Натан Яковлевич Эйдельман

Тайные корреспонденты Полярной звезды


ВВЕДЕНИЕ

<p>ВВЕДЕНИЕ</p>

Везде, во всем, всегда быть со стороны воли — против насилия, со стороны разума — против предрассудков, со стороны науки — против изуверства, со стороны развивающихся народов — против отстающих правительств.

А. И. Герцен

Я убежден, что на тех революционных путях, какими мы шли до сих пор, можно лишь ускорить полное торжество деспотизма. Я нигде не вижу свободных людей, и я кричу: стой! — начнем с того, чтобы освободить самих себя…

А. И. Герцен

Герцен был, наверное, самым счастливым русским писателем прошлого века, так как в течение многих лет писал все, что хотел, в полную меру таланта и знания, не ведая иной цензуры, кроме собственного разумения, и не имея недостатка ни в средствах, ни в хороших читателях.

Такого счастья было лишено несколько поколений русских литераторов. Лучшие из них сетовали, что природа осудила их «лаять собакой и выть шакалом», обстоятельства же велят «мурлыкать кошкою, вертеть хвостом по-лисьи». За свое исключительное счастье Герцен заплатил сполна.

Мысль о Вольной типографии впервые зародилась у него в Париже в 1849 г., запущен же был Вольный станок летом 1853 г. в Лондоне.

Но за это четырехлетие Герцен сделался изгнанником и почти лишился связи с близкими друзьями; прожил черные годы, последовавшие за красным 1848-м и развеявшие многие его надежды; лишился жены, сына, матери. Однако именно в ту пору сорокалетний Герцен нашел в себе силы приняться за два главных дела своей жизни — «Былое и думы», Вольную типографию. Само название — Вольная русская типография — уже говорило о существовании русских типографий не свободных и не вольных.

В конце 40-х — начале 50-х годов число разного рода цензур в России приближалось к двадцати, и литература напоминала Герцену того героя из «Волшебной флейты» Моцарта, который поет с замком на губах.

В то время поговаривали о закрытии университетов, а министр народного просвещения Уваров советовал профессору-законоведу Калачову: «Читайте Ваши лекции без всяких умозрений, возьмите в одну руку акты, в другую — историю Карамзина и, опираясь на эти пособия, проводите главным образом ту мысль, что самодержавие — основа русской истории с древнейших времен»1.

Когда Герцену предложено было немедленно возвратиться из-за границы, он мог лишь гадать, поступят ли с ним,

— как с петрашевцами, отправленными на каторгу;

— или как со славянофилом Иваном Аксаковым, насчет которого Николай I распорядился шефу жандармов Орлову: «Призови. Вразуми. Отпусти»;

— или как с другим славянофилом, Хомяковым, которому московский генерал-губернатор передал приказ Николая сбрить бороду и не писать стихов. «А матушке (читать стихи) можно?» — спросил Хомяков. «Можно, но только с осторожностью», — ответил губернатор2;

— или как с И. С. Тургеневым, сосланным в деревню за несколько «лишних слов» в некрологе Гоголя3.

«Горьким словом моим посмеюся», — написано на могиле Гоголя.

«Где не погибло слово, там и дело еще не погибло», — напишет Герцен.

Замысел Вольной типографии может показаться простым и естественно вытекающим из истории русского просвещения за сто предшествовавших лет, в течение которых власть пресекала Новикова, Радищева, Пушкина, декабристов, Лермонтова, наконец, самого Герцена.

Издавна в обход отечественной цензуры кое-что печаталось за границей и импортировалось как контрабандный товар. По словам Герцена, «до 1848 г. русская цензура была крута, но все-таки терпима. После 1848 года там уже нельзя было печатать ничего, что мог бы сказать честный человек».

Однако простота идеи — печатать за границей — была иллюзорной.

Особых организационных затруднений, правда, не было: Герцен, располагая достаточными средствами, сумел при помощи польских эмигрантов за несколько месяцев найти все необходимое для типографии: станок, помещение, русский шрифт. О продаже и рассылке готовой продукции он договорился с солидной лондонской книготорговой фирмой Н. Трюбнера и с некоторыми другими европейскими фирмами (А. Франк — в Париже, Ф. Шнейдер — в Берлине, Вагнер и Брокгауз — в Лейпциге, Гофман и Кампе — в Гамбурге).

За границей Герцен познакомился и близко сошелся со многими замечательными деятелями европейской демократии — Кошутом, Маццини, Гарибальди, Виктором Гюго, Прудоном, Мишле и другими — и мог рассчитывать на их содействие и помощь.

Наконец, сам Герцен был в расцвете таланта, полон энергии, желания работать: «За утрату многого искусившаяся мысль стала зрелее, мало верований осталось, но оставшиеся — прочны…»

Все только что перечисленное было «активом» Вольной печати. К «пассиву» же относилось в сущности только одно обстоятельство — связь с Россией. С самого начала весь смысл Вольной типографии заключался в формуле «Россия — Лондон — Россия», которую Герцен понимал примерно так:

— из России все, кто хотят, но не могут свободно говорить, будут писать и посылать корреспонденции;

— в Лондоне рукописное сделают печатным; напечатанные корреспонденции вместе с новыми сочинениями самого Герцена нелегально возвратятся в Россию, где их прочтут, снова напишут в Лондон — и цикл возобновится!

Цикл, однако, не начинался. Россия не отзывалась. Николай I слишком всех запугал. К тому же начиналась Крымская война.

Половина всех сохранившихся писем Герцена за 1853–1856 гг. (184 из 368) адресована в Париж Марии Каспаровне Рейхель, близкому другу Герцена, его семьи и оставшихся в России друзей. Через М. К. Рейхель, не вызывавшую подозрения у русской полиции, Герцен переписывался с родиной. Из этих писем мы узнаем, что он считал отправку корреспонденций из России и получение там вольных листков и брошюр делом вполне осуществимым:

«Литературные посылки идут преправильно в Одессу, в Малороссию и оттуда <…>. Неужели наши друзья не имеют ничего сообщить, неужели не имеют желания даже прочесть что-нибудь? Как доставали прежде книги? Трудно перевезти через таможню — это наше дело. Но найти верного человека, который бы умел в Киеве или другом месте у мной рекомендованного лица взять пачку и доставить в Москву, кажется, не трудно. Но если и это трудно, пусть кто-нибудь позволит доставлять к себе; неужели в 50 000 000 населения уж и такого отважного не найдется…» (письмо от 3 марта 1853 г. XXV, 25)4.

Некоторые из московских друзей Герцена, запуганные николаевским террором, считали Вольную печать делом не только бессмысленным, но и опасным. М. С. Щепкин, приезжавший в Лондон осенью 1853 г., тщетно уговаривал Герцена уехать в Америку, ничего не писать, дать себя забыть, «и тогда года через два, три мы начнем работать, чтоб тебе разрешили въезд в Россию» (XVII, 272). Щепкин при этом пугал Герцена теми опасностями, которыми Вольная типография угрожает его старым друзьям: «Одним или двумя листами, которые проскользнут, вы ничего не сделаете, a III отделение будет все читать да помечать. Вы сгубите бездну народа, сгубите ваших друзей…» (XVII, 270).

М. К. Рейхель тоже сначала выражала опасения, как бы не пострадали друзья. Герцен, однако, точнее определял силы и возможности Николая, считая опасность «очень небольшой, ибо ничье имя не будет упомянуто, кроме моего и мертвых» (XXV, 25).

«О чем речь, — спрашивал Герцен в письме к Рейхель от 25 августа 1853 г., — разве я предлагаю что-нибудь безумное или что-нибудь больше, как раз пять-шесть в год обменяться письмами, рукописями… да как же это?» (XXV, 98).

Действительно, Николай I никого не преследовал специально за знакомство с «государственным преступником Герценом».

* * *

Решимость, с которой Герцен отвергал все увещевания друзей, поражает. Отрезанный от родины, в сущности совершенно одинокий, не знающий толком о всех российских «подводных течениях» в годы крымских поражений, лишь изредка получающий через М. К. Рейхель весточку из Москвы или из Пензенской губернии (от сосланного туда Огарева), он упорно, можно сказать упрямо, продолжает писать и печатать.

Типография приносит ему и издателю Трюбнеру одни убытки, но за два года напечатано пятнадцать листовок и брошюр5. Из Москвы прислали только одну вещь — крамольное стихотворение П. А. Вяземского «Русский бог», которое Герцен опубликовал. Пришла поэма Огарева «Юмор», но Герцен не решился ее издать, боясь повредить другу. Больше из России не шло ничего.

Получился заколдованный круг: без корреспонденции из России нет Вольной печати, а без Вольной печати не будет корреспонденций. Но видно, был у Герцена какой-то особенный дар ясновидения, подсказывавший, что печатать надо даже без ответа, а со временем все будет — и печать и корреспонденции.

Наступает момент, когда этот удивительный дар позволяет Герцену точно определить (январь 1855 г., письмо к В. Линтону): «Время уже на девятом месяце беременности, и я с огромным нетерпением жду событий» (XXV, 225). У него накапливается к этому моменту кое-какой интересный материал, но он придерживает его, словно ждет чего-то.

Что Крымская война проиграна, невзирая на героизм Севастополя, было ясно почти всем, но никто не брался точно сказать, что следует делать. Все выжидают, идут за событиями. По существу в эту пору (конец 1854 — начало 1855 г.) один Герцен готов к событиям.

Внезапная смерть Николая I (18 февраля 1855 г.; даты событий, происходивших в России, приводятся по старому стилю, событий, происшедших за границей — по новому) порождает в России множество надежд, иллюзий, но отнюдь не приводит к немедленному взлету общественного движения. Многими современниками отмечалось, что переломной датой был не 1855, а скорее 1856 год. «Кто не жил в пятьдесят шестом году в России, тот не знает, что такое жизнь», — писал Л. Н. Толстой в «Декабристах». Герцен в предисловии «От издателя» ко второй книге «Голосов из России» отмечал «резкую и замечательную» разницу тона статей, написанных в 1856 г., по сравнению со статьями 1855 г. (XII, 331).

Тем не менее «Полярная звезда» была задумана сразу же после смерти Николая I. Под напечатанным отдельной листовкой «Объявлением о „Полярной звезде“» стоит дата — 25 марта 1855 г., но, возможно, что Герцен специально — для друзей, которые поймут, — поставил под «Объявлением» день своего рождения. Самое первое же известное упоминание о «русском журнале под названием „Полярная звезда“» содержится в письме Герцена Ж. Мишле от 31/19 марта 1855 г., т. е. Через 29 дней после смерти Николая I. Отметим, что в «Объявлении» уже приводится содержание 1 тома «Полярной звезды», т. е. само «Объявление» — результат немалой подготовительной работы. В одной из статей II книги «Полярной звезды» Герцен писал, что идея периодического обозрения ему пришла в голову «на другой или третий день после смерти Николая» (ПЗ, II; 2536 Курсив мой. — Н.Э.).

У «Полярной звезды» Герцена и Огарева удивительная историческая судьба. Почти всем она известна: когда в 1964 г. московским школьникам-участникам телевизионной викторины показали титульный лист с изображением профилей пяти казненных декабристов, ребята чуть ли не хором воскликнули: «Это „Полярная звезда“!» Почти в каждой статье и книге, посвященной Герцену, Огареву, революционной печати в России, «Полярная звезда» обязательно упоминается.

Но с другой стороны, за столетие появилось всего несколько статей, специально посвященных истории этого замечательного альманаха. Подлинных изданий «Полярной звезды» не видали даже многие историки.

Одно из самых знаменитых революционных изданий прошлого века, таким образом, едва ли не самое неисследованное, таинственное. Многие обстоятельства истории «Полярной звезды» не раскрыты. Не расшифрованы имена подавляющей части тайных корреспондентов, с большим риском передававших ценные сведения и материалы из России в Лондон для «Полярной звезды», «Колокола» и других Вольных изданий.

Историки русского освободительного движения о декабристах знают довольно много из материалов судебного следствия и воспоминаний. Многие деятели народнического и пролетарского движения могли поделиться своими воспоминаниями после Октября 1917 г. Зато исследователи, которые занимаются революционным поколением 50–60-х годов XIX в., часто испытывают недостаток материалов: правительство ничего не добилось от Чернышевского, Н. Серно-Соловьевича и многих других революционеров, не сумело добраться до Герцена. Выдающиеся борцы той эпохи унесли с собой в могилу немало важных тайн. В частности, бесследно исчезла значительная часть архива Вольной русской печати и вместе с нею имена многих ее тайных корреспондентов.

Перед самой Великой Отечественной войной советский исследователь М. М. Клевенский составил список тех сотрудников и корреспондентов Герцена и Огарева, которые открылись за 80 лет — с 60-х годов XIX в. до 40-х годов XX в. В списке Клевенского было ровно 100 человек, в том числе 91 корреспондент Вольной печати, способствовавший появлению примерно 130 статей и заметок в «Колоколе», «Полярной звезде», «Голосах из России» и других изданиях7. Между тем только в одном «Колоколе» было напечатано или использовано около полутора тысяч корреспонденций. После войны в СССР были доставлены сохранившиеся за границей архивы Герцена и Огарева (составившие затем 4 тома «Литературного наследства» общим объемом более 3500 страниц), но число статей «без автора» напечатанных в Вольной прессе, уменьшилось после этого ненамного.

Найти имена тайных корреспондентов Герцена и Огарева, узнать их судьбу очень важно.

Во-первых, этого требует историческая справедливость. Корреспонденты не искали славы. Каждая статья и заметка могла быть оплачена крепостью и Сибирью. Без этих людей, их решимости, риска, героизма Вольная типография не могла бы существовать.

Во-вторых, от статей и корреспонденций, помещенных на страницах Вольной печати, идут пути к еще не раскрытым страницам истории целого революционного поколения, тайные же корреспонденты «Полярной звезды» имеют отношение одновременно к двум крупнейшим революционным поколениям — дворянскому и разночинскому. Ведь именно в «Полярной звезде» в 50–60-х годах XIX в. впервые увидели свет крамольные стихи Пушкина, воспоминания декабристов, секретные материалы о петрашевцах и других запретных именах 20–50-х годов.

* * *

В этой книге автор хотел бы рассказать о поисках — иногда успешных, иногда бесплодных или сомнительных — тайных корреспондентов «Полярной звезды», которыми он занимался в течение нескольких лет.

Труды, которые использованы в этой книге, будут специально рассмотрены в заключении работы: ведь история многих сочинений о Вольной печати Герцена является своего рода продолжением истории самой Вольной печати, и об этих сочинениях уместно говорить лишь после того, как все рассказано.

В книге соблюдается хронологическая последовательность, но автор заранее предупреждает, что по двум причинам он будет раскрывать тайны не каждой корреспонденции, появившейся в «Полярной звезде».

Первая причина: многие тайны остаются загадкой и для автора.

Вторая причина: некоторые второстепенные детали и обстоятельства чрезмерно усложнили бы, рассеяли повествование, и автор находит, что их место — в комментариях к научному изданию «Полярной звезды».

Наш рассказ будет состоять из отдельных «новелл» о корреспондентах «Полярной звезды», что в совокупности, как полагает автор, составит нечто цельное.

О том, где и как производились поиски, легко рассказать в каждом конкретном случае. Метод же, которым автор пользовался, в самом общем виде выглядит так: сравнение опубликованного и неопубликованного.

Сопоставление «Полярной звезды», сочинений и материалов Герцена и Огарева и других книг, во-первых, между собой, а во-вторых, с архивными материалами (в первую очередь с личными фондами тех людей, которых автор «подозревал» в пересылке нелегальной корреспонденции в Лондон). Автор искал следы своих героев в Москве, среди материалов Центрального государственного архива Октябрьской революции, Центрального государственного архива литературы и искусства, Центрального государственного военно-исторического архива, Отдела рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина, Отдела письменных источников Государственного Исторического музея; в Ленинграде — в отделах рукописей Института русской литературы (Пушкинского дома) и Государственной публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина, а также в Центральном государственном историческом архиве.

Автор неоднократно консультировался с исследователями истории и литературы интересующего его периода и хочет выразить свою признательность всем, кто в той или иной форме способствовал появлению этой работы.


Глава I

ЗАПРЕЩЕННЫЕ СТИХИ

<p>Глава I</p> <p>ЗАПРЕЩЕННЫЕ СТИХИ</p>

Открываем настежь все двери, вызываем, на все споры.

А. И. Герцен «Полярная звезда». Книга I.

«Полярная звезда» Рылеева и «Полярная звезда» Герцена. Герцен пытается привлечь корреспондентов и сотрудников из России. Обращение к московским друзьям. Московский кружок; старики и молодежь. П. Л. Пикулин доставляет Герцену список запрещенных стихотворений и увозит в Москву первую книгу «Полярной звезды». Большинству московских друзей книга не нравится. Сибирские встречи Б. И. Якушкина с декабристами.

13 июля 1826 г. на Кронверской куртине Петропавловской крепости был повешен, сорвался и — вопреки древним обычаям о милосердии, обязательном в подобных случаях, — снова повешен один из редакторов и издателей «Полярной звезды» —, Кондратий Федорович Рылеев. Через 11 лет, в июне 1837 г., после сражения с горцами близ Адлера не было найдено тело другого издателя «Полярной звезды» — Александра Александровича Бестужева (в связи с чем еще лет двадцать ходили легенды, что он не погиб, скрылся, сражается на стороне горцев и т. п.). Вместе с издателями была приговорена и погибла их «Полярная звезда».

Жители Петербурга гордились тем, что живут в самом северном из крупных городов мира — северной Пальмире, полнощной столице. Журналы и альманахи назывались «Северные цветы», «Северная почта», «Северный курьер»…

Рылеев и Бестужев призвали на землю ярчайшее светило Малой Медведицы, стоящее над невскими берегами на несколько градусов выше, чем в Москве, Париже, Лондоне и Риме.

Был, конечно, в этом названии и скрытый смысл. Ведь Полярная звезда еще со времен Одиссея был путеводной. Следящий за нею не собьется с пути и, по ней ориентируясь, достигнет цели. Заглавие было намеком: читай — и не собьешься. Читать же было что, ибо под «звездой» собрались немалые силы. В альманахе сотрудничали Пушкин, Баратынский, Батюшков, Николай Бестужев, Булгарин, Вяземский, Федор Глинка, Гнедич, Греч, Грибоедов, Денис Давыдов, Жуковский, Козлов, Крылов, Кюхельбекер, Сенковский, Хомяков, Шаховской, Языков и другие литераторы. Список столь же замечателен, сколь и пестр. Притяжение «Полярной звезды» действовало на объекты самые разнообразные. Именно на эту пестроту намекал Пушкин в шутливом восьмистишии по поводу петербургского наводнения 1824 г.:

Напрасно ахнула Европа: Не унывайте, не беда! От петербургского потопа Спаслась Полярная звезда. Бестужев, твой ковчег на бреге! Парнаса блещут высоты, И в благодетельном ковчеге Спаслись и люди и скоты.

Однако при всем этом настроение, направление в альманахе было одно. В «преддекабрьские» годы — 1823, 1824, 1825 — «Полярная звезда», конечно, — самое значительное и интересное русское издание. Тут отразилось характерное для той поры оптимистическое ожидание, надежда на близкие перемены, вера в то, что «ложная мудрость мерцает и тлеет пред солнцем бессмертным ума».

Много лет спустя Герцен говорил о «юной России, России будущего и надежд». Именно такая Россия открывается со страниц первой «Полярной звезды».

В конце 1825 г. издатели ее были очень заняты. Им было не до альманаха, и они собирались выпустить на 1826 г. маленькое приложение — «Звездочку». Однако сделать это не довелось. После 14 декабря ушли под нож и в огонь давно изданные тома и только что набранные листы.

Часть авторов и читателей была сослана в Сибирь, другая осталась дома и благодарила провидение, третья привилась к николаевскому времени и находила, что жизнь прекрасна.

Тридцать лет спустя несколько сотрудников первой «Полярной звезды» были еще живы: Федор Глинка, Хомяков — всегда на подозрении у власти; Булгарин, Греч, Сенковский — немало преуспевшие журналисты; наконец, Вяземский, Норов, Ростовцев, достигшие высочайших чинов и министерских должностей.

«„Полярная звезда“ скрылась за тучами николаевского царствования. Николай прошел — Полярная звезда является вновь <…> Юная Россия, Россия будущего и надежд не имеет ни одного органа. Мы предлагаем его ей» (XII, 265).

Это строки из первого «Объявления» о новой «Полярной звезде», под которым, как уже говорилось, стоит дата — 25 марта (6 апреля) 1855 г.

Герцен хотел выпустить первую книгу 13 (25) июля 1855 г., в день казни пятерых декабристов. Однако он этого сделать не успел, и книга вышла только в августе.

Почти полгода — с марта по август 1855 г. — Герцен собирает свою «Полярную звезду», и из немногих писем мы можем примерно представить, как это делалось.

Те материалы, что у него уже были, Герцен еще весной отдал в набор1. Вслед за тем он разослал письма товарищам по судьбе — демократам-эмигрантам — с сообщением о готовящемся издании. Затем Герцен стал работать и ждать. Ждать событий и корреспонденций.

События надвигались. Севастополь отбивался из последних сил, но Крымская война шла к концу. По России распространялись различные рукописные записки, призывавшие нового императора Александра II к либеральным реформам. Еще ничего не было объявлено, но все чувствовали, что перемены надвигаются и что по-старому, «по-николаевски» больше жить нельзя.

Военный режим 1855 г. в Европе и России был не слишком строг. Война еще не кончилась, но выезд за границу был облегчен, и Герцен писал в одном из писем о множестве русских, заполнивших летом 1855 г. германские курорты. Почта из России во вражеские страны — Англию, Францию — и обратно шла довольно просто: через Германию или Швейцарию.

Однако корреспонденций из России все не было, что Герцена огорчало и раздражало.

1-ую книгу он решил завершить своего рода послесловием «К нашим», где были такие слова:

«Без статей из России, без читателей в России „Полярная звезда“ не будет иметь достаточной причины существования <…> Вопрос о том, поддержите ли вы нас или нет, чрезвычайно важен. По ответу можно будет судить о степени зрелости русской мысли, о силе того, что сгнетено теперь» (ПЗ, 1, 223).

В то же время Герцен резко, значительно резче, чем прежде, объявляет, что отныне уже нет никаких оправданий молчанию: «Ваше молчание, мы откровенно признаемся, нисколько не поколеблет нашу веру в народ русский и его будущее; мы только усомнимся в нравственной силе и годности нашего поколения» (там же).

Герцен приглашает свободно высказываться представителей самых различных течений, потому что не только крайним революционерам, но даже весьма умеренным либералам было очень трудно, часто невозможно печататься в России, не скрывая своих взглядов.

Восклицая «С нами революция, с нами социализм!», Герцен в то же время объясняет своим читателям, что неотъемлемой частью его убеждений является интерес, внимание, готовность полемизировать, открыто обсуждать иные убеждения. Он заявляет далее, что не имеет системы или учения, так как вместе с этими терминами в философию и политику того времени очень часто вторгались исключительность и нетерпимость к инакомыслящим:

«У нас нет никакой системы, никакого учения. Мы равно приглашаем наших европейцев и наших панславистов2, умеренных и неумеренных, осторожных и неосторожных. Мы исключаем одно то, что будет писано в смысле самодержавного правительства, с целью упрочить современный порядок дел в России, ибо все усилия наши только к тому и устремлены, чтоб его заменить свободными и народными учреждениями. Что же касается до средств, мы открываем настежь все двери, вызываем на все споры. Мы не отвечаем за мнения, изложенные не нами; нам случалось уже печатать вещи, прямо противоположные нашему убеждению, но сходные в цели3. Роль ценсора нам еще противна со времен русской жизни» (ПЗ, 1, 224).

И само издание, и все его главные особенности определяются одним желанием — разбудить, растормошить, вызвать отклик: «На другой или третий день после смерти Николая мне пришло в голову, что периодическое обозрение, может, будет иметь больше средств притяжения, нежели одна „типографская возможность“» (ПЗ, II, 253). «Типографская возможность» 1853–1854 гг. отныне заменялась изданием, которое Герцен первоначально назвал «третным обозрением» (т. е. обозрением, выходящим раз в треть года, через четыре месяца).

В «Объявлении» Герцен сообщал, что не будет открывать подписки прежде декабря месяца: «Для подписки нам необходимо знать, будут ли нам посылать статьи, будем ли мы поддержаны из России? Тогда только мы и будем в возможности определить, три или четыре тома можем мы издавать в год» (XII, 270). Однако уже во II книге «Полярной звезды» Герцен писал: «„Полярная звезда“ может только быть сборником, являющимся два раза в год без определенного времени, вследствие чего не будет и подписки» (ПЗ, II, 271).

В конце концов «Полярную звезду» удалось выпускать не больше одного раза в год, однако и при этой замедленной периодичности расчет Герцена оказался совершенно верным: регулярное издание было значительно более эффективно, чем «типографская возможность».

Сам тип издания — обозрение, журнал, альманах — соответствовал русской исторической традиции, учитывал ту большую роль, которую такие издания играли в общественной жизни страны, начиная со второй половины XVIII столетия. Журналы и альманахи — это был мир Новикова, Крылова, Карамзина, декабристов, Пушкина, Белинского.

Альманах, альманашник, читатель альманахов и журналов, разрезающий где-нибудь в университете, гостиной или кофейне только что полученную новинку, довольный «Обозрением» Бестужева или возмущенный охранительной руладой Греча, завлеченный рассуждением Пушкина или нападением Белинского, — вот какова была предыстория новой «Полярной звезды».

Даже из одного «Объявления» читатель мог догадаться, как богат и разнообразен будет альманах и как велики опыт и мастерство Герцена — издателя и редактора:

«Мы желали бы иметь в каждой части одну общую статью (философия революции, социализм), одну историческую или статистическую статью о России или о мире славянском; разбор какого-нибудь замечательного сочинения и одну оригинальную литературную статью; далее идет смесь, письма, хроника и пр. „Полярная звезда“ должна быть — и это одно из самых горячих желаний наших — убежищем всех рукописей, тонущих в императорской ценсуре, всех изувеченных ею…» (XII, 270).

* * *

Итак, все меры были приняты, все обращения сделаны. Программа, структура «Полярной звезды» — все было нацелено на завоевание русских читателей и сотрудников.

Однако прежде пришли ответы от западноевропейских демократов, приветствовавших начинание Герцена и объявивших, что готовы помогать и участвовать.

1 июля 1855 г. прислал письмо Ж. Мишле, затем Д. Маццини; 23 июля отозвался Прудон, 25 — В. Гюго; в те же дни пришла статья «Нет социализма без республики» французского революционера Альфреда Таландье, немало пострадавшего и отсидевшего при Луи Филиппе и Наполеоне III. Уже перед самым выходом 1 тома откликнулся герой польского восстания 1831 г. старый профессор-эмигрант И. Лелевель.

Иностранцы отозвались, но Россия молчала. Обещанный срок — годовщина казни пятерых — подходил, и Герцен понял, что пора 1 книгу выпускать в свет. Перелистывая сейчас, более века спустя, первый томик «Полярной звезды», мы можем только удивляться тому, что сделал один человек за сравнительно короткое время.

Вильям Линтон, английский рабочий-гравер, литератор и участник движения чартистов, выполнил по просьбе своего друга Герцена знаменитое изображение на обложке и титульном листе — пять профилей: Рылеева, Бестужева-Рюмина, Муравьева-Апостола, Пестеля и Каховского. В их лицах почти нет портретного сходства, они скорее напоминают античные скульптурные портреты, и сделано это, конечно, сознательно: ведь декабристы зачитывались Плутархом, они сами видели в себе героев и мучеников наподобие древних: Брута, Периклеса, Гракхов. К тому же за три десятилетия реальные образы пятерых сделались легендой и тайной…

Все это Линтон сумел передать в условной манере. Зато топор и плаха, чернеющие под медальоном с пятью изображениями, выписаны точно, реалистически.

«„Полярная звезда“, — писал один из современников, — альманах в память Рылеева и Бестужева и их трех несчастных товарищей; на обертке виньетка с их пятью медальонами, которые освещены лучами звезды, восходящей из туч»4. На титульном листе эпиграф:

Да здравствует разум! А. Пушкин

Один из русских корреспондентов позже требовал уточнить программу «Полярной звезды»; разум-де не «политическая категория».

«Вам не нравится эпиграф „Да здравствует разум!“ — отвечал Герцен. — А мне кажется, что это единственный возглас, который остался неизношенным после воззваний красных, трехцветных, синих и белых. Во имя разума, во имя света, и только во имя их победится тьма. Оттого-то и не удались все революции, что они шли не под хоругвию разума, а чувства, верований» (XII, 317).

Перевернув титульный лист, мы видим «Объявление» о «Полярной звезде», перепечатанное с отдельного листка.

Затем идет открытое письмо Герцена к императору Александру II, под которым выставлена дата — 10 марта 1855 г.

Большие возможности мирных преобразований, заложенные в самой русской обстановке этого периода, — вот основная мысль письма. Герцен увлечен идеей, что императорская власть, необычайно сильная в России, абстрактно говоря, может без особых препятствий направить свою мощь на «благодетельные реформы».

«Государь! <…> От вас ждут кротости, от вас ждут человеческого сердца. Вы необыкновенно счастливы!» (ПЗ, I, II).

Однако смысл и направление такого письма станут понятнее, если представить, в каком окружении оно появляется. Эпиграфом к «Письму» Герцен взял отрывок из «Оды на день тезоименитства его императорского высочества великого князя Александра Николаевича», написанной Рылеевым в 1823 г. Там были строки:

Люби глас истины свободной, Для пользы собственной люби, И рабства дух неблагородный, Неправосудье истреби…

Вслед за письмом Герцена к царю впервые на русском языке печатается знаменитое «Письмо Белинского к Гоголю»:

«России… нужны не проповеди (довольно она слышала их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе…»

Герцен восьмью годами раньше присутствовал в Париже при чтении Белинским этого письма, но копии тогда не снял. В 1851 г. он получил текст письма от близкого к петрашевцам Александра Александровича Чумикова, в будущем известного литератора и педагога5. Четыре года письмо Белинского находилось у Герцена, и вот наконец он мог пустить его в ход.

На страницах альманаха В. А. Энгельсон6 подверг резкой критике государственный строй различных стран (статья «Что такое государство?»).

Таким образом, русскими корреспондентами первой «Полярной звезды» могут считаться А. А. Чумиков (так сказать, заочно, через пять лет после передачи материала), эмигрант В. А. Энгельсон и, как всегда, М. К. Рейхель, информировавшая из своей парижской «штаб-квартиры» о всех интересных новостях, письмах и гостях7.

Герцен понимал, что настоящей связи с родиной, ради которой он затеял свое издание, еще нет. 8 июня 1855 г. он написал М. К. Рейхель, почему-то решившей, что наконец нечто прислали из России: «По молодости лет думаете, что статьи присланы оттуда — одна Белинского, одна Энгельсона, третья моя — да смесь» (XXV, 269).

28 июля 1855 г., когда альманах уже почти был готов, Герцен снова жалуется Марии Каспаровне: «Россия двигается гигантски, а наши друзья что-то отстают <…>. Германия набита русскими, на водах и на горах, — что же, нельзя письма ни с кем послать, стихов Пушкина, книг?» (XXV, 285–286).

И в это самое время друзья отозвались. Но прежде чем описывать это событие, столь важное для истории Вольной печати, надо рассказать поподробнее о тех друзьях, которых имел в виду Герцен.

* * *

Когда Герцен уезжал за границу (и кое-кто из близких предчувствовал, что — навсегда), друзья на нескольких тройках провожали его до Черной Грязи, первой станции по Петербургской дороге. «Мы там в последний раз сдвинули стаканы и, рыдая, расстались. Был уж вечер, возок заскрипел по снегу… Вы смотрели печально вслед, не догадываясь, что это были похороны и вечная разлука» (IX, 222).

Провожал Герцена московский кружок — Кетчеры, Грановские, Корши, Астраковы, Щепкины, Редкин. На проводах недоставало ближайшего из близких — Огарева, который из-за болезни не мог покинуть свое пензенское имение. Отсутствовали по разным причинам и некоторые другие приятели, постоянные гости и собеседники, с которыми Герцен давно был на «ты»; не было Белинского, молодого профессора Константина Кавелина, литератора и будущего издателя сочинений Пушкина Павла Анненкова, юного Ивана Тургенева, семейного врача и общего друга Павла Пикулина.

У Герцена было очень много общего с этими людьми — «нашими», как он их коротко называл: общая молодость, общие воспоминания; эти люди помогли романтической женитьбе Герцена. Много лет спустя он напишет:

«Такого круга людей, талантливых, развитых, многосторонних и чистых, я не встречал потом нигде: ни на высших вершинах политического мира, ни на последних маковках литературного и артистического. А я много ездил, везде жил; революцией меня прибило к тем краям развития, далее которых ничего нет, и я по совести должен повторить то же самое» (IX, 112).

Однако не все было просто и безоблачно между своими. Одной из причин, ускоривших отъезд Герцена, были его разногласия с Грановским и некоторыми другими друзьями. Грановский не принимал далеко идущих выводов Герцена и Огарева, выводов, отрицающих личную религию и требующих коренного общественного переворота. Письма Герцена из-за границы, а затем его эмиграция углубили расхождения. Однако общего было еще много. Когда Михаил Семенович Щепкин уговаривал Герцена бросить типографию, тот не соглашался, молчал и жалел старика. «Он уехал; но неудачное посольство его все еще бродило в нем, и он, любя сильно, сильно сердился и, выезжая из Парижа, прислал мне грозное письмо. Я прочитал его с той же любовью, с которой бросился ему на шею в Фокстоне8 и — пошел своей дорогой» (XVII, 273).

Когда была оказия, друзья писали Герцену. Герцен отвечал:

«Прощайте. За одно объятие, теплое, братское с вами отдал бы годы, так бы один вечер провести вместе. Но влечет, куда не знаю… Но что бы ни было, верьте в меня, любите меня. Прощайте…» (7 августа 1852 г., XXIV, 319).

От них, от «наших», Герцен ждал первой помощи (ясно понимая, впрочем, что есть в России люди, которые идут дальше и решительнее и которые в свое время тоже ответят).

«Пусть книги пришлют да стихи Пушкина», — просит Герцен Марию Каспаровну Рейхель один раз, второй, третий… А Мария Каспаровна все передает в Москву, но книг и стихов оттуда не шлют.

«Я шесть лет говорю всем отправляющимся — жалуется Герцен, — у Христофорыча есть полный список запрещенных стихов Пушкина. Теперь знают в Москве о типографии, — при выезде никого не осматривают» (XXV, 70).

Христофорыч — это Николай Христофорович Кетчер. Кетчер был не трус; к нему в самые сумрачные годы тянулись молодые, которых привлекали его своеобразный характер и темперамент, столь красочно описанные в «Былом и думах». Однако и Христофорыч ничего не присылал. По субботам друзья обычно собирались на Петровке у доктора Павла Лукича Пикулина.

«Сынишка» — величал хозяина старший годами Кетчер. «Мой родитель» — отзывался Пикулин. Приходили все те же, только немного постаревшие. Герцен, казалось, только что вышел и вдруг покажется в дверях…



Но кроме старинного состава (Щепкин, Корш, Кетчер, Грановский) появляется и несколько молодых лиц, через Кетчера сдружившихся с остальными. Один из них был Александр Николаевич Афанасьев, сын небогатого воронежского чиновника. Преодолевая бедность, он заканчивает Московский университет. Ему нет и тридцати, но он уже известный собиратель народных сказок и легенд (столь популярных и поныне «Сказок» Афанасьева).

В то время, о котором мы говорим, Афанасьев был старшим делопроизводителем Главного московского архива министерства иностранных дел, (фактически вторым лицом в этом учреждении), где хранилось множество важнейших и секретных государственных документов. В дальнейшем нам не раз придется возвращаться к этому обстоятельству.



Вместе с Афанасьевым на вечерах Пикулина регулярно появляется Евгений Иванович Якушкин. Он родился через месяц после того, как увезли в крепость отца его, декабриста Ивана Дмитриевича Якушкина, и был назван Евгением в честь близкого друга отца декабриста Евгения Оболенского.

Когда Николай I хотел осчастливить семью ссыльного и взять его сыновей на государственный счет в казенное военное заведение, отец из Сибири решительно воспротивился, и Евгений Иванович закончил юридический факультет Московского университета. Уже в 1847 году, в том самом, когда Герцен уехал, в письмах молодого Якушкина встречается упоминание о Щепкине и других членах «кружка». Возможно, он успел познакомиться и с самим Герценом (в одном из писем к нему А. Н. Афанасьев говорит о Герцене как о «нашем приятеле»9).

Сын декабриста был принят друзьями Герцена очень тепло. Одна фамилия — Якушкин — уже вызывала интерес и сочувствие каждого порядочного человека; к тому же сам Евгений Иванович был человек в высшей степени замечательный, о чем еще будет немало рассказано в этой книге.

В 1853 г. 27-летний Е. И. Якушкин выхлопотал себе командировку в Сибирь, где впервые увидел своего отца и познакомился с разделявшими его ссылку в Ялуторовске Иваном Ивановичем Пущиным, Матвеем Ивановичем Муравьевым-Апостолом, Евгением Петровичем Оболенским и другими.

Ссыльным он, судя по всему, очень понравился: и в ту пору и позже декабристы всегда видят в молодом Якушкине близкого, даже родного человека, члена «Ялуторовской семьи».

Так устанавливалась непосредственная связь московского кружка и последних декабристов, доживавших тридцатилетнюю ссылку.

Летом 1855 г., как раз в ту пору, когда Герцен занимался первой книгой «Полярной звезды», два члена московского кружка пустились в путь. В начале августа Евгений Иванович Якушкин, добившись во второй раз сибирской командировки, отправился на восток. В Нижнем Новгороде он договорился о встрече с М. С. Щепкиным, вместе с П. В. Анненковым смотрел его игру в тамошнем театре, а затем пустился в длинную, более чем полугодовую, дорогу (сквозь все декабристские поселения на Иркутск, где в это время лечился отец, И. Д. Якушкин10). Евгений Якушкин вез последние новости: о битве за Севастополь, об ожидаемой амнистии и, конечно, о новом замысле Герцена.

А несколько раньше из Москвы в прямо противоположном направлении выехал Павел Лукич Пикулин. Хотя война еще не кончилась, но, поскольку известный врач и преподаватель университета объявил, что едет на лечение в Вену, столицу нейтральной Австрии, бдительная власть не усмотрела в этой поездке ничего особенного.

На прощание Никулина обняли друзья. Тяжело больной пациент его Тимофей Николаевич Грановский и Николай Христофорович Кетчер передают письмо и умоляют доктора быть максимально осторожным; им известны все три тайны этой поездки, но если бы чиновники и жандармы узнали хотя бы об одной, то доктору не миновать ссылки, тюрьмы или чего худшего.

Первая его тайна была в том, куда он на самом деле ехал: он отправлялся в Лондон, столицу воюющего с Россией государства.

Вторая тайна путешествия — к кому он ехал: к Александру Герцену, чье имя уж пять лет запрещалось произносить в пределах Российской империи.

Третья тайна Павла Лукича Пикулина — это сама цель поездки. Доктор вез Герцену кроме писем еще и тетрадь запрещенных стихов, скопированную, вероятно, «Христофорычем» или кем-либо из молодых (Евгений Иванович Якушкин уже в эту пору серьезно занимался Пушкиным).

Очевидно, в середине июля 1855 г. из Москвы передали Марии Каспаровне Рейхель, что доктор едет через Вену. Во всяком случае Герцен отвечал М. К. Рейхель11: «Господина из Вены жду с нетерпением <…>, смертельно хочется видеть» (XXV, 282). Хотя Герцен пишет М. К. Рейхель в Париж, но все же опасается лишних глаз да ушей и предпочитает не называть фамилии долгожданного путешественника. Позже он продолжает величать его «Венским», в память того маршрута, которым доктор ехал.

Проходят недели ожидания. Первая «Полярная звезда» уж вот-вот выйдет, а Павла Лукича все нет, и Герцен все не догадывается, что ему везут. Но вот наступает 16 августа. Доктор из Москвы, не знающий почти ни слова по-английски, благополучно достигает берегов вражеской державы (благо паспортов не спрашивают) и попадает в объятия «москвича» Герцена, с которым виделся много лет назад. В «Былом и думах» Герцен писал о докторе В-ском (т. е. «Венском»), который был для него «настоящим голубем ковчега с маслиной во рту <…>. Вести, привезенные Щепкиным, были мрачны; он сам был в печальном настроении. В-ский смеялся с утра до вечера, показывая свои белейшие зубы <…> Правда, он же привез плохие новости о здоровье Грановского и Огарева, но и это потерялось в яркой картине проснувшегося общества, которого он сам был образчиком» (XI, 298).

Спустя почти сто лет в Пражской коллекции материалов Герцена и Огарева специалисты обнаружили то самое письмо, которое было доставлено Никулиным из Москвы12. Письмо без обращения и подписи (на случай конфискации).

Почерком Т. Н. Грановского: «Годы прошли с тех пор, как мы слышали в последний раз живое слово об тебе. Отвечать не было возможности. Над всеми здешними друзьями твоими висела туча, которая едва рассеялась <…>. Наши матросы и солдаты славно умирают в Крыму, но жить здесь никто не умеет. Многое услышишь от П.» (т. е. Пикулина).

Грановский писал еще о том, что надеется увидеться, «может быть, через год», но при этом нападал на некоторые сочинения Герцена, «которые дошли и к нам с большим трудом и в большой тайне». Он находил, что разочарование Герцена в западном мире чрезмерно, так же как и его надежды на внутренние силы самой России.

Вслед за тем несколько строк рукою Кетчера: «Да, сильно и горько чувствуют друзья твои, что тебя недостает нам. Скверно, тягостно и мучительно положение их в бесплодной и неприязненной или совершенно индифферентной стране; но я уверен, что тебе еще тягостнее, даже и в благодетельных климатах. Что там ни говори, а я убежден, что ты сросся с нами, как мы с тобой; что нас не заменит тебе никто — ни самая горячечная деятельность, в которую ты бросаешься. Если 6 ты был с нами или мы с тобой, ты поспорил бы, поругался, поставил бы несколько бутылок шампанского за прочет и, наверное, не напечатал бы многого или напечатал бы, да не так. И мы не доходили бы так часто до временной апатии. Податель, мой сынишка, передаст тебе все живее и даже представит в лицах»13.

Пикулин гостит неделю, рассказывает, расспрашивает, «представляет в лицах». Герцен не хочет спорить с некоторыми укорами и намеками насчет его деятельности, пришедшими из Москвы. Он радостно извещает Марию Каспаровну Рейхель: «С прошлого четверга живет здесь венский гость. Это первый дельный и живой человек со стран гиперборейских. Я очень и очень доволен посещением. Все живы и живее, нежели себя представляют» (XXV, 296).

«С половины прошлого года все переменилось, — писал Герцен в начале 1856 г. — Слова горячей симпатии, живого участия, дружеского одобрения стали доходить до меня» (ПЗ, II, 248).

Это, конечно, о Пикулине. В литературе неоднократно встречаются указания на то, что первая книга «Полярной звезды» вышла в начале августа 1855 г. (см. XII, 536 комм.) Однако это неточно, и для нас очень важно установить более правильную дату. 15 августа 1855 г. Герцен писал Ж. Мишле: «„Полярная звезда“ выйдет только 20-го» (XXV, 295). Значит, она вышла именно в те дни, когда гостил «Венский». В «Полярной звезде», в самом конце (после оглавления), имеются строки, явно добавленные «в последнюю минуту»: «Книжка наша была уже отпечатана, когда мы получили тетрадь стихотворений Пушкина, Лермонтова и Полежаева. Часть их поместим в следующих книгах. Мы не знаем меры благодарности за эту присылку… Наконец-то! Наконец-то!» (ПЗ, 1, 232).

Ясно, что именно П. Л. Пикулин доставил эти стихотворения.

22 августа доктор прощается и пускается в далекий обратный путь — в Москву. Он везет письмо Герцена: «Ну спасибо… спасибо вам. Это первый теплый, светлый луч после долгой темной ночи с кошмаром…» (XXV, 297).

Но храбрый «сынишка» захватил не только письмо. Из переписки с М. К. Рейхель в сентябре 1855 г. видно, как Герцен беспокоится, не попался ли доктор жандармам или таможенникам: «Теперь одно — получить весть о Венском — так сердце и замирает, иногда ночью вздумаю и озябну» (письмо от 20 сентября, XXV, 300).

А через пять дней Герцен в восторге: «Ваше письмо с приложением произвело в Вентноре, т. е. в моей норе, радость несказанную. Итак, сошло с рук. Вот вам и алгвазилы <…>. Теперь вы, должно быть, получите через некоторое время адрес купца, к которому я могу относиться по книжным делам» (XXV, 301).

Алгвазилами в Испании называют полицейских. Герцен имеет в виду, конечно, российских алгвазилов, под носом у которых храбрый доктор благополучно проехал вместе с каким-то опасным грузом и сумел, пусть с некоторым опозданием, сообщить в Лондон о своем успехе. Можно ли сомневаться, что доктор захватил с собою свежую — буквально с типографского станка — первую «Полярную звезду»? Ясно также, что Пикулин известил о благополучном возвращении Марию Каспаровну Рейхель, очевидно вложив в конверт записку для передачи Герцену («Приложение», к сожалению, не сохранившееся), и уж искал подходящий адрес для доставки литературы из Лондона и в Лондон. В письме к Рейхель от 6 октября 1855 г. Герцен выражает даже недовольство неосторожностью Пикулина, который «писал второй раз. Для чего? Ну да под севастопольский шумок сойдет с рук»14 (XXV, 305).

К сожалению, мы не очень хорошо знаем биографию смелого доктора. Архив его не сохранился или не обнаружен15. Крупным политическим деятелем или мыслителем он не был, и Евгений Якушкин добродушно подтрунивал над его особенным свойством «защищать свое мнение так, что, слушая его, другие убеждаются в совершенно противном»16. Однако Пикулин не раз еще ездил за границу, пересылал Герцену различные материалы и, видимо, получал посылки из Лондона на адрес «Журнала общества садоводства», который он одно время издавал в Москве.

В списке тайных злоумышленников и корреспондентов Герцена, составленном московским генерал-губернатором Закревским в 1858 г., рядом с Е. И. Якушкиным и Н. X. Кетчером значится и Пикулин, который «желает беспорядков и на все готовый»17.

Интересные сведения о Пикулине сообщал А. Н. Афанасьев в письме к Е. И. Якушкину от 12 ноября 1859 г. (из Москвы в Ярославль): «Новости наши плохи: Пекулина18 хватил удар, и он волочит одною ногою; не знаем, поправит ли его православный великобританец, а жаль, и крепко жаль. Пекулин человек добрый, благородных убеждений и в настоящее время один, около которого собирается кружок порядочных людей. Не будь его суббот, пожалуй бы, с иными и в полгода не увиделся бы ни разу»19.

Вряд ли под «православным великобританцем» подразумевается кто-нибудь иной, кроме А. И. Герцена.

Роль Пикулина как одного из центров притяжения лучших московских сил обрисована здесь довольно отчетливо.

Возвратившись к событиям лета 1855 г., еще раз отметим, что именно в присутствии Павла Лукича Пикулина была закончена и напутствована первая «Полярная звезда». Но рассказ наш был бы неполон без некоторых дополнительных подробностей не слишком радостного свойства. Около 1 октября 1855 г. Пикулин прибывает в Москву. Письмо Герцена и «Полярную звезду» друзья прочитывают — и многим недовольны. За восемь лет разлуки воззрения успели разойтись сильнее, чем им казалось. А. Н. Афанасьев пишет в те дни Евгению Якушкину в Сибирь: «Пекулин воротился из-за границы и привез много рассказов о нашем приятеле, у которого прогостил две недели. Утешительного и хорошего мало <…>. Грановский сердился за „клевету на Петра Великого“, за существование „сильной либеральной партии“ в России <…>. Представь себе, что при всем этом Александр Иванович мечтает о возвращении в Россию и даже хотел в следующем году прислать сына в университет. Каков практический муж!»20.

В этом письме Афанасьева имеются между прочим большие текстуальные совпадения с другим резким критическим отзывом о «Полярной звезде». 2 октября Т. Н. Грановский пишет К. Д. Кавелину и о сыне Герцена и о клевете на Петра: «Для издания таких мелочей не стоило заводить типографию <…>. Его [Герцена] собственные статьи напоминают его остроумными выходками и сближениями, но лишены всякого серьезного значения <…>. У меня чешутся руки отвечать ему печатно в его же издании (которое называется „Полярною звездою“). Не знаю, сделается ли это…»21.

Однако ни отвечать Герцену в его же издании, ни раскаяться в своей ошибке и недальновидности Грановскому было не суждено. Через два дня после отправки послания к Кавелину, 4 октября 1855 г., с ним случился удар и он умер на руках Пикулина.

Между тем осенью 1855 г. и в начале 1856 г. первая книга «Полярной звезды» появилась в книжных лавках главных западноевропейских городов и сквозь морскую и сухопутную границу начала контрабандно просачиваться в Россию — в Москву, Петербург и даже Сибирь.

В те самые недели, когда Пикулин возвращается домой, Е. И. Якушкин беседует с И. И. Пущиным, М. И. Муравьевым-Апостолом, Е. П. Оболенским в Ялуторовске, с В. И. Штейнгелем и другими декабристами в Тобольске, с Г. С. Батеньковым в Томске, вместе с С. Г. Волконским едет из Красноярска в Иркутск, в Иркутске встречается со своим отцом, а также с С. П. Трубецким, А. В. Поджио и другими ссыльными.

Может быть, друзья из Москвы ему послали с верной оказией свежие герценовские издания или «Полярная звезда» по какой-то иной орбите достигла дальних рубежей. Так или иначе, но в начале 1856 г. она уже была в руках Ивана Дмитриевича Якушкина в Иркутске, о чем речь еще впереди.

11 декабря 1855 г. Е. И. Якушкин писал А. Н. Афанасьеву из Иркутска в Москву: «Отсутствие Грановского <…> будет иметь большое влияние на многих из наших знакомых. Не изменится только К. [Кетчер], и зато он только один изо всех наших московских знакомых и может возбудить успокоительные чувства, а от других, право <…>, можно придти в отчаяние, и не исключаю из этого числа даже тебя»22.

Неизвестно, содержится ли в этих строках намек на ошибочное отношение московского кружка к герценовскому альманаху, но письмо это важно для нас потому, что характеризует настроения той группы людей, которая в недалеком будущем станет главным поставщиком тайной корреспонденции для «Полярной звезды».


Глава II

ДРУЗЬЯ ПУШКИНА

<p>Глава II</p> <p>ДРУЗЬЯ ПУШКИНА</p>

Любите свободу даже с ее неудобствами.

А. И. Герцен «Полярная звезда». Книга II.

II книга «Полярной звезды» выходит в мае 1856 г. Оглавление альманаха. Отклики из России. Письмо от молодых людей из Петербурга пока не поддается расшифровке. Герцен полагает, что критическое письмо из Берлина прислал декабрист Н. И. Тургенев, однако автор письма — С. Д. Полторацкий. Черновик письма Полторацкого и печатный текст «Полярной звезды». С. Д. Полторацкий и другие приятели Пушкина через 20 лет после гибели поэта. Прибытие в Лондон Н. П. Огарева

Точную дату выхода II-ой «Полярной звезды» определить нетрудно, — 15 мая 1856 г. Герцен писал М. К. Рейхель: «2 книжка выходит в начале будущей недели» (XXV, 346), а 31 мая той же корреспондентке сообщалось, что «Полярная звезда» отправлена ей по почте «четыре или пять дней тому назад» (XXV, 354). Значит, день рождения II книги — около 25 мая 1856 г.

Она создавалась в течение девяти месяцев — с конца августа 1855 г. до конца мая 1856 г.

Та же обложка, тот же пушкинский эпиграф, что и в первой книге. Однако слова «книга вторая» обозначают если не успех, то во всяком случае упорство, традицию.

Оглавление тома является своеобразной краткой историей II «Полярной звезды».

Все статьи расположены в определенной хронологической последовательности. Кроме двух первых статей (некролог Чаадаеву, написанный Герценом в начале мая 1856 г., и вступительная статья «Вперед! Вперед!», которую Герцен сопроводил датой «31 марта 1856 г.») все прочие размещены по формуле — «чем дальше, тем позднее».

Стихи Пушкина, Лермонтова, Рылеева и других поэтов доставлены Никулиным раньше других материалов — в августе 1855 г.; они и расположены в начале, после передовой (см. ПЗ, II, 3–41).

Затем следуют материалы, датируемые последовательно: октябрем 1855 г. (главы из 1 части «Былого и дум»), январем 1856 г. (Герцен «Западные арабески»), 10 апреля 1856 г. («Письмо» и «Ответ» Герцена), наконец, 6 мая 1856 г. (статья Н. П. Огарева «Русские вопросы»). В последний момент можно было допечатать материал, естественно, либо к концу, либо к началу готового альманаха. Некролог Чаадаеву и оптимистическая, дерзкая вступительная статья «Вперед! Вперед!» (в связи с подписанием Парижского мира), конечно, должны были открывать книгу: Чаадаев был для Герцена дорогой тенью из прошлого, грустным воспоминанием о той эпохе, которая, казалось, завершилась 31 марта 1856 г. вместе с Крымской войной.

Оглавление свидетельствовало также об откликах с родины, о появлении тайных и явных корреспондентов Вольной печати. Кроме «контрабанды» Никулина, о которой уже рассказывалось, во II-ой книге — дельная и острая статья «Место России на Всемирной выставке» Николая Сазонова, некогда приятеля Герцена по московскому кружку. Сазонов не боялся подписать статью полным именем, так как после 1848 г. был в эмиграции и обосновался в Париже1.

Другая корреспонденция, достигшая II-ой «Полярной звезды», до сих пор остается нерасшифрованной, хотя мы довольно точно знаем некоторые связанные с нею обстоятельства.

1 января 1856 г. Герцен писал Рейхель: «Вчера пришло ко мне письмо анонимное из Петербурга, которое меня, да и не одного меня, потрясло до слез. Юноши благодарят меня за типографию и за „Полярную звезду“» (XXV, 325).

В «Полярной звезде» Герцен рассказывает, что письмо принес польский эмигрант Людвиг Чернецкий, заведовавший Вольной типографией (адрес типографии, так же как адрес издателя Трюбнера, Герцен печатал почти во всех своих изданиях).

Понятно, какое значение имел для Герцена один из первых русских откликов, притом от молодежи столицы, главного центра общественного движения.

Пока невозможно, хотя бы и условно, указать возможных авторов этого замечательного письма. Писал его как будто один человек (в письме есть фраза: «Я не могу послать ничего, кроме Вашей же статьи „Москва и Петербург“» (ПЗ, II, 245)), однако, возможно, он представлял какой-то круг единомышленников («Ваша Полярная звезда показалась на петербургском горизонте, и мы приветствуем ее…» (ПЗ, II, 243)).

Несколько раз автор упоминает о гонениях на просвещение и университеты при Николае, он следит за новой литературой, журналами, сочувствует либеральным веяниям, однако считает, что послабления — «это мелочи и увлекаться тут нечем, но после николаевских инквизиционных ужасов и мелочь ободряет» (ПЗ, II, 245).

В одном из примечаний к 1 книге «Полярной звезды» Герцен, упоминая свою статью «Москва и Петербург», написанную еще в России, добавил, что «рукописи [статьи] у меня нет» (ПЗ, 1, 212). Корреспондент II книги отозвался на это сообщение Герцена и прислал список. Через полтора года Герцен напечатал статью в «Колоколе».

Содержание II «Полярной звезды» свидетельствовало о пробуждении России и о том, что это пробуждение шло не так быстро, как хотелось бы Герцену. Корреспонденций все же недоставало, но Герцен справедливо находил, что в этих условиях надо больше действовать самому. Из 288 страниц второй книги им написано 190. И главное, разумеется, — очередная часть «Былого и дум»

Нам сейчас, спустя сто лет, нелегко понять, что означали для самых разных людей из категории думающих, читающих, беспокоящихся очередные главы «Былого и дум», обязательные в каждой «Полярной звезде».

Летом 1856 г. читатель II-ой книги встречался с Москвою 20–30-х годов, с отцом Герцена, «Сенатором», «Химиком», Корчевской кузиной; с Московским университетом, «шиллеровской» и «сенсимонистской» молодежью; с Европой надежд и утрат (1847–1848).

«Былое и думы» — это почти непереводимое на другие языки название2 — выражало сокровенные мысли Герцена. «Былое и думы» — это как бы невидимый подзаголовок, основная формула «Полярной звезды». Не только главами герценовской книги, но и всеми остальными статьями, публикациями, стихотворениями «Полярная звезда» была обращена к недавнему былому. Былое, прошедшее — один полюс; настоящее, текущее — другой. От сближения этих двух полюсов образуется электричество и магнетизм дум.

23 стихотворения, полностью или частично запрещенные в 20–50-х годах (посылка москвичей, доставка П. Л. Пикулина), как бы символизировали мощную власть свободного печатного слова. Лет за 400–500 до того рукопись, а иногда и простая декламация означали уже завершение труда. Гомер и Данте, создавая поэмы, тем самым уже и публиковали их. Печатный станок, давая жизнь миллиардам книг, образовал при этом новые понятия: сочинение напечатано или не напечатано. Но если рукопись еще слабо улавливалась государственным или всяким иным «контролером», то печать, величайшее орудие распространения слова, создала одновременно большие возможности для его ограничения — цензуру.

Вольная бесцензурная типография, отбросив ограничения, демонстрировала процесс книгопечатания, так сказать, в чистом виде.

Многое из того, что печаталось в «Полярной звезде», тысячи людей с 1820 по 1855 г. списывали и знали наизусть. Типичной фигурой тех лет был «студент с тетрадкой запрещенных стихов Пушкина или Рылеева». Такой студент, Иван Евдокимович Протопопов, давал некогда своему ученику Александру Герцену «мелко переписанные и очень затертые тетрадки стихов Пушкина — „Ода на свободу“, „Кинжал“, „Думы“ Рылеева…» (VIII, 64); а в 1834 г. титулярный советник Герцен, арестованный по обвинению в «поношении государя императора и членов императорского дома злыми и вредительными словами», писал в своих показаниях: «Лет пять тому назад слышал я и получил стихи Пушкина „Ода на свободу“, „Кинжал“, Полежаева, не помню под каким заглавием <…>, но, находя неприличным иметь таковые стихи, я их сжег и теперь, кажется, ничего подобного не имею» (XXI, 416–417).

Итак, большинство стихотворений, опубликованных во II книге, читателям было известно. Но для них имел громадное психологическое значение тот факт, что широко известные рукописи были впервые напечатаны: ведь в 1820 г. Пушкин за эти стихи был отправлен в ссылку; в течение 30 лет единственное стихотворение Рылеева, которое можно было свободно прочесть, находилось на Смоленском кладбище в Петербурге: эпитафия умершему в младенчестве сыну (да еще сильно искаженные стихи «На смерть Байрона» под своими инициалами (А. И.) «протащил» в один из альманахов 1829 г. литератор и чиновник III отделения А. А. Ивановский).

Только что, в 1855 г., П. В. Анненков, близкий приятель Герцена и Огарева, сумел напечатать шеститомное издание Пушкина, куда после жестоких баталий с цензурой включил много неизданных материалов, но вынужден был в десятках случаев уступить, отложить публикации «до лучших времен». И вот после всего этого Герцен открыто печатает:

«И на обломках самовластья напишут наши имена…»

«Вы, жадною толпой стоящие у трона…»

Такие публикации сметали труды нескольких поколений цензоров; власть переставала верить в незыблемость своих установлений и запретов. С запретных стихов начинается любопытная история второго «Письма», полученного и опубликованного Герценом в этой же книге «Полярной звезды».

* * *

Еще 20 сентября 1855 г., через месяц после выхода 1 книги, Герцен писал М. К. Рейхель:

«Получил по почте целую критику на „Полярную звезду“ из Берлина, а сдается, что это от Н. И. Тургенева» (XXV, 301).

«Критика», полученная 20 сентября 1855 г., могла попасть только во II-ую книгу «Полярной звезды». Даже предположительно подозревая, что его критик — Николай Тургенев, декабрист-эмигрант, заочно приговоренный к смертной казни, Герцен при его благоговейном отношении к декабристам непременно напечатал бы присланное письмо.

Из материалов II-ой «Полярной звезды» только к одной статье и подходят герценовские слова «получил целую критику на „Полярную звезду“»: это письмо «Г. издателю „Полярной звезды“» (ПЗ, II, 259–262), автор которого серьезно разбирает и критикует, иногда придирчиво, но в целом доброжелательно, первую книгу альманаха.

Н. И. Тургенев впоследствии писал критические и полемические статьи по поводу разных материалов, печатавшихся в герценовских изданиях. Писал порою анонимно, но обычно бывал узнан Герценом «ex ungue leonem» (по когтям льва — лат.)(см. XIII, 430).

Мы можем понять, отчего Герцену «сдавалось», что письмо от Н. И. Тургенева. Корреспондент, без сомнения, отличался исключительной эрудицией, острым критическим умом. При этом он досконально знаком с историей и литературой начала столетия, особенно 20-х годов: с большим пиететом относится ко всему, касающемуся Пушкина, со знанием дела толкует о «Телескопе» и «Телеграфе», о том, что Герцену следовало бы знать наизусть запрещенные стихи Пушкина, о неточной датировке в «Былом и думах» второго послания Пушкина к Чаадаеву.

Герцен, несомненно, с большим уважением относится к своему критику: тот советует перепечатать в «Полярной звезде» полный текст оды Рылеева великому князю Александру Николаевичу и «Русского бога» Вяземского. Эти пожелания выполняются. Отвечая на «Письмо», Герцен обращается к критику (перефразируя слова Фемистокла): «Бейте — только читайте» (ПЗ, II, 257).

В одной из фраз «Ответа», мне кажется, Герцен намекает, что догадывается, кто его критик: «Что касается до того, что я не вытвердил на память стихи Пушкина, ходившие в рукописи, то это, конечно, дурно; но что же с этим делать? Я особенно настаиваю теперь, чтоб мои дети твердили на память стихи, чтоб не заслужить лет через тридцать выговора за дурную память» (ПЗ, II, 256. Курсив мой. — Н.Э.). В этих словах мне видится следующая замаскированная мысль: дети Герцена через тридцать лет будут по отношению к своему отцу в таком же положении, в каком их отец теперь находится по отношению к его «отцам», декабристам. «Через тридцать лет» — прямой намек на даты — 1825–1855.

Однако А. И. Герцен ошибался. Н. И. Тургенев к этому письму не имел никакого отношения. Несколько лет назад советский исследователь В. Егоров обнаружил в бумагах литературоведа прошлого столетия академика П. П. Пекарского, хранящихся в Пушкинском доме (Ленинград), запись, свидетельствующую о том, что автором «критического письма» во II-ой книге «Полярной звезды» был Сергей Дмитриевич Полторацкий (1803–1874), близкий приятель Пушкина и известный библиограф3.

Открытие, сделанное В. Егоровым, вызвало у меня мысль отыскать дополнительные свидетельства о связях Полторацкого с Герценом среди бумаг Полторацкого, хранящихся в рукописных отделах Государственной библиотеки имени Ленина (ф. 233) и Государственной Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина в Ленинграде (ф. 603). Каково же было мое изумление, когда, просматривая опись ленинградской части архива Полторацкого, я нашел, что в ней с давних пор значится «Письмо С. Д. Полторацкого А. И. Герцену»4.

Это был написанный рукою Полторацкого черновик того самого критического письма, которое появилось во II книге «Полярной звезды». Многие исследователи, без сомнения, видели этот черновик, но не сопоставляли его с текстом альманаха. Тем же, кто изучал Вольную печать Герцена, черновик видимо не попадался на глаза.

Публикуя критическое послание Полторацкого, Герцен замечал: «Мы позволили себе выпустить несколько строк, не назначенных, вероятно, для публики» (ПЗ, II, 250).

Черновик письма открывает нам те строки, которые Герцен не счел возможным напечатать5.

1. В «Полярной звезде» (ПЗ, II, 250–252) после пункта 3 критических замечаний Полторацкого (где указывается на необходимость печатать в альманахе «обозрения русской словесности», как это было в «Полярной звезде» Бестужева и Рылеева) отсутствуют следующие строчки, сохранившиеся в черновике Полторацкого: «4. Вы просите (на стр. IX Вашего предисловия) о доставлении Вам списка с „Гаврилиады“ Пушкина. Но неужели Вам не известно, что сам Пушкин впоследствии не дозволял6, чтобы ему напоминали об этой поэме, что он негодовал на нее, жег все рукописные экземпляры, которые ему попадались; что эту ужаснейшую похабность едва ли можно напечатать, не краснея и не заставляя краснеть читателей».

2. В пункте 4 критических замечаний (ПЗ, II, 250) после слов «почему не перепечатали Вы вполне это прекрасное стихотворение [оду К. Ф. Рылеева великому князю Александру Николаевичу] отсутствует следующий текст, сохранившийся в черновике: „Стихотворение <…> находится в литературных листках Булгарина за 1823 год, издававшихся в виде прибавления к „Северному архиву““. Эти листки редки теперь даже и в России. Может быть, они находятся в библиотеке Британского музея в Лондоне?»

3. С особенной яростью Полторацкий обрушился на французского писателя Гале де Кюльтюр, о книге которого «Царь Николай и святая Русь» Герцен отозвался вскользь в I-ой «Полярной звезде» как о работе, заслуживающей внимания и частичного перевода в одной из следующих книг альманаха. Полторацкого возмутило, что автор печатает сплетню, будто бы в 1820 г. петербургский генерал-губернатор Милорадович приказал высечь Пушкина за его смелые стихи. В «Полярной звезде» были напечатаны следующие строки Полторацкого: «Но как же не заметили Вы, что в книге [Гале де Кюльтюр] оклеветан император Александр I и позорно очернен величайший из поэтов русских? Вы знали Пушкина, и его знала вся Россия. Допустил ли бы себя Пушкин до такого позора или пережил бы его?..»

В черновике же Полторацкого это место читается так:

«В книге, изданной этим жалким и едва знающим русскую азбуку публицистом, оклеветан император Александр I. Вы знали Пушкина, и его знала вся Россия. Сообразно ли было с благородными чувствами Александра I приказывать высечь поэта? Исполнил ли Милорадович такое никогда не бывалое приказание?7 Допустил ли бы себя Пушкин до такого позора или пережил бы его? Подлый клеветник Гале де Кюльтюр пустил по свету эту нелепую ложь, и вы не только не защитили в Полярной звезде столь нагло оскорбленную и оклеветанную память Пушкина, но еще лелеете читателей ваших надеждою найти в вашей второй книжке отрывки из творений о России такого писателя, который никакого понятия не имеет об истории, ни о литературе русской. Пощадите читателей. Писания Г. К. о России отвратительны своею нелепостью».

Таковы отличия писем Полторацкого — подлинного и напечатанного.

Легко заметить, что Герцен напечатал некоторые места, с которыми не мог согласиться, не вступая, однако, в полемику с одним из первых своих корреспондентов, в котором подозревал декабриста. Издатель «Полярной звезды», вероятно, знал, например, что отношение Пушкина к «Гаврилиаде» в последние годы его жизни изменилось. Сам Герцен, убежденный атеист, с большим вниманием и уважением относился к чистой, искренней вере таких людей, как, например, Печерин, Киреевские и другие. Не щадя государственную церковь, он избегал издевательств и насмешек над верой, противопоставляя ей всегда серьезное, спокойное изложение своих взглядов. Но при этом Герцен вряд ли разделял столь крайнее воззрение на поэму Пушкина, которого придерживался Полторацкий8. К тому же Герцен считал совершенно необходимой свободу мнений в этом вопросе, как и во всех иных, и находил естественной как публикацию «Гаврилиады», строжайше запрещенной в России, так и любую дискуссию «за» или «против» нее. Во всяком случае через пять лет в сборнике «Русская потаенная литература XIX столетия», изданном Вольной типографией, были опубликованы значительные отрывки из «Гаврилиады».

Замечания Полторацкого относительно Гале де Кюльтюр Герцен, видимо, учел, так как больше не возвращался к этой книге на страницах своих изданий. Однако он не счел нужным публиковать все крепкие эпитеты Полторацкого по поводу противоречивого, но небезынтересного труда Гале де Кюльтюр и, главное, не склонен был разделять убежденность корреспондента в неизменных благородных чувствах императора Александра и генерала Милорадовича. Герцен хорошо знал историю военных поселений и биографию Аракчеева.

Допуская максимальную свободу мнений на страницах Вольной печати, подчеркивая, что «роль ценсора нам противна», Герцен в то же время не мог, да и не желал, печатать все без разбору и уже с самого начала ввел по крайней мере три группы ограничений на присылаемые корреспонденции (не считая исключения просто плохих и пустых статей):

1. Не печатались материалы «в защиту существующего положения в России»: авторы такого рода статей могли легко располагать вполне легальной подцензурной печатью.

2. Ограничивались или исключались такие материалы, которые власть могла бы использовать для преследования прогрессивных деятелей. Именно по этой причине Герцен отклонил предложение Полторацкого печатать регулярные обозрения русской словесности наподобие тех, что некогда публиковал Бестужев в «Полярной звезде» 1823–1825 гг.: «Нам не настолько известны новые порядки, чтоб слишком откровенно говорить о современных писателях и книгах; пожалуй, Мусин-Пушкин9 за это представит меня к аннинскому кресту» (ПЗ, II, 254).

3. Ограничивались или исключались из тактических соображений материалы, которые могли бы повредить распространению и влиянию Вольной печати в широких оппозиционных кругах русского общества. Именно по этой причине Герцен, очевидно, не публиковал полностью письма Прудона в первой «Полярной звезде» и некоторые места из письма Полторацкого во второй.

В конце чернового письма Полторацкого помещены явно замаскированные место отправления, дата написания и инициалы автора: «Ельня. 26 августа 1855 года. В. О.» (сначала было «Л. И.»). Истина заключалась бы в подписи: «Берлин. Сентябрь 1855 г. С. Д. П.»

Письмо Полторацкого примечательно тем, что оно (как и запрещенные стихи в той же книжке альманаха) открывает историю борьбы за пушкинское наследство на страницах Вольной печати.

Не прошло еще и 20 лет со дня гибели поэта, но уже закипали ожесточенные общественно-политические дискуссии о значении его творчества. Самые различные общественные группы — от революционно-демократических до религиозно-консервативных — считали Пушкина своим, находили в бесконечном мире его творчества то, что отвечало их мыслям и взглядам. Эту борьбу за Пушкина можно было в ту пору довольно отчетливо проследить среди людей, которые при жизни поэта были его близкими друзьями или приятелями. Поскольку с этим обстоятельством мы еще не раз встретимся, путешествуя по страницам герценовской «Полярной звезды», остановимся на нём несколько подробнее.

В Сибири доживали в ту пору тридцатилетнюю ссылку несколько приятелей Пушкина — декабристов, и в их числе первый лицейский друг — И. И. Пущин. На другом общественном полюсе сосредоточились другие лицейские: посол в Вене, а с 1856 г. министр иностранных дел А. М. Горчаков, крупнейший сановник и директор Императорской публичной библиотеки М. А. Корф. Товарищем министра просвещения был близкий приятель Пушкина П. А. Вяземский.

Взгляды и общественная позиция большинства других людей пушкинского круга — обычно не столь отчетливы и весьма противоречивы.

Между Сергеем Дмитриевичем Полторацким и Александром Сергеевичем Пушкиным — многолетние приятельские отношения, переписка, карточные долги, обмен книгами. В громадной библиотеке Полторацкого в с. Авчурине Калужской губернии имелись, между прочим, книги, подаренные Пушкиным10.

По просьбе С. Полторацкого Пушкин внес своей рукой в его альбом знаменитое стихотворение «Кинжал».



Полторацкий был в столицах весьма популярен — знал буквально всё и всех (в одном из писем он среди обычных своих шуток заметил, что его нашло бы письмо даже с таким адресом: «Москва. С. Д. П.»).

Библиографические познания Полторацкого были громадны, коллекция редких книг и запрещенных стихов — замечательна. Неудержимая любознательность и живость толкали норою этого человека на очень смелые операции, как финансовые (что привело его в конце концов к полному разорению), так и политические. У властей он был на весьма неважном счету, хотя всегда было довольно трудно установить, насколько каждый его поступок определялся убеждениями и насколько — простым любопытством.

Еще в 20-е годы Полторацкий подвергался преследованиям за похвалы запрещенным стихам Пушкина, напечатанным в парижском журнале «Revue encyclopedique». В 1830 г. Полторацкий стал не только очевидцем, но и фактически участником июльской революции во Франции, в чем, возвратившись, едва оправдался11. Он находился в дружбе и переписке с людьми самого противоположного толка, во всяком случае почти со всеми друзьями Пушкина, и часто его послания, подписанные шутливым «1½-цкий», содержали весьма крамольные вопросы и ответы12.

С. Д. Полторацкий подолгу жил за границей, имел там обширные литературные связи и использовал их для пополнения своих библиографических материалов неустанно пропагандируя Пушкина.

Понятно, он не мог не написать Герцену, поскольку дело касалось Пушкина.

В 1854 и 1855 гг. Полторацкий ведет из Берлина весьма любопытную переписку с тайным советником Модестом Андреевичем Корфом, директором Публичной библиотеки (некогда учившимся в лицее вместе с Пушкиным). Выполняя за границей различные поручения Корфа, Полторацкий проявляет пугающую Корфа инициативу.

Еще 23 апреля (5 мая) 1854 г. М. А. Корф пишет Полторацкому из Петербурга в Берлин, очевидно в ответ на предложение последнего, выслать брошюры Вольной типографии:

«Часть мерзостей Герцена из русской его типографии дошла уже до нас и хранится в библиотеке за моею печатью. Должно надеяться, что, по принятым вследствие моих указаний от правительства мерам13, немного экземпляров проскочит в Россию; но если бы и много, спрашивается, какое бы они произвели действие и для кого, для каких классов написаны эти напыщенные гадости, которых даже и образованному молодому человеку, не говоря уже о простолюдине, не достанет никогда терпения прочитать. Но как у нас еще не все, а именно нет и повестей14, то препроводите сюда этих пьес, равно как и всего другого <…>. Всего легче, проще и дешевле через берлинское наше посольство»15.

Примерно в то самое время, когда отправилось письмо Герцену, Полторацкий также послал какое-то запрещенное издание (очевидно, «Полярную звезду», книгу 1-ую) на «другой полюс» — в Петербург, Корфу. О некоторых особенйостях этого письма мы узнаем из ответного послания М. А. Корфа от 8/20 октября 1855 г.:

«Нет, любезный друг Сергей Дмитриевич, при всей благодарности за Вашу добрую о нас память не могу ни принять, ни передать другим последнее Ваше приложение. Библиотека и ее директор не могут и не должны служить проводником в частные руки печатаемых за границей, без нашей цензуры, русских книг, и потому, оставляя предназначенный вами для библиотеки экземпляр, остальные три долгом считаю возвратить»16. Но Полторацкий, очевидно, не прекращал попыток привлечь тайного советника Корфа к распространению запрещенных сочинений и изданий, потому что через месяц (12/24 ноября 1855 г.) Корф снова жаловался, что Полторацкий присылает на адрес Императорской публичной библиотеки «в виде писем множество безделок, из которых самая большая часть назначается не ей, а сторонним лицам»17.

Из этой переписки мы узнаем, что отчасти благодаря усилиям Полторацкого (и Корфа!), в Ленинграде в Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина находится сейчас лучшая и наиболее полная коллекция Вольных изданий Герцена. Любопытно, что Полторацкий был таким человеком, который мог одновременно помогать Герцену и Корфу, в то время как последний подвергался регулярному и точному обстрелу Вольной печати. Верноподданные фразы в письмах «С. Д. П.» соседствуют обычно с ядовитыми выпадами по адресу «цензурных трубочистов».

Полторацкий не принадлежал к декабристам (хотя был к ним в свое время достаточно близок), однако письмо его при всем гиперкритицизме и некоторой узости было для Герцена чрезвычайно важно. Прежде всего это один из первых откликов на его пропаганду вообще. Во-вторых, отозвался — Герцен ясно видел — один из «отцов», человек из круга декабристов и Пушкина, сохранивший еще столько запала, что его можно было принять за Николая Тургенева18.

С Сергеем Дмитриевичем Полторацким читатель еще встретится на страницах этой книги. Ответ на его письмо Герцен закончил, как свидетельствует сопровождающая дата, 10 апреля 1856 г., т. е. на другой день после самого крупного события в истории Вольной печати с момента ее основания.

9 апреля 1856 г. к дому Герцена в лондонском пригороде Путней подъехала карета, из которой вышел чернобородый человек с изнуренным, болезненным лицом. Это был Николай Огарев, который сумел обвести российские власти и получить заграничный паспорт. С этого дня и до самого конца во главе Вольной печати стоят двое. «Полярная звезда» отныне альманах Герцена и Огарева.

Огарев привез массу новостей с родины, особенно из Москвы, а также «целый воз стихов» своих и чужих19. Герцен, конечно, очень хотел, чтобы Огарев немедленно выступил в «Полярной звезде», и статья «Русские вопросы» с замаскированной подписью «Р.Ч.» («Русский человек») была, как уже говорилось, помещена в альманахе буквально перед его выходом.

* * *

Мы закрываем II-ую книжку «Полярной звезды». Герцен, Огарев, Пушкин, Рылеев, Лермонтов, Полторацкий, неизвестные петербургские корреспонденты…

Давно изданы и десятки раз переизданы те знаменитые стихи и главы, что впервые появились во II-ой «Полярной звезде».

Но нам никогда не прочесть их глазами читателей, которые получали все это впервые, с большим риском, конспиративно, вопреки всем цензурам и запретам.


Глава III

СЕМЁНОВСКИЙ ОФИЦЕР

<p>Глава III</p> <p>СЕМЁНОВСКИЙ ОФИЦЕР</p>

Каменная плита, лежавшая на стране, сдвинулась, и русская мысль явным образом расправляет крылья. День, в который она окрепнет до того, что сделает ненужным и излишним печатание за границей, будет одним из счастливейших в нашей жизни.

А. И. Герцен «Полярная звезда». Книга III
Еще не раз весну мы встретим Под говор дружных нам лесов И жадно в жизни вновь отметим Счастливых несколько часов. Н. П. Огарев «Полярная звезда», Книга III

III-я «Полярная звезда» выходит в апреле 1857 г. Новые корреспонденты Вольной печати — И. С. Тургенев, Н. А. Мельгунов. Новое издание Вольной печати — «Голоса из России». Возвращение ссыльных декабристов. Декабристы и московский кружок. «Семёновская история» — первая корреспонденция декабриста на страницах «Полярной звезды». «Семёновская история» написана примерно в 1856 г. и доставлена в Лондон, по-видимому, И. С. Тургеневым. Поиски автора статьи ведут к И. Д. Якушкину и М. И. Муравьеву-Апостолу

III «Полярная звезда» вышла в середине апреля 1857 г. Под предисловием Искандера «От издателя» помещена дата — 25 марта 1857 г. (ПЗ, III, стр. IV). «„Полярная звезда“ у переплетчика, совсем готова», — известил Герцен М. К. Рейхель 9 апреля 1857 г. (XXVI, 86). Своему другу К. Фогту Герцен сообщил, что «третий том „Полярной звезды“ выйдет 15 апреля» (XXVI, 88). Таким образом, III-я книга появилась почти через год после II-ой и была как бы итогом деятельности Вольной типографии с мая 1856 г. по апрель 1857 г.

Три события этих месяцев были для Герцена и Огарева особенно важными.

Первое — это изобилие в Западной Европе русских путешественников, знакомых и незнакомых (мир заключен!). Два приятеля с лета 1856 г. надолго обосновываются за границей, и свежие московские и петербургские новости, прежде поступавшие преимущественно от Марии Каспаровны Рейхель, теперь «утраиваются», благодаря Ивану Сергеевичу Тургеневу и Николаю Александровичу Мельгунову. С обоими Герцен встречался и в России и за границей, с обоими на «ты», от обоих ждет и получает немало. Тургенев, выехав в конце июля из Спасского-Лутовинова, 31 августа уже пристает к английским берегам, девять дней гостит у Герцена, затем переезжает в Париж, оттуда в Рим, но переписку с Лондоном ведет самую регулярную.

Н. А. Мельгунов, потерпев денежный крах, застревает в Париже и всю интересную информацию, почерпнутую из русских писем и парижских разговоров, отправляет Герцену1.

Второе событие (отчасти связанное с первым) — появление новых печатных представителей Вольной типографии. Сначала «Голоса из России», затем «Колокол». «Без довольно близкой периодичности, — писал Герцен в „Былом и думах“, — нет настоящей связи между органом и средой» (XI, 300). Уже начинались споры о главном типе Вольного издания. Через Мельгунова и другими путями поступают письма и рукописи от видных либеральных деятелей Б. Н. Чичерина и К. Д. Кавелина, предлагавших Герцену программу довольно умеренную: «Начните издание сборника другого рода, нежели ваша „Полярная звезда“, и у вас больше найдется сотрудников, и самое издание будет лучше расходиться в России, и найдет даже со стороны правительства менее препятствия, нежели в настоящее время»2.

Речь шла, конечно, о «перемене флага», отказе Герцена от изложения, прямого и решительного, своих воззрений. «России до социальной демократии нет дела, — писали в том же письме Кавелин и Чичерин, — укажите нам недостатки, раскройте перед нами картину внутреннего нашего быта».

Два видных русских либерала, один из которых (Кавелин) был в ту пору еще близким другом Герцена, почти не скрывали, что в «Полярной звезде» им не нравится именно ведущая, направляющая инициатива Герцена. Они желали иметь свой орган в Лондоне, где Герцен выступал бы только как их «типограф» или единомышленник. В заключительных, оскорбительных для Герцена строках приведенного письма авторы просили «не употреблять во зло» их доверие и «не скрывать или искажать их письмо и приложенные к нему статьи».

Герцен не мог не предоставить слово этому течению в своих изданиях, и с лета 1856 г. стали выходить «Голоса из России», само название которых, значительно менее активное и вызывающее, чем «Полярная звезда», как бы подчеркивало, что здесь личная роль издателей меньшая, иная. Два выпуска «Голосов» успели опередить III-ю «Полярную звезду», еще два — подготавливались.

Умеренных либералов вполне устроило, если бы типография Герцена полностью перешла на выпуск изданий хотя бы вроде «Голосов из России». 13 октября 1856 г. Н. А. Мельгунов писал Герцену: «При всем уважении к твоему авторскому самолюбию, я полагаю, что „Голоса“ выручат тебя скорее прочего»3. Однако Герцен давал ясно понять, что роль простого типографа он считает для себя необходимой, но второстепенной и что он не собирается отказываться от прежней генеральной линии. В то время как корреспонденты «Голосов» пытались изменить направление герценовских изданий, Герцен и Огарев стремились к тому, чтобы в «Голосах из России» появился максимум разоблачительных фактов, подтверждающих правильность позиции, занятой редакцией.

Третьим событием, которое вольные печатники выделяли из сотен других, была амнистия уцелевших декабристов.

Первой же статьей III-ей «Полярной звезды» (после введения «От издателя») был «Разбор манифеста 26 августа 1856 г.» Н. П. Огарев, еще скрытый за подписью «-й — ъ» (видимо, окончание его обычного псевдонима «Русский человек») и пользующийся фальшивым географическим свидетельством («Париж, 15 октября 1856 г.»), был не склонен умиляться теми послаблениями, о которых объявлял Александр II в своем манифесте при коронации.

Огарев ясно видит, что уголовным преступникам милостей даровано куда больше, чем политическим, отмечает, что петрашевцы не прощены и Бакунин не помилован, декабристы же амнистированы со всякими оговорками:

«Надо по крайней мере двадцать пять лет ссылки, чтоб русский император мог почти простить политического преступника. Да оно уже, конечно, и не опасно! Когда политический преступник был обвинен, вероятно, он уже был не дитя, а после такого долгого наказания правительство может быть уверено, что прощает старика незадолго до смерти <…>. В России нет политических партий, чего же боится русский император дать полную амнистию? Разве боится стать на сторону честных и благонамеренных людей? О Русь, Русь! Долго будет тебя преследовать отрыжка незабвенного» (ПЗ, III, 16–17).

В то время когда писались и печатались эти строки, из дальних сибирских городков и поселков потянулись на родину старики декабристы. Большинству амнистированных в столицах жить не разрешалось, и вскоре Оболенский, Батеньков, Свистунов попадают в Калугу, Матвей Муравьев-Апостол — в Тверь, Пущин поселяется в имении своей жены, а больного Ивана Дмитриевича Якушкина силой выставляют из Москвы.

Но прежде чем стариков изгнали в провинцию, довольно значительная их группа собралась в Москве. С удивлением рассматривали они город и людей, которые показались им сильно переменившимися за 30 лет. «Средь новых поколений» им было трудно и непривычно. Однако в Москве декабристов ждали. Еще Евгений Якушкин, дважды возвращаясь из Сибири, установил контакт между декабристами и своим кругом. Теперь этот контакт необычайно расширился.

По дневникам и письмам мы можем представить, что люди 20-х и 50-х годов в этом кружке в ту пору понравились друг другу, сошлись и нашли больше общего, чем даже ожидали. 30 марта 1857 г. высланный из Москвы И. Д. Якушкин писал сыну: «А этот Кетчер, если бы была возможность не любить его, право, я думаю, что я бы его возненавидел»4.

А. Н. Афанасьев писал в то время, что «Кетчер, решительно центр, вокруг которого собирается все порядочное и светлое надеждами»5.

В январе 1857 г. А. Н. Афанасьев делает следующую интересную запись в дневнике6:

«Видел возвратившихся декабристов и удивлен, что, так много и долго пострадавши, могли так сохранить свои силы и свежесть чувства и мысли. Матвей Ив. Муравьев-Апостол и Пущин возбудили общую симпатию. По приезде своем в Москву Пущин был весел и остроумен; он мне показался гораздо моложе, чем на самом деле, а его оживленная беседа останется надолго в памяти: либеральничающим чиновникам он сказал: „Ну так составьте маленькое тайное общество!“ Он теперь в Петербурге и болен, виделся с Горчаковым, и тот был любезен со своим старым лицейским товарищем».

В августе 1857 г. в связи с известием о смерти Ивана Дмитриевича Якушкина Афанасьев пишет7:

«Жаль его; в этом старике так много было юношески-честного, благородного и прекрасного. Новое поколение едва ли способно выставить таких людей: все это плод, до времени созрелый! Еще теперь помню, с каким живым одушевлением предлагал он тост за свою красавицу, то есть за русскую свободу, и с какою верою повторял стихи Пушкина: „Товарищ, верь, взойдет она, заря пленительного счастья…“»

С первых дней возвращения особую, даже исключительную роль по отношению к декабристам стал. играть Евгений Иванович Якушкин. Его имя хорошо известно и часто встречается в статьях и книгах о декабристах, однако истинная роль этого человека еще не раскрыта полностью.

Все без исключения амнистированные декабристы относятся к нему с безграничным уважением и не только не становятся в позицию «старших», но иногда даже как бы отчитываются перед тридцатилетним сыном одного из товарищей по несчастью.

Вернувшись в новый, незнакомый мир, декабристы несколько растеряны, подавлены, разобщены. Им нужен близкий человек из младшего поколения, которому они могли бы довериться, через которого могли бы держать связь друг с другом. Этим человеком быстро и естественно становится Евгений Якушкин.

Среди декабристов есть нуждающиеся (Горбачевский, Штейнгель, Быстрицкий и др.). Более обеспеченные (Волконский, Трубецкой) считают себя обязанными помочь им. Возникает артель, охватывающая всех рассеянных по стране декабристов, — как бы продолжение на свободе той артели, которая когда-то была среди декабристов-каторжан.

Артель эта существует еще более двух десятилетий, пока последние декабристы не сходят в могилу. Бессменным руководителем и распорядителем средств артели, к которому все ее члены относились с безграничным доверием, был Евгений Иванович.

Декабристы вернулись из Сибири с неодинаковыми убеждениями и настроениями. Однако все они в той или иной степени испытывают влияние того «потепления», которое установилось с 1855 г. Они ищут своего места и учтия в событиях.

Евгений Иванович Якушкин не ограничивается перепиской почти со всеми, подбадривая, сообщая новости, советуя. Он точно определяет то главное дело, благодаря которому возвратившиеся деятели 14 декабря могут участвовать в событиях, — это воспоминания о восстании и людях той эпохи.

Надо сказать, что без Евгения Ивановича Якушкина значительная часть мемуаров деятелей тайных обществ вообще никогда не появилась бы. Рукопись двух частей замечательных записок И. Д. Якушкина хранится в архиве Якушкиных, переписанная Евгением Ивановичем и его братом Вячеславом Ивановичем.

И. И. Пущин не скрыл, что Е. И. Якушкин буквально заставлял его писать мемуары о Пушкине.

«Как быть, — писал декабрист своему молодому другу, — недавно принялся за старину. От вас, любезный друг молчком не отделаешься…»8

Также по инициативе, по настоянию или даже по требованию Е. Якушкина создавались мемуары Басаргина, Оболенского, Штейнгеля и других декабристов, о чем еще не раз речь пойдет.

Переписка Герцена и Огарева с Москвой велась в то время довольно регулярно. Хотя большая часть писем из России не сохранилась, можно не сомневаться, что издатели «Полярной звезды» знали «из первых рук», о возвратившихся декабристах. Декабристы же еще из Сибири следили за тем изданием, на обложке которого были изображены силуэты пяти казненных товарищей.

Если в I-ой и II-ой «Полярной звезде» декабристы появляются косвенно — в самом названии альманаха, силуэтах, эпиграфе, среди размышлений и воспоминаний Герцена, в стихах Пушкина, Рылеева, заметках Полторацкого, то в III-ей книге они впервые сами берут слово.

Если не считать сочинений Николая Тургенева, напечатанных за границей, то можно сказать, что декабристы впервые после 1825 г. выступили здесь в печати с воспоминаниями о своей эпохе.

Речь идет о небольшой статье «Семёновская история (1820)» (ПЗ, III, 274–282), автор которой считается неизвестным.

* * *

Часть «Полярной звезды» — одну статью — не расшифровать и не понять без целого, т. е. всей III-ей книги. Поэтому читателю придется внимательно ознакомиться с оглавлением.

Легко заметить, что III том велик, много больше I и II, и что из 338 страниц около 170 — герценовских, 150 — Огарева и около 20 — корреспондентов. Как и в первых двух томах, материал расположился в порядке поступления: чем дальше, тем позже, а перед самой сдачей тома к нему допечатывается введение «От издателя».

Непосредственно на злобу дня, о текущих или недавно протекших событиях, собственно говоря, всего две статьи («Разбор манифеста» и «Русские вопросы» Огарева). Все остальные сюжеты, либо о былом, либо посвящены внутренним, зачастую интимным переживаниям Герцена и Огарева (большинство стихотворений; главы «Былого и дум» о любви и женитьбе Герцена).

Герцен и Огарев искали и находили в своем личном былом и в былом всей страны такие характеры и ситуации, которые, по их мнению, помогали бы очеловечиванию рабов и пробуждению спящих.

Княгиня Дашкова, героиня блестящей статьи Герцена, — лицо из XVIII столетия и, разумеется, отнюдь не характерная фигура для середины XIX в. Однако Герцен находит в ней, пусть несколько произвольно истолковывая ее образ, ту независимость и внутреннюю свободу, которых недостает любому времени.

«Какая женщина. Какое сильное и богатое существование!» — этими словами завершается статья (ПЗ, III, 273). Здесь скрытое, ненавязчивое поучение.

Герцен даже затрудняется аргументировать, зачем в горячее политическое время — 1856–1857 гг. — он печатает личные, интимные главы «Былого и дум»: «Печатаю <…> с внутренним трепетом, не давая себе отчета зачем… Может быть, кому-нибудь из тех, которым была занимательна внешняя сторона моей жизни, будет занимательна и внутренняя: ведь мы уже старые знакомые» (ПЗ, III, 70).

Герцен и Огарев очень боятся решать за других, справедливо видя в этом опаснейшую форму порабощения, порабощения авторитетом. Они только честно показывают другим свой путь к свободе. Так интимное, личное незаметно и естественно сплетается с гражданским. Снова и снова из различных исторических фактов, лиц, ситуаций, из своего былого извлекаются сложные и важные думы.

Этим настроениям соответствовала и та статья, о которой мы собираемся говорить подробно.

«Семёновская история 1820 г.», о которой 37 лет нельзя было напечатать ни слова и подробности которой, как легенда, передавались сквозь десятилетия, впервые появилась в печати.

Кроме простого желания открыть запретную страницу былого Герцен и Огарев видели в этой странице одну из любимых своих тем — бунт благородных людей. Люди — простые солдаты — не потерпели издевательств, нравственных унижений и взбунтовались, чтобы остаться людьми.

Как найти корреспондента, приславшего эту статью в Лондон, проследить тайные пути и связи, которые предшествовали ее появлению в печати?

Я попытался получить ответ двумя способами: во-первых, исследуя положение «Семёновской истории» среди других статей III-ей «Полярной звезды». Во-вторых, внимательно вчитываясь в текст статьи. — Должен признаться, что к ясному и однозначному результату не пришел. Поведаю о найденном и неизвестном.

Поскольку Герцен располагал материал «Полярной звезды» в основном хронологически (по мере поступления), можно попытаться (конечно, условно) датировать «Семёновскую историю» по ее расположению в книге III. Перед статьей помещаются герценовские «Записки Дашковой», после — следуют «Две песни крымских солдат», статьи «Права русского народа» и «Еще вариация на старую тему». «Записки Дашковой» были закончены Герценом, как отмечалось, около 1 ноября 1856 г., однако основная работа над ними велась в августе-сентябре 1856 г. (см. XII, 559, комм.). О статье «Еще вариация на старую тему» известно, что Герцен закончил ее 8 ноября 1856 г., но при этом писал Тургеневу, что «печатать еще через два месяца».

Таким образом, мы можем считать весьма вероятным, что статья «Семёновская история», так же как и «Песни крымских солдат», была получена осенью 1856 г. и напечатана в феврале-марте 1857 г. (Мельгунов, последовательно получавший с ноября 1856 г. в Париже готовые листы III книги, сообщал 28 марта о получении очередной посылки, в которую входили «Семёновская история», «Песни крымских солдат», «Права русского народа» и «Еще вариация на старую тему»)9.

Материал, поступивший к Герцену осенью 1856 г., по всей вероятности, был привезен И. С. Тургеневым. Его визит в Лондон в начале сентября 1856 г. был крупным событием для Герцена и Огарева. Других гостей, которые могли бы прямо доставить в ту пору такую посылку, мы не знаем (что не исключает, разумеется, возможности пересылки ее Мельгуновым, Рейхель или кем-либо другим). К И. С. Тургеневу ведет и весь комплекс материалов, среди которых «Семёновская история» была напечатана («Песни крымских солдат», «Еще вариация на старую тему»).

В статье «Еще вариация…» Герцен, как известно, продолжает свою полемику с Тургеневым о судьбах России и Запада, начатую во время встречи в Лондоне.

Прочитав конспиративное герценовское примечание к «Песням крымских солдат», что они «не произведение какого-нибудь особого автора и в их складе не трудно узнать выражение чистого народного юмора» (ПЗ, III, 283), Мельгунов сообщал Герцену 28 марта 1857 г., что «эти песни сложили грамотеи-офицеры, между прочим и граф Толстой, который теперь здесь <в Париже>» 10.

Однако в следующем письме, 3 апреля 1857 г., Мельгунов признавался: «О песенках мне потом растолковали. Что ж прикажешь делать? Я страх как туп на отгадыванье хитростей, ребусов и др.»11.

Конспиративный прием Герцена, безусловно, растолковал И. С. Тургенев, с которым Мельгунов жил вместе в Париже и делился всеми новостями и секретами. Тургенев же мог знать о конспирации Герцена скорее всего потому, что сам привез ему «Две песни солдат» (и вероятно, «Семёновскую историю») еще в начале сентября 1856 г.

Остается неясным, не играл ли в этом эпизоде какой-то роли Лев Толстой; не мог ли Тургенев получить от него для передачи Герцену и «Песни» и «Семёновскую историю», которой Толстой, конечно, интересовался, собирая материалы к роману «Декабристы»? Начало своей работы над «Декабристами» сам писатель, как известно, относил к 1856 г.12. Интерес его к «Полярной звезде» был очень велик13. Не была ли статья «Семёновская история» среди первых материалов, собранных Л. Н. Толстым для будущего романа «Война и мир»?

В дневниковой записи Л. Н. Толстого, сделанной 3 февраля 1857 г., через четыре дня после отъезда из Петербурга за границу, находим: «Вспомнил постыдную нерешительность насчет бумаг к Г<ерцену>, которые принес мне присланный по письму Колбасина Касаткин. Я сказал об этом Чичерину, и он как будто презирал меня»14. Эта запись оставляет простор для всяческих догадок. Касаткин принадлежал к той московской молодежи (Е. Якушкин, Афанасьев), которая была близка с друзьями Герцена и декабристами. Петербургский издатель Колбасин был связан с Тургеневым и кругом «Современника», но в данном случае, видимо, просто рекомендовал Касаткина Толстому. Неясно также, взял ли в конце концов Толстой «бумаги для Герцена»? Как будто взял, потому что пишет о «нерешительности», но не об отказе. Какие это могли быть бумаги? Для очередных «Голосов» (в которых, кстати, регулярно печатался в то время Б. Н. Чичерин) или для «Полярной звезды»?

Но ни туманные гипотезы о роли Л. Н. Толстого, ни более основательные соображения, касающиеся И. С. Тургенева, еще не открывают автора «Семёновской истории».

* * *

На страницах III-ей «Полярной звезды» рассказывалось о незабываемых днях, когда, не выдержав издевательств и побоев, взбунтовались семеновцы — «потешный полк Петра титана», — о том, как в страхе скрылся главный виновник полковой командир Шварц, как уговаривало солдат растерянное начальство, а солдаты сбивали Милорадовича остротами, не желали слушать генерала Бистрома и готовы были грудью прикрыть любимых офицеров, если начнется стрельба.

Семеновцы, рота за ротой. шагающие в Петропавловскую крепость, Чаадаев, мчащийся за тысячи верст, чтобы сообщить о бунте Александру I, — обо всем этом рассказывал неизвестный автор.

Уже с первой страницы ясно, что пишет старый семёновец, как-то причастный к этой истории. «В числе других семёновских офицеров, — пишет он, — были в Москве Щербатов, Вадковский, Сергей Муравьев-Апостол, Шаховской и Матвей Муравьев-Апостол, они были глубоко возмущены тогдашними злоупотреблениями <…> и решили вовсе уничтожить в батальоне телесные наказания» (ПЗ, III, 274).

Автор знает, что на решение это, «без сомнения, имело влияние и тайное общество, тем более что некоторые из семёновских офицеров были его членами». Спустя много лет он хорошо помнит о том, как ротный командир Казаков перехитрил Шварца (подменив отсутствующих солдат соседней роты своими солдатами) и как во время бунта Тухачевский (командир третьей гренадерской роты) «задержал свою роту в казармах долее других, но когда солдаты увидели приближающийся к казармам вооруженный отряд, то и они вышли». Тут же следовало пояснение, что приближающимся отрядом был «возвращающийся из театра караул роты Сергея Муравьева-Апостола».

Количество таких примеров можно было бы увеличить, но достаточно и этих: писал статью декабрист-семеновец, в течение всей жизни сохранявший убеждение, что «старый Семёновский полк — необыкновенное явление в летописях русской армии» (ПЗ, III, 281).

Легко доказать также, что написана была «Семёновская история» незадолго до своего появления в Вольной печати. Последние строки статьи посвящены крымским поражениям, которые, по мнению автора, были результатом «старой системы», основанной на совершенно ином отношении к службе и к солдату, нежели у семёновских офицеров около 1820 г.

К тому же в статье сообщаются такие сведения о Чаадаеве, которые автор вряд ли решился бы опубликовать, если бы не писал после смерти П. Я. Чаадаева (14/26 апреля 1856 г.)

* * *

Заинтересовавшись кругом особенно близких знакомых автора, я заметил, что среди них чаще других повторяются имена Чаадаевых, Петра и Михаила, и двоюродного брата их князя Щербатова. Между прочим, подробно сообщается о трагической судьбе Щербатова, который «во время семёновской истории был в отпуску в Москве. Узнавши об ней из письма Сергея Муравьева и Ермолаева15, которое было написано в день сей истории, он не знал, на что решиться: ехать ли в Петербург или дожидаться дальнейших известий. Он написал к Ермолаеву, чтобы тот известил его, нужно ли его присутствие в Петербурге, и, чтобы он во всяком случае спросил об этом у Михаилы Чаадаева». Это письмо было обнаружено у Ермолаева, и хотя виновность Щербатова не была чем-либо доказана, но он был арестован и сослан рядовым на Кавказ, где умер в 1829 г. (ПЗ, III, 281).

Автор, как видно, знал многое и был близок к кругу людей, посвященных в тайну Щербатова (Михаил Чаадаев, Сергей Муравьев и др.).

Еще интереснее сведения, сообщаемые о самом П. Я. Чаадаеве. Они так важны, что мы приводим их полностью:

«При самом начале истории Семёновского полка отдано было приказание не выпускать никого из города, но австрийский посланник Лебцельтерн нашел возможность тотчас выпроводить из Петербурга курьера с донесением к Меттерниху об этом происшествии. Васильчиков отправил своего адъютанта П. Я. Чаадаева с донесением к императору в Лейбах16 только тогда, когда полк был уже в крепости. После того как Чаадаев вышел в отставку, распространился слух, что ему ведено было оставить службу за то, что ехал очень медленно и опоздал с известием. Это совершенно несправедливо. Австрийский курьер приехал несколько раньше, но он и выехал раньше из Петербурга. По тому, как обошелся государь с Чаадаевым, все ожидали, что его сделают флигель-адъютантом; нет никакого сомнения, что это так бы и было, ежели бы Чаадаев не вышел в отставку, не желая получить награды за семёновскую историю. Приехав в Лейбах, Чаадаев остановился у князя Меншикова (бывшего впоследствии морским министром и главнокомандующим в Крыму). Когда он явился к императору, то Александр стал расспрашивать его обо всех подробностях достопамятной ночи. „Надо признаться, — сказал император, — что семеновцы, даже совершая преступление, вели себя отлично, хорошо“. Потом он спросил, на кого имеют подозрение в возмущении полка. „Я, может быть, грешу, — прибавил он, — но очень подозреваю Греча“. Когда Чаадаев вышел и был уже на лестнице, его догнал князь П. Волконский. „Вы остановились у Меншикова, — сказал он ему, — государь приказал сказать вам, чтобы вы ни слова не говорили ему про ваш разговор с ним“».

Об этой поездке и внезапной отставке Чаадаева в течение десятилетий многое говорили, а когда стало можно, принялись печатать17.

Одни утверждали, будто Александр I накричал на Чаадаева за медленную езду; другие всю беседу и поездку освещали совсем иначе. Лишь один мемуарист описал дело почти что так, как безымянный корреспондент III-ей «Полярной звезды».

Этим мемуаристом был М. И. Жихарев, племянник Чаадаева и очень близкий, можно было бы сказать — его доверенный человек (в той мере, разумеется, в какой скрытный и замкнутый Чаадаев допускал эту доверенность).

В 1871 г. на страницах журнала «Вестник Европы» Жихарев, вспоминая о семёновской истории явно со слов Чаадаева, почти воспроизвел при этом рассказ «Полярной звезды». Единственное существенное отличие рассказа Жихарева — это отрицание самого факта «опоздания» Чаадаева и опережения его австрийским курьером: «Чаадаев не опаздывал, австрийский курьер прежде его не приезжал… Всего вероятнее, что вся эта нелепица придумана и распространена, довольно, впрочем, неискусно, самим Чаадаевым затем, чтобы по возможности скрыть грозную для него истину» (о причине его отставки)18.

Однако эта деталь не меняет того явного сходства, которое существует между происшествием в изложении П. Я. Чаадаева — М. И. Жихарева и сообщением о том же событии декабриста-семеновца. Поскольку Чаадаев был немногословен, при Николае I ему по существу предписывалось молчать, то истину о происшествии на конгрессе могли знать только самые его близкие друзья (иначе не было бы такой разноголосицы в литературе).

Автор статьи «Семёновская история» был одним из таких людей или во всяком случае пользовался информацией такого человека.

Итак, мы уже располагаем несколькими «приметами» автора:

1. Офицер-семеновец 1820 г.

2. Близость к Чаадаевым и Щербатову.

3. Вероятная дата работы над статьей — 1856 г.

Приметы ведут к Ивану Дмитриевичу Якушкину. Семёновский офицер, к 1820 г. находившийсяв отставке, но тесно связанный с тайным обществом и хорошо знавший все дело; близкий, если не ближайший друг Чаадаевых и Щербатова, регулярно встречавшийся и переписывавшийся с ними19, один из самых твердых декабристов, за 30 лет совершенно не изменивший своих убеждений.

В упомянутой уже статье М. Жихарев вспоминал: «Покойный Якушкин по возвращении из Сибири пересказывал мне лично, что с тех пор, как на свете существуют армии, никогда и нигде не было во всех отношениях полка более прекрасного, как Семёновский в это время (в 1814–1820 гг.), и что тем неоспоримо были обязаны стараниям, глубокому, гуманному чувству преданности к долгу и самоотвержению офицеров»20.

Эти слова И. Д. Якушкина в передаче Жихарева почти дословно воспроизводят рассуждения автора «Семёновской истории»:

«Старый Семёновский полк состоял из офицеров большей частью образованных, исполненных самых благородных стремлений и глубоко возмущавшихся положением русского солдата. Заграничный поход, с одной стороны, развил в них чувство свободы, с другой — сблизил их с солдатами, прежние отношения к которым стали для многих уже невозможны <…>. Старый Семёновский полк — необыкновенное явление в летописях русской армии; это был полк, где не существовало телесного наказания, где установились между солдатами и офицерами человеческие отношения, где, следовательно, не было и не могло быть ни грабежа казны, ни грабежа солдат. По выправке солдаты были не хуже других гвардейских, но, кроме того, это был народ развитой, благородный и нравственный».

В бумагах И. Д. Якушкина, как известно, сохранился черновик его письма к Герцену, начинающийся со слов: «„Полярная звезда“ читается даже в Сибири, и ее читают с великим чувством; если бы вы знали, как бы этому порадовались…»21

Это письмо свидетельствовало, что Якушкин, читатель «Полярной звезды», стремился быть одновременно и ее корреспондентом. «При этих строках, — писал он, — Вы получите стихотворение Рылеева „Гражданин“, которое, конечно, вам неизвестно и которое, если и известно в России, то очень немногим». Кроме того, И. Д. Якушкин прилагал к письму стихотворение Кюхельбекера «Тень Рылеева», а также пушкинские стихи «Во глубине сибирских руд…» и «Noel». («Ура! в Россию скачет…») Якушкин отозвался также на главу «Панславизм и Чаадаев» из «Былого и дум», напечатанную в 1-ой книге «Полярной звезды»:

«Свидание Чаадаева с императором рассказано у вас <…> не совсем точно. Чаадаев по прибытии в Лейбах остановился у кн. Меншикова, бывшего тогда начальником канцелярии Главного штаба. Император Александр не только не сердился на Чаадаева, но, напротив, принял его очень благосклонно и довольно долго толковал с ним о пагубном направлении тогдашней молодежи, признаваясь, что он, может быть, грешит, полагая, что Греч главный виновник Семёновского полка, и сознаваясь, что семе-новцы и в этом случае вели себя отлично.

Когда Чаадаев вышел от императора, кн. Петр Михайлович Волконский догнал его и сообщил ему высочайшее повеление ни слова не говорить князю Меншикову о своем разговоре с государем. По возвращении Чаадаева в Петербург Шеппинг22 и многие другие поздравляли его с будущим счастьем, пророча, что он непременно будет флигель-адъютантом; чтоб доказать Шеппингу и другим, как мало он дорожит такого рода счастьем, Чаадаев вышел в отставку…»

Сходство этих строк с отрывком из «Семёновской истории», касающимся Чаадаева, бесспорно: и настроение Александра, и подозрения насчет Греча («Я, может быть, грешу...» — в «Семёновской истории»; «он, может быть, грешит…» — у Якушкина), и приказ — ничего не сообщать Меншикову, и причина отставки Чаадаева — все это в обоих документах изложено совершенно одинаково и почти в одинаковой последовательности.

О судьбе письма И. Д. Якушкина к Герцену ничего не знал уже внук декабриста ученый-пушкинист В. Е. Якушкин, который в 1906 г. опубликовал черновик письма в журнале «Былое»23. Однако исследователями уже давно было отмечено два обстоятельства.

Во-первых, датой написания этого письма можно считать конец 1855 г. или начало 1856 г.24 (т. е. приблизительно то время, когда была написана и «Семёновская история»).

Кроме этого высказывалось предположение, что письмо И. Д. Якушкина отправлено не было, так как в «Полярной звезде» нет никаких следов его. Стихотворения, предлагаемые И. Д. Якушкиным, привез в Лондон П. Л. Пикулин, и невозможно представить, чтобы Герцен, получив письмо от декабриста, не нашел бы способа осторожно, не называя имен, отозваться на него. Такого отзыва нет.

Но нельзя ли сделать какие-либо выводы из факта очевидной близости этого письма к «Семёновской истории»?

Весьма соблазнительна следующая гипотеза:

1. В августе 1855 г., как уже говорилось, отправился в длительную сибирскую командировку Евгений Иванович Якушкин. Повидавшись с отцом и почти со всеми ссыльными декабристами, он пустился в обратный путь лишь весной 1856 г. За эти месяцы в Иркутск, Ялуторовск и другие сибирские города, без сомнения, попали экземпляры первой «Полярной звезды». (В 1-ой главе уже отмечалось, что Пикулин, Кетчер или кто-либо другой из московских друзей мог отправить с какой-нибудь оказией секретную посылку вслед Евгению Ивановичу уже в октябре 1855 г.)

2. Прочитав 1-ую книгу «Полярной звезды», Иван Дмитриевич Якушкин набрасывает письмо Герцену, потом меняет решение и отправляет с сыном в Москву рукопись «Семёновской истории», куда входят и его первоначальные замечания на «чаадаевские строки» в «Былом и думах» и ряд совершенно новых материалов. Такие действия были бы для И. Д. Якушкина совершенно естественны: как раз в это время он диктует сыновьям свои записки и, конечно, вспоминает об освободительном движении 20-х годов.

3. Возвратившись весной 1856 г. в Москву, Евгений Иванович Якушкин довольно быстро находит способ препроводить рукопись в Лондон: хорошо знакомый московскому кругу Иван Сергеевич Тургенев охотно соглашается взять с собою «Семёновскую историю» и 31 августа 1856 г. входит с нею в «Путнейскую лавру», как иронически именовался между друзьями дом Герцена.

Все как будто бы просто и складно. Но вот беда.

Если «Семёновская история» — это дополнительная (глава к знаменитым «Запискам» И. Д. Якушкина, то отчего же об этом не упоминали позже ни сыновья, ни внуки И. Д. Якушкина, не упоминали даже тогда, когда уже это было можно, не упоминали, хотя весьма интересовались бумагами Ивана Дмитриевича?

К тому же у меня вызывали сомнения некоторые места из «Семёновской истории»; мог ли Якушкин, человек твердых радикальных убеждений, в 1856 г. написать такие строки для передачи в Лондон:

«Пускай со вниманием прочтут этот краткий рассказ люди, стоящие во главе военного управления. Он имеет не только исторический интерес, но и современный <…>. Не бунтом кончился старый Семёновский полк <..>. Недаром же все говорят о семёновской истории и никто о семёновском бунте. Именно с аутократической точки зрения Семёновский полк и представляет во многом идеал, к которому всеми силами должно стремиться самодержавие» (ПЗ, III, 282).

Ни в своих записках, ни в письмах И. Д. Якушкин не предлагает «идеалов, к которым должно стремиться самодержавие». K тому же его «семёновский патриотизм» был все же более умеренным, чем у офицера-автора статьи. Зато в эту же пору жил и писал другой декабрист-семеновец, для которого Семёновский полк и семёновская история были значительнейшим воспоминанием всей жизни и кто в своих размышлениях о России и о крымских поражениях высказывался в духе, близком к только что приведенным строкам.

Это Матвей Иванович Муравьев-Апостол. В конце 1855 г. Евгений Иванович Якушкин описывал жене свою встречу с ним в Ялуторовске:

«Муравьев был, говорят, когда-то чрезвычайно веселый человек и большой остряк. Смерть двух братьев, Ипполита и Сергея, страшно подействовала на него: он редко бывает весел; иногда за бутылкой вина случается ему развеселиться, и тогда разговор его бывает забавен и очень остер. Он воспитывался за границей, в Россию приехал лет 18, до сих пор не совсем легко говорит по-русски, вежлив совершенно, как француз, да и видом похож на французского отставного офицера; между тем он самый ярый патриот из ялуторовских. Я редко заговаривал с ним о прошедшем, всегда боялся навести его на тяжелый разговор про братьев, но когда, бывало, Оболенский, защищая самодержавие, не совсем почтительно отзывался об Обществе, то Матвей Иванович распушит его так, что тот замолчит, несмотря на то что охоч спорить».

Вернувшийся из ссылки 64-летний Матвей Муравьев-Апостол поселяется в Твери, но часто наезжает в Москву. Судя по его переписке и свидетельствам современников, он был бодр, энергичен, быстро подружился с московским кружком и всегда был принят там как желанный гость. Вскоре, явно по просьбе Евгения Ивановича Якушкина и его друзей, старый декабрист печатает кое-что из своих сокровенных бумаг (трижды в «Библиографических записках» за 1861 г. публиковались стихотворения К. Ф. Рылеева, А. И. Одоевского и других авторов со ссылкой на «М. И. М-А», т. е. Матвея Ивановича Муравьева-Апостола; об этом подробнее см. в гл. VIII).

О радикальных настроениях Муравьева-Апостола свидетельствует и любопытное его письмо к другому декабристу, Г. С. Батенькову, где резко осуждаются примирительные настроения некоторых декабристов (в частности, Е. П. Оболенского) по отношению к предавшему их в 1825 г. Якову Ивановичу Ростовцеву (в 50-х годах Ростовцев — один из влиятельнейших сановников).

«Слышал я в Москве, — пишет Муравьев-Апостол, — якобы приезд юного Иакова25 произвел какое-то недоумение в калужском кружке. Я искренне порадовался, что Петр Николаевич <Свистунов> не участвовал в трактирной пирушке. Noblesse oblige» (Положение обязывает — франц.)26.

Через полгода М. И. Муравьев-Апостол сообщает, что «на днях читал извлечение некоторых заграничных писем государю от юного Иакова об эмансипации. Вы не можете себе представить, что за чепуха»27.

Таким образом, Матвей Иванович Муравьев-Апостол сохранил после возвращения значительно больше прежнего запала, нежели это изображалось некоторыми исследователями. Однако всегда и везде — в ссылке, в Твери, в Москве — старый декабрист остается и старым семеновцем. Время от времени уцелевшие ветераны 1820 г. собирались: Иван Дмитриевич Якушкин, декабрист и поэт Федор Николаевич Глинка, Матвей Иванович Муравьев-Апостол, их старинный друг Николай Николаевич Толстой, который в 14-м декабря не был замешан, но и сосланных друзей не забыл. Когда И. Д. Якушкину запретили жить в Москве, Н. Н. Толстой поселил его в своем имении Новинки, где Иван Дмитриевич и скончался II августа 1857 г.

21 ноября 1861 г., когда старые семеновцы съехались в Новинки, Федор Глинка сочинил стихи:

…И сколько пережито гроз!.. Но пусть о них твердят потомки; А мы, прошедшего обломки В уборе париков седых Среди кипучих, молодых, Вспомянем мы хоть про Новинки Где весело гостили Глинки, Где благородный Муравьев За нить страдальческих годов Забыл пустынную неволю И тихо сердцем отдыхал; Где у семьи благословенной Для дружбы и родства бесценной, Умом и доблестью сиял И к новой жизни расцветал Якушкин наш в объятьях сына, Когда прошла тоски година, И луч надежды обещал Достойным им — иную долю28.

Матвей Муравьев-Апостол прожил до 93 лет. (После его смерти, в 1886 г., оставался в живых еще только один декабрист — Д. И. Завалишин (1802–1894). Незадолго до смерти, в 1883 г., Муравьев-Апостол принял участие в праздновании 200-летнего юбилея Семёновского полка, причем власти по этому случаю возвратили ему бородинский георгиевский крест, полученный за 70 и отнятый за 57 лет до того. Любимейшими воспоминаниями этого человека, по свидетельству современников, были «1812 год, Семёновский полк, люди и отношения двадцатых годов, а затем Сибирь и Ялуторовск»29.

М. И. Муравьев-Апостол написал в 70-х годах «Воспоминания о семёновской истории 1820 г.». Эти воспоминания нисколько не противоречили статье, появившейся в 1857 г. в «Полярной звезде», но содержали ряд дополнительных деталей. О поездке Чаадаева М. И. Муравьев-Апостол сообщает точно так, как корреспондент «Полярной звезды»: «Граф Лебцельтерн, австрийский посланник, поспешил уведомить Меттерниха о случившемся с Семёновским полком, отправив своего курьера в Лайбах <…>. Как бы ни спешил <Чаадаев>,не мог предупредить иностранного курьера, посланного тремя днями раньше».

Затем М. И. Муравьев-Апостол пишет особенно интересные для нашего изложения строки:

«Чаадаев мне рассказывал о своем свидании с Александром. Первый вопрос государя: „Иностранные посланники смотрели ли с балконов, когда увозили Семёновский полк в Финляндию?“

Чаадаев отвечал: „Ваше Величество, ни один из них не живет на Невской набережной.“

Второй вопрос: „Где ты остановился?“ — У князя А. С. Меншикова, Ваше Величество.

— Будь осторожен с ним. Не говори о случившемся с Семёновским полком.

Чаадаева поразили эти слова, так как Меншиков был начальником канцелярии Главного штаба Е. И. В.

Чаадаев мне говорил, что вследствие этого свидания с государем он решился бросить службу»30.

Как видим, близость М. И. Муравьева-Апостола с Чаадаевым, его большой интерес к семёновской истории, его версия событий 1820 г. — все это позволяет предположить, что он был причастен к появлению интересующей нас статьи в «Полярной звезде».

В последние годы жизни престарелый декабрист сблизился уже с третьим поколением дорогого для него семейства Якушкиных. Внук декабриста Вячеслав Евгеньевич Якушкин часто посещал старика в Москве (Е. И. Якушкин переписывался с ним из Ярославля), знал обо всех обстоятельствах его жизни и посвятил его памяти некролог в «Русской старине».

Большая часть некролога посвящена теме «М. И. Муравьев-Апостол и Семёновский полк». Сообщив, что М. И. Муравьев-Апостол во время семёновской истории находился по службе в Полтавской губернии, В. Е. Якушкин пояснял:

«Но он хорошо знал подробности всего происшествия от товарищей и особенно от брата, который тогда же сообщил ему письменно обо всем. Во время последовавшего позднее (1826 г.) ареста бумаги Матвея Ивановича были тоже взяты, но после приговора вся личная переписка братьев Муравьевых была возвращена из верховного уголовного суда сестре их Е. И. Бибиковой, муж которой из непонятного страха затем ее уничтожил. Матвей Иванович всегда с ужасным сожалением вспоминал о погибших тут письмах брата, но всего больше он жалел о письме, которое передавало подробности семёновской истории <..>. Тут была, между прочим, сохранена характерная подробность. Сергею Ивановичу Муравьеву-Апостолу было поручено выводить из крепости семеновцев поротно, и когда он по выводе последней роты явился к полковнику Шварцу, то этот, растроганный, подвел Сергея Ивановича к образу и сказал ему приблизительно следующее: „Бог свидетель, я не виновен, что лишил Россию такого полка, я его не знал: мне говорили, что это полк бунтовщиков, и я поверил, а я не стою последнего солдата этого полка“.

Матвей Иванович был вообще недоволен существующими в литературе рассказами о семёновской истории. По поводу последнего из них в „Истории лейб-гвардии Семёновского полка“ г. Дирина31 Матвей Иванович продиктовал свои воспоминания о происшествиях 1820 г. в Семёновском полку и рукопись эту передал в полковую библиотеку»32.

Затем В. Е. Якушкин сообщал уже знакомые нам мысли покойного и его друзей о том, что старый Семёновский полк был прообразом армии будущего.

Что же за рукопись была передана М. И. Муравьевым-Апостолом в библиотеку Семёновского полка?

Библиотекой и образованным в 1901 г. музеем полка ведал до 1917 г. офицер и историк, собиратель материалов о прошлом полка Николай Карлович Эссен.

В 1920 г. в журнале «Дела и дни» Н. К. Эссен поместил публикацию под заглавием «Семёновская история 1820 года. Воспоминания одного из офицеров полка (к столетию со дня события)»33.

Публикацию открывало следующее предисловие: «Печатаемые ниже воспоминания о возмущении л. гв. семёновского полка 17 октября 1820 года против коменданта полковника Шварца появляются в печати впервые. Они находятся в числе разных документов и бумаг, переданных в музей л. гв. семёновского полка бывшим офицером полка действительным тайным советником Александром Степановичем Лозинским. Кто автор этих записок, установить не удалось. Они представляют некоторый интерес, заключая в себе подробности, до сих пор неизвестные»34. Вслед за тем шел слово в слово тот самый текст «Семёновской истории», «который 63 годами прежде появился в „Полярной звезде“» (о чем Н. К. Эссен, очевидно, не знал).

Текст журнала «Дела и дни» только был короче статьи в «Полярной звезде» на несколько строк.

Я попытался разыскать рукопись, которой пользовался Н. К. Эссен, попутно просматривая хорошо сохранившиеся материалы по истории Семёновского полка в фонде полка (Центральный государственный военно-исторический архив), среди материалов журнала «Дела и дни» (ЦГАЛИ) и в личных фондах Н. К. Эссена (ЦГВИА и рукописный отдел Ленинградского отделения Института истории АН СССР). Мне не попалось никаких воспоминаний о семёновской истории 1820 г., хранившихся в библиотеке и музее полка, кроме тех, которые публиковал Н. К. Эссен. Воспоминания находятся сейчас в рукописном отделе Ленинградского отделения Института истории35. Это писарская рукопись, не имеющая никаких разночтений с текстом, напечатанным в журнале «Дела и дни».

Вероятно, это и есть те материалы, которые престарелый М. И. Муравьев-Апостол передал в полковой музей в начале 80-х годов.

* * *

Последние несколько страниц этой главы написаны в защиту версии о том, что автором статьи «Семёновская история» в «Полярной звезде» был М. И. Муравьев-Апостол.

Но можно ли так просто отбросить аргументы в пользу Якушкина? Нет, нельзя. Они, мне кажется, лишь проясняют дело. Ведь выше уже было отмечено, что для Муравьева-Апостола не было в ссылке и после нее более близких людей, чем Якушкины. Вместе с Иваном Дмитриевичем, однополчанином-семеновцем, он живет более 20 лет на поселении в Ялуторовске. Можно представить, сколько раз, собираясь вместе, вспоминали, обменивались соображениями, догадками. Без сомнения, в этих беседах чаще всего начинал разговор о семёновской истории и о дорогом его памяти старом Семёновском полке именно Матвей Иванович. За 20 лет Якушкин и Муравьев-Апостол фактически, конечно, составили общую версию семёновской истории 1820 г. Кто бы из двух семеновцев ни записал эту историю, она, очевидно, принадлежала обоим. По совокупности только что приведенных фактов мне кажется, что записал ее в 1855 или в начале 1856 г. Матвей Иванович Муравьев-Апостол. Дальнейшие же этапы путешествия рукописи могли быть точно такими, как они представлены выше, В «якушкинском варианте» (Е. И. Якушкин — И. С. Тургенев — Герцен). Евгений Иванович Якушкин был для Муравьева-Апостола таким же родным человеком, как и его отец, и Матвей Иванович, конечно, мог вручить ему корреспонденцию для «Полярной звезды», на обложке которой среди пятерых был и портрет Сергея Муравьева-Апостола.

Вокруг «Семёновской истории» в «Полярной звезде» все еще много неясного и туманного. Однако даже простой перечень людей, безусловно или предположительно причастных к появлению этой статьи, уже достаточно многозначителен и стимулирует новые розыски: М. И. Муравьев-Апостол, И. Д. Якушкин, И. С. Тургенев, А. И. Герцен, Н. П. Огарев, может быть, отчасти и Л. Н. Толстой.


Глава IV

ЗВЕЗДА И СОПУТНИК

<p>Глава IV</p> <p>ЗВЕЗДА И СОПУТНИК</p>

Самое трагическое <…>, по моему мнению, это неправда, совершаемая добродушно, большей частью бессознательно.

И. С. Аксаков «Полярная звезда». Книга IV

Спрос на Вольную печать возрастает. Как из «Полярной звезды» возник «Колокол»? Газета важнее альманаха. Герцен благодарит «неизвестного автора» в IV книге «Полярной звезды». Автор ему хорошо известен: Иван Аксаков. Конспиративные связи со славянофилами. Тайные пути, связи, адреса, конспиративные приемы Вольной печати и корреспондентов. Бессилие правительства

Весной 1857 г. во время заседания Государственного совета граф С. Г. Строганов оторвал клочок бумаги и написал сидевшему рядом шефу жандармов князю В. А. Долгорукову: «Не хотите ли, князь, я уступлю Вам „Полярную звезду“ за 5 р. серебром, за что сам купил?» Долгоруков также на клочке отвечал ему: «Лучше скажите мне, откуда достаете Вы так дешево эту книгу?»1

Пять рублей серебром были деньги немалые, но всеведающий по должности шеф находит цену небольшой: спрос возрастает, провоз опасен, и с 8 шиллингов (2 с половиной рубля), за которые «Полярная звезда» продается на Темзе, она вдвое и более поднимается в цене на Неве и Москве-реке. Русское общественное движение за два года разрослось, усилилось. Тысячам людей Вольная печать стала необходима.

Возраставший спрос почувствовали и в Лондоне: «В мае месяце 1856 г. вышла вторая книжка „Полярной звезды“; она разошлась, увлекая за собой все остальное. Вся масса книг тронулась. В начале 1857 г. не было больше в типографии ничего печатного, и Трюбнер предпринял на свой счет вторые издания всего напечатанного нами» (XVII, 80).

На третьем году жизни «Полярной звезды» Герцен и Огарев могли подвести некоторые итоги.

Всего в трех первых книгах альманаха было напечатано (на 864 страницах) 69 произведений. Из них перу Герцена принадлежало 19 (около 520 страниц), Огареву — 17 (около 200 страниц). В трех первых книгах альманаха мы находим также 10 русских и 6 иностранных корреспонденций.

Но первые книги «Полярной звезды» обнаруживали также, как трудно было Герцену и Огареву в пределах одного альманаха охватывать массу проблем, всплывавших быстро и одна за другой. Предреформенное общественное движение вступило в новую стадию.

Не случайно окончание III-ей «Полярной звезды» совпадает во времени с оформлением идеи «Колокола».

13 апреля 1857 г. вышла листовка с объявлением о будущей газете. 22 июня 1857 г. появился первый номер. Хотя потребность в газете, более оперативном издании, была уже в 1855 и 1856 гг., но к началу 1857 г. она, конечно, возросла. Это было особенно ясно Н. П. Огареву, видевшему Россию 1856 г. перед своим отъездом.

Чтобы объяснить, отчего газета не могла появиться раньше 1857 г., надо снова вернуться к «Полярной звезде».

«Колокол» унаследовал от альманаха прежде всего его направление, активную, определяющую роль издателей. «Полярная звезда» выработала также богатство форм и жанров Вольной печати: большие статьи, принципиальные статьи «От издателей», критика из России и ответы на нее из Лондона, исторические и литературные сочинения, сравнительно небольшие заметки отдела «Смесь», существовавшего уже в 1-ой книге «Полярной звезды».

В изданном 13 апреля 1857 г. «Объявлении о „Колоколе“» (XII, 357–358) сообщалось, что газета будет «прибавочными листами» к «Полярной звезде», что «успех „Полярной звезды“, далеко превзошедший наши ожидания, позволяет нам надеяться на хороший прием ее сопутника», что «направление <Колокола> то же, которое в „Полярной звезде“ <…>. Везде, во всем, всегда быть со стороны воли — против насилия, со стороны разума — против предрассудов, со стороны науки — против изуверства, со стороны развивающихся народов — против отстающих правительств».

Мне кажется, что форма «прибавочных листов» возникла не случайно: это развитие уже существовавших приемов — рассылки отдельными оттисками статей «Полярной звезды» еще задолго до завершения книги в целом, а также допечатки прибавочных листов к началу и концу готового, альманаха — «в последний час» перед самым выходом2.

Кроме новых явлений в русском общественном движении, а также достижений Вольной типографии, без которых «Колокол» не мог бы появиться, имелись к 1857 г. еще и большие, не до конца преодоленные трудности, которые также объясняют, почему «прибавочные листы» не стали самостоятельной газетой годом или двумя раньше.

Герцен, Чернецкий, затем Огарев выполняли почти всю работу по типографии. Поляки-наборщики не знали по-русски, в издания неминуемо попадали опечатки, на которые, между прочим, пенял во II-ой «Полярной звезде» С. Д. Полторацкий.

«Мы просим подумать о затруднении нового издания в типографии, в которой ни один человек не знает по-русски», — писал Герцен даже в 1858 г. (XIII, 550). Типография работала непрерывно, выпускала много, и ошибок, естественно, было «не меньше, как в петербургских и московских журналах» (XII, 318).

Герцен, очевидно, просил в октябре 1856 г. Н. А. Мельгунова найти (через М. П. Погодина) русского студента, который согласился бы выполнять работу наборщика, но Мельгунов советовал Герцену не рисковать, открывая свои тайны еще одному лицу3.

Русские работники в типографии — Н. П. Трубецкой, А. Гончаренко, М. С. Бейдеман и другие — появились только спустя несколько лет.

Однако, объясняя долгие промежутки времени между отдельными книгами «Полярной звезды» и «Голосов», Герцен не ссылался на возможности типографии. Еще опыт первых лет показывал, что небольшую брошюру или листовку можно было напечатать довольно быстро. Позже «Колокол» часто выходил до срока. Значит, главной проблемой была не типография, а корреспонденции и материалы из России, в частности книги и журналы.

В 1853–1855 гг. Герцен не имел возможности получать регулярно русские книги и журналы. 20 апреля 1854 г. он писал М. К. Рейхель: «Я достал за целый год „Москвитянина“ и „Современника“<…>.Я упивался и упиваюсь ими» (XXV, 171). Когда основой Вольной печати стали периодические издания, быстрое поступление свежих книг, журналов и газет стало необходимостью. Простая присылка их на адрес Вольной типографии из России уже была формой нелегальной корреспонденции.

Сообщая читателям, отчего «Полярная звезда», не сможет выходить так часто, как было обещано в «Объявлении» о ней, Герцен ссылался на разные «вещественные и невещественные препятствия», среди которых счел нужным упомянуть только «отсутствие легких книгопродавческих сношений между Англией и материком» (ПЗ, II, 271).

Отвечая на критику С. Д. Полторацкого, требовавшего, чтобы в «Полярной звезде» были «обозрения русской словесности», Герцен писал в апреле 1856 г.: «Вы слишком легким считаете выписывание русских книг и журналов из Англии, оно было всегда затруднительно <…>. Один ящик книг я жду с октября; новое издание Пушкина, заказанное мною 1 декабря прошлого года у Трюбнера и С°, было получено 12 апреля» (ПЗ, II, 253).

Как видим, вопрос о книгах Герцен считает настолько существенным, что определяет в зависимости от его разрешения важнейшие проблемы Вольного книгопечатания.

В статье «От издателя» в III-ей «Полярной звезде» (25 марта 1857 г.) Герцен, как бы подводя итог установившимся за 1856 г. связям, писал:

«На этот раз нам нельзя жаловаться на недостаток материалов. За 1856 год мы имели все замечательные периодические издания и газеты, все замечательные книги, вновь вышедшие или перепечатанные» (П3, III, стр. III).

Ясно, что улучшение положения с книгами и журналами также ускорило создание «Колокола». Однако и позже спрос издателей Вольной печати на книги опережал предложение.

При первом же случае, 4 июня 1857 г., Герцен пишет в Москву (через посредство Марии Федоровны Корш): «Мне необходимы книги, т. е. вновь выходящие, их можно было бы прямо посылать из Петербурга, но не теоретические, а книги о фактах — статистики, истории и пр. <…> Да вот еще — дайте, пожалуйста, совет, что надобно сделать, чтоб получать поаккуратнее журналы. Не лучше ли подписывать прямо в почтамте? Шнейдер и др. книгопродавцы посылают иногда месяца за три, выжидая оказии. Не забудьте дать совет» (XXVI, 96).

Эти строки были написаны непосредственно перед выходом 1-го номера «Колокола».

С появлением «Колокола» роль «Полярной звезды» и «Голосов из России» постепенно меняется.

«Ответом на потребность» назвал Герцен свой «Колокол». Потребность была понята правильно. Именно «Колокол», активный и действенный, как «Полярная звезда», впитывавший разнообразную информацию из России (как «Полярная звезда» и «Голоса») и выходивший часто, стал тем, что нужно было передовой России в то время. С 1857 г. газета становится основой деятельности Вольной типографии. Новые периодические издания «Под суд», «Общее вече» были уже дополнением к «Колоколу». (Начиная со 118-го номера (листа) «Колокола» от 1 января 1862 г. подзаголовок «прибавочные листы к „Полярной звезде“» отсутствует.)

Современники быстро поняли значение «Колокола». Посылая Герцену материалы о скандальном деле Зальцмана и Кочубея (появившиеся в 7-м листе «Колокола»), И. С. Тургенев писал Герцену 7 января 1858 г.: «Кстати, я надеюсь, что ты „Зальцмана“ поместишь в „Колоколе“, а не в „Полярной звезде“. В „Колоколе“ оно будет в 1000 раз действительнее»4. Герцен писал в 1861 г.: «Когда наш почтенный Николай наконец умер из патриотических побуждений, для того чтобы освободить Россию от чудовища, я немедленно начал издавать альманах „Полярная звезда“. Но настоящая, серьезная пропаганда — это газета „Колокол“» (XXVII, 171).

* * *

Формально рассуждая, в книге о корреспондентах «Полярной звезды» надо писать также и о корреспондентах «Колокола» — «прибавочных листов» к альманаху.

Но разве уместить, даже в нескольких толстых томах, рассказ о корреспондентах и тайной истории 245 номеров «Колокола», выходивших сначала один раз в месяц, затем два, а одно время еженедельно? «Колокол» — это целое море материалов: статей, заметок, слухов, откликов, дискуссий, публикаций, разоблачений, «смеси».

«„Колокол“, посвященный исключительно русским интересам, — писал Герцен, — будет звонить, чем бы ни был затронут: нелепым указом или глупым гонением раскольников, воровством сановников или невежеством сената. Смешное и преступное, злонамеренное и невежественное — все идет под „Колокол“» (XIII, 8).

Только за первые восемь месяцев издания газеты — в восьми ее первых номерах — использовано более 40 корреспонденций из России, т. е. в два с половиной раза больше, чем в «Полярной звезде» за три года, а в 25 первых номерах «Колокола» (июнь 1857 г. — октябрь 1858 г.) представлено свыше 130 корреспонденций (в том числе только 30 — меньше четверти — были помещены на страницах газеты «самостоятельно», в виде публикации присланного текста, и около 100 корреспонденций — в составе статей и заметок, написанных Герценом и Огаревым)5.

С появлением «сопутника» «Полярная звезда» не только не прекращается, но благодаря тому, что многие ее задачи «Колокол» взял на себя, претерпевает интересные превращения.

* * *

«Полярная звезда». Книга IV. Передовая:

«Освобождение крестьян.

Мы только потому не говорим в Полярной звезде о великом почине императора Александра II, что так много и радостно говорили об этом в Колоколе.

Не надобно забывать, что Колокол составляет именно прибавочные листы к Полярной звезде.

Да, наши пророчества сбылись, Россия двинулась вперед, и мы ждем с нетерпением времени, когда Полярная звезда погаснет при полном дневном свете и Колокол не будет слышен при громком говоре свободной русской речи дома.

Искандер

Путней, близ Лондона, 1 марта 1858».

Обычно — как мы видели — такие передовые Герцен писал, когда том был уже совсем готов.

Передовая сопровождается датой — 1 марта 1858 г., а помеченный тем же днем 10-й номер «Колокола» извещал читателей, что «IV книжка Полярной звезды поступила уже в продажу».

В конце 1857 г. ослабевшая и колеблющаяся власть объявила наконец о начале освобождения крестьян и приступила к трехлетней процедуре подготовки этого освобождения.

Издатели Вольной печати в ту пору полны таких надежд и иллюзий, что Огарев раскрывает свое инкогнито и открыто ставит свое имя под статьей в «Колоколе»6. Герцен же приветствует Александра II изречением римского императора Юлиана, признавшего перед смертью истинность учения Христа: «Ты победил, Галилеянин!»

Говоря об ошибках Герцена и его либеральных иллюзиях перед реформой, нельзя забывать, что он, как и Огарев, совсем не собирался прекращать тогда «Полярную звезду» и «Колокол». Они лишь «с нетерпением ждали того времени…». Одобрение действий Александра II всегда, в каждой «Полярной звезде» и каждом «Колоколе», соседствовало с такими статьями, которых царь никогда бы не пропустил.

Белинский сказал однажды, что не желает хвалить то, чего не имеет права ругать. Герцен и Огарев полагали, что могут похвалить российскую власть, ибо никто не в силах помешать им ее ругать.

Но о реформе, о волнующих последних событиях, как видно из передовой, будет отныне говорить «Колокол». «Полярная звезда» же сможет благодаря «Колоколу» полнее раскрывать свои темы и сюжеты.

В газете, как правило, более короткие, «быстрые» материалы. В альманахе — более длинные, неторопливые. В IV книге «Полярной звезды», например, помещено 21 произведение (в том числе 16 стихотворений).

В газете преобладали последние или во всяком случае недавние известия, отклики на «сегодняшний день».

В альманахе — больше былого. В IV книге оно представлено, между прочим, публикацией «Убиение царевича Алексея Петровича (письмо Александра Румянцева к Титову Дмитрию Ивановичу)», где описывалось со всеми подробностями, как, исполняя приказ Петра I, Румянцев, Бутурлин и Толстой удушили царевича Алексея7.

В газете преобладают политические темы — освобождение крестьян, злоупотребления властей, борьба различных общественных течений.

В альманахе больше места занимают художественно-политическая проза и поэзия Герцена, Огарева и других авторов.

Кроме восьми стихотворений Огарева («Воспоминание», «Nocturno», «Сушь и дождь», «Отступнице», «У моря», «Разлука», «Осенью», «Искандеру») в «Полярной звезде» снова было представлено творчество Александра Сергеевича Пушкина8, а в разделе «стихотворения неизвестных сочинителей» — по-видимому, И. В. Крюков («Декабристы») и М. А. Дмитриев («Кнут»)9. К сожалению, тайная история этих стихотворений не известна, а те корреспонденты, которые доставили их в Лондон, ничем себя не обнаружили.

Наконец, основное место в литературной части альманаха, как всегда, занимают «Былое и думы». Пользуясь смягчением обстановки в стране, Герцен напечатал, между прочим, те главы, которые прежде не решился бы: из III части («Москва после второй ссылки. 1842–47») — об отношениях и разногласиях с Грановским и другими друзьями перед отъездом, о «наших» и «не наших» (т. е. московском кружке и славянофилах).

Общее воодушевление и ожидание реформ в России как будто объединяло различные оппозиционные течения. Описав без прикрас споры, даже вражду, своей партии со славянофилами в 40-е годы, Герцен с теплотой, уважением и грустью нарисовал, между прочим, портреты «не наших» — Константина Аксакова, Киреевских, Хомякова. Эти портреты были обнародованы в 1858 г. не случайно.

* * *

Примерно треть IV «Полярной звезды» занимали «Судебные сцены» под названием «Присутственный день уголовной палаты» (ПЗ, IV, 9–106).

О содержании и характере сцен начинавшее их предисловие «От издателя» говорило следующее (ПЗ, IV, 8):

«„Судебные сцены“ были нам присланы два раза, оба раза с другими рукописями, напечатанными в четырех книжках „Русских голосов“. Мы медлили в издании этого превосходного, произведения, во-первых, потому, что такое сочинение составляет значительную литературную собственность; во-вторых, думая, что при новом порядке вещей „Судебные сцены“ могут быть напечатаны в России; но кажется, что романтические преследования взяток и бесправия так далеко не идут.

Через два года мы решаемся их печатать, извиняясь в самовольном поступке перед неизвестным автором. Нам было бы очень больно, если 6 он был этим недоволен.

Голосам из России мы не могли уступить такую пьесу, мы ее, как почетного гостя, сажаем на первое место — в наш красный угол.

И — Р <Искандер>

Лондон, 1 декабря 1857 г.»

Большинство читателей заключали из этого предисловия, что, во-первых, Герцен не знает, кто автор «Судебных сцен», а во-вторых, что Герцен очень высоко ставит этого неизвестного автора, — настолько высоко, что отделяет его рукопись от тех материалов Чичерина, Кавелина и Мельгунова, что печатались в «Голосах из России» и где порою выражалось недовольство направлением «Полярной звезды»:

«Голоса из России» — необходимое издание, а «Полярная звезда» — «красный угол».

На самом деле Герцену действительно нравились «Судебные сцены», но еще больше он желал сказать публично максимум приятных слов их автору, имя которого в Лондоне знали отлично. Автором был известный славянофил — Иван Сергеевич Аксаков.

Аксаков, прочитав предисловие Герцена, отвечал: «Благодарю вас за отзыв в „Полярной звезде“. Он так искусно написан, что мне до сих пор никаких запросов не было»10.

К этому времени отношения Герцена с одним из славянофильских лидеров уже имели длительную историю. К середине 50-х годов Герцен решительно не замечал особого преимущества западнических воззрений (которые исповедовал московский кружок) перед славянофильскими. Как мы видели в первой главе, за такое еретическое воззрение ему доставалось от Грановского и других московских друзей. Теоретические споры «допетровская Русь или Запад?» казались Герцену не таким вопросом, который может теперь соединять или разделять людей. Таким вопросом он считал отношение к крестьянскому делу, демократическим реформам, освобождению человеческой личности. Определенная группа славянофилов — Иван Аксаков прежде всего — высказывалась за освобождение крестьян с землею даже громче и решительнее, чем их «антиподы» — западники. Славянофильские проекты освобождения крестьян (Кошелев, Аксаков, Самарин), предложенные в те годы, оставаясь в рамках либерализма, были радикальнее многих западнических проектов…

Наблюдая Россию и Запад, Герцен, как известно, создает оригинальную теорию русского общинного социализма. Крестьянская община, максимальная децентрализация и демократизация, максимальные права личности — вот чего хотели Герцен и Огарев.

Славянофилы никогда не заходят в мыслях так далеко, как издатели «Колокола» и «Полярной звезды». Но, пугаясь мысли о социализме, они чрезвычайно интересовались крестьянской общиной; настаивая на сохранении монархии, толковали об общинных, земских свободах и децентрализации.

Правое крыло славянофильства (Н. Крылов, Т. Филиппов) Герцен критиковал как вражеское — резко, до издевательства. Критиковал их и в «Полярной звезде», и в «Колоколе» за елейные религиозно-верноподданнические воззрения11. Однако с неменьшей остротой Герцен атаковал позже Чичерина и других умеренных западников, выступавших за централизацию, идеализировавших европейский буржуазный прогресс. В конце концов, спустя несколько лет, Герцен и Огарев решительно разойдутся со всеми главными либеральными деятелями. Но при этом заметим все же, что с западниками отношения были испорчены и разорваны раньше и резче, чем с Аксаковым и другими славянофилами.

Однако в период IV-ой «Полярной звезды» до разрыва было еще далеко.

Взаимоотношения Герцена с И. С. Аксаковым и некоторыми другими славянофилами в 1857–1858 гг. мы разберем довольно подробно не только потому, что они касаются «Судебных сцен» в IV-ой «Полярной звезде», но и для иллюстрации тайных, конспиративных путей и связей, которыми пользовались в то время Герцен, Огарев и их корреспонденты.

Иван Аксаков прибыл в Лондон в августе 1857 г. 20 августа Герцен писал Мальвиде Мейзенбуг: «Наиболее интересное лицо — сын Аксакова (брат ярого славянофила), человек большого таланта, сам немного славянофил, человек с практической жилкой и принципиальностью. Он сказал, что влияние наших изданий огромно, что мир чиновников их ненавидит и боится, но что вся молодежь не желает ничего признавать, кроме „Колокола“ и „Полярной звезды“» (XXVI, 114).

Во время встречи Герцен и Аксаков, очевидно, договорились о переписке. Однако Аксаков, за которым правительство издавна вело наблюдение, соблюдал большую осторожность. Все его письма Герцену были посланы с оказией. Так же поступал и Герцен. Кроме И. С. Аксакова в контакте с Герценом в 1857–1861 гг. находятся и другие видные славянофилы — Ю. Ф. Самарин, А. И. Кошелев, В. А. Черкасский, П. И. Бартенев.

В корреспондентах-славянофилах Герцен приобретал еще один довольно ценный источник информации многие факты, сообщенные ими, попадают на страницы Вольной печати. Еще одна группа русских либералов отныне «работала» на демократическую печать. В этом завоевании заключался несомненный успех Вольной русской прессы.

Первой славянофильской корреспонденцией были как раз «Судебные сцены», которые действительно впервые попали в Лондон вместе с рукописями для «Голосов из России», благодаря Мельгунову, еще осенью 1856 г.12.

* * *

При встрече с Герценом в августе 1857 г. Аксаков, очевидно, дал согласие на печатание «Судебных сцен» в «Полярной звезде». Вскоре после возвращения в Россию, 16/28 октября 1857 г., он отправляет Герцену первое письмо. Оно было напечатано через 26 лет в газете «Вольное слово» (издание М. Драгоманова на русском языке в Женеве) с небольшими, но для нас важными купюрами13. Письмо Аксакова было как бы продолжением лондонских бесед (начиналось со слов: «Уже из Москвы пишу Вам, любезнейший Александр Иванович»).

«Пишу с оказией, — сообщал Аксаков, — с которой послал Вам остальные №№ „Молвы“14, впрочем, только те, в которых помещены передовые статьи брата…» (предыдущие номера Аксаков, очевидно, отправил по почте из-за границы). «„Мову“ я получил как-то два раза по почте», — писал Герцен Аксакову 13 января 1858 г. (XXVI, 155).

Кому же из своих Аксаков доверяет столь ответственную посылку (письмо и несколько журналов для Герцена)? Думаю, что известному славянофилу князю Владимиру Александровичу Черкасскому.

Последний выехал за границу в октябре 1857 г. (10–16 сентября «Ведомости московской городской полиции» извещали о его отъезде «в Германию, Италию и Францию») и уже 21 ноября писал А. И. Кошелеву из Базеля. В этом письме В. А. Черкасский, между прочим, сообщал, что Аксакова «видел перед отъездом»15. Заметим, что, как будет видно из дальнейшего, именно Черкасский повез в начале 1858 г. ответное письмо Герцена Аксакову.

Трудно в деталях проследить всю историю доставки аксаковского письма Герцену. Насколько можно судить по переписке В. А. Черкасского, из Базеля он собирался в Рим, однако 2 февраля 1858 г. писал оттуда А. И. Кошелеву16: «Не отвечал Вам на Ваши два письма, из коих первое нашел в Риме, куда я опоздал ужасно, а второе получил дней десять тому назад. Причин этому весьма много, хороших и в особенности худых».

Что задержало в пути Черкасского (не поездка ли в Лондон?) и что он имеет в виду под «хорошими и худыми причинами» — судить трудно. Не исключено, что Черкасский отправил письмо Аксакова и номера «Молвы» через какое-либо третье лицо или по почте из Германии.

Во всяком случае Герцен получил октябрьское послание И. С. Аксакова в конце ноября — начале декабря 1857 г., ибо использовал присланный в нем разоблачительный материал в статье «La regata перед окнами Зимнего дворца» в № 6 «Колокола» (декабрь 1857 г. см. XIII, 90–91).

Получив письмо, Герцен с ответом не торопился и, не желая подвергать корреспондента опасности, дожидался оказии. Между тем И. С. Аксакову представился случай отправить в Лондон новое послание, которое не сохранилось.

Герцен отвечал 13 января 1858 г., как видно, сразу на оба письма Аксакова. Однако еще прежде Аксакову была отправлена из Лондона посылка через берлинского издателя Шнейдера, о получении которой Герцен спрашивал в своем письме (XXVI, 155). По-видимому, в посылке находились новые издания Вольной типографии.

«Дружески благодарю Вас за письмецо, доставленное дамой и ее мужем», — писал Герцен (XXVI, 154). О появлении новых русских и дамы, «которая в прошлом была очень красива», Герцен извещал Мальвиду Мейзенбуг еще 11 января (там же). «Дама и ее муж» — это скорее всего чета Каншиных17: во-первых, как видно из переписки Герцена с Д. В. Каншиным, последний передавал и в 1858 г. и в 1859 г. поручения Герцена Аксакову (см. XXVI, 182–183, 273–275). Во-вторых, Герцен 7 июня 1859 г. писал Каншину в Москву как человеку, с которым уже встречался прежде (см. XXVI, 182–183). В-третьих, в свое первое посещение Каншин, без сомнения, явился к Герцену с женой. «Вы с супругой или один?» — спрашивал Герцен во время нового появления Каншина в Лондоне в июне 1859 г. (XXVI, 273).

Письмо И. С. Аксакова, переданное Каншиным, не сохранилось. Однако, судя по ответному посланию Герцена от 13 января 1858 г., можно приблизительно восстановить его содержание.

Аксаков писал под впечатлением рескриптов Александра II, с которых началась подготовка крестьянской реформы. В письме Аксакова был очевидно, совет похвалить Александра II. «Совет Ваш насчет Александра Николаевича исполню тем больше, что он согласен с моим искренним убеждением», — отвечал Герцен (XXVI, 155). Видимо, Герцен говорит здесь о своей статье «Через три года» в № 9 «Колокола» и о предисловии к IV-ой «Полярной звезде».

Аксаков сообщал также о неудачной попытке основать новый журнал и, очевидно, намекал на свои разногласия с другим, более умеренным славянофильским лидером А. И. Кошелевым («отчего Вы не можете сладить с другими? Оттого, что в сущности не делите их воззрений», — отвечал Герцен (XXVI, 154).

Наконец, Аксаков критиковал отдельные места «Колокола». «За что вы мне намылили голову по религиозной части?» — спрашивал Герцен и тут же давал отповедь этой попытке спасти духовенство от ударов его газеты (XXVI, 154–155).

B целом второе письмо Аксакова понравилось Герцену и Огареву и еще более укрепило их блок с левыми славянофилами. «Ваши строки, — писал Герцен, — как всегда, дышат силой и так проникнуты любовью и негодованием, что мы всегда перечитываем их несколько раз…» В то же время Герцен не перестает полемизировать с Аксаковым по некоторым вопросам. Он подчеркивает, что отделяет левую группу славянофилов, представляемую И. С. Аксаковым, от более умеренных — Кошелева, Самарина и тем более В. Григорьева, Н. Крылова, Т. Филиппова («славяномердов»).

Письмо Герцена от 13 января 1858 г. было отослано позже. В конце письма Герцен поставил вторую дату — 1 февраля (XXVI, 155).

Однако в начале следующего послания — от 26 февраля 1858 г. — Герцен пишет: «Письмо мое прождало нашего знакомого около двух месяцев — с тех пор много новых событий…» (XXVI, 161). Речь идет все о том же письме от 13 января — 1 февраля, которое так и не было отослано. Напрасно прождав оказии около двух месяцев, Герцен вместе с новым письмом отправил и второе. По-видимому, «наш знакомый», которого пришлось дожидаться более двух месяцев, был все тот же В. А. Черкасский.

Несколько месяцев спустя, 26 августа 1858 г., П. И. Бартенев, молодой историк, близкий к славянофильским кругам, писал из Бонна Е. А. Черкасской (жене В. А. Черкасского): «Поклонитесь от меня князю. Скажите ему, что в Лондоне мне чрезвычайно хвалили усердие, с которым он ходил слушать процесс Бернара и оставил там по себе самое выгодное впечатление»18. Легко догадаться, что речь идет о «выгодном впечатлении» Герцена и Огарева.

Процесс Бернара19 происходил в Лондоне в начале марта 1858 г. Примерно в те же дни было написано второе письмо Герцена Аксакову, отосланное с «нашим знакомым», и вышла в свет IV-ая «Полярная звезда».

28 марта 1858 г. В. А. Черкасский был уже в Париже. по пути домой, и писал А. И. Кошелеву, что 16 апреля надеется быть в Москве. Проезжая Берлин, Черкасский, по-видимому, захватил у Ф. Шнейдера посылку, дожидавшуюся Аксакова.

О том, что это была за посылка, мы узнаем из следующего письма Аксакова Герцену: «Ч. доставил мне от Шнейдера 10 экземпляров „Полярной звезды“. Остальных покуда нет возможности доставить в Россию иначе как по частям»20.

«Ч.» — очевидно, В. А. Черкасский21.

Таким образом, только в апреле 1858 г. Аксаков получил январские и февральские письма Герцена и «Полярную звезду» со своей пьесой.

Таковы были связи и пути между Лондоном и Москвой в начале 1858 г. Как видно из этого эпизода, даже такие умеренные либералы, как князь Черкасский, помогали в то время доставке и распространению Вольной русской печати. Это было отражением сложной, противоречивой обстановки первого периода подготовки крестьянской реформы.

Вскоре отношения лондонских революционеров с Черкасским были разорваны из-за его нашумевшего выступления в защиту телесных наказаний22. Однако связи Аксакова и некоторых других крупных славянофильских деятелей с Герценом продолжались вплоть до 1863 г. Весной и летом 1858 г. развертывание событийв стране заставило и более умеренных «славян» — Ю. Самарина и А. Кошелева — установить контакты с лондонской Вольной печатью и выступить на страницах «Колокола»23.

* * *

Цензурное разрешение каждого журнала в нем же и печаталось. Поэтому нетрудно узнать, что 2-я книжка «Русской беседы» была разрешена 17 мая 1858 г. Таким образом, письмо Аксакова было написано в первой половине мая. Оно было, видимо, отправлено с Петром Ивановичем Бартеневым.

Об историке и литературоведе, будущем издателе «Русского архива» П. И. Бартеневе известно, что в 1858 г. он доставил Герцену мемуары императрицы Екатерины II24.

Я попытался, насколько это возможно, подробнее выяснить обстоятельства путешествия П. И. Бартенева в Лондон. По своим воззрениям и личным связям молодой ученый П. И. Бартенев принадлежал в это время к славянофильским кругам. Он входил в редакцию «Русской беседы», находился в дружеской переписке с И. С. Аксаковым, В. А. Черкасским, А. И. Кошелевым.

Сообщение об отъезде П. И. Бартенева «в Германию, Францию и Англию» впервые появилось в «Ведомостях московской городской полиции» 9 апреля 1858 г.25. Однако только 28 апреля он был уволен в отставку, а 28 мая уехал из Москвы за границу26.

П. И. Бартенев вез Герцену список тщательно оберегаемых властью мемуаров Екатерины, а также последние московские и петербургские новости и ряд писем, в том числе третье письмо И. С. Аксакова к Герцену. Это доказывается не только совпадением даты письма Аксакова и отъезда Бартенева (май 1858 г.), не только известным фактом их дружеских связей, но и свидетельством самого Герцена в письме И. С. Аксакову от 8 ноября 1858 г. Это было первое письмо Герцена к Аксакову после длительного (с конца февраля 1858 г.) перерыва. Герцен начинал его словами: «Любезнейший Иван Сергеевич, здравствуйте, после долгого молчания» (XXVI, 220). В письме Герцен говорит о разных событиях, происшедших «за несколько месяцев», и между прочим извещает: «Пишу к вам ответ с тем же общим знакомым, с которым вы мне прислали письмо от молодого человека. Поблагодарите его горячо, от всей души — его письмо доставило нам радостную минуту середь бурных вестей. Вы непременно передайте ему или им это <…>. Я собирался писать длинное письмо <к Ю. Ф. Самарину>, а теперь П. И. меня взял врасплох и я решился только написать вам» (там же).

На основании этого отрывка можно сделать ряд заключений.

1. Какой-то общий знакомый Герцена и Аксакова дважды за короткий срок посетил Лондон: сначала привез «письмо от молодого человека» (и, очевидно, письмо от самого И. С. Аксакова), затем уехал, обещав вернуться за письмами в Россию, но вернулся даже раньше, чем Герцен ожидал («взял врасплох»).

2. Инициалы общего знакомого — «П. И.».

3. И. С. Аксаков и «П. И.» связаны с каким-то «молодым человеком» или кружком молодежи, сочувствовавшим деятельности Герцена.

«Общий знакомый», «П. И.» — это, очевидно, Петр Иванович Бартенев. Именно Бартенев летом и осенью 1858 г. дважды посетил Лондон. (Кстати, среди окружения И. С. Аксакова не было других людей с такими инициалами.)

После путешествия по Германии в июне — июле 1858 г. Бартенев отправился в Лондон, видимо, в начале августа 1858 г. «Поездка в Лондон, — писал он Е. А. Черкасской 26 августа 1858 г., - разом перенесла меня в новый мир. Я пробыл там всего пятеро суток, но увидал больше и провел эти дни лучше, чем во все прежнее время путешествия»27.

Тогда же он передал мемуары Екатерины II и письма. «Когда записки императрицы были напечатаны, — вспоминает Н. А. Тучкова-Огарева28, - NN <Бартенев> был уже в Германии, и никто не узнал о его поездке в Лондон. Из Германии он писал Герцену, что желал бы перевести записки эти на русский язык. Герцен с радостью выслал ему один экземпляр, а через месяц перевод был напечатан Чернецким». Судя по переписке П. И. Бартенева, сентябрь и октябрь 1858 г. он провел в Германии, Бельгии, в начале ноября был в Париже, затем отправился на родину, куда прибыл в декабре 1858 г.29. Почти не вызывает сомнений, что он из Парижа в начале ноября снова заехал в Лондон, чтобы взять письма Герцена. Остается невыясненным, однако, кто был тот «молодой человек» или «молодые люди», письму которых (переданному П. И. Бартеневым по поручению И. С. Аксакова) так радовался Герцен.

Находясь в Европе, П. И. Бартенев выполнил также ряд поручений Аксакова и по распространению славянофильских изданий. В частности, Бартенев договаривался с берлинской фирмой Шнейдера и лейпцигской фирмой Вагнера о возможности пересылать русские издания за границу и получать оттуда книги, интересующие Аксакова и его друзей. Шнейдер, Трюбнер, Франк и другие крупные книгоиздательские фирмы продолжали играть первостепенную роль при установлении связей Вольной печати с Россией.

Конспиративные отношения Аксаковым, Бартеневым и другими славянофилами лишь эпизод, однако типичный эпизод из истории тайных корреспондентов «Полярной звезды» и «Колокола». К этому времени сложилась уже целая система конспиративных взаимоотношений лондонской типографии с Москвой, Петербургом и другими российскими центрами.

* * *

Корреспондент, живущий в России, имел следующие возможности послать необходимый материал Герцену.

Оказия. Очевидно, наиболее надежная форма. Большинство известных нам писем и посылок из России были вручены какому-либо лицу, отправлявшемуся за границу. За границей это письмо либо прямо доставлялось в Лондон, либо из «безопасного пункта» отправлялось в Англию по почте.

Прямое отправление корреспонденции из России. Случалось, что друзья не имели времени ждать оказии для передачи чрезвычайно важного сообщения. Например, предупреждения о готовящемся нападении на Герцена в октябре 1857 г. и осенью 1861 г. были посланы из Петербурга прямо в Лондон по надежному адресу Ротшильда. Писали из России и на другие герценовские адреса, хотя это было более рискованно.

Отправление посылки или письма какому-либо лицу, постоянно или долго живущему за границей, с тем, чтобы оно в свою очередь переслало корреспонденцию Герцену. Так, многие писали в Лондон через Н. А. Мельгунова, И. С. Тургенева, М. К. Рейхель.

Для конца 50-х годов мы находим девять основных адресов, на которые поступала почта Герцена и Огарева.

1. Лондонская квартира Герцена: 1853–1856 гг. в Лондоне и Ричмонде, с 1856 по 1858 г. — по адресу Putпеу, Laurel house. Прямо из России по такому адресу писать было, конечно, безумием. Из-за границы после начала преследований «Колокола» — несколько рискованно. Однако главные заграничные корреспонденты — М. К. Рейхель, И. С. Тургенев, Н. А. Мельгунов — писали именно по этому адресу. Последний, впрочем, испуганный запретами печати Герцена в Германии и Франции, писал летом 1857 г. несколько раз на имя Н. П. Огарева, не потерявшего еще к тому времени русского подданства. Чтобы не привлекать внимания полиции, М. К. Рейхель иногда пересылала пакеты для Герцена на имя Н. А. Тучковой-Огаревой или М. Мейзенбуг.

2. Адрес лондонского отделения банка Ротшильда, где хранились капиталы Герцена (London, care of Rotshild, st. Swithin's lane, city). Понятно, письма и посылки на адрес Ротшильда пользовались большей неприкосновенностью и не вскрывались ни русской, ни какой-либо другой полицией. При этом ряд известных нам писем и пакетов шел к Ротшильду на имя немецкого революционера Шурца, учителя детей Герцена Доманже, на адрес «m-lle Olga» (дочь Герцена) и других. Это был адрес, известный особенно близким, своим. Герцен считал его самым надежным и безопасным и рекомендовал неоднократно московским друзьям в период их сомнений и страхов.

3. Адрес Вольной русской типографии 1857 до 1860 г. — 2, Judd street, Brunswick square). Письма, приходившие сюда, попадали к верному помощнику Герцена и Огарева Людвигу Чернецкому. Этот адрес печатался под заголовком каждого «Колокола» и других изданий Герцена и был как бы официальным, всенародно объявленным адресом Герцена (вместе с адресами Трюбнера и Тхоржевского). Именно Чернецкий получил и принес Герцену накануне нового 1856 г. письмо «молодых людей», одну из первых корреспонденций с родины. Герцен зачастую пользовался адресом Чернецкого как «домашним», так как его собственный адрес (в Путнее) был загородным и корреспонденция доставлялась туда с некоторой задержкой. II декабря 1856 г. он писал М. Мейзенбуг: «Вы можете по-прежнему писать Чернецкому: 82, Judd street, Brunswick square (т. e. на типографию)» (XXVI, 53).

4. Адрес книготорговца и издателя герценовской литературы Николая Трюбнера (60, Paternoster row), также помещавшийся на каждом экземпляре «Колокола» и «Полярной звезды» и объявленный впервые в листовке 1854 г. «Русская типография в Лондоне» (XII, 238). По этому адресу часто шла корреспонденция не только из-за границы, но и из России. 19 марта 1857 г. Герцен писал М. К. Рейхель: «Для нашей русской пропаганды здесь <в Лондоне>теперь потому уже лучше, что все адресуются к Трюбнеру» (XXVI, 82). Летом 1858 г. Трюбнер получил для Герцена «кучку славянофильских посылок из Москвы» (XXVI, 198). В книжную лавку Трюбнера (и Тхоржевского) заходили посетители из России, просили сообщить о своем прибытии Герцену и получали приглашение на определенный день. На адрес Трюбнера в конце концов приходили материалы для Герцена, поступавшие на имя других книготорговцев (Франка, Шнейдера и др.). Вообще Герцен ценил адрес фирмы Трюбнера как исключительно удобный для получения и отправления значительных материалов по проторенным деловым каналам. Одному из москвичей, Е. Коршу, Герцен сообщал через Рейхель: «Ревю свое <журнал Корша „Атеней“> они очень могут посылать в Лондон на имя Trubner and С, Paternoster row, City, 12, London — а я уж получу от него. Это совершенно безопасно» (XXV, 327). Однако, когда осенью 1857 г. один из сотрудников Трюбнера, Генрих Михаловский, был разоблачен как агент III отделения, Герцен писал М. К. Рейхель: «Говорите всем русским, чтоб адресовались в типографию к Чернецкому — это гораздо вернее, и рукописи посылали бы так же. Адрес на всякой книжке найдут…» (XXVI, 133). Тем не менее адрес Трюбнера оставался одним из самых важных адресов для русских корреспондентов в течение всей истории Вольной типографии.

5. Адрес книжной лавки Станислава Тхоржевского, неизменного помощника Герцена, — 39, Rupert street, Haymarket — также был обозначен на каждом экземпляре «Колокола». Его лавка была явочным адресом для желавших посетить Герцена.

6. В Париже Герцен располагал, как известно, адресом книготорговца и издателя Франка. Судя по переписке Герцена, многие русские, попадавшие в Париж, пользовались услугами конторы Франка на Rue Richelieu, № 67. Каналом Франк — Трюбнер — Герцен как наиболее надежным и дешёвым пользовались Н. А. Мельгунов, И. С. Тургенев и другие.

7. Берлинскому книготорговцу и издателю Фердинанду (Фреду) Шнейдеру, как можно судить, Герцен оказывал большое доверие. Его адрес — Берлин, Unter den Linden, 19 — использовался, по-видимому, очень широко. В апреле 1856 г. по пути в Лондон Н. П. Огарев встретился со Шнейдером, с которым был знаком и прежде. 2 апреля он сообщал А. А. Тучкову и Н. М. Сатину: «Из знакомых нашел только Шнейдера, бывшего commis в шредеровской книжной лавке, а теперь самого имеющего книжную лавку и издающего „Le messager de Berlin“ с вчерашнего дня»30. Герцен получал многие русские журналы через Шнейдера и огорчался, что последнему приходится долго дожидаться оказии для пересылки этих журналов в Лондон (см. XXVI, 96). Не случайно, конечно, П. В. Долгоруков в 1858 г. говорил об «изданиях Герцена и Шнейдера»31. Через Шнейдера, как отмечалось, Герцен послал в конце 1857 г. посылку И. С. Аксакову и вел другие операции с Россией. 7 июля 1857 г. Герцен просил М. К. Рейхель переслать ему русские издания «Капризов и раздумий» и «Кто виноват?» через Шнейдера (XXVI, 104). «Что касается до книг, — писал Герцен М. К. Рейхель еще в августе 1856 г., - самое легкое средство — отдать в книжную лавку Шнейдера в Берлине для пересылки Трюбнеру в Лондон и для передачи А. Герцену» (XXVI, 18).

8. Адресом гамбургской фирмы «Гофман и Кампе» мы ограничим список Дружественных книготорговцев, хотя не исключены эпизодические передачи русских материалов Герцену через Герарда Брокгауза и Вагнера в Саксонии, Висконти в Ницце и другие фирмы, торговавшие русскими книгами. Вообще следует отметить, что Герцен великолепно использовал для нужд революционной пропаганды систему частнокапиталистических торговых связей, неприкосновенность «священной» буржуазной собственности.

9. Мария Каспаровна Рейхельпостоянная и верная помощница и хозяйка «штаб-квартиры» в Париже и Дрездене.

Герцен вначале был огорчен переездом Рейхелей в Дрезден. Однако в дальнейшем оказалось, что для дела Вольной печати этот переезд оказался очень полезным. Дрезден находился вблизи русской границы, на пути из России в Европу, и типография имела, таким образом, надежный форпост на важном для нее пути: Лондон — Париж — Берлин — Дрезден — Россия…

* * *

Кроме этих девяти основных постоянных адресов имелись еще временные и второстепенные. Некоторые корреспонденции шли на временные заграничные адреса И. С. Тургенева, Н. А. Мельгунова,П. В. Анненкова. Все это были не раз проверенные и испытанные каналы. Русские власти, понятно, знали об адресах Трюбнера, Чернецкого, Тхоржевского, Франка, Шнейдера. Однако все главные адреса Герцена были вне опасности. Вся корреспонденция (за редкими исключениями) достигала Лондона без помех.

Это объясняется не только выбором адресов, но и разными практическими мерами, к которым прибегали редакторы и корреспонденты Вольной печати.

Суммируем имеющиеся у нас сведения о конспиративных приемах помощников и корреспондентов Герцена. Письма приходили в Лондон часто без всякого упоминания на конверте и в тексте имени Герцена, дабы не привлекать внимания российских и западноевропейских «цензоров». Так, москвичи часто называли Герцена «Эмилией».

А. И. Герцен, М. К. Рейхель, Н. А. Мельгунов, И. С. Тургенев даже в своей заграничной переписке, как правило, воздерживались от полного написания имени — О. (вместо Н. Орлова), Ч. (вместо Черкасского), «Венский» или «mixt — pickle» (вместо Пикулина). Характерно, что М. К. Рейхель в своей обширной и весьма доверительной переписке с Е. С. Некрасовой и М. Е. Корш в начале XX в. и в своих воспоминаниях, также появившихся через полвека после «Колокола», хотя и пишет о Герцене очень много и тепло, но ни словом не упоминает о своей роли в передаче огромного числа корреспонденций и не называет почти никаких имен.

Герцен, Огарев и их корреспонденты не называют лишних дат. Получив еще в мае 1858 г. сообщение о том, что на обеде в русском посольстве в Париже присутствовал убийца Пушкина Дантес, Герцен был чрезвычайно возмущен, но лишь через четыре месяца обнародовал этот факт в «Колоколе». Опубликовав такую новость слишком скоро, он обнаружил бы, что получил ее от одного из участников обеда (И. С. Тургенева).

О получении мемуаров Екатерины II было нарочито сообщено только в середине сентября 1858 г., хотя они были получены еще в начале августа. Этот маневр имел целью замаскировать роль П. И. Бартенева.

На страницах «Полярной звезды» и «Колокола» Герцен и Огарев вели конспиративный разговор со своими корреспондентами, до смысла которого III отделение никогда не могло добраться. Характерными для Вольной печати были такие извещения: «Письма получены», «Путь, избранный автором, совершенно верен» и т. п. Герцен часто называл своих корреспондентов «неизвестными», «анонимными» — даже и тогда, когда хорошо знал, кто автор послания. В иных же случаях Герцен намекал на то, что догадывается — кто автор.

Практика показала, что наиболее верной и безопасной формой почтовых отправлений являлась посылка нефранкированных писем (т. е. писем с доплатой на месте), в доставке которых была особенно заинтересована сама почта.

«А Вы так „Колокол“-то и не получили — вот вам и Германия, — писал Герцен М. К. Рейхель 17 июля 1857 г., - хотите, я пришлю, нарочно не франкируя?» (XXVI, 105). Однако в тех случаях, когда Герцен не видел угрозы почтовых изъятий, он напоминал своим постоянным корреспондентам, чтобы они не забывали франкировать. 4 января 1855 г. он писал М. К. Рейхель: «Благоволите франкировать письмо, ибо с 1 января новый закон, за франкированное платится 4 пенса, за нефранкированное — 1 шиллинг», т. е. втрое больше (XXV, 224).

Создатели Вольной печати принимали меры против возможных провокаций со стороны русского и европейских правительств — использования фальшивой корреспонденции во вред настоящим корреспондентам.

Поэтому Герцен так тщательно подчеркивал, что нисколько не отвечает «за вещи русские без моей подписи» (XXV, 323). Позже он поместил в «Колоколе» призыв к корреспондентам — предупреждать издателей «Колокола» письмами о предстоящей присылке материалов. Издатели «Колокола» просили также не передавать рукописей «с гарсонами или дворниками, а приносить самим» (см. XIV, 366).

В то же время Герцен просил М. К. Рейхель и других своих корреспондентов сколько-нибудь значительные (по размеру и весу) материалы посылать sous bande (бандеролью) или — еще лучше — не доверять почте ввиду ненадежности и дороговизны пересылки.

Когда Герцен переслал в Дрезден часть своих записок и другие материалы, с Рейхелей взяли очень большую сумму доплаты. 6 декабря 1857 г. Герцен им писал: «Досадно, что с вас слупили такую барку денег <…>, впредь этого не будет, а если они <почта>опять потребуют, не берите. Я все могу пересылать через книгопродавца. Чтобы вас утешить, скажу вам, что Краевский из Петербурга прислал старые журналы и за провоз взяли до границы 40 руб. сер. да здесь 2 фунта10 sh<шиллингов>,т. е. 200фр. Это очень забавно». Вообще сто лет назад единая почтовая система в Европе еще далеко не установилась. Кроме полицейских нарушений почтовой тайны существовали и разнообразные, чисто почтовые злоупотребления. 13 ноября 1856 г. Герцен писал И. С. Тургеневу: «Здесь в Англии на почте не читают, но беспорядки в ценах, знай вперед, что если попросят прибавки — это плутовство» (XXVI, 49). Герцен неоднократно — и в письмах, и публично — вел борьбу с этими злоупотреблениями. Это была борьба за обеспечение путей для корреспонденции. После пропажи нескольких писем и посылок, отосланных в Дрезден, Герцен пишет М. К. Рейхель 6 декабря 1857 г.: «Вы, однако, покажите зубы вашему почтамту — как они смеют ревизовать английскую почту…» (XXVI, 142).

При этом Герцен и его корреспонденты пробуют разные способы почтовых пересылок, выбирают лучшие, следят за почтовыми новшествами. Как только в употребление вошли посылки в виде ящиков, И. С. Тургенев, находившийся в Париже, воспользовался этим. 8 ноября 1856 г. Герцен отвечал: «Фета — в ящике — я получил. Этот новый образ посылки мне нравится, только ящик советую брать свинцовый» (XXVI, 47).

В целом корреспондентские связи Герцена были хорошо ограждены системой адресов и применяемой конспирацией. Герцен все время советовался о необходимых мерах «маскировки» с Огаревым, Тургеневым, Мельгуновым, призывал к умелой конспирации на страницах своих изданий.

Так выглядели подпольные пути и связи, соединявшие Вольную типографию с родиной.

Многие конспиративные приемы Вольной печати могут показаться наивными. Однако для своего времени они были весьма совершенны и вполне обеспечивали успех. Характерно, что власти так и не смогли догадаться о роли М. К. Рейхель и ее дрезденской «штаб-квартиры». Российская тайная полиция не знала о нелегальной деятельности Н. П. Огарева в течение двух лет (1856–1858), пока он сам не открыл ее в 9-м номере «Колокола». Лишь после этого ему было приказано вернуться в Россию, и только в 1860 г. он был объявлен вне закона. Ни одного дела правительство не смогло завести, анализируя материалы «Полярной звезды», «Колокола» и других изданий. Власти имели также крайне туманное представление о путях и связях Герцена, его корреспондентов. Феодальный государственный аппарат был еще не приспособлен к новому этапу революционной борьбы XIX в.

Слабость правительства усиливалась и наличием «кризиса верхов», робостью, шатаниями властей при осуществлении их политического курса. Известна полулегендарная версия о том, что Александр II бросил в огонь список корреспондентов Герцена, представленный ему шефом жандармов В. А. Долгоруковым. Независимо от того, имел или не имел место в действительности этот факт, можно констатировать определенную растерянность, неуверенность властей. До 1861–1862 гг. они боялись, например, предпринимать широкие преследования корреспондентов Вольной печати. Так, III отделение пользовалось услугами шпиона Михаловского и вместе с тем не начало следствия ни против одного из лиц, объявленных московским генерал-губернатором Закревским корреспондентами Герцена.

По приказу Александра II в 1858 г. были арестованы и высланы корреспонденты Герцена Г. И. Миклашевский и Ю. Н. Голицын32. Но с другой стороны, многочисленные агентурные сведения, собранные в ту пору и хранящиеся доныне в архиве III отделения, явных практических последствий не имели. Характерный эпизод произошел в сентябре 1862 г.: казанский военный губернатор предложил министру внутренних дел Валуеву, чтобы почтовые конторы доставляли «сведения о лицах, ведущих заграничные корреспонденции, с обозначением времени получения писем и места, откуда посланы, а также о времени отправления писем за границу и куда именно». Из III отделения (куда был передан проект) ответили: «Было бы весьма полезно, но сомнительно, чтобы к тому не встретил препятствий почтовый департамент»33.

В те годы в Лондон были посланы специалисты III отделения: сначала Гедерштерн, потом Хотинский, Перетц и другие. Русское правительство добивалось запрещения «Колокола» за границей.

Но в то же время и царь и некоторые сановники «кокетничали» с Вольной печатью. Ростовцев передал огаревский проект освобождения крестьян в редакционные комиссии, царь внимательно читал «Колокол». В поведении власти соединялись страх и ненависть к Герцену и его изданиям с неуверенностью, лавированием, мечтрй приручить Герцена, свести его издания на более безобидный уровень.

* * *

Борьба царизма с Вольной печатью Герцена прошла несколько стадий, в ходе которых власть неоднократно меняла приемы, пускала в ход и отставляла за негодностью различных «борцов».

В первые годы существования Вольной типографии, когда еще правил Николай I и герценовская печать в стране почти не распространялась, действия властей отличались простотой и николаевской характерностью: накладывался запрет, рассылались циркуляры, производились обыски и аресты. В условиях 1853–1855 гг. это еще давало нужный непосредственный результат.

После смерти Николая I и окончания Крымской войны обстановка изменилась. Верхи при всем желании уже не могли «по-старому».

Правительство искало средства, чтобы остановить всепроникающегоИскандера. Из двух «вечных» функций эксплуататорского государства — функции «палача» и функции «попа» — при Николае I явно доминировал палач. Церковь и официальная пресса (Булгарин, Греч и др.) играли роль эха, воспроизводя правительственные мнения и указания, но были лишены самостоятельности и инициативы даже во вверенной им области.

После 1855 г. соотношение палача и попа меняется. Палач до поры до времени отходит на второй план. Власти мечтали о действенных формах идеологической борьбы.

Поддержку против разрушительных идей, против влияния Герцена правительство, естественно, ищет у реакционной печати и церкви. Царизм надеялся, что Булгарин и Филарет отвоюют общественное мнение у Герцена и Чернышевского.

Общеизвестно, однако, что в первые годы правления Александра II было запрещено упоминать имя Герцена даже самым верноподданным авторам. Так, несколько лет не разрешалась перепечатка изданного в Берлине бездарного памфлета Н. В. Елагина «Искандер — Герцен». Правительство рассудило со своей точки зрения довольно здраво, что при огромной популярности Герцена антигерценовская литература, тем более бесталанная, только увеличит славу лондонских эмигрантов и, хотя и в негативной форме, будет способствовать распространению их идей.

В итоге петербургские верхи не могли выйти из заколдованного круга: церковь и реакционная пресса явно поощрялись к борьбе с Герценом и в то же время им не давали развернуться в их возможности не верили34.

Вольные издания продолжали распространяться по стране. Корреспонденции из России продолжали поступать в Лондон.

«Полярная звезда» и «Колокол» продолжали выходить.


Глава V

МИХАИЛ ЛУНИН

<p>Глава V</p> <p>МИХАИЛ ЛУНИН</p>

От людей можно отделаться, но от их идей нельзя

М. С. Лунин «Полярная звезда». Книга V

Легенда и правда о Лунине. Лунинские материалы у Герцена и Огарева с конца 1858 г. Кто написал «Разбор донесения тайной следственной комиссии» — Лунин или Никита Муравьев? Загадочная дата — 10 октября 1857 года. «Разбор» мог доставить в Лондон П. И. Бартенев, получивший текст у С. Д. Полторацкого. Это могли сделать также Матвей Муравьев-Апостол и Евгений Якушкин

Когда друзья заметили, что за годы заключения в Шлиссельбурге Михаил Лунин лишился почти всех зубов, тот отвечал: «Вот, дети мои, у меня остался только один зуб против правительства».

Когда комендант вошел в грязный каземат, со свода которого сочилась вода, он спросил находившегося там Лунина, нет ли у него каких-нибудь просьб или желаний.

«Я ничего не желаю, генерал, кроме зонтика».

Никем не доказано, что эти остроты были на самом деле произнесены. Но такая уж была судьба у Лунина. Анекдоты и легенды о храбрости, дерзости, дуэлях и остротах сопровождали его имя чуть ли не с 17 лет, когда он отличился в кампании 1805 г., до самой таинственной смерти декабриста в 1845 г.

Но когда знакомишься с достоверной биографией Лунина, становится ясно, отчего легенды возникали и не могли не возникнуть1. Внешние обстоятельства этой жизни действительно ни на что не похожи — внезапны и парадоксальны: блестящий гвардейский офицер и наследник богатейшего тамбовского помещика внезапно уходит в отставку, живет в парижской мансарде, дает уроки французского языка (во Франции!), пишет какие-то не дошедшие до нас сочинения (которые избранным читателям кажутся замечательными), внезапно принимает католичество. Член тайного общества, он дерзко предлагает «решительные меры» — цареубийство. Затем внезапно отходит от общества, служит в Варшаве у великого князя Константина; после 14 декабря Константин — по легенде — готов был помочь побегу Лунина за границу, но тот бежать не захотел. За Луниным долго не приходили, пока Постель не назвал на допросе его имя в числе тех, кто когда-то замышлял цареубийство. На следствии Лунин держится дерзко, получает пятнадцать лет каторги, несколько лет сидит в крепости, затем попадает в Читу и наконец на поселение в Урик близ Иркутска.

Ссыльные декабристы жили как бы в обороне. Чтением, беседой, размышлениями они защищались от уныния, упадка сил и духа.

Такие люди, как Якушкин, Пущин, Михаил Бестужев и другие, вернувшись из ссылки, казались моложе и бодрее многих людей николаевского времени, более молодых годами и никогда не подвергавшихся репрессиям.

Не все декабристы, вернувшись из ссылки, искали «тихой жизни»: многие принялись за мемуары, вступили в контакт с Вольной печатью Герцена, 30-летняя оборона от удушающего воздействия власти давала свои плоды.

Однако Лунин приступил, по его собственному выражению, к «действиям наступательным» на 20 лет раньше других, в самое, казалось бы, бесперспективное время — 30-е и 40-е годы. Еще прежде пытался наступать один из участников восстания Черниговского полка — Иван Иванович Сухинов. Его действия были по замыслу просты: восстание и бегство через китайскую границу.

Сухинова приговорили к расстрелу. Он предупредил казнь самоубийством. Лунин наступал иначе. Могло показаться странным, что в контратаку пошел именно он, а не кто-либо из более крупных деятелей тайных обществ и непосредственных участников восстания. Ведь от заговорщиков он отдаляется довольно рано. В его размышлениях еще смолоду политические проблемы довольно сильно переплетаются с религиозно-нравственными.

Но Лунин никогда не действовал по правилам слишком элементарной логики.

В селе Урик, где Лунин живет со своим двоюродным братом Никитой Муравьевым, одним из лидеров Северного общества декабристов, он за несколько лет создает серию крупных нелегальных произведений, которые начинает распространять.

Кроме того, он пишет свои знаменитые письма к сестре Екатерине Сергеевне Уваровой, предназначавшиеся, конечно, не для одной сестры; письма дерзкие, свободные — будто не было ни ссылки, ни императора.

Так прошло несколько лет. Но в ночь на 27 марта 1841 г. за Луниным пришли. Сам доносчик, чиновник Успенский, с ним вместе иркутский полицмейстер, капитан жандармской команды и пять жандармов ворвались в дом к Лунину и увезли его. Декабрист С. Трубецкой писал много лет спустя: «Лунин нисколько не удивился новому своему аресту; он всегда ожидал, что его снова засадят в тюрьму, и всегда говорил, что он должен в тюрьме окончить свою жизнь»2. Больше никто из друзей никогда не видел его. К тому времени уж все декабристы отбыли каторгу и жили на поселении. Лунин был единственным, который почти через 20 лет после 14 декабря сидел в каторжной тюрьме в Акатуе — самом гиблом месте из всех сибирских гиблых мест.

И снова, как в молодости, вокруг его имени — легенды и тайны, не разгаданные полностью и до сей поры. Никто, кроме высших лиц империи и горстки товарищей по ссылке, не знал точно, в чем заключается второе преступление Лунина. Много лет ходил слух, будто Лунин что-то передал для напечатания за границу, но агенты III отделения доискались, кто передал.

Из Акатуя не полагалось писать писем. В послании, которое удалось секретно переправить С. Г. Волконскому, Лунин сообщал: «По-видимому, я обречен на медленную смерть в тюрьме вместо моментальной на эшафоте. Я одинаково готов как к той, так и к другой».

Еще осенью 1845 г. сестра Лунина продолжала посылать просьбы и запросы о брате, не подозревая, что брата уже нет в живых.

Такой человек и умереть не мог обыкновенно. До сих пop обстоятельства его смерти чрезвычайно темны: ни одна из версий — простуда, угар, удушение по тайному приказу из Петербурга — не может считаться доказанной полностью. Никита Муравьев, знавший больше других о своем родственнике и друге, скончался двумя годами раньше его.

Тайна Лунина — его жизни, смерти, произведений — к концу 50-х годов существовала уже два десятилетия и, казалось, не имела шансов раскрыться, прежде чем не выйдут наружу секретные донесения и приказы, что хранились в недрах III отделения.

Но в 1858–1859 гг. в посмертной биографии Лунина происходят значительные события.

* * *

10 сентября 1858 г., через пять месяцев после выхода IV-ой «Полярной звезды», мы встречаем имя Лунина в письме Герцена к М. К. Рейхель: «„Лунина“ получил, несмотря на avviso (указание — итал.), что его посылать не нужно» (XXVI, 205)3.

А 15 февраля 1859 г. в 36-м листе «Колокола» была напечатана статья неизвестного автора под названием «Из воспоминаний о Лунине»4.

Точнее было бы другое заглавие: «Из легенд о Лунине». В статье рассказывалось о вызове на дуэль, который Лунин однажды осмелился сделать великому князю Константину, о «зубе против правительства» и «зонтике в каземате», о том, что «на месте казни, одетый в кафтан каторжника и притом в красных грязных рейтузах, Лунин, заметив графа А. И. Чернышева (одного из главных судей над декабристами), закричал ему: „Да вы подойдите поближе порадоваться зрелищу!“»

Вот что автор статьи писал о конце Лунина:

«В 1840–1842, возмущенный преследованиями религиозными и политическими, которые шли, быстро возрастая, при Николае, он написал записку о его царствовании с разными документами. Цель его была обличить действия николаевского управления в Европе; записка его была напечатана в Англии или в Нью-Йорке.

Говорят, что, сличая его письма к его сестре Уваровой, которой он писал, зная, что они проходят через III отделение, о политических предметах, узнали слог и наконец добрались, что брошюра писана Луниным. Сначала Николай хотел его расстрелять, но одумался и сыскал ему другой род смерти. Его схватили в 1841 г. и отправили, его ведено было свести в Акатуев рудник и там заточить в совершенном одиночестве. Сенатор, объезжавший Восточную Сибирь, был последний человек, видевший Лунина в живых. Он и тут остался верен своему характеру, а когда тот входил к нему, он с видом светского человека сказал ему: „Permettez moi de vous faire les honneurs de mon tombeau“ („Позвольте мне принять вас в моем гробу“)».

Статья завершалась строками, видимо приписанными к ней самим Герценом:

«Да, славен и велик был наш авангард! Такие личности не вырабатываются у народов даром…»

Давно уже было отмечено, что автор статьи в «Колоколе» пересказывает легенды, многого не знает, кое-что передает неверно.

Отмечалось также большое сходство этой статьи с воспоминаниями декабриста Д. И. Завалишина, опубликованными много лет спустя5. Но Герцена ошибки и легенды не смущали: это было в сущности первое слово о Лунине, первый печатный вариант рассказа о его удивительной жизни.

Воспоминания о Лунине Герцен сопроводил следующим примечанием: «Бесконечно благодарим мы приславшего нам эту статью. На его вопрос, не знали ли мы брошюры, напечатанной в Англии или в Америке, о которой он говорит, мы должны отвечатьотрицательно. У нас естьписьма Лунина к сестре на французском языке и статьи „Coup d'oeil sur les affaires de Pologne“ („Взгляд на события в Польше“)и „Apercu sur la societe occulte en Russie 1816–1821“ („Взгляд на тайное общество в России 1816–1821“. „1821“ — очевидно, опечатка; правильнее — „…Тайное общество… 1816–1826“)».

Так Герцен впервые объявил о материалах Лунина, подготавливаемых, конечно, для «Полярной звезды».

«Взгляд на тайное общество» попал в книгу V-ую (1859 г.), «Письма к сестре» — в VI-ую (1861 г.), «Взгляд на события в Польше» Герцен вообще не напечатал из тактических соображений6.

Однако в это же время у Герцена было еще одно очень важное сочинение Лунина — «Разбор донесения тайной следственной комиссии в 182бгоду».

Советский историк С. Я. Штрайх, публиковавший после Октябрьской революции материалы Лунина, извлеченные из архивов и революционной прессы, удивлялся, отчего Герцен в только что цитированном примечании «Колокола» ни словом не обмолвился об этой работе, хотя позже сам признавал (ПЗ, V, 231), что она поступила в Лондон раньше, чем статья «Взгляд на тайное общество в России», в «Колоколе» упомянутая7.

Ответить на вопрос, поставленный С. Я. Штрайхом, нетрудно: в то время, когда печатался 36-й «Колокол», Герцен не считал Лунина автором «Разбора донесения» и поэтому не упомянул это сочинение вместе с другими рукописями декабриста.

Рассмотрим, однако, по порядку лунинские материалы V-ой «Полярной звезды».

* * *

Книга V-ая вышла около 1 мая 1859 г., т. е. через год и 2 месяца после IV-ой книги (объявление о предстоящем выходе V «Полярной звезды» было напечатано 15 апреля 1859 г. в 41-м номере «Колокола», газеты, приближавшейся в то время к своему двухлетию). Ясно, что V-ая книга вобрала в себя те исторические, литературные и другие материалы, которые поступили в Лондон между мартом 1858 г. и апрелем 1859 г.

«Разбор донесения тайной следственной комиссии в 1826 г.» попал в Лондон, видимо, в начале периода, разделяющего IV-ую и V-ую «Полярную звезду». Кроме соответствующего признания Герцена об этом свидетельствуют и уже знакомые нам обстоятельства: «Разбор» помещен в начале книги (стр. 53–73), точнее, на втором месте, после большой подборки стихотворений Рылеева, Бестужева, Кюхельбекера, Пушкина, Языкова и «разных авторов», которой открывался том (стр. 1–52). Исходя из формулы «чем дальше, тем позже», можно предположить, что «Разбор» был получен либо вместе со стихотворениями, либо вскоре после них). Значит, прежде всего надо разобраться в стихотворениях.

О том, кто и когда привез стихотворения (может быть, это было сделано и не одним корреспондентом), нет никаких прямых намеков ни в переписке Герцена, ни в самом тексте. В гостях из России за 1858 г. недостатка не было (Герцен и Огарев вынуждены были даже установить специальныедни для приема посетителей, иначе они не смогли бы работать).

Название стихотворений Страницы V-ой книги ПЗ Автор8
1. «Добро б мечты, добро бы страсти…» 42–43 И. С. Аксаков
2. «Жаль мне вас, людей бессонных…» 44 А. С. Хомяков
3. «Из Wintermarchen Гейне» 45 В. М. Михайлов
4. «Помойная яма» Басня 46 Д. Т. Ленский
5. «Кнут»(«Ремянный кнут, небезуханный, Забытый в поле вижу я…») 47 И. С. Тургенев
6. «В. Г. Белинский» («В одном из переулков дальних…») 48–52 Н. А. Некрасов

Однако если присмотреться к «стихотворениям разных авторов», помещенным в конце поэтической части альманаха и восстановить отсутствующие в «Полярной звезде» имена этих авторов, то можно составить небольшую цепочку силлогизмов:

1. Среди авторов — И. С. Тургенев и Н. А. Некрасов.

2. В мае — июле 1858 г. гостили в Лондоне и переписывались с Герценом и Огаревым из Парижа и других мест приехавший за границу П. В. Анненков, а также И. С. Тургенев.

3. Можно предположить, что стихотворение Тургенева попало в «Полярную звезду» из рук самого автора.

4. Известное стихотворение Некрасова скорее всего доставили в Лондон его близкие в то время приятели Тургенев и Анненков. Сам Некрасов много позже, 23 августа 1876 г., записал в дневнике: «Сегодня ночью вспомнил, что у меня есть поэма — В. Г. Белинский. Написал в 1854 или 5 году — нецензурная была тогда и попала по милости одного приятеля в какое-то герценовское заграничное издание — „Колокол“, „Голоса из России“ или подобный сборник»9.

5. Если два стихотворения доставлены в Лондон Тургеневым и Анненковым (не позже мая — июня 1858 г.), то не исключено, что таким же путем попали в редакцию «Полярной звезды» и остальные стихотворения (Анненков только что завершил издание Пушкина и, конечно, располагал различными материалами).

6. Положение стихов (в самом начале V «Полярной звезды») вполне соответствует возможной дате их получения — в начальный период собирания книги (весна — лето 1858 г.).

Отметив все это, мы снова можем вернуться к сочинениям Лунина. На странице 53 читатель V-ой «Полярной звезды» видит следующее заглавие:

«РАЗБОР ДОНЕСЕНИЯ

тайной следственной комиссии в 1826 году

НИКИТЫ МУРАВЬЕВА».

Редакционное примечание на той же странице сообщало, что «другими эта превосходная статья приписывается Лунину».

Итак, не раньше лета 1858 г. Герцен получает «превосходную статью», но не знает, кто автор: Лунин или Никита Муравьев («другие», которые считают, что автор Лунин, — это либо другие посетители Лондона, высказавшие свое мнение, либо какие-то люди, известные корреспонденту, чье мнение он считал необходимым Герцену передать).

Когда закончился строго засекреченный процесс над декабристами, власти вынуждены были все-таки что-то объявить жителям Российской империи. В 1826 г. было обнародовано составленное Д. Н. Блудовым «Донесение следственной комиссии» и приговор) над декабристами, после чего об осужденных запретили говорить и писать, фактически приказали их забыть.

«Донесение» стало своего рода каноническом текстом, который не подлежал никаким обсуждениям или дополнениям. История 14 декабря должна была выглядеть именно так. Поскольку это был единственный документ обо всем деле и всем доступный, автор «Разбора» и принимается за него.

«Разбор» краток (всего 12 страниц «Полярной звезды» да еще 7 страниц примечаний), написан скупо, спокойно. Человек, загнанный в сибирскую ссылку, защищается и атакует словом.

Главная мысль «Разбора» такова: в «Донесении» скрыта истина о том, чего на самом деле хотели декабристы. «Донесение комиссии исполнено подробностей, которые не имеют прямого отношения к главному предмету. Личные ощущения членов, взаимные их сомнения, их мечтания, путешествия и разные обстоятельства частной жизни занимают много места. <Следуют ссылки на стр. 6, 13, 25, 27, 34, 37, 55 „Донесения“> Даже шутки и суетные остроты помещены в творении, которое вело к пролитию крови. Мы не станем всего опровергать: основания потрясены, здание должно рушиться. Заметим, однако ж, что комиссия умалчивает об освобождении крестьян, долженствовавшем возвратить гражданские права нескольким миллионам наших соотечественников» (ПЗ, V, 63).

Автор «Разбора» не без яда замечает, что некоторые практические меры, которые вынужден был осуществить Николай I (кодификация законов, уничтожение военных поселений, помощь восставшей Греции), предусматривались программой тайных обществ.

Сибирский узник заканчивал «Разбор донесения» такими словами:

«Неусыпный надзор правительства над их сподвижниками в пустынях Сибири, свидетельствует о их политической важности, час от часу более и более возбужденном в пользу их соучастии народа и о том, что конституционные понятия, оглашенные ими под грозою смертною, усиливаются и распространяются в недрах нашей обширной державы»(ПЗ, V, 65).

Это сочинение предназначалось, конечно, не только для друзей-декабристов, но по замыслу автора подлежало также распространению в России и, вероятно, напечатанию за границей. Примечания к «Разбору» сделаны так подробно, с такой основательностью сообщают о всех попытках ограничить самодержавие (во времена древней Руси и особенно в XVIII в.), что невольно создается впечатление: они написаны для читателя, малознакомого или просто незнакомого с русской историей, а это вполне естественно для рукописи, переправляемой за границу.

Сейчас известно, что мысль такая была. Еще 30–40 лет назад советские исследователи пытались отыскать сочинения Лунина где-нибудь в заграничных изданиях начала 40-х годов XIX в., однако безуспешно10.

В самом конце примечаний к «Разбору» — на 73-й странице V-ой «Полярной звезды» — напечатана дата: «10 октября 1857 года», на которую исследователи почему-то не обращали внимания.

Ни Лунина, ни Н. М. Муравьева в 1857 г. давно уж не было в живых, и дата, следовательно, не могла быть поставлена кем-либо из них. Это также и не дата публикации в «Полярной звезде»: в октябре 1857 г. формировалась только IV книга. Остается единственная версия: дата поставлена корреспондентом или переписчиком в конце имевшегося у него списка «Разбора».

Об этой загадочной дате речь еще впереди, а пока оставим на время «Разбор донесения», чтобы вернуться к нему с последних страниц V-ой книги «Полярной звезды».

За «Разбором» следуют главы из «Былого и дум» (155 из 300 страниц альманаха; ПЗ, V, 75–230). На этот раз главы были посвящены различным западноевропейским событиям 1849–1855 гг., личной драме Герцена(«Oceano nox»), а в виде приложения шли «Старые письма» к Герцену Н. Полевого, Белинского, Грановского, Чаадаева, Прудона, Карлейля. Дважды — в примечании к главе из «Oceano nox» (ПЗ, V, 153) и перед публикацией «Старых писем» (ПЗ, V, 195) — Герцен выставляет одну и ту же дату — 1 марта 1859 г. Очевидно, в это время (за два месяца до выхода тома) были сданы в набор готовые главы «Былого и дум».

Вслед за тем в книге снова появляется Лунин. На странице 231 начинается статья под заглавием «„Взгляд на тайное общество в России“ (1816–1826) М. С. Лунина» (в «Полярной звезде» напечатано ошибочно «С. Лунин»). Примечание «От редакции» сообщает: «Статья эта, переведенная нами с французского, получена позже помещенного нами „Разбора донесения“, она, очевидно, опровергает мнение, что „Разбор“ написан Луниным» (ПЗ, V, 231).

Герцену и Огареву показалось, что между «Разбором» и «Взглядом» существуют какие-то противоречия. И тут они окончательно решили, что «Разбор» написал Никита Муравьев.

«Взгляд на тайное общество» — то самое сочинение, за которое Лунина отправили в Акатуй. Автор доказывает закономерность появления и благородство целей тайного общества, которое скрывают от народа:

«Жизнь в изгнании есть непрерывное свидетельство истины и х<декабристов> начал. Сила их речи заставляет и теперь не дозволять ее проявления даже в родственной переписке. У них все отнято: общественное положение, имущество, здоровье, отечество, свобода… Но никто не мог отнять народного к ним сочувствия. Оно обнаруживается в общем и глубоком уважении, которое окружает их скорбные семейства; в религиозной почтительности к женам, разделяющим ссылку с мужьями; в заботливости, с какою собирается все, что писано ссыльными в духе общественного возражения. Можно на время вовлечь в заблуждение русский ум, но русского народного чувства никто не обманет» (ПЗ, V,237).

Так писал Михаил Лунин, пятнадцать лет лишенный общественного положения, имущества, здоровья, отечества и свободы.

Только много лет спустя стали известны подробности трагедии, разыгравшейся вслед за тем.

Несколько экземпляров «Взгляда» уже были переписаны, когда один из них попал в руки Успенского, чиновника особых поручений при иркутском генерал-губернаторе. Успенский донес, и Лунина увезли на вторую каторгу. «В России два проводника: язык — до Киева, а перо — до Шлиссельбурга», — сострил при этом декабрист, если верить легендам.

В последних строках своей последней работы Лунин писал о заботливости, с какою «сбирается все, что писано ссыльными в духе общественного возражения». Эта заботливость спасла несколько экземпляров (сверх тех, что в запечатанных пакетах отправились в Петербург и были подшиты к объемистому делу «государственного преступника Лунина») и в конце концов довела их до лондонской печати.

Судя по «Колоколу», Герцен получил рукопись «Взгляда» до 15 февраля 1859 г.

22 февраля 1859 г. Герцен писал Н. А. Мельгунову: «Лунин — один из тончайших умов и деликатнейших, а потому рекомендую тебе обратить страшное внимание на слог» (XXVI, 239). Понятно, Мельгунов переводил с французского для «Полярной звезды» лунинский «Взгляд на тайное общество».

Перевод, видимо, был готов после 1 марта 1859 г. и набран для V-ой «Полярной звезды» сразу вслед за «Былым и думами».

После этого книга V-ая была почти готова. На заключительных страницах были напечатаны размышления Огарева о современном искусстве — «Памяти художника» (ПЗ, V, 238–251). Герцен, продолжая начатые в IV книге беседы с молодыми людьми, печатает «Разговоры с детьми» (ПЗ, V, 252–260). В конце — стихотворения Огарева: «Рассказ этапного офицера», «Дитятко! Милость господня с тобою!», «К***», «Тайна», «Возвращение», «Бабушка», отрывок из «Матвея Радаева» и «Мне снилося, что я в гробу лежу» (ПЗ, V, 261–298).

После этого книга была совсем готова.

Стихи прошедших лет соединялись в ней с давно замолкнувшим голосом Лунина; западный мир после 1848 г. и думы Герцена переплетались со сложными размышлениями об искусстве и воспитании, с задумчивой грустьюогаревских стихов.

И как в I-ой книге «Полярной звезды», где «в последний час» допечатали известие о доставке запрещенных стихов, так и здесь, перед самым переплетом, добавленная в последний момент страничка примечаний, и среди них следующее:

«Мы снова получили „Разбор следственной комиссии“, и в записке, приложенной к ней, снова говорится, что она писана М. С. Луниным, а примечания — Н. М. Муравьевым <…>. Так как все относящееся к этим великим предтечам русского гражданского развития чрезвычайно важно и принадлежит истории, мы сочли обязанностью сообщить об этом нашим читателям» (ПЗ, V, 299).

Итак, в «Разборе донесения следственной комиссии 1826 года» текст написан Луниным, примечания — Никитой Муравьевым. Это было правильно.

Так считают и современные исследователи. О роли Н. М. Муравьева Лунин на втором суде, конечно, ничего не рассказал. Остается выяснить только:

Кем (когда? как?) доставлены в Лондон «Разбор» и «Взгляд» Лунина.

Что означает «10 октября 1857 г.» после примечаний к «Разбору»?

Размышляя над этими вопросами, я просмотрел более десятка списковлунинских сочинений (не считая тех, которые публиковал С. Я. Штрайх в 1923 г.).

Копии «Разбора» и других сочинений Лунина имеются в бумагах И. И. Пущина, М. А. Фонвизина, М. И. Муравьева-Апостола, С. Г. Волконского и других декабристов. Все списки «Разбора» почти совершенно одинаковы, различия лишь в написании некоторых слов и в малозначительных деталях. Известный интерес представляет библиографическая заметка С. Д. Полторацкого о том, что Лунин собирался напечатать свою рукопись в Париже, но все было раскрыто и автора сослали. При этом Полторацкий отмечает, что «слышал это от Аркадия Осиповича <Россета> 28 июля 1853»11. В писарской копии «Разбора», находящейся в бумагах Полторацкого, в конце написано: «Конец. И всему конец на земле»12.

Сравнив все доступные мне списки «Разбора» с текстом его, опубликованном в «Полярной звезде», я пришел вот к чему:

I. «Разбор» Лунина доставил в Лондон П. И. Бартенев.

В большом архиве П. И. Бартенева (ЦГАЛИ) имеется два списка «Разбора»: один — писарский13, другой — рукою самого П. И. Бартенева14.

Последний помещается в толстой (224 листа) тетради, сшитой из листков разного формата, в которую Бартенев вносил копии различных исторических материалов (из рукописи князя М. М. Щербатова «О повреждении нравов в России», «Автобиография и челобитная протопопа Аввакума» и некоторые другие).

Текст лунинского «Разбора» почти абсолютно идентичен тексту «Полярной звезды». Можно назвать только четыре сколько-нибудь значительных отличия:

1. В «Полярной звезде», в самом начале «Разбора», имеются такие строки: «Тайная следственная комиссия <…> обнародовала сведения, собранные ею об тайном союзе и славянском обществе. Доклад сей достиг своей цели…» (ПЗ, V, 53). У Бартенева последняя фраза читается так: «Доклад ея достиг своей цели» (курсив мой. — Н.Э.).

2. В 15-м примечании Никиты Муравьева (в «Полярной звезде» ошибочно — № 14) приводятся французские стихи, которые незадолго до смерти написал Сергей Муравьев-Апостол. Затем в альманахе печатается их дословный перевод, сделанный, видимо, Герценом и Огаревым: «Задумчив, одиноко пройду я по земле, никто меня не оценит, только на конце моего поприща — увидят, внезапно вразумленные, сколько они во мне потеряли». Во всех других известных мне списках стихи переведены так:

Задумчив, одинокий, Я по земле пройду, незнаемый никем; Лишь пред концом моим, Внезапно озаренный, Познает мир, кого лишился он

Все эти списки, стало быть, появились независимо от публикации «Полярной звезды», иначе стихи переводились бы так, как в альманахе15.

3. Ни в бартеневском, ни в каком-либо другом списке конечной даты — «10 октября 1857года» — нет.

4. В собственноручном списке Бартенева имя Никиты Муравьева (как, впрочем, и Лунина) в заглавии не упоминается, однако сразу же после «Разбора» Бартенев помещает в тетради некоторые биографические сведения о Никите Муравьеве, что вряд ли является случайностью. Зато в другой, писарской рукописи Бартенева заглавие абсолютно такое же, как в «Полярной звезде».

«РАЗБОР ДОНЕСЕНИЯ

тайной следственной комиссии в 1826 году

НИКИТЫ МУРАВЬЕВА».

Естественное предположение, что текст писарской рукописи уже заимствован из «Полярной звезды», надо отвергнуть, потому что там присутствуют все три упомянутых выше отличия (сравнительно с V книгой альманаха).

Куда более вероятно, что писарский «Разбор» — это копия, снятая с собственноручного списка Бартенева, но в заглавие введено имя Никиты Муравьева.

При. этом есть серьезные основания предполагать, что текст, записанный им в тетрадь, Бартенев добыл все у того же вездесущего Сергея Дмитриевича Полторацкого.

Непосредственно перед «Разбором» в тетради Бартенева помещены неопубликованные отрывки из записок известного деятеля XVIII в. Андрея Болотова с примечанием: «Списано в 1855 г. с рукописи из библиотеки С. Д. Полторацкого»16. После «Разбора» в тетради Бартенева помещена копия (черновик) «Рассуждений Андрея Кайсарова об освобождении крестьян в России и его обращения к Александру 1».

При этом Бартенев отмечает: «Перевод этот мною сделан в С.-Петербурге в 1852 году для С. Д. Полторацкого»17.

Выводы:

1. В тетради между двумя текстами, связанными с именем Полторацкого, помещается лунинский «Разбор».

2. Полторацкий признавался, что имел текст «Разбора» уже в 1853 г. (см. выше). С начала 50-х годов Петр Иванович Бартенев, собирая всевозможные материалы о Пушкине, посещал его друзей и родственников. Без Сергея Дмитриевича Полторацкого такой собиратель, разумеется, не мог обойтись. Бартенев знакомится с ним, кое-что записывает для себя, выполняет и некоторые поручения («перевод Кайсарова»). Вполне возможно, что среди многого другого Бартенев списал у Полторацкого также и крамольный «Разбор».

3. Бартенев опрашивал друзей Пушкина в начале 50-х годов. В его тетради заметки о сношениях с Полторацким датированы 1852 и 1855 гг. Копия «Разбора», очевидно, была снята тогда же, т. е. еще за несколько лет до ее появления в «Полярной звезде».

4. Бартенев посещал Лондон (см. предыдущую главу) в августе и ноябре 1858 г. и примерно в это время, судя по положению «Разбора» среди других материалов книги V-ой, этот документ и должен был попасть к Герцену.

Если Бартенев вез одни запретные материалы, отчего бы ему не привезти и другие?

И рукописные копии сочинений Лунина, и сопоставление дат, и круг знакомств — все «уличает» П. И. Бартенева.

II. «Разбор» Лунина передан в Лондон при участии Е. И. Якушкина и М. И. Муравьева-Апостола.

В громадном архиве Якушкиных (ЦГАОР) есть несколько списков сочинений Лунина, принадлежавших разным декабристам и попавших от них к неутомимому собирателю Евгению ИвановичуЯкушкину.

Если бы Пущин, Волконский, Муравьев-Апостол или другие декабристы, обладавшие копиями «Разбора», захотели передать этот важнейший документ Герцену, они едва ли сделали это иначе, чем прибегнув к помощи Евгения Ивановича Якушкина.

Возможно, так и произошло, чему сейчас будут приведены доказательства:

Существует экземпляр «Разбора», переписанный рукою самого Е. И. Якушкина18. Как и бартеневские списки, он не имеет даты, французские стихи Муравьева-Апостола переведены, как в письме Лунина (т. е. список от «Полярной звезды» независим). Но одного различия между «Полярной звездой» и многими другими списками здесь нет. Как отмечалось выше, в начале «Разбора» во всех списках было: «Доклад сей достиг цели», но у Е. И. Якушкина, как и в печатном тексте: «Доклад ея <комиссии>достиг цели»19.

Конечно, одного этого факта для выводов мало, но есть и другие.

Среди бумаг Е. И. Якушкина сохранились его замечания на записки Александра Муравьева, брата Никиты.

Между прочим, там имеются следующие строки: «Программа общества взята из записки Н. <очевидно, Никиты> Муравьева „De la societe occulte“; в записке этой, которую я видел в подлиннике и которая состоит из 20 или 30 строк, Н. старается показать, что все порядочное, соделанное императором Николаем, взято из программы общества»20.

В замечаниях Якушкина что-то перепутано: мысль, о которой там говорится, действительно содержалась в «Разборе» Лунина и Н. Муравьева, а не в лунинском «Взгляде на тайное общество» («De la societe occulte»). Создается впечатление, что Е. И. Якушкин видел в подлиннике (или в копии, сделанной рукою Никиты Муравьева) именно «Разбор», который состоял из 20 или 30 рукописных страниц (а не «строк», что является очевидной опиской Е. И. Якушкина). Так или иначе, но заметка эта свидетельствует, что Е. И. Якушкину друзья-декабристы показывали подлинные рукописи Н. Муравьева и Лунина и, возможно, просили содействовать их распространению.

«Наступательные работы» Лунина скопировал для себя и Матвей Иванович Муравьев-Апостол. Сделал это он, уже вернувшись из ссылки.

Прямо около заглавия копии (которое в списке Муравьева-Апостола выглядит так: «Разбор донесения тайной следственной комиссии государю императору в 1826 году») Муравьев-Апостол сделал такую запись: «13 июля 1857 года!»21. Восклицательный знак был вызван воспоминаниями: 13 июля — день казни брата Сергея и четырех товарищей.

Копия Муравьева-Апостола почти не отличается от других, но в одной из первых строк мы находим: «доклад ея…» (как в «Полярной звезде» и у Якушкина).

На последней странице Матвей Муравьев-Апостол написал: «Конец. Июня 19-годня»22.

Это единственный случай, когда рукописный «Разбор» сопровождается точными датами. Матвей Муравьев-Апостол в отличие от других известных нам обладателей лунинских текстов отмечал в рукописи основные вехи своей работы (в ту же тетрадь М. И. Муравьев-Апостол внес копии писем М. С. Лунина к сестре и статью Лунина «Взгляд на события в Польше», сопроводив ее датой «8 июля 1857 г.»).

А ведь в конце печатного текста «Полярной звезды» тоже стоит подобная дата, причем поставленная всего через несколько месяцев: 10 октября 1857 г.

Может быть, вернувшись из ссылки и получив текст «Разбора», старый декабрист пришел к выводу, что копию нужно отправить туда же, где только что была напечатана «Семеновская история»?

А затем Евгений ИвановичЯкушкин или кто-нибудь другой из московского кружка нашел способ переправить лунинские бумаги в Лондон.

Наконец, еще одно соображение в защиту этой версии: Герцен перепечатал «Разбор донесения следственной комиссии» (сняв имя Н. Муравьева в начале и дату «10 октября 1857 г.» в конце текста) в «Записках декабристов», изданных Вольной типографией в 1863 г.23. Но поскольку все остальные декабристские материалы, напечатанные Герценом в этих «Записках», исходили (как будет доказано далее) именно от Евгения. Ивановича Якушкина, то можно предположить, что от него же поступили и лунинские бумаги. Итак, Е. Якушкин, М. И. Муравьев-Апостол и круг их друзей — вот кому V-ая «Полярная звезда» обязана помещением сочинений М. С. Лунина.

* * *

Сравнив два только что приведенных «вполне убедительных» доказательства, читатель может заметить, что автор неосторожно бросает тень на свои изыскания, демонстрируя, как при определенном подборе фактов можно доказать все, что угодно. Отчетливо сознавая эту опасность, я, по правде говоря, не вижу ничего особенного в той ситуации, которая только что обнаружена. Есть доводы и в пользу Бартенева, и в пользу Муравьева-Апостола сЯкушкиным.

Пока что нет оснований отбросить одни и полностью принять другие. Поэтому объективность требует рассказать все как есть. Может быть, первая версия и не противоречит второй.

Вряд ли Бартенев исполнял поручения Е. И. Якушкина и его круга: отношения с ними были у него довольно прохладными, да и текст «Разбора» он получил, как видно, не от декабристов, а от Полторацкого; однако не следует забывать, что Герцену были доставлены два списка лунинского труда (второй — перед самым выходом V-ой «Полярной звезды»).

Может быть, сочинения Лунина вообще попали в Лондон как-то иначе, чем мы предполагаем: ведь списков «Разбора» ходило немало и возможности для пересылки, значит, тоже имелись в избытке.

Все может быть. Тайны русского подполья 50–60-х годов еще настолько не раскрыты, что полезны и гипотезы, просто заставляющие обратить внимание на новые факты.

Мне кажется, что существует удивительное соответствие между жизнью, характером человека, вокруг которого ведет поиски историк, и самим характером этих поисков.

Судьбы одних прослеживаются довольно просто: они полностью отложились в официальных бумагах, описях, реестрах.

Необыкновенная, полулегендарная жизнь Лунина не поддается обыкновенным розыскам и не случайно много лет спустя вызывает новые легенды, причудливые противоречия и загадки.


Глава VI

ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ

<p>Глава VI</p> <p>ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ</p>

Народ мыслит, несмотря на свое глубокое молчание. Доказательством, что он мыслит, служат миллионы, тратимые с целью подстеречь мнения, которые мешают ему выразить.

М. С. Лунин «Полярная звезда». Книга VI

Тайная российская история. Борьба за рассекречивание. Роль «былого» в 1859–1861 гг. Расширение историко-литературных изданий Вольной русской типографии. Зачем это делалось в самое горячее время? Споры о наследстве 20–50-х годов. VI «Полярная звезда» и статья Герцена «Лишние люди и желчевики»

Было две российские истории: явная и тайная. Первая — в газетах, книгах, манифестах, реляциях. Вторая — в анекдотах, эпиграммах, сплетнях и, наконец, в рукописях, расходящихся среди друзей и гибнущих при одном появлении жандарма.

Если мы сопоставим ту историю (от Петра I до Александра II), которая была на самом деле, с той, о которой разрешалось знать, говорить и писать, то не досчитаемся доброй половины событий: смерть царевича Алексея Петровича, например, была, расправы же над ним и пыток полтора столетия «не было».

Также не было ни «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева, ни мемуаров преследовавшей Радищева императрицы. (Любопытно, что оба сочинения изданы Вольной типографией почти одновременно.)

Один из современников Екатерины и Радищева свидетельствовал, что почти что не было тогдашнего руководителя секретного политического сыска:

«Шешковского боялись до того, что произносить его имя считалось уже довольно смелым делом <…>. Шешковскому приписывают неизвестность кончины гр. Павла Сергеевича Потемкина, человека, известного своим прямодушием»1.

Явная история 11 марта 1801 г. заключалась в «апоплексическом ударе, прискорбно постигшем государя Павла Петровича».

14 декабря 1825 г. «жители столицы узнали с чувством радости и надежды, что государь император Николай Павлович воспринимает венец своих предков <…>. Но провидению было угодно сей столь вожделенный день ознаменовать для нас и печальным происшествием, которое внезапно, но лишь на несколько часов возмутило спокойствие в некоторых частях города. Две возмутившиеся роты Московского полка построились в батальон-каре перед Сенатом, ими начальствовали семь или восемь обер-офицеров, к коим присоединилось несколько человек гнусного вида во фраках. Его Величество решился, вопреки желанию сердца своего, употребить силу…»2

И все-таки тысячи людей знали во всех подробностях нигде не напечатанную тайную историю о том, что действительно происходило на Сенатской площади 14 декабря 1825 г., а также кого и как колотили и душили в Михайловском замке ночью 11 марта 1801 г. (ходила поговорка: «Павле, Павле, кто тебя давле? — Добрый барин фон-дер Пален»).

Каждое десятилетие накапливало новые главы российской тайной истории.

Слухи, легенды были естественной и обычной формой распространения этих глав.

В статье «Москва и Петербург» (№ 2 «Колокола») Герцен писал:

«В свое время приедет курьер, привезет грамотку, и Москва верит печатному, кто царь и кто не царь <…>,верит, что сам бог сходил на землю, чтобы посадить Анну Иоанновну, а потом Анну Леопольдовну, а потом Иоанна Антоновича, а потом Елисавету Петровну, а потом Петра Федоровича, а потом Екатерину Алексеевну на место Петра Федоровича. Петербург очень хорошо знает, что бог не пойдет мешаться в эти темные дела; он видел оргии Летнего сада, герцогиню Бирон, валяющуюся в снегу, и Анну Леопольдовну, спящую с любовником на балконе Зимнего дворца, а потом сосланную; он видел похороны Петра III и похороны Павла I. Он много видел и много знает» (II, 40).

Действительно, не было ни одной смены самодержцев, в которой не усматривали бы чего-то таинственного, зловещего, недосказанного. Убийство Павла I было по крайней мере чем-то «определенным», происхождение же этого императора было настолько туманным, что под сомнение бралось не только отцовство Петра III, но и материнство Екатерины II3. Смерть Екатерины II сопровождалась легендой об оставленном ею завещании, передававшем престол внуку Александру, минуя сына и наследника Павла. Александр будто бы обнаружил завещание, разбирая по примеру отца бумаги Екатерины II, и сжег этот документ, взяв клятву молчания с присутствовавших при этом Растопчина и Куракина.

Смерть Александра I в Таганроге породила легенды о том, что царь «ушел в отставку», скрылся, сделался «старцем Федором Кузьмичем».

14 декабря 1825 г. началось тридцатилетнее «секретное царствование» Николая I. Этот монарх делал все возможное, чтобы запретить многие события, уже случившиеся.

Декабристов после ссылки и казни также «не было», как не было государственного бюджета и 129 мятежников — военных поселян, «умерших после телесного наказания и во время такового», как не было последней дуэли Пушкина4 и не существовало ни поэта Полежаева, ни литератора Герцена.

Николай воспрепятствовал императрице Александре Федоровне вести мемуары (Александр I также уничтожил некогда мемуары своей жены императрицы Елизаветы Алексеевны), не позволял даже наследнику читать неприличные мемуары прабабушки, Екатерины II, и, увидев их в списке бумаг погибшего Пушкина, начертал на полях: «Ко мне».

Секретное царствование было естественно завершено секретной смертью императора, которая, возможно, была самоубийством (и о которой Москва узнала позже Парижа и Лондона)5.

При Александре II, когда литература и общество почувствовали, что власть со «слабинкой», началась длительная, упорная война за рассекречивание прошлого. Подвижную, зыбкую грань между «нельзя» и «можно» колебали десятки оппозиционно настроенных историков и литераторов, а пытались удержать десятки цензоров. В этот период правительство все больше понимает, что кроме сдерживания надо выработать и по мере возможности опубликовать свою версию ряда событий российской истории, о которых прежде просто умалчивалось.

Разумеется, главным стимулом тут было желание противопоставить что-либо «Полярной звезде», снявшей вето с истории 14 декабря.

Так появилось в 1857 г. массовое издание книги М. А. Корфа «Восшествие на престол императора Николая I». Корф искренне полагал, что делает благое, прогрессивное дело, ибо прежде о декабристах вообще нельзя было писать, теперь же появлялась целая книга про 14 декабря. Как известно, Корф поднес свой труд лицейскому другу И. И. Пущину и ждал одобрения. Это убеждение Корфа усиливалось благодаря некоторым атакам справа, которым он подвергался от закоренелых николаевских консерваторов; те увидели сокрушение основ в самом факте выхода книги о декабристах, которых там, хоть и всячески ругают, но все же упоминают.

15 октября 1857 г. Корф удовлетворенно зафиксировал в своей записной книжке, что его труд все кинулись читать, но «между тем ополчились люди <…>, ненавидящие всякую гласность, предпочитающие всегдашний мрак и некогда точно так же вооружившиеся против истории Карамзина. Хваля редакцию, порицали обнародование». Когда же до сановного историка донеслась иная критика, он был искренне изумлен: «Не могу не заметить с улыбкой, что, тогда как видели в моем сочинении какую-то опасную пропаганду, были другие, которые претендовали, напротив, на то, что нашли в нем менее ожиданного.

Один желал арбуза, Другой соленых огурцов»6.

Как известно, старики декабристы нашли книгу Корфа клеветнической. Как известно, Герцен и Огарев в блестящей форме доказали это на страницах Вольных изданий7… Книга Корфа была, пожалуй, в то время самой крупной попыткой официального рассекречивания тайной русской истории. Неудачу этой попытки, страх перед своим настоящим и прошлым власть признала в своеобразном постановлении (8 марта 1860 г.), с уголовно-процессуальной точностью определявшем, чего в российской истории вспоминать не разрешается:

«…а как в цензурном уставе нет особенной статьи, которая бы положительно воспрещала распространение известий неосновательных и по существу своему неприличных к разглашению о жизни и правительственных действиях августейших особ царствующего дома, уже скончавшихся и принадлежавших истории, то, с одной стороны, чтобы подобные известия не приносили вреда, а с другой — дабы не стеснять отечественную историю в ее развитии, — периодом, до которого не должны доходить подобные известия, принять конец царствования Петра Великого. После сего времени воспрещать оглашение сведений, могущих быть поводом к распространению неблагоприятных мнений о скончавшихся лицах царствующего дома»8.

Кроме Вольной русской типографии, все прочие не имели почти никакой возможности вторгаться в три главных раздела российской тайной истории XVIII–XIX вв.

Первым разделом были народные движения и революции (и, соответственно, расправа и контрреволюция).

Второй раздел — запрещенная литература: проза, поэзия, публицистика. Третий — дворцовые и династические тайны.

* * *

Превращение тайного в явное вообще было главным делом Вольной печати с самого ее зарождения. «Колокол» и «Голоса из России» рассекречивали преимущественно настоящее время. «Полярная звезда» и некоторые другие издания много занимались былым.

Былое, заимствованное из официальной печати и процеженное сквозь цензуру, — скудный, порою безнадежный источник. Если связь былого и дум очевидна, то одно признание этого факта требует получения для настоящих раздумий натурального былого. Пусть сначала будут все факты, только тогда можно поспорить о выводах.

В прошлых главах говорилось о рассекречивании былого в первые годы общественного подъема, когда нарастала и приближалась первая революционная ситуация в стране. Главным орудием срывания печатей и замков с исторических фактов, событий и людей была «Полярная звезда». Но уже с весны 1858 г. ее страниц стало не хватать. Поэтому одновременно с IV-ой и V-ой «Полярной звездой» Вольная типография печатает отдельными изданиями секретные книги XVIII в.:

«Путешествие из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева,

«О повреждении нравов в России» М. М. Щербатова,

«Записки» И. В. Лопухина,

Мемуары Екатерины II.

Кроме того, в 1858 г. выходит в свет книга Огарева и Герцена «14 декабря 1825 и император Николай»; первые четыре книги «Полярной звезды» вышли в 1858 г. вторым изданием.

В Зимнем дворце боялись прошлого едва ли не больше будущего.

Ни одна публикация известий о крестьянских восстаниях или взяточничестве чиновников не вызвала такого испуга, как воспоминания Екатерины II. Министерство иностранных дел, как известно, дало распоряжение своим агентам скупать экземпляры мемуаров по всей Европе (Герцен, естественно, мог увеличить тиражи!). Ж. Мишле, получив печатный экземпляр мемуаров, писал Герцену (25 ноября 1858 г.): «Я не читал ничего более интересного, чем ваши „Мемуары Екатерины“ <…>. Это с Вашей стороны настоящая заслуга и большое мужество. Династии помнят такие вещи больше, чем о какой-либо политической оппозиции» (XIII, 592).

Не уяснив, насколько власть боялась своего былого, особенно того былого, что непосредственно касалось коронованных особ, нам не понять, как актуальны были в середине XIX столетия 1762, 1801 и 1825 годы.

Если 1858 год дал такое изобилие важных материалов о российских тайнах, то 1859, 1860, 1861-й ими буквально переполнены. Легко заметить такую зависимость: общественный подъем нарастает, революционная ситуация в самом разгаре — соответственно, Вольная типография получает все больше секретных глав российской истории и, печатая их, «раскрепощает» времена отцов и дедов с неменьшей силой, чем свое собственное время.

Однако не забудем, что это раскрепощение, как правило, проходило в те годы две стадии, Первая стадия — внутри России. Вторая стадия — в Вольной типографии Герцена и Огарева.

Сначала прогрессивные историки и литераторы пытались пробить цензуру у себя дома. Многое им удавалось: П. В. Анненков в 1857 г. выпустил 7-й, дополнительный том нового издания Пушкина, куда ввел много биографических материалов и отрывков, которые еще в 1854 и 1855 гг. (в 1–6-м томах) не были пропущены. На страницы «Современника», «Русского слова», «Отечественных записок», «Атенея» и других толстых журналов просачивается кое-что из той русской истории XVI II–XIX вв., которой не было.

С 1858 г. в Москве дважды в месяц стали выходить «Библиографические записки», которые издавал уже знакомый нам член московского кружка собиратель народных сказок А. Н. Афанасьев. Даже в программе этого журнала, представленной в Главный комитет цензуры, о намерениях издателей говорилось достаточно ясно:

«Мы разумеем ту библиографию, которая знакомит с живым содержанием редких, малодоступных и тем не менее любопытных изданий, которая выписывает драгоценные указания, затерявшиеся в неизданных рукописях или в грудах книжного хлама, и сообщает их во всеобщее сведение <…>. История русской литературы особенно нуждается в подобном журнале, откуда могла бы она заимствовать указания о судьбе различных литературных произведений и библиографические заметки об их авторах»9.

С первых номеров А. Н. Афанасьев вместе с целым кругом историков и литераторов пытается опубликовать на страницах «Библиографических записок» максимум новых материалов о XVIII в., декабристах, Пушкине. 0б этом журнале и его авторах мы еще поговорим особо, здесь же отметим, что, несмотря на успехи новых публикаций, «цензурный терроризм» порою обессиливал историков, вызывал гнев и отчаяние. Множество материала, свежего и чрезвычайно интересного, нельзя было даже и показывать цензорам. И тут-то выручали Герцен и Огарев. То, что невозможно было напечатать в самой стране, шло в Лондон. «Полярная звезда» и другие издания продолжали быть убежищем рукописей, по выражению Герцена, «тонущих в императорской цензуре». Часто, как увидим, историк или литератор, отраженный бдительной властью, сам передавал свой материал Герцену. При этом происходил и обратный процесс: после того как мемуары, стихотворения или другой материал публиковались в Лондоне, российская цензура, случалось, смягчалась и через годик-другой пропускала прежде запрещенное (причем не всегда в урезанном виде) по принципу: «чего уж там, все равно все читают в лондонских изданиях. Запретный плод сладок и т. п…»

Конечно, отмеченный процесс был не слишком бурным. Многое пропускали только через 10–20 лет, а на некоторых сочинениях цензурное табу лежало до 1905 и 1917 гг. Однако нельзя все же забывать о своеобразной форме влияния Вольной печати на облегчение цензурного деспотизма, о всем многообразии той борьбы вокруг былого, которая сопровождала революционную ситуацию 1859–1861 гг.

Если проследить за различными изданиями Вольной типографии в течение двух с половиной лет после выхода V книги «Полярной звезды» (т. е. с мая 1859 г. до осени 1861 г.), то можно сделать следующие выводы:

1. «Колокол», несомненно, — главное издание Герцена и Огарева. Выходит он регулярно, как правило, два номера в месяц, порою и чаще. «Объявление» о V-ой «Полярной звезде» печатал 1 мая 1859 г. 41-й номер газеты, о выходе же VI-ой книги, 15 марта 1861 г., извещал уже 93-й номер (в конце 1861 г. Вольная типография печатала 118-й номер).

2. «Голоса из России» с I860 г. прекращаются. Время перед крестьянской реформой слишком горячее, и читатели требуют все более активных, боевых изданий. Корреспонденции, предназначавшиеся для «Голосов», с конца 1859 г. поступают в новое Вольное издание — приложение к «Колоколу» с громким и наступательным названием — «Под суд!» (1859–1862).

3. Историко-литературных материалов, отвечающих широкой формуле «былое и думы», Вольная типография выпускает в 1859–1861 гг. значительно больше, чем прежде) однако весьма неравномерно:

Названия Число произведений Дата выхода
1. «Записки Екатерины II» 1 1859 г.
2. «Истор. сборник Вольной русской типографии», вып. I 15 январь I860 г.
3. «Думы и стихотворения» Рылеева 20 сентябрь 1860 г.
4. «Истор. сборник Вольной русской типографии», вып. 2 18 январь 1861 г.
5. «Полярная звезда». Книга VI 26 ок. 15 марта 1861 г.
6. «Русская потаенная литература XIX века» 183 сентябрь 1861 г.
7. «Полярная звезда». Книга VII, выпуск I. 6 ок. 1 сентября 1861 г.

Легко заметить, что в 1859–1860 гг. историко-литературных изданий сравнительно немного, даже меньше, чем за 1858 — начало 1859 г. Разрыв между очередными книгами «Полярной звезды» впервые составил не один, а два года. Но в 1861 г. картина резко меняется. Издание следует за изданием. VI-ая «Полярная звезда» — самая большая из всех по объему и самая боевая по содержанию. Из 269 произведений, напечатанных (или перепечатанных) на тему «былое и думы» за два с половиной года, 233 появляются за несколько месяцев 1861 г., причем Герцен и Огарев, как будет показано в следующих главах, в 1861–1862 гг. расширяют издания.

В чем дело? Откуда этот скачок в 1861 г.? Два обстоятельства как будто легко могут объяснить это явление.

Во-первых, историко-литературные материалы поступали в Лондон неравномерно. В 1859–1860 гг. их, должно быть, не хватало.

Во-вторых, в разгар революционной ситуации, на подступах к крестьянской реформе и в ожидании возможного восстания не до былого. Последние новости не оставляют времени для неторопливых дум. Дело идет к решительной схватке. Значение «Колокола» и «Под суд!» увеличивается, а «Полярной звезды», «Исторических сборников» и других подобных изданий уменьшается.

В каждом из этих объяснений есть, конечно, доля истины. Материалы действительно порою не шли, затем прибывала целая кипа. Вихрь событий 1859–1861 гг. действительно требовал быстрой, порою почти молниеносной реакции со стороны Вольной печати, и в этих случаях Герцену и Огареву приходилось полагаться на газету, а не на альманах.

Но все же двух отмеченных обстоятельств явно не достаточно: мемуаров, стихов, исторических документов, даже неравномерно поступавших, было в 1859–1860 гг. довольно много (ниже это будет показано неоднократно).

Если в 1855–1858 гг. — при бедности, а порою даже и полном отсутствии корреспонденций — «Полярная звезда» раз в год обязательно появлялась, то что же говорить о последующем двухлетии, когда поток посетителей и писем не прекращался. Если 1859–1860 годы — это горячее время, в которое «не до альманахов», то что же говорить о 1861 годе, вместившем в себя реформу 19 февраля и восстания в Бездне и Кандеевке, осенние студенческие волнения и прокламации, большие надежды и усилия революционеров, максимальный ужас правящих (экипаж у запасного выхода Зимнего дворца для бегства царской фамилии на случай революции, попытки некоторых крупных сановников заигрывать с Герценом на случай перемены власти10 и т. п.)?

Казалось бы, в этом котле и подавно не до истории. Но как раз в самые горячие месяцы 1861 г. (а также в 1862 г.) Вольная типография печатает максимум историко-литературного материала и обещает печатать еще больше.

Поэтому, относясь с вниманием к двум только что отмеченным обстоятельствам, попробуем увеличить их число, чтобы лучше понять замыслы Герцена и Огарева.

Прежде всего следует внимательно рассмотреть содержание VI-ой книги «Полярной звезды».

VI-ая книга была исключительно богата. Л. Н. Толстой, прочитав ее, писал Герцену: «Превосходная вся эта книга, это не одно мое мнение, но всех, кого я только видел»11.

Основные герои VI «Полярной звезды» — люди 20-х — начала 50-х годов XIX в.

Если в III-ей и V-ой «Полярной звезде» декабристская тема только начиналась («Семеновская история», Лунин, Никита Муравьев), то в VI-ой книге представлены Н. Бестужев, Рылеев, Лунин, Пущин, Якушкин, Одоевский, Цебриков («Воспоминания о Рылееве» Н. А. Бестужева, «Анна Федоровна Рылеева» и «Воспоминания о Кронверкской куртине» Н. Р. Цебрикова, письма К. Ф. Рылеева к А. С. Пушкину, письма М. С. Лунина к сестре, стихотворение А. И. Одоевского «Славянские девы»). О встречах с декабристами вспоминает в отрывке из своей «Исповеди» Н. П. Огарев. («Кавказские воды». ПЗ, VI, 338–358). В VI-ой книге много Пушкина (письма, воспоминания, неопубликованные отрывки). В ней представлены также П. Я. Чаадаев и В. С. Печерин — люди, в николаевское время искавшие выход во внутренних религиозно-нравственных размышлениях («Философическое письмо» П. Я. Чаадаева, ПЗ, VI, 141–162; Стихотворения В. С. Печерина. ПЗ, VI, 172–192).

Попытаемся определить, чего хотели Герцен и Огарев, так щедро предлагая читателю 1861 г. материалы о людях и мнениях 10–40-летней давности?

Понятно, что они желали живой преемственности поколений в освободительном движении. В начале 60-х годов они призывают не забывать о наследстве отцов и разобраться, в чем же это наследство заключается?

Такая острая постановка вопроса о наследстве, о «детях» и «отцах» в конце 1860 — начале 1861 г. была, коцй. чно, не случайна.

VI-ая книга формировалась с осени 1860 г. (первое упоминание о ней встречается в письме Герцена к И. С. Тургеневу от 9 ноября 1860 г., где сообщается о работе над главой «Роберт Оуэн» из «Былого и дум». См. XXVII, 108).

Как раз в это время в 83-м номере «Колокола» от 15 октября 1860 г. была напечатана статья Герцена «Лишние люди и желчевики» (XIV, 317–327). Герцен полемизировал в этой статье с точкой зрения Н. А. Добролюбова, выраженной им в статье «Благонамеренность и деятельность» (в VII-ой книге «Современника» за 1860 г.), а также с определенным кругом революционных демократов, разделявших эту точку зрения. Дискуссию с наиболее решительными и далеко идущими представителями революционной демократии, т. е. с кругом «Современника», Чернышевским и Добролюбовым, Герцен начал еще в статье «Very dangerous!!!» (июнь 1859 г. См. XIV, 116–121) и своем ответе на «Письмо из провинции» (март 1860 г. См. XIV, 238–244).

Не останавливаясь сейчас на всех обстоятельствах этой полемики, не раз освещавшихся в литературе12, отметим только, что эти споры между своими, внутри демократического лагеря, были исключительно сложным явлением, анализ которого не терпит предвзятости или односторонности.

Возможен ли относительно мирный переворот, или Русь обязательно звать к топору?

Можно ли вырвать крупные уступки у правительства Александра II или предварительно нужно уничтожить это правительство?

Положительна или совершенно бесполезна деятельность либеральных литераторов, не идущих дальше частных обличений и не поднимающихся до разоблачения всей системы в целом?

Должна ли революционная партия написать на своем знамени далеко идущую программу, или следует на каждом этапе выдвигать ближайшие, непосредственные требования?

По этим и многим другим вопросам Герцен и Чернышевский дискутировали во время встречи в Лондоне в июне 1859 г. Это обсуждалось в «Колоколе» открыто, в «Современнике» — языком Эзопа.

Неоднократно советские исследователи отмечали, что Чернышевский и Добролюбов ставили все эти вопросы более резко, непримиримо, в духе бескомпромиссной классовой борьбы. С приближением событий размежевание в лагере оппозиции усиливалось. Сотрудничавшие в «Современнике» Тургенев, Анненков, Кавелин с марта 1860 г. порывают с журналом, не вынося его крайнего демократизма. Статья Добролюбова «Благонамеренность и деятельность», написанная вскоре после этого разрыва, как бы подчеркивала, насколько революционность «детей» разночинной демократии непримирима к либерализму «отцов».

Анализируя повести писателя-петрашевца А. Н. Плещеева, Добролюбов видел их достоинства в духе «сострадательной насмешки над платоническим благородством людей, которых так вознесли иные авторы». Критик и не скрывал, что он подразумевает, в частности, Тургенева и его героев — Рудина, Лаврецкого, «Гамлета Щигровского уезда»:

«Хоть бы веслами работать умели — на Неву или на Волгу перевозчиками бы нанялись или, если бы расторопность была, поступили бы в дворники, а то мостовую мостить, с шарманкой ходить, раёк показывать пошли бы, когда уж больно тошно приходится им в своей-то среде… Так ведь ничего не умеют, никуда сунуть носа не могут. А тоже на борьбу лезут, за счастье человечества вступаются, хотят быть общественными деятелями <…>.Мечтают-то они очень хорошо, благородно и смело, но всякий из нас может сказать им: „Какое дело нам, мечтал ты или нет?“ — и тем покончить разговор с ними».

Добролюбов не склонен прощать «благородным юношам» их недостатки даже за то, что они все же, хоть в мечтах, выделяются из окружающей среды, где «все вокруг искажено, развращено, предано лжи или совершенно безразлично ко всему». Он иронизирует над тем, что «благонамеренные юноши восстают ужаснейшим манером, например, на взяточников, на дурных помещиков, на светских фатов и т. п. Все это прекрасно и благородно, но, во-первых, бесплодно, а во-вторых, даже и не вполне справедливо <…>. Сделайте так, чтобы чиновнику было равно выгодно, решать ли дела честно или нечестно, — неужели вы думаете, что он все-таки стал бы кривить душой по какому-то темному дьявольскому влечению натуры? Дайте делам такое устройство, чтобы „расправы“ с крестьянами не могли приводить помещика ни к чему, кроме строгого суда и наказания, — вы увидите, что „расправы“ прекратятся».

Добролюбов ясно понимал, что его атаки против благородных «лишних людей» могут задеть Герцена, иначе смотревшего на все это.

Надо думать, следующие строки из статьи адресованы как раз руководителям Вольной печати:

«Нам пришло в голову: что, если бы Костина <героя одного из рассказов Плещеева, „благонамеренного юношу“> поселить в Англии, не давши ему, разумеется, готового содержания; что бы он стал там делать? На что бы годился?.. По всей вероятности, и там умер бы с голоду, если бы не нашел случая давать уроки русского языка… Да там о нем не пожалели бы, потому что людей, одаренных благонамеренностью, но не запасшихся характером и средствами для осуществления своих благих намерений, там давно уже перестали ценить».

Как видим, Добролюбов подчеркивал, что отделяет деятельных представителей старшего поколения, людей «с характером и средствами», от их сверстников, «не запасшихся характером и средствами»13.

Герцена задела подобная классификация «отцов». Для него «лишние люди», так же как декабристы, Пушкин и его собственный круг, представляли то самое былое, те самые искания, к которым следует относиться с величайшей бережностью и осторожностью, извлекая сокровенный смысл из революционного порыва Рылеева и мистики Печерина, из светлых писем Пушкина и чаадаевской безнадежности, из наступательных действий Лунина и спокойного мужества Якушкина и Пущина, из сентиментальной переписки юного Герцена с невестой и бурной патетики Белинского…

О «лишних людях» — своем собственном поколении — Герцен писал:

«Себя нам <…> нечего защищать, но бывших товарищей жаль, и мы хотим оборонить их». Герцен вспоминает в своей статье о том недавнем времени, когда «канцелярия и казарма мало-помалу победили гостиную и общество, аристократы шли в жандармы, Клейнмихели — в аристократы; ограниченная личность Николая мало-помалу отпечатлелась на всем, всему придавая какой-то казенный, правильный вид, все опошляя».

Герцен обращает внимание на два человеческих типа, выработавшихся в борьбе с этими условиями: «лишние люди» — «испуганные и унылые, они чаяли выйти из ложного и несчастного положения»; «желчевики» — «не лишние, не праздные люди, это люди озлобленные, больные душой и телом, люди, зачахнувшие от вынесенных оскорблений, глядящие исподлобья и которые не могут отделаться от желчи и отравы».

Герцен выражал уверенность, что «лишние люди сошли со сцены, за ними сойдут и желчевики».

Однако он резко осуждал стремление «желчевиков» «освободиться от всего традиционного». Отвечая на обвинения, что «лишние люди» «были романтики и аристократы, они ненавидели работу, они себя считали бы униженными, взявшись за топор или за шило», Герцен писал:

«Чаадаев — он не умел взяться за топор, но умел написать статью, которая потрясла Россию и провела черту в нашем развитии <…>. Чаадаева высочайшей ложью объявили сумасшедшим и взяли с него подписку не писать <…>. Чаадаев сделался праздным человеком.

Иван Киреевский, положим, не умел сапог шить, но умел издавать журнал: издал две книжки — запретили журнал <…>. Киреевский сделался лишним человеком <…>. Заслуживают ли они симпатии или нет, это пусть себе решает каждый как хочет. Всякое человеческое страдание, особенно фаталистическое, возбуждает наше сочувствие, и нет ни одного страдания, которому нельзя было не отказать в нем» (XIV, 321–326).

В те дни, когда были написаны эти строки, VI-ая «Полярная Звезда» уж начинала формироваться, второй «Исторический сборник» был почти готов, другие издания были на очереди.

VI-ая книга как бы продолжала то, что говорилось в «Лишних людях и желчевиках». Герцен и Огарев предлагали русскому мыслящему читателю самому поближе познакомиться с «отцами».

Как видно из переписки Герцена, главной статьей VI книги он считал главу «Роберт Оуэн» из «Былого и дум» (см. XXVII, 121, 122, 136, 137, 144). В 1862 г. он писал о ней как о лучшем своем сочинении «в последние три года» (XXVII, 226). Подробный анализ этой работы, конечно, невозможен в рамках данной книги. Отметим только, что «Роберт Оуэн» — один из самых замечательных образцов того претворения мысли в поэзию, которое Белинский считал главной особенностью Герцена-писателя. Здесь развернуты с максимальной герценовской широтой и свободой его воззрения на общество и личность, волю и предопределение, цели и средства в движении человечества.

Эта работа была дорога Герцену и как своего рода исповедь о причинах, которые, по его мнению, должны побуждать человека к действию, и о результатах действия, которые можно ждать и предвидеть.

Таким образом, VI-ая книга «Полярной звезды» в раскаленном 1861 году ставила важнейшие проблемы. Она как бы призывала участников еще и еще раз решить для себя основные вопросы об уроках прошлого и о будущем, которое зависит «от нас с вами, например…» (Герцен. «Роберт Оуэн». ПЗ, VI, 324).


Глава VII

«НЕУСТАНОВЛЕННОЕ ЛИЦО»

<p>Глава VII</p> <p>«НЕУСТАНОВЛЕННОЕ ЛИЦО»</p>

Где деспотизм управляет, там утеснения — закон <…>

Одни карались за угнетения, другие — за жалобы.

Н. А. Бестужев «Полярная звезда». Книга VI.

Три письма Герцена М. И. Семевскому. Взгляды и занятия молодого Семевского. Знакомство с семьей Бестужевых. Начало воспоминаний Николая Бестужева Семевский получает еще в 1859 г. и отвозит в Лондон

В XXVI томе академического собрания Герцена помещены три письма Герцена «неустановленному лицу». Судя по всему, они адресованы одному и тому же человеку.

27 июля 1859 г.

«Письмо ваше, полученное мною сегодня по возвращении в Лондон из Isle of Wight <Остров Уайт>, вместе с вестью, что не принята посылка в 1 фунт 10 sh. из Парижа, сильно огорчило меня, я тотчас поручил спросить в почтамте. Сделайте, пожалуйста, с вашей стороны то же, я готов заплатить все протори, но нельзя ли их упросить отослать сейчас назад или выдать нам. Надобно посылать через книгопродавцев или франкировать, потому что почтовое ведомство берет вдвое (а тут вчетверо) — если не франкировано. Гарсон вас обманул. Но если бы я был предупрежден — я все же взял бы. Если вам не отдадут просто — подайте на бумаге и заметьте, что, как иностранец, вы не знали — или обратитесь с частным письмом к начальнику почтового ведомства.

Если надобно что заплатить, то известите. Вам, может, легко будет переслать с кем-нибудь из путешественников или через книгопродавца Франка (через него же я перешлю и деньги). Искренне благодарный вам А. Герцен.

Попросите в почтовом ведомстве, чтоб они переслали сюда за ту же цену» (XXVI, 284).

29 июля 1859 г.

«Ваша посылка наконец sain и sauf <цела и невредима (франц.).> у меня, благодарю вас очень и очень усердно за все. Большая часть всего будет напечатана. (Исключая Екатерину и Константина Николаевича — первое напечатано, а второе старо.) Ваш рассказ непременно перепечатаем, но скажите, сказать ли, что ценсура не пропустила его? Скоро ли списки, не знаю — у нас нет русских переписчиков.

Портреты с удовольствием пришлю через Франка: Rue Richelieu, № 67. (Через неделю справьтесь.) Я бы вам послал все, что у нас напечатано, но Тимашев так намерзил1, что не доходит ничего по почте. Жму вашу руку. Ал. Герцен» (XXVI, 284–285).

8 сентября 1859 г.

«Все посланное вами, почтеннейший соотечественник, я получил очень исправно. В „Колоколе“, я думаю, нельзя будет „воспевать Николая Павлова сына“ — вы видите, какой положительно современный и резко определенный характер он принимает. Это необходимо для его действительного влияния, — а оно очень сильно. Если вам что нужно из книг, портретов, пишите ко мне, я пришлю с удовольствием. Будьте здоровы. А. Герцен» (XXVI, 291).

Мне очень хотелось узнать: кто это «неустановленное лицо» и «заглянуть» в его посылки.

В комментариях ко всем трем письмам сообщалось, что хранятся они в рукописном отделе Пушкинского дома в Ленинграде, опубликованы же впервые в дополнительном, XXII томе сочинений Герцена под редакцией М. К. Лемке.

Никаких дополнительных сведений мне найти не удалось.

Из текста видно, что корреспондент предлагает Герцену мемуары Екатерины II (в Лондоне уже успели их получить и напечатать), а также нечто разоблачительное о Константине Николаевиче, брате Александра II. По-видимому, и другие присылки, которые так обрадовали Герцена, были такого же типа, т. е. материалы о недавнем былом (конец XVIII — начало XIX в.).

Ничего такого в «Колоколе» осенью 1859 г. и в начале 1860 г. не печаталось, и, очевидно, парижская посылка была употреблена либо в «Историческом сборнике Вольной типографии» (книга I-ая как раз формировалась в конце 1859 г. и вышла в начале 1860 г.), либо в VI-ой «Полярной звезде», подготовка которой летом 1859 г. только начиналась.

Стремясь непременно указать имя корреспондента, я высказал в одной из статей предположение, что им мог быть петербургский журналист Эраст Петрович Перцов, причастный ко многим важным корреспонденциям в «Колоколе» и располагавший, в частности, неопубликованными документами о Екатерине и Константине2.

Весной 1965 г., занимаясь в рукописном отделе Пушкинского дома, я вспомнил о письмах Герцена «неустановленному лицу» и решил посмотреть, среди каких документов они хранятся.

Каково же было мое изумление, когда я узнал, что все три письма находятся в громадном архиве Михаила Ивановича Семевского3. Два соображения явились тотчас:

1. Если письма Герцена находятся в бумагах Семевского, то скорее всего они ему и посланы.

2. У Михаила Ивановича Семевского могли быть материалы и для «Исторических сборников» и для «Полярной звезды»: ведь он был видным историком и позже — с 1870 г. — издавал один из главные русских исторических журналов — «Русскую старину».

Оставалось выяснить, был ли М. И. Семевский в Париже в июне — сентябре 1859 г. Без труда нахожу, что был: 13, 14 и 15 мая 1859 г. «Санкт-Петербургские ведомости», как полагается, сообщили, что за границу отправляется прапорщик Михаил Семевский4. По другим письмам из архива Семевского видно, что в Париже он был как раз с июля по сентябрь 1859 г. и возвратился в Петербург «в понедельник вечером 14 сентября 1859 г.»5.

О Михаиле Ивановиче Семевском сохранилось много материалов и воспоминаний, но большая их часть относится к 70–80-м годам и изображает маститого издателя, историка, тайного советника. Взгляды его выглядят довольно умеренными, хотя в своей «Русской старине», постоянно сражаясь с цензурой, он стремился печатать статьи и документы о декабристах, петрашевцах, даже о Герцене и Огареве (в 80–90-х годах именно в этом журнале увидели свет воспоминания Т. П. Пассек и Н. А. Тучковой-Огаревой).

Однако меня интересовали более ранние годы, когда Михаилу Ивановичу Семевскому, родившемуся в 1837 г., было 20–25 лет.

Сын псковского помещика, М. И. Семевский обучался в Константиновском кадетском корпусе, где испытал большое влияние двух замечательных людей. Одним из них был преподаватель словесности Иринарх Введенский, чье имя хорошо знакомо историкам: кружок Введенского был в конце 40-х годов близок к петрашевцам, в нем часто появлялся молодой Чернышевский. О Введенском юноша Семевский пишет почти с благоговением.

В это же время ближайшим другом Семевского был крупный демократический общественный деятель Г. Е. Благосветлов. Сохранилась (и частично опубликована) дружеская их переписка6.

Выйдя из корпуса, М. И. Семевский уже серьезно занимается историей XVIII в. и начиная с 1858 г. печатает ряд интересных статей7. Исторические занятия сводят Семевского с довольно широким кругом людей, у него образуется вскоре уникальная библиотека, и, конечно, как многие другие, он владеет списками разных запрещенных сочинений.

Один из них («Сборник рукописных прозаических и поэтических произведений. Составлен Михайловановым <Михаилом Ивановичем Семевским>. Москва, 1856») содержит «Письмо к императору Александру II Герцена-Яковлева» (из I-ой книги «Полярной звезды»), песни — «Крымская экспедиция», «Как четвертого числа» (причем автором последнего стихотворения прямо назван Лев Толстой), переписку Гоголя с Белинским и другие материалы8. Другой сборник «Михайлованова»9 содержал запретные стихи Пушкина, известное по IV-ой книге «Полярной звезды» «Описание смерти царевича Алексея Петровича (письмо А. Н. Румянцева к Д. Н. Титову 27 июля 1718 г.)» и другие материалы.

Однако составлением списков нелегальная деятельность Семевского в то время уже не ограничивалась. Он встречается с петрашевцами Ахшарумовым и Плещеевым10, все больше занимает его история декабристов, с которыми он стремится познакомиться.)

Об этих его настроениях свидетельствуют, между прочим, следующие строки из письма М. И. Семевского к декабристу Г. С. Батенькову (октябрь 1862 г.): «Я был и теперь убежден, что письма декабристов должны быть сохранены все, до последней записочки, как святыни для нас и потомства»11.

Естественно, молодого историка притягивала Вольная лондонская типография. Трудно сказать, когда М. И. Семевский сделал первую попытку связаться с Герценом.

В аккуратный, толстый, переплетенный том своих писем за 1855–1860 гг. М. И. Семевский ввел также своего рода реестр — когда и кому отправлены письма и какое по счету отослано отцу, братьям и другим. В этом реестре, где почти все адресаты 130 писем, отправленных с 12 июня 1855 г. по 31 июля 1857 г. названы полным именем, имеется следующая строчка12:

<№№>__<Дата отсылки>__<Кому послано>_____<Куда>

_______________________________________________________

№ 92__ 27 ноября 1856 г. ______А- И- _________в Л.

Возможно (хотя, разумеется, необязательно), что это отметка о первом письме А. И. <Герцену> в Л<ондон>.

Так или иначе, но через полтора года Семевский, очевидно, нашел способ переслать в Лондон очень интересные записки полковника Н. И. Панаева о восстании новгородских военных поселян в 1831 г., Герцен же опубликовал эти записки вместе с примечаниями Семевского в трех номерах «Колокола» (№ 16–18; 1, 15 июня и 1 июля 1858 г.)13.

Как раз в эту пору М. И. Семевского заподозрили в опасном либерализме, и начальство корпуса пыталось уличить молодого репетитора в противоправительственных действиях14. Отправляясь впервые за границу, М. И. Семевский, естественно, мог захватить для Герцена и Огарева разные материалы, которые сумел раздобыть, но еще не сумел напечатать на родине.

Итак, биографические сведения о юном М. И. Семевском не только не противоречат, но, наоборот, подтверждают, что это он, тот «неизвестный», который в июле и сентябре 1859 г. отправлял в Лондон посылки с рукописями.

B «Историческом сборнике Вольной русской типографии» немало материалов по истории XVIII — начала XIX в., которые теоретически могли бы поступить от М. И. Семевского. Поскольку Семевский явно прислал несколько статей, то не исключено, что именно его присылка и привела Герцена к мысли начать новое издание — «Исторические сборники», где, как и в «Полярной звезде», будут материалы о былом, однако более далеком (преимущественно XVIII в. и первые годы XIX в.).

* * *

Но я почти не сомневаюсь, что в посылках Семевского была по крайней мере одна рукопись, напечатанная в VI-ой «Полярной звезде».

На первой странице VI-ой книги начинаются «Воспоминания о Кондратье Федоровиче Рылееве (Из собственноручной рукописи Н. А. Бестужева)» (ПЗ, VI, 1–30).

До сих пор это едва ли не самые интересные и ценные воспоминания о Рылееве.

Пятеро братьев Бестужевых были в разной степени замешаны в заговоре 14 декабря и осуждены. С Рылеевым все они были знакомы: Александр Бестужев (Марлинский. 1797–1837) издавал вместе с ним в 1823–1825 гг. «Полярную звезду». Насколько был близок к Рылееву Николай Бестужев (1791–1855) — моряк, писатель, художник, видно по его воспоминаниям.

В первых же строках этих воспоминаний появляется и третий брат:

«Когда Рылеев писал „Исповедь Наливайки“, у него жил больной брат мой Михаил Бестужев. Однажды он сидел в своей комнате и читал, Рылеев работал в кабинете и оканчивал эти стихи. Дописав, он принес их брату и прочел. Пророческий дух отрывка невольно поразил Михаила. „Знаешь ли, — сказал он, — какое предсказание написал ты самому себе и нам с тобой? Ты как будто хочешь указать на будущий свой жребий в этих стихах?“» (ПЗ, VI, 1).

Михаил Бестужев (1800–1871) пережил братьев, но бедность, большая семья и различные хозяйственные проекты не дали ему тронуться с места, и он оставался в Селенгинске, где прежде жил на поселении с братом Николаем. Отрывки из воспоминаний, письма, статьи, заметки, рассказы братьев Бестужевых, а также их сестры Елены Александровны, собранные вместе, составляют, как известно, обширные и чрезвычайно ценные «Воспоминания Бестужевых», неоднократно издававшиеся и изучавшиеся15. Давно известно также, что часть этих «Воспоминаний» появилась благодаря усилиям М. И. Семевского. Много лет спустя в своей «Русской старине» историк вспоминал, что «через посредство друга всей фамилии Бестужевых достойнейшего профессора архитектора Ивана Ивановича Свиязева <…> мы в I860 году узнали, что в Селенгинске живет последний представитель этой фамилии — Михаил Александрович Бестужев». Далее Семевский сообщал, что, собирая материалы о Бестужевых, он «обратился с целым рядом вопросов к брату их Михаилу. Селенгинский изгнанник оказался человеком, исполненным еще бодрости, энергии, увлечений, человеком в высшей степени искренним и откровенным. С величайшей готовностью отвечал он, и весьма пространно, на наши вопросы. Целые тетради посылались из Селенгинска в С.-Петербург, и заочное знакомство, несмотря на шесть тысяч верст, разделявших новых знакомых, весьма прочно завязалось и обратилось в самую искреннюю приязнь»16.

Вместе с ответами М… И. Бестужев прислал Семевскому и многие другие материалы, практически все, что у него было о покойных братьях Александре и Николае; Семевский же прилагал все усилия, чтобы хоть что-нибудь опубликовать о них в России. В 1860–1862 гг. он «пробил» в печать обширное собрание писем Александра Бестужева (напечатано в «Отечественных записках», книги V–VII, I860 г.) и некоторые другие материалы. Позже историк продолжал собирать и по мере возможности печатать «Воспоминания Бестужевых».

Роль М. И. Семевского в пересылке части этих документов Герцену в конце 1861 и в 1862 г. хорошо известна, и мы еще не раз будем возвращаться к этому сюжету.

Однако исследователей озадачивало первое появление бестужевских воспоминаний в Вольной печати. Они знали, что М. Семевский мог получить материалы от М. Бестужева не раньше 1861 г., в то время как VI-ая «Полярная звезда» с отрывками из собственноручной записки Николая Бестужева в марте 1861 г. уже вышла.

«Каким путем попал к Герцену первый отрывок воспоминаний Н. Бестужева, до сих пор не установлено», — писал М. К. Азадовский, комментируя последнее издание «Воспоминаний Бестужевых»17.

Между тем даже из опубликованных статей и заметок М. И. Семевского можно довольно определенно выяснить, как было дело.

Прежде чем завязать переписку с Селенгинском, М. И. Семевский познакомился в Петербурге с Еленой Александровной Бестужевой. Старшая сестра пятерых декабристов больше полувека была фактически главою этой раздавленной и рассеянной семьи. Десятилетиями она была занята письмами, посылками, прошениями, хлопотами, касающимися ее несчастных братьев. В 1847 г. она вместе с сестрой переехала в Сибирь, ухаживала за больным братом Николаем, нянчила родившихся в Селенгинске детей Михаила, а в 1858 г. после смерти Н. А. Бестужева вернулась в Россию, продолжая хлопотать о племянниках и устраивать чрезвычайно плохие финансовые дела семьи. (Позже на руках 80-летней старухи остались малолетние дети Михаила Бестужева, лишившиеся и отца и матери.)

Из весьма осторожных — по понятным причинам — воспоминаний М. И. Семевского и писем М. Бестужева мы узнаем, что, вернувшись в Европейскую Россию, Елена Александровна вывезла и значительную часть бумаг Николая Бестужева.

Жалуясь, что не может найти писем брата Николая «в море огромного архива нашей корреспонденции», Михаил Бестужев писал Семевскому, что, возможно, сестра Елена Александровна взяла их с собою18. М. Семевский отмечал, что «некоторые из сочинений Н. А. Бестужева изданы в Москве в 1860 г. Еленой Бестужевой»19. При этом историк делал важное признание, на которое исследователи как-то не обращали внимания: «Записки <М. А. Бестужева>] суть не что иное, как ответы на вопросы, которые мы задавали в 1860–61 гг. Бестужеву по мере того, как вопросы эти возникали у нас при рассмотрении множества писем и бумаг Бестужевых, переданных в нагие распоряжение Еленой Александровной Бестужевой и Иваном Ивановичем Свиязевым»20.

Суммируя все эти сведения, мы видим:

Елена Александровна Бестужева и друг семьи И. И. Свиязев вывезли из Сибири много бумаг Николая Бестужева.

М. И. Семевский познакомился с Е. А. Бестужевой и И. И. Свиязевым до 1860 г. (когда началась переписка с М. А. Бестужевым), очевидно в начале 1859 г. Сохранившиеся записи, которые делал М. И. Семевский, беседуя с Е. А. Бестужевой (в присутствии И. И. Свиязева), явно предшествуют переписке историка с Михаилом Бестужевым (1860), иначе Семевский не сделал бы следующей заметки: «Михаил Александрович <Бестужев> женился на казачке, имеет трех детей, бедствует, живет в Селенгинске»21.

Сами вопросы, посланные Семевским М. Бестужеву, были следствием знакомства историка с той частью семейного архива, которая была у Е. А. Бестужевой и Свиязева. Без сомнения, среди бумаг Бестужевой и Свиязева был и тот отрывок из воспоминаний Николая Бестужева о Рылееве, который появился в «Полярной звезде» (по переписке М. Семевского с М. Бестужевым за 1860–1861 гг. видно, что этот отрывок историку известен).

Таким образом, М. И. Семевский отправился летом 1859 г. за границу, располагая копией ценнейших воспоминаний Николая Бестужева о Рылееве. Возможно, сама Елена Александровна Бестужева дала согласие, чтобы эти материалы были напечатаны в Лондоне. «Воспоминания» Николая Бестужева помещаются в начале VI-ой книги «Полярной звезды».

Это может быть объяснено особой важностью материала, тем более что вслед за ним идут и другие воспоминания и документы, относящиеся к Рылееву.

Но возможно, первое место записок Н. Бестужева обусловлено тем, что они поступили раньше, чем другие статьи и документы, — в одной из посылок Семевского еще в июле или сентябре 1859 г., - и по знакомой нам «формуле» попали в начало VI-ой книги альманаха.

«Записки» Николая Бестужева обрывались на следующем месте: 14 декабря Рылеев собирается идти на площадь. Николай Бестужев заходит за ним. «Жена <Рылеева> не слушала нас; но в это время дикий, горестный и испытующий взгляд больших черных ея глаз попеременно устремляла на обоих — я не мог вынести этого взгляда и смутился; Рылеев приметно был в замешательстве, вдруг она отчаянным голосом вскрикнула: „Настинька, проси отца за себя и за меня!“ — Маленькая дочка выбежала рыдая, обняла колена отца, а мать почти без чувств упала к нему на грудь. Рылеев положил ее на диван, вырвался из ее и дочерних объятий и убежал».

Затем шел текст от издателей — Герцена и Огарева:

«На этом месте обрывается этот рассказ. Говорят, что он потерян, это страшное несчастье. Нет ли у кого другого списка, мы просим его прислать; это единственно святое наследство, которое наши отцы завещали нам, всякая строка дорога нам. Автор этих воспоминаний Николай Александрович Бестужев писал их в Петровском заводе в 1835. Он скончался на поселении в Селенгинске 15 мая 1855 г.» (ПЗ, VI, 30).

Ни Семевский, ни издатели «Полярной звезды» не могли предполагать, что вскоре откроется и продолжение этих воспоминаний, которое год спустя Семевский доставит «по тому же адресу».


Глава VIII

ДРУЗЬЯ «ПОЛЯРНОЙ ЗВЕЗДЫ»

<p>Глава VIII</p> <p>ДРУЗЬЯ «ПОЛЯРНОЙ ЗВЕЗДЫ»</p>

Сбитый в понятиях, запутанный словами, человек теряет чутье истины, вкус природы. Какую же надобно иметь силу мышления, чтобы заподозрить этот нравственный чад и уже с кружением головы броситься из него на чистый воздух, которым вдобавок стращают все вокруг!

А. И. Герцен «Полярная звезда». Книга VI.

Журнал «Библиографические записки», его издатели и сотрудники имеют прямое отношение к «Полярной звезде». Эти люди интересуются декабристами, Пушкиным, XVIII веком. Успехи и неудачи «Библиографических записок» в борьбе с цензурой. Радикальные взгляды Афанасьева, Якушкина, Касаткина, Ефремова и их друзей. Близость их позиции к точке зрения Герцена и Огарева.

Настало время представить читателю нескольких человек, которые, действуя сообща и порознь, фактически являлись основными поставщиками материалов для «Полярной звезды». В то же время нужно уяснить, каково было место этого круга людей в сложной и бурной обстановке начала 60-х годов.

Я бы назвал (разумеется, условно) всех лиц, о которых пойдет речь, кругом «Библиографических записок», поскольку все они принимали самое активное участие в этом московском журнале либо как издатели, либо как активные авторы, советчики, помощники, ходатаи. Если воспользоваться современным термином, можно сказать, что они все составляли редакционную коллегию «Библиографических записок».

Представим этих людей по порядку. С двоими читатель уже не раз встречался: это Александр Николаевич Афанасьев (1826–1870) и его ближайший друг Евгений Иванович Якушкин (1826–1905).

Евгений Иванович Якушкин в 1859 г. был переведен управляющим казенной палатой в Ярославль и остался в этом городе навсегда. На новом месте он постоянно переписывается с друзьями, время от времени наезжает в Москву и Петербург и продолжает, как увидим, свою нелегальную деятельность. A. H. Афанасьев к началу 1858 г. задумывает и возглавляет издание «Библиографических записок». Однако официально числиться главным редактором Афанасьеву ввиду его службы (архив министерства иностранных дел) не полагалось, и поэтому фиктивным редактором становится общий московский приятель Николай Михайлович Щепкин (1820–1886), сын Михаила Семеновича, владелец книжной лавки, которая в те годы, видимо не без оснований, была на подозрении у властей. Николая Михайловича Щепкина Герцен и Огарев хорошо знали и летом 1857 г. принимали у себя (см. XXVI, 102).

Еще одним деятелем этого круга был Виктор Иванович Касаткин (1831–1867) — близкий товарищ трех названных лиц. С 1858 по 1860 г. он живет за границей и Там знакомится с Герценом и Огаревым. В конце I860 г. Касаткин снова в Москве, а в 1861 и начале 1862 г. Афанасьев фактически передает ему издание «Библиографических записок».

Эти люди имели друзей и в Петербурге.

Петр Александрович Ефремов (1834–1907), в будущем известный литературовед и библиограф, числился (как и Е. И. Якушкин) по министерству государственных имуществ и состоял чиновником при министре М. H. Муравьеве («вешателе»). Уже в эту пору он имел обширные познания по части потаенной русской истории и словесности.

Виктор Павлович Гаевский (1826–1888) был видным петербургским литератором, известным своими статьями о русской поэзии первой половины XIX в. в «Современнике», «Отечественных записках» и других изданиях. С 1855 по 1863 г. он занимал довольно важную должность в Канцелярии статс-секретаря у принятия прошений.

Наконец, в близких отношениях со всеми этими людьми находился Николай Васильевич Гербель (1827–1883), поэт и известный переводчик, много сил отдавший изданию в России и за границей запрещенных или неопубликованных стихотворений различных русских поэтов. В частности, в 1859–1861 гг. он хлопотал о полных изданиях Пушкина, Одоевского, Кюхельбекера.

Конечно, каждый из семи перечисленных лиц имел свой широкий круг литературных знакомств и связей.

П. А. Ефремов больше других сблизился с М. И. Семевским, В. П. Гаевский был дружен с П. В. Анненковым, И. С. Тургеневым, H. А. Некрасовым. Москвичи имели больше контактов с декабристами, а также с Кетчером, Никулиным и другими «стариками»1. Не все семеро были в одинаковой близости: ядром этой группы были Якушкин, Афанасьев, Касаткин и Ефремов2.

И все же, изучая переписку возможных корреспондентов «Полярной звезды» между собой, я понял, что такие деятели, как С. Д. Полторацкий, П. И. Бартенев или М. И. Семевский, хотя и были коротко знакомы почти со всеми названными лицами, однако эти отношения — большей частью случайны и носят обычно деловой характер.

Совсем другое дело переписка между Якушкиным, Афанасьевым, Касаткиным, H. Щепкиным, Ефремовым и отчасти Гаевским и Гербелем.

К счастью, переписка довольно хорошо сохранилась, и мои наблюдения основаны на чтении многих писем этих людей, причем самые ранние, послания были отправлены в конце 40-х годов XIX в., а последние — в начале XX столетия.

Почти все семеро — близкие друзья (всем в период «Полярной звезды» 30–35 лет; несколько моложе других Касаткин). Якушкин «на ты» с Афанасьевым и Гаевским, Касаткин — со Щепкиным.

Все семеро вполне доверяют друг другу и регулярно обмениваются различными нелегальными новостями. Практически любая новость или важный документ, который попадал к одному из этих людей, становился достоянием всех остальных.

Вот типичный пример: на сборнике стихотворений В. К. Кюхельбекера П. А. Ефремов сделал следующую пометку: «Копия с подлинной рукописи, доставленная сыном покойного <Кюхельбекера> Виктору Павловичу Гаевскому и мне им подаренная (с этой тетради H. В. Гербель списал у меня некоторые стихотворения для своего заграничного издания „Стихотворения декабристов“)»3.

Интересы всех этих людей весьма близки: XVIII в. (Касаткин, Афанасьев), декабристы (Якушкин), Рылеев (Ефремов, Якушкин, Гербель), Пушкин и его круг(Якушкин, Ефремов, Гербель, Гаевский), неизвестные материалы о николаевском царствовании (Афанасьев, Ефремов), русская потаенная поэзия разных десятилетий (Касаткин, Ефремов и др.). Кроме общности интересов этот круг отличался также большой общностью убеждений. Эти убеждения, их эволюцию, а также индивидуальные отличия можно выяснить довольно точно.

Перед реформой многие, разумеется, желают освобождения крестьян и демократизации. Однако интересующие нас люди идут как в мыслях, так и в действиях довольно далеко. Еще в августе 1858 г. А. Н. Афанасьев находил, что Кавелин в своем проекте освобождения крестьян «слишком уж заботится о помещичьем освобождении»4. Е. И. Якушкин, сразу освободивший своих крестьян полностью, без выкупа и с землей, продемонстрировал образец желаемого решения.

Эти люди были склонны к активным формам борьбы за перемены. При этом они придают большое значение изданию и популяризации запрещенной литературы, связаны с Герценом и Огаревым. Касаткин, Гаевский, Щепкин, Афанасьев, Гербель посещают Лондон, и, как увидим, не с пустыми руками. Якушкин и Ефремов не выезжают, но действуют весьма энергично из России.

О том громадном значении, которое имела для этих людей Вольная типография, имеется много свидетельств. 14 мая 1861 г. В. И. Касаткин пишет Е. И. Якушкину: «На днях к посылке в Ярославль я присоединил присланную Вам карточку с лицами А. И. и Н. П. <Герцена и Огарева>]. Это была последняя, и я не без труда сберег ее для вас от хищнических нападений разных господ. Читали Вы 89-й №<„Колокола“>, где статья О-ва <0гарева>; если нет, то я захвачу его с собой: мне страх хочется потолковать с вами об этой статье. Постараюсь захватить и другие новости; любопытного бездна и во 2-м томе сборника <„Исторического сборника Вольной русской типографии“> и в V книге <„Полярной звезды“>»5.

Вот отрывок из другого любопытного письма: 22 августа 1859 г. П. А. Ефремов (из Петербурга) просит Е. И. Якушкина (в Ярославле) «приостановить исполнением по переданной мною вам в Петербурге (еще в бытность министра) записке о Кронштадтском линейном батальоне. Теперь это очень не ко времени и может пострадать только злосчастный столоначальник, не виновный ни в чем. Если Вы уже дали инициативу этому делу, пожалуйста, напишите поскорее мне, потому что я имею случай обратиться прямо к „высшему начальству“, минуя все инстанции; но ответ Ваш должен прийти не позже как в 11 или 12 сентября, тем более, что 28 августа приезжает и Константин Дмитриевич Кавелин, который будет в этом случае моим ходатаем»6.

Мне кажется, что этот текст может быть объяснен так: Ефремов передал Якушкину какой-то обличительный материал для быстрой передачи его в Лондон (видимо, у Якушкина есть прямые и верные пути), но затем по каким-то причинам передумал и хочет аннулировать корреспонденцию; он надеется сделать это, переслав Герцену объяснение с каким-то лицом, которое отправляется из Петербурга в Лондон после 11–12 сентября 1859 г., причем, для того чтобы Герцен («высшее начальство») поверил объяснению, Ефремов хочет заручиться ходатайством К. Д. Кавелина, с которым Герцен в то время еще довольно близок: 28 августа 1859 г. Кавелин возвращался из заграничной поездки, во время которой виделся с Герценом (см. XXVI, 286).

С Герценом и Огаревым, как уже отмечалось, круг «Библиографических записок» сближала и мысль о том, что декабристы, Пушкин, неопубликованные исторические и литературные материалы особенно необходимы для просыпающейся России — и как призыв к действию, и для решения вопроса о личном и общем, цели и средствах.

Активные деятели этого круга не принимали всего, что принесли из ссылки отцы. Поражает глубина и объективность позиции Евгения Ивановича Якушкина. Соединенный с декабристами кровно-родственными и духовными связями, он не закрывает глаза на многие слабости их движения, на то, что большинство не проявило достаточной выдержки во время следствия. Когда же после возвращения декабрист Е. Оболенский написал благодарственное письмо Александру II (переданное через шефа жандармов В. А. Долгорукова), Е. И. Якушкин написал Оболенскому следующие строки7:

«Москва, 25 апреля 1857.

…Письмо Ваше к Д.<Долгорукову> читали в Москве человека три или четыре, горячо Вас любящих8,и на всех оно произвело тяжелое впечатление. И вот почему: оно написано так, что дает повод человеку, нехорошо Вас знающему, подумать, во-первых, что это написано с какими-нибудь характерными целями <…>, во-вторых, там есть одна такая неловкая фраза, что незнакомые с Вами не могут не подумать, что Вы записной аристократ <…>. И что за цель писать благодарственное письмо через полгода после манифеста, долго спустя после сделанного для Вас? Что за цель написать это письмо, не сообщивши заранее никому о своем намерении?-

Если я так смело ставлю перед вами эти вопросы, то именно потому, что знаю, что Вы сделали это безо всякой цели. Ну а ежели бы Ваше письмо обратило на Вас внимание как на человека более благодарного, чем другие возвращенные из Сибири, если бы вследствие этого Вам были даны особые льготы, довольны ли Вы были, что написали его? Это могло быть даже во вред другим <…>. Вы, конечно, поймете, что ежели я написал это к Вам, то потому, что очень Вас люблю и что недомолвок между нами быть не должно. Я говорю с Вами теперь, как говорил в старые времена в Ялуторовске, и говорю потому, что считаю себя членом ялуторовской семьи»9.

Взгляды Афанасьева, Якушкина, Касаткина, Ефремова отчетливо раскрываются и на страницах их журнала «Библиографические записки» (в 1858 г. вышло 24 номера, в 1859 г.- 20, в 1860 г. журнал не выходил, так как издатель Афанасьев был загружен работой и уезжал за границу10, в 1861 — начале 1862 г. Касаткин издал еще 20 номеров).

«По нашему убеждению, — писали издатели журнала, — вопросы библиографические более или менее тесно связаны с литературною и историческою критикою и библиограф не вправе слагать с себя обязанностей, налагаемых на него этою последнею»11.

Афанасьев, Касаткин и их сотрудники за три с лишним года сумели многое напечатать на страницах журнала. Крупнейшие и наиболее известные публикации прежде неизвестных и запретных материалов касались Пушкина (недаром «Библиографические записки» и поныне ценятся и изучаются пушкинистами). Таковы 34 письма Пушкина к брату Льву Сергеевичу в № 1 и 4 (13 января и 26 февраля 1858 г.)12, материалы об отношениях Пушкина и Гоголя (Н. В. Гербель, № 4), ряд прежде не печатавшихся биографических материалов: история с посылкой Пушкина «на саранчу» (К. П. Зеленецкий, № 5, 6 марта 1858 г.), «Пушкин в Одессе» (М. Лонгинов, № 18, 19 октября 1859 г.). Впервые в России в этом журнале публиковался целый ряд стихотворений, прозаических отрывков и писем Пушкина13. В № 10–11 (27 мая и 12 июня 1858 г.) Е. И. Якушкин публикует содержательную статью «По поводу последнего издания сочинений А. С. Пушкина», где, пользуясь «несколькими рукописными сборниками сочинений Пушкина, принадлежащими разным лицам»14, ловко проводят в печать отдельные, прежде не опубликованные строки из «19 октября», послания «В Сибирь» и другие.

Очень важна была работа Е. И. Якушкина «Проза А. С. Пушкина. По поводу последнего издания его сочинений» (№ 5–6, 1859 г.)15, а также статьи П. А. Ефремова «Поправки и дополнения к некоторым стихотворениям Пушкина» (№ 9, 15 июня 1861 г.; № 19, 22 февраля 1862 г.). Кроме того, в последних номерах за 1861 г. П. Ефремов поместил несколько важных публикаций, касающихся литературного наследства М. Ю. Лермонтова (№ 16, 14 декабря 1861 г.; № 17 и 18, 5 января и б февраля 1862 г.).

Декабристскую литературу и поэзию представляли заметки В. К. Кюхельбекера (№ 8, 27 апреля 1858 г.); декабристы упоминались также в письмах А. Ф. Воейкова (№ 9, 13 мая 1858 г.) и в переписке Н. Н. Шереметевой, бабушки Е. И. Якушкина (№ 11, 28 ноября 1858 г.).

Статья Е. И. Якушкина «Неизданные записки о Пушкине» (№ 8, 30 апреля 1859 г.) фактически представляла собой некролог Ивану Ивановичу Пущину и похвалу его делу, искусно проведенную сквозь цензурные заграждения. Для читателей был понятен скрытый смысл следующих строк Е. И. Якушкина:

«Для тех, которые могли знать И. И. Пущина даже в последнее время, когда он был изнурен тяжкою, неизлечимою болезнию, весьма понятно, какое сильное влияние он должен был иметь на поэта своим энергическим характером, твердостью и благородством своих убеждений и той добротою, которая привязывала к нему всех с первой минуты знакомства»16.

В 1861 г. в «Библиографические записки» несколько раз прорываются сквозь цензуру стихи А. И. Одоевского, К. Ф. Рылеева и других, сообщенные (согласно редакционным объявлениям) «М. И. М.-А.», т. е. Матвеем Ивановичем Муравьевым-Апостолом (№ 5, 19 марта 1861 г.; № 14, 13 января 1861 г.; № 19, 22 февраля 1862 г.).

Интересные статьи и публикации по XVIII в. помещал А. Н. Афанасьев. В № 6 (12 марта 1858 г.) появилась большая статья «Николай Иванович Новиков»; № 17 (23 сентября 1858 г.) был задержан в цензуре из-за опубликованных Афанасьевым записок Н. С. Селивановского о Радищеве и его времени17. В № 21 (10 ноября 1858 г.) после длительной борьбы с цензурой Афанасьев опубликовал переписку известных масонов с примечанием, что «этот весьма любопытный и важный для истории литературы материал сообщен нам В. И. Касаткиным, в библиотеке которого много масоновских рукописей»18.

«Новые материалы для биографии Д. И. Фонвизина» (№ 1, 15 января 1859 г.) А. Н. Афанасьев напечатал по документам, полученным у жены И. И. Пущина Н. Д. Пущиной (Фонвизиной); А. Н. Радищеву был посвящен и обзор Н. Голицына в № 23 (14 декабря 1858 г.) и материалы в № 17 (25 сентября 1859 г.). В июне-августе 1859 г.(№ 11–15) А. Н. Афанасьев печатает большое извлечение из прежде запретных или неизвестных сочинений дворянского публициста XVIII в. М. М. Щербатова (еще раньше, в 1858 г., Вольная русская типография опубликовала сочинение Щербатова «О повреждении нравов в России»). Острой, «антивельможной» была статья Афанасьева «Образцы литературной полемики прошлого столетия» (с цензурными купюрами; № 15 и 17, 26 августа и 25 сентября 1859 г.).

О том, как Афанасьев доставал и проводил в печать запретные страницы истории XVIII в., мы кое-что узнаем из письма известного слависта В. Ламанского (письмо без даты, очевидно, написано в 1861 г.). Ламанский просит напечатать в «Библиографических записках» присланные им материалы о Радищеве, не рассказывая никому, кроме Касаткина, кем они доставлены, и, оговорив в печати, что «эти материалы добыты <редакцией> откуда-нибудь изнутри России, всего лучше в том случае ссылаться на покойников. Так сделал, например, Пекарский, приводя одно место из мемуаров Екатерины, когда они еще не были изданы. Он сослался на Мейера»19.

Наконец, издатели журнала иногда ухитрялись в замаскированной форме помянуть даже Герцена, Огарева и их издания.

В № 8 (27 апреля 1858 г.) был помещен следующий перевод из немецкого журнала «DeutschesKunstblatt»:

«С. Т. Аксаков — талант не первого разряда. Тургенев стоит выше его по волшебному дару воссоздавать все тайные прелести природы, Гоголь — по неистощимому богатству, N — по красноречивому жару благородных убеждений»20.

Вряд ли можно, сомневаться, кто скрывается под литерой «N» и чьи убеждения редакция сумела назвать «благородными» в легальном, подцензурном издании.

В № 9 редакция напечатала следующие строки: «Появилась еще какая-то безграмотная и пошлая басня „Ороскоп кота“ (акростих). Соч. Ижицина на крошечном листке; очевидно, спекуляция, ибо продается по 10 коп.»21.

Известный «Ороскоп» Бориса Федорова содержал акростих — угрозу Герцену, Огареву и их друзьям: «Колокольщикам петля готова ИЧСН»22. Этот выпад «Библиографические записки» не оставили, как видим, без ответа.

В № 20 журнала за 1859 г. «П. Е.» (т. е. П. А. Ефремов) ухитрился сообщить несколько стихотворений, не вошедших в последний сборник стихов Н. П. Огарева (Огарев уже больше года как открыто выступал на страницах Вольной печати, но судебное решение о лишении его прав и изгнании из пределов России последовало только в I860 г.).

Относительно стихотворения «Славянские девы» А. И. Одоевского П. А. Ефремов заявил, что оно было перепечатано в одном из альманахов 1861 г.23 Цензоры не сообразили, что речь шла о VI-ой книге «Полярной звезды» (стихотворение Одоевского помещено там на стр. 193–194). В той же статье П. А. Ефремов сумел еще раз намекнуть на «Полярную звезду»: «Г. Гаевский в статье своей „Празднование лицейских годовщин“ („Отечественные записки“, 1861 г., № 1) указывает на послание Одоевского А. С. Пушкину, напечатанное в одном из альманахов 1856 г. и перепечатанное в изданном в 1858 г. „Собрании стихотворений Пушкина и других лучших авторов“ на стр. 218»24.

Речь шла, понятно, об ответе декабристов Пушкину («Струн вещих пламенные звуки…»), причем намек на это послание, содержавшийся в статье В. П. Гаевского, Ефремов откровенно расшифровывал ссылкой на полузапретное берлинское «Собрание стихотворений Пушкина и других лучших авторов» и на совершенно запретную «Полярную звезду».

Во второй своей статье — «Поправки и дополнения к некоторым стихотворениям Пушкина» — Ефремов еще дважды напомнил читателям о «Полярной звезде»: один раз в связи с посланием Пушкина «Во глубине сибирских руд…», в другой раз, заявив, как бы между прочим, что «письма к Дельвигу, Бестужеву и некоторым другим лицам явились недавно в более полной и удовлетворительной редакции <чем в русских подцензурных изданиях> в одном из альманахов»25.

Этот краткий обзор не может, конечно, заменить подробного исследования истории «Библиографических записок». Несомненное общественно-политическое значение имели и постоянные обзоры различных русских и зарубежных изданий, и материалы о раскольнической литературе (например, «Раскольническая библиография Павда Любопытного», № 5, 1861 г.), появлявшиеся в журнале.

Однако даже самый общий обзор открывает большое сходство тем и материалов (декабристы, Пушкин, Радищев) у подцензурных «Библиографических записок», а также бесцензурных «Полярной звезды» и «Исторических сборников Вольной русской типографии». Это сходство интересно и потому, что теми же авторами и издателями «Библиографических записок» многие очень ценные документы пересылались в Лондон, когда становилось ясно, что их не напечатать в Москве и Петербурге.

Значение «Библиографических записок» выходило, разумеется, за пределы библиографии, что вызывало регулярные цензурные преследования журнала. Вот несколько образчиков цензурных гонений (по документам, отложившимся в делах Главного управления цензуры).

В начале 1858 г. сын А. С. Пушкина Григорий Александрович пожаловался министру народного просвещения на «Библиографические записки» из-за обнародования «совершенно домашних и семейных» писем А. С. Пушкина к брату Льву Сергеевичу. г. А. Пушкин требовал, чтобы цензура «не одобряла к печати записок, писем и других литературных и семейных бумаг отца моего без ведома и согласия нашего семейства»26. 6 февраля 1858 г. министр народного просвещения А. С. Норов уже сделал строгое замечание издателю журнала (Н. М. Щепкину) и цензору Н. Ф. Круэе за помещение названных писем, «в коих многое не должно было являться в печать как оскорбляющее чувство приличия и самое чувство уважения к памяти великого поэта, коего жизнь принадлежит еще современной нам эпохе, — и за оказавшихся там — же неуместные шутки и отзывы об отце и родственниках Пушкина, личности, неблагопристойности и многие другие неуместности»27.

Права на Пушкина его родственников и правительства были вскоре подтверждены новым выговором, который 6 сентября 1858 г. получил мягкий цензор Крузе, — на этот раз за то, что пропустил в № 12 «Библиографических записок» несколько «неприличных стихотворений» А. С. Пушкина («Ах тетушка, ах Анна Львовна…», «К Смирдину как не зайдешь…» и др.).

Власти проявили бдительность и разгадали, правда задним числом, хитрый маневр «Библиографических записок», поместивших пушкинскую эпиграмму на Булгарина «Не то беда, что ты поляк…» как уже публиковавшуюся прежде.

Эпиграмма действительно была опубликована еще в 1830 г. но… самим Булгариным, который пошел на этот трюк, чтобы публично донести на ее автора. Понятно, новая публикация этих строк, уже независимо от Булгарина, имела особый смысл, и «Библиографические записки» были обвинены в «оскорблении журналиста, живущего до сих пор, с полным напечатанием его имени и фамилии»28.

Позже Н. Ф. Крузе был заменен более жесткими цензорами — Безсомыкиным, Гиляровым-Платоновым и Наумовым.

«Библиографическим запискам» приходилось туго. В 1861 г. издание явно потускнело; отчасти это, вероятно, объяснялось недостатками нового издателя В. И. Касаткина, но в основном зависело от цензуры29. Так, 28 декабря 1861 г. московский цензурный комитет жаловался в Главное управление цензуры, что в одной из статей, предназначенных для «Библиографических записок», «тайный советник Шешковский, управляющий при императрице Екатерине II тайною канцеляриею, изображен жестоким инквизитором и палачом, а в другой статье автор с похвалою отзывается о бывших издателях „Полярной звезды“ А. А. Бестужеве и Конд. Фед. Р…ве <так!> и о друзьях их Кюхельбекере, Никите Муравьеве и других»30. 20 января 1862 г. Главное управление цензуры уважило своих московских коллег и запретило как «Шешковского», так и «похвальные отзывы» об издателях-декабристах.

Два месяца спустя московская цензура с одобрения петербургской отразила попытку (видимо, А. Н. Афанасьева) напечатать замечания Екатерины II на книгу Радищева и ответы самого Радищева на вопросы следствия31.

Письма активных сотрудников «Библиографических записок», особенно В. И. Касаткина, в ту пору полны ярости и жалоб на «цензурный терроризм». 20 января 1861 г. В. И. Касаткин описывал В. П. Гаевскому, как цензор в «дебатах со мною <…> объявил мне, что приставлен к „Библиографическим запискам“, как собака», и советовал «не издавать бы вовсе такого заслужившего дурную репутацию журнала»32.

14 мая 1861 г. В. И. Касаткин жаловался Е. И. Якушкину: «Материалов для „Библиографических записок“ довольно, но, увы, большей частью они не цензурного свойства <…> цензура московская — олицетворенная мерзость и тупость <…> У меня погибли 4 статьи. Ожидают погибели целый десяток. Что делать? Просто руки опускаются»33.

Познакомившись с политическими взглядами тех, кто издавал «Библиографические Записки», мы видим, что эти люди не только выработали свои радикальные убеждения, но и практически боролись за них (журнал, распространение запретных материалов, связь с Герценом). Забегая несколько вперед, заметим, что они не утратили своих демократических воззрений среди тех сложнейших водоворотов 1861–1863 гг. (студенческое движение, петербургские пожары, аресты, польское восстание), в которых завертелись и отстали многие деятели, выступавшие в 1855–1861 гг. весьма оппозиционно и смело.

«Крестьянское дело взбудоражило тинное болото помещичества, и, присматриваясь кругом, прислушиваясь к мнениям, я вижу, что вопрос только поступил к решению, а вовсе еще не решен манифестом и положением. Пакостей будет бездна, и уже начало их для всех очевидно», — так оценивал ситуацию в России непосредственно после реформы А. Н. Афанасьев в своем письме к Е. И. Якушкину от 30 апреля 1861 г.34.

Однако при выяснении мировоззрения и политической позиции круга «Библиографических записок» надо сказать об их противоречиях и расхождениях с вождями левого крыла российской демократии — редакторами и издателями журнала «Современник».

До 1853 г. Афанасьев сотрудничал в этом журнале, затем отошел от него. Кроме Гаевского и Гербеля, другие авторы и издатели «Библиографических записок» также почти не принимали участия в изданиях Чернышевского, Добролюбова и Некрасова. Одной из причин был известный конфликт Герцена и Огарева с Некрасовым из-за вопроса о так называемом огаревском наследстве35. Московские друзья Герцена, а также и молодые члены этого кружка были настроены в связи с этим неприязненно к Некрасову. В дневнике А. Н. Афанасьева описывается характерная сцена: когда 27 марта 1856 г. друзья собрались у Никулина, чтобы отметить заключение мира, «по поводу проделок Некрасова Кетчер резко отозвался о нем, назвал его шутки настоящим именем, а Васинька Боткин вступился за друга».

Разыгравшуюся ссору Пикулин едва погасил36. В письмах и заметках Афанасьева, Ефремова, Касаткина за 1861–1862 гг. довольно резкая критика крестьянской реформы и недовольство по поводу сближения умеренных либералов с властью сочетается с периодическими выпадами по адресу «Современника» и его издателей.

Зачастую это неудовольствие носит характер мелочных придирок (Ефремов, например, возмущен тем, что объявления «Современника» в провинции, как выяснилось, отличаются от столичных37, снова и снова в дело замешиваются вопросы личной приязни и неприязни: так, Ефремов, Афанасьев и московский кружок осенью 1861 г. негодуют в связи с тем, что на похоронах Добролюбова его, «не обинуясь, поставили выше Белинского и Грановского»38 и т. п.).

Если же отбросить все недоразумения, придирки, личности, то за этим обнаружатся определенные принципиальные расхождения внутри демократического лагеря по вопросу прежде всего о методах и средствах борьбы. Эти расхождения, как будет показано в следующих главах, где речь пойдет о событиях 1862–1863 гг., были очень похожи на те разногласия, которые существовали между Герценом и кругом «Современника».

Эти никогда не исчезавшие разногласия, как известно, не исключали широкого единого фронта «Колокола» и «Современника».

Практически в апогее революционной ситуации кружок «Библиографических записок» часто действовал заодно с последователями Чернышевского как в тайном обществе «Земля и Воля», так и вне его.

В истории же «Полярной звезды» и некоторых других изданий Герцена и Огарева Е. Якушкин, Афанасьев, Ефремов, Касаткин, Гербель сыграли выдающуюся роль.


Глава IX

ПОТАЁННЫЙ ПУШКИН

<p>Глава IX</p> <p>ПОТАЁННЫЙ ПУШКИН</p>

Кланяйтесь от меня цензуре,

старинной моей приятельнице;

кажется, голубушка не поумнела…1

Из письма А. С. Пушкина А. А. Бестужеву «Полярная звезда». Книга VII

Снова о «Полярной звезде» и Пушкине. А. Н. Афанасьев везет заграницу важные рукописи для Герцена и Огарева. «Материалы для биографии Пушкина» — работа столь же замечательная, сколь забытая. Е. И. Якушкин, П. А. Ефремов и А. Н. Афанасьев доставляют в Лондон неопубликованные страницы из «Записок» И. И. Пущина. Те же тайные корреспонденты — о высылке Пушкина из Одессы. История пугачевского бунта. Дуэльные материалы. Тетрадь А. Н. Афанасьева

Неопубликованные произведения, письма, биографические материалы Пушкина — несколько раз мы обращались к этой теме, и, конечно, не случайно.

«Полярная звезда» была важнейшим изданием среди той обширной пушкинианы, которая появляется в России с начала 50-х годов2. При этом почти все крупные открыватели и исследователи новых пушкинских материалов в той или иной степени сотрудничали с Герценом и Огаревым.

П. В. Анненков, издавший в 1855–1857 гг. семь томов сочинений Пушкина, которые сделали целую эпоху в пушкиноведении.

П. И. Бартенев — собиратель рассказов и воспоминаний друзей и родных Пушкина, крупный исследователь биографии поэта.

Круг «Библиографических записок» — Е. И. Якушкин, П. А. Ефремов, А. Н. Афанасьев, Н. В. Гербель, В. П. Гаевский, В. И. Касаткин и связанные с ними декабристы; Сергей Дмитриевич Полторацкий. Этих людей Пушкин и соединял и разделял: общая любовь и преклонение перед памятью поэта, взаимный обмен новыми материалами, но, случалось, из-за Пушкина возникала борьба, ссора и конкуренция. Для этих людей «Полярная звезда», однако, оставалась своего рода последней инстанцией, к которой апеллировали, когда выяснялась безнадежность попыток напечатать ту или иную пушкинскую рукопись в России.

Почти в каждом томе «Полярной звезды» читатель встречался с Пушкиным.

Герцен и Огарев всеми силами стремились представить биографию и сочинения поэта, незапятнанные цензурными прикосновениями. Особенно много Пушкина было в заграничной русской печати 1861 г.: летом в Берлине вышло издание Н. В. Гербеля «Стихотворения А. С. Пушкина, не вошедшие в последнее собрание сочинений». Осенью Вольная русская типография напечатала известный сборник «Русская потаенная литература XIX века», значительную часть которого занимала потаенная поэзия Пушкина.

Но еще прежде, в марте 1861 г. потаенного Пушкина представила читателям VI-ая «Полярная звезда», где были впервые (полностью или частично) опубликованы 33 письма Пушкина и к Пушкину, а также отрывки из ряда его произведений, воспоминания о нем и другие материалы.

Трудно, а иногда и невозможно точно определить, что именно из нелегальных материалов, кем и когда доставлено. Есть такие документы, которые могли быть привезены разными лицами. Поэтому, заранее оговаривая возможную гипотетичность выводов, присмотримся к заграничному путешествию, совершенному в 1860 г. А. Н. Афанасьевым; попытаемся определить, какими материалами он располагал и что за люди снаряжали его в дорогу.

В своем дневнике издатель «Библиографических записок» посвящает заграничному путешествию всего несколько строк:

«1860 год. С июля до октября был за границей в Берлине, Дрездене, на Рейне, в Брюсселе, Лондоне, Париже, Страсбурге, в Швейцарии и Италии (в Неаполе видел Гарибальди и праздник в честь его), в Вене и через Варшаву возвратился в Москву»3.

Мы знаем) однако, что поездка эта была весьма деловой. В Лондоне еще прежде, в 1859 г., вышло полное издание «Легенд русского народа», которые Афанасьев мог напечатать в России только в урезанном виде.

Скорее всего Афанасьеву помог напечататься за границей его друг, будущий издатель «Библиографических записок» Виктор Иванович Касаткин, живший, как уже отмечалось, с середины 1858 г. до конца 1860 г. за границей и сблизившийся там с Герценом и Огаревым. Можно не сомневаться, что, переехав границу, Афанасьев сразу установил связь с Касаткиным и через него — а может быть, и непосредственно — с Герценом и Огаревым. Многое знал об этой поездке и П. А. Ефремов. 2 июля 1860 г. он писал Е. И. Якушкину: «На днях жду приезда Афанасьева, отправляющегося за границу; я уже взял ему билет до Штетина»4. 10 июля 1860 г. Ефремов извещал Якушкина: «Афанасьев, как вероятно Вам известно, за границей и последнюю неделю перед отъездом провел у меня в Петербурге»5. 10 сентября 1860 г., получив известия из-за границы, Ефремов сообщал: «Тургенев остается в Париже до весны, как пишет Касаткин, тоже уже направляющийся на родину; его ждем в начале октября, а в половине октября хотел вернуться и Афанасьев»6.

Читателя уже, конечно, не удивляет та взаимная осведомленность, которая была между Афанасьевым, Касаткиным, Якушкиным, Ефремовым.

Что же мог везти в Лондон издатель приостановленных на год «Библиографических записок», крупный чиновник архива министерства иностранных дел, знаток русского народного фольклора, а также истории и литературы XVIII в.?

В сохранившихся тетрадях и дневниковых записях Афанасьева содержится много ценных литературно-исторических материалов, причем некоторые из этих документов мы находим на страницах разных Вольных изданий как раз после заграничной поездки и возвращения А. Н. Афанасьева.

Во 2-м «Историческом сборнике Вольной русской типографии», вышедшем в начале 1861 г., мы встречаем немало документов, которые не только входили в сферу интересов Афанасьева, но и хранились среди бумаг того архива, где он служил главным делопроизводителем7.

Вместе с тем Афанасьев был, вероятно, причастен и к доставке в Лондон интереснейших материалов для биографии А. С. Пушкина.

* * *

«Материалы для биографии Пушкина» в VI-ой «Полярной звезде», составленные одним человеком или содружеством нескольких литераторов, представляют одну из самых замечательных публикаций на эту тему, сделанных в прошлом веке.

Благодаря этой публикации тысячи читателей впервые открыли для себя такие важные страницы биографии и сочинений поэта, что, перечитывая их, просто невозможно вообразить, будто было время, когда говорили, писали и думали о Пушкине, не зная или мало зная эти страницы. По существу материалы состоят из семи разделов:

1. Неизданные места из «записок» И. И. Пущина.

2. «Из мемуаров одного декабриста» (И. Д. Якушкина).

3. Неопубликованный отрывок из пушкинского «Путешествия в Арзрум» (беседа с Ермоловым).

4. Отрывки из письма А. Пушкина, перехваченного на почте (материалы о высылке Пушкина из Одессы в Михайловское).

5. Неопубликованный отрывок А. С. Пушкина «Встреча с Кюхельбекером» вместе с рапортом фельдъегеря Подгорного об этой встрече.

6. Неопубликованные примечания Пушкина к «Истории пугачевского бунта» и материалы о цензуровании рукописи Николаем I.

7. Большая подборка документов о дуэли и смерти Пушкина.

За исключением отрывка о посещении Ермолова, все прочие освещают отдельные эпизоды из жизни Пушкина, расположенные в хронологическом порядке.

Лицейские годы (вместе со сведениями о более поздних событиях) — в записках Пущина.

Встреча в Каменке (1820 г.) — в изображении Якушкина.

История высылки поэта из Одессы — 1824 г.

Встреча с Кюхельбекером — 1827 г.

Работа над «Историей пугачевского бунта» — 1833–1834 гг.

Дуэль и смерть — 1836–1837 гг.

Но прежде чем приступить к подробному анализу этого раздела «Полярной звезды», необходимо объяснить одно удивительное обстоятельство: «Материалы для биографии Пушкина», содержавшие первые публикации некоторых текстов самого поэта и воспоминаний о нем, были почти совсем забыты исследователями.

Этот факт отмечала уже Ф. Гусарова в своей статье «Материалы для биографии А. С. Пушкина в „Полярной звезде“ Герцена»8.

За столетие почти не было попыток детального изучения пушкинианы в «Полярной звезде». В ряде солидных статей и монографий за первую публикацию указанных текстов принято куда более позднее их обнародование в России.

Название материалов в VI-книге «Полярной звезды».

1. А. С. Пушкин. Письмо (Вяземскому или Кюхельбекеру), перехваченное по почте в 1824 г. («Читая библию, святой дух иногда мне по сердцу…»)

2. А. С. Пушкин. Встреча с Кюхельбекером

3. Анонимный пасквиль, полученный Пушкиным 8 ноября1836 г.

4. А. С. Пушкин. Письмо А. X. Бенкендорфу 21 ноября 1836 г.

5. А. С. Пушкин. Письмо к Л. Геккерену

6. Л. Геккерен. ОтветА. С. Пушкину

7. Д'Аршиак. Записка Пушкину 26 января (7 февраля) 1837 г.

8. Д'Аршиак. Записка Пушкину 27 января 1837 г. 9 часов утра

9. Д'Аршиак. Записка Пушкину 27 января

10. Д'Аршиак. Визитная карточка с запиской Пушкину

11. А. С. Пушкин. Письмо к Д' Аршиаку 27 января 1837 г. между 9 1/2 и 10 часами

В тринадцати случаях материалы VI-ой «Полярной звезды» не учтены научными изданиями, и оттого дата первой публикации различных пушкинских материалов отодвигается на время от 2 до 40 лет. Первая публикация дуэльных материалов в «Полярной звезде» не учтена даже в работах таких пушкинистов, как П. Е. Щеголев («Дуэль и смерть Пушкина», изд. 1–5, 1913–1936 гг.), Б. Л. Модзалевский, Ю. г. Оксман и М. А. Цявловский («Новые материалы о дуэли и смерти Пушкина», 1925 г.).

Видимо, это упущение объясняется, во-первых, тем, что «Полярная звезда» — издание редкое, труднодоступное (а до 1917 г. — просто запрещенное), а во-вторых, отсутствием ссылок на нее во всех дореволюционных библиографических материалах о Пушкине, ибо такие ссылки цензура, понятно, не пропускала.

Теперь займемся «Материалами для биографии Пушкина» подробнее.

Записки И. И. Пущина

История этих замечательных воспоминаний известна довольно хорошо. Написанные по настоянию Евгения Ивановича Якушкина, они были напечатаны незадолго до смерти декабриста в № 8 московского журнала «Атеней» за 1859 г. Однако, пропуская «Записки о Пушкине», цензура над ними поработала: большинство собственных имен было заменено начальными буквами, несколько интереснейших отрывков не пропустили, целиком отрезали конец рукописи, где Пущин рассказывает о своей жизни в ссылке, о стихах Пушкина, попавших в «каторжные норы», и о том, как он узнал про гибель поэта.

В «Полярной звезде» все пропущенные отрывки были восстановлены, сокращенные фамилии даны полностью. При этом корреспондент, приславший эти тексты, дает точные отсылки к тем страницам «Атенея» (№ 8, 1859 г.), где каждый отрывок должен был бы находиться.

Например:

«К стр. 508 „Атенея“.

Роскошь помещения и содержания <в лицее > сравнительно с другими, даже с женскими, заведениями могла иметь связь с мыслию Александра, который, как говорили тогда, намерен был воспитывать с нами своих. братьев, великих князей Николая и Михаила, почти наших сверстников по летам; но императрица Мария Федоровна воспротивилась этому, находя слишком демократическим и неприличным сближение сыновей своих, особ царственных, с нами — плебеями» (ПЗ, VI, 106).

«К стр. 528.

Энгельгардт! — сказал ему государь, — Пушкина надо сослать в Сибирь: он наводнил Россию возмутительными стихами…» (ПЗ, VI, 112).

«К стр. 532.

Пушкин сам не знал настоящим образом причины своего изгнания в деревню; он приписывал удаление из169 Одессы козням гр. Воронцова из ревности, думал даже, что тут могли действовать некоторые смелые его бумаги по службе, эпиграммы на управление и неосторожные частные его разговоры о религии» (ПЗ, VI, 113).

Кто же собрал воедино все пропущенные в «Атенее» строки и опубликовал их в Лондоне? Ответить на этот вопрос помогает любопытный экземпляр записок Пущина, который хранится в Пушкинском доме в Ленинграде9. Экземпляр представляет собой оттиск «Записок о Пушкине» из «Атенея», но печатные страницы сброшюрованы с листами чистой бумаги, на которых в соответствующих местах рукою самого И. И. Пущина сделаны вставки тех строк, которые не вошли в печатный текст.

Сопоставляя эту рукопись-оттиск с текстом «Полярной звезды», легко заметить, что корреспондент Герцена и Огарева пользовался именно этим экземпляром (или его копией). На второй странице переплета рукописи-оттиска напечатано: «Записки И. И. Пущина о дружеских связях его с Пушкиным. Печатный экземпляр с собственноручным письмом его по поводу этих записок к Е. И. Якушкину. Единственный экземпляр. Цена 50 р.» На этом же листке экслибрис — «Библиотека И. А. Шляпкина».

Историю оттиска раскрывают следующие строки из письма П. А. Ефремова к Е. И. Якушкину от 14 декабря 1859 г.: «Вот уже более полугода жду я обещанного оттиска статьи покойного Ивана Ивановича <Пущина> с добавлениями»10. Теперь цепь фактов легко выстраивается:

Пущин пишет свои «Записки» по просьбе Е. И. Якушкина. «Записки» даже открываются письмом декабриста к Евгению Ивановичу: «Как быть! Недавно принялся за старину. От вас, любезный друг, молчком не отделаешься — и то уже совестно, что так долго откладывалось давнишнее обещание поговорить с вами на бумаге об Александре Пушкине, как бывало говаривали мы об нем при первых наших встречах в доме Броникова». (Этих строк не было в «Атенее», но с них начиналась публикация в «Полярной звезде». См. ПЗ, VI, 105.)

1. Пущина беспокоит, что «Записки» могут быть напечатаны в России не полностью. «Печататься я не хочу в искаженном виде, — пишет декабрист Е. И. Якушкину 15 августа 1858 г., - и потому не даю Вам на это согласия. Кроме Ваших самых близких я желал бы, чтобы рукопись мою прочел П. В. Анненков. Я ему говорил кой о чем тут сказанном. Или сами (или кто-нибудь четко пишущий) — перепишите мне с пробелами один экземпляр для могущих быть дополнений»11.

2. Однако Е. И. Якушкин, видимо, убедил Пущина, что следует напечатать в России даже неполный вариант «Записок», и достал для декабриста оттиск из «Атенея» со вставными чистыми листами, куда Пущин внес дополнения. Так появился на свет второй автограф «Записки» (кроме уже готовой рукописи)12 — рукопись-оттиск, который предназначался для распространения полного текста «Записок» среди друзей и перешел в собственность Евгения Ивановича Якушкина. Кто знает, может быть, одним из доводов, убедивших Пущина опубликовать часть своих воспоминаний в России, было обещание Е. И. Якушкина напечатать полный текст «Записок» за границей?

3. Е. И. Якушкин обещал подарить рукопись-оттиск П. А. Ефремову и, можно не сомневаться, подарил. Это произошло, видимо, после напоминания Ефремова, т. е. не раньше декабря 1859 г. Е. И. Якушкин, как увидим, охотно передавал свои богатейшие материалы другим исследователям и всегда ставил пользу дела, возможность публикации ценного материала выше авторского самолюбия. Кстати, П. А. Ефремов в течение десятилетий не раз пользовался якушкинским архивом для своих изданий Рылеева и Пушкина.

4. О том, что рукопись-оттиск попала к Ефремову, свидетельствует и тот факт, что она оказалась позже в собрании И. А. Шляпкина: после смерти П. А. Ефремова (1907) известный ученый и собиратель рукописей И. А. Шляпкин приобрел часть его собрания (собрание Ефремова — Шляпкина ныне находится в ЦГАЛИ и рукописном отделе Пушкинского Дома).

Итак, И. И. Пущин, Е. И. Якушкин, П. А. Ефремов — вот кто подготовил лондонскую публикацию неизданных мест из «Записок» И. И. Пущина13. А. Н. Афанасьев же, очевидно, покинул квартиру Ефремова и сел на пароход Петербург — Штеттин, увозя с собой копию оттиска-рукописи покойного декабриста и друга Пушкина.

У Евгения Ивановича Якушкина были в то время и другие рукописи Пущина. Из вступительного письма к «Запискам о Пушкине» мы видим, с каким уважением и любовью обращается Пущин к сыну своего товарища по ссылке. Кому же, как не Е. И. Якушкину, Пущин мог отдать и свою «Тетрадь заветных сокровищ», о которой он пишет в воспоминаниях, и те подлинные пушкинские рукописи (преимущественно лицейские стихотворения), которые декабрист незадолго до ареста передал П. А. Вяземскому и получил обратно 31 год спустя. Все, что можно, и многое из того, что нельзя, в обход цензу ры Ё. И. Якушкин, как известно, публиковал в «Библиографических записках». Остальное через Ефремова, Афанасьева, Касаткина, Гербедя, Гаевского шло за границу.

В сборнике «Русская потаенная литература XIX века», изданном Вольной типографией осенью 1861 г., стихотворение Пушкина «Друзьям. На выступление гвардии» сопровождается следующим примечанием: «Стихотворение это получено от И. И. Пущина, который приписывает его Пушкину»14. А в одной из своих тетрадей Е. И. Якушкин сопроводил то же стихотворение следующим примечанием: «Стихотворение это получено мною от И. И. Пущина, который приписывает его Пушкину»15. Понятно, что слово «мною» было выпущено в Вольном издании. Понятно также, что это стихотворение (и, вероятно, другие) послал в Лондон Е. И. Якушкин (возможно, через посредство А. Н. Афанасьева или Н. В. Гербеля. См. ниже).

Любовь к Пушкину была такой же частью натуры Е. И. Якушкина, как и участие, огромный интерес к делу декабристов.

Много лет спустя Е. И. Якушкин писал П. А. Ефремову:

«Я помню, что когда я не умел еще читать, то знал уже на память некоторые стихи из 1 главы Евгения Онегина, так часто эту главу при мне читали. Лет тринадцати я мог уже без ошибки прочесть на память большинство мелких стихотворений, а знал, конечно, все напечатанное и многое обращавшееся в рукописях. Мою страсть к Пушкину наследовали мои сыновья. У меня здесь есть внучка лет 9, которая много знает из Пушкина не хуже меня и даже иногда меня поправляет, если я ошибусь. Надеюсь, что и правнуки будут иметь такую же страсть к Пушкину»16.

* * *

Второй раздел «Материалов для биографии Пушкина» под конспиративным названием «Из мемуаров одного декабриста» имел самое непосредственное отношение к Е. И. Якушкину. Ведь это были первые печатные страницы из замечательных «Записок» И. Д. Якушкина, которые уже несколько лет хранились в семейном архиве. Е. И. Якушкин, видимо, мечтал в ту пору хотя бы частично напечатать их в России, но цензурные запреты, в частности неудача, постигшая Е. И. Якушкина при попытке издать даже урезанное собрание К. Ф. Рылеева17, вызвали решение печатать мемуары отца за границей. 0трывок, описывающий знаменитую, сегодня уже хрестоматийную, сцену в Каменке (Пушкин, декабристы, разговор о тайном обществе), VI-ая «Полярная звезда» воспроизводила в точном соответствии с подлинным текстом И. Д. Якушкина18.

Очевидно, и этот текст попал в «Полярную звезду» от самого Е. И. Якушкина, благодаря посредничеству ближайших друзей — Ефремова и Афанасьева.

«Полярная звезда» впервые печатала следующий текст:

«Отрывок из письма А. Пушкина, перехваченного на почте.

Читая Библию19, святой дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гете и Шекспира. Ты хочешь узнать, что я делаю? — пишу пестрые строфы романтической пормы и беру уроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ, единственный умный афей, которого я еще встретил. Он исписал листов тысячу, чтобы доказать qu'il ne peut exister d'etre intelli gent createur et regulateur (Что не может быть разумного существа, творца и правителя — франц.), мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но, к несчастию, более всего правдоподобная».

Из дела видно, что Пушкин по назначенному маршруту через Николаев, Елисаветград, Кременчуг, Чернигов и Витебск отправился из Одессы 30 июля того же 1824 г., дав подписку нигде не останавливаться на пути по своему произволу и по прибытии в Псков явиться к гражданскому губернатору. Если бы на эту подписку он не согласился, его отправили бы с надежным чиновником. Ему выдали прогоны на три лошади (на 1621 версту) 389 р. 4 к. Сверх того, из собственной канцелярии генерал-губернатора отпущено Пушкину 150 руб. в счет бывшего его жалованья за майскую треть, которое из Петербурга высылалось в эту канцелярию, но за последнюю треть еще не было прислано. Видно также, что с 1 мая по 8 июля, т. е. по день увольнения его вовсе от службы, ему следовало всего 128 р. 97 1/2 к. Пушкин прибыл в имение отца своего статского советника Сергея Львовича Пушкина, состоящее в Опочковском уезде, августа 9. В донесении тогдашнего одесского градоначальника гр. Гурьева графу Воронцову об отсылке Пушкина рукой самого гр. Гурьева прописано, что «маршрут до Киева не касается».

Переписка графа Воронцова с графом Нессельроде.

В архиве канцелярии новороссийского и бессарабского генерал-губернатора есть дело за № 1714 и 57 о высылке из Одессы в Псковскую губернию коллежского секретаря Пушкина на 33 листах, 1824 года. «Вот Акты…» (ПЗ, VI, 123–124).

Вслед за этим в «Полярной звезде» сообщаются тексты писем, которые решили участь Пушкина: М. С. Воронцова — к графу Нессельроде и ответ Нессельроде Воронцову (в переводе с французского).

Перед нами плод чьих-то архивных изысканий, произведенных в Одессе (автор сам видел «дело Пушкина», цитирует из него большие выдержки и даже указывает его номер и число листов). В рукописном отделе Пушкинского дома хранится несколько копий этих материалов20. Копии, несмотря на некоторые различия, несомненно, являются списками одной и той же работы: во всех сначала идет текст перехваченного почтой письма Пушкина, затем описание его высылки («Из дела видно…» и т. д. как в ПЗ, VI, 123) и, наконец, переписка М. С. Воронцова и К. В. Нессельроде (правда, почти во всех списках она приводится во французских подлинниках). Различаются копии только полнотой комментариев: так, например, в списке, приложенном к воспоминаниям И. И. Пущина, отсутствуют «хозяйственные подробности» (суммы, выданные Пушкину на дорогу, и т. п.), все остальное дословно совпадает с текстом, помещенным в «Полярной звезде». Дополнения к тексту «Полярной звезды» имеются только в списке одесского профессора К. П. Зеленецкого.

Во-первых, там отмечается, что «поправки в письме кн. Воронцова <к Нессельроде> сделаны его собственной рукой»21. Эта подробность подчеркивала особенный интерес Воронцова к письму-доносу на Пушкина, которое граф поручил составить чиновникам, но редактировал самолично.

Второе дополнение из той же копии поясняет, отчего Пушкину было запрещено по пути из Одессы в Михайловское заезжать в Киев: «Пушкин был знаком с многими поляками из Киевской губернии»22.

Большая полнота списка К. П. Зеленецкого не случайна, ибо именно он был автором того текста, который в конце концов попал в «Полярную звезду»23.

В одной из тетрадей П. В. Анненкова сохранилась копия следующего письма к нему К. П. Зеленецкого от 6 декабря 1857 г.24:

«Честь имею препроводить к Вам, на ваше благоусмотрение, выписку некоторых актов и сведений из дела о высылке нашего поэта из Одессы в Михайловское. Не знаю, получили ли вы эту же выборку и из того же дела от г. Касаткина из Москвы. Он обещал доставить ее Вам».

Таким образом, К. П. Зеленецкий был тем человеком, который нашел важные документы в одесском архиве, составил текст ценной публикации о высылке Пушкина, но, не имея возможности напечатать эти материалы в России, передал их сначала В. И. Касаткину, а затем П. В. Анненкову. Понятно, что в I860 г. список мог попасть в Лондон как от Анненкова, так и от Касаткина и его друзей, т. е. Якушкина, Ефремова, Афанасьева25. Второй вариант кажется более вероятным, потому что и некоторые другие разделы «Материалов для биографии Пушкина», помещенные в VI-ой «Полярной звезде», как уже отмечалось, восходят именно к друзьям Касаткина.

В этой связи интересно, что полная копия «одесских материалов» содержится также в черновой тетради А. Н. Афанасьева. Копия Афанасьева полностью совпадает с текстом «Полярной звезды», только примечание (в списке Афанасьева): «Воронцов желает выпроводить Пушкина как счастливого угодника своей жены»26 — заменено в «Полярной звезде» более сдержанным оборотом: «Воронцов желал выпроводить Пушкина из ревности» (ПЗ, VI, 125).

История пугачевского бунта

На четырех страницах «Полярной звезды» (ПЗ, VI, 128–131) корреспондент сумел не только привести (или кратко изложить) большую часть секретных примечаний Пушкина к «Истории пугачевского бунта», сделанных специально для императора, но поместил также краткий обзор замечаний, сделанных Николаем.

По всему видно, что автор этой публикации-обзора сам работал с подлинной рукописью поэта, иначе он не мог бы привести варианты: например, к словам «первое возмутительное воззвание Пугачева к яицким купцам есть удивительный образец народного красноречия, хотя и безграмотного» — вариант (вместо выделенных нами слов). Название материалов в VI-книге «Полярной звезды» (ПЗ, VI, 128). К словам «наглая дерзость временщиков» вариант — «подлая» (ПЗ, VI, 129).

Анализируя замечания Николая, автор сообщает даже такую деталь: «Одна из глав „Истории пугачевского бунта“ была вложена в лист бумаги, на котором были написаны слова „Креницыны Петр и Александр“. Как бы досадуя на подобное небрежение при представлении рукописи, государь подчеркнул их и подписал: „Что такое?“» (ПЗ, VI, 131).

Кто же работал с рукописью Пушкина? В 1859 г. в «Библиографических записках» некоторые пушкинские примечания опубликовал все тот же Е. И. Якушкин27, но достаточно заглянуть в полный текст этих примечаний, чтобы понять, отчего Якушкину не позволили напечатать всего.

Зато в только что упоминавшейся тетради Афанасьева дополнения к «Истории пугачевского бунта» представлены довольно обширно. У Афанасьева есть и строки, в «Полярной звезде» отсутствующие. Например:

«Полярная звезда»: «История пугачевского бунта была ценсирована самим государем, который читал ее весьма внимательно». Далее следует обзор царских замечаний (ПЗ, VI, 131).

Тетрадь Афанасьева: «История пугачевского бунта напечатана почти без изменений, и этим, нет сомнения, она обязана цензуре государя. Государь читал ее весьма внимательно» — и далее текст, точно совпадающий с соответствующим отрывком «Полярной звезды»28.

Насколько мы знаем политические взгляды Афанасьева и его друзей, комплименты Николаю I вроде только что приведенного могли вводиться в текст только для ублажения цензуры. Вероятно, в тетрадь Афанасьева и (сокращенно) в «Полярную звезду» попали тексты и комментарии, первоначально предназначавшиеся для опубликования в России, очевидно в «Библиографических записках».

И снова мы можем назвать Е. И. Якушкина и А. Н. Афанасьева тайными корреспондентами Герцена и Огарева.

Дуэль

В 1863 г. А. Н. Аммосов, получив от друга и секунданта Пушкина К. К. Данзаса подборку материалов о дуэли и смерти Пушкина, опубликовал их полностью, исключая анонимный пасквиль, который цензура не пропустила29.

Но еще двумя годами раньше в «Полярной звезде» были опубликованы те же материалы и в том же порядке, что и у Аммосова, причем открывались они текстом анонимного пасквиля (переведенного с французского, как и большинство других материалов).

Однако еще задолго до выхода VI-ой «Полярной звезды» и книги Аммосова опубликованные в них документы распространились по России в виде списков, открывавших многим людям запретную правду о трагической гибели поэта.

Используя метод, уже оправдавший себя при изучении «Полярной звезды», я задался целью исследовать максимальное число таких списков. В нескольких архивах удалось ознакомиться с 17 списками и сопоставить их с соответствующими публикациями в Лондоне и России30. Привожу результаты моих наблюдений, не обременяя внимания читателей всеми мелкими или стилистическими различиями разных списков (отметит только, что в подавляющем большинстве копий представлен французский текст основных документов).

Во всех без исключения списках порядок расположения материалов один и тот же.

1. Анонимный пасквиль.

2. Письмо Пушкина к Бенкендорфу от 21 ноября 1836 г.

3. Письмо Пушкина к Геккерену.

4. Ответ Геккерена.

5. Записка Пушкину от Д'Аршиака. 26 января (7 февраля) 1837 г.

6. Вторая записка от Д'Аршиака. 27 января (8 февраля) 1837 г.

7. Третья записка от Д'Аршиака. 27 января (8 февраля) 1837 г.

8. Визитная карточка Д'Аршиака.

9. Письмо Пушкина к Д'Аршиаку. 7 января, между 9 и 10 часами утра.

10. Письмо Д'Аршиака к Вяземскому от 1 февраля 1837 г.

11. Письмо Данзаса к Вяземскому.

12. Письмо Бенкендорфа к графу Строганову.

В некоторых списках имеется еще и 13-й документ: письмо Вяземского к А. Я. Булгакову с изложением дуэльной истории Пушкина. Однако в «Полярной звезде» и большинстве списков этот документ отсутствует. Зато к списку П. И. Бартенева, опубликованному М. А. Цявловским, были приложены «Условия дуэли», в других списках неизвестные.

Все списки идентичны. Не только тексты самих документов, но даже заглавия и пояснения к ним совершенно одинаковы. Отдельные различия явно объясняются ошибками переписчиков. Так, почти во всех списках имеется следующее примечание к тексту анонимного пасквиля, полученного Пушкиным 8 ноября 1836 г.: «Второе письмо такое же, на обоих письмах другою рукою написаны адресы: Александру Сергеевичу Пушкину» (см. ПЗ, VI, 132).

В ряде списков, как и в «Полярной звезде», второй документ озаглавлен «Письмо Пушкину, адресованное, кажется, на имя графа Бенкендорфа» (ПЗ, VI, 132).

Не вызывает сомнений общность происхождения всех этих списков от некоего первоначального свода документов, составленного из важнейших материалов, касающихся истории гибели великого поэта. Не составляет особого труда узнать, кем и когда был составлен этот первоначальный свод. А. Аммосов, публикуя дуэльные материалы, сообщил, что получил их от Данзаса, друга и секунданта Пушкина.

В дни, последовавшие за гибелью поэта, Данзас и Вяземский встали на защиту его чести. Письмо Д'Аршиака к Вяземскому (документ № 10) с описанием хода дуэли, как известно, могло служить поводом для различных сплетен о каком-то нарушении правил поединка, вследствие того, что раненый Пушкин попросил сменить пистолет. Получив письмо д'Аршиака, Вяземский передал его Данзасу; тот ответил письмом, которое вошло в свод дуэльных документов (№ 11, вслед за письмом д'Аршиака).

Данзас писал Вяземскому: «Я почитаю оскорблением для памяти Пушкина предположение, будто он стрелял в противника с преимуществами, на которые не имел права» (ПЗ, VI, 138).

Роль Вяземского в составлении рассматриваемого свода документов, таким образом, очевидна. Это было хорошо известно современникам. Вяземский и Данзас, ближайшие друзья поэта, не только собрали документы, проливавшие свет на тайную, мрачную историю дуэли и смерти Пушкина, но, очевидно, еще и распространяли эти документы среди близких и знакомых. Обилие списков говорит само за себя. Однако внимания исследователей, кажется, не привлекло примечание, завершающее публикацию дуэльных документов в «Полярной звезде»:

«В одном списке после этих материалов прибавлена заметка (кажется, из письма кн. Вяземского):

„Вот и вся переписка. Она будет, может быть, со временем напечатана в одной повести, если только цензура ее пропустит… 0б одном просил бы я вас по-христиански — не давать кому-нибудь переписывать этих писем, потому что в них цена потеряется при раздроблении, исказят их и будут все толковать по-своему. К тому же я дал честное слово не распространять их далеко“» (ПЗ, VI, 140).

Эту приписку, прол ивающую дополнительный свет на историю «дуэльного свода», мне удалось обнаружить еще только в двух списках: один, неизвестного происхождения, хранится в собрании В. И. Яковлева, другой — в тетради А. Н. Афанасьева31.

Заимствование из «Полярной звезды» исключается, так как в обоих названных списках заметка Вяземского выглядит так:

«Вот и вся переписка. Она будет, может быть, со временем напечатана в одной повести, если только цензура ее пропустит… Об одном просил бы я вас (по-христиански) — не давать кому-нибудь этих писем, потому что в них цена потеряется — при раздроблении, исказят их и будут все толковать их по-своему; к тому же я дал честное слово не распространять их слишком далеко. (Об этой переписке). Я скажу, что Пушкин напрасно так жертвовал собою, нам он был нужнее чести его жены, ему же честь жены была нужнее нас, быть может» (кажется, из письма Вяземского)31.

Разумеется, нахождение этих строк в тетради Афанасьева должно было особенно привлечь наше внимание.

Понятно, эта тетрадь требует глубокого и тщательного изучения. Если же ограничиться самым общим обзором, то можно констатировать: заполнявшаяся еще до появления VI-ой книги «Полярной звезды» тетрадь А. Н. Афанасьева содержит пять обширных текстов («Встреча с Кюхельбекером», «Беседа с Ермоловым», дополнения к «Истории пугачевского бунта», материалы о высылке из Одессы, документы о дуэли), которые позже (полностью или частично) вошли в «Материалы для биографии Пушкина» в VI-ой «Полярной звезде» и публиковались в отрывках на страницах «Библиографических записок».

Еще и еще раз мы можем убедиться, что эти ценные материалы были собраны и доставлены в Лондон уже хорошо знакомой нам группой общественных деятелей, причем роль каждого трудно, а порою невозможно выделить из общего их дела.


Глава X

ПОСЛЕ 19 ФЕВРАЛЯ

Вронченко

<p>Глава X</p> <p>ПОСЛЕ 19 ФЕВРАЛЯ</p>

За нами, как за прибрежной волной, чувствуется напор

целого океана — всемирной истории; мысль всех веков,

на сию минуту, в нашем мозгу.

А. И. Герцен «Полярная звезда». Книга VI

«Полярная звезда» и события: взаимное притяжение. «Здесь все перессорились». 1861–1863 — жестокий экзамен. Гербель, Якушкин, Ефремов и Семевский продолжают посылать. «Полярная звезда» должна и как будто может выходить чаще.

Сопоставим события, непосредственно относящиеся к истории «Полярной звезды». (они выделены курсивом), с другими крупными событиями 1861–1863 гг.

1961
3 марта (19 февраля) Отмена крепостного права в России.
Ок. 15 марта Выход VI книги «Полярной звезды».
Апрель Расправа с крестьянами в Казанской и Пензенской губерниях (Бездна, Кандеевка и др.)
Июнь-август «Колокол» резко критикует реформу и ее проведение в жизнь (15 мая статья Герцена «Русская кровь льется», 15 июня — 1 сентября статья Огарева «Разбор нового крепостного права», 15 августа статья Герцена «Ископаемый епископ, допотопное правительство и обманутый народ»).
1 июля (19 июня) Прокламация Н. П. Огарева «Что нужно народу».
Июль М. Л. Михайлов и Н. В. Шелгунов печатают в Лондоне прокламацию «К молодому поколению».
Июль-август Н. В. Гербель издает в Германии стихотворения Пушкина и Рылеева, запрещенные в России.
Июль-октябрь Распространение в России прокламации «Великорусс».
Вторая половина 1861 г. Начало оформления в России и за границей тайной революционной организации «Земля и Воля».
1 июля В «Колоколе» объявлено, что «Полярная звезда» будет отныне выходить «четырьмя или больше выпусками в неопределенное время, но так, чтоб последний выпуск вышел в марте 1862 г.»
Ок. 1 сентября Выход «Полярной звезды». Книга VII, выпуск 1.
Сентябрь Арест М. Л. Михайлова и В. Н. Обручева.
Октябрь Выход в Лондоне сборника «Русская потаенная литература XIX века» с предисловием Н. П. Огарева.
Сентябрь — ноябрь Студенческие волнения в Петербурге и Москве. Закрытие Петербургского университета. Ряд крупных либеральных профессоров, в том числе Б. Н. Чичерин, И. К. Бабст, С. М. Соловьев, отказываются от поддержки студенческого движения и в той или иной степени переходят на сторону правительства.
8 ноября (27 октября) Прокламация «Что надо делать войску?».
17 ноября Смерть Н. А. Добролюбова.
Сентябрь-декабрь Бегство М. А. Бакунина из сибирской ссылки и прибытие его в Лондон.
1862
Февраль. Либеральная оппозиция тверского дворянского собрания.
Апрель-май Петербургские пожары. Правительство обвиняет революционеров в поджогах и готовится к репрессиям.
Май Прокламация «Молодая Россия».
Ок. 1 июня Выход «Полярной звезды». Книга VII, выпуск 2.
С июня Бывший либерал М. Н. Катков, а вслед за ним и другие журналисты с разрешения власти начинают открытую кампанию против Герцена и его печати в русской прессе.
3 июля Арест П. Ветошникова, ехавшего из Лондона в Россию с конспиративными письмами Герцена, Огарева и Бакунина.
7 июля Арест Н. Г. Чернышевского и Н. А. Серно-Соловьевича.
Июль — сентябрь Арест или привлечение к следствию ряда общественных деятелей по обвинению в сотрудничестве с Герценом и Огаревым (среди них А. Н. Афанасьев, В. П. Гаевский, В. И. Касаткин). Начало процесса над 32 лицами, обвиненными в сношениях с лондонскими пропагандистами.
15 июля Начало издания «Общего вече», приложения к «Колоколу», рассчитанного на массового читателя.
1 сентября «Колокол» объявляет о получении и предстоящем опубликовании «Записок декабристов».
1863
Январь Начало восстания в Польше.
Ок. 15 февраля Выход 1 выпуска «Записок декабристов».
Ок. 1 мая Выход II–III выпусков «Записок декабристов».
В течение года Большинство либеральных деятелей испугано размахом событий и окончательно прерывает связи с Герценом и Огаревым. Спад общественного движения в России. К концу года тираж «Колокола» сокращается; издание «Полярной звезды» прерывается почти на семь лет.

Разумеется, невозможно охватить в этой книге всю многосложную обстановку самых горячих месяцев первой революционной ситуации в России. Конечно, «Колокол», который часто выходил сдвоенными номерами или раз в неделю вместе с приложениями «Под суд» и «Общее вече», был основным изданием Вольной типографий (с 1 января 1862 г. он стал выходить без подзаголовка «Прибавочные листы к „Полярной звезде“»). Но те же вопросы, которые заставляли «Колокол» сильнее «звонить», приводили в движение и «Полярную звезду». Решение выпускать ее чаще, оперативнее созревает у издателей в одно время с началом прокламаций и с переговорами относительно образования тайного общества.

Первый выпуск VII книги попадает в Россию в те месяцы, когда закрываются университеты, власти охотятся за авторами и распространителями прокламаций. Второй выпуск — современник решающих и трагических событий 1862 г. (пожары, аресты, начало спада).

«Записки декабристов», своего рода приложение к «Полярной звезде», появляются вместе с польским восстанием под аккомпанемент яростной антигерценовской кампании в России.

Неудача польского восстания, расправа над решительными, страх и уход нерешительных — все это вызвало замедление, ослабление «Колокола». «Полярная звезда» разделила его судьбу. Выше уже говорилось, для чего Герцен и Огарев стремились познакомить читателей 60-х годов с мыслями и людьми 20–40-х годов. По мнению редакторов «Полярной звезды», декабристы, Пушкин, «лишние люди», «былое и думы» — тем важнее для освободительного движения, чем сильнее и горячее это движение. Иначе — отказ от наследства, опыта, многих благородных духовных ценностей, без которых революционер либо перестает быть революционером, либо перестает соразмерять цели и средства и, идя «слишком далеко», не приходит никуда.

Этот взгляд Герцена и Огарева разделяет в целом круг тех корреспондентов и сотрудников, которые поставляли материалы для «Полярной звезды». Если мы проследим за этими людьми в 1861–1863 гг., то увидим, что они, с одной стороны, активно участвуют в нелегальной революционной работе, с другой — полемизируют и порою отделяют себя от круга самых решительных революционеров — Чернышевского, Добролюбова и их последователей.

Первым серьезным испытанием для многих помощников и почитателей Герцена были события, последовавшие сразу после реформы: крестьянские и особенно студенческие волнения, первые прокламации.

Логика таких людей, как, например, Н. А. Мельгунов, была примерно такова: крепостное право отменено. Крестьянам и студентам следует не волноваться, а удовольствоваться полученным. В целом все хорошо.

Прочитав статьи Мельгунова «Письма с дороги», Герцен писал Огареву:

«Его <Мельгунова> письма делаются плантаторской клеветой русского народа. Можно быть дураком, кривым, блудить<…>, но мужика не тронь <…>. Я его в гроб е.м. Демосфена заколочу» (XXVII, 184).

Каждое крупное событие 1861–1863 гг. заставляло каждого общественного деятеля четко определять свою позицию — «за» и «против».

«Здесь все перессорились», — констатирует академик П. П. Пекарский в письме к Афанасьеву из Петербурга 11 сентября 1861 г.1

В этой ссоре Афанасьев и его друзья заняли весьма достойную позицию.

Среди благонамеренных профессоров было много их старых друзей, но к чести сотрудников «Полярной звезды» надо сказать, что они ради дружбы не покривили душой. 16 сентября 1861 г. А. Н. Афанасьев в письме к Е. И. Якушкину осуждает либеральных профессоров, которые толкуют о «необходимости промолчать на этот раз, чтобы после иметь возможность действовать». В этом же письме Афанасьев замечает, что «помещики (так красноречиво защищаемые Анненковым) остаются старыми остолопами. Последнее словечко само выпросилось на бумагу вследствие недавнего чтения официальных известий о поручике Остолопове, вашем ярославском помещике. Вот привлекательная личность и какая дерзость! А таких не мало! Земля наша велика и обильна…»2

Проходит несколько недель, и А. Н. Афанасьев делает следующую запись в дневнике: «Профессора ведут себя отвратительно, и нравственная их связь со студентами, кажется, надолго порвана». Когда старые друзья и почитатели Грановского в годовщину его смерти собрались у Кетчера на обед, то Афанасьев с друзьями «пропели gaudeamus, нарочно опустив куплет: „vivat academia, vivat proffessores“; профессорство (особенно в лице благоразумного Чичерина) обиделось. Кроме тостов в память Грановского, Кудрявцева и Белинского был предложен Борисом Чичериным такой: „За сохранение московского университета“, а Афанасьевым — „Да возобновится та нравственная связь между профессорами и студентами, которая теперь порвана“, что было встречено общими рукоплесканиями»3.

«Слышу умолкнувший звук ученой чичеринской речи, / Старца Булгарина тень чую смущенной душой» — так перефразирует известное двустишие Пушкина А. Н. Афанасьев в письме к Е. И. Якушкину от 10 января 1862 г.4. Письмо это было передано через А. А. Слепцова. Слепцов захватил с собою в Ярославль также и письмо В. И. Касаткина к Якушкину от 11 января 1862 г., где, между прочим, сообщалось: «После вашего отъезда разрыв прежнего московского кружка стал еще глубже. Теперь уже не может быть и мысли о каких бы то ни было компромиссах с партией Чичерина и K°. Бабст и Соловьев вели себя в Петербурге, как писали оттуда, достойным московских ретроградов образом»5.

О переживаниях людей этого кружка под впечатлением крестьянской реформы и последовавших событий особенно ярко свидетельствует замечательное письмо Е. И. Якушкина к П. А. Ефремову от 24 февраля 1862 г., которое приводится с незначительными сокращениями:

«Как вам не стыдно делать какие-то предположения о причинах, по которым я не писал так давно. Причины эти, вероятно, те же самые, по которым не писали и вы. После нашего последнего свидания на душе накопилось много, о чем писать не совсем удобно и о чем поговорить здесь в настоящее время не с кем. Писать про пустяки не поднимается рука. Вот вам и объяснение моего молчания… Жить стало так тяжело, что в каторге было бы, право, легче. С тех пор как я с вами виделся, у меня исчезли последние надежды на то, чтобы крестьянское дело могло окончиться хорошо для крестьян. Мировые учреждения принимают характер полицейский в самом скверном его смысле. Дворянство толкует по-прежнему про земский собор, не желая, впрочем, ничего, кроме своих собственных выгод <…>. Народ выказывает в некоторых случаях упорство — и только, между тем народ этот терпит во многих отношениях больше прежнего. Откуда и какого ждать выхода? Конечно, не от дворянства <…>. Дворянские либералы мне совершенно опротивели с тех пор, как я познакомился с ними короче <…>. Злость берет на этих господ, потому что за либеральными фразами скрывается такая мерзость, что остается только на них плюнуть. В их руках еще, может быть, будет власть, вы увидите тогда, что они будут делать».

Далее Якушкин сообщает подробности о злоупотреблениях мировых посредников, о преследованиях раскольников и останавливается на том размежевании различных общественных течений, которое полным ходом шло после реформы:

«Вы пишете, что начали называть вещи их собственными именами, — тем лучше; конечно, в моих глазах за это нельзя упрекать. Понимаю, что это не должно нравиться многим из наших знакомых, но, кажется, пора перестать дорожить очень знакомствами, требующими неточности в выражениях. Неужели вы в самом деле подумали, что меня сблизила с вами способность ваша молчать при случае и что мы должны прекратить всякие сношения, как скоро вы называете черное — черным, а не серым, — странный вы человек. Впрочем, полагаю, что вы этого даже и не думали, тем более что иначе вы и не стали писать ко мне».

Последние строки письма носят полуконспиративный характер: «Скажите серому <далее густо зачеркнуто и не поддается прочтению> (т. е. Шварцу), что по письму его нечего было делать, потому что все уже было сделано. Впрочем, я сам буду отвечать ему и объясню все подробности. Пускаю эту полуостроту для того, чтобы неприятнее было прочесть письмо тем чиновникам, через руки которых оно должно пройти, прежде чем попадет к Вам. Пускай их читают всякие глупости. Пишите же, ради бога, с Москвой я почти прекратил переписку по причинам, которые не хочу объявлять почтовому ведомству и всем трем отделениям»6.

Взгляд на крестьянский вопрос, на позицию дворянства и либералов, разрыв знакомств, «требующих неточности в выражениях», — все это характеризует твердые демократические убеждения Е. И. Якушкина и его друзей. Эти убеждения доказывались не только словом, но и делом. Афанасьев, Якушкин, Ефремов, Касаткин в 1861–1862 гг., несомненно, ведут довольно опасную конспиративную работу в России.

К сожалению, о многом мы должны только догадываться.

Почти полвека спустя историк русского общественного движения М. К. Лемке, собирая у престарелых ветеранов сведения о подполье 60-х годов, явно пользовался и какой-то информацией П. А. Ефремова. 11 февраля 1903 г. М. К. Лемке писал ему: «Я занят очень серьезной работой: исследование сатирической журналистики 1854–1864 годов — для „Мира божьего“. Если бы Вы были любезны принять меня и оказать мне возможное содействие к лучшему выполнению этой задачи, тема которой в России еще не затрагивалась почти, я был бы вам очень признателен. Ваша жизнь в затрагиваемый мною период, ваше участие в „Искре“, ваше знание тогдашних людей и общества — все это было бы для меня весьма и весьма ценно»7. Посетив П. А. Ефремова 11 сентября 1905 г., М. К. Лемке сделал следующую запись в дневнике: «Ефремов <…> все еще молодцом. Вернул ему портреты декабристов. Он рассказывал, как посылал с В. П. Гаевским всякие материалы Герцену в Лондон…»8.

О содержании рассказов Ефремова свидетельствуют и некоторые сведения, которые Лемке опубликовал в 1906 г. (см. ниже), и отдельные места из вышедшей в 1908 г. (через год после смерти Ефремова) книги Лемке «Очерки освободительного движения шестидесятых годов». Впервые печатая подробное изложение «процесса 32-х» (1862–1864 гг.), Лемке, как видно, пользовался не только архивными материалами.

К сожалению, подготовительные материалы к трудам М. К. Лемке пропали, и мы не можем судить, что еще сообщил историку П. А. Ефремов.

Переписка и другие бумаги Якушкина, Афанасьева, Касаткина и Ефремова за 1861–1863 гг. также содержит-некоторые данные об их нелегальной работе. Довольно-быстро Афанасьев, Якушкин и их друзья узнают оj главных новостях, касающихся подпольной России. В дневнике Афанасьева много подробностей о появлении почти всех главных прокламаций 1861–1862 гг., об аресте Михайлова, предательстве Костомарова и пр. Характерно, что В. И. Касаткин рекомендует Е. И. Якушкину крупного деятеля «Земли и Воли» А. А. Слепцова как «одного из самых горячих участников образовавшегося в Петербурге общества для распространения нужных народу книг и учебных пособий <…>, который едет в Ярославль и Нижний Новгород со специальной целью найти дельных и нужных обществу комиссионеров и агентов». Касаткин полагает, что Е. И. Якушкин — это человек, могущий сообщить Слепцову «нужные сведения и указания относительно их дела в Ярославской губернии»9. Б. П. Козьмин, публикуя это письмо, справедливо отмечал, что «в целях конспирации Слепцов путешествовал под видом агента образовавшегося в Петербурге легального общества для распространения книг для народного чтения и учебных пособий <…>. Имеются некоторые основания предполагать, что Е. И. Якушкин отнесся сочувственно к миссии Слепцова и согласился примкнуть к „Земле и Воле9a“».

Контакты со Слепцовым, одним из организаторов тайного общества «Земля и Воля», в самый ответственный период истории этого общества были, конечно, не случайны. Активные деятели «Библиографических записок» и «Полярной звезды» имели, несомненно, какое-то отношение к тайному обществу, близко связанному с лондонским центром.

Практически эти люди действовали в 1861–1862 гг. заодно с петербургскими демократами из круга «Современника». Весьма показательно, что агент и ближайший сотрудник Герцена Василий Кельсиев, прибыв весной 1862 г. с чужим паспортом в Россию, останавливается в Петербурге у Николая Серно-Соловьевича — одного из создателей «Земли и Воли», друга и соратника Чернышевского, а в Москве — у А. Н. Афанасьева.

Однако единство практических действий не отменяло тех разногласий, которые были у кружка «Библиографических записок» с «Современником».

Выше уже отмечалось, что в немалой степени эти разногласия соответствовали расхождениям позиций Герцена и Чернышевского, причем корреспонденты «Полярной звезды» разделяли в целом точку зрения Герцена. Пожалуй, наиболее отчетливо эти расхождения сформулированы в следующей дневниковой записи Афанасьева, сделанной весной 1862 г. («на 6-й неделе поста»), т. е. примерно в то самое время, когда на квартире Афанасьева ночевал Кельсиев:

«Был с неделю в Петербурге, и город этот, хотя политически и значительно более развитый, чем Москва, произвел на меня не совсем отрадное впечатление, много шуму, много слов и мало дела. Журналисты ругаются и марают и себя и свое дело, если таковое у них есть. Слова „мошенник, подлец, Расплюев, раб“, etc. печатно и публично прикладываются друг к другу. Молодежь по преимуществу верует в Чернышевского, личность которого мне окончательно опротивела после последних его признаний („Я-де человек уклончивый, неискренний, etc.“)10, семинарского самохвальства, площадных ругательств и безграничного самолюбия, от которого едва ли не суждено ему свихнуться с ума. Все, что он проповедует, принимается за абсолютную истину. По моему мнению, проповедь этого человека в настоящее время более вредна, чем полезна, потому что смысл ее таков: „человечеству, а следовательно, и русскому народу нужен социальный переворот, полнейшее изменение имущественных отношений, и потому надо наперед расчистить почву, чтобы приступить к новой постройке общества на новых началах, при которых все были бы максимально удовлетворены и обеспечены и равно сыты; все же остальное: и представительное правление, и суд присяжных и гласность, и свобода совести — вздор, чепуха, бревна, которые только мешают идти прямо к цели!“ Так по крайней мере понимают его его же поклонники. Да оно и удобно: во-первых, прослывет самым крайним либералом, во-вторых, можно спокойно ничего не делать, отзываясь, что весь труд — вздор, из-за которого не стоит и рук марать. Сам Чернышевский именно так и держит себя и на дело не пойдет. Признаваясь в уклончивости своего характера, он сказал о себе великую истину»11.

В этом отзыве мы видим определенную предвзятость Афанасьева — явное упрощение позиции Чернышевского, недооценка и непонимание его практической деятельности — и в то же время серьезные возражения против последовательно революционной позиции «Современника» (слова «весь труд — вздор, из-за которого не стоит и рук марать» в искаженном виде представляют отклик на дискуссию «Современника» с так называемой обличительной литературой12, спор, нужны ли «малые, постепенные дела», или же они только создают иллюзию борьбы, не затрагивая самодержавной системы в целом).

Конфликт Афанасьева, Ефремова и других людей их круга с «Современником» может показаться не слишком существенной деталью тогдашних русских событий; читателю, естественно, придет в голову мысль, что фигура Чернышевского слишком крупна, чтобы сравнивать ее с деятелями «Библиографических записок». Однако нельзя забывать, что позицию Афанасьева надо рассматривать в связи с теми дискуссиями «среди своих», которые вели крупнейшие демократические деятели — Герцен и Огарев с Добролюбовым и Чернышевским. Мнения Афанасьева и других разделяли во многом и некоторые из возвратившихся декабристов. Наконец, полемические, несправедливые строки Афанасьева и его единомышленников против Чернышевского нельзя смешивать с теми выпадами, которые отпускали по адресу «Современника» многие тогдашние литераторы. Эти последние летом 1862 г. сильно поправели) верили, что петербургские пожары (стихийное бедствие или правительственная провокация) — дело рук революционеров, признавали «законными» аресты Чернышевского, Серно-Соловьевича… Именно в эту пору Герцен решительно порывает со многими друзьями, нехорошо думавшими и писавшими в 1862 г. 7 июня он пишет К. Д. Кавелину: «Я схоронил Грановского — материально, я схоронил Кетчера, Корша — психически <…>. Тургенев дышит на ладан, и ко всему этому должен прихоронить тебя. Но этого я не сделаю молча» (XXVII, 226–227).

Многим из тех немногих, которые в 1862 г. выдержали испытания «пожарами и арестами», не под силу оказалось «испытание Польшей».

Когда в 1863 г. началось восстание в Польше и Литве, а Муравьев-вешатель принялся за расправу, почти все представители так называемого общества встали за власть, поддались шовинистическому дурману. «Патриотическое остервенение, — писал Герцен, — вывело наружу все татарское, помещичье, сержантское, что сонно и полузабыто бродило в нас; мы знаем теперь, сколько у нас Аракчеева в жилах и Николая в мозгу» (XVII, 236).

Немного оставалось общественных деятелей (из числа неарестованных и несосланных), которые в 1863 и 1864 гг., подобно Герцену и Огареву, не дали себя одурманить и одурачить. И для понимания, что такое был круг Афанасьева и его друзей, необходимо подчеркнуть, что Афанасьев, Якушкин, Касаткин и другие не поддались ни в 1862, ни в 1863 гг. Вот доказательства:

Авгуcт 1862 г. Из дневника Афанасьева:

«Пошли писать против Герцена и Катков и Павлов; а увлеченный этим М. С. Щепкин изъявил желание напечатать свое письмо, которое писал к Герцену, кажется, в 49 году, с наставлениями, как ему вести себя. Странный человек. Артист, и талантливый, сердце у него доброе, но ведь образования, а особенно политического, у него никогда не бывало. К чему же соваться туда, где едва ли что понимаешь?»13

29 июня 1863 г. В письме П. А. Ефремову Е. И. Якушкин описывает впечатления от своей встречи с прежним другом профессором Бабстом, который в 1862–1863 гг. находится вполне на уровне распространенных мнений о поляках, студентах-поджигателях, крамольниках и т. п.14: «Видел <…>Бабста. Дикий стал человек; такой дикий, что его можно показывать за деньги. Чтобы публика не заподозрила обмана, можно его одеть диким, по разговорам же с ним никогда не догадается, что он не островитянин».

П. А. Ефремов, видимо, прежде несколько идеализировал своего прямого начальника М. Н. Муравьева («вешателя»). «Перестали ли Вы хвалить Мишеля, — спрашивал Якушкин, явно намекая на подавление Польши, — или продолжаете к нему чувствовать нежность?»15.

Членов кружка не миновали правительственные репрессии. Афанасьев побывал под арестом и лишился службы. Касаткин, снова уехавший в 1862 г. за границу, был заочно осужден, сделался эмигрантом и долгое время был одним из главных сотрудников и эмиссаров Герцена и Огарева. К Якушкину, Н. М. Щепкину и другим власти в 1862–1863 гг. также пытались подобраться16.

Еще раз я считаю нужным сказать, что среди различных течений революционно-демократического лагеря в России Афанасьев, Якушкин, Ефремов, Касаткин и их друзья были «партией Герцена и Огарева», действовавшей заодно с другими группами демократического лагеря. Кроме подпольной деятельности внутри России эти люди в 1861–1863 гг. продолжали снабжать важнейшими материалами Вольную русскую типографию. 06 этом сейчас речь и пойдет.

Весной 1861 г. из Петербурга за границу отправился Николай Васильевич Гербель. Ехал он вместе с М. Л. Михайловым и супругами Шелгуновыми17. За границей Гербель должен был сделать множество дел. Трудно проследить его маршрут во всех деталях; известно только, что в конце июня он находился в Германии, в то время как Михайлов и Шелгунов, не дождавшись его во Франкфурте, отправились в Лондон18. Гербель приехал в Лондон во второй половине июля. В рукописном отделе ленинградской публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина хранится хорошо известный историкам толстый альбом в переплете с медными застежками. Сюда Гербель помещал письма, фотографии, рисунки и другие памятные документы тех литераторов, с которыми дружил, встречался или переписывался. В альбоме сохраняется прекрасный карандашный портрет Рылеева («сделан на память Н. Бестужевым в Петровском в Сибири»)19.

Под карточкой погибшего в польском восстании Сигизмунда Сераковского Гербель написал: «Виделся с ним в последний раз в январе 1862 года». Альбом открывает и время посещения Гербелем Герцена и Огарева. На одной странице сохранилась визитная карточка. «Alexander Herzen (lskander)», а под нею рукой Гербеля — «Лондон, 12/24 июля 1861 г.» (XXVII, 653 комм.).

В том же альбоме хранится письмо Герцена и Огарева от 25 июля 1861 г. Гербель написал под ним: «Письмо Герцена к… с припиской Н. П. Огарева». Фамилию адресата Гербель из предосторожности выскоблил. Ленинградская исследовательница Е. Н. Дрыжакова в комментариях к академическому собранию Герцена справедливо отмечает, что письмо было адресовано декабристу Н. Р. Цебрикову, но по назначению не дошло (см. XXVII, 653–654 комм.).

Наконец, в альбоме находится записка Огарева и Герцена к самому Гербелю, очевидно написанная тогда же, в двадцатых числах июля 1861 г. Рукою Н. П. Огарева:

«Поправьте на стр. 371.

<p>Вронченко</p> Вам известно, что расход Прибывает каждый год, И недаром за ушами Чешет бедный наш народ.

Тхоржевский, пожалуйста, сейчас попросите К…на поправить пьесу на стр. 355: Вера и любовь. Есть пропущенные стихи и пр. Потом доставьте Чернецкому».

Рукою А. И. Герцена:

«Я — proprietaire чернильницы, был у вас с просьбой поправить этот листок и отослать Тхуржевскому. Прощайте» (XXVII, 164). Смысл этого письма в целом ясен (см. комм. Е. Н. Дрыжаковой XXVII, 654): Герцен посетил Гербеля, его не застал, видимо, оставил сбою визитную карточку и записку. Н. В. Гербель имеет, очевидно, прямое отношение к тем текстам, которые Огарев предлагает поправить (анонимная сатира «Разговор в 1849 г.» и стихотворение «Вера и любовь» из Беранже, попавшие в сборник «Русская потаённая литература XIX века»).

Поправив «листок», Гербель должен отослать его к Тхоржевскому — ближайшему сотруднику Герцена и Огарева и владельцу книжной лавки в Лондоне. Но на этом путешествие листка еще не кончалось. Тхоржевскии должен тотчас засадить за работу некоего К…на, как-то причастного к пересылке стихов, чью фамилию Гербель также выскоблил. После К…на исправленные тексты поступят к Чернецкому, т. е. непосредственно в Вольную типографию.

Непонятно только, кто такой К…ин. Может быть — Касаткин, однако летом 1861 г. он как будто из России не выезжал. Неясен также намек Герцена «я — владелец чернильницы».

Однако в любом случае мы можем заключить, что Н. В. Гербель 24–25 июля 1861 г. привез в Лондон какие-то стихотворения, предназначенные для сборника «Русская потаенная литература XIX столетия» (вышедшего два месяца спустя).

Что Гербель привез стихи, нас не удивляет, он выехал из России с немалым их запасом. В то самое время, когда Гербель гостил в Лондоне, в берлинском издательстве Вагнера выходит целый том: «Стихотворения А. С. Пушкина, не вошедшие в последнее собрание его сочинений». Предисловие к этой книге было подписано так: «Русский. 30 июня 1861 года. Берлин»20.

Давно известно, что за этим псевдонимом скрывался Н. В. Гербель.

Вскоре после отъезда из Лондона Гербель заканчивает свое третье крупное заграничное предприятие. В Лейпциге у издателя Брокгауза выходит «Полное собрание сочинений Рылеева». Под предисловием к книге издатель — Гербель на этот раз подписался: «Л. Л. Л. Лейпциг, 3 августа (22 июля) 1861 года»21.

Однако в то лето Гербель развозил по заграничным издательствам не только стихи: среди сочинений Рылеева были помещены также отрывки из писем и воспоминаний о поэте, как заимствованные из VI книги «Полярной звезды», так и публиковавшиеся впервые.

То, что публиковалось впервые (отрывки из воспоминаний М. Бестужева и Н. Греча), вскоре также попало в «Полярную звезду» (об этом ниже). Была, видимо, какая-то договоренность между Герценом, Огаревым и Гербелем; существовал обмен, круговорот материалов между «Полярной звездой» и «Русской потаённой литературой», с одной стороны, и теми изданиями, — которые Гербель предпринимал в Германии, — с другой.

Очевидно, Герцен, Огарев и Гербель действовали заодно, никто из них не считал себя исключительным собственником драгоценных нелегальных материалов и заботились только о том, как быстрее и лучше эти материалы издать за границей и переслать в Россию.

Примерно в это же время, 1 июля 1861 г., 105-й лист «Колокола» извещал читателей: «На днях начнется печатание первого выпуска <Vll книги>„Полярной звезды“, в нем будут помещены: отрывки из записок Якушкина, из Былого и Дум (круг Станкевича). „Полярная звезда“ будет выходить четырьмя или больше выпусками, в неопределенное время, но так, чтоб последний вышел в марте 1862» (XV, 228–229).

Через два месяца, 1 сентября 1861 г., первый выпуск VII книги уже вышел из типографии.

Вероятно, была связь между визитом Гербеля (а также Михайлова, который мог доставить посылку Гербеля еще в конце июня) и «Объявлением» о «Полярной звезде». По-видимому, Гербель вез кроме стихотворений для «Русской потаенной литературы» также материалы, попавшие в VII книгу «Полярной звезды». Какие-то размышления и беседы с Гербелем и другими приезжими из России (а их было немало летом 1861 г.), очевидно, вызвали у Герцена и Огарева мысль издавать «Полярную звезду» чаще и небольшими выпусками.

При этом думали, конечно, о большей доступности и легкости распространения частых небольших изданий, нежели редких и толстых книг. Однако не исключается, что Гербель и другие гости обнадеживали Герцена и Огарева насчет материалов, которые будут регулярно поступать и позволят выдать несколько «Полярных звезд» за год. Н. В. Гербель мог дать Герцену и Огареву такую информацию, потому что вез за границу не только и не столько свои, лично им собранные материалы, сколько те, что ему вручили несколько других лиц. Кого именно Гербель представлял в своих заграничных издательских делах, мы сейчас выясним. Нужно ли доказывать, что к истории VII «Полярной звезды» это имеет самое прямое отношение?

* * *

Сохранилось письмо П. А. Ефремова к Н. В. Гербелю от 31 марта 1861 г., в котором даются различные наставления отъезжающему. При атом Ефремов заверял Гербеля относительно неопубликованного Пушкина: «Могу вас положительно уверить, Николай Васильевич, что все, бывшее у Якушкина, было и у меня, и мои вписки все взяты от него. Говоря совершенно между нами, Анненков ему передавал далеко не все, что бы мог: он на эти вещи скупится. Притом все, что вы отметили, я уже прежде разыскивал и — увы! — тщетно. О большей части Анненков мне сказал, что точнее в рукописях, как, например, „Полководец“, „19 октября 1836 г.“ и др.»22

Далее Ефремов сообщает Гербелю различные подробности о ненапечатанных текстах Пушкина — явно для берлинского издания, о котором только что говорилось.

Таким образом, пушкинские материалы Гербель собирал не один: Ефремов передает ему и свои и Якушкина; Евгению Ивановичу же Анненков предоставлял для пробивания в печать те отрывки, которые не смог напечатать в своем издании Пушкина.

Понятно, мы имеем право даже на основании одного этого письма предположить, что через Якушкина — Ефремова — Гербеля проследовали за границу и другие материалы.

Открыв лейпцигское издание Рылеева, мы встречаемся с Евгением Ивановичем Якушкиным на каждом шагу. Наиболее значительное первое заграничное издание Рылеева, считавшееся целое столетие исключительно гербелевским, оказывается в первую очередь якушкинским.

Даже предисловие Гербеля в основном написано Е. И. Якушкиным, как это видно из авторской рукописи, сохранившейся в архиве Якушкиных с поправками и подписью Е. И. Якушкина. Вот доказательства:

Предисловие к лейпцигскому изданию23 Автограф в архиве — Е. И. Якушкина24
«В бумагах, оставшихся после Рылеева и находящихся теперь у его дочери, сохранилось очень мало любопытного. Письма казненного поэта к жене из крепости представляют более интереса, чем все остальное, но и они понятны только в связи с сохранившимися преданиями, чрезвычайно отрывочными и неполными…» «В бумагах К. Ф. Рылеева, находящихся у его дочери, мало любопытного. Письма его к жене (1826 г.) представляют более интереса, чем все остальное, но и они почти все непонятны, ежели взять их отдельно. Только в связи с сохранившимися преданиями, чрезвычайно отрывочными и неполными, письма эти указывают на нравственную пытку, которой подвергался Рылеев в крепости, на упадок его духа и на те меры, которые употребляло правительство против заключенных (так, например, обещано было свидание с женой в самом начале заключения, позволено же оно было только по просьбе жены, поданой императрице не ранее чем за месяц до казни…)»

Таким образом, авторство Е. И. Якушкина несомненно25.

Основная масса стихотворений и отрывков из поэм Рылеева, напечатанных в лейпцигском издании, также, как видно из бумаг Е. И. Якушкина, находилась в начале 60-х годов в его распоряжении26.

Наконец, помещенные в лейпцигском издании Рылеева воспоминания Е. Оболенского тоже были переданы автором Е. И. Якушкину.

Вся эта история объясняется так. Еще в 1858–1859 гг. Е. И. Якушкин сделал попытку издать в России сочинения Рылеева. По его просьбе Иван Иванович Пущин списался тогда с Настасьей Кондратьевной Пущиной, дочерью казненного поэта. Присланные ею материалы о Рылееве Якушкин снабдил тем самым предисловием, которое потом было напечатано в Лейпциге и начиналось со слов: «В бумагах К. Ф. Рылеева, находящихся у его дочери, мало любопытного…» Когда же выяснилось, что русская цензура Рылеева не пропускает, Е. И. Якушкин стал думать о заграничной публикации. Как и для пушкинских материалов, он имел великолепного посредника в лице П. А. Ефремова. Видимо, в начале 1861 г. П. А. Ефремов получил от Якушкина копии тех материалов, что предназначались для несостоявшегося издания Рылеева. Тогда же П. А. Ефремов получил и список воспоминаний Е. П. Оболенского.

Любопытно, как П. А. Ефремов оправдывался перед Якушкиным (в письме от 22 мая 1861 г.) в связи с тем, что отрывки из воспоминаний Оболенского напечатал князь-эмигрант П. В. Долгоруков в своей газете «Будущность». «Вы мне дали записки Оболенского о Рылееве с запретом печатать, я, списав их, давал прочесть их только двоим <…> Константину Ивановичу27 и Семевскому. При этом передавал запрещение, чтоб никому не давать. Итак, даю честное слово, что не от меня вышло, что записки Оболенского напечатаны в № 9–11 апрельских „Будущности“ князя Долгорукова»28.

И в более поздние времена, в начале 70-х годов, предпринимая новую попытку издать в России сочинения Рылеева, Ефремов черпал материалы и сведения у Е. И. Якушкина29.

Михаил Иванович Семевский, судя по всему, был также представлен в гербелевских изданиях (впрочем, может быть, при посредничестве Ефремова, который был в неплохих отношениях с будущим издателем «Русской старины»). Иначе как от М. И. Семевского не могли попасть к Гербелю, например, отрывки из воспоминаний Михаила Бестужева, напечатанные в лейпцигском издании Рылеева. Надо сказать, что такие знатоки, как Якушкин, Семевский, Ефремов, вручали свои ценные материалы именно Гербелю не только потому, что он ехал за границу, а они не ехали: Гербель был больше других литераторов связан с немецкими книгоиздателями. Про это обстоятельство мы узнаем, между прочим, из одного позднего письма Ефремова к Афанасьеву (от 28 января 1865 года): «Заказ к Брокгаузу30 идет через Н. В. Гербеля, если надо, я в этом могу служить и уже говорил Гербелю. Он согласен принять всякое поручение. Можно послать оригинал <…> к Брокгаузу, но возьмет подороже, ибо Гербеля частые заказы и от того ему уступает»31.

Видимо, такие отношения были у Гербеля с Брокгаузом и несколькими годами прежде; и тогда, в 1861 г., Гербель также был согласен принять всякое поручение.

Итак, Е. И. Якушкин, П. А. Ефремов и М. И. Семевский — вот чьи находки, коллекции, исследования были вручены Гербелю перед отъездом из Петербурга, для того чтобы попасть в русскую заграничную печать Берлина, Лейпцига и Лондона.


Глава XI

НИКОЛАЕВСКИЕ УЗНИКИ

<p>Глава XI</p> <p>НИКОЛАЕВСКИЕ УЗНИКИ</p>

Нравственный уровень общества пал, развитие было прервано,

все передовое, энергическое вычеркнуто из жизни. Остальные —

испуганные, слабые, потерянные — были мелки, пусты…

А. И. Герцен «Полярная звезда». Книга VII, выпуск 1

Весь первый выпуск VII книги — это «Рассказы о временах Hиколая I». О Колесникове и его товарищах сообщили в Лондон два декабриста — М. Д. Бестужев и В. И. Штейнгель — при посредничестве М. И. Семевского. П. А. Ефремов извлекает из архивных недр и передает в Лондон материалы о несчастных братьях Критских. «Первый декабрист» Владимир Раевский защищается против обвинений, Е. И. Якушкин направляет его самозащиту в «Полярную звезду».

Тоненький — всего 124 страницы — первый выпуск VII книги «Полярной звезды» весь посвящен тайной истории николаевского царствования; Герцен и Огарев, конечно, сознательно так сгруппировали материал.

Сначала отрывок из «Записок» И. Д. Якушкина (следствие над декабристами и приговор. ПЗ, VII-1, стр. 1–26). Затем добрую половину выпуска занимают никогда не публиковавшиеся страницы о деле петрашевцев («Отрывок из мнения действительного статского советника Липранди», а также примечания и приложения к ним. См. ПЗ, VII-1, 26–90). К 1827 г., началу николаевского тридцатилетия, относятся «Рассказы о временах Николая I» («Колесников и его товарищи в Оренбурге», «Братья Крицкие и их товарищи в Москве», «Братья Раевские». См. ПЗ, VII-1, 91-III). Наконец, обязательный для каждой «Полярной звезды» новый отрывок из «Былого и дум» являлся на этот раз воспоминанием о тех же временах: «Юная Москва тридцатых годов (круг Станкевича)» (ПЗ, VII-1, 112–124).

Удобнее всего знакомиться с тайными корреспондентами этого выпуска, начав с предпоследнего раздела — «Рассказов о временах Николая». Начинаются эти рассказы со следующего вступления:

«Событие 1825 года и кровавые меры, принятые против действующих лиц этой великой драмы, заслонили множество эпизодов открытия злонамеренных людей, которые потом гибли на каторжной работе, в крепостных казематах и на Кавказе. Царствование „незабвенного“ обильно такими событиями, и мы можем считать их не десятками, но сотнями: из одного 1827 года, следовавшего за „порешившим“ с декабристами, когда, по словам Николая, „Россия была совершенно исцелена от скрывавшейся в ней язвы“, мы имеем под руками 8 обстоятельных и полных рассказов, основанных на документах. На первый раз приведем три эпизода» (ПЗ, VII-1,91).

По-видимому, это предисловие принадлежит издателям альманаха (автор его, судя по стилю, Н. П. Огарев), хотя не исключено, что оно прислано из России. Ни в сохранившихся документах Герцена и Огарева, ни в материалах их вероятных корреспондентов не найдено пока ни одного из пяти неопубликованных рассказов о событиях 1827 г., о Которых упоминает предисловие. Можно лишь предполагать, что это были описания таких событий 1827 г., как дела Полежаева, Осинина, Ситникова или дела харьковских, нежинских, новочеркасских вольнодумцев1, которые редакция «Полярной звезды» сочла менее типичными, чем три опубликованных.

Первый рассказ о времени Николая посвящался трагической истории, случившейся в 1827 г. в Оренбурге. Рассказ начинался со слов: «Существовавшее в Москве общество Новикова и его друзей основано было отчасти по правилам масонства…» Далее сообщалось, что это общество имело свое отделение в Оренбурге и что молодые члены его были огорчены и ожесточены событиями 14 декабря 1825 г. В это время в город прибыл разжалованный из юнкеров в солдаты 19-летний Ипполит Завалишин, родной брат декабриста Дмитрия Завалишина, человек, страдавший странной для окружающих болезнью: он провоцировал и предавал всех, кого только мог, по какому-то странному внутреннему желанию, даже во вред себе, и, по-видимому, без всякого сговора с властями. В Оренбурге Завалишин объявляет себя деятелем тайного общества, входит в доверие к молодым вольнодумцам, составляет даже Устав общества, а затем подает донос на 33 человека. Военный губернатор Эссен, стремясь выслужиться, донес в Петербург об открытии важного государственного заговора. Восемь человек были признаны виновными. Пока шло следствие, Завалишин, также взятый под стражу, пытался замешать в дело еще многих лиц и даже ухитрился из-под караула послать донос в Петербург о злоупотреблениях самого Эссена (донос был Эссену благосклонно переслан из столицы).

По приговору военного суда (после конфирмации) Завалишин был сослан в каторжные работы навечно. Трех обвиняемых — прапорщиков в возрасте от 19 до 30 лет (Колесникова, Дружинина и Таптикова) — приговорили к различным срокам каторжных работ; двоих определили «вечно в солдаты», а Шестакова, самого юного, было решено отправить «на три года в солдаты без лишения дворянства».

Николай I 12 августа 1827 г. сократил наполовину сроки Колесникову, Таптикову и Дружинину, остальным наказание утвердил, но решение о 17-летнем Шестакове переменил и распорядился: «вечно в солдаты и лишить дворянства».

Из самого текста этого рассказа была видна большая осведомленность автора обо всем деле, погребенном в недрах секретных архивов. Я принялся, как обычно, искать, где и когда была впервые опубликована эта история в России. И, как во многих других случаях, такие поиски помогли узнать предысторию публикации в «Полярной звезде».

В 1869 г., через восемь лет после того, как рассказ о Колесникове и его товарищах был впервые опубликован, в журнале «Заря», появились воспоминания одного из пострадавших, В. П. Колесникова, под названием «Записки несчастного, содержащие путешествие в Сибирь по канату»2.

Но самым важным для моих разысканий было вступление к воспоминаниям Колесникова, написанное Михаилом Ивановичем Семевским. «Вот что мы, между прочим, находим о сем деле, — писал Семевский в предисловии к запискам г. Колесникова: „Известное новиковское общество XVIII века, — рассказывает барон В. И. Ш., автор этого предисловия, — основано было отчасти по правилам масонства…“»3.

Далее на пяти страницах слово в слово (с небольшими разночтениями)4 — тот самый текст об оренбургской истории, который появился в VII «Полярной звезде».

Значит, в 1861 г. Герцен и Огарев под заголовком «Колесников и его товарищи в Оренбурге» опубликовали не что иное, как «Предисловие» баронаВ. И. Ш. к «Запискам» самого Колесникова.

Приводя почти весь текст «Предисловия» барона В. И. Ш., Семевский сообщал читателям:

«Приговор <над „оренбургскими заговорщиками“> был приведен в исполнение 12 сентября 1827 года. С этого дня начинаются записки Колесникова и обнимают время почти ровно год, то есть с 12 сентября 1827 года по 9 сентября 1828 года; самый рассказ ведется от лица Колесникова, но записан с его слов, по его памятной записке, бароном Владимиром Ивановичем Ш. (умер 8 сентября 1862 года в С.-Петербурге), который имел случай познакомиться с Колесниковым тотчас по прибытии этого молодого человека в Читу и под живым впечатлением тогда же записал рассказ несчастного. Печатаются эти записки с собственноручной рукописи покойного барона Ш., подаренной нам его другом, который в свою очередь получил от него в подарок этот манускрипт в 1835 году…»5

Проводя воспоминания Колесникова через цензуру, Семевский был осторожен и лишних фамилий не называл.

Еще через 12 лет, в 1881 г., историк перепечатал «Записки Колесникова» в своем журнале «Русская старина». На этот раз он уже решился назвать имена своих информаторов полностью: автор «Предисловия» — декабрист барон Владимир Иванович Штейнгель, который подарил записки своему другу Михаилу Александровичу Бестужеву. Семевский сообщал также, что Бестужев предоставил «Записки Колесникова» в полное распоряжение Семевского еще в 1860 г., «переслав к нам рукопись из Селенгинска в Петербург»6.

Таким образом, вся история появления рассказа о Колесникове и его товарищах в «Полярной звезде» в сущности давным-давно рассказана М. И. Семевским. О Дружбе М. И. Семевского с семьей Бестужевых упоминалось выше. Впрочем, о существовании «Записок несчастного» Семевский мог узнать и от самого Штейнгеля. Когда после 14 декабря 1825 г. арестовывали заговорщиков, морской инженер Штейнгель был старше других (42 года). Осужденный по первому разряду, как один из главных преступников, он перенес 30 лет ссылки, возможно, тяжелее, чем большинство декабристов: давал себя знать возраст, семья Штейнгеля в России была совершенно необеспечена. К тому же много лет он находился на поселении, изолированный от остальных товарищей. Семидесятитрехлетним старцем он вернулся в столицу и поселился у сына. Если бы не помощь декабристской артели, возглавляемой Евгением Ивановичем Якушкиным, ему было бы совсем плохо7.

Некоторые исследователи относили Штейнгеля к числу тех декабристов, которые в ссылке впали в глубокую религиозность и мистицизм.

Однако уже на примере Лунина мы видим, как причудливо могут переплетаться религиозные размышления и «наступательные действия».

Для Штейнгеля религия не просто утешение, а своеобразная форма сохранения своих нравственных убеждений.

Из ссылки он пишет Николаю, что по-христиански прощает его и просит простить. Этот акт может вызвать грустную улыбку, недоуменное пожатие плечами, если рассматривать его вне связи со всею жизнью и поступками Штейнгеля. По-моему, это письмо не покаяние, а какое-то подведение итогов. Штейнгель не только просит прощения — причем не у царя, а у человека, — но и прощает!

Он ни о чем не сожалеет, хотя им владеют уже другие мысли, нежели перед 14 декабря: «царство божие» он ищет уже не «вне себя», а в «себе самом», и находит нравственное самоусовершенствование более существенным, чем борьбу за перемены.

Но для защиты этого идеала Штейнгель не отказывался и от борьбы. В частности, свои воспоминания о ссылке, о товарищах он сВ ноябре 1860 г. В. И. Штейнгель писал о каком-то своем труде П. В. Анненкову8. Еще прежде два его сочинения были напечатаны в 1-м «Историческом сборнике Вольной русской типографии»9. Вряд ли они попали туда без согласия самого декабриста. читает нужным и полезным поместить в русской или заграничной печати.

Михаил Иванович Семевский часто встречался с ним в конце 50-х — начале 60-х годов. «В детстве я не раз видел В. И. Штейнгеля у моего брата Михаила», — вспоминал известный историк Василий Иванович Семевский10. Материалы, которые приходили из Селенгинска от Михаила Бестужева, поступали к Штейнгелю «на просмотр».

Я думаю, что Штейнгель сначала переслал в Лондон свое письмо Николаю и записки о сибирских губернаторах (весьма вероятно, что они находились в составе посылки М. И. Семевского, попавшей к Герцену, как отмечалось в главе VII, летом 1859 г., за несколько месяцев до выхода 1-го «Исторического сборника Вольной типографии»)11. Летом же 1861 г., безусловно с ведома Штейнгеля, в Лондон попал также его рассказ о Колесникове и других оренбургских заговорщиках.

Вероятный способ этой передачи должен быть уже ясен читателю: от Бестужева и Штейнгеля к Семевскому, от него к Гербелю (вероятно, через посредство Ефремова, см. ниже), от Гербеля к Герцену и Огареву.

Как видим, Владимир Иванович Штейнгель, приближаясь к 80-летнему возрасту, тоже помогал как мог Вольной печати Герцена и Огарева.

Прожил он еще недолго. Некролог, появившийся в газете «Современное слово», был написан М. И. Семевским и, даже изуродованный цензурой12, был хорош и смел, особенно для «осенней погоды» конца 1862 г. В нем были слова: «В. И. Штейнгель — человек, боровшийся со злом и неправдой, всю жизнь терпевший страдания…»13

Почти через полвека Василий Иванович Семевский опубликовал всеподданнейший доклад, извещавший царя, что 30 сентября 1862 г. на похоронах Штейнгеля М. И. Семевский, П. Л. Лавров и еще два других лица требовали, чтобы им было дозволено нести гроб декабриста на руках, сын же Владимира Ивановича Штейнгеля генерал-майор Штейнгель беспокоился и все уговаривал их удалиться.

На всеподданнейшем докладе была пометка о том, что П. Л. Лавров и «двое других» (понятно — в том числе М. И. Семевский) «уже известны». Царь написал на докладе: «К вящему соображению»14.

* * *

Второй «Рассказ о временах Николая I» очень похож на первый.

Снова 1827 год (только на этот раз — Москва). Снова несколько очень молодых людей. Трое братьев Критских (Петр — 21 год, Василий — 17 лет, Михаил — 18 лет) и несколько их товарищей.

Снова тайное общество: наивные мечтания о коренных переменах, планы заговора, даже мысли о цареубийстве.

И снова быстрое разоблачение заговорщиков и жестокая расправа.

Через 45 лет после появления этого рассказа в «Полярной звезде» М.К..Лемке опубликовал в журнале «Былое» более подробное изложение всего дела Критских15, сопроводив его следующим важным примечанием:

«Все нижеизложенное заимствовано мною из двух дел архива бывшего III отделения <…>. Гораздо короче и не везде верно дело братьев Критских изложено было в VII книжке, выпуск 1-й, „Полярной звезды“ Герцена ныне здравствующим П. А. Ефремовым»16.

П. А. Ефремов в 1906 г., видно, уже не опасался наказания за связь с Герценом. М. К. Лемке, наверное, сделал свое сообщение с согласия самого Ефремова, с которым, как отмечалось выше, переписывался и беседовал о делах давно минувших дней.

Как получил Ефремов материалы о деле Критских — добыл ли их в архиве самолично или у кого-то переписал, — сказать пока невозможно.

Автор «Критских» пишет в одном месте: «Салтанова <одного из замешанных по делу Колесникова и др.> привезли в Оренбург на службу. Военный губернатор, известный из предыдущей статьи Эссен, понял это выражение так: он определил Салтанова на службу рядовым, и этот был более полугода солдатом…» (ПЗ,VII-1,105).

Видимо П. А. Ефремов, отправляя в Лондон рассказ о Критских, был уже знаком и с рассказом Штейнгеля о Колесникове.

Это не удивительно и только лишний раз показывает, что М. И. Семевский и П. А. Ефремов, подготавливая посылку для «Полярной звезды», действовали заодно (кстати, оба имели в то время доступ к различным секретным архивам).

* * *

Третий и последний рассказ о николаевских временах — «История братьев Раевских».) История представлена в «Полярной звезде» в виде двух документов…

Сначала документ официальный^ утвержденный Николаем I, который 23 ноября 1827 г. был напечатан в «Московских ведомостях» и других газетах. Это предписание правительствующему сенату управляющего министерством юстиции А. А. Долгорукова по делу братьев Раевских (ПЗ, VII-1, 107–109).

Затем документ нелегальный: «Замечания, написанные* в 1849 году», в которых неизвестный автор, разбирая по пунктам официальный документ, показывал его лживость и неосновательность (ПЗ, VII-1, 109–111).

Речь шла о майоре Владимире Федосеевиче Раевском, «первом декабристе», поэте и друге Пушкина, который был заключен в крепость еще задолго до 14 декабря 1825 г., а также о его младшем брате корнете Григории Раевском, брошенном в крепость за участие в заговоре и сошедшем с ума. Большую часть официального документа занимало перечисление прегрешений майора Раевского перед правительством и приговор: «Лиша чинов, заслуженных им, ордена св. Анны 4 класса, золотой шпаги с надписью за храбрость, медали в память 1812 года и дворянского достоинства, удалить как вредного в обществе человека в Сибирь на поселение» (ПЗ, VII-1, 108).

Через двенадцать лет после появления этих документов в «Полярной звезде» они были опубликованы Евгением Ивановичем Якушкиным в 3-й книге «Русской старины» за 1873 г. В архиве Якушкиных хранится тот же текст, переписанный рукою Е. И. Якушкина17.

Сравнение публикации Е. И. Якушкина с текстом «Полярной звезды» доказывает, что оба документа весьма родственны и в основном совпадают дословно. Однако публикация Якушкина ясно открывает автора «Замечаний», написанных в 1849 г. Этим автором был не кто иной, как сам Владимир Федосеевич Раевский. Почти во всех случаях, где в «Полярной звезде» он упоминается в третьем лице, в «Русской старине» — первое лицо.

Вот примеры:

«Полярная звезда» Название раздела: Список и публикация Е. И. Якушкина Название раздела:
1. «Заметки Раевского, написанные им в Сибири в 1849 году» 1. «Заметки Раевского, написанные им в Сибири в 1849 году»
2. «20 лет прошло с того времени, как майор Раевский предан был суду. 20 лет назад говорил он, что прописей никаких не было, и через 20 лет повторял то же <…>18. Раевский с клятвой повторял всегда, что Таушев19 ни в чем не виноват…» 2. «20 лет прошло с того времени, как я предан был суду, 20 лет назад говорил я, что прописей никаких не было, и через 20 лет повторяю то же <…>. Я с клятвой повторял, что Таушев ни в чем не виноват…»
3. «Но каково было удивление майора Раевского, когда он узнал, что брата его привезли в крепость Замосць, посадили в карцер на одном коридоре и что он с ним ни явно, ни тайно видеться не мог, потому что Григорий <Раевский> был лишен ума». 3. «Но каково было мое удивление, когда я узнал, что брата моего привезли в крепость Замосць, посадили в карцер на одном коридоре и что я с ним ни явно, ни тайно видеться не могу, потому что Григорий Раевский был лишен ума».

Список Е. И. Якушкина был, очевидно, точной копией того документа, которым В. Ф. Раевский обосновывал недоказанность обвинений и незаконность приговора.

Можно предположить, что Раевский, как и многие его товарищи по ссылке, передал свои записи именно Е. И. Якушкину для дальнейшего распространения. Надо ли повторять, что собрание декабристских материалов Е. И. Якушкина было уникальным, а доверие к нему всех декабристов — неограниченным? О том, что он обладает достоверным списком «самозащиты Раевского», Е. И. Якушкин известил в 1871 г. М. И. Семевского, который отвечал 25 февраля 1871 г.: «Искренне благодарю вас за сообщенную выписку о Раевских. Несмотря на то, что об этом интересном деле уже было напечатано за границей, кажется в „Полярной звезде“ 1862 г., тем не менее я непременно со временем, при удобном случае, помещу в „Русской старине“ ваше сообщение»20. В 1873 г. Якушкин уже мог свободно публиковать полный текст замечаний Раевского, не боясь повредить их автору, который скончался в 1872 г. Однако в 1861 г. еще следовало принять меры предосторожности, и поэтому перед отправкой документа в Лондон Е. И. Якушкин (или кто-либо из его друзей) заменил в «Замечаниях» Раевского первое лицо на третье, так что могло создаться впечатление, будто их писал и не В. Ф. Раевский.

Но если эта корреспонденция в «Полярной звезде» исходила от Е. И. Якушкина, то путь ее в Лондон был скорее всего такой: Якушкин — Ефремов — Гербель — Герцен и Огарев.

Подпольная почта «Полярной звезды» действовала исправно.


Глава XII

ЛИПРАНДИ В «ПОЛЯРНОЙ ЗВЕЗДЕ»

<p>Глава XII</p> <p>ЛИПРАНДИ В «ПОЛЯРНОЙ ЗВЕЗДЕ»</p>

…О Россия!

Ради бога опомнись, пока еще не все средства истощены,

пока еще можно поправить зло.

Выдержка из дневника петрашевца Момбелли, приложенная к «Мнению» Липранди «Полярная звезда». Книга VII, выпуск 1

Причудливая судьба действительного статского советника Липранди. Враг Вольной печати заинтересован в том, чтобы в ней напечататься. Как появились копии секретного «Мнения». П. А. Ефремов. «Дионисиево ухо»

Действительный статский советник Иван Петрович Липранди всю жизнь проклинал тот день и час, когда он согласился взяться за ответственнейшее и секретнейшее дело — разоблачение тайного союза злоумышленников, сосредоточившихся вокруг петербургского чиновника Буташевича-Петрашевского.

Само предложение заняться этим делом было признаком явного доверия со стороны министра внутренних дел графа Перовского. Этим признавались прошлые заслуги Липранди: блестящая военная карьера в юности (к 24 годам он подполковник, ветеран 1812 года и двух других кампаний, кавалер нескольких орденов), затем — один из надежнейших военных агентов (ценные агентурные сведения перед и во время русско-турецкой кампании 1828–1829 гг.), один из лучших знатоков Турецкой империи и отдельных ее частей (несколько десятков опубликованных и засекреченных военных и экономико-статистических работ, одна из лучших в Европе библиотек по восточному вопросу). С 40-годов Липранди — один из наиболее толковых и исполнительных чиновников министерства внутренних дел, отлично выполнивший несколько весьма трудных и щекотливых поручений.

«Дело Петрашевского» явно сулило чиновнику всякие блага. Липранди действовал с обычной расторопностью, как во время военных кампаний или в турецком тылу. К петращевцам засылается провокатор Антонелли, достаточно образованный, чтобы понять, о чем они говорят. 3а время слежки с его помощью добываются обширные разоблачительные сведения. И наконец, в ночь на 11 апреля 1849 г. 39 человек арестованы, доставлены в III отделение и вскоре осуждены. 21 преступник — Петрашевский, Спешнев, Достоевский и другие — ждут утром 22 декабря 1849 г. расстрела, но «в последний миг» расстрел заменяется каторгой.

Казалось бы, дело сделано как нельзя лучше. Преступники раскрыты. Царь и начальники довольны. Но именно это дело положило конец карьере Липранди и привело к его опале, такой опале, что несколько лет спустя он записал: «Каждый лишенный прав состояния каторжник имеет путь предъявлять свои вопли и закон ему внемлет, но его, Липранди, никто не хотел и слушать, и это продолжается и до сих пор»1.

В другом месте он восклицает: «Казнь Липранди совершена не на основании закона, а закулисно»2.

Было несколько причин такого необыкновенного поворота событий.

Нашлись люди, и довольно влиятельные, которым чрезмерное усердие Липранди не понравилось. Эти люди отнюдь не жалели о петрашевцах, но им не нравилось, что Липранди своими действиями задевал их ведомства.

Недовольно было III отделение («общество» открыл чиновник другого ведомства — министерства внутренних дел).

Недоволен был Муравьев-вешатель (министр государственных имуществ) и кое-кто из других высших сановников (среди замешанных оказались их подчиненные).

Поэтому не следует удивляться, что даже Л. В. Дуббельт, второй человек в III отделении, заседая в следственной комиссии, был мягок и старался уменьшить значение общества Петрашевского.

Сам Липранди же, понятно, всеми силами стремился доказать, что он открыл действительно серьезное и опасное тайное общество. Для этого 17 августа 1849 г. он подал специальное «Мнение» в Комиссию о злоумышленниках и приложил к нему выдержки из множества документов, изъятых у преступников.

Вот это самое «Мнение» вместе с приложениями, несмотря на то что на каждом стоял гриф «совершенно секретно», и попало 12 лет спустя в VII книгу «Полярной звезды».

Основную мысль этого обширного документа И. П. Липранди сформулировал следующим образом: «Это вовсе не какой-нибудь мелкий заговор, образовавшийся в нескольких разгоряченных головах <…>. Я постепенно дошел до убеждения, что в деле этом скрывается зло великой возможности, угрожающее коренным потрясением общественному и государственному порядку».

Липранди был прав. Петрашевцы действительно угрожали «потрясением порядку». Но, имея уже революционеров в своих руках, влиятельные люди были не склонны поощрять чиновника, и его «Мнение» не было одобрено, что, впрочем, ничуть не помешало комиссии, а затем царю, вынести петрашевцам суровый приговор.

В своей «Записке о службе», представляющей своего рода автобиографию, Липранди подробно повествует о собственных мытарствах: за дело Петрашевского он был представлен к ордену св. Анны 1 степени, «но здесь Комитет министров не удостоил его этой награды, как бы находя, что не следовало так отчетливо открывать злоумышленные общества <…>. Один из бюрократов при получении им этого представления выразился, что он <Липранди> обрызган кровью»3.

Был пущен слух, будто Липранди желал отличиться в деле Петрашевского, чтобы замять какие-то свои нечистые финансовые операции. Затем он попал в немилость, начальство принялось его теснить. В конце концов Липранди оказался в отставке и почти без средств, имя же его приобрело всероссийскую недобрую славу как благодаря осужденным, так и по милости его коллег-недоброжелателей. Герцен и Огарев избрали И. П. Липранди мишенью для обстрела, видя в нем символ всей мрачной полицейской системы.

«….Липранди, доносящий по особым поручениям» («Колокол» № 1).

«Известный энтузиаст Липранди подал государю глубоко обдуманный проект о составлении рассадника шпионов» («Колокол» № 7).

«Какой-то морской Липранди надулся и сделал донос» («Колокол» № 93).

«Липранди, как трюфельная индейка, чуял заговор…» «Литературный Липранди…» («Колокол» № 160) и т. п.

В автобиографии Липранди имеются довольно интересные признания о том, как отразилась на его судьбе кампания, которую вела против него Вольная русская печать.

В 50-х годах он пытался пристроиться в различных ведомствах. Горестно вспоминая (в I860 г.), что некогда отказался от губернаторской должности, которую предлагал ему Перовский, Липранди писал: «А ныне, как один из вельмож отозвался: что скажет о сем Герцен?»4.

В 1857 г. вечером в метель весьма важная персона — тайный советник — мчится через Николаевский мост на Выборгскую сторону, где живет опальный Липранди, чтобы предложить ему одно очень выгодное место.

Липранди радуется, сменяет квартиру, затратив на переезд большие средства, — и никакого места нет…

«Стороной узнаю, — пишет Липранди, — что и тут опасались Герцена, не щадившего и их самих <сановников>, с тою только разницей, что на Липранди он нападает единственно за то, что не покрывал мраком дело Петрашевского, за то, что открыл похищенный Клевенским полумиллион5 и будто бы делает разные предположения об устройстве тайной полиции, где будто бы Липранди служил (этот вздор передан Герцену лицом, едва ли не известным Липранди), а других он <Герцен> величает бестолковыми, неспособными, тупоумными лакеями, выжившими из ума и лет, взяточниками, позволяющими всевозможные насилия, и тому подобными эпитетами. А между тем эти лица находят опасным определять в свои ведомства Липранди, потому что это вызовет против них Герцена и Огарева, почерпающих свои идеи из доставляемых отсюда сведений»6.

Как жаль, что Герцен и Огарев не читали этой записки: то-то порадовались бы они, во-первых, тому, как боятся их сановники (Липранди на службу не берут, чтоб не попало за это в «Колоколе»), во-вторых, они отметили бы гордость и злорадство Липранди при перечислении эпитетов, коими Вольная печать награждает высших начальников. Тех самых «бестолковых, неспособных, тупоумных лакеев», которые не оценили и самого Липранди.

Самого же Липранди Герцен и Огарев обвиняют только в том, чем он гордится, — в разоблачении Петрашевского. В другом месте своей автобиографии Липранди снова вспоминает о Вольной печати: «Года два тому назад между прочими сумасбродствами молвы насчет Липранди распущена была и такая, что будто бы он по высочайшему повелению в 24 часа высылается из столицы, потому что известный русский памфлетист в Лондоне в своих листках, между прочим, касается и Липранди, в особенности со времен соединения с Огаревым, который также не знает лично Липранди. Вслед за сим пронеслась молва, что Липранди дан месячный срок к выезду! Источник всему этому известен7 <…>. Все старание обращено на то, чтобы не допускать Липранди до деятельной службы <…> по ложно приписываемой ему проницательности и общенародности в подобных делах, как Петрашевского, не рассуждая, что оно было единственное такого рода».

Этот текст Липранди сопровождает следующим примечанием: «Огарев <…> в 1849 году по распоряжению князя Орлова арестован вместе с Тучковым, Сатиным и Селивановым, и найденные у них бумаги были переданы на рассмотрение министру внутренних дел, который поручил это Липранди. Бумаги Огарева оказались подозрительного содержания — уже по одним близким сношениям с Герценом и т. п., а в каталогах, найденных у арестованных, множество запрещенных книг, указанных старшим цензором комитета иностранной цензуры. Это было поводом неудовольствия этих господ, которых Липранди и не видел во время их пребывания под арестом, следовательно, и не снимал допросов и <…> кроме Тучкова, никого из них вовсе не знал»8.

В своей «Записке» о деле Петрашевского, составленной в 60-х годах, И. П. Липранди, снова разоблачая своих недоброжелателей, сообщает довольно любопытные подробности: директор департамента общих дел министерства внутренних дел Гвоздев, «подсидевший» некогда Липранди, оказывается, «обнаружился в своих действиях по винному откупу в Пермской губернии вместе с Сукськиным, правителем дел Комитета министров, и с Н. И. Огаревым, куда этого с целью назначили губернатором». Разоблаченный Гвоздев «бросился из вагона на Николаевской железной дороге и был раздавлен <…>. Замечательно, что об этой винно-откупной стачке указал Герцен в „Колоколе“, и тогда только обнаружился подложный откуп»9.

Эти любопытные признания опального Липранди объясняют обстоятельства, при которых он решился написать письмо Герцену.

Опубликовал этот документ еще М. К. Лемке в своем издании сочинений Герцена10. Судя по копии письма, сохранившейся в ленинградском историческом архиве11, Липранди составлял этот документ в июне — ноябре 1857 г.

Липранди убеждал Герцена в том, что «виновность Петрашевского и его сообщников не подлежит сомнению» и что, следовательно, разоблачая это тайное общество, он действовал согласно своим убеждениям. При этом Липранди требовал, чтобы письмо его было опубликовано в одном из Вольных изданий. Он не скрывал, что в самом деле Петрашевского видит свое оправдание и весьма заинтересован в том, чтобы документы процесса, разумеется секретные, распространялись в России и за границей. Отсюда понятно и появление нескольких списков совершенно секретного «Мнения» Липранди, изготовленных явно по инициативе самого автора. Один список хранится среди бумаг Липранди в ЦГИАЛ12, другой — в отделе письменных источников Государственного Исторического музея13 (видимо, поступивший от П. И. Бартенева, публиковавшего в конце 60-х — начале 70-х годов некоторые материалы Липранди). Несколько томов документов и материалов о процессе Петрашевского, среди которых «Мнение» Липранди и приложения к нему, он передал в 1870 или в 1871 г. в Общество истории и древностей российских14.

Но мало того, в 1872 г. восьмидесятидвухлетний Липранди самолично передал свои документы о деле Петрашевского М. И. Семевскому для «Русской старины».

Публикуя ту же самую «Записку», что появилась 11 годами прежде в «Полярной звезде»15, редакция «Русской старины», видимо, чувствовала неловкость перед читателями за предоставление места для такой личности, как И. П. Липранди: «Просим читателей не забывать, что „Русская старина“ есть не более как сборник, которого задача сохранять на своих страницах документы, имеющие значение в новейшей истории <…>. Замечания, помещенные в „Мнении“ г. Липранди, написаны не теперь, а в августе 1849 года»16.

Все копии «Мнения» Липранди — рукописные и печатные — абсолютно сходны. Однако приложения в разных списках даны по-разному. В «Русскую старину» Липранди их вообще не дал. В других списках они представлены в сокращенном виде.

Зато в архиве Общества истории и древностей российских хранится текст, содержащий не только все приложения, напечатанные в «Полярной звезде», но и несколько документов, не попавших в этот альманах17.

Любопытно, что на копии каждого документа, напечатанного в «Полярной звезде» (из собрания Общества истории…), почерком Липранди обозначено: «Полярная звезда на 1862 г. Лондон, 1861 г. Книга VII, вып. 1» — и указаны соответствующие страницы. Начинаются все копии, как и текст «Полярной звезды», со слов: «…за сим, по поводу, упомянутому мною при пояснении на донесение под № 15, считаю долгом войти в некоторые подробности касательно моего взгляда на дело, в продолжении года находившееся под моим направлением» (ПЗ, VII — 1, 26).

Ясно, что перед этим текстом в «Записке» были какие-то малосущественные фразы. Поскольку именно «с полуслова» начинаются все копии, как принадлежавшие самому Липранди, так и другие, можно заключить, что сам автор «Мнения» был источником распространения этого документа.

Липранди настойчиво стремился доказать, что он раскрыл опасного противника и действовал как убежденный сторонник власти.

Один из списков попал в «Полярную звезду». Видимо, корреспондент, приславший этот материал, располагал самым полным вариантом приложений (вроде того, который Липранди передал в Общество истории и древностей российских), ибо в одном из примечаний Герцен и Огарев сообщают, что «приложения эти напечатаны нами почти целиком» (ПЗ, VII-1, 47. Выделено мною — Н.Э.).

Публикация «Полярной звезды» была лишь одним из этапов рассекречивания дела Петрашевского, происходившего в течение нескольких лет на страницах «Колокола», «Исторических сборников» и других изданий Вольной печати.

Можно не сомневаться, что Липранди был доволен появлением своего «Мнения» в «Полярной звезде». Гипотеза о том, что он сам послал свою «оправдательную записку» в Лондон, конечно, возможна, однако ей противоречит следующее примечание издателей «Полярной звезды»:

«B эту статью вкралась неисправимая ошибка, в тексте Липрандьевской записки пропущены нумера, соответствующие примечаниям» (ПЗ, VII — 1, 90).

Аккуратный Липранди, решившись печатать свои материалы у врага, такой оплошности, конечно, не допустил бы. 3ато в дневнике А. Н. Афанасьева имеются строки, помогающие более просто объяснить, как материалы Липранди достались Герцену и Огареву.

.

В записи 1849 г., очевидно перебеленные Афанасьевым, вклиниваются следующие строки, не имеющие определенной даты: «Позже, в бытность мою в Санкт-Петербурге, я имел случай прочитать некоторые бумаги по делу Петрашевского, которые в копиях были у М. Н. Муравьева. Здесь был донос Липранди, любопытный по тому, что в нем старается он придать делу большую важность и значение, нежели какие оно имело, и по тому, с каким иезуитским искусством защищает он звание шпиона. За обществом следил шпион Антонелли и передавал ему <Липранди> все сведения; принятый Петрашевским, он хорошо знал обо всем. Рассказывая о нем, Липранди говорит: „обыкновенно подобных людей клеймят позорным названием шпиона. А потому, сколько нужно было геройской решимости и благородной энергии и пламенной любви к отечеству, чтобы взять на себя обязанность наблюдать за людьми опасными и открыть их намерения <…>“. Кроме доноса Липранди в упомянутых бумагах были десять заповедей, сочиненных Григорьевым и исполненных социальных убеждений, несколько писем, ничего особенного не представляющих, и два или три сочинения <…>, например, взгляд на Александра Невского, о характере и деятельности которого отзыв сделан неблагоприятный»18.

Афанасьев говорит, конечно, о той самой «Записке» с приложениями, которая появилась в «Полярной звезде», где мы находим и «защиту звания шпиона» (см. ПЗ, VII -1, 35), и «десять заповедей петрашевца Григорьева, найденных в бумагах петрашевца Филиппова» (см. ПЗ, VII-1, 74–79), и отрывки из неблагонамеренных сочинений, выписанные из учебных тетрадей Ламанского (см. ПЗ, VII — 1, 81–82).

Ответственным чиновником при Муравьеве-вешателе (министр, как отмечалось, был личным врагом Липранди) состоял Петр Александрович Ефремов. Скорее всего именно он и показывал Афанасьеву липрандьевские бумаги, а в свое время переслал их в Лондон. Положение материалов Липранди в VII книге непосредственно перед «Рассказами о временах Николая I» еще более подтверждает гипотезу о роли П. А. Ефремова.

Герценовская Вольная печать притягивала самые секретные, забытые, запретные документы: всего за два месяца до выхода VII «Полярной звезды» не кто иной, как сам И. П. Липранди, большой специалист по добыванию всякого рода агентурных сведений, отдал должное необычайным способностям противника.

В «Записках», посланных в конце июня 1861 г. крупному чиновнику III отделения Гедерштерну19, Липранди развивал некоторые мысли о перестройке тайной полиции (по его мнению, охранка должна пользоваться активной поддержкой населения, так как «с идеями, волнующими сейчас молодое поколение, должно воевать идеями»).

Все эти соображения были повторением тех мыслей об «академии шпионства», на которые в 1857 г. Герцен обрушился в «Колоколе».

И поэтому Липранди завершает одну из «Записок» следующим красноречивым призывом: «Письмо это останется между нами и должно быть истреблено, ибо ужасно подумать: каким образом лондонско-русский типографский станок сделался как бы ухом Дионисия Сиракузского, выслушивающего самые секретные из некоторых документов».


Глава XII

1825–1862

<p>Глава XII</p> <p>1825–1862</p>

…Когда в 1826 Якубович увидел князя. Оболенского с бородой и в солдатской сермяге, он не мог удержаться от восклицания: «Ну, Оболенский, если я похож на Стеньку Разина, то неминуемо ты должен быть похож на Ваньку Каина!» <…> Народ не признавал этого сходства <…>. Может, они думали: «Наши-то сердечные пешечком ходят туда, а вот господ-то жандармы возят».

А. И. Герцен «Полярная звезда». Книга VII, выпуск 2

VII книга, выпуск 2 — о свободе. Снова братья Бестужевы. Как Николай Иванович Греч сделался автором «Полярной звезды». «Записки декабристов» средь штормов 1862–1863 гг. Е. И. Якушкин — главный собиратель декабристского наследства

«Сабля моя давно была вложена. Я стоял в интервале между московским каре и колонною гвардейского экипажа, нахлобучив шляпу и подняв руки, повторяя себе слова Рылеева, что мы дышим свободно: я с горестью видел, что это дыхание стеснялось!» — такими словами начинался вышедший в марте 1862 г. 2-й выпуск VII «Полярной звезды» (ПЗ, VII—2, 1).

Слова эти принадлежали Николаю Бестужеву. Через год после того, как VI «Полярная звезда» напечатала первый отрывок из его замечательных воспоминаний, в VII книге появился второй.

Вот развернутое оглавление 2-го выпуска, в котором, как обычно, можно заметить подробности, важные для расшифровки самой тайной истории этой книги.

Полярная звезда, книга VII, выпуск 2

Название произведения Автор Стр. Дата (или намек на нее)
1. Из записок Николая Бестужева Н. А. Бестужев 1–7 Примечание к «Запискам» на стр. 1: «этот отрывок написан на пяти с половиной полулистах серой и весьма толстой бумаги, почерком самым неразборчивым, с многочисленными помарками»
2. Император Александр I и В. Н. Каразин А. И. Герцен 8–72 Февраль 1862 г. (из переписки Герцена. См. XVI, 366 комм.)
3. Еще из Записок Н. А. Бестужева Н. А. Бестужев 73–75 Вступление к обоим текстам: «Отрывок, помещенный нами <стр. 1–7>, был уже напечатан, когда мы получили еще листок и сверх того, отрывок из „Записок“, приписываемых М. А. Бестужеву» (ПЗ,Vll-2,73)
4. Из записок, приписываемых М. А. Бестужеву М. А. Бестужев 76–84 Вступление к обоим текстам: «Отрывок, помещенный нами <стр. 1–7>, был уже напечатан, когда мы получили еще листок и сверх того, отрывок из „Записок“, приписываемых М. А. Бестужеву» (ПЗ,Vll-2,73)
5. Выдержки из записок одного недекабриста Н. И. Греч 85–123 -
6. «Былое и думы» (Два процесса — Бартелеми и Симона Бернара) А. И. Герцен 124–160 -
7. Стихотворение «Забытье» Н. П. Огарев 161–166 -

Перед нами предпоследняя книга «Полярной звезды» и последняя, где представлены ее корреспонденты. Хотя содержание тома в какой-то степени определялось поступавшим материалом, но все же нельзя не удивиться, как мастерски и целостно собрана каждая книга альманаха. Если 1-й выпуск VII книги как бы имел невидимый подзаголовок — Рассказы о временах Николая, то девизом 2-го выпуска могло быть одно слово — Свобода.

Свобода по-декабристски предстает и в рассказе не-декабриста Греча и особенно в новых строках братьев Бестужевых: «Они все пятеро поцеловались, обратились так, чтоб можно было пожать им связанным друг другу руки, и приговор был исполнен. По неловкости палача Рылеев, Каховский и Муравьев должны были вытерпеть эту казнь в другой раз, и Рылеев с таким же равнодушием, как прежде, сказал: „Им мало нашей казни — им надобно еще тиранства!“» (ПЗ, VII—2, 75).

Свобода для В. Н. Каразина, оригинального общественного деятеля начала века, нечто другое1: это был в изображении Герцена шиллеровский маркиз Поза, благородно и наивно говоривший правду в лицо царям.

Позже, издавая отдельно свое замечательное сочинение, Герцен приписал к нему посвящение:

«Вам, Н. А., последнему нашему Маркизу Позе, от всей души посвящаю этот очерк».

«Н. А.» — это один из главных революционеров 60-х годов — Николай Александрович Серно-Соловьевич. Подпольщик, конспиратор, один из организаторов «Земли и Воли», он обладал какой-то особенной чистотой и благородством, которые проявились в нескольких поступках в духе маркиза Позы2. Герцен видел в таких характерах один из самых главных положительных результатов революционного движения: внутренняя, личная свобода, благородство, без которой не может быть завоевана и упрочена свобода внешняя — для страны и народа.

Проведя читателя «Полярной звезды» сквозь разные круги русской свободы, Герцен затем знакомил его со свободой по-английски во всей силе и слабости («Два процесса» из «Былого и дум»).

Наконец, завершающее стихотворение Огарева было мечтой о настоящей свободе для России в будущем:

Чтоб земля нам да осталась, Воля вольная сложилась. Барской злобы не пугалась, Властью царской не томилась!.. * * *

О том, чьи послания, преодолев опасности, достигли на этот раз «Полярной звезды», кое-что известно.

И. г. Птушкина убедительно доказала, что материалы для статьи о Каразине были получены от Григория Петровича Данилевского, известного в ту пору литератора, познакомившегося с Герценом в 1861 г.3.

К сожалению, кроме одного письма Герцена к Данилевскому и списка лондонских адресов, который был составлен для него Герценом (см. XXVII, 593), мы не имеем никаких свидетельств об этих связях.

Что «Записки» Николая и Михаила Бестужевых могли исходить только от М. И. Семевского, хорошо известно и уже отмечалось выше. Однако очень многое еще неясно.

М. И. Семевский довольно активно сотрудничал в «Полярной звезде», «Колоколе» и других Вольных изданиях. Видимо, его конспиративная деятельность в то самое время, когда формировалась VII «Полярная звезда», стала известна правительству. Семевскому угрожала расправа: в списке пятидесяти главных «злоумышленников», составленном в III отделении осенью 1861 г., номером 1 был Н. г. Чернышевский, а номером 16— Михаил Иванович Семевский4.

В марте 1862 г. П. А. Ефремов писал в Москву, что «Семевскому запрещено было посещать архивы по проискам Менькова, редактора „Военного сборника“, но теперь это дело устроилось»5.

Слухи о грозящей Семевскому опасности достигли даже далекого Селенгинска и вызвали дружеское предостережение Михаила Александровича Бестужева. Под впечатлением репрессий против студентов в конце 1861 — начале 1862 г. декабрист писал Семевскому (13 февраля 1862 г.): «Наступит снова для русских <…> благодатное времячко запечатывания ума и распечатывания писем. Такие и подобные мысли заставляли меня крепко беспокоиться о Вашей участи»6.

Однако, несмотря ни на что, М. И. Семевский продолжал посылать материалы для «Полярной звезды».

В его архиве сохранился отрывок из «Записок» Николая Бестужева — «пять с половиной полулистов серой и весьма толстой бумаги, почерком самым неразборчивым, с многочисленными помарками» и еще «листок». Разрозненные странички «Воспоминаний» Николая Бестужева открывались постепенно: сначала Елена Александровна Бестужева передает Семевскому воспоминания покойного брата о Рылееве, и они попадают в VI «Полярную звезду». Потом Михаил Александрович Бестужев, очевидно, отыскивает еще пять с половиной страниц; копия их через Семевского снова идет в Лондон и, как обычно, набирается для подготавливаемой книги «Полярной звезды».

Позже, когда пять с половиной страниц Н. Бестужева, а вслед за ними статья Герцена о Каразине уже набраны (или набираются), Семевский высылает третью часть «Воспоминаний» Бестужевых.

Прежде чем послать последний листок в Лондон, Семевский, безусловно, показал его престарелому Владимиру Ивановичу Штейнгелю: «Записки» Михаила Бестужева, попавшие в «Полярную звезду», имеют примечания, сделанные, как позже стало известно, В. И. Штейнгелем. Одно из них относится к описанию допроса Николая Бестужева царем. На подлинной рукописи М. Бестужева рукой Штейнгеля: «Мишель, вероятно, забыл: Николай <Бестужев> рассказывал, что государь в полураскрытую дверь, показывая на него из другой комнаты государыне, сказал: „voila encore un demiserables“ — и потом вышел к нему»7.

В «Полярной звезде» к тому же месту воспоминаний:«Государь в полураскрытую дверь из другой комнаты сказал Государыне: „voila encore un de miserables“ — и потом вышел к нему» (ПЗ, VII—2, 78).

Так же отредактировано Семевским и другое примечание В. И. Штейнгеля: описывая казнь декабристов, М. А. Бестужев упомянул о пяти виселицах. В. И. Штейнгель написал на рукописи:

«Здесь Мишель неправильно выразился: виселица была одна, довольно широкая для помещения пятерых»8.

В «Полярной звезде» Мишель Бестужев, понятно, не упоминается:

«Собственно, виселица была одна, довольно широкая для помещения пятерых» (ПЗ, VII—2, 83).

Таким образом, в подготовке важной корреспонденции для «Полярной звезды» кроме М. И. Семевского участвовали два ветерана декабризма.

Последняя посылка Семевского достигла Лондона, вероятно, в феврале — марте 1862 г., когда Герцен уж закончил «Каразина».

Сложнее вопрос, когда пришли первые пять с половиной страниц «Воспоминаний» Н. А. Бестужева?

Напрашивается ответ, что это произошло вскоре после выхода первого выпуска VII книги (сентябрь 1861 г.), потому что второй выпуск именно с этих страниц начинается.

Но не могло ли случиться, что эти странички привез с собою Гербель еще в июле 1861 г. (вместе с другими материалами от Семевского, см. выше), а Герцен «придержал» их для второго выпуска «Полярной звезды»?

На эту мысль наводит следующее обстоятельство. Н. В. Гербель — как уже рассказывалось — летом 1861 г., посетив Герцена и Огарева, уехал в Германию и в августе издал в Лейпциге сочинения Рылеева. Так вот, в этой книге, появившейся почти одновременно с 1-м выпуском VII «Полярной звезды» и за полгода до 2-го выпуска, мы находим «Отрывки из воспоминаний М. А. Б-ва» (т. е. Михаила Бестужева), те самые, которые появились во 2-м выпуске. В предисловии к лейпцигскому изданию Рылеева Гербель признавался, что «записки М. А. Б-ва являются здесь в первый раз»9.

Итак:

1. В июле 1861 г. Гербель у Герцена и многое передает ему.

2. Не раньше февраля— марта 1862 г. Герцен получает отрывок из «Записок» Михаила Бестужева.

3. Еще в августе 1861 г. часть этого отрывка Гербель печатает в Лейпциге.

Была, наверное, какая-то договоренность Герцена и Огарева с Гербелем. Возможно, Гербель отправил в Лондон листки с воспоминаниями Бестужевых уже после того, как использовал некоторые из них в лейпцигском издании (в России ему их вручил М. И. Семевский). Таким образом, от далекого Селенгинска через Петербург и Лейпциг в Лондон — вот какой путь совершили драгоценные «Воспоминания» Бестужевых, прежде чем достигли «Полярной звезды».

С поездкой и заграничными изданиями Гербеля связан и другой любопытнейший отрывок из 2-го выпуска VII книги.

Выдержкам из «Записок одного недекабриста» издатели предпослали следующие строки: «Отрывки эти были нам доставлены с примечанием, что они писаны одним современником декабристов, который лично был в довольно близких отношениях с ними, несмотря на то что явным образом не разделял их образа мыслей. Каждая подробность (даже неприязненно высказанная или без глубокого понимания) о великих мучениках и деятелях 14 декабря бесконечно важна для нас. Мы с искренней благодарностью помещаем присланные нам отрывки в Полярную звезду» (ПЗ, VII—2, 85).

Герцен и Огарев, конечно, хорошо знали, кто автор «Записок недекабриста», потому что несколько страниц из этих «Записок», посвященных Рылееву (см. ПЗ, VII—2, 90–91), появились еще на полгода раньше в лейпцигском издании. Гербель опубликовал их там под заглавием «Из записок Н. И. Г-ча» (пояснив, что они «являются здесь в первый раз»). Современники — и, понятно, издатели «Полярной звезды» — легко угадывали, что за этими прозрачными инициалами скрыт Николай Иванович Греч…

Пушкина, говорят, до слез смешили следующие строки из поэмы А. Воейкова «Дом сумасшедших», довольно популярной в прошлом столетии:

..И чтоб разом кончить речь, Благороден, как Булгарин, Бескорыстен так, как Греч…

Булгарин и Греч назывались или упоминались обычно сообща, «в рифму»; их писали часто с маленькой буквы: булгарины, гречи, что означало доносчики, охранители, крайние реакционеры. Имена их обросли громадным количеством анекдотов, темных историй, каррикатур, эпиграмм. Из III отделения к ним на экспертизу часто поступали подозрительные сочинения, и экспертиза производилась весьма основательно.

Когда в середине 50-х годов между двумя «близнецами» произошел разрыв и Николай Иванович поприжал Фаддея Бенедиктовича, последний жаловался посреднику, которым в этом случае был не кто иной, как И. П. Липранди:

«Чего хочет с меня Греч!!!??? Моего тела и моей крови? Пусть придет взять! Стыд и срам! На могиле нашей, аки вран хищный, хочет отнять у меня кусок хлеба, кровью и мозгом зарабатываемый!! <…> Сущая чума нашла на меня! Каждый час вспоминаю предостережение нынешнего приятеля Греча: „Берегись Греча, он продаст тебя!<…> Не верил, а теперь — удостоверил! За грош решает! <…> Никогда вы не слыхали, что Булгарин лжец или подлец. Вложив саблю в ножны, я 32 года ратую пером за правду и всегда рад, когда могу то напечатать, что думаю»10.

Такими попали в русскую историю и останутся в ней Фаддей Булгарин и Николай Греч.

А между тем в жизни этих непривлекательных персон были разные и порой довольно неожиданные страницы.

Пушкин однажды признался юному Грановскому, что «не понимает, отчего так пренебрегают Булгариным, что, конечно, на большой улице немного совестно идти с ним рядом и разговаривать, но в переулке он готов с ним беседовать»11.

По «переулку» с Булгариным и Гречем можно было ходить за их связи и знакомства в додекабрьские времена.

Греч в 1815–1820 гг. был одним из самых левых журналистов России. И у него и у Булгарина было немало знакомых среди будущих деятелей тайных обществ. Но в 1820 г. Греч перепугался насмерть: он узнал, что Александр I заподозрил в нем виновника семеновской истории и спрашивал о том Чаадаева (см. гл. III).

Испуг сломил Греча. Он «сохранил» журналиста от участия в заговоре 14 декабря, хотя и Греч и Булгарин о тайном обществе хорошо знали и, если бы восстание победило, на другой день, конечно, предложили бы новой власти свои услуги.

Вот характерная сцена (начало 20-х годов) в описании самого Греча:

«Однажды Булгарин (тогда еще холостой) давал нам ужин. Собралось человек пятнадцать. После шампанского давай читать стихи, а там и петь рылеевские песни. Не все были либералы, а все слушали с удовольствием и искренне смеялись <…>. Только Булгарин выбегал иногда в другую комнату. На следующий день прихожу к Булгарину и вижу его расстроенным, больным, в большом смущении. Он струсил этой оргии и выбегал, чтоб посмотреть, не взобрался ли на балкон <…> квартальный, чтобы подслушать, что читают и поют. У него всегда чесалось за ухом при таких случаях». (ПЗ, VII-2, 116–117).

Во время допроса Александра Бестужева Николай I допытывался, не замешаны ли в бунте Булгарин и Греч. Бестужев категорически отрицал это.

После 14 декабря биография Греча как будто ясна: вместе с Булгариным поддерживает власть пером, прославляя печатно и донося рукописно.

Когда Герцен заводит лондонскую типографию, Греч становится почти столь же любимой его мишенью, как и Липранди:

«Генерал-адъютант Ржевусский <…>и генерал-редактор „Северной пчелы“ Н. И. Греч начинают плач двух Рогнед на гробе николаевской ценсуры…»

«Кто не знал, кто такое была „Северная Пчела“ в блаженные времена Николая Павловича, Николая Ивановича и Фаддея Бенедиктовича…»

«Греч жует старыми зубами яства юбилейные…» и т. п.

Но человек сложен, в нем настоящее всегда переплетается с прошедшим, и в самые нехорошие годы доносчик Греч переписывается с сосланным Александром Бестужевым и посылает ему книги.

После приговора он пытается получить свидание с Николаем Бестужевым, а когда запретили, прощается с ним письменно. (Михаил Бестужев, впрочем, свидетельствовал, что его брат записку разорвал и к Гречу относился с подозрением.)

Греч — верный слуга власти и в то же время циник, знающий «что почём»; литературный доносчик, но притом острый, ядовитый наблюдатель; человек, защищающий такие вещи, которых даже власть несколько стеснялась, но сам по себе — очень умный и хорошо владеющий пером.

На восьмом десятке лет Н. И. Греч принимается за мемуары, разумеется, самую ценную часть своего необозримого и быстро забытого литературного наследия.

Времена переменились: в 1860 г. требовалось меньше храбрости, чем в 1826 г. К тому же Гречу было приятно писать о старом времени, и особенно о декабристах, которые Греча «в худшем виде» не знали, ибо ушли на каторгу, когда он еще был не так плох. Греч ясно понимал, что многое из того, что он пишет (придворные сплетни, ядовитые зарисовки весьма крупных

персон, воспоминания о декабристах), напечатано быть не может (даже в первом издании его «Записок», в 1886 г., были целые страницы «точек», т. е. цензурных купюр, и только в 1934 г. в советском издательстве Academia воспоминания Греча вышли полностью). И все же Греч был не лишен честолюбивых планов представить свои воспоминания на общественный суд. Еще в самом начале «Записок» он полемизирует со своим ярым врагом и хулителем Герценом и намекает, что создает версию исторических событий, которая должна опрокинуть концепцию Вольной печати12.

В то же время кое-какие страницы из мемуаров Греча начинают просачиваться в печать. Можно заключить, что с ними познакомился, например, Михаил Иванович Семевский. В его статье «Александр Александрович Бестужев», помещенной в «Отечественных записках» в июле 1860 г., увидел свет первый отрывок из воспоминаний Греча под заголовком «Александр, Николай, Михаил, Петр и Павел Бестужевы. Отрывок из записок Н. И. Греча»13.

Большего в России напечатать нельзя было. И вдруг воспоминания Греча всплывают в бесцензурных заграничных изданиях Гербеля и… Герцена.

Издатели сразу оценили ценность воспоминаний Греча о декабристах: несмотря на то что многое там неточно, даже искажено, и автор декабристских убеждений не разделяет, все же это были записки современника и очевидца, человека, сидевшего с этими людьми на их собраниях, жившего с некоторыми на одной квартире и сотрудничавшего в одних журналах.

В «Полярной звезде» никогда еще не появлялись мемуары (пусть очень краткие) о таком широком круге декабристов: П. И. Пестеле, К. Ф. Рылееве, С. И. Муравьеве-Апостоле, П. г. Каховском, В. К. Кюхельбекере, А. И. Якубовиче, о всех пятерых Бестужевых, И. И. Пущине, Н. И. Тургеневе, Н. П. Репине, А. О. Корниловиче, К. П. Торсоне, И. А. Анненкове, В. П. Ивашеве, А. Ф. фон-дер-Бриггене, М. К. Кюхельбекере, г. С. Батенькове, В. И. Штейнгеле, Е. П. Оболенском, П. А. Муханове, Н. Р. Цебрикове.

Эти воспоминания очень интересны: в них множество любопытных, хотя и не всегда правдивых, подробностей.

И не кто иной, как Греч, пишет в этих мемуарах такие, например, строки об Александре Бестужеве:

«Нам остается только жалеть о потере этого человека, который при другой обстановке сделался бы полезным своему отечеству, знаменитым писателем, великим полководцем; может быть, граф Бестужев отстоял бы Севастополь» (ПЗ, VII-2, 102).

О страданиях Михаила Кюхельбекера, разлученного с женой: «Должно же непременно быть возмездие на том свете за бедствия, претерпеваемые людьми в нынешнем от варварских законов, вымышленных невежеством, злобою и фанатизмом» (там же, 118).

О двадцатилетнем одиночном заключении г. С. Батенькова:

«За что же бедный Батеньков (невинный во всякой земле, кроме Персии, Турции и России) пострадал более других?» (там же, 121).

«Петр Александрович Муханов <…>, двоюродный брат форшнейдера просвещения14. Жаль, что не сослали этого — тогда не было бы на каторге русское просвещение» (там же, 122).

Вот какие воспоминания писал Николай Иванович Греч на закате своих дней.

Издатели «Полярной звезды», представляя читателям «Записки недекабриста», ни словом не обмолвились о том, что знают автора, и не допустили обычных острых выпадов по адресу Греча.

Надо думать, корреспондент, приславший «Записки», просил Герцена и Огарева не подавать вида, будто им известно, кто писал, иначе Греч догадается, кто прислалего рукопись в Лондон.

Прошло несколько лет, Греч скончался в возрасте 84 лет, а его жена Евгения Николаевна Греч предложила те же воспоминания «главнокомандующему» русской реакционной журналистики М. Н. Каткову для его «Русского вестника». 4 июля 1868 г. Евгения Греч извинялась перед П. И. Бартеневым, что не передала мемуаров покойного мужа для его «Русского архива»: «Так как мне пришлось слегка коснуться Герцена, то я и обратилась к „Русскому вестнику“, который много раз писал против лондонских агитаторов»15.

В «Русском вестнике» большая публикация «Из записок Н. И. Греча»16 сопровождалась следующим редакционным комментарием: «Эти любопытные записки доставлены нам для напечатания вдовою Н. И. Греча, не желающей, чтобы произведения его пера оставались достоянием контрабандной печати (Записки в первый раз появились в печати на страницах „Полярной звезды“). Е. Н. Греч в письме своем указывает, каким путем записки Николая Ивановича проникли в издание г. Герцена:

В 1862 году один знакомый попросил у Николая Ивановича одолжить ему для прочтения записки о декабристах, в числе которых был близкий родственник этого знакомого. Николай Иванович согласился на эту просьбу. В скором времени знакомый возвратил рукопись, но вслед за тем Записки без согласия и ведома Николая Ивановича появились в Полярной звезде 1862 года“»17.

Ни Е. Н. Греч, ни редакция «Русского вестника» не называют фамилии того «знакомого», которого подозревают в пересылке «Записок» Герцену. Заметим сразу же, что вдова Греча — сознательно или по забывчивости — не упоминает, что еще за полгода до «Полярной звезды» отрывок из «Записок» был напечатан Гербелем в Лейпциге.

Можно догадаться, кто был тот «родственник декабриста», на которого жалуется Е. Н. Греч. Из «Записок» видно, что Н. И. Греч был знаком до 1825 г. и встречался в Петербурге после амнистии с декабристом Александром фон-дер-Бриггеном18. «Я увидел его, — пишет Греч, — у Ф. Н. Глинки и душевно ему обрадовался. Он, разумеется, устарел, но сохранил прежнюю энергию и любезность. Бригген умер скоропостижно от холеры 27-го июня 1859 года. Он жил у дочери своей Любови Александровны Гербель. Последние дни жизни были услаждены свиданием с другом его Николаем Ивановичем Тургеневым» (НЗ, VII—2, 117. Выделено мною — Н. Э.).

Кроме Л. А. Гербель, жены Николая Васильевича Гербеля, в «Записках» Греча не упоминается никто из петербургских родственников декабристов.

Н. В. Гербель вполне подходит под категорию «близкого родственника декабриста и знакомого»; ведь ясно, что Греч хорошо знал семейные обстоятельства А. Ф. Бриггена (помнит день его смерти, знает о посещениях Н. И. Тургенева).

Скорее всего сам Греч хотел, чтобы отрывок из его воспоминаний попал за границу, и для того передал «Записки» Н. В. Гербелю. Последний же напечатал в Лейпциге строки, посвященные Рылееву, почти не скрывая фамилии автора (Н. И. Г-ч). Думается, Гербель не поступил бы так, не имея согласия автора.

Гербель, однако, небольшой публикацией не ограничился и передал копию большого отрывка из «Записок» Греча для «Полярной звезды». Это уже делалось, видимо, втайне от автора, и Гербелю пришлось законспирироваться. По его просьбе Герцен выждал с публикацией «Записок» Греча, пока они не вышли в Лейпциге, и притворился, что получил список, не зная имени автора. Вернувшись в Петербург, Гербель мог в ответ на упреки Греча отговариваться, что он и сам не знает, как текст попал в Лондон, но что он тут ни при чем, так как Герцен даже имени автора не ведает.

Все только что сказанное не более чем гипотеза, но, мне кажется, она объясняет сложные перипетии истории «Записок» и их круговорота между Герценом и Гербелем.

Так «Полярная звезда», вслед за Липранди, заставила служить своему делу еще одну одиозную фигуру «с той стороны» — Николая Ивановича Греча19.

* * *

Герцен и Огарев не предполагали, что VII книгой завершится основная история их «Полярной звезды».

Наоборот, казалось, Россия взбудоражена и кипит, материалов много, а будет вскоре еще больше.

Однако с весны 1862 г. сгущаются тучи над головами корреспондентов и читателей Вольной печати. Эти тучи вскоре закрыли «Полярную звезду», и лишь через семь лет, в 1869 г., она один раз покажется, чтоб исчезнуть навсегда.

Но прежде чем аресты, преследования, страх и отступничество сумели помешать регулярному выходу альманаха, его редакторы успели напечатать замечательное издание, которое хотя и не имело на обложке силуэтов пятерых казненных и называлось иначе, но было сродни «Полярной звезде», являлось как бы продолжением, приложением к ней. Этим изданием были «Записки декабристов». Первое сообщение о них появилось 1 сентября 1862 г. в 143-м листе «Колокола»:

«Записки декабристов. Первая присылка „Записок“ получена нами. Мы не имеем слов, чтоб выразить всю нашу благодарность за нее. Наконец-то выйдут из могил великие тени первых сподвижников русского освобождения, и большинство, знавшее их по Блудову и по Корфу, узнает их из их собственных слов.

Мы с благочестием средневековых переписчиков апостольских деяний и жития святых принимаемся за печатание „Записок декабристов“; мы чувствуем себя гордыми, что на долю нашего станка досталась честь обнародования их <…>. Мы предполагаем издавать „Записки“ отдельными выпусками и начать с „Записок“ И. Д. Якушкина и князя Трубецкого. Затем последуют „Записки“ князя Оболенского, Басаргина, Штейнгеля, Люблинского, Н. Бестужева, далее о 14 декабря — Пущина, „Белая церковь“, „Воспоминания князя Оболенского о Рылееве и Якушкине“, „Былое из рассказов декабристов“, „Список следственной комиссии“, статья Лунина и разные письма» (XVI, 237).

Посылка для Вольной типографии прибыла в очень сложное время. В России шли аресты. Приближался взрыв в Польше. Прежде Герцен и Огарев обязательно помещали воспоминания и другие материалы декабристов в «Полярной звезде». На этот раз они решили вместо новых, обещанных прежде выпусков ее напечатать отдельными частями только «Записки декабристов». Это решение диктовалось, вероятно, самим материалом: несколько воспоминаний декабристов составляли еди ное целое, и Герцен не считал нужным чередовать их с «Былым и думами» и другими произведениями. Отдельные выпуски «Записок» резче подчеркивали, что они посвящены только декабристам. Впрочем, возможно, Герцен и Огарев исполняли пожелание тех, кто переслал эти мемуары.

Сопоставляя появившийся в «Колоколе» план «Записок декабристов» с тремя вышедшими выпусками, мы видим, что он был осуществлен не полностью. Воспоминания Оболенского, Басаргина, Штейнгеля и Люблинского не были напечатаны Герценом и Огаревым. Очевидно, часть обещанных рукописей в Лондон не поступила.

Пересылка и опубликование «Записок декабристов» в один из самых напряженных моментов первой революционной ситуации были замечательным событием.

Занявшись вопросом, кто собрал и послал в Лондон целую партию декабристских воспоминаний, я пришел к выводу, что один человек сыграл тут совершенно исключительную роль: Евгений Иванович Якушкин, несомненно, один из главных корреспондентов Вольной русской печати.

В архиве Е. И. Якушкина сохранилось много ценнейших материалов, каждый из которых раскрывает его роль в собирании и распространении мемуаров декабристов. Выше уже говорилось, что без Якушкина добрая половина — если не более — декабристских воспоминаний вообще не была бы написана. Мало того, благодаря Е. И. Якушкину сохранилось много фотографий и портретов героев 14 декабря.

«Милому фотографу честь имею донести…» — начинал И. И. Пущин многие письма к Е. И. Якушкину. 17 ноября 1857 г. И. И. Пущин, отзываясь на новые занятия Евгения Ивановича, писал: «Теперь вы не столько фотограф в моих глазах, сколько литограф»20. Очевидно, делом рук Е. И. Якушкина было изготовление и присылка в Лондон портретов отца и других декабристов. Прекрасным портретом Ивана Дмитриевича Якушкина открывался 1-й выпуск VII книги «Полярной звезды». Видимо, за литографирование этого портрета И. И. Пущин и хвалил Е. И. Якушкина в только что цитированном письме:

«Портрет отца отличной отделки. Я даже доволен сходством. Поза совершенно его схвачена, даже мыслящий взгляд его. Одно только, что лицо слишком продолговато»21.

В распоряжении Герцена и Огарева было несколько фотографий и портретов других декабристов. Надо думать, что попали они в Лондон благодаря усилиям все того же Е. И. Якушкина22.

Теперь ко всему этому можно добавить, что без Б. И. Якушкина основные мемуары декабристов, возможно, не достигли бы Лондона и тысячи людей еще десятилетия не могли бы их прочесть. Вот доказательства.

Весь первый выпуск «Записок декабристов» состоял из воспоминаний И. Д. Якушкина (часть I и II). Текст этого замечательного труда был представлен здесь много полнее, чем в VII книге «Полярной звезды».

Поскольку обладателем подлинной рукописи воспоминаний был Евгений Иванович, то многие в России знали и догадывались, что именно он и напечатал воспоминания своего отца за границей. Конечно, в конце 1862 — начале 1863 г., когда по стране покатилась волна доносов и арестов, такая мысль могла легко прийти в голову и властям. Однако Е. И. Якушкин шел на риск и торопился опубликовать драгоценные мемуары, прежде чем какая-либо случайность не уничтожит единственную подлинную рукопись. В литературе отмечалось, что копия воспоминаний И. Д. Якушкина, по-видимому, была доставлена в Лондон Виктором Ивановичем Касаткиным, который выехал из Москвы за границу летом 1862 г.23. Конечно, только такому близкому человеку Е. И. Якушкин и мог доверить столь важную посылку. Тогда же Герцен и Огарев были извещены о том, что существует еще III часть «Записок», и попросили прислать ее.

Сдвоенные II и III выпуски «Записок декабристов» включали следующие четыре сочинения: «Записки Трубецкого», «Разбор донесения следственной комиссии Никиты Муравьева и Лунина», «14 декабря» (И. Пущина), «Белая церковь» (Ф. Вадковского, со слов других членов Южного общества).

«Разбор» Н. Муравьева и Лунина, вероятно, перепечатывался из V книги «Полярной звезды» (1859 г.), остальные воспоминания печатались впервые и имели громадную ценность для правдивого освещения истории декабристского движения.

Записки Трубецкого состояли из нескольких разделов: «Записок» о событиях 14 декабря (стр. 3–64), нескольких отдельных отрывков (стр. 64–93), «Отрывков из записок 1857 г.» и приложений (материалы о Трубецком в ссылке, стр. 93–94).

Публикация мемуаров Трубецкого начиналась со следующего примечания, безусловно присланного в Лондон вместе с рукописью: «Записки <…> сохранились в черновом списке, не получившем окончательной отделки; этим объясняются многие в них повторения и отрывочность тех рассказов, которые присоединены нами в конце. Эти последние составляют род заметок на записки Штейнгеля»24.

Один из главных деятелей Северного общества, князь С. П. Трубецкой, умер в 1860 г. Понятно, такое примечание мог сделать лишь человек, имевший в руках подлинную рукопись его воспоминаний (или кто-либо связанный с этим человеком).

Какова же история рукописи? 21 февраля 1858 г. С. П. Трубецкой писал из Киева Е. И. Якушкину:

«Рукопись задержал <…>. Мог переслать ее с дочерью, но тогда не успевал закончить замечания»25. Как видно, у Е. И. Якушкина и Трубецкого были какие-то общие дела в связи с составлением воспоминаний декабриста.

Якушкин, очевидно, переслал Трубецкому имевшиеся у него воспоминания В. И. Штейнгеля26, а Трубецкой писал на них замечания, которые в виде отдельных отрывков попали позже в Лондон.

В бумагах Е. И. Якушкина хранится рукопись под заголовком «Заметки С. П. Трубецкого о событиях декабря 1825 года и о М. С. Лунине»27. Рукопись сопровождается следующим примечанием:

«Заметки эти на записки Штейнгеля написаны по моей просьбе С. П. Трубецким в пятидесятых годах.

Е. Якушкин»28


Таким образом, Трубецкой писал свои воспоминания с ведома, можно сказать, даже по инициативе Е. Якушкина. Примечания, сопровождающие лондонскую публикацию «Записок Трубецкого», мог скорее всего сделать именно Е. И. Якушкин. Хотя в архиве Якушкина нет копии остальных частей «Записок Трубецкого», но, учитывая характер отношений декабриста с сыном другого декабриста, можно не сомневаться, что. у Евгения Ивановича побывал весь текст и затем отправился в Лондон (вместе с замечаниями Трубецкого на «Записки» Штейнгеля). Заметим, кстати, что текст «Записок», хранившийся в семье Трубецкого, не мог попасть в Лондон, так как наследники декабриста протестовали против публикации этих воспоминаний в Вольной типографии.

Во II–III выпусках «Записок декабристов» Герцен отвечал на эти притязания:

«Начиная святое дело собрания „Записок и писем декабристов“, мы забыли, что у них есть наследники, мы имели дерзость считать себя наследниками их дела. хранителями их памяти — каждого следа их, их страдальческой жизни, — за эту гордость мы наказаны и просим читателей принять наше заявление, что „Записки кн. Трубецкого“ напечатаны нами без предварительного разрешения особ, которым они принадлежат» (XVII, 24).

«„Четырнадцатое декабря“ И. Пущина». Под этим заголовком помещено в «Записках декабристов» описание междуцарствия и восстания 1825 г.

Специалисты не раз отмечали ошибку корреспондента, введшего Герцена и Огарева в заблуждение29: автором «14 декабря» был не И. И. Пущин, а И. Д. Якушкин. (Авторская рукопись частично сохранилась в архиве Якушкиных. Уж кто-кто, а Евгений Иванович Якушкин знал истину, никогда бы не сделал такой ошибки и, стало быть, судя по всему, не мог быть причастен к пересылке этой рукописи в Лондон.

Исследователь декабристских мемуаров И. М. Троцкий писал в 1931 г., что, «к сожалению, имена корреспондентов, собравших Герцену декабристские материалы, далеко еще не выяснены и мы лишены возможности проследить, каким образом рукопись И. Д. Якушкина попала в Лондон»30.

Однако в той же вступительной статье к «14 декабря» И. М. Троцкий цитировал надпись В. Е. Якушкина, сделанную на печатном экземпляре статьи:

«Записано И. Д. Якушкиным по рассказам И. И. Пущина, Е. П. Оболенского и некоторых других непосредственных участников 14-го. Якушкин, не бывши сам на площади, записывая этот рассказ не прямо со слов очевидцев, а спустя некоторое время после того, как слышал, естественно, не мог избежать некоторых неверностей в подробностях»31.

И. М. Троцкий справедливо отмечал, что Вячеслав Евгеньевич Якушкин, вероятно, сделал эту запись со слов отца, Евгения Ивановича Якушкина.

Воспоминания Е. П. Оболенского, опубликованные в сборнике «Девятнадцатый век» (1872 г.), Е. И. Якушкин сопроводил следующим примечанием: «Кроме воспоминаний Е. П. Оболенский написал вместе с И. И. Пущиным рассказ о 14 декабря, известный под именем записок Пущина <…>. Рассказ этот написан не по одним личным воспоминаниям авторов, но и по сведениям, к сожалению не всегда верным, сообщенным другими лицами»32.

Таким образом, два авторитетных свидетельства семьи Якушкиных удостоверяют:

И. Д. Якушкин писал «14 декабря» преимущественно со слов И. И. Пущина и Е. П. Оболенского.

Е. И. Якушкин находил естественным, что автором статьи считается И. И. Пущин.

В самом деле, Иван Дмитриевич Якушкин не был в Петербурге 14 декабря 1825 г. Если бы Герцен и Огарев опубликовали статью «14 декабря» под его именем, это могло вызвать нежелательные сомнения в подлинности изложенных фактов.

Те, кто знали происхождение этих воспоминаний, имели полное основание назвать в качестве их авторов Пущина и Оболенского, которые 14 декабря стояли в каре на Сенатской площади. Но Е. П. Оболенский в 1863 г. был жив, он мог возражать против появления своей фамилии в Вольной печати Герцена (выше сообщалось о недовольстве Е. И. Якушкина в связи с появлением записок Оболенского в эмигрантской газете «Будущность»). Поэтому автором статьи «14 декабря» был объявлен только покойный И. И. Пущин, имя же другого автора, Оболенского, и «составителя» И. Д. Якушкина скрыто. Появление имени Пущина в «Записках декабристов» не было ошибкой неосведомленного корреспондента. Оно как раз подтверждает, что воспоминания «14 декабря» поступили в Лондон от Евгения Ивановича Якушкина, знавшего всю историю этой рукописи и сознательно назвавшего ее автором И. И. Пущина. {История последних мемуаров из II–III выпусков «Записок декабристов» — «Белая церковь» — также связана с именем Е. И. Якушкина.

В сборнике «Воспоминаний и рассказов деятелей тайных обществ 1820-х годов» эти важнейшие для истории тайного общества материалы публиковались по тексту II–III выпусков «Записок декабристов». Во вступительной статье к этой публикации сообщается: «Подлинная рукопись „Белой церкви“, хранившаяся в архиве Якушкиных, куда перешла „из бумаг И. И. Пущина“, в недавнее время утрачена. Судя по дошедшему до нас ее внешнему описанию, представляла она собою „две с половиной страницы писчего листа, исписанного мелким узорным почерком Вадковского“»33.

Тот факт, что подлинная рукопись воспоминаний члена тайного общества Ф. Ф. Вадковского (1800–1844) находилась в распоряжении Якушкиных, уже позволяет строить гипотезы о роли Евгения Ивановича Якушкина в ее пересылке.

Подзаголовок статьи «Белая церковь» в «Записках декабристов» был таков:

«Рассказ этот записан Ф. Ф. Вадковским со слов Соловьева, Быстрицкого и Мозалевского»34.

Однако в указанной вступительной статье отмечается «Записка о восстании Черниговского полка <…> была дополнена „Примечаниями“, как мы полагаем, М. И. Муравьева-Апостола — единственного лица, могущего быть столь фактически безупречным осведомителем составителя очерка (или его позднейшего издателя?)…»35.

В архиве Якушкиных мне удалось познакомиться со списком статьи «Белая церковь», сделанным рукою Е. И. Якушкина, и уже заглавие этого списка подтверждает правильность изложенной выше гипотезы.

«Рассказ о восстании Черниговского полка, записанный Ф. Ф. Вадковским со слов Соловьева, Быстрицкого и Мозалевского, с замечаниями М. И. Муравьева-Апостола»36.

В остальном рукопись Е. И. Якушкина, за исключением нескольких мелких деталей, полностью совпадает с тем, что было напечатано в «Записках декабристов».

Копия Е. И. Якушкина носила, видимо, рабочий характер: в ней много поправок, на полях в ряде мест поставлены карандашом вопросительные знаки. В конце якушкинской копии, как и в печатном тексте «Записок декабристов», помещено 11 ценных примечаний к тексту, но завершает их строка, которой — по понятным причинам — мы не находим в лондонском издании:

«Большая часть этих замечаний писана со слов Матвея Муравьева»37.

Еще и еще раз мы убеждаемся, как велика была роль Е. И. Якушкина в собирании и публикации декабристских мемуаров.

Сконцентрировав в своем архиве подавляющее большинство декабристских воспоминаний, Якушкин пересылал сочинения одних декабристов на «рецензию» другим. При этом накапливались ценные пояснения и примечания, как, например, замечания С. Трубецкого на мемуары Штейнгеля и другие.

О теснейшей дружбе Матвея Муравьева-Апостола с семьей Якушкиных уже говорилось. Очевидно, Евгений Иванович Якушкин «заставил» М. И. Муравьева-Апостола прочесть «Записки» Вадковского и его друзей, а затем сделать добавления.

В 1862–1863 гг. копия этого ценнейшего документа была переправлена в Лондон.

Итак, все новые воспоминания декабристов, напечатанные в трех лондонских выпусках, были собраны и отправлены Герцену и Огареву Евгением Ивановичем Якушкиным при содействии В. И. Касаткина и, возможно, других друзей «Полярной звезды».

«Записками декабристов» «Полярная звезда» в сущности прощалась с читателями на несколько лет.


Глава XIV

ПОСЛЕДНЯЯ «ПОЛЯРНАЯ ЗВЕЗДА»

<p>Глава XIV</p> <p>ПОСЛЕДНЯЯ «ПОЛЯРНАЯ ЗВЕЗДА»</p>

Истинное слово

В мире повторится,

Истинное дело

В мире совершится.

Но не встрепенутся

На глухом погосте

Наши вековечно

Сложенные кости.

Н. П. Огарев «Полярная звезда». Книга VIII

После 1863–1864 гг. все издания Вольной типографии, кроме «Колокола», приостанавливаются. Возвращение к «Полярной звезде» в мыслях — 1864, 1867 годы. Альманах вместе с «молодыми эмигрантами» не осуществляется. Отказ от «Колокола» и решение издать VIII «Полярную звезду». Последняя статья Герцена о декабристах. Последняя «Полярная звезда» без корреспонденций. «Полярная звезда» существует до последнего дня жизни ее издателей

С 1863 г. «Полярная звезда» не выходит. Постепенно прекращаются и другие издания — «Под суд!» (с 1862 г.), «Общее вече» (с 1864 г.). Тираж «Колокола» уменьшается в несколько раз. Весной 1865 г. Вольная типография перемещается в Женеву, где постоянно много русских эмигрантов и больше связи с родиной,

История последних лет Вольной печати Герцена и Огарева подробно проаналиаирована в ряде исследований1. Вспомним только о двух существенных обстоятельствах, определявших в ту пору содержание и «ритм» вольных изданий.

Во-первых, постепенно затухали надежды на новый подъем в России и на усиление связи с нею.

Во-вторых, установились довольно сложные отношения Герцена и Огарева с так называемой молодой эмиграцией.

В годы подъема Герцен и Огарев почти молниеносно отвечали на каждый крупный поворот событий либо новым типом издания, либо увеличением тиражей старого.

И теперь они чутко слушают. Убедившись, что в России сравнительно тихо, что прежние борцы сошли, а новые еще не сформировались, вольные печатники безжалостно сокращают свои издания.

B 1864 г. у Герцена рождается мысль отказаться от «Колокола» и вернуться к «Полярной звезде», чтобы, как прежде, в 1855–1857 гг., альманах был главным изданием (см. XXVII, 467). Ход рассуждений Герцена понятен. Редко выходящая «Полярная звезда», казалось, более соответствовала неблагоприятному спросу на Вольные издания, чем частый «Колокол». В то же время относительное затишье было хорошим временем для спокойных теоретических размышлений о пройденном и настоящем, когда нужно, как писал Герцен, «сосредоточить мысль и силы, уяснить цель и сосчитать средства».

«Полярная звезда» — издание очень удобное для помещения такого рода работ.

Однако затем — в связи с переездом в Женеву — у Герцена и Огарева возродились надежды, что все же удастся пробить, разогнать российскую тишину. В конце 1865 г. Герцен писал:

«Дела идут не хуже. Для нас даже положительно лучше. С нынешней весны звон наш опять стал проникать в Россию, опять стал будить одних, беспокоить других, нас больше бранят, к нам больше пишут» (XVIII, 451).

«Колокол» продолжал регулярно выходить. На страницах его кроме статей и заметок непосредственно о текущих событиях постоянно, с продолжением появляются большие теоретические статьи Герцена.

Альманах же напоминал о себе читателям отдельным изданием «Былого и дум», где, по словам Герцена, «три четверти старого из „Полярной звезды, но есть и новое» (XXVIII, 243).

Сосредоточивая все силы на «Колоколе», Герцен медлил с VIII книгой «Полярной звезды», не желая печатать ее без корреспонденций.

С прежним кругом постоянных помощников «Полярной звезды» связи почти прекратились. Некоторые из этих людей подверглись репрессиям, состояли под надзором и не могли поэтому заниматься какой-либо нелегальной деятельностью (А. Н. Афанасьев, В. П. Гаевский). В. И. Касаткин остался в эмиграции, несколько лет был деятельным помощником Герцена в типографии2 однако связей с Россией в это время почти не имел. В конце 1866 г. Касаткин поссорился с Герценом, а через год умер, не прожив и 37 лет.

На поступление историко-литературных материалов в «Полярную звезду» повлияла, конечно, цензурная реформа 1864 г. Связанное с нею известное смягчение цензурных нравов увеличило возможности для публикации многих прежде запрещенных произведений в самой России. Н. В. Гербель и П. А. Ефремов собирались в то время возобновить «Библиографические записки»3.

С 1863 г. П. И. Бартенев стал издавать «Русский архив».

Вольные издания Герцена сами по себе были одной из важных причин цензурных уступок. Но эти уступки уменьшили (хотя, разумеется, не уничтожили) потребность публиковать историко-литературные материалы за границей.

Разыскивая корреспондентов для «Полярной звезды», Герцен 8 мая 1866 г. писал В. И. Кельсиеву: «Напишите что-нибудь для „Колокола“, мы вам заплатим франков по 10 за колонну. Или для предполагаемой „Полярной звезды“» (XXVIII, 183). Однако прежний помощник и сотрудник Герцена и 0гарева в это время уже внутренне отказался от своих революционных идеалов и был накануне сдачи русским властям. В своей «Исповеди», написанной в III отделении, В. И. Кельсиев сообщал о Герцене: «В последних письмах своих он <…> предлагал мне довольно выгодные условия за сотрудничество в „Колоколе“ и в „Полярной звезде“ <…>. Но уже было поздно: блудный сын находил дом отчий. Я отказался и от сотрудничества, и от получения „Колокола“, и от переписки»4.

* * *

Прошло около года, и дела Вольных изданий еще более ухудшились. Корреспонденций почти не, было, «Колокол» расходился слабо и в основном за границей. Россия словно замерла после полосы репрессий, прошедших вслед за покушением Каракозова в 1866 г.

Уж пять лет прошло со времени спада общественной волны, и еще пять—семь лет оставалось до. бурь 70-х годов. Страна вступила в длительное пореформенное существование.

Герцен писал в то время: «Одна из наших великих наград состоит именно в том, что мы меньше нужны» (XIX, 9).

Беспощадные, как прежде, даже к самым задушевным своим творениям и изданиям, Герцен и Огарев 1июля 1867 г. останавливают «Колокол».

В передовой статье сдвоенного 244–245 номера газеты говорилось:

«Сегодняшним листом заключается наше десятилетие. Десять лет! Мы их выдержали и, главное, выдержали пять последних, они были тяжелы. Теперь мы хотим перевести дух, отереть пот, собрать свежие силы и для этого приостановиться на полгода.

Мы хотим еще раз спокойно, без развлечений срочной работой, вглядеться в то, что делается дома, куда волна идет, куда ветер тянет. Мы хотим проверить, в чем были правы и где ошибались…» (XIX, 286).

Через полгода, 1 января 1868 г., «Колокол» вышел снова, но на французском языке — «Kolokol». «Меняя язык, — объявляли издатели, — газета наша остается той же и по направлению и по цели <…>. Нам кажется, что на сию минуту полезнее говорить о России, чем говорить с нею» (XX, 8).

Это была еще одна попытка расширить круг читателей и корреспондентов. Но только Огареву Герцен открывал, что в удачу не верит. 4 января 1868 г., через несколько дней после появления «Kolokol», Герцен признается: «Мне все кажется, что при всех усилиях „Колокол“ — ни французский, ни русский не пойдут» (XXIX, 255).

И конечно, не случайно, что в те самые месяцы, когда «Колокол» замирает, Герцен возвращается к мысли о «Полярной звезде». Со слов русских путешественников он писал летом 1868 г. Огареву, что в России «решительно никто не занимается „Колоколом“ и не знает его <…>. Если нас и меня поминают — это по „Полярной звезде“ и по „Былому и думы“» (XXIX, 410).

Герцен мечтал о VIII «Полярной звезде», продолжающей традиции прежних семи книг. Поэтому вместе с «Полярной звездой» возвращается декабристская тема.

Первое упоминание о VIII книге (в письме Герцена к Огареву от 4 января 1868 г.) выглядит так:

«„Полярную звезду“ я печатать готов хоть с марта, надобно бы взять записки декабриста у Касаткина» (XXIX, 254).

Как известно, речь шла о третьей, еще не опубликованной части «Записок» И. Д. Якушкина, хранившихся у Елизаветы Васильевны Касаткиной, вдовы В. И. Касаткин5. По-видимому, эта часть «Записок» декабриста была получена В. И. Касаткиным от Е. И. Якушкина несколько позже, чем остальные мемуары, иначе она была бы, без сомнения, опубликована еще в 1863 г. в «Записках декабристов». Герцен, вероятно, хотел сначала поместить III часть мемуаров декабриста в «красный угол» — новую «Полярную звезду», а потом пытался использовать их в «Kolokol». Но ни от Касаткина, ни от его жены «Записки» вовремя не были получены, и появились они впервые не в Вольной печати, а в бартеневском «Русском архиве» в 1870 г. (куда представил рукопись Евгений Иванович Якушкин).

В семи номерах «Kolokol» (апрель—июль 1868 г.) Герцен печатает свою большую статью «Исторические очерки о героях 1825 года и их предшественниках по их воспоминаниям» (XX, 227–272). Комментарии к этой статье в академическом издании Герцена, написанные В. В. Пугачевым, обстоятельно разъясняют, зачем Герцен спустя несколько лет перепечатывает, пересказывает или анализирует целые разделы из прежних книг «Полярной звезды» и «Записок декабристов» («Записки» И. Д. Якушкина, «Семеновская история», «Воспоминания» Бестужевых и др.).

Это было стремление «выступить против господствовавших в западноевропейской буржуазно-либеральной публицистике второй половины 60-х годов представлений о России как оплоте реакции, как стране беспробудного <…> раболепия, чуждой свободолюбивых стремлений и традиций» (XX, 765, комм.).

Герцен также хотел в годы безвременья и затишья напомнить России о декабристах.

Наконец, Герцен заговорил о декабристах как об истинных революционерах отчасти в укор русской женевской и цюрихской молодой эмиграции (XX, 766, комм.). В своих статьях и письмах он говорит столько же о движении декабристов, сколько о декабристах — людях и характерах. Для Герцена важный критерий прогрессивности всякого движения — это человеческий материал, который при этом вырабатывается.

2 января 1865 г. он пишет: «Явился старец с необыкновенным, величаво энергичным видом. Мне сердце сказало, что это кто-то из декабристов. Я посмотрел на него и, схватив за руки, сказал: „Я видел ваш портрет“.

Я Поджио“ <…> Господи, что за кряж людей!» (XXVIII, 8).

4 января 1865 г.: «Вчера был у старика Поджио — титаны…» (XXVIII, 9).

В то же время с революционерами-разночинцами — Базаровыми — у Герцена не прекращаются споры, в которых обе стороны часто несправедливы.

«Меня возмущает, — пишет Герцен Огареву в мае 1868 г., — их неблагодарность ко всем прошедшим деятелям, и в том числе к нам, — это чувство верное и его краснеть нечего. Смешны люди, которые себя переоценивают, зато ведь и люди, не ценящие себя по пробе, жалки. Рано или поздно я надену на них дурацкую шапку, но „Полярная звезда“ на 1869 год не будет их лобным местом» (XXIX, 352).

В последнюю книгу «Полярной звезды» никакие декабристские материалы не попали. Однако без полемики с «нигилистами» в альманахе не обошлось (статья Герцена «Еще раз Базаров» и главы об эмиграции из «Былого и дум»).

В одном отношении VIII книге альманаха повезло больше, чем другим. Поскольку Герцен был в беспрерывных разъездах, а издательскими делами в Женеве ведал Огарев, то друзья беспрерывно переписывались. Переписка же за 1868 г. почти целиком сохранилась, и в ней мы находим много подробностей о подготовке издания.

Как всегда, «Полярная звезда» набиралась по мере поступления материала, а отдельные оттиски распространялись еще до завершения книги в целом.

Герцен и Огарев еще не знают всех материалов книги, а уж готова корректура сначала новых глав из «Былого и дум», затем стихов Огарева (см. XXIX. 343, 350).

27 июля 1868 г., за 4 месяца до выхода тома, оттиск VII части «Былого и дум» был отослан М. К. Рейхель с посвящением:

«Сии „примёры“ будущей „Полярной звезды“ — Марии Каспаровне посвящает Вятский знакомый» (XXIX, 534).

31 мая 1868 г. Герцен еще мечтает, чтоб в VIII книге было кроме него да Огарева «что-нибудь чье-нибудь — ну хоть Мечникова (листа 2) или Бакунина, я буду платить по 80 франков с листа» (XXIX, 351). Известно, что в июле 1868 г. Огарев вел переговоры с Львом Мечниковым о какой-то его статье для «Полярной звезды». Герцен обещал платить за нее «140 франков с листа» (XXIX, 405). Однако в конце концов никакой статьи Мечникова в VIII книге так и не появилось.

Герцен интересуется в письмах каждой мелочью, касающейся новой «Полярной звезды», — порядком статей, оформлением, видом титульного листа.

«У „Полярной звезды“ можно поставить „Revue anniversaire“ (юбилейное издание — франц.)», — пишет он 1 июня 1868 г., имея в виду, вероятно, пятнадцатилетие Вольной русской типографии (1853–1868), однако потом Герцен от этой мысли отказался (возможно, из-за того, что альманах считался книгой «на 1869 год»).

«Вели готовить „Полярную звезду“ к 15 октября, — писал Герцен Огареву 23 сентября 1868 г., — обертка должна быть толстая, цвета „Былого и думы“» (XXIX, 447). Отдельное издание «Былого и дум» имело довольно большой успех, и Герцен стремился даже внешним видом «Полярной звезды» подчеркнуть связь, преемственность своих воспоминаний и альманаха.

16 октября 1868 г. Герцен распорядился: «Цена 3 франка мала, поставить 4» (XXIX, 468). 28 октября 1868 г. он писал Тхоржевскому: «Печатайте скорее, на заглавии следует „1869“ (все книги с 1 октября печатаются следующим годом)» (XXIX, 480).

Перед самым выходом «Полярной звезды» Герцену, после переговоров с русским журналистом А. П. Пятковским, показалось, что существует возможность напечатать инкогнито некоторые статьи непосредственно в России.

«Кабы знать да ведать прежде, — пишет он 26 сентября 1868 г., — пол „Полярной звезды“ можно было бы там напечатать» (XXIX, 448).

Как известно, Герцену удалось кое-что опубликовать в петербургском журнале «Неделя», но мечты о более широком вторжении на страницы подцензурной прессы оказались иллюзией.

С приближением дня рождения VIII «Полярной звезды» настроение издателей ухудшалось. Было ясно, что «Колокол» на французском должно прекратить. «Нашим истинным призванием было сзывать своих живых и издавать погребальный звон в память своих усопших, а не рассказывать нашим соседям истории наших могил и наших колебаний» (XX, 402). (выделено нами — V.V.)

1 декабря 1868 г. вышел последний номер, в котором Герцен опубликовал открытое письмо к Огареву.

«Наш прилив останавливается, ручьи текут в иных местах: отправимся же на поиски других земель и других источников. Тебе известно, с каким упорством настаивал я с 1864 года на продолжении издания „Колокола“, но, придя в конце концов к убеждению, что существование его становится натянутым, искусственным, я отступаю <…>. Мы слишком долго шли своим путем, чтобы возвращаться вспять; но нам нет никакой нужды идти все той же тропинкой, когда она становится непроходимой, когда не хватает хлеба насущного. Без постоянных корреспонденций с родины газета, издающаяся за границей, невозможна, она теряет связь с текущей жизнью, превращается в молитвенник эмигрантов, в непрерывные жалобы, в затяжное рыдание» (XX, 398–399).

Это послание, трагичное и исключительное по беспощадности к самим себе, завершалось, однако, в оптимистическом тоне: борьба не окончена, издатели же «Колокола» при иных, более благоприятных ситуациях снова возьмутся за старое оружие. «В случае необходимости „Полярная звезда“ облегчит нам возможность защищаться. И разумеется, язык Колокола не будет расплавлен — его только подвяжут, а конец веревки останется в наших руках» (XX, 402).

VIII книга «Полярной звезды» как раз в эти дни — в ноябре—декабре 1868 г. — была готова. Впервые за вcю историю альманаха в ней были только два автора — Герцен и Огарев.

Большая часть книги — главы из «Былого и дум» («Без связи», «Venezia la bella», «La belle France», «Лондонская Вольница»). Герцен снова обращался и к своему «Доктору Крупову»: «Мой Крупов, как Лазарь, снова ожил» (ПЗ, VIII, 140) — в виде «сочинения прозектора и адъюнкт-профессора Тита Левиафанского».

Полемику с молодыми, с Базаровыми, размышления о прошлом, настоящем и будущем нигилизма Герцен представил читателям в своих письмах «Еще раз Базаров». Эпилогом тома была III часть поэмы Огарева «Юмор» с подзаголовком «Через двадцать семь лет» (ПЗ, VIII, 161) и шесть последних стихотворений, как бы подводящих итог всему.

Последними строками последней «Полярной звезды» было огаревское «Предисловие к неизданному и неоконченному» (ПЗ, VIII, 178):.

…Не унывай и думай без испуга, Что рвутся жизненные швы, И не склоняй под тяжестью недуга Полустолетней головы. Спеши в строках последнего сказанья, Где завершится жизнь сама, Отметить всю работу пониманья, Весь опыт явственный ума. А там умри с спокойным чувством меры, Вперив на мир последний взгляд, Без помыслов отчаянья иль веры, Без сожаленья и отрад...

Герцен нервничал оттого, что книга была мала, всего 10 печатных листов, и хотел сначала объявить о выходе второго выпуска VIII книги в 1869 г. (см. XXIX, 474). Однако он трезво оценивал обстановку и понимал, что, может статься, второй выпуск задержится. Возможно, поэтому в конце концов решено было считать VIII книгу законченной.

Но чтобы читатель не думал, что с этим томом заканчивается и «Полярная звезда», на последней странице обложки (розовой, как в отдельном издании «Былого и дум»!) было напечатано объявление:

«Следующая книжка „Полярной звезды“ выйдет в июне 1869 г.»

* * *

Ни «Колокол», ни «Полярная звезда», ни «Былое и думы», строго говоря, при жизни Герцена не прекращались. Они приостанавливались, но всегда готовы были возобновиться. Подвязанный язык «Колокола» бил время от времени. Так, 15 февраля 1869 г. появилось последнее, шестое приложение к «Колоколу» на французском языке («Supplement du Kolokol») с документами из архива П. В. Долгорукова.

По содержанию эта публикация напоминала прежние «Исторические сборники Вольной русской типографии» и «Полярную звезду» (см. XX, 831 комм.).

IX «Полярная звезда» в июне 1869 г. не вышла, но Герцен о ней думал.

9–10 января 1869 г. он извещал Огарева, что «написал статейку вроде промемория Бакунину <первый вариант писем „К старому товарищу“>. Можно в „Полярной звезде“ напечатать» (XXX, 12). Однако 21 января того же года Герцен писал, что «„Полярную звезду“ можно начать печатать тотчас, как Георг <издатель> заплатит за всю прошлую. А если та не разойдется, мое мнение — вовсе не начинать. Статья моя in Bakouninem кончена, но она может и полежать» (XXX, 17).

«До „Полярной звезды“ далеко», — констатирует Герцен 4 февраля 1869 г. (XXX, 26), но чуть повеет «теплым ветром», он снова готов к действию и пишет Огареву 7–8 февраля 1869 г.: «Я готов с половины марта начать печатание „Полярной звезды“, если ты что-нибудь имеешь уже готового — напиши» (XXX, 31).

Так в мучительных раздумьях, колебаниях, среди новых тяжелейших личных переживаний (серьезная болезнь дочери, разлад с Н. А. Тучковой-Огаревой) проходили последние месяцы Герцена.

Его творческие планы, которые обнаруживаются в письмах и черновиках, его замечательные статьи и неопубликованные воспоминания, что появились частично в «Сборнике посмертных статей Александра Ивановича Герцена» (Женева, 1870 г.) — свидетельство громадных, лишь частично реализованных замыслов.

В последний раз «Колокол» и «Полярная звезда», вспомянуты Герценом как живые за 13 дней до смерти — в письме к Огареву от 7 января 1870 г. (из Парижа в Женеву). «Для возобновления „Колокола“ нужна программа <…>, читать нас никто не хочет. Сделаем опыт издать „Полярную звезду“ — что у тебя есть готового? Я, впрочем, предпочел бы участвовать в каком-нибудь петербургском издании» (XXX, 297).

В этих нескольких строчках вся история Вольных изданий за последние несколько лет.

Герцен сказал однажды о «Былом и думах», что «труд этот может на всем остановиться, как наша жизнь». Эти слова могли быть сказаны о «Полярной звезде» и «Колоколе».

Эти издания еще и еще раз появились бы в 70-х годах и, возможно, наступил бы день, когда

…снова наш раздастся звон И снова с родины далекой Привет услышится широкой…6

Последняя фраза, написанная Герценом в его жизни, символична.

В телеграмме С. Тхоржевскому 20 января 1870 г. он сообщал о своей болезни: «Большая опасность миновала. Недоволен врачами, как и всюду. Завтра постараюсь написать» (XXX, 301).

«Завтра» Герцен написал бы. Написал и напечатал бы много.

Но завтра у него не было, потому что через несколько часов он скончался. 12 июня 1877 года не стало Огарева. Только тогда навсегда остановилась «Полярная звезда» и умолк «Колокол»..


ЗАКЛЮЧЕНИЕ

<p>ЗАКЛЮЧЕНИЕ</p>

Важными особенностями печати, литературы каждого революционного этапа являются круг ее читателей, широта распространения, состав корреспондентов. По этим данным можно судить о размахе, массовости освободительного движения. Рассматривая задачи пролетарской «Искры», В. И. Ленин исключительное внимание уделял вопросу о корреспондентах, видя в самой сети агентов, рабочих корреспондентов, связанных с единым центром — редакцией революционной газеты, контуры, леса, «которые строятся вокруг возводимого здания»- будущей партии (В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 5, стр. 11).

Характеристика революционной печати как коллективного пропагандиста, коллективного агитатора, коллективного организатора в широком смысле применима ко всему освободительному движению в России, хотя, разумеется, содержание, форма, размах «пропаганды, агитации, организации» существенно различались на каждом этапе.

Декабристы не имели бесцензурного печатного органа вроде герценовской «Полярной звезды» и «Колокола». В их революционной практике почти не использовались нелегальные типографии1.

Революционную литературу в то время представляли легальные, подцензурные издания, например «Полярная звезда» Рылеева и Александра Бестужева, списки запретных стихов Пушкина, Рылеева, Грибоедова…

Отсутствие широкой нелегальной печати в тот период объясняется, конечно, не столько техническими условиями, сколько уровнем общественных интересов. Для узкого слоя, среди которого обращалась оппозиционная и революционная литература 20–40-х годов XIX в., было вполне достаточно журналов и альманахов с тиражами, измеряемыми сотнями, редко — тысячами экземпляров, а также десятков, реже — сотен рукописных списков. Сколько-нибудь широкой сети корреспондентов декабристская печать не имела, потому что серьезная борьба за привлечение народа к движению фактически не велась. Однако стихи Пушкина, Рылеева, Бестужева, распространяясь по России, подготавливали более широкую почву для будущих врагов власти, и в этом смысле можно говорить об агитационном значении декабристской литературы.

Вольная печать Герцена была следующей, более высокой ступенью агитации. Она усвоила лучшие традиции декабристской печати, а также передовой русской литературы и критики первой половины XIX в.

В 1853–1857 годах, в период выхода «листков» Герцена, а затем и «Полярной звезды», его печать по масштабам еще близка к литературе декабристов. Однако уже один тот факт, что на службу революции был поставлен свободный печатный станок, определял иные масштабы, иной размах дела, нежели в период рукописных списков. Новым в деятельности Вольной типографии была борьба за максимально возможную в тех условиях широкую массовую основу. Пробуждение разночинцев — передовой части народа — было одной из главных заслуг Вольной печати.

Задачи пропаганды и агитации уже не среди сотен, а среди тысяч и десятков тысяч заставили Герцена и Огарева перейти от издания отдельных листков и «медленных альманахов» к периодической газете — «Колоколу». Тираж этой газеты достигал 2500–3000 экземпляров, а учитывая дополнительные тиражи — 4500–5000. Практически это означало десятки тысяч читателей и было сравнимо с максимальными тиражами легальных изданий в России («Современник» — 6000, наиболее крупные газеты — 10–12 тысяч экземпляров). Всего же за 10 лет издания «Колокола» было выпущено примерно 500 тысяч его экземпляров. Одним из критериев массовости, успеха, масштабов распространения Вольной печати было число ее корреспондентов. В сети корреспондентов и распространителей уже угадывались контуры будущей организации. Член харьковско-киевского подпольного общества 1856–1860 гг. Михаил Левченко писал о молодежи, читавшей и распространявшей герценовские издания: «Без определенных форм, без названия членов <…> является общество, организованное единством целей»2.

Разумеется, в период «Колокола» корреспондентов и распространителей было сравнительно немного. Это еще не сам народ, а лишь «молодые штурманы будущей бури». Это отвечало характеру освободительного движения 50–60-х годов, уже значительно продвинувшегося вперед по сравнению с декабристами, но еще не подошедшего к тем задачам массовой борьбы, которые встанут к началу следующего столетия.

Таково было историческое место изданий Герцена в развитии революционной печати, такова была историческая роль их корреспондентов.

Восемь книг «Полярной звезды» в переводе на суховатый язык цифр — это 2320 страниц текста, на которых поместилось 195 произведений.

1270 страниц, т. е. более половины общего объема, занимают 36 сочинений Герцена, главным образом отдельные части «Былого и дум».

На 277 страницах разместились 7 статей и 39 стихотворений Огарева. Таким образом, ведущая, определяющая роль Герцена и Огарева в их альманахе очевидна.

Некоторые работы издателей «Полярной звезды» неотделимы от корреспонденций, присланных из России (например, примечание Герцена к публикации письма Белинского к Гоголю, его ответ на письмо С. Д. Полторацкого, статья «Император Александр I и В. Н. Каразин»).

Материалы, присланные извне, занимают 773 страницы «Полярной звезды» (треть объема). Больше всего корреспонденций в V–VII книгах (1859–1862).

Как правило, в «Полярной звезде» автор присланного материала и корреспондент, приславший материал, — это разные люди.

Исключение составляют статьи Энгельсона и Сазонова в I и II книгах, «Судебные сцены» Аксакова в IV книге, а также два письма, помещенные во II книге и, очевидно, присланные самими сочинителями.

Кроме того, авторами «Полярной звезды» — при жизни или посмертно — были Пушкин, Лермонтов, Рылеев, Лунин, братья Бестужевы, Матвей Муравьев-Апостол и другие декабристы, а также представители враждебного лагеря — Липранди, Греч.

Понятно, большинство сочинений доставляли тайные корреспонденты «Полярной звезды».

Из 113 произведений, присланных в альманах Герцена и Огарева, 79 стихотворений: в том числе 25 — Пушкина, 9 — Рылеева, 1 — Лермонтова, 1 — Некрасова, 43 — других авторов. Много корреспонденций — это документы, материалы, воспоминания, связанные с декабристами, Пушкиным и людьми 20–50-х годов. Их содержание соответствовало основной теме «Полярной звезды» — теме «былого и дум».

Число корреспондентов «Полярной звезды» было, как мы видели, сравнительно невелико.

Вот их перечень (в который входят и предполагаемые сотрудники альманаха):

I книга

В. А. Энгельсон «Что такое государство»
А. А. Чумаков «Письмо Белинского к Гоголю»
Л. Кошут Д. Маццини В. Гюго И. Лелевель Письмо редактору «Полярной звезды»
I и II книги — П. Л. Никулин и московский кружок Запрещенные стихи Пушкина и других поэтов

II книга

Неизвестный петербургский корреспондент Письмо Герцену
С. Д. Полторацкий Письмо Герцену
Н. И. Сазонов «Место России на всемирной выставке»

III и IV книги

И. Д. Якушкин М. И. Муравьев-Апостол Е. И. Якушкин И. С. Тургенев «Семеновская история»
Л. Н. Толстой И. С. Тургенев «Две песни крымских солдат»
Н. А. Мельгунов «Права русского народа»
И. С. Аксаков «Судебные сцены»

Неизвестно, кем доставлены «неизданные стихотворения Пушкина» и «стихотворения неизвестных сочинителей» в IV книге.

V книга

И. С. Тургенев, П. В. Анненков «Стихотворения разных авторов»
С. Д. Полторацкий, П. И. Бартенев, М. И. Муравьев-Апостол, Е. И. Якушкин «Разбор донесения следственной комиссии» Лунина и Н. Муравьева

Не ясно, кем доставлены стихотворения Рылеева, Бестужева, Кюхельбекера, Пушкина, Языкова и «Взгляд на тайное общество» Лунина.

VI книга

Е. А. Бестужева, М. И. Семевский «Воспоминания Н. Бестужева»
Н. Р. Цебриков «Анна Федоровна Рылеева» «Кронверкская куртина»
Е. И. Якушкин, П. А, Ефремов, А. Н. Афанасьев, И. И. Пущин Письма Пушкина, материалы для биографии Пушкина и, возможно, некоторые другие документы

Не ясно, кем доставлены стихотворения, попавшие в VI книгу, и некоторые другие материалы.

VII книга

Е. И. Якушкин П. А. Ефремов Н. В. Гербель «Из записок И. Д. Якушкина» «Мнение» Липранди «Братья Крицкие» «Братья Раевские»
В. И. Штейнгель М. А. Бестужев М. И. Семевский Н. В. Гербель «Колесников и его товарищи в Оренбурге»

VIII книга

М. А. Бестужев В. И. Штейнгель М. И. Семевский Н. В. Гербель «Записки Николая Бестужева»
Н. В. Гербель М. И. Семевский «Записки недекабриста»
Г. П. Данилевский Материалы о Каразине
Е. И. Якушкин В. И. Касаткин «Записки декабристов»

Кроме того, многие корреспонденции попали в Лондон при помощи М. К. Рейхель. Круг корреспондентов «Полярной звезды», понятно, был более узок и однороден, чем армия тайных сотрудников «Колокола».

В газету Герцена и Огарева писало множество лиц разных губерний и разных сословий.

«Полярная звезда», много печатавшая о былом, предоставлявшая «красный угол» декабристам, Пушкину, естественно, притягивала к себе и определенный круг сотрудников: куда же, как не в «Полярную звезду», было писать в первую очередь старикам декабристам — Якушкину, Пущину, Муравьеву-Апостолу, Бестужеву, Цебрикову, Штейнгелю? Но с этими людьми связана группа прогрессивных историков и литераторов, которые помогают доставить драгоценные документы в Лондон и к тому же сами собирают, находят, изучают важные материалы о недавно прошедшей эпохе. Таковы Е. И. Якушкин, А. Н. Афанасьев, П. А. Ефремов, В. И. Касаткин, Н. В. Гербель, М. И. Семевский и другие.

Помогали публикации запретных документов та-. кие крупные знатоки и собиратели, как С. Д. Полторацкий и П. И. Бартенев.

Таким образом, «Полярная звезда» оказалась своего рода школой, которую прошла целая группа видных литераторов, историков, издателей, библиографов второй половины XIX в. Мы часто говорим о преемственности двух революционных поколений в России — дворянского и разночинского; однако из поля зрения исследователей, к сожалению, почти совершенно выпал тот факт, что в самом издании «Полярной звезды» Герцена и Огарева было очень много примеров этой преемственности, живого, конкретного сотрудничества дворянских революционеров-декабристов с такими деятелями разночинно-демократического направления, как А. Н. Афанасьев, Е. И. Якушкин, В. И. Касаткин, П. А. Ефремов и другие.

По-разному сложилась судьба тех людей, которые несколько лет поддерживали «Полярную звезду».

Почти на двадцать лет пережил «Полярную звезду» ее почитатель и корреспондент Матвей Муравьев-Апостол.

Пострадали за нелегальную деятельность и рано умерли Касаткин и Афанасьев. До начала XX в. жил и служил в Ярославле Евгений Иванович Якушкин. Судя по его поздней переписке и воспоминаниям, он мало изменился душою, сохранил и в старости твердость и чистоту идеалов. Декабристы, Пушкин оставались его главною страстью. И, как прежде, он стремился распространить, опубликовать как можно больше из своих драгоценных коллекций, оставаясь при этом в тени, не желая хоть как-то прославиться за счет Пушкина, Рылеева, Пущина, И. Д. Якушкина, Оболенского, Муравьева-Апостола.

Архив Е. И. Якушкина открывает нам, какую значительную роль сыграли материалы и сведения, предоставленные им В. И. Семевскому (для его трудов о декабристах) и П. А. Ефремову (для его изданий Рылеева и Пушкина).

Теплые отношения семьи Якушкиных с Ефремовым сохранились до конца, и еще в начале XX в. ветераны «Полярной звезды» живо обменивались сведениями о Пушкине, Белинском, декабристах и, кстати, о Герцене. В подготовке первого разрешенного в России издания его сочинений (павленковского) участвовал Вячеслав Евгеньевич Якушкин, который пользовался советами П. А. Ефремова.

В 70–90-х годах XIX в. мы находим М. И. Семевского во главе крупнейшего исторического журнала «Русская старина».

П. И. Бартенев с 1863 по 1912 г. возглавляет не менее известное издание — «Русский архив».

Как известно, эти издания не принадлежали к демократическому направлению русской публицистики. Взгляды Семевского отличались умеренным либерализмом, Бартенев придерживался консервативных начал.

Однако на страницах своих журналов они публикуют многое из того, что некогда впервые появилось в «Полярной звезде».

Времена менялись. Не унаследовав направления Герцена и Огарева, исторические журналы тем не менее пытались использовать литературно-историческое наследство их изданий. Боевой же дух «Колокола» и «Полярной звезды» достался «по эстафете» следующим поколениям Вольных печатников.

* * *

Вопрос о корреспондентах Вольной печати Герцена долго сохранял большую политическую остроту и был малодосягаем для научной разработки. Такое положение относится прежде всего к периоду от образования Вольной типографии в Лондоне до революции 1905–1907 гг. В эти полстолетия материалы и сведения о тайной истории «Полярной звезды», «Колокола» и других Вольных изданий накапливались, собирались в основном по трем каналам.

Во-первых, у Герцена и Огарева в заграничном революционном центре. Во-вторых, у корреспондентов, сотрудников, помощников Герцена и Огарева, живших и действовавших в России. В-третьих, у их прямого противника — российской самодержавной власти.

Редакция Вольной печати тщательно оберегала тайну своих русских связей. В ее архиве со временем сосредоточились громадные материалы, бесценные по своему историческому значению, но почти не подлежавшие публикации, пока были живы многие из сотрудников Вольной печати. Кроме того, будущим наследникам рукописного архива Герцена и Огарева приходилось также считаться с интересами наследников ряда лиц, участвовавших в печати Герцена. Наконец, некоторые материалы вообще не подлежали публикации, пока существовало самодержавие.

Однако первые исторические очерки о подполье «Полярной звезды» и «Колокола» появились в самом «Колоколе», (где А. И. Герцен печатал в 1866–1867 гг. отрывки из VII части «Былого и дум» — «Апогей и перигей»), а также в VIII книге «Полярной звезды».

Тщательно маскируя имена своих корреспондентов, Герцен создал насыщенную интереснейшими фактами картину апогея Вольной печати, 1858–1862 гг., и перигея, начала спада революционной волны и потока корреспонденций после польского восстания3.

После смерти А. И. Герцена и Н. П. Огарева их архив, как известно, переходил из рук в руки, разделялся на части, постепенно утрачивался4. Так, в 1870 г. погибли похищенные С. г. Нечаевым бумаги Огарева, среди которых были письма Герцена и другие материалы.

Количество документов из архива Герцена и Огарева, опубликованных в эти годы заграницей, было невелико, и сами публикации по ряду причин были неполными, имели крупные недостатки. Однако даже в таком виде они открывали важные и почти неизвестные страницы истории революционного подполья 50–60-х годов.

В посмертном сборнике статей А. И. Герцена впервые сообщался ряд эпизодов из истории взаимоотношений редакции Вольной печати с русским обществом. Опубликованные М. П. Драгомановым в его газете «Вольное слово» (Женева, 1883 г.) письма И. С. Аксакова, Н. А. Мельгунова, С. С. Громеки,Ю. Ф. Самарина, Б. Н. Чичерина, А. И. Кошелева впервые предавали гласности ряд секретных корреспонденций и открывали имена корреспондентов.

Последующие публикации Драгоманова — «Письма К. Дм. Кавелина и Ив. С. Тургенева к Ал. Ив. Герцену» (1892) и «Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и Н. П. Огареву» (1896) — показали, между прочим, крупную роль уже умершего к тому времени И. С. Тургенева в пересылке материалов для Герцена. К этим документам примыкают мемуары некоторых участников или осведомленных свидетелей работы Вольной типографии в Лондоне и Женеве. В первую очередь это относится к публиковавшимся в 1890–1903 гг. воспоминаниям Н. А. Тучковой-Огаревой. В них между прочим описана доставка в Лондон мемуаров Екатерины II неким NN <П. И. Бартеневым>, сообщаются детали, к сожалению не всегда достоверные, о посещении Лондона Н. г. Чернышевским, И. С. Тургеневым, Н. А. и А. А. Серно-Соловьевичами, Ю. Н. Голицыным и многими другими.

Вторым источником сведений о Вольной печати были, как отмечалось, материалы самих корреспондентов или сотрудников Герцена и Огарева. Однако, исключая посмертные публикации конспиративной переписки и те случаи, когда корреспондентов заставляло говорить правительство, мы, по понятным причинам, находим в 1860–1905 гг. довольно мало рассказов и воспоминаний о нелегальных связях с Герценом. Даже в более безопасное время (1909) М. К. Рейхель напечатала лишь часть писем Герцена, отметив, что «остальные по некоторым соображениям не могут еще появиться в печати»5. Молчат о своих нелегальных связях с Герценом А. И. Кошелев,П. В. Анненков и другие мемуаристы.

Однако в русских исторических изданиях и журналах время от времени появлялись — часто в замаскированной форме — воспоминания некоторых корреспондентов Герцена или рассказы о некоторых корреспондентах. Особенно много таких материалов публиковалось в «Русской старине».

Из списка литературы о Герцене, составленном в 1908 г. А. Фоминым, видно, что за период 1861–1904 гг. появилось более 240 статей и заметок о Герцене в легальных журналах и газетах. Однако значительная их часть принадлежала авторам из охранительного лагеря (Катков и K°). В начале XX столетия в печати стало появляться все больше статей и материалов о Герцене. Если до 1900 г. выходило не более 10 статей в год, то в 1900 г. вышло 30, в 1901 г. — 17, в 1903 г. — 21 статья6. Однако все это была лишь небольшая частица того, что могли бы рассказать сотни людей.

Шли годы, и многие из бывших корреспондентов «Колокола» и «Полярной звезды» сходили в могилу. Сведения просачивались в печать большей частью от либеральных деятелей, некогда писавших в «Колокол». Рассказов и воспоминаний революционеров-практиков о своих связях с Вольной русской типографией почти не было. Чернышевский, Михайлов, Серно-Соловьевичи, деятели первой «Земли и Воли», Е. Якушкин, Ефремов и другие знали, конечно, очень многое о связях русского и заграничного революционных центров, но не могли и, конечно, не желали многого рассказывать.

Сведения о подпольных связях Герцена сосредоточивались в III отделении и других учреждениях самодержавия. До 1905 г. эти материалы лежали за семью печатями.

Во время процесса киевско-харьковского общества (1860), процесса 32-х, процесса землевольцев и ряда других правительство осудило и сослало многих тайных сотрудников Вольной типографии. Крупные потери понесли друзья и единомышленники Герцена и Огарева во время подавления польского восстания. Однако даже в годы своих наибольших успехов самодержавие имело сведения далеко не обо всех путях и связях между Россией и Вольной прессой. Во время процесса 32-х Н. А. Серно-Соловьевич внушал судьям, что, «если бы для существования „Колокола“ необходимы были постоянные корреспонденты, он не мог бы издаваться, потому что, сколько мне известно, Герцен никогда не мог убедить ни одного человека взять на себя труд постоянного сообщения известий»7.

В. Кельсиев, сдавшийся властям сотрудник Герцена, чью «Исповедь» правительство получило в 1867 г., преуменьшал развитие корреспондентской сети Герцена и Огарева и старался не называть имен, кроме тех, о которых правительство уже имело сведения по другим каналам.

* * *

Идейно-политическая борьба вокруг наследия Герцена и Огарева развернулась еще при их жизни. Как известно, только в самом конце XIX в. и в первые годы XX в. стало возможным упоминать имя Герцена в русской подцензурной печати без охранительных ругательств. Тогда же вышли в России и первые книги, посвященные его жизни и творчеству8.

Одновременно шла упорная борьба за опубликование в России сочинений Герцена.

Вышедшие за границей собрание сочинений Герцена под редакцией Вырубова (1875–1879), а также избранные статьи А. И. Герцена (1857–1869) под редакцией Л, А. Тихомирова (Женева, 1887 г.) были под запретом. В то же время Е. С. Некрасова, одна из первых собирательниц герценовского наследства, публикует в «Русской мысли» и «Русской старине» ряд писем и других биографических материалов о Герцене. В 1905 г. выходит первое в России далеко не полное семитомное собрание сочинений Герцена (изд. Павленкова).

Однако уже задолго до 1905 г. определились три основные точки зрения на интересующую нас проблему.

Первая — революционная, пролетарская. В. И. Ленин еще в конце XIX и в первые годы XX столетия разрабатывает учение о «наследстве», об идейной преемственности революционных поколений, подводит русскую социал-демократию к взгляду на Герцена, Белинского, Чернышевского, революционных народников как на ее прямых предшественников*. Такая оценка требовала особого внимания к общественной, революционной деятельности Герцена; рабочая печать была позже охарактеризована В. И. Лениным как преемница общедемократической печати 60-х годов «с „Колоколом“ Герцена во главе ее. В своей работе „Гонители земства и аннибалы либерализма“ (1901) Ленин писал о распространении по всей России „Колокола“ как об одной из важных примет первой революционной ситуации в стране» (Полн. собр. соч., т. 6, стр. 25; т. 25, стр. 93;т. 5, стр. 29).

Вторая точка зрения — либеральная, свойственная представителям части русской интеллигенции. Весьма характерным для ряда книг и статей о Герцене было молчание, обход вопроса о «Колоколе», «Полярной звезде» и их авторах. Отчасти это явление объяснялось недостатком материала, но одновременно выражало характерную либеральную точку зрения на Герцена как на художника, мыслителя, но не революционера-практика.

Наконец, третью точку зрения представляли крайние реакционеры — Катков, Победоносцев и их единомышленники.

Эта группа в отличие от либералов отнюдь необходила факты, говорящие о практической революционной деятельности Герцена. Как известно, в свое время Катков был склонен приписывать Искандеру организацию всех заговоров, беспорядков и пожаров в России.

Видя в Вольной печати своего заклятого и сильного врага, Катков и его сторонники (которых Герцен называл «подкатковщиками») старались очернить, опорочить революционные издания, их издателей и корреспондентов и вместе с ними всю революцию.

В «Русском вестнике» в 1889 г. появилась статья А. П. М-ского (под этим псевдонимом скрывался А. П. Мальшинский) «Герцен и его корреспонденты». Автор обрушивается на корреспондентов Вольной печати временами даже с большей злобой, чем на самого Герцена.

«Много раз, — пишет он, — соотечественники, ненавидящие строй русской жизни <…>, увлекали Герцена до предела протеста, поставленного им себе задачею <…>, односторонними и часто вполне лживыми корреспонденциями»9.

Мальшинский также сознательно преувеличивает участие «Польского жонда» в русских Вольных изданиях. Однако он признает, что в конце 50-х годов «личность Герцена пользовалась каким-то мистическим обаянием, превосходившим авторитет власти»10. Мальшинский знает, что в Лондон писали и революционеры и «люди умеренных мнений», что «особенно усердно помогали травлям крупных сановников должностные лица центральных канцелярий». Колебания Герцена Мальшинский считает «приемом притворного поклонения верховной власти с надеждой увлечь ее на путь реформы в желанном духе» и полагает, что «такой тактики не понимали корреспонденты Герцена», замечавшие, что «в лондонских изданиях начинают раздаваться гимны предержащим»11.

Статья «Русского вестника» — любопытный пример оценки деятельности Герцена и его корреспондентов с совершенно противоположного политического полюса.

* * *

1905–1917 годы — важный период в истории герценовского наследства. Первая русская революция открыла новые возможности писать и говорить в России о революционерах прошлого.

В журналах и отдельных изданиях впервые публикуются разнообразные материалы о Герцене, Огареве, Вольной печати и ее корреспондентах. Появляются воспоминания еще живых шестидесятников. Ученые получают известный доступ к секретным архивам, вследствие чего увидели свет материалы политических процессов 60-х годов, полвека лежавшие под спудом. О подполье 60-х годов появляются интересные публикации и исследования М. К. Лемке. О Вольной печати и ее корреспондентах важные факты впервые широко публикует и систематизирует Ч. Ветринский. Он, в частности, пишет, суммируя известные данные: «Сотрудниками „Колокола“ первой эпохи были <…> И. Тургенев, Н. Тургенев, Кавелин, Мельгунов, И. С. Аксаков, Самарин, Кошелев, даже В. П. Боткин»12.

К этому периоду относится подготовка и начало громадной работы М. К. Лемке по изданию полного собрания сочинений и писем Герцена (1915–1925).

Пятидесятилетие «Колокола» в 1907 г., пятидесятилетие крестьянской реформы в 1911 г. и столетие со дня рождения Герцена в 1912 г. породили большую литературу. Идейные споры, начавшиеся еще до первой русской революции, продолжались и углублялись. Если в 1902–1904 гг. вышло 33 статьи о Герцене, то в 1905 г. — 44, в 1906 г. — 16, в 1907 г. — 3213.

В новых условиях сталкиваются те же три точки зрения, что и прежде: пролетарская, либеральная и охранительная. Но после революции, в условиях Думы, столыпинщины, активизации политических групп, резче обозначались классовые группировки, идейные течения, до революции зачастую еще не развившиеся, завуалированные призрачным единством перед лицом самодержавия. После 1905 г. обостряется дискуссия о традициях и наследстве. В связи с этим В. И. Ленин развивает, конкретизирует ряд своих мыслей, высказанных еще до 1905 г., о значении Герцена, его Вольной печати, опыта прошлых революционных поколений для освободительной борьбы пролетариата. Для В. И. Ленина Герцен вместе с Чернышевским представляют одну из двух главных линий русской общественной мысли — линию демократии, народничества. Ей противостоят либералы и крепостники, спорящие из-за меры и формы уступок (См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 20, стр. 174).

Умеренной прессе, чествовавшей Герцена-либерала, противостоят статьи В. И. Ленина, а также г. В. Плеханова перед столетним юбилеем А. И. Герцена. В то же время В. И. Ленин выступил в своей статье «Памяти Герцена» и против части левацки настроенных социалистов (К. Левин и др.), считавших Герцена либералом, не видевших его великой исторической роли14. В. И. Ленин не хотел «отдавать» Герцена противникам.

В первых же строках статьи «Памяти Герцена» В. И. Ленин пишет о революционере Герцене, выделяя слово «революционер» курсивом (См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 21, стр. 255). Отсюда ясно, что на герценовскую Вольную типографию — великое практически революционное дело — В. И. Ленин обращает особенное внимание: «Герцен создал вольную русскую прессу за границей — в этом его великая заслуга. „Полярная звезда“ подняла традицию декабристов. „Колокол“ (1857–1867) встал горой за освобождение крестьян. Рабье молчание было нарушено» (Там же, стр. 258–259.).

В. И. Ленин снова и снова в своих работах возвращается к коренным проблемам революционной печати прошлого. Эти проблемы сохраняли свою политическую злободневность: исключительная острота крестьянского вопроса в России, столкновение демократии и либерализма, выдающаяся роль революционной печати — все это было характерно и для 1861 г. и для 1905–1917 гг. В статьях «Из прошлого рабочей печати в России», «О национальной гордости великороссов» и других В. И. Ленин развивает мысль о трех поколениях борцов в русском освободительном движении, о характерных для каждого поколения формах связи революционной печати с активной, оппозиционно настроенной массой.

Лагерь крайней реакции — правые и октябристы — открыто поносил все русское освободительное движение. В. И. Ленин писал, что «поминает Герцена и правая печать, облыжно уверяя, что Герцен отрекся под конец жизни от революции». Эта идея тридцатью годами прежде уже проскальзывала в рассмотренной выше статье А. Мальшинского, который был склонен переложить «вину» с Герцена на его корреспондентов.

Однако более опасными идеологическими противниками рабочей печати были, по мнению Ленина, либералы, кадеты, претендовавшие на гегемонию в общественном движении и выступавшие со своими оценками Герцена, его печати, его соратников. Не случайно В. И. Ленин заостряет свою статью о Герцене прежде всего против либералов. Оценка Вольной типографии, ее исторической роли, ее корреспондентов оставалась своего рода камнем преткновения, резко разделявшим революционные и либеральные воззрения на Герцена.

Так, П. Струве объявлял Герцена «постепеновцем», сторонником эволюционизма15. Он же в «Вехах» подчеркивал, что «Чернышевский по всему существу своему другой человек, чем Герцен. Не просто индивидуально другой, а именно другой духовный тип»16.

* * *

Публикация новых архивных материалов, издание прежде запрещенных трудов, научные обобщения ученых-марксистов — все это начинается с первых же лет Советской власти. Торжественно было отмечено 50-летие со дня смерти Герцена. В изданной Музеем Революции 21 января 1920 г. однодневной газете «Колокол» М. Лемке опубликовал новые сведения о революционной деятельности Огарева, М. К. Рейхель и других соратников Герцена. Но при этом в газете встретились разные идеологические воззрения на историческую роль Герцена и его печати. Статья А. Луначарского «Коммунисты и Герцен» сталкивалась с антимарксистскими построениями Питирима Сорокина в статье «Свободный человек»17.

К этому моменту уже не было в живых ни одного активного помощника или корреспондента Герцена. Последней, насколько нам известно, была Мария Каспаровна Рейхель, умершая в Швейцарии в 1916 г.

Материалы о деятельности Герцена и Огарева были уже давно разделены: одна часть находилась в Советской России, другая — за границей, в распоряжении семьи Герцена, семьи Драгоманова и других18.

Как известно, попытки советских ученых соединить эти рассеянные материалы натолкнулись на сопротивление владельцев за границей.

Отказ Н. А. Герцен вести переговоры с М. К. Лемке после Октябрьской революции, пропажа в 1918 г. части материалов, принадлежавших Драгомановым, гибель другой части в Варшаве в годы второй мировой войны, рассредоточение архива Герцена и Огарева между Пражской, Софийской, Амстердамской и другими коллекциями — все это имело печальные, частью непоправимые последствия.

Советское правительство, стремясь вернуть на родину архив Герцена, придавало особое значение тому, что эти материалы откроют многие страницы тайной истории Вольной печати, ее корреспондентов. Президент Академии наук СССР А. П. Карпинский сообщал 24 сентября 1931 г. дочери А. И. Герцена — Н. А. Герцен о подготавливаемом Академией наук переиздании «Колокола»: «Издание Академии наук имеет, однако, в виду не только воспроизведение великого памятника русской общественной мысли в виде „Колокола“, но и снабжение его обширным научным аппаратом. Этот последний будет иметь своей ближайшей задачей установление авторства статей и корреспонденций „Колокола“, путей, по которым редакция последнего получала свои сообщения, установление доли участия в „Колоколе“ таких деятелей, как И. С. Тургенев, Б. Н. Чичерин, К. Д. Кавелин, И. С. Аксаков и т. д.»19

Однако архив Герцена и Огарева в то время не был передан Академии наук, не осуществилось тогда и научное издание «Колокола».

Пока материалы, находившиеся за границей, не были воссоединены с советскими, научная разработка многих важных тем по истории Вольной печати была неполна. И все же в период 1917–1941 гг. советские историки много сделали на основе документов и материалов, сохранившихся в стране; новые научные обобщения по истории Вольной печати появлялись одновременно с открытием и публикацией ряда документов.

Завершение в 1925 г. двадцатидвухтомного Полного собрания сочинений и писем Герцена под редакцией М. К. Лемке заложило солидную основу для будущих исследователей.

Несколько томов собрания содержали материалы «Полярной звезды», «Колокола» и были снабжены обильными комментариями М. К. Лемке, появившимися в результате больших разысканий в архивах. К заслугам М. К. Лемке следует отнести правильное определение авторства Герцена в сотнях статей и заметок Вольной печати, введение в научное обращение громадного эпистолярного наследия.

Многочисленные недостатки и ошибки первого полного собрания известны (неверное определение авторства и датировки ряда статей и писем, отсутствие точных архивных ссылок для многих документов, местами — неудачное расположение материала и др.). Однако в целом следует считать громадный труд М. К. Лемке по собиранию и изданию сочинений, писем, документов Герцена научным подвигом.

После завершения издания процесс публикации новых документов продолжался. Принципиальное значение имели материалы «Литературного наследства» и сборников «Звенья», чрезвычайно расширившие источники по истории общественного движения середины прошлого века.

Не вникая в сложную историографическую проблему — «Герцен и его наследие в советской исторической науке», заметим, что большая часть работ 1917–1941 гг. посвящена анализу и оценке деятельности Герцена в целом. Специально истории Вольной печати, «Полярной звезды», «Колокола» было посвящено немного работ, причем большей частью это были статьи, сопровождавшие публикации новых материалов.

Лишь перед Великой Отечественной войной появились отдельные исследования, посвященные непосредственно «Колоколу», Вольной печати20. Это объяснялось двумя обстоятельствами.

Во-первых, недостатком материалов, отсутствием в научном обороте массы важных документов о «Колоколе» и «Полярной звезде».

Во-вторых, довольно длительной недооценкой некоторыми советскими историками идейного наследства Герцена и Огарева. В ту пору чрезмерно подчеркивался герценовский либерализм, противоположность между Герценом, с одной стороны, и Чернышевским и Добролюбовым — с другой. Согласно подсчетам С. А. Шелудько21, в 1917–1933 гг. вышло около 130 работ о Герцене, и во многих Герцен и его печать рассматривались как представители либерально-монархического направления, противоположного направлению «Современника».

Не понял исторического значения деятельности Герцена такой, например, видный историк, как М. Н. Покровский. В 1918 г. он не считал революционерами ни Герцена, ни даже Чернышевского (правда, впоследствии свой взгляд на Чернышевского пересмотрел). Предшественниками социалистического движения, подлинными революционерами-социалистами 60-х годов прошлого века Покровский считал только ту молодежь, которая нашла «свой манифест в известной прокламации „К молодой России“»22, призывавшей к немедленному вооруженному восстанию, обещавшей, что «мы будем последовательнее не только жалких революционеров 48 года, но и великих террористов 92 года, мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения современного порядка приходится тратить втрое больше крови, чем пролито якобинцами в 90-х годах».

После Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. были наконец доставлены в Советский Союз Пражская и Софийская коллекции — уцелевшие части архива Герцена и Огарева. Отныне основной комплекс сохранившихся материалов и документов о Герцене, Огареве, Вольной типографии был сосредоточен на их родине. Создались новые большие возможности для изучения истории Вольной русской печати. Перед учеными, занимавшимися историей общественного движения 50–60-х годов XIX в., встали очень серьезные задачи, выполнение которых продолжается и сегодня.

Первой задачей была научная обработка и публикация богатейших материалов заграничных коллекций. Это было сделано большим коллективом специалистов, которые подготовили несколько томов «Литературного наследства», включавших новые документы.

Во-вторых, появилась объективная возможность нового научного издания сочинений Герцена, учитывающего все открытия и исследования, сделанные после 1925 г. (дата завершения собрания под редакцией М. К. Лемке). Большая и плодотворная работа, проделанная в Институте мировой литературы АН СССР по изданию тридцатитомного Собрания сочинений и писем Герцена, в настоящее время завершена.

Впервые в хронологической последовательности расположены все известные ныне сочинения и письма Герцена, ранее «рассыпанные» в томах собрания Лемке, «Литературного наследства», «Звеньев» и других. Подробные комментарии к тридцатитомному собранию отражают последние достижения науки.

Институт истории АН СССР закончил факсимильное издание «Колокола» и приступил к изданию «Полярной звезды» (под руководством М. В. Нечкиной; публикация под наблюдением Е. Л. Рудницкой). Одновременно (под редакцией Я. 3. Черняка и др.) было осуществлено издание обширного литературного наследства Н. П. Огарева.

В-третьих, на основе новых материалов, введенных за последние годы в научный оборот, появилось большое количество обобщающих статей и книг. Всего в 1947–1957 гг. вышло 1145 работ, в той или иной степени касающихся деятельности Герцена и его печати23, а по подсчетам Н. И. Мухиной, за 42 года, с 1917 по 1959 г., историки выпустили 1348 работ, посвященных общественному движению эпохи падения крепостного права. (При этом деятельность Чернышевского, Добролюбова, Герцена и Огарева составила тему 665 работ, а их многочисленные соратники представлены всего лишь в 103 работах)24. При этом непосредственно проблеме связей Лондонского центра с Россией, вопросу о корреспондентах «Колокола» и «Полярной звезды» были посвящены статьи и исследования 3. П. Базилевой, Е. г. Бушканца, Б. П. Козьмина, М. В. Нечкиной и других. Пушкинским материалам «Полярной звезды» была посвящена статья Ф. П. Гусаровой.

В апреле 1962 г. по постановлению Всемирного Совета Мира было отмечено 150-летие со дня рождения Герцена.

В сборнике «Советская историческая наука от XX до XXII съезда КПСС» отмечались, между прочим, успехи и еще не решенные задачи исследователей русского революционного движения; одна из задач была сформулирована так: «Изучение вопроса о встречах руководителей „Современника“ и „Колокола“ показало необходимость исследования круга лиц, встречающихся с Герценом <…>, между тем до сих пор остаются неисследованными маршруты и даты поездок русских демократических деятелей за границу. Исследование этой стороны дела, сопоставление полученных данных с эпистолярным и мемуарным материалом, учет событий в России, анализ публицистики помогут решить ряд еще остающихся очередными вопросов. Эта кропотливая работа стоит на очереди»25.

Состояние науки создавало потребность и одновременно делало возможным издание сборников «Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг.» (под руководством М. В. Нечкиной), сборника «Проблемы изучения Герцена», а также целого ряда специальных исследований и монографий, так или иначе освещающих деятельность Герцена, Огарева и их корреспондентов и соратников — писателей, публицистов, мыслителей, революционеров.

В общем создалась благоприятная атмосфера для исследования вопроса о связях Вольной печати с Россией.

При этом следует отметить разную степень разработанности трех крупных проблем «тайной истории» Вольной печати: первая проблема — корреспонденты Герцена и Огарева. Хотя, как мы видели, за столетие накопилось немало «фактов, тема еще не изучена, особенно слабо разработана история „Полярной звезды“».

Характерно, что в последних обобщающих работах по истории подполья 60-х годов XIX в. (книгах Я. И. Линкова и Э. С. Виленской) вопрос о месте «Полярной звезды» и ее корреспондентов в общественном движении почти не затронут. Чрезвычайно важная проблема корреспондентов Вольной печати возникает лишь эпизодически.

Лучше изучена вторая тема — распространение «Полярной звезды», «Колокола» и других изданий в России, далеко продвинутая вперед трудами 3. П. Базилевой, Е. Г. Бушканца, Б. С. Гинзбурга, В. А. Дьякова, Б. Г. Кубалова, В. Е. Фильгуса, Ф. Ястребова и других. Наконец, успешно разрабатывается третья тема-борьба правительства с «Колоколом» и другими изданиями Герцена (работы И. С. Смолина, И. В. Пороха и др.).

* * *

Автору этой книги кажется, что поиски корреспондентов «Полярной звезды», «Колокола» и других Вольных изданий — это один из самых перспективных, многообещающих путей для историка 50–60-х годов XIX в. Ведь за каждой анонимной корреспонденцией, напечатанной Герценом и Огаревым, скрывается эпизод, страница, а может быть, и целый непрочитанный том истории освободительного движения.

Выявление людей, чьи статьи и корреспонденции появлялись в «Полярной звезде» и «Колоколе», позволит нам лучше понять замыслы, идеалы и действия Герцена и Огарева. Их идеи послужили уже нескольким поколениям и продолжают оставаться драгоценной, далеко еще не исчерпанной сокровищницей и для нас, и для будущего.


ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

<p>ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ</p>

БЗ — «Библиографические записки»

ЛН — «Литературное наследство»

ПД — Институт русской литературы Академии наук СССР (Пушкинский дом) Рукописный отдел

ПЗ — «Полярная звезда»

РОГБЛ — Рукописный отдел Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина

РОГПБ — Рукописный отдел Государственной Публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина

ЦГАЛИ — Центральный государственный архив литературы и искусства

ЦГАОР — Центральный государственный архив Октябрьской революции

ЦГИАЛ — Центральный государственный исторический архив в Ленинграде


КОММЕНТАРИИ

ВВЕДЕНИЕ

Глава I

ЗАПРЕЩЕННЫЕ СТИХИ

Глава II

ДРУЗЬЯ ПУШКИНА

Глава III

СЕМЁНОВСКИЙ ОФИЦЕР

Глава IV

ЗВЕЗДА И СОПУТНИК

Глава V

МИХАИЛ ЛУНИН

Глава VI

ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ

Глава VII

«НЕУСТАНОВЛЕННОЕ ЛИЦО»

Глава VIII

ДРУЗЬЯ «ПОЛЯРНОЙ ЗВЕЗДЫ»

Глава IX

ПОТАЁННЫЙ ПУШКИН

Глава X

ПОСЛЕ 19 ФЕВРАЛЯ

Глава XI

НИКОЛАЕВСКИЕ УЗНИКИ

Глава XII

ЛИПРАНДИ В «ПОЛЯРНОЙ ЗВЕЗДЕ»

Глава XII

1825–1862

Глава XIV

ПОСЛЕДНЯЯ «ПОЛЯРНАЯ ЗВЕЗДА»

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

<p>КОММЕНТАРИИ</p>
<p>ВВЕДЕНИЕ</p>

1. Этот эпизод со слов самого Калачова передает в своем дневнике А. Н. Афанасьев. ЦГАОР, ф. 279 (Якушкиных), оп. 1, № 1060.

2. ЦГАЛИ, ф. 46 (П. И. Бартенева), оп. 1, № 602. Об этом же эпизоде свидетельствуют и другие источники.

3. В тоже время по цензурным правилам тех лет «не должна была допускаться к обнародованию никакая критическая оценка старых классических писателей, если она может умалить их авторитет». На этом основании, например, производились цензурные изъятия из сочинений Пушкина, которые издавал П. В. Анненков. См. «П. В. Анненков и его друзья», 1892, стр. 404.

4. А. Я. Герцен. Собр. соч. в 30 томах. Изд. АН СССР, т. XII, стр. 78. Здесь и впредь все ссылки на сочинения Герцена (кроме особо оговоренных случаев) будут делаться прямо в тексте с указанием тома и страницы упомянутого издания.

5. См. XII, 238. К 14 изданиям, перечисленным в листовке «Imprimerie russe a Londres», прибавлена и сама эта листовка.

6. «Полярная звезда». Книга II, Лондон, 1856, стр. 253. Здесь и впредь все ссылки на «Полярную звезду» (по первому ее изданию) будут помещаться прямо в тексте. Сочинения Герцена, Огарева и других авторов, напечатанные в «Полярной звезде», цитируются (за исключением нескольких случаев) со ссылкой на «Полярную звезду».

7. М.М. Клевенский. Герцен-издатель и его сотрудники. «Литературное наследство», т. 41–42 (ЛН, 41–42), стр. 572–620.

<p>Глава I</p> <p>ЗАПРЕЩЕННЫЕ СТИХИ</p>

1. Герцен упомянул в «Объявлении о „Полярной звезде“» о следующих статьях, которыми он располагает: «Что такое государство», «Переписка Белинского с Гоголем», «Отрывки из „Былого и дум“», разбор книги Мишле «La Renaissance». Кроме этого, он обещал в 1 книге «tutti frutti смеси» (см. XII, 270–271).

2. «Европейцы» — западники, «панслависты» — славянофилы.

3. Вероятно, Герцен имеет в виду некоторые места из прокламации 1853 г. «Поляки прощают нас» (см. XI, 186).

4. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 1060, л. 86–87.

5. Об отношениях А. И. Герцена и А. А. Чумикова см. публикацию М. Я. Полякова, ЛН, 62, стр. 710–725.

6. Об отношениях А. И. Герцена и В. А. Энгельсона см. «Былое и думы», глава «Энгельсоны» (X, 334–372).

7. Между прочим, из конспиративных соображений почти вся переписка Герцена с Энгельсоном велась через М. К. Рейхель.

8. Фокстон (Фолькстон) — английский порт, где 3 сентября 1853 г. А. И. Герцен встретил М. С. Щепкина.

9. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 1060, л. 82.

10. См. сборник «Декабристы на поселении. Из архива Якушкиных». Л., 1926.

11. Большинство писем М. К. Рейхель к Герцену не сохранилось.

12. См. ЛН, 62, стр. 102–104.

13. ЛН, 62, стр. 104.

14. Герцен имеет в виду оставление русскими войсками Севастополя в сентябре 1855 г.

15. Биографические материалы и литература о П. Л. Пикулине собраны Н. К. Пиксановым в книге «Два века русской литературы». М. — Пг. 1923, стр. 127.

16. «Декабристы на поселении», стр. 30–31.

17. «Русский архив», 1885, № 7, стр. 447.

18. Фамилию Никулина иногда писали «Пекулин».

19. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 448, л. 4.

20. Там же, № 1060, л. 82. Это письмо, как и ряд других, отправленных или полученных А. Н. Афанасьевым, скопировано в его дневнике. Вслед за приведенными строками А. Н. Афанасьев сопоставляет Герцена с М. П. Погодиным и находит, что, несмотря на противоположность взглядов, они сходятся «в непрактичности воззрений». При этом А. Н. Афанасьев решительно защищает в это время западнические теории («Петр Великий и его палка были бы полезны теперь»).

21. «Переписка Т. Н. Грановского», 1897, стр. 455–456.

22. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 1148, л. 3.

<p>Глава II</p> <p>ДРУЗЬЯ ПУШКИНА</p>

1. О Н. И. Сазонове см. Б. П. Козьмин. Из литературного наследства Н. И. Сазонова. ЛН, 41–42, стр. 178–252.

2. Например, в переводе на английский язык это название превращается в «My past and thoughts». Однако слово «past» (прошедшее), конечно, не передает всех оттенков, слова «былое».

3. См. В. Егоров. С. Д. Полторацкий — сотрудник «Полярной звезды» А. И. Герцена. «Русская литература», 1963, № 3, стр. 150.

4. РОГПБ, ф. 603, № 68.

5. Судя по содержанию письма, маловероятно, чтобы строки, находящиеся в черновике Полторацкого, были им пропущены в беловом варианте. В то же время довольно легко объяснить, отчего эти изъятия сделал Герцен при публикации письма.

6. Сначала Полторацкий написал: «Пушкин <…> никогда не дозволял…», но потом, видимо сообразив, что отношение Пушкина к поэме менялось, вместо слова «никогда» написал — «впоследствии».

7. В бумагах С. Д. Полторацкого содержится следующая версия о допросе Пушкина Милорадовичем: когда Пушкин подал Милорадовичу список крамольных стихотворений, петербургский генерал-губернатор будто бы сказал: «Если вы уж решились нападать на правительство, почему же вы ничего не пишете о сенате, который не что иное, как зверинец или свинарник?» (перевод с французского). РОГБЛ, ф. 233, к. 162, № 1, л. 12–13. См. об этом М. А. Цявловский «Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина». М., 1951, стр. 211–212.

8. «Недостойным по своему содержанию великого поэта» Полторацкий считает также и пушкинское «На выздоровление Лукулла». РОГБЛ, ф. 233, к. 43, № 30.

9. М. Н. Мусин-Пушкин, попечитель петербургского учебного округа в 1845–1856 гг., один из главных деятелей николаевской цензуры.

10. Подарок был сделан 29 апреля 1836 г.: комплект «Московских» и «Петербургских ведомостей» и некоторые другие издания. РОГБЛ, ф. 233, к. 5, № 63.

11. О Сергее Дмитриевиче Полторацком см. Ф. Прийма, С. Д. Полторацкий как пропагандист творчества Пушкина во Франции. ЛН, 58, стр. 298–307; Ю. И. Масанов. В мире псевдонимов, анонимов и литературных подделок. М., 1963, стр. 199–218; О. В. Орлик. Русские — участники и очевидцы французской революции 1830 г. «История СССР», 1964, № 1, стр. 135–144.

12. Весьма характерна для Полторацкого следующая записка, хранящаяся в его архиве и свидетельствующая, между прочим, о давнем любопытстве и «библиографическом внимании» к Герцену: «Печатный экземпляр речи Герцена в Вятке, подаренный мне Григорием Николаевичем Геннади в 1852 году, отнят им у меня насильно в присутствии Мих. Петр. Полуденского в пятницу 4 октября 1857 года». Тут же приписка Геннади: «То есть я дал мой экземпляр Сергею Дмитриевичу для заметки, а он хотел завладеть им». РОГБЛ, ф. 233, к. 21, № 232.

13. О мерах, которые были приняты правительством против Герцена, см. публикацию А. А. Кобяко. Царизм в борьбе с А. И. Герценом. «Красный архив», 1937, № 2, стр. 210–227.

14. Очевидно, «Прерванные рассказы» Искандера (1854).

15. РОГБЛ, ф. 233, к. 1, № 68. Письмо № 4.

16. Там же, письмо № 7.

17. Там же, письмо № 8.

18. Нелегальной деятельностью занимался в то время и другой приятель Пушкина — С. А. Соболевский. 19 октября 1860 г. М. Н. Лонгинов сообщал Полторацкому, что Соболевский — «во главе конституционного направления журнала „Будущность“, издающегося Франком». РОГПБ ф. 603, № 145, л. 2. («Будущность» — эмигрантское издание П. В. Долгорукова.)

19. Стихотворения Огарева были опубликованы в 1857 г. в III книге «Полярной звезды» и III выпуске «Голосов из России».

<p>Глава III</p> <p>СЕМЁНОВСКИЙ ОФИЦЕР</p>

1. О Н. А. Мельгунове см. вступительную статью Н. Захарьина к публикации писем Н. А. Мельгунова А. И. Герцену. ЛН, 62, стр. 308–322.

2. «Голоса из России», 1856, ч. 1, стр. 36.

3. ЛН, 62, стр. 316.

4. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 760, л. 219.

5. Там же, № 1060, л. 173 об.

6. Там же, л. 160–161.

7. Там же, л. 177.

8. См. И. И. Пущин. Записки о Пушкине. Письма. М., 1956, стр. 41.

9. ЛН, 62, стр. 353.

10. Там же.

11. Там же, стр. 356.

12. Л. Н. Толстой. Полн. собр. соч., т. 13, стр. 54–55. Ряд исследователей сомневаются в том, что работа над «Декабристами» началась уже в 1856 г.

13. 4 ноября 1856 г. Л. Н. Толстой записал в дневнике: «Дочел Полярную звезду. Очень хорошо». Полн. собр. соч., т. 47, стр. 98.

14. Л. Н. Толстой. Полн. собр. соч., т. 47, стр. 113.

15. «Отставной полковник Ермолаев, служивший прежде в Семеновском полку и пользовавшийся особенным доверием солдат» (ПЗ III, 279).

16. П. Я. Чаадаев на самом деле ездил не в Лайбах, а в Троппау.

17. См., например, М. Н. Лонгинов. Эпизод из жизни Чаадаева 1820 года. «Русский архив», 1868, № 7–8, стлб. 1319–1320; А. Кирпичников. П. Я. Чаадаев (по новым документам). «Русская мысль» 1896, № 4, стр. 145–147, и др.

18. М. И. Жихарев. Петр Яковлевич Чаадаев. «Вестник Европы», 1871, № 7, стр. 201–202.

19. Других декабристов, столь близких с Чаадаевыми и Щербатовым, не было: Чаадаевы, как известно, регулярно посещали семью сосланного Якушкина. В августе 1851 г. приехавший в Ялуторовск И. Д. Свербеев писал оттуда П. Я. Чаадаеву: «Письмо ваше и портрет отданы Ивану Дмитриевичу в самый день моего приезда. Матвей Иванович Муравьев поручил мне передать вам дружеский поклон». РОГБЛ, ф. 178, 1032/58, л. 1, об. 2.

20. М. И. Жихарев. Цит. статья. «Вестник Европы», 1871, № 7, стр. 200–201.

21. См. «Записки, статьи, письма декабриста И. Д. Якушкина». Ред. и коммент. С. Я. Штрайха, 1951, стр. 178–179.

22. Барон О. Д. Шеппинг — тот самый, о котором Пушкин писал Чаадаеву:

«Но только ради бога

Гони ты Шеппинга от нашего порога».

23. См. В. Е. Якушкин. Из бумаг декабриста Якушкина. «Былое», 1906, № 4, стр. 188.

24. См. И. А. Миронова. Записки Ивана Дмитриевича Якушкина как исторический источник. «Проблемы источниковедения», кн. XI. М., 1963, стр; 129.

25. «Юный Иаков» — подразумевается Я. Н. Ростовцев, предупредивший 13 декабря 1825 г. Николая I о готовящемся восстании. После возвращения декабристов Ростовцев (к тому времени влиятельнейший сановник) пытался объясниться и примириться с некоторыми из них (прежде всего с Е. П. Оболенским). «Юным Иаковом», «Яковом-энтузиастом» насмешливо называл Ростовцева Герцен на страницах своей печати, что, очевидно, было известно М. И. Муравьеву-Апостолу.

26. РОГБЛ, ф. 20 (Г. С. Батенькова) к. 12, № 32. Письмо М. И. Муравьева-Апостола от 8 апреля 1858 г.

27. Там же. Письмо от 21 ноября 1858 г.

28. См. «Записки Якушкина», стр. 507–508.

29. См. В. Е. Якушкин. Матвей Иванович Муравьев-Апостол. «Русская старина»,1886, № 4, стр. 151–170.

30. М. И. Муравьев-Апостол. Воспоминания и письма. Предисл. и прим. С. Я. Штрайха. Пгр., 1922, стр. 47–48.

31. П. М. Дирин. История лейб-гвардии Семеновского полка т. 1–2, СПб., 1883.

32. В. Е. Якушкин. Цит. статья. «Русская старина», 1886, № 4, стр. 160–161.

33. «Дела и дни». 1920, кн. 1, стр. 113–121.

34. Там же, стр. 113.

35. Ленинградское отделение Института истории АН СССР. Рукоп. отд., ф. 235 (Н. К. Эссена), № 10.

<p>Глава IV</p> <p>ЗВЕЗДА И СОПУТНИК</p>

1. Дневник П. И. Бартенева. ЦГАЛИ, ф. 46, оп. 1, № 5, л. 214.

2. Последовательность выхода и рассылки отдельных статей III книги «Полярной звезды» хорошо прослеживается по переписке Герцена и Мельгунова. Огаревский «Разбор Манифеста» (ПЗ, III, 1–21) Мельгунов прочитал уже в начале ноября 1856 г. (ЛН, 62, 330); в начале января 1857 г. он благодарит за присылку «Записок» (ср. ПЗ, III, 69–148, и ЛН, 62, 335), ок. 28 феврал 1857 г. Мельгунов получает стихи Огарева к Искандеру (ср. ПЗ, III, 169, 177, и ЛН, 62,346). 12 марта 1857 г. он получает статью о Дашковой (ПЗ, III, 207–273, и ЛН, 62, 349); наконец, 28 марта 1857 г. он сообщает о получении «Семеновской истории», «Песен крымских солдат», статей «Права русского народа» и «Еще вариация на старую тему» (ср. ПЗ, III, 274–306, и ЛН, 62, 353).

3. ЛН, 62, стр. 326.

4. И. С. Тургенев. Письма. Изд. АН СССР, М.-Л., т. III, стр. 181.

5. См. Н. Я. Эйдельман. Корреспонденты Вольной печати Герцена и Огарева в период назревания первой революционной ситуации в России. Автореферат канд. дисс. М., 1964, стр. 18.

6. «Колокол», л. 9, февраля 1858 г., стр. 68.

7. «Письмо А. Румянцева» передает одну из версий относительно обстоятельств смерти царевича Алексея. Подлинность письма сомнительна.

8. В IV книге ошибочно приписано Пушкину стихотворение «Цапли» (написано Е. А. Баратынским).

9. См. Е. Г. Бушканец. Особенности изучени памятников нелегальной революционной поэзии XIX века. Казань, 1962.

10. «Вольное слово», 1883, № 60, стр. 4–5.

11. Против славянофилов была направлена статья Герцена «Еще вариация на старую тему» в III книге «Полярной звезды» и «Лобное место» в № 3 «Колокола».

12. АН, 62, стр. 357.

13. Купюры в письмах, изданных М. П. Драгомановым, касались, как правило, личных имен. Поэтому в данной работе письма И. С. Аксакова цитируются по подлиннику, хранящемуся в РОГБЛ, ф. 69 (Герцена и Огарева), п. IX, № 1.

14. «Молва» — газета славянофилов (1857).

15. О. Трубецкая. Материалы для биографии князя Черкасского. М., 1901, т. 1, кн. 1, стр. 81–82.

16. Там же, стр. 93.

17. О личности Д. В. Каншина, московского интеллигента из купцов, автора книги «Физиология питания», см. «Звенья», 1950, кн. VIII, стр. 33.

18. РОГБЛ, ф. 327 (В. А. Черкасского), разд. II, к. 5, № 19.

19. См. о нем в «Былом и думах» (XI, 106–123).

20. РОГБЛ, ф. 69, п. IX, № 2. Приведенные строки были исключены при публикации письма в «Вольном слове».

21. О посещении Лондона В. А. Черкасским см. также Н. А. Тучкова-Огарева. Воспоминания, 1959, стр. 114–115.

22. См. «Колокол», л. 44, 1 июня 1859 г., стр. 366.

23. А. И. Кошелеву, в частности, принадлежит большая статья «Программа занятий для губернских комитетов» в № 19–20 «Колокола». См. Н. Я. Эйдельман. Автореф. диссертац., стр. 19.

24. См. Л. Б. Светлов. Из розысканий о деятельности Герцена. «Известия АН СССР, серия истории и философии», т. Vll, № 6, 1951, стр. 542–544.

М. Г. Бугановой и И. В. Пороху я обязан сведениями о следующей переписке, касающейся мемуаров Екатерины II. 19 октября 1905 г. М. К. Лемке запрашивал П. И. Бартенева: «Из рассказа покойного Пыпина мне известно, что „Записки Екатерины II“ к Герцену привезены были вами. Если это верно, то не позволите ли сказать об этом в печати?» (ЦГАЛИ, ф. 46, оп, 1, № 597). В ответном письме от 22 октября 1905 г. П. И. Бартенев писал: «Прошу Вас не оглашать в печати, будто я привез Герцену записки Екатерины II. Это может мне повредить у некоторых лиц. К тому же оно вполне неверно. Покойный А. Н. Пыпин (как и князь А. Б. Лобанов) были введены в заблуждение записками Огаревой<…>. Я занимался много записками Екатерины, с которыми меня познакомил Т. Н. Грановский по списку, полученному им от Раевских. В марте 1856 г. они ходили уже по рукам <…>. И не мудрено, что Огарева меня смешала, видев меня у Герцена в одно время с другим лицом, тоже ходившим на костылях» (ПД, ф. 661 (М. К. Лемке). № 123).

Мне кажется, что эта переписка пока не может поколебать мнения о причастности Бартенева к пересылке в Лондон мемуаров императрицы, хотя многие детали еще не ясны и требуют уточнения.

25. «Ведомости московской городской полиции», 1858, № 74.

26. ЦГАЛИ, ф. 46, оп. 1, № 555, стр. 91.

27. РОГБЛ, ф. 327, разд. II, к. 5, № 19.

28. Н. А. Тучкова-Огарева. Воспоминания. М., 1959, стр.137.

29. ЦГАЛИ, ф. 46, оп. 1, № 555, стр. 143, 153–154

30. «Русские пропилеи», т. 4. М., 1917, стр. 148.

31. РОГБЛ, ф. 231 (М. П. Погодина), разд. II, к. II, № 7.

32. См. Е. Л. Рудницкая. Из истории, революционных русских изданий конца 1850-х годов за границей («Дело» Г. И. Миклашевского). «Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг.», М., 1963, стр. 356–364; Н. Я. Эйдельман. Переписка Ю. Н. Голицына с Герценом. «Проблемы изучения Герцена». М., 1963, стр. 485–495.

33. ЦГИАЛ, ф. 1282 (Министерство внутренних дел), оп. 2, № 1944.

34. См. Н. Я. Эйдельман. Церковь в борьбе с Вольным русским словом. «Исторический архив», 1963, № 1, стр. 194–199.

<p>Глава V</p> <p>МИХАИЛ ЛУНИН</p>

1. См. С. Б. Окунь. Декабрист М. С. Лунин. Л. 1962.

2. Там же, стр. 241.

3. М. К. Рейхель, очевидно, послала список сочинений Лунина, уже имевшийся у Герцена.

4. «Колокол», л. 36, 15 февраля 1859 г., стр. 294.

5. См. М. М. Клевенский. Герцен-издатель и его сотрудники. ЛН, 41–42, стр. 591.

6. См. С. Б. Окунь. Декабрист М. С. Лунин, стр. 277.

7. «Декабрист М. С. Лунин. Сочинения и письма». Под ред. С. Я. Штрайха. Пг., 1923.

8. См. «Вольная русская поэзия второй половины XIX века». Под ред. С. А. Рейсера и А. А. Шилова. Л., 1959.

9. Н. А. Некрасов. Соч., т. 12, стр. 127.

10. См. С. Б. Окунь. Цит. произв., стр. 232–237.

11. РОГБЛ, ф. 233, к. 58, № 8.

12. Там же, к. 34, № 36, л. 66.

13. ЦГАЛИ, ф. 46, оп. 2, № 99.

14. Там же, оп. 1, № 28.

15. Об этом стихотворении см. С. Б. Окунь. Цит. соч., стр. 199.

16. ЦГАЛИ, ф. 46, оп. 1, № 28, л. 119.

17. Там же, л. 224.

18. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 19.

19. Ср. ПЗ, V, 53, и ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 19, л. 1.

20. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 414, л. 2.

21. ЦГАОР, ф. 1153 (М. И. Муравьева-Апостола), оп. 1, № 108, л. 1.

22. Там же, л. 11 об.

23. См. «Записки декабристов». Лондон, 1863, вып. 2–3, стр. 101–119.

<p>Глава VI</p> <p>ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ</p>

1. БЗ, 1858, № 24, стлб. 754–755.

2. «Санкт-Петербургские ведомости», 15 декабря 1825 г., № 100.

3. «Исторический сборник Вольной русской типографии», вып. 2. Лондон, 1861, стр. 121.

4. Впервые о дуэли Пушкина упомянул в печати в 1847 г. Д. Н. Бантыш-Каменский («Словарь достопамятных людей», ч. 2).

5. Из дневника П. И. Бартенева. ЦГАЛИ, ф. 46, оп. 1, № 5.

6. РОГПБ, ф. 380 (М. А. Корфа), № 50, л. 77.

7. Об отзывах декабристов на книгу М. Корфа см. комментарии И. В. Пороха к работам Герцена «Письмо к императору Александру II» и «Предисловие к книге „14 декабря 1825 г. и император Николай“» (XIII, 503–505, 515–516).

8. «Сборник постановлений и распоряжений по цензуре с 1720 по 1862 год», стр. 453.

9. ЦГИАЛ, ф. 772, оп. 1, № 4250, л. 12.

10. См. Н. Я. Эйдельман. Анонимные корреспонденты «Колокола». Сб. «Проблемы изучения Герцена», стр. 278–279.

11. Л. Н. Толстой. Полн. собр. соч., т. 60, стр. 373.

12. См. комментарии Т. И. Усакиной и г. Н. Антоновой к академическому собранию Герцена (XIV, 493–497 и 572–576).

13. Н. А. Добролюбов. Благонамеренность и деятельность. Полн. собр. соч. в шести томах, т. 2, с. 241–257.

<p>Глава VII</p> <p>«НЕУСТАНОВЛЕННОЕ ЛИЦО»</p>

1. А.Е. Тимашев, управляющий III отделением, вступил в контакт с французской полицией для борьбы с Вольной русской печатью.

2. Н.Я. Эйдельман. Анонимные корреспонденты «Колокола». Сб. «Проблемы изучения Герцена», стр. 271

3. ПД, ф. 274 (М. И. Семевского), оп. 3, № 27

4. Последнее объявление в «Санкт-Петербургских ведомостях» от 15 мая 1859 г

5. ПД, ф. 274, оп. 1, № 41, с. 402

6. См. «Звенья», кн. 1, 1932, стр. 305. Как раз во время пребывания М. И. Семевского за границей летом 1859 г. он, однако, резко расходится со старым товарищем. Благосветлов именует Семевского в своих письмах «смердящей крысой из литературного амбара» и «подлым человеком по голове и сердцу из тех, кого надо давить прежде, чем из них образуются Булгарины». «Звенья», кн. 1, с. 343

7 См. в. В. Тимощук. М. И. Семевский. СПб., 1895, Приложения, стр. 73–74

8. ПД, ф. 274, оп. 1, № 437. В сборнике 137 листов

9. Там же, № 43. В сборнике 136 листов

10. В. В. Тимощук. М. И. Семевский

11. РОГБЛ, ф. 20, к. 13, № 1, стр. 2. 12

12. ПД, ф. 274, оп. 1, № 41, стр. 331

13. Н. Я. Эйдельман. Цит. статья «Проблемы изучения Герцена», стр. 252–255

14. В. В. Тимощук. Цит. соч., стр. 75–79

15. Последнее издание — «Воспоминания Бестужевых». Редакция, комментарии и статья М. К. Азадовского. М.-Л., 1951

16. «Русская старина», 1881, № 11, стр. 591–592

17. «Воспоминания Бестужевых», стр. 576

18. Там же, стр. 432

19. Речь идет о книге Н. А. Бестужева «Рассказы и повести старого моряка»

20 «Русская старина», 1881, № 11, стр. 592

21 «Воспоминания Бестужевых», стр. 412

<p>Глава VIII</p> <p>ДРУЗЬЯ «ПОЛЯРНОЙ ЗВЕЗДЫ»</p>

1. 14 мая 1861 г. В. И. Касаткин писал Е. И. Якушкину: «Николин день, как водится, мы отпраздновали у Николая Михайловича <Щепкина>. Были Бабст, Кетчер, Попов, Афанасьев, Шумахер <…>. Вечером появился Матвей Иванович, приехавший в тот день в Москву. На днях он едет в Тверь за семьей». ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 543.

2. Разумеется, этими фамилиями не исчерпывается список сотрудников «Библиографических записок», среди которых мы видим г. Н. Геннади, А. Н. Пыпина, Л. Н. Майкова, С. А. Соболевского, С. Д. Полторацкого, П. П. Пекарского, М. Н. Лонгинова и других известных историков и филологов. В «Библиографических записках» выступил и болгарский демократ Любен Каравелов (его статья «Библиография современной болгарской литературы» в № 9 за 1861 г.).

3. ПД, р. II, оп. 1, № 219, л. 1.

4. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 448, л. 135 об.

5. ЛН, 41–42, стр. 9.

6. ЦГАОР, ф. 279, оп. I, № 522, л. 9 об.

7. ПД, ф. 606 (Е. П. Оболенского), № 30, л. 9–10.

8. Вероятно, И. Д. Якушкин, И. И. Пущин, М. И. Муравьев-Апостол.

9. 4 мая 1857 г. Е. П. Оболенский отвечал: «Благодарю за суждение и даже за осуждение моего письма к Д. Оно не стоит ни одного, ни другого, потому что написано было вследствие некоторого намека из высокой столичной сферы <…>,что слово благодарности будет приятно принято». ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 613, л. 7.

10. 12 ноября 1859 г. А. Н. Афанасьев писал об этом Е. И. Якушкину, жалуясь, между прочим, что «„Библиографические записки“, отнимая время, кроме убытков, ничего не дают и давать не могут». ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 448, л. 4 об.

11. БЗ, 1857, № 13, стлб. 416.

12. Здесь и далее в скобках указывается дата цензурного разрешения, печатавшаяся в конце каждого номера журнала.

13. См. БЗ, № 7 (12 апреля 1857 г.), № 12 (24 июня 1858 г.), № 8 (30 апреля 1859 г.), № 10 (29 июня 1861 г.), № 13 (3 ноября 1861 г.) и др.

14. БЗ, 1858, № 10, стлб. 308.

15. При этом Е. И. Якушкин, воспользовавшись неопубликованной пушкинской статьей о Радищеве, приводит большую выдержку из запретного «Путешествия из Петербурга в Москву» (глава «Медное», где описывается продажа крестьян).

16. БЗ, 1859, № 5, стлб. 252.

17. Среди материалов П. А. Ефремова (ЦГАЛИ, ф. 191, оп. 1, № 481) хранится корректурный экземпляр со вставками и поправками А. Н. Афанасьева, отсутствующими в печатном тексте.

18. БЗ, 1858, № 21, стлб. 643.

19. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 1115, л. 5.

20. БЗ, 1858, № 8, стлб. 240.

21. БЗ, 1858, № 9, стлб. 285.

22. О Борисе Федорове и его акростихе см. А. И. Герцен, XIII, 291–292 и 568 (комментарии).

23. БЗ, 1861, № 18, стлб. 562.

24. Там же.

25. БЗ, 1861, № 19, стлб. 596–597. Указанные письма Пушкина опубликованы в VI книге «Полярной звезды».

26. ПД, ф. 244, оп. 16, № 92. Дело канцелярии министерства народного просвещения по главному управлению цензуры за № 121/151789 по жалобе г. А. Пушкина.

27. ЦГИАЛ, ф. 772 (Главного управления цензуры), оп. 1, № 4562, 1858, л. 10 об.

28. ЦГИАЛ, ф. 772, оп. 1I, № 4562, л. 10. Булгарин дожил до 1859 г., продолжая активно выступать на страницах «Северной пчелы».

29. 30 апреля 1861 г. А. Н. Афанасьев писал Е. И. Якушкину: «„Библиографические записки“ сухи, сухи и сухи. Касаткин не любит слушать замечаний и сердится за них, ведет дело хоть с охотою, но согласно своему характеру вяло. А тут еще цензура злодействует. Убыток будет, и, вероятно, порядочный». ЦГАОР ф. 279, оп. 1, № 448, л. 17.

30. ЦГИАЛ, ф. 772, оп. 1, № 5901, 1861, л. 1 об. Автором статьи, содержавшей положительный отзыв о декабристах, был М. И. Семевский, который предложил материалы о «Звездочке» (эпилоге «Полярной звезды» Бестужева и Рылеева). Эта статья Семевского появилась в 1869 г.

31. ЦГИАЛ, ф. 772, оп. 1, № 5981, 1862. К делу приложены гранку статьи о Радищеве.

32. РОГПБ, ф. 171 (В. П. Гаевского), № 128, письмо № 2.

33. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 543, л. 206.

34. Там же, № 448, л. 16.

35. См. Я, 3. Черняк. Огарев, Некрасов, Герцен, Чернышевский в споре об огаревском наследстве. М., 1933.

36. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 448, л. 128.

37. Письмо П. А. Ефремова к А. Н. Афанасьеву от 23 декабря 1861 г. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 522, л, 41 об.

38. Письмо П. А. Ефремова к А. Н. Афанасьеву от 2 декабря 1861 г. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 1104, л. 14 об.

<p>Глава IX</p> <p>ПОТАЁННЫЙ ПУШКИН</p>

1. В «Полярной звезде» цитата приведена неточно. Надо: «Кланяйтесь от меня цензуре, старинной моей приятельнице; кажется, голубушка еще поумнела» (А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений, т. 13, стр. 38). Однако иронический смысл пушкинского высказывания в «Полярной звезде» сохранен.

2. См. обзор ее в статье Ф. П. Гусаровой «Материалы для биографии А. С. Пушкина в „Полярной звезде“ Герцена». «Ученые записки ЛГПИ им. А. И. Герцена». Историко-филологический факультет, т. 150, 1957.

3. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 1060, л. 222 об.

4. Там же, № 522, л. 21 об.

5. Там же, л. 23 об.

6. Там же, л. 28.

7. Таковы «Собственноручные письма императора Павла I к атаману донского войска генералу от кавалерии Орлову первому», которые, согласно примечанию корреспондента, «списаны с подлинника» («Исторический сборник…», вып. 2, стр. 3). В том же сборнике помещены такие архивные публикации, как «извлечение из приказов по армии, отданных императором Павлом I», выписки из бумаг М. Данилевского (убийство Петра III, арест Сперанского, 14 декабря) и др.

8. См. Ф. П. Гусарова. Цит. статья. «Ученые записки ЛГПИ» т. 150, стр. 47–81.

9. ПД, ф. 244, оп. 17, № 114, 291

10. ЦГАОР, ф. 279, оп. I, № 522, л. 15.

11. И. И. Пущин. Записки о Пушкине. Письма, стр. 350.

12. ПД, ф. 244, оп. 17, № 31.

13. Ф. П. Гусарова в цит. статье (стр. 59) высказала предположения о роли Е. И. Якушкина в пересылке материалов Пущина в Лондон.

14. «Русская потаенная литература XIX столетия». Лондон, 1861, стр. 107–108.

15. ПД, ф. 244, оп. 8, № 104, л. 28 об. Принадлежность Пушкину стихотворения «Друзьям. На выступление гвардии» исследователями оспаривается. В академическое собрание Пушкина стихотворение не внесено.

16. Письмо Е. И. Якушкина к П. А. Ефремову от 20 февраля 1887 г. ЦГАЛИ, ф. 191, оп. 1, № 451, л. 106.

17. О неудачной попытке Е. И. Якушкина издать в конце 50-х годов сочинения Рылеева см. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 626.

18. О различиях печатных публикаций «Записок И. Д. Якушкина» см.: И. А. Миронова. Записки Ивана Дмитриевича Якушкина как исторический источник. «Проблемы источниковедения», кн. XI. М., 1963.

19. Начало письма в «Полярной звезде» приведено неточно. Надо: «Читая Шекспира и Библию…»

20. ПД, ф. 244, оп. 16, № 14, 15, 16, 31, 36 (копия И. И. Пущина), 106 (копия Зеленецкого).

21. ПД, ф. 244, оп. 16, № 106, л. 2.

22. Там же.

23. Материалы К. П. Зеленецкого с текстом «Полярной звезды» сопоставляла Ф. П. Гусарова в цит. статье.

24. ПД, ф. 244, оп. 8, № 54, л. 95. В копии ошибочно указана дата — «6 декабря 1859 г.», однако следующее письмо Зеленецкого, несомненно связанное с предыдущим, было написано, как видно по его содержанию и дате, 26 декабря 1857 г.

25. Скорее всего от Касаткина и Е. Якушкина список также попал в 1858 г. к И. И. Пущину.

26. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 1066, л. 30 об.

27. См. Е. И. Якушкин. Проза А. С. Пушкина. БЗ, 1859, К 6.

28. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 1066, л. 17–22.

29. А Аммосов. Последние дни жизни и кончина Пушкина. СПб., 1863. Анонимный пасквиль был впервые опубликован в России П. А. Ефремовым в 1880 г.

30. ПД, ф. 244, оп. 8, № 92; оп. 16, № 36 (рукою И. И. Пущина); оп. 18, № 64, 65, 67, 68, 69, 88, 225, 250; РОГПБ, ф. 167, № 103; РОГБЛ, ф. 233, к. 42, № 40; ф. 231/П1, п. 9, № 53; там же, п. 25, № 50; ЦГАЛИ, ф. 384, оп. I, № 72; ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 1066.

Кроме того, использованы тексты тех же документов, опубликованные А. Н. Аммосовым и М. А. Цявловским.

31. ПД, ф. 244, оп. 18, № 69, л. 15 об.; ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 1066, л. 36.

<p>Глава X</p> <p>ПОСЛЕ 19 ФЕВРАЛЯ</p>

1. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 1128, л. 12 об.

2. Там же, № 448, л. 23.

3. Там же, № 1060, л. 230 об.- 231.

4. Там же, № 448, л. 25 об.

5. Там же, № 543, л. 5. Это письмо Б. П. Козьмии опубликовал без ссылки на архив в «Литературном наследстве», т. 41–42, стр. 49–50.

6. ПД, ф. 103, оп. П, № 96, л. 24–25.

7. Там же, № 41, л. 1.

8. Там же, ф. 661, № 142, л. 19. Сообщено автору М. Г. Бугановой.

9. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 543, л. 5.

9а. ЛН, 41–42, стр. 49.

10. А. Н. Афанасьев не понял Чернышевского, который, говоря о своем «скрытном характере», конечно, имел в виду «язык Эзопа» и конспирацию.

11. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 1060, л. 267.

12. О полемике «Современника» с обличительной литературой см. А. И. Герцен, XIV, 492–497 (комментарии).

13. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 1060, л. 293–294.

14. Герцен писал в ту пору о «Коршах, Кетчере, Бабсте и всей сволочи…» (XXVII, 214).

15. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 1172, л. 1 об.-2.

16. 14 января 1862 г. ярославский губернатор Унковский предупредил Е. И. Якушкина, что ему угрожает опасность в связи с прибытием в губернию жандармского полковника Зарина (ЦГАОР, ф.279, оп. 1, № 632). В одном дз писем к А. Н. Афанасьеву Е. И. Якушкин рассказывал о поступившем доносе, «что я стараюсь возмутить крестьян». Лишь заступничество губернатора Унковского спасло его от обыска (там же, № 1148, л, 19).

17. О поездке М. Л. Михайлова и Н. В. Шелгунова вместе с Гербелем см. РОГПБ, ф. 179 (Н. В. Гербеля), № 106.

18. Там же, № 12, л. 171.

19. Там же, л. 272.

20. «Стихотворения Пушкина, не вошедшие в последнее собрание его сочинений». Берлин, 1861, стр. XV.

21. Полное собрание сочинений К. Ф. Рылеева. Лейпциг, 1861, стр. 12.

22. РОГПБ, ф. 179, № 46, л. 1.

23. Полное собрание сочинений К. Ф. Рылеева, стр. VII.

24. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 415. Замечания Е. И. Якушкина о бумагах Рылеева. На л. 6 подпись Е. И. Якушкина.

25. М. И. Семевский знал о том, что автором заметок о бумагах Рылеева был Е. И. Якушкин. См. ПД, ф. 265, оп. 2, № 2468, л. 1.

26. См. ЦГАОР, ф. 279, оп. I, № 415.

27. Возможно, — Думшин, приятель П. А. Ефремова.

28 ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 522, л. 34.

29. В 1872 г. П. А. Ефремову при помощи Е. И. Якушкина и Н. К. Пущиной удалось издать сочинения и переписку Рылеева

30. Видимо, речь идет о каком-то издании, подготовленном А. Н. Афанасьевым.

31. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 1104, л. 37.

<p>Глава XI</p> <p>НИКОЛАЕВСКИЕ УЗНИКИ</p>

1. О тайных политических процессах конца, 20-х годов см. в книге И, А. Федосова «Революционное движение в России во второй четверти XIX века». М., 1958, стр. 31–8.

2. «Заря», 1869, № 4–5.

3. Там же, № 4, стр. 54 (курсив мой.-Н.Э.).

4. Так, И. Завалишин, который в 1869 г. был еще жив, скрыт в статье под литерой «Z».

5. «Заря», 1869, № 4, стр. 58.

6. «Русская старина», 1881, № 12, стр. 764.

7. В. И. Штейнгель очень любил и уважал Е. И. Якушкина. 23 июля 1859 г. он писал ему: «Как бы вас судьба ни повела высоко, я по крайней мере буду до конца моего <…> смотреть на вас как на родного» (ЦГАОР,ф. 279, оп. 1, № 730, л. 1). Е. И. Якушкину Штейнгель сообщал также о своем намерении «написать кое-что о нашем 33-летнем странствии <…>, семнадцатидневном междуцарствии 1825 г. и пр. и пр.» (там же, л. 5).

8. 15 ноября I860 г. Штейнгель извещал Якушкина, что какую-то свою статью передал Анненкову, а тот «взялся провести под пресс» (ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 730, л. 12).

9. «Записка о сибирских губернаторах» и письмо Николаю I «Исторический сборник Вольной русской типографии». Вып. 1, 1860 г.

10. «Общественные движения в России в 1-ю половину XIX века». Сост. В. И. Семевский, В. Богучарский и П. Е. Щеголев, т. 1 (Декабристы). СПб., 1905, стр. 319. В собрании бумаг М. И. Семевского хранится рукописный сборник, который «списан с разных рукописей в 1860–1861 гг. — частично с подлинных бумаг от барона Н. И. Штейнгеля, частично с бумаг Бестужевых, частично с других рукописей» (ПД, ф. 265, оп. 2, № 2468, л. 11).

11. В. И. Семевский, возможно «со знанием дела», подчеркивал, что очерк Штейнгеля о сибирских губернаторах появился в Вольной печати еще при жизни автора. См. «Общественные движения…», т. 1, стр. 309.

12. Об этом см. письмо М. И. Семевского г. С. Батенькову от 22/1Х 1862 г. (РОГБЛ, ф. 20 (Г. С. Батенькова), к. 13, № 1, л. 1).

13. «Современное слово» № 93, 23 сентября 1862 г.

14. «Общественные движения…», т. 1, стр. 320.

15. М. К. Лемке. Тайное общество братьев Критских. «Былое», 1906, № 6, стр. 41–57.

16. Там же, стр. 41.

17. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 329, л. 1–2.

18. О суде и следствии над В. Ф. Раевским см. В. Г. Базанов. Владимир Федосеевич Раевский. М.-Л., 1949, стр. 9–26.

19. Н. С. Таушев — один из друзей Раевского.

20. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 648, л. 2.

<p>Глава XII</p> <p>ЛИПРАНДИ В «ПОЛЯРНОЙ ЗВЕЗДЕ»</p>

1. «Записка о службе д.с.с. Липранди», I860 (РОГБЛ, ф. 18, (Н. П. Барсукова), № 2584, л. 31).

2. Там же, л. 44 об.

3. Там же, л. 27.

4. РОГБЛ, ф. 18, № 2584, л. 46.

5. О деле Клевенского см. в «Колоколе» статью «Inter pares amicitia» (л. 23–24 от 15 сентября 1858 г., стр. 195).

6. РОГБЛ, ф. 18, № 2584, л. 47.

7. Липранди намекает на своих недоброжелателей (М. Н. Муравьева и др.).

8. РОГБЛ, ф. 18, № 2584, л. 120.

9. РОГБЛ, ф. 203 (Общества истории и древностей российских), к. 221, № 3, л. 45.

10. См. А. И. Герцен. Полное собрание сочинений. Под ред. М. К. Лемке, т. IX, стр. 598–605.

11. ЦГИАЛ, ф. 673 (И. П. Липранди), оп. 2, № 47.

12. ЦГИАЛ, ф. 673, оп. 2, № 32.

13. Государственный Исторический музей. Отдел письменных источников, ф. 212 (И. П. Липранди), № 5.

14. См. РОГБЛ, ф. 203, к. 221, № 2–4.

15. См. «Записки И. П. Липранди». «Русская старина», 1872, № 7, стр. 70–86.

16. Там же, стр. 70.

17. РОГБЛ, ф. 203, к. 221, № 2. «Разные сведения по производимому делу о злонамеренных действиях тит. сов. Буташевича-Петрашевского и его сообщников. Донесение д. ст. сов. Липранди господину министру внутренних дел с 24 апреля по декабрь 1849 г. и некоторые другие бумаги».

18. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 1060, л. 21.

19. ЦГИАЛ, ф. 673, оп. 2, № 49.

<p>Глава XII</p> <p>1825–1862</p>

1. Образ В. Н. Каразина в изображении Герцена, как известно, не совсем точно соответствовал истинному. См. XVI, 238–240 (комментарии). Каразин позже сыграл неблаговидную роль в высылке Пушкина из Петербурга, чего Герцен не знал.

2. Известны два поступка Н. А. Серно-Соловьевича «в духе маркиза Позы». В 1858 г. он проник в царскосельский парк, где встретился с Александром II и вручил царю записку с откровенным изложением своих взглядов на крестьянское дело. В 1861 г. опубликовал в Берлине брошюру «Окончательное решение крестьянского вопроса», где уничтожающе отозвался о крестьянской реформе и при этом открыто поставил на брошюре свое имя.

3. И. г. Птушкина. Исторический очерк Герцена «Император Александр I и В. Н. Каразин». «Проблемы изучения Герцена», стр. 172–188.

4. См. «Процесс Н. Г. Чернышевского». Архивные документы. Ред. и примечания И. А. Алексеева. Саратов, 1939, стр. 24–25.

5. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, № 522, л. 42 об.

6. «Воспоминания Бестужевых», стр. 445.

7. Там же, стр. 717.

8. Там же, стр. 721.

9. Полное собрание сочинений Рылеева, стр. XII.

10. РОГБЛ, ф. 18, № 2584, л. 127.

11. ЦГАЛИ, ф. 46, оп. 1, № 5, стр. 204. Дневник П. И. Бартенева. См. также «Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым». Вступительная статья и примечания М. Цявловского, Л.,1925, стр. 31.

12. Н. И. Греч. Записки о моей жизни. Ред. и коммент. Иванова-Разумника и Д. М. Пинеса. М.-Л., 1934, стр. 312.

13. «Отечественные записки», I860, № 7, стр. 88–91; этот раздел воспоминаний Греча см. ПЗ УП-2, 99–107. М. И. Семевский, входя в отношения с Н. И. Гречем, относился к старику и его воспоминаниям в целом отрицательно и позже, в 1869 г., писал о них: «Греч <…> печальной памяти старец, столь охотно клеветавший и лгавший на краю могилы, как клеветал и лгал во всю свою 50-летнюю литературную деятельность…» («Заря», 1869, № 7, отдел II, стр. 3). М. И. Бестужев также находил, что в своих записках Греч на него «блевнул».

14. Н. И. Греч подхватывает здесь злую шутку Герцена о «форшнейдере (т. е. разрезателе) просвещения» реакционере Павле Муханове.

15. ЦГАЛИ, ф. 46, оп. 1, № 186.

16. «Русский вестник», 1868, № 6, стр. 371–421.

17. Там же, стр. 371.

18. О декабристе А. Ф. фон-дер-Бриггене и его роли в Вольной печати см. А. И. Герцен, XIV, 587–588 (комментарии).

19. В библиотеке Института мировой литературы Академии наук СССР сохранились VI и VII книги «Полярной звезды» (в одном переплете) с пометками П. А. Вяземского. Установившая этот факт Т. г. Цявловская любезно предоставила в мое распоряжение свои записи. Пометки Вяземского не лишены интереса, так как содержат крупицы его воспоминаний и, кроме того, неплохо иллюстрируют враждебную позицию «позднего» Вяземского по отношению к демократической печати и литературе. Вот примеры.

В письме Пушкина к Рылееву последние слова Пушкина «прощай, поэт» (ПЗ, VI, 77) подчеркнуты Вяземским, и на полях написано:

«Пушкин никогда не признавал Рылеева поэтом. Может быть, он был к нему слишком строг. А здесь сказал он „прощай, поэт“, как говорится в конце письма „ваш покорнейший слуга“. Наши критики и ценители так простодушны и наивны, что принимают каждое слово за чистую монету».

В другом письме Пушкина к Рылееву Вяземского привлекла критика Пушкиным некоторых «Дум» Рылеева (см. ПЗ, VI, 77), и он записал:

«Пушкин в одном письме ко мне говорит, что думы Рылеева происходят от немецкого слова „dumm“ <глупый>».

В письме Пушкина к А. Бестужеву Вяземский подчеркнул слова о Баратынском: «После него никогда не стану печатать своих элегий» (ПЗ, VI, 80). На полях написано: «Вот и тут Пушкин не лукавит, а просто любезничает с Баратынским».

В другом письме к А. Бестужеву подчеркнуты слова Пушкина о Чацком: «Первый признак умного человека с первого взгляда знать, с кем имеешь дело» (ПЗ, VI, 85), и на полях приписка: «Именно так; и вот почему горе Чацкого вовсе не горе от ума».

Вяземским выделены также следующие слова Пушкина из письма к А. Бестужеву: «У нас писатели взяты из высшего класса общества. Аристократическая гордость сливается у них с авторским самолюбием».

Вяземский отметил эту мысль с удовлетворением, полностью разделяя ее. Там же (ПЗ, VI, 87) подчеркнуты слова о Шишкове: «Кому же, как не ему, обязаны мы нашим оживлением?» Вяземский замечает: «И этого Пушкин не думал, а так промелькнула мысль».

В воспоминаниях Н. П. Огарева Вяземского очень задели следующие строки (ПЗ, VI, 344):

«Я проводил <квартального> глазами; мне было гадко, хотя и вовсе не ново; кажется, можно было привыкнуть к мысли, что в русском управительстве, за исключением изредка безумца, мечтающего иметь благодетельное влияние по службе, служит только подлец». Вяземским подчеркнуты отмеченные слова. На полях написано: «Отчего дураку гадко?» и «Подлецы есть не только по службе, но и по литературе».

Вяземский не верит рассказу И. Д. Якушкина о том, что М. Ф. Орлов поцеловал Муханова, вызвавшегося убить императора (см. ПЗ, VII — 1, 19). Он пишет на полях: «Невероятно. Орлов не был, не мог быть за цареубийство».

Не оставил Вяземский без внимания и следующие строки из «Былого и дум»:

«Взгляд Станкевича на художество, на поэзию и ее отношение к жизни вырос в статьях Белинского в ту новую мощную критику, в то новое воззрение на мир, на жизнь, которое поразило все мыслящее в России и заставило с ужасом отпрянуть от Белинского всех педантов и доктринеров».

Вяземский подчеркнул выделенные строки и отметил на полях: «Эта оценка Белинского дает достаточное понятие о рассудке самого Герцена, который ничто иное, как политический Белинский».

Н. А. Бестужев рассказывал в своих воспоминаниях о том, как при допросах декабристов «комитет употреблял все непозволительные средства: в начале обещали прощения; впоследствии, когда все было открыто и когда не для чего было щадить подсудимых, присовокупились угрозы, даже стращали пыткою» (ПЗ, VII-2, 74).

Вяземский подчеркивает отмеченные слова и пишет на полях: «Если стращали пыткою, то пытки вопреки многим слухам не было. Это важное показание, освобождающее правительство и совесть Николая от тяжкого нарекания».

Н. Бестужев пишет: «Я знал от старого солдата, что Рылееву было обещано от государя прощение, ежели он признается в своих намерениях» (там же).

Вяземский пишет: «Мудрено старому солдату знать про обещание государя».

Наконец, внимание Вяземского привлекли три места из «Записок недекабриста» (т. е. Н. И. Греча):

«Полиция искала Кюхельбекера по его приметам, которые описал Булгарин очень умно и метко» (ПЗ, VII — 2, 98). Вяземский язвительно замечает: «Кст