнгатан, а какой-то отморозок разбивает ему голову. И что здесь складывать? Что составлять? Вот он — твой сложносоставной город… Дерьмо сложносоставное.

Бергенхем опять промолчал.

— Нет, я знаю, конечно, что есть и нормальные люди, и места, куда можно пойти, но это… это… — Хальдерс внезапно охрип и, отвернувшись, пожал плечами.

Бергенхем заметил, как Фредрик украдкой провел ладонью по лицу. Плачет, что ли, удивился Бергенхем. Или готов заплакать… Значит, еще не все потеряно с Хальдерсом. Но он прав, конечно… особенно это лето. Сколько уже было подобных историй? Пятнадцать? Прямо подготовка к войне. Гражданская война гетеборгских племен…

— Кто допросит свидетельницу? Эту… приятельницу?

— Я могу допросить… или ты, если хочешь.

— Займись, — коротко сказал Хальдерс. — Я еду в больницу. А кстати, как этот второй? Которого били?

— Жив…


Он забыл включить кондиционер и подъехал к больнице весь в поту. Ну и хрен с ним.

Анета Джанали сидела в постели, подпертая со всех сторон подушками. Глаза ее налились кровью. Лицо почти полностью закрывала повязка.

Рядом на тумбочке стояла большая пластмассовая кружка с согнутой пополам соломинкой. На каталке перед палатой он заметил десяток роз — сестра сказала, что не полагается вносить цветы в палату. Риск инфекции. Цветы уже слегка поникли. «Забыли воды налить, что ли… Это мог бы быть мой букет».

Он подвинул стул и сел.

— Мы их возьмем.

Она не пошевелилась. Потом закрыла глаза. Не уснула ли?

— Не успеешь прийти в себя, как мы их возьмем… Даже чернокожие не должны бояться вечером выйти на улицу.

Он внимательно изучил конструкцию из подушек на кровати. Не особенно удобно.

— Начинаешь думать, уж не лучше бы тебе остаться дома в Уагадугу. — Хальдерс повторил старую шутку, бывшую у них в ходу. Анета Джанали родилась в Восточном роддоме в Гетеборге.

— Уагадугу, — повторил он. Его успокаивало это словцо. Или, может быть, хотел немножко поднять ей настроение. Он помолчал. — Собственно, такой случай выпадает раз в сто лет. Я говорю о важных вещах, а ты меня не перебиваешь с надменным видом. Могу наконец и я вставить словцо. И я тебе объясню…

Анета Джанали открыла глаза и посмотрела на него. Он знал этот взгляд. У нее пострадала только нижняя часть головы, а верхняя, похоже, в целости и сохранности.

— Речь идет о самообладании, — сказал он. — Когда мы возьмем этих подонков, то, разумеется, не дадим волю чувствам… Полное самообладание. Но ведь полицейские тоже люди и имеют право на ошибку. Или пару ошибок…

Как же она пьет из этой чертовой кружки? В повязке даже дырки не видно. Для вида, что ли, они ее поставили… А может, все, что нужно, в капельнице? И сколько она здесь пролежит?

— Говорят, у Винтера крыша поехала, — решил он поделиться свежей сплетней. — Ходит в обрезанных джинсах и майке. Заглянул в отдел взять какие-то бумаги — недели две не брился, а не стригся, наверное, с весны. Волосы до плеч.

Анета опять прикрыла глаза.

— Не дождусь понедельника, когда все соберутся… только тебя не будет. Но я положу какую-нибудь дрянь на твой стул, и как будто ты с нами. — Увидев, что она не реагирует на шутку, он наклонился и тихо сказал: — Пожалуйста, выбирайся из этого поскорее, Анета. — Набрав в легкие полный медицинских ароматов воздух, он добавил: — Мне тебя очень не хватает.

Он встал, загремев стулом, и вышел из палаты. Странно, вода в вазе есть. Почему же завяли цветы?


Винтер не стал ждать до понедельника и прервал отпуск, как только позвонил Рингмар. Ничего сверхъестественного не случилось, но Эрик сразу вернулся к работе. Не из чувства долга, нет. Это было чисто эгоистическое решение. Возможно, даже терапевтическое.

— Пока ты не особенно здесь нужен, — сказал Рингмар.

— Мне уже хватает песка в сандалиях, — возразил Винтер.

Во второй половине дня он вошел в свой кабинет и открыл жалюзи. Потянул носом — пахло пылью. На письменном столе ни одной бумажки. Идеальный порядок… может, стоит поучиться у шефа — тот все бумаги складывает в ящики стола.

Стуре Биргерссон руководил следственным отделом и был настоящим виртуозом по части, как он это называл, «делегирования полномочий» своим заместителям. На практике это означало, что Эрик Винтер командовал тридцатью следователями в подотделе насильственных преступлений. Теперь они называются «подотделом», но характер деятельности ничуть не изменился. Убийства и вооруженные грабежи. Бывшие ассистенты стали инспекторами. «Наконец становишься кем-то», — прокомментировал это событие Хальдерс. Более солидное название вовсе не означало прибавки к зарплате. «Зато выходишь на главную улицу и чувствуешь себя инспектором».

— Закрой дверь, — сказал Эрик вошедшему Рингмару. — Так что ты говоришь?

Рингмар уселся на стул.

— Мы, конечно, следим за более или менее серьезными происшествиями, но тут дело не в местных.

— Вот как?

— И вообще… какая-то странная ситуация. Не знаю, насколько ты в курсе, но новости ты же смотришь… Может, жара так влияет.

— Демонстрации?

— Да… и не только это… В городе брожение, или не знаю как назвать… У нас дюжина драк между подростковыми бандами только за последнюю неделю. Неизвестно, сколько национальных групп в этом участвуют, но и шведы тоже. Прямо жутко делается. Что-то такое в воздухе… люди свирепеют, лезут в драки, угрожают друг другу. Но, как говорится, делаем все, что в наших силах. Может, затаились где-то несколько подонков и подливают масло в огонь?

Комиссар Бертиль Рингмар возглавлял в подотделе группу из десяти сотрудников. У них были информаторы в преступном мире. Перед группой стояла задача — выявлять возмутителей порядка и профессиональных преступников. Они должны всегда быть «на шаг впереди», как сказал Стуре Биргерссон на одном из бесконечных реорганизационных собраний.

— Анету знают в нашем районе, — заметил Рингмар. — Думаю, на нее не стали бы нападать просто так. Разве что защищаясь…

— А может, так и есть.

— Что — так и есть?

— Поскольку мы думаем, что они знают, что мы знаем, что они знают, что мы думаем, что они никогда на такое не пойдут, как раз это и случилось, — залпом выпалил Винтер.

Рингмар молчал, переваривая эту загадочную фразу.

— Или как?

— Да… классическая дилемма. Если я, конечно, понял тебя правильно.

— И ты опять на исходной позиции…

— Спасибо тебе.

Винтер уставился на сверкающую столешницу. Выглядела она так, словно хозяйственники, прослышав про его возвращение из отпуска, послали в кабинет целую бригаду уборщиц. Он посмотрел на свое отражение в полированном дереве, достал из нагрудного кармана сигариллу и закурил, выронив при этом горящую спичку. Спичка обожгла ему бедро — короткий щипок. Рингмар заметил, что Винтер в шортах, но не сказал ни слова. Сам он был в брюках хаки, купленных, похоже, на распродаже излишков британской колониальной армии.

— Если они местные, мы их найдем.

— Значит, ты веришь своим информаторам? Веришь в светлые силы?

— Я надеюсь, что светлые силы, скрывающиеся среди темных сил, помогут нам их обнаружить. Темные силы то есть.

— Более темные, — уточнил Винтер, — темнее, чем они сами.

— Приятельница Анеты говорит, что узнает этих троих. Если не всех, то одного точно.

— Были у них какие-то нацистские приметы? Фашистские символы?

— Нет. Чистенькие, как ягнята.

Винтер стряхнул пепел в ладонь. Пепельницу, наверное, кто-то заиграл, пока он был в отпуске.

— А другие свидетели?

— Не меньше тысячи. Но ответили двое, и те толком не описали, как выглядели эти подонки.

— Как ягнята, говоришь?

— Как ягнята.

— Еще суток не прошло.

— Не прошло.

— И тут зазвонил телефон, — констатировал Эрик и ответил на звонок.

Рингмар сидел ссутулившись, с хмурой физиономией. После пары отрывистых междометий Винтер положил трубку.

— Скоро явится парень, который за ними проследил.

— Ну да? Вот тебе и… А почему он раньше не давал о себе знать?

— Ребенок болел, что ли…

— И где он?

— По пути к нам. Кстати, я навестил Анету в Сальгренска. И знаешь, кого встретил на выходе? Фредрика. У него были глаза на мокром месте.

— Это хорошо, — сказал Рингмар.

<p>3</p>

Винтер отлип от псевдокожаной спинки конторского стула и подошел к окну. Спина взмокла. Он встал под кондиционер и сразу замерз. Этот островок холода почему-то вызывал иллюзию, будто и там, за окном, тоже прохладно. Окно не открывалось, небо имело неопределенный сероватый цвет. Но он знал, что за окном жара. Беззвучная, душная жара. На улице почти никого. Водометы ведут артиллерийский обстрел газона на Старом Уллеви.[2]

Он вспомнил Анету и непроизвольно сжал кулаки. Как это назвать… Бешенство? Конечно. Бешенство. А может, примитивный инстинкт — отомстить. И много еще чего. Он вернулся в свой мир — мир насилия и жестокости.

Он совсем забыл про Рингмара. Резко повернулся — тот сидел в той же позе и наблюдал за ним. «Он на пятнадцать лет старше меня… и уже начинает думать о лучшей жизни. Отработает последний день, сядет в лодку и уплывет в свой домик на Вронгё, чтобы никогда не возвращаться».

— Что значит эта надпись на футболке? — спросил Рингмар. — «London Calling»?

— Название диска с записью рок-ансамбля. Макдональд прислал.

— Рок? Ты же равнодушен к року?

— Я послушал. Группа называется «Клэш». Он прислал майку и диск.

— И что это за «Клэш»?

— Английское слово. Столкновение.

— Я не об этом. Я имею в виду — что за ансамбль? И вообще — ты в состоянии отличить рок от попсы?

— Нет. Но мне понравилось.

— Не верю. Для тебя дороже Колтрейна никого нет.

— Говорю — понравилось. Запись сделана, когда мне было двадцать с небольшим или около того. Все равно — это музыка времени.

— Тяжелый рок, значит, — уточнил Рингмар.

В этот момент в дверь постучали. Пришел свидетель.


Лицо напряженное и усталое, глаза тревожные. Неудивительно — ночью у малышки развился аллергический отек. Они ее чуть не потеряли.

— Простите, я не расслышал, — произнес он. — Голова закружилась.

— Вы сказали, что следовали за этими парнями.

— Да.

— Сколько их было?

— Трое, я же говорил.

— Вы уверены, что они были вместе?

— Двое остановились и подождали третьего… того, кто ее ударил. Дождались и пошли. — Он потер глаза. — Тот, кто бил, поменьше ростом.

— Меньше ростом?

— Да… я их не мерил, конечно.

— И вы за ними последовали?

— Пока можно было. Все слишком быстро произошло… Я прямо остолбенел. А потом подумал: «Ну нет… так не годится, надо проследить, куда они идут». И пошел… но на Кунгсторгет не протолкнешься, а тут жена позвонила, кричит: «Астрид задыхается!..» Дочка наша.

— Понятно. — Винтер посмотрел на Рингмара. У Бертиля были дети. У Винтера детей не было, зато имелась женщина, и эта женщина, оказывается, уже давно ждет, пока он сочтет себя достаточно взрослым, чтобы взвалить на плечи ответственность за ребенка. Вчера Ангела произнесла эти слова и уехала к матери — должно быть, отрегулировать свой биологический будильник. Приедет и сообщит, куда показывают стрелки.

— Все обошлось… — Свидетель сказал это скорее всего самому себе. — С Астрид все обошлось.

Винтер и Рингмар терпеливо ждали. На парне были шорты и тенниска, явно не первой свежести, наверняка остались со вчерашнего дня. Небритый, запавшие глаза.

— Спасибо, что вы нашли время… в такой момент… Вы же приехали прямо из больницы?

Парень пожал плечами.

— Многие боятся… А эти… ходят по улицам и избивают людей… Ну нет, думаю… Тут кто хочешь взбесится.

Винтер ждал продолжения.

— И только и говорят — мигранты, мигранты… Что, теперь уже считается вполне допустимым заявлять, будто у нас слишком много черных, и мигрантов, и беженцев? Расизм обрел права гражданства?

— Где вы потеряли с ними контакт? — спросил Рингмар.

— Что?

— Где вы потеряли контакт с этими… ну, кто избил нашу сотрудницу? Можете описать точно?

— Около крытого рынка, где выход на Кунгспортплац. Не доходя до площади.

— Вы не слышали, о чем они говорили?

— Ни слова.

— И никаких догадок? Насчет того, откуда они… Где их искать?

— К югу от преисподней, если вы меня спросите.

— А поточнее? Кто они, по-вашему?

— Не знаю… но шведы. Все трое шведы. Настоящие шведы. — Он криво усмехнулся.

Они попросили его поподробнее описать внешность преступников и отпустили.

Винтер дождался, пока за свидетелем закроется дверь, и закурил сигариллу, тут же уронив пепел на голое бедро. Горячо. То спичку, то пепел. Наверное, он и на брюки роняет пепел, только не замечает.

— Ты обратил внимание, что наша Анета для этого парня — мигрантка? Или беженка?

— Что ты хочешь сказать?

— А то, что между людьми всегда будут различия, поколение за поколением. Где бы они ни родились.

— Да?

— Беженцы вселенной.

— Что?

— Есть такое выражение. Это те, кто кочует из страны в страну, и нигде им не разрешают остаться. Ни в одном раю. Их называют беженцы вселенной.

— Красивое выражение, — одобрил Рингмар. — Почти поэтическое. Но к Анете не относится.

— Нет… Но что происходит, когда их впускают в рай? — Эрик свирепо затушил сигариллу в пепельнице — та все-таки нашлась за шторой. Никто ее, оказывается, не заиграл.


На площади Эрнста Фонтелля было особенно жарко. Солнце стояло еще высоко. Высохший было под кондиционером пот ручьями потек по спине и животу. Он надел темные очки, прошел на стоянку и открыл машину. Эрику показалось, что он поставил ее удачно, в тени деревьев, но салон раскалился так, что он завел мотор и тут же выскочил как ошпаренный. Пусть поработает кондиционер.

Винтер поехал на восток, мимо Нового Уллеви, свернул в Лунден и остановил машину у большой виллы. Собака в соседнем дворе захлебывалась лаем, слышно было, как она мечется на цепи.

Крыльцо виллы было в тени. Он нажал кнопку звонка и подождал. Никто не открыл. Он нажал еще раз, спустился с крыльца и пошел по бетонной дорожке. Пахло черной смородиной и еще чем-то неопределенным.

Позади дома был бассейн с неправдоподобно синей, с солнечными искрами, водой. Здесь пахло по-другому — хлоркой и маслом для загара. Возле бассейна стоял шезлонг. А в шезлонге сидел голый человек. Ровный и сильный загар красиво выделялся на фоне бело-голубого махрового полотенца. Винтер осторожно кашлянул. Голый открыл глаза.

— Так и есть… мне показалось, я слышал звонок.

— А почему не открыл?

— Ты же все равно сюда пришел.

— А если бы не я?

— Еще лучше. — Во время разговора он даже не шевельнулся.

— Одевайся и предложи что-нибудь выпить, Бенни.

— Именно в таком порядке? Ты что, стал гомофобом?

— Я стал эстетом. — Винтер огляделся в поисках стула. — И был им.

Человек по имени Бенни Веннерхаг поднялся, надел белый халат и кивнул в сторону бассейна:

— Окунись пока. — Он пошел к дому, но у веранды обернулся. — Принесу пива. Плавки в ящике под тумбочкой… Симпатичная майка. Но кто это у нас скучает по Лондону?

Винтер снял майку и шорты и нырнул. Он проплыл весь бассейн под водой, наслаждаясь приятной прохладой. Оттолкнувшись от дна, вынырнул в туче брызг и улегся на спину. В воде солнце не казалось таким свирепым. Он опять нырнул, перевернулся на спину и посмотрел на небо через зыбкий стеклянный потолок воды. Что-то потрескивало, скорее всего в ушах. Винтер довольно долго удерживал дыхание, потом плавно поднялся на поверхность.

— Хочешь побить рекорд? — Бенни протянул ему открытую бутылку пива.

Винтер пригладил волосы и взял холодный напиток.

— Хорошо живешь. — Он сделал большой глоток.

— Заслужил.

— Ну как же… заслужил.

— А с чего это ты злишься, комиссар?

Винтер подтянулся на руках и сел на край бассейна.

— Купаться в трусах!.. Где твой вкус?

Винтер не ответил. Он в несколько глотков опустошил бутылку, поставил ее на кафельный пол, снял трусы и надел шорты на голое тело.

— Получишь подарок — пакетик для мокрых трусов, — улыбнулся Веннерхаг и развалился в своем шезлонге. На этот раз на нем были обтягивающие шорты цвета хаки.

— Кто избил мою Анету? — резко повернулся к нему Винтер.

— Кого? — выпрямился Веннерхаг.

— Женщину из моей коман… из моего отдела ночью сильно избили. Сломали челюсть. И если ты узнаешь или уже знаешь, кто это сделал, я тоже хочу быть в курсе. Сейчас или со временем.

— У тебя изменился стиль, — поморщился Бенни Веннерхаг.

— Я и сам изменился.

— Вот оно что… в трусах купаешься…

— Это очень серьезно, Бенни, — прервал его Винтер, подошел к шезлонгу, сел на корточки и посмотрел собеседнику в глаза. От того пахло спиртным и кокосовым маслом. — Я тебя терплю, пока ты со мной честен. Как только начнешь мне врать, я терпеть перестану.

— Конечно… И что это значит?

— Значит, всему твоему раю конец, — безразлично сказал Винтер, по-прежнему глядя Бенни в глаза.

— Это что — угроза? И откуда мне знать, что случилось с твоей… сотрудницей? Как ты это себе представляешь?

— Я представляю себе это в чисто личном плане… Среди твоих знакомых куда больше отморозков, чем среди моих. И уже не впервые нападают на чернокожих… а на этот раз на инспектора полиции.

— Это я понял.

— Ты уголовник и расист, Бенни. Если тебе что-то известно, выкладывай.

— Я еще и твой бывший свояк, — осклабился Веннерхаг, — так что мог бы обойтись без скандала.

Винтер, повинуясь внезапному импульсу, схватил его за шею и сдавил, упершись большими пальцами в подбородок.

— Они ударили ее как раз в челюсть, — прошипел он, нагнулся к Бенни и нажал сильнее. — Чувствуешь, Бенни? Чувствуешь?

Тот резко мотнул головой, и Винтер опустил руку.

— Тебе что, падла, башку напекло? — Веннерхаг потер шею. — Ну и ну… Что это ты себе позволяешь? Лечиться надо!

У Винтера на секунду закружилась голова. Он зажмурился.

— Ну и ну… да тебя на улицу нельзя выпускать.

Винтер открыл глаза и посмотрел на свои руки? Ему ли они принадлежат? Откуда это садистское наслаждение, когда он сдавил шею Веннерхага?

— Вот так мне и с Лоттой надо разговаривать, — сказал Бенни.

— Ты и близко к ней не подойдешь.

— Она такая же придурочная, как и ее брат.

Винтер встал.

— Позвоню через пару дней. Узнаешь что-то раньше — звони сам.

— Ну и ну… — повторял Бенни. — Зашел навестить, нечего сказать.

Винтер сунул мокрые трусы в карман шорт, натянул майку, не говоря ни слова, прошел той же дорогой к машине и поехал в город. Сквозь окна казалось, что в городе прохладно.

У подъезда Сальгренска посадили три пальмы. Из машины они выглядели замерзшими в своих кадках.

Анета Джанали вздрогнула, когда он вошел в палату, посмотрела удивленно и потянулась за кружкой с соломинкой. Он подошел к кровати и протянул ей газету.

— Посижу у тебя немного… пока жара спадет.

<p>4</p>

Мамы в машине уже не было. «Она скоро придет, — сказал дядя, — жди и молчи». Было темно, но свет никто не зажигал. Почему они не зажигают свет? Ей очень хотелось писать, но она не решалась попросить, удерживалась из последних сил, и от этого было еще холоднее.

Через щелку в шторе она видела лесную опушку, качающиеся под ветром верхушки деревьев. В доме чем-то пахло, очень неприятно, и у нее зачесалась спина под кофтой. Когда же наконец придет мама?

В комнату вошел еще один дядя и перебросился с первым несколькими словами. Она прижалась к стене. Ей очень хотелось есть, но еще больше мучил страх. Почему они не отправлялись домой, когда все это случилось и они оттуда уехали? За рулем сидел какой-то дядя, они долго ездили между домами, а потом еще один дядя взял ее на руки, отнес в другую машину, и они двинулись дальше. Только тогда она решилась осмотреться. Мамы с ними не было.

«Мама!» — позвала она, и дядя сказал, что мама скоро придет. Она закричала громче, и тогда дядя рассердился и больно схватил ее за плечо. Он злой, этот дядька.

Она сидела на заднем сиденье. Обхватила себя руками и плакала, пока не заснула. Проснулась, только когда они остановились, и дядя отнес ее в дом.

Никакие они не дяди, пришло ей в голову. Злые дядьки, орут все время, и от них воняет. Когда ор прекращался, она понимала, о чем они говорят.

— А что делать с девчонкой? — Ответа она не расслышала, потому что тот, второй, шептал.

— Сегодня же надо решить. — Этот дядька говорил громче других.

— Не ори так громко! — осадил его первый.

Странные какие… Разве можно орать тихо? Либо орут, либо разговаривают как люди.

— Пошли в кухню.

— А девчонка?

— Что — девчонка?

— А девчонка?

— Что ты имеешь в виду?

— Куда девчонку-то девать?


Она сидела у окна. Дядьки куда-то ушли. В лесу заухала сова. Она приподняла штору. Перед окном куст, а за ним стоит машина. Над деревьями занимается рассвет. Придерживая штору, она оглянулась — от окна шел луч слабого света, как от карманного фонарика.

В полоске света на полу что-то лежало. Она отпустила штору. Ничего не видно. Опять подняла — точно, что-то есть. Какая-то бумага.

Она запомнила направление, слезла со стула и на четвереньках поползла по полу.

Откуда-то слышались мужские голоса.

И в самом деле, лист бумаги. Она спрятала его в потайной кармашек. Надо же — она надела сегодня именно эти брюки. С потайным кармашком. Под обычным карманом — еще один. Потайной.

Она опять забралась на стул.

У нее в кармане тайна. Интересно и весело, но не сейчас. Сейчас все равно страшно. «А если дядька, уронивший бумагу, начнет ее искать и поймет, что это я взяла? Надо положить назад», — решила она, но не успела — дядьки ввалились в комнату и уставились на нее. Один взял ее на руки, а другой выглянул в окно.


Они снова куда-то ехали. Она пыталась не спать, но все равно заснула, а когда открыла глаза — было совсем светло. Она опять спросила, где мама.

— Найдем твою маму, — буркнул тот, кто сидел за рулем.

Почему он так сказал? Они что, не знают, где моя мама? И мама не знает, что я здесь, с этими дядьками?

Она заплакала, но дядька рядом на нее даже не глянул. Ей нечем было занять руки — куклу она потеряла, пока они бежали от одной машины к другой. «И где теперь моя кукла?»

<p>5</p>

Они медленно обходили Кунгсторгет. Свидетеля звали Йоран Квист. Его сопровождали Хальдерс и Бергенхем. Было уже одиннадцать вечера, но на улицах не протолкнуться. На сцене играл какой-то танцевальный ансамбль. «Дерьмо, а не музыка», — сказал Хальдерс, адресуя это замечание Бергенхему, но тот, поглощенный попытками различить лица в мерно качающейся толпе, похоже, не услышал.

Два инспектора и свидетель спустились к воде. Здесь тоже грохотала музыка — рядом был ресторан. По каналу шел экскурсионный теплоход. У воды было легче распознать отдельные голоса, чем на площади. На огромных грилях жарились сотни шашлыков. Все держали в руках бумажные стаканчики с пивом и бумажные же тарелки со всякой снедью. Требовалось немалое искусство, чтобы их не выронить.

— Чертов праздник, — сказал Хальдерс. — Дерьмовая жратва и свински дорогая моча вместо «Пильзнера». А в тесноте вот-вот яйца отдавят.

— Людям нравится, — возразил Бергенхем. — Ничего плохого в этом нет.

— Дерьмо, — остался при своем мнении Хальдерс.

— Не у всех же такие высокие интеллектуальные запросы, как у тебя.

— Что?

— Я говорю: не у всех такие высокие интеллектуаль…

— Вон они сидят, — перебил Йоран Квист.

Бергенхем оборвал себя на полуслове и посмотрел, куда показывал Квист — за столиком под зонтиком над самой водой сидели трое с пивными кружками. Они были освещены, как на сцене. Наглецы, подумал Бергенхем. Ничего не боятся.

Странно, Хальдерс не сказал ни слова. Помолчал и переспросил:

— Уверен?

— Совершенно.

— Все трое? Ты опознал всех троих? Не кого-то одного?

— Нет. Всех троих. На них даже одежда та же. А на коротышке та же бейсболка.

— Вызываем патруль.

— К дьяволу.

— Фредрик…

Но Фредрик Хальдерс его не слышал. Он уже протискивался через толпу. Не торопясь, не обращая на себя внимания. Как наемный киллер, подумал Бергенхем, еще несколько секунд, и…

— И что теперь будет? — спросил Квист.

Бергенхем что-то пробормотал.

— Что?

— Если бы я знал. — Бергенхем вызвал дежурного патрульной службы и сообщил их координаты.

— Подожди здесь… — Он тоже начал протискиваться к столику. Не меньше десяти метров. Хальдерс уже на полпути.

Один из троицы пошел к бару — взять еще пива. Вернулся и сел, заметно покачнувшись. Его приятели захохотали.

Бергенхему было жарко и до этого, а сейчас пот ручьями катился по лбу, заливая глаза, и по спине. В башмаки словно воды налили, чуть не хлюпает, а о подмышках даже думать не хочется. От пота защипало глаза. Он протер их, а когда открыл, увидел, что Хальдерс уже присел на скамейку рядом с теми троими.

Наконец Бергенхем тоже добрался до столика и присел рядом с Хальдерсом. Больше места на скамейке не было. Он покосился и увидел, что Квист уселся чуть поодаль. Вид у него был такой, словно он готовится к битве.

Бергенхем коснулся руки напарника и почувствовал, что тот дрожит от возбуждения. Глаза Хальдерса словно заволокло светлой пеленой.

Они сидели неподвижно. Бергенхем не знал, прислушивается ли Хальдерс к разговору троицы, но до него совершенно ясно доносились обрывки их беседы.

— Когда жара, косеешь мигом…

— Ну.

— Еще бы… Ко-осе-ешь…

— Пиво кончилось.

— А где водка?

— И водка кончилась.

— Ну да?

— Говорю, кончилась.

— Пойду возьму пивка, — сказал говоривший про жару и встал.

Хальдерс поднялся одновременно с ним, достал бумажник из нагрудного кармана и, показав удостоверение, произнес:

— Полиция.

— Чего? — угрожающе протянул парень.

Бергенхем тоже встал.

— Полиция, — повторил Хальдерс. — Вы, трое, сейчас проедете с нами в отдел для разговора насчет вчерашнего события.

— Что?

— Мы собираем инфо… — Договорить Хальдерс не успел. Стоявший к нему ближе всех ударил его ногой в голень и бросился наутек. Хальдерс вскрикнул от боли. Двое других тоже попытались скрыться, но бежать было некуда — их плотно окружала толпа. Один из них повернулся и попытался ударить Бергенхема, но тот сделал боксерский нырок и ушел от удара. Бергенхем быстро огляделся в поисках первого, и увидел, что Квист наклонился над кем-то лежащим на земле.

Крутой парень, подумал Бергенхем. Только не надо бы ему светиться. Могут возникнуть проблемы.

Парень напротив него застыл, словно парализованный. Бергенхем напряженно уставился на него. Только не моргай, приказал он себе.

Суматоха привлекла внимание гуляющих, и они образовали у стола плотный круг. Музыка затихла на странном гитарном аккорде. Барре, вспомнил Бергенхем уроки игры на гитаре.

Один из парней растолкал стоящих рядом людей и прыгнул в воду. Второй согнулся пополам, и его начало рвать. Хальдерс подбежал к бортику понтона и в свете ловко направленного барменом прожектора увидел, как парень неумело плывет на ту сторону. Вдруг он беспомощно заплескал руками.

— Он тонет! — крикнул Бергенхем.

Но Хальдерс был уже в воде.


Хулиганов взяли, Хальдерс переоделся в сухое, но рубашку надевать не стал. Они сидели на лавке рядом с полицейским управлением. Бергенхем устал, как никогда в жизни.

После шума и крика, сопровождавшего выезд на задание микроавтобусов с кинологами и патрульных машин, на площади Эрнста Фонтелля царила тишина. Половина четвертого утра, еще темно, но по-прежнему жарко.

Двадцать три градуса. Ночью. Во второй половине августа!

— Когда среднесуточная температура превышает двадцать один градус, климат считается тропическим, — после долгого молчания заявил Хальдерс.

— Откуда ты знаешь?

— Анета рассказывала. Кому и знать, как не ей.

В темноте Бергенхем не разглядел — улыбается Хальдерс или нет.

Он посмотрел на небо. Начинало светать. Если не везде, то над зданием страховой компании — точно. Проехало такси. Потом появилась патрульная машина и, не выключая фар, остановилась перед входом в управление.

— А какого хрена они фары не гасят? — Хальдерс с силой втянул ноздрями воздух.

Водитель патрульной машины завел мотор, но с места не сдвинулся. Через две минуты Хальдерс встал и направился к нему.

— Ты что, спятил, снют[3] поганый?

Какое-то бормотание, и опять голос Хальдерса:

— А ну, повтори, что ты сказал!

Бергенхем вскочил, подбежал к машине и схватил Хальдерса за локоть как раз в тот момент, когда он собирался ударить водителя. Полицейский вышел из машины.

— Он что у вас, ненормальный?

Хальдерс изворачивался и пихался, пытаясь вырваться, но Бергенхем был сильнее и к тому же лучше тренирован.

— Кончай, Фредрик!

— Забрать в «обезьянник»? Он что, пьян?

Хальдерс перестал сопротивляться.

— Устал, — сказал Бергенхем. — Была тяжелая ночь.

— Я его знаю… Он из уголовки.

— Я никуда не ушел, — прошипел Хальдерс. — Можешь обращаться прямо ко мне.

Полицейский не ответил. Ему было за пятьдесят. Весь его облик излучал спокойствие и надежность. Небрежно козырнув, он сел в машину. Его напарник за все время не произнес ни слова. Спал, что ли?

Полицейский развернулся и поехал в направлении южной дороги.

— В Гетеборге холостой ход не больше минуты! — крикнул ему вслед Хальдерс.

Тот махнул рукой.

— Не срывай злость на коллегах.

— Надо было выпустить пар, — виновато сказал Хальдерс.

— Вечером ты держал себя в руках.

— Анета это заслужила.

Бергенхем не ответил. Ничто в мире не вечно, подумал он.


Через три минуты в патрульную службу поступил сигнал. Такой же звонок раздался и у дежурного по управлению, в двадцати пяти метрах от Хальдерса и Бергенхема.

Убита женщина.

Лето кончилось. Рабочий сезон начался. Открыл его еще один телефонный звонок — в квартире у комиссара полиции Эрика Винтера, ровно в четыре часа утра.

Он снял трубку и назвал свое имя.

<p>6</p>

Винтер издалека увидел множество синих проблесковых огней. Только вертолета не хватает, подумал он.

Он проехал под виадуком, мимо зоны отдыха в Каллебеке и поставил машину прямо на дороге, не доезжая до парковки, как можно дальше от места происшествия. Их и так слишком много. Два техника-криминалиста — это хорошо, их начальник… еще лучше, судебный медик — совсем замечательно. Но и достаточно! Он мог бы допустить присутствие какого-нибудь любопытного парня из полиции порядка, ну, скажем, обнаружившего тело, но остальные-то зачем топчутся вокруг жертвы?

У оцепления стоял полицейский — очень молодой и очень бледный. Эрик показал удостоверение. С юга подул горячий ветерок. Скоро рассветет.

— Ты первый приехал?

— Да. Мы получили сигнал и сразу отреагировали.

— А кто звонил?

— Вон он сидит, — кивнул тот в темноту.

На фоне медленно светлеющего неба Винтер различил силуэт. На въезде висел плакат — перечеркнутый домик на колесах и надпись: «Парковка кемперов запрещена».

— Оцепление поставили?

— Да.

— Хорошо. А как с машинами?

На парковке стояло пять автомобилей, не считая двух патрульных и еще двух, на которых прибыли криминалисты.

— Что?

— Машины взяли?

— В каком смысле — взяли?

— Записали номера? Проверили владельцев?

— Еще нет…

— Вот и займись. Остальные, как видишь, при деле. Кто-нибудь здесь был, когда ты подъехал?

— Только он. — Кивок в сторону темной фигуры.

— Никто не уезжал?

— Нет.

По спине Винтера пробежал холодок, словно он впервые осознал, что здесь делает и зачем приехал. Хотел было вытащить сигариллу, но раздумал. Хорошо бы чашку крепкого кофе. Снова подул ветерок, приятно пощекотал волоски на голых ногах.

— Где я могу пройти?

— Что?

— Где подход?

Парень непонимающе уставился на него. Винтер огляделся. До места происшествия было метров пятьдесят, может быть, семьдесят. Он поднял руку и держал, пока его не заметили. От группы отделился человек и двинулся к нему.

— Я только что подъехал, — сказал комиссар Йоран Бейер, исполняющий обязанности начальника отдела криминалистики. — Она лежит там.

Винтер последовал за ним. Они миновали парковку, протиснулись между двумя машинами и по широкой тропинке подошли к канаве, скрытой несколькими березами и одинокой высокой сосной. Подход. Криминалисты, само собой, указали, каким маршрутом должны двигаться следователи и все прочие, чтобы не затоптать улики. Это рутина.

Звук подъехавшей машины заставил его обернуться. Фары уже не требовались — с каждой минутой становилось светлее. Подъехал Рингмар, и он поручил ему допросить свидетеля.

Винтер опять посмотрел в канаву. Прямо за сосной лежал труп молодой женщины. Он подошел ближе и пригляделся. Лет двадцать пять. Или тридцать. Может, тридцать пять. Волосы светлые, хотя в этом освещении определить трудно — ночью влажно. Короткая юбка, блузка… кофта. Заметного беспорядка в одежде не видно. Он склонился над трупом и вроде бы заметил маленькие кровоизлияния в белках глаз. Скорее всего ее задушили, но он не судебно-медицинский эксперт. Лицо отечное, рот приоткрыт, словно она хотела что-то сказать и не успела.

Техники сразу вызвали судебного медика. Винтер считал это правильным, хотя Рингмар не одобрял такую тактику: полагал, что присутствие патологоанатома на месте преступления может повлиять на объективность заключения. «Врач должен видеть жертву только на прозекторском столе», — говорил Рингмар.

Он кивнул Пие Фреберг — та сидела на корточках и измеряла температуру трупа. Ему вдруг показалось, что убитая внимательно следит за отработанными движениями Пии.


Винтер осмотрелся. Самый важный момент в следствии. Тело лежит рядом со щитом «Высокое напряжение. Опасно для жизни». Дальше, за канавой, — поросшее густым кустарником болото, кажущееся непроходимым. Зелень в предутреннем свете выглядит монотонно-серой. Канава вырыта слева от тропы, петлявшей семь с половиной километров вокруг озера Дель. По другую ее сторону — пляж, сквозь ажурную листву берез видна полоска воды. Виден и противоположный берег — озеро длинное, но неширокое. Над водой космами стелется утренний туман. Он различил кряканье нырков и крики еще каких-то неизвестных ему птиц.

Вдруг наступила полная тишина. Птицы замолкли, и слышался только шорох редких машин с дороги на Бурое. Утреннее движение еще не началось.

Из задумчивости его вывела Пиа Фреберг.

— Что? — переспросил он.

— Восемь или девять часов. На твой первый вопрос я уже ответила.

— Я его не задавал.

— Задал бы. А теперь не задашь — ответ готов. Но это не идеально точно. На жаре окоченение наступает быстрее.

— Да, я знаю…

— Попробую уточнить позже.

Винтер еще раз посмотрел на убитую. Округлое лицо, широко поставленные глаза, большой рот. Волосы длинные… давно не стриженные, должно быть, хотя трудно сказать. Кто их знает — возраст, мода…

— Ничего нет, — сообщил подошедший Бейер. — Ни удостоверения личности, ни бумаг… ничего.

Винтер зажмурился, ослепленный вспышками, — криминалисты начали съемку. Далее последуют снимки обнаженного тела, но это уже когда начнется вскрытие. Потом за дело возьмутся специалисты: тряпку за тряпкой, палец за пальцем.

Винтер удивился — стало совсем светло, зачем они пользуются такими мощными вспышками?

— Думаю, ее сюда перетащили, — сказала Пиа Фреберг. — Тело пролежало здесь не очень долго.

Винтер кивнул. Сейчас спрашивать что-то бессмысленно. А вот зафиксировать все возможные следы крайне важно. Если есть подозрения, что женщина убита где-то еще и труп приволокли сюда, значит, кто-то здесь побывал.

Неизвестная женщина. Труп неизвестной женщины. Это не случайно, что у нее нет никаких документов, Винтер знал… вернее, чувствовал — в этом была какая-то жутковатая издевка. Неизвестная женщина. Женщина без имени. Они долго будут искать это имя. Его передернуло, словно от холода.

— А что это за отметка на сосне? — спросил он Бейера.

— Понятия не имею.

— Лесники?

— Я же говорю — не знаю. Что-то намалевано на коре.

— Красным?

— Похоже, красным. В этом освещении…

— Там что-то написано… Что это? Знаки, слова, буквы? — Вопрос был обращен к самому себе, поскольку истолковать надпись ему не удалось.

— Возьмем пробы, — сказал Бейер.

— Проверю с «Ассидомен»,[4] с коммуной… не знаю уж, кто из них хозяйничает в этом лесу… Разрешаешь пошевелиться?

Бейер обменялся взглядом с одним из криминалистов.

— Тропу видишь?.. Иди посередине.

Винтер медленно пошел вдоль берега озера. Попались несколько сосен, но на них никаких меток не было. Он, во всяком случае, не заметил. «В этом есть какой-то смысл, — подумал он. — Не люблю убийц, оставляющих метки на деревьях. Или на стенах».

Он посмотрел на озеро. Зеркальная гладь воды, птицы с рассветом утихомирились. Неужели здесь не было ни одного рыболова-любителя? И никто не катался на лодке? А может, убийца сам приплыл на лодке, оставил труп и исчез?

— Проверьте пляж, — сказал он, вернувшись. — Он мог быть на лодке.

— Прав, — согласился Бейер. — Может, ты и прав.

Винтер вернулся на парковку. На заборе висело объявление. «Общество рыболовов-спортсменов в Гетеборге извещает, что для рыбалки в озере нужна желтая карта». Надо узнать, что это за карта и у кого она есть.

Налево на щитах — план зоны отдыха и парка. На буросской дороге движение заметно оживилось. Еще одно объявление — лед на озере может быть тонким. Очень своевременно в такую жару. Забыли убрать, что ли?


Через два часа предварительные работы на месте преступления закончили. Было еще довольно рано. Криминалисты налепили на открытые участки кожи прозрачный тейп, чтобы зафиксировать возможные следы, оставленные убийцей: волосы, волокна ткани, пыль… все, что угодно. Теперь они дожидались машину из похоронной службы. Те наконец подъехали, затолкали труп в пластиковый мешок на молнии и увезли в морг Восточной больницы, там им займутся судебные медики. Скоро закончат строительство новой судебно-медицинской лаборатории, а пока — Восточная больница.

Труп положили на прозекторский стол из нержавеющей стали. Свет операционных ламп был не менее ярким, чем утреннее солнце, бившее Винтеру в глаза, пока он ехал вслед за труповозкой.

Здесь присутствие смерти было еще более определенным. Женщина словно умерла второй раз. Лежа в этой чертовой канаве, она еще имела какую-то связь с миром живых, а теперь — все. Мертво светится лицо, восковая кожа прозрачна и тоже мертва.

Пиа Фреберг и двое криминалистов начали раздевать тело. Прозрачный тейп, закрывающий обнаженные участки кожи, пока оставили на месте. Йоран Бейер не прерываясь бубнил что-то в диктофон. Винтер прекрасно знал, что именно он бормочет: фиксирует характер одежды, ее состояние, возможные повреждения. Криминалисты осторожно складывали все в бумажные пакеты.

Наконец тело раздели, и Пиа приступила к вскрытию. Сначала внешний осмотр. Настала очередь Пии бормотать в диктофон — состояние кожи, внешние повреждения. Вспышки фотоаппаратов следовали одна за другой. Винтер расслышал, как она описывает типичные оборонительные повреждения на предплечьях — он и сам их заметил, когда тело еще лежало в канаве. И мелкие кровоизлияния, на которые он обратил внимание еще на месте преступления. Так называемые петехии, возникающие при удушении, когда резко повышается капиллярное давление в голове, ломается язычная кость и отток крови от головы нарушается. Если это и есть причина смерти. Наверное… что ж еще? Под водолазкой на шее обнаружились массивные кровоподтеки.

Трупные пятна на груди, животе и передней поверхности бедер. Она лежала на спине, когда ее нашли, так что пятна должны быть сзади. Значит, ее убили, а труп перенесли. А может, она сама повесилась и попросила кого-то отнести ее тело в канаву?

Вряд ли. В такую версию поверить трудно. Хотя — чем черт не шутит.

Но что несомненно — после смерти она как минимум час пролежала на животе. Кровообращение прекратилось, и кровь под действием силы тяжести переместилась в нижние участки тела.

Криминалисты взяли у трупа отпечатки пальцев.

Пие Фреберг, по представлению Йорана Бейера, предстояло произвести так называемое расширенное вскрытие — довольно дорогая штука. Она работала, не поднимая головы. Где-то было включено радио — сквозь приоткрытую дверь доносились звуки музыки. Он втайне надеялся, что Пиа найдет какие-то признаки, способные облегчить идентификацию: татуировки, шрамы от ожогов или операций, пирсинг. Ничего — синюшно-фиолетовая кожа с белыми пятнами. Запаха Винтер не чувствовал.

— Волосы никогда не красила, — неожиданно сказала Пиа Фреберг.

Винтер промолчал и посмотрел на лицо убитой. Попробовал представить себе его живым — мимику… улыбку, гримасу.

— Сколько ей лет? Примерно?

— Около тридцати… навскид, точнее скажу позже. Может быть, старше, может, моложе. Кожа превосходная. Никаких морщин ни у глаз, ни у рта.

— Редко смеялась?

— Похоже, у нее не было особых причин для смеха.

Почему она так сказала?

— Ладно, хватит о грустном, — произнесла Пиа. — Ты останешься до конца?

— Еще немного побуду.

— А я пошел. — Бейер начал снимать халат. — Я тебе позвоню, — бросил он Винтеру.

Тот кивнул и опять уставился на мертвое лицо. С закрытыми глазами оно выглядело старше.

Под операционными лампами казалось, что тело убитой насквозь пронизано светом.


Пиа начала осмотр внутренних органов, вычерпала в пластиковый пакет содержимое желудка, взяла пробу мочи и крови из бедренной вены.

Винтер вышел из прозекторской и позвонил Рингмару.

— Что ты там застрял? — первым делом спросил Рингмар.

— Надеялся получить хоть какую-то зацепку для идентификации.

— Да, конечно… Народ сейчас делает татуировки в самых неожиданных местах. А горошины эти… пирсинг… даже говорить неудобно. Нашел что-нибудь?

— Макияжа нет.

— Что?

— Она не пользовалась макияжем.

— А это так необычно — не пользоваться макияжем?

— Зависит от круга общения… В приличном обществе довольно обычно, но она, похоже, к приличному обществу не принадлежала.

— Что ты хочешь сказать?

— Не из богатых. Даже более того — из небогатых. А еще точнее, из бедных. Одежда самых дешевых марок. А может, я и ошибаюсь.

— А Бейер что говорит?

— Бейер не говорит ничего.

— Мой клиент поразговорчивей.

Винтер вспомнил силуэт на парковке. Он успел пообщаться со свидетелем всего несколько секунд и передал его Рингмару.

— И что он сообщил?

— Он держит машину на парковке.

— А чем он там занимался в три утра?

— Говорит, был на вечеринке в Хеленевике. Выпил, говорит, пару лишних рюмок и побоялся въезжать в город — решил остаться на парковке и вздремнуть, чтобы спирт выветрился.

— Это он и мне сказал…

— Утверждает, что это правда.

— А ты попросил его дыхнуть в трубочку?

— Сразу же. Он пил, но к моменту пробы осталось совсем немного. Уже никто бы его не задержал за пьяное вождение.

— Хорошо… И что он говорит? Что он видел?

— Он уже начал дремать, но захотел помочиться. Пошел к канаве и заметил ее.

— Как?

— Говорит, поссать не успел — вижу, что-то лежит. Подошел поближе и… сразу позвонил нам по мобильнику.

— Надо проверить звонок.

— Само собой.

— А во сколько это было?

— Без четверти четыре. Примерно. Если хочешь, позвони в ОПС,[5] они тебе скажут точно.

— А больше он ничего не видел?

— Нет. Никто ни проходил, не приходил, не уходил, не пробегал, не убегал.

— А остальные машины?

— Занимаемся.

— Утренняя молитва переносится на полчаса.

— Собрать всех?

— Всех. Это ты хорошо сказал — всех. Всех-всех.


Он вернулся в прозекторскую. Женщина на столе так и оставалась безымянной. В большинстве случаев имя убитого выясняется сразу или почти сразу; от этого, конечно, событие не становится менее отвратительным, но по крайней мере для жертвы все ужасы уже позади, и живые могут похоронить своих мертвых.

— Хорошие зубы, — сказала Пиа. — Не идеально белые, но в отличном состоянии.

— Остается надеться, что кто-то заявит об исчезновении… Пожалуйста, пришли мне протокол как можно быстрее.

— Как всегда.

— Ты молодец, Пиа. Замечательно работаешь.

— Такие комплименты вызывают у меня подозрения.

Винтер промолчал и пошел к двери. Он хотел пить и почему-то очень устал.

— А что ты делаешь вечером, Эрик? — Вопрос Пии догнал его уже на выходе.

Он остановился и поглядел на нее. Она приводила в порядок стол.

— Я-то полагал, ты опять замужем, или как это у вас называется…

— Все пошло псу под хвост. Опять, как ты говоришь.

— Не думаю, что…

— Нет, конечно. — Она не дала ему закончить фразу. — Забудь. Ты прав. Да я и спросила больше для того, чтобы ты не закапывался в это дело по уши. Наберись сил.

— Вечером буду спать и разговаривать с Ангелой о будущем, — ответил он на уже снятый вопрос. — И размышлять об этой девице.

— И еще одно… чтобы тебе хватило тем для раздумий. Она не девица. Рожала. Может, даже не раз.

— У нее есть дети?

— А вот этого я сказать не могу. Не знаю, как обстоит дело сейчас, но она рожала.

— Когда?

— И этого не скажу. По крайней мере пока. Но это хорошо заметно по ее…

— Не надо деталей, — сказал Винтер. — Потом.

Ему стало не по себе. Где-то есть ее дети. Это может помочь следствию, или же… Думать об этом не хотелось.

<p>7</p>

Начальник охраны обмахивался сложенным вдвое бланком, который вполне мог быть «Протоколом следствия по делу о тяжком преступлении». Подобные бланки валялись повсюду, и в ближайшие дни на его девственно-чистом, натертом до блеска столе появится целый сугроб таких бумажек.

В коридоре для ожидающих пахло солнцем и потом, а справа — перегаром. Какой-то шутник повесил рядом с объявлением о вакантных местах в уголовной полиции плакат: море и пальмы. Под зазывным тропическим пейзажем спал парень с открытым ртом, из которого на подлокотник кресла непрерывной струйкой стекала слюна. Похоже на фокус. «Мог бы выступать с этим номером», — подумал Винтер, входя в лифт, и нажал кнопку третьего этажа, где находился его кабинет.

Закрыв за собой дверь, он с отвращением провел рукой по лицу — щетина начала раздражать. Он словно очнулся по дороге из больницы в управление. Две химические субстанции в его организме затеяли соревнование, кто кого: адреналин в крови и пот на спине. Дело было необычным. Он чувствовал это, но объяснить не смог бы. Знакомое волнение. Впереди месяцы работы.

Не находя себе места, он пошел в комнату отдыха. Еще из коридора Винтер учуял запах только что сваренного кофе. Он налил полную кружку и посмотрел в окно — утро уже полностью вступило в свои права. Машины медленно двигались в пробке, похожие на чешуйки гигантского разноцветного ящера. Термометр за окном так и остановился на цифре «27». Винтер взглянул на часы — всего-то двадцать минут девятого. «Купальный сезон для меня закончился», — подумал он и огорчился.


Комната для совещаний постепенно заполнялась народом. У приехавших с места преступления вид был довольно помятый. Остальные нетерпеливо ждали информацию. Чувство это можно было бы назвать предвкушением, но слово, конечно же, неуместное. Рингмар уже написал на белой доске «визуальные данные». Винтер крутил ручку в руках и думал, как поточнее определить настроение собравшихся. Естественно, не предвкушение — чего там предвкушать? Это было… словно белый, неисписанный лист бумаги… Он по крайней мере надеялся, что их профессионализма хватит, чтобы не наделать ошибок в самом начале. Он всегда на это надеялся.

«После летних каникул мы увиделись снова», — мысленно напел он на мотив какого-то танго и нарисовал большой «X» на доске.

— Неизвестная женщина, около тридцати, по-видимому, удушение, найдена между половиной четвертого и без четверти четыре утра свидетелем, с которым мы еще поговорим сегодня, чуть позже, — сказал он и перевел дыхание. — Никаких подозрений в его адрес нет, но кто знает…

— Как он связался с полицией? По мобильнику? — спросила Сара Хеландер.

— Да, — кивнул Рингмар.

— Могу продолжать? — Винтер посмотрел на свой «X», взял фломастер и начал набрасывать эскиз, не прерывая рассказа. — Ее нашли вот тут. — Кружок на доске. — На карту посмотрим потом, я рисую примерную схему. Если чуть-чуть продолжать по буросскому шоссе, попадаешь на перекресток — повороты на Гуннебу и Хеленевик… — еще кружок, — но пока подождем. Значит, как я уже сказал, нашли ее здесь, в канаве. За канавой густой заболоченный кустарник. Его рассекает старая буросская дорога.

— Там же наша база, — вспомнил Хальдерс.

— Да. — Винтер помолчал. — На этой дороге, как все знают, наша спортивная база.

— Я там отмечал сорокалетие, — сказал Хальдерс. — Было очень спортивно… А вчера там никакой пьянки не было?

— Что-то было… — кивнул Рингмар. — Коллеги что-то праздновали, но вроде бы не поздно.

— Что значит — не поздно? — спросил Меллерстрём.

— Вообще-то разошлись своевременно… но последний уехал рано. В четыре утра. На такси.

— Ни хрена себе… — начал было Хальдерс, но Рингмар его прервал:

— Мы с ними обязательно поговорим.

— От этой канавы, по-моему, не больше нескольких сотен метров до нашей усадьбы, или как? — спросил Бергенхем.

— Не больше, — согласился Винтер. — Хорошо, что они уже не пользуются стрельбищем.

— Там же еще собачник рядом! — не унимался Хальдерс.

— Точно. Сразу за перекрестком. С ними тоже поговорим.

— С собачками? — с невинным видом уточнил Хальдерс.

— И с собачками, если понадобится. — Винтер не улыбнулся. — Там еще полно всяких строений вдоль дороги. Это самое стрельбище в Эргрюте, не больше двухсот метров, гольф-клуб, жилой дом на перекрестке старой буросской дороги и улицы Франца Перссона. — Он наносил на схему маленькие квадратики.

— И не забудем про банду пьяных снютов, — продолжил Хальдерс полюбившуюся тему.

Винтер не обратил внимания на его замечание. Он нанес на схему последние штрихи и повернулся к собравшимся.

— Место обнаружения трупа и место преступления не совпадают, — сказал он. — В канаву ее перетащили не раньше чем через час-два после наступления смерти. Когда мы приехали, она была мертва не меньше восьми-девяти часов. Вот здесь мы и стоим. И ждем заключения судмедэксперта.

— Сексуальное преступление? — спросил Хальдерс. Он чувствовал себя на редкость бодрым — поспал несколько часов после ночного бдения, и усталость как рукой сняло.

— Пока не знаем. Одежда в порядке. Пиа не заметила каких-либо признаков сексуального насилия.

— А других свидетелей нет? — поинтересовался дотошный Янне Меллерстрём. Он отвечал у Винтера за регистрацию материалов — все, что проходит по делу, должно быть занесено в базы данных.

— Как раз с этим сейчас и начнем работать… Нет никаких добровольных свидетелей. Кроме того, что дожидается нас этажом выше.

— Четыре машины, — сказал Рингмар. — На парковке было четыре машины. Две из них числятся в угоне.

— Это хорошо, — одобрил Лapc Бергенхем, и все поняли, что он хотел сказать. Угнанная машина могла указать дорогу от места преступления до места обнаружения тела.

— Все тачки прошерстим сегодня же.

— А владельцы нашлись? — подала голос Сара Хеландер.

Винтер внимательно посмотрел на Сару. На последнем деле она незаметно для всех вошла в ядро следственной группы, и ему хотелось бы иметь ее рядом постоянно, а не как заемного сотрудника из группы Рингмара.

— Двое владельцев очень рады — мы как-никак обнаружили их машины… По крайней мере говорят, что рады. А двое других… посмотрим.

— А вот еще такой вопрос — почему они вообще ставят там машины?

— Вот именно, — подхватил Вейне Карлберг. — Кому приходит в голову оставлять машину на ночь на какой-то Богом забытой парковке?

— Узнаем, — коротко ответил Винтер.

— А у нее есть какие-то оборонительные повреждения?

Сара Хеландер. Молодец.

— Да… она, очевидно, сражалась за свою жизнь. Повреждения на предплечьях есть, но подождем заключения медиков — появились они этой ночью или раньше. Вот фотографии. — Он положил на стол тонкую пачку снимков. — Можешь посмотреть.

— Значит, неопознанный убитый объект… — пробормотал Хальдерс.

— Она рожала… то есть у нее были дети… Вероятно, это нам как-то поможет, — сказал Винтер.

Никто не откликнулся на его слова — все словно погрузились в размышления. Винтер оглядел помощников и приступил к тому, что они называли «озадачиванием». Ему не хотелось затягивать оперативку. Сегодня надо действовать как можно быстрее — чем свежее след, тем больше шансов. Эти часы могут стать самыми важными во всем следствии.

С регистром на исчезнувших уже работали. Рутинная процедура: если кто-то заявлен как исчезнувший, первым делом выясняют, у какого зубного врача он лечился. История болезни передается в отдел судебно-медицинской одонтологии. Это самый верный способ опознания трупа. Делают рентгеновский снимок зубов и сравнивают его с зубными картами исчезнувших.

Сейчас Винтер ждал ответа.

Естественно, пробу на ДНК-анализ они тоже взяли.

Начали, как всегда, с «внутреннего» следствия — надо просмотреть все регистры, грамотно сформулировать запрос для компьютера… много чего надо. Компьютер всего лишь машина; все зависит от того, правильно ли поставлена задача.

Следовало также убедиться, не числится ли женщина в каком-нибудь из криминальных регистров — не задерживалась, не привлекалась. Не засветилась ли по какому-то уголовному делу, может, была судима или осуждена. Тогда помогут отпечатки пальцев… Но вероятность очень и очень мала.

Если повезет, ее опознает кто-то из рингмаровских информаторов. Во всяком случае, они опубликуют ее фотографию в газете… Фотография эта лежала перед Винтером на столе. Непонятно, как исхитрился фотограф, но на снимке убитая женщина казалась еще принадлежащей к их миру, а не к тому, другому. Хотя и видно, что она мертва.

Может, хватится кто-то из близких. Но мы не имеем права сидеть и дожидаться, пока кто-то даст о себе знать.

Итак, она — мать…

Надо обойти всех живущих поблизости от озера. Почтальоны… Кто еще бодрствует по ночам?

Такси. Пусть Хальдерс займется такси. Хальдерс поморщился. Все знали, что он интересуется автомобилями, но сейчас по лицу его ясно читалось, что он считает это бессмысленным.

— Знаю, тебе кажется это пустой тратой времени, — отреагировал на его гримасу Винтер, — но это должно быть сделано.

— На сей раз, может, и не совсем пустой, — неожиданно согласился Хальдерс. — Пара-тройка заказов с нашей базы точно были. Но, мать их, таксисты могли бы и сами позвонить, если что-то видели. Раньше было лучше.

Да, раньше было лучше. Раньше ему достаточно было снять трубку и набрать номер… Он и сейчас его помнил, 170-30-30, и диспетчер немедленно передавал по линии: «Все, работавшие ночью, позвоните Винтеру». Это упрощало дело.

— Свободная конкуренция таксистов отрыгивается следователям, — изящно сформулировал Хальдерс. — Эти новые таксистские фирмы… Сколько из них белых? Черные, желтые… зеленые. Многие пройдут проверку иммиграционного управления? А сколько вообще не говорят по-шведски? Конечно, они не будут никуда звонить, тем более в полицию.

Винтер отвернулся к доске, но Хальдерс упорно продолжал:

— Возьми хоть убийство весной в Рамбергете. Сколько таксистов проехало мимо той ночью? Двадцать? Тридцать? И сколько из них позвонили? Ноль!

Хальдерс обвел взглядом коллег. Слушают они или нет?

«Иммиграционное управление, — подумал Винтер. — Женщина могла быть и не шведкой. И тогда… бесчисленные акты, Интерпол… Спокойно, Винтер. Пробьемся».

Он посмотрел на небогатый набор стрелок и цифр на своей схеме. С чего-то надо начинать.


Время подошло к одиннадцати. Они сидели в кабинете Винтера. Винтер открыл окно и курил свою сигариллу. Дым поднимался к потолку, а потом красивыми кольцами опускался на них же. Открытого окна дым словно не замечал.

Рингмар закашлялся, и Винтер пригасил окурок в пепельнице.

— Теперь уже точно… поздравляю с возвращением из отпуска.

— Я все равно заскучал. Отпуск, знаешь…

— Надо иметь хобби. Проводить свободное время с толком.

— Я ездил на велосипеде и купался, — сообщил Винтер. — И слушал рок. Вот и сделаю рок своим хобби. Джаз — работа, а рок — хобби. Но понимаешь… сразу не привыкнешь. Требует времени.

— Да уж… — сказал Рингмар.

Винтер схватился было за недокуренную сигариллу, но раздумал. За окном то и дело слышались звуки подъезжавших и уезжавших патрульных машин и презрительный хохот чаек, сопровождавший всю эту суету.

— Никаких заявлений о пропаже… — произнес Винтер. — Пока. Это может быть плохо, а может и хорошо.

— И что здесь хорошего?

— Где-то она была… меньше суток назад. С кем-то встречалась, разговаривала. Кто-то ее видел. Я имею в виду, кроме убийцы.

— Может, сегодня заявят. Попозже. Или завтра.

— До этого от зубов никакого прока.

— Нам нужен ее зубной врач.

— Нам нужен ее зубной врач. Нам нужно ее имя, нам нужно знать, где она жила… прежде всего имя. Неприятное ощущение… что-то в этом есть недостойное. Человек без имени. У тебя нет такого чувства?

— У меня нет.

— А у меня всегда, когда труп неопознан. Знаешь… словно бы нет ей упокоения.

Рингмар кивнул.

— Я бы подождал денек с газетами и афишами.

— Афишами? Ты имеешь в виду — листовками? Флайерами?

— Афиши, листовки и флайеры. Парни в Лондоне так работают, и мне бы хотелось попробовать у нас.

— Дает результат?

— Что?

— Там у них… в Лондоне… дает все это результат?

— Честно говоря, не знаю.

— Ну-ну…

— Сегодня набросаю текст.

— А снимок?

— Честно говоря, не уверен… Как ты думаешь, этот подойдет? — Винтер взял со стола фотографию мертвого лица и повернул к Рингмару. — Не совсем обычно, конечно… но это альтернатива.

— Дай посмотреть. — Рингмар потянулся за снимком, поизучал его несколько секунд и вернул Винтеру.

— Не особенно симпатично… но если другого выхода нет, придется публиковать. Портрет свежеубитой женщины… Первый раз в Гетеборге.

— А помнишь историю со взрывом в Вюртемберге? В Германии? Пластический хирург собрал физиономию, как пазл, и они официально опубликовали снимок. Что-то в этом есть.

— Чего-то в этом нет… Как-то цинично, что ли…

— Взрыв еще циничнее.

Рингмар встал, расправил спину, поднял руки и застонал.

— У меня уже вечер, — сказал он грустно.

— Возьми себя в руки… День только начался.

— И еще эта пресс-конференция… — Рингмар снова сел и положил ногу на ногу. Его брюки цвета хаки и сорочка в мелкую клеточку выглядели несравненно элегантнее садовых шорт и выцветшей футболки Винтера. Винтер почесал бедро под штаниной. Надо принять душ и поесть.

— Пресс-конференция? Кто принял решение? Биргерссон?

— Нет… Велльман.

Хенрик Велльман был одним из шефов гетеборгской полиции. Он, как это громко называлось, отвечал за инфраструктуру. Это к нему обращались, когда требовались деньги на поездки, новые машины и тому подобное. Над ним был только главный полицеймейстер — Юдит Сёдерберг. А выше — Господь Бог.

— Наверное, сам придет, — улыбнулся Винтер.

— Ты должен его понять. Убита молодая женщина, труп не опознан. Риксдаг еще не работает. Хоккейный сезон не начался. Пресса голодна как волк. Летнее убийство…

— Летнее убийство… — эхом повторил Винтер. — Мы замешаны в классическое летнее убийство. Мечта таблоидов.

— Это все из-за жары, — сказал Рингмар. — Все из-за этой чертовой жары.

— Осеннее убийство, — прикинул Винтер. — Если это вообще убийство. Нет, это, конечно, убийство, но пока официально убийством не признано. И скоро мы установим ее личность… Да, может, и неплохо повстречаться с нашими медиаприятелями.

— В четырнадцать часов. Увидимся.

Рингмар вышел. Винтер прикурил новую сигариллу «Корпс» и ровно десять секунд смотрел в потолок. Потом набрал номер Бейера, но шефа криминалистов на месте не оказалось.

У нее должна быть по крайней мере комната. Или дом. Или квартира. Нет имени, так пусть хотя бы будет жилье. Если они не найдут жилье, возможности идентификации сведутся к минимуму.

Он открыл верхний ящик стола и достал стопку фотографий с места обнаружения трупа. Попытался представить, что происходило за несколько минут до того, как труп бросили в канаву. Ее могли принести и с другой стороны, через кустарник, через этот чертов заболоченный кустарник. Для здорового мужика — ничего невозможного. Она весит… весила не больше пятидесяти килограммов. Синяки на шее оставлены скорее всего большими сильными пальцами на больших сильных руках… но это пока под вопросом.

Ее несли. Никаких признаков, что тело волокли, не найдено — ни на траве, ни на парковке, ни на тропинке. Парковка… Скорее всего ее привезли на парковку, вытащили из машины и отнесли в канаву. Пожалуй, так и было. Какая машина? Вполне возможно, одна из тех, что там стояли. Одна из украденных. Почему бы нет? Скоро они это узнают. Кто-то кого-то убивает, выходит на улицу, угоняет машину, сует в нее труп и уезжает. А как бы ты поступил, Эрик, если бы кого-нибудь убил? Отвез на озеро Дель? Почему именно туда? Кто из известных уголовников любит душить свои жертвы? Что-то связано именно с этим местом… Не там ли несколько лет назад бушевали сатанисты?

Озеро… А если они и вправду приплыли на лодке? Прибрежная линия почти десять километров, полно народу. Ночь, конечно, но в такую жару многие выходят подышать. Как можно незаметно приплыть на лодке?

А вдруг кому-нибудь пришло в голову побегать ночью вдоль озера? Истинные джоггеры со временем не считаются… и вообще, никто не знает, что у них в голове.

Выбор места для трупа всегда полон смысла, хотя сам преступник об этом не знает.

Он выбирает и тем самым дает нам нить. Что-то заставило его поехать именно туда. Может, что-то в его прошлом.

Место. Начнем с места. И прежде всего начну я. Я начну именно с места и поеду туда прямо сейчас, не откладывая.

Он положил конверт со снимками и встал так быстро, что закружилась голова.

«Ортостатический коллапс», — вспомнил он термин, слышанный когда-то от Пии.


Голод прошел, но поесть все равно надо. Он заехал в китайский ресторан на Фолькунгагатан, быстро перекусил и выпил не меньше литра воды.

Сорочки и платья немногочисленных посетителей насквозь промокли от пота. Никто уже не обращал на это внимания.

<p>8</p>

Винтер посмотрел на часы и включил радио. Новости. «У полиции пока нет никаких следов…» Это правда. Кто бы ни сказал эти слова репортеру с «Радио Гетеборг», не погрешил против истины. Никаких следов.

Он поставил климат-контроль на двадцать два градуса. Сейчас нельзя простужаться. Странно, в машине казалось, что на улице прохладно, но стоит открыть дверцу — жар как из доменной печи.

В парке крутилось колесо обозрения. Интересно, сколько лет он уже там не был?

Асфальт размяк, из-за колеблющегося в воздухе марева он казался мокрым. Размытые контуры встречных машин, почти сливающиеся с дорогой. Направо он заметил щит — температура воздуха тридцать семь градусов, асфальта — сорок девять. Ничего себе.

На подъеме за перекрестком на Каллебеке он увидел на другой стороне дороги двоих полицейских в форме. Один приветливо махал автомобилистам, другой держал видеокамеру.

Миновав их, Винтер посмотрел в зеркало. Камера была направлена в его сторону. Почему? Они же снимали движение на встречной полосе. Но парень зачем-то повернулся ему вслед. Или не ему, а кому-то другому, но повернулся. Значит, он попал в видеозапись, и не только он, а все ехавшие с ним в одном направлении, хотя дорожных полицейских интересовало встречное движение.

На перекрестке Винтер свернул к озеру и двинулся по буросской дороге. Из-за жары народу почти не было — пустые газоны, пустые парковки.

Он собрался уже остановиться у места находки, но решил сначала проехать по старой дороге и повернул под виадук. На поле паслись лошади. Скаковые, сразу видно. Миновав пару больших хуторов, он заехал на парковку, вышел и закурил «Корпс», присев на горячий капот.

Из головы не выходил полицейский с камерой. Может быть… Совсем недавно кто-то говорил, что дорожная служба патрулирует и ночью. С камерами ночного видения. Он даже получал какую-то рассылку на этот счет. А ранним утром?..

Где они были ночью? Интересно, эти тесты проводятся везде или только в восточной части города?

Если бы съемки велись в последние двадцать четыре часа, дорожники сами бы ему позвонили. Будь этот мир немного получше, они связались бы с ним. Но мир такой, какой есть, и в реальности пройдут дни, а то и недели, пока у них хватит сообразительности сложить два и два. Ошибки, недопонимание и халатность, допущенные в первые часы следствия, очень трудно исправить потом. А они случаются, эти ошибки, и довольно часто. Полицейские тоже люди.

Реорганизация в девяносто пятом еще добавила неразберихи. Полицейские стали рассуждать, как звери: это мой ревир, а это твой. Я в твой не суюсь, и ты в мой не суйся.

Он достал из машины телефон и позвонил в отдел дорожной полиции. Представился и попросил соединить с комиссаром.

— Вальтер занят.

— Как долго он будет занят?

Винтер почти увидел небрежное пожатие плеч.

— Я спросил: как долго он будет занят?

— А кто вы, я не понял?

— Комиссар Эрик Винтер. Исполняющий обязанности начальника следственного отдела.

— А ни с кем другим не хотите поговорить?

— Я уже сказал, с кем хочу поговорить.

— Вальтер заня…

— Следствие по убийству! Немедленно пригласи Вальтера Кронвалля!

— О’кей, о’кей, подождите…

Прямо над ним пролетел самолет, заходя на посадку на Ландветтер, совершенно беззвучно, словно паря на фоне блекло-голубого, выцветшего от жары неба. Звук двигателей он услышал, только когда самолет почти скрылся за горизонтом. А это что… косуля? Нет, скорее всего олень. В сотне метров от него, почти не заметный на фоне бурой выгоревшей травы. Зверь прянул в сторону, но Винтеру так и не удалось различить его контуры. Так, дуновение ветерка, не более того.

Он впервые заметил, что кузнечики стрекочут в определенном ритме. Стрекот нарастает, ослабевает, нарастает, ослабевает… Откуда у них чувство ритма, к тому же коллективное? Сигарилла давно погасла.

— Кронвалль слушает.

— Эрик Винтер.

— Я был занят.

— Ты и сейчас занят.

— Что?

— Ты занят разговором со мной, Вальтер. Мне нужно знать, стояли ли у вас этой ночью камеры наблюдения на буросском шоссе. Ночью и ранним утром, еще до рассвета. Темно было…

— Скоростной контроль?

— Тебе лучше знать.

— А в чем дело?

— Ты что, ничего не слышал про убийство? Задушили женщину…

— Да-да, я слышал… Хотя внутренняя коммуникация у нас, сам знаешь…

Он замолчал. Наверное, листал рапорты.

Винтер ждал продолжения. Пот начал щипать глаза, он залез в машину и вытер лоб тыльной стороной ладони.

— Значит… снимали ли мы поблизости… когда темно-темно… когда темнее темного… э-э-э… Может, и снимали. Вообще у нас такого оборудования нет, но иногда берем напрокат у вертолетчиков… Тестировали. Тестирование оборудования — важная… ух, какая важная часть нашей неусыпной… Пока ничего нет. Надо спросить подотдел в Херланде.

— Можешь проверить прямо сейчас?

— Только сейчас и могу… если ты хочешь увидеть запись…

— Это как?

— А разве комиссар не знает состояния дел? Ребята в видеомашинах проверяют запись, сматывают на начало и передают сменщикам. Но если повезет… сменщики выезжают не сразу… Я же сказал, это всего лишь тест. Часть нашей неусып…

— Они стирают запись?

— Конечно. Здесь, в дорожной полиции, наши ресурсы настолько ограничены, что только неусыпная работа…

— Пожалуйста, не тяни. Свяжись с ними сразу.

— Я тебе перезвоню.

Эрик сунул телефон в нагрудный карман, вышел из машины и несколько раз отжался, используя капот в качестве опоры. Суставы похрустывали. Надо больше двигаться. «Если я хочу вечно оставаться самым молодым комиссаром в полиции, надо больше двигаться. Бергенхем приглашал поиграть в бенди в зале… Дурацкая мысль, а почему бы нет? Или бегать через день. До Лонгедрага и обратно. Хотя я и так все лето крутил педали…»

Он подошел к автобусной остановке и посмотрел расписание. Остановка называлась Хелендаль. Автобус 701, Бруплац — Фролунда Торг. Последний автобус 23.43. Надо проверить и подшить к делу. Следствие вообще похоже на большой пылесос — засасывает все, что угодно: протоколы допросов, технические улики, разумные мысли и бредовые идеи. Почти все это, как правило, ровно никакого отношения к делу не имеет. Но постепенно, шаг за шагом, начинают проявляться какие-то туманные связи. Тогда можно сформулировать версию.

На груди зазвонил телефон.

— Винтер.

— Это опять Вальтер. Мне нравится ход твоих мыслей. Они работали с камерой ночью и ранним утром. В восточных пригородах. Причем только эту неделю.

— А где они стояли? На буросском шоссе?

— Вот именно! На буросском шоссе. И две камеры пока никому не передавались, так что запись наверняка сохранилась.

— Было всего две камеры?

— Я тебя не понимаю.

— Ты сказал: две камеры. Были ли еще камеры в этом районе?

— Насколько я понял, нет.

— Мне надо посмотреть записи.

— Где?

— Можешь после ленча послать их мне в отдел?

— Конечно! У нас, как ты знаешь, для таких случаев есть специальные курьерские машины.

— Спасибо, — коротко засмеялся Винтер.

— Если раскроешь убийство, не забудь меня.

— Само собой.

— Что-нибудь вроде: гол был забит с подачи Вальтера Кронвалля из дорожной полиции, который своей неусыпной…

— Мы друзей не забываем, — заверил его Винтер, нажал кнопку отбоя и еще раз взглянул на расписание автобусов, уголком глаза заметив какое-то движение.

Олень с большими красивыми рогами. Самец. На этот раз он был ближе — неторопливо пересекал поле. Остановился посередине и посмотрел на Винтера. Эрик подивился, как непринужденно и согласованно работают мышцы под бурой летней шерстью. Вот кому никакой стретчинг не нужен.

Олень поглядел прямо на него. Винтер стоял словно парализованный, боясь пошевелиться. Олень его гипнотизировал. Винтер никогда не увлекался охотой. Вот так это, должно быть, и бывает: дичь и охотник, оружие, взгляд, который, кажется, длится вечно. Затишье перед смертью. Поднятое оружие. Выстрел.

Олень не двигался, точно выжидал чего-то. Винтер тоже. Он не охотник, ну и что? Наверное, на охоте все так же. То же расстояние между ловцом и дичью. Параллель напрашивалась сама собой. Расстояние… дистанция. Он охотник. Конечно же, охотник. Это его работа. А преступник — дичь. Добыча. Жертва. Нет… вряд ли можно убийцу назвать жертвой. В момент убийства он сам был охотником. Жертва — это тот, кого он убил. И, убив, превратился из ловца в дичь.

Он вспомнил женщину, брошенную здесь, как забитое животное. Жертва… а может быть, добыча. Он вспомнил ее полуоткрытый рот. Безмолвный крик. Зов издалека… из бесконечности.

Для оленя отсюда до того проклятого места — две-три минуты. Если он, конечно, решится пробежать через туннель.

Он вернулся в машину и завел мотор. Олень по-прежнему не двигался. Только когда Винтер развернулся, зверь тряхнул рогами и побежал к опушке.

Он оставил машину на парковке и пошел по тропинке через оцепленный участок. Трава там, где лежало тело, все еще примята. Он повернулся и смерил пройденное расстояние. Не так уж и близко, особенно если нести труп. Мертвое тело, хоть и не сопротивляется, почему-то тяжелее живого.

Впрочем, убийца не обязательно должен быть атлетом. Страх разоблачения придает силы. А может, он был не один?

Винтер представил себе несколько фигур в бледном свете занимающегося дня… Несколько человек, подгоняемых страхом, адреналином… безумием.

Конечно, ее могли нести по полю. В тумане. Почему нет?

Поиски должны быть ограничены каким-то определенным радиусом, но это всегда очень трудно. Нельзя топтаться наугад. А когда слишком много людей, всегда получается наугад.

Он вздрогнул — совсем близко грохнул выстрел. Потом еще один. Два выстрела в ленивом полдневном покое. Эхо в лесу, эхо на воде. Они снова начали пользоваться стрельбищем.


Две кассеты с видеозаписью лежали на его столе.

Он снял рубашку, начал ее выжимать, и как раз в этот момент вошел Рингмар.

— Солнце не остановишь, — сказал он.

— Я люблю солнце.

— Когда переоденешься… Джентльмены из прессы уже бьют копытом.

— Только джентльмены? А где же леди?

— В уголовной хронике работают одни джентльмены.

— Скоро все переменится. Мужчины будут вести репортажи из модных салонов. — Винтер сполоснулся под краном и переоделся.

— Пошли?

— Только не затягивай. Мне нужно срочно просмотреть эти записи, — кивнул он на стол.

Пока они шагали по коридору, Винтер объяснил Рингмару, в чем дело. Они спустились на лифте. Репортеры выглядели так, словно собрались на пляж: шорты, майки, а на одном даже темные очки. Крутой парень.

— Мы пока не знаем, кто она, — ответил он на первый вопрос.

— А фотографии у вас есть?

— В каком-то смысле — да.

— Что значит — в каком-то смысле? — спросил Ханс Бюлов из «ГТ», один из немногих, с кем Винтер был знаком.

— У нас есть фотографии трупа. Как вы и сами знаете, публиковать такие снимки не принято.

— А если это необходимо?

— Мы вернемся к этому.

— Но она убита?

— На этот вопрос пока ответить не могу. Не исключено самоубийство.

— Значит, она покончила с собой, а потом поехала на озеро Дель и улеглась в канаву? — спросила женщина из местного радио.

Винтер тут же вспомнил слова Рингмара: в уголовной хронике женщин нет.

— А кто вам сказал, что она умерла в другом месте?

Радиодама покосилась на Ханса Бюлова — в вечернем выпуске «ГТ» уже появилась статья с подробностями произошедшего.

— Мы пока не можем установить последовательность событий в связи… в связи со смертным случаем.

— А когда мы узнаем, убийство ли это?

— Сегодня к вечеру я получу заключение медиков.

— А свидетели есть?

— Без комментариев.

— Как нашли тело?

— Поступил сигнал. Нам позвонили.

— То есть свидетель был.

Винтер развел руками — понимайте как хотите.

— Она шведка?

— Не знаю.

— Но вы же ее видели! Как она выглядит? Как скандинавка? Или приезжая?

— Сейчас не могу распространяться на эту тему.

— Если она не похожа на северянку, проще, наверное, искать, где именно в Гетеборге она жила, — сказал молодой журналист. Винтер его раньше не видел. Или просто не запомнил.

— Что вы имеете в виду?

— А вы разве не знаете, где живут эмигранты?

Винтер не ответил. Северные пригороды… Что ж, это может упростить дело.

— Есть еще вопросы?

— Возраст?

— Точно сказать нельзя. Около тридцати.

Журналисты писали, наговаривали что-то на диктофоны. Ну как же. Летнее убийство в Гетеборге.

— Что вы предпринимаете?

— Следствие идет широким фронтом. С раннего утра. Прежде всего мы должны зафиксировать все находки на месте обнаружения трупа. Серьезные ресурсы подключены к идентификации.

— Когда это случилось?

— Что?

— Убийство… смертный случай… Когда это случилось?

— И на этот вопрос пока ответить трудно. Вчера поздно вечером, точнее сказать нельзя.

— А нашли ее когда?

— Рано утром.

— А точнее?

— Около четырех утра.

— А живущих поблизости уже опросили?

— Работаем над этим. Так что если кто-то думает, будто видел нечто имеющее отношение к делу, добро пожаловать. Пусть звонят в полицию.

— Мотив?

Винтер пожал плечами — странный вопрос. Мягко говоря, преждевременный.

— Имело ли место изнасилование?

— Не могу ответить.

— Что-нибудь вам знакомо?

— Простите?

— Характер преступления вам знаком? Вы уже сталкивались с чем-то подобным? Здесь или в других местах?

— К сожалению, это тайна следствия.

— Известна ли убитая полиции?

— По-моему, я уже сказал — труп пока не опознан.

— Это часто встречается?

— Что именно?

— Неопознанные трупы. И уже довольно много времени прошло…

— Прошло… — Винтер посмотрел на часы, — меньше двенадцати часов. Не сказал бы, что это такой уж большой срок.

— Но и немалый, — возразил журналист в темных очках.

— Есть еще вопросы?

Этот крутой парень прав. Срок уже немалый.

<p>9</p>

Весь день лил дождь, и она сидела у окна. Дядьки куда-то ушли. Ей было страшно, но еще страшней, когда они рядом. Она только раз крикнула в машине, а у него был такой вид, что он сейчас ее ударит. Не ударил, но вид был такой, что сейчас ударит.

Это был другой дом, и другие деревья за окном. Ни одного здания поблизости, и за весь день она не видела на дороге ни единого человека. Никаких звуков — ни машины, ни поезда. Однажды раз что-то зашумело, как будто самолет пролетел. Она даже подняла голову и посмотрела на потолок.

Она поискала телефон, но не нашла. А то сняла бы трубку и позвонила маме. Ничего хитрого, она сто раз видела. Поднимаешь трубку — и кноп-кноп-кноп.

Скоро придет мама. Дядьки, наверное, ее ищут. Они уехали, потом приехали и опять уехали. А теперь уехал только один, другого с ним не было. Может, он и не уехал. Сидит, наверно, в другой комнате. Она видела его перед домом. От дома до опушки совсем близко. Он вышел из леса и посмотрел прямо на окно, где она сидела. Жутко так посмотрел — она сразу слезла со стула и ушла.

Она проснулась на полу. В комнате чем-то пахло. Она повернула голову и увидела тарелку.

— Съешь.

Она потерла глаза, но сон не ушел. Потерла еще раз. В тарелке на полу что-то дымилось.

— Суп. Суп надо есть, пока он горячий. — Она видела только его башмаки и ноги.

Спросила про маму.

— Твоя мама скоро придет.

— А где она?

Он не ответил. Он не ответил так, что она больше не спрашивала.

— Возьми ложку и ешь.

Она взяла ложку и попробовала — очень горячий. Никакого вкуса.

Она решила подождать, пока суп остынет. Вспомнила про бумагу в тайном кармане. Никто ее не искал. Они уезжали из того, первого дома в такой спешке. Все было очень быстро. Это хорошо, что они забыли про бумагу. Хорошо, что они все время торопятся.

— А теперь ешь.

Она посмотрела в тарелку. Суп дымился, он еще не остыл. Она зажмурилась.

И вдруг почувствовала боль в ухе, открыла глаза и увидела руку. Было очень больно.

— Если не будешь жрать, надеру уши.

Дядька убрал руку. Она ела дымящийся суп и плакала. Он ее побьет или дернет за ухо так, что оно оторвется. Мама тоже ее била. Но то была мама.

<p>10</p>

Винтер читал протокол вскрытия. Пиа Фреберг детально описывала орган за органом. Это всегда напоминало ему странные до комизма перечни личных вещей на военной службе.

Пиа поставила свою подпись после обязательной фразы: «Вышеперечисленные находки свидетельствуют, что причиной смерти является…»

Удушение. Ее убили. Признаки обороны — повреждения на руках. На лице — рана от какого-то острого предмета. Нож, отвертка. Что угодно.

Но на теле колотых ран нет. На снимках, правда, видны небольшие порезы. Нож, возможно, использовали, чтобы пригрозить. Или он попал в руки убийцы случайно, лежал где-нибудь рядом. В кухне или еще где-то.

Техники сейчас с этим работают. С этим и с другими следами на ее теле.

Тридцать лет, возможно, на год-два моложе. Рожала детей, но сколько и когда — неизвестно. Детский сад? Ясли? Школа? Дети интересуются, почему их товарищ не появляется. А может, и детей уже нет. Подросток? Подростки? Вполне вероятно, если она рано начала.

Никаких следов от операций. Небольшие, еле заметные шрамы на лице — около ушей. Когда-то в детстве или в юности был ожог второй степени внутренней поверхности левого бедра. Винтер не видел шрама в прозекторской; наверное, Пиа нашла его позже, после его ухода.

Курильщица. Печень нормальная. Результат от химиков будет не скоро, так что насчет алкоголя и наркотиков придется подождать.

Не пришел и ответ на запрос в управление уголовного розыска в Стокгольме — не числится ли убитая среди пропавших без вести. Звучит, конечно, громко; Центральное управление уголовного розыска. Но этими делами там занимается всего один человек. Если о ее пропаже где-то заявляли, они смогут опознать труп.

Сами они ничего не нашли — никто в Гетеборгском округе не заявлял о пропаже. Ни в одном криминальном регистре не числится… Незапятнанное прошлое. Никаких задержаний, никаких судебных преследований.

«А кто ее стриг? — пришла в голову мысль. — Сколько в городе парикмахерских салонов?»

Одежда… В основном дешевые фирмы. Винтер подумал про рекламу «Хеннес и Моритц», которая так и лезла в глаза на всех углах, потом вспомнил про снимок мертвого лица. Им тоже предстояло его опубликовать.

Он отложил протокол.

Обуви на ней не было, и полицейские ничего не нашли. Вернее, нашли несколько башмаков и еще какие-то предметы, пролежавшие в лесу с незапамятных времен. Но ее туфли так и не обнаружились.

Короткие белые теннисные носки были мокрыми. Или, точнее, очень влажными. Роса? Странно, стоит такая сушь… Даже ночью. Озеро? Он опять представил себе лодку, неслышно скользящую по зеркальной, с поволокой утренних испарений, воде. Смазанные и чем-нибудь обернутые уключины.

Он встал, вытянулся во весь свой немалый рост. Усталость давала о себе знать. Потер рукой щетину. Скрежет, как ему показалось, перекрыл урчание кондиционера.

Он достал из шкафа бритву и пену для бритья и пошел в туалет. Лампочка в туалете была слабенькой, пришлось наклониться прямо к зеркалу, и он заметил красные прожилки в глазах. Так бывает, когда непрерывно и долго работаешь. А во время ленча у него закружилась голова. Всего несколько секунд. Потом прошло.

Он быстро, размашисто побрился. Чувство было очень приятным.

Умыл физиономию, но вытираться не стал. Еще раз внимательно изучил свое отражение. Без щетины он выглядел похудевшим. Тени под глазами… но это, наверное, освещение.

Бритье придало ему бодрости. Он вернулся в кабинет, закрыл дверь и включил видеомагнитофон и телевизор. Сел на стол и нажал кнопку.

Освещение было слабым, а картинка неразборчивой, так что пришлось подрегулировать контраст.

Запись напоминала негатив. Приборы ночного видения окрасили все в мистический серебристо-зеленоватый тон. У него тут же появилось ощущение нереальности, словно он смотрит чей-то сон.

На первом плане проехали две машины. Проехали по шоссе, не сворачивая к зоне отдыха в Каллебеке. Внизу бежали цифры отсчета времени. 02.03. Еще одна машина миновала камеру по направлению к городу. На встречной полосе никого.

Значит, так… Полицейский с камерой стоит у вершины холма, объектив направлен на восток. Проезжающие его не видят. Винтер пригляделся. Съезд к озеру Дель заметен, хотя и нечетко. На другой стороне из-за спины оператора пока не было ни одной машины.

Вдруг в правом углу экрана мелькнул силуэт автомобиля, но прежде чем Винтер успел что-то сообразить, кадр опустел.

Он перемотал запись назад — да, проехала машина. Прокрутил несколько раз. Проехала машина… ну и что? Первое впечатление ничем пополнить не удалось. Здесь нужна помощь профессионалов.

Он поменял кассету. Через четыре секунды стремительно промчались два лихача. Интересно, имеют ли они право предъявить эту запись водителям и оштрафовать за превышение скорости?

Теперь проехала машина по другой стороне, но к озеру не свернула. Он посмотрел вниз экрана — прошло десять минут от начала записи на первой кассете.

Камера сделала несколько судорожных рывков и вновь стабилизировалась. Наверное, оператор отвлекся. Или задремал. Довольно долго было пусто. Потом что-то сверкнуло справа в кадре. На восток проехала машина. Водитель включил поворотник и свернул в сторону озера. Он не понял, что за модель, — современные машины похожи друг на друга, как клоны. Через минуту в сторону озера свернула еще одна машина. Ему показалось, что это небольшой «форд», но полной уверенности не было.

Он ждал. По экрану бежали цифры — часы, минуты, секунды и даже десятые доли секунды. По направлению к городу проехали несколько машин. Он ждал. Теперь камера была неподвижна — наверное, оператор устал держать ее и поставил на штатив.

Так… что это? Какая-то машина выехала из зоны отдыха и свернула по направлению к городу. Он подождал, пока она проедет, и перемотал запись. Еще раз. Три минуты третьего. Итак: четырнадцать минут назад, без двенадцати три, машина свернула к озеру, а сейчас вернулась. От поворота до парковки не больше минуты, максимум полторы. Назад то же самое. Вычитаем три минуты. Значит, у них было одиннадцать минут. Открыть дверцу, обойти машину, вытащить труп и отнести за пятьдесят метров в канаву. Вернуться к машине и уехать.

Винтер просмотрел запись до конца. Ничего подозрительного не заметил и вернулся к этим кадрам. Одна и та же машина сворачивает к озеру, через четырнадцать минут возвращается на дорогу и едет в обратном направлении.

— Ты еще здесь? — заглянул в кабинет Рингмар.

— Зайди на минутку, Бертиль.

Он показал на телеэкран.

— Погоди… вот: видишь машину по другую сторону дороги? Она появляется из-за спины оператора.

— Запись с Каллебека?

— Да. Видишь, она поднимается в гору…

— Не слепой. Хотя это чертово мерцание… будто начинаешь слепнуть.

— Теперь… вот. Сворачивает к озеру. Видишь? Сейчас покажу еще раз.

Он нажал кнопку перемотки. Оба молча ждали.

— Вот… что это за марка?

— Э-э-э… останови кадр.

Винтер нажал кнопку «пауза». Машина замерла, дрожа, как от страха.

— От дрожания никуда не уйдешь, — сказал Винтер.

— По-моему, «форд». — Голос Рингмара звучал не слишком уверенно.

— Мне тоже кажется, «форд». Ты же лучше знаешь машины, чем я.

— Может быть… но не уверен. Выглядит как… «форд-эскорт». Надо спросить Фредрика. Он на машинах собаку съел.

— Тихо! Вот она возвращается… — Винтер прокрутил вперед четырнадцать минут и вновь остановил кадр.

— Теперь ближе… но в этом ракурсе угадать модель еще трудней.

— Кто-то сидит на переднем сиденье.

— Было бы мировой сенсацией. Я имею в виду, если бы никто там не сидел.

— Чуть ли не лицо видно.

— С номерами хуже. Трудно разглядеть.

— Трудно. Но не невозможно.

Винтер повернулся к Рингмару. В глазах его полыхал странный блеск — должно быть, блики от экрана.

— Кто-то был рядом… сразу после того, как положили труп, либо совсем незадолго до этого. Либо… они и положили.

— Надо заняться этой картинкой. — Это было ясно и без замечания Рингмара, но он продолжил: — Есть у них какие-нибудь фокусы? Можно ее улучшить?

— Ты хочешь сказать, сделать, как в кино? Четкой и красивой?

— Я хочу сказать, достаточно четкой, чтобы различить номера… И надо поговорить с полицейским, работавшим с камерой.

— Прежде всего надо поговорить с Бейером.

Винтер потянулся за телефоном и вздрогнул: тот зазвонил сам. Как всегда в таких случаях, звонок показался очень резким и даже пугающим. Звонил Бейер.

— Насчет этого знака… — сказал он.

— Знака? — не понял Винтер.

— На сосне. Красный знак, прямо над телом.

— Да-да… помню.

— Вы связались с лесниками?

— Минутку… — Винтер посмотрел на ворох рапортов и протоколов на столе. Прикрыл трубку ладонью и взглянул на Рингмара. — Кто-нибудь говорил с «Ассидомен»? Или кто там занимается лесом в этом районе?

Рингмар пожал плечами. Винтер снял ладонь с микрофона.

— Мы еще не получили всех докладов… — сказал он. — Так что пока ответ отрицательный. С лесниками не связались.

— Отметка довольно свежая.

— Насколько свежая?

— Скорее всего сделана ночью.

— Только не говори, что это кровь.

— Если ты так просишь — не скажу. Краска. Акриловая краска, один из ста с лишним оттенков красного.

— И только на этой сосне?

— Похоже, да.

— И что это?

— В каком смысле?

— Что этот знак обозначает?

— Пробуем выяснить… но пока, честно говоря, ни малейшего представления. Может, крест… но это догадки, не более того.

— У вас много фотографий?

— Ты имеешь в виду копий? Много…

— Разошли по отделам. Может, какая-нибудь подростковая банда.

— Или сатанисты. Они там любили тусоваться. На озере то есть.

— Озеро большое.

— Как свяжешься с этими, дай знать. Ну, с теми, кто ухаживает за лесом. Если слово «ухаживает» вообще к ним применимо.

— Пошли мне сразу несколько копий. Подожди-ка… я как раз собирался тебе звонить, — вспомнил Винтер. — У меня лежит пара видеокассет… я хотел бы, чтобы ты на них взглянул.

Он коротко объяснил, в чем дело.

— Присылай, — еще короче ответил Бейер и повесил трубку.

Телефон тут же зазвонил опять. Рингмар обратил внимание, что Винтер слушает очень внимательно и делает какие-то пометки.

— Спасибо. — Он повесил трубку и повернулся к Рингмару.

— Парень, у которого собачий питомник на краю болота, проснулся среди ночи — собаки залаяли. Говорит, вышел и увидел, как на парковке разворачивается машина. Развернулась и уехала в сторону дороги.

— Он разглядел ее?

— У него над воротами висит фонарь. Он уверен, что это «форд-эскорт».

— Наша тачка… И что? Который был час?

— Совпадает с видеозаписью, — кивнул Винтер в сторону телевизора. — Он даже год выпуска примерно назвал.

— А это что, возможно?

— Он видел машину живьем, — напомнил Винтер.

— Пусть теперь посмотрит в повторе.

— Иногда я думаю… хорошо бы все смотреть в повторе. Не живую съемку… а так. В повторе. Жизнь в повторе.

<p>11</p>

Дало о себе знать Центральное управление угрозыска. Перед Винтером на столе лежал портрет убитой. Фотография мертвого лица. Да, есть исчезнувшие женщины сходной внешности, но признаки сходства недостаточны… Признаки сходства. Ну и выражение, подумал Винтер. А у химиков столько работы, что с заключением о ее привычках и зависимостях придется подождать, и, возможно, не одну неделю.

Посыльный принес снимки от Бейера. Винтер долго рассматривал намалеванный на коре красный знак, пытаясь представить себе движение руки с кистью. Или со спреем. У них в архиве есть целая коллекция подобных знаков. Некоторые любят оставлять полиции послания. Или пытаются ввести в заблуждение.

В дверь постучали. Молодой следователь с каким-то протоколом в руке.

— Что это?

— Я говорил с правлением коммуны насчет этого знака…

— Спасибо. — Винтер встал. Он знал парня в лицо, а фамилия вылетела из головы. Парень работал у них совсем недавно, месяц, не больше. Наверное, первое в его жизни следствие по убийству.

Тот протянул ему протокол.

— Расскажи лучше сам, — улыбнулся Винтер. — Садись.

Парень присел на стул. Явно старался держаться как можно непринужденнее. Лоб вспотел, физиономия красная. На нем был пиджак — полное сумасшествие в такую жару. Дорогие и на вид довольно плотные брюки. Введенный Винтером дресс-код приняли даже самые молодые. Интересно, что он думает про его обрезанные под шорты джинсы и футболку «London Calling».

— А в этом пиджаке можно думать?

— Простите?

— Сними пиджак и вытащи сорочку из штанов. Тебе же жарко.

Парень неуверенно улыбнулся, как улыбаются непонятой шутке, и закинул ногу на ногу.

— Я не шучу. Одно из преимуществ работы следователя — одевайся как хочешь. По погоде.

Парень решил держаться до конца.

— Это же зависит от характера следствия, правда?

— Иногда.

— Приходится сливаться с окружением.

— Вот и слейся.

Парень улыбнулся и снял пиджак.

— Ну и пекло.

— Так что говорят местные власти?

— Никто в последнее время никакие деревья не помечал. Землей владеет муниципалитет.

— Что ты под этим имеешь в виду?

— Под чем?

— В последнее время… Когда они там были в последний раз? — Винтер перегнулся через стол и взял принесенные парнем бумаги. — Напомни мне свое имя.

— Э… Борьессон. Эрик Борьессон.

— Конечно… прости, что забыл. — Винтер пробежал глазами протокол и нашел ответ на свой вопрос. — Они там были месяц назад. Уже месяц никаких работ в лесу у озера Дель не ведется.

— Никаких работ, — подтвердил Борьессон.

— А ты подумал… что бы это могло быть?

Парня, очевидно, удивил вопрос. Он судорожно вздохнул.

«Он заметил, что я заметил, что он заметил, что я хочу услышать его мнение» — вот так замысловато, но привычно сформулировал Винтер свое ощущение.

— Кто бы мог это сделать? — спросил Борьессон.

— Кто?

— Рыболовы? Рыболовные клубы?

— Проверил?

— Нет… еще нет.

— А кто еще?

— Вы имеете в виду… естественные причины?

— Ну да… не связанные с убийством.

— Подростки?

— Что-нибудь указывает, что это могли быть подростки?

— Я… по правде говоря, не знаю.

— Стоит проверить.

— Может, любовная пара?

Винтер подумал и издал неопределенное мычание.

— Они часто выцарапывают свои имена… на скамейках, на камнях… на деревьях.

— Что ж… этот район популярен… там можно уединиться.

— Вот именно! — обрадовался Борьессон. — Могли быть любовники.

— А что это значит? — подвинул ему Винтер фотографию знака.

Парень просто лопается от гордости… и правильно: он по-настоящему, всерьез участвует в следствии. Сидит вместе с шефом и размышляет. Надо это делать почаще. Я же еще и педагог.

— Что означает эта надпись… или рисунок?

— А криминалисты разве этим не занимаются?

— Я хочу знать твое мнение.

Кабинет наполнился тяжелым, выматывающим душу грохотом — прямо над ними пролетел вертолет. Заметно вечерело. Улицы заполнялись народом — праздник продолжатся. Он вспомнил Анету Джанали и почувствовал во рту отвратительный кислый вкус. Смесь перегара и насилия. Если бы он сейчас встал и подошел к окну, то увидел бы толпы, движущиеся к центру. Наверняка многих уже ноги не держат.

Он закрыл глаза. Конная полиция должна с этим справляться. Резиновые дубинки и прочее. Оттеснить толпу в ловушки у Лилла Боммен и Кунгсторгет. Там они и будут орать, пока не свалятся от перепоя. Тогда полицейские подгонят мини-автобусы, загрузят бесчувственные тела штабелями и отвезут в заплеванный зал четырьмя этажами ниже его кабинета. Винтер и сам работал в полиции порядка, сидел на лошади и видел под собой это быдло. Целое море страха и некоординированных движений. Самое опасное — пронести этот юношеский цинизм и дальше. Нельзя смотреть на людей как на быдло. Страх и отчаяние одинаковы для всех.

Он открыл глаза, встал и подошел к окну. Борьессон смотрел на него с удивлением. Разглядеть Винтеру мало что удалось — слепило заходящее солнце. Через час-другой оно исчезнет с обещанием скоро вернуться.

Он прищурился… Какие-то лозунги, прочитать против света невозможно. Ясно одно — несут их куда-то, где неизбежно произойдет очередное столкновение между политическими противниками, каждый из которых убежден, что он-то точно знает, как сделать мир лучше.

Непременно будут драки.

Праздник продолжался. Противоречия тоже.

— …думаю, имеет прямое отношение, — услышал он конец фразы, удивленно поднял брови и повернулся к Борьессону. В глазах роились черные мушки от долгого глядения на солнце.

— Не знаю, что означает этот рисунок, — сказал Борьессон, — но вряд ли это совпадение. Он явно связан с убийством. Слишком уж много общего.

— Хорошо. — Винтеру не сразу удалось сфокусировать взгляд на собеседнике. — Я пытаюсь выяснить, не устраивали ли там сатанисты свои сборища.

— Сатанисты?

— Они любят лес. Свежий воздух, и все такое прочее…

— Может быть… может, и сатанисты. Или что-то в этом роде.

— Посмотри еще раз. — Винтер обошел стол и остановился у Борьессона за спиной. — Тебе ничего этот знак не напоминает?

Юный следователь взял снимок и некоторое время разглядывал его на вытянутой руке. Потом поднес к глазам и положил на стол.

— Это может быть «Н» или «X».

— Может.

— Вам тоже так кажется?

— Похоже на «X».

— Или на китайский иероглиф.

— Интересно…

— Все иероглифы что-то обозначают. Я хочу сказать… это не буквы. Иероглифы обозначают предметы. Или понятия.

— Ты что, знаешь китайский?

— Учил в гимназии… Пару лет. Я шел по гуманитарной линии в Шиллерска.

— Шел, шел и дошел до полиции?

— А что, это плохо?

— Наоборот! Чем больше гуманистов в полиции, тем лучше.

Борьессон засмеялся, но быстро оборвал себя и снова посмотрел на снимок.

— Я могу сравнить с иероглифами в моих книгах и записях.

— А сколько их всего?

— Книг?

— Иероглифов.

— Десятки тысяч. Но в ежедневном употреблении гораздо меньше. Пара тысяч. Может быть, три. У грамотных.

Винтер не ответил, пристально изучая знак. Надо съездить туда еще раз, посмотреть на эту сосну. Какой-то дефект на коре. Наверное, обрезали сучья. А сосны разве обрезают? Это же не яблони… Как бы то ни было, сразу под шрамом на коре торчала слабенькая веточка. Знак каким-то образом вписывался в рисунок коры.

Надо съездить. От этого знака исходила грубая, пугающая сила, словно пришедшая из другого мира. Из царства зла. Послание из иного измерения, полученное всего несколько часов назад.

Он тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения.

Для него этот знак выглядел как буква «X». Странное совпадение. Мысленно он уже окрестил убитую Хеленой, по названию небольшого поселка неподалеку. Хеленевик.

Окрестил почти сразу, еще до того, как начал внимательно изучать красный знак на коре сосны. Хелена. Ему почему-то казалось, что это условное имя поможет узнать настоящее.

Хелена была мертва. У мертвых друзей не бывает, но он хотел стать ее другом. По крайней мере до того, как сумеет вернуть ей имя.

<p>12</p>

Винтер по вновь приобретенной привычке потер подбородок. Гладкая, упругая кожа. Он был один. Свет за окном убывал с каждой минутой, перетекая на другую сторону планеты.

Лампу он не зажигал. В кабинете все казалось черно-белым, без переходов. Бумажки, прикнопленные к пробковой доске, выглядели чистыми белыми прямоугольниками, хотя на них наверняка что-то написано.

Его окружала странная, непривычная тишина. И от этого еще сильнее заявляла о себе усталость. «Сейчас мы ничего больше сделать не можем. В эти первые часы мы сделали для нее все, что в наших силах».

Он закрыл глаза и увидел детское лицо. Открыл — исчезло. Опять закрыл — лицо появилось. Глаза смотрели прямо на него, не мигая. Девочка.

Он, должно быть, задремал, потому что чуть не упал со стула. В последнюю долю секунды резко извернулся и выпрямился.

Лицо маленькой девочки уже не стояло перед глазами. Но он его не забыл.

Зазвонил телефон.

— Вышел на работу?

Сестра.

— Рано утром. Очень рано.

— Что случилось?

— Somebody got murdered.

— Что?

— Somebo… кого-то убили. Извини — я процитировал название. Так называется один из лотов в альбоме. Я его слушал, чтобы прийти в себя.

Он угадал ее быструю улыбку.

— Само собой. Колтрейн?

— «Клэш». Английский рок-ансамбль. Мне его подарил Макдональд, английский коллега. Ты его знаешь.

— Ты же никогда в жизни не слушал рок.

— Именно поэтому.

— Что — именно поэтому?

— Это… в общем, не знаю. Захотелось чего-то нового.

— И как по заказу — новое убийство.

— Да…

— Значит, дело с избиением закрыто… Если это можно так назвать… Или отложили пока?

— С каким избиением?

— Твоя сотрудница… Ее же избили. Агнета с иностранной фамилией.

— Анета.

— Анета, да. Ее избили. И знаешь, кто мне только что звонил?

Винтер представил себе бассейн и голого загорелого мужика. Ощутил даже запах крема для загара.

— Догадываюсь.

— Разве можно быть таким дураком? Являешься к подонку домой и угрожаешь его убить!

— Он так сказал?

— Он сказал, что ты ворвался к нему и хотел задушить.

— Это не так.

— Так он сказал.

— Мне требовалась информация.

— Это не лучший способ.

Винтер не ответил. Попытался вспомнить детали — он уже успел забыть этот эпизод.

— Он несколько лет не подавал признаков жизни, — заметила Лотта, — и ты, кстати, тоже.

— Прости.

— Иногда мне кажется, ты перестал быть моим братом.

— Что ты такое говоришь…

— Тебя никогда со мной нет, особенно если ты мне нужен… Впрочем, это жалкие слова. К тому же перегиб. Просто мне порой необходимо с тобой поговорить.

— Я пытаюсь… Ты мне тоже очень нужна.

— Умело скрываешь.

— Исправлюсь.

— С возрастом?

— Быть старше — важно и полезно. И неизбежно.

— Тогда остается только пожелать друг другу счастья…

— Пожалуй…

— We’ll meet again, don’t know where, don’t know when…[6]

Конечно, сестра права. Когда ей было трудно, он ни о чем не мог думать, кроме своей… карьеры? Или как он назовет это теперь? Она права. Ему по-прежнему не хватает умения сочувствовать.

— Но мы говорили о Бенни Веннерхаге, — напомнила она. — Он звонил, скулил четверть часа и просил, чтобы я тебя к нему не подпускала.

— Я с ним поговорю.

— Это еще зачем? Один раз уже поговорил…

— Ты знаешь зачем.

— Неужели полиция не может обойтись без контактов с… другой стороной? С уголовщиной? Или вы их еще не взяли? Тех, кто напал на эту твою…

— Взяли. Этих мы взяли. Но таких случаев много, и нам бывает нужна помощь. Любая. С той или другой стороны. А этот сукин сын пусть не смеет тебе звонить.

— Почему нет? Хоть одна живая душа…

— Лотта! Ты преувеличиваешь…

— Вот как?

— Все будет хорошо. Никаких проблем с Оке?

Сестра развелась с Оке Девентером, и это был долгий и мучительный процесс. Теперь она жила с двумя детьми в родительском доме, где они выросли с Эриком.

— Оке вообще не появляется и соответственно не создает никаких проблем. Но знаешь… я почти уже и забыла эту ошибку юности, Бенни Веннерхага. А вчера вдруг раздается его голос.

— Понятно… Слушай, а вот… когда ты была за ним замужем…

— Разве я была за ним замужем? — прервала сестра. — Помню только непрекращающийся смерч и облегчение при расставании.

— Да-да… Тебе не было и двадцати пяти.

— О Господи. Мне казалось, в этом возрасте человек считается взрослым.

— Он, похоже, испугался.

— Кто?

— Бенни. Он струсил.

— Ты же хотел его убить…

Винтер промолчал. В коридоре кто-то крикнул. Слов он не разобрал.

— Приятно было?

— Что?

— Пытаться кого-то убить… Приятное ощущение?

Он опять не ответил. В кабинете стало совсем темно, а белые прямоугольники на доске почти исчезли. Он подумал про свои руки на шее Бенни Веннерхага. А вот что чувствовал, не помнил. Это были не его руки.

— Ты где? — спросила она.

— Я тут.

— Как ты?

— Не знаю… Убита женщина лет тридцати, не старше. И нам неизвестно, кто она… У меня от этого скверное настроение. В начале следствия это недопустимо.

— Почему бы тебе не заехать ко мне? Когда ты был в последний раз? Несколько месяцев? Год?

А почему бы и нет… Винтер огляделся. Пока он разговаривал с сестрой, в кабинете ничего не изменилось. И когда он вернется, тоже ничего не изменится. Его большой безличный кабинет в полицейском управлении в каком-то смысле выше, чем сама жизнь. Он был таким до него и, когда он уйдет, останется прежним.

Ему надо получить ответы на кое-какие вопросы. Но это может подождать.

— Ты имеешь в виду, прямо сейчас?

— Именно это я и имею в виду, — засмеялась она. — Прямо сейчас. Через полчаса, или сколько тебе надо, чтобы доехать?

— Решено. Что-нибудь купить?

— Ничего не нужно. Приедешь?

— А ты одна?

— Намекаешь на Бим и Кристину? Гуляют… придут попозже. Они тоже с удовольствием на тебя посмотрят, Эрик.

Племянницы. Он еще и дядя никудышный.

— Правда-правда, — сказала сестра. — Они тебя не забыли.


В коридоре было сумрачно и пустынно. В комнате для совещаний кто-то забыл выключить свет. Винтер зашел и посмотрел на доску, исчерканную его собственными стрелками, кружочками и крестиками. Он взял фломастер и рядом с кружочком, обозначающим место обнаружения трупа, написал: Хелена. Подумал, приписал слово «транспорт» внизу справа и отметил время, указанное на видеозаписи. Кассетами сейчас занимается Бейер со своими ребятами. Винтер попросил их работать побыстрее. Времени мало.

Он вспомнил озеро. Воду. Сколько человек держат там лодки? Наверняка не так трудно проверить. Может, у кого-то украли лодку. Или позаимствовали — взяли, а потом вернули. Не спросить ли в клубе рыболовов-любителей?

Возможностей прорва, а поводов для разочарований еще больше. Он положил фломастер. Опять вспомнилось привидевшееся детское лицо. Во сне или наяву? Зов из далекой и страшной страны, куда он должен отправиться как можно скорее… «Хелена… мы должны узнать твое имя».

На парковке было пусто. Три мотоцикла на выделенной площадке. Не успел он выйти на улицу, как тут же начал потеть. Внезапно резко заболела и, уже в который раз за сегодня, закружилась голова. На секунду, не больше, прервались мысли. Сознание отключилось и включилось снова.

Он надел темные очки. Голова зачесалась. Зачесались вообще все места, где были волосы. Такое ощущение, что на теле несколько слоев горячей, наэлектризованной кожи.

Над головой проплыли два воздушных шара. На восток, сориентировался он. Один из них заслонил луну, вызвав, таким образом, непродолжительное лунное затмение. На парковку заехала патрульная машина. Водитель коротко кивнул. Винтер помахал ему и пошел к своему «мерседесу». Заправка «Шелл» выглядела словно парк аттракционов, яркие неоновые щиты придавали всему оттенок праздника. Пахло перегретым асфальтом и жареными сосисками.

Он услышал рев и поднял голову. Место воздушных шаров занял вертолет. На вращающихся лопастях короткими бликами вспыхивал лунный свет. Повисев немного, вертолет наклонился, развернулся и полетел к центру. Праздник продолжался. За колонкой на шоссе медленно передвигалась бесконечная очередь автомобилей. Весь город представлял собой сплошную пробку. Он оперся о машину и тупо посмотрел на ключи. Если он поедет на «мерседесе», средняя скорость составит сто метров в час.

Винтер круто повернулся и пошел к велосипедной стоянке. У него там всегда стоял резервный велосипед для подобных случаев. Улыбнулся женщине-адвокату — видимо, вызывал кто-то из задержанных. Она сидела на скамейке — должно быть, в ожидании такси.

— Подбросить? — спросил он, показывая на багажник велосипеда.

Они были почти не знакомы. Женщина-адвокат недоуменно посмотрела на него и отвернулась. А может, он обознался? Нет, не обознался, он видел ее как-то в суде. «Она меня не узнала. Обрезанные джинсы, футболка, темные очки… Мужчину для нее делает одежда».

Он покатил мимо Центрального вокзала к реке. Все время приходилось лавировать в толпе людей, циркулирующих между пивными палатками у Лилла Боммен. Перед зданием оперы какой-то парень рванул на красный свет, так что Винтер едва не сшиб его. Он резко отвернул руль и схватил парня за плечо. Чтобы не упасть.

— Куда прешь, сука! Бомж хренов! — заорал парень ему в лицо и вцепился в руль. От него сильно пахло спиртным, глаза наливались злобой.

— Все нормально, приятель. — Винтер попытался освободить руль.

— Нет уж, так не уйдешь, педрила! — не отступал парень.

Достойный финал рабочего дня.

Винтер дернул руль и тут же отпустил. Парня бросило вперед, он тоже выпустил руль, еле устояв на ногах. Удивленно воззрился на Винтера, но все же загородил ему дорогу. Вокруг начали собираться люди.

— Врежь ему, Ниссе! — заорал один.

Физиономия Ниссе напомнила Винтеру свиное рыло. Велосипед лежал на земле. Винтер достал из заднего кармана шорт бумажник и вытащил удостоверение. Он вспомнил свои руки на шее Бенни Веннерхага. Такого больше не повторится.

— У тебя есть шанс, — негромко сказал он. — Я полицейский. Либо ты идешь своей дорогой, либо обещаю серьезные неприятности.

Ниссе недоверчиво уставился на удостоверение и оглянулся на публику.

— Врежь ему, врежь, Ниссе! — не унимался его приятель.

— У тебя есть пять секунд, чтобы исчезнуть.

Он нагнулся и поднял велосипед. Ниссе не двигался. «Он трезвее, чем я думал», — решил Винтер, оттолкнулся, перекинул ногу и закрутил педали как можно быстрее. Опасное мероприятие — праздник в Гетеборге. Особенно для полиции. Но ему повезло — в отличие от Анеты.


У дома пахло свежескошенной травой. Он прислонил велосипед к железной оградке и пошел к крыльцу. Он и в самом деле не был у сестры уже несколько месяцев. «Почему?» — думал он, крутя педали по тихим улочкам Хагена. Может, сестра ответит на этот вопрос, но одна из причин была ему известна. Он покосился на соседский дом. Света в окнах не было. Полгода назад он пытался расследовать убийство девятнадцатилетнего мальчика, выросшего в этом доме. Беседовал с его родителями, и это было невыносимо.

Входная дверь была приоткрыта, но он все же позвонил.

— Иди кругом! — крикнула сестра.

Сидит на террасе.

Он спустился с крыльца и обошел дом. Газон был такой мягкий, что захотелось снять сандалии.

Сестра встала и обняла его. От нее пахло сумерками и вином. Постриглась… Ему показалось, что и цвет волос изменился — стал темнее. Черты лица как будто заострились… натянутая кожа. Похудела. Через два месяца стукнет сорок. Восемнадцатого октября. Интересно, будет ли она отмечать сорокалетие? Вряд ли…

— Стакан вина? Белое, холодное…

— С удовольствием. И стакан воды.

— Я не слышала, как ты подъехал.

— И знаешь почему?

— Почему?

— Потому что я приехал на велосипеде.

— Ну да?

— На машине не проехать. Город похож на склеротика — все сосуды забиты.

— Праздник?

— Да. Ты была в городе?

— А ты?

— Был… но с другой целью. От развлечений воздержался, — улыбнулся Винтер.

— Ты сноб. Каким был, таким и остался. Но по части одежды делаешь большие успехи.

— Я не остался, каким был. Я стал другим.

Сестра налила ему вина и пошла за водой.

— Столкнулась с Ангелой на той неделе, — сказала она, ставя на стол бутылку минералки и два высоких стакана. — В коридоре, после обхода.

Она села рядом с ним на садовый диванчик.

— Вот как…

— Она почти ничего не говорила. У тебя, что ли, учится… А о деле — вообще ни слова.

— О каком деле?

— О ваших отношениях…

Винтер ждал продолжения. Сестра — врач-терапевт в Сальгренска, а Ангела недавно устроилась туда же. До этого работала в мольндальской больнице.

— Подумай… две женщины во всем мире, которые для меня что-то значат — и обе врачи… К чему бы это?

— Просто ты — клинический случай, — не задумываясь ответила сестра, — что здесь непонятного? А про маму забыл?

— Нет, конечно. И мама.

— Когда ты с ней говорил в последний раз?

— Она звонила недели две назад. А ты?

— Вчера.

— И как она?

— Думаю, пропустила пару мартини к ленчу. — Они засмеялись. — Нет, серьезно, мне кажется, она стала поменьше выпивать. Наверное, отец ей что-то сказал.

— Отец? Шутишь…

— Эрик! А с отцом ты когда говорил?

Винтер отхлебнул вина. Руки дрожали. Он покосился на сестру — заметила, но промолчала.

— Когда они уехали… когда они уезжали в Испанию.

— Знаю.

— А я подтвердил лишний раз.

— Два года. Это большой срок.

— У него был выбор. Он мог бы распорядиться своими деньгами по-иному. И я не имею в виду себя или нас с тобой. Это его деньги. У меня есть свои… Странно другое — у меня нет ничего, что когда-то принадлежало ему. — Он поставил стакан. — Это ненормально. Но… он выбрал то, что выбрал.

— А это не утомительно — всегда быть судьей?

— Я не судья. Я полицейский.

— Не играй словами. Ты знаешь, что я имею в виду.

— Он выбрал то, что выбрал.

— И мама поехала с ним.

— Мама невменяема.

— Ты сукин сын, Эрик… Кто дал тебе право судить близких?

Он потянулся за бутылкой, словно не слышал вопроса.

— Тебе налить?

Она неохотно подвинула к нему бокал.

— Ничего бесповоротного не случилось. Они могут в любой момент вернуться.

— И что это изменит?.. — тряхнул он головой. — У нас что, нет другой темы для разговора? И почему нельзя просто посидеть немного с бокалом вина?..

<p>13</p>

Они замолчали. Ночь медленно густела. Вино с легким металлическим, немного земляным привкусом. Этикетку не прочитать — темно. У него сильно кружилась голова.

— Сколько ты уже на ногах?

— С четырех утра.

— С ума сошел.

— Ты же знаешь… первые часы очень важны.

— Знаю. Первые часы — самые важные. А если комиссар не в состоянии думать? И его подчиненные тоже?

— Первые часы остаются первыми. Прикажешь передвинуть их на завтра?

— Но теперь-то они кончились? Первые, самые важные часы?

— Более или менее.

— Но охота продолжается…

— Если это можно назвать охотой.

Винтер хотел подлить себе вина, но сообразил — если выпьет еще бокал, не сможет произнести ни слова.

Он встал и подошел к ограде. В листве яблонь шелестел легкий ветерок. Силуэт крошечной детской избушки у кустарника, сразу за кленом. Она стояла здесь, сколько он себя помнил. Ночные приключения… Сколько ему было тогда? Восемь? Девять?

Винтеру вдруг захотелось подойти к избушке, но он остался на месте. Через полчаса она исчезнет, скрытая ночным мраком. Останется только знание — вон там моя детская избушка. Ее не видно, но она там есть.

Усталость навевает мысли о детстве. И что… хотелось бы ему туда вернуться? В детство? Призраки той жизни… призраки прошлого. Но это всего лишь призраки, исчезающие в безжалостном свете настоящего.

Он повернулся к сестре. Лотта накинула на плечи шаль, и облик ее изменился. По саду пробежал ветерок, он почувствовал приятный холодок на голых икрах. Совсем не холодно.

— Ребенок, — сказал Винтер. — У этой женщины есть ребенок… у убитой, имени которой мы все еще не знаем. Она родила ребенка, может, даже не одного. Где-то они должны быть, эти дети?

— Тебя это волнует?

— А тебя бы не волновало?

— Прости… дурацкий вопрос.

— Это меня не просто волнует, а выводит из себя. Пару раз за день я просто не мог сосредоточиться, потому что думал о Хелене и ее ребенке.

Сестра уставилась на Эрика.

— Ты же только что сказал, что вы не знаете ее имени!

— Что?

— Ты сказал, что труп пока не опознан. А сам называешь ее Хеленой.

— Разве? Надо следить за речью… Просто я окрестил ее Хеленой… для, так сказать, конкретности мышления.

— Почему именно Хеленой?

— Ее нашли у озера Дель, неподалеку от Хеленевика.

— Хеленевик? Никогда не слышала.

— Деревушка в несколько домов по другую сторону шоссе. Красивые дома, красивые виды.

— Значит, Хелена?

— Да… я думаю о ней как о Хелене. И думаю о ее детях.

Винтер заметил, как Лотта поежилась — скорее, от его слов, чем от вечерней прохлады.

— Тогда надо как можно скорее установить ее личность, — тихо сказала она. — И место жительства.

Он не ответил.

— Я что, не права?

— Конечно, права… но знаешь, у меня приступ пессимизма. Опять надо спускаться в ад. Раз за разом спускаться в ад. Может, это только сегодня вечером… Может, придется дожидаться, пока кто-то позвонит и пожалуется, что она не платит за квартиру.

— Когда это будет!

— Четыре месяца, — со знанием дела произнес Винтер и снова сел.

— Шутишь!

— Хорошо бы… хорошо бы это была шутка.

— А ты поделился своим пессимизмом с сотрудниками?

— Конечно же, нет.

— По-моему, это и есть твоя главная проблема. Не только в этом случае. Всегда.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты знаешь, что я хочу сказать.

— Я постоянно делюсь с коллегами. Это само собой разумеется. Входит в работу.

— Но не пессимизмом.

— Нет. Пессимизмом — нет.

— А со мной делишься. В том числе и пессимизмом.

— Куда ты клонишь? — Он поднял бокал.

— Ты прекрасно понимаешь, куда я клоню.

Он молча отпил вина. Во рту разлилась приятная горьковатая прохлада.

— Одиночество — тяжелый груз, — сказала Лотта. — Поверь мне, я знаю, о чем говорю. И приехал ты сегодня не затем, чтобы повидаться с заброшенной сестрой. Ну ладно, ладно! — Она подняла руку, предупреждая его возражения. — Ты приехал не только повидаться с заброшенной сестрой. Тебе надо было окатить кого-то своим пессимизмом, вылить его на чью-то голову… избавиться. И тогда ты сможешь продолжать работу.

— Что-то вроде исповеди?

— Для тебя — да. Для тебя сомнения — грех.

— Эк, куда…

— И ты всегда был таким. С детства.

— Не знаю, что на это ответить.

— А я тебе скажу. Ты должен ответить, что хочешь жить нормальной жизнью, а для этого тебе нужен кто-то, с кем ты можешь обсудить свою жизнь, а твою жизнь нормальной не назовешь.

— Я живу ненормальной жизнью?

— Я имею в виду твою работу. У тебя другой жизни нет.

— Перестань, Лотта.

— Человек не может жить только одной жизнью. Двадцать четыре часа в сутки.

— Я и не живу. А если иногда и живу, то только потому, что это мой долг.

— Слишком часто. Не иногда, а почти постоянно.

— Но ведь это от меня не зависит… — Он встал, покачнулся и посмотрел на часы. Двадцатичасовой рабочий день. Первые, самые важные часы…

— Куда ты, Эрик?

— В мою избушку. Надувной матрас еще жив?


Фредрик Хальдерс понимал, что можно выиграть битву, но проиграть войну. Это было не в его духе. Компромиссы — для слабаков. Кто хочет выиграть войну, должен быть настроен на победу. Это возможно, потому что он представитель власти. Собственно, само слово предполагало: война должна быть выиграна. Он — представитель власти.

Хальдерс вернулся в город после разговора с владельцем собачьего питомника на старой буросской дороге. Тот ни секунды не сомневался в своих словах. Да, именно в это время. Да, «Форд-эскорт CLX», хэтчбек, модель девяносто второго — девяносто четвертого годов, цвет скорее всего полярно-белый. Уверен? Еще бы, в лунном свете как днем, к тому же полярно-белый цвет самый распространенный у этой модели. Других даже и не видел. Вот как сказал собачник.

— А в годах уверен?

— Самое раннее — девяносто первый. Но не раньше. Ты же знаешь — они в девяносто первом подтянули рожу «эскорту». Он стал повыше, обтекаемой формы. Как наш.

— Но это точно был «CLX»?

— Что?

— Ты сказал, это был «CLX». А почему не «RS»?

Собачник посмотрел на Хальдерса, словно удивившись, что тот произнес нечто достойное внимания.

— Ты же и без меня знаешь, что у «RS» сзади спойлер. А у этого никакого спойлера. Или как?

— А номер ты заметил?

— Блокнота у меня с собой не было. Первые две буквы — НЕ.

— А цифры?

— Луна, знаешь, не прожектор у фотографа. Буквы лучше видны, чем цифры.

— Вот как?

— Мы же говорим буквами, а не цифрами. Поэтому, думаю, буквы и легче различить. Или как?

Полный псих, решил Хальдерс. Но наблюдательный, и машины знает. Он поблагодарил собачника со всей доступной ему вежливостью, записал все в блокнот и спросил:

— А что еще?

— Видел ли я что-нибудь еще?

— Или слышал.

— С чего начнем? Что видел? Или что слышал? Или как?

— Что еще ты видел, кроме машины?

— Водителя не видел. Свет так падал.

— Пассажиры?

— Не уверен. По-моему, нет.

— Откуда он приехал?

— Откуда — не знаю. А куда поехал — знаю. Развернулся и рванул в город.

Хальдерс записал и это.

— Значит, приехал откуда-то еще, не с дороги… с озера или из Хеленевика, — рассудил собачник. — Или как?

Хальдерс не ответил.

— Или как? Либо отсюда, любо оттуда… любой из моих гончаков сообразит.

— Водитель мог заблудиться, или передумать, или просто завернул к озеру поссать, а потом развернулся и поехал дальше.

Так Хальдерс сказал вслух. А подумал совсем другое. «Ну и идиот» — вот что он подумал.

— О! — удивился собачник. — Теперь я понимаю, как работает полиция. — Он постучал указательным пальцем по лбу. — Сам бы я никогда не додумался, или как?

— Может, слышал что-то?

— Кроме звука мотора?

— Ну да. До того или после того.

— С чего начнем? С до или после?

Хальдерс вздохнул.

— Слушай, время позднее, и мы оба устали.

— Я не устал.

— Повторяю: слышал ли ты что-то?

— Не-а.

— И ничего необычного больше не видел?

— Странно было бы услышать. Или как?

— Не понял. — Хальдерс ждал продолжения.

Они стояли на крыльце, в дом собачник его не пригласил. Когда Хальдерс позвонил, залаяла собака, может, даже две, но потом все стихло. Над двором висел стальной тросик, поблескивающий в свете фонаря у ворот. Владелец питомника был гораздо меньше ростом, чем длинный Хальдерс, поэтому с самого начал занял оборонительную позицию.

— Я не понял, что ты хочешь сказать, — повторил Хальдерс.

— Было бы странно, если бы я что-то слышал. Движение было — зашибись. На вашей базе, я имею в виду. Приезжали, уезжали… чуть не всю ночь, или как?

Хальдерса начала раздражать манера собеседника после каждой фразы вставлять «или как?». Но он понял, на что тот намекает.

— Имеешь в виду вчерашнюю вечеринку в полицейском спортивном центре?

— Пивном центре. Или как?

— Тебя беспокоил шум?

— Не сказать, чтобы очень. Но движение было — не дай Бог.

— Машины?

— Машины… это же и есть движение. Или как?

— Пешеходов не было? Движение пешеходов — тоже движение, — философски, как ему показалось, заметил Хальдерс.

— He-а. Я не видел. А на вашей пивной базе гуляли ого-го. Гости то и дело забредали ко мне на участок… уже под утро. Какой-то констебль в штатском… а с ним полуголая баба… Вот они и решили поваляться во мху за срубом, куда гончаки не достают. — Он посмотрел на угол дома и, как показалось Хальдерсу, мысленно прикинул расстояние: достают туда гончаки или не достают?

«А ведь это мог бы быть мой сорокалетний юбилей», — подумал Хальдерс.

— Никакой беготни не было?

— Я не видал. Почему бы тебе не спросить у приятелей?

— Обязательно спросим.

— Хорошая мысль, или как?

— Но ты уверен насчет машины? — Хальдерса начало восхищать собственное терпение.

— Я же сказал! Мы же уже все детали обсудили…

— Спасибо за информацию, — быстро произнес Хальдерс, опередив собеседника с его очередным «или как». — Если вспомнишь еще что-то, что угодно, позвони, ладно? Может, раньше что-то было, кто-то проходил несколько раз… все, что угодно. Ты меня понял, или как? — добавил он и, не дожидаясь ответа, пошел к машине. Улыбнулся и вставил ключ в замок зажигания.


Хальдерс остановил машину возле управления и пошел вдоль реки. Народ чумился. Он подумал и решил — лучше слова не найти. Публика чумится. Полицейских на улице почти не было. Полицейские тоже хотят жить нормальной жизнью. Подойдя к «Шератону», он пришел к выводу, что идеальным решением было бы завести на каждого жителя по полицейскому. На каждого жителя — по честному, порядочному и вежливому констеблю. Один житель — один констебль.

Он перешел Дроттнингсторгет. Остановился у биржи и выпил что-то из прозрачного пластмассового стаканчика. Это не малиновый сок, подумал Хальдерс. Надо бы вернуться, свалить их стойку, арестовать и отправить в каталажку. Нельзя проходить мимо даже таких мелочей. «Нулевая толерантность». Дурацкое выражение, но имеет смысл. Общество должно продемонстрировать, что не собирается мириться с подобной мерзостью. Преступление, даже минимальное, следует рассматривать как преступление. Едешь на велосипеде без фонаря — забираем права. Пьянствуешь публично — тюрьма. Пусть короткий срок, один-два дня, но тюрьма. Раз за разом. В Нью-Йорке так и сделали. В городе будет спокойнее жить. И во всей стране. Не знаю, как в Нью-Йорке.

«Все будет спокойнее. И всем будет спокойнее, кроме меня, — решил Хальдерс. — Чем больше я думаю о спокойствии, тем больше злюсь. И что я буду делать, если общество даст отмашку нулевой толерантности? А коллеги? Что они будут делать? Кто-то довольствуется малым, а кто-то хочет пройти весь путь. Для кого-то война не кончается».

Тысяча человек вместе с ним ждали зеленый свет, чтобы перейти Йоталеден. Перейдя Йоталеден, он обнаружил, что попал в общество других десяти тысяч на Пакхускайен. Начался фейерверк — первый залп прозвучал с такой силой, что в голове у Хальдерса словно что-то взорвалось. Он взял кружку пива, сел у края длинного стола и так посмотрел на соседа, что тот через минуту поднялся и ушел.

Он поднял голову — петарды и шутихи взрывались одна за другой, разноцветные вспышки отражались на зачарованных лицах. Казалось, что на лбу у многих татуировки, а на щеках и подбородках — знаки, которые он даже не пытался истолковать. Хальдерс сделал большой глоток, прикрыл глаза и подумал, что никогда больше не сможет заснуть — сквозь закрытые веки с неба прорывались кроваво-красные и пронзительно-желтые сполохи.

Фейерверк кончился, и сразу стало темно. Он открыл глаза и ощутил легкую тошноту, вспомнив про Анету в больнице.

Ни одной доброй мысли в голове он не обнаружил.


Винтер заполз в избушку и улегся на плохо накачанный матрас. Настолько плохо, что спиной он чувствовал доски лежанки. А может, его вообще не надували с тех пор? И в нем сохранился старый воздух, воздух его детства? В избушке по крайней мере пахло детством. Он сразу узнал этот запах. Сухой, слабый аромат. Оказывается, он никогда его не забывал.

Он развел руки, дотянулся до стен и заснул.

<p>14</p>

На рассвете Винтер сел на велосипед и покатил домой. Он уже пытался это сделать в полночь.

— Иди ляг в гостевой, — сказала сестра, и он послушался.

При виде яркой утренней зелени сон прошел окончательно. Улицы были чисто выметены после ночного буйства, по асфальту текла вода. Винтер пересекал Линнеплац, велосипед занесло, и он чуть не упал.

В квартире было жарко. Сухой, тонкий запах пыли. Он сбросил сандалии и склонился над газетой на полу. «Гетеборгс постен» приводила только факты и в особые рассуждения по поводу убийства не пускалась. Жаль — иногда у журналистов появлялись толковые мысли, и он мог бы использовать их на утренней оперативке, до которой еще два часа.

Хелена так и оставалась без имени. Холодное тело в морозильнике. В белом пластиковом мешке на молнии. Пятница, утро. Двадцать четыре часа назад он впервые увидел ее лицо. Попытался вспомнить черты, но ничего не вышло. Мертвые лица похожи друг на друга.

Он бросил газету в корзину, стянул пропотевшую майку, шорты и трусы, побросав все на пол в прихожей, и встал под душ. В первый раз за сутки ему удалось ни о чем не думать — просто наслаждаться упругими то горячими, то прохладными струями. С легким раздражением он дождался, пока отпотеет зеркало в ванной, побрился, вытерся кое-как, обмотался полотенцем и пошел в кухню. По крыше дома напротив кралось солнце. Винтер поправил жалюзи, чтобы защититься от его лучей, достал зерна и смолол кенийский кофе. Запах был такой, что он почувствовал себя бодрее, еще не засыпав кофе в кофеварку.

Надо было позавтракать. Он разрезал пополам батон, купленный у ночного пекаря в пекарне у подъезда, намазал маслом и положил сверху два толстых ломтя монастырского сыра. Донесся звон первого трамвая. Масло приятно холодило во рту. На балкон уселась чайка, но тут же неуклюже снялась с перил и с недовольным криком пролетела мимо кухонного окна. В утренней тишине хорошо слышались удары крыльев.


Оперативка получилась короткой. Винтер снял пиджак, повесил его на спинку стула, закатал рукава сорочки и стряхнул невидимую крошку с брюк.

«„Черутти“, — решила Сара Хеландер. — Прохлада в любую погоду».

— Мы не знаем, кто она, — сказал Винтер. — Центральный угрозыск нам не помог, и мы не помогли центральному угрозыску.

— Итак, начинаем стучаться в двери в этом… как его? — спросил Хальдерс.

— Хеленевике, — подсказал Бертиль Рингмар.

— Вас будет семеро, — уточнил Винтер.

— Ого!

— Не «ого», а все, что мы можем предложить.

— Когда я сказал «ого», я и в самом деле имел в виду «ого»… — мрачно произнес Хальдерс. — Семь человек! Что-то небывалое.

Винтер посмотрел на него. С Фредриком что-то происходит. Надо будет с ним поговорить. Какой-то кризис. Человек докарабкался до магической отметки «сорок» и медленно пополз вниз.

— Сколько людей отрядим на работу с коллегами? — спросил Бергенхем.

— Какими коллегами? — удивился Карлберг.

— Гуляками из отдела внутренних расследований, — уточнила Сара Хеландер. — Со спортивной базы.

— А они сами не могут этим заняться? — желчно осведомился Хальдерс.

— Чем? — удивился Меллерстрём.

— Расследованием. Это же по их части — внутреннее расследование.

— Остынь, Фредрик, — тихо сказал Винтер.

— А что? Я же…

— Я сказал: остынь! — И потянулся за какой-то бумагой, давая понять, что разговор окончен. Это самый лучший способ: сделать замечание, но не вдаваться в неприятные и унизительные дебаты.

— Значит, так… — Рингмар посмотрел на Бергенхема. — Вы с Борьессоном займетесь гуляками.

— Кое-кто порядком устал, — сказал Бергенхем.

— Кое-кто мог бы сообразить, что устал не только кое-кто, — съехидничала Сара Хеландер.

Все подумали о предстоящих выходных. За столом сидело двадцать четыре человека. Многие запланировали на сегодня или завтра традиционный Раковый пир.[7] Смогут ли они провести выходные дома, а если смогут, хватит ли у них сил веселиться после предстоящей изматывающей работы? Сколько переработок в состоянии оплатить руководство?

— Уставших среди нас нет, — резюмировал Винтер.

Зевнул и вышел из комнаты. Все устремились следом, и в дверях возникла небольшая толчея.


Винтер поднялся к криминалистам. Отдел располагался за двойными дверьми. Бейер со своей командой не хотели рисковать. Прошедший через первую дверь попадал в руки дежурного, где должен был назвать имя и дело, по которому пришел. Технические доказательства принимались только в пакетах и картонных коробках.

И правильно, одобрил Винтер. Иначе доказательства по пути превратятся черт-те во что. Сейчас во всех патрульных машинах имелись специальные бумажные пакеты отдела криминалистики. И все равно некоторые забывали. Растяпы.

Дежурный улыбнулся ему и показал на вторые двери. Сразу направо находилось лабораторное отделение: криминалистическая лаборатория с двумя сотрудниками, оружейная лаборатория — один сотрудник, и химическая — тоже один сотрудник, занимавшийся химическим анализом одежды, обнаружением наркотиков и обработкой отпечатков пальцев. Собственно, отпечатками занимались двое полицейских и один вольнонаемный специалист в отдельной лаборатории. Четверо фотографов, специализирующихся на дактилоскопии — трое в Гетеборге, один в Уддевалле.

Помимо лабораторий, в штате отдела числилось тринадцать криминалистов, работающих, так сказать, в поле, на месте преступления. Два комиссара и двое дежурных.

В новой столовой сидело несколько человек. Буквально за пару минут до того, как помещение отдела готовы были признать непригодным для работы, Центральная лаборатория криминалистики спешно выделила приличную сумму на ремонт и переоборудование. Бейер долго занимался стройкой и перестройкой. Ему предоставили дополнительные помещения, и теперь отдел было не узнать. Вместо одной большой комнаты, где все терлись друг о друга задами, появились несколько лабораторий, изолированные комнатушки для одежды подозреваемых и пострадавших и, как венец всему, небольшая столовая, или кофейная, или комната отдыха, называй как знаешь.

«Лихо», — подумал Винтер. Он еще не был здесь после реконструкции. В коридоре появился Бейер.

— Хочешь кофе?

— С удовольствием.

— Пошли ко мне в кабинет.

Бейер закрыл за собой дверь.

— С чего начнем?

— С машины.

— Картинка довольно мутная.

— Но это «форд»?

— Похоже, да.

— «Эскорт CLX»?

— Скорее всего.

— А что говорят ребята из группы видеонаблюдения?

— У них нет такого специалиста. А мои глаза ничуть не хуже. И твои тоже.

— А водитель?

— Йенсен как раз сейчас этим занимается. Он сказал, чтобы мы больших надежд не возлагали. А я и не возлагал.

— Это хотя бы мужчина?

Бейер развел руками.

— Иногда не определишь даже на суперрезком снимке.

— Это почему?

— Бывают женщины такие же красивые, как и мужчины. — Он посмотрел на шевелюру Винтера.

— Намек понял.

— То есть никаких различий.

— Понял, понял. — Винтер постучал пальцем по столу. — И еще вопрос — регистрационные номера.

— С этим лучше. Две первые буквы видны, а третья… в общем, либо HEL, либо HEI.

— Это точно?

Бейер привычно развел руками.

— Мы продолжим… но ты уже можешь заняться первой версией. Если у тебя есть, кому поручить.

Он разлил кофе. Винтер отпил глоток, не почувствовав никакого вкуса.

— Мы знаем, что эта машина находилась там, когда было оставлено тело.

— Знаем, — подтвердил Бейер.

— Это уже что-то.

— Будем исходить из этого.

— Всего-то нужно проверить все «форды-эскорты» в городе. Или в стране.

— «CLX».

— Этого ты не знаешь.

— Точно не знаю. Но начну именно с них. Помнишь, я тебе рассказывал — весной в Лондоне… там тоже искали машину. У них был только цвет и под большим сомнением марка. У нас получше.

— Может быть, может быть…

— Конечно, получше, Йоран… Вот я с тобой здесь сижу и так и чувствую, как во мне разгорается оптимизм.

— Придется его охладить.

— Это как?

— Насчет этого знака на коре — пока ничего нового.

— Один паренек говорит, что это может быть китайский иероглиф.

— Это облегчает дело.

— Вот именно…

— Осталось допросить миллиард китайцев.

— И всех не китайцев, знающих китайский.

— С этого и начнем, — заключил Бейер.

Они некоторое время сидели молча, прихлебывая кофе и прислушиваясь к мерному рокоту кондиционера. У Бейера в кабинете царила прохлада, Винтер даже немного замерз. На Бейере были твидовый, в елочку, пиджак, белая сорочка и галстук цвета бычьей крови. «Наверное, во всем управлении только двое сегодня в галстуках — Бейер и я», — подумал Винтер и немного распустил узел. Он вновь надел свой панцирь, но Бейер не стал это комментировать.

— Я уверен: этот знак как-то связан с убийством, — сказал Винтер после паузы.

— Почему?

— Просто чувство… но сильное.

— Позитивное мышление.

— Что?

— Это называется позитивным мышлением. Человек доверяет своим ощущениям.

— Вряд ли это может быть случайностью… Кто-то кладет тело в канаву, а другой независимо от него, причем почти в то же время, разрисовывает сосну.

— Может, кто-то объявится… особенно когда мы попросим общественность о помощи.

— Я бы с этим подождал.

— Не слишком долго, комиссар.

— Это может быть опасно. Ты и сам знаешь. Возможно, вскоре нам удастся использовать этот факт на допросах. Как туз в рукаве.

— Вот как?

— И это может быть решающим.

— А если она принимала участие в какой-то… церемонии?

— Нет.

— Ты уверен?

— Я понимаю, о чем ты… В этом заливчике когда-то тусовались сатанисты и прочая нечисть… Может, они и продолжают там тусоваться, но она в этом не участвовала.

— Не обязательно добровольно…

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю, — досадливо пожал плечами Винтер. — Не стыкуется. Кто-то бы обязательно что-то видел или слышал.

— Ты имеешь в виду хальдерсовского собаковода? Или как? — смачно проговорил Бейер. Фредрик красочно передал Винтеру свой диалог с собачником, и тот успел пересказать историю Бейеру.

Винтер улыбнулся, отпил из кружки. Но тут же поставил ее на место — кофе уже остыл.

— Или наших пирующих коллег?

— Там были многие из лучших полицейских.

— Лучших… в любом состоянии?

— Полицейский, как ты знаешь, всегда готов.

— К чему?

— К худшему… — сказал Винтер, и оба посерьезнели. — Место часто выбирают не случайно. Убийца выбирает место… именно выбирает, особенно когда мы имеем дело с… подобным случаем.

— Согласен. Вернее, думаю, что согласен.

— Надо себя спросить, почему она лежала именно там. У озера Дель. Именно в этом месте побережья…

— Близко к дороге, — предположил Бейер.

— Может быть… И почему именно там? Не на пять метров левее или правее…

— Думаешь, и это важно?

— Возможно… хотя бы как повод для размышлений.

— Не много ли этих поводов?

— Размышление — единственный противовес следственной летаргии.

— Красиво сказано, — одобрил Бейер. — И какая мудрость!


Хальдерс предпочитал работать в одиночку. Он шел по тропинке и размышлял, не окунуться ли в озере. С трудом отказавшись от этой мысли, он свернул на Родавеген. Красиво расположенные на вершинах пологих холмов виллы, казалось, оцепенели под палящими лучами солнца.

Этот район напомнил ему, что он всего лишь нищий инспектор полиции без всякой перспективы карьерного роста. Он никогда не будет комиссаром. Это наводило на горькие размышления. Формулировка «я никогда не буду комиссаром» исходила от него самого. Он, сам не желая в том признаться, считал, что комиссар из него не получится. Но с таким приговором был в корне не согласен.

Если оказаться в нужное время в нужном месте… там-то его и подстерегает удача. Вот тогда-то он возьмет эту удачу под руку, и они вместе вернутся на площадь Эрнста Фонтелля. И вот он входит под руку с удачей в управление, где его уже поджидает полицеймейстер. Берет под другую руку, ведет к себе и вызывает Винтера. «Знаешь, Винтер, не пора ли тебе передать дела комиссару Хальдерсу…»


Хальдерс выбрал для начала виллу рядом со школой, названия которой не знал. Дважды позвонил в дверь и услышал, как эхо разносится по большому дому. Позвонил еще раз. Над крыльцом была большая маркиза, и струйки пота по лицу побежали как будто помедленнее. Он сморгнул пот с век и наклонился, в этот момент дверь открылась, и на пороге появилась женщина в купальном халате. Темноволосая… или это только кажется? Стеклянных дверей было как минимум три, и в них колебались отражения буйной зелени. Это напоминало фильм о джунглях Амазонки. Дом, похоже, куда больше, чем кажется снаружи.

— Извините за беспокойство, — произнес он дежурную фразу. — Я из полиции. — Он протянул удостоверение. — Следователь.

— Да?

— Мы занимаемся…

— А, должно быть, это убийство недалеко от нас, по ту сторону дороги? Я читала… Мы как раз говорили об этом с мужем.

За ее спиной появился мужчина в плавках.

Хальдерс не видел, когда он прошел через зеленые заросли.

— Это рутинная процедура, мы должны опросить всех живущих по соседству. Видели вы или слышали что-то необычное за последние двадцать четыре часа?

— Начиная с какого времени? — уточнил мужчина. — Меня, кстати, зовут Петерсен, — протянул он руку для пожатия.

— И я Петерсен, — улыбнулась женщина и тоже протянула руку. — Дениз Петерсен.

— Хальдерс, — представился Хальдерс.

— Проходите, проходите, — сказал мужчина, и Хальдерс шагнул в душистый туннель, ведущий во внутренний сад. Пол выложен чуть ли не равеннской мозаикой.

— Что-нибудь выпьете? — спросил муж.

Хальдерс пожал плечами, что могло быть воспринято как «нет», но и вполне означать «да».

— Джин-тоник?

— К сожалению…

— Тогда пиво.

— Пиво — с удовольствием.

Мужчина исчез в туннеле, а женщина опустилась в немыслимо сложной конструкции шезлонг, нацепила на нос темные очки и бесцеремонно уставилась на Хальдерса. Он заставил себя не отводить взгляд. На ноге ее балансировала сандалия ярко-красного цвета.

— Я охотно отвечу на ваши вопросы, — приветливо сказала она.

«Не давай волю фантазиям, — мысленно одернул себя Хальдерс. — Пусть хоть немного крови задержится в голове».

Возвратился муж. На подносе стояли три бутылки пива.

<p>15</p>

Позвонил Бенни Веннерхаг. Винтер, увлеченный изучением фотографий, совсем про него забыл.

— Слышал, вы их поймали.

Винтер промолчал, не в силах оторвать взгляд от дерева, за которым лежал труп. Трупа не было видно, но Винтер знал, что он там лежит.

— …тех, кто избил вашу сотрудницу, — продолжил Веннерхаг. — Видишь, все решилось.

— А где ты это слышал?

— Комиссар с годами становится наивным.

Винтер посмотрел на свои руки и вспомнил, как ухватил Веннерхага за шею.

— Меня мучают боли, — напомнил ему Бенни.

— Что?

— Полицейский корпус становится все брутальнее. У меня до сих пор болит шея. Я мог…

— Мне, вероятно, опять понадобится твоя помощь, — медовым голосом произнес Винтер.

— Мне не нравится твой тон. И вообще, отныне я говорю с тобой только по телефону. — Он подождал ответа Винтера и, не дождавшись, спросил: — А в чем дело?

— Пока не знаю… Но возможно, скоро буду знать.

— А если я уеду?

— Не уезжай.

— Ты хочешь сказать, что я не имею права покинуть город?

— Когда ты в последний раз уезжал, Бенни?

— С какой стороны это касается комиссара?

— Ты не покидал город, как ты пышно выразился, уже четыре года.

— Откуда тебе известно?

— Воры с годами тоже становятся наивными.

Веннерхаг засмеялся.

— Хорошо, хорошо… намек понял. Я же знаю, в чем дело. Читать, слава Богу, научили. Но никак не соображу, чем могу быть полезен. Кстати, кто она?

— Кто?

— Убитая, черт подери. Труп. Кто она?

— Мы не знаем.

— Да ладно, Винтер… такого понятия давно нет. Неопознанный труп? Не смеши…

— В твоем мире, может, и нет.

— А это как прикажешь понимать?

Винтеру надоел голос Бенни, и он хотел побыстрее закончить этот разговор. Казалось, даже телефонная трубка дышит жаром.

— Говорю совершенно откровенно — пока не знаем. Поэтому мне и понадобится твоя помощь. И ты мне поможешь. Не так ли, Бенни?

— Если будешь хорошо себя вести.

— Полиция всегда хорошо себя ведет. На том стоим. Люди должны знать твердо — полиция добрая и хорошо себя ведет.

Бенни опять засмеялся скрипучим смехом.

— А все остальные — злодеи и ведут себя плохо… А как Лотта?

— Она рассказала, что ты звонил и скулил.

— Я не скулил. И это для твоей же пользы. То, что ты себе позволил… Жара, конечно, но надо держать себя в руках.

— Больше ей не звони. Держись подальше.

— Подальше не выйдет. Мне же нельзя покидать город.

— Пока, Бенни.

Винтер положил трубку. Рука вспотела. Он встал, снял пиджак и повесил на спинку стула, хотя пиджак не особенно его тяготил — шелковая подкладка, как ему казалось, немного охлаждает предплечья. Развязал галстук и кинул на пиджак. Галстук напомнил ему красиво поблескивающую змею.

В который уже раз он закатал рукава белой сорочки и с тоской вспомнил майку и шорты. Вчера вечером он решил — с шортами покончено. Начинается работа, а на работе нужен привычный панцирь. Он защищает и посылает соответствующие сигналы. Какие, к черту, сигналы? Вчера ночью он говорил об этом с сестрой.

«Ты посылаешь сигналы собственной слабости, — сказала она. — Тот, кто вынужден прятаться в костюмы от „Армани“ или „Хьюго Босс“, не в ладах сам с собой и со своим телом».

«„Бальдессарини“, — поправил он. — „Черутти“. Не „Армани“ и не „Босс“. „Армани“ и „Босс“ — для автомехаников».

Лотта коротко рассмеялась. «Да у тебя это серьезнее, чем я опасалась».

«Неужели нельзя посмотреть надело проще — я просто хочу красиво одеваться? Красиво одеваться, и все».

«Нет, не все, — возразила сестра. — Расскажи».

И он рассказал. Про страх, охвативший его, когда он подобрался к самой сердцевине зла. И чем дальше, тем хуже. Пузырь, постепенно заполняемый страхом. Сознание, что он уже ничего не может сделать со своей жизнью, да и не хочет ничего с ней делать, стало почти невыносимым. Он не способен стряхнуть с себя прошедший день и повесить на спинку стула, как пиджак… принять душ, накинуть халат и подумать о чем-то другом. Этот чертов костюм от «Черутти» тащится за ним даже в постель.

Но и еще кое-что. Может, тут-то и скрывается ответ.

Все эти роскошные костюмы и сорочки… помогают защититься от заползающей в душу тревоги. Сказано же — панцирь.

«В этом-то, пожалуй, все дело, — сказала сестра. — Беда лишь в том, что внешнее и внутреннее находятся в разных измерениях. Костюм и душа друг на друга не влияют, а если и влияют, то самую малость. Думай об этом каждый раз, когда гладишь свои панцирные сорочки».

Вот что сказала сестра в бледный предрассветный час.


Озеро жидкого серебра. Никакое другое сравнение Винтеру в голову не приходило. Он, прищурившись, огляделся. Сверкающая поверхность воды, желто-голубая лента оцепления тоже поблескивает на солнце. Солнцу все равно, с чем играть, даже с этой лентой, напоминающей о недавней смерти.

Он пошел по тропинке к дереву. Неумолчно и ритмично звенят кузнечики, неизбежный саундтрек жары. Слабый ветерок донес запах гниющих водорослей с почти пересохшего болота. Где-то там работают полицейские, хотя он никого не видел.

Уже полдень. С шоссе иногда доносятся звуки проезжающих машин.

Винтер встал под дерево, огляделся и начал считать оттенки зеленого. Насчитал штук двадцать. Солнечный свет, пробившись сквозь хвою, тоже стал зеленоватым. Даже небо на востоке казалось зеленым. И только символ на коре в двух дециметрах от него был красным. Он уже решил для себя — это символ. Символ чего? Он прочитал его как «X», но, наверное, ему просто хотелось прочитать его как «X». Винтер не мог избавиться от чувства, что символ как-то связан с тем, что здесь произошло. Лишь только он начинал про это думать, волосы на руках вставали дыбом и появлялась гусиная кожа.

Он опять посмотрел на озеро. Расплавленное серебро куда-то исчезло, по воде плыла тяжелая зеленая масса. Оптический обман — он слишком долго смотрел на зелень. Но обман этот каким-то образом тоже был связан с деревом, с канавой рядом, с позавчерашней трагедией и загадочным молчанием кроваво-красного символа. Молчание, закодированное в символ.

Винтер улыбнулся. Взломают они этот код, и символ взорвется воплем. И понесется этот вопль над озером, отражаясь эхом от воды, заглушая одиночные выстрелы на полицейском стрельбище по ту сторону болота… На земле, конечно, тысячи следов, да вот только зафиксировать их невозможно, поскольку земли-то как раз — кот наплакал. Трясина поднимается и опускается, высыхает, возникает вновь, растет и гниет трава, следы уходят, исчезают, тонут…

Он услышал за спиной шаги и обернулся. Кто-то приближался. Он чуть отступил и заслонился ладонью от солнца. Хальдерс.

— Значит, у шефа есть время, если он здесь стоит. — Хальдерс выпустил сорочку из брюк. На высоком лбу и выбритой голове блестели капли пота. — Тихо и не так жарко.

— Ты из Хеленевика? Я не слышал машины.

— Она там. — Хальдерс быстро показал за спину, словно хотел поскорее доказать, что он не полный идиот, чтобы переться пешком пять километров в такую жару. — Думаю, у тебя те же мысли… Мне тоже захотелось посмотреть на место, раз уж я здесь.

— Понятно.

— Это в первый раз, — упрекнул Хальдерс. — Я здесь еще не был.

Винтер не ответил. Молча кивнул на дерево.

Хальдерс подошел ближе.

— Значит, это и есть ваша чертова метка… Может, пацаны намалевали?

— Вполне возможно. Только это надо подтвердить.

— А это точно краска?

— Да. Акрил.

— А не кровь?

— Нет.

— Но смысл в том, чтобы походило на кровь, — уверенно сказал Хальдерс. — Чтобы походило на кровь и все думали, что это кровь.

— Очень может быть.

— Значит, ты считаешь, есть смысл… Вполне резонно связать этот знак с убийством женщины. — Хальдерс поднял руку. — Подожди минутку. Не комментируй, я просто думаю вслух. Вот пацанье… Они тут забавляются, малюют что-то на дереве, а потом краска кончилась… нет, их кто-то спугнул… или они и не хотели больше ничего малевать. Получился знак, выглядит мистически, а теперь им интересно, видели ли мы это… и почему, если видели, молчали, почему их художество не публикуют в газетах…

— Сегодняшние пацаны прекрасно понимают, чем занимаются в полиции, а знак — это уже вещественное доказательство.

— Об этом я не подумал. — Хальдерс демонстративно хлопнул рукой по лбу — вот, дескать, тупица.

— А что за люди в Хеленевике?

— Приятные и приветливые.

— Вот как?

— Симпатичная пара в огромной вилле пригласила на выпивку.

— Это приятно… И как?

— Я сказал, что при исполнении.

— И может быть, пропустил что-то важное…

— Что?! Бегу назад!

Винтер пожал плечами и улыбнулся.

— Есть еще кое-что… но это я мог и напридумывать. Задним числом, как говорят.

— И что же?

— Да нет, пустое… Обход домов дал ровно столько, сколько мы и ожидали. Почти ноль. Никто ничего не видел и не слышал.

— А собаковод? Собаковод и видел, и слышал.

— Он псих.

— Психи — лучшие свидетели. Ты не знал?

Беседу прервал стрекот подвесного мотора. Лодка из стеклопластика с десятисильным моторчиком проскользнула в залив. Мотор заглох, и лодка уткнулась в песок сразу за оцеплением. Послышались голоса, но слов было не разобрать.

Двое мальчишек прыгнули в воду и втащили лодку на песок. У каждого было по несколько удочек, словно они не решались оставить что-то в лодке.

— Полиция, — заявил Хальдерс и спросил, что они здесь делают.

— Это наше место, — сказал один из подростков. — Мы здесь держим лодку.

— А где была лодка вчера ночью? — поинтересовался Винтер, когда они подошли.

— А что?

— Он тоже из уголовной полиции, — пояснил Хальдерс.

— Вчера здесь не было никакой лодки.

— Не было… вчера не было. — Подростки, как по команде, уставились в землю.

— Что ты сказал? — У Хальдерса был такой голос, что Винтеру почудилось, будто мальчишки задрожали под своими спасжилетами.

— Когда она исчезла? — Винтер исподтишка погрозил Хальдерсу пальцем.

— Утром ее не было, — ответил один из мальчишек.

— То есть вы сюда пришли, а лодки нет?

— Да.

— Во сколько?

— В восемь… скорее, в четверть девятого.

Винтер взглянул на часы. Четыре часа назад.

— И что вы стали делать?

Ребята посмотрели друг на друга.

— Пошли искать. Ясное дело. Пошли искать.

— Со всем барахлом?

— С каким барахлом?

— Со всем этим вашим рыболовным снаряжением? Подхватили удочки и пошли искать лодку?

— Не-е… удочки мы здесь оставили.

— И куда направились?

— Вокруг озера.

— И нашли лодку? Где она была? — спросил Винтер.

— На другом берегу. — Паренек кивнул в сторону озера.

— Потом покажете, где именно.

— А что… покажем. Запросто.

— То есть она там просто валялась? С мотором?

— Ну нет. Мотор мы всегда домой уносим.

— А весла?

Второй подросток, не сказавший до этого ни слова, нервно захихикал и тут же смолк.

— Значит, весла оставались в лодке. Можно было грести.

— Да.

— Но лодка была на цепи?

— Сорвали. — Нервный смех, очевидно, вернул молчуну дар речи.

— Сорвали… — повторил Хальдерс. — И часто это бывает?

— С нами не случалось. А с другими… — Он сделал широкий жест, подразумевающий всех владельцев лодок на Большом Дель и Малом Дель.

— И что вы сделали, обнаружив лодку? — спросил Винтер.

— Пригребли сюда, поставили мотор и поехали рыбачить.

— Когда?

— Когда — что?

— Когда вы поехали рыбачить?

Мальчик посмотрел на наручные часы:

— Два часа назад.

— Ничего в лодке не нашли? — поинтересовался Хальдерс.

— А что бы это могло быть?

— Ну, что-то такое, чего в ней раньше не было.

— Вроде нет.

— Мусор? Листья? Еще что-то? Пятна какие-нибудь?

— Да мы не проверяли… можно посмотреть. Лодка-то — вот она.

— Ребята… вам, надеюсь, понятно, что нам придется на время взять вашу лодку и обследовать.

Время прошло. Почему они не обнаружили эту лодку раньше? «На другом берегу…» Может, она была там и вчера утром, или днем, или ночью? Или они просто-напросто допустили небрежность? Кто-то не заметил эту лодку или не придал значения… Возможно. В расследовании убийства возможно все.

— Еще бы, — сказал паренек с энтузиазмом, словно его приглашали принять участие в приключении.

Они подошли к лодке. На дне было с дециметр воды.

— Вы не вычерпывали воду после того, как нашли лодку?

— Не-а.

— Хорошо… А где, кстати, рыба?

Ребята посмотрели друг на друга.

— Выпустили… что-то жалко стало.

— Молодцы.

«Рыбаки врут на разный манер, — подумал Хальдерс. — Даже эти сопляки не исключение».

Он подошел поближе и заглянул внутрь.

— А что это там, под уключиной? Подойдите сюда… Вон там, слева. Сантиметров десять над водой.

Ребята посмотрели друг на друга.

— Вы это видели?

— Знак какой-то… — На грязно-желтом стеклопластике был намалеван красный знак. — He-а, не видели.

<p>16</p>

Без окон она не знала, вечер сейчас или утро. Она засыпала, просыпалась, но ей казалось, что вообще не спала. Свет от лампы под потолком словно останавливался на полпути, не достигая пола. Она, почти не видя руки, сжимала и разжимала кулак. Потом стала оставлять один палец — сначала большой, затем указательный. Хуже всего получалось с безымянным — приходилось помогать другой рукой, потому что он упорно сгибался вместе с остальными.

Она уже не мерзла — ей принесли два одеяла и кружку горячей воды с сахаром. Она попила и заснула, а когда проснулась, не могла понять, спала или нет. Это было странно, но и хорошо, потому что во сне она не боялась. Когда ты спишь, ты спишь и тебя здесь нет, а чего бояться, когда тебя здесь нет?

А теперь она опять была здесь. С потолка послышался какой-то звук, и ей вновь стало страшно. Она собралась было закричать: «Я хочу к маме!» — но не решилась. Если она будет молчать, кто знает, может, опять придет дядька со сладкой водой и она заснет. В тот раз так и вышло — он пришел с полной кружкой и забрал пустую. А сейчас не приходит. А она решила, этот странный звук над головой означает, что он сейчас придет.

Никто ее не бил и не драл за уши. Она даже про это не вспоминала. Она думала про лето и горячий песок, обжигающий подошвы. Они шли по песку — переплыли озеро на лодке и зашагали по песку. Она побежала по горячему песку в воду, а мама стояла и ждала, пока она искупается, а потом купила ей водички у дядьки на берегу. Такая смешная маленькая бутылочка с лимонным вкусом. Бутылочка так и называлась: лимонная вода. Не вода с сахаром. Лимонная вода, сказал дядька, когда они второй раз к нему подошли. Странно как-то сказал: лимонная вода.

Она зажмурилась. Стало еще темнее. Зажмурилась сильнее — все покраснело, и появились яркие пятнышки. Как будто она летела в космосе, а вокруг сверкали и подмигивали звезды. Это было приятно — зажмуриться и улететь в космос. Куда лучше, чем сидеть в пустой темной комнате и почти ничего не видеть. Ни стола, ни стульев — только вонючий матрас. Сначала она отворачивалась от этого запаха, поднимала нос кверху, а потом привыкла. Перестала об этом думать.

Она пошуршала бумагой в кармашке. Не решалась достать и посмотреть. Но бумага была у нее. Это ее тайна, которая и пугала, и радовала. Хорошо, что есть эта бумага. Дядьки, наверное, разозлятся, если узнают, что она ее спрятала. Но зато у нее была тайна, а у них нет. Как только мама придет, она ей все расскажет.

Вдруг она подумала, что мама умерла. «Мама умерла, и я ее никогда больше не увижу. Если бы она была жива, давно бы пришла». Мама никогда не ушла бы так надолго, ничего ей не сказав. Или не позвонив. Или не оставив записку, а дядьки могли бы эту записку ей прочитать.

Дверь наверху отворилась, и она сжалась в комочек. Дверь была высоко, а в подвал шла лестница, которую она не видела — уж слишком темно. Она решила, что дядька опять принес ей воду с сахаром и поставила пустую кружку рядом с матрасом, как и в тот раз.

Наконец она увидела его ноги. Только ноги — она не решалась поднять голову и посмотреть.

— Вставай, поехали.

Она взглянула и увидела силуэт — лампа была как раз позади дядьки. Хотела что-то сказать, но ничего не вышло. Как ворона каркнула.

— Давай поднимайся.

Она взяла свои одеяла, встала и чуть не упала — одна нога затекла. Она на ней сидела. В ногу словно впились тысячи маленьких иголочек. Было и больно, и щекотно.

Она сглотнула слюну и попыталась еще раз.

— Мы поедем к маме?

— Тебе это не понадобится. — Дядька вырвал у нее одно из одеял. — Пошли.

Она стала подниматься по лестнице, а он шел следом. Она забыла, какие тут высокие ступеньки, — пришлось карабкаться на каждую. Сверху ударил такой яркий свет, что стало больно. Она зажмурилась. Потом снова открыла глаза — в дверях кто-то стоял.

<p>17</p>

Стуре Биргерссон держался, как всегда, скромно, словно бы на втором плане, и постоянно смотрел в потолок — по-видимому, чтобы не терять контакт с высшими силами.

Винтер знал, что Стуре предвкушает встречу с неизвестным. Каждый отпуск он куда-то исчезал, и никто не представлял, куда именно. Многие спрашивали, но он тайну не выдавал. У Винтера был его телефон, но ему бы и в голову не пришло звонить шефу, когда тот в отпуске.

Биргерссон курил у открытого окна. В ярком свете дня лицо его было точно вырезано из картона, на щеке играли солнечные пятна.

Стол его был совершенно пуст, за исключением пепельницы. Каждый раз, заходя к Стуре в кабинет, Винтер искренне изумлялся. Ни единой бумажки! Компьютер всегда выключен. Шкаф с документами в таком идеальном порядке, что его, похоже, никогда никто не открывал. Стуре курил и думал, на чем и сделал карьеру.

— Я все прочитал. — Биргерссон погасил сигарету и посмотрел на свою руку. Рука, словно повинуясь неслышимому приказу, потянулась к внутреннему карману светлого пиджака, достала оттуда пачку и ловко выщелкнула новую сигарету. — Довольно много всяких версий.

— Ты сам знаешь, как это бывает, Стуре.

— Могу вспомнить только один случай… Идентификация обычно удается в первые же сутки…

Винтер подождал продолжения, достал свои сигариллы и тоже закурил. Биргерссон, казалось, вспоминал, что это за случай такой преступно долгой идентификации. «Меня не обманешь, старина, — подумал Винтер. — Ты прекрасно знаешь, один такой случай был или несколько».

— Может, у тебя память получше? — Стуре посмотрел в глаза своему ближайшему подчиненному.

Винтер улыбнулся, перегнулся через стол и стряхнул пепел в пепельницу.

— Один случай…

— Я имею в виду уже в наше время.

— Если мы оба думаем про утопленника у Каменного пирса, то это и есть тот единственный случай.

Мужчина упал в воду и утонул, а когда они попытались провести опознание, оказалось, что ни один человек во всей стране его не хватился. На нем был костюм для джоггинга. В карманах ни бумаг, ни ключей, ни удостоверения — ничего. Никаких колец с гравировкой. После долгого пребывания в воде еле-еле удалось снять отпечатки пальцев, но и это не помогло. Так и похоронили. И до сих пор неизвестно, кто это был.

— Тоже произошло во время городского праздника, — сказал Биргерссон. — Уже одного этого достаточно, чтобы запретить безумие.

— Многим нравится. Говорят, весело.

— Не паясничай, Эрик. Ты, так же как и я, ненавидишь пьяную толпу. Люди наливаются пивом из бумажных стаканов и уверены, будто это и есть веселье. Посмотри, что случилось с Анетой… Праздник города Гетеборга! Как она, кстати?

— Жевать пока не может… Навещу в ближайшее время.

— Надеюсь, скоро поправится. Это важно для морали. Я имею в виду ее морали. Мне она нравится. Смелая девочка. Даже меня не боится. Это о многом говорит.

— Что да, то да… ты внушаешь страх.

Стуре фыркнул и сменил тему.

— Узнали, что это за таинственный знак?

— Есть разны…

— Да-да, и то, и это… Что ты сам-то думаешь?

Винтер помахал рукой с сигариллой. Дым, как от кадила, распространился по кабинету.

— Фу, какая вонь, — поморщился Стуре. — Сделай одолжение, не маши этой штукой. Держи руки при себе. Я хочу узнать твое мнение — стоит ли тратить на это извилины? Мои извилины то есть. Твои уже повреждены.

— Не знаю. — Винтер положил сигариллу на край пепельницы. — Правда не знаю. Поначалу я думал об этом как-то вскользь, а потом мы с Фредриком были на озере… Да ты все это читал.

— Вот видишь… я всегда говорил: интуиция — не последнее дело. Вообрази только — пацаны появились на пять минут, а ты на месте.

— А я на месте. Меня настигло озарение, и я поехал на озеро.

— А Фредрик? Объясни, как там оказался Фредрик? Он же вряд ли сможет правильно написать слово «интуиция».

— Это трудное слово. Ты сам-то пробовал?

— Будь у меня бумага и ручка, я бы тебе доказал, но я ничего такого не держу.

«Потому и не держишь, что не знаешь, как писать трудные слова», — подумал Винтер, полез в карман пиджака и достал блокнот и ручку.

Биргерссон осклабился и отгородился ладонью.

— Итак, ты оказался на месте… а какая от этого польза?

— Не понял.

— Знак в лодке ничего не доказывает и ни на что не указывает.

— Конечно, нет… но это тот же знак, что и на дереве.

— Может, пацаны сами его намалевали.

— Тогда они хорошо врут.

— Люди врут все лучше и лучше, — задумчиво произнес Стуре и прислушался, как прозвучало это умозаключение. — Это-то и делает нашу работу такой увлекательной. Надо все время быть начеку, правда? Просто замечательно — никому нельзя верить. Все лгут при любом удобном случае.

— Недавно кто-то утверждал, что может грамотно написать слово «интуиция».

— Эрик… ты мне как сын, но не испытывай мое терпение, — сказал Биргерссон с интонацией мафиози.

Винтер прикурил еще одну сигариллу «Корпс».

— Конечно, пацаны могли и сами нарисовать знак. Или другие пацаны, которым хотелось чем-то отметиться. Или кто-то просто-напросто водит нас за нос.

— А может, все гораздо хуже, — сказал Биргерссон.

— Да. Все может быть гораздо хуже.

— Либо гораздо хуже, либо… Ты ведь понимаешь, о чем я.

— Маньяк.

— Маньяк, который устал от своих подвигов и теперь играет с нами в игру. Либо маньяк начинающий.

Винтер промолчал. В кабинете царила полная тишина. Снаружи сюда не проникало ни звука. Биргерссон сидел против света, и Винтер почти не различал его лица.

— Мне же не нужно тебе напоминать, как важно поскорее опознать эту женщину.

Хелену, подумал Винтер. Мать неизвестных детей и жертву убийцы.

— А где же, черт возьми, ее дети? — Иногда Винтеру казалось, что Стуре умеет читать мысли. — Если они, конечно, есть.

Винтер осторожно прокашлялся. Внезапно вкус дыма во рту показался ему отвратительным. Словно какой-то ядовитый газ.

— Велльман нервничает… Из-за прессы… из-за медиа, как ее теперь обзывают. Он бы хотел, чтобы вы уже показали какие-то результаты.

— Можно опубликовать снимок. Снимок трупа. Я, кстати, собираюсь это сделать.

— Что?!

— Афиша о розыске.

— С мертвой физиономией?

— Другой нет.

— И речи быть не может, — отрезал Биргерссон. — Ты подумал, как это будет выглядеть? Что скажут люди?

— Может, что-то и скажут. И это нам поможет.

— Мы все равно ее найдем. Вернее, узнаем, кто она.

— Делаем все, что в наших силах. — Произнося эту дежурную фразу, Винтер всегда мысленно усмехался.

— Знаю, знаю. Но… как же еще сказать, Эрик. Такое ощущение, будто ты распыляешься. Слишком много направлений.

— А это что значит?

— Ну… иногда ты слишком уж профессионален. Ищешь альтернативные решения в инициирующей фазе следствия. Шарики крутятся, люди бегают туда-сюда…

Инициирующая фаза! Это-то слово он точно не напишет.

— Значит, ты хочешь сказать, что для пользы дела следствие лучше бы возглавить кому-то другому? Без шариков? — Он в первый раз за разговор закинул ногу на ногу.

— Ну что ты… нет, конечно.

— А что ты тогда хочешь сказать? У нас есть автомобильный след, есть этот символ… Мы проверяем машины, стоявшие там ночью, беседуем с окрестной публикой… Все наши ресурсы направлены на то, чтобы узнать ее имя.

— Да, разумеется.

— Я бы дал объявление о розыске, но ты считаешь это неуместным.

— Ты же знаешь, что я…

— Знаю, что это не ты. Самый тяжкий хомут в нашей профессии — перепуганные начальники, над которыми другие начальники, а те совсем уж ничего не понимают. Я имею в виду не тебя.

— Ты и сам шеф. Кронпринц, как некоторые поговаривают.

— Я дальше уже не продвинусь. Шарики, как ты говоришь. Там, повыше, шарики никому не нужны. Послушание… иерархия…

— Эрик! Остынь! — Странно, Биргерссон употребил то же слово, что и сам Эрик, успокаивая Хальдерса. — Я просто призываю двигаться дальше. Ты же сам сказал насчет машин. Это хорошее, конкретное направление…

— Сотни тысяч одинаковых моделей «форда». Это конкретно.

Биргерссон словно не слышал его реплики.

— Хорошая идея… ночные камеры, машина…

— Не надо меня умащивать.

— Но это и в самом деле может что-то дать!

— Я же уже сказал — делаем все возможное. Так или эдак мы это решим. Я чувствую. Интуитивно.

Вдруг Биргерссон поднял голову и пристально на него посмотрел.

— А эти… сотрудники, пировавшие на спортбазе… Никто пока не дал о себе знать?

— Еще не получил рапорт от Бергенхема. Ты имеешь в виду, что если кто-то что-то видел или слышал, то должен был бы сам появиться? Или как?

Он вспомнил рассказ Хальдерса про чудака-собаковода с его «или как» и мысленно улыбнулся.

— Не притворяйся невинной девушкой, Эрик. Ты же не веришь в чудеса? Кто что вспомнит после хорошей пьянки с сотрудниками?

— Меня не спрашивай, — сказал Эрик Винтер. — Не имею опыта.

<p>18</p>

Бергенхем и в самом деле поговорил чуть ли не со всеми, но ни один человек не присматривался и не прислушивался к происходившему на болоте. Праздник есть праздник. Или вечеринка, как посмотреть. Почти и не пили, так, чуть-чуть. Конечно, ребята из отдела удивились, когда узнали. Ничего себе — летнее убийство прямо у них под носом. Сидит человек за столом. Или вышел подышать — а тут на тебе! Оказывается, рядом вот что происходит.


На парковке у озера стояло четыре машины. Две из них числились в угоне. Угоны были произведены по всем правилам искусства, если не считать необычности места, где оставлены машины. Владельцы никакого отношения к восточным пригородам Гетеборга не имеют. Возможно, в отличие от воров. Не исключено. Бензина в баках почти нет. У владельцев — полное алиби.

Один из владельцев двух других машин дал о себе знать.

Они искали второго. Бергенхем проехал через промышленную зону Хёгсбу и остановился у заводского отеля. Открыл дверцу и опустил ноги на асфальт, с трудом отклеив спину от кресла. Сильно зачесалась мошонка. Он огляделся, взял в горсть свое хозяйство и потеребил. Помогло.

С хлебозавода «Поольс» пахло выпечкой и горелой мукой. Запах напомнил ему о кофе и венских хлебцах, и его слегка затошнило. Совсем слегка. А может, и не от этого, а от жары. Дрожащие контуры домов расплывались в душном мареве. Где-то пел Ник Кейв. «People ain’t no good».[8] Бергенхем начал отбивать ритм, но это ему быстро надоело. Наконец он увидел, как из дома напротив вышел мужчина и направился к лестнице на парковку.

Он вышел из машины. Мужчина спустился по сосчитанным Бергенхемом от нечего делать двадцати ступенькам. Бергенхем снял темные очки, и лицо мужчины сразу посветлело. Как и все вокруг. Снова пахнуло свежим хлебом. Бергенхем протянул руку. Мужчину звали Петер фон Холтен. На несколько лет старше Бергенхема, примерно около тридцати. Резкие черты лица. В этом освещении у всех резкие черты.

— Это я звонил, — сказал Бергенхем.

— Проедемся?

Фон Холтен просил его не заходить на работу — ну что ж, пожалуйста. Мы люди не гордые.

— Около «Приппса» есть симпатичный парк.

Они поехали на юг и остановились у окаймляющего улицу густого кустарника. Музыка в радиоприемнике напоминала о конце света. Фон Холтен всю дорогу молчал, выстукивая по бардачку ритм.

Они присели на лавку. Здесь пахло не хлебом, а пивом, и немудрено: корпуса гигантской пивоварни «Приппс» располагались в сотне метров. Хрен редьки не слаще.

Бергенхем прикрыл глаза. Вдруг захотелось прижаться лицом к грудке своей четырехмесячной дочери. Вот уж запах, так запах…

— Значит, вы не заявляли о пропаже машины?

— Кто же знал, что она будет фигурировать в деле об убийстве?

— А почему она вообще там стояла? Или точнее: почему вы ее там оставили?

— Это была ошибка, — сказал фон Холтен. — Могу объяснить, хотя… это довольно щекотливая история.

Бергенхем молча ждал продолжения. Над головой пролетело несколько чаек. Летели они довольно беспорядочно — надышались, должно быть, пивных паров.

— Я и не ожидал, что машина там все еще стоит… так не было задумано.

Бергенхем молча кивнул.

— Дело вот в чем. У меня есть женщина… мы иногда встречаемся. Позавчера мы с ней поехали на этот заливчик… Что может быть лучше воды в такую жару? А потом… потом решили, что машину оттуда заберет она. — Фон Холтен потер рот. — Я женат, — добавил он, словно этот факт мог что-то прояснить.

— Значит, ваша дама должна была забрать машину со стоянки. Я правильно понял?

— Да.

— Как ее имя?

— Разве это необходимо?

— Ее имя? Конечно.

Бергенхем записал имя и фамилию в большой черный блокнот, прихваченный из машины.

— Где она живет?

Фон Холтен назвал адрес и добавил:

— Она живет одна.

— А как вы сами добирались?

— Пешком.

— По скоростному шоссе?

— Там есть пешеходные дорожки. Вдоль шоссе. И я живу не так далеко от озера. За полтора часа добрался.

— Я знаю, где вы живете. Но почему машину должна была забрать она?

— Мы иногда так делаем. У нее нет машины… а у меня есть еще одна, а это служебный автомобиль… Жена за машинами не следит.

«People ain’t no good», — вспомнил Бергенхем. Но кто он такой, чтобы судить? Он и сам согрешил недавно, в этом году. И это чуть не стоило ему жизни.

— Но она машину не забрала?

— Дурость какая-то, — пожал плечами фон Холтен.

— Почему? Вы с ней говорили?

— В том-то и дело… Я не могу ее найти. Никто не отвечает. Я поехал к ней домой и бросил записку в ящик, но она…

— Как она выглядит? — Бергенхем заглянул в блокнот. — Как выглядит ваша Андреа?

— Шатенка… довольно темная шатенка. Правильные черты… красивая, я бы сказал… Очень трудно кого-то описывать. Метр семьдесят… — Глаза фон Холтена округлились, и он уставился на Бергенхема.

— Что?

— Анд… Андреа… это не она там… погибла?

— Почему вы ничего не сообщили в полицию?

Фон Холтен внезапно заплакал. Сморщился, опять вытер рукой рот и крепко зажмурился, стараясь успокоиться.

— Нет… не может быть, чтобы это была она, — тихо сказал он, не открывая глаз.

— Вы же наверняка видели новости по ТВ. Или читали.

Фон Холтен открыл глаза и посмотрел в небо, где истерично хохотали чайки. «Birds ain’t no good».

— Я… я даже думать об этом не мог. У меня семья, а семья для меня очень много значит.

Бергенхем промолчал.

— Я знаю, что вы хотите сказать… всегда надо думать о случайностях.

Надо думать… Надо думать, прежде чем спускать с кого-то трусы. Может случиться все, что угодно. Он уже многого навидался за свою короткую полицейскую жизнь. Сначала в полиции порядка, потом в следственном отделе. Кого-то прямо на любовнице хватил инфаркт. Даже вынуть не успел. Дорожное происшествие в неподходящий момент. Нечаянно заперли в квартире. Избит там, где ни при каких условиях не мог и не должен был находиться. Не то время и не то место. Бергенхем подумывал, что это выражение не универсально. Можно правильно выбрать место, а время подгуляет. Или наоборот. Самое лучшее — быть в нужном месте и в нужное время. Всегда. Как, например, он сейчас. Может, он в эту минуту вносит решающий вклад в расследование.

— Вот именно, — сказал Бергенхем вслух. — Надо думать о случайностях.

— Я был не прав, — устало проговорил фон Холтен. — Следовало позвонить, но я надеялся, что она… что Андреа заявит о себе. И еще одно… она не собиралась звонить сразу, поэтому откуда мне было знать, что машина так и стоит…

— Она собиралась куда-то ехать?

— Да… Куда-то на юг. И должна была задержаться там на несколько дней. Может, она так и сделала? — Лицо фон Холтена просветлело.

— Может быть… но не в вашей машине. Машина стоит на месте.

— О Боже!..


В кабинете Винтера они показали фон Холтену фотографии, и его начало рвать прямо на стол. Винтер еле успел отодвинуть снимки.

— Принеси, пожалуйста, ведро и тряпку, — попросил Винтер Бергенхема, встал и налил в стакан воды. Приступы рвоты сотрясали тело незадачливого любовника. Винтер примерил расстояние до своего пиджака — тот был в безопасности — и подал фон Холтену воду. Вернулся Бергенхем, и они вдвоем не торопясь привели в порядок стол. Такое случалось не в первый раз, и в этом спокойствии, в этой будничности был смысл: это наша работа. Надо быть готовым ко всему.

Свидетель понемногу пришел в себя.

— Жуть какая… — пролепетал он.

— Это лицо вам знакомо?

— Нет… — Фон Холтен старательно отводил глаза от протянутого Винтером снимка. — Кто может узнать такое лицо? Это же не человек…

— Это человек, только мертвый, — сказал Винтер. — Мертвая женщина.

— Нет… не думаю. Это не Андреа.

— Вы уверены?

— Уверен в чем? — Фон Холтен позеленел и закрыл глаза. Они ждали. Вдруг его снова начало рвать, на этот раз в ловко подставленное Бергенхемом ведро. — Я ни в чем не уверен… — В глазах его стояли слезы. — Дайте, пожалуйста, полотенце…

Бергенхем подал ему бумажное полотенце, и фон Холтен вытер лицо.

— Не думаю, чтобы это была она… не похоже… по этому снимку. Не знаю, что сказать.

— Были ли у нее какие-то отличительные признаки? Родинки? Шрамы?

— Насколько я знаю… Откуда мне знать?

Винтер пожал плечами.

— Мы не были настолько… интимны в этом смысле… в том смысле, чтобы все показывать. Откуда мне знать, была ли у нее какая-нибудь родинка… ну, скажем, на внутренней стороне бедра?

«Про интимные места поговорим потом, — подумал Винтер. — А сейчас… фон Холтен ни слова не сказал о маленьких шрамах около уха. Он не знает или никогда не поднимал волосы, чтобы поцеловать ее туда. Или не хотел знать. Ни слова не сказал о шраме от ожога на бедре. Может, и не видел».

— А сейчас я попрошу вас поехать с нами для опознания, — сказал он. — Вы ведь и сами понимаете, насколько это важно.

— Это обязательно?

— А как вы думаете?

— Можно умыться?

Бергенхем проводил фон Холтена в туалет.


Голубой свет в морге. Даже все белое казалось голубым. Пот на лице немедленно высох, и Винтеру почудилось, что на его месте образовалась тонкая ледяная корка. Но, как ни странно, холодно не было.

В коридорах то и дело слышалось громыхание стальных каталок. Мертвых здесь было куда больше, чем живых. Кладбищенский зал ожидания. Мертвецы еще не обрели последнего упокоения. Они ждали.

Лицо Хелены в свете ламп приобрело оттенок, никогда не встречающийся в мире живых. Фон Холтена била крупная дрожь.

Винтер смотрел на него, а не на убитую. Фон Холтен взглянул на труп, сначала искоса, потом внимательно, и лицо его внезапно стало чуть ли не счастливым. Он не шевелил губами, не поднимал брови, мимика почти не изменилась, но скрыть облегчение ему не удалось.

Хелена осталась Хеленой. Винтер видел, как лицо фон Холтена медленно розовеет, несмотря на холод.

— Это не она, — твердо сказал он.

— Нет?

Винтер и Бергенхем переглянулись.

— Я совершенно уверен. Это не она.

Винтер опять посмотрел на мертвое лицо. Яркий свет стер с него все тени, оно казалось совершенно плоским. Так и должен выглядеть человек без имени и прошлого. А будущее зависит от него, Винтера. Она может лежать здесь год, даже больше, прежде чем тело ее достойно упокоится в могиле. «Господи, как я ненавижу это место».


Ледяная корочка исчезла мгновенно, кожа опять стала мягкой и влажной. У фон Холтена был такой вид, словно секунду назад кто-то влепил ему пощечину. Гримаса удивления и обиды, глаза покраснели.

— Нам надо знать все про вашу подругу, — сказал Винтер. — Андреа Мальтцер…

— А жена тоже должна знать… про Андреа?

Винтер молча притормозил на светофоре.

— Я буду вам помогать, — просительно проговорил фон Холтен. — Я сделаю все, что могу…

— Тогда рассказывайте.


— Чертов слизняк, — буркнул Рингмар.

— Один из сотен тысяч.

— Человек — слабое существо.

— А у нас теперь есть и еще одно исчезновение, причем как-то связанное с убийством.

Они сидели в кабинете Рингмара и пили обжигающе горячий черный кофе. У Рингмара под мышками были темные пятна величиной с футбольный мяч, но Винтер запаха не чувствовал. Он и сам вспотел не меньше, но по его сорочке это было не заметно.

— Она могла что-то видеть, — сказал Рингмар.

— Могла она видеть это? — спросил Винтер.

— Могла их спугнуть?

— Могла сидеть в машине и думать о будущем?

— Мог кто-то заехать на парковку и увидеть, что в машине сидит женщина?

— Можно ли это вообще увидеть?

— Могла ли она хотеть, но не решиться уехать?

— Могло ли ее охватить любопытство?

— Может, не она кого-то спугнула, а ее кто-то спугнул?

— Могли ли ее избить?

— Могли ли ее увезти?

— Может ли она быть замешанной?

— Может ли быть убийцей?

— Могла ли она остановиться на дороге и голосовать?

— Могла ли уехать первым утренним автобусом?

— Имелись ли у нее другие причины, чтобы оставить машину на парковке?

— Может, никакой Андреа не существует?

— Может, это выдумка фон Холтена?

— Можем ли мы узнать это в ближайшие полчаса?


— Да, — сказал Винтер. — Уже узнали. По адресу, указанному фон Холтеном, проживает Андреа Мальтцер. И у нее есть телефон, по которому никто не отвечает. И никто не открывает дверь. Борьессон уже там был.

— Надо открыть.

— Подождем до завтра. Вдруг она даст о себе знать.

— Почему?

— Потому что… что-то не склеивается.

— Это только Богу известно.

— Она ни при чем, — сказал Винтер. — Надо сосредоточиться.

— И как это называется? То, что ты сказал? Принимать нежелаемое за действительное?

— Хочу прочитать все еще раз… Дам знать, самое позднее, завтра.

— Почему ты так уверен?

Винтер молча просмотрел лежащий перед ним документ и поднял глаза на Рингмара.

— Отпечатки пальцев в машине фон Холтена?

— Пока не готово. Там их не счесть. Он, наверное, давал покататься и другим.

— Женщинам?

— Он говорит — нет. Не женщинам. Сотрудникам.

<p>19</p>

Мир за тонированными стеклами палаты казался чужим, далеким и серым. С утра до вечера ничего не менялось: те же стены соседнего корпуса, те же мертвые, никогда не открывающиеся окна. И только на закате на стене вспыхивало огненное пятно, но и оно через несколько минут бесследно исчезало, всосанное бледно-салатной больничной краской. Это было красиво. Анета Джанали понемногу приходила в себя, словно пробуждалась от спячки. Ей стало не хватать человеческих голосов, и она с удовольствием прислушивалась к болтовне уборщицы — дикая, но почему-то волнующая смесь как минимум трех языков.


Она полусидела в кровати, а Винтер устроился рядом. Она показала на огненное пятно на стене и что-то промычала.

— Красиво, — согласился Винтер.

Анета ткнула пальцем в переносной плейер в ногах. Винтер достал из внутреннего кармана пакет.

— Последний экземпляр. Ты просила Дилана, но я не нашел… Решил купить диск с новым ансамблем. В нем что-то есть…

Анета достала из пакета «London Calling» и вопросительно посмотрела на Винтера.

— Эш?

— Да. «Клэш».

— Овы асам?

— Новый ансамбль… А разве не новый? — улыбнулся он.

Анета написала на бумажке «1979» и протянула Винтеру.

— Для меня новый, — пожал он плечами. — Время идет… Макдональд посоветовал, даже диск прислал. Решил, что в наших ледниках такого не найти.

Анета тем временем уже вставила диск в плейер и надела наушники. «London calling to the underworld…» — «Лондон вызывает преисподнюю». Она начала поводить плечами и отбивать такт кулаком по простыне — хотела показать Винтеру, насколько хорош его выбор и как она рада, что может сидеть здесь и наслаждаться ритмами своих предков. Если Эрик решил пошутить, то мастерски это скрывает. Но Анета не думала, что он шутит. Если он открыл для себя рок, то почему бы не «Клэш»? «Дальше он не пойдет, — подумала она. — „Лондон набирает телефонные номера мертвецов“ — прекрасный материал для следователя по уголовным делам… A nuclear error but I have no fear[9]».

«А ты все прослушал?» — написала она в блокноте.

— Пока нет, только титульный лот. Он требует долгого анализа.

«А здесь еще есть „Джимми джаз“» — очередная запись в блокноте.

— Что? Дай-ка посмотреть.

Она протянула ему плейер с наушниками и приписала: «Как раз для тебя».

— Это не джаз, — сказал он, послушав.

Анета вцепилась в раму кровати, чтобы не засмеяться. Смех причинял ей боль.

— В пакете есть еще один диск, — сообщил Винтер, не обращая внимания на ее реакцию. — Вот это настоящий джаз, как раз для тех, кто не особенно прислушивается к голосам из преисподней.

Она вытащила диск с чернокожей певицей на обложке, глянула и тут же написала: «Ой! Карманное зеркало!»

Винтер засмеялся.

— Ли Морган, — сказал он. — «В поисках новой земли».

Она опять начала писать:

«Как Фредрик?»

— Без тебя — плохо. Странно, у вас взаимное притяжение вопреки всему.

«Точно». Новая запись: «Притяжение негра и скинхеда».

— Он неплохой парень.

«Присмотри за ним».

Он прочитал и не поверил своим глазам.

— Что?

«Он не в себе. Может сорваться».

— Это можно сказать о любом из нас.

«Не должна была писать. Ему очень плохо».

— Ну, ты же знаешь Фредрика.

«Я знаю, а ты — нет». У Анеты даже заболела рука от писания. «Что-то я разболталась, — мысленно улыбнулась она. — Не надо быть социальным работником, чтобы заметить — с Фредриком что-то не так. И Эрик это тоже видит, только выжидает. Сидит здесь… и я не знаю, для кого это важнее — для меня или для него. Что у нас за профессия… Мир все больше и больше напоминает ту самую преисподнюю, и хочется поскорее вырваться на свежий воздух. Надо было найти работу на телефонном коммутаторе. Там если и общаешься с психами, то на расстоянии. Психи есть везде, но не обязательно встречаться с ними лицом к лицу. Интересно, считает ли он меня трусихой?.. Даже если и считает, никогда не скажет… Каждый решает за себя. А о человеке судят по его делам. Аристотель. Вот так…»

Она откинулась на подушки и закрыла глаза.

— Ты устала. — Он встал и прикоснулся к ее руке. — Не забудь про Ли Морган.


Он вышел и вдохнул вечерний воздух, пахнущий солью и песком, пропеченным в немилосердной духовке лета. Это не северный запах. Во всяком случае, не в конце лета. Что подумают туристы с юга? Они сюда не за этим приехали. Мне надоела жара — потому что я швед. Мне надоело быть сильным и целенаправленным шведом. Я устал от насилия — потому что я швед. В этом городе нет приспособленной к насилию инфраструктуры, как в других больших городах. Там-то никто особенно не удивляется, если люди оказываются не столь милыми, как можно было ожидать.

Винтер пошел на парковку. Мимо неторопливо проехала «скорая помощь» и остановилась у приемного покоя. Двое служителей выкатили носилки, поставили на каталку и исчезли за двойными остекленными дверьми — единственным светлым пятном во внезапно упавшей темноте. Мощные вентиляторы выли, словно ветер в пустыне.

Он поехал домой, припарковался в подземном гараже и зашел в открытое кафе «Васа». Выпил кружку пива под аккомпанемент возбужденных голосов соседей по столику. Он не вслушивался, о чем они говорят.

Прогрохотал трамвай. В освещенном вагоне мелькнуло знакомое лицо, но он не смог припомнить, кто это. Официант спросил, не принести ли еще пива. «Нет», — сказал он, прикурил «Корпс» и выпустил струйку дыма, следя, как она исчезает в ночном небе. По тротуару рядом с ним прошла ватага студентов. Из окна доносились вопли какого-то рок-ансамбля, но это был другой ансамбль. Не «Клэш». Другой. «Не собираюсь ли я снова родиться и все начать сначала?»

Вдруг он понял, что ему нужна Ангела. Немедленно, сию минуту. Она уже должна возвратиться от матери. И где она сейчас?

Он включил мобильный. Три пропущенных звонка. Один от Ангелы.

— А вот и я, — пробормотал Винтер и нажал кнопку вызова.

<p>20</p>

Он оставил велосипед на стоянке. Ангела жила на пятом этаже. Она на секунду прижалась к нему, и они тут же вышли на балкон. Сидели и смотрели на море. На фоне чуть более светлого неба вода была совершенно черной. В лунном свете казалось, будто крыши домов посыпаны пеплом. На столике стояли бутылки с вином, водой и еще что-то пахнущее пряными травами и солью.

— Значит, ты приехала еще вчера?

— Я же сказала.

На ней были тонкий мягкий свитерок и шорты. Волосы забраны в конский хвост, никакой косметики. Он смотрел на ее миниатюрный четкий профиль на фоне светлой оштукатуренной стены. Не убавить, не прибавить. Не нужно никакого макияжа.

— И что ты делала?

— Сидела на балконе. Вчера была прекрасная видимость… Видны были даже катера с рыболовами — как они качаются на воде.

— Меня от одной мысли начинает тошнить.

— А меня нет. — Она отпила глоток воды. — Очень уютно и пасторально.

— Завидую.

— И размышляла о нас.

Начинается, подумал Винтер. Прошло всего несколько минут.

— Как мама себя чувствует?

— Она чувствовала себя отлично… пока мы не начали говорить… о нас с тобой.

— Неужели это так страшно? И потом… разве в этом была необходимость?

— В чем?

— Говорить с мамой о нас. Мы же можем и сами порассуждать на эту тему.

— Порассуждать… И когда ты хочешь начать рассуждения?

— Я слыву вполне рассудительным человеком.

— Слывешь? Я не вижу здесь никого, кто сделал бы шаг вперед и сказал: «Да, Эрик Винтер слывет вполне рассудительным человеком».

— Ангела!

— Мы говорим обо мне и о тебе.

— Это же всего-навсего выражение! Поговорка! Я слыву, он слывет…

— Поговорка? Значит, Эрик Винтер уже и в поговорки вошел…

Он макнул стебель сельдерея в соус из анчоусов и черных оливок. Приятная солоноватая горечь.

— Очень вкусно.

Она молча посмотрела на него. Эрик рассчитывал отвлечься от мыслей, забыть все хоть на несколько часов, но, оказывается, это не так просто. Он взглянул на Ангелу и вспомнил лицо Хелены в мертвенном голубоватом свете.

— Извини, — сказал он, словно она могла читать его мысли.

— Это мне знакомо… Я вовсе не хочу походить на жену полицейского, которая сидит дома и не спит, дожидаясь мужа.

— Дожидаться — это моя привилегия. — Винтер потянулся к графину с водой.

Она перехватила его руку.

— И чего ты дожидаешься, Эрик?

И правда — чего он дожидается? Это серьезный вопрос. Многого… Он дожидается, когда станет известным имя убитой. Имя убийцы. Он дожидается покоя. Победы добра над злом. Он дожидается ее, Ангелу.

— Сегодня я дожидался тебя.

— Скажи проще: твоего тела.

— Не надо меня унижать. Мне нужна вся ты. — Он сжал ее руку.

Она отстранилась и сделала еще один глоток. Неожиданный порыв ветра подхватил бумажную салфетку, и она полетела вниз, беззаботно рыская в полете, как бабочка.

— Ты мог бы показывать это и почаще, и получше.

— Я показываю. Стараюсь показать… как умею.

— Ты всегда думаешь о чем-то другом.

— Это правда, но не совсем. Часто… но не всегда.

— Например, сейчас.

— Да… это дело…

— Да у тебя всегда «это дело»! Ты же знаешь — я не прошу тебя сменить профессию. Но она… она же везде, твоя профессия, лежит на нас… как слой пыли! Не только на нас, но и на всем, что тебя окружает.

— Нет… это не так. Пыль не может лежать, потому что я все время ее ворошу. Любое сравнение, только не это.

— Перестань… ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать.

Опять подул ветер. У Ангелы взметнулись волосы, и он быстро накрыл рукой последнюю салфетку, чтобы и ее не унесло. У природы свои способы сортировки мусора.

— Ангела… я ничего не могу с этим поделать. Это… это часть меня самого. Или часть моей работы, называй, как хочешь.

Он рассказал, как увидел лицо Хелены. И она была сейчас с ними, за этим столом. Не он искал ее. Она искала его.

Ангела ничего не спрашивала. Винтер и не хотел, чтобы она что-то спрашивала. Может быть, потом. Не сейчас.

— Ты же тоже приносишь с собой снимки больных.

— Это другое… У тебя все иначе.

— Ничего не могу поделать, — повторил он. — Но это мне помогает в работе.

— Помогает? Великому комиссару, волшебнику следствия? Помощь, которая тебя раздавит в конце концов.

— Ты хочешь сказать, я сойду с ума? А может, уже сошел? Ну что ж… наверное. Не совсем, но слегка. Достаточно, чтобы работать в полиции.

— Борьба со злом… — задумчиво сказала она. — Любимая тема.

— Знаю… этот пафос звучит глуповато.

— Нет, Эрик… тебе известно, что я так не думаю. Но иногда для меня это… как бы чересчур.

Ну что на это сказать… Преступности имя — легион. Он полицейский, но не циник. Он верит в силу добра. И именно поэтому говорит о зле. Зло непобедимо. Враг за бронированным стеклом. Оно есть, его видно, но не дотянешься. Чудовище, непостижимое и непонятное, не подчиняющееся законам человеческой логики. Пытавшиеся понять зло и дать ему разумное определение всегда кончали плохо. Он понимал это, но это были только азы понимания. Пройдено куда меньше, чем осталось. Он хотел приблизиться к злу и победить. Это его работа — найти слабое место в броне и одолеть. И никакого другого оружия, кроме здравого смысла, у него нет. Если зло нельзя победить разумом и честностью… тогда чем? Чем можно победить зло?

Ему, как всегда, не хотелось об этом думать. Эта мысль была как черная дыра в его мире: зло можно победить только злом.

Зло можно победить только злом.


Бергенхем подул Аде за ушко, и она взвизгнула — он самонадеянно решил, что от удовольствия. Она живет в тумане пудры, подумал он, нечаянно столкнув на пол лоток с детской присыпкой.

Он подул еще раз, и с мочки уха слетело несколько пылинок. Она все время гулила — должно быть, хотела что-то рассказать, и эти забавные звуки говорили ему больше, чем все услышанное за этот день. Скоро ей исполнится целых полгода. Он держал ее на руках, слегка сжимая предплечьями, и думал о странностях жизни.

Он сам чудом вырвался из лап смерти и даже в какой-то момент был мертв… или балансировал на самом краю. Как раз в тот момент, когда родилась Ада. Он много размышлял об этом по ночам. Иногда просыпался в холодном поту. Это был другой пот, не тот, который накапливался за день в насквозь прогретом здании управления.

Он поднял дочку, осторожно отнес вниз, в гостиную, и положил на расстеленное на паркете одеяло. Улегся рядом, подпер голову ладонями и с удовольствием приготовился продолжать беседу.

— Мы могли бы поесть в ресторане, — показалась в кухонной двери Мартина.

— Везде такая жара…

— На террасе прохладней.

— Тогда мы пойдем туда. — Он подхватил одной рукой Аду, другой одеяло и отправился на террасу. — Я сегодня наблюдал страшноватую сцену.

— Да?

— Один парень увидел мертвую женщину и обрадовался.

— Неужели?

— Он был уверен, что увидит кого-то другого. Совершенно уверен. И я тоже… Не могу объяснить почему. Впрочем, могу. Все так совпадало, и мы не сомневались, что наконец узнали имя убитой. А он обрадовался… Это была не та, о ком он думал.

Он тут же раскаялся — прямо над ухом послышался лепет Ады, и ему показалось, что его слова чем-то ей неприятны. Мартина поняла его сразу.

— Он среагировал совершенно естественно. Такие реакции неуправляемы.

— Мудра, как Аристотель.

— Я знаю.

— А что надо сделать?

— Для чего?

— Чтобы быть таким мудрым?

— Перво-наперво надо родиться женщиной, — сказала она.

— А Аристотель?

И Бергенхем опять подул Аде на ушко, и она опять пискнула, и он опять уверил себя, что от удовольствия.


— Не надо ничего дожидаться, — отдышавшись сказала Ангела.

Голову пронзило мгновенное сияние, и он еще раз испытал потрясение, когда душа и тело сливаются в эти несколько секунд ослепительно белого света, когда перестаешь различать сон и явь.

А потом приходит приятная усталость, полудрема, и из этой полудремы возникает ее голос.

— Нам нечего дожидаться, — повторила она. — Я хочу выбросить эти чертовы пилюли.

Он промолчал. Не мог придумать ответа.

— Я принесу что-нибудь попить.

— Вернись, трус!

— Сейчас вернусь.

Винтер, прыгая то на одной, то на другой ноге, натянул шорты и вышел на балкон. Поднявшийся было с вечера ветер стих, и на балконе было едва ли не жарче, чем в спальне. На улице ни души. Послышался далекий крик.

Он поднял глаза к небу. Который час? Полвторого? Два?

Он мог бы сослаться на работу, сесть на велосипед и покатить домой. Но это и вправду было бы трусостью. Сказать, что ему надо посидеть за компьютером… это было бы правдой, но более идиотскую правду и придумать трудно.

Он налил два бокала — половина воды, половина белого вина, отнес в кухню, но лед в морозильнике кончился, и бокалы перекочевали в спальню.

— Так скажи мне наконец, чего мы дожидаемся? — спросила Ангела, отпив глоток. — Я порядком устала от этого балагана.

— Что ты называешь балаганом?

— Все. Я не хочу больше жить одна.

— Поначалу это было твое предложение.

— Мне наплевать, чье это было предложение. И это было очень давно… когда мы были молодыми преуспевающими специалистами.

— Мы по-прежнему молодые преуспевающие специалисты.

— Тебе тридцать семь, Эрик. Скоро сорок. Мне тридцать. Пора кончать играть в игрушки.

По улице на большой скорости проехала машина. Такси… или кто-то торопится снять проститутку на Фескечёрке. Чуть ли не все потенциальные клиенты выбирали именно эту дорогу. Сегодня было на удивление спокойно. Интересно, почему…

— Это, может быть, звучит нелепо, но это правда. Время игр прошло. Ты прекрасно знаешь — я никогда не ставила никаких условий. А сейчас ставлю.

— Я слушаю.

— В чем я не права? Мы уже два года вместе. В нашем возрасте это большой срок, Эрик.

— Может быть… да. Скорее всего да.

— И пора уже взять на себя какую-то ответственность.

Он промолчал. Сказать было нечего.

— В противном случае я просто не могу на тебя положиться. Эти… этот балаган мне надоел. Тебя он, может, и устраивает, а меня — нет. Время прошло.

— Ты хочешь, чтобы мы… съехались? Жили вместе?

— Ты прекрасно знаешь, чего я хочу. Но начать можно с этого.

— Ты и я… в одной квартире?

— Ты, оказывается, прекрасно понимаешь смысл слова «съехаться».

— Понимаю…

— Или ты никогда не слышал такого слова?

Он не удержался и прыснул, как мальчишка. Ситуация была дурацкой. Его ставили к стенке — всего лишь потому, что он хотел жить один, но так, чтобы она была рядом. Десять минут на велосипеде в теплый вечер… Но она права. Все именно так, как она говорит. Время игр прошло.

— Иногда приходится выбирать, Эрик, — мягко, как ребенку, сказала она. — Это же для тебя не новость.

— Мы можем видеться чаще…

— Значит, ты не готов?

— Я так не сказал.

— Другого шанса у тебя не будет.

Он вышел в гостиную. Включил музыкальный центр, присел на корточки и нашел нужный диск. Хрипловатый, немного гнусавый голос… I can’t wait for you to change your mind, it’s late, I am trying to walk the line…

— Вот это да! — Она появилась в дверях. — Я и не предполагала, что ты так хорошо знаешь песни Дилана. Или даже его самого. И что?.. Это касается нас обоих?

Винтер посмотрел на нее. Вид у него был совершенно растерянный и даже жалкий.

<p>21</p>

Солнце стояло уже высоко. Винтер открыл замок, взял велосипед и надел темные очки. Он проснулся с головной болью, и голова пока не прошла, несмотря на две таблетки альведона.

До чего-то они все же договорились. Он посмотрел наверх — Ангела махала ему с балкона. Ему дали срок для размышлений… нет, не то. Он не мог подобрать нужное слово. Сейчас он вообще не мог сосредоточиться на личном, хотя понимал, что это самое «личное» важнее всего.

На Хедене стояла пыль столбом. Несколько молодых ребят играли в футбол на поле с гравийным покрытием. Студенты, решил Винтер. В тот единственный год, когда он изучал обществознание, он тоже играл центральным защитником в двух командах. Лучшая называлась «Совсем промокли». Они даже дошли до финала, проходившего здесь же, на Хедене. Но финал они проиграли команде медиков под названием «Пер ректум». Во втором тайме он получил красную карточку. Судья был полный идиот. И как только подобных судей допускают на важные игры?


— Она так и не дала о себе знать, — сказал Рингмар после «утренней молитвы». — Съездим?

Винтер задумался. Постановления прокурора в этом случае не требовалось. Как руководитель следствия он мог сам принять решение о «принудительной доставке для проведения допроса». Просто так вломиться в чужой дом они не имели права, а вот с целью «принудительной доставки» важнейшего свидетеля, который сам не дает о себе знать… Он посмотрел в бумагах — Андреа Мальтцер жила на улице Виктора Рюдберга. Вполне достойный адрес.

— Поехали.

На круговой развязке на Корсвеген стояли две столкнувшиеся машины. Кто-то поспешил. Дорожный полицейский в форме выяснял что-то с водителями. Лица у обоих виноватые и в то же время раздраженные — так всегда бывает, когда в аварии не пострадали люди. Инспектору было уже за пятьдесят. Рингмар открыл окно и помахал ему рукой. Тот кивнул в ответ.

— Сверкер, — вспомнил имя Винтер.

— Когда-то работали вместе… в молодости, — сказал Рингмар. — Он долго болел. Чуть ли не рак. Ноги, кажется…

— Да, я слышал… Теперь вспомнил. Рак кожи.

Они поднялись по Экландбакен.

— Долго ничего никому не говорил… а потом как-то очень быстро выписался из больницы. Но ноги, похоже, свои. Не протезы.

Они остановились на парковке напротив дома Андреа Мальтцер. Дом был многоэтажный, и на асфальте лежала густая тень. Строгий широкий прохладный подъезд. Плиточный пол. Стены выложены мрамором. У подножия лестницы — статуя обнаженной женщины. Палец приглашающе указывает вверх. Трехметровый цветной витраж пропускает тщательно выбранные оттенки дневного света. Пахнет деньгами и каким-то моющим средством.

— Почище, чем у тебя, — заметил Рингмар.

Вызванный слесарь уже сидел в плетеном кресле у лифта и встал при их появлении.

— Третий этаж, — сказал Винтер. — Пошли пешком.

Перила из какого-то тропического дерева и густая растительность в горшках на красивых пьедесталах. Укрощенные и прирученные джунгли.

Слесарь полез в сумку за инструментами.

— Подождите, — остановил его Винтер. — Сначала позвоним.

Никогда не знаешь, чего ждать… За дверью послышались шаги. Или это где-то еще? Дверь была массивной, топором не прорубишь. Нужна бензопила и кирка, желательно в руках Фредрика Хальдерса.

Загремела цепочка, и показалась женщина примерно в возрасте Ангелы.

Она недоуменно уставилась на троих мужчин.

Один в хорошо сшитом сером летнем костюме, другой, пониже, в сорочке с закатанными рукавами и бежевых хлопковых брюках, а третьему, со связкой ключей в руке, не больше двадцати пяти. Уродливые бермуды и майка. Наверное, из всех троих самый дурацкий вид был именно у него, но это уже нюансы.

«Держится спокойно, — подумал Винтер, — но удивлена. Всего-то воспользовалась правом на личную жизнь и скрылась на пару дней».

— В чем дело?

— Андреа Мальтцер?

— Я спрашиваю — в чем дело? Кто вы такие?

— Полиция. — Винтер достал удостоверение.

Пока она внимательно изучала документ, слесарь вопросительно посмотрел на Винтера и, дождавшись кивка, пошел вниз по лестнице, поигрывая связкой ключей.

— Еще раз — в чем дело?

— Вы разрешите войти? — спросил Рингмар.

— А вы тоже полицейский?

Рингмар извинился и протянул ей удостоверение.

Лицо ее пестрело веснушками. Наверняка зимой их меньше. Вид свежий и ухоженный, как и у Петера фон Холтена, пока он не начал блевать Винтеру на стол. Неужели не может никого найти, кроме женатого мужика? Немного устала, но совсем чуть-чуть.

— Итак?

— Да, конечно… проходите.

Прихожая показалась ему сумрачной, но гостиная была залита светом. Белые стены, окно на раскаленный полуденным солнцем балкон. За открытой дверью Винтер разглядел ажурный чугунный столик под большим зонтом.

На ней была майка на бретельках и шорты — длинные и широкие, удобные на вид. Летняя одежда… а сентябрь уже на носу.

«Все. Завтра надену шорты, — решил Винтер. — Этот панцирь в любом случае не спасает». Он вспомнил сестру. Она вчера опять звонила, приглашала зайти. Винтер сказал: «Обязательно, как только выберу время».

— Полагалось бы предложить кофе, но я хочу сначала узнать причину вашего прихода.

И они спросили ее, что она делала у озера Дель. Когда? Тогда-то и тогда-то… Ах тогда… Петер ушел, и она тоже пошла пешком. Почему?

— Мне надо было подумать, — сказала она, и Винтер услышал голос Ангелы.

Андреа Мальтцер требовалось подумать, почему и зачем она «украдкой», как она выразилась, встречается с женатым мужчиной. Нет, она не хотела брать его автомобиль… не хотела себя… компрометировать. Именно это слово она и употребила — компрометировать. Посидела пару минут в машине и пошла к летнему кафе, где заказала по мобильному такси. Винтер взглянул на Рингмара — тот еле заметно покачал головой. Никаких сигналов из такси не поступало. Как обычно. Хальдерс правильно подметил тогда на планерке. Таксисты держат язык за зубами, не хотят ни во что вмешиваться. Не во всех фирмах, но почти.

Они расспросили ее о деталях. Квитанция? Она покачала головой. Ясно, новоиспеченные фирмы предпочитают возить по-черному. И пассажиру дешевле, и им налоги не платить. Конечно, они должны уточнить все данные, но Винтер ей поверил. Люди ведут себя по-разному. Естественные поступки, странные поступки — все перемешано. Прощай, фон Холтен. Скорее всего прощай. «Правильно сделаешь, девочка», — подумал Винтер, а вслух спросил, не заметила ли она чего-нибудь необычного.

— Когда? Когда осталась одна? После ухода Петера?

— Да.

Он мог бы поинтересоваться, чем они там занимались с Петером, и не препятствовали ли эти занятия наблюдениям за окружающим миром. Но не стал.

— Это очень важно… — произнес он вслух. — Подумайте, пожалуйста. Все, что угодно… любое ваше наблюдение может оказаться полезным для следствия.

— Пойду сварю кофе и подумаю.

— Но сначала… — Рингмар жестом попросил ее задержаться. — Можете ли вы уточнить, где находились последние дни?

— Здесь… И еще в одном месте, но в основном — здесь.

— Мы вас искали.

— Я не хотела, чтобы меня кто-нибудь искал. Отключила автоответчик. И эту штуку тоже, — кивнула она на мобильный на столе. — Не читала газет и не смотрела ТВ.

— Почему?

— Мне кажется, я это уже объяснила.

— Не слышали, как звонили в дверь?

— Нет. Наверное, как раз в этот момент я выходила.

— И никаких посланий не получали?

— Петер кинул в дверь записку в конверте, но я ее выбросила.

— Что он написал?

— Не знаю. Даже не открывала.

— Когда это было?

— Вчера. Если вам интересно, она в мусоре. А мусор — в мусороприемнике внизу. Если его еще не увезли.

Винтер кивнул. Не так уж трудно уединиться, если тебе этого хочется. Права человека… Надо ими воспользоваться хоть раз.

— У меня осталось несколько дней отпуска.

Винтер опять кивнул.

— Еще вопросы?

— Так что же вы видели? Если что-нибудь видели, конечно…

— Я уже сказала — пока варю кофе, попробую вспомнить.

— Да, конечно…

Она поднялась и вышла. Винтер огляделся. Две фотографии в рамках на комоде. Он встал и подошел ближе. Петера фон Холтена на снимках не было. На одном — пара молодоженов. Скорее всего ее родители — фотографии никак не меньше тридцати лет. Классическое свадебное платье, фрак на женихе. Никакого заигрывания с тогдашним стилем хиппи. Фотография пахла большими деньгами. Как и квартира, как и дом, и улица, да и весь район города.

Другой снимок сделан на природе. Людей нет. Коттедж на острове в архипелаге. Снимок черно-белый, но дом наверняка красный. Стоит на скале. Чуть дальше угадываются мостки. Объектив наведен на здание. На небе ни облачка. Налево щит с надписью — «Здесь проложен кабель». От мостков к дому поднимается лесенка — либо бетонная, либо вырубленная в скале.

Это место Винтеру было знакомо. Он почти не сомневался — знакомо. Он видел этот дом и знал, где он находится. Обогнуть мыс слева и попадешь в залив. А там можно подняться на холм, окаймленный растрепанными ветром кустами можжевельника. За холмом, с подветренной стороны, — другой дом, принадлежавший его родителям и проданный, когда Эрику исполнилось двенадцать. С тех пор он много раз проплывал мимо на яхте, но желания высадиться не возникало ни разу. А теперь вдруг испытал приступ ностальгии.

Андреа Мальтцер принесла поднос с кофе и увидела, что он рассматривает фотографию.

— Знакомое место? — Она назвала остров.

— Точно, — сказал Винтер. — У родителей был там дом. Но это было давно.

— А мои купили всего несколько лет назад.

— Вот потому-то я вас и не узнал. — Винтер повернулся к ней и улыбнулся. Она удивленно посмотрела на него и села за стол. — В то время там не было никаких малышей, — пояснил он.

Она тоже улыбнулась, но промолчала. Он устроился напротив. Андреа сделала приглашающий жест, и Рингмар разлил кофе по чашкам. Винтер вдруг ощутил странную тревогу. Должно быть, снимок на него так подействовал. В его голове сейчас не было места воспоминаниям. Но… во всем есть какой-то смысл. Что-то его сюда привело. Он не верил в случайности. Никогда не верил. Говорят, многие преступления раскрывались благодаря случайностям, но он так не считал. Во всем есть смысл. И в случайностях тоже.

— Это мой оазис, — сказала она. — Если я не здесь, то там. Вчера, например.

— Вы что-нибудь вспомнили про ту ночь? — Рингмар был настроен более практично.

— Да… я видела лодку на озере.

— Лодку, — повторил Рингмар.

— Белую… или светло-бежевую. Наверное, пластмассовую.

— Далеко?

— Да… довольно далеко. Я вышла из машины… ну, когда приняла решение не пользоваться больше автомобилем Петера.

— Пожалуйста… опишите поточнее, что вы видели.

— Я уже сказала. Лодку… Она почти не двигалась. Или вообще не двигалась. Звука мотора, во всяком случае, я не слышала.

— А сам мотор вы видели?

— Нет… было еще темно. В лунном свете много не разглядишь. — Она поставила чашку на поднос.

— Удары весел?

— Нет… но в лодке кто-то сидел.

— Один? Несколько?

— Похоже, один.

— Но вы не уверены?

— Я же сказала — было темно.

— А тот, в лодке… он мог вас видеть?

— Откуда мне знать?

— Вы смогли бы узнать лодку, если вам ее покажут?

— Не знаю… не уверена. Но я помню размер… примерно, конечно… и обводы.

— А что вы делали потом?

— В каком смысле?

— Как долго вы стояли и смотрели на лодку?

— Пять минут, не больше… Я не придала этому значения — есть много любителей половить ночью.

— Не знаю, — сказал Рингмар. — Я не рыбак. И лодка была на месте, пока вы стояли у машины?

— Да… мне показалось, она не сдвинулась ни на метр.

— Давайте еще раз уточним время, насколько это возможно, — предложил Винтер.

<p>22</p>

Объявленный розыск принес первые результаты. Позвонили многие. Меллерстрём наряду с другими отвечал на звонки. Люди что-то видели, но поблизости никого не оказалось. «Где-то кто-то был», — обобщил результаты Меллерстрём, докладывая Винтеру.

Винтеру понравился такой оптимизм. Вполне в его духе. Я горжусь тобой, Янне.

Он сам сформулировал текст объявлений, висевших во всех жилых районах, пока их не сорвали. Никаких фотографий. Заголовок гласил: «Полиция просит помочь». Восемнадцатого августа в 04.00 найдено тело убитой женщины у озера Дель, в районе болота Кальве. Описание погибшей. «Всех, кто… мы просим связаться с нами…» И чуть ниже: «Если у вас есть какие-то дополнительные сведения, позвоните по следующему номеру». И еще ниже: «Предоставьте нам решать, какие сведения для нас важны, а какие нет». Странная фраза, если вырвать из контекста, но Винтер ее оставил. Подписал: «Отдел уголовного розыска окружного полицейского управления» и добавил крупными буквами: «СПАСИБО ЗА ПОМОЩЬ!»

Эта преувеличенная бодрость, по правде говоря, его раздражала, но, может, так и нужно, если хочешь получить какой-то результат. Он вспомнил болтающиеся на ветру клочья подобных объявлений на пригородных вокзалах в Лондоне.


— Нашли что-нибудь в лодке? — спросил Хальдерс.

— Бейер говорит, что краска та же, что и на дереве, — ответил Борьессон. — И встала примерно в то же время.

— Встала? — удивился Хальдерс. — Что значит «встала»?

— Бейер так сказал… ну, засохла, значит. То есть малевали одновременно.

— Что еще? — осведомился Винтер.

— В лодке столько воды, что отпечатки обуви зафиксировать не удалось. Но отпечатков пальцев — сколько хочешь. Пока их все обработают…

— Отпечатки разные?

— Ребята давали свою лодку кому ни попадя… или сдавали, но в этом они никогда не признаются. — Поговорю с ними еще раз.

— И рыбьей чешуи полно… Смотри-ка, в озерах еще есть рыба, — мрачно заметил Хальдерс.

— А отпечатки подошв на бортах?

— Как это? — Борьессон недоуменно уставился на Винтера.

— Когда сходят на берег, обычно встают одной ногой на борт, отталкиваются и прыгают. Не всегда, но часто.

— Бейер наверняка проверил.

— К вопросу о проверке… — сказал Хальдерс. — Тукхольм[10] еще не давал о себе знать? Насчет пропавших без вести?

— Нет… из Стокгольма пока ничего, — развел ладони Рингмар. — Никто о пропаже не заявлял.

— Как это может быть? — Хальдерс демонстративно пожал плечами. — У них должен быть завал таких объявлений! Тридцатилетние домохозяйки, которым все обрыдло.

— Обрыдло? — переспросила Сара Хеландер.

— Обрыдло. В один прекрасный день они бросают плиту и швабру на произвол судьбы и уходят искать смысл жизни.


Винтер и Рингмар сидели в кабинете и говорили про автомобили. Двухдверный «Форд-эскорт CLX 1,8», хэтчбек, модель 92 или 93, возможно, 94. Или 91, 1,6.

Дежурная служба в Центральном полицейском управлении составила список «фордов» с номерами, начинающимися на HEL и HEI. Это заняло сутки. Они получили списки всех «эскортов» с этими комбинациями. Решили также пробить по центральному компьютеру вообще все «эскорты», поскольку полной уверенности, что надо искать конкретно это сочетание букв, у них не было. Бейер, во всяком случае, не брался утверждать стопроцентно, будто видит именно эти буквы, даже прочитал короткую лекцию на тему «оптический обман». Никто не был уверен, в том числе и собаковод.

Только в Большом Гетеборге, с Кунгбакой на юге, Кунгельвом на севере и Хиндосом на востоке, нашлось двести четырнадцать таких машин, модели девяносто первого, девяносто второго, девяносто третьего и девяносто четвертого годов. Короче говоря, машин было много.

— И это, как всегда, вопрос приоритета, — изрек Рингмар.

— Хочешь сказать, что машина — не главный приоритет? Спасибо, я знаю.

— Но ты считаешь это важным?

— Согласись, это была хорошая идея — с ночными камерами. — Винтер оторвался от списков и посмотрел на Рингмара.

— Хорошая… но двести четырнадцать… хотя могло быть и хуже. Если бы, скажем, речь шла об одной из обычных моделей «вольво».

— А могло быть и лучше. Я бы не возражал против «кадиллака-эльдорадо».

— Или «трабанта».

— Об этом можно только мечтать.

— Посадим двоих на это дело, — сказал Рингмар после паузы. — Залезут в авторегистр и найдут всех владельцев. И начнем с украденных.

— Кто в наши дни угоняет «эскорт»? А что, много машин в угоне?

— Спроси Фредрика. Он специалист по угонам.

— Для начала возьмем прокатные машины.

— И служебные.

— Служебный «форд-эскорт»? Ты шутишь?

— Небольшие предприятия. Мелкие, так сказать, — значительно произнес Рингмар, и оба улыбнулись. — Очень мелкие. Семейные. Пекари там, кровельщики…

— А потом личные машины.

— Думаю, большинство можно будет исключить сразу.

— Значит, двое, — подытожил Винтер. — Согласен. Пусть начинают прямо сейчас.


Перед ленчем у Винтера была назначена еще одна встреча. Он, ни о чем не думая, постучал в кабинет Велльмана. Тот не поднялся ему навстречу. Как-никак начальник. Он показал на стул. В окне за его круглой головой виднелся Новый Уллеви. Велльман весь состоял из мягких округлостей, не только голова.

Перед стадионом на площади было пусто — черное озеро, в котором кое-где поблескивали смятые пивные банки. Велльман постоянно пил минеральную воду, но все равно сидел потный. «Сидит и думает, почему я так не потею, — решил Винтер. — Да потому что твой костюм только зимой носить».

— Жарко, — сказал Велльман.

— Ты так считаешь?

— А тебе нравится жара?

— Иногда стимулирует… По вечерам вполне терпимо, хотя пользоваться этими вечерами не особенно удается.

— Я хотел только узнать, как продвигается расследование.

— Делаем все, что в наших силах, — не задумываясь отрапортовал Винтер, размышляя, стоит ли посвящать Велльмана в их автомобильные приключения.

— И ведь никто ее не хватился…

— Нет.

— А ты читал? — Велльман пододвинул ему стопку газет. — «У полиции нет никаких следов…» Вот что здесь написано.

— Хенрик! Ты же сам все прекрасно понимаешь.

— Но… у нас же есть следы?

Винтер посмотрел в окно. На асфальтовое озеро у стадиона вплыл большой автобус и остановился.

— Эрик! У нас же несколько следов!

Из автобуса никто не выходил. Странно. Винтер не мог определить, выключен двигатель или нет — автобус стоял к нему боком, и фар не было видно.

— Разумеется. Тебе-то не надо об этом докладывать.

— Нет, конечно. Но у меня пресс-конференция после ленча.

— Как будто я не знаю.

— Как это все скверно, — вдруг огорчился Велльман. — Какое все дерьмо. Вся эта суматоха…

— Что — дерьмо?

— Ужасно не люблю, когда нет имени. Есть имя — и все идет как по маслу. Не важно что — наркотики, драки…

— Тебе так больше по душе?

— Что значит — по душе? Мне все это не по душе. Но ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— Конечно. Если знаешь ответ с самого начала, след найти куда легче.

— Что? Что такое?

— Ты имеешь в виду, что если легко с самого начала, то и потом не трудно?

— Не придирайся к словам, Эрик!

— Что-нибудь еще?

— Нет, нет… ты знаешь, что делаешь.

— Особенно, когда меня не дергают каждую минуту.

Винтер все время поглядывал на автобус. Никто так и не вышел. К окну водителя подошла какая-то женщина, обменялась с ним несколькими словами и побежала. По Сконегатан, через парковку, прямо к их управлению. Винтер вгляделся — лицо ее было искажено страхом. По-видимому, она забежала в здание — отсюда, сверху, сказать трудно.

— Извини, — пробормотал Винтер и бросился к лифту.

<p>23</p>

Внизу творилось черт-те что. Женщина, которую он видел на улице, возбужденно говорила что-то дежурному, чуть не по пояс просунувшись в окошко стеклянной перегородки. Здесь уже были пять или шесть оперативников, бестолково суетились двое следователей. Вестибюль выглядел как всегда — велокурьеры, экспедиторы, адвокаты и их клиенты: наркоманы — кто на подъеме, кто в ломке, — проститутки, угонщики, мелкие воришки разных мастей, полупьяная шпана, клерки, которых выставили из ресторана, а они вернулись с монтировками, перебравшие дамы, оказавшие яростное сопротивление полиции. И еще десятка три обычных посетителей. Смена паспорта (у тех вообще отдельный вход), заявления об исчезновениях… Кто-то просто взял и зашел сюда — бог ведает зачем.

Начальник полиции порядка заговорил с перепуганной женщиной. Она все время оборачивалась и показывала в сторону Уллеви. Винтер подошел ближе.

Оказывается, в салоне сидит мужчина с маленьким мальчиком и угрожает убить себя и ребенка, а заодно взорвать автобус. Он показал оружие и какой-то шнурок, говорит: «Если я за него дерну, все взлетит на воздух».

— Займись оцеплением, — сказал один из оперативников стоящей рядом женщине в полицейской форме.

Все вокруг задвигались, как будто киноленту пустили вдвое быстрее. В вестибюле сразу стало тесно — прибывали все новые и новые полицейские. Всем патрульным машинам по радио было приказано немедленно вернуться в управление. Винтер посмотрел на улицу через стеклянные двери — автобус так и стоял на месте. Отсюда он казался меньше.

— Свяжись с Бертельсеном в иностранном отделе! — крикнул оперативник бежавшему к лифту парню.

Все ясно. Отчаявшийся человек в автобусе наконец выбрал… Да ничего он не выбирал. Никакого выбора у него не было. Скорее всего один из получивших десяток отказов, и теперь ему грозит высылка из страны. По дороге на околоземную орбиту… если доживет. Один из вселенских беженцев, летающих над планетой в своих ржавых кораблях… или в товарном вагоне, который с грохотом несется через болота и пустыни, никогда не останавливаясь в оазисах. Он и вправду может застрелить и себя, и мальчика. Такое уже бывало.

За несколько минут оцепили Сконегатан и пустили движение в обход.

Неизвестно откуда начали появляться зеваки, словно бы существовал еще какой-то, куда более быстрый, способ передачи информации. Наверное, так оно и есть — в управлении вечно толклись несколько репортеров. Он огляделся — в вестибюле уже скопилось больше людей в гражданском, чем полицейских. Журналистам повезло.

Винтер вышел на улицу. Зеваки тянулись со всех сторон, и полицейским приходилось применять силу, поскольку они мешали поставить оцепление. Праздник города сменился другим спектаклем… «И я ничем не лучше прочих любопытных», — обругал он себя и поднялся в свой кабинет с окнами на канал.

Он бросил взгляд в окно. Четверть часа назад все было пусто, а теперь… словно кто-то рассыпал по мостовой крошки хлеба и в одно мгновение площадь заполнили стаи орущих чаек.

Зазвонил телефон.

— Да?

— Бертиль. Перестрелка на Ворведерсторгет.

— Что?

— Три минуты назад позвонил свидетель. Говорит, настоящая гангстерская война. И у нас там есть патрульная машина, они подтвердили — да, стреляют.

— Ну и денек…

— Я что-нибудь пропустил?

— У нас тут драма с заложниками. Прямо под окнами.

— Я весь день сидел на телеф… Что ты сказал? Заложники?

— Автобус. Не важно. Ты кого-нибудь туда направил?.. Где, ты сказал, стрельба?

— Ворведерсторгет.

— Я знаю, где это.

— Там патрульная тачка, но наших никого. И у меня никого…

— Поехали, — сказал Винтер. — Машина есть?


Пока они мчались по Смоландсгатан, их преследовали усиленные мегафонами голоса. Он подумал о маленьком мальчике в автобусе, и его охватил гнев, похожий на внезапный приступ тошноты.

— Что происходит… — то ли сказал, то ли спросил Рингмар, поглядывая в зеркало.

— Знаю только, что там сидит парень с маленьким мальчишкой и собирается застрелить и его, и себя. А может, и других.

Рингмар вздохнул.

— Возможно, у него еще и взрывное устройство.

— А мы едем в другой конец города…

Винтер покосился на Рингмара. Внезапно захрипело и затрещало радио. Полицейский докладывал о событиях на Ворведерсторгет. Четыре выстрела с крыши дома на площади. Похоже, перестрелка — двое стреляли друг в друга, а теперь исчезли. Ищут на крыше и на земле… «О черт! Опять стреляют!» — воскликнул полицейский, и связь прервалась.

— Да что ж это такое… — Рингмар постучал по приемнику. Ничего, кроме потрескивания. — Это Ион Стольнаке.

Они переехали мост. Уже на подъезде к площади Винтер увидел две патрульные машины и лежащих на земле людей. У него похолодело в животе, но когда они подъехали ближе, оказалось, что все живы — просто ищут защиту, чтобы случайно не оказаться на линии огня.

Они, пригибаясь, подбежали к двум полицейским, сидящим на корточках за патрульной машиной. Один держал в руке «уоки-токи». Он кивнул Винтеру и Рингмару — это был Сверкер. Пару дней назад они уже с ним сталкивались — он разбирал дорожное происшествие на Корсвеген. Винтер тут же вспомнил, что Сверкер вернулся на службу после лечения по поводу рака.

— Чертовы гангстеры, — сказал Сверкер. — И что, теперь так и будет продолжаться?

— Что происходит?

— Что происходит? Стреляют, вот что происходит, — вмешался второй полицейский, и в эту секунду опять прозвучал выстрел. Сидеть здесь на корточках было неудобно, неприятно и страшно.

— Настоящая война, — сказал Сверкер.

Кто-то закричал неподалеку, сначала коротко и громко, а потом тише, но более продолжительно.

— Что это? — Глаза у Рингмара округлились.

Винтер приподнялся и посмотрел через автомобильные стекла. В тридцати метрах от них на асфальте лежал полицейский в форме. Он и кричал. По-видимому, был ранен, поскольку не мог подняться. Или решил, что безопаснее оставаться недвижимым. Но он кричал. Крови видно не было, однако лежал он как-то странно.

— О Боже, — прошептал Сверкер, привстав рядом с Винтером. — Это же Йонни! Когда перестали стрелять, Йонни вышел из укрытия… Это же Йонни! Йон Стольнаке…

— У тебя есть мегафон? — спросил Винтер.

— В машине… сейчас достану. — Он осторожно открыл дверцу. — Случайно остался… Надо, чтобы во всех машинах были мегафоны. Как стандарт.

Винтер взял в руки мегафон и нажал кнопку.

— ГОВОРИТ ПОЛИЦИЯ! РАНЕН ПОЛИЦЕЙСКИЙ! Я ПОВТОРЯЮ: ЗДЕСЬ РАНЕНЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ, КОТОРОМУ НЕМЕДЛЕННО НУЖНА ПОМОЩЬ. МОГУТ БЫТЬ И ДРУГИЕ РАНЕНЫЕ. НЕМЕДЛЕННО УБЕРИТЕ ОРУЖ…

Звук выстрела заставил его резко присесть за машиной. Он не удержал равновесия, пришлось опереться рукой с мегафоном об асфальт. Вот опять. Стреляли откуда-то сверху. Винтер мысленно сравнил интенсивность хлопка — второй выстрел показался ему более дальним. Возможно, они уходят. Противник отступает. Или один из противников — они же стреляли друг в друга.

Он вновь поднял мегафон. Ободранные костяшки пальцев сильно кровили.

— ЭТО ПОЛИЦИЯ. НЕМЕДЛЕННО УБЕРИТЕ ОРУЖИЕ. ЕСТЬ РАНЕНЫЕ. ГОВОРИТ ПОЛИЦИЯ. ЕСТЬ РАНЕНЫЕ, КОТОРЫМ НУЖНА ПОМОЩЬ. НЕМЕДЛЕННО УБЕРИТЕ ОРУЖИЕ.

Нужны самые простые слова. Можно, конечно, сказать, что это Швеция и здесь такое недопустимо, но вряд ли до бандитов дойдет смысл. К тому же вполне вероятно, что это не соперничающие банды мигрантов, а самые обычные шведские гангстеры. Граждане нашей спокойной страны…

За спиной послышался нарастающий вой сирены. Подъехали две «скорые» и остановились в двадцати метрах. На другой стороне площади, как показалось Винтеру, собралась тысячная толпа. А рядом с ним лежали полицейские и случайные прохожие, попавшие не в то время и не на то место. Или… место то, а время неподходящее. Или наоборот.

Опять раздался выстрел, но на этот раз совсем далеко — прозвучал, как рождественская хлопушка в другом районе.

Раненый полицейский затих.

Как бы он не умер, подумал Винтер. Наверняка тяжелый шок.

— Мы должны принести Йонни, — сказал Сверкер. — Там могут быть и другие раненые.

— ЭТО ПОЛИЦИЯ. УБЕРИТЕ ОРУЖИЕ. МЫ ДОЛЖНЫ ЗАБРАТЬ РАНЕНЫХ. МЫ ПОДНИМАЕМСЯ И ИДЕМ НА ПЛОЩАДЬ ЗАБРАТЬ РАНЕНЫХ. ЭТО ПОЛИЦИЯ. НЕМЕДЛЕННО УБЕРИТЕ ОРУЖИЕ. ЗДЕСЬ МНОГО ЛЮДЕЙ. ЕСТЬ РАНЕНЫЕ. «СКОРАЯ ПОМОЩЬ» ДОЛЖНА К НИМ ПОДЪЕХАТЬ.

Водитель одной из «скорых» дал несколько продолжительных сигналов, точно подтверждая его слова.

Винтер огляделся. Длинная узкая площадь, крыши, вывески магазинов. Сверкер, сжимающий в руке служебный пистолет.

— Убери, — сказал Винтер.

Йонни снова вскрикнул. Выстрелы прекратились. Винтер прищурился, пытаясь определить, есть ли кто-то на крыше, но солнце било в лицо, и через секунду перед глазами поплыли огненные пятна.

— ЭТО ПОЛИЦИЯ! МЫ ВЫХОДИМ НА ПЛОЩАДЬ. ЗА НАМИ ЕДЕТ «СКОРАЯ ПОМОЩЬ». МЫ ВЫХОДИМ НА ПЛОЩАДЬ.

Он встал и медленно обошел машину с мегафоном в руке, мысленно обругав себя идиотом. Потом двинулся по площади, осторожно, будто под ним не мостовая, а образовавшийся за ночь лед. Йон Стольнаке лежал неподвижно. Винтеру показалось, он что-то бормочет.

Он еще раз огляделся. Люди лежали прямо на асфальте и в арках дворов, но он не мог определить, ранены они или просто стараются укрыться от пуль. Рядом он услышал голос Сверкера и обернулся — тот стоял рядом. И Рингмар.

Винтер опустился на колени. Лицо раненого было совершенно белым, а брюки внизу живота пропитаны кровью. Оттуда, из-за машины, они этого не заметили. На этом фоне странно смотрелись начищенные до зеркального блеска ботинки.

Сверкер поднялся и махнул рукой. Водитель «скорой» в ту же секунду рванул с места, словно только и ждал этой отмашки. Взвизг пробуксовавших по асфальту шин точно послужил сигналом: люди стали подниматься с земли. Многих так трясло, что они вынуждены были снова сесть на асфальт. Кто-то навзрыд плакал.

Подъехали еще несколько машин «скорой помощи». Внезапно мимо прогрохотал трамвай, как видение из иного мира. Полицейские с помощью медиков выясняли, есть ли еще раненые. Стольнаке отнесли в машину и увезли. Страшно хотелось пить.


Странно, что девочка не купается в надувном бассейне. Такая жара. Прошло уже много дней. Было жарко, но она не помнила, когда видела девочку в последний раз. И мать не видела… но ей трудно следить за временем, она знала за собой этот грех. Слишком уж она стара… И Эльмера больше нет. Это он подводил часы и в бесконечные летние дни сообщал ей, что дело идет к вечеру. А сейчас темнеет намного раньше. Наступает осень.

Эстер Бергман сквозь щелку в окне слышала детские голоса. Она не любила открывать окна настежь, особенно в такую жару. На дворе еще жарче, чем в доме. В доме приятно.

Дети визжали, прыгая в воде. Хорошо бы им к морю… Море так близко, но поехать туда они не могут. Может, и не хотят, но и не могут. Все эти черноволосые детишки, их мамы или тетки… или кто они им… сидят в тени. Вероятно, там, откуда они приехали, даже и моря нет. Пустыня, должно быть… горы и все такое.

А у девочки волосы не черные. Не у всех детей во дворе черные волосы. Двор большой, что там на другом конце… даже в очках не разглядишь. Иногда ей казалось, что и дойти-то туда — путь не близкий. Еще хорошо, что до магазина она может добраться.

Эстер Бергман сняла очки, протерла и опять надела. Все равно видно плохо… Помыть их, что ли, с порошком? А может, и не в очках дело, а в глазах. Все равно нужно радоваться. Восемьдесят пять все-таки, а она еще управляется. И газеты читает — недолго правда. Быстро устает. И телевизор смотрит, если что-то интересное. Или объявление какое-нибудь. Люди вечно хотят что-то купить или продать — прямо смешно.

Ей казалось, что девочка живет в одной из квартир налево, с торцевой стороны, где черное крыльцо, но Эстер не видела, чтобы она входила или выходила. Рыжая она, что ли… Ей запомнилось, что девочка рыжая. Еще какая рыжая. И куда она делась? У некоторых детей волосы светлые. Не черные. А у нее рыжие. У нее — и больше ни у кого.

Она никогда не бегала. Эстер ни разу не видела, чтобы она бегала.

А у матери волосы светлые. И она всегда держалась на отшибе. Может, потому она и запомнила девчушку, что мать ее ни с кем не разговаривала. Да они долго и не задерживались в квартире. То уйдут, то придут. Куда они ходят? Да куда бы ни ходили, ей-то какое дело?

Мать курила. Эстер не нравилось, когда курят. В их доме почти никто не курил. Она по крайней мере не замечала. А эта шла с девчушкой мимо ее окон и курила. Из окна-то все видно.

Пару раз ей казалось — вот она, эта девчонка, но то были другие. А какой у нее голос? Она не помнила, чтобы та когда-нибудь говорила. И мать тоже. И между собой они не разговаривали. Как это — матери не поговорить с дочкой?

Что-то я по ней соскучилась, по рыженькой. Должно быть, переехали… Она постаралась вспомнить, не видела ли грузовик или еще что-то… Не вспомнила.

<p>24</p>

Ей дали платье, но она не хотела его надевать. Дядька велел переодеться и ушел. Она сняла штанишки и закашлялась. Лицо горело. Откуда взялась эта одежда? Совсем не новая и пахнет плохо.

Дядьки не приходили. Она вертела в руке бумажку. Может, ей велели снять брючки, потому что они ее ищут, эту бумажку? Тогда, наверное, сказали бы, а они промолчали. И куда теперь ее спрятать?

Она осмотрелась. Некуда. Но в платье есть кармашек внутри. У нее было раньше похожее.

Надела платье через голову, сложила бумажку вдвое, чтобы поместилась в кармашке. Похлопала ладошкой — ничего не заметно.

Похоже, они вернулись в тот же дом, где были сначала. А может, и нет. Было темно, но ей казалось, что это та же самая комната, хотя что-то в ней изменилось. Окна в другом месте? Разве можно передвинуть окно, как стол или стул?

Где-то там, за этими стенками, была мама. Она думала про маму, и каждый раз ей становилось очень грустно. Она похлопала себя по щеке, потом обхватила рукой лицо и представила, что это мама ее обнимает. И так и сидела, пока дядька не пришел с какой-то едой. Она испугалась и отняла руку.

— Спала?

Она хотела сказать, что да, спала. Подумала, что дядька хочет, чтобы она сказала: «Да, я спала». Но почему-то ничего не вышло. Ни единого звука. Получилось только со второго раза. И она опять начала кашлять. Хотела удержаться и снова закашлялась. И не могла остановиться. Испуганно смотрела на дядьку и кашляла.

Он подошел ближе, она вздрогнула и отодвинулась.

— Сиди смирно. — Он взял ее за плечо, положил руку на лоб и что-то пробормотал. — У тебя жар, — сказал он и выругался.

А она никак не могла удержать кашель. Он крикнул кому-то:

— У девчонки температура!

Там, снаружи, тоже выругались скверным словом.

— Сейчас принесу тебе попить чего-нибудь теплого, — сказал дядька.

«Мне и так жарко», — подумала она, но промолчала.

Он вышел. Платье под мышками и на спине стало мокрым, потому что ей было очень жарко. Она легла на матрас. Так было лучше, но ее сразу начал душить кашель. Она закрыла глаза. Дядька вошел в комнату, но она на него не взглянула. Не могла ни сидеть, ни смотреть.

— Надо сесть и выпить вот это, — сказал он.

Ей не хотелось садиться, но он ее поднял насильно.

— Выпей, пока горячее. — Она открыла глаза и увидела чашку. — А потом опять ляжешь.

От дядьки пахло дымом. От них обоих всегда пахло дымом.

Она отпила немного. Глотать было очень больно. Потом боль прошла, но когда она сделала второй глоток, опять вернулась.

— Горло болит?

Она кивнула.

— Скоро будет лучше, — сказал он.

— Можно, я лягу?

Он отпустил ее и забрал чашку.

Она закрыла глаза и задремала.

<p>25</p>

Рингмар вышел из кабинета Бертельсена, прошел в столовую и тяжело присел за столик. За окном гремели громкоговорители. Толпа на улице казалась больше, чем была на самом деле.

Появился Хальдерс. Налил себе кофе и кивнул в сторону окна:

— Чистый цирк.

— Ты так на это смотришь?

— Что, не то слово выбрал?

— Как тебе сказать…

— Цинично, да? Возможно… но я имел в виду зевак.

Шел уже второй день драмы, во всех таблоидах получившей название «террористический акт». Газеты продали в розницу двести тысяч экземпляров, и в этом нет ничего удивительного. Умники утверждали, что этого и следовало ожидать. И Бертельсен так сказал, хотя уж его-то умником никак не назовешь.

— И мы, которые должны быть на шаг впереди…

— Что? Где — впереди?

— Группа информации… У нас вроде бы везде должны быть щупальца. Чтобы предвидеть. Знать обстановку. Одним словом — на шаг впереди.

— Кто это-то мог предвидеть? — Хальдерс большим пальцем через плечо показал в направлении Уллеви.

— Я говорю в первую очередь о пальбе на Ворведерсторгет.

— Как, кстати, Стольнаке?

— Потерял много крови… но наверняка выкарабкается. Скоро сможет ходить.

— А мочиться-то он сумеет? Не говоря уж о…

— Но мы же не можем везде иметь людей, — прервал его Рингмар.

— И кто в такие времена способен быть на шаг впереди?

— Мы. Должны, но не в силах.

Хальдерс хмыкнул.

— Значит, опять нас распылят по горсточке.

— Надо как можно быстрее взять тех, кто стрелял.

— Это конкретно. Не то что… — Хальдерс оборвал себя на полуслове.

— Договаривай!

— Не то что убийство на озере. След остывает. И тебе это известно. Что бы там Винтер ни говорил — след остывает. Мы даже имени не знаем… Застряли, одним словом.

— Не произноси это вслух.

— Я говорю это тебе. Ты-то согласен?

Рингмар промолчал.

— Слушай, Бертиль, я только выражаю общее мнение. Надо что-то… Мы должны хоть немного приблизиться к решению. Я не говорю — решить. Приблизиться. Может, и решить в конце концов. Но нужно что-то…

— Машина, — сказал Рингмар. — Надо искать машину.

— Shot in the dark,[11] — пожал плечами Хальдерс. — Ну хорошо. «Форд-эскорт». Это по крайней мере конкретно. И полно работы.

Снаружи опять заревел мегафон.

— Чудовищно, — неожиданно заявил Рингмар.

— Что — чудовищно?

Рингмар не ответил. Молча кивнул в сторону окна.


Трагедия перед трибунами Уллеви разворачивалась своим чередом. Отменили дружеский футбольный матч между Данией и Швецией, назначенный на вечер. Руководство шведской федерации футбола сделало официальный запрос — есть ли возможность исчерпать инцидент до матча, но никаких гарантий не получило. Разочарованию не было границ.

Выяснили личность парня в автобусе. Беженец-курд и его сын. После семи лет в Швеции их собирались выслать на родину. Мальчик родился здесь, ему шесть лет. Свободно говорит по-шведски. Миграционное управление уверено, что семья прибыла из Северного Ирана, куда их и собирались выслать. Альтернатива — Турция. Отец семейства утверждал, что и там, и там ему грозит тюрьма, а может быть, и смертная казнь. По разным причинам. Миграционное управление старалось доказать, что незыблемо придерживается принципов равноправия и справедливости — оказывается, приехав в Швецию, мужчина назвал фальшивое имя и национальность — из страха быть высланным назад. Миграционное управление допустить такого не могло — он соврал и, значит, должен быть выслан. А вдруг соврет еще раз?

Все это написано в газетах. Он сделал последнюю отчаянную попытку — пригрозил застрелить себя и сына, если им не разрешат остаться. Жена и две дочери под домашним арестом в лагере для беженцев в Даларне. Их вот-вот должны перевести в гетеборгскую тюрьму для депортации. Полиция призывает парня прислушаться к голосу разума. Так и кричат в мегафон: «ПРИСЛУШАЙСЯ К ГОЛОСУ РАЗУМА!» Оперативники обсуждают, настоящее ли у него оружие или игрушка. Никто не видел. Стоит ли штурмовать автобус? Опасно ли это? Можно ли при этом расстаться с жизнью?


Винтер стоял чуть поодаль от толпы зевак. Надо бы вызвать плотников, соорудить временные трибуны и брать за вход. Зрелище должно быть зрелищем. Мы скоро много чего увидим, так что лучше заранее позаботиться о зрителях.

Он прекрасно понимал, что парень, сидящий в автобусе, солгал не из-за присущей ему, по мнению миграционного управления, лживости. Он солгал во имя спасения жизни — своей и своей семьи. Что они там, с ума посходили? Что они думают? Что у него высокооплачиваемая служба и вилла в Тебризе? Что он все это оставил, чтобы с женой и мальчонкой пройти чуть не пешком по всей Сирии и добраться до Скандинавии? Или это действительно его вина: не сумел на безупречном шведском объяснить, почему не хочет и не может возвратиться в свою страну. Но извините — у нас нет места. Не хватает площадей. В Швеции, как известно, леса и степи перенаселены, а в деревнях столько народа, что не протолкнешься.[12]

Он зажмурился и увидел лес. Между деревьями поблескивает вода. Все зелено, зелено… и кто-то идет по тропе.

Этот кто-то — он сам. На руках у него ребенок.

Винтер открыл глаза. И на долю секунды мир показался ему черно-белым. Черный асфальт, белый, с садистской щедростью освещенный солнцем автобус. Там, внутри, наверняка не меньше пятидесяти градусов жары. Даже человеку, выросшему в одной из самых жарких стран мира, долго не выдержать. Надо с этим кончать.

К автобусу направлялась маленькая делегация переговорщиков. Толпа завороженно молчала. В небе завис вертолет. Где-то рядом бормотали в свои диктофоны теле- и радиорепортеры — описывали события, которые он видел и без них. Все это напоминало фильм. Он опять закрыл глаза. Знакомый приступ головокружения — как будто начал падать, но удержался. Или кто-то успел тебя подхватить.

Так не пойдет. Надо срочно поговорить с врачом. С Ангелой. Или с Лоттой.

Что-то сказал Рингмар — Винтер даже и не заметил, как тот оказался рядом.

— Что?

— Думаю, скоро закончится.

— Да…

— И думаю, найдем тех, кто стрелял на площади.

— Да… что-то слышал.

— От кого?

— От Бертельсена.

Рингмар сухо рассмеялся.

— Ну да… кому и знать, как не ему.

— Вообще-то это твоя… твоя епархия, Бертиль.

— Я его информировал.

— Что это было? Внутренняя разборка?

— Как посмотреть. В основе та же безысходность, что и тут. Тысячелетие кончается, и вместе с ним цивилизация… Во всяком случае, то, что мы привыкли ею считать. Цивилизацией то есть.

— Но мы все равно движемся в будущее.

— Еще как!

— Мы движемся в будущее, куда бы мы ни двигались…


Во внутреннем кармане ожил мобильный.

— Винтер.

— При-ивет, Эрик. Я думала…

— Здравствуй, мама.

— Что у вас там происходит? В газетах пишут что-то ужасное.

— Э-э-э…

— Сначала убийство. Потом кто-то стреляет… и еще этого ребенка похитили!

— Никто его не похищал.

— Как это — не похищал? Кто-то похитил ребенка и удержи…

— Это отец и сын.

— Отец и сын? Тогда я вообще ничего не понимаю.

— Э-э-э…

— Отец и сын! Еще того хуже!

Винтер не ответил — на столе зазвонил служебный телефон.

— Одну минутку, мама.

Он поднял трубку.

— Это Янне. Мы получили еще несколько откликов на нашу… афишу. Тебе прислать копии и распечатки прямо сейчас? Или зайдешь попозже?

Винтер посмотрел на свой стол. Надо хоть несколько минут побыть одному, чтобы вновь сосредоточиться на следствии по убийству. Пусть Меллерстрём аккуратно все рассортирует и…

— Перешли мне. — Он положил трубку и взял мобильный. — Да, мама. Могу говорить.

Мать звонила из их дома в Марбелле. Он не слышал голос отца, но догадывался, что тот где-то рядом, с бокалом в руке утомленно косится на пыльные пальмы за окном. Винтер не представлял себе их жилье — присланные фотографии мало что объясняли. Белый дом в ряду других таких же белых домов. Мать на террасе из белого камня. Вид у нее очень одинокий. Небо настолько синее, что кажется черным по контрасту с белыми домами. Наверное, снимал отец, иначе он и сам стоял бы на этой террасе. Мать смотрела прямо в камеру и улыбалась, но Винтер, во-первых, хорошо ее знал, а во-вторых, разглядывал снимок достаточно долго, чтобы понять — счастливой эту улыбку не назовешь. Так выглядит человек, достигший наконец своей цели и вдруг сообразивший: это совсем не то, что он искал.

По какой-то странной ассоциации Винтер вспомнил встретившегося недавно прохожего. На голове у него был великолепный, почти неотличимый от живых волос парик, а на физиономии горестная мина. Вот так. Мечта осуществилась, у него шикарная шевелюра, а он все равно несчастлив. Мать жила в раю, но это, очевидно, был какой-то другой рай. Не ее. Не тот, в который она стремилась.

— Лотта говорила, ты к ней заходил. Я очень рада. И она, кстати, тоже. Тебе полезно это узнать.

— Да.

— Это для нее очень важно. Она куда более одинока, чем тебе кажется.

«А почему бы вам тогда не вернуться?» — подумал Эрик.

— Они с девочками собираются нас навестить в октябре.

— Это хорошо…

— Ты не забыл, что в октябре у нее сорокалетие? Представь только — сорок лет!

— Серьезная дата.

— Твоя старшая сестра.

— Мама, я…

— Мне уже просто неудобно опять просить тебя приехать. Это нехорошо с твоей стороны, Эрик. Мы очень хотим тебя видеть. Особенно отец.

Он не ответил. В трубке послышался какой-то шум. Испанская птица. Или порыв испанского ветра.

— Не знаю, что я должна сделать, чтобы ты приехал.

— Тебе ничего не надо делать, мама.

— А я и не могу.

— Давай не будем про это говорить.

— А ты не мог бы позвонить в следующие выходные?

— Я постараюсь.

— Ты никогда не звонишь. Глупо даже просить. А как у тебя с Ангелой?

Вопрос застал его врасплох. И что на это ответить?

— Вы все еще встречаетесь?

— Да.

— Как бы хотелось на нее посмотреть…


Эстер Бергман стояла у дверей магазина и разглядывала большую доску объявлений. Молодцы. Раньше ее не было. Единственная на всю округу.

Сумка была тяжелой — она накупила еды на несколько дней. По нынешним временам стало куда трудней найти то, что хочешь. Все новые и новые товары… Кто их покупает? Наверное, приезжие из далеких стран. Странные какие-то овощи, консервы… Она ест не так уж много овощей, а эти-то… что это за овощ она видела? Ни переда, ни зада, даже как резать и то непонятно.

Она с трудом стала читать объявления. Община проводит спевку. Надо бы пойти. Владельцы недвижимости устраивают праздник для жителей, но, похоже, не для всех. А почему? Полиция прилепила объявление: кто-то исчез. Теперь вечно кто-то исчезает… Она вспомнила рыжую девочку и ее светловолосую мать. Тихие такие… и где они теперь? Эта рыженькая… она так забавно играла в песке. На нее было приятно смотреть, сидя у окна.

Интересно, куда они уехали? Жаль, она так и не поговорила с девочкой. Вот так… то того жаль, то этого. Много чего жаль, когда стареешь. Потому так и плохо быть старой. Настоящие старики и старухи жалеют, что сделали в жизни что-то ненужное. А у нее все наоборот. Жаль, что у нее нет детей. Может, это и не ее вина, может, у Эльмера чего-то там не хватало. Но он не хотел ходить по врачам, а она послушалась. Зря послушалась. Знать бы тогда, что состаришься и будешь сидеть да горевать… не о том, что сделала, а о том, чего не сделала. Тосковать о несовершенных грехах.

Она еще раз с трудом прочитала объявление. Почему бы им не напечатать буквы покрупнее? Хотите, чтобы читали, пишите нормальными буквами.

Она пошла домой. Опять вспомнила о рыженькой и удивилась — что это я все время о ней думаю?

На доме, где помещалась контора управления недвижимостью, тоже висело объявление. Здесь-то хоть буквы крупные. Жилищные вопросы. С понедельника по пятницу с восьми до девяти, а по вторникам еще и с шестнадцати до восемнадцати. Что это за «жилищные вопросы»? Она не знала. Но наверное, тому, кто решает «жилищные вопросы», известно и кто куда переезжает. Вот завтра она пойдет и спросит. А то так и будет ходить и думать — когда они переехали и куда? Рыженькая с матерью?

<p>26</p>

Ночью жара спала. Винтер проснулся и мгновенно почувствовал — воздух в квартире изменился. Пахло по-другому, было сумрачно и прохладно. Лето, дожив до глубокой старости, скончалось, и природа с облегчением справляет поминки.

Он спустил босые ноги на еловые доски пола. Пол был тоже прохладным. Зевнул — вчера засиделся допоздна за компьютером. Ноутбук так и стоял открытым на столе в гостиной. Вся обстановка выглядела сегодня совершенно по-иному. За четыре месяца он привык к яркому, беспощадному свету, от которого некуда скрыться. Сейчас квартира казалась пасмурной и таинственной, словно он во сне переехал в другую. Куда-то подевались резкие тени на стенах и полу, освещение стало мягким и рассеянным.

Он вышел в кухню и поднял жалюзи. Небо затянуто жемчужно-серой пеленой. Маркизы в кафе на другой стороне парка блестят под невидимым дождем. Прошел трамвай, рассекая лужи, словно катер, и даже с похожим звуком. На противоположной стороне улицы мальчик гуляет с собакой. А может, и не мальчик, а девочка. Одним словом, ребенок. Ярко-желтый дождевик и такая же зюйдвестка. Ярко-желтый ребенок неизвестного пола. Собака покаталась по траве, отряхнулась, окатив прохожих тучей брызг, неуклюже прыгнула на хозяина и лизнула в нос.

Он надел халат, прошел в гостиную и открыл окно. Шипение плещущей из-под колес воды создавало ощущение, что он вышел из каюты на палубу. В комнате было тепло, но термометр за окном показывал меньше двадцати.

Он глубоко вдохнул и понял, что чувствует себя превосходно. Сонливость как рукой сняло. Тяжкая, давящая жара последних недель вогнала его чуть ли не в депрессию.

И не только его. Люди в такой зной теряют рассудок. Эта идиотская перестрелка, отец с сыном в автобусе…

Драма с малолетним заложником закончилась вполне мирно. Парень оставил оружие в салоне и вышел с понурой головой. Мальчик выглядел веселым и бодрым, держал отца за руку и махал матери, которая тоже умоляла мужа сдаться.

Им пока разрешили остаться. Адвокат написал обжалование в миграционное управление, но вряд ли им дадут вид на жительство. Правительство придерживается твердой линии. Отчаяние воспринимается властями как попытка шантажа.

Винтер посмотрел на запад — все то же. Ни единого просвета. А когда повернул голову, мальчика с собакой уже не было. Суббота, девять утра. Накануне он решил побыть дома. Вечером у него опять кружилась голова — недолго, две-три секунды. Переутомление. Лучше дать себе передышку и хоть денек посидеть в тени.

А сегодня все по-другому — ни солнца, ни тени. Не было и чувства, будто земля уходит из-под ног. И никаких головокружений. «Я, оказывается, куда больше северянин, чем предполагал, — решил Винтер. — Мне нужна прохлада, а порой и холод. Тогда я могу работать по-настоящему. Но искупаться в море тоже неплохо… иногда».

Он пошел умыться. Даже здесь, в ванной, несмотря на полное отсутствие окон, освещение казалось другим. Как это возможно? Наверное, дело в глазах. Он посмотрел в зеркало — глаза ясные, никаких красных прожилок, то и дело появлявшихся в последнее время.

Вернулся в гостиную и долго глядел на экран компьютера, не прикасаясь к клавиатуре. Ночью он попытался рассортировать и проверить материалы, и главные, и неглавные, словно железнодорожный смотритель на станции, методично проверяющий все ветки — основные, запасные, тупиковые. Что могло быть упущено? Каждый след где-то кончался. Он уже несколько раз побывал на месте обнаружения трупа — вдруг они чего-то не заметили. В канаве. В траве.

Много времени ушло на проверку так называемых сигналов от общественности. Тридцатилетние светловолосые женщины… Кто-то видел их при «загадочных» обстоятельствах, кому-то они казались не в себе, внушили подозрения… Их было довольно много, но ни один след не привел к… Хелене.

Винтер послал запрос в Интерпол. Раньше он туда не обращался, и, наверное, правильно делал — никаких результатов. Вряд ли она прибыла из какой-то другой страны. Все пломбы в зубах сделаны в Швеции, в том числе и поставленные в детстве. Конечно, она могла какое-то время жить и за рубежом, но это совсем другое.

Он обзвонил полицейские управления по всей стране. У него появилась пара сотен новых корреспондентов в «Group wise».[13] Электронная почта, разумеется, большое благо, но и источник стресса. Никогда в жизни ему не приходилось получать и писать столько писем.

Они несколько раз говорили с мальчиками насчет лодки. Те, очевидно, ничего не утаивали, но их лодкой кто-то воспользовался. Скорее всего именно эту лодку Андреа Мальтцер видела в ту ночь на озере. Если видела… Он несколько раз мысленно возвращался к их разговору. Что-то… он точно не знал, что именно — что-то не стыковалось в ее рассказе. С чего она пошла пешком? Могла же вызвать такси прямо на парковку… Может, она все же хотела потом вернуться и воспользоваться машиной фон Холтена?

А может, она была там не одна?

Именно эту последнюю фразу он написал ночью, когда еще не спала жара: «А может, она была не одна?» Она, эта фраза, и красовалась сейчас перед ним на экране — крупным шрифтом, посреди протокола допроса Андреа Мальтцер.

Двое полицейских день и ночь работали с компьютерной базой данных — искали таинственный «форд-эскорт» в определенном им, Винтером, регионе. Начали с регистрационных номеров, начинающихся на «Н». И здесь стопроцентной уверенности не было, но с чего-то же надо начинать. Или это просто… самоуспокоение? Безымянная Хелена… Никуда они не сдвинутся, пока не станет известно, кто она. Он это знал точно. Знали и другие.

Он вышел в кухню и поставил воду.

Насыпал заварки в чайник и сунул в тостер два ломтя черствого хлеба — он и купил его черствым накануне вечером. Надо бы надеть штаны и сходить в пекарню на той стороне парка. «И почему бы мне так и не поступить? Сегодня — не вчера, сегодня я в форме…»

Сказано — сделано: натянул шорты, рубаху, бросил халат на постель и вышел на улицу.

Свежий хлеб с маком и бриош. Он шагал по мокрому газону парка, в сандалиях на босу ногу, наслаждаясь приятной влажной прохладой. Дождь даже не шел — медленно, сплошной пеленой, опускался на землю. Винтер наслаждался неизвестно откуда взявшимися, почти забытыми запахами мокрой травы и невидимых цветов. Промытая дождем площадь выглядела совершенно иначе: она уже не была огненно-белой, как вчера, а заиграла мягкими, размытыми красками. Не узнать.

Не чай, а кофе с молоком. Выжал три апельсина. Сварил вкрутую яйцо, очистил, разрезал пополам и посыпал черным перцем. Теплый хлеб с маслом и черешневым вареньем… вторая чашка кофе, и вот он уже готов к новым подвигам.


Эстер Бергман осторожно высунула руку из окна. Дождь приятно щекотал ладонь. Ей показалось, что на улице темно. Солнца нет — и сразу темно.

Она не выходила из квартиры уже несколько дней. Пришла тогда из магазина и почувствовала слабость — ноги сделались словно ватные. Легла и уснула, а когда проснулась, было уже темно. С трудом заставила себя встать и раздеться. Наутро собиралась пойти в эту жилищную контору, или как ее там называют, но так и не собралась — не было сил, хотя девочка по-прежнему не выходила из головы. Днем пришли из социальной службы — эта новенькая, она даже имени ее не знала, рыскала по дому, делая вид, будто убирается. Убралась, называется, — как все было до нее, так и осталось. Посуду, правда, помыла — кружку и две тарелки. А иногда моет уже перемытую — думает, я не вижу. Хочет показать, что я уже ни на что не гожусь. Слава Богу, жизнь прожила и себя содержала в порядке, да и Эльмера в придачу.

— Шо делашь? — спросила она, притворяясь совсем старой и бессильной.

— Прибираю немного у нашей Эстер, — ответила та.

За дурочку, что ли, она меня считает. Что ж… как есть, так есть. Стариков никто не слушает.

— Скоро мы покушаем, — сказала новенькая.

Что за слово дурацкое — «покушаем»… и почему «мы»? Она же не собирается со мной есть?

— Поди-ка, деушка, поблизее. — Эстер нарочито по-старушечьи помахала ей рукой. Она как-то навещала подругу, та-то уже вообще ничего не помнила и вот так махала рукой, сама не зная, кому и зачем. Новенькая нависла над ее постелью. Она, может, и добрая девушка, а все же не семья. Об этом и думать не надо… Оттого, что она думает, семья не появится. Сколько ни думай. Подруга у нее есть. Подруга — тоже неплохо. Хотя… когда Эстер была у нее последний раз, та ее не вспомнила. «Знала я когда-то одну Эстер… А ты ее помнишь?» И глаза были такие… Не важно. У нее есть подруга, а у той есть она, Эстер. И все. Не важно, что у нее творится в голове. Подруга есть подруга.

— Иде ты таперь, деушка?

— Я тут, Эстер… Что это с тобой нынче? Где ты витаешь?

— Дак спроси у кого… была гдей-то здеся, в постели…

— Жар у тебя, что ли… — Девушка положила ей ладонь на лоб.

— Наложение рук… полезно и приятно… — пробормотала Эстер.

— Чашку чаю?

— Спроси у кого… кто ее знает, старую клячу… чаю ей или чего…

— У Эстер нынче веселое настроение.

— Кофий она хочет, Эстер-то, не чай, а кофий… — Эстер надоело имитировать деревенский диалект, подслушанный в фильме по повести Астрид Линдгрен, и она перешла на обычный тон: — Знаешь, лежу я и все время думаю об одной вещи.

— Какой вещи?

— Ты обращаешь внимание, кто живет здесь у нас во дворе?

— В каком смысле?

— В каком смысле… в таком и смысле. Вы же все работаете со стариками… ходите по домам.

— Эстер хочет спросить, помним ли мы наших клиен… ну, тех, кого мы навещаем? Ясное дело. Конечно, помним.

— Нет-нет… я не про то. Других… ну, тех, кто здесь живет.

— Другие?

— Ну да… дети. Дети с мамами.

— Вот Эстер про кого… Не знаю… даже не знаю, что сказать… Нет, не думаю…

— Что ж… на нет и суда нет.

— А Эстер имеет в виду кого-то…

— Да ладно… проехали.

Что она все время повторяет — Эстер да Эстер… У нее даже голова заболела слушать свое имя.

— В общем… тут была маленькая девчушка. Рыженькая такая. Она все сидела вон там, — показала она за окно. — И мать… Куда-то они пропали.

— Эстер их уже не видит?

— Эстер их уже давно не видит.

— Рыжая девочка? А сколько лет?

— Маленькая… лет пять. Может, шесть. Нет, наверное, пять.

Девушка задумалась. Или сделала вид, будто задумалась. От нее пахло табаком. Наверное, соображает, под каким предлогом выйти покурить.

— И мама ее тоже курила…

— Что сказала Эстер?

— Я сказала, мать этой рыженькой тоже курила… Если это, конечно, ее мать.

— А как она выглядела? Мать?

— Светловолосая… а как выглядела… Как все молодые выглядят нынче.

— А она молодая?

— Для меня теперь все молодые.

Девушка улыбнулась и снова задумалась. Или притворилась.

— Нет… — сказала она после паузы. — Не помню… Я их как бы не вижу перед собой. Но я же и во дворе-то не бываю. Приду, сделаю, что надо, — и по другому адресу… Нет. Не помню.

— А теперь Эстер хочет кофе, — сказала Эстер Бергман. Она уже втянулась в эту игру — называть себя в третьем лице.

Та опять положила руку ей на лоб.

— Пусть Эстер лежит и никуда не выходит, — сказала она. — Сейчас принесу кофе.

— Куда мне идти?..


А теперь она сидела у окна, подставив руку дождю. Хорошо, что дождь. Старики тяжело переносят жару. Она слышала, что даже и в других странах старики в жару стараются никуда не выходить.

Она убрала руку, но окно не закрыла. Мокрый сад пах, как в детстве.

И вдруг ее словно ударило — ей показалось, что там, за окном, мелькнула рыжая головка. Она наклонилась и открыла окно настежь, чтобы лучше видеть. Нет… показалось. Несколько детей играли под навесом, но рыжих среди них не было. Вот так, подумала она. Уже и привидения мерещатся.


Анету Джанали выписали из больницы. В квартире воздух застоялся. Она открыла окно. Ветра почти не было, но на подоконнике взвилось маленькое облачко пыли. Первое, что она сделала, — включила стереосистему. И это был не джаз.

Время еще не позднее, середина дня, но ей казалось, что наступил вечер. Яркое августовское солнце уже не просвечивало насквозь всю квартиру. Это хорошо — и для души, и для головы, решила она и налила себе немного виски из почти полной бутылки, так и стоявшей на столе в кухне. Последний раз она пила виски как раз в тот вечер, когда ей сломали челюсть. Странное чувство… они сидели здесь с Лиз, выпили по глоточку виски и пошли пройтись. А теперь она вернулась и тоже налила себе глоток, словно все это время каким-то образом взяли в скобки. Лучше бы это произошло на службе… Она отхлебнула чуть-чуть и сморщилась, насколько позволяла еще не зажившая челюсть. Алкоголь тут же маленьким костерком побежал по нервам и сосудам. Куда лучше болеутоляющего. Она сделала еще один крошечный глоток. Ник Кейв пел, как он стоит в углу медленно темнеющей комнаты… people they ain’t no good… Но она не вслушивалась в текст, положила ноги на стол и вдыхала запахи своей квартиры. «Я и в самом деле неплохо себя чувствую, — подумала Анета. — Даже хорошо».

<p>27</p>

Эстер Бергман пила кофе, а размышляла совсем о другом. Молодой человек по радио сказал, что уже восемь часов. Она давно встала и оделась. Из социальной службы сегодня не придут, и слава Богу.

Нынче, как и вчера, шел дождь, и это тоже слава Богу. Дышать легче. У нее, правда, с этим делом нет таких бед, как у других стариков. Дышала она хорошо. Да и дождь не то чтобы сильный, а так, приятный дождичек, ей даже казалось, будто она в такую погоду лучше видит. Все чистое, промытое, как в новых очках, если их протереть кусочком замши.

Перед конторой она задержалась и прочитала вывеску. Так, на всякий случай. И почему-то занервничала. Ну не глупость ли — идти и расспрашивать чужих людей про эту рыженькую… и ее маму. А ей-то какое дело… Не повернуть ли назад?

— Госпоже Бергман не следовало бы стоять здесь на дожде. — Из конторы вышла девушка. — Могу я вам чем-нибудь помочь? Может, вам надо что-то купить?

— Нет… нет, спасибо. — Она узнала эту девушку. Та всегда ей улыбалась и здоровалась. — А вы даже и имя мое помните…

— Госпожа Бергман так долго здесь живет… Мы с вами разговаривали пару раз. Меня зовут Карин Сольберг.

— Долго живу? Как построили дом, так и живу…

Они действительно переехали сюда в 1958 году, когда все было новеньким и светлым. Эльмер не рассказывал, откуда взялись деньги, а она и не спрашивала. Она никогда и ни о чем не спрашивала. Глупо. Надо было интересоваться.

— Госпожа Бергман промокла…

— Вот я и говорю — войти-то можно? Хочу спросить кое о чем…

— Конечно! Давайте руку. Я вам помогу подняться по лестнице.

В кабинете горела настольная лампа. На столе — ворох бумаг. Зазвонил телефон, но девушка была занята — помогала Эстер устроиться на стуле поудобнее. Она могла бы и сама, но… почему бы нет?

Телефон звонил долго, потом замолк, и только тогда девушка сняла трубку.

— Кто-то уже повесил трубку, — удивилась Карин Сольберг и внимательно посмотрела на Эстер.

Чему это она удивляется? Звонков пятнадцать было, не меньше.

— Погода-то как переменилась, — неожиданно сказала Карин.

Эстер Бергман не ответила. Она обдумывала вопрос, и ей было не до погоды.

— Приятно, правда? После такой жары…

— Я хочу спросить, — решилась наконец Эстер. — Там, у нас во дворе… жили девочка с мамой… в квартире с торца. Может, вы знаете, куда они делись?

Девушка смотрела непонимающе. Ей, похоже, хотелось продолжить разговор о погоде. Смотри-ка, раньше только старики говорили о погоде, а теперь, видно, и молодые тоже…

— Маленькая такая девочка… рыженькая.

— Что имеет в виду госпожа Бергман?

— Да вот как раз и имею в виду — давно я ее что-то не видела. Рыженькую. И маму не видела. Потому и спрашиваю.

— А они… знакомые госпожи Бергман?

— Нет… какие знакомые… А что, незнакомых нельзя искать?

— Ну почему… Но вы хотите что-то про них узнать?

— Я же говорю — давно не видела… А вы?

Карин Сольберг встала, подошла к шкафу, достала небольшую папку и положила перед Эстер.

— Здесь список квартир в вашем доме. С триста двадцать шестой по четыреста восемьдесят шестую.

— Да… и…

— Госпожа Бергман говорит о маленькой девочке с рыжими волосами… А ее мать? Как выглядела мать?

— Откуда мне знать, мать или не мать? Вроде мать… Волосы светлые… а больше-то и не скажу. Я с ней и не общалась ни разу.

— Мне кажется, я их помню, — сказала Карин. — Не так много рыжих.

— У нас-то во дворе? Совсем нет. Она одна и была.

— Мать-одиночка с ребенком… — ни к кому не обращаясь, произнесла Карин Сольберг, роясь в бумагах.

— Я видела объявление, — вдруг сообразила Эстер. — Полиция повесила.

Девушка оторвалась от чтения.

— Что вы сказали?

— Объявление висит на магазине. Кого-то разыскивают. — Почему-то раньше Эстер об этом не подумала. — Молодую женщину со светлыми волосами.

— Вот как?

— А они вам не дали такое объявление? Полицейские? Должны были дать.

— Я была в отпуске. И у нас тут был ремонт… Чувствуете, госпожа Бергман? До сих пор краской пахнет.

— Нет… я не чувствую.

Карин Сольберг опять углубилась в бумаги.

— У нас несколько одиноких матерей с детьми… У той был только один ребенок? Эта рыжая девочка?

— Ну да… У мамы волосы светлые, а девочка рыженькая.

— Я имею в виду не это… У нее был только один ребенок? Мужа вы не видели?

— Нет… мужа не видела. И других детей не видела. Только эту, рыженькую.

— И вы не знаете точно, в каком подъезде они жили?

— Нет… от меня не видно. Где-то с торца.

Девушка еще раз перелистала бумаги и вытащила один лист.

— Скорее всего квартира номер… Может быть… — Она подняла глаза на Эстер. — Ищу возможные квартиры и персональные номера…

С подобными вопросами к ней обращались не в первый раз. Весной один жилец обратил внимание, что давно не видел соседа, хотя свет в квартире горит. Через неделю он позвонил в контору. Карин Сольберг пошла по адресу. На звонок никто не ответил. Она приоткрыла почтовый люк на двери — на полу в прихожей валялся целый сугроб газет, реклам и писем. Родственников не нашлось. Она обратилась в полицию. Старика обнаружили мертвым — он так и сидел в кресле. Только потом она вспомнила и удивилась, что никакого запаха не почувствовала.

Она продолжала водить ручкой по колонкам таблицы.

— Есть что-нибудь?

— Это может быть Хелена Андерсен… Наверное, госпожа Бергман спрашивает насчет Хелены Андерсен, — сказала Карин и пробормотала номер квартиры, который Эстер не расслышала. — Через два подъезда от вас.

— А у нее рыжая девочка?

— Здесь таких данных нет, — улыбнулась Карин Сольберг. — Но… подождите-ка… здесь написано, что у нее маленькая дочь по имени Йенни.

— Йенни?

— Да… может, это их вы и ищете. Но я не скажу, как они выглядят, пока не увижу.

— Как же вы увидите, когда их нет? Они уехали…

— А когда вы видели Хелену Андерсен в последний раз? Или дочку?

— Как теперь вспомнишь… С месяц, наверное. Когда жара стояла. И потом еще долго было жарко. А теперь погода испортилась, хотя мне-то даже и лучше…

— Они могли отправиться в отпуск. Или к знакомым. К родственникам.

— Уж больно долго…

Карин Сольберг сделала жест, из которого Эстер поняла, что девушка вполне допускает такую возможность — ну что ж, некоторые уезжают и надолго.

— Я думала, они переехали…

— Нет. Они не переезжали.

— Не переезжали… но их нет. Долго уже… с месяц или больше.

— Давайте сделаем так: сходим туда и позвоним в дверь.

— И что тогда? Если они откроют… что мы скажем?

— Придумаю что-нибудь, — улыбнулась девушка.


Эстер Бергман не решилась идти с Карин и пошла домой. Карин позвонила в квартиру. Никто не открыл. Позвонила еще раз и приложила ухо к двери — звонок работает. Приподняла почтовый люк — рекламы, какие-то письма… не так много.

Она спустилась по лестнице и пересекла двор.

Эстер Бергман открыла сразу, как будто стояла за дверью и дожидалась, пока девушка вернется.

— Там никого нет.

— А я что говорю? Я все время твержу: там никого нет.

— Какая-то почта лежит в прихожей, но этому много объяснений.

— Я бы хотела услышать одно…

— Я могу сделать для госпожи Бергман вот что… — «И для себя тоже, — подумала она. — Мне бы тоже хотелось понять, в чем дело». — Я могу пойти в фирму, которой принадлежит дом, и узнать, заплачено ли за квартиру.

— А им это известно?

— Уже середина сентября… Узнаем заодно, если не заплачено, посылали ли Хелене Андерсен напоминания.

— Я-то все думаю о рыженькой…

— Госпожа Бергман… вы понимаете, о чем я говорю?

— Не глухая… и из ума если и выжила, то не совсем… Идите в вашу фирму. Это правильно.


Плата за квартиру поступила в конце августа. С опозданием на день, но перед этим как раз были выходные. Как бы то ни было — почтовый перевод пришел меньше двух недель назад. Хелена Андерсен, очевидно, получая счет за квартиру, сразу шла на почту и платила. Здесь многие так делают — идут в почтовую контору на Ленсмансторгет и платят.

Эстер Бергман сказала, что мамы с дочкой давно не видно. Все, конечно, относительно… Старики говорят одно, а думают другое. «Как и все прочие», — мысленно улыбнулась Карин Сольберг… Но старикам неделя может показаться месяцем… или наоборот. У стариков время тянется медленно, а им часто кажется, что быстро. Карин иногда думала о стариках — как они сидят в одиночестве со своими мыслями. Им, наверное, так много всего хочется рассказать… И может, еще больше они хотят утаить.

Она подошла к своей конторе. Прием окончился. Она представила себе дверь Хелены Андерсен и попыталась вспомнить лицо. Ничего не вышло. Рыжая девочка… Может, она и видела ее когда-то, но не запомнила. Слишком много лиц приходится наблюдать, а сейчас она вернулась из отпуска, масса новых знакомств… ну и все такое прочее.

Эстер Бергман не в маразме. Здоровье у нее, конечно, так себе, но она умна и мыслит вполне логично. Наверное, ей было нелегко собраться и прийти к ним в контору. И если она говорит, что не видела маму с дочкой уже давно, скорее всего так оно и есть. Только что это значит? За квартиру заплачено. Они же не должны круглосуточно сидеть дома.

Могла встретить мужчину, подумала Карин Сольберг. Встретила мужчину и переехала к нему, но свою квартиру пока оставить не решается. Мало ли что. Скажем, эта Хелена Андерсен не особенно доверяет мужчинам, поскольку с ней уже такое бывало. Очень может быть. Весьма вероятно. Такое случается сплошь и рядом. Карин посмотрела на безымянный палец. Полоска от обручального кольца все еще заметна.

Она взглянула на памятки на стене, вспомнила слова Эстер и пошла в магазин. На доске объявлений действительно висел плакатик. Ламинированный — полиции, очевидно, было важно, чтобы текст не смыло первым же дождем. Среди других пожелтевших и полусмытых объявлений полицейская афишка блестела и отсвечивала как новенькая. Как же я ее раньше не замечала? Наверное, солнце было слишком ярким…

Сначала она в отличие от Эстер не поняла, какое отношение все это имеет к ним. И вполне может быть… Да нет, не может. Не может быть. Она же заплатила за квартиру.

Карин вернулась в свой кабинетик и села. Нет… сейчас кто-нибудь явится, и тогда у нее ни на что не будет времени.

Она заперла кабинет, вернулась в жилой комплекс и опять позвонила в дверь Хелены Андерсен. Никто не открыл. Она вновь заглянула в почтовый люк и попыталась разглядеть лежащую на полу почту. Реклама. Несколько бело-коричневых конвертов. Похоже, счета. А может, и не счета, но почту точно давно не открывали.

Газет нет. Тоже ничего не значит — многие теперь не выписывают газеты. У кого нет денег, другие пользуются Интернетом. Вдруг ей стало не по себе — шаги… или показалось? Она вжала голову в плечи и на цыпочках быстро спустилась вниз.

Во дворе никого не было. Она вычислила, куда выходит кухонное окно. Жалюзи опущены. Единственное окно с опущенными жалюзи — кухонные окна у других открыты. И ниже, и рядом, и выше. Жара кончилась, с опущенными жалюзи в квартире в такую погоду темно и неуютно.

Она вышла на улицу и отыскала окна Хелены Андерсен с наружной стороны дома. Это было нетрудно — и здесь жалюзи закрыты. В принципе это нормально — если человек уезжает, то опускает жалюзи. Через минуту… Что это? По коже побежали мурашки… Нет, наверное, опять показалось. Тень какая-то за окном… или движение… А я-то что уставилась? Она быстро опустила голову, чтобы не видеть этой тени… Ее вдруг охватил ужас, будто с нее сняли кожу… но через секунду она пришла в себя.


Карин, чувствуя себя полной дурой, позвонила в квартиру Атанассиу, как раз под Хеленой Андерсен. Мужчина, открывший дверь, был ей знаком, поэтому она без долгих разговоров спросила, что ему известно про соседей сверху. Он покачал головой — давно их не видел. Как давно? Кто знает… Трудно сказать. Нет, ничего не слышал. У них всегда очень тихо. Ясное дело, ребенок бегает иногда, но звукоизоляция хорошая, пусть бегает, их это не беспокоит. «Мой потолок — их пол», — ткнул он пальцем вверх с таким умным видом, что Карин Сольберг сразу вспомнила: философия родилась не где-нибудь, а именно в Греции.

Она решила еще раз посмотреть полицейскую листовку у магазина. Что-то ее туда тянуло. Проходя мимо квартиры Эстер Бергман, она заметила, что та торопится открыть окно и что-то спросить, но не стала ждать. Почему-то Карин решила не говорить старушке, что квартплата недавно внесена. Может, ей хотелось сохранить для Эстер загадочность происходящего. Все-таки развлечение. Что-то там происходит, и надо разгадать, что именно. И меня она тоже заинтриговала…

Она подошла к доске объявлений и записала номер телефона следственного отдела окружного полицейского управления.

Госпожа Бергман сказала, что собирается написать в полицию письмо. Может ли Карин Сольберг ей помочь?

— Если госпожа Бергман хочет что-то сообщить полиции, не проще ли туда позвонить? Я могу вам…

— Не люблю телефон. Что по нему скажешь?

<p>28</p>

Они сидели в кухне — Карин Сольберг и Эстер Бергман. Дождь тихонько барабанил по жестяному откосу окна. Это окно и есть весь ее мир, подумала Карин. А может, и не только… но она частенько сидит у окна и смотрит во двор. Иначе старушка ничего бы и не заметила. Какие-то привычные лица перестали появляться. Лица и голоса — знакомые лица и знакомые голоса незнакомых людей.

Она сидит и слушает крики детей за окном, но это крики издалека. Из другого мира, мира за этим стеклом, запотевшим внизу и исчерченном струйками дождя. Они еле слышны, эти крики, да и дети почти не видны — яркие цветные пятна. Особенно яркие, когда идет дождь. Карин с трудом оторвала взгляд от окна и повернулась к Эстер.

— Что госпожа Бергман хочет, чтобы я написала?

— Напишите, что мы волнуемся, куда делись мама с дочкой.

— Надо, наверное, упомянуть про полицейское объявление… ну, насчет этой убитой женщины.

— Да-да… напишите, что мы видели их плакат. И что у матери светлые волосы.

— Хорошо.

— И не забудьте уточнить, в каком именно дворе они жили…

— Нет, конечно. Не забуду.

— И не надо писать, сколько мне лет.

Карин Сольберг улыбнулась и посмотрела на старушку. Вспомнила, как обстоятельно та доставала бумагу из красивого старинного секретера в гостиной.

— Разумеется… ни слова о возрасте.

— О моем возрасте ни слова… а про их возраст обязательно. А то они подумают, это кто-то другой.

— Пишу.

— Не забудьте отметить, что их уже давно не видно. Задолго до дождей.

— Но мы же не знаем точ…

— Не понимаю, что вы хотите сказать. Я-то знаю.

— Хорошо…

Карин Сольберг задумалась. Какое вообще право они имеют вмешиваться в личную жизнь Хелены Андерсен? Может, она как раз и хотела исчезнуть. Хотела, чтобы ее оставили в покое. Это нормально. И девочка еще маленькая, ей не надо торопиться к началу занятий.

Вдруг ей пришло в голову, что можно было бы справиться в детском саду поблизости. Но в круг ее обязанностей это не входило. Так… простое любопытство.

— И подпишитесь своим именем, — неожиданно заявила Эстер.

— Почему, госпожа Бергман?

— Вам будет проще объясняться с полицией, когда они приедут на этих своих машинах.

— Но ведь это госпожа Бергман так уверена, что…

— Я же говорю, вам проще с ними… Не люблю, когда много народу… на этих своих машинах, да еще собаки… или лошади, упаси Бог.

— Не думаю, что приедет столько народу… в лучшем случае один или двое. Зададут несколько вопросов, и все. И когда они еще приедут… и приедут ли вообще.

— Не приедут? Как это — не приедут?

Карин Сольберг не знала, что возразить. Она посмотрела в окно — а вдруг появятся мама с дочкой? «Идут себе, держась за руки, и посмеиваются над нашими глупостями…»

— Может, и не писать это письмо, — неожиданно засомневалась Эстер Бергман.

— Мы же его уже написали.

— Тогда не посылать?

— Вы не хотите его посылать?

— Ну…

— Тогда не пошлем.

— Но говорить с полицией будете вы.

Карин с трудом следила за ходом мысли старушки.

— Давайте так, — сказала она. — Говорить будем вместе. Я буду сидеть рядом.

— Это другое дело.

— Запечатываю и бросаю в ящик?

— Сначала прочитайте еще раз.

Она прочитала письмо и подумала, что лучше бы его и в самом деле не посылать. В полицию, наверное, приходят сотни, если не тысячи таких писем. И как там решают, что принимать всерьез, а что нет? Нельзя же проверить все подобные сигналы…


Винтер вытащил из растущей с каждым днем кипы материалов следствия очередной рапорт. Надел пиджак и открыл окно. Ночью дождь перестал, воздух был свежим и прохладным.

В Гетеборге, Кунгельве, Кунгсбаке и Херрюде нашлось сто двадцать четыре белых трехдверных хэтчбека «Форд-эскорт GLX 1,8» выпуска девяносто первого — девяносто четвертого годов с первой буквой регистрационного номера «Н». Странно, но ни одной машины с сочетанием «НЕ» не обнаружилось.

Он в сотый раз просмотрел видеозапись и в сотый раз убедился, что на сто… или почти на сто процентов можно быть уверенным только в первой букве.

Какая-то из машин в списке попала на видеозапись. Что она там делала?

Сто двадцать четыре штуки… Цифра почти неподъемная. Надо поговорить с каждым… и сколько это займет времени?

Две машины в момент убийства числились в угоне. Это, с одной стороны, могло затруднить дело, а с другой — помочь. Они с них и начали. Один «форд» нашелся сразу — стоял чуть ли не поперек разметки на парковке перед зданием «Swedish Match».[14] С пустым бензобаком. Другая так и не нашлась. Это осложняло дело, но могло что-то и дать. Метод исключения… хороший метод. Но сто двадцать четыре исключения? Выяснить у каждого, где он был и чем занимался в определенный день и час? Всех выслушать, сделать выводы, понять, кто врет и почему…

Вот это и правда серьезная проблема — вруны. Люди врут, не только совершив что-то противозаконное. Они врут, потому что повели себя в какой-то ситуации аморально или неэтично по отношению к своим близким или работодателю… Это, конечно, нехорошо с их стороны, но законом не преследуется. И они приложат все усилия, чтобы скрыть правду — и даже если мы поймаем их на слове, это им ничем не грозит. И добровольно они не откроются — пусть убийца или насильник гуляет на свободе, им наплевать. Мало кто играет с открытыми картами. Но и в этом случае обнаружить крапленые карты ничуть не легче.

Скоро начнут поступать протоколы допросов водителей «фордов». Чтобы не пугать людей, эти допросы назывались беседами.

Он не находил себе места. В переносном «Панасонике» в который раз крутился диск Колтрейна, но и Колтрейн не приносил душевного равновесия. Он отбивал ритм указательным пальцем по столу. Соло на контрабасе Эрла Мея… студия Хакенсек, Нью-Джерси, 1957 год. Винтер никогда там не был. Надо же сохранить что-то и на потом.

Янне Меллерстрём появился, когда началось изысканное фортепианное соло Рея Гарланда.

— Уютно у тебя, — сказал он.

— Входит в условия работы.

— Разве что у шефов…

— Конечно. Только у шефов.

— И что это? — Меллерстрём кивнул в сторону «Панасоника».

— «Клэш».

— Что?

— «Клэш». Английский рок…

— Никакой это, к черту, не «Клэш». У меня есть их диск.

— Ладно, я пошутил. А ты что, не узнаешь?

— Кто-то здорово чешет на фоно. А теперь… труба. Должно быть, Герб Алперт.

Винтер засмеялся.

— Тихуана Брасс… Отец тоже его любил.

— Вот как?

— Да ладно… Я тоже пошутил. Не только же шефам шутить… Думаю, если слушатель — Винтер, то музыкант скорее всего Колтрейн.

— Конечно… но ты же не за тем явился, чтобы послушать Колтрейна.

— Пришло одно письмецо… хочу, чтобы ты на него взглянул.

Он передал Винтеру копию.

Винтер прочитал письмо и поднял глаза на Янне — бодр, как всегда. Его регистратор тщательно отбирает почту, причем Винтер прекрасно знал — у Янне какое-то особое чутье, которое часто, даже очень часто, оправдывалось.

— И почему ты думаешь, что здесь что-то есть?

— Не знаю… — пожал плечами Меллерстрём. — Может, потому, что писали двое… эта пожилая дама и девушка…

— И написано-то с каким-то сомнением…

— Вот именно! Пишут не для того, чтобы покрасоваться, а действительно обеспокоены…

— Ты имеешь в виду — не психи?

— Ну да.

— И эта… как ее… Карин Сольберг добавляет, что, если мы сочтем все это заслуживающим внимания, можем позвонить… Так и пишет: «заслуживающим внимания».

— Я заметил.

— А что ты скажешь?

— Насчет чего?

— Заслуживает внимания или нет?

— Я затем к тебе и пришел.

— Хорошо… — Винтер потянулся к телефону. За последнюю неделю это было не в первый раз. Они неоднократно беседовали с родственниками по поводу так называемых исчезновений, и всегда этим исчезновениям находилось объяснение. Скорее всего и тут… В худшем случае попала в больницу и не успела сообщить соседям.

— Они даже имя не указывают. «Молодая женщина с ребенком». — Он набрал обозначенный в письме номер.

— Не указывают…

— Как я и думал… Халло! Комиссар окружной полиции Эрик Винтер. Следственный отдел. — Он жестом попросил Меллерстрёма убавить звук. — Да, мы получили ваше письмо. Поэтому я и звоню… Нет-нет, это всегда хорошо — быть начеку. Как я понял, беспокоится главным образом… Эстер? Это как раз то, чего нам не хватает в обществе — чтобы люди о ком-то беспокоились, кроме самих себя.

Он вновь с досадой махнул рукой — да выключи ты, к черту!

— Не только Эстер… Хелену Андерсен действительно давно никто не видел, — сказала Карин Сольберг по телефону из Хисингена.

Винтер не поверил своим ушам. Может, он услышал собственные мысли? Опять возникли видения, как тогда, в жару, когда ему все время представлялось лицо его Хелены в безжалостном освещении морга?

— Простите… — сказал он. — Повторите, пожалуйста, как ее зовут.

— Хелена. Хелена Андерсен. Я не хотела писать имя, потому что…

— Значит, женщину, которую вы долго не встречали, зовут Хелена? — недоверчиво переспросил Винтер. Ему было трудно говорить, голос сел. Меллерстрём непонимающе уставился на него.

— Что-то не так? — встревожилась Карин Сольберг. — Мы что-то сделали не так?

— Нет-нет, что вы… вы все сделали замечательно. Обязательно приедем и поговорим. Можем мы встретиться… — он посмотрел на часы, — через полчаса? У этого двора в жилом комплексе, о котором вы пишете?

— Не знаю, успею ли…

— Это может оказаться очень важным.

— А вы всегда так делаете?

— Простите?

— Проверяете все сигналы вот так… сразу?

— Мы должны увидеться и поговорить.

— Тогда встретимся в моей конторе, — предложила она. — Это совсем рядом с парковкой, вы сразу увидите. — Она продиктовала ему адрес. — А госпожу Эстер Бергман тоже попросить прийти?

— Пока не надо. Мы поговорим немного и зайдем к ней сами. Можете ей передать?

— Она как раз этого и боится… что явится сразу много людей в форме…

— Понятно… передайте, что я буду один.

— Она почему-то думает, будто к ней ввалится целая рота полицейских в мундирах и с собаками на поводках.

— Я приду один, — повторил Винтер. — Приятный молодой человек, которого она вполне может пригласить на чашку кофе.

Голосом он овладел. Но во лбу, прямо над глазницами, пульсировала глухая боль.

Во всем есть свой смысл.


Хальдерс старался не размышлять, почему именно врет сидящий перед ним пожилой человек — может, просто нервничает, а может, пытается что-то скрыть. Ничего серьезного, мелкое вранье… Когда много лет работаешь в полиции, замечаешь этот ускользающий взгляд, особенно если человек хочет выглядеть искренним на все сто процентов.

Может, стоит допросить его пожестче.

— У меня нет дел с этой бандой уже… уже лет десять. — Свидетель приехал прямо из своей автомастерской. Следы масла на руках, грязные ногти — Хальдерсу он казался симпатичным, несмотря на вранье. Белая сорочка, брюки цвета хаки — точно такие любит Бертиль.

— Какая банда?

— Да вы же знаете. Мы уже об этом говорили.

— Я не говорил ни о какой банде.

— Значит, кто-то еще сказал… Но я чист. Завязал.

— А это вообще возможно? Завязать?

— Конечно… о них много лишнего пишут. Столько всякой пропаганды…

— Вы считаете, это пропаганда?

— Я считаю, что это преувеличение, — сказал свидетель. Звали его Юнас Свенск.

— Много лишнего… значит, не так все страшно. И все же вы решили завязать?

— Что?

— Ваше же выражение. «Я завязал».

— Что ж… завязал, значит, завязал. Меня в чем-то подозревают?

Хальдерс не ответил.

— Меня подозревают?

— Я прошу всего-навсего рассказать подробнее о Петере Буландере.

— Он работает у меня в мастерской… вот и все, что могу сказать. Почему бы вам не поговорить прямо с ним?

— А вот он как раз и есть подозреваемый…

— Знаю… знаю, его задержали за эту перестрелку на Ворведерсторгет… но он утверждает, что его там не было.

— Его опознали, — сказал Хальдерс. — У него в руках была винтовка, а когда мы пришли к нему домой, его «ремингтона» на месте не оказалось.

Юнас Свенск пожал плечами:

— Винтовку могли украсть. И он говорит — украли. И на вид он… в общем, таких тысячи. Но я ничего не могу утверждать. И я его не защищаю — как я могу защищать или обвинять, если ничего не знаю? Знаю только, что он в этот день был свободен от работы… Но это я уже говорил. А меня-то там точно не было. У меня алиби.

Хальдерс промолчал.

— Это же не преступление — нанять человека на работу.

— Нет.

— Не можете же вы меня в чем-то обвинять только потому, что я когда-то был в «Ангелах Ада». И Петер тоже. Сказано — завязал. Это были грехи молодости.

— Да…

— И если вы считаете это гангстерской разборкой, то ошибаетесь.

— А почему мы должны так считать?

— А разве нет?

— Разборка между бандами?

— Ну да…

— Или разборка в пределах одной банды?

— Ну да. Не знаю.

— Даже и для завязавших не секрет, что в «Ангелах Ада» в Гетеборге то и дело происходят внутренние разборки.

— Да, читал что-то в газетах… А это были не «Bandidos»?[15]

Хальдерс еще раз прикинул, почему Свенск притворяется дурачком.

— Пощупайте арабов.

— Арабов? — удивился Хальдерс.

— Ну, этих… исламистов. Скорее всего это они. У них летом все время были свары. Вы это знаете не хуже меня. Поглядите хотя бы, что происходит в Алжире.

<p>29</p>

Рингмар пересек мост. Вдоль гавани в тумане стояли длинные товарные составы.

— У меня такое чувство, что я здесь уже проезжал, — сказал он.

— И не так давно.

Винтер напряженно думал, что их ждет. Очень хотелось курить. Он вынул из жестяной плоской коробочки сигариллу, но зажигать не стал.

— То из-за солнца ни черта не видно, то из-за тумана.

— Трамвай! — крикнул Винтер, и сигарилла выпала изо рта. — Осторожней!

Трамвай с истерическим звоном прокатил в нескольких сантиметрах от переднего бампера.

— Они думают, что одни на дороге, — проворчал Рингмар и отпустил сцепление.

— Технически так оно и есть. Если под дорогой подразумевать рельсы.

— Не придирайся.

Он тоже нервничает, подумал Винтер. Болтовня помогает снять излишнее напряжение, а вот столкновение с трамваем — вряд ли.

Они приближались к Ворведерсторгет. Площадь словно парила над землей — в тумане очертания домов казались нереальными.

— Как будто это произошло лет десять назад… в другое время. Или в другой стране.

— Так оно и есть, — сказал Винтер.

— След совсем слабый.

— Они долго держались… не давали о себе знать. Может, что-то извне?

— А может, из-за жары.

— В кожаной куртке всегда жарко.

— Теперь «Ангелы Ада» то и дело появляются в костюмах. — Рингмар покосился на графитового цвета пиджак Винтера от «Корнелиани» и на плащ от «Оскар Якобсен».

— Если появляются вообще… Они, как английские футбольные хулиганы.

— В каком смысле?

— Их не видно… но они есть.

— Но наши-то «ангелы» вроде бы под контролем… Или мы так себя успокаиваем: «ангелы» под контролем.

— «Ангелы» очень изменились… — Винтер повернулся к Рингмару. — И речь не только о футболе.


На указателе было написано «Норра Бископсгорден». Винтер покосился на огромные жилые комплексы. Верхние этажи тонули в дымке. Дома были такими длинными, что, казалось, уплывали на север… в туман. Стены пестрели параболическими антеннами. Словно огромные слепые глаза, устремленные в космос. Или уши… уши, настроенные на звуки и видения далеких стран, которые снятся людям по ночам.

— Никогда не видел столько парабол в одном месте, — удивился Рингмар.

Винтер не ответил, рассматривая карту.

— Димведерсгатан, — сказал он. — Жилищная контора, Димведерсгатан.[16]

— Подходящее название… И смотри, куда она ведет! Вот здесь, в самом конце, — Зимняя школа. Туман, туман… а потом бац! — и зима.

— Ничего случайного в мире нет, — заключил Винтер.


Карин Сольберг ждала их на улице перед входом в контору. Среднего роста, темноволосая, в дождевике. Винтер удивился — у девушки было откровенно азиатское лицо. Китай… или Корея. По телефону она говорила без малейшего акцента. Скорее всего выросла в этих краях. Или даже родилась. Он вспомнил Анету. Чему он, собственно, удивился?

Они прошли в контору. Карин пригласила их сесть, однако Рингмар остался стоять, только расстегнул плащ. Винтер сел было, но, увидев, что никто не последовал его примеру, тоже поднялся.

— Значит, квартирная плата за сентябрь внесена, — отметил он. И что, собственно, мы здесь делаем? — Я правильно вас понял?

— Да. Сразу после выходных.

— Так что напоминание посылать не пришлось.

— Нет… этим, собственно, не я зани… В общем, напоминание посылают обычно через пять-шесть дней просрочки.

— И вы утверждаете, что не видели… Хелену Андерсен и ее дочь уже давно.

— Не я… госпожа Бергман. Я даже не уверена, что помню их в лицо. Я здесь не так давно работаю.

— А как зовут дочь?

— Йенни.

— Откуда вам это известно?

Она показала рукой на списки жильцов на письменном столе.

«Собственно, нет такого закона — квартирную плату может внести кто угодно, не обязательно квартиросъемщик. Был бы такой закон, мы никуда бы не ездили, — подумал Винтер. — Сиди и жди, пока настанет час платить за квартиру».

— В этих двух жилых комплексах триста квартир. И текучесть у нас в районе… сами понимаете. А этот комплекс, где живет… жила… живет Хелена Андерсен… самый большой.

— И пожилая дама тоже там проживает?

— Эстер Бергман? Да… через два подъезда.

— Тогда пошли к ней, — сказал Винтер. — И позвоните, пожалуйста, слесарю… есть такая должность?

Карин Сольберг молча кивнула.


В таком тумане невозможно понять — кончился дождь или еще идет. Бесконечные красные кирпичные дома, составляющие жилые комплексы Норра Бископсгорден. Многоэтажные постройки, которые они видели на въезде, были только по периметру — стояли как часовые. Или как стены, отгораживающие жизнь в районе от окружающего мира. А здесь, внутри, дома сравнительно невысокие, с просторными дворами и детскими площадками. Небольшое футбольное поле. Семь на семь играть можно, прикинул Винтер. Шведский флаг. Мимо прошли несколько человек — ни одного светловолосого. У магазина поодаль стоял крытый грузовичок с яркой надписью «Симмо Гросс».

Они вошли в широкие ворота. Большой двор, хотя в таком тумане определить трудно. Во всяком случае, другого конца почти не видно. «А для Эстер, должно быть, всегда так, — подумала Карин Сольберг. — Все в тумане. Я сейчас вижу ее глазами». Несколько детей висят на маленькой шведской стенке. Две женщины в черном держат над собой дождевик, как палатку. Один малыш крикнул что-то, что именно, Винтер не расслышал. Голос словно утонул в тумане, затерялся в стенах домов.

Они свернули налево ко второму подъезду. Винтер прочитал список жильцов у лифта. Али. Хайави. Гюльмер. Санчес. И наконец Бергман. По две квартиры на этаже. Они прошли пол марша по лестнице, и Карин позвонила в дверь. Он посмотрел на Рингмара. Черт, он же обещал прийти один! Не успел Винтер додумать эту мысль, как дверь открылась. Старушка точно ждала их звонка.

Они выпили крепкого кофе. Эстер Бергман предложила еще по чашке, и Винтер с удовольствием согласился. В комнате немного пахло пылью и чем-то сладковатым — обычный стариковский запах. Гобеленчики на стене с вышитыми мудрыми изречениями. Окно приоткрыто, со двора доносятся крики детей.

— Значит, госпожа Бергман не видела Хелену и ее дочку уже давно? — спросил он как можно мягче.

— Я и не знала, как ее зовут.

— Девочку зовут Йенни.

— Рыженькая. И что с ними случилось?

— Пока неизвестно. Затем мы и приехали.

— Но если приехали, значит, что-то случилось?

Рингмар выразительно посмотрел на Винтера, а Карин взглянула в окно. Может, со старушкой поговорить позже?

— Мы получили письмо госпожи Бергман и приехали.

— А он и в самом деле полицейский? — спросила Эстер, глядя на Винтера.

— Да. — Винтер поставил чашку. — Я полицейский.

— Такой молоденький…

«Ну вот, опять я заговорила, как старуха. Нервничаю, что ли? — подумала Эстер. — Но этот-то, длинноволосый… И одет, будто на свадьбу собрался. Полицейские же стригутся коротко, как тот, второй. Тот и постарше, но почему-то молчит».

— Такой молоденький, — повторила она. — Не намного старше ее.

— Кого?

— Ее. Матери. Ну, которая со светлыми волосами.

— Значит, они не появлялись с тех пор, как… переменилась погода? Когда кончилась жара?

— До этого… задолго до этого. Жарко было, это да. Я сидела у окна, а их не видела.


Они вышли во двор. Дети куда-то разбежались, или их позвали домой. Начинало темнеть.

— Будем открывать, — сказал Винтер. Рингмар молча кивнул. — Но сначала позвоним в дверь. — Он посмотрел на Карин Сольберг.

Та достала мобильный и набрала номер слесаря. Винтер приветливо помахал Эстер Бергман, которая так и не отходила от окна.

— Она что, всегда здесь сидит?

— Думаю, довольно часто. И не она одна.

— А вы тоже живете в этом районе?

— Я? А какое это имеет значение?

— Может, и никакого… Я, скорее, хотел спросить, насколько хорошо вы здесь ориентируетесь. Я имею в виду, в нерабочее время.

— Я живу рядом с Висельгренплац.

— Далеко…

— На транспорте — быстро.

— Я посмотрел в конторе расписание — вы здесь каждое утро?

— С восьми до девяти.

— То есть все эти дома принадлежат одной компании? «Бустадсбулагет»? «ББ»?

— Все, на сколько хватает глаз.

— В такую погоду глаз на много не хватает…

— И в хорошую тоже… — сказала Карин, — но мне нравится. Здесь неплохо, хотя народ по ту сторону реки… Те, кто живет в центре, считают, что здесь прямо Сталинград какой-то.

— Похоже на Лютцен, — заметил Винтер.

— Или на Гетеборг, — вставил Рингмар. — Кто-то к нам идет.

— Это слесарь, — сказала Карин Сольберг.


Подъезд был тщательно убран. Пахло моющим средством. Из декоративных соображений стены были не оштукатурены — на красивой кирпичной кладке висела остекленная доска со списком жильцов.

Перес, Аль-Абтах, Вонг, Шафаи, Густавссон.

Второй этаж. Хелена Андерсен.

В висках стучало. Ему было не по себе, и Рингмар явно это заметил. Бертиль знал, что Эрик окрестил неизвестную Хеленой, и никогда не спрашивал почему. Бертиль понимал — даже если держишь в руке самую что ни на есть крошечную ниточку, которая отчего-то кажется тебе важной, дело идет лучше.

Кто-то что-то сказал, но Винтер не расслышал.

— Второй этаж? Андерсен? — переспросил слесарь.

Он кивнул.

Они не стали вызывать лифт, поднялись пешком. На двери, над табличкой с надписью «X. Андерсен», висел детский рисунок. Винтер наклонился. Корабль на море. Небо над кораблем разделено на две части: справа идет дождь, а слева сияет солнце. В одном из круглых иллюминаторов видна голова: глаза, нос и рот. В самом низу подпись: «Йенни».

Он выпрямился, нажал на кнопку и вздрогнул. Звонок за дверью был еле слышен, но показался Винтеру очень громким. Рингмар надел перчатку и приподнял почтовый люк. На полу лежали рекламки и, похоже, несколько писем.

Винтер вновь позвонил, подождал и позвонил в третий раз. Никто не открывал. Ему вдруг захотелось повернуться и уйти, словно он испугался предстоящего зрелища. Словно бы внутри его ждало что-то такое жуткое, чего он и представить себе не мог. Он сглотнул и кивком попросил слесаря открыть дверь. Запасной ключ уже торчал в замке.

Дверь распахнулась. В прихожей было темно, все та же реклама и письма на полу в бледном прямоугольнике света из какого-то окна. Винтер попросил всех подождать, достал из кармана пластиковые бахилы, надел и двинулся вперед. Первое, что он услышал, — тихое урчание холодильника. Он повернул голову — вон он стоит. В кухне. Кухонное окно выходило во двор, точно как у Эстер Бергман. В застоявшемся воздухе пахло пылью и чем-то еще. Дверь направо закрыта. Впереди вторая дверь — очевидно, в гостиную. Напряжение железным обручем сдавило голову. Винтер с трудом преодолел желание достать пистолет. Он покосился на запертую дверь и двинулся дальше. Остановившись на пороге гостиной, он огляделся. Диван, столик, кресла. Маленький остекленный шкафчик с посудой. Телевизор. Комод. Засохшие цветы на узком подоконнике. На полу ковер, на стене — картина, изображающая индианку в национальном костюме.

Он все же достал оружие, резко толкнул закрытую дверь и отпрянул к стене прихожей. Подождал немного, прислушиваясь. Ничего, кроме тяжелого дыхания его спутников, сгрудившихся на пороге квартиры.

Винтер заглянул в открывшуюся дверь. Комната была длинной и узкой, по сторонам — две кровати. Одна побольше, другая, у дальней стены, поменьше. Окно во двор. Платяной шкаф с открытой дверцей. Над маленькой кроваткой — множество детских рисунков. Винтер шагнул вперед и заметил, что большая кровать стоит под углом к стене, отчего комната кажется чуть шире, чем на самом деле. На окне — растения, но против света из закрытого жалюзи он не понял, живы они или засохли. Окно заперто, и в комнате жарко. Лето здесь задержалось, ему некуда было уйти. Он подошел поближе и стал рассматривать рисунки. Почти везде шел дождь, а на некоторых, как и на двери в прихожей, одновременно с ним светило солнце. Что бы это могло значить?

На ночном столике рядом с большой кроватью стоял телефон, пустой стакан и газета. А возле телефона — цветная фотография светловолосой мамы и ее рыженькой дочки. Женщина слегка улыбалась, почти не разжимая рта.

Это была Хелена.

Смерть не сильно изменила ее лицо. Хелена оказалась Хеленой.

Они, конечно, уже сделали кое-что, чтобы найти ее убийцу, но с этой минуты начнется следствие, которое они доведут до конца.

А сейчас ему было очень грустно и страшно. Он стоял в этой более чем скромной спаленке и смотрел на фотографию… Хелена наконец вернула свое имя. Девочка на снимке улыбалась во весь рот. Не так сдержанно, как мама. Девочку зовут Йенни, и они не знают, где она и что с ней. Сначала Винтер почувствовал облегчение, которое быстро сменил страх. Они должны в первую очередь искать девочку. У него заболела правая рука. Он посмотрел и увидел, что до сих пор судорожно сжимает пистолет. У них было тело без имени. Теперь у тела есть имя, но появилось еще одно имя… без тела.

Отделаться от этой мысли он не мог.

<p>30</p>

В квартире Хелены Андерсен работали три криминалиста и фотограф. Медленно, тщательно, строго соблюдая протокол, они наносили нингидрин на предполагаемые отпечатки пальцев, в том числе и на лежащую на ночном столике газету. Винтер знал, что нингидриновый метод помогает зафиксировать даже очень старые отпечатки. Центральная лаборатория криминалистики в Линчёпинге умудрилась идентифицировать отпечатки столетней давности на исторических документах. Соли и белки в человеческом поте впитываются в бумагу и остаются… словно рукопожатие через века.

Отпечатки на стали вообще невозможно стереть. Они словно выгравированы на металле. Есть методы, позволяющие обнаружить отпечатки пальцев даже на влажной бумаге.

Техники-криминалисты убирали в специальные пакеты стакан на столе, детские игрушки — со всем этим гораздо удобнее работать в лаборатории.

На стены и полы наносили черный угольный порошок. Бейер не любил угольный порошок — ему было жалко квартиру. Железо в порошке окислялось и оставляло безобразные пятна. Порошок наносили кисточкой, выжидали, пока он заполнит отпечаток и фиксировали липкой лентой.

Отпечатки на выключателях, на дверях, на столе… на всем, до чего человек постоянно дотрагивается руками.

Иногда отпечаток снять трудно. В таких случаях сначала делают фотографию и только потом пытаются зафиксировать его угольным порошком. Так поступают почти всегда, чтобы исключить всякий риск. Фотографы используют только черно-белую пленку. Цвет не имеет значения. Важен рисунок.


Карин Сольберг плакала и никак не могла остановиться. Они сидели в ее крошечной конторе.

— Эстер была права! Эстер была права!

— Да. Эстер была права.

— А что она говорит теперь?

— Я побеседую с ней чуть позже.

— Какой ужас! — всхлипнула Карин. — Девочка…

— Значит, вы ее не помните?

— Сейчас я вообще ничего не помню. И… может, попозже вспомню что-нибудь.

— Нам потребуется ваша помощь при опознании.

— Что это значит? Мне придется ехать в морг?

— Да… нам надо опознать труп как можно скорее. Пожилой даме, к сожалению, тоже нужно будет поехать с нами.

Она замолчала — похоже, пыталась что-то вспомнить.

— Звучит, конечно, странно, что я их не помню… но я совсем недавно здесь работаю, я уже говорила… А они, наверное, не из тех, кто любит быть на виду. То есть мать…

— Быть на виду?

— Ну да… Есть такие люди, их почти не видно.

Винтер прекрасно понимал, о чем она говорит. Одиночество часто заставляет человека прятаться в свою раковину. Одиночество и бедность. Винтер тоже родился в небогатой семье, но отец разбогател, когда Эрик был еще маленьким. Он провел первые годы жизни на окраине Гетеборга, в одном из бесчисленных многоквартирных муравейников. И до сих пор помнил этот мир. Как-то он сел на трамвай и полдня плутал по городу, прежде чем кто-то помог ему найти свой дом.

— Замыкаются в себе, — сформулировал он больше для себя, чем для Карин.

Девушка снова всхлипнула.

У маленького стадиона собралась небольшая толпа зрителей: играли две девчачьих команды. Неподалеку стоял патрульный автомобиль. Надо его оттуда убрать, мельком подумал Винтер.

Подул западный ветер, и шведский флаг на флагштоке ожил. И флаг надо бы приспустить…

— Значит, плата за квартиру внесена. Что вы еще можете сказать по этому поводу?

— Да ничего… Я нашла эти сведения в компьютере в районной конторе «ББ».

— Значит, можно всегда узнать, заплачено ли за квартиру?

— Ну да. В компьютере.

— Как происходит оплата? Предварительно напечатанные извещения?

— Да… или через обычный расходный ордер.

— А где они хранятся?

— Что именно?

— Расходные ордера.

— На почте… или в банке. Думаю, копии есть и здесь, в котельной… то есть в конторе. Мы так ее называем, поскольку она в том же здании, что и котельная.

— Значит, квартплату внесли либо по предварительно напечатанному платежному извещению, либо вручную заполнили расходный ордер?

— Да.

— Но вы не знаете, как именно?

— В компьютере это не видно. Только результат — заплачено. И все.

— Но если кто-то заполняет ордер вручную… то копия должна сохраняться? Или как? — Это «или как» чудака-собачника так и прилипло к языку.

— Думаю, да.

— И в таком случае кто-то должен был написать ее имя, чтобы показать, что заплачено именно за эту квартиру, а не за другую.

— Достаточно номера квартиры.

— А этот номер стоит на платежных извещениях?

— Да.

— А сейчас я застану кого-нибудь в этой вашей… котельной?

Она посмотрела на часы.

— Думаю, да. Лена должна быть на месте. Могу позвонить.

Винтер кивнул. Карин набрала номер и с кем-то поговорила.

— Она у себя. — Карин повесила трубку.

— Вы не могли бы пойти со мной?

— Не знаю… я в таком виде… — шмыгнула она носом. Глаза красные и заплаканные, куда тут пойдешь? Да какая разница, подумать только, убитая была почти ее ровесницей… и этот ребенок. Конечно, надо действовать как можно быстрей.

— Да, — поднялась она со стула. — Я иду с вами.

Винтер позвонил по мобильному Рингмару и попросил начать беседу с Эстер Бергман… И убрать машину со стадиона.

Он нажал кнопку отбоя и сунул телефон во внутренний карман пиджака.

Они вышли на улицу. Винтер посмотрел на болельщиков. В основном выходцы из Юго-Восточной Азии. Как и девушка рядом с ним.

— Здесь у вас многонациональное общество.

— Меньше пятидесяти процентов шведских граждан.

Он посмотрел на нее сверху вниз — она была почти на голову ниже его.

— Я-то гражданка Швеции.

— Я не спрашивал.

— Южная Корея. Меня удочерили… Кое-кто называет это похищением.

Винтер не стал комментировать неожиданное заявление.

— Я знаю своих настоящих родителей.

— А вы еще не были… там?

— Пока нет.


Лена Суоминен ждала их в районной конторе «ББ». Она уже нашла копию расходного ордера, по которому было внесено 4350 крон за трехкомнатную квартиру площадью 69,9 квадратного метра.

Винтер повертел в руках бумажку.

— Значит, это копия?

— Да. Нам пересылает их главная контора, а они, в свою очередь, получают их с почты. Я так думаю.

— И вы их архивируете?

— Да.

— А где оригинал?

— Вероятно, в Почтовом банке в Стокгольме. Как и платежные извещения. Все идет туда.

Винтер еще раз посмотрел на копию. Кто-то от руки написал номер счета «ББ» — 882000-5. Прямыми, почти печатными цифрами. В клеточке «сообщения» стояла еще одна цифра. Ни имени, ни адреса.

— А это что — номер квартиры?

— Да. Триста семьдесят пять. Это номер квартиры.

— Так что имя писать не обязательно?

— Нет.

— Скажите, а часто ли платят за квартиру таким способом? Я имею в виду — вручную?

Лена Суоминен, как ему показалось, улыбнулась.

— Некоторые теряют готовые платежки. И звонят сюда, спрашивают номер счета. Но это не тот случай.

— Простите?

— Для расходных ордеров существует другой номер счета.

Винтер еще раз посмотрел на копию.

— Восемьсот восемьдесят два три ноля — пять?

— Нет. Это обычный счет «ББ».

— Но значит, можно послать деньги и на этот, как вы говорите, обычный счет? Не обязательно на тот, другой, для заполненных вручную ордеров?

— Да.

— Но тогда надо знать этот номер… например, прочитать его на платежном извещении… — Он не столько спрашивал, сколько пытался понять. — И этот номер счета один для всех съемных квартир вашей компании в Гетеборге?

— Да.

— А сколько всего квартир в Норра Бископсгорден?

Лена Суоминен задумалась. Ей было около пятидесяти. Широкое умное лицо. Она говорила с заметным финским акцентом, что немного скрашивало официальный тон.

— Около тысячи двухсот.

— И многие оплачивают счета за квартиру на почте, если я правильно понял? Даже те, кто платит по извещениям?

— Да.

— И по расходным ордерам?

— Да… многие не используют извещения, потому что не в состоянии заплатить всю сумму разом. Они вручную заполняют ордер и платят сколько могут. К сожалению, это так. Очень печально — и для них, и для нас.

— То есть платят по частям?

— Да… или по крайней мере вносят первый взнос. Иногда он же и последний.

— И часто так бывает?

— Все чаще и чаще.

Одиночество и бедность… Как быть, если человек в состоянии заплатить только за часть своей квартиры? Воздержаться от посещения гостиной?

— А иногда мы даже не можем понять, кто и за что заплатил. Ни имени, ни адреса, ни номера квартиры. А деньги переведены.

— И что вы с ними делаете?

— Держим на особом счету. Я называю его слякотным.

Винтер еще раз прочитал копию. Оригинал, значит, лежит в Стокгольме… Можно попросить переслать его, предварительно осторожно поместив в пластиковый конверт. Какая-то ниточка… Определенно. Ниточка.

— Большинство платят в ближайшей почтовой конторе? Ведь так?

— Так. Это я знаю точно. Почта на Ленсмансторгет.

— А как вы можете знать точно? Ведь в компьютере этих данных нет…

— Нет.

Внизу на бумажке стоял длинный ряд цифр. Среди них ему удалось вычленить дату, когда сделали перевод. Как и сказала Карин Сольберг — в первый же рабочий день сентября. Хелены Андерсен уже две недели не было в живых.

— А что значат другие цифры? После даты? — спросил он.

Лена Суоминен взяла у него копию.

— Это код почты. Думаю, те же цифры стоят и на квитанции, которую получают плательщики.

Винтер прочитал вслух:

— 01-223730. — Он понятия не имел, откуда эти цифры взялись и что они значат, но это, в конце концов, можно выяснить.

А может быть…

— Это, случайно, не телефон почтовой конторы?

— Нет, — покачала головой Лена Суоминен.

— Дайте мне, пожалуйста, телефонный каталог, — попросил он и нашел нужный телефон в рубрике «Почта». Обслуживание заказчиков.

Он набрал номер, и автоответчик поставил его на очередь. Винтер повесил трубку и нашел номер конторы на Ленсмансторгет. После двух сигналов трубку сняла женщина.

— Добрый день, меня зовут Эрик Винтер. Я комиссар уголовного розыска. Мы расследуем преступление, и мне нужны от вас кое-какие факты. Нет, только факты… Нет! Вам это ничем не грозит! Речь идет о цифрах на квитанц… Да, именно эти… Нет-нет, квитанция у меня в руках… Прошу вас! Слушайте внимательно! Что значат следующие цифры?

Ему наконец удалось втолковать подозрительной работнице почты, где он взял эти цифры.

— Значит, первые две цифры — тип услуги? Ноль один означает внесение денег? А следующие четыре? Да, сразу после ноль один… П-номер? То есть где именно внесены деньги? — Он повернулся к Лене и Карин и, прикрыв рот рукой, сообщил, что собеседница пошла за какой-то папкой. — Да… 2237. Да… Мольнлюке? Точно… Да, эти самые цифры. А после них идут… Что?.. Литра? Литера! И литера… это касса? Вы сказали, касса? Значит, цифры ноль ноль три ноль — это номер кассы, принявшей оплату… То есть вся комбинация цифр означает, что деньги именно за эту квартиру были внесены второго сентября в почтовой конторе в Мольнлюке в определенную кассу? Ноль ноль три ноль? Спасибо…

Он повесил трубку и посмотрел на женщин.

— Сами слышали, — заключил Винтер.


Он как раз направлялся во двор, когда в кармане зажужжал мобильный.

— Винтер.

— Бертиль. Ты где?

— Во дворе. А ты?

— На площадке у квартиры Андерсен.

— Буду через минуту.

Рингмар встретил его на лестнице.

— Ребята Бейера говорят, что в квартире кто-то недавно побывал.

— И что это значит? Когда — недавно?

— По-видимому, в эти последние недели. Уже после ее гибели.

— А откуда они это знают?

Рингмар пожал плечами.

— Волшебники… Что-то там про характер запыления. Подожди, расскажут подробнее. И еще. Кто-то ворошил вещи, а потом постарался уложить их на прежнее место.

— Что-то уж очень неуклюже.

— Да… похоже на ложный след. Или… Женщина… то есть Хелена, по всей видимости, держала свои вещи в порядке.

— Может, кто-то рылся в ее вещах и плевать хотел, заметят это или нет?

— Очевидно, не плевать.

— А ты поговорил со старушкой?

— Да… Она очень переживает. Спрашивала, кстати, о тебе.

— Расскажи коротко, и я пойду с ней побеседую.

— Она в основном беспокоится об этой рыженькой девочке… Йенни. По ее словам, ни о чем больше и думать не может.

— О себе могу сказать то же самое. Естественно… маме уже не поможешь.

— Представляешь, что начнется, когда эта история выплывет наружу?

— Постараемся, чтобы не выплыла.

— Как это?

— Через несколько дней кто-то, возможно, придет в почтовую контору в Мольнлюке, чтобы заплатить очередной взнос. А мы будем на месте.

— О Боже…

— Если мы сейчас вылезем с общегосударственным розыском и начнем хвалиться, что сумели идентифицировать труп — все. Такой возможности не будет.

— Не знаю, что и сказать, — пожал плечами Рингмар.

— Я понимаю, что это не по протоколу и это безумие… но вполне реальное безумие.

— Да… пожалуй. Значит, будем темнить до последнего?

— Почему же темнить? Мы не темним, а продолжаем работать. У нас, как ты понимаешь, появились новые следственные материалы.

— Удастся ли… — с сомнением произнес Рингмар. — Меня удивит, если еще не подъехала команда с ТВ или кто-то из журналистов.


Они прокрутили все возможные базы данных, и свои и центральные, — имя было теперь известно. Хелена Андерсен. Начинался новый оборот следствия — теперь на других, более понятных условиях.

«Через несколько дней мы объявим ее имя и опубликуем снимок, где она еще жива. С девочкой. Есть и фотография девочки. Если это не принесет результата, значит, мы имеем дело с самыми одинокими людьми на планете. Они жили, существовали… и ничего, кроме имен, никому не известно. Но все равно — где-то они получали средства на жизнь. На работе? Или социальную помощь… Что-то должно проясниться.

У нее был телефон — на тумбочке, рядом с фотографией. Значит, можно получить список разговоров — входящих и исходящих. Раз у нее был телефон, следовательно, она с кем-то разговаривала».

<p>31</p>

Винтер позвонил в Почтовый банк. Оказывается, у них есть специальное отделение, занимающееся «полицейскими делами». Ответил мужчина. Винтер представился и объяснил, в чем дело.

— Безнадега, — небрежно произнес тот.

— Простите?

— Извещения уничтожаются через две недели. Вы же сказали, что квартплата внесена больше трех недель назад?

— Сказал.

— Безнадега. Мы уничто…

— Что значит — уничтожаем?

— Вам не известно, что означает слово «уничтожать»? — В голосе собеседника явно прозвучали издевательские нотки. — Бумаги прекращают свое существование и отправляются в мир иной.

— Ну вот что, — разозлился Винтер. — Ваш чиновничий гонор можете сунуть себе в задницу. Мы расследуем убийство, и если вы толково и подробно не ответите на мои вопросы, будьте уверены — я найду способ заставить вас это сделать. Итак: как уничтожаются ордера?

— Их режут на полоски в шредерах, — изменил тон чиновник.

— Через две недели после получения?

— Иногда через несколько дней. Зависит от нашей нагрузки.

— И что за смысл тогда вообще их собирать?

— Сам удивляюсь. У нас просто нет места для этой макулатуры.

— Значит, все же есть надежда, что какой-то ордер остался неуничтоженным?

— Три недели? Вряд ли. Если не попал куда-то в самый низ или у нас людей не хватало…

Он замолчал, как будто ему пришла в голову какая-то мысль. В трубке слышался шум, похожий на шорох ветра, гуляющего на просторах между Стокгольмом и Гетеборгом. Уже начались первые осенние штормы…

— Последнюю неделю у нас было очень мало людей… так что, может быть… Ну-ка, скажите еще раз — когда и где внесены деньги? Я знаю, что в Гетеборге, но в какой конторе? Пишу… номер счета… сумма… номер квартиры.

Винтер понял, что поначалу чиновник вообще его не слушал, и прилежно повторил цифры. Интересно, сколько важных дел идет псу под хвост только потому, что люди не хотят друг друга слушать? Или не решаются настаивать, чтобы их выслушали…

— Трубку не вешаем, — неожиданно сказал чиновник и замолчал. Он напомнил Винтеру стокгольмских джазистов, приезжавших недавно в «Нефертити». Ребята играли куда лучше, чем разговаривали… «Трубку не вешаем…»

В трубке что-то загремело.

— Можете еще подождать?.. Здесь кое-что есть.

— В каком смысле?

— Как я сказал… народу было мало. Говорят, в архиве много чего осталось.

— Жду.

Значит, архив у них все-таки есть… Или как называть хранилище, где документы только и ждут, чтобы их разрезали на полоски. Бумажный морг? Может быть, рационализация производства на этот раз пойдет на пользу… Наверняка кого-то даже и увольняли, если он не успевал резать бумагу на полоски в предписанном темпе. А может, в Стокгольме волна первого осеннего гриппа. Тоже иногда неплохо.

— Вот она! — крикнул чиновник ему в ухо.

— Нашли?

— Нашел! Сам удивляюсь!

Значит, не такая уж безнадега, подумал Винтер.

— Положите этот ордер в конверт и заприте в шкаф.

— Хорошо.

Винтер посмотрел на часы.

— В течение двух часов… вы будете на месте?

— Да.

— За конвертом подъедет наш человек. Он спросит вас. — Винтер посмотрел на записанные в блокноте фамилию и имя сотрудника банка. — И потребуйте, чтобы он предъявил удостоверение.

— Хорошо.

— Спасибо за помощь. И прошу прощения за грубость.

Он нажал на рычаг, дождался сигнала и снова набрал стокгольмский номер — на этот раз отдела безопасности Почтового банка. Его попросили перезвонить через полчаса. Он представился и попросил позвонить ему как можно быстрее.

И положил трубку. Левое плечо болело — неудобно сидел, пока говорил по телефону с заносчивым банковским клерком. Сколько же времени он проводит в подобных разговорах? Спина скоро станет такой же кривой, как телефонная трубка. Надо бы хоть немного разминаться во время работы. А вечером, если успеет, сходить в парную в Вальхалле. Попариться, потом выпить дома кружку холодного пива. И позвонить Ангеле.

Телефон заверещал так резко, что Винтер вздрогнул. Он специально настроил его на максимальную громкость, чтобы сигнал был слышен, даже когда он выходит из кабинета.

— Это будет не так легко, — сказал сотрудник отдела безопасности. — У нас есть шаблонный контроль закрытых счетов, но контроль при оплате… это впервые.

— Все когда-то случается впервые, — возразил Винтер. — Что мы можем предпринять?

— Если я правильно понял, вам нужна какая-то форма контроля оплаты квартирных счетов в почтовой конторе в Мольндале в конце недели… до второго рабочего дня в октябре.

— В Мольнлюке.

— Что? А, ну да… В Мольнлюке. В Мольнлюке… Но это слишком короткий срок. Мы вряд ли успеем настроить компьютеры и кассовые аппараты на… собственно, у нас есть только номер квартиры.

— А что, этого мало?

— Боюсь, мы не сумеем этого сделать. А если ориентироваться на номер счета, вам придется проконтролировать не меньше пяти тысяч человек.

— Понятно…

— Но я могу предпринять один шаг, хотя это и не укладывается в протокол… Могу послать сообщения во все почтовые конторы, чтобы они имели в виду все эти цифры.

— А как вы это устроите?

— В подробности мне не хотелось бы вдаваться.

— И насколько быстро можно запустить этот механизм? Немедленно?

— Почти. Но как я уже сказал, для нас это необычная мера. Последний раз мы к ней прибегали, пытаясь предотвратить обмен большого количества незаконной валюты… Я просто хочу сказать: отправка такого сообщения означает, что речь идет о чем-то очень важном. Высший приоритет.

— Так оно и есть.

— Я понимаю. Но… О’кей, это все, что мы можем сделать.

— Хорошо…

Винтер представил сотни тысяч компьютерных дисплеев, на которых появляется электронное послание отдела безопасности Почтового банка. Контора в Мольнлюке… Он там и не был никогда. Где это? Километрах в десяти от города? Но такую возможность они упустить не могли. Вдруг кто-то явится и заплатит по счету? Кто-то неосведомленный… если им удастся хранить тайну еще несколько дней. И они должны обеспечить наблюдение… не только с помощью камер. Надо, чтобы хоть один или двое полицейских были на месте. Еще неизвестно, есть ли видеокамеры в Мольнлюке. Если нет, то нужно срочно поставить. Он сделал пометку в блокноте.

— Существует и другой путь, — ожила телефонная трубка. — Можете поговорить с шефом этой конторы в Мольнда… в Мольнлюке. Пусть положат бумажки перед каждой кассиршей. Есть шанс, что они среагируют…

— Да-да, — сказал Винтер. — У меня была такая мысль.

— О’кей… Но это вопрос юридический. Мы как бы нарушаем тайну вклада. Почте нужен письменный запрос прокурора…

— Или руководителя следственной группы. Это я.

— Да, разумеется. То есть люди в конторе должны знать, о чем идет речь.

— Большое спасибо за помощь… Очень вам благодарен…

— И я пошлю сообщение в другие конторы. На тот случай если оплата будет производиться там. Не в Мольндале.

«В Мольнлюке», — хотел поправить Винтер, но передумал. Удерживая рычаг, он перелистал левой рукой телефонный каталог и позвонил в отделение безопасности Почтового банка в Гетеборге.

— Бенгт Фаландер.

— Добрый день. Эрик Винтер из уголовного розыска. Я возглавляю следствие по убийству.

— Здравствуйте.

Винтер в который уже раз за сегодняшний день объяснил, в чем дело.

— Камера есть в Линдуме… в Мольнлюке такого оборудования пока нет.

— Почему?

— Причины самые обычные… Камеры наблюдения получают те конторы, которые пытались ограбить. Таких в регионе штук пятнадцать. Как, например, в Линдуме. Там было несколько попыток ограбления. И мы решили поставить камеру.

— Но не в Мольнлюке.

— Нет… Да для вас это не важно.

— Что для нас не важно?

— Видеозапись. Если бы она и была, ее все равно бы уничтожили. Через две недели записи стирают.

Эти стирают, те режут на полоски. Прошлое исчезает на глазах. Две недели — и стоп. Все покрыто туманом.

— Так что, даже если бы камера в Мольнлюке и существовала, запись уже была бы стерта, — продолжил Фаландер. — Но в Мольнлюке раньше была камера. По-моему, довольно долго. Потом все успокоилось. Преступники подались в другое место.

— В Линдуме, знаю. Но теперь они вернулись в Мольнлюке. И я хочу, чтобы там поставили камеру.

— Прямо сейчас?

— Сегодня. И как возможно быстрее.

— Но для этого требуется официаль…

— Я знаю, что требуется. Это очень важно. Крайне важно. И спешно.

— Для наблюдения в общественном месте требуются специальные таблички, предупреждающие, что…

«На чьей ты, собственно, стороне?» — подумал Винтер. Но тот был прав.

— Естественно, — сказал он вслух. — Может, еще старые не сняли. А если сняли, повесим новые таблички.

— Только не так, чтобы это обращало на себя внимание, — посоветовал Фаландер.

«Нет, он все же за нас».


На оперативку набилось полно народу, больше, чем в самом начале следствия. А когда оно было, это начало? Такое чувство, будто лет двести назад. Стало душно. Рингмар пошел открыть окно, а Винтер снял пиджак, повесил на спинку стула и посмотрел на сотрудников.

— Нам предстоят очень и очень неординарные три дня, — сказал он. — Конечно, надо пройтись по соседям в Норра Бископсгорден, но тихо и незаметно. И это только одна часть следствия. О другой мы молчим.

Рингмар встал.

— Поясняю: если кто-то спросит, почему мы опрашиваем людей, ответ должен быть такой: пытаемся установить личность погибшей. Не только здесь, в вашем районе, но и по всему городу.

— По крайней мере в больших жилищных комплексах, — вставил Хальдерс.

— Вот именно, — кивнул Винтер. — Мы не можем упустить этот пусть небольшой, но все же шанс. Мольнлюке. Возможно, это сумасшествие, но оно вполне реалистично. — Он слово в слово повторил вчерашнюю фразу.

— Ключ, — сказал Бергенхем. — У того, кто платил за квартиру, есть ее ключ.

— Да. — Рингмар обвел взглядом присутствующих. — Кто-то входил в квартиру. Что-то искал…

— Значит, ключей в квартире не было? — спросил Бергенхем.

— Нет.

— А сколько комплектов она получила от квартиросдатчика?

— Два.

— Может, оставила какой-нибудь подруге?

— Может быть… — пожал плечами Винтер. — Сейчас кажется, что она была самым одиноким человеком на свете.

— Чего еще не хватает?

— Платежных извещений.

— И значит, мы должны держать язык за зубами?

— Если удастся.

— И потихоньку искать девчушку? Хотя следует немедленно объявить ее в общегосударственный розыск.

— Я уже сказал, что принял необычное решение, вероятно, дикое, — сказал Винтер. — Но у нас есть возможность задержать преступника. Пусть небольшая. И одновременно будем работать с новыми данными.

«Следствие словно начинается с самого начала, — подумал он. — Да не „словно“, а так и есть. С самого начала. Надо опять съездить на место обнаружения трупа».

— Но преступление… убийство совершено не у нее дома? Не в квартире?

— Бейер и его ребята говорят, нет. Они, конечно, еще занимаются уликами, но предварительное заключение — нет. Не в квартире.

— А это вообще реально? Если вспомнить расстояние до озера Дель? — спросил Борьессон.

— Что?

— Что ее убили в квартире и потом отвезли на озеро.

— По времени… почему бы нет? Но, как сказано, никаких следов убийства в квартире пока не найдено.

— А мы не наделали там много шума? — вступил Хальдерс. — Я имею в виду, достаточно шума, чтобы секрет перестал быть секретом.

— Какие-то любопытные появлялись, — сказал Рингмар, — но ведь в этом нет ничего необычного. Подумаешь, полиция приехала. Я, во всяком случае, никому не говорил. — Он посмотрел на Винтера, и тот молча покачал головой. — И надеюсь, наши свидетели тоже будут молчать. Подписку мы взяли.

— А что делать с прессой? — не унимался Хальдерс. — Вы уверены, что они ничего не пронюхали?

— Пока никто не объявлялся.

— Странно…

— Контакты с прессой я беру на себя, — сказал Винтер. — Уже поговорил со Стуре и Велльманом.

«А сам-то Велльман сумеет держать язык за зубами? — подумал Хальдерс. — Три дня пройдут, убийцу мы не найдем, девочку не найдем и дунем в рог госрозыска… Вот тогда грянет гром! Велльману придется объяснять, почему он не объявил розыск сразу… Может, Велльман покруче, чем мне казалось…»

— Хорошая идея, — произнес он вслух и посмотрел на Винтера. — Я бы принял такое же решение.

Винтер понял, что Хальдерс говорит совершенно искренне. Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Трусам не видать красавиц, как своих ушей.

— И что будет дальше? — спросила Сара Хеландер.

— Я договорился с почтой в Мольнлюке насчет камеры. Возможно, даже двух камер. К сожалению, в начале сентября видеонаблюдения там не было. Но сейчас мы их поставим, причем постараемся создать впечатление, что они всегда там были.

— А кто будет дежурить на почте? — осведомился Бергенхем.

— Ты и будешь, — сказал Винтер.

— Я?

— Нужен кто-то серенький, чтобы ничем не выделялся, — серьезно пояснил Хальдерс.

— Конечно, — еще более серьезно согласился Бергенхем. — Поставишь такое пугало, как ты, все клиенты разбегутся. — Он повернулся к Винтеру: — И когда мне надо там быть?

— Прямо сейчас. Сразу после совещания зайдешь ко мне. Потом тебя сменят.

— Скоро такие операции упростятся, — хмыкнул Хальдерс.

— В каком смысле? — удивилась Сара Хеландер.

— Почтовые конторы закрываются быстрей, чем воры угоняют машины в Хедене. Скоро останется одна чертова контора где-нибудь в степи, большая такая контора. Огромная. И парковка огромная, чтобы легче было угонять машины.

— Очень практично.

— Значит, три дня… — проговорила Сара Хеландер. — А может, он уже заплатил? Или она? Откуда нам знать?

— Мы узнаем немедленно, — успокоил ее Рингмар. — Сегодня, во всяком случае, никто не платил.

— А она сама платила регулярно?

— В последние дни месяца, — сказал Винтер. — Иногда первого числа, если после выходных.

— Как и на этот раз.

— Да.

— Значит, кто-то хорошо знал ее привычки.

Винтер кивнул. Он вспомнил лицо Хелены. И ее дочки. В квартире нашлось довольно много снимков.

— А удалось что-то пробить по Хелене Андерсен? — спросил Бергенхем.

Винтер посмотрел на регистратора.

— Пока нет, — сказал Меллерстрём. — В нашей базе данных она отсутствует. Сейчас занимаемся центральной.

— Чтобы так сразу и повезло… — прокомментировал Хальдерс.

— О чем ты?

— Чтобы сразу ее пробить. Это чистое везение, а у нас в отделе с этим плохо. Только и справляемся за счет исключительного профессио…

— О’кей, Фредрик, — взмолился Винтер. — Мы все знаем. Но могла же она что-то нарушить в другом месте. К везению это не имеет ни малейшего отношения.

— Подростковая преступность, — сказал Меллерстрём.

— А почему нет? — пожал плечами Бергенхем.

— А как отдел информации и контактов? — спросил Хальдерс. — Все-таки имя мы уже знаем…

— Занимаемся, — коротко ответил Рингмар.

— Всегда найдется какой-нибудь стукач… Возьми хоть эту стрельбу на Ворведерсторгет. У тебя же нашелся кто-то… Кто-то знающий кого-то, кто знает еще больше…

— Да-да. — Рингмару не хотелось ввязываться в дискуссию.

Винтер поднял руку.

— Мы ждем распечатку ее телефонных разговоров.

— И все сразу встанет на свои места. — Хальдерс, очевидно, был в ироничном расположении духа.

«А может, ей никто не звонил. И она не звонила. Разве что заказать пиццу», — подумала Сара Хеландер, но промолчала.

Винтер физически чувствовал нарастающее нетерпение. Все хотели работать, ждали документов, списков, распечаток и результатов. Еще одно имя. Еще один новый адрес. Он подумал о криминалистах, склонившихся над своими микроскопами и спектрографами.

— А что с отпечатками пальцев в ее квартире? — спросил Бергенхем.

— Дочкины… Мы так считаем, потому что пальчики детские, — сказал Винтер. — Как минимум два отпечатка неизвестных людей. И самой Хелены, конечно.

— Как минимум?

— Есть еще фрагменты, но с ними криминалисты пока работают. Это в квартире. Плюс кладовка в подвале.

— Двое неизвестных… нам неизвестных?

— Да.

— Я так и знал, — заметил Хальдерс.

— Здесь в отделе никому не везет, — поддразнила его Сара Хеландер.

— А что значит — фрагменты? — спросил Бергенхем.

— Бейер говорит, что в одном месте… точнее, на комоде… есть неполный отпечаток. Не знаю уж, насколько неполный. Но если удастся его восстановить, то… А удастся ли — они и сами не знают. Но отпечаток есть.

— Дыра в перчатке? — спросила Сара.

— Вероятно, — одобрительно посмотрел на нее Винтер. — Правильно мыслишь. Даже осталась какая-то ниточка рядом с отпечатком. Может, и случайность, но не исключено, что кто-то задел перчаткой край ящика. Там есть заусенцы. Как раз возле отпечатка… фрагмента отпечатка.

<p>32</p>

Винтер поставил машину у Фрискведерсторгет и пошел на север. По площади носились обрывки бумаги. С утра дождя не было. Туман рассеялся, и небо поднялось на пару метров выше. Перед магазином ИКЕА кто-то перевернул корзинку с мусором. Навстречу шли люди и о чем-то разговаривали на неизвестном Винтеру языке.

Он был очень напряжен. Азарт… и, главное, стремление выдоить из мозга хоть пару свежих мыслей. Все, что он мог сейчас сделать, — побродить по дворам, зайти еще раз в квартиру и задать несколько вопросов старушке Бергман.

У входа в магазин стояли двое незнакомых полицейских. Наверное, их тоже привлекли к обходу квартир. Формы на них не было, но за версту чувствовалось, что они из полиции — явные чужаки в этой среде. И я, должно быть, выгляжу так же, если не хуже.

Он подошел к ним и поздоровался. Вокруг валялись остатки пиротехнических развлечений — цветные бумажки с обгорелой черной бахромой, которые постепенно уносил ветер. Одна бумажка прилипла к его башмаку.

— Какая-то хренова нация празднует свой хренов Новый год, — произнес один из полицейских. — А может, они тут каждый день палят. Вспоминают Курдистан.

— Что ты сказал?

— Что?

— Что ты сказал? Про Курдистан?

— И что?

— Что ты имел в виду? Насчет хреновой нации?

— Что я сказал? Какого черта! Это же шутка… — Он посмотрел на напарника. — А у тебя что, проблемы? Что, нельзя сказ…

— Не смешно. Я не позволю, чтобы в таком районе работали люди с расовыми предрассудками. Это слишком важное следствие, чтобы его испохабить.

— Да слушай, ты…

— Я не хочу, чтобы вы здесь оставались. Исчезните.

— Да ты не в своем…

— Кому здесь работать, а кому нет, определяю я. Приказываю ехать в отдел и доложить комиссару Рингмару. Он даст вам другое задание. Я ему позвоню.

Парни переглянулись. Что это еще за хлыщ?

— Что ты о себе дума… — начал было один, но второй взял его за плечо.

— Пошли, Гуссе. В отделе разберемся.

Винтер повернулся и ушел, на ходу набирая номер Рингмара.

— Эрик… ты не прав.

— Что сделано, то сделано. Направь двух других. Они здесь нужны.

Рингмар вздохнул.

— И что я скажу этим болванам, когда они объявятся?

— Дай им другое задание. Пусть допрашивают владельцев машин.

— Да… ладно. Это им подойдет… при условии, что среди автовладельцев не окажется какого-нибудь курда. Они на нем отыграются.

— Проследи, чтобы этого не случилось.


Он направился к подъезду, где жила Хелена Андерсен. Дети возились на площадках и старались перекричать друг друга. Температура ночью упала, и он застегнул молнию на кожаной куртке. Поправил волосы и зашел в магазин — в каких-нибудь ста метрах от конторы Карин Сольберг.

В нос сразу ударили запахи экзотических пряностей. Направо на полках теснились стеклянные банки с маринованными овощами, южноевропейские и азиатские консервы.

Над мясным прилавком висела табличка с непонятным словом «Халяль».[17] Прилавок был забит колбасами, бараньими лопатками, котлетами и даже желудками, а из угла на Винтера подозрительно уставились две овечьи головы. Он сразу вспомнил полицейских, которых только что спровадил.

В овощном отделе лежало как минимум десять видов паприки, мясистые помидоры, какие-то невиданные корнеплоды, большие пучки свежей киндзы и другая зелень. Выбор был гораздо интереснее, чем в любом центральном магазине. Даже, пожалуй, на рынке.

Покупала ли здесь что-нибудь Хелена? И вообще, ходят ли скандинавы в «Симмо»?

Он еще не видел список продуктов в ее холодильнике.

Кто-то из следователей сегодня же займется магазином. Он пошел к выходу. Хозяин приветливо кивнул ему вслед.

Контора Карин Сольберг была закрыта. Она взяла больничный лист, и он ее прекрасно понимал. К сожалению, у полицейских такой возможности нет — после тяжелого потрясения уйти на больничный. Самая естественная реакция. Свободен на остаток дня — и на том спасибо.

У них была только Ханне. Винтеру вдруг захотелось услышать ее голос.

Ханне Эстергорд совмещала обязанности пастора в Сконе с должностью целителя душ на полставки в полицейском управлении. Она разговаривала с мужчинами и женщинами, пережившими душевную травму, ставшими свидетелями жуткой сцены или ее последствий. Полицейские ничуть не менее ранимы, чем остальные люди, и для залечивания душевных ран требуется время. Если их вообще можно залечить… Иногда Винтеру казалось, что нельзя.

Ханне пыталась… да, лучше не скажешь, исцелить душу… Если не исцелить, то по крайней мере немного утешить. Да просто сказать какие-то слова, на которые они сами не способны. Час беседы, иногда полчаса… Винтер тоже с удовольствием с ней общался. Он был ничуть не более толстокож, чем все остальные.

Ханне объединила очередной отпуск еще с каким-то, учебным, что ли, и он не видел ее с весны. Летом он говорил с ней пару раз, но только по телефону. Однажды позвонила она, потом он. Сейчас ее замещал какой-то психотерапевт, но с ним он не встречался. Некоторые его хвалили. Но Винтер был уверен, что большинство дожидаются Ханне. Кое-как зализывают свои раны и ждут ее. «Могу себе представить, сколько бед на нее вывалят, когда она вернется, — подумал Винтер. — Одна сочувствующая на полставки и сотня нервных полицейских. Плюс комиссар, обреченный на ближайшие недели ожидать самого худшего…» Из головы не шла рыженькая, как ее называла Эстер Бергман. Йенни Андерсен. Он никак не мог избавиться от страха. Можно, конечно, спрятаться за банальными и нейтральными терминами вроде «подозрение на совершение насильственного преступления», но ведь не спрячешься… Формальное отношение к своему делу — всего лишь тонкий щит, за которым скрывается тревога. У врачей, наверное, так же.

Он стоял во дворе, глядя на дом. Скрытое наблюдение за квартирой, естественно, велось, но именно скрытое. Во всяком случае, так было задумано. Не привлекать внимания. Ее окно выглядело черным квадратом на темно-красной кладке стены. Неподвижные черные голуби на карнизе… словно сигнал, что жизнь там, за окном, остановилась навсегда. Странно, голуби собрались именно у ее окна. Отсюда, снизу, они походили на крыс с крыльями. Он замерз. Черная кожаная куртка грела неважно. Порыв ветра согнал голубей со стены, и они, захлопав крыльями, исчезли где-то на крыше.

Винтер поднялся по лестнице. Рисунок с солнцем и дождем так и висел на двери. Иллюстрация к метеосводке последних полутора месяцев, подумал он и зябко поежился. Не только к метеосводке. Следствие тоже велось под солнцем и дождем — скоро и того и другого будет поровну. Корабль на рисунке… лодка на озере… Там-то они совсем не продвинулись. Они знали имена владельцев лодок на озере Дель, но на все сто уверенным быть нельзя. А у Хелены Андерсен с дочкой имелась возможность пользоваться лодкой? Почему девочка вдруг нарисовала корабль? И не только на этом листе. Над кроватью висели и другие с подобным сюжетом. И Бейер нашел множество детских рисунков в шкафу и комоде. Набрался большой пакет.

Винтер открыл дверь и вошел в прихожую. Кто-то сюда приходил после ее смерти. И этот кто-то что-то искал. Пусть будет «он», чтобы не путаться. Что он искал? Только счета за квартиру? И знал ли, где искать? Они не нашли ни одного личного письма. Ничего удивительного… ни один человек в мире не хватился Хелены Андерсен, когда она исчезла. Никто не пытался найти и ее дочь. Это еще страшнее. Каких пределов способно достичь человеческое одиночество? Как могут молодая женщина и ее маленькая дочка просто исчезнуть, пропасть — и никто не заинтересуется их судьбой? Это невозможно себе представить… Вся квартира пропитана горем и недоумением.

Они теперь знали, что убили ее не здесь. Не в квартире. А где? Неподалеку от места обнаружения? Она совершила путешествие с северо-западного конца города на восточный. На самую окраину, где нет почти никаких строений. Одна? Сама? Или ее везли, к тому времени уже мертвую… Возможно… Ехала она одна или с ребенком? Они уже начали опрашивать водителей общественного транспорта, трамваев и автобусов, таксистов — как легальных, так и нелегальных. Может, кто-то узнает ее в лицо. С ребенком или без… А где она вообще оставляла ребенка, если у нее были какие-то дела?

Машины на ее имя в регистре не числилось.

Он постоял в кухне. Под окном ворковали голуби. Еще один детский рисунок на холодильнике, прикрепленный магнитиком в виде маленькой яхточки. Интересно, почему криминалисты его оставили? Может, до кухни просто не дошли руки…

На рисунке изображен белый автомобиль. Два лица в окнах — спереди и сзади. И опять — на левой половине листа идет дождь, на правой — светит солнце. Вчера он успел только мельком взглянуть на рисунок. У мужчины за рулем борода. Такие называют козлиными.

Он на секунду похолодел, потом кровь бросилась в голову. О Боже!

Мужчина изображен в профиль. Нос и торчащая вперед черная борода. На голове — шапочка.

А сзади сидит кто-то рыжий, с заплетенными в косички волосами.

Чернобородый мужчина везет девочку с рыжими волосами. Он вспомнил остальные рисунки. Какие же они идиоты! Девочка рисовала то, что видела, то, что ей пришлось пережить. Все дети рисуют. Но некоторые занимаются этим постоянно. Она еще не умеет писать, поэтому рисует все, что ей интересно. Все, что с ней происходит.

Эти рисунки — дневник Йенни. У нас есть ее дневник.

Лицо по-прежнему горело. Надо успокоиться, подумал он. Это всего лишь новый след, к тому же зашифрованный. Есть и другие следы. Но возбуждение унять не удавалось. Но тот-то… тот… он же приходил сюда не за рисунками! Просто не придал этому значения… К тому же не хотел оставлять следов. Без этих рисунков квартира выглядела бы совсем… убогой. Голой.

Он часто видел, как она рисует, потому и не счел это важным. Он знаком с ней. Знаком с матерью. Спокойно… вспомни, что сказал Стуре насчет чрезмерных амбиций. Этот, с бородой, мог быть кем угодно. Другом матери. Таксистом. Или просто-напросто выдуманным персонажем. Захотела — вот и пририсовала бороду. С бородой и за рулем.

Надо просмотреть все рисунки. Все до единого. Сколько их? Штук пятьсот? Тоже странно: обычно люди не хранят такое количество детских рисунков. Впрочем, что я об этом знаю? Тоже мне, эксперт по детскому творчеству… Ему представилось улыбающееся лицо Ангелы.

Он постоял в кухне. Может, найдется еще что-то в кладовке? На кладовке Хелены Андерсен не было ни номера квартиры, ни имени. Ничего необычного. И нашли они ее не сразу. Пришлось поискать. Кладовка была закрыта на маленький висячий замок. Приходивший либо не знал о ее существовании, либо не решился туда идти. В кладовке лежали ящики с одеждой, пара детских лыж и стул.

<p>33</p>

Она прислушалась — та же самая кукушка. Сидит в лесу и кукует: «Ку-ку, ку-ку». Уже несколько часов. И вчера куковала. Далеко-далеко.

Волосы были мокрые, и одежда тоже. Она спала не раздеваясь и очень вспотела. Иногда она мерзла, надевала платье поверх майки, а потом согревалась и снимала. Она боялась, дядьки заберут у нее платье и отругают, но они сидели и смотрели на нее — думали, наверное, что она спит. А она не спала. Хотя почти спала. Голова кружилась, а кожа покрылась мурашками, как бывает, когда выйдешь из воды, а на тебя подует ветер.

Тот дядька, который всегда к ней приходил, принес таблетки и велел проглотить, а она не смогла. Как проглотить такую большую таблетку? Он позвал другого.

— Не глотает.

— Скажи, должна.

— Не помогает.

— Растолки ее.

— Кого?

— Таблетку. Растолки в воде и дай выпить. Сахару насыпь.

— И что, тогда выпьет?

— Попробовать-то можно.

Второй дядька нагнулся и положил руку ей на лоб.

— Вроде не такая горячая.

— Тогда, может, и не надо?

— Чего не надо?

— Таблеток.

— Думаю, надо.

— Тогда сделай, как я сказал.

Она попробовала проглотить воду с растолченной таблеткой. Очень невкусно. Она закрыла глаза и услышала то ли шум, то ли гром, но потом он исчез. И кукушка замолчала. Она ждала — когда же закукует кукушка? Она же всегда кукует.

«Я долго здесь не задержусь. Скоро вернусь домой в свою новую комнату, где на двери написано „Хелена“. Меня зовут Хелена, а дядьки так никогда меня не называют, значит, надо им сказать». Говорить почти невозможно — очень уж болит горло. Она все же сделала усилие и прошептала «Хелена»… Мир посветлел, сделался красно-розовым, и она снова услышала кукушку.


Она даже поспала немного — уж очень долго они сидели в машине. Становилось холодно. Мама завела мотор, дала ему поработать и выключила, так и не ответив на ее вопрос.

— Почему его нет? Где он же он, черт его подери? — Голос мамы, обращенный в пространство, заставил ее замолчать.

Кто-то должен прийти и забрать ее. Ее заберут, и они поедут домой. Но никто не приходил. Она не знала, чего ей хотелось больше — остаться с мамой или улечься в постель. Окна запотели, ничего не видно, кроме сполохов от проезжающих машин. Она вытерла окно рукавом свитера и спросила еще раз:

— Почему мы никуда не едем?

На этот раз мама ответила:

— Заткнись!

Больше она и спрашивать не решалась — настолько суров и резок был ответ. За ним последовали ругательства. Ей было все равно — она слышала их много раз и раньше. Она и сама употребляла грубые слова, хотя и знала, что это нехорошо.

Дождь барабанил по крыше машины. От нечего делать она тоже стала постукивать по обивке дверцы, стараясь попасть в ритм дождя.

— Боже мой, — сказала мама уже в который раз. — Оставайся здесь. Мне надо позвонить. — Она открыла дверцу и вышла. — Не вздумай никуда уходить.

Мама кивнула ей из полумрака. Скоро совсем стемнеет.

— Что? Я тебя почти не вижу…

— Куда ты идешь?

— Позвоню из телефонной будки на углу и сразу вернусь. Это быстро.

— А где будка? Я пойду с тобой.

— Ты останешься! — Голос мамы напугал ее.

— Останусь…

Мама хлопнула дверцей так, что ей в лицо полетели брызги дождя.

Потом она долго, как ей показалось, сидела, вслушиваясь в звуки на улице. Наконец раздался стук маминых каблуков — «цок-цок-цок». Но это мог быть кто-то другой — в тумане не разобрать.

Внезапно дверца открылась так резко, что она вздрогнула.

— Никого уже нет, — сказала мама. — О дьявол… Все ушли.

Мама завела мотор, и они поехали.

— Мы едем домой?

— Сделаем кое-что — и домой.

— Я хочу домой.

Мама остановила машину и пересела к ней на заднее сиденье. Лицо ее было мокрым.

— Ты плачешь?

— Нет. Это дождь. Слушай меня внимательно. Мы сейчас поедем в один дом и захватим несколько дяденек. Ты слышишь, что я говорю?

— Захватим дяденек.

— Вот именно. Когда мы подъедем, дяденьки будут бежать. Это такая игра — мы поедем помедленней, а они будут прыгать в машину на ходу. Поняла?

— Будут прыгать на ходу?

— Мы поедем медленно, они будут прыгать в машину, а затем мы опять поедем быстро.

— А потом домой?

— Да. Потом домой.

— Я хочу домой прямо сейчас.

— Мы и поедем домой. Поиграем в игру и поедем.

— А нельзя поиграть утром, когда светло? Глупая игра… Я спать хочу.

— Мы должны поиграть сейчас. Но самое главное — пока мы играем, ты должна лечь на пол. И будешь лежать, пока я не скажу. Поняла?

— Почему?

Мама посмотрела на нее, потом на часы. Она все время поглядывала на часы. Как она их видит? В машине же совсем темно…

— Потому что другие дяди, которые с нами не играют, могут тоже запрыгнуть в машину и тебя ушибить. Так что лежи на полу и не шевелись. Прямо за моим сиденьем.

Она кивнула.

— Попробуй прямо сейчас.

— Но ты сказала, что…

— Ложись!

Мама больно схватила ее за плечо. Она легла на коврик — он был холодный, мокрый и чем-то вонял. Ей стало трудно дышать, и плечо болело. Она закашлялась.

Мама вернулась на переднее сиденье, и они поехали.

— Лежи и не вставай! — сказала мама.

— Уже начинается?

— Да. Ты лежишь?

— Лежу…

— И не смей подниматься. Это может быть очень опасно. И молчи…

«Глупо… опасная игра, это глупо», — подумала она, но промолчала.

— Молчи! — крикнула мама, хотя она и не пыталась заговорить.

Она лежала неподвижно, прислушиваясь к звукам под полом. Вообразила, что лежит прямо на дороге, трам, бум, трам, бум… Вдруг послышался крик, машина замедлила ход, кто-то закричал, и мама тоже что-то крикнула. Дверца над ее головой резко открылась, на нее что-то навалилось, она хотела подать голос, но не могла. А может, и не хотела. Дверцы открывались и закрывались, это было как фейерверк — трах… бах… трах… бах… или шум дождя вдруг усилился в сто раз. Краем глаза она увидела, как лопнуло боковое стекло, но осталось на месте, никаких осколков.

Все кричали, и она не понимала ни слова. Постаралась различить мамин голос, но не смогла. Машину бросало из стороны в сторону. Под машиной кто-то крикнул — она хорошо это слышала, потому что лежала на полу. Дядя на заднем сиденье начал плакать. Это было странно — слышать, как плачет взрослый дядя. Ей совсем не нравилась эта игра, было страшно, но она не решалась вымолвить ни слова.


1

<p>1</p>

Эрик Винтер проснулся поздно. Освободился от спеленавшей его во сне простыни и встал. Солнце висело на своем месте, прямо перед балконом, и в квартире было уже жарко.

Он сел в постели и, не открывая глаз и ни о чем не думая, провел рукой по небритой щеке. Голова была тяжелой. Как всегда между сном и пробуждением. Спал плохо — просыпался чуть не каждый час, вытирал пот со лба, переворачивал на холодную сторону подушку. Два раза вставал и пил воду. Прислушивался к звукам ночи. Звуки эти никогда не исчезали — такое было лето.

Он заставил себя подняться и пошел в душ. Подождал, пока сойдет холодная вода. Трус, подумал он. Был помоложе, никогда не ждал. Принимал первый удар ледяных струй как настоящий мужчина.

Позавчера ночью Ангела вернулась домой после двойной смены в больнице. В предрассветные часы они занимались любовью, и он чувствовал себя молодым и сильным, оргазм прокатился огненной волной по всему телу, и он даже закричал. Ангела отозвалась долгим эхом, и он почувствовал на губах ее вкус, солоноватый, как вкус моря, когда он в начале лета нырнул со скалы.

Потом они долго лежали не шевелясь. Двигаться не хотелось. Она лежала на боку и смотрела на него. Он в который раз подивился линии ее бедра, напоминающей мягкие изгибы холма на равнине. Кончики волос намокли и стали темными.

— Думаешь, будто это ты мной пользуешься, а на самом деле наоборот, — сказала она, водя пальцем по его волосатой груди.

— Никто никем не пользуется.

— Ты удовлетворяешь мои потребности.

— Спасибо за разъяснение, доктор.

— Мне пришло в голову… Нам нужно еще что-то, кроме секса.

— Что за ерунда.

— Что — ерунда? Что нам нужно еще что-то, кроме секса?

— Что у нас нет ничего, кроме секса. Что мы ничем больше не занимаемся.

— А чем еще мы занимаемся?

— Странный вопрос. Многим.

— Например?

— Например, в настоящий момент обсуждаем наши отношения.

— По-моему, впервые. — Она села в постели от удивления. — Один разговор на десять актов.

— Ты шутишь.

— В каждой шутке… Нет, если и шучу, то лишь… слегка. Мне нужно большего. Мы уже об этом говорили.

— Чтобы я созрел. Тебе нужна моя зрелость.

— Да.

— Чтобы я созрел как мужчина и взял на себя ответственность за семью, которой у меня нет.

— У тебя есть я.

— Прости… но ты знаешь, что…

— Нет. Не знаю. Знаю только, что мне этого недостаточно.

— Даже если позволяю тебе мной пользоваться?

— Даже если позволяешь.

— Даже если я удовлетворяю твои потребности?

— Есть другие темы для шуток.

— Ангела! Ну хорошо, хорошо… я серьезен как никогда.

— Ты не вечно будешь молодым. Ты и сейчас уже не юноша. Подумай об этом.

— Я думал.

— Подумай еще раз. И подумай о нас. Я пошла в душ.


Ему тридцать семь. Полицейский комиссар уголовного розыска. Получил звание в тридцать пять, что само по себе рекорд не только в их гетеборгском управлении, но и во всей Швеции. Но для него это не имело особого значения. Разве что не так часто приходилось выслушивать очередной приказ начальства.

Он чувствовал себя молодым и сильным. Поначалу. Теперь уже не так уверен. За короткое время он постарел лет на пять. Или даже десять. Следствие, которым он занимался всю весну, было настолько мучительным, что он даже раздумывал, стоит ли оставаться в полиции. Изображать некое активное противостояние круговороту зла в природе.

Он взял отпуск и провел неделю, бродя по лапландской тундре с ее никогда не заходящим солнцем. Потом вернулся и продолжил работу, но что-то было не так. Он пытался ни о чем не думать. Лето и отпуск. Перестал бриться. Отпустил волосы — теперь они не только закрывали уши, но и подбирались к плечам. Он с удивлением заметил перемены, подойдя к зеркалу. «Эта новая внешность лучше отражает мою сложную натуру, — сказал он вслух, высунул язык и скорчил рожу. — Оттого-то я такой замечательный полицейский. Сложная натура — вот что важно».


Эрик в одиночестве сидел за столом в кухне — Ангела попрощалась и ушла домой. Впрочем, не совсем в одиночестве — общество ему составили два поджаренных ломтя хлеба и кружка чаю. Лицо опять покрылось потом. Двадцать девять градусов в тени, он только что посмотрел на термометр на балконе. Одиннадцать часов. От его второго за лето отпуска осталось четыре дня. Будем продолжать отдыхать.

Зазвонил телефон. Он неохотно поплелся в прихожую и взял трубку.

— Эрик Винтер.

— Это Стив, если ты меня помнишь.

Английский язык с шотландским акцентом.

— Как можно забыть кройдонского рыцаря?

Стив Макдональд, комиссар полиции в Южном округе Лондона. Они работали вместе в начале года над одним запутанным делом и подружились. Во всяком случае, Эрику казалось, что подружились. Стив приезжал в Гетеборг, Эрик ездил в Лондон. Но они не виделись с того весеннего вечера, когда сидели в квартире Эрика и утешали друг друга. Следствие завершилось. Преступление раскрыто, дело закрыто.

— Погоди-ка, это же ты у нас рыцарь… Сверкающие доспехи и все такое.

— С этим покончено.

— Что?!

— У меня недельная щетина. И волосы до плеч. Не стригся месяца три.

— Это, наверное, я повлиял на тебя таким образом… А я-то наоборот: пошел на Джермин-стрит. Надо, думаю, купить костюм от Бальдессарини. Буду выглядеть авторитетно. А то, задержись ты у нас в отделе, все стали бы выполнять не мои приказы, а твои.

— Ну и как?

— Что — как?

— Купил костюм?

— Нет. Обычный человек не в состоянии одеваться, как ты. Кстати, давно хотел спросить: тебе и вправду не надо ждать зарплаты в конце месяца? Можешь пойти и купить все, что хочется?

— С чего ты взял?

— Ты сам сказал. Я спросил, а ты ответил. Весной.

— Разве? Должно быть, я был так занят, что не особенно прислушивался к глупым вопросам.

— То есть ты тоже зависишь от жалованья?

— А ты как думаешь? Немного денег в банке есть, но не разгуляешься.

— О, как приятно слышать!

— А какое это имеет значение?

— Не знаю. Может, имеет. Хотел уточнить.

— И поэтому позвонил?

— Хотел спросить, как твои дела. Весной тебе досталось.

— Да.

— И?..

— Что?

— Как дела?

— Жарко. Новый температурный рекорд. Лето должно бы уже кончиться. У меня пока еще отпуск.

— Спасибо за альпийский снимок.

— Это не Альпы. Лапландия. Из Швеции выезжать не надо.

— Whatever…[1] В любом случае спасибо.

Они помолчали. Потом Макдональд осторожно прокашлялся.

— Не пропадай. Звони иногда.

— Может, приеду к Рождеству. Похожу по магазинам.

— Сигары? Сорочки?

— Джинсы.

— Будь осторожней, а то станешь как я.

— Могу ответить тем же.

Они попрощались. Винтер положил трубку, и у него внезапно закружилась голова, так что он ухватился за телефонный столик, чтобы не упасть. Через несколько секунд все прошло. Он вернулся в кухню и отхлебнул глоток успевшего остыть чая. Подумал, не заварить ли свежий, но вместо этого отнес кружку и тарелку в мойку.

Он надел шорты и хлопковую сорочку с короткими рукавами. Ноги сунул в сандалии. Положил бумажник в нагрудный карман и проверил, на месте ли ключи. В кармане шорт, он их и не вынимал со вчерашнего дня. Мобильный… лежит на тумбочке в спальне. Ну и пусть лежит.

Он уже взялся за ручку и услышал чью-то возню за дверью. Не успел он подумать, что это наверняка почтальон, как догадка тут же подтвердилась: под ноги посыпался ворох бумаг. Полицейская газета, два конверта из банка, свежий номер журнала в белом мягком пакете, извещение о посылке, вес больше килограмма, ждет его на почте. Все белое, белое, и цветным пятном — открытка. Стив Макдональд в Хайланде.

«У нас тоже есть Альпы».

Винтер перевернул открытку и долго изучал покрытую снегом вершину, у подножия которой прилепилась деревенька. Домам лет по пятьсот, не меньше.


Жара стиснула щеки горячими сухими лапами. Васаплац пронизана сверкающими стеклянными нитями. Несколько человек прячутся в тени на трамвайной остановке, на ярком солнце их силуэты кажутся черными. Он спустился в подвал за велосипедом и покатил по Васагатан, миновал Скансторгет. Рубашка промокла насквозь… Это почему-то приятно. Рюкзак мягко подталкивает в спину. Он изменил первоначальному намерению и продолжал крутить педали на юг, к Ашимсбадет. Остановился, выпил банку «Рамлесы» и покатил дальше, мимо поля для гольфа. Поставил велосипед, спустился к узкой полоске прибрежного песка, разделся и побежал к воде.

Потом лежал на солнце и читал газету, а когда стало жарко, опять пошел купаться. Это был настоящий отпуск. Именно то, чем он хотел бы заниматься все лето. Во второй половине дня Эрик с удовольствием отряхнул ступни от сухого горячего песка, сунул ноги в сандалии и покатил домой. Слева от него, не отставая, катилось закатное солнце, то и дело прячась за деревьями. Это было замечательное чувство. Хорошо бы его удержать. Мир прекрасен только в такие моменты.


2

<p>2</p>

Сразу после полуночи Анете Джанали сломали челюсть. Она шла по Эстра-Хамнгатан, вокруг было полно людей. Рабочее время давно кончилось, но это и не имело значения: инспекторы следственного отдела не носят полицейскую форму, даже на службе.

Они гуляли с подругой и услышали шум. На Чюркогатан дрались. Вернее, трое избивали одного. Тот уже лежал на земле, и они пинали его ногами. Анета Джанали крикнула и пошла в их сторону. Троица двинулась навстречу, и один без всякого предупреждения ударил ее кулаком в лицо. Она сначала ничего не почувствовала, но через секунду острая боль пронзила голову и шею. Она упала. Он выкрикнул что-то насчет цвета кожи и пнул ее. Анета Джанали была чернокожей, но впервые в жизни ее ударили именно из-за этого.

Сознания она не теряла. Попыталась сказать что-то подруге, но не смогла. «Лиз бледнее, чем обычно, — машинально отметила Анета Джанали. — Наверное, испугалась еще больше, чем я».

Праздник вокруг продолжался — народ переходил от одной пивной палатки к другой. На импровизированных сценах выступали артисты. Ночь была жаркой, город пропах барбекю, перегаром и человеческим потом. Все что-то кричали, перебивая друг друга, и в этой какофонии затерялся крик Лиз о помощи.

Праздничный Гетеборг. Они уже третий раз за вечер проходили мимо этого места. «Бог троицу любит», — смутно подумала Анета Джанали, чувствуя щекой грубую шероховатость асфальта. Голова болела уже не так сильно, но поднимать ее почему-то не хотелось. Она смотрела на ноги в сандалиях и башмаках, потом ее положили на носилки и отнесли в машину. Последнее, что она почувствовала перед тем, как потерять сознание, — кто-то осторожно потряс ее за плечо.


Фредрику Хальдерсу сообщили новость в полвосьмого утра, не успел он явиться на работу. Бритый наголо, суровый Хальдерс огрызался по любому поводу и собачился со всеми без исключения. Особенно с Анетой Джанали — в ход шел и ее пол, и происхождение, и цвет кожи… все, что угодно.

Его считали дураком, расистом, сексистом, но он не обращал внимания. После развода три года назад Хальдерс жил один и в свои сорок четыре года был обозлен на весь мир. Странный, вспыльчивый человек с массой нерешенных психологических проблем, но… Фредрик Хальдерс у психотерапевта? Ну нет, скорее он начнет дрочить публично, хотя давно уже чувствовал, что эти вспышки до добра не доведут. И сейчас, узнав о происшествии с Анетой, он буквально взорвался. Он раскрошит этих ублюдков, выродков, он… Сволочи, сволочи… СВОЛОЧИ! ОТМОРОЗКИ!

Он метался по комнате для совещаний, а Ларс Бергенхем, принесший новость, стоял и помалкивал.

— Никаких свидетелей? — громыхнул Хальдерс.

— Да, но…

— Где они?

— Ее подру…

— Сюда ее! Наплевать на нее, — решил он вдруг и направился к двери.

— Ты куда?

— А ты как думаешь?

— Она спит после наркоза. Ей прооперировали челюсть.

— Откуда знаешь?

— Только что говорил с Сальгренска.

— А почему мне не позвонили? Это опасные дела. Мало ли что может попасть в кровь! Столбняк и прочее… Ее надо положить в интенсивку!

«Тебе лучше знать, — флегматично подумал Бергенхем. — Врачи, естественно, ничего в своем деле не смыслят».

— Мы же всегда работаем парами… Ты ведь никогда не работал с Анетой?

— Даже если бы и работал… они этого не знали, — тихо сказал Бергенхем.

— Что? Кто они?

— Ладно, проехали…

— А где свидетельница? — Хальдерс, очевидно, забыл, что отменил ее допрос.

— Я как раз и пытаюсь сказать, что подруга Анеты приедет… — он посмотрел на часы, — минут через пятнадцать.

— Она там присутствовала?

— Да.

— И никого больше не было?

— Праздник… полно народу, и никто ничего не видел.

— О дьявольщина… Надо уезжать из этого города.

Бергенхем промолчал.

— А тебе нравится здесь? — Хальдерс сел, встал и опять сел.

Бергенхем задумался. Что на это ответишь? Фредрик закусил удила. Это было не ново, просто выглядело иначе. В его гневе было нечто праведное, что-то его на этот раз по-настоящему задело — во всяком случае, вышло за пределы обычной профессиональной солидарности. Скоро он поедет в больницу, и Бергенхем не завидовал тем, кто случайно замешкается перед Хальдерсом на светофоре.

— Современный город, — вслух сказал он. — Сложносоставной. Новые времена…

— Сложносоставной? Это еще что за новости?

— Значит, всего понамешано. И хорошего, и плохого. Нельзя же послать к черту весь город.

— Скоро будет можно, — заверил Хальдерс. — Человек гуляет по Хамнгатан, а какой-то отморозок разбивает ему голову. И что здесь складывать? Что составлять? Вот он — твой сложносоставной город… Дерьмо сложносоставное.

Бергенхем опять промолчал.

— Нет, я знаю, конечно, что есть и нормальные люди, и места, куда можно пойти, но это… это… — Хальдерс внезапно охрип и, отвернувшись, пожал плечами.

Бергенхем заметил, как Фредрик украдкой провел ладонью по лицу. Плачет, что ли, удивился Бергенхем. Или готов заплакать… Значит, еще не все потеряно с Хальдерсом. Но он прав, конечно… особенно это лето. Сколько уже было подобных историй? Пятнадцать? Прямо подготовка к войне. Гражданская война гетеборгских племен…

— Кто допросит свидетельницу? Эту… приятельницу?

— Я могу допросить… или ты, если хочешь.

— Займись, — коротко сказал Хальдерс. — Я еду в больницу. А кстати, как этот второй? Которого били?

— Жив…


Он забыл включить кондиционер и подъехал к больнице весь в поту. Ну и хрен с ним.

Анета Джанали сидела в постели, подпертая со всех сторон подушками. Глаза ее налились кровью. Лицо почти полностью закрывала повязка.

Рядом на тумбочке стояла большая пластмассовая кружка с согнутой пополам соломинкой. На каталке перед палатой он заметил десяток роз — сестра сказала, что не полагается вносить цветы в палату. Риск инфекции. Цветы уже слегка поникли. «Забыли воды налить, что ли… Это мог бы быть мой букет».

Он подвинул стул и сел.

— Мы их возьмем.

Она не пошевелилась. Потом закрыла глаза. Не уснула ли?

— Не успеешь прийти в себя, как мы их возьмем… Даже чернокожие не должны бояться вечером выйти на улицу.

Он внимательно изучил конструкцию из подушек на кровати. Не особенно удобно.

— Начинаешь думать, уж не лучше бы тебе остаться дома в Уагадугу. — Хальдерс повторил старую шутку, бывшую у них в ходу. Анета Джанали родилась в Восточном роддоме в Гетеборге.

— Уагадугу, — повторил он. Его успокаивало это словцо. Или, может быть, хотел немножко поднять ей настроение. Он помолчал. — Собственно, такой случай выпадает раз в сто лет. Я говорю о важных вещах, а ты меня не перебиваешь с надменным видом. Могу наконец и я вставить словцо. И я тебе объясню…

Анета Джанали открыла глаза и посмотрела на него. Он знал этот взгляд. У нее пострадала только нижняя часть головы, а верхняя, похоже, в целости и сохранности.

— Речь идет о самообладании, — сказал он. — Когда мы возьмем этих подонков, то, разумеется, не дадим волю чувствам… Полное самообладание. Но ведь полицейские тоже люди и имеют право на ошибку. Или пару ошибок…

Как же она пьет из этой чертовой кружки? В повязке даже дырки не видно. Для вида, что ли, они ее поставили… А может, все, что нужно, в капельнице? И сколько она здесь пролежит?

— Говорят, у Винтера крыша поехала, — решил он поделиться свежей сплетней. — Ходит в обрезанных джинсах и майке. Заглянул в отдел взять какие-то бумаги — недели две не брился, а не стригся, наверное, с весны. Волосы до плеч.

Анета опять прикрыла глаза.

— Не дождусь понедельника, когда все соберутся… только тебя не будет. Но я положу какую-нибудь дрянь на твой стул, и как будто ты с нами. — Увидев, что она не реагирует на шутку, он наклонился и тихо сказал: — Пожалуйста, выбирайся из этого поскорее, Анета. — Набрав в легкие полный медицинских ароматов воздух, он добавил: — Мне тебя очень не хватает.

Он встал, загремев стулом, и вышел из палаты. Странно, вода в вазе есть. Почему же завяли цветы?


Винтер не стал ждать до понедельника и прервал отпуск, как только позвонил Рингмар. Ничего сверхъестественного не случилось, но Эрик сразу вернулся к работе. Не из чувства долга, нет. Это было чисто эгоистическое решение. Возможно, даже терапевтическое.

— Пока ты не особенно здесь нужен, — сказал Рингмар.

— Мне уже хватает песка в сандалиях, — возразил Винтер.

Во второй половине дня он вошел в свой кабинет и открыл жалюзи. Потянул носом — пахло пылью. На письменном столе ни одной бумажки. Идеальный порядок… может, стоит поучиться у шефа — тот все бумаги складывает в ящики стола.

Стуре Биргерссон руководил следственным отделом и был настоящим виртуозом по части, как он это называл, «делегирования полномочий» своим заместителям. На практике это означало, что Эрик Винтер командовал тридцатью следователями в подотделе насильственных преступлений. Теперь они называются «подотделом», но характер деятельности ничуть не изменился. Убийства и вооруженные грабежи. Бывшие ассистенты стали инспекторами. «Наконец становишься кем-то», — прокомментировал это событие Хальдерс. Более солидное название вовсе не означало прибавки к зарплате. «Зато выходишь на главную улицу и чувствуешь себя инспектором».

— Закрой дверь, — сказал Эрик вошедшему Рингмару. — Так что ты говоришь?

Рингмар уселся на стул.

— Мы, конечно, следим за более или менее серьезными происшествиями, но тут дело не в местных.

— Вот как?

— И вообще… какая-то странная ситуация. Не знаю, насколько ты в курсе, но новости ты же смотришь… Может, жара так влияет.

— Демонстрации?

— Да… и не только это… В городе брожение, или не знаю как назвать… У нас дюжина драк между подростковыми бандами только за последнюю неделю. Неизвестно, сколько национальных групп в этом участвуют, но и шведы тоже. Прямо жутко делается. Что-то такое в воздухе… люди свирепеют, лезут в драки, угрожают друг другу. Но, как говорится, делаем все, что в наших силах. Может, затаились где-то несколько подонков и подливают масло в огонь?

Комиссар Бертиль Рингмар возглавлял в подотделе группу из десяти сотрудников. У них были информаторы в преступном мире. Перед группой стояла задача — выявлять возмутителей порядка и профессиональных преступников. Они должны всегда быть «на шаг впереди», как сказал Стуре Биргерссон на одном из бесконечных реорганизационных собраний.

— Анету знают в нашем районе, — заметил Рингмар. — Думаю, на нее не стали бы нападать просто так. Разве что защищаясь…

— А может, так и есть.

— Что — так и есть?

— Поскольку мы думаем, что они знают, что мы знаем, что они знают, что мы думаем, что они никогда на такое не пойдут, как раз это и случилось, — залпом выпалил Винтер.

Рингмар молчал, переваривая эту загадочную фразу.

— Или как?

— Да… классическая дилемма. Если я, конечно, понял тебя правильно.

— И ты опять на исходной позиции…

— Спасибо тебе.

Винтер уставился на сверкающую столешницу. Выглядела она так, словно хозяйственники, прослышав про его возвращение из отпуска, послали в кабинет целую бригаду уборщиц. Он посмотрел на свое отражение в полированном дереве, достал из нагрудного кармана сигариллу и закурил, выронив при этом горящую спичку. Спичка обожгла ему бедро — короткий щипок. Рингмар заметил, что Винтер в шортах, но не сказал ни слова. Сам он был в брюках хаки, купленных, похоже, на распродаже излишков британской колониальной армии.

— Если они местные, мы их найдем.

— Значит, ты веришь своим информаторам? Веришь в светлые силы?

— Я надеюсь, что светлые силы, скрывающиеся среди темных сил, помогут нам их обнаружить. Темные силы то есть.

— Более темные, — уточнил Винтер, — темнее, чем они сами.

— Приятельница Анеты говорит, что узнает этих троих. Если не всех, то одного точно.

— Были у них какие-то нацистские приметы? Фашистские символы?

— Нет. Чистенькие, как ягнята.

Винтер стряхнул пепел в ладонь. Пепельницу, наверное, кто-то заиграл, пока он был в отпуске.

— А другие свидетели?

— Не меньше тысячи. Но ответили двое, и те толком не описали, как выглядели эти подонки.

— Как ягнята, говоришь?

— Как ягнята.

— Еще суток не прошло.

— Не прошло.

— И тут зазвонил телефон, — констатировал Эрик и ответил на звонок.

Рингмар сидел ссутулившись, с хмурой физиономией. После пары отрывистых междометий Винтер положил трубку.

— Скоро явится парень, который за ними проследил.

— Ну да? Вот тебе и… А почему он раньше не давал о себе знать?

— Ребенок болел, что ли…

— И где он?

— По пути к нам. Кстати, я навестил Анету в Сальгренска. И знаешь, кого встретил на выходе? Фредрика. У него были глаза на мокром месте.

— Это хорошо, — сказал Рингмар.


3

<p>3</p>

Винтер отлип от псевдокожаной спинки конторского стула и подошел к окну. Спина взмокла. Он встал под кондиционер и сразу замерз. Этот островок холода почему-то вызывал иллюзию, будто и там, за окном, тоже прохладно. Окно не открывалось, небо имело неопределенный сероватый цвет. Но он знал, что за окном жара. Беззвучная, душная жара. На улице почти никого. Водометы ведут артиллерийский обстрел газона на Старом Уллеви.[2]

Он вспомнил Анету и непроизвольно сжал кулаки. Как это назвать… Бешенство? Конечно. Бешенство. А может, примитивный инстинкт — отомстить. И много еще чего. Он вернулся в свой мир — мир насилия и жестокости.

Он совсем забыл про Рингмара. Резко повернулся — тот сидел в той же позе и наблюдал за ним. «Он на пятнадцать лет старше меня… и уже начинает думать о лучшей жизни. Отработает последний день, сядет в лодку и уплывет в свой домик на Вронгё, чтобы никогда не возвращаться».

— Что значит эта надпись на футболке? — спросил Рингмар. — «London Calling»?

— Название диска с записью рок-ансамбля. Макдональд прислал.

— Рок? Ты же равнодушен к року?

— Я послушал. Группа называется «Клэш». Он прислал майку и диск.

— И что это за «Клэш»?

— Английское слово. Столкновение.

— Я не об этом. Я имею в виду — что за ансамбль? И вообще — ты в состоянии отличить рок от попсы?

— Нет. Но мне понравилось.

— Не верю. Для тебя дороже Колтрейна никого нет.

— Говорю — понравилось. Запись сделана, когда мне было двадцать с небольшим или около того. Все равно — это музыка времени.

— Тяжелый рок, значит, — уточнил Рингмар.

В этот момент в дверь постучали. Пришел свидетель.


Лицо напряженное и усталое, глаза тревожные. Неудивительно — ночью у малышки развился аллергический отек. Они ее чуть не потеряли.

— Простите, я не расслышал, — произнес он. — Голова закружилась.

— Вы сказали, что следовали за этими парнями.

— Да.

— Сколько их было?

— Трое, я же говорил.

— Вы уверены, что они были вместе?

— Двое остановились и подождали третьего… того, кто ее ударил. Дождались и пошли. — Он потер глаза. — Тот, кто бил, поменьше ростом.

— Меньше ростом?

— Да… я их не мерил, конечно.

— И вы за ними последовали?

— Пока можно было. Все слишком быстро произошло… Я прямо остолбенел. А потом подумал: «Ну нет… так не годится, надо проследить, куда они идут». И пошел… но на Кунгсторгет не протолкнешься, а тут жена позвонила, кричит: «Астрид задыхается!..» Дочка наша.

— Понятно. — Винтер посмотрел на Рингмара. У Бертиля были дети. У Винтера детей не было, зато имелась женщина, и эта женщина, оказывается, уже давно ждет, пока он сочтет себя достаточно взрослым, чтобы взвалить на плечи ответственность за ребенка. Вчера Ангела произнесла эти слова и уехала к матери — должно быть, отрегулировать свой биологический будильник. Приедет и сообщит, куда показывают стрелки.

— Все обошлось… — Свидетель сказал это скорее всего самому себе. — С Астрид все обошлось.

Винтер и Рингмар терпеливо ждали. На парне были шорты и тенниска, явно не первой свежести, наверняка остались со вчерашнего дня. Небритый, запавшие глаза.

— Спасибо, что вы нашли время… в такой момент… Вы же приехали прямо из больницы?

Парень пожал плечами.

— Многие боятся… А эти… ходят по улицам и избивают людей… Ну нет, думаю… Тут кто хочешь взбесится.

Винтер ждал продолжения.

— И только и говорят — мигранты, мигранты… Что, теперь уже считается вполне допустимым заявлять, будто у нас слишком много черных, и мигрантов, и беженцев? Расизм обрел права гражданства?

— Где вы потеряли с ними контакт? — спросил Рингмар.

— Что?

— Где вы потеряли контакт с этими… ну, кто избил нашу сотрудницу? Можете описать точно?

— Около крытого рынка, где выход на Кунгспортплац. Не доходя до площади.

— Вы не слышали, о чем они говорили?

— Ни слова.

— И никаких догадок? Насчет того, откуда они… Где их искать?

— К югу от преисподней, если вы меня спросите.

— А поточнее? Кто они, по-вашему?

— Не знаю… но шведы. Все трое шведы. Настоящие шведы. — Он криво усмехнулся.

Они попросили его поподробнее описать внешность преступников и отпустили.

Винтер дождался, пока за свидетелем закроется дверь, и закурил сигариллу, тут же уронив пепел на голое бедро. Горячо. То спичку, то пепел. Наверное, он и на брюки роняет пепел, только не замечает.

— Ты обратил внимание, что наша Анета для этого парня — мигрантка? Или беженка?

— Что ты хочешь сказать?

— А то, что между людьми всегда будут различия, поколение за поколением. Где бы они ни родились.

— Да?

— Беженцы вселенной.

— Что?

— Есть такое выражение. Это те, кто кочует из страны в страну, и нигде им не разрешают остаться. Ни в одном раю. Их называют беженцы вселенной.

— Красивое выражение, — одобрил Рингмар. — Почти поэтическое. Но к Анете не относится.

— Нет… Но что происходит, когда их впускают в рай? — Эрик свирепо затушил сигариллу в пепельнице — та все-таки нашлась за шторой. Никто ее, оказывается, не заиграл.


На площади Эрнста Фонтелля было особенно жарко. Солнце стояло еще высоко. Высохший было под кондиционером пот ручьями потек по спине и животу. Он надел темные очки, прошел на стоянку и открыл машину. Эрику показалось, что он поставил ее удачно, в тени деревьев, но салон раскалился так, что он завел мотор и тут же выскочил как ошпаренный. Пусть поработает кондиционер.

Винтер поехал на восток, мимо Нового Уллеви, свернул в Лунден и остановил машину у большой виллы. Собака в соседнем дворе захлебывалась лаем, слышно было, как она мечется на цепи.

Крыльцо виллы было в тени. Он нажал кнопку звонка и подождал. Никто не открыл. Он нажал еще раз, спустился с крыльца и пошел по бетонной дорожке. Пахло черной смородиной и еще чем-то неопределенным.

Позади дома был бассейн с неправдоподобно синей, с солнечными искрами, водой. Здесь пахло по-другому — хлоркой и маслом для загара. Возле бассейна стоял шезлонг. А в шезлонге сидел голый человек. Ровный и сильный загар красиво выделялся на фоне бело-голубого махрового полотенца. Винтер осторожно кашлянул. Голый открыл глаза.

— Так и есть… мне показалось, я слышал звонок.

— А почему не открыл?

— Ты же все равно сюда пришел.

— А если бы не я?

— Еще лучше. — Во время разговора он даже не шевельнулся.

— Одевайся и предложи что-нибудь выпить, Бенни.

— Именно в таком порядке? Ты что, стал гомофобом?

— Я стал эстетом. — Винтер огляделся в поисках стула. — И был им.

Человек по имени Бенни Веннерхаг поднялся, надел белый халат и кивнул в сторону бассейна:

— Окунись пока. — Он пошел к дому, но у веранды обернулся. — Принесу пива. Плавки в ящике под тумбочкой… Симпатичная майка. Но кто это у нас скучает по Лондону?

Винтер снял майку и шорты и нырнул. Он проплыл весь бассейн под водой, наслаждаясь приятной прохладой. Оттолкнувшись от дна, вынырнул в туче брызг и улегся на спину. В воде солнце не казалось таким свирепым. Он опять нырнул, перевернулся на спину и посмотрел на небо через зыбкий стеклянный потолок воды. Что-то потрескивало, скорее всего в ушах. Винтер довольно долго удерживал дыхание, потом плавно поднялся на поверхность.

— Хочешь побить рекорд? — Бенни протянул ему открытую бутылку пива.

Винтер пригладил волосы и взял холодный напиток.

— Хорошо живешь. — Он сделал большой глоток.

— Заслужил.

— Ну как же… заслужил.

— А с чего это ты злишься, комиссар?

Винтер подтянулся на руках и сел на край бассейна.

— Купаться в трусах!.. Где твой вкус?

Винтер не ответил. Он в несколько глотков опустошил бутылку, поставил ее на кафельный пол, снял трусы и надел шорты на голое тело.

— Получишь подарок — пакетик для мокрых трусов, — улыбнулся Веннерхаг и развалился в своем шезлонге. На этот раз на нем были обтягивающие шорты цвета хаки.

— Кто избил мою Анету? — резко повернулся к нему Винтер.

— Кого? — выпрямился Веннерхаг.

— Женщину из моей коман… из моего отдела ночью сильно избили. Сломали челюсть. И если ты узнаешь или уже знаешь, кто это сделал, я тоже хочу быть в курсе. Сейчас или со временем.

— У тебя изменился стиль, — поморщился Бенни Веннерхаг.

— Я и сам изменился.

— Вот оно что… в трусах купаешься…

— Это очень серьезно, Бенни, — прервал его Винтер, подошел к шезлонгу, сел на корточки и посмотрел собеседнику в глаза. От того пахло спиртным и кокосовым маслом. — Я тебя терплю, пока ты со мной честен. Как только начнешь мне врать, я терпеть перестану.

— Конечно… И что это значит?

— Значит, всему твоему раю конец, — безразлично сказал Винтер, по-прежнему глядя Бенни в глаза.

— Это что — угроза? И откуда мне знать, что случилось с твоей… сотрудницей? Как ты это себе представляешь?

— Я представляю себе это в чисто личном плане… Среди твоих знакомых куда больше отморозков, чем среди моих. И уже не впервые нападают на чернокожих… а на этот раз на инспектора полиции.

— Это я понял.

— Ты уголовник и расист, Бенни. Если тебе что-то известно, выкладывай.

— Я еще и твой бывший свояк, — осклабился Веннерхаг, — так что мог бы обойтись без скандала.

Винтер, повинуясь внезапному импульсу, схватил его за шею и сдавил, упершись большими пальцами в подбородок.

— Они ударили ее как раз в челюсть, — прошипел он, нагнулся к Бенни и нажал сильнее. — Чувствуешь, Бенни? Чувствуешь?

Тот резко мотнул головой, и Винтер опустил руку.

— Тебе что, падла, башку напекло? — Веннерхаг потер шею. — Ну и ну… Что это ты себе позволяешь? Лечиться надо!

У Винтера на секунду закружилась голова. Он зажмурился.

— Ну и ну… да тебя на улицу нельзя выпускать.

Винтер открыл глаза и посмотрел на свои руки? Ему ли они принадлежат? Откуда это садистское наслаждение, когда он сдавил шею Веннерхага?

— Вот так мне и с Лоттой надо разговаривать, — сказал Бенни.

— Ты и близко к ней не подойдешь.

— Она такая же придурочная, как и ее брат.

Винтер встал.

— Позвоню через пару дней. Узнаешь что-то раньше — звони сам.

— Ну и ну… — повторял Бенни. — Зашел навестить, нечего сказать.

Винтер сунул мокрые трусы в карман шорт, натянул майку, не говоря ни слова, прошел той же дорогой к машине и поехал в город. Сквозь окна казалось, что в городе прохладно.

У подъезда Сальгренска посадили три пальмы. Из машины они выглядели замерзшими в своих кадках.

Анета Джанали вздрогнула, когда он вошел в палату, посмотрела удивленно и потянулась за кружкой с соломинкой. Он подошел к кровати и протянул ей газету.

— Посижу у тебя немного… пока жара спадет.


4

<p>4</p>

Мамы в машине уже не было. «Она скоро придет, — сказал дядя, — жди и молчи». Было темно, но свет никто не зажигал. Почему они не зажигают свет? Ей очень хотелось писать, но она не решалась попросить, удерживалась из последних сил, и от этого было еще холоднее.

Через щелку в шторе она видела лесную опушку, качающиеся под ветром верхушки деревьев. В доме чем-то пахло, очень неприятно, и у нее зачесалась спина под кофтой. Когда же наконец придет мама?

В комнату вошел еще один дядя и перебросился с первым несколькими словами. Она прижалась к стене. Ей очень хотелось есть, но еще больше мучил страх. Почему они не отправлялись домой, когда все это случилось и они оттуда уехали? За рулем сидел какой-то дядя, они долго ездили между домами, а потом еще один дядя взял ее на руки, отнес в другую машину, и они двинулись дальше. Только тогда она решилась осмотреться. Мамы с ними не было.

«Мама!» — позвала она, и дядя сказал, что мама скоро придет. Она закричала громче, и тогда дядя рассердился и больно схватил ее за плечо. Он злой, этот дядька.

Она сидела на заднем сиденье. Обхватила себя руками и плакала, пока не заснула. Проснулась, только когда они остановились, и дядя отнес ее в дом.

Никакие они не дяди, пришло ей в голову. Злые дядьки, орут все время, и от них воняет. Когда ор прекращался, она понимала, о чем они говорят.

— А что делать с девчонкой? — Ответа она не расслышала, потому что тот, второй, шептал.

— Сегодня же надо решить. — Этот дядька говорил громче других.

— Не ори так громко! — осадил его первый.

Странные какие… Разве можно орать тихо? Либо орут, либо разговаривают как люди.

— Пошли в кухню.

— А девчонка?

— Что — девчонка?

— А девчонка?

— Что ты имеешь в виду?

— Куда девчонку-то девать?


Она сидела у окна. Дядьки куда-то ушли. В лесу заухала сова. Она приподняла штору. Перед окном куст, а за ним стоит машина. Над деревьями занимается рассвет. Придерживая штору, она оглянулась — от окна шел луч слабого света, как от карманного фонарика.

В полоске света на полу что-то лежало. Она отпустила штору. Ничего не видно. Опять подняла — точно, что-то есть. Какая-то бумага.

Она запомнила направление, слезла со стула и на четвереньках поползла по полу.

Откуда-то слышались мужские голоса.

И в самом деле, лист бумаги. Она спрятала его в потайной кармашек. Надо же — она надела сегодня именно эти брюки. С потайным кармашком. Под обычным карманом — еще один. Потайной.

Она опять забралась на стул.

У нее в кармане тайна. Интересно и весело, но не сейчас. Сейчас все равно страшно. «А если дядька, уронивший бумагу, начнет ее искать и поймет, что это я взяла? Надо положить назад», — решила она, но не успела — дядьки ввалились в комнату и уставились на нее. Один взял ее на руки, а другой выглянул в окно.


Они снова куда-то ехали. Она пыталась не спать, но все равно заснула, а когда открыла глаза — было совсем светло. Она опять спросила, где мама.

— Найдем твою маму, — буркнул тот, кто сидел за рулем.

Почему он так сказал? Они что, не знают, где моя мама? И мама не знает, что я здесь, с этими дядьками?

Она заплакала, но дядька рядом на нее даже не глянул. Ей нечем было занять руки — куклу она потеряла, пока они бежали от одной машины к другой. «И где теперь моя кукла?»


5

<p>5</p>

Они медленно обходили Кунгсторгет. Свидетеля звали Йоран Квист. Его сопровождали Хальдерс и Бергенхем. Было уже одиннадцать вечера, но на улицах не протолкнуться. На сцене играл какой-то танцевальный ансамбль. «Дерьмо, а не музыка», — сказал Хальдерс, адресуя это замечание Бергенхему, но тот, поглощенный попытками различить лица в мерно качающейся толпе, похоже, не услышал.

Два инспектора и свидетель спустились к воде. Здесь тоже грохотала музыка — рядом был ресторан. По каналу шел экскурсионный теплоход. У воды было легче распознать отдельные голоса, чем на площади. На огромных грилях жарились сотни шашлыков. Все держали в руках бумажные стаканчики с пивом и бумажные же тарелки со всякой снедью. Требовалось немалое искусство, чтобы их не выронить.

— Чертов праздник, — сказал Хальдерс. — Дерьмовая жратва и свински дорогая моча вместо «Пильзнера». А в тесноте вот-вот яйца отдавят.

— Людям нравится, — возразил Бергенхем. — Ничего плохого в этом нет.

— Дерьмо, — остался при своем мнении Хальдерс.

— Не у всех же такие высокие интеллектуальные запросы, как у тебя.

— Что?

— Я говорю: не у всех такие высокие интеллектуаль…

— Вон они сидят, — перебил Йоран Квист.

Бергенхем оборвал себя на полуслове и посмотрел, куда показывал Квист — за столиком под зонтиком над самой водой сидели трое с пивными кружками. Они были освещены, как на сцене. Наглецы, подумал Бергенхем. Ничего не боятся.

Странно, Хальдерс не сказал ни слова. Помолчал и переспросил:

— Уверен?

— Совершенно.

— Все трое? Ты опознал всех троих? Не кого-то одного?

— Нет. Всех троих. На них даже одежда та же. А на коротышке та же бейсболка.

— Вызываем патруль.

— К дьяволу.

— Фредрик…

Но Фредрик Хальдерс его не слышал. Он уже протискивался через толпу. Не торопясь, не обращая на себя внимания. Как наемный киллер, подумал Бергенхем, еще несколько секунд, и…

— И что теперь будет? — спросил Квист.

Бергенхем что-то пробормотал.

— Что?

— Если бы я знал. — Бергенхем вызвал дежурного патрульной службы и сообщил их координаты.

— Подожди здесь… — Он тоже начал протискиваться к столику. Не меньше десяти метров. Хальдерс уже на полпути.

Один из троицы пошел к бару — взять еще пива. Вернулся и сел, заметно покачнувшись. Его приятели захохотали.

Бергенхему было жарко и до этого, а сейчас пот ручьями катился по лбу, заливая глаза, и по спине. В башмаки словно воды налили, чуть не хлюпает, а о подмышках даже думать не хочется. От пота защипало глаза. Он протер их, а когда открыл, увидел, что Хальдерс уже присел на скамейку рядом с теми троими.

Наконец Бергенхем тоже добрался до столика и присел рядом с Хальдерсом. Больше места на скамейке не было. Он покосился и увидел, что Квист уселся чуть поодаль. Вид у него был такой, словно он готовится к битве.

Бергенхем коснулся руки напарника и почувствовал, что тот дрожит от возбуждения. Глаза Хальдерса словно заволокло светлой пеленой.

Они сидели неподвижно. Бергенхем не знал, прислушивается ли Хальдерс к разговору троицы, но до него совершенно ясно доносились обрывки их беседы.

— Когда жара, косеешь мигом…

— Ну.

— Еще бы… Ко-осе-ешь…

— Пиво кончилось.

— А где водка?

— И водка кончилась.

— Ну да?

— Говорю, кончилась.

— Пойду возьму пивка, — сказал говоривший про жару и встал.

Хальдерс поднялся одновременно с ним, достал бумажник из нагрудного кармана и, показав удостоверение, произнес:

— Полиция.

— Чего? — угрожающе протянул парень.

Бергенхем тоже встал.

— Полиция, — повторил Хальдерс. — Вы, трое, сейчас проедете с нами в отдел для разговора насчет вчерашнего события.

— Что?

— Мы собираем инфо… — Договорить Хальдерс не успел. Стоявший к нему ближе всех ударил его ногой в голень и бросился наутек. Хальдерс вскрикнул от боли. Двое других тоже попытались скрыться, но бежать было некуда — их плотно окружала толпа. Один из них повернулся и попытался ударить Бергенхема, но тот сделал боксерский нырок и ушел от удара. Бергенхем быстро огляделся в поисках первого, и увидел, что Квист наклонился над кем-то лежащим на земле.

Крутой парень, подумал Бергенхем. Только не надо бы ему светиться. Могут возникнуть проблемы.

Парень напротив него застыл, словно парализованный. Бергенхем напряженно уставился на него. Только не моргай, приказал он себе.

Суматоха привлекла внимание гуляющих, и они образовали у стола плотный круг. Музыка затихла на странном гитарном аккорде. Барре, вспомнил Бергенхем уроки игры на гитаре.

Один из парней растолкал стоящих рядом людей и прыгнул в воду. Второй согнулся пополам, и его начало рвать. Хальдерс подбежал к бортику понтона и в свете ловко направленного барменом прожектора увидел, как парень неумело плывет на ту сторону. Вдруг он беспомощно заплескал руками.

— Он тонет! — крикнул Бергенхем.

Но Хальдерс был уже в воде.


Хулиганов взяли, Хальдерс переоделся в сухое, но рубашку надевать не стал. Они сидели на лавке рядом с полицейским управлением. Бергенхем устал, как никогда в жизни.

После шума и крика, сопровождавшего выезд на задание микроавтобусов с кинологами и патрульных машин, на площади Эрнста Фонтелля царила тишина. Половина четвертого утра, еще темно, но по-прежнему жарко.

Двадцать три градуса. Ночью. Во второй половине августа!

— Когда среднесуточная температура превышает двадцать один градус, климат считается тропическим, — после долгого молчания заявил Хальдерс.

— Откуда ты знаешь?

— Анета рассказывала. Кому и знать, как не ей.

В темноте Бергенхем не разглядел — улыбается Хальдерс или нет.

Он посмотрел на небо. Начинало светать. Если не везде, то над зданием страховой компании — точно. Проехало такси. Потом появилась патрульная машина и, не выключая фар, остановилась перед входом в управление.

— А какого хрена они фары не гасят? — Хальдерс с силой втянул ноздрями воздух.

Водитель патрульной машины завел мотор, но с места не сдвинулся. Через две минуты Хальдерс встал и направился к нему.

— Ты что, спятил, снют[3] поганый?

Какое-то бормотание, и опять голос Хальдерса:

— А ну, повтори, что ты сказал!

Бергенхем вскочил, подбежал к машине и схватил Хальдерса за локоть как раз в тот момент, когда он собирался ударить водителя. Полицейский вышел из машины.

— Он что у вас, ненормальный?

Хальдерс изворачивался и пихался, пытаясь вырваться, но Бергенхем был сильнее и к тому же лучше тренирован.

— Кончай, Фредрик!

— Забрать в «обезьянник»? Он что, пьян?

Хальдерс перестал сопротивляться.

— Устал, — сказал Бергенхем. — Была тяжелая ночь.

— Я его знаю… Он из уголовки.

— Я никуда не ушел, — прошипел Хальдерс. — Можешь обращаться прямо ко мне.

Полицейский не ответил. Ему было за пятьдесят. Весь его облик излучал спокойствие и надежность. Небрежно козырнув, он сел в машину. Его напарник за все время не произнес ни слова. Спал, что ли?

Полицейский развернулся и поехал в направлении южной дороги.

— В Гетеборге холостой ход не больше минуты! — крикнул ему вслед Хальдерс.

Тот махнул рукой.

— Не срывай злость на коллегах.

— Надо было выпустить пар, — виновато сказал Хальдерс.

— Вечером ты держал себя в руках.

— Анета это заслужила.

Бергенхем не ответил. Ничто в мире не вечно, подумал он.


Через три минуты в патрульную службу поступил сигнал. Такой же звонок раздался и у дежурного по управлению, в двадцати пяти метрах от Хальдерса и Бергенхема.

Убита женщина.

Лето кончилось. Рабочий сезон начался. Открыл его еще один телефонный звонок — в квартире у комиссара полиции Эрика Винтера, ровно в четыре часа утра.

Он снял трубку и назвал свое имя.


6

<p>6</p>

Винтер издалека увидел множество синих проблесковых огней. Только вертолета не хватает, подумал он.

Он проехал под виадуком, мимо зоны отдыха в Каллебеке и поставил машину прямо на дороге, не доезжая до парковки, как можно дальше от места происшествия. Их и так слишком много. Два техника-криминалиста — это хорошо, их начальник… еще лучше, судебный медик — совсем замечательно. Но и достаточно! Он мог бы допустить присутствие какого-нибудь любопытного парня из полиции порядка, ну, скажем, обнаружившего тело, но остальные-то зачем топчутся вокруг жертвы?

У оцепления стоял полицейский — очень молодой и очень бледный. Эрик показал удостоверение. С юга подул горячий ветерок. Скоро рассветет.

— Ты первый приехал?

— Да. Мы получили сигнал и сразу отреагировали.

— А кто звонил?

— Вон он сидит, — кивнул тот в темноту.

На фоне медленно светлеющего неба Винтер различил силуэт. На въезде висел плакат — перечеркнутый домик на колесах и надпись: «Парковка кемперов запрещена».

— Оцепление поставили?

— Да.

— Хорошо. А как с машинами?

На парковке стояло пять автомобилей, не считая двух патрульных и еще двух, на которых прибыли криминалисты.

— Что?

— Машины взяли?

— В каком смысле — взяли?

— Записали номера? Проверили владельцев?

— Еще нет…

— Вот и займись. Остальные, как видишь, при деле. Кто-нибудь здесь был, когда ты подъехал?

— Только он. — Кивок в сторону темной фигуры.

— Никто не уезжал?

— Нет.

По спине Винтера пробежал холодок, словно он впервые осознал, что здесь делает и зачем приехал. Хотел было вытащить сигариллу, но раздумал. Хорошо бы чашку крепкого кофе. Снова подул ветерок, приятно пощекотал волоски на голых ногах.

— Где я могу пройти?

— Что?

— Где подход?

Парень непонимающе уставился на него. Винтер огляделся. До места происшествия было метров пятьдесят, может быть, семьдесят. Он поднял руку и держал, пока его не заметили. От группы отделился человек и двинулся к нему.

— Я только что подъехал, — сказал комиссар Йоран Бейер, исполняющий обязанности начальника отдела криминалистики. — Она лежит там.

Винтер последовал за ним. Они миновали парковку, протиснулись между двумя машинами и по широкой тропинке подошли к канаве, скрытой несколькими березами и одинокой высокой сосной. Подход. Криминалисты, само собой, указали, каким маршрутом должны двигаться следователи и все прочие, чтобы не затоптать улики. Это рутина.

Звук подъехавшей машины заставил его обернуться. Фары уже не требовались — с каждой минутой становилось светлее. Подъехал Рингмар, и он поручил ему допросить свидетеля.

Винтер опять посмотрел в канаву. Прямо за сосной лежал труп молодой женщины. Он подошел ближе и пригляделся. Лет двадцать пять. Или тридцать. Может, тридцать пять. Волосы светлые, хотя в этом освещении определить трудно — ночью влажно. Короткая юбка, блузка… кофта. Заметного беспорядка в одежде не видно. Он склонился над трупом и вроде бы заметил маленькие кровоизлияния в белках глаз. Скорее всего ее задушили, но он не судебно-медицинский эксперт. Лицо отечное, рот приоткрыт, словно она хотела что-то сказать и не успела.

Техники сразу вызвали судебного медика. Винтер считал это правильным, хотя Рингмар не одобрял такую тактику: полагал, что присутствие патологоанатома на месте преступления может повлиять на объективность заключения. «Врач должен видеть жертву только на прозекторском столе», — говорил Рингмар.

Он кивнул Пие Фреберг — та сидела на корточках и измеряла температуру трупа. Ему вдруг показалось, что убитая внимательно следит за отработанными движениями Пии.


Винтер осмотрелся. Самый важный момент в следствии. Тело лежит рядом со щитом «Высокое напряжение. Опасно для жизни». Дальше, за канавой, — поросшее густым кустарником болото, кажущееся непроходимым. Зелень в предутреннем свете выглядит монотонно-серой. Канава вырыта слева от тропы, петлявшей семь с половиной километров вокруг озера Дель. По другую ее сторону — пляж, сквозь ажурную листву берез видна полоска воды. Виден и противоположный берег — озеро длинное, но неширокое. Над водой космами стелется утренний туман. Он различил кряканье нырков и крики еще каких-то неизвестных ему птиц.

Вдруг наступила полная тишина. Птицы замолкли, и слышался только шорох редких машин с дороги на Бурое. Утреннее движение еще не началось.

Из задумчивости его вывела Пиа Фреберг.

— Что? — переспросил он.

— Восемь или девять часов. На твой первый вопрос я уже ответила.

— Я его не задавал.

— Задал бы. А теперь не задашь — ответ готов. Но это не идеально точно. На жаре окоченение наступает быстрее.

— Да, я знаю…

— Попробую уточнить позже.

Винтер еще раз посмотрел на убитую. Округлое лицо, широко поставленные глаза, большой рот. Волосы длинные… давно не стриженные, должно быть, хотя трудно сказать. Кто их знает — возраст, мода…

— Ничего нет, — сообщил подошедший Бейер. — Ни удостоверения личности, ни бумаг… ничего.

Винтер зажмурился, ослепленный вспышками, — криминалисты начали съемку. Далее последуют снимки обнаженного тела, но это уже когда начнется вскрытие. Потом за дело возьмутся специалисты: тряпку за тряпкой, палец за пальцем.

Винтер удивился — стало совсем светло, зачем они пользуются такими мощными вспышками?

— Думаю, ее сюда перетащили, — сказала Пиа Фреберг. — Тело пролежало здесь не очень долго.

Винтер кивнул. Сейчас спрашивать что-то бессмысленно. А вот зафиксировать все возможные следы крайне важно. Если есть подозрения, что женщина убита где-то еще и труп приволокли сюда, значит, кто-то здесь побывал.

Неизвестная женщина. Труп неизвестной женщины. Это не случайно, что у нее нет никаких документов, Винтер знал… вернее, чувствовал — в этом была какая-то жутковатая издевка. Неизвестная женщина. Женщина без имени. Они долго будут искать это имя. Его передернуло, словно от холода.

— А что это за отметка на сосне? — спросил он Бейера.

— Понятия не имею.

— Лесники?

— Я же говорю — не знаю. Что-то намалевано на коре.

— Красным?

— Похоже, красным. В этом освещении…

— Там что-то написано… Что это? Знаки, слова, буквы? — Вопрос был обращен к самому себе, поскольку истолковать надпись ему не удалось.

— Возьмем пробы, — сказал Бейер.

— Проверю с «Ассидомен»,[4] с коммуной… не знаю уж, кто из них хозяйничает в этом лесу… Разрешаешь пошевелиться?

Бейер обменялся взглядом с одним из криминалистов.

— Тропу видишь?.. Иди посередине.

Винтер медленно пошел вдоль берега озера. Попались несколько сосен, но на них никаких меток не было. Он, во всяком случае, не заметил. «В этом есть какой-то смысл, — подумал он. — Не люблю убийц, оставляющих метки на деревьях. Или на стенах».

Он посмотрел на озеро. Зеркальная гладь воды, птицы с рассветом утихомирились. Неужели здесь не было ни одного рыболова-любителя? И никто не катался на лодке? А может, убийца сам приплыл на лодке, оставил труп и исчез?

— Проверьте пляж, — сказал он, вернувшись. — Он мог быть на лодке.

— Прав, — согласился Бейер. — Может, ты и прав.

Винтер вернулся на парковку. На заборе висело объявление. «Общество рыболовов-спортсменов в Гетеборге извещает, что для рыбалки в озере нужна желтая карта». Надо узнать, что это за карта и у кого она есть.

Налево на щитах — план зоны отдыха и парка. На буросской дороге движение заметно оживилось. Еще одно объявление — лед на озере может быть тонким. Очень своевременно в такую жару. Забыли убрать, что ли?


Через два часа предварительные работы на месте преступления закончили. Было еще довольно рано. Криминалисты налепили на открытые участки кожи прозрачный тейп, чтобы зафиксировать возможные следы, оставленные убийцей: волосы, волокна ткани, пыль… все, что угодно. Теперь они дожидались машину из похоронной службы. Те наконец подъехали, затолкали труп в пластиковый мешок на молнии и увезли в морг Восточной больницы, там им займутся судебные медики. Скоро закончат строительство новой судебно-медицинской лаборатории, а пока — Восточная больница.

Труп положили на прозекторский стол из нержавеющей стали. Свет операционных ламп был не менее ярким, чем утреннее солнце, бившее Винтеру в глаза, пока он ехал вслед за труповозкой.

Здесь присутствие смерти было еще более определенным. Женщина словно умерла второй раз. Лежа в этой чертовой канаве, она еще имела какую-то связь с миром живых, а теперь — все. Мертво светится лицо, восковая кожа прозрачна и тоже мертва.

Пиа Фреберг и двое криминалистов начали раздевать тело. Прозрачный тейп, закрывающий обнаженные участки кожи, пока оставили на месте. Йоран Бейер не прерываясь бубнил что-то в диктофон. Винтер прекрасно знал, что именно он бормочет: фиксирует характер одежды, ее состояние, возможные повреждения. Криминалисты осторожно складывали все в бумажные пакеты.

Наконец тело раздели, и Пиа приступила к вскрытию. Сначала внешний осмотр. Настала очередь Пии бормотать в диктофон — состояние кожи, внешние повреждения. Вспышки фотоаппаратов следовали одна за другой. Винтер расслышал, как она описывает типичные оборонительные повреждения на предплечьях — он и сам их заметил, когда тело еще лежало в канаве. И мелкие кровоизлияния, на которые он обратил внимание еще на месте преступления. Так называемые петехии, возникающие при удушении, когда резко повышается капиллярное давление в голове, ломается язычная кость и отток крови от головы нарушается. Если это и есть причина смерти. Наверное… что ж еще? Под водолазкой на шее обнаружились массивные кровоподтеки.

Трупные пятна на груди, животе и передней поверхности бедер. Она лежала на спине, когда ее нашли, так что пятна должны быть сзади. Значит, ее убили, а труп перенесли. А может, она сама повесилась и попросила кого-то отнести ее тело в канаву?

Вряд ли. В такую версию поверить трудно. Хотя — чем черт не шутит.

Но что несомненно — после смерти она как минимум час пролежала на животе. Кровообращение прекратилось, и кровь под действием силы тяжести переместилась в нижние участки тела.

Криминалисты взяли у трупа отпечатки пальцев.

Пие Фреберг, по представлению Йорана Бейера, предстояло произвести так называемое расширенное вскрытие — довольно дорогая штука. Она работала, не поднимая головы. Где-то было включено радио — сквозь приоткрытую дверь доносились звуки музыки. Он втайне надеялся, что Пиа найдет какие-то признаки, способные облегчить идентификацию: татуировки, шрамы от ожогов или операций, пирсинг. Ничего — синюшно-фиолетовая кожа с белыми пятнами. Запаха Винтер не чувствовал.

— Волосы никогда не красила, — неожиданно сказала Пиа Фреберг.

Винтер промолчал и посмотрел на лицо убитой. Попробовал представить себе его живым — мимику… улыбку, гримасу.

— Сколько ей лет? Примерно?

— Около тридцати… навскид, точнее скажу позже. Может быть, старше, может, моложе. Кожа превосходная. Никаких морщин ни у глаз, ни у рта.

— Редко смеялась?

— Похоже, у нее не было особых причин для смеха.

Почему она так сказала?

— Ладно, хватит о грустном, — произнесла Пиа. — Ты останешься до конца?

— Еще немного побуду.

— А я пошел. — Бейер начал снимать халат. — Я тебе позвоню, — бросил он Винтеру.

Тот кивнул и опять уставился на мертвое лицо. С закрытыми глазами оно выглядело старше.

Под операционными лампами казалось, что тело убитой насквозь пронизано светом.


Пиа начала осмотр внутренних органов, вычерпала в пластиковый пакет содержимое желудка, взяла пробу мочи и крови из бедренной вены.

Винтер вышел из прозекторской и позвонил Рингмару.

— Что ты там застрял? — первым делом спросил Рингмар.

— Надеялся получить хоть какую-то зацепку для идентификации.

— Да, конечно… Народ сейчас делает татуировки в самых неожиданных местах. А горошины эти… пирсинг… даже говорить неудобно. Нашел что-нибудь?

— Макияжа нет.

— Что?

— Она не пользовалась макияжем.

— А это так необычно — не пользоваться макияжем?

— Зависит от круга общения… В приличном обществе довольно обычно, но она, похоже, к приличному обществу не принадлежала.

— Что ты хочешь сказать?

— Не из богатых. Даже более того — из небогатых. А еще точнее, из бедных. Одежда самых дешевых марок. А может, я и ошибаюсь.

— А Бейер что говорит?

— Бейер не говорит ничего.

— Мой клиент поразговорчивей.

Винтер вспомнил силуэт на парковке. Он успел пообщаться со свидетелем всего несколько секунд и передал его Рингмару.

— И что он сообщил?

— Он держит машину на парковке.

— А чем он там занимался в три утра?

— Говорит, был на вечеринке в Хеленевике. Выпил, говорит, пару лишних рюмок и побоялся въезжать в город — решил остаться на парковке и вздремнуть, чтобы спирт выветрился.

— Это он и мне сказал…

— Утверждает, что это правда.

— А ты попросил его дыхнуть в трубочку?

— Сразу же. Он пил, но к моменту пробы осталось совсем немного. Уже никто бы его не задержал за пьяное вождение.

— Хорошо… И что он говорит? Что он видел?

— Он уже начал дремать, но захотел помочиться. Пошел к канаве и заметил ее.

— Как?

— Говорит, поссать не успел — вижу, что-то лежит. Подошел поближе и… сразу позвонил нам по мобильнику.

— Надо проверить звонок.

— Само собой.

— А во сколько это было?

— Без четверти четыре. Примерно. Если хочешь, позвони в ОПС,[5] они тебе скажут точно.

— А больше он ничего не видел?

— Нет. Никто ни проходил, не приходил, не уходил, не пробегал, не убегал.

— А остальные машины?

— Занимаемся.

— Утренняя молитва переносится на полчаса.

— Собрать всех?

— Всех. Это ты хорошо сказал — всех. Всех-всех.


Он вернулся в прозекторскую. Женщина на столе так и оставалась безымянной. В большинстве случаев имя убитого выясняется сразу или почти сразу; от этого, конечно, событие не становится менее отвратительным, но по крайней мере для жертвы все ужасы уже позади, и живые могут похоронить своих мертвых.

— Хорошие зубы, — сказала Пиа. — Не идеально белые, но в отличном состоянии.

— Остается надеться, что кто-то заявит об исчезновении… Пожалуйста, пришли мне протокол как можно быстрее.

— Как всегда.

— Ты молодец, Пиа. Замечательно работаешь.

— Такие комплименты вызывают у меня подозрения.

Винтер промолчал и пошел к двери. Он хотел пить и почему-то очень устал.

— А что ты делаешь вечером, Эрик? — Вопрос Пии догнал его уже на выходе.

Он остановился и поглядел на нее. Она приводила в порядок стол.

— Я-то полагал, ты опять замужем, или как это у вас называется…

— Все пошло псу под хвост. Опять, как ты говоришь.

— Не думаю, что…

— Нет, конечно. — Она не дала ему закончить фразу. — Забудь. Ты прав. Да я и спросила больше для того, чтобы ты не закапывался в это дело по уши. Наберись сил.

— Вечером буду спать и разговаривать с Ангелой о будущем, — ответил он на уже снятый вопрос. — И размышлять об этой девице.

— И еще одно… чтобы тебе хватило тем для раздумий. Она не девица. Рожала. Может, даже не раз.

— У нее есть дети?

— А вот этого я сказать не могу. Не знаю, как обстоит дело сейчас, но она рожала.

— Когда?

— И этого не скажу. По крайней мере пока. Но это хорошо заметно по ее…

— Не надо деталей, — сказал Винтер. — Потом.

Ему стало не по себе. Где-то есть ее дети. Это может помочь следствию, или же… Думать об этом не хотелось.


7

<p>7</p>

Начальник охраны обмахивался сложенным вдвое бланком, который вполне мог быть «Протоколом следствия по делу о тяжком преступлении». Подобные бланки валялись повсюду, и в ближайшие дни на его девственно-чистом, натертом до блеска столе появится целый сугроб таких бумажек.

В коридоре для ожидающих пахло солнцем и потом, а справа — перегаром. Какой-то шутник повесил рядом с объявлением о вакантных местах в уголовной полиции плакат: море и пальмы. Под зазывным тропическим пейзажем спал парень с открытым ртом, из которого на подлокотник кресла непрерывной струйкой стекала слюна. Похоже на фокус. «Мог бы выступать с этим номером», — подумал Винтер, входя в лифт, и нажал кнопку третьего этажа, где находился его кабинет.

Закрыв за собой дверь, он с отвращением провел рукой по лицу — щетина начала раздражать. Он словно очнулся по дороге из больницы в управление. Две химические субстанции в его организме затеяли соревнование, кто кого: адреналин в крови и пот на спине. Дело было необычным. Он чувствовал это, но объяснить не смог бы. Знакомое волнение. Впереди месяцы работы.

Не находя себе места, он пошел в комнату отдыха. Еще из коридора Винтер учуял запах только что сваренного кофе. Он налил полную кружку и посмотрел в окно — утро уже полностью вступило в свои права. Машины медленно двигались в пробке, похожие на чешуйки гигантского разноцветного ящера. Термометр за окном так и остановился на цифре «27». Винтер взглянул на часы — всего-то двадцать минут девятого. «Купальный сезон для меня закончился», — подумал он и огорчился.


Комната для совещаний постепенно заполнялась народом. У приехавших с места преступления вид был довольно помятый. Остальные нетерпеливо ждали информацию. Чувство это можно было бы назвать предвкушением, но слово, конечно же, неуместное. Рингмар уже написал на белой доске «визуальные данные». Винтер крутил ручку в руках и думал, как поточнее определить настроение собравшихся. Естественно, не предвкушение — чего там предвкушать? Это было… словно белый, неисписанный лист бумаги… Он по крайней мере надеялся, что их профессионализма хватит, чтобы не наделать ошибок в самом начале. Он всегда на это надеялся.

«После летних каникул мы увиделись снова», — мысленно напел он на мотив какого-то танго и нарисовал большой «X» на доске.

— Неизвестная женщина, около тридцати, по-видимому, удушение, найдена между половиной четвертого и без четверти четыре утра свидетелем, с которым мы еще поговорим сегодня, чуть позже, — сказал он и перевел дыхание. — Никаких подозрений в его адрес нет, но кто знает…

— Как он связался с полицией? По мобильнику? — спросила Сара Хеландер.

— Да, — кивнул Рингмар.

— Могу продолжать? — Винтер посмотрел на свой «X», взял фломастер и начал набрасывать эскиз, не прерывая рассказа. — Ее нашли вот тут. — Кружок на доске. — На карту посмотрим потом, я рисую примерную схему. Если чуть-чуть продолжать по буросскому шоссе, попадаешь на перекресток — повороты на Гуннебу и Хеленевик… — еще кружок, — но пока подождем. Значит, как я уже сказал, нашли ее здесь, в канаве. За канавой густой заболоченный кустарник. Его рассекает старая буросская дорога.

— Там же наша база, — вспомнил Хальдерс.

— Да. — Винтер помолчал. — На этой дороге, как все знают, наша спортивная база.

— Я там отмечал сорокалетие, — сказал Хальдерс. — Было очень спортивно… А вчера там никакой пьянки не было?

— Что-то было… — кивнул Рингмар. — Коллеги что-то праздновали, но вроде бы не поздно.

— Что значит — не поздно? — спросил Меллерстрём.

— Вообще-то разошлись своевременно… но последний уехал рано. В четыре утра. На такси.

— Ни хрена себе… — начал было Хальдерс, но Рингмар его прервал:

— Мы с ними обязательно поговорим.

— От этой канавы, по-моему, не больше нескольких сотен метров до нашей усадьбы, или как? — спросил Бергенхем.

— Не больше, — согласился Винтер. — Хорошо, что они уже не пользуются стрельбищем.

— Там же еще собачник рядом! — не унимался Хальдерс.

— Точно. Сразу за перекрестком. С ними тоже поговорим.

— С собачками? — с невинным видом уточнил Хальдерс.

— И с собачками, если понадобится. — Винтер не улыбнулся. — Там еще полно всяких строений вдоль дороги. Это самое стрельбище в Эргрюте, не больше двухсот метров, гольф-клуб, жилой дом на перекрестке старой буросской дороги и улицы Франца Перссона. — Он наносил на схему маленькие квадратики.

— И не забудем про банду пьяных снютов, — продолжил Хальдерс полюбившуюся тему.

Винтер не обратил внимания на его замечание. Он нанес на схему последние штрихи и повернулся к собравшимся.

— Место обнаружения трупа и место преступления не совпадают, — сказал он. — В канаву ее перетащили не раньше чем через час-два после наступления смерти. Когда мы приехали, она была мертва не меньше восьми-девяти часов. Вот здесь мы и стоим. И ждем заключения судмедэксперта.

— Сексуальное преступление? — спросил Хальдерс. Он чувствовал себя на редкость бодрым — поспал несколько часов после ночного бдения, и усталость как рукой сняло.

— Пока не знаем. Одежда в порядке. Пиа не заметила каких-либо признаков сексуального насилия.

— А других свидетелей нет? — поинтересовался дотошный Янне Меллерстрём. Он отвечал у Винтера за регистрацию материалов — все, что проходит по делу, должно быть занесено в базы данных.

— Как раз с этим сейчас и начнем работать… Нет никаких добровольных свидетелей. Кроме того, что дожидается нас этажом выше.

— Четыре машины, — сказал Рингмар. — На парковке было четыре машины. Две из них числятся в угоне.

— Это хорошо, — одобрил Лapc Бергенхем, и все поняли, что он хотел сказать. Угнанная машина могла указать дорогу от места преступления до места обнаружения тела.

— Все тачки прошерстим сегодня же.

— А владельцы нашлись? — подала голос Сара Хеландер.

Винтер внимательно посмотрел на Сару. На последнем деле она незаметно для всех вошла в ядро следственной группы, и ему хотелось бы иметь ее рядом постоянно, а не как заемного сотрудника из группы Рингмара.

— Двое владельцев очень рады — мы как-никак обнаружили их машины… По крайней мере говорят, что рады. А двое других… посмотрим.

— А вот еще такой вопрос — почему они вообще ставят там машины?

— Вот именно, — подхватил Вейне Карлберг. — Кому приходит в голову оставлять машину на ночь на какой-то Богом забытой парковке?

— Узнаем, — коротко ответил Винтер.

— А у нее есть какие-то оборонительные повреждения?

Сара Хеландер. Молодец.

— Да… она, очевидно, сражалась за свою жизнь. Повреждения на предплечьях есть, но подождем заключения медиков — появились они этой ночью или раньше. Вот фотографии. — Он положил на стол тонкую пачку снимков. — Можешь посмотреть.

— Значит, неопознанный убитый объект… — пробормотал Хальдерс.

— Она рожала… то есть у нее были дети… Вероятно, это нам как-то поможет, — сказал Винтер.

Никто не откликнулся на его слова — все словно погрузились в размышления. Винтер оглядел помощников и приступил к тому, что они называли «озадачиванием». Ему не хотелось затягивать оперативку. Сегодня надо действовать как можно быстрее — чем свежее след, тем больше шансов. Эти часы могут стать самыми важными во всем следствии.

С регистром на исчезнувших уже работали. Рутинная процедура: если кто-то заявлен как исчезнувший, первым делом выясняют, у какого зубного врача он лечился. История болезни передается в отдел судебно-медицинской одонтологии. Это самый верный способ опознания трупа. Делают рентгеновский снимок зубов и сравнивают его с зубными картами исчезнувших.

Сейчас Винтер ждал ответа.

Естественно, пробу на ДНК-анализ они тоже взяли.

Начали, как всегда, с «внутреннего» следствия — надо просмотреть все регистры, грамотно сформулировать запрос для компьютера… много чего надо. Компьютер всего лишь машина; все зависит от того, правильно ли поставлена задача.

Следовало также убедиться, не числится ли женщина в каком-нибудь из криминальных регистров — не задерживалась, не привлекалась. Не засветилась ли по какому-то уголовному делу, может, была судима или осуждена. Тогда помогут отпечатки пальцев… Но вероятность очень и очень мала.

Если повезет, ее опознает кто-то из рингмаровских информаторов. Во всяком случае, они опубликуют ее фотографию в газете… Фотография эта лежала перед Винтером на столе. Непонятно, как исхитрился фотограф, но на снимке убитая женщина казалась еще принадлежащей к их миру, а не к тому, другому. Хотя и видно, что она мертва.

Может, хватится кто-то из близких. Но мы не имеем права сидеть и дожидаться, пока кто-то даст о себе знать.

Итак, она — мать…

Надо обойти всех живущих поблизости от озера. Почтальоны… Кто еще бодрствует по ночам?

Такси. Пусть Хальдерс займется такси. Хальдерс поморщился. Все знали, что он интересуется автомобилями, но сейчас по лицу его ясно читалось, что он считает это бессмысленным.

— Знаю, тебе кажется это пустой тратой времени, — отреагировал на его гримасу Винтер, — но это должно быть сделано.

— На сей раз, может, и не совсем пустой, — неожиданно согласился Хальдерс. — Пара-тройка заказов с нашей базы точно были. Но, мать их, таксисты могли бы и сами позвонить, если что-то видели. Раньше было лучше.

Да, раньше было лучше. Раньше ему достаточно было снять трубку и набрать номер… Он и сейчас его помнил, 170-30-30, и диспетчер немедленно передавал по линии: «Все, работавшие ночью, позвоните Винтеру». Это упрощало дело.

— Свободная конкуренция таксистов отрыгивается следователям, — изящно сформулировал Хальдерс. — Эти новые таксистские фирмы… Сколько из них белых? Черные, желтые… зеленые. Многие пройдут проверку иммиграционного управления? А сколько вообще не говорят по-шведски? Конечно, они не будут никуда звонить, тем более в полицию.

Винтер отвернулся к доске, но Хальдерс упорно продолжал:

— Возьми хоть убийство весной в Рамбергете. Сколько таксистов проехало мимо той ночью? Двадцать? Тридцать? И сколько из них позвонили? Ноль!

Хальдерс обвел взглядом коллег. Слушают они или нет?

«Иммиграционное управление, — подумал Винтер. — Женщина могла быть и не шведкой. И тогда… бесчисленные акты, Интерпол… Спокойно, Винтер. Пробьемся».

Он посмотрел на небогатый набор стрелок и цифр на своей схеме. С чего-то надо начинать.


Время подошло к одиннадцати. Они сидели в кабинете Винтера. Винтер открыл окно и курил свою сигариллу. Дым поднимался к потолку, а потом красивыми кольцами опускался на них же. Открытого окна дым словно не замечал.

Рингмар закашлялся, и Винтер пригасил окурок в пепельнице.

— Теперь уже точно… поздравляю с возвращением из отпуска.

— Я все равно заскучал. Отпуск, знаешь…

— Надо иметь хобби. Проводить свободное время с толком.

— Я ездил на велосипеде и купался, — сообщил Винтер. — И слушал рок. Вот и сделаю рок своим хобби. Джаз — работа, а рок — хобби. Но понимаешь… сразу не привыкнешь. Требует времени.

— Да уж… — сказал Рингмар.

Винтер схватился было за недокуренную сигариллу, но раздумал. За окном то и дело слышались звуки подъезжавших и уезжавших патрульных машин и презрительный хохот чаек, сопровождавший всю эту суету.

— Никаких заявлений о пропаже… — произнес Винтер. — Пока. Это может быть плохо, а может и хорошо.

— И что здесь хорошего?

— Где-то она была… меньше суток назад. С кем-то встречалась, разговаривала. Кто-то ее видел. Я имею в виду, кроме убийцы.

— Может, сегодня заявят. Попозже. Или завтра.

— До этого от зубов никакого прока.

— Нам нужен ее зубной врач.

— Нам нужен ее зубной врач. Нам нужно ее имя, нам нужно знать, где она жила… прежде всего имя. Неприятное ощущение… что-то в этом есть недостойное. Человек без имени. У тебя нет такого чувства?

— У меня нет.

— А у меня всегда, когда труп неопознан. Знаешь… словно бы нет ей упокоения.

Рингмар кивнул.

— Я бы подождал денек с газетами и афишами.

— Афишами? Ты имеешь в виду — листовками? Флайерами?

— Афиши, листовки и флайеры. Парни в Лондоне так работают, и мне бы хотелось попробовать у нас.

— Дает результат?

— Что?

— Там у них… в Лондоне… дает все это результат?

— Честно говоря, не знаю.

— Ну-ну…

— Сегодня набросаю текст.

— А снимок?

— Честно говоря, не уверен… Как ты думаешь, этот подойдет? — Винтер взял со стола фотографию мертвого лица и повернул к Рингмару. — Не совсем обычно, конечно… но это альтернатива.

— Дай посмотреть. — Рингмар потянулся за снимком, поизучал его несколько секунд и вернул Винтеру.

— Не особенно симпатично… но если другого выхода нет, придется публиковать. Портрет свежеубитой женщины… Первый раз в Гетеборге.

— А помнишь историю со взрывом в Вюртемберге? В Германии? Пластический хирург собрал физиономию, как пазл, и они официально опубликовали снимок. Что-то в этом есть.

— Чего-то в этом нет… Как-то цинично, что ли…

— Взрыв еще циничнее.

Рингмар встал, расправил спину, поднял руки и застонал.

— У меня уже вечер, — сказал он грустно.

— Возьми себя в руки… День только начался.

— И еще эта пресс-конференция… — Рингмар снова сел и положил ногу на ногу. Его брюки цвета хаки и сорочка в мелкую клеточку выглядели несравненно элегантнее садовых шорт и выцветшей футболки Винтера. Винтер почесал бедро под штаниной. Надо принять душ и поесть.

— Пресс-конференция? Кто принял решение? Биргерссон?

— Нет… Велльман.

Хенрик Велльман был одним из шефов гетеборгской полиции. Он, как это громко называлось, отвечал за инфраструктуру. Это к нему обращались, когда требовались деньги на поездки, новые машины и тому подобное. Над ним был только главный полицеймейстер — Юдит Сёдерберг. А выше — Господь Бог.

— Наверное, сам придет, — улыбнулся Винтер.

— Ты должен его понять. Убита молодая женщина, труп не опознан. Риксдаг еще не работает. Хоккейный сезон не начался. Пресса голодна как волк. Летнее убийство…

— Летнее убийство… — эхом повторил Винтер. — Мы замешаны в классическое летнее убийство. Мечта таблоидов.

— Это все из-за жары, — сказал Рингмар. — Все из-за этой чертовой жары.

— Осеннее убийство, — прикинул Винтер. — Если это вообще убийство. Нет, это, конечно, убийство, но пока официально убийством не признано. И скоро мы установим ее личность… Да, может, и неплохо повстречаться с нашими медиаприятелями.

— В четырнадцать часов. Увидимся.

Рингмар вышел. Винтер прикурил новую сигариллу «Корпс» и ровно десять секунд смотрел в потолок. Потом набрал номер Бейера, но шефа криминалистов на месте не оказалось.

У нее должна быть по крайней мере комната. Или дом. Или квартира. Нет имени, так пусть хотя бы будет жилье. Если они не найдут жилье, возможности идентификации сведутся к минимуму.

Он открыл верхний ящик стола и достал стопку фотографий с места обнаружения трупа. Попытался представить, что происходило за несколько минут до того, как труп бросили в канаву. Ее могли принести и с другой стороны, через кустарник, через этот чертов заболоченный кустарник. Для здорового мужика — ничего невозможного. Она весит… весила не больше пятидесяти килограммов. Синяки на шее оставлены скорее всего большими сильными пальцами на больших сильных руках… но это пока под вопросом.

Ее несли. Никаких признаков, что тело волокли, не найдено — ни на траве, ни на парковке, ни на тропинке. Парковка… Скорее всего ее привезли на парковку, вытащили из машины и отнесли в канаву. Пожалуй, так и было. Какая машина? Вполне возможно, одна из тех, что там стояли. Одна из украденных. Почему бы нет? Скоро они это узнают. Кто-то кого-то убивает, выходит на улицу, угоняет машину, сует в нее труп и уезжает. А как бы ты поступил, Эрик, если бы кого-нибудь убил? Отвез на озеро Дель? Почему именно туда? Кто из известных уголовников любит душить свои жертвы? Что-то связано именно с этим местом… Не там ли несколько лет назад бушевали сатанисты?

Озеро… А если они и вправду приплыли на лодке? Прибрежная линия почти десять километров, полно народу. Ночь, конечно, но в такую жару многие выходят подышать. Как можно незаметно приплыть на лодке?

А вдруг кому-нибудь пришло в голову побегать ночью вдоль озера? Истинные джоггеры со временем не считаются… и вообще, никто не знает, что у них в голове.

Выбор места для трупа всегда полон смысла, хотя сам преступник об этом не знает.

Он выбирает и тем самым дает нам нить. Что-то заставило его поехать именно туда. Может, что-то в его прошлом.

Место. Начнем с места. И прежде всего начну я. Я начну именно с места и поеду туда прямо сейчас, не откладывая.

Он положил конверт со снимками и встал так быстро, что закружилась голова.

«Ортостатический коллапс», — вспомнил он термин, слышанный когда-то от Пии.


Голод прошел, но поесть все равно надо. Он заехал в китайский ресторан на Фолькунгагатан, быстро перекусил и выпил не меньше литра воды.

Сорочки и платья немногочисленных посетителей насквозь промокли от пота. Никто уже не обращал на это внимания.


8

<p>8</p>

Винтер посмотрел на часы и включил радио. Новости. «У полиции пока нет никаких следов…» Это правда. Кто бы ни сказал эти слова репортеру с «Радио Гетеборг», не погрешил против истины. Никаких следов.

Он поставил климат-контроль на двадцать два градуса. Сейчас нельзя простужаться. Странно, в машине казалось, что на улице прохладно, но стоит открыть дверцу — жар как из доменной печи.

В парке крутилось колесо обозрения. Интересно, сколько лет он уже там не был?

Асфальт размяк, из-за колеблющегося в воздухе марева он казался мокрым. Размытые контуры встречных машин, почти сливающиеся с дорогой. Направо он заметил щит — температура воздуха тридцать семь градусов, асфальта — сорок девять. Ничего себе.

На подъеме за перекрестком на Каллебеке он увидел на другой стороне дороги двоих полицейских в форме. Один приветливо махал автомобилистам, другой держал видеокамеру.

Миновав их, Винтер посмотрел в зеркало. Камера была направлена в его сторону. Почему? Они же снимали движение на встречной полосе. Но парень зачем-то повернулся ему вслед. Или не ему, а кому-то другому, но повернулся. Значит, он попал в видеозапись, и не только он, а все ехавшие с ним в одном направлении, хотя дорожных полицейских интересовало встречное движение.

На перекрестке Винтер свернул к озеру и двинулся по буросской дороге. Из-за жары народу почти не было — пустые газоны, пустые парковки.

Он собрался уже остановиться у места находки, но решил сначала проехать по старой дороге и повернул под виадук. На поле паслись лошади. Скаковые, сразу видно. Миновав пару больших хуторов, он заехал на парковку, вышел и закурил «Корпс», присев на горячий капот.

Из головы не выходил полицейский с камерой. Может быть… Совсем недавно кто-то говорил, что дорожная служба патрулирует и ночью. С камерами ночного видения. Он даже получал какую-то рассылку на этот счет. А ранним утром?..

Где они были ночью? Интересно, эти тесты проводятся везде или только в восточной части города?

Если бы съемки велись в последние двадцать четыре часа, дорожники сами бы ему позвонили. Будь этот мир немного получше, они связались бы с ним. Но мир такой, какой есть, и в реальности пройдут дни, а то и недели, пока у них хватит сообразительности сложить два и два. Ошибки, недопонимание и халатность, допущенные в первые часы следствия, очень трудно исправить потом. А они случаются, эти ошибки, и довольно часто. Полицейские тоже люди.

Реорганизация в девяносто пятом еще добавила неразберихи. Полицейские стали рассуждать, как звери: это мой ревир, а это твой. Я в твой не суюсь, и ты в мой не суйся.

Он достал из машины телефон и позвонил в отдел дорожной полиции. Представился и попросил соединить с комиссаром.

— Вальтер занят.

— Как долго он будет занят?

Винтер почти увидел небрежное пожатие плеч.

— Я спросил: как долго он будет занят?

— А кто вы, я не понял?

— Комиссар Эрик Винтер. Исполняющий обязанности начальника следственного отдела.

— А ни с кем другим не хотите поговорить?

— Я уже сказал, с кем хочу поговорить.

— Вальтер заня…

— Следствие по убийству! Немедленно пригласи Вальтера Кронвалля!

— О’кей, о’кей, подождите…

Прямо над ним пролетел самолет, заходя на посадку на Ландветтер, совершенно беззвучно, словно паря на фоне блекло-голубого, выцветшего от жары неба. Звук двигателей он услышал, только когда самолет почти скрылся за горизонтом. А это что… косуля? Нет, скорее всего олень. В сотне метров от него, почти не заметный на фоне бурой выгоревшей травы. Зверь прянул в сторону, но Винтеру так и не удалось различить его контуры. Так, дуновение ветерка, не более того.

Он впервые заметил, что кузнечики стрекочут в определенном ритме. Стрекот нарастает, ослабевает, нарастает, ослабевает… Откуда у них чувство ритма, к тому же коллективное? Сигарилла давно погасла.

— Кронвалль слушает.

— Эрик Винтер.

— Я был занят.

— Ты и сейчас занят.

— Что?

— Ты занят разговором со мной, Вальтер. Мне нужно знать, стояли ли у вас этой ночью камеры наблюдения на буросском шоссе. Ночью и ранним утром, еще до рассвета. Темно было…

— Скоростной контроль?

— Тебе лучше знать.

— А в чем дело?

— Ты что, ничего не слышал про убийство? Задушили женщину…

— Да-да, я слышал… Хотя внутренняя коммуникация у нас, сам знаешь…

Он замолчал. Наверное, листал рапорты.

Винтер ждал продолжения. Пот начал щипать глаза, он залез в машину и вытер лоб тыльной стороной ладони.

— Значит… снимали ли мы поблизости… когда темно-темно… когда темнее темного… э-э-э… Может, и снимали. Вообще у нас такого оборудования нет, но иногда берем напрокат у вертолетчиков… Тестировали. Тестирование оборудования — важная… ух, какая важная часть нашей неусыпной… Пока ничего нет. Надо спросить подотдел в Херланде.

— Можешь проверить прямо сейчас?

— Только сейчас и могу… если ты хочешь увидеть запись…

— Это как?

— А разве комиссар не знает состояния дел? Ребята в видеомашинах проверяют запись, сматывают на начало и передают сменщикам. Но если повезет… сменщики выезжают не сразу… Я же сказал, это всего лишь тест. Часть нашей неусып…

— Они стирают запись?

— Конечно. Здесь, в дорожной полиции, наши ресурсы настолько ограничены, что только неусыпная работа…

— Пожалуйста, не тяни. Свяжись с ними сразу.

— Я тебе перезвоню.

Эрик сунул телефон в нагрудный карман, вышел из машины и несколько раз отжался, используя капот в качестве опоры. Суставы похрустывали. Надо больше двигаться. «Если я хочу вечно оставаться самым молодым комиссаром в полиции, надо больше двигаться. Бергенхем приглашал поиграть в бенди в зале… Дурацкая мысль, а почему бы нет? Или бегать через день. До Лонгедрага и обратно. Хотя я и так все лето крутил педали…»

Он подошел к автобусной остановке и посмотрел расписание. Остановка называлась Хелендаль. Автобус 701, Бруплац — Фролунда Торг. Последний автобус 23.43. Надо проверить и подшить к делу. Следствие вообще похоже на большой пылесос — засасывает все, что угодно: протоколы допросов, технические улики, разумные мысли и бредовые идеи. Почти все это, как правило, ровно никакого отношения к делу не имеет. Но постепенно, шаг за шагом, начинают проявляться какие-то туманные связи. Тогда можно сформулировать версию.

На груди зазвонил телефон.

— Винтер.

— Это опять Вальтер. Мне нравится ход твоих мыслей. Они работали с камерой ночью и ранним утром. В восточных пригородах. Причем только эту неделю.

— А где они стояли? На буросском шоссе?

— Вот именно! На буросском шоссе. И две камеры пока никому не передавались, так что запись наверняка сохранилась.

— Было всего две камеры?

— Я тебя не понимаю.

— Ты сказал: две камеры. Были ли еще камеры в этом районе?

— Насколько я понял, нет.

— Мне надо посмотреть записи.

— Где?

— Можешь после ленча послать их мне в отдел?

— Конечно! У нас, как ты знаешь, для таких случаев есть специальные курьерские машины.

— Спасибо, — коротко засмеялся Винтер.

— Если раскроешь убийство, не забудь меня.

— Само собой.

— Что-нибудь вроде: гол был забит с подачи Вальтера Кронвалля из дорожной полиции, который своей неусыпной…

— Мы друзей не забываем, — заверил его Винтер, нажал кнопку отбоя и еще раз взглянул на расписание автобусов, уголком глаза заметив какое-то движение.

Олень с большими красивыми рогами. Самец. На этот раз он был ближе — неторопливо пересекал поле. Остановился посередине и посмотрел на Винтера. Эрик подивился, как непринужденно и согласованно работают мышцы под бурой летней шерстью. Вот кому никакой стретчинг не нужен.

Олень поглядел прямо на него. Винтер стоял словно парализованный, боясь пошевелиться. Олень его гипнотизировал. Винтер никогда не увлекался охотой. Вот так это, должно быть, и бывает: дичь и охотник, оружие, взгляд, который, кажется, длится вечно. Затишье перед смертью. Поднятое оружие. Выстрел.

Олень не двигался, точно выжидал чего-то. Винтер тоже. Он не охотник, ну и что? Наверное, на охоте все так же. То же расстояние между ловцом и дичью. Параллель напрашивалась сама собой. Расстояние… дистанция. Он охотник. Конечно же, охотник. Это его работа. А преступник — дичь. Добыча. Жертва. Нет… вряд ли можно убийцу назвать жертвой. В момент убийства он сам был охотником. Жертва — это тот, кого он убил. И, убив, превратился из ловца в дичь.

Он вспомнил женщину, брошенную здесь, как забитое животное. Жертва… а может быть, добыча. Он вспомнил ее полуоткрытый рот. Безмолвный крик. Зов издалека… из бесконечности.

Для оленя отсюда до того проклятого места — две-три минуты. Если он, конечно, решится пробежать через туннель.

Он вернулся в машину и завел мотор. Олень по-прежнему не двигался. Только когда Винтер развернулся, зверь тряхнул рогами и побежал к опушке.

Он оставил машину на парковке и пошел по тропинке через оцепленный участок. Трава там, где лежало тело, все еще примята. Он повернулся и смерил пройденное расстояние. Не так уж и близко, особенно если нести труп. Мертвое тело, хоть и не сопротивляется, почему-то тяжелее живого.

Впрочем, убийца не обязательно должен быть атлетом. Страх разоблачения придает силы. А может, он был не один?

Винтер представил себе несколько фигур в бледном свете занимающегося дня… Несколько человек, подгоняемых страхом, адреналином… безумием.

Конечно, ее могли нести по полю. В тумане. Почему нет?

Поиски должны быть ограничены каким-то определенным радиусом, но это всегда очень трудно. Нельзя топтаться наугад. А когда слишком много людей, всегда получается наугад.

Он вздрогнул — совсем близко грохнул выстрел. Потом еще один. Два выстрела в ленивом полдневном покое. Эхо в лесу, эхо на воде. Они снова начали пользоваться стрельбищем.


Две кассеты с видеозаписью лежали на его столе.

Он снял рубашку, начал ее выжимать, и как раз в этот момент вошел Рингмар.

— Солнце не остановишь, — сказал он.

— Я люблю солнце.

— Когда переоденешься… Джентльмены из прессы уже бьют копытом.

— Только джентльмены? А где же леди?

— В уголовной хронике работают одни джентльмены.

— Скоро все переменится. Мужчины будут вести репортажи из модных салонов. — Винтер сполоснулся под краном и переоделся.

— Пошли?

— Только не затягивай. Мне нужно срочно просмотреть эти записи, — кивнул он на стол.

Пока они шагали по коридору, Винтер объяснил Рингмару, в чем дело. Они спустились на лифте. Репортеры выглядели так, словно собрались на пляж: шорты, майки, а на одном даже темные очки. Крутой парень.

— Мы пока не знаем, кто она, — ответил он на первый вопрос.

— А фотографии у вас есть?

— В каком-то смысле — да.

— Что значит — в каком-то смысле? — спросил Ханс Бюлов из «ГТ», один из немногих, с кем Винтер был знаком.

— У нас есть фотографии трупа. Как вы и сами знаете, публиковать такие снимки не принято.

— А если это необходимо?

— Мы вернемся к этому.

— Но она убита?

— На этот вопрос пока ответить не могу. Не исключено самоубийство.

— Значит, она покончила с собой, а потом поехала на озеро Дель и улеглась в канаву? — спросила женщина из местного радио.

Винтер тут же вспомнил слова Рингмара: в уголовной хронике женщин нет.

— А кто вам сказал, что она умерла в другом месте?

Радиодама покосилась на Ханса Бюлова — в вечернем выпуске «ГТ» уже появилась статья с подробностями произошедшего.

— Мы пока не можем установить последовательность событий в связи… в связи со смертным случаем.

— А когда мы узнаем, убийство ли это?

— Сегодня к вечеру я получу заключение медиков.

— А свидетели есть?

— Без комментариев.

— Как нашли тело?

— Поступил сигнал. Нам позвонили.

— То есть свидетель был.

Винтер развел руками — понимайте как хотите.

— Она шведка?

— Не знаю.

— Но вы же ее видели! Как она выглядит? Как скандинавка? Или приезжая?

— Сейчас не могу распространяться на эту тему.

— Если она не похожа на северянку, проще, наверное, искать, где именно в Гетеборге она жила, — сказал молодой журналист. Винтер его раньше не видел. Или просто не запомнил.

— Что вы имеете в виду?

— А вы разве не знаете, где живут эмигранты?

Винтер не ответил. Северные пригороды… Что ж, это может упростить дело.

— Есть еще вопросы?

— Возраст?

— Точно сказать нельзя. Около тридцати.

Журналисты писали, наговаривали что-то на диктофоны. Ну как же. Летнее убийство в Гетеборге.

— Что вы предпринимаете?

— Следствие идет широким фронтом. С раннего утра. Прежде всего мы должны зафиксировать все находки на месте обнаружения трупа. Серьезные ресурсы подключены к идентификации.

— Когда это случилось?

— Что?

— Убийство… смертный случай… Когда это случилось?

— И на этот вопрос пока ответить трудно. Вчера поздно вечером, точнее сказать нельзя.

— А нашли ее когда?

— Рано утром.

— А точнее?

— Около четырех утра.

— А живущих поблизости уже опросили?

— Работаем над этим. Так что если кто-то думает, будто видел нечто имеющее отношение к делу, добро пожаловать. Пусть звонят в полицию.

— Мотив?

Винтер пожал плечами — странный вопрос. Мягко говоря, преждевременный.

— Имело ли место изнасилование?

— Не могу ответить.

— Что-нибудь вам знакомо?

— Простите?

— Характер преступления вам знаком? Вы уже сталкивались с чем-то подобным? Здесь или в других местах?

— К сожалению, это тайна следствия.

— Известна ли убитая полиции?

— По-моему, я уже сказал — труп пока не опознан.

— Это часто встречается?

— Что именно?

— Неопознанные трупы. И уже довольно много времени прошло…

— Прошло… — Винтер посмотрел на часы, — меньше двенадцати часов. Не сказал бы, что это такой уж большой срок.

— Но и немалый, — возразил журналист в темных очках.

— Есть еще вопросы?

Этот крутой парень прав. Срок уже немалый.


9

<p>9</p>

Весь день лил дождь, и она сидела у окна. Дядьки куда-то ушли. Ей было страшно, но еще страшней, когда они рядом. Она только раз крикнула в машине, а у него был такой вид, что он сейчас ее ударит. Не ударил, но вид был такой, что сейчас ударит.

Это был другой дом, и другие деревья за окном. Ни одного здания поблизости, и за весь день она не видела на дороге ни единого человека. Никаких звуков — ни машины, ни поезда. Однажды раз что-то зашумело, как будто самолет пролетел. Она даже подняла голову и посмотрела на потолок.

Она поискала телефон, но не нашла. А то сняла бы трубку и позвонила маме. Ничего хитрого, она сто раз видела. Поднимаешь трубку — и кноп-кноп-кноп.

Скоро придет мама. Дядьки, наверное, ее ищут. Они уехали, потом приехали и опять уехали. А теперь уехал только один, другого с ним не было. Может, он и не уехал. Сидит, наверно, в другой комнате. Она видела его перед домом. От дома до опушки совсем близко. Он вышел из леса и посмотрел прямо на окно, где она сидела. Жутко так посмотрел — она сразу слезла со стула и ушла.

Она проснулась на полу. В комнате чем-то пахло. Она повернула голову и увидела тарелку.

— Съешь.

Она потерла глаза, но сон не ушел. Потерла еще раз. В тарелке на полу что-то дымилось.

— Суп. Суп надо есть, пока он горячий. — Она видела только его башмаки и ноги.

Спросила про маму.

— Твоя мама скоро придет.

— А где она?

Он не ответил. Он не ответил так, что она больше не спрашивала.

— Возьми ложку и ешь.

Она взяла ложку и попробовала — очень горячий. Никакого вкуса.

Она решила подождать, пока суп остынет. Вспомнила про бумагу в тайном кармане. Никто ее не искал. Они уезжали из того, первого дома в такой спешке. Все было очень быстро. Это хорошо, что они забыли про бумагу. Хорошо, что они все время торопятся.

— А теперь ешь.

Она посмотрела в тарелку. Суп дымился, он еще не остыл. Она зажмурилась.

И вдруг почувствовала боль в ухе, открыла глаза и увидела руку. Было очень больно.

— Если не будешь жрать, надеру уши.

Дядька убрал руку. Она ела дымящийся суп и плакала. Он ее побьет или дернет за ухо так, что оно оторвется. Мама тоже ее била. Но то была мама.


10

<p>10</p>

Винтер читал протокол вскрытия. Пиа Фреберг детально описывала орган за органом. Это всегда напоминало ему странные до комизма перечни личных вещей на военной службе.

Пиа поставила свою подпись после обязательной фразы: «Вышеперечисленные находки свидетельствуют, что причиной смерти является…»

Удушение. Ее убили. Признаки обороны — повреждения на руках. На лице — рана от какого-то острого предмета. Нож, отвертка. Что угодно.

Но на теле колотых ран нет. На снимках, правда, видны небольшие порезы. Нож, возможно, использовали, чтобы пригрозить. Или он попал в руки убийцы случайно, лежал где-нибудь рядом. В кухне или еще где-то.

Техники сейчас с этим работают. С этим и с другими следами на ее теле.

Тридцать лет, возможно, на год-два моложе. Рожала детей, но сколько и когда — неизвестно. Детский сад? Ясли? Школа? Дети интересуются, почему их товарищ не появляется. А может, и детей уже нет. Подросток? Подростки? Вполне вероятно, если она рано начала.

Никаких следов от операций. Небольшие, еле заметные шрамы на лице — около ушей. Когда-то в детстве или в юности был ожог второй степени внутренней поверхности левого бедра. Винтер не видел шрама в прозекторской; наверное, Пиа нашла его позже, после его ухода.

Курильщица. Печень нормальная. Результат от химиков будет не скоро, так что насчет алкоголя и наркотиков придется подождать.

Не пришел и ответ на запрос в управление уголовного розыска в Стокгольме — не числится ли убитая среди пропавших без вести. Звучит, конечно, громко; Центральное управление уголовного розыска. Но этими делами там занимается всего один человек. Если о ее пропаже где-то заявляли, они смогут опознать труп.

Сами они ничего не нашли — никто в Гетеборгском округе не заявлял о пропаже. Ни в одном криминальном регистре не числится… Незапятнанное прошлое. Никаких задержаний, никаких судебных преследований.

«А кто ее стриг? — пришла в голову мысль. — Сколько в городе парикмахерских салонов?»

Одежда… В основном дешевые фирмы. Винтер подумал про рекламу «Хеннес и Моритц», которая так и лезла в глаза на всех углах, потом вспомнил про снимок мертвого лица. Им тоже предстояло его опубликовать.

Он отложил протокол.

Обуви на ней не было, и полицейские ничего не нашли. Вернее, нашли несколько башмаков и еще какие-то предметы, пролежавшие в лесу с незапамятных времен. Но ее туфли так и не обнаружились.

Короткие белые теннисные носки были мокрыми. Или, точнее, очень влажными. Роса? Странно, стоит такая сушь… Даже ночью. Озеро? Он опять представил себе лодку, неслышно скользящую по зеркальной, с поволокой утренних испарений, воде. Смазанные и чем-нибудь обернутые уключины.

Он встал, вытянулся во весь свой немалый рост. Усталость давала о себе знать. Потер рукой щетину. Скрежет, как ему показалось, перекрыл урчание кондиционера.

Он достал из шкафа бритву и пену для бритья и пошел в туалет. Лампочка в туалете была слабенькой, пришлось наклониться прямо к зеркалу, и он заметил красные прожилки в глазах. Так бывает, когда непрерывно и долго работаешь. А во время ленча у него закружилась голова. Всего несколько секунд. Потом прошло.

Он быстро, размашисто побрился. Чувство было очень приятным.

Умыл физиономию, но вытираться не стал. Еще раз внимательно изучил свое отражение. Без щетины он выглядел похудевшим. Тени под глазами… но это, наверное, освещение.

Бритье придало ему бодрости. Он вернулся в кабинет, закрыл дверь и включил видеомагнитофон и телевизор. Сел на стол и нажал кнопку.

Освещение было слабым, а картинка неразборчивой, так что пришлось подрегулировать контраст.

Запись напоминала негатив. Приборы ночного видения окрасили все в мистический серебристо-зеленоватый тон. У него тут же появилось ощущение нереальности, словно он смотрит чей-то сон.

На первом плане проехали две машины. Проехали по шоссе, не сворачивая к зоне отдыха в Каллебеке. Внизу бежали цифры отсчета времени. 02.03. Еще одна машина миновала камеру по направлению к городу. На встречной полосе никого.

Значит, так… Полицейский с камерой стоит у вершины холма, объектив направлен на восток. Проезжающие его не видят. Винтер пригляделся. Съезд к озеру Дель заметен, хотя и нечетко. На другой стороне из-за спины оператора пока не было ни одной машины.

Вдруг в правом углу экрана мелькнул силуэт автомобиля, но прежде чем Винтер успел что-то сообразить, кадр опустел.

Он перемотал запись назад — да, проехала машина. Прокрутил несколько раз. Проехала машина… ну и что? Первое впечатление ничем пополнить не удалось. Здесь нужна помощь профессионалов.

Он поменял кассету. Через четыре секунды стремительно промчались два лихача. Интересно, имеют ли они право предъявить эту запись водителям и оштрафовать за превышение скорости?

Теперь проехала машина по другой стороне, но к озеру не свернула. Он посмотрел вниз экрана — прошло десять минут от начала записи на первой кассете.

Камера сделала несколько судорожных рывков и вновь стабилизировалась. Наверное, оператор отвлекся. Или задремал. Довольно долго было пусто. Потом что-то сверкнуло справа в кадре. На восток проехала машина. Водитель включил поворотник и свернул в сторону озера. Он не понял, что за модель, — современные машины похожи друг на друга, как клоны. Через минуту в сторону озера свернула еще одна машина. Ему показалось, что это небольшой «форд», но полной уверенности не было.

Он ждал. По экрану бежали цифры — часы, минуты, секунды и даже десятые доли секунды. По направлению к городу проехали несколько машин. Он ждал. Теперь камера была неподвижна — наверное, оператор устал держать ее и поставил на штатив.

Так… что это? Какая-то машина выехала из зоны отдыха и свернула по направлению к городу. Он подождал, пока она проедет, и перемотал запись. Еще раз. Три минуты третьего. Итак: четырнадцать минут назад, без двенадцати три, машина свернула к озеру, а сейчас вернулась. От поворота до парковки не больше минуты, максимум полторы. Назад то же самое. Вычитаем три минуты. Значит, у них было одиннадцать минут. Открыть дверцу, обойти машину, вытащить труп и отнести за пятьдесят метров в канаву. Вернуться к машине и уехать.

Винтер просмотрел запись до конца. Ничего подозрительного не заметил и вернулся к этим кадрам. Одна и та же машина сворачивает к озеру, через четырнадцать минут возвращается на дорогу и едет в обратном направлении.

— Ты еще здесь? — заглянул в кабинет Рингмар.

— Зайди на минутку, Бертиль.

Он показал на телеэкран.

— Погоди… вот: видишь машину по другую сторону дороги? Она появляется из-за спины оператора.

— Запись с Каллебека?

— Да. Видишь, она поднимается в гору…

— Не слепой. Хотя это чертово мерцание… будто начинаешь слепнуть.

— Теперь… вот. Сворачивает к озеру. Видишь? Сейчас покажу еще раз.

Он нажал кнопку перемотки. Оба молча ждали.

— Вот… что это за марка?

— Э-э-э… останови кадр.

Винтер нажал кнопку «пауза». Машина замерла, дрожа, как от страха.

— От дрожания никуда не уйдешь, — сказал Винтер.

— По-моему, «форд». — Голос Рингмара звучал не слишком уверенно.

— Мне тоже кажется, «форд». Ты же лучше знаешь машины, чем я.

— Может быть… но не уверен. Выглядит как… «форд-эскорт». Надо спросить Фредрика. Он на машинах собаку съел.

— Тихо! Вот она возвращается… — Винтер прокрутил вперед четырнадцать минут и вновь остановил кадр.

— Теперь ближе… но в этом ракурсе угадать модель еще трудней.

— Кто-то сидит на переднем сиденье.

— Было бы мировой сенсацией. Я имею в виду, если бы никто там не сидел.

— Чуть ли не лицо видно.

— С номерами хуже. Трудно разглядеть.

— Трудно. Но не невозможно.

Винтер повернулся к Рингмару. В глазах его полыхал странный блеск — должно быть, блики от экрана.

— Кто-то был рядом… сразу после того, как положили труп, либо совсем незадолго до этого. Либо… они и положили.

— Надо заняться этой картинкой. — Это было ясно и без замечания Рингмара, но он продолжил: — Есть у них какие-нибудь фокусы? Можно ее улучшить?

— Ты хочешь сказать, сделать, как в кино? Четкой и красивой?

— Я хочу сказать, достаточно четкой, чтобы различить номера… И надо поговорить с полицейским, работавшим с камерой.

— Прежде всего надо поговорить с Бейером.

Винтер потянулся за телефоном и вздрогнул: тот зазвонил сам. Как всегда в таких случаях, звонок показался очень резким и даже пугающим. Звонил Бейер.

— Насчет этого знака… — сказал он.

— Знака? — не понял Винтер.

— На сосне. Красный знак, прямо над телом.

— Да-да… помню.

— Вы связались с лесниками?

— Минутку… — Винтер посмотрел на ворох рапортов и протоколов на столе. Прикрыл трубку ладонью и взглянул на Рингмара. — Кто-нибудь говорил с «Ассидомен»? Или кто там занимается лесом в этом районе?

Рингмар пожал плечами. Винтер снял ладонь с микрофона.

— Мы еще не получили всех докладов… — сказал он. — Так что пока ответ отрицательный. С лесниками не связались.

— Отметка довольно свежая.

— Насколько свежая?

— Скорее всего сделана ночью.

— Только не говори, что это кровь.

— Если ты так просишь — не скажу. Краска. Акриловая краска, один из ста с лишним оттенков красного.

— И только на этой сосне?

— Похоже, да.

— И что это?

— В каком смысле?

— Что этот знак обозначает?

— Пробуем выяснить… но пока, честно говоря, ни малейшего представления. Может, крест… но это догадки, не более того.

— У вас много фотографий?

— Ты имеешь в виду копий? Много…

— Разошли по отделам. Может, какая-нибудь подростковая банда.

— Или сатанисты. Они там любили тусоваться. На озере то есть.

— Озеро большое.

— Как свяжешься с этими, дай знать. Ну, с теми, кто ухаживает за лесом. Если слово «ухаживает» вообще к ним применимо.

— Пошли мне сразу несколько копий. Подожди-ка… я как раз собирался тебе звонить, — вспомнил Винтер. — У меня лежит пара видеокассет… я хотел бы, чтобы ты на них взглянул.

Он коротко объяснил, в чем дело.

— Присылай, — еще короче ответил Бейер и повесил трубку.

Телефон тут же зазвонил опять. Рингмар обратил внимание, что Винтер слушает очень внимательно и делает какие-то пометки.

— Спасибо. — Он повесил трубку и повернулся к Рингмару.

— Парень, у которого собачий питомник на краю болота, проснулся среди ночи — собаки залаяли. Говорит, вышел и увидел, как на парковке разворачивается машина. Развернулась и уехала в сторону дороги.

— Он разглядел ее?

— У него над воротами висит фонарь. Он уверен, что это «форд-эскорт».

— Наша тачка… И что? Который был час?

— Совпадает с видеозаписью, — кивнул Винтер в сторону телевизора. — Он даже год выпуска примерно назвал.

— А это что, возможно?

— Он видел машину живьем, — напомнил Винтер.

— Пусть теперь посмотрит в повторе.

— Иногда я думаю… хорошо бы все смотреть в повторе. Не живую съемку… а так. В повторе. Жизнь в повторе.


11

<p>11</p>

Дало о себе знать Центральное управление угрозыска. Перед Винтером на столе лежал портрет убитой. Фотография мертвого лица. Да, есть исчезнувшие женщины сходной внешности, но признаки сходства недостаточны… Признаки сходства. Ну и выражение, подумал Винтер. А у химиков столько работы, что с заключением о ее привычках и зависимостях придется подождать, и, возможно, не одну неделю.

Посыльный принес снимки от Бейера. Винтер долго рассматривал намалеванный на коре красный знак, пытаясь представить себе движение руки с кистью. Или со спреем. У них в архиве есть целая коллекция подобных знаков. Некоторые любят оставлять полиции послания. Или пытаются ввести в заблуждение.

В дверь постучали. Молодой следователь с каким-то протоколом в руке.

— Что это?

— Я говорил с правлением коммуны насчет этого знака…

— Спасибо. — Винтер встал. Он знал парня в лицо, а фамилия вылетела из головы. Парень работал у них совсем недавно, месяц, не больше. Наверное, первое в его жизни следствие по убийству.

Тот протянул ему протокол.

— Расскажи лучше сам, — улыбнулся Винтер. — Садись.

Парень присел на стул. Явно старался держаться как можно непринужденнее. Лоб вспотел, физиономия красная. На нем был пиджак — полное сумасшествие в такую жару. Дорогие и на вид довольно плотные брюки. Введенный Винтером дресс-код приняли даже самые молодые. Интересно, что он думает про его обрезанные под шорты джинсы и футболку «London Calling».

— А в этом пиджаке можно думать?

— Простите?

— Сними пиджак и вытащи сорочку из штанов. Тебе же жарко.

Парень неуверенно улыбнулся, как улыбаются непонятой шутке, и закинул ногу на ногу.

— Я не шучу. Одно из преимуществ работы следователя — одевайся как хочешь. По погоде.

Парень решил держаться до конца.

— Это же зависит от характера следствия, правда?

— Иногда.

— Приходится сливаться с окружением.

— Вот и слейся.

Парень улыбнулся и снял пиджак.

— Ну и пекло.

— Так что говорят местные власти?

— Никто в последнее время никакие деревья не помечал. Землей владеет муниципалитет.

— Что ты под этим имеешь в виду?

— Под чем?

— В последнее время… Когда они там были в последний раз? — Винтер перегнулся через стол и взял принесенные парнем бумаги. — Напомни мне свое имя.

— Э… Борьессон. Эрик Борьессон.

— Конечно… прости, что забыл. — Винтер пробежал глазами протокол и нашел ответ на свой вопрос. — Они там были месяц назад. Уже месяц никаких работ в лесу у озера Дель не ведется.

— Никаких работ, — подтвердил Борьессон.

— А ты подумал… что бы это могло быть?

Парня, очевидно, удивил вопрос. Он судорожно вздохнул.

«Он заметил, что я заметил, что он заметил, что я хочу услышать его мнение» — вот так замысловато, но привычно сформулировал Винтер свое ощущение.

— Кто бы мог это сделать? — спросил Борьессон.

— Кто?

— Рыболовы? Рыболовные клубы?

— Проверил?

— Нет… еще нет.

— А кто еще?

— Вы имеете в виду… естественные причины?

— Ну да… не связанные с убийством.

— Подростки?

— Что-нибудь указывает, что это могли быть подростки?

— Я… по правде говоря, не знаю.

— Стоит проверить.

— Может, любовная пара?

Винтер подумал и издал неопределенное мычание.

— Они часто выцарапывают свои имена… на скамейках, на камнях… на деревьях.

— Что ж… этот район популярен… там можно уединиться.

— Вот именно! — обрадовался Борьессон. — Могли быть любовники.

— А что это значит? — подвинул ему Винтер фотографию знака.

Парень просто лопается от гордости… и правильно: он по-настоящему, всерьез участвует в следствии. Сидит вместе с шефом и размышляет. Надо это делать почаще. Я же еще и педагог.

— Что означает эта надпись… или рисунок?

— А криминалисты разве этим не занимаются?

— Я хочу знать твое мнение.

Кабинет наполнился тяжелым, выматывающим душу грохотом — прямо над ними пролетел вертолет. Заметно вечерело. Улицы заполнялись народом — праздник продолжатся. Он вспомнил Анету Джанали и почувствовал во рту отвратительный кислый вкус. Смесь перегара и насилия. Если бы он сейчас встал и подошел к окну, то увидел бы толпы, движущиеся к центру. Наверняка многих уже ноги не держат.

Он закрыл глаза. Конная полиция должна с этим справляться. Резиновые дубинки и прочее. Оттеснить толпу в ловушки у Лилла Боммен и Кунгсторгет. Там они и будут орать, пока не свалятся от перепоя. Тогда полицейские подгонят мини-автобусы, загрузят бесчувственные тела штабелями и отвезут в заплеванный зал четырьмя этажами ниже его кабинета. Винтер и сам работал в полиции порядка, сидел на лошади и видел под собой это быдло. Целое море страха и некоординированных движений. Самое опасное — пронести этот юношеский цинизм и дальше. Нельзя смотреть на людей как на быдло. Страх и отчаяние одинаковы для всех.

Он открыл глаза, встал и подошел к окну. Борьессон смотрел на него с удивлением. Разглядеть Винтеру мало что удалось — слепило заходящее солнце. Через час-другой оно исчезнет с обещанием скоро вернуться.

Он прищурился… Какие-то лозунги, прочитать против света невозможно. Ясно одно — несут их куда-то, где неизбежно произойдет очередное столкновение между политическими противниками, каждый из которых убежден, что он-то точно знает, как сделать мир лучше.

Непременно будут драки.

Праздник продолжался. Противоречия тоже.

— …думаю, имеет прямое отношение, — услышал он конец фразы, удивленно поднял брови и повернулся к Борьессону. В глазах роились черные мушки от долгого глядения на солнце.

— Не знаю, что означает этот рисунок, — сказал Борьессон, — но вряд ли это совпадение. Он явно связан с убийством. Слишком уж много общего.

— Хорошо. — Винтеру не сразу удалось сфокусировать взгляд на собеседнике. — Я пытаюсь выяснить, не устраивали ли там сатанисты свои сборища.

— Сатанисты?

— Они любят лес. Свежий воздух, и все такое прочее…

— Может быть… может, и сатанисты. Или что-то в этом роде.

— Посмотри еще раз. — Винтер обошел стол и остановился у Борьессона за спиной. — Тебе ничего этот знак не напоминает?

Юный следователь взял снимок и некоторое время разглядывал его на вытянутой руке. Потом поднес к глазам и положил на стол.

— Это может быть «Н» или «X».

— Может.

— Вам тоже так кажется?

— Похоже на «X».

— Или на китайский иероглиф.

— Интересно…

— Все иероглифы что-то обозначают. Я хочу сказать… это не буквы. Иероглифы обозначают предметы. Или понятия.

— Ты что, знаешь китайский?

— Учил в гимназии… Пару лет. Я шел по гуманитарной линии в Шиллерска.

— Шел, шел и дошел до полиции?

— А что, это плохо?

— Наоборот! Чем больше гуманистов в полиции, тем лучше.

Борьессон засмеялся, но быстро оборвал себя и снова посмотрел на снимок.

— Я могу сравнить с иероглифами в моих книгах и записях.

— А сколько их всего?

— Книг?

— Иероглифов.

— Десятки тысяч. Но в ежедневном употреблении гораздо меньше. Пара тысяч. Может быть, три. У грамотных.

Винтер не ответил, пристально изучая знак. Надо съездить туда еще раз, посмотреть на эту сосну. Какой-то дефект на коре. Наверное, обрезали сучья. А сосны разве обрезают? Это же не яблони… Как бы то ни было, сразу под шрамом на коре торчала слабенькая веточка. Знак каким-то образом вписывался в рисунок коры.

Надо съездить. От этого знака исходила грубая, пугающая сила, словно пришедшая из другого мира. Из царства зла. Послание из иного измерения, полученное всего несколько часов назад.

Он тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения.

Для него этот знак выглядел как буква «X». Странное совпадение. Мысленно он уже окрестил убитую Хеленой, по названию небольшого поселка неподалеку. Хеленевик.

Окрестил почти сразу, еще до того, как начал внимательно изучать красный знак на коре сосны. Хелена. Ему почему-то казалось, что это условное имя поможет узнать настоящее.

Хелена была мертва. У мертвых друзей не бывает, но он хотел стать ее другом. По крайней мере до того, как сумеет вернуть ей имя.


12

<p>12</p>

Винтер по вновь приобретенной привычке потер подбородок. Гладкая, упругая кожа. Он был один. Свет за окном убывал с каждой минутой, перетекая на другую сторону планеты.

Лампу он не зажигал. В кабинете все казалось черно-белым, без переходов. Бумажки, прикнопленные к пробковой доске, выглядели чистыми белыми прямоугольниками, хотя на них наверняка что-то написано.

Его окружала странная, непривычная тишина. И от этого еще сильнее заявляла о себе усталость. «Сейчас мы ничего больше сделать не можем. В эти первые часы мы сделали для нее все, что в наших силах».

Он закрыл глаза и увидел детское лицо. Открыл — исчезло. Опять закрыл — лицо появилось. Глаза смотрели прямо на него, не мигая. Девочка.

Он, должно быть, задремал, потому что чуть не упал со стула. В последнюю долю секунды резко извернулся и выпрямился.

Лицо маленькой девочки уже не стояло перед глазами. Но он его не забыл.

Зазвонил телефон.

— Вышел на работу?

Сестра.

— Рано утром. Очень рано.

— Что случилось?

— Somebody got murdered.

— Что?

— Somebo… кого-то убили. Извини — я процитировал название. Так называется один из лотов в альбоме. Я его слушал, чтобы прийти в себя.

Он угадал ее быструю улыбку.

— Само собой. Колтрейн?

— «Клэш». Английский рок-ансамбль. Мне его подарил Макдональд, английский коллега. Ты его знаешь.

— Ты же никогда в жизни не слушал рок.

— Именно поэтому.

— Что — именно поэтому?

— Это… в общем, не знаю. Захотелось чего-то нового.

— И как по заказу — новое убийство.

— Да…

— Значит, дело с избиением закрыто… Если это можно так назвать… Или отложили пока?

— С каким избиением?

— Твоя сотрудница… Ее же избили. Агнета с иностранной фамилией.

— Анета.

— Анета, да. Ее избили. И знаешь, кто мне только что звонил?

Винтер представил себе бассейн и голого загорелого мужика. Ощутил даже запах крема для загара.

— Догадываюсь.

— Разве можно быть таким дураком? Являешься к подонку домой и угрожаешь его убить!

— Он так сказал?

— Он сказал, что ты ворвался к нему и хотел задушить.

— Это не так.

— Так он сказал.

— Мне требовалась информация.

— Это не лучший способ.

Винтер не ответил. Попытался вспомнить детали — он уже успел забыть этот эпизод.

— Он несколько лет не подавал признаков жизни, — заметила Лотта, — и ты, кстати, тоже.

— Прости.

— Иногда мне кажется, ты перестал быть моим братом.

— Что ты такое говоришь…

— Тебя никогда со мной нет, особенно если ты мне нужен… Впрочем, это жалкие слова. К тому же перегиб. Просто мне порой необходимо с тобой поговорить.

— Я пытаюсь… Ты мне тоже очень нужна.

— Умело скрываешь.

— Исправлюсь.

— С возрастом?

— Быть старше — важно и полезно. И неизбежно.

— Тогда остается только пожелать друг другу счастья…

— Пожалуй…

— We’ll meet again, don’t know where, don’t know when…[6]

Конечно, сестра права. Когда ей было трудно, он ни о чем не мог думать, кроме своей… карьеры? Или как он назовет это теперь? Она права. Ему по-прежнему не хватает умения сочувствовать.

— Но мы говорили о Бенни Веннерхаге, — напомнила она. — Он звонил, скулил четверть часа и просил, чтобы я тебя к нему не подпускала.

— Я с ним поговорю.

— Это еще зачем? Один раз уже поговорил…

— Ты знаешь зачем.

— Неужели полиция не может обойтись без контактов с… другой стороной? С уголовщиной? Или вы их еще не взяли? Тех, кто напал на эту твою…

— Взяли. Этих мы взяли. Но таких случаев много, и нам бывает нужна помощь. Любая. С той или другой стороны. А этот сукин сын пусть не смеет тебе звонить.

— Почему нет? Хоть одна живая душа…

— Лотта! Ты преувеличиваешь…

— Вот как?

— Все будет хорошо. Никаких проблем с Оке?

Сестра развелась с Оке Девентером, и это был долгий и мучительный процесс. Теперь она жила с двумя детьми в родительском доме, где они выросли с Эриком.

— Оке вообще не появляется и соответственно не создает никаких проблем. Но знаешь… я почти уже и забыла эту ошибку юности, Бенни Веннерхага. А вчера вдруг раздается его голос.

— Понятно… Слушай, а вот… когда ты была за ним замужем…

— Разве я была за ним замужем? — прервала сестра. — Помню только непрекращающийся смерч и облегчение при расставании.

— Да-да… Тебе не было и двадцати пяти.

— О Господи. Мне казалось, в этом возрасте человек считается взрослым.

— Он, похоже, испугался.

— Кто?

— Бенни. Он струсил.

— Ты же хотел его убить…

Винтер промолчал. В коридоре кто-то крикнул. Слов он не разобрал.

— Приятно было?

— Что?

— Пытаться кого-то убить… Приятное ощущение?

Он опять не ответил. В кабинете стало совсем темно, а белые прямоугольники на доске почти исчезли. Он подумал про свои руки на шее Бенни Веннерхага. А вот что чувствовал, не помнил. Это были не его руки.

— Ты где? — спросила она.

— Я тут.

— Как ты?

— Не знаю… Убита женщина лет тридцати, не старше. И нам неизвестно, кто она… У меня от этого скверное настроение. В начале следствия это недопустимо.

— Почему бы тебе не заехать ко мне? Когда ты был в последний раз? Несколько месяцев? Год?

А почему бы и нет… Винтер огляделся. Пока он разговаривал с сестрой, в кабинете ничего не изменилось. И когда он вернется, тоже ничего не изменится. Его большой безличный кабинет в полицейском управлении в каком-то смысле выше, чем сама жизнь. Он был таким до него и, когда он уйдет, останется прежним.

Ему надо получить ответы на кое-какие вопросы. Но это может подождать.

— Ты имеешь в виду, прямо сейчас?

— Именно это я и имею в виду, — засмеялась она. — Прямо сейчас. Через полчаса, или сколько тебе надо, чтобы доехать?

— Решено. Что-нибудь купить?

— Ничего не нужно. Приедешь?

— А ты одна?

— Намекаешь на Бим и Кристину? Гуляют… придут попозже. Они тоже с удовольствием на тебя посмотрят, Эрик.

Племянницы. Он еще и дядя никудышный.

— Правда-правда, — сказала сестра. — Они тебя не забыли.


В коридоре было сумрачно и пустынно. В комнате для совещаний кто-то забыл выключить свет. Винтер зашел и посмотрел на доску, исчерканную его собственными стрелками, кружочками и крестиками. Он взял фломастер и рядом с кружочком, обозначающим место обнаружения трупа, написал: Хелена. Подумал, приписал слово «транспорт» внизу справа и отметил время, указанное на видеозаписи. Кассетами сейчас занимается Бейер со своими ребятами. Винтер попросил их работать побыстрее. Времени мало.

Он вспомнил озеро. Воду. Сколько человек держат там лодки? Наверняка не так трудно проверить. Может, у кого-то украли лодку. Или позаимствовали — взяли, а потом вернули. Не спросить ли в клубе рыболовов-любителей?

Возможностей прорва, а поводов для разочарований еще больше. Он положил фломастер. Опять вспомнилось привидевшееся детское лицо. Во сне или наяву? Зов из далекой и страшной страны, куда он должен отправиться как можно скорее… «Хелена… мы должны узнать твое имя».

На парковке было пусто. Три мотоцикла на выделенной площадке. Не успел он выйти на улицу, как тут же начал потеть. Внезапно резко заболела и, уже в который раз за сегодня, закружилась голова. На секунду, не больше, прервались мысли. Сознание отключилось и включилось снова.

Он надел темные очки. Голова зачесалась. Зачесались вообще все места, где были волосы. Такое ощущение, что на теле несколько слоев горячей, наэлектризованной кожи.

Над головой проплыли два воздушных шара. На восток, сориентировался он. Один из них заслонил луну, вызвав, таким образом, непродолжительное лунное затмение. На парковку заехала патрульная машина. Водитель коротко кивнул. Винтер помахал ему и пошел к своему «мерседесу». Заправка «Шелл» выглядела словно парк аттракционов, яркие неоновые щиты придавали всему оттенок праздника. Пахло перегретым асфальтом и жареными сосисками.

Он услышал рев и поднял голову. Место воздушных шаров занял вертолет. На вращающихся лопастях короткими бликами вспыхивал лунный свет. Повисев немного, вертолет наклонился, развернулся и полетел к центру. Праздник продолжался. За колонкой на шоссе медленно передвигалась бесконечная очередь автомобилей. Весь город представлял собой сплошную пробку. Он оперся о машину и тупо посмотрел на ключи. Если он поедет на «мерседесе», средняя скорость составит сто метров в час.

Винтер круто повернулся и пошел к велосипедной стоянке. У него там всегда стоял резервный велосипед для подобных случаев. Улыбнулся женщине-адвокату — видимо, вызывал кто-то из задержанных. Она сидела на скамейке — должно быть, в ожидании такси.

— Подбросить? — спросил он, показывая на багажник велосипеда.

Они были почти не знакомы. Женщина-адвокат недоуменно посмотрела на него и отвернулась. А может, он обознался? Нет, не обознался, он видел ее как-то в суде. «Она меня не узнала. Обрезанные джинсы, футболка, темные очки… Мужчину для нее делает одежда».

Он покатил мимо Центрального вокзала к реке. Все время приходилось лавировать в толпе людей, циркулирующих между пивными палатками у Лилла Боммен. Перед зданием оперы какой-то парень рванул на красный свет, так что Винтер едва не сшиб его. Он резко отвернул руль и схватил парня за плечо. Чтобы не упасть.

— Куда прешь, сука! Бомж хренов! — заорал парень ему в лицо и вцепился в руль. От него сильно пахло спиртным, глаза наливались злобой.

— Все нормально, приятель. — Винтер попытался освободить руль.

— Нет уж, так не уйдешь, педрила! — не отступал парень.

Достойный финал рабочего дня.

Винтер дернул руль и тут же отпустил. Парня бросило вперед, он тоже выпустил руль, еле устояв на ногах. Удивленно воззрился на Винтера, но все же загородил ему дорогу. Вокруг начали собираться люди.

— Врежь ему, Ниссе! — заорал один.

Физиономия Ниссе напомнила Винтеру свиное рыло. Велосипед лежал на земле. Винтер достал из заднего кармана шорт бумажник и вытащил удостоверение. Он вспомнил свои руки на шее Бенни Веннерхага. Такого больше не повторится.

— У тебя есть шанс, — негромко сказал он. — Я полицейский. Либо ты идешь своей дорогой, либо обещаю серьезные неприятности.

Ниссе недоверчиво уставился на удостоверение и оглянулся на публику.

— Врежь ему, врежь, Ниссе! — не унимался его приятель.

— У тебя есть пять секунд, чтобы исчезнуть.

Он нагнулся и поднял велосипед. Ниссе не двигался. «Он трезвее, чем я думал», — решил Винтер, оттолкнулся, перекинул ногу и закрутил педали как можно быстрее. Опасное мероприятие — праздник в Гетеборге. Особенно для полиции. Но ему повезло — в отличие от Анеты.


У дома пахло свежескошенной травой. Он прислонил велосипед к железной оградке и пошел к крыльцу. Он и в самом деле не был у сестры уже несколько месяцев. «Почему?» — думал он, крутя педали по тихим улочкам Хагена. Может, сестра ответит на этот вопрос, но одна из причин была ему известна. Он покосился на соседский дом. Света в окнах не было. Полгода назад он пытался расследовать убийство девятнадцатилетнего мальчика, выросшего в этом доме. Беседовал с его родителями, и это было невыносимо.

Входная дверь была приоткрыта, но он все же позвонил.

— Иди кругом! — крикнула сестра.

Сидит на террасе.

Он спустился с крыльца и обошел дом. Газон был такой мягкий, что захотелось снять сандалии.

Сестра встала и обняла его. От нее пахло сумерками и вином. Постриглась… Ему показалось, что и цвет волос изменился — стал темнее. Черты лица как будто заострились… натянутая кожа. Похудела. Через два месяца стукнет сорок. Восемнадцатого октября. Интересно, будет ли она отмечать сорокалетие? Вряд ли…

— Стакан вина? Белое, холодное…

— С удовольствием. И стакан воды.

— Я не слышала, как ты подъехал.

— И знаешь почему?

— Почему?

— Потому что я приехал на велосипеде.

— Ну да?

— На машине не проехать. Город похож на склеротика — все сосуды забиты.

— Праздник?

— Да. Ты была в городе?

— А ты?

— Был… но с другой целью. От развлечений воздержался, — улыбнулся Винтер.

— Ты сноб. Каким был, таким и остался. Но по части одежды делаешь большие успехи.

— Я не остался, каким был. Я стал другим.

Сестра налила ему вина и пошла за водой.

— Столкнулась с Ангелой на той неделе, — сказала она, ставя на стол бутылку минералки и два высоких стакана. — В коридоре, после обхода.

Она села рядом с ним на садовый диванчик.

— Вот как…

— Она почти ничего не говорила. У тебя, что ли, учится… А о деле — вообще ни слова.

— О каком деле?

— О ваших отношениях…

Винтер ждал продолжения. Сестра — врач-терапевт в Сальгренска, а Ангела недавно устроилась туда же. До этого работала в мольндальской больнице.

— Подумай… две женщины во всем мире, которые для меня что-то значат — и обе врачи… К чему бы это?

— Просто ты — клинический случай, — не задумываясь ответила сестра, — что здесь непонятного? А про маму забыл?

— Нет, конечно. И мама.

— Когда ты с ней говорил в последний раз?

— Она звонила недели две назад. А ты?

— Вчера.

— И как она?

— Думаю, пропустила пару мартини к ленчу. — Они засмеялись. — Нет, серьезно, мне кажется, она стала поменьше выпивать. Наверное, отец ей что-то сказал.

— Отец? Шутишь…

— Эрик! А с отцом ты когда говорил?

Винтер отхлебнул вина. Руки дрожали. Он покосился на сестру — заметила, но промолчала.

— Когда они уехали… когда они уезжали в Испанию.

— Знаю.

— А я подтвердил лишний раз.

— Два года. Это большой срок.

— У него был выбор. Он мог бы распорядиться своими деньгами по-иному. И я не имею в виду себя или нас с тобой. Это его деньги. У меня есть свои… Странно другое — у меня нет ничего, что когда-то принадлежало ему. — Он поставил стакан. — Это ненормально. Но… он выбрал то, что выбрал.

— А это не утомительно — всегда быть судьей?

— Я не судья. Я полицейский.

— Не играй словами. Ты знаешь, что я имею в виду.

— Он выбрал то, что выбрал.

— И мама поехала с ним.

— Мама невменяема.

— Ты сукин сын, Эрик… Кто дал тебе право судить близких?

Он потянулся за бутылкой, словно не слышал вопроса.

— Тебе налить?

Она неохотно подвинула к нему бокал.

— Ничего бесповоротного не случилось. Они могут в любой момент вернуться.

— И что это изменит?.. — тряхнул он головой. — У нас что, нет другой темы для разговора? И почему нельзя просто посидеть немного с бокалом вина?..


13

<p>13</p>

Они замолчали. Ночь медленно густела. Вино с легким металлическим, немного земляным привкусом. Этикетку не прочитать — темно. У него сильно кружилась голова.

— Сколько ты уже на ногах?

— С четырех утра.

— С ума сошел.

— Ты же знаешь… первые часы очень важны.

— Знаю. Первые часы — самые важные. А если комиссар не в состоянии думать? И его подчиненные тоже?

— Первые часы остаются первыми. Прикажешь передвинуть их на завтра?

— Но теперь-то они кончились? Первые, самые важные часы?

— Более или менее.

— Но охота продолжается…

— Если это можно назвать охотой.

Винтер хотел подлить себе вина, но сообразил — если выпьет еще бокал, не сможет произнести ни слова.

Он встал и подошел к ограде. В листве яблонь шелестел легкий ветерок. Силуэт крошечной детской избушки у кустарника, сразу за кленом. Она стояла здесь, сколько он себя помнил. Ночные приключения… Сколько ему было тогда? Восемь? Девять?

Винтеру вдруг захотелось подойти к избушке, но он остался на месте. Через полчаса она исчезнет, скрытая ночным мраком. Останется только знание — вон там моя детская избушка. Ее не видно, но она там есть.

Усталость навевает мысли о детстве. И что… хотелось бы ему туда вернуться? В детство? Призраки той жизни… призраки прошлого. Но это всего лишь призраки, исчезающие в безжалостном свете настоящего.

Он повернулся к сестре. Лотта накинула на плечи шаль, и облик ее изменился. По саду пробежал ветерок, он почувствовал приятный холодок на голых икрах. Совсем не холодно.

— Ребенок, — сказал Винтер. — У этой женщины есть ребенок… у убитой, имени которой мы все еще не знаем. Она родила ребенка, может, даже не одного. Где-то они должны быть, эти дети?

— Тебя это волнует?

— А тебя бы не волновало?

— Прости… дурацкий вопрос.

— Это меня не просто волнует, а выводит из себя. Пару раз за день я просто не мог сосредоточиться, потому что думал о Хелене и ее ребенке.

Сестра уставилась на Эрика.

— Ты же только что сказал, что вы не знаете ее имени!

— Что?

— Ты сказал, что труп пока не опознан. А сам называешь ее Хеленой.

— Разве? Надо следить за речью… Просто я окрестил ее Хеленой… для, так сказать, конкретности мышления.

— Почему именно Хеленой?

— Ее нашли у озера Дель, неподалеку от Хеленевика.

— Хеленевик? Никогда не слышала.

— Деревушка в несколько домов по другую сторону шоссе. Красивые дома, красивые виды.

— Значит, Хелена?

— Да… я думаю о ней как о Хелене. И думаю о ее детях.

Винтер заметил, как Лотта поежилась — скорее, от его слов, чем от вечерней прохлады.

— Тогда надо как можно скорее установить ее личность, — тихо сказала она. — И место жительства.

Он не ответил.

— Я что, не права?

— Конечно, права… но знаешь, у меня приступ пессимизма. Опять надо спускаться в ад. Раз за разом спускаться в ад. Может, это только сегодня вечером… Может, придется дожидаться, пока кто-то позвонит и пожалуется, что она не платит за квартиру.

— Когда это будет!

— Четыре месяца, — со знанием дела произнес Винтер и снова сел.

— Шутишь!

— Хорошо бы… хорошо бы это была шутка.

— А ты поделился своим пессимизмом с сотрудниками?

— Конечно же, нет.

— По-моему, это и есть твоя главная проблема. Не только в этом случае. Всегда.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты знаешь, что я хочу сказать.

— Я постоянно делюсь с коллегами. Это само собой разумеется. Входит в работу.

— Но не пессимизмом.

— Нет. Пессимизмом — нет.

— А со мной делишься. В том числе и пессимизмом.

— Куда ты клонишь? — Он поднял бокал.

— Ты прекрасно понимаешь, куда я клоню.

Он молча отпил вина. Во рту разлилась приятная горьковатая прохлада.

— Одиночество — тяжелый груз, — сказала Лотта. — Поверь мне, я знаю, о чем говорю. И приехал ты сегодня не затем, чтобы повидаться с заброшенной сестрой. Ну ладно, ладно! — Она подняла руку, предупреждая его возражения. — Ты приехал не только повидаться с заброшенной сестрой. Тебе надо было окатить кого-то своим пессимизмом, вылить его на чью-то голову… избавиться. И тогда ты сможешь продолжать работу.

— Что-то вроде исповеди?

— Для тебя — да. Для тебя сомнения — грех.

— Эк, куда…

— И ты всегда был таким. С детства.

— Не знаю, что на это ответить.

— А я тебе скажу. Ты должен ответить, что хочешь жить нормальной жизнью, а для этого тебе нужен кто-то, с кем ты можешь обсудить свою жизнь, а твою жизнь нормальной не назовешь.

— Я живу ненормальной жизнью?

— Я имею в виду твою работу. У тебя другой жизни нет.

— Перестань, Лотта.

— Человек не может жить только одной жизнью. Двадцать четыре часа в сутки.

— Я и не живу. А если иногда и живу, то только потому, что это мой долг.

— Слишком часто. Не иногда, а почти постоянно.

— Но ведь это от меня не зависит… — Он встал, покачнулся и посмотрел на часы. Двадцатичасовой рабочий день. Первые, самые важные часы…

— Куда ты, Эрик?

— В мою избушку. Надувной матрас еще жив?


Фредрик Хальдерс понимал, что можно выиграть битву, но проиграть войну. Это было не в его духе. Компромиссы — для слабаков. Кто хочет выиграть войну, должен быть настроен на победу. Это возможно, потому что он представитель власти. Собственно, само слово предполагало: война должна быть выиграна. Он — представитель власти.

Хальдерс вернулся в город после разговора с владельцем собачьего питомника на старой буросской дороге. Тот ни секунды не сомневался в своих словах. Да, именно в это время. Да, «Форд-эскорт CLX», хэтчбек, модель девяносто второго — девяносто четвертого годов, цвет скорее всего полярно-белый. Уверен? Еще бы, в лунном свете как днем, к тому же полярно-белый цвет самый распространенный у этой модели. Других даже и не видел. Вот как сказал собачник.

— А в годах уверен?

— Самое раннее — девяносто первый. Но не раньше. Ты же знаешь — они в девяносто первом подтянули рожу «эскорту». Он стал повыше, обтекаемой формы. Как наш.

— Но это точно был «CLX»?

— Что?

— Ты сказал, это был «CLX». А почему не «RS»?

Собачник посмотрел на Хальдерса, словно удивившись, что тот произнес нечто достойное внимания.

— Ты же и без меня знаешь, что у «RS» сзади спойлер. А у этого никакого спойлера. Или как?

— А номер ты заметил?

— Блокнота у меня с собой не было. Первые две буквы — НЕ.

— А цифры?

— Луна, знаешь, не прожектор у фотографа. Буквы лучше видны, чем цифры.

— Вот как?

— Мы же говорим буквами, а не цифрами. Поэтому, думаю, буквы и легче различить. Или как?

Полный псих, решил Хальдерс. Но наблюдательный, и машины знает. Он поблагодарил собачника со всей доступной ему вежливостью, записал все в блокнот и спросил:

— А что еще?

— Видел ли я что-нибудь еще?

— Или слышал.

— С чего начнем? Что видел? Или что слышал? Или как?

— Что еще ты видел, кроме машины?

— Водителя не видел. Свет так падал.

— Пассажиры?

— Не уверен. По-моему, нет.

— Откуда он приехал?

— Откуда — не знаю. А куда поехал — знаю. Развернулся и рванул в город.

Хальдерс записал и это.

— Значит, приехал откуда-то еще, не с дороги… с озера или из Хеленевика, — рассудил собачник. — Или как?

Хальдерс не ответил.

— Или как? Либо отсюда, любо оттуда… любой из моих гончаков сообразит.

— Водитель мог заблудиться, или передумать, или просто завернул к озеру поссать, а потом развернулся и поехал дальше.

Так Хальдерс сказал вслух. А подумал совсем другое. «Ну и идиот» — вот что он подумал.

— О! — удивился собачник. — Теперь я понимаю, как работает полиция. — Он постучал указательным пальцем по лбу. — Сам бы я никогда не додумался, или как?

— Может, слышал что-то?

— Кроме звука мотора?

— Ну да. До того или после того.

— С чего начнем? С до или после?

Хальдерс вздохнул.

— Слушай, время позднее, и мы оба устали.

— Я не устал.

— Повторяю: слышал ли ты что-то?

— Не-а.

— И ничего необычного больше не видел?

— Странно было бы услышать. Или как?

— Не понял. — Хальдерс ждал продолжения.

Они стояли на крыльце, в дом собачник его не пригласил. Когда Хальдерс позвонил, залаяла собака, может, даже две, но потом все стихло. Над двором висел стальной тросик, поблескивающий в свете фонаря у ворот. Владелец питомника был гораздо меньше ростом, чем длинный Хальдерс, поэтому с самого начал занял оборонительную позицию.

— Я не понял, что ты хочешь сказать, — повторил Хальдерс.

— Было бы странно, если бы я что-то слышал. Движение было — зашибись. На вашей базе, я имею в виду. Приезжали, уезжали… чуть не всю ночь, или как?

Хальдерса начала раздражать манера собеседника после каждой фразы вставлять «или как?». Но он понял, на что тот намекает.

— Имеешь в виду вчерашнюю вечеринку в полицейском спортивном центре?

— Пивном центре. Или как?

— Тебя беспокоил шум?

— Не сказать, чтобы очень. Но движение было — не дай Бог.

— Машины?

— Машины… это же и есть движение. Или как?

— Пешеходов не было? Движение пешеходов — тоже движение, — философски, как ему показалось, заметил Хальдерс.

— He-а. Я не видел. А на вашей пивной базе гуляли ого-го. Гости то и дело забредали ко мне на участок… уже под утро. Какой-то констебль в штатском… а с ним полуголая баба… Вот они и решили поваляться во мху за срубом, куда гончаки не достают. — Он посмотрел на угол дома и, как показалось Хальдерсу, мысленно прикинул расстояние: достают туда гончаки или не достают?

«А ведь это мог бы быть мой сорокалетний юбилей», — подумал Хальдерс.

— Никакой беготни не было?

— Я не видал. Почему бы тебе не спросить у приятелей?

— Обязательно спросим.

— Хорошая мысль, или как?

— Но ты уверен насчет машины? — Хальдерса начало восхищать собственное терпение.

— Я же сказал! Мы же уже все детали обсудили…

— Спасибо за информацию, — быстро произнес Хальдерс, опередив собеседника с его очередным «или как». — Если вспомнишь еще что-то, что угодно, позвони, ладно? Может, раньше что-то было, кто-то проходил несколько раз… все, что угодно. Ты меня понял, или как? — добавил он и, не дожидаясь ответа, пошел к машине. Улыбнулся и вставил ключ в замок зажигания.


Хальдерс остановил машину возле управления и пошел вдоль реки. Народ чумился. Он подумал и решил — лучше слова не найти. Публика чумится. Полицейских на улице почти не было. Полицейские тоже хотят жить нормальной жизнью. Подойдя к «Шератону», он пришел к выводу, что идеальным решением было бы завести на каждого жителя по полицейскому. На каждого жителя — по честному, порядочному и вежливому констеблю. Один житель — один констебль.

Он перешел Дроттнингсторгет. Остановился у биржи и выпил что-то из прозрачного пластмассового стаканчика. Это не малиновый сок, подумал Хальдерс. Надо бы вернуться, свалить их стойку, арестовать и отправить в каталажку. Нельзя проходить мимо даже таких мелочей. «Нулевая толерантность». Дурацкое выражение, но имеет смысл. Общество должно продемонстрировать, что не собирается мириться с подобной мерзостью. Преступление, даже минимальное, следует рассматривать как преступление. Едешь на велосипеде без фонаря — забираем права. Пьянствуешь публично — тюрьма. Пусть короткий срок, один-два дня, но тюрьма. Раз за разом. В Нью-Йорке так и сделали. В городе будет спокойнее жить. И во всей стране. Не знаю, как в Нью-Йорке.

«Все будет спокойнее. И всем будет спокойнее, кроме меня, — решил Хальдерс. — Чем больше я думаю о спокойствии, тем больше злюсь. И что я буду делать, если общество даст отмашку нулевой толерантности? А коллеги? Что они будут делать? Кто-то довольствуется малым, а кто-то хочет пройти весь путь. Для кого-то война не кончается».

Тысяча человек вместе с ним ждали зеленый свет, чтобы перейти Йоталеден. Перейдя Йоталеден, он обнаружил, что попал в общество других десяти тысяч на Пакхускайен. Начался фейерверк — первый залп прозвучал с такой силой, что в голове у Хальдерса словно что-то взорвалось. Он взял кружку пива, сел у края длинного стола и так посмотрел на соседа, что тот через минуту поднялся и ушел.

Он поднял голову — петарды и шутихи взрывались одна за другой, разноцветные вспышки отражались на зачарованных лицах. Казалось, что на лбу у многих татуировки, а на щеках и подбородках — знаки, которые он даже не пытался истолковать. Хальдерс сделал большой глоток, прикрыл глаза и подумал, что никогда больше не сможет заснуть — сквозь закрытые веки с неба прорывались кроваво-красные и пронзительно-желтые сполохи.

Фейерверк кончился, и сразу стало темно. Он открыл глаза и ощутил легкую тошноту, вспомнив про Анету в больнице.

Ни одной доброй мысли в голове он не обнаружил.


Винтер заполз в избушку и улегся на плохо накачанный матрас. Настолько плохо, что спиной он чувствовал доски лежанки. А может, его вообще не надували с тех пор? И в нем сохранился старый воздух, воздух его детства? В избушке по крайней мере пахло детством. Он сразу узнал этот запах. Сухой, слабый аромат. Оказывается, он никогда его не забывал.

Он развел руки, дотянулся до стен и заснул.


14

<p>14</p>

На рассвете Винтер сел на велосипед и покатил домой. Он уже пытался это сделать в полночь.

— Иди ляг в гостевой, — сказала сестра, и он послушался.

При виде яркой утренней зелени сон прошел окончательно. Улицы были чисто выметены после ночного буйства, по асфальту текла вода. Винтер пересекал Линнеплац, велосипед занесло, и он чуть не упал.

В квартире было жарко. Сухой, тонкий запах пыли. Он сбросил сандалии и склонился над газетой на полу. «Гетеборгс постен» приводила только факты и в особые рассуждения по поводу убийства не пускалась. Жаль — иногда у журналистов появлялись толковые мысли, и он мог бы использовать их на утренней оперативке, до которой еще два часа.

Хелена так и оставалась без имени. Холодное тело в морозильнике. В белом пластиковом мешке на молнии. Пятница, утро. Двадцать четыре часа назад он впервые увидел ее лицо. Попытался вспомнить черты, но ничего не вышло. Мертвые лица похожи друг на друга.

Он бросил газету в корзину, стянул пропотевшую майку, шорты и трусы, побросав все на пол в прихожей, и встал под душ. В первый раз за сутки ему удалось ни о чем не думать — просто наслаждаться упругими то горячими, то прохладными струями. С легким раздражением он дождался, пока отпотеет зеркало в ванной, побрился, вытерся кое-как, обмотался полотенцем и пошел в кухню. По крыше дома напротив кралось солнце. Винтер поправил жалюзи, чтобы защититься от его лучей, достал зерна и смолол кенийский кофе. Запах был такой, что он почувствовал себя бодрее, еще не засыпав кофе в кофеварку.

Надо было позавтракать. Он разрезал пополам батон, купленный у ночного пекаря в пекарне у подъезда, намазал маслом и положил сверху два толстых ломтя монастырского сыра. Донесся звон первого трамвая. Масло приятно холодило во рту. На балкон уселась чайка, но тут же неуклюже снялась с перил и с недовольным криком пролетела мимо кухонного окна. В утренней тишине хорошо слышались удары крыльев.


Оперативка получилась короткой. Винтер снял пиджак, повесил его на спинку стула, закатал рукава сорочки и стряхнул невидимую крошку с брюк.

«„Черутти“, — решила Сара Хеландер. — Прохлада в любую погоду».

— Мы не знаем, кто она, — сказал Винтер. — Центральный угрозыск нам не помог, и мы не помогли центральному угрозыску.

— Итак, начинаем стучаться в двери в этом… как его? — спросил Хальдерс.

— Хеленевике, — подсказал Бертиль Рингмар.

— Вас будет семеро, — уточнил Винтер.

— Ого!

— Не «ого», а все, что мы можем предложить.

— Когда я сказал «ого», я и в самом деле имел в виду «ого»… — мрачно произнес Хальдерс. — Семь человек! Что-то небывалое.

Винтер посмотрел на него. С Фредриком что-то происходит. Надо будет с ним поговорить. Какой-то кризис. Человек докарабкался до магической отметки «сорок» и медленно пополз вниз.

— Сколько людей отрядим на работу с коллегами? — спросил Бергенхем.

— Какими коллегами? — удивился Карлберг.

— Гуляками из отдела внутренних расследований, — уточнила Сара Хеландер. — Со спортивной базы.

— А они сами не могут этим заняться? — желчно осведомился Хальдерс.

— Чем? — удивился Меллерстрём.

— Расследованием. Это же по их части — внутреннее расследование.

— Остынь, Фредрик, — тихо сказал Винтер.

— А что? Я же…

— Я сказал: остынь! — И потянулся за какой-то бумагой, давая понять, что разговор окончен. Это самый лучший способ: сделать замечание, но не вдаваться в неприятные и унизительные дебаты.

— Значит, так… — Рингмар посмотрел на Бергенхема. — Вы с Борьессоном займетесь гуляками.

— Кое-кто порядком устал, — сказал Бергенхем.

— Кое-кто мог бы сообразить, что устал не только кое-кто, — съехидничала Сара Хеландер.

Все подумали о предстоящих выходных. За столом сидело двадцать четыре человека. Многие запланировали на сегодня или завтра традиционный Раковый пир.[7] Смогут ли они провести выходные дома, а если смогут, хватит ли у них сил веселиться после предстоящей изматывающей работы? Сколько переработок в состоянии оплатить руководство?

— Уставших среди нас нет, — резюмировал Винтер.

Зевнул и вышел из комнаты. Все устремились следом, и в дверях возникла небольшая толчея.


Винтер поднялся к криминалистам. Отдел располагался за двойными дверьми. Бейер со своей командой не хотели рисковать. Прошедший через первую дверь попадал в руки дежурного, где должен был назвать имя и дело, по которому пришел. Технические доказательства принимались только в пакетах и картонных коробках.

И правильно, одобрил Винтер. Иначе доказательства по пути превратятся черт-те во что. Сейчас во всех патрульных машинах имелись специальные бумажные пакеты отдела криминалистики. И все равно некоторые забывали. Растяпы.

Дежурный улыбнулся ему и показал на вторые двери. Сразу направо находилось лабораторное отделение: криминалистическая лаборатория с двумя сотрудниками, оружейная лаборатория — один сотрудник, и химическая — тоже один сотрудник, занимавшийся химическим анализом одежды, обнаружением наркотиков и обработкой отпечатков пальцев. Собственно, отпечатками занимались двое полицейских и один вольнонаемный специалист в отдельной лаборатории. Четверо фотографов, специализирующихся на дактилоскопии — трое в Гетеборге, один в Уддевалле.

Помимо лабораторий, в штате отдела числилось тринадцать криминалистов, работающих, так сказать, в поле, на месте преступления. Два комиссара и двое дежурных.

В новой столовой сидело несколько человек. Буквально за пару минут до того, как помещение отдела готовы были признать непригодным для работы, Центральная лаборатория криминалистики спешно выделила приличную сумму на ремонт и переоборудование. Бейер долго занимался стройкой и перестройкой. Ему предоставили дополнительные помещения, и теперь отдел было не узнать. Вместо одной большой комнаты, где все терлись друг о друга задами, появились несколько лабораторий, изолированные комнатушки для одежды подозреваемых и пострадавших и, как венец всему, небольшая столовая, или кофейная, или комната отдыха, называй как знаешь.

«Лихо», — подумал Винтер. Он еще не был здесь после реконструкции. В коридоре появился Бейер.

— Хочешь кофе?

— С удовольствием.

— Пошли ко мне в кабинет.

Бейер закрыл за собой дверь.

— С чего начнем?

— С машины.

— Картинка довольно мутная.

— Но это «форд»?

— Похоже, да.

— «Эскорт CLX»?

— Скорее всего.

— А что говорят ребята из группы видеонаблюдения?

— У них нет такого специалиста. А мои глаза ничуть не хуже. И твои тоже.

— А водитель?

— Йенсен как раз сейчас этим занимается. Он сказал, чтобы мы больших надежд не возлагали. А я и не возлагал.

— Это хотя бы мужчина?

Бейер развел руками.

— Иногда не определишь даже на суперрезком снимке.

— Это почему?

— Бывают женщины такие же красивые, как и мужчины. — Он посмотрел на шевелюру Винтера.

— Намек понял.

— То есть никаких различий.

— Понял, понял. — Винтер постучал пальцем по столу. — И еще вопрос — регистрационные номера.

— С этим лучше. Две первые буквы видны, а третья… в общем, либо HEL, либо HEI.

— Это точно?

Бейер привычно развел руками.

— Мы продолжим… но ты уже можешь заняться первой версией. Если у тебя есть, кому поручить.

Он разлил кофе. Винтер отпил глоток, не почувствовав никакого вкуса.

— Мы знаем, что эта машина находилась там, когда было оставлено тело.

— Знаем, — подтвердил Бейер.

— Это уже что-то.

— Будем исходить из этого.

— Всего-то нужно проверить все «форды-эскорты» в городе. Или в стране.

— «CLX».

— Этого ты не знаешь.

— Точно не знаю. Но начну именно с них. Помнишь, я тебе рассказывал — весной в Лондоне… там тоже искали машину. У них был только цвет и под большим сомнением марка. У нас получше.

— Может быть, может быть…

— Конечно, получше, Йоран… Вот я с тобой здесь сижу и так и чувствую, как во мне разгорается оптимизм.

— Придется его охладить.

— Это как?

— Насчет этого знака на коре — пока ничего нового.

— Один паренек говорит, что это может быть китайский иероглиф.

— Это облегчает дело.

— Вот именно…

— Осталось допросить миллиард китайцев.

— И всех не китайцев, знающих китайский.

— С этого и начнем, — заключил Бейер.

Они некоторое время сидели молча, прихлебывая кофе и прислушиваясь к мерному рокоту кондиционера. У Бейера в кабинете царила прохлада, Винтер даже немного замерз. На Бейере были твидовый, в елочку, пиджак, белая сорочка и галстук цвета бычьей крови. «Наверное, во всем управлении только двое сегодня в галстуках — Бейер и я», — подумал Винтер и немного распустил узел. Он вновь надел свой панцирь, но Бейер не стал это комментировать.

— Я уверен: этот знак как-то связан с убийством, — сказал Винтер после паузы.

— Почему?

— Просто чувство… но сильное.

— Позитивное мышление.

— Что?

— Это называется позитивным мышлением. Человек доверяет своим ощущениям.

— Вряд ли это может быть случайностью… Кто-то кладет тело в канаву, а другой независимо от него, причем почти в то же время, разрисовывает сосну.

— Может, кто-то объявится… особенно когда мы попросим общественность о помощи.

— Я бы с этим подождал.

— Не слишком долго, комиссар.

— Это может быть опасно. Ты и сам знаешь. Возможно, вскоре нам удастся использовать этот факт на допросах. Как туз в рукаве.

— Вот как?

— И это может быть решающим.

— А если она принимала участие в какой-то… церемонии?

— Нет.

— Ты уверен?

— Я понимаю, о чем ты… В этом заливчике когда-то тусовались сатанисты и прочая нечисть… Может, они и продолжают там тусоваться, но она в этом не участвовала.

— Не обязательно добровольно…

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю, — досадливо пожал плечами Винтер. — Не стыкуется. Кто-то бы обязательно что-то видел или слышал.

— Ты имеешь в виду хальдерсовского собаковода? Или как? — смачно проговорил Бейер. Фредрик красочно передал Винтеру свой диалог с собачником, и тот успел пересказать историю Бейеру.

Винтер улыбнулся, отпил из кружки. Но тут же поставил ее на место — кофе уже остыл.

— Или наших пирующих коллег?

— Там были многие из лучших полицейских.

— Лучших… в любом состоянии?

— Полицейский, как ты знаешь, всегда готов.

— К чему?

— К худшему… — сказал Винтер, и оба посерьезнели. — Место часто выбирают не случайно. Убийца выбирает место… именно выбирает, особенно когда мы имеем дело с… подобным случаем.

— Согласен. Вернее, думаю, что согласен.

— Надо себя спросить, почему она лежала именно там. У озера Дель. Именно в этом месте побережья…

— Близко к дороге, — предположил Бейер.

— Может быть… И почему именно там? Не на пять метров левее или правее…

— Думаешь, и это важно?

— Возможно… хотя бы как повод для размышлений.

— Не много ли этих поводов?

— Размышление — единственный противовес следственной летаргии.

— Красиво сказано, — одобрил Бейер. — И какая мудрость!


Хальдерс предпочитал работать в одиночку. Он шел по тропинке и размышлял, не окунуться ли в озере. С трудом отказавшись от этой мысли, он свернул на Родавеген. Красиво расположенные на вершинах пологих холмов виллы, казалось, оцепенели под палящими лучами солнца.

Этот район напомнил ему, что он всего лишь нищий инспектор полиции без всякой перспективы карьерного роста. Он никогда не будет комиссаром. Это наводило на горькие размышления. Формулировка «я никогда не буду комиссаром» исходила от него самого. Он, сам не желая в том признаться, считал, что комиссар из него не получится. Но с таким приговором был в корне не согласен.

Если оказаться в нужное время в нужном месте… там-то его и подстерегает удача. Вот тогда-то он возьмет эту удачу под руку, и они вместе вернутся на площадь Эрнста Фонтелля. И вот он входит под руку с удачей в управление, где его уже поджидает полицеймейстер. Берет под другую руку, ведет к себе и вызывает Винтера. «Знаешь, Винтер, не пора ли тебе передать дела комиссару Хальдерсу…»


Хальдерс выбрал для начала виллу рядом со школой, названия которой не знал. Дважды позвонил в дверь и услышал, как эхо разносится по большому дому. Позвонил еще раз. Над крыльцом была большая маркиза, и струйки пота по лицу побежали как будто помедленнее. Он сморгнул пот с век и наклонился, в этот момент дверь открылась, и на пороге появилась женщина в купальном халате. Темноволосая… или это только кажется? Стеклянных дверей было как минимум три, и в них колебались отражения буйной зелени. Это напоминало фильм о джунглях Амазонки. Дом, похоже, куда больше, чем кажется снаружи.

— Извините за беспокойство, — произнес он дежурную фразу. — Я из полиции. — Он протянул удостоверение. — Следователь.

— Да?

— Мы занимаемся…

— А, должно быть, это убийство недалеко от нас, по ту сторону дороги? Я читала… Мы как раз говорили об этом с мужем.

За ее спиной появился мужчина в плавках.

Хальдерс не видел, когда он прошел через зеленые заросли.

— Это рутинная процедура, мы должны опросить всех живущих по соседству. Видели вы или слышали что-то необычное за последние двадцать четыре часа?

— Начиная с какого времени? — уточнил мужчина. — Меня, кстати, зовут Петерсен, — протянул он руку для пожатия.

— И я Петерсен, — улыбнулась женщина и тоже протянула руку. — Дениз Петерсен.

— Хальдерс, — представился Хальдерс.

— Проходите, проходите, — сказал мужчина, и Хальдерс шагнул в душистый туннель, ведущий во внутренний сад. Пол выложен чуть ли не равеннской мозаикой.

— Что-нибудь выпьете? — спросил муж.

Хальдерс пожал плечами, что могло быть воспринято как «нет», но и вполне означать «да».

— Джин-тоник?

— К сожалению…

— Тогда пиво.

— Пиво — с удовольствием.

Мужчина исчез в туннеле, а женщина опустилась в немыслимо сложной конструкции шезлонг, нацепила на нос темные очки и бесцеремонно уставилась на Хальдерса. Он заставил себя не отводить взгляд. На ноге ее балансировала сандалия ярко-красного цвета.

— Я охотно отвечу на ваши вопросы, — приветливо сказала она.

«Не давай волю фантазиям, — мысленно одернул себя Хальдерс. — Пусть хоть немного крови задержится в голове».

Возвратился муж. На подносе стояли три бутылки пива.


15

<p>15</p>

Позвонил Бенни Веннерхаг. Винтер, увлеченный изучением фотографий, совсем про него забыл.

— Слышал, вы их поймали.

Винтер промолчал, не в силах оторвать взгляд от дерева, за которым лежал труп. Трупа не было видно, но Винтер знал, что он там лежит.

— …тех, кто избил вашу сотрудницу, — продолжил Веннерхаг. — Видишь, все решилось.

— А где ты это слышал?

— Комиссар с годами становится наивным.

Винтер посмотрел на свои руки и вспомнил, как ухватил Веннерхага за шею.

— Меня мучают боли, — напомнил ему Бенни.

— Что?

— Полицейский корпус становится все брутальнее. У меня до сих пор болит шея. Я мог…

— Мне, вероятно, опять понадобится твоя помощь, — медовым голосом произнес Винтер.

— Мне не нравится твой тон. И вообще, отныне я говорю с тобой только по телефону. — Он подождал ответа Винтера и, не дождавшись, спросил: — А в чем дело?

— Пока не знаю… Но возможно, скоро буду знать.

— А если я уеду?

— Не уезжай.

— Ты хочешь сказать, что я не имею права покинуть город?

— Когда ты в последний раз уезжал, Бенни?

— С какой стороны это касается комиссара?

— Ты не покидал город, как ты пышно выразился, уже четыре года.

— Откуда тебе известно?

— Воры с годами тоже становятся наивными.

Веннерхаг засмеялся.

— Хорошо, хорошо… намек понял. Я же знаю, в чем дело. Читать, слава Богу, научили. Но никак не соображу, чем могу быть полезен. Кстати, кто она?

— Кто?

— Убитая, черт подери. Труп. Кто она?

— Мы не знаем.

— Да ладно, Винтер… такого понятия давно нет. Неопознанный труп? Не смеши…

— В твоем мире, может, и нет.

— А это как прикажешь понимать?

Винтеру надоел голос Бенни, и он хотел побыстрее закончить этот разговор. Казалось, даже телефонная трубка дышит жаром.

— Говорю совершенно откровенно — пока не знаем. Поэтому мне и понадобится твоя помощь. И ты мне поможешь. Не так ли, Бенни?

— Если будешь хорошо себя вести.

— Полиция всегда хорошо себя ведет. На том стоим. Люди должны знать твердо — полиция добрая и хорошо себя ведет.

Бенни опять засмеялся скрипучим смехом.

— А все остальные — злодеи и ведут себя плохо… А как Лотта?

— Она рассказала, что ты звонил и скулил.

— Я не скулил. И это для твоей же пользы. То, что ты себе позволил… Жара, конечно, но надо держать себя в руках.

— Больше ей не звони. Держись подальше.

— Подальше не выйдет. Мне же нельзя покидать город.

— Пока, Бенни.

Винтер положил трубку. Рука вспотела. Он встал, снял пиджак и повесил на спинку стула, хотя пиджак не особенно его тяготил — шелковая подкладка, как ему казалось, немного охлаждает предплечья. Развязал галстук и кинул на пиджак. Галстук напомнил ему красиво поблескивающую змею.

В который уже раз он закатал рукава белой сорочки и с тоской вспомнил майку и шорты. Вчера вечером он решил — с шортами покончено. Начинается работа, а на работе нужен привычный панцирь. Он защищает и посылает соответствующие сигналы. Какие, к черту, сигналы? Вчера ночью он говорил об этом с сестрой.

«Ты посылаешь сигналы собственной слабости, — сказала она. — Тот, кто вынужден прятаться в костюмы от „Армани“ или „Хьюго Босс“, не в ладах сам с собой и со своим телом».

«„Бальдессарини“, — поправил он. — „Черутти“. Не „Армани“ и не „Босс“. „Армани“ и „Босс“ — для автомехаников».

Лотта коротко рассмеялась. «Да у тебя это серьезнее, чем я опасалась».

«Неужели нельзя посмотреть надело проще — я просто хочу красиво одеваться? Красиво одеваться, и все».

«Нет, не все, — возразила сестра. — Расскажи».

И он рассказал. Про страх, охвативший его, когда он подобрался к самой сердцевине зла. И чем дальше, тем хуже. Пузырь, постепенно заполняемый страхом. Сознание, что он уже ничего не может сделать со своей жизнью, да и не хочет ничего с ней делать, стало почти невыносимым. Он не способен стряхнуть с себя прошедший день и повесить на спинку стула, как пиджак… принять душ, накинуть халат и подумать о чем-то другом. Этот чертов костюм от «Черутти» тащится за ним даже в постель.

Но и еще кое-что. Может, тут-то и скрывается ответ.

Все эти роскошные костюмы и сорочки… помогают защититься от заползающей в душу тревоги. Сказано же — панцирь.

«В этом-то, пожалуй, все дело, — сказала сестра. — Беда лишь в том, что внешнее и внутреннее находятся в разных измерениях. Костюм и душа друг на друга не влияют, а если и влияют, то самую малость. Думай об этом каждый раз, когда гладишь свои панцирные сорочки».

Вот что сказала сестра в бледный предрассветный час.


Озеро жидкого серебра. Никакое другое сравнение Винтеру в голову не приходило. Он, прищурившись, огляделся. Сверкающая поверхность воды, желто-голубая лента оцепления тоже поблескивает на солнце. Солнцу все равно, с чем играть, даже с этой лентой, напоминающей о недавней смерти.

Он пошел по тропинке к дереву. Неумолчно и ритмично звенят кузнечики, неизбежный саундтрек жары. Слабый ветерок донес запах гниющих водорослей с почти пересохшего болота. Где-то там работают полицейские, хотя он никого не видел.

Уже полдень. С шоссе иногда доносятся звуки проезжающих машин.

Винтер встал под дерево, огляделся и начал считать оттенки зеленого. Насчитал штук двадцать. Солнечный свет, пробившись сквозь хвою, тоже стал зеленоватым. Даже небо на востоке казалось зеленым. И только символ на коре в двух дециметрах от него был красным. Он уже решил для себя — это символ. Символ чего? Он прочитал его как «X», но, наверное, ему просто хотелось прочитать его как «X». Винтер не мог избавиться от чувства, что символ как-то связан с тем, что здесь произошло. Лишь только он начинал про это думать, волосы на руках вставали дыбом и появлялась гусиная кожа.

Он опять посмотрел на озеро. Расплавленное серебро куда-то исчезло, по воде плыла тяжелая зеленая масса. Оптический обман — он слишком долго смотрел на зелень. Но обман этот каким-то образом тоже был связан с деревом, с канавой рядом, с позавчерашней трагедией и загадочным молчанием кроваво-красного символа. Молчание, закодированное в символ.

Винтер улыбнулся. Взломают они этот код, и символ взорвется воплем. И понесется этот вопль над озером, отражаясь эхом от воды, заглушая одиночные выстрелы на полицейском стрельбище по ту сторону болота… На земле, конечно, тысячи следов, да вот только зафиксировать их невозможно, поскольку земли-то как раз — кот наплакал. Трясина поднимается и опускается, высыхает, возникает вновь, растет и гниет трава, следы уходят, исчезают, тонут…

Он услышал за спиной шаги и обернулся. Кто-то приближался. Он чуть отступил и заслонился ладонью от солнца. Хальдерс.

— Значит, у шефа есть время, если он здесь стоит. — Хальдерс выпустил сорочку из брюк. На высоком лбу и выбритой голове блестели капли пота. — Тихо и не так жарко.

— Ты из Хеленевика? Я не слышал машины.

— Она там. — Хальдерс быстро показал за спину, словно хотел поскорее доказать, что он не полный идиот, чтобы переться пешком пять километров в такую жару. — Думаю, у тебя те же мысли… Мне тоже захотелось посмотреть на место, раз уж я здесь.

— Понятно.

— Это в первый раз, — упрекнул Хальдерс. — Я здесь еще не был.

Винтер не ответил. Молча кивнул на дерево.

Хальдерс подошел ближе.

— Значит, это и есть ваша чертова метка… Может, пацаны намалевали?

— Вполне возможно. Только это надо подтвердить.

— А это точно краска?

— Да. Акрил.

— А не кровь?

— Нет.

— Но смысл в том, чтобы походило на кровь, — уверенно сказал Хальдерс. — Чтобы походило на кровь и все думали, что это кровь.

— Очень может быть.

— Значит, ты считаешь, есть смысл… Вполне резонно связать этот знак с убийством женщины. — Хальдерс поднял руку. — Подожди минутку. Не комментируй, я просто думаю вслух. Вот пацанье… Они тут забавляются, малюют что-то на дереве, а потом краска кончилась… нет, их кто-то спугнул… или они и не хотели больше ничего малевать. Получился знак, выглядит мистически, а теперь им интересно, видели ли мы это… и почему, если видели, молчали, почему их художество не публикуют в газетах…

— Сегодняшние пацаны прекрасно понимают, чем занимаются в полиции, а знак — это уже вещественное доказательство.

— Об этом я не подумал. — Хальдерс демонстративно хлопнул рукой по лбу — вот, дескать, тупица.

— А что за люди в Хеленевике?

— Приятные и приветливые.

— Вот как?

— Симпатичная пара в огромной вилле пригласила на выпивку.

— Это приятно… И как?

— Я сказал, что при исполнении.

— И может быть, пропустил что-то важное…

— Что?! Бегу назад!

Винтер пожал плечами и улыбнулся.

— Есть еще кое-что… но это я мог и напридумывать. Задним числом, как говорят.

— И что же?

— Да нет, пустое… Обход домов дал ровно столько, сколько мы и ожидали. Почти ноль. Никто ничего не видел и не слышал.

— А собаковод? Собаковод и видел, и слышал.

— Он псих.

— Психи — лучшие свидетели. Ты не знал?

Беседу прервал стрекот подвесного мотора. Лодка из стеклопластика с десятисильным моторчиком проскользнула в залив. Мотор заглох, и лодка уткнулась в песок сразу за оцеплением. Послышались голоса, но слов было не разобрать.

Двое мальчишек прыгнули в воду и втащили лодку на песок. У каждого было по несколько удочек, словно они не решались оставить что-то в лодке.

— Полиция, — заявил Хальдерс и спросил, что они здесь делают.

— Это наше место, — сказал один из подростков. — Мы здесь держим лодку.

— А где была лодка вчера ночью? — поинтересовался Винтер, когда они подошли.

— А что?

— Он тоже из уголовной полиции, — пояснил Хальдерс.

— Вчера здесь не было никакой лодки.

— Не было… вчера не было. — Подростки, как по команде, уставились в землю.

— Что ты сказал? — У Хальдерса был такой голос, что Винтеру почудилось, будто мальчишки задрожали под своими спасжилетами.

— Когда она исчезла? — Винтер исподтишка погрозил Хальдерсу пальцем.

— Утром ее не было, — ответил один из мальчишек.

— То есть вы сюда пришли, а лодки нет?

— Да.

— Во сколько?

— В восемь… скорее, в четверть девятого.

Винтер взглянул на часы. Четыре часа назад.

— И что вы стали делать?

Ребята посмотрели друг на друга.

— Пошли искать. Ясное дело. Пошли искать.

— Со всем барахлом?

— С каким барахлом?

— Со всем этим вашим рыболовным снаряжением? Подхватили удочки и пошли искать лодку?

— Не-е… удочки мы здесь оставили.

— И куда направились?

— Вокруг озера.

— И нашли лодку? Где она была? — спросил Винтер.

— На другом берегу. — Паренек кивнул в сторону озера.

— Потом покажете, где именно.

— А что… покажем. Запросто.

— То есть она там просто валялась? С мотором?

— Ну нет. Мотор мы всегда домой уносим.

— А весла?

Второй подросток, не сказавший до этого ни слова, нервно захихикал и тут же смолк.

— Значит, весла оставались в лодке. Можно было грести.

— Да.

— Но лодка была на цепи?

— Сорвали. — Нервный смех, очевидно, вернул молчуну дар речи.

— Сорвали… — повторил Хальдерс. — И часто это бывает?

— С нами не случалось. А с другими… — Он сделал широкий жест, подразумевающий всех владельцев лодок на Большом Дель и Малом Дель.

— И что вы сделали, обнаружив лодку? — спросил Винтер.

— Пригребли сюда, поставили мотор и поехали рыбачить.

— Когда?

— Когда — что?

— Когда вы поехали рыбачить?

Мальчик посмотрел на наручные часы:

— Два часа назад.

— Ничего в лодке не нашли? — поинтересовался Хальдерс.

— А что бы это могло быть?

— Ну, что-то такое, чего в ней раньше не было.

— Вроде нет.

— Мусор? Листья? Еще что-то? Пятна какие-нибудь?

— Да мы не проверяли… можно посмотреть. Лодка-то — вот она.

— Ребята… вам, надеюсь, понятно, что нам придется на время взять вашу лодку и обследовать.

Время прошло. Почему они не обнаружили эту лодку раньше? «На другом берегу…» Может, она была там и вчера утром, или днем, или ночью? Или они просто-напросто допустили небрежность? Кто-то не заметил эту лодку или не придал значения… Возможно. В расследовании убийства возможно все.

— Еще бы, — сказал паренек с энтузиазмом, словно его приглашали принять участие в приключении.

Они подошли к лодке. На дне было с дециметр воды.

— Вы не вычерпывали воду после того, как нашли лодку?

— Не-а.

— Хорошо… А где, кстати, рыба?

Ребята посмотрели друг на друга.

— Выпустили… что-то жалко стало.

— Молодцы.

«Рыбаки врут на разный манер, — подумал Хальдерс. — Даже эти сопляки не исключение».

Он подошел поближе и заглянул внутрь.

— А что это там, под уключиной? Подойдите сюда… Вон там, слева. Сантиметров десять над водой.

Ребята посмотрели друг на друга.

— Вы это видели?

— Знак какой-то… — На грязно-желтом стеклопластике был намалеван красный знак. — He-а, не видели.


16

<p>16</p>

Без окон она не знала, вечер сейчас или утро. Она засыпала, просыпалась, но ей казалось, что вообще не спала. Свет от лампы под потолком словно останавливался на полпути, не достигая пола. Она, почти не видя руки, сжимала и разжимала кулак. Потом стала оставлять один палец — сначала большой, затем указательный. Хуже всего получалось с безымянным — приходилось помогать другой рукой, потому что он упорно сгибался вместе с остальными.

Она уже не мерзла — ей принесли два одеяла и кружку горячей воды с сахаром. Она попила и заснула, а когда проснулась, не могла понять, спала или нет. Это было странно, но и хорошо, потому что во сне она не боялась. Когда ты спишь, ты спишь и тебя здесь нет, а чего бояться, когда тебя здесь нет?

А теперь она опять была здесь. С потолка послышался какой-то звук, и ей вновь стало страшно. Она собралась было закричать: «Я хочу к маме!» — но не решилась. Если она будет молчать, кто знает, может, опять придет дядька со сладкой водой и она заснет. В тот раз так и вышло — он пришел с полной кружкой и забрал пустую. А сейчас не приходит. А она решила, этот странный звук над головой означает, что он сейчас придет.

Никто ее не бил и не драл за уши. Она даже про это не вспоминала. Она думала про лето и горячий песок, обжигающий подошвы. Они шли по песку — переплыли озеро на лодке и зашагали по песку. Она побежала по горячему песку в воду, а мама стояла и ждала, пока она искупается, а потом купила ей водички у дядьки на берегу. Такая смешная маленькая бутылочка с лимонным вкусом. Бутылочка так и называлась: лимонная вода. Не вода с сахаром. Лимонная вода, сказал дядька, когда они второй раз к нему подошли. Странно как-то сказал: лимонная вода.

Она зажмурилась. Стало еще темнее. Зажмурилась сильнее — все покраснело, и появились яркие пятнышки. Как будто она летела в космосе, а вокруг сверкали и подмигивали звезды. Это было приятно — зажмуриться и улететь в космос. Куда лучше, чем сидеть в пустой темной комнате и почти ничего не видеть. Ни стола, ни стульев — только вонючий матрас. Сначала она отворачивалась от этого запаха, поднимала нос кверху, а потом привыкла. Перестала об этом думать.

Она пошуршала бумагой в кармашке. Не решалась достать и посмотреть. Но бумага была у нее. Это ее тайна, которая и пугала, и радовала. Хорошо, что есть эта бумага. Дядьки, наверное, разозлятся, если узнают, что она ее спрятала. Но зато у нее была тайна, а у них нет. Как только мама придет, она ей все расскажет.

Вдруг она подумала, что мама умерла. «Мама умерла, и я ее никогда больше не увижу. Если бы она была жива, давно бы пришла». Мама никогда не ушла бы так надолго, ничего ей не сказав. Или не позвонив. Или не оставив записку, а дядьки могли бы эту записку ей прочитать.

Дверь наверху отворилась, и она сжалась в комочек. Дверь была высоко, а в подвал шла лестница, которую она не видела — уж слишком темно. Она решила, что дядька опять принес ей воду с сахаром и поставила пустую кружку рядом с матрасом, как и в тот раз.

Наконец она увидела его ноги. Только ноги — она не решалась поднять голову и посмотреть.

— Вставай, поехали.

Она взглянула и увидела силуэт — лампа была как раз позади дядьки. Хотела что-то сказать, но ничего не вышло. Как ворона каркнула.

— Давай поднимайся.

Она взяла свои одеяла, встала и чуть не упала — одна нога затекла. Она на ней сидела. В ногу словно впились тысячи маленьких иголочек. Было и больно, и щекотно.

Она сглотнула слюну и попыталась еще раз.

— Мы поедем к маме?

— Тебе это не понадобится. — Дядька вырвал у нее одно из одеял. — Пошли.

Она стала подниматься по лестнице, а он шел следом. Она забыла, какие тут высокие ступеньки, — пришлось карабкаться на каждую. Сверху ударил такой яркий свет, что стало больно. Она зажмурилась. Потом снова открыла глаза — в дверях кто-то стоял.


17

<p>17</p>

Стуре Биргерссон держался, как всегда, скромно, словно бы на втором плане, и постоянно смотрел в потолок — по-видимому, чтобы не терять контакт с высшими силами.

Винтер знал, что Стуре предвкушает встречу с неизвестным. Каждый отпуск он куда-то исчезал, и никто не представлял, куда именно. Многие спрашивали, но он тайну не выдавал. У Винтера был его телефон, но ему бы и в голову не пришло звонить шефу, когда тот в отпуске.

Биргерссон курил у открытого окна. В ярком свете дня лицо его было точно вырезано из картона, на щеке играли солнечные пятна.

Стол его был совершенно пуст, за исключением пепельницы. Каждый раз, заходя к Стуре в кабинет, Винтер искренне изумлялся. Ни единой бумажки! Компьютер всегда выключен. Шкаф с документами в таком идеальном порядке, что его, похоже, никогда никто не открывал. Стуре курил и думал, на чем и сделал карьеру.

— Я все прочитал. — Биргерссон погасил сигарету и посмотрел на свою руку. Рука, словно повинуясь неслышимому приказу, потянулась к внутреннему карману светлого пиджака, достала оттуда пачку и ловко выщелкнула новую сигарету. — Довольно много всяких версий.

— Ты сам знаешь, как это бывает, Стуре.

— Могу вспомнить только один случай… Идентификация обычно удается в первые же сутки…

Винтер подождал продолжения, достал свои сигариллы и тоже закурил. Биргерссон, казалось, вспоминал, что это за случай такой преступно долгой идентификации. «Меня не обманешь, старина, — подумал Винтер. — Ты прекрасно знаешь, один такой случай был или несколько».

— Может, у тебя память получше? — Стуре посмотрел в глаза своему ближайшему подчиненному.

Винтер улыбнулся, перегнулся через стол и стряхнул пепел в пепельницу.

— Один случай…

— Я имею в виду уже в наше время.

— Если мы оба думаем про утопленника у Каменного пирса, то это и есть тот единственный случай.

Мужчина упал в воду и утонул, а когда они попытались провести опознание, оказалось, что ни один человек во всей стране его не хватился. На нем был костюм для джоггинга. В карманах ни бумаг, ни ключей, ни удостоверения — ничего. Никаких колец с гравировкой. После долгого пребывания в воде еле-еле удалось снять отпечатки пальцев, но и это не помогло. Так и похоронили. И до сих пор неизвестно, кто это был.

— Тоже произошло во время городского праздника, — сказал Биргерссон. — Уже одного этого достаточно, чтобы запретить безумие.

— Многим нравится. Говорят, весело.

— Не паясничай, Эрик. Ты, так же как и я, ненавидишь пьяную толпу. Люди наливаются пивом из бумажных стаканов и уверены, будто это и есть веселье. Посмотри, что случилось с Анетой… Праздник города Гетеборга! Как она, кстати?

— Жевать пока не может… Навещу в ближайшее время.

— Надеюсь, скоро поправится. Это важно для морали. Я имею в виду ее морали. Мне она нравится. Смелая девочка. Даже меня не боится. Это о многом говорит.

— Что да, то да… ты внушаешь страх.

Стуре фыркнул и сменил тему.

— Узнали, что это за таинственный знак?

— Есть разны…

— Да-да, и то, и это… Что ты сам-то думаешь?

Винтер помахал рукой с сигариллой. Дым, как от кадила, распространился по кабинету.

— Фу, какая вонь, — поморщился Стуре. — Сделай одолжение, не маши этой штукой. Держи руки при себе. Я хочу узнать твое мнение — стоит ли тратить на это извилины? Мои извилины то есть. Твои уже повреждены.

— Не знаю. — Винтер положил сигариллу на край пепельницы. — Правда не знаю. Поначалу я думал об этом как-то вскользь, а потом мы с Фредриком были на озере… Да ты все это читал.

— Вот видишь… я всегда говорил: интуиция — не последнее дело. Вообрази только — пацаны появились на пять минут, а ты на месте.

— А я на месте. Меня настигло озарение, и я поехал на озеро.

— А Фредрик? Объясни, как там оказался Фредрик? Он же вряд ли сможет правильно написать слово «интуиция».

— Это трудное слово. Ты сам-то пробовал?

— Будь у меня бумага и ручка, я бы тебе доказал, но я ничего такого не держу.

«Потому и не держишь, что не знаешь, как писать трудные слова», — подумал Винтер, полез в карман пиджака и достал блокнот и ручку.

Биргерссон осклабился и отгородился ладонью.

— Итак, ты оказался на месте… а какая от этого польза?

— Не понял.

— Знак в лодке ничего не доказывает и ни на что не указывает.

— Конечно, нет… но это тот же знак, что и на дереве.

— Может, пацаны сами его намалевали.

— Тогда они хорошо врут.

— Люди врут все лучше и лучше, — задумчиво произнес Стуре и прислушался, как прозвучало это умозаключение. — Это-то и делает нашу работу такой увлекательной. Надо все время быть начеку, правда? Просто замечательно — никому нельзя верить. Все лгут при любом удобном случае.

— Недавно кто-то утверждал, что может грамотно написать слово «интуиция».

— Эрик… ты мне как сын, но не испытывай мое терпение, — сказал Биргерссон с интонацией мафиози.

Винтер прикурил еще одну сигариллу «Корпс».

— Конечно, пацаны могли и сами нарисовать знак. Или другие пацаны, которым хотелось чем-то отметиться. Или кто-то просто-напросто водит нас за нос.

— А может, все гораздо хуже, — сказал Биргерссон.

— Да. Все может быть гораздо хуже.

— Либо гораздо хуже, либо… Ты ведь понимаешь, о чем я.

— Маньяк.

— Маньяк, который устал от своих подвигов и теперь играет с нами в игру. Либо маньяк начинающий.

Винтер промолчал. В кабинете царила полная тишина. Снаружи сюда не проникало ни звука. Биргерссон сидел против света, и Винтер почти не различал его лица.

— Мне же не нужно тебе напоминать, как важно поскорее опознать эту женщину.

Хелену, подумал Винтер. Мать неизвестных детей и жертву убийцы.

— А где же, черт возьми, ее дети? — Иногда Винтеру казалось, что Стуре умеет читать мысли. — Если они, конечно, есть.

Винтер осторожно прокашлялся. Внезапно вкус дыма во рту показался ему отвратительным. Словно какой-то ядовитый газ.

— Велльман нервничает… Из-за прессы… из-за медиа, как ее теперь обзывают. Он бы хотел, чтобы вы уже показали какие-то результаты.

— Можно опубликовать снимок. Снимок трупа. Я, кстати, собираюсь это сделать.

— Что?!

— Афиша о розыске.

— С мертвой физиономией?

— Другой нет.

— И речи быть не может, — отрезал Биргерссон. — Ты подумал, как это будет выглядеть? Что скажут люди?

— Может, что-то и скажут. И это нам поможет.

— Мы все равно ее найдем. Вернее, узнаем, кто она.

— Делаем все, что в наших силах. — Произнося эту дежурную фразу, Винтер всегда мысленно усмехался.

— Знаю, знаю. Но… как же еще сказать, Эрик. Такое ощущение, будто ты распыляешься. Слишком много направлений.

— А это что значит?

— Ну… иногда ты слишком уж профессионален. Ищешь альтернативные решения в инициирующей фазе следствия. Шарики крутятся, люди бегают туда-сюда…

Инициирующая фаза! Это-то слово он точно не напишет.

— Значит, ты хочешь сказать, что для пользы дела следствие лучше бы возглавить кому-то другому? Без шариков? — Он в первый раз за разговор закинул ногу на ногу.

— Ну что ты… нет, конечно.

— А что ты тогда хочешь сказать? У нас есть автомобильный след, есть этот символ… Мы проверяем машины, стоявшие там ночью, беседуем с окрестной публикой… Все наши ресурсы направлены на то, чтобы узнать ее имя.

— Да, разумеется.

— Я бы дал объявление о розыске, но ты считаешь это неуместным.

— Ты же знаешь, что я…

— Знаю, что это не ты. Самый тяжкий хомут в нашей профессии — перепуганные начальники, над которыми другие начальники, а те совсем уж ничего не понимают. Я имею в виду не тебя.

— Ты и сам шеф. Кронпринц, как некоторые поговаривают.

— Я дальше уже не продвинусь. Шарики, как ты говоришь. Там, повыше, шарики никому не нужны. Послушание… иерархия…

— Эрик! Остынь! — Странно, Биргерссон употребил то же слово, что и сам Эрик, успокаивая Хальдерса. — Я просто призываю двигаться дальше. Ты же сам сказал насчет машин. Это хорошее, конкретное направление…

— Сотни тысяч одинаковых моделей «форда». Это конкретно.

Биргерссон словно не слышал его реплики.

— Хорошая идея… ночные камеры, машина…

— Не надо меня умащивать.

— Но это и в самом деле может что-то дать!

— Я же уже сказал — делаем все возможное. Так или эдак мы это решим. Я чувствую. Интуитивно.

Вдруг Биргерссон поднял голову и пристально на него посмотрел.

— А эти… сотрудники, пировавшие на спортбазе… Никто пока не дал о себе знать?

— Еще не получил рапорт от Бергенхема. Ты имеешь в виду, что если кто-то что-то видел или слышал, то должен был бы сам появиться? Или как?

Он вспомнил рассказ Хальдерса про чудака-собаковода с его «или как» и мысленно улыбнулся.

— Не притворяйся невинной девушкой, Эрик. Ты же не веришь в чудеса? Кто что вспомнит после хорошей пьянки с сотрудниками?

— Меня не спрашивай, — сказал Эрик Винтер. — Не имею опыта.


18

<p>18</p>

Бергенхем и в самом деле поговорил чуть ли не со всеми, но ни один человек не присматривался и не прислушивался к происходившему на болоте. Праздник есть праздник. Или вечеринка, как посмотреть. Почти и не пили, так, чуть-чуть. Конечно, ребята из отдела удивились, когда узнали. Ничего себе — летнее убийство прямо у них под носом. Сидит человек за столом. Или вышел подышать — а тут на тебе! Оказывается, рядом вот что происходит.


На парковке у озера стояло четыре машины. Две из них числились в угоне. Угоны были произведены по всем правилам искусства, если не считать необычности места, где оставлены машины. Владельцы никакого отношения к восточным пригородам Гетеборга не имеют. Возможно, в отличие от воров. Не исключено. Бензина в баках почти нет. У владельцев — полное алиби.

Один из владельцев двух других машин дал о себе знать.

Они искали второго. Бергенхем проехал через промышленную зону Хёгсбу и остановился у заводского отеля. Открыл дверцу и опустил ноги на асфальт, с трудом отклеив спину от кресла. Сильно зачесалась мошонка. Он огляделся, взял в горсть свое хозяйство и потеребил. Помогло.

С хлебозавода «Поольс» пахло выпечкой и горелой мукой. Запах напомнил ему о кофе и венских хлебцах, и его слегка затошнило. Совсем слегка. А может, и не от этого, а от жары. Дрожащие контуры домов расплывались в душном мареве. Где-то пел Ник Кейв. «People ain’t no good».[8] Бергенхем начал отбивать ритм, но это ему быстро надоело. Наконец он увидел, как из дома напротив вышел мужчина и направился к лестнице на парковку.

Он вышел из машины. Мужчина спустился по сосчитанным Бергенхемом от нечего делать двадцати ступенькам. Бергенхем снял темные очки, и лицо мужчины сразу посветлело. Как и все вокруг. Снова пахнуло свежим хлебом. Бергенхем протянул руку. Мужчину звали Петер фон Холтен. На несколько лет старше Бергенхема, примерно около тридцати. Резкие черты лица. В этом освещении у всех резкие черты.

— Это я звонил, — сказал Бергенхем.

— Проедемся?

Фон Холтен просил его не заходить на работу — ну что ж, пожалуйста. Мы люди не гордые.

— Около «Приппса» есть симпатичный парк.

Они поехали на юг и остановились у окаймляющего улицу густого кустарника. Музыка в радиоприемнике напоминала о конце света. Фон Холтен всю дорогу молчал, выстукивая по бардачку ритм.

Они присели на лавку. Здесь пахло не хлебом, а пивом, и немудрено: корпуса гигантской пивоварни «Приппс» располагались в сотне метров. Хрен редьки не слаще.

Бергенхем прикрыл глаза. Вдруг захотелось прижаться лицом к грудке своей четырехмесячной дочери. Вот уж запах, так запах…

— Значит, вы не заявляли о пропаже машины?

— Кто же знал, что она будет фигурировать в деле об убийстве?

— А почему она вообще там стояла? Или точнее: почему вы ее там оставили?

— Это была ошибка, — сказал фон Холтен. — Могу объяснить, хотя… это довольно щекотливая история.

Бергенхем молча ждал продолжения. Над головой пролетело несколько чаек. Летели они довольно беспорядочно — надышались, должно быть, пивных паров.

— Я и не ожидал, что машина там все еще стоит… так не было задумано.

Бергенхем молча кивнул.

— Дело вот в чем. У меня есть женщина… мы иногда встречаемся. Позавчера мы с ней поехали на этот заливчик… Что может быть лучше воды в такую жару? А потом… потом решили, что машину оттуда заберет она. — Фон Холтен потер рот. — Я женат, — добавил он, словно этот факт мог что-то прояснить.

— Значит, ваша дама должна была забрать машину со стоянки. Я правильно понял?

— Да.

— Как ее имя?

— Разве это необходимо?

— Ее имя? Конечно.

Бергенхем записал имя и фамилию в большой черный блокнот, прихваченный из машины.

— Где она живет?

Фон Холтен назвал адрес и добавил:

— Она живет одна.

— А как вы сами добирались?

— Пешком.

— По скоростному шоссе?

— Там есть пешеходные дорожки. Вдоль шоссе. И я живу не так далеко от озера. За полтора часа добрался.

— Я знаю, где вы живете. Но почему машину должна была забрать она?

— Мы иногда так делаем. У нее нет машины… а у меня есть еще одна, а это служебный автомобиль… Жена за машинами не следит.

«People ain’t no good», — вспомнил Бергенхем. Но кто он такой, чтобы судить? Он и сам согрешил недавно, в этом году. И это чуть не стоило ему жизни.

— Но она машину не забрала?

— Дурость какая-то, — пожал плечами фон Холтен.

— Почему? Вы с ней говорили?

— В том-то и дело… Я не могу ее найти. Никто не отвечает. Я поехал к ней домой и бросил записку в ящик, но она…

— Как она выглядит? — Бергенхем заглянул в блокнот. — Как выглядит ваша Андреа?

— Шатенка… довольно темная шатенка. Правильные черты… красивая, я бы сказал… Очень трудно кого-то описывать. Метр семьдесят… — Глаза фон Холтена округлились, и он уставился на Бергенхема.

— Что?

— Анд… Андреа… это не она там… погибла?

— Почему вы ничего не сообщили в полицию?

Фон Холтен внезапно заплакал. Сморщился, опять вытер рукой рот и крепко зажмурился, стараясь успокоиться.

— Нет… не может быть, чтобы это была она, — тихо сказал он, не открывая глаз.

— Вы же наверняка видели новости по ТВ. Или читали.

Фон Холтен открыл глаза и посмотрел в небо, где истерично хохотали чайки. «Birds ain’t no good».

— Я… я даже думать об этом не мог. У меня семья, а семья для меня очень много значит.

Бергенхем промолчал.

— Я знаю, что вы хотите сказать… всегда надо думать о случайностях.

Надо думать… Надо думать, прежде чем спускать с кого-то трусы. Может случиться все, что угодно. Он уже многого навидался за свою короткую полицейскую жизнь. Сначала в полиции порядка, потом в следственном отделе. Кого-то прямо на любовнице хватил инфаркт. Даже вынуть не успел. Дорожное происшествие в неподходящий момент. Нечаянно заперли в квартире. Избит там, где ни при каких условиях не мог и не должен был находиться. Не то время и не то место. Бергенхем подумывал, что это выражение не универсально. Можно правильно выбрать место, а время подгуляет. Или наоборот. Самое лучшее — быть в нужном месте и в нужное время. Всегда. Как, например, он сейчас. Может, он в эту минуту вносит решающий вклад в расследование.

— Вот именно, — сказал Бергенхем вслух. — Надо думать о случайностях.

— Я был не прав, — устало проговорил фон Холтен. — Следовало позвонить, но я надеялся, что она… что Андреа заявит о себе. И еще одно… она не собиралась звонить сразу, поэтому откуда мне было знать, что машина так и стоит…

— Она собиралась куда-то ехать?

— Да… Куда-то на юг. И должна была задержаться там на несколько дней. Может, она так и сделала? — Лицо фон Холтена просветлело.

— Может быть… но не в вашей машине. Машина стоит на месте.

— О Боже!..


В кабинете Винтера они показали фон Холтену фотографии, и его начало рвать прямо на стол. Винтер еле успел отодвинуть снимки.

— Принеси, пожалуйста, ведро и тряпку, — попросил Винтер Бергенхема, встал и налил в стакан воды. Приступы рвоты сотрясали тело незадачливого любовника. Винтер примерил расстояние до своего пиджака — тот был в безопасности — и подал фон Холтену воду. Вернулся Бергенхем, и они вдвоем не торопясь привели в порядок стол. Такое случалось не в первый раз, и в этом спокойствии, в этой будничности был смысл: это наша работа. Надо быть готовым ко всему.

Свидетель понемногу пришел в себя.

— Жуть какая… — пролепетал он.

— Это лицо вам знакомо?

— Нет… — Фон Холтен старательно отводил глаза от протянутого Винтером снимка. — Кто может узнать такое лицо? Это же не человек…

— Это человек, только мертвый, — сказал Винтер. — Мертвая женщина.

— Нет… не думаю. Это не Андреа.

— Вы уверены?

— Уверен в чем? — Фон Холтен позеленел и закрыл глаза. Они ждали. Вдруг его снова начало рвать, на этот раз в ловко подставленное Бергенхемом ведро. — Я ни в чем не уверен… — В глазах его стояли слезы. — Дайте, пожалуйста, полотенце…

Бергенхем подал ему бумажное полотенце, и фон Холтен вытер лицо.

— Не думаю, чтобы это была она… не похоже… по этому снимку. Не знаю, что сказать.

— Были ли у нее какие-то отличительные признаки? Родинки? Шрамы?

— Насколько я знаю… Откуда мне знать?

Винтер пожал плечами.

— Мы не были настолько… интимны в этом смысле… в том смысле, чтобы все показывать. Откуда мне знать, была ли у нее какая-нибудь родинка… ну, скажем, на внутренней стороне бедра?

«Про интимные места поговорим потом, — подумал Винтер. — А сейчас… фон Холтен ни слова не сказал о маленьких шрамах около уха. Он не знает или никогда не поднимал волосы, чтобы поцеловать ее туда. Или не хотел знать. Ни