Майк Эшли

Реально смешное фэнтези


ПРЕДИСЛОВИЕ

Самая серьезная страница в этой книге

<p>ПРЕДИСЛОВИЕ</p> <p>Самая серьезная страница в этой книге</p>

Я был весьма обрадован, получив возможность составить второй том сборника юмористического фэнтези. Как и в прошлый раз, в «Лучшем юмористическом фэнтези», здесь собраны и старые, и новые произведения. В книге тридцать четыре рассказа, восемь из них публикуются впервые. Большая часть остальных либо давно не переиздавалась, либо печаталась в небольших журналах, так что, я думаю, в основном они будут незнакомы читателю.

Я понимаю фэнтези широко, поэтому вы найдете здесь и рассказы, написанные в жанре научной фантастики, и рассказы, жанр которых вообще с трудом поддается определению. Стоит упомянуть, например, «Откуда у меня три почтовых индекса» Джина Вулфа (Gene Wolfe. How I Got Tree Zip Codes), «Уход дяди Генри» Эстер Фризнер (Esther Friesner. Uncle Henry Passes) и «Глаз Тандилы» Л. Спрэга де Кампа (L. Sprague de Camp. The Eye of Tandyla), и вы поймете, какое разнообразие направлений представлено в этой книге. Я, как обычно, попытался чередовать рассказы, действие которых происходит в иных мирах, с произведениями, герои которых живут на нашей Земле, и скомпоновал вместе произведения, имеющие общую сюжетную линию.

Цель всех этих рассказов — развлечь и рассмешить вас. Как я написал в предисловии к предыдущему тому, чувство юмора у всех людей разное, и это еще одна причина, по которой здесь собраны такие непохожие истории. Я постарался найти что-то интересное для каждого. Почти все рассказы заставили меня в какой-то момент рассмеяться вслух, а остальные вспоминались мне не раз, вызывая улыбку.

Итак, желаю хорошего настроения!


Майк Эшли


Джеймс П. Хоган

Неандер-Тейл

<p>Джеймс П. Хоган</p> <p>Неандер-Тейл</p>

Джеймс Хоган (James P. Hogan, род. 1941) больше известен как автор серьезной научной фантастики, в особенности как автор серии об эксперименте на Минерве, которая начиналась романом «Наследуя звезды» (Inherit the Stars, 1977). Однако представленный вам рассказ наглядно демонстрирует, что Хоган, когда захочет, способен посмеяться над учеными… или даже над всем человечеством, если уж на то пошло.

— Самодельный огонь?! Ты сказал «самодельный огонь»? Что это за чертовщина такая — самодельный огонь? — Аг насупил сросшиеся неандертальские брови и уставился на косматую фигуру в медвежьей шкуре, сидящую на корточках напротив него.

Ог склонился пониже, напряженно вглядываясь в кучку веточек и прутиков, сложенных между двух камней на поляне у ручья перед каменной террасой у входа в пещеры. Казалось, его совсем не задевает задиристый тон Ага, тем более что тот не снял с плеча дубину и, стало быть, к данный момент был настроен вполне миролюбиво.

— Это то же самое, что ты получаешь, когда молния ударяет в дерево, — бодро ответил Ог и начал яростно тереть две палочки, уткнув их в мох под кучкой из веточек. — Только сейчас молния не понадобится.

— Ты спятил, — прямодушно констатировал Аг.

— Посмотрим. Постой тут пару секунд, а потом еще раз скажи, что я спятил.

Из мха вырвалось облачко дыма и превратилось в огненный цветок, лепестки которого взметнулись вверх и быстро охватили всю кучку из веточек. Ог удовлетворенно хмыкнул и поднялся на ноги, а Аг, испуганно взвизгнув, отскочил в сторону, одновременно сдергивая с плеча дубину.

— Ну а теперь скажи — спятил я или нет? — попросил Ог.

Аг разинул рот, его физиономия выражала ужас, благоговение и недоверие одновременно.

— Во имя Священного саблезубого тигра, ты что, не знаешь: это опасно! В засуху оно может сожрать весь лес. Избавься от него ради всего святого!

— Меж камней это не опасно. Во всяком случае, я не собираюсь от него избавляться. Мне вот интересно, можно ли его как-нибудь использовать.

— Как это? — Аг по-прежнему держался в сторонке и с опаской поглядывал на потрескивающий костерок. — Для чего его можно использовать, разве только чтобы причинить вред.

— Ну, не знаю, мало ли для чего… — Ог нахмурился и поскреб подбородок. — Например, нам не надо будет гонять людей к горячим источникам, как только они начнут плохо пахнуть.

— А как еще они смогут помыться?

— Ну, я вот думаю, вдруг мы сможем с помощью этого получать горячую воду прямо в пещерах и не будем бегать туда-сюда за полмили. Представляешь, что это значит для наших девочек? Они больше не будут…

— ЧТО? — заорал Аг, и его вопль эхом отразился от скалы. — Ты хочешь затащить это в пещеры? Ты точно спятил! Ты что, хочешь нас всех поубивать? Даже мамонты скачут, как кузнечики, как только унюхают эту штуку. Да и вообще, как ты собираешься с помощью этого согреть воду? Оно ведь прожигает кожу.

— Значит, не надо класть его на кожу. Надо положить его куда-нибудь еще… во что-нибудь, что не горит.

— Во что это?

— Черт, я пока не знаю! — наконец взорвался Ог. — Это же абсолютно новая технология. Может, надо взять какую-нибудь каменную штуку…

Из-за изгиба ручья послышались топот ног и трескотня голосов, и вскоре на поляну выскочил вице-вождь Эг в сопровождении двух десятков соплеменников.

— Что тут происходит? — требовательно спросил он. — Мы слышали крики… БЕГИТЕ! ОГОНЬ! В долине огонь. СПАСАЙТЕСЬ! В ДОЛИНЕ ОГОНЬ!

Соплеменники подхватили вопли вице-вождя и бросились обратно в лес. Деревья задрожали от сталкивающихся тел и отрывистых проклятий. Ог тем временем продолжал любоваться своим творением, в нескольких шагах от него стоял Аг и с беспокойством наблюдал за товарищем. Наконец все стихло. Со всех сторон из-за стволов деревьев начали выглядывать бородатые физиономии. Эг вынырнул из-за куста и с опаской шагнул на поляну.

— Что это? — спросил он, переводя взгляд с Ога на Ага и обратно. — Грозы не было уже несколько недель. Откуда это взялось?

— Ог сделал это, — ответил ему Аг.

— Сделал? Как это понимать — сделал? Это шутка или что?

— Он сделал это, — упорствовал Аг. — Я сам видел.

— Зачем?

— Он спятил. Говорит, что хочет взять это в пещеры и…

— В ПЕЩЕРЫ? — Эг поднес ладонь козырьком ко лбу и вытаращил глаза на Ога. — Ты сошел с ума? Ты что хочешь сделать? Разве ты не видел, во что превращаются животные во время пожара в лесу? Мы все изжаримся на своих шкурах.

— Никто и не говорит, что на нем надо спать, — раздраженно сказал Ог. — Можно держать его где-нибудь в сторонке. Вода вырывает с корнем деревья, когда река выходит из берегов, но мы же носим ее к себе и не затопляем эти чертовы пещеры. Возможно, мы сумеем сами делать огонь и научимся как-нибудь с ним жить.

— Зачем нам это надо? — возразил Эг.

— Он нам может пригодиться, — отвечал Ог. — Его боятся звери. Он может остановить медведей, чтобы они не лезли в пещеры, как только выпадет снег. Что-нибудь такое… да мало ли для чего…

Доводы Ога не убедили Эга, он презрительно фыркнул и заметил:

— И все люди тоже уйдут в горы. Что в этом хорошего?

— А дым? — встрял в спор кто-то из соплеменников, которые потихоньку начали выходить из леса на край поляны.

— А что — дым? — переспросил Ог.

— Им нельзя дышать. Как можно жить в пещере, полной дыма?

— Можно сделать как-нибудь так, чтобы он шел наружу, а не внутрь, — огрызнулся Or.

— Как?

— Святой Петр! Я пока не знаю. Это же новая технология. Вы что, хотите за один день ответить на все вопросы? Я что-нибудь придумаю.

— Ты отравишь воздух, — возразил кто-то еще. — Если все племена в долине обзаведутся огнем, дым будет повсюду. Он затмит бога солнца, бог разозлится — и тогда нам конец.

— Откуда ты знаешь, что бог он, а не она? — подала голос представительница женской половины племени, но ее тут же утихомирил, легонько тюкнув по голове дубиной, стоявший рядом соплеменник.

В этот момент круг наблюдавших за спором разомкнулся, и на поляну вышли вожди Яг Сильный и Ег Льстивый, которые спустились из пещеры узнать, в чем сыр-бор. В молодости Ег был великим воином. Он прославился тем, что как-то в одиночку завалил буйвола, понося бедное животное на чем свет стоит до тех пор, пока оно не рухнуло с копыт от нервного истощения. Отсюда еще одно прозвище Era — Смерть Буйвола. Из уважения к предводителям племени Эг пересказал им все, что произошло на поляне. Аг подтвердил сказанное. Ег слушал, и с каждым словом лицо его становилось мрачнее и мрачнее.

— Это не безопасно, — подытожил он речь Эга тоном, не терпящим возражений.

— Значит, мы придумаем, как это сделать безопасным, — не сдавался Ог.

— Это глупо, — отрезал Ег. — Если огонь убежит, он сожрет всю долину. В него могут упасть дети. Ядовитые отходы могут отравить реку. К тому же понадобится половина племени, чтобы все время таскать в пещеры дрова, а у нас нет лишних рук. С какой стороны ни посмотри — это глупая затея.

— Нечего тратить время на всякую ерунду, — с важным видом вставил Яг.

Однако Ог стоял на своем, и спор продолжался еще целый час. Наконец Егу все это надоело, он взобрался на камень и поднял руку, призывая соплеменников к тишине.

— Как это можно сделать безопасным и зачем нам это вообще нужно, все равно не ясно, — заявил он. — Вообще ничего не ясно. У любого, кто все еще хочет иметь дело с нечистой силой, плохо с головой. — Он сурово глянул на Ога и продолжил: — Наказание за это — изгнание из племени… навсегда. Никаких исключений.

Яг и Эг молча закивали, остальные поддержали Era одобрительными выкриками:

— Гнать этого бездельника!

— Я не желаю, чтобы у меня на шее сидел какой-то псих!

— Пусть его кормят те сапиенсы, что живут на краю долины. Они все равно все психи.

Ог подал Ягу апелляцию через Эга.

— Вон! — таков был приговор вождя.

Через час Ог получил двухдневный паек сырого мяса и сушеной рыбы, собрал свои пожитки и отправился в путь.

— Вы еще пожалеете, — бросил он через плечо кучке злобных соплеменников, наблюдавших за его уходом. — Только не бегайте за мной, когда наступит зима. Вы дорого за это заплатите.

— Придурок! — крикнул ему вслед Аг. — Говорил тебе — задуй его!

В последующие несколько месяцев Ог исходил вдоль и поперек всю долину, пытаясь заинтересовать другие племена своим изобретением. Австралопитеки были слишком заняты тренировкой кенгуру возвращать бумеранг охотнику, так как чертежи своего изобретения они еще не довели до совершенства. Племя Гомо Эректусов (известное своей похотливостью) было увлечено более серьезными делами. А Робустусы[1] не желали воспламеняться и исчезать с лица земли, превратившись в Комбустусов.[2] Таким образом, Ог в конце концов продвинулся вглубь долины, где обитали Гомо Сапы. Сапы были известны своими странностями, и остальные племена предпочитали с ними не связываться.

Первый Сап, на которого наткнулся Ог, сидел под деревом и задумчиво разглядывал тонкий диск, отпиленный от бревна, валяющегося неподалеку.

— Что это такое? — не здороваясь, в лоб спросил Ог.

Сап с отсутствующим видом взглянул на подошедшего и признался:

— Еще не придумал, как назвать.

— А для чего это можно использовать?

— Тоже пока не знаю. Но я подозреваю, что эта штука может быть полезной… можно кидаться ею в гиен. — Сан вернулся к диску и с рассеянным видом качнул его на ребре взад-вперед, потом оттолкнул диск в сторону и снова взглянул на Ога. — А ты ведь не из этих мест. Что делаешь в наших краях?

Ог в который уже раз вытащил из своего мешка несколько палочек и присел на корточки рядом с Сапом.

— Послушай, у меня к тебе дело, — сказал он. — Но сначала посмотри на это.

Остаток дня они крутили-вертели, судили-рядили и в конце концов пришли к соглашению о совместном праве владения двумя изобретениями. Сап заключил выгодную сделку, из которой следовало, что Ог получает колесо, так они решили назвать деревянный диск. Вождь Сапов признал, что фокус Ога с палочками заслуживает достойного вознаграждения, и Ог по всем правилам был зачислен в племя. До конца своих дней он должен был оставаться с Сапами и никогда больше не покидать эту часть долины.

* * *

Зима выдалась долгой, по-настоящему долгой — двадцать пять тысяч лет. Когда она наконец закончилась и покровы льда сошли с земли, в живых остались только Сапы. Как-то раз Грог и Срог исследовали местность вдали от дома, там, где когда-то обитали Неандертальцы. У ручья они наткнулись на большой камень с высеченными на нем корявыми знаками.

Что это означает? — спросил Грог Срога, который с любопытством разглядывал камень.

— Это сделали Неандертальцы, — ответил Срог.

— Должно быть, давно. Что они говорят?

Срог сосредоточился и стал ощупывать пальцами знаки на камне.

— Похоже на знаки, которые высечены на всех камнях в этих краях, — констатировал он. — Они все означают одно и то же: «ОГ, ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ. НАЗОВИ СВОЮ ЦЕНУ».

Грог озадаченно почесал затылок, с минуту поразмышлял над услышанным и наконец спросил:

— Что, черт возьми, они хотели сказать?

— А я почем знаю? Наверное, это сделали парни, которые когда-то жили в пещерах вот над этой террасой. Теперь там никого — одни медведи. — Срог пожал плечами. — Наверное, это как-то связано с монетами. Они все время что-то оценивали и все равно были хреновыми торговцами.

Придурковатые, что ли? Ну, тогда это может означать все что угодно.

Точно. В любом случае, нам пора двигать дальше.

Сапы закинули на плечи свои копья и решили пройти через скалы вдоль ручья к реке, воды которой поблескивали вдали.


Эстер Фризнер

Уход дяди Генри

<p>Эстер Фризнер</p> <p>Уход дяди Генри</p>

Эстер Фризнер (Esther Friesner, род. 1951) по праву считается королевой юмористического фэнтези. За последние десять лет она написала серию блистательных юмористических рассказов и повестей, включая «Тут демоны!» (Here Be Demons, 1988), «Да здравствует Халливуд!» (Hooray for Hellywood, 1990), «Земля гномов» (Gnome Man's Land, 1991) и «Случайный Маджук» (Majyk by Accident, 1993). Фризнер также является редактором антологий юмористического фэнтези: «Инопланетянин, беременный Элвисом» (Alien Pregnant by Elvis, 1994), «Цыпочки в кольчугах» (Chicks in Chainmail, 1995) и «Ты сказал „цыпочки“?» (Did You Say Chicks? 1996). Представленный ниже рассказ написан специально для этой антологии.

С тяжелым сердцем я вспоминаю, как умер дядя моего отца, мой двоюродный дедушка Генри, человек, много лет верой и правдой служивший городу Саттеру, Нью-Мексико. Очень плохо, что он умер именно так — на него свалилось животное, хотя и не с самой большой высоты, — и вот теперь Дейзи говорит, что мой долг посвятить отца в трагические обстоятельства кончины дяди Генри. Мне не хочется этого делать.

Отчасти потому, что папа и мама впервые за много лет наслаждаются отпуском. А сообщение о том, что ваш любимый родственник испустил дух, неминуемо напомнит вам о том, что жизнь мимолетна, смерть всегда приходит внезапно, и можно потягивать из кокосового ореха голубой коктейль с ломтиком ананаса, но это не отпугнет Ангела Смерти.

Но вообще мне не хочется этого делать потому, что я не знаю, как это сделать. Если папе кто-нибудь поведает об определенных обстоятельствах ухода дяди Генри из этой жизни, он ни за что не поверит. И даже если я сам расскажу ему, не представляю, как мне заставить его поверить во все это. Если излагать эту печальную историю в письменном виде, получится чертовски объемное письмо, телефонный звонок исключается, так как он обойдется мне слишком дорого. Поначалу, может, и нет, я сообщу папе о случившемся; он скажет: «Нет!»; я скажу: «Честное слово!»; он скажет: «Я в это не верю!», и мне придется божиться, что нее это правда (это правда и есть, но люди плохо воспринимают правду), и вот с этого момента телефон начнет пожирать мои деньги.

Поэтому я и решил все записать. Надо привести мысли в порядок, чтобы не пришлось грабить банк после того, как я наконец решусь позвонить отцу. Я запишу, увидите, не хочу, но запишу. Я должен это сделать. Дейзи сказала, что, если я этого не сделаю, она откусит мне задницу.

Все случилось в последний День Выборов. Утро выдаюсь ясное и прохладное и таким и оставалось часов до десяти — десяти тридцати. Примерно в это время и начали происходить события, на фоне которых простые наблюдения за изменениями погоды любому покажутся несущественными. Время завтрака прошло, я занимался своими делим и в кафе за прилавком, Дейзи мне помогала. Дейзи не назовешь говоруньей, за исключением тех случаев, когда она указывает мне, что надо делать или что я уже сделал не так. А я — я всегда не против дружески поболтать с кем угодно, так что можете себе представить, как я обрадовался, когда над дверью звякнул колокольчик и в кафе вошел мэр Вайли.

Он был немного взвинчен, оно и понятно — День Выборов и все такое, к тому же впервые за двенадцать лет мэр вынужден был возглавить кампанию против реального оппонента, который поддал ему жару и вынудил напрячься в гонке за деньгами. Дейзи говорит, что мне не следует прикидываться тем, кем я не являюсь, и пускать людям пыль в глаза, разукрашивая свою речь всякими словечками. Но, как известно, мэр Вайли весьма ревностно старается обеспечить выгодные контракты для своих близких-дорогих-и-родне-со-стороны-жены, и, следовательно, выборы означают для него гонку за деньгами. Короче говоря, я предложил ему чашечку кофе за счет заведения. Это самое меньшее, что я мог для него сделать, поскольку голосовал за другого парня.

И вот, в то время как мэр расширил мое предложение до чашечки кофе плюс пончик (а уж как Дейзи рычала на меня за это!), в город въехал на своем монстре Мерч Эрнот, и началась вся эта чертовщина.

Предвестником того, что происходит что-то неладное, для нас стал шестилетний сынишка миссис Пембелтон — Тимми. Он ворвался в кафе и заорал что-то о страшном звере и его наезднике.

— Ну, ну, Тимми, успокойся. — Мэр Вайли оторвал зад от табурета и заговорил бисквитным голосом, который он обычно использует, дабы произвести впечатление на своих избирателей. — Старик Эрнот свихнулся? Это ни для кого не секрет. Тебе следует выражаться поконкретнее.

Мэр хотел было погладить малыша по голове, но тот отскочил в сторону и зло сверкнул глазами.

— Только тронь меня, и я так скоренько обвиню тебя в сексуальном домогательстве, что у тебя башка завертится, как кисточки на сиськах стриптизерши, — выдал Тимми. — Хочешь поконкретнее, выйди на улицу и сам посмотри, на чем он приперся в город на этот раз! А лично я угоняю первую попавшуюся тачку и сваливаю из города ко всем чертям в Альбукерк! — С этими словами малыш выскочил обратно на улицу.

У меня сердце разрывается: как же надо напугать ребенка, чтобы он начал так выражаться! «Сваливаю ко всем чертям в Альбукерк» ты подумай! Мы с мэром переглянулись и последовали за Тимми. Я на ходу попросил Дейзи прикрыть меня, хотя вряд ли можно было ожидать посетителей, если ситуация на улице была настолько хреновой, как описал малыш Тимми.

Могу сообщить, что она оказалась еще хуже. Ни для кого не секрет, что наша Мейн-стрит не самая широкая трасса на просторах Нью-Мексико, но в центре города она доходит до четырех полос плюс широкая свободная полоса парковки. Так вот, поперек всех четырех полос, взгромоздив зад на бесценный и вылизанный со всех сторон «хаммер» Гевина Ордуэя, припарковался самый большой чертов шакалозавр из всех, что мне доводилось видеть.

И, надеюсь, вы понимаете, единственный.

Он был высотой с двухэтажный дом, но это если мерить вместе с рогами. В холке он был не такой высокий. В прошлом Мерч выкидывал фокусы и похлеще. Не думаю, что смогу забыть Рождество шестьдесят девятого, когда он вырядился в Санту и въехал в город на санках, в которые были впряжены восемь здоровенных, как двухэтажные автобусы, рогатых броненосцев. Папе с мамой потребовалась целая неделя, чтобы успокоить меня и сестричку, после того как несчастные существа умерли от случайной передозировки женьшеня, чеснока и витамина С, которыми подкармливал их Мерч, чтобы они оставались в форме. Я до сих пор скучаю по Рудольфу.

В любом случае существо, на котором на этот раз он прикатил в город, не было Рудольфом. Мерч оседлал его, как слона, — уселся на шею и пытался править с помощью кожаного ремешка, привязанного к основанию рогов. На таком поводке даже таксу не удержать. Именно это и заметила Дейзи, выйдя из кафе и присоединившись к толпе зевак.

Толпа собралась приличная. Впервые за двенадцать лет соперничество на выборах в Саттере было серьезным, и все горожане вышли на улицу. По праву это был наш день — день мелких предпринимателей. Сколько нужно человеку времени, чтобы проголосовать? Если человек преодолевает ощутимое расстояние, чтобы нажать на кнопку, он наверняка захочет получить что-нибудь, чтобы оправдать свое путешествие, пусть даже это будет сандвич с ветчиной в моем кафе. В этот день ничего подобного не предвиделось, что очень расстраивало моих более удачливых коллег предпринимателей.

— Этот Мерч… всех нас, — сказала мисс Дайдирот из хозтоваров. (Простите, но я просто не могу написать некоторые выражения именно так, как они были сказаны. В отличие от Дейзи я рос не в будке.)

Рори Вега из автосервиса размазал машинное масло по физиономии и присвистнул:

— Это что еще за черт?

— Кажется, у тебя появились чертовски веские причины заказать запчасти, — заметила Маргарет Ли и рассмеялась.

Думаю, она так и не оправилась после того, как Гевин Ордуэй променял ее на эту учителку из Санта-Фе. Так что среди зевак хотя бы один человек был на стороне монстра.

— А на что это может быть похоже? — фыркнула Дейзи. — Еще один урод Эрнота!

— Дейзи! — не выдержал я и слегка пнул ее, чтобы она заткнулась.

Все вокруг смущенно притихли, будто не моя Дейзи, а кто-то в толпе ляпнул такую бестактность. У Мерча Эрнота есть свои странности, но он хороший человек, родился и вырос в Саттере, и ни один порядочный горожанин никогда не произнесет слова «урод» в его присутствии.

К счастью, Мерч находился слишком высоко, чтобы услышать сказанное Дейзи, к тому же он был занят разрешением других проблем, чтобы обратить внимание на нее. Я хочу сказать, он действительно был занят.

Дейзи спросила, на что это похоже. Вопрос с ее стороны риторический, но, когда я буду рассказывать папе о дяде Генри, уверен — он спросит о том же, так что лучше сформулировать ответ прямо сейчас. Честно сказать, монстр был похож много на что, большей частью на джекрэббита,[3] пока дело не доходило до головы. С этого места становилось интереснее. Именно здесь начинались чешуя, рога и челюсти. Челюсти, изрыгающие свирепый рык, — вот что привлекало внимание: заглянув в них, можно было увидеть острые белые зубы, ярко-красный язык и Тимми.

Бедняжка Тимми. Ни тебе угнанной машины, ни поездки ко всем чертям в Альбукерк. Я так понимаю — плохое всегда соседствует с хорошим. Малыш еще был жив, но, судя по тому, как с ним обращался монстр, оставалось ему недолго. Мерч Эрнот, как мог, пытался заставить монстра выплюнуть мальчишку — он тянул за свой жалкий поводок, хлестал эту тварь свободным концом ремешка, пинал каблуками по плечам и орал:

— Плохая девочка, Гретхен! Плохая девочка! Отпусти его сейчас же, слышишь?

Можете представить, какой от всего этого был толк. К тому времени кто-то успел вытащить миссис Пембелтон из-за кассы в «Товарах в дорогу». Возможно, этот кто-то думал, что гневные крики матери тронут сердце монстра и заставят его выплюнуть Тимми. Возможно даже, человек этот рассчитывал, что животное аккуратно опустит ребенка на землю и склонит свою огромную башку, чтобы малыш мог пошлепать его по носу, потереться нежной щечкой о его чешуйчатую морду, а потом сказать: «Все в порядке, Гретхен. Я люблю тебя». Потом бы Тимми чмокнул монстра, тот бы сладко хрюкнул, и вся толпа затянула бы: «О-о-о-о». Ведь все мы монстры, пока нас не полюбят.

Я обвиняю Спилберга в том, что он приучил людей верить в то, что такая… может случиться. На самом деле такого быть не может, только не в Саттере, ну разве что злобные материнские крики соответствовали этому сценарию. Миссис Пембелтон отлично справилась со своей задачей. Даже слишком. Ее вопли напугали монстра. Животное, не выпуская Тимми из своих челюстей, отпрыгнуло назад и протаранило своей мохнатой, пухлой попкой с пушистым хвостом застекленный фронтон банка. Осколки стекла, по всей видимости, впились ему в зад, потому что оно взревело от боли и в связи с этим выронило малыша Тимми.

Мальчишке повезло, что моя Дейзи все это время оставалась в своем уме и к тому же имела друзей среди пожарников. Пока все мы стояли на улице, разинув рты, она сгоняла в пожарную часть и вернулась со своими приятелями и с сетью. Спарки, далматин брандспойтной команды, с диким лаем несся впереди спасателей. Малыш Тимми плюхнулся в сеть, его, конечно, подбросило, но зато он ничего не сломал.

Увы, Мерчу Эрноту повезло меньше. После того как шакалозавр получил в прыжке стекла в задницу, задние лапы отправили его прямиком в цветочный магазин. Как говорила нам мисс Илза Доггет на уроках по выживанию, этого инцидента можно было бы избежать. Мощные задние лапы, самой природой созданные для прыжков, могли перенести это животное через цветочный магазин на соседнюю улицу и перенесли бы, если бы бедная задница для начала видела цветочный магазин.

Да, сэр, новый монстр Мерча видел не дальше собственного носа. Не знаю, как Мерчу пришло в голову соединить Часть А Животного № 1 с Частью Б Животного № 2, но в этот раз он облажался. (Кстати, я также не представляю, где Мерч раздобыл упомянутые части, особенно те, что составляют верхнюю половину этого специфического животного, но, думаю, мне лучше оставаться в неведении.) В любом случае в День Выборов жители Саттера получили в центре города две-три тонны перепуганной, обозленной, безжалостной, чешуйчатой, рогатой, клыкастой и близорукой толстозадой крольчатины.

Я не написал «неконтролируемой»? Следовало бы. Мерч Эрнот, конечно, сидел верхом на монстре, но он им не правил, он мог только контролировать себя, чтобы не наложить в штаны. Животное не реагировало на его команды до прыжка в банк и плевать хотело на них после. Врезавшись в цветочный магазин, оно отскочило на сторону банка, уничтожило кондитерскую, скакнуло обратно, чтобы разгромить скобяную лавку, и снова на другую сторону… Словом, это был пинг-понг из Апокалипсиса.

И все это время Мерч Эрнот был «в седле». Собственно, у него не было другого выбора. Дело в том, что он привязал себя к животному. Все это было похоже на финальную сцену из «Моби Дика», где Грегори Пек шел ко дну. Правда, у Мерча на голове был велосипедный шлем. Мерч Эрнот являл собой живое доказательство того, что сумасшедший ученый может быть предусмотрительным. Господи, благослови Америку!

— Помогите! — орал Мерч с высоты скачущего туда-сюда монстра.

— У нас тут пожарники наготове! — кричал в ответ Рори. — У них сеть! Прыгай!

— Господи…, Рори…, я бы прыгнул, если б мог!

Животное тем временем протаранило аптеку и бумерангом сровняло с землей автомойку. Гретхен, как звал ее Мерч, двигалась зигзагом в северном направлении, что было не очень хорошо. Если она не утихомирится или не сбавит темп, траектория ее движения неминуемо приведет к школе. Детей в школе не было, по решению Комитета образования в День Выборов их решили избавить от уроков, но школа — место голосования горожан.

В честь наконец-то по-настоящему захватывающих выборов в здании школы будет битком народу, и забудьте об эвакуации. Демократы заявят, что это очередные грязные фокусы республиканцев, республиканцы затянут свое о том, как можно говорить о грязных фокусах, не упоминая о Новом Деле, а потом Винс Сципио, который каждые выборы не устает бегать по всем конторам с избирательными списками либералов, разразится речью о порочности двухпартийной системы. К этому времени начнутся разрушения. Надо было что-то придумать.

К счастью, выдумки хватило у самого Мерча.

— Рори! — завопил он, когда пункт видеопроката разлетелся вдребезги вокруг него. — Рори, беги в баптистскую церковь и тащи сюда мою жену! Она со щенячьего возраста растила Гретхен, только жена сможет с ней справиться!

Вашу жену! Точно! Есть, сэр! — Рори лихо отсалютовал, крутнулся на каблуках и приготовился к рывку к славе. Тут он резко остановился, поднес ладони рупором ко рту и крикнул: — Какая из них в этом году?

— Какая разница! — огрызнулась Дейзи. — Тащи сюда обеих, а там разберемся!

Далеко не у каждого мужчины в нашем городе хватит смелости вступить в спор с моей Дейзи. Рори Вега был не из их числа. Он сорвался с места и меньше чем через три минуты вернулся с женой Мерча Бет и ее сестрой Элизой.

Мне следовало бы быть честнее и написать: с женой Мерча Элизой и ее сестрой Бет, ведь именно так я и считал, когда они прибыли на место. Признаюсь, я, как и Рори, забыл, на ком из них был женат в этом году Мерч. Простительный промах. Если они не были у меня перед глазами, я забывал, кто из них кто. И даже глядя на них, я постепенно начинал думать о них как о Правой и Левой и иногда так и обращался к ним, частенько, впрочем, путаясь. Дейзи говорит, что я тупица и тот факт, что Бет и Элиза — сиамские близнецы, не означает, что им можно хамить. (Естественно, когда я заметил, что правильный термин «сросшиеся близнецы», а употребляемое ею выражение «сиамские» гораздо грубее, она наградила меня очередным ругательством. Немногие из нас умеют дружелюбно воспринимать критику.)

Как я уже говорил, денек стоял прохладный, и на сестрах было шитое на заказ пальто на меху форели, которую Мерч вырастил специально для них по случаю развода с Бет и воссоединения с Элизой в 1991 году. (Если только в 1991-м он не оставил Элизу, чтобы воссоединиться с Бет. Я понимаю, Мерч хочет, чтобы все было по-честному, но его старание сохранить равновесие не только всех запутывает, но и усложняют работу отдела регистрации Городской Ратуши.) Обе сестрички были одинаково злы на Мерча, так что на этот счет не было никаких различий.

— Мерч Эрнот, что ты делаешь с Гретхен?

— Мерч Эрнот, кто тебе позволил взять Гретхен в город? Она ведь еще совсем маленькая!

— Виноват… — (Гретхен очередной раз скакнула поперек Мейн-стрит и превратила пиццерию в блин.) — …дорогая! Мне показалась, она готова к первому выходу, — кричал Мерч своим чередующимся супругам. — Пожалуйста, не могла бы ты… — (Гретхен прыгнула в обратную сторону и уничтожила маникюрный салон и адвокатскую контору «Ордуэй и Ордуэй»; Маргарет Ли ликовала.) — …попробовать ее успокоить? Она всегда тебя слушалась!

— Будем надеяться, у меня получится! — сказала то ли Элиза, то ли Бет и подбоченилась. Сестры оглядели толпу, которая к этому времени выросла до невероятных размеров. — Ладно, — думаю, это сказала Элиза, — кто-нибудь, дайте мне газету.

Тут мы все покраснели от стыда. Такая огромная толпа, столько народу — и ни у кого не было газеты. Как всегда, на выручку пришла моя Дейзи.

— Вам нужна газета? Я сбегаю за газетой. Я всегда бегаю за …ыми газетами, — сказала она и устремилась вниз по Мейн-стрит, вихляя между завалами из щебня и кирпичей и ловко уворачиваясь от скачущего монстра.

Рори Вега треснул меня кулаком по спине.

— Черт возьми, сынок, — сказал он, с неподдельным восхищением глядя вслед Дейзи, — у тебя отличная псина.

Я согласился. Изредка эксперименты Мерча обходились без катастрофических последствий. Эти его более или менее успешные результаты можно пересчитать по пальцам одной руки, и большой палец останется незагнутым. Вот они: меховая форель, моя собака Дейзи и гигантские рогатые броненосцы. Ладно, продлим список, пусть будет светящийся книжный хомячок, тот, который ползает по странице, пока ты читаешь. (Хотя Мерч всегда клялся, что это не более чем научные находки, просто маленькие сувениры, которые он привез из своей последней поездки в Лос-Аламос.)

Итак, Дейзи принесла газету и передала ее Бет и/или Элизе, обе сестрички стряхнули пальто и рванули на перехват Гретхен. Это и стало поворотным моментом.

Ничто не может сравниться с решительно настроенной женщиной, разве только две решительно настроенные женщины, которые волею судьбы делят на двоих большую часть туловища, включая жизненно важные органы. Элиза и Бет не блистали на беговых дорожках, но они знали, что такое «срезать путь», и вскоре нырнули за угол на Кедровую улицу, пробежали пару кварталов параллельно Мейн-стрит и вынырнули в десяти ярдах перед своим благоверным и его капризной «кобылой». Им удалось справиться с подобной задачей только потому, что шакалозавр двигался по улице зигзагом, сбивал все углы и делал массу лишних движений. Например, порой это животное вдруг отскакивало в южном направлении и по новой крошило и крушило средства передвижения, здания и прочие объекты, которые оно — я имею в виду она — уже уничтожила.

Миссис Эрнот и ее сестра взобрались на фонарный столб и, когда Гретхен прокладывала свой путь мимо них, со всей силы треснули ее по носу свернутой в трубочку газетой. Не представляю, как жалкая газетенка, пусть даже и туго свернутая, может подействовать на такую громадину, но это сработало. Всего один щелчок по носу, и творение Мерча замерло посреди улицы, растерянно озираясь по сторонам, подобно старушке, которая не может вспомнить, где ее ключи от дома.

Толпа торжествовала.

Мерч Эрнот некоторое время оставался в седле. Наконец, отдышавшись, он отвязал себя от Гретхен, сбросил с ее плеча веревочную лестницу и спустился вниз, не выпуская удила из рук. Я уверен, будь поблизости столб для привязи, он бы привязал к нему своего монстра с таким видом, будто он Гари Купер, который прискакал в Додж промочить горло.

На главной улице Саттера никогда не было столба для привязи, но Мерч нашел ему замену.

К нему подошел мэр Вайли.

— Мерч, надеюсь, ты не собираешься держать это благородное животное в городе, ведь оно может всерьез пострадать? — спросил он тоном, по которому было понятно, что вариант ответа только один.

— Вообще-то я собирался выпить чашечку кофе перед тем, как увести ее и дам домой. Немного в горле пересохло. Я бы заказал настоящую выпивку, но сегодня День Выборов и все такое… — Мерч пожал плечами.

— День Выборов …ый! — заорал кто-то в толпе.

Мне стыдно это писать, но человеком, который позволил себе так вольно выражаться в присутствии дам, был наш дядя Генри. Он подпрыгнул, как степная собака, страдающая икотой, в центре толпы, окружившей к этому времени Мерча Эрнота и мэра Вайли (о Гретхен упоминать не будем). Дядя яростно размахивал какой-то бумагой и, казалось, готов был пустить мэру кровь.

Все знали, какой путь прошли вместе мэр и дядя Генри, так что, когда мэр подошел к дяде и спросил сочувственным тоном: «В чем дело, старичок?» — это не было связано с чрезвычайно важным постом главы Счетного комитета, который занимал мой дядя.

— Я скажу тебе, в чем дело! — Дядю трясло от злости. — Мерч Эрнот и его монстр украли у нас День Выборов, они превратили его в бедлам! Посмешище! Позорище! Я был в школе и выполнял свой гражданский долг и могу вам сказать, что, как только до нас долетели слухи о том, что происходит в этой части города, мы потеряли три четверти избирателей! Они повытягивали шеи и рванули из школы с выпученными от любопытства глазами. А потом, потом какой-то чертов бездельник ворвался в школу с криками о том, что монстр движется в нашем направлении, и мы, мой бог, мы потеряли всех оставшихся избирателей и всех волонтеров до одного! Всех, кроме старика Хакетта, он не помчался со всеми только потому, что всемогущий Алан украл его ходунки!

Мэр Вайли покачал головой.

— Генри, Генри, Генри, — спокойно сказал он. — Я же тебе говорил — зачем нанимать супергероев? Они ведь думают, что, раз они все могут, им все позволено.

Это замечание не умерило праведный гнев дяди Генри:

— А ты попробуй отыскать в этом городе волонтеров для работы в участке! Никакого чувства гражданского долга, никакого, а я не могу выполнять всю работу один. Всемогущий Алан — гражданин Саттера, такой же, как ты и я, с теми же правами и привилегиями. И не его вина, что он умеет летать, крошить камни голыми руками и отбивать пули любого калибра. Если он вызвался помочь, я беру его. Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь жаловался на то, как он выполняет свой долг присяжного!

— Когда он выполняет свой долг присяжного, он должен сидеть на месте! — заметил мэр. — А когда он заводит в участок людей, он должен работать с избирательными кабинками, и ты знаешь, к чему это приводит, — он их ломает. Они крошатся у него в руках, как кусочки деревенского сыра, а мне не надо тебе объяснять, сколько стоит купить новые. Алан ничего не может с собой поделать. Он силен как бык, потому что в сердце его пусто.

— Тогда найди ему женщину перед следующими выборами! — отстреливался дядя Генри. — Это лишит его силы, и проблема решится. Почему, черт возьми, я один должен думать обо всем!

Каждый из тех, кто стоял поблизости и слышал слова дяди Генри, залился краской и не мог вымолвить ни слова. Я уверен, что наш покойный дядя был единственным жителем Саттера, который не знал, что всемогущий Алан самый голубой из всех голубых в мире.

Когда мэр восстановил присущий ему апломб, он спросил:

— Генри, а зачем всемогущий Алан украл ходунки у старика Хакетга?

— Он сказал, что собирается разжать ими челюсти монстра, — недовольно ответил дядя.

— Так-так, — кивнул мэр Вайли и глянул в обе стороны улицы. — Ты же понимаешь, что алюминиевыми ходунками не разожмешь пасть аллигатора на приличное время, не говоря уж об этих челюстях, — кивнул он в сторону Гретхен. У нее и в самом деле был впечатляющий набор зубов.

— Да я знаю, знаю, — отвечал дядя Генри. — А ты пробовал возражать супергерою? Это же как говорить с самой тупой частью кирпичной стены.

— Верно, верно. — Мэр почесал подбородок и снова оглядел улицу. — Только объясни мне одну вещь, Генри. Алан украл ходунки у старика Хакетта, чтобы сразиться с монстром. Он сделал это в школе. Школа в двух шагах отсюда. Всемогущий Алан умеет летать. Так почему его не было здесь с этими чертовыми ходунками по крайней мере за полчаса до того, как началась вся эта заваруха?

Маргарет Ли похлопала мэра по плечу.

— Может быть, он заблудился? — предположила она.

— Как, черт подери, человек, который умеет летать, как …ая птица, может заблудиться в этом городе?! — взревел мэр Вайли.

— Мужчины никогда не спрашивают направление, — пожала плечами Маргарет.

Как говорится, помяни голубого супергероя, он и появится. Рори Вега задрал голову вверх, ткнул пальцем в родное небо над Мейн-стрит и завопил:

— Глядите! Там птица! Самолет! Это…

— Если ты не заткнешься, это будет защитник авторских прав на твою жалкую задницу, — оборвал его малыш Тимми. На него никак не повлияло перенесенное испытание, разве что он весь был в слюне Гретхен. — Ты вечно талдычишь одно и то же, стоит появиться всемогущему Алану. Иисус на драндулете, Вега, смени пластинку!

Язвительный ответ Рори перекрыл рев полета нашего местного супергероя.

— Трусливое ничтожество! Я проломлю тебе голову! — прогремел с небес всемогущий Алан, пуская солнечных зайчиков ходунками старика Хакетта, и взмыл вверх перед смертельной схваткой.

Мы все пытались остановить его. Мы орали, вопили и размахивали руками до тех пор, пока не охрипли и не выбились из сил, но от всего этого было мало толку. Всемогущий Алан, сильный и храбрый, он умеет летать и общаться со степными сурками, но вы попробуйте сказать супергерою, что он опоздал со своей спасательной миссией. У них суперслух, но это не значит, что они кого-то слушают. Несмотря на все наши старания предотвратить атаку, Алан обрушился на Гретхен, как чертова ракета, и угодил ей прямо в морду.

Ему еще повезло, что он не поразил цель, иначе он мог поранить животное и потом всю жизнь расплачивался бы с ремонтной бригадой Вельзевула в лице Элизы и Бет Эрнот. Алан угодил Гретхен в морду, это правда, но не ходунками, а всего лишь плечом. Это было скорее касание, и реального вреда оно не принесло. Шакалозавр, испуганно вскинув голову, завизжал, как три грузовика, нагруженных свиньями, и подпрыгнул. Казалось, можно ожидать повторения дерби по разрушению Мейн-стрит, но на этот раз Мерч Эрнот привязал своего монстра к самому крупному объекту, находящемуся поблизости. Если быть точным, это был мой грузовичок-пикап. Какой бы крупной ни была Гретхен, она не могла сорваться с места с таким якорем, как мой пикап. Гретхен поднялась в небо футов на шесть, дернулась на поводке и плюхнулась на землю.

К несчастью, именно в этом месте в тот момент стоял дядя Генри. Он был хорошим человеком и крепким мужчиной, но я не встречал ни одного мужчину, достаточно крепкого для того, чтобы выдержать вес рухнувшего на него попрыгунчика шакалозавра. Разве что в Техасе таких встретишь.

И вот теперь мы столкнулись с одной настоящей трагедией (дядя Генри) и с одной почти трагедией (Мерч Эрнот подумал, что Гретхен сломала ногу и ему придется ее пристрелить, но она не сломала, и он не пристрелил), еще была масштабная порча имущества, но в остальном ничего из ряда вон выходящего. Но именно с этого места начали происходить труднообъяснимые события.

Последним официальным актом дяди Генри как главы Счетного комитета было распоряжение закрыть избирательный участок из-за Гретхен. Так как он умер, до того как смог заново открыть его, подсчет голосов закончился на момент закрытия, и это была чистая победа мэра Вайли. Результаты выборов объявили в тот же вечер в похоронном бюро Паркера, где собрался почти весь город, чтобы проводить в последний путь дядю Генри. Пара сторонников мэра похлопала в ладоши, насколько это позволяла обстановка.

Мэр Вайли встал и подошел к закрытому, по понятным причинам, гробу дяди Генри. Откашлявшись, он поблагодарил всех за поддержку, а потом обрушил на нас нечто большее и гораздо более неправдоподобное, чем Гретхен. Он сказал, что не может согласиться с результатами выборов, потому что это было бы безнравственно. Он сказал, что у нас демократия и с его стороны было бы неэтично, если бы он извлек личную и политическую выгоду из городской трагедии. Он сказал, что намерен утром объявить о незамедлительной подготовке к повторным выборам. Сказан, что это будет единственно честное решение.

Честное решение. Мэр Вайли — политик до мозга костей — честный. Нравственный. Этичный… Даже изложив все на бумаге, клянусь Богом, я не представляю, как мне удастся заставить поверить в это отца. Никто не сможет. В ближайшей перспективе, по крайней мере, точно.

Может, я лучше просто скажу ему, что дядя заболел.


Крэг Шоу Гарднер

Разборки с демонами

1

2

3

4

5

<p>Крэг Шоу Гарднер</p> <p>Разборки с демонами</p>

В предыдущем томе юмористического фэнтези публиковался рассказ Крэга Шоу Гарднера (Craig Shaw Gardner; род. 1949) «Встреча с драконом» (A Drama of Dragons, 1980), в котором мы познакомились с волшебником Эбенезумом, страдающим анергией на колдовство. С тех пор Гарднер написал немало забавных историй, включая цикл о Киноверсуме (Cineverse series), где худшие сюжеты фильмов категории «Б» превратились в реальность, — это «Рабы бога Вулкана» (Staves of the Volcano God, 1989), «Невеста склизкого монстра» (Bride of the Slime Monster, 1990) и «Месть пушистых кроликов» (Revenge of the Fluffy Bunnies, 1990). Представленная ниже история возвращает нас к приключениям Эбенезума и его преданного ученика Вунтвора.

<p>1</p>

Каждый волшебник должен исследовать окружающий мир — путешествия дарят знания. Определенные обстоятельства, например, когда не срабатывает самое главное заклинание или влиятельный заказчик возмущен размером твоего вознаграждения, делают путешествие особенно познавательным.

Из «Наставлений Эбенезума». Том V

В конце концов мы вынуждены были покинуть наше жилище и отправиться искать помощь на стороне. Мой господин осознал, что впервые не может сам излечить себя от недуга. Я считаю, что волшебник должен мириться с таким положением вещей. Итак, мы отправились поиски мага, обладающего достаточным мастерством и ловкостью, чтобы излечить моего учителя, хотя можно дойти до самой Вушты, города тысячи запретных удовольствий, и не встретить мага, который мог бы сравниться с великим Эбенезумом.

Однако болезнь, которую подхватил волшебник и которая заставляла его непроизвольно чихать в присутствии магии, изрядно осложняла нам жизнь. Этот недуг возник вскоре после того, как мой господин вступил в схватку с могущественным демоном из седьмой Преисподней. Эбенезум в итоге изгнал эту тварь, действительно самую ужасную из всех, кого ему приходилось встречать, но победа досталась не даром. После этой схватки Эбенезум чихал всякий раз, когда сталкивался с волшебством в любой его форме.

Мой учитель справлялся с напастью лучше любого другого и продолжал потихоньку заниматься своим ремеслом, по большей части используя живой ум, а не заклинания. Он не раз говорил мне, что магия на девяносто процентов опирается на воображение.

Сейчас тем не менее мне было неспокойно.

Эбенезум шагал впереди меня по едва заметной тропинке в густом, непроходимом лесу. Периодически он останавливался, чтобы я с мешком со снадобьями и прочими тяжелыми пожитками мог его нагнать. Сам же учитель, как обычно, шел налегке, он любил повторять, что руки мага должны оставаться свободными для заклинаний, а мозг — свободным для мыслей.

Но что-то было не так с моим господином. Я заметил это по его походке. Она была по-прежнему стремительной, шаги широкими, но чего-то все же не хватало — уверенности, с которой волшебник идет по тропе, сознавая, что справится со всем, что попадется ему на пути. Сейчас Эбенезум шел слишком быстро, я думаю, он спешил поскорее завершить самое неприятное дело в своей жизни — попросить другого волшебника о помощи. Это могло изменить саму его сущность. Впервые за долгие годы ученичества я опасался за моего учителя.

Эбенезум остановился посреди тропинки и огляделся по сторонам. Нас окружала непроходимая чащоба.

— Должен признаться, Вунт, я обеспокоен, — сказал он и почесал седую шевелюру под колдовским колпаком. — Судя по моим картам и путеводителям, это должна быть густонаселенная местность с оживленной торговлей, богатыми фермами и гостеприимными постоялыми дворами. Это было главной причиной, по которой я выбрал этот маршрут, так как хоть у нас и осталось немного наличных после наших последних подвигов, еще немного деньжат не помешает. — Волшебник хмуро вглядывался в темный лес. — Честно сказать, я начинаю сомневаться в эффективности некоторых моих приготовлений к этому путешествию. Никогда не знаешь, с чем столкнешься в дороге.

По одну сторону тропы раздался страшный треск. Заросли раздвинулись, листья полетели в стороны, мелкая лесная живность завизжала от страха.

— Сгинь! — заорал кто-то из чащи.

Что-то увесистое опустилось между мной и моим господином. Эбенезум чихнул. В воздухе витало колдовство!

— Сгинь! — завопил тот же голос, и темно-коричневый предмет, опустившийся между нами, снова поднялся в воздух.

Судя по тому, что этот предмет крепился к здоровенной ручище, а та — к плечу, скрытому листвой, я догадался, что предмет этот — большущая дубина. Эбенезум отскочил на несколько шагов вдоль по тропинке, высморкался в рукав колдовской мантии и приготовился послать заклинание, несмотря на аллергию.

Дубина взлетала и опускалась, кроша подлесок. На освободившемся пространстве появился человек. Он был невероятных размеров — ростом выше шести футов плюс громоздкий бронзовый шлем, украшенный крыльями, который делал его еще выше. В ширину этот человек был не меньше, чем в высоту, брюхо его прикрывали доспехи из той же тусклой бронзы.

— Сгинь! — повторил он басом, преграждая нам путь.

Эбенезум чихнул.

Делать было нечего. Я сбросил мешок с плеча и вцепился двумя руками в свой дубовый посох. Человек в доспехах шагнул к беспомощно чихающему волшебнику.

— Назад, негодяй! — крикнул я, взяв ноту повыше, чем хотелось бы, и, размахивая посохом над головой, бросился на злодея.

— Сгинь! — повторил воин, его шипастая дубина встретилась в воздухе с моим посохом и расщепила крепкий дуб пополам. — Сгинь! — Злодей замахнулся снова.

Я нырнул в сторону и поскользнулся на листьях и корнях, устилавших тропинку. Моя левая нога ушла из-под меня, потом правая, и я врезался в прикрытое бронзой брюхо.

— Сги… у-ух! — крикнул, падая, воин. Его шлем ударился о ствол дерева, и больше воин не кричал.

— Скорее, Вунт! — задыхаясь, окликнул меня Эбенезум. — Дубина!

Учитель кинул в меня мешок. Я откатился от бронзового живота и умудрился укрыть в мешке грозное оружие. Маг глубоко вздохнул и высморкался.

— Заколдованная.

Так, значит, это дубина, а не воин, вызвала у моего господина приступ чиха. Я с любопытством оглядел напавшего на нас, а теперь распростертого на земле воина. Воин застонал.

— Быстрее, Вунт! — снова окликнул меня Эбенезум. — Хватит глазеть, свяжи этого парня. Я чувствую, мы сможем кое-что разузнать у этого агрессивного толстяка.

Когда здоровяк открыл глаза, я завязывал последний узел на его запястьях.

— Как? Я еще жив? Вы не убили и не сожрали меня, как делают все демоны?

— Что? — Эбенезум сверху вниз смотрел на поверженного воина, глаза колдуна сверкали от гнева. — Мы похожи на демонов?

Громила на секунду задумался.

— Теперь, когда ты спросил, мне кажется, что не похожи. Но вы должны быть демонами! Это мой рок — всегда сталкиваться с демонами, мое предназначение — сражаться с ними, где их ни встречу, пока я сам не провалюсь в Преисподнюю! — Странный свет блеснул в глазах великана, а может, у него просто дрогнули щеки. — Вы можете быть замаскированными демонами! Может, вы хотите пытать меня — медленно, изощренно, с жестокостью, какая бывает только в Преисподней! Ладно, валяйте, и покончим с этим!

Эбенезум с минуту разглядывал трясущегося воина, запустив пальцы в длинную седую бороду.

— Я думаю, — сказал он, — лучшей пыткой будет оставить тебя здесь, и болтай сам с собой. Вунт, не желаешь поднять свой мешок? Нам пора.

— Погодите! — завопил здоровяк. — Я не подумал, поторопился. Вы и ведете себя не как демоны. И то, как вы повалили меня, — случайный удар в живот! Вы наверняка люди! Таких неуклюжих демонов не бывает!

— Беру свои слова обратно, вы хорошие ребята! — Он вытянул вперед руки. — Но кто-то меня связал!

Я убедил воина, что это была всего лишь мера предосторожности, мы подумали, что он может быть опасен.

— Опасен? — В его взгляде опять мелькнуло что-то странное, но, может, это просто шлем съехал ему на глаза. — Конечно, я опасен! Я — Хендрик Ужасный из Мелифокса!

Воин умолк, ожидая нашей реакции.

— Вы обо мне не слышали? — спросил он, так как никакой реакции не последовало. — Хендрик, который вырвал из лап демона Брекса заколдованную боевую дубину Голова-с-Плеч вместе с обещанием, что она навсегда будет моей! Проклятая Голова-с-Плеч, которая высасывает память из людей! И все же я не могу заставить себя избавиться от нее, она придает мне силы! Мне нужна эта дубина, несмотря на ее жуткую тайну.

Глубоко посаженные глаза Хендрика обратились к мешку, в котором покоилась дубина.

— Но демон не сказал мне об условиях! — Огромного воина начало трясти. — Ни один человек не может стать хозяином Головы-с-Плеч! Человек может только взять ее напрокат! Два раза в неделю, иногда и чаще, я сталкиваюсь с демонами, которые предъявляют мне требования. Я должен или убивать их, или выполнять их жуткие приказы! Когда я выиграл дубину, Брекс не сказал, что она досталась мне в рассрочку! — Хендрика трясло так, что его доспехи бряцали на тучном теле.

— В рассрочку? — задумчиво переспросил Эбенезум, его интерес к Хендрику неожиданно возрос. — Не думал, что в Преисподней такие умные бухгалтеры.

— Да, умные, и даже очень! А такой несчастный вояка, как я, уже отчаялся найти хоть кого-то, кто избавит меня от этого проклятия. Но потом я услышал песню проезжего менестреля о делах великого волшебника Эбинизера!

— Эбенезума, — поправил мой учитель.

— Ты слышал о нем? — Физиономия Хендрика просветлела. — Где его искать? У меня нет ни пенни, я вот-вот сойду с ума от отчаяния! Он — моя последняя надежда!

Я взглянул на мага. Неужели Хендрик не догадывался?

— Но это…

Эбенезум приложил палец к губам, и я умолк.

— Говоришь, нет ни пенни? Но ты же понимаешь, что услуги волшебника такого уровня должны щедро оплачиваться. Конечно, всегда можно совершить обмен…

— Ну конечно! — воскликнул Хендрик. — Ты тоже волшебник! Может, ты поможешь мне найти его. Я прошу не только для себя, у меня благородная цель — надо избавить целое королевство от проклятия, которое исходит из самой казны Мелифокса!

— Из казны? — Эбенезум выдержал долгую паузу, потом широко улыбнулся, впервые за все время нашего путешествия, и продолжил: — Твои поиски закончились, дорогой Хендрик. Я — Эбенезум, волшебник, о котором ты говорил. Пошли, я избавлю вашу казну от любого проклятия, кто бы его ни наслал.

— А Голова-с-Плеч?

Мой господин снисходительно махнул рукой:

— Конечно, конечно. Вунт, развяжи джентльмена.

Я выполнил распоряжение волшебника. Хендрик с трудом встал на ноги и тяжело шагнул к своей дубине.

— Будь добр, оставь ее в мешке, — попросил его Эбенезум. — Обычные колдовские меры предосторожности.

Тучный воин кивнул и привязал мешок к поясу.

Я закинул свой мешок на плечо и последовал за учителем. Похоже, он полностью контролировал ситуацию. Возможно, мои тревоги были напрасны.

— Что тебя может волновать? — спросил я, понизив голос. — Менестрели до сих пор поют хвалебные песни в твою честь.

— Да уж, — шепнул в ответ Эбенезум. — Менестрели будут петь хвалу любому, кто щедро заплатит.

<p>2</p>

Профессиональный волшебник должен придерживаться строгих этических принципов; эти принципы не так уж ограничивают, как может показаться на первый взгляд. Соблюдая этические принципы, можно совершать многое, при условии, что волшебник соблюдает меры предосторожности, позволяющие ему совершать все, что угодно, и не быть пойманным.

Из «Наставлений Эбенезума». Том IX

Вояка Хендрик вел нас через густой подлесок, который с каждым шагом становился все непроходимее. Солнце клонилось к закату, длинные тени деревьев падали на тропу, мешая разобрать, куда ставишь ногу, отчего наше продвижение становилось еще медленнее.

Пока мы, спотыкаясь, шли по темнеющему лесу, Хендрик поведал нам историю проклятия Кренка, столицы Мелифокса, рассказал о том, что демоны заполонили город и жить в нем стало небезопасно, о том, что земли вокруг столицы пришли в запустение, а леса одичали. Рассказал и о двух волшебниках, что постоянно живут во дворце, но не могут снять проклятие. О том, как он заключил сделку и получил заколдованное оружие, но не смог прочесть чертовски мелкие буковки. А потом их правитель, добрый и мудрый король Урфо Смелый, услышал песню менестреля о великом волшебнике из лесной страны. Хендрику поручили найти этого волшебника любой ценой!

— Любой ценой? — эхом отозвался Эбенезум.

Его походка вновь обрела достоинство и уверенность, к которым я так привык; ему ничуть не мешали заросли ежевики, через которые мы прокладывали путь.

— Ну, — отвечал Хендрик, — Урфо славится тем, что иногда склонен преувеличивать. Но я уверен, раз уж вы — последняя надежда королевства, он…

Хендрик умолк и замер на месте. Мы стояли перед плотной стеной из зелени, она тянулась, насколько хватало глаз, и возвышалась на дюжину футов над нашими головами.

— Раньше этого здесь не было, — пробормотал Хендрик.

Он протянул вперед руку, чтобы потрогать зеленую стену. Из стены вынырнула лиана и обвила его запястье.

Эбенезум чихнул.

— Сгинь! — заорал Хендрик и выхватил дубину из притороченного к ремню мешка.

Эбенезум продолжал чихать.

Хендрик саданул дубиной по лиане, но растение просто прогнулось под его ударом. Теперь уже ожила вся стена, дюжины лиан и ползучих растений, извиваясь, полезли из стены. Они тянулись к массивной туше Хендрика, он размахивал дубиной, отгоняя их от себя. Эбенезум спрятал голову под своей просторной мантией, из-под ее складок доносилось приглушенное чихание.

Что-то вцепилось мне в лодыжку. Коричневая, толстая, гораздо толще, чем те, что угрожали Хендрику, лиана обвила мою ногу и ползла к бедру. Я запаниковал и попытался отпрыгнуть в сторону, но в результате повалился на землю. Лиана потащила меня к сверхъестественной стене.

Хендрик оказался там раньше меня. Окруженный растениями воин размахивал дубиной. Удары его стали слабее, и он уже не кричал. Лианы обвили его тело, оставались считаные секунды до того момента, как он исчезнет в зеленой стене.

Я снова задергался, пытаясь избавиться от ползущего по мне растения. Растение оказалось чрезвычайно цепким. Краем глаза, пока лиана тащила меня несколько последних футов к стене, я успел увидеть у себя за спиной Эбенезума.

Растения окружили волшебника, но только сейчас начали цепляться за его колдовскую мантию. Казалось, ожившие лианы понимали, что Эбенезум представляет большую опасность, чем мы с Хсндриком. Узловатый усик полз к рукаву волшебника, нащупывая дорогу к его руке.

Мой господин отбросил полы мантии с лица и сделал три сложных пасса, успев при этом произнести несколько слогов до того, как на него снова напал чих. Усик на его рукаве потемнел, усох и превратился в труху.

Моя нога была свободна! Я отпихнул от себя мертвую лиану и встал. Хендрик валялся в том, что только что было зеленой стеной. Он ловил ртом воздух, а под его тушей хрустели увядшие листья.

— Проклятие! — стонал он, пока я помогал ему подняться на ноги. — Это дело рук демонов, устроили мне ловушку за то, что я отказываюсь им платить!

— Чепуха, — покачал головой Эбенезум. — Это всего лишь колдовство. Простое агрессивное заклинание для растений, думаю, оно исходит из Крепка. — Учитель зашагал но освободившейся тропе. — Нам пора, ребятки. Кому-то, кажется, не терпится с нами встретиться.

Я быстренько собрал разбросанные по земле пожитки и потрусил за учителем. Хендрик замыкал шествие; он не переставал ворчать и, казалось, помрачнел еще больше. Вдалеке на холме я увидел что-то похожее на город, его высокие стены четко вырисовывались на фоне вечернего неба.

К стенам города мы подошли вскоре после захода солнца. Хендрик несколько раз стукнул тяжелым кулаком по дубовым воротам. Ответа не последовало.

— Боятся демонов, — тихо осведомил нас Хендрик и крикнул уже громче: — Эй! Впустите нас! Со мной важные гости города Кренка!

— Кто это там кричит? — спросила появившаяся над стеной голова в серебряном шлеме.

— Хендрик! — пробасил воин.

— Кто? — переспросила голова.

— Ужасный Хендрик, прославленный в песнях и сказаниях!

— Ужасный кто?

Необъятный воин судорожно вцепился в мешок с дубиной:

— Хендрик, прославленный в песнях и сказаниях, тот, который завладел проклятой дубиной Голова-с-Плеч…

— О, Хендрик! — воскликнула голова. — Это тот большой парень, которого король Урфо Смелый недавно отправил на задание!

— Да! Открывай ворота! Ты что, не узнаешь меня?

— Ты и правда на него смахиваешь. Но в наши дни осторожность не помешает. Ты похож на Хендрика, но, возможно, ты — это два или три демона, сцепившиеся вместе.

— Проклятие! — орал Хендрик. — Я должен войти в город и проводить колдуна Эбенезума и его помощника к королю!

— Эбинидама? — возбужденно воскликнула голова. — Это тот, о ком пели менестрели?

— Эбенезума, — поправил мой господин.

— Его самого, — ревел в ответ Хендрик. — Так что открывай ворота. Тут кругом полно демонов!

— Именно это меня и волнует, — отвечала голова. — Эти двое тоже могут быть демонами. Вместе с тремя, что маскируются под Хендрика, получается, я впущу в город пять демонов. В наше время осторожность не помешает, понимаешь меня?

Хендрик швырнул на землю свой огромный крылатый шлем:

— Ты что, хочешь, чтобы мы простояли тут всю ночь?

— Не обязательно. Вы можете вернуться сюда на рассве… — Предложение головы оборвало нечто зеленое и светящееся в темноте, проглотившее ее целиком.

— Демоны! — заорал Хендрик и выхватил из мешка свою дубину. — Умри!

Эбенезум беспрерывно чихал. Тем временем на стене появилось нечто. Оно светилось ярко-розовым.

Что-то похожее на глаз над зеленым свечением повернулось в сторону ярко-розового, глаз над розовым в свою очередь повернулся к зеленому. Что-то вывалилось из центра зеленой массы и поползло по стене в нашу сторону. Похожее щупальце появилось из розовой массы, вцепилось в зеленый отросток и затянуло его обратно на стену.

Оба глаза засверкали еще ярче и начали испускать свист, который становился все громче и невыносимее. Затем последовала вспышка, и оба существа исчезли под звук, напоминающий раскат грома.

Городские ворота беззвучно открылись.

Волшебник отвернулся от Хендрика и высморкался.

— Любопытный у вас городок, — сказал он и прошел в ворота.

За воротами нас кое-что ожидало. Это было существо высотой четыре с половиной фута, кожа у него была тошнотворно желтого цвета. На нем был странный костюм в сине-зеленую клетку, словно кто-то раскрасил его под шахматную доску. На шее красовался бант из красной тряпицы. Голову существа украшали рога, физиономию — улыбка.

— Хендрик! — воскликнуло существо, — Рад тебя встретить!

— Сгинь, — ответил воин и вытащил дубину из мешка.

Эбенезум отошел в сторонку и прикрыл нос полой мантии.

— Я всего лишь интересуюсь своими инвестициями, Хенни. Как тебе нравится твоя новая дубина?

— Исчадие ада! Голова-с-Плеч никогда не станет твоей!

— А кто сказал, что она нам нужна? Голова-с-Плеч твоя всего за какую-то дюжину выплат! Это совсем дешево. Пара-тройка душ второсортных принцев, падение жалкого королевства, слегка заколдованный драгоценный камешек или два. И тогда эта чудесная дубина станет по-настоящему твоей!

Существо ловко увернулось от удара боевой дубины. Удар был такой силы, что из мостовой повылетали булыжники.

— Вот это оружие! — не унимался демон. — Самая чудесная дубина из всех в нашем демонстрационном зале! Я не упоминал о том, что она подержанная? Скажем так: ранее ею владели. Эта отменная дубина была в арсенале престарелого короля, который пользовался ею но воскресеньям, раскалывая головы осужденным преступникам. Отсюда у дубины это колоритное имя и великолепный дизайн. Я, Улыбающийся Брекс, отдаю ее тебе… — Демон присел, и Голова-с-Плеч со свистом пронеслась у него над головой. — Нынче на рынке не сыщешь использованной дубины лучше этой. Как я недавно говорил моей любимой… ик…

Удар по темечку заставил демона замолчать. Мне удалось прокрасться за спину заболтавшегося демона и треснуть его по башке довольно крупным булыжником. Существо в клетчатом костюме повалилось на колени и выдохнуло:

— Простые условия!

Хендрик поспешил добавить удар от себя. Демон нырнул в сторону, но первый удар лишил его верткости, и дубина угодила ему в плечо.

— Очень дешево!

Дубина Хендрика опустилась на тошнотворно желтую голову. Улыбка сползла с физиономии демона.

— Возможно… это последний раз… когда мы делаем такое выгодное предложение! — простонал демон и исчез.

Хендрик стер потертым рукавом желтый гной с Головы-с-Плеч.

— Это мое проклятие, — хрипло прошептал он. — Вечное преследование Улыбающегося Брекса, предлагающего Голову-с-Плеч, которую можно взять напрокат, но владеть ею — никогда! — И снова странный свет блеснул в глазах воина, хотя, возможно, это был всего лишь отблеск лунного света от мостовой.

Эбенезум вышел из полумрака:

— Это не самая большая проблема… ух… Положи эту дубину в мешок, ладно? Неплохая сделка, думать не о чем. — Волшебник высморкался. — Ловко вы разделались с этим демоном.

Мой господин задумчиво подергал себя за бороду.

— На мой взгляд, эффективность проклятия зависит от того, как к нему относится проклятый. Оценив ситуацию наметанным, так скажем, глазом колдуна, я гарантирую: как только мы развеем чары над казной, все твои проблемы решатся сами собой.

Мне показалось, что груз, давящий на брови Хендрика, в момент испарился.

— Правда? — спросил он.

— Не сомневайся. — Эбенезум расправил складки мантии. — Кстати, добрый король Урфо Смелый и вправду считает, что только мы можем спасти его золотишко?

<p>3</p>

Колдуну, который не настроен тратить время на то, чтобы заработать авторитет, следует работать не в городе, а в деревне. Магия приобретает более магический вид в сельской местности. Горожане настолько привыкли взаимодействовать с определенного рода торговцами и чиновниками, что фокусы рядового заклинателя на них не могут произвести впечатление.

Из «Наставлений Эбенезума». Том X

Хендрик вел нас по извилистым улочкам Кренка к дворцу короля Урфо. Для меня, выросшего в герцогстве Гэрниш, в окружении лесов волшебников, Кренк, с его стенами, ворогами, как минимум с пятьюстами домами и даже с мощеными улицами, казался самым большим городом на свете. Но, пока мы шли, кроме всего перечисленного, я ничего не увидел. Где таверны, в которых можно посидеть и дружески поболтать с местными жителями? Где привлекательные молоденькие горожанки? Как мне приобрести форму к тому времени, когда мы наконец доберемся до Вушты, города миллиона запретных удовольствий, если каждый город на нашем пути будет таким же мертвым, как этот?

Откуда-то издалека донесся крик. Хендрик замер на месте. Но вслед за криком последовал женский смех. Ну хоть кто-то в этом городе развлекается. Неужели все горожане так боятся демонов?

Мы вышли на открытое пространство, в центре которого возвышалось здание, в два раза грандиознее и в пять раз больше, чем все окружающие дома. У массивных дверей дворца стоял страж, первый (если не считать голову на стене) человек, с которым мы повстречались в Кренке.

— Стоять! — гаркнул стражник, завидев нас у дворца. — Кто идет?

Хендрик и не подумал остановиться.

— Важное дело к королю Урфо! — ответил он.

Страж обнажил меч.

— Назовите себя — или вам смерть!

— Проклятие, — простонал необъятный воин, — ты что, не узнаешь — это Хендрик возвращается, выполнив важное задание короля!

— Кого не узнаю? — прищурился в темноте стражник. — Я имя не расслышал.

— Я — Хендрик Ужасный, и со мной колдун Эбенезум!

— Эбинезус? Тот, о котором распевают песни? — Стражник поклонился моему господину. — Мое почтение, сэр, для меня честь повстречать такого колдуна, как вы.

Стражник повернулся к Хендрику, который к этому моменту уже подошел к дверям довольно близко.

— А ты, как там тебя зовут? Я не могу пускать во дворец кого попало. Нынче осторожность не помешает, понимаешь меня.

— Проклятие! — воскликнул Хендрик и с ловкостью, неожиданной для человека таких размеров, выхватил из притороченного к ремню мешка дубину и треснул ею стражника по голове.

— Ик… — отозвался стражник. — Кто ты? Кто я? Какая разница?.. — И стражник повалился лицом вниз.

— Голова-с-Плеч — дубина, высасывающая память из людей. Он скоро очухается, но не вспомнит, что с ним произошло, а может, вообще ничего не вспомнит. — Хендрик упаковал свою дубину. — Пошли, нас ждет король Урфо. — Он пнул дверь и вошел во дворец.

Я глянул на своего учителя. Он покрутил ус, выдержал паузу, потом кивнул и сказал:

— Казна.

Мы последовали за Хендриком.

Мы шли по длинному залу. Пламя потрескивающих факелов заставляло наши тени плясать на стенах, увешанных гобеленами. Из-за непонятно откуда взявшегося сквозняка внутри дворца было холоднее, чем снаружи. Над дворцом явно висело проклятие.

В дальнем конце зала у задрапированных дверей стояли два стражника. Наш воин без лишних слов отключил их своей дубиной.

Хендрик распахнул двери.

— Кто? — крикнул кто-то, скрытый в тени огромного трона, водруженного на платформу в центре зала.

— Хендрик, — ответил воин.

— А кто это? — Из-за подлокотника огромного кресла выглянула голова в короне. — Ах да, это тот жирный парень, которого мы послали с заданием на прошлой неделе. Ну, какие новости?

— Я привел Эбенезума.

Со всех сторон зашаркали и зашуршали покидающие свои укрытия придворные и слуги.

— Нибинизума? — спросил кто-то из-за кресла.

— Эбинизикса? — раздался голос из-за колонны.

— Эбенезума, — уточнил мой господин.

— Эбенезума! — эхом отозвались дюжины две людей, выбирающихся из-за колонн, гобеленов и оружейных пирамид, чтобы поглазеть на волшебника.

— Тот самый Эбенезум? Тот, о котором пели менестрели? — Король Урфо выпрямился на троне и широко улыбнулся. — Хендрик, ты будешь щедро вознагражден! — Улыбка слетела с лица короля. — Конечно, после того, как мы расколдуем казну.

— Проклятие, — отвечал Хендрик.

Король Урфо жестом пригласил нас сесть на мягкие стулья напротив трона и некоторое время настороженно оглядывал погруженные в тень углы зала. Никакого движения. Правитель Мелифокса откашлялся и заговорил:

— Что ж, лучше сразу приступить к делу. В наши дни осторожность не помешает.

— Читаете мои мысли, добрейший король. — Эбенезум метал со стула и подошел к трону. — Я так понимаю, дело касается заколдованной казны? Нельзя терять время.

— Именно! — Урфо нервно глянул на балки под потолком. — Дело касается и моих денег тоже. Моих любимых денежек. Нельзя терять время. Будет лучше, если я прямо сейчас представлю вас моим колдунам-советникам.

Эбенезум замер на месте.

— Советникам?

— Да, у меня два придворных колдуна. Они посвятят вас в детали, касающиеся проклятия, — сказал король и дернул за шнурок с одной стороны трона.

— Вообще я работаю один. — Мой господин подергал себя за бороду. — Но, когда дело касается проклятых сокровищ, думаю, можно пойти на сотрудничество.

Двери за спиной короля открылись, и в зал вошли две фигуры в мантиях, одна мужская, другая женская.

— Не будем терять время! — воскликнул король. — Позволь, я представлю тебе твоих коллег — Гранах и Визолея.

Вновь прибывшие встали по обе стороны трона, и некоторое время три колдуна молча обменивались оценивающими взглядами. Потом Визолея улыбнулась и поклонилась моему господину. Это была красивая женщина средних лет, высокая, почти с меня ростом, у нее были рыжие волосы с проседью, яркие зеленые глаза и обаятельная белозубая улыбка.

Эбенезум церемонно раскланялся в ответ.

Гранах, пожилой мужчина в серой мантии, кивнул моему господину, губы его растянулись то ли в улыбке, то ли в гримасе.

— Все дело, естественно, в демонах, — сказал король Урфо; произнося «в демонах», он съежился так, словно ожидал, что кто-то из них уничтожит его за одно только упоминание об их существовании. — Они нас обложили. Они повсюду! Но в основном, — он указал дрожащей рукой в потолок, — они в башне, в которой хранятся сокровища!

Король опустил руку и глубоко вздохнул.

— Проклятие, — вставил Хендрик.

— Но, возможно, — продолжал король, — мои придворные колдуны смогут присоветовать вам всякие магические тонкости. — Он быстро глянул по сторонам.

— Конечно, мой повелитель, — торопливо заметил Гранах, но полугримаса не покидала его лица. — Хотя никаких ухищрений не понадобится, если мы используем заклинание Золотой Звезды.

Урфо подскочил на троне.

— Нет! Это заклинание будет стоить мне половины моего капитала! Должен быть способ получше. Разве нет?

Эбенезум пригладил усы.

— Несомненно. Если ваши колдуны проявят желание обсудить со мной сложившуюся ситуацию, я уверен, мы найдем решение.

— Нет ничего лучше Золотой Звезды! — отрезал Гранах.

— Половина моего золота! — воскликнул король и уже шепотом добавил: — Может, вы втроем… ну… осмотрите башню?

Гранах и Визолея переглянулись.

— Хорошо, мой повелитель, — сказала Визолея. — Вы желаете присоединиться к нам прямо сейчас?

— Присоединиться к вам? — Кровь отхлынула от лица Урфо. — Это так необходимо?

Визолея грустно улыбнулась и кивнула:

— Без этого не обойтись. В хартии волшебников прямо указано, что представитель королевской фамилии должен присутствовать при каждом посещении казны магами.

— Прямо так и написано, — добавил Гранах, — внизу свитка, кровью.

Урфо сдвинул корону на затылок и вытер взмокший лоб.

— О господи. Как такое могло получиться.

С вашего позволения, мой повелитель, — сказала Визолея, потупив взор, — но это условие было выдвинуто вами.

Король нервно сглотнул.

— Нельзя терять время. Я должен идти с вами.

Придворные колдуны закивали.

— Без Золотой Звезды ничего не сделать, — добавил Гранах.

— Итак, вы идете с нами! — голос моего господина прервал напряженную паузу, воцарившуюся вокруг трона, — Утром первым делом осмотрим башню с сокровищами!

Урфо, который все глубже утопал в своем троне, снова выпрямился и заулыбался:

— Утром?

Эбенезум кивнул.

— Мы с моим учеником проделали длинный путь. В борьбу с проклятием лучше вступать при свете дня и с ясной головой!

— Утром! — воскликнул Урфо Смелый, улыбнулся своим придворным колдунам и сказал: — Вы свободны до завтрака. Эбенезум, должен признать, ты колдун редкой проницательности. Я пришлю служанок, чтобы они приготовили вам постель и подали ужин. А утром ты положишь конец проклятию!

Я выпрямился на стуле. Служанок? Возможно, Кренк не такой уж и скучный город.


— Нам надо разработать план действий, Вунт, — сказал мой господин, когда мы наконец остались одни. — Времени у нас только до утра.

Я бросил раскладывать подушки и шкуры, на которых собирался спать, и повернулся к учителю. Эбенезум сидел на предоставленной ему широкой кровати, подперев щеки руками.

— Колдуны для меня неожиданность. — Он швырнул колдовской колпак на кровать и встал. — Но маг, в совершенстве овладевший своим искусством, должен быть готов к любым неожиданностям. Крайне важно, особенно учитывая размер нашего вознаграждения, чтобы никто не прознал о моей злополучной напасти.

Волшебник мерил комнату шагами.

— Я проинструктирую тебя по поводу некоторых предметов в твоем мешке. Мы не должны ударить в грязь лицом. Дубина этого воина навела меня на одну мысль. Мы поборемся с моим недугом.

В дверь постучали.

— Я ждал этого, — сказа! Эбенезум. — Посмотри, кто там.

Я открыл дверь и увидел Гранаха. Он проковылял в комнату со своей кривой улыбкой на лице.

— Извините за позднее вторжение, — начал колдун, облаченный в серую мантию, — но мне показалось, что я не успел поприветствовать вас должным образом.

— Да уж, — откликнулся Эбенезум и поднял одну бровь.

— И я подумал, что должен сообщить вам кое-что, о чем вам необходимо знать до того, как мы посетим башню.

— Да? — На этот раз Эбенезум поднял обе брови.

— Да. Для начала пара слов о нашем покровителе, короле Урфо Смелом. Ему повезло, что кренкианцы предпочитают использовать эпитеты, которыми одаривали его на заре правления. Но с тех пор как король перешагнул шестидесятилетний рубеж, он все свое время проводил в башне с сокровищами, пересчитывая свое золото. Заметьте, я не сказал — растрачивая. Просто пересчитывая. Если вы рассчитываете на щедрое вознаграждение за свои услуги, можете оставить этот город прямо сейчас. Нашего правителя справедливее звать Урфо Скупой. Не стоит рисковать за его подачки!

— Да уж, — заметил Эбенезум и почесал затылок.

Гранах кашлянул и сказал:

— Теперь, когда вам все известно, я думаю, вы покинете дворец.

Мой господин поправил отвороты рукавов и взглянул на придворного колдуна:

— На самом деле — нет. Странствующий маг, к сожалению, не может позволить себе выбирать задачи, как это позволяют себе городские маги. Он вынужден браться за то, что предлагает ему заказчик, и надеяться, что вознаграждения, каким бы скромным оно ни было, хватит на то, чтобы продолжить странствие.

Улыбка-гримаса окончательно исчезла с лица Гранаха.

— Я тебя предупредил, — выдавил он, не разжимая губ. — Вознаграждение, которое вы получите, — ничто по сравнению с опасностью, с которой вы столкнетесь!

Эбенезум улыбнулся и подошел к двери.

— Да уж, — сказал он, открывая дверь. — Увидимся за завтраком.

Придворный колдун выскользнул в коридор. Эбенезум закрыл за ним дверь и заметил:

— Теперь я окончательно убедился — здесь можно хорошо заработать. Но — к делу. Я покажу тебе, как послать штуки три заклинания для изгнания демонов. Но, честно сказать, я не уверен, что они вообще нам понадобятся.

Мой господин достал из кармана один из блокнотиков, в которых постоянно вел записи, и принялся вырывать из него страницы:

— А пока я подготовлю свое временное выздоровление. — Эбенезум начал рвать страницы на полоски. — Когда Хендрик размахивает своей дубиной, я чихаю. Однако, когда дубина в мешке, мой нос в полном порядке. Он просто не чувствует колдовского запаха дубины. Таким образом, если мой нос утратит чувствительность к волшебству, я перестану чихать! — Он свернул одну из полосок в тугой цилиндр. — Но как это приспособление сможет противостоять насморку?

Учитель подержал бумажный цилиндр у меня перед глазами, чтобы я мог как следует его рассмотреть, и засунул его себе в ноздрю.

В дверь опять постучали.

— Самое время, — заметил Эбенезум и вытащил бумажный цилиндр из носа. — Вунт, посмотри, кто там на этот раз.

Это была Визолея. Она сменила свою грубую колдовскую мантию на легкое платье из струящейся ткани с глубоким декольте. Визолея одарила меня выразительным взглядом ярко-зеленых глаз и улыбнулась:

— Ты Вунтвор, не так ли?

— Да, — еле слышно ответил я.

— Я бы хотела поговорить с твоим учителем, Эбенезумом. — (Я посторонился, пропуская ее в комнату.) — Мне всегда хотелось пообщаться с колдуном такого уровня.

— В самом деле? — откликнулся мой господин.

Визолея обернулась ко мне и коснулась моего плеча тонкими пальцами:

— Вунтвор? Не мог бы ты ненадолго оставить нас с твоим учителем наедине?

Я глянул на Эбенезума, тот торопливо закивал.

— Позволь, я расскажу тебе о Золотой Звезде, — предложила Визолея, когда я прикрывал за собой дверь.

Некоторое время я, словно оглушенный, простоял у дверей в нашу комнату. У меня было такое чувство, что Визолея пришла к нам не только затем, чтобы поговорить с моим учителем. Последнее время в родных краях я прославился тем, что поддерживал дружеские отношения не с одной молоденькой леди, но Эбенезум каким-то образом умудрялся оставаться выше подобного рода известности.

Но я — всего лишь ученик, и мне неведомы нюансы личной жизни волшебника. Я опустился по стенке на пол и подумал, удастся ли мне заснуть на холодных каменных плитах, одновременно мечтая о девушке-служанке, которая сделала бы мой ночлег более комфортабельным.


Она хотела уйти.

— Подожди! — закричал я. — Я — ученик волшебника. Когда еще у тебя появится возможность пофлиртовать с кем-нибудь хоть вполовину интереснее, чем я?

Она не слушала. Ее уносило все дальше и дальше от меня. Я побежал за девушкой в надежде сократить дистанцию между нами. Все бесполезно. Она меня не замечала. Я вцепился в ее коротенькое платье служанки, выхватил из рук поднос и стал умолять выслушать меня.

— Проклятие, — произнесла она слишком уж низким для девушки голосом.

Я проснулся и увидел перед собой освещенное факелом лицо Хендрика.

— Осторожнее, Вунтвор! В этих коридорах спать небезопасно! По ночам здесь полно демонов! — Воин склонился еще ниже, его раздутые щеки нависли надо мной, он зашептал: — Ты стонал во сне, сначала я подумал, что ты тоже демон!

Я заметил, что в свободной руке он сжимает Голову-с-Плеч.

— Иногда я не могу заснуть по ночам, так боюсь демонов. Странно. Сегодня я ни одного не видел. Хватайся за дубину! — Хендрик помог мне подняться. — Отчего ты так стонал в коридоре?

Я пересказал ему мой сон о девушке-служанке.

— Да-а! — откликнулся Хендрик. — Это место кишит ночными кошмарами. Этот треклятый дворец построен проклятым дедом Урфо, кто-то звал его Вортерк Коварный, кто-то — Минго Сумасшедший. Были и те, кто звал его Элдраг Злобный, не говоря уже о тех, кто называл его Гришбар Плясун. Но это уже другая история, я сейчас о заколдованных коридорах, придуманных Вортерком. Здесь удивительная слышимость, самый слабый звук доносится на большие расстояния, ты думаешь, что он идет с одной стороны, а он идет совсем с другой. Тихо, ни звука!

Я не сказал Хендрику, что, кроме него, тут пока никто не говорил, так как откуда-то издалека действительно доносился голос, который без конца что-то выкрикивал. Я навострил уши. Похоже, кричали:

— Убить Эбенезума! Убить Эбенезума! Убить Эбенезума!

— Проклятие! — зарычал Хендрик.

Я шагнул на звук голоса. Хендрик ухватил меня за куртку своей здоровенной ручищей и потащил по лабиринту коридоров. На каждом перекрестке он останавливался на долю секунды, выжидая, когда крики подскажут, куда поворачивать. Иногда казалось, что мы идем на голоса, иногда — совсем наоборот. Я запутался в считаные минуты.

Голоса стали отчетливее. Разговаривали двое. Один уже не кричал, но оба были возбуждены.

— Я так не думаю.

— Но мы должны сделать это!

— Ты слишком торопишься!

— А ты вообще не собираешься действовать! Сто лет пройдет, пока мы доберемся до этих сокровищ!

— Если я доверю тебе это дело, нам вообще ничего не достанется! Нам надо привлечь на свою сторону Эбенезума!

— Нет! Разве ему можно доверять? Эбенезум должен умереть!

— А может, мне лучше объединиться с Эбенезумом и обойтись без тебя?

Хендрик внезапно остановился, и я налетел на него со спины. Доспехи воина предательски звякнули.

— Там кто-то есть!

Дверь напротив нас распахнулась. Я замер, ожидая появления обладателей голосов.

Появилось кое-что другое.

— Сгинь, — пробормотал Хендрик, увидев, как что-то ползет в нашу сторону.

Это можно было бы назвать пауком, если бы оно не было с меня размером и не обладало дюжиной лап вместо восьми. К тому же оно было ярко-красного цвета.

Хендрик занес дубину над головой. Почему-то Голова-с-Плеч на этот раз мне показалась не такой внушительной, как раньше.

Нечто зашипело и скакнуло через коридор. За ним из комнаты последовало еще одно нечто. Оно походило на огромную, раздутую клыкастую зеленую жабу. Зеленое нечто прыгнуло вслед за наукообразным и зарычало в нашу сторону.

— Сгинь, сгинь, — хрипел Хендрик.

Я решил, что благоразумнее будет бежать, но воин преграждал единственно возможный путь отступления.

Жирная жаба прыгнула перед паукообразным. Казалось, ее клыкастая пасть расплылась в улыбке. Красная многоножка перебралась через жабу в нашем направлении. Жаба зарычала и стряхнула с себя конечности красной твари, но четыре лапы все же зацепились за нее, и паукообразное оказалось впереди жабы.

Жаба сиганула прямо на красную многоножку. Паукообразное зашипело, земноводное зарычало. Лапы этих тварей сплелись, они покатились по коридору, и вскоре, кроме мелькающих лап и слюнявого оскала, уже ничего нельзя было разобрать.

Обе твари исчезли в облаке вонючего коричневого дыма.

— Сгинь, — пробормотал Хендрик.

У нас за спиной открылась еще одна дверь.

— Тебе не кажется, что пора на боковую?

Это был Эбенезум.

Я начал было объяснять учителю, в чем дело, но он жестом заставил меня замолчать:

— Тебе надо поспать. Завтра у нас будет чем заняться. — Мой господин глянул на Хендрика. — Увидимся за завтраком.

Воин еще раз посмотрел на то место, где только что исчезли две твари.

— Проклятие, — сказал он и зашагал по коридору.

— Если все получится, не будет никакого проклятия, — сказал Эбенезум, закрывая дверь.

<p>4</p>

Никогда не надо верить волшебнику, который жалуется на коварство практикующих магов. В действительности существует множество ситуации, в которых маг может доверять своему собрату. Например, в том случае, когда дело не касается денег или когда твой коллега действует на достаточном расстоянии, чтобы его заклинания не могли подействовать на тебя.

Из «Наставлений Эбенезума». Том XIV

За завтраком никто не притрагивался к еде. Я тихонько сидел за столом и без конца прокручивал в голове три коротких заклинания, которые мне надо было выучить. Мой господин тоже вел себя тише обычного, так как боялся, что у него из носа вывалятся бумажные цилиндрики. Визолея и Гранах переглядывались через стол, Хендрик ворчал что-то себе под нос, король Урфо дрожал.

Эбенезум прокашлялся и заговорил странным глухим голосом, едва шевеля губами:

— Нам надо осмотреть башню.

— Башню? — прошептал Урфо. — Да, конечно, нельзя терять время. — Он нервно сглотнул. — Башня.

Эбенезум встал. Все последовали его примеру.

— Хендрик, — приказал мой господин, — покажешь дорогу.

Маг шагнул к королю:

— Ваше величество, коль скоро мы приступаем к делу, я бы хотел обсудить размер нашего вознаграждения.

— Вознаграждения? — переспросил дрожащий Урфо. — Но нам нельзя терять время! Над сокровищами нависло проклятие!

Визолея приблизилась к моему господину:

— Ты уверен, что все еще хочешь осмотреть башню? Там могут оказаться вещи, которые тебе вряд ли захочется увидеть. — Рука Визолеи нежно коснулась плеча учителя. — Ты ведь не забыл, о чем мы творили вчера вечером?

— Да уж… — Эбенезум с многозначительным видом разгладил усы. — У меня такое чувство, что сокровищница преподнесет нам всем немало сюрпризов.

— Проклятие! — раздалось в голове процессии, покидающей тронный зал.

— Я действительно должен идти с вами? — донеслось с хвоста.

— Хартия, — напомнил Гранах.

— Может, мы все-таки немного поторопились? — Король отер лоб кружевным рукавом. — Может, лучше отложить осмотр башни и обсудить план наших действий?

— Отложить? — возвысил голос Гранах и обменялся взглядами с Визолеей. — Хорошо, если так надо…

Они развернулись и зашагали обратно в тронный зал.

— Если мы отложим осмотр, — сказал Эбенезум и посмотрел в глаза королю, — король Урфо может никогда больше не увидеть своих денег.

— Никогда?. — Короля буквально затрясло. — Моих денег? Никогда? Денег никогда? — Урфо набрал в грудь побольше воздуха. — Нельзя терять время! В башню!

Мы миновали узкий лестничный пролет и вышли на широкую площадку перед массивными дубовыми дверями.

— Казна, — сообщил Хендрик.

Ваше величество, заклинание, если вы не против, — заметил Гранах.

Урфо вжался в дальний угол площадки, зажмурил глаза и заорал:


Говорю — О! О!

Говорю — Т! Т!

Говорю — К! K!

Говорю — Р! Р!

Говорю — О! О!

Говорю — Й! Й!

Как будет все вместе?

Открой! Открой!


Дверь громко «щелкнула» и подчинилась. Внутри стояла тишина.

— Вперед! — крикнул нам Урфо. — Я вас здесь подожду.

Эбенезум шагнул в сокровищницу.

Помещение не было большим, но и маленьким назвать его было нельзя. Оно было забито оранжевыми сундуками, золотыми слитками, умопомрачительными драгоценностями и мешками, которые были навалены вдоль стен, где по пояс, а где и по плечо.

Мы пробрались в центр сокровищницы.

— Проклятие, — пробормотал Хендрик, — я что-то не вижу демонов.

С площадки за дверью раздался нечеловеческий крик. В сокровищницу вбежал Урфо, преследуемый пауком.

— Паук Спадоры! — воскликнул учитель и зажал свой нос.

— Гранах! — крикнула Визолея. — Мы так не договаривались!

— Ваше величество! — заорал Гранах. — Осталась одна надежда! Я произнесу заклинание — Золотая Звезда!

— Нет, ты этого не сделаешь! — Визолея торопливо пробормотала себе под нос несколько слов. — Если кто-то и вызовет Золотую Звезду — это буду я!

В комнату прыгнула жаба.

— Жаба Тогота! — сказал учитель.

— Быстрее, Урфо! — кричал Гранах. — Позволь мне произнести заклинание, пока не поздно!

Красная клешня вцепилась в груду драгоценных камней.

— Краб Кранца! — проинформировал меня Эбенезум.

— Только не краб! — взвизгнула Визолея. — На этот раз, Гранах, ты зашел слишком далеко! Вызываю Вошь Лифтиании!

Гранах шагнул в сторону, уступая дорогу запыхавшемуся королю, которого теперь преследовали паукообразное, раздутое земноводное и улыбающееся ракообразное.

— О нет! — орал Гранах. — Вызываю Летучих Мышей Биллилапии!

В воздухе стало не продохнуть от насекомых и хлопающих крыльев.

— Это меня не остановит! Я вызываю Крыс Руггота!

— Ах, так? Посмотрим, как ты управишься с Мышами Мирголла!

— Ты сам напросился! Я вызываю Ужасную Корову Каддота!

Мой господин поднял руки:

— Прекратите это! Вы вызовете колдовские перегрузки!

Стены сокровищницы задрожали от мычания. Прямо перед нами материализовалась тошнотворно желтая фигура.

— А, дорогой Хендрик! — воскликнул Улыбающийся Брекс. — Очень рад нашей встрече. Мы, демоны, всегда проверяем, что происходит в месте сосредоточения колдовства, и смотрим, нельзя ли провернуть какую-нибудь сделку. Эй, парень, здесь можно заняться делом! Может, кто-то из вас желает приобрести заколдованный нож или парочку ножей, до того как подтянутся мои собратья?

— Проклятие! — буркнул Хендрик.

Мимо проскочил Урфо:

— Хорошо! Хорошо! Я подумаю о Золотой Звезде!

За ним галопом скакала синяя корова с налитыми кровью глазами.

— Лев Лигторпедии!

— Тетерев Гримолы!

— Хватит! Прекратите! — Эбенезум засучил рукава и изготовился послать заклинание.

— Как насчет тебя, приятель? — обратился ко мне Брекс. — У меня имеется отличный заколдованный кинжал, всегда попадает прямо в сердце. Для настоящего денди может послужить и ножом для вскрытия писем. Отдаю практически даром. Просто поставь свою подпись вот здесь внизу.

— Тигр Табатты!

— Форель Тамбоулы!

— Слишком много! — Мой учитель чихнул с невообразимой силой. Бумажные цилиндры выстрелили прямо во вновь материализовавшуюся форель, Эбенезума обратной волной чиха отбросило на груды драгоценных камней.

Учитель не двигался. Он просто отключился.

— Проклятие, — не переставал Хендрик.

— Послушай меня, — не унимался Брекс, — может, сойдемся на топоре?

— Проклятие, — отозвался Хендрик.

— Извините, — оглядевшись по сторонам, гнул свое Брекс, — может, кому-нибудь нужен топор?

— Антилопу из Аразапоры!

Кто-то должен был остановить эту вакханалию! Я решил — кроме меня, некому. Надо воспользоваться заклинаниями экзорцизма!

— Снибли Гравиш Этоа Шруду… — начал я.

— Слон Эразии!

Секундочку. «Снибли Гравиш Этоа» или «Этоа Гравиш Снибли»? Я решил испробовать оба варианта.

— Хорошо! Ты меня вынуждаешь! Кит Вакканора!

В центре сокровищницы грохнул взрыв. Вместо кита появилась черная дыра.

Эбенезум зашевелился на груде драгоценных камней.

Брекс глянул через плечо на увеличивающуюся в размерах дыру.

— Пропади все пропадом! И это в момент, когда я чуть не заключил сделку. Что ж, ладно, увидимся в Преисподней!

Демон исчез.

В комнате внезапно наступила тишина. Придворные маги перестали колдовать, и все дьявольские создания — крабы и коровы, тигры и форели — обернулись в сторону расширяющейся дыры.

Эбенезум открыл глаза.

— Смерч! — воскликнул он. — Скорее, мы сможем остановить его, если все вместе возьмемся за дело!

Поднялся ветер и водоворотом стал уходить в дыру. Исчадия Преисподней — крыс и летающих мышей, вшей и мышей — утащило в черноту.

Грахан и Визолея яростно посылали пассы в сторону дыры.

— Вместе! — кричал Эбенезум. — Мы должны объединиться!

Учитель начал чихать. Он прикрыл нос полой мантии и отступил от дыры. Все напрасно. Недуг скрутил волшебника.

В темноту начало засасывать драгоценности и мешки с золотом. Я почувствовал, что вихрь затягивает и меня. Гранах закричал и исчез в темноте. Визолея выкрикнула заклинание и исчезла там же. Темнота тянулась к Хендрику, королю, ко мне и моему господину.

Эбенезум отбросил полу мантии и выкрикнул несколько слов в расширяющуюся дыру. Слиток золота проскользил по полу мимо меня и исчез. Эбенезум сделал несколько пассов, и вихрь уменьшился. Учитель сделал еще несколько пассов, и вихрь уменьшился до человеческих размеров.

Эбенезум снова зачихал.

— Проклятие! — орал Хендрик.

Король Урфо с вытаращенными от ужаса глазами скользил по полу в дыру. Мы с Хендриком бросились к нему на помощь. Под ногами в дыру катились драгоценные камни. Я, надеясь заткнуть дыру, толкнул в нее сундук, но тот просто улетел в зияющую черноту.

— Мое золото! — завопил король на пути в дыру.

Я ухватил его за ногу, Хендрик — за другую. Я оступился на закатившихся под ноги камнях и повалился на воина.

— Сги… у-ух! — Хендрик не устоял и завалился в дыру.

Ветер стих. Хендрик был наполовину в сокровищнице, наполовину где-то еще. Его туша заткнула дыру.

Эбенезум высморкался.

— Так-то лучше.

Учитель произнес несколько заклинаний и чихнул еще разок после того, как мы выдернули из дыры Хендрика и она закрылась.

Учитель быстренько разъяснил ситуацию сидящему на полу одуревшему королю Урфо. Рассказал о том, как его пытались обмануть придворные колдуны, которые воспользовались проклятием, так как других способов, из-за хартии волшебников, добраться до сокровищ у них не было. Рассказал о том, как он раскрыл заговор, и теперь его следовало щедро вознаградить за спасение королевских денег.

— Деньги? — прошептал король Урфо Смелый, оглядывая комнату. В когда-то битком набитой сокровищнице, кроме дюжины драгоценных камешков да парочки золотых слитков, ничего не было. — Деньги! Вы похитили мои деньги! Стражники! Убить их! Они похитили мои деньги! Ик!

Хендрик стукнул его по голове.

— Они — что? Где я? Всем привет! — Король потерял сознание.

— Проклятие, — пробормотал Хендрик, — Голова-с-Плеч опять выполнила свою дьявольскую работу.

Учитель заметил, что самое время отправляться странствовать.

<p>5</p>

Мантия волшебника — символ его ремесла, и потому он должен всегда носить ее с гордостью, если только в этот момент не стыдится того, что он волшебник. В таком случае предпочтительнее фартук ремесленника, монашеская ряса или чадра танцовщицы, по крайней мере до тех пор, пока волшебник не доберется до менее враждебной местности.

Из «Наставлении Эбенезума». Том XVII

Нам пришлось несколько часов прождать под проливным дождем, прежде чем мы наконец покинули Кренк. Эбенезум решил на случай погони скрыть свою мантию под более нейтральной коричневой дерюжкой, и возницы фургонов не спешили подобрать на дороге нашу пеструю компанию, тем более что третьим был такой здоровяк, как Хендрик.

— Возможно, — предположил Эбенезум, натягивая поглубже капюшон, — нам повезет больше, если мы разделимся.

— Сгинь! — Хендрик затрясся и вцепился в свой мешок с дубиной. — А как же мое проклятие?

Волшебник дружески положил руку на плечо огромного воина:

— Хендрик, я гарантирую, ты еще очень долго не встретишь Брекса. Этот смерч был так силен, что он пробил по крайней мере три уровня Преисподней. Поверь эксперту — пути транспортировки не расчистятся и через несколько месяцев!

— Так, значит, — прогремел Хендрик, — я свободен от Брекса и ему подобных?

— На какое-то время — да. Боюсь, это только временное выздоровление. Я подхватил определенное заболевание, — Эбенезум выдержал паузу и посмотрел Хендрику прямо в глаза, — тоже временное, уверяю тебя, и оно мешает мне излечить тебя на более длительный срок. Однако я могу дать тебе имена настоящих специалистов-волшебников из Вушты, они сразу тебя излечат. — Учитель написал три имени на листочке из блокнота и передал его воину.

Хендрик запихнул кусочек пергамента в мешок с дубиной и поклонился моему господину:

— Благодарю тебя, великий волшебник. Итак — в Вушту.

Мне показалось, что лицо воина дернулось от волнения, хотя, возможно, это просто струи дождя стекали у него по шлему.

— Вообще-то мы тоже не против направиться в Вушту, — заметил я. — Так что, может, еще встретимся.

— Как знать, как распорядится судьба, — сказал, поворачиваясь, Хендрик. — Проклятие.

Вскоре фигура воина исчезла в потоках дождя.

Проводив Хендрика взглядом, я снова повернулся к своему господину, Высокий человек стоял под проливным дождем; несмотря на маскировку, это был волшебник до копчиков ногтей. Если какие-то сомнения и преследовали учителя на пути в Кренк, его последующие действия доказывали, что он от них избавился. Это был Эбенезум — лучший волшебник во всей лесной стране. И в Кренке тоже!

Терпеть больше не было сил, и я спросил учителя, что он узнал о заговоре против короля Урфо.

— Все просто, — отвечал Эбенезум. — Колдуны хотели заполучить сокровища Урфо, но не могли этого сделать из-за заклятия на двери. Тогда они изобрели заклинание Золотая Звезда, с помощью которого Урфо лишился бы половины своих сокровищ из заколдованной башни, чтобы заставить работать заклинание. Вообще-то я их не виню. Если верить Визолее, король за все годы их службы во дворце ни разу им не заплатил. Их с Гранахом сгубила жадность, они не смогли сработаться, и ты видел, чем все это кончилось. Они даже хотели послать Золотую Звезду тремя способами, по крайней мере, так предлагала Визолея, хотя… — мой господин откашлялся, — обычно я не ввязываюсь в такие дела.

Эбенезум оглядел пустынную дорогу и вытащил из-под намокшего плаща слиток золота.

— Отлично. Я думал, что потерял его во время нашего бегства. На мне столько одежек, что я перестал его чувствовать.

Я стоял с открытым ртом, пока он не спрятал слиток обратно под плащ.

— Как тебе это удалось? С пола в сокровищнице все смело.

— С пола — да, — кивнул волшебник, — но не из-под моей мантии. Колдун должен смотреть вперед, Вунт. Волшебники обязаны поддерживать определенный уровень жизни.

Я тряхнул головой. Мне не следовало ни на секунду сомневаться в моем учителе.

К краю дороги подъехала крытая телега.

— Подвезти? — крикнул нам возница, и мы залезли в телегу.

— Тоскливый вечер, — продолжил возница. — Спою вам песню, для настроения. Потому что я — странствующий менестрель!

Эбенезум с тревогой выглянул из-под капюшона и снова спрятал лицо в тени.

— Так-так. Что бы такое лучше спеть? — Менестрель подстегнул своего мула. — Ага! Подходящая для такого вечерка песня, прямиком из Преисподней. Я спою вам о самом храбром волшебнике в округе, о парне из лесной страши Гэрниш… мм… кажется, его зовут Нибидназам. Правда, эта песенка немного длинновата, но думаю, вас поразит мужество этого парня.

Эбенезум заснул на третьем куплете.


В предыдущем томе юмористического фэнтези публиковался рассказ Крэга Шоу Гарднера (Craig Shaw Gardner; род. 1949) «Встреча с драконом» (A Drama of Dragons, 1980), в котором мы познакомились с волшебником Эбенезумом, страдающим анергией на колдовство. С тех пор Гарднер написал немало забавных историй, включая цикл о Киноверсуме (Cineverse series), где худшие сюжеты фильмов категории «Б» превратились в реальность, — это «Рабы бога Вулкана» (Staves of the Volcano God, 1989), «Невеста склизкого монстра» (Bride of the Slime Monster, 1990) и «Месть пушистых кроликов» (Revenge of the Fluffy Bunnies, 1990). Представленная ниже история возвращает нас к приключениям Эбенезума и его преданного ученика Вунтвора.


1

<p>1</p>

Каждый волшебник должен исследовать окружающий мир — путешествия дарят знания. Определенные обстоятельства, например, когда не срабатывает самое главное заклинание или влиятельный заказчик возмущен размером твоего вознаграждения, делают путешествие особенно познавательным.

Из «Наставлений Эбенезума». Том V

В конце концов мы вынуждены были покинуть наше жилище и отправиться искать помощь на стороне. Мой господин осознал, что впервые не может сам излечить себя от недуга. Я считаю, что волшебник должен мириться с таким положением вещей. Итак, мы отправились поиски мага, обладающего достаточным мастерством и ловкостью, чтобы излечить моего учителя, хотя можно дойти до самой Вушты, города тысячи запретных удовольствий, и не встретить мага, который мог бы сравниться с великим Эбенезумом.

Однако болезнь, которую подхватил волшебник и которая заставляла его непроизвольно чихать в присутствии магии, изрядно осложняла нам жизнь. Этот недуг возник вскоре после того, как мой господин вступил в схватку с могущественным демоном из седьмой Преисподней. Эбенезум в итоге изгнал эту тварь, действительно самую ужасную из всех, кого ему приходилось встречать, но победа досталась не даром. После этой схватки Эбенезум чихал всякий раз, когда сталкивался с волшебством в любой его форме.

Мой учитель справлялся с напастью лучше любого другого и продолжал потихоньку заниматься своим ремеслом, по большей части используя живой ум, а не заклинания. Он не раз говорил мне, что магия на девяносто процентов опирается на воображение.

Сейчас тем не менее мне было неспокойно.

Эбенезум шагал впереди меня по едва заметной тропинке в густом, непроходимом лесу. Периодически он останавливался, чтобы я с мешком со снадобьями и прочими тяжелыми пожитками мог его нагнать. Сам же учитель, как обычно, шел налегке, он любил повторять, что руки мага должны оставаться свободными для заклинаний, а мозг — свободным для мыслей.

Но что-то было не так с моим господином. Я заметил это по его походке. Она была по-прежнему стремительной, шаги широкими, но чего-то все же не хватало — уверенности, с которой волшебник идет по тропе, сознавая, что справится со всем, что попадется ему на пути. Сейчас Эбенезум шел слишком быстро, я думаю, он спешил поскорее завершить самое неприятное дело в своей жизни — попросить другого волшебника о помощи. Это могло изменить саму его сущность. Впервые за долгие годы ученичества я опасался за моего учителя.

Эбенезум остановился посреди тропинки и огляделся по сторонам. Нас окружала непроходимая чащоба.

— Должен признаться, Вунт, я обеспокоен, — сказал он и почесал седую шевелюру под колдовским колпаком. — Судя по моим картам и путеводителям, это должна быть густонаселенная местность с оживленной торговлей, богатыми фермами и гостеприимными постоялыми дворами. Это было главной причиной, по которой я выбрал этот маршрут, так как хоть у нас и осталось немного наличных после наших последних подвигов, еще немного деньжат не помешает. — Волшебник хмуро вглядывался в темный лес. — Честно сказать, я начинаю сомневаться в эффективности некоторых моих приготовлений к этому путешествию. Никогда не знаешь, с чем столкнешься в дороге.

По одну сторону тропы раздался страшный треск. Заросли раздвинулись, листья полетели в стороны, мелкая лесная живность завизжала от страха.

— Сгинь! — заорал кто-то из чащи.

Что-то увесистое опустилось между мной и моим господином. Эбенезум чихнул. В воздухе витало колдовство!

— Сгинь! — завопил тот же голос, и темно-коричневый предмет, опустившийся между нами, снова поднялся в воздух.

Судя по тому, что этот предмет крепился к здоровенной ручище, а та — к плечу, скрытому листвой, я догадался, что предмет этот — большущая дубина. Эбенезум отскочил на несколько шагов вдоль по тропинке, высморкался в рукав колдовской мантии и приготовился послать заклинание, несмотря на аллергию.

Дубина взлетала и опускалась, кроша подлесок. На освободившемся пространстве появился человек. Он был невероятных размеров — ростом выше шести футов плюс громоздкий бронзовый шлем, украшенный крыльями, который делал его еще выше. В ширину этот человек был не меньше, чем в высоту, брюхо его прикрывали доспехи из той же тусклой бронзы.

— Сгинь! — повторил он басом, преграждая нам путь.

Эбенезум чихнул.

Делать было нечего. Я сбросил мешок с плеча и вцепился двумя руками в свой дубовый посох. Человек в доспехах шагнул к беспомощно чихающему волшебнику.

— Назад, негодяй! — крикнул я, взяв ноту повыше, чем хотелось бы, и, размахивая посохом над головой, бросился на злодея.

— Сгинь! — повторил воин, его шипастая дубина встретилась в воздухе с моим посохом и расщепила крепкий дуб пополам. — Сгинь! — Злодей замахнулся снова.

Я нырнул в сторону и поскользнулся на листьях и корнях, устилавших тропинку. Моя левая нога ушла из-под меня, потом правая, и я врезался в прикрытое бронзой брюхо.

— Сги… у-ух! — крикнул, падая, воин. Его шлем ударился о ствол дерева, и больше воин не кричал.

— Скорее, Вунт! — задыхаясь, окликнул меня Эбенезум. — Дубина!

Учитель кинул в меня мешок. Я откатился от бронзового живота и умудрился укрыть в мешке грозное оружие. Маг глубоко вздохнул и высморкался.

— Заколдованная.

Так, значит, это дубина, а не воин, вызвала у моего господина приступ чиха. Я с любопытством оглядел напавшего на нас, а теперь распростертого на земле воина. Воин застонал.

— Быстрее, Вунт! — снова окликнул меня Эбенезум. — Хватит глазеть, свяжи этого парня. Я чувствую, мы сможем кое-что разузнать у этого агрессивного толстяка.

Когда здоровяк открыл глаза, я завязывал последний узел на его запястьях.

— Как? Я еще жив? Вы не убили и не сожрали меня, как делают все демоны?

— Что? — Эбенезум сверху вниз смотрел на поверженного воина, глаза колдуна сверкали от гнева. — Мы похожи на демонов?

Громила на секунду задумался.

— Теперь, когда ты спросил, мне кажется, что не похожи. Но вы должны быть демонами! Это мой рок — всегда сталкиваться с демонами, мое предназначение — сражаться с ними, где их ни встречу, пока я сам не провалюсь в Преисподнюю! — Странный свет блеснул в глазах великана, а может, у него просто дрогнули щеки. — Вы можете быть замаскированными демонами! Может, вы хотите пытать меня — медленно, изощренно, с жестокостью, какая бывает только в Преисподней! Ладно, валяйте, и покончим с этим!

Эбенезум с минуту разглядывал трясущегося воина, запустив пальцы в длинную седую бороду.

— Я думаю, — сказал он, — лучшей пыткой будет оставить тебя здесь, и болтай сам с собой. Вунт, не желаешь поднять свой мешок? Нам пора.

— Погодите! — завопил здоровяк. — Я не подумал, поторопился. Вы и ведете себя не как демоны. И то, как вы повалили меня, — случайный удар в живот! Вы наверняка люди! Таких неуклюжих демонов не бывает!

— Беру свои слова обратно, вы хорошие ребята! — Он вытянул вперед руки. — Но кто-то меня связал!

Я убедил воина, что это была всего лишь мера предосторожности, мы подумали, что он может быть опасен.

— Опасен? — В его взгляде опять мелькнуло что-то странное, но, может, это просто шлем съехал ему на глаза. — Конечно, я опасен! Я — Хендрик Ужасный из Мелифокса!

Воин умолк, ожидая нашей реакции.

— Вы обо мне не слышали? — спросил он, так как никакой реакции не последовало. — Хендрик, который вырвал из лап демона Брекса заколдованную боевую дубину Голова-с-Плеч вместе с обещанием, что она навсегда будет моей! Проклятая Голова-с-Плеч, которая высасывает память из людей! И все же я не могу заставить себя избавиться от нее, она придает мне силы! Мне нужна эта дубина, несмотря на ее жуткую тайну.

Глубоко посаженные глаза Хендрика обратились к мешку, в котором покоилась дубина.

— Но демон не сказал мне об условиях! — Огромного воина начало трясти. — Ни один человек не может стать хозяином Головы-с-Плеч! Человек может только взять ее напрокат! Два раза в неделю, иногда и чаще, я сталкиваюсь с демонами, которые предъявляют мне требования. Я должен или убивать их, или выполнять их жуткие приказы! Когда я выиграл дубину, Брекс не сказал, что она досталась мне в рассрочку! — Хендрика трясло так, что его доспехи бряцали на тучном теле.

— В рассрочку? — задумчиво переспросил Эбенезум, его интерес к Хендрику неожиданно возрос. — Не думал, что в Преисподней такие умные бухгалтеры.

— Да, умные, и даже очень! А такой несчастный вояка, как я, уже отчаялся найти хоть кого-то, кто избавит меня от этого проклятия. Но потом я услышал песню проезжего менестреля о делах великого волшебника Эбинизера!

— Эбенезума, — поправил мой учитель.

— Ты слышал о нем? — Физиономия Хендрика просветлела. — Где его искать? У меня нет ни пенни, я вот-вот сойду с ума от отчаяния! Он — моя последняя надежда!

Я взглянул на мага. Неужели Хендрик не догадывался?

— Но это…

Эбенезум приложил палец к губам, и я умолк.

— Говоришь, нет ни пенни? Но ты же понимаешь, что услуги волшебника такого уровня должны щедро оплачиваться. Конечно, всегда можно совершить обмен…

— Ну конечно! — воскликнул Хендрик. — Ты тоже волшебник! Может, ты поможешь мне найти его. Я прошу не только для себя, у меня благородная цель — надо избавить целое королевство от проклятия, которое исходит из самой казны Мелифокса!

— Из казны? — Эбенезум выдержал долгую паузу, потом широко улыбнулся, впервые за все время нашего путешествия, и продолжил: — Твои поиски закончились, дорогой Хендрик. Я — Эбенезум, волшебник, о котором ты говорил. Пошли, я избавлю вашу казну от любого проклятия, кто бы его ни наслал.

— А Голова-с-Плеч?

Мой господин снисходительно махнул рукой:

— Конечно, конечно. Вунт, развяжи джентльмена.

Я выполнил распоряжение волшебника. Хендрик с трудом встал на ноги и тяжело шагнул к своей дубине.

— Будь добр, оставь ее в мешке, — попросил его Эбенезум. — Обычные колдовские меры предосторожности.

Тучный воин кивнул и привязал мешок к поясу.

Я закинул свой мешок на плечо и последовал за учителем. Похоже, он полностью контролировал ситуацию. Возможно, мои тревоги были напрасны.

— Что тебя может волновать? — спросил я, понизив голос. — Менестрели до сих пор поют хвалебные песни в твою честь.

— Да уж, — шепнул в ответ Эбенезум. — Менестрели будут петь хвалу любому, кто щедро заплатит.


2

<p>2</p>

Профессиональный волшебник должен придерживаться строгих этических принципов; эти принципы не так уж ограничивают, как может показаться на первый взгляд. Соблюдая этические принципы, можно совершать многое, при условии, что волшебник соблюдает меры предосторожности, позволяющие ему совершать все, что угодно, и не быть пойманным.

Из «Наставлений Эбенезума». Том IX

Вояка Хендрик вел нас через густой подлесок, который с каждым шагом становился все непроходимее. Солнце клонилось к закату, длинные тени деревьев падали на тропу, мешая разобрать, куда ставишь ногу, отчего наше продвижение становилось еще медленнее.

Пока мы, спотыкаясь, шли по темнеющему лесу, Хендрик поведал нам историю проклятия Кренка, столицы Мелифокса, рассказал о том, что демоны заполонили город и жить в нем стало небезопасно, о том, что земли вокруг столицы пришли в запустение, а леса одичали. Рассказал и о двух волшебниках, что постоянно живут во дворце, но не могут снять проклятие. О том, как он заключил сделку и получил заколдованное оружие, но не смог прочесть чертовски мелкие буковки. А потом их правитель, добрый и мудрый король Урфо Смелый, услышал песню менестреля о великом волшебнике из лесной страны. Хендрику поручили найти этого волшебника любой ценой!

— Любой ценой? — эхом отозвался Эбенезум.

Его походка вновь обрела достоинство и уверенность, к которым я так привык; ему ничуть не мешали заросли ежевики, через которые мы прокладывали путь.

— Ну, — отвечал Хендрик, — Урфо славится тем, что иногда склонен преувеличивать. Но я уверен, раз уж вы — последняя надежда королевства, он…

Хендрик умолк и замер на месте. Мы стояли перед плотной стеной из зелени, она тянулась, насколько хватало глаз, и возвышалась на дюжину футов над нашими головами.

— Раньше этого здесь не было, — пробормотал Хендрик.

Он протянул вперед руку, чтобы потрогать зеленую стену. Из стены вынырнула лиана и обвила его запястье.

Эбенезум чихнул.

— Сгинь! — заорал Хендрик и выхватил дубину из притороченного к ремню мешка.

Эбенезум продолжал чихать.

Хендрик саданул дубиной по лиане, но растение просто прогнулось под его ударом. Теперь уже ожила вся стена, дюжины лиан и ползучих растений, извиваясь, полезли из стены. Они тянулись к массивной туше Хендрика, он размахивал дубиной, отгоняя их от себя. Эбенезум спрятал голову под своей просторной мантией, из-под ее складок доносилось приглушенное чихание.

Что-то вцепилось мне в лодыжку. Коричневая, толстая, гораздо толще, чем те, что угрожали Хендрику, лиана обвила мою ногу и ползла к бедру. Я запаниковал и попытался отпрыгнуть в сторону, но в результате повалился на землю. Лиана потащила меня к сверхъестественной стене.

Хендрик оказался там раньше меня. Окруженный растениями воин размахивал дубиной. Удары его стали слабее, и он уже не кричал. Лианы обвили его тело, оставались считаные секунды до того момента, как он исчезнет в зеленой стене.

Я снова задергался, пытаясь избавиться от ползущего по мне растения. Растение оказалось чрезвычайно цепким. Краем глаза, пока лиана тащила меня несколько последних футов к стене, я успел увидеть у себя за спиной Эбенезума.

Растения окружили волшебника, но только сейчас начали цепляться за его колдовскую мантию. Казалось, ожившие лианы понимали, что Эбенезум представляет большую опасность, чем мы с Хсндриком. Узловатый усик полз к рукаву волшебника, нащупывая дорогу к его руке.

Мой господин отбросил полы мантии с лица и сделал три сложных пасса, успев при этом произнести несколько слогов до того, как на него снова напал чих. Усик на его рукаве потемнел, усох и превратился в труху.

Моя нога была свободна! Я отпихнул от себя мертвую лиану и встал. Хендрик валялся в том, что только что было зеленой стеной. Он ловил ртом воздух, а под его тушей хрустели увядшие листья.

— Проклятие! — стонал он, пока я помогал ему подняться на ноги. — Это дело рук демонов, устроили мне ловушку за то, что я отказываюсь им платить!

— Чепуха, — покачал головой Эбенезум. — Это всего лишь колдовство. Простое агрессивное заклинание для растений, думаю, оно исходит из Крепка. — Учитель зашагал но освободившейся тропе. — Нам пора, ребятки. Кому-то, кажется, не терпится с нами встретиться.

Я быстренько собрал разбросанные по земле пожитки и потрусил за учителем. Хендрик замыкал шествие; он не переставал ворчать и, казалось, помрачнел еще больше. Вдалеке на холме я увидел что-то похожее на город, его высокие стены четко вырисовывались на фоне вечернего неба.

К стенам города мы подошли вскоре после захода солнца. Хендрик несколько раз стукнул тяжелым кулаком по дубовым воротам. Ответа не последовало.

— Боятся демонов, — тихо осведомил нас Хендрик и крикнул уже громче: — Эй! Впустите нас! Со мной важные гости города Кренка!

— Кто это там кричит? — спросила появившаяся над стеной голова в серебряном шлеме.

— Хендрик! — пробасил воин.

— Кто? — переспросила голова.

— Ужасный Хендрик, прославленный в песнях и сказаниях!

— Ужасный кто?

Необъятный воин судорожно вцепился в мешок с дубиной:

— Хендрик, прославленный в песнях и сказаниях, тот, который завладел проклятой дубиной Голова-с-Плеч…

— О, Хендрик! — воскликнула голова. — Это тот большой парень, которого король Урфо Смелый недавно отправил на задание!

— Да! Открывай ворота! Ты что, не узнаешь меня?

— Ты и правда на него смахиваешь. Но в наши дни осторожность не помешает. Ты похож на Хендрика, но, возможно, ты — это два или три демона, сцепившиеся вместе.

— Проклятие! — орал Хендрик. — Я должен войти в город и проводить колдуна Эбенезума и его помощника к королю!

— Эбинидама? — возбужденно воскликнула голова. — Это тот, о ком пели менестрели?

— Эбенезума, — поправил мой господин.

— Его самого, — ревел в ответ Хендрик. — Так что открывай ворота. Тут кругом полно демонов!

— Именно это меня и волнует, — отвечала голова. — Эти двое тоже могут быть демонами. Вместе с тремя, что маскируются под Хендрика, получается, я впущу в город пять демонов. В наше время осторожность не помешает, понимаешь меня?

Хендрик швырнул на землю свой огромный крылатый шлем:

— Ты что, хочешь, чтобы мы простояли тут всю ночь?

— Не обязательно. Вы можете вернуться сюда на рассве… — Предложение головы оборвало нечто зеленое и светящееся в темноте, проглотившее ее целиком.

— Демоны! — заорал Хендрик и выхватил из мешка свою дубину. — Умри!

Эбенезум беспрерывно чихал. Тем временем на стене появилось нечто. Оно светилось ярко-розовым.

Что-то похожее на глаз над зеленым свечением повернулось в сторону ярко-розового, глаз над розовым в свою очередь повернулся к зеленому. Что-то вывалилось из центра зеленой массы и поползло по стене в нашу сторону. Похожее щупальце появилось из розовой массы, вцепилось в зеленый отросток и затянуло его обратно на стену.

Оба глаза засверкали еще ярче и начали испускать свист, который становился все громче и невыносимее. Затем последовала вспышка, и оба существа исчезли под звук, напоминающий раскат грома.

Городские ворота беззвучно открылись.

Волшебник отвернулся от Хендрика и высморкался.

— Любопытный у вас городок, — сказал он и прошел в ворота.

За воротами нас кое-что ожидало. Это было существо высотой четыре с половиной фута, кожа у него была тошнотворно желтого цвета. На нем был странный костюм в сине-зеленую клетку, словно кто-то раскрасил его под шахматную доску. На шее красовался бант из красной тряпицы. Голову существа украшали рога, физиономию — улыбка.

— Хендрик! — воскликнуло существо, — Рад тебя встретить!

— Сгинь, — ответил воин и вытащил дубину из мешка.

Эбенезум отошел в сторонку и прикрыл нос полой мантии.

— Я всего лишь интересуюсь своими инвестициями, Хенни. Как тебе нравится твоя новая дубина?

— Исчадие ада! Голова-с-Плеч никогда не станет твоей!

— А кто сказал, что она нам нужна? Голова-с-Плеч твоя всего за какую-то дюжину выплат! Это совсем дешево. Пара-тройка душ второсортных принцев, падение жалкого королевства, слегка заколдованный драгоценный камешек или два. И тогда эта чудесная дубина станет по-настоящему твоей!

Существо ловко увернулось от удара боевой дубины. Удар был такой силы, что из мостовой повылетали булыжники.

— Вот это оружие! — не унимался демон. — Самая чудесная дубина из всех в нашем демонстрационном зале! Я не упоминал о том, что она подержанная? Скажем так: ранее ею владели. Эта отменная дубина была в арсенале престарелого короля, который пользовался ею но воскресеньям, раскалывая головы осужденным преступникам. Отсюда у дубины это колоритное имя и великолепный дизайн. Я, Улыбающийся Брекс, отдаю ее тебе… — Демон присел, и Голова-с-Плеч со свистом пронеслась у него над головой. — Нынче на рынке не сыщешь использованной дубины лучше этой. Как я недавно говорил моей любимой… ик…

Удар по темечку заставил демона замолчать. Мне удалось прокрасться за спину заболтавшегося демона и треснуть его по башке довольно крупным булыжником. Существо в клетчатом костюме повалилось на колени и выдохнуло:

— Простые условия!

Хендрик поспешил добавить удар от себя. Демон нырнул в сторону, но первый удар лишил его верткости, и дубина угодила ему в плечо.

— Очень дешево!

Дубина Хендрика опустилась на тошнотворно желтую голову. Улыбка сползла с физиономии демона.

— Возможно… это последний раз… когда мы делаем такое выгодное предложение! — простонал демон и исчез.

Хендрик стер потертым рукавом желтый гной с Головы-с-Плеч.

— Это мое проклятие, — хрипло прошептал он. — Вечное преследование Улыбающегося Брекса, предлагающего Голову-с-Плеч, которую можно взять напрокат, но владеть ею — никогда! — И снова странный свет блеснул в глазах воина, хотя, возможно, это был всего лишь отблеск лунного света от мостовой.

Эбенезум вышел из полумрака:

— Это не самая большая проблема… ух… Положи эту дубину в мешок, ладно? Неплохая сделка, думать не о чем. — Волшебник высморкался. — Ловко вы разделались с этим демоном.

Мой господин задумчиво подергал себя за бороду.

— На мой взгляд, эффективность проклятия зависит от того, как к нему относится проклятый. Оценив ситуацию наметанным, так скажем, глазом колдуна, я гарантирую: как только мы развеем чары над казной, все твои проблемы решатся сами собой.

Мне показалось, что груз, давящий на брови Хендрика, в момент испарился.

— Правда? — спросил он.

— Не сомневайся. — Эбенезум расправил складки мантии. — Кстати, добрый король Урфо Смелый и вправду считает, что только мы можем спасти его золотишко?


3

<p>3</p>

Колдуну, который не настроен тратить время на то, чтобы заработать авторитет, следует работать не в городе, а в деревне. Магия приобретает более магический вид в сельской местности. Горожане настолько привыкли взаимодействовать с определенного рода торговцами и чиновниками, что фокусы рядового заклинателя на них не могут произвести впечатление.

Из «Наставлений Эбенезума». Том X

Хендрик вел нас по извилистым улочкам Кренка к дворцу короля Урфо. Для меня, выросшего в герцогстве Гэрниш, в окружении лесов волшебников, Кренк, с его стенами, ворогами, как минимум с пятьюстами домами и даже с мощеными улицами, казался самым большим городом на свете. Но, пока мы шли, кроме всего перечисленного, я ничего не увидел. Где таверны, в которых можно посидеть и дружески поболтать с местными жителями? Где привлекательные молоденькие горожанки? Как мне приобрести форму к тому времени, когда мы наконец доберемся до Вушты, города миллиона запретных удовольствий, если каждый город на нашем пути будет таким же мертвым, как этот?

Откуда-то издалека донесся крик. Хендрик замер на месте. Но вслед за криком последовал женский смех. Ну хоть кто-то в этом городе развлекается. Неужели все горожане так боятся демонов?

Мы вышли на открытое пространство, в центре которого возвышалось здание, в два раза грандиознее и в пять раз больше, чем все окружающие дома. У массивных дверей дворца стоял страж, первый (если не считать голову на стене) человек, с которым мы повстречались в Кренке.

— Стоять! — гаркнул стражник, завидев нас у дворца. — Кто идет?

Хендрик и не подумал остановиться.

— Важное дело к королю Урфо! — ответил он.

Страж обнажил меч.

— Назовите себя — или вам смерть!

— Проклятие, — простонал необъятный воин, — ты что, не узнаешь — это Хендрик возвращается, выполнив важное задание короля!

— Кого не узнаю? — прищурился в темноте стражник. — Я имя не расслышал.

— Я — Хендрик Ужасный, и со мной колдун Эбенезум!

— Эбинезус? Тот, о котором распевают песни? — Стражник поклонился моему господину. — Мое почтение, сэр, для меня честь повстречать такого колдуна, как вы.

Стражник повернулся к Хендрику, который к этому моменту уже подошел к дверям довольно близко.

— А ты, как там тебя зовут? Я не могу пускать во дворец кого попало. Нынче осторожность не помешает, понимаешь меня.

— Проклятие! — воскликнул Хендрик и с ловкостью, неожиданной для человека таких размеров, выхватил из притороченного к ремню мешка дубину и треснул ею стражника по голове.

— Ик… — отозвался стражник. — Кто ты? Кто я? Какая разница?.. — И стражник повалился лицом вниз.

— Голова-с-Плеч — дубина, высасывающая память из людей. Он скоро очухается, но не вспомнит, что с ним произошло, а может, вообще ничего не вспомнит. — Хендрик упаковал свою дубину. — Пошли, нас ждет король Урфо. — Он пнул дверь и вошел во дворец.

Я глянул на своего учителя. Он покрутил ус, выдержал паузу, потом кивнул и сказал:

— Казна.

Мы последовали за Хендриком.

Мы шли по длинному залу. Пламя потрескивающих факелов заставляло наши тени плясать на стенах, увешанных гобеленами. Из-за непонятно откуда взявшегося сквозняка внутри дворца было холоднее, чем снаружи. Над дворцом явно висело проклятие.

В дальнем конце зала у задрапированных дверей стояли два стражника. Наш воин без лишних слов отключил их своей дубиной.

Хендрик распахнул двери.

— Кто? — крикнул кто-то, скрытый в тени огромного трона, водруженного на платформу в центре зала.

— Хендрик, — ответил воин.

— А кто это? — Из-за подлокотника огромного кресла выглянула голова в короне. — Ах да, это тот жирный парень, которого мы послали с заданием на прошлой неделе. Ну, какие новости?

— Я привел Эбенезума.

Со всех сторон зашаркали и зашуршали покидающие свои укрытия придворные и слуги.

— Нибинизума? — спросил кто-то из-за кресла.

— Эбинизикса? — раздался голос из-за колонны.

— Эбенезума, — уточнил мой господин.

— Эбенезума! — эхом отозвались дюжины две людей, выбирающихся из-за колонн, гобеленов и оружейных пирамид, чтобы поглазеть на волшебника.

— Тот самый Эбенезум? Тот, о котором пели менестрели? — Король Урфо выпрямился на троне и широко улыбнулся. — Хендрик, ты будешь щедро вознагражден! — Улыбка слетела с лица короля. — Конечно, после того, как мы расколдуем казну.

— Проклятие, — отвечал Хендрик.

Король Урфо жестом пригласил нас сесть на мягкие стулья напротив трона и некоторое время настороженно оглядывал погруженные в тень углы зала. Никакого движения. Правитель Мелифокса откашлялся и заговорил:

— Что ж, лучше сразу приступить к делу. В наши дни осторожность не помешает.

— Читаете мои мысли, добрейший король. — Эбенезум метал со стула и подошел к трону. — Я так понимаю, дело касается заколдованной казны? Нельзя терять время.

— Именно! — Урфо нервно глянул на балки под потолком. — Дело касается и моих денег тоже. Моих любимых денежек. Нельзя терять время. Будет лучше, если я прямо сейчас представлю вас моим колдунам-советникам.

Эбенезум замер на месте.

— Советникам?

— Да, у меня два придворных колдуна. Они посвятят вас в детали, касающиеся проклятия, — сказал король и дернул за шнурок с одной стороны трона.

— Вообще я работаю один. — Мой господин подергал себя за бороду. — Но, когда дело касается проклятых сокровищ, думаю, можно пойти на сотрудничество.

Двери за спиной короля открылись, и в зал вошли две фигуры в мантиях, одна мужская, другая женская.

— Не будем терять время! — воскликнул король. — Позволь, я представлю тебе твоих коллег — Гранах и Визолея.

Вновь прибывшие встали по обе стороны трона, и некоторое время три колдуна молча обменивались оценивающими взглядами. Потом Визолея улыбнулась и поклонилась моему господину. Это была красивая женщина средних лет, высокая, почти с меня ростом, у нее были рыжие волосы с проседью, яркие зеленые глаза и обаятельная белозубая улыбка.

Эбенезум церемонно раскланялся в ответ.

Гранах, пожилой мужчина в серой мантии, кивнул моему господину, губы его растянулись то ли в улыбке, то ли в гримасе.

— Все дело, естественно, в демонах, — сказал король Урфо; произнося «в демонах», он съежился так, словно ожидал, что кто-то из них уничтожит его за одно только упоминание об их существовании. — Они нас обложили. Они повсюду! Но в основном, — он указал дрожащей рукой в потолок, — они в башне, в которой хранятся сокровища!

Король опустил руку и глубоко вздохнул.

— Проклятие, — вставил Хендрик.

— Но, возможно, — продолжал король, — мои придворные колдуны смогут присоветовать вам всякие магические тонкости. — Он быстро глянул по сторонам.

— Конечно, мой повелитель, — торопливо заметил Гранах, но полугримаса не покидала его лица. — Хотя никаких ухищрений не понадобится, если мы используем заклинание Золотой Звезды.

Урфо подскочил на троне.

— Нет! Это заклинание будет стоить мне половины моего капитала! Должен быть способ получше. Разве нет?

Эбенезум пригладил усы.

— Несомненно. Если ваши колдуны проявят желание обсудить со мной сложившуюся ситуацию, я уверен, мы найдем решение.

— Нет ничего лучше Золотой Звезды! — отрезал Гранах.

— Половина моего золота! — воскликнул король и уже шепотом добавил: — Может, вы втроем… ну… осмотрите башню?

Гранах и Визолея переглянулись.

— Хорошо, мой повелитель, — сказала Визолея. — Вы желаете присоединиться к нам прямо сейчас?

— Присоединиться к вам? — Кровь отхлынула от лица Урфо. — Это так необходимо?

Визолея грустно улыбнулась и кивнула:

— Без этого не обойтись. В хартии волшебников прямо указано, что представитель королевской фамилии должен присутствовать при каждом посещении казны магами.

— Прямо так и написано, — добавил Гранах, — внизу свитка, кровью.

Урфо сдвинул корону на затылок и вытер взмокший лоб.

— О господи. Как такое могло получиться.

С вашего позволения, мой повелитель, — сказала Визолея, потупив взор, — но это условие было выдвинуто вами.

Король нервно сглотнул.

— Нельзя терять время. Я должен идти с вами.

Придворные колдуны закивали.

— Без Золотой Звезды ничего не сделать, — добавил Гранах.

— Итак, вы идете с нами! — голос моего господина прервал напряженную паузу, воцарившуюся вокруг трона, — Утром первым делом осмотрим башню с сокровищами!

Урфо, который все глубже утопал в своем троне, снова выпрямился и заулыбался:

— Утром?

Эбенезум кивнул.

— Мы с моим учеником проделали длинный путь. В борьбу с проклятием лучше вступать при свете дня и с ясной головой!

— Утром! — воскликнул Урфо Смелый, улыбнулся своим придворным колдунам и сказал: — Вы свободны до завтрака. Эбенезум, должен признать, ты колдун редкой проницательности. Я пришлю служанок, чтобы они приготовили вам постель и подали ужин. А утром ты положишь конец проклятию!

Я выпрямился на стуле. Служанок? Возможно, Кренк не такой уж и скучный город.


— Нам надо разработать план действий, Вунт, — сказал мой господин, когда мы наконец остались одни. — Времени у нас только до утра.

Я бросил раскладывать подушки и шкуры, на которых собирался спать, и повернулся к учителю. Эбенезум сидел на предоставленной ему широкой кровати, подперев щеки руками.

— Колдуны для меня неожиданность. — Он швырнул колдовской колпак на кровать и встал. — Но маг, в совершенстве овладевший своим искусством, должен быть готов к любым неожиданностям. Крайне важно, особенно учитывая размер нашего вознаграждения, чтобы никто не прознал о моей злополучной напасти.

Волшебник мерил комнату шагами.

— Я проинструктирую тебя по поводу некоторых предметов в твоем мешке. Мы не должны ударить в грязь лицом. Дубина этого воина навела меня на одну мысль. Мы поборемся с моим недугом.

В дверь постучали.

— Я ждал этого, — сказа! Эбенезум. — Посмотри, кто там.

Я открыл дверь и увидел Гранаха. Он проковылял в комнату со своей кривой улыбкой на лице.

— Извините за позднее вторжение, — начал колдун, облаченный в серую мантию, — но мне показалось, что я не успел поприветствовать вас должным образом.

— Да уж, — откликнулся Эбенезум и поднял одну бровь.

— И я подумал, что должен сообщить вам кое-что, о чем вам необходимо знать до того, как мы посетим башню.

— Да? — На этот раз Эбенезум поднял обе брови.

— Да. Для начала пара слов о нашем покровителе, короле Урфо Смелом. Ему повезло, что кренкианцы предпочитают использовать эпитеты, которыми одаривали его на заре правления. Но с тех пор как король перешагнул шестидесятилетний рубеж, он все свое время проводил в башне с сокровищами, пересчитывая свое золото. Заметьте, я не сказал — растрачивая. Просто пересчитывая. Если вы рассчитываете на щедрое вознаграждение за свои услуги, можете оставить этот город прямо сейчас. Нашего правителя справедливее звать Урфо Скупой. Не стоит рисковать за его подачки!

— Да уж, — заметил Эбенезум и почесал затылок.

Гранах кашлянул и сказал:

— Теперь, когда вам все известно, я думаю, вы покинете дворец.

Мой господин поправил отвороты рукавов и взглянул на придворного колдуна:

— На самом деле — нет. Странствующий маг, к сожалению, не может позволить себе выбирать задачи, как это позволяют себе городские маги. Он вынужден браться за то, что предлагает ему заказчик, и надеяться, что вознаграждения, каким бы скромным оно ни было, хватит на то, чтобы продолжить странствие.

Улыбка-гримаса окончательно исчезла с лица Гранаха.

— Я тебя предупредил, — выдавил он, не разжимая губ. — Вознаграждение, которое вы получите, — ничто по сравнению с опасностью, с которой вы столкнетесь!

Эбенезум улыбнулся и подошел к двери.

— Да уж, — сказал он, открывая дверь. — Увидимся за завтраком.

Придворный колдун выскользнул в коридор. Эбенезум закрыл за ним дверь и заметил:

— Теперь я окончательно убедился — здесь можно хорошо заработать. Но — к делу. Я покажу тебе, как послать штуки три заклинания для изгнания демонов. Но, честно сказать, я не уверен, что они вообще нам понадобятся.

Мой господин достал из кармана один из блокнотиков, в которых постоянно вел записи, и принялся вырывать из него страницы:

— А пока я подготовлю свое временное выздоровление. — Эбенезум начал рвать страницы на полоски. — Когда Хендрик размахивает своей дубиной, я чихаю. Однако, когда дубина в мешке, мой нос в полном порядке. Он просто не чувствует колдовского запаха дубины. Таким образом, если мой нос утратит чувствительность к волшебству, я перестану чихать! — Он свернул одну из полосок в тугой цилиндр. — Но как это приспособление сможет противостоять насморку?

Учитель подержал бумажный цилиндр у меня перед глазами, чтобы я мог как следует его рассмотреть, и засунул его себе в ноздрю.

В дверь опять постучали.

— Самое время, — заметил Эбенезум и вытащил бумажный цилиндр из носа. — Вунт, посмотри, кто там на этот раз.

Это была Визолея. Она сменила свою грубую колдовскую мантию на легкое платье из струящейся ткани с глубоким декольте. Визолея одарила меня выразительным взглядом ярко-зеленых глаз и улыбнулась:

— Ты Вунтвор, не так ли?

— Да, — еле слышно ответил я.

— Я бы хотела поговорить с твоим учителем, Эбенезумом. — (Я посторонился, пропуская ее в комнату.) — Мне всегда хотелось пообщаться с колдуном такого уровня.

— В самом деле? — откликнулся мой господин.

Визолея обернулась ко мне и коснулась моего плеча тонкими пальцами:

— Вунтвор? Не мог бы ты ненадолго оставить нас с твоим учителем наедине?

Я глянул на Эбенезума, тот торопливо закивал.

— Позволь, я расскажу тебе о Золотой Звезде, — предложила Визолея, когда я прикрывал за собой дверь.

Некоторое время я, словно оглушенный, простоял у дверей в нашу комнату. У меня было такое чувство, что Визолея пришла к нам не только затем, чтобы поговорить с моим учителем. Последнее время в родных краях я прославился тем, что поддерживал дружеские отношения не с одной молоденькой леди, но Эбенезум каким-то образом умудрялся оставаться выше подобного рода известности.

Но я — всего лишь ученик, и мне неведомы нюансы личной жизни волшебника. Я опустился по стенке на пол и подумал, удастся ли мне заснуть на холодных каменных плитах, одновременно мечтая о девушке-служанке, которая сделала бы мой ночлег более комфортабельным.


Она хотела уйти.

— Подожди! — закричал я. — Я — ученик волшебника. Когда еще у тебя появится возможность пофлиртовать с кем-нибудь хоть вполовину интереснее, чем я?

Она не слушала. Ее уносило все дальше и дальше от меня. Я побежал за девушкой в надежде сократить дистанцию между нами. Все бесполезно. Она меня не замечала. Я вцепился в ее коротенькое платье служанки, выхватил из рук поднос и стал умолять выслушать меня.

— Проклятие, — произнесла она слишком уж низким для девушки голосом.

Я проснулся и увидел перед собой освещенное факелом лицо Хендрика.

— Осторожнее, Вунтвор! В этих коридорах спать небезопасно! По ночам здесь полно демонов! — Воин склонился еще ниже, его раздутые щеки нависли надо мной, он зашептал: — Ты стонал во сне, сначала я подумал, что ты тоже демон!

Я заметил, что в свободной руке он сжимает Голову-с-Плеч.

— Иногда я не могу заснуть по ночам, так боюсь демонов. Странно. Сегодня я ни одного не видел. Хватайся за дубину! — Хендрик помог мне подняться. — Отчего ты так стонал в коридоре?

Я пересказал ему мой сон о девушке-служанке.

— Да-а! — откликнулся Хендрик. — Это место кишит ночными кошмарами. Этот треклятый дворец построен проклятым дедом Урфо, кто-то звал его Вортерк Коварный, кто-то — Минго Сумасшедший. Были и те, кто звал его Элдраг Злобный, не говоря уже о тех, кто называл его Гришбар Плясун. Но это уже другая история, я сейчас о заколдованных коридорах, придуманных Вортерком. Здесь удивительная слышимость, самый слабый звук доносится на большие расстояния, ты думаешь, что он идет с одной стороны, а он идет совсем с другой. Тихо, ни звука!

Я не сказал Хендрику, что, кроме него, тут пока никто не говорил, так как откуда-то издалека действительно доносился голос, который без конца что-то выкрикивал. Я навострил уши. Похоже, кричали:

— Убить Эбенезума! Убить Эбенезума! Убить Эбенезума!

— Проклятие! — зарычал Хендрик.

Я шагнул на звук голоса. Хендрик ухватил меня за куртку своей здоровенной ручищей и потащил по лабиринту коридоров. На каждом перекрестке он останавливался на долю секунды, выжидая, когда крики подскажут, куда поворачивать. Иногда казалось, что мы идем на голоса, иногда — совсем наоборот. Я запутался в считаные минуты.

Голоса стали отчетливее. Разговаривали двое. Один уже не кричал, но оба были возбуждены.

— Я так не думаю.

— Но мы должны сделать это!

— Ты слишком торопишься!

— А ты вообще не собираешься действовать! Сто лет пройдет, пока мы доберемся до этих сокровищ!

— Если я доверю тебе это дело, нам вообще ничего не достанется! Нам надо привлечь на свою сторону Эбенезума!

— Нет! Разве ему можно доверять? Эбенезум должен умереть!

— А может, мне лучше объединиться с Эбенезумом и обойтись без тебя?

Хендрик внезапно остановился, и я налетел на него со спины. Доспехи воина предательски звякнули.

— Там кто-то есть!

Дверь напротив нас распахнулась. Я замер, ожидая появления обладателей голосов.

Появилось кое-что другое.

— Сгинь, — пробормотал Хендрик, увидев, как что-то ползет в нашу сторону.

Это можно было бы назвать пауком, если бы оно не было с меня размером и не обладало дюжиной лап вместо восьми. К тому же оно было ярко-красного цвета.

Хендрик занес дубину над головой. Почему-то Голова-с-Плеч на этот раз мне показалась не такой внушительной, как раньше.

Нечто зашипело и скакнуло через коридор. За ним из комнаты последовало еще одно нечто. Оно походило на огромную, раздутую клыкастую зеленую жабу. Зеленое нечто прыгнуло вслед за наукообразным и зарычало в нашу сторону.

— Сгинь, сгинь, — хрипел Хендрик.

Я решил, что благоразумнее будет бежать, но воин преграждал единственно возможный путь отступления.

Жирная жаба прыгнула перед паукообразным. Казалось, ее клыкастая пасть расплылась в улыбке. Красная многоножка перебралась через жабу в нашем направлении. Жаба зарычала и стряхнула с себя конечности красной твари, но четыре лапы все же зацепились за нее, и паукообразное оказалось впереди жабы.

Жаба сиганула прямо на красную многоножку. Паукообразное зашипело, земноводное зарычало. Лапы этих тварей сплелись, они покатились по коридору, и вскоре, кроме мелькающих лап и слюнявого оскала, уже ничего нельзя было разобрать.

Обе твари исчезли в облаке вонючего коричневого дыма.

— Сгинь, — пробормотал Хендрик.

У нас за спиной открылась еще одна дверь.

— Тебе не кажется, что пора на боковую?

Это был Эбенезум.

Я начал было объяснять учителю, в чем дело, но он жестом заставил меня замолчать:

— Тебе надо поспать. Завтра у нас будет чем заняться. — Мой господин глянул на Хендрика. — Увидимся за завтраком.

Воин еще раз посмотрел на то место, где только что исчезли две твари.

— Проклятие, — сказал он и зашагал по коридору.

— Если все получится, не будет никакого проклятия, — сказал Эбенезум, закрывая дверь.


4

<p>4</p>

Никогда не надо верить волшебнику, который жалуется на коварство практикующих магов. В действительности существует множество ситуации, в которых маг может доверять своему собрату. Например, в том случае, когда дело не касается денег или когда твой коллега действует на достаточном расстоянии, чтобы его заклинания не могли подействовать на тебя.

Из «Наставлений Эбенезума». Том XIV

За завтраком никто не притрагивался к еде. Я тихонько сидел за столом и без конца прокручивал в голове три коротких заклинания, которые мне надо было выучить. Мой господин тоже вел себя тише обычного, так как боялся, что у него из носа вывалятся бумажные цилиндрики. Визолея и Гранах переглядывались через стол, Хендрик ворчал что-то себе под нос, король Урфо дрожал.

Эбенезум прокашлялся и заговорил странным глухим голосом, едва шевеля губами:

— Нам надо осмотреть башню.

— Башню? — прошептал Урфо. — Да, конечно, нельзя терять время. — Он нервно сглотнул. — Башня.

Эбенезум встал. Все последовали его примеру.

— Хендрик, — приказал мой господин, — покажешь дорогу.

Маг шагнул к королю:

— Ваше величество, коль скоро мы приступаем к делу, я бы хотел обсудить размер нашего вознаграждения.

— Вознаграждения? — переспросил дрожащий Урфо. — Но нам нельзя терять время! Над сокровищами нависло проклятие!

Визолея приблизилась к моему господину:

— Ты уверен, что все еще хочешь осмотреть башню? Там могут оказаться вещи, которые тебе вряд ли захочется увидеть. — Рука Визолеи нежно коснулась плеча учителя. — Ты ведь не забыл, о чем мы творили вчера вечером?

— Да уж… — Эбенезум с многозначительным видом разгладил усы. — У меня такое чувство, что сокровищница преподнесет нам всем немало сюрпризов.

— Проклятие! — раздалось в голове процессии, покидающей тронный зал.

— Я действительно должен идти с вами? — донеслось с хвоста.

— Хартия, — напомнил Гранах.

— Может, мы все-таки немного поторопились? — Король отер лоб кружевным рукавом. — Может, лучше отложить осмотр башни и обсудить план наших действий?

— Отложить? — возвысил голос Гранах и обменялся взглядами с Визолеей. — Хорошо, если так надо…

Они развернулись и зашагали обратно в тронный зал.

— Если мы отложим осмотр, — сказал Эбенезум и посмотрел в глаза королю, — король Урфо может никогда больше не увидеть своих денег.

— Никогда?. — Короля буквально затрясло. — Моих денег? Никогда? Денег никогда? — Урфо набрал в грудь побольше воздуха. — Нельзя терять время! В башню!

Мы миновали узкий лестничный пролет и вышли на широкую площадку перед массивными дубовыми дверями.

— Казна, — сообщил Хендрик.

Ваше величество, заклинание, если вы не против, — заметил Гранах.

Урфо вжался в дальний угол площадки, зажмурил глаза и заорал:


Говорю — О! О!

Говорю — Т! Т!

Говорю — К! K!

Говорю — Р! Р!

Говорю — О! О!

Говорю — Й! Й!

Как будет все вместе?

Открой! Открой!


Дверь громко «щелкнула» и подчинилась. Внутри стояла тишина.

— Вперед! — крикнул нам Урфо. — Я вас здесь подожду.

Эбенезум шагнул в сокровищницу.

Помещение не было большим, но и маленьким назвать его было нельзя. Оно было забито оранжевыми сундуками, золотыми слитками, умопомрачительными драгоценностями и мешками, которые были навалены вдоль стен, где по пояс, а где и по плечо.

Мы пробрались в центр сокровищницы.

— Проклятие, — пробормотал Хендрик, — я что-то не вижу демонов.

С площадки за дверью раздался нечеловеческий крик. В сокровищницу вбежал Урфо, преследуемый пауком.

— Паук Спадоры! — воскликнул учитель и зажал свой нос.

— Гранах! — крикнула Визолея. — Мы так не договаривались!

— Ваше величество! — заорал Гранах. — Осталась одна надежда! Я произнесу заклинание — Золотая Звезда!

— Нет, ты этого не сделаешь! — Визолея торопливо пробормотала себе под нос несколько слов. — Если кто-то и вызовет Золотую Звезду — это буду я!

В комнату прыгнула жаба.

— Жаба Тогота! — сказал учитель.

— Быстрее, Урфо! — кричал Гранах. — Позволь мне произнести заклинание, пока не поздно!

Красная клешня вцепилась в груду драгоценных камней.

— Краб Кранца! — проинформировал меня Эбенезум.

— Только не краб! — взвизгнула Визолея. — На этот раз, Гранах, ты зашел слишком далеко! Вызываю Вошь Лифтиании!

Гранах шагнул в сторону, уступая дорогу запыхавшемуся королю, которого теперь преследовали паукообразное, раздутое земноводное и улыбающееся ракообразное.

— О нет! — орал Гранах. — Вызываю Летучих Мышей Биллилапии!

В воздухе стало не продохнуть от насекомых и хлопающих крыльев.

— Это меня не остановит! Я вызываю Крыс Руггота!

— Ах, так? Посмотрим, как ты управишься с Мышами Мирголла!

— Ты сам напросился! Я вызываю Ужасную Корову Каддота!

Мой господин поднял руки:

— Прекратите это! Вы вызовете колдовские перегрузки!

Стены сокровищницы задрожали от мычания. Прямо перед нами материализовалась тошнотворно желтая фигура.

— А, дорогой Хендрик! — воскликнул Улыбающийся Брекс. — Очень рад нашей встрече. Мы, демоны, всегда проверяем, что происходит в месте сосредоточения колдовства, и смотрим, нельзя ли провернуть какую-нибудь сделку. Эй, парень, здесь можно заняться делом! Может, кто-то из вас желает приобрести заколдованный нож или парочку ножей, до того как подтянутся мои собратья?

— Проклятие! — буркнул Хендрик.

Мимо проскочил Урфо:

— Хорошо! Хорошо! Я подумаю о Золотой Звезде!

За ним галопом скакала синяя корова с налитыми кровью глазами.

— Лев Лигторпедии!

— Тетерев Гримолы!

— Хватит! Прекратите! — Эбенезум засучил рукава и изготовился послать заклинание.

— Как насчет тебя, приятель? — обратился ко мне Брекс. — У меня имеется отличный заколдованный кинжал, всегда попадает прямо в сердце. Для настоящего денди может послужить и ножом для вскрытия писем. Отдаю практически даром. Просто поставь свою подпись вот здесь внизу.

— Тигр Табатты!

— Форель Тамбоулы!

— Слишком много! — Мой учитель чихнул с невообразимой силой. Бумажные цилиндры выстрелили прямо во вновь материализовавшуюся форель, Эбенезума обратной волной чиха отбросило на груды драгоценных камней.

Учитель не двигался. Он просто отключился.

— Проклятие, — не переставал Хендрик.

— Послушай меня, — не унимался Брекс, — может, сойдемся на топоре?

— Проклятие, — отозвался Хендрик.

— Извините, — оглядевшись по сторонам, гнул свое Брекс, — может, кому-нибудь нужен топор?

— Антилопу из Аразапоры!

Кто-то должен был остановить эту вакханалию! Я решил — кроме меня, некому. Надо воспользоваться заклинаниями экзорцизма!

— Снибли Гравиш Этоа Шруду… — начал я.

— Слон Эразии!

Секундочку. «Снибли Гравиш Этоа» или «Этоа Гравиш Снибли»? Я решил испробовать оба варианта.

— Хорошо! Ты меня вынуждаешь! Кит Вакканора!

В центре сокровищницы грохнул взрыв. Вместо кита появилась черная дыра.

Эбенезум зашевелился на груде драгоценных камней.

Брекс глянул через плечо на увеличивающуюся в размерах дыру.

— Пропади все пропадом! И это в момент, когда я чуть не заключил сделку. Что ж, ладно, увидимся в Преисподней!

Демон исчез.

В комнате внезапно наступила тишина. Придворные маги перестали колдовать, и все дьявольские создания — крабы и коровы, тигры и форели — обернулись в сторону расширяющейся дыры.

Эбенезум открыл глаза.

— Смерч! — воскликнул он. — Скорее, мы сможем остановить его, если все вместе возьмемся за дело!

Поднялся ветер и водоворотом стал уходить в дыру. Исчадия Преисподней — крыс и летающих мышей, вшей и мышей — утащило в черноту.

Грахан и Визолея яростно посылали пассы в сторону дыры.

— Вместе! — кричал Эбенезум. — Мы должны объединиться!

Учитель начал чихать. Он прикрыл нос полой мантии и отступил от дыры. Все напрасно. Недуг скрутил волшебника.

В темноту начало засасывать драгоценности и мешки с золотом. Я почувствовал, что вихрь затягивает и меня. Гранах закричал и исчез в темноте. Визолея выкрикнула заклинание и исчезла там же. Темнота тянулась к Хендрику, королю, ко мне и моему господину.

Эбенезум отбросил полу мантии и выкрикнул несколько слов в расширяющуюся дыру. Слиток золота проскользил по полу мимо меня и исчез. Эбенезум сделал несколько пассов, и вихрь уменьшился. Учитель сделал еще несколько пассов, и вихрь уменьшился до человеческих размеров.

Эбенезум снова зачихал.

— Проклятие! — орал Хендрик.

Король Урфо с вытаращенными от ужаса глазами скользил по полу в дыру. Мы с Хендриком бросились к нему на помощь. Под ногами в дыру катились драгоценные камни. Я, надеясь заткнуть дыру, толкнул в нее сундук, но тот просто улетел в зияющую черноту.

— Мое золото! — завопил король на пути в дыру.

Я ухватил его за ногу, Хендрик — за другую. Я оступился на закатившихся под ноги камнях и повалился на воина.

— Сги… у-ух! — Хендрик не устоял и завалился в дыру.

Ветер стих. Хендрик был наполовину в сокровищнице, наполовину где-то еще. Его туша заткнула дыру.

Эбенезум высморкался.

— Так-то лучше.

Учитель произнес несколько заклинаний и чихнул еще разок после того, как мы выдернули из дыры Хендрика и она закрылась.

Учитель быстренько разъяснил ситуацию сидящему на полу одуревшему королю Урфо. Рассказал о том, как его пытались обмануть придворные колдуны, которые воспользовались проклятием, так как других способов, из-за хартии волшебников, добраться до сокровищ у них не было. Рассказал о том, как он раскрыл заговор, и теперь его следовало щедро вознаградить за спасение королевских денег.

— Деньги? — прошептал король Урфо Смелый, оглядывая комнату. В когда-то битком набитой сокровищнице, кроме дюжины драгоценных камешков да парочки золотых слитков, ничего не было. — Деньги! Вы похитили мои деньги! Стражники! Убить их! Они похитили мои деньги! Ик!

Хендрик стукнул его по голове.

— Они — что? Где я? Всем привет! — Король потерял сознание.

— Проклятие, — пробормотал Хендрик, — Голова-с-Плеч опять выполнила свою дьявольскую работу.

Учитель заметил, что самое время отправляться странствовать.


5

<p>5</p>

Мантия волшебника — символ его ремесла, и потому он должен всегда носить ее с гордостью, если только в этот момент не стыдится того, что он волшебник. В таком случае предпочтительнее фартук ремесленника, монашеская ряса или чадра танцовщицы, по крайней мере до тех пор, пока волшебник не доберется до менее враждебной местности.

Из «Наставлении Эбенезума». Том XVII

Нам пришлось несколько часов прождать под проливным дождем, прежде чем мы наконец покинули Кренк. Эбенезум решил на случай погони скрыть свою мантию под более нейтральной коричневой дерюжкой, и возницы фургонов не спешили подобрать на дороге нашу пеструю компанию, тем более что третьим был такой здоровяк, как Хендрик.

— Возможно, — предположил Эбенезум, натягивая поглубже капюшон, — нам повезет больше, если мы разделимся.

— Сгинь! — Хендрик затрясся и вцепился в свой мешок с дубиной. — А как же мое проклятие?

Волшебник дружески положил руку на плечо огромного воина:

— Хендрик, я гарантирую, ты еще очень долго не встретишь Брекса. Этот смерч был так силен, что он пробил по крайней мере три уровня Преисподней. Поверь эксперту — пути транспортировки не расчистятся и через несколько месяцев!

— Так, значит, — прогремел Хендрик, — я свободен от Брекса и ему подобных?

— На какое-то время — да. Боюсь, это только временное выздоровление. Я подхватил определенное заболевание, — Эбенезум выдержал паузу и посмотрел Хендрику прямо в глаза, — тоже временное, уверяю тебя, и оно мешает мне излечить тебя на более длительный срок. Однако я могу дать тебе имена настоящих специалистов-волшебников из Вушты, они сразу тебя излечат. — Учитель написал три имени на листочке из блокнота и передал его воину.

Хендрик запихнул кусочек пергамента в мешок с дубиной и поклонился моему господину:

— Благодарю тебя, великий волшебник. Итак — в Вушту.

Мне показалось, что лицо воина дернулось от волнения, хотя, возможно, это просто струи дождя стекали у него по шлему.

— Вообще-то мы тоже не против направиться в Вушту, — заметил я. — Так что, может, еще встретимся.

— Как знать, как распорядится судьба, — сказал, поворачиваясь, Хендрик. — Проклятие.

Вскоре фигура воина исчезла в потоках дождя.

Проводив Хендрика взглядом, я снова повернулся к своему господину, Высокий человек стоял под проливным дождем; несмотря на маскировку, это был волшебник до копчиков ногтей. Если какие-то сомнения и преследовали учителя на пути в Кренк, его последующие действия доказывали, что он от них избавился. Это был Эбенезум — лучший волшебник во всей лесной стране. И в Кренке тоже!

Терпеть больше не было сил, и я спросил учителя, что он узнал о заговоре против короля Урфо.

— Все просто, — отвечал Эбенезум. — Колдуны хотели заполучить сокровища Урфо, но не могли этого сделать из-за заклятия на двери. Тогда они изобрели заклинание Золотая Звезда, с помощью которого Урфо лишился бы половины своих сокровищ из заколдованной башни, чтобы заставить работать заклинание. Вообще-то я их не виню. Если верить Визолее, король за все годы их службы во дворце ни разу им не заплатил. Их с Гранахом сгубила жадность, они не смогли сработаться, и ты видел, чем все это кончилось. Они даже хотели послать Золотую Звезду тремя способами, по крайней мере, так предлагала Визолея, хотя… — мой господин откашлялся, — обычно я не ввязываюсь в такие дела.

Эбенезум оглядел пустынную дорогу и вытащил из-под намокшего плаща слиток золота.

— Отлично. Я думал, что потерял его во время нашего бегства. На мне столько одежек, что я перестал его чувствовать.

Я стоял с открытым ртом, пока он не спрятал слиток обратно под плащ.

— Как тебе это удалось? С пола в сокровищнице все смело.

— С пола — да, — кивнул волшебник, — но не из-под моей мантии. Колдун должен смотреть вперед, Вунт. Волшебники обязаны поддерживать определенный уровень жизни.

Я тряхнул головой. Мне не следовало ни на секунду сомневаться в моем учителе.

К краю дороги подъехала крытая телега.

— Подвезти? — крикнул нам возница, и мы залезли в телегу.

— Тоскливый вечер, — продолжил возница. — Спою вам песню, для настроения. Потому что я — странствующий менестрель!

Эбенезум с тревогой выглянул из-под капюшона и снова спрятал лицо в тени.

— Так-так. Что бы такое лучше спеть? — Менестрель подстегнул своего мула. — Ага! Подходящая для такого вечерка песня, прямиком из Преисподней. Я спою вам о самом храбром волшебнике в округе, о парне из лесной страши Гэрниш… мм… кажется, его зовут Нибидназам. Правда, эта песенка немного длинновата, но думаю, вас поразит мужество этого парня.

Эбенезум заснул на третьем куплете.


Дэвид Лэнгфорд

Дело Джека Подстригателя, или Последняя зимняя сказка

<p>Дэвид Лэнгфорд</p> <p>Дело Джека Подстригателя, или Последняя зимняя сказка</p>

Ум и остроумие Дэвида Лэнгфорда поразительны. По профессии он физик-ядерщик, и его ум проявляется в серьезных книгах, таких, как «Война в 2080» (War in 2080, 1979) и «Третье тысячелетие» (The Third Millennium, 1985). Но больше он известен благодаря своему остроумию, образчики которого можно найти в научно-фантастических журналах. За свои сочинения он неоднократно получал премию «Хьюго» (Hugo Awards). Некоторые из его рассказов были напечатаны в сборнике «Руководство для путешествующих драконстопом на место битвы Завета на границе Дюны: одиссея-II» (The Dragonhiker's Guide to Battlefield at Dune's Edge: Odyssey Two, 1988); «Давай услышим это вместо глухого» (Let's Hear It for the Deaf Man, 1992) и «Молчание Лэнгфорда» (The Silence of the Langford, 1996). Лэнгфорд — любитель мистификаций. Его первую книгу, «Запись о встрече с обитателями иного мира, 1871» (An Account of a Meeting with Denizens of Another World, 1871, 1979), восприняли всерьез те, кто увлекается уфологией. Он в пародийном виде отобразил ядерные исследования в книгах «Учреждение Лики» (The Leaky Establishment, 1984) и «Конец Земли!» (Earthdoom! 1987), это роман-катастрофа, который он написал в соавторстве с Джоном Грантом, сочинения которого вы найдете в нашей антологии. В представленном ниже рассказе Лэнгфорд обратил свой талант пародиста на сочинения Г. Ф. Лавкрафта.

Жизнь полна предсказаний и предзнаменований. Столкнувшись на Хай-стрит со старым знакомым, я почувствовал, что моя жизнь вот-вот потечет в новом направлении… а именно в сторону бара «Королевская голова», где знаменитый спец по всякой жути со старомодной вежливостью напомнит мне, что теперь моя очередь проставляться.

— Твое здоровье, — сказал я, когда мы минутой позже уселись за столик в баре, и отхлебнул эль из бокала.

— Pk'nghii mglw'nafh Cthulhu R'lyeh wgah'nagl fhtagn,[4] — ответил мой эрудированный собутыльник; эти оккультисты знают уйму непонятных тостов. — Я только что получил новые визитки, вот, позволь презентовать тебе одну.

Я изучил протянутый мне узорчатый прямоугольник картона. «Дагон[5] Смифт. Исследователь паранормального».

— Голограмма «Печать Соломона» вызывает восхищение… но Дагон Смифт?

— Когда занимаешься таким опасным делом, как я, очень важно серьезно подходить к выбору крестных родителей. Постой-ка! Как опытный наблюдатель, я заметил, что у тебя порван рукав пиджака, возможно острым предметом. Это мне напоминает…

— Может, не сейчас? — непроизвольно воскликнул я — сказывался богатый опыт общения с приятелем.

— Это мне напоминает, — упрямо продолжал Смифт, мягко, но уверенно взяв меня за руку, — об одном довольно любопытном расследовании, в котором острые предметы сыграли довольно интересную роль. Острые предметы, древние боги и конец света.

— Ну конечно! Я отлично помню этот случай. Одно из твоих лучших расследований. Специализирующаяся на оккультных принадлежностях фирма-аферист, которая использовала технологию растрового туннельного увеличения, чтобы расщепить гвоздь из Креста Господня на атомы и наводнить рынок миллиардами подлинных крохотных талисманов…

— Совсем другой случай, друг мой, и острые предметы иного рода. Случай этот произошел несколько лет назад в захолустном городке Ф***, что расположен неподалеку от Д*** в округе Б***. Именно там я расследовал дело о царившем в городе ночном терроре. Представь — поздняя осень, по узким извилистым улочкам клубится туман, он превращает редких прохожих в жутковатые фантомы. И любой из этих возникающих в ночи фантомов мог оказаться существом по прозвищу Джек Подстригатель.

— Потрошитель? — переспросил я.

— Подстригатель. Ибо раз за разом мужчины (и никогда женщины) этого проклятого городка сообщали властям, что смутно припоминают некий странный силуэт, появившийся на улице из холодного тумана. Силуэт этот окружали мерцающие огоньки, разглядеть его было невозможно, так как все мужчины загадочным образом при встрече с ним теряли сознание. Затем, по прошествии каких-то секунд или минут, жертва обнаруживала, что лежит распростертой на холодной брусчатке тротуара, а за этот короткий, выпавший из ее памяти промежуток времени она загадочным образом лишилась носков и башмаков. Но самым зловещим, недоступным человеческому пониманию фактом оказывался тот, что у всех жертв были аккуратно подстрижены ногти на ногах.

Последняя фраза прозвучала, как раз когда я отхлебнул эля, и у меня возникли определенные трудности.

— Смеешься, да? Смеешься?

— Пиво не в то горло пошло, — соврал я, решительно тряся головой.

— Поверхностный и наивный человек, ты невежествен в вопросах оккультизма, над которым смеешься. Тебе будет не до смеха, когда ты вспомнишь, что обстригание ногтей — а ими во все времена жаждали завладеть колдуньи — играет важную роль в ритуалах приворота и магического подавления. Так вот, этот неуловимый Джек Подстригатель каждую ночь выходил на охоту и совершал нападения, добывая эти колдовские средства. Так что в конце концов его жертвами могли стать все представители мужского населения города Ф***. — Смифт несколько театрально содрогнулся. — Невидимая миру рука, завладевшая такими средствами контроля, способна выпустить на волю настоящее зло, вплоть до победы на выборах партии консерваторов. Нет… в такой ситуации совсем не до смеха.

Я послушно кивнул:

— И что же, за всеми этими происшествиями в городе действительно стояли эта разновидность вуду, симпатическая магия, восковые куколки и ногти?

— Как ни странно — нет.

Осушив бокал, Смифт с многозначительным видом поставил его на стол. Я произвел те же действия, даже чуть более многозначительно.

Повисла недолгая пауза.

— Ты припомни, — прервал молчание Смифт, — я всегда горячо ратовал за привлечение современных технологий для расследования оккультных проблем. Я первым продвинул Лазерный Пентакль, у которого было существенное преимущество перед старой доброй электрической версией Карнаки.[6] Она аннигилировала самые чувствительные из низших сущностей их при попытке пройти в административную часть города. Именно я придумал прибор Бафометр,[7] который стал образцом электронного зонда, предназначенного для обнаружения демонов. Итак, в городе Ф*** у меня появилась возможность в полевых условиях опробовать мой экспериментальный, компьютеризированный зомбиискатель.

— Что, прости? — Порой я не поспевал за скачкообразным ходом мысли моего друга.

— Этот прибор я создал, вдохновившись тем, что специалисты, изучающие искусственный разум, называют «эффектом Элизы»… Это своего рода ментальная слепота, которой страдает разум большинства людей. «Элиза» — устаревшая компьютерная программа, которая способна имитировать психотерапевта. Например, набираем: «ХОЧЕШЬ ВЫПИТЬ?»

— Не откажусь, — мгновенно отреагировал я.

Смифт проигнорировал мою реплику:

— …а «Элиза» отвечает, к примеру: «ПОЧЕМУ ТЫ РЕШИЛ, ЧТО Я ХОЧУ ВЫПИТЬ?», или «ЧТО ТЕБЯ ЗАСТАВИЛО СКАЗАТЬ ЭТО?», или «ОШИБКА ПРИ ВВОДЕ $FF0021. НАЧАТЬ ЗАНОВО?» Все абсолютно механически, бездумно, ничего творческого. Но такова уж сила доверчивости, наше сознание стремится принять желаемое за действительное — «эффект Элизы». Очень и очень легко начать верить в то, что ответы, составленные программой, исходят от реального разума.

— Исходят от реального разума, — с умным видом повторил я.

— Именно таким способом зомби и проникают в современное общество: они способны к реальному диалогу не больше, чем «Элиза», но наша природа, наша человеческая слабость оправдывает их за недостаточностью улик. А мой зомбиискатель — это карманный компьютер, который снабжен определителем речи. Он не страдает доверчивостью, а трезво анализирует разговор и дает знать, когда ответы слишком уж незамысловаты, когда они повторяются или бессодержательны, как это бывает с зомби и с теми, чей разум контролируется вуду, враждебными силами или другим колдовством. С помощью этого устройства…

Тут Смифт как будто спохватился и быстро что-то забормотал, как мне показалось по-гэльски.[8] Я вдруг почувствовал непреодолимое желание схватить пустые кружки, подойти к стойке, заказать еще две пинты старого «Тиклпенни» и принести их на наш столик.

С помощью этого устройства, — продолжал Смифт, с удовольствием сделав несколько глотков, — я обследовал жителей Ф***, заводя многочисленные знакомства в местных питейных заведениях, выявляя жертвы Джека Подстригателя и украдкой проверяя их ZQ — Коэффициент Зомби.

— Ты угощал выпивкой всю эту ораву? — изумился я.

Дело в том, что Смифт в узком кругу наших общих друзей славился своей скупостью.

— Ну… — Выдающийся оккультист несколько смутился. — Вообще-то я прибег к помощи древнего ирландского заклинания, которым овладел во время путешествий, — это маленький гейс,[9] заставляющий контролировать умы людей и вынуждающий собеседника проявлять ничем не объяснимую щедрость. Это абсолютно безвредная процедура, правда, при этом несколько снижается уровень интеллекта субъекта.

Я не совсем понял это расплывчатое объяснение и, несколько секунд поломав над ним голову, заметил, что мой друг продолжает свое удивительное повествование.

— В целом мой сканер не выдал никакой информации. Конечно, были кое-какие показатели ZQ у субъектов, разум которых был подавлен излишком алкоголя, переутомлением или чересчур внимательным чтением «The Sun». Но вопреки моим опасениям, никаких следов контроля оккультных сил прибор не зафиксировал.

— Да, не повезло. Одно из твоих редких поражений.

— Поражений? Разве я не исследователь экстра-класса? Разве я позволю тупым фактам разрушить мою теорию? Никогда! Правда, должен признать, в какой-то момент я почувствовал себя побежденным. А мотом решил сменить тактику и воспользоваться традиционным гаданием гаруспиков.

Я призадумался.

— Что? — Вырезать чьи-то внутренности? Тебе удалось отыскать добровольца? «Бесстрашный исследователь ищет людей с богатым внутренним содержанием».

— Постой-постой. Гаруспики изучали внутренности на предмет предсказания грядущего. Никто не говорит, что для этого их надо вырезать. В древние времена, когда еще не было соответствующих технологий, это действительно было печальной необходимостью. Как ты и сказал, я отыскал добровольца с изрядным брюшком, одну из последних жертв Джека Подстригателя. Остальное было проще простого — немного влияния, скромная взятка персоналу больницы, которая оснащена… — Смифт выдержал многозначительную паузу, — ультразвуковым сканером.

— Бесподобно! — воскликнул я.

— Элементарно, — отозвался Смифт. — Должен заметить, толкование судорожно сжимающихся и разжимающихся кишок требует определенных навыков и умения. Я много времени провел перед дисплеем ультразвукового сканера, вглядываясь в ускользающие буквы и слова, складывающиеся из этих спиралей и петель. И наконец… — мой приятель перевернул все еще лежавшую на столе визитку и что-то нацарапал на обратной стороне, — наконец я прочитал это слово.

Я взял карточку:

— Наглфар?.. Ты уверен, что это не опечатка?

— Если бы ты, друг мой, был аналитиком моего уровня, это одно-единственное слово послужило бы тебе ключом к разгадке.

— Это анаграмма слова «флагрант»?[10] Ну, то есть почти.

— Когда я все хорошенько обдумал, этого оказалось достаточно, чтобы склонить меня сделать несколько необычных покупок. Я приобрел акваланг, баллоны с кислородом, а также огнетушитель «Halon 1301», материалы для защитной пентаграммы и пару педикюрных щипчиков.

А теперь представь — ночь, номер одного из городских отелей «Маркиз Г.». Я стою в центре импровизированной пентаграммы, которую по определенным причинам соорудил из кубиков льда. Нервно проверяю подачу кислорода из баллона, щелкаю зажигалкой и со словами «Это для тебя, о Локи!»[11] перебрасываю через защитный барьер предварительно состриженные ногти.

И мои самые смелые надежды оправдались — Локи появился. Он возник откуда-то из чрева раскаленных труб центрального отопления. Будучи божеством-трикстером, он принял обличье торговца подержанными автомобилями, его выдавали только пляшущие в глазах языки пламени. Вопрошающий взгляд Локи, казалось, прожигал мне кожу.

«Я разгадал загадку, — говорю я. — Джек Подстригатель нападает исключительно на мужчин, а я, как самый известный в мире исследователь оккультизма, знаком со скандинавской мифологией. „Наглфар“ — это построенный из ногтей мужчин корабль, которому тобой предначертано бороздить моря, когда в последние дни Рагнарёка[12] воды поглотят землю. Понятно, почему ты в качестве строительного материала выбрал ногти с пальцев ног, они ведь прочнее, чем ногти на руках. Но я никак не возьму в толк, почему ты собираешь материал в этом скучном городишке?»

«Трикстеры могут позволить себе делать глупости и капризничать, сколько их душе угодно, — объяснил Локи и шагнул вперед. — И естественно, я выбрал захолустье, куда вряд ли заглянет Один». Сейчас он напоминал циркового глотателя огня, которого одолевает икота.

«Ух ты! Святой Нифльхейм!»[13]

Мой визитер был еще и божеством огня и пентаграмма изо льда пришлась ему не по вкусу, однако он продолжал продираться сквозь возведенную мною преграду. Вокруг него с шипением клубился пар. Ноздри Локи буквально пылали. «Тебе следовало бы знать, что боги огня имеют обыкновение испепелять смертных, которые задают неуместные вопросы».

Но я к этому времени уже нацепил акваланг и врубил огнетушитель. Слова оккультного заклинания на изгнание зла, которые я произносил, — засекреченный последний пункт Маастрихтского соглашения,[14] — сливались с шипением испаряющегося газа. Заклинание могло сработать, а могло и нет. Но я предвидел, что боги огня не переносят смесь, которую содержат огнетушители. Локи не успел дотянуться до меня, он тихо зашипел, скукожился и, извини за банальность, потух, как огонь.

Итак, загадка была разгадана. Больше в городе Ф*** слыхом не слыхивали об этом Джеке Подстригателе. Возможно, огненный хулиган продолжает свое нечестивое дело где-то на другом конце земли…

— Это действительно великолепная работа, — пробормотал я, голова у меня слегка кружилась.

— Все это объясняет зародившийся у меня интерес к крионике, — несколько самодовольно произнес Смифт.

— Конечно, — слабым голосом отозвался я, решив вести себя сдержанно и не задавать наводящих вопросов.

Мой друг был явно доволен собой и готов продолжать повествование.

— Видишь ли, у меня такое ощущение, что трюкач Локи создает трудности и для самих богов. Весь северный пантеон скован цепями рока, из которых не вырвешься. Сбудется предначертанное… О «Наглфаре» же ясно написано, что он будет построен из ногтей умерших людей. Таким образом, ты понимаешь, что Рагнарок не наступит до тех пор, пока все жертвы этого Джека Подстригателя — мужчины, из ногтей которых будет построен роковой корабль, — не умрут.

— О, замечательно. Стало быть, конец света не наступит в ближайшие… сколько… пятьдесят лет?

— Возможно, не наступит никогда, если кого-нибудь из этих доноров ногтей подвергнуть консервации с помощью жидкого азота. Ты, должно быть, знаешь, что некоторые люди, в надежде на бессмертие, готовы заплатить за то, чтобы их заморозили. Так вот, в настоящее время я налаживаю необходимые контакты с сочувствующим скандинавским правительством и надеюсь, что оно профинансирует мой криопроект, благодаря которому удастся навсегда отсрочить Рагнарёк. Вполне возможно, ты сейчас сидишь со спасителем мира и наверняка собираешься угостить его еще одной кружкой пива, — закончил Смифт и слегка поклонился.

Один небольшой фрагмент скандинавской мифологии тем временем всплыл на поверхность моего сознания.

— Послушай… Смифт. Судя по легендам, о которых ты упоминал, одним из роковых событий, которые приведут к Рагнарёку и последней битве, станет Фимбулвинтер. Необычайно суровая зима. Очень долгий период искусственно вызванного холода. Хм… ты уверен, что твой криопроект не является частью того, что предначертано?

Впервые за все время нашего знакомства Смифт выглядел озадаченным.


Лоуренс Шимель

Сапожник и Элвис Пресли

<p>Лоуренс Шимель</p> <p>Сапожник и Элвис Пресли</p>

Американский писатель Лоуренс Шимель (Lawrence Schimel, род. 1971) в настоящее время живет в Испании. Начиная с 1989 года, когда был опубликован его первый рассказ, он не перестает изумлять читателей своей плодовитостью. Несколько рассказов писателя вошли в сборник «Драг-королева Эльфляндская» (The Drag Queen of Elfland, 1997). Лоуренс Шимель обладает удивительным даром складывать разноцветную мозаику сюжета из ничтожнейших осколков идеи. «Сапожник и Элвис Пресли» — одна из его самых крупных по объему работ.

Мы, конечно, слышали историю о сапожнике, который, проснувшись, обнаружил на своем рабочем столе пару уже готовых туфель. Но кто бы мог подумать, что такое и вправду бывает? Или что и с нами может приключиться подобное? Я ведь даже не настоящий сапожник. Я ортопед. Иногда мне заказывают пару ортопедической обуви целиком, но в основном я только изготавливаю специальные стельки. Поэтому вот что никак не укладывается у меня в голове: почему именно я? Но, наверное, каждый, кто сталкивается с чем-то сверхъестественным, задает себе этот вопрос: «Почему именно я?»

Обнаружила их Джейн. Она бывает здесь раньше всех, включает кофеварку, готовит контору к приходу клиентов, звонит им, подтверждая время приема. Сыну Джейн Эрику семь лет, поэтому в три она уже должна уходить, чтобы забрать его из школы.

— Доктор Кацман, они такие симпатичные! — услышал я вместо приветствия, пока вешал пальто. — Кто это у нас такой поклонник Элвиса?

— Какой поклонник?

— Для кого вы сделали голубые замшевые ботинки?

— Какие голубые замшевые ботинки? — недоумевал я, запихивая шарф в рукав пальто.

— Которые стоят во втором кабинете.

Я пошел по коридору. Я не делал никаких голубых замшевых ботинок. До вчерашнего визита миссис Паркер заказов на обувь у меня не было уже несколько недель. Но она точно не просила голубых замшевых ботинок. Да я бы и не стал ей их делать, даже если б она попросила. У нее такое сильное плоскостопие, что особые вкладыши уже не помогут. Ей нужна специальная обувь с полной поддержкой свода стопы.

— А что случилось с ботинками миссис Паркер? — воскликнул я.

На стойке, точно там, где вчера я оставил подошвы ортопедических ботинок миссис Паркер, чтобы за ночь они схватились и высохли, перед тем как я смогу пустить их в дело и смастерить обувку, достаточно широкую для искореженных пальцев моей клиентки, стояла пара голубых замшевых ботинок.

— Разве эти вы не для нее сделали? — спросила Джейн, входя в комнату вслед за мной. Она взяла один ботинок и засунула внутрь руку. — Мне кажется, ей были бы в самый раз.

Я ощупал второй ботинок.

— Ты права, действительно, то что надо. Но я их не делал.

— Так, это точно не Нэнси, — сказала Джейн.

Нэнси — моя другая секретарша. Расторопной ее не назовешь, но она старалась. Она племянница моей жены, поэтому уволить ее я не мог. Мы просто пытались не подпускать ее ни к чему, что легко ломается. Например, к компьютеру. Или к шлифовальной машине. Или к пылесосу. Или… в общем, ни к чему, хотя бы отдаленно напоминающему механическое приспособление.

— А кто тогда? Ты же знаешь, она совсем помешалась на Элвисе. — Еще одна милая особенность Нэнси. — Хотя у меня в голове не укладывается, зачем ей это? — недоумевал я.

— Как раз это точно в ее духе. Вы не можете понять зачем. Такая уж ваша Нэнси.

Джейн изводила меня просьбами нанять какого-нибудь компетентного человека, который помогал бы ей в работе. И желательно заодно избавиться от мертвого груза, раз уж я в это вляпался.

— И все-таки ума не приложу, почему Нэнси? — продолжат я, временно игнорируя недовольство Джейн. — У нас ведь даже нет голубой замши. Из чего бы она их сделала? И как бы она их сделала? Нэнси не знает, как прослушать сообщение на автоответчике, а уж сшить пару ортопедических ботинок усложненной модели типа этих…

— Тогда кто, по-вашему, их сшил? Эльфы заглянули в полночь?

— Думаю, скорее уж эльфы, чем Нэнси. Эльфы-с или, может быть, Элвис. — Шутка практически потерялась, потому что я слишком старался подчеркнуть схожесть звучания.

Джейн вздохнула:

— Пойду позвоню в «Уикли уорлд ньюс». «Элвис явился в офис ортопеда» «Голубые замшевые ботинки вызывают косолапость!» И половину всех денег — мне. — Она улыбнулась и направилась в приемную к телефону. Естественно, звонить пациентам, а не в «Уикли уорлд ньюс».

Я тоже поднял телефонную трубку и объяснил миссис Паркер, что, возможно, нам придется немного задержать ее заказ, поскольку в наличии только голубая замша. Поставщик, соврал я, прислал партию голубой замши вместо стандартной коричневой кожи, и теперь, вероятно, пройдет несколько недель, прежде чем мы получим нужный материал.

Миссис Паркер ответила, что ей безразлично, какого цвета будут туфли. Лишь бы ноги перестали болеть.

На всякий случай, повесив трубку, я потрогал кончик своего носа, чтобы проверить, не вырос ли он от моего вранья, пусть я соврал и из добрых побуждений. Если эльфы (или элвисы) приходят в полночь и мастерят обувь, то почему бы и остальным сказкам не стать былью? Я не мог поверить, что это сделала Нэнси, а других объяснений у меня не было.

Нэнси явилась в час дня. Она ни о чем не подозревала. Я имею в виду ботинки.

— Доктор Кацман! — взвизгнула девушка, когда я отвел ее во второй кабинет и показал голубые замшевые ботинки. — Вы сшили туфли Элвиса!

— Так и есть, — одновременно вздохнули мы с Джейн.

Ботинки совершенно сбили меня с толку. Кто их сделал? И откуда взялся материал? Но абсолютно точно одно: использовали подошвы, которые я оставил для просушки. Они были изготовлены по меркам миссис Паркер. Их я сделал сам. Знакомый контур плоскостопной ноги. Но все остальное было другим. И все материалы, которые я уже использовал или приготовил для дальнейшей работы, исчезли.

По крайней мере, миссис Паркер не возражала против голубого цвета. А ботинки, кажется, были сработаны на славу. Может, только выглядели немножко… старомодно.

Перед уходом Джейн я положил еще одну пару подошв в третий кабинет. Я запер дверь, снял ключ с общего кольца и вручил его своей помощнице.

— Не открывай завтра дверь до моего прихода, — попросил я. — Теперь мне не попасть в кабинет без тебя, и завтра мы войдем туда и убедимся, что эльфы тут ни при чем.

На следующий день я опоздал на работу, несмотря на все старания прийти вовремя. Мне не терпелось выяснить, что же случилось с оставленными на ночь подошвами, но в это утро трасса Лонг-Айленд превратилась в огромную парковочную зону, и в результате я опоздал почти на час. Но, по-видимому, пробки не задержали ни одного из моих клиентов, потому что приемная гудела, словно улей. Мы с Джейн разрывались между посетителями и безостановочно звонившим телефоном и смогли заглянуть в третий кабинет, чтобы приподнять завесу тайны, лишь когда появилась Нэнси и взяла на себя телефонные звонки и приемную. Несколько секунд мы в нерешительности стояли перед кабинетом, молча уставившись на дверь. Но сомнение и недоверие слишком явно читались на наших лицах.

— Все будет точно так, как мы оставили, — твердо сказал я, когда Джейн протянула мне ключ и я отпер дверь. И все-таки я не мог заставить себя повернуть ручку. Я нервничал: что-то я там увижу? А вдруг я ошибаюсь?

— Пока вы не откроете дверь, оба варианта одинаково вероятны, — подбодрила меня Джейн. — Там, в кабинете, мы обнаружим либо подошвы, такими, какими вы их оставили, либо пару готовых ботинок, появившихся сверхъестественным или иным путем. Нужно открыть дверь и выяснить, какой из вариантов сценария реален. — Она остановилась, чтобы перевести дух. — Вы открываете дверь, а я включаю свет, хорошо?

Я кивнул, потеряв от волнения дар речи, и распахнул дверь. Джейн протянула руку и щелкнула выключателем. Мы замерли, вглядываясь внутрь кабинета.

Там, на стойке, красовалась еще одна пара голубых замшевых ботинок. Без сомнения, новых, не вчерашних, поскольку эти были как минимум на четыре размера меньше.

— Ну и что теперь? — спросил я.

— Даже не знаю, какая версия нелепее, — сказала Джейн, — что эльфы существуют на самом деле или что в нашу контору заявился Элвис.

— Но его никто не видел, — напомнил я.

Мы вышли из кабинета и закрыли за собой дверь. Тем не менее хоть и с глаз долой, но из сердца вон не получалось, мы не могли выкинуть из головы эту загадку.

— И что нам теперь следует делать, согласно сказке? — поинтересовался я.

Я точно не помнил, какой там сюжет, но Джейн воспитывала семилетнего сына, поэтому читала сказку сравнительно недавно.

— Кажется, это значит, что король хочет пару ботинок. Так говорится в сказке. Ведь все эльфы босые и нагие.

— Нагие! Я упустила шанс увидеть Элвиса нагим!

Я едва успел подхватить оседавшую Нэнси.

Джейн побежала и принесла воды в бумажном стаканчике. Мне было приятно, что она заботится о Нэнси, несмотря на свое отношение к ней.

— Думаю, со мной все в порядке, — пришла в себя Нэнси. — Но я не уйду сегодня с работы, пока не увижу его.

Джейн взглянула на меня:

— Да мне и самой любопытно разобраться до конца в этой истории. В сказке сапожник с женой шьют к Рождеству одежду и крошечные башмачки для эльфов. И эльфы больше не возвращаются.

— Кажется, эльфолова мы вызвать не сможем, поэтому нам, наверное, придется поступить, как в сказке. Если это действительно эльфы. Или Элвис. Признаюсь, мне тоже интересно выяснить, что же происходит на самом деле.

— Значит, решено, — сказала Джейн.

— Как здорово! — воскликнула Нэнси. — Засада на Элвиса!

Мы с Джейн вздохнули и вернулись к работе.

Джейн сделала несколько звонков и договорилась, что Эрик переночует у своего приятеля Питера. Объяснить ситуацию моей жене оказалось потруднее.

— Ты хочешь задержаться на работе, — произнесла жена очень странным голосом. — С секретаршей.

— Мне больно слышать, что ты можешь предположить подобную чушь, — ответил я. — Кроме того, Нэнси тоже остается.

— Ты хочешь задержаться на работе, — повторила моя жена таким же странным голосом, но уже на октаву выше, — с обеими секретаршами.

— Кто-то забирается к нам в офис по ночам, — раздраженно объяснил я. — Нэнси думает, что это Элвис, поэтому хочет остаться и посмотреть. Кстати, на днях нам нужно серьезно поговорить о Нэнси.

— Не уходи от темы. У тебя интрижка с моей племянницей, или с секретаршей, или с обеими одновременно?

— Почему бы тебе не прийти сюда и не поскучать с нами в ночной засаде? — вздохнул я. — Сможешь убедиться, что у меня нет никакой интрижки ни с секретаршей, у которой, между прочим, семилетний сын, ни… — здесь я понизил голос, чтобы произнести последние четыре слова, — …с твоей безмозглой племянницей.

Адель пришла ровно в 6.30, к закрытию офиса. Я пригласил всех в китайский ресторанчик. Перекусив, мы быстро вернулись, поскольку не знали, во сколько он заявится. На этот раз я оставил пару подошв на стойке в первом кабинете, чтобы у нашего полуночного гостя (или гостей) не терялась бдительность. И еще потому, что в первом кабинете подсобка для хранения материалов была достаточно большой и могла вместить четверых.

Мы заняли позицию, периодически поглядывая между планками жалюзи, нет ли его еще. Если честно, мы с Джейн поглядывали редко. Нэнси же, как приклеенная, не отрывала глаз от щелки.

Адель пожаловалась на скуку.

— Я говорил тебе, останься дома, — упрекнул я жену.

— Я думала, у тебя роман. Ты себя очень подозрительно вел. Что мне оставалось делать?

— Роман? — переспросила Джейн с такой интонацией, что даже при выключенном свете мне стало ясно — она ухмыляется.

Адель тоже это поняла, и я почувствовал, что теперь она еще больше успокоилась. А по поводу Нэнси она уже не волновалось: ей достаточно было посидеть с племянницей за одним столом в ресторане.

— Тихо! — шикнула на нас Нэнси. — Он может появиться в любую минуту.

Мы с Адель и Джейн вздохнули. Нэнси действительно рассчитывала увидеть короля рок-н-ролла.

А я не знал, что ожидал увидеть. Но думаю, чего-то ожидал. Или, скорее, кого-то. В противном случае я не сидел бы с затекшими ногами ночью на корточках в кладовке вместе с секретаршей, женой и ее бестолковой племянницей, помешанной на Элвисе.

Адель уселась на пол рядом и прислонилась к моему плечу. Вскоре она уже похрапывала. Я бы тоже с удовольствием вздремнул, но боялся все пропустить (если, конечно, чему-нибудь вообще суждено было случиться), а мне очень не хотелось испытывать подобное неудобство и беспокойство еще раз.

Кажется, прошла целая вечность. Вдруг я услышал, как Нэнси начала тихо подвизгивать. Так она старалась удержаться от восторженных криков. Я гордился ею: по крайней мере, она пыталась.

Снаружи что-то брякнуло и скрежетнуло. Кто-то стукнул дверью и выругался. А потом в комнате зажегся свет.

Мы дружно прильнули к щелкам жалюзи.

Это и в самом деле был король рок-н-ролла. Он ни капли не изменился и выглядел так же молодо, как на своих последних фотографиях. А ведь прошел не один десяток лет!

Правда, одна вещь все-таки изменилась, или, по крайней мере, раньше я этого не замечал.

— Посмотрите-ка, — прошептал я, — у него подошвы протерты до дыр.

— Ой, бедняжка! — громко сказала Нэнси и выскочила из нашего укрытия.

Может, Элвис и удивился ее появлению, но виду не показал.

— Ты должна мне помочь, мама, — произнес он, растягивая слова. — Я попал в западню и не могу выбраться. La belle dame sans merci, я видел, я пропал.[15]

Нэнси, конечно же, готова была на все ради своего кумира.

— Прекрасная дура тоже пропала, — вздохнула Джейн, устремляясь из укрытия спасать Нэнси.

И опять меня обрадовало, что она спешит на помощь безмозглой племяннице моей жены, хотя и не переваривает эту девицу.

И Джейн затронула некие глубинные вещи, подумал я, вспомнив стихотворение Китса, которое мы обсуждали в медицинском институте, изучая символы в английском языке. Удивительно, как Элвис похож на королеву фей, что околдовывает ничего не подозревающих смертных, лишая их чувств, заставляя забыть обо всем на свете.

Но я не хотел остаться сторонним наблюдателем событий, поэтому отложил свои размышления на потом и тоже покинул убежище.

— Что за проблемы? — спросил я.

— Мои ноги, — пожаловался король.

— Понимаю, понимаю, — начал я мягким, успокаивающим тоном. — Почему бы вам не сесть вот сюда, я посмотрю.

Забравшись на стол с мягким покрытием, Элвис забарабанил каблуками по выдвижным ящикам.

— Я не могу прекратить танцевать, — продолжал Элвис. — Это все королева! Она заставляет меня танцевать. Но я не такой выносливый, как эти эльфы.


И вдруг до нас с Джейн одновременно дошло, о чем он говорил раньше. Прекрасная дама, королева фей, держала в плену Элвиса, а не наоборот, как я понял из слов Джейн. Наконец-то разгадана тайна исчезновения Элвиса! Неудивительно, что он совсем не изменился и выглядит так молодо! Я помню стихотворение. Там говорится, что время в наших мирах течет с разной скоростью. Семь лет в реальном мире равняются всего лишь одному дню в волшебном королевстве.

— В «Инквайере» никогда в это не поверят, — тихонько заметила Джейн. — Может, Спилберг.

— Уже семь лет я у нее в рабстве, — сообщил король, когда я встал перед ним на колени и развязал шнурки его изношенных голубых замшевых ботинок.

— Бедняжка! — воскликнула Нэнси.

Адель взяла племянницу за руку, во-первых, чтобы успокоить ее и не дать совершить какую-нибудь глупость, а во-вторых, чтобы успеть ее подхватить, если вдруг она снова вздумает упасть в обморок.

Я стянул с Элвиса носки. От его ног исходил типичный запах грибка.

— Вам надо почаще менять обувь, — посоветовал я королю. Я боялся, Нэнси покалечит меня, если я скажу, что его ноги воняют. — Нужно иметь несколько пар.

— Я могу делать только то, что хочет она. А она хочет одного, чтобы я пел и тряс перед ней задом. Я так устал! А мои ноги! Взгляните на мои ботинки! Доктор, вы должны мне помочь.

— Понимаю, — согласился я.

— Вы должны ему помочь, — всхлипнула Нэнси.

— Как же случилось, что вас отпустили сюда? — спросила Джейн, никогда не забывавшая о практической стороне.

Не знаю, что бы я без нее делал. Контора держалась только на ней. Скорее всего, я мог спать спокойно до тех пор, пока ее сын не вырастет и не поступит в колледж. Но меня не покидала мысль о том, что мне было бы спокойнее, если бы я нанял кого-нибудь, кого она могла бы выучить и оставить вместо себя. Она была слишком хороша для того, чтобы вечно работать секретаршей, и заслуживала в жизни гораздо большего.

— Да это все из-за сказок, — ответил Элвис. — Королева наложила на меня заклятие, и теперь, пока действуют чары, я тоже вроде как эльф. А эльфы, среди прочего, шьют обувку, а вы, смертные, взамен могли бы сделать обувь для нас. Доктор, умоляю вас, сделайте мне пару ботинок, чтобы ноги перестали болеть.

Я снова опустился на колени перед королем и стал осматривать его ступни. Мне невольно вспомнилась Мария Магдалина, омывающая ноги Иисуса Христа. Нужно будет рассказать Джейн о своих ощущениях, но позже. Сейчас момент не из лучших, к тому же вряд ли моя жена и ее племянница оценят всю иронию происходящего. Нэнси уж точно не поймет меня. Так что я прикусил язык и принялся вертеть, ощупывать и измерять ступни Элвиса.

— Так-так, проблема, да-а, — тихо произнес я, закончив осмотр.

— Но вы поможете мне? — в отчаянии спросил король своим бархатистым, проникающим в душу голосом.

— Мне кажется, есть решение, — ответил я и стал готовить инструменты и материалы для снятия слепка.

Пока я работал, в комнате царило молчание. Джейн тут же принялась мне помогать, подавая инструменты в нужный момент. А Нэнси лишь дрожала от волнения и эротического напряжения. Казалось, она вот-вот запрыгнет на стол и сорвет с Элвиса его расшитую блестками одежду. Адель наблюдала за всем происходящим, держа племянницу за руку — заботливо, но крепко. Элвис замурлыкал какую-то мелодию.

Мы с Джейн занимались делом. Я залил подошвы.

— Сегодня не успеть, — предупредил я. — Подошвы должны сохнуть целые сутки, и только потом я смогу сделать ботинки. Вам придется прийти завтра.

Нэнси снова издала похожий на повизгивание звук.

— Дайте-ка взглянуть, — попросил Элвис. Он соскочил со стола и встал рядом со мной. Не переставая напевать, король рок-н-ролла взял подошвы, посмотрел на них, а потом протянул обратно мне. — Их можно пускать в работу, — сказал он.

Подошвы были абсолютно сухие.

Я не удивился. Столько всего странного происходило вокруг, так что фокус с подошвами показался обычным делом.

Привычный процесс изготовления обуви — единственное, что имело смысл. Да, ботинки предназначались Элвису, но этот факт казался несущественным. Я видел перед собой очередную пару усталых ног, которым нужна была помощь. Просто так случилось, что они принадлежали одному из самых знаменитых людей в нашей истории. Человеку, окруженному тайной, которую мы только что разгадали.

Если рассказать об этом, никто, разумеется, не поверит. Да я сам не верил!

Тем не менее, даже не веря собственным глазам, я изготовил пару ботинок. Должно же существовать какое-нибудь разумное объяснение, думал я, надеясь, что в один прекрасный день все прояснится.

Элвис снова натянул носки и примерил ботинки.

— Идеально! — прокомментировал он, сделав пару шагов.

Король был так счастлив, что ноги больше не болят, он повернулся и поцеловал Нэнси, стоявшую рядом.

Она хлопнулась в обморок.

Никто не успел ее поймать, и она ударилась головой об угол стойки. Я наклонился, чтобы проверить, в порядке ли она. Струйка крови стекла на линолеум. Джейн кинулась за бинтами. Адель пошла вызывать «скорую».

— Где Элвис? — воскликнула Нэнси, едва открыв глаза, в то время как мы прижимали марлевый тампон к ее затылку.

— Элвис? — переспросил я и оглянулся.

В суматохе он исчез. Вернулся в страну эльфов или откуда там он пришел. И не важно, как он сюда попал. Однако был ли король рок-н-ролла здесь на самом деле, или это все мое воображение? Я не знал, какой вариант сильнее ставит под сомнение наличие у меня здравого смысла. Мы переглянулись с Джейн, и я понял: она думает, что же сказать Нэнси, если нам удастся замять правду.

— Ты ударилась головой, дорогая, — решилась Джейн. — Элвис исчез много лет назад. Он, наверное, уже умер.

— Этого не может быть, — заплакала Нэнси. — Я видела его! Клянусь, я видела его! Вы все здесь были. Он поцеловал меня! — Ее веки снова задрожали, и она обхватила себя руками, будто обнимая.

— Тебе просто привиделось, — терпеливо объяснила Джейн. — Ведь ты ударилась головой.

Вошла Адель и сообщила:

— «Скорая» едет.

— Привиделось, — прошептала Нэнси. — А все казалось таким настоящим.

Все казалось таким реальным. У меня тоже было это ощущение. Все казалось настоящим, но как подобное может быть правдой? Я видел его своими собственными глазами и касался его босых ног своими собственными руками. Я сшил специально для него голубые замшевые ботинки. Ботинки, которые сумеют выдержать сверхъестественные нагрузки эльфийских танцев.

Пока ждали «скорую», никто не проронил ни слова. Адель отправилась с племянницей в больницу, я пообещал тоже приехать, как только мы с Джейн наведем порядок и закроем контору.

— Что мы скажем людям? — спросил я.

— Не знаю, что мы можем сказать. Кто нам поверит? Я сама не верю, а ведь я здесь была. Но, по крайней мере, вся история позади, мы довели ее до какого-то конца.

— Да, наверное, — ответил я, не совсем уверенный в том, что все позади. Я знал, что никогда уже не смогу, как раньше, смотреть на портреты Элвиса. Я знал, что всякий раз, услышав песню короля, буду ощущать под руками его ступни. — Я сейчас думаю только о том, что у меня осталось множество вопросов. Например, такой: в других сказках тоже все правда? И особенно важный вопрос: почему именно я? Но, скорее всего, ответов мы никогда не найдем.

Джейн взяла слепок с ноги Элвиса.

— А я знаю одно, — сказала она. — Вот это обеспечит Эрику обучение в колледже.

И она была права.


Синтия Вард

Танцы с эльфами

<p>Синтия Вард</p> <p>Танцы с эльфами</p>

Синтия Вард (Cynthia Ward, род. 1960) родом из штата Оклахома, США. До того как обосноваться в Сиэтле, она жила в штате Мэн, Сан-Франциско, Испании и Германии. Первый рассказ «Опаловый череп» (The Opal Skull) Синтия написала в 1989 году. С тех пор ее рассказы регулярно появляются в журналах и антологиях.

— Эльфы! — воззвал Русо Наковальня. — О Благородный Народ, услышь меня! Я оставил семью и ремесло! Я ушел от людей! Я хочу быть одним из вас!

Благородным Народом назывались самые великие, самые чистые и самые мудрые существа на Земле. Они жили в мире и согласии друг с другом, богами и природой. В их лесу круглый год благоухали цветы и зрели сладчайшие плоды. Во время охоты животные сами выходили к ним. Русо знал, что иногда они воруют младенцев у людей. Но он не понимал, почему родители так печалятся, — дети получают от эльфов ни с чем не сравнимый дар.

Русо Наковальня ждал, но из обступившего его леса не слышно было ответа. Тогда он сел на корточки, медленно, как будто спину давила темнота, окружавшая его костерок. Он ждал уже три дня и три ночи, перебивался орехами и ягодами, а вокруг — ни души. С собой в лес он не взял ни крошки еды и, уж конечно, ни железки, хотя и был кузнецом.

— Почему не Благородный Народ взрастил меня? — вопрошал он ночь. Русо склонил голову. — О боги! — взмолился он. — Исполните мое желание, сделайте так, чтобы меня приняли первые и лучшие из ваших творений.

Когда он поднял голову, то увидел семерых эльфов, неподвижно стоявших вокруг костра. Женщины в городке, где жил Русо, считали, что он прекрасен, как эльф, но в присутствии настоящих эльфов он внезапно ощущал себя грубым уродливым горбуном.

Самый высокий из эльфов заговорил на древнем наречии, и голос его звенел, как бегущий ручей:

— Три последние ночи мы слышим твой крик. Зачем ты беспокоишь нас?

— Я просил вас принять меня. — Русо почувствовал, что его голос скрипит, как старый стул, но заставил себя продолжать: — Следуя за мечтой, я отказался от прежней жизни. Вы так мудры и прекрасны! Я бы все отдал, лишь бы только стать одним из вас!

Эльфы улыбнулись друг другу, и зубы их сверкнули необыкновенной белизной. Никогда не встретишь такой улыбки у человека!

Самый высокий эльф снова повернулся к Русо:

— Если ты хочешь, человек, то можешь остаться с нами.

— Вы знаете, чего я хочу.

— Меня называют Разящий Орел, — сказал самый высокий эльф. — Загаси костер, человек, и следуй за нами.

Русо загасил костерок, опустошив мех для воды, и его обступила ночная тьма.


На рассвете эльфы вывели человека из леса. Они пришли на поле, заросшее шиповником, земляникой, маками, маргаритками и множеством других цветов, незнакомых Русо. Посреди поля он увидел рощу дубов и плодовых деревьев, чьи ветки сгибались под тяжестью яблок, груш и вишен. Эльфы жили на верхних ветвях дубов, в укрытиях, сплетенных из веток и травы. Несколько десятков эльфов вышли поприветствовать Русо, в том числе и дети — такие же спокойные, благородные, прекрасные, как и взрослые. Русо не увидел ни одного человеческого детеныша. Если здесь и были дети, похищенные у людей, отличить их от эльфов не представлялось возможным.

Члены Благородного Народа взялись за приготовление праздничного обеда в честь Русо. Одни складывали дрова для большого костра посреди рощи, другие наполняли корзины фруктами и ягодами. Разящий Орел вывел Русо из рощи, и они направились в лес. Эльф велел человеку встать в тени раскидистой сосны и не двигаться. А потом вытащил нож. У Русо заколотилось сердце. Разящий Орел повернулся и пошел вглубь чащи.

Эльф занял позицию в нескольких шагах от Русо и замер. Его белая кожа и туника из оленьей шкуры сливались с коричневыми стволами деревьев и желтизной опавших листьев.

Через несколько мгновений к охотнику вышел благородный олень, величественный самец, увенчанный грозными рогами. Уверенной поступью, с высоко поднятой головой, прекрасное животное приблизилось к эльфу и вытянуло длинную шею. Разящий Орел поднес каменный нож к яремной вене и вспорол жесткую шкуру. Когда из раны забил фонтан крови, у Русо закружилась голова, хотя много раз ему самому случалось браконьерствовать и убивать королевских оленей. Он напомнил себе, что животное вышло к Разящему Орлу в соответствии с законами природы.

Никогда еще Русо Наковальня не ел так вкусно, как на этом пиршестве. Оленина была ароматной и нежной, словно телятина. Эльфийские певицы пели неистовые древние песни, но Русо не понимал их из-за оглушительного рокота деревянных барабанов. Когда все поднялись и встали вокруг костра, Русо понял, что сейчас увидит легендарный танец эльфов. Он просто не мог поверить своему счастью и даже не думал, что его пригласят присоединиться.

Русо качал головой в ответ на призывные жесты эльфов. Наконец Разящий Орел вышел из круга, крепко взял его за руку и повел к огню.

— Человек, ты видишь рисунок?

Русо покачал головой. Рисунок танца был слишком сложный, а барабанный ритм слишком быстрый. Но удары замедлились, и танцоры стали подбадривать его. Они начали двигаться медленно, чтобы он мог запомнить движения. Разящий Орел поставил его в круг, и барабаны снова застучали в прежнем ритме, и Русо обнаружил, что исполняет древний эльфийский танец.

Утром угощали так же замечательно, как и накануне вечером. На завтрак подали фрукты, ветчину из дикой свиньи и пшеничный хлеб с медом. Русо улегся, опершись о ствол дерева, и сложил руки на переполненном животе. Так он лежал в полудреме, совершенно потеряв счет времени.

Разящий Орел подошел к нему и всунул в руку сушеный гриб.

— Я не голоден, — извиняющимся тоном отказался Русо.

— Съешь эту поганку, если хочешь увидеть то, что видим мы, — ответил эльф. — Съешь — и сумеешь постичь гармонию мира.

Русо внимательно осмотрел поганку: длинная грязно-белая ножка и маленькая плотно сидящая коричневая шляпка. И этот сморщенный комочек сможет подарить ему мудрость эльфов?

Русо почувствовал спазм в желудке. Он быстро засунул гриб в рот и откусил. Ножка хрустнула, словно сухая ветка. По мере того как человек жевал, слюна смягчала гриб, но недостаточно — тошнотворная жвачка впитывала всю влагу во рту. Русо еле проглотил месиво. Способ приобщения к эльфийской мудрости показался странным и вызвал неприятные ощущения, однако Русо взял себя в руки и затих.

Через какое-то время он заметил, что деревья в роще образуют рисунок. Рисунок состоял из деревьев, видимых и невидимых. Русо увидел картину всего леса: гармонию деревьев, и животных, и птиц, что летают над ними, и червей, что роются внизу. Он понял, почему олень поедает листья, а волк оленя. Русо повернулся, чтобы взглянуть на дуб, на который облокотился, и проследил за бороздами на его коре — и они тоже составляли часть общего рисунка. Все сплеталось в единый рисунок. Русо Наковальня прижался щекой к жесткой коре, широко раскинул руки и обнял дерево.

Когда на рощу опустилась вечерняя темнота, эльфы развели костер. Человек засмотрелся на огонь, наблюдая, как языки пламени подпрыгивают и извиваются в танце, таком же прекрасном и выразительном, как танец эльфов или рисунок мира.

Русо обнаружил, что рядом стоит Разящий Орел, а вокруг — остальные эльфы. Разящий Орел мягко положил руку ему на плечо:

— Человек, ты видишь рисунок?

— Да, — тихо ответил Русо.

Ты готов стать частью Народа? — спросил Разящий Орел.

— Да, — ответил Русо, мечтательно улыбаясь.

И тут эльфы зажарили и съели его.


Джон Морресси

Защита от алхимии

<p>Джон Морресси</p> <p>Защита от алхимии</p>

В наш предыдущий сборник вошел рассказ Джона Морресси «Зеркала Моггроппле» (The Mirrors of Moggropple) о волшебнике Кедригерне и Принцессе. Для этой антологии я выбрал самый первый рассказ из серии о Кедригерне — «Защита от алхимии» (A Hedge against Alchemy, 1981). Цикл о волшебнике по имени Кедригерн включает в себя пять книг: «Голос для Принцессы» (A Voice for Princess, 1986), «Похождения Кедригерна» (The Questing of Krdrigern, 1987), «Кедригерн в Стране чудес» (Kedrigern in Wonderland, 1988), «Кедригерн и очаровательная чета» (Kedrigern and the Charming Couple, 1990) и «Воспоминания для Кедригерна» (Remembrance for Kedrigern, 1990). Профессор английского языка Джон Морресси скончался 20 марта 2006 года в возрасте 76 лет.

Кедригерн серьезно относился к своим изысканиям в области колдовства, но в то же время был человеком разумным. Однажды ранней весной он решил, что поступит гораздо мудрее, если в это прекрасное утро усядется поудобнее в залитом солнцем дворике, вместо того чтобы корпеть над древней наукой в мрачном, затянутом паутиной кабинете.

Он откинулся на мягкие подушки, положил ноги на пуфик и лениво звякнул миниатюрным серебряным колокольчиком. Тут же дом ожил, и вскоре по плиткам двора зашлепали огромные лапы. Появилось отвратительное маленькое существо.

Существо состояло практически из одной головы, причем чрезвычайно безобразной: выпученные глаза, косматые брови и почти полное отсутствие лба; огромный, покрытый бородавками, крючковатый, словно рог для вина, нос; подбородок лопатой и волосатые уши, похожие на широко распахнутые ставни. Коротенькие ножки переходили в огромные плоские вывернутые ступни, а прямо из боков существа, как паруса, торчали здоровенные ладони. Бородавчатая, вся в пятнах и перхоти голова как раз доставала до крышки табурета для ног. Возле него существо и остановилось, трепеща от страстного желания угодить хозяину.

— А, вот и ты, — ласково сказал Кедригерн.

Существо изо всех сил закивало своей чудовищной головой, так что забрызгало слюной все вокруг, и ответило:

— Ях! Ях!

— Молодец, Спот. А теперь слушай внимательно.

— Ях! Ях! — обрадовался Спот и восторженно запрыгал на месте.

— Пожалуй, я выпью маленькую кружку очень холодного эля. Принеси целый кувшин — вдруг моя жажда окажется сильнее, чем я думаю. И принеси еще кусок сыру размером ровно с крышку кувшина. И хлеб. И спроси Принцессу, не хочет ли она ко мне присоединиться.

— Ях! Ях! — ответил Спот и кинулся выполнять поручение.

Кедригерн с нежностью посмотрел ему вслед. Тролли не подарок, это правда, но если взять их в дом детьми и как следует воспитать, то из них выходят преданные слуги. И мышей замечательно ловят. Приличных манер за столом от них, конечно, не дождешься, но нельзя же получить все сразу!

Кедригерн опять улегся на подушки, закрыл глаза и испустил вздох тихого удовольствия. «Вот это подходящая жизнь для разумного человека, — умиротворенно подумал он, — не то что какая-то чертова алхимия».

Чем она так привлекательна? Последнее время все просто помешались на ней, превозносят ее до небес! Но для него алхимия — всего лишь много дыма и вони, а еще ужасная путаница и напыщенный язык рассуждений о предметах, в которых никто ничего не понимает, но о которых каждый чувствует себя обязанным высказаться с авторитетной серьезностью. Но, несмотря ни на что, алхимия, по-видимому, входила в моду. Юные таланты больше не интересовались традиционным волшебством. Их манила только алхимия.

«Еще одна примета нашего времени», — подумал Кедригерн. А времена наступили тяжелые: с востока совершают набеги варвары и сжигают церковников, церковники предают анафеме и сжигают алхимиков, а алхимики сжигают все, что им под руку попадается, в безудержном желании превратить свинец в золото. Дым, стоны и разрушения — вот что притягивает сегодня людей.

Но не Кедригерна! Он все дальше и дальше углублялся в изучение магии преодоления времени и уже неплохо владел колдовскими приемами. Несколько раз он посетил будущее и наладил устойчивую связь с некой точкой во времени, хотя и не был до конца уверен, что это за точка. Он даже сумел принести из этого неопределенного будущего несколько любопытных предметов для дальнейшего изучения. Безусловно, еще предстояло много работы… но у него будет для этого время… много работы…

Кедригерн погрузился в легкую дремоту и вдруг, нахмурившись, проснулся — на него упала чья-то тень. Он открыл глаза и увидел перед собой громадную неуклюжую фигуру, заслонившую ему солнце.

Через мгновение глаза волшебника привыкли к свету, а еще через мгновение сознание вернулось из мира снов в реальную действительность, и тут он понял, что перед ним один из тех, с кем, как он надеялся, ему никогда в жизни не придется столкнуться.

Этот человек был в два раза выше волшебника и в четыре раза толще. У него были могучие плечи, а обнаженные руки напоминали стволы старого граба. Торс и мощные ноги скрывались под звериными шкурами. Крошечная голова располагалась прямо между богатырскими плечами, без всякого намека на шею. От него несло прогорклым животным жиром и застарелым потом. Это был варвар. А варвары с волшебниками не дружат. Да они вообще ни с кем не дружат, если уж на то пошло.

— Это дорога к вершине Молчаливый Гром? — спросил варвар. Его голос напоминал камнепад где-то глубоко в пещере.

— Да, верно, — вежливо ответил Кедригерн и указал налево. — Идите по тропе наверх. Если поторопитесь, доберетесь до вершины засветло. В такой чудесный день оттуда открывается замечательный вид. Я бы предложил вам чего-нибудь освежающего, но…

— Ты колдун? — пророкотал варвар.

Когда задавали вопрос такого рода, торопиться с ответом не следовало. Слишком много слонялось по свету людей, зараженных уверенностью в том, что убийство колдуна является благородным деянием. Кедригерн знал, что все шло от церковников. Они всех ненавидели. Одинаково проклинали варваров, алхимиков и волшебников во время приступов наводящего ужас рвения и потрясающе убогой умственной деятельности. Как бы то ни было, этот субъект вряд ли следовал приказам священников.

— Колдун? — повторил Кедригерн, прищуриваясь. — Правильно ли я вас понял? Вы интересуетесь местопребыванием некоего колдуна?

— Ты колдун? — спросил варвар еще раз, точно так же, как раньше.

Кедригерн почувствовал беспокойство. Не из-за огромных размеров варвара, не из-за его уродливости, даже не из-за его внезапного появления в этом укромном местечке, куда волшебник удалился от мирской суеты, чтобы без помех заниматься своими изысканиями и наслаждаться обществом Принцессы. Нечто неуловимое, эффект ложного присутствия. У него было жуткое ощущение, как будто рядом находится его собрат, но это полный абсурд! Стоявшее перед ним существо не было волшебником.

— Забавно, что вы спрашиваете, — задумчиво ответил Кедригерн. — Это свидетельствует о наличии пытливого ума, о чем не догадаешься сразу, судя по вашей внешности и манере держаться. — Произнося монолог, волшебник тихонько засунул руку за спину, чтобы произвести манипуляции, необходимые для заклинания на защиту от холодного оружия. — Большинство людей считает, что волшебник ходит в длинном плаще, покрытом каббалистическими символами, носит колпак и еще у него белая борода должна висеть до коленей. А на мне, как видите, обычная одежда: добротные домотканые брюки и рубашка, нет никакого головного убора; и я чисто выбрит. Соответственно, случайный прохожий скорее всего примет меня за честного торговца или мастерового, который выбрал уединенную жизнь вдали от своих собратьев, в то время как на самом деле я являюсь экспертом в искусстве редком и благородном.

Кедригерн очень надеялся, что этот верзила не захочет размозжить ему голову дубиной, пока он не перейдет к следующему защитному заклинанию. Когда имеешь дело с подобными людьми, даже с помощью магии трудно подготовиться ко всем возможным последствиям.

Маленькие, близко посаженные глазки варвара, черневшие из-под нечесаных жирных волос по обе стороны бесформенной глыбы носа, не отрывались от Кедригерна. И в этих глазах не промелькнуло ни искорки понимания.

— Ты колдун? — повторил гость.

— Колдун, — сдался Кедригерн. — А ты кто?

— Мой Бурок, — сказал варвар и с гордостью стукнул себя кулаком в грудь.

— Плохи дела, — пробормотал Кедригерн.

Бурок был варваром из варваров, известным по всей стране как Бурок Отморозок. Он заслужил еще и такие прозвища: Мясник Мира Божьего, Кулак Сатаны, Факел Страшного Суда и разные другие «титулы», символизирующие жестокость и беспощадность. Ходили слухи, что Бурок разделил все человечество на две категории: враги и жертвы. Врагов он убивал на месте. Жертв — только когда больше не находил им применения. Третьей категории для него не существовало.

Глядя в это испещренное бледными шрамами лицо, лишенное всякой мысли и всякого выражения, Кедригерн вспомнил все, что когда-либо слышал о Буроке. Лицо варвара напоминало ему дешевый глиняный горшок, который разбили на мелкие кусочки, а потом впопыхах склеили. Но было одно отличие: глиняный горшок смотрелся бы гораздо одухотвореннее.

— Ты ходить с Буроком, — заявил варвар.

— О нет, ни в коем случае. Ваше предложение открывает новые возможности, но, боюсь, убийство, грабеж и насилие не для меня. У меня больше получается работать с книгами. И я уже не такой прыткий, как раньше. Хотя очень любезно с вашей стороны предложить мне это. А теперь будет лучше всего, если вы поспешите, — завершил свою речь Кедригерн, торопясь с дополнительным заклинанием против насилия неопределенной природы. Покончив с ним, он почувствовал себя надежно защищенным от любого кровожадного каприза Бурока.

— Бурок находить золотая гора. Нужно колдун.

— Что?

— Гора золота. Гора заколдовать. Ты расколдовать. Делить сорок на сорок, — разразился Бурок потоком красноречия.

— Пятьдесят на пятьдесят, — поправил его Кедригерн.

Взгляд Бурока остекленел. На мгновение варвар застыл. Потом кивнул крошечной головой и согласился:

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Где эта золотая гора, Бурок? — спросил Кедригерн, делая паузы между словами и четко артикулируя.

Взгляд Бурока снова остекленел, и Кедригерн с изумлением понял, что это признак мыслительного процесса, протекающего где-то в глубине крохотной головки.

— Ты ходить. Мой показывать.

— Это далеко отсюда?

Через некоторое время варвар ответил:

— Солнце. Солнце. Золотая гора.

— Я понял. Три дня пути. Неплохо. Совсем неплохо, — заинтересовался Кедригерн.

Ему выпадал редкий шанс. Он алхимиков на уши поставит и укажет им на их место раз и навсегда. Пусть дымят на всю округу печами и разрушают мирную тишину бормотанием о философском яйце, изумрудном столе и всякой другой псевдомагической белиберде в своих убогих-попытках извлечь щепотку третьесортного золотого песка. А он, пользуясь только волшебством, получит целую золотую гору. Полгоры, если точнее. Какие бы опасности ни угрожали ему, магические или физические, такой шанс ни в коем случае нельзя упустить.

— Бурок, идеальным клиентом тебя не назовешь, да и брать тебя в партнеры я бы сто раз подумал. Кроме того, я абсолютно уверен, что где-то там в твоей миниатюрной черепушке прячется тайная мысль стереть меня в порошок, как только мы завершим наше предприятие. Однако не могу устоять против твоего предложения.

— Ты идти?

— Идти.

В этот момент, бесшумно ступая изящными ножками, появилась Принцесса. Она несла серебряный поднос с запотевшим кувшином, двумя сверкающими серебряными кружками, головкой золотистого сыра размером с кулак и ломтем серого хлеба. Увидев Бурока, она резко остановилась.

Принцесса была редкой красавицей: копна блестящих иссиня-черных волос, ниспадавших до бедер; глаза цвета неба в августовский полдень; безупречные, словно вылепленные скульптором, черты лица. Изумрудно-зеленое платье облегало ее стройное тело, а лоб украшал золотой обруч. При виде женщины в глазах Бурока вспыхнуло пламя откровенной похоти. Принцесса подвинулась поближе к Кедригерну и умоляюще посмотрела на него широко раскрытыми от страха глазами.

Мысленно Кедригерн обругал Спота и пообещал ему хорошую взбучку при первой возможности. Волшебнику не нравилось, что варвар пялится на его Принцессу, и он не ждал ничего хорошего от такого слишком очевидного интереса. Однако сделанного не воротишь, разве только с помощью магии, но магической силы у него сейчас осталось недостаточно.

— Не нужно нервничать, Принцесса. У нас с этим парнем дело, — объяснил Кедригерн.

— Ква-а, — произнесла она еле слышно.

— Леди говорить смешно, — прокомментировал Бурок.

— Заметил, как истинный ценитель изящной словесности! Критикуй сколько хочешь, Бурок, а мне Принцесса очень дорога, — сказал Кедригерн и потянулся к ней. Она поставила поднос на стол. Волшебник взял ее руку и поднес к губам. Прелестный румянец вспыхнул на щеках красавицы. — Я знал, что где-то среди запруд и болот я должен был ее найти. Они не могли все оказаться заколдованными принцами. Конечно, я не собирался бродить по округе и целовать каждую жабу, попавшуюся мне на пути. Во-первых, очень много времени понадобилось бы, а во-вторых, такое времяпрепровождение не назовешь приятным. Поэтому я использовал магию. На девяносто восемь процентов успешно, я бы сказал. Принцесса — очаровательная спутница, и она очень мне дорога. Правда, очень дорога.

— Ква-а, — смущенно улыбнулась Принцесса.

— Говорить как лягушка, — высказался Бурок с явным неодобрением.

Принцесса, похоже, обиделась и надула губки самым соблазнительным образом. Кедригерн сжал ее руку и ответил:

— Вообще-то тебя это не касается, но мы с Принцессой нормально общаемся и довольно прилично понимаем друг друга. Так ведь, Принцесса?

— Ква-а, — тихо отозвалась красавица, подняла руку и погладила волшебника по щеке.

— Как мило с твоей стороны сказать мне это, — поблагодарил Кедригерн. — Думаю, Принцесса своим присутствием подтверждает мои способности. Так, у тебя есть лошади для нас?

— Леди идти?

На секунду Кедригерн задумался. Он мог бы оставить ее здесь под защитой волшебного заклинания. Но если с ним что-нибудь случится, она останется одинокой и беспомощной и даже не узнает о своей беспомощности. Это совершенно исключено. Как ни хотел он избавить ее от жадных взоров Бурока, однако чувствовал, что его решение правильное.

— Леди едет с нами.

Взгляд Бурока снова застыл. Осмыслив ситуацию, он поднял руку-ствол и указал на дорогу:

— Лошади ждать.

— Мы соберем еды в дорогу и вскоре присоединимся к тебе, — сказал Кедригерн. Его взгляд упал на поднос, который принесла Принцесса. — А пока будь моим гостем. Ешь, пей, — показал волшебник на поднос.

Под впечатлением скорости, с которой исчезли хлеб, сыр и эль, Кедригерн решил провести над варваром эксперимент. Оставив Принцессу упаковывать еду, он сложил в мешок предметы, которые нашел в будущем, во время одного из своих пробных перемещений. Эти предметы представляли собой маленькие блестящие металлические цилиндры, завернутые в полоски цветной бумаги, разрисованной значками и картинками. Сначала он подумал, ему в руки попали амулеты какой-то неизвестной магии, но случайно обнаружил, что это еда, защищенная практически непробиваемой металлической оболочкой. Кедригерн не имел ни малейшего понятия, как еда попадает внутрь и для чего. Не мог он понять и того, кто или что это ест и как они справляются с металлическим покрытием. Если Бурок сумеет разобраться с цилиндрами, вопрос отчасти прояснится.

Кедригерн окинул взглядом кабинет. Повсюду вещи из будущего, собранные в ходе магических опытов, связавших его с отдаленной эпохой. Пока он знал об этом времени очень мало, только то, что оно заполнено множеством разнообразных и непонятных металлических объектов и что там очень шумно. Кедригерну предстоял еще долгий путь.

Выйдя из дома, волшебник достал из мешка один металлический цилиндр и бросил Буроку:

— Еда, Бурок! Вкусно! Ешь! — И Кедригерн облизнулся для пущей убедительности.

Варвар впился зубами в цилиндр, нахмурился и вытащил его изо рта. Какое-то время Бурок разглядывал непонятную штуку, потом положил на пень, достал огромный тяжелый нож и всадил лезвие в цилиндр. Цилиндр раскололся на две половинки. Бурок схватил одну, высосал содержимое и отбросил в сторону. То же самое он проделал со второй половинкой.

— Еще!

Кедригерн швырнул ему мешок, и Бурок слопал еще с десяток цилиндров, забросав весь двор блестящими металлическими скорлупками и обрывками цветной бумаги.

— Кожура жесткий, мякоть хороший.

Так вот как поступают с этими металлическими цилиндрами! Мрачная мысль пришла в голову волшебнику. Далекое будущее, в которое проникла его магическая сила, возможно, населено такими же варварами, как Бурок. Кедригерн представил себе мрачный пейзаж: до самого горизонта земля замусорена металлическими осколками, и по ним топают здоровенные ножищи варваров. Волшебник содрогнулся от ужаса. Возможно, это значит, что алхимики в конце концов победят. Как раз такая жизнь оказалась бы по нутру этим ничтожествам.

Бурок привел их к тому месту, где на привязи стояли две косматые лошади, с удовольствием щипавшие весеннюю травку. Варвар оседлал лошадь побольше, предоставив ту, что поменьше, волшебнику и его спутнице. Кедригерн сел на лошадь, наклонился к Принцессе, подхватил ее и посадил перед собой. В седле оказалось достаточно места для них обоих.

Какое-то время путешественники молчали. Кедригерн был поглощен тревожными размышлениями, Принцесса наслаждалась новыми видами и звуками, а Бурок полностью сосредоточился на том, чтобы не сбиться с пути. Сначала они ехали по открытой местности, сквозь цветущие луга и вдоль благоухающей лесной тропы, потом через широкую долину к окраинам кафедрального города. Вдруг Принцесса прижалась к волшебнику и крепко обхватила его за талию. Кедригерн, по-прежнему погруженный в свои мысли, хмыкнул от неожиданности.

Город представлял собой отвратительное зрелище. В воздухе висел едкий тошнотворный дым, который только начинал рассеиваться под легким ветерком. Окна и двери в домах были распахнуты, некогда прекрасный собор стоял в развалинах. Над головами кружили стаи ворон, и Кедригерн увидел; как волк отпрыгнул с дороги. Когда показались первые тела, он поднял руку и погладил Принцессу по голове, прильнувшей к его плечу, а потом совершил небольшое маскировочное волшебство, чтобы она не видела последствий кровавой бойни. Он чувствовал, как она дрожит от страха.

— Все в порядке, Принцесса, — прошептал Кедригерн. — Мы выехали на луг, усеянный цветами. Вокруг нас целое море нарциссов.

— Ква-а, — еле слышно ответила она, не поднимая головы.

Бурок остановил лошадь и обвел город широким жестом.

— Бурок делать это, — объявил он.

— Зачем?

Варвар перевел свои маленькие глазки на волшебника, долго их не отводил, а потом показал руины собора:

— Мой жечь.

Затем он махнул рукой в сторону горы трупов, застывших в нелепых позах:

— Мой убивать.

Дернув поводья, он свернул с дороги и поехал дальше, гордо выпрямившись в седле.

Когда Бурок заговорил, Принцесса еще крепче прижалась к волшебнику.

— Странно, варвары, кажется, не имеют ни малейшего представления о существовании первого лица единственного числа личного местоимения, — заметил он, чтобы отвлечь ее. — Все время мой да мой, особенно когда хвастаются. Твое типично варварское отношение к языку находится, похоже, на том же уровне, что и его отношение к праву человека на жизнь и собственность.

— Ква-а, — тихо ответила Принцесса.

— Хорошо, конечно, я знаю, ты почти не знакома с варварами, моя дорогая. Никто и не предполагает, что хорошо воспитанная леди может оказаться в одном обществе с такими, как Бурок, тем более беседовать с ними. Можешь поверить мне на слово. Хотя иногда я думаю, а не притворство ли все это?

— Ква-а?

— Нет, я действительно так думаю. — Волшебник помолчал, потом улыбнулся, а затем тихо засмеялся. — Только представь себе, как они сидят где-нибудь одни, без посторонних, противные и волосатые, и, отбросив всякое притворство, изъясняются сложноподчиненными предложениями и оперируют причастными и деепричастными оборотами.

Принцесса рассмеялась над таким предположением и потом, пока они ехали, время от времени поглядывала то на Бурока, то на Кедригерна, и они с волшебником давились от смеха, как дети на торжественной церемонии. На их пути больше не встречалось разоренных селений, и Принцесса больше не тряслась от страха.


Кедригерн отчасти перестал беспокоиться о Принцессе, но он увидел много такого, что заставило его встревожиться по другому поводу. В последние годы он ни разу не выезжал из дому, абсолютно довольный своей жизнью на тихом склоне холма, где у него было все, что нужно: Принцесса, занятия волшебством и преданный слуга Спот. Сегодняшний мир оказался намного страшнее, чем тот, который он покинул когда-то. Природа не потеряла своего очарования, но там, где ступила нога человека, остались только отчаяние, разрушение и смерть. Варвары уничтожали все на своем пути. То немногое, что ускользало от их внимания, доставалось алхимикам, и они разбивали, варили и жгли в своей ненасытной жажде золота.

Кедригерн все больше утверждался в мысли, что алхимики в конечном итоге одержат победу. Они не остановятся, пока не превратят последний кусок свинца в золото, и их стараниями на Земле начнется эпоха хаоса. То будущее, куда Кедригерн попал благодаря своей магии, тоже, наверное, чудовищно, если он правильно понял все увиденное. Пугающая перспектива. Волшебник погрузился в мрачные размышления.

Путешествие проходило относительно спокойно. Они проехали три разрушенные деревни, и в каждой из них Бурок останавливался, указывал на трупы и разоренные дома и громко хвастался своими заслугами. Его все больше волновала реакция Принцессы на его достижения, и это беспокоило волшебника. Однако во время ночлега варвар вел себя прилично. Тем не менее Кедригерн окружил палатку, в которой они с Принцессой расположились, защитным заклинанием.

На третий день они пришли в долину, куда не попадало солнце и где ничего не росло. Стервятники сидели на серых изогнутых ветках мертвых деревьев и с любопытством смотрели, как среди грязи и камней путники прокладывают путь к невысокому холму в центре долины. Когда они подъехали поближе, Кедригерн понял, что неровные очертания холма — это не остатки лесных деревьев, а колья, угрожающе торчащие из земли. Он почувствовал в воздухе вибрацию волшебства, натянул поводья и крикнул Буроку:

— Дальше нельзя! Это место заколдовано!

Бурок остановил лошадь и повернулся к волшебнику.

— Золотая гора, — сказал он.

Кедригерн был раздосадован. Он мог и сам догадаться. Вряд ли существовали лучшие способы заставить людей держаться подальше от какого-нибудь места, чем замаскировать его под захоронение древнего народа. Лошадь под ними заволновалась. Кедригерн спешился, велел Принцессе оставаться на месте, а сам пошел к холму. Присутствие волшебства с каждым шагом ощущалось все сильнее.

Повернувшись спиной к варвару, Кедригерн засунул руку под рубашку и вытащил серебряный диск диаметром с ладонь, висевший на цепочке у него на груди. Это был медальон его братства, и он содержал в себе великую силу. Дотронувшись указательным и средним пальцами до нескольких символов, начертанных на медальоне, волшебник поднял его до уровня глаз и посмотрел сквозь крошечное отверстие в середине.

Перед ним возвышался целый курган золота. Не гора и даже не приличных размеров холм. Но и то, что предстало его взору, тоже было неплохо — чистое сверкающее золото, озарившее своим светом мрачную долину.

Кедригерн опустил медальон под рубашку и устало потер глаза: отверстие истины всегда требовало напряжения. Когда он снова взглянул на курган, тот по-прежнему выглядел как раздавленный труп гигантского ежа. Волшебник повернулся как раз вовремя, чтобы уловить отблеск серебра в руке Бурока. Варвар мгновенно отвел блестящий предмет от глаз и запрятал серебряную вещицу под меховыми одеждами. Кедригерн догадался, что это, и похолодел.

— Как ты узнал о золотой горе, Бурок? — спросил волшебник как бы между прочим.

— Человек говорить Бурок.

— Несомненно, добровольно и с радостью. Этот человек дал тебе что-нибудь?

Варвар ответил не сразу:

— Колдовать. Бурок делить золото.

— Нам некуда спешить, Бурок. Ты что-нибудь взял у этого доброго человека?

— Колдовать! — настойчиво повторил Бурок.

— Подожди, я не хочу золота. Я хочу серебряный медальон, который висит на твоей мерзкой шее. Ты забрал его у нашего брата волшебника.

Варвар залез было под рубаху, но помедлил и вытащил руку.

— Волшебник давать Бурок. Мой.

— Ни один волшебник не отдаст медальон. Ты напал, когда он истратил всю свою силу, и убил его. Так ты и нашел золотую гору. Но ты не знаешь, как преодолеть заклинание, и никогда не узнаешь. — Кедригерн скрестил руки и презрительно посмотрел на сидящего верхом варвара. — Поэтому ты, огромная немытая куча глупой хвастливой плоти, можешь смотреть сколько хочешь, пока бьется твое жадное сердце, но не видать тебе золота вовек.

С яростным рычанием Бурок спрыгнул на землю, ловким отработанным движением выхватил длинный изогнутый клинок и замахнулся на волшебника. Тот не шелохнулся. Клинок ухнул вниз и отскочил со звуком треснувшего хрусталя. Сверкающие кусочки стали закружились в воздухе, а Бурок взвыл и стиснул руки от боли.

Кедригерн молча пошевелил губами и простер руки вперед. С громким криком он пустил в разъяренного варвара испепеляющий разряд. Разряд выстрелил и превратился в сноп света, и теперь настала очередь волшебника стенать и дуть себе на руки. Боль от обратного действия магии была сильна, но еще сильнее был шок от понимания того, что сила, защищающая его от Бурока, точно так же защищает и Бурока от него.

Медальон выполнял две задачи: во-первых, подтверждал принадлежность к братству волшебников, а во-вторых, защищал того, кто его носит, от неприятельской магии. И служил он только своему хозяину.

Они не спускали друг с друга глаз: Кедригерн стоял на месте, а Бурок настороженно ходил вокруг. Каждый из них страстно желал нанести удар, но они еще не оправились от того, что случилось, и выжидали. Бурок, рыча, как голодная собака, вырвал из грязи под ногами заостренный камень размером с горшок, высоко поднял над головой и швырнул прямо в грудь волшебнику. Булыжник раскололся на кусочки, превратился в гравий и осыпался каменным дождем.

— Бесполезно, Бурок. Ты не можешь навредить мне.

Варвар, пыхтя от злобы и напряжения, уставился на волшебника остекленевшими глазами и замер в яростной попытке переварить услышанное. Через некоторое время свирепая ухмылка появилась на его лице.

— Бурок не вредить волшебник. Волшебник не вредить Бурок. Не мочь вредить.

— Я что-нибудь придумаю.

— Волшебник не вредить Бурок! — повторил варвар с ликованием в голосе.

— Не радуйся. Тебе же будет хуже.

С ошеломляющей скоростью Бурок развернулся и подскочил к Принцессе. Одной своей лапищей он сжал ее запястье, а другой схватил за волосы.

— Бурок вредить леди! — прорычал он. — Волшебник не вредить Бурок, а Бурок вредить леди!

У Кедригерна похолодело в животе при виде Принцессы в руках Бурока. В отчаянной попытке волшебник направил импульс в маленькую голову варвара. Отскочивший разряд чуть не сбил Кедригерна с ног, и сквозь завесу боли он услышал хохот Бурока. Крик Принцессы привел его в чувство.

— Я ничего не могу поделать, Принцесса! — воскликнул он. — Его защищает медальон, так же как и меня. Я беспомощен!

Принцесса перевела на него испуганные глаза. Бурок грубо развернул ее голову, лицом к своему безобразному лицу.

Оставалось последнее средство. Магия волшебника была бессильна против варвара, но могла действовать на Принцессу. Второе заклинание на изменение формы тела довольно опасно, но все же лучше, чем страдания и муки от рук Бурока. Волшебник не сомневался, она поймет.

— Не бойся, Принцесса. Еще не все потеряно.

Кивая в подтверждение своих слов, Кедригерн стал произносить нужное заклинание. Он торопился, глядя на бесполезные попытки Принцессы вырваться из лап Бурока.

Варвар прижал красавицу к себе. Она немедленно впилась ногтями ему в лицо. Бурок с силой отвел руки пленницы и со смехом поднял ее над землей. Она вцепилась в его одежду. Принцесса дралась и царапалась, и вдруг в воздух взметнулся сверкающий медальон.

Кедригерн бросил свои заклинания, рванулся вперед и поймал его на лету. Волшебник издевательски помахал медальоном на порванной цепочке, а потом повесил его себе на шею и громко засмеялся:

— Давай, Бурок! Взять!

Варвар медлить не стал. Он отшвырнул Принцессу в сторону и кинулся на волшебника, пытаясь сорвать медальон. Кедригерн поднял руку, и Бурок застыл на полпути, а затем с громким стуком шлепнулся в грязь, подняв тучи брызг. Он затвердел, как камень.

Кедригерн подбежал к Принцессе, поднял ее и крепко прижал к себе. Он шептал нежные слова утешения, пока она не перестала дрожать. Красавица едва могла идти, и волшебник практически понес ее к лошади. Он вытащил из седельной сумы толстый плащ и накинул Принцессе на плечи.

— Ты храбрая женщина, Принцесса. И гораздо сообразительнее нас. Бурок так и не догадался, что ты задумала, — восхищенно заметил волшебник.

— Ква-а? — робко спросила Принцесса.

Кедригерн посмотрел на Бурока. Очертания его стирались, тело приобретало серый цвет — заклинание на окаменение делало свое дело. Скоро на месте Мясника Мира Божьего будет лежать огромная глыба необычной конфигурации, и ничего больше. Конечно, набеги варваров это не остановит, но Бурок уже принимать участие в них не будет.

— Быстро и безболезненно, — сказал Кедригерн. — Он заслуживает гораздо худшего, но в такой ситуации мне нужно было что-нибудь быстрое и надежное. Для более подходящего наказания потребовалось бы время, а у нас его не было. — На земле что-то сверкнуло. Волшебник нагнулся и поднял золотой обруч. Он вытер с него грязь и надел украшение на голову Принцессе. — Мы унесем отсюда столько же золота, сколько и принесли, если ты не возражаешь.

— Ква-а, — решительно согласилась Принцесса.

— Я знал, что ты согласишься. — Волшебник махнул в сторону ощетинившегося могильного холма. — Дорога нам теперь известна, а в ближайшее время вряд ли кому-нибудь удастся найти и вывезти это золото. Мне нужно время, чтобы все обдумать.

Кедригерн подсадил Принцессу в седло, а сам взобрался на лошадь Бурока. Бок о бок они двинулись назад. Сначала волшебник молчал, занятый своими мыслями, но когда заметил недоумевающий взгляд спутницы, объяснил, в чем дело.

— Лучше сказать тебе сейчас, Принцесса, — вздохнул он. — Эта гора золота, вероятно, почти ничего не стоит. Ну, может, и стоит немного. Пока еще. Но к тому времени, когда мы раздобудем повозки, преодолеем заклинание, причем весьма могущественное заклинание, и доставим золото надежному покупателю, несомненно, будет уже поздно. Понимаешь, все дело в алхимиках. Они мошенники и шарлатаны. Это орава мнимых волшебников, извергающих потоки умных терминов. Я все знаю. Но они постоянно работают, и их так много… — снова вздохнул волшебник и печально покачал головой. — Они обязательно добьются своего. А как только они превратят свинец в золото, наша гора обесценится. Потому что они превратят в золото весь свинец на Земле. Оно будет повсюду.

Пытаясь утешить волшебника, Принцесса взяла его за руку. Кедригерн отважно улыбнулся, но притвориться, что все хорошо, не смог. Дважды за этот день Принцесса слышала, как он бормочет «Весь свинец в золото», вздыхает и молчит. Ночью он произнес эту фразу во сне и заскрежетал зубами.

Весь следующий день Кедригерн молчал. Утром третьего дня он сказал:

— Не то чтобы я его искал. Богатство само пришло ко мне в руки, и его отобрали, даже не дав нам шанса… Это несправедливо, Принцесса!

Какое-то время он грустил, но потом переключился на более важное дело: стал составлять распоряжения для Спота. Кедригерн хотел, чтобы к их возвращению дом был убран и обед приготовлен, поэтому ему пришлось сосредоточиться. Инструкции для Спота требовали абсолютной точности. Все должно быть расписано — и никакой инициативы. Если просто приказать ему приготовить обед, можно обнаружить на своей тарелке кучку дохлых кротов.

Путники вышли наконец на тропу, ведущую к вершине Молчаливый Гром. Кедригерн вел лошадь под уздцы и уныло смотрел себе под ноги. И вдруг он испустил восторженный крик, захлопал в ладоши и завопил от радости. Принцесса не смогла устоять, видя такое веселье, и тоже засмеялась, хотя в глазах у нее стоял немой вопрос.

— Я нашел ответ, Принцесса! Мы победим алхимиков их же методом! — сиял от счастья волшебник. — Когда они превратят весь свинец в золото, свинец станет большой редкостью. Поэтому, — Кедригерн перестал смеяться, хлопать в ладоши и приплясывать на тропинке, — мы превратим золотую гору в свинцовую! Гениальная идея. Гениальная! Ты согласна, любовь моя?

— Ква-а, — ответила Принцесса.


Джулия С. Мандала

Один долгий день в Аду

<p>Джулия С. Мандала</p> <p>Один долгий день в Аду</p>

Джулия Мандала (Julia S. Mandala), юрист по образованию, начала профессиональную писательскую карьеру в 1993 году, когда журнал «Марион Циммер Брэдли» (Marion Zimmer Bradley) опубликовал ее первый рассказ. В рассказе «Адвокат Дракулы» (Dracular's Lawyer, 1995) Джулия опирается на собственный опыт юридической работы. «Один долгий день в Аду» (A Slow Day in Hell) раскрывает анархическую сторону личности писательницы.

Сатана, Князь Тьмы и Повелитель Зла, прихлебывал ледяной коктейль «Маргарита» и разглядывал из окна своего охлаждаемого кондиционером офиса стонущие массы грешников, которые корчились внизу, в огнедышащей преисподней. Не то чтобы ему мешала жара… И «Маргариту» он не слишком любил. Ему больше нравилось старое доброе «Шардоне», но никакой другой напиток не пробуждал у грешников такого терзающего отчаяния, как обжигающе студеный коктейль. Долгими скучными днями ему приходилось прибегать к этим незначительным пыткам, пока на горизонте не появлялось что-нибудь поинтереснее.

Послышалось визжащее царапанье когтей по двери. Сатана отвернулся от своих подопечных и крикнул: — Входи, Меф!

Никому, кроме Мефистофеля, не удавался этот неподражаемый скрежет, от которого мурашки бежали по коже волосы вставали дыбом и сердце выпрыгивало из груди.

Мефистофель, Величайший из Демонов и Левая Рука Сатаны, втащил низкорослого пухленького чертенка, который съежился от страха и ужаса, подобающих ситуации и льстящих самолюбию Повелителя.

— Я привел Сирила, о Первичное Зло! — произнес Мефистофель и подмигнул Сатане поверх головы черта.

— Хорошо, можешь идти.

От перспективы оказаться наедине с Повелителем Зла лицо Сирила исказила паника.

Мефистофель с жалостью посмотрел на него.

— Ладно, — вздохнул Величайший из Демонов и вышел, оставляя черта перед лицом судьбы.

Сатана ждал, не сводя с крошечного чертика огненно-жгучих глаз. Сирила затрясло еще сильнее. Он заревел, пуская слюни, и принялся, ломая когти, отчаянно раздирать свою жесткую шкуру. Сатана по-прежнему молчал, продолжая буравить Сирила пронзительным взглядом. В конце концов черт не выдержал.

— Ну пожа-а-алуйста, ваша милость, простите мою опло-о-ошность, — взвыл Сирил и рухнул на пол, сотрясаясь от дрожи. — Откуда мне было знать, что он любит, когда его бьют?

— В его досье четко указывалось на склонность к мазохизму. Ты что, с ним не ознакомился?

— Я думал, это значит, что он ходил в католическую церковь, — всхлипнул Сирил.

Князь Тьмы презрительно взмахнул рукой:

— Приговариваю тебя к общей яме в Аду.

— Не-е-ет! Только не это! Вы же знаете, что грешники делают с осужденными чертями.

— Наверное, такие же мерзкие, отвратительные, порочные штучки, какие и ты проделывал с ними, — равнодушно ответил Сатана.

— Пожалуйста, о Первичное Зло, дайте Сирилу еще один шанс, — взмолился черт. — Сирил способен на зло. Сирил может вызывать громадные несчастья. Да-а, может!

Сатана презирал тех, кто говорит о себе в третьем лице, поэтому испытывал сильное желание отправить Сирила в Ад и покончить с этим. Но… день был таким скучным.

— Ладно. Есть у меня одно непростое дельце. К нам поступила новенькая, и, если ты ее одолеешь, она отправится в Ад вместо тебя.

— Благодарю! Благодарю! — Сирил вцепился в рукав Сатаны и принялся целовать его в знак признательности.

Сатану этот жест нисколько не тронул. На дорогой ткани остались пятна от слюны черта.

— Ну давай, иди! — И Сатана стряхнул Сирила с такой силой, что тот с грохотом врезался в дверь и пробил ее насквозь, оставив за собой лишь отверстие, повторяющее его очертания.

— Простите! — донесся из-за двери голос Сирила.

Куда же я вляпался, подумал чертик, ковыляя на своих ногах-обрубках по пыльной, изрезанной колеями дороге. А ведь дорога не обязательно должна быть пыльной. Совсем не обязательно. Ад такой, каким его видят живущие здесь черти и демоны. Но в этом-то и вся проблема. Никто не сомневался в том, что Сирил добросовестно относится к своей работе. Как и все в Аду, он испытывал наслаждение, причиняя боль и навлекая несчастья. Но в конце концов даже Сирил уразумел: ему не хватает пылкости воображения и горячности убеждения.

— На этот раз я им покажу! — поклялся он, проталкивая пластиковую карту в сканер замка секретного доступа, который открывал ворота в помещение предварительного содержания. — Я заставлю эту несчастную женщину визжать и выть от отчаяния.

Вот только как?

На папке, которую выдал ему скучающий дежурный, значилось: «Марджори Морнингтон». Сирил просмотрел материалы — ничего особенного. Домохозяйка. Погибла при пожаре. Оптимистка… Странно, зачем они это упомянули? Близорукость и прочие физические недостатки после смерти исчезают.

Сирил открыл дверь помещения предварительного содержания. На пластиковой скамье, выпрямив спину и скрестив ноги, сидела Марджори Морнингтон. По виду — типичная мать семейства средних лет: безукоризненно уложенные волосы, выкрашенные в неестественный темно-коричневый цвет; скрадывающее полноту ярко-синее домашнее платье в веселеньких желтых ромашках; голубые махровые шлепанцы, под цвет глаз. Сирил потер руки и облизнул потрескавшиеся губы. Легкая добыча.

— Морнингтон! — рявкнул черт, хотя, кроме них двоих, в комнате никого не было.

Марджори помахала рукой и улыбнулась:

— Я здесь!

Сирил пронзил ее своим самым зловещим взглядом:

— Я Сирил, худший из твоих кошмаров.

— Какой же вы милый малыш! — И она провела по последнему пучку волос, торчавшему в центре лба Сирила. — Это Ад? — Не дожидаясь ответа или каких-нибудь указаний, она вышла из приемной в собственно Ад. — Как же здесь приятно и тепло. Терпеть не могу холод. Зимой я постоянно просила Боба (это мой муж) прибавить отопления, а он не обращал на меня внимания и только жаловался, сколько приходится платить за газ. — Она с удовольствием потянулась и вздохнула. — Поэтому-то я сюда и угодила.

Марджори хихикнула. Не так страшно и омерзительно, как хихикают черти, а славно и невинно, как набедокуривший ребенок, которого журят снисходительные родители.

— Эта зима была особенно холодной, и в конце февраля мое терпение лопнуло. Я в последний раз попросила Боба прибавить тепла. Я так ему сказала: «Боб, в последний раз прошу, поверни этот чертов регулятор». Я решила, он поймет, что мне не до шуток, если дело дошло до бранных слов. Но он продолжал читать газету и только заметил: «Рад, что этот раз последний». Ну что ж, он уже не так радовался, когда я задула огонь в газовой горелке, выждала несколько минут и чиркнула спичкой. — Она снова вздохнула. — Пламя было таким теплым, таким красивым!

Сирил почесал голову и слишком поздно вспомнил, что от прикосновения когтей его кожа лезет клочьями. Да, дельце оказалось не таким уж простым. В идеале Ад для нее должен быть холоднее, чем Антарктика глубокой зимой. Но холодных дней в Аду не случалось так давно, к тому же Сирил не имел ни малейшего представления, как вызвать даже один такой день, не говоря уже о вечности.

Он напряг свою единственную извилину. Что может ненавидеть приятная дама средних лет? Бесовская улыбка появилась на его бесовской физиономии.

— Пойдем со мной, — произнес он приторным голоском. — У меня есть местечко, где тебе очень понравится.

Пока они блуждали по коридорам Ада, женщина болтала без умолку. Наконец Сирил нашел нужную дверь. Он стремительно распахнул ее и впился взглядом в Марджори, чтобы насладиться выражением ужаса на ее лице.

— О-о-о! — заверещала она. Но вместо того чтобы сморщиться от отвращения, Марджори просияла от удовольствия. — Чудные мохнатенькие мышки!

— Это крысы!

— Да, точно. — Она села на корточки и протянула руку к одному из грызунов. — Иди сюда, дружочек. Не бойся.

К изумлению Сирила, зверек не отгрыз ей палец. Он осторожно обнюхал женщину, а потом, как котенок, стал тыкаться носом ей в руку. Воркуя и улыбаясь, Марджори гладила крысиную шкурку. — Отец всегда говорил, что я могу приручить кого угодно. Эти ребятки напомнили мне летучих мышей, которые были у меня в детстве. Они жили в сарае и…

— Вон отсюда! — приказал Сирил.

— Но мне показалось, вы сказали…

— Вон!

Марджори в последний раз погладила зверька, неохотно встала и пошла за чертом. Мозг Сирила закипел. Вариант с крысами не прошел. Что теперь? Внезапно у него мелькнула отличная идея.

Так, ты говорила, что не перевариваешь холод, — заботливо начал Сирил. — А что еще ты по-настоящему ненавидишь? Я спрашиваю, потому что не хотелось бы отправить тебя туда, где тебе не понравится.

— Ой, не сомневаюсь, мне подойдет любое место, какое бы вы ни выбрали.

— Ну давай же, — ластился Сирил, — наверняка есть что-нибудь неприятное.

— Ладно, — призналась Марджори, — я побаиваюсь высоты.

Ага! Сирил велел женщине следовать за ним. Он уверенно шагал по коридорам, не сомневаясь в скорой победе. Больше ему не грозят вечные муки Ада. Когда они добрались до места назначения, Сирил толкнул дверь и впихнул удивленную Марджори внутрь, где ее уже поджидали два демона. Пока один из них крепко держал гостью, второй застегнул ремни поверх желто-синего платья. Амортизирующие тросы зловеще повисли вдоль спины Марджори.

— Что это? — воскликнула она в испуге. Лицо женщины застыло от страха, когда она глянула вниз, за край платформы, где зияла, казалось, бездонная пропасть. — Сирил?.. — Она утратила дар речи от такого предательства.

На физиономиях демонов появилась демоническая ухмылка.

— Ты не забыл укоротить тросы? — спросил один. — Не хочется опять подчищать ошметки с пола.

— Упс! Забыл! — ответил второй и в ту же секунду грубо спихнул Марджори вниз.

Она кувыркнулась с платформы и полетела в темноту. Свернутые кольцами тросы стали стремительно разматываться.

— А-а-а-а… — растаял далеко внизу голос Марджори.

Спустя полчаса тросы размотались до конца, натянулись и через мгновение начали сматываться обратно. Сирил подошел поближе, предвкушая удовольствие от леденящих кровь криков Марджори на обратном пути. И он услышал ее голос. Он звучал сначала тихо, а потом все громче и громче. Но кровь его не заледенела, она просто перестала течь по жилам. Этого не может быть!

— Ух ты! — прокричала Марджори, подлетая обратно и заскакивая на платформу.

— Эй, ты, черт! — рявкнул один из демонов, пока второй сворачивал тросы. — Что ты себе думаешь! Приводишь к нам фанатку прыжков с «тарзанки».

— Но она сказала… — Сирил захлопнул рот, покуда не ляпнул чего-нибудь лишнего. Не стоит злить демонов, а то пожалеешь.

— У-ух! — выдохнула Марджори.

Демоны грубо сорвали с женщины ремни и вытолкали визитеров взашей. Марджори уперла руки в бока:

— Я должна была бы чертовски на вас разозлиться за то, как вы надо мной подшутили, но это сработало. Я теперь вообще не боюсь высоты. Спасибо! — Она наклонилась и крепко обняла Сирила.

Кровь вскипела в груди чертика. Отпрянув от Марджори, он схватил себя за чуб и принялся прыгать с ноги на ногу, каждый раз поднимаясь все выше и выше, пока наконец не начал отскакивать от потолка и стен.

— Надо же! — Марджори восторженно хлопала в ладони в такт прыжкам Сирила. — Какой чудный смешной танец. Научите меня? Я не хочу быть здесь белой вороной.

— Нет!

— Тогда я вас научу одному танцу. Тра-та-та-та-ра-ра, та-ра-та-ра-ра!

Пораженный Сирил с яростью наблюдал, как Марджори Морнингтон отплясывает диско, напевая безвкусную мелодию семидесятых.

— Давайте, Сирил. Что вы к полу приросли? Танцуем хастл! Тра-та-та-та-ра-ра, та-ра-та-ра-ра.

Бурля от негодования, Сирил вычеркнул «Волшебную страну буги» из списка пыток, которые можно применить к Марджори. В «Волшебной стране» грешники, как правило страстные любители рок-н-ролла или классической музыки, танцевали под нескончаемый поток песен в стиле диско, причем лучший ди-джей Ада так грамотно миксовал мелодии, что совершенно невозможно было понять, где кончается одна и начинается другая, поэтому никому и никогда не удавалось уйти с танцпола. В оглушающем ритме тонули вопли «Диско — отстой!» и зубовное скрежетание терзаемых душ, обреченных на вечное буги под шедевры в стиле Донны Саммер и «Би Джиз».

Марджори ввела в свой танец еще одно движение — «указующий перст», сам Траволта позавидовал бы!

— У-у! — завыл Сирил и снова дернул себя за волосы. Его глаза вылезли из орбит от ужаса, когда он увидел, что его последние волосинки остались в кулаке. Этого не может быть! — Какой ужас! Если бы ты была жива, я бы убил тебя!

— Расслабьтесь, Сирил! Тра-та-та-та-ра-ра-ра-ра… — Пышные бедра Марджори безукоризненно следовали ритму песенки.

— Прекрати танцевать!

— Хорошо. — Она перестала танцевать так же внезапно, как и начала. — Отлично повеселилась. Сто лет не танцевала. Боб был еще тот плясун, двигался как корова на льду. Знаете, голову даю на отсечение, там, в Раю, они не танцуют. Спасибо вам. Я рада, что попала сюда.

Из ушей черта повалил пар.

— Какой классный фокус, — восхитилась Марджори. — Интересно, а у меня получится?

Она зажмурила глаза. На ее лице было написано глубочайшее напряжение. Из ушей стали вытекать струйки пара. Потом струйки выросли в потоки. А потом пар превратился в пламя.

— К-как ты это делаешь?

Марджори открыла свои невинно-голубые глаза.

— Сама не знаю. Но такие приятные ощущения, правда?

У Сирила зародилось подозрение, что если запереть Марджори в темной пустой комнате, то она в два счета отыщет там кошку.

— Что теперь? — спросила Марджори. — Хотя, думаю, очень невежливо с моей стороны рассчитывать и дальше на вашу доброту. У вас небось и других забот хватает. Некогда водить меня по Аду и выбирать местечко получше.

— Ну что вы! — ответил Сирил, и в его голосе зазвенели истерические нотки, как будто разбилось стекло. — Это как раз моя работа — встречать гостей.

— Как старички в «Уолмарте»[16] — поняла Марджори. — Знаете, в Аду намного приятнее, чем уверяют баптисты там, внизу.

Сирил непроизвольно хихикнул. Это было не славное невинное хихиканье ребенка или страшное омерзительное хихиканье черта. Нет, это было хихиканье сумасшедшего. Так вы хихикаете, когда наконец до вас доходит шутка и вы понимаете, что пошутили жестоко и отвратительно, причем над вами лично.

Марджори просияла от удовольствия:

— Вот так-то лучше, Сирил. Вы начинаете расслабляться.

— Хи-хи-хи! Хо-хо-хо! — не переставал Сирил, раскачиваясь из стороны в сторону. Из уголков его рта свисала слюна, а из уголков глаз катились слезы.

Сирил все еще хихикал и хахакал, когда демоны потащили его на вечные мучения.

— Да! — сказала Марджори двум новым чертям, появившимся справа и слева от нее. — Такой странный парнишка!

Черти-охранники бросили на женщину сердитый взгляд и показали жестом, чтобы она шла между ними. Вскоре они уже стояли перед офисом Главного Босса. Новая дверь сверкала в огненном свете.

— Теперь ты узнаешь, что такое настоящий Ад! — прорычал один из чертей.

— Еще одна экскурсия? Вот здорово! Обожаю новые места. Боб сроду не любил выбираться из дому.

Черт фыркнул и постучал.

— Войдите! — ответил низкий голос.

Распахнув дверь, черти втолкнули Марджори внутрь и с грохотом захлопнули дверь у нее за спиной. Сатана, Князь Тьмы и Повелитель Зла, обратил к женщине свой пылающий взгляд.

— Да, миссис Морнингтон, непростым выдался ваш первый день в Аду.

Сатанинская ухмылка появилась на его лице, а лицо Марджори потеряло четкость и растеклось. Ее тело стало менять очертания и оплывать, пока не превратилось в тошнотворную массу колышущейся плоти. Постепенно месиво трансформировалось и оказалось Мефистофелем.

Сатана похлопал его по спине:

— Меф, ты гений. Всегда знаешь, как развлечь меня.

Мефистофель скромно склонил голову и смешал две «Маргариты». Удовлетворенно разглядывая сквозь зеркальное окно души грешников, страдающих от непереносимых мучений, они наконец узрели Сирила. Черт то истерически хихикал, то корчился в агонии, когда ему мстили те, над кем ему довелось поиздеваться в свое время. Сатана и его помощник ударили по рукам, и громогласный хохот Повелителя Зла накрыл необъятные просторы Ада.

— Ну разве не отличная работа!


Джин Вулф

Откуда у меня три почтовых индекса

<p>Джин Вулф</p> <p>Откуда у меня три почтовых индекса</p>

Джин Вулф (Gene Wolfe, род. 1931) — один из ведущих писателей в жанре научной фантастики и фэнтези. Наиболее известна, пожалуй, его серия романов «Книга Нового Солнца» (The Book of the New Sun), которую открывает «Тень палача» (The Shadow of the Torturer, 1980), но его перу принадлежат и многие другие произведения. Среди будоражащих мысль романов в жанре фэнтези — такие, как «Есть двери» (There are Doors, 1988), «Пейзаж с замком» (Castleview, 1990) и «Воин тумана» (Soldier of the Mist, 1986). Эти романы достаточно сложны, и кажется удивительным, что Вулф способен создавать и веселые произведения. Между тем один из его самых ранних рассказов «Трип-трэп» (Trip, Trap, 1967) — остроумный пересказ истории о тролле, живущем под мостом. И вообще, у того, кто назвал сборник рассказов «„Остров доктора Смерть и другие рассказы“ и другие рассказы» (The Island of Doctor Death and Other Stories and Other Stories, 1980), язык должен быть подвешен неплохо. Эту сторону таланта Джина Вулфа мы и видим в новом рассказе, который помещен в нашей антологии.

Солнце, торпедированное немецкой подводной лодкой, медленно погружалось в залив.

— Есть три способа написать статью, — сказал старик и сплюнул коричневую липкую слюну. — И три способа поймать усатую рыбу, если это тебе больше по душе. Все одно.

Я старался не прислушиваться к отчаянным крикам обреченной команды. «Ну и жарища», — подумал я. А вслух произнес:

— То есть, ты хочешь сказать, должна быть драматическая завязка?

— Ну да! Вот захотел ты поймать лягушку. Не из тех больших, которых ловят острогой, чтобы есть. Следишь за мной? Малюсенькую такую, пятнистую к примеру. Многие поддевают их на крючок за верхнюю губу и за нижнюю тоже. Вроде никакой разницы?

«Только не для лягушек», — подумал я.

— Нет уж, есть, да еще какая! — Старик снова сплюнул, едва не попав в чайку, которая с криком метнулась прочь. — Ей же и не крикнуть от боли, да еще под водой, если ты проткнешь ее мухоловку? А ну как у ней насморк? Так-то! Ей же надо ртом дышать, так ведь? А ей обе губы крючком прихватили, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Некоторые ничего не соображают. Я как-то видел в Соноре,[17] как одному парню голову отрубили мачете. В салуне дело было. Их там кантинами называют.

— Мне казалось, мы сидим на этом пирсе, — сказал я.

Он не слышал меня.

— Напрочь отрубили. Голова подпрыгнула на полу, усеянном опилками, и три раза перевернулась, разбрызгивая кровь во все стороны. Страшнее ничего не видел. А ведь тело-то уже не могло думать, так ведь? Мозгов-то ведь нет.

— Есть люди, у которых мозгов отродясь не бывает, — мягко напомнил я ему, продолжая размышлять над тем, как мне начать эту статью.

— А вот пугаться могло. И напугалось так, что мама не горюй! Ведь страх-то не в голове, а где-то там, за пряжкой на ремне. И вот это тело выскочило из кантины и побежало по улице. А до другой кантины всего-то полквартала, не больше. Ты, может, думаешь, что тело понимает, что у него нет головы? Да поняло бы, если б задумалось. Только оно не задумывалось. Дело в том, видишь ли, что оно только что получило деньги и хотело потратить их, прежде чем помрет. Я последовал за ним. Оно подкатилось к стойке и говорит: «Плесни-ка мне самого лучшего пойла, что у тебя есть в этой твоей дыре». Говорить оно, понятно, не могло, рта-то нет, но по выражению пуговиц на рубашке было ясно, что ему нужно.

Легкий ветерок сыпнул на мой блокнот песком. Я чихнул.

— Бармен сразу смекнул, что к чему, и налил ему выпить. Ну тут и началось! Прям такое, чего я еще не видал! Тело взяло стакан, чтобы как бы выпить, следишь? И чуть было не запрокинуло его, но тут сообразило, что рта-то у него нет. Я подвалил к нему и говорю: «Слышь ты, болван, да ведь у тебя рта нет. Вали-ка ты со стаканом туда, где рот-то свой оставил». А оно меня не слышит — ушей-то нет.

— Понятно, — сказал я.

Я уже утратил к рассказу всякий интерес и теперь думал о другом — куда подевалась девушка, за которой я следил? Она снимала с себя купальник за креозотовым деревом, там, слева. С такой бы девушкой, размышлял я…

— Посоли ее, — сказал мне старик. — Но на подоконник не клади, даже если никакого доктора не увидишь. А я сказал, что эта голова сожрала все опилки, до каких только могла дотянуться. Да языком, понял?

— Конечно, — солгал я.

— И что это тело сделало? Вылило стакан в карман своей рубашки, а потом рухнуло как подкошенное. Я тебе зачем все это рассказываю? На такую наживку любая рыба клюнет. Да что там рыба, лягушка завопит так, что ты на нее «Ридерз дайджест» подцепишь.

День уже подходил к концу. Глядя на темнеющее небо, я различил буквы: ОТКУДА У МЕНЯ ТРИ ПОЧТОВЫХ ИНДЕКСА. Чернильно-черные на затянутом тучами небе.

— Но ведь это было не в Мексике, — сказал я старику. — А в Чикаго.

Он ткнул в меня указательным пальцем:

— А один из твоих индексов не начинается с шесть-ноль-шесть?

Я покачал головой:

— Пузырек в этом твоем приборе не мог тебе такого сообщить.

— Тоже мне, шутник, — наставительно произнес он. — Я, пожалуй, пока подкреплюсь. Съем пару «Генов».

Я думал, он добавит хлеба с майонезом. Но он не стал.

— А ты не тряс вот так головой, примерно страницу назад?

— Вроде нет, — ответил я.

— Ну, видать, это была настоящая змея. Выпей-ка лучше еще.

— Послушай, я собирался рассказать тебе о своих индексах — откуда у меня взялся «Свит один-ноль-три» на озере Цюрих, штат Иллинойс. Но твой треп заинтересовал меня. По-твоему, между редактором и усатой рыбой много общего. Сдается мне, ты не прав, потому как от редактора можно ждать хоть шерсти клок, а у рыбы даже чешуи нет. Как разрешишь такое противоречие?

— Сколько Ли платит тебе за это?

— Ладно, признаю свою ошибку. Мои индексы, хотел я сказать, шестьдесят тысяч десять, шестьдесят тысяч одиннадцать и шестьдесят тысяч сорок семь. Общая сумма — сто восемьдесят тысяч шестьдесят восемь.

— А если перемножить?

— Мой калькулятор не сможет показать такое большое число. Придется через логарифмы.

— Говорил же я твоей матери: с пацаном что-то не то. А как насчет кубического корня?

— Шестьдесят тысяч двадцать два и две трети вроде бы.

— Думаешь, тебе можно писать на такой индекс?

— Почему бы и нет?

— Еще бы тебе знать почему. А как насчет среднего?

— Да пусть пишут и на среднее.

— Я всегда говорил, что ты со странностями.

— Не так чтобы очень. Видишь ли, сами числа большие, но отличаются не слишком, а в таких случаях…

— Насколько большие? Напиши мне их тут.

Я послюнил указательный палец (противный вкус тут же напомнил мне о гусенице, которую я недавно насаживал на крючок) и написал эти числа на просоленных досках пирса: 60010, 60011, 60047.

— Не такие уж и большие. — Старик указал на небо, по которому сновали чайки. — Посмотри-ка на тех троих. Наверное, в полумиле отсюда. Размах крыльев — футов шесть. Вот это в самом деле много. Это то, что я называю большое число. Тебе, может, так не кажется. Может, ты видел и побольше в Швейцарии, но, по мне, и эти велики.

— Шестьдесят тысяч сорок семь — это не в Швейцарии, а на озере Цюрих.

— Довольно близко.

— Видишь ли, в Соединенных Штатах теперь уже не так часто пользуются почтой.

— Куда же тогда наклеивают марки? — поинтересовался старик.

— Не путай меня, дед. Посылать письма — это, наверно, слишком просто. На каждом углу висят почтовые ящики, всюду почтовые отделения и так далее.

— Которые почему-то всегда закрыты, — сказал дед и задумчиво почесал лодыжку своей деревянной ноги.

— Наверное, в этом причина. Наша почта в Барринггоне открывается в девять сорок пять и закрывается в четыре тридцать, а в субботу в полдень. Естественно, она закрыта все воскресенье и по всем мыслимым и немыслимым праздникам.

— Так усатую рыбу не поймаешь!

— Знаю. Потому и ждал до этой страницы.

— Там, в Швейцарии?..

— Почтовое отделение. Оно открыто дольше, и один парень там дал мне ключ от входной двери и ключ от «Свит сто три».

— То есть от ящика, так, что ли, мой мальчик?

— Да, но надо написать слово «Свит», такова традиция. Пиши мне по адресу: дом восемьсот тридцать, Уэст-Мейн, Свит сто три. Или присылай посылки заказные, «фед-эксом»…

— Это одна из тех огромных книг, которые ты всегда читаешь?

— Да вроде того. Но дальше еще хуже, честное слово. Какое-то время назад один редактор в Англии сказал мне, что собирается отправить мне на проверку рукопись международной экстренной почтой. Она должна была попасть ко мне в руки через шесть часов. Неделю спустя я получил открытку от экстренной почты, в которой говорилось, что они не работают с этим районом и я могу забрать свою посылку в их главном офисе на Двести семьдесят шестой улице. Я живу к северо-западу от Чикаго. Этот адрес — далеко на юге.

— Как далеко?

— В Кентукки. А вот «фед-экс» и заказная доставляют бандероли на «Свит сто три».

— Ты мог бы попросить их, чтобы тебе и домой доставили, мой мальчик. По тому индексу, который ты упомянул.

— Пробовал. Они оставляли бандероли в соседнем доме, в соседнем квартале и целую кучу их — через улицу.

— Понимаю.

— Но это не все. Я тебе еще не все рассказал. Их никогда не доставляли мне. Бандероли оставляли в машине на дороге, которая ведет к моему дому. Полдюжины свадебных подарков оставили в гараже, и лишь случайно мы нашли их до свадьбы. Конверт с чеками на десять тысяч долларов был оставлен на крыльце под дождем.

Старик больше не слушал меня. Прикрыв ладонью глаза, он осмотрел потемневший горизонт и пробормотал:

— Как по-твоему, кому-нибудь из этих солнечных матросов удастся спастись в шлюпке?

— Сомневаюсь. Это альбом Лесли Фиш[18] — Я повернулся, чтобы уйти с причала. — Пойду-ка я лучше домой.

Всматриваясь в темные волнующиеся воды залива, старик проворчал:

— Эй! А в который дом, сынок?


Амброз Бирс

Крах предприятия «Хоуп & Вэндел»

<p>Амброз Бирс</p> <p>Крах предприятия «Хоуп & Вэндел»</p>

В наши дни произведения Амброза Бирса (Ambrose Bierce, 1842–1914?), кажется, несправедливо забыты. Самого Бирса вспоминают либо в связи с его циничными наблюдениями над жизнью, собранными в «Словаре дьявола» (The Devil's Dictionary, 1911), либо как человека, странным образом исчезнувшего. В возрасте семидесяти лет он решил отправиться в Мексику, чтобы написать о мексиканской революции, и больше его никто не видел. Спустя несколько лет другой Амброз, Амброз Смол (Ambrose Small), также исчез, что заставило Чарльза Форта (Charles Fort) высказать такое предположение: «Может, кто-то коллекционирует Амброзов». Грегори Пек (Gregory Peck) сыграл Бирса в фильме «Старый Гринго» (Old Gringo, 1989) по книге Карлоса Фуэнтеса (Carlos Fuentes). Более сорока лет Бирс трудился на писательском и журналистском поприще. Его перу принадлежат одни из лучших «таинственных» рассказов конца XIX века. Многие из них написаны в язвительной манере, потому что у него не было ни терпения, ни времени на общение с людьми и он определенно не любил глупцов. Публикуемый здесь рассказ принадлежит к числу самых безобидных.

От мистера Джейбеза Хоупа, Чикаго,

мистеру Пайку Вэнделу, Новый Орлеан.

2 декабря 1877 года


Не буду утомлять тебя, мой дорогой друг, рассказом о своем путешествии из Нового Орлеана в этот северный район. В Чикаго, поверьте мне, бывает холодно, и у приехавшего сюда южанина, вроде меня, не имеющего смены носа и ушей, будут все причины пожалеть о том, что он совершил оплошность, сэкономив на лишней одежде.

А теперь к делу. Озеро Мичиган затянуто льдом. Вообрази себе, о дитя жаркого климата, пелену сплошного льда длиной триста миль, шириной сорок и толщиной шесть футов! Может показаться, что я лгу, дорогой Пайки, однако твой партнер по фирме «Хоуп & Вэндел, оптовая торговля сапогами и башмаками, Новый Орлеан» не замечен в сочинении небылиц. Мой план заключается в том, чтобы завладеть этим льдом. Сворачивай наше предприятие и немедленно высылай деньги. Я построю склад не меньше Капитолия в Вашингтоне, заполню льдом и буду высылать его по твоим заказам на южный рынок, сколько потребуется. Могу высылать полосами для катков, в виде фигурок для каминных полок, стружками для джулепов[19] или в жидком виде для мороженого и использования в самых разных целях. Дело стоящее!

Прилагаю в качестве образца тоненький кусочек. Да видел ли ты когда-нибудь такой чудесный лед?


От мистера Пайка Вэндела, Новый Орлеан,

мистеру Джейбезу Хоупу, Чикаго.

24 декабря 1877 года


Твое письмо пришло ужасно испорченным, все стерто и размыто, так что почти ничего невозможно было прочитать. Должно быть, оно шло только водным путем. Однако с помощью химикатов и фотографии я разобрал его. Но ты забыл вложить образец льда.

Я все распродал (должен признать, с внушающими ужас убытками) и прилагаю набросок окончательного расчета. Немедленно начинаю биться за заказы. Полностью доверяюсь тебе, однако позволь спросить: неужели никто еще не пытался выращивать лед поближе? Есть ведь озеро Поншатрен, как ты знаешь.


От мистера Джейбеза Хоупа, Чикаго,

мистеру Пайку Вэнделу, Новый Орлеан.

27 феврале 1878 года


Вэнни, дорогой, тебе бы не помешало посмотреть на наш ледяной склад. Он возведен из досок и сколочен наспех, но смотрится как картинка и стоил больших денег, хотя мне и не пришлось платить за землю. Он такой же большой, как Капитолий в Вашингтоне. Как по-твоему, нужен ему шпиль? Я его уже почти заполнил. Пятьдесят человек резали лед и складировали его днем и ночью. Страшно холодная работа! Кстати, лед, о котором я тебе писал в прошлый раз, что он шести футов толщиной, стал тоньше. Но ты не волнуйся. Его еще много.

Наш склад в восьми или десяти милях от города, так что мне не очень-то досаждают визитеры, а это большое облегчение. Ты бы видел эту несерьезную, посмеивающуюся публику!

Мне это кажется до абсурда невероятным, Вэнни, но знаешь, по-моему, этот наш лед становится холоднее по мере того, как приближаются теплые дни! Я это точно знаю. Можешь упомянуть этот факт в рекламе.


От мистера Пайка Вэндела, Новый Орлеан,

мистеру Джейбезу Хоупу, Чикаго.

7 марта 1878 года


Все идет хорошо. У меня сотни заказов. В торговом мире мы прогремим как «Вечнохолодная компания по поставкам льда, Новый Орлеан и Чикаго». Но ты мне не сказал — этот лед из пресной воды или соленой? Если из пресной, то он не годится для приготовления пищи, а если из соленой, то испортит джулеп.

А он такой же холодный в середине, как и на поверхности среза?


От мистера Джейбеза Хоупа, Чикаго,

мистеру Пайку Вэнделу, Новый Орлеан.

3 апреля 1878 года


Навигация на озерах открыта, и судов здесь не меньше, чем уток. Я тоже плыву, направляясь в Буффало, с доходами «Вечнохолодной компании по поставкам льда, Новый Орлеан и Чикаго», поместившимися в кармане жилетки. Мы обанкротились, мой бедный Пайки. Не видать нам ни славы, ни богатства. Собери всех кредиторов, но сам на собрание не ходи.

Минувшей ночью какая-то шхуна из Милуоки вдребезги разбилась, налетев на огромную плавающую льдину. Это первый айсберг, который видели в этих водах. Оставшиеся в живых утверждают, что он размером с Капитолий в Вашингтоне. Половина айсберга принадлежит тебе, Пайки.

Самое печальное, что наш склад я построил в неудачном месте, примерно в миле от берега (на льду, как понимаешь), а когда началась оттепель… о господи, Вэнни, нельзя было смотреть на это без слез! Ты, наверное, будешь очень рад, если я скажу, что меня в то время в нем не было.

Какой глупый вопрос ты задаешь мне. Бедный мой партнер, ничего-то ты не понимаешь в ледяном бизнесе.


Элизабет Уотерс

Подарок к дню рождения

<p>Элизабет Уотерс</p> <p>Подарок к дню рождения</p>

Элизабет Уотерс (Elisabeth Waters) — автор дюжины коротких рассказов и романа «Меняя судьбу» (Changing Fate, 1994). Она также написала вместе со своей кузиной Марион Циммер Брэдли (Marion Zimmer Bradley) роман «Благодарность королей» (The Gratitude of Kings, 1997) и помогает Брэдли издавать «Марион Циммер Брэдли фэнтези-журнал» (Marion Zimmer Bradley's Fantasy Magazine).

— Да как вы могли, тетушка Фрайдесвайд?

Принцесса Ровена строго посмотрела на миниатюрную фигурку в облачении волшебницы. Когда она говорила, с губ ее слетали не слова, а аметисты, изумруды, топазы, рубины и другие драгоценные камни.

Фрайдесвайд поморщилась. «Ну и голос! И откуда только у такой маленькой девочки такой громкий, пронзительный голос?»

— Ровена, дорогая, где твои манеры? Ты что, даже не хочешь сказать «доброе утро»? И прошу тебя, говори потише.

— «Утро» я еще могу сказать, — пробурчала Ровена, — но другое слово я вычеркиваю из своего словаря. Шипы роз причиняют боль, когда касаются губ.

Куча драгоценных камней и цветов на столе все росла.

— Почему вы это сделали?

— Но, мое дорогое дитя, это же всегда была твоя любимая сказка. Мне казалось, это лучший подарок на четырнадцать лет, и потом, он увеличивает твое приданое, особенно теперь, когда ты достигла того возраста, когда можешь выйти замуж. Твой отец очень беспокоился об этом.

«И что же все-таки происходит с девушкой, подумала про себя Фрайдесвайд. Такое красивое решение всех наших проблем, а она ведет себя как угрюмый звереныш».

— Понятно. — Ровена сверкнула глазами. — По-вашему, это заставит моего потенциального мужа не обращать внимания на мой ужасный голос? Вы собираетесь купить мне принца, но это я буду страдать и заработаю на него! Мне не нужен принц, и муж не нужен, лучше я дам обет молчания, чем жить так! Снимите с меня эти чары! Немедленно!

Во время этой речи ее голос повысился почти на две октавы по сравнению с обычным пронзительным дискантом, и с последним словом кубок, стоявший на верхней полке, разлетелся на части.

— Но, Ровена, дорогая, — возразила Фрайдесвайд; подойдя к другому краю стола, она принялась нервно помешивать содержимое своего большого котла, — боюсь, я не могу этого сделать. Я не знаю, как сиять чары. Да начать с того, что мне и наложить-то на тебя чары было трудно.

— Нет, — мрачно произнесла Ровена, — совсем не трудно. Я запрусь в своей комнате и не выйду из нее, пока вы не придумаете, как снять с меня чары!

В дверь тихо постучали, и служанка внесла поднос с завтраком Фрайдесвайд. Увидев Ровену, она сделала реверанс:

— С днем рождения, ваше королевское высочество.

Ровена быстро прошла мимо нее и вышла из комнаты, не ответив. Служанка в недоумении смотрела ей вслед, потому что обычно Ровена была одной из самых дружелюбных обитательниц замка.

— Она слишком устала, — поспешно проговорила Фрайдесвайд. «Какое неловкое объяснение, а ведь еще только время завтрака». — Столько волнений из-за дня рождения!

— Надеюсь, она придет в себя к тому времени, когда днем соберутся гости. Ожидаются принцы из пяти королевств.

— Я тоже на это надеюсь, — живо ответила Фрайдесвайд, подходя к куче драгоценных камней на столе. — Поставь поднос на край моей рабочей скамьи, пожалуйста, и можешь идти.

Когда девушка ушла, тетушка Фрайдесвайд села на табурет возле скамьи и откинула салфетку, прикрывавшую поднос. Тотчас послышались царапающие звуки, и из кучи на столе появился темно-зеленый тритон, чтобы взять свою порцию еды. У тритона остался лишь один глаз, другой какое-то время назад был пожертвован ради чар. Еще у Фрайдесвайд была любимая лягушка без пальца на одной из лап, но в тот раз чары ей не очень удались, поэтому больше она их не повторяла.

— Ну, что скажешь?

Тритон пожевал немного и, прежде чем ответить, проглотил еду.

— По-моему, это неблагодарный звереныш. Всякий раз, когда я вспоминаю, скольких трудов мне стоило изучить воздействие заклинания, навестить дракона и торговаться с ним… да я мог бы сгореть, а она только и говорит — «снимите с меня чары»! Чары прекрасные, одни из лучших, которые вам удавались, она будет богатой и купит себе хорошего мужа, а она только и делает, что кричит и жалуется. — Он снова набил рот и помолчал, прежде чем проглотить. — Да с такими чарами ее муж и слова не скажет, даже если она будет пилить его днем и ночью!

Фрайдесвайд, однако, смотрела на это иначе.

— А может, мне не следовало этого делать. Такая красивая была сказка! Но я никогда не задумываюсь о практической стороне дела, вроде того, есть ли у роз шипы и откуда они растут. А если она заговорит во сне и какой-нибудь рубин застрянет у нее в горле?

Тритон содрогнулся:

— Тогда не надо ее больше слушать. Голос у нее и без того скверный. Но, клянусь всеми богами и богинями, не понимаю — почему она так любит петь?

— Будь справедлив. По крайней мере, ради этого она уходит далеко в лес.

— Наверное, поэтому король Марк и хочет выдать ее замуж — он уже лет десять как не бывал на приличной охоте. — Тритон схватил еще один кусок с тарелки, пожевал и проглотил его. — Хотя отчасти в этом можно винить и нашу леди Драконшу.

— Если говорить о нашей леди Драконше… — с надеждой начала было Фрайдесвайд.

— Не надо! — резко прервал ее тритон. — В прошлый раз я вовремя ушел. Если ты действительно хочешь снять чары с Ровены, то спроси у дракона, как это сделать. — И он побежал по скамье, а потом исчез в щели в стене, за которой была горная расщелина. Там он будет лежать все утро, блаженствуя на солнышке и оставаясь глухим ко всем просьбам.

Фрайдесвайд собрала рассыпавшиеся драгоценные камни в сумочку, подвешенную к поясу, накинула на плечи плащ и направилась в логово Драконши.


На Драконшу произвели впечатление камни, которые предстали перед ее взором.

— Значит, чары тебе удались. — Она задумчиво посмотрела на Фрайдесвайд. — Но что-то явно здесь не так, иначе ты не пришла бы сюда. И что же это?

— Боюсь, Ровена не очень-то хорошо их воспринимает. Она устроила ужасную сцену, говоря, что мы сделали это затем, чтобы купить ей мужа, а ей он не нужен, и…

Драконша захихикала:

— Остальное понятно. Моя дочь тоже одно время выдавала нечто подобное. Не волнуйся, через несколько веков это пройдет.

— Но у нас нет нескольких веков! — возразила Фрайдесвайд. — Она заперлась у себя в комнате и говорит, что не выйдет оттуда, пока я не освобожу ее от чар. А что сделает ее отец, если она не появится днем среди гостей, я даже и думать не хочу!

Волшебница с трудом перевела дыхание. Драконша покачала головой:

— Эх вы, смертные. Все-то вы переживаете, все хотите получить сразу; Когда же вы научитесь вести себя спокойно и смотреть на вещи в перспективе?

— Несомненно, когда будем жить так же долго, как ты, миледи Драконша, — отрезала Фрайдесвайд. — Но сейчас время бежит еще быстрее. У тебя есть какие-нибудь ценные предложения?

Драконша откинулась назад и выпустила небольшой язык пламени вверх.

— Я обдумаю этот вопрос. А тебе пока советую идти домой. Постарайся успокоить свое капризное дитя. Есть кто-нибудь, кого она могла бы послушать, — подружка, а может, возлюбленный? Подумай об этом.

Фрайдесвайд поднялась и протянула руку к куче драгоценных камней. Тонкая струя пламени едва не задела ее, и она отдернула руку, боясь обжечься.

— Эти можешь оставить.

Драконша, черт бы ее побрал, похоже, была чему-то рада. Фрайдесвайд всю дорогу домой кипела от негодования.


К вечеру негодование настолько переполнило ее, что она едва не взорвалась, как и король Марк. Когда Ровена отказалась выйти из своей комнаты, он в присущей ему грубой манере велел взломать ее дверь. Ровена выбежала на балкон, где Драконша аккуратно подхватила ее и унесла прочь. Осталась только жемчужина, которая упала, когда Ровена закричала. Фрайдесвайд быстро спрятала ее в карман, пока никто не заметил.

Поскольку в замке собралось столько принцев (их осталось шестеро даже после того, как вечеринку отменили, — пятеро прибыли из соседних королевств, плюс сын короля Марка, Эрик), то, разумеется, немедленно родилась идея, что кто-то должен убить Драконшу и спасти принцессу. В конце концов, только так принцу и пристало себя вести. «Но только не в обеденное время», — думала Фрайдесвайд, особенно после рассказа принца Эрика, который в мельчайших подробностях поведал, как выглядели трупы нескольких последних рыцарей, бросивших вызов Драконше, после того, как она с ними разделалась. (Драконша, ценившая свое уединение, имела привычку подбрасывать на середину рыночной площади тело любого рыцаря, который досаждал ей, чтобы тем самым пресечь попытки покушения на свою жизнь. Было очевидно, что Эрик точно не собирается этого делать.)

— Но разве для тебя это не дело чести — спасти свою сестру? — спросил один из принцев.

— Чтобы он оставил меня без наследника, а королевство — открытым для вражеского вторжения или гражданской войны? — холодно вопросил король Марк. — Это вы хотели бы увидеть? Нам не дано знать, жива ли еще девушка, и я запрещаю своему сыну пускаться в столь опасное и невыгодное предприятие. И, — прибавил он, оглядев собравшихся за столом, — я всем запрещаю тревожить Драконшу — разве что кто-то, ощутив собственную ненужность, не решит покончить с этим раз и навсегда. Драконша становится очень раздражительной, когда какой-нибудь идиот пытается убить ее, и свое раздражение она выместит на моей земле и моих людях, так что я этого не потерплю! — Он угрожающе оглядел сидевших за столом. — Вам все ясно, джентльмены?

Принцы разом кивнули, явно с видом облегчения. Все они видели Ровену — да и слышали ее, — и теперь, ввиду явного запрета короля, могли не беспокоиться о рыцарской чести и достоинстве. Вино текло рекой, и принцы заговорили об охоте с ястребом и о рыцарских турнирах.

— И все-таки мне интересно, зачем Драконша унесла мою дочь, — сказал король Марк, когда они с Фрайдесвайд отошли от стола.

Фрайдесвайд напряглась. «Неужели кто-то рассказал ему о чарах? Если только что-то заставит его захотеть, чтобы Ровена вернулась…»

Но он, очевидно, ничего не знал, поскольку спокойно продолжал:

— В нашей семье ты волшебница, Фрайдесвайд. Узнай, что произошло с моей дочерью и почему это произошло. — Он собрался было уже отойти от нее, но снова повернулся. — Только не огорчай Драконшу, когда будешь узнавать!

«Пожалуй, он не многого и хочет, — подумала Фрайдесвайд. — Ладно, хорошо хоть, не требует немедленного возвращения Ровены. А мне все равно интересно, что же Драконша сделала с Ровеной». — Она взяла плащ, взглянула на небо — полная луна, безоблачно, много света — и во второй раз в этот день направилась по дорожке, ведущей к логову Драконши.

Подойдя к нему, она услышала ужасные звуки — грохот, скрежет, звук натянутой струны, точно кто-то впервые перебирал струны очень плохо настроенной арфы. Она осторожно подошла ко входу в пещеру и заглянула внутрь.

Горел костер, и Драконша растянулась подле него. Прислонившись к спине Драконши, Ровена пощипывала струны арфы, придерживая ее коленями. Весь остальной шум исходил от Драконши и Ровены. Вероятно, они думали, что поют. Наделенная музыкальным слухом, Фрайдесвайд так не думала.

Первой ее увидела Драконша:

— Заходи, Фрайдесвайд.

Похоже, Драконше было весело.

— Ты пришла затем, чтобы поинтересоваться, как себя чувствует Ровена, или чтобы потребовать ее возвращения?

Ровена вскочила на ноги. Арфа грохнулась, что заставило Фрайдесвайд вздрогнуть. Обежав Драконшу, Ровена посмотрела на свою тетушку из-за ее плеча.

— Не пойду назад! — истерично заявила она. — Мне здесь нравится, и я хочу здесь остаться.

Драгоценные камни слетали с ее губ и падали на чешую Драконши.

— Но, Ровена… — начала было Фрайдесвайд.

Не пойду туда! Меня там никто не любит, никто не слушает, а здесь Драконше нравится мое пение.

— И что я должна сказать твоему отцу?

— Скажите ему, что я умерла, — равнодушно произнесла Ровена. — Я туда не вернусь. Никогда.

— Ты уверена, что именно этого и хочешь?

Ровена кивнула.

— А что, если потом передумаешь?

— Ровена свободна сама выбирать, куда ей идти, — лениво заговорила Драконша, — и никто ее отсюда не заберет, раз она хочет оставаться здесь. У тебя не будет с этим проблем, Фрайдесвайд?

— Никаких, леди Драконша, — спокойно ответила Фрайдесвайд. — Хотя если Ровена действительно хочет остаться здесь, то лучше будет сказать, что она умерла.

— И то правда, — согласилась Драконша. — Рыцари, зациклившиеся на спасении плененной принцессы, — это скучно.

— Король Марк запретил тем, кто собрался в замке, тревожить вас.

Драконша усмехнулась, обнажив ряды длинных острых зубов:

— Я уверена, что именно так он и сделал.

— Он, однако, просил меня разузнать, что сталось с его дочерью — и почему с ней это произошло.

— А он разве не знает? — с удивлением спросила Драконша. Повернув голову, она посмотрела на Ровену. — Раз уж твоя тетушка, кажется, не намерена уводить тебя отсюда, дитя, то лучше тебе присесть и успокоиться.

Ровена вернулась к костру, села и прислонилась к Драконше. Драконша кивнула, и Фрайдесвайд пододвинула табурет поближе к огню, сияла плащ и тоже села. Тут было довольно тепло, гораздо уютнее, чем в замке, где даже гобелены на стенах не спасают от холода. «А может, Ровене и правда здесь будет лучше? Она права, полагая, что ее отец и брат не думают о ней, бедный ребенок. Она всегда была простушкой, и если б не ее голос, ей нечем было бы привлечь мужа, если б только отец не пожелал дать за ней большое приданое, а он не желает… а тут я с самыми лучшими намерениями окончательно превратила ее в капризную барышню…» Эти мысли подействовали отрезвляюще.

— Не хочешь ли ты сказать, — спросила Драконша, — что король Марк не знает, какой подарок ты сделала его дочери к дню рождения?

— Именно так, — ответила Фрайдесвайд.

— Этого никто не знает, — сказала Ровена. — Никто, кроме нас троих.

— Ты в этом уверена? — одновременно спросили Фрайдесвайд и Драконша.

— Абсолютно.

— Что ж, это избавляет нас от необходимости придерживаться правды, — сказала Фрайдесвайд, оборачиваясь к Драконше. — Так зачем же вы унесли дочь короля и убили ее?

Драконша ненадолго задумалась.

— Скажи ему, что все дело в диете, что раз в несколько веков Драконша должна съедать девственницу. Скажи ему, что мне следовало бы предупредить его об этом и дать время для жертвенной лотереи и прочей чепухи, но необходимость в девственнице возникла внезапно. Передай ему мои соболезнования в связи с его горем и, — цепкий хвост вытянулся, схватил золотой кубок, доверху наполненный драгоценными камнями, и швырнул его на колени Фрайдесвайд, — отдай ему это за то, что его дочь пролила кровь. Как по-твоему, этого будет достаточно?

Она посмотрела на Фрайдесвайд, но ответила Ровена.

— Ему это понравится, — заверила она Драконшу. — Этот кубок придется ему по вкусу больше, чем я.

Фрайдесвайд кивнула.

— Марк не хочет тебя огорчать, — сказала она Драконше, — поэтому проглотит любую историю, даже если она лишь наполовину правдива, а твоя история абсолютно правдива.

Она поднялась, чтобы уйти, потом вспомнила, что Ровена произнесла этим утром.

— Ровена, ты уверена, что больше никто об этом не знает? Ты кому-нибудь сказала «доброе утро»? Кому?

Ровена безучастно смотрела на нее.

— Утром я разговаривала только с вами, тетушка Фрайдесвайд, больше ни с кем.

— Ты сказала мне, что вычеркиваешь слово «доброе» из своего словаря, потому что от шипов роз больно губам.

— А, вот вы о чем, — хихикнула Ровена. — Я разговаривала с собой, когда смотрелась в зеркало. Я же вам говорила, что меня никто в замке не слушает.

Она рассмеялась, и драгоценные камни посыпались с ее губ прямо ей на колени.


Гарри Гаррисон

Капитан Гонарио Харпплейер

<p>Гарри Гаррисон</p> <p>Капитан Гонарио Харпплейер</p>

Благодаря Гарри Гаррисону (Harry Harrison, род. 1925) я сделал для себя открытие: юмористическая фантастика и фэнтези могут быть хорошего качества. Его истории о Скользком Джиме ди Гризе, преступнике, ставшем блюстителем порядка, впервые опубликованные в 1957 году в журнале «Эстаундинг сайнс фикнш» («Astounding SF») в серии под названием «Стальная крыса» (The Stainless Steel Rat), по-прежнему пользуются популярностью у читателей. А роман «Билл — герой Галактики» (Bill, the Galactic Hero, 1965) до сих пор остается одной из умнейших и тончайших пародий на научную фантастику. Рассказ, который мы представляем вашему вниманию, — это не только очевидная пародия на произведения С. С. Форестера (С. S. Forester) о приключениях Хорнблауэра[20] и совершенно новый взгляд на тему вторжения пришельцев.

Капитан Гонарио Харпплейер, сцепив руки за спиной и стиснув зубы в бессильной ярости, мерил шагами крошечный квартердек корабля военно-морских сил его величества «Резервный». Впереди медленно тащилась обратно в порт разбитая французская флотилия: порванные паруса развевались по ветру, рангоут тянулся по воде, расщепленные корпуса кораблей застыли с разверстыми внутренностями — хрупкое дерево их бортов разлетелось вдребезги, не выдержав грозных залпов «Резервного».

— Будьте так любезны, пошлите двух матросов вперед, мистер Шраб, — приказал он, — пусть льют воду на грот. Намокшие паруса дадут нам одну восьмую узла, и мы еще сможем надрать задницы этим трусливым лягушатникам.

— Н-но, сэр, — начал вяло заикаться первый помощник капитана Шраб, содрогаясь при одной мысли о том, что приходится перечить любимому капитану, — если мы снимем еще несколько матросов с помп, то пойдем ко дну. Нас продырявили в тринадцати местах ниже ватерлинии, к тому же…

— Черт возьми, до чего же вы наблюдательны! Я отдал приказ, а не предложил обсудить положение дел. Делайте, что говорят.

— Есть, есть, сэр, — смиренно пробормотал Шраб, смахивая одинокую слезу с увлажнившихся глаз, похожих на глаза спаниеля.

Вода ударялась о паруса, и «Резервный» мгновенно начал опускаться ниже. Харпплейер сомкнул руки за спиной, он ненавидел себя за то, что вспылил на верного Шраба, — он не должен был так себя вести. Однако в глазах команды, этого отребья, отбросов общества, собранных по всему побережью, ему приходилось изображать из себя строгого ревнителя дисциплины. Точно так же ему приходилось носить широкий кушак, чтобы выглядеть подтянутым, и бандаж, чтобы прикрывать грыжу. Он должен был выглядеть подтянутым, потому что был капитаном этого судна — самого малого во всей блокадной флотилии корабля с посткапитаном[21] на борту, но в то же самое время играющего важную роль во флотилии, которая удушающей петлей обвилась вокруг Европы, перекрыв выход безумному тирану.

Пока эти крошечные деревянные суденышки преграждали путь, Наполеон и мечтать не смел о завоевании Англии.

— Помолитесь за нас, капитан, чтобы мы оказались в раю как можно быстрее. Мы тонем! — прокричал кто-то из матросов, занятых на помпах.

— Узнайте, как зовут этого негодяя, мистер Доглег, — сказал Харпплейер мичману, командовавшему матросами. Сам мичман, мальчуган лет семи-восьми, был совсем еще ребенком. — И оставьте его на неделю без рома.

— Есть, сэр, — пропищал мистер Доглег, недавно научившийся говорить.

Корабль шел ко дну, вряд ли что-то могло его спасти. По палубе уже бежали крысы. Не обращая совершенно никакого внимания на грозные проклятия и топот матросов, они бросались прямиком в море. Было видно, что французская флотилия наконец добралась до безопасного места, оказавшись под защитой береговой артиллерии на мысе Пьефьё: зияющие дула орудий были направлены на «Резервный» и приведены в полную боевую готовность, чтобы обрушить поток смертоносного огня, едва утлое суденышко окажется в пределах досягаемости.

— Приготовьтесь спустить паруса, мистер Шраб, — приказал Харпплейер и потом громче — так, чтобы слышала вся команда, — прибавил: — Эти трусливые французики убежали, поджав хвосты, и лишили нас миллиона фунтов призовых.

Матросы разразились непристойной бранью. Не считая рома, они больше всего на свете любили фунты, шиллинги и пенсы, на которые можно было купить ром. Недовольные возгласы внезапно сменились придушенными криками — грот-мачта, не выдержавшая шального ядра, выпущенного из французской пушки, рухнула прямо на работавших у помпы матросов.

— Что ж, мистер Шраб, необходимость спускать паруса отпала сама собой, приспешники нашего друга Бони[22] сделали это за нас. — Харпплейер изо всех сил попытался выдавить из себя одну из тех редких острот, что были так по нраву его матросам. Он презирал себя за лицемерие и двуличность каждый раз, когда приходилось завоевывать расположение этих невежд таким неблагородным способом. Но делать было нечего — поддержание неукоснительного порядка на судне входило в его обязанности. Кроме того, не своди он все к шутке, матросы уже давно бы возненавидели его за то, что он обходился с ними как беспощадный, хладнокровный надсмотрщик, который ни за что не упустит своей выгоды. Разумеется, их ненависть никуда не испарилась, но сейчас они по крайней мере смеялись.

Они смеялись, разрубая запутавшийся такелаж и вытаскивая из-под него мертвые тела, чтобы потом положить их ровными рядами на палубе. Корабль осел еще ниже.

— Оставьте покойников в покое, — приказал капитан, — и вернитесь к помпам, а не то обедать нам всем придется на дне морском.

В ответ матросы снова разразились резким смехом и поспешили вернуться к своим обязанностям.

Ублажить их не составляло труда, Харпплейер завидовал тому, как мало им надо было в жизни. Несмотря на каторжный труд, грязную воду и жестокую порку, жизнь простого матроса, как ему казалось, была неизмеримо привлекательнее его собственной, преисполненной мук и глухого одиночества, с вершины которого он отдавал приказы и распоряжения. На него одного было возложено непосильное бремя принятия решений, а для такого болезненно мнительного человека, как он, это было все равно что гореть в аду. Офицеры, единодушно ненавидевшие его, были ни на что не способны. Даже у Шраба, верного, долготерпеливого, преданного Шраба, имелся недостаток: коэффициент его умственного развития был ниже среднего, этот факт, вкупе с незнатным происхождением, означал, что ему не суждено было подняться выше чина контр-адмирала.

Предаваясь размышлениям о разнообразных событиях дня, Харпплейер вновь принялся с маниакальной настойчивостью мерить шагами крошечный квартердек, так что другие члены экипажа, находившиеся рядом с ним, поспешили прибиться к правому борту, чтобы, не дай бог, не оказаться у него на пути. Четыре шага в одну сторону, поворот, потом три с половиной в другую; каждый раз, занося ногу для следующего шага, он с шумом, от которого все кругом дрожало, ударялся коленом о чугунную пушку. Но Харпплейеру было не до того — в его мозгу, как у заядлого картежника, в хаотичном вихре кружились мысли. Планы взвешивались и оценивались: те, в которых была хоть толика здравого смысла, безжалостно отметались, а к дальнейшему рассмотрению принимались самые безумные и лишенные всякого практического расчета. Немудрено, что на флоте его прозвали Дятел Харпи и с благоговейным страхом почитали за человека, способного вырвать победу из пасти поражения — непременно ценой огромных потерь. Но война есть война. Вы отдаете приказы, хорошие парни погибают — и тут уже за дело берутся толпы сухопутных писак, они-то уж рады стараться, изобразят все в лучшем виде. День выдался длинный и трудный, однако он все еще не мог позволить себе расслабиться. Напряженные раздумья и мрачные предчувствия мертвой хваткой Цербера держали его за горло почти что с самого рассвета, когда впередсмотрящий оповестил, что видит паруса на горизонте. Их было всего десять — французских линейных кораблей, и не успел утренний туман рассеяться, пышущий местью «Резервный» был уже на месте, как волк среди овец. Точно отлаженные английские орудия разразились грохочущими ударами сначала с одного борта, потом с другого: по десять залпов в ответ на каждый жалкий выстрел французских пушек, за которыми пряталось трусливое отребье восьмого и девятого призыва 1812 года. Убеленные сединами патриархи и сопливые младенцы больше всего на свете желали вернуться на семейные виноградники, а не воевать за тирана, рискуя жизнью под яростным огнем смертоносных орудий островного неприятеля — крошечного государства, брошенного в одиночку сражаться против мощи всей Европы. Это была беспощадная, суровая битва: не прибудь из порта подкрепление — вся французская эскадра была бы разгромлена. Как бы то ни было, четыре корабля из десяти сейчас лежали на дне океана среди морских угрей, а оставшиеся шесть нуждались в капитальном ремонте — они пострадали так сильно, что еще долго не смогут покинуть порт и осмелиться бросить вызов распаленной карающим гневом английской флотилии, окружившей их берега.

Харпплейер знал, что делать.

— Будьте так любезны, мистер Шраб, прикажите установить рукава. Сдается мне, сейчас самое время для водных процедур.

Измученные работой матросы встретили его указание резкими смешками — они знали, что их ждет. И в обжигающе холодных северных водах, и глубокой зимой Харпплейер неизменно настаивал на том, чтобы матросы принимали ванну. В ту же минуту рукава были прикреплены к помпам — и вскоре по палубе били сильные струи ледяной воды.

— Все марш купаться! — громко скомандовал Харпплейер и отскочил назад, чтобы ни одна случайная капля, не дай бог, не задела его. Он стоял в стороне, почесывая длинным указательным пальцем бока, не мытые с прошлого лета, и улыбался, наблюдая за Шрабом, вспомнившим детские шалости, и резвящимися в воде нагишом матросами. Он подал знак остановить помпы, лишь когда их белая кожа приобрела прелестный нежно-голубой оттенок.

С северного горизонта донесся грохот, чем-то напоминающий отдаленные раскаты грома, однако звук был резче и оглушительнее. Харпплейер обернулся и на какое-то мгновение, длившееся, казалось, целую вечность, увидел на фоне темных туч огненный всполох, который потом растворился в ночи, оставив лишь яркое воспоминание. Капитан потряс головой, стараясь избавиться от слепящей картинки, и несколько раз быстро моргнул. В тот момент он мог поклясться: огненный всполох устремился вниз, вместо того чтобы взлететь вверх, — и это никаким разумным объяснениям не поддавалось. А может, все дело в том, что он слишком часто засиживается допоздна, играя в бостон с офицерами, — немудрено, что зрение стало садиться.

— Что это было, капитан? — спросил ошеломленный Шраб, стук зубов заглушал его голос.

— Наверное, сигнальная ракета или одно из этих новомодных изобретений Конгрива. Там что-то произошло, и мы должны выяснить, что именно. Будьте так любезны, пошлите матросов на брасы, прикажите распустить грот-марсель и возьмите право руля.

— Можно мне для начала натянуть штаны?

— Не дерзите, сэр, или я прикажу заковать вас в кандалы!

Прижав рупор к губам, Шраб выкрикивал приказы матросам, потешавшимся при виде его дрожащих голых ног. Однако уже через считаные секунды вымуштрованная судовая команда, члены которой еще шесть дней назад таскались по бабам, пьянствовали в прибрежных кабаках, даже не подозревая, как круто повернется их жизнь, когда вездесущие шайки газетчиков сгонят их с насиженных мест и отправят плавать по морям и океанам, беспрекословно выполняла все указания. Матросы запрыгнули на брасы, выбросили за борт сломанный рангоут и снасти, законопатили следы пробоин, похоронили погибших и выпили грог за упокой их душ, при этом у некоторых осталось достаточно сил и энергии, чтобы сплясать развеселый матросский танец. Корабль накренился на повороте, лег на новый галс, рассекая носом пенящиеся волны, и направился прочь от берега расследовать странное происшествие, так что ни у кого не осталось ни малейших сомнений в том, что он является важной частью самой могущественной блокадной флотилии, когда-либо бороздившей воды мирового океана.

— Корабль прямо по курсу, сэр! — прокричал впередсмотрящий. — Два румба по правому борту.

— Бить общий сбор, — приказал Харпплейер.

Сквозь оглушительный барабанный бой и шлепанье по палубе загрубевших матросских ступней голос впередсмотрящего был еле слышен.

— Нет ни парусов, ни рангоута, сэр. Размерами с наш баркас, не больше.

— Отставить сбор! А по окончании вахты пусть впередсмотрящий повторит пятьсот раз: лодка — это судно, которое можно поднять и разместить на корабле.

Подгоняемый свежим береговым бризом, «Резервный» быстро подошел вплотную к лодке, настолько, что теперь можно было разглядеть с палубы даже ее мельчайшие детали.

— Ни мачт, ни рангоута, ни парусов — как же она движется? — У лейтенанта Шраба челюсть отвисла от удивления.

— Какой толк от того, что вы будете строить догадки, Шраб? Это судно принадлежит либо французам, либо нейтралам, так что рисковать мы не можем. Прикажите зарядить и выкатить пушки. И будьте так любезны, скажите матросам, чтобы поставили ружья на предохранитель. Без моей команды не стрелять. А не то прикажу сварить в кипящем масле на завтрак.

— Ну и шутник же вы, сэр!

— По-вашему, я шучу? А помните рулевого, который вчера перепутал указания?

— Если позволите заметить, с душком был, сэр, — ответил Шраб, выковыривая между зубов кусочек хряща. — Все будет сделано, как приказываете, сэр.

Судно было очень странное, по крайней мере, ничего подобного Харпплейеру раньше встречать не доводилось. Оно двигалось вперед, но что за сила управляла им, видно не было: капитан тут же представил себе спрятанных на глубине под водой гребцов на веслах, хотя поместиться в такой лодке могли разве что карлики. На поверхности судна был положен палубный настил, который, как оказалось, был накрыт чем-то вроде стеклянного колпака. По всему выходило, что конструкция довольно странная, и уж точно не французская. Ленивые холуи парижской военной промышленности никогда бы не смогли достичь таких вершин технического мастерства, чтобы соорудить морскую жемчужину, подобную этой. Нет, судно явно попало сюда из чужих земель, возможно из тех, что находятся за Китаем, или с неведомых островов на востоке. Внутри сидел человек, он дотронулся до какого-то рычага — и верхнее окно откинулось назад. Потом он встал и помахал им рукой. Матросы в унисон ахнули от удивления: взгляд каждого, кто был на корабле, был прикован к странному чужеземцу, появившемуся из судна.

— В чем дело, мистер Шраб? — прокричал Харпплейер. — Что здесь, по-вашему, ярмарочный балаган или рождественское представление? Призовите всех к порядку, сэр!

— Н-но, сэр, — не найдя подходящих слов, начал заикаться верный Шраб, — этот человек, сэр, — он зеленый.

— Чтобы я больше не слышал подобного вздора, сэр! — резко оборвал его Харпплейер, которого всегда выводила из себя болтовня о каких-то воображаемых «цветах». Картины, закаты и тому подобная чушь. Вздор. Все в этом мире имело разумные оттенки серого, и нечего тут было изобретать и фантазировать. Какой-то шарлатан, возомнивший себя великим врачом, как-то завел разговор о болезни, одному ему только и известной, под названием «цветовая слепота», но тут же поспешил отречься от своих глупых выдумок, стоило Хариплейеру завести разговор о секундантах. — Зеленый, розовый или пурпурный! Да мне плевать, какой оттенок серого у этого парня. Бросьте ему линь и поднимите на палубу. Тут и выясним, кто он такой и как сюда попал.

Линь был спущен. Привязав его к кольцу на своей лодке, незнакомец снова коснулся рычага, который закрыл стеклянную кабину, и проворно поднялся на палубу.

— Зеленый мех… — не смог сдержаться Шраб, но тут же прикусил язык и предпочел не продолжать свое наблюдение, поймав на себе испепеляющий взгляд Харпплейера.

— Довольно, мистер Шраб. Этот человек — чужестранец, и мы обязаны относиться к нему с уважением, по крайней мере, пока не узнаем, к какому призыву он принадлежит. Согласен, он немного волосат, но у некоторых народностей на севере Японских островов тоже обильная растительность. Может быть, он приплыл оттуда. Добро пожаловать, сэр, — сказал он, обращаясь на этот раз к незнакомцу. — Я капитан Гонарио Харпплейер, командир корабля его величества «Резервный».

— Квл-ккле-вррл-кл!..

— Это не французский, — пробормотал Харпплейер, — и, ручаюсь, не латинский и не греческий. Наверное, какое-нибудь из этих варварских балтийских наречий. Попробую-ка с ним на немецком. Ich rate Ihnen, Reiseschecks mitzunekmen.[23] Или лучше на итальянском диалекте? Е probito; perb qui si vendono cartoline ricordo.[24]

В ответ незнакомец лишь оживленно запрыгал, затем показал на солнце, делая круговые движения рукой вокруг своей головы, а потом принялся указывать на облака, изображая обеими руками движение вниз, и при этом пронзительно верещал:

— М'ку, м'ку!

— У парня не все дома, — заметил на это один офицер, — зато много пальцев.

— Считать до семи я умею и без вашей помощи, — огрызнулся на него Шраб, — мне кажется, он пытается сказать нам, что скоро пойдет дождь.

— Возможно, у себя на родине он предсказывал погоду, — уверенно заявил Харпплейер, — но здесь он всего лишь еще один чужеземец.

Офицеры согласно закивали, и это движение, казалось, взволновало незнакомца, потому что он прыгнул вперед, выкрикивая свою невнятную тарабарщину. Бдительный караульный остановил его, шарахнув прикладом мушкета по затылку, и волосатый человек упал на палубу.

— Пытался напасть на вас, капитан, — объяснил офицер. — Протащить его под килем в качестве наказания, сэр?

— Не стоит, беднягу занесло далеко от дома, должно быть, он переволновался. К тому же нельзя забывать про языковой барьер. Зачитайте ему военный кодекс и примите на службу. В последнем бою мы и так потеряли слишком много матросов, чтобы теперь пренебрегать кадрами.

— Вы очень великодушны, сэр, всем нам не помешает у вас поучиться. Что прикажете делать с кораблем?

— Я осмотрю его. Возможно, там имеется какой-нибудь механизм, который заинтересует наше правительство. Спустите лестницу. Я сам сейчас же взгляну.

После некоторой задержки Харпплейеру наконец-то удалось найти рычаг, который приводил в движение стеклянную кабину, и как только она опустилась, он заскочил в кубрик, который она накрывала. Напротив удобного дивана была расположена приборная панель, усыпанная рычажками, кнопками непонятного предназначения и самыми разными механизмами, спрятанными под хрустальными колпаками. Настоящий образчик восточного декаданса: вычурные украшения и финтифлюшки там, где вполне могла бы стоять панель из старого доброго английского дуба и обычный руль, чтобы задавать направление подневольным бездельникам на веслах. А может, за приборной панелью был спрятан какой-нибудь диковинный зверь? Он услышал рев, стоило ему дотронуться до одного из рычагов. Несомненно, это стало сигналом для матроса-каторжника — или животного — приступить к работе, потому что сейчас его крошечный кораблик рассекал воду на приличной скорости. Другая кнопка, должно быть, отвечала за поворот спрятанного под панелью руля, потому что лодка внезапно опустила нос под воду и стала погружаться на глубину, вода тем временем все поднималась, пока полностью не накрыла стеклянный колпак. На его счастье, суденышко было сделано на совесть и не дало течи, при нажатии на другую кнопку оно вновь устремилось вверх.

В эту минуту Харпплейера осенила мысль. Он замер, не в силах пошевелиться. В его голове с бешеной скоростью сновали мысли — от одной возможности к другой. Да, есть вероятность, что получится, — точно получится! Он ударил кулаком по ладони и только тогда понял, что крошечное суденышко повернуло, пока он предавался размышлениям, и вот-вот врежется в «Резервный»: матросы и офицеры с округлившимися от страха глазами уже выстроились вдоль борта в ожидании неминуемой катастрофы. С видом знатока нажав на нужную кнопку, он дал сигнал животному (или каторжнику) остановиться — два судна лишь слегка соприкоснулись, издав при ударе глухой тяжелый звук.

— Мистер Шраб! — позвал он.

— Слушаю, сэр!

— Мне нужен молоток, шесть гвоздей, шесть пороховых бочонков, каждый с двухминутным фитилем и веревкой с петлей. И потайной фонарь.

— Но, сэр, зачем? — Впервые изумленный Шраб забылся до такой степени, что посмел задавать вопросы капитану.

Однако Харпплейер был настолько воодушевлен своим планом, что не обиделся на эту неожиданную фамильярность. Он даже улыбнулся в обшлаг своего мундира, но выражение его лица оказалось скрыто светом угасающего дня.

— Все просто: шесть бочонков по числу кораблей, — растолковал он с непривычной для него напускной скромностью. — А теперь выполняйте приказ.

Канонир и его помощники быстро справились с заданием — и бочонки с порохом были спущены по стропу вниз. В кубрике теперь было совсем не развернуться, даже Харпплейер еле-еле смог усесться. А вот молоток положить было уже некуда — и ему пришлось держать его в зубах.

— Миштер Шраб… — невнятно прошепелявил он, пытаясь не выронить молоток, и внезапно впал в уныние, осознав, что через считаные минуты ему предстоит вступить в неравную борьбу с ордами узурпатора, который одним ударом хлыста поставил на колени всю Европу. Его бросило в дрожь от собственного безрассудного желания встретиться с тираном лицом к лицу, а потом бросило в дрожь от отвращения к собственной слабости. Матросы не должны узнать о том, что подобные трусливые мысли посещали его, о том, что он был самым слабым на всем корабле. — Миштер Шраб, — позвал он снова, в его голосе не осталось и следа от недавних смятений. — Если я не вернусь на рассвете, принимайте на себя командование кораблем и подготовьте подробный отчет. До свидания. И учтите, в трех экземплярах.

— Ах, сэр… — начал было Шраб, но Харпплейеру так и не суждено было узнать, что он хотел сказать, потому что стеклянная крышка захлопнулась и крошечное судно устремилось вперед — дать решительный бой темным силам Европы.

После Харпплейер посмеется над своей слабостью. В действительности его смелая вылазка в стан врага оказалась не труднее прогулки по Флит-стрит воскресным утром. Корабль чужеземца опустился под воду и, проскочив мимо пушек на мысе Пьефьё, который английские моряки упорно именовали Питфикс, вышел в охраняемые воды залива Сьенфик. Ни один часовой не заметил легкого волнения на воде, и никто не обратил внимания на еле различимый контур судна, поднявшегося на поверхность около высокой деревянной стены — корпуса одного из кораблей французской флотилии. Два резких удара молотком — и первый бочонок с порохом был намертво приколочен, а быстрой вспышки света потайного фонаря хватило, чтобы поджечь фитиль. Прежде чем сбитые с толку караульные на палубе успели подойти к борту, загадочный посетитель исчез. Они не заметили, как шипит горящий фитиль, надежно скрытый за смертоносной пороховой бочкой, к которой медленно, но верно подбирался огонек. Пять раз Харпплейер повторил этот простой, но беспощадный фокус. Как раз когда он вбивал последний гвоздь, послышался приглушенный взрыв — первый корабль взлетел на воздух. Стеклянный колпак закрылся, и судно устремилось прочь из гавани, оставив позади шесть кораблей, гордость военно-морских сил тирана, пылать ярким пламенем, превращаясь в обуглившиеся остовы, которым предстояло осесть на дно океана.

Миновав артиллерийские укрепления на берегу, капитан Харпплейер открыл колпак и с удовлетворением посмотрел на горящие корабли. Он выполнил свой долг, внес скромную лепту в окончание ужасной войны, которая опустошила Европу и которой еще предстояло в течение последующих нескольких лет отобрать жизни у множества французов, лучших сынов отечества, сократив тем самым рост всей нации в среднем на пять дюймов. Угас последний погребальный костер, и он повернул свое суденышко по направлению к «Резервному», лишь чувство глубокого сожаления мешало ему обрести долгожданный покой: погибшие корабли были первоклассными судами, несмотря на то что принадлежали парижскому безумцу.

Он добрался до корабля на рассвете и только тогда ощутил навалившуюся на него усталость. Он схватился за лестницу, спущенную ему с корабля, и с трудом вскарабкался на палубу. Барабанщики приветствовали его стройной дробью, дежурные отдавали честь, а боцманские дудки выдавали радостные трели.

— Отлично сработано, сэр, отлично сработано! — восклицал верный Шраб, ринувшись вперед, чтобы помочь своему капитану взобраться на палубу. — Даже отсюда было видно, как они горели.

Снизу послышалось громкое клокотание, будто бы в ванне открыли затычку и вода начала убывать. Харпплейер повернулся как раз в ту минуту, когда чужеземное судно опускалось в море, исчезая из виду.

— Какой же я глупец! — пробормотал он. — Забыл поднять крышку люка. Должно быть, его залило водой.

Размышления капитана были резко прерваны внезапным криком. Он повернулся как раз в ту минуту, когда волосатый чужеземец подбежал к борту и в ужасе уставился на исчезающее судно. В следующее мгновение, явно пораженный тяжелой утратой, он издал ужасный вопль и вырвал несколько огромных клоков волос у себя на голове. Надо полагать, это не составило ему большого труда, учитывая его повышенную волосатость. Затем, прежде чем у кого-то успела промелькнуть мысль остановить его, чужеземец вскочил на борт и пырнул в морскую пучину. Он камнем пошел ко дну — то ли оттого, что не умел плавать, то ли потому, что просто не хотел; он чувствовал удивительную привязанность к судну — на поверхности воды он больше так и не показался.

— Бедняга, — подвел печальный итог Харпплейер с сочувствием, которое выдавало в нем человека легкоранимого, — совсем один, вдали от дома. Может быть, на том свете он будет счастливее.

— Да уж, может быть, — поддакнул флегматичный Шраб, — но у него были задатки хорошего матроса, сэр. Бегал по рангоуту — только пятки сверкали, ловко карабкался по мачтам и держался отлично, с его-то длиннющими ногтями — еще бы! — впивался прямо в дерево. И на пятке у него палец был, тоже помогал ему держаться.

— Я бы попросил вас не обсуждать физические недостатки покойника. В отчете упомянем его как «упавшего за борт и утонувшего». Как его звали?

— Так и не сказал нам, сэр, но в корабельных книгах он проходил у нас как мистер Грин.[25]

— Что ж, справедливо. Пусть он и родился в чужой стране, но был бы горд, узнав, что посмертно получил доброе английское имя. — Затем, резко велев верному и глупому Шрабу уйти, Харпплейер принялся вновь вышагивать по квартердеку, снедаемый пламенем молчаливых страданий, которые он не смог, да и не сможет ни с кем разделить, до тех пор пока пушки корсиканского людоеда не умолкнут навсегда.


Джордж Алек Эффингер

Инопланетяне, которые знали все

<p>Джордж Алек Эффингер</p> <p>Инопланетяне, которые знали все</p>

Задолго до появления фильма «Марс атакует!» было написано множество историй о пришельцах, которые, казалось бы, рады постараться на пользу человечества, но вместо этого становятся ему угрозой. Джек Уильямсон (Jack Williamson) блестяще воплотил эту идею в серьезном научно-фантастическом романе «Гуманоиды» (The Humanoids, 1949), а Джордж Алек Эффингер (George Alec Effinger, род. 1947) в рассказе «Инопланетяне, которые знали все» (The Aliens Who Knew, I mean, Everything), напротив, обыграл ее с юмором.

Перу Дж. А. Эффингера принадлежат одни из самых захватывающих произведений в жанре научной фантастики и фэнтези последней четверти XX века. Некоторые из его лучших работ входят в сборники «Смешанные чувства» (Mixed Feelings, 1974), «Иррациональные числа» (Irrational Numbers, 1976), «Грязные шутки» (Dirty Tricks, 1978) и «Праздные удовольствия» (Idle Pleasures, 1983), к их числу также относятся романы «Что для меня значит энтропия» (What Entropy Means to Me, 1972) и «Когда под ногами бездна» (When Gravity Fails, 1987). Рассказ, представленный в этой антологии, в 1985 году был номинирован сразу на две премии в области научной фантастики: «Хьюго» и «Небьюла».

Я сидел за столом и читал отчет о положении американских бурых пеликанов, когда в кабинет на всех парах влетел госсекретарь.

— Господин президент, — выпалил он, его глаза готовы были выпрыгнуть из орбит, — здесь пришельцы!

Так прямо и сказал: «Здесь пришельцы!» Как будто я знаю, что с ними делать.

— Понимаю, — ответил я.

Еще в самом начале первого срока я хорошо уяснил, что словечко «понимаю» — одно из самых безопасных и полезных замечаний в любой ситуации. Мое «понимаю» означает то, что я переварил новость и ожидаю услышать подробности, сохраняя при этом спокойствие и благоразумие. Подача принята, и мяч отброшен на поле советников. Я посмотрел на госсекретаря вопросительно. Наготове у меня было еще одно хорошее высказывание, на тот случай, если ему нечего будет добавить. Тогда я произнес бы: «Ну и?..» Это указывает на то, что я полностью владею ситуацией, но не могу принять решение, так как не располагаю достаточной информацией, и что ему следовало бы обо всем получше разузнать, а не врываться в Овальный кабинет раньше времени. Вот почему у нас заведен протокол, вот почему у нас существуют надежные каналы, вот почему у меня работают советники. Избиратели по всей стране не хотят, чтобы я принимал решения, не располагая достаточной информацией. Если госсекретарю больше нечего сказать, он не должен сразу же врываться в мой кабинет. Я на некоторое время задержал на нем взгляд.

— Ну и?.. — наконец спросил я.

— Это все, что у нас есть на эту минуту. — Он чувствовал себя очень неловко.

Несколько секунд я смотрел на него сурово, бедняга не знал, куда себя деть от волнения, — а я заработал еще пару очков. Я попросил его удалиться и вернулся к отчету о пеликанах. Я-то уж точно не собирался впадать в истерику. Могу припомнить только одного из моих недавних предшественников, который слишком нервничал, сидя в своем кресле, и мы все хорошо знаем, чем это для него закончилось. Когда госсекретарь закрыл за собой дверь, я улыбнулся. Возможно, пришельцы всем нам в конце концов житья не дадут, но пока что они были не моей головной болью. У меня, еще оставалось немного, времени.

Однако вскоре я понял, что не могу сосредоточиться на пеликанах. Даже президент Соединенных Штатов не обделен воображением, и, если госсекретарь прав, мне предстояло столкнуться с этими пришельцами, будь они неладны, довольно скоро. Я читал истории о пришельцах, когда был ребенком, видел самых разных пришельцев в кино и по телевизору, но впервые в жизни мне приходилось иметь дело с пришельцами, которые просто залетели поболтать.

Что ж, я вовсе не хотел стать первым в истории американским президентом, который выставит себя полным идиотом перед представителями другой вселенной. Нужно, чтобы меня ввели в курс дела. Я набрал номер министра обороны.

— У нас должен быть какой-нибудь чрезвычайный план на такой случай, — сказал я ему. — У нас ведь есть планы действий в любой ситуации.

Это было чистой правдой: Министерство обороны было готово во всеоружии встретить восстание фашистского режима империалистов в Лихтенштейне или внезапное истощение мировых запасов селена.

— Одну секунду, господин президент, — отозвался министр обороны.

Я слышал, как он с кем-то перешептывается.

В ожидании ответа с трубкой в руке я устремил взгляд на улицу. Там в полной панике бежали толпы людей. Возможно, от пришельцев.

— Господин президент? — наконец подал голос министр. — У меня тут один из пришельцев, он предлагает использовать тот же план, что и президент Эйзенхауэр.

Я закрыл глаза и вздохнул. Я терпеть не мог, когда приходилось слышать в ответ подобную чушь. Мне нужна информация, а они заявляют такое, зная, что мне придется задать еще четыре-пять вопросов, для того чтобы понять ответ на первый.

— У вас там пришелец? — вежливо поинтересовался я.

— Так точно, сэр. Они предпочитают, чтобы их не называли пришельцами. Он говорит, что он «нап».

— Спасибо, Луис. Скажите, а почему это у вас сидит приш?.. Почему у вас сидит нап, а у меня нет?

Луис пробормотал вопрос напу.

— Он говорит, что они хотели пройти по надежным каналам. Обо всем об этом они узнали от президента Эйзенхауэра.

— Очень хорошо, Луис. — Уже сейчас было понятно, что это затянется на целый день. А у меня в расписании еще стояла фотосессия с внучкой Мика Джаггера. — Второй вопрос, Луис: что, черт побери, он имеет в виду под «планом, который использовал президент Эйзенхауэр»?

На том конце провода опять зашептались.

— Он говорит, что напы не в первый раз на Земле. Корабль-разведчик с двумя напами на борту приземлился на авиабазе Эдвардса в одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году. Два напа встретились с президентом Эйзенхауэром. Судя по всему, это было весьма радостное событие, и президент Эйзенхауэр показался напам очень гостеприимным и добродушным пожилым джентльменом. С тех самых пор они собирались вернуться на Землю, но сделать это раньше им постоянно мешали какие-нибудь дела — то одно, то другое. Президент Эйзенхауэр попросил, чтобы напы сохраняли свое присутствие в тайне от населения планеты до тех пор, пока правительство не решит, как справиться с неминуемой паникой. Полагаю, правительство так и не возвращалось к этому вопросу, и, когда напы уехали, дело было изучено и сдано в архив. Шли годы, но по-прежнему лишь немногие знали о первой встрече. Теперь напы вернулись с гораздо более внушительной по численности делегацией и думают, что мы уже успели подготовить народ к встрече с ними. Не их вина, что мы не сделали этого. Они нисколько не сомневались в том, что здесь их ждет радушный прием.

— Угу, — только и смог произнести я. Это был мой обычный ответ в тех случаях, когда не знаешь, что еще, черт возьми, сказать. — Передайте, что мы искренне рады их прибытию. Вряд ли исследование, начатое при Эйзенхауэре, завершено. И уж тем более вряд ли есть план, как сообщить о них народу.

— К сожалению, господин президент, кажется, так оно и есть.

— Угу.

«Вот после этого имей дело с республиканцами», — подумал я.

— Спросите у напа еще кое-что, Луис. Спросите его, знает ли он, что его предшественники сказали Эйзенхауэру. Они, должно быть, преисполнены космической мудрости. Может, у них есть идеи, что нам теперь делать?

Последовала еще одна пауза.

— Господин президент, он говорит, что ничего, кроме гольфа, они с господином Эйзенхауэром не обсуждали. Они помогли ему исправить удар. Но мудрости им действительно не занимать. Они много чего знают. Нап, который сейчас у меня — его зовут Хёрв, — в любом случае он говорит, напы будут очень рады помочь вам советом.

— Скажи ему, что я очень благодарен, Луис. Могут ли они прислать кого-нибудь встретиться со мной, скажем, через полчаса?

— В настоящий момент три напа направляются в Овальный кабинет. Один из них — руководитель экспедиции, а другой — командир базового корабля.

— Базового корабля?

— А вы разве не видели? Он стоит на Эспланаде. Они очень сожалеют, что так нехорошо получилось с мемориалом Джорджа Вашингтона. Говорят, что могут заняться им завтра.

Меня бросило в дрожь, и я повесил трубку. Позвонил секретарю:

— Должны прийти трое…

— Они уже здесь, господин президент.

Я вздохнул:

— Проводите их.

Вот так я встретил напов. Прямо как президент Эйзенхауэр когда-то.

Они были симпатичными. И приятными. Они улыбнулись, пожали руку и предложили запечатлеть этот исторический момент, так что мы позвали репортеров; а потом я, так сказать, экспромтом провел самую важную дипломатическую встречу за всю свою политическую карьеру. Приветствовал напов на планете Земля.

— Добро пожаловать на Землю, — сказал я, — и добро пожаловать в Соединенные Штаты.

— Спасибо, — ответил нап, которого, как выяснилось позже, звали Плин. — Мы рады находиться здесь.

— Как долго вы будете у нас гостить? — После этой фразочки, произнесенной в присутствии корреспондентов крупнейших мировых информационных агентств и сетевых каналов, мне самому от себя стало тошно. Как портье из какого-нибудь придорожного мотеля.

— Точно не знаем, — ответил Плин. — Нам на работу только через неделю, если считать с понедельника.

— Угу, — отреагировал я.

Все остальное время я позировал фотографам и держал рот на замке. Я не собирался говорить или делать еще хоть что-нибудь до тех пор, пока не появятся мои советники, будь они неладны, и не начнут советовать.


Что ж, конечно, люди были в панике. Плин сказал, что этого следовало ожидать, но я и сам все понял. Мы насмотрелись слишком много фильмов о пришельцах из космоса. Иногда они приходят с посланием мира и всеобщего братства и делятся важнейшими для человечества знаниями. Однако гораздо чаще они приходят, чтобы поработить и убить нас, потому что видеоэффекты при этом получаются гораздо более впечатляющими. Так что, когда напы прибыли, все были склонны их ненавидеть. Люди не доверяли их приятной внешности. Люди с подозрением относились к их хорошим манерам и косо смотрели на неброскую, со вкусом подобранную одежду. Когда напы предложили решить все наши проблемы, мы ответили: конечно, решайте, мы только «за»… но какова цена?

В первую неделю мы с Плином провели вместе много времени, просто стараясь узнать друг друга и понять, что нужно каждому. Я пригласил его, командира Тоуга и других наповских шишек на прием в Белый дом. Церковный хор из Алабамы должен был исполнять духовные песнопения, школьный оркестр из Мичигана — попурри из самых популярных песен в поддержку студенческих спортивных команд, талантливые двойники — воспроизводить выступление популярного в 60-е годы дуэта Стива Лоуренса и Эйди Горм; также в программе значилась комедийная труппа из Лос-Анджелеса с импровизациями и Нью-Йоркский филармонический оркестр с двенадцатилетней девочкой-вундеркиндом за дирижерским пультом.

Последние исполняли «Девятую симфонию» Бетховена, пытаясь покорить напов удивительной красотой земной культуры.

Плину все очень нравилось.

— Людям свойственно выражать радость так же разнообразно, как и нам, напам, — энергично аплодируя, заметил он. — Все мы в восторге от земной музыки. На наш взгляд, Бетховен сочинил несколько красивейших мелодий. За время галактических путешествий не часто приходится слышать такое.

Я улыбнулся.

— Уверен, мы все очень рады это слышать, — любезно ответил я.

— Однако «Девятая симфония» — не лучшее его произведение.

От неожиданности я перестал хлопать.

— Простите?.. — удивился я.

В ответ Плин снисходительно улыбнулся:

— Общеизвестно, что лучшее произведение Бетховена — Пятый концерт для фортепиано с оркестром.

Я громко выдохнул:

— Конечно, это дело вкуса. Возможно, то, что напы считают…

— Нет, нет, — поторопился заверить меня Плин, — вкус здесь ни при чем. «Пятый концерт» Бетховена считается лучшим согласно строгим и точно установленным критическим принципам. Но даже это чудесное произведение отнюдь не является лучшим образцом музыки, когда-либо сочиненной человеком.

Эти разговоры начали меня немного раздражать. Что мог этот нап, прилетевший с какой-то богом забытой планетки в дебрях Галактики (где понятия не имеют о нашей культуре и культурном наследии), — что мог этот несчастный нап знать о том, какие чувства пробуждала «Девятая симфония» Бетховена в человеческих сердцах?

— В таком случае не могли бы вы сказать, любезный Плин, какое музыкальное произведение у людей лучшее? — В моем мягком голосе сквозили зловещие интонации.

— Музыка к фильму «Бен Гур» композитора Миклоша Рожа, — ответил он как ни в чем не бывало.

Что мне оставалось, кроме как молча кивнуть? Вряд ли стоило раздувать из-за такого пустяка межпланетный конфликт.

Таким образом, наш страх по отношению к напам сменило недоверие. Мы продолжали упорно ждать, когда же наконец они явят миру свое настоящее лицо, когда же будут сброшены маски, под которыми скрываются, как мы подозревали, уродливые физиономии. Им нравилась Земля, и мы им тоже нравились. Они решили погостить у нас еще немного. Мы поведали им о себе, а также о наших вековых бедах и страданиях, а напы в свойственной исключительно им манере походя заметили, что могли бы кое-что слегка переделать, исправить — и все бы на Земле зажили дружно и счастливо. Взамен они ничего не требовали. Таким образом они всего-навсего хотели отблагодарить нас за гостеприимство: за то, что им позволили припарковать базовый корабль на Эспланаде, и за то, что по всей планете Земля им бесплатно наливают кофе. Мы колебались, но наши тщеславие и жадность победили. «Давайте, — сказали мы, — сделайте так, чтобы наши пустыни зацвели. Давайте, покончите с бедностью и болезнями. Покажите нам двадцать чудесных новых способов переработки отходов. Дайте знать, когда закончите».

Страх сменился недоверием, но вскоре на смену недоверию пришла надежда. Напы заставят пустыню цвести — отлично. Они попросили четыре месяца. Мы с радостью согласились дать им столько времени, сколько необходимо. Они обнесли всю пустыню Намиб высоким забором и никого за него не пускали. Четыре месяца спустя они устроили грандиозную вечеринку с коктейлями и пригласили весь мир посмотреть, что получилось. Я послал госсекретаря в качестве своего личного представителя. Он вернулся с потрясающими слайдами: огромная пустыня превратилась в ботаническое чудо. Теперь на месте безжизненного моря из песка и гальки раскинулись цветущие сады. Конечно, в них не росло ничего, кроме алтея розового, миллионов алтеев розовых. В разговоре с Плином я заметил, что жители Земли ожидали большего в плане разнообразия видов, а также большей практичности.

— Что вы подразумеваете под «практичностью»? — спросил он.

— То, что можно использовать в пищу, — ответил я.

— Насчет этого не беспокойтесь, — поспешил заверить Плин. — В скором времени мы справимся и с голодом.

— Хорошо, хорошо. А как же алтеи?

— Что плохого в алтеях?

— Ничего, — был вынужден согласиться я.

— На Земле нет цветов красивее алтеев.

— Некоторым людям нравятся орхидеи, — заметил я. — А некоторым розы.

— Нет, — отрезал Плин. — Алтеи лучше. Я не стал бы вас обманывать.

Нам оставалось только поблагодарить напов за Намибо, засаженную алтеями, и поспешить унять их пыл, прежде чем они сделают то же самое с Сахарой, Мохаве и Гоби.


В целом напы пришлись всем по душе, хотя и потребовалось некоторое время, чтобы к ним привыкнуть. У них были свои собственные мнения обо всем на свете, и они никогда бы не согласились считать их мнениями в прямом смысле этого слова, одними из возможных наряду с другими. Послушать напов, так они были напрямую связаны с каким-то высшим разумом, который с безапелляционной категоричностью делил все на черное и белое. Алтеи были лучшими цветами. Александр Дюма — величайшим романистом. Зеленовато-голубой — самым красивым цветом. Меланхолия — самым благородным чувством. «Гранд-отель» — фильмом всех времен и народов. Что касается автомобилей, лучшим у напов считался «шеви бель-эйр» 1956 года, но только цвета морской волны с белым. Возражения не принимались: напы делали эти заявления с убедительностью божественного откровения.

Я спросил Плина об американских президентах. Поинтересовался, кто, по его мнению, был лучшим президентом за всю историю Америки. И чувствовал себя при этом как злая королева из сказки про Белоснежку. «Свет мой, зеркальце, скажи да всю правду доложи…» Конечно, я не верил, что Плин назовет меня, но в ожидании ответа сердечко прыгало, ведь никогда не знаешь… Сказать по правде, я ожидал, что лучшим окажется Джордж Вашингтон, Авраам Линкольн, Рузвельт или Акивара. Его ответ удивил меня — это Джеймс Нокс Полк.

— Полк?! — воскликнул я. Даже не уверен, что смог бы узнать его портрет.

— Он не сразу приходит на ум, — поспешил развеять мои сомнения Плин, — но он был честным человеком, хотя и не работал на публику. Он выиграл войну с Мексикой и значительно увеличил территорию Соединенных Штатов. Стал свидетелем того, как шаг за шагом его политическая платформа становится законом. Полк был хорошим, работящим человеком, его репутация совершенно заслуженна.

— А как насчет Томаса Джефферсона? — не унимался я.

Плин только пожал плечами:

— Ничего, конечно, но он не Джеймс Полк.

Моя супруга, Первая леди, очень подружилась с женой командира Тоуга. Ее звали Дойм. Они часто ходили вместе за покупками, и Дойм иногда давала Первой леди советы по поводу нарядов и прически. Дойм подсказывала моей жене, в каких комнатах в Белом доме неплохо было бы сделать ремонт и какие благотворительные учреждения достойны официальной поддержки. Именно Дойм устроила Первой леди контракт со звукозаписывающей компанией и открыла ей вкус филадельфийского чиз-стейка, одного из любимых лакомств напов (хотя они и утверждали, что лучшая кухня на Зёмле — это «тексмекс»).

Однажды Дойм и моя жена обедали вместе. Они сидели за маленьким столиком в шикарном ресторане в Вашингтоне — пара десятков сотрудников секретной службы и агенты из службы безопасности напов маскировались под обычных посетителей.

— Я заметила, что в Вашингтоне с каждой неделей становится все больше напов, — сказала первая леди.

— Да, это так, — подтвердила Дойм, — базовые корабли прибывают каждый день. Нам у вас очень нравится. Не часто приходилось бывать на таких замечательных планетах, как Земля.

— Мы рады, что вы здесь, — ответила моя жена, — и, кажется, люди сумели преодолеть страхи, которые не давали им покоя сначала.

— Алтеи сделали свое дело, — объяснила Дойм.

— Вероятно. Сколько напов сейчас на Земле?

— Должно быть, миллионов пять-шесть.

Первая леди была поражена:

— Не думала, что так много.

Дойм рассмеялась:

Но мы ведь не только в Америке. Мы повсюду. Нам действительно нравится Земля. Хотя, конечно, Земля — не самое лучшее место в Галактике. Наша родная Напландия все же вне конкуренции, трудно найти планету прекраснее. Но Земля, без сомнения, войдет в любую десятку лучших.

— Угу. (Жена научилась у меня нескольким важным ораторским приемам.)

— Вот почему мы так рады помочь вам сделать вашу планету красивее и современнее.

— Алтеи — это, конечно, очень мило. — Первая леди решила идти до конца. — Но когда же вы собираетесь взяться за решение действительно жизненно важных вопросов?

— Насчет этого не волнуйтесь, — заверила ее Дойм и постаралась сменить тему, обратив внимание моей супруги на творожный салат.

— Когда же вы избавите нас от голода во всем мире?

— Очень скоро. Не волнуйтесь.

— А от роста трущоб?

— Очень скоро.

— Насилия?

Видно было, что терпение Дойм на исходе.

— Мы не пробыли здесь и полугода. Чего вы хотите — чудес? Мы уже успели сделать больше, чем ваш муж за весь первый срок своего президентства.

— Алтеи, — пробормотала первая леди.

— Я все слышу, — сказала Дойм. — Вся Вселенная просто без ума от алтеев. Не наша вина в том, что люди совершенно лишены вкуса.

Они закончили обедать в молчании, и моя жена вернулась в Белый дом, кипя от ярости.

На той же неделе один из советников показал мне письмо от одного молодого человека из Нью-Мексико. Несколько напов въехали в кооперативную квартиру с ним по соседству и начали засыпать его советами: куда лучше вложить деньги (оказывается, в городские спа-салоны с дыхательными аппаратами); одежда из каких тканей и каких цветов подойдет ему лучше всего; какая голографическая система на рынке лучшая («Эсмеральдас F-64» с шестифазовыми экранами «Либертад» и асимметричным аргоновым делителем «Рай Челленджер»); откуда лучше всего любоваться закатом (вращающийся ресторан на крыше компании «Уэйерхаузер-билдинг» в городе Йеллоустоун); как выбрать лучшее вино к любому блюду (их слишком много, чтобы перечислять все в этом письме, — пришлите конверт с обратным адресом и маркой); и, в довершение всего, какую из двух женщин, с которыми он встречается, лучше взять в жены (Кэнди Мари Эстерхази). «Господин президент, — писал совершенно сбитый с толку молодой человек, — я прекрасно понимаю, что мы должны радушно относиться к нашим космическим благодетелям, но мне очень нелегко держать себя в руках. Конечно, напы много знают и жаждут поделиться своей мудростью, но они начинают раздавать советы направо и налево, даже не поинтересовавшись, нужны ли они кому-нибудь. Будь на их месте люди (человеческие создания), я бы уже давно вышиб им мозги. Пожалуйста, подскажите, как мне быть. И пожалуйста, побыстрее: в следующую пятницу они везут меня в центр выбирать обручальное кольцо и новую мебель в гостиную. А мне сто лет не нужна новая мебель!»

Луис, министр обороны, попытался выяснить у Хёрва конечные цели напов.

— Мы не преследуем никаких целей, — ответил тот. — Мы проще смотрим на вещи и наслаждаемся жизнью.

— Тогда зачем вы прибыли на Землю? — спросил Луис.

— А зачем вы играете в боулинг?

— Я не играю в боулинг.

— Вы должны попробовать. На свете нет ничего лучше боулинга.

— А как же секс?

— Боулинг — это и есть секс. Боулинг — это символическая форма полового акта, только при этом не надо беспокоиться о чувствах партнера. Боулинг — это секс без чувства вины. Боулинг — это то, к чему стремились люди на протяжении нескольких тысячелетий своего существования: секс без намека на ответственность. Это квинтэссенция секса. Боулинг — это секс без страха и стыда.

— Боулинг — это секс без удовольствия, — парировал Луис.

Последовала небольшая пауза.

— Вы хотите сказать, — удивился Хёрв, — что, сделав удачный бросок и глядя, как разлетаются кегли в конце дорожки, вы не испытываете оргазм?

— Нет, — отрезал Луис.

— Тогда проблема у вас. К сожалению, ничем помочь не могу, обратитесь к врачу. Я прекрасно понимаю, вас эта тема смущает. Давайте поговорим о чем-нибудь еще.

— Я не против, — ответил Луис угрюмо. — Так когда же мы увидим реальные плоды вашего технического превосходства? Когда вы раскроете последние секреты атома? Избавите человечество от трудной монотонной работы?

— Что вы имеете в виду под «техническим превосходством»? — спросил Хёрв.

— На борту ваших кораблей, должно быть, множество чудесных изобретений, которые мы и представить себе не можем.

— Ничего такого, что могло бы вас поразить. В техническом развитии вы шагнули дальше нас. За все то время, что мы здесь, нам удалось научиться у вас многим удивительным вещам.

— Что? — Луис не верил своим ушам.

— Чего только стоит память, построенная на цилиндрических магнитных доменах, или кремниевые микросхемы! У нас нет ничего подобного. Ни одно наше изобретение не может сравниться даже с транзистором. Вы знаете, почему базовые корабли такие большие?

— Бог ты мой!

— Все верно. Электровакуумные лампы, — подтвердил Хёрв. — Все наши космические корабли работают на электровакуумных лампах. Они занимают черт знает сколько места. И перегорают. А вы знаете, сколько времени нужно, чтобы найти проклятую лампу, когда старая перегорела? Помните, как раньше земляне таскали лампы целыми сумками в аптекарский магазин, чтобы проверить, работают они или нет? А теперь представьте, что нужно сделать то же самое, только со всеми лампами с такого огромного корабля, как наш базовый. И мы не можем сорваться с места и улететь когда вздумается. Нужно включить зажигание и дать этой посудине прогреться пару минут — только тогда можно стартовать в далекий космос. Это непрекращающаяся головная боль, черт возьми.

— Не понимаю, — наконец вымолвил потрясенный до глубины души Луис. — Если ваши технологии настолько примитивны, как вы здесь оказались? Если мы настолько опередили вас в развитии, то это мы должны были открыть вашу планету, а не наоборот.

Хёрв еле заметно улыбнулся:

— Не стоит нахваливать самих себя, Луис. То, что ваша электроника лучше, еще не значит, что вы превосходите нас в чем-либо. Представьте, что все земляне — это человек из Лос-Анджелеса на новеньком «кадиллаке», а мы — нап, живущий в Нью-Йорке, на старом, видавшем виды «форде». Эти двое начинают двигаться по направлению к Сент-Луису. Парень в «кадиллаке» выжимает сто двадцать на автострадах между штатами, а у того, что на «форде», стрелка спидометра всю дорогу стоит на пятидесяти пяти; но человек в «кадиллаке» останавливается в Вегасе и спускает все деньги в «двадцать одно очко», и ему не на что купить бензин, а маленький, но отважный нап продолжает свой путь днем и ночью, пока наконец не достигает цели. Все дело в более развитом интеллекте и огромном желании добиться успеха. Вы, люди, много рассуждаете о том, как полететь к звездам, но все время разбрасываетесь: вкладываете деньги в войну, популярную музыку, международные спортивные соревнования и воскрешение моды прошлых десятилетий. Если бы вы действительно хотели полететь в космос, вы бы это давно уже сделали.

— Но мы и вправду хотим.

— Тогда мы вам поможем. Раскроем секреты. А вы сможете объяснить нашим инженерам, как работает ваше электронное оборудование, и вместе мы построим отличные базовые корабли и откроем путь во Вселенную и людям, и напам.

Луис выдохнул:

— Звучит многообещающе. Мне нравится эта идея.

Все согласились, что это куда лучше, чем пустыня, засаженная алтеями. Мы надеялись, что сможем сдержаться и не вышибить этих зануд с Земли до тех пор, пока они не выполнят свои обещания.


В колледже, втором курсе, в одной комнате со мной жил высокий худощавый парень по имени Барри Ритц. У Барри были непослушные черные волосы и заостренные черты лица, как будто на обыкновенное симпатичное лицо сели и согнули посредине. Он часто щурился вовсе не потому, что у него были проблемы со зрением, — просто ему хотелось, чтобы все думали, будто он постоянно оценивает все окружающее. И это была чистая правда. Барри мог бы назвать действительную и рыночную стоимость любого предмета, какой ни возьми.

В один из выходных дней, когда должен был состояться футбольный матч между колледжами, мы с ним собирались на двойное свидание с девушками из другого колледжа нашего города. Перед игрой мы встретились с девушками и повели их в университетский музей искусств, где была собрана довольно большая и впечатляющая коллекция. Мою подружку звали Бриджид, она была хорошенькой, училась на педагога младших классов. Мы переходили из одного зала в другой, попутно замечая, что наши художественные вкусы часто совпадают. Импрессионисты приводили нас в восторг, и еще нам обоим нравился сюрреализм. Там, помнится, висела парочка небольших полотен Ренуара, и мы с восхищением разглядывали их около получаса, а потом сыпали дурацкими шутками, на которые способны только второкурсники, о том, что происходит на картинах Магритта, Дали и Де Кирико.

Барри и его спутница Дикси случайно столкнулись с нами в зале со скульптурами.

— Там внизу потрясающий Сёра, — поделилась Бриджид с подругой.

— Сёра, — откликнулся Барри. Казалось, он не верил своим ушам.

— Мне нравится Сёра, — подтвердила Дикси.

— Да уж, — снисходительно протянул Барри, — Сёра, в конце концов, не создал ничего по-настоящему ужасного.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Вы когда-нибудь видели картины Ф. Э. Чёрча?[26] — не унимался Барри.

— Кого? — Теперь настала моя очередь удивиться.

— Пойдемте. — И он практически потащил нас в зал американской живописи. — Вы только взгляните на этот свет! — воскликнул Барри. — Посмотрите на это пространство! На этот воздух!

Бриджид бросила взгляд на Дикси.

— На этот воздух? — недоуменно прошептала она.

Картина была красивая, никто из нас этого не отрицал, но Барри продолжал настаивать на своем. Ф. Э. Чёрч — величайший художник Америки, один из лучших в мире.

— Я бы поставил его на одну ступень с ван Дейком и Каналетто.

— Каналетто? — переспросила Дикси. — Это тот самый, что писал виды Венеции?

— А какое небо! — исступленно бормотал Барри. У него было выражение лица пьяного от удовлетворения сластолюбца.

— Некоторые любят изображения щенков или голых женщин, — предположил я. — А Барри любит свет и воздух.

Мы вышли из музея и направились пообедать. Барри не упустил случая отметить, что из предложенного следует заказывать, а что гарантированно окажется ужасной гадостью. Благодаря ему нам всем пришлось пить какое-то подозрительное эквадорское пиво. Для Барри весь мир делился шедевры и гадости. Это сильно облегчало ему жизнь, правда, он никак не мог понять, почему его друзья не в силах отличить одно от другого.

Во время матча Барри сравнил защитника команды нашего колледжа с Й. А. Титтлом. А игрока из команды соперника — с другим, одному ему известным вьетнамским игроком. По его мнению, выступление между таймами было похоже на грандиозное представление марширующего оркестра Университета штата Огайо, во время которого музыканты и студенты, выстраиваясь в определенном порядке, образуют надпись «Огайо». Еще до конца третьего периода мне стало совершенно ясно: Барри с Дикси ничего не светит. А до начала четвертого — мы с Бриджид пошептались и решили сматывать удочки, улизнуть от этой парочки, как только представится возможность. Вероятно, Дикси найдет какой-нибудь предлог, чтобы сесть в автобус и уехать к себе в общежитие еще до ужина. Барри же, как обычно, проведет вечер в нашей комнате за чтением книги «Как стать президентом», рассказывающей о президентских выборах в 1996 году.

При других обстоятельствах Барри читал бы мне лекции на самые разнообразные темы: американская литература (лучший поэт — Эдвин Арлингтон Робинсон, лучший писатель-романист — Джеймс Томас Фаррелл); животные (единственным животным, к которому у Барри не возникало претензий, — золотистый ретривер); одежда (темно-синий пиджак и серые брюки были вне конкуренции, любое другое одеяние красноречиво говорило о том, что его владелец напрашивается на неприятности); и даже хобби (Барри собирал военные награды и знаки отличия императорской России. Он не разговаривал со мной несколько дней, после того как я рассказал ему, что мой отец коллекционировал колючую проволоку).

Барри был ходячим кладезем знаний. У нас в кампусе рассуждать, что является хорошим вкусом, а что выходит за его рамки, было по части Барри. Все знали, к кому следует обращаться.

Но никто никогда этого не делал. Мы все его терпеть не могли. Еще до конца осеннего семестра я выехал из нашей комнаты в общежитии. Всеми покинутый, одинокий и озлобившийся, Барри Ринц в конце концов стал — и сейчас продолжает работать — консультантом по выбору курсов в средней школе в городке Эймс, штат Айова. Эта работа идеально ему подходила. Редко кому удается так удачно найти свое призвание.

Не знай я его настолько хорошо, то непременно подумал бы, что Барри был первым наповским шпионом на Земле.

Спустя год после прибытия на нашу планету напы сделали нам подарок, а именно — возможность путешествовать в космосе. Удивительно, но это оказалось не таким уж затратным делом. Напы объяснили, как устроена их силовая установка; выяснилось, что она стоит дешево, безопасна и совместима с разного рода земными приспособлениями. Эти знания открыли совершенно новые просторы для научной мысли. Потом напы научили нас управлять космическим кораблем и рассказали о «кратчайших путях», открытых ими в космосе. Люди называли их пространственными деформациями, позволяющими мгновенные перелеты к другим звездам, хотя с технической точки зрения «кратчайшие пути» не имели ничего общего с теорией Эйнштейна, искривленным пространством или чем-нибудь еще подобным. Не многие понимали, о чем толкуют напы, но это не имело большого значения. Напы тоже не понимали, как образуются «кратчайшие пути», они просто их использовали. Возможность отправиться в космос была преподнесена нам на блюдечке с голубой каемочкой. Тщательными научными испытаниями мы пренебрегли, зато без оглядки и с особым рвением принялись ставить дело на коммерческие рельсы. Компания «Митцубиси» на своем заводе в боливийском Ла-Пасе и корпорация «Мартин-Мариетта» использовали чертежи напов для строительства трех роскошных пассажирских кораблей, каждый из которых мог принять на борт тысячу туристов и унести их в любую точку Галактики. Человеку еще только предстояло ступить на луны Юпитера, а специально отобранные туристические агентства уже начали бронировать билеты на корабль, отправляющийся в грандиозное путешествие по десятку ближайших необитаемых миров.

Да, казалось, в космосе кипит жизнь: человекоподобные населяли планеты, вращающиеся вокруг доброй половины желтых звезд, вроде нашего Солнца.

— Мы десятилетиями пытались установить контакт с внеземным разумом, — сокрушался советский ученый. — Почему же они молчали?

Дружелюбный нап только пожал плечами.

— Там все пытаются установить контакт, — ответил он. — Ваши послания для них все равно что очередная рекламная рассылка. — Сначала мы восприняли эту новость как удар по самолюбию нашей расы, но потом оправились. Как только мы присоединились к межпланетному сообществу, нас начали воспринимать серьезнее. И возможным это сделали напы.

Мы были благодарны им, но наша совместная жизнь легче не стала. Они по-прежнему были невыносимы. Когда мой второй президентский срок подходил к концу, Плин начал давать мне советы по поводу будущей карьеры.

— Книгу писать не стоит, — заявил он мне (и это когда у меня уже были готовы первые двести страниц «Воспоминаний президента»!). — Хотите выступать в роли политического старейшины — отлично, но займите сдержанную позицию и выждите, пока народ сам к вам не обратится.

— Как же мне в таком случае распорядиться свободным временем? — поинтересовался я.

— Выберите новую профессию и начните делать карьеру, — ответил Плин. — Вы еще достаточно молоды для этого. Так многие поступают. Вы не думали о том, чтобы открыть фирму «Товары — почтой»? Будете управлять ею, не вставая с дивана. Можно снова пойти в колледж и начать изучать те предметы, которые всегда вас интересовали. Работать на благо Церкви или общества. Найти новое увлечение — например, выращивать алтеи или собирать военные награды и знаки отличия.

— Плин, — взмолился я, — пожалуйста, оставьте меня в покое.

Казалось, мои слова его обидели.

— Конечно, если вам так угодно.

Я пожалел, что был так резок с ним.

По всей стране, по всему миру, у всех возникали с напами подобные неприятности. Похоже, что они прибыли на Землю в таком огромном количестве, что у каждого человека появился свой личный нап с бесконечными предложениями. Обстановка в мире не была так накалена с 1992 года, когда на конкурсе «Мисс Вселенная» большинством голосов было решено никому не присуждать титул.

Вот почему я не слишком-то удивился, когда наш первый собственный базовый корабль вернулся из двадцативосьмидневного космического путешествия только с двумястами семьюдесятью шестью пассажирами на борту из тысячи. Остальные семьсот двадцать четыре остались на удивительных, покрытых буйной растительностью планетах с дружелюбно настроенными обитателями. У всех этих планет было нечто общее, а именно: все они были населены милыми, добродушными, умными человекоподобными, которые покинули свои родные миры, после того как их открыли напы. На этих планетах многие расы сосуществовали друг с другом в мире и согласии, селясь в крупных городах, не так давно построенных для замученных напами эмигрантов. Возможно, эти чужеземные расы испытали те же чувства затаенной ревности и ненависти, которые так долго одолевали нас, человеческих созданий, но теперь все было позади. Съехавшись со множества разных планет по всей Галактике, эти непохожие друг на друга народы жили бок о бок мирно и счастливо, объединенные одним общим желанием — никогда больше не видеть напов.

За год, прошедший с приземления нашего первого межпланетного корабля, население Земли уменьшилось на полпроцента. За два года население сократилось приблизительно на четырнадцать миллионов. Напы были слишком искренними, активными и симпатичными существами, чтобы пойти на них войной. Однако все эти качества не способствовали добрососедским отношениям: прежде всего, они оставались ужасными занудами. Многие люди предпочитали не скандалить — они просто поднимались с насиженных мест и улетали. Ведь космос таит в себе столько прекрасного и неизведанного, тем более что обходились путешествия недорого, а возможности были безграничны. Большое число людей, разочарованных и не сумевших найти себя на Земле, смогли начать новую полнокровную жизнь на планетах, о существовании которых мы до приезда напов даже не догадывались.

Напы знали, что так случится. Это уже происходило десятки, сотни раз в прошлом, в любом месте, где бы ни приземлялись их базовые корабли. Они дали нам обещания, и они их выполнили, хотя мы и не могли предугадать, чем их пребывание для нас обернется.

Наши города больше не были похожи на перенаселенные загоны, где вынуждены тянуть свою лямку нищие народные массы. Те немногие, что остались, могли выбирать и селиться в лучших домах. Домовладельцы были вынуждены снизить арендную плату и содержать жилье в отличном состоянии, только бы привлечь съемщиков.

С голодом тоже было покончено, когда резко сократилось число потребителей по сравнению с числом производителей продовольствия. За десять лет население Земли уменьшилось наполовину и продолжало уменьшаться.

По той же причине мы стали забывать, что такое бедность. С безработицей было покончено. Когда стало ясно, что напы не собираются претендовать на образовавшиеся в избытке рабочие места, вакансий оказалось больше, чем способных их занять.

Дискриминация и разного рода предрассудки исчезли практически в одночасье. Всех сплотило желание жить мирно и счастливо, несмотря на огромные темпы эмиграции. Теперь радоваться жизни мог каждый, так что все обиды были забыты, как прошлогодний снег. К тому же любой человек, обуреваемый неистребимой и безотчетной ненавистью, мог целиком и полностью сосредоточить ее на напах. Напы, впрочем, не возражали. Не придавали этому большого значения.

В настоящее время я являюсь начальником почтового отделения и мэром небольшого поселения землян под названием Нью-Даллас, здесь, на Тире, четвертой планете, вращающейся вокруг звезды, известной в нашем старом каталоге как «Струве-2398». Различные инопланетные народы, которые мы здесь повстречали, называют звезду другим именем: его можно перевести как «Шишка Господня». Все местные инопланетяне настроены очень доброжелательно и всегда рады помочь, напов здесь немного.

Во всей Галактике напов считают предвестниками мира. Их миссия заключается в том, чтобы путешествовать с одной планеты на другую, принося с собой согласие, процветание и настоящую цивилизацию. В Галактике нет наделенной разумом расы, которая не любила бы напов. Мы все ценим то, что они для нас сделали.

Но стоит только какому-нибудь напу переехать в дом по соседству, мы тут же соберем вещички и будем в пути уже засветло.


Джон Грант

Книга по истории:

Повесть о Тоге Могучем

I. Исчезнувшая Леса

II. Леса Исчезающая

III. Леса Исчезнувшая

IV. Не Леса — Алесса

<p>Джон Грант</p> <p>Книга по истории:</p> <p>Повесть о Тоге Могучем</p>

Джон Грант (John Grant) — псевдоним шотландского писателя Пола Барнетта (Paul Barnett, род. 1949) — долгое время жил в Англии, недавно переехал в Соединенные Штаты. Его перу принадлежат несколько серьезных трудов о паранормальных явлениях, среди них «Справочник возможностей» (The Directory of Possibilities, 1981), написанный в соавторстве с Колином Уилсоном (Colin Wilson) и «Справочник забракованных идей» (A Directory of Discarded Ideas, 1981). Из созданных им художественных произведений любителям юмористического фэнтези особенно придутся по душе две книги: «Сексуальные тайны Древней Атлантиды» (Sex Secrets of Ancient Atlantis, 1985) и «Вся правда об огненных вампирах» (The Truth About the Homing Ghoulies, 1984). В соавторстве с Дэвидом Лэнгфордом (его рассказ тоже включен в эту антологию) он сочинил пародию на роман-катастрофу — «Конец Земли!» (Earthdooml, 1987). Кроме того, его перу принадлежит большая серия романов «Легенды Одинокого Волка» (Legends of the Lone Wolf). Рассказ, который мы предлагаем вашему вниманию, первоначально создавался как самостоятельное произведение, но потом был включен в последнюю книгу об Одиноком Волке «Гниющая земля» (The Rotting Land, 1994). Автор восстановил его в качестве самостоятельного произведения и существенно переработал для пашей антологии.

<p>I. Исчезнувшая Леса</p>

В былые времена рассказывали, что примерно в 5000 году, еще до Разделения Мира на Империю и Задворки, династия Эллониев начала свое царствование в Хармадри. Правда это или нет — не нам судить, но простой народ, живущий на этой земле возле Суровых Гор, верит в эту сказку, которая похожа на многие другие истории о зарождении Мира. Кроме того, она правдоподобна, а это обстоятельство никак нельзя сбрасывать со счетов: оно ничем не хуже любых других, более объективных оценок исторической достоверности.

А вот так, может быть, сказка сказывается:


Смерть уже почти заключила старого вождя в свои ледяные объятия — ни для кого вокруг это не было секретом, и для самого вождя тоже. Целыми днями он не выходил из своего шатра, лежал прикованный к постели, не переставая изрыгать проклятия, но и они доносились с каждым днем все реже и реже. Его лицо напоминало серую известковую маску, кожа складками свисала с выпирающих костей. Иногда мутная пелена спадала с его голубых глаз, и взгляд становился таким же ясным, как в старые добрые времена, но все чаще тусклый огонек в них еле мерцал, и они ненадолго вспыхивали безумным огнем, лишь когда поднималась волна гнева.

Он сам был во всем виноват — вот почему его так выводили из себя его шаманы, сиделки и жена Леса Исчезнувшая. Никого из них нельзя было обвинить по закону в том, что, несмотря на все их причитания, он таки отправился — в его-то годы! — охотиться на сторгов вместе с молодыми воинами племени. Но тем не менее он во всем винил именно их — винил за то, что их нельзя было обвинить по закону, хотя это был самый незначительный из множества совершенных ими проступков. Гораздо более серьезным преступлением было то, что никто не догадался предупредить его о мозгососах, которые стали сильнее, коварнее, зловреднее и к тому же проворнее за годы, прошедшие со времен его последней вылазки. Проклятое пресмыкающееся вырвало из икры левой ноги кусок мяса размером с кулак. Какой-нибудь слабак, окажись он на его месте, взвыл бы от боли и рухнул в обморок; но старый вождь был сделан из другого текста — он просто рухнул в обморок. Очнулся он уже в шатре — тут пришлось отбиваться от шаманов, которые норовили утопить его во всяческих отварах и снадобьях для наружного и внутреннего употребления.

Именно в этом и состояло главное преступление шаманов. Не потрать он столько жизненной энергии, обороняясь от их назойливого внимания, то смог бы направить всю силу своего воинственного духа на более важное дело — восстановление сил физических. Теперь никто и ничто не мешало раненой плоти разлагаться. Смерть поедала его последние три недели, и сейчас, он знал, она уже подбирается к сердцу, вместилищу его чувств и сложных мыслительных процессов.

Сиделки были виновны в том, что были сиделками. Будучи до мозга костей приверженцем традиций, он терпеть не мог сиделок, равно как и болезни, во время которых те делают вид, будто ухаживают за тобой. То ли дело раньше — такое ранение не помешало бы ему устроить им хорошую взбучку, так что носы превратились бы в лепешки, а отдельные жизненно важные кости оказались бы, к его превеликому удовольствию, сломанными; но теперь он превратился в беспомощного старика, а они купали его в своих лучезарных и — что самое ужасное — неисправимо бодрых улыбках. Никуда было не скрыться от их радостных возгласов: «Доброе утро, Повелитель Небес и Всего Сущего на Земле, как мы себя сегодня чувствуем?» Или самое отвратительное: «А по-большому мы с утра уже ходили?» — после чего за его спиной разворачивалась позорная схватка с постельным бельем и обжигающе холодным ночным горшком.

Э-эх! Не расхворайся он так, постановил бы по всей Вселенной, что всякой ничтожной твари, возомнившей себя сиделкой, будет вынесен смертный приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию.

Но преступления шаманов и сиделок, вместе взятые, были ничем по сравнению с тяжким грехом, совершенным его женой Лесой Исчезнувшей.

Намеренно, исключительно для того, чтобы отомстить ему за случайную связь с заезжей жрицей из Санжраниана, эта мегера родила ему двоих сыновей не в том порядке!

Назвать старшего, Эллония, слабаком — значит оклеветать всех местных слабаков. Долговязый вегетарианец с узким лицом и прыщавым носом, Эллоний не помнил себя от счастья, отправляясь вместе с матерью на прогулку (очень непродолжительную) по окрестностям за букетиком цветов, чтобы украсить свой шатер. Старый вождь впервые начал подозревать первенца в слабоумии, когда тому было лет шесть-семь, — отец с удивлением обнаружил, что его чадо безмятежно щекочет котенка, вместо того чтобы повыдергивать ему лапку за лапкой, как сделал бы на его месте любой уважающий себя будущий полководец. С тех самых пор Эллонию, в соответствии с негласным правилом, было навсегда запрещено являться отцу на глаза, но и сейчас старый вождь иногда слышал его: южный ветер, чьи потоки продували весь лагерь, доносил до него колыбельные, которые Эллоний пел цветочкам в своем шатре.

Вот Тог — о! — Тог, младшенький, был полной противоположностью старшему брату. Коренастый и напрочь лишенный воображения, Тог был любимчиком старого вождя. Непобедимый на протяжении нескольких лет чемпион ежегодных племенных состязаний по борьбе и выдалбливанию отверстий, он мастерски владел любым оружием, кроме меча: в детстве непонимание правил пользования этим оружием стоило ему первых двух пальцев на правой руке. Тог-крепыш — Наследства Шиш, как любовно прозвали его соплеменники, был больше похож на бритого медведя гризли, чем на человека, но именно поэтому отец в нем души не чаял.

Тем не менее согласно закону, по которому жило все человечество — и старый вождь, будучи потомственным Повелителем Небес и Всего Сущего на Земле, тоже, — именно Эллоний, а не Тог должен был унаследовать мандрагоровый трон через несколько дней. Как умирающий вождь проклинал себя за преступное промедление! Не единожды решал он, что с его старшим сыном непременно должен произойти какой-нибудь необъяснимый, но умилительный несчастней случай со смертельным исходом, но все время откладывал исполнение задуманного, предпочитая продлить трепетное ожидание… А теперь, теперь он лежал на смертном одре и уже никак не мог помешать хитроумным планам Лесы Исчезнувшей!

Или все-таки мог?

Ничего путного в голову не приходило. Он постарался еще больше сморщить свой и без того морщинистый лоб. Ему однажды довелось услышать о… Кажется, возможность оставить хотя бы часть территории любимому сыну все-таки существует…

Что было сил он позвал своего главного сподвижника:

— Микра-Маус! Микра-Маус!


Четыре крепких воина вынесли старого вождя из шатра на грубо сколоченных носилках и поставили их на слабо освещаемую солнцем землю — все знали, что в последний раз. Леса Исчезнувшая стояла сбоку и обливалась слезами — не исключено, что это были слезы радости; старший сын, Эллоний, хныкал неподалеку. Тога с трудом удалось отвлечь от участия в захватывающем конкурсе на лучший удар в живот.

Голубые глаза старика озарились лихорадочным пламенем при виде фамильного лука и колчана фамильных стрел, которые Микра-Маус с благоговением возложил на его сморщенную грудь. Рукой, похожей на огромную клешню, вождь вцепился в дугу лука.

— Закон племени гласит, — тяжело дыша, начал старый воин, — что после смерти вождя на трон должен взойти его старший сын. Однако, — отчаянно фантазировал он на ходу, — закон позволяет отцу оставить наследство и младшему отпрыску, и именно этим правом я собираюсь воспользоваться. Тог, сын мой, подойди ко мне.

— Зачем еще? — безучастно промычал Тог. До него стало доходить: старикан совсем сбрендил, утром выглядел неважно, да что утром — вот уже последние несколько дней. Должно быть, хорошо покуролесил…

— Это теперь не важно, мой мальчик, — прохрипел вождь. — Я завещаю тебе всю землю за пределами круга окрест этого места, круга с радиусом, равным расстоянию, на которое ты сможешь послать стрелу из нашего фамильного лука. Вот, добрый молодец, возьми же лук и пусти стрелу!

Видно было, что Тога это предложение несколько озадачило — в геометрии он никогда не был силен, — но он охотно принял затейливо украшенное резьбой оружие из рук отца. В том, как пускать стрелы, он разбирался отлично. Казалось, в его руках лук ожил и затрепетал: он вложил неприлично украшенную стрелу в лук — сначала наконечник, как его долго и нудно учили, — и натянул ноющую тетиву фамильного лука.

Стоявшие рядом воины осторожно отступили назад.

— Не стреляй туда, откуда светит утреннее солнце, — прошипел Микра-Маус, сощурив глаза. — Там кто-то есть.

Тог отвлекся на неясно расслышанный шепот и вперил взгляд в указанном направлении. Там и вправду кто-то был, приблизительно в ста метрах — стрела как раз могла бы долететь, — шел по грязи, удаляясь от их небольшого собрания. Поначалу было трудно определить, кому принадлежала костлявая фигура — мужчине или женщине, так как ее покрывал длинный, спускавшийся до голых лодыжек, ржаво-коричневый плащ. Тог прищурился. Над вырезом плаща возвышалась голова с неряшливо подстриженными волосами цвета меди. Мальчишка, решил он. Мальчишки ему не нравились. Впрочем, девчонки тоже — что облегчало принятие решения.

Он натянул лук.

— И не пускай стрелу слишком далеко, — добавил Микра-Маус. — Так велел передать твой отец.

Тог бросил на него сердитый взгляд. Дело ясное — папашин прихвостень хотел его провести. Всем известно, у племени огромные земли — от края до края стрел пять пустить можно, — так что тут и думать нечего. В голове Тога созрел, как ему казалось, отличный план — стрелять нужно как можно дальше. Он сморщил нос — а может, лучше не надо? В геометрии он соображал все же лучше, чем в арифметике.

— Отец! — вдруг воскликнул Эллоний, похоже по мамочкиной подсказке. — Отец, прекрати этот цирк!

Старый вождь лишь угрожающе зарычал в ответ.

— Отец! Разве ты не видишь, какая несправедливость творится?! — Казалось, голос Эллония вот-вот сломается. — Подлый Тог может просто-напросто бросить стрелу себе под ноги, и что станется со мной? Кем я тогда окажусь — наследником без наследства?!

— Этого я как раз и… — начал было вождь, но, подумав хорошенько, вовремя осекся. — А что ты предлагаешь взамен, жалкий щенок?

— Я предлагаю назначить стрелком меня, — ответил Эллоний после нескольких секунд спешных переговоров с Лесой Исчезнувшей, — и тогда мне в наследство достанутся все земли в пределах круга, центром которого станет место, куда упадет стрела. — Конечно, и при таком раскладе его братцу достанется львиная доля наследных земель, но большая их часть, за исключением того клочка, где и жило племя, была бесполезным болотом. Эллоний расплылся в своей самой лучезарной улыбке, на какую только хватило его узкой, как у хорька, мордочки.

Тог взглянул на брата. Стараясь понять его доводы, он свел свои мутные глаза к переносице. Ясно одно: если один из них не поторопится и не пустит стрелу, коричневый плащ ушлепает слишком далеко — тогда немудрено и промазать. В конце концов он пожал плечами и неохотно уступил Эллонию главный лук племени и зачерненную стрелу с инкрустацией в виде фаллоса.

— Давай, братишка, покажи нам, как надо стрелять.

Эллоний с неподдельным любопытством принялся рассматривать лук, потом взглянул на Лесу Исчезнувшую. С помощью нескольких красноречивых движений пальцами она объяснила ему, что делать. В то время как он безуспешно пытался повторить то же, что сделал со стрелой и луком Тог некоторое время назад, до его ушей донесся усталый шепот.

— Я уже говорил твоему брату, — произнес Микра-Маус, — и тебя предупреждаю: смотри не стреляй туда, откуда светит утреннее солнце. Незнакомец все еще там.

— Эй, да отвали ты, старый козел, — рявкнул Тог, — не порти нам праздник. Пусть Эллоний продырявит мальчишку — вот будет потеха. Особенно если у этого тощего сопляка что-то выйдет.

Эллоний только пожал плечами и медленно повернулся спиной к утреннему солнцу. Перед ним простирались болота — топкие и дикие. Он высоко поднял лук прямо перед собой и оттянул тетиву насколько было можно, стержень стрелы нелепо торчал у него между пальцами. Постарался дышать ровно и спокойно.

С самого начала было понятно: выстрел никуда не годится. Казалось, стрела дрожала и виляла в воздухе, изо всех сил прокладывая себе путь вверх по широкой, еле различимой параболе. Но вдруг что-то — вероятно, ветер — будто бы подхватило ее. Со стороны Эллонию и всем остальным могло показаться, что она получила новый заряд энергии, пожала плечами и решила, так и быть, лететь дальше. Медленно и грациозно описав дугу, она начала — невероятно, но факт! — подниматься все выше и выше над зловонными, поросшими мхом землями. Затем ветер, должно быть, снова подхватил ее, потому что с непрерывным ускорением она прошла по кривой высоко в небе над их головами, так что небольшому собранию — все как один рты пораскрывали — пришлось круто развернуться, чтобы посмотреть, куда она летит.

Прямая как… гм, ну да, прямая как стрела, она со свистом пронеслась к фигуре в плаще, которую теперь отделяло от племени больше двухсот метров.

С решительным «чпок!» — как будто топор вонзили в спелую мускусную дыню, успел подумать Эллоний — она вонзилась в спину незнакомца, аккурат между лопатками.

От ужаса Эллоний закрыл глаза. Чтобы он, убежденный вегетарианец, который за всю свою жизнь мухи не обидел, сам того не желая, принес смерть другому человеческому существу! Завтрак вплотную подступил к глотке. Прошло много времени — не одна неделя, уж точно, — с тех пор, как с ним в последний раз случалось подобное, по со временем его терзания не стали легче.

— Посмотри, — услышал он голос матери. — Это чудо.

Он медленно и неохотно приоткрыл один глаз.

Незнакомец все еще стоял — более того, незнакомец продолжал удаляться от них как ни в чем не бывало, будто бы между лопаток у него не торчала смертоносная стрела.

— Панцирь, — размышлял вслух Микра-Маус. — Должно быть, под плащом у мальчишки толстый кожаный панцирь. Это единственно возможное объяснение. Но даже если так, удар был настолько сильным, что должен был свалить его…

Старик перешел на бормотание и вскоре совсем затих.

— По коням! — раздался радостный вопль Тога. — Я разберусь, в чем там дело!

Два воина послушно подвели племенного коня. Тог взял поводья и начал проверять, все ли оружие на месте: мечи, кинжал, топоры, копья, палицы, булавы…

— Нет, не надо! — вскрикнула Леса Исчезнувшая, увидев, что они замышляют. — Этот человек — чужестранец, а значит, наш гость. Приведите его сюда, и мы встретим его со всем радушием и заботой, если он ранен.

Тог был совершенно сбит с толку.

— Убейте его! — хрипло прорычал старый вождь. — Он вторгся на нашу территорию. Его надо четвертовать — другого языка все эти нарушители не понимают.

— Не делай этого, отец! — решительно вступился за чужеземца Эллоний, к которому наконец-то вернулся голос. — Я сам поскачу вслед за бедолагой и попрошу разделить с нами трапезу, а матушка вытащит стрелу и омоет его рану.

— Берегись, сынок, Болото Томасины очень опасно! — воскликнула Леса Исчезнувшая, сжав руки у пышной груди. — Обитающие там Орды Мутантов Черных Сил съедят тебя в мгновение ока! И смотри не промочи ноги, а то опять заболеешь.

Старик только бормотал и ворчал что-то себе под нос — да что поделаешь, лежа в постели? Набравшись невесть откуда появившейся храбрости, Эллоний оттолкнул младшего брата. Весь трясясь, он с трудом вскарабкался в седло, пришпорил фамильного коня — и вскоре возгласы матери и брата, такие разные, остались позади.

* * *

Становилось жарче, а Эллоний все никак не мог нагнать чужеземца. Конь был старый и грузный, но это едва ли объясняло ту странность, что, сколько бы он ни вонзал шпоры в его бока, юноша в плаще цвета ржавчины по-прежнему опережал его на двести метров. Еще больше его недоумение усиливала кажущаяся неспешность худощавого юнца: тот шел прогулочным шагом и даже пару раз остановился, чтобы внимательно рассмотреть клочок белого торфяного мха. Может быть, размышлял Эллоний, чужеземец — всего-навсего химера, призрак, посланный богами ему в испытание: они лишь хотят убедиться, что у него хватит мужества и стойкости вступить во владение долей отцовской земли.

Вдруг до него дошло, что по размеру этот участок из достаточного для жизни превратился в необъятный и с каждой минутой разрастался все больше и больше. Поерзав в седле, он обернулся и посмотрел туда, откуда тронулся в путь: позади остались два широких отрезка болотистой земли, не говоря уже о сменяющих друг друга грядах холмов между ними.

Если так пойдет, то очень скоро, прикинул он, они с загадочным юношей, за которым он так упорно следует, достигнут берегов коварного Болота (тут внизу что-то громко чавкнуло, и фамильный конь под ним зашатался) Томасины.

Изо всех сил стараясь вывести бедное животное на твердую почву, он краем глаза заметил, что преследуемый им человек стоит примерно в десяти метрах и с серьезным видом наблюдает за происходящим. Этого короткого взгляда хватило, чтобы понять: перед ним не мальчик, как он думал раньше, а молодая женщина.

Как только им с конем удалось вновь обрести твердую почву под ногами, он посмотрел еще раз. Девушка была не похожа ни на одну из тех, кого ему приходилось видеть в своей жизни. При свете полуденного солнца казалось, будто ее короткие, торчащие во все стороны волосы отлиты из меди. Ее руки и ступни были маленькими и бледными; а тело выглядело таким невесомым, что и легкого дуновения было достаточно, чтобы подхватить ее и унести, как сухой лист. Она разглядывала его не таясь, всем своим видом демонстрируя полное спокойствие, и тут он понял, что ее глаза, ее желто-зеленые кошачьи глаза смогли бы вместить в себя целый Мир. Украшенное парой одиноких перьев древко фамильной стрелы выглядывало из-за ее плеча, но он едва обратил на это внимание.

Пошевеливайся, садись на коня, и поехали, — приказала она. — Дорога впереди длинная, и надо успеть, пока на землю не опустится ночь.

— Я проделал весь этот путь, чтобы попросить прощения… — начал он. Казалось, ему в глотку залили патоку. Он сделал еще одну попытку. — Прекрасная путница, — обратился он к незнакомке, — вы…

— Как-как ты меня назвал? Распутница?

— Прекрасная распут… Нет-нет! Я совсем не это хотел сказать. Какая же вы распутница?! Совершенно обычная…

Два красных пятнышка вспыхнули на лице женщины, по одному на каждой щеке.

— Так и быть, с тем, что ты назвал меня прекрасной путницей, я еще смогу смириться, — сделав кислую мину, процедила она, — но что касается «совершенно обычной» — и за более безобидные фразочки целые континенты отправлялись ко дну, что уж говорить о…

— Я совсем не… — опять начал было Эллоний, вываливаясь из седла. — Позвольте предложить вам моего коня, чтобы вы могли дать отдых вашим…

Я влюбился! — с удивлением подумал он, а сердце уже пело и ликовало. — Я, тот, кто и помыслить не мог, что такому чистому и волшебному чувству найдется место в моей душе у — если, конечно, не считать моего чувства к матери, но это совсем другое, — я, Эллоний, наследник племенных болот, Я ВЛЮБИЛСЯ!

— Я часто действую на мужчин подобным образом, — холодно заметила женщина, гневный румянец сошел с ее лица так же быстро, как и появился, — но в любом случае приятно узнать, что старые приемчики все еще работают. В два миллиарда лет жизнь только начинается. — Она бросила взгляд на свои ногти, по ее улыбке он понял, что она осталась довольна их видом. — А теперь садись обратно в седло, мой мальчик, и следуй за мной, как и прежде. До наступления ночи нам предстоит обогнуть Болото Томасины, а я не большая поклонница ночных путешествий. Полагаю, ты тоже? Давай! Пошевеливайся! Но для начала разгони облако из певчих птичек и пухлых розовых сердечек, которым окутана твоя голова.

Внезапно она повернулась и в мгновение ока оказалась за сотню-другую метров от него. Она стояла у края болота, всем своим видом выказывая нетерпение, пока он взбирался обратно в седло.

Любовь! — вновь предался он размышлениям, стоило только фамильному коню под ним начать нестройно перебирать копытами. — Разве это не чудо? Я будто заново родился — и стал в два раза сильнее, в два раза умнее, в два раза… короче говоря, в два раза больше, чем прежде.

На расстоянии он мог видеть, как подрагивают плечи его обожаемой, и на какое-то мгновение он испугался, что она может быть чем-то сильно расстроена. Он вздохнул с облегчением, лишь убедившись, что она продолжает спокойно и равномерно удаляться от него.

Поэзия! — думал он. — Да! Вот что пылкие молодые поклонники должны преподносить в дар предмету своего обожания. Точно! Ну конечно! Я сочиню эпическую балладу, до предела начиненную героическими песнями и строфами, сплетающими воедино две движущие силы моего существования — вегетарианство и страстное желание добиться любви моей прекрасной дамы! Ей понравится моя баллада, она покорит ее, без сомнения! Эта баллада лучшее, что я могу предложить ей помимо собственной смерти от неразделенной любви. «Ягодка моя красная» — да, прекрасно, просто прекрасно! «Моя любовь к тебе как яблоневый сад» — ух ты! Получайся! Внутри меня — неиссякаемый источник поэзии! Да, найти бы еще рифму к слову «кумкват»…

<p>II. Леса Исчезающая</p>

На землю спускались сумерки, когда молодая женщина вошла в лагерь. Эллоний, которому наконец-то удалось догнать ее, был уверен, что сумерки должны были спуститься уже довольно давно — примерно полторы недели назад, по его подсчетам, — но он не видел причин жаловаться. Благодаря необыкновенному повелению отца и бесподобному умению коротковолосой девушки быстро передвигаться, он был теперь законным правителем территории, во сто крат превосходящей по размеру ту, которую племя могло представить себе в своих самых смелых мечтах. С этих самых пор он, Эллоний, мог без зазрения совести хвастаться (чего отец его не мог себе позволить!), что он и вправду является непререкаемым Повелителем Небес и Всего Сущего на Земле! Более того, он уже на четыреста тридцать восемь строф приблизился к созданию поэтического шедевра, каковым он без ложной скромности считал свое творение.

Старый вождь бросил один злобный взгляд на стройную девушку, а другой на своего старшего сына, у которого при попытке слезть с коня нога запуталась в стремени. И умер.

Его подданные, охваченные благоговейным страхом, упали ниц.

— Наш вождь мертв. Да здравствует Эллоний! — пропел Микра-Маус за всех соплеменников.

— Все верно, — тихо произнесла незнакомка, стоящая немного поодаль и забытая всеми, кроме новоиспеченного Повелителя Небес и Всего Сущего на Земле, — воистину: да здравствует Эллоний!


Позже тем же вечером, когда с формальной частью, касающейся погребения тела вождя, было наскоро покончено и поминки по заведенной традиции были в самом разгаре, Эллоний, несколько окосевший после сладкого тонизирующего напитка из плодов шиповника, приготовленного его матушкой, разыскал женщину, которая в буквальном смысле привела его к трону. Она сидела скрестив ноги в окружении мерцающих теней вдалеке от бушующего костра и стола с угощением, напевая себе под нос совершенно немелодичную песенку. При свете сумерек казалось, будто ее глаза светятся.

— Прекрасная дама, примите мою искреннюю благодарность, — сказал Эллоний, вяло кланяясь.

— Считай, что она принята, — ответила она. — Подойди сюда. Присядь. — Она похлопала ладонью по неправдоподобно сухому участку земли рядом с собой. — Ты, вероятно, мучительно раздумываешь, как отплатить мне за ту невероятную услугу, которую я оказала тебе. Мучиться больше не нужно: я сняла тяжкую ношу раздумий с твоих плеч. Можешь взять меня замуж.

Эллоний уставился на нее, не в состоянии вымолвить ни слова. Он любил ее — страстно, всем сердцем — вот уже целый день длиною в жизнь, дольше, чем когда-либо вообще (если память ему не изменяла) испытывал сколько-нибудь сильные чувства. Конечно, если не брать в расчет чувства к матери. И, дайте подумать, ее выпечки со шпинатом. Но женитьба — о таком он даже не помышлял. Если верить всему, что он читал и слышал от трубадуров, которые время от времени неожиданно забредали в их края и так же неожиданно исчезали, каждый, вступивший на тропу истинной любви, должен был приготовиться к нелегким испытаниям: томительное ожидание, взгляды украдкой, непреодолимые препятствия, несостоявшиеся свидания, мертвенно-бледный вид, неизлечимая печаль и после приличествовавшего ситуации периода неизбывной тоски — смерть. Сама идея женитьбы на женщине его мечты противоречила, как ему казалось, правилам хорошего тона. Но потом он подумал о балладе и о том, как смог бы целиком и полностью продекламировать ее своей любимой, — а это, что и говорить, гораздо лучше, чем стараться исподтишка подсунуть ей строфу-другую под видом какого-нибудь длинного списка.

Щелкнув, зубами, он закрыл рот, выступившая вперед несколько больше обычного челюсть свидетельствовала о внезапной решимости.

— Прекрасная дама, я с превеликим удовольствием возьму тебя в законные супруги, — торжественно пообещал он, при этом сделав рукой такой широкий жест, будто бы хотел обнять Небеса и Все Сущее на Земле, — теперь у него было на это полное право. — В законные супруги и в свою постель, и все, что есть у меня, будет принадлежать и тебе тоже.

«„Постель“ обсудим позже, и не исключено, что дебаты будут бурными», — пробормотала себе под нос женщина. И громче добавила:

Я принимаю твое предложение, Король Эллоний. Да-да, Король — именно так люди должны будут впредь величать тебя. Нам долгая помолвка ни к чему, согласен? Обойдемся без лишних проволочек: просто скажем о нашем решении твоей матери — и дело с концом.

Она поднялась на ноги, сняла накидку — по какой-то необъяснимой причине грязь и липкий ил, которые намертво приставали ко всему, казалось, не оставляли и пятнышка на ее коже и одежде, — и, взяв его за руку, повела к костру.

— Э-э, а как вас зовут? — пробормотал он по дороге.

— Можешь сам выбрать мне имя, — разрешила она.

— Может, Леса?

— Любое другое, только не это.

Он споткнулся о корень и выругался.

— Вот это уже лучше, — оживилась она. — Можешь называть меня Чурчхела.

<p>III. Леса Исчезнувшая</p>

Эллоний обливался слезами. После брачной ночи прошло два года, клочок племенной земли, которым правил его отец, стал центром огромного государства, граничившего с Болотом Томасины. В тот удивительный день, когда ему пришлось повсюду следовать за Чурчхелой, он, сам того не подозревая, обошел огромную область — и болота, и джунгли: многие новоприобретенные земли богатством не отличались, но хватало и тех, особенно вдоль речных долин и вокруг северной части болот, что славились плодородием и изобилием.

Малые племена, обитавшие в этих местах еще во времена старого вождя, с разной степенью благодарности признали власть Эллония, а он, в свою очередь, привнес в их жизнь невиданное доселе процветание. Даже мишки из племени Шницельфрессен, волшебный народец, расселившийся у самых границ Болота Томасины, отвлеклись от размышлений над добродетелями Природы, для того чтобы договориться о перемирии с его подданными; втайне Эллоний даже лелеял мечту (правда, жене он никогда о ней не рассказывал), что в один прекрасный день древний храм Ассидиана, построенный в самом центре болота племенем, которое исчезло с лица земли еще в доисторические времена, отойдет под его начало. Но это было делом далекого будущего. Пока что угрозу со стороны живших в болоте Орд Мутантов удавалось сдерживать: некоторые из его самых пессимистично настроенных шаманов предсказывали, что мерзкие твари вскоре вырвутся на свет божий и потребуют обратно земли, которые они привыкли считать своими, но сейчас возможность столь печального исхода дела казалась такой же далекой, как и присоединение храма Ассидиана к его королевству, и недавно придуманные и сшитые флаги Суровых Гор Хармадри беспечно развевались по ветру над орудийными башнями города Тога (с населением 1706), столицы королевства, основанной Эллонием точно на юге от старого лагеря отца и названной им так из плохо скрываемых, но, безусловно, удачных соображений пресечь любые помыслы о мятеже, которые его братец мог бы вынашивать.

Каждый день солнце ярко освещало Суровые Горы Хармадри, и казалось, что такое благоденствие будет длиться вечно.

И все же Эллоний обливался слезами.

Браг смотрел на него без всякого сочувствия. Они расположились в королевских покоях в Северной башне замка Тога — строении, лишь отчасти уступавшем в величии имени, которое оно носило. Солнечный свет пробивался сквозь узкие окна и играл на грубо облицованном полу. Снаружи доносились еле различимые звуки города, живущего своими заботами. Ветер, который дул сегодня с севера, принес с собой сладковатый дух гниющих растений и древесного дыма.

— У тебя все есть, — отрезал Тог. — Королевство. Власть. И бродяжка в придачу, хотя не знаю, на что эта костлявая карлица годится. Нечего распускать нюни, разнылся, как девчонка.

— У меня есть все, кроме того, чего я желаю всем сердцем, — прорыдал Эллоний.

— Чего это? — Брови Тога отчаянно боролись, не в состоянии решить, сойтись им или грозно нависнуть.

— Кроме «бродяжки», как ты ее называешь. Чурчхелы!

Казалось, правая бровь ненадолго взяла верх над левой, но до конца состязания было еще явно далеко.

— Но ты с ней, вы же… как это? Связали себя узами? Окольцевались? Я-то думал, вы с ней одна сатана. А тут на тебе — нет у него бродяжки. — Тог взял с инкрустированного драгоценными камнями стола горшок с медом и разом осушил его. Причмокивая, он потянулся за вторым.

Эллоний теребил подол своего богато расшитого одеяния, глядя в пол. Его брат вечно сыпал непристойностями, Эллонию же претила сама мысль о том, что он мог бы выражаться так грубо. Какие слова подобрать, чтобы он понял? — размышлял он. Как всегда после беспокойных исканий, он вдруг вспомнил о своей излюбленной теме.

Он представил, будто находится на рынке. Вокруг него на прилавках красуются самые спелые и сочные фрукты и овощи со всех ферм и полей Суровых Гор. И в этих ярких, разноцветных продуктах, на взгляд Эллония, скрывается новое, дополнительное значение: все они сравнения и метафоры в физическом обличье, и он может искать и выбирать те, что ему больше по вкусу. Он почувствовал, как все внутри него сморщилось, когда он подошел к первому прилавку. Хозяин прилавка улыбался ему во весь рот.

Дыни. Наверное, учитывая обстоятельства, нет. Вежливо кивнув разочарованному крестьянину, Эллоний медленно побрел к следующему прилавку. И тут неудача, скорее всего папайя — это тоже не то, что он ищет.

Он дышал ровно, изо всех сил стараясь не впасть в панику. Рынок был чудовищных размеров: он даже не глядя знал, что ряды тянутся на сотни метров, если не километров, с каждой стороны. Однако, к несчастью, он оказался единственным покупателем, а это означало, что каждый торговец фруктами или овощами не отрываясь следил за каждым его шагом в надежде, что монарх выберет и купит именно его товар. Эллоний чувствовал себя так, будто находится на фокусной точке линзы, а жаркие лучи их пристальных взглядов вот-вот продырявят его кожу.

Он продолжал поспешно разглядывать прилавки. Лук-порей, понятное дело, вычеркиваем, бананы и кукурузу в початках — тоже, баклажаны вообще никуда не годятся. Он бросил мимолетный взгляд на клубнику, начал ломать голову при виде брюссельской капусты и стеблей ревеня, прежде чем в сердцах отмести их; та же участь ожидала корнишоны и цуккини; манго, фиги, персики, нектарины, абрикосы, вишни, овсяной корень и грецкие орехи привели его в крайнее смятение. А при виде возвышающейся горы маракуй и его бросило в дрожь.

Сельдерей, морковь, пастернак, сливы, фенхель, красная фасоль, крыжовник, джекфрут… кошмар не кончался. Теперь Эллоний в истерике мчался взад и вперед по проходам своего огромного воображаемого рынка — проносясь мимо очередного яркого прилавка, он видел лишь расплывшееся пятно. Лица торговцев слились в одну большую, многокилометровую, скалящуюся, хитрую физиономию. Какао, кешью, калина, кокос, каштаны, картофель, карамбола, киви — картинка в калейдоскопе размылась. Личи, локва, лаймы, логанова ягода, лунган — еле слышный вопль тонкой струйкой сочился из уголков его рта, — танжело, топинамбуры, тамаринды, тыква, томаты. Горох горланил, маслины смотрели масляными глазками, хрен хрюкал, и он готов был руку отдать на отсечение — репа рыгнула. Сыроежки, словно пара сумасшедших терьеров, пытались укусить его за ногу, саподиллы сопели, а свекла свистела. Он бежал вперед, дыхание его стало шумным и судорожным, как при приступе кашля; грохот преследовавших его товаров (гора фруктов и овощей, нависавшая сверху и готовая обрушиться, с угрожающей скоростью катилась за ним) жутким эхом, будто бы отраженным от стен самого Мира, отдавался в его голове.

В последний раз отчаянно вскрикнув, он очнулся и обнаружил себя на деревянном троне в своих королевских покоях. Тог настороженно его разглядывал.

— Ты чего это?

— Пытался придумать, как рассказать тебе о своем горе, — тяжело дыша, вымолвил Эллоний. Холодный нот струйками стекал по его лбу и дальше вниз но впалой груди. — Это немного… мм… личное.

— Да ладно тебе, мужик, говори! — Тог метнул в горку, образовавшуюся в углу, еще один пустой горшок. — Говори как есть! Мне все нипочем. Я же боец.

— Ну ладно, ты знаешь, что такое… э-э… кольраби?

— Какая-то зелень?

— Да, правильно. А… мм… гуава? А сахарное яблоко и хурма? Ну и виноград, само собой?

— Да, слыхал. Девчонкам нравится.

— Ну так вот, Чурчхела не разрешает сделать мне из всех этих фруктов салат.

Тог побледнел:

— Вот оно что? Ну ты, братец, завернул! Думай, что говоришь!

— Я не смог придумать ничего более изящного. Я…

— Да уж. А что, если мама тебя слышала?

Братья виновато обвели взглядом позолоченные стены комнаты, как будто Леса Исчезнувшая могла в любую минуту выпрыгнуть из-за ширмы и наброситься на них. Их опасения не подтвердились, но они тем не менее придвинулись друг к другу поближе и заговорили тише, но оживленнее.

— С самого начала одно и то же, — сетовал Эллоний. — В нашу первую брачную ночь, когда я ожидал… не то чтобы много чего, потому что я порядочно напился, но все-таки рассчитывал на что-нибудь из тыквенных или даже цикориевый салат.

— Хочешь сказать, не прочь был немного пообжиматься?

— Да, но зачем же так грубо?.. Так вот, она сказала — «даже не думай», мол, она не для этого выходила за меня замуж. А выходила она за меня замуж затем, чтобы сделать меня правителем Суровых Гор Хармадри и чтобы оставаться на троне, пока мы оба живы, а жить мы будем, как она туманно намекнула, довольно долго.

В ответ только что проглотивший еще одну пинту меда Тог издал довольный возглас:

— Ты мог бы ее… э-э… утрюфелить?

— Уж как только я ее не утрюфелял! И заморскими трюфелями, и нашими отборными! — воскликнул Эллоний, хлопнув себя по бедру, чтобы подчеркнуть всю серьезность сказанного. — Нектаринка моя, говорил я ей и был сама учтивость, — нектаринка, маммея моя ненаглядная, женатому мужчине очень нужны его чечевица, окра и лук. Отказывать ему в этом — все равно что отрицать существование голоса его внутреннего гибискуса. Но в ответ она бросила только: «Фига!» Тогда я не понял, что она хочет этим сказать, но теперь, — он снова разрыдался, — прекрасно понимаю.

— А я нет. — Правая бровь Тога была выброшена за пределы ринга, но храбро ползла обратно.

— В первую ночь я попробовал пойти за ней в наш шатер. Но стоило мне только переступить порог, как она… изменилась. Это было омерзительно, омерзительно!

Тог молчал. Нахмурившись, он сверлил взглядом последний горшочек с медом. Ему не давало покоя ощущение, что по правилам хорошего тона он должен оставить его брату, но в то же время другое ощущение подсказывало, что все эти правила хорошего тона — чушь собачья. Он потянулся за горшочком.

— Там при свете луны, — продолжал Эллоний, — она очень изменилась: из миловидного кочана свежей молодой капусты, за которым я следовал весь день, она превратилась в… гнилое кислое яблоко! Она выглядела такой старой и дряхлой, будто бы последние полтора месяца пролежала в могиле. Голова блестела — ни волосинки, зато из-за пышной растительности ноздрей было не видно. Складки на шее… угри… фурункулы… Она улыбнулась мне своей ужасной беззубой улыбкой, а дотом ее стеклянный глаз выпал. И мне… мне вовсе не стыдно признаться, брат, что я упал в обморок.

— Как девчонку.

— И с тех пор каждую ночь повторялось одно и то же, пока я уже больше не мог этого выносить и сдался. С тех пор я довожу до совершенства эпическую балладу, рожденную моей страстью к ней, но она отказывается слушать ее. Что мне делать?

Эти последние причитания прозвучали действительно жалобно. Он уткнулся лицом в плечо и захныкал.

К черту приличия — Тог осушил остатки меда.

— А ты не думал завести какую-нибудь спаржу на стороне? — обратился он к содрогающимся от рыданий плечам брата. — У меня как раз есть на примете одна знойная барбариска.

— Бесполезно! Мне нужна она, а не какая-нибудь дублерша! О, горе мне…

Тог беспокойно поерзал на своем месте. Обменявшись сильными ударами, его брови объявили о перемирии.

— Что тут скажешь, братец, — задумчиво проговорил он, — если внешность для тебя так важна, всегда можно затушить свечи — и дело с концом. Как гласит старинная племенная мудрость, ночью все момордики… э-э… пес их знает, какого они цвета. Забыл. Но попомни мое слово…

— Ты так ничего и не понял! — проскулил Эллоний, теребя свое одеяние и устремив на брата укоризненный взгляд налитых кровью глаз. — Тут ничем не поможешь!

— Почему это?

— Потому что она светится в темноте!

<p>IV. Не Леса — Алесса</p>

Когда-то же она должна спать, — мрачно размышлял Тог — в ту ночь он бродил по замку и затачивал лезвие своего любимого меча. — Возможно, мой братец — полный олух, но все же я кое-чем ему обязан, ведь он взял да и назвал в мою честь целый город (с населением 1706), в конце концов. Я избавлю его от этой анноны игольчатой, и потом он, может статься, найдет себе какую-нибудь ююбу посговорчивее и будет счастливо править дальше.

Королева, которая никогда не спала, улыбалась, слушая, о чем он думает. Тог об этом еще и не подозревал, но сегодня ночью ему предстояло серьезное испытание, и во все последующие ночи тоже, — найти выход из лабиринта замковых коридоров. Уже следующая дверь, через которую он постарается прорваться, приведет его прямиком — так-так, страшные проклятия уже доносились — на мусорную кучу с отходами со всего замка.

Бросив его на произвол судьбы, она еще несколько секунд обдумывала более важные вопросы: Эллоний и его счастье. Со временем она и вправду ненароком привязалась к этому сопливому юнцу — насколько вообще можно было привязаться к простому смертному, — так что она не хотела без надобности обижать его. Мысль о том, чтобы поддаться на его льстивые уговоры, промелькнула в ее голове — она была не прочь хорошо повеселиться, — но исчезла так же быстро, как и появилась. Нет, гораздо лучше рассказать ему о том, что привело ее сюда и что вынудило ее создать государство, которым он сейчас правит. К тому же пора поставить его в известность о ее планах на его будущее.

Мысленно она призвала его к себе и тут же почувствовала, как Эллоний в своей спальне внезапно стряхнул с себя остатки прерывистого сна. Спустя полминуты он был у ее двери.

Он смотрел на нее во все глаза, ошеломленный, ноги у него начали сами собою подгибаться…

— Ой, — воскликнула она, — какая же я недотепа! Извини. Привычка. — Она быстро изменила чудовищный и отталкивающий образ, который сама же переносила в его сознание. — Вот, теперь лучше?

По его глазам она поняла, что да. Сейчас она сидела посреди кровати и была, на его взгляд, такой же, как и обычно в дневное время, — стройной, жилистой, но в то же время очень женственной женщиной, одетой в нелепо мальчишеский наряд. Она рассеянно провела руками по волосам и ласково улыбнулась ему.

— Пришло время нам с тобой поговорить, — промолвила она. — Но тебе все же лучше ко мне не приближаться.

— Поговорить о чём?

— О нашем общем будущем, о тебе и обо мне.

— О нас вместе?

— Вместе. Не все время и не так, как ты себе это представляешь, но все же вместе.

— Чурчхела…

— Для начала тебе следует знать, что мое настоящее имя — Алесса. Это ты дал мне имя Чурчхела, и оно меня вполне устраивает, но под именем Алесса меня знают с начала времен, и еще так я привыкла называть сама себя. Возможно, тебе это хорошо известно. — Она прихорошилась.

— Э-э… нет, — промямлил в ответ Эллоний. — Послушай, Чурчхела, ты как-то сказала, что мы будем править Суровыми Горами Хармадри вместе довольно долго. А долго — это, по-твоему, сколько?

— Несколько тысяч лет. — Состроив недовольную гримасу, она не обратила никакого внимания на его отвисшую челюсть. — Тысячи три с половиной, если быть совсем точной. По меньшей мере. После этого, если все еще будет желание, можешь оставаться на троне и дальше, но уже без меня. Мне необходимо быть здесь в качестве провозглашенной королевы Суровых Гор в тысяча пятисотом году до X. 3.

— Ты что, бессмертна? — только и смог спросить Эллоний, все еще недоумевая, что значит «X. 3». Явно не то же самое, что в непристойных шуточках его пехоты.

— Я удивлена, что это удивляет тебя, — спокойно ответила она. — Ты должен был заметить, что я не такая, как… другие женщины.

Он молча уставился на нее, и до нее вдруг дошло, что сравнивать ему, не считая матери, было особенно не с кем. Отсюда следует… Ее внезапно осенило, что все эти два года она обходилась с ним безжалостнее, чем намеревалась.

— То есть, — мягко добавила она, — смертные женщины не меняют свое обличье когда вздумается. Они не могут летать. Не могут ходить быстрее скачущей лошади или сделать так, чтобы день длился неделями.

По выражению его лица она поняла, что все это стало для него открытием. Конечно, его мать была не способна выполнять подобные трюки, но, очевидно, ему никогда и в голову не приходило, что его мать — тоже женщина. Она слегка заглянула в его мысли и обнаружила, что да, так оно и есть, он считал, что все женщины были волшебными, чужеземными, сверхъестественными существами, подобными ей. Разве что другие женщины старели и в конце концов умирали. Интересно, недоумевала она, как так получилось, что его голова теперь была засорена ее откровенными и возбуждающими образами?

— Я не совсем женщина, — выдохнула она. — Я женского пола, в той мере, в какой этот термин может иметь хоть какое-то значение применительно ко мне, но то, что я женщина, — всего лишь иллюзия. Я тебя обманула — извини: я была вынуждена ввести тебя в заблуждение. Если ты не против, пусть это останется нашим маленьким секретом.

Будет лучше, если я умолчу о том, что мне не составит никакого труда заставить его подчиниться — заставить так, что он никогда и не догадается, что я приложила к этому руку.

Но все же она предпочла бы, чтобы он согласился участвовать в этом предприятии по собственному желанию.

— Почему?

— Я говорила тебе. Мне нужно быть королевой этого государства в тысяча пятисотом году до X. 3., когда некто прибудет в Хармадри по одному важному делу — настолько важному, что не будет преувеличением сказать, что будущее всего Мира зависит от него. Более того, мне необходимо, с твоей помощью конечно, направить историю этого государства в такое русло, чтобы условия пребывания здесь оказались благоприятными для этого индивида, чтобы у него, в свою очередь, были все возможные шансы достичь своей цели и после этого спастись.

Невысказанные вопросы превратили лицо Эллония в поле сражения. Она вновь заглянула в его разум и извлекла оттуда весь список.

Она согнула мизинец левой руки.

— Во-первых, — объявила она, — нет, я не имею ничего против, если ты иногда позволишь себе побаловаться знойной барбариской на стороне, как красноречиво изволил выразиться твой братец, при условии, что ты будешь вести себя осмотрительно. Думаю, это пойдет тебе на пользу. Тем более что, согласно моему замыслу, время от времени тебе придется довольно долго отсутствовать в столице, так что вполне возможно, тебе захочется обзавестись несколькими семьями, независимо от наших с тобой отношений.

Во-вторых, — она загнула второй палец, — если тебе дорого твое смазливое личико в его нынешнем виде, советую отмести мысли типа: «Если она и не женщина вовсе, тогда — ура! — разве это не означает, что наш брак недействителен?» — потому что это значит бросить тень на мою внешность и личность, а они совершенны. Надеюсь, ты понимаешь, что я могу быть опасной, если вывести меня из себя.

Эллоний весь сжался. Его вид приободрил ее, и она замурлыкала дальше:

— В-третьих, люди, населяющие наши владения, могут начать подозревать, что ими правят два некроманта, и поднять восстание. Так вот для того, чтобы этого не произошло, мы разыграем простую шараду: им будет казаться, что мы стареем и умираем, а нашими наследниками становятся наши дети, конечно же похожие на нас как две капли воды, когда они будут медленно стареть и умирать, а их наследники… ты следишь за моей мыслью?

Он кивнул.

— Иногда мы будем править вместе, иногда по отдельности. Например, твой «сын» Эллоний Второй будет бесстрашным воином, он загонит обратно в Болото Томасины Зловещие Орды Воинов-Мутантов, которым я, твоя слабая безмозглая вдова, позволю терроризировать сельское население после «смерти» Эллония Первого.

Она ухмыльнулась, глядя на него.

— В-четвертых, черт возьми, Эллоний, что за глупый вопрос? Конечно, я могу даровать тебе бессмертие. Хотя не стоит относиться к этому как к наивысшему благу. У тебя мозг смертного со всеми вытекающими отсюда последствиями, так что в свое время ты пресытишься возможностями, предлагаемыми вечной жизнью, — они окажутся запредельными для твоего понимания. К тому времени, когда Джол… к тому времени, когда тот, о ком я говорила, прибудет и покинет эти места, и я вместе с ним, ты будешь чувствовать себя так горько и одиноко, что тебе, я думаю, позволят спокойно отойти в мир иной. Но тебе решать.

В-пятых, нет, я не бог. Будь я богом, дела бы делались немного по-другому. Необходимости во всех этих поисках и ухищрениях не возникло бы. К сожалению, боги настаивают на том, чтобы все во вселенных происходило согласно заведенному ими порядку. А что до этой Вселенной — так они просто зациклились на идее отдать всю власть в руки смертным с их свободой выбора… простофили! В моих силах лишь немного повлиять на исход событий, примерно так же, как учитель может помочь детям понять некоторые вещи, но не может понять их за них.

В-шестых, весьма лестно, с твоей стороны, но я полагала, что предельно ясно выразила свое отношение к этой идее. По крайней мере, на ближайшие пару тысяч лет. Если мой ответ тебя обижает, постарайся убедить себя в том, что одно из неудобств бессмертия — непрекращающаяся головная боль у жены.

Она еще раз заглянула в его мысли: седьмой, восьмой и девятый вопросы уже готовы были сорваться у Эллония с языка.

Да, я сказала «вселенные», во множественном числе. Причина, по которой я нахожусь в настоящее время в этой Вселенной, заключается в том, что я нахожусь в это самое время во всех разом. Нет, твою мать бессмертной я сделать не могу — ей придется примириться с судьбой, наравне с остальными.

Он уставился на нее. Многие уже давно предпочли бы лишиться рассудка, но после того, как она уделила толику своего внимания тому, чтобы переделать его разум, он стал казаться ему слишком привлекательным, чтобы вот так запросто с ним расстаться.

— Почему, — спросил он наконец, — почему ты хочешь, чтобы этому индивиду удалось выполнить намеченное?

— Потому что иначе Зло поглотит Мир — а со временем и всю вашу Вселенную. Он — важная составляющая в сохранении Добра и в конечном Разделении.

Но почему?.. — Он осекся на полуслове, а она ласково смотрела, пока он мямлил, пытаясь подобрать слова. — Почему ты на стороне Добра? Какая тебе разница, что будет править нашей Вселенной Добро или Зло и случится ли Разделение, о котором ты говоришь?

Она улыбнулась в ответ:

— Конечно, я бы могла сказать, что это все потому, что я сама воплощение Добра, однако сомневаюсь, что ты мне поверишь. У меня есть качества, которые более или менее соотносятся с твоим понятием о Добре, но не вполне совпадают с ним, и я знаю, что по самой своей природе они недоступны твоему разумению. Или я могла бы сказать тебе, что я здесь потому, что бог храма — Ассидиан — упросил меня прибыть сюда, в эту довольно ничтожную маленькую Вселенную. Но это тоже будет неправдой: это значит приписать мне заинтересованность большую, чем мимолетная прихоть, а на большее я не способна.

Ее губы еще шире растянулись в улыбке.

— Знаешь что, Эллоний, мой милый, милый Эллоний?

— Что, любовь моя?

Она захихикала:

— Знаешь, что самое ужасное? И будь уверен — тот же ответ на свой вопрос ты услышал бы от любого бога, который претендует на то, чтобы нести знамя добродетели и щедрости, и даже если бы ты спросил любого Мутанта Черных Сил или даже самого Дьявола, почему он так стремится рассеять Зло по Миру. Позволь мне быть до конца честной с тобой. Правда заключается в том, правда в последней инстанции — для меня, а также для любого демона или божества, которые населяют бесконечные вселенные, которые образуют поликосмос… Ужасная правда заключается в том, что я не знаю — почему.


Джон Грант (John Grant) — псевдоним шотландского писателя Пола Барнетта (Paul Barnett, род. 1949) — долгое время жил в Англии, недавно переехал в Соединенные Штаты. Его перу принадлежат несколько серьезных трудов о паранормальных явлениях, среди них «Справочник возможностей» (The Directory of Possibilities, 1981), написанный в соавторстве с Колином Уилсоном (Colin Wilson) и «Справочник забракованных идей» (A Directory of Discarded Ideas, 1981). Из созданных им художественных произведений любителям юмористического фэнтези особенно придутся по душе две книги: «Сексуальные тайны Древней Атлантиды» (Sex Secrets of Ancient Atlantis, 1985) и «Вся правда об огненных вампирах» (The Truth About the Homing Ghoulies, 1984). В соавторстве с Дэвидом Лэнгфордом (его рассказ тоже включен в эту антологию) он сочинил пародию на роман-катастрофу — «Конец Земли!» (Earthdooml, 1987). Кроме того, его перу принадлежит большая серия романов «Легенды Одинокого Волка» (Legends of the Lone Wolf). Рассказ, который мы предлагаем вашему вниманию, первоначально создавался как самостоятельное произведение, но потом был включен в последнюю книгу об Одиноком Волке «Гниющая земля» (The Rotting Land, 1994). Автор восстановил его в качестве самостоятельного произведения и существенно переработал для пашей антологии.


I. Исчезнувшая Леса

<p>I. Исчезнувшая Леса</p>

В былые времена рассказывали, что примерно в 5000 году, еще до Разделения Мира на Империю и Задворки, династия Эллониев начала свое царствование в Хармадри. Правда это или нет — не нам судить, но простой народ, живущий на этой земле возле Суровых Гор, верит в эту сказку, которая похожа на многие другие истории о зарождении Мира. Кроме того, она правдоподобна, а это обстоятельство никак нельзя сбрасывать со счетов: оно ничем не хуже любых других, более объективных оценок исторической достоверности.

А вот так, может быть, сказка сказывается:


Смерть уже почти заключила старого вождя в свои ледяные объятия — ни для кого вокруг это не было секретом, и для самого вождя тоже. Целыми днями он не выходил из своего шатра, лежал прикованный к постели, не переставая изрыгать проклятия, но и они доносились с каждым днем все реже и реже. Его лицо напоминало серую известковую маску, кожа складками свисала с выпирающих костей. Иногда мутная пелена спадала с его голубых глаз, и взгляд становился таким же ясным, как в старые добрые времена, но все чаще тусклый огонек в них еле мерцал, и они ненадолго вспыхивали безумным огнем, лишь когда поднималась волна гнева.

Он сам был во всем виноват — вот почему его так выводили из себя его шаманы, сиделки и жена Леса Исчезнувшая. Никого из них нельзя было обвинить по закону в том, что, несмотря на все их причитания, он таки отправился — в его-то годы! — охотиться на сторгов вместе с молодыми воинами племени. Но тем не менее он во всем винил именно их — винил за то, что их нельзя было обвинить по закону, хотя это был самый незначительный из множества совершенных ими проступков. Гораздо более серьезным преступлением было то, что никто не догадался предупредить его о мозгососах, которые стали сильнее, коварнее, зловреднее и к тому же проворнее за годы, прошедшие со времен его последней вылазки. Проклятое пресмыкающееся вырвало из икры левой ноги кусок мяса размером с кулак. Какой-нибудь слабак, окажись он на его месте, взвыл бы от боли и рухнул в обморок; но старый вождь был сделан из другого текста — он просто рухнул в обморок. Очнулся он уже в шатре — тут пришлось отбиваться от шаманов, которые норовили утопить его во всяческих отварах и снадобьях для наружного и внутреннего употребления.

Именно в этом и состояло главное преступление шаманов. Не потрать он столько жизненной энергии, обороняясь от их назойливого внимания, то смог бы направить всю силу своего воинственного духа на более важное дело — восстановление сил физических. Теперь никто и ничто не мешало раненой плоти разлагаться. Смерть поедала его последние три недели, и сейчас, он знал, она уже подбирается к сердцу, вместилищу его чувств и сложных мыслительных процессов.

Сиделки были виновны в том, что были сиделками. Будучи до мозга костей приверженцем традиций, он терпеть не мог сиделок, равно как и болезни, во время которых те делают вид, будто ухаживают за тобой. То ли дело раньше — такое ранение не помешало бы ему устроить им хорошую взбучку, так что носы превратились бы в лепешки, а отдельные жизненно важные кости оказались бы, к его превеликому удовольствию, сломанными; но теперь он превратился в беспомощного старика, а они купали его в своих лучезарных и — что самое ужасное — неисправимо бодрых улыбках. Никуда было не скрыться от их радостных возгласов: «Доброе утро, Повелитель Небес и Всего Сущего на Земле, как мы себя сегодня чувствуем?» Или самое отвратительное: «А по-большому мы с утра уже ходили?» — после чего за его спиной разворачивалась позорная схватка с постельным бельем и обжигающе холодным ночным горшком.

Э-эх! Не расхворайся он так, постановил бы по всей Вселенной, что всякой ничтожной твари, возомнившей себя сиделкой, будет вынесен смертный приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию.

Но преступления шаманов и сиделок, вместе взятые, были ничем по сравнению с тяжким грехом, совершенным его женой Лесой Исчезнувшей.

Намеренно, исключительно для того, чтобы отомстить ему за случайную связь с заезжей жрицей из Санжраниана, эта мегера родила ему двоих сыновей не в том порядке!

Назвать старшего, Эллония, слабаком — значит оклеветать всех местных слабаков. Долговязый вегетарианец с узким лицом и прыщавым носом, Эллоний не помнил себя от счастья, отправляясь вместе с матерью на прогулку (очень непродолжительную) по окрестностям за букетиком цветов, чтобы украсить свой шатер. Старый вождь впервые начал подозревать первенца в слабоумии, когда тому было лет шесть-семь, — отец с удивлением обнаружил, что его чадо безмятежно щекочет котенка, вместо того чтобы повыдергивать ему лапку за лапкой, как сделал бы на его месте любой уважающий себя будущий полководец. С тех самых пор Эллонию, в соответствии с негласным правилом, было навсегда запрещено являться отцу на глаза, но и сейчас старый вождь иногда слышал его: южный ветер, чьи потоки продували весь лагерь, доносил до него колыбельные, которые Эллоний пел цветочкам в своем шатре.

Вот Тог — о! — Тог, младшенький, был полной противоположностью старшему брату. Коренастый и напрочь лишенный воображения, Тог был любимчиком старого вождя. Непобедимый на протяжении нескольких лет чемпион ежегодных племенных состязаний по борьбе и выдалбливанию отверстий, он мастерски владел любым оружием, кроме меча: в детстве непонимание правил пользования этим оружием стоило ему первых двух пальцев на правой руке. Тог-крепыш — Наследства Шиш, как любовно прозвали его соплеменники, был больше похож на бритого медведя гризли, чем на человека, но именно поэтому отец в нем души не чаял.

Тем не менее согласно закону, по которому жило все человечество — и старый вождь, будучи потомственным Повелителем Небес и Всего Сущего на Земле, тоже, — именно Эллоний, а не Тог должен был унаследовать мандрагоровый трон через несколько дней. Как умирающий вождь проклинал себя за преступное промедление! Не единожды решал он, что с его старшим сыном непременно должен произойти какой-нибудь необъяснимый, но умилительный несчастней случай со смертельным исходом, но все время откладывал исполнение задуманного, предпочитая продлить трепетное ожидание… А теперь, теперь он лежал на смертном одре и уже никак не мог помешать хитроумным планам Лесы Исчезнувшей!

Или все-таки мог?

Ничего путного в голову не приходило. Он постарался еще больше сморщить свой и без того морщинистый лоб. Ему однажды довелось услышать о… Кажется, возможность оставить хотя бы часть территории любимому сыну все-таки существует…

Что было сил он позвал своего главного сподвижника:

— Микра-Маус! Микра-Маус!


Четыре крепких воина вынесли старого вождя из шатра на грубо сколоченных носилках и поставили их на слабо освещаемую солнцем землю — все знали, что в последний раз. Леса Исчезнувшая стояла сбоку и обливалась слезами — не исключено, что это были слезы радости; старший сын, Эллоний, хныкал неподалеку. Тога с трудом удалось отвлечь от участия в захватывающем конкурсе на лучший удар в живот.

Голубые глаза старика озарились лихорадочным пламенем при виде фамильного лука и колчана фамильных стрел, которые Микра-Маус с благоговением возложил на его сморщенную грудь. Рукой, похожей на огромную клешню, вождь вцепился в дугу лука.

— Закон племени гласит, — тяжело дыша, начал старый воин, — что после смерти вождя на трон должен взойти его старший сын. Однако, — отчаянно фантазировал он на ходу, — закон позволяет отцу оставить наследство и младшему отпрыску, и именно этим правом я собираюсь воспользоваться. Тог, сын мой, подойди ко мне.

— Зачем еще? — безучастно промычал Тог. До него стало доходить: старикан совсем сбрендил, утром выглядел неважно, да что утром — вот уже последние несколько дней. Должно быть, хорошо покуролесил…

— Это теперь не важно, мой мальчик, — прохрипел вождь. — Я завещаю тебе всю землю за пределами круга окрест этого места, круга с радиусом, равным расстоянию, на которое ты сможешь послать стрелу из нашего фамильного лука. Вот, добрый молодец, возьми же лук и пусти стрелу!

Видно было, что Тога это предложение несколько озадачило — в геометрии он никогда не был силен, — но он охотно принял затейливо украшенное резьбой оружие из рук отца. В том, как пускать стрелы, он разбирался отлично. Казалось, в его руках лук ожил и затрепетал: он вложил неприлично украшенную стрелу в лук — сначала наконечник, как его долго и нудно учили, — и натянул ноющую тетиву фамильного лука.

Стоявшие рядом воины осторожно отступили назад.

— Не стреляй туда, откуда светит утреннее солнце, — прошипел Микра-Маус, сощурив глаза. — Там кто-то есть.

Тог отвлекся на неясно расслышанный шепот и вперил взгляд в указанном направлении. Там и вправду кто-то был, приблизительно в ста метрах — стрела как раз могла бы долететь, — шел по грязи, удаляясь от их небольшого собрания. Поначалу было трудно определить, кому принадлежала костлявая фигура — мужчине или женщине, так как ее покрывал длинный, спускавшийся до голых лодыжек, ржаво-коричневый плащ. Тог прищурился. Над вырезом плаща возвышалась голова с неряшливо подстриженными волосами цвета меди. Мальчишка, решил он. Мальчишки ему не нравились. Впрочем, девчонки тоже — что облегчало принятие решения.

Он натянул лук.

— И не пускай стрелу слишком далеко, — добавил Микра-Маус. — Так велел передать твой отец.

Тог бросил на него сердитый взгляд. Дело ясное — папашин прихвостень хотел его провести. Всем известно, у племени огромные земли — от края до края стрел пять пустить можно, — так что тут и думать нечего. В голове Тога созрел, как ему казалось, отличный план — стрелять нужно как можно дальше. Он сморщил нос — а может, лучше не надо? В геометрии он соображал все же лучше, чем в арифметике.

— Отец! — вдруг воскликнул Эллоний, похоже по мамочкиной подсказке. — Отец, прекрати этот цирк!

Старый вождь лишь угрожающе зарычал в ответ.

— Отец! Разве ты не видишь, какая несправедливость творится?! — Казалось, голос Эллония вот-вот сломается. — Подлый Тог может просто-напросто бросить стрелу себе под ноги, и что станется со мной? Кем я тогда окажусь — наследником без наследства?!

— Этого я как раз и… — начал было вождь, но, подумав хорошенько, вовремя осекся. — А что ты предлагаешь взамен, жалкий щенок?

— Я предлагаю назначить стрелком меня, — ответил Эллоний после нескольких секунд спешных переговоров с Лесой Исчезнувшей, — и тогда мне в наследство достанутся все земли в пределах круга, центром которого станет место, куда упадет стрела. — Конечно, и при таком раскладе его братцу достанется львиная доля наследных земель, но большая их часть, за исключением того клочка, где и жило племя, была бесполезным болотом. Эллоний расплылся в своей самой лучезарной улыбке, на какую только хватило его узкой, как у хорька, мордочки.

Тог взглянул на брата. Стараясь понять его доводы, он свел свои мутные глаза к переносице. Ясно одно: если один из них не поторопится и не пустит стрелу, коричневый плащ ушлепает слишком далеко — тогда немудрено и промазать. В конце концов он пожал плечами и неохотно уступил Эллонию главный лук племени и зачерненную стрелу с инкрустацией в виде фаллоса.

— Давай, братишка, покажи нам, как надо стрелять.

Эллоний с неподдельным любопытством принялся рассматривать лук, потом взглянул на Лесу Исчезнувшую. С помощью нескольких красноречивых движений пальцами она объяснила ему, что делать. В то время как он безуспешно пытался повторить то же, что сделал со стрелой и луком Тог некоторое время назад, до его ушей донесся усталый шепот.

— Я уже говорил твоему брату, — произнес Микра-Маус, — и тебя предупреждаю: смотри не стреляй туда, откуда светит утреннее солнце. Незнакомец все еще там.

— Эй, да отвали ты, старый козел, — рявкнул Тог, — не порти нам праздник. Пусть Эллоний продырявит мальчишку — вот будет потеха. Особенно если у этого тощего сопляка что-то выйдет.

Эллоний только пожал плечами и медленно повернулся спиной к утреннему солнцу. Перед ним простирались болота — топкие и дикие. Он высоко поднял лук прямо перед собой и оттянул тетиву насколько было можно, стержень стрелы нелепо торчал у него между пальцами. Постарался дышать ровно и спокойно.

С самого начала было понятно: выстрел никуда не годится. Казалось, стрела дрожала и виляла в воздухе, изо всех сил прокладывая себе путь вверх по широкой, еле различимой параболе. Но вдруг что-то — вероятно, ветер — будто бы подхватило ее. Со стороны Эллонию и всем остальным могло показаться, что она получила новый заряд энергии, пожала плечами и решила, так и быть, лететь дальше. Медленно и грациозно описав дугу, она начала — невероятно, но факт! — подниматься все выше и выше над зловонными, поросшими мхом землями. Затем ветер, должно быть, снова подхватил ее, потому что с непрерывным ускорением она прошла по кривой высоко в небе над их головами, так что небольшому собранию — все как один рты пораскрывали — пришлось круто развернуться, чтобы посмотреть, куда она летит.

Прямая как… гм, ну да, прямая как стрела, она со свистом пронеслась к фигуре в плаще, которую теперь отделяло от племени больше двухсот метров.

С решительным «чпок!» — как будто топор вонзили в спелую мускусную дыню, успел подумать Эллоний — она вонзилась в спину незнакомца, аккурат между лопатками.

От ужаса Эллоний закрыл глаза. Чтобы он, убежденный вегетарианец, который за всю свою жизнь мухи не обидел, сам того не желая, принес смерть другому человеческому существу! Завтрак вплотную подступил к глотке. Прошло много времени — не одна неделя, уж точно, — с тех пор, как с ним в последний раз случалось подобное, по со временем его терзания не стали легче.

— Посмотри, — услышал он голос матери. — Это чудо.

Он медленно и неохотно приоткрыл один глаз.

Незнакомец все еще стоял — более того, незнакомец продолжал удаляться от них как ни в чем не бывало, будто бы между лопаток у него не торчала смертоносная стрела.

— Панцирь, — размышлял вслух Микра-Маус. — Должно быть, под плащом у мальчишки толстый кожаный панцирь. Это единственно возможное объяснение. Но даже если так, удар был настолько сильным, что должен был свалить его…

Старик перешел на бормотание и вскоре совсем затих.

— По коням! — раздался радостный вопль Тога. — Я разберусь, в чем там дело!

Два воина послушно подвели племенного коня. Тог взял поводья и начал проверять, все ли оружие на месте: мечи, кинжал, топоры, копья, палицы, булавы…

— Нет, не надо! — вскрикнула Леса Исчезнувшая, увидев, что они замышляют. — Этот человек — чужестранец, а значит, наш гость. Приведите его сюда, и мы встретим его со всем радушием и заботой, если он ранен.

Тог был совершенно сбит с толку.

— Убейте его! — хрипло прорычал старый вождь. — Он вторгся на нашу территорию. Его надо четвертовать — другого языка все эти нарушители не понимают.

— Не делай этого, отец! — решительно вступился за чужеземца Эллоний, к которому наконец-то вернулся голос. — Я сам поскачу вслед за бедолагой и попрошу разделить с нами трапезу, а матушка вытащит стрелу и омоет его рану.

— Берегись, сынок, Болото Томасины очень опасно! — воскликнула Леса Исчезнувшая, сжав руки у пышной груди. — Обитающие там Орды Мутантов Черных Сил съедят тебя в мгновение ока! И смотри не промочи ноги, а то опять заболеешь.

Старик только бормотал и ворчал что-то себе под нос — да что поделаешь, лежа в постели? Набравшись невесть откуда появившейся храбрости, Эллоний оттолкнул младшего брата. Весь трясясь, он с трудом вскарабкался в седло, пришпорил фамильного коня — и вскоре возгласы матери и брата, такие разные, остались позади.

* * *

Становилось жарче, а Эллоний все никак не мог нагнать чужеземца. Конь был старый и грузный, но это едва ли объясняло ту странность, что, сколько бы он ни вонзал шпоры в его бока, юноша в плаще цвета ржавчины по-прежнему опережал его на двести метров. Еще больше его недоумение усиливала кажущаяся неспешность худощавого юнца: тот шел прогулочным шагом и даже пару раз остановился, чтобы внимательно рассмотреть клочок белого торфяного мха. Может быть, размышлял Эллоний, чужеземец — всего-навсего химера, призрак, посланный богами ему в испытание: они лишь хотят убедиться, что у него хватит мужества и стойкости вступить во владение долей отцовской земли.

Вдруг до него дошло, что по размеру этот участок из достаточного для жизни превратился в необъятный и с каждой минутой разрастался все больше и больше. Поерзав в седле, он обернулся и посмотрел туда, откуда тронулся в путь: позади остались два широких отрезка болотистой земли, не говоря уже о сменяющих друг друга грядах холмов между ними.

Если так пойдет, то очень скоро, прикинул он, они с загадочным юношей, за которым он так упорно следует, достигнут берегов коварного Болота (тут внизу что-то громко чавкнуло, и фамильный конь под ним зашатался) Томасины.

Изо всех сил стараясь вывести бедное животное на твердую почву, он краем глаза заметил, что преследуемый им человек стоит примерно в десяти метрах и с серьезным видом наблюдает за происходящим. Этого короткого взгляда хватило, чтобы понять: перед ним не мальчик, как он думал раньше, а молодая женщина.

Как только им с конем удалось вновь обрести твердую почву под ногами, он посмотрел еще раз. Девушка была не похожа ни на одну из тех, кого ему приходилось видеть в своей жизни. При свете полуденного солнца казалось, будто ее короткие, торчащие во все стороны волосы отлиты из меди. Ее руки и ступни были маленькими и бледными; а тело выглядело таким невесомым, что и легкого дуновения было достаточно, чтобы подхватить ее и унести, как сухой лист. Она разглядывала его не таясь, всем своим видом демонстрируя полное спокойствие, и тут он понял, что ее глаза, ее желто-зеленые кошачьи глаза смогли бы вместить в себя целый Мир. Украшенное парой одиноких перьев древко фамильной стрелы выглядывало из-за ее плеча, но он едва обратил на это внимание.

Пошевеливайся, садись на коня, и поехали, — приказала она. — Дорога впереди длинная, и надо успеть, пока на землю не опустится ночь.

— Я проделал весь этот путь, чтобы попросить прощения… — начал он. Казалось, ему в глотку залили патоку. Он сделал еще одну попытку. — Прекрасная путница, — обратился он к незнакомке, — вы…

— Как-как ты меня назвал? Распутница?

— Прекрасная распут… Нет-нет! Я совсем не это хотел сказать. Какая же вы распутница?! Совершенно обычная…

Два красных пятнышка вспыхнули на лице женщины, по одному на каждой щеке.

— Так и быть, с тем, что ты назвал меня прекрасной путницей, я еще смогу смириться, — сделав кислую мину, процедила она, — но что касается «совершенно обычной» — и за более безобидные фразочки целые континенты отправлялись ко дну, что уж говорить о…

— Я совсем не… — опять начал было Эллоний, вываливаясь из седла. — Позвольте предложить вам моего коня, чтобы вы могли дать отдых вашим…

Я влюбился! — с удивлением подумал он, а сердце уже пело и ликовало. — Я, тот, кто и помыслить не мог, что такому чистому и волшебному чувству найдется место в моей душе у — если, конечно, не считать моего чувства к матери, но это совсем другое, — я, Эллоний, наследник племенных болот, Я ВЛЮБИЛСЯ!

— Я часто действую на мужчин подобным образом, — холодно заметила женщина, гневный румянец сошел с ее лица так же быстро, как и появился, — но в любом случае приятно узнать, что старые приемчики все еще работают. В два миллиарда лет жизнь только начинается. — Она бросила взгляд на свои ногти, по ее улыбке он понял, что она осталась довольна их видом. — А теперь садись обратно в седло, мой мальчик, и следуй за мной, как и прежде. До наступления ночи нам предстоит обогнуть Болото Томасины, а я не большая поклонница ночных путешествий. Полагаю, ты тоже? Давай! Пошевеливайся! Но для начала разгони облако из певчих птичек и пухлых розовых сердечек, которым окутана твоя голова.

Внезапно она повернулась и в мгновение ока оказалась за сотню-другую метров от него. Она стояла у края болота, всем своим видом выказывая нетерпение, пока он взбирался обратно в седло.

Любовь! — вновь предался он размышлениям, стоило только фамильному коню под ним начать нестройно перебирать копытами. — Разве это не чудо? Я будто заново родился — и стал в два раза сильнее, в два раза умнее, в два раза… короче говоря, в два раза больше, чем прежде.

На расстоянии он мог видеть, как подрагивают плечи его обожаемой, и на какое-то мгновение он испугался, что она может быть чем-то сильно расстроена. Он вздохнул с облегчением, лишь убедившись, что она продолжает спокойно и равномерно удаляться от него.

Поэзия! — думал он. — Да! Вот что пылкие молодые поклонники должны преподносить в дар предмету своего обожания. Точно! Ну конечно! Я сочиню эпическую балладу, до предела начиненную героическими песнями и строфами, сплетающими воедино две движущие силы моего существования — вегетарианство и страстное желание добиться любви моей прекрасной дамы! Ей понравится моя баллада, она покорит ее, без сомнения! Эта баллада лучшее, что я могу предложить ей помимо собственной смерти от неразделенной любви. «Ягодка моя красная» — да, прекрасно, просто прекрасно! «Моя любовь к тебе как яблоневый сад» — ух ты! Получайся! Внутри меня — неиссякаемый источник поэзии! Да, найти бы еще рифму к слову «кумкват»…


II. Леса Исчезающая

<p>II. Леса Исчезающая</p>

На землю спускались сумерки, когда молодая женщина вошла в лагерь. Эллоний, которому наконец-то удалось догнать ее, был уверен, что сумерки должны были спуститься уже довольно давно — примерно полторы недели назад, по его подсчетам, — но он не видел причин жаловаться. Благодаря необыкновенному повелению отца и бесподобному умению коротковолосой девушки быстро передвигаться, он был теперь законным правителем территории, во сто крат превосходящей по размеру ту, которую племя могло представить себе в своих самых смелых мечтах. С этих самых пор он, Эллоний, мог без зазрения совести хвастаться (чего отец его не мог себе позволить!), что он и вправду является непререкаемым Повелителем Небес и Всего Сущего на Земле! Более того, он уже на четыреста тридцать восемь строф приблизился к созданию поэтического шедевра, каковым он без ложной скромности считал свое творение.

Старый вождь бросил один злобный взгляд на стройную девушку, а другой на своего старшего сына, у которого при попытке слезть с коня нога запуталась в стремени. И умер.

Его подданные, охваченные благоговейным страхом, упали ниц.

— Наш вождь мертв. Да здравствует Эллоний! — пропел Микра-Маус за всех соплеменников.

— Все верно, — тихо произнесла незнакомка, стоящая немного поодаль и забытая всеми, кроме новоиспеченного Повелителя Небес и Всего Сущего на Земле, — воистину: да здравствует Эллоний!


Позже тем же вечером, когда с формальной частью, касающейся погребения тела вождя, было наскоро покончено и поминки по заведенной традиции были в самом разгаре, Эллоний, несколько окосевший после сладкого тонизирующего напитка из плодов шиповника, приготовленного его матушкой, разыскал женщину, которая в буквальном смысле привела его к трону. Она сидела скрестив ноги в окружении мерцающих теней вдалеке от бушующего костра и стола с угощением, напевая себе под нос совершенно немелодичную песенку. При свете сумерек казалось, будто ее глаза светятся.

— Прекрасная дама, примите мою искреннюю благодарность, — сказал Эллоний, вяло кланяясь.

— Считай, что она принята, — ответила она. — Подойди сюда. Присядь. — Она похлопала ладонью по неправдоподобно сухому участку земли рядом с собой. — Ты, вероятно, мучительно раздумываешь, как отплатить мне за ту невероятную услугу, которую я оказала тебе. Мучиться больше не нужно: я сняла тяжкую ношу раздумий с твоих плеч. Можешь взять меня замуж.

Эллоний уставился на нее, не в состоянии вымолвить ни слова. Он любил ее — страстно, всем сердцем — вот уже целый день длиною в жизнь, дольше, чем когда-либо вообще (если память ему не изменяла) испытывал сколько-нибудь сильные чувства. Конечно, если не брать в расчет чувства к матери. И, дайте подумать, ее выпечки со шпинатом. Но женитьба — о таком он даже не помышлял. Если верить всему, что он читал и слышал от трубадуров, которые время от времени неожиданно забредали в их края и так же неожиданно исчезали, каждый, вступивший на тропу истинной любви, должен был приготовиться к нелегким испытаниям: томительное ожидание, взгляды украдкой, непреодолимые препятствия, несостоявшиеся свидания, мертвенно-бледный вид, неизлечимая печаль и после приличествовавшего ситуации периода неизбывной тоски — смерть. Сама идея женитьбы на женщине его мечты противоречила, как ему казалось, правилам хорошего тона. Но потом он подумал о балладе и о том, как смог бы целиком и полностью продекламировать ее своей любимой, — а это, что и говорить, гораздо лучше, чем стараться исподтишка подсунуть ей строфу-другую под видом какого-нибудь длинного списка.

Щелкнув, зубами, он закрыл рот, выступившая вперед несколько больше обычного челюсть свидетельствовала о внезапной решимости.

— Прекрасная дама, я с превеликим удовольствием возьму тебя в законные супруги, — торжественно пообещал он, при этом сделав рукой такой широкий жест, будто бы хотел обнять Небеса и Все Сущее на Земле, — теперь у него было на это полное право. — В законные супруги и в свою постель, и все, что есть у меня, будет принадлежать и тебе тоже.

«„Постель“ обсудим позже, и не исключено, что дебаты будут бурными», — пробормотала себе под нос женщина. И громче добавила:

Я принимаю твое предложение, Король Эллоний. Да-да, Король — именно так люди должны будут впредь величать тебя. Нам долгая помолвка ни к чему, согласен? Обойдемся без лишних проволочек: просто скажем о нашем решении твоей матери — и дело с концом.

Она поднялась на ноги, сняла накидку — по какой-то необъяснимой причине грязь и липкий ил, которые намертво приставали ко всему, казалось, не оставляли и пятнышка на ее коже и одежде, — и, взяв его за руку, повела к костру.

— Э-э, а как вас зовут? — пробормотал он по дороге.

— Можешь сам выбрать мне имя, — разрешила она.

— Может, Леса?

— Любое другое, только не это.

Он споткнулся о корень и выругался.

— Вот это уже лучше, — оживилась она. — Можешь называть меня Чурчхела.


III. Леса Исчезнувшая

<p>III. Леса Исчезнувшая</p>

Эллоний обливался слезами. После брачной ночи прошло два года, клочок племенной земли, которым правил его отец, стал центром огромного государства, граничившего с Болотом Томасины. В тот удивительный день, когда ему пришлось повсюду следовать за Чурчхелой, он, сам того не подозревая, обошел огромную область — и болота, и джунгли: многие новоприобретенные земли богатством не отличались, но хватало и тех, особенно вдоль речных долин и вокруг северной части болот, что славились плодородием и изобилием.

Малые племена, обитавшие в этих местах еще во времена старого вождя, с разной степенью благодарности признали власть Эллония, а он, в свою очередь, привнес в их жизнь невиданное доселе процветание. Даже мишки из племени Шницельфрессен, волшебный народец, расселившийся у самых границ Болота Томасины, отвлеклись от размышлений над добродетелями Природы, для того чтобы договориться о перемирии с его подданными; втайне Эллоний даже лелеял мечту (правда, жене он никогда о ней не рассказывал), что в один прекрасный день древний храм Ассидиана, построенный в самом центре болота племенем, которое исчезло с лица земли еще в доисторические времена, отойдет под его начало. Но это было делом далекого будущего. Пока что угрозу со стороны живших в болоте Орд Мутантов удавалось сдерживать: некоторые из его самых пессимистично настроенных шаманов предсказывали, что мерзкие твари вскоре вырвутся на свет божий и потребуют обратно земли, которые они привыкли считать своими, но сейчас возможность столь печального исхода дела казалась такой же далекой, как и присоединение храма Ассидиана к его королевству, и недавно придуманные и сшитые флаги Суровых Гор Хармадри беспечно развевались по ветру над орудийными башнями города Тога (с населением 1706), столицы королевства, основанной Эллонием точно на юге от старого лагеря отца и названной им так из плохо скрываемых, но, безусловно, удачных соображений пресечь любые помыслы о мятеже, которые его братец мог бы вынашивать.

Каждый день солнце ярко освещало Суровые Горы Хармадри, и казалось, что такое благоденствие будет длиться вечно.

И все же Эллоний обливался слезами.

Браг смотрел на него без всякого сочувствия. Они расположились в королевских покоях в Северной башне замка Тога — строении, лишь отчасти уступавшем в величии имени, которое оно носило. Солнечный свет пробивался сквозь узкие окна и играл на грубо облицованном полу. Снаружи доносились еле различимые звуки города, живущего своими заботами. Ветер, который дул сегодня с севера, принес с собой сладковатый дух гниющих растений и древесного дыма.

— У тебя все есть, — отрезал Тог. — Королевство. Власть. И бродяжка в придачу, хотя не знаю, на что эта костлявая карлица годится. Нечего распускать нюни, разнылся, как девчонка.

— У меня есть все, кроме того, чего я желаю всем сердцем, — прорыдал Эллоний.

— Чего это? — Брови Тога отчаянно боролись, не в состоянии решить, сойтись им или грозно нависнуть.

— Кроме «бродяжки», как ты ее называешь. Чурчхелы!

Казалось, правая бровь ненадолго взяла верх над левой, но до конца состязания было еще явно далеко.

— Но ты с ней, вы же… как это? Связали себя узами? Окольцевались? Я-то думал, вы с ней одна сатана. А тут на тебе — нет у него бродяжки. — Тог взял с инкрустированного драгоценными камнями стола горшок с медом и разом осушил его. Причмокивая, он потянулся за вторым.

Эллоний теребил подол своего богато расшитого одеяния, глядя в пол. Его брат вечно сыпал непристойностями, Эллонию же претила сама мысль о том, что он мог бы выражаться так грубо. Какие слова подобрать, чтобы он понял? — размышлял он. Как всегда после беспокойных исканий, он вдруг вспомнил о своей излюбленной теме.

Он представил, будто находится на рынке. Вокруг него на прилавках красуются самые спелые и сочные фрукты и овощи со всех ферм и полей Суровых Гор. И в этих ярких, разноцветных продуктах, на взгляд Эллония, скрывается новое, дополнительное значение: все они сравнения и метафоры в физическом обличье, и он может искать и выбирать те, что ему больше по вкусу. Он почувствовал, как все внутри него сморщилось, когда он подошел к первому прилавку. Хозяин прилавка улыбался ему во весь рот.

Дыни. Наверное, учитывая обстоятельства, нет. Вежливо кивнув разочарованному крестьянину, Эллоний медленно побрел к следующему прилавку. И тут неудача, скорее всего папайя — это тоже не то, что он ищет.

Он дышал ровно, изо всех сил стараясь не впасть в панику. Рынок был чудовищных размеров: он даже не глядя знал, что ряды тянутся на сотни метров, если не километров, с каждой стороны. Однако, к несчастью, он оказался единственным покупателем, а это означало, что каждый торговец фруктами или овощами не отрываясь следил за каждым его шагом в надежде, что монарх выберет и купит именно его товар. Эллоний чувствовал себя так, будто находится на фокусной точке линзы, а жаркие лучи их пристальных взглядов вот-вот продырявят его кожу.

Он продолжал поспешно разглядывать прилавки. Лук-порей, понятное дело, вычеркиваем, бананы и кукурузу в початках — тоже, баклажаны вообще никуда не годятся. Он бросил мимолетный взгляд на клубнику, начал ломать голову при виде брюссельской капусты и стеблей ревеня, прежде чем в сердцах отмести их; та же участь ожидала корнишоны и цуккини; манго, фиги, персики, нектарины, абрикосы, вишни, овсяной корень и грецкие орехи привели его в крайнее смятение. А при виде возвышающейся горы маракуй и его бросило в дрожь.

Сельдерей, морковь, пастернак, сливы, фенхель, красная фасоль, крыжовник, джекфрут… кошмар не кончался. Теперь Эллоний в истерике мчался взад и вперед по проходам своего огромного воображаемого рынка — проносясь мимо очередного яркого прилавка, он видел лишь расплывшееся пятно. Лица торговцев слились в одну большую, многокилометровую, скалящуюся, хитрую физиономию. Какао, кешью, калина, кокос, каштаны, картофель, карамбола, киви — картинка в калейдоскопе размылась. Личи, локва, лаймы, логанова ягода, лунган — еле слышный вопль тонкой струйкой сочился из уголков его рта, — танжело, топинамбуры, тамаринды, тыква, томаты. Горох горланил, маслины смотрели масляными глазками, хрен хрюкал, и он готов был руку отдать на отсечение — репа рыгнула. Сыроежки, словно пара сумасшедших терьеров, пытались укусить его за ногу, саподиллы сопели, а свекла свистела. Он бежал вперед, дыхание его стало шумным и судорожным, как при приступе кашля; грохот преследовавших его товаров (гора фруктов и овощей, нависавшая сверху и готовая обрушиться, с угрожающей скоростью катилась за ним) жутким эхом, будто бы отраженным от стен самого Мира, отдавался в его голове.

В последний раз отчаянно вскрикнув, он очнулся и обнаружил себя на деревянном троне в своих королевских покоях. Тог настороженно его разглядывал.

— Ты чего это?

— Пытался придумать, как рассказать тебе о своем горе, — тяжело дыша, вымолвил Эллоний. Холодный нот струйками стекал по его лбу и дальше вниз но впалой груди. — Это немного… мм… личное.

— Да ладно тебе, мужик, говори! — Тог метнул в горку, образовавшуюся в углу, еще один пустой горшок. — Говори как есть! Мне все нипочем. Я же боец.

— Ну ладно, ты знаешь, что такое… э-э… кольраби?

— Какая-то зелень?

— Да, правильно. А… мм… гуава? А сахарное яблоко и хурма? Ну и виноград, само собой?

— Да, слыхал. Девчонкам нравится.

— Ну так вот, Чурчхела не разрешает сделать мне из всех этих фруктов салат.

Тог побледнел:

— Вот оно что? Ну ты, братец, завернул! Думай, что говоришь!

— Я не смог придумать ничего более изящного. Я…

— Да уж. А что, если мама тебя слышала?

Братья виновато обвели взглядом позолоченные стены комнаты, как будто Леса Исчезнувшая могла в любую минуту выпрыгнуть из-за ширмы и наброситься на них. Их опасения не подтвердились, но они тем не менее придвинулись друг к другу поближе и заговорили тише, но оживленнее.

— С самого начала одно и то же, — сетовал Эллоний. — В нашу первую брачную ночь, когда я ожидал… не то чтобы много чего, потому что я порядочно напился, но все-таки рассчитывал на что-нибудь из тыквенных или даже цикориевый салат.

— Хочешь сказать, не прочь был немного пообжиматься?

— Да, но зачем же так грубо?.. Так вот, она сказала — «даже не думай», мол, она не для этого выходила за меня замуж. А выходила она за меня замуж затем, чтобы сделать меня правителем Суровых Гор Хармадри и чтобы оставаться на троне, пока мы оба живы, а жить мы будем, как она туманно намекнула, довольно долго.

В ответ только что проглотивший еще одну пинту меда Тог издал довольный возглас:

— Ты мог бы ее… э-э… утрюфелить?

— Уж как только я ее не утрюфелял! И заморскими трюфелями, и нашими отборными! — воскликнул Эллоний, хлопнув себя по бедру, чтобы подчеркнуть всю серьезность сказанного. — Нектаринка моя, говорил я ей и был сама учтивость, — нектаринка, маммея моя ненаглядная, женатому мужчине очень нужны его чечевица, окра и лук. Отказывать ему в этом — все равно что отрицать существование голоса его внутреннего гибискуса. Но в ответ она бросила только: «Фига!» Тогда я не понял, что она хочет этим сказать, но теперь, — он снова разрыдался, — прекрасно понимаю.

— А я нет. — Правая бровь Тога была выброшена за пределы ринга, но храбро ползла обратно.

— В первую ночь я попробовал пойти за ней в наш шатер. Но стоило мне только переступить порог, как она… изменилась. Это было омерзительно, омерзительно!

Тог молчал. Нахмурившись, он сверлил взглядом последний горшочек с медом. Ему не давало покоя ощущение, что по правилам хорошего тона он должен оставить его брату, но в то же время другое ощущение подсказывало, что все эти правила хорошего тона — чушь собачья. Он потянулся за горшочком.

— Там при свете луны, — продолжал Эллоний, — она очень изменилась: из миловидного кочана свежей молодой капусты, за которым я следовал весь день, она превратилась в… гнилое кислое яблоко! Она выглядела такой старой и дряхлой, будто бы последние полтора месяца пролежала в могиле. Голова блестела — ни волосинки, зато из-за пышной растительности ноздрей было не видно. Складки на шее… угри… фурункулы… Она улыбнулась мне своей ужасной беззубой улыбкой, а дотом ее стеклянный глаз выпал. И мне… мне вовсе не стыдно признаться, брат, что я упал в обморок.

— Как девчонку.

— И с тех пор каждую ночь повторялось одно и то же, пока я уже больше не мог этого выносить и сдался. С тех пор я довожу до совершенства эпическую балладу, рожденную моей страстью к ней, но она отказывается слушать ее. Что мне делать?

Эти последние причитания прозвучали действительно жалобно. Он уткнулся лицом в плечо и захныкал.

К черту приличия — Тог осушил остатки меда.

— А ты не думал завести какую-нибудь спаржу на стороне? — обратился он к содрогающимся от рыданий плечам брата. — У меня как раз есть на примете одна знойная барбариска.

— Бесполезно! Мне нужна она, а не какая-нибудь дублерша! О, горе мне…

Тог беспокойно поерзал на своем месте. Обменявшись сильными ударами, его брови объявили о перемирии.

— Что тут скажешь, братец, — задумчиво проговорил он, — если внешность для тебя так важна, всегда можно затушить свечи — и дело с концом. Как гласит старинная племенная мудрость, ночью все момордики… э-э… пес их знает, какого они цвета. Забыл. Но попомни мое слово…

— Ты так ничего и не понял! — проскулил Эллоний, теребя свое одеяние и устремив на брата укоризненный взгляд налитых кровью глаз. — Тут ничем не поможешь!

— Почему это?

— Потому что она светится в темноте!


IV. Не Леса — Алесса

<p>IV. Не Леса — Алесса</p>

Когда-то же она должна спать, — мрачно размышлял Тог — в ту ночь он бродил по замку и затачивал лезвие своего любимого меча. — Возможно, мой братец — полный олух, но все же я кое-чем ему обязан, ведь он взял да и назвал в мою честь целый город (с населением 1706), в конце концов. Я избавлю его от этой анноны игольчатой, и потом он, может статься, найдет себе какую-нибудь ююбу посговорчивее и будет счастливо править дальше.

Королева, которая никогда не спала, улыбалась, слушая, о чем он думает. Тог об этом еще и не подозревал, но сегодня ночью ему предстояло серьезное испытание, и во все последующие ночи тоже, — найти выход из лабиринта замковых коридоров. Уже следующая дверь, через которую он постарается прорваться, приведет его прямиком — так-так, страшные проклятия уже доносились — на мусорную кучу с отходами со всего замка.

Бросив его на произвол судьбы, она еще несколько секунд обдумывала более важные вопросы: Эллоний и его счастье. Со временем она и вправду ненароком привязалась к этому сопливому юнцу — насколько вообще можно было привязаться к простому смертному, — так что она не хотела без надобности обижать его. Мысль о том, чтобы поддаться на его льстивые уговоры, промелькнула в ее голове — она была не прочь хорошо повеселиться, — но исчезла так же быстро, как и появилась. Нет, гораздо лучше рассказать ему о том, что привело ее сюда и что вынудило ее создать государство, которым он сейчас правит. К тому же пора поставить его в известность о ее планах на его будущее.

Мысленно она призвала его к себе и тут же почувствовала, как Эллоний в своей спальне внезапно стряхнул с себя остатки прерывистого сна. Спустя полминуты он был у ее двери.

Он смотрел на нее во все глаза, ошеломленный, ноги у него начали сами собою подгибаться…

— Ой, — воскликнула она, — какая же я недотепа! Извини. Привычка. — Она быстро изменила чудовищный и отталкивающий образ, который сама же переносила в его сознание. — Вот, теперь лучше?

По его глазам она поняла, что да. Сейчас она сидела посреди кровати и была, на его взгляд, такой же, как и обычно в дневное время, — стройной, жилистой, но в то же время очень женственной женщиной, одетой в нелепо мальчишеский наряд. Она рассеянно провела руками по волосам и ласково улыбнулась ему.

— Пришло время нам с тобой поговорить, — промолвила она. — Но тебе все же лучше ко мне не приближаться.

— Поговорить о чём?

— О нашем общем будущем, о тебе и обо мне.

— О нас вместе?

— Вместе. Не все время и не так, как ты себе это представляешь, но все же вместе.

— Чурчхела…

— Для начала тебе следует знать, что мое настоящее имя — Алесса. Это ты дал мне имя Чурчхела, и оно меня вполне устраивает, но под именем Алесса меня знают с начала времен, и еще так я привыкла называть сама себя. Возможно, тебе это хорошо известно. — Она прихорошилась.

— Э-э… нет, — промямлил в ответ Эллоний. — Послушай, Чурчхела, ты как-то сказала, что мы будем править Суровыми Горами Хармадри вместе довольно долго. А долго — это, по-твоему, сколько?

— Несколько тысяч лет. — Состроив недовольную гримасу, она не обратила никакого внимания на его отвисшую челюсть. — Тысячи три с половиной, если быть совсем точной. По меньшей мере. После этого, если все еще будет желание, можешь оставаться на троне и дальше, но уже без меня. Мне необходимо быть здесь в качестве провозглашенной королевы Суровых Гор в тысяча пятисотом году до X. 3.

— Ты что, бессмертна? — только и смог спросить Эллоний, все еще недоумевая, что значит «X. 3». Явно не то же самое, что в непристойных шуточках его пехоты.

— Я удивлена, что это удивляет тебя, — спокойно ответила она. — Ты должен был заметить, что я не такая, как… другие женщины.

Он молча уставился на нее, и до нее вдруг дошло, что сравнивать ему, не считая матери, было особенно не с кем. Отсюда следует… Ее внезапно осенило, что все эти два года она обходилась с ним безжалостнее, чем намеревалась.

— То есть, — мягко добавила она, — смертные женщины не меняют свое обличье когда вздумается. Они не могут летать. Не могут ходить быстрее скачущей лошади или сделать так, чтобы день длился неделями.

По выражению его лица она поняла, что все это стало для него открытием. Конечно, его мать была не способна выполнять подобные трюки, но, очевидно, ему никогда и в голову не приходило, что его мать — тоже женщина. Она слегка заглянула в его мысли и обнаружила, что да, так оно и есть, он считал, что все женщины были волшебными, чужеземными, сверхъестественными существами, подобными ей. Разве что другие женщины старели и в конце концов умирали. Интересно, недоумевала она, как так получилось, что его голова теперь была засорена ее откровенными и возбуждающими образами?

— Я не совсем женщина, — выдохнула она. — Я женского пола, в той мере, в какой этот термин может иметь хоть какое-то значение применительно ко мне, но то, что я женщина, — всего лишь иллюзия. Я тебя обманула — извини: я была вынуждена ввести тебя в заблуждение. Если ты не против, пусть это останется нашим маленьким секретом.

Будет лучше, если я умолчу о том, что мне не составит никакого труда заставить его подчиниться — заставить так, что он никогда и не догадается, что я приложила к этому руку.

Но все же она предпочла бы, чтобы он согласился участвовать в этом предприятии по собственному желанию.

— Почему?

— Я говорила тебе. Мне нужно быть королевой этого государства в тысяча пятисотом году до X. 3., когда некто прибудет в Хармадри по одному важному делу — настолько важному, что не будет преувеличением сказать, что будущее всего Мира зависит от него. Более того, мне необходимо, с твоей помощью конечно, направить историю этого государства в такое русло, чтобы условия пребывания здесь оказались благоприятными для этого индивида, чтобы у него, в свою очередь, были все возможные шансы достичь своей цели и после этого спастись.

Невысказанные вопросы превратили лицо Эллония в поле сражения. Она вновь заглянула в его разум и извлекла оттуда весь список.

Она согнула мизинец левой руки.

— Во-первых, — объявила она, — нет, я не имею ничего против, если ты иногда позволишь себе побаловаться знойной барбариской на стороне, как красноречиво изволил выразиться твой братец, при условии, что ты будешь вести себя осмотрительно. Думаю, это пойдет тебе на пользу. Тем более что, согласно моему замыслу, время от времени тебе придется довольно долго отсутствовать в столице, так что вполне возможно, тебе захочется обзавестись несколькими семьями, независимо от наших с тобой отношений.

Во-вторых, — она загнула второй палец, — если тебе дорого твое смазливое личико в его нынешнем виде, советую отмести мысли типа: «Если она и не женщина вовсе, тогда — ура! — разве это не означает, что наш брак недействителен?» — потому что это значит бросить тень на мою внешность и личность, а они совершенны. Надеюсь, ты понимаешь, что я могу быть опасной, если вывести меня из себя.

Эллоний весь сжался. Его вид приободрил ее, и она замурлыкала дальше:

— В-третьих, люди, населяющие наши владения, могут начать подозревать, что ими правят два некроманта, и поднять восстание. Так вот для того, чтобы этого не произошло, мы разыграем простую шараду: им будет казаться, что мы стареем и умираем, а нашими наследниками становятся наши дети, конечно же похожие на нас как две капли воды, когда они будут медленно стареть и умирать, а их наследники… ты следишь за моей мыслью?

Он кивнул.

— Иногда мы будем править вместе, иногда по отдельности. Например, твой «сын» Эллоний Второй будет бесстрашным воином, он загонит обратно в Болото Томасины Зловещие Орды Воинов-Мутантов, которым я, твоя слабая безмозглая вдова, позволю терроризировать сельское население после «смерти» Эллония Первого.

Она ухмыльнулась, глядя на него.

— В-четвертых, черт возьми, Эллоний, что за глупый вопрос? Конечно, я могу даровать тебе бессмертие. Хотя не стоит относиться к этому как к наивысшему благу. У тебя мозг смертного со всеми вытекающими отсюда последствиями, так что в свое время ты пресытишься возможностями, предлагаемыми вечной жизнью, — они окажутся запредельными для твоего понимания. К тому времени, когда Джол… к тому времени, когда тот, о ком я говорила, прибудет и покинет эти места, и я вместе с ним, ты будешь чувствовать себя так горько и одиноко, что тебе, я думаю, позволят спокойно отойти в мир иной. Но тебе решать.

В-пятых, нет, я не бог. Будь я богом, дела бы делались немного по-другому. Необходимости во всех этих поисках и ухищрениях не возникло бы. К сожалению, боги настаивают на том, чтобы все во вселенных происходило согласно заведенному ими порядку. А что до этой Вселенной — так они просто зациклились на идее отдать всю власть в руки смертным с их свободой выбора… простофили! В моих силах лишь немного повлиять на исход событий, примерно так же, как учитель может помочь детям понять некоторые вещи, но не может понять их за них.

В-шестых, весьма лестно, с твоей стороны, но я полагала, что предельно ясно выразила свое отношение к этой идее. По крайней мере, на ближайшие пару тысяч лет. Если мой ответ тебя обижает, постарайся убедить себя в том, что одно из неудобств бессмертия — непрекращающаяся головная боль у жены.

Она еще раз заглянула в его мысли: седьмой, восьмой и девятый вопросы уже готовы были сорваться у Эллония с языка.

Да, я сказала «вселенные», во множественном числе. Причина, по которой я нахожусь в настоящее время в этой Вселенной, заключается в том, что я нахожусь в это самое время во всех разом. Нет, твою мать бессмертной я сделать не могу — ей придется примириться с судьбой, наравне с остальными.

Он уставился на нее. Многие уже давно предпочли бы лишиться рассудка, но после того, как она уделила толику своего внимания тому, чтобы переделать его разум, он стал казаться ему слишком привлекательным, чтобы вот так запросто с ним расстаться.

— Почему, — спросил он наконец, — почему ты хочешь, чтобы этому индивиду удалось выполнить намеченное?

— Потому что иначе Зло поглотит Мир — а со временем и всю вашу Вселенную. Он — важная составляющая в сохранении Добра и в конечном Разделении.

Но почему?.. — Он осекся на полуслове, а она ласково смотрела, пока он мямлил, пытаясь подобрать слова. — Почему ты на стороне Добра? Какая тебе разница, что будет править нашей Вселенной Добро или Зло и случится ли Разделение, о котором ты говоришь?

Она улыбнулась в ответ:

— Конечно, я бы могла сказать, что это все потому, что я сама воплощение Добра, однако сомневаюсь, что ты мне поверишь. У меня есть качества, которые более или менее соотносятся с твоим понятием о Добре, но не вполне совпадают с ним, и я знаю, что по самой своей природе они недоступны твоему разумению. Или я могла бы сказать тебе, что я здесь потому, что бог храма — Ассидиан — упросил меня прибыть сюда, в эту довольно ничтожную маленькую Вселенную. Но это тоже будет неправдой: это значит приписать мне заинтересованность большую, чем мимолетная прихоть, а на большее я не способна.

Ее губы еще шире растянулись в улыбке.

— Знаешь что, Эллоний, мой милый, милый Эллоний?

— Что, любовь моя?

Она захихикала:

— Знаешь, что самое ужасное? И будь уверен — тот же ответ на свой вопрос ты услышал бы от любого бога, который претендует на то, чтобы нести знамя добродетели и щедрости, и даже если бы ты спросил любого Мутанта Черных Сил или даже самого Дьявола, почему он так стремится рассеять Зло по Миру. Позволь мне быть до конца честной с тобой. Правда заключается в том, правда в последней инстанции — для меня, а также для любого демона или божества, которые населяют бесконечные вселенные, которые образуют поликосмос… Ужасная правда заключается в том, что я не знаю — почему.


Арчибальд Маршалл

Элайджа П. Джопп и дракон

I

II

III

<p>Арчибальд Маршалл</p> <p>Элайджа П. Джопп и дракон</p>

Одним из приятных моментов в работе по составлению этой антологии стала возможность находить редкие и давно — забытые смешные фантастические рассказы. Уверен, многие полагают, что юмористическая фантастика появилась всего лишь десять-пятнадцать лет назад, забывая при этом о богатом наследии прошлого. Арчибальд Маршалл (Archibald Marshall, 1866–1934) — один из «старичков» — на сегодняшний день совершенно забыт. Впрочем, и в свое время, в начале двадцатого века, он был не слишком популярен. Его лучшие произведения — это юмористические рассказы, бросающие смелый вызов обществу. Среди них надо назвать «Вверхногамию» (Upsidonia, 1915), «Школяра» (Undergraduate, 1905) и «Ричарда Балдока» (Richard Baldock, 1906).

Нижеследующий рассказ впервые был напечатан в «The Royal Magazine» в 1898 году, и, насколько мне известно, с тех пор никогда больше не переиздавался.

<p>I</p>

Элайджа П. Джопп был родом откуда-то из американской глубинки, впрочем, откуда именно — не важно. Он являлся обладателем весьма прибыльной диковинки, которую показывал на ярмарке. Это был дракон — ни больше ни меньше; не крокодил, не аллигатор, раскрашенный зеленым и позолоченный, а неподдельный, чистопородный, средневековый, огнедышащий, принцессоядный дракон, с ревом, слышным на десять миль, когда он, конечно, не в наморднике, и аппетитом что у твоей пушки Гатлинга.[27]

Однажды утром, ища золото в еще не исследованной части страны, Элайджа П. Джопп нашел странное яйцо. Конечно, он с гораздо большим удовольствием обнаружил бы самородок, но знал бы он, что яйцо это заменит ему пятьдесят самородков! Сперва он подумывал просто пнуть его, отбросив с дороги, но счастливая звезда хранила старателя, и он спрятал яйцо в карман. О яйцах он не знал ничего, а то бы не сделал того, что сделал дальше, но счастливая звезда снова улыбнулась ему, поскольку, когда несколько месяцев спустя Элайджа, не найдя желанной золотой жилы, вернулся домой в очень скверном расположении духа, он положил яйцо в инкубатор.

Он таскал его в кармане четыре месяца. Возможно, он полагал, что оно лежало там, где он его нашел, — до того, как он его нашел, — те же четыре месяца, но, по правде говоря, пролежало оно там больше тысячи лет. Шансы на то, что инкубатор выполнит работу наседки, конечно, были ничтожны, но, поскольку Элайджа ничего не знал и об инкубаторах, а инкубатор тем более находился в неведении относительно драконьих яиц, эксперимент удался, и в свой срок яйцо проклюнулось.

Первой пищей новорожденного дракончика стали его собратья по инкубатору; затем он прожег себе путь сквозь легко воспламеняющуюся стенку своей приемной матушки и оказался на свободе. Элайджа сперва склонялся к тому, чтобы покарать преступника высшей мерой, и, конечно, сделал бы это, если бы знал как. Он предпринял попытку разделаться с ним топором, но крошка дракон дунул, и Элайджа ретировался с полусожженными брюками и опаленными волосками на ногах. После этого он рассудил, что разумнее будет соблюдать дистанцию, вернулся в дом и разыскал свой револьвер. Первая пуля расплющилась о жесткую драконью шкуру, вторая срикошетила прямехонько в глаз коровы Элайджи. Тогда он решил простить дракона, который, судя по всему, не питал обиды. Напротив, хозяин ему явно понравился, а покушения Элайджи на свою жизнь дракончик, вероятно, воспринял как намерение человека скрасить забавами свободное время своего питомца.

Вскоре он стал совершенно домашним и бегал за Элайджей как собачка. Разве что не ел с руки, поскольку старатель имел веские причины полагать, что его питомец способен принять ее за очередное блюдо. Кроме того, дракон, прежде чем начать удовлетворять аппетит, всегда готовил себе пищу, поджаривая ее дыханием, так что Элайджа вскоре приобрел большую сноровку в метании, сочтя благоразумным ввести в привычку кормить своего приемыша с расстояния не менее пятидесяти ярдов.[28]

Счастье еще, что дракон привязался к Элайдже, а то беды было бы — не оберешься; дракончик рос спокойным и обаятельным, но со временем младенческая смертность в деревне стала привлекать внимание страховых компаний, так что несмышленыша пришлось даже примерно наказать ломиком. Так прошла юность дракона. Со временем Элайджа уже настолько хорошо контролировал своего питомца, что присоединился к бродячему цирку и стал получать большое жалованье, а дракон превратился в уважаемого члена животного мира, принимая только ту пищу, которую ему предложат, не занимаясь больше самообслуживанием.

Какое-то время Элайджа разъезжал с цирком по родной стране и скопил немало деньжат. Но в конце концов предприятие неожиданно развалилось, в связи с тем, что исчез его владелец. Все искали объяснение происшедшему — и не находили. Дела шли хорошо, цирк был одной семьей — более душевных отношений и пожелать-то нельзя. Версия о самоубийстве трещала но всем швам, и ее пришлось отвергнуть; кроме того, где тогда тело? Дракон Элайджи продемонстрировал свою скорбь по безвременно ушедшему, отказавшись от пищи и погрузившись в двухдневный сон. Затем в углу его клетки обнаружились хозяйские карманные часы на цепочке — было сказано много недружелюбных слов и выдвинуты прискорбные обвинения. Элайджа обиделся за дракона и заявил вдове, что либо она заберет назад свои гнусные инсинуации, либо он уйдет и создаст свой собственный маленький цирк. Забрать обвинения вдова отказалась, так что Элайджа осуществил свою угрозу и, став сам себе управляющим, заработал больше денег, чем за всю свою прошлую жизнь.

Через пять лет после того, как вылупился дракон, Элайджа П. Джопп путешествовал по Европе, собирая толпы зрителей там, где они с драконом устраивали представления. Теперь дракончик стал лучшим другом Элайджи, он научился многим забавным трюкам. Элайджа набивал трубку, а дракон поджигал ее для него. Элайджа брал кусок железа, раскалял его докрасна в дыхании дракона, а потом выковывал подкову, пользуясь драконьей спиной как наковальней. На сцену приводили живую овцу, по цирку проносился сильный запах, какой царит в маленьких домиках в обеденное время, и овца исчезала. Представление заканчивалось драконьим ревом (с милостивого разрешения мэра и городских властей), и менее чем через двенадцать месяцев местный специалист по ушным болезням удалился на покой на свою загородную виллу.

Элайджа с драконом были очень счастливы вместе и гребли деньги лопатой. А потом одним прекрасным утром, после успешного выступления в одном маленьком городишке Шварцвальда, Элайджа проснулся и обнаружил, что дракон пропал. Безутешный Элайджа обегал весь городишко, глашатаи и зазывалы надрывались на перекрестках, но никто ничего не видел и не слышал. Разве что у бургомистра исчезла жена — но и только. Бургомистр отнесся к этому, как приличествует воспитанному человеку, и не стал поднимать шумихи, хотя даже если бы он и потребовал возмещения ущерба, ничто не указывало на связь дракона с этим несчастным случаем. О драконе не было никаких известий. Он как будто испарился.

Элайджа горевал. Волновало его вовсе не то, что он лишился заработка, ведь с помощью дракона он уже скопил более чем достаточно. Он оплакивал потерю друга, своего постоянного спутника, свой домашний очаг и, если уж на то пошло, все то, ради чего стоило жить. Обладая неукротимой волей и упорством всех своих соотечественников, он отправился на поиски дракона, но отправился с тяжелым сердцем, ведь боль потери, как известно, острее, чем зубная.

<p>II</p>

А дракой тем временем, путешествуя не спеша и перекусывая по пути красотками, прибыл в королевство Глупляндия и обосновался в подходящем болоте в нескольких милях от царственной столицы Чистинхейм. Вскоре его присутствие по соседству стало ощутимым, и земля в окрестностях трясины начала обесцениваться — кто же согласится строиться рядом с драконом! Дракон, сбросив путы цивилизации, привитые ему Элайджей, вернулся к обычаям предков и разделывался с избыточным населением Глупляндии с поразительной скоростью. Он совершенно потерял популярность, приобретенную под мудрым руководством прежнего хозяина, и теперь стал тем, что было необходимо устранить. Он бы еще сгодился в качестве диковинного уродца в музее, но служить причиной смертельных недугов с билетом на кладбище — это уж слишком.

Когда дракон провел возле Чистинхейма около недели, жителей города официально предупредили о том, что приближаться к болоту опасно. Когда минуло две, они принялись подбивать друг друга отправиться туда, поскольку дракон, заскучав без общества, предпринял маленькую экспедицию и сэкономил одному или двум богатым горожанам деньги, которые они были бы вынуждены потратить на пышные похороны. После месяца знакомства с его здоровым аппетитом, последствия которого оказались весьма серьезны, на борьбу с чудовищем отправилась армия Глупляндии. Она выступила из Чистинхейма летним солнечным утром, с развевающимися знаменами и дудящими трубами, и прибыла к трясине как раз ко времени вечернего чая. Как же обрадовался дракон! Весь этот месяц он чувствовал себя таким одиноким и покинутым всеми. К сумеркам половина доблестного войска Глупляндии исчезла в бездонной пасти, а оставшиеся шестеро, признав свое поражение, вернулись в Чистинхейм ни с чем.

Тогда король созвал своих советников и обратился к ним с таким призывом:

ТРЕБУЕТСЯ!

Святой ГЕОРГИЙ, чтобы убить ДРАКОНА.

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ:

Как обычно: рука дочери и полцарства в придачу.

Фердинанд Р.

После этого воззвания волнение охватило все соседние королевства, распространяясь все дальше и дальше. Принцы десятками стекались в царственный Чистинхейм и ночь за ночью проводили в пышных пирах, поневоле закатываемых королем. Однако к концу месяца дворец снова вернулся к обычному режиму питания и прежнему количеству мятного чая. Одни принцы увидели дракона, другие — принцессу. В любом случае результат был одинаков. Никто из героев не зашел дальше шапочного знакомства с огнедышащим чудовищем. После этого они теряли интерес к драконьим привычкам и бежали — или по крайней мере пытались. Короче, принцев постигла неудача.

Затем пришла очередь чудаков. Им не нужны были королевские пиры, да и в иных смыслах они не обходились так дорого. Один заявил, что он маг и может заговорить дракона. Никто точно не знал, что он имел в виду, но впоследствии все дружно согласились, что если подразумевалось «заговорить зубы», то по части зубов дракон превзошел незадачливого заклинателя. Другой сказал, что сумеет выманить чудовище из королевства игрой на флейте. Возможно, он бы и преуспел у дракона, но поскольку музыкант настаивал на том, что должен заблаговременно потренироваться, горожане избавили его от этой попытки и одновременно лишили животное обеда.

Потом попробовал себя предприимчивый торговец патентованным крысиным ядом. Он отказался от права на принцессу, поскольку уже был женат, но сказал, что сумеет воспользоваться второй частью вознаграждения. Необходимые товары коммерсант согласился поставить бесплатно, в качестве рекламы. Сперва он послал одного из своих коммивояжеров с сотней жестянок — начать операцию. Тот начинил ядовитым порошком овцу и оставил ее возле драконьего дома на болоте. Дракон пару дней испытывал легкое недомогание, но все же мастерски прикончил угощение. Отрава, вместо того чтобы убить, буквально воскресила чудовище, к величайшей досаде коммивояжера, и дракон сделался еще несноснее, чем прежде. Коммивояжер послал в штаб-квартиру фирмы гонца за тысячью жестянок и зарядил снадобьем быка. Дракон жадно проглотил приправленную говядину и обнаружил того, кто доставил ему угощение, ибо коммивояжер ждал неподалеку, чтобы лично увидеть, какой эффект произведет рассчитанная им грандиозная доза. Эта акция отразилась в документах фирмы, где говорилось о назначении одного из напористых агентов на место коммивояжера, приводились записи о списании стоимости одиннадцати сотен банок с крысиным ядом и устанавливалась скромная пенсия вдове. Чудаки и ловкачи тоже провалились.

Был собран еще один совет.

— Так больше продолжаться не может, — заявил лорд Чемберлен. — Половина армии уничтожена, заводы закрываются. Ваше величество должны действовать, и действовать немедленно.

— Мы действовали, — ответил король, — и что? И ничего. Мы предложили очень большое вознаграждение — нашу дочь и половину нашего королевства. Мы сделали все что могли.

Король: всегда говорил о себе во множественном числе. Он думал, что это очень изысканно.

— Есть одна ведь, которая всегда делается в таких случаях, но которая еще не была сделана, — сказал лорд Чемберлен.

— И какая же? — поинтересовался король.

— Надо принести в жертву принцессу.

Король глубоко задумался.

— Ты и правда так считаешь? — спросил он.

— Это единственное, что нам остается.

Идея неплоха, — согласился король. — Но мы не уверены, как отнесется к этому ее королевское высочество.

— Ваше величество может приказать.

— Да-да, точно. Мы можем приказать — конечно. Э-э-э, Шлёпштейн, пойди-ка сюда на минутку. Ты передашь это ей, не так ли?

— О ваше величество, думаю, лучше, чтобы это исходило от вас.

Но, Шлёпштейн, подумай об отцовских чувствах!

Раз все равно хуже уже некуда, может, нам мобилизовать армию и отвести ее силой?

— Ты считаешь, бойцов осталось достаточно?

— Как, шестерым храбрецам, славному войску Глупляндии, не справиться с одной старой…

— Что, простите?

— Я имел в виду — неужто им не протащить одну слабую девицу пару миль?

— Что ж, мы полагаем, возможно, это и сработает. Организуй все, Шлёпштейн, как считаешь лучше. А теперь мы должны удалиться. Мы только завернем за угол, туда, куда и короли ходят пешком, чтобы ответить на зов природы. Пока-пока.

Лорд Чемберлен собрался с духом и отправился к принцессе. К его великому облегчению, она сразу же согласилась. Ей понравилась мысль о белых одеждах, цветах, рыдающих девушках и возможности выбрать на завтрак все, что угодно; она была женщиной сентиментальной и нисколько не сомневалась, что в последний момент явится Святой Георгий, чтобы спасти ее от дракона и впоследствии жениться на ней. Никаких проблем с принцессой не возникло.

Сперва король отказывался пасть дочери на шею, прежде чем отдать ее дракону, — он хотел провернуть все как можно быстрее, — но ему указали на то, что если он не сыграет свою роль, то испортит весь спектакль, так что пришлось смириться.

Церемония прошла отлично. Ассистент режиссера Королевской оперы организовал все до мелочей и был поздравлен с успехом в печати. Была собрана дюжина девственниц — усыпать дорогу лепестками, а младшая дочурка начальника станции вручила принцессе великолепный букет из специально отобранных оранжерейных цветов. Имелся там и оркестр, но чем меньше мы станем говорить о нем, тем лучше. В общем, принцесса наслаждалась от души.

Она стала популярной, какой не была еще никогда в жизни. Все жители Чистинхейма провожали ее в последний путь, хотя при приближении к болоту количество народу несколько сократилось. Однако дракона нигде не было видно.

Сопровождающие слегка торопились, когда процессия подошла к краю трясины, но принцессу тем не менее надлежащим образом приковали к дереву — она предпочла бы скалу, кабы в окрестностях нашлась хотя бы одна, — а затем король подоткнул мантию и со всех ног удрал в свой стольный град, сопровождаемый лордом Чемберленом и остатками свиты.

<p>III</p>

Король добрался до дворца первым и соизволил войти в заднюю дверь — слишком уж грязные у него были ноги. Когда он пробирался через кухню, служанка сообщила ему, что у входа рядом со стойкой для зонтов его ждет какой-то человек, желающий повидаться с правителем.

— Как его зовут? — спросил король.

Служанка вытерла руки о передник и протянула королю визитку. На карточке было напечатано: «СВ. ГЕОРГИЙ».

— Он пришел! — воскликнул король. — Мы знали, что он придет. Проводи его в лучшую залу и растопи печку.

Король поднялся по лестнице в кабинет, переобулся, а затем спустился в залу, чтобы принять почетного гостя.

— Святой Георгий, мы верили, — вежливо произнес он, входя в комнату.

— Вот как, — ответил незнакомец, высокий и тощий человек с козлиной бородкой. Одет он был во все черное; рядом, на столе, лежал его цилиндр.

— Мы верили, что тебя не оставит равнодушным это маленькое дельце с драконом.

— Что ж, ты не ошибся.

— Ты собираешься избавить наше королевство от мерзкого монстра?

— Я готов сделать это прямо сейчас, если условия будут удовлетворительными.

— Ты настаиваешь на вознаграждении, не так ли?

— В точку.

— Я думал, возможно, это дело такое…

— Ох, не надо, Ферди. Где дамочка?

— Э-э-э, к сожалению, мы только что отвели ее на смерть, но…

Отвели, вот как? Это очень прискорбно. Что бедная девочка сделала?

— Она ничего не сделала. Она — жертва дракону. Мы подумали, что, может, если мы отдадим ее, он удовлетворится и отправится домой.

— Ну, полагаю, домой отправится не дракон. Посмотрим, что будет, когда я доберусь дотуда.

— Да, но торопиться особо не стоит, а?

— Ну, это как сказать… Есть ее портретик?

Есть фотография, сделанная бродячим художником месяц назад.

— Тащи ее сюда.

Король покинул комнату, чтобы выполнить требование святого, и вскоре вернулся с caгte-de-visite,[29] принцессы.

Святой взял ее. Лицо его исказила судорога боли, он побелел как полотно.

— Значит, это принцесса, так? Ну, полагаю, наш огнедышащий старина подождет до завтра. А как насчет королевства? Бухгалтерские книги под рукой?

— Они у обер-генерал-счетовода, — ответил король. — Не сомневаемся, он с радостью покажет их тебе. Думаем, ты найдешь, что там все в порядке.

— Что ж, тогда, пожалуй, схожу повидаюсь с этим джентльменом, — заявил Святой Георгий. — Без спешки. Если все и вправду в порядке, завтра я приму решительные меры, приструню старого наглого выскочку и заберу обещанные полцарства.

Король не возражал. Он даже сам объяснил святому, как добраться до дома обер-генерал-счетовода:

— Кислокапустенштрассе, третий дом от угла. Его еще называют Кручей.

— Ясно, — буркнул святой, надел цилиндр, и король проводил его до парадной двери.

Обер-генерал-счетовод обрадовался знаменитому посетителю. Он много лет вел приходно-расходные книги королевства, и все у него содержалось в идеальном порядке. Святой Георгий оказался первым из претендентов, кто предусмотрительно озаботился тем, сколько обещанное вознаграждение будет составлять в фунтах, шиллингах и пенсах. Они с обер-генерал-счетоводом засиделись до поздней ночи, вникая в каждую мелочь.

— Хорошо, — сказал наконец святой, закончив ревизию, — полагаю, деньга тут есть. Все будет тип-топ, а начнется завтра поутру. Предприятию нужен толчок, а там уж у меня все завертится.

Он пожелал обер-генерал-счетоводу спокойной ночи и отправился в гостиницу. Король предлагал ему заночевать во дворце, но святой отказался, рассудив, что в этом случае он может показаться слишком уж прижимистым.

На следующее утро Святой Георгий распаковал доспехи и облачился в них. Конюх снабдил его боевым скакуном — полкроны за первый час, по два шиллинга за каждый последующий. Жители города высыпали на улицы, чтобы проводить героя, но он отклонил все предложения составить ему компанию и поскакал к болоту в одиночестве.

«Да, старичок неплохо устроился, даже жаль лишать его всего этого, — бормотал он себе под нос, скача по дороге. — Он наверняка обрадуется своему старому хозяину. Убить его? Нет уж. Но я позабочусь, чтобы он больше не вырвался».

Приблизившись к трясине, он заметил одинокое опаленное дерево. Должно быть, то самое, к которому привязали принцессу. Ее видно не было, но у подножия дуба распростерлось переливающееся тело могучего дракона.

Элайджа П. Джопп, ибо Святой Георгий был не кем иным, как этим неустрашимым американцем, приблизился к нему с неистово бьющимся сердцем, окликая дракона множеством ласковых имен, которыми награждал своего любимца во времена их товарищества. Дракон медленно повел чешуйчатым хвостом, но не кинулся к хозяину, как тот ожидал. Сердце Элайджи упало, он пришпорил коня и спешился у самого дерева. Дракон повернул к нему быстро стекленеющий глаз и лизнул бы человеку руку, если бы ему когда-то строго-настрого не внушили не делать этого. Ясно было, что он уже не жилец. Элайджа, обезумев от горя, бросился наземь и положил тяжелую драконью голову на свои колени.

Что ж, опустим завесу над этой душераздирающей сценой. Через четверть часа Элайджа поднялся, вытер слезы, вскочил на лошадь и медленно поехал обратно к Чистинхейму, оставив в траве мертвого дракона. Несчастное животное съело принцессу и, несмотря на свое железное здоровье, околело от острого несварения желудка.

Какие же начались празднества, когда Святой Георгий въехал в город во всем своем великолепии и объявил, что бич Глупляндии пал от его руки! Никто не заподозрил правды, и никто не роптал, что он прибыл слишком поздно, чтобы спасти принцессу. Ее не слишком любили, и все холостяки столицы дрожали и боялись, пока она была жива. Теперь они смогли вздохнуть свободно. А документ о сотрудничестве между Элайджей и королем подписали на следующий же день.


Одним из приятных моментов в работе по составлению этой антологии стала возможность находить редкие и давно — забытые смешные фантастические рассказы. Уверен, многие полагают, что юмористическая фантастика появилась всего лишь десять-пятнадцать лет назад, забывая при этом о богатом наследии прошлого. Арчибальд Маршалл (Archibald Marshall, 1866–1934) — один из «старичков» — на сегодняшний день совершенно забыт. Впрочем, и в свое время, в начале двадцатого века, он был не слишком популярен. Его лучшие произведения — это юмористические рассказы, бросающие смелый вызов обществу. Среди них надо назвать «Вверхногамию» (Upsidonia, 1915), «Школяра» (Undergraduate, 1905) и «Ричарда Балдока» (Richard Baldock, 1906).

Нижеследующий рассказ впервые был напечатан в «The Royal Magazine» в 1898 году, и, насколько мне известно, с тех пор никогда больше не переиздавался.


I

<p>I</p>

Элайджа П. Джопп был родом откуда-то из американской глубинки, впрочем, откуда именно — не важно. Он являлся обладателем весьма прибыльной диковинки, которую показывал на ярмарке. Это был дракон — ни больше ни меньше; не крокодил, не аллигатор, раскрашенный зеленым и позолоченный, а неподдельный, чистопородный, средневековый, огнедышащий, принцессоядный дракон, с ревом, слышным на десять миль, когда он, конечно, не в наморднике, и аппетитом что у твоей пушки Гатлинга.[27]

Однажды утром, ища золото в еще не исследованной части страны, Элайджа П. Джопп нашел странное яйцо. Конечно, он с гораздо большим удовольствием обнаружил бы самородок, но знал бы он, что яйцо это заменит ему пятьдесят самородков! Сперва он подумывал просто пнуть его, отбросив с дороги, но счастливая звезда хранила старателя, и он спрятал яйцо в карман. О яйцах он не знал ничего, а то бы не сделал того, что сделал дальше, но счастливая звезда снова улыбнулась ему, поскольку, когда несколько месяцев спустя Элайджа, не найдя желанной золотой жилы, вернулся домой в очень скверном расположении духа, он положил яйцо в инкубатор.

Он таскал его в кармане четыре месяца. Возможно, он полагал, что оно лежало там, где он его нашел, — до того, как он его нашел, — те же четыре месяца, но, по правде говоря, пролежало оно там больше тысячи лет. Шансы на то, что инкубатор выполнит работу наседки, конечно, были ничтожны, но, поскольку Элайджа ничего не знал и об инкубаторах, а инкубатор тем более находился в неведении относительно драконьих яиц, эксперимент удался, и в свой срок яйцо проклюнулось.

Первой пищей новорожденного дракончика стали его собратья по инкубатору; затем он прожег себе путь сквозь легко воспламеняющуюся стенку своей приемной матушки и оказался на свободе. Элайджа сперва склонялся к тому, чтобы покарать преступника высшей мерой, и, конечно, сделал бы это, если бы знал как. Он предпринял попытку разделаться с ним топором, но крошка дракон дунул, и Элайджа ретировался с полусожженными брюками и опаленными волосками на ногах. После этого он рассудил, что разумнее будет соблюдать дистанцию, вернулся в дом и разыскал свой револьвер. Первая пуля расплющилась о жесткую драконью шкуру, вторая срикошетила прямехонько в глаз коровы Элайджи. Тогда он решил простить дракона, который, судя по всему, не питал обиды. Напротив, хозяин ему явно понравился, а покушения Элайджи на свою жизнь дракончик, вероятно, воспринял как намерение человека скрасить забавами свободное время своего питомца.

Вскоре он стал совершенно домашним и бегал за Элайджей как собачка. Разве что не ел с руки, поскольку старатель имел веские причины полагать, что его питомец способен принять ее за очередное блюдо. Кроме того, дракон, прежде чем начать удовлетворять аппетит, всегда готовил себе пищу, поджаривая ее дыханием, так что Элайджа вскоре приобрел большую сноровку в метании, сочтя благоразумным ввести в привычку кормить своего приемыша с расстояния не менее пятидесяти ярдов.[28]

Счастье еще, что дракон привязался к Элайдже, а то беды было бы — не оберешься; дракончик рос спокойным и обаятельным, но со временем младенческая смертность в деревне стала привлекать внимание страховых компаний, так что несмышленыша пришлось даже примерно наказать ломиком. Так прошла юность дракона. Со временем Элайджа уже настолько хорошо контролировал своего питомца, что присоединился к бродячему цирку и стал получать большое жалованье, а дракон превратился в уважаемого члена животного мира, принимая только ту пищу, которую ему предложат, не занимаясь больше самообслуживанием.

Какое-то время Элайджа разъезжал с цирком по родной стране и скопил немало деньжат. Но в конце концов предприятие неожиданно развалилось, в связи с тем, что исчез его владелец. Все искали объяснение происшедшему — и не находили. Дела шли хорошо, цирк был одной семьей — более душевных отношений и пожелать-то нельзя. Версия о самоубийстве трещала но всем швам, и ее пришлось отвергнуть; кроме того, где тогда тело? Дракон Элайджи продемонстрировал свою скорбь по безвременно ушедшему, отказавшись от пищи и погрузившись в двухдневный сон. Затем в углу его клетки обнаружились хозяйские карманные часы на цепочке — было сказано много недружелюбных слов и выдвинуты прискорбные обвинения. Элайджа обиделся за дракона и заявил вдове, что либо она заберет назад свои гнусные инсинуации, либо он уйдет и создаст свой собственный маленький цирк. Забрать обвинения вдова отказалась, так что Элайджа осуществил свою угрозу и, став сам себе управляющим, заработал больше денег, чем за всю свою прошлую жизнь.

Через пять лет после того, как вылупился дракон, Элайджа П. Джопп путешествовал по Европе, собирая толпы зрителей там, где они с драконом устраивали представления. Теперь дракончик стал лучшим другом Элайджи, он научился многим забавным трюкам. Элайджа набивал трубку, а дракон поджигал ее для него. Элайджа брал кусок железа, раскалял его докрасна в дыхании дракона, а потом выковывал подкову, пользуясь драконьей спиной как наковальней. На сцену приводили живую овцу, по цирку проносился сильный запах, какой царит в маленьких домиках в обеденное время, и овца исчезала. Представление заканчивалось драконьим ревом (с милостивого разрешения мэра и городских властей), и менее чем через двенадцать месяцев местный специалист по ушным болезням удалился на покой на свою загородную виллу.

Элайджа с драконом были очень счастливы вместе и гребли деньги лопатой. А потом одним прекрасным утром, после успешного выступления в одном маленьком городишке Шварцвальда, Элайджа проснулся и обнаружил, что дракон пропал. Безутешный Элайджа обегал весь городишко, глашатаи и зазывалы надрывались на перекрестках, но никто ничего не видел и не слышал. Разве что у бургомистра исчезла жена — но и только. Бургомистр отнесся к этому, как приличествует воспитанному человеку, и не стал поднимать шумихи, хотя даже если бы он и потребовал возмещения ущерба, ничто не указывало на связь дракона с этим несчастным случаем. О драконе не было никаких известий. Он как будто испарился.

Элайджа горевал. Волновало его вовсе не то, что он лишился заработка, ведь с помощью дракона он уже скопил более чем достаточно. Он оплакивал потерю друга, своего постоянного спутника, свой домашний очаг и, если уж на то пошло, все то, ради чего стоило жить. Обладая неукротимой волей и упорством всех своих соотечественников, он отправился на поиски дракона, но отправился с тяжелым сердцем, ведь боль потери, как известно, острее, чем зубная.


II

<p>II</p>

А дракой тем временем, путешествуя не спеша и перекусывая по пути красотками, прибыл в королевство Глупляндия и обосновался в подходящем болоте в нескольких милях от царственной столицы Чистинхейм. Вскоре его присутствие по соседству стало ощутимым, и земля в окрестностях трясины начала обесцениваться — кто же согласится строиться рядом с драконом! Дракон, сбросив путы цивилизации, привитые ему Элайджей, вернулся к обычаям предков и разделывался с избыточным населением Глупляндии с поразительной скоростью. Он совершенно потерял популярность, приобретенную под мудрым руководством прежнего хозяина, и теперь стал тем, что было необходимо устранить. Он бы еще сгодился в качестве диковинного уродца в музее, но служить причиной смертельных недугов с билетом на кладбище — это уж слишком.

Когда дракон провел возле Чистинхейма около недели, жителей города официально предупредили о том, что приближаться к болоту опасно. Когда минуло две, они принялись подбивать друг друга отправиться туда, поскольку дракон, заскучав без общества, предпринял маленькую экспедицию и сэкономил одному или двум богатым горожанам деньги, которые они были бы вынуждены потратить на пышные похороны. После месяца знакомства с его здоровым аппетитом, последствия которого оказались весьма серьезны, на борьбу с чудовищем отправилась армия Глупляндии. Она выступила из Чистинхейма летним солнечным утром, с развевающимися знаменами и дудящими трубами, и прибыла к трясине как раз ко времени вечернего чая. Как же обрадовался дракон! Весь этот месяц он чувствовал себя таким одиноким и покинутым всеми. К сумеркам половина доблестного войска Глупляндии исчезла в бездонной пасти, а оставшиеся шестеро, признав свое поражение, вернулись в Чистинхейм ни с чем.

Тогда король созвал своих советников и обратился к ним с таким призывом:

ТРЕБУЕТСЯ!

Святой ГЕОРГИЙ, чтобы убить ДРАКОНА.

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ:

Как обычно: рука дочери и полцарства в придачу.

Фердинанд Р.

После этого воззвания волнение охватило все соседние королевства, распространяясь все дальше и дальше. Принцы десятками стекались в царственный Чистинхейм и ночь за ночью проводили в пышных пирах, поневоле закатываемых королем. Однако к концу месяца дворец снова вернулся к обычному режиму питания и прежнему количеству мятного чая. Одни принцы увидели дракона, другие — принцессу. В любом случае результат был одинаков. Никто из героев не зашел дальше шапочного знакомства с огнедышащим чудовищем. После этого они теряли интерес к драконьим привычкам и бежали — или по крайней мере пытались. Короче, принцев постигла неудача.

Затем пришла очередь чудаков. Им не нужны были королевские пиры, да и в иных смыслах они не обходились так дорого. Один заявил, что он маг и может заговорить дракона. Никто точно не знал, что он имел в виду, но впоследствии все дружно согласились, что если подразумевалось «заговорить зубы», то по части зубов дракон превзошел незадачливого заклинателя. Другой сказал, что сумеет выманить чудовище из королевства игрой на флейте. Возможно, он бы и преуспел у дракона, но поскольку музыкант настаивал на том, что должен заблаговременно потренироваться, горожане избавили его от этой попытки и одновременно лишили животное обеда.

Потом попробовал себя предприимчивый торговец патентованным крысиным ядом. Он отказался от права на принцессу, поскольку уже был женат, но сказал, что сумеет воспользоваться второй частью вознаграждения. Необходимые товары коммерсант согласился поставить бесплатно, в качестве рекламы. Сперва он послал одного из своих коммивояжеров с сотней жестянок — начать операцию. Тот начинил ядовитым порошком овцу и оставил ее возле драконьего дома на болоте. Дракон пару дней испытывал легкое недомогание, но все же мастерски прикончил угощение. Отрава, вместо того чтобы убить, буквально воскресила чудовище, к величайшей досаде коммивояжера, и дракон сделался еще несноснее, чем прежде. Коммивояжер послал в штаб-квартиру фирмы гонца за тысячью жестянок и зарядил снадобьем быка. Дракон жадно проглотил приправленную говядину и обнаружил того, кто доставил ему угощение, ибо коммивояжер ждал неподалеку, чтобы лично увидеть, какой эффект произведет рассчитанная им грандиозная доза. Эта акция отразилась в документах фирмы, где говорилось о назначении одного из напористых агентов на место коммивояжера, приводились записи о списании стоимости одиннадцати сотен банок с крысиным ядом и устанавливалась скромная пенсия вдове. Чудаки и ловкачи тоже провалились.

Был собран еще один совет.

— Так больше продолжаться не может, — заявил лорд Чемберлен. — Половина армии уничтожена, заводы закрываются. Ваше величество должны действовать, и действовать немедленно.

— Мы действовали, — ответил король, — и что? И ничего. Мы предложили очень большое вознаграждение — нашу дочь и половину нашего королевства. Мы сделали все что могли.

Король: всегда говорил о себе во множественном числе. Он думал, что это очень изысканно.

— Есть одна ведь, которая всегда делается в таких случаях, но которая еще не была сделана, — сказал лорд Чемберлен.

— И какая же? — поинтересовался король.

— Надо принести в жертву принцессу.

Король глубоко задумался.

— Ты и правда так считаешь? — спросил он.

— Это единственное, что нам остается.

Идея неплоха, — согласился король. — Но мы не уверены, как отнесется к этому ее королевское высочество.

— Ваше величество может приказать.

— Да-да, точно. Мы можем приказать — конечно. Э-э-э, Шлёпштейн, пойди-ка сюда на минутку. Ты передашь это ей, не так ли?

— О ваше величество, думаю, лучше, чтобы это исходило от вас.

Но, Шлёпштейн, подумай об отцовских чувствах!

Раз все равно хуже уже некуда, может, нам мобилизовать армию и отвести ее силой?

— Ты считаешь, бойцов осталось достаточно?

— Как, шестерым храбрецам, славному войску Глупляндии, не справиться с одной старой…

— Что, простите?

— Я имел в виду — неужто им не протащить одну слабую девицу пару миль?

— Что ж, мы полагаем, возможно, это и сработает. Организуй все, Шлёпштейн, как считаешь лучше. А теперь мы должны удалиться. Мы только завернем за угол, туда, куда и короли ходят пешком, чтобы ответить на зов природы. Пока-пока.

Лорд Чемберлен собрался с духом и отправился к принцессе. К его великому облегчению, она сразу же согласилась. Ей понравилась мысль о белых одеждах, цветах, рыдающих девушках и возможности выбрать на завтрак все, что угодно; она была женщиной сентиментальной и нисколько не сомневалась, что в последний момент явится Святой Георгий, чтобы спасти ее от дракона и впоследствии жениться на ней. Никаких проблем с принцессой не возникло.

Сперва король отказывался пасть дочери на шею, прежде чем отдать ее дракону, — он хотел провернуть все как можно быстрее, — но ему указали на то, что если он не сыграет свою роль, то испортит весь спектакль, так что пришлось смириться.

Церемония прошла отлично. Ассистент режиссера Королевской оперы организовал все до мелочей и был поздравлен с успехом в печати. Была собрана дюжина девственниц — усыпать дорогу лепестками, а младшая дочурка начальника станции вручила принцессе великолепный букет из специально отобранных оранжерейных цветов. Имелся там и оркестр, но чем меньше мы станем говорить о нем, тем лучше. В общем, принцесса наслаждалась от души.

Она стала популярной, какой не была еще никогда в жизни. Все жители Чистинхейма провожали ее в последний путь, хотя при приближении к болоту количество народу несколько сократилось. Однако дракона нигде не было видно.

Сопровождающие слегка торопились, когда процессия подошла к краю трясины, но принцессу тем не менее надлежащим образом приковали к дереву — она предпочла бы скалу, кабы в окрестностях нашлась хотя бы одна, — а затем король подоткнул мантию и со всех ног удрал в свой стольный град, сопровождаемый лордом Чемберленом и остатками свиты.


III

<p>III</p>

Король добрался до дворца первым и соизволил войти в заднюю дверь — слишком уж грязные у него были ноги. Когда он пробирался через кухню, служанка сообщила ему, что у входа рядом со стойкой для зонтов его ждет какой-то человек, желающий повидаться с правителем.

— Как его зовут? — спросил король.

Служанка вытерла руки о передник и протянула королю визитку. На карточке было напечатано: «СВ. ГЕОРГИЙ».

— Он пришел! — воскликнул король. — Мы знали, что он придет. Проводи его в лучшую залу и растопи печку.

Король поднялся по лестнице в кабинет, переобулся, а затем спустился в залу, чтобы принять почетного гостя.

— Святой Георгий, мы верили, — вежливо произнес он, входя в комнату.

— Вот как, — ответил незнакомец, высокий и тощий человек с козлиной бородкой. Одет он был во все черное; рядом, на столе, лежал его цилиндр.

— Мы верили, что тебя не оставит равнодушным это маленькое дельце с драконом.

— Что ж, ты не ошибся.

— Ты собираешься избавить наше королевство от мерзкого монстра?

— Я готов сделать это прямо сейчас, если условия будут удовлетворительными.

— Ты настаиваешь на вознаграждении, не так ли?

— В точку.

— Я думал, возможно, это дело такое…

— Ох, не надо, Ферди. Где дамочка?

— Э-э-э, к сожалению, мы только что отвели ее на смерть, но…

Отвели, вот как? Это очень прискорбно. Что бедная девочка сделала?

— Она ничего не сделала. Она — жертва дракону. Мы подумали, что, может, если мы отдадим ее, он удовлетворится и отправится домой.

— Ну, полагаю, домой отправится не дракон. Посмотрим, что будет, когда я доберусь дотуда.

— Да, но торопиться особо не стоит, а?

— Ну, это как сказать… Есть ее портретик?

Есть фотография, сделанная бродячим художником месяц назад.

— Тащи ее сюда.

Король покинул комнату, чтобы выполнить требование святого, и вскоре вернулся с caгte-de-visite,[29] принцессы.

Святой взял ее. Лицо его исказила судорога боли, он побелел как полотно.

— Значит, это принцесса, так? Ну, полагаю, наш огнедышащий старина подождет до завтра. А как насчет королевства? Бухгалтерские книги под рукой?

— Они у обер-генерал-счетовода, — ответил король. — Не сомневаемся, он с радостью покажет их тебе. Думаем, ты найдешь, что там все в порядке.

— Что ж, тогда, пожалуй, схожу повидаюсь с этим джентльменом, — заявил Святой Георгий. — Без спешки. Если все и вправду в порядке, завтра я приму решительные меры, приструню старого наглого выскочку и заберу обещанные полцарства.

Король не возражал. Он даже сам объяснил святому, как добраться до дома обер-генерал-счетовода:

— Кислокапустенштрассе, третий дом от угла. Его еще называют Кручей.

— Ясно, — буркнул святой, надел цилиндр, и король проводил его до парадной двери.

Обер-генерал-счетовод обрадовался знаменитому посетителю. Он много лет вел приходно-расходные книги королевства, и все у него содержалось в идеальном порядке. Святой Георгий оказался первым из претендентов, кто предусмотрительно озаботился тем, сколько обещанное вознаграждение будет составлять в фунтах, шиллингах и пенсах. Они с обер-генерал-счетоводом засиделись до поздней ночи, вникая в каждую мелочь.

— Хорошо, — сказал наконец святой, закончив ревизию, — полагаю, деньга тут есть. Все будет тип-топ, а начнется завтра поутру. Предприятию нужен толчок, а там уж у меня все завертится.

Он пожелал обер-генерал-счетоводу спокойной ночи и отправился в гостиницу. Король предлагал ему заночевать во дворце, но святой отказался, рассудив, что в этом случае он может показаться слишком уж прижимистым.

На следующее утро Святой Георгий распаковал доспехи и облачился в них. Конюх снабдил его боевым скакуном — полкроны за первый час, по два шиллинга за каждый последующий. Жители города высыпали на улицы, чтобы проводить героя, но он отклонил все предложения составить ему компанию и поскакал к болоту в одиночестве.

«Да, старичок неплохо устроился, даже жаль лишать его всего этого, — бормотал он себе под нос, скача по дороге. — Он наверняка обрадуется своему старому хозяину. Убить его? Нет уж. Но я позабочусь, чтобы он больше не вырвался».

Приблизившись к трясине, он заметил одинокое опаленное дерево. Должно быть, то самое, к которому привязали принцессу. Ее видно не было, но у подножия дуба распростерлось переливающееся тело могучего дракона.

Элайджа П. Джопп, ибо Святой Георгий был не кем иным, как этим неустрашимым американцем, приблизился к нему с неистово бьющимся сердцем, окликая дракона множеством ласковых имен, которыми награждал своего любимца во времена их товарищества. Дракон медленно повел чешуйчатым хвостом, но не кинулся к хозяину, как тот ожидал. Сердце Элайджи упало, он пришпорил коня и спешился у самого дерева. Дракон повернул к нему быстро стекленеющий глаз и лизнул бы человеку руку, если бы ему когда-то строго-настрого не внушили не делать этого. Ясно было, что он уже не жилец. Элайджа, обезумев от горя, бросился наземь и положил тяжелую драконью голову на свои колени.

Что ж, опустим завесу над этой душераздирающей сценой. Через четверть часа Элайджа поднялся, вытер слезы, вскочил на лошадь и медленно поехал обратно к Чистинхейму, оставив в траве мертвого дракона. Несчастное животное съело принцессу и, несмотря на свое железное здоровье, околело от острого несварения желудка.

Какие же начались празднества, когда Святой Георгий въехал в город во всем своем великолепии и объявил, что бич Глупляндии пал от его руки! Никто не заподозрил правды, и никто не роптал, что он прибыл слишком поздно, чтобы спасти принцессу. Ее не слишком любили, и все холостяки столицы дрожали и боялись, пока она была жива. Теперь они смогли вздохнуть свободно. А документ о сотрудничестве между Элайджей и королем подписали на следующий же день.


Чарльз Партингтон

Ученик драконьего доктора

<p>Чарльз Партингтон</p> <p>Ученик драконьего доктора</p>

Чарльз Партингтон (Charles Partington, род. 1940) почти сорок лет работает в различных областях научной фантастики. В 1963 году он и Гарри Надлер (Harry Nadler) основали любительский журнал «Чужой» (Alien), который в 1966-м попробовали превратить в профессиональное издание, «Чужие миры» (Alien Worlds). Недостаток финансов лишил их возможности продолжить начатое, хотя в 1980 году Партингтон предпринял вторую попытку, выпустив «Нечто другое» (Something else), весьма анархичный журнал, следующий курсом революции, начатой Майклом Муркоком (Michael Moorcock) в «Новых мирах» (New Worlds) за несколько лет до этого. По профессии Партингтон печатник, но в 80-е годы он весьма успешно занялся разработкой новых компьютерных игр. Он также продал несколько научно-фантастических рассказов и «ужасы», начав в 1971-м с «Наследства Мантерфилда» (The Manterfield Inheritance). Приведенный ниже рассказ написан специально для этой антологии.

Келл был твердо уверен, что хуже уже некуда. Они бежали по узкому выступу, с одной стороны которого пугал белизной крутой до головокружения заснеженный склон, а с другой — поднималась отвесная скала. Вой волков, летящий следом за ними, становился все громче. В любой момент вечно голодная, жадная стая могла настичь их.

А потом Лисс в ужасе охнула и резко остановилась.

— Смотрите! — показала она на цепочку огромных, глубоких следов в снегу впереди них. Отпечатки длинных когтей, наверняка способных одним взмахом разорвать плоть, виднелись очень четко.

— Что это? — задохнулся Тулло, с опаской выглядывая поверх плеча женщины.

— Фо-Го, — ответила она, содрогнувшись.

Тулло уставился на нее пустым, бессмысленным взглядом, нередким среди его семейства:

— Чё?

— Фо-Го… йети!

Келл, которого больше тревожили волки, взмолился, уговаривая спутников бежать дальше, но было уже слишком поздно. Из-за угла, шаркая, появилось чудовище из ночных кошмаров.

Фо-Го. По меньшей мере девяти футов ростом. Массивное обезьянье туловище покрывала жесткая белая щетина, но безволосая бородавчатая голова, выпученные глаза и ороговевшая щель рта наводили на мысль о гигантской жабе. Келлу даже показалось, что он видит в твари некоторое фамильное сходство с Тулло.

Фо-Го поднял мощные руки высоко над головой и издал серию трубных хрипов, всколыхнувших своим скрежетом ледяной воздух. За спиной Келла заскрипел снег: волки внезапно остановились и жалобно заскулили. Вздыбив шерсть на загривках от испуга, вся стая мгновенно поджала хвосты — и развернулась. Налетая друг на друга в беспощадном стремлении спастись от Фо-Го, они, отчаянно завывая, кинулись прочь по троне, откуда прибежали, и скрылись из виду.

А Фо-Го снова хрюкнул, опустил одну руку и потянулся к Лисс.

Осознав вдруг, что он следующий на очереди, Тулло застонал и в приступе паники повернулся и попытался протиснуться мимо Келла. К несчастью, выступ был слишком узок, а старый слежавшийся наст — слишком скользок. Тулло оступился, покачнулся, оказавшись над пропастью, вцепился в Келла и попытался восстановить равновесие, не желая расставаться с драгоценной жизнью. Келл боролся, но почва ушла у него из-под ног, и, сплетясь в один клубок, парочка покатилась с утеса.

— Нет! — взвизгнул Тулло.

Лисс открыла рот, чтобы закричать. Они все были связаны друг с другом, и сейчас ее тоже утянет вниз вместе с ними!

Но в этот миг на разматывающуюся веревку наступила тяжелая нога Фо-Го. Скольжение Тулло и Келла резко остановилось — так что косточки затрещали. Лисс невольно вздохнула с облегчением.

Потянувшись вниз, страшное создание схватило трос когтистой рукой и втащило мужчину и мальчика обратно на гребень с такой легкостью, словно это были не люди, а всего лишь два мешка перьев.

Всхлипывая как младенец, Тулло поднял взгляд на Фо-Го. Келлу показалось, что на уродливой морде с выпученными глазами мелькнула улыбка, но Тулло видел лишь кошмарные слюнявые челюсти. Прежде чем Келл успел что-то возразить, объятый ужасом мужчина выхватил из-за пояса нож и полоснул по веревке. В сверкающем облаке снега они вдвоем снова беспомощно заскользили по склону, все ниже и ниже, набирая на ходу скорость, съезжая то на спинах, то на животах, а иногда и вовсе вращаясь волчком. Они падали в ущелье, туман чуть рассеялся, и Келл увидел, что они скользят по заваленной снегом ложбине так быстро, словно катятся на санях.

Тулло изо всех сил махал руками, словно пытался взлететь. А Келл а больше всего тревожили массивные стволы и бритвенно-острые камни, со свистом пролетающие мимо них с обеих сторон, которые грозили судьбой хуже смерти. На всякий случай Келл старался не разводить ноги. А потом связывающий их трос зацепился за что-то и лопнул — звонко, точно струна. По инерции они пролетели вперед, а потом обрушились вниз. Келл зажмурился, когда ветви деревьев понеслись на них. Раздался страшный треск — это сучья распарывали одежду, — и мальчик повис в двадцати футах над землей, с трудом держась за качающиеся ветки, а легкие снежные хлопья продолжали лететь вниз. Затем сук треснул под его весом и сравнительно мягко опустил мальчика на землю. Келл мрачно поднялся на ноги и с облегчением обнаружил, что, за исключением пары мелких царапин, с ним все в порядке. Ни одна кость не сломана!

А Лисс уже ждала его.

Мальчик ошеломленно уставился на женщину.

— Как ты сюда попала? — спросил он.

— Меня принес Фо-Го, — ответила она.

— Что?

Она улыбнулась:

— Да. Он бегает быстрее ветра. Мы добрались сюда раньше тебя. Это создание дружелюбно. — Женщина хихикнула, словно вспомнила что-то приятное. — Он только хотел помочь. Вот почему он прогнал волков. И он не мог понять, почему Тулло перерезал трос, когда Фо-Го уже почти вытащил вас на безопасное место.

Келл возвел глаза к небесам, но потом, все еще не уверенный, нервно оглянулся вокруг.

— А где он сейчас? — поинтересовался он.

Лисс обернулась.

— Ох, — грустно вздохнула она, — исчез. Какой стыд. Он был такой теплый, такой приятный. Может, ему не понравился Тулло…

— А где Тулло? — вспомнил Келл, успев слегка удивиться легкомысленному блаженству, скользнувшему по лицу Лисс.

Она показала на большой сугроб, из вершины которого торчала пара яростно дергающихся ног. Тулло провалился глубоко и застрял крепко.

— Вот он.

Келл уставился на это нелепое зрелище и захохотал так, что едва не задохнулся. Смех мальчишки оказался таким заразительным, что Лисс не смогла не присоединиться к нему. Прошло несколько минут, прежде чем они сообразили, что мужчину следует все же вытащить.


Конечно, Тулло пребывал в сквернейшем настроении. Усталый, он почти молча тащился, медленно закипая от едва сдерживаемой ярости. Но даже он слегка оживился, когда они, выйдя из-под деревьев, оказались на окраине маленького городка, окруженного аккуратным узором четко распланированных полей. Огни в окошках говорили Тулло только об одном.

— Трактиры! — забормотал верзила, облизывая слюнявые губы. — Я уже чую запах пива. — Затем он застонал: — У нас нет денег!

И как всегда, разочарование свое он перенес на Келла. Без предупреждения мужчина ударил мальчика, и тот растянулся на земле. Грязные лоскутья, обмотанные вокруг головы Келла, сползли, открыв глаза.

— Гляди, — прорычал Тулло, потирая костяшки, — вот настоящая причина, из-за которой нас вышвырнули из Элбора, — ненормальный сынок твоей сестрицы. Жаль, что он не сдох при родах, тогда бы мы просто закопали его вместе с его мамашей и избавились бы от кучи неприятностей.

Лисс беспомощно вздохнула и помогла мальчику подняться.

— Ты не меньше виноват в том, что нас прогнали, Тулло, — напомнила она ему. — Все эти твои пьяные драки, воровство… Я предупреждала, что однажды это случится.

Тулло выругался и занес кулак, но тут взгляд его упал на что-то. Вместо того чтобы ударить женщину, он схватил ее за руку и потащил к передней двери дома, частично встроенного в склон холма. К двери была пришпилена записка.

— Чего там накарябано на этом клочке бумаги, женщина? — вопросительно рявкнул он.

Лисс вырвалась, наклонилась поближе и нахмурилась, с трудом разбирая странные слова:

Срочно требуется ученик!

Молодой человек, который станет помогать доктору Августасу Вему с лечением и уходом за глистообразными, офиоморфными[30] и рептилиевидными формами. (Кандидат должен быть здоров и скор на ногу.)

Обращаться внутрь.

30 крон.

— Тридцать крон! — задохнулся Тулло. — Это же почти годовое жалованье! — Он ткнул пальцем в Келла. — Вот твой шанс научиться ремеслу, парень, а заодно заработать мне и моей хозяйке пару монет. Замотай-ка свои зенки и не горбись. Я хочу, чтобы ты произвел хорошее впечатление.

Чувствуя, что его в некотором роде продают в рабство, Келл в ужасе попятился, но Тулло крепко ухватил его за ухо и забарабанил в дверь свободной рукой.

Через пару минут дверь открылась, и наружу высунулся высокий тощий человек с длинной козлиной бородой и седыми волосами до плеч. Облачен он был во все черное.

— Да? — буркнул хозяин, вглядываясь в гостей сквозь толстые стекла очков в проволочной оправе. — Что вам нужно?

Доктор Августас Вем, не так ли? — спросил Тулло, изображая почтение.

— Да… да. Я доктор Вем. — Он оглядел их с ног до головы. — Так что вам нужно?

— Я привел вам помощника, о котором вы давали объявление, сэр, — ухмыльнулся Тулло. — Толковый парнишка. А уж какой усердный и добросовестный! А уж как быстро он все схватывает!

Старик всмотрелся в ночь, близоруко прищурясь через очки:

— Помощник? Где? Уж не этот ли костлявый недомерок?

— О, внешность нашего Келла обманчива, сэр, — захныкал Тулло. — Согласен, жира на нем не слишком много, но паренек крепок, как гвоздь.

— Ну и забирай его назад, дурак. Мне он без надобности. Использовать его я не смогу.

— Но, сэр!..

— Спокойной ночи!

Доктор Вем попытался захлопнуть дверь, но Тулло вогнал в щель носок своего сапога.

— А что, если мы, к примеру, скажем, за пятнадцать крон?

— Простите? — отреагировал тут же доктор Вем.

— Ну тогда за десять? — предложил Тулло, впадая в отчаяние. — Я, так и быть, возьму десять.

Доктор Вем недоверчиво взглянул на оборванную, дурно пахнущую фигуру, выжидающе застывшую перед его дверью.

— Ты хочешь, чтобы я заплатил тебе?

— Ну… — шмыгнул носом Тулло. — В вашем объявлении говорится тридцать крон, сэр.

— Дурак! Это ты должен заплатить мне. За обучение и содержание подмастерья. Мальчишки едят, не так ли? А теперь убери ногу, чтобы я смог наконец вернуться к своей работе.

Тулло застонал. У него только что украли год райской жизни, состоящей лишь из пьянства и безделья. Лицо его скривилось от уныния и отчаяния, и он повернулся к своей жене:

— От этого мальчишки одни несчастья, Лисс. Не надо было брать его с собой. Он приносит несчастье, понятно! Чертов бедоносец! — И мужчина одарил Келла очередным увесистым подзатыльником, швырнувшим мальчика на колени в дорожную грязь. Снова лохмотья свалились с его глаз, и неуклюже растянувшийся у порога Келл лишь безмолвно поднял взгляд.

Доктор Вем охнул.

— Его глаза… — недоверчиво пробормотал он.

— Да, — удрученно подтвердил Тулло. — Жуткое дело. Он, должно быть, какой-то недоразвитый уродец, выродок. Дурная кровь в семействе и все такое. То есть я имею в виду, видели ли вы когда-нибудь что-нибудь типа этого? Один глаз красный, а другой — зеленый. И глядите, сэр, они светятся в темноте. Это работа дьявола, не иначе.

Но доктор Вем уже лихорадочно рылся в карманах. Наконец он извлек пригоршню тяжеленьких золотых монет.

— Вот! — рявкнул он. — Бери! Все бери. Здесь по меньшей мере шестьдесят крон.

— Что? — Выражение лица Тулло говорило о его полнейшем замешательстве. — Вам все еще нужен этот мальчишка?

— Да! — гаркнул Августас Вем, втискивая деньги в грязные ладони Тулло. — Шестьдесят крон. Достаточно? По рукам?

— По рукам? — По небритой широкой физиономии Тулло медленно начала расплываться ошеломленная ухмылка. — О да, сэр. Забито.

— Нет! — сердито воскликнула Лисс. — Это нечестно! Отдай ему деньги, скотина!

Но прежде чем Келл сообразил, что происходит, доктор Вем схватил его за запястье, сорвал с него заплечный мешок и втащил мальчика в дом. Дверь захлопнулась за ними, родив эхо далекого грома, и листок бумаги, объявление о поиске ученика, спорхнул, никем не замеченный, на землю.


Когда дверь захлопнулась, Келл пришел в себя — по крайней мере настолько, чтобы завопить: «Караул, убивают!» Он лягался и царапался, пытаясь вырваться из хватки доктора Вема, но это оказалось невозможным. Хотя воля его оставалась крепка, в полуобмороженных и истощенных мускулах Келла совсем не осталось силы после долгих дней голода во время изнурительного перехода через горы.

Доктор Вем протащил мальчика по широкому коридору, освещенному хилыми язычками масляных ламп. Отперев еще одну дверь, он впихнул Келла в крохотную каморку, затем закрыл ее на ключ и захромал прочь, не произнеся ни слова.

Келл осмотрел свою темницу и сразу увидел, что побег неосуществим. Тяжелая дверь надежно заперта, стены — из сплошного камня, а тусклый свет сочится в комнатку из ряда маленьких отверстий высоко под потолком. Даже если взобраться туда, протиснуться в дырку он не сможет, слишком она мала. Единственным предметом мебели здесь был набитый соломой матрас, прикрытый грубыми шерстяными одеялами.

Келл шлепнулся на эту постель, борясь с приступом отчаянной жалости к самому себе, грозящей затопить его. Впрочем, подавить прилив тоски оказалось нетрудно. В своей короткой жизни мальчик знал лишь брань, проклятия и дурное обращение. У него не было настоящих друзей в Элборе. Взрослые сторонились его, а сверстники либо безжалостно дразнили, либо сговаривались и все вместе дубасили мальчишку. В результате Келл привык к одиночеству и обрел характер отшельника. Он научился терпению и от жизни ожидал лишь худшего. Только Лисс дарила ему дружбу и сострадание. Она была единственная в его несчастной жизни, к кому он смог привязаться. Но теперь и она исчезла, ведь Тулло продал его в рабство. Будущее выглядело как никогда мрачным.

Мальчик не сдержал всхлипа, от которого вздрогнули плечи и затряслась нижняя губа. Но он не желал плакать. Слезы никогда не помогали. Лежа на матрасе, он закрыл глаза. И почти немедленно тело его утонуло в море усталости.

Но не успел Келл провалиться в сон, как громко заскрежетали засовы, дверь распахнулась и в каморку вошел доктор Вем. Комната внезапно наполнилась тонким ароматом, от которого аж слюнки потекли.

— Я подумал, может, ты голоден, — сказал старик. Он наклонился и поставил возле матраса деревянный поднос. — Миска похлебки и краюха хлеба.

Келл молча кивнул.

После того как доктор Вем вновь удалился, Келл сел и с волчьей жадностью набросился на еду, обжигая губы горячим супом и отрывая куски хлеба дрожащими пальцами. Он съел все до крошки, до капельки. Затем он, завернувшись в теплые одеяла, опять растянулся на матрасе. Спустя пару минут, когда мальчик уже парил в полудреме, ему показалось, что он слышит эхом доносящиеся откуда-то из глубин земли ужасный рев, вопли и вой каких-то невообразимых зверей. Келл поежился, повернулся на бок — и уснул.


Перед рассветом доктор Вем тихонько открыл дверь и сунул голову в комнатку. Он с трудом различил фигурку своего нового подопечного, безмятежно посапывающего на матрасе. Но мальчик был уже не один. Рядом с ним уютно свернулись калачиками четыре маленьких дракончика. При появлении доктора они приподняли чешуйчатые головки, захлопали крошечными крылышками и предостерегающе зашипели. Их красные и зеленые глаза ярко светились во мраке комнаты.

Доктор Августас Вем беззвучно затворил дверь.

— Хорошо, будь я проклят, — пробормотал он, хихикнув.


Келл понятия не имел, долго ли он спал, но подозревал, что много часов. Он неуклюже сел, потянулся и застонал, когда затекшие руки и ноги захрустели — это бурно запротестовали все его суставы и мускулы. Внезапно веки мальчика взлетели, а тело омыл холодный пот страха.

Теперь он понял, отчего проснулся. Что-то лежало рядом с ним на матрасе.

Крысы? Предательский крик чуть не сорвался с губ Келла. Он инстинктивно подтянул колени к подбородку и задрожал, увидев бугорок, шевелящийся под сбившимися одеялами. Затем глаза мальчика выпучились. Там ерзали три или четыре существа. Должно быть, их привлекло тепло спящего.

Келл ненавидел крыс. Несколько раз в год Элбор наводняли сотни этих переносчиков заразы размером с небольшую собаку, не ведающих страха и дико агрессивных. Они убивали цыплят, поросят и даже телят. Стаи грызунов частенько нападали и на оставленных без присмотру детей. А через несколько часов после пусть даже и одного укуса нередко следовала мучительная смерть.

Келл знал, что крыс может спровоцировать любое неловкое движение. Он поискал глазами что-нибудь, чем можно было бы защититься, одновременно следя за бугорками, подползающими к его поджатым ногам. Но все, что он нашел, — это пустая железная миска, в которой доктор Вем принес ему суп. Мальчик медленно протянул к ней руку, и тут два существа выскочили из-под его одеяла, стремительно шмыгнули к стене и взлетели на нее, исчезая в одном из отверстий. Так вот как они попали сюда.

Схватив тяжелую суповую миску, Келл занес ее над головой, внимательно наблюдая за продвижением оставшихся тварей, прокладывающих себе путь в постельных принадлежностях, издающих странные свист и верещание. Пусть только остановятся — и Келл изо всех сил обрушит на них тарелку!

В этот момент дверь распахнулась и в каморку прихрамывая вошел доктор Вем. Страдальческое выражение скривило его суровое лицо, когда он увидел приготовления Келла.

— Нет! — воскликнул старик. — Именем Тройного Солнца — опусти миску, мальчик!

— Но тут крысы! — взвизгнул Келл.

— Крысы? — недоуменным эхом повторил Августас Вем. — Где?

— Здесь! — Келл показал на снова заворочавшуюся кочку.

Доктор Вем ухватился за край одеяла и одним рывком сдернул его.

— Это не крысы, мальчик! — заявил он. — Это драконы!

Челюсть Келла отвисла от удивления. Он не верил своим глазам. В изножье соломенного матраса копошились два маленьких невообразимых существа.

Келл никогда не видел ничего подобного. Большее из двух созданий было примерно девяти дюймов длиной, от верхушки конусообразной мордочки до кончика яростно хлещущего из стороны в сторону зазубренного хвоста. Меньшее — вдвое уступало собрату. Обоих покрывала зеленоватая переливчатая чешуя. Существа перебирали четырьмя когтистыми лапками, махали кожистыми крылышками, похожими на крылья летучих мышей, а их головки напоминали Келлу травяных ящериц и водяных черепах, в разгар лета гревшихся на камнях в Элборе. Затем мальчик обратил внимание на их глаза, и это зрелище по-настоящему потрясло его. У обоих созданий было по одному красному и по одному зеленому глазу, совсем как у него. А приглядевшись, он заметил мигающие мембраны, скользящие по глазному яблоку не сверху вниз, а из стороны в сторону, — тоже в точности как у него!

Драконы?

Суповая миска, выпав из обмякших пальцев, с громким стуком ударилась о каменный пол, и крошечные создания соскочили с матраса и стремглав понеслись по полу. Тревожно вереща, они в мгновение ока взобрались вверх по стене и нырнули в одно из зарешеченных отверстий.

— Драконы, — повторил Августас Вем и кашлянул. — Я так понимаю, что ты единственный, кто никогда прежде не видел подобных существ?

Озадаченное выражение лица Келла послужило старику достаточным ответом.

Понятно… — Теперь пришла очередь доктора Вема озадачиться. — Ты мне не расскажешь что-нибудь о своих родителях, Келл? — попросил он.

Тень страдания скользнула по лицу мальчика.

— Я никогда не знал свою маму, — неохотно ответил он. — Она умерла вскоре после моего рождения. Тетя Лисс, которая меня вырастила, говорила, что она была очень красивой…

Доктор Вем кивнул:

— А твой отец?

Келл секунду помолчал.

— Я не знал и его. А Лисс никогда не рассказывала о нем. Но в деревне говорили… — Мальчик вдруг неуютно поежился.

— Что говорили, Келл?

— Что мой отец был каким-то чудовищем — что он отличался от обычных мужчин. Говорили, что глаза у него были как у меня, да и в остальном он был не таким, как другие.

Доктор Вем подождал минуту, а затем сказал:

— Можно последний вопрос?

Мальчик пожал плечами.

— В деревне знали, откуда пришел твой отец? — спросил доктор.

Плечи Келла поникли.

— Мой отец живет на небе. Это знают все в Элборе.

Кустистые брови доктора Вема удивленно изогнулись, и он глубокомысленно кивнул. Затем, положив на постель тряпичный сверток, он произнес:

— Я принес это тебе, Келл. Они принадлежали Джеду. Ничего особенного, но лучше лохмотьев, которые ты носишь.

Келл подозрительно взглянул на него:

— Кто такой Джед?

— Ну… — Доктор Вем снова кашлянул. — Джед был моим учеником. Очень упрямый мальчик, вечно дразнивший драконов, вечно подстраивавший им, как он это называл, всякие мелкие каверзы. Я предупреждал его, чтобы он прекратил. Я боялся, что все это выльется во что-нибудь нехорошее. Но он только ухмылялся и продолжал…

— И что с ним случилось?

Доктор Вем определенно растерялся.

— Боюсь, что один из драконов, что покрупнее… как бы это сказать… съел его.

— Что?

Доктор кивнул:

— Это было ужасно. Одному небу известно, что скажут его родители, если они когда-нибудь вернутся. Впрочем, не думаю, что это произойдет. Они были слишком счастливы отделаться от Джеда. Кажется, они не очень-то любили сыночка. — Доктор Вем подвинул сверток с одеждой ближе к Келлу. — Так что пользуйся. Ему эти тряпки больше точно не понадобятся. — Прежде чем закрыть дверь, он на миг задержался в комнате. — Я буду в кабинете в конце коридора. Когда будешь готов, я покажу тебе здесь все и объясню некоторые из твоих новых обязанностей.

После ухода доктора Келл минуту или две не двигался. Мальчика съели! Действительно, ужасно. Что же это за место такое? Эхо далекого рева, от которого мурашки бежали по спине, то и дело проникало в отверстия под потолком. Келл поднял глаза и вздрогнул. При первой же возможности он сбежит из этого сумасшедшего дома.


Одежда Джёда оказалась теплой и прочной, разве что слегка болталась на талии. Келл затянул кожаный ремешок на последнюю дырочку, затем приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Справа виднелась затворенная и запертая на все засовы передняя дверь, а слева обнаружился открытый кабинет доктора Вема. Келл шагнул в коридор и начал осторожно красться к выходу. Только бы добраться до двери, а там уж, может, удастся как-нибудь открыть ее и…

— А, вот и ты, Келл! — За спиной мальчика стоял доктор Вем и манил его пальцем. — Готов начать?


В то первое утро Келл получил лишь смутное впечатление, насколько глубоко уходит в гору дом доктора Вема. Опрятный коридор, обитый роскошными резными панелями, незаметно переходил в сырой и темный туннель, прорубленный в цельном камне, в котором дул слабый ветерок. Келл пытался запомнить все увиденное, каждый поворот, каждую развилку, надеясь, что это поможет ему, когда он решится на побег.

Доктор Вем, казалось, читал его мысли:

— Я бы не советовал тебе бродить здесь в одиночку, юноша. Тут легко заблудиться. А еще драконы…

Порой Келл чувствовал, как в полумраке что-то проносится мимо него, яростно хлопая кожистыми крылышками. Несколько раз существа со свистом кружились над его головой, прежде чем вновь умчаться.

— Всего лишь маленькие дракончики, — пояснил доктор Вем. — Видимо, ты их очень заинтересовал. Весть о твоем появлении распространяется, как степной пожар. — Он поднял факел повыше, осветив ряд мрачных отверстий в стенах туннеля — входов в большие темницы. — Вот мы и прибыли, Келл. Пора приступать к работе.

— Что? — Келл с сомнением передернулся.

— О, нет нужды беспокоиться, — хмыкнул доктор Вем. — Ни один из загонов в данный момент не занят. Мои пациенты в другом крыле. Но этим помещениям ужасно требуется уборка. Сможешь сделать это для меня, а?

— Уборка?.. — переспросил Келл.

— Правильно. — Доктор сунул ему в руки ржавую лопату. — Можешь начать наполнять вон те…

Келл уставился туда, куда показывал его новый хозяин. Это была гора пустых мешков, сваленных в шаткой деревянной тачке. Осторожно шагнув в загон, доктор снял с крюка на стене масляную лампу. Сырой фитилек шипел и потрескивал, отказываясь загораться. Но вскоре пламя занялось, осветив пространство.

— Ну вот, света вполне достаточно, — заявил доктор, вешая лампу обратно.

Келл неуверенно вгляделся в гулкий мрак. После тесного, низкого туннеля загон казался громадным. Поблескивающие под сводчатым потолком полупрозрачные каменные копья сочились медленным дождем. Пол покрывал толстый слой омерзительной, гнилой, липкой и вязкой слизи. Повсюду виднелись расплывчатые, налезающие друг на друга следы когтистых лап, глубоко впечатавшиеся в этот зловонный помет. Там и тут борозды в нечистотах отмечали положение тяжелого заостренного хвоста.

Переведя взгляд с когтистых следов на собственные ноги, Келл прикинул разницу и ощутил, мягко скажем, некоторое беспокойство.

— А до каких размеров дорастают эти драконы? — спросил он наконец.

— О, они становятся довольно большими… — признал доктор.

— Очень большими? — поднажал Келл.

Доктор Вем кивнул:

— Да… очень большими. — И он похромал обратно. — Я загляну сюда через час.

— Час? — простонал Келл.

— Что, мало? — совершенно неверно истолковал жалобу Келла доктор. — Полагаю, ты прав: слой помета здесь осел фута на два, — значит, зайду часа через три.

Когда шаги доктора стихли, Келл вздохнул и на пробу потыкал лопатой твердую корку слежавшихся фекалий. Вонь, такая что ни в сказке сказать, ни пером описать, ударила в ноздри мальчика. Кашляя и задыхаясь от нахлынувшей тошноты, он в смятении попятился. Из глаз Келла полились слезы. Даже огонь в лампе внезапно вспыхнул, на миг обретя болезненно-голубой цвет. Келл отшвырнул лопату. Правильно, решил ой, хватит. С раскопками покончено! Пусть доктор Вем думает, что он тут работает, — Келла занимает лишь то, как найти выход из этого чудовищного места.

Вне узкого круга света лампы туннель растворялся в чернильной тьме. Вместо того чтобы бежать со всех ног, рискуя налететь на доктора Вема, Келл решил исследовать покатый туннель в другом направлении. Мрак сомкнулся вокруг него, и мальчик вытянул руки, касаясь пальцами грубого камня стен в тесном проходе. Он сделал всего пару шагов, когда волосы на его затылке вдруг встали дыбом. Он нутром чувствовал опасность, чувствовал — что-то перегородило туннель впереди. Что-то ждало его, скорчившись во тьме. Теперь он слышал медленное, утробное дыхание. Затем открылись два глаза размером с тарелки, один красный, другой зеленый. Дракон. Дракон разинул пасть, и острые клыки отразили слабый свет далекой лампы. А потом страж взревел.

В замкнутом пространстве драконий рев оглушал. Келл вскрикнул от боли, зажал обеими руками уши и в ужасе помчался назад по туннелю, спасаясь от заковылявшего за ним монстра. От грохота шагов чудовища содрогались каменные стены, и Келл ожидал, что в любой момент мощные челюсти сомкнутся на нем, раздирая плоть, и он пропадет в недрах бездонной глотки.

Понимая, что тягаться с драконом в скорости дело бессмысленное, Келл нырнул обратно в загон, отчаянно надеясь, что преследователь проскочит поворот. Не тут-то было. Когтистые лапы дракона скользнули в помещение, и он остановился у самого входа.

Зная, что оказался в ловушке, и боясь, что ему конец, Келл отступал, увязая в вонючем помете, к дальней стене. Но дракон остался снаружи. Хрюкнув, огромный ящер бухнулся на брюхо, положил огромную голову между раскинутых лап и стал следить за мальчиком так пристально, как пастушья собака следит за отбившейся овцой или как лев взирает на дрожащую добычу. Каждый раз, когда Келл шевелился и дракону казалось, что он пытается двинуться к выходу, чешуйчатый страж поднимал голову и недовольно рычал, обнажая кошмарные зубы в грозной ухмылке.

Келл понял: дракон никуда не выпустит его.

Обладая практическим складом ума, Келл покорно принялся шарить в грязи, пока пальцы его не сомкнулись на черенке лопаты. Он вытащил ее и начал работать. Вонь поднялась ужасная. Дракон полуприкрыл глаза и удовлетворенно заурчал. Келл мог бы поклясться, что тварь мурлычет…


Несколько часов спустя, когда Августас Вем наконец вернулся, Келл вычистил загон до самого каменного пола. В процессе он насквозь пропитался зловонием и изгваздался в густой слизи. Мальчик являл собой поистине жалкое зрелище. Мешки, наполненные влажным пометом, громоздились в углу комнаты. Гора получилась втрое, а то и вчетверо выше Келла.

Доктор Вем почесал дракона за ухом, после чего согнал его с дороги ласковым «кыш!». Затем он улыбнулся испачканному мальчишке.

— Хорошо, идем, Келл, — усмехнулся он. — Надо бы тебе помыться.

— Куда идем? — устало спросил Келл.

— Просто следуй за мной, я покажу. — Доктор прижал к лицу носовой платок. — Только, Келл, держись от меня подальше, пожалуйста.

Они зашагали по туннелю, дракон неторопливо потрусил за ними.

Чем глубже извилистый туннель уходил в гору, тем громче становился неразборчивый шум, казавшийся сперва слабым шепотом. Пика своего гомон этот достиг, когда пара свернула за угол и оказалась в большой пещере. Потолок созданных природой покоев вздымался на тысячу футов, а сквозь маленькое отверстие наверху в центре виднелись пятачок неба и искры далеких звезд. За полосой каменистого пляжа раскинулось бурлящее озеро. Разных размеров пузыри горячего газа беспрестанно надувались и лопались на поверхности неспокойной воды. Посреди озера, прямо под дырой в потолке, шипели языки пламени, вырывающиеся из кипящих глубин, рождая ослепительные вспышки и столбы густого змеящегося дыма.

Обнаружить здесь подземное вулканическое озеро было, конечно, странно, но не только к нему оказались прикованы ошеломленные глаза Келла. В горячих волнах плавали, ныряли или просто лениво плескались множество драконов. Еще больше драконов слонялись по покрытому коркой соли берегу. Очевидно равнодушные к брызжущему пламени и кипящей воде, четыре массивных чудовища безмятежно расположились в самом центре озера. Когда одно из них медленно развернуло крылья, Келл невольно разинул рот, не веря своим глазам. По волнам, точно зимородки, шныряли туда-сюда маленькие дракончики. Келл заметил, что драконы разделяются на несколько видов. Некоторые больше всего напоминали извивающихся крылатых змей, другие казались мускулистее, тяжеловеснее — эти обладали мощными когтистыми лапами и страшными клыками. Одни могли похвастаться яркой чешуей, расцветка других не изобиловала красками, кроме тускло-серой и буро-зеленой. Здесь нашелся даже ослепительно белый дракон. Но у каждого глаза были все те же: один красный, второй зеленый. Совсем как у Келла.

Два небольших дракончика, размером примерно с сороку, спикировали вниз, чтобы взглянуть на Келла, и возбужденно завизжали, проносясь на перепончатых крылышках в дюйме от его носа. Затем они рванули назад через озеро, чтобы сообщить о своем открытии остальным. Вода вспучилась волнами — это крупные создания поплыли к узкой полоске пляжа, на которой стояли Келл и доктор Вем, а воздух завертелся маленькими вихрями под крыльями тех, кто предпочел полет. И минуты не прошло, как почти все драконы собрались на берегу, стремясь любой ценой оказаться как можно ближе к Келлу. Опасаясь, что его затопчут в толкучке, мальчик попятился, но доктор Вем стиснул его плечи.

— Все в порядке, Келл, — крикнул он. — Им просто любопытно. Они не причинят тебе вреда. Это все твои глаза; драконы озадачены не меньше, чем я!

Четверо больших драконов продолжали дрейфовать в центре озера, словно брезгуя присоединяться к суматошному интересу, окружившему появление Келла. Но вдруг они захлопали своими громадными крыльями и побежали по воде, как гуси-лебеди, силясь поднять свои тяжелые тела в воздух. Наконец естественный переход от скольжения к полету свершился, и все четверо воспарили, медленными кругами приближаясь к отверстию наверху. Один из драконов повернул голову и взглянул вниз, издав оглушительный, многократно отраженный стенами пещеры зов.

И немедленно драконы, сгрудившиеся вокруг Келла, вздернули головы, ответив на рев собрата какофонией возбужденного уханья и свиста, а потом взмыли в воздух, точно стайка вспугнутых птиц. Не прошло и десяти секунд, как все они исчезли, вылетев в отверстие наверху.

Но один несчастный дракон остался безутешно стоять на каменистом берегу, качая древней кожистой головой из стороны в сторону и скорбно глядя в пустой воздух. Келл сразу узнал его. Это был тот дракон, который сторожил его все утро.

— Почему он не улетел с остальными? — спросил мальчик, внезапно пронзенный острой жалостью к унылому животному.

— Он не может, — ответил доктор Вем. — Олм пришел ко мне больше двух лет назад с порванными перепонками крыла. Я устранил физические повреждения, но он почему-то не желает даже попытаться взлететь. Я начинаю подозревать, что он, возможно, никогда больше не воспользуется крыльями.

— А другие вернутся? — Келл взглянул вверх, на отверстие в скале.

Доктор Вем кивнул:

— Когда будут готовы. Некоторые не возвращаются, но всегда находятся новички, которые займут их места.

— Куда же они полетели? — вслух удивился мальчик.

— На сегодня довольно болтовни, — раздраженно фыркнул доктор. — У меня масса работы. Олм приглядит за тобой, пока ты тут, но должен предупредить: если вой