/ / Language: Русский / Genre:det_action / Series: Спецназ ГРУ

Мужская работа

Михаил Нестеров

Их восемь человек – спецназовцев ГРУ, выполняющих свою обычную работу. Все специалисты экстра-класса: снайпер, радист, подрывник... При необходимости любой может заменить товарища. А такая необходимость вполне реальна, ведь стоящая перед ними задача невыполнима без смертельного риска. Они должны проникнуть во дворец Саддама Хусейна и взорвать его вместе с секретной химлабораторией. Облаченные в пустынный камуфляж, диверсанты скрытно подбираются к объекту. Снайпер убирает следящих за подступами к дворцу `Хранитель пустыни` наблюдателей. Рывок во дворец. А дальше – неизвестность...

Михаил Нестеров. Мужская работа ЭКСМО Москва 2003 5-699-03198-7

Михаил Нестеров

Мужская работа

Автор выражает особую признательность газете «Независимое военное обозрение», еженедельникам «Совершенно секретно», «Итоги», «Коммерсантъ ВЛАСТЬ»; авторам книги «Подготовка разведчика» Анатолию Тарасу и Федору Заруцкому, а также полковнику Службы внешней разведки РФ и автору романа «Иуда из Ясенева» Борису Кондакову; автору книги «Да, я там работал» полковнику КГБ в отставке Евг. Григу (литературный псевдоним) за использование их материалов в своей книге.

Все персонажи этой книги – плод авторского воображения. Всякое сходство с действительным лицом – живущим либо умершим – чисто случайное. Взгляды и высказанные мнения героев романа могут не совпадать с мнением автора.

Если хочешь добыть тигрят, надо идти в логово тигра.

Корейская пословица

Глава 1

«Зеркало треснуло»

1

Московская область, 2 декабря 2002 года, понедельник

Капитан Алексей Хайдаров проснулся в холодном поту. Ему снова приснился кошмар. Насыщенный реальными событиями, сон был из давнего прошлого и оставил в душе командира группы спецназа неприятный осадок, даже вызвал дурное предчувствие.

Скоро очередная командировка в Ирак; о настроении можно не говорить – какое есть, такое и есть. Настрой? Настрой дело другое, он похож на пружину: хорошо закаленная, выпрямится в мгновение. Насчет закалки у бойцов подразделения спецназа все было в норме.

Старый сон и закалка. Все это явь, казалось бы, оставшаяся в прошлом. Но вот она подобралась змеей, неслышно, во сне... как в последнюю минуту...

Алексей так до конца и не понял, зачем он здесь, в учебном центре спецназа? Комплектует диверсионную группу? Глупость, конечно: этим «комплектующимся», проходящим срочную службу, до диверсантов так же далеко, как до Пекина.

Почти месяц капитан Хайдаров торчит в учебном центре, спит по привычке в казарме, приглядев место рядом с сержантским составом. И вот сейчас, когда он встал с кровати, первым делом покосился на дневального, вытянувшегося у тумбочки при виде проснувшегося командира. Так и хотелось сказать ему: «Чего ты всполошился?.. Стой нормально, пока к тебе не подойдут».

Время – половина шестого, через полчаса подъем. Будущие спецназовцы, увидев старшего инструктора Хайдарова, зашлепают губами: «Чурка!» Рожденный от матери-таджички и отца-хакаса, Алексей, сам начинавший с учебки, буквально читал мысли каждого курсанта. В июне ему стукнуло тридцать, в этом возрасте некоторые уже носят полковничьи погоны. Исключение, конечно, и для Алексея это само по себе не имело принципиального значения. По большому счету его мало трогало, сколько звезд на его погонах и какого они размера. На униформе, в которую он частенько переодевался, не сыщешь и знаков отличия. Вот и на этой простой желто-зеленой полевой куртке, надетой поверх майки, не было даже погон.

Бросив на плечо полотенце, капитан прошел в умывальник. Как и все офицеры в полку, он ложился позже солдат, а вставал раньше. Не всегда высыпался, паршивое настроение умело прятал за внешней суровостью. Заправив постель и одевшись, он вышел на морозный воздух и закурил сигарету. Дежурный свет в казарме давал Хайдарову возможность видеть, как дневальный будит командиров взводов и отделений. Когда в снег полетел окурок, из казармы донесся громкий голос дежурного: «Рота, подъем!»

Ровно через две минуты рота – форма одежды голый торс – выстроилась перед казармой. Напряженные от холода тела – вот этого больше всего не переносил Хайдаров; когда холодно, нужно расслабиться. Сколько раз он говорил об этом курсантам, и все без толку. Так, сощурился он, процедуру стояния на морозе придется продлить.

Алексей нарочито медленно прошелся вдоль первой шеренги, слушая мерный стук зубов замерзших солдат, покрытых гусиной кожей. Он был для них не старшим инструктором, а просто чуркой, пришлой сукой. На сегодня он запланировал одно мероприятие и сейчас выбирал отделение; большой толпой, хотя бы взводом, на такие акции не ходят. Собственно, чего гадать? Капитан остановился напротив второго отделения второго взвода и скомандовал: «Отделение, шаг вперед!» Когда двенадцать человек выполнили команду, Хайдаров смягчил им утреннюю нагрузку: вместо десяти кругов по стадиону – пять. Остальные – то ли от зависти, то ли от злости, а скорее всего, от холода взяли такой темп, что Алексей не удержался от улыбки. Он пошел в штаб, чтобы узнать у дежурного, заказал ли тот автобус. Ровно в восемь двенадцать курсантов под командованием капитана Хайдарова выехали из расположения части в окружной военный госпиталь.

...Хайдаров стоял напротив цинкового стола и равнодушно смотрел на то, что происходит на нем. Прозектор, одетый в клеенчатый халат цвета нарыва, производил вскрытие военнослужащего, скончавшегося в госпитале. Что-то вроде сукровицы брызгало из-под хромированных ножниц, похожих на секатор, которыми прозектор вскрывал грудную клетку покойника.

Рядовой Николай Евдокимов согнулся пополам, и его дико вывернуло. Зажимая рот рукой, он кинулся к выходу, но Хайдаров, одетый по этому случаю в униформу с летучей мышью на шевроне, одним лишь окриком заставил бедолагу вернуться на место:

– Назад!.. Смотреть! Смотреть, я сказал! – Не брезгуя, инструктор спецназа схватил молодого бойца за облеванную куртку. – Ты будешь смотреть до тех пор, пока меня не стошнит. Завтра ты будешь смотреть и жрать свою пайку. Послезавтра будешь собирать со стола кишки. Еще через два дня...

Прозектор к подобным крикам в морге уже привык. Он даже не взглянул на матерого диверсанта и салагу, который вскоре тоже превратится в подобие бездушной машины. И жрать будет при вскрытии трупа, и внутрь раскроенных черепов заглядывать, и кишки собирать. Порою еще теплые, исходящие паром и пахнущие кипяченой мочой, порою холодные и почти без запаха. Будет резать глотки бродячим собакам, пить кровь забитых кроликов, есть их мясо – не будет огня, нарежет и высушит тонкие ломтики на ветру, в крайнем случае сожрет сырым.

В морге военного госпиталя частенько залеживаются неопознанные трупы; иногда по ошибке гражданских привозят, порой находят кого-то в военной форме и – лишь бы сбагрить. А когда «срок хранения» заканчивается, спецназовцы отрабатывают на них удары ножом и саперной лопаткой. Важно, чтобы рука привыкла к хрусту человеческих ребер и хрящей, а не собачьих, к примеру; важно видеть перед собой пусть мертвого, но все же человека. Вот его шея, вот голова: нужно взять ее двумя руками и сломать шейные позвонки. Закоченевшему трупу сломает, а живому и подавно: ткани-то у него мягкие, хотя и напряженные.

Покойники не кричат, кричит обычно сержант-инструктор: когда во все горло, когда хриплым шепотом умирающего, а когда просто мычит. А курсанты в это время колют трупы ножами, бьют малыми лопатками, ломают шеи голыми руками, бьют в голову тяжелыми ботинками. Эти уже более или менее обкатанные, на запахи распластанного трупа реагируют как на собственное дерьмо.

– Никифоров! – чуть насмешливо выкрикнул Хайдаров, прищурившись на самого стойкого из курсантов. – Молодец! Завтра с родителями придешь.

Несмотря ни на что, обычно смуглое лицо капитана сейчас было бледным, и то не от мерклого света покойницкой, а отчасти от самой процедуры вскрытия и старого кошмара, который дал знать о себе сегодня ночью. Капитан видел себя на месте рванувшего из морга молодого спецназовца. Только Хайдаров много лет назад остался на месте. Его удерживала не рука сержанта-инструктора, а дьявольская длань, лежащая на затылке и вызывающая дрожь во всем теле. Он ноющим нутром понимал, что ему нужно устоять, что в дальнейшем ему это пригодится, точнее, без этого ему не выжить. Вот тот день снился Алексею нынешней ночью.

Ему бы пора успокоиться: кошмар – не что иное, как запланированное мероприятие в морге. Вот если бы он не планировал его, тогда другое дело.

Молодые бойцы вышли из морга и полной грудью вобрали в легкие сладкий морозный воздух. Капитан, размяв сигарету в пальцах, которыми он хватал облеванную куртку спецназовца, угостил курсанта. Но что такое рвота товарища по сравнению с розовой жижей, которая брызжет из-под скальпеля прозектора-мясника и попадает на лицо? Желторотый курсант сунул сигарету в рот и полез за спичками.

– Евдокимов! – не унимался Хайдаров. – Ты воздух испортил? Молодец! Потому что я ничего не слышал. Но унюхал – это плохо. В следующий раз разгоняй воздух руками.

В этом подразделении спецназа ГРУ учили всему, даже как бесшумно спускать газы, раздвигая пальцами ягодицы.

Как по поведению птиц и животных определить находящегося рядом человека. Как предсказать погоду по росе, ветру, луне, по цветам, по углям в костре, по температуре воздуха, по поведению птиц и насекомых. Как по следам, оставленным на земле, определить их давность, начиная с минут и кончая сутками. Как определить направление боевой техники и транспортных средств. Знать расстояния между гусеницами и ширину гусениц американских танков «М60А1», «М1»-"Абрамс", «М-551»-"Шеридан", немецкого «Леопарда», английских «Чифтен», «Челленджер», «Центурион», «Скорпион», французских «АМХ». А также БТРов, БМД, самоходной артиллерии. Знать, на какой базе конструктивно выполнены образцы техники – мостоукладчик это или саперный танк.

Боец РДГ (разведывательно-диверсионная группа) ГРУ должен уметь все: прыгать с парашютом, десантироваться по канату, управлять дельтапланом, парапланом; уметь ориентироваться на любой местности; определять по внешнему виду любое оружие и знать его тактико-технические характеристики; по форме одежды и знакам различия определять принадлежность личного состава противника, по звукам определять местонахождение, численность и характер действий противника, уметь пользоваться его оружием и техникой; владеть всеми способами разведки: наблюдением, подслушиванием, засадами, налетами, разведкой боем; совершать длительные марш-броски, метко стрелять, далеко и точно метать нож и гранату, в совершенстве владеть приемами рукопашного боя; знать военную терминологию на языке противника, иметь навыки перевода документов, допроса пленных; уметь наводить авиацию на стационарные и движущиеся объекты противника, устанавливать радиомаяки; знать характеристики взрывчатых веществ и средств взрывания, уметь готовить заряды из подручных средств. И многое, многое другое. Ведь подавить чих или кашель, находясь в непосредственной близости от противника, тоже надо уметь.

Да, не суждено этим салагам хоть одним глазком взглянуть на диверсионную группу капитана Хайдарова; пожалуй, это равносильно краткосрочному отпуску на родину или медали на грудь. Его спецкоманда прежде всего была именно командой, машиной, не чувствительной к чужой боли, агрегатом, который проедет по трупам и не заметит, командой, способной выполнить любое задание в тылу противника. Однако универсальных бойцов по большому счету не было. Гюрза – снайпер и артист холодного оружия. Брат-1 – художник подрывного дела, Брат-2 – спец по связи, охранным сигнализациям. Плут – «военный альпинист», для него не существует непреодолимых стен и крыш. Моджахед – следопыт, классный стрелок. Али-Баба – виртуоз по вождению колесной и гусеничной техники. Нафтизин – эксперт по рукопашной. Но все они в той или иной степени могли заменить друг друга.

Возвратившись из окружного госпиталя, капитан Хайдаров первым делом отправился к командиру части, моложавому полковнику Стрельникову, чтобы раз и навсегда решить наболевший вопрос. В конце концов, ему надоела работа на подхвате – мало ли кто уволился или не хватает специалистов в полку. У него есть работа; а пырять за того парня у него желание отбило напрочь. Хотя сам дал слабину, не нужно было соглашаться на месячную командировку в учебный центр. Он и его команда из-за этого пропустила свою смену – придется отрабатывать. Но не в этот раз. «Только не в этот раз», – просил, сам не зная у кого, Хайдаров. После месяца холодов он не выдержит месяца жары в иракской полупустыне.

Разругавшись с командиром полка в пух и прах, Алексей хлопнул дверью; однако в этот же вечер ему не разрешили уехать домой: в центре он проторчал еще два дня, вплоть до начала очередной командировки в Ирак.

2

Копенгаген, Дания, 7 декабря, суббота

Приняв душ, Борис Рощин бросил беглый взгляд в зеркало. То было не совсем обычное зеркало, словно подобранное хозяйкой, сдававшей квартиру на Хольмвайене российскому дипломату, для блажи квартиранта. Оно находилось в широкой прихожей, напротив ванной комнаты, и показывало отражение смотрящегося в него человека в полный рост. Возможно, нестарая еще домовладелица придирчиво, в отличие от постояльца, разглядывала свою обнаженную фигуру – с капельками воды на упругом теле, с мокрыми волосами; проводила рукой по животу, касалась трепетной груди и шеи, трогала плечи и бедра.

Однажды Рощин обозвал ее про себя сладострастной сучкой и по сей день бросал отражению слегка возбуждающие слова. Они не звучали откровенно похотливо, но эротично. Он видел в зеркале действующую модель машины времени. Ведь отображение не сразу попадает на сетчатку глаз, а через пусть ничтожные, но все же мгновения. В зеркале всегда прошлое – всегда. Прошлое то в движении, то неподвижное, иногда ленивое, а иногда неутомимо-стремительное; не понравилось выражение лица, можно сменить его, не пришлась по душе одежда – вон ее, заприметил жирок на животе – получил распоряжение встать к тренажеру, отметил мешки под глазами – поймал приказ: «Надо меньше пить».

Сладострастная сучка...

Борис смешливо поморщился: видеть перед собой тело сорокасемилетней хозяйки из прошлого – для Рощина было делом затруднительным.

Краешком полотенца Рощин промокнул мокрый лоб, щеки, шею, высоко приподняв подбородок; потянулся, заводя плечи назад, и обвязал полотенце вокруг бедер. Покидая мимолетное место встречи с прошлым, дипломат бросил взгляд на свои ноги, не уступающие в своей грациозности ногам Рудольфа Нуреева, отметил маленькие изящные щиколотки, тонкие пальцы с тщательно обработанными ногтями, розовые после горячей ванны пятки.

Пройдя в комнату, Борис с неудовольствием отметил следы пребывания своего любовника: небрежно затушенные сигареты в пепельнице, винные пятна на скатерти – что, кстати, является неким признаком шарма; идеально чистая скатерть – это девственница, не способная доставить истинного наслаждения, она должна нести на себе следы прошлого – тех же винных пятен и следов от сигарет. Она должна иметь свой запах; а чем пахнет девственница? Да ничем. Разве что до безобразия стерильным бинтом.

Девственница не может родить истинных эротических мыслей и желаний, больше она настраивает на насилие, на кровь.

Полчаса назад все в этой квартире было по-другому. Но удовлетворение – штука капризная: когда оно приходит, призывает отдать все, буквально снять с себя последнюю рубашку, трусы, а когда поворачивается задом – оставляет в недоумении: «Что это со мной было?» Слабость в двух ее проявлениях: любовь и страсть, квелость и астения.

Набросив на плечи халат, Рощин сложил на поднос рюмки, пустую бутылку, апельсиновые корки, надкусанное яблоко, смахнул со стола бисквитные крошки. По пути на кухню прихватил с кровати выжатый тюбик увлажняющего крема. В связи с этим, непроизвольно краснея, вспомнил свой первый опыт с мужчиной – давно это было, когда Борис учился в МГИМО. В тот раз, за неимением под рукой крема, полупьяный партнер воспользовался корейским бальзамом «Звездочка». Боже, как он орал тогда!..

Вице-консул поставил на огонь турку и у плиты ждал, когда закипит вода. Смотрел на ее движение, на мелкие пузырьки, зарождающиеся на самом дне, как они отрываются и взмывают на поверхность, чтобы стать частью атмосферы. Похоже на человеческие жизни: куда и зачем стремятся они? И вот в турке уже водоворот; апокалипсис? Похоже на то. Народы, нации, отдельные человеческие жизни выкипают на глазах.

Рощин любил вот так рассуждать, казалось бы, ни над чем. Цеплялся, как паук, за край паутинки и плел из нее сложную сеть. Путаясь, а чаще запутываясь, в нее попадали другие мысли и образы. Все зависело от настроения.

Высыпав в кофейник ложку молотого кофе, Борис снял его с плиты и пошел одеваться. Оросив себя дезодорантом с терпким запахом лимона и кориандра, надел майку, белоснежную рубашку, длинные, больше похожие на гольфы, черные носки. Поставив ритмичную вещь «You Are Love» группы «Lovetronic», сделал первый глоток крепкого кофе. Сколько помнил себя, всегда любил электронную музыку и хороший женский вокал, а в последнее время – в меру синтезированный голос. Наверное, и оттого, что не хотел вслушиваться в слова, понимать их смысл не ушами, а телом, которое, как нейтрино, подвергалось размеренной мелодической бомбардировке. «А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб?»

Сегодня он не планировал встречу с бойфрендом, но тот пришел, вызвал желание, съел апельсин, надкусил яблоко, запил бисквиты вином, игриво потрепал за щеку, подмигнул и удалился. Вообще же, возвращаясь к опыту, Рощин имел однополую связь пять раз.

Через час он предполагал встретиться с Зиновием Штерном. Штерн – сорокавосьмилетний обрюзгший тип с блеклыми сероватыми глазами и вечно мятыми полами пиджака – был доверенным лицом Антона Альбаца. В этот раз Рощин потребует за услуги большую сумму, ибо информация, которой он обладал, не только вызовет живейший интерес у Антона, но и насторожит его. Если не сказать больше.

Когда молодой вице-консул ютился в жилых помещениях посольства, он частенько поглядывал из окна на свой подержанный «Опель». Сейчас он, с мятым правым крылом – занесло на мокрой траве в парке, – стоял в гараже. Когда Борис вернется в Россию, купит более современную модель – например, «Вектру». Но полюбившейся марке не изменит. Отличная машина с легким ходом и управлением, со стремительными обводами капота и крыльев, не грузная с виду, как большинство «Мерседесов» и «БМВ».

На самом деле снимать отдельный дом в Дании – это не дорого, по карману оперативным сотрудникам разведки. У Рощина же не было семьи, все деньги он тратил на себя.

Сегодня выходной. За исключением планируемой встречи со Штерном – день свободный от забот. Может, повезет, и Зиновий уже сегодня вручит ему аванс. Можно будет посидеть в ресторане дольше обычного, заказать дорогого марочного вина, проглотить крохотный бутерброд с черной икрой за баснословную сумму.

Нет, под черную икру лучше заказать шампанского. Точно, нужно так и сделать.

Мысленно Борис уже находился в ресторане; и музыка – сейчас из колонок доносился джазовый ремикс «Spanish Storm» – как бы звучала с маленькой сцены.

Рощин заторопился. Не допив кофе, поставил чашку в раковину. Завязав перед зеркалом желтоватый галстук, улыбнулся своему двадцатисемилетнему отражению. Лазоревый глаз подмигнул из прошлого, и Борис, закрывая дверь, устремился в будущее.

3

Зиновий Штерн поджидал дипломата на углу Каттегордалле и Видоуревай. Рощин приехал к месту встречи со Штерном проверочным маршрутом. Как и все работники российского посольства, он в начале своей карьеры подвергся проверке и местных спецслужб, и английской и американской разведок. Там наперечет знали «чистых» дипломатов и тех, кто работал под прикрытием. Третий секретарь посольства Борис Михайлович Рощин месяц таскал за собой «хвосты»: куцые – местных органов, длинные и надоедливые – англо-американского блока. И вот уже третий год он только изредка замечал за собой слежку чисто профилактического характера. Сегодня, привычно маневрируя по улицам Копенгагена, он в очередной раз убедился, что наблюдения за ним нет.

Как всегда, Штерн занял место на заднем сиденье «Опеля», бросив традиционное: «Покрутись по городу». Для него такие слова – игра. Несомненно, он был важным человеком, но хотел еще быть и бонзой от разведки. Хотя черт его знает, в лоб у него об этом не спросишь. Однако должность резидента в компании Антона Альбаца выхлопотал себе давно. Он стоял у истоков создания преступного синдиката, который сразу же занял одно из ведущих мест на мировом черном рынке торговли оружием. Сейчас на Штерне лежали две другие основные обязанности, они же – составляющие организации: циркуляция денег и обмен информацией. Планирование лежало на плечах вдохновителя картеля – Антона Альбаца.

Грузный, пахнущий потом, тяжело, как астматик, дышащий носом Штерн – украинец и еврей в одном лице – опустил стекло и закурил тонкую сигару. «Благовоние», – подумалось сидящему за рулем Борису. Дым от дорогой сигары если и не отбивал «еврейского» запаха, то скрадывал его, делая почти незаметным. И сам Штерн в такие минуты словно перерождался: шумное сопение казалось естественным выдохом ароматного дыма, толстые капризные губы придавали ему солидность, а мятый пиджак, как ни странно, добавлял ему авторитета.

Но все это внешние признаки, внутри же Зиновий Штерн – а в кругу друзей и за глаза просто Зяма – всегда оставался хитрым и жестоким. Именно украинско-еврейская порода, как окрестил ее Борис, лежала, как и положено, в основе его сущности. Он легко (опять же по мнению Рощина) мог переквалифицироваться в киллеры. Может, сам он никогда не убивал, но на его совести тысячи жертв. Что стоит такому человеку самому взять в руки оружие? Он не чистюля, как его босс, – у Антона Альбаца даже внешность карьерного израильского дипломата. Рощин дважды встречался с ним и оба раза ловил на себе отнюдь не дружеские взгляды торговца оружием. Нет, его глаза с поволокой откровенно не расстегивали ширинку на штанах третьего секретаря, но они были буквально наводнены пониманием и даже одобрением. Была ли в них солидарность?

Отчего вдруг пришли такие мысли, Рощин не понимал – ведь никто не знал о его бисексуальной ориентации. Тогда же Борис подумал, что смотрит на людей по-другому, ведет себя с ними иначе. Что, природа делает свое дело? Может, оттого ресторанные проститутки, за редким исключением, не предлагают ему свои услуги? Не сами глаза, но их энергетика выдает человека с головой. Это как запах. Да, все так, хотя весьма и весьма преувеличено.

Штерн сильно картавил и окал – жуткая смесь. Отвечая на его вопрос, Борис едва сдерживал себя, чтобы не ответить так же: «Инфогмация стоит недешево».

Рачительный еврей пренебрегал своим здоровьем – курил жадно и часто, а сейчас еще и на сквозняке. Содрав слюду с упаковки сигары, прикурил от массивной зажигалки.

– Откуда ты узнал? – спросил он.

– В нашем посольстве очень многое можно услышать.

– Очень – меня не интересует. Давай подробности.

Борис остановил машину и повернулся к Штерну вполоборота.

– Даже в Москве не дают.

– Не надо продавать мне кота в мешке, – скривился Зяма. – Бесполезно мне описывать товар. За контрактное барахло я не выложу ни копейки. Я всегда плачу за живой товар. И последний момент, Боря: кроме меня, твои новости никому не нужны. А с благотворительностью я завязал после смерти своей бабки: она умерла в мой первый день рождения.

Трудно общаться с такими людьми, покачал головой Борис. Какие, к черту, дипломатические приемы, когда тебя откровенно берут на понт!

– Ладно, – кивнул он, – источник – мой шеф, заведующий консульским отделом посольства. – Рощин говорил о Вячеславе Лучкине, заместителе резидента по вопросам внешней контрразведки и безопасности. Рощин представлял службу нелегальной разведки СВР и, будучи у Лучкина в непосредственном подчинении, оперативно замыкался на нем.

– С чего это консул разоткровенничался с тобой? И где? Не на мятых простынях?

– Слушай, ты!

– Ты слушай. Я все про тебя знаю, кентавр. Вплоть до магазина, в котором ты отовариваешься прокладками.

«Сволочь!» – скрипнул зубами Рощин. Лицо его полыхало. Он буквально видел себя со стороны, задыхающегося не от нехватки кислорода, а от его изобилия в груди. Невидимая, но вполне осязаемая волосатая рука Штерна сдавила горло и не давала дышать. Проститутка, все видевшая насквозь! Был бы пистолет под рукой, пристрелил бы этого мерзавца!

Сегодняшняя встреча с приятелем медленно – как назло, медленно – проплывала перед глазами и стоп-кадрами останавливалась на самых интересных местах. Он видел все глазами подонка Штерна, подсматривающего в замочную скважину.

Боже, какой позор!..

Нет, был бы пистолет, выстрелил бы вначале в себя, а уж потом в эту мразь.

Кентавр... Почему кентавр? И мужик в доме, и скотина в сарае?

Сука!

Уши Рощина налились кровью, словно кто-то подсвечивал их сзади фонариком. И за щеками, наверное, по лампочке. И неизвестно, молчание Штерна – это хорошо в данной ситуации или больше пошли бы на пользу его оскорбления?

– Если надо будет, я тебя продам, – сообщил он после долгой паузы. Сунув руку в карман пиджака, Зиновий вынул почтовый конверт. Обычно в конвертах передают деньги, но Рощин точно знал, что сейчас внутри нечто иное. Одну за другой Штерн вынимал из конверта цветные снимки, сделанные в гостиничном номере на Ньёрре Вольдгаде, и бросал их через спинку сиденья. – Можешь думать, что мы готовы удавиться за копейку, но босс велел сделать так, чтобы впредь тебе не платить. Возможно, мы прогадали и затраты на специалиста-фотографа не окупят себя. Вот хороший снимок. – Штерн держал в толстых пальцах последнюю фотографию. – Ты что, бреешь задницу, или она у тебя от природы лысая?

– Хватит! – оборвал его Рощин, попавшийся в так называемую «медовую ловушку»; не он первый, не он последний, кого таким вот примитивным, но всегда действенным способом ловят в капкан. – Хватит, – уже тише добавил он. – Наверное, вы действительно готовы удавиться за копейку.

– Да, чуть не забыл насчет намыленной веревки. Надумаешь вздернуться, помни о том, что точно такие же фото расклеят в МГИМО, где преподает твоя мать.

– Что?.. Что ты сказал? – Рощин беспомощно покачал головой: – Нет, ты не сделаешь этого.

– Нет?.. – Штерн цокнул языком. – Я уже говорил тебе, что я деловой человек и могу продать тебя. Хочешь работать на американцев? Не надо, не смотри на меня так и христосиком не прикидывайся. Ты не работал на иностранную разведку – это ты хочешь сказать? Но у нас есть своя разведка, контрразведка. Не слышал? Так что двушкой с отсрочкой приговора ты не отделаешься, пойдешь на пятерку с плюсом. Советую сразу ломиться в хату для «обиженных», иначе потом хуже будет.

– Чего вы хотите?

Штерн гнусаво рассмеялся. Именно такими словами чаще всего и дают согласие работать на ту или иную организацию. Пока он перхал, прикуривая очередную сигарку, Рощин вернулся к прежним мыслям. «Покрутись по городу», – сказал Штерн. Нет, он не играл, как думал о нем Борис, а забавлялся над уже давно проигравшим оперативным сотрудником внешней разведки. Неважно, кто делал снимки, важно, к кому они попадут. Штерн облегчил чью-то работу и вправе рассчитывать на определенную сумму. Но почему только сейчас он раскрыл карты? Снимки были сделаны два... нет, два с половиной месяца назад, а за это время Рощин встречался со Штерном несколько раз. Впрочем, Зиновий поступал правильно, не гнал события, но руку всегда держал на кармане пиджака. И как только третий секретарь посольства попытался встать в стойку, он тут же набросил на него строгий ошейник. Строже не бывает: позор на матери, друзьях семьи, многочисленных знакомых. Как убежать от этого? Куда скрыться?

Сейчас перед Рощиным действительно находился резидент – даже не вражеской разведки, а преступного картеля. Почему в голове никогда не возникало мыслей о вербовке? Или хотя бы о перепродаже? Продавая кое-какую информацию – когда секретную, а когда нет, – особо совестью не мучился, виделся себе спекулянтом, не более того. Упаси бог – предателем. За исключением сегодняшнего дня, не назвал ни одной фамилии сослуживцев.

– Теперь поговорим детально, – как сквозь вату услышал он картавый голос собеседника. – Кто именно заинтересовался моим боссом? – Штерн подобрал с коврика упавшую фотографию и бросил ее на переднее сиденье. – Собери снимки в конверт. Ну, так кто?

– Имени его я не знаю. Под него готовится тайниковая операция. В ней будут задействованы порядка десяти оперативников и пара «чистых» дипломатов. Со слов Лучкина, он профессионал, работник спецслужб.

– Что будет заложено в тайник?

– Автомат «галил», – начал перечислять Рощин, – с какой-то приставкой – «мар», кажется. Два магазина к нему...

Зиновий Штерн непроизвольно кивал. Как никто другой, он был знаком с этим типом оружия. «Галил» «MAP (MAR)» выпускается израильским военно-промышленным предприятием (1М1) «Рамат ха-Шарон». Вес – около трех килограммов с пустым магазином. Калибр 5,56, патрон 5,56х45. Длина 690 миллиметров с прикладом, 445 – со сложенным прикладом. Магазин – съемный рожок на тридцать пять патронов. Темп стрельбы – 650 выстрелов в минуту. Начальная скорость пули – 710 метров в секунду. Штыка нет. Ствол укорочен, шесть канавок, закрученных вправо. Безотказно действует как в условиях пустыни, так и в сыром климате.

Штерн продавал эти автоматы в Буркина-Фасо, неплохо они расходились и в Коста-Рике.

– Снайперская винтовка «СВД»...

Ну, этот тип оружия, с прицельной дальностью с оптическим прицелом 1300 метров, знает каждый, продолжал кивать Штерн.

– Пятьсот граммов пластита, детонаторы, инициатор взрыва, пульт дистанционного управления.

– Все?

– Нет. Пистолет «сигма» с глушителем и... из оружия больше ничего. Деньги – сколько именно, не знаю. Документы, кажется.

– Кажется или?..

– Об этом я не слышал, но однажды принимал участие в аналогичной тайниковой операции. Закладывали гранатомет, одежду, деньги и документы. Для кого это все предназначалось, сказать не могу. Просто не знаю. Вероятно, и в этот раз документы вошли в список.

– Теперь повтори еще раз дословно, что сказал консул про моего босса?

– Дословно? – переспросил Рощин. – Консул разговаривал с резидентом, я услышал конец фразы: «Издец Антону Альбацу!»

4

Киль, Германия, этот же день

Все, что увидел Андрей Прозоров при встрече с Вадимом Салнынем, совпадало с характеристикой на бывшего офицера КГБ. Внешность латыша гармонировала с его же пасмурными шутками. Он был, безусловно, умным человеком – хотя в 7-м управлении КГБ (слежка за советскими гражданами – валютчиками, особо опасными преступниками, фарцовщиками) ум следовал за нижними конечностями: волка ноги кормят. Топтуны – они же филёры и шпики, сотрудники службы наружного наблюдения – берегли ноги, как только что переболевшие гриппом опасались сквозняков. Вадим словно на всю оставшуюся жизнь сохранил на лице выражение самого заурядного обывателя, человека с обычной внешностью, одевавшегося так же непримечательно. «Красавицы и красавцы перед выходом „на пост“ маскируют свою красоту...» К этому постулату топтунов добавить нечего. Равно как и к правилу о «незаметности» – даже если вокруг вообще нет никого.

Умный... Знания в него, похоже, вбивали с помощью молота, заметил Андрей. Однако с ними он расстается легко и свободно. Прозоров кивал в ответ на откровения бывшего топтуна: мол, работая в «семерке», советские шпики бухали по-черному, снимая стресс напряженной работы.

– Я уже по-другому смотреть не могу, – делился самым сокровенным Вадим Салнынь, изредка делая глоток баварского темного. Они устроились в пивной, расположенной на территории порта Киль. Погода за окном – «теплого лета золотая уловка», по российским меркам, конечно. На Андрее синие джинсы, легкий пуловер серого цвета, кроссовки. Вадим, сидевший напротив, повесил короткую кожаную куртку на спинку свободного стула, оставаясь в темно-зеленой майке. – Отличия, сравнения, – продолжал он, – называй это как хочешь. Машинально отмечаю незнакомый автомобиль во дворе, человека, который якобы читает газету, а сам наблюдает за двором. Я способен на себе испытать чей-то наблюдательный взгляд – на спине, на затылке почувствую. У кого-то этот дар пропадает, у меня же он останется на всю жизнь.

«Ну как?» – чуть округлившимися глазами спросил латыш.

«Здорово», – так же молча похвалил Вадима Андрей.

Собственно, хмурый топтун набивал себе цену. Без рекламы никуда. Он быстро освоился в этом забугорном мире, под который изо всех сил подстраивался расколовшийся мир, некогда называвшийся Союзом Советских Социалистических Республик.

– Я мечтаю о смерти во сне. Ведь смерть во сне – подарок богов. Ты как считаешь?

– Любая смерть не подарок, – не согласился с собеседником Прозоров, прикидывая, куда клонит экс-филер. Наверное, никуда. Лишь бы не молчать. Любая пауза, наверное, считает он, не в его пользу.

Вадим Салнынь имел в своем досье забавный агентурный псевдоним – Щитомордник. Его он получил за изображение на одной любительской фотографии, где, прикола ради, околыш фуражки он украсил гербом госбезопасности – «Щит и меч». Грозная эмблема скрывала глаза и фактически находилась на верхней части лица. Отсюда и кличка – Щитомордник. Кому в голову пришла эта оригинальная мысль – непонятно. Могли назвать попроще: например, Меченосцем. Та же икра, только на бутерброде.

Вадиму в апреле этого года исполнилось сорок девять. Самый расцвет сил, если рассуждать с «высокой» точки зрения космонавтики: оптимальный возраст для полетов – от сорока пяти до пятидесяти. За бугор он подался в 1987 году и вот уже пятнадцатый год перебивается случайными заработками. Одно время, пользуясь своей природной наблюдательностью и отличной памятью, подрабатывал гидом. Туристический автобус, соотечественники, микрофон, хорошо подвешенный язык и немножко истории, которую можно почерпнуть в любом путеводителе, – вот все, что нужно гиду.

От привычки бухать по-черному он так и не избавился. Даже усовершенствовал ее: пил от щедрот туристов, но вволю.

Не умолкая ни на секунду, «однофамилец» ядовитой змеи, которая водится в Средней Азии, не уступает в ядовитости гюрзе и достигает двух метров в длину, перемежал свою торопливую речь жестами и профессиональными сбивками: посмотрите налево... посмотрите направо... впереди вы видите... построенный в начале века...

– На родину не тянет? – спросил Андрей, намотав на ус очередную бесполезную информацию о том, как ведет себя объект наблюдения вне дома, с кем встречается, ищет ли он за собой слежку; подумал, что скоро свихнется от нескончаемой болтовни, от специфических терминов, которые знал не хуже Щитомордника. «Воткнуть связь в адрес» – означает убедиться, что лицо, встретившееся с объектом наблюдения, пришло именно домой: уверенно ли он выбирает транспортное средство для поездки, открывает ли дверь своим ключом.

Все это напомнило Андрею события двухлетней давности. Тогда ему было двадцать шесть, он находился в Бонне с заданием, и его «припас» один из офицеров «наружки». Прозоров не дал ему «воткнуть связь в адрес»: умело используя проходной подъезд, сломал на выходе немцу шею. Если сравнивать до конца, то нынешняя ситуация очень походила на ту, случившуюся в декабре 2000 года. Тот безызвестный «ганс» тоже не знал, глядя на объект слежки, что вскоре расстанется с жизнью. Вот и Щитоморднику вряд ли доведется скончаться во сне, о чем он, может быть, с долей провидения и мечтал.

– Домой? Чего я там забыл? Разве что жену. И то вряд ли: ее я действительно забыл. – Салнынь коротко хохотнул и продолжил, не меняя интонации: – Если бы ты не напомнил...

– Ты был в Копенгагене?

– Да. – Вадим слегка сморщился. – Город красивый, но, мне кажется, ничего своего не имеет. Средневековые замки позаимствовал от Праги. Каналы в центре города – от Венеции. Ветряные мельницы и голландский пригород Драгер – от Амстердама. Гвардейцы в медвежьих шапках и королевский дворец Амалиенборг – от Великобритании. Если ты спросишь о датчанах, они обычные люди, не хуже и не лучше нас.

Похоже, лучше Щитомордника о Дании и ее столице со спальными районами в пригородах, виллами и уютными коттеджами на окраинах, обрамленными ухоженными садами и газонами, рассказать не мог никто.

Однако Андрей и без Щитомордника знал, что, к примеру, по количеству эмигрантов Датское королевство, обращающее свою политику не налево и направо, но на запад и на восток, привлекшее к себе внимание иностранных разведывательных служб, намного опередило многие развитые страны Европы.

До недавнего времени Дания была центром сосредоточения интересов стран Варшавского блока и Северо-Атлантического альянса. Датчане, из газет периодически узнавая о проколе той или иной службы, гордились своей маленькой страной как центром мировой политики. Заодно собой, создав для разведчиков оптимальные предпосылки для камуфляжа ими своих секретных занятий. К услугам шпионов всех стран на выбор представители разнообразных профессий и всевозможных государств; на каждом углу открытые двери кафе и ресторанов, где можно уединиться, не вызывая подозрений; лабиринты микрорайонов и кварталов, сложные транспортные развязки помогают разведчику определить наружное наблюдение и, если потребуется, скрыться. Они научились давать сто очков вперед службе НН контрразведывательного отдела датской полиции – ПЭТ.

– Так как насчет аванса? – повторился Щитомордник, допив второй бокал пива.

– Без проблем. Сколько хочешь, половину?

Вадим секунду-другую поразмышлял, взять ли сейчас семь тысяч, а по возвращении еще восемь, или пять и десять? Равные половины его отчего-то не устраивали, ему хотелось получить «под расчет» больше, кучей. А с другой стороны, если работа сорвется не по его вине, плакала вторая половина.

– Восемь тысяч сейчас, – поставил он условия, – семь после. – Щитомордник наметанным взглядом окинул пивную и кивнул парню: дескать, можешь начинать отсчет, все спокойно.

Андрей вскрыл банковскую упаковку евро, отсчитал десять сотенных купюр и положил их в карман, остальные – девять тысяч – протянул Салныню, пояснив:

– Штука на билеты, гостиницу. Машину возьмешь напрокат в салоне на Хаммаршельдсалле. Там же есть часовой магазин, купишь часы с компасом. Также тебе понадобится багажная сумка и лопата. Где-нибудь на окраине Копенгагена найдешь магазинчик, торгующий садовыми принадлежностями. Товар возьмешь в Нестведе. По дороге, ведущей из города в бухту, свернешь направо через двести метров после километрового указателя «восемь». Не забудь провериться.

– Вот об этом не надо напоминать. – Салнынь положил деньги в карман брюк, оставив при себе лишь одну купюру. Почти год евро в обращении, а он никак не привыкнет к ним. Зато как легко он адаптировался после «деревянных» к маркам! Переход произошел быстро и безболезненно.

– Теперь дальше. Закроешь машину и поднимешься на холм, найдешь сосну с обломанной нижней веткой. От нее сделаешь восемьдесят шагов строго на юго-запад до следующего ориентира, валуна, который недавно переворачивали. От него пятьдесят шагов на запад, прямиком к известняковой скале. Обойдешь ее справа, справа же найдешь прямоугольник пожухлой травы: дерн там снимали. К тому времени, как ты появишься там, трава в месте тайника будет отличаться цветом. Копай смело – над товаром лежит доска. Упрешься в нее, вынимай аккуратно. Товар переложишь в сумку, а мешок, в который он завернут, выбросишь по дороге. В Копенгагене в самом начале Ньёрре Вольдгаде остановишься, заглушишь двигатель и выйдешь из машины. Собственно, это и будет означать, что работу свою ты сделал. За машину не беспокойся, ее отгонят в бюро по найму. Все понял?

– Да, – твердо ответил бывший топтун.

– Тогда повтори.

Когда Андрей рассказывал, Щитомордник отчетливо представлял работу своих бывших коллег. Ведь раскрытие тайниковых операций – одна из задача службы наружного наблюдения. Иностранным разведчикам, работающим в Москве, всегда было проблематично выходить на связь со своими агентами, подыскивались и подготавливались места для тайниковых операций; в тайниках оставляли инструкции либо задания для агентов или извлекали готовые материалы. Вадим по своему опыту знал, что обнаружить и зафиксировать место закладки или изъятия – дело едва ли не гиблое.

Это сейчас, в век компьютерных технологий, можно без труда выйти на связь с агентом, по Интернету передать чертеж или схему.

Еще не мог не вспомнить о том, что выпустить материал из рук (оставить его в тайнике) – пусть даже на короткое время – всегда большой риск. И еще одно «всегда»: если материалы, как бы они ни шифровались, попадают в руки контрразведки, то агента всегда вычисляют. Всегда.

Щитомордник не ошибался, полагая, что вот сейчас за закладкой, место которой он знал, ведется наблюдение. Повторяя полученную от Прозорова информацию, он изредка едва заметно покачивал головой – время: «Время между закладкой и изъятием обычно сокращается до минимума». Что сводит возможности служб наружного наблюдения по раскрытию тайниковых операций к нулю. Вадим сможет изъять закладку только через два дня, и если приплюсовать сюда еще пару дней, которые прошли с момента закладки, то получается четыре-пять дней. Вообще-то многовато.

А так закладка, которую, судя по всему, осуществили оперативники Службы внешней разведки в Копенгагене, была стандартной.

Салнынь словно возвращался на службу... только в ином качестве. И, положа руку на сердце, мог признаться себе, что не раз и не два готовил себя к похожему повороту событий. Но время отодвигало мечты о левом заработке все дальше.

Спросить, что в тайнике? Но о таких вещах не спрашивают: дал согласие – молчи. Согласился выслушать детали работы – лишних вопросов не задавай, включая и касающиеся рекомендаций, по которым к нему подошел этот парень. Можно отказаться от работы, но деньги жгли ему ляжку.

Как бы то ни было, все выяснится на месте, когда он снимет дерн, копнет на пару штыков в глубину и вынет доску, обнажая мешок с товаром.

Впрочем, он успокоился, когда Андрей, прощаясь, еще раз сказал:

– Мы обратились к тебе как к специалисту. Необходимо, чтобы операция прошла гладко и товар не попал в чужие руки. По секрету: мы отмели несколько кандидатур, находящихся непосредственно в Дании. Только не загордись оказанным тебе доверием.

«Это вряд ли», – решительно подумал Вадим, провожая взглядом высокую фигуру собеседника. Он еще раз оглядел уютную пивную с большим телевизором над барной стойкой, вещающим на спортивном канале и привлекающим сюда клиентов-портовиков, место, где ровно через неделю он получит еще семь тысяч евро.

5

Копенгаген, Дания

Тридцативосьмилетний Антон Альбац отдавал дань моде, привнесенной с экрана американским актером Доном Джонсоном. Клубный пиджак темно-малинового цвета, сшитый в Англии, открывал плотную желтую майку с треугольным вырезом и тонкую золотую цепочку. На мизинце правой руки Антона – печатка с опалом. В отличие от Штерна он не курил, но последнему позволялось дымить в присутствии босса.

Расположившись в углу канапе и положив руку на закругленную полированную спинку, Антон смотрел новости. Свободно владея шестью иностранными языками, он делал два дела: слушал Штерна, говорившего на русском, и внимал англоязычному диктору круглосуточного новостного канала, повествующему об иракском кризисе, ценах на нефть, котировках акций на мировых ведущих биржах. Альбац успешно справлялся с этим, однако Штерна его поведение начало потихоньку выводить из равновесия. Зиновию казалось, что босс наплевательски относится к серьезной проблеме, неожиданно свалившейся им на голову, В телевизоре все понятно, однако последнее время с экрана больше задавали вопросы, нежели отвечали на них. Словно возложили решение многих проблем на телезрителей. Ну и зачем тогда смотреть все это дерьмо?

По интонации собеседника Антон легко определил его настроение и, собственно, причину раздражения Штерна. Он пультом убавил громкость, но по-прежнему смотрел на экран телевизора.

– Я слушаю тебя.

Раздражительный Штерн опять все понял по-своему:

– Лучше бы тебе не убавлять звука.

– Почему?

– Потому что ты сейчас начнешь прислушиваться. Выключи его! – Зиновий ткнул пальцем в экран роскошного плазменного «Панасоника». – Не бойся – твой диктор не захлебнется плазмой. Каждые полчаса передают одно и то же.

Альбац не стал в очередной раз напоминать, что смотреть мировые новости – это часть его работы. Информация – луч света. Если выключить его, придется идти в потемках, на ощупь.

– Ты говорил, не стоит пороть горячку, – напомнил Антон. – И что дальше?

Штерну пришлось с минуту настраиваться на продолжение разговора, и он, невольно сравнив себя с ресивером, выругался. Он ошибся, думая, что Антон решит менять, как перчатки, страны пребывания и ни один киллер, какого бы высокого класса он ни был, не успеет за ним.

Альбац на деле не раз доказывал, что является мастером уходить от слежки, однако до сей поры за ним гонялись лишь для того, чтобы запрятать за решетку – неважно, сколько он проведет за ней, неделю, две, месяц. Но не долго. Сейчас же его заказали в Москве и подключили к этому Службу внешней разведки. Да, агрегат ФСБ – СВР мощный, кивал Антон в такт своим мыслям, ничего не скажешь, но жрет слишком много и стоит дорого. Большой джаз-оркестр, утративший основной принцип – не что играть, а как играть. По большому счету они все делают наоборот.

Вторая причина спокойствия – его «крыша» в Федеральной службе безопасности. Его бы оповестили о готовящейся акции – это раз. Не дали бы ей развернуться – это два. И три – крайний случай, противоположность двух первых. Тогда бы его ждала ловушка гораздо хуже той, в которую попал третий секретарь российского посольства Борис Рощин, и называлась бы она свинцовой. Или тротиловой, разницы никакой.

Альбац пытался разобраться, кого и по какому поводу он разозлил так сильно, что его решили избавить от долгой и утомительной процедуры полировки скамьи подсудимых. Что-то связанное с Россией? Но он не замахивался на Россию – он начинал с нее. Он снабжал оружием антиправительственные группировки Анголы, Сьерра-Леоне и режима Чарльза Тейлора в Либерии. Он и «аффилированные с ним компании» вели операции в Камеруне, Демократической Республике Конго (бывшее Бельгийское Конго), Республике Конго (Браззавиль), Кении, Ливии, Руанде, ЮАР, Экваториальной Гвинее, Уганде и еще нескольких странах.

А в Дании, очень демократической стране, Антон чувствовал себя уверенно. Он позволял наблюдателям ООН спокойно наблюдать за ним, обнародовать факсимиле первой страницы его российского паспорта, действительного по январь 2003 года, страничку паспорта гражданина Израиля, подданного еще двух стран. На то, чем он занимался, доказательств не соберешь: чтобы поездить по многочисленным странам, где он оставил свои следы, опросить одних и удостовериться в смерти других, потребуется не один десяток лет. Его деятельность скрутилась в такой клубок, что распутать его не представлялось возможным.

А Штерн тем временем пошел по второму кругу: тайник с оружием, группа профессионалов... Распалился настолько, что, похоже, не заметил, как остался один: Альбац перешел на кожаный представительский диван, стоящий в центре комнаты.

Телевизор работал без звука, красная иконка с изображением динамика в левом нижнем углу экрана была крест-накрест перечеркнута. Альбацу же неподвижный значок виделся перекрестьем оптического прицела.

Мысленно он снова вернулся к набору оружия, судя по всему, предназначенного для группы, состоящей из трех человек. Антон не только хорошо разбирался в оружии, вникая в его тактико-технические характеристики, но и кое-что смыслил в стратегии.

Три типа оружия, размышлял он, плюс взрывчатка. Автомат «галил» «MAP», или, как его еще называют, 5,56-миллиметровый карабин «MAP». Самый сверхкомпактный из автоматов серии «галил», предназначен для спецназа. Ствол – самая отличительная черта этого оружия – всего 195 миллиметров; и даже спереди на цевье имеется выступ, который не дает руке соскользнуть вперед и, учитывая близость дула к передней части цевья, не получить травму. Этот автомат хорош на близких и средних расстояниях, отлично адаптирован к скоротечному бою при интенсивном ведении огня.

Теперь снайперская винтовка «СВД». Она наиболее эффективна на расстояниях до восьмисот метров. Однако с расстояния почти в два километра пуля со стальным сердечником пробивает стальной шлем и бронежилет, с расстояния в километр пробивает бруствер из плотного утрамбованного снега толщиной восемьдесят сантиметров и земляную преграду из свободно насыпанного супесчаного грунта в тридцать сантиметров, стену из соснового дерева. А что она делает с кирпичной кладкой с расстояния в двести метров – лучше не вспоминать.

Наконец, пистолет, предназначенный для ближнего боя. Хотя... есть еще взрывчатка, которая едва ли не контактирует с жертвой.

Что же получается? Если пойти от адской машинки, то с каждым видом оружия, которое вот-вот поместят в тайник, жертва как бы удалялась от киллера: прямой контакт – ближний огонь – огонь на средней дистанции – огонь с дальнего расстояния. Четыре исполнителя. Не попал из «СВД» один, то накроет плотным огнем из «галила» другой, что ли? А если и этот промахнется, то стрелок из пистолета не промажет. Ну а уж если и он оплошает... До кучи не хватало холодного оружия.

Нет, покачал головой Альбац: все три типа оружия предназначались для одного человека, действительно профи, который свободно владеет как снайперской винтовкой и автоматом, так и пистолетом и техникой минирования. Такими навыками обладают мастера из секретных спецподразделений, называемые диверсантами.

И один такой уже здесь, в Дании. Или скоро появится. Он получил задание, но пока не имеет конкретного плана – отсюда и такой разброс в выборе оружия. Когда он спланирует свои действия, просто возьмет в руки то, что ему потребуется, не тратя на очередной заказ или покупку ни одной лишней минуты.

Скорее всего, безымянный диверсант проходил службу в подразделении, которое отвечало за Западно-Европейский сектор или конкретную страну. Здесь, в Дании, он должен чувствовать себя как рыба в воде. Владеет языком? Наверняка. И неплохо. Владеет техникой провериться, выявить за собой слежку и оторваться от нее? Безусловно.

Пожалуй, думал Альбац, наступил тот самый крайний случай, который предусматривал такие же чрезвычайные меры; он не знал причины своего устранения, и сей факт с каждой секундой нагнетал напряженность. Антон никогда не находился в относительном покое, постоянно за спиной слышал надрывное дыхание преследователей. Но те обычно использовали коротконогих и криволапых английских или французских бульдогов, теперь же на охоту вывели русскую борзую, которая, не имея себе равных, одинаково хорошо сокращает дистанцию и рвет в клочья жертву на ближней.

И снова воображение. Оно рисует безмолвного, немого, с пронзительными голубыми глазами широкоплечего диверсанта. Короткие светлые волосы, недельная щетина на квадратном подбородке, длинные сильные руки, клетчатая вылинявшая рубашка. Почему клетчатая? И почему вдруг вылинявшая?

«Пора линять отсюда», – так же неожиданно, как и начал, закончил Альбац.

Он вернулся к собеседнику.

– Место закладки тайника будет известно? – спросил он.

– Вряд ли, – покачал головой Штерн. – На то она и тайниковая операция. Устаревший метод, но он еще переживет нас с тобой. Наш друг, – Зиновий с отвращением сплюнул, нехорошим словом поминая дипломата Рощина, – наш друг, который дружит взасос, сказал, что в ней примет участие чуть ли не весь штат российского посольства.

– Любопытно было бы узнать, – проявил профессиональный интерес Антон, – по каким каналам в российское посольство пришло оружие.

– По дипломатическим, – сухо сострил Штерн.

Альбац вспомнил свои слова о неповоротливости российского агрегата Службы внешней разведки и сравнил тайное спецподразделение, которому поручили его ликвидацию, с ракетой-носителем, она выведет на орбиту всего лишь одного человека. Один человек – как тень, с ней всегда трудно бороться. И стоит бояться. Сложно напугаться целой армии, а вот что касается конкретного лица... Еще подумал о чисто психологическом давлении на него: запустили «утку», чтобы мир для торговца оружием показался с сотовый телефон. Что ж, и такой прием не редкость, если покопаться в анналах спецслужб, можно отыскать и не такие методы борьбы.

И если все же это запуск дезинформации, то кто-то шибко умный надеется на ошибку Альбаца.

– Что будем делать, Антон? – спросил Штерн, раскуривая очередную сигарку.

Хозяин пожал плечами: мало материала. Оттого и столько рассуждений. Из обычного снежка он за час с небольшим слепил целого снеговика. А когда информации достаточно, все происходит с точностью до наоборот: снимаешь один слой за другим, пока не остается главное.

– Ты когда встречаешься с Рощиным?

– Завтра.

– Требуй от него детали. Возьми с собой диктофон, я послушаю вашу беседу.

– Можешь сам встретиться с ним.

Антон выразительно посмотрел на компаньона и промолчал.

– Мой самолет должен находиться в полной готовности, – сказал он.

– Подготовить второй экипаж?

– Зачем? Я сам сяду за штурвал. Просто ты не понял меня. Готовь борт номер один.

Штерн покачал головой.

– Ты не торопишься, Антон?

– У меня нет такой привычки. Будь готов в любой момент вылететь в Шарджу. Думаю, гость не заставит себя ждать. Впрочем, у нас хватит времени на то, чтобы скоординировать наши действия.

Антон встал, поправил задравшуюся штанину и прошелся по комнате. Эта бельгийская квартира, находившаяся в частной собственности Антона, представляла собой студию: огромная, не меньше шестидесяти квадратных метров комната, темные гардины наполовину закрывали окно во всю стену, исключение составляла спальня, в ней окно было привычных размеров, но без подоконника.

На стене висела картина молодого, пока еще не очень известного голландского художника датского происхождения Кнуда Эрегорда, на ней мастер изобразил красновато-желтый камин с очагом без перспективы: просто черный проем, дыра в никуда. Произведение молодого живописца впечатляло размерами: едва ли не от пола до потолка. Если долго смотреть на черный очаг, стоя у противоположной стены, то тело непременно начинало клониться к нему. И еще один эффект: по настроению, что ли, но черная дыра порой виделась печной заслонкой.

Глава 2

Необходимая информация

6

Москва, штаб-квартира Главного разведывательного управления, 9 декабря, понедельник

Подполковник Анатолий Холстов закрыл папку с документами и, повернувшись в крутящемся кресле к стеллажу, протянувшемуся вдоль правой стены кабинета, с минуту смотрел на ячейки и не находил нужной. Хотя каждая была подписана: на полосках бумаги, расположенных вертикально, снизу вверх шли крупные печатные буквы. Сработала память движений, папка нашла свое место в ячейке, где находились текущие дела, не подлежащие обязательной сдаче на хранение. Рядом Холстов обнаружил свежую полоску бумаги с надписью на английском: CURRENT FILES.

Ну понятно, усмехнулся он и только сейчас глянул на помощника, капитана Владимира Лишанкова, работавшего до этого в штабе Московского военного округа на перемещениях. Ходячий анекдот, в первый свой рабочий день явился на службу в обтягивающих кожаных штанах и с CD-плеером наперевес. Увидев его, подполковник Холстов минут пять трясся в беззвучном смехе, откатившись в кресле к самой стене. Потом, промокнув глаза носовым платком, подъехал к столу и проникновенно начал: «Вова...» Но так и не докончил, махнув рукой, разговор по душам отложил до вечера. До того же срока изъял и плеер. Штаны пришлось оставить на молодом модном офицере. Позже выяснил, что и жена у Лишанкова такая же модная.

Это он, Володя Лишанков, наводил вчера, пользуясь отсутствием шефа, порядок в кабинете, потертые и порядком засаленные надписи на стеллажах заменил на новые, «дела текущие» сейчас назывались по-английски: CURRENT FILES. В голове Холстова всплыло старомодное слово: самовольник.

– Напиши по-русски, – коротко приказал подполковник, уловив скрытую улыбку на лице подчиненного, и в мыслях вернулся к информации, которая в течение получаса не давала ему покоя. Она заставила начальника секции надолго задуматься, вспомнить, какими еще данными по этому вопросу он владеет. Ему придется еще раз переговорить с начальником управления, посидеть с аналитиками и прогнозистами.

Работа по его части, другой бы ничего не понял и равнодушно пожал плечами: "Ну и что из того? Классика: «Люди не только смертны, но еще и внезапно смертны».

Дело касалось ликвидации одного скандально известного лица, объявленного в федеральный и международный розыск. Только вот зачем ФСБ убирать человека, который работал не только на нее, но и на правительство? Зачем, если на нем завязаны многочисленные связи на международном черном рынке вооружений? Через его компании проходят огромные деньги, часть из них оседает в карманах высокопоставленных силовиков, часть остается в обороте. Организация, на которую работал Антон Альбац, объявила его в розыск, однако это тоже часть «крыши» – времена такие.

И замены ему не видно. Кому он перешел дорогу? Кто взял на себя ответственность за потерю сотен миллионов долларов, за перспективу заработать на порядок больше? Но главное, что подтолкнуло ФСБ и людей из правительства, разводящих финансовые потоки, на этот отнюдь не выгодный шаг? Прокол в работе, связанной с черным рынком вооружений? Нет, качал головой подполковник, это исключено. Любой прокол можно залатать. Прокол в другой сфере? За что еще он брался?..

Именно этот вопрос и должен стать ключевым.

Все, чем занималась ФСБ помимо своей основной работы, так или иначе интересовало ее конкурентов из «Аквариума». Получить компрометирующий материал и использовать его против конкурента – обычная практика.

Однако прежде чем повторно идти на оперативку со своими соображениями, Анатолий Николаевич решил проконсультироваться, благо добро на это он получил от первого заместителя начальника ГРУ генерал-полковника Олега Михайлова. Взяв со стола пачку сигарет и зажигалку, Холстов вышел из кабинета и направился к коллеге в 11-е управление – военные доктрины и вооружение.

7

Коллегу звали Антоном Лекаревым. Он был в звании майора, один из двухсот офицеров, работающих в этом управлении, моложе Холстова и, что ли, проворнее. Работа у обоих сидячая, кабинетная – хотя еще год назад на оперативных совещаниях, проходивших в присутствии сотрудников Совета безопасности, Холстова представляли неопределенно, но звучно: «Подполковник Холстов. Операции в Северной Европе». Однако Лекарев «торопился жить», за день проворачивал такой объем работы, словно на него работало несколько отделов. Он не слезал с телефона, загонял своих помощников и внешностью напоминал профессора Мориарти из российского сериала про Шерлока Холмса. Не по годам лысоватый, сутулый, узкоплечий; ручищи длинные, ими майор свободно доставал и телефоны, стоящие на столике, пристыкованном к рабочему столу, и, не нагибаясь, мог вынуть из дальнего угла нижнего ящика документ или какую-нибудь вещь.

– Что ты знаешь об Антоне Натановиче Альбаце? – задал вопрос Холстов, присаживаясь напротив майора.

– То, что он мой тезка. – Антон коротко рассмеялся. – Что конкретно тебя интересует?

– Для начала: когда Альбац последний раз был в России?

Лекарев, вспоминая, пошевелил густыми бровями.

– Двадцать седьмого октября 2001 года, – назвал дату майор. Он сжато ответил абоненту зазвонившего телефона и продолжил: – Когда он приехал, честно говоря, не вспомню – это не по моей части, но покинул пределы России ровно за две недели до окончательного дополнения докладов наблюдателей Совбеза ООН за санкциями в отношении УНИТА, – без запинки выпалил Антон.

– Разреши узнать, как это ты умудрился связать два этих события – убытие оружейного воротилы и доклады наблюдателей ООН?

– Дополнения содержали детальную информацию о международной сети оружейных дилеров. Вот так и связались эти два случая, наш отдел вплотную занимался этими вопросами.

– Сейчас Альбац в Дании? – спросил Холстов, прекрасно зная об этом и невольно вспоминая своего друга полковника Станислава Серегина, резидента военной разведки и руководителя военного атташата российского посольства Королевства Дании.

– Ну, милый мой! – Лекарев развел своими ручищами. – Это у тебя, оперативника, надо спрашивать.

– Слушай, если у тебя есть дела, отложи их на час-полтора.

– На сколько?!

– Я серьезно, Антон. Давай поговорим про Альбаца. Во время разговора что-то вспомнишь ты, что-то припомню я. Мне к шефу идти, а с полупустыми руками не хочется. Начальство любит оперировать словами: соображения, точка зрения. Один черт, нам так и так с тобой встречаться. Дело серьезное, однако если у тебя есть желание попасть на оперативку... – Холстов пожал плечами.

– Давай поговорим, – быстро сдался майор. Он был одет в серый костюм и голубую рубашку без галстука; военная форма со знаками принадлежности майора к военно-воздушным силам висела в шкафу. Теплые ботинки, в которых он пришел на работу, стояли под вешалкой, сейчас ноги Лекарева отдыхали в старой осенней «саламандре», паре ботинок, которым было не меньше восьми лет. – Чайку?

Холстов не стал отказываться. Он смотрел на чуть суетливые движения коллеги, включавшего в розетку кофейник без решетки, в котором готовился кипяток, на его длинные пальцы, которыми тот выудил из пачки пару пакетиков зеленого чая и положил в чашки.

– Итак, кто такой Антон Натанович Альбац, – начал Лекарев. – В январе этого года британский министр по делам Африки Питер Хейн впервые публично обвинил Альбаца в незаконных поставках оружия УНИТА – Национальному союзу за полную независимость Анголы, о нем я уже упоминал. К этому Хейна подвиг так называемый Кандагарский инцидент. Ты должен знать о нем.

Холстов кивнул: да. Он слышал о событиях 95-го года. Зафрахтованный Альбацем самолет татарской авиакомпании «Аэростан» должен был доставить партию автоматов Калашникова и другого военного снаряжения общим весом более тридцати тонн в Кабул. Получатель – правительство Бурхануддина Раббани. Итог этого рейса – принудительная посадка в Кандагаре, находившемся под контролем талибов, и превращение Альбаца из друга Ахмада Шаха Масуда в поставщика оружия муллы Омара.

– Толя, конкретизируй, – по слогам произнес Антон и даже приложил руку к груди. – Иначе я загружу тебя информацией. Охота тебе потом ковыряться в этом дерьме?

– Грузи, грузи.

– Как хочешь. Авиакомпании Альбаца тебя интересуют?

– И даже очень.

Лекарев облегченно выдохнул, как-то подозрительно потер руки, словно придумал, как отбояриться от назойливого гостя, снял телефонную трубку и набрал номер. На вопросительный кивок собеседника ответил красноречивой гримасой: «Хочешь, чтобы тебя нагрузили? Тогда сиди и не рыпайся».

– Паша?.. Привет. Лекарев. Забеги ко мне пообщаться. Ага, жду.

– Кому ты звонил? – спросил Холстов.

– Толя, хотя бы в моем кабинете не делай секретов, а? – иронично попросил Антон. – Сейчас придет Паша Ухорская, вдвоем мы тебя быстро расколем.

Ухорская была полной противоположностью Лекарева. Она любила ходить по кабинетам управления, держа одну руку в кармане неизменного приталенного пиджака. Взгляд тридцатилетней дамы, имеющей пару роскошных ног, подполковничьи погоны и соответствующую им должность старшего оперативного офицера, властный характер Фурцевой и привычку материться, всегда говорил: «Работаете? Ну-ну...» Если ее «не привечали», равнодушно разворачивалась и уходила. Кто-то в «Аквариуме» очень метко прозвал ее Слабым Звеном: она и лицом, и фигурой походила на Машу Киселеву, олимпийскую чемпионку-синхронистку, ведущую шоу «Слабое звено». Для Ухорской, которая обладала энциклопедическими знаниями в области вооружений, не составляло труда назвать численность вооруженных сил европейских стран НАТО (2 миллиона 318 тысяч 490 человек) и сопоставить ее с количеством военнослужащих в Америке (1 миллион 367 тысяч 700); привести статистику по стратегическим бомбардировщикам, ударным, транспортным самолетам и вертолетам всех типов. Что касается авиации – в этой сфере Ухорская, бывший пилот-истребитель, рано закончившая летную карьеру, была асом. Также некоторое время она входила в оперативную группу 5-го управления военной разведки. Ухорская сдержанно поздоровалась с Холстовым, по-мужски протянула руку Лекареву, но, когда тот вытянул навстречу свою, она сунула руку в карман:

– Здоровались по телефону.

Она устроилась рядом с Холстовым и, закинув ногу за ногу, элегантно поправила темную юбку. Матово блеснув своими серо-голубыми глазами на подполковника, Ухорская лениво обронила:

– Так какие у вас проблемы, друзья?

– Расскажи, если знаешь, об авиакомпаниях Антона Альбаца. Но для начала ответь: знаешь, о ком речь?

– А кто не знает Антона? Недавно я встречалась с ним.

– Когда? – удивился Холстов.

– Когда ездила в Амман на выставку вооружений. Странный человек, – резюмировала Ухорская, – таращился на железки, а на красивую женщину ноль внимания.

– А почему ты занялась им?

– Нельзя так прямо сказать, что я им занималась. В Аммане у меня был свой интерес, связанный, разумеется, с вооружениями. А поручений по делам Альбаца не получала. Однако в отчете написала, что Альбац заинтересовался противодиверсионным береговым реактивным комплексом ДП-62 «дамба». Он даже договорился о встрече с Олегом Пичкасовым – представителем тульского «Сплава» – двадцать седьмого декабря в гостинице «Россия». Несколько «дамб» Антон намеревается сбагрить в Африку. Но это отдельный случай, а раньше я входила в сводную опергруппу из ФСБ и Генпрокуратуры. То ли они меня консультировали, то ли я их, до сих пор не пойму. Так, копалась в его старых делах. Человек-то наш; а шеф сказал: «Твой». Антон тоже бывший ас – неплохой, между прочим. А что с ним, кстати?

– ФСБ заказала его.

Лекарев присвистнул от удивления. А Ухорская, качнув коротким каштановым каре, сказала:

– Ух ты! Интересно. – Она чуть отодвинулась и повернулась к Холстову. – А ну, друг, выкладывай.

Подполковник рассказал об информации, полученной от резидента ГРУ в Дании.

– Шеф не слезет с тебя, – заметила Ухорская. – Будешь землю рыть, как кабан с выводком. А вообще интересно, – повторилась она, – давайте помозгуем. Я начну, не против?

– Валяй, женщина, – разрешил хозяин кабинета, забыв про остывающий в чашках чай, про то, что оказался не столь гостеприимным и не предложил даме чаю. Что действительно оказался на оперативке, которую посулил ему Холстов.

– Авиакомпании Альбаца, – начала Ухорская. – Во-первых, это «Аэроферри»,[1]зарегистрированная в 1996 году в Монровии. Ее операционная база – офис в аэропорту Остенде, Бельгия. Но спустя ровно полгода – тридцать первого июля 1997 года – «Аэроферри» перебазировала свой авиапарк в Шарджу, закрыв бельгийскую контору.

– Почему? – спросил Холстов.

Ухорская пожала плечами:

– Якобы в связи с началом расследования бельгийскими властями обвинений в адрес Альбаца. Удивляет скорость этого сукина сына! Двадцатого августа – это спустя двадцать дней после закрытия бельгийского офиса – он образовал компанию «Aeroferry Swaziland». Часть своих самолетов, зарегистрированных в Либерии, Альбац перевел в Свазиленд, то есть зарегистрировал их там. На самом же деле операции осуществлялись из аэропорта Питерсбург – это северо-восток ЮАР. А после того как «Аэроферри Свазиленд» вошла в консорциум с местными компаниями, родилось совместное предприятие «Скай фэктори»1 с соучредителями – «Аэроферри» и южноафриканской «Air Cruiser Charter».

Ухорская, прикурив очередную сигарету от зажигалки Холстова, продолжила:

– Все дело в том, что у Альбаца не было лицензии, а у владелицы «Эйр Крузер Чартер» не хватало самолетов. Дошло до смешного. Директриса «Эйр Крузер» заявила буквально следующее: «Мы свели Альбаца с нашими клиентами. Возможно, он делал что-то дурное в других местах, но каждый рейс, отправляющийся отсюда, проверялся службой иммиграции, таможней, пограничной полицией, обычной полицией и собакой по имени Рекс». По имени, понял?

Она локтем толкнула задумавшегося соседа и продолжила:

– Одним словом, совместное предприятие процветало, открылся представительский офис в Дании, наш Антон сошелся с главным посредником УНИТА при закупках оружия и военного снаряжения (в период между 1995 и 1999 годами) ливанцем Эмаром Бакри. Присутствовал на бракосочетании короля Свазиленда Мсвати Третьего. В конце концов правоохранительные органы ЮАР обнаружили, что, оказывается, «Аэроферри» нарушила национальное законодательство, и аж сто сорок шесть раз! И король Свазиленда Мсвати Третий исключил из своего регистра воздушных судов сорок три летательных аппарата совместного предприятия «Aeroferry – Sky Factory».[2]

Холстов, слушая Ухорскую, только изредка задавал встречные вопросы, а вообще старался не перебивать ее. Полина сама выбрала тактику изложения материала целиком, а после обсуждения ее в деталях. Так любой материал усваивается легче. Но все же главная часть процесса показалась сейчас громоздкой, отдельные моменты виделись лишними, необязательными.

– То случилось в 1998 году, – продолжала Ухорская. – Тогда же Альбац зарегистрировал еще две авиакомпании – в Экваториальной Гвинее и Центрально-Африканской Республике. Те самолеты, что вычеркнул Мсвати Третий из своего регистра, Альбац зарегистрировал в этих двух странах. А за то, что самолет «Ил-62», принадлежащий Альбацу, совершил полет в Габон с опознавательными знаками государственной центральноафриканской компании на фюзеляже, трибунал Банги (столица ЦАР) приговорил Альбаца к двум годам тюрьмы. Видно, куражился мужик. Международные органы утверждают, что тридцативосьмилетний россиянин управляет также самой большой в мире сетью транспортировки оружия, перевозя военные грузы размерами от маленьких магазинов для автоматов Калашникова до огромных боевых вертолетов. И все это в обход международных эмбарго. Альбац – мастер уходить от преследования, как написала о нем «Лос-Анджелес тайме». Одно время он находился в Москве, где его укрывали финансово-промышленные группы, работающие на российское правительство. На все вопросы звучал один ответ: они не верят обвинениям против него. Кроме финансово-промышленных групп, у него «крыша» в ФСБ: через него служба безопасности в отдельных случаях отмывала грязные деньги. Есть надежное прикрытие в российской таможне.

Именно с этого начал свои размышления Холстов, с «крыш» и прикрытий Альбаца в ФСБ и правительстве. Все это настолько срослось, что стало обычным делом. Нет, причина устранения Альбаца кроется совсем в другом.

– Давай поговорим про человеческие качества Антона.

Ухорская сказала, что, в общем, он человек не жадный, никогда, насколько известно, не облагал клиента непомерной данью. Мог в любое время просить помощи, будучи уверенным в том, что такая помощь последует незамедлительно.

Холстов ждал, когда Ухорская начнет «виниться». Так или иначе, чтобы в разговоре не оставалось белых пятен, ей придется хотя бы вскользь упомянуть, кто «породил» Альбаца. А ведь тот начал заниматься поставками вооружения, работая в 10-м главке Генштаба ВС: ГРУ использовало это управление как прикрытие, в частности, продажи оружия в страны Азии, Африки и Латинской Америки. ГРУ имело свой интерес в этих странах – подготовка командиров для повстанческих отрядов, кроме того, помогало военными советниками и оружием. С распадом Советского Союза Антон ушел с военной службы, поднаторев в тонкостях и хитросплетениях, замешанных на большой политике, а также заполучив в свои руки множество связей на четырех континентах.

Права Ухорская, размышлял подполковник, начальство с него не слезет, оно обязательно захочет узнать причину устранения тезки Антона Лекарева и бывшего работника 10-го главка Генштаба. Вряд ли воспрепятствует – один шанс из тысячи, что ГРУ вмешается в процесс физической ликвидации, разработанный в ФСБ, – но до истины докопается.

8

Холстов отправился с докладом к шефу, генерал-полковнику Олегу Михайлову, который занимал пост первого заместителя начальника ГРУ и в подчинении которого находились все добывающие органы, занимающиеся сбором информации. Оперативное совещание, как и предвиделось, затянулось. Мало того, второй и третий час прошли с участием Ухорской. Она бросала недвусмысленные взгляды на товарища: «Ну и подложил ты мне свинью». Она же произнесла в этом кабинете точную фразу, которая могла прийти на ум только женщине: «Душат приемного ребенка». То касалось Альбаца, бывшего работника Генштаба, которого позже приютила Федеральная служба безопасности.

– Ищи причину, – напутствовал генерал-полковник Михайлов своего подчиненного. – Даже если тебе придется предотвращать покушение на этого негодяя. Торговля гранатами, танками и истребителями – все это дерьмо собачье, железки. Основание этого дела, мне кажется, в человеческом факторе. Бери в помощники Ухорскую. Вопрос с твоим шефом, – Михайлов перевел взгляд на женщину, – я согласую.

– Спасибо вам, – ответила Ухорская генералу.

Когда они с Холстовым вышли из кабинета первого зама, Ухорская намеренно подставила плечо адъютанту, несшему шефу служебную почту: – Смотри, куда прешь!

Она еще не знала, что ей предстоит командировка в Данию. К вечеру ее настроение круто изменилось.

Ухорская развелась с мужем, средней руки бизнесменом, два года назад. Последние ее слова, адресованные супругу, были анекдотического содержания: «У меня для тебя хорошая новость: на твоем „Вольво“ подушки безопасности работают отлично!» Ухорская вдребезги уделала новую машину. Однако причина развода крылась в другом: оба регулярно ходили на сторону. Плюс крутой норов Полины.

Она положила в дорожную сумку джинсы в обтяжку, свободные брюки с простроченными стрелками, брючный же костюм, пару кофточек, блузку. «Сука, собираюсь, как на полгода», – ругнулась Ухорская. Даже на месяц не рассчитывала. Хорошо, думала она, если командировка в Данию продлится пару недель. Пригодится заначка, которую она уже упаковала в полиэтиленовый пакет: четыре тысячи долларов. А что, решила экс-истребитель, гулять так гулять; пошляться по датским кабакам, прошвырнуться по магазинам Копенгагена.

Она сделала совсем не обязательный звонок Холстову. Поддерживая телефонную трубку плечом и придирчиво разглядывая в вытянутой руке платье, которое вполне могло сойти за вечернее, философски содрала китайскую мудрость:

– В каждом плохом есть что-то хорошее.

– Все? – спросил подполковник, интуитивно угадывая, что продолжения разговора не будет. Они еще никуда не уехали, а он уже устал от нее, от ее откровенных шуток, подчас бесстыдных подковырок. Бесстыдных – это для Ухорской определение, но не для него. С одной стороны, конечно, неплохо находиться в компании с откровенно раскованной, не связанной комплексами женщиной. Не быть обязанным предложить ей лечь в постель; на это Ухорская открыто и заливисто рассмеется своим чарующим, хрипловатым, слегка гортанным и немножечко порочным смехом. И не ляжет с ним ни поверх одеяла, ни поверх простыни, ни поверх клеенки на кухонном столе. Но однажды утром он увидит ее немного усталое лицо, припухшие губы. И в груди родится глупая неоправданная ревность: когда и с кем она успела переспать? Анатолий видел себя со стороны – обманутого по-честному, слышал свой голос: «Я понял, чем пахнут твои духи. Они пахнут свободой». И он добавляет про себя: раскованностью, волей, независимостью.

Она счастлива по-своему, размышлял об Ухорской тридцатипятилетний подполковник так, как если бы на его плечах сияли по меньшей мере три генеральских звезды. Но все равно было бы неплохо положить в медленном танце руки на ее талию, чувствовать ее бедра, грудь – даже если потом ничего не произойдет.

– Фантазия, – по слогам произнес Холстов. И еще раз чуть громче: – Фантазия.

– Что? – спросила жена, появляясь из комнаты.

– Фантазия это все, говорю. Сколько ни говори «халва», все равно во рту слаще не станет.

В самолете, угостившись дармовым шампанским, Ухорская спросила:

– Чего нос повесил?

– Да так...

– Не хочешь говорить?

– Язык я подзабыл, – неожиданно сообщил Холстов, конечно, лукавя. Дания и Германия – это его сектора ответственности. Полина на немецком говорила без акцента, а датский входил в германскую группу языков.

– Хочешь, я тебя обучу? – спросила Ухорская. – Методом гестапо. – Она, насколько позволяло кресло, отстранилась и с прищуром оглядела попутчика. – Об Альбаце думаешь?

– Да пошел он! – внезапно взорвался подполковник.

И все. До приземления в аэропорту Копенгагена они не проронили ни слова. Вряд ли Ухорская думала о своем попутчике. Может, о платьях в багажной сумке, о духах, пахнущих свободой и независимостью? Или о том, что давно хотела написать рапорт и перевестись в «институт» информации, где без особой головной боли можно изучать открытые источники: прессу, радио, телевидение. Или о предстоящей работе? Да, работа как-то незаметно отошла на второй план. Наверное, потому, что вот сейчас не виделась такой интересной. Поначалу проявилось любопытство, которое вызвало восклицание «Ух ты!» у Ухорской и изумленный присвист у Антона Лекарева. А сейчас все укладывалось в лаконичную несдержанность Холстова: «Да пошел он!»

Глава 3

Инициаторы взрыва

9

Дания, 9 декабря

Лопата наткнулась на что-то твердое. Доска, определил Вадим...

Щитомордник приехал к месту закладки тайника в половине второго, считая это время оптимальным: машин в послеобеденное время на дороге немного. В бюро по найму машин он выбрал незаметный и надежный «Форд-Сиерру» серого цвета. До Нестведе доехал не спеша за пару часов, свернул на дорогу, ведущую в Преете, проехал несколько километров, проверяясь, и повернул обратно. Перейдя дорогу в двухстах метрах от указателя "8", он словно потренировался, с расстояния в несколько шагов поставив «Форд» на сигнализацию. Фары и габаритные огни вспыхнули на миг, озвученные коротким звуковым сигналом, и машина, как показалось Вадиму, насторожилась.

Ему не пришлось пользоваться компасом, он легко ориентировался по сторонам света. Взобравшись на холм, увидел сосну, обломанную ветку, валявшуюся рядом. Начал считать шаги.

Дорога проходила по неровной местности, под ногами шуршали пожухшая трава и мелкие сучья, слева и справа разросся кустарник, раскидистый орешник, начавший сбрасывать листву, взметнувшиеся к небу сосны в вечнозеленом наряде.

Валун, до которого оказалось ровно восемьдесят шагов, действительно переворачивали: мшистой стороной он смотрел на запад, а не на север и словно подсказывал дальнейшее направление.

Сделав пару десятков шагов, Вадим увидел следующий ориентир: возвышающуюся на восемь-десять метров известняковую скалу. Обойдя ее справа, нашел под ногами более желтоватый прямоугольник травы. Именно нашел, ибо дерн, который вынимали очень аккуратно, точно положили на место. Просто он знал, что искать, а постороннему взгляду эта незначительная деталь в глаза не бросалась.

...Доска.

Вынутая земля небольшим холмиком высилась справа от закладки, и Вадим только сейчас понял, что неизвестный ему оперативник действовал грамотно: вынутую землю складывал на расстеленный полиэтилен или тряпку, лишнее унес собой; нигде поблизости не было видно следов песчаного грунта.

Мешок. Вынув его и отряхнув от земли, Вадим довольно точно определил его вес: восемь-девять килограммов. Прислушавшись к звуку проехавшей по дороге грузовой машины (не остановилась ли?), вынул из мешка первую вещь, потом вторую...

Автомат «галил» был со сложенным прикладом, а снайперская винтовка находилась в состоянии неполной разборки. Вслед за ней Салнынь, не без дрожи в руках, положил в багажную сумку сверток, весивший не меньше пятисот граммов, продолговатую коробочку, в которой вкупе с пластитом угадал инициатор взрыва, небольшой пульт дистанционного управления, четыре круглые батарейки. Машинально открыл заднюю панель пульта: батареек там не было.

Все, что он увидел, настраивало на размышления – но только не здесь. Он обдумает все по пути в Копенгаген. Проверок на дороге Щитомордник не опасался, местные полицейские вообще редко останавливают транспорт, а личный досмотр и обыск машин – дело довольно уникальное.

Возвращаясь с сумкой, перекинутой через плечо, вдруг поймал себя на мысли, что считает шаги. Пятьдесят – пора поворачивать, мигнул ему зеленым заплесневелым веком сероватый валун.

Как ни странно, сейчас Вадима Салныня интересовал один вопрос: под Прозорова ли готовилось оружие? Если следовать канонам спецслужб, то нет. Обычно подобная работа изобилует посредниками, второстепенными звеньями. Однако бывают и исключения, когда операция носит сверхсекретный характер, когда лишний человек – лишняя деталь. И еще одно: Щитоморднику показалось – вот только сейчас, когда под правым боком бряцало огнестрельное оружие и взрывчатка, – что тот же автомат в руках Андрея смотрелся бы естественно. Он профессиональным взглядом отметил его военную выправку, твердый голос – не командный, конечно, но не допускающий возражений. И последняя странность. Когда Вадим мысленно одел Прозорова в военную форму и дал в руки автомат, все это стало выглядеть нагромождением: Прозорову шла гражданская одежда... и оружие.

Семьдесят пять, семьдесят шесть шагов...

Щитомордник осторожно начал спускаться с холма. Остановился, когда мимо на высокой скорости проехала легковая автомашина. Скрывшись за миртовым деревом, он не смог определить ее модель.

«Что же ты за птица? – думал возобновивший спуск Вадим о Прозорове. – Его, его, – как-то торопливо скакали в голове мысли, – это его товар». Сейчас бывшему топтуну было бы в сто раз спокойней, если бы сумка была набита урановой рудой.

«На родину не тянет?» – вспомнились слова Прозорова.

Тянет, хотелось ответить.

Там хотя бы и автоматы и взрывчатка казались обычным делом. А тут? Здесь-то кого... шлепать, убирать, грохать, ликвидировать? Ни одно определение не ложилось под девственно-демократичную монаршую Данию.

Не сам Вадим загрузил себя мыслями, а наполненная смертоносным товаром сумка и маячивший перед глазами образ Андрея. Если в этом и был расчет, то он оправдался на сто процентов. Мыслей много, почти все конкретные, но связать их воедино было делом таким же гиблым, как обнаружить службой «НН» и зафиксировать место закладки или изъятия тайника.

Стоя на одном краю дороги, Вадим направил пульт дистанционного управления, нанизанный на брелок с ключами, на «Форд», стоящий по другую сторону. Нажимая на кнопку, Вадим остро ощутил в груди жалобный, тоскливый вой. Он понял, что вскоре произойдет что-то непоправимое, ужасное, но сдержать себя не мог. Словно проверяясь – последний раз в своей жизни, он пошел до конца, дабы быть уверенным во всем. Радиосигнал от пульта пошел и на «Форд», и на инициатор взрыва, лежащий в сумке, – их радиочастота по роковому совпадению была идентичной. Электродетонатор, вставленный в пластит, дал взрывчатке импульс, и Щитомордника разнесло в клочья.

10

Информация, которая обновлялась каждые полчаса, все четче вырисовывала картину произошедшего в восьми километрах от Нестведе. И спустя сутки, к обеду следующего дня, Антон Альбац мог в деталях воспроизвести ее содержание. Безымянный профессионал, который заставил понервничать и навести самокритику в душе, спускался с холма и задел невидимую радиочастоту. Одним словом, попался на растяжку. Действительно, как он мог заподозрить, что оба пульта работают на одной частоте? Умер Максим, ну и хрен с ним.

Однако настораживала одна деталь, которая, правда, объяснялась легко. Пульт дистанционного управления оказался без батареек – их в количестве четырех штук нашли в радиусе пятидесяти метров от места взрыва: неплохой довесок к «исполнительному механизму» в качестве предметов поражающего действия. Выходит, незадачливый киллер обезопасил себя с одной стороны, но не позаботился о другой? Не хватило времени, чтобы проверить инициатор взрыва? Обязан был провериться. Так или иначе, вина лежала и на нем, и на оперативных работниках СВР, которые обязаны были оставить закладку в полной безопасности.

В чуть насмешливые и уже спокойные мысли Антона инородным телом вклинились слова Штерна:

– Если только это был он.

– Что ты имеешь в виду?

– Кого. Профессионала. Думаешь, он сам рискнул изъять закладку? Я бы на его месте послал на гору какого-нибудь олуха и грохнул по возвращении. Плясать будешь, когда установят личность погибшего. Если он принадлежал спецслужбам, я подыграю тебе на бас-балалайке. – Зяма гнусаво рассмеялся.

Он как в воду глядел. Как так быстро сработали датские спецслужбы, уму непостижимо. И суток не прошло, как была установлена личность пострадавшего: им оказался бывший работник КГБ Вадим Рудольфович Салнынь, последнее время проживавший в городе Киле, Германия. При обыске в его квартире немецкие полицейские обнаружили профессиональное огнестрельное оружие: пистолет специальный «глок», на который не реагируют металлодетекторы, и пистолет-пулемет Стечкина «ТКБ-486», предназначенный для скрытого ношения: прямой коробчатый магазин поворачивался вперед на 90 градусов и оказывался в горизонтальном положении под стволом.

Об этом оружии образца 1955 года Альбац был наслышан, но ни разу не видел знаменитый девятимиллиметровый «стечкин», весивший всего килограмм триста граммов, длина которого сокращалась за счет складывания плечевого упора с шестисот двенадцати миллиметров до трехсот восьмидесяти; оружии, из которого можно свободно вести огонь с одной руки, «по-пистолетному».

Жаль, подумал Альбац, что детищу Игоря Яковлевича Стечкина так и не суждено было стать оружием спецназначения. Он бы расходился не хуже израильского «узи» – на русское «ура». А что, неплохое было бы названьице уникальному автомату.

Антон снял очки, подержал их у лица, сложил дужки и положил в нагрудный карман. С известием об обнаруженном арсенале в квартире бывшего контрразведчика была поставлена последняя точка. Теперь можно успокоиться, хотя бы неделю-другую чувствовать себя в безопасности, точнее, обрести былое внешнее спокойствие и внутреннюю успокоенность. Избавиться от свалившейся на голову проблемы, заняться одними неотложными делами и покончить с другими – экстренными. В частности, отозвать полную боевую готовность борта номер один.

Стало быть, никаких диверсантов, а лишь наемник, бывший комитетчик, работающий на российскую разведку.

11

10 декабря, вторник

Андрей Прозоров, накануне заплатив за открытие электронного адреса, снова пришел в интернет-кафе «Визит» и, поздоровавшись с Гертом Шлютером, лет двадцати с небольшим, администратором клуба, открыл свой почтовый ящик. «ГОРЯЩИЕ ПУТЕВКИ!» – бросилась в глаза реклама. «Получи в подарок CD». «Проверь почту».

Прозоров приготовил к работе шифровальный микрокомпьютер «Азимут» последней модификации – длиной в две пачки сигарет и весивший не больше куска мыла. «Азимут», который может подключаться к любым линиям и каналам связи, имел контроллер универсальной последовательной шины USB, клавиатуру с русским, латинским, служебным и цифровым набором символов. Узловая информация записана на микрочипах и уничтожается в случае необходимости за пару секунд. Обработанные шифровки в памяти компьютера не сохраняются. Вводимые с клавиатуры сообщения кодируются и раскодируются автоматически. Любое сообщение, зашифрованное «Азимутом», в случае перехвата не поддается расшифровке даже с помощью современных компьютеров.

Ему не пришлось долго манипулировать, подключая кодировщик к системному блоку. Компьютер нашел новое устройство и определил его. Все, теперь можно приступать к работе.

«Оставайся на месте до очередного распоряжения, – читал Прозоров. – Деньги получишь 12 декабря в кафе „Бодега“ на Мимерсгэде, в Нёрребру. Выбери дальний столик. С 15.00 до 15.30 к тебе подойдет человек. Он узнает тебя по часам на правой руке и открытому журналу слева от тебя...»

По поводу сорвавшейся операции Прозоров особо не нервничал. Во-первых, сбой произошел не по его вине, во-вторых, он предчувствовал, что вскоре его отзовут, персоной Альбаца займется кто-то другой. Хотя, может, он и ошибался. Во всяком случае, в ближайшие неделю или две в мутной воде ловить было нечего.

Мгновенно отреагировали оперативники СВР в Германии. Но и здесь Прозоров позволил себе усомниться: скорее всего подстава Щитомордника, которому подкинули профессиональное оружие, стояла в ряду подстраховочных мероприятий (равно как и последующее устранение Щитомордника). Оно успокоит клиента, возможно, оставит его на месте, в Дании. Но отсюда следует не недельное ожидание, а скорые действия. Лишь бы на них не погореть, иначе... О последствиях Андрей старался не думать.

Закончив сеанс, Прозоров убрал микрокомпьютер в карман, закрыл программу и на ходу попрощался с администратором интернет-кафе:

– Гу нат.

– Доброй ночи, – отозвался Шлютер, занятый клиентами.

Глава 4

«Люби меня по-французски»

12

Копенгаген, Дания

С резидентом военной разведки Станиславом Серегиным прибывшие в Копенгаген офицеры встретились на привокзальной площади аэропорта. Военный атташе находился в сером «Вольво» с тонированными стеклами. Анатолий Холстов по-хозяйски расположился на переднем сиденье, его спутница устроилась рядом с резидентом и пожала ему руку:

– Привет, Слава! Давно не виделись. А ты растолстел.

– Адреналин гоняешь? – со своего места спросил Холстов.

– Какие гонки, о чем ты!

Резидент ГРУ не каждый день ожидал гостей из Центра, а прибытие начальника отдела и старшего оперативного сотрудника военной разведки – дело особое. За три года работы на этом ответственном посту Серегину лишь раз пришлось «гонять адреналин» – вывозить машинистку британской МИ-6, пожелавшую передать секретные сведения российской разведке и сменить страну проживания, в багажнике своей машины. Путешествие, которое продолжилось на пароме, отходящем с узкой косы датского Гесера, и закончилось все в том же «закрытом режиме» в немецком Ростоке, не пошло перебежчице на пользу.

– Саша, поехали, – распорядился Серегин. Водитель мягко тронул машину с места, и разговор сослуживцев возобновился.

– Что за клоповник нам порекомендовали? – спросила Ухорская, имевшая при себе паспорт на имя Хельги Брунер, уроженки Леверкузена, Северный Рейн-Вестфалия. А Анатолий Холстов – на имя Тиля фенстера родом из шведского Хельсингборга.

– "Шератон"? – сказал Серегин. – Вполне приличный отель. Кстати, там частенько бывает Борис Рощин.

– Ну вот, ты сразу к делу... Снимает номера?

– Нет, убивает время в ресторане. Там своеобразная атмосфера, хорошая кухня. Хотя дороговато, честно скажу.

– Слава, давай про Рощина, – поторопил резидента Холстов.

– Начну с того, что результаты прослушивания оказались шокирующими.

– Стоп, Слава, – оборвала резидента Ухорская. – Определим круг посвященных – это кто?

– Я и сотрудник научно-технической группы посольства Киселев Саша. Он, кстати, за рулем.

Киселев, молодой капитан, одетый в легкую комбинированную куртку и полушерстяную кепку с коротким козырьком, улыбнулся отражению москвички в панорамном зеркале. Он лично устанавливал звукозаписывающую аппаратуру в машине вице-консула Рощина. По той же причине Серегин выбрал Киселева в качестве водителя, чтобы сегодняшняя беседа прошла в предельно открытом режиме. Серегин придерживался инструкций, полученных из штаб-квартиры ГРУ в Москве: максимально ограничить круг сотрудников резидентуры по делу (в предписании: Рощин – Штерн – Альбац), по которому прибыли в Копенгаген подполковники ГРУ Холстов и Ухорская. К тому же у резидента было не так много возможностей для частых встреч с оперативниками из Москвы.

– А твой зам? – спросила Полина.

– Мой помощник не в курсе деталей. Он знает лишь информативную часть беседы Рощина и Штерна, подготовленную Киселевым для передачи в Центр.

– Причины?

– Отчасти этические, отчасти божеские: не навреди. Отклонение Рощина в цветовом спектре и без нашего участия не пойдет ему на пользу.

– Итого три человека.

– Будем считать, так.

– Поехали дальше. Чего именно ты не ожидал?

– Что Рощин принадлежит к сексуальным меньшинствам, или меньшинству, не знаю, как правильно.

– Как у него настроение?

Серегин только сейчас заметил, что в беседе не принимает участие Холстов. Сидит, откинувшись на спинку кожаного кресла, и смотрит на проносящуюся за окном панораму Каструпа, изобилующую черепичными крышами уютных домиков, огороженных невысокими заборами, не портившими пейзаж гаражами.

– Ходит как туча, – ответил резидент на вопрос Ухорской, – по утрам наблюдаются легкие симптомы похмельного синдрома: как говорится, в пьянке замечен не был, но утром пил холодную воду. Он и вчера был в «Шератоне».

– А как вообще ты выявил его связь со Штерном?

– Рощин начал сорить деньгами, я попросил своих ребят покататься за ним. Выявили как минимум два постоянных места встречи со Штерном: на Сванеалле – район Фуглебаккен, и на углу Каттегордалле и Видоуревай. Штерна опознали, доложили в Центр, получили директиву установить на машину Рощина звукозаписывающую аппаратуру.

– Какая информация могла заинтересовать Штерна?

– Любая. От расположения кабинетов и представительских залов до перемещения сотрудников посольства. В хозяйстве Альбаца успешно функционируют разведка и контрразведка, без которых немыслимы подобные картели. Обмен информацией, короче говоря. Собственно, на пленке этот вопрос был затронут Штерном. Кассета у меня с собой, хотите послушать?

– Обязательно, – категорично заявила Ухорская.

– Саша, включи, – попросил Серегин капитана.

Раскрыв блокнот, резидент протянул собеседнице фотографию. На ней вице-консул российского посольства был запечатлен в три четверти. Темные, слегка вьющиеся волосы, правильной формы нос, ироничные, как показалось Полине, глаза («Как у меня», – отметила она их серо-голубой оттенок), слабо очерченные губы, немного удлиненный раздвоенный подбородок. Лицо у него мужественное, пришла к выводу Ухорская, вглядываясь в снимок и вслушиваясь в голоса, звучавшие из динамиков магнитолы. Один неприятный – окающий и картавый, второй – полная противоположность, густой и мелодичный. В начале беседы в голосе Рощина слышался напор, но давление быстро иссякло, когда собеседник российского дипломата открывал перед ним карты-снимки.

Полина попыталась представить лицо Бориса Рощина в ту минуту, но не смогла: перед ее взором стоял образ волевого и уверенного в себе парня, здорово походившего на американского актера Шона Пенна. Особенно в роли Конрада ван Ортона в кинофильме «Игра». О принадлежности Рощина к сексуальным меньшинствам Полина думала меньше всего, то есть относилась к этому факту спокойно.

По наитию она спросила резидента:

– А в связях с женщинами Рощин был замечен?

– Знаешь, ты права, Паша, я просто не успел об этом сказать. Весной этого года мои парни видели его в компании миловидной брюнетки в Аведёре, южном пригороде Копенгагена. Если с умом, – пояснил Серегин, – то можно. Выгоняют за то, что попался.

– Продолжение с той брюнеткой было?

– Наверняка. Рощин поднялся с ней в номер гостиницы. Чисто по-человечески я ему сочувствую, а раньше симпатизировал. А почему ты спросила о контактах Рощина со слабым полом?

– Потому что нам с ним контактировать. Рощин, не замеченный в связях с женщинами, – клиент Толика Холстова. Бисексуальный вариант я беру на себя.

– Чего? – обернулся подполковник. – Мне контактировать с «цветным» дипломатом?

– А куда ты, на фиг, денешься? – усмехнулась Ухорская. – Встретишься с ним и скажешь: "Привет!

Я Бой Джордж. Ла-ла". Ладно, Толик, успокойся, Рощиным я займусь лично. У меня свои методы и приемы. Слава, скоро приедем? Мне не терпится залезть в ванну. Первым делом – самолеты, ну а «девушки» – потом.

– Если бы не этот долбаный Альбац, плакала бы по Рощину контрразведка, – обронил Холстов.

Настроение у подполковника было неважное.

13

Борис Рощин допивал вторую бутылку шабли, когда мимо его столика, расположенного в уютной кабинке ресторана, снова прошла элегантно одетая фру. Прямые короткие волосы, достаточно широкие плечи, которые стереотипно заставили российского дипломата заподозрить в незнакомке итальянку, однако матовый аристократичный цвет ее лица больше подходил северянке: норвежке, шведке или датчанке. Но в первую очередь обращали на себя внимание ее стройные ноги, обтянутые телесного цвета чулками.

В отеле «Шератон», расположенном на Вэстербругэде в самом центре города, можно встретить кого угодно. Особенно в холле и здесь, на четвертом этаже, где раскинулся роскошный ресторан, поделенный на секции, отделанные под дерево, где названия блюд в меню значились на трех языках. Рощин сделал заказ на датском, но от этого не изменился ни вкус шабли и черной икры, ни йодистый запах морского салата. Настроение у вице-консула российского посольства было ни к черту, отсюда и такие злые и нелогичные мысли. Нет, он не «заливал горе», свалившееся на него, в противном случае заказал бы вместо шабли водки и пару соленых огурцов на закуску.

«Штерн, сука! Какая же ты сволочь!» Нескончаемые ругательства в адрес сального еврея не ложились на звучавшую в ресторане песню Давида Берна. «Like Humans Do», но отражали настроение Бориса. «Я работаю, я сплю, я танцую, я умер», – пел Дэвид. Да, все так, Рощин работал, спал с хорошенькими женщинами и мускулистыми мужиками, осталось станцевать последний танец и умереть.

– Юноша, не угостите даму сигаретой? – прозвучал совсем рядом красивый грудной голос. Действительно, Борис, как говорилось ранее, всегда любил хороший женский вокал, а голос незнакомки прозвучал в меру синтезированно. Наверное, оттого, что слова были произнесены не на «универсальном» английском, а на безукоризненном немецком – языке, который лучше всех ложился на музыку, заставлял понимать смысл не ушами, а телом.

– Битте, фрау, – отозвался Рощин, решив подняться из-за столика: дама стояла в паре шагов от него.

– Ждете кого-нибудь? – Ухорская вытянула из пачки «Мальборо» сигарету и прикурила от зажигалки соотечественника.

«Да», – хотел сказать Борис, чтобы спровадить из кабинета непрошеную гостью, но не осмелился. Она не походила на проституток, оккупировавших «Шератон», также не было в ее взгляде и раскованных движениях признаков искательницы приключений. А точнее – развлечений. Она казалась загадкой для Бориса, не походила на светскую львицу, случайно забредшую в ресторан; дама в черном вечернем платье и, кажется, не обременена бюстгальтером, подкрашенные ресницы, наложенные тени, полные губы в светло-коричневой помаде.

– Нет, – ответил на ее вопрос Рощин. – Я никого не жду.

Борису показалось, что ее выразительные губы выразили легкую досаду и удивление. Он понял, что его ответ стал причиной ее переменившегося настроения. Что ни говори, ответил он недипломатично: «Я никого не жду». Такой фразой можно и прогнать. Пока он не подумал о том, что дама, назвавшая его юношей, буквально навязывает ему свое общество.

– Пожалуйста, фрау, садитесь. Шампанского? – спросил он, стоя позади Ухорской и пододвигая стул.

Хмель, шумевший в голове вместе с ненавистной фамилией Штерн, стал выветриваться, тому способствовала улыбка гостьи. Она отчего-то напомнила Рощину его мать, красивую моложавую женщину; несмотря на вечерний туалет, в Ухорской угадывалась строгость. Что еще? Если бы Борис смог лицезреть Полину Аркадьевну в форме с погонами подполковника ВВС, сидящую за столом в одном из кабинетов Главного разведывательного управления, то увидел бы больше: властность и неприкрытую иронию в ее красивых глазах.

Подзывая официанта, Рощин подумал: «Уникальный случай». Подумал в ущерб себе и тут же помрачнел лицом.

– Человек, которого я жду, так, видимо, и не придет. – Полина стряхнула пепел и положила локоть на стол. – Поганое настроение. Почему вы один?

– Так я отдыхаю от работы. – Борис сопроводил слова неопределенным жестом руки. – Большой коллектив, суета, шум.

– Вы работаете в банке, – констатировала Ухорская.

Рощин понял ее: глаза, которыми женщина выразительно обвела сервировку стола, намекали не на мотовство, но указывали на обратное – бережливость или экономию.

– К сожалению, не часто приходится бывать здесь. Пару раз в месяц. – «Зачем я оправдываюсь? – думал Рощин. – Какое мне дело до ее намеков? Пусть угощается шампанским и убирается к дьяволу. Поджидает своего друга с кем-нибудь еще, только не со мной. Не хватало появления ее дружка именно в эту минуту».

Рука Бориса, потянувшаяся к бокалу, дрогнула. Поздновато, но он все же подумал о провокации. Что, если это снова происки ублюдка Штерна? Если да, то изощренные донельзя. Эта тварь могла специально подослать дамочку, чтобы в очередной раз поиздеваться. Только поиздеваться, унизить, еще раз показать ему его место в этой жизни с позиции своего положения хозяина на этом праздничном европейском базаре.

«Господи, какой бредя несу...»

Однако, поднимая бокал, бросил взгляд на сумочку незваной гостьи. Явно новая, плоская, сделанная из полированной кожи, она была полуоткрыта. Если там диктофон, пусть записывает всякую дребедень.

Кентавр.

Опять это слово всплыло в голове Рощина и трансформировалось в уродливое и похотливое создание, не гнушающееся ничем.

– Zeit zu leben, Zeit zu sterben (Время жить, время умирать), – с этими словами, произнесенными в стиле короткого спича, Рощин залпом выпил бокал шампанского.

– Простите?

– Не хотите потанцевать? – издевался над собой Борис, словно после этого предложения он действительно вознамерился удавиться.

Держа одну руку на талии партнерши, а другую на ее спине, он, внезапно захмелевший и от порции шабли, и от своего смелого поступка, жаждал увидеть растленные глаза проституток, их пальцы, указующие на него, услышать их дикий смех, похожий на ржание неоднократно объезженных кобыл. Вряд ли кто-то, кроме нескольких мужчин, окидывающих оценивающим взглядом стройную фигуру Ухорской, обращал на танцующую пару внимание: видный парень, красивая женщина. Болезнь, обостренная жестоким выпадом Штерна, прогрессировала на глазах. Жизнь – дерьмо, судьба – сука, бога нет.

– Поднимемся ко мне в номер?

– А почему бы нет! – Рощин прятал свои покрасневшие глаза: жизнь для него заканчивалась в объятиях женщины. Пусть хоть конец выйдет логичным.

Он так и не разобрался: его самобичевание на грани безумства происходило на фоне дум о матери или на фоне собственной персоны? Наверное, все же больше переживал за мать, мучительно пытаясь представить ее состояние; Штерну плевать на все, он не связан с дипломатом никакими обязательствами, уже завтра фотографии, сделанные в отеле на Ньёрре Вольдгаде, могут появится на «доске почета» в МГИМО.

Где, у кого искать помощи? Как найти хотя бы моральную поддержку? И где та пресловутая надежда? Нет ее! Дешевка? Против всех правил, она умерла первой.

Ухорская предложила Рощину подняться по лестнице. Они прошли мимо лифтов: она чуть впереди, он немного сзади. В руке кейс, в нем – бутылка коньяка.

В номере Ухорской, едва они переступили порог, на Рощина обрушились есенинские строки: «Сумасшедший, что я делаю! То целую эту правую, то целую эту левую». Широкий вырез платья позволил Борису обнажить плечи женщины, ее грудь. Боже, как он хотел ее!.. Он то ли терял рассудок, то ли тот запоздало, но возвращался к нему. Он подхватил полуобнаженную женщину на руки и отнес на кровать. Нашел ее губы – как ему показалось, благодарные, они отвечали на его горячие поцелуи. Ее слегка подрагивающие руки умело справились с ремнем, расстегнули «молнию» на брюках, сжали его обнаженные ягодицы, опустились на бедра.

Борис опрокинул Полину на живот, освободился от брюк, лег сверху и, слегка покусывая ей шею, держал за руки. Она стонала под ним, хотела его, но Рощин не спешил. Его пьянил запах ее тела, он чувствовал его вкус, проводя языком между лопаток и спускаясь все ниже. Ее тело казалось музыкальным инструментом, и он играл на нем умело и вдохновенно; когда нужно – настраивал. Его нежные пальцы и губы не оставили на нем ни одного свободного места.

Их пальцы снова встретились, когда Борис перевернул Полину на спину и положил ее ноги на сгибы своих рук...

14

17 декабря, среда

Рощин проснулся в начале шестого. Положив голову ему на грудь, рядом лежала женщина. И тоже не спала. Ночник освещал ее чуть бледное лицо, без макияжа она выглядела по-другому, совсем юной, что ли. Она улыбнулась и слегка прикрыла глаза, когда Борис, откинув одеяло, коснулся ее плеча, провел рукой по руке, несильно сжал ее пальцы, тронул губами ее влажные волосы. «Ты была в душе?» – хотел он спросить и получить ответ: «Ага». Снова спросить: «А почему без меня?» – «О-о... Совсем забыла».

– Ты что-то сказал?

– Я? Нет.

«Хочешь выпить?» – «В пять утра?!»

– Я вижу. Твои губы. Что-то. Говорят. Мне.

Полина легко высвободилась из объятий Рощина и накинула халат. Ей было немножко жаль этого парня, но... их ночь закончилась. Завязывалось утро, за ним слышалась тяжелая поступь дня с суровой обыденщиной.

– Ты так и не спросил, как меня зовут.

– Кэтрин? – попробовал угадать Борис. Ему почему-то хотелось, чтобы ее звали именно так.

– Нет.

– Карина?

– Уже ближе... Ладно, не гадай. Меня зовут Полина Аркадьевна, – перешла на родной язык Ухорская. – Я подполковник ГРУ. В школе меня звали Чиполиной. Много слез я выбила из одноклассников.

В глазах Рощина помутнело. Он отчего-то видел себя на больничной тележке: обнаженного и со скрещенными руками, его везут по длинному коридору, в конце которого стоит неясная фигура женщины. Приехали. Операционная. Хирурги в военной форме точат за стеклянной перегородкой огромные скальпели.

Подполковник ГРУ. Ничего страшного – даже в постели с ней. Офицеров военной разведки полно и в посольстве. Они не кусаются. Они не контрразведка. Еще вчера вечером он связал появление этой женщины с коварством Зиновия Штерна. И все по одному и тому же делу, от которого вновь зажглись проклятые лампочки за щеками. И как прикажете отделить одно коварство от другого, обнаженного и трепетного, послушного и благодарного? Все в одни ворота.

«Ты была в душе?» – «О-о... Совсем забыла».

Сбросив оцепенение, Борис нарочито медленным движением укрылся одеялом.

Нет, все-таки жаль его, качнула головой Ухорская, подходя ближе. Но резать придется.

– Слушай меня, мой милый мальчик, – мягко начала она, постепенно набирая обороты. – У тебя куча проблем. Одну из них сегодня ночью мы удачно решили. И другие, надеюсь, решим. Я не собираюсь давить на тебя, я просто делаю тебе предложение: ты работаешь на меня, а я на тебя. Если ты не согласен то проваливай ко всем чертям.

– Вы...

– Называй меня на «ты», как прежде. Мне это подходит.

Рощин не знал, что сказать, и зацепился за одну фразу Полины.

– Ты сказала, что согласна работать на меня. Как это понимать?

– Я хочу получить от тебя качественную информацию, и, чтобы быть до конца уверенной в ней, мне придется... Не перебивай меня! – Ухорская пресекла попытку Рощина оборвать ее. – Мне нужно качество, понял? Вот за него я должна побороться. Что скажешь насчет неких негативов, которые есть у Штерна?

– Откуда ты...

– Я из ГРУ. – Ухорская, помогая выразительным движением бровей, лаконично прервала Рощина. – Я знаю больше тебя и Штерна, вместе взятых. Давай, давай, приходи в себя, спрашивай, настаивай, требуй! Учить тебя?

Рощин мотнул головой и сказал себе: «Ладно. Буду настаивать, требовать».

– Мне нужны гарантии, что с негативов, которые ты обещаешь достать, не будут сделаны снимки.

– Дорогой мой, думай, о чем говоришь! Конечно, сделаем. Конечно, отправим на хранение – временное или нет, будет зависеть от тебя. Ты где предпочитаешь их хранить, у Штерна или у нас? Какой банк ты выбираешь, отечественный или иностранный?

– Сука! Ты такая же, как Штерн.

– Да, я сука. Но я лучше Штерна, – похвалила себя Ухорская. – А теперь скажи себе: «Пора соглашаться» – и начинай сотрудничать со мной.

– Кто еще знает о снимках?

– Открыто можешь улыбаться всем, кроме Серегина и Киселева.

– Так, понятно... Зачем все это? – Рощин обвел глазами мятые простыни. Получилось, как у Ухорской, когда она в ресторане окинула взглядом сервировку стола. «Так я отдыхаю от работы. Большой коллектив, суета, шум». О-о – громадный коллектив, «большая родня».

– Сто причин, – ответила Ухорская, пожимая плечами. Ему не обязательно знать, что он взволновал ее в первые минуты их знакомства. Поймет ли он ее, женщину? Вчера он понял ее руками, на ощупь, читал пальцами ее желания, разгадывал губами все ее тайны. Как об этом сказать? Да и не нужно. – Сто причин, – повторила она. – Одна из них: ты симпатичный парень. Ты мне сразу понравился. Потом – еще больше. Ты знаешь, что нужно женщине. Ты – один из тысячи. Я серьезно. – Она опустилась на кровать. – Иди ко мне.

Она была похожа на кошку, которая, мурлыча, позволяет самцу приблизиться, а после показывает зубы и выпускает когти. И, заигрывая, снова подзывает самца.

У Рощина голова шла кругом. Утренние ласки этой женщины превосходили, казалось ему, все, что было ночью. Она открывала ему объятия и дарила надежду. Нет, она не умерла, она притворилась мертвой. И он вдруг, словно слыша мысли Полины о своих руках и ее желаниях, но ничего не находя в них про слова, восполнил этот пробел, прошептав ей на ухо:

– Я люблю тебя.

Эти слова были для нее, и только для нее.

Она ответила ему горячим шепотом:

– Учти... я тебе это припомню.

15

Холстов назвал шаг Ухорской, решившей идти на прямой контакт со Штерном, полным безумием.

– Я отвечаю за операцию, – надавил он, гоняя желваки.

– Половинка моя, – усмехнулась Полина, – мы оба в ответе за все. А теперь вспомни все, что касалось контакта с Рощиным. Что ты сказал, ну? Что тебе, мужику, претит идти на контакт с «цветным» дипломатом.

Ухорская сидела в кресле, одетая в атласный янтарный халат. В одной руке стакан с апельсиновым соком, в другой дымящаяся сигарета, взятая из пачки «Мальборо», оставленной Рощиным. На журнальном столике, пристроившимся между кресел, стояла початая бутылка коньяка, две рюмки и фрукты в вазе.

– Ты когда-нибудь доиграешься, – предостерег напарницу Холстов, словно предвидел будущее. – Сама-то ладно, других за собой потянешь.

– Не кипятись, Толик, я только предложила. Будем руководствоваться данными, полученными от Рощина.

– Как ты можешь быть уверенной в нем? Посмотри на себя, ты в себе-то не уверена. Я лично запрещаю тебе всякое самовольство. Ей-богу, я уже начинаю жалеть о нашей совместной работе.

Полина выпустила в сторону Холстова облако дыма.

– Знаешь, одному я уже сказала: не нравится, катись ко всем чертям. Ты прав: ты старший. С тебя спрашивать будут. А я постою в уголке и послушаю, чем ты будешь отбиваться. Но запомни: если ты сделаешь ссылку на то, что тебе в напарники досталась женщина, я набью тебе морду прямо в кабинете шефа. Проваливай, мне нужно одеться. На будущее: в следующий раз принеси цветы в номер.

– Что толку?

Холстов, идя по коридору, еще долго слышал хрипловатый смех, доносившийся из комнаты вульгарной особы. Она сказала Рощину: «Катись ко всем чертям»? Не верится. Что-то долго он катился, выкатился лишь под утро и, ничего не подозревая и, похоже, ничего не видя, прошел мимо бдящего в оживающем холле «Шератона», построенного американцами, подполковника Холстова.

Издержки оперативной работы.

Глава 5

Жернова

16

Москва

Собираясь в дорогу, Алексей Хайдаров отчего-то остро пожалел, что складывает вещи в дорожную сумку, а не в вещмешок. И еще об одном пожалел, что расстался с командиром части на повышенных тонах, а с временными подчиненными вообще не попрощался. Собственно они ему никто, он вообще никого из них никогда не увидит. Может быть. Досадовал на себя, на то, что в его жизни что-то сложилось не так. Он не завидовал другим, более устроенным в этой жизни людям – своим одноклассникам, к примеру, большинство из которых стали так называемым средним слоем населения. Ездят на средних машинах – в основном джипах, живут в таких же усредненных квартирах. А у Хайдара даже квартиры нет, лишь комната на Южнопортовой. Жены нет. Была. Алексей называл ее Дезинфекцией. Ходила, как Майкл Джексон, берегла себя то от солнечных лучей, то от лютого мороза. Массажи, кремы, журналы, тряпки... Тьфу!

Подчиненные.

Временные подчиненные.

Он кто, командир полка, чтобы выстраивать их и прощаться? Да они рады до чертиков, что сгинул наконец-то старший инструктор-чурка и даже ручкой не помахал. И вообще, чего он добился от них и что дал им за месяц своей работы с ними? Да ничего хорошего! Вот если бы он был в штате, да на полгодика их в его личное распоряжение. А так... Ну просто заменил кого-то. И то по злобе.

Нет, такими методами да с такими подходами настоящих спецназовцев не слепишь. Он вроде бы показывал им свое пренебрежение, смотрел свысока, напрочь забывая, что он офицер, давно уже офицер, а не сержант-инструктор. Просто когда попал в забытую обстановку, поспал денек-другой в роте – и почувствовал себя ни рыбой ни мясом.

Так, наверное.

В противном случае он бы провел с бойцами месячишко в тренировочном лагере, расположенном в густом лесу неподалеку от непроходимого болота. Где рядом был заброшенный промышленный объект, участок железнодорожного полотна с мостом. Где нет даже палаток, а лишь землянки – жилые, для проведения занятий, и штабная, с заминированными подходами к базе, куда можно безопасно попасть лишь по хитрой системе «улитка».

Алексей вздохнул. Сейчас ему было стыдно даже за прогон по «тропе разведчика», который он устроил перед своим дембелем, И это слово как раз подходит сюда. Прогнал по тропе второй взвод, второе отделение которого накануне побывало в морге, по всей полосе без учета времени. А сам стоял за пулеметом, установленным в непосредственной близости от «мышеловки» – низкого, ограждения из колючей проволоки длиной около тридцати метров, под которой должны ползти будущие разведчики.

Но до этого серьезного препятствия были дощатые заборы. Вообще-то курсанты неплохо справлялись с препятствиями: дощатые и проволочные заборы преодолевали одним махом, ныряли в пролом в стене и тут же взбирались на полуразрушенную стену здания. Лестничный марш, прыжок с бетонной стены, преодоление каменного забора и двойной стены. И все это в хорошем темпе. Только точных бросков ножей по мишеням для метания не получилось – до этого курсантам пришлось продираться через нагромождение бревен и труб; многие падали, стонали от боли, но шли. А куда им деваться?

Отметав по мишеням, поперли на семиметровую бетонную стену, гладкую, как живот бегемота. А за ней яма с водой (специально воду кипятили, чтобы не замерзла), через которую переброшены бревна. Упал с бревна – в воду. А после «мышеловка». Пулемет на турели был укреплен так, что пули летели впритирку с верхней кромкой «мышеловки». Ползут курсанты в этом «колючем» пространстве, а над головой свистят пули. Привыкают к боевой обстановке.

Слава богу, прошли и это препятствие, впереди – трап с перилами и очередной «сюрприз»: только кто-то из курсантов добирается до каната с перилами, как внизу раздается взрыв, имитирующий боевую гранату. Один сорвался, второй; снова лезут на трап, чтобы добраться до тросовой горки с подвижной кареткой. И чем дальше углубляются они по «тропе разведчика», тем интенсивнее имитация взрывов, пожаров, шума боя, то тут, то там попадаются мины-ловушки и прочие сюрпризы вроде скрытой петли, называемой «спотыкачом».

Вот неплохое место – канализационная сеть и водосточные трубы под участком железной дороги, и снова мишени для метания ножей. Отметался – и на железобетонный мост, прошел его – и перелезай через кованую изгородь с острыми пиками – как хочешь, так и перелезай через высокую ограду. После наклонных лестниц для передвижения в висе на руках – траншея, из нее на полигон – проверка оружия и стрельба по мишеням.

Чувства удовлетворения никакого, пришел к выводу Алексей, застегивая сумку. Вот разве что из пулемета пострелял.

Когда он закрывал дверь, пожилая соседка, выглянувшая из кухни, спросила:

– Ты куда, Леш?

А он возьми и ляпни правду:

– В Ирак, теть Клав.

Тетя Клава на кухне басовито рассмеялась. Она-то знала, что сосед ее работает вахтовым методом в Нижневартовске. И не загорелый он вовсе, а просто смуглый от природы. Рассказывал, что в детстве его киргизином дразнили. Киргизии он и есть. Широкоплечий и приземистый, остроносый и широкоскулый, глаза как оливы. Даже музыку слушает преимущественно восточную.

Не набожная, а скорее суеверная соседка, как всегда, напутствовала Алексея:

– Задом, задом из двери выходи.

Это для того, чтобы вернуться в дом.

Хайдаров отмахнулся и вышел передом.

То было неделю назад.

17

Копенгаген, 12 декабря, четверг

Как всегда по утрам, Полина пробегала глазами заголовки газет, сегодня это были «Die Harke», «Maerkishe Oderzeitung» и «Suedwestpresse». Один заголовок, как и все, набранный готическим шрифтом, привлек ее внимание прежде всего упоминанием двух стран – России и Ирака. «Грядет ли очередной скандал?» – вопрошал подзаголовок. Ухорская внимательно прочла небольшую статью немецкого журналиста-международника Клауса Кауфмана.

"Из официального источника, пользующегося доверием, стало известно о том, что правительство Ирака скрывает на своих секретных объектах российских ученых, специалистов в области химии. Скандал разгорается на фоне предложений главы ЮНМОВИК (комиссия ООН по разоружениям) Ханса Бликса иракским ученым покинуть страну вместе с семьями. Г-н Бликс руководствуется положением устава ООН, который дает право военным миссионерам вывести иракских ученых за пределы Ирака.

Информированный источник не связывает эти события, но связь между ними явно присутствует.

Как всегда, стандартным и скупым ожидается ответ из МИДа России. В правительстве Ирака информацию о российских ученых-химиках, якобы находящихся на одном из иракских секретных объектов, категорически опровергают.

Будем ждать реакции на эти события европейского сообщества и союзников в силовой акции против режима Саддама Хусейна..."

Корреспондент-скандалист знает свое дело, пришла к выводу Ухорская. Он, говоря штампами, посеял зерно сомнения и ждал всходов. Порой не нужно иметь ни информированного источника, ни пользующегося доверием лица в правительстве, главное – воображение, способное выдать любую, даже самую бредовую, версию. Скорее всего, статья Клауса Кауфмана – заказ неких структур, заинтересованных в раздувании скандалов, не улучшающих отношений России с Евросоюзом и отдельными странами. Чаще всего такие заметки приурочены к резонансным международным событиям: саммиты, встречи, переговоры и так далее. Общество обычно чутко реагирует на информацию скандального толка, в дело включаются социологические институты и через прессу выдают статистику – рынок, биржа, на которой акции одних падают, а других – поднимаются в цене. Это вне зависимости от характера переговоров, которые могут иметь как политические, так и экономические мотивы.

Однако заметка немецкого журналиста наталкивала на размышления, то есть заставила Полину Ухорскую предположить, что некая группа российских ученых действительно выполняла какую-то работу на иракских объектах. Пусть даже связанную с самым безобидным (читай: гуманным) видом деятельности из области химии: утилизация (уничтожение) химического оружия. Однако к Ираку такой термин неприменим. Заметание следов – вот что напрашивалось сюда в первую очередь. В этом случае скандала не миновать. Даже не встанет вопрос, каким образом россияне оказались на секретных объектах (они – инструмент, а мировое сообщество и политические – а в данном случае и военно-политические – силы заинтересуются управляющими рычагами).

Кому это на руку? Даже внутри самой России найдется немало тех, кто наберет политический капитал на грядущем скандале, не говоря уже о международных структурах и отдельных государствах, жаждущих вернуть России те пинки, которые она последнее время успешно раздавала строптивым странам Европы.

Скандала с девятью россиянами, непосредственными участниками движения «Талибан» и активными членами «Аль-Кайды», содержащимися на американской базе Гуантанамо на Кубе, не получилось: терроризм не имеет национальности. А международный, выходит, не имеет еще и родства. Сошло с рук? – вертелся на языке вопрос. Отчасти да. Но он отпал, как хвост ящерицы, после теракта на Дубровке. И если версия немецкого международника Клауса Кауфмана хотя бы отчасти найдет подтверждение, России припомнят и этих девятерых террористов с Острова Свободы. Ей припомнят все. Ее назовут очагом заразы, эпидемии, чревом с каким-нибудь сочным эпитетом, откуда торчат ноги международного терроризма и всемирной угрозы. Это, конечно, очень серьезно. Политические и экономические последствия для России могут оказаться катастрофическими.

Ухорская отложила газеты – в общем и целом информация оказалась однобокой. Впору заподозрить периодические издания в антироссийской направленности. Однако даже не искушенный в политике человек сможет найти объективную оценку и сделать соответствующие выводы. Это как смотреть наше СТВ, сделала заключение Полина. Если новости на этом канале грозят катастрофой, то еще можно жить.

18

Заведующий консульским отделом подполковник СВР Вячеслав Лучкин вызвал к себе в кабинет помощника. Борис Рощин явился через пару минут, сел напротив шефа и положил ногу на ногу.

– Сейчас, – заместитель резидента копался в бумагах, – обожди.

Лучкину было тридцать четыре года. Невысокий, нервный, всегда при галстуке, он пропах табачным дымом, стелящимся над его широким столом. Такое чувство, сопоставил Рощин, что до него здесь побывала гаванская делегация.

Лучкин открыл ящик стола, вынул пачку датских крон[3]и американских долларов. Бросив взгляд на настенные часы, отдал помощнику распоряжение:

– К трем часам поезжай в Нёрребру. На Мимерсгэде есть кафешка под названием «Бодега». Был там?

– Пока нет. А что, там хорошо кормят?

– Кормят везде одинаково. На, держи, – консул пододвинул деньги на край стола.

– Здесь хватит только на обед, Вячеслав Семенович, – Рощин взвесил деньги на ладони, – а я хотел еще и поужинать. Как насчет чаевых официанту?

– Ладно, остряк, ты снова покорил мое сердце. С трех до половины четвертого в кафе будет находиться один человек, деньги отдашь ему. Узнаешь его по часам на правой руке...

– Господи! – перебил шефа Рощин. – Неужели наш президент вернулся на оперативную работу?!

Лучкин с минуту тревожил своим пронзительным взором подчиненного.

– Слева от него будет журнал. Перепутаешь и отдашь деньги другому, отработаешь сверхурочно, – ответил консул тяжелой шуткой. – Приедешь, напишешь рапортичку. Все понял?

– Так точно, Вячеслав Семенович, – по-военному ответил Рощин.

– Стой! Чуть не забыл. Сбил ты меня своими остротами. Скажешь тому человеку, чтобы сменил адрес электронной почты, а новый пусть немедля сообщит сегодня до шести вечера.

– Мне?

– Не тебе. Все, гуляй.

Рощин вышел из посольства – белого особняка, обнесенного высоким металлическим забором, с маленьким двориком, трехэтажным флигелем, где располагалась школа и жилые помещения. Сев за руль своего «Опеля», Борис поразмышлял, доложить ли об этом рядовом, что ли, задании своим новым боссам. Точнее, боссу, с которым ему еще предстояло познакомиться, и леди-боссу. Леди велела докладывать о любых, даже самых незначительных, поручениях Лучкина, стоявшего за операцией по закладке оружия. Время позволяло, и Рощин решил заехать вначале на Вэстербругэде и поговорить с Ухорской, а уже потом из центра податься в Нёрребру.

Из дворика посольства вице-консул повернул направо и выехал через ворота.

Ухорская встретила Рощина в своем номере. Прошло чуть больше суток с тех пор, как они расстались. Поцеловав любовника в щеку, Полина больно дернула за пучок волос на его затылке.

– Подстригись, – строго сказала она. – Что случилось?

– Получил задание от шефа передать деньги одному типу, – сказал Борис, устраиваясь в кресле и стараясь держаться раскованно.

– Погоди, я позову Толика.

Через минуту в номере появился Холстов: в рубашке с расстегнутым воротом, брюках и с газетой в руке.

– Прокатимся, посмотрим на него? – предложила Ухорская, выслушав Рощина.

То была зацепка, которой грех не воспользоваться. Оперативники ГРУ проделали колоссальную работу, действуя быстро и осторожно. И вот вывод, к которому пришли аналитики военной разведки: покойный Вадим Салнынь по кличке Щитомордник, бывший работник «семерки», не годился на роль исполнителя. Проще говоря, он боялся своей безопасной бритвы. А вот как посредник в делах закладки и обнаружения тайников подходил вполне.

Консультанты не ограничились этим и пошли еще дальше, выдвинув интересную версию: исполнитель намеренно оставил батарейки в инициаторе взрыва, чтобы буквально похоронить киллера, у которого впоследствии дома обнаружился целый арсенал оружия.

Этот ход позволял истинному исполнителю действовать свободно, но быстро. То есть он пользовался затишьем, которое было ему на руку.

Эту версию и Ухорская, и Холстов отмели: слишком она сложна, хотя и интересна. С другой же стороны, она и сработала. Сейчас неизвестный киллер оказался в ситуации, просчитанной в штаб-квартире ГРУ, за одним исключением: у него не было оружия и, возможно, документов и денег. Все же в «Аквариуме» работали головастые люди.

И Ухорская – сама неплохой аналитик – буквально вцепилась в деньги, которых у киллера могло не оказаться и которые, возможно, он должен получить от оперуполномоченного СВР Рощина.

– Опять ты лезешь на рожон, – воспротивился Холстов. Невольно он сравнил ее с майором Лекаревым, который торопился жить. Вот и Полина гнала лошадей так, словно дни ее были сочтены.

Ухорская не слушала товарища, она снова сосредоточила свое внимание на Рощине.

– Слушай, а на словах Лучкин ничего не просил передать?

– Нет, только деньги. – Как и замрезидента, вице-консул чертыхнулся. Наверное, сработала привычка анализировать беседу от начала до конца. – Тому человеку надлежит сменить электронный адрес, а новый передать, видимо, своему шефу.

– Кто он, нелегал?

– Не знаю. Я сам на нелегалке сижу. Может, узнаю его из тех, с кем мне приходилось контактировать. Хотя вряд ли. Лучкин не стал бы делать из этого тайны.

– Я предлагаю следующее, – выступила леди-босс. – Нам так и так форсировать события. Боренька, садись за стол, пиши записку следующего содержания: «Товар возьмешь в номере 505 гостиницы „Шератон“ сегодня в 16.00». Не дадим этому сукину сыну ни провериться, ни сменить адрес. Хер ли нам, молодым, не рисковать? Расколем его в две секунды.

– А если он не имеет отношения к ликвидации Альбаца? – спросил Холстов.

– Нутром, – Ухорская взялась за низ живота, – нутром чую: он это.

– А если нет? – упорствовал подполковник. – Как и чем будет отбрехиваться Борис? «Что за товар?» – уже завтра спросит его Лучкин. Он потянет леску и вытянет нас с тобой.

– Тогда сделаем по-другому, – вывернулась Ухорская. – Напишем записку иного содержания: «Встретимся в номере 505 гостиницы „Шератон“. Сегодня в 16.00». Вот и все. Борис не будет вручать ее отдельно, а сунет вместе с пачкой денег – якобы случайно она попала туда из кармана.

– Запуталась в подкладке, да? – съязвил Холстов.

– Дай договорить. В случае прокола Борис легко отбрешется: мол, записка предназначалась ему от некой фрау Брунер, которая действительно проживала с такого-то по такое-то число в номере таком-то. Это легко выяснить. А я съеду отсюда сегодня же. И записку я напишу своей, женской рукой, очаровательной вязью, надушу ее, оставлю отпечаток своих губ. Ну, мужики, вы на сторону не ходили, что ли? Учить вас, как выворачиваться? Холстов, смотри мне в глаза.

Холстов смотрел на Рощина, агента, которого они могли потерять. Но что толку беречь его, какая от этого польза? Наверное, права Полина, подумал он и дал согласие.

Борис пожал плечами, понимая, что его голос никакой роли не сыграет. Немного задержался на этой теме и подумал, что Полина имеет право вето, а ее напарник – нет.

19

Отложив в сторону газету, Андрей Прозоров проводил глазами парня лет двадцати шести. Тот прошел к стойке, заказал себе кофе, бутерброды с ветчиной и семгой. Оглядевшись, он занял место через два столика от Прозорова и стал с аппетитом есть. Андрей демонстративно посмотрел на часы, вздернув правый рукав куртки, и снова взялся за чтение газеты.

Прикончив бутерброд с ветчиной, Рощин принялся за другой. Прихлебнув кофе, огляделся, вытянув шею, и остановил взгляд на журнале, лежащем по левую руку от Прозорова.

– Простите, – по-датски обратился он к нему, – можно попросить у вас журнал?

Прозоров молча указал на иллюстрированный еженедельник и далее не смотрел на одетого в серый костюм оперативника внешней разведки.

Рощин поблагодарил его и, опершись локтем о край столика, начал листать журнал мизинцем, дабы не испачкать его жирными пальцами.

«Что он, действительно проголодался?» – спрашивал себя Прозоров, видя, что оперативник вернулся от стойки с третьим бутербродом и второй чашкой кофе. И, как назло, ел он заразительно аппетитно: не чавкал, конечно, но широко и энергично раскрывал рот. Обычно так бывает, когда ты поглощен каким-то делом и не замечаешь ничего вокруг. А он толковый опер, невольно похвалил его Андрей. И поставил ему высшую оценку, когда Рощин вернул ему журнал: в середине его явно что-то находилось. Когда и каким образом тот успел переложить в него деньги, для Прозорова осталось загадкой.

Те двадцать минут, что он провел в кафе после ухода Рощина, не прошли впустую: Андрей съел два бутерброда и запил их кружкой пива. «Чертов опер!» – шутливо ругался он. Бросив смятую салфетку на пустую тарелку, он раскрыл журнал... и рука его остановилась на полпути: поверх пачки денег лежал клочок бумаги:

«Сегодня встречаемся в отеле „Шератон“. В 16.00. Номер комнаты – 505. Прошу Вас, не опаздывайте. Назовите портье имя Арне Йёргенсен, и Вас пропустят».

Андрей потер кончик носа и с недоумением уставился на свои пальцы, которыми он дотрагивался до записки: от них исходил тонкий аромат духов. «Где он взял эту бумагу?»

Прозоров бросил взгляд на часы: без пяти три. За час ему нужно было добраться до центра.

И снова он вгляделся в ровные строчки, написанные, как ему показалось, женской рукой. Черт, снова выругался Андрей. Вдруг эта записка адресована не ему, а попала вместе с деньгами случайно? Этот обжора действовал так стремительно, что мог вывернуть свой карман. Шалун чертов! Вот и гадай.

Однако на гадания у Прозорова оставалось максимум десять минут.

Поднявшись на лифте на пятый этаж, Андрей первым делом подошел к портье, миловидной женщине лет сорока, одетой в розовую кофту. «Назовите портье имя Арне Йёргенсен», – всплыли в голове строки. «Только хер его знает, кто это Арне Йёргенсен, я или тот, кто писал записку». Прозоров не стал мудрить и просто сказал два слова:

– Арне Йёргенсен.

Хотя «просто» – сильно сказано. Он еле выговорил их. Перед портье он выглядел потенциальным клиентом логопеда. Во всяком случае, датского.

Магические слова, что и говорить, с ними, наверное, открываются любые двери. И он тут же получил подтверждение своим мыслям:

– Пожалуйста, номер пятьсот пять.

И жест портье в сторону лифтов.

– Благодарю.

Он остановился у двери с номером 505 и осторожно постучал. Все же он надеялся увидеть того парня из кафе. Однако дверь открыла женщина лет тридцати: с мокрыми еще волосами, одетая в канареечный халат.

– Ой! – всплеснула она руками. – Я думала, вы опоздаете. Я мигом переоденусь. Прошу, – Ухорская, посторонившись, указала рукой в глубь комнаты.

– Вообще-то я... – Прозоров, прищурившись, внимательно вглядывался в лицо женщины.

– Все правильно: это вы, а это я. Привет! Меня зовут Хельга. Я писала записку. Просто не ожидала увидеть такого симпатичного мужчину, – шпарила на немецком Полина. – Подруга мне ничего не сказала о вашей робости. Ну что же вы стоите? Вино, фрукты уже в номере.

С вульгарно накрашенными губами, Ухорская тем не менее выглядела вызывающе красиво. Пока что она делала алиби Рощину, заодно, не уступая Прозорову, пристально всматривалась в него.

Глаза... Глаза беспокойные. Оттого, что он попал в непонятку? Тогда где же растерянность? Нет ее. Если он профессионал, с легкостью мог разыграть ее. Другой вопрос – перед кем. Такой легко подготовит убедительную речь, любое выражение лица и взгляда и спрячет под ними истинные эмоции. Подбородок у него неплохой, таким грецкие орехи хорошо колоть. Щелкунчик. Щелкунчик? Щелкунчиками называют чеченских снайперов. Случайно пришло такое сравнение? Куда там, случайности случаются в крайнем случае. Руки... Руки у него рабочие, костяшки мозолистые. Стоит ровно, но правое плечо чуть ниже левого. Признак того, что он часто носит оружие на плече? Тогда почему часы на правой руке? Если он левша, то... Стоп! Часы у него на левой, сменил, зараза! Понятно, просто условный сигнал для курьера Рощина.

В свое время Полина Ухорская тренировалась в распознании истинных эмоций человека и знала, что маска удерживается на лице заметным усилием, и иногда, на долю секунды, на лице может промелькнуть его истинное выражение. Его хорошо видно при замедленном прокручивании видеозаписи. Со временем Полина научилась замечать такие «микровыражения».

– Простите, – слегка заикаясь, сказал Прозоров, делая шаг назад, – произошло недоразумение.

– А кто будет платить за это недоразумение? – надула губы Ухорская. Она еще колебалась, хотя ее непогрешимо-грешное нутро говорило ей: «Это он». Можно отпускать его на все четыре стороны, благо теперь Рощину есть чем отбиваться. Ему бы прийти сейчас, вот в эту минуту, столкнуться с клиентом и развести руками: «Черт возьми!»

– Сколько? – Прозоров решил погасить конфликт и полез во внутренний карман куртки, чтобы расплатиться с проституткой теми деньгами, которые принес ему опер, который и должен был встретиться с этой шлюхой. Бред какой-то.

На немецком разговаривает прилично, отметила Полина. Хотя толком он ничего еще не сказал. И она, внезапно решившись, перешла на русский:

– Давай сюда записку, кретин! И заходи, не маячь перед портье, не порть мою безупречную репутацию местной потаскухи. – Теперь она импровизировала, в очередной раз вспомнив про деньги. Главное, не дать слабину. Закрыв за обескураженным гостем дверь, Ухорская втянула его за рукав в комнату. – Бабки тоже доставай, это мой гонорар. Бери сумку с оружием и вали отсюда. Я привезла все то, что ты заказывал в первый раз: «галил», «СВД», пластит, детонаторы, инициатор взрыва. Адрес электронной почты сменил?

– Нет еще, – автоматически ответил Андрей.

– Молодец! Сегодня же смени – до шести вечера.

– А...

– Слушай меня. Последние данные по Альбацу. Знаешь, где сейчас твой клиент?

– Пока нет.

– Слушай, я прям вся горю. У меня температуры нет?

Обалдевший Прозоров потянулся рукой к наклоненной голове этой ненормальной бабы, чтобы пощупать ее лоб! Ухорская мгновенно перехватила его руку, двинула коленом в пах и локтем правой нанесла Прозорову сильнейший удар в голову.

Андрей устоял на ногах, он держал и не такие удары. Он не ожидал нападения, но еще больше не рассчитывал на продолжение стремительной атаки. На своем веку он повидал всякого, но вот красивую женщину в халате и боксерской стойке видел впервые. Он смотрел на нее, как кролик на удава. Используя фактор неожиданности, Ухорская провела наработанную двойку: боковой левой в голову и прямой в челюсть.

Когда из смежной комнаты с пистолетом в руке появился Холстов, его напарница стояла над поверженным противником и заламывала ему руку. Коротко выдохнув, она приподняла обмякшее тело Прозорова и бросила его в кресло.

– Руки под ягодицы, ноги вперед, – скомандовала она. – Руки под себя, сказала!

Прозоров, тряхнув тяжелой головой, чуть привстал и сел на свои ладони. Вытянул ноги. Двумя короткими командами Ухорская словно связала гостя. С такого положения не сделаешь даже резкого движения.

Поймав его вопросительный взгляд, Полина лаконично пояснила:

– ГРУ. Ты должен был догадаться об этом с первым ударом. А теперь – как в сказке: с двенадцатым ударом твоя морда превратится в тыкву. Давай, Золу-шок, поговорим откровенно: от кого ты получил задание и, главное, мотивы. Будешь петь так же хорошо, как Николай Носков, это тебе зачтется. Звони резиденту, – сказала она Холстову, – мальчик рвется на родину. «Первым классом от Земли улетаем». Скажи себе: «Вот это я попал!» – и начинай колоться.

– Паша, – сказал Холстов, – ты ненормальная.

– Не разглашай секреты – мы не одни. – Она снова сосредоточилась на Прозорове. – Давай, друг, не тяни время. Чем быстрее ты закончишь, тем скорее тебя положат в багажник посольской машины. Давай я помогу тебе: ФСБ – УРПО – седьмой отдел, – попробовала угадать Ухорская. – Знакомые звенья?

– За мной стоят большие люди, – тихо заговорил Прозоров. – Вы срываете задание, за которое вам придется отвечать.

– Вот это уже интересно. Давай-ка про больших пацанов поговорим. Фамилии, должности можешь назвать? Может, мы напугаемся и отпустим тебя.

– Я ничего не скажу.

– Ладно. Как хочешь. В «Аквариуме» разговоришься. Там без труда отработают твои установочные и биографические данные, официальные и информационные связи. Сползай потихоньку с кресла, поворачивайся на живот, руки за спину. Шевельнешься – получишь пулю в голову. Я уколю тебя – небольшая инъекция тебе не повредит. Не заметишь, как очутишься в Москве.

Ухорская вынула из кармана халата шприц и зубами сняла с него защитный колпачок. Холстов, держа пистолет двумя руками, подошел ближе и контролировал каждое движение Прозорова. Колебания в голосе подполковника шли вразрез с его действиями, его манерой держать оружие и чуть склоненную к нему голову. Несомненно, у Холстова в этом вопросе был свои стиль, и опытный Прозоров понял это сразу: подполковник выстрелит в него не колеблясь. И попадет. В глазах офицера ГРУ намертво застыли спортивные нормативы по пулевой стрельбе: шестьдесят выстрелов плюс десять в финале.

– Я не знаю мотивов, ведь это вас больше всего интересует?

– Так не пойдет, в таком тоне разговор может продолжаться вечно. Ты или говори все, или молчи.

– Если я расскажу все, что знаю, что меня ждет?

– Не знаю, – ответила Ухорская. – Мы такие вопросы не решаем. За нами такие же большие люди, как и за тобой. Кто знает, быть может, они после твоего признания соберутся и потолкуют между собой. Ты, друг, для себя уясни одну вещь: хочешь ты этого или нет, но завтра ты будешь в Москве. Приедет кто-то за тобой в «Аквариум» или нет, все будет зависеть только от тебя. И последняя вещь: ты уже наш. Говорливый, как хрен сопливый, или молчаливый – неважно. Я могу сыграть с тобой злую шутку: отпущу на все четыре стороны. А ты потом доказывай, что два старших оперативных офицера военной разведки отпустили тебя за твои красивые глаза. Хочешь уйти прямо сейчас?

Ухорская улыбнулась: «клиент» сидел не шелохнувшись.

В ходе горячей обработки у нее возникла мысль, не лишенная оснований: про дела своей жертвы этот парень знает больше, нежели обычный киллер о деятельности своей. Рядовым исполнителем его не назовешь. Первое – он знает минимум два иностранных языка, и отсюда напрашивался вывод, к которому в свое время пришла его несостоявшаяся жертва Антон Альбац: он из спецподразделения ФСБ, отвечающего за свой сектор. Второе – профи такого класса не говорят «фас!», сунув в руку оружие, таким выдают исчерпывающую информацию о клиенте. И третье. Из-за цейтнота, в котором оказалась ФСБ, «дело Альбаца» готовилось на скорую руку, поэтому (возможно) диверсанта нагрузили чрезмерной информацией, которую он должен просеять через свои мозги, отбросить лишнее, оставить только нужное.

Да, он профи, потому отчасти так легко сдался. Сейчас он ищет выход из трудной ситуации, идет на уступки, но не перестает оставаться собой. Он так и останется собой, даже если даст согласие и выложит все, что знает, – это тоже один из выходов, называемый спасением. Его в первую очередь учили выживать, и он выживет. Он понимает, что попал в жернова корпоративных интересов двух спецслужб, и слово «предательство» по большому счету не бередит его душу.

Обо всем этом Полина Ухорская, присев неподалеку от Андрея Прозорова, и поведала ему.

– И в-четвертых... Кстати, как тебя зовут?

– Андрей.

– И в-четвертых, Андрюша. Ты знаешь истину: «Научить убивать нельзя. Научиться – можно». Ты – мастер, говорю это без иронии. Поэтому – и поэтому тоже – ты сидишь смирно перед двумя офицерами старшего состава – тоже мастерами своего дела, уверяю тебя. Тебе не нужны наши трупы, как и нам не нужен твой.

Глядя на Ухорскую, подполковник Холстов видел перед собой укротительницу тигров. За считанные минуты она – когда грубостью, а когда лаской – подчинила своей воле профессионала из конкурирующей спецслужбы. Откуда у нее этот дар мыслить логически, а главное, выражать эти мысли вслух – непонятно.

– Расслабься, – улыбнулась Полина. – Ты куришь?

– Да, закурю, если вы не против.

Андрей высвободил руки, потряс ими, ответил на улыбку Ухорской скупым движением губ, вынул из кармана сигарету, облизнул губы и, на миг закрыв глаза, резко сунул сигарету рот и раздавил зубами ампулу с синильной кислотой. Лицо его перекосилось, губы мгновенно посинели. Дернувшись всем телом, он повалился на пол...

Ухорская стояла над трупом диверсанта бледная. Не поворачивая головы, она, чувствуя каждый волос на голове, тихо сказала Холстову:

– Дело серьезное. Дело очень серьезное... Знаешь, Толик, мне стало страшно.

* * *

Лучкин, получив сообщение из Центра, вызвал к себе Рощина.

– Восемь часов уже, Вячеслав Семенович, – попенял начальнику вице-консул, – я домой собрался.

– Расскажи-ка еще раз, как прошла встреча в «Бодеге». Ты вообще был там?

– На что вы намекаете? – встал в стойку Рощин. – Что я деньги присвоил?

– Ты не горячись, – сбавил обороты замрезидента. – В Центр до сих пор не пришел новый e-mail.

– Я тут при чем?

– А ты не забыл про электронную почту?

Рощин помнил об этом. Но передавать эту информацию Прозорову он не собирался – получилась бы нестыковка: передавая деньги и записку, он давал определенные инструкции и вслух, и на бумаге, что должно было насторожить Андрея. Выходило, что одно можно было передавать только письменно, а другое только устно. Отражать же распоряжение шефа на бумаге было, с одной стороны, глупо, а с другой – выглядело нарушением инструкций. Все это шло вразрез с планом Полины Ухорской и стало самым слабым звеном. Однако приходилось идти ва-банк. И если бы визит Прозорова в «Шератон» остался «недоразумением», независимо от того, причастен Андрей к «делу Альбаца» или нет, то Рощина ждал «ковер», где вице-консул, он же третий секретарь российского посольства и оперативный работник СВР, получил бы по первое число. Он мог ссылаться на плохой слух Прозорова и свою озабоченность предстоящим визитом в «Шератон», где его поджидала фрау Брунер. Оптимально – Рощина ждал «строгач» с полным разбором полетов. Крайний случай – настоящий полет на родину. Сейчас же Борис имел возможность идти в «отрицалку».

– Я что, Вячеслав Семенович, первый день в разведке? Не вы ли год назад говорили о моей оперативно-разведывательной состоятельности?

– Садись, – перебил его Лучкин и указал на соседний стол, – опиши внешность человека, которому ты отдал деньги. Отправлю твои художества в Центр.

Заместитель резидента тоже не знал, с чем связана эта скоропалительная акция с устранением Альбаца, и успокаивал себя этим. Чем меньше знаешь, тем дольше живешь. Откинувшись на спинку кресла, он смотрел на подчиненного, гонявшего желваки над листом бумаги и бормочущего под нос: «Я рапорт, рапорт напишу... К чертовой матери!»

Все же Рощин был классным разведчиком.

20

Ночью, оставшись одна, сидя в том кресле, в котором принял свою смерть Андрей Прозоров, Полина Ухорская анализировала сложившуюся ситуацию.

Поджав под себя ноги и пристроив на краешке кресла пепельницу, она часто возвращалась к оброненной ею фразе: «Толик, мне стало страшно».

Не давал покоя один-единственный, он же ключевой, вопрос: за что? Какие причины лежат в устранении Альбаца, а теперь – и в смерти того парня? Нашего, русского парня. Какие секреты он хранил в груди? Что заставило его добровольно уйти из жизни, и добровольно ли? Кто его боссы? Кто имел над ним безраздельную власть, и над одним ли? Кто его близкие, ради безопасности которых он, быть может, совершил над собой это зловещее деяние?

Полина понимала, что никогда не найдет ответов на эти вопросы. То единственное, наверное, чего боялся в этой жизни Андрей Прозоров, он унес с собой в могилу. Но что может быть страшнее смерти? Выходит, что-то есть.

Вопросы, вопросы, вопросы...

Перед глазами обескураженное лицо Андрея, она бьет его левой и добавляет своим коронным прямым...

Ладно, проехали.

Она вдруг сопоставила фразы – казенные и те, что родились в голове совсем недавно, – с думами о покойном спецназовце: мировой черный рынок вооружений и смерть нашего, русского парня. Что-то заставило Ухорскую зябко повести плечами, ощутить в груди холодок и снова почувствовать шевеление волос на голове. Она чувствовала, что разгадка находится где-то между этими фразами, что именно они являются ключом. Но повторять их в надежде, что некий шифр дастся в руки, – бесполезно. Придется снова и снова прокручивать в голове надоевшую уже информацию про треклятого Альбаца, про то, что его смерть могла нарушить устоявшиеся связи на рынке продажи вооружения, но надолго парализовать деятельность отдельных террористических организаций и вызвать панику в их рядах вряд ли бы получилось.

Нет, не то.

«Мировой черный рынок вооружений и смерть нашего парня».

Обычная плата за поставки вооружения – алмазы, которых не счесть в бедных странах и которые легко перевозить: алмаз можно спрятать куда угодно, на него не реагирует ни одно из самых современных достижений науки и техники. А спрос на алмазы как был велик, так и останется.

Не то.

«Мировой черный рынок... и смерть нашего...»

Компаньоны Альбаца, конкуренты, единомышленники, партнеры...

«Нет, все, завтра иду к нему. Плевать на запреты Холстова».

Родственники, конкуренты... Опять конкуренты, они же – соперники. Был один такой, летающий аналог Альбаца, за деятельностью которого следили – вот ведь подлость: следили! – разведки нескольких стран. Некий Леонид Минин. Что известно про него? Может, промелькнет в его деятельности то, что самотеком ускользало в делах Альбаца?

Итак, Минин. Ему закрыт въезд в страны Шенгенской зоны. Потому он часто, прибыв по делам в энную страну, был вынужден ночевать на борту собственного самолета, заодно избегал процедуры паспортного контроля. Хитрый жид. Как у Альбаца, у Минина много паспортов: израильский, немецкий, российский, боливийский и греческий.

Окутавшись дымом, Полина буквально видела строки:

"Выходец из Украины и гражданин Израиля Леонид Ефимович Минин в недавнем прошлом – владелец зарегистрированной в швейцарском кантоне Цуг компании «Exotic Tropical Timber Enterprise», занимающейся разработкой и экспортом экзотических видов древесины из Либерии.

Леонид Минин принадлежит к новой генерации частных торговцев оружием, появившихся на мировом рынке после распада Советского Союза. В начале 90-х годов страны Восточного блока избавлялись от арсеналов «холодной войны», которым не видели применения. Но в «третьем мире» спрос на оружие оставался высоким. Опустевшую нишу заполнили частные предприниматели...

13 марта 1999 года в аэропорт столицы Буркина-Фасо Уагадугу прибыл крупный груз оружия: в декларациях значилось 715 ящиков стрелкового оружия и боеприпасов к нему, противотанковые орудия, ракеты «земля – воздух», гранатометы «РПГ» и боеприпасы к ним. Поставка была осуществлена по контракту, подписанному от имени Министерства обороны Буркина-Фасо зарегистрированной в Гибралтаре компанией и украинским производителем указанных вооружений. У поставщика, украинской государственной компании «Укрспецэкспорт», имелась официальная экспортная лицензия, выданная правительством Украины. Сертификат конечного пользователя был подписан полковником Жильбером Дидере, начальником личной охраны президента Буркина-Фасо. В Уагадугу груз доставил самолет британской компании, зафрахтованный украинским перевозчиком.

В столице Буркина-Фасо оружие не задержалось. С испанского острова Ибица прилетел реактивный «ВАС-111», зарегистрированный на Каймановых островах компанией, имеющей юридический адрес в Швейцарии. До конца месяца он совершил по меньшей мере восемь перелетов из Уагадугу в Монровию и обратно, пока не перевез весь товар, после чего вернулся в Испанию..."

Ничего... Кроме хорошей памяти. Ничего не пересекается в делах Минина и... Альбаца. Как памятник, стоят зеленые. Их курсы на мировом черном рынке вооружений, куда продирается смерть нашего, русского парня, параллельны.

Заклинило, заклинило...

– А? – спросила Полина, встрепенувшись. Ей показалось, кто-то позвал ее по имени.

Но в номере никого нет. Кроме нее, ни живых, ни мертвых.

«Толик, мне стало страшно».

Ухорская сорвала трубку телефона и набрала номер Рощина.

– Привет, дорогой. Я тебя разбудила? Можно я приеду к тебе?

Она надела первое, что попалось на глаза: брючный костюм. Накинув кожаный плащ, быстро вышла из номера. Однако по пути к Рощину знакомый холодок в груди снова дал знать о себе. Он соткался из документальных выдержек, касающихся деятельности Минина: «Поставка была осуществлена по контракту, подписанному от имени Министерства обороны Буркина-Фасо... и... производителем указанных вооружений». Но не это заставило ее вздрогнуть, а то, что вместо «Буркина-Фасо» Полина вставила «России»: «Поставка была осуществлена по контракту, подписанному от имени Министерства обороны России».

Она сделала последнюю правку, когда садилась в такси и называла водителю адрес Рощина: «Поставка была осуществлена по контракту, подписанному от имени Федеральной службы безопасности». А в ушах прозвучал голос первого заместителя начальника ГРУ Михайлова: «Основание этого дела, мне кажется, в человеческом факторе».

Контракт – поставка – человеческий фактор. Господи! Как похоже на недавнее, брошенное нашему, русскому парню: «ФСБ – УРПО – седьмой отдел».

Контракт, поставка, человеческий фактор.

Хватит! Иначе можно сойти с ума.

Борис встретил Полину в халате, накинутом на пижаму. Он поджидал ее с полчаса, но тепло, исходящее от него, было таким ласкающим, словно он только что проснулся.

– Рощин, – прошептала она, прижимаясь к нему, – я схожу по тебе с ума.

Глава 6

Горькая правда Зиновия Штерна

21

В вопросах, связанных с безопасностью «фирмы», всю ответственность на себя брал Зиновий Штерн. Порой он даже не советовался с боссом, лишь докладывал о принятых им мерах и результатах проведенной работы.

Последнее время он часто ловил незнакомые взгляды Антона и вслушивался в непривычные интонации его голоса. Так смотрят и разговаривают не уставшие от рутины, а заслуживающие спокойной жизни люди.

Все это ерунда, думал Штерн, что работа затягивает, становится частью жизни: от любой работы нужно отдыхать; а коли ее объем сопоставим по масштабам с двумя, а то и тремя жизнями, то без зазрения совести и оглядки на прошлое можно смело думать о «тихой гавани».

Зиновию казалось, что мысли Антона купаются в голубой лагуне, нежатся под лучами субтропического солнца. Штерн не мог думать так же по одной причине: он еще не все сделал в своей жизни, он «ниже» своего компаньона; а находясь в одной упряжке, не вырвешься вперед даже на полкорпуса. Он – пристяжной. Вот и вся горькая правда Зиновия Штерна.

Возвращаясь к вопросам безопасности «фирмы», Штерн все чаще думал о вице-консуле Борисе Рощине. С одной стороны, он, «униженный и оскорбленный», не представлял опасности. С другой – повязанный с «фирмой» необъяснимой акцией, направленной на ликвидацию Антона Альбаца, виделся лишним звеном. И тому несколько причин. Основная – она же банальная – нелегальная связь Рощина с «фирмой» на легальной основе. Эта связь в глазах Штерна была порочной – о других ее свойствах вроде схожей по звучанию прочности говорить не приходилось. И все потому, что в «карательных» мероприятиях ФОБ – СВР не было логики.

Антон несколько раз пытался связаться по телефону со своими компаньонами в Москве, но каждый раз его рука останавливалась на полпути к трубке. И по схожей причине: ему из Москвы за последнюю неделю не поступило ни одного звонка. То было, как выяснилось недавно, затишьем перед бурей. Правда, «буревестник» обломал себе крылья, спускаясь с пригорка близ датского городка Нествед.

Связь с Рощиным стала лишней. К Антону могли подобраться именно со стороны оперативника Службы внешней разведки. А Антон не торопится, вовсю пользуется передышкой, надеется на объяснения из Москвы, ждет звонка или курьера. И как не понимает, что курьер может принести совсем не ту посылку. Вернее – ту, которая поможет Антону побеседовать с глазу на глаз с «буревестником». Есть минимум двадцать стран, которые дадут приют торговцу оружием; правда, руководители половины из них сморщатся при известии о том, что недееспособный дилер явился пусть не на иждивение, но в качестве нетленного квартиранта. Словом, уже сейчас Альбац не тот, что был вчера, неделю назад.

Удивляла скорость этой перемены. Возможно, воля лишь одного человека провезла его с горки.

Штерн вызвал к себе двух людей, работающих в отделе, патетически именуемом отделом тайных операций, наверняка в подражание Службе "А" (дезинформация, тайные операции) бывшего Первого главка КГБ СССР.

Оба они были выходцами из Украины. Один из них носил еврейско-датскую фамилию Петерсон – ежели произносить ее с прононсом и, естественно, с ударением на последнем слоге. Из органов безопасности Украины Леонида Петерсона поперли в звании старшего лейтенанта, и он, как многие его коллеги и соотечественники, подался за бугор. Что бы он делал в Штатах, кабы последовал за приятелем-ментом, сказать трудно, но вот в Голландии пересеклись пути двух земляков: Петерсона и Штерна. Вот уже три с половиной года первый выполняет все поручения последнего, не гнушаясь никакой работой.

Второго звали Глебом Карпенко – тридцати двух лет от роду и со странной пропорцией головы: высокий лоб и выпуклый затылок, обычно все бывает наоборот. То ли акушер был пьяный, то ли щипцы-захваты оказались не той системы, но впервые заорал Карпенко, появившись на свет в львовском роддоме, именно с такой черепно-мозговой конфигурацией.

Он был высоким и сильным, не имел разрядов в силовых видах спорта, но с успехом компенсировал сии недостатки врожденными качествами бойца. Он не имел потухшего взгляда киллера, по обе стороны переносицы располагалось по одному живому глазу, каждый из которых удивлял своей чистотой. Защищаемые от солнца и непогоды кустистыми бровями (два родника в непролазной чащобе), они с оптимизмом смотрели в будущее.

Кроме всех прочих достоинств, включая мощные руки, каменную спину и пружинистые ноги, уникум Карпенко метко стрелял из пистолета и карабина и достиг совершенства, тренируясь на «черномазых» в Центрально-Африканской Республике, куда забросила его судьба аж на два года.

С конца 1997-го по начало 1998 года Карпенко был задействован в акциях по поставкам украинского оружия в Пешавар и дальше, к конечному пользователю – «Талибану». Что касается войны на Балканах, о ней Глеб Карпенко рассказывал неохотно.

Со Штерном он познакомился в 1999 году и с тех пор гордо именуется бойцом отдела тайных операций.

Оба агента – и Леонид Петерсон, и Глеб Карпенко – были готовы к работе в любое время суток, за что стали за глаза именоваться дежурными. Тронув свой выпуклый, как у Ихтиандра, затылок, Карпенко уселся в кресло, стоящее у занавешенного коричневой шторой окна в кабинете Штерна, и положил ноги на журнальный столик; подошвы рифленых ботинок уставились на Зяму. Штерн по обыкновению промолчал: не он будет мыть стол. К тому же в этом на первый взгляд вольном жесте подчиненного виделась его вальяжная уверенность, смешанная с его же пугающей репутацией.

Петерсон сел в свободное кресло, которое застонало под его стокилограммовой массой.

– Есть работа, – Зиновий посмотрел на циферблат своих наручных часов, будто намеревался отметить время, за которое его агенты сумеют справиться с заданием. Порой приходилось работать и по секундомеру. – Все нужно сделать тихо и аккуратно. Наш клиент живет на Хольмвайене в одноэтажном типовом особнячке.

Штерн выложил перед подчиненными фотографию Бориса Рощина и продолжил:

– Обычно он ночует один. Возможно, с ним окажется... еще один son of a bitch. Туда им и дорога. На воротах дома кодовый замок, шифр простой – четыреста тридцать три. Верхняя часть входной двери застекленная, решеток на окнах нет...

22

Света от торшера, горящего в гостиной, хватало, чтобы отчетливо видеть безмятежное лицо Полины, свернувшейся калачиком под одеялом, ее слегка приоткрытые во сне губы. Хватает тишины, чтобы слышать ее безмятежное дыхание.

Борис сел на кровати, обхватив колени руками, и вдруг подумал о том, что вот сейчас он сторожит сон этой женщины. Просто сторожит, чтобы отогнать пугающие сновидения, поправить сбившееся одеяло и шепнуть: «Чш-ш-ш...»

Как ни старался, не мог не думать о будущем, сколько времени продлятся их отношения. Порой думал смело и эгоистично: столько, сколько будет необходимо ему. Однако понимал, что не он отмерял это время, а Полина. Точнее, он отдавал ей это право. Он снова оказался не в лидерах, но досады не ощущал. Даже больше, он пришел к выводу, что баланс-штука опасная, баланс – это конец движения, мертвое стояние. Гармония достигается только тогда, когда что-то перевешивает, когда уходит единообразие. Какая гармония в море при полном штиле? Никакой. Кажется, мир замер; во всяком случае, он осторожничает. Как насторожился Борис, услышавший какой-то шум во дворе.

Показалось?

С минуту он вслушивался, но тот металлический звук больше не повторился. Может, ветер прокатил по дороге пустую жестяную банку...

Рощин попытался сосредоточиться на прежних мыслях, но понял, что не хочет этого. Скорее оттого, что не находил им продолжения.

Глядя на спящую Полину, Борис нахмурился: он не спросил, есть ли у нее дети. Беспричинные морщины на его лбу разгладились: когда он попытался угадать ее имя, ее ответ ошеломил: «Полина Аркадьевна... подполковник ГРУ». Может, и по поводу детей его ждет такой же ошеломляющий ответ? «Десять негритят», – к примеру.

Рощин улыбнулся, ему захотелось растормошить спящую женщину, упиться ее недоумением: какие дети? какие негритята? Снова принять в объятия ее податливое тело, ощутить на лице ее возбуждающее дыхание...

«Ты один из тысячи. Ты знаешь, что нужно женщине», – вспомнил он ее слова.

* * *

Черный «Ситроен-Ксара» с Глебом Карпенко за рулем проехал мимо коттеджа Рощина. Рядом с решетчатыми воротами горел фонарь, табличка с номером дома бросилась в глаза и, казалось, отразилась на длинном капоте мощной машины.

Проехав мимо спящих домов Хольмвайена, Карпенко развернул «Ситроен» и, выискивая безопасное место для стоянки, поехал по противоположной стороне улицы.

Скоро такая возможность представилась: на воротах одного из домов висела табличка с надписью на датском и немецком: «Продается».

– Kaufen wir das Haus? – спросил Глеб приятеля на плохом немецком.

– На хера он мени? – на хорошем украинском ответил Петерсон.

Карпенко рассмеялся.

Остановив машину и опустив стекло со своей стороны, он осмотрел часть освещенного уличным фонарем дворика, усеянного желтой листвой. В этом доме с черепичной крышей и громоотводом, высившимся рядом с ним, никто не жил. Ни один добропорядочный датчанин, лелеющий клумбы, ухаживающий за своим садиком, как за дитем, такого относительного беспорядка, что предстал перед взором Карпенко, конечно же, не допустит.

Хотя именно в таком виде – с опавшей листвой, устлавшей газон желто-красным ковром, – это уютное поместьице имело больше шансов быть проданным в кратчайшие сроки. Запустение трогало сердце, волновало душу, навевало мысли поскорее взяться за уборку – смести в кучу листья, поджечь и, опершись о лопату, чуть усталыми глазами провожать клубы дыма и вдыхать полной грудью прохладный воздух.

Закрыв машину и не обращая внимания на зашедшуюся в лае соседскую собаку, приятели направились к коттеджу Рощина.

– Четыреста тридцать три. – Карпенко вслух повторил код замка и поочередно нажал клавиши. Потянув за ушко рычага, стук которого нарушил тишину в центре спального района, он толкнул узорчатую створку.

– Зараза! – выругался Петерсон. – Весь город разбудим.

Он вынул пистолет с глушителем и первым шагнул во дворик. Поджидая приятеля, закрывавшего за собой ворота, огляделся: обычный двор, обычный дом, которых в любом пригороде Копенгагена тысячи. Одно– и двухэтажные, они всегда навевали мысли о сказочной стране. Если сами датчане привыкли к этому, как бы сроднились со своим образом жизни, им же хуже.

Держась в тени каменного беленого гаража, опутанного серо-коричневой массой, которая по весне зацветет и скроет строение за сплошной сенью, агенты Штерна подошли к освещенному квадрату перед домом: самый сложный участок, который они преодолели в быстром темпе и укрылись под покатым козырьком. Их ботинки отсчитали пять ступеней, еще пару шагов по небольшой чистенькой площадке, и вот они уже перед дверью. Высокий Карпенко открутил барашки на фонаре, висевшем над дверью, снял плафон и вывернул лампу. Теперь с улицы их заметить было невозможно.

У них было два варианта: воспользоваться отмычкой или вырезать в стекле отверстие. Включив маленький фонарик и глянув на замок, Леонид Петерсон покачал головой: «Долго проковыряюсь». Нужной отмычки под рукой не оказалось. Петерсон достал из внутреннего кармана куртки стеклорез на присоске и приложил его к стеклу. Алмаз пошел по кругу, издавая тихий скрежещущий звук, от которого зубы Глеба Карпенко заныли; еще он не переносил скрежета притупившегося пера о бумагу.

Акция, подобная этой, дает больше, чем год тренировок на специальных тренажерах, стрельбы по мишеням, – к такому выводу Карпенко пришел давно, еще до встречи с Зиновием Штерном. Уже несколько лет его не трогают предсмертные судороги жертв, кровь как таковая. Вот разве что прелюдия к смерти все еще приносила удовлетворение. И если позволяло время, то Глеб Карпенко давал своей жертве вкусить всю «прелесть» расставания с жизнью. Его волновал животный страх человека, над которым он имел безраздельную власть; он не только держал в руках его жизнь, а давал ясно понять, что собирается забрать ее. Он любил запах смерти – этот резкий и кислый запах липкого пота.

Вот и сейчас предвкушение слегка раздуло ноздри Карпенко, его дыхание сквозило нетерпением. Что никак не отразилось на пульсе: сердце его билось ровно.

Стук... стук... – раздалось слева от него. Это Леонид Петерсон постукивал по надрезу в стекле. Стук... стук – едва слышно. Он потянул инструмент к себе, и стеклянный круг с чуть более громким звуком, похожим на хруст вырываемого зуба, соскочил со своего места. Карпенко снова поморщился.

Пока его приятель возился со стеклом, Глеб вооружился пистолетом «глок-17Л» австрийской фирмы «ГлокАГ», который был принят на вооружение в норвежской армии, в некоторых подразделениях НАТО, в ряде полицейских формирований и служб безопасности. Карпенко нимало не трогало, что «глок» набил оскомину, его он вполне устраивал как простое и надежное оружие. Это здесь – в Европе, а в Африке он мочил «черномазых» из «магнума» и «питона».

Отверстие в стекле позволило Петерсону сунуть в него руку, не снимая куртки. Леонид нащупал головку замка и повернул ее на два оборота; снял дверную цепочку, покачав головой: «Идиоты! Накладывают цепочку на стеклянную дверь».

В широкой прихожей царил полумрак. Арка, ведущая в гостиную, была слабо освещена, что для непрошеных гостей оказалось неожиданностью: видимо, шторы на окнах очень плотные и не пропускают света.

Приятели прислушались, нацелив оружие. Массивный глушитель на «глоке» Карпенко смотрел в центр арки.

Тишина.

Забыл выключить свет? Спит со светом?

«Пошли», – мотнул головой Петерсон. Держа пистолеты на уровне плеч, они миновали гостиную, не удостоив вниманием столовую, отделанную сосной, и кухню, сообщающиеся между собой амбразурой с дубовыми наличниками; их путь лежал к приоткрытой двери, за которой уже была различима неподвижная фигура сидящего на кровати дипломата российского посольства. Занятый своими мыслями, Рощин не слышал, как в дом вошли профессионалы своего дела. Он увидел их, когда свет из гостиной вдруг померк: его заслонили две рослые фигуры. Одна из которых проворно нащупала выключатель, и спальня ярко осветилась.

23

В отличие от Ухорской, нашедшей успокоение в компании Рощина, подполковник Холстов пребывал в скверном расположении духа. Он не спал. Не думал о Полине, полагая, что она у себя в номере, – его волновали картины недавнего прошлого: смерть Андрея Прозорова и оперативные мероприятия сотрудников военной разведки. Полковник Серегин; отдав распоряжение своим подчиненным, остался дома; он, наверное, за час-полтора потерял добрый десяток килограммов, а Холстов, находившийся на месте ЧП, – десять метров нервов.

Труп Прозорова спускали по пожарной лестнице – единственный, наверное, вариант, а подполковник рисовал картины одна страшнее другой: то озаряется прожекторами полицейских машин запасной выход, то спотыкается капитан Александр Киселев, несший тело Прозорова спереди, а на него валится майор Голубков, идущий позади. И все это создает такой шум, что...

Лучше об этом не думать.

Холстов взял в ресторане бутылку коньяка, пил, наполняя пузатый коньячный бокал до краев.

Он понимал, что ему было бы легче находиться вместе с ребятами из военного атташата, время бы летело, а не стояло на месте.

Завтра утром нужно съезжать из гостиницы – сразу нельзя. Срочно встречаться с резидентом и составлять сообщение в Центр. То ли от своего имени отправлять – Х-2, то ли от лица Ухорской – У-2. То ли от обоих сразу – ХУ-4. И ждать соответствующего ответа: «Ну и ху? Ху из вас ху?» Жуткая смесь из русского, английского и немецкого.

Холстов не выдержал и, посмотрев на часы (было начало четвертого), позвонил в номер Ухорской. Трубку никто не брал. Отключила телефон или так крепко спит?

Анатолий вышел в коридор. Над столом портье, читающей какую-то книгу, горел свет. Подполковник из своего 512-го пошел к Ухорской. Постучал еле слышно, однако поморщился так, словно молотил в дверь ногами. «Если уж она на раздражающие трели телефонного звонка не отреагировала...»

Отключила? – повторился он в мыслях. И получил отрицательный ответ на немецком: портье, эта ряженная в розовую кофту плоскодонка, сказала, отрываясь от чтения:

– Фрау Брунер нет. Она два часа назад ушла из гостиницы.

* * *

На просьбу Полины разрешить ей одеться Глеб Карпенко ответил насмешливым взглядом. Женщина сидела на кровати, натянув на себя одеяло. Открытыми оставались ее плечи, шея, которую Карпенко нашел изящной. Впрочем, он мог по достоинству оценить все тело Ухорской, дав ей возможность накинуть на себя что-то из одежды.

– Давай одевайся, – грубо разрешил он и даже не посмотрел на Рощина. Одетый в халат, тот стоял на коленях и держал руки на затылке. В паре шагов от него находился Петерсон, в самом начале предупредивший вице-консула: «Дернешься, по очереди буду нарезать куски с тебя и твоей сучки». Хотя удивился:

Штерн говорил о «сан оф э бич».

Борис стоял вплотную к кровати и неотрывно смотрел на Полину. Он не долго ломал голову над тем, кто эти люди, их украинский говор все поставил на свои места.

Вот и он дошел до точки и привел с собой человека, с которым его связывало непродолжительное прошлое и надежда путь на коротенькое, но по-настоящему счастливое будущее.

Его широко открытые глаза говорили Полине: «Скажи, что ты случайный гость здесь. Скажи на немецком, что ты шлюха, проститутка из „Шератона“. Пусть они заглянут в сумочку и убедятся, открыв паспорт на имя Хельги Брунер». Но все его взгляды были напрасными: Ухорская попросила разрешения одеться на русском.

Ей не уйти от них, не уйти, лихорадочно соображал Борис и даже представил себе невероятную вещь: Полине разрешают подойти к платяному шкафу, который находился рядом с дверью. Не это ли она имела в виду?

И вот ведь черт, она совершенно спокойна. Почему бы ей не сыграть по простейшему сценарию, где на первом плане слезы, короткая истерика, мольбы о пощаде и прочее.

Нет, такие роли ей не к лицу. Невозможно представить ее со слезами на глазах, лишь слегка беззащитную: «Рощин, я схожу по тебе с ума». И в то же время бесшабашную, играющую с риском в смертельные игры.

Ухорская ровным жестом откинула с груди одеяло, в неторопливом темпе высвободила ноги. Баба в самом соку, сглотнул слюну Карпенко, переводя взгляд с высокой груди женщины на ее плоский живот, красивые бедра. Все от женщины, ничего девичьего, пришел к выводу Глеб. Все зрело, вкусно, с достоинством бесстыдно, раскованно и со знанием своей цены. А цена – это ее соблазнительный возраст.

Он хотел ее только глазами, а все накопленное внутри выплеснется позже и не с ней. Может, в одиночку.

Над тем, что в его прелюдии что-то пошло не так, он не думал – мыслям в голове не хватало места. Он не замечал, что одна из жертв, причем женского пола, не боится его.

Сегодняшняя ночь стала нравиться Карпенко все больше. Он с нарастающим вожделением и интересом смотрел на руки Полины, взявшие пижамные брюки, на те же бедра, которые вскоре скрыла полосатая материя. В великоватых брюках, раздетая по пояс, она выглядела еще привлекательнее.

– Кто ты? – спросил Глеб, когда женщина села на кровать, скрестив ноги.

– А ты кто?

Карпенко рассмеялся. Он ценил смелость в людях, сам частенько демонстрировал чудеса храбрости, и ему это нравилось.

– Я первым задал вопрос.

– Я его любовница, – Полина кивнула на Рощина. – Если не трудно, подай пижаму. – Она указал на куртку, лежащую на краю кровати.

Карпенко подошел и нагнулся к пижаме. Высвобождая из-под себя ногу, Ухорская потянулась навстречу Глебу. Когда доигравшийся в прелюдии Карпенко подал ей куртку, пальцы подполковника ГРУ обхватили его запястье. Дернув противника на себя, она с коротким выдохом через нос ударила его коленом в голову. Удар пришелся в самую широкую часть зашумевшей головы Глеба – в висок. Не давая ему опомниться, держа его обеими руками, Полина рванула его на себя и в сторону, скатываясь вместе с ним с кровати. Заодно сбивая Бориса Рощина с линии огня и тоже в сторону: ствол пистолета Петерсона к этому времени был направлен не на спину дипломата, а себе под ноги – было от чего разинуть рот и растеряться.

Находясь в партере с двумя здоровыми мужиками, Ухорская сотворила невероятную вещь: снесла подсечкой Леонида Петерсона.

Но все же силы были не равны: Карпенко быстро очухался и наотмашь ударил Полину в челюсть.

Придя в чувство, Ухорская тряхнула головой и провела языком по разбитой губе. Сплюнула кровью на кровать.

– Сука! – Она нашла глазами Карпенко. – Ты женщину ударил.

– Кто ты такая? Откуда? – Карпенко нервничал. Впервые в жизни он, держа палец на спусковом крючке, не решался нажать на него.

Как и Андрею Прозорову, Полина назвала Глебу всего три буквы:

– ГРУ. – И добавила: – Плохо ваше дело, ребята.

Карпенко перевел взгляд на Петерсона, и Ухорская только сейчас заметила его необычную форму головы.

– Ух ты! Это я тебя так уделала?

– Заткнись, тварь!

– Как скажешь. Только учти: за убийство старшего оперативного офицера военной разведки тебя по твоей редкостной башке ни Штерн, ни тем более Альбац не погладят. Ты прикинь своим патиссоном, сколько тебе отмерят мои коллеги из «Аквариума». Делай универсальную петлю и просовывай в нее свою уникальную голову.

– Заткнись, я сказал! – рявкнул Карпенко, покорно проглотивший оскорбления в свой адрес.

– Все, я иссякла.

– Доказательства! – резко потребовал Глеб. – Докажи, что ты работаешь на ГРУ.

– Возьми из сумочки мой паспорт, открой его и спроси себя, похожа я на Хельгу Брунер или нет.

– Что будем делать? – спросил он приятеля.

Петерсон, крепко сжимая в руках пистолет, ответил не сразу.

– Не знаю. Решай ты.

– Отвезем их к Штерну, – предложил Глеб.

– Боже, какие мысли в этой голове! – Полина подмигнула Рощину. – Нам нужно одеться. Как вы на это смотрите, ребята?

Ребята посмотрели на это с пониманием. Через полчаса черный «Ситроен» доставил их в датское представительство авиакомпании «Аэроферри», чей офис располагался на Бернсторффсгаде. Еще через двадцать минут к нему подъехал вишневый «Рено» Антона Альбаца.

* * *

Капитану Киселеву казалось, что эта ночь никогда не кончится. Только недавно он нашел неплохое определение, венчавшее этот бешеный промежуток времени: «Разведчиков, перебежчиков и их трупы перевозят только в багажниках посольских машин». И на тебе!

Он остановил машину напротив дома Рощина, и они с подполковником Холстовым, едва ли не копируя предшественников, подошли к воротам.

– Тут кодовый замок, – сориентировался Анатолий Холстов.

– Четыреста тридцать три, – зло выговорил Киселев, знавший о вице-консуле, которому он вешал прослушку, больше, чем о самом себе.

Пройдя по двору и поднявшись по ступенькам, оба офицера, как по команде, обнажили пистолеты: дверь была приоткрыта, а в верхней ее части зияло ровное отверстие.

Они обошли весь дом, отдавая себе отчет в том, что никого не найдут. И это для обоих стало облегчением: возможно, Рощин и Ухорская еще живы.

– Нет трупов, нет и дела, – выдал очередной и буквально черный перл Киселев.

Глава 7

Игры в «дочки-матери»

24

Копенгаген, 13 декабря, пятница

Федеральная служба безопасности России наравне с МВД имеет право заниматься коммерческой деятельностью. Для этого создаются дочерние предприятия, которые заключают договора, подписывают контракты, переводят деньги и так далее. Средства идут на собственные нужды ФСБ. Большая часть их, равно как и источники доходов, строго засекречены. Такие фирмы нередко принимают заказы и от других ведомств – МИД России в частности. Важнейшие департаменты правительства – то же Министерство иностранных дел, не говоря уже об МВД, работают в настолько тесной взаимосвязи с разведчиками, что порой трудно различить официальную и тайную политику.

– Главное дочернее предприятие ФСБ – это «Вымпел интерпрайз», – продолжал Антон Альбац, неторопливо прохаживаясь по кабинету. В основном он смотрел прямо перед собой, и лишь изредка его взгляд останавливался на ранней гостье – чересчур ранней гостье – Полине Ухорской. Информация – это луч света, как правильно заметил Антон. Он нашел логику ФСБ, заказавшую его, как только услышал об ученых-химиках, якобы работающих на одном из секретных объектов Ирака. «Якобы» Антон отбросил сразу, просто он сам приложил руку к тому, чтобы россияне оказались на секретном объекте Ирака. Все встало на свои места вчера вечером, за несколько часов до встречи с подполковником ГРУ. Скрывать что-то не было смысла.

Значит, это правда, думала Ухорская. Немецкий журналист-международник Клаус Кауфман не без оснований ссылался на некий информированный источник. Задание руководства она выполнила и в этом вопросе нимало не забегала вперед. Все начало вставать на свои места с первыми признательными словами Антона, человека, который наравне с «Вымпел интерпрайз» и его боссами с Лубянки принимал участие в поставке живого товара в Ирак, людей, возможно, насильно удерживаемых на секретном объекте. Ухорская, попросив кофе, попыталась проанализировать сложившуюся ситуацию.

Она допустила, что Саддам Хусейн, надеясь скрыть одну-две секретные базы, работы на которых шли успешно, мог запретить эвакуацию лаборатории; он бы не пошел даже на временную или долговременную консервацию. Фактически он взял, точнее, мог взять, россиян и своих соотечественников-ученых в заложники. И перед Москвой встал вопрос: продолжать ли переговоры с руководством Ирака, которые уже на этой стадии виделись бестолковыми? Не могла Москва не учитывать и тот факт, что своими людьми придется пожертвовать.

А Хусейн насчет своих рискованных действий нимало не беспокоился: Россия больше самого Ирака заинтересована в сохранении конфиденциальности в этом вопросе, даже шепот мог обратиться в оглушительный грохот. Хусейн понимал, что Москва, которой со времен СССР он задолжал восемь миллиардов долларов, предпримет какие-то, несомненно, радикальные меры, но, как всегда, был уверен в своих силах.

Ухорская поблагодарила Антона за кофе и сделала маленький глоток. Ее отношение к торговцу оружием было ровное. Она могла испытывать неприязнь к нему лишь как к человеку, как к деятелю – нет. И вообще трудно определиться в своем отношении к такому сложному, как сам оружейный рынок, человеку. Действительно, место себе Альбац подобрал достойное. В нем, как и в оружейной отрасли, чрезвычайно сильны политические зависимости, – пришла к неожиданному выводу Ухорская. А что, разве он не тесно связан с военно-политическими блоками и союзами? Разве не скручен ограничениями и обязательствами?

Виновен Альбац или нет – это вопрос не Дании, где он обосновался, а той страны, где он совершил противоправные действия. Если же его арестуют, то можно тянуть с выдачей вечно: переводы обвинений с русского на английский, с английского на датский...

В «химии» Ухорская была не настолько сильна, чтобы углубляться в эту сложную тему, однако попробовала поразмыслить над ней как специалист по вооружениям.

Наверняка Москва знала об иракской проблеме существования, хранения, сокрытия и утилизации химического оружия. И вообще оружия массового поражения – ОМП (ядерное, химическое, бактериологическое). Этими данными располагало и ГРУ. Дотошные ооновские эксперты, десантом высадившиеся в Ираке, уже топчут мрамор просторных дворцов Саддама, скрипучие доски бывших тюрем, склады воинских частей – объектов, коих руководители инспекции ООН по вооружению Ханс Бликс и Мухаммад аль-Барадей насчитали девятьсот.

Москва найдет способ грубо откреститься даже от роли инициатора: хотя на секретных объектах работали российские специалисты-химики, заказчиком выступал Багдад; мало ли кто за рубежом открыто вербует российских специалистов в различных областях. Москва так же открыто обязана признать лишь один не совсем значительный, но неоспоримый факт: россияне идут на вербовку потому, что за рубежом им предлагают хорошие деньги. Вот этот факт надо признать и не отходить от него ни вправо, ни влево. На Кубе сейчас содержатся, согласно последним официальным данным, девять россиян, взятых в плен при проведении широкомасштабной операции в Афганистане. Но ведь это не означает, что Россия повинна в атаке террористов на Торговый центр в Нью-Йорке.

То же самое и с российскими специалистами-химиками, которых, возможно, обнаружат на одном из секретных объектов в Ираке.

Но бездействовать нельзя. Бездействовать всегда вредно. Бездействие – это лень.

Человек, подавший кофе офицеру ГРУ – высшей элите даже внутри Генштаба, – стал соучастником, виновником и важным свидетелем сделки. Он стал лишним звеном в этой цепи, именно поэтому Москва решила убрать его, а не потому, что он торговал оружием. Странно или нет, но в его устранении (и по той же причине) было заинтересовано и правительство Ирака.

В рассуждениях Ухорской было много лишнего, но, несомненно, она не ошибалась, проводя порой смелые параллели.

– Антон, давай вернемся к дочернему предприятию ФСБ. Почему «Вымпел» вышел на европейскую черную биржу труда через тебя? Я работала по Леониду Минину и знаю, что часть акций на этом рынке принадлежит именно ему. Почему «Вымпел интерпрайз» не использовал Минина, точнее, его связи? Сам-то он, мы знаем, спокойно сидит в тюрьме.

– Их вполне утраивал вариант со мной. Вместе с «Вымпелом» и его украинскими коллегами мы занимались левыми поставками вооружения в Ирак. Не стану скрывать, через мою фирму и моими самолетами в Багдад были доставлены химические боеприпасы: выливные приборы емкостью двести сорок восемь литров, головные части реактивных снарядов и снарядов ствольной артиллерии. «Вымпел» мог договориться о поставках лишь в одном месте: в Управлении уничтожения химоружия – войсковая часть 52688-Л, которая находится под эгидой начальника войск РХБЗ.[4]Ты должна знать, что до 1998 года все запасы ХО находились в ведении ВВС – три арсенала хранения, и в ГРАУ (Главное ракетно-артиллерийское управление) – четыре базы хранения. Я не в курсе, по какой схеме происходило хищение со складов. «Вымпел» привозил товар в аэропорт, я загружал самолет и летел в Ирак. И вот по проторенной дорожке я доставил туда груз иного качества.

– Ты не боялся ставить визы на договорах?

– Наоборот, – возразил Антон, – мне они были на руку. Тогда я полагал, что это лучший способ обезопасить себя от неприятностей; в ответ на любой выпад ФСБ я отвечал контрприемом. Поскольку контракты, завизированные директором «Вымпел интерпрайз», прямо указывали на ФСБ. Что касается иракских финансово-промышленных групп, они подписывались под любыми бумагами. До тех пор, пока Саддама не объявили пособником международного терроризма и не обвинили в укрывательстве активных членов «Аль-Кайды».

Антон назвал «Интерпрайз» желудком, который переваривает огромные средства и питает основной организм ФСБ. По его словам, он давно стал неотделим от центрального аппарата контрразведки. Через него прокручиваются огромные средства, на него ставят и получают прибыль государственные структуры, имеющие непосредственное отношение как к государственной казне, так и к промышленным предприятиям, включая в первую очередь военные, где ФСБ отвечает за безопасность так, как отвечали за это управления КГБ: Шестое – промышленная безопасность и Пятнадцатое – охрана государственных объектов.

Что касается самих специалистов в области военной химии, то согласие работать в Ираке зависело только от их чистоты. А на нее влиял самый весомый фактор: их нищенское существование, копейки, которые они ежемесячно таскают в свои коммуналки. Ни один из кандидатов не отказался от действительно настоящих денег. Даже больше – их интересовала перспектива на будущее, не подвернется ли еще такая работа. Они оставляли Антону номера телефонов своих родственников и ближайших друзей.

– Для меня остается загадкой, почему ФСБ бросила все силы на мою ликвидацию. Это вместо того, чтобы пригласить к конструктивному разговору: я возвращаю им документы, а они...

– Вот здесь тупичок, Антон Натанович: контрразведка не могла оставить тебя в покое. Ей в этом деле не нужны свидетели – даже без бумаг. Возможно, ФСБ согласовала этот вопрос с иракскими структурами, которым ты поставлял химоружие. Договора и накладные на поставку могут сильно ударить по Ираку. Кстати, ты знаешь, где могут находиться наши химики?

– Только в одном месте. Близ Эн-Наджафа расположена одна из резиденций Саддама «Хранитель пустыни». Когда я переправлял оружие в Ирак, мне предложили сесть на взлетно-посадочную полосу этой резиденции. Я отказался – ВПП больше походила на спаренную вертолетную площадку.

Антон вернулся к прежним мыслям. Выходит, ФСБ пошла от обратного, что стало не очень хорошим ходом: вначале убрать свидетеля, а уж потом добраться до бумаг. Через кого? Через Штерна? – предположил он. Возможно. Зиновий – негодяй, спит и видит себя на месте своего босса.

Вообще-то это неплохой ход ФСБ, подумал Антон. Вот сейчас он не видел в нем тупой прямолинейности. Служба безопасности ставила на Штерна; но вот успела ли переговорить с ним? Нет, вряд ли, иначе его уже давно не было бы на этом свете. Почему они сразу не обратились к Штерну, который подал бы им труп Антона на блюдечке? Наверное, потому, что при живом хозяине делать такое предложение опасно. А вот в качестве «сироты» Штерн годился для того, чтобы работать на ФСБ.

Если Антон ошибался, то не намного. Плюс психологическое давление на Зиновия: «Раскроешь капюшон, кобра, пойдешь вслед за своим хозяином».

А пока Штерн «чистый» – теперь в этом сомневаться не приходилось.

Просто так о смене лидера картеля Антон не думал. Смена руководителя приводит к финансовым потерям. Новый руководитель – это всегда желание партнеров сыграть на понижение; новый руководитель – это зачастую пересмотр ранее достигнутых договоренностей. В ФСБ это все прекрасно понимали, поэтому оружейный дилер чувствовал себя в безопасности – кому охота терять деньги?

Ошибка ФСБ заключалась в спешке, думать ей приходилось поэтапно: сделала шаг – подумала, сделала еще один – огляделась. И не без давления со стороны правительства Ирака, еще раз повторился Альбац. Документы, которыми он обладал, сейчас были нужны по меньшей мере двум структурам – ГРУ и ФСБ – и Ираку в целом.

– Я оставлю вас на минутку. – Альбац встал с кресла и направился к двери.

– Помнишь, о чем я просила в начале нашей беседы? – остановила его Ухорская.

Антон, взявшись за ручку, обернулся к гостье.

– Мне нужны негативы и фотографии Рощина. Его снимали по твоему приказу. Не валяй дурака, Антон, и скажи об этом Штерну. Вы доиграетесь, за вас возьмутся парни из секретного подразделения ГРУ. Вот уж у кого физиономии обветренные, – напомнила она определение самого оружейного дилера, который по-детски жаловался на диверсантов из ФСБ. – Борис надломился, не ломайте его жизнь окончательно.

– Я...

– Не говори мне, что ты попробуешь. Просто принеси мне негативы. Без них я никуда не уйду. И твой двухметровый страшила не поможет.

Антон кивнул и вышел.

В своем кабинете его нетерпеливо поджидал Штерн. Окутавшись табачным дымом, он не мигая смотрел на вошедшего.

– Чего ей надо? – Зиновий глазами указал за спину шефа. Взгляд у него был такой, словно Ухорская сама приперлась в офис, а не привезли ее со связанными руками. Рощин в это время находился в компании Глеба Карпенко и Леонида Петерсона и вряд ли был доволен.

Альбац требовательно протянул руку:

– Негативы и фото Рощина. Быстро! У нас нет ни минуты свободного времени.

Антона слегка трясло, он понял, как одним ударом убить сразу двух зайцев. Он здорово рисковал, но другого выхода не видел. Карты, карты, будь они прокляты! У Антона оставалась одна и та в рукаве, пора выбрасывать последний козырь. Он не выиграет в этой неравной игре, где против него сидел такой же шулер, но сведет общий результат к ничьей. А это равносильно выигрышу.

– Срочно вылетай в Шарджу, Зяма, срочно! – возбужденно бросал Антон, невольно косясь на дверь. Офис пустовал, и голоса, казалось Альбацу, проникали в каждый уголок его датского представительства.

Как должное он принял от компаньона компромат на вице-консула и даже не обратил внимания на то, с каким трудом расставался с ним Штерн.

– Готовь второй борт и лично – слышишь? – лично проконтролируй пилотов.

– Мне что, лететь с ними обратно?

– Ни в коем случае!

Штерн понимающе покивал головой: все ясно.

Антон продолжил:

– Когда шасси моего самолета коснутся взлетно-посадочной полосы, все дела перейдут к тебе. На какой срок – я не знаю. На год, два – не могу сказать. Я тотчас свяжусь с директором аэропорта, чтобы он включил и твой, и мой борт в планы полетов. – Видя легкое недовольство на лице Штерна, Антон добавил: – Если потребуется, я подниму в воздух все пятьдесят своих самолетов. С тобой или без тебя, но я осуществлю свои планы.

Антон уже не помнил, чем закончилась беседа с помощником, кажется, следующими словами: «Прилетишь в Шарджу, немедленно доложи о готовности. Немедленно!» Сейчас бывший пилот ВВС, сам пилотировавший свои самолеты, морщился оттого, что в кабинете его дожидается подполковник ГРУ Полина Ухорская. Он же стоял в приемной и ждал ответа: телефонная трубка в руках подрагивала, как рычаг управления истребителя. Наконец ему ответили. В трубке раздался голос простого механика, обслуживающего личные самолеты Альбаца. Перестраховываясь, Антон продублировал приказ механику. Выслушав короткое распоряжение шефа, в котором не прозвучало ни имен, ни фамилий, тот лаконично ответил:

– Да. Понял. Сделаю.

«Уф!» На лбу оружейника выступили капли холодного пота. Еще не поздно отменить приказ – в распоряжении Антона были почти сутки, – но он твердо знал, что этого не случится.

Антон знал одну правду, Ухорская и остальные получат другую. И все они должны удовлетворить каждую сторону. Каждую.

Ему припомнился школьный товарищ по имени Валерий Промыслов, который не выговаривал половину алфавита, а другую путал. Вместо «каждую» он произносил «кажную», вместо «нырнул» – «мырнул». «Мырнул, – говорит, – и не вымырнул». «Ай молодец! – нервно хвалил неотесанного товарища Антон, приоткрывая дверь кабинета. – Ай умничка! „Мырнул и не вымырнул!“ Не ты ли подал мне эту идею двадцать с лишним лет назад?»

Ухорская не стала смотреть негативы, лишь спросила про фотографии – Антон ответил, что снимков не осталось, вернее – они у самого Рощина, а тот наверняка их уничтожил. Полина положила рулончик пленки в карман пиджака. Вряд ли он заинтересует ее позже.

– Со Штерном покончили, – сказала она, – осталось решить вопрос с тобой. Мне нужен контракт, заключенный между твоей фирмой и «Вымпел интерпрайз», платежки за посредническую деятельность и прочие бумаги. Все, Антон, вы доигрались в «дочки-матери». От лица своей организации обещаю, что мы не тронем тебя.

– Здесь, – Антон указал большим пальцем на окно, – вы ничего не получите. Через несколько часов я вылетаю в Шарджу. Там вы получите все бумаги.

– Я лечу с тобой.

– Не пойдет, – покачал головой Альбац. – Мой самолет не такси, пассажиров на нем никогда не было и не будет. Сделаем так. У вас есть и время, и люди в Эмиратах, пусть они встретят меня. Я отдам распоряжение, и их пропустят на базу. А здесь, в Дании, вы сможете убедиться, что я взошел на борт и благополучно взлетел. Я всегда сам пилотирую свой самолет. Вы без труда проследите мой путь. Кстати, опознавательный код моего борта 1380. Его легко запомнить, кажется, в 1380 году произошло какое-то побоище, в истории я не силен. Я не хочу играть с вами в «кошки-мышки» – вы запросто можете пульнуть в меня ракетой. Я действительно хочу избавиться оттого, что может разнести меня на атомы. Я выхожу из игры, хватит.

– Еще и потому, что у тебя нет другого выхода. Отдавай документы и лети хоть на Луну.

– Документы – это моя выездная виза.

– Хорошо, – после непродолжительной паузы согласилась Ухорская. – Но запомни одну вещь: если ты подставишь меня, я найду тебя и на Луне, понял? Это станет моим личным делом. Я умею сводить счеты.

25

Сидя на заднем сиденье «Опеля», Полина смотрела то на затылок Рощина, то на седоватую шевелюру Анатолия Холстова и перебирала в уме детали беседы. Ее не покидала тревога – как-то быстро сдался Антон, разрешил Борису съездить за своей машиной, предупредить ребят из военной разведки, что ничего страшного не произошло. Это чувство не хотело разбиваться о достойную, казалось, преграду: «У Антона нет другого выхода».

Слегка заросший затылок Рощина; седоватая грива Холстова; собственный скальп, который станет главным украшением в кабинете начальника ГРУ: генерал-полковник бросит его на пол вместо коврика, чтобы об него вытирали ноги. Если она завалит дело. Дело, которое из обычного компромата на ФСБ превратилось в проблему государственной важности. Подобную информацию невозможно держать в секрете, руководству ГРУ придется открываться перед своими шефами в Кремле. Возможно, там не знают о выкрутасах ФСБ и ее «дочки» «Вымпел интерпрайз». В этом случае секретная информация, полученная ГРУ, выступающим в роли контрразведки, здорово ударит по самим контрразведчикам с Лубянки. Этот вариант был самым выгодным.

* * *

Все произошло около полудня следующего дня. Антон Альбац взошел на борт своего самолета, и «Як-40» взлетел с той же самой взлетно-посадочной полосы Копенгагенского аэропорта, что несколькими часами раньше отпустила другой «Як-40», авиакомпании «Аэроферри», на борту которого находился Зиновий Штерн. Операционная база в Шардже приняла двух оперативных же сотрудников ГРУ, которые, посматривая на часы, поджидали борт с легко запоминающимся опознавательным кодом 1380. Они застали начало взлета «Як-40», летевшего в Данию (опознавательный код – 4004), его провожал Штерн, уставший от перелета; заслонившись ладонью от солнца, Зиновий стоял на бетонке и смотрел вслед самолету, покидающему Эмираты. Набирая высоту, оба «Яка», принадлежащие одной авиакомпании, летели навстречу друг другу.

* * *

Антон отметил время на современном роскошном «Брегете» в корпусе из розового золота и с секундной стрелкой, расположенной на оси турбийона – устройства, запатентованного Абрахамом-Луи Бреге 26 июня 1801 года и определяющего работу всего часового механизма, компенсирующего воздействие земного притяжения на анкерную вилку и балансовое колесо.

Земное притяжение... Сейчас его компенсировал не только хитрый турбийон, но кое-что созвучное: турбины самолетных двигателей. Они тащили «Як-40» в режиме горизонтального полета, при котором достигается наименьший расход топлива в единицу времени.

Механизм турбийона и секундная стрелка на нем были недоступны зрению – для этого нужно открыть крышку часов, – однако элегантное овальное отверстие на крышке показывало небольшой классический циферблат с римскими цифрами.

Антон, искренне любивший небо, легко и непринужденно пилотировал «Як-40». Действительно, на его борту никогда не было пассажиров – с одной лишь поправкой: лишних пассажиров. А Глеба Карпенко, расположившегося в салоне, лишним не назовешь, его помощь на первых порах может понадобиться. Он не такой, как его напарник Леонид Петерсон, который остался в датском представительстве «Аэроферри» за старшего... сторожа, с ним просто неприятно находиться рядом. Последний – как девка, запросто продаст и себя и окружающих. А Карпенко дружил со стабильностью. Во всяком случае, так казалось Антону.

* * *

Диспетчер по имени Юнит Зафер, уроженец Стамбула, окончил сеанс связи с пилотом борта 173, летевшего из Эмиратов в Данию, с опознавательным кодом 4004. Этот «Як-40» находился в зоне ответственности диспетчеров аэропорта в Стамбуле, Турция. Равно как и другой самолет, который согласно полетному плану шел на Шарджу, ОАЭ. Расстояние между ними составляло сто восемьдесят километров, шли они встречными курсами, точнее, пересекающимися: курсовой угол составлял не больше семи градусов.

Воздушная трасса трещала по швам от обилия судов всевозможных типов: грузовые, транспортные, пассажирские; а с недавнего времени стали залетать военные – ударные, транспортные, стратегические. Причем совершенно неожиданно, без предупреждения гражданских диспетчеров, которые в сотню раз (по глубокому убеждению Юнита) превосходили военных коллег. «Хорошо, что авианосцы не летают», – сострил он.

В этот час воздушная трасса, проходившая в стороне от Стамбула, не была столь загружена, что позволило Заферу, страстному болельщику местного «Галатасарая», снять наушники с микрофоном и налить себе кофе.

– Перекур? – спросил напарник, турок лет тридцати, цветом лица больше походивший на пакистанца.

– Ага. – Юнит зевнул и, наверное, из-за этого сделал слишком большой глоток горячего напитка. Мотнув головой и часто поморгав заслезившимися глазами, он вернулся на свое место. Самолеты авиакомпании «Аэроферри» двумя зеленоватыми отметками на экране радара медленно ползли друг к другу. Они периодически «отмечались» на радаре кодами меток: тот, что летел в Шарджу, мигал опознавателем 1380, другой, следующий курсом на Копенгаген, – кодом 4004.

– АФ тринадцать восемьдесят, снижайтесь, – передал командиру экипажа диспетчер. – У нас пересекающий борт. Эшелон полета триста пятьдесят.

– Понял, «Запад», – ответил АФ тринадцать восемьдесят, получивший этот позывной на данный перелет. – Снижаюсь до эшелона триста пятьдесят.

Однако не снизился, а продолжал идти на прежней высоте. Вроде бы пилот не глухой – услышал же диспетчера, равно как слышит, наверное, информацию системы предупреждения столкновения в воздухе (TCAS): «Traffic, traffic» – «Встречный борт, встречный борт».

– Эй, АФ тринадцать восемьдесят! Ускорьте снижение. Эшелон полета триста пятьдесят. У нас борт. У вас триста шестьдесят, вам под одиннадцать часов, – на всякий случай сообщил диспетчер информацию для возможной визуальной ориентации – курсовой угол между носом самолета и направлением на встречный объект: «Под углом триста тридцать градусов (чуть слева) от носа вашего самолета находится объект».

Как об стенку горох! TCAS, наверное, уже «орет» на борту этого олуха: «Descend, descend!» («Снизиться, снизиться!»)

Юнит переключился на встречный борт:

– АФ сорок ноль четыре! Climb, climb! Набирайте высоту!

– Понял, «Запад», набираю высоту, – подтвердил пилот.

– Increase climb! Increase climb! – уже кричал диспетчер. – Ускорьте набор высоты! Ослепли вы все, что ли? – Уже сейчас оба пилота могли разглядеть не только самолеты, но и друг друга за стеклами кабин.

Когда две метки на экране радара слились воедино, визуально это походило на столкновение. Юнит Зафер даже закрыл глаза на секунду. А когда открыл их, облегченно выдохнул: метки успешно «разлетелись», продолжая подавать свои опознавательные коды: 4004 – курс на столицу Дании; 1380 – на Шарджу, что в нескольких десятках километров от Дубаи. Говорят, хороший курортный городишко, не к месту пришли мысли в голову напряженного донельзя диспетчера.

Он собрался было встать и отнести пустую чашку, как вдруг с экрана радара пропала метка, обозначавшая самолет, летевший на Шарджу. Словно и не было его.

– Что за черт!..

– Проблемы? – только сейчас спросил Зафера побледневший напарник.

– Кажется.

Диспетчер снова вызвал борт по радио: его пилот хорошо говорил по-английски, Юнит даже запомнил его имя – Антон. Русское, кажется.

– АФ тринадцать восемьдесят, ответьте!

Однако пилот не отвечал. Неужели все-таки задели друг друга?.. Иначе чем объяснить столь быстрое исчезновение борта?

Пройдет ровно полчаса, и Юнит Зафер узнает, что самолет с опознавательным кодом 1380, пилотируемый неким Антоном с приятным голосом, взорвался в небе и обломки его рухнули в воды Черного моря.

* * *

«Не зря я примеряла свой скальп в кабинете начальника военной разведки», – отрешенно думала Ухорская. Только компанию ее копне составит грива подполковника Холстова. Оперативники, выслушав полковника Серегина, с минуту молчали. Как всегда, паузу прервала Полина:

– Это точно, Слав?

– К сожалению, – опустил глаза резидент. – Точно установлено, что в воздухе взорвался самолет Альбаца. Что именно произошло на борту, мы узнаем не скоро. Если вообще узнаем. Обломки «Яка» разлетелись на десятки километров. Другой самолет авиакомпании «Аэроферри» слегка изменил курс, и пилот запросил посадку в аэропорту Остенде, Бельгия. Ребята, давайте подумаем вот над чем – не знаю, легче нам станет от этого или нет.

Ухорская махнула рукой:

– Я поняла. Агенты ФСБ успели подложить бомбу в самолет Альбаца. Когда успели-то?

– Не в последние часы, конечно, а сутками-другими раньше. Мы же не знаем, был напарнику Прозорова или нет.

– Нет, Славик, лично мне не полегчало. Такие люди, как Антон Альбац, случайно не погибают.

– Ой, не смеши меня, Паша! – скривился подполковник Холстов. – Тут случайностью и не пахнет. Разве ты думаешь по-другому? Если уж на то пошло, самолет могли сбить. Ты сама знаешь, на что способна хотя бы наша организация. А тут дело государственной важности.

– Пожалуй, ты прав, – кивнула Ухорская.

Глава 8

Готовность первого уровня

26

Москва, 15 декабря, воскресенье

Генерал-полковник Михайлов подумывал обратиться к начальнику ГРУ на американский манер: «Сэр, у нас большие проблемы». Ибо то, что случилось, имело право на жизнь в Америке, и только в Америке. Ирак, Иран, Саудовская Аравия и прочие «страны-изгои» – это теперь их, американцев, сектора ответственности. Даже исконно советский Афганистан с недавнего времени стал американским.

Михайлов закончил короткий телефонный разговор и выглянул во двор служебной дачи, с его желтоватыми кругами фонарей, подсвечивающих высоченные неподвижные ели, серую квадратную коробку гаража, свет фар «Волги» изнутри.

Обычно Олег Васильевич просыпался в половине седьмого, минут десять лежал (по совету докторов) неподвижно, дабы избежать резкого кровообращения при армейском подъеме. Заодно вспоминал сновидения. Сегодня не только он, но и десятки высокопоставленных чиновников ощутят в груди учащенное сердцебиение, напрочь забудут, что им снилось, что обычно они едят на завтрак...

Михайлов нервничал: пустяки, безделицы, досадные мелочи действовали сейчас на манер местной анестезии, чтобы, как и положено, позже обострить боль.

Стоя у окна, за которым зарождался новый день, Олег Васильевич отчетливо представил за спиной незаправленную кровать, смятую подушку, исходящее зеленоватым светом бра, кипу документов на тумбочке. Он и уснул, работая над очередным документом.

И еще один телефонный звонок; разговор по секретной линии окончился очень быстро. Собственно, Михайлов успел сказать лишь «да», а после выслушал короткое распоряжение шефа: генералу надлежало прибыть не в «Аквариум», а прямо в Кремль.

«Неужели САМ припрется в свою резиденцию в такую рань?!» О президенте страны первый зам начальника ГРУ подумал с открытым ртом: «САМ».

В этот раз полетят головы, немного успокоился генерал. Директору Федеральной службы безопасности просто так уйти не дадут: слишком много промахов было допущено в сфере контрразведки. А сегодняшний случай, связанный с насильно удерживаемыми на одном из иракских секретных объектов российскими гражданами, – из ряда вон выходящий. Хотя цифра, откровенно говоря, не впечатляла – после 23 октября уже не впечатляла. Что такое двенадцать «удерживаемых» по состоянию на 15 декабря? Но с ними связывается высказывание руководителя инспекции ООН по разоружению Ханса Бликса. Бликс вчера, 14 декабря 2002 года, потребовал от Багдада список всех, кто когда-либо работал над созданием оружия массового уничтожения. Теперь список мог пополниться на целую дюжину: двенадцать россиян, двенадцать специалистов-химиков, работающих по контракту в районе Эн-Наджафа. Всего же в Ираке работало около двухсот российских компаний, людей – тысячи.

Предъявлять российских химиков Багдад не станет – себе дороже, но и не отпустит, зная, что радикальных мер Россия в этом вопросе не допустит. Молчать, как ягнятам, – вот верная стратегия обеих сторон, пока россияне не закончат на объекте свою работу. Как долго она продлится, знали лишь сами химики да иракские руководители секретного проекта.

И в этом вопросе правительство Ирака осмелело в связи с гибелью Антона Альбаца, посредника в противозаконных сделках. Российские химики, по сути, стали мертвыми душами.

«Ах как лопухнулась Ухорская, упустив Альбаца! – не переставал сокрушаться генерал. – Все проблемы были бы решены по предъявлении Багдаду документов на поставку химоружия и живого товара. А без бумаг специалисты в области химии просто мертвые души», – повторился Михайлов.

Да, если бы не промашка Ухорской, эта проблема была бы закрыта полюбовно, баш на баш. В противном случае Россию стошнит, а Ирак вывернет наизнанку.

Но главная проблема – в международных инспекторах, которые могли обнаружить россиян на секретном объекте. Вот тогда молчание России обернется для нее самой неприглядной стороной.

Водитель постучал в дверь в то время, когда его шеф стоял в прихожей: в дорогом и модном кожаном пальто и однотонном кашне. Позвонил в тот момент, когда генерал принимал очередное, третье в это беспокойное утро, телефонное сообщение. Ситуация осложняется, подумал он, приняв от шефа распоряжение прибыть совсем в другое место, расположенное вдали от кремлевских стен, но не так далеко от штаб-квартиры ГРУ.

27

При встрече этих людей, которые не афишировали ни свои имена, ни должности, один из них, во всяком случае, подумал о субординации. Между ними нельзя было поставить знак равенства, поскольку оба представляли разные ведомства, но в то же время они были равны. Даже разница в возрасте не превышала двух лет.

Слово «субординация», возникшее в мыслях человека, работавшего на Кремлевскую администрацию и принимавшего гостя как бы на нейтральной территории – в одном из роскошных кабинетов Штаба СНГ, что на Ленинградском шоссе столицы, – имело иной смысл: он и его собеседник собирались обсудить неотложный вопрос от имени своих организаций. Один был правой рукой своего шефа, второй являлся первым заместителем своего начальника. Первый никогда не примерял военную форму, на втором она сидела как влитая. Стальные глаза, крепкая жилистая фигура, широкие плечи, волевой подбородок, резкие складки вокруг рта – все это легко воплощалось в бронзу. А облик его собеседника – в воск. Или пористую резину: его не раз и не два протаскивали в популярной программе «Куклы» на телеканале НТВ.

В стали его глаза ничуть не уступали генерал-полковнику, одетому в это утро в гражданское, но сутулость, острый подбородок, женственный склад губ и холеные руки виделись бы в той же самой бронзе пародией, шемякинским творением людских пороков, олицетворением зла, жадности, безволия и хитрости одновременно.

Однако облик Юрия Геодакяна был обманчивым. Ему было заказано играть в покер или бридж, где масть читается по глазам, – а вот дар подковерного политика у него никто не отнимал и в обозримом будущем вряд ли покусится на него.

Дар Геодакян считал поручением, которое человек должен, как крест, нести на себе. Легко тому, у кого таланта нет: спина вечно прямая, мысли четкие и прямые, когда праздные, а иногда казенные. Казенные?.. Да, пожалуй, казенные.

Он сухо улыбнулся генерал-полковнику Михайлову и жестом длинной руки, увенчанной белоснежной манжетой, усадил его за широкий полированный стол.

Сняв норковую шапку, генерал положил ее на соседний стул, обитый кумачовым гобеленом. Огляделся. Как ни странно, в этом здании, находящемся в глубине широких аллей, далеко от шоссе, спрятанном от посторонних глаз за чугунной оградой, Олег Васильевич был впервые. Ничего особенного: кто бывал хотя бы в штабе армии, легко представит себе широкие лестницы, тишину кабинетов за высоченными, зачастую двойными дверями, пол, устланный ковровой дорожкой, дежурных офицеров, по-лакейски услужливых адъютантов, глядящих в спины начальников волчьими глазами.

Этот просторный кабинет, просящийся называться представительским, или просто генеральским, не вызвал у генерал-полковника особых мыслей: сиживал он и не в таких хоромах. Взять тот же Генштаб, как из-под козырька фуражки смотрящий за беспределом, который начинался с первого же здания на Новом Арбате – от «Праги» до «Метлы».

Находящиеся в этом кабинете люди знали тему предстоящего разговора. Приоритет, что ли, в этом вопросе принадлежал Геодакяну, чья биография читалась как скучный роман (кому интересно, что родился он в Тбилиси, в республике, где, по общему мнению, не любят армян). И Михайлов, глядя на его редкие кучерявые волосы и короткую, тщательно ухоженную бороду, предположил, что Юрий Сергеевич начнет издалека. Ошибся он ровно наполовину.

Для начала кремлевский администратор, говорящий с легким акцентом, задал глупый вопрос:

– Олег Васильевич, на ваш взгляд, когда придет война в Персидский залив?

Михайлов не собирался с мыслями, он просто не спешил с ответом. Досадовал на себя, что в это утро надел гражданскую одежду. Сейчас, по-военному думал он, одежда демаскировала его мысли.

Наверное, паузу в разговоре кремлевский работник понял по-своему и решил разрядить обстановку.

– Почему не Иранский залив? – Он пожал узкими плечами. – Вот об этом я часто спрашиваю себя.

– Вас интересуют мои мнения и оценки?

– Да. Но не по поводу переименования Персии в Иран, – улыбнулся Геодакян.

– Я понял. Наше ведомство – далее я буду говорить от себя – считает операцию против режима Саддама Хусейна маловероятной. Я перечислю ряд факторов, которые препятствуют, а точнее – не способствуют, началу полномасштабных боевых действий против Ирака. Первое препятствие Соединенных Штатов и их союзников – это незавершенность операции в Афганистане. Второе: отсутствие полноценного плацдарма для развертывания крупной сухопутной группировки.

– Поясните, пожалуйста.

Разведчик пояснил более чем доходчиво, отметив прежде всего сложность предстоящего развертывания войск в Саудовской Аравии. Теракты, совершенные 11 сентября 2001 года, породили множество проблем и не способствовали улучшению двусторонних отношений между Вашингтоном и Эр-Риядом. К тому же в столице Аравии генерал-полковник отметил признаки внутренней нестабильности. То есть не исключил возможности смены правящего режима с последующим переходом Саудовской Аравии к теократическому правлению.

– Вашингтон рассматривает вопрос, касающийся закрытия американских баз в Аравии. – Генерал и до этого говорил убедительно, однако сейчас его голос прозвучал, как показалось Геодакяну, более чем веско. Словно это он, российский военный разведчик, поставил перед военно-политическим руководством США задачу закрытия баз.

Геодакян снова улыбнулся.

«Проститутка, – обозвал его про себя невыспавшийся генерал. – Лыбится, как валютная шлюха».

Затронув одну территорию, Михайлов автоматически переключился на другую, исключив возможность использования в силовой операции против Ирака Иордании. Равно как и Турции. Анкара ни за что не согласится на использование своей территории для развертывания американской сухопутной группировки: курды. Руководство Турции опасается усиления курдов в случае успеха американцев и в последующем образования независимого курдского государства на севере современного Ирака.

– Другой фактор, – продолжал генерал, – это рельеф местности, который будет благоприятствовать обороняющимся иракским войскам. Ко всему прочему сухопутные войска США к боевым действиям на всей территории Ирака не готовы. Та же причина остановила американцев в 1991 году. При необходимости США нанесут по Ираку ряд ракетно-бомбовых ударов. Во-первых, это позволит сохранить лицо нынешней администрации США, во-вторых, продемонстрирует ее готовность к решительным действиям.

Михайлов был более чем последовательным: коснувшись войны в Персидском заливе в 1991 году, он расширил и эту тему; несомненно, он являлся военным политиком. Во всяком случае, так подумал Геодакян; для серьезного разговора, который постепенно набирал обороты, он просил именно такого человека.

Генерал Шварцкопф. Командующий силами союзников генерал Шварцкопф. Он был уволен за целый пласт ошибок, которые привели к неоправданным потерям. Собственно, ошибки генерала состояли из существенных недостатков в организации взаимодействия: больше половины потерь американских войск составили погибшие от огня собственной артиллерии. Плюс недостатки в организации ПВО: двадцать военнослужащих погибли в результате попадания ракеты «скад» в казарму в одном из портов на побережье Персидского залива.

– В 1991 году только разведка сработала отлично. Она сумела вскрыть до девяноста процентов целей. – Небольшая пауза, и разведчик закончил: – Однако реализация данных разведки не всегда была эффективной. Несмотря на развединформацию о наличии в полосе наступления склада с химическим оружием, по нему был нанесен удар. Результат – утечка отравляющих веществ. Последствия: едва ли не половина участников Персидского конфликта до сей поры испытывают проблемы со здоровьем. Далее. Американский опыт боевых действий в Ираке оценивает боевые возможности – возьмем, к примеру, танк «Абраме» и вертолет «Апач». «Апач» страдает одним недостатком – быстрым выходом из строя фильтров. Причина в большой запыленности. – Михайлов впервые продемонстрировал кремлевскому работнику сухую улыбку. – Расчеты при конструировании делались на условиях Аризоны, а не Ближнего Востока. А танк «Абраме», оказалось, больше приспособлен к ведению боевых действий в ночных условиях, чем «Т-72»: пассивные ночные прицелы оказались малопригодными. А выяснилось это после начала массовых пожаров на нефтяных скважинах. Я заканчиваю. БМП «Брэдли» также имеет немало недостатков и на войне в ближневосточной пустыне фактически бесполезна. Так что я ответил на ваш вопрос: ряд объективных причин говорит не в пользу полномасштабной операции против режима Саддама. Я считаю такую операцию маловероятной в ближайшее время. Не исключаю, конечно, нанесение ограниченного по времени и средствам удара.

Генерал по роду своей деятельности был очень информированным человеком. Он не понаслышке знал о том, что Пентагон рассматривает два варианта военных действий в Ираке: так называемый «воздушный» и «наземный».

И это была последняя оценка генерал-полковника Михайлова:

– Готовность Вашингтона и Лондона к началу масштабных боевых действий против режима Саддама Хусейна можно оценить пока как тридцатипроцентную.

– Да, – согласился с ним Геодакян, – с рублем за водкой не ходят.

«Генерал Шварцкопф». – Геодакян снова и снова вспоминал незадачливого генерала, уволенного... Как там сказал Михайлов? «За пласт ошибок, приведших к неоправданным потерям». А вот здесь голос генерала прозвучал с долей скептицизма: «Несмотря на развединформацию о наличии в полосе наступления склада с химическим оружием, по нему был нанесен удар. Результат – утечка отравляющих веществ». Утечка ОВ...

На складе погибли все. Мало того, никого не удалось опознать – зубов не собрали, не то что фрагментов тел. Разве что опознали американских военнослужащих – по биркам и жетонам.

То, что нужно.

А теперь – к делу.

– Как вы знаете, Олег Васильевич, близ Эн-Наджафа мы имеем проблему...

«Имеем, – мысленно поддакнул Михайлов, не сдержав кривой ухмылки. – Как вы знаете...» Он первым и узнал. А теперь он вроде как на подхвате. До поры до времени верховодить станут кремлевские каменщики. А начнет падать стена, обвинят во всем подавальщиков из разных силовых ведомств: кривые камни, страдающая гнутием арматура, жиденький раствор...

Михайлову показалось, что он замешан в каком-то грязном деле. Идет следствие, он отвечает на вопросы следователя в одном кабинете, его соучастники – в другом. По сути, так и выходило: начальник ГРУ в данную минуту давал показания на самом верху. Оперативно они распределили роли!

И еще об одном подумал: собственно, о манере этой беседы, ее сугубо официальном тоне. Совсем по-другому (справедливо и со знанием размышлял он) проходит сейчас разговор в Кремле: порой на повышенных тонах, он насквозь прорезан законными и несправедливыми обвинениями. Там все происходит проще. А вот средние звенья, которые что-то берут снизу, а что-то сверху, чаще всего настроены на официальное равнение. Игра, подражание? Если последнее, то подражание самим себе, неожиданно закончил Михайлов. Ему всегда нравились закрытые совещания.

– Что мы можем предпринять? – спросил Геодакян. – У вас есть варианты?

– Да. Несколько.

– Включая силовой?

«Куда он торопится?»

– Я не исключаю его.

Генерал-полковник подумал о практике спихивания проблемных дел на одно ведомство. Проще говоря, ищут козла отпущения (в данном случае это ГРУ), чтобы совершить над ним два действа: вначале указующий перст, а позже простертая над головой длиннорогой жертвы длань, отпускающая ей все грехи.

«Нет, про войну в Персидском заливе этот черножопый спросил просто так», – решил Михайлов, искоса глянув на армянина. Трудно себе представить, что за какие-то полтора-два часа где-то там кем-то была сделана прикидка и принято хотя бы промежуточное решение. Дело, свалившееся на аккуратно подстриженные и благоухающие «Boss in Motion» головы, слишком объемное хотя бы по содержанию (о принятии мер и возможных последствиях разговор только-только начал заходить), обсуждение его деталей требовало круглого стола и ночного бдения. А может, они предчувствовали нечто подобное?.. Нет, отвечал Михайлов, с этой стороны он лично осложнений не ждал.

Однако ошибся: промежуточное решение все же было принято до его скупого рукопожатия с Геодакяном.

28

Кербела, Ирак

Диверсионно-разведывательная группа капитана Алексея Хайдарова в составе восьми человек выполняла на территории Ирака плановую задачу: на месте знакомилась с объектами, которые в случае военных действий планировалось блокировать, захватить, вывести из строя или уничтожить; обычная практика отдельных групп спецподразделений ГРУ и ФСБ, отвечающих за свой сектор или страну.

Последние полгода бойцы спецподразделения ГРУ приезжали в зону ответственности с партией нефтяников российской нефтегазовой компании «Роснефтегаз» и проживали вместе с ними на территории рабочего городка. Легенда – охрана как личного состава нефтяников на этой буровой, так и имущества. Легенда позволяла им держаться вместе и подальше от рабочих, не вызывать у последних недоуменных взглядов и разговоров и том, что это некий клан, навязанный руководству «Роснефтегаза» государственной охранной структурой – некоммерческим охранным предприятием ГОТС. Руководство «Роснефтегаза», наиболее привлекательной российской компании в плане зарплаты на фоне компаний-конкурентов, серьезно относилось к обучению персонала. Каждый сотрудник центрального офиса, находящегося в Москве, раз в год проходит обучение, а рядовой сотрудник – один раз в два года. Топ-менеджер «Роснефтегаза» в связи с этим как-то неосторожно высказался:

«С точки зрения обучения мы в отрасли лидируем».

Краткосрочная командировка (обычный вахтовый метод) группы капитана Хайдарова подходила к концу, 19 декабря бойцы должны были вылететь на родину. Буровые установки раскинулись на правом берегу Евфрата, в нескольких километрах от Кербелы. Россияне несколько раз переправлялись через реку, чтобы полюбоваться на развалины древних городов: Вавилона, соседствующего с Хиллой и омываемого Евфратом, и Ниппура – в восьмидесяти километрах от Хиллы и ближе к Тигру.

Пустыня, горячие движущиеся барханы, обжигающий ветер, ослепительное солнце, жгущий гортань воздух.

Кроме ушей и глаз, группа капитана Хайдарова располагала прогрессивной радиосвязью. У НАТО и ООН нет средств обнаружить ядерное, химическое или бактериологическое оружие, хотя у них имеется новейшее радиолокационное оборудование. Также никому не было по силам перехватить сеансы радиосвязи, регулярно происходившие между командиром группы диверсантов и Центром. Важна ли была для капитана Хайдарова «общая» информация, которую он получал из Центра? Наверняка она стояла не на последнем месте. Так, недавно он, именуемый в шифровках Хайдаром («хайдар» по-хакасски – «впереди едущий»), получил свежую информацию:

«По состоянию на 10 декабря 2002 г. в регионе создана весьма значительная группировка сил и средств. В частности, на авиабазах США и их союзников вокруг Ирака сосредоточено около 420 самолетов (ВВС США – 223, ВМС США – 111, ВВС Великобритании – 50, ВВС Франции – 11, ВВС Нидерландов – 6, ВВС Испании – 1, ВВС Норвегии – 6, ВВС Дании – 6)».

Также Хайдар получил обновленные сведения, касающиеся группировки военно-морских сил антииракской коалиции в зоне кризиса. По состоянию на 15 декабря она насчитывала более 50 боевых кораблей основных классов (из них носителей крылатых ракет морского базирования – 10; всего крылатых ракет морского базирования на судах почти 250). Непосредственно в Персидском заливе развернуты один атомный ударный авианосец «Линкольн», крейсер УРО «Шилох» и пять эсминцев.

Далее оценки специалистов из ГРУ Генштаба полностью совпадали с оценками, приведенными генерал-полковником Михайловым: «Группировка сухопутных войск союзников в регионе откровенно слаба и не позволяет начать масштабную воздушно-наземную операцию. Она значительно уступает по боевому и численному составу войскам многонациональных сил, развернутым в зоне кризиса накануне „Бури в пустыне“ в 1991 году». Что позволяет сделать вывод: как минимум до Нового года никаких активных действий со стороны Пентагона не предполагается.

А пока налицо лишь заметная активность сил союзников в воздухе. Самолеты ВВС США и Великобритании «для разведки целей, подавления выявленных целей РВО и подготовки летных экипажей к действиям в сложных условиях Ирака перешли к систематическому нарушению воздушного пространства Ирака и к нанесению ракетно-бомбовых ударов по объектам ПВО».

Все это делалось военными ведомствами Вашингтона и Лондона для того, чтобы ознакомить с условиями самолетовождения и аэронавигации в зоне предстоящих военных действий большее количество пилотов. А особенностей полетов в районе Персидского залива хватало, например, размытость линии горизонта, усиливающаяся поднятым в воздух мелким песком. Военные летчики прекрасно знают, что сей факт, равно как и однообразие подстилающей поверхности (что не приносит облегчения в определении высоты и выявлении складок местности), затрудняет пространственную ориентировку, тем более при выполнении сложных фигур пилотажа. Череда авиакатастроф в ходе подготовки «Бури в пустыне» взяла командование ВВС многонациональных сил за горло: был введен временный запрет на полеты ниже трехсот метров.

Тем не менее интенсивность вылетов самолетов США и Великобритании на разведку и для ударов по иракским объектам в «бесполетной» зоне нарастала. За месяц с небольшим, а точнее, за тридцать семь дней, нарушением государственной границы Ирака в воздушном пространстве отметились более трехсот самолетовылетов. Капитан Хайдаров не ошибался, когда предположил, что насыщенность боевых вылетов может плавно перерасти в начало воздушной фазы планируемой операции. И может оказаться для Ирака до некоторой степени неожиданностью.

29

Москва, штаб-квартира ГРУ, 15 декабря

Генерал-полковник Михайлов любил поразмышлять на широком кожаном диване. Его и пару кресел, что стояли напротив, он привез из дома. Ограниченный во времени, генерал все же не спешил с совещанием. Хотя бы немного ему нужно было побыть наедине со своими мыслями. А они носили острый характер. Он получил приказ и был обязан его выполнить.

Да, времени в обрез. Сто вопросов решить надо. Во-первых, по Дании. Дело по Альбацу вели Холстов и Ухорская. Они и сейчас там. Оба в курсе всех дел...

Мысли скакнули чуть в сторону. Игры с ФСБ зашли слишком далеко, резонно заметил Михайлов, они вышли за рамки корпоративных интересов. ГРУ выгодно было видеть Альбаца живым, ФСБ – мертвым. Но есть еще государственные интересы, которые... Которые, конечно, на стороне ФСБ. Чекисты останутся в стороне, они забыли, когда последний раз смывали за собой.

Михайлов раскрутил «дело Альбаца». Раскрутил на свою голову. Теперь надо закручивать. Вот и вся технология.

«А лично мне чего надо? – задался вопросом генерал. – Чистой совести хочу», – честно признался он. Те двенадцать химиков, которые будут похоронены под обломками секретного объекта, спокойно спать не дадут. Ему приказали уничтожить их руками спецподразделения ГРУ.

Конечно, если бы было нужно кого-то освобождать, задействовали бы «Альфу» или «Вымпел». Вряд ли бойцы спецкоманды капитана Хайдарова о чем-то догадаются. Их задача – диверсия: проникнуть на объект и уничтожить его. Вывести заложников из такого охраняемого объекта, как дворец Хусейна, нереально. Ирак в состоянии войны, обложенный со всех сторон чем только можно. Не сегодня, так завтра во дворец нагрянут международные инспекторы.

Глава миссии Ханс Бликс публично пообещал одним из первых посетить самый богатый дворец Саддама Хусейна, официально именуемый «Резиденцией Тартара», а неофициально – «Зеленым дворцом». Один из десятков роскошных дворцов, он располагался в полупустыне в двухстах сорока километрах к северу от Багдада. Резиденция, раскинувшаяся на берегу искусственного озера Тартар, занимает площадь в четыреста гектаров. Оборудована, кроме гавани для яхт, спорткомплексом и больницей, бункерами на случай ядерной атаки и взлетно-посадочной полосой, которая легко может принимать военные транспортные самолеты. «Резиденция Тартара», находящаяся в центре зеленого парка, по сути, оазиса, была построена в 1993 году и оценивалась специалистами под миллиард американских долларов. Американские эксперты полагают, что «Зеленый дворец» Саддама, равно как и другие, разбросанные по всему Ираку, несет на себе функции секретных хранилищ для оружия массового поражения.

Михайлов размышлял о дворце, носящем красивое название «Хранитель пустыни». Его территория простерлась в нескольких десятках километрах от Эн-Наджафа, южный район Ирака. По сути, «Хранитель пустыни» мало чем отличался от «Зеленого дворца», разве что меньшими размерами.

ГРУ не располагало точным планом этой резиденции, кроме детальных снимков со спутника. Конечно, есть возможность получить их из двух рук: это генерал иракского Генштаба Юрий Тихомиров (о бывшем советском советнике в Ираке отдельный разговор) и Низар Аль-Хазраджи. А он в Дании. Там, где сейчас Ухорская и Холстов.

У Михайлова были надежные каналы в Датском полицейском управлении, в частности, не последний чин по надзору за иностранцами Могенс Симонсен. Последний без труда сделает так, чтобы кого-то из оперативников военной разведки пропустили к опальному иракскому генералу, находящемуся под надзором полиции. Он налаживал охрану резиденции «Хранитель пустыни». Он должен знать численность охраны резиденции, количество вооружения, взрывчатых веществ, хранящихся там, и прочее. В случае удачных переговоров с Хазраджи задача диверсионной группы упростится: проникнуть на территорию резиденции, зачистить охрану и подготовить к взрыву уже имеющиеся там ВВ.

Хазраджи мог пойти на сотрудничество с российской военной разведкой. Он здорово обжегся во время войны с Кувейтом (1990 – 1991). Возглавляемые им силы вторжения промедлили у самой границы, и семья кувейтского эмира сумела убежать из страны. Хазраджи лишился своего поста и был изгнан из «ближнего круга» Саддама.

Однако существовала и другая версия, по которой он попал в опалу немного раньше – за дружбу с министром обороны, шурином Саддама Хусейна Аднаном Хайруллой. В 1999 году Хайрулла открыто выступил против любовной интрижки Саддама с Самирой Шахбандер и – погиб в вертолетной катастрофе.

Имя Хазраджи стало часто упоминаться. Он стал одним из главных фигурантов задуманной и профинансированной ЦРУ попытки военного переворота в 1996 году, предпринятой группой высших чинов иракской армии, После провала заговора он вместе с семьей укрылся в Иордании. А в июне 1999 года переехал в Данию. Его жена и сын статус беженцев получили, генералу отказали. И вообще от высылки на родину его спасли датские законы, которые запрещают разделять семью, и гуманизм датчан, понимающих, что в отечестве генерала ждет казнь.

Ныне Хазраджи проживает в датском городке Сере, на улице Фредериксбергевей, 40. Его охраняют несколько десятков полицейских. В случае, если генерал надумает покинуть свое жилище, полицейским приказано вернуть его насильно: в отношении Хазраджи ведется следствие о его вероятной причастности к военным преступлениям в Курдистане.

Достоянием гласности стал документ иракской разведки под грифом «совершенно секретно», датированный 14 мая 1987 года – приказ 1-му армейскому корпусу организовать массовые казни жителей города Халабджа. Именно генерал Хазраджи в 1988 году командовал объединенными 1-ми 5-м армейскими корпусами, участвовавшими в операции «Анфаль» по подавлению сопротивления в регионе компактного проживания курдов. Операция началась в марте 1988 года и проводилась в несколько этапов, семь из которых имели целью зачистку территории. В ходе бомбардировок города Халабджа применялись горчичный газ и цианид. В течение нескольких часов пять тысяч человек были убиты, столько же сгорели заживо. В середине апреля последовали массовые казни в городе Киркуке, позже – химические атаки на побережье реки Заб. В итоге 478 курдских деревень были полностью разрушены, 77 бомбили с применением химоружия. Погибли, по разным данным, от 110 до 180 тысяч человек.

Такие вот сведения.

Тем не менее сбор документов по «делу Хазраджи» не прекращается. В Политигордене заявляют, что пока для ареста Хазраджи нет юридических оснований. Однако существуют и другие обстоятельства: западные спецслужбы гарантировали амнистию всем высокопоставленным перебежчикам из Ирака в обмен на имеющуюся у них информацию.

«Что можно предложить генералу? – спросил себя Михайлов и невольно пожал плечами. – Но обещать ему можно все. Пусть ждет и надеется». В марте с ним беседовали парни из ЦРУ – о чем шел разговор, Михайлов не знал. «Пусть Ухорская еще раз докажет свою состоятельность, а заодно загладит вину», – как-то неожиданно определился в выборе кандидатуры Михайлов. Наверное, потому, что она проявила больше инициативы, нежели подполковник Холстов. Хотя она же лопухнулась с Альбацем. Она рисковала, взяв всю ответственность на себя. Хотя все делала правильно, да и выбора у нее, похоже, не было.

Лишние люди в этом деле – лишние проблемы. Скорее всего Ухорской предстоит командировка в Ирак. Она отдаст приказ командиру спецназа, вместе они поразмыслят над планом операции. И это как раз после встречи с Хазраджи (плюс предстоящего разговора в том, что собеседником опального генерала будет женщина, что сделает его более сговорчивым). Лучшего варианта и лучшей кандидатуры Михайлов не видел.

Генерал-полковник лично набросал текст шифровки для своих оперативных офицеров в Дании и Ираке; соответствующее распоряжение получит командир спецгруппы капитан Хайдаров. Через считанные минуты в Багдаде, в частности, активизируются секретные агенты. И операция, которой Михайлов дал название «901-й объект», вступит в решающую фазу.

30

Кербела, Ирак, 16 декабря, понедельник

Хайдар в очередной раз бросил взгляд на часы, он не верил своим глазам. Он смотрел не на стрелки, а на цифры, застывшие в правой части циферблата и показывающие число и день месяца. 16 декабря. Через двое суток Алексей намеревался оттянуться пусть не по полной, но приличной программе: коньяк, хорошая музыка, знакомая девочка, на крайний случай – проститутка. Все это и многое другое уплывало буквально на глазах. Хайдарову в сердцах хотелось расколотить часы и докопаться до истины: найти среди мелких частей пару крохотных цифирей – то долгожданное число.

Ведь все было спланировано, мечты опережали и самый быстрый транспорт, и время. Бойцам его команды что, они отправились в очередную командировку из теплых постелей, а Хайдар ворчливой ящерицей выполз из-под казенного одеяла.

Приказ, а именно его незначительная, но очень весомая для Алексея Хайдарова часть – «до очередного распоряжения», заставил командира внести ясность команде нестандартным обращением: «Всем в шеренгу!» И мрачно сострил, глянув исподлобья на сержанта Сергея Курт-Аджиева по кличке Гюрза:

– Будем бурить скважину еще две недели. Или три. Сколько скажут.

– Ну и что? – двадцатичетырехлетний Гюрза, высокий и жилистый таджик, утверждающий, однако, что отец его немец (Курт), не понимал угрюмого взгляда командира. – Здесь тепло, дома холодно.

– Нас оставляют с пометкой "М".

Курт-Аджиев от удивления присвистнул. Пометка "М" означала готовность первого уровня: вскрытие и проверку основного арсенала и экипировки диверсантов, хранящихся на буровой, и прибытие на точку старшего офицера. Пометка "Д" («дерьмо» – на языке бойцов спецотряда) означала высшую степень готовности и получения приказа по радиосетям высшего командования.

До сего момента краткосрочные командировки в этот беспокойный район носили безмятежный характер. Все были готовы к выполнению задания, понимая, однако, что шанс получить соответствующий приказ из Центра равен нулю. За то говорило много факторов, включая политические, экономические, стратегические, военные, какие угодно. И вот, того гляди, угодишь в самое «дерьмо».

– Ты это серьезно? – Чернобровый Гюрза встал с койки с деревянными спинками. Он был одет в синюю майку с короткими рукавами и тренировочные брюки. Яркая желтоватая спецовка висела на вешалке рядом с дверью. Гюрза неосознанно взглянул на нее. Может быть, сейчас она виделась бойцу камуфлированной под местность маскировочной одеждой. Хотя и форменный комбинезон с логотипом российской нефтяной компании являлся не чем иным, как маскировкой.

Иные костюмы поджидали их в «схроне». Наши, российские, с двухсторонней окраской. Желто-песчаного цвета. Сделанные по спецзаказу, они скрывали – на фоне песка и выжженной солнцем травы – от наблюдения невооруженным глазом на расстоянии от двадцати метров. Их окраска была подобрана так, что костюм не дешифровался при наблюдении в инфракрасной зоне спектра. Логотипов на ней не сыщешь, но незримо на рукаве всегда присутствовал шеврон с надписью: «Специальная команда». Об оружии и специальных средствах отдельный разговор, все оно нашего производства. Хотя ни одна мелочь не должна указывать на принадлежность команды к российскому спецподразделению, тем не менее наше специальное оружие (исключение составляли лишь снайперские винтовки) было лучше зарубежных аналогов, а что касается его принадлежности, то российскими автоматами, к примеру, вооружены подразделения десятков стран.

– Нет, все это я выдумал, – ответил на вопрос товарища Хайдар. И, успокаиваясь, подумал: «Какого черта я психую!» Он прекрасно понимал свое настроение, корень его лежал в вечной «учебной тревоге». Вскакиваешь по звонку оперативно, как и положено, однако знаешь, что звон-то – пустой. Сейчас прогремело что-то похожее на реальность, на ту, к которой он тренировал себя, готовил. Психовал и по другой причине: другая смена под командованием старшего лейтенанта Шарипова «пролетела над Ираком», а его смена попала в цель, как авиабомба с лазерным наведением.

«Дождались?» – глазами спросил он у бойцов. Кроме него и Гюрзы в комнате находились еще двое (жили по четверо в каждой): смуглолицый Николай Муратов по кличке Моджахед и Юсуп Каримов, Али-Баба, самый возрастной боец команды – тридцать семь.

– Позови остальных, – распорядился Хайдаров, кивнув Муратову. И добавил в спину уходящему бойцу: – Может, до «дерьма» дело не дойдет.

– В душе песни нет, – неожиданно сказал Али-Баба.

Определение Юсупа Каримова оказалось самым коротким и всеобъемлющим из всех, что прозвучали в этот вечер и остались в той же душе. Или душах, коих насчитывалось восемь. Кроме уже перечисленных, в состав спецкоманды входили: Станислав Хитрук – Плут; родные братья – Марат и Виктор Джумаевы, клички соответствующие – Брат-1 и Брат-2. Сержант Анатолий Загороднев за привычку шмыгать носом получил несколько прозвищ: Нафтизин, Простуда, Насморк. Вообще с носом у Загороднева творились чудеса. Врачи в один голос говорили – здоровый. Здоровее не бывает. Однако нос у Толика закладывало, когда он ел, пил спиртное и, конечно, когда простывал.

Вот и сейчас двадцатишестилетний Нафтизин, которому в отряде не было равных по рукопашному бою, последним вошел в комнату и закрыл за собой дверь, не преминув шмыгнуть носом:

– Говорят, завтра не работаем? – Толик до недавнего времени любил, как истинный джентльмен, попить пивка, сходить на футбол и подраться. И даже здесь его частенько тянуло на футбольные трибуны, поделенные на сектора: иракцы и курды. Вот, наверное, где свара! Несмотря на враждебность, матчи с участием курдских и иракских футболистов проводились регулярно.

– Закрой рот, Простуда. – Гюрза всегда опасался подхватить от товарища заразу: никто, даже врачи, не знал, отчего бедняга страдает насморком.

– Еще раз пройдемся по объектам, – начал Хайдаров, когда товарищи расселись на койках. Хотя штудировать то, что знаешь наизусть, необходимости не было. Каждый знал свое место, свою задачу. Объекты, которые боевой группе Хайдарова надлежало уничтожить, строили советские специалисты, планы зданий, коммуникационные линии, места подходов, расписание служащих и прочее крепко засело в памяти каждого бойца.

Никто из них и представить не мог, что следующий приказ из Центра бросит подгруппу из четырех человек в Багдад, а сопутствующее распоряжение швырнет всю группу целиком на другой объект, находящийся в ста с небольшим километрах от Кербелы, – скоротечные действия, исключающие методы агентурной разведки. Бойцов из группы капитана Хайдарова не раз и не два в высоких кабинетах назвали профессионалами: всем приходилось участвовать в специальных операциях в Дагестане, Ингушетии, Чечне, Грузии и Азербайджане. Самым опытным бойцом в ней был не командир группы капитан Алексей Хайдаров, а Гюрза, старший сержант Курт-Аджиев: по количеству проведенных спецопераций Гюрза, награжденный медалями и орденами, переплюнул остальных товарищей. На втором месте Коля Муратов – Моджахед.

Хайдарову лишь пару раз довелось участвовать в боевой операции вместе с Моджахедом и Гюрзой – в составе группы спецназа они ликвидировали банду в районе станицы Шелковской, что под Первомайским, Чечня.

Банда, в состав которой входили чеченцы и арабы-наемники, была немногочисленной – двенадцать штыков, – однако успела прогреметь как одна из самых жестоких. Во главе ее стоял Ахмед Гапуров – тот еще двадцатитрехлетний отморозок, больше года выбиравший среди жертв русских, ингушей, дагестанцев, в общем, всех, кто не был чеченской крови. К тому времени, когда банду уничтожили, боевики сильно поистрепались, полтора месяца скрываясь в горах. Оружие у них было самое разнообразное – от новых «калашей» и пистолетов до самодельных установок, стреляющих НУРСами, – обрезок трубы с ручкой и батарейкой. Но все это в основном для федералов, обычно же бандиты, появляясь по ночам в селениях и нападая на жителей, пользовались острыми ножами. Короче, в буквальном смысле вырезали целые семьи.

Банду Гапурова ждали с юга станицы, где она заканчивалась лесным массивом, протянувшимся до самого Терека. В их распоряжении были две «Нивы» и четвертая модель «Жигулей», поддельные удостоверения сотрудников милиции, которые частенько давали им возможность свободно проезжать блокпосты. Впрочем, для этого не нужно никаких документов – пятьдесят рублей в руки постовому, и ты катишь дальше без досмотра. Заартачишься – покажешь и документы, и денег отдашь больше.

Группа Хайдарова в составе шести человек прибыла в станицу скрытно. Спецназовцы высадились с вертолета за несколько километров до селения, в полупустыне, простершейся с севера Шелковской до самой границы со Ставропольем.

Станица погрузилась во мрак, лишь во дворах некоторых домов горел свет да светились окна кафе, расположенного на стороне администрации.

Машины появились внезапно, вынырнув на трассу в сотне метров от засады. Ехали они на приличном расстоянии друг от друга, и Хайдар решил атаковать их, когда одна из «Нив», следовавшая в середине, окажется в двадцати – двадцати пяти метрах от торца здания администрации, – чтобы не попасть под перекрестный огонь. Одна подгруппа спецназовцев сосредоточила свое внимание на головной машине, которая начала потихоньку удаляться, другая взяла под прицел замыкающую колонну «четверку» и «Ниву».

«Огонь!» – отдал Хайдар приказ по рации. Одновременно и в головную, и в замыкающую машины полетели гранаты из «РПГ», среднюю изрешетили бронебойные пули из «валов». Из «Нивы» выскочили два боевика – судя по всему, отделавшиеся легкими ранениями. Гюрза, вооруженный «СВД» с ночным прицелом, не дал им далеко уйти. В свое время Сергей закончил шестимесячные курсы в солнечногорском центре снайперов и даже имел диплом, позволяющий ему работать инструктором. Имея ориентировку на Ахмеда Гапурова – тот всегда ходил в кожаной шапочке и ботинках с высокими берцами, – Гюрза только стреножил его, прострелив бедро и предплечье. Его товарищу повезло меньше – Курт-Аджиев влепил ему пулю со стальным сердечником под левую лопатку – самая надежная прививка от бандитизма.

Не бог весть какая операция, главное в ней – это разведданные и скрытые действия спецназовцев.

Но больше всех удивил Моджахед. Когда Николай в свете фар машины рассмотрел раненого главаря банды и на свой вопрос получил от Хайдарова правильный ответ – «Да, это Ахмед Гапуров», – опустил ствол автомата и добил Ахмеда одиночным выстрелом в голову.

В оперативном штабе, где «иракскую проблему» крутили и так и эдак, не могли не учесть и другой момент: это осведомленность спецкоманды Хайдарова о заложниках. Как бойцы могли узнать об этом, в расчет не брали, возможно, на месте, в резиденции «Хранитель пустыни». В связи с этим на совещании родилось слово «ропот». Чаще всего именно «старики», опытные спецы, в коих сочетаются талант, интуиция и профессиональное мастерство, «страдают» идейностью. И если молодой боец принимает приказ, который для него дело святое, как должное, то более опытные их товарищи зачастую начинают сомневаться. Сомнение – дело неплохое, оно лучше самоуверенности, в этих вопросах главное – найти середину, центр внутреннего противостояния. Недаром бывшие бойцы спецподразделений объединяются в союзы, создают фонды, становятся на сторону правозащитников – и все это от избытка опыта и накопления идейности.

Но все это разговоры, не было времени, да и смысла подбирать «зеленую» спецкоманду.

Глава 9

Агентурно-силовая разведка

31

Багдад, 17 декабря, вторник

В столицу Ирака группа российских спецназовцев в количестве четырех человек приехала вместе с иракскими рабочими. Российские специалисты жили в рабочем городке на территории буровой, где к их услугам были магазин, баня, спортплощадка, домики с кондиционерами – в общем, условия примерно такие же, как на строительстве крупнейшей теплоэлектроцентрали на берегу Евфрата.

Группа капитана Хайдарова лишь отчасти занималась агентурной работой (работа с агентурой в стране вероятного противника наиболее четко прослеживается в диверсионно-подрывной деятельности спецподразделений внешней разведки и ФСБ), точнее, пользовалась данными агентурной деятельности военных разведчиков в Ираке. Именно сейчас наступил «момент истины», когда Алексей Хайдаров, Анатолий Загороднев, Стас Хитрук и Николай Муратов использовали невидимый труд своих коллег. За день до прибытия Хайдара в Ирак оперативники подготовили всю необходимую информацию, остальное – силовая часть – дело командира спецгруппы.

Иракцы, работающие в «Роснефтегазе», в большинстве своем обитали в самом бедном и густонаселенном районе Багдада – Саддам-сити. В нем проживают два миллиона из пяти, населяющих иракскую столицу. Они всегда возвращались домой под вечер. В здешних местах темнеет рано, солнце садится быстро, словно падает за горизонт, и встает так же стремительно, свечой взмывая над полупустыней. Автобус с логотипами российской и иракской нефтедобывающих компаний доезжает до Багдада максимум за полтора часа, не подвергаясь проверкам на дорогах. Первая остановка в южном пригороде столицы Ирака, неподалеку от железнодорожной станции, откуда можно добраться до Ханакина – северо-восток страны и Эрбиля – дальше этого северного города поезда не шли.

На первой остановке вышли двенадцать человек, включая россиян, и прокопченный автобус покатил дальше, в район Каррада Месбах.

Спецназовцы заприметили на тускло освещенной вокзальной площади видавшее виды такси марки «Мерседес» серого цвета и сели в него. Смуглолицый бородатый водитель, бросив взгляд в панорамное зеркало на остроносого крепыша Хайдара, молча тронул машину с места в направлении Тигра. Пятнадцать минут по вечернему пригороду Багдада, и таксист остановил машину. Алексей отметил время: без четверти девять. Пыхнув выхлопными газами, «Мерседес» развернулся, оставляя пассажиров на полупустой улице, где освещением служили окна домов и витрины немногочисленных магазинов, бакалейных лавок, открывающих свои двери в восемь утра, и ресторанов. Хайдар и Загороднев вошли в кафе «Набаа», Моджахед и Плут открыли двери ресторана мексиканской кухни, расположенного на противоположной стороне улицы. Там, несмотря на аллергию иракцев на все американское, телевизор у барной стойки был настроен на один из трех существующих в стране телеканалов; на экране шел боксерский поединок. Частенько иракцы смотрели американские сериалы и боевики. Самую большую популярность в Ираке снискал фантастический блокбастер «Звездные врата» с Куртом Расселом в главной роли.

В «Набаа» за столиком, стоящим возле занавешенного бордовой шторой окна, командира спецкоманды поджидал человек – типичный европеец: русые волосы, голубые глаза, не скупая, в отличие от местных жителей, улыбка. По пути к столику Хайдар остановил официанта в нелепом белом переднике и сделал заказ на английском: две рюмки коньяка и кофе. Официант поспешно кивнул; в этом небольшом и уютном ресторане с барной стойкой всегда много иностранцев, особенно в последнее время – буквально наплыв шумных европейцев. «Набаа» работал до полуночи, однако посетители могли оставаться в прокуренном кальянами зале и дольше, если их не смущала уборка; и вообще в этом и любом другом ресторане клиентов никогда не поторапливали.

Поджидающий Хайдарова человек поздоровался с капитаном за руку, ответил на рукопожатие Загороднева, одетого в серую безрукавку со множеством карманов, джинсы и бейсбольную кепку синего цвета. Когда официант принес коньяк и кофе, он сразу приступил к делу, чуть хрипловатым голосом сказав:

– Дом, который вас интересует, находится в квартале отсюда, на улице Хорремшехр, одиннадцать. Одноэтажный особнячок из силикатного кирпича. – Охрана – двенадцать человек, располагаются, как правило, в самом доме.

Говоря об охране, собеседник Хайдарова подразумевал гвардейцев Саддама Хусейна, которые взяли под домашний арест нескольких генералов. Саддам всегда опасался государственного переворота, а сейчас, когда Ирак обложили силы союзников, – особенно. Сдадут – не без оснований полагал лидер Ирака, в свое время на своей шкуре познавший измену преданных, казалось бы, соратников. Информация об аресте высокопоставленных военных чиновников тщательно скрывалась. Собственно, оставалась очередь самого министра обороны и родственника Хусейна.

Что касается хозяина одноэтажного особнячка, которым интересовался капитан Хайдаров, это был очень незаурядный человек.

Операция «Буря в пустыне» была признана американцами самой успешной за всю историю войн. Однако позже американские наблюдатели обнаружили странную вещь: Ираку удалось едва ли не полностью сохранить свою военную технику. И к этому приложил руку специалист по артиллерийской разведке – он же советский военный советник Юрий Николаевич Тихомиров, ставший впоследствии «серым кардиналом» при министре обороны Ирака – брате Саддама Хусейна Сулейми, – оставаясь в звании майора. К концу восьмидесятых специалистам стало ясно, что агрессия Саддама против Ирана перерастет в конфликт против соседнего Кувейта. Контракт у майора Тихомирова закончился, и Сулейми предложил советскому разведчику остаться и погоны генерала. Не принимая ислама (даже в правительстве Ирака есть христиане), майор поселился в уютном домике, завел себе любовницу и стал думать над заданием, которое поручил ему министр обороны: смоделировать действия США в случае захвата Кувейта. В том, что ответные меры последуют незамедлительно, Генштаб Ирака не сомневался, поскольку Багдад собирался перекрыть американцам поставку нефти из Кувейта.

Процесс «моделирования» прошел быстро и успешно, через несколько дней Тихомиров уже докладывал Сулейми: США выступят на стороне Кувейта с целью провести победоносную войну против Ирака. В связи с чем предложил генералу сохранить военную технику; единственно, что было недоступно американской разведке, – это иракские подземные бункеры. Именно там предложил укрыть технику бывший советский разведчик. И чтобы американцы, которые наверняка будут подсчитывать уничтоженную технику, не стали искать спрятанное вооружение, Тихомиров предложил изготовить муляжи, которые с воздуха будут выглядеть как настоящие танки, БМП, БТРы, артиллерийские установки и прочее.

Тихомирова тут же откомандировали в Италию для переговоров с компанией по изготовлению муляжей современной военной техники для киносъемок с полномочиями предложить за товар танкер нефти. Бывший майор-артиллерист объяснил так: «Собираемся снимать большое кино о войне. О войне с Ираном».

Ровно через три месяца партия копий, сделанная из стекловолокна на металлической основе, была погружена на корабль и в разобранном виде доставлена в Ирак. Спустя месяц иракская армия вторглась на территорию Кувейта, американцы тут же высадили десант и начали операцию «Буря в пустыне». Генштаб ВС Ирака спешно вывел свои войска обратно на свою территорию и вместо танков, самолетов и ракетно-зенитных комплексов поставил муляжи. Тут-то и началось настоящее кино, где режиссером выступал бывший майор Советской армии. Американцы остервенело уничтожали муляжи и подсчитывали потери иракской армии, генералы докладывали Бушу-старшему, что среди личного состава, задействованного в «Буре», потерь нет. Разумеется – ведь муляжи не стреляли.

Так Саддам Хусейн и Юрий Тихомиров сохранили военную технику, которую сразу после возвращения американцев на свои базы Хусейн отправил на подавление восстания курдов на севере страны.

История эта закончилась генеральскими погонами на плечи майора Юрия Тихомирова и его докладом – документом, который по сей день хранится в Генштабе ВС Ирака:

«Изготовлено 5 тысяч муляжей техники по 30 тысяч долларов за каждый. Итого: затрачено 150 миллионов долларов США. По муляжам выпущено 860 ракет „Томагавк“ и около двух тысяч снарядов дальнего радиуса поражения. Стоимость одной ракеты типа „томагавк“ – миллион 300 тысяч долларов США. Стоимость одного снаряда дальнего радиуса поражения – 45 тысяч долларов США. Итого: затрачено на уничтожение муляжей – один миллиард двести семьдесят миллионов долларов США».[5]

Инициативы в государственном перевороте близкое окружение Саддама от Тихомирова не ожидало, просто он с вероятностью до ста процентов мог поддержать путч. Выбор у него был не из богатых: либо с Саддамом в бункере, либо с генералами в привычной обстановке.

– Сейчас хозяин живет один, – продолжалась беседа, – жена с детьми, по последним данным, находится в Джидде, у родителей, она уроженка Саудовской Аравии. Обычно Тихомиров ложится спать рано – в половине одиннадцатого – одиннадцать. По всем признакам ни камер слежения, ни другого оборудования наблюдения в доме нет. Возможно, есть обычная охранная сигнализация – на окнах и двери установлены датчики.

Слушая собеседника, Хайдар сделал маленький глоток коньяка и прикурил сигарету. Это кафе располагалось на первом этаже, на втором и последнем этажах здания жила семья хозяина заведения; широкий балкон с плотными гардинами того же бордового цвета находился над входом. Рядом арка, через которую можно было попасть на соседнюю улицу, изобилующую множеством узких проходов, на что и обратил внимание тучный собеседник спецназовцев, немолодой уже, лет пятидесяти, человек; кто он и под каким прикрытием работает, Хайдарова не интересовало. Возможно, журналист, или коммивояжер, или же прикрывался простой, но надежной работой в какой-нибудь благотворительной или миротворческой организации, которых в Ираке были сотни. В вопросах оперативной разведки он был грамотным – Алексею не пришлось задать ему ни одного встречного вопроса, и он не сказал ничего лишнего, все в тему, все с легкой улыбкой на полном лице, словно предавался приятным воспоминаниям. И ему было что вспомнить, например, структуру (аналог израильского «исследовательского отдела» – «Махлекет Хамикар» – и так же давно почивший), с которой начались его долгосрочные командировки: специальный отдел МИДа СССР, организовывавший проведение разведывательных операций под прикрытием дипломатических представительств различных государств.

Беседа продлилась еще двадцать минут, и толстяк, попрощавшись с соотечественниками, вразвалку пошел к выходу.

– Перекусим? – предложил Загороднев. – Так и так нам торчать здесь целый час.

В «Набаа» можно было заказать даже то, чего не было в меню: официант быстрее ветра сбегает в соседний ресторан – например, мексиканской кухни, где в это время ужинали Плут с Моджахедом. Друзья ограничились парой стейков и гороховым пюре. Толик вылил в пюре остатки коньяка, перемешал и с аппетитом начал есть. Хайдар поморщился.

Без двадцати минут одиннадцать они вышли из ресторана и, чтобы запомнить путь отхода, углубились в хитросплетения захламленных проходных дворов. В основном двухэтажные, дома стояли так плотно друг к другу, что между ними едва могла проехать легковая машина. Самая широкая часть этого лабиринта – это двор ресторана, куда через арку заезжали грузовики – с продуктами и мусороуборочные. В этом же дворе стояла крытая тентом «Газель», принадлежащая мебельной фирме, находящейся позади кафе «Набаа».

Через десять минут к Хайдару и Нафтизину присоединились Моджахед и Плут.

32

Улица Хорремшехр, куда вышли спецназовцы, была достаточно широкой, здесь не чувствовался тяжеловатый и обжитой, что ли, дух соседнего квартала. Тут не было ресторанов, лишь пара магазинов в самом начале, к этому часу уже закончивших свою работу. У диверсантов же она только начиналась. Причем не только у русских: согласно развединформации, в столице Багдада тайно действовали несколько небольших американских разведывательно-диверсионных групп со схожими задачами. Одна из них – «Беркут» – камуфлировалась под сопровождение голливудских звезд, протестующих в самом Багдаде против новой войны. Им по большому счету противостояла личная гвардия Саддама, которая по приказу диктатора разместилась в столице.

Возле дома номер 15 россияне подошли к мусорному контейнеру. Хайдар потянул его на себя, Загороднев нагнулся и достал из-под контейнера два тугих свертка. Размотав тряпку, он раздал товарищам сносные ножи «кондор-контио» – смесь финского пу-укко и американского охотничьего ножа – и 7,65-миллиметровые пистолеты-пулеметы «М61» (точные копии чешских «М61» «скорпион» для скрытого ношения) с глушителями.

Спецназовцы обошли дом русского генерала темной, восточной стороной. В окнах еще горел свет, когда Плут одним махом преодолел двухметровый кирпичный забор и затаился на пару минут в его тени. Следующим во дворе оказался командир группы, последним – Загороднев. Они работали настолько бесшумно, что гвардеец в малиновом берёте у входной двери, вышедший покурить, даже не напрягся. Одетый в зеленоватого цвета форму, из-под расстегнутого воротника которой проглядывал теплый свитер, он был вооружен штурмовой винтовкой «G.3A6» производства Ирана и магазином на двадцать патронов. Стоящая штука, отметил Нафтизин, состоящая на вооружении как в странах Европы (например, в Италии), так и на Ближнем Востоке и в странах Латинской Америки. Сбоку на широком ремне у гвардейца Толик увидел устрашающих размеров штык-нож.

По коротким затяжкам сигареты охранника Загороднев понял, что тот собирается выбросить ее и вернуться в дом. К этому времени Нафтизин добрался до угла здания и осторожно выглядывал из-за него. Расстояние до гвардейца составляло порядка пяти метров, сам он стоял в шаге от входной двери, которая была приоткрыта. Толик убрал автомат за спину – падая, этот охранник мог наделать немало шума.

Нафтизин умел быстро сокращать дистанцию и в стремительности не уступал, наверное, гепарду. Когда гвардеец Саддама щелчком выбросил окурок и повернулся к двери, Загороднев был уже в шаге от него. Что-что, а часовых Нафтизин снимал бесшумно: голыми руками, ножом, шнуром, струной с ручками. Наверное, он был самым «бесшумным» в группе капитана Хайдарова и наделенным способностью на рефлекторном уровне выбирать тот или иной способ. В этот раз все благоприятствовало тому, чтобы одним рассчитанным движением зажать рот часовому, стоящему вполоборота, и перегнуть его через ограждение на крыльце. Едва лопатки гвардейца коснулись кирпича ограды и голова его запрокинулась, Нафтизин правой рукой, вооруженной «кондором» с острым массивным клинком и передним упором на рукоятке, движением к себе и в сторону распорол ему горло выше кадыка, перерезая сонную артерию.

Осторожно опустив мертвое тело на площадку, Загороднев подал знак командиру, занявшему прежнее место бойца за углом здания.

Хайдар перебежал к Толику, его место занял Моджахед. Когда Хайдар и Нафтизин стали наготове у двери, Муратов уступил место Плуту и присоединился к готовым начать штурм товарищам. Судя по информации, сейчас в доме находилось одиннадцать гвардейцев.

Дабы не быть замеченными с улицы прохожими и из окон проезжающих машин, диверсанты без промедления приступили к очередной фазе операции.

Хайдар открыл дверь, и первым в дом русского генерала иракской армии ступил Моджахед, низко склонивший голову к пистолету-пулемету. Приклад откинут и упирается в плечо, массивный глушитель смотрится на «скорпионе», похожем на израильский «узи», неестественно громоздким.

Широкая прихожая, за ней холл и комбинированная гостиная со столовой. В холле четыре гвардейца, сидящие на софе и в креслах с резными подлокотниками. И первая трескотня «скорпиона».

Плут, шагнув вслед за товарищем в холл, добавил огня и начал быстро смещаться к полуоткрытой двери; что там – выяснится потом. Муратов, бегло оценив обстановку и убедившись, что все четверо гвардейцев мертвы, шагнул в противоположную сторону. Хайдар и Нафтизин появились в холле последними. Командир показал товарищу направление на узкий коридор, ведущий скорее всего на кухню, а сам, ориентируясь согласно полученной два часа назад информации, отыскал глазами дверь спальни: вероятно, Тихомиров находится именно там, откуда доносился приглушенный звук телевизора.

Тихомиров действительно был в спальне с коваными решетками на окнах. Он был один и совсем не ждал освобождения. Сейчас любая форма свободы для него виделась даже не гнетом, а смертью. Свое временное заточение он считал неизбежностью. Кто знает, будь он на месте Саддама, вероятно, поступил бы так же, как он. И вообще Тихомиров считал, что в данной ситуации диктатор поступил с ним более чем лояльно: разрешил семье выехать в Джидду.

Он сидел на тахте, перед которой стоял маленький столик с нехитрой закуской, кальян – национальное хобби иракцев, – и совсем по-американски прихлебывал виски из стакана. И вот дверь неожиданно широко распахнулась, пропуская в комнату невысокого, незнакомого вооруженного человека. Держа «скорпион» на уровне плеч, Хайдаров быстро обшарил глазами помещение, и наконец его темные глаза остановились на легендарном советском майоре. Или иракском генерал-майоре – теперь это не имело принципиального значения. Опустив автомат, Хайдар поздоровался – по-русски. Тихомиров, закатив глаза и проливая виски на брюки, застонал.

Два гвардейца на кухне варили кофе – вероятно, на всех. На плите стояли две большие медные турки, на столе – старинная кофемолка с восточным орнаментом. Один из охранников стоял к Загородневу спиной, второй через плечо товарища увидел бойко сокращающего дистанцию человека в бейсбольной кепке и «журналистской» безрукавке. Но до этого оба услышали характерный металлический щелчок.

«Скорпион» – приличное оружие, с таким можно идти на задание, но только с одним условием: оружие нужно готовить для себя. Автомат дал осечку при первом же нажатии на спусковой крючок. Что дальше – Нафтизин гадать не стал; можно было попробовать передернуть затвор, выбросив патрон, но кто знает... Толик краем уха слышал позади работу товарищей – мерно и негромко раздалась автоматная очередь, за ней другая; теперь, когда массивная дубовая дверь на кухню была открыта, звуки работы диверсионной группы стали доступны и этим двум гвардейцам.

Стоящий к спецназовцу спиной бородатый охранник получил колющий удар ножом в правую почку. Повернув «кондор» в ране, Загороднев толкнул жертву в сторону и лицом к лицу оказался с другим противником, уже начавшим реагировать на происходящее – тот резко вскинул винтовку, снимая ее с предохранителя. Но Нафтизин не оставил ему ни одного шанса. Левой рукой он схватил с плиты закипающую турку и плеснул кипятком в лицо иракцу. Два быстрых шага, и спецназовец, сократив дистанцию, снова воспользовался ножом.

Секундами раньше Моджахед, набредший на отдыхающих охранников, уложил четверых. Плуту достался последний, двенадцатый, совсем не по-гвардейски скрывающийся в туалете.

Тихомиров сидел на тахте бледный и мало что соображал. Однако он в первые мгновения схватил самую суть, отчего к горлу подступила тошнота, готовая выплеснуться на дорогой персидский ковер под ногами, забрызгать бесценный столик. Как и гвардейцу Саддама, получившему секущий удар в шею, ему не оставили ни одного шанса. Даже если его оставят в живых, он не представлял, что сможет сказать в свое оправдание.

– Кто вы? – наконец выдавил он, продолжая сжимать пустой стакан и переводя взгляд с Хайдара на вошедшего в комнату парня с окровавленными руками. – Боже, – простонал он, – что же за бойня произошла в доме?..

Хайдар оглянулся на Загороднева и недовольно сдвинул брови:

– У тебя что, уровень счастья в крови повысился?.. Вымой руки. – Алексей бросил взгляд на часы. Он не стал отвечать на довольно глупый вопрос генерала, у капитана были куда более серьезные вопросы. Он обращался к Тихомирову чуть пренебрежительно: – Генерал, мне нужно знать расположение подземных бункеров на пути от Кербелы до Эн-Наджафа. Какие из них пусты, а в каких хранится техника и вооружение. Мне нужно знать численность охраны каждого из них. Наконец, меня интересует все, что касается несения караульной службы в резиденции Саддама «Хранитель пустыни». Только не говорите, что к бункерам вы не имеете никакого отношения. – Последние слова Алексея прозвучали с легким сарказмом.

– У меня есть выбор? – спросил Юрий, носивший усы а-ля Хусейн и серый джемпер с треугольным вырезом.

– Боюсь, нет, – честно ответил Хайдар. – Через полчаса я передам вас агентам военной разведки. В зависимости от того, что я услышу, вам, возможно, разрешат либо выехать в Джидду, либо встретить семью в московском аэропорту. Это все.

– Значит, у меня есть полчаса... – Тихомиров, тяжело вздохнув, уже прощальным взглядом окинул эту уютную комнату, где ему даже под домашним арестом жилось очень и очень неплохо.

Спустя тридцать минут, которые прошли под знаком откровения и отчасти раскаяния генерала иракских вооруженных сил, он в сопровождении Хайдара подходил к воротам. Позади остался просторный двор, темные окна дома; а впереди – тоже ничего светлого: полутемная улица, беспросветная перспектива.

Диверсанты углубились в лабиринт проходных дворов, выходивших к мебельной фирме и кафе «Набаа». Сейчас рядом с «Газелью» стоял мини-вэн марки «Форд». Боковая дверца раскрылась, и Алексей подтолкнул Тихомирова в спину. Хайдар не знал, кто принимает у бойцов оружие, чтобы избавиться от него подальше от этого места, кто помог Тихомирову забраться в салон «Форда», – скорее всего, курды, завербованные агентами ГРУ или СВР.

Безопаснее всего по дорогам Ирака передвигаться в светлое время суток, и Тихомирову предстояло провести остаток ночи в одном из районов Багдада.

Глава 10

Преданность

33

«У меня есть выбор?» Задавая этот вопрос чернявому крепышу, Юрий Тихомиров знал ответ. Знали его и четверо парней с глазами фанатиков, которые привезли генерала на окраину западного района Багдада Аль-Байя и которые, возможно, возьмут на себя ответственность за похищение генерала и убийство двенадцати бойцов Национальной гвардии. Да, все пути к отступлению были отрезаны, на каждой из четырех сторон света стояло по трое мертвых гвардейцев в малиновых беретах. Они стерегли выходы так надежно, как ни один живущий на этом свете. Даже если его отпустят, он, взятый под домашний арест генерал Генштаба, побывавший в руках фанатиков, жаждущих смены власти или просто крови и нестабильности в регионе, – в глазах руководства страны и военного совета предстанет в качестве заговорщика, предателя, в конце концов, просто сломленного, никчемного человека.

Наверное, поэтому нынешняя охрана Тихомирова оставляла желать лучшего; визуально она мало чем отличалась от предыдущей: ему отвели отдельную комнату в полуподвальном помещении с одним оконцем, забранным металлической решеткой, через оконце просматривалась часть улицы с овощным магазином, обувной мастерской, антикварной лавкой и свободным местом, которое с рассветом заполнится тяжелым дыханием многочисленных торговцев китайским и турецким барахлом, плакатами, календарями и открытками с видом европейских столиц. Как и на Рашид-стрит, в конце которой с восходом солнца закипает восточный рынок, здесь появятся выходцы из стран СНГ и будут на все лады предлагать все то, чем торгуют на Арбате: значки, шапки-ушанки, военные фуражки, матрешек-президентов, матрешек-олигархов...

«В зависимости от того, что я услышу, вам, возможно, разрешат либо выехать в Джидду, либо встретить семью в московском аэропорту».

Работа диверсантов со смуглыми лицами типа «Учкудук – три колодца» впечатлила генерала. Теперь, стоя у окна, он начал остывать от пережитого, почти стерся из памяти вид перепачканного кровью гвардейцев налетчика, у которого, выражаясь словами их командира, в крови повысился уровень счастья. Зато все отчетливее вставала перед глазами схожая по содержанию картина: его нынешние коллеги, разрешившие семье выехать в Джидду, в своей оперативности могут превзойти его бывших коллег и добраться до жены с детьми первыми.

Почти не отдавая себе отчета и действуя на рефлекторном уровне, Тихомиров открыл окно и тихонько потряс решетку, закрепленную между рам четырьмя шурупами; на самом деле она держалась на честном слове.

Перебарывая волнение, бывший специалист по артиллерийской разведке и советский военный советник в одном лице вынул решетку, пристроил ее у подоконника и открыл створки наружной рамы. Выбравшись, он побежал по ночной улице. Через пару минут навстречу попался джип с военным патрулем. Генерал представился и назвал старшему патруля адрес в районе Джадрия, где сразу же за главной резиденцией Саддама Хусейна раскинулись богатые особняки с бассейнами, прекрасные парки, колоритный берег реки Тигр, ночные клубы. Район, где царила полная безмятежность.

* * *

Наиболее теплые отношения сложились у генерала Тихомирова с одним из заместителей начальника Генштаба ВС Ирака генералом Амером Аль-Махджубом. И еще одна причина толкнула Юрия идти на контакт с ним. Рискуя навлечь на свою голову гнев Саддама, Амер выступал против заключения Тихомирова под домашний арест. И сам Юрий, по пути к особняку генерала, проиграл в голове нехитрую комбинацию, которая сводилась к следующему: Аль-Махджуб мог получить дополнительные политические и иные дивиденды, докладывая о ЧП и покровительствуя действительно пострадавшему в этом деле генералу. О хвале и чести последнему говорить рано, но его самоотверженность и даже жертву никуда не спрячешь.

Набросив на плечи халат, Аль-Махджуб спустился в холл и в компании личной охраны увидел Тихомирова. Отпустив телохранителей жестом, хозяин натянуто улыбнулся ночному гостю, припоминая, что тот должен находиться в своем доме под присмотром «малиновых беретов».

– Амер, – быстро начал Тихомиров, – мне нужна твоя помощь.

Как военный, он обладал чувством меры и мог доложить вначале коротко и по существу, а потом, если потребуется, – в деталях. Он начал с того, что диверсионная группа (скорее всего – российской военной разведки: он, сам бывший военный разведчик, определил это по терминологии и действиям своих гостей и по существу вопросов) получила приказ уничтожить резиденцию «Хранитель пустыни», используя взрывчатый потенциал, хранящийся там. Они уже в Ираке. Где именно – он не знает. Когда начнется операция – точно сказать не может. Через несколько дней. Почему военная разведка? Нужно найти подоплеку этого дела, и все станет на свои места.

Для Аль-Махджуба подоплека вырисовывалась с каждым словом Тихомирова: взрывчатый потенциал, дворец «Хранитель пустыни», где продолжали трудиться российские специалисты-химики. Амер косвенно участвовал в сделке и мог сказать, в какой банк были перечислены деньги авиакомпанией «Аэроферри», полученные ею от правительства Ирака за поставку живого товара; счета подставных фирм, образованных под руководством «Вымпел интерпрайз», в Dubai Islamic Bank давно были закрыты, поскольку в дочернем предприятии ФСБ глупых людей не было, водились лишь сквалыжные особи.

– Диверсанты имеют план резиденции? – спросил Махджуб.

– Да, – повинился Юрий. – У меня не было другого выхода, Амер. Не исключаю детальные снимки района, сделанные со спутника-разведчика. Возможно, резиденция – это один из объектов группы спецназа ГРУ, который она хорошо изучала в течение нескольких месяцев.

– Где базируется диверсионная группа?

– Не знаю.

– Ее состав?

– Не думаю, что больше десяти человек.

Генерал задал еще несколько вопросов и, выжав из коллеги необходимую для принятия срочных мер информацию, начал закругляться.

34

Около сотни бойцов отряда специального назначения «Алькор» блокировали квартал, где все еще могли находиться курды. Иракские спецназовцы действовали быстро и бесшумно. С момента побега генерала Тихомирова прошло около двух часов, однако прикрытые створки рамы остались в том положении, в каком он их оставил. Две пары снайперов заняли места за приоткрытыми окнами антикварной лавки и овощного магазина, загнав хозяев в глубь комнат. Они были вооружены снайперскими винтовками «PSG.1» с оптическими прицелами «Hensolt» 6х42 и магазинами на двадцать патронов. Отличные винтовки – с деревянным цевьем, которое крепится только к ствольной коробке, а не к стволу, что улучшает точность стрельбы, и, что очень существенно для подразделений спецназа, с бесшумным запиранием затвора во время выстрела.

В соседнем окне расположился штатный хроникер с видеокамерой. Ее объектив уже запечатлел слаженные действия спецназовцев. Одна штурмовая группа проникла в квартиру, снимаемую курдами, через окно, другая рассредоточилась у входной двери. Еще несколько бойцов блокировали выходы из соседних квартир этого трехэтажного, считая жилой полуподвал, дома и чердак (запасного выхода и окон с тыльной стороны в этом кирпичном здании не было). Не исключено, что четверка курдов имела сообщников.

Руководил операцией командир «Алькора» майор Аднан Аль-Хадиси. Тщеславие – не самое худшее качество – понуждало Аднана верить, что курдов окажется больше. Что его элитарное подразделение, имеющее собственное имя и символику на шевроне, подняли по тревоге не напрасно.

Когда командиры подгрупп доложили о готовности, майор отдал приказ на штурм.

Запертая дверь комнаты, ставшей временным пристанищем Тихомирова, слетела с петель. Разбиваясь на пары, в просторный зал ворвались шестеро «алькоровцев», одетых в черные штурмовые комбинезоны и бронежилеты. Красноватые пятна лазерных целеуказателей метались по комнате, готовые в любой момент замереть на цели.

Двое курдов спали – один на тахте, второй в кресле, беспечно отложив оружие в сторону. Другую пару стремительное вторжение спецназовцев застало за игрой в нарды.

Штурм вызывает лишь две крайности – либо ожесточенное звериное сопротивление, либо шок и полное бездействие. Находясь в ступоре, сидящий за столом курд буквально зубами поймал пулю, вторая и третья разворотили ему глазницу. Его товарищ, сидящий к штурмовикам спиной, вначале ощутил жгучую боль в плече и дернулся так, словно хотел схватить автомат. И достаточно резко для того, чтобы стрелок промахнулся: командир этой группы спецназа, получивший приказ взять одного курда живым, хотел обездвижить его, но второй выстрел оказался роковым для обоих – пуля попала в основание черепа и на выходе образовала безобразную брешь в районе переносицы.

Лучше бы ему обездвижить спящих...

Но то были несбыточные мечты: его товарищи отработали по дремлющим курдам на совесть. На тех местах, где замирали пятна целеуказателей, образовывались аккуратные отверстия, будто проделанные не пулей, а лазером.

На втором этаже распахнулось окно, и снайпер, получивший приказ стрелять во все, что движется и одето иначе, нежели бойцы «Алькора», потянул спусковой крючок винтовки. Ладонь стрелка удобно вписывалась в пистолетную рукоятку полуортопедической формы, со сменным грузиком, что дает оптимальную балансировку; приклад с регулируемым резиновым затылком и подщечным упором едва ли не повторял линию плеча. И стрелок просто не мог промахнуться. Он наповал сразил хозяина обувной мастерской, который бездумно отреагировал на серию выстрелов, раздавшихся, как ему показалось, и с улицы, и из-за двери.

Следующие две минуты прошли в относительной тишине.

Только работа снайпера на этом не кончалась. Он проглотил ком, подступивший к горлу, и скосил глаза на хроникера, который остановил запись. Затем чуть опустил ствол и увидел в оптический прицел голову генерала Тихомирова...

Майор Аль-Хадиси проводил бывшего узника этого ненадежного острога, которого стерегла беспечная охрана, в полуподвал. А вот и сама комната – уже без двери, с распахнутыми окнами и решеткой, которая все так же опиралась одним краем о подоконник.

– Здесь вас держали, господин генерал? – Аднан уважительно относился к Тихомирову и считал его толковым офицером.

– Да, здесь, – ответил он, не понимая, к чему этот майор затеял столь скорые следственные действия: раны на телах курдов еще не перестали кровоточить, едва развеялся пороховой дым, а спецназовцы с возбужденно подрагивающими ноздрями продолжали ощущать на себе короткие мгновения штурма.

Ответ на этот вопрос знали несколько человек, включая командира «Алькора» и генерала Аль-Махджуба. Последний разумно посчитал, что несколько пленных диверсантов ГРУ, уничтоживших двенадцать бойцов из личной гвардии Саддама и посягнувших на резиденцию президента страны, стоят одного генерала. В штабе тот занимался боевым планированием, однако ощутимой пользы от него справедливо ждать не приходилось – такой громкий успех, что сопутствовал ему во время «Бури в пустыне», дается лишь раз в жизни.

Ко всему прочему выявилась и была пресечена деятельность одной из курдских группировок в Багдаде, тесно связанной с разведслужбами и силовыми структурами России. Что можно посчитать и заговором, и предательством, но никак не преследованием Россией своих интересов в этом неспокойном регионе.

Только мертвый – точнее, убитый во время штурма – генерал Тихомиров давал Багдаду возможность нанести скрытый, но ощутимый удар по Москве и преподать ей урок. Живой – он либо добровольно давал показания, либо под давлением, что срывало планы диверсионной группы и ответственных за операцию.

А дальше можно было ожидать чего угодно: отказа от диверсии, поскольку охрана дворца увеличится в несколько раз, а самих химиков переведут в другое место; совместных действий Москвы и Вашингтона на уровне взаимодействия их разведок: британско-американская группа связи получит от русских «достоверную» информацию (а на деле дезу) о размещении в резиденции «Хранитель пустыни» или ядерных боеголовок, или ОМП. Немедленная реакция Пентагона, и ракетно-бомбовый удар сровняет «хранителя» с пустыней. Они в обычные РЛС мечут бомбы, а тут...

Но это самый крайний вариант.

Перекрестье оптического прицела на винтовке снайпера поделило голову Тихомирова на четыре части. Стрелку казалось: попади пуля в центр, и голова генерала распадется, как разрезанный апельсин, на равные доли. Усилие спуска снайпер отрегулировал под себя давно, сейчас оно составляло не больше одного килограмма, однако палец едва справлялся с давлением. Трудно стрелять по заказу, а в генерала – особенно. Стрелок едва свез этот непомерный груз неожиданно занемевшим пальцем. Отдача сдвинула панораму, но через несколько мгновений та вернулась. Все на месте: распахнутые окна с пыльными стеклами, гордый профиль с седоватым виском, кожа под которым вдруг расползлась...

Майору Аль-Хадиси показалось, что генерал кивнул ему: хватит валять дурака, пошли отсюда. И со склоненной к плечу головой рухнул на грязный пол.

Тихомиров ждал, но так и не дождался вопроса – как выглядят российские диверсанты, хотя бы двое из них, чьи лица врезались ему в память. Ему не дали времени сообщить, что диверсанты интересовались не только резиденцией Саддама, но и бункерами – с техникой и пустыми – на пути от Кербелы до Эн-Наджафа.

Генерал Махджуб еще раз предупредил командира «Алькора»:

– Не дай тебе господь переоценить свои силы, Аднан. Сто раз подумай, прежде чем принять решение. Меня не простят за твои ошибки, а я не пощажу тебя. Если сомневаешься – откажись, я пошлю другую группу спецназа.

Аль-Хадиси позволил себе улыбнуться: имея оружие «раннего предупреждения», обезвредить диверсионную группу могло любое подразделение спецназа. Главное – как, с каким качеством и показателями. И он разрешил себе еще одну вольность, промолчав в ответ на немой вопрос генерала.

Глава 11

«Убить пересмешника»

35

Кербела, Ирак, 18 декабря, среда

Полина Ухорская, задремавшая было под шум вертолетных двигателей, снова смотрела в иллюминатор. «Ми-8», пилотируемый экипажем компании «Роснефтегаз», летел низко над землей. Мимо проносилась унылая панорама: песок, песок и снова песок. Лишь изредка бесконечную желто-красную массу прорезали полосы дорог, обезображивали огромные нефтяные лужи, уродовали заброшенные насосы, походившие на гигантских железных аистов; наверное, они издавали какие-то тоскливые звуки, обдуваемые с четырех сторон горячими ветрами. В стороне оставались небольшие поселки – заброшенные, как старые колодцы, пришло сравнение.

Визит к опальному генералу Аль-Хазраджи не принес ожидаемых результатов. В начале беседы тот откровенно уходил от ответов, сыпал, обдумывая предложения военной разведки, значимыми и незначимыми цифрами. Когда-то и он, пытающийся играть роль оппозиционера Саддаму Хусейну, был значимой частью иракской армии, насчитывающей четыреста тысяч солдат, четвертая часть которых служит в элитарных подразделениях. «Саддам может нанести удар по американским войскам, Израилю и арабским союзникам США ракетами „скад“ с химической или бактериологической начинкой», – сказал он.

У него были живые глаза, седые усы, тяжелый подбородок, полные яркие губы, высокий лоб и почти не тронутые сединой волнистые волосы. Вокруг глаз заметные коричневатые тени. На вид Хазраджи было пятьдесят-шестьдесят лет. На пальце левой руки обручальное кольцо.

Полина грамотно ставила вопросы, заставляя бывшего начальника Генштаба иракских ВС раздувать ноздри, едва проскальзывало имя ненавистного Саддама, который спит и видит бунтаря на перекладине.

Бывший военный атташе в Москве, Хазраджи хорошо говорил по-русски. «Что вы можете предложить мне?» Он понимал, что Вашингтон, ведя с ним переговоры, поставил перед собой практически невыполнимую задачу: освободить Хазраджи из-под домашнего ареста и попутно заверить мировую общественность в демократическом выборе иракского народа. То есть выбор народа – обвиняемый в геноциде генерал Низар Аль-Хазраджи! Да ему с такой характеристикой прямой путь в Гаагу, в соседнюю камеру с Милошевичем.

А Саддам Хусейн, главный «Лис пустыни», уверен в своем политическом долголетии. Даже заявил о намерении Багдада бороться за звание столицы летних Олимпийских игр 2012 года, объявил о приеме конкурсных заявок на строительство олимпийского стадиона на сто тысяч мест... Издевается, что ли?.. На сто тысяч посиневших трупов – другое дело.

Как бы то ни было, но в Дании Аль-Хазраджи потихоньку плели лапти. Отсюда до Гааги – рукой подать. От Москвы, конечно, подальше. Москва знакомая, приветливая, почти родная.

Порой он делал глуповатое лицо, что не мешало ему порассказать немало интересного про резиденцию Саддама «Хранитель пустыни» – собственно, старшего брата «Зеленого дворца». «Хранитель» имел много недостатков, которые были учтены при строительстве в 1993 году новой, более современной резиденции. Разумеется, начальник Генштаба бывал там, лично налаживал охранную службу (несомненно, пароли и коды охранной сигнализации с тех пор не раз сменились, равно как и системы слежения и жизнеобеспечения), с закрытыми глазами мог провести Ухорскую по подвалам и бункерам, навечно оставить ее в лаборатории, где налажено производство химического оружия, посадить на контейнер со взрывчаткой и прочее, прочее, прочее.

Он верил Ухорской, которая просто сказала ему, что военная разведка рассмотрит все его предложения. Он не верил представителям ЦРУ, которые называли его «своим человеком в Багдаде» (но почему-то находящимся под домашним арестом в Дании) и клятвенно обещали ему высший государственный пост Ирака.

А вообще Низар Аль-Хазраджи устал. Ему хотелось перемен, и он верил в них.

Вместе с Полиной на буровую летел новый начальник УБР «Роснефтегаз» в Ираке Камиль Фахрутдинов. Ему было сорок лет, и он с интересом бросал взгляды на симпатичную молчаливую попутчицу, представившуюся как заместитель начальника некоммерческого охранного предприятия ГОТС. Просто она, как и Хазраджи, устала. Задания, нервы, расставания, перелеты, все перемешалось и казалось вечным, как муки ада.

Кроме Ухорской и Фахрутдинова на борту вертолета находились четыре человека – охранники ГОТС. На время подготовки и проведения диверсионной акции они брали на себя функции по охране объекта.

Хайдар встречал представителя разведки вместе с Гюрзой. Когда лопасти «вертушки» безжизненно обвисли, по лестнице спустился Камиль Фахрутдинов, подал руку женщине, помог ей с багажной сумкой.

– Секретарша у него классная! – облизнулся Гюрза на Ухорскую. – Я бы...

– Ты бы помолчал, – оборвал товарища командир. Он так и не понял – этот коренастый с монголоидным лицом тип и есть тот самый представитель, которого они ждали? Судя по всему – он. Кроме четверки парней, ставших кучей, больше «восьмерка» с бортовыми номерами 962 никого не «выкинула».

Алексей был обеспокоен последними новостями, напрямую связанными с действиями его группы. Иракские репортеры и государственные деятели всех рангов на все лады комментировали ночные события, произошедшие на окраине западного района Багдада. Аль-Байя окнами своих магазинов, лавок и приземистых жилых домов еще не видел столько журналистов, военных и полицейских. В каждом доме, в каждом заведении телевизоры были настроены на национальный канал, где с получасовыми перерывами демонстрировалась оперативная видеозапись спецоперации по ликвидации курдской группировки, во время которой погиб генерал Тихомиров. Трупы террористов крупным планом; тела гвардейцев, убитых курдами в доме генерала; сам он – со страшным ранением головы, приоткрытым ртом, лежащий а луже крови; короткий комментарий заместителя начальника Генштаба Аль-Махджуба, одетого в полевую форму, давно ставшую для него повседневной: «О террористах нам сообщил владелец обувной мастерской – к сожалению, этот достойный человек погиб в ходе операции. Нам не удалось уничтожить всех курдских террористов, которые убили бойцов Национальной гвардии и взяли в заложники генерала Тихомирова, – по нашим подсчетам, их было тридцать-сорок человек. Но уже в ближайшие часы мы выйдем на их след».

Иначе как удачей оплошность иракских спецназовцев не назовешь, думал Алексей Хайдаров, смотревший в окружении своих бойцов телевизор. В противном случае уже в ближайшие дни он мог удовлетворить свою страсть, оторвавшись по запланированной программе: коньяк, хорошая музыка, знакомая девочка...

А вообще он успел настроиться на предстоящую работу, которой предшествовали довольно острые мероприятия. Всегда жаль бросать начатое. Но сейчас о настрое говорить было преждевременно, не он решал вопросы, возникшие в результате откровенного провала в агентурной работе; не сами курды облажались, а агенты разведки, курировавшие их. С минуты на минуту Хайдар ожидал распоряжения от офицера из Центра; скорее всего получит подтверждение на продолжение операции. И он не ошибся.

Старший мастер Ринат Валеев, стоявший чуть в стороне, кинулся к новоприбывшим:

– Здравствуйте, Камиль Маратович! Добро пожаловать на нефтяные поля!

Действительно поля: Западная Курна – семь миллиардов баррелей нефти, интересы «Лукойла»; Субо-Лухейс – российской компании «Славнефть»; Ратави – интересы «Shell» на один миллиард баррелей; Нахр-Умар – французской компании «TotalFinaElf»; Хальфайя – австралийской компании «ВНР» и Китайской национальной нефтяной корпорации... Весь мир здесь, разделяй и властвуй.

Валеев уже не так радостно и на полтона тише что-то сказал женщине, указав на охранников, стоящих в стороне. И женщина пошла прямо к ним, Хайдару и Курт-Аджиеву, одетым в форменную одежду нефтяной компании.

Гюрза почесал за ухом:

– Что-то у меня в попе нехорошо.

36

Не все мысли Полины во время перелета из Багдада в Кербелу были заняты опальным генералом Хазраджи. Большая их часть касалась чистоты предстоящей диверсии. Она хотела отгородиться словами Антона Альбаца: «Что касается самих специалистов в области военной химии, то согласие работать в Ираке зависело только от их чистоты». Нищие, живущие в коммуналках специалисты. Она не знала, можно ли провести параллель – ведь тот же командир группы спецназа Алексей Хайдаров и сержант Курт-Аджиев так же жили в коммунальных квартирах и зарабатывали не намного больше.

«Нищий на нищего», – пришли злые мысли. Еще угнетал тот факт, что лично она отдаст приказ бойцам спецназа на уничтожение объекта, в котором навсегда останутся двенадцать соотечественников. Военные иракцы ее по понятным причинам не волновали.

Сказать бойцам правду? Сказать и тут же дополнить: «Шансов спасти людей практически нет». Тогда к чему все эти размышления? Пытаясь спасти одних, она автоматом губила других. Ее мысли едва ли повторяли мучительные колебания генерала Геннадия Трошева, решавшего судьбу 6-й парашютно-десантной роты 76-й псковской дивизии ВДВ. В конце зимы 2000 года недалеко от чеченского Улус-Керта герои-десантники приняли свой последний неравный бой с двадцатикратно превосходящим врагом. «Рота уходит на небо. Строем, один за другим...»

«Знал ли, – спрашивал себя генерал, – сколько террористов и где их позиции? Нет. Что значит высадить десант на старый буковый лес? А то, что вертолеты с подмогой боевики бы просто уничтожили. Можно было рискнуть? Да, если не знать, что ты погубишь, спасая одну роту, другую...»

Для себе Ухорская так и не решила, прав ли был боевой генерал, не бросив на помощь десантникам все имеющиеся у него силы и средства. Правильно на этот вопрос могут ответить только погибшие десантники.

Как быть? Ухорская продолжала борьбу со своей совестью-удавом. Сказать командиру спецназа правду, нарушив приказ, или выполнить приказ, скрыв истину? Как быть ей, офицеру? Тяжело. Она курила и подолгу смотрела в глаза Хайдару, заставляя того заметно нервничать. Подмывало бросить ему в своем стиле: «Давай я сниму твое чувство неловкости».

Может быть, в глубине души ей хотелось поделиться «топ-секретом», разделить его надвое. Она была сильным, но все же человеком. Она могла услышать в ответ насмешливую фразу: «У вас доблестное сердце, леди. Но оно вас не спасет».

Не спасет.

После проведенной диверсии Хайдар напишет отчет, заодно рапорт, в котором укажет на попытку старшего оперативного офицера склонить группу к освобождению заложников. Да, они обучены всему, в том числе убийствам мирных жителей, которые могли донести на случайно обнаруженных ими диверсантов. И рука не дрогнет.

Лучше об этом не думать. А о чем?

И хватит сверлить диверсанта взглядом, от него уже дым пошел.

– Тебе случалось нарушать приказы, капитан?

Хайдар словно был готов к этому вопросу. Он ответил не задумываясь, как робот:

– Да. В учебном подразделении я отказался мыть унитаз.

– А еще?

– Когда за это мне дали пять суток ареста и я отсидел срок на гауптвахте, мне дали еще пять суток – за отказ выполнить очередной приказ ротного, который забирал меня с «губы»: «Бегом в роту!»

– Чем закончилась эта история?

– Я отсидел восемнадцать суток кряду: еще пять и еще трое.

– Кто сдался, ты или ротный?

– Ротный. Максимум, что можно отсидеть без перерыва, – двадцать одни сутки. Оставалось еще трое.

– Почему ротный пожалел тебя?

– Чтобы не оказаться слабее меня. Он выжал все из того унитаза, но ничего из меня.

– Логично, – улыбнулась Ухорская.

– Если наводящие вопросы закончились, спрашивайте по существу, Полина Аркадьевна.

– Я хочу предложить тебе похожую работу: вычерпывать говно из унитаза и задаваться законным вопросом: «Вы что, срете туда, что ли?!» – Она покачала ладонью у лица: – Не я задала такой тон разговору. Поэтому не удивляйся. Я просто цепляюсь за слова – работа у меня такая.

– Что вы хотите мне сказать?

– В резиденции, которую вам приказано уничтожить... – Полина замолчала.

– Много унитазов? – помог ей Хайдар без тени улыбки на лице.

– Двенадцать. – «Решайся, – говорила она себе. – Или сейчас, или никогда». – Двенадцать человек, наших соотечественников. Как они попали в Ирак, знать тебе не положено.

– А остальное положено, да? Зачем вы, товарищ подполковник, открываете детали операции, которые мне знать не положено? Я не отступлю ни на шаг, пахнет ли от вас провокацией или дорогими духами. Откровенность за откровенность: вы порядочная стерва, Полина Аркадьевна.

– Мы поняли друг друга. Каждый в меру своей вшивости. Всего тебе хорошего и живи с этим. Извини, капитан, за твое потраченное время.

Хайдар ходил из угла в угол. Иногда останавливался у окна и, глядя на соседний домик-времянку, который вкупе с остальными отдаленно напоминал турбазу, барабанил по подоконнику пальцами.

Проверка, устроенная этой стервой, подполковником в юбке, выглядела, говоря ее языком, вшивой провокацией. Все так, мешало одно «но»: проверка на вшивость проходила за несколько часов до начала операции. К чему вносить разногласия среди бойцов, создавать атмосферу нервозности? Это не самый удачный стимул, даже если через несколько секунд прозвучит похвальба из уст старшего офицера: «Вы выдержали. Поздравляю». Выдержал что? Экзамен? Да, если бы он проводился в преддверии учебной операции. Глупость.

Это не экзамен, не стимул, не проверка. Тогда что? Что остается? Правда? Он легко поверил бы шепоту рядового бойца, но только не подполковнику из штаб-квартиры ГРУ. Однако Ухорская была не обычным офицером, а женщиной с погонами подполковника. И тут было над чем призадуматься.

Семь шагов до двери, семь до окна, туда и назад.

Бойцы собрались в одной комнате и играли в лото, нарды надоели. Гюрза таскал из мешка бочонки и называл цифры:

– Барабанные палочки... Дед...

– Сколько деду лет? – спросил Нафтизин, которому пока «не катило»: он закрыл лишь три клетки на трех карточках, зато Гюрза закрывал через ход. «Не мошенничает ли?» – думал Загороднев, следя за ловкими движениями товарища.

– Деду... так, посмотрим... Тридцать один год дедушке.

– Салага, – Брат-1 закрыл сразу две клетки на двух карточках.

– Червонец... – продолжал тянуть бочонки Гюрза. – Бабья жопа...

– Это сколько? – спросил Брат-2.

– Восемьдесят восемь, чурбан. «Макаров», – продолжил Курт-Аджиев и закрыл цифру 9. – Хайдар, хорош маячить! – Сержант, перемешивая бочонки в мешке, проводил глазами командира. – Чего ты мечешься туда-сюда? Озаботился, что ли?

– Заглохни.

«Стимул», – продолжал мусолить это слово Хайдар.

Бойцов могли стимулировать лишь в одном случае, если слова Ухорской – правда.

Хайдар постучал в дверь ее домика, когда Полина погасила свет и без сна лежала на кровати, укрывшись одеялом: ночи здесь очень холодные.

– Разрешите?

– Проходи, – Ухорская посторонилась, пропуская капитана. – Можешь называть меня на «ты».

– Не надо. – Хайдар отгородился от этого предложения ладонью.

– Хорошо. Продолжай называть меня стервой вежливо. Я не читаю по глазам, просто знаю мысли мужиков, они все одинаковы. Сказать, что привело тебя ко мне во втором часу ночи?

– Бросьте подкалывать меня. От вас я хочу услышать или короткое: «Я все это выдумала», или длинный рассказ от начала до конца.

– Длинного рассказа не получится, Леша. Садись, поговорим. – Полина села на кровати, поправив полу халата и немного помолчала. – Для того, чтобы провести качественную операцию по освобождению заложников, у руководства не хватило времени: сюда нужно скрытно перебрасывать роту спецназа, да и без специальной техники не обойтись. А для того, чтобы уничтожить резиденцию, где в изобилии химического оружия и взрывчатки, за глаза хватит одной диверсионной группы. Никто не знает, когда международные инспекторы приступят к проверке резиденции, внезапность – это их тактика. Порой их страхуют с вертолетов.

– Вы так все гладко рассказываете, – съязвил Хайдар, – а план-то по освобождению заложников у вас есть?

– Не-а. Сама не знаю, что делать. Это вы здесь каждую песчинку знаете.

– В нас обычно стреляют, а не песком бросаются.

– Ты похож на пересмешника: не так много времени прошло, а уже перенял мою манеру цепляться к словам. Есть такая книга – «Убить пересмешника». Не читал? Извини, капитан, я устала. Иди спать.

– У вас есть выход. – Хайдар остался на жестком стуле. – На месте я подчиняюсь вам, прикажите мне.

– Освободить заложников? Диверсионной группе, ориентированной на уничтожение стратегических объектов и живой силы противника? Нет, я не могу отдавать нереальные приказы. И даже если бы ты командовал ротой спецназа, я бы не отдала такого приказа. А тебе надо молчать о нашем разговоре.

– Почему это?

– Потому что ты в любом случае погубишь людей: либо меня одну, либо двенадцать человек.

– Тогда чего же вы хотите?

– На месте посмотреть, что можно сделать для освобождения заложников.

– И все? – Хайдар пожал плечами. – Ладно, я посмотрю.

– Сказать, где они могут содержаться?

– Скажите.

– Неси план резиденции.

Хайдар, глядя на свои руки, покачал головой:

– Я так и знал, что когда-нибудь влипну в дерьмо.

– А все из-за того, что в учебке ты отказался чистить унитаз. Вот сейчас то дерьмо и всплыло наружу. Приказы надо выполнять всегда, Леша.

– Мне нужно засмеяться, да?

Полина слабо улыбнулась:

– Как хочешь.

Была ли она рада этому разговору? Вряд ли. Но он состоялся, значит, это было кому-то нужно. Во всяком случае, ей, Хайдару, наверное, его бойцам, заложникам, их родным и близким. Очень многим.

Когда под утро ушел Хайдар, Ухорская еще немного покопалась в своей душе, вытащила на поверхность свою совесть, заглянула в ее заспанную физиономию, пришла к выводу, что приказ начальства она нарушила еще по одной причине: зависимость. По причине зависимости ГРУ в этом деле от инородных структур, которые чужими руками заставили военную разведку убирать чужое дерьмо.

Засыпая, Полина вспомнила о том, что назвала командира спецкоманды пересмешником. «Убить пересмешника». Похоже, она его «убила». Она так и уснула: со скрещенными пальцами.

Глава 12

Беженцы

37

Кербела, ночь с 19 на 20 декабря

Посреди просторной и прохладной комнаты стоял стол, на нем, накрытое кипенно белой тканью, покоилось тело. Рядом с ним, облаченный в брезентовые рукавицы, стоял громила в грубом зеленоватом халате. Вот он поднес к простыне сверкающий хромом инструмент, зажужжал моторчик, с бешеной скоростью завращалась фреза, из-под которой вдруг вслед за тонкими нитями взрезанной простыни брызнула алая кровь. Стоящего напротив Алексея словно ударили в живот, он согнулся, не в силах сдержать рвоту, и отступил назад. Но путь ему преградил кто-то очень знакомый, одетый в камуфляж с летучей мышью на шевроне. Обладатель этой амуниции голосом капитана Хайдарова крикнул в самое ухо: «Назад!.. Смотреть! Смотреть, я сказал! Ты будешь смотреть и жрать свою пайку...»

Алексей резко сел в кровати и слегка подрагивающей рукой тронул холодный лоб. Кошмар...

Ему снова – уже во второй раз за последний месяц – приснился этот кошмар. Однако сегодня сон был навеян явной чертовщиной. Если в учебном центре в жутком сне приходили лишь реальные воспоминания, то сегодня его посетили, бесспорно, изощренные видения.

Хайдаров прошел в ванную комнату, склонился над раковиной и сполоснул затылок и шею холодной водой. Тревога, навеянная сном, покидала его вместе с водой, водоворотом уходящей в канализационный сток. Это всего лишь сон; несмотря на дьявольщину, присутствующую в нем, – это лишь воспоминания. Они никогда не сотрутся из памяти; но, проявляясь, как сегодня ночью, они внесут в душу короткое смятение, даже кратковременный испуг, а по-настоящему уже никогда не возбудят очерствевшее сердце. Все осталось в прошлом, думал Алексей, разглядывая свое припухшее со сна лицо в зеркале, когда сердца только-только начала касаться грубая наждачка нелегкой профессии бойца спецкоманды. Когда в кровь рубила досада от жестких слов наставника: «Вы никогда не станете настоящими солдатами». Когда обида спряталась, как опытный диверсант, от заключительной фразы: «Вы станете бойцами спецназа». Когда чередовались слова: ты должен, ты сможешь, ты будешь.

Сейчас все казалось чуточку сентиментальным, пафосным, но без этого нельзя. Сейчас не осталось в душе той героики, без которой непреодолимой казалась «тропа разведчика». Вот где, как сказал бы Гюрза, нехорошо, как в попе.

Воспоминания Хайдара, так или иначе, увязывались с предложением Ухорской. Почему он принял его? Его давно перестали трогать сопли, свисающие с обратной стороны приказа. Может, думал Хайдар, дело в самом подполковнике ГРУ? То, как она сама восприняла эту проблему и, что ни говори, рисковала? А риск, как известно, отец диверсанта, а мать его – осторожность. Может, он, командир группы диверсантов, не захотел оставлять ее одну?

Ухорская стала частью команды, и в этом была правда капитана Хайдарова.

* * *

Хайдар постучал в дверь домика Ухорской. Подождал немного и вошел. Включил свет. Полина вскочила с кровати и широко открытыми глазами смотрела на вошедшего. Что-то заставило ее отказаться от вопроса: «Кто вы, что вам надо?» Она не узнала командира группы диверсантов.

Капитан улыбнулся:

– Напугал?

– До смерти, – призналась Ухорская, глядя на экипировку спецназовца.

– Я зашел попрощаться. Мы уходим.

– Как... прямо сейчас?

– Да, путь неблизкий.

Как-то все просто у него получилось, растерянно подумала Полина: «Мы уходим». Так и надо, конечно, точнее, так всегда бывает и так положено. Никто на дорожку перед боевым рейдом не садится. Хотя, может, у них, внутри своей группы, и есть какие-то традиции. Что они делают? Молча смотрят друг на друга, обязуются, дают слово? Ни за что не узнаешь. Если и есть какие-то обычаи, то о них не узнает никто. Это, наверное, не святое, конечно, но священное – точно.

Хайдар положил на стол переносную радиостанцию «Барьер», которая обеспечивала связь через геостационарный спутник (вначале шифрограмму принимает спутник, а с него – конечный получатель). Пятнадцатикилограммовый «Барьер» работал от сетей переменного и постоянного тока, от автомобильных аккумуляторов, от солнечных панелей в любых климатических условиях: от минус пятидесяти до плюс пятидесяти. Наша станция, российская, о чем говорить? Передатчик работает в режиме «прыгающей» частоты, что позволяет, во-первых, избежать глушения, а во-вторых, посылать кодированные сообщения с очень высокой скоростью. Короче, поддерживает «устойчивую засекреченную радиосвязь при высоком уровне преднамеренных и естественных помех, что обеспечивается при помощи аналого-цифрового преобразователя и криптогенератора, которые управляют работой синтезатора». Дураку понятно. Не то что подполковнику Ухорской, которая была знакома с переносными станциями космической связи (СКС), работающими через спутники-ретрансляторы.

– Связь односторонняя, – предупредил Хайдар. – Мы выйдем в эфир лишь в крайнем случае.

Полина кивнула: да, я поняла. И еще один жест – она покачала головой:

– Необычно ты смотришься в этой одежде.

– Камуфляж, чего ты хочешь?

– Я как-то не догадывалась.

– Наверное, ты просто не думала об этом.

Полина улыбнулась: Хайдар все же перешел на «ты». В последний момент. Он разговаривал с ней на равных. Тут вот какая сложная штука. Хайдар здесь, в зоне своей ответственности, был главным. Его по большому счету не касалось, кто и с каким приказом явился в эту полупустыню. Он получает приказ и подчиняется только себе. Он был ниже по званию, но «выше» по ответственности, направленности и профессионализму. Его не волновало, кто и по какому поводу рискует «наверху», – у него свои головные боли. А его вежливо-официальное, даже чуть грубоватое обращение к подполковнику ГРУ лишь подчеркивало его независимость.

– Алексей...

– Не надо, ничего не говори. Потом, ладно? Ребята передают тебе привет.

– Серьезно?

Хайдар рассмеялся и приподнял руку: он то ли прощался, то ли приветствовал Полину Ухорскую, нового члена его спецкоманды.

И все же он выглядел странно. Камуфляж представлял собой шальвар-камиз – традиционную национальную одежду афганцев: широкие шаровары и рубаха до колен, с длинными рукавами. Группа Хайдарова камуфлировалось под афганцев, коих на территории Ирана и Ирака немало. На них особого внимания не обращают. Обычно они кочуют нуклеарными семьями, состоящими только из детей и родителей, в поисках работы. Встречаются и группы, состоящие только из мужчин, готовых на самую тяжелую работу. Нередко они передвигаются на старых машинах, в основном это разбитые, но очень надежные российские «УАЗы».

Смелая легенда, но действенная.

Ухорская действительно испугалась, когда увидела перед собой даже не афганца, а... душмана. Смуглолицый, с темно-карими глазами, небритый, одетый поверх белой рубахи в коричневую безрукавку, Хайдар походил на «Панджшерского льва», Ахмада Шаха Масуда. Тот же благородный и мужественный взгляд, осанка, уверенные движения.

Но Полина струхнула бы еще больше, если бы к ней заглянул сержант Анатолий Загороднев или Николай Муратов, которые были одеты в хиджаб – предписанную Кораном одежду для женщин. В частности, чадру, которая прикрывала все тело спецназовцев и лишь частично открывала лицо: часть носа и подкрашенные для придания схожести с женскими глазами ресницы и брови.

38

– По местам? – спросил Гюрза, закрывая нижнюю часть лица куском белой материи.

– Да, по «шишигам», – чуть насмешливо и немного несвойственно для себя подтвердил Хайдар.

Спецназовцы заняли места в кузове потрепанного «ГАЗ-66», прозванного «шишигой». Там в беспорядке валялись узлы, картонные коробки, лопаты, кирки, мотыги, двуручные и бензопилы, топоры, кувалды; казан, доверху набитый кульками с рисом, пшеном и вяленым мясом, раздолбанная переносная магнитола, пара запасок, канистры с бензином.

В одних узлах было действительно тряпье, в других – штурмовые костюмы и комплекты тактического снаряжения. В одних коробках – домашний скарб и продовольствие, в других – боевая экипировка и спецоружие:

бесшумные автоматы «вал», отличающиеся небольшой массой (меньше трех килограммов с патронами), скромной длиной – 87,5 сантиметра, и мощностью поражения: на дистанциях до 400 метров огонь из «вала» выводит из строя автомобили и самоходные артиллерийские установки. Короткий магазин на двадцать патронов СП-5 или СП-6 позволяет более плотно прижиматься к земле;

бесшумные автоматические снайперские винтовки «винторез» с оптикой ПСО-1 и ночным прицелом НСПУМ-3 (вес вместе с источником питания для инфракрасной подсветки – 2,1 килограмма). На расстоянии в полкилометра пуля из «винтореза» пробивает двухмиллиметровый стальной лист и поражает человека, стоящего за «сталью»;

7,62-миллиметровые автоматы Калашникова, оснащенные пулей уменьшенной скорости (УС), с прибором бесшумной, беспламенной стрельбы ПБС-1 (глушение звука выстрела происходит за счет дозвуковой скорости пули и отсечки пороховых газов глушителем);

бесшумный самозарядный 7,62-миллиметровый пистолет «ПСС». Звука выстрела из «ПСС» не слышно, лишь щелчок, как у пневматического ружья;

самовзводный гранатомет «РГ-6» – оружие огневой поддержки 40-миллиметровыми фугасными, осколочными, кумулятивными, осветительными, сигнальными, газовыми и дымовыми гранатами. Боекомплект находится в шестирядном барабане револьверного типа;

зенитный ракетный комплекс «игла». Вес ПЗРК в боевом положении около 19 килограммов (чуть больше десяти килограммов весит сама ракета). В случае преследования группы вертолетом «игла» очень даже помогает: «вертушки» сбиваются всегда.

А также ручные гранаты, мины осколочные направленного действия МОН-25, ножи разведчика НРС, в рукоятке которых встроено стреляющее устройство под бесшумный патрон СП-4, метательные ножи, ночные бинокли, электродетонаторы, саперные провода и прочее.

Вооружения не так много, но и немало. Алексей Хайдаров еще помнил многокилометровые марш-броски по карте и компасу и с полным комплектом походного снаряжения разведчика. А это 20 гранатных выстрелов к подствольному гранатомету, шесть гранат, 900 патронов, восемь магазинов, два разовых противотанковых гранатомета «муха», саперная лопата, противогаз, котелок, тент, зимняя куртка, спальный мешок, сухой паек и еще кое-что. И все это диверсант прет на себе многие километры и в любую секунду готов начать бой.

ПЗРК «игла» лежал у самого борта «шишиги», заваленный сверху барахлом. Коробки с оружием были расположены так, что в любую секунду бойцы могли им воспользоваться. Под афганской одеждой спецназовцы держали лишь ножи, пистолеты и по одной эргэдэшке.

Ночь. «Шишига» шарит своими подслеповатыми фарами по едва приметной дороге, занесенной песком. Бойцы в кузове укрылись теплыми верблюжьими одеялами, ворс которых долго не снашивается. В кабине двое: водитель – горбоносый Али-Баба – и командир группы диверсантов. Хайдар неплохо знал местное наречие, знаний языка хватало и на то, чтобы объясниться как с местными «операторами машинного доения» – иракскими гаишниками, – так и с военным патрулем. Плановые рейды без вооружения, но в полном составе показали, что, перемежая дари, пушту или фарси (на них Хайдар изъяснялся лучше), арабскую речь и имея в кузове строительные и прочие инструменты, можно пересечь эту жаркую страну из конца в конец. В некоторых селениях российским спецназовцам предлагали поработать – рыть колодцы, но они отказались: мол, договорились в другом месте.

А просто группа иракцев действительно вызывала, точнее, могла вызвать подозрение. Хоть и небольшие, но оппозиционные силы изредка давали о себе знать.

39

Две патрульные машины «Главер» английской компании «Главер Уэбб», созданные на базе шасси «Лендровера» и, видимо, поставленные в Ирак в обход международных эмбарго, перегородили путь российской «шишиге» в пятнадцати километрах позади Эн-Наджафа, города с населением двести тысяч человек. Эн-Наджаф диверсионная группа успешно объехала сухим руслом – вади. Дорога знакомая, Али-Баба отлично ориентировался на ней. Несколько раз пришлось выезжать к населенным пунктам – как и сейчас, когда вади уводило в сторону от резиденции «Хранитель пустыни».

Али-Баба свернул на обочину и поставил машину на ручной тормоз, не глуша двигатель. Непрезентабельный с виду, внутри «ГАЗ-66» имел надежный и четко работающий мотор. Чтобы мерный рокот двигателя не шел вразрез с обликом машины, Али-Баба повесил на него несколько жестянок, которые дребезжали так сильно, что, казалось, «шишига» вот-вот развалится.

Патрульные «Главеры», походившие на «УАЗы», ощетинились мощными «кенгурятниками», больше похожими на штурмовые тараны. Трое патрульных, вооруженных «калашами», не спеша подходили к «шишиге». Еще четверо военных, покинувших машины через задние дверцы, страховали товарищей. Картина на самом деле знакомая, пару раз в месяц обязательно встречаются на дорогах афганские кочевники. Попадаются таджики, которых выгнала в Афганистан кровавая гражданская война, а позже их вышвырнул в соседние страны «Талибан». Вопрос: куда их выдворят США и их союзники? Уже сейчас беженцам можно разворачивать свой керогаз помятым бампером на Иран.

Через защищенное мелкоячеистой решеткой лобовое стекло на «шишигу» смотрели водители, одетые, как и их товарищи, в каски с маскировочной сеткой.

Хайдар соскочил с подножки и встал рядом с открытой дверцей, смиренно держа руки на животе. С другой стороны машины его действия продублировал Али-Баба, застегивая пуговицу на засаленном коричневатом пиджаке.

– Куда едете? – спросил командир патруля Али Хасан, подходя к Хайдару и угадывая в нем старшего общины. В данный момент старший, согласно легенде и оперативной необходимости, нарушал правило: «командир с радиостанцией должен находиться в кузове с личным составом».

– В Эс-Самаву, начальник, – ответил Алексей.

– Эс-Самава в другой стороне. Вам нужно поворачивать направо, – показал Хасан. – Вы приехали сюда сухим руслом?

– Да, начальник. Плутали много, ночью ехали.

– Откуда приехали?

– Из Мазари-Шарифа и Кундуза, мы беженцы из Таджикистана.

– Я спрашиваю, откуда вы едете? – повысил голос патрульный, когда мимо проехала, снизив скорость, грузовая машина.

– Из Рамади, – уточнил Хайдар. – В Эс-Самаве нам обещали работу.

– Вели своим людям вылезти из кузова, – велел Али Хасан. – Мы осмотрим машину.

– Эй! – Хайдар перешел на пушту, поворачиваясь к своим бойцам. – Вылезайте! Осмотр. – Он снова повернулся к старшему военного патруля. – Там две женщины, одна беременная. Можно им остаться на месте?

– Если она беременная, то почему не в кабине?

– Она с мужем. Всегда вместе. Привыкла. – Хайдар пнул колесо «шишиги». – В кабине еще больше трясет.

Али Хасан покивал: уродская машина, сидишь буквально на колесах. Он позвал товарищей, и трое патрульных забрались в кузов.

Хайдар почесал мочку уха: «Внимание!»

Анатолий Загороднев сидел на бауле, прислонившись спиной к борту. Он держал руки, скрытые за складками бурки, на огромном подложном животе. Левая поглаживала правую, вооруженную пистолетом. Умело загнутые и накрашенные ресницы диверсанта замерли, красивые оливковые глаза неотрывно смотрели на иракцев, ловко запрыгнувших в кузов. Агатовые брови, сросшиеся на переносице, выражали испуг.

«Не бойся, – взглядом обнадежил спецназовца патрульный по имени Фейсал Рашид, заметив боязнь беременной женщины. – Чадра у нее – будь здоров, – отметил он, – как плащ-палатка». Он открыл коробку, покопался в ней дулом «Калашникова», открыл следующую.

«Не там ищешь, – спокойно наблюдал за ним Загороднев, – возьми левее...» Похоже, в этот раз поверхностный осмотр полицейских не устроит, думал он, стараясь не моргать: температура воздуха всего около двадцати градусов, тем не менее Нафтизин вспотел в плотной одежде, и капли пота потихоньку начали смывать тушь с ресниц, они буквально склеивались при каждом взмахе. Глянув на дорогу, он увидел, как вдалеке развернулись сразу две легковые машины, заметив заслон. И это было на руку диверсантам.

Пока патрульные производили обыск в кузове, Али Хасан, оттеснив плечом Хайдара, ограничился визуальным осмотром кабины. Он все время морщился от страшного скрежета этой четырехколесной телеги. Лишь сочувствие не позволило ему отдать распоряжение заглушить двигатель: таджики простоят тут до утра, ковыряясь в моторе. Хасан хотел было поторопить товарищей, которые развели в кузове бурную деятельность – гремели кастрюлями и банками, двигали ящики и баулы, – как вдруг заметил, глядя поверх плеча Хайдара, вставшую во весь рост женщину. Своей фигурой в мешковатой одежде и грубой голубоватой бурке она заслонила полицейского. Но не это заставило замереть старшего наряда, а ее рост: она была вровень с полицейским, а значит, порядка метра восьмидесяти. И в голову Хасана не пришла самая простая мысль: она стоит на возвышении. Нет, она просто была крупной...

Кроме водителей, в «Главерах» осталось еще по одному патрульному. На всякий случай заняв позиции для ведения огня из 5,45-миллиметровых пулеметов, они замерли в люках на крышах машин и в целом напоминали больше израильских коммандос, нежели иракских военных: хорошее оружие, приличная экипировка, надежный транспорт, оснащенный защитой от пуль и от взрывов гранат, профессиональная работа с прикрытием.

Со стороны Эн-Наджафа показалась машина – белая пятидверная «Нива» и тоже с фирменным вазовским «кенгурятником». За рулем сидел мужчина лет тридцати пяти, рядом с ним женщина, моложе спутника на пять-шесть лет. Водитель заранее сбросил скорость и ехал, не превышая двадцати километров в час. В ста метрах позади «Нивы» плелся бензовоз с включенными фарами. Водители осторожничали, зная, что в подобных ситуациях, когда идет досмотр, а в это время мимо проносится машина, можно напороться на автоматную очередь. Это хуже, чем прокол в правах.

– Встань, – попросил Фейсал Рашид, – я хочу посмотреть этот мешок.

Может, уже в это время патрульный начал замечать, что у беременной женщины не все в порядке с глазами: то ли от испуга слезы накатили, то ли от боли. Кто ее знает, может, у нее схватки начались.

Нафтизин боковым зрением видел Колю Муратова. Готовый к работе, Моджахед скрывал под чадрой «калаш» с глушителем и сложенным прикладом. Он встал быстрее товарища; может, потому, что не был беременным. Проверяющий от удивления открыл рот, глядя на могучую фигуру женщины. Этой короткой паузой воспользовался Нафтизин. Он высвободил руку с пистолетом и положил вначале Фейсала Рашида, выстрелив ему в живот, потом освободил Моджахеда от опекуна. Третьим выстрелом, резко сместив пистолет вправо, достал третьего: пуля угодила ему в левую половину груди. И еще два выстрела: в голову Рашиду, который опускался на колени, и в опекуна Муратова.

А Моджахед уже склонился над крышей «шишиги» и вел огонь короткими очередями по патрульным, торчавшим из люков «Главеров». Стрелял прицельно и видел, как в одно мгновение активизировались его товарищи. Хайдар швырнул Али Хасана на дверцу машины и, высвободив нож, рубанул его по шее.

Загороднев резко поднялся, вооружаясь «Калашниковым», и, не вынимая подложного живота из-под просторной одежды, выбросил свое тело из грузовика. Он рефлекторно оценил ситуацию, короткими шажками сближаясь с едущей навстречу «Нивой». До нее было метров двадцать, когда Нафтизин дал по водителю первую автоматную очередь. Чуть сместив ствол оружия, снова нажал на спусковой крючок. «Нива» остановилась, и мертвая женщина ткнулась головой в переднюю панель. Мужчина остался неподвижен, видимо, был пристегнут ремнем безопасности.

Что-то жуткое было в этом коротком эпизоде. Живая еще пассажирка «Нивы» во все глаза смотрела на беременную женщину в чадре, вооруженную автоматом. И ее поступь враскачку, словно она была накачана наркотиками, вызвала настоящий, но короткий шок. Последнее, что увидела женщина, – это стекло, которое вдруг потеряло прозрачность и стало белоснежным, словно закристаллизовалось. И эти кристаллы брызнули ей в лицо и шею, причиняя жгучую, непереносимую боль.

Сняв пулеметчиков, Муратов, привычно ориентируясь в захламленном кузове, за несколько секунд отыскал и бросил на плечо 64-миллиметровый одноразовый гранатомет «RBR-M80» – копию «РПГ-18» «муха». Не вылезая из кузова, он прицелился и выстрелил в бензовоз, затормозивший в сорока метрах от «Нивы». Сквозь грохот рванувшей цистерны он все же расслышал голос Загороднева:

– Быстро, быстро, Моджахед! – Сам Нафтизин уже подбегал к машине – сейчас была дорога каждая секунда.

Муратов перемахнул через борт и поспешил к товарищу, прихватив с собой автомат. Освободив водителя от ремня безопасности, он расстрелял рядом с открытой дверью полный рожок и вложил «калаш» в руки убитого. Бесполезный одноразовый «РПГ» нашел место рядом с открытой дверцей. С другой стороны машины те же действия повторил Загороднев.

– Уходим!

Они бежали к своей машине, часто оглядываясь. Сквозь черный дым и пламя, бушевавшее над искореженным бензовозом, ничего нельзя было разобрать. Вряд ли кто-то из водителей рискнет объехать пожарище. Звуков перестрелки слышно не было – все оружие у диверсантов бесшумное, разве что «муха» обозначила себя; а патрульные не успели сделать ни одного выстрела.

Загороднев, боясь запутаться в женской одежде, со съехавшей набок чадрой и подложным животом, прыгнул в отходящую машину последним. Ухватившись за задний борт, он оттолкнулся ногами и перевалился в кузов. Над его головой один за другим прозвучало шесть выстрелов из «РГ-6». Дымовые гранаты, как пробки из-под шампанского, вылетали из ствола гранатомета, чтобы развеяться непроглядной завесой на противоположном участке дороги.

Али-Баба, развернув «шишигу», взял курс в обратном направлении. Через десять минут езды по неровностям вади он выехал на дорогу и снова развернул машину, чтобы через полтора километра встать в очередь и демонстративно вглядываться в зарево пожарища.

Другого выхода у диверсантов не было. Дорога одна, слева и справа песок.

Отработали чисто, почти не импровизируя, поскольку подобное развитие событий прогнозировалось и нарабатывалось диверсионной группой в сорока километрах к северо-западу от буровой и тоже в высохшем русле, которых в Сирийской пустыне множество. Распределяли в кузове мешки, коробки и роли. Использование популярных во всем мире «Калашниковых», а не специальных «валов» и «винторезов» тоже было частью плана, равно как и подставная машина. Точнее, на нее была ставка с учетом интенсивности движения по разным дорогам и в разное время суток.

Загороднев, пользуясь паузой, приводил в порядок глаза: смыл старую тушь и наносил, закручивая ресницы, новую. Хайдар сходил к чадящему впереди «Икарусу» и поговорил с водителем. Тот разводил руками: мол, сам ничего не понимаю.

Наконец спустя полтора часа движение возобновилось. «Шишига» тронулась вслед за «Икарусом». Десятки полицейских, окруживших место перестрелки, внимательно вглядывались в проезжающий с черепашьей скоростью транспорт, не надеясь, конечно, обнаружить участников кровавой бойни, помимо тех, которые лежали возле машины, накрытые серой тканью. Нафтизин, сидя на мешке, проводил их взглядом и заметил «мужу» Гюрзе, сидящему рядом в теплом, видавшем виды халате:

– Как на войне.

Постепенно набирая обороты, «ГАЗ-66» отмерял последние километры до резиденции Саддама «Хранитель пустыни».

Глава 13

Придорожная графика

40

21 – 22 декабря

Командир отряда специального назначения «Алькор» Аднан Аль-Хадиси, прибывший в резиденцию со своей группой три дня назад, не имел какого-то определенного плана. Лишь на месте ознакомившись с объектом, он пришел к выводу, что мощная охрана «Хранителя» может отпугнуть небольшую группу русских диверсантов, а, к примеру, взвод спецназа нанесет значительный урон как живой силе, так и объекту. Аль-Хадиси получил четкие указания: сохранить резиденцию в полной неприкосновенности – это раз, уничтожить группу спецназа ГРУ – это два. Но не всех: пару диверсантов или даже командира группы взять живыми. И этот подпункт главенствовал над основными распоряжениями, он касался самого Хадиси, его бойцов и караульных комендантской службы.

Он понимал, что совсем без потерь не обойтись. Он мог выставить наряд, усиленный его пятьюдесятью бойцами, – ни одна мышь не проскочит. Мог вызвать дополнительные силы 3-го армейского корпуса, на чьей базе дислоцировался его отряд, чем свел бы к нулю риск и не выполнил один из пунктов приказа: уничтожить диверсионную группу. Первое, к чему придет его противник, – это утечка информации: группу ждут. И командир повернет своих бойцов на самых подступах к резиденции, едва получит результаты разведки. Конечно, он может пойти на риск и выполнить приказ любой ценой, но как знать? А выявить группу диверсантов на ранней стадии операции, то есть на подступах к объекту, почти нереально. Они настоящие мастера своего дела, обученные по новейшим программам специальной тактической подготовки: сборы, заброска в тыл противника, переход группы в заданный район, наблюдение и связь со штабом (Центром), диверсионная работа и отрыв от преследования, даже захват пленных и документов. Они снабжены маскировочными комплектами, могут из подручных материалов устроить маскировку плюс естественные маски – элементы местности и местные предметы, которые исключают возможность обнаружения группы средствами разведки противника.

Аль-Хадиси не знал места базирования диверсионной группы, предположительно это нефтеперерабатывающий завод под Басрой, построенный советскими специалистами, такой же совсем под боком – факелы горящего газа и облака черного дыма видны из Эн-Наджафа – или же под Кербелой.

Задание надо выполнять, жертв так и так не миновать (а самая большая жертва – это голова Аль-Хадиси), поэтому он уменьшил численность караульных до минимума, а на законный вопрос коменданта резиденции ответил: «У тебя два варианта на выбор: или ты кладешь свою голову на жертвенник, или головы своих подчиненных». Комендант от «жертвенника» решил держаться подальше. Он отобрал шестнадцать человек из своей команды, достойных, как показалось ему, отдать жизни за лидера страны, остальных отпустил в краткосрочные отпуска, ничего не объясняя ни тем, кто отправился по домам, ни тем, кто остался пахать за счастливчиков. Правда, последние услышали невнятное бормотание коменданта о многочисленности караула в период работы международных инспекторов по разоружению.

Аль-Хадиси имел преимущество – он знал о готовящейся диверсии. Он имел преимущество во времени – его хватало и на то, чтобы подготовиться, и на то, чтобы показать противнику свою хитрость и богатство воображения. Аднан решил уйти от прямолинейных методов – позже будет о чем рассказать офицерам армейского корпуса: операция по ликвидации диверсионной группы может стать уникальной, о ней будут говорить и писать, она может сделаться такой, где первую скрипку играют мозги, а не руки, держащие штурмовые винтовки.

К Хадиси стекалась вся информация о происшествиях в районе Эн-Наджафа и прилегающей к нему территории резиденции. Его насторожила перестрелка, в результате которой погибли патрульные. Причем все. А вот преступников задержать не удалось. Точнее – застрелить.

Живя предстоящими событиями, взбаламученный мыслями о российских диверсантах и контрмерах, Аднан пытался связать это происшествие с диверсионной группой – не важно, что террористы, мужчина и женщина, застреленные в «Ниве», оказались местными жителями. Во-первых, спецслужбы пытаются отработать их связи – производят обыски в их квартирах, домах родственников и знакомых, в общем, идет обычная оперативная работа. Во-вторых, Хадиси еще не получил оценки специалистов и карты места преступления: кто и где стоял, откуда подъезжал транспорт, кто из какого оружия убит. Возможно, думал он, это дело рук гостей, которых он поджидал. Не сказать, что с нетерпением, но с желанием проявить себя в поединке с противником, спецназом ГРУ, которому в мире нет равных. Поучиться наконец не на бумаге и не на ошибках, а на своей победе и на ошибках противника. С размахом, конечно, размышлял о том, что просчеты спецназа ГРУ восполнят те незначительные пробелы, которые имеются и в его опыте, и в опыте диверсионных групп военной разведки. Словом, урок и нашим и вашим. Этакая открытая информация, код – пользуйтесь свободным доступом.

41

Осман Саад, двадцатичетырехлетний араб, не мысливший свою жизнь без компьютера, отвечал в резиденции за сложную систему наблюдения, работу которой он сам и поставил. Главное, в его распоряжении были деньги. Но еще главнее – его энтузиазм и любовь к всевозможным новинкам из области программного обеспечения и электронного оборудования. Он заказал и в кратчайшие сроки получил компактные видеокамеры шведской фирмы «Агема Инфра-Ред», которые работали в двух режимах – обычном и в диапазонах волн длиной от 8 до 12 микрон; то есть улавливали малейшую разницу температур: инфракрасное излучение преобразуется в видеосигнал и поступает на монитор. Если даже во всей резиденции вырубится свет, то новейшая аппаратура, ставшая на место старой, установленной во времена генерала Аль-Хазраджи и работавшая от автономного источника питания, позволит отслеживать все передвижения как в самом здании, так и в бункерах.

Многое поменялось за последние годы, вернее, за последние месяцы, когда система наблюдения перешла в руки к Осману. Под офис он облюбовал полуподвальное помещение, вход в который был скрыт от посторонних глаз. Здесь же Осман Саад и жил, двое помощников Османа Саада нимало не беспокоили его, человека весьма демократичного: рабочие места даже не были отделены друг от друга перегородками или ширмами, как в современных учреждениях по производству того же программного обеспечения.

Осман был одним из первых, с кем познакомился прибывший в резиденцию майор спецназа Аль-Хадиси. Он с любопытством оглядывал «демократию», которую тут навел «вероотступник»: плакаты популярных эстрадных исполнителей, артистов; большое фото какого-то жизнерадостного человека в очках, демонстрирующего лазерный диск на фоне табло с цифрами 62. Ниже еще одна фотография из того же цикла: лазерный диск, из отверстия которого торчал палец, на фоне все того же табло, но уже с другими цифрами: 35.

– Кто это? – спросил Аднан, искренне удивляясь, что на фото не Саддам Хусейн.

– Билл Гейтс, – пояснил компьютерный гений.

– Почему он скрывает свое лицо на нижней фотографии?

– Это не он держит диск. Средний палец принадлежит скорее всего хакеру. Пиратская копия «Windows ХР» появилась за тридцать пять дней до официального релиза.

– Понятно, – сказал майор, ничего не поняв. – У тебя есть точный план помещений резиденции?

– Садитесь, – предложил Осман военному гостю место за монитором. – У меня есть старые чертежи, есть новые – их я сделал сам по типу электронной карты. Можно передвигаться по всем помещениям, не выходя из офиса. Правда, не в режиме реального времени – для этого есть видеокамеры, – а просто схемы. Сейчас я переключу изображения на свой монитор.

Стоя сбоку от майора, Осман вывел на экран порядка тридцати окон, расположенных каскадом, пояснив:

– Это здесь они так расположены. А за пультом, – он указал рукой на стеллаж с десятком мониторов, – изображения чередуются. Выбирайте любое помещение. Наводите курсор на окно, и оно раскроется. Вот портал, видите? – Осман продемонстрировал майору несложную технику выбора изображения. – Это холл на втором этаже. Это подвальные помещения. Первая лаборатория... вторая... столовая...

– Камеры на виду? – спросил Аднан.

– Конечно. Таково было пожелание коменданта резиденции, и я с ним согласился. Не скрытая съемка, а явный надзор. К этому добавить нечего, правда?

Майор кивнул.

– Это единственное место, откуда ведется наблюдение?

– В караульном помещении есть пульт. Собственно для нужд начальника караула. Он ведет надзор за своими подопечными. Десять видеокамер передают изображение на его пульт.

Аднан спросил, как работает система безопасности в случае утечки отравляющих веществ из бункера. Все оказалось достаточно просто: выход из лабораторий блокируется при помощи герметично закрывающейся бронированной двери; включается система очистки воздуха, которая, по словам Османа, устарела. Об эвакуации персонала речь не шла.

– А без помощи датчиков можно заблокировать выход из бункера? – спросил Аль-Хадиси, которому в голову пришла неплохая идея.

– Легко. – Саад кивнул на клавиатуру.

– Еще один вопрос. Изнутри можно открыть эту дверь?

– Если только взорвать. Как таковых замков дверь не имеет – просто огромная бронированная плита, опускающаяся из паза. Нужен "очень мощный заряд, что приведет к сильнейшему давлению во всех без исключения помещениях. Не исключено обрушение некоторых конструкций и повреждение механизмов замков, заклинивание самих дверей, за которыми можно укрыться. Но все это нереально и по другой причине: сдетонируют боеприпасы в бункере. Тогда кранты и верхним, и нижним. Вы хотите спросить, есть ли выход из заблокированного бункера? Нет. Если только через узкую шахту системы вентиляции.

Но ее конструкция такова, пояснил Осман, что через нее сможет выбраться лишь ребенок, обладающий силой и ловкостью атлета. Шахта очень узкая и представляет собой коленчатую систему.

Аднана не волновали ширина и устройство вентиляционной шахты: стоит поставить к ней одного автоматчика – и проблема этого запасного выхода будет решена.

Он еще раз оглядел помещение, находящееся под представительским залом на втором этаже и наполненное гулом работающих компьютеров. Вход в него специально не маскировался, дверь сливалась с мраморными плитками, которыми были отделаны как колонны в коридоре, плюс тускло освещенное подлестничное пространство. Из этого полумрака дверь офиса Османа Саада глядела на оба лифта и открывалась совершенно бесшумно. Жаль, нет «глазка», но его с лихвой компенсировала видеокамера, охватывающая большую часть широкого прохода.

Аднан спустился в лабораторию, тщательно осмотрел помещения, поинтересовался арсеналом и отравляющими веществами, проверил, как работает телефонная связь в бункере (убедился, что даже самые мощные радиостанции глохнут в этом армированном каменном мешке), какими средствами электронной защиты снабжены лифты – основное средство сообщения с «верхним миром». Выслушав специалиста, обслуживающего систему подъемников, Аль-Хадиси надолго задумался, после чего сказал: «Это сложно. Доступ нужно сделать попроще. Возьми в помощники Османа. И вот еще что...»

Ничто не отвлекало Аднана от подготовки к операции по обезвреживанию (именно так просилась называться предстоящая акция) российских диверсантов. Ни он сам, ни люди из его команды не покидали центрального здания резиденции, даже близко к окнам подходить им запрещалось. На ночь бойцы «Алькора» теснили Османа Саада, рассредоточиваясь в его просторном офисе, самом удобном месте, расположенном в центре резиденции, откуда в течение нескольких секунд можно рассыпаться по всему зданию.

Аднан Аль-Хадиси временно облюбовал себе роскошную комнату на первом этаже. Посередине стояли два темно-зеленых дивана, обращенные друг к другу спинками, перед каждым – низкий стеклянный столик. В натертом до блеска паркете отражалась необычной формы люстра, пара светильников на стене подсвечивала портрет Саддама, запечатленного в сером пиджаке, серебристом галстуке, с руками, заложенными за спину. Напольные вазы, цветы, огромный аквариум, серебро, хрусталь – словом, шик, богатство. Растворяясь в этой евразийской роскоши, Аднан задумывался о том, что один из пунктов приказа он все же нарушил: дело касалось российских специалистов-химиков, которых командиру спецназа надлежало уничтожить в первую очередь. Не жалость коснулась сердца Аль-Хадиси, родившегося в бедной многодетной семье в пригороде Эрбиля, а сценарий подготовленной им операции, носившей жестокий характер, подвигнул его ослушаться приказа. Хотя перед глазами все еще стояло предостережение генерала Махджуба: «Не дай тебе господь переоценить свои силы, Аднан. Меня не простят за твои ошибки, а я не пощажу тебя».

Команда «Алькора» находилась в полной боевой готовности, каждый знал свое место. А в убранных коврами коридорах резиденции рукой Аднана были оставлены невидимые знаки (так называемая придорожная графика), которые были в ходу у любой разведывательно-диверсионной группы: стрелка или ветка в виде стрелки – иди прямо; стрелка в сторону – поворачивай; стрелка с перекладиной, напоминающей перевернутый крест: «Осторожно! Впереди опасность». А в самом лифте, гоня улыбку прочь, думал Аль-Хадиси, последний призрачный знак – «тут переправа». Не оставил он лишь одного знака: перечеркнутая стрелка либо обломанная ветка или деревце: «Стой! Дальше идти нельзя».

42

Больше всего в резиденции «Хранитель пустыни» впечатляла мечеть. Красно-коричневая, она вдвое превышала по высоте основное здание. Под огромным золотистым полумесяцем на шпиле нашли место четыре громкоговорителя, расположенные по сторонам света. Вход в мечеть лежал по направлению на Мекку. Подсветка происходила и сверху, и снизу, лучи прожекторов пересекались, что делало это грандиозное строение едва ли не прозрачным. Так или иначе, она копировала знаменитую мечеть Бадшах Масджид в Лахоре, известную еще и тем, что из нее были похищены сандалии, которые, как гласит народное предание, принадлежали пророку Мухаммеду.

А сама резиденция была похожа на сильно приплющенный комплекс центрального офиса нефтяной компании «Лукойл», где много зеркального стекла, а центральная часть приподнята словно для того, чтобы вход в здание напоминал волшебную пещеру Аладдина. С одним лишь отличием: в этой старой резиденции Саддама было много просторных балконов с мраморным ограждением, которые снизу подпирали огромные колонны.

Такой визуальный эффект давал и «Хранитель пустыни», фасаду которого хватало света от прожекторов мечети. Всего этажей в резиденции насчитывалось три.

«Шишига» остановилась в двух с половиной километрах от резиденции, рядом с сетью старых нефтяных труб, на одной из которых еще можно было прочесть «...ude oil» и нарисованную стрелку. В одном месте трубы возвышались над песком изогнутым коленом, под которым некогда проезжали машины. Под ними хорошо маскировался «ГАЗ-66», даже с вертолета его не заметишь под грудой железа. Чтобы добраться до этого укромного места, Али-Бабе пришлось понизить давление в шинах, «шестьдесят шестой» пер по песку на ободах, зато не буксовал. Хотя Каримов заметно нервничал, выискивая удобную и плотную площадку: влезешь в песок – уже не вылезешь. Он удивительно ровно и на постоянной скорости вел «шишигу».

Сидящий рядом с ним Хайдар чувствовал себя как на подвесной дороге. Он смотрел только вперед, на песчаную зыбь, которой, казалось, нет ни конца ни края. Она поглотила все внимание командира группы, и для него не существовало даже искусственного грохота в двигателе. Порой он пытался представить себе резиденцию по планам и схемам, дополнениям генерала Тихомирова, однако знал, что ее величие превзойдет все ожидания; она не могла оставить равнодушной ни одного из бойцов. «Хранитель» вырастет оазисом, манящим и отталкивающим миражом.

Вдоль дороги, ведущей в резиденцию, стояли столбы с перекладинами, сплошь опутанные колючей проволокой. Они были такой формы, что странно было не видеть на них раскачивающиеся трупы повешенных. С периодичностью в сорок минут по дороге проезжали патрульные машины, копии тех, что остановили «шишигу» несколько часов назад. Только на этих «Главерах» вместо пускателей дымовых гранат, шедших в полной комплектации, были установлены пулеметы на турелях. Пулеметчики в коричневой униформе, едва ли не по пояс высунувшись из люков, готовы были открыть огонь по любому движущемуся объекту как на самой дороге, так и за ее пределами.

Скорость патрульных «Главеров» постоянная – порядка сорока километров в час. Саддама, конечно, нет в этой резиденции, но несение караульной службы впечатляло. Можно представить себе, что творится здесь во время пребывания «отца нации».

Ближе к резиденции столбы менялись на желтоватые бетонные плиты, непроницаемым забором уходящие вдаль и примыкающие к основному ограждению, каменному, такого же цвета, что и мечеть.

«Хранитель» был поскромнее своего «старшего брата» «Тартара», здесь не было ВПП, а лишь пара вертолетных площадок с сигнальными огнями. Огромный бассейн, а точнее, искусственное озеро, выложенное по берегам громадными валунами, что придавало ему естественное происхождение; несколько кортов; внутри здания роскошные залы и комнаты, бункеры на случай ядерной атаки, арсеналы, лаборатории по производству химического оружия. Вход в них был строго засекречен. Даже откровенный разговор с Тихомировым не прояснил этот вопрос. Единственно, что сказал генерал, что вход в бункеры расположен под лифтами.

Восемь часов вечера. Бойцы поужинали в кузове «шишиги» и стали неторопливо готовиться к ночной вылазке. Прежде всего сменили афганскую одежду на штурмовые костюмы: светлые шальвар-камизы демаскировали их даже на фоне песка.

Как и остальные, Гюрза надел футболку с длинными рукавами, штаны, брючины заправил в кожаные водонепроницаемые ботинки с высоким берцем и резиновой подошвой желтовато-коричневого цвета, надетые на шерстяные носки, потом экипировался в жилет, состоящий из двух грудных планшетов, одного спинного и плечевых ремней. На спинном планшете – блок сумок и подсумков для дополнительного снаряжения. На грудных планшетах крепились подсумки для магазинов и ручных гранат. В карманах, расположенных на магазинных подсумках, размещались фонарик, сигнальный патрон-ракета, сигнальные мины, называемые «свистульками», холодное оружие.

Что касается холодного оружия, его Гюрза имел при себе на порядок больше, чем кто-либо из команды. За каждым плечом у Сергея по два двадцатисантиметровых метательных ножа с расширенными в передней части лезвиями и волнообразной заточкой. Такой нож наносит тяжелые ранения даже при скользящем ударе.

Кроме метательных ножей у Гюрзы был обязательный нож выживания: альпийский крюк, оружие, инструмент для резки тросов и канатов – все в одном лице.

Экипировавшись, Курт-Аджиев энергично подвигал плечами, сделал несколько наклонов вперед-назад, в стороны, присел-встал. Вроде бы ничего не гремит (порой разведчик выдает себя собственным шумом), стенки и простенки подсумков сделаны из особого негорючего пластика, смягчающего удары и не дающего магазинам и гранатам биться друг о друга.

Марат и Виктор Джумаевы находились в дозоре, обозревая местность в бинокли. Нафтизин и Гюрза сменили братьев, которые снарядились последними.

Али-Баба оглянулся на «шишигу», словно прощался с машиной. Плут издал звук, имитирующий ворчанье пустынной кошки, которые водились по всей территории Аравийского полуострова, и шепнул на ухо подоспевшему товарищу:

– Ты бы еще поцеловался с ней.

Юсуп промолчал. Технику он любил и жалел.

Почти стемнело. Тем не менее серые силуэты диверсантов, увязавших в песке; издали заметить было невозможно – эту местную особенность группа Хайдарова взяла на вооружение, приписав себе в актив минимум час. Однако спецназовцы использовали боевой порядок передвижения в тылу противника: «тыловой дозор, оружие „елочкой“, головной дозор». Впереди шел «следопыт» Моджахед. Замыкал колонну лучший стрелок подразделения Сергей Курт-Аджиев. Глаза каждого диверсанта оберегали от пыли и мелкого песка пылезащитные очки, формой напоминающие горнолыжные.

Справа по ходу движения периодически слышался шум моторов – это патрульные машины бороздили закрытую дорогу. Расстояние до нее около семисот метров – шум двигателей ровный и хорошо прослушивается; триста-пятьсот метров в сторону, и движение автомобиля по шоссе не услышишь.

В эту ночь бойцы вели лишь разведывательные действия. Финальная часть операции должна начаться завтра. Днем выспаться и отдохнуть, а вечером, имея более или менее четкие представления об объекте, приступить к выполнению задания. Важно своими глазами увидеть, как поставлена работа караула, какими маршрутами передвигаются охранники, где есть незаметные посты – обнаружить их под силу лишь опытному разведчику или снайперу. Что, собственно, подтвердилось этой ночью. Гюрза обнаружил четыре скрытые точки: две на мечети (камуфлированные под выемку в стене, а на самом деле являющиеся оптическими масками под кирпич) и две у левого крыла центрального здания – комбинированная вертикальная маска под кусок забора. За последними двумя точками – снайперы, все видящие через маскировку. А в мечети расположились наблюдатели, вооруженные, однако, снайперскими винтовками.

Али-Баба в сопровождении Плута и Моджахеда совершил пятикилометровый рейд в северном направлении, изучая один из основных вариантов отхода на «шишиге». Податливый песок, гребни дюн, похожие на подтаявшие снежные террасы, и лишь небольшие участки плотного грунта заставляли водителя морщить лоб. Трудно, но проехать на полноприводном грузовике можно.

43

В оптику «винтореза» Гюрза видел силуэт наблюдателя за камуфлированной выемкой мечети. Вчерашние наблюдения через тепловизионную камеру показали, что смениться он должен ровно в двенадцать ночи. Чувствительный прибор, способный улавливать малейшую разницу температур и проникать за средства камуфляжа и маскировки, словно сбрасывал со снайпера его маскировку, были отчетливо видны его незначительные движения. Он удобно устроился на высоком стуле, под опорой винтовки – небольшой валик. Прямо перед ним – массивная тепловизионная камера «НТ-10», разработанная специально в военных целях. Отличная штука, обнаруживающая практически любую цель даже в полной темноте, если только существует небольшая разница температур между целью и окружающим ее фоном.

Место для наблюдения им выбрано удачно: объектив камеры не подсвечивался светом прожекторов. И сектор его обзора достаточно велик, он не позволял диверсантам проникнуть на территорию резиденции в самом удобном месте: в недосягаемости света прожекторов, считай, расположенном на северо-западе, где сходились две высокие стены, с битым стеклом по гребню и кольцами колючей проволоки. Хитрук готов был взобраться на гребень и приготовить лаз в «колючке», а пока ждал, когда Гюрза, нашедший удобное место для выстрела, снимет наблюдателя.

Сергей, не уступая ему, также выбрал подходящее место. Он стоял на колене, защищенном высокопрочным щитом от различных травм, просунув массивный ствол «винтореза» в щель в заборе. На ширину ладони она позволяла спокойно вести наблюдение и сделать прицельный выстрел, оставляя тепловизионную камеру противника не у дел.

Наконец наблюдатель покинул свое место, прихватив винтовку, его пост занял другой стрелок. В это небольшое помещение – скорее всего полтора на полтора метра – дверь открывалась снаружи и могла вести только на лестницу, ибо расположение точки находилось между двумя просветами: так располагаются относительно окон квартир подъездные окна, как бы в шахматном порядке.

Курт-Аджиев дал наблюдателю десять минут. Вчера в это же время, например, сменщик вернулся, забыв что-то в этой каморке. Скорее всего – сигареты; он время от времени покуривал в помещении мечети, что тоже демаскировало его. Висеть ему на одном из столбов, подумал Сергей. Он приподнял руку: «Внимание!» И снова обхватил удобную рукоятку «винтореза», к которой примыкал приклад.

Расстояние до наблюдателя – порядка двухсот метров, Сергей, уже давно усвоивший правила внешней баллистики, знал, что на таком расстоянии, целясь из «винтореза» под цель, он получит превышение траектории над линией прицеливания около двадцати сантиметров. Плюс техническое рассеивание. Ветра нет, и, кроме дальности, другие корректировки Сергею не понадобились.

Странно смотреть на человека, который полагает, что его никто не видит. Он спокоен, раскован, как и этот наблюдатель-снайпер – кстати сказать, не очень хороший, дал же обнаружить себя; а то, что он, возможно, стреляет без промаха, – уже совершенно несущественно.

Гюрза потянул спусковой крючок, и «винторез» дружески торкнулся в плечо, словно поприветствовал хозяина или по-братски дал шлепка. Мощная пуля, не знающая преград, отбросила голову снайпера, и он мгновенно повалился на бок. Таджик поднял винтовку и развернулся к товарищам лицом.

«Плут, вперед!» – знаком показал Хайдар. Все это время он стоял позади своего снайпера, наблюдая за целью в бинокль, и в любое мгновение был готов подкорректировать действия товарища. Конечно, «винторез» – это не «SM» или «AW» Купера, снайперское оружие, которым пользуются снайперы из «Альфы» и «Вымпела», однако на дистанциях двести-триста метров ВВС вполне годился для снайперской работы.

Брат-1, прижавшись к стене, подставил руки, и Хитрук, как ящерица, совершенно бесшумно взобрался на стену. Расчистив место от битого стекла, он прорезал в колючем ограждении лаз и помогал товарищам взобраться, подавая руку. Последним на территорию резиденции Саддама попал Загороднев.

К юго-западному углу центрального здания подгруппа из четырех человек подошла с западной стороны. У широких дверей резиденции, выходящих строго на юг, охрана не выставлялась. Всего же, по наблюдениям разведчиков, караульную Службу несли от четырнадцати до шестнадцати человек, включая и патрульных, разъезжавших на английских машинах. Наверняка в самом бункере и лаборатории тоже были солдаты. Их количество было оптимально сбалансировано для визита международных инспекторов, разумно предположил Хайдар. Если те заявятся на объект, на глаза им попадутся максимум десять охранников: мощная охрана наталкивает на определенные мысли. А головы военных наблюдателей забиты лишь одним.

Другая четверка подошла к мечети и тоже с запада. Фактически южная сторона (фасад) резиденции являлась продолжением северной линии мечети, хотя строения отстояли друг от друга на шестьдесят метров. Наверное, в этом расположении крылся какой-то, может быть, религиозный смысл.

Гюрза, Моджахед, Нафтизин и Брат-1 продвигались вдоль портала, скрываясь за колоннами, быстро и уверенно: прошел один до следующей колонны – остановился; подал знак – подтянулись остальные. Гюрза первым вышел к охранникам. Сдвигаясь от колонны в сторону и вперед, выстрелил в одного и тут же, поведя стволом, во второго. Сделал отмашку в сторону двери мечети: «Можно идти». Когда Моджахед и Нафтизин заняли места у двери, Брат-1 распахнул створку, и Гюрза ступил внутрь.

Высокий, худой, гибкий, он походил на ниндзя. Маскировочные полосы натовского грима желто-зелеными змеями выползали из-под шлема, на котором в откинутом положении крепились очки ночного видения и скрывались за воротником футболки. Поводя стволом «винтореза», Гюрза смещался к лестнице, чтобы временно взять под контроль достаточно освещенный огромный зал. В противоположную сторону двинулся Моджахед. Нафтизин и Брат-1 подступили к лестнице. Загороднев остался на месте Гюрзы, и Курт-Аджиев с Маратом начали подниматься по ступенькам, круто уходящим вверх.

Как и предполагал Сергей, вход в скрытую комнату находился между этажами – скрытая снаружи, изнутри она не маскировалась. Брат-1 распахнул ее, и Гюрза, готовый к выстрелу, спустил курок «винтореза». Наблюдатель ткнулся головой в тепловизионную камеру. Сергей столкнул его на пол, сдвинул в сторону камеру и через маскировку отыскал глазами вначале одну позицию снайпера, скрытого за комбинированной маской возле левого крыла центрального здания, потом вторую.

Лучшего места для прицельного выстрела придумать было невозможно. Сдвинув камуфляж в сторону, Гюрза поймал в оптику голову снайпера. Выстрел. Стреляная гильза, ударившись в камеру наблюдения, прокатилась по полу. Пара секунд, и в прицеле появился зеленоватый абрис головы второго. Палец плавно потянул спусковой крючок. Толчок в плечо, и Гюрза, зафиксировав попадание, шагнул назад. Марат Джумаев аккуратно закрыл дверь, и оба диверсанта спустились вниз. «Уходим», – подал знак Джумаев, отметив время: в мечети они находились ровно пятьдесят секунд.

Миновав портал, другая четверка бойцов во главе с командиром группы вышла к приземистому зданию караульной службы, возле которого стояли «Главеры». Гюрза убрал шестерых, значит, посчитал капитан, охранников в караулке максимум десять человек. Сегодня братья Джумаевы открывали двери. Младший – Виктор – потянул дверь на себя, давая дорогу товарищам. Впереди Хайдара шел Плут, вооруженный «валом», за командиром двигался Али-Баба. Брат-2 сместился к углу здания, взяв под контроль восточную сторону, окна которой были не так хорошо подсвечены, как с запада.

В караулке горел только дежурный свет. Вниз шли три ступеньки. Справа стояли аккуратно заправленные койки, слева ряд одинаковых дверей. Плут остановился возле первой, теперь впереди шел Хайдар. В конце помещения он видел спящих охранников, укрытых одеялами. Четыре человека. Обстановка позволила командиру обернуться и показать рукой: «Смотрите в комнатах». Двигаясь совершенно бесшумно, Алексей миновал двух спящих, скосил глаза на Али-Бабу: «Давай». Они разом открыли огонь из «валов». Мощные пули вспарывали и верблюжьи одеяла, и тела спящих караульных.

Десять – посчитал командир. Осталось шестеро. Или меньше, подкорректировался Хайдар, различив металлические щелчки выстрелов. Это Плут набрел скорее всего на начальника караула, который отдыхал в своем кабинете.

«Пошли», – кивнул капитан Юсупу Каримову. Появившийся из комнаты Плут тихо сказал Хайдару:

– Зайди, тут интересные вещи.

Комната была заставлена аппаратурой слежения: пульты, порядка десяти мониторов. Такого сюрприза Алексей не ожидал. Сейчас он, не входя в центральное здание резиденции, мог видеть и первый этаж, снимаемый двумя камерами, и второй. А вот это, похоже, третий. Или наоборот?

Он столкнул со стула мертвого оператора и присел напротив монитора. Слегка мерцающий экран показывал серую стену, дверцы лифтов, пустующие стол и стул. Бункер? Так, а это что? Это портал. А вот и первый живой объект, попавший в поле зрения видеокамеры. Вооруженный «Калашниковым» караульный сидит за столом, также видны перила. Так, стоп! Это второй этаж, широкая роскошная лестница ведет еще выше.

«Понял?» – глазами спросил Хитрук.

Алексей поднял большой палец. Однако тихо заметил:

– На мониторах видны только посты. – Он разумно полагал, что более прогрессивная аппаратура слежения есть в самой резиденции – возможно, на первом этаже в правом крыле здания, где располагалось большинство служебных помещений и комнаты для обслуживающего персонала резиденции: повара, электрики, рабочие. Трудно допустить, что буквально рядом с койками для отдыха находится один-единственный пульт. Вести наблюдение за роскошью залов и комнат из пропахшего ногами помещения?.. Хотя черт их разберет.

Хайдар не ошибался. Сейчас за пультом более прогрессивной аппаратуры находился командир спецподразделения «Алькор» Аднан Аль-Хадиси. Как паук, он выжидал наиболее подходящего момента для атаки группы диверсантов. Он мог переключиться на одну из тридцати шести видеокамер касанием одной-двух клавиш. Из любой затруднительной ситуации майора мог вывести Осман Саад, который вот уже третьи сутки ненавидел «демократию»: взвод спецназа, обосновавшийся в его офисе, поражал своим долготерпением.

На выходе Хайдар еще раз обернулся. Он насчитал сорок кроватей. Минимум сорок караульных. Тем не менее их оказалось в три раза меньше. Хайдар фактически закрыл этот вопрос, однако сейчас, когда он увидел пустующие койки, тот снова обеспокоил душу. Вероятно, остальные в бункере – там есть кого и что охранять. Наверное, он мог бы увидеть караульных, если бы подольше посидел за монитором, но времени не было. Другого объяснения у Алексея Хайдарова не находилось.

Оба звена диверсантов встретились и рассредоточились за колоннами портала резиденции. Роли были распределены, тем не менее командир группы еще раз показал каждому его место. Они и так все проделали с приличной скоростью и соответствующими результатами, однако внутри огромного дворца придется побегать. Зная конкретную задачу, диверсанты не получили должной помощи в плане информационного обеспечения и в этом чем-то походили на бойцов «мусульманского» батальона, созданного на базе бригады спецназа Туркестанского военного округа, дислоцировавшейся в городе Чирчике. «Мусульмане» принимали участие в штурме дворца Хафизуллы Амина. К его захвату готовились бойцы «Грома» и «Зенита», а «мусульмане» получили установку: наверх, только наверх по этажам.

Братья Джумаевы, как лакеи, отворили двери. Первыми в резиденцию вошли Гюрза, Моджахед и Нафтизин. Не останавливаясь, они устремились вверх по мраморной лестнице и свернули с нее на втором этаже. Плут, Али-Баба и Брат-1 поднялись на третий. Хайдар и Брат-2 остановились у лифтов. Их наружные панели и двери были облицованы листами матовой нержавеющей стали. На широком выступе наверху лифта исходила нежно-голубым светом люминесцентная лампа. Сами двери массивные, двойные. Вот уж где скажешь: «Замуровали, демоны!» – находясь в просторной кабине, которая всеми четырьмя стенами показывала расплывчатые очертания пассажиров. Чудно смотрелись на матовых поверхностях стали смутные, глядящие словно изнутри стен, отражения спецназовцев: кевларовая каска фирмы «Shuberth» и очки ночного видения на ней, краешек радиостанции с закрытым сигналом связи у плеча, ортопедические щиты, защищающие колена и локти. Самыми яркими деталями в кабине лифта были хромированные поручни, панели, кнопки с подсветкой и небольшая продолговатая дверка, за которой скрывался аварийный телефон; первая проба показала, что он не работает.

Собственно, назначение лифтов понятно – три этажа, однако они не вписывались в убранство резиденции, не гармонировали с отделкой, насыщенной преимущественно зелеными тонами.

Виктор Джумаев нажал на кнопку третьего этажа. Когда пустая кабина остановилась наверху, он отжал двери, застопорил их ножом и склонился над шахтой, уходившей вниз всего на метр. Включив фонарик, он спрыгнул вниз и обследовал каждый сантиметр.

– Ну что, Брат? – спросил Хайдар.

– Дно чистое, будто только что подметенное, – с небольшой задержкой ответил Виктор. – Просматриваются зазоры – вот смотри, – он снова подсветил фонариком. – Плита либо опускается, либо сдвигается в сторону. Только каким образом? Я думаю, управление идет с панели в кабине. Сейчас я опущу ее и посмотрю, что у нее внутри. Наверное, обычное сочетание клавиш. Нажимаешь три-четыре кнопки, и лифт опускается под землю минимум на пятнадцать метров. Мельче делать бункер нет смысла. Можно проверить наверху – по длине троса "а барабане.

Хайдар кивнул и вызвал по рации «хитрого хохла» Стаса Хитрука:

– Плут, найди подъемник и посчитай по виткам, сколько метров в тросе.

Хотя можно было и не отдавать этого распоряжения. Все необходимое здесь, наверху, они уже нашли. Тем не менее служебное крыло резиденции, окна которого были предохранены коваными ажурными решетками, было необходимо очистить, благо на это мероприятие хватало того времени, которое уйдет у Джумаева на работу с лифтами. Возможно, во время зачистки будет обнаружена аппаратура слежения – пусть даже с оператором за пультом, от которого теперь уже ничего не зависело. Операция «901-й объект» набирала обороты и вплотную подошла к завершающей фазе. Максимум через полчаса группа капитана Хайдарова должна покинуть подготовленный к взрыву объект.

Виктор закрыл двери и нажал на кнопку вызова.

На панели приборов было пять клавиш: три – определяющие этаж, одна – аварийного вызова и экстренной остановки.

Облицовка панели крепилась на пластмассовых клипсах, сама же панель сидела на хромированных болтах. Джумаев вынул из подсумка спинной панели «бошевскую» электроотвертку со сменными насадками, выбрал нужную и открутил болты.

Хайдар страховал товарища, вслушиваясь в приглушенный шум, раздававшийся сверху. Прозвучало несколько гортанных выкриков, затем все стихло. Выстрелов из «валов» он, конечно, различить не мог. Сколько осталось караульных – два, три?

– Всем, – бросил он в рацию, понимая, что некстати зацикливается на цифрах. – Доложите.

Первым отозвался Гюрза, стремительно проходивший анфилады комнат; обычная штурмовая тактика – бросок гранаты, автоматная очередь, следующая комната – здесь не проходила.

– Пока чисто. У меня один.

– Добро. Начинай зачистку служебных помещений.

На третьем этаже тоже было все чисто. Али-Баба и Марат Джумаев положили троих. «Альпинист» Плут нашел выход на крышу, чтобы вывести из строя антенны – пару параболических и одну в виде конуса, похожую на радар и ощетинившуюся короткими – порядка двадцати сантиметров – антеннами. Возможно, сотовая связь.

Хайдар не торопил Виктора, исполняющего в группе обязанности радиста, – он мастер по связи и охранной сигнализации, комбинацию из четыре-хпяти цифр угадает буквально по проводам, пучок которых он держал в одной руке, а другой поддерживал тяжелую панель.

– Тут все просто, – наконец отозвался Джумаев. – Реле времени. Запускается кнопкой экстренной остановки и кнопкой первого этажа – это, скорее всего, вниз. А кнопка третьего – наверх. Секунд десять-пятнадцать надо удерживать кнопки. Думаю, раньше все было гораздо проще.

– Почему?

– Пайка свежая, – пояснил Виктор.

– Пайка свежая? – переспросил Хайдар, нахмурившись.

– Ага. Недавно перепаивали. Даже панель могла иметь не три основные клавиши, а, скажем, шесть или семь. В зависимости от того, сколько подземных этажей и соединяются ли они шахтой. Здесь все приготовлено к инспекции. Ребят поджидают с минуты на минуту.

«Здесь все приготовлено... Ребят поджидают...»

Хайдар покачал головой, в очередной раз быстро анализируя ситуацию. Он не брал в расчет тот факт, что они легко подобрались к резиденции и спокойно в течение почти суток вели наблюдение: работа у них такая – подбираться незамеченными. Они бы скрытно приблизились и при слежении радиолокационной станцией наблюдения за наземными объектами, способной различить автомобиль на удалении до тридцати километров и человека на удалении до пятнадцать километров. Выявили четыре скрытых пункта наблюдения – для профессионала это также не составляет труда. Уничтожили наблюдателей и стрелков – еще нормальней. Убрали и бодрствующих часовых, и спящих – для новичков работа. Беспрепятственно вошли в резиденцию, без труда разгадали комбинацию клавиш лифта-"переправы"...

Хайдар шел по направлению, оставленному его иракским коллегой майором Аль-Хадиси. Он уже переступил через знак «Осторожно! Впереди опасность» и вплотную подошел к суровому предостережению: «Стой! Дальше идти нельзя».

– Что? – спросил Джумаев.

– Как-то все легко у нас получается.

– Я бы не сказал, что мне было просто, когда нас тормознул военный патруль.

– Да, ты прав, – покивал капитан: тогда им пришлось пережить несколько неприятных минут. Схема, которая не давала сбоев во время учебных рейдов, подвела именно в тот момент, когда группа выехала на боевое задание. Случайность? Может быть. Наверняка случайность. Вчерашняя.

– Брат, когда перепаивали провода, сможешь определить? Не вчера?

– Не думаю. Может, неделю назад. Может – три-четыре дня.

Хайдар осмотрел широкий коридор в оба конца: пустота. Пустыня. «Хранитель пустыни» безмолвствовал; но если бы его стены могли говорить...

– Али-Баба, Плуг, – вызвал товарищей капитан, – занимайте места на выходе. Остальные ко мне. Будем входить в бункер.

Первым подошел Марат, спинные подсумки которого были набиты детонаторами, саперными проводами. Джумаев-старший владел всеми видами взрывания – огневым, электрическим и прочими. Он подрывал скальные породы, ледяные заторы, конструкции из кирпича, бетона и железобетона, железные дороги и подвижные составы.

– Справляешься? – спросил он брата.

Виктор молча подмигнул ему.

Хайдар заранее определил состав подгруппы, которая должна войти в бункер, – даже с учетом потерь личного состава. Однако все прошло гладко (Алексей снова поморщился), и он решил разделить команду поровну. Четыре человека останутся наверху, остальные спустятся вниз. Разумеется, к последним относился Джумаев-старший – он займется минированием ВВ, а младший останется, чтобы устранить возможные неполадки в электросетях, если лифт вдруг застрянет в этой преисподней.

Гюрза...

Лучшего стрелка придется оставить наверху. Кто знает, вдруг сюда нагрянет взвод-другой солдат?

Итак, командир группы диверсантов капитан Хайдаров, Марат Джумаев, Стас Хитрук и Загороднев. Али-Бабу капитан решил оставить: ему еще машину вести. А если, не дай бог, внизу что-то случится, кому-либо другому трудно будет выводить «шишигу» из песков.

– Связи не будет, – предупредил Хайдар товарищей; в бетонированный бункер, скелет которого состоял из многих тонн арматуры, конечно, ни по сотовому, ни по рации не дозвонишься. – Молчим, значит, с нами все в порядке. Молчим в течение получаса – уходите. Также возможна неисправность лифта. Это легко проверить – просто вызвать его. Вниз не спускаться. Там лаборатория по производству химоружия. Срикошетит пуля в какую-нибудь спецканистру, – натужно улыбнулся Хайдар, – ни один противогаз не поможет. Брат-2, остаешься за старшего.

Капитан жестом призвал товарищей к молчанию. Идея, которая только что пришла ему в голову, могла осенить его еще в караульном помещении. Аппаратура слежения. Один из мониторов показывает часть бункера. Можно подать любой знак в камеру. А на экране увидеть все действия, происходящие на этом участке.

– Али-Баба, ты был в караулке. Ступай туда и садись за пульт.

Словно камень упал с души Хайдара, и капитан обнадеживающе улыбнулся Юсупу.

Глава 14

Лестница в преисподнюю. Лестница в небо

44

Джумаев ошибся: лифт уходил в скрытую шахту на семь метров. Больше половины из них приходилось на бетонные перекрытия. Пол шахты, замаскированный под бетон, уходил в полость, которую невозможно было заметить; скрывался бесшумно, словно приводом ему служили руки, а не довольно мощный мотор с редуктором. Вся процедура занимала сорок секунд. Ровно столько времени потребовалось четверке бойцов, чтобы спуститься в секретный бункер.

То, что предстало перед их взором, нельзя было назвать бункером, скорее – современным офисом.

Обширная площадка, больше похожая на холл, заканчивалась с одной стороны глухой стеной с лампами дневного освещения, с другой – широкая лестница вела вниз и в сторону от здания. Сколько там лестничных пролетов, два, три, больше? В десятке метров от лифта стояли стол и пара стульев, на равноудаленном расстоянии от стен, по верху которых шли расшивки кабелей, скрытых под гофрированной водонепроницаемой оболочкой, высились массивные железобетонные колонны.

Этот холл стандартно назывался минус первым этажом, или пунктом, круто обозначенным на стене как «Р-1». Соседний лифт вел в тот самый бункер на случай ядерной атаки, оборудованный жилыми и рабочими помещениями, телефонной связью, запасами продовольствия и запасным выходом в мечеть. Эта же часть подземных помещений, где располагались лаборатории и производственные помещения, запасного выхода не имела, лишь сообщалась с поверхностью многоколенчатой системой вентиляции.

Как раз снизу раздавался ее мерный рокот, что не стало неожиданностью. Равно как и двери лифта, которые устремились друг к другу, едва спецназовцы, изготовив оружие, высыпали из кабины и рассредоточились по холлу.

Хайдар бросил взгляд на панель рядом с лифтом. Там была всего одна кнопка вызова. Но он покачал головой: все уж очень бесхитростно. Однако он отказался от эксперимента: нажать на копку и посмотреть, откроются ли двери. А если не откроются? Тогда почему все более или менее легко получилось наверху? Непонятная логика тех, кто устраивал эту систему сообщений. Сейчас Алексей пожалел, что не взял с собой Виктора, который на месте мог устранить помеху.

«Пункт минус один», – Хайдар перевел взгляд на обозначение подземного этажа. У американцев есть хорошее выражение, вспомнил он: win on points – победа по пунктам. Ну что ж, пора начинать. И капитан кивнул Нафтизину: «Давай».

Загороднев, не снимая противогаза, защищающего от ядерной, химической и бактериологической угрозы, достал из кармана ампулу и раздавил ее ногой. Прошло полминуты, но цвет реактива не изменился. Норма, кивнул он, и бойцы последовали его примеру: двухкилограммовый противогаз Нафтизина занял свое место в чехле, прикрепленном к бедру.

Зоркий глаз Толика отметил в самом углу холла едва различимый красный мигающий огонек.

– Нас видят, – негромко сказал он и помахал рукой. Али-Баба, занявший место за пультом в караулке, увидел жест товарища. И напряженный Аднан Аль-Хадиси не удержался от жеста, приветствуя гостей; все шло по плану.

– Брат, остаешься здесь, – отдал приказ Хайдар. Джумаев кивнул. – Держи визуальную связь с Али-Бабой и слушай нас.

Тройка диверсантов, держа дистанцию в пять-шесть шагов, начала отмерять ступени марша, над которым горели светильники конусообразной формы. Один пролет, второй, третий. Один этаж, второй. Но пока нет выхода ни в один коридор. Спускались словно по огромной трубе. Хайдар качал головой: это ж сколько ВВ надо, чтобы обрушить метровые бетонные стены. Хотя при очень мощном заряде взрывная волна пойдет лишь в одном направлении – вверх, по этому «дымоходу», и сметет перегородку в шахте лифта в одно мгновение. И само здание сложится как карточный домик.

Дело за специалистом, Маратом Джумаевым. Пока Хайдар берег его – неизвестно, что впереди, какие силы. Даже шальная пуля могла найти эксперта по минированию. Его время придет после зачистки бункера.

Стоп! Пришли. Лестница заканчивалась квадратной площадкой, над которой в два ряда протянулись знакомые уже светильники и кабельные расшивки. В сторону уходил так же хорошо освещенный рукав-коридор.

«Плут, вперед», – показал Хайдар и, придерживаясь той же дистанции, последовал за ним. Замыкал группу Нафтизин. Он часто оглядывался, поводя стволом «вала», хотя позади опасности не было.

Десять, двадцать шагов. Справа появилась первая дверь. Плут миновал ее и, взявшись за ручку, поймал кивок командира. Он рывком открыл дверь, и Хайдар, припав на колено, обшарил стволом полутемное пространство комнаты. Пусто. Лишь легкие, похожие на общепитовские, столы, стулья, на стене имитация окна с панорамой набережной Багдада Абу Навус. И обязательный портрет Саддама.

Следующая дверь...

Двери лабораторий и служебных помещений были снабжены продольными смотровыми окошками. Даже проходя мимо, через узкую полоску бронированного стекла можно было увидеть все помещение. Если в нем, конечно, горел свет. Эти двери со смотровыми оконцами походили на двери кабинетов в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли, пригороде Вашингтона. Там тоже без присмотра не поработаешь. Здесь же имелись и переговорные устройства: маленький динамик и микрофон, скрытые за никелированной решеткой.

Слегка дребезжащий звук вентиляции приближался с каждым шагом. С каждым шагом нарастала тревога. Бункер был пуст. Лишь когда пятая по счету дверь открылась, Хайдар, державший палец на спусковом крючке, расслабил его: он увидел тех, чьи имена так и останутся неизвестными. Они все были здесь, в этой комнате, все двенадцать человек. Они боялись шелохнуться по одной причине: в дюралевые косяки были вмонтированы видеосенсоры, а в головы заложников введена соответствующая информация. Вряд ли бы кто-то из них осмелился предупредить спецназовцев об опасности. И вряд ли кто-то сразу распознал в них соотечественников. Они сидели молча, как сомнамбулы, и не сделали бы ни одного протестующего движения, если бы старший группы спецназа пересек невидимые перекрещивающиеся лучи.

Однако Хайдар никогда не входил в помещение, не зная, как из него выйти. Собственно, любого могла насторожить эта неподвижная, словно заминированная группа заложников. Тем более заложников. Специалистов-химиков.

– Надеть противогазы, – отдал команду Хайдар.

Света хватало и из коридора, и из самой комнаты, тем не менее капитан включил фонарик и внимательно обследовал легкие косяки. Он подержал открытую ладонь у своего плеча: «Внимание!» И покачал ею: «Ко мне не подходить». Взгляд его скользнул по одной стене помещения, по другой... В углу он увидел то, что хотел увидеть: миниатюрную видеокамеру на кронштейне все из того же дюралюминия. На миг глаза капитана Хайдарова увидел на дисплее монитора его противник – майор Аднан Аль-Хадиси. Теперь необходимость в видеосенсорах отпала, и майор просто коснулся пальцами клавиатуры.

* * *

Командир иракского спецподразделения почти дословно помнил перевод статьи про российских спецназовцев, освобождавших заложников на Дубровке.[6]

Все спецслужбы мира пришли к единодушному мнению: операция группы антитеррора «Альфа» прошла блестяще. Аднан не спорил с этим, но он завидовал. Каждой статье о российском спецназе, каждому заголовку: «Мы действовали не совсем типично...» Буквально каждой строчке, врезавшейся в память: «Такой принцип действий – не брать пленных – обычно присущ спецназу ГРУ. У „Альфы“ специфика иная – они убивают по мере необходимости. Главное – защитить заложников... В этот раз настрой был другим: убить всех... „Альфовцев“ было гораздо меньше, чем боевиков. Поэтому, видимо, и операция длилась аж сорок минут, спецназовцы не столько сражались с противником, сколько передвигались по зданию и устраивали смертельные ловушки...»

Что-то жуткое и в то же время грандиозное крылось в этих словах: смертельные ловушки.

Зависть заставила иракского майора высмеять «сентиментальных» «альфовцев» после штурма: « – Братишка, братишка... – Здоровый спецназовец в камуфляже снимает черную маску и обнимает друга. – И ты молодец... все... все!..»

Бог есть. Он велик. Он дал Аднану все, чего ему не хватало, от чего переполняла зоб ненасытная зависть. Аднан рассмеялся. Он получил все, что хотел. Это он передвигался по зданию и устраивал смертельные ловушки... спецназовцам ГРУ, принцип действия которых – не брать пленных. И не сдаваться в плен. Последний постулат был разрушен мудреным складом ума командира спецгруппы «Алькор».

45

– Черт! – выругался Виктор Джумаев, глядя на створки лифта. – Куда они его услали? – Он несколько раз нажал на кнопку вызова. Бесполезно. Может, по ошибке уехали на третий этаж? И радиостанция ничего не дала – команда Хайдарова молчала.

Рация ожила голосом Али-Бабы:

– Пропало изображение на мониторе. Брат-1 нажал на кнопку лифта – и все, сплошные полосы.

– Гюрза, со мной, – распорядился Джумаев-младший. – Али-Баба, бросай смотреть телевизор, занимай место у выхода. Моджахед – к лифтам.

Вдвоем они побежали к лестнице – Гюрза впереди. Брат-2 оглянулся: Коля Муратов уже подходил к своему месту. Встал так, чтобы видеть Юсупа, который должен занять место у двери.

Разведчики Хайдарова могли видеть только те секреты, которые им показывал командир иракской группы спецназа, – тех же закамуфлированных наблюдателей и снайперов, которых, справедливости ради отметил майор, российские спецназовцы сняли профессионально, – скрытые же ловушки ждали их впереди.

Майор Аднан Аль-Хадиси, чей план сработал на сто процентов, начал играть с русскими диверсантами не как кошка с мышкой, а как каракал со слепышом – по-восточному жестоко и хитро. Преувеличивая свое мастерство, не вполне справедливо он приписал себе в заслугу то, что разъединил группу Хайдарова на две части, – для выполнения поставленной перед ними задачи им так и так предстояло спускаться в бункер; разумеется, толпой опытные разведчики не ходят. Даже тот факт, что оставшуюся наверху команду он буквально раздробил на мелкие доли, – не его заслуга. Но так случилось потому, наверное, что должно было случиться.

Теперь началось самое главное, мелочей сейчас не существовало. Под мелочами можно подразумевать и жизни своих бойцов – пока что майор не потерял ни одного солдата «Алькора». И не хотел терять, дабы не портить высокие показатели. Даже один диверсант ГРУ, окруженный противником, способен ужалить из самой невероятной позиции.

Резиденция изобиловала секретными помещениями, скрытыми проходами и сообщающимися коридорами. В этом плане она ничем не уступала «Зеленому дворцу» Саддама, похожему на лабиринт. Вообще «Тартар» был крепостью, а его проектировщиком – не иначе матерый разведчик, способный наладить наблюдательный пункт под железнодорожным полотном, в собачьей конуре, под старым пнем, под кочкой на болоте.

И сдвигающаяся плита в шахте лифта, ведущего в бункер, не уступала скрытой двери под лестничным маршем, открывающей вход в помещение, где скрывались «алькоровцы» во главе с командиром. Дверь открывалась совершенно бесшумно. Однако Моджахед уловил движение слева от себя. Натренированный, как овчарка, Муратов отреагировал на нарушение покоя резким смещением автомата и глубоким приседанием на обе ноги. В следующий миг он оттолкнулся назад и в сторону, нажимая на спусковой крючок «вала». Из шести спецназовцев «Алькора», словно вышедших из стены, Моджахед в падении положил троих. Пули, предназначавшиеся ему, рикошетом от мраморного пола ударили в колонну, отбивая куски мозаичной плитки. Сменив позицию перекатом и оказавшись у противоположной стены, из положения для стрельбы с колена Муратов уложил остальных. Рефлекторно рука вытянула гранату – грохот ее предупредит Джумаева и Гюрзу; аксиома: «Первый громкий выстрел в тылу противника – это начало провала группы» – сейчас не действовала. Кольца всех гранат были соединены шнурками с кольцами внутри подсумков, что позволило Моджахеду действовать одной рукой, не выпуская автомата. Шнурок с выдернутой чекой болтался поверх кармана.

* * *

Виктор с Сергеем свернули с лестницы, застеленной бордовой ковровой дорожкой, на второй этаж. Гюрза остался возле перил, а Джумаев побежал к лифту в надежде, что он остановился на втором этаже. До сих пор брат не дал знать о себе голосом. Если только он успел подняться. Может, просто нажал на кнопку? И пропало вдруг изображение на мониторе. – Марат! – крикнул Виктор. Тишина. Остался внизу?

Сердце саднило. Место Виктора там, рядом с Маратом. Предчувствие непоправимой беды стиснуло зубы бойца, и он, вымещая злобу – заодно и на своем матовом отражении на облицовке, – кулаком стукнул по кнопке: «Давай открывайся!» Обернулся на Гюрзу. Сергей поймал его взгляд и приподнял руку: «Все спокойно».

Конечно, здесь спокойно. А там?

Брат-2 еще раз нажал на клавишу и, махнув Курт-Аджиеву: «Двигай наверх», – побежал вслед за ним, еще раз крикнув:

– Марат!

Гюрза первым оказался у лифта и, понимая состояние товарища, поджидал его.

– Пальцы, что ли, сломаны? – бросил Джумаев.

– Сегодня ты двери открываешь, – отреагировал Сергей.

«А что, если и здесь двери не откроются?» – пришла бессмысленная мысль. Главное – кабина на этом этаже, а отжать двери – раз плюнуть. Он спец по дверям. «Дерьмо!» – нервно дернул головой Виктор.

Когда створки, шлепнув резиновыми губами-уплотнителями, поползли в сторону, Брат-2 облегченно выдохнул и даже успел подмигнуть Сергею. Его отпустило внезапно, в руках зародилась противная слабость, и пальцы слегка подрагивали. «Все спокойно. Ты прав, братишка». Теперь предстояло выяснить причину, по которой лифт поднялся вдруг на самый верхний этаж. А скорее всего, Марат перепутал кнопки, повторился в мыслях Джумаев. И опять повтор: «Зачем? Зачем Марат отослал лифт обратно? Может, он уехал автоматически?» Херня, сейчас разберемся.

Виктор все еще смотрел на Гюрзу, смуглое лицо которого словно присыпало пеплом. «Что? – взглядом спросил Виктор, боясь обернуться. – Что?!»

Он повернул голову и едва сдержал тошноту.

На полу, держа противогаз на коленях и прислонившись к стенке, сидел Марат. На его посиневшем лице черными овалами зияли отворенные мертвые глаза и широко распахнутый рот, из которого, закрывая нижнюю губу, свисал язык. И по нему, как по желобу, на боевую выкладку стекала ярко-желтая слюна.

Виктор с оторопью смотрел на брата, не в силах оторвать взгляда от его распухшего лица. Не слышал настойчивых призывов товарища. Ничего не слышал, как при контузии. В уши словно забили вату, утрамбовав ее штырем до самого мозга.

– Брат, надо уходить.

Виктор понимал, что в один прекрасный момент он может потерять брата. Работа, что ни говори, далеко не мирная. Против воли рисовал перед собой кровавые картины. Но такого...

Смерти от сильнейшего ядохимиката не пожелаешь и врагу.

– Брат, надо уходить.

Да, Виктор понимал это. Только-только начал понимать, что оставшимся в бункере уже не поможешь. Марат не бросил бы никого; и надо только догадываться, какими нечеловеческими усилиями втаскивал он свое отяжелевшее тело в кабину, как непослушными пальцами жал на клавиши, удерживал их... Как сорвал с себя противогаз, в котором, казалось ему, он задыхался еще больше.

Надо уходить – это понятно. Оставляя здесь тело родного брата.

Виктор даже не успел бросить ему последнее «Прощай...» – широкое горло лестничных маршей заперхало короткими автоматными очередями и рявкнуло разорвавшейся внизу гранатой.

* * *

В каску Моджахеда по касательной ударила пуля. Он еще раз перекатился через себя, дал короткую очередь по колонне и, пользуясь временным затишьем, перебежал ближе к выходу из дворца.

Против него работали явно не дилетанты – автоматная очередь и выбитая пулями мраморная крошка лишь на несколько мгновений заставила автоматчиков укрыться за колоннами. Николай отступал короткими шажками, лицом к противнику. Вот он неожиданно упал на спину, громко и протяжно вскрикнув. Пара секунд – и он, использовав старую как мир уловку, лежа ногами вперед, удачно отстрелялся, положив еще двух спецназовцев, одетых в черные комбинезоны. И снова перекатился, на сей раз использовав для защиты широкую колонну.

Меняя магазин, Моджахед всматривался в освещенный дверной проем: Али-Баба как сквозь землю провалился. Хотя... вот он, рядом, «светит» из-за соседней колонны свой камуфлированный желто-песчаный шлем. Намек понятен.

Николай наугад дал длинную очередь, бросил гранату и вслед за рванувшими осколками побежал к выходу, рискованно подставляя спину под пули «алькоровцев». Но ничего, добежал и, оттолкнувшись, оставшийся путь проделал, скользя по мрамору на животе. Очередной перекат, и его встретили холодные ступеньки, за которыми по идее он мог скрыться. Однако опять показал свою спину, убегая с портала наискосок и пропадая из виду противника.

Али-Баба тем временем стоял никем не замеченный и вне досягаемости объектива видеокамеры и ждал, когда мимо него пробегут бойцы «Алькора». Он насчитал шестерых, устремившихся в погоню за Моджахедом. Прижимаясь к колонне, Али-Баба хладнокровно расстрелял спецназовцев в спину. Иракцев не спасли компактные бронежилеты – бронебойные пули СП-6 пробивали жилеты первого-третьего классов легко. Даже на расстоянии до четырехсот метров.

В дверном проеме снова показался Моджахед и поднял руку, четырежды сжав кулак – два коротких сигнала, два длинных: «Путь свободен». Юсуп тоже ответил сигналом: «Вижу» – короткий – длинный – короткий.

* * *

Оставшиеся в лифте пары ядохимиката дали о себе знать. Голова Джумаева закружилась, и его качнуло в сторону. Гюрза за руку оттащил товарища. Внезапно с двух сторон лестничного марша, укрываясь за широкими балясинами перил, показались иракские спецназовцы. Курт-Аджиев оттолкнул Виктора, а сам, не видя другого выхода, плечом вперед ввалился в комнату напротив. Широкая, но короткая прихожая – около полутора метров – заканчивалась аркой. За ней просторная комната, уставленная цветами и устеленная коврами. Со множеством книжных шкафов, она больше походила на библиотеку. Третий этаж проверяли Плут, Али-Баба и Брат-1, они намеренно оставляли свет включенным.

Гюрза спас товарища от первой автоматной очереди, толкая его от себя, но не смог спасти от второй, выпущенной из автоматической штурмовой винтовки. Джумаев не оказывал никакого сопротивления, словно вознамерился уйти вслед за братом. Просто временный ступор усугубился парами отравляющего вещества. По непонятной причине сердца Сергея не коснулась жалость к товарищу. Он видел, как в его левую щеку ударила пуля, как дернулась его голова и подкосились ноги. Джумаев заваливался на бок, словно пытаясь спасти радиостанцию за плечами, но мощные пули не пощадили ни СКС, ни самого радиста.

Сергей Курт-Аджиев попал в тяжелое положение. Он остался один, а против него выступало по меньшей мере десять иракских спецназовцев. И они были в нескольких шагах от комнаты. Через пару-тройку секунд они рассредоточатся по обе стороны двери.

Гюрза, укрывшись за аркой, отпустил «винторез» и рванул из подсумков пару светошумовых гранат.

«Четыре, три...» – считал он, держа их в руках и замечая, как несколько солдат действительно промелькнули в проходе; действовали тактически грамотно: с двух сторон легче и быстрее входить парами. На то иракцам понадобятся секунды, а таджик-россиянин отмерял время мгновениями.

А внизу, похоже, разгорается настоящий бой. Стрекочут автоматы, рвутся гранаты...

«Да и здесь не сахар», – закончил отсчет Гюрза, бросив гранаты в последний момент и необычным способом – с шагом вперед и скрещивая руки: та граната, что была в правой руке, полетела влево... С наступательными «эргэдэшками» он бы не стал так рисковать: останешься не только без рук, но и без головы.

Гюрза резко отступил назад, закрывая глаза рукой. И в следующий миг проем двери вспыхнул от ослепительной вспышки, сопровождаемой громким двойным хлопком.

Таджик появился в коридоре через пару мгновений, низко склонив голову над винтовкой. Быстрый взгляд вправо: пять человек. Влево – уже выбирая цель. Гюрза достаточно медленно – с интервалом больше полсекунды – высвобождал магазин «винтореза». Стрелял одиночными выстрелами в голову – методично и спокойно. Положив четверых ослепленных человек с одной стороны, развернулся в другую. Еще серия выстрелов, но уже в автоматическом режиме, и Гюрза, увидев очередное движение на лестнице, снова скрылся в комнате, чтобы поменять опустевший магазин.

Просто удивительно, думал он, остановив руку с полной обоймой на полпути к автомату. Уму непостижимо, как так быстро в комнату ворвались два спецназовца в черной униформе. Даже не дали ему сменить магазин.

Оба «алькоровца», подергивая автоматами, громкими выкриками на арабском приказывали диверсанту поднять руки. Гюрза, восточный человек, знал одну заповедь: если тебе говорят: «Сдавайся!» – не вешай носа, парень: шансов выжить у тебя – до черта.

Он выпустил магазин и, поднимая руки и отступая в глубь комнаты, громко и жалобно призывал иракцев не убивать его. Причем на двух языках: «Нихт шиссен! До нот файер! Капитулирен!» Сергей перенес руки на затылок, точнее – на шею. Продолжая выкрикивать бессвязные фразы, он большими и указательными пальцами взялся за ручки метательных ножей и, не медля ни секунды, метнул оба, резко выбрасывая руки из-за плеч. Он знал цену своим способностям, силе и точности, с которой летит метательное орудие. Однако, не теряя времени, повалился на пол, прихватывая магазин. Один патрон находился в стволе, так что Сергею не пришлось передергивать затвор. С положения лежа он добил одного спецназовца, которому тяжелый нож пробил переносицу, а раненого скользящим ударом в шею сбил с ног подсечкой. Выхватив нож из крепившихся под коленом ножен с маскировочной окраской, Гюрза сдавил горло противнику; острие ножа с волнообразной пилкой на обухе уперлось в верхнее веко иракца.

Курт-Аджиев знал арабский в рамках программы спецназа: имел навыки перевода документов и допроса пленных, включая военную терминологию на языке противника.

– Сколько вас? Отвечать коротко и ясно. – Гюрза не просто подсек «алькоровца», а сделал это практично: раненый спецназовец растянулся головой к выходу. Так что, допрашивая его, таджик видел часть коридора и лестницы; чтобы снова воспользоваться «винторезом», хватит нескольких мгновений.

Униформа иракца и шеврон с изображением грозного оскала медведя говорили о том, что этот парень из спецподразделения. Отчасти он доказал это чуть раньше, как из-под земли вырос перед диверсантом.

Получив ответ на первый вопрос, Гюрза задал второй, пытаясь самостоятельно угадать название элитарного подразделения.

– "Медведь"?

Оказалось, что не «Медведь», а «Алькор»: двойная звезда из созвездия Большой Медведицы. Лихо.

Еще несколько коротких вопросов, и Сергей, убирая нож, резко перевернул раненого на живот. Встав на колено, он выстрелил ему в затылок.

– Гюрза на связи, – бросил он в рацию. – Есть очень плохие новости.

Выслушав Моджахеда, Курт-Аджиев понял, что они остались втроем. Осторожно подбираясь к лестнице, он сообщил товарищу о смерти братьев Джумаевых и вероятном отравлении цианидом бойцов, спустившихся в бункер.

* * *

Майор Хадиси, чудом не получивший ранение, спешно уводил бойцов в полуподвальное помещение. Командир «Алькора» просчитался. Он складывал в голове числа: сколько русских диверсантов осталось в живых и сколько вообще их было. Арифметика говорила не в его пользу. Если четверо спецназовцев положили больше половины его отряда, то все вместе они могли уложить всю команду. Слава богу, что ему в голову пришла эта хитрая, хотя и сложная игра в ловушки. Аль-Хадиси не видел, что вытворял наверху Гюрза, но краем глаза заметил, как кувыркался Моджахед; тот не только ушел из пустого коридора, откуда уйти практически невозможно, но еще и перестрелял двенадцать элитарных бойцов. А кинувшиеся ему вдогонку «алькоровцы» вдруг были убиты в спину. Ужас, фантастика. А на самом деле реальный принцип действий диверсантов из спецподразделений ГРУ, работающих в глубоком тылу: увидел – уничтожил – ушел. «Командные пункты, узлы связи, склады... а в первую очередь – ракетно-ядерное оружие и другие средства массового поражения».

Майор вспомнил и представил себе, что было бы, рискни он атаковать всех диверсантов кучей, стоящих у лифта. Лучше не думать об этом. Лучше думать о боге, который все же есть.

Аднан переоценил свои силы и способности, сосредоточив весь личный состав своего подразделения в одном здании. Он по пальцам мог пересчитать бойцов, не рвущихся в бой. Он боялся трех оставшихся в живых спецназовцев, как трех тигров, вырвавшихся из клетки. Они буквально взяли под контроль всю резиденцию. На ловушки командира «Алькора» они отвечали своими фирменными сюрпризами.

* * *

Когда за маленькой группой Хайдарова с воющим шумом опустилась герметичная дверь, они оказались в ловушке. В таком каменном мешке, откуда не выбраться даже муравью. Они не видели последней ошибки Марата Джумаева, прибежавшего на шум. Буквально отсеченный от товарищей непробиваемой преградой, он рванул наверх, чтобы подняться на лифте к силовому щитку и там вместе с братом попробовать что-то сделать. Когда он нажал на кнопку вызова, один из плафонов на стене лопнул, выпуская облако отравляющего вещества. Газ распространялся настолько быстро, что Марат успех хватануть порцию цианида прежде, чем надел противогаз.

Он умирал – и понимал это, тем не менее до потери сознания жал на те клавиши, секрет которых разгадал его брат минутами раньше. Почему он выбрал третий этаж – так и останется тайной. Может, потому, что он стремился наверх, на самый верх, где ночной воздух свеж и прохладен. Рвался отсюда, где отравленная атмосфера обжигала гортань и плавила мозги.

Когда лифт оторвался от площадки, Джумаев последним усилием стянул с себя противогаз...

46

– Картина Репина, – тихо сказал Загороднев, стоя возле впечатляющей своей крепостью двери с желто-черными предупреждающими полосами понизу. Ее предназначение – предотвращение самой незначительной утечки отравляющих веществ из бункера.

На лице Хайдара не дрогнул ни один мускул. Выстрелив в объектив камеры, он подозвал Хитрука и сказал, глядя на заложников:

– Разговори кого-нибудь и бери в помощники. Будем выходить вентиляционной шахтой. Автомат можешь забросить за спину: тут нет охраны – нас ждали. Нафтизин, поищи-ка боевой потенциал. Может, нам повезет и мы избавим пустыню от «хранителя». Увидите видеокамеры, стреляйте по ним.

Уверенный в себе, он провел рукой вдоль косяка. Как и предвиделось, ничего не произошло. Все случилось немного раньше. Кто-то очень ловкий продублировал команду с сенсоров, сидя за пультом системы слежения.

«Если взрывчатка здесь, то на что надеялся неизвестный мастер, расставлявший ловушки то здесь, то там?» – думал Хайдар о незнакомце, представляя его в теплом халате, тюрбане и верхом на ишаке – копия Ходжи Насреддина. Он большой специалист в этом вопросе, но ему бы лучше смешить бегемота в зоопарке. Диверсионная группа получила приказ и выполнит его в любом случае, даже подорвав себя вместе с объектом. Это в крайнем случае, когда у нее не будет другого выхода.

Вот сейчас, пройдя почти до конца, Хайдар видел те невидимые знаки, оставленные неизвестным специалистом-артистом. Тем не менее качал головой и едва заметно улыбался. Видно, тому еще не приходилось сталкиваться с российским спецназом. А может, он уже столкнулся с бойцами из его группы и они показывают ему мастер-класс живучести.

Хайдар позволил себе опуститься на стул и закурить сигарету. Он уже не смотрел на группу россиян, даже по привычке не отметил, во что они одеты. Он думал о том, что, возможно, тот незнакомый артист спас заложников – если, конечно, не брать в расчет признания Полины Ухорской. Вот он, Хайдар, ничего не знает о заложниках, но попадает в ловушку и видит перед собой в какой-то степени несчастных, пусть даже нечестных, но все же своих соотечественников. Он видит их почти рядом с выходом, потому что они живцы и прятать их далеко нет смысла. Неужели бы он бросил их? Нет. А если бы группу не ждали, то у него не было бы времени и возможностей лазить по лабораториям. Его бойцы, зачистив охрану и подготовив ВВ к взрыву, покинули бы бункер в очень хорошем темпе.

Алексей снова задал себе этот вопрос: «Неужели бы бросил их?»

И ответил: «Нет». Но какое «нет»? «Нет» именно сейчас или «нет» вообще? И понял, что на этот вопрос у него ответа НЕТ.

47

Допрос пленного существенно повлиял на дальнейшие действия спецназовцев. Гюрза передал Моджахеду сообщение: «Осторожно, где-то под лестницей скрытая комната». Таджик задержался на втором этаже, вслушиваясь; последние два пролета преодолел, укрываясь за массивными резными балясинами. Сейчас обязанности командира взял на себя Муратов, и Сергей беспрекословно выполнял его команды. Идею Моджахеда штурмовать скрытое помещение он принял как должное: иметь за спиной порядка двадцати бойцов «Алькора» и просто неизвестность – в сложившейся обстановке было неразумно. К тому же спецназовцы не потеряли надежды снова увидеть товарищей, отрезанных от них бетоном бункера.

И сами они, дабы не быть отрезанными друг от друга во время боя и в случае необходимости отступать с поочередным прикрытием, действовали вместе. Сосредоточившись на одном крыле первого этажа, Моджахед и Али-Баба работали в паре. Николай стоял в двух шагах от лестницы, а Юсупа скрывала колонна со следами от пуль и осколков гранат. Опустившись на колено и взяв автомат на изготовку, Каримов оказался в окружении трупов. Он успел отметить, что не все иракские спецназовцы были вооружены «Калашниковыми»: во всяком случае, двое из них совсем недавно имели шансы в полной мере показать все достоинства западногерманского винтовочно-гранатометного комплекса «TSG» (система тактического оружия поддержки), состоящего из штурмовой винтовки «G.3A3» и 40-миллиметрового подствольного гранатомета «НК.79», крепившегося в нижней части цевья. Судя по всему, эти двое должны были поддержать товарищей как точными одиночными выстрелами, так и огнем из подстволок. Опять же, если судить по многочисленным ранам на телах спецназовцев, они были убиты осколками гранат. Коэффициент полезного действия от работы Моджахеда приближался к ста процентам.

Ни на верхних этажах, ни в служебных помещениях диверсанты не обнаружили оборудования для слежения, а таковое должно быть. Из допроса пленного оказалось, что аппаратура находится там, откуда Моджахеда неожиданно атаковали «алькоровцы». Два товарища, уложившие полтора десятка иракских спецназовцев, снова вошли во дворец – спустя всего две минуты. Николай даже не успел отдышаться, не то что хотя бы немного остыть от скоротечного, но интенсивного боя. И не знал, на руку ли им эта пауза: лучше, когда работаешь без передышки, когда нервы, собранные в комок, накрепко удерживают любые колебания и страх перед свистящими пулями и грохотом взрывов.

Бой хоть и носил летучий характер, но отнял немало сил – главную роль сыграли те же нервы, а пауза обострила восприятие произошедшего и вынесла на поверхность памяти неожиданное появление спецназа, скользящий удар пули в шлем; возьми иракский стрелок чуть правее, и несколько слоев кевлара, защищающих голову от осколков, могли не спасти: мощная пуля была способна откинуть голову в тяжелой каске которая вместе с очками ПК весила около трех килограммов, и сломать шейные позвонки.

Первое, что сделал Моджахед, укрывшись за колонной портала, это вывел из строя видеокамеру, передающую изображение центральной части коридора на первом этаже.

Когда на лестнице появился Гюрза, Николай подал ему знак: «Ко мне».

Место, где могла находиться скрытая дверь, Моджахед определил даже в относительной темноте. Дальняя стена подлестничного пространства была шести – шести с половиной метров в длину, значит, где-то посередине. И не обязательно бронированная; хотя как знать. Муратов снова дал команду товарищам, и к стене полетели три гранаты. Едва стих слегка асинхронный грохот разрывов, к которому примешались хлопки разорвавшихся мониторов, в ярко освещенную брешь, образованную влетевшей внутрь дверью, спецназовцы бросили еще по одной гранате, на сей раз применяя тактику зачистки и поливая автоматным огнем внутреннее пространство комнаты. И только после интенсивного обстрела вошли туда.

* * *

Толик Загороднев вскрывал таким способом уже третью дверь – не такую массивную, которая отсекла их от главного и единственного выхода, но с похожими литыми ребрами жесткости, с желто-черными полосами, со сложной системой хромированных рычагов, а также с длинными трубчатыми ручками, расположенными по диагонали: вешал на замок небольшой заряд пластита с детонатором и поджигал короткий саперный шнур. Громкий хлопок, и искореженный замок уже ни на что не годился.

В этом продолговатом помещении размером шесть на двенадцать метров было много взрывчатки, но недостаточно для поставленной задачи. И Нафтизин продолжил вскрывать двери. Он находил целые арсеналы – автоматные и пистолетные патроны, ручные гранаты, кумулятивные и фугасные для РПГ, тротиловые шашки... Десятки и десятки ящиков. В одном из помещений он обнаружил не менее пятисот реактивных снарядов, столько же мин к миномету, порядка двухсот реактивных снарядов увеличенной дальности, складированных очень грамотно: головная часть отдельно, маршевая с двигателем – отдельно. Все двери Нафтизин оставлял открытыми, взяв на себя обязанности главного подрывника. Собственно, минировать придется одну комнату, остальные запасы сдетонируют от сильнейшего взрыва. Толик уже выбрал способ минирования и приступил к окончательной фазе. Однако последнее слово останется за товарищами, которые наверху. Как только с ними наладится связь – а это произойдет через пять-десять минут, – Нафтизин буквально заразит своим неизлечимым вирусом внутренности «Хранителя».

Толик предчувствовал, что товарищам сейчас не сладко, но успевал мысленно встать на место то одного, то другого; как бы он действовал в той или иной обстановке. И приходил к выводу: отбрешутся.

Он обходил стороной только двери лабораторий со знакомыми уже бронированными стеклами. Не было времени вглядываться, однако Загороднев пришел к выводу, что отравляющих веществ в бункере немало. Удивило другое: принадлежность ОВ к Вооруженным силам России. Точнее, Советского союза. Зная маркировки, Нафтизин без особого труда определил снаряды ствольной артиллерии ХСб с весом отравляющего вещества 1,390 килограмма, модуль 9-ЕК-3264 весом более 17 килограммов, блок авиационных бомб 9-А-3109... Часть боеприпасов была снята со снарядов. «Не с ними ли работали наши специалисты?» – подумал он.

* * *

Моджахед тоже отметил время. «Еще пять минут, – решил он, – и надо уходить». Труп Марата Джумаева говорил за остальных бойцов, оставшихся в бункере.

Против команды Аль-Хадиси Моджахед с товарищами отработал в прежнем ритме. Разрывы гранат вывели из строя все лампы дневного освещения, и скрытое помещение погрузилось во тьму. Спецназовцы, включив приборы ночного видения и опустив их на глаза, вошли внутрь, рассредоточившись в трех направлениях. Мешал едкий дым, поваливший наружу, но цели были видны достаточно хорошо. Пули из пары «валов» и «винтореза» Гюрзы не щадили ни раненых, ни уцелевших после взрыва. Кошмар напоследок явился каждому «алькоровцу» в виде горящих, как глаза аллигатора, кроваво-розовых огоньков, выслеживающих цели, и вспышек стрекочущего оружия.

Одна из пуль нашла командира «Алькора», и он, тяжело ахнув распахнутым ртом, уронил голову на грудь.

Минутами раньше он, откровенно прятавшийся в подвале резиденции, которую приехал защищать, зло думал, что русским спецназовцам не выбраться. На его глаза навернулись слезы обиды, когда он связался по радио со штабом корпуса и полицией Эн-Наджафа. Не пройдет и получаса, как здесь все возьмут в такое плотное кольцо, из которого не выкарабкаться даже хитрому пустынному каракалу. «Русской тройке» блокируют не только дороги, но и выставят посты на каждом бархане.

– Не знаю, – бросал он в рацию, избегая взглядов бойцов, – диверсантов не меньше сотни! Иначе как бы они положили две трети моих людей? Не дайте им уйти!

Как раз в это время мощный взрыв сорвал дверь с петель.

«Еще пять минут, и надо уходить».

Али-Баба и Гюрза заняли места за колоннами портала, словно верили в чудо. Они готовы были к новому бою, расстрелять последние патроны и так же до последнего ждать и надеяться. Они старались не думать о том, что вернутся с пустыми руками, не выполнив задание, потеряв больше половины группы вместе с командиром; и о том, как будут уходить. Уйдут. Втроем просочатся сквозь любые кордоны – пешком, ползком, днем и ночью будут идти.

* * *

Хайдар решил не отпускать заложников ни на шаг. Когда в комнате появился Плут и доложил о результатах, Алексей знаком поманил их за собой.

Хитрук и без посторонней помощи обнаружил вентиляционную шахту. Она находилась на уровне двух с половиной метров от пола. К ней вели цинковые трубы, рукавами уходящие из этого тесного помещения размером шесть на три метра. Сам вентилятор и мотор крепились на массивных болтах, торчащих из бетонированной площадки. До недавнего времени трубы издавали дребезжащий звук, который пропал вместе с грохотом опустившейся герметичной двери. Капитан еще не знал, что от цианида погиб его боец, что газ предназначался всем (противогазы от него не спасут) в самом начале операции в бункере – но не позже, поскольку вариант с дверью виделся попыткой взять диверсантов в плен. Хотя газ мог сказать свое веское слово позже – после попытки спецназовцев подорвать дверь. Сильнейшее отравляющее вещество, его хватило бы на тысячу человек. В первую очередь они стали бы искать выход, а уже потом думать – минировать бункер или нет.

Действительно, атмосфера в отсеченном помещении и шахте, по которой шла лестница, представляла собой живое ядовитое существо. Любое прикосновение к нему вызывало смерть.

Вентиляционная шахта представляла собой огромное полое бетонное членистоногое с сечением шестьдесят на шестьдесят сантиметров. Вот по этим внутренностям и предстояло прогуляться команде Хайдарова и двенадцати заложникам. Самые трудные участки – многометровые вертикальные. Казалось, невозможно преодолеть их. Вставать друг на друга? Даже опытный «военный альпинист» Хитрук не мог преодолеть это препятствие, отталкиваясь, к примеру, руками и ногами. Попробуй оттолкнись чем-нибудь в этакой кишке.

– У тебя все готово? – спросил Алексей.

– Да, – подтвердил готовность Плут. В руках он держал автомат со специальной насадкой, похожей на гранату со слезоточивым газом, стержень которой вставляется в ствол винтовки или пистолета: выстрел – и граната из пистолета летит на семьдесят метров, из винтовки – на сто двадцать. Эта насадка также имела стержень из легкого сплава, внутри ее находилась титановая «кошка» в сложенном состоянии. После выстрела она «выпускает когти» и цепляется за что только можно уцепиться. Легкий и прочный шнур, выдерживающий до семисот килограммов, небольшой бухтой лежал у ног «военного альпиниста».

– Посветить? – спросил Хайдар.

– Не надо. – Плут, прицелившись в темноту шахты, нажал на спусковой крючок. «Кошка» взвизгнула и в одну секунду размотала часть шнура. Хитрук подставил руку – упадет или нет? Не упала. Где-то на высоте десяти метров «кошка» зацепилась за край колена, обрушив вниз лавину пыли.

Плут, освободив себя от боевой выкладки, остался в майке и брюках; опустив на глаза пылезащитные очки и закрыв нижнюю часть лица банданой, он был готов к подъему. При нем только пистолет и еще четыре заряда для «кошки» плюс пара ножей, рация, фонарик, закрепленный за лямку очков, и запасной нейлоновый шнур – при помощи одной веревки никого на поверхность не вытянешь. И если колен окажется больше или выстрелы окажутся холостыми, также придется туго.

Хайдар отметил время: считая с момента выхода из лифта, прошло чуть больше пятнадцати минут. Хороший результат.

– Давай, Плуг, пошел.

Хитрук обладал колоссальной силой и выносливостью. Уцепившись за веревку, он буквально по десять-пятнадцать сантиметров поднимал свое тело – больше не позволяла ширина шахты. Но быстро. Очень быстро и без помощи ног. Несколько секунд – и его ботинки скрылись в темноте.

* * *

«Теперь я знаю, как чувствуют себя глисты», – пришли в голову Стасу Хитруку слова Брюса Уиллиса в «Крепком орешке». Бетон давил со всех сторон, и Плут только в эти мгновения остро почувствовал приступ клаустрофобии. Ощущение такое, что он проснулся в гробу.

Толстый слой пыли, скопившейся на стенах шахты, осыпался на голову, плечи, просачивался за воротник майки; не попадал лишь в рукава, которые Стас перетянул ремешками. Ему поминутно приходилось трясти головой, чтобы сбить пыль с очков и со стекла фонарика.

Наконец ущербный луч коснулся матовой поверхности якорька; он держался за выступ лишь одной лапкой. Невольно движения «военного альпиниста» стали более плавными, отчего Плут начал больше уставать.

«Врешь, не возьмешь...» Подтянув, насколько это было возможным, ноги, Хитрук на мгновение зафиксировал тело в вертикальном положении: уперся спиной и коленями в стены шахты. В следующий момент он начал скользить вниз по бетонной трубе, будто смазанной салом. Но ему хватило этого ничтожного мгновения, чтобы ухватиться одной рукой за якорек, а другой нащупать переход и удерживаться на скользкой поверхности кончиками пальцев.

«Уф-ф...» Плут перевел дыхание. Близость горизонтальной шахты не могла принести облегчения, ему предстояло ощутить на спине всю тяжесть многотонной массы бетона и земли.

Впереди его ждало самое трудное: втиснуться в этот изгиб, не имея под руками никакой опоры. Одной рукой он держался за «кошку», которая, дай ей слабину, сорвется с уступа. Но пока она держала, что дало возможность Плуту ногами очистить от пыли небольшой участок и опереться о шероховатость бетона каблуками ботинок. Рискованный рывок, и он подвинулся к шахте на десять сантиметров. Еще одна порция пыли полетела вниз, и Стас повторил свои действия. И, наконец, последнее движение, когда с неудобного положения – рука, держащая «кошку», надавила на ребра – он на полкорпуса втиснулся в шахту, отпуская спасительный якорек. И тут же заработал ногами, помогая себе лишь одной рукой – вторая вытянулась вдоль тела.

«Суки! – ругался Плут. – Как они умудрились на такой глубине устроить хитрые ходы? Не иначе как заливали бетон в опалубку непосредственно в вырытом котловане». Только зачем? Ответ один: вертикальная шахта, лишенная колен, при прямом попадании бомбы станет идеальным проводником для взрывной волны; а в коленчатом варианте, наоборот, погасит ее разрушающее действие. И вообще в прямую трубу можно накидать гранат.

Передохнув с полминуты, Плут пополз дальше, волоча за собой уже два нейлоновых шнура: целую бухту он сбросил вниз, закрепив один конец на поясе.

Он походил на живой бульдозер, двигая впереди себя нарастающий с каждым метром пути слой пыли. Бандана, закрывающая его рот и нос, уже фактически не пропускала воздуха, и дышать Хитруку приходилось все тяжелее. Но вот луч фонаря высветил то, о чем Плут даже не мог мечтать: довольно широкую площадку, где вполне могли разминуться два человека; а из нее вверх шла очередная вертикальная шахта.

«Дай бог – последняя», – понадеялся Стас.

* * *

Моджахед снова глянул на часы: прошло восемнадцать минут с того времени, как он ушел от первой пули. Он передал по рации:

– Уходим, братва. Прием.

– Куда вы собрались?

Моджахед почувствовал шевеление корней волос на своей бритой голове. Он не мог ошибиться: голос принадлежал Плуту, этому хитроумному хохлу. И Муратов против всех правил назвал его по имени.

– Стас! Где ты? Где вы? – быстро поправился Николай, ибо сердце говорило: они живы.

– Не знаю, брат. Где-то рядом с поверхностью земли. А ты где?

– Между караулкой и восточным углом портала.

– Сейчас я крикну – послушай.

Приглушенный крик раздался в пятидесяти метрах.

Моджахед, боясь потерять этот голос, метнулся в сторону караульного помещения. Где-то здесь. Нет, чуть дальше. Ближе к электротрансформаторной станции. И он в свете красиво иллюминированной мечети увидел чугунную замаскированную решетку, за которую держалась рука Плута, а рядом матово отсвечивала титановая лапа якорька.

Николай дотронулся до черных, сбитых в кровь пальцев Хитрука:

– Ни фига себе – альпинист!

– Нет, брат, теперь я спелеолог. Открывай решетку. Внизу есть небольшой отстойник, два человека как раз разминутся. Будем вытаскивать заложников. Меня вытянете последним. Братве скажи, чтобы в бункер не спускались – там Нафтизин работает. Все, я пополз обратно.

Гюрза и Али-Баба, слушавшие свои рации, обменялись сигналами: «Путь свободен».

Действительно, путь был свободен.

И Загороднев, получив последнее указание, сделал простую вещь: внатяг прикрепил трос к двери, которая закрыла им выход из бункера. Второй его конец был продет в кольца нескольких гранат, находящихся в хранилище с взрывчатым веществом: тонны гексогена и тротила. Еще Игорь Курчатов констатировал: «В КБ-11 было сделано много опытных взрывов на моделях и показано, что, подобрав надлежащим образом комбинацию тротила с гексогеном, можно избежать расколов центрального металлического шара». Курчатов экспериментировал с плутониевым шаром.

Русские спецназовцы уходили. И уводили с собой заложников. Оставив в чреве «Хранителя пустыни», навеки покидающего свой пост, ответный сюрприз.

Глава 15

Мужская работа

48

В «Главере» Хайдар занял место механика-водителя и через зарешеченное окошко смотрел, как в другую машину садятся заложники. Они занимали места на боковых сиденьях. Плут погонял их:

– Ближе к кабине. Все ближе к кабине.

Плут сделал отмашку командиру: «Готовы». Алексей обернулся – позади точно такая же картина, как в «Главере», за рулем которого непринужденно устроился Али-Баба: по три заложника с каждой стороны, с краю, будто страхуя их, разместились спецназовцы. Включив дальний свет и фару на крыше, Али-Баба, форсируя вторую передачу, круто развернул машину.

Хайдар, следуя за джипом Али-Бабы, фару на крыше включать не стал, ограничившись ближним светом. Брызговики, защищающие колеса от пуль и едва ли не касающиеся земли, как ни странно, отражали свет. Хоть и смутно, но капитан видел в них отражение фар своей машины. От джипа Али-Бабы он держал расстояние в двадцать метров; Юсуп сам определит место, когда нужно будет съезжать с этой асфальтированной дороги, по которой мчались «Главеры»; а позади машин, казалось, валились «висельные» столбы, опутанные колючей проволокой. Их тени с периодичностью стробоскопа наваливались на джипы и пропадали, едва фары задней машины пересекали определенный рубеж.

Всего несколько часов назад по этой дороге сновали туда-сюда эти патрульные машины, только водители и пассажиры были другими.

Хайдару показалось, что они не проехали и двух километров, но вот на впереди идущем джипе вспыхнули красным тормозные огни, забранные крупной решеткой, и он начал замедлять ход. Затем Али-Баба предупредительно включил огни левого поворота, хотя никакого съезда в этом месте не было. Когда скорость снизилась до двадцати километров, водитель под острым углом протаранил «колючку» между двумя столбами.

– Держись! – предупредил Алексей пассажиров, дублируя маневр Али-Бабы и инстинктивно зажмурившись, когда по решетке, ограждающей лобовое стекло, ударила сетка из колючей проволоки. По направлению от дворца «Главеры» съехали влево и через двадцать метров стали. Военные джипы сослужили свое и подарили команде капитана Хайдарова полчаса времени: Алексей не сомневался, что о своей неудаче командир «Алькора» или кто-то из его бойцов сообщил руководству. До последнего дерзкого штурма подгруппы Моджахеда у «защитников» дворца оставалось несколько минут.

Диверсанты спешно покидали свои места и поторапливали ничего не понимающих химиков, которым казалось, наверное, что так спокойно они доедут до самого Багдада. А может, и дальше. Безмятежность покинула их, когда они сделали по рыхлому песку первые шаги. Они шли вслед за спецназовцами обратно к дороге. А на противоположной стороне уже работал Загороднев. Примерно в тридцати метрах от места съезда он аккуратно перерезал проволоку в ограждении, делая в ней узкую и неприметную глазу лазейку, чтобы в нее мог протиснуться один человек. Приподняв нижний край вырезанного ограждения, он страховал заложников, пригибая их головы. Следом за ними быстроногими тенями в лаз скользнули диверсанты. Толик нырнул в проем последним и постарался убрать следы в образованной бреши.

Он обернулся на «Главеры», на которых остались включенными габаритные огни, и быстро догнал товарищей. Так он и замыкал колонну до того места, где они оставили «шишигу»; до нее по прямой было порядка семисот метров.

* * *

Али-Баба, морщась, то и дело качал головой и бросал Хайдару, сидящему рядом: «Не доедем». «Шишига» чудом пробиралась по песку, увязая до половины колес.

– Давай, давай, – подбадривал товарища командир, – еще немного осталось.

Хотя «немного» – сильно сказано. Им предстояло проехать по этим зыбучим пескам около пяти километров. Сейчас «ГАЗ-66» шел параллельно дороге, ведущей в Эн-Наджаф, но двумястами метрами в стороне и не включая огней; его выдавал лишь надрывный рев двигателя. Юсуп в основном ориентировался по огням на дороге, находящейся слева от «шишиги», – ночь, а на этом разбитом шоссе движение было таким же интенсивным, как днем: десятки военных и полицейских машин сновали по дороге, блокируя все возможные выезды из песков. Хайдар при помощи «Главеров» лишь на короткое время сбил преследователей со следа, но и это время виделось сейчас драгоценным; ночь близилась к концу, скоро рассвет, и «шишига» будет у сотен военных как на ладони.

– Давай, давай, Али-Баба, – Алексей крепко сжимал в руках автомат, – еще немного.

Юсуп в очередной раз покосился в левое окошко; в стекле, как светлячки, отражались огни машин.

– Вот мы разбудили их! – ворчал он, еле-еле справляясь с рулем. Нагрузка на руки была велика, как на старом «ЗИЛе». Ныли и готовы были лопнуть плечевые мышцы, ладони, наверное, были в синяках. Разведывательный рейд, совершенный накануне Юсупом, Плутом и Моджахедом, дал некоторое представление об этом сложном участке, однако сейчас Али-Баба не видел его, вел «шишигу» вслепую. Пока что на пути не попалось ни одного крутого бархана, песок стелился волнообразно, попадались твердые, словно заветренные участки, на которых «шишига» шла как по асфальту, но они были короткими, и машина, как в болото, снова ныряла в пески и каким-то чудом избегала столкновений с брошенными нефтяными трубами.

Хайдар частенько бросал взгляды на спидометр – сколько проехали, однако главным ориентиром станет небольшой поворот на шоссе: хочешь не хочешь, но придется брать ближе к дороге. Возможно, думал капитан, команде помогут военные машины, порой ослеплявшие глаза. С одной стороны, хорошо, что их так много, а с другой, если транспортное средство диверсантов будет обнаружено, бойцам несдобровать. Просто тяжелым боем не отделаешься, да и вступать в бой с такими огромными силами равносильно самоубийству. Единственный вариант – разбиваться на мелкие группы и уходить, но придется брать на себя по два-три заложника. «Ети их мать!» – выругался Алексей.

– Сколько прошли, Али-Баба?

– Проползли! – Юсуп насилу удерживал руль в руках, машину постоянно клонило вправо. Но пока она шла. Как на плохоньких гусеницах, но ползла на северо-восток, прямо к живописным берегам Евфрата. Однако не река являлась целью диверсионной группы Хайдара – если все пройдет удачно, до Евфрата они не доедут порядка пятнадцати километров.

Где-то здесь, пытался определить Али-Баба. Совсем неподалеку то место, где он с товарищами повернул назад, разведав один из основных отходов группы. А может, чуть дальше.

– Поворот, гляди! – Юсуп смертельно устал вести машину, и желание поскорее доехать и бросить ее ко всем чертям едва не привело к ошибке: он оторвал руку от баранки и показал направление. «Шишига» тут же наказала за беспечность, вильнув в сторону и зарываясь правыми колесами в песок. Али-Баба отреагировал мгновенно: он довернул руль в сторону заноса, немного давая газа, потом выровнял машину рулем и постепенным сбрасыванием скорости. – Поворот, – повторил он, мысленно прочитав короткую молитву на фарси.

– Сворачивай через сто метров, Али-Баба.

– Знаю.

Капитан до боли в глазах всматривался в ползущие по дороге огни. Действительно можно было заметить их плавное движение в сторону и как бы под горку, после чего они двигались по прямой. Однако в душу вкралось сомнение – тот ли это поворот? Может, на пути в Эн-Наджаф есть еще один, который он не запомнил? Но нет, впереди показались огни селения Эс-Амара – несколько десятков домов; рев военных машин всполошил жителей, и почти во всех окнах горел свет.

Али-Баба словно отмерял расстояние шагами: он круто свернул вправо ровно через сто метров. «Шишига» накренилась на бархане и едва не сползла с него на левый борт. Однако водитель снова выровнял строптивицу. Еще немного, думал Юсуп, и можно будет включить хотя бы ближний свет. Насколько же легче будет...

Хайдар снова вернулся к мыслям об интенсивности движения на шоссе. Ни в самом Багдаде, ни в любом другом городе Ирака не действовал комендантский час. Возможно, эту меру введут, когда на столицу упадут первые американские бомбы. А пока Саддам и его окружение проявляли завидное хладнокровие, они просто перегруппировали свои войска: самые преданные командиры и их подчиненные охраняли жизненно важные объекты и самого Хусейна. Американские и английские газеты кричали, что вокруг Багдада, как при наводнении, возводятся укрепления, что подчиненные Саддама повсюду роют траншеи. Однако это было далеко от правды. Более справедливой была местная газета «Бабиль»: «Если Багдад чем-нибудь и наводнен, то лишь американскими шпионами». И русскими диверсантами, которые совершили нападение на одну из главных резиденций Саддама Хусейна. На их поимку были брошены огромные силы.

Али-Баба взял намного левее: когда он наконец-то включил ближний свет, то первый ориентир – четыре брошенных нефтяных насоса – показался далеко в стороне; к насосам вела едва приметная и заметенная песком дорога, проходившая через деревушку Эс-Амара. Далеко, но в то же время близко, ибо возле насосов можно будет бросить «шишигу». Необходимо бросить ее.

Заложники снова почувствовали себя обреченными; они замечали все, что творится вокруг, кое-кто из них уже начал мыслить стратегически. Но вот стратегии в действиях диверсантов они не видели. Но ее видел Хайдар, спрыгнувший с подножки «ГАЗа», едва тот остановился.

Алексей подозвал Плута.

– Стас, остаешься с ними, – кивнул он на темный силуэт машины, из-за борта которой торчали головы химиков. – Выводи их в пески – метров на двести.

– Ладно, – с небольшой задержкой отозвался боец.

– Чтобы потом не терять время, подготовь ПЗРК, его возьмем с собой. И заминируй «шишигу», понял?

– Не рано? – спросил Хитрук.

– В самый раз. Разминировать мы ее всегда успеем.

Пятерка спецназовцев во главе с командиром в быстром темпе удалялась от временной стоянки. Хайдар ориентировался на местности так, словно накануне производил разведку. Тому способствовала разветвленная сеть брошенных, едва просматривающихся дорог. Главная вела в селение, другие, порой замыкающиеся на бетонированных площадках этой уничтоженной в 1998 году буровой, уходили в сторону от шоссе. Почерневшие насосы и грунт до сей поры сохранили следы сильного пожара. Можно было увидеть и другой ориентир – десятки сгоревших БТРов; это кладбище образовалось семью годами раньше и полукилометром восточнее Эс-Амары. И оно было далеко не единственным в Ираке.

Из памяти еще не стерлись марш-броски группой на сто пятьдесят – двести километров с ориентировкой по топографической карте и компасу, засады, марши в обратном направлении, минуя засады и ловушки условного противника. Марш-броски на пятьдесят километров в гражданской одежде, имея из вооружения только нож, минимум пищи и снаряжения, когда ставилась задача в одиночку проникнуть на объект, снять часового, захватить радиостанцию, связаться с Центром, передать ранее добытые сведения, прибыть в указанный в Центром район, найти спрятанное плавсредство, совершить переход по реке и прибыть в свою часть.

А сейчас диверсанты выступали командой: шесть человек – это огромная сила, способная держать в напряжении полк противника. И как раз в это время невидимая связь, налаженная между Хайдаром и Полиной Ухорской, девятым, а сейчас седьмым членом его команды, обрела реальные черты: сигнал рации понудил Алексея ответить подполковнику, которая находилась в сотне километрах отсюда. «Сказал же ей, что связь односторонняя», – скривился капитан. Он вынужден был ответить по обстановке и никчемной дурацкой инициативе Ухорской лезть не в свои дела. Хайдара не волновало, переживает ли она за бойцов, в спину которых дышали элитарные подразделения ВС Ирака, – в первую очередь она мешала.

– Попали мы... Пробуем уйти, – с небольшим перерывом выговорил Хайдар. – На связь больше не выходи! Отбой!

Алексей прервал связь в тот момент, когда далеко позади метнулся в темное небо грозовой всполох, а земля под ногами заходила ходуном.

* * *

Тяжело раненный Аль-Хадиси надолго потерял сознание. Он не задохнулся от едкого дыма лишь по той причине, что очаг возгорания был незначительным, а дым быстро выходил через дверной проем.

Сколько он находился в беспамятстве, майор определить не мог, но первая мысль, коснувшаяся его сознания, была по-прежнему злой и до некоторой степени наивной: он полагал, что маленькая группа Хайдарова все еще находится в бункере – взятые в плен диверсанты были главным козырем Аль-Хадиси. Они могли опрокинуть плаху, уже поджидавшую майора; они же могли расколоться на допросе и назвать истинное число группы. Мертвые не смогут опровергнуть его слова, они лишь подтвердят его правоту. А тех, кто покинул территорию резиденции, живыми брать не будут.

Монитор разбит, потрескивают и искрят провода, что-то противно шумит над ухом. Аднан с усилием поднял голову и увидел зеленоватый огонек на системном блоке. Удивительно, но он не пострадал от взрыва, просто свалился на бок. А клавиатура, словно прибитая, осталась на столе. Не обязательно видеть перед собой изображение, важно знать назначение функциональных клавиш. Окровавленные пальцы майора коснулись клавиатуры, нашли верхний ряд, отсчитали семь клавиш и задержались на восьмой. Аднан принял решение: после того как он поднимет дверь и спецназовцы примут мученическую смерть от цианида, он снова включит вентиляцию, чтобы очистить отравленную атмосферу бункера. И только после этого он воспользуется обезболивающим и перебинтует рану на груди. Подняв глаза на темный потолок, Аль-Хадиси, прежде чем закончить последний акт своей дьявольской пьесы, обратился к богу:

– Господи, не дай им уйти...

И ему показалось, что он услышал тихий обнадеживающий ответ.

* * *

Плут походил на эсэсовца, когда сопровождал заложников, идя сбоку этой пошатывающейся цепочки. По движению машин на дороге Стас понял, что все силы стягиваются намного южнее того места, где находилась сейчас группа российского спецназа; хороший темп и профессионализм бойцов диверсионной группы – вот что стало причиной ошибки преследователей. Однако поиски диверсантов, уничтоживших «Хранителя пустыни», скоро расширятся.

49

Кербела

Полина бежала вдоль нефтяных труб к конторе старшего мастера. «Контора там», – сказал ей рабочий-нефтяник, стоявший у своего домика, и указал в сторону горящего факела. И она рванула на него, как светлячок.

Ухорская машинально поворачивала голову в ту сторону, откуда пришел по радио обезличенный и, как показалось ей, обреченный голос Хайдара, словно она могла увидеть и услышать что-то другое, кроме своей пульсирующей от рыжих всполохов тени и тревожного рокота десятков моторов буровой. В ушах стоял голос командира группы: «Попали мы... Пробуем уйти... На связь больше не выходи. Отбой!»

Она сама вышла на связь, предугадывая в своих действиях крайний случай. Вышло больше: крайние слова, адресованные крайней, подполковнику Ухорской.

Попали...

Из-за нее попали.

Видел бы ее кто-нибудь из коллег, покрутил бы у виска пальцем: «Спятила баба!» Куда она бежит? Зачем? Собирать команду нефтяников на бой? Ставить во главе старшего мастера?

Что она сможет? Разве что уподобиться Данко: вырвать свое смелое сердце, света от которого, может быть, и хватит ненадолго. И все.

Она взлетела по ступенькам металлического мостика, переброшенного через двойную пару труб. Отталкиваясь от перил руками, в два широких шага преодолела его и спрыгнула на землю. «Только бы не оступиться и не разбить башку...» То тут, то там попадались нефтяные лужицы, казавшиеся бездонными омутами.

– Надень каску! – крикнул ей нефтяник.

Каску?

Какую каску?

Ах, эту...

Ей бы не помешала другая – с бронированным забралом. И гранатомет в придачу.

Дура, дура, не переставала ругаться Полина. Спасла, сука, невинных!

Пятнадцать шагов – и еще один мостик. За ним другой. Бег с препятствиями. Спятила баба!

Идите в задницу!

За цистерной, стоящей, как яхта на кильблоке, на металлическом каркасе, показалось приземистое строение, над дверью которого горел свет. Ухорская рванула дверь и нос к носу столкнулась с низкорослым мастером Ринатом Валеевым. Этот был в каске. Слава богу.

– Ринат... – тяжело дышала Полина. – Ринат, кажется?

– Да, – побледнел Валеев. – Что случилось?

– А где ваш новый начальник? С которым я прилетела из Багдада.

– Он вместе со сменой на...

– Быстро, быстро зови его!

– Да что случилось-то?

– Скажи, что у него дома несчастье. Быстрее! – Только так могла она сдвинуть с места Валеева. Теперь он торопился сам, а Фахрутдинова погонять не придется.

Ухорская села на жесткую кушетку и дотянулась рукой до бутылки с питьевой водой.

Дыхание начало приходить в норму – и мысли перестали бегать по извилинам, они нашли более короткий путь. Горячка. Она порола горячку. Однако она не хотела уходить из этого состояния и, словно искусственно нагнетая его, зашагала по комнате, заваленной какими-то ящиками, коробками, заставленной металлическим шкафами, столами и стульями, обклеенной календарями и фотографиями. Комната пахла бытовкой – прокуренными стенами, пропотевшей рабочей одеждой и пылью.

Полина открыла ящик стола – пусто. Во втором – тоже. Пошарила в спецовке, висевшей в ящике, и нашла полупустую пачку сигарет и спички. Прикурила. И продолжила мерить комнату шагами. О Фахрутдинове, которого мог хватить паралич, не думала. Отойдет. Крепкий мужик.

«Попали мы... Пробуем уйти...»

Как ни странно, первая мысль в относительно спокойном состоянии была именно о засаде. Хотя... ничего странного. «Попали...» А куда еще попадают?

Выходит, их ждали?

Ее перебил грохот за дверью: новый начальник УБР толкал дверь, вместо того чтобы потянуть на себя. Ему помог все такой же бледный старший мастер. Впрочем, оба они предстали перед Полиной с обескровленными лицами.

Камиль Фахрутдинов не стал задавать вопросов, он, держась за сердце, просто молча ждал, глядя на женщину.

– Ринат, выйди, – распорядилась Ухорская.

«Бли-ин...» – длинно протянулось в голове нового начальника. Вот после этой команды он ждал... Чего он ждал? Самого страшного. До этого он перебрал всех родственников, отодвигая жену и дочь подальше. А голос этой странной дамы буквально притягивал их на первое место. И пока женщина медлила с ответом, Камиль, чувствуя в груди жжение, запихивал внутрь себя страшный вопрос: «Кто? Кто из двоих?»

– Камиль, успокойся. – Полина нервно затянулась сигаретой. – Ничего страшного не случилось. Все твои домашние живы и здоровы.

«Пожар? Сгорел коттедж?»

Камиль неожиданно широко улыбнулся: какое счастье! Он готов был обнять эту женщину, принесшую ему радостную весть.

Полина не дала ему собраться с мыслями. Вынув из кармана брюк удостоверение, она раскрыла его перед Камилем:

– Я подполковник Главного разведывательного управления. Мне нужен вертолет, на котором мы прилетели. Быстренько отдавай распоряжения экипажу, пусть готовят машину.

– А я...

– Обязан, Камиль. Вот уже двое суток мои парни не выходят на связь.

Пилоты чертыхались, готовя «вертушку». Собственно, чего ее готовить? Машина – зверь. Лети куда хочешь. Днем. Ночью только ведьмы летают. И «Ми-17Н» – «ночной». А этот?.. Именно этот на буровой чаще всего называли по его бортовому номеру – «девятьсот шестьдесят второй».

– Куда лететь-то? – с выражением спросил командир экипажа Ухорскую. – До того факела и обратно? – Не дождавшись ответа, продолжил ворчание: – Веселитесь? Или так, от нечего делать?

Он не обращал внимания на предмет в руках Ухорской. Без него она могла похоронить свою безумную затею. Они вместе с Хайдаром проверяли основной арсенал и экипировку, которые хранились на буровой. Хотя инструкции не требовали повторной проверки в присутствии старшего офицера. Главное, она знала, что и где хранится; что оружие и комплекты тактического снаряжения рассчитаны на шестнадцать человек.

– Я не сова, – продолжал ворчать пилот, – по ночам я сплю. Я жаворонок.

– Сколько топлива? – спросила Полина. – Рассчитай минимум на двести километров. Сотня туда, сотня обратно.

«Вот настырная барышня!»

– Ночью я никуда не полечу – не вижу я в темноте. Мне сказали подготовить машину, что я и делаю. Катать вас не собираюсь. – Он подмигнул товарищу. – Рассчитайте на двести – ну надо же! А как рассчитать – не сказала.

– По обобщенным характеристикам расходов топлива и потребных оборотов турбины двигателя ни разу не пробовал?.. Не стой истуканом – у тебя ровно две минуты.

* * *

«С богом!» Полина обхватила пальцами рычаг управления «девятьсот шестьдесят второго» и подняла машину, проверяя ее на тягу. Норма. Колеса снова коснулись земли. Последний раз она сидела за «восьмым» четыре года назад. А кажется, что прошел какой-то час. Ей подчинялись не только люди, она легко укрощала старые «трубы» – «Су-17», «грачи»-"двадцатьчетверки". И «крокодил» не сможет перечить ей: через минуту он повернет носом и пойдет в ровном горизонтальном полете.

А пока Полина на земле. Но в мыслях уже поднимает машину на пятьдесят метров, и как только освещенный прямоугольник буровой остается позади, опускает на глаза очки ночного видения. Она словно влетит в другое измерение: мир из красновато-желтого окунется в черноту, которая вдруг растает, оживет, зацветет пусть мерклым, но все же зеленоватым цветом. Теперь и у ночи будут свои глаза – глаза Полины Ухорской.

Эти очки – точнее, автономный прибор, оснащенный креплением и вместе с батареями питания весивший около килограмма – обеспечивали возможность пассивного наблюдения в условиях минимального освещения. Незаменимая вещь для разведчиков, водителей и пилотов вертолетов.

Скудная панорама (очки обеспечивают угол зрения сорок градусов) отойдет на второй план – главное, Ухорская сможет держать высоту полета, ориентируясь визуально. Ей немного поможет луна, но больше – проезжающие по шоссе машины.

Она будет видеть трассу – когда довольно отчетливо, когда не очень. Не будет хватать голоса «земли»: «Слушай азимут... Слушай удаление... Цель – группа противника». Корпус дрожит от возбуждения, выпуская серию неуправляемых реактивных снарядов... Не будет хватать скорости; ах, если бы она сидела под фонарем истребителя...

Радиостанция работала на приеме, но Хайдар молчал. Когда до резиденции останется примерно двадцать – двадцать пять километров, Ухорская передаст в эфир: «Держись, Хайдар... Иду к вам. Обозначьте себя сигнальной ракетой».

Проклятое воображение не давало покоя. Вот она видит Плута и Хайдара, которые помогают раненому Моджахеду. Маленький отряд прикрывает Гюрза, меткими выстрелами не давая противнику сократить дистанцию. Что дальше, не знает ни он, ни его товарищи. Но знает Полина Ухорская. Она слышит радостный крик Гюрзы:

– "Вертушка", Хайдар!

Полина видит маленький отряд. Четыре человека, сбившиеся в кучку, отстреливаются от наседающих на них с двух сторон бойцов иракских ВС. Уже светает, но очки ночного обзора снимать рано.

Хайдар знает свое дело. По его команде все четверо бросают дымовые гранаты. «Надымили», – шутит Ухорская, принимая «груз».

А где же заложники? И почему в живых осталось только четверо ребят?

«С богом», – снова отдала она команду, нежно обнимая пальцами рычаг управления.

И – вдруг увидела идущего навстречу человека. Что-то знакомое было в его облике. Она мотнула головой: наваждение. Ей показалось, что человек поднял руку, а в ней какой-то продолговатый предмет; ей послышалось, что радиостанция отозвалась голосом Хайдара: «Привет, сестренка. „Пересмешник“ на связи. Скажи мне: „Ну и шутки у вас“ – и прыгай в наши объятия».

Какой счастливый финал...

Но это был не Хайдар, а всего лишь командир экипажа «Ми-8». Он занял место второго пилота, как-то неловко и стеснительно пояснив свои действия: «Куда ты одна... На ночь глядя».

50

В десяти метрах от буровой площадки, из которой торчали арматура, длинные искореженные болты, расколотые чугунные решетки и трубы, грунт, усеянный пожухшей травой, шел под уклон, постепенно обретая черты бетонки – но уже под козырьком таких же бетонных плит, скрытых под песком. Это был вход в один из секретных подземных бункеров, где скрывалась боевая техника, в то время как американцы в далеком девяносто первом «швыряли» свои «томагавки» по муляжам. Бывший военный специалист-консультант по артиллерийской разведке майор Тихомиров был классным специалистом, ему не уступали и те, кто строил и маскировал этот бункер таким образом, что на слайдах, сделанных из космоса, его невозможно было заметить.

Охраняли его, в соответствии с информацией, полученной от Тихомирова, надежно. Один пост находился в селении Эс-Амара – собственно, единственное место, из которого можно было подъехать к подземке, другой пост находился непосредственно в бункере.

Над массивными и широкими дверями бункера горел дежурный свет. «Здорово!» – не мог сдержать похвалы Хайдаров, первым спускаясь по наклонной площадке тоннеля, – снаружи света не видно даже за десять шагов. Он уступил место Толику Загородневу, который, включив фонарик, приступил к изучению дверей, навесов и замков. Просто так в бункер не постучишь и не скажешь: «Свои! Открывай». Нафтизин насчитал шесть навесов, о качестве замка, скрытого внутри, сказать ничего не мог.

– Ну что, Простуда? – Рядом остановился Гюрза. Он снял бронированный шлем, заново перевязал пеструю бандану и опять водрузил его на место, подтянув пряжку на защищающей подбородок накладке. Открытыми оставались лишь глаза, нос и губы. Дорого бы он заплатил за то, чтобы с таким же вопросом обратиться к художнику подрывного дела Марату Джумаеву.

– Откроем отдельными контактными зарядами, – отчеканил Загороднев. – Шести хватит. Моджахед, Гюрза, помогайте готовить заряды.

Нафтизин минировал дверь таким образом, чтобы не пострадала расшивка кабелей, часть которой едва ли не примыкала к двери и скрывалась в бункере, в противном случае они окажутся в полной темноте и на уничтожение охраны потратят больше времени.

Бойцы оперативно покинули этот подземный тоннель с покатым дном и расположились, надев противогазы, по обе его стороны. Загороднев, глядя на секундную стрелку своих часов, давал товарищам отсчет; находясь в непосредственной близости от тоннеля, они довольно отчетливо видели друг друга.

Пять, показывал Нафтизин, четыре, три...

Он был вооружен «валом», Гюрза, как всегда, сжимал в руках любимый «винторез». Самым оснащенным в этом плане был Моджахед: «вал» за спиной, а наготове самовзводный «РГ-6», заряженный шестью 40-миллиметровыми гранатами со слезоточивым газом. Этот гранатомет, как и некоторое другое вооружение, до поры до времени находился в кузове «шишиги».

Два... Один... Загороднев сжал пальцы в кулак, а в его голове пронеслось нечто странное: «Бурнаши мост подожгли».

Тучи песка и пыли рванули наружу и вихрем закружились перед спецназовцами, которые с касками за спиной и в черных противогазах виделись пришельцами из космоса. Вслед за глухим звуком синхронного взрыва шести зарядов раздался громкий металлический перестук – то соскочившие с подорванных петель двери попадали на бетонку.

Когда диверсанты шагнули в тоннель, поначалу оказались в кромешной темноте. Лампу дежурного света снесло вместе с плафоном и защитным ограждением, пыль стояла плотной стеной. И лишь когда пятерка спецназовцев подошла к месту взрыва, обозначился нечеткий прямоугольник света, куда с интервалом в четыре секунды и со скоростью больше семидесяти метров в секунду одна за другой полетели гранаты, выделяя облако газа. Пока разведчики мало что видели перед собой, скорее воображение плюс подробный рассказ Тихомирова об этом бункере рисовали перед глазами что-то наподобие подземного гаража с колоннами, вдоль стен которого выстроились автомобили. Караульного помещения как такового не было, лишь небольшой огороженный участок недалеко от выхода служил охранникам и комнатой отдыха, и подобием командного пункта. Запасы топлива хранились в конце склада в обычных двухсотлитровых бочках.

Гюрза, продвигаясь в облаке пылеобразного активного вещества, первым обнаружил караульных. Они обозначили себя запоздалыми выкриками и надрывным кашлем. Не тратя попусту патроны, Курт-Аджиев сделал несколько шагов и в свете ламп дневного освещения увидел охранников в полевой форме. И они, хотя глаза раздирала резкая боль, увидели его. Сергей поймал в прицел голову сначала одного, потом второго. Третий выстрел по упавшему на пол и перекатившемуся через себя караульному. Гюрза отдал должное его сноровке, следуя стволом за его передвижениями на полу. С акробатикой у него все было в порядке, вот только вести огонь во время таких маневров он не очень-то мог. Когда иракец остановился в метре от колеса запылившегося от долгого стояния БТРа, Сергей нажал на спусковой крючок. Пуля попала противнику под правый глаз.

Три охранника. Не мало ли? – спросил себя Гюрза, сближаясь с бронетранспортером и находя временное укрытие за его левым передним колесом и в метре от агонизирующего тела.

Моджахед тем временем, продвигаясь по гулкому пространству бункера и уже ориентируясь визуально, послал оставшиеся две гранаты в конец помещения.

Хайдар, Загороднев и Али-Баба, избегая появляться на открытых участках, шли, пригибаясь, вплотную к бронетехнике. Капитан с небольшой задержкой дал очередь из «вала» по метнувшейся в сторону фигуре. Мозг работал не хуже определителя «свой – чужой», безукоризненно четкие сигналы шли от мозга по нервным окончаниям. Четвертый и последний караульный, прошитый бронебойными пулями, затих в середине прохода. Моджахед, освободившись от громоздкого гранатомета, обследовал правое крыло бункера, в конце к нему присоединился Загороднев.

Взгляды Хайдара и Али-Бабы пересеклись. Юсупу показалось, что командир улыбается, точнее, прячет улыбку под противогазом. Но глаза его, во всяком случае, говорили: «Выбирай, Юсуп, любую машину!»

Глаза под стеклами разбегались от обилия бронетехники. Тут были и российские БТР-70 – колесные, оборудованные бензиновым двигателем, который часто перегревается, с не очень надежной коробкой передач, прозванные военнослужащими «гробами»; гусеничные БМД, некогда спасенные Тихомировым от американских ракет, и даже БТРы для сил внутренней безопасности «гусар».

Именно «гусары» (их в бункере было всего два) привлекли внимание Али-Бабы. Он бы не глядя променял две «шишиги» на одного «гусара» с колесной формулой шесть на шесть, предоставляющей этой классной машине отличную проходимость. Похоже, на ней можно пересечь Сахару и не заметить.

Юсуп много слышал об этой машине, увидел же ее? впервые. «Гусар», кроме экипажа из двух человек, вмещает в себя двенадцать полностью экипированных пассажиров в общем салоне. Бронированные окна механика-водителя и командира, оснащенные бронированными же жалюзи, система кондиционирования и удобные кресла с подголовниками манили к себе. И Али-Баба, полюбивший шотландского «гусара» с первого взгляда, шел к бронетранспортеру все быстрее. Причем с правой стороны, поскольку этот БТР был с правосторонним рулем.

Двери БТРа были открыты, ключ торчал в замке зажигания. Юсуп Каримов не сомневался, что вся техника (всего Багдад располагал 2200 танками, 3700 бронетранспортерами, 2400 артиллерийскими стволами и 300 боевыми самолетами), разбросанная по воинским частям и скрытая в подземных бункерах, находится в полной готовности, чтобы в любую минуту вступить в бой. Когда он повернул ключ зажигания, убедился в этом наглядно: аккумулятор был заряжен, а приборы показали, что горючего в баках под завязку. Вот и двигатель заворчал, отзываясь на призывы стартера и выводя на панель приборов свое «самочувствие»: давление было в норме. Али-Баба включил фары и, не дожидаясь прогрева двигателя, вытянул подсос и выехал из бункера, став в тоннеле. В боковое зеркальце он видел спешащих товарищей, которые на ходу снимали противогазы.

Хайдар снова занял свое место командира рядом с механиком-водителем. Остальные бойцы не стали занимать откидные места, коих в бронетранспортере насчитывалось ровно двенадцать (по шесть с каждой стороны), а встали, опираясь коленями о края сидений, к амбразурам – по три в каждом борту и по одной в каждой из створок задней двери. Когда Юсуп тронул БТР с места, выезжая из тоннеля, Моджахед уже осматривал окрестности через смотровую щель в башенке и сжимая пластмассовую рукоятку пулемета, установленного на станине; он был с ленточным питанием из рассыпной металлической ленты. И еще две ленты по сто патронов в каждой было под рукой.

Алексей показал водителю направление, куда отвел заложников Плут. Не зная преград, БТР шел по песку, как по взлетно-посадочной полосе. Загороднев открыл створки задней двери и зачем-то пересчитал горе-химиков, рассаживающихся на мягких сиденьях. Двенадцать. Тринадцатым влез Плут, подав Гюрзе ПЗРК и пару ракет, и занял место у одной из задних амбразур.

– Поехали, Али-Баба, – скомандовал Хайдар. – Езжай прямо в поселок. И пусть только попробуют нас остановить!

До некоторой степени расчет капитана Хайдарова, действующего в тылу противника по всем правилам и передвигающего на захваченных машинах, бронетранспортерах, был верным – вряд ли военные остановят боевую машину, одну из тех, что продолжали бороздить местное шоссе и прилегающие к нему дороги. А если остановят, то боя не миновать. Главное – добраться до съезда на высохшее русло, где Каримов действительно знал каждую песчинку, как однажды сказала Полина Ухорская. Там он на такой машине даст фору любому транспортному средству, кроме, конечно, воздушного.

Глава 16

Мужская работа (продолжение)

51

Первым вертолет обнаружил Моджахед, продолжавший контролировать дорогу из башенки бронетранспортера. Как и представляла себе Полина Ухорская, командир группы спецназа услышал: «Вертушка», Хайдар!" Однако голос Муратова был не радостным, а напряженным. Он не увидел его, поскольку небо над Ираком по-прежнему было черным; лишь звезды, как шляпки посеребренных гвоздиков на прокопченном потолке, мерцали на небосводе. Незнакомые созвездия, которые недоступны взору из необъятных просторов заснеженной России, словно напоминали русским спецназовцам, что они вторглись на чужую территорию, даже больше: что они взялись не за свое дело. И это в большей степени относилось к пилоту «вертушки», самостоятельно взвалившей на себя мужскую работу. Небо – это ее стихия, но она осталась в прошлом, само же небо осталось неизменным, оно не прощало ни самовольства, ни своенравия, на каких бы чувствах они ни были замешаны.

Сквозь рев двигателя, который многократно усиливался в бронированной башенке, Николай Муратов ощутил на себе – буквально кожей – давление воздуха и уже затем расслышал мерный рокот турбин. И определил направление винтокрылой машины: она шла с севера страны, куда доступ транспорта последнее время был ограничен, с одной из иракских баз, расположенных вокруг столицы. Несомненно, это был армейский вертолет – гражданские по ночам не летают, как правильно заметил Ухорской командир экипажа. Спецназовцы знали, какое оружие несет на пилонах военный транспорт: кроме неуправляемых реактивных снарядов – «фаланги» и «штурмы», пушки и крупнокалиберные пулеметы.

Пока Моджахед не определил тип вертолета, но по тому, как уверенно он шел, понял, что на борту опытный летчик, а сама «вертушка» либо адаптирована под ночные полеты, либо была одним из вариантов с добавкой "Н" – ночной.

Обзор из башни БТРа позволил Моджахеду увидеть странное явление: ночное звездное небо вдруг заслонила неясная тень; и если бы не нарастающее давление и усиливающийся звук двигателей, то незнакомая винтокрылая машина могла вполне сойти за гигантскую птицу, словно вырвавшуюся со страниц восточных сказок.

«Гусар» уже свернул на вади, и все его шесть колес бороздили грунт высохшего русла, вминали в него и отбрасывали мелкие камни, стучащие по бронированному днищу бронетранспортера.

Моджахед отчетливо представлял, что видит сейчас экипаж вертолета: зеленоватый ландшафт, болотного цвета русло, по которому на приличной скорости уходит от преследования захваченный транспорт с заложниками на борту. Всего лишь минуту назад спецназовцам, на лицах которых начали проступать улыбки и высыхать капли пота – как следствие тяжелой и напряженной, но почти выполненной работы, – казалось, что все закончилось. Точнее, самая нелегкая и опасная часть операции песчаным ковром, окаймленным редкой растительностью, оставалась позади. Что дальше, каждый представлял довольно отчетливо: пилоты «вертушки», обнаружив БТР, сообщат его координаты и направление, спецназовцам перекроют этот едва ли не последний путь; у них не хватит времени ни укрыть бронетранспортер, ни вывести заложников к буровой, где уже под утро их можно было эвакуировать любым транспортом, включая «Ми-8» «Роснефтегаза».

Однако пилоты вертолета могли не ограничиться одними лишь разведывательными действиями: получив соответствующий приказ, они атакуют транспорт имеющимися на борту огневыми средствами. Возможно, это «двадцатьчетверка», в состав вооружения которой в свое время дополнительно ввели две гондолы с шестью пулеметами калибра 7,62 и 12,7 миллиметра с общим боекомплектом, превышающим восемь тысяч патронов, гондолы с 40-миллиметровыми гранатометами «пламя», унифицированными пушечными контейнерами УПК-23-250 с пушками ГШ-23 и боекомплектом в полтысячи патронов.

– Хайдар! – Муратов высвободил плечи и голову из башни. Он видел часть салона этой классной машины, комфортные места пассажиров и экипажа, видел широкие плечи командира, выходившие за рамки кресла, не видел лишь выражения его лица. – Хайдар, что будем делать?

Продолжать движение и тем самым открывать конечный пункт назначения, вычислить который уже через пару десятков километров не составит большого труда? Поворачивать, наводя на ложный след? Укрыться в одном из пустующих секретных бункеров по эту сторону вади? Бросать БТР и уходить в пешем порядке?

Вертолет прошел над самой головой, метрах в пятидесяти, не больше. Хайдар, видевший его неопределенный силуэт, покачал головой: экипаж действительно опытный. «Вертушка» не просто шла над руслом, а рыскала, выискивая беглецов.

Не дождавшись ответа, Моджахед из башни на слух пронаблюдал за полетом преследователя. Странно, но он продолжил движение в воздухе по прямой, будто не заметил под собой БТРа. Но это невозможно. Тогда что, летчик посчитал его за своего?

– Давай, Али-Баба, поддай-ка газу. – В голосе Хайдарова просквозили и нетерпение, и раздражительность. Он действительно злился, в первую очередь на себя. Он перебрал все варианты, исключая лишь один, ему и в голову не пришло, что вертолет с базы, а на месте пилота – девятый член его команды. Еще и оттого, что не выветрился пыл скоротечных боев, гибель товарищей, смертельные ловушки, устроенные командиром иракского спецназа, слаженные действия самой команды капитана Хайдарова и удачи, которая, безусловно, сопутствовала российским спецназовцам. Они не ждали помощи по той простой причине, что она им была не нужна – ни с земли, ни с воздуха. Просто они делали свою работу на высоком профессиональном уровне, зная все ее тонкости и проявляя все качества, присущие бойцам разведывательно-диверсионных подразделений. Алексей забыл свои слова, брошенные в крайнем раздражении подполковнику ГРУ, бывшему асу ВВС: «Пробуем уйти». А что еще он мог сказать, когда он со своей командой спешил к очередному бункеру навстречу новой перестрелке и, конечно же, рисковал. Если бы Хайдар вспомнил о том, что Ухорская опытный пилот, то в душу вкралось бы сомнение и он вышел бы с ней на одностороннюю связь.

Хайдар точно знал, что «вертушка» снова появится: совершив облет в радиусе нескольких километров и сообщая о своих наблюдениях, экипаж вернется к шестиколесному беглецу, садясь ему на хвост.

– Моджахед, оставайся на месте и продолжай наблюдение. – Хайдар повернулся к товарищам, бегло осмотрев вжавшихся в коричневатый винил сидений заложников. – Нафтизин, готовь ПЗРК.

Собственно, это был единственный приемлемый вариант, и Загороднев во время размышлений командира группы даже проявил некоторое нетерпение. Подмигнув Гюрзе, Толик коснулся пальцами каски: «Есть!»

Вообще перевод ракетно-зенитного комплекса из походного положения в боевое составляет тринадцать секунд, Нафтизин потратил чуть больше. Сейчас он держал в руках грозное оружие. Максимальная дальность полета ракеты – больше пяти километров, поражение цели ракетой, выдерживающей до пяти прямых попаданий в нее пуль от патрона 5,56 НАТО, – до трех с половиной километров, ее максимальная скорость – 1440 километров в час. И чем ниже скорость цели, тем выше процент попадания. А цель шла еще и невысоко – в светлое время суток в стороне от вади можно было заметить вышки линии электропередачи: на такой высоте, на какой шла «вертушка», она вполне могла, сбившись с курса, запутаться в проводах.

Плут занял место у створок, чтобы открыть их по команде и дать дорогу Толику Загородневу, державшему руку на съемной пусковой рукояти ПЗРК. Моджахед продолжал вести наблюдение из башенки; ему в голову пришла оригинальная мысль: он находится в рубке этого действительно корабля пустыни. Он всматривался то в мечущиеся по песку огни БТРа, то в небо над головой, отчаянно желая не увидеть еще одной грозной тени. Вертолет, рыскавший в небе, появился, будто из-под земли, из одного из бункеров, полости которых наряду с секретными тоннелями избороздили эти негостеприимные земли. И в один прекрасный момент могли показать свои боевые головки и ракеты со средним радиусом поражения, сосредоточенные в основном на границе с Ираном и Кувейтом.

Пора, пора «вертушке» возвращаться, нервно подергивая глазом, торопил экипаж капитан Хайдаров. Чем ближе были они к базе, тем больше ставили под угрозу операцию. Нужно только представить себе маневры неподалеку от буровой, которую в течение нескольких минут блокируют подразделения иракских ВС. Из огня да в полымя?

А ведь до появления вертолета-разведчика военные не знали ни направления, ни средства передвижения диверсантов. О последнем узнали бы сразу же после осмотра бункера, буквально по единицам имеющейся там бронетехники. А взрывать его не было ни времени, ни резона: сам взрыв привлек бы внимание.

«Пора, пора», – вглядывался и вслушивался в ночь Хайдар.

52

Ухорская совершила двойную ошибку. Своими маневрами в ночном небе она как пальцем указывала на потерявшийся в песках БТР. То, что вертолет не принадлежал к ВС Ирака, и вообще в операции по обезвреживанию диверсионной группы не был задействован ни один вертолет, стало ясно после запроса ответственного за операцию, начальника штаба 3-го армейского корпуса Удая Аль-Хамида. Он сделал один-единственный вывод – вертолет чужой и участвует в поисково-спасательной операции. Сбить бы его, да нечем. Под рукой нет ни одного ПЗРК типа «иглы», «стрелы» или «стингера». От ракет этих переносных ракетно-зенитных комплексов не спасает система отстрела ложных целей и генератор инфракрасного излучения вроде «испанки». Фактически «стрелами» и «иглами» вертолеты поражаются стопроцентно.

«Восьмерка» пролетела над БТРом на скорости больше ста километров в час, Ухорская даже не сумела определить тип бронетранспортера, единственное, что успела отметить, это явно армейский образец, а не гражданский вездеход, часто встречающийся в этих местах. Невольно ее мысли, взявшие направление на сопоставления, совпали с размышлениями капитана Хайдарова. Алексей не посвящал подполковника во все детали операции – ее дело передать приказ, а приоритет планирования целиком лежал на командире группы. Информация, полученная Ухорской от генерала Хазраджи, была, безусловно, ценной, однако другой генерал, с русскими корнями, дал о дворце Саддама куда более дорогостоящие сведения.

Несколько минут полета, и оставшийся позади БТР словно слился с другой военной техникой, сновавшей по шоссе, стоявшей у разъездов, развилок и просто на обочине. Командование 3-го армейского корпуса бросило на уничтожение диверсионной группы все имеющиеся силы и средства, поставив на карту еще и престиж. Даже жизни. Саддам никогда не простит генералам такого, мягко говоря, ляпа, произошедшего в то время, когда американцы и их союзники в любую минуту готовы были начать военные действия. Уровень боеспособности армейских подразделений Ирака подрывался словно изнутри и, так или иначе, виделся началом широкомасштабных действий.

Работу диверсионной группы капитана Хайдарова Ухорская увидела не сразу. На месте дворца Саддама вздымались клубы серо-черного дыма. Огня почти не было, небольшие и ущербные языки пламени лизали искореженные блоки и перекрытия, плясали на деревянных остовах лестниц, дверей, перегородок; у огня не хватало сил вторгнуться в бетон. А ведь он горит, и еще как.

Другой очаг пожара едва был заметен, однако почерневший корпус машины все еще мог подсказать свою марку. То была «шишига», на которой диверсанты под видом таджикско-афганских беженцев отправились на задание. Вокруг нее столпилось около пятидесяти военных, но не было видно ни одного трупа.

– Уходим, уходим! – торопил Ухорскую пилот. Су