Марек Краевский

Пригоршня скорпионов


I

<p>I</p> Дрезден, понедельник 17 июля 1950 года, пять вечера

Стояла невыносимая июльская жара. Ординатор психиатрической больницы Эрнст Беннерт провел рукой по лысой голове, потом внимательно, как хиромант, посмотрел на мокрую ладонь. Бугор Венеры лоснился от пота, в линии жизни поблескивали мелкие капельки. Две мухи судорожно приникли к сладкому следу, оставленному на клеенке чайной чашкой. В окно кабинета вливалось безжалостное предвечернее солнце.

Но зной, похоже, ничуть не был в тягость сидящему в комнате второму мужчине с буйной иссиня-черной до блеска шевелюрой. Он с наслаждением подставлял солнцу круглую, украшенную усами физиономию, на которой пробивалась черная щетина. Он медлительно потер щеку рукой, на тыльной стороне ладони был вытатуирован скорпион, поднявший хвост с ядовитым жалом. Мужчина взглянул на Беннерта. Его словно бы поблекшие от ослепительного солнца глаза смотрели на ординатора с исключительной серьезностью.

— Доктор, мы оба прекрасно понимаем, — произнес он с иностранным акцентом, — что вы не можете отказать организации, которую я представляю.

Да, Беннерт понимал это. Он посмотрел в окно, но вместо некогда великолепного, а ныне разрушенного здания на углу увидел ледяную панораму Сибири, скованные льдом реки, снежные сугробы с торчащими из них человеческими конечностями. Увидел барак, в котором скелеты в рваных мундирах сражались за место у железной печурки, где теплился огонь. Один из них был похож на предыдущего директора клиники доктора Штайнбрунна, который полгода назад не дал штази согласия на допрос одного из пациентов.

Беннерт протер глаза и выглянул в раскрытое окно — знакомая картина: молодая мать журит непослушного ребенка, тарахтит грузовик с кирпичами.

— Да, майор Махмадов. Я лично впущу вас в отделение, и вы допросите этого пациента. Никто вас не увидит.

— Именно это я и имел в виду. В таком случае до встречи в полночь.

Махмадов стряхнул с усов крошки табака, встал и одернул галифе на бедрах. А когда нажимал на дверную ручку, за спиной у него раздался громкий хлопок. Он резко обернулся. Беннерт смотрел на майора с глуповатой улыбкой. В руке у него была свернутая рулоном газета «Нойес Дойчланд». На клеенке валялись две расплющенные мухи.

Дрезден, того же 17 июля 1950 года, полночь

Благодаря воображению пациент Герберт Анвальдт продержался в «пыточном доме», как он называл дрезденскую психиатрическую клинику, располагавшуюся на Мариен-аллее, уже целых пять лет. Именно воображение стало генератором чудесных трансформаций; ему Анвальдт обязан тем, что тычки и тумаки санитаров превращались в нежную ласку, вонь фекалий — в аромат весеннего сада, крики больных — в барочные кантаты, а обшарпанные стены — во фрески Джотто. Воображение было послушно ему: за годы упражнений Анвальдту удалось обуздать его до такой степени, что он сумел полностью подавить в себе то, что не позволило бы ему продержаться в заключении, — желание женского тела. Ему не надо было, как некоему ветхозаветному мудрецу, гасить огонь в чреслах своих — пламя это давно погасло.

Однако воображение подводило его, когда он видел бегающих по палате мелких стремительных насекомых. Коричнево-желтые панцири, мелькающие в щелях между плашками паркета, подергивающиеся усы, внезапно появляющиеся из-за раковины, единичные экземпляры, забирающиеся на одеяло, — то беременная самка, влекущая бледный кокон, то крупный самец, высоко возносящий свое тело на цепких лапках, то беспомощные молодые тараканчики, шевелящие тоненькими усиками, — вызывали в мозгу электрические разряды нейронов, сотрясавшие тело Анвальдта. Он весь содрогался, ему казалось, будто его щекочут тысячи лапок и в тело вонзаются колючие усы. В такие минуты Анвальдт впадал в бешенство и становился опасен для своих сопалатников, особенно когда обнаружил, что некоторые из них ловят тараканов в спичечные коробки, а потом подбрасывают ему в кровать. И только запах инсектицидов успокаивал его издерганные нервы. Все это можно было бы уладить, переведя пациента в другую клинику, не до такой степени зараженную тараканами, в другом городе, но тут вставали какие-то непредвиденные бюрократические преграды, и каждый очередной директор отказывался от этой мысли. Доктор Беннерт ограничился переводом Анвальдта в одноместную палату, где насекомых травили несколько чаще. В периоды между очередными появлениями на свет тараканьего потомства больной Анвальдт был спокоен и занимался главным образом изучением семитских языков.

За этим занятием застал его во время обхода санитар Юрген Копп. И хотя доктор Беннерт неожиданно освободил его от сегодняшнего ночного дежурства, Копп вовсе не собирался покидать больницу. Замкнув дверь палаты Анвальдта, он отправился на отделение в соседнем здании. Там он устроился за столом с двумя коллегами Франком и Фогелем и быстренько сдал карты. Весь младший персонал больницы с неподдельной страстью резался в скат. Копп объявил вини и зашел с крестового валета, чтобы выбрать масть. Но он не успел даже собрать взятку, как раздался нечеловеческий вой, доносящийся с другой стороны темного двора.

— Кто это так дерет глотку? — полюбопытствовал Фогель.

— Анвальдт. У него только что загорелся свет, — рассмеялся Копп. — Видать, опять обнаружил таракана.

Копп был прав, но только отчасти. Кричал действительно Анвальдт, но вовсе не из-за таракана: у него в палате по полу шествовали, смешно подрагивая длинными хвостами, четыре крупных черных пустынных скорпиона.

Бреслау, суббота 13 мая 1933 года, час ночи

Мадам Ле Гёф, венгерка с псевдофранцузской фамилией, знала, как обеспечить себе в Бреслау клиентуру. Она не истратила ни пфеннига на объявления в газете или рекламу, а начала с непосредственных обращений к заинтересованным лицам. Доверясь своей безотказной интуиции, она выбрала в телефонной и адресной книгах города Бреслау около ста фамилий. После чего знающая весь город дорогая проститутка просмотрела список, и оказалось, что в нем преимущественно представлены фамилии весьма богатых мужчин. Кроме того, мадам составила перечень городских врачей, а также профессуры университета и Политехнического института. Всем им она разослала в не вызывающих подозрения конвертах письма, где в крайне деликатных выражениях извещала об открытии нового клуба, в котором самые требовательные клиенты смогут удовлетворить любые свои желания. Вторая волна рекламы растекалась по мужским клубам, паровым баням, кондитерским и театрикам варьете. Щедро вознагражденные гардеробщики и швейцары втайне от сутенеров, которые платили им за сводничество, совали клиентам в руки и в карманы пальто надушенные визитные карточки, украшенные изображением пышнотелой Венеры в черных чулках и цилиндре.

Невзирая на благородное негодование прессы и два судебных разбирательства, клуб мадам Ле Гёф пользовался популярностью. Клиентам разными способами — в зависимости от пожеланий — услужали тридцать девиц и два юноши.

В клубе регулярно устраивались представления. «Артистки» рекрутировались из персонала салона, но гораздо чаще за весьма щедрые гонорары здесь выступали танцовщицы из кабаре «Империал» или же из какого-нибудь театра-ревю. Два вечера в неделю проходили в восточном стиле (танец, и не только живота, нескольких «египтянок» — штатных актрис кабаре), два в классическом (вакханалия), один в исконно германском (Хайди[2] в кружевных панталончиках), а еще один был зарезервирован для особых гостей, которые обычно снимали весь клуб для не требующих огласки развлечений. По понедельникам заведение было закрыто. Вскоре был введен заказ по телефону, и маленький прусский особняк, именуемый Надсленжанским замком, в пригородном Опорове стал известен всему городу. Вложения возвратились очень быстро, тем паче что мадам была не единственным инвестором. Львиную долю расходов взял на себя городской полицайпрезидиум. И учреждение это получало дивиденды не только в материальном выражении. Так что все были довольны, а более всего — случайные и постоянные клиенты. Количество последних все увеличивалось. Ибо где еще профессор ориенталистики Отто Андре с кинжалом в руке и тюрбаном на голове мог бы преследовать беззащитную гурию, чтобы затем овладеть ею на пурпурных подушках; в каком другом месте директор городского театра Фриц Рейнфельдер имел бы возможность подставить свою жирную задницу сладостным пинкам стройной амазонки в сапожках для верховой езды?

Мадам прекрасно понимала мужчин и была счастлива, если могла удовлетворить их требования. Подобную радость она испытала недавно, когда ей удалось найти для заместителя шефа криминального отдела полицайпрезидиума советника Эберхарда Мока двух девушек, умеющих играть в шахматы. Мадам питала к этому коренастому брюнету с волнистыми волосами особую симпатию. Советник никогда не забывал о цветах для мадам и о мелких презентах для девушек, которые с удовольствием его обслуживали. Он был сдержанным и молчаливым, любил шарады, бридж, шахматы и пухлых блондинок. У мадам Ле Гёф он мог удовлетворять свои склонности без всяких затруднений. Он являлся каждую пятницу около полуночи, входил в боковую дверь и, не отвлекаясь на концерт, шел в свою излюбленную комнату, где его уже ждали две одалиски. Они облачали его в шелковый халат, потчевали черной икрой и поили красным рейнским вином. Мок сидел не двигаясь, и лишь руки его блуждали по алебастровой коже невольниц. После ужина он усаживался с одной из них играть в шахматы. Вторая же в это время лезла под стол и делала там нечто, о чем имели представление уже первобытные племена. А соперница Мока за шахматной доской была проинструктирована, что каждому удачному ходу соответствует определенная эротическая позиция. Взяв пешку или фигуру, Мок вставал из-за стола и отправлялся с партнершей на софу, где в продолжение нескольких минут они соответствующую позицию и реализовывали.

В соответствии с правилами, установленными им самим, Мок не имел права удовлетворить желание, если какая-либо из противниц ставила ему мат. Однажды такое случилось, и тогда он встал из-за стола, вручил девушкам по цветку и вышел, скрывая гнев и разочарование под шутовской ухмылкой. С той поры он уже никогда не позволял себе расслабиться за шахматной доской.

После одной из таких долгих партий Мок отдыхал на софе, читая девушкам свои размышления на тему человеческих характеров. То была еще одна его страсть, которую он обнаруживал только в своем любимом клубе. Криминальный советник, ценитель античной литературы, поражавший подчиненных длинными латинскими цитатами, позавидовав Непоту и Теофрасту,[3] занялся составлением — не без претензий на художественность — характеристик лиц, с которыми он имел дело. Основой ему служили собственные наблюдения и полицейские досье. В среднем раз в месяц он создавал описание еще одного человека, а уже существующие дополнял новыми фактами. Эти дополнения и вновь сочиненные характеристики вызывали сильнейшее замешательство в утомленных головках девиц. Но они сидели у ног Мока, смотрели в его круглые глаза и чувствовали, как в клиенте поднимается волна счастья.

Действительно, криминальный советник Мок испытывал счастье и, уходя, как правило, около трех ночи, вручал небольшие презентики девушкам, а сонному швейцару — чаевые. Счастье его чувствовал даже кучер, везший советника по спокойной в эту пору Грюбшенерштрассе к дому на Редигерплац, где Мок, засыпая рядом с женой, слышал назойливое тиканье часов да перекрикивания возчиков и молочников.

К сожалению, в ночь с 12-го на 13 мая советник Эберхард Мок не изведал счастья в объятиях девиц мадам Ле Гёф. Он разыгрывал интересную сицилийскую защиту, когда мадам деликатно постучалась в дверь.

Через минуту она постучала вторично. Мок недовольно засопел, застегнул халат, встал и открыл дверь. Его лицо ничего не выражало, но мадам знала, что может чувствовать такой мужчина, когда прерывают изысканный шахматно-эротический контрданс.

— Дорогой господин советник, — владелица клуба опустила бессмысленные, как она понимала, в данной ситуации извинения, — внизу вас спрашивает ваш ассистент.

Мок вежливо поблагодарил, быстро оделся, в чем ему помогали услужливые гейши (одна завязывала галстук, вторая застегивала брюки и рубашку), достал из портфеля две небольшие бонбоньерки и попрощался с безутешными шахматистками. Бросив мадам «спокойной ночи», он сбежал по лестнице, стремительно налетев на своего ассистента Макса Форстнера, который стоял в холле возле торшера. Хрусталики абажура предостерегающе зазвенели.

— Баронессу Мариетту фон дер Мальтен изнасиловали и убили, — негромко сообщил Форстнер.

Мок спустился по ступеням крыльца во двор, сел в черный «адлер», чуть громче, чем обычно, хлопнул дверцей и закурил сигарету. Форстнер поспешно уселся за руль, и машина тронулась. Поначалу оба молчали. Только когда проехали по мосту через Слензу, Мок собрался с мыслями.

— Как вы меня нашли? — поинтересовался советник, внимательно разглядывая убегающую справа стену Коммунального кладбища.

На фоне неба четко выделялась треугольная крыша крематория.

— Искать вас здесь мне посоветовал криминальдиректор доктор Мюльхауз. — Форстнер пожал плечами, словно желая сказать: «Все знают, где по пятницам бывает Мок».

— Никогда не позволяйте себе подобных жестов, Форстнер. — Мок внимательно смотрел на него. — Вы пока что являетесь всего лишь моим ассистентом.

Прозвучало это достаточно зловеще, но не произвело на Форстнера ни малейшего впечатления. Мок не спускал глаз с его широкого лица («маленькая жирная рыжая каналья») и в бог весть который раз, Вопреки доводам рассудка, пообещал себе уничтожить наглеца подчиненного. Это было нелегко: Форстнер был принят в криминальный отдел одновременно с вступлением в должность нового полицайпрезидента — фанатичного нациста обергруппенфюрера СА Эдмунда Хайнеса. Моку стало известно, что его ассистенту протежирует не только Хайнес, Форстнер хвастался дружбой с самим обер-президентом Силезии Хельмутом Брюкнером, которого нацисты навязали вскоре после того, как выиграли выборы в рейхстаг. Однако советник служил в полиции почти четверть века и знал, что уничтожить можно любого. До тех пор пока у него есть власть, пока криминальным отделом руководит старый масон и либерал Мюльхауз, он мог не допускать Форстнера к серьезным делам, поручая ему, к примеру, переписывать проституток у отеля «Савой» на Тауенцинплац или проверять документы у гомосексуалистов возле памятника императрице Августе на променаде у Школы изящных искусств. Более всего Мока бесил тот факт, что ему не известка ни одна слабость Форстнера — его досье было чисто, ежедневное наблюдение лишь подтверждало лапидарную характеристику: «тупой служака». Правда, близкие отношения с Хайнесом, о котором всем было известно, что он педераст, рождали некие смутные подозрения, однако этого было слишком мало, чтобы подчинить себе внедренного в полицию агента гестапо Форстнера.

Они подъезжали к Зонненплац. В городе бурлила жизнь, скрытая от тех, кто привык спать по ночам. На повороте заскрежетал трамвай, который вез рабочих второй смены с фабрики Линке, Гофманна и Лаухгаммера, мерцали газовые фонари. Машина свернула вправо на Гартенштрассе; возле рынка стояли подводы с картофелем и капустой; дворник дома в стиле модерн на углу Театерштрассе ругательски ругался, исправляя фонарь на воротах; двое пьяных буршей приставали к проституткам, которые с надменным видом прохаживались под зонтиками перед Концертным залом. «Адлер» проехал мимо автомобильного салона Коченройтера и Вальдшмидта, здания Силезского ландтага и нескольких отелей. С ночного неба сыпалась мглистая морось.

Остановились они по другую сторону Центрального вокзала — на Тайхекерштрассе напротив душевых. Мок и Форстнер вылезли из автомобиля. Их пальто и шляпы мгновенно покрылись водяной пылью, морось оседала на черной щетине Мока и на гладко выбритых щеках Форстнера. Спотыкаясь о рельсы, они перешли на боковой путь. Там было полно полицейских и железнодорожников, возбужденно обсуждающих происшествие. Приближался, характерно прихрамывая, полицейский фотограф Хельмут Элерс.

Старик вахмистр, которого посылали на самые чудовищные преступления, подошел к Моку, держа в руках керосиновый фонарь.

— Криминальвахмистр Эмиль Коблишке явился, — доложил он, как всегда, хотя нужды в этом не было: советник прекрасно знал своих подчиненных. Коблишке спрятал в кулак сигарету и сказал: — Обычно там, где оказываемся господин советник и я, ничего хорошего не жди, но здесь, — вахмистр взглядом указал на салон-вагон с табличкой «Берлин — Бреслау», — совсем уж скверно.

В коридоре вагона все трое осторожно переступили через лежащее на полу тело проводника. На одутловатом лице мертвеца застыла гримаса боли. Следов крови не было видно. Коблишке взял покойника за воротник и посадил. Голова проводника свесилась набок. Когда вахмистр расстегнул ворот железнодорожного мундира, Мок и Форстнер наклонились, чтобы осмотреть спину.

— Эмиль, поднеси-ка фонарь поближе. Ничего не видно, — приказал Мок.

Коблишке поставил фонарь на пол и перевернул покойного на живот, затем снял с одной его руки рукава кителя и рубашки, после чего энергичным рывком обнажил ему шею и спину. На шее и лопатке мертвеца виднелось несколько красных пятнышек, окруженных синеватой припухлостью. К спине проводника прилипли три раздавленных скорпиона.

— Неужели три таких насекомых способны убить человека? — Форстнер в первый раз проявил невежество.

— Это не насекомые, Форстнер, а паукообразные. — Мок даже не пытался скрыть презрения. — А кроме того, еще предстоит вскрытие.

Насколько в случае проводника у полицейских могли еще быть какие-то сомнения, настолько причина смерти двух женщин в салоне была очевидна.

Мок часто ловил себя на том, что трагическое известие вызывает у него какие-то нелепые, не подходящие к ситуации мысли, а страшная, отвратительная картина — смешливость. Когда умерла в Вальденбурге его мать, первое, что пришло ему в голову, были чисто хозяйственные соображения: что делать с огромной старой тахтой, которую невозможно вытащить ни через дверь, ни через окно? При виде худых белых щиколоток сумасшедшего нищего, избивающего мальчишку около бывшего здания полицайпрезидиума на улице Шубрюкке, 49, на него напал приступ идиотского смеха. Вот и сейчас, когда Форстнер поскользнулся в луже крови на полу салона, Мок рассмеялся. Коблишке не ожидал от советника такой реакции. Сам он многое повидал за время службы, но зрелище, открывшееся их взорам, второй раз в жизни вызвало у него нервную дрожь. Форстнер выбежал из салона. Мок начал осмотр.

Семнадцатилетняя Мариетта фон дер Мальтен, обнаженная ниже пояса, лежала на полу. Густые пепельно-серые распущенные волосы напитались, как губка, кровью. Лицо перекошено, словно от внезапного паралича. По обе стороны от ее вспоротого живота лежали гирлянды кишок. В разрезанном желудке видны были непереваренные остатки еды. Моку показалось, будто в брюшной полости что-то шевелится. Преодолевая отвращение, он наклонился над телом девушки. Смрад был невыносимый. Мок сглотнул слюну. Среди крови и слизи бегал маленький юркий скорпион.

Форстнера рвало в уборной. Коблишке комично подпрыгнул, потому что под подошвой у него что-то затрещало.

— Проклятье, да их тут полно! — вскрикнул он.

Они осмотрели все углы салона и пришибли еще трех скорпионов.

— Хорошо, что ни один из них не ужалил нас, — просипел Коблишке, — а то лежали бы мы, как тот, в коридоре.

Убедившись, что опасных паукообразных больше не осталось, полицейские подошли ко второй жертве — мадемуазель Франсуазе Дебру, гувернантке баронессы, лет сорока с небольшим. Она свесилась со спинки дивана. Порванные чулки, вены на икрах, задранное до подмышек скромное платье с белым воротничком, редкие волосы, вылезшие из стародевичьей кички на затылке. Распухший прокушенный язык. А на горле затянут шнур от оконной шторы. Подавляя отвращение, Мок осмотрел труп и с облегчением вздохнул, не обнаружив ни одного скорпиона.

— А самое удивительное вот это. — Коблишке указал на стену салона, обитую темно-синей материей в голубую полоску.

Между окнами вагона была надпись. Две строки непонятных знаков. Криминальный советник подошел к ним вплотную. Он еще раз сглотнул слюну.

— Так, так… — Коблишке мгновенно сообразил, в чем дело. — Это кто-то написал кровью…


Мок сказал услужливому Форстнеру, что домой он намеревается идти пешком. Он неспешно шагал в расстегнутом пальто. Шел и ощущал тяжесть своих пятидесяти лет. Через полчаса он уже был среди знакомых зданий. В подворотне одного из домов на Опицштрассе Мок остановился и посмотрел на часы. Четвертый час. Обычно в это время он возвращался с пятничных «шахмат». Но ни после одной из тех сладостных «партий» он не чувствовал себя таким усталым, как после того, что он пережил сегодня.

Укладываясь спать рядом с женой, он прислушивался к тиканью часов. И прежде чем заснуть, вспомнил эпизод из своей молодости. Двадцатилетним студентом он гостил в поместье дальних родственников под Требницем и флиртовал с женой управляющего имением. После множества попыток ему удалось склонить ее к свиданию. Он сидел на берегу реки, под старым дубом, уверенный, что сегодня наконец насытится ее соблазнительным телом. Покуривая сигарету, он прислушивался к ссоре деревенских девчонок, игравших на другом берегу реки. Визгливыми голосками они отгоняли хроменькую девочку, обзывая ее колченогой. Она стояла на берегу и глядела в сторону Мока. В вытянутой руке девочка держала старую куклу, заштопанное платьишко плескалось на ветру, свеженачищенные башмачки были выпачканы глиной. Она вдруг напомнила Моку птицу с перебитым крылом. Он смотрел на девочку и неожиданно заплакал.

И сейчас он тоже не смог сдержать слез. Жена что-то пробормотала сквозь сон. Мок распахнул окно и выставил под дождь разгоряченную голову. Мариетта фон дер Мальтен тоже была хроменькая, и он знал ее, когда она была совсем ребенком.

Бреслау, того же 13 мая 1933 года, восемь утра

По субботам Мок появлялся в полицайпрезидиуме в девять утра. Привратники, курьеры и сыщики многозначительно переглядывались, когда чуть улыбающийся, невыспавшийся советник вежливо отвечал на приветствия, оставляя за собой шлейф запаха дорогого одеколона от Вельцеля. Но в эту субботу он был совершенно не похож на того довольного собой человека, спокойного, снисходительного начальника, каким его привыкли видеть. Он вошел ровно в восемь, громко хлопнув дверью. Несколько раз закрыл и раскрыл зонтик, разбрызгивая вокруг капли воды. Не ответив на «здравствуйте, господин советник» привратника и заспанного курьера, Мок быстро взбежал по лестнице. Зацепился носком ботинка за верхнюю ступеньку и чуть не упал. Привратник Хандке не верил свои ушам — впервые он услыхал из уст Мока смачное ругательство.

— Ну, господин советник сегодня в дурном расположении, — с улыбкой бросил он курьеру Бендеру.

Тем временем Мок вошел к себе в кабинет, уселся за стол и закурил сигару. Он курил и смотрел невидящим взглядом на стену из глазурованного кирпича. Сидел он в пальто и шляпе и, хоть сознавал это, с места все равно не трогался. Через несколько минут в дверь постучали и вошел Форстнер.

— Через час все должны быть здесь.

— Все уже собрались.

Впервые советник взглянул на своего ассистента с холодной благожелательностью:

— Форстнер, прошу договориться о телефонном разговоре с профессором Андре из университета. Позвоните также в резиденцию барона Оливера фон дер Мальтена и спросите, в котором часу барон был бы расположен принять меня. Через пять минут состоится совещание.

Моку показалось, что, выходя, Форстнер щелкнул каблуками.

Сыщики и инспекторы, носившие звания ассистентов, секретарей и криминальвахмистров, без удивления смотрели на небритого шефа и бледного Форстнера. Они знали, что проблемы с желудком у последнего вызваны отнюдь не тем, что он переел своей любимой кровяной колбасы с луком.

— Господа, отложите все дела, которые вы ведете. — Мок говорил громко и отчетливо. — Мы используем все законные и незаконные методы, чтобы найти убийцу или убийц. Можете бить и шантажировать. Я постараюсь, чтобы все секретные полицейские досье были доступны вам. Не скупитесь на плату информаторам. А сейчас конкретные задания. Ханслик и Бурк, вы допросите всех торговцев животными, начиная с поставщиков Зоологического сада и кончая продавцами золотых рыбок и попугаев. Рапорт жду утром во вторник. Смолор, вы составите перечень всех частных зверинцев в Бреслау и окрестностях, а также список оригиналов, которые спят с анакондами. Затем вы всех допросите. Поможет вам Форстнер. Рапорт во вторник. Хельм и Фридрих, просмотрите досье всех извращенцев и насильников с конца войны. Особое внимание обращайте на любителей животных и на тех, кто хоть чуть-чуть изучал восточные языки. Рапорт в понедельник вечером. Рейнхард, возьмите два десятка людей, обойдите все бордели и допросите столько девок, сколько сможете. Спрашивайте о клиентах-садистах и о тех, кто в момент оргазма цитирует «Камасутру». Рапорт во вторник. Кляйнфельд и Кранк, вам достается нелегкое задание. Вы должны установить, кто последним видел в живых несчастных жертв. Ежедневно в три жду промежуточные рапорты. Господа, воскресенье объявляется рабочим днем.

Бреслау, того же 13 мая 1933 года, одиннадцать утра

Профессор Андре был несгибаем. Он категорически стоял на своем: расшифровать он может лишь оригинальный текст, написанный на обоях; ни о каких фотографиях или даже самых совершенных рукописных копиях он и слышать не хотел. Мок, который по причине своего, правда незаконченного, филологического образования питал великое почтение к рукописям, уступил. Он положил трубку и приказал Форстнеру принести из хранилища вещественных доказательств рулон с таинственными письменами. Сам же отправился к шефу криминального отдела доктору Генриху Мюльхаузу и изложил ему план действий. Криминальдиректор никак его не корректировал, не хвалил, не выговаривал, ничего не предлагал. Он смахивал на деда, который со снисходительной улыбкой выслушивает фантастические бредни внука. Мюльхауз поглаживал свою длинную бороду с проседью, поправлял пенсне, попыхивал трубкой и чуть ли не ежеминутно прикрывал глаза. В такие мгновения Мок старался сохранить под веками этот весьма занимательный образ начальника.

— Прошу не спать, молодой человек, — проскрежетал Мюльхауз. — Я знаю, что вы устали. — Желтыми пальцами он забарабанил по столу: дедушка сделал внуку выговор. — Эберхард, вы должны найти убийцу. Вы знаете, что будет, если вы его не найдете? Я через месяц выхожу на пенсию. А вы? Вместо того чтобы занять мое место, что весьма и весьма вероятно, вы станете начальником полицейского поста на вокзале в какой-нибудь дыре или будете охранять рыбные пруды близ Любена в должности коменданта тамошней фишерайполицай.[4] Вы прекрасно знаете фон дер Мальтена. И если вы не найдете убийцу, он отомстит вам. Он по-прежнему чрезвычайно влиятелен. Да, чуть было не забыл… Будьте осторожны с Форстнером. Через него гестапо известен каждый наш шаг.

Мок поблагодарил за указания и возвратился к себе в кабинет. Он глянул в окно на старый крепостной ров, вдоль которого росли высокие старые каштаны, и на залитую солнцем Шлосплац, на которой маршировал военный оркестр, репетируя перед завтрашним Праздником весны. Солнечный свет окружил голову Мока янтарным ореолом. Он закрыл глаза и опять увидел на берегу реки увечную девочку. И еще увидел идущую вдалеке жену управляющего, предмет своих юношеских вожделений.

Телефонный звонок вновь возвратил его в полицайпрезидиум. Он пригладил рукой слегка засалившиеся волосы и поднял трубку. Звонил Кляйнфельд.

— Господин советник, последний, кто видел потерпевших живыми, кельнер Мозес Хиршберг. Мы допрашиваем его. В полночь он подавал им в салоне кофе.

— Где был тогда поезд?

— Между Легницем и Бреслау, он уже проехал Мальч.

— Между Мальчем и Бреслау у поезда были остановки?

— Нет. Единственно, он мог ждать на семафоре в Бреслау, перед самым вокзалом.

— Благодарю, Кляйнфельд. Подробно проверьте этого Хиршберга, нет ли у нас на него чего-нибудь.

— Так точно.

Телефон снова зазвонил.

— Господин советник, — зазвучал баритон Форстнера. — Профессор Андре идентифицировал алфавит, каким сделана надпись, как старосирийский. Во вторник мы получим перевод.

Телефон зазвонил в третий раз.

— Резиденция барона фон дер Мальтена. Господин барон ждет господина советника как можно быстрее.

Мок подавил первое желание обругать наглеца мажордома и уверил, что сейчас же выезжает. Он приказал Форстнеру, только что приехавшему из университета, отвезти его на Айхен-аллее, 13, где проживал барон. Резиденцию осаждали журналисты, которые, увидев тормозящий «адлер», сломя голову побежали к полицейским. Но те прошли мимо, не проронив ни слова, и вступили на территорию поместья фон дер Мальтенов, куда их пропустил охранник. В холле их встретил камердинер барона Маттиас:

— Господин барон желает видеть только господина советника.

Форстнер не сумел скрыть разочарование. Мок мысленно ухмыльнулся.

Кабинет барона украшали гравюры с оккультной символикой. Тайному знанию были посвящены бесчисленные тома, единообразно оправленные в бордовую кожу. Солнце с трудом пробивалось сквозь тяжелые зеленые шторы, слабо освещая четырех фарфоровых слонов, держащих на спинах земной шар. В полумраке поблескивала серебряная модель небесных сфер с Землею в центре. Голос Оливера фон дер Мальтена, донесшийся из соседней гостиной, прервал размышления Мока на тему геоцентрической системы мироздания:

— У тебя нет детей, Эберхард, потому не трудись выражать соболезнования. Прости мне такую форму разговора — через дверь, но я не хочу, чтобы ты видел меня. Ты знал Мариетту с детства…

Барон прервался, а Моку почудилось, будто он слышит сдавленные рыдания. Через несколько мгновений вновь раздался чуть изменившийся голос барона:

— Закури сигару и внимательно выслушай меня. Прежде всего отгони от моего дома этих щелкоперов. Во-вторых, вызови из Кёнигсберга доктора Георга Мааса. Это известный специалист как по истории оккультизма, так и по восточным языкам. Он поможет найти тебе тех, кто совершил это ритуальное убийство… Да, да, именно ритуальное. Ты не ослышался, Эберхард. В-третьих, когда наконец найдешь убийцу, отдай его мне. Таковы мои советы, просьбы или, если угодно, условия. Это все. Докури спокойно сигару. До свидания.

Мок не произнес ни слова. Он знал фон дер Мальтена еще со студенческих лет, и ему было известно, что спорить с ним бессмысленно. Барон слушал только себя, а всем прочим отдавал распоряжения. Советник Эберхард Мок уже давно отвык от приказов, поскольку трудно было считать таковыми добродушное брюзжание его шефа Мюльхауза. И тем не менее отказать он не мог: если бы не барон Оливер фон дер Мальтен, Мок никогда бы не стал криминальсоветником.

Бреслау, того же 13 мая 1933 года, час дня

Мок отдал Форстнеру распоряжения относительно журналистов и доктора Мааса, а сам вызвал к себе Кляйнфельда.

— Есть у нас что-нибудь на этого Хиршберга?

— Ничего.

— В два доставьте его ко мне на допрос.

Мок чувствовал, что постепенно теряет самообладание, которым славился. Ему казалось, что под веками у него песок, а распухший язык покрыт кислой пленкой никотина; он шумно дышал, а взмокшая от пота рубашка липла к телу. Он вызвал извозчика и велел ехать в университет.

Профессор Андре как раз закончил читать лекцию по истории Ближнего Востока. Мок подошел к нему и представился. Профессор недоверчиво взглянул на небритого полицейского и пригласил к себе в кабинет.

— Господин профессор, вы преподаете у нас в университете уже тридцать лет. Я сам имел удовольствие слушать вас, когда изучал классическую филологию… Но среди ваших студентов были и такие, кто всецело посвятил себя ориенталистике. Не могли бы вы припомнить кого-нибудь, чье поведение можно назвать не вполне нормальным, у кого отмечались какие-то отклонения, извращения?

Андре, низкорослый высохший старик с короткими ногами и длинным туловищем, сидел в своем кресле и болтал в воздухе ногами в высоких шнурованных ботинках. Мок прикрыл глаза и мысленно улыбнулся, ему представилась простейшая карикатура на профессора: две вертикальные черточки — нос и козлиная бородка, три горизонтальные — глаза и рот.

— Интимная жизнь студентов-ориенталистов, — черточка рта профессора Андре сделалась еще тоньше, — ибо, как вы справедливо изволили заметить, «были и такие», столь же мало интересует меня, что и ваша…

Криминальсоветнику почудилось, что колокол пожарной машины, проезжавшей в этот миг мимо университета, бухает у него в груди. Он встал, подошел к письменному столу профессора, крепко прижал профессорские запястья к подлокотникам кресла и почти вплотную приблизил лицо к Андре.

— А может, это ты, старый козел, убил семнадцатилетнюю девушку? Может, это ты, уродливый карлик, гонялся за ней в тюрбане, как ты любишь делать? Может, это ты вспорол кинжалом ее бархатистый живот? — Мок отпустил профессора и вновь сел на стул. Пригладил ладонью влажные волосы. — Мне крайне жаль, господин профессор, но этот текст я отдам на экспертизу кому-нибудь другому. Кстати, что вы делали в пятницу между одиннадцатью и часом ночи? Можете не отвечать, я знаю. А не желаете ли вы, чтобы об этом узнал также декан философского факультета или ваши студенты? Поскольку есть и такие.

Андре улыбнулся:

— К счастью, есть. Да, господин советник, я постараюсь перевести этот текст настолько хорошо, насколько смогу. Кроме того, я вспомнил одного студента с определенными, как вы изволили выразиться, отклонениями. Это барон Вильгельм фон Кёпперлинг.

— Не благодарю вас, — бросил Мок, надевая шляпу.

Бреслау, того же 13 мая 1933 года, два часа дня

В полицайпрезидиуме его ждал Кляйнфельд с Мозесом Хиршбергом, невысоким сутулым брюнетом лет сорока. Он повторил то же, что советник уже знал из рапорта Кляйнфельда.

— Скажите, Хиршберг, в каких заведениях вы работали прежде?

В детстве кельнер, видимо, перенес какое-то заболевание, результатом которого стал легкий тик: когда он говорил, правый уголок рта у него чуть поднимался, и это смахивало на глуповатую, издевательскую ухмылку. Перечисляя названия дюжины дрянных забегаловок, Хиршберг не переставал «усмехаться». В груди Мока вновь зазвучал колокол. Он подскочил к Хиршбергу и с размаху влепил ему пощечину.

— Тебе так весело, жидовская морда? Уж не ты ли написал тот бред на своем вонючем языке?

Хиршберг укрыл лицо в ладонях. Криминальсекретарь Гейнц Кляйнфельд, один из лучших полицейских в отделе, отец которого был раввином, стоял уставясь в пол. Мок сглотнул слюну и сделал жест, означающий «увести». Рука болела. Слишком уж сильно он ударил.

Все его люди собрались в комнате для совещаний. Лишь взглянув на них, он тут же понял, что ничего интересного не узнает. Ханслик и Бурк допросили двенадцать торговцев животными, но ни один из них не слышал, чтобы кто-нибудь завез скорпионов. Смолор не нашел никаких частных зверинцев, но добыл интересную информацию: хозяин одного магазинчика с грызунами и змеями сообщил, что постоянным его клиентом является некий толстый бородатый господин, который покупает ядовитых гадов и ящериц. К сожалению, больше ничего об этом господине хозяин магазина сказать не мог. Рейнхард и его люди допросили пятьдесят обитательниц публичных домов. Одна из них показала, что знает некоего профессора, который любит изображать, будто разрубает ее на части мечом, и при этом выкрикивает что-то на непонятном языке. Полицейских удивило, что это сообщение не произвело никакого впечатления на шефа. Благодаря показаниям проституток сыщики Рейнхарда составили список пятнадцати садистов и фетишистов, которые были до того неосторожны, что приглашали девиц к себе на квартиру. Семерых из них не оказалось дома, а у восьми было железное алиби: возмущенные жены, все как одна, засвидетельствовали, что их мужья прошлую ночь провели в супружеской постели.

Мок поблагодарил подчиненных и дал им задания на завтра. Когда же они ушли, не слишком обрадованные перспективой работы в выходной день, он сказал Форстнеру:

— Завтра приедете за мной в десять. Мы посетим одного человека. Потом вы отправитесь в университетский архив. Не удивляйтесь — он будет открыт. Один из библиотекарей выйдет на сверхурочное дежурство. Вы составите список всех, кто занимался ориенталистикой, — от студентов, изучавших ее один семестр, до докторов иранистики или санскритологии. Кстати, вы знаете, что такое санскрит?

Не дожидаясь ответа, Мок покинул свой кабинет. Он пошел по Швайдницерштадтграбен в направлении к универмагу Вертхайма. Затем свернул влево на Швайдницерштрассе, прошел мимо помпезного памятника Вильгельму II, который охраняли две аллегорические фигуры — Государства и Войны, у церкви Божьего Тела перекрестился и повернул на Цвингерплац. Миновав здание реальной гимназии, он вошел в кофейню Оттона Штиблера. Зал был битком набит любителями черного напитка, а в воздухе, сизом от табачного дыма, витал аромат кофе. Мок сразу направился в конторку. Бухгалтер тут же прервал работу и вышел, чтобы дать советнику возможность спокойно поговорить по телефону. Мок не доверял телефонисткам в полиции и очень часто конфиденциальные разговоры вел с этого аппарата. Он позвонил по домашнему номеру Мюльхауза. Представился и выслушал необходимую ему информацию. Затем поговорил с женой и объяснил свое отсутствие на обеде навалом работы.

Бреслау, того же 13 мая 1933 года, половина четвертого дня

«Епископский подвальчик» в здании Силезского дома на Хельмут-Брюкнер-штрассе, которая до прихода к власти нацистов называлась Бишофштрассе, то есть Епископская улица, славился отменными супами, жарким и свиными рульками. Стены там украшали картины баварского художника Эдуарда фон Грютцнера, изображающие сценки не слишком аскетической жизни монахов. Мок более всего любил боковой зальчик, в котором приглушенный зеленоватый свет просачивался сквозь размещенный под потолком витраж. Когда-то Мок заходил сюда довольно часто. Он сидел и предавался мечтам среди колеблющихся теней, убаюкиваемый покоем подземелья, тихим дыханием подвала. Однако возросшая популярность ресторана уничтожила столь любимую советником полусонную атмосферу. Тени колебались и сейчас, но чавканье лавочников и владельцев складов, а также галдеж эсэсовцев, которые последнее время валом сюда валили, привели к тому, что призрачные волны океана вместо успокоения приносили в воображение Мока тину и жесткие водоросли.

Криминальсоветник находился в трудной ситуации. В течение уже нескольких месяцев он отмечал в полиции тревожные перемены. Для него не было секретом, что многие с нескрываемым презрением относятся к одному из лучших сыщиков еврею Гейнцу Кляйнфельду; некий полицейский, недавно принятый в криминальный отдел, даже отказался работать вместе с Кляйнфельдом. В результате через несколько дней он был уволен. Но это было в начале января. А сейчас Мок отнюдь не был уверен, что смог бы вышвырнуть со службы этого нациста. С тех пор многое изменилось. 31 января министром внутренних дел и главой всей прусской полиции стал Герман Геринг, спустя месяц в пышное здание Силезского регентства на Лессингплац въехал новый коричневый обер-президент Силезии Хельмут Брюкнер, а еще через неполных два месяца после этого главой полицайпрезидиума Бреслау был назначен пользующийся дурной славой Эдмунд Хайнес. Настали новые порядки. Давний лагерь для французских военнопленных на Штреленершоссе был превращен в концентрационный, куда в числе первых попали старые знакомые Мока — бывший полицайпрезидент Фриц Фойгт и бывший бургомистр Карл Мах. На улицах вдруг появились компании юнцов, исполненных веры в собственную безнаказанность и до горла налитых дрянным пивом Хааза. С горящими факелами в руках они сопровождали колонны арестованных евреев и антинацистов, на груди у которых висели фанерные таблички с перечислением их преступлений против немецкого народа. Улицы переименовывались, они получали новых коричневых патронов. В полицайпрезидиуме вдруг активизировались сторонники НСДАП, а в западном крыле здания разместилось гестапо, куда неожиданно стали переводиться лучшие сотрудники из других отделов. В криминальный отдел Хайнес, невзирая на протесты Мюльхауза, засунул своего любимчика Форстнера, а личный враг Мока советник Эйле стал начальником только что созданного еврейского сектора. Нет, сейчас — в мае тридцать третьего — Мок не отважился бы на столь решительные действия. Он оказался в трудной ситуации: с одной стороны, он обязан сохранять лояльность по отношению к фон дер Мальтену и масонской ложе, которая способствовала его блистательной карьере, но в то же время не должен восстанавливать против себя нацистов. Более всего его бесила невозможность влиять на ситуацию и то, что его будущее зависит от того, кто окажется убийцей баронессы.

Если это будет член какой-нибудь секты — что выглядело весьма правдоподобным, — гитлеровская пропаганда получит удобный повод для уничтожения бреславльских «вольных каменщиков» и людей, связанных с ними, а значит, и Мюльхауза, и Мока. Этого сектанта бульварная газета вроде «Штюрмера» с огромным наслаждением перерядит в масона, а чудовищное преступление представит как ритуальное убийство — следствие взаимных счетов трех масонских лож города.

Если же убийцей окажется психически больной извращенец, Хайнес et consortes,[5] вне всяких сомнений, принудят Мока дописать убийце «антинемецкую» — еврейскую или масонскую — биографию. И в том и в другом случае Мок предстанет перед своими покровителями-масонами в двусмысленной роли орудия в руках коричневых пропагандистов. Так что нет ничего удивительного, что фон дер Мальтен велел передать убийцу ему — дабы жестоко отомстить преступнику и одновременно задушить в зародыше интригу против ложи. Как следствие и передача, и непередача убийцы в руки барона будет означать для Мока службу в фишерайполицай в Любине. В первом варианте коричневые газеты, инспирированные Форстнером, развопятся, что масоны позволили себе сами вынести приговор и привести его в исполнение, а во втором — соответствующим образом отреагируют Мюльхауз и члены ложи. Разумеется, криминальсоветник мог бы порвать с масонами и переметнуться к гитлеровцам, но против этого восставали остатки «хорошего вкуса», который не сумели уничтожить двадцать лет службы в полиции, а равно и понимание, что карьере его все равно придет конец: ложа сможет самым примитивным образом отомстить ему — проинформировать соответствующих лиц и организации о его былой принадлежности к «вольным каменщикам».

Никотин всегда благотворно действовал на мозг Мока. Так было и в этот раз: ему пришла гениальная мысль — самоубийство преступника в камере и немедленное его погребение. («Нацисты в этом случае не смогут требовать от меня сочинения антинемецкой биографии изверга; я скажу им, что он уже мертв, а у меня нет времени играть в бюрократию и придумывать протоколы допросов. А перед ложей я тоже буду чист: даже если гитлеровские газеты припишут ему подходящий curriculum vitae,[6] я в соответствии с истиной скажу, что не имею к этому ни малейшего касательства».) Да, это спасло бы его.

Но через несколько секунд Мок вновь нахмурился; он не учел одну неприятную возможность: а что будет, если он вообще не найдет убийцу?

Кельнер поставил перед ним литровую глиняную кружку пива Кипке и уже собрался спросить, не желает ли господин советник чего-нибудь еще, но тот взглянул на него каким-то невидящим взором и внятно произнес: «Что ж, если я этого мерзавца не найду, то я его создам». Не обращая внимания на изумленного кельнера, Мок задумался: перед его глазами замелькали лица возможных кандидатов в убийцы. Он быстро начеркал несколько фамилий на салфетке.

От этого занятия его оторвал человек, с которым он договорился встретиться здесь. Гауптштурмфюрер СА Вальтер Пёнтек из гестапо внешне был похож на добродушного трактирщика. Своей громадной мясистой лапой он сдавил узкую ладонь Мока и удобно устроился за столом. Заказал он то же самое, что и Мок: судака с острым салатом из репы. Криминальсоветник, прежде чем перейти к делу, мысленно составлял характеристику сотрапезника: жирный бранденбуржец с голым веснушчатым черепом, на котором сохранился венчик рыжих волос, зелеными глазами и толстыми щеками; любитель Шуберта и несовершеннолетних девочек.

— Вам все уже известно, — начал он без всякого вступления.

— Все? Нет… Я знаю немногим больше, чем этот вот господин… — Пёнтек указал на мужчину, читающего газету. На первой странице «Шлезише тагесцайтунг» большими буквами было напечатано: «Смерть баронессы в поезде „Берлин — Бреслау“. Следствие ведет советник Мок».

— Я думаю, значительно больше. — Мок подцепил на вилку последний хрустящий кусочек судака и допил остатки пива. — Господин гауптштурмфюрер, я неофициально прошу вас о помощи. В Бреслау, а может, и во всей Германии нет лучшего знатока религиозных сект и тайных обществ, чем вы. Их символика прозрачна для вас. И я прошу вас найти организацию, использующую символ скорпиона. Мы с благодарностью примем все ваши советы и указания и будем считать себя вашими должниками, каковой долг постараемся как можно скорей уплатить. Наш криминальный отдел и я лично располагаем информацией, которая может заинтересовать вас.

— Чего это ради я должен исполнять просьбы высших лиц крипо? — Пёнтек широко улыбнулся и прищурил глаза. — Чего ради я должен вам помогать? Уж не потому ли, что мой шеф с вашим на «ты» и по субботам они играют в скат?

— Вы невнимательно слушали меня, господин гауптштурмфюрер, — Сегодня Мок больше уже не собирался трепать себе нервы. — Я предлагаю вам обоюдовыгодную сделку: обмен информацией.

— Господин советник, — Пёнтек с аппетитом жевал судака, — мой шеф велел мне прийти сюда. И вот я здесь. Я съел вкусную рыбу и исполнил приказание шефа. Так что все в порядке. Меня это дело никоим образом не касается. Вот посмотрите. — Он указал толстым пальцем на первую страницу газеты: — «Следствие ведет советник Мок».

Мок в очередной раз мысленно склонил голову перед своим шефом. Криминальдиректор Мюльхауз был всецело прав: Пёнтек — тот человек, которому первым делом нужно врезать обухом по лбу и оглоушить. Он понимал, что атака на Пёнтека связана с огромным риском, потому решил в последний раз покончить дело миром:

— Разве ваш шеф не просил вас оказать нам помощь?

— На это и намека не было, — расплылся в улыбке гауптштурмфюрер.

Советник сделал глубокий вдох и почувствовал, как внутри поднимается сладостное чувство власти над другим человеком.

— Но вы, Пёнтек, все равно будете помогать нам изо всех сил. Вы включите в работу все клетки своего серого вещества. А надо будет, так и в библиотеке посидите… А знаете почему? Вовсе не потому, что об этом просит ваш шеф, или криминальдиректор Мюльхауз, или я… Об этом вас умоляет роскошная одиннадцатилетняя толстушка Ильза Дёблин, которую вы изнасиловали у себя в автомобиле, щедро заплатив ее пьяной матери; просит вас об этом и Агнес Хертинг, та щебетунья с косичками, похожими на мышиные хвостики, которую вы прижали в будуарах мадам Ле Гёф. На снимке вы вышли очень даже неплохо.

Пёнтек по-прежнему улыбался во весь рот.

— Мне понадобится несколько дней.

— Разумеется. Пожалуйста, контакты поддерживайте исключительно со мной. В конце концов, «следствие ведет советник Мок», не так ли?


II

<p>II</p> Бреслау, воскресенье 14 мая 1933 года, десять утра

Барон фон Кёпперлинг занимал два верхних этажа в красивом доме стиля модерн на углу Уферцайле, неподалеку от Политехнического института. В дверях стоял молодой камердинер с грустными, кроткими глазами и профессионально заученными жестами.

— Господин барон ждет вас в гостиной. Соблаговолите следовать за мной.

Мок представился и представил своего ассистента. Барон был высокий, стройный мужчина лет сорока, с длинными тонкими пальцами пианиста. От него только что вышли парикмахер и маникюрша. И теперь барон старался обратить внимание советника на результат их трудов, производя множество самых разных движений руками, однако безрезультатно. Мок смотрел вовсе не на руки барона, он с любопытством оглядывал гостиную. Его внимание привлекли разнообразные детали интерьера, но он не мог уловить никакого смысла, никакой ключевой идеи, объединяющей их, никакой доминанты, не говоря уже про стиль. Почти каждый находящийся тут предмет противоречил своему назначению: наклонный золотой стул, кресло, из сиденья которого вырастал громадный стальной кулак, стол с резным арабским орнаментом, отчего на него нельзя было поставить даже стакан. Советник не был большим специалистом в живописи, однако не сомневался, что огромные полотна, изображающие одновременно Страсти Господни, danse macabre[7] и оргиастические пляски, принадлежат кисти художника, психически не вполне здорового.

Внимание же Форстнера привлекли три террариума, наполненные пауками и многоножками. Они стояли на метровой высоты подставках возле балконной двери. Еще один террариум возле голубой изразцовой печи был пуст. Обыкновенно в нем спал небольшой питон.

Барону в конце концов удалось привлечь внимание полицейских к своим ухоженным рукам. Оказалось, что правой он ласково гладит этого самого питона, обвившегося вокруг его левой руки. Грустноокий слуга принес чайные приборы и песочные пирожные на блюде стиля модерн, с подставкой в форме козьих копыт. Фон Кёпперлинг указал полицейским на разбросанные по полу мавританские подушки. Все по-турецки уселись на них. Форстнер и слуга обменялись стремительными взглядами, что не ускользнуло от внимания ни Мока, ни барона.

— Дорогой барон, у вас чрезвычайно любопытная коллекция. — Мок поднялся и разглядывал обитателей террариумов. — Никогда не думал, что многоножки могут быть такими огромными.

— Это Scolopendra Gigantea, — с улыбкой пояснил барон. — Моя Сара тридцати сантиметров в длину, ее родина — Ямайка.

— В первый раз вижу сколопендру. — Мок с наслаждением затянулся египетской сигаретой, пачку с которыми подал ему слуга. — Где вы раздобыли такой экземпляр?

— В Бреслау есть посредник, который по заказу поставляет всевозможных…

— Членистоногих, — пришел ему на помощь Мок. — И кто же это?

Фон Кёпперлинг написал на украшенном гербом листке, который он вырвал из блокнота, фамилию и адрес: Изидор Фридлендер, Валштрассе, 27.

— А скорпионов вы случайно не держите? — Мок не сводил глаз со сколопендры, которая ритмично двигала сегментами своего туловища.

— Когда-то несколько штук у меня было.

— Кто вам их поставил?

— Все тот же Фридлендер.

— А почему их нет здесь?

— Они все подохли, тоскуя по пустыне Негев.

Внезапно Мок удивленно вытаращил глаза, только сейчас заметив закрепленный на стене фаянсовый писсуар, в котором лежал блестящий нож для колки льда в форме узкой заостренной пирамиды.

— О господин советник, не беспокойтесь. Это санитарно-гигиеническое устройство всего лишь украшение в стиле Дюшана,[8] и никто его не использует по прямому назначению. Нож для колки льда тоже. — Барон погладил бархатный лацкан бонжурки.

Мок тяжело опустился на подушки и, не глядя на хозяина, осведомился:

— Что склонило вас к занятиям ориенталистикой?

— Наверное, меланхолия…

— А что, господин барон, вы делали позавчера, то есть в пятницу двенадцатого мая, между одиннадцатью и часом ночи? — тем же самым тоном задал Мок второй вопрос.

— Вы меня в чем-то подозреваете? — Барон фон Кёпперлинг прищурил глаза и поднялся с подушек.

— Прошу отвечать на вопрос!

— Господин советник, а я прошу вас связаться с моим адвокатом доктором Лахманом. — Барон положил питона в террариум и протянул Моку два длинных пальца, между которыми была зажата визитная карточка. — На любые вопросы я буду отвечать только в его присутствии.

— Позволю себе заверить господина барона, что этот вопрос я задам вам вне зависимости от того, в чьем обществе вы будете пребывать — доктора Лахмана или президента Гинденбурга.[9] Если у вас есть алиби, мы всего лишь сэкономим время доктора Лахмана.

Некоторое время барон пребывал в раздумье.

— У меня есть алиби. Это подтвердит мой слуга Ганс.

— Прошу меня извинить, но это никакое не алиби. Я не верю вашему слуге, как, впрочем, и любому другому.

— А своему ассистенту вы верите?

Мок не сразу сообразил и чуть было не ответил: «Тоже нет». Он взглянул на горящие щеки Форстнера и помотал головой:

— Что общего с вами у моего ассистента?

— О, мы с ним давно знакомы…

— Любопытно… Однако сегодня по странной случайности вы оба скрыли свое знакомство. Я даже представил вас друг другу. Почему вы хотели утаить свою дружбу?

— Это не дружба. Мы просто знакомы…

Мок обернулся к Форстнеру и выжидающе посмотрел на него. Форстнер в свою очередь внимательно изучал рисунок ковра.

— Барон, в чем вы хотите меня убедить? — Мок ликовал, видя смущение обоих. — Что это давнее знакомство позволяет Форстнеру находиться в вашем доме с одиннадцати до часу ночи? Ах, наверное, сейчас вы мне скажете: «Мы играли в карты» или: «Мы рассматривали альбомы»…

— Нет, господин Форстнер был у меня на приеме…

— И то был, наверное, какой-нибудь особенный прием, да, Форстнер? Поскольку оба вы словно бы стыдитесь своего знакомства… А может, на этом приеме произошло нечто постыдное?

Мок прекратил издеваться над Форстнером. Подозрения его обрели уверенность. Он мысленно поздравил себя с тем, что спросил у барона, есть ли у него алиби. Он мог бы спокойно этого не делать. Мариетта фон дер Мальтен и Франсуаза Дебру были изнасилованы, а про барона фон Кёпперлинга все знали, что он непреклонный гомосексуалист.

Грустноокий Ганс уже закрывал за ними двери, как вдруг Мок кое-что вспомнил. Камердинеру пришлось вторично доложить о нем, и он вновь предстал перед изрядно нервничающим бароном.

— Вы сами покупаете экземпляры для своей коллекции или это делает прислуга?

— В этом отношении я целиком полагаюсь на вкус моего шофера.

— Как он выглядит?

— Крепко сложенный бородач с забавно срезанным подбородком.

Мок был явно доволен этим ответом.

Бреслау, того же 14 мая 1933 года, полдень

Мок предложил Форстнеру подвезти его, но тот отказался, объявив, что с удовольствием пройдется до университетского архива по променаду вдоль Одера. Мок не стал его уговаривать и, мурлыкая под нос какой-то опереточный мотивчик, съехал с Кайзеровского моста, миновал городской гимнастический зал, парк, в котором на высоком постаменте был установлен бюст основателя Ботанического сада Генриха Гёпперта, оставил справа костел доминиканцев, слева Центральный почтамт и выехал на красивую Альбрехтштрассе, начинающуюся массивной громадой дворца Хатцфельдтов. Доехав до Марктплац, он повернул налево, на Швайдницерштрассе. Он миновал Дрезднер Банк, магазин Шпейера, где обычно покупал обувь, административное здание Вулворта, выехал на Карлштрассе, краем глаза глянул на Народный театр, галантерейный магазин Дюнова и свернул на Граупнерштрассе. На город опустилась почти летняя жара, так что его не удивила длинная очередь, выстроившаяся к магазину итальянского мороженого. Через несколько десятков метров он повернул на Валштрассе и остановился возле запущенного дома под номером 27. Зоологический магазин Фридлендера в воскресенье был закрыт. Но тут же подвернулся услужливый дворник, который сообщил Моку, что квартира Фридлендера соседствует с магазином.

Дверь открыла стройная черноволосая девушка, Леа Фридлендер, дочь Изидора. На советника Мока она произвела большое впечатление. Даже не взглянув на удостоверение, она пригласила его в скромно обставленную квартиру.

— Отец сейчас придет. Подождите, пожалуйста, — лепетала она, явно смущенная откровенными взглядами Мока.

Он не успел отвести глаз от ее округлых бедер и груди, когда в комнату вошел Изидор Фридлендер, низкий тучный мужчина. Он сел на стул напротив Мока, положил ногу на ногу и несколько раз хлопнул рукой по колену, отчего нога невольно подпрыгивала. С минуту Мок присматривался к нему, после чего в стремительном темпе принялся задавать вопросы:

— Фамилия?

— Фридлендер.

— Имя?

— Изидор.

— Возраст?

— Шестьдесят лет.

— Место рождения?

— Злоторыя.

— Образование?

— Закончил ешибот в Люблине.

— Какие знаете языки?

— Кроме немецкого и древнееврейского, немножко идиш и немножко польский.

— Сколько лет вашей дочери?

Внезапно Фридлендер прервал эксперименты с собственным коленом и посмотрел на Мока глазами, практически лишенными зрачков. Он хрипло засопел, встал и одним прыжком в мгновение ока оказался перед советником, не успевшим вскочить. Неожиданно Мок оказался на полу, придавленный тяжестью тела Фридлендера. Он хотел вытащить из кармана пистолет, однако его правая рука была прижата к полу плечом противника. Но вдруг давление ослабло — жесткая щетина колола шею Мока; тело Фридлендера словно бы окостенело и ритмично подергивалось.

Леа стащила отца с Мока.

— Помогите мне, пожалуйста, уложить его на диван.

— Отойдите, я сам его уложу.

Советник вдруг сообразил, что повел себя как подросток, захотевший похвастаться силой. С огромным трудом он втащил девяностокилограммовую тушу на диван. Леа же в это время приготовила какую-то микстуру и теперь осторожно вливала ее в рот отцу. Фридлендер поперхнулся и проглотил жидкость. Через минуту послышалось мерное посапывание.

— Мне двадцать лет. — Леа по-прежнему избегала взгляда Мока. — А отец болен эпилепсией. Сегодня он забыл принять лекарство. Доза, которую я влила папе в рот, позволит ему два дня жить нормально.

Мок поправил костюм.

— А где ваша мать?

— Она уже четыре года как умерла.

— Какие-нибудь родственники у вас есть?

— Нет.

— У вашего отца случился припадок, после того как я спросил о вашем возрасте. Это случайность?

— Свой возраст я вам уже сказала. Просто я для отца — все. Когда какой-нибудь мужчина проявляет ко мне интерес, отец начинает нервничать. И если он забыл принять лекарство, у него случается припадок.

Лея подняла голову и впервые посмотрела в глаза Моку, который невольно начал брачный танец: точно рассчитанные движения, томный взгляд, глубокий тембр голоса.

— Думаю, отец намеренно вызывает эти припадки. — Девушка не смогла бы объяснить, почему почувствовала доверие к этому мужчине. (Возможно, причина в его солидном брюшке?)

Но криминальсоветник превратно понял это незначительное свидетельство доверия. Он уже готов был задать вопрос о возможном женихе, пригласить девушку отобедать или отужинать, как вдруг заметил, что на брюках Фридлендера расплывается темное пятно.

— Это часто случается во время или после припадка, — объяснила Леа, заученным движением подкладывая клеенку. Бежевое платье натянулось на бедрах, изящные щиколотки позволяли догадываться, насколько восхитительно то, что находится выше. Мок еще раз бросил взгляд на спящего торговца и вспомнил, зачем он здесь.

— Когда ваш отец придет в себя? Я хотел бы задать ему несколько вопросов.

— Через час.

— А может быть, вы сумеете мне помочь? От дворника я узнал, что вы работаете у отца в магазине. У вас можно купить скорпиона?

— Когда-то давно при посредничестве одной греческой фирмы в Берлине отец получил несколько скорпионов.

— Что значит «давно»?

— Года три-четыре назад.

— Кто их заказал?

— Не помню. Надо справиться по накладным.

— А название той фирмы вы помните?

— Нет… Я знаю только, что это берлинская фирма.

Мок прошел следом за Леей в конторку. Покуда она просматривала толстенные темно-синие скоросшиватели, он задал ей еще один вопрос:

— В последние дни к вам приходил кто-нибудь из полиции, кроме меня?

— Дворник Кемпски говорил, что вчера приходили из полиции. Но нас в первую половину дня не было дома. Я провожала отца на контрольное обследование в Еврейскую больницу на Менцельштрассе.

— Как фамилия врача вашего отца?

— Доктор Герман Вайнсберг. А, вот она, эта накладная. Трех скорпионов в сентябре тридцатого года доставила для барона фон Кёпперлинга берлинская фирма «Кекридис и сыновья». Я вас очень прошу, — Леа умоляюще смотрела на Мока, — придите через час. Отец к этому времени очнется…

С красивыми женщинами Мок был предупредителен. Он встал и надел шляпу.

— Благодарю вас, фройлен Фридлендер. Мне жаль, что наше знакомство состоялось при столь печальных обстоятельствах, хотя могу сказать, что знакомство с красивой девушкой приятно в любых обстоятельствах.

Куртуазное прощание Мока не произвело на Лею ни малейшего впечатления. Она тяжело опустилась на диван. Бежали минуты, громко тикали часы. Из соседней комнаты, где лежал отец, донесся шорох. Она вошла туда с искусственной улыбкой.

— Папочка, как ты быстро проснулся. Это очень хорошо. Я могу пойти к Регине Вайс?

Изидор Фридлендер испуганно посмотрел на дочку и произнес:

— Будь добра, побудь со мной… Не оставляй меня одного…

Леа думала о больном отце, о Регине Вайс, с которой она собиралась пойти в кинотеатр «Дели» на новый фильм с Кларком Гейблом, о всех мужчинах, что взглядом раздевали ее, о безнадежно влюбленном в нее докторе Вайнсберге и о писке морских свинок в темном, сыром магазине.

Кто-то громко барабанил в дверь. Фридлендер, прикрыв халатом мокрое пятно на брюках, вышел в другую комнату. Он дрожал и неуверенно держался на ногах. Леа обняла его за плечи:

— Не бойся, папочка, это дворник Кемпски.

Изидор Фридлендер испуганно смотрел на нее.

— Кемпски — хам из хамов, но даже он никогда так громко не стучит.

И он оказался прав. То был не дворник.

Бреслау, понедельник 15 мая 1933 года, девять утра

Эберхард Мок утром в понедельник был в таком же дурном настроении, как и в субботнее утро. Он проклинал собственную глупость и слабость к чувственным еврейкам. Он должен был поступить как положено: вызвать кого-нибудь из полицайпрезидиума, доставить Фридлендера в следственную тюрьму на Нойе Граупнерштрассе и как следует допросить. Однако он так не поступил. Он предупредительно согласился удовлетворить просьбу Леи Фридлендер о часовой отсрочке и, вместо того чтобы действовать как настоящий полицейский, в течение часа просматривал газеты в трактире «Зеленый поляк» на Ройшештрассе, 64, пил пиво и закусывал его здешним фирменным блюдом — черным хлебом с острым рубленым мясом. А когда вернулся через час, обнаружил выломанную дверь, чудовищный беспорядок в квартире и никаких следов жильцов. Дворника тоже нигде не было.

Мок закурил уже двенадцатую за это утро сигарету. Он еще раз перечитал результаты вскрытия трупов и рапорт Коблишке. Но не узнал из них ничего более того, что видел своими глазами. И вдруг он громко выругался, проклиная собственную невнимательность. Он пропустил важную информацию вахмистра: на месте преступления не оказалось белья баронессы. Мок вскочил и бросился в комнату сыщиков. Там оказался один Смолор.

— Курт! — крикнул Мок. — Немедленно проверьте алиби всех зарегистрированных фетишистов.

Зазвонил телефон.

— Добрый день, — раздался зычный голос Пёнтека. — Я хотел бы отблагодарить вас и пригласить на обед в бар Фишера. В два часа. У меня есть новая интересная информация о деле Мариетты фон дер Мальтен.

— Хорошо, — ответил Мок и положил трубку.

Бреслау, того же 15 мая 1933 года, два часа дня

У Фишера, как всегда в обеденное время, было полно народа. В основном полицейские и нацисты в форме, которые валом валили в любимое заведение их идола Хайнеса. Пёнтек сидел, развалясь за столом, в маленьком зале. Солнечные лучи, преломляющиеся в аквариуме у окна, расцвечивали световыми рефлексами его лысый череп. Между пухлыми, как сардельки, пальцами дымилась сигарета. Пёнтек наблюдал за плавающим в аквариуме миниатюрным тунцом, издавая какие-то странные звуки. При этом губами он производил точно такие же движения, как рыбка. Он отменно развлекался и ежеминутно постукивал пальцем по стеклу аквариума.

Увидев Мока, который пришел на пять минут раньше, Пёнтек слегка смутился. Однако он мгновенно справился с замешательством и радушно приветствовал советника. Советник же, здороваясь, выказал куда меньше радости. Пёнтек открыл серебряный портсигар с надписью: «Дорогому мужу и отцу в день пятидесятилетия — жена и дочки». Заиграла музыка, заблагоухали ароматные голубые сигареты. Старший кельнер принял заказ и бесшумно удалился.

— Не буду скрывать, господин советник, — прервал Пёнтек напряженное молчание, — что в гестапо все были бы счастливы, если бы с нами пожелал сотрудничать человек, подобный вам. Никто не знает о более или менее значительных людях этого города столько, сколько знает Эберхард Мок. Никакие секретные архивы не могут сравниться с тем, что вы храните в голове.

— О, гауптштурмфюрер, вы переоцениваете меня… — Мок замолчал.

Кельнер поставил перед ними тарелки с угрем, политым укропным соусом и посыпанным жареным луком.

— Нет, я вовсе не предлагаю вам перейти на работу в гестапо. — Пёнтек ничуть не был разочарован равнодушием Мока. — То, что я знаю о вас, позволяет мне полагать, что вы отказались бы от подобного предложения. (Понятно, от кого этот толстяк может что-то знать. Форстнер, сукин ты сын, я уничтожу тебя.) Но с другой стороны, вы разумный человек. Попробуйте трезво взглянуть в будущее и запомните: будущее принадлежит мне и моим людям!

Мок ел с отменным аппетитом. Он наколол на вилку последний кусок рыбы, окунул его в соус и отправил в рот. Несколько секунд не отрывался от кружки свидницкого пива с пряностями. Вытер салфеткой губы и принялся любоваться миниатюрным красным тунцом.

— Мне казалось, что вы хотели сообщить мне что-то относительно убийства Мариетты фон дер Мальтен…

Пёнтек никогда не терял самообладания. Он достал из кармана пиджака плоскую жестяную коробку, открыл и предложил Моку, в голове которого возникло вдруг нелепое подозрение: а не будет ли то, что он взял сигару, воспринято как согласие на переход в гестапо? Инстинктивно он убрал уже протянувшуюся руку. Рука Пёнтека чуть задрожала.

— Закурите же, господин советник, закурите. Сигары очень хорошие. По марке за штуку.

Мок так глубоко затянулся, что даже в груди закололо.

— Вы не хотите разговаривать о гестапо. Что ж, давайте тогда поговорим о крипо. — Пёнтек жизнерадостно хохотнул. — Известно ли вам, что Мюльхауз решил досрочно уйти на пенсию? И произойдет это, самое большее, через месяц. Такое решение он принял буквально недавно и оповестил об этом обергруппенфюрера Хайнеса, который дал согласие на его отставку. А это означает, что к концу июня место главы криминального отдела будет свободно. Я слышал, что у Хайнеса имеется какой-то берлинский кандидат на это место, которого ему подсовывает Небе. Артур Небе — превосходный полицейский, но что он может знать о Бреслау… Я лично считаю, что наилучшим кандидатом является тот, кто знает местные условия. Например, вы.

— Ваше мнение, несомненно, является лучшей рекомендацией для прусского министра внутренних дел Геринга и шефа прусской полиции Небе. — Мок изо всех сил старался скрыть за язвительной иронией то обстоятельство, что слова гестаповца оживили его собственные мечты занять место после Мюльхауза.

— Господин советник! — Пёнтек выдохнул сигарный дым, окруживший его подобно облаку. — У обоих названных вами персон не настолько много времени, чтобы тратить его на провинциальные кадровые пасьянсы. Они просто могут утвердить кандидатуру, предложенную обер-президентом Силезии Брюкнером. А Брюкнер предложит того, кого поддержит Хайнес. Хайнес же по всем кадровым вопросам советуется с моим шефом. Надеюсь, я достаточно ясно выражаюсь?

У Мока был большой опыт разговоров с людьми, подобными Пёнтеку. Он нервно расстегнул воротник рубашки и вытер лоб клетчатым носовым платком.

— Что-то душно мне после обеда. Может, прогуляемся по променаду надо рвом?..

Пёнтек бросил стремительный взгляд на аквариум с тунцом. (Неужто Мок заметил микрофон?)

— Нет у меня времени на прогулки, — произнес он добродушным тоном. — Кроме того, я еще не передал вам информацию по делу об убийстве фон дер Мальтен.

Мок встал, надел плащ и шляпу.

— Господин гауптштурмфюрер, благодарю вас за прекрасный обед. Если вас интересует мое решение, а я его уже принял, жду вас на улице.


Две молодые матери, прогуливающиеся с колясками по променаду около скульптуры Амура на Пегасе, обменивались мнениями о двух элегантно одетых мужчинах, шагающих впереди них. Тот, что повыше, был могучего телосложения, светлый макинтош плотно обтягивал его плечи. Второй, ростом пониже, постукивал тросточкой по тротуару и не отрывал взгляда от своих лакированных штиблет.

— Ты посмотри на них, Мария, — почти прошептала худенькая блондинка. — Наверное, какие-нибудь важные особы.

— Да уж наверняка, — так же тихо ответила полная Мария в платочке. — А может, артисты, а иначе почему они не на службе? В это время все еще работают, а не треплют языками в парке.

Предположение Марии было отчасти верным. То, чем занимались Пёнтек и Мок, можно было назвать искусством, но то было искусство тонкого шантажа, завуалированных угроз и артистических провокаций.

— Господин советник, от шефа мне известно, что Небе умеет быть упрямым и что он может пожелать поставить во главе крипо Бреслау своего человека, даже наперекор Хайнесу или Брюкнеру. Но вы можете укрепить свое положение и стать единственным кандидатом вне конкуренции…

— И каким же образом?

— О, это так просто… — Пёнтек взял Мока под руку. — Громкий и впечатляющий успех вознесет вас на эту должность. Естественно, успех плюс поддержка Хайнеса и Брюкнера. И тогда сдастся даже шеф прусской полиции бескомпромиссный Небе…

Мок остановился, снял шляпу и принялся обмахиваться ею. Крыши домов по ту сторону бывшего крепостного рва сверкали на солнце. Пёнтек обнял криминальсоветника за талию и прошептал ему на ухо:

— Да, дорогой господин советник, успех… И у нас обоих нет ни малейших сомнений, что наибольшим вашим успехом в настоящее время была бы поимка убийцы баронессы фон дер Мальтен.

— Господин гауптштурмфюрер, вы исходите из предположения, что я ничего так не хочу, как занять место Мюльхауза… А может, это вовсе не так… Может, у меня другие планы… Кроме того, неизвестно, найду ли я убийцу до ухода Мюльхауза. — Мок понимал, что эти слова его звучат неискренне и Пёнтека не обманут.

Тот вновь наклонился к уху Мока, в очередной раз вызвав негодование обогнавших их молодых матерей:

— Вы уже нашли убийцу. Это Изидор Фридлендер. Вчера вечером он признался в совершении этого преступления. Произошло это у нас в Коричневом доме на Нойдорфштрассе. Но пока об этом знаем только я и мой подчиненный Шмидт. Если вы захотите, мы оба присягнем, что это вы в полицайпрезидиуме принудили Фридлендера признать свою вину. — Пёнтек взял узкую ладонь Мока и сжал ее в кулак. — Запомните: именно так вы держите в руке собственную карьеру.

Бреслау, вторник 16 мая 1933 года, два часа ночи

Мок проснулся от собственного полузадушенного крика. Перина давила грудь, словно стокилограммовая плита. Мокрая от пота ночная рубашка закрутилась вокруг ног. Он отбросил перину, встал, прошел к себе в кабинет, зажег лампу под зеленым абажуром, стоящую на письменном столе, и расставил шахматы. Однако тщетно пытался он приглушить угрызения совести. Перед глазами по-прежнему стоял сон, увиденный перед пробуждением. Хромоногая девочка смотрела ему прямо в лицо. Несмотря на разделяющую их реку, он явственно видел ее глаза, полные ярости и ненависти. И еще он видел идущую к нему жену управляющего имением. Она подошла, покачивая бедрами. Он с удивлением взглянул на ее лицо в сыпи. Она села рядом с ним, высоко задрала платье, раздвинула ноги. Бедра и живот у нее были покрыты сифилитическими «бутонами».

Советник широко распахнул окно и вернулся в безопасный круг зеленого света. Он знал, что не заснет до утра. У обеих героинь его сна были хорошо знакомые ему лица: у девочки — Мариетты фон дер Мальтен, у сифилитической Федры — Франсуазы Дебру.

* * *

«Шлезише тагесцайтунг» от 19 мая 1933 года:

Страница 1: «Советник Эберхард Мок из криминальной полиции Бреслау после продолжавшегося несколько дней расследования арестовал преступника, убившего баронессу Мариетту фон дер Мальтен, ее гувернантку Франсуазу Дебру и проводника салон-вагона Франца Репеля. Им оказался психически больной шестидесятилетний торговец Изидор Ф. Подробности на стр. 3».

Страница 3: «Изидор Ф. исключительно жестоким образом убил семнадцатилетнюю баронессу и ее гувернантку, сорокадвухлетнюю Франсуазу Дебру. Обеих женщин он изнасиловал, а затем расчленил. Перед этим он убил проводника вагона: оглушив, положил ему под рубашку двух скорпионов, которые смертельно ужалили несчастного. На стене вагона он написал на коптском языке: „И для бедного, и для богатого — смерть и могильные черви“.

Эпилептик Изидор Ф. долгое время лечился у доктора Германа Вайнсберга из Еврейской больницы. Вот мнение врача: „После припадков эпилепсии больной долгое время оставался в бессознательном состоянии, хотя производил впечатление человека, находящегося в полном сознании. После эпилептических припадков к нему возвращалась терзавшая его с ранней молодости шизофрения. Он становился непредсказуем, выкрикивал что-то на многих неведомых языках, у него бывали апокалиптические видения. В подобном состоянии он мог совершить все, что угодно“.

В настоящее время обвиняемый содержится в месте, известном только полиции. Судебный процесс начнется через несколько дней».


«Фёлькишер беобахтер» от 20 мая 1933 года:

Страница 1: «Мерзкий еврей осквернил и расчленил двух немецких женщин. А перед тем коварно убил немецкого железнодорожника. Их кровь вопиет к небесам и жаждет мести!»


«Берлинер моргенпост» от 21 мая 1933 года:

Страница 2: «Сегодня ночью у себя в камере совершил самоубийство бреславльский вампир Изидор Фридлендер. Себя он убил способом не менее чудовищным, чем своих жертв: перегрыз себе вены…»


«Бреслауэр цайтунг» от 2 июля 1933 года:

Фрагмент интервью с криминальдиректором Эберхардом Моком, новым шефом криминальной полиции в полицайпрезидиуме Бреслау, страница 3:

«— Откуда Фридлендер знал коптский?

— Он изучал семитские языки в высшей талмудической школе в Люблине.

— Убийца написал коптский текст старосирийским алфавитом. Это трудная задача даже для выдающегося семитолога, а для заурядного выпускника высшей еврейской школы — практически невыполнимая…

— У обвиняемого после припадков падучей бывали апокалиптические видения, он говорил на разных языках, которых не знал, впадал в транс. Тогда проявлялась крайне опасная шизофрения, которой он страдал с детства. Он обнаруживал сверхъестественные способности, умение решать практически невыполнимые задачи.

— Последний вопрос. Могут ли жители Бреслау спокойно спать?

— Жители такого большого города, как Бреслау, сталкиваются с различными опасностями гораздо чаще, чем те, кто живет в провинции. Мы будем противостоять этим угрозам. Если — не дай бог — появятся новые преступники, я их, можете не сомневаться, арестую».


III

<p>III</p> Берлин, среда 4 июля 1934 года, половина шестого утра

Герберт Анвальдт открыл глаза и тотчас же снова закрыл. У него была зыбкая надежда, что, когда он опять откроет их, окажется: все вокруг является лишь мрачной фата-морганой. Но нет, надежда была тщетной: грязный притон, в котором он находится, — это неопровержимая достоверность, чистейший реализм. В голове у Анвальдта маленький патефончик беспрерывно наигрывал припев услышанной вчера песенки Марлен Дитрих: «Ich bin vom Kopf bis Fuss auf Liebe eingestellt…»[10]

Он несколько раз шевельнул головой. Приглушенная боль медленно разлилась внутри черепной коробки, глазницы были полны остывшего табачного чада. Анвальдт прикрыл веки. Боль стала интенсивной и неумолимой. В горле торчал большущий колючий ком с привкусом блевотины и сладкого вина. Герберт сглотнул — через сухой пищевод продавился раскаленный снаряд. Пить не хотелось, хотелось умереть.

Он открыл глаза и сел на кровати. Хрупкие височные кости хрустнули, словно сжатые тисками. Анвальдт огляделся и удостоверился, что комнату эту видит впервые. Рядом с ним лежала пьяная женщина в грязной засаленной комбинации. За столом спал мужчина в майке. Огромная лапа с вытатуированным якорем прижимала упавшую бутылку к мокрой клеенке. На окне догорала керосиновая лампа. Сквозь стекла в комнату вливался рассвет.

Анвальдт глянул на запястье, где обычно были часы. Их не оказалось. Ну да, вчера в приступе умиления он подарил часы какому-то нищему. Сейчас им владела одна-единственная мысль: убраться отсюда. Но это было нелегко, поскольку он нигде не видел своей одежды. И хотя ему случалось совершать экстравагантные поступки, на улицу в одних кальсонах он ни разу не выходил. Он с облегчением убедился, что догадался по старой приютской привычке связать ботинки шнурками и повесить на шею.

Он встал с кровати и чуть не упал. Ноги разъехались на мокром полу, он взмахнул руками, но все-таки нашел для них опору — для левой то была пустая железная детская кроватка, а для правой табурет, на который кто-то высыпал содержимое пепельницы.

В голове по-прежнему грохотали молоты, легкие работали в ускоренном темпе, из горла вырывались хрипы. Анвальдт с минуту сражался с собой — ему хотелось вновь лечь рядом с пьяной нимфой, однако когда он посмотрел на нее и ощутил смрад гнилых зубов и воспаленных десен, то решительно отбросил эту мысль. В углу он увидел свой мятый костюм. С максимальной быстротой, на какую он был способен в нынешних обстоятельствах, Анвальдт оделся на темной лестничной площадке и поплелся на улицу; ему запомнилось ее название — Везерштрассе. Как он оказался тут, для него оставалось загадкой. Он свистнул проезжавшей мимо пролетке. Криминальассистент Герберт Анвальдт пятый день находился в запое. С небольшими перерывами он пил уже полгода.

Берлин, четверг 5 июля 1934 года, восемь утра

Комиссар берлинской полиции Генрих фон Грапперсдорф чуть не лопался от бешенства. Он стучал кулаком по столу, орал во все горло. Анвальдту казалось, что белоснежный, туго накрахмаленный воротничок рубашки шефа вот-вот треснет, разорванный напрягшейся бычьей шеей. По правде сказать, он был не сильно напуган громоподобным рыком комиссара. Во-первых, потому что все внешнее проникало в его мозг приглушенное толстым фильтром похмелья, во-вторых, он знал, что «старый штеттинский вол» еще не впал в ярость по-настоящему.

— Посмотри на себя, Анвальдт!

Фон Грапперсдорф схватил ассистента под мышки и поставил его перед зеркалом в резной раме. Этот жест доставил Анвальдту большое удовольствие, словно то была грубоватая мужская ласка. В зеркале он увидел худое небритое лицо шатена, несущее на себе несомненные признаки пятидневного беспробудного пьянства: налитые кровью глаза, набрякшие веки, мешки под глазами, потрескавшиеся сухие губы, пряди волос, прилипшие к изрезанному глубокими морщинами лбу.

Фон Грапперсдорф отпустил Анвальдта и брезгливо вытер руки. Он вернулся за свой письменный стол и вновь принял позу громовержца.

— Вам тридцать лет, а выглядите вы на все сорок. Вы катитесь на дно, как последняя шлюха! И все из-за какой-то дряни с мордашкой записной невинности. Да скоро любой берлинский бандит купит вас за кружку пива! А я не желаю держать у себя продажных девок! — Комиссар набрал в грудь воздуха и взревел: — Я вышвыриваю вас, Шнапсвальд,[11] со службы к чертовой матери! Причина: пятидневное отсутствие без уважительных причин.

Комиссар сел и закурил сигару. Пуская клубы дыма, он не сводил глаз со своего некогда лучшего подчиненного. Фильтр похмелья перестал действовать. Анвальдт осознал, что вскоре он останется без жалованья и сможет только мечтать о спиртном. Эта мысль произвела на него сильнейшее действие. Он умоляюще взглянул на шефа, который вдруг погрузился в чтение какого-то вчерашнего рапорта. После минутного молчания комиссар сурово произнес:

— Я увольняю вас из берлинской полиции. С завтрашнего дня вы начинаете службу в полицайпрезидиуме Бреслау. Одна чрезвычайно важная в этом городе персона намерена поручить вам достаточно трудную миссию. Ну так как? Принимаете вы мое предложение или отправляетесь просить подаяние на Курфюрстендамм? Если вас допустят к кормушке тамошние ребята…

Анвальдт старался не расплакаться. Он думал не о предложении комиссара, а о том, чтобы сдержать слезы. И на этот раз ярость фон Грапперсдорфа была неподдельной:

— Послушай ты, пеннер,[12] так ты едешь в Бреслау или нет?!

Анвальдт кивнул. Комиссар тут же успокоился.

— Встречаемся в восемь вечера на вокзале Фридрихштрассе, третий перрон. Там я сообщу тебе некоторые важные детали. А сейчас вот тебе пятьдесят марок на то, чтобы привести себя в порядок. Отдашь, когда устроишься в Бреслау.

Берлин, того же 5 июля 1934 года, восемь вечера

Анвальдт был пунктуален. Он пришел чистый, выбритый и — самое главное — абсолютно трезвый. Одет он был в новый легкий светло-бежевый костюм с соответствующим галстуком. В руке держал потертый портфель и зонтик. Шляпа, надетая чуть набекрень, делала его похожим на американского актера, фамилии которого фон Грапперсдорф не мог вспомнить.

— Ну что ж, выглядите вы должным образом. — Комиссар подошел к своему бывшему подчиненному и потянул носом воздух: — Ну-ка дохните!

Анвальдт дохнул.

— Даже ни глотка пива? — не мог поверить фон Грапперсдорф.

— Нет.

Комиссар взял его под руку, и они стали прогуливаться по перрону. Паровоз выпускал клубы пара.

— Выслушайте меня внимательно. Я не знаю, чем вам предстоит заниматься в Бреслау, но задание это исключительно трудное и опасное. Вознаграждение, которое вы получите, позволит вам не работать до конца жизни. Вот тогда вы сможете напиваться до свинского состояния, но в Бреслау ни капли… Надеюсь, вы меня понимаете? — Фон Грапперсдорф искренне рассмеялся. — Должен признаться, я отговаривал Мюльхауза, моего старого друга из Бреслау, брать вас. Но он уперся. Не знаю почему. Возможно, он слышал, что когда-то вы были неплохим… Но вернемся к тому, что вам предстоит. В вашем распоряжении целое купе. Проведите время приятно. А это прощальный подарок от сослуживцев. Он поможет вам справиться с похмельем.

Комиссар поманил кого-то пальцем. К ним подошла стройная брюнетка в кокетливой шляпке. Она подала Анвальдту лист бумаги: «Я — подарок от ваших коллег. Будь здоров и когда-нибудь еще загляни в Берлин».

Анвальдт огляделся: из-за киоска с мороженым и лимонадом выглядывали смеющиеся коллеги, они строили ему рожи и делали непристойные жесты. Он был немного смущен. А вот брюнетка ни капельки.

Бреслау, пятница 6 июля 1934 года, половина шестого вечера

Криминальдиректор Эберхард Мок готовился к отъезду в Цоппот,[13] где собирался провести двухнедельный отпуск. Поезд отходил через два часа, потому не было ничего странного в том, что в квартире царил чудовищный кавардак. Но жена Мока чувствовала себя в нем как рыба в воде. Невысокая корпулентная блондинка громким голосом отдавала распоряжения прислуге. Мок, которому было совершенно нечего делать, сидел в кресле и слушал радиоприемник. Он как раз принялся ловить другую волну, и тут зазвонил телефон.

— Резиденция барона фон дер Мальтена, — услышал он голос камердинера. — Господин барон немедленно ожидает у себя господина криминальдиректора.

Не прекращая искать волну, Мок спокойным тоном ответил:

— Послушай, ты, фамулус,[14] если господину барону хочется со мной повидаться, то пусть он сам обеспокоится «немедленно» встретиться со мной, потому что я сейчас уезжаю в отпуск.

— Я ожидал такой реакции, Эберхард, — раздался в трубке глубокий ледяной голос барона. — Более того, предвидел ее, а поскольку я ценю свое время, то положил рядом с аппаратом некую визитную карточку с телефонным номером. Если ты сейчас же не приедешь ко мне, я наберу этот номер. Хочешь знать, с кем я соединюсь?

Внезапно Мок потерял интерес к маршу, который передавала какая-то станция. Он провел пальцем по верху приемника и произнес:

— Сейчас буду.

Через четверть часа он приехал на Айхен-аллее. Даже не поздоровавшись, прошел мимо вытянувшегося в струнку старика камердинера Маттиаса, который стоял в дверях, и рявкнул:

— Я знаю, как пройти в кабинет барона!

Фон дер Мальтен встретил Мока на пороге своего кабинета. Он был в стеганом халате и туфлях светлой кожи; расстегнутый воротник рубашки открывал шелковый фуляр. Барон улыбался, но глаза смотрели необычайно сурово. Худое морщинистое лицо пошло красными пятнами.

— Для нас великая честь, что его превосходительство соблаговолили посетить нас, — с шутовской ухмылкой произнес он. Но в тот же миг его лицо посерьезнело. — Входи в кабинет, сядь, закури и не задавай вопросов.

— Нет, один я все-таки задам. — Мок с трудом сдерживал ярость. — Кому ты намеревался звонить?

— С этого я и начну. Если бы ты не пришел, я позвонил бы Удо фон Войршу, шефу СС в Бреслау. Он — дворянин из родовитой семьи и даже состоит в каком-то дальнем родстве с фон дер Мальтенами. Вне всяких сомнений, он помог бы мне встретиться с новым шефом гестапо Эрихом Краусом. Знаешь, уже с неделю фон Войрш пребывает в отличном настроении. Во время «ночи длинных ножей» он тоже извлек нож и прикончил своих ненавистных врагов — Хельмута Брюкнера, Ганса Пауля фон Хайденбрека и других штурмовиков. Ох, а что произошло с нашим драгоценным выпивохой и покорителем юношеских сердец Эдмундом Хайнесом! Эсэсовцы убили его на чудесном баварском курорте Бад-Висзее. Они вытащили его из постели не кого-нибудь там, а самого шефа СА Эрнста Рема, который минутой позже разделил судьбу своего возлюбленного… А что такое стряслось с нашим бесценным рубахой-парнем Пёнтеком, что он повесился у себя в саду? Говорят, его жене, которую он так любил, показали несколько фотографий, на которых старина Вальтер в чепчике вытворяет с девятилетней девочкой то, что древние называли лесбийской любовью. Если бы он не покончил с собой, им занялись бы наши коричневые молодцы с Нойдорфштрассе.

Барон, давний и преданный почитатель Гомера, обожал ретардации.[15] На сей раз ретардация оказалась, собственно говоря, вступлением.

— Я задам тебе короткий и содержательный вопрос: хочешь ли ты, чтобы Краус познакомился с хранящимися у меня документами, которые неопровержимо доказывают, что глава криминального отдела был масоном? Отвечай «да» или «нет». Для тебя ведь не секрет, что назначенный всего несколько дней назад шеф гестапо лихорадочно ищет, как бы выслужиться, чтобы доказать своему начальству в Берлине: они сделали правильный выбор. Так что сейчас в гестапо мы имеем человека, который является большим гитлеровцем, чем сам Гитлер. Хочешь ли ты, чтобы бреславльский Гитлер узнал всю правду о твоей карьере?

Мок вдруг почувствовал себя страшно неуютно. У отменной сигары неожиданно появился кислый привкус. Он заранее знал кое-что о планировавшейся расправе над Ремом и его силезскими сторонниками, но с каким-то злобным удовольствием запретил своим людям любым образом вмешиваться в бойню. «Пусть эти свиньи перережут друг друга», — сказал он единственному человеку в полиции, которому доверял. Более того, он с радостью предоставил СС несколько компрометирующих фотографий. Падение Пёнтека, Хайнеса и Брюкнера он собирался отпраздновать шампанским. Но в тот момент, когда он в полном одиночестве поднимал первый тост, рука его замерла. Он осознал, что бандиты провели чистку в своих рядах, но правят по-прежнему они. И на место ликвидированных плохих могут прийти еще худшие. Предвидел он совершенно правильно. Эрих Краус был наихудшим из всех известных ему гитлеровцев.

— Не отвечай, ты, жалкий сапожник из Вальденбурга, мелкий карьерист, посредственность! Даже в твоих толкованиях Горация было изящество сапожной дратвы. Ne ultra crepidam.[16] Ты не послушался этого предостережения и скулил у наших дверей. Все ради карьеры. Ты вышел из ложи. Втайне прислуживал гестапо. Не спрашивай, откуда я это знаю… Само собой, делал ты это тоже ради карьеры. Но больше всего способствовала твоей карьере моя дочурка. Та самая — помнишь? — которая, прихрамывая, бежала тебе навстречу. Помнишь, как она тебя любила? Как, приветствуя тебя, кричала «дорогой герр Эби»?..

Мок вскочил со стула:

— В чем дело? Я ведь отдал тебе убийцу. Так что говори, как обещал, кратко и содержательно, и оставь эти цицероновские фиоритуры.

Фон дер Мальтен ничего на это не ответил, он подошел к бюро и вынул из ящика жестяную коробку от шоколада Винера. Открыл ее и сунул Моку под нос. К красному бархату был приколот скорпион. Рядом лежала голубоватая карточка, а на ней была выписана знакомая Моку коптская фраза о смерти. А ниже по-немецки было приписано: «Твоя боль еще слишком ничтожна».

— Я нашел это у себя в кабинете.

Мок бросил взгляд на геоцентрическую модель Вселенной и уже гораздо спокойнее промолвил:

— В мире полно психопатов. И у нас в городе тоже. Наверно, и среди твоей прислуги они тоже есть. Иначе кто мог бы проникнуть в столь тщательно охраняемую резиденцию?

Барон держал в руках нож для разрезания бумаг. Внезапно он отвел взгляд от окна.

— Хочешь увидеть, чтобы увериться? Ты действительно хочешь увидеть dessous[17] моей дочери? Я спрятал его. Оно было здесь, в коробке, вместе со скорпионом и этой карточкой.

Да, Мок вспомнил, что на месте преступления не оказалось белья Мариетты. В связи с этим он даже приказал одному из своих людей проверить алиби всех фетишистов.

Фон дер Мальтен положил ножик и сказал дрожащим от ярости голосом:

— Послушай, Мок. Я запытал в подвале «убийцу», которого ты мне подсунул… Старого сумасшедшего еврея… Лишь одного человека я ненавижу больше, чем тебя, — истинного убийцу. Мок, ты используешь все свои возможности и найдешь его. Нет… не ты сам. Заново вести следствие должен другой человек. Кто-то извне, кого еще не запутала ни одна здешняя камарилья. Кроме того, ты уже поймал убийцу… Неужто же тебе снова искать его? Этак ты утратишь должность и медаль…

Барон перегнулся через стол, и теперь их лица разделяли всего несколько сантиметров. Мок ощутил несвежее дыхание.

— Ты поможешь мне или мне погубить твою карьеру? Сделаешь все, что я тебе скажу, или мне звонить фон Войршу и Краусу?

— Помогу, но только не знаю как. Что я должен делать? — без колебаний ответил Мок.

— Первый разумный вопрос. — В голосе барона все еще дрожала ярость. — Пошли в салон. Я представлю тебе кое-кого.


Когда барон открыл дверь салона, двое мужчин, сидевшие за столиком, мгновенно вскочили с мест. Невысокий кудрявый брюнет выглядел словно подросток, пойманный родителями за рассматриванием порнографических картинок. У того, что помоложе, худощавого шатена, в глазах было то же выражение усталости и удовлетворения, какое Мок замечал у себя в субботние утра.

— Господин криминальдиректор! — обратился барон к Моку. — Позвольте представить вам доктора Георга Мааса из Кёнигсберга и ассистента из берлинской криминальной полиции господина Герберта Анвальдта. Доктор Маас — приват-доцент Кёнигсбергского университета, выдающийся семитолог и историк, ассистент Анвальдт — специалист по преступлениям на сексуальной почве. Господа, это шеф криминального отдела полицайпрезидиума Бреслау, криминальдиректор Эберхард Мок.

Все трое кивнули друг другу, после чего по примеру барона сели. Хозяин столь же церемонно продолжил:

— Господин криминальдиректор любезно согласился оказать вам любую помощь. Досье и библиотеки к вашим услугам. Также господин криминальдиректор любезно согласился с завтрашнего дня принять ассистента Анвальдта к себе на должность референта для особых поручений. Я правильно понял вас, господин криминальдиректор? — (Мок, пораженный собственной «любезностью», кивнул в знак подтверждения.) — Господин Анвальдт, получив доступ ко всем досье и любой информации, начнет совершенно секретное следствие по делу об убийстве моей дочери. Я ничего не упустил, господин криминальдиректор?

— Нет, господин барон, вы не упустили ничего, — подтвердил Мок, соображая, чем усмирить гнев жены, когда она узнает, что первые дни отпуска ей придется провести в одиночестве.

Бреслау, суббота 7 июля 1934 года, восемь утра

В Бреслау стояла жара. Низина, в которой лежит город, плавилась в потоках раскаленного воздуха. Продавцы лимонада сидели под зонтиками на углах улиц, в магазинах и других помещениях, которые они сняли для торговли напитком. Им не было нужды рекламировать свой товар. Все они наняли помощников, которые доставляли им со складов ведра льда. Толпы взмокших людей, неустанно обмахивающихся чем попало, заполняли кафе и кондитерские на шикарной Гартенштрассе. Обливающиеся потом музыканты по воскресеньям играли марши и вальсы на Либихсхое, где под развесистыми каштанами и платанами дышали сухой пылью истомленные горожане. Скверы и парки заполняли старики, играющие в скат, и раздраженные бонны, пытающиеся унять перегревшихся детей. Гимназисты, не уехавшие на каникулы, давно забыли о синусах-косинусах и Германе с Доротеей и устраивали состязания по плаванию на Бюргерском острове. Люмпены с бедных, грязных улиц вокруг Марктплац и Блюхерплац выпивали цистерны пива, а по утрам валялись у ворот домов и в канавах. Мальчишки устраивали охоту на крыс, которые огромными стаями рыскали по помойкам. В окнах уныло висели мокрые простыни. Бреслау тяжело дышал. Производители и продавцы лимонада и мороженого потирали руки. Вовсю работали пивоварни. Герберт Анвальдт начинал расследование.


Полицейские сидели в зале для совещаний без пиджаков и с приспущенными галстуками. Исключение составлял заместитель Мока Макс Форстнер, который, хоть и потел в тесноватом пиджаке при затянутом галстуке, не позволял себе ни малейшей поблажки по части костюма. Его не очень любили. Причиной такой антипатии были его заносчивость и язвительность, которые он демонстрировал подчиненным в небольших, но обидно чувствительных дозах. То он критиковал, как немодный, фасон чьей-нибудь шляпы, то цеплялся к кому-нибудь за то, что тот плохо побрился, или из-за пятна на галстуке, то выговаривал по поводу каких-то мелочей, которые, по его мнению, дурно свидетельствуют о внешнем облике полицейского. Но в это утро жара лишила его всех аргументов в возможном споре по поводу гардероба подчиненных.

Дверь открылась, и вошел Мок в сопровождении худощавого шатена лет тридцати. Спутник Мока имел вид человека, которому не удается выспаться. Он подавлял зевоту, однако слезящиеся глаза все равно выдавали его. При виде светло-бежевого костюма Форстнер поморщился.

Как обычно, Мок первым делом закурил, и примеру шефа тотчас же последовали практически все полицейские.

— Добрый день, господа. Это наш новый коллега криминальассистент Герберт Анвальдт, до недавнего времени служивший в берлинской полиции. Ассистент Анвальдт с сегодняшнего дня принят в наш криминальный отдел на должность референта по особым поручениям, он ведет расследование, о ходе и результатах которого отчитывается только передо мной. Прошу все его просьбы исполнять самым тщательным образом. На время ведения этого дела ассистент Анвальдт является в соответствии с моим решением как бы вашим начальником, господа. Естественно, это не касается Форстнера. — Мок погасил сигарету и несколько секунд молчал, его люди знали, что сейчас будет сказано самое главное. — Господа, если поручения ассистента Анвальдта на некоторое время оторвут вас от текущих дел, без всяких колебаний отложите их на время. Дело, которое ведет наш коллега, сейчас важней всего. Это все, что я хотел сказать. Можете возвращаться к своим обязанностям.


Анвальдт с любопытством осматривался в кабинете Мока. Даже при самом большом желании в этом помещении невозможно было обнаружить что-либо индивидуальное, свидетельствующее о личности того, кто его занимает. Все здесь стояло на своих местах, все было стерильно чисто. Но криминальдиректор внезапно нарушил гармонию стоящих по стойке «смирно» предметов — он снял пиджак и бросил его на спинку стула. Между голубыми подтяжками со специфическим узором (сплетающиеся в объятиях обнаженные женские тела) выпирало довольно солидное брюшко. Анвальдт, обрадованный тем, что наконец-то увидел в своем новом начальнике человека из плоти и крови, улыбнулся. Мок, однако, этого не заметил: в тот момент он попросил по телефону принести две чашки крепкого чая.

— Говорят, он хорошо утоляет жажду в жару. Что ж, посмотрим…

Мок подвинул к Анвальдту коробку с сигарами, а сам медленно и аккуратно обрезал щипчиками конец выбранной сигары. Ассистент криминальдиректора Дитмар Кранк поставил перед ними чайник и чашки.

— С чего вы намерены начать, Анвальдт?

— Господин криминальдиректор, у меня сложилось определенное впечатление…

— Давайте без титулов. Я не настолько чопорен, как барон.

— Как вам будет угодно. Сегодняшнюю ночь я провел за чтением актов по этому делу. Мне хотелось бы знать, что вы думаете о соображениях подобного рода: кто-то сделал из Фридлендера козла отпущения, ergo[18] кто-то хочет скрыть подлинного преступника. Быть может, этот «кто-то» и есть убийца. Я должен найти того или тех, кто впутал в это дело Фридлендера, а точней говоря, подбросил его вам на съедение. И потому начну я с барона фон Кёпперлинга, поскольку это он указал вам на Фридлендера. — Анвальдт украдкой усмехнулся. — Кстати сказать, как вы вообще могли поверить, что шестидесятилетний человек за полчаса убил железнодорожника, после чего совершил два половых акта, в чем, как можно догадаться, жертвы ему отнюдь не способствовали. Затем убил обеих женщин, сделал на стене надпись на неведомом языке, а потом выпрыгнул в окно и растворился в ночном мраке. Покажите мне двадцатилетнего парня, который был бы способен совершить что-либо подобное.

— Дорогой господин Анвальдт! — рассмеялся Мок. Ему пришелся по душе наивный энтузиазм ассистента. — У эпилептиков, также и после припадка, довольно часто проявляются невероятные, сверхчеловеческие силы. Все это результат действия неких таинственных гормонов, о чем проинформировал меня врач Фридлендера доктор Вайнсберг. У меня не было оснований не верить ему.

— Вот именно. Вы ему верите. А я никому не верю. Я должен увидеться с этим врачом. Возможно, кто-то заставил его рассказать вам о невероятных возможностях эпилептиков, о трансе дервишей и тому подобных… — Анвальдт не сразу нашел нужное слово, — тому подобных бреднях.

Мок не спеша пил чай.

— Молодой человек, вы чрезмерно категоричны.

Анвальдт одним глотком отпил полчашки. Любой ценой он хотел показать криминальдиректору, как уверен в себе в делах подобного рода. Но именно уверенности ему и недоставало. В эту минуту он вел себя как мальчик, который, проснувшись, обнаружил, что простыня у него мокрая, и теперь не знает, что делать. (Я был выбран, я — избранник, я заработаю кучу денег.) Он допил чай.

— Я хотел бы получить протокол допроса Фридлендера, — сказал Анвальдт, стараясь придать голосу твердость.

— Зачем вам протокол? — Теперь в тоне Мока не было никакой шутливости. — Вы уже несколько лет служите в полиции, и вам должно быть известно, что иногда подследственного нужно как следует прижать. Протокол подретуширован. Лучше я сам расскажу вам, как это было. В конце концов, ведь это я его допрашивал. — Он взглянул в окно и стал неторопливо придумывать: — Я спросил его об алиби. У него его не было. Мне пришлось его ударить. (Кажется, гестаповец Конрад очень быстро заставил его говорить. У Конрада для этого есть свои методы.) Когда я спросил его про таинственные надписи, которыми он заполнял толстые тетради, он засмеялся и сказал, что это послание его собратьям и они обязательно отомстят за него. (Я слышал, что Конрад бритвой подрезает сухожилия.) Мне пришлось использовать более решительные методы убеждения. Я велел привести его дочку. Это подействовало. Он тотчас успокоился и признал свою вину. (Бедная девочка… Я ничего не смог поделать, пришлось отдать ее Пёнтеку… Он посадил ее на морфин и подсовывал в постель разным важным шишкам.)

— И вы поверили сумасшедшему, которого перед этим так шантажировали? — Анвальдт с изумлением воззрился на Мока.

Мок веселился от души. Он занял по отношению к Анвальдту позицию Мюльхауза: добрый дедушка гладит по головке расфантазировавшегося внука.

— А чего вам не хватает? — Мок иронически улыбнулся. — У меня сумасшедший эпилептик, который, по утверждению врача, может сразу после припадка совершать чудеса. Отсутствие алиби, зато есть таинственные записи в тетрадях. Если бы вы, имея такие данные, продолжали искать убийцу, вы никогда не завершили бы следствия. А может, вы и впрямь были чрезмерно дотошным в Берлине и старина фон Грапперсдорф в конце концов сослал вас в провинцию?

— Господин директор, неужели вас все это убедило?

Мок сознательно позволял постепенно проявляться раздражению. Он любил такую ситуацию, когда контролируешь волны эмоций и в любой момент можешь дать им выход.

— Вы следствие ведете или составляете мою психологическую характеристику? — рявкнул он. Но разыграл он это довольно скверно: Анвальдт ничуть не испугался. Мок не знал, что крик на молодого человека не действует. Слишком часто он слышал его в детстве.

— Извините, — сказал Анвальдт. — Я не хотел вас обидеть.

— Сынок, — Мок, удобней устроившись на стуле, вертел на пальце обручальное кольцо и мысленно составлял характеристику Анвальдта, — будь у меня такая тонкая кожа, я не смог бы прослужить в полиции без малого двадцать пять лет.

Мок сразу же заметил, что Анвальдт всего лишь изображает смирение. И это до такой степени его заинтриговало, что он решил принять участие в этой тонкой игре.

— Вы совершенно зря извинились. Тем самым вы проявили свою слабость. Дам вам хороший совет: всегда скрывайте свои слабые места, но обнаруживайте их у других людей. И тогда считайте, что этих людей вы поймали. Вы знаете, что означают выражения «иметь нечто на кого-то» или «держать кого-то в тисках»? Для одного тиски — страсть к азартным играм, для другого — гармонически сложенные эфебы, а еще для кого-то — еврейское происхождение. Закручивая такие вот тиски, я выигрывал несчетное количество раз.

— Значит ли это, что вы можете теперь использовать мою слабость против меня? Что можете схватить меня в клещи страха?

— А зачем мне это делать?

Анвальдт перестал изображать покорность. Разговор этот доставлял ему огромное удовольствие. Он чувствовал себя как представитель редкой научной дисциплины, который в поезде случайно встретил другого знатока этой науки и старается не считать стремительно пролетающих станций.

— Зачем? Но я же заново начинаю вести расследование, которое вы завершили с ошеломляющим успехом. (Насколько мне известно, успех этот весьма способствовал твоей карьере.)

— Ну так и веди расследование, а не устраивай мне психологическую вивисекцию! — Мок решил снова слегка разозлиться.

Анвальдт сидел, обмахиваясь экземпляром «Бреслауэр цайтунг». В конце концов он рискнул:

— Я и веду. И начал с вас.

В кабинете зазвучал искренний смех Мока. Анвальдт робко вторил ему. В соседнем кабинете Форстнер безрезультатно пытался подслушивать через стену.

— Ты мне нравишься, сынок. — Мок допил чай. — Если возникнут какие-то трудности, звони мне в любое время дня и ночи. У меня имеются тиски почти на каждого в этом городе.

— Но на меня еще нет? — Анвальдт прятал в бумажник элегантную визитную карточку.

Мок встал, давая понять, что считает разговор завершенным.

— Поэтому ты мне еще больше нравишься.

Бреслау, того же 7 июля 1934 года, пять вечера

Кабинет Мока в его пятикомнатной квартире на Редигерплац, 1, был единственным (если не считать кухни) помещением, выходящим на север. Летом только здесь можно было найти приятную прохладу. Криминальдиректор доел обед, принесенный ему из ресторана Граека, расположенного по ту сторону двора его дома. Он сидел за столом и пил холодное пиво Хезельбаха, которое только что достал из кладовой. Как обычно после еды, он курил и читал книгу, вытащенную наугад из книжного шкафа. На сей раз Мок выбрал произведение запрещенного автора — «Психопатологию повседневной жизни» Фрейда. Он читал фрагмент об оговорках и постепенно начинал клевать носом, как вдруг до него дошло, что сегодня он обратился к Анвальдту «сынок». До сих пор Мок ни разу так не оговаривался. Он считал себя человеком исключительно скрытным и под влиянием Фрейда был убежден, что именно обмолвки раскрывают наши тайные потребности и желания. Самой большой мечтой Мока было иметь сына. Он развелся с первой женой через четыре года после свадьбы, после того как она изменила ему, ибо не в силах была больше терпеть его все более грубых обвинений в бесплодности. После нее у него было много женщин. И если бы какая-нибудь из них забеременела, он без колебаний женился бы на ней. Увы, каждая очередная любовница бросала хмурого невротика и уходила к другому, создавая с ним более или менее счастливую семью. И у всех у них были дети. В возрасте сорока лет Мок по-прежнему не верил в собственную бесплодность и все так же искал мать для своего будущего сына. Наконец нашел бывшую студентку медицинского факультета, которую родители прокляли за внебрачного ребенка. Девушку исключили из университета, и она стала содержанкой богатого скупщика краденого. Мок допрашивал ее по какому-то делу, в котором был замешан этот скупщик. Через несколько дней Инга Мартенс переехала в квартиру на Цвингерштрассе, которую Мок снял для нее, а скупщик краденого, после того как Мок зажал его в тиски, с величайшей охотой переселился в Легниц и забыл о своей любовнице. Мок был счастлив. Каждое утро он приходил к Инге на завтрак после усиленной тренировки в бассейне, соседствующем с ее домом. По истечении трех месяцев счастье его достигло зенита: Инга забеременела. Мок принял решение вторично вступить в брак; он поверил в старую латинскую пословицу, что любовь все побеждает — amor omnia vincit. А еще через несколько месяцев Инга съехала с квартиры на Цвингерштрассе и родила второго ребенка от своего преподавателя доктора Карла Мейснера, который к тому времени получил развод и женился на своей любовнице, а Мок утратил веру в любовь. Он перестал жить иллюзиями и вступил в брак с богатой бездетной датчанкой, ставшей его второй и последней женой.

Воспоминания криминальдиректора прервал телефонный звонок. Он обрадовался, услышав голос Анвальдта:

— Я звоню, воспользовавшись вашим любезным разрешением. У меня трудности с Вайнсбергом. Сейчас он носит фамилию Винклер и делает вид, будто слышать не слышал о Фридлендере. Он не пожелал разговаривать со мной и едва не натравил собак. У вас не найдется чего-нибудь на него?

Мок задумался ровно на минуту:

— Пожалуй, да. Но я не могу говорить об этом по телефону. Зайдите ко мне через час. Редигерплац, один, квартира номер шесть.

Затем Мок набрал номер Форстнера. Когда его бывший ассистент взял трубку, он задал ему два вопроса и выслушал исчерпывающие ответы. Минуты через две телефон вновь зазвонил. В голосе Крауса звучали две взаимоисключающие интонации — шеф гестапо спрашивал и в то же время приказывал:

— Мок, кто такой этот Анвальдт и что он здесь делает?

Эберхард Мок не выносил этого наглого тона. Вальтер Пёнтек всегда смиренно просил об информации, хотя знал, что Мок не сможет ему отказать, Краус же ее грубо требовал. И хотя в Бреслау он служил чуть больше недели, многие уже искренне ненавидели его за крайнюю бестактность. «Штроппенский парвеню и карьерист», — шипели бреславльские аристократы крови и духа.

— Вы там заснули, что ли?

— Анвальдт — агент абвера. — Мок был готов к вопросу о своем новом референте и знал, что ответ, соответствующий истине, оказался бы для берлинца опасным. А этот ответ оберегал Анвальдта, так как шеф бреславльского абвера, силезский аристократ Райнер фон Гарденбург ненавидел Крауса. — Он разрабатывает польскую разведывательную сеть в Бреслау.

— А зачем ему нужны вы? Почему вы не поехали в соответствии с планом в отпуск?

— Меня задержали личные дела.

— Какие?

Краус превыше всего ставил военные марши и семейные ценности. Мок испытывал омерзение к этому человеку, который старательно и методично отмывал руки от крови людей, которых он сам пытал, а затем отправлялся домой и садился обедать за семейный стол. На второй день своей службы в Бреслау Краус собственноручно забил до смерти женатого арестованного, который не желал сказать, где он встречался со своей любовницей, сотрудницей польского консульства. А после этого разглагольствовал в полицайпрезидиуме, до чего ему ненавистна супружеская неверность.

Мок набрал в грудь воздуха и изобразил нерешительность:

— Я остался из-за своей приятельницы… Но прошу вас, пусть это останется между нами… Вы же понимаете, как это бывает…

— Тьфу! — сплюнул Краус. — Не понимаю! — И он швырнул трубку.

Мок подошел к окну и стал смотреть на пыльный каштан, листья которого не шевелил даже слабенький ветерок. Водовоз продавал живительный свой товар обитателям флигеля, на спортивной площадке еврейской народной школы с криками бегали дети, вздымая клубы пыли. Мок был слегка раздражен. Он хотел отдохнуть, но даже после работы ему не дают покоя. Он разложил на письменном столе шахматную доску и взял «Шахматные ловушки» Юбербранда. И когда комбинации захватили его настолько, что он забыл даже о жаре и усталости, позвонили в дверь. (Черт, это, наверное, Анвальдт. Надеюсь, он играет в шахматы.)

Анвальдт был восторженным любителем шахмат. Так что не было ничего удивительного в том, что они с Моком просидели за шахматной доской до рассвета, наливаясь кофе и лимонадом. Мок, приписывавший самым обычным действиям прогностическое значение, задумал, что результат последней партии будет знаком успеха или неуспеха расследования Анвальдта. Последнюю, шестую, партию они разыгрывали с двух до четырех ночи. Она закончилась ничьей.

Бреслау, воскресенье 8 июля 1934 года, девять утра

К обшарпанному дому на Цитенштрассе, где жил Анвальдт, подъехал черный «адлер» Мока. Ассистент услышал клаксон, когда спускался по лестнице. Они обменялись рукопожатиями. Мок поехал по Зейдлицштрассе, миновал огромное здание цирка Буша, свернул налево, пересек Зонненплац и затормозил перед нацистской типографией на Зонненштрассе. Мок зашел туда и через несколько минут вышел, неся под мышкой небольшой пакет. Тронувшись с места, он резко повернул и увеличил скорость, чтобы хоть немножко продуть застоявшийся в машине горячий воздух. Криминальдиректор не выспался и был неразговорчив. Они проехали под виадуком и оказались на длинной красивой Габитцштрассе. Анвальдт с интересом смотрел на церкви, и Мок с видом знатока сообщал их названия; первой была небольшая, словно бы прилепившаяся к соседнему зданию иезуитская часовня, а дальше — не так давно построенные костелы Царя Небесного Иисуса Христа и Святого Карло Борромео,[19] стилизованные под Средневековье. Мок на большой скорости обогнал трамваи четырех маршрутов. Он миновал Гайовицкое кладбище, пересек Менцельштрассе, Кюрасир-аллее и остановился напротив кирпичных Кирасирских казарм на Габитцштрассе. Здесь в новом доме под номером 158 занимал большую удобную квартиру доктор Герман Винклер, до недавнего времени Вайнсберг. Дело Фридлендера привнесло в его жизнь приятные перемены. И добрым вестником этих перемен стал гауптштурмфюрер Вальтер Пёнтек. Правда, поначалу их знакомство не сулило доктору ничего хорошего: в один из майских вечеров тридцать третьего года Пёнтек с грохотом вломился в его старую квартиру, жестоко измывался над ним, а потом сладким голосом предложил альтернативу: либо Вайнсберг максимально убедительно оповестит газеты, что после припадков падучей Фридлендер превращался во Франкенштейна, либо сам подохнет. Доктор пребывал в нерешительности, и тогда Пёнтек добавил, что принятие его предложения весьма положительно скажется на финансовом состоянии Вайнсберга. Тот ответил «да», и жизнь его действительно переменилась. Благодаря протекции Пёнтека он сменил фамилию и стал как бы другим человеком, а на его счет в торговом доме «Эйхборн и К°» каждый месяц поступала некая сумма; она была, разумеется, не слишком большой, но вполне удовлетворяла экономного врача. К сожалению, dolce vita[20] длилась недолго. Несколько дней назад Винклер узнал из газет о смерти Пёнтека. В тот же день ему нанесли визит люди из гестапо и сообщили, что договор, заключенный щедрым Пёнтеком, расторгнут. Когда же Винклер попытался протестовать, один из гестаповцев, грубый толстяк, переломал ему пальцы на левой руке, причем, по его словам, поступил он так в полном соответствии с указаниями своего шефа. После этого визита доктор купил двух выдрессированных догов, смирился с утратой гестаповского гонорара и старался быть как можно незаметнее.

Мок и Анвальдт чуть не вздрогнули, когда после звонка за дверью Винклера залаяли и зарычали собаки.

— Кто там? — прозвучало из-за чуть приотворенной двери.

Мок ограничился тем, что показал удостоверение: все равно собачий лай заглушил бы любые слова. Винклер с трудом успокоил догов, привязал их и пригласил непрошеных гостей войти. Те, словно по команде, закурили и осмотрелись в комнате, которая напоминала скорей рабочий кабинет, чем гостиную. Невысокий рыжеватый Винклер, уже давно перешагнувший за сорок, являл собой образчик холостяка-аккуратиста. В буфете вместо бокалов и графинчиков стояли переплетенные в полотно скоросшиватели. На корешке каждого была старательно выведена фамилия пациента. Анвальдт подумал, что скорей рухнет этот недавно выстроенный дом, чем какой-нибудь из скоросшивателей окажется не на своем месте. Мок прервал затянувшееся молчание.

— Эти песики у вас для защиты? — спросил он с улыбкой, указывая на догов, лежащих на полу и с недоверием наблюдающих за чужими. Винклер привязал их к тяжелому дубовому столу.

— Да, — сухо ответил врач, запахивая купальный халат. — Так что вас привело ко мне в это воскресное утро?

Мок игнорировал вопрос. Он дружелюбно улыбнулся:

— Для защиты… Ну да… А от кого? Может быть, от тех, что сломали вам пальцы?

Винклер смешался и здоровой рукой потянулся за сигаретой. Анвальдт подал ему спичку. Судя по тому, как врач затягивался, было ясно, что это одна из немногих сигарет, которые ему довелось курить в жизни.

— Так что вам от меня нужно?

— Что вам от меня нужно? Что вас ко мне привело? — передразнил Винклера Мок. Он подошел вплотную к Винклеру и рявкнул: — Вайнсберг, вопросы здесь задаю я!!!

Доктор едва успокоил собак, которые с рычанием рванулись к полицейскому, едва не перевернув стол, к которому были привязаны. Мок сел, подождал немного и совершенно спокойным голосом продолжил:

— Но я не стану задавать вам вопросов, Вайнсберг, а скажу лишь, что нам нужно. Вы предоставите нам все свои заметки и материалы, касающиеся Изидора Фридлендера.

— У меня их нет. Я все передал гауптштурмфюреру Вальтеру Пёнтеку.

Мок внимательно наблюдал за ним. Через несколько секунд он уже был полностью уверен, что Вайнсберг врет. Слишком часто он бросал взгляды на свою забинтованную руку. Это могло означать либо «не станут ли и эти ломать мне пальцы?», либо «Боже, что будет, если гестаповцы вернутся и потребуют от меня эти материалы». Вторую возможность Мок признал более близкой к истине. Он положил на стол пакет, который получил в типографии. Вайнсберг разорвал его и принялся листать еще не сшитую брошюру. Ноготь его костлявого пальца что-то отметил на одной из страниц. Его лицо залила бледность.

— Да, господин Винклер, вы обозначены на этой странице. Это пробный оттиск. Я могу связаться с издателем этой брошюры и изъять и вашу новую, и вашу настоящую фамилию. Так делать мне это, Вайнсберг?


Температура в салоне автомобиля была куда выше, чем на улице, и достигала градусов тридцати пяти по Цельсию. Анвальдт бросил на заднее сиденье свой пиджак, а также большую картонную коробку, оклеенную зеленой бумагой. Он раскрыл ее. Там находились копии заметок, статей и одна кустарно записанная патефонная пластинка. На крышке была надпись: «Случай пророческой эпилепсии И. Фридлендера».

Мок вытер пот со лба и опередил вопрос Анвальдта:

— Это список врачей, медсестер, фельдшеров, акушерок и прочих служителей Гиппократа еврейского происхождения. В ближайшие дни он должен выйти в свет.

Анвальдт взглянул на одну из позиций: «д-р Герман Винклер, Габитцштрассе, 158».

— Вы в силах убрать его из списка?

— Даже пытаться не стану. — Мок проводил взглядом двух девушек, идущих прогулочным шагом вдоль красной стены казарм. На его светлом пиджаке под мышками выделялись два темных пятна пота. — Вы думаете, я буду рисковать столкновением с шефом СС фон Войршем и шефом гестапо Эрихом Краусом из-за коновала, который наговорил репортерам кучу врак?

Во взгляде Анвальдта он заметил нескрываемую иронию: «Но признайся, что эти враки немножко поспособствовали твоей карьере».


IV

<p>IV</p> Бреслау, воскресенье 8 июля 1934 года, полдень

Анвальдт сидел в полицейской лаборатории, изучал материалы Вайнсберга и все больше утверждался в убеждении, что паранормальные явления существуют. Он вспомнил сестру Элизабет из приюта. Эта тщедушная невзрачная женщина с обаятельной улыбкой стала причиной необъяснимых, пугающих явлений. Во время ее пребывания каждую ночь в одно и то же время через приют проходила вереница молчаливых людей в пижамах, в уборной с грохотом сваливались чугунные крышки сливных бачков, в зале какая-то темная фигура усаживалась за пианино, и ежедневно в один и тот же час раздавался звонок телефона. Когда же сестра Элизабет ушла — кстати сказать, по собственному желанию, — таинственные происшествия прекратились.

Из заметок Вайнсберга-Винклера следовало, что Фридлендер отличался от сестры Элизабет тем, что не провоцировал никаких происшествий и ситуаций, но предвидел их. После эпилептического припадка он выкрикивал пять-шесть слов, повторяя их, как мрачный рефрен. Доктор Вайнсберг зарегистрировал двадцать пять таких случаев, из которых двадцать три записал на бумаге, а два — на пластинке. Собранный материал он подверг всестороннему анализу, результаты которого представил в двадцатом номере ежегодника «Цайтшрифт фюр парапсихологи унд метафизик». Статья его имела название «Танатологические предсказания Изидора Ф.». Перед Анвальдтом лежал оттиск этой статьи. Он бегло прочел методологическое вступление и углубился в основные выводы Вайнсберга:

«Вне всяких сомнений, установлено, что слова, которые выкрикивал пациент, принадлежат древнееврейскому языку. К такому выводу после трехмесячного анализа пришел берлинский семитолог проф. Арнольд Шорр. Его языковедческая экспертиза неопровержимо доказала это. Она имеется у нас, и мы можем предоставить ее заинтересованным лицам. Каждая профетическая информация больного состояла из двух частей: зашифрованных фамилии и обстоятельств смерти ее обладателя. После трех лет исследований мне удалось расшифровать 23 из 25 сообщений. Расшифровка двух последних исключительно трудна, невзирая на то что они записаны на патефонной пластинке. Понятые мной сообщения можно разделить на такие, которые оказались соответствующими действительности (10), и такие, которые касаются еще живущих людей (13). Необходимо подчеркнуть, что большинство предсказаний Изидора Ф. относятся к лицам, которых он лично не знал, что подтвердила дочь пациента. Этих людей объединяют два обстоятельства: 1 — все они жили или живут в Бреслау; 2 — все умершие погибли трагической смертью.

Conditio sine qua non[21] понимания всего сообщения является вылущивание и расшифровка содержащейся в нем фамилии. Она выражается двояким способом: либо звучанием, либо значением древнееврейского слова. Например, древнеевр. geled „кожица“ мы расшифровали как Гольд (схожее звучание, те же самые согласные gld). Следует, однако, отметить, что эту фамилию пациент мог выразить иным „значимым“ способом. Так, фамилия Гольд, означающая по-немецки „золото“, могла быть синонимически зашифрована древнеевр. zahav. Это и есть тот другой способ, когда фамилия укрыта в значении, а не в звучании древнееврейского выражения. Это видно на примере древнеевр. hamad, т. е. „шлем“, — немецкое Helm, что соответствует фамилии Хелм. Не обошлось и без некоторых искажений, так, например, древнеевр. sair означает „козел“ (Воск), пророчество же касалось человека, носящего фамилию Бек. Наиболее интересной и принесшей нам наибольшее удовлетворение была расшифровка древнеевр. jawal adama — „река“, „поле“ (нем. Fluss, Feld). Потому казалось, что фамилию следует идентифицировать как Фельдфлюсс или Флюссфельд. Однако когда я просматривал официальный перечень погибших, то наткнулся на фамилию Рейнфельдер. Другие выражения подтверждали обстоятельства смерти: избиение солдатским ремнем. Короче говоря, „река“ — это Рейн. А от Рейнфелда до Рейнфельдера рукой подать. А вот полная сводка пророчеств, касающихся уже умерших людей (список живущих лиц имеется в моих материалах, но я не публикую его, чтобы не возбуждать ненужной паники).






Из вышеприведенных примеров ясно видно, что пророчества пациента Ф. могли быть правильно поняты только после смерти указанного им лица. Возьмем, к примеру, позицию 2. Вот несколько возможностей ее интерпретации. Упомянутая в пророчестве особа в равной мере могла называться Вайсвассер („белая вода“) — в Бреслау живет пятнадцать семей, носящих эту фамилию. Вполне возможно, какой-нибудь Вайсвассер, загорая („солнце“), мог умереть от сердечной одышки („рот“, „дыхание“). Погибший мог также иметь фамилию Зонненмунд („солнце“, „рот“) — три семьи в Бреслау. Предполагаемая смерть: захлебнулся („дыхание“) водкой (один сорт данцигской водки называется „Зильбервассер“, т. е. „серебряная вода“).

Заверяю, что и остальные случаи я мог бы интерпретировать разными способами. Потому я не привожу списка тех, чья смерть не удостоверена. Скажем только, что в нем содержатся 83 фамилии и разнообразные обстоятельства трагической гибели.

Встает вопрос: не перечеркивается ли достоверность пророчеств Изидора Ф. подобной множественностью интерпретаций? Ни в малейшей степени. Запутанные и темные предвидения моего пациента лишают человека возможности какой-либо защиты. Невозможно вообразить себе более злобный и безжалостный фатализм. Представим, что мы опубликуем список 83 человек, из которых 13 трагически погибнут. Действительно погибнут тринадцать, а вполне возможно, двенадцать или только десять. Но если через некоторое время мы проглядим акты о смерти, то найдем погибших, которых в списке не было, но к которым как раз и относились пророчества Изидора Ф. Человек, к которому относится его пророчество, становится жертвою гарпий, олицетворяющих темные силы, оказывается беспомощной куклой, чьи горделивые декларации о самости и автономности разбиваются о жесткое звучание древнееврейских согласных, а missa defuntorum[22] по этой кукле всего лишь издевательский смех довольного собой демиурга».

После этого патетического аккорда пошли утомительные наукообразные выводы, в которых личность Фридлендера сопоставлялась с пророчествующими в состоянии транса разнообразными медиумами и ясновидящими. Анвальдт уже не столь внимательно дочитал до конца статью Вайнсберга и принялся за изучение восьмидесяти трех интерпретаций; то была довольно толстая пачка бумаг, соединенных латунными скрепками, выделявшаяся среди остальных материалов и заметок. Но очень скоро это ему надоело. На десерт он оставил звуковые записи пророчеств. Он предчувствовал, что они имеют какую-то связь со смертью баронессы. Он завел патефон и стал вслушиваться в таинственные послания. То, что он делал, было совершенно бессмысленно: в гимназии Анвальдт упорно сбегал с необязательных уроков языка Библии и теперь с равным успехом мог бы слушать записи на языке кечуа. Но хриплые звуки ввергли его в состояние завораживающей болезненной тревоги, какую он испытал, в первый раз увидев гибкие греческие буквы. Фридлендер издавал такие звуки, словно он задыхался. Гласные то шуршали, то шипели, а однажды волна, выдавливаемая из легких, чуть не разорвала стиснувшуюся гортань. После двадцати минут упорного повторения рефрена все прекратилось.

Анвальдту хотелось пить. С минуту он отгонял мысль о кружке пива с шапкой пены. Но все-таки встал, все материалы, за исключением пластинки, сложил в картонную коробку и направился в бывшую кладовую канцелярских материалов, куда поставили письменный стол и телефонный аппарат, предоставив ее новому референту для особых поручений в качестве кабинета. Он позвонил доктору Георгу Маасу и договорился с ним о встрече. Затем пошел в кабинет к Моку со списком из восьмидесяти трех фамилий и своими впечатлениями. По пути он встретил Форстнера, вышедшего от шефа. Анвальдт удивился, увидев его тут в воскресенье. Он уже хотел пошутить на тему тяжелой службы в полиции, но Форстнер прошел мимо, не промолвив ни слова, и быстро сбежал по лестнице. (Так выглядит человек, который только что оказался в тисках у Мока.) Он ошибался. Форстнер все время находился в тисках. Мок лишь иногда сильней зажимал их. Именно это он и сделал несколько минут назад.

Бреслау, того же 8 июля 1934 года, половина третьего дня

Штандартенфюрер СС Эрих Краус тщательно отделял профессиональные дела от личных. Разумеется, последним он уделял гораздо меньше времени, но то было точно отмеренное время, приходившееся, например, на воскресенье, каковое почиталось днем отдыха. В этот день штандартенфюрер, пробудившись от послеобеденного сна, имел обыкновение с четырех до пяти беседовать со своими четырьмя сыновьями. Мальчики сидели за большим круглым столом и докладывали отцу о своих успехах в учебе, о своей деятельности в гитлерюгенде, о решениях, которые они регулярно принимают во славу фюрера. Краус расхаживал по комнате, добродушно комментировал услышанное и делал вид, будто не замечает, как сыновья украдкой поглядывают на часы и подавляют зевоту.

Но первое свое воскресенье в Бреслау он не смог провести как частный человек. Все удовольствие от обеда ему портила кислая мысль о генерал-майоре Райнере фон Гарденбурге, главе бреславльского абвера. Краус ненавидел этого чопорного аристократа с вечным моноклем в глазу, как может ненавидеть только сын пьяницы сапожника из захолустной дыры. Краус жевал великолепный шницель с луком и чувствовал, как лопаются пузырьки желудочного сока. Раздраженный, он встал из-за стола, в ярости швырнул салфетку, перешел к себе в кабинет и в который уже раз принялся звонить Форстнеру. Но вместо исчерпывающей информации об Анвальдте примерно полминуты он слушал длинные прерывистые гудки. (Интересно, куда подевался этот сукин сын.) Краус набрал номер Мока, но бросил трубку, когда тот снял свою. (От этого вежливого говнюка узнать больше того, что он уже сообщил, не удастся.) Беспомощность, какую он испытывал, когда дело касалось фон Гарденбурга (а его он знал еще по Берлину), была для Крауса понятной и почти приемлемой, но беспомощность перед Моком была унизительна и жестоко ранила его самолюбие.

Как разъяренный зверь, он кружил вокруг стола и вдруг хлопнул себя по лбу. (Эта чертова жара доконает меня. У меня уже расплавились мозги, и я потерял способность думать.) Он сел в кресло и набрал номер. Первым делом он позвонил некоему Гансу Гофману, а затем Моку. И тому и другому сухим тоном он дал несколько поручений. Однако под конец разговора с Моком тон его изменился и из холодного, присущего начальнику, превратился в рев буйнопомешанного.

Мок решил, что сегодня вечером он отправляется в Цоппот. Решение это он принял после визита к Винклеру. Звонок Крауса вырвал его из послеобеденной дремоты. Гестаповец негромко напомнил Моку о его зависимости от тайной полиции и потребовал предоставить письменный рапорт о работе Анвальдта на абвер. Мок совершенно спокойно отказал ему. Он объявил, что ему положен отпуск и потому сегодня вечером он выезжает в Цоппот.

— А как же ваша приятельница?

— Ну что такое приятельницы… Сегодня они есть, а завтра их нету. Да вы сами знаете, как это бывает…

— Не знаю!!!

Бреслау, того же 8 июля 1934 года, три часа дня

Ганс Гофман был тайным агентом полиции с незапамятных времен. Он служил кайзеру Вильгельму, служил полиции Веймарской республики, а теперь — гестапо. Главной причиной его профессиональных успехов была располагающая внешность: худощавый, небольшие усики, старательно зачесанные редкие волосы, медовые, добрые, улыбчивые глаза. Ну кто бы мог предположить, что этот симпатичный пожилой господин является одним из самых высоко ценимых полицейских шпиков?

Разумеется, этого не подозревали и Анвальдт с Маасом, которые, прямо сказать, не замечали сидящего на соседней скамейке чистенького старичка. А уж доктор Маас вообще не принимал во внимание других людей, когда громко разглагольствовал, раздражая Анвальдта даже не столько пискливым голосом, сколько не слишком благопристойным содержанием своих речей, трактующих главным образом о женском теле и связанных с ним наслаждениях.

— Нет, вы только посмотрите, дорогой Герберт (надеюсь, я могу так называть вас?), — Маас причмокнул, глядя на юную стройную блондинку, прогуливающуюся с пожилой дамой, — как соблазнительно тонкая ткань платья льнет к бедрам этой девушки. На ней, должно быть, нет комбинации…

Анвальдта начали даже забавлять старания его собеседника представить себя этаким сатиром. Он взял Мааса под руку, и они пошли вверх по дорожке на Либихсхое. Над ними вырастала башня, увенчанная изваянием крылатой римской богини победы. Высоко взлетающие струи фонтанов чуточку увлажняли воздух. На псевдобарочных террасах было полно людей. Невысокий старичок шел следом за ними, покуривая сигарету в янтарном мундштуке.

— Скажите, любезнейший доктор, — Анвальдт тоже позволил себе некоторую фамильярность, — а правда ли, что летом женщины становятся назойливыми?

— А откуда вы это знаете?

— Из Гесиода. Я хотел проверить у специалиста мнение, которому уже двадцать семь веков. Поэт утверждает, что летом «machlotatai de gynaikes, aphaurotatoi de toi andres»[23] — процитировал Анвальдт по-гречески фрагмент «Трудов и дней».

Маас не обратил внимания на иронический тон Анвальдта. Его заинтересовало, откуда полицейский знает древнегреческий.

— Да просто в гимназии у меня был прекрасный учитель древних языков, — объяснил Анвальдт.

После этого короткого антракта Маас вернулся к тому, что интересовало его более всего:

— Вот вы сказали: в гимназии… А известно ли вам, дорогой Герберт, что нынешние гимназистки весьма и весьма сведущи? Недавно в Кёнигсберге я провел несколько упоительных часов с одной гимназисточкой. Вы читали «Камасутру», знаете, что означает «глотать плод манго»? Так вот, представьте себе, эта с виду невинная девочка сумела принудить моего скакуна к повиновению в тот самый момент, когда он чуть было не вырвался из-под контроля. Нет, я не зря давал ей частные уроки санскрита…

Анвальдта страшно взбесило упоминание о развратной гимназистке. Он снял пиджак и расстегнул воротничок. И еще его терзала мысль о кружках пенистого пива — о легком шуме после первой, о головокружении после второй, о том, как подрагивает язык после третьей, о ясной голове после четвертой и об эйфорическом состоянии после пятой… Он взглянул на кучерявого брюнетика с жидкой бороденкой и не слишком вежливо прервал его токование:

— Доктор Маас, послушайте, пожалуйста, эту пластинку. Патефон вам дадут на время в лаборатории полиции. Если у вас будут проблемы с переводом, прошу связаться со мной. Профессор Андре и некий Герман Винклер всегда помогут вам. Записанные тексты, вероятней всего, были произнесены на древнееврейском языке.

— Не знаю, интересно ли вам знать, — Маас с обидой посмотрел на Анвальдта, — но совсем недавно вышло третье издание грамматики древнееврейского языка, написанной мною. С этим языком я вполне справляюсь, и разные мошенники вроде Андре мне не нужны. Винклера же я не знаю, и знакомиться с ним у меня нет ни Малейшей охоты. — Он резко повернулся и спрятал пластинку под пиджак. — Честь имею откланяться. Прошу прийти ко мне завтра, после того как я закончу с переводом. Думаю, — добавил он обиженным тоном, — я справлюсь.

Анвальдт оставил без внимания брюзжание Мааса. Он судорожно пытался вспомнить, что в словах семитолога насторожило его и заставило подумать, а надо будет задать ему вопрос на этот счет. Он нервно прогонял картину кружек пива с шапками шипучей пены и старался не слышать криков детей, носившихся по аллеям. Листья могучих платанов образовывали свод, под которым к коже липла висящая в жарком воздухе пыль. Анвальдт почувствовал, как между лопатками у него ползет струйка пота. Он взглянул на Мааса, явно ожидающего извинений, и хриплым, сухим голосом спросил:

— Доктор Маас, а почему вы назвали профессора Андре мошенником?

Маас мгновенно забыл об обиде и явно оживился:

— Вы способны поверить, что этот кретин открыл несколько новых коптских инскрипций? Он их обработал, а затем на их основе модифицировал коптскую грамматику. Это было бы замечательное открытие, если бы не тот факт, что оное «открытие» он сам трудолюбиво сочинил. Просто ему нужна была тема для работы на получение звания доцента. Я разоблачил эту его фальсификацию в «Семитише форшунген». И знаете, какие я представил аргументы?

— Простите, господин Маас, ко я тороплюсь. В свободную минуту я с удовольствием ознакомлюсь с этой интереснейшей загадкой. Но в любом случае я понимаю, что вы и Андре не являетесь друзьями. Это так?

Вопроса Маас уже не слышал. Его горящий взор был прикован к пышным формам проходившей мимо девушки в гимназической форме. Это не укрылось от внимания старичка, который выдувал из янтарного мундштука окурок сигареты.

Бреслау, того же 8 июля 1934 года, половина четвертого дня

В течение пятнадцати минут Форстнер выпил уже третью большую рюмку шнапса и закусил половинкой горячей сосиски с белой шапкой хрена. Такая доза спиртного слегка успокоила его. Мрачный, он сидел в ложе, отделенной от остального зала бархатным вишневым занавесом, и пытался с помощью алкоголя ослабить давление тисков, в которых примерно час назад Мок зажал его голову. Это было тем более трудно, что на тиски действовали две могучие и ненавистные силы — Эберхард Мок и Эрих Краус. Выходя из своей квартиры на Кайзер-Вильгельм-штрассе, Форстнер слышал, как там надрывается телефон. Он знал, что это звонит Краус, чтобы получить информацию о миссии Анвальдта. Стоя на раскаленном тротуаре на остановке трамваев номер 2 и 17, он думал о своем бессилии, о Моке, Краусе, но прежде всего о бароне фон Кёпперлинге: Форстнер мысленно проклинал дикие оргии в особняке и садах барона, во время которых нагие несовершеннолетние нимфы и кудрявые купидоны приглашали гостей выпить амброзии, а вода в бассейне кипела от голых танцоров и танцорок. Под крылом всемогущего Пёнтека Форстнер чувствовал себя в безопасности, тем паче что его шеф по-прежнему пребывал в неведении относительно личной жизни, склонностей и связей своего ассистента. Впрочем, его не слишком тревожил Мок, хотя от Пёнтека он знал, что после той неуместной реплики барона фон Кёпперлинга криминальсоветник упорно собирает о нем информацию. И уж совсем успокоило Форстнера и лишило всяческой осторожности демонстративное назначение его на должность заместителя главы криминального отдела. Во время «ночи длинных ножей», когда были ликвидированы Хайнес, Пёнтек и вся верхушка бреславльских штурмовиков, Форстнер — формально сотрудник криминального отдела — уцелел, но почувствовал, что почва уходит у него из-под ног. Он оказался в полной зависимости от Мока. Криминальдиректору достаточно было только шепнуть Краусу о склонностях Форстнера, и он отправился бы в небытие следом за своими бывшими покровителями. Как гомосексуалист, он мог рассчитывать на удвоенную жестокость Крауса. Не то на второй, не то на третий день после прибытия в Бреслау новый шеф гестапо объявил, что «если обнаружит у себя какого-нибудь пидора, тот закончит свои дни так же, как Хайнес». Но даже если бы в отношении Форстнера он и не исполнил эту угрозу, то уж всяко лишил бы его своего покровительства. И тогда Мок с громадным наслаждением сожрет его.

Форстнер постарался успокоить нервы четвертой, уже не столь большой рюмкой. Он намазал на кусочек булки хрен, пропитавшийся жирным соком сосиски, съел и слегка поморщился. Ему стало ясно, что тиски с удвоенной силой зажимает Мок, а Краус тут ни при чем. Поэтому Форстнер решил на все то время, пока Анвальдт будет вести расследование, приостановить сотрудничество с гестапо. Свое молчание он сможет объяснить Краусу величайшей секретностью, с какой ведется расследование. И его падение в этом случае будет только лишь возможным. Но вот если он разозлит Мока отказом от сотрудничества, катастрофа станет неизбежной.

Разделив таким образом возможное и неизбежное, Форстнер вздохнул с некоторым облегчением. Он записал в блокнот неофициальное задание Мока: «Составить подробнейшее досье на слуг барона Оливера фон дер Мальтена». После этого он высоко поднял запотевшую рюмку и опрокинул в рот ее содержимое.

Бреслау, того же 8 июля 1934 года, без пятнадцати четыре

Анвальдт сидел в трамвае восемнадцатого маршрута и с огромным интересом смотрел на необычный вантовый мост, по которому как раз ехал трамвай. Справа мелькнули здания из красного кирпича и церковь, окруженная старыми каштанами, слева видны были солидные доходные дома. Трамвай остановился на какой-то оживленной площади. Анвальдт посчитал остановки. Получалось, что на следующей нужно выходить. Трамвай тронулся с места и быстро набрал скорость. Анвальдт мысленно молил о том, чтобы он поехал еще быстрей. А причиной этой мольбы была оса, начавшая безумный танец вокруг его головы. Поначалу Анвальдт старался сохранять спокойствие и лишь слегка наклонял голову то вправо, то влево. Но эти движения безумно заинтересовали осу, которую особенно привлекал нос Анвальдта. (Помню: липкая банка вишневого сока в магазине колониальных товаров в Берлине, свирепые осы, жалящие маленького Герберта, смех продавщицы, вонь луковой шелухи, которую прикладывали к укусам.) Анвальдт не выдержал и замахал руками. Он почувствовал, что попал в осу, и даже услышал, как она стукнулась о пол. Он уже собирался раздавить ее, но трамвай неожиданно резко затормозил, и Анвальдт рухнул на полную даму. Оса с жужжанием взлетела и уселась Анвальдту на руку, однако вместо укуса он ощутил сильный удар газетой и тут же услышал характерный хруст. Криминальассистент с благодарностью посмотрел на своего спасителя — низенького старичка с приятным лицом, который только что ботинком раздавил мерзкое насекомое. Анвальдт вежливо поблагодарил его (Откуда мне знаком этот старичок?) и вышел из трамвая. Следуя наставлениям Мока, он перешел на другую сторону улицы и углубился в проход между какими-то казенными зданиями. На одном из них он прочитал вывеску: «Университетская клиника». Тут он свернул налево. От стен шибало жаром, из подвальных окон воняло крысиной отравой. Он дошел до реки, оперся на балюстраду и снял пиджак. Похоже, он сбился и пошел не туда. Он стоял и ждал какого-нибудь прохожего, чтобы тот указал ему дорогу на Ганзаштрассе. К балюстраде подошла толстая служанка с большущим ведром, полным золы. Ничуть не смущенная присутствием свидетеля, она не спеша высыпала золу на травянистый откос. Откуда ни возьмись сорвался ветер — предвестник грозы. Он завертел вокруг ведра небольшой серый смерчик и швырнул золу прямиком на лицо, шею и плечи взбешенного Анвальдта. Тот изругал последними словами униженно извиняющуюся толстуху и отправился на поиски водозаборной колонки. Найти ее не удалось, и он ограничился тем, что золу с рубашки сдул, а лицо вытер носовым платком.

Из-за неприятностей с осой и золой, а также незнакомства с топографией Бреслау Анвальдт опоздал на встречу с Леей Фридлендер. Когда он наконец попал на Ганзаштрассе и нашел «Кино- и фотостудию „Фата-моргана“», было уже четверть пятого. Витрина была закрыта розовыми шторами, а бронзовая табличка на дверях оповещала: «Вход со двора». Анвальдт послушно пошел во двор. Стучаться пришлось долго. Только через несколько минут дверь отворилась, за ней стояла рыжеволосая служанка. С сильным иностранным акцентом она сообщила, что «фройлен Сюзанна» не принимает опоздавших клиентов. Анвальдт был слишком раздражен, чтобы вежливо уговаривать и объяснять. Он бесцеремонно отодвинул девушку и уселся в маленькой приемной.

— Скажите фройлен Фридлендер, что я — особенный клиент, — объявил он и спокойно закурил сигарету.

Служанка ушла, явно развеселившись. Анвальдт распахнул поочередно все двери, за исключением той, за которой скрылась девушка. Первая вела в ванную, выложенную светло-голубым кафелем. Внимание Анвальдта привлекли ванна невероятных размеров (таких больших ему не доводилось еще видеть), стоящая на высоком постаменте, и биде. Оглядев со всех сторон редкое гигиеническое устройство, он открыл следующую дверь и попал в обширное помещение, которое и было собственно студией «Фата-моргана». Центр его занимала огромная тахта с набросанными на нее золотыми и пурпурными подушками. Вокруг были расставлены театральные рефлекторы, несколько плетенных из лозы ширм с развешанным на них изысканным кружевным женским бельем. Так что никаких сомнений насчет того, какого рода фильмы здесь снимаются, возникнуть не могло. Анвальдт услышал какой-то звук. Он обернулся и увидел стоящую в дверях высокую брюнетку. На ней были только чулки и прозрачный черный пеньюар. Она стояла, положив руки на бедра, отчего пеньюар разошелся, что позволило Анвальдту узнать большинство прекрасных тайн ее тела.

— Вы опоздали на полчаса. Так что времени у нас мало.

Леа говорила медлительно, растягивая слоги. Слегка покачивая бедрами, она подошла к тахте. Возникало впечатление, будто пройти эти два метра было свыше ее сил. Она тяжело села и узкой ладонью поманила к себе Анвальдта. Он с некоторой осторожностью приблизился к ней. Резким движением она привлекла его к себе. Казалось, будто она никогда не закончит несложную операцию по расстегиванию брюк. Анвальдт прервал ее старания, склонился над ней и взял в руки ее маленькое личико. Она с удивлением смотрела на него. Зрачки у нее были расширенные, чуть ли не на всю радужную оболочку. Тени подчеркивали бледность и болезненность лица Леи. Она дернула головой, стараясь вырваться из ладоней Анвальдта. Рукав пеньюара сполз к плечу, открыв следы свежих уколов. Анвальдт почувствовал, что окурок обжигает ему губы. Он выплюнул его и попал в большой фаянсовый таз. Окурок зашипел в остатках воды. Анвальдт снял пиджак и шляпу и уселся в кресло напротив Леи. Лучи предвечернего солнца просачивались сквозь розовые шторы и плясали на стене.

— Фройлен Фридлендер, я хочу поговорить с вами о вашем отце. Всего несколько вопросов…

Голова Леи свесилась на грудь. Она оперлась локтями на бедра и, казалось, уснула.

— Зачем это вам? Кто вы?

Анвальдт скорей угадал, чем услыхал эти вопросы.

— Меня зовут Герберт Анвальдт, я — частный детектив. Я веду расследование убийства Мариетты фон дер Мальтен. Я знаю, что вашего отца заставили взять на себя это преступление. И знаю все то вранье, что нагородил Вайнсберг, он же Винклер.

Он замолчал. В горле так пересохло, что не было никакой возможности говорить. Анвальдт встал, подошел к раковине в углу студии и долго пил воду прямо из крана. Затем снова вернулся в кресло. Выпитая вода мгновенно испарялась через кожу. Тыльной стороной ладони он вытер пот со лба и задал первый вопрос:

— Кому-то нужно было свалить вину на вашего отца. Возможно, как раз убийцам. Скажите мне, кому было выгодно сделать из вашего отца преступника?

Леа медленно-медленно убрала волосы, падавшие ей на глаза. Она молчала.

— Несомненно, Моку, — сам себе ответил Анвальдт. — За поимку «убийцы» он получил повышение. Но трудно подозревать криминальдиректора в подобной наивности. А может, убийцы баронессы — те, кто направил его к вам? Барон фон Кёпперлинг? Нет, это невозможно по естественным причинам. Ни один гомосексуалист не способен за четверть часа изнасиловать двух женщин. Кроме того, назвав ваш магазин как место приобретения скорпионов, барон сказал правду. Так что на заранее обдуманный план это не похоже. Короче говоря, вашего отца Моку подставил некто, знавший, что барон когда-то покупал у вас скорпионов, а также знавший о болезни вашего отца. И этот «некто» в лице вашего отца нашел идеального козла отпущения. Подумайте, вспомните. Приходил ли к вам кто-нибудь еще, кроме Мока, чтобы допросить вашего отца насчет алиби? Может быть, какой-нибудь частный детектив вроде меня?

Леа Фридлендер легла на бок и положила голову на согнутую в локте руку. В уголке ее рта дымилась сигарета.

— Если я вам скажу, вы умрете, — тихо рассмеялась она. — Забавно. Я могу приговаривать к смерти.

Она повернулась на спину и закрыла глаза, сигарета выпала у нее изо рта и покатилась по тахте. Анвальдт поймал ее и бросил в фаянсовый таз. Он хотел встать с тахты, но тут Лея повисла у него на шее. Хочешь не хочешь, ему тоже пришлось лечь. Оба они лежали на животе рядом. Щека Анвальдта касалась гладкого плеча Леи. Лея взяла его руку, положила себе на спину и шепнула на ухо:

— Вы погибнете. Но сейчас вы мой клиент. Так что делайте свое дело. Время кончается…

Для Леи Фридлендер время действительно кончилось. Она уснула. Анвальдт перевернул на спину ее безвольное тело и оттянул веко. Глаза у нее закатились. Какое-то время он боролся с желанием. Однако взял себя в руки, встал, снял галстук и расстегнул рубашку до пояса. Так все-таки было чуть прохладнее. Он вышел в прихожую, а затем в единственное помещение, которое он еще не успел осмотреть, — в гостиную с мебелью в черных чехлах. Тут была приятная прохлада — окна выходили во двор. Следующая дверь вела в кухню. Никаких следов прислуги. Стопы грязной посуды и пустые бутылки из-под пива и лимонада. (Что в этом доме делает служанка? Разве что снимается в фильмах вместе с хозяйкой…) Анвальдт взял чистую кружку, набрал в нее воды. Держа в руке кружку, он вошел в комнатку без окон, которой заканчивалась анфилада. (Кладовка? Комната для прислуги?) Почти всю ее занимали железная кровать, небольшой резкой секретер и туалетный столик с лампой на изысканно выгнутой ножке. В секретере стояло с дюжину книжек в зеленых холщовых переплетах. На корешках серебром были вытиснены названия. Но одна из них была без названия, и это заинтересовало Анвальдта. Он раскрыл ее. То оказалась толстая тетрадь, до половины записанная крупным округлым почерком. На первой странице каллиграфическим почерком было выведено: «Лея Фридлендер. Дневник». Анвальдт разулся, лег на кровать и погрузился в чтение. Нет, то был не настоящий дневник, скорей, недавно записанные воспоминания о детстве и отрочестве.

Свое воображение Анвальдт сравнивал с поворотной сценой в театре. Очень часто во время чтения перед глазами у него в исключительно реалистическом оформлении возникала описываемая картина. Так, совсем недавно он, читая дневник Густава Нахтигаля,[24] ощущал под ногами песок пустыни и носом чувствовал резкий запах, исходящий от верблюдов и проводников из племени тиббу. Но стоило ему оторвать взгляд от книги, и тут же опускался занавес, исчезали созданные воображением декорации. Когда же он возвращался к книге, все возникало вновь, на небе опять пылало солнце Сахары.

И сейчас он тоже видел то, о чем читал: парк и лучи солнца, сквозящие сквозь листву деревьев. Лучи преломлялись в кружевах платьев молодых матерей, рядом с которыми бегали маленькие девочки. Они заглядывали матерям в глаза, прижимались головками к их рукам. А рядом прогуливалась красивая девушка с полным отцом, который беззвучно проклинал мужчин, бросающих похотливые взгляды на его дочь. Анвальдт прикрыл глаза и улегся поудобней. Его взгляд на миг задержался на картине, висящей на стене, после чего он вернулся к чтению.

Теперь он видел сумрачный двор. Маленькая девочка упала с перекладины для выколачивания ковров и закричала: «Мама!» Подбежал отец и обнял малышку. От него исходил знакомый запах табака. Своим носовым платком он растирал слезы по лицу девочки.

В кухне раздался шум. Анвальдт выглянул. По подоконнику величественно шествовал черный кот. Успокоенный, Анвальдт вернулся к чтению.

Декорации, в которые он всматривался сейчас, были чуть-чуть смазаны. Мощные пятна жирной зелени заполняли картину. Лес. Листья деревьев свисали над головами двух маленьких существ, которые, держась за руки, брели по едва заметной тропинке. Существ болезненных, деформированных, кривеньких, напуганных темной зеленью леса, влажностью мхов, колючими прикосновениями трав. Но это не было воображением: Анвальдт вглядывался в картину, висящую над кроватью. Он прочел табличку на раме: «Хаим Сутин.[25] Выгнанные дети».

Пылающей щекой он прижался к спинке кровати. Взглянул на часы. Было уже почти семь. Он заставил себя встать и прошел в ателье.

Леа Фридлендер очнулась после наркотической летаргии и лежала на тахте, широко раскинув ноги.

— Вы заплатили? — обратилась она к нему с деланой улыбкой.

Анвальдт достал из бумажника банкноту в двадцать марок. Леа потянулась, так что даже захрустели суставы. Потом несколько раз повернула голову вправо-влево и тихо охнула:

— Пожалуйста, уходите… — Она умоляюще смотрела на Анвальдта. Под глазами у нее чернели круги. — Я плохо чувствую себя…

Анвальдт застегнул рубашку, завязал галстук и надел пиджак. С минуту он стоял, обмахиваясь шляпой.

— Вы помните, о чем мы говорили и какие я вам задавал вопросы? От кого вы предостерегали меня?

— Не мучьте меня, пожалуйста! Приходите послезавтра в это же время…

Беспомощным жестом маленькой девочки Леа подтянула колени к подбородку, пытаясь справиться с сотрясавшими ее конвульсиями.

—. А если и послезавтра я ничего не узнаю? Где гарантия, что вы опять не напичкаете себя какой-нибудь дрянью?

— У вас нет другого выхода… — Неожиданно Леа рванулась к нему и приникла всем телом. — Послезавтра… послезавтра… умоляю вас…

(Знакомый запах табака, теплая рука мамы, выгнанные дети.) Их объятие отражалось в зеркальной стене ателье. Анвальдт видел свое лицо. Слезы, о которых он даже не догадывался, проложили две дорожки на его щеках, испачканных золой.

Бреслау, того же июля 1934 года, четверть восьмого вечера

Шофер Мока Гейнц Штауб мягко затормозил на подъезде к Центральному вокзалу. Он повернулся и вопросительно посмотрел на шефа.

— Подождите минутку, Гейнц. Мы еще не выходим.

Мок достал из бумажника конверт, вытащил из него лист бумаги, исписанный мелким неровным почерком, в очередной раз внимательно перечитал его:

Дорогой господин Анвальдт!

Я хочу, чтобы сейчас, когда Вы начинаете свое расследование, у Вас была полная ясность насчет того, как протекало мое. Сообщаю Вам, что я никогда не верил в виновность Фридлендера. Не верило в нее и гестапо. Однако и мне, и гестапо был очень нужен Фридлендер-убийца. Мне обвинение еврея помогло в карьере, гестапо использовало его в своей пропаганде. Именно гестапо сделало из Фридлендера козла отпущения. Однако мне хотелось бы поспорить с Вашим утверждением: «Убийца — тот, кто сделал Фридлендера убийцей». Нет, за смертью баронессы стоит вовсе не гестапо. Разумеется, покойный гауптштурмфюрер СА Вальтер Пёнтек в полной мере использовал след, полученный от барона Вильгельма фон Кёпперлинга (у которого, кстати сказать, много друзей в гестапо), но было бы нелепо утверждать, будто тайная полиция совершила это преступление, чтобы уничтожить никому не ведомого торговца, а затем использовать это дело в пропагандистских целях. Гестапо скорей уж устроило бы какую-нибудь громкую провокацию, чтобы оправдать широкомасштабный еврейский погром. И в таком случае самой подходящей жертвой был бы какой-нибудь гитлеровский сановник, а не юная баронесса.

Но то, что за преступлением не стоит гестапо, вовсе не означает, что людям из этой организации придется по вкусу новое следствие по этому делу. Если кто-то найдет действительных убийц, вся та огромная пропагандистская акция будет безжалостно осмеяна в английских или французских газетах. Я предостерегаю Вас: эти люди беспощадны и могут любого заставить отказаться от ведения расследования. Если же — не дай бог — Вы попадете в гестапо, твердите одно: Вы являетесь агентом абвера, разрабатываете польскую разведсеть в Бреслау.

Письмо это является свидетельством моего к Вам доверия. С Вашей стороны наилучшим доказательством доверия станет уничтожение его.

С уважением Эберхард Мок

P. S. Я еду в отпуск в Цоппот. На время моего отсутствия служебный «адлер» в Вашем распоряжении.

Мок вложил письмо в конверт и вручил его шоферу. Выйдя из машины, он сделал глубокий вдох. Раскаленный воздух обжигал легкие. Тротуар и стены вокзала возвращали жар, накопленный за день.

Где-то далеко за городом рассеивались слабые предвестья несостоявшейся грозы. Мок вытер лоб платком и направился ко входу, игнорируя зазывные улыбки проституток. Гейнц Штауб тащил за ним два чемодана. Когда Мок подошел к перрону, с которого отправлялся его поезд, кто-то быстро нагнал его и взял за локоть. Барон фон дер Мальтен, невзирая на жару, был в элегантном костюме из шерстяного трико в серебристую полоску.

— Эберхард, ты позволишь мне проводить тебя до поезда?

Мок кивнул, однако его лицо, которым он не успел овладеть, выразило смесь удивления и неприязни. Фон дер Мальтен, не замечая этого, вышагивал рядом с Моком. Он ad infinitum[26] откладывал вопрос, который собирался задать директору криминальной полиции. Они остановились у вагона первого класса. Шофер внес в купе тяжелые чемоданы, проводник пригласил пассажиров войти в вагон. Барон сдавил обеими руками голову Мока и притянул к себе, словно намереваясь поцеловать, но вместо поцелуя прошептал свой вопрос и в тот же миг зажал уши, чтобы не услышать утвердительного ответа.

— Эберхард, ты сказал Анвальдту, что я убил этого несчастного безумца Фридлендера?

Мок торжествовал. Гейнц Штауб вышел из вагона и объявил, что поезд отправляется. Мок улыбался, барон зажмурил глаза и зажимал уши, проводник почтительно просил войти в вагон, полицейский оторвал руки барона от ушей.

— Пока еще нет.

— Умоляю, не делай этого!

Проводник выказывал признаки нетерпения, Штауб торопил, в глазах барона была мольба и злость, паровоз выпускал клубы пара. Мок зашел в купе и крикнул в открытое окно:

— Не скажу, если буду знать, почему это так важно для тебя.

Поезд тихонько тронулся, проводник захлопнул дверь, Штауб махал на прощание, фон дер Мальтен повис на вагонном окне и громко крикнул несколько слов. Изумленный Мок упал на сиденье, барон отскочил от окна, поезд набирал скорость, проводник испуганно качал головой, Штауб спускался по лестнице, нищий тянул барона за рукав («уважаемый господин чуть не попал под колеса»), но тот, напрягшийся как струна, стоял, чуть ли не касаясь плечом проносящихся вагонов, а Мок неподвижно сидел в купе и мысленно повторял себе, что услышанное им отнюдь не фрейдовская ослышка.

Бреслау, того же 8 июля 1934 года, без пятнадцати восемь вечера

Маас сидел в своей трехкомнатной квартире на Тауенцинштрассе, 23, слушал потрескивающую патефонную пластинку и реконструировал по слуху древнееврейские слова. Он яростно макал стальное перо в пузатую чернильницу и с удовольствием наносил на бумагу странные наклонные значки. Он весь отдавался этому труду. Маас не мог позволить себе никакой неуверенности, никаких сомнений. Звонок оторвал его от языка Библии. Маас выключил свет и решил не открывать. Через минуту он услышал скрежет ключа. (Наверное, любопытный домовладелец. Решил, что меня нет дома, и хочет посмотреть, что и как.) Взбешенный, Маас вскочил и ринулся в прихожую, где собирался узреть хитрого брюзгу, с которым он успел поругаться уже в первый день из-за квартирной платы. По правде сказать, за наем жилья Маас из собственного кармана не платил ни пфеннига, но из принципа обозвал домовладельца грабителем.

Но те, кого он увидел, тоже не обрадовали Мааса. В прихожей, кроме испуганного домовладельца, стояли трое в мундирах СС. И все трое, скаля зубы, улыбались Маасу. А вот он никак не мог выдавить из себя улыбку.

Бреслау, того же 8 июля 1934 года, восемь вечера

Возвращаясь в пролетке к себе в квартиру, Анвальдт лег на сиденье и со страхом смотрел на крыши домов. Ему казалось, будто параллельные линии крыш на противоположных сторонах улицы смыкаются над ним колышущимся сводом. Он закрыл глаза и с минуту мысленно повторял: «Я нормален, ничего со мной не случилось». И словно переча этому утверждению, перед глазами у него возникла картина Хаима Сутина «Выгнанные дети». Мальчик в коротких штанишках рукой показывал что-то девочке с изуродованной ногой. Она едва плелась, судорожно уцепившись за руку своего спутника. Желтая тропинка пересекалась в перспективе с темной синевой небосклона и смыкалась с агрессивной зеленью леса. На лужайке лопались красные нарывы цветов.

Анвальдт резко открыл глаза и увидел большое бородатое загорелое лицо извозчика, с подозрением пялящегося на странного пассажира.

— Мы уже на Цитенштрассе.

Анвальдт фамильярно хлопнул его по плечу (Я нормален, ничего со мной не случилось.) и рассмеялся:

— А имеется в вашем городе хороший бордель? Но это должен быть первый класс. Понимаете? Чтобы зады у девок были как конские крупы. Мне такие нравятся.

Кучер подмигнул, достал из-за пазухи небольшую визитную карточку и подал ее Анвальдту:

— Тут, господин хороший, вы найдете любых женщин, на каких только будет у вас охота.

Анвальдт расплатился и зашел на углу в ресторан Калера. Попросил у старшего кельнера меню и, даже не взглянув в него, ткнул пальцем в первое попавшееся название блюда. Записал на салфетке свой адрес и отдал ее почтительному оберу.

Дома было ничуть не прохладнее. Анвальдт захлопнул окно, выходящее на юго-запад, пообещав себе открыть его только поздней ночью. Потом он разделся до inexprimable[27] и улегся на ковер. Глаз он не закрыл — опять могла возникнуть картина Сутина. В дверь настойчиво стучали. Кельнер подал тарелку, накрытую серебристой крышкой, и, получив чаевые, вышел. Анвальдт прошел в кухню и зажег свет. Прижавшись к стене, он ощупью искал купленную вчера бутылку лимонада. Судорожно дернулась диафрагма, горло стиснул спазм: взгляд Анвальдта уперся в большущего таракана; мерзкое насекомое, потревоженное движением воздуха, скрылось куда-то под чугунную раковину. Анвальдт с грохотом захлопнул кухонную дверь. Он уселся за стол в комнате и враз выпил полбутылки лимонада, воображая, что пьет водку.

Прошло не меньше четверти часа, прежде чем перед глазами перестал маячить образ таракана. Анвальдт взглянул на свой ужин. Шпинат с глазуньей. Он мгновенно закрыл тарелку, чтобы прогнать очередную картинку: коричнево-бурые панели в приютской столовой, позывы тошноты, боль в носу, зажатом пальцами, и шпинатная жижа, которую с алюминиевой ложки вливают ему в горло.

Словно играя с самим собой, Анвальдт снова открыл тарелку и бездумно принялся ковырять еду. Он прорвал тонкую пленку желтка, и тот разлился по прожаренному белку. Анвальдт воссоздал вилкой знакомый пейзаж: скользкая дорожка желтка вьется среди жирной зелени шпината. Он положил голову на край стола, руки его бессильно повисли, но, прежде чем погрузиться в сон, он опять увидел пейзаж с картины Сутина. Он держит Эрну за руку. Белизна кожи девушки резко контрастирует с темно-синей гимназической формой. Белый матросский воротник прикрывает хрупкие плечики. Они идут по узкой тропке в темном коридоре деревьев. Она кладет голову ему на плечо. Он останавливается и начинает ее целовать. У него в объятиях оказывается Лея Фридлендер. Луг, по стеблям трав ползают неопасные жуки. Она с горячечной поспешностью расстегивает пуговицы на его одежде. Сестра Доротея из приюта кричит: «Опять обосрался! Посмотри, посмотри, как приятно убирать твое говно!» Горячий песок сыплется на исцарапанную кожу. Горячий песок ложится на каменные плиты пола. В разрушенную гробницу заглядывает мохнатый козел. Следы козьих копыт на песке. Ветер заносит песок в зигзагообразные трещины на стенах. С потолка падают маленькие юркие скорпионы. Они окружают его и поднимают хвосты с ядовитыми жалами. Эберхард Мок сбрасывает с головы бедуинский платок. Сандалиями он давит скорпионов. Но два, не замеченных Моком, пляшут на животе Анвальдта.

Он заорал во сне и хлопнул себя по животу. В закрытом окне на небе висела красная луна. Пошатываясь, Анвальдт подошел к окну и настежь распахнул его. Он стащил постель на ковер, улегся на нее, и скоро она промокла от пота.

Бреславльская ночь была безжалостна.


V

<p>V</p> Бреслау, понедельник 9 июля 1934 года, девять утра

Утро принесло малость прохлады. Анвальдт зашел в кухню и внимательно оглядел ее: никаких тараканов. Ну да, днем они прячутся в щелях, темных углах, под половицами. Он выпил бутылку теплого лимонада. Потом стремительно проделал серию упражнений, не обращая внимания на струйки пота, ползущие по телу. Несколькими движениями бритвы соскреб жесткую щетину, вылил на себя кувшин холодной воды, надел чистое белье и рубашку, уселся в старое продавленное кресло и атаковал слизистую оболочку желудка никотином.

Под дверью лежали два письма. Предостережения Мока Анвальдт прочитал чуть ли не растроганно и сжег письмо в пепельнице. Обрадовала его и весть от Мааса: ученый демонстративно сухо сообщал, что перевел выкрики Фридлендера и ожидает Анвальдта в десять у себя на Тауенцинштрассе, 23. Анвальдт с минуту изучал план Бреслау и наконец нашел эту улицу. Идя по натоптанной дорожке, письмо Мааса он тоже сжег. Он ощущал огромный прилив энергии и ни о чем не забыл: уходя, взял со стола тарелку с размазанным шпинатом, выбросил его в клозете на площадке между этажами, а посуду отнес в ресторан, где съел легкий завтрак. Выйдя из ресторана, он сел за руль блестящего черного «адлера», который утром поставил возле дома шофер Мока. Когда автомобиль выехал из тени, в него мгновенно ворвалась волна зноя. Небо было белое, солнце с трудом пробивалось сквозь висящую над Бреслау мутную пелену. Чтобы не блуждать, Анвальдт решил ехать точно по плану: сперва по Грюбшенерштрассе, потом на Зонненплац свернул на маленькую Телеграфштрассе, миновал Центральный телеграф, эллинистическое здание Музея изящных искусств и остановился на Агнесштрассе в тени синагоги.

В доме по Тауенцинштрассе находился Альгемайне Дойче Кредит-анштальт-банк. В жилую часть дома вход был со двора. Дворник почтительно пропустил гостя нового жильца доктора Мааса. Раздражение, вызванное жарой, у Анвальдта возросло стократно, когда он оказался в снятой бароном для Мааса комфортабельной квартире с ванной. Он привык к трудным бытовым условиям и тем не менее не мог побороть возмущения, сравнивая эту прекрасную квартиру со своей норой, где было полно тараканов и даже клозет был общий и находился на площадке между этажами.

Маас даже не пытался делать вид, будто рад гостю. Он усадил Анвальдта за письменный стол и бросил перед ним несколько листков, исписанных ровным, разборчивым почерком. Сам же расхаживал по кабинету и так жадно затягивался сигаретой, словно не курил несколько месяцев. Анвальдт обвел взглядом стол и стоящие на нем предметы роскошного письменного прибора (подкладка зеленой кожи под бумагу, резная песочница, пузатая чернильница, бронзовое пресс-папье в виде женской ножки), с трудом подавляя в себе горечь и зависть. Маас возбужденно ходил взад-вперед по кабинету, гортань Анвальдта пересохла от жажды, а между окнами исступленно билась оса. Полицейский глянул на надутые щеки Мааса, сложил листки и спрятал их в бумажник.

— Позвольте откланяться, доктор Маас. Я изучу все это у себя в кабинете. — Анвальдт сделал ударение на словах «у себя».

Он двинулся к двери. Однако Маас, размахивая руками, ринулся ему наперерез:

— Дорогой Герберт, вы какой-то нервный… Это все жара… Я прошу вас, прочитайте мою экспертизу здесь… Вы уж извините мою суетность, но мне хотелось бы сразу услышать вашу оценку этого перевода. Мне очень важны вопросы и замечания… Вы умный человек… Очень вас прошу…

Маас бегал вокруг гостя, протягивая поочередно сигареты, сигары, горящую зажигалку. Анвальдт, поблагодарив, взял сигару и, не обращая внимания на ее крепость, несколько раз глубоко затянулся, после чего принялся за изучение апокалиптических выкриков Фридлендера. Он вскользь пробежал подробное описание метода, а также соображения о семитских согласных и сосредоточился на переводах пророчеств. Первое из них звучало так: raam — «грохот», chawurа — «рана», makak — «растечься, гноиться», arar — «развалины», schamajim — «небо». А второе: jeladim — «дети», akrabbim — «скорпионы», sewacha — «решетка», amok — «белый». Далее Маас делился некоторыми сомнениями: «Из-за плохого качества пластинки последнее выражение второго пророчества можно понимать или как chol — „песок“, или как chul — „вертеться, плясать, падать“».

Анвальдт расслабился: оса вылетела в открытую форточку. Маас предлагал следующую гипотезу: «…нам представляется, что лицо, указанное Фридлендером в первом пророчестве, умрет от гноящейся раны смерть, рана, гноиться), полученной вследствие обрушения здания (развалины). Ключом для идентификации этого лица может служить слово amajim — „небо“. Будущей жертвой может быть кто-то, в чью фамилию входят звуки ш, а, м, а, й, и, м, например Шайм либо кто-то с фамилией Химмель,[28] Химмлер.

Мы считаем, что второе пророчество уже исполнилось. Оно, по нашему мнению, относится к Мариетте фон дер Мальтен (ребенок, белый берег — так называли остров Мальту), убитой в салон-вагоне, снабженном решетками. В ее вспоротой брюшной полости кружили скорпионы».

Анвальдту не хотелось показывать, какое сильное впечатление произвела на него эта экспертиза. Он пригасил в пепельнице недокуренную сигару и встал.

— У вас действительно нет никаких замечаний? — Тщеславие Мааса прямо-таки требовало похвалы. Он украдкой глянул на часы.

Анвальдту вспомнилась давняя сцена в приюте: он приставал к воспитателю, чтобы тот посмотрел построенную им из кубиков башню.

— Доктор Маас, ваш анализ до такой степени точен и убедителен, что любые вопросы просто отпадают. Я вам чрезвычайно благодарен.

Анвальдт протянул Маасу руку на прощание, но тот словно ее не заметил.

— Дорогой Герберт, — сладеньким голосом пропищал он, — не хотите ли выпить холодного пива?

Анвальдт на мгновение задумался. (Уважаемый господин воспитатель, ну посмотрите на мою башню. — Отстань, мне некогда…)

— Спасибо, я не пью спиртного, но с удовольствием выпил бы холодного лимонада или содовой.

— Сейчас принесу, — разулыбался Маас.

Выходя в кухню, он снова бросил взгляд на часы. Анвальдт по профессиональной привычке еще раз, но уже внимательней, чем по приходе, осмотрел письменный стол. (Почему ему так хочется задержать меня у себя?) Под прессом лежал уже вскрытый изящный конверт цвета вереска с надпечатанным гербом. Анвальдт без колебаний раскрыл его и извлек сложенную пополам карточку. В ней серебряными чернилами было каллиграфически написано:

«Позвольте пригласить Вас на бал-маскарад, который состоится сегодня, т. е. в понедельник 9 июля с. г., в 7 вечера в моей резиденции на Уферцайле, 9. Для дам обязателен костюм Евы. У мужчин приветствуется костюм Адама.

Вильгельм, барон фон Кёпперлинг».

Анвальдт увидел тень Мааса, выходящего из кухни. Он быстро положил приглашение под пресс-папье. С улыбкой принял толстостенный граненый стакан, почти залпом опорожнил его, пытаясь сопоставить прочитанное приглашение с тем, что ему уже известно. Сквозь беспорядочные мысли не пробивался фальцет Мааса: семитолог, не обращая внимания на отсутствующий вид гостя, с искренним оживлением рассказывал о своих научных разногласиях с профессором Андре. Когда он приступил к описанию грамматических проблем, в дверь позвонили. Маас взглянул на часы и бросился в прихожую. В открытую дверь кабинета Анвальдт увидел какую-то гимназистку. (Каникулы, жара, а она в гимназической форме. Видно, до сих пор обязательно идиотское правило ходить в форме круглый год.) С минуту они о чем-то шептались, после чего Маас звонко шлепнул ее по заду. Девушка захихикала. (Ах вот почему он меня удерживал. Хотел доказать, что не был голословным, говоря о разнузданных гимназистках.) Не в силах противиться любопытству, Анвальдт вышел из кабинета. И в тот же миг ощутил внезапный спазм желудка и сладковатый привкус во рту. Перед ним стояла гимназистка Эрна.

— Господин ассистент Анвальдт, позвольте представить вам мою ученицу фройлен Эльзу фон Херфен. Я даю ей уроки латыни. — Голос Мааса взбирался все выше и выше. — Фройлен Эльза, позвольте представить криминальассистента Анвальдта, моего друга и сотрудника.

При виде зеленых глаз девушки Анвальдту едва не стало дурно.

— Кажется, мы знакомы… — прошептал он, держась за косяк двери.

— Разве? — Альт девушки не имел ничего общего с тихим мелодичным голосом Эрны, у которой, кстати, на алебастрово-белой руке не было этой большой родинки. До Анвальдта дошло, что он встретил двойника Эрны.

— Простите… — с облегчением выдохнул он. — Вы безумно похожи на одну мою берлинскую знакомую. Дорогой доктор, вы поразительно быстро обжились в Бреслау. Вы тут всего четыре дня, а уже обзавелись ученицей… Да еще какой ученицей… Не буду вам мешать. Всего хорошего.

Прежде чем закрыть дверь за Анвальдтом, Маас сделал неприличный жест: соединил большой и указательный пальцы левой руки и в образовавшееся кольцо несколько раз сунул указательный палец правой. Анвальдт презрительно фыркнул и спустился по лестнице на один пролет. Затем поднялся вверх на два пролета и остановился на промежуточной площадке выше квартиры семитолога. Он стоял у витража, который шел по всей высоте дома и осыпал лестницу и площадки разноцветными «пляшущими монетами». Локоть он опер в нише со стоящей там небольшой копией Венеры Милосской.

Он завидовал Маасу, и зависть на некоторое время приглушила подозрительность. Против воли наплывали воспоминания. Но Анвальдт знал, что они, хоть и не будут приятными, помогут убить время. А он решил дождаться выхода Эльзы фон Херфен, дабы убедиться, чего стоит Маас как соблазнитель юных девиц.

И вот пришло первое воспоминание. Было это 23 ноября 1921 года. В тот день должна была состояться его сексуальная инициация. В их комнате он был единственным, кто еще не познал женщину. Его приятель Йозеф пообещал все устроить. Молодая толстуха кухарка из их приюта приняла приглашение трех воспитанников прийти в небольшую кладовую, где хранились гимнастические снаряды, матрацы, старое постельное белье и полотенца. Очень помогли две бутылки вина. Она улеглась на гимнастический матрац. Первым был Йозеф. Второе место вытащил толстяк Ганс. Анвальдт терпеливо дожидался своей очереди. Когда Ганс слез с кухарки, она озорно улыбнулась Анвальдту:

— А ты уж отдохни. Я сыта.

И он вернулся к себе в комнату, утратив желание познать женщину. Однако судьба не заставила его долго ждать. Девятнадцатилетний Анвальдт, ученик выпускного класса, устроился репетитором дочки богатого промышленника. Он открывал семнадцатилетней немножко капризной девушке тайны греческого синтаксиса, она же взамен с большим удовольствием открывала ему тайны собственного тела. Анвальдт без памяти влюбился в нее. А когда после полугода изнурительных, но чрезвычайно приятных занятий он попросил ее отца заплатить, тот, безмерно удивленный, ответил, что давно уже передал ему плату через свою дочь, которая в присутствии папы подтвердила, что вручила деньги репетитору. Промышленник отреагировал соответствующим образом. Двое слуг взашей вышибли из дому «наглого обманщика», предварительно вздув его.

Казалось бы, Анвальдт должен был лишиться всех и всяческих иллюзий. Увы, он вновь их обрел благодаря другой гимназистке — бедной красивой Эрне Штанге из порядочной рабочей семьи, проживающей в берлинском пролетарском районе Веддинг. Отец Эрны, железнодорожник, человек честный, с твердыми принципами, даже прослезился, когда Анвальдт попросил у него руки дочери. Анвальдт хлопотал о ссуде в полицейской кассе взаимопомощи. Он дожидался, когда Эрна сдаст экзамены на аттестат зрелости, и мечтал о новой квартире. А через три месяца не думал уже ни о чем, кроме шнапса.

Теперь он не верил в бескорыстную страсть гимназисток. Потому-то ему было крайне сомнительно то, что он увидел сейчас. Чтобы красивая девушка отдавалась отвратительному уродцу…

Хлопнула дверь квартиры. Маас с закрытыми глазами целовал свою ученицу. И снова он звонко шлепнул ее по заду. Щелкнул замок. Анвальдт услышал стук каблучков по лестнице. Он бесшумно спускался вниз, каблучки уже стучали в подворотне, до мохнатых ушей дворника долетело игривое «до свидания». Анвальдт тоже попрощался с ним, однако выйти из подворотни не торопился. Он лишь выглянул и следил, как девушка садится в черный «мерседес»; бородатый шофер снял фуражку и поклонился ей. Машина медленно тронулась. Анвальдт ринулся к «адлеру» и с ревом рванул с места. Он мысленно клял все и вся, поняв, что теряет «мерседес» из виду. Он поддал газу и чуть было не сбил переходившего улицу человека в цилиндре. Через две минуты он уже был на безопасном расстоянии от «мерседеса», который ехал маршрутом, знакомым Анвальдту — по Зонненплац и по Грюбшенерштрассе. Обе машины влились в поток автомобилей, пролеток и немногочисленных грузовых фур. Анвальдт видел только голову шофера. (Наверное, она устала и прилегла на заднем сиденье.) Они все так же ехали прямо. Анвальдт поглядывал на таблички с названиями улицы: это была все та же Грюбшенерштрассе. После кладбища, над стеной которого возвышался гладкий тимпан (Крематорий, наверное; точно такой же есть в Берлине), «мерседес» прибавил скорость и исчез. Анвальдт увеличил скорость и пронесся по мосту через какую-то речушку. По левую руку мелькнул указатель с надписью «Бреслау». Анвальдт свернул в первую же улочку налево и оказался на красивой тенистой аллее, по обе стороны которой стояли укрытые среди лип и каштанов виллы и небольшие дома. «Мерседес» стоял перед угловым особняком. Анвальдт свернул направо в маленькую боковую улочку и выключил двигатель. Он знал по опыту, что слежка в автомобиле менее результативна, чем слежка пешком. Выйдя из «адлера», он осторожно дошел до угла и выглянул. «Мерседес» как раз разворачивался. Через несколько секунд он уже катил в сторону Бреслау. Ни малейших сомнений у Анвальдта не было: шофер ехал один. Он записал номер «мерседеса» и пошел туда, откуда отъехала машина. Там стояло здание в неоготическом стиле. Занавешенные окна выглядели крайне таинственно. Над входом красовалась надпись «Надсленжанский замок».

— Все бордели в эту пору спят, — буркнул Анвальдт, взглянув на часы. Он гордился своей фотографической памятью. Достав из бумажника визитку, полученную вчера от извозчика, он сравнил адрес на ней и на воротах. Все сходилось: Шельвитцштрассе. (А пригород этот, очевидно, называется, как на визитке, Опоров.)

Анвальдт долго жал на звонок въездных ворот. В конце концов на дорожке появился человек, смахивающий на боксера-тяжеловеса. Он подошел к калитке и, не дав Анвальдту даже рта раскрыть, рявкнул:

— Клуб открывается в семь.

— Полиция. Криминальный отдел. Мне нужно задать несколько вопросов твоему хозяину.

— Каждый может выдать себя за полицейского. Я знаю всех в крипо, а вот тебя что-то не припомню. А потом, в крипо всем известно, что здесь не хозяин, а хозяйка.

— Вот мое удостоверение.

— Тут написано, что ты из берлинской полиции, а здесь Опоров под Бреслау.

Анвальдт мысленно выругал себя за несобранность. Его новое удостоверение лежит в отделе кадров с субботы. Он совершенно забыл про то, что нужно его получить. «Боксер» бесстрастно смотрел на него из-под припухших век. Анвальдт стоял под солнечным ливнем и считал кованые прутья ограды.

— Или ты, скотина, сейчас же откроешь мне, или я звоню заместителю моего шефа Максу Форстнеру, — бросил он. — Хочешь, чтобы у твоей хозяйки были из-за тебя неприятности?

Охранник не выспался и к тому же был с похмелья. Он медленно подошел к калитке:

— Вали отсюда, а не то… — Он попытался придумать что-нибудь особенно грозное.

И тут Анвальдт обнаружил, что калитка не заперта. Всей тяжестью тела он бросился на нее. Железная решетка ударила охранника в лицо. Оказавшись на территории клуба, Анвальдт удачно увернулся, и на него не попала кровь, обильно хлынувшая из носа охранника. Но тот поразительно быстро пришел в себя. Он размахнулся, и у Анвальдта перехватило дыхание: огромный кулачище попал ему по сонной артерии. Давясь кашлем, Анвальдт в последний момент увернулся от нового удара. Кулак, нацеленный в него, на сей раз промахнулся и со всего размаху повстречался с прутом решетки. Несколько секунд охранник с недоумением смотрел на свои размозженные пальцы. Полицейский тотчас оказался у него за спиной и взмахнул ногой, словно собираясь ударить по мячу. Носок ботинка попал точнехонько в промежность. Второй точный удар в висок довершил дело. Охранник шатался как пьяный, изо всех сил стараясь удержаться в вертикальном положении. Краем глаза Анвальдт видел выбегающих из дома людей. За пистолет он хвататься не стал, поскольку оставил его в машине.

— Стойте! — Властный женский голос остановил охранников, собиравшихся примерно наказать обидчика их товарища. Они послушно остановились. Полная женщина стояла в окне второго этажа и внимательно разглядывала Анвальдта. — Вы кто есть? — спросила она с отчетливым иностранным акцентом.

Побитый охранник все-таки не удержался в вертикальном положении и полностью перешел в горизонтальное. Здоровой рукой он держался за промежность. Анвальдту стало жаль этого человека, пострадавшего всего лишь за то, что он добросовестно исполнял свои обязанности. Он поднял голову и крикнул:

— Криминальассистент Герберт Анвальдт.

Мадам Ле Гёф была зла, но не настолько, чтобы выйти из себя.

— Врешь. Ты говорил позвонить Форстнеру. А он не есть начальник крипо.

— Во-первых, прошу обращаться ко мне на «вы», — усмехнулся Анвальдт, которого развеселил немецкий язык мадам. — Во-вторых, мой начальник — криминальдиректор Эберхард Мок. Но позвонить ему я не могу: он уехал в отпуск.

— Пожалуйста, входить, — пригласила мадам Ле Гёф Анвальдта, поскольку сказанное им, как она знала, соответствовало истине. Вчера криминальдиректор Мок отменил еженедельную партию в шахматы. А она его боялась панически, боялась до такой степени, что отворила бы даже грабителю, если бы тот пришел с именем Мока на устах.

Анвальдт не смотрел на злые лица охранников, мимо которых проходил. Он вошел в холл и должен был признать, что этот храм Афродиты своим роскошным оформлением не уступает лучшим берлинским борделям. То же самое он мог бы сказать и о кабинете хозяйки. Анвальдт бесцеремонно уселся на подоконник распахнутого окна. Внизу трое охранников волокли своего поверженного коллегу. Анвальдт снял пиджак, откашлялся и несколько секунд массировал синяк на шее.

— Незадолго до моего прихода к вашему салону подъехал черный «мерседес», из которого вышла девушка в гимназической форме. Я хочу увидеть ее.

Мадам подняла трубку и произнесла несколько слов (надо полагать, на венгерском).

— Подождите. Сейчас ванна.

Ждать пришлось не очень долго. Анвальдт не успел насладиться созерцанием большой репродукции «Махи обнаженной» Гойи, как в дверь вошла двойник Эрны. Гимназическую форму она сменила на нечто воздушное и розовое.

— Эрна, — начал Анвальдт, но тут же стер эту оговорку ироническим тоном. — Простите, Эльза… В какой гимназии вы учитесь?

— Я работаю здесь, — пискнула она.

— Ах, работаете, — передразнил он ее. — Тогда qui bono[29] вы обучаетесь латыни?

Девушка молчала, скромно потупив глаза. Анвальдт вдруг повернулся к хозяйке лупанара:

— А вы почему до сих пор здесь? Немедленно выйдите!

Мадам без единого слова протеста подчинилась, многозначительно подмигнув девушке. Анвальдт сел за письменный стол и несколько секунд вслушивался в звуки летнего сада.

— Так чем же вы занимаетесь с Маасом?

— Вам показать?

(Точно так же смотрела на него Эрна, когда он вошел в квартиру, которую снимал Клаус Шметтерлинг. Они давно уже приглядывались к этой незаметной квартирке в берлинском квартале Шарлоттенбург. Им было известно, что банкир Шметтерлинг имеет пристрастие к несовершеннолетним девочкам. Налет оказался удачным.)

— Нет. Обойдемся без показа, — бросил Анвальдт усталым голосом. — Кто тебя нанял? Кто хозяин бородатого шофера?

Улыбку с лица девушки как рукой сняло.

— Этот бородатый заявился и сказал, что один фраер любит гимназисточек. Ну а мне-то что? Заплатил он хорошо. Отвозит меня к нему и привозит обратно. Ах да, сегодня он меня должен забрать на какую-то большую пирушку. Кажется, это будет у его хозяина. Как вернусь, все вам расскажу.

Анвальдту за свою жизнь довелось допрашивать множество проституток, и он был уверен, что девица не врет.

— Сядь! — указал он ей на стул. — Теперь будешь исполнять мои приказы. Вечером на том приеме проследи, чтобы окна — а особенно балконные двери — были по крайней мере приоткрыты. Поняла? Потом будут другие задания. Меня зовут Герберт Анвальдт. С сегодняшнего дня ты работаешь на меня или закончишь свою жизнь в сточной канаве. Я отдам тебя наихудшим котам в этом городе.

Анвальдт понимал, что последняя угроза была лишней. (Каждая девка больше всего боится полицейских.) Он буквально услыхал скрежет своих голосовых связок.

— Принеси мне попить чего-нибудь холодного. Лучше всего лимонада.

Когда она вышла, он высунул голову в окно. К сожалению, жара была не способна выжечь воспоминания. («Анвальдт, вы никак ее знаете?». Он со злобой пнул дверь в комнату. Банкир Шметтерлинг заслонил глаза от магниевой вспышки и попытался натянуть на голову одеяло.)


— Вот, пожалуйста, лимонад. — Девица кокетливо улыбалась красивому полицейскому. — У вас есть для меня какие-нибудь особые задания? Я с удовольствием исполню их…

(Тело Шметтерлинга замерло. Они слились в любовном объятии. Дрожало жирное тело, извивалось гибкое тело. Неразрывный коитус соединил толстого банкира с прекрасной, как сон, невестой Анвальдта Эрной Штанге.)

Анвальдт вскочил и подошел к улыбающейся Эрне Штанге. В ее зеленых глазах появилась тонкая пленка слез, когда он со всего размаху влепил ей пощечину. Спускаясь по лестнице, он услышал ее сдавленные всхлипывания. А в голове у него звучала максима Сэмюэла Колриджа:[30]«Когда человек принимает свои мысли за людей или предметы, он безумен. Именно таково определение безумца».

Бреслау, того же 9 июля 1934 года, час дня

Анвальдт сидел у себя в кабинете в полицайпрезидиуме, наслаждался прохладой и ждал звонка от вахмистра Смолора, единственного человека, которому, по словам Мока, он мог доверять. Небольшое оконце под потолком с северной стороны выходило в один из дворов здания полицейского управления. Анвальдт положил голову на стол. Глубокий сон длился около четверти часа. Прервал его Смолор, явившийся лично.

— Вот вам смокинг и маска. — Рыжий плотный Смолор дружелюбно улыбался. — А теперь важная информация: черный «мерседес» с указанным вами номером принадлежит барону Вильгельму фон Кёпперлингу.

— Благодарю. Мок вас не перехваливает. Но откуда, черт побери, вы добыли вот это? — показал Анвальдт на черную бархатную маску.

Вместо ответа Смолор приложил к губам палец и вышел из комнаты. Анвальдт закурил сигару и откинулся на спинку стула. Он соединил руки на затылке и несколько раз потянулся всем телом. Все складывалось в единое целое. Барон фон Кёпперлинг исполнил самую большую мечту Мааса, прислав к нему хорошенькую гимназистку. «Откуда он об этом знал?» — написал Анвальдт на листке. (Неважно. Маас отнюдь не скрывает своих пристрастий. Вчера в парке он достаточно громко разглагольствовал на эту тему.) «Зачем?» — вновь заскрипело по бумаге стальное перо. (Чтобы контролировать Мааса, а через него мое расследование.) «Почему?» На листке в клетку появился новый вопрос. Анвальдт напряг память, и перед глазами у него возникли строчки из письма Мока: «…покойный гауптштурмфюрер СА Вальтер Пёнтек в полной мере использовал след, полученный от барона Вильгельма фон Кёпперлинга (у которого, кстати сказать, много друзей в гестапо)… Если кто-то найдет действительных убийц, вся та огромная пропагандистская акция будет безжалостно осмеяна в английских или французских газетах. Я предостерегаю Вас: эти люди беспощадны и могут любого заставить отказаться от ведения расследования».

Анвальдт ощутил прилив гордости. Он надел маску.

— Если гестапо узнает цель моего расследования, то, несомненно, остановит его, опасаясь осмеяния во Франции и Англии, — пробормотал он, подходя к небольшому зеркалу, висящему на стене. — Но мне представляется, что в гестапо есть люди, которые хотят воспрепятствовать моему расследованию по совершенно иной причине.

Бархатная маска скрывала две трети лица. Анвальдт состроил шутовскую гримасу и хлопнул в ладоши.

— Возможно, я встречу их на балу у барона, — громко произнес он. — Ассистент Анвальдт, пора отправляться на бал!

Бреслау, того же 9 июля 1934 года, половина восьмого вечера

Без большого труда, правда вручив пять марок, Анвальдт убедил дворника дома по Уферцайле, 9, что хочет сделать несколько эскизов Зоологического сада при вечернем освещении. Получив от дворника ключ, он открыл дверь на чердак и по шаткой лестнице выбрался на довольно пологую крышу. Следующая крыша, на которую он сейчас собирался влезть, находилась тремя метрами выше. Он достал из рюкзака прочный шнур со стальной трехлапой кошкой на конце. Не меньше десяти минут он забрасывал ее, прежде чем крюк зацепился за что-то наверху. Не без усилий Анвальдт забрался на соседнюю крышу. Оказавшись там, он сбросил испачканные тиковые штаны и такую же блузу. Под этим одеянием скрывались смокинг и лакированные туфли. Он проверил, не забыл ли он сигареты, и осмотрелся. Очень скоро он обнаружил то, что искал: прикрытое треугольным козырьком слегка заржавевшее вентиляционное отверстие. Он закрепил в отверстии крюк и очень медленно, стараясь не запачкаться, спустился по шнуру на несколько метров вниз. Через две минуты подошвы коснулись каменной балюстрады балкона. Анвальдт долго стоял на ней, тяжело дыша и дожидаясь, когда на теле высохнет пот. Отдышавшись, он заглянул в освещенные окна. Оказалось, что на балкон выходят две комнаты. Очень внимательно он рассматривал сцену в первой из них. На полу переплелись два мужских и два женских тела. Прошло не менее полуминуты, прежде чем он разобрался в этой сложной конфигурации. Рядом на софе развалился голый мужчина в маске, а с двух сторон от него стояли на коленях две девушки в гимназической форме. Привлеченный странными звуками, Анвальдт перешел к другому окну. То был свист плетей: две женщины в длинных сапогах и черных мундирах хлестали худощавого блондинчика, прикованного наручниками к надраенной дверце кафельной печи. Блондинчик вскрикивал, когда железные наконечники хлыстов соприкасались с его покрытым синими полосами телом.

Двери обеих комнат были широко раскрыты. Воздух, насыщенный запахом курений, дрожал от более или менее притворных стонов женщин. Анвальдт вошел в первую комнату. Как он и предполагал, никто из находившихся там не обратил на него ни малейшего внимания. Зато он внимательно рассмотрел всех. Без труда он узнал срезанную челюсть Мааса и родинку на руке «гимназистки». Выйдя, он аккуратно прикрыл за собой дверь. В широком коридоре было несколько ниш, в которых стояли небольшие мраморные колонны. Инстинкт хамелеона подсказал Анвальдту снять смокинг и рубашку и повесить их на одну из колонн. Снизу доносилось звуки смычковых. Анвальдт узнал «Императорский квартет» Гайдна.

Он спустился по лестнице и увидел три распахнутые настежь двери. Он остановился в одной из них и осмотрелся. Стеклянные стены между тремя комнатами раздвинули, и образовался зал длиной в тридцать и шириной метров в сорок. Практически всю площадь его занимали столики, заставленные фруктами, бокалами, бутылками в ведерках со льдом, а также шезлонги и софы, на которых медленно шевелились обнаженные тела. Барон дирижировал квартетом, но вместо палочки у него в руке была человеческая берцовая кость. Грустноокий слуга, на котором из одежды была лишь индийская набедренная повязка, прикрывающая гениталии, разливал вино в высокие бокалы. Ганимед сей на некоторое время приостановил эту свою деятельность и принялся расхаживать среди гостей, грациозно разбрасывая вокруг лепестки роз. Он следил за тем, чтобы все гости были довольны. Потому-то грустноокий изрядно удивился, увидев высокого шатена, который стоял в дверях, а затем стремительно сел на софу, с которой только что скатилась на пол пара лесбиянок. Танцующей походкой Ганимед подошел к Анвальдту и мелодичным голосом осведомился:

— Уважаемому господину что-нибудь нужно?

— Да. Я вышел на минутку в туалет, а моя партнерша куда-то исчезла.

Ганимед наморщил брови и пропел:

— Ничего страшного, вы сейчас же получите другую.

Из Зоологического сада несло запахом навоза, время от времени там раздавалось рычание измученных жарой зверей. Одер отдавал остатки влаги сухому воздуху.

Барон отбросил берцовую кость и начал стриптиз. Музыканты с неистовой страстью ударяли смычками по струнам. Раздевшись донага, барон прицепил себе большую рыжую бороду, а на голову водрузил двухъярусную тиару Навуходоносора. Иные из участников оргии, скользкие от пота, утратили последние силы. Некоторые пары, трио и квартеты тщетно еще пытались поражать соучастников изощренными ласками. Анвальдт поднял глаза и встретился с внимательным взглядом Навуходоносора, облачившегося в тяжелое золотое одеяние. (Я выгляжу как черный таракан на белом ковре. Лежу один в брюках среди обнаженных людей. И никто из них не пребывает в одиночестве. Ничего удивительного, что этот хрен так смотрит на меня.) Навуходоносор продолжал смотреть, смычковые инструменты превратились в ударные, стонали женщины, изображая наслаждение, выли мужчины в вынужденном экстазе.

Анвальдт корчился под пристальным взглядом барона. Он решил было принять приглашение двух лесбиянок, которые уже некоторое время заманивали его к себе. Но вдруг явился Ганимед, ведя пьяненькую платиновую блондинку в бархатной маске. Навуходоносор тут же потерял к нему интерес. Девушка присела на корточки у софы Анвальдта. Он закрыл глаза. (Ладно, хоть что-то получу от этой оргии.) Увы, надежды его не исполнились; он ждал прикосновения ласковых ладоней и губ девушки, а вместо этого сильные, твердые руки прижали его к софе. Высокий темноволосый мужчина с орлиным носом сжимал бицепсы Анвальдта, не давая ему подняться. Слуга барона держал смокинг Анвальдта и пачку черных приглашений на бал. Темноволосый спросил, обдав Анвальдта волной чесночного и табачного запаха:

— Как ты сюда попал? Покажи приглашение!

Такой же акцент Анвальдт слышал, когда допрашивал в Берлине одного турецкого ресторатора, замешанного в контрабанде опиума. Он лежал, парализованный не столько тем, что его придавили к софе, сколько татуировкой на напряженной левой руке придавившего его. Между указательным и большим пальцами вздулась округлая мышца, вздрагивающая при малейшем движении руки. И от движения мышцы судорожно подергивался детальнейшим образом вытатуированный скорпион. Темноволосый собрался полностью обездвижить Анвальдта, и когда поднял ногу, чтобы перекинуть ее через софу и усесться верхом на полицейском, тот коленом врезал любителю чеснока в причинное место. От невыносимой боли темноволосый отпустил Анвальдта, который, обретя частичную свободу, ударил противника головой в лицо. Татуированный утратил равновесие и свалился с софы. Полицейский понесся к выходу. Драка не привлекла ничьего внимания, квартет все так же исполнял сумасшедшее рондо, и все больше обессилевших тел валились пластом на влажный паркет.

Единственной преградой, которую нужно было преодолеть Анвальдту, оказался грустноокий Ганимед, раньше его выскользнувший из зала и сейчас запиравший входную дверь. Анвальдт ударил его ногой в пах, затем кулаком по ребрам, однако слуга успел запереть дверь и выбросить ключ в щель для писем. Он зазвенел, упав на каменные плитки лестничной площадки. Третий удар по голове отправил Ганимеда в нокаут. Однако путь через дверь был закрыт, и Анвальдт взбежал по внутренней лестнице на второй этаж апартаментов барона. Он слышал за спиной тяжелое дыхание черноволосого иностранца. Раздался выстрел, умеренно заинтересовавший отдыхающих после тяжких трудов участников оргии. Полицейский почувствовал боль в ухе и теплую кровь на шее. (Черт, опять я не взял пистолет: уж очень он выделялся под смокингом.) Он наклонился и оторвал один из тяжелых прутьев, придерживающих на лестнице пурпурную ковровую дорожку. Краем глаза он видел, что иностранец вновь вскидывает пистолет. Однако выстрел прозвучал, когда Анвальдт был уже на втором этаже. Пуля попала в мраморную колонну и пошла рикошетом в нишу. Анвальдт бросился к двери, в которой торчал ключ. Он повернул его и выскочил на лестничную площадку. Преследователь был уже близко. Пули дробили изразцовые плитки, которыми были облицованы стены. Анвальдт бежал вслепую.

Этажом ниже перед главным входом в апартаменты фон Кёпперлинга стоял какой-то запоздавший гость. Из-под черной маски торчали прямые рыжие волосы. Встревоженный выстрелами, он держал в руке пистолет. Увидев Анвальдта, он крикнул: «Стой! Стреляю!» — но тот резко присел, размахнулся и бросил прут, который попал рыжеволосому в лоб. Падая, тот дважды выстрелил. Пули попали в потолок, откуда посыпалась известка и штукатурка. Анвальдт схватил прут и одним прыжком перескочил через перила. Он оказался на следующей площадке. В здании громыхала стрельба. Спотыкаясь и падая, Анвальдт сбежал еще на один пролет вниз и резко остановился: навстречу ему поднимались четверо, вооруженные большими лопатами для отгребания снега. Анвальдт понял, что к охоте подключился дворник с тремя своими коллегами. Он повернулся и распахнул окно во двор. Не глядя, он прыгнул и приземлился на какую-то повозку. В тело вонзились занозы неструганых досок, пятку пронзила боль. Прихрамывая, он бежал через двор. Злым светом вспыхнули глазницы окон — теперь он был как на ладони. В пустом колодце двора грохотали выстрелы. Он бежал вдоль стен, пытался проникнуть через заднюю дверь в какой-нибудь дом. Но все они оказались заперты. Погоня была совсем близко. Анвальдт скатился по ступенькам, ведущим в подвал. Если и подвальная дверь окажется заперта, здесь преследователи и возьмут его. Но она, слава богу, поддалась. Анвальдт задвинул щеколду изнутри в тот самый момент, когда к двери подбежал первый преследователь. Ах как сладостен был ему подвальный запах винного брожения, вонь гнилой картошки и крысиного помета. Он медленно осел у стены, опираясь спиной о неоштукатуренные кирпичи. Притронулся рукой к уху и вздрогнул, густая кровь снова закапала на шею. В вывихнутой лодыжке пульсировала жаркая боль. На лбу у самых волос, там, где турок зубами рассек ему кожу, застыло что-то липкое и студенистое. Пройдет несколько минут, прежде чем его преследователи смогут обежать квартал, так что за это время он должен выбраться из подвального лабиринта.

Он брел ощупью в полной темноте, пугая немногочисленных крыс, смахивая с лица липнущую паутину. Его охватывала дремота, он утратил чувство времени. С сонливостью помог справиться далекий слабенький отблеск. Анвальдт понял: это свет фонаря, пробивающийся сквозь грязное оконце. Он открыл его и после нескольких неудачных попыток выбрался наружу, ободрав кожу на животе и боках. Закрыв окошко, Анвальдт осмотрелся. От тротуара его отделяли густые кусты, из-за которых доносился топот ног бегущих людей. Тяжело дыша, он бросился навзничь на траву. (Надо переждать несколько часов.) Он обнаружил рядом идеальное укрытие. Балкон бельэтажа зарос диким виноградом, плети которого свешивались до земли. Анвальдт спрятался за ними и почувствовал, что теряет сознание.

Проснулся он от того, что земля стала влажной, и от тишины. Прячась за деревьями и скамейками берегового променада, он добрался до «адлера», оставленного около Политехнического института. Анвальдт с трудом вел машину. Все тело болело, все оно было в засохшей крови. На свой этаж он забирался, цепляясь за перила. Зажигать в кухне свет не стал, чтобы не видеть тараканов. Он залпом выпил стакан воды из-под крана, сбросил в прихожей изодранные брюки, распахнул в комнате окно и рухнул на неприбранную постель.

Бреслау, вторник 10 июля 1934 года, девять утра

Проснувшись, Анвальдт не смог оторвать ухо от подушки: засохшая кровь сработала как клей и оно прилипло к наволочке. Он с трудом сел на постели. На макушке торчали слипшиеся от крови волосы. Все тело было в царапинах, ссадинах и синяках. Пятка болела, распухшая щиколотка была сине-фиолетового цвета. На одной ноге он допрыгал до телефона и позвонил барону фон дер Мальтену.

Через пятнадцать минут к Анвальдту приехал доктор Ланцман, личный врач барона. А еще через пятнадцать минут они были в особняке фон дер Мальтенов. Спустя четыре часа выспавшийся пациент Анвальдт — с повязкой на голове и на ухе, с наложенными бамбуковыми шинами на подвернутой ноге и с желтыми пятнами по всему телу — курил первосортную длинную сигару «Анури Шу» фирмы Пшедецкого и рассказывал своему нанимателю о событиях вчерашнего вечера. А когда барон, выслушав его, удалился к себе в кабинет, Анвальдт позвонил в полицайпрезидиум и попросил Курта Смолора приготовить к шести вечера все материалы на барона фон Кёпперлинга. Затем он связался с профессором Андре и договорился о встрече.

Шофер барона фон дер Мальтена помог ему спуститься по лестнице и сесть в машину. На всем пути Анвальдт с интересом расспрашивал почти про каждый дом, каждую улицу. Шофер терпеливо рассказывал:

— Едем по Гогенцоллернштрассе… Слева водонапорная башня… Справа церковь Святого Иоганна… Да, красивая, вы правы. Недавно построена… А это рондо. Рейхпрезидентплац. Мы по-прежнему на Гогенцоллернштрассе… А сейчас выезжаем на Габитцштрассе. Ах, так этот район вы знаете?.. Сейчас проедем под виадуком, и там начинается Цитенштрассе…

Ехать в нераскаленном автомобиле было приятно, и Анвальдт подумал: «Красивый город». К сожалению, его «адлер» уже с утра жгли лучи высоко стоящего солнца. Стоило Анвальдту усесться за руль, как его тут же бросило в пот. Он открыл окна, швырнул на заднее сиденье шляпу и рванул с места, надеясь, что встречный воздух немножко охладит его. Увы, ничего не получилось, лишь гортань забила сухая пыль. И словно этого было мало, Анвальдт закурил, отчего во рту стало совсем сухо — как в пустыне Сахаре.

Следуя указаниям шофера фон Мальтена, Анвальдт без осложнений доехал до помещения востоковедческого семинара на Шмидебрюкке, 35. Профессор Андре ждал его. Он внимательно выслушал Анвальдта, имитировавшего выговор черноволосого, который вчера напал на него. И хотя фразы, повторяемые Анвальдтом, были очень короткими Как ты сюда попал? Покажи приглашение!), профессор практически не сомневался. Говоривший по-немецки иностранец на балу у фон Кёпперлинга был турок. Крайне довольный своей лингвистической интуицией, Анвальдт поблагодарил профессора и отправился в полицайпрезидиум.

У входа он столкнулся с Форстнером. Они обменялись взглядами, и каждый отметил: Форстнер — забинтованную голову Анвальдта, Анвальдт — рассеченную надбровную дугу Форстнера. Они кивнули друг другу с притворным безразличием.

— Вижу, вчерашний вечер вы провели не на собрании Армии спасения на Блюхерплац, — улыбнулся Смолор, приветствуя Анвальдта.

— Пустяки. Небольшое столкновение, — ответил Анвальдт и взглянул на стол, где лежало досье фон Кёпперлинга. — Не слишком оно толстое.

— То, что в архиве гестапо, надо думать, будет потолще. Но чтобы проникнуть туда, нужно иметь особые козыри. У меня их нет, — посетовал Смолор, вытирая лоб клетчатым платком.

— Спасибо, Смолор. Ах да… — Анвальдт нервно потер кончик носа. — Прошу вас подготовить к завтрашнему дню список всех турок, проживавших в Бреслау за последние полтора года. Здесь есть турецкое консульство?

— Да, находится на Нойдорфштрассе.

— Там вам, наверное, помогут. Спасибо, вы свободны.

Анвальдт остался один в своем прохладном кабинетике. Он положил голову на скользкую зеленую столешницу. У него было чувство, что он приближается к нижней точке синусоиды — критической точке хороших и плохих настроений. И как-то очень болезненно он осознал, что реагирует иначе, нежели все остальные: свирепо раскаленный мир за стенами будил в нем активность и жажду действий, приятная же прохлада кабинета вызывала апатию и отрешенность. (Они — микрокосмы, связанные с движением вселенной, я — нет. Я отличен от них. Разве не говорили мне об этом с детства? Я — изолированная мини-вселенная, в которой царит многовекторная гравитация, соединяющая все в тяжелые затверделые глыбы.)

Анвальдт резко встал, снял рубашку и наклонился над тазом. Шипя от боли, он сполоснул подмышки и шею. Затем снова сел на стул и с наслаждением ощущал, как вода тоненькими струйками стекает по его израненному телу. Лицо и руки он вытер нижней рубашкой. (Будь активным! Действуй!) По телефону он попросил курьера купить сигарет и лимонада. Прикрыл глаза и достаточно легко справился с хаосом образов. Он отрывал их друг от друга и упорядочивал: «Скорпионы в брюшной полости Мариетты фон дер Мальтен. Скорпион на руке турка. Мариетту убил турок». Эта констатация обрадовала Анвальдта своей очевидностью и одновременно охладила перспективой безрезультатных действий. (Турок убил баронессу, турок является охранником в доме барона фон Кёпперлинга, барона прикрывает гестапо, ergo[31] турок как-то связан с гестапо, ergo гестапо замешано в убийстве баронессы, ergo против гестапо я слаб и бессилен, как ребенок.)

Стучат в дверь. Стучат. Курьер наконец-то принес бутылку лимонада и две пачки крепких сигарет «Бергман Приват». После первой затяжки на Анвальдта снова на какой-то миг накатила слабость. Он, не отрываясь от бутылки, выпил лимонад, закрыл глаза, и опять мысли-образы стали мыслями-фразами. (Лея Фридлендер знает, кто подсунул Моку ее отца и сделал из него козла отпущения. Это мог быть кто-то из гестапо. Если она побоится сказать мне кто, придется ее заставить. Я не дам ей морфина, превращу шприц в орудие террора, и она сделает все, что я ей велю!) Эротическую версию «сделает все, что я ей велю» он решительно отмел и встал из-за стола. (Будь активным!) Он расхаживал по кабинету и вслух выражал свои сомнения:

— И где ты ее заставишь говорить? В камере. В какой? Здесь, в полицайпрезидиуме. У тебя все-таки есть Смолор. Ну ладно, ты посадишь эту куколку в камеру, и через час все шпики и полицейские будут знать об этом. Само собой, и гестапо тоже.

Обыкновенно, когда Анвальдт с унынием и разочарованием осознавал, что сделать ничего не удастся, он моментально переключался мыслью на другой объект. Вот и сейчас он немедленно принялся изучать досье Кёпперлинга. Там он нашел несколько снимков оргии в каком-то неведомом саду и перечень ничего не говорящих ему фамилий — участников этих развлечений. Но ни в одной из них не было ничего турецкого. О самом хозяине этих приемов информации было до обидного мало. Обычная биография образованного прусского аристократа, а кроме того, несколько служебных отметок о встречах барона с гауптштурмфюрером СА Вальтером Пёнтеком.

Анвальдт застегнул рубашку, подтянул узел галстука. Он неспешно спустился в архив, забрав по пути в отделе кадров удостоверение бреславльской полиции. (Будь активным!) В подвалах полицайпрезидиума его поджидало разочарование: по приказу исполняющего обязанности полицайпрезидента доктора Энгеля досье Пёнтека было передано в архив гестапо. Анвальдт едва доплелся до своего кабинета: опухшую пятку дергало, горели раны и ссадины Усевшись за стол, он охрипшим голосом задал вопрос доктору Моку, загорающему на пляже в Цоппоте:

— Когда ты возвратишься, Эберхард? Если бы ты был здесь, мы добыли бы из гестапо досье Пёнтека и фон Кёпперлинга… нашли бы тайное место, где Лея прошла бы антинаркотическое лечение… Наверное, порывшись в памяти, ты нашел бы какие-нибудь тиски, чтобы зажать и этого стукнутого барона… Когда же ты возвратишься?

Да, он мечтал о возвращении Мока, но только потому, что жаждал денег барона, мечтал о тропических островах, о рабынях с шелковистой кожей… (Ты построил замечательную башню из этих кубиков, Герберт. Будь активным, заставь Лею говорить. Неужто не сумеешь? Ты построил замечательную башню, Герберт.)


VI

<p>VI</p> Бреслау, вторник 10 июля 1934 года, семь вечера

На главной улице, до которой доходила Ганзаштрассе, Анвальдт нашел небольшой ресторанчик. По профессиональной привычке он зарегистрировал в памяти фамилию владельца и адрес: Пауль Зайдель, Тиргартенштрассе, 33. В нем он съел три горячие колбаски в жидком пюре из разваренного гороха и выпил две бутылки минеральной воды Дайнерта.

Через десять минут, слегка отяжелевший, он стоял перед фотостудией «Фата-моргана». Довольно долго он упорно и громко стучался в запертую дверь. (Наверно, опять накачалась морфином. Но это уже в последний раз.) Из подворотни на улицу вышел старик дворник.

— Да нет, я не видел, чтобы фройлен Сюзанна куда-то выходила. А ее служанка ушла час назад… — пробурчал он, тщательно рассмотрев удостоверение Анвальдта.

Анвальдт снял пиджак и смирился с ползущими по лицу струйками пота, не пытаясь даже промокать их платком. Он присел на каменную скамью во дворе рядом с дремлющим пенсионером в соломенной шляпе. Оттуда-то он и заметил, что одна форточка в квартире Леи неплотно закрыта. Он с трудом забрался на окно: болела распухшая пятка, наполненный желудок создавал лишнюю тяжесть. Анвальдт запустил руку в форточку и повернул латунную ручку запора окна. С минуту еще он сражался с плещущейся занавеской и стоящими на подоконнике горшками с папоротниками. В этой квартире Анвальдт чувствовал себя как дома. Первым делом он снял пиджак, жилетку и галстук. Повесил их на спинку стула и двинулся на поиски Леи. Он направился в ателье, где, как полагал, она лежала в наркотическом сне. Но, не дойдя туда, завернул в ванную: горох с колбасками посылали мощный физиологический сигнал.

Леа Фридлендер оказалась в ванной. Ее ноги свисали над унитазом. Икры и лодыжки были в фекалиях. И она была голая. Толстый электрический шнур, обвивавший ее шею, другим концом был закреплен на канализационной трубе под самым потолком. Покойница спиной касалась стены. Губы, накрашенные помадой карминного цвета, открывали десны и зубы, между которыми торчал синий распухший язык. Анвальдт выдал в биде содержимое желудка. Потом уселся на край ванны и попытался собраться с мыслями. Уже через две-три минуты он был убежден, что Леа не покончила с собой. В ванной не было табуретки, не было вообще ничего, откуда она могла бы спрыгнуть. Унитаз также отпадал: для этого он был слишком низкий. Получалось, что ей нужно было привязать электрический шнур к канализационной трубе, а потом, держась за нее одной рукой, второй надеть себе на шею петлю. (Такой трюк был бы труден даже для акробата, а что уж говорить о морфинистке, которая к тому же сегодня пропустила через себя с полдюжины клиентов. Похоже на то, что кто-то очень сильный задушил Лею, подвесил в ванной электрошнур, а потом поднял ее и сунул шеей в петлю. Вот только он забыл притащить сюда стул, который придал бы достоверности этой имитации самоубийства.)

Вдруг он услышал, как на окне, через которое он влез, плещется занавеска. Сквозняк. (Значит, в квартире должно быть еще одно открытое окошко.)

В дверях стоял высокий смуглокожий мужчина. Внезапно он замахнулся. Анвальдт отскочил и наступил на валявшуюся на полу шелковую комбинацию. Его правая нога поехала назад, вся тяжесть тела перенеслась на опухшую левую пятку, и пятка не выдержала. Левая нога подогнулась. Анвальдт невольно склонился перед турком. Тот, сплетя руки, ударил снизу в челюсть. Анвальдт упал на спину в огромную ванну. И прежде чем понял, что произошло, увидел над собой лицо турка и огромный кулачище с кастетом. От удара в солнечное сплетение у него перехватило дыхание. Кашель, хрипение, размытое лицо, хрипение, хрипение, ночь, хрипение, ночь, ночь.

Бреслау, того же 10 июля 1934 года, восемь вечера

Ледяная вода привела Анвальдта в чувство. Привязанный к стулу, он сидел голый в камере без окон. На него смотрели двое в расстегнутых черных мундирах СС. У того, что пониже, длинное интеллигентное лицо было искривлено в гримасе, смахивающей на улыбку. Он напомнил Анвальдту гимназического учителя математики, который корчил такие же мины, когда кто-нибудь из учеников не мог решить задачу. (Я предостерегаю Вас: эти люди беспощадны и могут любого заставить отказаться от ведения расследования. Если же — не дай бог — Вы попадете в гестапо, твердите одно: Вы являетесь агентом абвера, разрабатываете польскую разведсеть в Бреслау.)

Гестаповец несколько раз прошелся по камере. Смрад пота в ней был прямо-таки осязаемый.

— Плохо, Анвальдт, да? — Он явно ждал ответа.

— Да… — выдохнул Анвальдт. Язык наткнулся на обломок переднего зуба.

— В этом городе все плохие. — Гестаповец обошел вокруг стула. — Так что же, Анвальдт, ты делаешь в этом Вавилоне, что тебя сюда пригнало?

Он прикурил сигарету, а горящую спичку приложил к темени узника, который дернулся вместе со стулом: от запаха паленых волос перехватило дыхание. Второй палач, потный толстяк, бросил Анвальдту на голову мокрую тряпку, которая погасила огонь. Но облегчение длилось недолго. Этот же гестаповец одной рукой зажал ему нос, а второй заткнул тряпку в рот.

— Так какое же, берлинец, у тебя задание в Бреслау? — произнес первый гестаповец приглушенным голосом. — Достаточно, Конрад.

Анвальдт, как только изо рта у него вынули вонючий кляп, надолго зашелся кашлем. Щуплый гестаповец терпеливо дожидался ответа. Не получив его, он взглянул на своего помощника:

— Господин Анвальдт не желает отвечать, Конрад. Видимо, он чувствует себя в безопасности. Ему кажется, будто он защищен. А кто же его защищает? Может быть, криминальдиректор Эберхард Мок? Но тут нет Мока. — Он развел руками. — Ты видишь где-нибудь Мока, Конрад?

— Никак нет, господин штандартенфюрер.

Щуплый наклонил голову и заговорил просящим голосом:

— Знаю, знаю, Конрад, твои методы безотказны. Когда ты допрашиваешь своих пациентов, ни одна тайна не остается нераскрытой, ни одна фамилия не затеряется в памяти. Но позволь мне самому вылечить этого пациента. Можно?

— Конечно, господин штандартенфюрер.

Улыбающийся Конрад вышел из камеры. Штандартенфюрер открыл старый потертый портфель и достал из него литровую бутылку и пол-литровую банку. Содержимое бутылки — какую-то мутную жидкость — он вылил Анвальдту на голову. Узник почувствовал во рту сладковатый вкус.

— Это вода с медом, Анвальдт. — Гестаповец взял банку. — А знаешь, что это? Ну, ну?.. Ладно, удовлетворю твое любопытство.

Он несколько раз встряхнул банку. Из нее доносилось низкое гудение насекомых. Анвальдт взглянул: два шершня яростно сталкивались друг с другом и ударялись о стекло.

— Жуткие чудовища… — продолжал гестаповец.

Неожиданно он взмахнул рукой и разбил банку о стену. И прежде чем ошалевшие шершни начали летать по маленькой камере, узник остался в ней один.

Анвальдт никогда не предполагал, что эти крупные насекомые издают крыльями звук, какой впору, пожалуй, небольшим птицам. Сначала шершни ринулись к лампочке за проволочной сеткой, но очень скоро сменили направление. Они как-то странно подрагивали в затхлом воздухе и с каждой секундой спускались все ниже. Вскоре они были на уровне головы Анвальдта, к которой их приманивал запах меда. Узник включил воображение и с его помощью пытался выбраться из камеры. Удалось. (Он шел по пляжу, который омывали ласковые волны, подгоняемые легким бризом. Ступни утопали в теплом песке. Внезапно сорвался ветер, песок раскалился до белизны, волны уже не лизали пляж. Огромные ревущие валы с белопенными гривами ринулись на Анвальдта.)

Воображение отказалось повиноваться. Он ощущал легкое движение воздуха возле рта, слипшегося от воды с медом. Открыл глаза и увидел шершня, который явно нацелился сесть ему на губу. Анвальдт изо всех сил дунул на него. Шершень, отнесенный потоком воздуха, уселся на стену камеры. Но второе насекомое стало летать вокруг его головы. Анвальдт резко двигался вместе со стулом и вертел головой в разные стороны. Шершень сел на его ключицу и вонзил жало в кожу. Анвальдт придавил его подбородком и ощутил пронизывающую боль. Ключицу и нижнюю челюсть соединила синяя пульсирующая опухоль. Черно-желтое тело придавленного шершня дергалось на полу. Второй шершень оторвался от стены и ринулся в атаку, вновь избрав целью рот. Анвальдт наклонил голову, и шершень вместо губы оказался у самой глазницы. Вокруг левого глаза расползлась опухоль и растеклась боль. Анвальдт дернул головой и вместе со стулом упал на бетон. Темнота залила левый глаз. Потом правый.

Ведро ледяной воды привело его в чувство. Штандартенфюрер жестом руки отослал помощника. Он взял кресло за спинку и без особого труда возвратил Анвальдта в вертикальное положение.

— Ты парень боевой, — произнес он, с сокрушением разглядывая распухшее лицо узника. — Тебя атаковали два шершня, и ты убил обоих.

Кожа на твердых вздутиях болезненно натянулась. Шершни еще дергались на щербатом полу.

— Ну что, Анвальдт, может, хватит? Или хочешь, чтобы опять попросил о помощи этих агрессивных насекомых? Знаешь, я ведь их боюсь еще больше, чем ты. Так что же — хватит?

Узник кивком подтвердил, что хватит. В камеру вошел толстый палач и поставил штандартенфюреру стул. Тот сел на него верхом, положил локти на спинку и дружески взглянул на свою жертву:

— На кого работаешь?

— На абвер.

— Задание?

— Разрабатываю польскую разведывательную сеть.

— Почему тебя прислали из самого Берлина? Что, в Бреслау никого подходящего не нашлось?

— Не знаю. Я получил приказ.

Анвальдту показалось, будто из его гортани вырывается чужой голос. Каждому произнесенному слову сопутствовала боль в горле и в лицевых мышцах, одеревеневших между двумя желваками на местах укусов.

— Развяжите меня, — прошептал он.

Штандартенфюрер молча смотрел на него. Умные его глаза засветились каким-то человеческим чувством.

— Разрабатываешь, значит, польскую разведку? А что общего с этим имеют барон фон Кёпперлинг и барон фон дер Мальтен?

— На балу у барона фон Кёпперлинга был человек, за которым я следил. А фон дер Мальтен к этому делу не имеет никакого отношения.

— Как фамилия этого человека?

Анвальдта обмануло сочувственное выражение лица гестаповца. Он втянул в легкие плотный вонючий воздух и прошептал:

— Я не могу его назвать…

Наверное, с минуту гестаповец беззвучно смеялся, потом начал странный монолог. Грубым голосом он задавал вопросы и тут же отвечал себе дрожащим фальцетом:

— Кто побил тебя на балу у барона? Какой-то бугай, господин офицер. Ты боишься этого бугая? Да, господин офицер. А шершней ты не боишься? Нет, господин офицер, боюсь. Как так? Ведь ты же двух шершней убил! Причем без помощи рук! Ага, Анвальдт, я понял: два — это слишком мало для тебя… Но их может быть больше…

Гестаповец закончил басово-фальцетный псевдодиалог и неспешно ткнул окурком сигареты в опухоль на ключице.

Чужой голос едва не разорвал саднящее горло. Анвальдт лежал на полу и кричал. Минуту. Две. Штандартенфюрер позвал: «Конрад!» Ведро холодной воды заставило узника замолчать. А гестаповец закурил новую сигарету и раздувал ее кончик. Анвальдт с ужасом смотрел на огонек.

— Фамилия того, за кем ты следил?

— Павел Крыстек.

Гестаповец встал и вышел. Минут через пять он вернулся в камеру в сопровождении знакомого Анвальдту турка.

— Врешь. Никого с такой фамилией у барона не было, верно? — обратился он к турку, который, надев очки, просматривал пачку черно-серебряных приглашений. При этом он завертел головой, на восточный манер подтверждая истинность слов гестаповца, жадно затягивавшегося сигаретой.

— Ты отнял у меня массу времени и выставил на смех мои методы. Этим ты огорчил меня. Да и надоел, признаться, — вздохнул штандартенфюрер и несколько раз потянул носом. — Займитесь им. Может, вы добьетесь больших результатов.

Турок достал из портфеля две бутылки с медом, разболтанным в небольшом количестве воды, и медленно — из обеих одновременно — вылил их содержимое на голову, плечи и живот узника, особенно обильно поливая низ живота и гениталии. Анвальдт закричал. Из его гортани вырывались какие-то нечленораздельные звуки, но турок понял: «Я все скажу». Он глянул на штандартенфюрера, но тот подал знак: продолжайте. После чего турок вынул из портфеля банку и поднес ее к глазам Анвальдта. В ней яростно гудели и подергивали черно-желтыми брюшками с дюжину шершней.

— Я все скажу!!!

Турок держал банку в вытянутой руке. Над бетонным полом.

— Я все скажу!!!

Турок выпустил банку.

— Я все скажу!!!

Банка падала. Ударила струя мочи. Банка упала на пол. Анвальдт уже не владел мочевым пузырем. Он терял сознание. Банка не разбилась. Она лишь глухо стукнулась о бетон.

Турок с отвращением отодвинулся от бесчувственного узника. Появился толстяк Конрад. Он отвязал Анвальдта от стула и подхватил под мышки. Ноги узника волоклись по луже мочи. Штандартенфюрер приказал:

— Обмойте этого зассанца и отвезите в Особовицкий парк.

Закрыв за Конрадом дверь, он взглянул на турка:

— Эркин, почему у вас такое удивленное лицо?

— Господин штандартенфюрер, он уже был готов и начал бы петь как миленький.

— Вы слишком торопитесь, Эркин. — Краус рассматривал шершней, мечущихся в банке из толстого йенского стекла. — Вы пригляделись к нему? Сейчас он должен отдохнуть. Я знаю таких, как он. Он нам напел бы столько чуши, что пришлось бы проверять ее целую неделю. А я не могу так долго держать его здесь. Мок еще очень силен, и у него очень хорошие отношения с абвером. А кроме того, Анвальдт уже мой. Если он решится уехать из города, мои люди доберутся до него и в Берлине. А если останется здесь, я снова приглашу его на беседу. И в том и в другом случае ему достаточно будет увидеть обычную пчелу, и он тут же начнет петь. Эркин, с сегодняшнего дня мы с вами стали для этого полицейского демонами, которые никогда его не покинут…

Бреслау, среда 11 июля 1934 года, три часа ночи

На мир влажным покровом пала роса. Она жемчужно поблескивала на траве, деревьях и нагом теле мужчины. На горячей коже она мгновенно высыхала. Анвальдт проснулся. Впервые за много дней он дрожал от холода. С огромным трудом он встал и, подволакивая опухшую ногу, побрел, пошатываясь и наталкиваясь на деревья. Он вышел на усыпанную гравием неширокую аллею и направился к какому-то темному зданию, черный угловатый силуэт которого выделялся на фоне уже светлеющего неба. И в этот момент по нему скользнул свет фар. Около здания стоял автомобиль, и его фары высветили в темноте непристойную наготу Анвальдта. Он услышал крик «Стоять!», приглушенный женский смех, треск гравия под подошвами направляющихся к нему мужчин. Он дотронулся до шеи, в которой пульсировала боль, шершавое одеяло терлось об израненное тело. Анвальдт открыл глаза и увидел успокоительный свет ночной лампочки. Сквозь толстые стекла на него смотрели мудрые глаза доктора Авраама Ланцмана, личного врача барона фон дер Мальтена.

— Где я? — спросил Анвальдт. На лице у него появилась слабая тень улыбки. Его позабавило, что впервые причиной его полного беспамятства оказалось не спиртное.

— Вы у себя дома. — У доктора Ланцмана вид был усталый и очень серьезный. — Вас привезли полицейские, патрулирующие так называемый Шведский бастион в Особовицком парке. Там летом собирается много девушек. А там, где они, всегда происходит что-нибудь не слишком приличное. Но вернемся к сути. Вас нашли в полубессознательном состоянии. Вы упорно повторяли свою фамилию, фамилии Мока и господина барона, а также свой адрес. Полицейские не захотели оставить без помощи своего, как они сочли, пьяного коллегу и отвезли вас домой. Отсюда они позвонили барону. Сейчас я вынужден вас покинуть. Господин барон пересылает вам через меня деньги. — Ланцман кончиками пальцев погладил лежащий на столе конверт. — А здесь мазь для опухолей и ссадин. На каждом пузырьке и на каждой баночке информация, как и сколько применять. Многое мне удалось найти в домашней аптечке, что было очень кстати, если иметь в виду время суток. Итак, позвольте откланяться. Я навещу вас около полудня, когда вы выспитесь.

Доктор Ланцман опустил веки, прикрыв свои мудрые глаза. Анвальдт тоже закрыл распухшие веки. Но уснуть он не мог — мешали накалившиеся стены, отдающие накопленное за день тепло. Он несколько раз повернулся, потом скатился на грязный ковер, на четвереньках добрался до окна, раздвинул тяжелые шторы и растворил его. После этого упал на колени и медленно, с трудом добрался до кровати. Лежа на одеяле, он вытирал пот льняным платком, обходя опухоли — вулканы боли. Но как только он закрывал глаза, в комнату влетали тучи шершней, а когда закрывал окно, чтобы не впустить их, то тут же начинал задыхаться от горячего дыхания стен, и тут же из щелей вылезали тараканы, некоторые из них были очень похожи на скорпионов. Одним словом, он не мог заснуть при закрытом окне и не мог спать с открытыми глазами.

Бреслау, четверг 12 июля 1934 года, восемь утра

Утром стало чуть прохладней. Анвальдт на два часа забылся сном. А когда проснулся, у его кровати сидели четверо. Барон фон дер Мальтен тихо разговаривал с Ланцманом. Увидев, что больной пробудился, он подозвал двух стоящих у стены санитаров. Те, подхватив Анвальдта под мышки, отнесли его в кухню и усадили в большую лохань, наполненную теплой водой. Один губкой обмывал его изболевшееся тело, второй сбривал почти двухдневную щетину. Через несколько минут он вновь лежал в кровати на чистой крахмальной простыне, а санитары наносили на его раны и ссадины мази и бальзамы доктора Ланцмана. Барон терпеливо ждал, пока врач не закончит, чтобы задать вопросы. Анвальдт рассказывал не менее получаса. Он останавливался, запинался. Ему трудно было строить связные фразы. Внешне барон слушал довольно безучастно. В какой-то момент Анвальдт прервался на полуслове и уснул. Ему снились снежные вершины, ледяные просторы, студеное дыхание Арктики: дул ветер и осушал кожу, только откуда эта прохлада, откуда ветер? Он открыл глаза и увидел на фоне закатного солнца какого-то мальчишку, обмахивающего его сложенной газетой.

— Ты кто? — спросил Анвальдт, с трудом двигая забинтованной челюстью.

— Хельмут Штайнер, я служу поваренком у господина барона. Мне велено ухаживать за вами до завтрашнего утра, когда вас придет навестить доктор Ланцман.

— Который час?

— Семь вечера.

Анвальдт попробовал пройтись по комнате. Он с трудом ступал на распухшую пятку. На стуле висел старательно вычищенный и отглаженный бежевый костюм. Анвальдт натянул кальсоны и поискал взглядом сигареты.

— Ступай в ресторан на углу и принеси мне свиные ножки с капустой и пиво. Да, купи еще сигарет. — Анвальдт разозлился, обнаружив, что в гестапо у него сперли портсигар и часы.

Ожидая, пока вернется мальчишка, Анвальдт умылся над кухонной раковиной и сел за стол, стараясь не смотреть в зеркало. Вскоре перед ним стояла тарелка, над которой поднимался пар, — жирная свиная рулька с тушеной молодой капустой. Через несколько минут на тарелке, кроме кости, ничего не осталось. А когда он взглянул на пузатую бутылку пива Кипке — белая фарфоровая пробка с запорным устройством из проволоки, по холодному горлышку сползает капелька воды, — ему вспомнилось собственное решение не брать в рот ни капли спиртного. Анвальдт издевательски фыркнул и влил в себя половину содержимого бутылки. Потом закурил сигарету и жадно затянулся.

— Я велел тебе принести ножки и пиво, да?

— Да.

— И ясно произнес слово «пиво»?

— Да.

— Представь себе, я произнес его машинально. А надобно тебе знать, что когда мы что-то говорим машинально, то говорим это не мы, но кто-то другой посредством нас. Так что когда я велел тебе купить пива, это не я велел. А кто-то другой. Понимаешь?

— Кто же? — осведомился совершенно сбитый с толку парнишка.

— Бог! — со смехом воскликнул Анвальдт и смеялся до тех пор, пока боль не просверлила ему голову насквозь.

Он схватил бутылку, приник к горлышку и через минуту поставил ее на стол уже пустую. Затем с трудом оделся. С трудом надел на забинтованную голову шляпу. Прыгая на одной ноге, он преодолел спираль лестницы и оказался на улице, залитой закатным солнцем.


VII

<p>VII</p> Цоппот, пятница 13 июля 1934 года, половина второго дня

Эберхард Мок прогуливался по цоппотскому молу и ежеминутно с неудовольствием отгонял мысль о близящемся обеде. Голоден он не был, так как после завтрака выпил несколько кружек пива, закусывая горячими франкфуртскими сардельками. А кроме того, из-за обеда ему пришлось бы прекратить любоваться девушками, прогуливающимися возле казино, чьи ленивые тела так соблазнительно круглились под скользким шелком платьев и купальных костюмов. Мок встряхнул головой и вновь попытался прогнать мысль, которая упрямо возвращала его в далекий город, задыхающийся в котловине, заполненной недвижным воздухом, к тесным, густо населенным кварталам доходных домов и темным колодцам дворов, к монументальным зданиям, облаченным в классицистскую белизну песчаника или неоготическую красноту кирпича, к обремененным церквами и соборами островам, вокруг которых обвилась грязно-зеленая змея Одера, к укрывшимся в зелени особнякам и дворцам, где «господин» изменяет «госпоже» и она отвечает ему тем же, а прислуга словно сливается с резной обшивкой стен. Упрямая мысль влекла Мока в этот город, в котором кто-то бросает скорпионов во взрезанные животы прекрасных, как сон, девушек, а не верящие ни в бога ни в черта мужчины с сомнительным прошлым ведут расследование, которое неизменно заканчивается поражением. Мок знал, как называются эти его мысли: угрызения совести.

Наполненный пивом, сардельками и тяжелыми мыслями, Мок вошел в «Водолечебницу», где они с женой снимали так называемый юнкерский номер. В ресторане его издалека встретил умоляющий взгляд жены, стоявшей с двумя пожилыми дамами, которые ни на минуту не отставали от нее. Мок вдруг вспомнил, что на нем нет галстука, и направился к себе в номер, чтобы исправить этот faux pas[32] в костюме. Проходя через гостиничный холл, он краем глаза заметил высокого мужчину в черном, который встал с кресла и двинулся в его сторону. Мок инстинктивно остановился. Мужчина подошел к нему и, прижимая к груди фуражку, почтительно поклонился.

— Ах, это ты, Герман. — Мок внимательно взглянул на серое от усталости лицо шофера фон дер Мальтена.

Герман Вуттке еще раз поклонился и вручил Моку конверт с золотыми инициалами барона. Мок трижды перечитал письмо, вложил его обратно в конверт и сказал шоферу:

— Подожди меня здесь.

Через несколько минут он вошел в ресторан, неся в руке саквояж. Он приблизился к столику, находясь в перекрестье взглядов: свирепых — обеих дам и отчаянного — жены. Она стиснула зубы, чтобы не выдать горечи разочарования. Ей было ясно: закончился их совместный отдых — еще одна неудачная попытка спасти брак по расчету. Он мог бы быть и без саквояжа, она все равно догадалась бы, что он покидает курорт, о котором мечтал столько лет. Ей достаточно было заглянуть ему в глаза — затуманенные, меланхолические и жестокие, такие как всегда.

Бреслау, четверг 12 июля 1934 года, десять вечера

После двухчасовой прогулки по центру города (Марктплац и темные улочки вокруг Блюхерплац, заселенные всякой шпаной и проститутками) Анвальдт обосновался в ресторации Орлиха «Орви» на Гартенштрассе, неподалеку от оперетки, и проглядывал меню. В нем было много сортов кофе, какао, большой выбор ликеров и пиво Кипке. И было то, чего ему особенно хотелось. Он положил меню на стол, и в тот же миг перед ним стоял кельнер. Анвальдт заказал коньяк и сифон минеральной воды Дайнерта. Закурив, он осмотрелся. У каждого стола стояли четыре мягких стула, над деревянными стенными панелями висели цветные пейзажи Крконош,[33] занавески зеленого плюша тактично укрывали ложи и отдельные кабинеты, из никелированных кранов в пузатые кружки лились пенящиеся струи пива. Смех, громкие голоса, ароматный табачный дым… Анвальдт внимательно прислушивался к разговорам посетителей и старался угадать их профессии. Он быстро сориентировался, что в основном это мелкие фабриканты и хозяева крупных ремесленных мастерских, торгующие своей продукцией в собственных магазинчиках тут же при мастерской. Были также коммивояжеры, мелкие чиновники и студенты со знаками своих корпораций. По залу ресторана время от времени проходили, зазывно улыбаясь, кричаще одетые женщины. Однако столик Анвальдта по непонятной для него причине они обходили стороной. Узнал он ее, только когда взглянул на мраморную столешницу: на салфетку с вышитыми требницкими цветочками выполз черный скорпион. Задрав кверху хвост с ядовитым крючковатым жалом, он защищался от атаковавшего его шершня.

Анвальдт закрыл глаза и попытался овладеть воображением. Он осторожно нащупал бутылку, которую минуту назад кельнер поставил на стол, и приник к ней ртом — расплавленное коньячное золото приятно обожгло губы и пищевод. Он открыл глаза: скорпион и шершень исчезли. Теперь ему были смешны собственные страхи; со снисходительной улыбкой смотрел он на пачку сигарет «Салем», на которой была изображена большая оса. Анвальдт налил коньяк в пузатый бокал из тонкого стекла и залпом выпил. Затянулся сигаретой. Алкоголь, подкрепленный мощной порцией никотина, растворялся в крови. Дружественно булькал и шипел сифон. Анвальдт снова стал прислушиваться к разговорам за соседними столиками.

— Господин Шульце, да не принимайте вы все так близко к сердцу… Разве мало несчастий встречают человека на этом свете? Вы сами подумайте, господин Шульце… — разглагольствовал толстяк в сдвинутом на затылок котелке. — Уж поверьте мне, ни день, ни час… И это истина… Да возьмите хотя бы, к примеру, последний случай. Трамвай сворачивал с Тайхштрассе на Гартенштрассе у пекарни Хиршлика… И врезался в пролетку, ехавшую на вокзал… Мерзавец кучер выжил, а женщина с ребенком погибли… Привез он их, скотина этакая… На тот свет… Никому не дано знать ни дня, ни часа… Эй, ты, драный, чего пялишься?

Анвальдт отвел глаза. Негодующе зашипел сифон. Приподняв скатерть, Анвальдт увидел под ней двух спаривающихся шершней. Он быстро разгладил белую ткань, превратившуюся в простыню. Такой простыней накрыли банкира Шметтерлинга, слившегося в мучительном объятии с красавицей гимназисткой Эрной.

Анвальдт выпил подряд два бокала, стараясь не смотреть на пьяного толстяка, который открывал господину Шульце тайное знание о жизни.

— Что? У памятника Борьбы и Победы на Кёнигсплац? Туда, говоришь, они приходят? Сплошь служанки и няньки? Да, ты прав — ситуация исключительная. Не нужно ухаживать и пыжиться. Они хотят от тебя того же, чего ты хочешь от них… — Тощий студент пил божоле прямо из горлышка и все больше и больше возбуждался. — Да, ситуация ясна. Подходишь, улыбаешься и ведешь ее к себе. И денежных затрат никаких, и унижаться не надо. Ну, конкуренция со стороны солдат — это чепуха… Простите, сударь, мы с вами знакомы?

— Нет, нет, я просто задумался… — ответил Анвальдт. (Хорошо бы с кем-нибудь поговорить. Или в шахматы сыграть. Да, в шахматы. Как когда-то в приюте. Карл был страстный шахматист. Мы ставили между кроватями фибровый чемодан, а на него шахматную доску. И однажды, когда мы так играли, в дортуар вошел пьяный воспитатель.) Анвальдт услышал явственный стук падающих на пол фигур, ощутил пинки, которыми воспитатель награждал их, нырнувших под кровати, и ни в чем не повинный чемодан.

Два бокала, два глотка, две надежды.

— И очень хорошо, господин Шульце, что вышвырнули с работы этих учителей. Не смеют евреи учить немецких детей… Мы не позволим им плевать… плевать… Не позволим пачкать…

Шипение газовых рожков, нетерпеливое шипение сифона: выпей еще!

— Ох уж эти польские студенты! Знаний ни на грош! А какие претензии! Какие манеры! И очень правильно, что в гестапо им преподали урок. Раз вы в немецком городе, будьте добры говорить по-немецки!

Спотыкаясь, Анвальдт двинулся в уборную. На пути оказалось множество препятствий: неровности пола, столы, перегораживающие дорогу, кельнеры, снующие в табачном дыму. Но все-таки он добрался до цели. Спустил брюки, уперся руками в стену и качался из стороны в сторону. Среди однообразного шума он улавливал глухой стук сердца. Несколько секунд он вслушивался в этот звук. Внезапно раздался пронзительный крик, и он увидел соблазнительное тело Леи Фридлендер, дергающееся под потолком. Анвальдт в панике кинулся обратно в зал. Он чувствовал: надо напиться, чтобы выскоблить из-под век эту картину.

— Как я рад, господин криминальдиректор, видеть вас! Только вы можете мне помочь! — радостно крикнул он Моку, сидевшему за его столом и курившему толстую сигару.

— Спокойно, Анвальдт, все это неправда. Лея Фридлендер жива. — Крепкая рука с черными волосками похлопывала его по плечу. — Не беспокойся, мы распутаем это дело.

Анвальдт взглянул на стул, на котором минуту назад сидел Мок. Сейчас там сидел кельнер и с улыбкой смотрел на него.

— Хорошо, что вы проснулись. Мне было бы неприятно вышвыривать клиента, который дает такие чаевые. Вам извозчика заказать или такси?

Бреслау, суббота 14 июля 1934 года, восемь утра

Утреннее солнце очерчивало римский профиль барона фон дер Мальтена и волну черных волос Эберхарда Мока. Они сидели в саду барона и пили ароматный кофе.

— Как доехал?

— Спасибо, хорошо. Единственно, немножко тревожился из-за высокой скорости и усталости твоего шофера.

— О, Герман — железный человек. Прочел рапорт Анвальдта?

— Да. Очень точный. Хорошо, что ты сразу переслал мне его.

— Он писал его весь вчерашний день. Говорит, что ему лучше всего работается с перепоя.

— Он что, правда напился?

— К сожалению. У Орлиха около оперетки. Скажи, Эберхард, что ты намереваешься делать? Каковы твои дальнейшие планы?

— Собираюсь заняться Маасом и фон Кёпперлингом. — Мок выпустил большой клуб дыма. — Они приведут меня к тому турку.

— А что общего между ним и Маасом?

— Понимаешь, Оливер, барон фон Кёпперлинг купил Мааса красивыми псевдогимназисточками из заведения мадам Ле Гёф. Анвальдт совершенно прав: Маас слишком умен, чтобы не понимать, что имеет дело с дщерями Коринфа, но, с другой стороны, слишком эгоцентричен, чтобы принимать это к сведению. Как мне представляется, это тип профессора Андре. С какой целью барон подкупил его? Вот это мы и узнаем. А потом я прижму барона. Убежден, что он подаст мне этого турка на блюдечке. Анвальдт ничего больше не добьется. Во-первых, он плохо знает Бреслау, а кроме того, сильно напуган. Теперь в акцию вступаю я.

— Каким же образом ты заставишь их говорить?

— Оливер, ради бога… Позволь мне не раскрывать свои методы. А вот и Анвальдт… Здравствуйте! Выглядите вы не очень. Что, свалились в соляную кислоту?

— Были мелкие неприятности, — ответил Анвальдт, приветствуя сидящих легким поклоном.

Мок, дружески обняв его, сказал:

— Можете не бояться. Гестапо к вам больше не сунется. Я только что все уладил.

«Да, отменно уладил, — подумал барон, протягивая узкую руку Анвальдту. — Не хотел бы я оказаться в шкуре этого Форстнера».

— Благодарю вас, — просипел Анвальдт. Обычно на третий день после перепоя у него прекращались соматические боли, но наступала сильная депрессия. Так было бы и сейчас, если бы не появился Эберхард Мок. Вид этого человека в светлом костюме безукоризненного кроя успокаивающе подействовал на Анвальдта. Он удрученно взглянул на Мока, и впервые в жизни у него появилось чувство, что кто-то о нем заботится. — Простите. Я напился. И у меня нет никаких оправданий.

— Вы правы. Ничто вас не может оправдать. И если вы еще раз напьетесь, я прекращаю сотрудничество с вами, и вы возвращаетесь в Берлин. А комиссар фон Грапперсдорф вряд ли примет вас там с распростертыми объятиями. — Мок строго смотрел на понурившегося Анвальдта и неожиданно приобнял его за плечи: — Но вы больше не напьетесь. У вас попросту не будет для этого причин. Я возвратился из Цоппота и буду следить за вами. Как-никак мы вместе ведем это расследование. Господин барон, — он повернулся к фон дер Мальтену, который с определенным неудовольствием наблюдал за этой сценой, — вы позволите нам откланяться? Я договорился о встрече с директором университетской библиотеки доктором Гарткером.

Бреслау, того же 14 июля 1934 года, девять утра

Несмотря на утреннее время, солнце беспощадно накаляло стекла и крышу «адлера». За рулем сидел Анвальдт, Мок говорил, куда ехать, и рассказывал про встречные улицы и здания. Они катили по Критенервег, вдоль которой стояли многоквартирные дома для рабочих вперемешку с увитыми цветами одноэтажными коттеджами. Проехали столб с надписью «Бреслау» и оказались в Клецине. В сгустившемся от жары воздухе ощущался сладковатый запашок сахарного завода Либиха. Справа мелькнула недавно построенная евангелическая церковь, отделенная низким забором от скрытого деревьями дома пастора. Затем покатили по булыжной отмостке Клеттендорферштрассе. Мок задумался и перестал рассказывать об окрестных достопримечательностях. Теперь они ехали по красивой пригородной местности среди садов и вилл.

— А, так мы в Опарове, только въехали с другой стороны?

— Да. Но только это Опоров, а не Опаров.

Анвальдт о дороге уже не спрашивал. Он затормозил возле салона мадам Ле Гёф. Тишина стояла такая, что были слышны голоса купальщиков, доносившиеся из спортивного бассейна, который находился метрах в двухстах. Мок не вылез из машины. Он достал портсигар и угостил Анвальдта. Голубоватая папиросная бумага потемнела от потных пальцев.

— Герберт, вы пережили жестокое унижение. — С каждым словом из носа и рта Мока вылетали облачка сигаретного дыма. — Когда-то я тоже пережил нечто подобное и потому знаю, как подавить в себе горечь. Надо атаковать, вцепиться кому-нибудь в глотку, рвать, кусать. Сражаться! Действовать! Так кого же мы сегодня атакуем, Герберт? Продажного эротомана Мааса, вот кого. А кого используем против него? — На этот вопрос он не ответил, а лишь кивнул в сторону особняка, стоящего в нагретом солнцем саду.

Они погасили сигареты и вышли из машины. Ни у калитки, ни на дорожке к дому никто их не останавливал. Охранники почтительно кланялись Моку. После нескольких прерывистых звонков дверь чуть приоткрылась. Мок пинком растворил ее настежь и рявкнул испуганному швейцару:

— Где мадам?

Мадам сбегала по лестнице, придерживая полы халата. Она была напугана не меньше швейцара.

— Что случилось, ваше превосходительство? Почему ваше превосходительство такое сердитое?

Мок встал одной ногой на ступеньку, подбоченился и взревел так, что задребезжали кристаллики стоящего в холле торшера:

— Что это значит, черт побери? Почему в вашем заведении совершено бандитское нападение на моего сотрудника? Как прикажете это понимать?

— Простите за это недоразумение. У молодого господина не было с собой удостоверения. Пожалуйста, сюда… Ко мне в кабинет… Курт, принеси пива, сифон, лед, сахар и лимоны.

Мок бесцеремонно расселся за столом мадам, Анвальдт устроился на кожаном диванчике. Мадам присела на краешек стула и бросала испуганные взгляды то на одного, то на другого. Мок намеренно молчал. Вошел слуга.

— Четыре лимонада, — приказал криминальдиректор. — Два — этому господину.

Вскоре на маленьком столике стояли четыре запотевших стакана. Двери за слугой захлопнулись. Первый стакан лимонада Анвальдт выпил почти залпом. Второй пил уже небольшими глотками.

— Вызовите псевдогимназистку и еще какую-нибудь смазливую девицу лет восемнадцати. Она должна быть «девственницей». Вы поняли, что я имею в виду? После этого извольте оставить нас с ними наедине.

Мадам многозначительно улыбнулась и выплыла из кабинета. Свеженакрашенные глаза сияли. Она была счастлива, что «его превосходительство» перестал гневаться.

«Гимназистку» сопровождала рыжеволосая ангелица со светло-карими глазами и белой прозрачной кожей. Сесть им полицейские не предложили, и они стояли посреди комнаты, растерянные и напуганные.

Анвальдт встал и, заложив руки за спину, расхаживал по комнате. Внезапно он остановился перед «Эрной»:

— А сейчас внимательно слушай меня. Бородатый шофер отвезет тебя сегодня к Маасу. Ты скажешь ему, что твоя подружка по гимназии горит желанием познакомиться и осчастливить его. Она ждет его в отеле… В каком? — спросил он у Мока.

— В «Золотом гусе» на Юнкерштрассе, двадцать семь дробь двести девяносто семь.

— Ты, — обратился Анвальдт к рыжеволосой, — будешь его там ждать в номере сто четыре. Портье даст тебе ключ. Ты должна изображать девственницу и отдашься Маасу только после долгого сопротивления. Мадам скажет тебе, что нужно сделать, чтобы клиент подумал, будто имеет дело с девственницей. Потом к ним присоединишься ты. — Анвальдт указал пальцем на «Эрну». — Короче говоря, вы должны задержать Мааса в этом отеле на два часа. Не хотел бы я оказаться в вашей шкуре, если вам это не удастся. У меня все. Вопросы есть?

— Да, — раздался альт «гимназистки». — Шофер согласится отвезти нас туда?

— Ему все равно, где ты будешь заниматься этим. Главное, чтобы с Маасом.

— У меня тоже вопрос, — прохрипела рыжеволосая ангелица. (Почему у всех у них такие грубые голоса? Впрочем, неважно. Все равно они честней Эрны Штанге с ее мелодичным, тихим попискиванием.) — Где мне взять гимназическую форму?

— Надень обычное платье. Сейчас лето, и не во всех гимназиях требуют, чтобы учащиеся и на каникулах ходили в форме. Кроме того, скажи ему, что постеснялась идти на свидание в гостиницу в гимназической форме.

Мок медленно поднялся из-за стола:

— Еще какие-нибудь вопросы есть?

Бреслау, того же 14 июля 1934 года, десять утра

«Адлер» они поставили около полицайпрезидиума. Войдя в угрюмое здание, от стен которого веяло благодетельным подвальным холодком, они разделились: Мок направился к Форстнеру, Анвальдт — в архив следственных материалов. Через четверть часа они встретились у выхода, и каждый держал под мышкой пакет. С сожалением они покинули прохладную сень полицайпрезидиума и поперхнулись раскаленным уличным воздухом. Около автомобиля стоял полицейский фотограф Хельмут Элерс, его большущая лысина, казалось, отражала солнечные лучи. Все трое сели в авто, вел опять Анвальдт. Сначала поехали к табачной лавке Дойчманна на Швайдницерштрассе, где Мок купил свои любимые сигары, после чего повернули, проехали мимо церкви Святой Доротеи, отеля «Монополь», Оперного театра, универмага Вертхайма и свернули направо — на Тауентцинштрассе. Через несколько сотен метров остановились. Из тени подворотни появился Курт Смолор. Он уселся рядом с Элерсом и доложил:

— Она у него уже минут пять. А вон там ее ждет шофер фон Кёпперлинга. — Он указал рукой на бородача, который курил сигарету возле «мерседеса». Тот обмахивался фуражкой, и ему явно было жарко в темной ливрее с золотыми пуговицами с монограммой барона.

Минуты через две на раскаленный, как кухонная плита, тротуар выкатился изрядно возбужденный Маас, справа к нему прилипла «гимназисточка». Проходившая мимо пожилая дама возмущенно плюнула. Они уселись в «мерседес». Шофер не выказал ни малейшего удивления. Через минуту элегантный лимузин исчез в боковой улице.

— Господа, — сказал Мок, — у нас в запасе два часа. А Маас пусть под конец насладится. Вскоре он окажется у нас….

Все они вышли из «адлера» и вступили в тень подворотни. Низенький дворник встал у них на пути и с некоторым испугом осведомился:

— Вы к кому изволите?

Мок, Элерс и Смолор прошли мимо него, как мимо пустого места. Анвальдт же толкнул его к стене и правой рукой стиснул его щетинистые щеки. Рот дворника превратился в жалобное, испуганное рыльце.

— Мы из полиции, но ты нас не видел. Все понял или хочешь иметь неприятности?

Дворник кивнул, подтверждая, что все понял, и быстренько ретировался в глубь двора. Анвальдт с трудом поднялся на второй этаж и нажал на латунную дверную ручку. Дверь открылась. Хотя беседа с дворником и подъем по лестнице продолжались всего минуты две-три, оба полицейских и фотограф успели не только бесшумно открыть дверь, но и приступить к детальному и методичному обыску. Анвальдт тотчас же присоединился к ним. Надев на руки перчатки, полицейские осматривали каждый предмет, после чего ставили его на то же самое место. Через час все собрались в кабинете Мааса, который обыскивал лично Мок.

— Садитесь. — Мок указал на стулья у круглого столика. — Кухню, ванную, спальню, гостиную обыскали? Отлично. И ничего интересного там не оказалось? Я так и думал. Зато здесь есть одна прелюбопытная вещица… Вот эта тетрадь. Элерс, за работу!

Фотограф достал свое оборудование, установил на переносном штативе фотоаппарат «Цейс». На стол положил найденную Моком рукопись, придавил ее стеклом и нажал на затвор. Вспышка. Фотопленка запечатлела титульную страницу: «Хроника Ибн-Сахима. Перевод д-ра Георга Мааса». Он нажал на затвор еще пятнадцать раз, пока не сфотографировал все страницы, исписанные ровным мелким почерком. Мок посмотрел на часы и сказал:

— Очень хорошо, мы успели. Элерс, когда у вас будут готовы снимки?

— В пять.

— В пять их у вас получит Анвальдт. Отдадите только ему, вы поняли?

— Да.

— Что ж, благодарю всех.

Смолор запер дверь с такой же легкостью, с какой открыл. Анвальдт посмотрел через витраж и увидел сквозь разноцветные стекла дворника, который подметал двор и испуганно поглядывал на окна. Похоже, он не знал, в какую квартиру они вторглись. Спустя полминуты они уже сидели в автомобиле. На сей раз вел Мок. Они доехали до полицайпрезидиума, где вышли Элерс и Смолор. А Мок и Анвальдт свернули на Швайдницерштрассе, пересекли Цвингерплац и, миновав кофейную фабричку по обжариванию кофе и Купеческий клуб, выехали на оживленную улицу Шубрюкке. Проехав мимо универмага Петерсдорфа, а затем универмага братьев Барашовых, увенчанного стеклянным земным шаром, и оставив позади Палеонтологический музей и бывшее здание полицайпрезидиума, они оказались на набережной Одера. Возле гимназии Святого Маттиаса свернули направо и через несколько минут были на Тумском острове. Проехав мимо средневекового собора и красного здания Георгианской семинарии, они покатили по Адальбертштрассе, а через минуту им уже кланялся бой ресторана «Лессинг».

В зале царила приятная прохлада, от которой сперва стало легче дышать, но потом накатила спокойная сонливость. Анвальдт закрыл глаза. Ему казалось, будто его покачивают ласковые волны. Звяканье посуды. Мок двумя вилками атаковал розового лосося с хрустящей корочкой, плавающего в белом соусе с хреном. Он с улыбкой взглянул на заснувшего Анвальдта.

— Проснитесь, Анвальдт, — тронул его за руку Мок. — У вас все остынет.

Куря сигару, он наблюдал, как жадно Анвальдт поглощает бифштекс с картошкой и кислой капустой.

— Герберт, только, ради бога, не обижайтесь. — Мок положил руку на свое округлое брюшко. — Я уже объелся, а у вас, как вижу, отменный аппетит. Не возьмете ли у меня этот кусок лосося? Я к нему даже вилкой не притронулся.

— Не откажусь. Благодарю вас, — улыбнулся Анвальдт. Никто и никогда еще не делился с ним едой. Он с удовольствием съел рыбу и запил крепким черным чаем.

Мок мысленно выстраивал характеристику Анвальдта. Но без деталей пыток в гестапо она была неполной. Однако ему не приходили в голову ни один хитроумный вопрос, ни одна уловка, которые заставили бы Анвальдта все рассказать. Он несколько раз уже открывал было рот, но тут же закрывал, так как ему казалось: то, что он собирается произнести, будет глупым и плоским. Через какое-то время он смирился с мыслью, что через неделю не прочтет девицам из заведения мадам Ле Гёф психологическую характеристику Анвальдта.

— Итак, сейчас половина второго. До половины пятого, пожалуйста, проштудируйте досье фон Кёпперлинга и подумайте, на чем мы можем его прижать. Прошу также просмотреть материалы по всем туркам. Вдруг что-нибудь отыщете. В половине пятого вы возвратите все досье Форстнеру, а в пять возьмете фотографии у Элерса и привезете их мне домой. Машину я оставляю вам. Все ясно?

— Да.

— А почему вы так странно смотрите? Вам что-нибудь нужно?

— Нет, нет, ничего… Просто со мною еще никто не делился едой.

Мок громко рассмеялся и потрепал Анвальдта по плечу.

— Только не воспринимайте это как знак особой к вам симпатии, — солгал он. — Просто это привычка с детства. Я всегда должен был возвращать чистую тарелку… Ну ладно, сейчас я беру извозчика и еду домой. Мне нужно слегка соснуть. До встречи.

Криминальдиректор вздремнул в пролетке. На грани сна и яви ему припомнился воскресный обед около года назад. Он с жадным аппетитом ел ребрышки в томатном соусе. Жена тоже ела с огромным удовольствием, налегая в основном на мясо. И когда обгрызла все ребрышки, бросила алчный взгляд на тарелку Мока, который самые вкусные куски обычно оставлял на потом.

— Прошу тебя, дай мне кусочек мяса.

Мок никак не отреагировал, продолжая обгрызать косточки.

— Ни капли не сомневаюсь, что ты не поделился бы даже со своим сыном, если бы мог иметь детей, — гневно бросила жена и выскочила из-за стола. (И опять она оказалась не права. Я поделился. Причем с чужим!)

Бреслау, того же 14 июля 1934 года, два часа дня

Анвальдт вышел из ресторана и сел в автомобиль. Взглянул на папки с печатями гестапо и на пакет, который утром взял в архиве. Распаковал его и вздрогнул: странные, выгнутые знаки. Почерневшая кровь на голубых обоях. Он вложил обратно кровавую надпись и вылез из «адлера». Под мышкой он держал гестаповские досье и плед, которым Мок накрывал заднее сиденье. Ему не хотелось ехать через раскаленный город. Он направился в сторону стройных башен церкви Святого Михаила, в Ваштайхпарк, о происхождении названия которого ему во время поездки рассказал Мок: в Средние века женщины стирали в здешнем пруду. А сейчас у пруда с криком носились дети, а большинство скамеек занимали бонны и служанки. Женщины эти отличались поразительной способностью делить свое внимание надвое: они одновременно вели визгливые дискуссии друг с другом и покрикивали на детей, шлепающих по мелкой воде у самого берега. Остальные скамейки занимали солдаты и окрестная шпана, гордо дымящая сигаретами.

Анвальдт сбросил пиджак, расположился на пледе и принялся просматривать досье фон Кёпперлинга. К сожалению, в нем не нашлось ничего, на чем барона можно было бы прижать. Более того, все, что он выделывал в своих апартаментах и поместьях, происходило с благословения гестапо. (Мок рассказал Анвальдту, что Краус, узнав о гомосексуальных склонностях этого своего агента, поначалу впал в бешенство, но очень скоро сообразил, какую пользу он может из этого извлечь.) Надежду Анвальдту дала последняя информация — о слуге барона Гансе Тетгесе.

Он перевернулся на спину и с помощью нескольких брутальных, но впечатляющих картинок придумал способ, как подловить барона. Довольный своей изобретательностью, он перешел к просмотру досье турок, попавших в сферу внимания крипо и гестапо. Всего их оказалось восемь: пятеро выехали из Бреслау до 9 июля, когда у барона состоялся бал, остальных троих следовало исключить по причине возраста — бившему Анвальдта не могло быть ни двадцати лет (как двум турецким студентам Политехнического), ни шестидесяти (как коммерсанту, попавшему в зону внимания гестапо из-за неодолимой склонности к азартным играм). Разумеется, данные из отдела регистрации иностранцев и турецкого консульства, которые ему должен был доставить Смолор, вполне могли принести дополнительную информацию о турках, не имевших сомнительного удовольствия попасть в полицейские протоколы.

Турецкий след не оправдал надежд, и Анвальдт всю силу интеллекта направил на обдумывание деталей тисков для барона. Но сосредоточиться мешал раздраженный фальцет ребенка, который неподалеку отстаивал свою правоту. Опершись на руку, Анвальдт лежал и слушал добрый голос старой няньки и истеричные вопли малыша.

— Клаус, ну я ведь тебе уже говорила: господин, который вчера приехал, — твой папа.

— Нет! Я его не знаю! Мамочка мне говорила, что у меня нет папы! — Разнервничавшийся мальчик злобно топал ногой по иссохшей земле.

— Мамочка так говорила тебе, потому что все думали, будто дикари индейцы убили твоего папу в Бразилии.

— Мамочка никогда не обманывает!

— Она вовсе не обманывала тебя. Она сказала, что у тебя нет папы, потому что думала, будто он погиб. А сейчас папа приехал… Теперь мы все знаем, что он жив… И теперь у тебя есть папа, — с невероятным терпением объясняла нянька.

Малыш не уступал. Он бросил на землю деревянное ружье и завопил:

— Ты врешь! Мамочка никогда не обманывает! Почему она не сказала мне, что это папа?

— Потому что не успела. Рано утром они уехали в Требниц. Завтра вечером они вернутся и все тебе скажут…

— Мамочка!!! Мамочка!!! — пронзительно верещал ребенок.

Он бросился на землю и колотил по ней руками и ногами, поднимая облака пыли, оседавшей на его свежеотглаженном матросском костюмчике. Няня попыталась поднять его с земли. Результат же был таков: Клаус вырвался и вцепился зубами в ее пухлую руку.

Анвальдт встал, собрал бумаги, свернул плед и, прихрамывая, двинулся к автомобилю. Он шел не оглядываясь, так как боялся, что вернется, схватит Клауса за шиворот и утопит в пруду. Эти смертоубийственные мысли провоцировали вовсе не пронзительные крики мальчишки, хотя они, как ланцет, рассекали его пораненную голову и синяки в местах укусов шершней; нет, в ярость его привел не крик, а бессмысленное глухое упорство, с каким избалованный сопляк отвергал нежданное счастье — возвращение отца после многолетней отлучки. Анвальдт даже не замечал, что говорит сам с собой:

— Ну как объяснить такому строптивцу, что его упрямство глупо? Выпороть бы его, вот тогда он осознает свою дурость. Ведь он же ничего не поймет, если я подойду к нему, посажу на колени и скажу: «Клаус, случалось ли тебе когда-нибудь стоять у окна, прильнув лбом к стеклу, смотреть на проходящих мужчин и о каждом без исключения думать: „Это мой папа, он страшно занят и потому отдал меня в приют, но скоро он меня отсюда заберет?“»


VIII

<p>VIII</p> Бреслау, суббота 14 июля 1934 года, половина третьего дня

Курт Смолор сидел в сквере на Редигерплац, высматривал Мока и все больше беспокоился по поводу своего рапорта. В нем он изложил результаты слежки за Конрадом Шмидтом, пыточных дел мастером из гестапо, которого надзиратели и заключенные звали Толстый Конрад. Результаты эти должны помочь в отыскании действенного средства принуждения, иными словами «тисков для Конрада», как метафорически определял это Мок. Из информации, добытой Смолором, следовало, что Шмидт — садист, у которого количество жировых клеток обратно пропорционально количеству клеток серого вещества. Прежде чем устроиться на службу в тюрьму, он успел поработать водопроводчиком, атлетом в цирке и сторожем на винокуренном заводе Кани. Оттуда за кражу спирта он загремел в тюрьму. Через год Конрад вышел на свободу, и с этого момента хронологическая непрерывность сведений о нем в его досье прекращается. Дальнейшая информация относилась исключительно лишь к Конраду-тюремщику. В этом качестве он уже около года подвизался в гестапо. Смолор глянул на первую пометку «любит выпить» под заголовком «Слабые места» и поморщился. Он понимал, что подобные сведения не удовлетворят его шефа. В крайнем случае водка могла бы оказаться единственными тисками, если бы речь шла об алкоголике, но таковым Толстый Конрад явно не был. Вторая запись звучала: «Легко спровоцировать на драку». Смолор не представлял себе, как этот факт можно использовать против Шмидта, но, в конце концов, думать — это не его дело. С последней записью: «Похоже, является сексуальным извращенцем, садистом» — он связывал надежду, что его напряженная недельная работа не пойдет насмарку.

Он также был зол на Мока за запрет вести расследование по обычной служебной процедуре, из-за чего он, Смолор, вместо того чтобы положить отчет шефу на стол и с чистой совестью попивать сейчас где-нибудь холодное пиво, вынужден был торчать перед его домом, причем неизвестно, как долго.

Но оказалось, что не слишком долго. Через четверть часа Смолор сидел в квартире Мока за запотевшей кружкой пива, о которой мечтал, и с некоторым беспокойством ждал выводов шефа. Выводы последовали, скорей стилистического характера.

— Что ж это вы, Смолор, не умеете правильно и официально формулировать мысли? — рассмеялся криминальдиректор. — В официальной бумаге следует писать не «любит выпить», а «имеет склонность к спиртным напиткам». Ну это, впрочем, к слову, я вами доволен. А сейчас ступайте домой, мне нужно слегка вздремнуть перед важным визитом.

Бреслау, того же 14 июля 1934 года, половина шестого вечера

Новоназначенный директор университетской библиотеки доктор Лео Гартнер потянулся и, наверное, в сотый уже раз мысленно проклял архитектора барочного монастыря августинцев, ныне здания университетской библиотеки на Нойе Зандштрассе. Ошибка архитектора, по мнению Гартнера, состояла в том, что он поместил представительское помещение, где теперь располагался директорский кабинет, с северной стороны, благодаря чему в комнате царила прохлада, приятная всем, кроме хозяина кабинета. Его неприятие температур ниже 20 градусов Цельсия имело свое объяснение. Доктор Гартнер, известный знаток восточных языков, всего несколько недель назад возвратился из Сахары, где пробыл почти три года, изучая языки и обычаи племен пустыни. Бреслау, раскаленный жарким летом, дарил ему желанное тепло, которое, увы, кончалось на пороге его кабинета. Толстенные стены — каменные термобарьеры — бесили его куда сильней, чем студеные сахарские ночи, когда крепкий сон ограждал его от окружающего холода. И вот теперь — в замкнутом пространстве своего кабинета — он вынужден был работать, принимать решения и подписывать окоченевшими руками множество самых разных документов.

Совсем иначе царящий в комнате холод действовал на двух посетителей, которые удобно расположились в кожаных креслах. Оба дышали полной грудью и вместо жаркой уличной пыли вдыхали бактерии и споры плесени, зародившейся на пожелтевших страницах фолиантов.

Гартнер нервно расхаживал по кабинету. В руках он держал кусок обоев с «версетами смерти».

— Странно… Написание похоже на то, какое я видел в Каире в арабских рукописях одиннадцатого и двенадцатого веков. — Интеллигентное лицо ученого отражало напряженную работу мысли. Коротко стриженные седые волосы топорщились на темени. — Но это не арабский язык, по крайней мере какой я знаю. По правде говоря, надпись эта не похожа на семитскую. Ничего не поделаешь, оставьте мне это на несколько дней; возможно, мне удастся разгадать шифр, когда под арабское написание я подложу какой-нибудь другой язык… Но, кажется, у вас есть для меня что-то еще. Что это за фотографии, господин… господин…

— Анвальдт. Это копия записок доктора Георга Мааса, которые он сам определил как перевод арабской хроники Ибн-Сахима. Мы хотели бы попросить вас, господин директор, о более подробной информации о самой этой хронике, ее авторе, а также о переводе.

Гартнер быстро пробежал глазами текст Мааса. Через несколько минут на его губах появилась снисходительная улыбка.

— Я нахожу здесь множество черт, характерных для научного стиля Мааса. Но я воздержусь от оценки его перевода, пока не познакомлюсь с текстом оригинала. Надо бы вам знать, господа, что Маас известен своей склонностью фантазировать, тупым упрямством и специфической idee fixe, которая в каждом старинном тексте велит ему выискивать более или менее скрытые повторы ветхозаветных апокалиптических видений. Его научные публикации просто напичканы болезненными и бредовыми образами гибели, смерти, разложения, которые он отыскивает везде, даже в любовных и застольных произведениях. Я нахожу подобное и в этом переводе, однако, только прочитав оригинал, я смогу сказать, идут ли эти катастрофические элементы от переводчика или же от автора хроники, который, кстати сказать, мне неизвестен.

Гартнер был подлинный ученый, который открытия совершал в одиночку, результаты исследований публиковал в специальных журналах, а радость первооткрывателя выкрикивал пескам пустыни. Впервые за много лет перед ним была аудитория, пусть немногочисленная, но внимательно слушающая его выводы. Да и он сам с удовольствием вслушивался в свой глубокий баритон.

— Я хорошо знаю Мааса, Андре и других подобных ученых, которые анализируют несуществующие произведения, на их основе создают новые теоретические построения и вылепливают своих героев из глины собственного воображения. Потому, чтобы исключить возможность фальсификации со стороны Мааса, мы должны проверить, над чем он сейчас работает — действительно переводит какое-нибудь древнее произведение или же сам сотворяет его в безднах своей фантазии. — Гартнер открыл дверь кабинета и сказал своему ассистенту: — Штелин, пригласите ко мне дежурного библиотекаря. Пусть он захватит с собой реестр выдававшихся рукописей. Проверим, — обратился он к гостям, — что читает наш ангел погибели.

Он подошел к окну и, наверное, с минуту слушал крики мальчишек, купающихся в Одере и валяющихся на травянистом склоне напротив собора. Потом встряхнул головой — вспомнил о посетителях.

— Не хотите ли, господа, выпить кофе? Крепкий сладкий кофе — наилучшее средство от жары, о чем прекрасно знают бедуины. Может, желаете сигару? Представьте себе, это единственная вещь, о которой я тосковал в Сахаре. Подчеркиваю, вещь, а не человек. Разумеется, я взял с собой целый ящик сигар, однако выяснилось, что еще большими их любителями оказались племена тиббу. Можете мне поверить, что даже облик этих людей настолько жуток, что им отдашь все, что угодно, только бы не видеть их. Я же подкупал их сигарами, чтобы они рассказывали мне родовые и племенные предания. Мне они были необходимы как материал для моей работы на получение доцентства, каковую я недавно отдал в печать.

Гартнер выпустил большой клуб дыма и уже собрался рассказать о своей диссертации, но Анвальдт опередил его, поспешно задав вопрос:

— Скажите, доктор, а там много всяких насекомых и прочей нечисти?

— Да, очень. Попытайтесь представить себе: холодная ночь, растрескавшиеся обрывы, острые вершины нагих скал, песок, проникающий всюду, в ущельях свирепые люди с дьявольскими физиономиями, завернутые в черные одежды, и в лунном свете ползают змеи и скорпионы…

— Так выглядит смерть…

— Простите, что вы сказали?

— Извините, ничего. Вы рассказываете так впечатляюще, что я ощутил дыхание смерти…

— Я тоже много раз ощущал его в Сахаре. К счастью, оно не смело меня и мне дано было вновь увидеть их. — Гартнер указал на худенькую блондинку и мальчика лет семи, которые неожиданно вошли в кабинет.

— Прошу меня простить, но я дважды постучала… — сказала женщина с явным польским акцентом.

Мок и Анвальдт вскочили с кресел. Гартнер с нежностью смотрел на жену и сына. Он погладил по голове мальчика, который смущенно прятался за мать.

— Ничего страшного, дорогая. Позволь, я представлю тебе его превосходительство директора Эберхарда Мока, шефа криминального отдела полицайпрезидиума, а также его ассистента господина Герберта…

— Анвальдта.

— Да, господина криминальассистента Анвальдта. Господа, это моя жена Тереса Янкевич-Гартнер и мой сын Манфред.

Мужчины церемонно склонялись, целуя красивую узкую руку госпожи Гартнер. Мальчик вежливо шаркнул ножкой и не сводил глаз с отца, который, извинившись перед гостями, вполголоса разговаривал с женой. Госпожа Янкевич-Гартнер своеобразной красотой своей вызвала живой, хоть и несколько отличный интерес обоих мужчин. Мок руководствовался инстинктом Казановы, Анвальдт — созерцательностью Тициана. Это была не первая полька, которая произвела на него подобное впечатление. Временами он ловил себя на абсурдной мысли, что в представительницах этой нации есть нечто магическое. «Медея была славянка», — думал он в такие моменты. Глядя на ее тонкие черты, вздернутый носик и узел волос, слыша ее забавно мягкое «битте», он пытался угадать под летним платьем благородные линии ее тела, округлость ноги, горделиво высокую грудь. К сожалению, предмет их отличных, а возможно, и схожих по своей сути вожделений попрощался и покинул кабинет, уводя и стеснительного мальчика. В дверях госпожа Янкевич-Гартнер разминулась с пожилым сутулым библиотекарем, который одарил ее томным обволакивающим взглядом, что не ускользнуло от внимания мужа.

— Ну что, Сметана, показывайте реестр, который вы так крепко зажали под мышкой, — не слишком доброжелательно промолвил Гартнер.

Библиотекарь, передав книгу записей, возвратился к своим обязанностям, Гартнер же принялся изучать наклонную готическую каллиграфию Сметаны.

— Да, господа… Маас уже больше недели читает одну рукопись четырнадцатого века под названием «Corpus rerum Persicarum». Завтра я возьму этот манускрипт и займусь его анализом — сравню сфотографированный вами перевод с оригиналом. А сегодня буду заниматься надписью из салон-вагона и пророчествами этого бедняги Фридлендера. И постараюсь узнать что-нибудь об Ибн-Сахиме. Вполне возможно, послезавтра у меня уже будет предварительная информация. Я свяжусь с вами, господин криминальдиректор.

Гартнер надел очки и, похоже, утратил всякий интерес к собеседникам. Он занялся поисками истины, и это оказалось куда увлекательней, чем дидактическое ораторство. Все его внимание было отдано надписью кровью, и он что-то бормотал. Быть может, формулируя первые интуитивные гипотезы. Мок и Анвальдт встали и попрощались с ученым. Но он, погруженный в свои мысли, даже не ответил.

— Этот доктор Гартнер чрезвычайно предупредителен. На такой должности у него, наверное, масса обязанностей. Однако он сразу же согласился нам помочь. В чем тут дело? — спросил Анвальдт, видя, что уже первые его слова вызвали у Мока ироническую улыбку.

— Дорогой Герберт, у него по отношению ко мне долг благодарности. И долг этот таков, что — можете мне поверить — он не расквитается со мной даже самой трудоемкой научной экспертизой.


IX

<p>IX</p> Бреславльские Комты, воскресенье 15 июля 1934 года, восемь вечера

Барон фон Кёпперлинг прогуливался по обширному парку, окружающему его имение. Закатное солнце всегда вызывало у него тревожные предчувствия и неясную тоску. Его раздражали резкие, металлические крики павлинов, бродивших вокруг дворца, и плеск воды в бассейне, где забавлялись его друзья. Его нервировал лай собак и необузданное любопытство деревенских детей, чьи глаза, подобные глазам любопытных зверьков, следили с деревьев и с забора за всем, что происходило внутри ограды, даже вечером и ночью. Он ненавидел этих наглых грязных маленьких плебеев, которые никогда не отводили взгляда и при виде его разражались издевательским смехом. Он взглянул на стену, окружающую парк и дом, и ему показалось, что он видит и слышит этих малолетних соглядатаев. Несмотря на поднимающуюся ярость, он размеренным шагом прошел в дом и движением руки подозвал старого лакея Йозефа.

— Где Ганс? — ледяным тоном осведомился он.

— Не знаю, господин барон. Кто-то позвонил ему, и он в большом волнении выбежал.

— Почему ты не уведомил меня об этом?

— Я не решился беспокоить господина барона во время прогулки.

Фон Кёпперлинг внешне спокойно взглянул на старика и мысленно сосчитал до десяти. С огромным трудом он взял себя в руки и произнес все тем же ледяным тоном:

— Йозеф, изволь сообщать мне любую, даже самую, на твой взгляд, малосущественную информацию о Гансе. Если хоть раз ты не сделаешь этого, то закончишь жизнь нищим на церковной паперти.

Барон выбежал в парк и несколько раз выкрикнул в сторону заката имя своего возлюбленного камердинера. С ограды ему ответили враждебные взгляды. Он помчался к железным воротам. Издевательские взгляды преследовали его, вечерний воздух густел.

— Ганс, где ты? — кричал барон и вдруг споткнулся на ровном месте. — Где ты? Я не могу подняться.

Густел вечерний воздух, густел свинец в теле барона. Из-за ограды строчили автоматы. Пули со свистом взрывали гравий аллеи, поднимая облачка пыли, впивались в нежное тело барона, не давая ему ни встать, ни упасть на землю.

— Где ты, Ганс?

Ганс сидел рядом с Максом Форстнером на заднем сиденье «мерседеса» с работающим двигателем. Он плакал. Его плач вознесся crescendo, когда к автомобилю подбежали два человека с автоматами и сели на переднее сиденье. Автомобиль рванул с места.

— Не плачь, Ганс, — ласково произнес Форстнер. — Ты просто спас свою жизнь. Да, впрочем, и я свою тоже.

Бреслау, того же 15 июля 1934 года, восемь вечера

Курт Вирт и Ганс Цупитца ни в чем не могли отказать Моку. У этих двух бандитов, перед которыми дрожал весь преступный мир Бреслау, был двойной долг благодарности «доброму дядюшке Эберхарду»: во-первых, он спас их от петли, во-вторых, позволил заниматься весьма выгодной деятельностью, хотя она противоречила обязательным в Германии законам. За это он иногда требовал от них то, что они умели делать лучше всех.

Вирт познакомился с Цупитцей двадцать лет назад, в 1914 году, на торговом судне «Принц Генрих», курсировавшем между Данцигом и Амстердамом. Они подружились без единого слова — Цупитца был немой. Сообразительный, старше на десять лет, невысокий и щуплый Вирт взялся опекать двадцатилетнего немого гиганта и уже через месяц, когда Цупитца в первый раз спас ему жизнь, смог убедиться, насколько это решение было правильным. Случилось это в копенгагенском портовом кабаке. Трое пьяных итальянских матросов решили научить низенького тощего немца хорошим манерам, то есть пить вино. Обучение культуре заключалось во вливании Вирту в глотку галлонов датской кислятины. Когда Вирт лежал уже совершенно пьяный, итальянцы пришли к выводу, что все равно этого шваба к цивилизации не приобщить и потому будет во всех отношениях лучше, если такой невежа вообще исчезнет с лица земли. И они начали проводить это решение в жизнь с помощью разбитых бутылок, но тут в кабак вошел Цупитца, который только что чуть не разнес деревянный сортир, где настиг одну из многочисленных копенгагенских утешительниц матросов. Однако он растратил отнюдь не всю свою энергию в объятиях этой нимфы. Через несколько секунд итальянцы перестали шевелиться. На следующий день полиция допрашивала угрюмого кельнера, один вид которого способен был нагнать страх, и тот дрожал, как желе, когда языком, непривычным к связному изъяснению, пытался передать треск лопающейся кожи, звон стекла, стоны и хрипы. Когда Вирт пришел в себя, то взвесил все «за» и «против» и в Амстердаме раз и навсегда расстался с профессией матроса. Сошел на сушу и неразлучный Цупитца. Однако связей с морем они не порывали. Вирт придумал неведомый еще в ту пору в Европе способ добывать средства себе на жизнь — брать дань с портовых контрабандистов. Оба они являли собой четко действующий механизм, в котором Вирт был мозгом, а Цупитца — силой. Вирт вел переговоры с контрабандистами, и ежели те оказывались несговорчивыми, Цупитца похищал их и приканчивал способом, который придумывал Вирт. Вскоре вся полиция Европы искала их в доках Гамбурга и Стокгольма, где оставались искалеченные тела их жертв, а также в борделях Вены и Берлина, где они спускали кучи марок, которые, правда, стоили все меньше и меньше. Оба они чувствовали за спиной дыхание погони. Случайные сообщники все чаще выдавали их полиции, соблазнившись ничего не стоящими обещаниями. У Вирта был выбор: либо уехать в Америку, где их ждала кровожадная мафия и жестокая конкуренция с местными рэкетирами, либо найти какое-нибудь тихое и спокойное место в Европе. Первое было крайне опасно, второе — почти невозможно, особенно если иметь в виду, что у всех европейских полицейских в кармане лежали приметы обоих бандитов и все они мечтали о непреходящей славе, какая достанется тому, кто изловит этих опасных преступников.

Никому слава эта так и не досталась, меж тем как один человек от нее сознательно отказался. То был бреславльский полицейский, криминалькомиссар Эберхард Мок, в сферу обязанностей которого в середине двадцатых годов входил надзор за состоянием нравов в квартале Борек. Произошло это вскоре после невероятного его продвижения по службе. Все газеты писали о блистательной карьере сорокаоднолетнего полицейского, который неожиданно вошел в число самых значительных людей в городе, став заместителем главы криминального отдела бреславльской полиции Мюльхауза. 18 мая 1925 года в ходе рутинной проверки публичного дома на Каштаниен-аллее Мок, дрожа от волнения, взял с улицы постового и с ним вместе ворвался в комнату, где дуэт Вирт&Цупитца сливался в экстазе с дамским трио. Дабы бандиты при аресте не сопротивлялись, Мок подстрелил их, прежде чем они успели вылезти из-под девиц. Затем Мок вместе с постовым связали их и в нанятой повозке вывезли на Карловице. Там на противопаводковых валах Мок изложил связанным и истекающим кровью бандитам свои условия: он их не отдаст под суд, если они осядут в Бреслау и будут беспрекословно ему подчиняться. Предложение это они приняли без всяких возражений. Никаких возражений не было и у постового по имени Курт Смолор. Он буквально на лету схватил резонность аргументов комиссара, тем паче что они непосредственно касались его карьеры. Оба бандита оказались в некоем дружественном борделе, где, прикованные наручниками к кроватям, были подвергнуты заботливому лечению. Через неделю Мок уточнил свои условия: потребовал крупную сумму в тысячу долларов для себя и пятьсот для Смолора. В германскую валюту, страдавшую от смертельной болезни, именуемой инфляцией, он утратил веру. Взамен он предложил Вирту закрыть глаза на выбивание дани из контрабандистов, которые, сплавляя свои левые товары в Штеттин, останавливались в бреславльском речном порту. К безоговорочному согласию с этим предложением криминалькоммисар склонил Вирта аргументом сентиментального свойства. Он решил разделить неразлучных друзей, объявив Вирту, что, ежели тот не принесет в срок денег, Цупитца будет передан в руки правосудия. Другим весомым аргументом стала перспектива спокойной оседлой жизни вместо той бродячей, какую они вели все предшествовавшие годы. Спустя две недели Мок и Смолор стали состоятельными людьми, меж тем как спасенные от виселицы Вирт и Цупитца ступили на неведомую землю, которую вскоре принялись возделывать привычными методами.

В тот вечер в кабаке Густава Тьела на Банхофштрассе клиенты пили теплую водку. Невысокий человечек с изрезанным шрамами лицом и его спутник, квадратный молчаливый Голем, являли собой довольно необычную пару. Некоторые из находившихся там украдкой посмеивались над ними, а один из завсегдатаев отнюдь не собирался сдерживаться и в открытую демонстрировал, до чего эта пара комична. Толстяк с розовым лицом в морщинах чуть ли не ежеминутно взрывался хохотом и тыкал в их сторону жирным пальцем. Поскольку они никак не реагировали на его насмешки, он решил, что они трусят. А ему ничто не доставляло такой радости, как измываться над трусливыми. Он встал и, твердо ступая по влажным половицам, двинулся к своим жертвам. Подойдя к их столу, он хрипло засмеялся:

— Ну что, козявка… Хочешь выпить с добрым дядюшкой Конрадом?

Вирт даже не взглянул на него. Он спокойно рисовал пальцем на мокрой клеенке какие-то сложные узоры. Цупитца задумчиво созерцал соленые огурцы, плавающие в мутном рассоле. Но Вирту все-таки пришлось обратить взгляд на Конрада. Правда, не по собственной воле: толстяк стиснул пятерней его физию и поднес ко рту бутылку водки.

— Пошел в задницу, ты, жирная свинья! — Вирт с трудом подавлял копенгагенские воспоминания.

Толстяк растерянно заморгал и схватил Вирта за лацканы пиджака. Он не заметил, что гигант встал с места. Толстый Конрад нанес Вирту удар головой, однако он не достиг цели, так как между головой и лицом жертвы оказалась ладонь Цупитцы, в которую и уткнулся атакующий лоб. Той же самой рукой Цупитца схватил толстяка за нос и швырнул на стойку. Вирт тоже не бездействовал. Он забежал за стойку, схватил противника за шиворот и прижал его лицом к мокрому от пива цинковому покрытию. Этим воспользовался Цупитца. Он развел руки и резко их свел. Голова Толстого Конрада оказалась между его кулаками, от двустороннего удара с висков толстяка потекла кровь, в глазах стало темно. Цупитца подхватил безжизненное тело под мышки, Вирт прокладывал ему дорогу. Правда, их и не пытались задержать. Присутствующие онемели от страха. Никто уже не смеялся над необычной парой. Все понимали: не всякому дано справиться с Конрадом Шмидтом.

Бреслау, того же 15 июля 1934 года, девять вечера

В камере Второй следственной тюрьмы при полицайпрезидиуме установили необычное для этого места оборудование — зубоврачебное кресло, снабженное на подлокотниках и опоре для ног кожаными ремнями с латунными пряжками. В этот миг ремни плотно охватывали жирные конечности сидящего в кресле человека, который был так напуган, что чуть не проглотил кляп.

— А известно ли вам, господа, что каждый садист больше всего боится другого садиста? — Мок спокойно попыхивал сигаретой. — Посмотри, Шмидт, на этих людей. — Он указал на Вирта и Цупитцу. — Перед тобой самые жестокие садисты в Европе. А знаешь, что они больше всего любят? Если ты будешь правдиво отвечать на мои вопросы, ты этого не узнаешь.

Мок дал знак Смолору вытащить изо рта у Конрада кляп. Тот тяжело дышал. Анвальдт задал ему первый вопрос:

— Что ты сделал во время допроса с Фридлендером, чтобы заставить его признаться в убийстве Мариетты фон дер Мальтен?

— Ничего, просто он нас испугался, вот и все. И сказал, что убил ее.

Анвальдт дал знак дуэту. Вирт оттянул вниз нижнюю челюсть Конрада, Цупитца вложил ему в рот железный прут, зажал маленькими плоскогубцами верхний резец и сломал его. Шмидт кричал почти полминуты. Как только он умолк, Цупитца вынул изо рта прут. Анвальдт повторил вопрос.

— Мы привязали дочку этого еврея к козетке. Вальтер сказал ему, что мы все изнасилуем ее, если он не признается в убийстве той девки в поезде.

— Какой Вальтер?

— Пёнтек.

— И тогда он признался?

— Да. Но какого хрена он спрашивает про это? — обратился Конрад к Моку. — Ведь это же для вас…

Мок не дал ему договорить:

— Но ты ведь все равно отодрал эту еврейку? Отвечай, отвечай, Шмидт.

— Само собой. — Глазки Конрада спрятались в складках кожи.

— А теперь скажи, кто тот турок, с которым ты пытал Анвальдта?

— Этого я не знаю. Просто шеф велел мне вместе с ним… ну… этого… — Шмидт указал взглядом на ассистента.

Мок дал знак Цупитце. Прут опять оказался во рту Конрада, а Цупитца наложил плоскогубцы, и остатки обломанного зуба захрустели в десне. Последовал еще один знак, и Цупитца сломал второй верхний резец. Конрад захлебывался кровью, выл, всхлипывал. Через минуту у него изо рта убрали прут. Однако Шмидт не мог ничего сказать, так как в результате этих операций ему вывихнули нижнюю челюсть. Смолор больше минуты вправлял ее.

— Повторяю вопрос. Кто этот турок? Как его зовут и что он делает у вас в гестапо?

— Не знаю. Клянусь вам.

На сей раз Шмидт стиснул челюсти, чтобы не дать засунуть в рот железный прут. Тогда Вирт достал молоток, приставил к ладони привязанного гестаповца большущий гвоздь и ударил по нему молотком. Конрад заорал. Цупитца в очередной раз продемонстрировал быстроту реакции. Едва челюсти Шмидта разжались, как в тот же миг между ними оказался прут.

— Ну что, будешь говорить или хочешь лишиться следующих зубов? — спросил Анвальдт. — Так будешь говорить?

Конрад Шмидт кивнул. Прут вынули изо рта.

— Его зовут Кемаль Эркин. Он приехал в гестапо на стажировку. Шеф очень с ним считается. Больше я ничего не знаю.

— Где он живет?

— Не знаю.

Мок был уверен, что Конрад сказал все, что ему известно. К сожалению, сказал он и лишнее. Потому что своей незаконченной фразой «Ведь это же для вас…» он коснулся его, Мока, тайного сговора с Пёнтеком. К счастью, только коснулся. Неизвестно, смог ли кто-либо из присутствующих правильно завершить это оборванное предложение. Мок глянул на усталого, но взбудораженного Анвальдта, на спокойного, как всегда, Смолора. (Нет, кажется, не догадались.) Вирт и Цупитца выжидающе смотрели на него.

— Господа, больше ничего мы от него не узнаем. — Мок подошел к Шмидту и опять вставил ему кляп. — Вирт, этот человек должен бесследно исчезнуть. Ты понял? Кроме того, я советую вам уехать из Германии. Вас видели в кабаке, когда вы избивали Шмидта. Если бы вы действовали как профессионалы и подождали, когда он выйдет из кабака, то могли бы спокойно продолжать здесь свои дела. Вам что, обязательно нужно было расправиться с ним прилюдно? Не знал я, Вирт, что ты так резко реагируешь, когда тебя поят водкой. Но ничего не поделаешь. Завтра, когда Конрад не явится на работу… в крайнем случае послезавтра все здешнее гестапо будет брошено на поиски ваших весьма запоминающихся рож. А через три дня вас будут разыскивать по всей Германии. Так что я советую вам уехать. Причем как можно дальше… Можете считать, что долг свой вы мне заплатили.


X

<p>X</p> Бреслау, понедельник 16 июля 1934 года, девять утра

Когда Мок и Анвальдт закуривали отменные сигары марки «Байрам» от Пшедецкого и делали первый глоток крепкого арабского кофе, тело Конрада Шмидта уже часов десять как покоилось на дне Одера за Низинными лугами. Лео Гартнер не скрывал удовлетворения. Он был убежден, что поразит и заинтересует обоих слушателей. Расхаживая по кабинету, он выстраивал в мыслях план своего сообщения, устанавливал, где будут переломные моменты, составлял четкие резюме. Видя, что гостей несколько раздражает его молчание, он начал доклад с исторического отступления:

— Господа, Вильгельм Грюнхаген в своей «Истории персидской литературы» упоминает одно утраченное историческое произведение четырнадцатого века, посвященное крестовым походам. Сочинение это, называющееся «Война войск Аллаха с неверными», написал некий просвещенный перс по имени Ибн-Сахим. Вы, господа, разумеется, можете сказать: и что из того? Разве мало утрачено произведений? Ну еще одна старинная рукопись… И вы будете не правы. Ибо если бы труд Ибн-Сахима сохранился до нашего времени, в нашем распоряжении оказался бы еще один источник по захватывающей истории крестовых походов, источник тем более интересный, что написан он человеком из другого лагеря — мусульманином.

Мок и Анвальдт не обманули надежд Гартнера. Обоим несостоявшимся классическим филологам ничуть не мешал столь глубокий исторический экскурс. Гартнер был возбужден. Он положил узкую ладонь на кипу бумаг:

— Господа, мечта многих историков и ориенталистов сбылась. Предо мной лежит то самое утраченное произведение Ибн-Сахима. Кто совершил это открытие? Да, да, Георг Маас. Я не знаю, откуда он узнал, что рукопись эта находится в бреславльской университетской библиотеке, сам он нашел какое-то указание или кто-то ему подсказал. Но манускрипт, который, подобно этому, был переплетен вместе с двумя другими, меньшими по объему, открыть, право же, нелегко. Короче говоря, открытие это принесет Маасу мировую славу… тем более что, обрабатывая это сочинение, он одновременно переводит его на немецкий. И должен признать, переводит точно и очень изящно. Фотографии, которые я получил от вас, являются дословным переводом одного чрезвычайно интересного фрагмента этой хроники. В нем повествуется о чудовищном убийстве в тысяча двести пятом году детей Аль-Шауси, главы секты езидов, убийстве, совершенном двумя людьми — турком и крестоносцем. Те, кто знает историю крестовых походов, несомненно, будут удивлены: ведь в тысяча двести пятом году во время Четвертого крестового похода крестоносцы не двинулись дальше Константинополя! Однако нельзя исключить отдельных вылазок пусть даже небольших отрядов, скажем, в Анатолию или Месопотамию. Эти искатели приключений и богатств грабили всех, кто встречался на их пути, зачастую в союзе с мусульманами. Очень часто объектами их нападений становились езиды…

Анвальдт внимательно слушал. Мок взглянул на часы и открыл уже рот, чтобы попросить Гартнера перейти к сути дела, но тот вовремя предугадал его намерения:

— Да, да, ваше превосходительство, сию минуту я расскажу, кто такие были езиды. Эта таинственная секта, возникшая в двенадцатом веке и существующая до сих пор, почитается сатанистской. Но это сильное упрощение. Да, разумеется, езиды почитают сатану, однако сатану, уже искупающего свои грехи. Но, несмотря на то что он искупает их в аду, он все равно остается всемогущим. Этого бога зла они называют Мелек-Тавуз, представляют его в облике павлина и верят, что он правит миром с помощью шести не то семи ангелов, также изображаемых в виде железных или бронзовых павлинов. Ежели коротко, то религия езидов — это мешанина ислама, христианства, иудаизма и зороастризма, то есть всех религий, представители которых проходили через горы в центре Месопотамии и оставили там крохи своих верований. В обыденной жизни езиды — исключительно спокойный, честный и опрятный народ, что особенно подчеркивает английский путешественник и археолог прошлого века сэр Остин Генри Лейард, народ, который на протяжении веков пытались истребить все — крестоносцы, арабы, турки, курды. Так что пусть вас не удивляет то обстоятельство, что для борьбы против езидов вступали в союз закоренелые и непримиримые враги, например крестоносцы и сарацины. Для всех для них то, что езиды поклоняются воплощению зла, было достаточным оправданием самой безжалостной резни. Езиды отвечали врагам тем же, передавая из поколения в поколение заветы кровной мести. Они до сих пор живут на пограничье Турции и Персии, сохраняя в полной неизменности свои обычаи и странную религию…

— Доктор Гартнер, — не выдержал Мок, — все, что вы рассказываете, чрезвычайно интересно, но скажите, пожалуйста, нам, имеет ли эта давняя история что-либо общее — кроме того, что ее извлек на свет божий Маас, — с нашим делом.

— Да, и очень много общего. — Гартнер обожал сюрпризы. — Но только уточним, господа: на свет Божий хронику эту извлек вовсе не доктор Маас, а некто, кто убил Мариетту фон дер Мальтен. — Гартнер наслаждался удивленными лицами слушателей. — Со всей ответственностью я утверждаю: надпись на стене вагона, в котором нашли ту несчастную девушку, — цитата из этой самой персидской хроники. В переводе она звучит так: «И скорпионы плясали в их чревах». Минутку, сейчас я постараюсь ответить на все вопросы… Но сперва сообщу вам еще одну важную информацию. В одном анонимном источнике конца тринадцатого века, который вышел из-под пера некоего франка, сообщается, что малолетних детей главы езидов Аль-Шауси убил какой-то «германский рыцарь». В Четвертом крестовом походе участвовали всего двое наших соотечественников. Один из них погиб в Константинополе. Вторым был Годфрид фон дер Мальтен. Да, да, господа, предок нашего барона.

Мок поперхнулся кофе, на светлый костюм брызнули черные капли. Анвальдт вздрогнул и ощутил действие гормона, который заставляет волосы на человеческом теле вставать дыбом. Оба они курили, не произнося ни слова. Гартнер, наблюдая за впечатлением, какое он произвел на визитеров, был вне себя от радости, что довольно странно контрастировало с мрачной историей езидов и крестоносцев. Наконец Мок прервал молчание:

— У меня буквально нет слов, чтобы выразить вам благодарность за столь проницательную экспертизу. И я, и мой ассистент — мы оба просто потрясены, тем паче что эта история проливает новый свет на нашу загадку. Но вы позволите, господин директор, задать вам несколько вопросов? При этом мне неизбежно придется раскрыть некоторые тайны следствия, но я уверен, что дальше вас, господин директор, они не пойдут.

— Разумеется. Я слушаю вас.

— Из вашей экспертизы следует, что убийство Мариетты фон дер Мальтен было местью, совершенной спустя несколько столетий. Об этом свидетельствует надпись кровью в вагоне, являющаяся цитатой из никому не известного произведения, которое считалось утраченным. И вот первый вопрос: мог ли профессор Андре, знающий восточные алфавиты и языки, по каким-либо причинам не понять эту цитату? Потому что, если вы исключите такую возможность, остается одно: он сознательно ввел нас в заблуждение.

— Господин криминальдиректор, Андре не понял этой надписи. Это совершенно очевидно. Он прежде всего тюрколог и — насколько мне известно, — кроме турецкого, арабского, сирийского и коптского, никаких других языков не знает. Хроника же Ибн-Сахима написана по-персидски. Попробуйте дать специалисту по древнееврейскому языку — даже самому превосходному — текст на идише, написанный древнееврейскими буквами. Гарантирую вам, он окажется беспомощным, если не знает идиша. Андре знает арабский алфавит, так как до недавнего времени все турецкие тексты писались только арабским алфавитом. А вот персидского он не знает, это я вам говорю совершенно точно как бывший его студент. Он увидел текст, написанный знакомым ему арабским письмом, однако ничего в нем не понял. А поскольку Андре старается всемерно раздувать свой научный авторитет, он попросту придумал перевод с якобы старосирийского. Кстати сказать, придумывать ему не впервой. Однажды он придумал даже какую-то коптскую инскрипцию, на основе которой написал работу на звание доцента…

— Но если именно Маас нашел хронику, — подал голос Анвальдт, — цитата из которой была написана кровью на стене салон-вагона, то выходит, он и есть убийца. Если только кто-то другой, кто раньше сталкивался с этим текстом, по каким-то причинам не подсунул его Маасу. Господин директор, кто-нибудь до Мааса занимался этими тремя переплетенными вместе рукописями?

— Я тщательно проверил реестр выдачи рукописей в читальный зал за последние двадцать лет, и ответ звучит следующим образом: до Мааса никто с тысяча девятьсот тринадцатого года, поскольку именно с этого года начинаются записи в данной тетради, не занимался ни одним из этих трех совместно переплетенных манускриптов.

— Дорогой Герберт, — вмешался Мок, — у Мааса железное алиби: двенадцатого мая тысяча девятьсот тридцать третьего года он прочел две лекции в Кёнигсберге, что подтвердили шесть его слушателей. Хотя несомненно каким-то образом он связан с убийцами. Иначе как объяснить, почему он обманул нас и неверно перевел эту надпись из вагона. И потом, как он узнал, что эта рукопись находится здесь? Быть может, он напал на след этой персидской хроники, исследуя «некролог Мариетты»? Но прошу меня простить, это вопросы уже к Маасу. Господин директор, — вновь обратился он к Гартнеру, — возможно ли такое, чтобы кто-то читал этот текст, не оставив следа в книге выдачи?

— Ни один библиотекарь не выдаст рукописи, не записав ее в тетрадь, а кроме того, работать в читальном зале рукописей могут только ученые с соответствующими рекомендациями.

— Ну если только кто-нибудь из библиотекарей не оказался в сговоре с читателем и по этой причине не сделал записи.

— Исключить подобный сговор я не могу.

— У вас работает кто-нибудь из выпускников восточного факультета?

— В настоящее время нет. Два года назад работал библиотекарем один арабист, который переехал в Марбург, где получил в университете кафедру.

— Его фамилия?

— Отто Шпехт.

— Мне не дает покоя еще один вопрос, — негромко промолвил Анвальдт, записывая в блокнот эту фамилию. — Почему Мариетту фон дер Мальтен убили таким изощренным способом? Быть может, потому, что именно так были убиты дети того — если можно так выразиться — архиезида? Возможно, месть должна была в точности повторить убийство, совершенное несколько веков назад? Как оно, собственно, выглядело? Что об этом пишет персидский хронист?

Гартнер, ежась от холода, налил себе очередную чашку горячего кофе.

— Очень хороший вопрос. Ну что ж, дадим слово персидскому хронисту.


XI

<p>XI</p> Месопотамия, горы Джабад Синджар, в трех днях езды верхом к западу от Мосула. Второе сафара шестьсот первого года Хиджры

Это свидетельство Ибн-Сахима, сына Хусейна, да смилуется над ним Аллах. В нем повествуется о праведной мести воинов Аллаха детям сатанинского пира,[34] да будет навечно проклято имя его.


Вечернее солнце скатывалось все ниже по лазурному небосклону. Очертания гор становились все резче, а воздух — прозрачней. Вдоль отвесной кручи медленно продвигался конный отряд. Возглавляли его двое — крестоносец и турецкий воин. Доехав до гребня перевала, откуда начинался отлогий склон, они придержали коней и с явным удовольствием растянулись в тени скал, смахивающих на башни соборов. Сопровождающие их всадники — десятка два христиан и столько же мусульман — последовали примеру своих предводителей. Крестоносец с облегчением снял круглый шлем, именующийся «салад»; его удлиненная задняя часть оставила на влажном затылке припухший красный след. Из-под бармицы[35] стекали капли пота и падали на епанчу, украшенную восьмиконечными крестами. Его конь в наглавнике искусной работы дышал ровно, спокойно, но бока были в хлопьях пены.

Турецкий витязь, похоже, не испытывал особой усталости, он с интересом поглядывал на арбалет крестоносца. На нем, как и на его воинах, был шишак с бармицей, обернутый куском белой ткани, кольчуга, белые, чуть ниже колен шаровары и высокие черные сапоги. Вооружены турок и его люди были луками из турьих рогов, стрелами, оперенными тремя птичьими перьями, в колчанах и арабскими саблями, именовавшимися «саиф». У предводителя, кроме того, был железный шестопер, инкрустированный серебряной арабской вязью.

Вскоре христианский рыцарь перестал утирать пот, а сарацин утратил интерес к арбалету. Оба сосредоточенно рассматривали долину, лежащую у подножья горного склона. Среди зеленых пальм стоял невысокий просторный храм. В его стенах были ниши, в которых коптящими огоньками горели масляные лампады. Ежеминутно кто-нибудь подходил к такой лампаде, несколько раз проводил правой ладонью над язычком пламени, а потом опаленной рукой касался своей правой брови. Столь странное поведение не произвело никакого впечатления на обоих предводителей, их интересовало количество людей в долине. И тот и другой сосредоточенно считали, и результат у обоих получился примерно одинаковый: людей обоего пола и разного возраста вокруг храма и прилегающих к нему домов было не менее двух сотен. Особенно выделялись мужчины в облегающих власяницах и черных тюрбанах — они следили, чтобы ни одна лампада не погасла. Чуть только какая-нибудь из них догорала, они обмакивали в масло новый фитиль, и огонек с шипением вспыхивал вновь.

На землю опустилась ночь. При свете лампад начались обряды — дикие, неистовые пляски. К небу возносились яростные, страстные напевы. Воздух пронзали гортанные крики. Крестоносец был в полной уверенности, что стал свидетелем оргии вавилонской царицы Семирамиды. Турок ощутил болезненное возбуждение. Они переглянулись и отдали приказы своим воинам. Медленно, осторожно отряд спустился по пологому склону. До них доносились имена семи ангелов: Джибраил, Мухаил, Руфаил, Азраил, Дедраил, Азрафил, Шамкил. Звуки бубнов, флейт и тамбуринов разносились по всей долине. Женщины входили в транс. Мужчины, словно загипнотизированные, вертелись вокруг собственной оси. Священнослужители приступили к приношению в жертву овец, точнее, их копытец, мясо же раздавали беднякам. В ожидании причитающейся порции кое-кто жевал сушеный инжир.

Вдруг застучали копыта коней, и верующие в страхе отвратили взоры от священного огня. Началась резня. Укрытые броней кони со знаками креста на попонах топтали людей, перескакивали через живые преграды. Крестоносец, рубя мечом, упивался сладостным чувством вершителя правосудия: от верного его орудия утверждения славы Господа нашего гибли почитатели сатаны и семи падших ангелов, чьи имена еще несколько минут назад горделиво звучали в этой долине. Турок сеял стрелы, посылая их туда, где дымились лампады и костры. Кровь заливала яркие куртки и цветастые тюрбаны. Немногие из захваченных врасплох езидов выхватывали из-за пояса свои странно изогнутые сабли и кинжалы, пытаясь оказать сопротивление разъяренным врагам. Шипящий свист тетив арбалетов звучал как чудовищный аккомпанемент резни. Стрелы пронзали податливые тела, разрывали напряженные мускулы, тупились, встречая кости. Вскоре ярость убийц обратилась против единственных, кто остался в живых, — женщин. В стальных объятиях бледнели смуглые лица, искажались прекрасные правильные черты, от судорожных, резких движений рассыпались старательно заплетенные косички, сминались украшающие волосы цветы, звенели золотые и серебряные монеты на висках, стукались друг о друга шлифованные камни на лбах, трещали, крошась, стеклянные бусинки. Некоторые женщины пытались спрятаться в нишах храма, в скальных расщелинах, однако христиане и сарацины вытаскивали их оттуда и овладевали ими. Те же из воинов, кому еще не досталась сладостная эта награда, добивали раненых мужчин. Пленницы без сопротивления смирялись со своей судьбой. Они знали, что будут проданы на невольничьем рынке. На долину постепенно сходила тишина, изредка прерываемая стонами страдания или наслаждения.

Оба предводителя стояли во дворе храма перед входом в дом человека, которого они давно искали, — святого пира Аль-Шауси. На стене дома были изображены пять символов — змея, топор, гребень, скорпион и маленькая человеческая фигурка. А рядом — искусно выполненная арабская надпись: «Бог. Нет Бога, кроме Него, Живого, Вечного. Ему принадлежит все сущее на небесах и на земле».

Турок бросил взгляд на крестоносца и сказал по-арабски:

— Это стих из Второй суры Корана.

Крестоносец знал этот стих. Он слышал его из уст сарацинов, которых он приканчивал, слышал вечерами от молившихся арабских полонянок. Однако священная надпись, которая должна была охранить дом Аль-Шауси и снискать ему благословение, не взволновала рыцаря точно так же, как год назад, когда в поисках сокровищ он осквернял и грабил храмы в Константинополе, не взволновал византийский Бог.

Они вошли в дом. Два турецких воина встали в дверях, чтобы никто не смог ускользнуть, а остальные принялись разыскивать святого старца. Но вместо него воины принесли предводителям два яростно дергающихся свернутых ковра. Их развернули, и у ног христианина и сарацина оказались девочка лет тринадцати и мальчик чуть старше ее — дети пира, бежавшего в пустыню. Крестоносец набросился на девочку и через минуту обрел на неровном каменном полу очередной военный трофей. Брат девочки говорил какие-то угрожающие слова об отце и о мести. Насильник увидел при свете масляной лампы нескольких скорпионов, выползших, надо думать, из разбитого глиняного кувшина. Он не боялся их, напротив, вид этих смертоносных созданий еще сильней разжигал его ярость. Вокруг кричали возбужденные воины, смердело горящее масло, на стенах плясали тени. Насытившийся крестоносец принял решение: детей верховного жреца дьяволопоклоннической секты постигнет примерная кара. Он велел обнажить животы мальчика и девочки, после чего поднял меч, верного своего товарища в битве ad maiorem Dei gloriam,[36] и нанес уверенный, но не слишком сильный удар. Острие описало полукруг и взрезало шелковистый живот девочки, затем покрытый первым пробивающимся пушком живот мальчика. Кожа и мышцы разошлись, открыв внутренности. Крестоносец снял шлем и очень умело, помогая себе кинжалом, забросил в него нескольких скорпионов. Затем наклонил его, как жертвенный сосуд, над внутренностями детей. Разъяренные скорпионы оказались среди теплых кишок. Они скользили в крови и вслепую язвили своими острыми жалами. Жертвы долго не умирали и не сводили горящих глаз с палача.


XII

<p>XII</p> Бреслау, понедельник 16 июля 1934 года, четыре часа дня

После обеда жара еще усилилась, но, как ни странно, ни Мок, ни Анвальдт, казалось, не ощущали этого. Зато Анвальдту докучала боль в десне, откуда час назад дантист вырвал корень. Оба сидели в полицайпрезидиуме, каждый в своем кабинете. Но объединяло их не только здание — мысли и того и другого были заняты общим делом. Они определили убийцу — им был Кемаль Эркин. Оба подтвердили свои первые, еще интуитивные подозрения, основывавшиеся на простой ассоциации: у турка на руке вытатуирован скорпион — скорпионы в животе баронессы — значит, убийцей был турок. После экспертизы Гартнера этот вывод обретал то, без чего любое расследование обречено быть блужданием в темноте, а именно мотив: убивая Мариетту фон дер Мальтен, турок мстил за преступление семивековой давности — убийство детей Аль-Шауси, главы секты езидов, которое совершил в 1205 году предок баронессы крестоносец Годфрид фон дер Мальтен. Как сказал Гартнер, завет отомстить передавался из поколения в поколение. Но тут возникало сомнение: почему же месть свершили только сейчас, более чем через семьсот лет? Чтобы развеять его и превратить подозрения в неколебимую уверенность, надо было ответить на вопрос: является ли Эркин езидом? Однако вопрос этот оставался, увы, без ответа, поскольку известно было лишь его имя, национальность — турок, а также слова Толстого Конрада «он у нас обучается». Это могло означать, что турок проходит в бреславльском гестапо что-то наподобие практики. Несомненно же было одно: подозреваемого в убийстве нужно задержать, используя любые средства. И допросить. Также с использованием любых средств.

Но в этот момент сходные соображения обоих полицейских натыкались на серьезную преграду: гестапо тщательно охраняет свои секреты. Вне всяких сомнений, Форстнер, освободившийся из тисков после смерти барона фон Кёпперлинга, не станет сотрудничать с ненавистным Моком. Потому добывать сведения об Эркине будет исключительно трудно, не говоря уже о поисках доказательств его принадлежности к тайным организациям и сектам. Моку даже не понадобилось напрягать память, чтобы увериться: в полицайпрезидиуме он никогда не встречал никого похожего на Эркина. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Давний политический отдел полицайпрезидиума, занимающий левое крыло здания на Швайдницер-штадтграбен, 2/6, представлял собой территорию, куда после падения Пёнтека и высвобождения Форстнера щупальцы Мока не проникали. Отдел этот, должности в котором уже с давних пор все больше занимали гитлеровцы и который после февральского декрета Геринга официально стал их безраздельной вотчиной, был независимым и таинственным организмом, а его многочисленные филиалы размещались в роскошных виллах, снятых в фешенебельном районе Борк и абсолютно недоступных для посторонних. Эркин вполне мог обретаться на одной из таких вилл и лишь иногда бывать в Коричневом доме на Нойдорфштрассе. В былые времена Мок обращался за информацией прямиком к начальнику соответствующего отдела полицайпрезидиума. Теперь это стало невозможным. Враждебно настроенный к нему шеф гестапо Эрих Краус, правая рука пользующегося дурной славой главы бреславльского СС Удо фон Войрша, скорей признается в еврейском происхождении, чем позволит выйти за пределы своего отдела даже самой никчемной сплетне.

Так что добывание данных об Эркине с последующим его арестом стало той точкой, где схожие до сей поры намерения Мока и Анвальдта разошлись. Мысли криминальдиректора повернули в сторону шефа бреславльского отделения абвера Райнера фон Гарденбурга, а надежды Анвальдта сосредоточились вокруг доктора Георга Мааса.

Помня о полученном утром предостережении, что одна из телефонисток является любовницей Дитмара Фёбе, заместителя Крауса, Мок вышел из здания полиции и по Швайдницер-штадтграбен дошел до универмага Вертхайма. Задыхаясь от жары в застекленной телефонной будке, он набрал номер фон Гарденбурга.

Анвальдт же в это время кружил по зданию полицайпрезидиума в попытках отыскать шефа. Потеряв терпение, он решил действовать на свой страх и риск. Он заглянул в комнату криминальассистентов. Курт Смолор мгновенно понял, что Анвальдт хочет вызвать его, и вышел в коридор.

— Смолор, возьмите еще одного человека и пойдемте к Маасу. Возможно, мы и его посадим в зубоврачебное кресло.

И Мок и Анвальдт одновременно почувствовали, что жара стала прямо-таки тропической.

Бреслау, того же 16 июля 1934 года, пять вечера

В квартире Мааса царил неописуемый беспорядок. Анвальдт и Смолор, утомленные поспешным обыском, сидели в гостиной и тяжело дышали. Смолор чуть ли не ежеминутно подходил к окну и поглядывал на пьянчужку, который привалился к стене дома и осматривался вокруг на удивление трезвым взглядом. Маас не появлялся.

Анвальдт не отрывал глаз от листка бумаги для «ундервуда» со сделанной от руки записью. Это было что-то вроде незавершенного наброска отчета, два отдельных фрагмента. В верхней части было написано: «Ганна Шлоссарчик, Равич. Мать?» Несколько ниже: «Расследование в Равиче. Детективному бюро „Адольф Ендерко“ выдано сто марок». Анвальдт уже не обращал внимания ни на жару, ни на звуки пианино, доносящиеся из верхней квартиры, ни на липнущую к телу рубашку; он даже забыл о боли в челюсти после удаления корня. Он сверлил взглядом бумагу и отчаянно пытался вспомнить, где совершенно недавно ему довелось слышать фамилию Шлоссарчик. Анвальдт взглянул на Смолора, который нервно переворачивал чистые листы бумаги, лежащие на круглом блюде для пирожных, и вдруг воскликнул, подобно Архимеду: «Эврика!» Его осенило: эту фамилию он видел в списках прислуги дома фон дер Мальтенов. И он с облегчением вздохнул: Ганна Шлоссарчик в отличие от Эркина не будет окутана непроницаемой тайной. Он пробормотал:

— В бюро «Адольф Ендерко» я получу все сведения.

— Вы мне? — обернулся, оторвавшись от окна, Смолор.

— Нет, нет, просто я рассуждаю вслух.

Смолор подошел к Анвальдту и заглянул через плечо. Он внимательно прочел запись Мааса и рассмеялся.

— Что вы смеетесь?

— Смешная фамилия — Шлоссарчик.

— А где находится этот город Равич?

— В Польше, в пятидесяти километрах от Бреслау, почти у самой границы.

Анвальдт подтянул спущенный узел галстука, надел шляпу и с отвращением глянул на свои запылившиеся ботинки.

— Смолор, вы и ваш псевдопьяница будете, сменяя друг друга, сидеть в квартире Мааса, пока он не соблаговолит явиться. Когда же он явится, задержите его и оповестите Мока либо меня.

Анвальдт закрыл за собой дверь, но тут же вернулся и поинтересовался у Смолора:

— Скажите, а почему вас так рассмешила фамилия Шлоссарчик?

Смолор смущенно улыбнулся:

— Понимаете, у меня сразу всплыло слово «шлоссер» — «слесарь». Представьте себе: женщина по фамилии Слесарь. Ха-ха-ха… слесарь без ключа или отмычки… ха-ха-ха…

Бреслау, того же 16 июля 1934 года, шесть вечера

В парке Тайхекер за Центральным вокзалом в эту пору дня жизнь била ключом. В тени его деревьев искали прохлады пассажиры, у которых в Бреслау была пересадка, служащие дирекции железных дорог, сверхурочно работающие перед долгожданным отпуском в Цоппоте или Штральзунде, шумели дети возле ларьков с мороженым, на скамейках, толкая друг друга мощными крупами, вплотную сидели служанки, полулежали легкие больные из ближней больницы Бетхесда, отцы семейств, освеженные после посещения душевого павильона или прохладной читальни на Тайхекерштрассе, дымили дешевыми сигарами и провожали ленивыми взглядами фланирующих проституток. У церкви Спасителя безногий ветеран играл на кларнете. Увидев двух прогуливающихся мужчин средних лет в прекрасно сшитых костюмах, он заиграл какую-то опереточную мелодийку, надеясь на усиленное подаяние, однако они равнодушно прошли мимо. Он лишь услышал фразу, произнесенную довольно высоким уверенным голосом:

— Хорошо, господин криминальдиректор, мы проверим этого Эркина.

Ветеран поправил плакатик с надписью «Отомстим за Верден» и перестал играть. Мужчины уселись на скамейку, с которой только что встали два подростка. Несколько секунд они разглядывали удаляющихся мальчишек в коричневых рубашках, с саперными лопатками на ремне, а затем продолжили разговор. Нищий музыкант напряг слух. Фальцет чрезвычайно элегантного высокого господина переплетался с басистым рокотом его коренастого собеседника в костюме из светлого коверкота. Гениальный слух ветерана легко выделял пробивающиеся сквозь уличный шум реплики, произнесенные высоким голосом, баритонально-басистые же терялись среди стука колес конных экипажей, грохота автомобилей и скрежета трамваев на углу Садоваштрассе и Борауэрштрассе.

— Если вы этого желаете, я узнаю, говорит ли наш разыскиваемый на… каком? Ага, ясно… На курдском.

— Дорогой господин криминальдиректор, еще наш незабвенный кайзер Вильгельм называл Турцию «своим восточным другом».

— …

— Да. Да. Военные контакты были всегда чрезвычайно интенсивными. Представьте себе, мой отец был членом военной миссии генерала фон дер Гольца, который помогал, кажется, в восьмидесятых годах создать современную турецкую армию. Вслед за ним в Турцию триумфально вступил Дойче Банк, построивший новый участок Багдадской железной дороги.

— …

— Мы, немцы, и сейчас помним, что в тысяча девятьсот четырнадцатом году духовный глава мусульман объявил «священную войну» против наших врагов. Так что ничего странного, что высшие турецкие офицеры обучаются у нас. Я сам был знаком с такими, когда перед войной жил в Берлине.

— …

— Можете не сомневаться. Не знаю когда, но я подам вам на блюде этого Эркина.

— …

— Не за что, господин криминальдиректор. Я надеюсь, что при необходимости вы мне ответите тем же.

— …

— До встречи в известном нам приятном местечке.

Мужчины пожимали друг другу руки, и ветеран утратил к ним интерес. Он увидел, что приближается компания подвыпивших подростков с резиновыми дубинками, и тотчас заиграл «Хорста Весселя», однако безрезультатно: в пробитую французскими пулями военную фуражку не упало ни единого пфеннига.


А в это же время на Фрайбургерштрассе, 5, Франц Губер, совладелец детективного агентства «Адольф Ендерко», внезапно утратил недоверчивость и перестал упрямо отказываться от сотрудничества. Он мгновенно потерял желание ознакомиться с удостоверением Анвальдта, больше не намеревался звонить в полицайпрезидиум, дабы увериться в том, что Анвальдт — это именно Анвальдт, прекратил экзаменовать его на предмет знания личного состава криминального отдела и местоположения восемнадцати полицейских участков, подчиняющихся управлению бреславльской криминальной полиции. Франц Губер мгновенно резко переменился, выказал готовность сотрудничать и стал предупредительно вежлив. Глядя в черное отверстие ствола пистолета, он самым исчерпывающим образом отвечал на все вопросы.

— Что именно нужно было Маасу? Какое задание он вам дал?

— Он узнал от старого швейцара барона о внебрачном ребенке, которого Оливер фон дер Мальтен прижил с какой-то горничной. Единственная женщина, когда-либо служившая у барона, сейчас проживает в Польше в городке Равич. Зовут ее Ганна Шлоссарчик. Мне было поручено установить, действительно ли у нее был ребенок от барона и что с этим ребенком стало.

— Вы сами были в Равиче?

— Нет, я послал одного из моих людей.

— И что?

— Он нашел Ганну Шлоссарчик.

— Как он смог ее разговорить? Обычно люди крайне неохотно признаются в подобных грехах.

— Шуберт, мой человек, представился адвокатом, который разыскивает наследников якобы скончавшегося барона. Я предложил ему использовать эту хитрость.

— Неплохо. И что же ваш человек узнал?

— Состоятельная пожилая дама, услыхав об ожидающем ее огромном наследстве, без колебаний призналась в своем грешке молодости, после чего так разрыдалась, что Шуберту едва удалось успокоить ее.

— Она так раскаивалась в своем грехе?

— Нет, причина вовсе не в этом. Она просто сокрушалась, что ничего не знает о своем сыне, который был бы наследником барона. Потому-то она и плакала.

— Угрызения совести?

— Похоже на то.

— Итак, у нее от барона был внебрачный сын. Это установленный факт. Как его зовут, сколько ему лет и где он живет?

— Шлоссарчик служила у барона с девятьсот первого по девятьсот второй год. Вероятно, тогда она и забеременела. После этого барон Рупперт фон дер Мальтен, отец Оливера, больше не принимал на службу ни одной женщины, даже кухаркой. Таким образом, ее сыну сейчас тридцать один либо тридцать два года. Какая у него фамилия? Неизвестно. Но явно не та же, что у барона. Его мать за молчание получила столько, что до сих пор живет безбедно. Где сейчас проживает баронский бастард? Тоже неизвестно. А что известно? Что до совершеннолетия он жил в каком-то берлинском приюте, куда был отдан любящей матерью еще грудным младенцем.

— В каком именно приюте?

— Она не знает. Его отвез туда какой-то польский коммерсант, ее хороший знакомый.

— Фамилия этого коммерсанта?

— Она не захотела ее назвать. Сказала, что он тут совершенно ни при чем.

— И ваш человек всему этому поверил?

— А с какой стати ей обманывать? Я же говорил вам, что она плакала, оттого что не знает адреса своего сына. Если бы знала, она радовалась бы. Как-никак он получил бы наследство.

Анвальдт машинально задал следующий вопрос:

— А почему она отдала его в сиротский приют? Ведь с баронскими деньгами она могла бы безбедно жить вместе с ребенком.

— Мой человек об этом не спрашивал.

Анвальдт спрятал пистолет в карман. Он с трудом дышал: в горле от жары пересохло. Десну нарвало, она распухла. Еще давали себя знать укусы шершней. Он заговорил и не узнал своего голоса:

— Маас был доволен вами?

— Не вполне. Поскольку мы выполнили задание лишь частично. Мой человек установил, что у Ганны Шлоссарчик был ребенок от барона. Однако он не узнал ни его фамилии, ни места жительства. Так что мы получили от Мааса лишь половину гонорара.

— И сколько же?

— Сто марок.

Анвальдт закурил турецкую сигару, купленную в пассаже на Гартенштрассе. Она оказалась такой крепкой, что на какой-то миг у него даже перехватило дыхание. Однако он справился со спазмом бронхов и выпустил в потолок большой клуб дыма. Он ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Ему было немножко не по себе: еще минуту назад он держал этого человека на мушке, а сейчас курит у него, как у старого знакомого, сигару. (Зря я все-таки вышел из себя и стал пугать его пистолетом. Пистолет всего лишь заставил его говорить. Не более. Правды он ничуть не гарантирует. Губер прекрасно мог все это на ходу сочинить.) Он посмотрел на висящие на стене дипломы и фотоснимки. На одном из них Франц Губер пожимал руку какому-то офицеру высокого ранга, в островерхой каске. Под фотографией была надпись, вырезанная из газеты: «Франц Губер, полицейский, спасший ребенка, принимает поздравления от генерала Фрайхерра фон Кампенхаузена. Блютен, 1913». Анвальдт примирительно улыбнулся:

— Господин Губер, простите, что я выхватил пушку. Вы были легавым (как это вы, бреславльцы, говорите — шкюлле?), а я вел себя с вами, будто вы сообщник подозреваемого. Ничего удивительного, что вы отнеслись ко мне с недоверием, тем паче что удостоверения у меня при себе нет. Я так повел себя, что у меня нет никакой уверенности, сказали вы мне правду или солгали. И все же, несмотря на сомнения, я задам вам еще один вопрос. Без револьвера. Если вы мне ответите, возможно, это и будет правда. Я могу говорить?

— Ну валяйте.

— Вам не кажется странным, что Маас так легко отказался от ваших услуг? Ведь ясно же, что он разыскивает этого незаконного баронского сына. Почему же он остановился на полпути, заплатил вам половину гонорара и не пытается продолжить его поиски с вашей помощью?

Франц Губер снял пиджак и налил себе содовой. Какое-то время он молчал, глядя на дипломы и фотографии в рамках.

— Маас высмеял меня и мои методы. Он считал, что я провалил дело, что надо было прижать старуху. И он решил, что узнает все сам. Я знал, что он любит прихвастнуть, и потому поинтересовался, как он думает найти этого баронского ублюдка. И он ответил, что его знакомый сумеет возвратить старой ведьме память и она ему скажет, где ее сынок. — Губер шумно вздохнул. — А тебе, парнишка, я вот что скажу. Ты меня своей пушкой не напугал. В гробу я видел твоего Мааса и тебя вместе с ним. — Он гневно засопел. — И я тебе не наврал, но только потому, что мне так захотелось. А знаешь, почему мне так захотелось? Спроси об этом у Мока. А я спрошу его про тебя. И если окажется, что Мок тебя не знает, лучше тебе сразу же взять ноги в руки и смыться подальше из этого города.


XIII

<p>XIII</p> Бреслау, понедельник 16 июля 1934 года, восемь вечера

Анвальдт действительно выехал из Бреслау, но отнюдь не из страха перед угрозами Губера. Он сидел в вагоне первого класса, курил сигарету за сигаретой и равнодушно поглядывал на однообразные нижнесилезские пейзажи, залитые апельсиновым закатным светом. (Обязательно нужно найти этого потомка фон дер Мальтена. Если над родом Мальтенов действительно тяготеет некое проклятие, то ему грозит смертельная опасность со стороны Эркина. Хотя, ежели рассудить, чего ради мне его искать? Мы с Моком нашли убийцу. Нет, пока не нашли, только определили. Эркин действует через Мааса, он осторожен и знает, что мы ищем его. Несомненно, Эркин и является тем знакомым, который выжмет сведения из старухи Шлоссарчик. Значит, разыскивая сына Шлоссарчик, я разыскиваю Эркина. Черт, черт, черт, может, он уже в Равиче? Интересно, а в каком берлинском приюте был этот потомок фон дер Мальтена? Может, я его знал?) Погрузившись в размышления, он обжег себе пальцы сигаретой, выругался уже не в мыслях и смущенно обвел взглядом купе. Все его спутники, ехавшие этим поездом, слышали произнесенное им грубое слово. Перед ним стоял мальчик в темно-синем костюмчике, лет, наверное, восьми, толстощекий, с явно нордической внешностью, и держал в руке какую-то книжку. Он что-то произнес по-польски и положил книжку Анвальдту на колени. После чего подбежал к матери, полной молодой женщине. Анвальдт глянул на название книжки. Это было школьное издание «Эдипа-царя» Софокла. Она явно не принадлежала этому мальчику — видимо, какой-то гимназист, отправлявшийся на каникулы, забыл ее в вагоне. Мальчик и его мать вопросительно смотрели на Анвальдта. Он показал знаком, что книга не его. Потом спросил спутников, не их ли она. В купе, кроме дамы с мальчиком, сидели студент и молодой мужчина с ярко выраженной семитской внешностью. Никто на книжку не претендовал, а студент, узнав, что она на греческом, отреагировал словами «упаси боже!». Анвальдт улыбнулся и кивком поблагодарил мальчика. Он раскрыл книжку и увидел знакомые греческие буквы, которые когда-то ему так нравились. Ему стало интересно, сможет ли он понять хоть что-нибудь после стольких лет. Он вполголоса прочел и перевел 685-й стих: «О, как мне слово каждое твое тревожит душу и смущает сердце». (Оказывается, я еще неплохо помню греческий. Двух слов, правда, я не знал, хорошо, что в конце есть словарик.) Он перелистнул несколько страниц и прочитал стих 1068-й — слова Иокасты. С переводом никаких трудностей не возникло: «Несчастный! О, не узнавай, кто ты». Сентенциозность обеих цитат напомнила ему одну игру, которой они часто забавлялись с Эрной, — гадание по Библии. Они открывали Библию и тыкали пальцем в первый попавшийся стих, который должен был быть пророческим. Беззвучно смеясь, он закрыл и снова открыл Софокла. Игру эту прервал польский пограничник, потребовавший у него паспорт. Тщательно изучив документы Анвальдта, он прикоснулся пальцем к козырьку фуражки и вышел. Анвальдт вернулся к игре в пророчества, однако никак не мог сосредоточиться на переводе из-за того, что мальчишка, вручивший ему «Эдипа-царя», вперился в него напряженным неподвижным взглядом. Он ни разу не моргнул. Поезд тронулся, а мальчишка по-прежнему упорно смотрел. Анвальдт то опускал глаза в книжку, то пробовал, включившись в эту игру в гляделки, переглядеть мальчишку. Однако у него ничего не получалось. Он хотел было сделать замечание матери, но она спала сном праведницы. Тогда он вышел в коридор и открыл окно. Вынимая из кармана пачку сигарет, он с облегчением ощупал новое полицейское удостоверение, полученное им в отделе кадров полицайпрезидиума после посещения Губера. (Если какой-то сопляк может вывести тебя из равновесия, то это значит, что с нервами у тебя непорядок.) Он затянулся, и почти четверть сигареты сгорела. Поезд подъезжал к станции. «Равич» — гласила крупная надпись.

Анвальдт попрощался с пассажирами, спрятал Софокла в карман и спрыгнул на перрон. Выйдя из вокзала, он остановился возле неухоженных, заросших сорняками клумб. Открыл записную книжку и прочел: улица Рынкова, 3. И тут подъехали дрожки. Обрадовавшийся Анвальдт показал вознице листок с адресом.

Равич оказался славным, чистеньким, утопающим в цветах городком, над которым доминировали сторожевые башенки кирпичной тюрьмы. Опускающиеся сумерки вывели людей из домов. Шумливые компании подростков цеплялись к девушкам, которые с надменным видом прогуливались по главной улице; в беленных известью сенях сидели на низеньких табуретах женщины; у ресторанов стояли усатые мужчины в обтягивающих жилетках и, попивая из кружек пенистое пиво, обсуждали внешнюю политику Польши.

Возле одной такой группы дрожки остановились. Анвальдт бросил вознице марку и глянул на номер дома. Рынкова, 3.

Он вошел в подворотню и огляделся, разыскивая дворника. Но вместо дворника появились двое мужчин в шляпах. Лица у них были весьма решительные. Они что-то спросили у Анвальдта. Он развел руками и по-немецки сообщил им цель своего приезда. Естественно, он назвал фамилию Шлоссарчик. Это вызвало у мужчин своеобразную реакцию. Они молча преградили Анвальдту выход и весьма настойчиво пригласили проследовать с ними наверх. Анвальдт с некоторым сомнением поднялся по солидной деревянной лестнице на второй этаж, где находились две небольшие квартиры. Двери одной из них были распахнуты, там горел свет и толпилось несколько человек весьма самонадеянного вида. Инстинкт не обманул Анвальдта: так могут выглядеть на любой географической широте только полицейские.

Один из ангелов-хранителей деликатно подтолкнул Анвальдта в направлении освещенной квартиры, а когда они вошли в нее, показал рукой на несколько удлиненную кухню. Анвальдт закурил сигарету и уселся на деревянную табуретку. Не успел он оглядеться, как в кухню вошел невысокий франтовато одетый мужчина в сопровождении чумазого усача с метлой в руке. Усач взглянул на Анвальдта, повернулся к франтоватому, отрицательно покачал головой, после чего вышел. Франт подошел к Анвальдту и обратился к нему на вполне сносном немецком:

— Документы. Имя и фамилия. Цель приезда.

Анвальдт вручил ему свой паспорт и сообщил:

— Криминальассистент Герберт Анвальдт из бреславльского полицайпрезидиума.

— У вас есть родственники в Познани?

— Нет.

— Цель прибытия?

— Я преследую двух подозреваемых в убийстве. Мне известно, что они хотели навестить Ганну Шлоссарчик. А теперь мне хотелось бы знать, с кем имею честь.

— Комиссар Фердинанд Банашак из познаньской полиции. Прошу предъявить служебное удостоверение.

— Пожалуйста. — Анвальдт старался придать голосу твердости. — А по какому поводу вы меня допрашиваете? Меня в чем-нибудь обвиняют? И не могу ли я увидеться с Ганной Шлоссарчик по личному делу?

Банашак рассмеялся:

— Давай выкладывай, что за личное дело у тебя к ней, а не то мы пригласим тебя в один дом, который прославил наш город по всей Польше.

Говоря это, он не переставал улыбаться.

Анвальдт смекнул, что если в крохотный городишко приехал полицейский из главного города Западной Польши, то Ганна Шлоссарчик явно оказалась замешана в каком-то серьезном деле. Потому без излишних вступлений он рассказал все комиссару Банашаку, скрыв только мотивы, по которым Эркин и Маас разыскивают внебрачного сына госпожи Шлоссарчик. Комиссар взглянул на Анвальдта и облегченно вздохнул:

— Ты спросил, можешь ли поговорить с Ганной Слесарчик. Так вот, отвечаю: не можешь, потому что рано утром ее зарубил топором человек, которого дворник определил как говорящего по-немецки грузина.

Познань, вторник 17 июля 1934 года, три часа ночи

Анвальдт потянулся всем телом. Он с облегчением дышал прохладным воздухом в комнате для допросов управления полиции Познани на улице Третьего Мая. Банашак почти закончил переводить на немецкий протокол по делу об убийстве Ганны Слесарчик и собирался уходить. После приезда из Равича в Познань полночи у них ушло на составление протокола, в соответствии с которым следствие по этому дело велось совместно полицайпрезидиумом Бреслау, который был представлен криминальассистентом Гербертом Анвальдтом, и Главным управлением государственной полиции в Познани, от имени которого действовал комиссар Фердинанд Банашак. Обоснование было длинным и сложным и строилось на показаниях Анвальдта.

Этот протокол и его перевод на немецкий, подписанные обоими полицейскими, утром должен был утвердить президент познаньской полиции. Банашак сказал, что это чистая формальность, и подал Анвальдту крепкую ладонь. Он был явно доволен таким оборотом дела.

— Не стану скрывать, Анвальдт, что я с радостью сбросил бы на вас это здорово пованивающее дело. К сожалению, сделать этого я не могу. Хотя дело это, в сущности, ваше — немецко-турецкое. И следствие вести будете главным образом вы. Позвольте попрощаться. Вы и вправду собираетесь сидеть над ним до утра? Мне осталось перевести чуть меньше полстраницы. Я это сделаю утром. А сейчас я просто валюсь с ног. Ну а вам еще предстоит вволю насладиться этим расследованием.

В коридоре долго еще звучал его смех. Анвальдт допил уже остывший крепкий кофе и принялся читать протокол. Он читал и морщился, чувствуя во рту кислый вкус — следствие бесчисленных чашек кофе и сигарет. Комиссар Банашак бегло говорил по-немецки, а вот писал чудовищно. Твердо владел он лишь профессиональными полицейскими терминами и формулировками (с 1905 года и до начала войны он служил — как признался он Анвальдту — в прусской криминальной полиции в Познани, тогдашнем Познау), в остальном словарный запас у него был исключительно беден, что в совокупности с бесчисленными грамматическими ошибками производило забавнейшее впечатление. Анвальдт по-настоящему веселился, читая его короткие неуклюжие фразы. Но вскоре махнул рукой на стилистику. Главное, протокол был понятен ему. Из него следовало, что у Валенты Миколайчака, дворника дома, в котором жила потерпевшая, около девяти утра шестнадцатого июля незнакомый мужчина «элегантного вида, похожий на грузина» (а означало это, по словам дворника, что у того были черные волосы и смуглая, оливковая кожа) спросил, где находится квартира Ганны Слесарчик. Дворник объяснил и вернулся к своей работе (он ремонтировал клетки, в которых жильцы держат кроликов). Однако визит необычного гостя не давал ему покоя — характер у Ганны Слесарчик был нелюдимый. Он несколько раз подходил к двери ее квартиры и прислушивался. Но ничего подозрительного он не услышал и не заметил. Около десяти утра ему захотелось пить, и он отправился в ближнюю пивную «Ратушная» на кружечку пивка. Вернувшись около одиннадцати тридцати, он постучал в дверь панны Слесарчик. Его удивило открытое окно — старая дева была со странностями и никогда не отворяла окон, панически боясь сквозняков и убийц. Последних по причине того, что она слыла богачкой. По словам Миколайчака, «все знали, что деньжищ у панны Слесарчик немерено, побольше, чем у самого бурмистра». Поскольку на стук никто не ответил, дворник открыл дверь запасным ключом. Он обнаружил в деревянной лохани расчлененные останки хозяйки квартиры. Дворник закрыл дверь и вызвал полицию. Через три часа в Равич прибыл комиссар Банашак с пятью сыщиками. Они установили, что смерть наступила в результате потери крови. Ничего, что указывало бы на ограбление как на мотив преступления, обнаружено не было. Из квартиры ничего не пропало, кроме альбома с фотографиями, что подтвердила г-жа Анеля Сикорова, подруга убитой. Она также сообщила, что у покойной не было никаких родственников и никаких, кроме нее, Сикоровой, подруг. Переписывалась же она только с каким-то коммерсантом в Познани, однако фамилию его держала в тайне (соседка подозревала, что это давний возлюбленный Слесарчик).

Анвальдт почувствовал, что страшно устал. Чтобы прогнать дремоту, он вытряхнул из пачки последнюю сигарету, затянулся и вновь обратился к подробнейшему протоколу Банашака. Однако ничего не понял: то были те самые полстраницы на польском, которые комиссар не успел перевести. Анвальдт зачарованно разглядывал польский текст. Его всегда удивляли загадочные диакритические знаки: закорючки под «а» и «е», волнистая линия над «l», аксаны над «s», «z» и «о». Среди этих букв он обнаружил дважды написанную свою фамилию. Но удивило его не это — в обосновании передачи расследования немецкой полиции Банашак часто ссылался на сообщенные им сведения, — а ошибка в написании фамилии. Здесь она была без «т». Он было собрался исправить ее и приписать недостающую букву, однако резко убрал ручку. С пера сорвалась капля чернил и расплылась на зеленом сукне стола. Анвальдт не мог оторвать глаз от своей фамилии, плавающей среди польских завитушек, косых аксанов и плавных волнистых линий. Дело в том, что его была только фамилия. А вот имя другое — незнакомо, чуждо, горделиво звучащее польское имя Мечислав.

Он встал, открыл дверь и прошел в главное помещение комиссариата, где за деревянным барьером клевал носом сонный дежурный. Его помощник, старый полицейский предпенсионного возраста, перешучивался с какой-то «ночной бабочкой» в цветастом платье. Анвальдт подошел к нему и узнал, что тот говорит по-немецки. Ссылаясь на комиссара Банашака, он попросил помочь перевести польский текст. Они вернулись в помещение для допросов, и старик полицейский забубнил:

— Валенты Миколайчак показал… что относил письма Слесарчик на почту… Фамилия адресанта ему запала, так как он несколько раз читал ее на конверте… нет… как это говорится? Адре…

— Адресата. А что значит «запала»?

— Да, адресата… Запала — это значит сохранилась в голове, он запомнил. Ну вот, адресат: Мечислав Анвальд, Познань, улица Мицкевича, два. Валенты Миколайчак удивлялся, что она шлет письма на адрес магазина. Название фирмы гласит…

— Наверное, «звучит».

— Да. Звучит. Название фирмы звучит «Текстильные товары. Мечислав Анвальд и компания». Ну а дальше… что-то такое… короче, о каком-то альбоме с фотографиями… Что с вами? Смотри-ка, заснул… спит…

Старик полицейский с радостью закончил переводить, на цыпочках вышел из комнаты, оставив Анвальдта в одиночестве. Закрывая дверь, он еще раз бросил взгляд на уставшего немецкого полицейского, который спал, положив голову на жесткое зеленое сукно.

Однако он ошибался. Анвальдт вовсе не спал. С закрытыми глазами ему легче было переноситься во времени и в пространстве. Сейчас он сидел в бюро Франца Губера и держал старика детектива на мушке. В обшитом деревянными панелями помещении бюро носились пылинки, оседавшие на толстых скоросшивателях и рамках пожелтевших фотографий. Франц Губер постукивал по столу резным портсигаром и неторопливо цедил:

— Шлоссарчик служила у барона с девятьсот первого по девятьсот второй год. Вероятно, тогда она и забеременела. После этого барон Рупперт фон дер Мальтен, отец Оливера, больше не принимал на службу ни одной женщины, даже кухаркой. Таким образом, ее сыну сейчас тридцать один либо тридцать два года. Какая у него фамилия? Неизвестно. Но явно не та же, что у барона Его мать за молчание получила столько, что до сих пор живет безбедно. Где сейчас проживает баронский бастард? Тоже неизвестно. А что известно? Что до совершеннолетия он жил в каком-то берлинском приюте, куда был отдан любящей матерью еще грудным младенцем.

— А в каком именно приюте? — услышал Анвальдт свой голос.

— Она не знает. Его отвез туда какой-то польский коммерсант, ее хороший знакомый.

— Фамилия этого коммерсанта?

— Она не захотела ее назвать. Сказала, что он тут совершенно ни при чем. (А я лучше сработал, чем Шуберт, сыщик из бюро Губера. Я знаю, как фамилия этого коммерсанта. Такая же, как у меня, только без буквы «m». Берлинский сиротский приют и познаньский торговец мануфактурой Мечислав Анвальд. Два города, двое людей, одна фамилия, один смертный приговор.)

Познань, того же 17 июля 1934 года, семь утра

На складе мануфактуры Мечислава Анвальда на Северной улице возле товарной станции жизнь в этот ранний час била ключом. Рабочие переносили штуки материала, к платформе подъезжали подводы и грузовые автомобили с товаром, какой-то еврей толкал дощатую тележку, торговый представитель бреславльской фирмы «Бельшовски» махал перед носом заведующего складом визиткой, в конторе щелкали счеты, комиссар Банашак попыхивал трубочкой из слоновой кости, а Анвальдт мысленно повторял: «Это чистое совпадение, что сын Шлоссарчик и барона фон дер Мальтена воспитывался, как и я, в берлинском сиротском приюте, чистое совпадение, что отдал его туда человек, носящий такую же фамилию, как и я, я не сын барона, это чистое совпадение, что сын Шлоссарчик и барона воспитывался…»

— Я вас слушаю. — Мужчина лет пятидесяти крепкого сложения держал между пальцами толстую сигару. — Что угодно от меня нашей дорогой полиции?

Банашак встал и с неудовольствием взглянул на небритого Анвальдта, который с отсутствующим видом что-то шептал. Он достал из кармана удостоверение и, подавляя зевоту, представился:

— Комиссар Банашак, а это криминальассистент бреславльской полиции Клаус Юбервег. Вы знакомы с Ганной Слесарчик из Равича?

— Нет… не знаю такой… — Коммерсант глянул на кассирш, которые вдруг стали гораздо медленнее считать. — Позвольте пригласить вас в квартиру. Тут слишком шумно.

Квартира оказалась большой и удобной. Из конторы в нее входили через кухонную дверь. Две служанки игриво посмотрели на молодого мужчину, для которого ночь закончилась слишком скоро, но грозный взгляд, брошенный хозяином, заставил их вернуться к ощипыванию жирной утки. Коммерсант пригласил полицейских в библиотеку, в которой золотились девственные корешки книг, а стоящие под пальмами зеленые кресла манили своей уютной мягкостью. Сквозь открытое окно долетал тошнотворно-сладковатый запах бойни. Мечислав Анвальд не стал дожидаться повторения вопроса:

— Да, я знаю Ганну Слесарчик.

— Вы по-немецки говорите?

У комиссара забилась трубка.

— Да.

— Тогда, может быть, перейдем на этот язык? Это сэкономит нам время, поскольку ассистент Юбервег не знает польского.

— Да, конечно.

Банашак наконец продул трубку, и библиотека наполнилась ароматным дымом.

— Господин Анвальд, давайте уточним грамматическое время. Вы ее знали, поскольку вчера вашу знакомую убили.

Мечислав Анвальд страдальчески сморщился. Словесной реакции не было. Анвальдт прекратил свои мантры и задал первый вопрос:

— Господин Анвальд, это вы передали в берлинский приют внебрачного ребенка Ганны Шлоссарчик?

Коммерсант молчал. Банашак раздраженно хмыкнул и обратился к нему на польском:

— Если вы хотите, чтобы ваша семья узнала о вашем романе с женщиной не самой примерной нравственности, если вы хотите отправиться из своего дома в комиссариат под конвоем двух полицейских в форме, то продолжайте молчать.

Мечислав Анвальд взглянул на небритого бреславльского полицейского с горящими глазами и по-немецки ответил ему:

— Да, это я отдал ребенка в берлинский приют.

— Почему вы это сделали?

— Ганна меня попросила. Сама она была не в состоянии расстаться с младенцем.

— А почему она вообще с ним рассталась?

— Господин ассистент! — Банашак буквально в последний момент укусил себя за язык, чтобы не сказать «господин ассистент Анвальдт». Он был зол, что согласился на дурацкую просьбу Анвальдта представить его под другой фамилией. — Прошу меня извинить, но этот вопрос не имеет никакого отношения к расследуемому нами делу. Во-первых, его следовало бы адресовать самой покойной, во-вторых, из ответа на него вы не узнаете того, что хотите узнать, — адреса ее сына.

— Господин комиссар, я не намерен вновь приезжать в Познань, чтобы выяснить какой-нибудь вопрос, который вы не позволите мне задать сейчас.

Анвальдт смотрел сквозь желтые стекла на книжки и удивлялся большому количеству переводов из греческой литературы. Он мысленно повторил и перевел стих из «Эдипа-царя»: «Это ужасно, но, покуда свидетель этот правды не поведал, есть у тебя надежда».

— Она была молодая. Хотела еще выйти замуж.

— В какой именно приют вы отвезли ребенка?

— Не знаю. Наверное, в какой-нибудь католический.

— Как прикажете это понимать? В конце концов, вы были в Берлине или нет? Вы что, поехали туда с ребенком вслепую, не зная, где его оставите? Откуда вы вообще знали, что его где-нибудь примут?

— На вокзале ребенка ожидали две монахини. Так было договорено семьей отца ребенка.

— Какой семьей? Как их фамилия?

— Не знаю. Ганна держала ее в строжайшем секрете и никому не называла. Я полагаю, что ей щедро заплатили за молчание.

— О чем-нибудь еще была договоренность?

— Да. Семья отца авансом оплатила учебу ребенка в гимназии.

Анвальдт внезапно почувствовал болезненное стеснение в груди. Он встал, прошелся по комнате и решил, что надо вышибать клин клином. Он закурил очередную сигарету, но в результате на него напал приступ сухого кашля. Когда кашель прошел, он процитировал — на этот раз вслух — Софокла: «Это ужасно, но, покуда свидетель этот правды не поведал, есть у тебя надежда».

— Простите, что? — спросили одновременно Анвальд и Банашак, глядя на бреславльского полицейского как на сумасшедшего.

А тот подошел к креслу Мечислава Анвальда и прошептал:

— Какую фамилию дали младенцу?

— Мы окрестили младенца в Острове Великопольском. Добряк ксендз поверил на слово, что мы являемся мужем и женой. Паспорт он спросил только у меня. Крестными были какие-то случайные люди, которым я заплатил.

— Да скажешь ты, черт тебя возьми, какая фамилия у ребенка?!

— Та же, что у меня, — Анвальд. А имя ему дали Герберт.

Познань, того же 17 июля 1934 года, два часа дня

Герберт Анвальдт удобно устроился в салон-вагоне на плюшевом диване. Он читал «Эдипа-царя» и не обращал внимания на заполненный народом перрон познаньского вокзала. Внезапно появился кондуктор, осведомился, что уважаемый господин желает на обед во время поездки. Анвальдт, не отрывая глаз от греческого текста, заказал свиные ножки и бутылку польской водки Бачиньского. Кондуктор поклонился и вышел. Поезд «Познань — Бреслау» тронулся в путь.

Анвальдт встал и посмотрелся в зеркало.

— А ничего я начинаю швыряться деньгами. Ну и черт с ними. А ты знаешь, — обратился он к своему отражению, — что у моего папеньки денег до черта? Он очень добрый. Он оплатил мое обучение в лучшей классической гимназии Берлина.

Отойдя от зеркала, он растянулся на диване, положив на лицо раскрытую книгу. Приятно было вдыхать едва уловимый запах типографской краски. Он закрыл глаза, чтобы легче призвать туманное прошлое, некий образ, упорно топчущийся на пороге осознанного, упорно дергающийся, как фотоснимок в фотопластиконе, который не желает встать в рамку. Это была одна из тех минут, когда шум в ушах и головокружение возвещали ему, что подступает эпифания, пророческий сон, проблеск ясновидения, преображение шамана. Он открыл глаза и с интересом огляделся в бакалейной лавке. Он чувствовал жгучую боль. Там, куда укусили осы, дергало, как нарыв. Толстый продавец в грязном фартуке смеялся, протягивая ему луковую шелуху. Улыбка не сходила с его губ. «Ты, свинья противная! — крикнул ему Анвальдт. — Мой папа тебя убьет!» Толстяк, выскочив из-за прилавка, бросился на дерзкого мальчишку, но тот спрятался за вошедшего в этот момент воспитателя, который дружески взглянул на него. (Господин воспитатель, пожалуйста, посмотрите, какую башню я построил из кубиков. — Да, замечательную башню ты построил, Герберт. — Воспитатель потрепал его по плечу. И опять. Еще раз.)

— Пожалуйста, вот свиные ножки, вот водка.

Анвальдт сбросил книжку, сел и откупорил бутылку. Внезапно он вздрогнул: кричал ребенок. Маленький Клаус из Ваштайхпарка, словно перевернутый на спину отравленный таракан, судорожно колотил ногами по земле: «Это не мой папа!» Мерно стучали колеса, заглушая крик Клауса. Анвальдт приник к горлышку. Обжигающая жидкость, попав в пустой желудок, подействовала почти мгновенно — голова прояснилась, нервы успокоились. Он с наслаждением вонзил зубы в мягкое розовое мясо. Через несколько минут на тарелке лежала обглоданная толстая кость. Анвальдт снова удобно разлегся на диване. Под действием алкоголя в мозгу у него возникла картина темно-зеленого леса и кривенькие фигурки выгнанных детей с картины Хаима Сутина. «Ко не всех детей выгнали, — мысленно растолковывал он себе, — к примеру, того маленького поляка из поезда никто никогда никуда не выгонит. Ты тоже поляк. Твоя мать была полька». Он сел и выпил одну за другой две стопки водки. Бутылка была пуста. (Жаркий песок пустыни оседает на каменных плитах. В разрушенную гробницу заглядывает дикий козел. Следы козьих копытец на песке. Ветер задувает песок в зигзагообразные щели на стене. С потолка падают маленькие юркие скорпионы. Окружают его, поднимают ядовитые жала. Эберхард Мок методично топчет их. Я погибну, как погибла моя сестра. Софокл: «Несчастный! О, не узнавай, кто ты».)


XIV

<p>XIV</p> Бреслау, вторник 17 июля 1934 года, семь вечера

Эберхард Мок сидел без рубашки у себя в квартире на Редигерплац и отдыхал после тяжелого и нервного дня. Он разложил шахматную доску, расставил фигуры и попытался сосредоточиться на чтении книги Юбербранда «Шахматные ловушки». Он анализировал гроссмейстерскую партию. Как обычно, он встал на позицию защищающегося и, к своему удовлетворению, отыскал решение, приводившее к пату. Мок еще раз взглянул на доску и вместо белого короля, которому невозможно поставить шах, но который и сам не может никуда пойти, увидел себя, криминальдиректора Эберхарда Мока. Ему угрожали черный конь с лицом Оливера фон дер Мальтена и черный ферзь, здорово смахивающий на шефа гестапо Эриха Крауса. Белый же слон, похожий на Смолора, бесполезно торчал в углу доски, а белый ферзь Анвальдт валялся где-то за пределами доски на столе. Телефон настойчиво звонил уже четвертый раз за вечер, но Мок не поднимал трубку. Он ожидал услышать ледяной голос барона, вызывающего его для отчета. Что он мог сказать фон дер Мальтену? Что Анвальдт исчез? Что в квартиру Мааса хозяин дома привел нового жильца и застал там Смолора? Да, конечно, он мог бы сказать, что нашел убийцу. Но где он, этот убийца? В Бреслау? В Германии? А может, в горах Курдистана? Телефон упорно звонил. Мок считал сигналы. Двенадцать. Он встал и прошелся по комнате. Телефон умолк. И тогда он бросился к аппарату. Он вспомнил телефонное правило фон Гарденбурга: ждать до двенадцатого сигнала. Мок прошел в кухню и взял из кладовки круг сухой колбасы. Сегодня у прислуги был выходной. Он откусил изрядный кусок и следом отправил в рот ложечку острого хрена. Хрен был вырвиглаз и вышиб слезу. Жуя, Мок думал о молодом берлинце, которого унизили, над которым глумились в казематах гестапо, и вот он покорился палачам и уехал из этого раскаленного и гнусного города. Опять зазвонил телефон. (Интересно, где сейчас Анвальдт?) Второй звонок. (А с этим мерзавцем Форстнером я еще разделаюсь!) Третий. (Нервный день, а ведь ничего особенного не происходило.) Четвертый. (Наверное, как раз поэтому.) Пятый. (Жаль Анвальдта, такого неплохо было бы иметь у себя.) Шестой. (Но ничего не поделаешь, он тоже попал в тиски.) Седьмой. (Надо вызвать какую-нибудь девицу. Тогда я успокоюсь.) Восьмой. (Не могу же я взять трубку, пока не прожую.) Девятый. (Да, позвоню-ка я мадам.) Десятый. (Может, это Гарденбург?) Телефон зазвонил в одиннадцатый раз. Мок ринулся в прихожую и поднял трубку после двенадцатого сигнала. Он услышал заплетающуюся речь пьяного и грубо оборвал поток бессвязных оправданий:

— Ты где, Анвальдт?

— На вокзале.

— Жди меня на первом перроне. Я сейчас еду к тебе. Повтори — на каком перроне?

— На… п-первом.


Ни на первом, ни на каком другом перроне Мок Анвальдта не нашел. Движимый интуицией, он направился в пикет дорожной полиции. Анвальдт спал в камере и громогласно храпел. Мок предъявил изумленному дежурному свое удостоверение и вежливо попросил о помощи. Дежурный отдал распоряжение подчиненным. Те подхватили пьяного под мышки и за ноги и оттащили в автомобиль. Мок поблагодарил услужливого дежурного и его людей, завел мотор и через четверть часа опять был на Редигерплац. В сквере все скамейки были заняты. Люди отдыхали после дневного зноя и с удивлением смотрели на коренастого мужчину с изрядным брюшком, который, шумно сопя, извлекал с заднего сиденья черного «адлера» совершенно бесчувственного человека.

— Во нажрался! — восхитился проходивший мимо подросток.

Мок снял с пьяного испачканный блевотиной пиджак, свернул и бросил под переднее сиденье. Перекинул его левую руку через свою потную шею, правой обнял за поясницу и на глазах рогочущих зевак втащил в подворотню. Дворника, как назло, нигде не было.

— В подворотню может войти кто угодно, а этот мерзавец небось пьет пиво у Коля, — раздраженно пробурчал Мок.

Он медленно преодолевал ступеньку за ступенькой, отираясь щекой о грязную, пропотевшую рубашку Анвальдта, вздрагивал, когда его овевало облако смрадного, кислого выхлопа, останавливался на площадках и громко ругался, не думая о соседях. А тут, как назло, один из них, адвокат, доктор Фриц Паташковски, выходил на прогулку со своим шпицем. Удивленный, он остановился, а большой шпиц чуть не сорвался с поводка. Мок бросил на них враждебный взгляд и не ответил на высокомерное «добрый вечер». Наконец он добрался до своих дверей и прислонил Анвальдта к стене. Одной рукой Мок придерживал его, а второй сражался с неподатливым замком. Через минуту они оказались в квартире. Анвальдт лежал на полу в прихожей. Мок сидел на туалетной тумбочке красного дерева и старался отдышаться. Потом запер дверь и спокойно выкурил сигарету. После чего ухватил Анвальдта за ворот рубашки и потащил в гостиную, а там подхватил под мышки и уложил на шезлонг. Он просмотрел карманы Анвальдта. Пусто. (Какой-нибудь шпаненок обчистил его.) Мок расслабил галстук Анвальдта, расстегнул рубашку и снял ботинки. Одежда Анвальдта была в жутком состоянии, вся в жирных пятнах и пепле. На худых щеках двухдневная щетина. Мок некоторое время глядел на подчиненного, потом пошел в кухню и внимательно просмотрел шеренгу банок, стоящих на верхней полке в кладовке. Каждая из них была накрыта пергаментной бумагой, обвязанной резинкой. Мок нашел то, что искал, — сушеную мяту. Он высыпал две щепотки мяты в кувшинчик, не без труда разжег огонь в кухонной плите, довольно долго выбирал конфорку и, найдя подходящую, поставил на нее сверкающий, начищенный чайник. Принес из ванной жестяной тазик и поставил на всякий случай возле Анвальдта. Вернулся в кухню. Снял кипящий чайник и налил кипятку в кувшинчик с мятой. Не зная, как погасить огонь, Мок попросту залил его водой. После чего принял холодный душ и облачился в халат. Из ванной он прошел к письменному столу и закурил толстую турецкую сигару — он держал их специально для особых оказий. Мок глянул на шахматную доску. Пат по-прежнему парализовал короля Эберхарда Мока. Ему все так же угрожали конь фон дер Мальтен и ферзь Краус. Но теперь на доске вновь появился белый ферзь Анвальдт, пришедший на подмогу королю.

Бреслау, среда 18 июля 1934 года, восемь утра

Анвальдт разлепил опухшие веки и сразу увидел стоящие на столике кувшинчик и стакан. Дрожащими руками он налил в него мятного отвара и поднес ко рту.

— Нож тебе не нужен, чтобы разделить губы? — Мок завязывал галстук, и от него исходил пряный запах дорогого одеколона. Улыбался он добродушно. — Знаешь, я даже не зол на тебя. Как можно быть злым на человека, которого чудом нашел? Щелк — был Анвальдт и нет Анвальдта. Щелк — и Анвальдт снова есть. — Улыбка сползла с лица. — Если у тебя был важный повод исчезнуть, кивни.

Анвальдт кивнул. В черепной коробке вспыхнул фейерверк. Он снова налил мяты. Мок, широко расставив ноги, стоял и смотрел на страдающего с похмелья Анвальдта. Стоял, сплетя руки на животе, и крутил большими пальцами.

— Хорошо. Вижу, тебе хочется пить. Это значит, рвать тебя не будет. Я приготовил тебе ванну. В ванной висит одна из моих рубашек и твой вычищенный и отглаженный костюм. Ты здорово уделал его вчера. Мне пришлось немало заплатить жене дворника за ее старания. Она полночи занималась им. Заодно начистила твои башмаки. Деньги отдашь мне, когда они у тебя будут. Вчера тебя кто-то обокрал. Побрейся, а то ты выглядишь как бродяга. Можешь воспользоваться моей бритвой. — Тон у Мока был жесткий и решительный. — А теперь внимательно слушай меня. Через сорок пять минут ты сядешь здесь, напротив меня и расскажешь про свои приключения. Кратко и конкретно. Потом мы пойдем в церковь Иоанна Крестителя. Там в девять пятнадцать меня будет ждать доктор Лео Гартнер.

Они сидели в прохладном полумраке. Натиск солнца замирал на цветных фильтрах витражей, стены из тесаного камня приглушали грохот и сумятицу потного города, силезские князья спали в тихих нишах, а латинские надписи на стенах навевали мысли о вечности. Часы Мока показывали двадцать минут десятого. Они сидели, как было уговорено, на первой скамье и высматривали Гартнера. Но вместо него к ним подошел невысокий, стриженный бобриком священник в очках в серебряной оправе. Он молча вручил Моку конверт и сразу же удалился. Анвальдт хотел пойти следом за ним, однако Мок его удержал. Он достал из конверта напечатанное на машинке письмо и подал Анвальдту:

— Прочти. Я здесь плохо вижу, а мы же не будем выходить на эту чертову жару.

Произнеся это, Мок вдруг сообразил, что обращается на «ты» к сыну барона фон дер Мальтена. (Уж коль я говорил «ты» Мариетте, значит, могу и ему.)

Анвальдт глянул на лист, украшенный золотым гербом университетской библиотеки, под которым шли строки, напечатанные щегольским шрифтом директорской пишущей машинки.

«Ваше превосходительство!

Прошу меня простить за то, что я не смог лично явиться на условленную встречу: в связи с семейными обстоятельствами вчера вечером я вынужден был срочно выехать из города. Я неоднократно звонил Вашему превосходительству, однако Вас не было дома. Так что пусть вместо меня говорит это письмо, а сообщить мне нужно несколько важных вещей. Все, что я сейчас поведаю, основано на превосходной книге Жана Буайе „Les Yesidie“,[37] вышедшей в свет в Париже десять лет назад. Автор, известный французский этнограф и путешественник, пробыл среди езидов четыре года. Они относились к нему с такой симпатией и таким уважением, что даже допустили его до участия в некоторых священных обрядах. Среди множества интереснейших описаний религиозного культа этой таинственной секты одно чрезвычайно знаменательно. Наш автор пребывал где-то в пустыне (он точно не указывает где) вместе с несколькими старейшинами езидов. Там они посетили некоего отшельника, проживающего в пещере. Древний этот пустынник часто пускался плясать и впадал в транс, подобно турецким дервишам. При этом он выкрикивал пророчества на непонятном языке. Буайе, как он пишет, долго пришлось упрашивать езидов растолковать ему эти профетические выкрики. В конце концов они согласились и перевели их. Отшельник возвещал, что настало время отомстить за убитых детей Аль-Шауси. Буайе, хорошо знающему историю езидов, было известно, что убийство это произошло на переломе XII и XIII веков. Но его удивило, что они, у которых месть почитается священным долгом, так долго ждали. И езиды объяснили ему, что месть почитается совершенной, только когда способ мести в точности соответствует преступлению. И потому если кому-то кинжалом выкололи глаз, то мститель должен точно так же лишить глаза преступника либо его потомка, причем не обычным ножом, а обязательно кинжалом и лучше, если тем же самым. Месть за убитых детей Аль-Шауси оказалась бы в соответствии с их законами только в том случае, если бы малолетние потомки убийцы погибли точно так же. Но в течение нескольких столетий это невозможно было сделать, и только сейчас пустыннику явилось божество Мелек-Тавуз и возвестило, что пришла долгожданная пора. Езиды очень чтут пустынников, они считаются в езидской общине хранителями традиции. А месть — часть их священной традиции. И вот когда отшельник возвещает, что настало время мести, из членов общины выбирают мстителя, на правой руке которого делают татуировку символа мести. Если мститель не исполнит задания, его публично вешают. Так пишет Буайе.

Ваше превосходительство, я тоже, к сожалению, не способен ответить на вопрос, который так интересовал Жана Буайе. Я просмотрел всю генеалогию рода фон дер Мальтенов, и мне кажется, что я знаю, почему езиды столько веков не могли отомстить. В XIV веке род фон дер Мальтенов разделился на три ветви: силезскую, баварскую и нидерландскую. В XVIII веке две последние угасли. Силезская же ветвь давала не слишком много побегов — в этом прославленном юнкерском роду чаще всего рождалось по одному-единственному сыну, а месть, позволю себе напомнить, могла считаться совершенной, только если рукой мстителя были бы убиты сын и дочь. В истории этого семейства только пять раз рождались сын и дочь. В двух случаях один из детей умер в младенчестве, в двух других мальчики погибли при невыясненных обстоятельствах. В последнем же случае тетя Оливера фон дер Мальтена, сестра его отца Рупперта, практически всю жизнь провела в закрытом для мирян монастыре со строгим, буквально схимническим, уставом, так что совершить месть в отношении ее было чрезвычайно затруднительно.

Ваше превосходительство, я написал, что знаю, почему месть так и не была совершена. Но, к сожалению, я не знаю, почему на святого старца низошло озарение и он торжественно возвестил, что настало время свершить месть. У единственного живущего ныне мужского потомка Годфрида фон дер Мальтена Оливера в момент озарения пустынника не было других детей, кроме несчастной Мариетты. Потому ужасная ее смерть является трагической ошибкой, помешательством старого шамана, вызванным, вполне возможно, столь популярным в тех краях гашишем.

Заканчивая свое затянувшееся письмо, прошу меня простить за то, что я не проверил перевод Мааса двух последних пророчеств Фридлендера. Причина в том, что я много времени потратил на исследование проклятия езидов, а кроме того, неотложные семейные дела неожиданно ускорили мой отъезд.

С глубочайшим уважением

доктор Лео Гартнер».

Мок и Анвальдт взглянули друг на друга. Они-то знали, что пророчество святого отшельника вовсе не было наркотическим бредом спятившего шамана. Они молча вышли из собора и сели в черный «адлер», стоящий в тени огромного каштана, каких много росло на Соборной площади.

— Не тревожься, сынок. — Мок с сочувствием глянул на Анвальдта. На сей раз он не оговорился. Слово «сынок» он произнес совершенно сознательно. Ему припомнился барон, который, уцепившись за вагонное окно, крикнул: «Он — мой сын!» — Сейчас я отвезу тебя к себе. У тебя дома, боюсь, небезопасно. Я пошлю туда Смолора за твоими вещами. А ты посиди у меня, как следует выспись, не бери телефонную трубку и никому не открывай. Вечером я отвезу тебя куда-нибудь, где ты забудешь и о своем папочке, и о всякой летающей и ползающей нечисти.


XV

<p>XV</p> Бреслау, среда 18 июля 1934 года, восемь вечера

По средам в салоне мадам Ле Гёф игрища были выдержаны в античном стиле. Вечером нагой невольник, крашенный в цвет красного дерева, ударял в большой гонг; занавес поднимался, и глазам зрителей представала декорация фронтона древнеримского храма, а на его фоне под сыплющимися розовыми лепестками танцевали обнаженные мужчины и женщины. Вакханалия эта, во время которой танцоры и танцовщицы лишь имитировали совокупления, продолжалась минут двадцать, после чего наступал антракт, длившийся примерно столько же. Во время него некоторые гости, стараясь не привлекать к себе внимания, удалялись в отдельные кабинеты, а остальные выпивали и закусывали. Затем невольник вновь ударял в гонг, и на сцене появлялись несколько «римлян» и «римлянок» в воздушных туниках, которые они, впрочем, быстро сбрасывали. Сыпались розовые лепестки, в зале становилось как-то душно, начиналась уже непритворная вакханалия. После получаса подобных забав актеры и актрисы сходили, усталые, со сцены, зал пустел, зато заполнялись отдельные кабинеты.

В этот вечер Райнер фон Гарденбург, Эберхард Мок и Герберт Анвальдт сидели наверху в ложе и любовались имитацией вакхической оргии. Уже в самом начале представления Анвальдт изрядно возбудился. Увидя это, Мок встал и прошел в кабинет мадам. Многословно приветствовав ее, он изложил свою просьбу. Мадам без колебаний согласилась ее исполнить и подняла телефонную трубку. Мок вернулся в ложу. Анвальдт наклонился к нему и спросил:

— У кого тут берут ключи от комнат?

— Подожди минутку. Куда ты так спешишь? — рассмеялся Мок.

— Да вы посмотрите: разбирают самых хорошеньких.

— Тут все хорошенькие. Вот, к примеру, обрати внимание на тех, что идут к нам.

К их столику подошли две девушки в гимназической форме. Оба полицейских прекрасно знали их, а вот девушки делали вид, будто видят клиентов впервые. Обе с восхищением смотрели на Анвальдта. И вдруг та, что была похожа на Эрну, коснулась его руки и улыбнулась. Он встал, обнял ее за худенькие плечи, повернулся к Моку и сказал: «Благодарю». Все трое отправились в комнату, посреди которой стоял круглый стол с великолепно инкрустированной шахматной доской. Фон Гарденбург с улыбкой посмотрел на Мока. В заведении мадам Ле Гёф он немножко расслаблялся и, обращаясь к собеседнику, не произносил постоянно его титул.

— Вы знали, как доставить удовольствие этому юноше. Кто он такой?

— Мой близкий родственник из Берлина. Тоже полицейский.

— Ну что ж, мы узнаем мнение берлинца о лучшем бреславльском клубе.

— Да так ли уж важно мнение берлинцев? Они всегда будут смеяться над нами. Но только не мой родственник. Он слишком хорошо воспитан. Понимаете, им как-то нужно лечить свой комплекс. Особенно тем берлинцам, которые родом из Бреслау. Вы же знаете поговорку: настоящий берлинец должен быть из Бреслау.

— Да возьмите того же Крауса. — Фон Гарденбург поправил монокль. — Он прожил в Берлине два года, а затем, после падения Хайнеса, Брюкнера и Пёнтека, фон Войрш взял его в Бреслау на должность начальника гестапо. Краус расценил это повышение как пинок наверх. И вот наш тупой и злобный карьерист, чтобы скрыть разочарование, начал задирать нос. Теперь этот берлинец с двухлетним стажем на каждом шагу критикует силезскую провинциальность. А я проверил, и знаете, откуда он происходит? Из крохотного городишки в Нижней Силезии.

Оба рассмеялись и чокнулись бокалами с вином. Актрисы на сцене кланялись и щедро одаряли гостей зрелищем своих прелестей. Мок вынул турецкие сигары и угостил фон Гарденбурга. Для него не было секретом, что шеф абвера не любит спешки и сам, по собственной воле, сообщит всю информацию, какую ему удалось получить об Эркине. Мок надеялся услышать нечто большее, чем он узнал из экспертизы и письма Гартнера. Он хотел получить адрес Кемаля Эркина.

— Типы вроде Крауса терпеть не могут наших дворянских, семейных и культурных традиций, — продолжал фон Гарденбург силезскую тему. — Они не выносят всех этих наших фон Шаффгочей, фон Кармеров и фон Доннерсмарков. И чтобы поднять себе настроение, высмеивают замшелых юнкеров и угольных баронов. Пусть смеются…

Некоторое время фон Гарденбург молчал. Он смотрел представление, а Мок размышлял, не может ли стать нынешний фривольный вечер удобным поводом затронуть более серьезные, жизненно важные проблемы. Наконец он решился:

— Кстати, о Краусе… У меня к вам просьба.

— Дорогой Эберхард! — Фон Гарденбург позволил себе неслыханную фамильярность. — Я ведь еще не выполнил предыдущую вашу просьбу, ту самую, курдско-турецкую, а вы уже с новой… Шучу, шучу… Так в чем она?

— Господин граф, — Мок в отличие от своего собеседника стал чрезвычайно официальным, — я хотел бы работать в абвере.

— Вот как? А почему?

Монокль фон Гарденбурга отражал огоньки свечей и свет притененной лампы, стоящей на столе.

— Потому что в мой отдел пролезают всякие канальи от Крауса, — без всякого вступления произнес Мок. — Он уже посматривает на меня свысока и очень скоро начнет отдавать мне приказания. Я стану только видимостью шефа, марионеткой, зависящей от необразованных костоломов, всех этих варваров из гестапо. Господин граф, я родом из бедной семьи ремесленников из Вальденбурга, но, несмотря на это, а может быть, именно поэтому, хочу быть integer vitae scelerisque purus.[38]

— О Эберхард, несмотря на свое происхождение, вы подлинный аристократ духа. Но надеюсь, вы отдаете себе отчет, что, работая у нас, вы вряд ли сможете поступать в соответствии с этой максимой Горация?

— Дорогой господин граф, я уже давно не девушка, давно потерял невинность, и в полиции я служу с восемьсот девяносто девятого года, с перерывом на войну. Воевал я в России. Я много чего повидал, но вы, наверное, согласитесь со мной, что есть разница между защитником государства, использующим не вполне конвенциональные методы, и подручным палача.

— Знаете… — Монокль весело блеснул. — Я ведь не смогу предложить вам никакого руководящего поста.

— Я вам на это отвечу, перефразировав высказывание Наполеона: «Лучше быть вторым и даже пятым, десятым в Париже, чем первым в Лионе».

— В данный момент я ничего не могу вам обещать. — Фон Гарденбург перелистывал меню. — Это зависит не только от меня. О, возьму-ка я ребрышки в грибном соусе. А теперь по предыдущей вашей просьбе. У меня есть кое-какая информация о Кемале Эркине. Во-первых, он курд. Родом из богатой купеческой семьи. В тринадцатом году он закончил элитарное кадетское училище в Стамбуле. Учился он очень хорошо, а самые большие успехи у него были в немецком. Наш язык тогда, да, впрочем, и теперь тоже, в Турции был обязательным предметом в каждом военном и коммерческом учебном заведении. Во время войны он воевал на Балканах и в Армении. Там во время армянской резни он снискал славу палача и садиста. Мой турецкий информатор был не склонен распространяться об этой малопочтенной странице в жизни Эркина, да и в истории Турции тоже. В двадцать первом году Эркин, как молодой многообещающий офицер турецкой разведки, был послан на двухлетнюю учебу в Берлин. Там он обзавелся многочисленными друзьями. По возвращении он все выше поднимался по служебной лестнице в турецкой политической полиции. И вдруг в двадцать первом году, в преддверии назначения на высокую должность главы отделения политической полиции в Смирне, он попросил о переводе в немецкое консульство в Берлине, где как раз освободилось место заместителя военного советника. Эркин, точь-в-точь как вы, предпочел быть вторым в Париже, чем первым в Лионе. Просьбу его удовлетворили, и честолюбивый турок с двадцать четвертого года пребывает в Германии. Он проживал в Берлине, где вел тихую и однообразную жизнь дипломата, и единственно, что позволял себе, так это поездки в Бреслау. Да, да, господин Мок, его очень интересовал наш город. В течение шести лет он побывал здесь двадцать раз. Поначалу мы не спускали с него глаз. Досье на него толстое, но его содержание крайне разочаровало бы вас. Дело в том, что Эркин предавался в нашем городе развлечениям, которые можно бы назвать музыкально-художественными. Он ходил по концертам, частенько бывал в музеях и библиотеках. Не пренебрегал и борделями, в которых прославился прямо-таки невероятным темпераментом. У нас имеются показания одной проститутки, которая утверждает, что в течение получаса Эркин дважды имел с нею сношение, причем, как она выразилась, «не вынимая». Он даже завел дружбу с библиотекарем из университетской библиотеки, но я сейчас не помню его фамилии. В декабре тридцать второго года он попросил разрешить ему пройти стажировку в полицейском управлении Оппельна. Представьте себе: у человека тепленькое местечко в Берлине и вдруг он просит перевести его в глухую дыру, чтобы набираться опыта у силезских провинциалов! Смахивает на то, что он предпочел быть десятым в Оппельне, нежели вторым в Берлине. — Фон Гарденбург протер монокль и заказал проходившей мимо кельнерше ребрышки, постучал сигаретой по крышке золотого портсигара с выгравированным гербом и внимательно взглянул на Мока:

— Может, вы объясните мне странную любовь Кемаля Эркина к прекрасной силезской земле, к нашей Швейцарии севера?

Мок молча подал ему огонь. На сцене начались обряды в честь Вакха. Фон Гарденбург вставил монокль и внимательно следил за представлением.

— Нет, вы только посмотрите на эту рыженькую справа! — обратился он к Моку. — Настоящая артистка!

Но Мок не стал смотреть. Все внимание он сосредоточил на искорках, поблескивающих в темно-красном вине. Глубокие морщины на лбу свидетельствовали о сосредоточенном размышлении. Фон Гарденбург отвел взгляд от происходящего на сцене и поднял бокал:

— Кто знает, может быть, ваше объяснение помогло бы и мне, и моему начальству в Берлине в принятии положительного для вас решения? Кроме того, я слышал, что у вас весьма изрядная картотека характеристик самых разных людей…

К их столику подошла девица мощного сложения и улыбнулась фон Гарденбургу. Мок тоже улыбнулся ему и поднял бокал. Они чокнулись — почти беззвучно.

— Так, может быть, завтра поговорим у меня в кабинете? А сейчас прошу меня извинить. Я уговорился о встрече с этой менадой. Вакх призывает меня на свои мистерии.


Тем вечером Мок не играл в шахматы со своими девицами по той простой причине, что шахматы были их побочной деятельностью, а основной они сейчас занимались в тихих отдельных кабинетах с клиентами, с которыми условились заранее. Так что Мок не сыграл в королевскую игру, но это отнюдь не значило, будто он не удовлетворил другие, более низменные потребности. В полночь он попрощался с полной брюнеткой и прошел в кабинет, который он обычно занимал в пятничные вечера. Он постучался, но никто не ответил. Тогда он приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Анвальдт, совершенно голый, лежал на тахте среди мавританских подушек, а «гимназистки» неспешно одевались. Мок дал им знак, чтобы они поторопились. Сконфуженный Анвальдт тоже натянул на себя брюки и рубашку. Когда хихикающие девицы вышли, Мок поставил на стол бутылку рейнского вина и бокалы. Анвальдт, еще не вполне избавившийся от похмелья, стремительно выпил один за другим два бокала.

— Как ты себя чувствуешь? Подействовало самое древнее и самое эффективное лекарство от депрессии?

— Увы, это обезболивающее средство действует очень недолго.

— А тебе известно, что прививка от болезни — это не что иное, как вирус, вызывающий эту болезнь? — Моку чрезвычайно понравилась эта медицинская метафора. — А посему окончательно инфицирую тебя: фон Гарденбург подтвердил наши подозрения. Эркин — езид, прибывший в Бреслау с преступной миссией. Наполовину он ее par excellence[39] исполнил.

Анвальдт вскочил со стула, задев коленями шахматный столик. Бокалы затанцевали на своих тонких ножках.

— Господин Мок, вы тут забавляетесь своими риторическими играми, но то, что грозит мне, вовсе не игра. Где-то рядом со мной, может даже в этом борделе, затаился фанатик, жаждущий нафаршировать меня скорпионами! Посмотрите, как эти обои подходят для того, чтобы написать моей кровью персидские версеты! Вы предлагаете мне бордельную терапию… Но какая терапия способна помочь человеку, для которого обретение отца, величайшая мечта всей его жизни, в один миг стала… стало… величайшим проклятием?

Он продолжил было, но вдруг замолчал и расплакался, как ребенок. Его измученное и жалкое лицо сморщилось в гримасе плача. Мок открыл дверь в коридор и выглянул. Внизу между столиками скандалил пьяный клиент. Мок захлопнул дверь, прошел к окну и широко распахнул его. Сад истекал жарким ароматом лип. За стеной исходила стонами какая-то вакханка.

— Не преувеличивай, Анвальдт. — Мок чуть было не сказал «не реви, ты же мужчина», но вовремя спохватился. Он был зол, и это чувствовалось по тому, как он шумно сопел. — Не преувеличивай, тебе нужно лишь поберечься, пока мы не схватим Эркина. Ну а тогда проклятие не исполнится.

Глаза у молодого человека уже высохли. Он избегал взгляда Мока, нервно ломал пальцы, время от времени потирал маленький порез на подбородке и все старался смотреть куда-то в угол.

— Не стыдись, Герберт. — Мок прекрасно понимал его состояние. — Кто знает, может, наши неврозы спровоцированы тем, что мы сдерживаем слезы? Вот герои Гомера, например, плакали, да и еще какими обильными слезами.

— А вы… иногда плачете? — Анвальдт с надеждой взглянул на Мока.

— Нет, — солгал тот.

Анвальдта вдруг понесло. Он вскочил и закричал:

— Ну да, вам-то с чего плакать? Вы ведь не воспитывались в приюте… Никто, когда вы не могли проглотить шпинат, не велел вам жрать то, что вы выплюнули! У вас не было матери-шлюхи и отца — сраного прусского аристократа, который единственно что сделал для своего ребенка — это поместил его в католический приют и заплатил за учебу в классической гимназии! Вы не просыпались с чувством радости, что пережили еще один день, потому что никто вчера не проткнул вам барабанную перепонку и не натолкал вам в рот тараканов или другой мерзости! Да послушайте, вы! Они ждали семь веков, когда родятся мальчик и девочка… И вы думаете, они упустят такой случай? В этот момент на их одержимого шамана нисходит откровение… Божество приближается…

Мок не слушал. Он лихорадочно обшаривал свою память, подобно человеку, который на чопорном официальном приеме не в силах вынести тишины и пытается припомнить какую-нибудь шутку, анекдот, каламбур… Анвальдт кричал. Кто-то стучал в дверь. Анвальдт орал во все горло. Стук стал громче. За стеной раздавались притворные стоны, и звуки их разносились по всему саду. У Анвальдта началась истерика. В дверь уже колотили кулаком.

Мок встал, размахнулся, и его некрупная ладонь отскочила от щеки заходящегося в крике ассистента. Тишина. Никто больше не колотил в дверь, менада в соседнем кабинете собирала с пола разбросанные вещи. Анвальдт замер, Мок нашел во мраке потерянную мысль. В голове звучал его собственный голос: «Не преувеличивай; тебе нужно лишь поберечься, пока мы не схватим Эркина. И тогда проклятие не исполнится… не исполнится… не исполнится…»

Он стоял чуть ли не вплотную к Анвальдту и смотрел ему прямо в глаза:

— Послушай-ка, Герберт. Доктор Гартнер написал, что месть не может считаться местью, если она не будет совершена точно при таких же условиях, что и преступление. Ты посмотри, езиды ждали несколько веков, чтобы в роду фон дер Мальтенов родились сын и дочка… А ведь в этом роду уже были разнополые дети. Тетушка Оливера фон дер Мальтена и его отец Рупперт. Почему же езиды тогда их не убили, не изнасиловали и не засунули им во внутренности скорпионов? Гартнер полагает: оттого что они не могли исполнить месть в закрытом от внешнего мира монастыре. — Мок прикрыл глаза и почувствовал отвращение к себе. — Я так не думаю. Знаешь почему? Потому что уже не было в живых их отца. Эти близнецы родились после смерти своего отца, который погиб под Садовой.[40] Я это точно знаю. Оливер фон дер Мальтен в университете рассказывал мне о своем героическом деде. Потому то проклятие и не исполнилось… Так что если бы фон дер Мальтен погиб…

Анвальдт подошел к столу, схватил бутылку и стал пить прямо из горлышка. Мок смотрел, как вино льется у него по подбородку на рубашку. Анвальдт выпил бутылку до дна. Спрятав лицо в ладони, он просипел:

— Ладно, я сделаю это. Я убью барона.

Мок задыхался от отвращения к себе.

— Ты не можешь этого сделать. Он ведь твой отец.

Между пальцами сверкнули глаза Анвальдта.

— Нет. Мой отец — вы.

Бреслау, четверг 19 июля 1934 года, четыре утра

Черный «адлер» остановился перед особняком фон дер Мальтенов. Человек, вылезший из него, нетвердым шагом направился к воротам. Ночную тишину разорвал громкий звонок. «Адлер» сорвался с места и помчался по улице. Мужчина, сидевший за рулем, взглянул в зеркало заднего вида и несколько секунд рассматривал себя.

— Ты — последний негодяй, — обратился он к своему усталому отражению. — Ты толкнул его на преступление. Он стал орудием в твоих руках. Орудием, которым ты уничтожил последнего свидетеля твоего масонского прошлого.


Барон Оливер фон дер Мальтен стоял на пороге огромного холла. Выглядел он так, будто еще не ложился. Он кутался в вишневого цвета шлафрок и сурово смотрел на покачивающегося Анвальдта.

— Что вы себе воображаете, молодой человек? Что это полицейский участок, ночлежка для пьяных?

Анвальдт усмехнулся и — чтобы как-то скрыть некоторую невнятность речи — как можно тише произнес:

— Господин барон, у меня для вас новая важная информация…

Хозяин вошел в холл и дал знак Анвальдту сделать то же самое, после чего отослал заспанного слугу. Просторное, обшитое деревянными панелями помещение было увешано портретами фон дер Мальтенов. Анвальдт не увидел в их лицах суровости и достоинства, скорей хитрость и надменность. Он тщетно озирался в поисках стула. Барон словно не замечал этого.

— И что же нового вы хотите сообщить мне об этом деле? Я обедал сегодня с советником Моком, так что в курсе последней информации. Что такого особенного могло произойти вечером?

Анвальдт закурил и за неимением пепельницы стряхнул пепел на натертый пол.

— Значит, советник Мок рассказал господину барону про месть езидов. А он не забыл упомянуть, что месть не довершена?

— Да. «Ошибка сумасшедшего шамана», — процитировал барон Гартнера. — И все же как прикажете вас понимать, молодой человек? Вы заявляетесь ко мне пьяный в три часа ночи, чтобы выспрашивать меня о разговоре с Моком?

Анвальдт внимательнее присмотрелся к барону и заметил некую небрежность в его туалете: расстегнутую пуговицу рубашки, тесемки кальсон, выглядывающие из-под шлафрока. Он рассмеялся и некоторое время стоял, странно наклонившись. Он представил себе: пожилой господин сидит на унитазе и тужится, кряхтит, а тут является пьяный сынок и наводит шухер в благородном доме. Губы Анвальдта еще кривились в гримасе смеха, а он уже выбрасывал из себя раскаленные от гнева слова:

— Дражайший папенька, мы оба знаем, что откровения дервиша чертовски точно соответствуют семейным реалиям. Естественно, неофициальным. Бог езидов в конце концов впал в нетерпение и признал бастарда законным потомком. С другой стороны, как так вышло, что в этом рыцарском роду ни один воитель не обрюхатил пленницу, ни один помещик не завалил на стогу сена полнотелую поселянку? Неужто они были так воздержанны и верны супружеским обетам? Даже мой дражайший папенька, который заделал меня до вступления в законный брак?

— В твоем положении, Герберт, я бы не фиглярствовал. — Тон барона по-прежнему оставался надменным, но лицо как-то странно сморщилось. В один миг из высокомерного юнкера он превратился в испуганного старика. Старательно зачесанные волосы рассыпались в разные стороны, губы запали, свидетельствуя об отсутствии вставной челюсти.

— Я не желаю, чтобы вы обращались ко мне по имени. — Анвальдт перестал смеяться. — Почему вы мне не сказали все с самого начала?

Отец и сын стояли друг напротив друга. В холл уже просачивались робкие отсветы зари. Барон вспомнил июньские ночи 1902 года, вспомнил, как он прокрадывался в людскую, вспомнил мокрые от пота простыни, когда он оттуда тайком выходил, вспомнил ременную плетку, которой его отец Рупперт фон дер Мальтен собственноручно высек двадцатилетнего сына, вспомнил испуганные глаза Ганны Шлоссарчик, когда ее буквально взашей гнали из особняка. Он прервал звенящую тишину, произнеся:

— О проклятии езидов я узнал только сегодня. А о нашем близком родстве я хотел сказать вам, если бы расследование начало топтаться на месте. Это должно было вас подстегнуть…

— Близкое родство… (У тебя есть какие-нибудь родственники, — спросил воспитатель, — пусть даже дальние? Жаль, а то ты хоть раз мог бы провести праздники не в приюте.) Даже сейчас вы лицемерите. Не называете вещи своими именами. Вам недостаточно того, что вы бросили меня в каком-то приюте и девять лет платили за учебу — откуп за душевное спокойствие. Кстати, а сколько вы заплатили познаньскому торговцу Анвальду за его фамилию? А сколько моей матери за то, чтобы она все забыла? Во сколько марок обошлось вам подкупить совесть, чтобы она уснула? Но она в конце концов пробудилась. Крикнула вам: вызови Анвальдта в Бреслау. И вы подумали: он может оказаться полезным. Совершенно случайно он полицейский, так пусть-ка расследует убийство своей сестры. А о родственных узах я скажу ему, когда надо будет подстегнуть его. Ведь так? Совесть совестью, а практичность практичностью. Так всегда велось у фон дер Мальтенов?

— То, что вы называете практичностью, — барон надменно возвел глаза к портретам предков, — я определил бы как фамильную гордость. Я вызвал вас, чтобы вы схватили убийцу своей сестры и отомстили за это гнусное убийство. Как брат, вы имеете на это полное право…

Анвальдт выхватил пистолет, снял с предохранителя, прицелился в голову первого в галерее предков и нажал на спуск. Раздался сухой щелчок бойка. Анвальдт принялся лихорадочно шарить в карманах. Барон схватил его за руку, но тут же отпустил. Сын смотрел на него помутневшими глазами.

— Я не выдержу… месть… немецкий езид…

Барон напрягся, как струна. Они по-прежнему стояли напротив друг друга в оранжеватом мглистом полусвете.

— Ведите себя соответствующим образом и дослушайте меня до конца. Я говорил вам о фамильной гордости. Ее источник — многовековые традиции, свершения наших предков. Все это прекратилось бы. С моей смертью пришел бы конец роду, исчезла бы последняя, силезская ветвь фон дер Мальтенов. — Барон схватил Анвальдта за плечи и так резко развернул, что в глазах у того закружились преисполненные достоинства сифилитичные физиономии на портретах. — А теперь наш род продолжится в лице Герберта фон дер Мальтена.

Барон бросился к стене и снял с нее зазубренный меч с золоченым эфесом, инкрустированным перламутром. Неся его на вытянутых руках, он приблизился к Анвальдту. С минуту смотрел на него, подавляя волнение, как и подобает мужчине. Рыцарю.

— Прости меня, сын мой, — склонил голову барон. — Оглянись вокруг. Ты — наследник всего этого. Прими же наш герб и священный символ рода — меч нашего прапрадеда Болека фон дер Мальтена, рыцаря, сражавшегося в Тридцатилетнюю войну. Вонзи его в сердце убийцы. Отомсти за сестру.

Анвальдт торжественно принял меч. Он стоял, широко расставив ноги и склонив голову, как перед посвящением. И вдруг раздался тоненький издевательский смешок.

— Дорогой папаша, мне смешон твой пафос. Что, фон дер Мальтены всегда так изъяснялись? Я-то говорю куда проще: меня зовут Герберт Анвальдт, у меня нет ничего общего с тобой, и мне плевать на весь ваш пантеон, который ты завершаешь. Да, да, ты. Я же открываю свой собственный. Кладу ему начало. Я, ублюдок, рожденный польской горничной от неизвестного отца. И что с того? Через семь веков никто об этом и знать-то не будет, продажные хронисты напишут приукрашенные жизнеописания. Я должен жить, чтобы начался мой собственный род. И моя жизнь означает конец, угасание рода фон дер Мальтенов. Она расцветет на ваших руинах. Нравится тебе такая метафора?

Он поднял меч и нанес удар, рассекший кожу на голове барона. Тщательно причесанные волосы слиплись от крови. С криком «Полиция!» барон побежал по лестнице.

— А я и есть полиция.

Анвальдт поднимался по ступенькам следом за отцом. Тот споткнулся и упал. Ему казалось, будто он лежит на влажной простыне в душной комнате служанки. Бежевый ковер, покрывающий лестницу, впитывал коричнево-красную кровь. Тесемки кальсон жалко обвились вокруг кожаных домашних туфель.

— Умоляю, не убивай меня… Тебя посадят в тюрьму… а так ты будешь богачом…

— «Я неумолима и неподкупна», — отвечает смерть. — Анвальдт уперся острием меча в грудь барона. — Ты знаешь этот трактат? Он был написан, когда твой предок Годфрид вспарывал своим «дюрандалем»[41] животы арабским девушкам.

Анвальдт почувствовал, что меч встретил какое-то препятствие. До него не сразу дошло, что острие уткнулось в ступеньку, пронзив насквозь тело барона.

Бросив меч на скрюченное тело, Анвальдт обернулся к старику слуге, который в безмолвном ужасе созерцал эту картину:

— Смотри, старик: рыцарь Герберт фон Анвальдт Непреклонный покарал распутника, дьяволопоклонника, езида… Подай мне скорпионов, и мы исполним давнее пророчество… Их тут нет?.. Погоди…

Пока Анвальдт ползал на четвереньках и искал на полу скорпионов, в холле появился шофер барона Герман Вуттке и, не долго думая, схватил тяжелый серебряный подсвечник. Всходило солнце. Бреславльцы смотрели в небо и проклинали очередной жаркий день.


XVI

<p>XVI</p> Оппельн,[42] вторник 13 ноября 1934 года, девять вечера

Поезд сообщением Бреслау — Оппельн опоздал на две минуты, что Мок, привычный к точности немецких железных дорог, счел возмутительным. (Ничего удивительного, что в государстве, которым правит австрийский фельдфебель, все катится к черту.) Поезд медленно подъезжал к перрону. Мок увидел в вагонном окне человека, который смеялся и неизвестно кому махал рукой. Он взглянул на Смолора. Тот тоже заметил этого весельчака и быстро направился в сторону зала ожидания с расписанным сводчатым потолком. Поезд остановился. Следующим, кого Мок увидел в окне, был Кемаль Эркин, а за спиной у него оказался все тот же весельчак, который помогал какой-то даме вытаскивать тяжелый чемодан. Эркин вышел из вагона и пошел к залу ожидания. Весельчак совершенно по-хамски бросил на перрон багаж ошарашенной дамы и быстро зашагал за Эркином.

В зале ожидания было всего несколько пассажиров. Турок направился к подземному переходу, ведущему в город. Спуск был разделен продольным барьерчиком. Эркин шел по правой стороне. После стольких лет жизни в Германии он так привык к пресловутому прусскому «орднунгу», что, увидев человека, который шел навстречу ему тоже по правой стороне, то есть против движения, инстинктивно сунул руку во внутренний карман, где у него был пистолет, однако тут же вынул ее. Человек приближался к Эркину, изо всех сил стараясь не сбиться и идти по прямой. Параллельно же пьяному, но по другую сторону барьера шли четверо эсэсовцев и какой-то ссутулившийся мелкий чиновник в надвинутой на уши шляпе. Пьяный приблизился к Эркину и преградил ему дорогу. Пошатываясь на нетвердых ногах, он пытался засунуть в рот мятую кривую сигарету. Турок, смеясь в душе над своими подозрениями, сказал, что у него нет спичек, и хотел уже обойти пьянчужку, как вдруг получил удар в живот такой силы, что невольно согнулся пополам. Краем глаза он заметил, что через барьерчик перескакивают эсэсовцы. Он не успел опереться о стену, как они уже оказались у него за спиной. Из зала ожидания, кляня отсутствующих носильщиков, шла дама, волоча тяжеленный чемодан. Коренастый мужчина, в наглухо застегнутом плаще и шляпе, грубо оттолкнул ее. В руке он держал пистолет. Эркин сунул руку в карман, но то было единственное движение, которое он успел сделать. Его сильно толкнули. Он полетел к барьерчику и повис на нем. Двое эсэсовцев прижали турка к барьеру, а мелкий чиновник нанес страшный удар резиновой дубинкой. Сознания Эркин не потерял, но чувствовал себя парализованным. Он увидел, как неторопливо шедший коренастый мужчина, в тесноватом плаще, широко улыбаясь, успокаивает железнодорожного охранника, демонстрируя ему раскрытое полицейское удостоверение. Служащий с резиновой дубинкой, явно разочарованный не слишком удачными результатами своего первого удара, закусив губу, размахнулся еще раз.

Оппельн, среда 14 ноября 1934 года, нас ночи

Сквозь щели в дверях гаража задувал ветер. От холода Эркин пришел в сознание. Он находился в неестественном полусидячем положении. Обе его руки были пристегнуты наручниками к торчащим из стены железным кольцам. Турок дрожал от холода. Он был голый. На глазах запеклась кровь. Сквозь красноватую мглу он увидел того самого коренастого человека. Мок подошел к нему и тихо промолвил:

— Наконец настал этот день, Эркин. Кто отомстит за несчастную Мариетту фон дер Мальтен? Я. Ты ведь это прекрасно понимаешь: у вас месть — священный долг. Так что если говорить о мести, ваши обычаи мне весьма по душе. — Мок принялся шарить у себя по карманам, но через некоторое время прекратил с деланно разочарованным видом. — Нет у меня при себе ни шершней, ни скорпионов. Совершенно забыл о них. Но знаешь, хотя бы в одном твоя смерть будет напоминать смерть Мариетты. Перед смертью ты потеряешь невинность.

Мок глянул в сторону. Из темноты возник мужчина. На покрытом гнойными прыщами лице горели маленькие глазки. Турок содрогнулся. И еще раз содрогнулся, услышав, как этот мужчина расстегивает брючный ремень и спускает брюки.


«Шлезише тагесцайтунг» от 22 июля 1934 года, страница 1:

ЖАЛКАЯ СМЕРТЬ МАСОНА

«Вчера под утро в Бреслау, в собственном особняке на Айхен-аллее, 13, был убит барон фон дер Мальтен, один из основателей и членов масонской ложи „Гор“. Убийцей является его внебрачный сын Герберт Анвальдт из Берлина. По показаниям свидетеля, Маттиаса Дёринга, камердинера барона, Анвальдт ночью явился в особняк фон дер Мальтенов, чтобы сообщить нечто важное. По словам нашего информатора, в этот день Анвальдт узнал, что является незаконным сыном барона, и именно потому решил поговорить с ним в столь необычное время. Отчаяние отвергнутого ребенка, сильные эмоции всеми презираемого подкидыша взяли верх над доводами рассудка, и Анвальдт после резкой перебранки заколол отказавшегося от него отца стилетом, после чего был обезврежен Г. Вуттке, шофером барона, который едва не убил преступника подсвечником. Обвиняемого в чрезвычайно тяжелом состоянии доставили в университетскую клинику, где он находится под надзором полиции.

Из этой печальной истории можно сделать единственный вывод о моральной испорченности масонов. Их необходимо изолировать от общества».


«Тыгодник илюстрованы» от 7 декабря 1934 года, страница 3 (фрагмент статьи «Бездна глупости»):

«…наши западные соседи в своей пропагандистской травле евреев и масонов используют все, не гнушаясь даже самыми омерзительными уголовными преступлениями. Вот пример. В прошлом месяце психически больной полицейский убил во Вроцлаве всеми уважаемого аристократа, члена масонской ложи „Гор“, которого он считал своим отцом. Газеты-брехуньи вроде „Фёлькишер беобахтер“ прямо-таки захлебываются от антимасонской истерики. Предполагаемого отца (о матери не пишут ни слова) представляют извращенцем, который выбросил в клоаку собственного ребенка, а этого несчастного все согласным хором объявляют праведником, отомстившим за несправедливость и обиду. Результат же таков: сумасшедший убийца после судебного фарса приговорен к двум годам лишения свободы».


«Бреслауэр нойсте нахрихтер» от 29 ноября 1934 года, страница 1:

ОТЦЕУБИЙЦА ПРИГОВОРЕН К ДВУМ ГОДАМ ТЮРЬМЫ

«После процесса, продолжавшегося почти четыре месяца, криминальассистент Герберт Анвальдт, которого в народе называют бастардом-мстителем, приговорен за убийство собственного отца барона фон дер Мальтена к тюремному заключению на два года, а после выхода из тюрьмы к принудительному психиатрическому лечению. При обосновании приговора суд отметил жестокую несправедливость, которую совершил по отношению к своему ребенку, воспитывавшемуся в сиротском приюте, известный аристократ и либерал, пропагандировавший благотворительную деятельность. Это несовпадение между словами и делами барона, вопиющая постыдная аморальность его поступка были сочтены судом обстоятельствами, частично смягчающими преступление, которое совершил в состоянии аффекта Анвальдт, страдающий нервным расстройством…»

«Бреслауэр цайтунг» от 17 декабря 1934 года: ПРОЩАНИЕ С ШЕФОМ КРИМИНАЛЬНОГО ОТДЕЛА БРЕСЛАВЛЬСКОГО ПОЛИЦАЙПРЕЗИДИУМА ЭБЕРХАРДОМ МОКОМ. ЗАСЛУЖЕННЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ ПЕРЕХОДИТ НА ДРУГУЮ ГОСУДАРСТВЕННУЮ ДОЛЖНОСТЬ

«Сегодня в бреславльском полицайпрезидиуме под звуки маршей в исполнении гарнизонного оркестра торжественно прощались с советником Эберхардом Моком, который получает новый государственный пост. Мок растроганно прощался с учреждением, с которым был связан с молодости. В частном порядке мы узнали, что он не покидает город, который стольким обязан ему…»


«Шлезише тагесцайтунг» от 18 сентября 1936 года, страница 1:

СЕГОДНЯ МСТИТЕЛЬ ВЫХОДИТ ИЗ ТЮРЬМЫ

«Большая группа бреславльцев ожидала сегодня у тюрьмы на Клетчкауштрассе Герберта Анвальдта, отомстившего масону Оливеру фон дер Мальтену, своему незаконному отцу. Некоторые из участников встречи держали транспаранты с антимасонскими лозунгами. Похвально, что население нашего города так живо реагирует на явную несправедливость, совершенную судьей, тайным масоном, который приговорил этого благородного человека к целым двум годам тюремного заключения.

Анвальдт вышел в двенадцать часов и тотчас же уехал в ожидавшем автомобиле — как нам стало известно — в клинику, где в соответствии с приговором суда его ждет принудительная госпитализация. Этот приговор нужно отменить! Человек, пытавшийся очистить город от масонов, заслуживает медали, а не лечения в психиатрической больнице. Своим поступком он как раз доказал ясность своего рассудка. Евреи и масоны, не смейте представлять этого благородного германца сумасшедшим!»


XVII

<p>XVII</p> Бреслау, пятница 12 октября 1934 года, десять утра

Огромное модернистское здание на углу Блюхерплац, в котором находились конторы многих местных фирм, а также банк, было снабжено необычным лифтом. Он состоял из множества небольших одноместных кабин, находящихся одна над другой и как бы нанизанных на трос. Они пребывали в непрерывном движении, так что люди входили в открытые кабинки и выходили из них на ходу. Если кто-то зазевался и не успевал выйти, то проезжал, не подвергая себя опасности, через чердак либо подвал. При этом пассажира подстерегали незабываемые ощущения. Внезапно он оказывался в полной темноте, и кабина, трясясь, некоторое время перемещалась с помощью цепей горизонтально, после чего вновь переходила в вертикальное положение. Лифт этот сразу после возведения железобетонного чудища стал пользоваться огромным успехом, особенно у многочисленной детворы, проживающей на окрестных грязных улочках и в замусоренных дворах. Так что у вахтеров тут работы было выше головы, а в головах местных сорванцов роились бесчисленные планы, как перехитрить бдительных сторожей.

В этот день вахтер Ганс Барвик был особенно бдителен, так как уже рано утром компания малолетних хулиганов попыталась совершить волнующую поездку через чердак и подвал. Поэтому он внимательно следил за всеми, кто входил в здание. Вот только что в лифт сел человек в кожаном пальто и надвинутой на лоб шляпе. Барвик хотел было спросить у него документы, но быстро спохватился: контакт с подобными типами чреват неизбежными неприятностями. А еще через несколько минут мимо вахтера прошел хорошо знакомый ему полицейский Макс Форстнер. С ним Барвик познакомился в прошлом году, когда давал показания по делу о неудавшейся попытке ограбления банка, и с тех пор кланялся ему с величайшим почтением. Делал он это каждую пятницу, так как именно в этот день Форстнер посещал банк с неизвестной Барвику целью.

Форстнер сел в лифт, не обращая внимания на униженно поклонившегося вахтера. Кабина медленно поднималась. Она миновала второй этаж и оказалась в междуэтажном пространстве. В эти секунды Форстнер чувствовал себя весьма неуверенно. Он испытывал облегчение, когда пол кабинки оказывался наравне с полом на этаже, и пружинисто выпрыгивал с улыбкой человека, которому все нипочем. Когда лифт дошел до третьего этажа, Форстнер сперва удивился, а затем взбесился. Перед выходом из лифта стоял человек в кожаном пальто, явно не собирающийся сдвинуться в сторону, чтобы позволить Форстнеру сойти.

— С дороги! — крикнул Форстнер и бросился на негодяя, загораживающего выход.

Однако его порыв оказался слабей и беспомощней, нежели стремительность, с какой облаченный в кожу наглец вскочил в кабинку, припечатав полицейского к стенке. Лифт подъезжал к четвертому этажу. Форстнер попытался выхватить пистолет и вдруг ощутил болезненный укол в шею. Кабина достигла девятого этажа, однако Форстнер уже не услышал постукивания механизма, не ощутил раскачивания кабины. В полнейшей темноте кабинка проехала чердак и вновь оказалось на девятом этаже. Мужчина в кожаном пальто вышел из нее и стал спускаться по лестнице.

Ганс Барвик услыхал вой механизма и пронзительный визг цепей. Звук был настолько громким, что Барвик уныло подумал: «Черт, опять кому-то размозжило ногу». Он остановил лифт и, преодолевая пролет за пролетом, принялся подниматься по лестнице, но только на самом верху убедился, что его предположение было слишком оптимистическим. Зажатое между потолком кабинки и порогом девятого этажа подергивалось неестественно выгнутое тело Макса Форстнера.

Дрезден, понедельник 17 июля 1950 года, половина седьмого вечера

В сквере около Японского дворца неподалеку от Карл-Маркс-плац было полным-полно людей, собак и колясок с голосящими младенцами. Те, кому удалось занять скамейку в тени, могли считать, что им крупно посчастливилось. К таким счастливцам принадлежали директор психиатрической клиники Эрнст Беннерт и пожилой мужчина, углубившийся в чтение газеты. Сидели они на противоположных концах скамейки. Пожилой не выказал ни малейшего удивления, когда Беннерт вполголоса принялся что-то говорить самому себе. Однако когда к ним подошла молодая женщина, ведущая за руку малыша, и спросила, может ли она сесть здесь, оба мужчины взглянули друг на друга и почти что согласным дуэтом объявили ей, что нет. Она отошла, возмущенно бормоча что-то о вредности стариков, а Беннерт моментально продолжил свой монолог. Пожилой мужчина до конца выслушал его, после чего опустил газету, которую читал, открыв изуродованное шрамами лицо, и тихо поблагодарил врача.

* * *

Фрагмент секретного донесения агента М-234 разведки США в Дрездене, 7 мая 1945 года:

«…во время бомбардировки Дрездена погиб также… бывший глава криминального отдела полиции в Бреслау, а впоследствии заместитель начальника внутреннего отдела абвера Эберхард Мок. Им занимался агент GS-142, из донесений которого следует, что Мок в 1936–1945 годах каждые два месяца приезжал в Дрезден и навещал своего родственника Герберта Анвальдта, который лечился в разных больницах. В соответствии с информацией, полученной агентом GS-142, Анвальдт с 1936 года находился в психиатрической лечебнице на Мариен-аллее. При ликвидации лечебницы, которую в феврале 1940 года произвело СС, Анвальдт не разделил судьбу остальных пациентов, расстрелянных где-то в лесу в окрестностях деревни Розендорф, но был переведен в госпиталь для ветеранов войны на Фридрихштрассе. В официальной больничной карте имеется фиктивная запись об участии Анвальдта в кампании против Польши. Псевдоветеран пережил бомбардировку Дрездена в госпитале. С марта этого года он снова находится в лечебнице на Мариен-аллее. Агенту GS-142 не удалось установить степень родства Анвальдта и Мока, поскольку сведения, сообщенные больничным персоналом, носят скандальный характер на уровне домыслов и сплетен: по причине частых посещений одни утверждали, что Анвальдт является незаконным сыном Мока, другие — что его любовником».

Дрезден, того же 17 июля 1950 года, полночь

Директор Беннерт в полной тишине спускался по боковой лестнице; ею пользовались только при учебных эвакуациях, которые стали устраивать в последнее время, но, к счастью, не слишком часто. Луч фонарика прорезал густую тьму. Эта узкая лестница со времени бомбардировки города наполняла его пронизывающим страхом. В тот незабываемый тринадцатый день февраля 1945 года, когда раздался взрыв первой бомбы, Беннерт бежал по этим ступеням в подвал, превращенный в бомбоубежище. Он выкрикивал имя дочки, тщетно ища ее взглядом среди тех, кто толпился на лестнице. Его крик тонул в грохоте разрывов и воплях больных.

Беннерт отогнал страшные воспоминания и открыл дверь, выходящую в больничный парк. За ней стоял майор Махмадов. Он жизнерадостно хлопнул Беннерта по плечу и пошел наверх. Через минуту шаги его стихли. Беннерт не запер дверь на ключ. Он потихоньку плелся вверх по лестнице. На площадке он выглянул в окно. Через залитый лунным светом газон шел пожилой мужчина в мундире. Беннерт до самой смерти не забудет эту походку. Он как будто вновь услышал взрывы бомб, завывания больных и как будто вновь увидел в это окно пожилого мужчину с искрами в волосах и обожженным лицом, который нес его потерявшую сознание дочку.

Санитар Юрген Копп устроился за столом с двумя коллегами, Франком и Фогелем, и быстренько сдал карты. Весь младший персонал больницы с неподдельной страстью резался в скат. Копп объявил вини и зашел с крестового валета, чтобы выбрать масть. Но не успел он даже собрать взятку, как раздался нечеловеческий вой, доносящийся с другой стороны темного двора.

— Кто это так дерет глотку? — полюбопытствовал Фогель.

— Анвальдт. У него только что загорелся свет, — рассмеялся Копп. — Видать, опять обнаружил таракана.

Копп был прав, но только отчасти. Кричал действительно Анвальдт, но вовсе не из-за таракана: у него в палате по полу шествовали, смешно подрагивая длинными хвостами, четыре крупных черных пустынных скорпиона.

Спустя пять минут

Скорпионы ползали по форменным галифе и по обильно заросшим, мохнатым рукам. Один скорпион задрал брюшко и взобрался на подбородок. Он покачнулся на полуоткрытых губах и остановился на пологом склоне пухлой щеки. Другой, исследовав ушную раковину, пробирался сквозь заросли густых черных волос. Еще один быстро бежал по полу, словно спасаясь от лужи крови, вытекшей из перерезанного горла майора Махмадова.

Берлин, 19 июля 1950 года, восемь вечера

Анвальдт проснулся в темной комнате и уперся взглядом в белый потолок, на котором плясали отблески воды. Он поднялся и нетвердым шагом подошел к окну. Внизу текла река. На парапете набережной сидела нежно обнявшаяся парочка. Вдали были видны огни большого города. Откуда-то Анвальдт знал этот город, но память отказывалась подчиняться. Успокаивающие средства снизили до нуля скорость ассоциаций. Он огляделся. На сером полу лежала желтая полоса света из приоткрытой двери. Анвальдт настежь распахнул ее и вошел в почти пустую комнату. Ее суровую аскетическую обстановку составляли стол, два стула и плюшевый диван. На полу и на диване валялись предметы туалета. Анвальдт заинтересовался ими и мысленно разделил их на принадлежащие лицам разного пола. Из его анализа следовало, что мужчина, разбросавший свою одежду, должен быть в кальсонах и одном носке, а женщина — в одних чулках. Он перевел взгляд, увидел пару, сидящую за столом, и порадовался точности своего анализа. Ошибся он ненамного: на пухленькой блондинке действительно были только чулки, а на старике с багровым изуродованным лицом в шрамах — кальсоны. Анвальдт всматривался в него и в очередной раз проклял слабую свою память. Он перевел взгляд на середину стола и припомнил частый мотив древнегреческой литературы — anagnorismos, мотив узнавания. Запах, локон, какой-нибудь предмет давали толчок целой цепи ассоциаций, возвращали чертам стертое сходство, восстанавливали давние ситуации. Глядя на шахматную доску на столе, Анвальдт напряг тетиву памяти и пережил свой собственный anagnorismos.

Берлин, того же 19 июля 1950 года, одиннадцать вечера

Анвальдт проснулся в пустой комнате, на плюшевом диване. Девица вместе со своим изысканным, хоть и несколько скудным туалетом исчезла. Возле дивана сидел старик, неловко держа в ладонях чашку с бульоном, над которой поднимался пар. Анвальдт приподнялся и выпил полчашки.

— Вы не дадите мне сигарету? — спросил он на удивление сильным, звучным голосом.

— Сынок, говори мне «ты». — Старик протянул Анвальдту серебряный портсигар. — Слишком много мы пережили вместе, чтобы тратить время на брудершафты.

Анвальдт упал на подушку и сделал глубокую затяжку. Не глядя на Мока, он тихо произнес:

— Зачем ты меня обманул? Натравил меня на барона, хоть это не остановило езидов и они все равно продолжали мстить. Зачем ты натравил меня на моего отца?

— Не остановило езидов, говоришь? Что ж, ты прав. Но откуда я мог тогда это знать? — Мок закурил следующую сигарету, хотя предыдущая еще дымилась в пепельнице. — Помнишь ту душную июльскую ночь в борделе мадам Ле Гёф? Жаль, что я не поставил тебя перед зеркалом. Знаешь, кого бы ты увидел? Эдипа с вырванными глазами. Я ведь не верил, что ты ускользнешь от езидов. Спасти тебя от них я мог двумя способами: либо дать тебе надежду и изолировать, хотя бы на некоторое время, либо самому убить тебя и тем самым избавить от турецких скорпионов. Что бы ты предпочел? Ты сейчас в таком душевном состоянии, что скажешь мне: я предпочел бы тогда погибнуть… Я прав?

Анвальдт закрыл глаза и плотно сжал веки, пытаясь преградить путь слезам.

— Интересная у меня жизнь… Один отдает меня в приют, другой — в психушку. И еще утверждает, что это для моей же пользы…

— Герберт, рано или поздно ты все равно бы оказался в дурдоме. Так утверждает доктор Беннерт. Но вернемся к нашей теме. Я подговорил тебя убить барона, чтобы изолировать тебя, — еще раз соврал Мок. — Я не верил, что ты ускользнешь от езидов. Но зато я знал, что, убив барона, ты будешь в относительной безопасности. И еще я знал, что нужно сделать, чтобы ты не получил большого срока. Я думал: тюремные стены защитят Анвальдта, а у меня будет время поймать Эркина. Потому что единственным твоим спасением была ликвидация Эркина.

— Ну и как? Ты ликвидировал его?

— Да, окончательно и бесповоротно. Он просто погиб, а его святой дервиш считал, что он выслеживает тебя. Он так и считал до недавнего времени, но теперь снова послал мстителя, который сейчас лежит в твоей палате в дрезденской клинике доктора Беннерта. И опять у тебя есть немного времени…

— Ладно, Мок, сейчас ты меня спас. — Анвальдт поднялся с дивана и отхлебнул еще бульона. — Но придет следующий езид… доберется до Форстнера либо до Мааса…

— До Форстнера он уже не доберется. Наш дорогой Макс погиб в Бреслау вследствие жуткого несчастного случая: его размозжило лифтом. — Лицо Мока вдруг еще сильней побагровело, а шрамы побелели. — И вообще, о чем ты думаешь? Я оберегаю тебя изо всех сил, а ты только и думаешь о проклятии. Если тебе неохота жить, вот тебе пистолет, можешь застрелиться. Но только не здесь, потому что тогда ты раскроешь квартиру штази, предназначенную для конспиративных встреч. Как ты думаешь, почему я тебя оберегаю?

Ответа на этот вопрос у Анвальдта не было, а Мок хотел сменить тему.

— А с тобой что было? — Анвальдт не боялся менять тему. — Как ты оказался в штази?

— Эта организация охотно принимала высших офицеров абвера, куда я перешел в конце тридцать четвертого. Я ведь говорил тебе о своем переходе в одно из посещений Дрездена.

— Черт, долго я, однако, просидел в этом Дрездене, — горько улыбнулся Анвальдт.

— Дело в том, что все эти годы не было возможности уехать в какое-нибудь безопасное место… От Беннерта я знал, что из болезни ты выкарабкался…

Анвальдт резко вскочил, выплеснув остатки бульона из чашки:

— О Беннерте-то я не подумал… Ведь он же все обо мне знает…

— Не бойся. — Изуродованное лицо Мока выражало стоическое спокойствие. — Беннерт ни слова никому не скажет. У него по отношению ко мне долг благодарности. Я вытащил его дочку из-под развалин. Вот памятка об этом. — Он дотронулся до своего лица. — Рванула неразорвавшаяся бомба, и горящий толь с крыши слегка опалил мне физиономию.

Герберт потянулся и выглянул в окно: на улице милиционеры тащили какого-то пьяного. Ему стало не по себе.

— Мок, но ведь теперь милиция возьмет меня за убийство этого турка, труп которого лежит в моей палате у Беннерта!

— Вовсе нет. Завтра мы с тобой будем в Амстердаме, а через неделю — в Штатах. — Мок великолепно владел собой. Он достал из кармана крохотный листок, заполненный цифрами: — Это шифровка от генерала Джона Фицпатрика, высокопоставленного функционера ЦРУ. Абвер стал для меня пропуском в штази, а штази — пропуском в ЦРУ. Знаешь, каково содержание этой шифровки? «Выражаю согласие на приезд в США мистера Эберхарда Мока с сыном». — Мок расхохотался. — Поскольку документы у тебя на фамилию Анвальдт, а делать новые времени у нас нету, ты пойдешь как мой внебрачный сын…

Однако «внебрачному сыну» было вовсе не до смеха. Нет, он чувствовал радость, но ее несколько портило угрюмое, печальное удовлетворение, как после убийства заклятого врага.

— Теперь-то я знаю, почему ты меня все время оберегал. Тебе хотелось иметь сына…

— Ни черта ты не знаешь. — Мок изобразил возмущение. — Тоже мне, психолог хренов. Просто я слишком глубоко залез в это дело и боюсь не столько за тебя, сколько за себя. Я очень ценю свое брюхо и не желаю превращать его в домик для скорпионов.

Но оба они не верили этому.


XVIII

<p>XVIII</p> Нью-Йорк, суббота 14 марта 1951 года, четыре часа ночи

В отеле «Челси» на Пятьдесят пятой улице в этот предутренний час было тихо и сонливо. Проживали здесь в основном постоянные клиенты: коммивояжеры и страховые агенты, которые в будние дни рано ложились спать, чтобы на следующее утро явиться на работу без песка в глазах и без несвежего алкогольного выхлопа.

Из этого дружно соблюдаемого распорядка выбивался постоялец с шестнадцатого этажа, снимающий большие трехкомнатные апартаменты. Его считали писателем. По ночам он работал за большим письменным столом, утром отсыпался, во второй половине дня куда-то выходил, а вечерами частенько развлекался в дамском обществе. Сегодняшний вечер затянулся до трех ночи. Именно в это время из номера «писателя» вышла усталая девица в темно-синем платьице с матросским воротником. Прежде чем закрыть дверь, она послала внутрь апартаментов воздушный поцелуй и направилась к лифту. Краем глаза она заметила двух мужчин, идущих навстречу ей по длинному гостиничному коридору. Поровнявшись с ними, она вздрогнула. У одного из них было страшное, в жутких шрамах, лицо Франкенштейна, у второго глаза горели фанатичным огнем. Оказавшись в обществе сонного лифтера, девица с облегчением вздохнула.

Мужчины подошли к номеру 16 F. Мок деликатно постучал. Дверь приоткрылась, и появилось лицо старика. Анвальдт схватился за дверную ручку и с силой рванул ее на себя. Голова старика оказалась зажатой между дверью и косяком, на пораненной ушной раковине показалась кровь. Собираясь закричать, старик открыл рот, который тут же был заткнут носовым платком. Анвальдт отпустил дверь. Старик стоял в прихожей и вытаскивал изо рта импровизированный кляп. Пораненные ушные раковины вспухали прямо на глазах. Анвальдт нанес резкий удар. Кулак пришелся по уху. Старик упал. Мок закрыл дверь, взял старика за шиворот, затащил в комнату и усадил в кресло. Два глушителя внимательно и строго смотрели на сидящего.

— Одно движение, попытка крикнуть — и ты подохнешь. — Анвальдт старался сохранять спокойствие.

Мок тем временем проглядывал книжки, стоящие на письменном столе. Внезапно он повернулся и с издевкой взглянул на беззащитного владельца номера:

— Ну что, Маас, у тебя все еще стоит? Как вижу, ты все так же любишь гимназисточек?

— Я не понимаю, о чем вы говорите. — Маас ощупывал пылающее ухо. — Вы меня с кем-то путаете. Меня зовут Джордж Мейсон, я преподаю семитские языки в Колумбийском университете.

— Мы изменились, Маас. Меня, Мока, скальпировал горящий тол, упавший с крыши, а Герберт Анвальдт малость растолстел от клецок — любимого блюда в дурдоме. — При этом Мок неспешно перекладывал бумаги на столе. — А у тебя обвисли брыли и выпали остатки когда-то красивых кудрей. Но темперамент у тебя остался прежним, да?

Спрошенный молчал, но глаза у него заметно округлились. В страхе он открыл рот, но крикнуть не успел. Мок крепко прижал его руки к подлокотникам кресла, а Анвальдт молниеносно заткнул ему рот носовым платком. Минуты через две испуганные глаза Мааса уже не пылали так яростно. Анвальдт вытащил кляп и спросил:

— Маас, почему ты выдал меня турку? Когда он тебя перекупил? Почему ты не сохранил верности барону фон дер Мальтену? Он был бы благодарен тебе и заплатил бы столько, что тебе до конца жизни не нужно было бы заниматься репетиторством… Хотя тебе нравилось давать уроки… Особенно порочным гимназисткам…

Маас схватил стоявшую на столе бутылку «Джека Дэниэлса» и сделал изрядный глоток прямо из горлышка. Лысина у него была вся в мелких капельках пота.

— Что, по-твоему, Анвальдт, важней всего на свете? — Маас не стал больше изображать, будто не знает их. Ответа он не ждал. — Истина. Но что тебе истина, если ты проклинаешь по ночам свое пылающее мужское естество, если колыхание бедер прошедшей мимо самочки мгновенно рушит искусно выстроенные тобой пирамиды вытекающих один из другого выводов и незыблемые этажи силлогизмов? Покой ты обретешь только тогда, когда самые уважаемые научные журналы возжелают твои статьи, а роскошные нимфы — твой фаллос, которым ты еженощно порабощаешь их… Переживал ли ты когда-нибудь такое, Анвальдт? А я вот пережил шестнадцать лет назад в Бреслау, когда Кемаль Эркин за элементарную экспертизу присылал мне никому не известные манускрипты, а ко мне в постель — покорных гурий. Да, я знаю, что они меня не любили и даже не испытывали желания, ну и что из того? Достаточно, что они ежедневно исполняли все мои прихоти.

Обеспечивали мне возможность спокойной работы. Благодаря им я мог освободиться от безжалостного и капризного владыки, укрывающегося в моих чреслах. Не думая о нем, я занялся наукой. Издал рукопись, считавшуюся погибшей, и это открытие принесло мне мировую славу. Когда, получив от Эркина огромную сумму и фотокопию этой рукописи, я бежал из Бреслау, то был уверен, что любая кафедра ориенталистики широко распахнет передо мной двери. — Маас выпил еще глоток виски и чуть поморщился. — Я выбрал Нью-Йорк, однако вы и здесь отыскали меня. Но ответьте мне — зачем? Неужели ради примитивной мести? Ведь вы же европейцы, христиане… Разве вы забыли заповедь о прощении?

— Ошибаешься, Маас. У нас с Анвальдтом очень много общего с езидами, а если уж конкретно, то после того, что мы пережили, мы верим в силу фатума, — Мок открыл окно и всматривался в огромную неоновую рекламу сигарет «Кэмел». — А ты, Маас, веришь в предопределение?

— Нет… — Маас рассмеялся, демонстрируя белоснежные зубы. — Я верю в случайность. Это благодаря ей моя ученица познакомила меня с Эркином, и благодаря все той же случайности я раскрыл, Анвальдт, твое происхождение…

— И опять ты ошибаешься, Маас. — Мок удобно уселся в кресле и раскрыл папку. — Сейчас я докажу тебе, что фатум вовсе не выдумка. Помнишь два последних пророчества Фридлендера? Первое из них в твоем переводе звучало так: arar — «разрушение», chawura — «рана», makak — «гноиться», afar — «развалины», schamajim — «небо». Это пророчество относилось ко мне. Makak — это всего-навсего моя фамилия, Мок. Пророчество исполнилось. Погиб капитан абвера, родился офицер тайной коммунистической полиции штази майор Эберхард Мок. Другое лицо, другой человек, та же фамилия. Предназначение… А теперь, Маас, взгляни на второе пророчество. Оно звучит: jeladim — «дети», akkrabbim — «скорпионы», amok — «белый», chol — «песок» или chul — «вертеться, падать». Я предполагал, что пророчество это относится к Анвальдту (jeladim по звучанию похоже на «Анвальдт»). И оно почти что исполнилось. В психиатрической больнице появился майор штази, огромный узбек, с карманами, полными скорпионов, чтобы свершить тайную миссию. Анвальдт должен был погибнуть среди белых стен (amok — белый), в комнате, в окнах которой стоят решетки (sewacha — решетка), с животом, наполненным вертящимися скорпионами (chul — вертеться). Однако я иначе интерпретировал это пророчество и изменил предопределение. Языковую экспертизу произвел Анвальдт, который за годы, проведенные в лечебнице, стал очень неплохим знатоком семитских языков. И узбек остался вместе со своими пустынными братьями в дрезденской лечебнице… — Мок медленно расхаживал по комнате, гордо выпятив грудь. — А теперь взгляни, Маас. Я и есть предопределение, судьба. И твоя тоже. Хочешь узнать мое истолкование последнего пророчества? Ну так слушай: amok — это «Маас», ну а дальше jeladim — «дети», akrabbim — «скорпионы», chul — «падать». «Дети», «скорпионы», «падать» — вот предсказание твоей смерти. — Мок стоял посреди комнаты, вознеся руки над головой. Застыв в этой позе языческого жреца, он торжественным голосом возвестил: — Я, Эберхард Мок, неумолимый фатум, я, Эберхард Мок, надвигающаяся смерть, вопрошаю тебя, сын мой, что предпочитаешь ты: упасть на улицу с этого этажа или умереть от укусов этих маленьких скорпионов, еще детей, скорпионьих детей, но уже несущих в своих жалах смертоносный яд?

Мок сделал отчетливое ударение на словах «упасть» и «скорпионьих детей». Маас не понял, о каких скорпионах идет речь, но Анвальдт раскрыл небольшой медицинский ящик. Маленькие черные скорпиончики шевелили клешнями и изгибали хвосты, пытаясь выбраться из ящика. В ушах звучал давно не слышанный им немецкий язык. Шелестел и вздрагивал глагол ausfallen — «упасть». Он двинулся к открытому окну. В темноте ночи неоновый курильщик на рекламе затягивался и ритмично пускал кольцо за кольцом.