Николай Эдельман

Слет


НИКОЛАЙ ЭДЕЛЬМАН

СЛЕТ

1.

С утра погода была, как бы это помягче выразиться, неважная. Прямо скажем, блядская была погода. Вот так всегда: всякий раз, как я думаю о том, не сходить ли на слет, погода, всю неделю до этого вполне подходящая, тут же немедленно портится. В стекла лупил холодный дождь, серые тучи заволокли все небо, и хоть они очень быстренько проносились с севера на юг, но явно не собирались в обозримом времени кончаться. И ветер вдобавок завывал, уничтожая всякое желание выходить на улицу. Вообще-то мне не привыкать к походам в лес под дождем, но эта гадость переходила все разумные границы. И все сомнения в том, надо или не надо идти на слет, отпали сами собой.

Я, правда, имел некие обязательства перед Витькой. Но не настолько велики они были, чтобы, презрев мерзость на улице, тащиться с тяжеленным шмотником по раскисшей глине в лес. Да и вообще, не нравились мне его планы. Он, как всегда, позвонил вчера вечером в самый последний момент, велел мне захватывать Аленку и выезжать, обещая встретить нас на платформе в Оленьих Озерах. Я этой информацией не удовлетворился и решил позвонить Аленке.

- Мне тут Витька звонил, - сообщил я ей, - и сказал, чтобы я тебя брал и вез в лес. Что ты на это скажешь?

Она сказала, что это ей известно

- Так я не понял, ты едешь или нет?

- Еще не знаю, - ответила она. - Посмотрим. Вообще-то Витя требовал категорически, чтобы я приезжала. И от тебя требовал, чтобы ты приезжал, а то он говорит, что ему там не с кем общаться, кроме Комарова.

- Здрасте! Чтобы ему там не с кем было общаться? У него же в лесу тьма-тьмущая знакомых. Куда они все подевались? Нет, он молодец - звать меня в лес, чтобы со мной общаться. Да всему свету известно, что более неразговорчивого человека, чем я, в мире не существует. Ну ладно, раз у него такие проблемы, напьемся с ним водки и завалимся спать.

- А он говорил, что пить там не собирается, и тебе не даст, - сказала Аленка, - Отберет у тебя всю выпивку, чтобы я хоть раз в жизни увидела тебя трезвым. Помнишь, на твоем дне рожденья ты говорил, что мы все время встречаемся, когда ты уже пьяный?

Это я помнил. И в общем, это было правдой. Знаком я с ней был месяца три и встречался с ней не очень часто, но все наши встречи происходили во время более или менее крупных возлияний, и это при том, что сама Аленка практически не пила. Так что в какой-то степени Витька был прав. Но узнав о том, что он замышляет, я разозлился, и у меня сразу пропала всякая охота идти в лес. Я не верил, что Витька приведет эту угрозу в исполнение, но за такие претензии на него обиделся. Подумаешь, что никогда меня трезвым не видела - не я же за ней ухаживаю, а он, и это его проблемы, а мне безразлично, что она обо мне думает.

Да и вообще, сами посудите: привезу я Витьке его даму, и он будет с ней, а мне после этого останется только повеситься от тоски на ближайшем дереве. Потому что уж если Витьке, у которого миллион знакомых, не с кем там общаться, то что про меня говорить? Да ещё и мерзейшая погода за окном в придачу. Она уничтожила все остатки сомнений, стоит идти или нет. А Аленка, надо полагать, и сама до этих Оленьих Озер доберется, если вообще куда-нибудь поедет. Все-таки она, по моим наблюдениям, благоразумная девушка, гораздо более благоразумная, чем эти кээспешники, психи ненормальные, которых водкой не угощай, дай только посидеть ночью под проливным дождем у костра. И зачем им это нужно, ума не приложу. И тем более никак не могу понять, зачем сам туда хожу. После каждого слета возвращаюсь разочарованный и недовольный - и все равно иду туда опять. Фанатом леса меня никак не назовешь, да и песнопения под гитару меня не особенно интересуют. В лесу, конечно, хорошо - природа, костры горят, и все такое, и когда собирается хорошая компания вокруг костра и начинает петь или просто общаться, то больше ничего в жизни и не надо. Но на самом деле это идеал, который воплощается в жизнь крайне редко.

Итак, я решил не ехать, и осталось только придумать, как убить время до понедельника. Тяжесть этой проблемы мало с чем сравнится. Я подумал, что хорошо бы съездить к кому-нибудь в гости, скажем, к Инке. Позвонил ей, чтобы узнать, что она делает на уикэнд, и можно ли к ней завалиться. Трубку взяла её мать.

- Это Юра? - говорит. - А Инна на слет уехала.

- На слет?! По такой погоде? - я постарался вложить в свой голос все возможное удивление. - Понятно... Ну ладно, извините.

И повесил трубку.

Трудно даже вообразить, до чего мне хреново стало. Несколько минут я с отсутствующим видом глядел в окно, покрытое дождевыми каплями, а потом свалился на диван, уткнув лицо в руки, и лежал так минут десять. Расстроился ужасно, и самое главное, из-за такого пустяка. Ведь вчера, когда я с ней часов в шесть говорил по телефону, она и словом не обмолвилась, что собирается в лес. Ну, допустим, у неё не было особого желания видеть в лесу рядом с собой меня - но тогда зачем три недели подряд при каждой встрече говорить, как она хочет в лес, как она соскучилась по лесу, кто бы её туда сводил, и так далее. Тем более она сама мне очень долго рекламировала именно этот куст, который нынче устраивал слет - мол, это "самый интеллектуальный слет", и чтобы я на него непременно сходил. Ну ладно. Придется идти. И за что мне такая судьба? Непонятно, что я в ней, то есть в Инке, нашел. Очень средняя девица, её и красивой-то нельзя назвать. Разве что ноги ничего. А про её мозги и говорить не хочется. Она просто сумасшедшая. Говорит, бывало, вполне разумные вещи, а потом сказанет что-нибудь, так хоть стой, хоть падай. Поговоришь с ней полчаса, так просто тошнить начинает. А потом проходит два дня, и опять хочу её видеть, сил нет. Знаю, что опять тошнить будет, а все равно хочу. Убийственно.

Ладно, поизображал беспредельное отчаяние, и хватит. Я встал с дивана и опять стал глядеть в окно, надеясь высмотреть в сплошной пелене серых туч голубой просвет, как признак, что погода может улучшиться. Хоть ветер уже завывал не так дико, и на том спасибо. В конце концов, все пока шло даже лучше, чем могло бы быть - и Инка сама в лесу оказалась, не надо её вытаскивать. Короче, вопрос, ехать мне или нет, отпал сам собой, и никакая плохая погода уже не имела значения.

2.

Давеча я договорился с Аленкой встретиться в метро в три часа. Мне не нравилось, что Витька назначил нам выезжать так поздно, но изменить я ничего не мог. Пока доберемся до места, уже стемнеет, а по темноте приходить в лес не больно-то приятно. И палатку ставить трудно, и место для неё найти трудно, а самое главное, опять Витька, небось, стоит на костре, где никого знакомых - и вот приводят тебя в совершенно незнакомую компанию, в темноте даже лиц ничьих не видишь и познакомиться ни с кем толком не можешь, и потом все время чувствуешь себя чужим. Не очень-то это в кайф. Но так или иначе, инструкции были даны, и осталось только им следовать.

Я вытащил свою штормягу, почти новую, но уже успевшую вовсю пропахнуть дымом и смолой, так что было достаточно понюхать её, чтобы в памяти сразу встал лес: деревья кругом, ночь, костер, люди вокруг сидят, и в кане что-то варится. Нашивок на ней почти не было - как я уже говорил, в лес я начал ходить недавно, да и не люблю выставляться и как-то обозначать себя; тем не менее я счел необходимым нашивать на неё эмблемы слетов, чтобы всем было ясно, что я имею отношение к КСП. Шмотник получился довольно внушительным по весу - там были палатка, спальник, надувной матрас, да ещё компонент. Зато я не взял почти никакой хавки, не без оснований надеясь, что в лесу меня всегда накормят. Все люди, которые ходят на слеты, делятся на "чайников" и "кээспешников". Чайники занимаются тем, что всячески обслуживают и ублажают кээспешников, а кээспешники живут их заботами и ловят кайф. В этом смысле я с самого начала был абсолютным кээспешником. Захватил только пару банок абстрактной рыбы в томате - на закуску сгодится.

На месте встречи пришлось ждать не так уж долго - всего сорок минут. Когда Аленка, наконец, появилась, вместе с ней я увидел Сашку Краснопольского. Я было обрадовался, что он тоже идет на слет - одним знакомым в лесу больше будет - но когда они подошли ближе, увидел, что он одет по-цивильному, а в руке несет дипломат. За спиной у него был аленкин рюкзачок.

- Юра, не ругайся на меня, это все он! - закричала Аленка ещё издали и стала тыкать в Краснопольского пальцем. Я поднялся им навстречу, поцеловал Аленку в щеку, пожал Сашке руку, и он сам стал объяснять:

- Это я во всем виноват. Я заехал к ней игрушку переписать.

- Ну что, идем? - нетерпеливо произнесла Аленка. - Чего мы встали?

- Да, конечно, - я влез в лямки шмотника, и мы направились в сторону эскалатора, чтобы подняться к вокзалу.

- А собственно, на какой слет вы отправляетесь? - спросил Краснопольский.

Я поведал ему. Он задумчиво произнес:

- Вообще это интересно. Я давно хотел туда сходить.

- Так в чем дело? - легкомысленно сказал я. - Пошли.

Я и не подозревал, что эти кээспешники - такой отчаянный народ.

- Пошли, - согласился он.

- Пошли, - подтвердил я, иронически взирая на его чистые ботинки. На нем даже куртки не было, одна рубашка.

- Только надо будет позвонить домой, - сказал Краснопольский. Сказать, куда я делся. Я сейчас прямо с работы, вот только к Аленке заехал.

- Да, мне это нравится, - заметил я. - Человек в одной рубашке и с дипломатом идет в лес в апреле.

Но эту идею обсудить мы с ним не успели, поскольку Аленка внезапно набросилась на меня.

- Юра, Юра, что ты делаешь! - закричала она. - Витя мне категорически велел ни в коем случае не приводить его в лес! А ты все испортил!

Ну да, конечно. Отбил у Краснопольского девушку - это ведь Сашка их познакомил, и, как оказалось, с большим для себя ущербом - и теперь его и видеть не желает. Но это вообще в Витькином стиле - сначала носиться с людьми, а потом менять мнение о них на сто восемьдесят градусов. Как он с Сашкой носился всю осень - Краснопольский то, Краснопольский се - и что теперь?

Мне совершенно не хотелось конфликтовать с Аленкой, поэтому я тут же поспешил умыть руки.

- А откуда я знал, что ему нельзя говорить, на какой слет мы идем? Меня никто не предупреждал. Так что вы уж сами со своими проблемами разбирайтесь.

Тем временем эскалатор довез нас до верха, мы оказались на площади перед вокзалом, и они стали разбираться.

- Никуда ты не поедешь! - кричала Аленка. - Я тебя не возьму!

- Погоди, - говорил Краснопольский. - Сейчас я тебе все объясню.

Она кинулась от него, он побежал её догонять, и они стали бегать вокруг меня, опасно раскачивая мою фигуру. А я не чувствовал себя особенно устойчиво со станком за плечами - все-таки у него слишком поднят центр тяжести.

- Стойте, идиоты! - заорал я на них. - Вы меня сейчас свалите!

Но в этот момент Краснопольский догнал Аленку, схватил её и поднял на руки. Кинув мне свой дипломат, он сказал:

- Покупай билеты! Я сейчас схожу позвоню домой.

И с Аленкой на руках исчез в направлении телефонов-автоматов. Я же остался стоять с дипломатом в руке. Надо думать, со стороны это выглядело не слабо - стоит мэн в штормяге, в резиновых сапогах, с огромным шмотником за плечами, а в руке - кейс.

Минут через пять Сашка и Аленка вернулись, являя собой, по крайней мере с виду, полную дружбу и взаимопонимание.

- Поехали! - сказал Краснопольский, и мы направились в сторону поездов. Аленка настояла на том, чтобы мы купили билеты. Компания у нас была маленькая, и и с возможными контролерами сражаться было бы не так эффективно, как в большой команде. А крупных скоплений людей со шмотниками и гитарами не наблюдалось, и примкнуть было не к кому. Да и не в контролерах дело. Меня они не пугают, а когда едешь на слет, покупать билеты - вроде как признак дурного тона. Но Аленка захотела ехать как все честные люди. Погода по-прежнему не радовала - небо все ещё было сплошь обложено тучами, и моросил дождик.

Поезд уже давно стоял у перрона и был набит людьми. В сами вагоны соваться и не стоило, предстояло ехать в тамбуре. Мы прошли вдоль всего поезда в поисках более-менее пустого тамбура, убедились, что таковых не существует, и вернулись обратно. Примерно в третьем с начала поезда вагоне мы нашли тамбур, где ещё можно было встать, и разместились в нем. Я снял шмотник и прислонил его к двери, ведущей в соседний вагон. Сверху Краснопольский положил свой кейс, а Аленка поставила свой рюкзак на пол и села на него. Пока поезд ещё стоял, мимо открытой двери прошли знакомые люди - Кирилл Либерман и Дима Некрасов. Оба они происходили из 57 школы, а я с ними в прошлом учился на одном курсе в колледже. Я помахал им рукой, но они заглянули в вагон, наморщили носы и отправились дальше - наивные люди! Зато к нам влезли двое других кээспешников - какой-то белобрысый мэн в очках, и с ним весьма страхолюдная дама. Я их не знал, хотя их лица показались мне знакомыми - впрочем, ничего удивительного в этом нет. Не знаю, знал ли их Краснопольский. Наверное, знал, а то иначе почему они к нам примкнули? Из нас троих в общем-то по-лесному никто не выглядел. Они немедленно завели разговор о компьютерах. Нет в лесу ничего хуже, чем попасть в компанию программистов, ведущих профессиональный разговор. Остановить их практически невозможно, а слушать сил нет, потому что как можно слушать то, в чем понимаешь от силы третье слово, и что тебе совершенно неинтересно? А программистов в лесу чем дальше, тем больше. Говорят даже, что "КСП" - это "Клуб сионистов и программистов".

Сначала они говорили об игрушках, и это я ещё пытался слушать, но потом разговор перешел на специфические материи, на драйверы и винчестеры, на ассемблер и турбо-си, на сканеры и процессоры, и мне, едва знающему, чем XT отличается от AT, и не понимающему разницы между EGA и VGA, слушать это было уже невозможно.

Поезд, наконец, закрыл двери и поехал. Народу набилось ещё больше. Аленка как сидела на своем рюкзаке где-то внизу, отгороженная от меня моим шмотником и каким-то мужиком, так её было не видно и не слышно. Меня совсем прижали к моему станку, места, куда поставить ногу, уже почти не оставалось, и фактически я висел над шмотником, упираясь рукой в дверь. Тетки с огромными сумками непрерывно входили, выходили, толкались, проходили из вагона в тамбур, из тамбура в вагон, и черт знает ещё куда и зачем. Иногда кто-нибудь начинал ворчать по поводу нашего снаряжения; тогда Краснопольский, который и сам занимал очень много места, что-нибудь отвечал и провоцировал новый шквал нападок. Но этого-то ему и было надо; он умеет говорить так громко и звонко, что его было бы слышно даже в другом конце вагона метро, грохочущего в туннеле, и перекричать его никому не удавалось.

Ехали мы час с лишним. Наконец, показалась наша станция. Мы похватали свое барахло и высыпали наружу.

- Ну, мы здесь. А где Витька? - спросил я, оглядывая платформу. В дальнем её конце виднелись какие-то фигуры, но они не пошевелились при нашем появлении.

- Стоит, наверное, где-нибудь на краю, - предположил Краснопольский.

Но тут я уже увидел Витьку - он шел навстречу нам. Как всегда, он позаботился о своей внешности: хайратник поверх мощной шевелюры, парадка, вся утыканная эмблемами и значками и с корнцангом, прицепленным к клапану кармана, намеренно драные джинсы, облепленные грязью кирзовые сапоги, и на шее - галстук-бабочка.

3.

Он с сугубо деловым, не выражающим ровно никаких эмоций, видом, подошел к нам, и прежде всего пожал руку Краснопольскому, оказавшемуся впереди.

- Здравствуй, - сказал Витька подчеркнуто вежливо и абсолютно бесстрастно. Он так всегда здоровался с людьми, от которых желал только одного - чтобы они немедленно провалились сквозь Землю и избавили его от своего общества.

- Витя, ты меня не будешь бить? - спросил Краснопольский.

- Нет, - ответил Витька, немного смягчившись.

Тем временем подошли люди, ехавшие в соседнем вагоне. Они обсуждали какие-то свои дорожные приключения.

- И они-таки хотели нам доказать, что в электричке нельзя петь так громко! - горячился Либерман.

Пока мы пожимали руки, Краснопольский сказал Витьке:

- Можно тебя на минутку?

Они отошли в сторону, и Краснопольский начал что-то говорить наверное, объяснял причины, по которым он отправился в лес. Или обещал не показываться Витьке на глаза, не отвлекать на себя внимание Аленки и вообще вести себя тихо. Через пару минут они кончили приватную беседу, и мы, наконец, двинулись в путь.

- Шварцман, ты почему у девушки рюкзак не взял? - строго спросил у Витьки Либерман.

- Не дам я ему его, - отозвалась на это хозяйка рюкзака, то есть Аленка. - Сама донесу.

Наверное, у неё имелись веские причины не доверять Витьке свой шмотник. Она, Витька и я шли немного впереди, а остальные держались сзади.

- Сколько у тебя компонента? - тихо спросил Витька, чтобы другие не слышали.

- Пузырь, бутылка портвейна, и два сушняка. В общем, немного, ответил я.

- Ничего себе немного, - сказал Витька. - Этого нам хватит, чтобы упиться.

- Не вижу причины, почему бы благородному дону... бр-р, свинье не напиться как благородный дон. А вообще я не собираюсь упиваться. Я как-то больше думаю других угощать.

- Разумно, - одобрил мою мысль он. - Но только знаешь что? Водку спрячь и не открывай её ни в коем случае. У меня есть банка томатного сока, и мы сделаем "кровавую Мэри".

- А с кем ты стоишь? - поинтересовался я.

Витька неопределенно пожал плечами.

- Вообще-то с Поленовым. Но он меня в последнее время все больше и больше достает, короче, я считаюсь стоящим на его костре, а палатку поставил в стороне, на одинаковом расстоянии от него и от "Восемнадцати".

Он любит махать руками, когда говорит, но я только сейчас обратил внимание на то, что он делает это чересчур энергично и понял, что он не без пользы для себя проводил сегодня время. И тут же до меня дошло, почему Аленка не захотела доверять ему свой рюкзак. У неё какой-то фантастический нюх на эти вещи. Я как-то позвонил ей, выпив перед этим всего один стакан сухого. И что же? Не успел я с ней поздороваться, она тут же спросила: "Юра, ты опять пьяный?"

- Как там в лесу, мокро? - спросил я. Дождя не было, но тучи никуда не делись.

- Ну так, если будут сапоги по уши, то может быть, не вымокнешь. По дороге, правда, в самых топких местах проложили гать.

- Вообще здесь не повезло с туземцами, - рассказывал Витька. - Они не любят кээспешников. Сторож пионерлагеря или чего-то в этом роде - там, на полпути - говорил, что возможны даже инциденты с применением огнестрельного оружия.

Я про себя присвистнул и сказал, обращаясь к Аленке:

- Боже мой, куда он нас притащил?! Что, надо поворачивать и ехать обратно?

Разумеется, никуда мы не повернули. Пристанционный поселок кончился, и мы шли по шоссе, тянувшемуся через лес. Пройдя по нему с полкилометра, мы согласно маркерам свернули и, миновав какие-то постройки за забором наверное, тот самый пионерлагерь, - вышли на опушку леса. Тут среди внушительной свалки, не успевшего стаять снега и намешанной ногами глины разлилась огромная лужа, превращая все место в малопроходимое болотистое пространство. Мы остановились, чтобы Аленка переобулась. Я с любопытством глядел на Краснопольского, но тот вовсе не выглядел обескураженным или озадаченным. Как будто для него не было ничего более естественного, чем ходить босиком по холодным лужам, он снимал ботинки и закатывал штаны. Его рубашка, цивильные брюки и дипломат выглядели очень странно в сумеречном весеннем лесу, да ещё в окружении людей в сапогах и штормягах.

В лесу было уже довольно темно. Тропинка будто нарочно выбирала самые мокрые и залитые водой места. Маркера висели очень редко, я бы здесь в одиночку дорогу не сумел найти и непременно бы заблудился. Мы трое опять оторвались и шли, далеко обогнав остальных. Идти пришлось километра два. Витька не обманывал - то и дело попадались глубокие ручьи, которые приходилось переходить по проложенным рядом друг с другом двум-трем скользким бревнам. Потом мы перебрались ещё через один ручей, более глубокий и широкий - на его берегу пара женщин мыла миски - и довольно неожиданно оказались между палаток, стоявших посреди сосняка. Между стволов мелькало оранжево-красное пламя костров, пахло дымом, слышалось треньканье гитар, и хотя я был до этого в лесу очень мало, у меня появилось чувство, будто я попал в дом родной.

4.

У тропинки на бревне сидели два человека; одного я знал - это был Лесник - прошлой осенью я стоял пару раз на его костре, когда приходил в лес с Витькой, тогда Витька водился с ним гораздо больше, чем сейчас. Настоящих фанатов леса можно отличить по их штормягам, сплошь заляпанным нашивками; у Лесника была точно такая штормяга. За поясом у него торчал огромный штык, больше похожий на шпагу или меч. Второго человека я раньше видел, знал, что его зовут Хозяин, но знаком с ним не был; он был одет в форму русского офицера времен Первой Мировой войны - даже погоны на плечах наличествовали, а на груди красовался какой-то орден, производивший впечатление вырезанного из консервной банки. Я протянул Леснику руку:

- Здравствуй, если помнишь.

Он руку мне пожал, но я так и не понял, помнит ли он меня или нет. Витька тем временем стал рассматривать штык Лесника.

- Где ты его взял? - спросил он.

- В Аникеевке из земли выкопал, - ответил Лесник. - Дарт Вэйдер хочет его у меня выменять на литр спирта.

Они пустились было в разговор, но Аленке надоело стоять, и она тронула Витьку за рукав:

- Вить, пойдем.

- Да, сейчас, - он ещё несколько минут выяснял у Лесника, где стоят какие-то их общие знакомые, и только потом мы временно распрощались и двинулись дальше. Скоро мы вышли на поляну к сцене - неуклюжему бревенчатому помосту, приподнятому над землей, с натянутым поверх тентом из парашюта и стоявшими по бокам колонками. На помосте сидели несколько человек и торговали эмблемами и значками. Перед сценой была дикая грязь все открытое пространство представляло собой тщательно перемешанный сапогами слой вязкой глины.

Витька, наверное, в течение дня имел возможность раз сто купить эмблемы, но тем не менее он решил заняться этим именно сейчас и, одолжив у меня пятерку, смешался с толпой стоявших у сцены.

- Купи мне эмблему! - крикнул я ему вслед. Мы с Аленкой отошли к ближайшему дереву, и я, опустившись около него на землю, снял изрядно натерший плечи шмотник. Поднявшись, я увидел Инку. Она вместе с какой-то неизвестной мне дамой направлялась в мою сторону. Странно, я ехал сюда чуть ли не с единственной целью повидать её, а в дороге совсем забыл об этом.

- Ох, какие люди здесь, - всплеснула она руками, увидев меня.

Я сказал "привет" и нанес ей поцелуй, что она снесла безропотно, но без особого восторга.

- Где вы стоите? - спросил я.

- С "Братцами-кроликами", - ответила Инка.

Я подумал, что хорошо бы её как-нибудь перетащить к нам, но не знал, как это сделать. Просто уговаривать - вряд ли согласится, скажет, что у неё там друзья, палатка, и все такое, а чем бы её таким заманить, я не мог сообразить, и решил оставить это дело на потом - может быть, по ходу дела что-нибудь придумаю. А Инка уже собралась уходить.

- Ну, мы пойдем, посмотрим, кто здесь ещё из знакомых есть, - сказала она. - Заходи в гости, - и она со своей подругой под ручку двинулась дальше.

- Обязательно, - крикнул я им вслед. Я был разочарован тем, что она уже ушла, но в тот момент не мог придумать ничего, что помогло бы её удержать. Витька же все ещё торчал в толпе у сцены и теперь трепался с каким-то человеком в рваном тельнике, в очках и с большой бородой.

- Опять он там застрял, - пожаловалась Аленка. - Сколько можно!

Я вздохнул.

- Это у него образ жизни такой, и поделать с этим ничего нельзя.

Сколько я его знал, у него всегда была тьма приятелей и куча дел. Поэтому он производил впечатление ужасно делового и занятого человека и бегал взад-вперед в жуткой запарке. Но что было ещё поразительнее - при его фантастической энергичности и работоспособности к. п. д. его действий приближался к нулю.

Наконец, Витька вспомнил о нашем существовании и вернулся. Вид у него был какой-то взлохмаченный, глаза торчали в разные стороны, видно было, что его сейчас занимает тысяча разнообразных дел, и он не знает, за какое из них взяться перво-наперво. Он протянул мне эмблему, несколько секунд стоял, что-то соображая, потом сказал:

- Пошли.

Я опять нацепил шмотник. В лесу было уже изрядно темно. Пожалуй, Витька не обманывал, сказав, что здесь нужны сапоги до ушей. Тропинка представляла из себя глубокую колею, наполненную грязью, то и дело исчезая в глубоких лужах. Уже сейчас она была малопроходима, а во что превратится через несколько часов, когда по ней пройдут ещё сотни людей, я и представить не мог.

Витька привел нас к костру Поленова. Он был сложен неряшливо и наспех, даже приличного пентагона тут не было, а так, полугнилые бревна, положенные вокруг огня. На них сидели, не оставляя почти ни одного свободного места, люди. Я не увидел среди них никаких знакомых, как ни вглядывался в освещенные пламенем лица. Сам Поленов отсутствовал, что было в порядке вещей. Сколько я его знал, он все время бегал по слету и встречался со своими бесчисленными знакомыми. Витька как-то говорил мне, что Поленов входит в десятку наиболее активных кээспешников страны, и все его время уходило на разъезды по всевозможным фестивалям авторской песни и выездным слетам.

- Итак, мы здесь живем, - сказал Витька, объясняя это то ли нам с Аленкой, то ли сидящим у костра. Я не заметил, чтобы у них это известие вызвало волну энтузиазма. Несколько лиц повернулось в нашу сторону, но не более того. Терпеть не могу стоять у костров, где я почти никого не знаю, но что поделаешь. Всех моих знакомых в лесу как раз бы набралось на один костер.

Тут как раз приготовили какую-то хавку и раскладывали её по мискам. Но надо было по крайней мере снять уже изрядно надоевший шмотник. Палатка Витьки стояла в нескольких десятках метров от костра, даже не рядом, а на хорошем отдалении. К тому же между ней и нашим костром уже разводили ещё один костер, и она становилась уже совсем сама по себе. Место здесь было довольно ровное - слабый уклон, засыпанный сосновыми иголками, и поставить палатку в принципе было не проблемой, однако, меня ломало ставиться в темноте. Поэтому я спросил Витьку:

- Слушай, а может, я не буду ставить палатку, а ты пустишь меня к себе?

Вообще-то, поскольку он был с дамой, с моей стороны такая просьба была не вполне корректной, но он согласился.

- Конечно, - сказал он, чего я даже как-то не ожидал.

Тогда мне осталось только вытащить из шмотника спальник и засунуть его в витькину палатку. Витька залез в палатку и возился там, видимо, разгребая барахло. Внезапно он высунул голову наружу и тихо окликнул:

- Кружка есть? Быстро!

Я извлек из кармана шмотника кружку, протянул её Витьке и сам сунул голову в палатку:

- В чем дело?

- Какой-то идиот поставил сюда канистру с пивом. Наверное, это Поленов. Все выпивать не будем, но отлить себе по кружке мы имеем полное моральное право. Свети сюда.

Первую кружку пива он выпил сам, вторую дал мне, третью протянул Аленке. Да, споили мы её. Я считал, что порядочные девушки из хороших семей не пьют разливного пива. И вообще, ещё зимой она ничего не пила, а только пробовала из всех бутылок, убеждалась, что все это ей не нравится, и оставалась трезвой, чтобы следить за нами, когда мы напьемся.

Когда мы вылезли из палатки, Витька сказал:

- Я пойду с Зубром дрова пилить, а вы пока идите на костер. Я думаю, там должна быть какая-нибудь хавка.

Вся тусовка у костра куда-то разбрелась. Всю хавку, которая была, тоже уже съели. Меня самого ломало что-нибудь готовить, но к счастью, тут существовал ещё какой-то бородатый мужик изрядного возраста. По-видимому, он пришел незадолго до нас, потому что проблемы еды его тоже волновали. Он предложил сварить что-нибудь, мы согласились, но предоставили все делать ему, раз уж он изъявил желание этим заняться. Вода, как ни странно, нашлась тут же в кане. Мы подвесили кан над костром, и, когда вода вскипела, мужик высыпал туда пакет сухого супа, подумал, пошуровал в горе провизии, лежавшей в углу пентагона, достал ещё вермишели и спустил её в варево.

Когда все уже почти сварилось, я снял пробу, одобрил, и тут прямо из темноты к огню вышел сам хозяин костра, то есть Олег Поленов, переступил через бревно, неосторожно развернулся, и половина кана оказалась на земле.

- Трам-тарарам, что ты делаешь! - воскликнул я и бросился спасать остатки хавки. К счастью, варево получилось густое, воды в нем было мало, и все не успело вытечь.

Поленов был совершенно не обескуражен произошедшей по его вине аварией. Он оглянулся и спокойно уселся на бревно.

Есть он отказался, сказав, что его только что кормили. Он уже опять собрался куда-то убегать, но тут к костру со стороны сцены подошли Витька и Павел Орехов по прозвищу Зубр - и действительно, в нем было что-то от зубра, впрочем, это прозвище могло появиться и от пристрастия к зубровке. Они вели, взявши за руки, человека по имени Мак Сим. То есть это, конечно, было его прозвище, даденное непонятно за какие заслуги - в нем ровно ничего не было от прогрессора. На самом-то деле его звали Женей. Я знал его в лицо, знал, как его зовут, но знаком с ним не был. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что он совершенно пьян и уже не в состоянии самостоятельно держаться на ногах. Еще не доходя до костра, он обратился ко всем присутствующим с речью:

- Господа! - сказал он. - Все коммунисты - м...! Но мы, демократы, их скоро перевешаем! Голосуйте за Ельцина!

Он высвободился из рук своих провожатых, сделал несколько неверных шагов вперед, на каждом рискуя свалиться на землю, с трудом добрел до костра и уселся на бревно.

- Где вы его такого откопали? - спросил я Витьку. Я был в совершенном восхищении.

- Мы его нашли около сцены, - рассказал он мне и Поленову. - Он всех агитировал за Ельцина, а нам рассказал, что сидел в Москве на заседании "Демроссии", потом встал, сказал "блядство все это", и поехал сюда, выпив по дороге бутылку вина.

- Всего бутылку?

- Ему и этого хватает. Он мог бы быть и гораздо пьянее. Слушай его главный перл, - Витька понизил голос, чтобы не слышала Аленка, - Он начал рассказывать, что он - правая рука Ельцина, типа того, и какой Ельцин великий человек, ну и выдал: "Человек - это не х... собачий, потому что х... собачий - с маленькой буквы, а человек - с большой".

Тем временем Мак Сим уселся рядом с тем человеком, с которым мы варили хавку, и завел с ним политбеседу, агитируя того голосовать за правильного кандидата, но прервался, когда мимо костра проходила какая-то девушка. Он поднялся, встал в красивую позу и сказал громко и торжественно:

- Сударыня!

Девушка остановилась, повернулась к нему, и тогда он выдал:

- Не будь дурой, голосуй за Ельцина!

Мы как легли, так и не могли встать.

- Может, налить ему? - спросил я Витьку. Уж больно друг Мак меня восхитил.

- Не стоит, наверное. Он уже и так хорош. А вообще, как ты думаешь, не пора ли подзаправиться?

- Ну, ты меня знаешь, - сказал я. - Я всегда готов. Идем.

5.

Мы с Аленкой забрались, сняв сапоги, в палатку, и стали там размещаться среди наваленных грудой вещей, а Витька тем временем притащил тех, с кем он хотел выпить, то есть Поленова, Диму Некрасова - Витька питал к этому пятидесятисемиту непонятную слабость и все время его поил; а Димочка был в этой части отнюдь не слаб, его даже прозвали, имея в виду его благообразную внешность, "испитым ангелом" - ещё какого-то неизвестного мне человека и черноволосую девушку.

Вообще-то я не люблю пить в палатке. Когда я в первый раз попал на слет, меня неприятно поразило отсутствие по-настоящему дружеских отношений между всеми собравшимися, и вытекающая из этого необходимость, когда хочешь выпить, либо отходить в сторону, либо лезть в палатку, потому что пить при всех и не предлагать другим все-таки неудобно, а если давать всем желающим, не отходя от костра, то тогда ни хрена не хватит.

Кружек, разумеется, на всех не хватило, и мы решили налить в одну и пустить её по кругу.

- Ты бы хоть познакомил меня со всеми, - сказал я Витьке, имея в виду неизвестного мне человека и девушку.

- Да, - сказал Витька, отхлебнув из кружки. - Я как раз и собирался это сделать. Вот это - Серж Новгородцев, он очень хотел с тобой познакомиться. А это - Юра Гордон, - представил он меня.

Мы с Новгородцевым протянули друг другу руки.

- Интересно, что ты такого ему наговорил про меня? - спросил я, удивляясь, почему кто-то очень хочет со мной познакомиться.

- Да так, ничего особенного, - пожал плечами Витька. - Просто сказал, что есть такой хороший человек.

- Я, как всегда, до дна, - сказал Поленов, когда кружка, сделав полный круг, дошла до него, и опустошил её. Я налил кружку снова и пустил её по второму кругу.

- Мог бы и девушку мне представить, - сказал я Витьке с легким упреком. Как я понял из отрывочных реплик, она была сестрой Поленова.

- Ах да, - он протянул к ней руку и застыл в некоей задумчивости. Потом натянуто усмехнулся и спросил ее: - А собственно, как тебя зовут?

По лицам всех остальных присутствующих я понял, что они тоже этого не помнят.

- Оля, - подсказала сама дама.

Так и есть. По моим наблюдениям, в лесу практически всех девушек зовут Анями, Катями или Олями.

Бутылка кончилась, и я спросил:

- Ну что, "кровавую Мэри" будем делать?

- Да, конечно. Вот, Серж, - Витька показал на Новгородцева, - большой специалист в этом деле.

Новгородцев занялся коктейлем. Обычно считается, что надо вначале наливать водку, а в неё наливать томатный сок, но Новгородцев делал ровно наоборот: вначале наливал в кружку сок, а в него виртуозно добавлял тонкой струйкой водку. Сделав первую порцию, он вручил её Витьке.

"Кровавая Мэри" под сардины пошла очень бойко. Поленов, потянувшись за рыбой, сказал:

- Добренькие хоббитцы, оставили горлуму вкусненькой рыбки.

Витька повернулся ко мне:

- Да, Димочка... - начал он и осекся. - Блин, опять началось.

- Больше пить не дам, - сказал я ему строго.

- Бог с тобой, Юрик! Это у меня всегда так, я на определенной стадии всех вокруг начинаю Димочками называть. Да, что я хотел сказать? А, это вчера, когда тебя не было, Зубр рассказывал, как они с Адамом сочиняли "Властелина" в авторстве Юза Алешковского. Самым удачным у них там было: "Блядские хоббитцы, не оставили горлуму вкусненькой рыбки".

- Блядские хоббитцы? - переспросил я и одобрил: - Хорошо. Это надо взять на вооружение.

- А взял бы ты гитару и спел, - сказал Поленов Витьке.

Он подал вполне разумную идею; настроение было подходящим. Витька проорал "Шансон". Мы, как могли, подпевали. У меня нет ни голоса, ни слуха, но когда поют хорошую оралку, люблю подпеть, хотя догадываюсь, как это ужасно звучит со стороны. В общем, вышло как раз то, что надо - весело и в меру отвратительно. Витька сам уже изрядно фальшивил и забывал слова. Больше он ничего не пел - наверное, был не в настроении, и завязался треп про какую-то последнюю пьянку - Поленов стал вспоминать, как Витька пел там "Шансон" три раза подряд.

Потом все стали выползать на свежий воздух и разбредаться. Земля уже заметно шаталась под ногами. Было совсем темно.

- Заходи ко мне, - сказал Новгородцев на прощание. - Выпьем водочки, песни попоем.

- Хорошо, - согласился я. - А где ты стоишь?

- На костре у "Облома". Это там, за сценой, около ручейка, - он махнул рукой в том направлении.

6.

Витька предложил нам с Аленкой:

- Пойдемте к сцене. Концерт уже идет. Посмотрим, что там творится.

- Только надо взять что-нибудь с собой, - заметил я.

- Да, разумеется. Портвейн, наверное. Разольем его во фляжки.

Когда эта работа была в самом разгаре, невдалеке появился приближающийся свет фонарика.

- Прячь бутылку! - скомандовал Витька.

Сразу не сообразив, я поставил бутылку к шмотнику и встал так, чтобы загородить её ногой. Но вышедший к палатке Адам (на самом деле его звали Алексей) все равно заметил емкость.

- А что это вы тут пьете? - поинтересовался он.

- Надо было прятать бутылку в шмотник, - недовольно шепнул Витька.

Я не разделял его досады, поскольку не видел, почему бы мне не налить Адаму. Глядишь, и он чем-нибудь в ответ угостит. Я налил ему, а заодно и нам пришлось выпить за компанию.

- Интересно, что это за мерзость я принес? - поинтересовался я, перед тем как отхлебнуть. - А ничего. Портвейн как портвейн. Бормота как бормота. Бывает и хуже.

Витька, прежде чем выпить свою дозу, понюхал, поморщился и вздохнул.

- Ой, не могу я это пить без закуски, - сказал он. - У нас нечем закусить? Юрик, можно я тобой занюхаю?

Я не был в восторге - обычно занюхивают волосами какой-нибудь девушки, но сейчас ни одной поблизости не было. Витька набрал в грудь побольше воздуху, как будто собирался исполнить смертельный номер, помедлил секунду, а потом выхлебал все из кружки одним залпом и тут же сунул нос в мои волосы и сделал несколько вдохов.

- Ух, - сказал он, отдышавшись. - Теперь можно идти.

- Спасибо, Юрик, - сказал Адам. - Я тебя тоже угощу. Знаешь, что у меня есть?

- Что?

- Амаретто. Это миндальный ликер. Очень вкусная вещь. Я тебе обязательно дам.

Ну что же. Если он хочет менять бормотуху на миндальный ликер, я ничего против не имею. Мы с Витькой спрятали наполненные портвейном фляжки в карманы и отправились к костру, намереваясь захватить Аленку и Некрасова и двинуть к сцене. Но произошла маленькая задержка. К костру подошло некоторое количество людей, а с ними - Александра Владимировна. Есть такие девушки, в присутствии которых я размягчаюсь, таю, млею, превращаюсь в какое-то неизвестное химикам бурое вещество и теряю разум, и остается только глазеть обалдело, разинув рот и не в состоянии произнести ни слова. А. В. (не знаю, как повелось, что её звали именно по имени-отчеству, а не просто Алькой или, скажем, Шурой) была, несомненно, первой из них. Она была такая красивая, что я даже не буду пытаться её описать - все равно ничего не получится.

- Здравствуй, Юрочка, солнышко, - сказала она, когда я подошел к ней.

- Здравствуй. Очень рад тебя видеть, - ответил я. - Можно я тебя поцелую? - и не дожидаясь её разрешения, наклонился к её щеке.

Поленов, уже несколько времени о чем-то говоривший с ней, сказал с некоторым удивлением:

- Ах, вот как это у вас, - и тоже поцеловал её.

Я аж удивился своему нахальству.

- Где вы стоите? - спросил я у А. В.

- Еще не знаю, - ответила она. - Мы только что пришли.

- Понятно, - мне очень хотелось, чтобы она жила где-нибудь поблизости, но в открытую говорить этого не стал - в конце концов, я тоже всего лишь гость на этом костре, и не мне приглашать кого-либо на нем становиться. Я ещё несколько минут постоял рядом с ней, а потом Витька сказал:

- Ну что, идем?

- Ага. Идем. Еще увидимся, - сказал я Александре Владимировне. Жалко было её покидать, но похоже, ей сейчас было не до меня.

И мы, наконец, отправились к сцене. Я сохранял полную ясность мышления (или так мне казалось), но все предметы уже прыгали перед глазами, а тело избавилось от лишнего веса и приобрело особую легкость - началась стадия "летящей походки". Я так и летел над землей, почти не касаясь её ногами, но несмотря на это, спотыкался обо все корни, встречающиеся на пути. Но это были мелочи по сравнению с тем, что началось, когда мы добрались до тропинки. Я потом долго удивлялся, как я ухитрился не начерпать этой глиняной жижи, в которую превратилась тропинка, полные сапоги. Я пытался идти по краю, где было не так размешано и не так глубоко, но то и дело сапоги начинали скользить по грязи, я терял равновесие и пытался опереться на Аленку, рискуя и её утащить за собой, говоря при этом каждый раз: "Как я пьян!", так что она в конце концов не выдержала и сказала:

- Юра, ну нельзя же столько пить.

- Кто говорит, что я много выпил? - ответил я уже заплетающимся языком. - Разве это много?

- Я не говорю "много", я говорю "столько", - ответила она. - Надо пить или больше, или меньше, а столько нельзя.

- Понятно, - сказал я, споткнулся об ещё один не замеченный корень и опять произнес: "Как я пьян!"

- Похоже, это действительно судьба, - сказала Аленка.

В ответ на её замечание меня прорвало.

- Я вообще не знаю, как ты ещё можешь терпеть разных раздолбаев и алкоголиков вроде нас с Витькой, и какое удовольствие тебе доставляет заботиться о них, - говорил я. - Я не знаю, понимаешь ли ты, что я хочу сказать - сейчас я слишком пьян... Тьфу, черт! Короче, что я хотел сказать: Аленка, ты - просто ангел, и я не знаю, сколь многим я тебе обязан... - в этом месте, помнится, я сделал попытку её поцеловать, но не помню, позволила ли она мне это или нет. Есть у меня такая слабость - как напьюсь, лезу ко всем девушкам целоваться. - Но в общем, я все это к чему говорю: пусть я буду проклят, если ещё раз скажу "Как я пьян".

И, по-видимому слово свое сдержал. Теперь я только тихо, но все-таки довольно внятно, повторял всю дорогу, и к месту, и просто так: "Блядские хоббитцы! Блядские хоббитцы!" То ли мне уже так хорошо было, то ли эта фраза особенно понравилась.

7.

Народа перед сценой было много, и ту грязь, которая была, когда мы приехали, успели превратить в сплошное болото, в котором сапог увязал до половины и с трудом выдирался обратно. Сесть здесь было некуда, и пришлось оставаться на ногах. На сцене ещё шло приветствие, но как раз в тот момент, когда мы пришли, к микрофону подошел ведущий и заплетающимся языком спросил, нет ли у кого-нибудь из присутствующих каподастера. Он был тоже пьян - очень откровенно и неэлегантно - и даже не делал попыток скрывать это, а наоборот, выпендривался ещё сильнее.

В публике никто не выражал желания расстаться с каподастером, и ведущий стал настойчиво уговаривать народ, обещая тому, кто принесет каподастер, налить кружку водки.

- Пойду, дам им, так и быть, - сказал Некрасов, вытаскивая из кармана каподастер, и начал пробираться через толпу.

- Дима, не продешеви! - очень громко заорал я ему вслед. - Чтобы они тебе налили побольше, не обманули!

Концерт с прибытием каподастера продолжился, но нам уже стало на него наплевать - мы убедились, что происходящее на сцене нам не нравится. К тому же из толпы начал раздаваться ропот по поводу того, что мы слишком сильно шумим. Мы сочли за благо отойти в сторону, где через несколько минут нас нашел Некрасов.

- Ну как, тебя не обманули? - поинтересовался я. - Налили кружку?

- Налили, - ответил он.

Витька стал спрашивать его, дают ли за выступление красные эмблемы. Дима сказал, что дают, и тогда Витька захотел тоже выступить. Они с Некрасовым любили выступать вместе, и это называлось "дуэт Виктор Некрасов". Дима согласился, и Витька убежал записываться на выступление. В этот момент появилась Инка.

- О, и ты здесь, - сказал я и потянулся за фляжкой. - Хочешь выпить?

- Спасибо, Юра, - отказалась она. - Здесь уже и водка была, и спирт был...

Ну вот. Как всегда, не везет. А я так хотел её угостить. Портвейн, правда, был очень так себе, но это был единственный способ продемонстрировать ей свое расположение. А она отказалась. Я даже на неё немного обиделся, и когда она пошла дальше, не сделал ни одной попытки удержать её. Вскоре вернулся Витька, ещё раз критически поглядел на происходящее на сцене и сказал:

- Пошли к Комарову. У него вообще-то сейчас весна, и он весь день провел в палатке с очередной женщиной, но сейчас его, наверное, уже можно вытащить.

Я согласился; мне было абсолютно все равно что делать и куда идти, а точнее, я уже просто шел, куда меня вели, и ни о чем не думал. Витька повел нас какой-то боковой тропинкой, не менее грязной, чем та, по которой мы шли до этого. То и дело приходилось сворачивать вбок и переть напролом через кусты, чтобы обойти самые мокрые места, и я понял, что в одиночку я вряд ли найду обратную дорогу, если мне это понадобится.

Надо сказать, что я Комарова совершенно не помнил. Вернее, я знал про существование такого человека - Витька упоминал про него по десять раз на дню, и не знать, что он существует, было просто невозможно. Я даже твердо знал, что меня с ним знакомили целых два раза. Но оба эти раза я был уже настолько пьян, что совершенно не помнил, как он выглядит. Когда мы подошли к его палатке, Витька заорал: "Комаров!" Тот появился вместе с Новгородцевым откуда-то из леса и подошел к нам. Его лицо было в тени, и, как я ни старался разглядеть его и наконец-то запомнить, ничего не получалось.

По-видимому, не один я испытывал сильнейшую потребность куда-нибудь сесть, чтобы не свалиться, и мы отправились на костер. Там только что сварили очень вкусный борщ, и стали нас им кормить. Потом Витька наконец-то взялся за гитару. Начал он с того, что вспомнил, как кто-то ему заказывал "Хаву-Нагилу", и несмотря на то, что заказчик отсутствовал, все же решил её исполнить, так сказать, заочно, и исполнил, запинаясь на каждом аккорде. Мы все дружно подпевали, а потом я придумал петь на тот же мотив "You're my heart, you're my soul", и Витька проникся этим, подхватил, и мы спели эту строчку раз двадцать, пока наконец не сумели остановиться. После чего начали про предмет женского туалета, то есть - "Баб-эль-мандебский ПРО ЛИФ". Тут настала очередь Комарова извращаться: он взял вторую гитару с намерением подыграть, но по ходу дела затянул на тот же мотив "На далекой Амазонке не бывал я никогда". Я сидел точно посередине между Витькой и Комаровым, и мне было хорошо слышно и того, и другого. В глазах у меня все уже двоилось, и я погрузился в меланхолически-умиленное созерцание двухголового Витьки, играющего раздвоенной рукой на гитаре с двойным грифом, но не забывал время от времени подпеть, если попадалась строчка, которую знал. Тем временем на звуки песен на костре стал собираться народ, откуда-то появилась и пошла по кругу бутылка "КВНа", он же "Лазарь". Напиток, конечно, мерзкий, но пропускать я его не стал. И как ни странно, он на этот раз оказался вовсе даже ничего, и от него не так сводило скулы, как от обычного КВНа, и он по вкусу даже чем-то напоминал коньяк. А почему "Лазарь" - история такая: однажды Иисус Христос узнал, что скоропостижно и безвременно скончался его приятель Лазарь. Ну раз такое дело, надо выпить что-нибудь за упокой души бедняги. А в магазине только "Крепкий виноградный" по 35 рублей бутылка. Делать нечего, взял его. Встал над гробом покойного, открыл бутылку - и от одного только запаха этого пойла Лазарь взял да и ожил. С тех пор КВН и называют "Лазарем".

Закончив с "Проливом", Витька решил, что теперь можно спеть и что-нибудь серьезное, и запел "Навещая знакомый берег", но ничего у него не вышло, потому что я, после КВНа ещё больше развеселившись, ухитрялся после каждой строчки громко произносить "типа того!", чем изгнал из песни всю серьезность. Допев до половины, Витька обнаружил, что забыл слова, сделал несколько неудачных попыток стронуться с мертвой точки, но ничего у него не получилось, и тогда он плюнул и попробовал спеть что-нибудь еще, но без успеха. В конце концов ему удалось более-менее довести до конца только "25 лошадок", да и благодаря усердной помощи Комарова и всех остальных. Затем он вспомнил, что ещё собирался выступить со сцены, и выразил намерение идти туда. Пришлось отправляться вместе с ними.

Мы шли, опять продираясь через какие-то кусты, и ветки больно хлестали по глазам, а потом, когда идти стало удобнее, Витька затянул "Мы на пасху шатались". Голос у него мощный, и он орал на весь лес. Когда он дошел до строчки "Мы же русские, Танька!", из темноты раздался голос:

- Ну какой же ты русский, Шварцман!

И на дорогу нам навстречу вышел Андрей Малевич. Мы его ещё не видели. От его замечания все дружно расхохотались, а Витька яростно ударил по струнам и проорал, тщательно картавя:

- Мы же 'усские, Танька!

Мы пьиходим об'атно!

Он допел песню, а потом, раз уж они встретились с Малевичем, решили спеть "Моршанский тракт". Это самая громкая из всех существующих оралок, вопилок и кричалок. Тихо петь её просто не получается. А последнюю строчку так и вообще полагается всем присутствующим орать на пределе своих возможностей. Ну, и проорали. В ближайшей окрестности наверняка всех перебудили.

Оказавшись у сцены, Витька заявил, что им с Некрасовым надо порепетировать, и они бросили нас с Аленкой на произвол судьбы. Я испытывал сильнейшее желание прислониться к какому-нибудь дереву, а прислонившись, съехать вниз на землю и так лежать. Но ничего подходящего поблизости не было, а далеко я уходить не хотел, боясь, что нас потом не найдет Витька. Поэтому я остался стоять где стоял, и мне пришлось опять эксплуатировать Аленку, взяв её под руку - так мне было легче удержаться на ногах. На сцену вышел очень колоритный черноволосый тип и объявил, качнувшись далеко вперед всем телом:

- Песня... "Мужик"!

Он начал петь и запнулся на середине.

- Простите меня, грешного, ради бога, - долго извинялся он, после чего начал песню с начала. На этот раз он сумел спеть на один куплет больше, но дальше дело все равно не пошло. И опять начались биения кулаком в грудь и страстные просьбы о прощении. Он запел в третий раз, и опять не смог довести песню до победного конца. Тут я не выдержал и, сложив руки рупором, громко крикнул:

- Мужик, как я тебя понимаю!

Не сумев спеть песню с третьего раза, он оставил её в покое, более-менее успешно спел пару других песен, после чего сделал четвертую попытку, и на этот раз сумел-таки допеть до конца, за что и был награжден аплодисментами. Тут из темноты рядом со мной вынырнул Либерман.

- Юра, у тебя есть что-нибудь? - спросил он.

Я был преисполнен безграничной любви ко всем окружающим, и без лишнего слова полез в карман за фляжкой. Мы отошли в сторонку, под деревья, и здесь к нам подошел ещё один человек и протянул мне руку:

- Здравствуй.

Я поглядел на него и понял, что не имею ни малейшего представления о том, кто это такой.

- Здравствуй, - ответил я неуверенно. - А ты кто такой?

- Я - Терновский, - ответил он. - Ты на моем костре неделю назад стоял.

Поразительно. С таким мне раньше не приходилось встречаться - чтобы кто-то меня знал, а я его - нет. Это что-то новенькое. И в общем, я помнил, что да, действительно, на том слете Витька говорил, что мы стоим на костре у Терновского. Но никто не удосужился познакомить меня с хозяином костра, и я не имел никакого понятия, кто он такой. Тем более удивительно, что он меня запомнил.

- Ах, вот как... - протянул я. - Ну тогда давай кружку.

Наливая, я счел нужным отметить последние события на сцене:

- Нет, ну этот мужик меня очень впечатлил!

- А, Бекасов, - сказал Либерман. - Он, перед тем как залезть на сцену, выхлебал две бутылки дихлофоса.

- Оно и было видно, - заметил я.

Потом я налил Аленке, потом себе - и наверное, это была последняя капля, которая меня добила. В моей памяти сохранились лишь отрывочные воспоминания о том, что происходило потом. С кем-то я гулял по всему лесу, помню, как меня знакомят с какой-то девушкой, я хочу её поцеловать, чего тот, кто меня с ней знакомит, крайне не одобряет, а девушка, наоборот, одобряет и подставляет для поцелуя не щеку, а губы... После этого - полный провал. Еще сохранились воспоминания, как мы с Поленовым почему-то сидим на земле около Витькиной палатки, и Поленов предлагает мне открыть ещё коньяку - значит, одну стограммовку мы с ним до этого успели выпить? Мраки, полные мраки.

8.

Протрезвев, я обнаружил, что нахожусь на поленовском костре. Исследовав свои карманы, я с большим удивлением обнаружил, что и кружка здесь, и ножик я не потерял, и даже фонарик на месте и способен гореть. Это было поразительно.

- Где Шварцман? - спросил я у окружающих. Я вспомнил, что очень давно его не видел - как он ушел с Некрасовым репетировать, так и исчез.

Никто мне не ответил. На костре было скучно, песен никто не пел сидели молча и глядели на огонь. Изредка кто-нибудь возьмет корнцанг, достанет из костра уголек, прикурит, даст соседу, и сидит дальше. Земля внутри пентагона была уже хорошо размешана и превратилась в чавкающее болото. Все носки у меня были сырые, и я решил их просушить. Взял какой-то прутик, снял с себя сапоги, носки, повесил их на прутик и подержал несколько минут над костром. Но вскоре мне это занятие надоело. Тогда я плюнул на это дело, надел их обратно, решив, что потерплю как-нибудь, и отправился искать Витьку.

Вначале я дошел до сцены. Концерт уже кончился, и там никого не было. Чуть не теряя сапоги в вязкой глине, я пересек поляну, превращенную в болото, и отправился к костру Комарова, но поскольку не помнил, где он находится, двигался приблизительно в том направлении, а по дороге начинал громко, на весь лес, орать: "Шварцман! Шварцман!" Но никто не откликнулся, я сделал круг по лесу и поплелся обратно по почти непроходимым тропинкам, ежеминутно оскальзываясь, забредая в глубокие лужи и ругаясь на чем свет стоит. Еще сильнее промочив ноги и набрав на штаны и сапоги несколько килограммов грязи, я вернулся к костру.

Пока я гулял, народу здесь поприбавилось, но не было ни одного знакомого лица, и я чувствовал себя совсем чужим и всеми заброшенным. Поэтому я обрадовался, когда появился Лесник. Все-таки хоть одна знакомая морда.

- Юрик, ты пить будешь? - спросил он.

- Ну, буду.

- Наливай, - сказал он и протянул кружку.

Я пожал плечами в смысле: "Ах, вот что ты имеешь в виду... Однако у меня ничего нет", и он сразу потерял ко мне интерес. Затем появилась Александра Владимировна. Мне очень хотелось с ней пообщаться, но я совершенно не представлял, о чем с ней говорить. Самое главное - начать разговор. Дальше-то я как-нибудь сумею его поддержать, но как начать, я не имел понятия, и от этого стало совсем грустно и тоскливо. Трудно представить, как это ужасно - стоит красивая девушка, а ты не знаешь, о чем с ней говорить. Мне стало так плохо, что прямо вешайся. И жизнь сразу стала казаться совсем черной, безрадостной и бесперспективной. Я нашел свободное место на бревне, сел, опустив голову, и начал предаваться печальным размышлениям. Все люди как люди, а я, дурак, даже не знаю, о чем с девушкой поговорить. И зачем я сюда приперся? Все разбежались, никому я здесь не нужен и не буду нужен никогда. И правильно, кому захочется с таким дураком водиться? И все такое. Да, страшная штука Черное Излучение...

Помедитировав так несколько минут, я снова отправился на поиски Витьки. Я брел по тропинке и про себя ругался. Блядские хоббитцы! Где же этот раздолбай Шварцман? Бросил меня, а сам шляется черт знает где, небось, водку пьянствует. Так я шел, а навстречу мне стали выскакивать разные люди. Сначала выскочил Поленов, налетел на меня, обнял и стал клясться в вечной любви и дружбе, и целоваться лез. Меня это совершенно не обрадовало, я бы предпочел получить поцелуй от какой-нибудь девушки, а не от этого пьяного идиота. Почему-то он меня жутко разозлил, а когда через несколько шагов то же самое проделал такой же пьяный Новгородцев, настроение у меня упало совсем до нуля, и я уже начал высматривать подходящее дерево, чтобы на нем повеситься, но наткнулся на Малевича с Некрасовым. Они выглядели более-менее трезвыми, и я спросил их, не видели ли они Витьку.

- Он в своей палатке спит, - ответил Малевич. - Мы его туда отвели, ещё когда концерт шел. Он стоял на краю дороги и кричал: "Я - Шварцман! Куда мне идти?" Ну, пришлось его отвести.

Блин-банан! Я его тут по всему лесу ищу, а он, бездельник, надрался опять и дрыхнет в своей палатке, и ведь я рядом был, а туда не догадался заглянуть! И непонятно, на кого ругаться - на него или на себя. Я тут же повернулся и зашагал обратно по всем лужам, почти не разбирая дороги.

Я вознамерился заглянуть в Витькину палатку, чтобы проверить, там ли он, не проспался ли он и не убрел ли куда-нибудь. Но мне не пришлось этого делать - навстречу мне из палатки вылезла Аленка.

- Витька там? - спросил я её.

- Да.

- Спит?

Она кивнула. Очевидно, теперь на его компанию нечего было рассчитывать. Время было ещё детское, всего пол-четвертого, и надо было придумать, чем заняться дальше. С нашего костра опять все смылись, и мы с Аленкой отправились к "Восемнадцати". Там Зубр пел песни разных известных авторов, и мы присели послушать. Тут же и Мак Сим сидел, уже вполне протрезвевший. Тут же и Краснопольский околачивался, все ещё со своим дипломатом.

Было очень зябко. Костер здесь был не из больших, и его тепло слабо доходило до нас. Я заметил, что Аленка чуть-чуть дрожит.

- Замерзла? - спросил я.

- Ага.

- Я тоже. Давай греться друг об друга, - я обнял её, крепко прижал к себе и положил голову ей на плечо. Мне сразу стало хорошо и тепло, но едва я закрыл сразу начавшие слипаться глаза, как обнаружил себя парящим в центре безграничной Вселенной, наполненной тысячами звезд, и в этой Вселенной было очень неуютно. Я ощутил, что меня понесло фантастическим зигзагом по неведомой спирали, гигантской и раскручивающейся. Все это существовало только в моем воображении, но думаю, что если бы не опирался на Аленку, я бы в конце концов свалился с бревна. Я ещё крепче прижался к Аленке и с трудом разлепил глаза. Головокружение прошло, но глаза отчаянно пытались закрыться. А потом меня начало мутить. Как раз в этот момент до меня дошла пущенная по кругу бутылка водки. Краснопольский вручил её мне, но я с отвращением поглядел на неё и пустил дальше.

- Что, плохо? - спросил Сашка.

- "Звездная болезнь" - ответил я.

Он поинтересовался, что это такое, и я объяснил, что я так называю то состояние, когда летаешь по бескрайней Вселенной.

- Понятно, - сказал он. - Я думал про другое, - и стал рассказывать, как он однажды решил стать эльфом.

- Эльфы видят пятнадцать миллионов звезд, да? - спросил он.

- Ну, допустим, - я понятия об этом не имел, но поверил, потому что не мог понять, как они существовали в сумеречном мире, когда над Средиземьем не было ни солнца, ни луны.

- А человеческий глаз - около трех тысяч. Все дело в том, что у эльфов смещено цветовосприятие, и они видят в ультрафиолете. Ну, и я договорился с одним мужиком, он мне облучил глаза ультрафиолетом, чтобы ненадолго изменить границу восприятия. И я увидел около миллиона звезд.

- Ну и как?

Он что-то пробурчал, из чего я понял, что впечатление было не слабым, и он больше не жаждет повторить этот опыт.

- Ну и сумасшедшие вы все-таки, толкиенисты! - заметил я.

- А ты знаешь, какое у меня прозвище? Гэндальф. Потому что я, как и он, тоже всюду свой нос сую.

Нос у него, надо заметить, был очень длинным.

9.

Через какое-то время я обнаружил Витьку. Он стоял в темноте за моей спиной, шатался и дрожал крупной дрожью - то ли замерз насквозь в палатке, то ли у него такая странная реакция на сильный перепой.

- Проснулся? - спросил я.

- Аг-га, - промолвил он, стуча зубами. - У н-нас ещ-ще ост-т-талось ч-что-нибудь?

- У меня только вино.

- У м-меня в п-п-палат-тке гд-де-то д-должна б-быть ф-фляжка с п-п-портвейном, - еле выговорил он. - Б-будь д-д-другом, п-п-принеси?

Я отправился к нашей палатке, а по пути мог наблюдать ещё одну любопытную сцену: в стельку пьяный Поленов пытался заползти в свою палатку. Он тыкался головой в бок палатки, потом отползал немного и опять пытался протаранить стенку. Но увы, ничего у него не получалось. А ведь, как мне стало потом известно, в палатке его ждала женщина.

Я действительно обнаружил в нашей палатке фляжку, а в ней на дне немного портвейна. Не знаю, как он уцелел. С портвейном я вернулся к Витьке, мы отошли в сторону, и я налил ему в кружку. Он взял кружку в руки, но руки у него так тряслись, что он не мог донести кружку до рта, и только все расплескивал. Пришлось поить его, как маленьких детей кормят с ложечки. Не знаю, пошло ли это ему на пользу или нет, но дрожать он перестал. Через несколько минут он нашел какой-то торчащий из земли кол - наверное, остатки срубленного дерева - лег на него животом и стал излагать наружу все, что он думает об этом мире. Блевал он так долго и обильно, что я даже испугался, что это с ним так сурово? Аленка принесла от костра чай и стала его отпаивать.

Тем временем на костре Зубр кончил петь - видно, исчерпал себя - и наступившим молчанием воспользовался Краснопольский. Он, зачем-то взяв гитару в руки, читал энергичные стихи, яростно налегая на букву "р", а-ля Высоцкий. Я оказался рядом с Зубром и слышал, как тот негромко сказал:

- Он, конечно, м.., но стихи читает здорово.

Потом гитару взял Витька, но то ли он ещё не отошел до конца, то ли желающих слушать не было, - что-то у него не пошло. Он опять попытался спеть "Лошадок", видимо, забыв, что их уже пели, но никто его не поддержал, он пропел пару куплетов и завял. Потом он спел себе под нос ещё две-три песни, и мы решили, что пора идти спать.

Но прежде чем сделать это, мы распрощались с Краснопольским. Он решил уехать прямо сейчас, на первой электричке, и не ждать до утра. Мы обменялись с ним рукопожатиями, и он удалился, походкою твердой шагая по хляби. И весь такой гордый, и весь такой с дипломатом.

Я долго пытался поудобнее устроиться на жестких пенках и соорудить что-нибудь вроде подушки под голову, когда у соседнего костра какие-то женщины запели щербаковскую "Душу".

- Я не могу, - страдальчески сказал Витька. - Меня сейчас опять тошнить начнет! - и с этими словами он выскочил из палатки, подбежал к костру, отобрал у этих дам гитару и спел эту песню так, как по его мнению, её было нужно петь. После чего возвратился, удовлетворенный, и мы стали засыпать. Поначалу было прохладно и неуютно, и едва я закрывал глаза, опять начиналась "звездная болезнь", и меня начинало мотать по Вселенной из стороны в сторону. Но потом я сдвинулся немного, прижался к боку лежавшей между мной и Витькой Аленки и потихоньку сумел заснуть.

10.

Утром я, как всегда, проснулся раньше всех, и когда окончательно продрал глаза, вылез наружу. Голова трещала и болела, и ноги не желали стоять прямо, но я решил, что это пройдет, особенно, если сейчас хлебнуть винца. Ждать, когда проснется Витька, было бессмысленно, поэтому я немедленно направился к своему шмотнику, по-прежнему стоявшему под деревом, сунул в него руку, но ничего не обнаружил. Я удивился, пошарил повнимательней, но опять безрезультатно. Тогда пришлось приступить к интенсивным поискам. Я вышвырнул из шмотника все наружу, заглянул в карманы и окончательно убедился, что бутылки нет.

- Блядские хоббитцы, где бутылка? - пробормотал я и почесал в затылке. - Не оставили горлуму вкус-с-сненького вина. Ничего не понимаю. Куда она делась? Мы же её вчера не выпили! - я хорошо помнил, что вчера, уже немного протрезвев, я её находил - значит, мы не могли её выпить, когда у меня отшибло память. Я засунул голову в палатку и спросил:

- Витька, ты не знаешь, куда делась бутылка вина?

- Не знаю, - проворчал он спросонья. - А что?

- Да исчезла куда-то. Не могу найти.

- Может, вчера выпили?

- Не выпивали - я точно помню.

- Ну значит, стащили, - предположил он.

Стащили! Ни хрена себе! Конечно, я как всегда, сам дурак, надо было все бутылки убрать в палатку, да и шмотник тоже, но я всегда был склонен несколько идеализировать КСП и не подозревал, что в лесу есть люди, способные шуровать по чужим шмотникам. Сразу стало очень грустно и тоскливо. А тут ещё и зябкий ветерок дует, и мелкий дождик закапал, и поплыли всякие сожаления о том, что вчера все-таки нажрался как свинья, хоть и собирался только "других угощать", и из-за этого не помню, что происходило - а такие пьяные провалы в памяти очень неприятная штука, возникает какое-то странное ощущение, что у тебя как будто стащили кусок жизни, а потом постепенно, как на недоэкспонированной фотобумаге, в памяти проступают обрывки каких-то разговоров, и вспоминая их, злишься на себя за то, что нес такую чушь - и массу возможностей не реализовал: к Новгородцеву не сходил за джином, у Адама не вытребовал обещанное амаретто, и про Инку забыл напрочь, и по кострам не походил, песен почти не слушал, да к тому же чем дальше, тем больше меня мутило. И у меня возникло желание немедленно взять шмотник, собраться и уйти отсюда, уехать домой, и больше никогда ни за что ни на какие слеты, где крадут чужое вино и спаивают несчастных идиотов, не ходить. И может быть, я бы действительно уехал, но уж больно не хотелось ехать в одиночку. Я опять залез в палатку и спросил у Витьки, когда они собираются ехать в Москву.

- Аленке надо к четырем домой вернуться, а до тех пор нечего торопиться, - ответил он.

Тогда я отправился погулять в надежде, что может быть, найду каких-нибудь знакомых, которые собираются уезжать, и присоединюсь к ним. Все тропинки за ночь развезло окончательно, я брел по сплошному морю чавкающей жижи, а дождик гнусно стучал по капюшону штормяги. Так я, еле волоча ноги, добрался до сцены и пошел дальше по тропинке, ведущей к станции. Здесь я увидел Инку. Она с рюкзаком за плечами шла в компании нескольких людей.

- Уже уезжаешь? - спросил я её.

- Да, - ответила она. - Дел очень много, надо в Москву ехать.

Понятно. У нее, как всегда, много дел. Так я с ней толком и не пообщался. Осталось только хмуро с ней распрощаться и побрести обратно.

Потом мне попался Лесник.

- С хмутром, Юрик! - заорал он ещё издали. - У тебя ничего выпить нет?

- С хмутром, с хмутром, - еле пробормотал я в ответ. Для меня это было действительно "хмутро", а он с виду был так же деятелен и энергичен, как всегда, и не чувствовалось, что ему позарез надо опохмелиться. Он составлял коктейль "утренний" - то есть из всех бутылок, валявшихся вокруг костров под деревьями и кустами, сливал последние капли в свою флягу. Найдя очередную бутылку, он нагнулся, поднял её, выцедил из неё то, что ещё оставалось на дне, и вдруг заорал:

- Как я всех тихо ненавижу!

У меня не хватило сил даже на то, чтобы улыбнуться. Я брел к нашему костру, и тут случилась неприятная вещь: я не мог его найти. Вчера ночью, да ещё в пьяном виде, я выходил на него как на маяк, а сейчас не мог найти его, и все. Только выйдя к ручью, я от него сумел отыскать костер "Восемнадцати", а потом и нашу палатку. Я подошел к костру, чтобы погреться, но от дыма меня ещё больше замутило и стало совсем плохо. Я отошел в сторону, полагая, что сейчас меня начнет тошнить, и станет чуть полегче, но ничего не произошло. Я вспомнил одну из легенд о Витьке, как на каком-то особенно пьяном слете он стоял на четвереньках в палатке и умолял всех, кто туда заглядывал: "Помогите мне сблевать!" Сейчас мне самому было впору об этом просить. Это был кошмар какой-то: сколько я ни напрягался, как ни засовывал пальцы в горло, наружу ничего не выходило. Тогда я вернулся к нашей палатке и встал около неё под деревом. Капал дождик, мне было холодно и муторно, я стоял с самым что ни на есть разнесчастным видом и про себя жаловался на судьбу и ругался. Блядские хоббитцы! Никогда больше в лес! Никогда больше в лес!

11.

Потом я опять завалился в палатку - уже совсем замерз, и появилась идея, что, может быть, станет лучше. И я действительно отлежался ко времени, когда пора было уезжать. Витька с Аленкой вылезли раньше меня. Не знаю, что они делали - завтракали где-нибудь или гуляли по кострам - а я валялся до тех пор, пока не начали собираться.

На станцию мы вышли в начале второго. К этому времени тучи разошлись, и даже светило солнце, но по-прежнему дул зябкий ветерок, и стало холоднее. А может, это только так мне казалось, потому что я давно ничего не ел.

На платформе нас собралось человек десять - мы, да все пятидесятисемиты, да ещё Адам. В электричку залезли без проблем, но решили остаться в тамбуре. Покидали все шмотники, расселись на них, заняв почти все пространство, и тут кому-то в голову пришла идея связать двери веревкой, чтобы они не открывались. Я не был в восторге от этого проекта, ожидая возможных конфликтов, но вслух своего недовольства не стал выражать. Впрочем, к моему удивлению, все прошло спокойно. Только уже при подъезде к Москве какой-то невоздержанный мужчина обозвал нас через щель в двери подонками. Не люблю я, когда меня ругают, тем более незаслуженно. А настроение у меня и так было неважное. Еще давеча Витька по дороге к станции начал мне морали читать, что мол, я перестаю себя контролировать, когда напиваюсь, и вчера был слишком некуртуазен, и это якобы произвело на окружающих неважное впечатление. А я ему ответил, что в таком случае, мне в лес вообще нельзя показываться, потому что как я буду там жить без выпивки? Витька тоже был не в лучшей форме, и хоть и держал в руках гитару, за всю дорогу ничего не спел. А Малевич вчера опять себе голос сорвал, когда пел "Моршанский тракт" и прочие вопилки, и сейчас только хрипел и сипел.

Уже когда мы вышли на вокзале из электрички, Витька предложил мне, после того, как он проводит Аленку, поехать в гости к Ольге Ершовой пить пиво, и эта идея мне показалась очень заманчивой. Пиво - это как раз то, что мне было надо, к тому же я у Ольги давно не был, а жила она на моей линии метро, и даже не приходилось делать крюк. Надо сказать, что Ольга была известна в кээспешных кругах как всеобщая благодетельница, и в её квартире все время обитало, сменяя друг друга, десятка полтора людей, и приехав к ней, ты мог быть уверен, что найдешь там каких-нибудь хороших знакомых.

Короче, мы так и сделали - довезли Аленку до дома и поехали к Ершовой, и потом сидели у неё на кухне, пили пиво и закусывали вкус-с-сненькой копченой рыбкой. Погода совсем разгулялась, светило солнце, в открытое окно задувал приятный весенний ветерок, и им как будто сдуло все плохое настроение, только спать все ещё хотелось.

А когда я потом ехал домой, случилась ещё одна забавная вещь. Какая-то еврейская дама, сильно прихиппованная и заметно поддатая, сидевшая на сиденье наискось от меня, вдруг встала, подошла ко мне и спросила: "Почему вы такой счастливый?" Странно, и с чего это ей пришло в голову?