Мария Эрнестам

Коктейль со Смертью


Глава 1

<p>Глава 1</p>

Когда тот, кто называл себя Смертью, вошел в мою жизнь, я, не готовая к этому, не сказала сразу «нет». Он попросил впустить его — и я впустила. А ведь могла захлопнуть дверь и велеть проваливать… например, к черту…

Заметьте, я говорю не о смерти в результате несчастного случая или неизлечимой болезни. Самоубийство здесь тоже не при чем. Хотя мысли о нем появляются у меня, как сорняки на грядке — сколько их ни опрыскивай раствором позитива. Смерть вошел в мою дверь, скинул одеяние с капюшоном и, не снимая обуви, направился в гостиную. Он выбрал самое лучшее место — мягкое, обитое голубой парчой старинное кресло, сидя в котором, мои гости чувствовали себя как дома. Парча от времени поистерлась, но это никого не смущало.

Не смутило и того, кто назвал себя Смертью. Он тоже почувствовал себя как дома, и, естественно, это повлекло за собой определенные последствия для меня. Да и для него тоже. Нельзя же просто так войти к человеку в дом, сесть в лучшее кресло и при этом ждать, что все останется, как прежде. Нельзя просто так попросить очень крепкий эспрессо, а потом закинуть ногу на ногу и заявить, что пришел объясниться.

До того момента я не считала смерть (с маленькой буквы) чем-то значительным. Все мои родственники умирали от старости. А когда люди перестают дышать между девяноста и ста годами, мы обычно испытываем только грусть. К тому же мои родственники умирали весьма пристойно и безболезненно. Подобная смерть не вызывала ночных кошмаров, и с ней легко было примириться.

Кроме того, печаль расставания сочеталась с радостью, ибо на похоронах встречалась вся родня. Члены моей семьи так рады повидаться, что их не смущает даже такой повод, как похороны. Поэтому не удивляйтесь, если на фото, сделанных на прощальных церемониях, увидите смеющиеся лица: эти люди привыкли не считаться с условностями. Смерть для меня с детства ассоциировалась со старостью и смехом, и ни взросление, ни внушаемые школой и университетом мысли о месте человека в мире ничего не изменили. Только один случай подверг сомнению мою веру в блаженный уход из жизни. В двадцать два года я случайно оказалась в одном купе с однокурсницей (я изучала историю литературы). Кари, типичная «сорная трава», выросла в неблагополучной семье. Ее отец-алкоголик и мать исповедовали кредо «живи одним днем» и «после нас хоть потоп». В шестнадцать лет Кари сбежала от них и с тех пор сама заботилась о себе, подрабатывая по ночам официанткой в баре. Закончив гимназию, она переехала в Упсалу и поступила в университет.

Люди из ее окружения умирали один за другим; об этом она поведала мне в замкнутом пространстве купе где-то посреди Франции. Они погибали в авариях в Швеции и в Европе. У ее бывшего парня обнаружили рак кожи. Учитель гимназии покончил с собой. Брат врезался на машине в дерево — единственное на мили вокруг. И т. д. И т. п.

«Я так устала от смертей, Эрика!» — воскликнула она с обидой на людей, которые покинули ее так внезапно, без извинений и объяснений. Потом Кари сидела, безразличная ко всему, и слушала короткую историю смертей в моей семье, которая укладывалась в одну фразу: «Хорошенько повеселись, прежде чем улечься в ящик».

Спустя много лет Кари сказала, будто только благодаря мне поверила, что есть люди, которые умирают от старости. А я, в свою очередь, узнала от нее, что жизнь порой кончается внезапно, трагически, кроваво и даже омерзительно.

Но даже эти истории не заставили меня бояться смерти. С возрастом я все больше думала о ней, и постепенно она начала ассоциироваться с горем и отчаянием. И если горе и отчаяние, которые я ношу в себе, — и есть смерть, значит, я давно уже умерла для этого мира. Хуже всего стало после того, как мне исполнилось тридцать пять. Казалось, я теряю рассудок: мои дни заполняла необъяснимая пустота. За завтраком в солнечный день на меня иногда без всякой причины нападала черная меланхолия и не отпускала весь день, а то и всю ночь. Конечно, как и все, в юности я переживала депрессию, но преодолевала ее силой воли и самодисциплиной. Однако мне встречались люди, охваченные такой апатией, что они не хотели жить. Со мной такого никогда не случалось.

Увы, со временем приступы депрессии усиливались. С каждой неделей я чувствовала себя все хуже и хуже. Я стала похожа на сгоревший дом с нетронутым огнем роскошным фасадом и обугленной пустотой внутри.

На работе все шло хорошо. Там, уверенная в своей компетентности, я знала, что, когда и как нужно делать. А вот как быть с пустыней по ту сторону забора под названием «свободное время», понятия не имела. Имея работу, квартиру и партнера (именно в таком порядке), то есть все, что необходимо для счастья, мне вроде бы не на что было жаловаться. На это и упирали мои друзья. Стоило мне заикнуться о пустоте внутри, как они начинали твердить, какая я замечательная, — как будто это могло заполнить пустоту.

Единственным утешением были мысли о самоубийстве. Они не имели ничего общего с «гран финале»[1], скорее, были просто фантазиями. Обдумав несколько сценариев, я остановилась на одном, на мой взгляд, самом лучшем. Идея пришла ко мне в Германии. На бензозаправке продавался тонкий ярко-красный пластиковый трос с двумя крючьями на концах для транспортировки сломанных автомобилей. Я тут же купила его. На будущее.

Таким тросом можно обмотать шею, а потом зацепить один конец за балконные перила. Но прежде я надела бы синее шифоновое платье, купленное для торжества по случаю окончания курсов бальных танцев, и припудрила бы лицо. Раз, два, три… ча-ча-ча… два, три… ча-ча-ча.

Я представляла, как соседи откроют утром шторы и увидят раскачивающееся на ветру тело. Возможно, развевающийся синий шифон напомнит им крылья ангела. Картина представлялась мне совершенной, а именно к совершенству я всегда и стремилась. Меня наверняка приняли бы за ангела или, в крайнем случае, за инопланетянина, но уж точно не за соседку, повесившуюся на балконных перилах.

— Откуда в тебе столько драматизма? — удивлялась Ребекка, моя давняя подруга, когда мы с ней обсуждали за бокалом вина сценарии самоубийств. С ней можно было свободно говорить о том, что шокировало других людей. Ребекка твердо верила в переселение душ, и смерть ее не пугала. Это она, кстати, посоветовала белую пудру. Я и не знала, что у висельников синеют лица. — А я бы завела машину и спряталась в самом дальнем уголке гаража, как маленькая серая мышка. Чтобы меня не обнаружили случайно дети, — говорила Ребекка. Мы смеялись над этими историями и прощались со словами: «Увидимся на том свете!», не задумываясь всерьез, есть ли он на самом деле.

Вот в каком состоянии я была, когда тот, кто назвался Смертью, вошел в мою жизнь. Даже забавляясь мыслями о самоубийстве, я была не готова к этой встрече. Признаться, поначалу я даже испугалась. Но он все изменил. Позже я поняла, что Смерть никогда не колеблется, решив, что кто-то нуждается в радикальных переменах. Жаль, тогда я этого еще не знала.

К тому времени, как мы с Томом начали встречаться (как красиво это звучит — «встречаться»), у меня за плечами было лишь несколько несерьезных романов и пара бывших возлюбленных. Том же имел три длительные связи, каждая из которых обещала перерасти в семейные отношения, однако ни одна не оправдала его ожиданий. Все романы Тома заканчивались мирно и дружески. На Рождество он посылал бывшим пассиям открытки с добрыми пожеланиями и в ответ получал столь же добрые пожелания, а заодно фотографии мужей и младенцев в шапочках рождественских гномов.

Мы познакомились на конференции в Мюнхене во время одного из пресс-туров, которые шведские турагентства устраивали в надежде заработать больше денег. Меня отправили туда писать статьи о фирмах-участниках. Поручив мне это, редактор вовсе не собирался дать мне возможность отдохнуть. Им руководила элементарная жадность. Он рассчитывал, что на конференции я встречу исполнительного и финансового директоров и еще парочку каких-нибудь важных персон, в тот же вечер получу от них все интересующие нас комментарии и обеспечу редактора материалом в рекордные сроки при минимальных затратах. Это была, конечно, чистой воды эксплуатация, но вполне приемлемая для меня.

В самолете я вольготно развалилась в кресле — место рядом оказалось не занято. Мне нравится ощущение свободы, когда никому не принадлежишь, — такое испытываешь, отправляясь в путешествие. Правило буддистских монахов гласит: «Не имей больше восьми вещей». Следовать ему мне всегда мешала слабость к красивым безделушкам, но в самолете оно оказывалось весьма кстати. Ноутбук, сумочка, газета, плащ, я сама, пакет с едой. Шесть.

Получив довольно странное образование, состоявшее из отрывочных курсов по истории литературы, химии и немецкого языка, я стала журналисткой. Моя карьера началась так: приятель из фармацевтической компании предложил мне писать рекламные тексты, но так, чтобы никто не распознавал в них рекламу. Работа подходила мне идеально: можно было сидеть дома в старых спортивных штанах с чашкой чая (или бокалом вина) и в полном одиночестве писать статьи под музыку Джеймса Тэйлора[2]. Общаться с источниками информации и редакторами я предпочитала по телефону. Все шло так хорошо, что вскоре я получила постоянную работу, а спустя какое-то время открыла собственную фирму. Одна из двух комнат в моей квартирке в Вазастане[3] превратилась в офис. И поскольку заказчиков становилось все больше, чашки и крошки со стола пришлось убрать. Мне стали названивать из разных газет, и необходимость просить работу у нервных редакторов с ограниченными бюджетами отпала сама собой.

Первый важный заказ я тоже получила совершенно случайно. На конференции фармацевтов мое место оказалось рядом с директором по маркетингу фирмы, производящей презервативы. Они только что присоединились к проекту по борьбе со СПИДом, разработанному государством и призванному уменьшить количество инфицированных в Швеции, которое росло пропорционально увеличению средств, выделяемых на борьбу с этим злом.

За бокалом бесплатного вина (которое, к моему удивлению, даже можно было пить) мы завели оживленную беседу о том, какой должна быть реклама средств от диареи или запоров, а заодно и презервативов. Смеясь, мы выдвигали одну безумную идею за другой. Я ратовала за изображение крупной ярко-оранжевой морковки в презервативе и без него, снабженное слоганом типа: «Эта морковка, суперполезная для здоровья и сладкая на вкус, тоже нуждается в надежной защите».

На следующий день Мартин, так звали директора, позвонил мне и предложил возглавить рекламную кампанию. Меня до сих пор поражает его честность — ведь он не украл мою идею, чтобы выдать за свою. Что особенно удивительно, учитывая, что «морковная» кампания оказалась успешной, и обороты фирмы удвоились. С тех пор мы с Мартином дружим и продолжаем обмениваться идеями — к взаимной пользе.

Дела моей фирмы шли достаточно хорошо, чтобы не бедствовать, но все же не настолько хорошо, чтобы отказаться от бесплатной поездки в Мюнхен. В самолете я, по своему обыкновению, изучала информацию о предприятии, как выяснилось, специализировавшемся на лекарствах от астмы и аллергии. Эти заболевания довольно часто встречаются в Германии. Воссоединение страны и падение Берлинской стены предоставили ученым уникальную возможность сравнить людей с одинаковыми генетическими данными, выросших в разных социальных условиях. В отношении аллергии, например, было сделано сенсационное открытие: отпрыски обеспеченных семей, живущих за городом в ФРГ, страдали ею чаще, чем дети бедноты из индустриальных районов Восточной Германии. Возможно, именно на волне этих исследований предприятие решило провести рекламную кампанию именно теперь.

В аэропорту я взяла такси и поехала в отель в центре города, где должна была проходить конференция. Зарегистрировавшись и приняв душ, спустилась в конференц-зал. На мне, как всегда на подобных мероприятиях, был стильный костюм в сочных ярких тонах, разительно отличавшийся от строгой темной одежды других участников. Я рассматривала собравшихся, отмечая, что на немцах до блеска начищенные ботинки, тогда как все шведские участники, за исключением исполнительных директоров, явились в растоптанных и пыльных спортивных туфлях и кроссовках. И конечно, мужчина в самых красивых ботинках сразу привлек мое внимание. Я подошла к нему и прочитала на бейджике: «Том Альварес». Пиджак сидел на нем слишком хорошо для обычного шведского директора, к тому же был сшит по последней европейской моде, рубашка тщательно выглажена, галстук скромный, но подобранный со вкусом, а смуглая кожа свидетельствовала о примеси южной крови.

Том сказал, что он мой соотечественник, работает финансовым директором, отвечает за прессу и аналитиков и может поведать мне куда больше, чем пресс-релизы на трех языках, рассыпанные на огромном столе.

Я тут же попросила его свести меня с исполнительным директором, что он и пообещал устроить. Мы даже назначили время встречи — на следующий день, а это означало, что за статью я могу не беспокоиться.

Когда нудная презентация закончилась, Том Альварес подошел ко мне и предложил выпить в баре и поболтать. «Без диктофона, конечно», — пошутил он. Я по привычке кивнула, подумав, что сама решу, как распорядиться полученной информацией. Думаю, Том Альварес сознавал это и готов был рискнуть. К тому же речь шла не о подпольном производстве наркотиков, а о вполне легальном фармацевтическом бизнесе.

Гораздо удивительнее было то, что он вообще пригласил меня. Мне прекрасно известно, что я не из тех женщин, которые сразу же вызывают фантазии о «сексе на одну ночь» в гостиничном номере. Скорее наоборот, при виде меня мужчины сразу понимают, что им ничего не обломится, и редко делают мне подобные предложения.

Итак, обойдясь без секретов фирмы и флирта, мы сразу же рассказали друг другу о себе. Оказалось, что отец Тома — колумбиец, а мать — шведка. Он вырос в Колумбии и провел много лет в Штатах. По образованию экономист и инженер, он отправился в Швецию, чтобы поближе познакомиться с родиной своей матери и выучить язык. И остался там, получив весьма выгодное предложение, связанное с работой. Поработав пару лет в разных фирмах, Том оказался в «Нексиконе», где его устраивали и коллектив, и зарплата.

Он поведал все это без тени хвастовства — которое я терпеть не могу в мужчинах, и активно жестикулируя, как все латиноамериканцы, — что я обожаю.

— А ты? — спросил Том с искренним любопытством.

Я немного рассказала ему о себе, и мы проболтали еще несколько часов с неугасающим интересом друг к другу, но не переходя границ дозволенного. Помнится, в тот вечер мы затронули темы, которые потом никогда больше не обсуждали, например, является ли религия в современном обществе товаром. В баре отеля довольно занятно обсуждать вопросы религии.

Расставаясь, мы обменялись телефонами и обнялись на прощание. Тогда я впервые ощутила особенный аромат Тома, пьянящую смесь кедра и корицы, не имевшую ничего общего с одеколоном, — естественный запах его кожи. Мы решили встретиться еще раз. Это было приятно. По крайней мере, в течение пяти лет.

После того вечера в мюнхенском баре мы виделись регулярно. Казалось, нам суждено быть вместе. В жизни редко выпадает шанс встретить человека, с которым хочется вместе стареть, рассудил Том. Я согласилась, что если такой шанс выпал, грех им не воспользоваться. Кому-то это покажется не слишком романтичным, но мы-то знали, что имеем в виду.

Нельзя сказать, что нашему союзу не хватало страсти. Вначале было все: телефонные звонки, электронные письма, свидания, нарастающее сексуальное напряжение, первые жаркие ночи, которые очень скоро превратились в приятную привычку. Мы много болтали и смеялись и прекрасно подходили друг другу, что было заметно с первого взгляда. Том, умный и наблюдательный человек, с уважением относился к моей работе. Конечно, наши взгляды не всегда совпадали, особенно когда дело касалось политики или фильма, получившего «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах, но эти разногласия никогда не приводили к ссорам. Вскоре мы представили друг друга своим друзьям, и все стали воспринимать нас как сложившуюся пару.

Надо отметить, что мы оба неплохо зарабатывали, а это стимулирует личную жизнь. Зарплата Тома превышала среднюю, к тому же ему давали бонусы летом и под Новый год. Прибавив к этому доходы от моей фирмы, мы могли позволить себе почти все, что хотели.

У Тома был врожденный хороший вкус, и он охотно давал мне советы. Постепенно я обрела собственный стиль, руководствуясь которым, обставила нашу новую квартиру на Седермальм. Представьте: высокие потолки, плитка, необработанное дерево и яркие цветовые пятна для колорита. Я влюбилась в свой дом, и это чувство не покинуло меня до сих пор.

Наша совместная жизнь состояла из работы, походов в ресторан, путешествий и встреч с друзьями. С моими подругами, Кари и Ребеккой, я предпочитала общаться без Тома, так как его не слишком интересовали наши разговоры о нетрадиционной медицине или лесбийской любви у малочисленных народов Африки. Зато в компанию Тома я вписалась легко и охотно обсуждала проблемы Латинской Америки с его школьными друзьями из Колумбии или вопросы генетики с коллегами по работе. Том восхищался моим талантом приспосабливаться к людям, хотя я не видела в этом ничего особенного. Общаться, говоря образно, с крестьянами на их жаргоне и с учеными на латыни я умела, сколько себя помню. Возможно, за это тоже следует поблагодарить свою семью, где всегда всегда выбирали не между высоким и низким, а между веселым и скучным.

Какое-то время я наслаждалась общением с новыми друзьями, потом пустота вновь напомнила о себе. Но теперь у меня был Том. С ним я могла поделиться. Он внимательно выслушивал меня и даже предлагал что-то конкретное: «Может тебе взять новые заказы? Попробовать себя в ином качестве? Ты такая замечательная, Эрика. Ты не должна страдать от депрессии». Я знала, он действительно так думает.

Хуже было на больших сборищах, всегда вызывавших у меня неприятие. Если мы встречали четыре-пять пар на вечеринке или сидели с десятком друзей в ресторане, я чувствовала себя не в своей тарелке. Иногда мне даже казалось, что моя душа, стремясь убежать оттуда, поднимается к потолку и смотрит сверху на происходящее.

Так случилось и в тот вечер, когда мы с Томом сидели в испанском ресторане с его коллегой Катрин и ее мужем Антоном, музыкантом, с которым я охотно обсуждаю джаз. В тот момент, когда нам принесли горячие закуски, я вдруг словно выскользнула из своего тела и, поднявшись к потолку, наблюдала, как внизу накладываю себе в тарелку картофельный омлет и жаркое с помидорами. Том с Антоном что-то обсуждали, а Катрин повернулась ко мне:

— Какими проектами ты сейчас занимаешься, Эрика?

Ее интерес был искренним, и с потолка я видела, как другая я — та, что оставалась внизу, прокрутила пленку назад и нажала на «PLAY».

— Сейчас у меня два проекта. Статья для «Вестника фармацевта» об исследованиях в области судебной медицины и еще одна вещь для «Дулитл». Может, ничего и не выйдет, все пока еще в стадии обсуждения. Но если повезет, дадим старт рекламной кампании нового вида страхования. Тогда пенсионеры смогут продать свои квартиры и продолжать жить в них на вырученные деньги. Посмотрим…

Запив полученную информацию красным вином, которое мы единогласно выбрали, Катрин снова приступила к допросу. Она из тех, кто перед каждой встречей мысленно составляет список тем для обсуждения. Видимо, моя работа стояла в этом списке под первым номером.

— Так работы у тебя хватает, да? А ты сама должна звонить или тебе звонят и предлагают?

— По-разному. Некоторые заказчики звонят мне, с другими я общаюсь регулярно и звоню им сама. Но, конечно, временами бывает больше заказов, а временами меньше.

Я автоматически произносила слова, а Эрика под потолком иронизировала: я так часто использовала эти стандартные фразы, что даже Катрин наверняка их уже сто раз слышала. Лучше было сказать, что я чертовски довольна своей работой, потому что могу пить вино прямо на рабочем месте. Но меня страшно раздражает вопрос: «А есть ли у тебя сейчас заказы?» Как будто если офис у тебя дома, ты целыми днями валяешься на диване и бездельничаешь.

Когда Эрика под потолком была в таком настроении, она провоцировала меня на всякие выходки. «Встань и крикни: "Член"!» — подначивала она, и только силой воли я удерживалась от того, чтобы не последовать этому скверному совету. «Скажи Катрин, что она патологически не понимает шуток, или поцелуй ее взасос… Поставь подножку официанту, чтобы он уронил поднос с бокалами». Эрика была неистощима на подобные безумства, так что временами мне казалось, что я теряю рассудок.

Но Тому удавалось вытаскивать меня из этой трясины. Его смех обращал мои черные страхи в тени, которые можно было рассеять или спрятать в ящик с надписью «Стресс». Том был скалой, на которую я могла опереться, безопасной гаванью, чтобы скрыться от бушующих волн и непогоды, причем гаванью прекрасной — с синими ракушками и морскими звездами. Только я почему-то забыла, что об острые ракушки легко поранить ноги.

Мы сидели в одном из моих любимых ресторанов, когда это случилось. Был вечер вторника — мы с самой первой встречи договорились не откладывать удовольствия на пятницу или выходные. Том последнее время казался мрачным. Или, скорее, молчаливым. Раньше, приходя с работы и устраиваясь на диванных подушках с чаем или пивом, он был гораздо разговорчивее. «Иди сюда, Эрика, поболтаем!» — кричал он, и я выбиралась из кабинета, как крот из норы на яркое солнце. Мы вспоминали прошедший день. И если он оказывался удачным, так приятно было сидеть на диване и обсуждать его с любимым человеком. Том для меня был как солнце, и я грелась в его лучах. «Какая ты замечательная! Какая ты замечательная!»

Но в последние недели солнце совсем не показывалось из-за туч. Мы заказали напитки — каждый свой. Мартини для Тома. Кайпиринью для меня. Я обожаю этот коктейль за его необыкновенный цвет морских водорослей и вкус — необычное сочетание кислого лайма и коричневого тростникового сахара. Конечно, бразильского тростникового спирта в местных винных магазинах не бывает и ингредиенты для коктейля, вероятно, покупают в дьюти-фри в аэропортах.

Ужин был не таким приятным, как всегда. Обычно за едой мы обсуждали финансовые дела, отпуск или другие важные вещи. Иногда за кофе я вспоминала о своей пустоте, и каждый раз после беседы с Томом мне становилось легче. Он, в свою очередь, рассказывал о проблемах на работе, о том, что производители дешевых лекарств становятся серьезными конкурентами, об опасности лишиться патента, о бракованной продукции и прочем.

В тот вечер все было иначе. Я спросила Тома про статьи о лекарствах для психически больных, о визите его друга детства, о сломанной раковине в кухне, но он почти не реагировал на мои попытки завести разговор. Более того, отвечал грубо, в несвойственной ему манере — мы всегда избегали конфликтов, предпочитая обсуждать все разногласия. Теперь, почувствовав, что ссора неизбежна, я попыталась понять, почему. Небо обрушилась на меня, когда мы пили кофе — двойной эспрессо, заказанный второй раз.

— Эрика! — Том посмотрел на меня. — Нам нужно на время расстаться.

Меня словно окатили ледяной водой. Расстаться?! Как это?

— Что ты имеешь в виду? — Я ощутила непроизвольную дрожь. Пришлось сдвинуть колени, чтобы унять ее.

Том взъерошил волосы. У него были чудесная шевелюра — густая, темная, слегка вьющаяся. Он опустил голову, потом снова поднял глаза. Я заметила, что они подозрительно блестят, но голос Тома звучал твердо, как на деловых переговорах:

— Эрика, неужели ты не видишь, что мы погрязли в рутине? Что ничего не происходит? Мы стали как те супруги, про которых трудно сказать, сколько им лет — двадцать, тридцать или семьдесят. Я не хочу этого. Не хочу скучной, предсказуемой жизни.

Он замолчал, уставившись в окно. Был на редкость теплый и красивый вечер. Том снова повернулся ко мне:

— Помнишь, как я показывал слайды про наш проект по ликвидации безграмотности в Колумбии?

Помнишь? У нас были Беттан и Янне, Харри, Мартин и другие. Я рассказывал, чем занимался несколько месяцев после того как достиг совершеннолетия, — наверное, о самом важном периоде моей жизни. А что делали вы? Зевали и думали, что это чертовски скучно. Вас позабавил только мой юношеский жирок.

Я очень хорошо, даже слишком хорошо помню ту вечеринку со слайдами. Мы пригласили несколько общих друзей, в основном, приятелей Тома, на вечеринку в стиле латино. Ели начос, пили текилу и кайпиринью и развлекались вовсю, когда Том вдруг достал диапроектор и предложил посмотреть слайды.

Все знают, что показывать фотографии, не имеющие отношения к гостям, — самый верный способ испортить любую вечеринку. Вынужденные сидеть на своих местах в полумраке, гости спешат распрощаться, как только загорается свет. Я робко попыталась отклонить предложение, но мой друг настаивал, и вскоре мы все сидели и глядели на Тома в шортах на фоне джунглей.

Он участвовал в каком-то государственном проекте, в ходе которого студентов университета посылали в глушь учить местных жителей читать и считать. Оставаясь по несколько недель в каждой деревне, студенты действительно старались чему-то обучить аборигенов. Большинство детей и даже несколько женщин научились неплохо читать. Как обстояло дело с мужчинами, я, признаться, не помню. Но ведь им тоже давали уроки…

Вскоре всем надоело смотреть на приключения Тома в джунглях, и мы начали посмеиваться. Возможно, нас действительно рассмешил голый живот Тома. К тому же Харри начал щекотать меня и спрашивать детским голоском, не научу ли я его читать. Беттан покатилась со смеху, увидев индианку, которая выразила нежелание учиться, показав всем зад. Том же продолжал с жаром рассказывать об успехах проекта и о его пользе.

— Я почти не спал той ночью. Лежал и ворочался, — продолжал Том. — На рассвете я встал, сделал себе чашку кофе и вышел на балкон. И как ты думаешь, что пришло мне в голову, Эрика? Я вдруг понял, что никто не знает, какой я на самом деле. Этот проект много значил для меня. Я горжусь им гораздо больше, чем другими своими достижениями. А у тебя и у наших друзей он вызывает только смех.

Я молчала. Бог мой, но это же была вечеринка! Конечно, я считаю, что очень важно бороться с безграмотностью в странах третьего мира, и если бы мы обсуждали эту тему наедине с Томом, я слушала бы его с большим интересом. Но не тогда, не на вечеринке в стиле латино. Черт, к тому же все мы были изрядно пьяны.

— А еще, — продолжал Том, — я понял, что сам себя уже не узнаю. Раньше я стремился применить свои знания на благо общества. Потом был университет, переезд в США, Швеция, «Нексикон» — все это дерьмо… а потом появилась ты. И все исчезло. Без следа. Пустая плоская поверхность. Не за что уцепиться.

— Но Том, я же не идеальна! Почему ты считаешь, что все должны быть идеальными? У нас есть страхи и…

— И твоя пустота внутри, да, Эрика, я знаю, — в его устах это прозвучало как что-то омерзительное. — Не понимаю, что творится у тебя в голове. Ты талантливая. Красивая. Успешно делаешь карьеру и хорошо зарабатываешь. Ты живешь со мной, а меня все считают удачной партией. Ты умеешь читать. Получила прекрасное образование. Принадлежишь к привилегированной элите по сравнению с гражданами стран третьего мира. И все равно тебе плохо. Не понимаю, почему. И больше не хочу пытаться понять. — Том отвел глаза, потом снова посмотрел на меня, чтобы нанести решающий удар: — Я устал от тебя, Эрика. Чертовски устал. Значит ли это, что я больше не хочу иметь с тобой ничего общего? Пока не знаю. Вдруг потом передумаю, а ты больше не пожелаешь меня видеть. Но мне нужно побыть одному. И поразмыслить обо всем. — Том вытащил из кармана бумажник, бросил на стол две пятисотенные купюры и встал. — Посиди здесь. Допей кофе. А я съезжу домой и заберу вещи. Это займет не больше часа. Пока поживу у Юнаса, а там посмотрим. Я позвоню.

И он ушел.

Как только Том исчез, я бросилась в туалет, где из меня в обратном порядке вышло всю меню ужина: эспрессо, малиновый мусс, морской язык, карпаччо из тунца и кайпиринья.


Глава 2

<p>Глава 2</p>

Часа через два я сидела в полупустой квартире: видимо, Том подошел к сбору вещей с тем же рвением, которое обычно проявлял в работе. Исчезли ботинки, одежда, шампунь, будильник, полотенца… Обычно заваленный всякими мелочами, прикроватный столик казался стерильным. Выдвинутые ящики зияли, как свежие раны, а распахнутые дверцы, словно раскрытые рты, гоготали надо мной, оставшейся в полном одиночестве, чтобы закрыть их или залепить пластырем.

Пластырь на рану. Пластырь, чтобы скрыть трещины. Почему Том ничего не сказал мне, когда ему было плохо? Почему не дал шанса все объяснить, извиниться? Мы могли бы обсудить это прямо здесь, на балконе. И почему он не звонит? Уже два часа ночи.

Меня тошнило. Несмотря на то, что после посещения туалета в ресторане желудок был абсолютно пуст. Возьми я в рот хоть кусочек, меня бы тут же вырвало снова. Может, немного вина удержится в желудке? Я решила проверить это. Вылила в бокал остатки из открытой бутылки шардонне и сделала несколько жадных глотков.

Мысли теснились у меня в голове, ударяясь одна о другую. В какой момент я совершила ошибку?

Мы с Томом так много разговаривали в первый год, когда стали жить вместе. Я знала, что, несмотря на университетское образование, он бунтарь, и именно за это его любила. Любила? А любила ли я его вообще?

Шардонне начинало действовать. Боль сжала виски, угрожая хорошо знакомой мигренью. Это меня не пугало. Головная боль сейчас не проблема, от нее легко избавят таблетки. Но что спасет меня от опустошенности? Здесь нужно что-то другое. Может, если я приберу комнату, в душе у меня тоже восстановится порядок? Воспользовавшись мылом, моющими средствами, тряпками, веником, совком и пылесосом, я через пару часов навела повсюду стерильную чистоту. А заодно уничтожила последние следы пребывания Тома. Рычание пылесоса и грохот передвигаемой мебели меня не смущали. Если бы кто-то из соседей вздумал пожаловаться на шум, я не поручилась бы за последствия. Видимо, они догадались об этом, потому что в дверь никто не позвонил.

При виде каждого нового свидетельства нашей совместной жизни я злилась все больше. Счета придется оплатить, заказы столиков в ресторане — отменить, сантехнику — позвонить, собрания жильцов — посещать. Том плевал на все это, так что бытовые проблемы плавно переходили на страницы моего ежедневника. Теперь он станет моим спутником жизни? Тем, на кого можно во всем положиться. Единственным, с кем и в горе, и в радости…

За прикроватным столиком Тома я нашла дневник, зажатый между ножкой столика и стеной. Том признавался, что иногда записывал туда случившееся за день, не вдаваясь в подробности и не философствуя. Мне и в голову не приходило заглянуть в него — ведь это касалось личной жизни Тома. Причем я была твердо уверена, что в дневнике нет ничего такого, о чем я бы не знала. Он все эти годы лежал рядом со мной, пока я спала невинным сном младенца, свято веря, что у меня — у нас — все в порядке. Я не прикасалась к нему. Теперь же, проклиная себя за наивность и доверчивость, я раскрыла дневник. Может, на его страницах я найду объяснение поведения Тома в ресторане?

Сев на край постели, я просмотрела записи, сделанные два дня назад. Правда ошеломила меня, как ледяная волна, захлестнувшая гребца в утлой лодчонке. Слова расплывались перед глазами. «В смятении. Не знаю, что делать… Не понимаю, что чувствую… Должен найти выход…» И наконец: «Думаю о X. Катастрофа. Необходимо поговорить с Эрикой».

Другая! Я похолодела. Сердце стиснула боль. Комната перед глазами завертелась. Том, мой Том, обманывал меня! У него была… есть другая женщина, другая жизнь, другие мысли, о которых я даже не подозревала. С глаз моих словно упала пелена. Том скрывал от меня правду, лгал мне, а я ничего не замечала. Только в ресторане я вдруг вспомнила, что мы давно уже не говорили по душам, сидя в обнимку на диване. Значит, его предложение «временно расстаться» — тоже ложь. У него есть другая женщина, он хочет уйти навсегда, бросить меня.

Я поняла, что не смогу бороться за того, кто выбросил меня, как ненужную вещь. И не вынесу одиночества. Том так нервничал, собирая вещи, что забыл свой дневник. Но это меня не утешало. Ведь тапочки он взять не забыл.

Озноб сменился жаром, дневник жег мне руки. Я отбросила его в сторону и вышла на балкон. Сентябрьская ночь была теплой даже в четыре утра. Наши цветы на балконе — белые и розовые маргаритки — все еще цвели, несмотря на осень. От них даже пахло зеленью — очень успокаивающе. Я облокотилась о перила и глубоко вздохнула.

И тут почувствовала, что я не одна и за мной наблюдают. Подняв глаза, увидела Малькольма. Видимо, ему тоже не спалось. Малькольм — это наш сосед, он жил двумя этажами выше в угловой квартире, так что мы прекрасно видели друг друга с балкона. Малькольм перехватил мой взгляд, но не помахал мне. Просто стоял и смотрел. Он всегда ведет себя так при встрече. Стоит и смотрит. Несколько секунд мы не сводили друг с друга глаз, словно связанные невидимой нитью, потом Малькольм разорвал ее: ушел с балкона и захлопнул дверь.

Малькольма считали кем-то вроде юродивого. Его не признали настолько серьезно больным, чтобы назначить особое лечение или запереть в психушке, но вместе с тем и нормальным он не был. У него было полно фобий. Кое-какие он придумал сам, чтобы жизнь не казалась такой скучной. Например, всегда надевал резиновые перчатки, открывая и закрывая дверь, но снимал их при встрече с соседями. Еще ему нравилось вставать на одну ступеньку лицом вперед, а на следующую — спиной, так что со стороны это выглядело как безумный менуэт.

Пару месяцев назад соседи снизу обнаружили на потолке влажные пятна и спросили Малькольма, не протекают ли у него трубы. Он это отрицал, но, поскольку пятна не исчезали, соседи потребовали, чтобы комиссия проверила его квартиру. Там обнаружили комнату, до потолка забитую мешками с мусором, тогда как все остальные помещения блистали чистотой.

Малькольм просто-напросто устроил в этой комнате личную помойку и ставил туда черные пластиковые аккуратно завязанные мешки с мусором, один на другой. Когда открывалась дверь, в нос бил мерзкий запах, ибо содержимое мешков постепенно гнило и разлагалось. Оттого и появились пятна на потолке у соседей.

Квартиру продезинфицировали на средства коммуны, но Малькольм продолжал жить так же, как раньше, сочетая стерильную чистоту квартиры с помойкой в одной из комнат. Новое медицинское обследование опять не усмотрело в этом болезни, так что, вероятно, через какое-то время на потолке у соседей снова появятся пятна.

Как-то раз, сортируя мусор на пластиковые и бумажные отходы и пытаясь втиснуть мешки в переполненные контейнеры, я подумала, что Малькольм нашел идеальное решение проблемы, предоставив государству заняться его помоями и вернуть таким образом уплаченные налоги. Подобная изобретательность внушала уважение, поэтому я всегда приветливо здоровалась с Малькольмом на лестнице, если, конечно, он не стоял ко мне спиной. Он столь же радостно отвечал на мое приветствие, но при этом полностью игнорировал Тома, видимо, чувствуя, что тот недолюбливает людей со странностями, которые мешают нормальной и здоровой жизни.

Малькольм, очевидно, отправился спать, и я решила сделать то же самое. Теплые стены спальни радушно приняли меня. Плюшевый мишка грустно смотрел с подушки. Я рухнула в кровать и через секунду погрузилась в болезненное состояние, которое врачи при других обстоятельствах назвали бы сном.

Я проснулась через час — вся в поту. Промокло все: подушка, одеяло, матрас, белье, в котором я легла, сняв только брюки и блузку. Я худая, как скелет, поэтому постоянно мерзну. Может, это послужит утешением женщинам, воспринимающим как личное оскорбление мою способность есть все, что угодно, не опасаясь набрать лишний вес.

Температурный баланс обычно устанавливался ночью, когда я всем телом прижималась к живительному теплу Тома.

Но разбудили меня не влажные простыни, а звонок в дверь. Я снова услышала его. Три сигнала. Вера, надежда, любовь. Уверенная, что это Том, я даже не подумала о возможности другого варианта. С раскалывающейся от боли головой бросилась к входной двери и распахнула ее. За дверью стоял тот, кто называл себя Смертью.

Он был точно таким, каким его изображают на картинах или на театральной сцене. Черный балахон до пят, перевязанный на талии веревкой. На голове — капюшон, но, несмотря на это, я отчетливо видела его лицо. С проседью в длинных темных волосах, слегка загорелое, словно он недавно работал в саду, чуть тронутое морщинами. Глаза светлые, серо-зеленые. На вид лет пятидесяти. Ботинки темные и тщательно вычищенные. К стене он прислонил остро наточенную косу.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Я ищу Малькольма. Он здесь?

До сих пор не понимаю, почему тогда не захлопнула дверь и не позвонила в полицию. Почему открыла дверь психу, да еще вооруженному, и даже не испугалась? Почему стояла там с единственной мыслью в голове: «Ага, вот Смерть и пришла ко мне». Может, потому что голова раскалывалась и мне было так плохо, что я забыла не только о страхе, но и обо всех других ощущениях?

— Малькольма здесь нет. Он живет двумя этажами выше, слева, — ответила я сдавленно клеклым, словно тесто, голосом.

Гость достал из кармана портативный компьютер и начал что-то набирать на клавиатуре. Это был самый маленький из виденных мною компьютеров. Поиск информации занял ровно секунду.

— Ты права. Двумя этажами выше. Извини, такое случается со мной крайне редко, но это была очень трудная ночь. Сплошной хаос. Даже я старею. Нет, я пришел не к тебе, Эрика. У тебя, по моим данным, еще много времени. Очень много.

Он посмотрел на меня с возрастающим интересом.

— Хотя, судя по твоему виду, можно и вправду решить, что тебе пора. Понимаю, в сложившихся обстоятельствах это нелегко, но прошу тебя, не пей больше и не делай глупостей. Я не дежурю сегодня ночью, а квота на неожиданные смерти на эту неделю уже исчерпана. Прощай. Был рад познакомиться. Наша встреча — самое приятное из того, что случилось со мной за всю ночь. А сейчас иди, ложись спать.

Он повернулся, пошел вверх по лестнице и скоро исчез из виду. Только когда дверь захлопнулась, я пришла в себя. Бросилась к телефону и набрала номер Малькольма. Раздались длинные гудки. Первый, второй, третий, четвертый… Никто не брал трубку. Вообще-то я и не ждала ответа.

Но мой разум уже включился и требовал незамедлительных действий. Малькольм не совсем нормален.

Для него вполне естественно общаться с самыми странными людьми. Если сам он не расставался с резиновыми перчатками, почему бы его друзьям не носить с собой косы? Да запросто. К тому же этот ряженый не показался мне опасным.

Я пошла в кухню и, заварив себе чашку зеленого чая, выпила его в постели. Белье так и не высохло, но я достала из шкафа махровое полотенце и постелила ее поверх простыни. Не могу же я нести ответственность за всех психов в городе! А в полиции, услышав про Смерть, меня просто поднимут на смех. Пусть люди сами заботятся о себе.

Я укрылась одеялом с головой и скоро уснула как убитая.


Когда я проснулась, насквозь мокрым было уже и полотенце. Яркое солнце за окном свидетельствовало о том, что спала я довольно долго. Взглянув на часы, я испытала первый за тот день шок. Было двенадцать. Это непростительно! Я никогда не позволяла себе столько спать. Хотя я сова и люблю повеселиться допоздна, но придерживаюсь жесткой самодисциплины. Встаю рано утром. Всегда. Видимо, вчера я действительно перебрала.

Усилия, которые понадобились мне, чтобы подняться с постели и доплестись до ванной, были достойны олимпийской медали. В комнате пахло мылом и порошком. Я вспомнила ночную нервозную уборку. Все вокруг сияло чистотой, словно Тома здесь никогда и не было. Оказывается, я даже тщательно стряхнула остатки волос с полки, где раньше лежал его бритвенный станок.

А вот сама я выглядела скверно. Волосы взлохмачены, лицо отекло, губы пересохли. Я открыла воду и встала под ледяной душ: только это приводит меня в чувство по утрам. Волосы подождут. Сначала — чистая футболка и завтрак. Я снова заварила зеленый чай, и, слава богу, желудок отреагировал нормально. Как и на тосты. Я заглянула в холодильник — Том ничего из еды не взял.

Мне нужно было пережить этот день, но я пока еще не знала как. Позвонить Тому на работу? Он ведь не может быть в такое время у Юнаса?

Ни за что! Гордость не позволяла. А после того как меня вывернуло вчера в ресторане, осталась только гордость. Не взяться ли за работу? Обычно это помогает, но сегодня… Заказчики ждут от меня креативности, а сейчас мне не до того. Взять выходной? Прогуляться по городу? Поглазеть на людей? Поехать в парк? Эта мысль внушала омерзение.

Не успела я обдумать другие варианты, как зазвонил телефон. Только бы это был Том, взмолилась я, поднимая трубку. Я еще не в силах была рассказывать о том, что произошло вчера, а по голосу любой поймет: случилось что-то страшное.

Бог лишь отчасти внял моей мольбе. Это был не Том, а Мартин. Мой друг, работодатель, весельчак, душа компании, единственный, с кем я была в состоянии разговаривать.

— Ты занята? У меня только что отменилась встреча за ланчем, и я подумал: может, встретимся? Было бы здорово с тобой поболтать. К тому же у меня наклевывается один проект, в котором ты могла бы поучаствовать. Увидимся в «Понтусе» через полчаса?

Полчаса? Это была чистой воды утопия. Старый город[4], конечно, недалеко. Но мне нужно еще одеться. С другой стороны, я бы с удовольствием повидала Мартина. Он всегда умел поднять мне настроение, даже при сильной депрессии. Я попросила у него час и благословила ледяной душ, вернувший меня к жизни.

Я даже приехала на встречу первой, и меня проводили к столику, заказанному на имя Мартина Карлсона. «Понтус» всегда напоминал мне провинциальный французский ресторан с вкусной едой, приятной простотой и по-европейски высокими ценами. Мягкие диваны, подушки, приглушенное освещение, белоснежные льняные скатерти на столах, расставленных так, чтобы посетители не слышали чужих разговоров.

Увидев в дверях Мартина, я расплакалась. Слезы, подступившие к горлу, когда Том швырнул деньги на стол, предательски хлынули только сейчас. Что-то в знакомой фигуре Мартина, знакомой манере говорить с официантом, знакомой радости в глазах при виде меня, его приятной полноте, зачесанных назад волосах, модной рубашке, немецких словечках, усвоенных им от матери-немки, вдруг подействовало на меня, и слезы градом покатились из глаз.

Спасибо тебе, Господи, за то, что у меня есть Мартин.

— Милая, что случилось? Конечно, сегодня у меня не самый лучший день, но неужели я так кошмарно выгляжу?

Ему удалось меня рассмешить. И пока он заказывал напитки, я поведала обо всем случившемся за последние двадцать часов, начиная от разговора с Томом в ресторане и до визита Смерти. Эту встречу настолько заслонили переживания из-за Тома, что я лишь сейчас поняла, насколько она абсурдна.

Мартин слушал меня, не перебивая. На лице его сменялись разные чувства: удивление, злость, страх. Он сразу объяснил причину:

— Эрика, давай начнем сначала. Что стоит за желанием Тома расстаться или взять паузу в отношениях, не знаю. Я ведь тоже был на той треклятой вечеринке со слайдами, и мне кажется, причина не в ней. У многих есть сокровенные воспоминания, и, возможно, мы задели лучшие чувства Тома, сами о том не подозревая. Но не это причина вашего разрыва. Том не настолько раним.

Они с Томом были очень разные, но прекрасно ладили, и Мартин вполне адекватно оценивал моего бывшего партнера.

— Все мы в молодости больше интересовались социальными вопросами, но потом, со временем, стали частью буржуазного общества, которое раньше презирали. И все стыдимся этого. У меня избыточный вес, признаюсь, люблю покушать, хотя мне известно о голодающих в Африке. Сколько тебе? Тридцать семь? А Том на несколько лет старше? И у вас нет детей. Новое чувство вины часто заслоняет старое.

У Мартина двое сыновей — двенадцати и четырнадцати лет. Причем младший с трудом читает и пишет, и за ним нужно постоянно присматривать, не то он изувечит себя или подожжет дом. Видимо, произнося эти слова, Мартин думал о нем.

— Гораздо хуже, если у Тома роман на стороне. Значит, он лгал тебе. Но даже тогда ничего не известно наверняка. Возможно, это случайная связь. Я не оправдываю его, но людям свойственно ошибаться. В том, что Том любит и даже зависит от тебя, я твердо убежден, поэтому не верю в его измену.

Мартин прервался и отдал должное канапе, заказанным на закуску. Только сейчас я сообразила, что отложенный мной на лишних полчаса ланч был для него смертельной пыткой.

— Мне кажется, ты должна набраться терпения, — продолжил Мартин, взяв хлеб с блюда, предусмотрительно протянутого официанткой. — Не исключено, что у Тома кризис среднего возраста. Или, прочитав статью об экономическом положении в Южной Америке, он решил, что недостаточно сделал для своей родины. Уверен, он тебе скоро позвонит. Вот только сомневаюсь, что ты захочешь с ним разговаривать. — Мартин сделал паузу, давая мне время на размышления. — Меня больше волнует твой ночной посетитель. До Хэллоуина еще далеко, и мне не нравится, что какой-то ряженый безумец звонит тебе ночью в дверь. У вас же есть домофон. Как ему вообще удалось войти в подъезд?

Я решила поговорить с Малькольмом, как только вернусь домой. Мартин прав. Это не похоже на невинную шутку.

Мы занялись канапе из белого хлеба с гусиным паштетом, копченым угрем и омлетом с петрушкой. Я благодарила небо за то, что мой желудок согласился принять эти восхитительные блюда. Мартин быстро покончил с едой и продолжил:

— Думаю, придя домой, ты должна сразу же поговорить с этим твоим чокнутым соседом. Мне это, правда, не слишком нравится, но ты сама утверждаешь, что он безобиден. Потом позвони мне и расскажи, какое отношение имеет к нему паяц с косой. И если никакого, я приеду к тебе, и мы вместе позвоним в полицию. Если, конечно, ты вдруг не поймешь, что все это тебе приснилось. Я отправился бы с тобой прямо сейчас, но у меня очень важная встреча с немцами в городе. Это касается того проекта, о котором я хотел с тобой потолковать. Но лучше сделаем это в другой раз. Будет повод снова с тобой пообедать. — Он погладил меня по щеке — неожиданный жест для Мартина — и подозвал официанта. — Принеси нам по большому куску торта и по чашке кофе с изрядной дозой коньяка. К этой даме заходила в гости смерть, ее нужно хорошенько накормить и напоить. Счет принесешь мне.

Мартин настоящий друг.


Возвращаясь домой, я уже чувствовала себя лучше. Не намного, конечно, — преувеличивать не буду, — но довольно хорошо: во всяком случае, заметила, что воздух свеж и до зимы еще далеко. Над словами Мартина стоило задуматься. Может, и у меня депрессия оттого, что я не сделала для человечества чего-то важного, если взглянуть на это с глобальной точки зрения.

Путь домой занял полчаса. Едва я свернула на нашу улицу, мне сразу бросилось в глаза: что-то не так. Прямо перед моим — теперь уже только моим, а не нашим с Томом — подъездом стояла машина «скорой помощи». Вокруг нее толпились люди и с любопытством что-то разглядывали.

Я ускорила шаг и приблизилась к толпе как раз в тот момент, когда двое санитаров вынесли носилки с телом, прикрытым покрывалом. Пока они вталкивали носилки в машину, покрывало сползло, и я увидела то, о чем уже догадывалась подсознательно: на носилках лежал Малькольм.

Вот тут мне стало по-настоящему страшно. Слепой животный ужас перехватил горло. Малькольм неподвижно лежал на носилках. Был ли он мертв или серьезно ранен — что-то подсказывало мне: я последней видела его живым. И что еще хуже, если это убийство, то я видела убийцу и могу опознать его.

В эту минуту в дверях показался пожилой мужчина в белом халате. Я продралась сквозь толпу и прочитала на бейджике: «доктор Ханс Нурдшо».

Он удивился моей просьбе, но вежливо выслушал меня и согласился поговорить наедине. Я рассказала ему все: что была последней, кто видел Малькольма в живых, что знаю, кто его убийца, если, конечно, соседа убили.

— Вы живете здесь? — спросил доктор. Я утвердительно кивнула, и он предложил подняться ко мне.

Я мысленно похвалила себя за ночную уборку, благодаря которой моя квартира выглядела вполне прилично, и никто не принял бы меня за помешанную. Как все нежданные гости, Ханс Нурдшо устроился в голубом кресле в гостиной. Все почему-то выбирали именно его, хотя на диване были мягкие подушки.

Я предложила доктору кофе, от которого он отказался, и села напротив. По его просьбе я подробно рассказала, как бодрствовала ночью и видела Малькольма в четыре утра на балконе и как около пяти мне позвонили в дверь. Я передала разговор со Смертью, умолчав лишь о его совете завязать со спиртным.

И закончила тем, как Смерть удалился вверх по лестнице, а я попыталась дозвониться Малькольму, но безуспешно.

Ханс Нурдшо слушал меня внимательно.

— То, что вы говорите, очень интересно. Тем более, что помогает более точно установить время смерти. Пока же я готов лишь констатировать, что Малькольм Эйдеро умер между полуночью и шестью часами утра. То, что мы оказались здесь утром, — чистая случайность. Представители коммуны проводила инспекцию его квартиры, так как там были проблемы с протечкой или что-то вроде того. У них был запасной ключ, поэтому они открыли дверь и вошли в квартиру. Вообще-то так поступать запрещено, но, видимо, Малькольма тут хорошо знали, и у них было на это право.

Ханс Нурдшо сделал паузу и продолжил. Он относился к числу людей, которые говорят, делая паузы после каждой фразы. Идеальный объект для интервью. Такие всегда рассказывают историю от начала до конца, не отвлекаясь и не путаясь в мыслях.

— Коммунальные служащие нашли Малькольма лежащим на полу. Он был мертв. Как я уже сказал, без вскрытия могу утверждать только одно: все указывает на инфаркт. Убийство исключено. Но на основании ваших показаний я могу потребовать вскрытия. Полиция, возможно, тоже захочет провести расследование. И все же я абсолютно уверен — он умер от инфаркта.

— Можно ли выяснить, когда случился инфаркт? До пяти утра или после того как я видела ряженого человека на лестнице? — спросила я.

Доктор Нурдшо покачал головой.

— Повторяю, можно констатировать лишь то, что ваш сосед умер между полуночью и шестью часами утра. Судя по вашим словам, получается, что смерть наступила между четырьмя и шестью. Боюсь, даже вскрытие не даст более точный ответ.

Ханс Нурдшо снова посмотрел на меня, на этот раз с любопытством. У него были красивые карие глаза. Наверное, пациенты доверяют доктору с такими глазами и являются на прием регулярно, как на исповедь.

— Тот, кого вы видели на лестнице, не убийца. Если, конечно, не напугал Малькольма до смерти своим видом. Но это маловероятно, хотя я и не знаю подробностей вашей ночной встречи. — Ханс Нурдшо встал и протянул мне визитку. — Позвоните мне, если вспомните что-то еще. Я доложу обо всем в полицию и потребую немедленно сделать вскрытие. А потом сообщу вам о результатах, если вы будете так любезны и назовете мне номер вашего телефона. Думаю, полицейские тоже захотят поговорить с вами.

Я дала ему свою визитку. Доктор Нурдшо поблагодарил меня, и дверь за ним захлопнулась. Я снова осталась наедине со своими мыслями.


Глава 3

<p>Глава 3</p>

Событий, произошедших за последние сутки, хватило бы на целый год. Часы показывали четыре. Ровно двадцать четыре часа назад я поставила точку в конце предложения и оторвалась от компьютера, чтобы начать собираться на ужин с Томом. Что на мне было одето? Видимо, то, что я бросила вчера на пол, а утром запихнула в корзину для белья, — черные брюки и топ с прозрачной спиной. Теперь эти вещи каждый раз будут напоминать мне об измене и предательстве. И о смерти.

Тут я сообразила, что Том так и не позвонил. Неужели он такой трус? Ему никогда не составляло труда выразить свои мысли, почему же теперь он молчит? Куда подевались его смелость и бунтарство? Вместо того чтобы поговорить со мной, он держал все при себе, а потом банально бросил меня в ресторане. И даже не позвонил, чтобы поинтересоваться, все ли со мной в порядке.

Эти горькие мысли прервал звонок в дверь. Опять три сигнала. Я мигом вскочила. Это должен быть Том. На этот раз я готова к разговору с ним и ужасно зла. Я скажу ему все, что думаю. Если, конечно, это не доктор вернулся, что-то забыв. Я распахнула дверь так резко, что человек в образе Смерти, стоявший за ней, невольно отпрянул.

Он был одет точно так же, но сейчас держал косу в руке. Он протянул ее мне.

— Пожалуйста, бери. Теперь ты вооружена. Я пришел не для того, чтобы забрать тебя или причинить тебе зло. Я хочу поговорить с тобой. И не отказался бы от кофе.

Не успела я отреагировать на эти слова, как тот, кто называл себя Смертью, прошел в прихожую и, сняв черное одеяние, повесил его на крючок. Он был в черных джинсах, черной рубашке-поло и таких же до блеска начищенных, как и вчера, ботинках. Мужчина направился к голубому креслу, уселся в него и изящным гибким движением закинул ногу на ногу. Как змея, нашедшая нагретое солнцем местечко на камне.

Странно, но страха я по-прежнему не испытывала. Напротив, разозлилась от его наглости и оттого, что он не снял ботинки. Эта злость, вкупе со стрессом от пережитого за прошедшие сутки, грозила настоящим взрывом. Не успела я открыть рот, чтобы выплеснуть гнев, как Смерть шутливо поднял вверх руки, словно прося пощады.

— Прости, что я вошел без приглашения. И за то, что случайно оказался в твоей жизни. Ты не знаешь, кто я, а что тебе подсказывает интуиция — даже мне неведомо. Ты не веришь, что я — это я, а видишь во мне кого угодно, начиная от безобидного психа и заканчивая потенциальным убийцей. Но я ни тот и ни другой, поэтому хочу объясниться. Если ты сжалишься надо мной и сделаешь мне двойной эспрессо, я все тебе расскажу. Ты от природы любопытна, нет-нет, не отрицай. И тоже не отказалась бы от кофе.

Чертов наглец! Однако он прав. Мне чертовски хотелось кофе. И еще больше хотелось узнать, кто он такой. Кроме того, я вдруг поняла, что он действительно не причинит мне вреда. Назовите это животным инстинктом, интуицией — чем угодно, но я нутром чувствовала: незнакомец не сделает мне ничего плохого. По крайней мере, сейчас.

Я приготовила две чашки двойного эспрессо, украдкой наблюдая за Смертью, сидящим в голубом кресле. Он не делал ничего особенного. Только огляделся, сцепил пальцы и закрыл глаза. Позже я узнала, что так он снимает напряжение после тяжелой работы.

С жадностью схватив чашку кофе, он сделал глоток и с удовольствием причмокнул:

— Восхитительно! Разбудит и мертвого. Прости мне самоиронию, но те, кто не способны смеяться над собой, долго не живут. Так что хочу подать им хороший пример. Как надо жить. Умирать каждый умеет и без моей помощи.

Я присела на диван и тоже сделала глоток кофе. Косу я прислонила к стене. Деревянный черенок был старый, отполированный в результате частого использования, а блестящее лезвие — остро заточенное.

Сделав еще один глоток, гость посмотрел на меня.

— Понимаю, ты сейчас в шоке. Как я уже сказал, ты не из тех, кто сразу узнает меня. В некоторых странах, точнее, в некоторых областях этих стран, я могу расхаживать свободно среди местных жителей, и все будут знать, кто я. Меня приглашают на ужин и просят помочь подготовиться к смерти. Даже здесь, в вашей стране, иногда встречаются люди, которые узнают меня сразу. Чаще всего это те, кто имеет контакт со сверхъестественным. Как, например, Малькольм. И ты тоже могла бы. Если бы пожелала. Я сразу это заметил.

— Так ты действительно Смерть? Приходишь к людям и говоришь, что они должны умереть? Являешься в их дома, не снимая ботинок, вызываешь инфаркты и исчезаешь? — Я не скрывала иронии.

Тот, кто называл себя Смертью, внимательно посмотрел на меня.

— Типичная жительница большого европейского города. Ты действительно веришь, что получишь на блюдечке Правду, которую человечество ищет уже миллионы лет? — Он сделал еще один глоток кофе, и его чашка опустела. — Но в принципе ты права. Я действительно Смерть. И уже много лет прихожу к людям, которые должны умереть. Конечно, я не могу являться ко всем, несмотря на свою способность стремительно перемещаться в пространстве. Поэтому прихожу только в исключительных случаях. В каких — решаю сам. И Высшие силы. Кроме того, у меня талантливые подчиненные: они следят за тем, чтобы никто не умер в одиночестве. Или почти никто. Мы делаем для этого все возможное, и до сих пор люди были на нашей стороне, и все шло нормально. Вот так. Всего пара минут — и теперь тебе известно больше, чем большинству жителей планеты. Не спрашивай, почему я тебе все это рассказываю, ибо я не смогу ответить.

Мой гость улыбнулся уголками губ и смолк, предоставив мне возможность получше рассмотреть его. Лицо человека, проводящего большую часть времени на свежем воздухе. Серо-зеленые глаза, менявшие цвет в зависимости от освещения. Волосы с легкой проседью. Красивые руки с ухоженными, коротко подстриженными ногтями. Высокий, хорошо сложен. Джинсы и рубашка-поло отличного качества, но неизвестной фирмы. Он продолжал:

— Малькольма я знаю уже давно. Он прожил сорок семь лет — больше, чем предназначено. Ему было известно, что он живет в кредит. И что откажет сердце. Но Малькольм — один из немногих в этом городе, к кому я мог заглянуть после трудной ночи. Иногда людям удается задержаться в этой жизни. Конечно, Высшие силы решают, кому сколько жить, но у меня тоже есть право голоса. К тому же существуют квоты на запланированные и неожиданные смерти, и в этом я волен распоряжаться сам.

До этого момента я слушала молча. Было бы странно задавать ему вопросы, словно участвуя в ток-шоу на телевидении. Но я больше не могла сдерживать любопытство.

— Кто такие Высшие силы? Это значит, что богов много? И если их много, то кого же из них мы чтим? Отца, Сына и Святого Духа или Аллаха и Яхве, или Будду, хотя он, наверное, просто пророк. Но, может, Золотого тельца или Шиву, или…

— Других, — отозвался гость. — Может быть, да. А может, и нет. За время своего существования человечество вступало в контакт со столькими богами, что они вполне могут присутствовать среди Высших сил. Но не проси меня рассказывать, кто они и какие. К этой информации имеют доступ немногие. В свое время ты все равно это узнаешь. Как и все остальные. Или почти все.

Я обычно проводила лето на западном побережье и нередко оказывалась в море во время шторма. Сейчас меня охватило то же ощущение надвигающейся опасности. Смерть у меня в кресле, разговоры о Высших силах… Рациональная Эрика бормотала про себя «чокнутый», а иррациональная расправляла плечи с возгласом: «Наконец-то!». А вдруг предположение Смерти о том, что я тоже могу иметь контакт со сверхъестественным, верно? И надо только захотеть…

Гость внимательно смотрел на меня.

— Эрика, я знаю, о чем ты думаешь. Конечно, не в мельчайших подробностях. Так далеко мои способности не распространяются. Какая-то часть твоего сознания думает, будто у тебя галлюцинации, вызванные стрессом, а другая часть понимает, что это не так. И ты не боишься меня. Тебе нечего бояться. Ты знаешь, что люди умирают, и смертью тебя не напугать, даже всей правдой о ней. Я сказал тебе, что люди умирают не одни: я и мои подчиненные помогаем им, хотя наша работа никому не видна. Почему же я беру на себя труд рассказать это тебе, которая и так все знает?

Наклонив чашку, Смерть слизнул остатки кофе, и я отметила, что язык у него не черный и не раздвоенный.

— Дело в том, что я и сам не знаю, почему сижу здесь. Но я так устал… Все труднее найти того, с кем можно просто поговорить. Расслабиться. Поделиться проблемами. Это звучит абсурдно, но мне тоже нужно иногда отвлечься от работы. И, увидев тебя, я подумал, что, вероятно, ты поймешь меня, примешь правду о вечности и Больших загадках Вселенной, и при этом не забудешь о повседневной жизни. Ты могла бы удержать «бесконечность в горсти» и найти «вечность в мгновении»[5], говоря словами великого поэта и моего хорошего друга. — Он поднялся. — Я оставлю тебя. Оденусь и выйду на лестничную площадку. Там ты вернешь мне косу, чтобы чувствовать себя в безопасности. Спасибо за эспрессо. Он был превосходен. Я подозревал, что ты умеешь варить кофе. Еще одна причина узнать тебя получше. В следующий раз обещаю задержаться подольше. Если ты скажешь «нет», я оставлю тебя в покое. До поры до времени, как у вас принято говорить. Я сам зайду за тобой, обещаю. Но как я уже говорил, это произойдет не скоро.

Гость мой вышел в прихожую, взял свое одеяние и открыл дверь. Я подала ему совсем не тяжелую косу. Он поблагодарил, спустился на несколько ступенек и обернулся.

— Кстати, когда полиция свяжется с тобой, не удивляйся, что они ничего не нашли. В квартире Малькольма, я имею в виду. Я не оставляю следов вроде отпечатков пальцев или крови. Причина смерти оставляет следы, но не я. Если ты чувствуешь разницу. И, конечно, решай сама — рассказать полиции о нашей сегодняшней встрече или нет. Если нам предстоит стать друзьями, то я не буду требовать, чтобы ты лгала людям. Но предупреждаю: тебе вряд ли поверят.

Он спустился вниз, и я услышала, как хлопнула дверь подъезда.

Я приняла решение, еще когда он вставал, и теперь накинула куртку и надела кроссовки. Дверь закрылась за мной прежде, чем я вспомнила о таких насущных вещах, как кошелек, мобильный или ключ от квартиры, который, слава богу, лежал в кармане куртки с тех пор, как я вернулась домой после ланча с Мартином.

Выбежав из подъезда, я увидела, как мой гость скрылся за углом в направлении Хурнсгатан. Прохожие не реагировали на его одеяние, возможно, потому, что издали оно выглядело как слишком длинный черный плащ. Косы же не было видно. Иногда люди обгоняли Смерть, но ни один не обернулся, и никто не указал на него пальцем. Дети не плакали, собаки не лаяли. Наверное, не так просто понять, кто он. Или, может, только я способна видеть его. Надо это выяснить.

Смерть быстро шел к шлюзу, не отвлекаясь на витрины и прохожих, потом свернул на Ётгатан. Я шла следом, но он ни разу не обернулся. Спустя пару минут он остановился у входа в кафе, словно чего-то ожидая. Я притаилась под козырьком ближайшего подъезда и несколько раз глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Ситуация, в которой я оказалась, граничила с безумием.

Тот, кто называл себя Смертью, разглядывал прохожих, снующих мимо него с обычной будничной суетливостью. И тут я заметила машину, притормозившую у магазина «Ткани». Женщина-водитель пыталась втиснуться в узкое место для парковки, но тщетно: за ней скапливалось все больше машин. Скоро раздались первые гудки, и я кожей чувствовала, как неловко женщине и как предательский пот выступает на ее коже. Нетерпеливые стокгольмские водители в таких ситуациях выплескивают агрессию, которую могли бы направить на своего шефа, ректора, жену или просто на телефонного оператора.

Наконец женщина открыла дверцу машины и выпустила двух очень аккуратно одетых девочек. На вид одной было лет пять, другой — семь. Волосы у обеих завязаны в конский хвост, одеты в юбочки и кофточки в тон — знак заботы и хорошего вкуса матери. Женщина наклонилась к ним и что-то сказала. Девочки кивнули и послушно встали у дверей магазина. Гудки не стихали. Женщина рванула с места и с бешеной скоростью скрылась за углом, освобождая дорогу. Со своего места я увидела неподалеку свободное место для парковки.

Девочки стояли, держась за руки, и ждали. Старшая обернулась, чтобы рассмотреть платье на витрине.

Я поискала глазами своего нового знакомца, но его нигде не было. В панике я рванулась вперед, продираясь сквозь толпу, и скоро увидела его в кафе. Он занял угловой столик, повесив одеяние на соседний стул. Видимо, его обслужили немедленно, потому что на столике перед ним уже стоял эспрессо и лежала черная, как ночь, плитка шоколада. Сделав глоток кофе, он заглянул в чашку. Потом повернул голову, заметил меня, улыбнулся и помахал рукой, ничем не выдав удивления. Видимо, догадывался, что я решу проследить за ним. Я открыла дверь, подошла к столику, села на стул, на спинке которого висело одеяние, и ощутила спиной его тепло. Не успела я и глазом моргнуть, как передо мной, откуда ни возьмись, тоже появились эспрессо и шоколад. Но тут не было колдовства: молодая официантка быстро поставила чашку и тарелку на стол и мгновенно испарилась.

Я открыла рот, собираясь что-то сказать, но тут на улице раздался страшный хлопок, сопровождающийся гудками и криками. Я повернула голову, но мой новый знакомец осторожно взял ее в ладони, заставляя меня смотреть только на него.

— Не смотри, не надо. Иначе ты никогда не забудешь эту картину. Лучше я сам все тебе расскажу. Там только что задавили девочку. Младшую. Ты наблюдала за ней и ее сестрой. Она внезапно вырвалась из рук старшей сестры и бросилась на дорогу. Их мать в тот момент искала место для парковки, а перед магазином легковой автомобиль пытался обогнать грузовик. «Скорую» вызвали, но это бесполезно. Девочка умерла мгновенно, даже не почувствовав боли. Она не успела понять, что произошло.

Как я ни противилась, передо мной замелькали картинки: водитель с ужасом в глазах. Старшая девочка в шоке. Продавцы, выбежавшие из магазина. Машина с пятнами крови. Мать, которая никогда в жизни не сможет забыть ужасную сцену, представшую перед ее глазами. Ее рот, открытый в крике. Прохожие, благодарящие Бога за то, что это случилось не с ними и их близкими.

Меня подмывало повернуть голову и посмотреть в окно, но я знала, мой знакомый прав. Скоро завыла сирена «скорой помощи». Мое лицо все еще было зажато в ладонях Смерти.

— Ты полагаешь, что это ужасно. Омерзительно. Почему такое происходит? Кто принимает решение и почему? Но не всегда есть цель. Хотя в данном случае она все же есть. Ты, наверное, слышала выражение: «Тот, кому благоволят боги, умирает молодым» и тому подобное. Родители погибших детей всегда утверждают, что их ребенок был особенным. Словно чувствовал, что жизнь его окажется короткой. Словно у него постоянно был контакт с Высшими силами.

Никто из персонала и посетителей кафе не обращал на нас внимания, все обсуждали случившееся. Мой знакомый сделал глоток эспрессо и посоветовал мне сделать то же самое.

— Сиссела, так звали девочку, была именно такой. Ее семья не хуже других, и она могла бы жить нормальной жизнью. Но сама Сиссела была чужой в этой жизни и никогда не приспособилась бы к ней. Она всегда поддерживала контакт с Высшими силами и общалась с ними, как со своими сверстниками. Сиссела была не просто очень способной и умной девочкой, она умела слышать космос, если оперировать знакомыми тебе понятиями. Она не принадлежала этой жизни. Точнее, не смогла бы реализоваться в ней. Но где-то в другом месте и в другое время Сиссела творила бы чудеса. Она и сама это знала. Мы часто с ней разговаривали. Да, Сиссела тоже была из тех, к кому я всегда мог зайти поболтать.

Я сделала глоток эспрессо, но к шоколадке не притронулась. «У меня, наверное, никогда не будет детей, — подумала я. — Я даже замуж не выйду».

— А сейчас, — продолжал мой собеседник, — рождается девочка в Могадишо, столице Сомали. Не знаю, насколько ты осведомлена о ситуации в Сомали, но это одна из самых бедных стран в мире. Там правят мелкие вожди, которые хозяйничают в разных частях города. Люди ходят по улицам, вооруженные до зубов. Сиссела родилась в семье одного из таких вождей. Она проявит сверхъестественные способности, и семья поддержит ее, даже даст хорошее образование. Она освоит не только Коран, чему обучают в этой стране лишь избранных. Я не говорю, что будущее Сисселы заранее предопределено, это невозможно, но у нее есть все шансы стать одной из главных фигур в Сомали. А может, и во всей Африке. Нам нужна была особенная женская душа, и погибшая Сиссела прекрасно для этого подходила. В Африке перемены должны исходить от женщин. Парадоксально, но большинство стран мира никогда не возглавит женщина, хотя там все уверены, что равноправия у них намного больше, чем в Африке.

Никто не требовал, чтобы я поняла то, что сказал он, называющий себя Смертью. У меня перед глазами стояло лицо матери, искаженное ужасом, и я спрашивала себя, как она сможет жить после того, что произошло. Осознает ли она необходимость этой смерти, о которой он говорит? Сил у меня больше не было. С каждым новым рассказом Смерти все новые вопросы возникали, как головы у гидры.

— Где твоя коса?

— В кармане. Она складная. — Он улыбнулся. — Мне нужно идти. Съешь шоколадку, очень вкусная. Я уже заплатил. А потом ступай домой и отдохни. Почитай или послушай приятную музыку. Я зайду к тебе вечером. Можно?

Я кивнула. Он вышел из кафе, не швырнув денег на стол. В отличие от Тома. Я посмотрела ему вслед, но увидела только его темную тень у дверей. Он разговаривал с кем-то и жестикулировал, но я не видела его собеседника.


Не помню, как я добралась домой — вероятно, вернулась той же дорогой. Слова Смерти шуршали у меня в ушах, как сухие листья под ногами. Я слушала и слушала, пока перестала различать его слова и свои мысли. Похолодало, дул сильный ветер, и ноги в кроссовках заледенели. Я решила, что пора доставать зимнюю обувь. Теперь на полке достаточно места, и мне незачем убирать на зиму летнюю. Эта мысль приободрила меня. Во всем есть свои положительные стороны.

Дома я первым делом приготовила себе кайпиринью. Я заслужила это. Поставив кассету Кэрол Кинг[6], я устроилась в голубом кресле, где уже успели посидеть и Смерть, и Ханс Нурдшо. Коктейль начал действовать, я усилила эффект расслабляющим массажем лица. Но мысли бродили в голове, не давая успокоиться.

Зазвонил телефон. Мне не хотелось ни с кем общаться, но я все-таки ответила:

— Алло?

— Привет, наконец-то ты взяла трубку. — Голос Тома. Такой знакомый и такой чужой.

— Мне не хотелось разговаривать.

— Я решил, что нужно позвонить.

— Знаю. — Голос в трубке оживил мои чувства, и я снова ощутила себя беззащитной.

— Чем занималась?

— Пила кофе с врачом. Малькольм умер. Ты что-то хотел?

На несколько секунд я снова стала хозяйкой положения, хотя догадывалась, что следующая реплика раздавит меня.

— Малькольм? Что? Он…

— Вероятно, инфаркт.

— Какой ужас! Он же совсем не старый. И… я хотел спросить, как ты?

— Наверное, так, как того заслуживаю. Я же неблагодарная и бесчувственная.

— Я не об этом. Мне тоже нелегко.

Моя рука, державшая трубку, вспотела:

— Я нашла твой дневник. И прочитала его. Знаю, так поступать неприлично, но я это сделала. И знаю, что ты мне лгал. О важных вещах. О другой женщине. Я не ожидала такого о тебя, Том. Никогда. Как ты мог? — не удержалась я, и последние слова прозвучали почти как крик.

Тишина. Потом снова голос Тома, на этот раз испуганный.

— Слушай, нам надо поговорить… Я не знаю… Боялся, что ты не поймешь… Но ты… Можно, я приду?

Протянутая рука. Мольба о прощении. И что делаю я? Собираю всю свою злость и выплескиваю ее в трубку:

— Том. Не звони мне. Я сама тебе позвоню. Я хочу побыть одна. И подумать.

Я вернула ему его слова. И бросила трубку, не давая шанса ответить.

Я вернулась в кресло с белым пледом. Кайпиринья закончилась, но я выдавила из лайма еще несколько капель. Перемотала кассету и включила песню «You've got friend». «У тебя есть друг». Я озябла, но была не в силах подняться и поставить чайник, и только плотнее закуталась в плед. Гладкая парча кресла ласкала кожу. Я была на грани сна и бодрствования. Закрыла глаза и увидела перед собой доктора Джекила. Его борьба со злом закончилась изготовлением страшного снадобья. Зло распространилось по всему его телу, затронув даже душу. И тогда мистер Хайд поднялся, посмотрел в зеркало и ухмыльнулся: «Вот, значит как выглядит зло?» И отражение в зеркале расплывалось, пока не стало моим.


Глава 4

<p>Глава 4</p>

Должно быть, я проспала в кресле довольно долго, потому что когда меня разбудил телефон, за окнами уже смеркалось. Странно, раньше мне никогда не удавалось расслабиться настолько, чтобы вздремнуть посреди дня. Телефон продолжал звонить, и я бросилась к нему, путаясь в пледе. Конечно же, это Том с новыми мольбами или угрозами, недовольный моей холодной реакцией на его звонок.

Но это был Мартин.

— Ты поговорила с соседом? — спросил он, как только я подняла трубку. Он даже не представился, что, впрочем, делал редко. Его низкий глубокий голос подошел бы диктору телевидения и был одним из несомненных достоинств Мартина. Вкупе с изысканными рубашками и джентльменскими манерами, например, с привычкой платить за меня в ресторане.

Я взглянула на часы: уже восемь. Я должна была поговорить с Малькольмом и перезвонить Мартину несколько часов назад. Неудивительно, что он волнуется.

— Малькольм мертв, — ответила я и замолчала. Я не помнила, произносила ли за ланчем имя соседа. Но сейчас это было не важно. Гораздо важнее понять, могу ли я рассказать Мартину все, что приключилось со мной после нашего совместного обеда. Визит Смерти, моя игра в детектива, несчастный случай с девочкой, кафе, обещание Смерти зайти вечером. Что из этого можно поведать Мартину, чтобы он не бросился звонить в психбольницу?

Решив не упоминать про Смерть, я рассказала, что видела, как Малькольма уносили на носилках, потом поговорила с врачом, и тот обещал передать полученные от меня сведения в полицию. Узнав, что будет произведено вскрытие, Мартин, судя по его реакции, успокоился.

До меня доносились голоса Биргитты, жены Мартина, и их младшего сына Арвида. Ее голос напоминал надорванную струну. В конце концов струна лопнула, и я услышала крик, слезы и брань. «Я больше не могу! Это не жизнь! Почему, почему, почему ты не можешь вести себя нормально?! Послушай меня… Черт!» Крики Арвида заглушили Биргитту. То и дело раздавались хлопки, словно что-то швыряли на пол. Но голос Мартина оставался спокойным и мягким.

— Хорошо бы тебе поговорить с полицейскими, Эрика. Ты должна рассказать им о странном ночном визите. А вдруг этот тип снова появится у тебя в подъезде. Будь осторожна, слышишь? Не впускай в квартиру никого, кто не звонил по домофону. И запри дверь на все замки, прежде чем лечь спать. Обещаешь?

Я пообещала. Биргитта продолжала отчаянно кричать на заднем плане. Эту симфонию страдания я слышала уже двенадцать лет, с самого рождения Арвида. С тех пор Биргитта превратилась из привлекательной, независимой и беззаботной женщины в изможденную тень, вызывавшую к себе только жалость. Весь ее облик словно кричал: «Мое имя — отчаяние! Отчаяние и безнадежность».

— Я хотел спросить, не зайдешь ли ты в контору завтра, — продолжал Мартин. — Помнишь, я собирался поговорить с тобой об одном проекте и рассказать о моей встрече с немцами. Пока скажу только одно: речь идет о генетических исследованиях в связи со страхованием жизни. Не знаю, насколько ты осведомлена в этом вопросе. Это всего-навсего анализы, но они показывают, насколько люди генетически предрасположены к таким заболеваниям, как рак, болезнь Паркинсона и тому подобное. Просто находка для фирм-страховщиков. Представь, сколько денег они могли бы собрать, зная заранее, кто из клиентов умрет молодым. Вместе с тем правительства строго следят, чтобы у всех были равные права в области страхования. Надеюсь, проблематика тебе ясна. Детали обсудим завтра.

Проблематика была яснее ясного. Особенно после такого дня, как сегодня. Если бы в руки страховщиков попал ноутбук Смерти, в котором, как я подозреваю, есть все нужные для них сведения, у правительств возникла бы гигантская проблема. Но я оставила эти мысли при себе. Как-нибудь потом я спрошу Смерть, что он обо всем этом думает.

Мы с Мартином договорились увидеться в его офисе в одиннадцать утра и попрощались. Он повесил трубку первым.

В комнате стало совсем темно, и я включила свет. Скоро пора будет зажигать свечи: старинная традиция меланхоличных северных народов. Вчерашний по-летнему теплый вечер сменила промозглая осенняя погода. «Моя мать — лето, а отец — осень», — говорит о себе сентябрь. Так учили меня в детстве.

Я почувствовала голод, и это меня не удивило. Обедали мы с Мартином в час, а после этого я выпила только чашку кофе и съела шоколадку. Но в холодильнике не нашлось ничего, что бы мне хотелось съесть, а в магазин идти не хотелось. Поэтому я достала коробку конфет, поставила чайник и открыла словарь. Куда приятнее устроиться в кресле с книгой, чем садиться за компьютер и искать информацию в Интернете. Книга словно возвращала в старые добрые времена, в детские годы, когда знания казались ощутимыми, осязаемыми, их можно было потрогать и понюхать.

По словам Смерти, душа Сисселы была особенной. Мои скудные познания о переселении душ ограничивались представлением о том, что люди, которые вели себя в этой жизни достойно, получали лучшую долю в следующей, а те, кто творил всякие пакости, опускались на ступеньку ниже. Я перелистала словарь. «Переселение душ — синоним реинкарнации, первобытного религиозного верования (например, в индуистской религии), согласно которому душа после смерти возрождается в другом теле, возможно, даже теле животного». Дальше рассказывалось о переселении душ в зависимости от поведения человека в земной жизни. «Об учении в модернизированной форме снова заговорили теософы…».

Взяв конфетку с миндальной нугой, я пролистала словарь до буквы «т». Чайник уже вскипел, но я продолжала читать. В статье сообщалось, что термин «теософия» происходит от греческого слова «theos» — бог, и «sofia» — мудрость. «Теософия — это учение, приверженцы которого ищут первоисточник теологии и философии. Среди его представителей можно отметить неоплатоников и гностиков, Бёме, Сведенборга и Баадера». Теософия описывалась как учение, подвергшееся сильному влиянию индийской религии. Смотри дальше: «Индийская религия».

Кроме того, в Нью-Йорке в 1875 году было создано теософское общество, изучавшее сравнительное религиоведение и тайную природу человека. Оно также намеревалось способствовать достижению братства между народами. Общество вскоре раскололось на западно-европейско-индийское и американское направления. Немецкие теософы отделились в 1913 году и под руководством Рудольфа Штайнера основали антропософское общество. В статье «Антропософия» указывалось, что, согласно его основателю, Рудольфу Штайнеру, это духовное движение занималось нематериальными ценностями.

Когда в дверь позвонили, я ничуть не удивилась, поскольку домофон молчал, а Том не придет. Я открыла дверь и впервые не испытала шока при виде Смерти. Одет он был как обычно. В руках — два пакета из супермаркета, а на полу еще два из Систембу-лагет[7]; из одного торчала сложенная коса. Судя по влажному одеянию Смерти, на улице шел дождь.

Со словами: «Не поможешь?» — он протянул мне один из пакетов. Войдя в прихожую, снял одеяние и ботинки. Его ступни были красивой формы, а носки — дорогие.

Он прошел в кухню, включил там свет и стал выкладывать покупки на стол. Ароматы базилика, кориандра и свежевыпеченного хлеба дразнили обоняние. И тут я вспомнила, что ужасно голодна. За весь вечер я съела только две конфетки. А на часах было уже почти девять.

— Я решил, что ты не будешь против домашнего ужина. Предполагал, что ты ничего не готовила сегодня, а у тебя такая уютная кухня. Можно, я займусь этим?

— Разумеется, — ответила я, разгружая второй пакет, полный деликатесов: свежая паста черного цвета, оливки, томаты, хлеб, ветчина и оливковое масло. Из других пакетов мой гость достал бутылку «Амароне», темно-красного, почти черного вина, манящего, как прохладная вода в жаркий августовский вечер. Мартин как-то порекомендовал его нам с Томом, мы купили бутылку и опустошили ее в тот же вечер, закусывая изюмом. Я достала из шкафчика два бокала. Штопор всегда лежал на кухонной стойке. Мой гость ловко открыл бутылку, плеснул немного вина в один бокал, наполнил второй и протянул мне. Долив вина в свой, поднял его и улыбнулся мне. Зубы у него были не совсем белые, но здоровые и ровные.

— Тост, Эрика. За то, что так приятно стоять на кухне, когда за окном идет дождь. И за то, что я нашел место, где иногда можно укрыться от непогоды.

Я кивнула, пробуя вино. Оно было изумительное. Его вкус давал ощущение, что все идет так, как должно. Мужчина, столь хорошо разбирающийся в винах, не может быть злодеем. Он умеет получать наслаждение от жизни, и это успокаивает.

Мой гость начал убирать снедь в холодильник. Внезапно присвистнув, он достал оттуда стеклянную банку, темное содержимое которой было мне незнакомо.

— Трюфели! У тебя в холодильнике трюфели! Невероятно! Ты их любишь? Можно, я их использую?

Его искренняя радость вызвала у меня улыбку, первую за последнее время. Я даже почувствовала, как напряглись мышцы лица, уже забывшие, каково это — улыбаться.

Гость взял спички, лежавшие на нашем — моем — старом деревянном столе, который достался нам после смерти дальнего родственника Тома. Смерть зажег свечи, и в кухне стало еще уютнее. Я присела за стол и протянула руки к живительному теплу свечки.

— Представь, что ты гостья у себя дома. Расслабься. Я знаю, что ответил еще не на все твои вопросы, но ты по-прежнему доверяешь мне. Возьми косу и положи рядом, если тебе так будет спокойнее. А я займусь ужином. Ведь у нас впереди весь вечер…

Последняя реплика могла быть угрозой, но прозвучала как обещание. Я подняла с пола косу и только сейчас заметила, что она действительно складывалась, как швейцарский нож. В сложенном виде она была не длиннее зонтика. Опустив ее на пол, я подумала: «А вдруг Том сидит сейчас где-нибудь и переживает разрыв со мной?». Теперь я уже не знала, кто из нас потеряет от этого больше. Да это уже и неважно.

Гость достал кастрюлю и сковородку. Скоро паста уже кипела в кастрюле, а соус с доставившими ему такую радость трюфелями стоял на соседней конфорке. Я словно присутствовала на эстетском кулинарном телешоу, где действия повара не нуждаются в комментариях.

Убрав со стола бумаги, я постелила две салфетки. Этот старинный стол, должно быть, помнил немало ужинов. Мой гость нашел две большие глубокие тарелки, вилки, ножи и накрыл на стол. Когда тарелка с дымящейся черной пастой, украшенной сверху базиликом, появилась передо мной, я поняла, что вчера потеряла потенциального мужа, но приобрела великолепного повара.

Мы чокнулись и приступили к еде. Ужин был божественный, если это слово уместно в данном контексте. Я полностью расслабилась и наслаждалась изысканно приготовленной пищей. Гость, очевидно, тоже был очень голоден, но сдерживался, уделяя внимание каждому кусочку. Если то, что он рассказал о себе, правда, ему не каждый день удается посидеть за столом и вкусно поесть с фарфоровой тарелки. Я попыталась представить себе, как он сидит со своей косой у костра в становище аборигенов Австралии или в африканской деревушке. Эта картина показалась мне абсурдной. Он назвал себя Смертью и сказал, что присутствует при кончине почти каждого человека. Но ведь это, должно быть, тысячи, нет, миллионы умирающих. И над всеми ними множество богов. Сама не понимая почему, я начинала верить ему, и мне не было страшно. Но почему? Чем я отличаюсь от других людей, которые бросились бы наутек при одном взгляде на моего ночного гостя? Что во мне такого особенного?

Я вспомнила рассказ бабушки о том, что ее мать, моя прабабка, гадала на кофейной гуще и слыла ведьмой. Она провела какой-то таинственный ритуал над моей бабушкой, когда та была младенцем. Ребенка протащили под корнем дерева, что гарантировало защиту от всех опасностей. И судя по тому, что моей бабушке уже восемьдесят, а она ни разу не болела, трюк удался. Бабушка считала, что ее мать была просто не в себе, а в высшие силы вообще не верила. «От этого парня, который там, наверху, нет никакой пользы, — частенько приговаривала она. — Посадить бы туда бой-бабу, так она положила бы конец всяким безобразиям. Но этого же никогда не случится, а жаль, попомни мои слова. Девочки взрослеют, но мальчики — никогда». Бабушка могла развивать эту тему до бесконечности, хотя порой и сама не гнушалась тем, чтобы погадать на кофейной гуще.

А вот дедушка, наоборот, верил в божественную природу деревьев, цветов, птиц и камней. Он часами бродил по лесу и возвращался домой с охапкой лесных цветов. Бабушка ругала его за то, что он нарвал их без нужды, но все же ставила в вазу на стол. Так они и жили — каждый со своими представлениями о божественности.

Родители мамы, просвещенные баптисты, не выносили танцы, алкоголь и карточные игры. Библия этой моей бабки напоминала потрепанную кулинарную книгу — с закладками и загнутыми уголками. Бабушка подбирала лучшие, по ее мнению, рецепты того, как следует жить. На мою конфирмацию они, естественно, подарили мне Библию. И конечно же, подчеркнули в ней все места, которые, по их мнению, должны были помочь мне в жизни. Читая эти строки, я знала, что получаю бесценные уроки: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». «Это тебе очень подходит», — прокомментировал отец. Это его «очень» надолго закрепилось у меня в памяти.

Оторвавшись от своих мыслей, я подняла глаза и увидела, что Смерть внимательно наблюдает за мной. Я вспомнила о хороших манерах.

— Все очень вкусно. Ты великолепно готовишь.

Он рассмеялся.

— За много лет научился. Если предстоит жить долго, надо уметь получать от жизни удовольствие. Что я и делаю. Тебе, наверное, интересно, сколько я живу на этом свете?

Он угадал. Наполнив бокалы, поднеся свой к свече и любуясь игрой света, Смерть сказал:

— Логично предположить, что я ровесник человечества. На самом деле я поступил на службу, когда наши друзья обезьяны начали ходить на двух ногах. Я ведь тоже жертва эволюции. Поначалу мне достаточно было прикрыть голое тело, а теперь приходится одеваться, как все вы, чтобы не привлекать внимания. Но я редко покупаю одежду в Стокгольме. Дороговато, да и качество паршивое.

— Но что ты имеешь в виду, говоря о службе? Тебя призвал Бог или те, кого ты называешь Высшими силами, пригласили на собеседование?

Я иронизировала, но гость воспринял мой вопрос серьезно.

— Конечно, был процесс отбора, в котором участвовали Высшие силы. Им нужно было найти демократа в полном смысле этого слова. Вот они и выбрали меня. И за сотни тысяч лет я не утратил стремления к справедливости. Мысль о том, что смерть — самый демократичный институт человечества, придает смысл моей работе, даже когда мне безумно хочется все бросить.

Сотни тысяч лет! Бессмертная душа в вечно юном теле. Вопрос сам сорвался у меня с языка:

— Ты говорил о душе Сисселы. А у тебя есть душа, или ты продал ее Дьяволу в обмен на вечную жизнь?

Гость раздраженно посмотрел на меня.

— Не говори мне об этой женщине. Не хочу иметь с ней ничего общего и общаюсь только в крайнем случае. Мы не вместе и никогда не были вместе, хотя работаем как напарники. Или, скорее, параллельно. Я стараюсь избегать ее, как и всех ей подобных.

Это поразило меня:

— И ты называешь себя демократом? Сидишь тут и рассуждаешь о том, что Высшие силы — мужчины, а Дьявол — женщина. Не слишком-то это демократично…

Гость не дал мне закончить:

— Кто сказал, что Высшие силы — только мужчины? И что Дьявол — зло? Я этого не говорил. Я сказал только, что мы не очень ладим. Она сбивает нас с пути, заставляет забыть о наших идеалах, обещая златые горы, за которыми скрывается ад. «Раз Высшие силы наделили человека свободой выбора, — говорит она с улыбкой, — я предоставляю ему такую возможность». И она делает это очень ловко, не отрицаю.

— Это смахивает на зависть, — непроизвольно вырвалось у меня.

— Напротив. Я желаю человечеству добра, иначе не был бы тем, кто есть. А она — нет. Она играет с людьми в русскую рулетку: засовывает в обойму пули, а потом откидывается на спинку кресла, закуривает неизменную сигару и наблюдает, как они стреляют себе в висок. Одним везет, другим — нет. А она ведет себя, как зритель в театре, где люди — актеры, и никогда не знаешь, кто в финале пьесы погибнет. «Прелесть моей работы в том, что конец всегда неожиданный», — говорит она. Но хватит о Дьяволе. Не закончить ли нам ужин чашечкой чудесного эспрессо в твоем исполнении? Позволишь мне занять то удобное голубое кресло в гостиной? В нем так… душевно посидеть, если можно так выразиться.

Мы встали из-за стола, и я внесла свой вклад в приготовление ужина. Гость расположился в кресле, а я с чашечкой кофе уютно устроилась на диване.

— Ты ничего не спрашиваешь про несчастный случай.

Этот вопрос не был для меня неожиданным, но я еще не разобралась в отрывочной информации, почерпнутой из словаря.

— Я поняла, что случившееся имеет отношение к переселению душ. И поскольку, как выяснилось, многие в это верят, полагаю, душа девочки переселилась в тело другого человека. Но как же остальные: ее мать, сестра, сбивший ее водитель? Ведь их жизням тоже пришел конец, если считать, что жизнь должна приносить радость. Как быть с чувством вины?

Мой гость сцепил пальцы и закрыл глаза. Он молчал так долго, что я уже не надеялась получить ответ.

— Эрика, — промолвил он наконец, — кто сказал, что жизнь должна приносить радость? С чувством вины тоже можно жить.

Я не возразила. Мы молча пили кофе. Наверное, горе матери Сисселы сейчас достигло апогея. Я надеялась только на то, что какая-нибудь добрая душа сделала ей укол снотворного.

— Я с удовольствием переночевал бы у тебя, — внезапно сказал Смерть, словно прочитав мои мысли о сне. — Здесь так спокойно, а в этом кресле гораздо уютнее, чем там, где мне порой приходилось спать. Я охотно останусь в нем. Буду благодарен, если у тебя найдется запасная зубная щетка. Ничего, если мы отложим мытье посуды на завтра? Обещаю помочь.

Его просьба разрешить остаться у меня на ночь казалась совершенно естественной. Я встала и направилась в ванную, где нашла запасную зубную щетку, которую Тому выдали в самолете во время перелета в Америку. Он почему-то оставил ее в шкафчике. Том. Он, наверное, сидит сейчас у Юнаса или в каком-нибудь баре, недоумевая, почему я не умоляю его вернуться теперь, получив от него такой шанс. Я протянула гостю зубную щетку, и он исчез в ванной. Когда он вышел, я вошла туда и замерла перед зеркалом.

Та же самая прическа «полупаж». Те же темные, вьющиеся волосы. Те же веснушки на носу. Та же бледная кожа. Широкий рот. Ничего не изменилось. И вместе с тем изменилось все. Я никогда не оставляла грязную посуду на завтра. И незнакомцев на ночь. И не обсуждала за ужином Дьявола. Я вообще не могла припомнить, чтобы мы с Томом когда-нибудь говорили о религии. Нет, кажется один раз говорили, при первой встрече. Но это было сто лет назад.

Я вышла из ванной, пожелала Смерти спокойной ночи и поблагодарила за приятный вечер. Было странно произносить эти стандартные фразы в столь необычной ситуации, но ничего лучше мне в голову не пришло.

Гость сделал вид, что не слышит. Он сидел в кресле, укрывшись своим одеянием. Я вдруг вспомнила, что не дала ему полотенце. Воспользовался ли он моим? Я пошла в спальню. Кровать была разобрана. Снова изменив своим привычкам и швырнув одежду на пол второй вечер подряд, я легла в постель голой и прижала плюшевого мишку к груди.

Я думала о том, был ли трезв водитель, задавивший Сисселу. Скорее всего, он, как и все жители большого города, страдал от стресса. Я думала о том, где он теперь, и будет ли эта сцена преследовать его в кошмарах всю оставшуюся жизнь. Спешка. Злость. Педаль газа. Чертовы пробки. Бабам не место за рулем. Купила себе права. Шевелись, шевелись. Что это? НЕТ! НЕТ! НЕ-Е-Е-Е-Е-ЕТ! Можно ли почувствовать отчаяние совершенно чужого тебе человека?

А мать девочки? Она сейчас в шоке. А потом всю жизнь будет казнить себя за преступление, которого не совершала. Неудача с парковкой обернулась для нее вечным кошмаром. А водитель, наверное, отделается штрафом.

Мои мысли снова вернулись к Смерти. Он сказал, что жизнь не обязательно должна приносить радость. Как ни странно, эта мысль меня утешила. Мне даже спокойнее было лежать в кровати, зная, что он здесь, рядом, в голубом кресле. Так спокойно мне не было даже с Томом, когда он обнимал меня, оберегая от всех неприятностей.

Я потянулась за книгой, лежащей на прикроватном столике. Прочитала одно предложение, второе… И заснула.


Глава 5

<p>Глава 5</p>

Дождь хлестал по окнам и бился в стекла. Я бросила взгляд на часы: восемь. Я спала крепко, несмотря на то, что всю ночь меня преследовали кошмары. Я не запомнила, что именно мне снилось, мои сны состояли из картинок, вращавшихся, как в калейдоскопе, — черных теней, тормозящих машин и горящих свечей, задуваемых невидимыми ртами. Том тоже был там. И Ханс Нурдшо. Но ни Смерти, ни косы, ни одеяния не было. Простыня и подушка снова намокли от пота. Мишка и книга валялись на полу. Я встала, осторожно подняла их и положила на постель. И прошла в гостиную, не зная, что меня там ждет.

В голубом кресле никого не было. Ничто не указывало на то, что в нем спали. В воздухе пахло свежим кофе. Это побудило меня направиться в кухню и осторожно заглянуть туда.

Там все блистало чистотой. Грязные кастрюли, бокалы, кофейные чашки — исчезли. Поскольку в раковине тоже ничего не было, я открыла шкафчик. Посуда стояла на своих местах, именно там, куда я обычно ее ставлю. Вот только кофейные чашки выстроились в ряд, даже ручки повернуты в одну сторону — направо.

Только теперь я заметила кофейник на одной из конфорок. Стол был сервирован на одного, а из корзинки, прикрытой чистой салфеткой, пахло свежевыпеченными французскими булочками. Я приподняла салфетку и увидела два теплых круассана и две розетки: одну с маслом, другую с мармеладом. Сверху лежала записка: «Не мог остаться, потому что сегодня мне надо рано на работу. Жди меня на Центральном вокзале в центре зала в два часа дня. Я хотел бы показать тебе кое-что: это многое объяснит. Спасибо, что разрешила остаться на ночь. И за приятный вечер. Я отлично выспался».

Он подписался: «Смерть». Черных ручек я дома не держала. Зато листок гость вырвал из блокнота, лежавшего на холодильнике.

Однажды у меня было очень мрачное настроение, и Том предложил, чтобы я делала все наоборот. Пила кофе вместо чая. Читала газету с конца. Причем только те статьи, которые никогда не читаю. Сидела на стуле вместо кресла. Надела одежду, которую обычно не ношу и так далее. Последовав его совету, я испытала новые ощущения. Вот и сегодня. Вариация на ту же тему. Кофе и круассаны. Прощайте, диетические хлебцы.

Этот завтрак напомнил мне летний отпуск. Я с удовольствием съела круассаны с маслом и джемом, чувствуя, как губы и пальцы лоснятся от масла. В лежавшей на столе газете была краткая заметка о вчерашнем происшествии. Я сразу просмотрела ее. В центре Стокгольма машина сбила пятилетнюю девочку. Сонный ночной редактор отдела новостей уместил жизнь ребенка в несколько строк.

Вечер, проведенный со Смертью, все еще занимал мои мысли. Еда восхитила меня, но еще удивительнее был разговор за ужином. Даже с обычным мужчиной такой вечер казался бы мне подарком. Вкусная еда, увлекательная беседа о жизни и смерти. Но этот мужчина не был обычным, если верить его словам и учитывать способность проникать в дом без звонка по домофону. Что он сказал о Дьяволе? Что это женщина, которая предоставляет людям свободу выбора, заманивая их тем самым в ловушку. Он говорил о людях вообще, не только о мужчинах, значит, речь идет не об сексе. Но слов Смерти о демократии я так и не поняла. Какая же это справедливость, если одни умирают в нищете от голода и болезней, а другие — на пуховых матрасах и шелковых простынях от старости? Нужно подробнее расспросить его при встрече. Наши с ним отношения основываются на доверии. Но мне вовсе не так просто довериться незнакомцу, ведь я привыкла полагаться только на себя.

В одиннадцать мне нужно быть у Мартина, так что время еще оставалось. Прихлебывая кофе, я размышляла над новым проектом. Фирма, в которой работал Мартин, называлась «Энвиа». Она принадлежала большой компании, занимавшейся производством презервативов, а также различных медицинских препаратов, вроде таблеток от головной боли и мазей от экземы. Какое отношение могла иметь «Энвиа» к генетическим исследованиям, оставалось для меня загадкой. Страхованием фирма тоже не занималась.

Когда зазвонил телефон, я почему-то решила, что это Смерть, и очень удивилась, услышав голос женщины, представившейся комиссаром полиции Леной Россеус. Видимо, она не привыкла тратить время попусту, так как сразу перешла к делу, сообщив, что после информации, полученной от врача Ханса Нурдшо, были проведены вскрытие тела Малькольма и обыск в его квартире. Результаты будут готовы в ближайшие дни. Сказав, что хотела бы встретиться со мной, Лена спросила, когда мне это было бы удобно.

Я пошутила, что не намереваюсь покидать страну, но Лена Россеус не уловила иронии.

Положив трубку, я оделась по погоде: в теплые брюки, кофту и куртку — и побежала к метро, проклиная себя за то, что забыла зонтик. В вагоне толпились промокшие пассажиры. От них пахло сыростью и разбитыми надеждами. Все они старались не смотреть друг другу в глаза.

На Хёторьет продавцы на рынке расхваливали свои товары, но тщетно. В такой ливень никого не привлекал виноград без косточек. Всем хватало хлопот с зонтиками, детьми и тяжелыми сумками. Офис «Энвии» располагался недалеко от рынка, и через несколько минут я уже была там, мокрая как мышь.

Я поднялась на лифте на шестой этаж, где меня встретила Эйра, пятидесятипятилетняя секретарша Мартина, по совместительству выполнявшая обязанности охранника. Эйра работала с Мартином уже много лет, и их невозможно было представить друг без друга. К тому же у Эйры было неплохое чувство юмора. Невысокая и крепко сбитая, она вызывала ассоциации с крепкой и добротной финской древесиной. Да и присущая ей привычка прямо говорить все, что она думает, тоже напоминала о чем-то простом и деревенском.

Эйра вышла замуж за шведа и переехала в Швецию почти сорок лет назад. Младшая из семи детей, она жила в деревушке на севере Финляндии. Будущего мужа Эйра встретила случайно на экзотическом сафари в финских лесах, которое устроила для своих сотрудников его фирма. Восемнадцатилетняя Эйра произвела на Нильса такое сильное впечатление, что он приехал к ней в отпуск и через пару недель сделал предложение.

«Он очень добрый», — говорила Эйра о муже таким тоном, словно он страдал от неизлечимой болезни, раздражающей его самого и окружающих. Она всегда писала его имя с маленькой буквы, а со временем Нильс и сам стал так делать.

Эйра встретила меня у лифта. Ее выкрашенные в черный цвет волосы были аккуратно уложены, пальцы унизаны кольцам, глаза блестели.

— Знаешь, Эрика, у меня есть сердце! — воскликнула она с сильным финским акцентом. Эйра никогда не тратила время на приветствия и прочие любезности. — Меня обследовали в больнице, и я видела его, Эрика, видела. Мой муж утверждает, что я бессердечная, он это тысячу лет твердит, проклятый старикан, но теперь у меня есть доказательство. Мне дали снимок, и я повесила его на дверцу холодильника. Теперь Нильс каждое утро видит, что сердце у меня есть.

Когда я была здесь в прошлый раз, Эйра рассказала мне, что у нее проблемы с легкими. То, что проблемы эти, скорее всего, связаны с тем, что она выкуривает по тридцать сигарет в день, ей и в голову не приходило. Она была твердо уверена, что раком заболевают только люди, бросившие курить. По ее мнению, табачный дым благотворно воздействует на организм и препятствует всякого рода опухолям. Эта теория не имела научного обоснования, но Эйра с азартом отстаивала ее.

Пока я стягивала мокрую куртку, она сообщила, что у Мартина кто-то из руководства, но он скоро освободится. Отлично зная мои вкусы, она предложила мне чашечку зеленого чая. После утреннего кофе с круассанами чай показался мне безвкусным. Как быстро меняются привычки!

В офисе было уютно. Эйра украсила его цветами и яркими картинами. На диване для посетителей лежали подушки, а на рабочем столе Эйры стояли фотографии двух главных сокровищ в ее жизни: собаки и единственного сына Роберта. Дополнить коллекцию фотографией Нильса ей и в голову не приходило. У обоих сокровищ Эйры были проблемы. С проблемами собаки Эйра справлялась: огромный лохматый пес, одним своим видом внушавший страх, до смерти боялся людей и только хозяйке позволял гладить себя.

С Робертом дело обстояло куда хуже. Этого милого застенчивого юношу я последний раз видела, когда ему было двадцать пять и жизнь еще обещала только успех. Он хорошо учился в школе, хотя характером пошел скорее в мягкотелого Нильса, чем в стойкую Эйру, и после гимназии собирался поехать на год в Австралию.

Но случилось так, что Роберт встретил Габриэллу, и все его планы пошли крахом. Габриэлла жила с матерью. Обе не работали по болезни. Как матери удалось убедить всех, что она не может работать, Эйра не знала, но Габриэлла последние два года страдала воспалением колена и исправно получала государственное пособие.

Роберт и Габриэлла начали встречаться, когда были в старшем классе гимназии. Закончив учебу с плохими оценками по всем предметам, Габриэлла так и не пошла работать. Роберт жил с родителями, иногда подрабатывал по мелочам и все свободное время проводил у своей безработной подружки. Увидев их однажды в городе, я прекрасно поняла, что имела в виду Эйра, называя Габриэллу «бесформенным мумитроллем». По словам Эйры, эти двое только и делали, что ели чипсы и играли в компьютерные игры.

Она ненавидела Габриэллу всем сердцем и столь же сильно презирала ее мать.

«Взгляни на меня, Эрика, — говорила Эйра. — Я тоже перенесла операцию и взяла отпуск по болезни (у нее были проблемы с позвоночником). Но едва высидела шесть недель дома. Мне нужно работать, чтобы хорошо себя чувствовать. А такие, как она, просто не желают работать. Клянусь тебе, Эрика, когда-нибудь я задушу ее и окажу тем самым большую услугу обществу».

Я допила чай и спросила, как дела у Роберта и Габриэллы. Лицо Эйры потемнело от ярости, и я испугалась за ее сердце.

— Я вчера встретила одного из приятелей Роберта с милой и доброй девушкой. Они рассказали, что оба работают и уже накопили денег на маленький домик за городом. Я привела их сыну в пример: мол, вот люди — работают и копят деньги на жилье. И знаешь, что он мне ответил? «У Габриэллы такие красивые волосы». И я заорала, что неважно, какие у нее волосы, важно то, что у нее внутри. Но у этой чертовки, похоже, аллергия не только на животных, траву, орехи и еще черт знает на что, но и на работу. Ей бы жить в теплице, чтобы все подносили на блюдечке.

Эйра кипела от негодования, и ее финский акцент усилился, так что я уже с трудом ее понимала. Слава богу, в этот момент распахнулась дверь кабинета Мартина, и оттуда вышел мужчина средних лет. Брюки без ремня висели на нем мешком, рубашка была засыпана перхотью. При всем при том он окинул меня похотливым взглядом. Мне стало настолько противно, что я даже с ним не поздоровалась. Он нарочно задел меня бедром, направляясь к двери. Мне показалось, будто я вляпалась во что-то омерзительное, и я посочувствовала его бедняге жене, которой приходится терпеть такое в постели. Выходя, это тип улыбнулся мне, обнажив желтые зубы. Меня чуть не вырвало, и я с силой рванула дверь, ведущую в кабинет Мартина.

Это помещение ничем не отличалось от того, где обитала Эйра. Скромная мебель и ничего личного — кроме фотографий на письменном столе. Я невольно взглянула туда. Одна фотография запечатлела его детей маленькими, когда еще ничто не предвещало кошмара, которым обернется их жизнь. Биргитта выглядела здоровой и счастливой, Мартин сидел с детьми на траве. При виде этой идиллической сценки я подумала: зачем Мартин каждый день мучает себя, глядя на нее. Ведь она постоянно напоминает о том, что все могло сложиться иначе. На втором снимке были только сыновья. Четырнадцатилетний Эрик смотрел в объектив настороженно, это выражение появилось у него после рождения младшего брата. Двенадцатилетний Арвид безмятежно улыбался. Глядя на него, трудно было поверить, что за этой безмятежной улыбкой таится необъяснимое желание причинять всем боль. Причем, совершив очередной жестокий поступок, Арвид улыбался еще лучезарнее.

Мартин проследил за моим взглядом, но промолчал. Сев в кресло, он указал мне на другое. Затем убрал со стола документы, которые, видимо, обсуждал с предыдущим посетителем.

— Правда, мерзкий тип этот Эйнар Сален? Ему подошло бы прозвище Сальный. Он один из моих шефов, пришел поинтересоваться, не слишком ли много у нас персонала. И намекнул, что пора «избавляться от излишков». Это же надо! Я понимаю, что в сложившейся экономической ситуации мы не можем оставить всех, но говорить о живых людях так, словно они собаки, которых решили усыпить, это уж слишком!

Мартин явно был в плохом настроении. Он немного выпустил пар, наградив Эйнара Салена метким прозвищем, но я видела, что этот визит его очень расстроил. Мартин был, как всегда, в модной светло-розовой рубашке, но волосы у него растрепались, и пряди падали на глаза. Даже его необыкновенный голос сегодня звучал как-то тускло. Я пробормотала что-то, соглашаясь, и это дало Мартину повод продолжить тираду в защиту униженных и оскорбленных.

— Я редко сужу о людях по внешности, но в случае с Саленом она как нельзя лучше отражает его характер. Это подлое и злобное ничтожество, которое карабкается по карьерной лестнице, топча всех, кто попадается ему на пути. К тому же постоянно интригует, злословит и без зазрения совести присваивает себе чужие заслуги. Не говоря уже о том, как он обращается с женщинами. Но что поделаешь — именно такие типы чаще всего становятся начальниками.

Я снова кивнула, и Мартин наконец перешел к цели нашей встречи:

— Помнишь, я говорил тебе про генетические исследования? Немцы, с которыми я встречался, представляют небольшое биотехнологическое предприятие, которое добилось в этой области серьезных успехов. И хотя сами они утверждают, что работают исключительно на благо науки, результаты их исследований привлекают интерес страховых компаний по всему миру. При этом страны, с которыми сотрудничает предприятие, панически боятся всего, что имеет отношение к био или генной технологии, памятуя времена фашизма, когда с помощью подобных исследований планировали отделять чистые расы от нечистых и решать, кому жить, а кому умереть. Поэтому в Германии подобные предприятия сталкиваются с серьезными трудностями, и многие из них вынуждены были перевести свои лаборатории в США. Немцы, с которыми я общался, тоже рассматривают подобный вариант, но все же обратились ко мне.

Я невольно вспомнила про эксперименты доктора Менгеле[8] и его мечты о мире, состоящем только из голубоглазых людей.

— Мы и раньше сотрудничали с этим предприятием, — продолжал Мартин, — в частности, с их рекламным бюро, немецким филиалом «Doolitle»; они хорошо осведомлены о ситуации в Швеции. И немцам понравилась наша старая реклама презервативов, особенно то, что мы затронули столь серьезную тему, как СПИД, не отпугнув общественность. Теперь они хотят чего-то подобного в отношении генетических исследований. Им нужна наша помощь. А мне — твоя. Мы с тобой должны продумать, как представить их в Швеции. А они, в свою очередь, будут готовить рекламную кампанию в Германии.

Мартин замолчал, но я заметила, что эти перспективы вернули ему хорошее настроение. Как, впрочем, и мне. Я не прочь поработать с ним над рекламой. К тому же, он наверняка побеспокоился, чтобы нам хорошо заплатили. Что для меня немаловажно — учитывая, что теперь мне предстоит жить на одну зарплату.

— Я согласна, — ответила я, и мы условились снова встретиться на следующей неделе, уже подготовив конкретные предложения.

Мы еще немного поболтали. Обычно Мартин приглашал меня на ланч, но сегодня извинился, сказав, что занят («придется еще и обедать с этим мерзким типом»). Это было весьма кстати. Не могла же я сказать, что у меня назначена встреча со Смертью на Центральном вокзале. Мартин поинтересовался, не случилось ли еще чего-нибудь странного после нашего с ним вчерашнего разговора. Я пробормотала, что немного почитала и рано легла спать. Хорошо, что догадалась не упоминать про телевизор, ведь Мартин наверняка спросил бы, что я смотрела. Врать я никогда не умела. В отличие от Тома. Он мог, честно глядя в глаза собеседнику, плести что угодно. Да и в супермаркете, когда предлагали бесплатные конфеты, он без зазрения совести сыпал их в карман, пока я мялась, ловя на себе недовольный взгляд девушки-промоутера.

Уже вставая, я снова взглянула на фотографии. Мартин перехватил мой взгляд.

— Не представляю, сколько я еще выдержу, Эрика, — сказал он. — С Арвидом становится все труднее справляться. Мы не можем расслабиться ни на секунду. Биргитта уже несколько лет не высыпается и потом весь день сама не своя. Она говорит, что ей уже жить не хочется. Я боюсь, как бы она не наложила на себя руки.

Я не ожидала от Мартина такого приступа откровенности. Очевидно, дома у него ситуация даже хуже, чем я предполагала. Мартин никогда не притворялся, что в семье у него все в порядке, но и не делился подробностями.

Я знала, что у Арвида с рождения были проблемы: он ни на чем не мог сосредоточиться, с трудом научился читать и писать, ничего не запоминал. Его приходилось каждый день заставлять вставать, умываться, одеваться и идти в школу. Он всегда был неуправляем, а с возрастом становился все агрессивнее. Мартин мне мало что рассказывал, но я слышала от знакомых, что как-то раз Арвид утопил кошку в бочке для сбора дождевой воды. Ее хватились только через неделю, потому что она не сидела дома, а ходила, где хотела. Бедная Биргитта, собираясь полить огород, подняла крышку бочки и, увидев там останки своей любимой кошки, испытала настоящий шок.

Мало того, выяснилось, что ее обожаемую Мим, прежде чем утопить, изощренно мучили. Подозрения сразу пали на Арвида, а он и не думал отпираться, напротив, гордился своим поступком. Родители пришли в ужас и отвели его к врачу. Мальчику назначали какое-то новое лечение, но, видимо, и оно не помогло.

При этом Арвиду удавалось безошибочно находить у матери и старшего брата Эрика слабые места, чтобы нанести болезненный удар. (Мартина это пока не касалось, но не исключено, что дело было вопросом времени). Эрик все больше замыкался в себе и, как мне кажется, мог даже сбежать из дома при первой возможности.

Ни специальное лечение, ни психологи не могли изменить Арвида. Всем было страшно даже подумать, чем все это может обернуться в будущем.

— Наверное, это звучит ужасно, — прервал Мартин мои размышления, но иногда мне кажется, что, подарив жизнь Арвиду, Биргитта пожертвовала собственной. Он растет и крепнет с каждым днем, и вместе с ним растет его злоба на всех, а она чахнет на глазах. Я знаю, он мой сын, и я люблю его, несмотря ни на что. Но Биргитту я люблю не меньше, и чувствую, что теряю ее. И Эрика тоже. Мы с ним почти не разговариваем. «Оставьте меня в покое!» — кричит он нам. И я не виню его. Все это так тяжело…

— А лекарства не помогают? — спросила я.

Мартин с помощью врачей постоянно подбирал сыну новые препараты. Он пошел даже на то, чтобы дать Арвиду успокаивающее средство, которое еще проходило тестирование. Биргитта давала мне упаковку, чтобы я расспросила об этом препарате своих знакомых. Но пока что мне ничего не удалось узнать.

— Те, что мы ему давали, не помогают. Но наука не стоит на месте, и мы, наверное, испробовали еще не все средства. Правда, Биргитта боится, что эти препараты сделают из Арвида робота, но я, если честно, не думаю, что может быть хуже, чем сейчас.

То, что Мартин доверился мне как близкому другу, тронуло меня до глубины души. Я успела только кивнуть, когда в дверь постучали, и вошел Сальный Эйнар, не дождавшись приглашения. Я снова ощутила на себе его раздевающий взгляд — на этот раз он рассматривал мои бедра — и пулей выскочила из кабинета. Эйра понимающе со мной переглянулась.

Войдя в торговый центр на площади Хёторьет, я выпила чашку чая и съела бутерброд. Разговор с Мартином заставил меня о многом задуматься. Если результаты генетических исследований окажутся в открытом доступе, Смерти придется кардинально изменить свои методы. Люди будут умирать, но в большинстве случаев кончина не будет для них неожиданной. Интересно, как они будут жить, зная, что у них лет через пять или десять обнаружат опухоль, которая сведет их в могилу? Что станет с рождаемостью, если родители будут знать, что они — носители гена страшной болезни, которая перейдет к их детям? Эти мысли пугали меня, и вопросов возникало все больше.

В рыбную лавку привезли партию свежих раков и высыпали на снежную перину, насыпанную на витрине. Рак. Арвид. «Он для семьи Мартина как раковая опухоль», — вдруг пришло мне в голову, и я сама испугалась этой мысли. Но не могла не задуматься: а как поступили бы Мартин и Биргитта, узнай они о возможных отклонениях своего ребенка еще до его рождения? Ведь, сделай они генетический анализ, это могло быть известно заранее. Хватило бы у меня смелости задать этот вопрос Мартину?.. Наверное, нет. Но мысли не отпускали меня, и, после коротких переговоров с Эрикой Рациональной, я все же заказала стакан вина и выпила его маленькими глотками, чтобы успокоиться.

Я отправилась на вокзал, лавируя под дождем в потоке спешащих прохожих. Спустилась в подземный переход, который должен был вывести меня прямо к месту назначения, и ровно в два вышла из него в центре вокзала — где множество людей назначают друг другу встречи. Там было отверстие в полу, огороженное ажурной решеткой, а под ним был виден проход к пригородным поездам. Однажды какой-то парень плюнул туда, но я, как и другие стоявшие там люди, ничего ему не сказала — никому не хотелось вмешиваться.

Мой знакомый уже ждал меня. Я снова, уже в который раз, поразилась абсурдности ситуации. На нем было все то же одеяние, косу он, как обычно, держал подмышкой, но никто не обращал на него внимания. Более того, он даже о чем-то увлеченно беседовал с какой-то молодой девушкой. Глаза незнакомки были густо подведены черным, она была странно одета — во что-то невообразимое из кожи, шнуровок и цепей. Они горячо о чем-то спорили и, казалось, были хорошо знакомы. Я подошла ближе, и девушка повернулась ко мне.

— Скажи этому придурку, — даже не поздоровавшись, воскликнула она, — что он не может распоряжаться жизнями людей, как ему вздумается. Это несправедливо! Никто не вправе командовать мной, даже он! Ему наплевать на мои чувства! — С этими словами она показала Смерти неприличный жест и убежала.

Смерть подошел ко мне и обнял за плечи. Его одеяние пахло влагой и выхлопными газами.

— Эта маленькая хулиганка просто злится. Говорила, что любит меня, посвящала мне стихи, молила, чтобы я пришел за ней. И что в итоге? Испугалась! И больше даже не помышляет о том, чтобы расстаться с жизнью. Глупая девчонка! Найдет себе мужчину — и забудет обо всех своих готических глупостях.

Я огляделась. Вокруг сновали люди. Они встречались и расходились; одни спешили на уходящий поезд, другие только что вышли из вагонов и озирались по сторонам.

— Почему никто не обращает на тебя внимания? — вырвалось у меня. — Кроме этой девушки в черном, конечно. Я думала об этом еще вчера, когда шла за тобой. — Я смущенно замолчала. Мне было стыдно, что я преследовала его, хотя во время вчерашней встречи мы об этом не упоминали. Но он, конечно, заметил тогда меня. А может, и спросить теперь заставил.

— Люди видят только то, что хотят видеть, Эрика. Тебе такое никогда не приходило в голову? Большинство из них не желают думать о смерти и всю жизнь ведут себя так, словно меня не существует. Они ведут себя, как дети, которым кажется, что стоит закрыть глаза — и все страхи исчезнут. Поэтому меня и не замечают. Я могу подойти, прикоснуться, заглянуть им в глаза. Они не хотят признавать правила игры. Шах, мат, кто-то выиграл, кто-то проиграл, а жизнь все равно кончена. Из тех, кто сейчас снует вокруг нас, мало кто видел смерть своими глазами. А пока не заглянешь в пустые глаза покойника, не узнаешь… Пойдем, нам пора.

Он потянул меня к электричке на Упсалу. Мы втиснулись в вагон и нашли два свободных места по ходу поезда. Пожилой человек, сидевший впереди, помахал Смерти рукой, и тот, сделав ответный жест, повернулся ко мне:

— Есть люди, как, например, тот мужчина, которые с самого рождения помнят о смерти. Они не играют со мной в прятки. Напротив, всегда здороваются, приглашают на ужин, болтают со мной, ссорятся, расстраиваются, когда у меня не хватает времени на общение с ними. И правильно жалуются. С годами мне становится все труднее работать — особенно там, где царит тотальное невежество. Там мне очень одиноко.

— А твои подчиненные? Ведь люди умирают все время, даже сейчас, в это мгновение, пока мы с тобой сидим тут и разговариваем. — Я снова не сдержала иронии, хотя уже знала, что это не произведет на моего нового знакомого впечатления.

— Мои подчиненные? Они знают, что я есть, и я знаю, что они есть. Но мы не сидим после окончания рабочего дня и не обсуждаем нашу работу. Мы трудимся круглые сутки по всему свету, и нам не нужны совещания и приказы. Поверь, если бы вы на ваших предприятиях работали так же, все было бы по-другому. Мне, например, работать стало бы куда легче и приятнее.

Поезд тронулся.

— Мне нравится путешествовать, — вдруг сообщил он. — Поездки к клиентам — если угодно, называй их так, — позволяют узнать, как они живут, о чем думают. Тот мужчина впереди, поздоровавшийся с нами, знает, что скоро я приду за ним. Сейчас он читает мифы Древней Греции. Ищет там ответы на свои вопросы. А остальные пассажиры листают бульварные газеты, которые годятся только на то, чтобы завернуть в них селедку. Впрочем, я не из тех, кто делит культуру на «высокую» и «низкую».

За окном жилые районы сменились промышленными. Изредка встречались одинокие домики с огородами, навевавшие воспоминания о деревенской жизни. Пару лет назад в прессе начали поговаривать, что Стокгольм и Упсала скоро сольются, превратившись в огромное, пульсирующее жизнью сердце на фоне остальных малонаселенных областей страны. Не знаю, произойдет ли это, но искусственное сердце работает только с помощью сложной аппаратуры.

— Куда мы направляемся? — этот вопрос волновал меня с самого утра, с того момента, как я прочитала записку на кухонном столе.

Смерть закрыл глаза и сцепил пальцы. Я терпеливо ждала ответа.

— Мы едем к одному моему старому другу, он заслуживает того, чтобы я сам пришел за ним. Густаву девяносто два года. Он боролся всю жизнь — против несправедливости, против страха смерти, против собственной скаредности. Писал пламенные статьи о преступной политике государства и порочности мирового устройства, но своим гостям наливал самое дешевое вино. Мы часто беседовали с ним в последние годы: он очень боится умереть, стыдится этого и злится на себя за свой страх. Смешно, когда пожилой мужчина дрожит, как ребенок, при одной мысли о смерти.

Я закрыла глаза, прислушиваясь к мерному стуку колес. Значит, мне предстоит увидеть Смерть в действии — фантастическая возможность. Я была из тех, кто никогда с этим не только сталкивался, но даже не задумывался, пока незнакомец не позвонил мне в дверь. Интересно, чем я заслужила такое доверие с его стороны? И выдержу ли испытание?

Мы приехали. Мой знакомый сказал, что нам нужно в Дом Самаритянина, то есть в городскую больницу. Он шел уверенно, размашистым шагом, и я почти бежала за ним, пока не догадалась взять под руку. На нас по-прежнему никто не обращал внимания, и мне вспомнилось выражение «рука об руку со Смертью». Теперь я хорошо понимала, что подразумевала эта метафора.

Миновав скульптуру в стиле Сальвадора Дали, мы вошли в здание больницы. Густав лежал в отделении интенсивной терапии, и мы направились туда. Наше появление не вызвало у персонала никакой реакции. Я ощутила сильный запах хлорки. Мой знакомый уже собирался открыть дверь палаты, как вдруг отдернул руку и сделал шаг в сторону, потянув меня за собой. Мы молча стояли у стены, наблюдая за происходящим.

Подросток лет шестнадцати-семнадцати, со светлыми волосами, в огромных очках с толстыми линзами и с заплаканным лицом подошел к двери. Вблизи он оказался старше. Одет он был странно. Смотрел на нас, но не видел. Юноша встал в углу коридора, утирая глаза под очками. Он не произносил ни звука, но слезы катились у него по щекам. Похоже, он стыдился этого. Ведь мужчины не плачут.

У двери палаты стоял пожилой мужчина и говорил что-то медсестре. Меня поразило его сходство с юношей. Я четко расслышала: «Он уже взрослый». Что это было: он хотел извиниться, объяснить что-то или получить совет?

Медсестра подошла к юноше и встала рядом. Очень профессионально. Никаких объятий. Никаких утешений, типа: «Крепись, не надо плакать». Она спокойно произнесла: «Твоему дедушке поставили капельницу, потому что он не может пить самостоятельно». Больше я ничего не расслышала, но поняла: юноша — это внук Густава, а мужчина — сын.

Паренек подошел к отцу, они вошли в палату и закрыли за собой дверь. Медсестра тоже вошла и сразу вышла. Потом дверь распахнулась: показались отец и сын. Юноша все еще пытался унять слезы. Отец не утешал его, наверное, потому, что сам был безутешен. Они молча прошли мимо нас и скрылись за углом.

Смерть взял меня за руку, и мы вошли в небольшую палату, посреди которой стояла больничная койка. Там лежал старик с кислородной маской на лице. Рядом стояла капельница. Меня охватил страх. Конечно, я и раньше испытывала это чувство, например, от одиночества, и тогда включала приятную музыку или делала себе коктейль. Сейчас я поняла, каким разным он бывает — страх.

Несмотря на болезнь, старик словно излучал энергию. Кожа на исхудавшем лице обвисла, ястребиный нос заострился. Рот искажала гримаса. Он вцепился крючковатыми пальцами в одеяло с такой силой, что на руках вздулись вены. Мутный взгляд с трудом сфокусировался на нас, осмелившихся потревожить его покой. Покой, который на самом деле был медленной пыткой. Старик посмотрел на нас и обмер. А потом, собрав последние силы, прохрипел, брызгая слюной:

— Убирайся! Исчезни! Я не настолько стар и болен! Уходи, говорю тебе. Проваливай!

Он попытался приподняться. Мой знакомый присел на край постели. Взял старика за руку. Я стояла у двери. Что еще мне оставалось делать?

— Густав, мы с тобой много говорили об этом, — мягко произнес мой знакомый. — Столько раз мы сидели вместе, и ты выражал опасения по поводу того, что я собираюсь сделать, а я успокаивал тебя. Я думал, мы обо всем договорились. И вот я здесь. Ты хорошо пожил, Густав.

— Но жизнь так прекрасна! Я не хочу умирать! — В голосе старика был не только надрыв, в нем явственно чувствовалась любовь к жизни. Он словно только что понял, как это приятно — жить, и отказывался уходить. Сильный человек со слабостями, как его и описывал мой знакомый. Видимо, одной из таких слабостей и было категорическое нежелание смириться с тем, что все кончилось, и принять смерть.

— Ты хорошо пожил, Густав. И снова будешь жить. Не мне решать, в каком теле, ты и сам это знаешь, но я всегда готов замолвить за тебя словечко. У тебя есть какие-то пожелания?

Густав тяжело вздохнул. Губы его шевелились, но ничего не было слышно. «Израиль», разобрала я. И потом еще какие-то слова, уже едва различимые. Смерти пришлось склониться к самым губам старика, чтобы уловить их. Потом он выпрямился и провел рукой по лбу умирающего, убирая слипшиеся волосы. Это означало, что все кончено. Густав вцепился в руку Смерти с такой силой, что маска съехала у него с лица, и из последних сил прошептал:

— Агнес. Агнес. Позволь моему сыну быть рядом, когда придет ее время. Он будет всю жизнь жалеть, что не был со мной в эту минуту. Он знает, как мне страшно. И ему тоже страшно, хотя он никогда в этом не признается. Обещаешь?

— Обещаю. — Мой знакомый погладил его по щеке. Потом взмахнул рукой, словно накрывая старика полой своего одеяния. Больше до меня не донеслось ни звука. Время будто остановилась. Меня пробила дрожь, но глаза оставались сухими. С минуту мы стояли, застыв, как изваяния, потом мой знакомый встал и направился к выходу, на ходу поправляя одеяние.

На кровати лежал Густав. Точнее то, что было Густавом. Его глаза напоминали пустые окна нежилого дома. Казалось, от старика осталась только оболочка. И вдруг прозвучал его голос — властный и нетерпеливый:

— Ну вот, дело сделано. Долго мне еще ждать? Я не хочу ждать. Все, как ты и обещал, прошло очень быстро. Не понимаю, чего я так боялся. И что теперь?

— Я сделаю все, что в моих силах. А ты используй полученное время, чтобы научиться терпению, Густав. Оно пригодится тебе в следующей жизни.

— Терпение — лишь оправдание бездействия, ты и сам это знаешь. Я ненавижу терпеть. Меня от этого тошнит.

Голос доносился из какой — то точки рядом с лицом Смерти. И тут мой знакомый извлек откуда-то из складок одеяния хрустальный флакон и протянул его в сторону старика. Флакон тут же наполнился синеватым дымом, темневшим прямо на глазах. Потом Смерть заткнул флакон пробкой и сунул в карман. И повернулся ко мне.

— Все, можем идти. Ты хотела что-то спросить?

Я покачала головой. Спросить — что? Когда мы выходили, мой взгляд упал на крюк на стене. На нем висела старая шляпа, а под ней, прислоненная к стене, стояла трость, отделанная серебром. Она была из того же дерева, что и коса Смерти. Наверное, эту шляпу и трость теперь упакуют в коробку и отдадут родственникам Густава. Все, что от него осталось.

Мой знакомый взял меня за руку и повел к выходу. Солнце пробилось сквозь облака, и я обрадовалась этому. По крайней мере, Густав умер, в последний раз увидев солнце. Мы направились в кафе поблизости, где, судя по убогому убранству, вряд ли подавали эспрессо. Видимо, прочитав мои мысли, мой спутник заказал официантке две чашки горячего шоколада. У этой женщины был такой вид, словно она хотела бы оказаться где угодно, только не здесь. В жизни ведь столько возможностей!

— Во флаконе его душа, — ответил Смерть на незаданный мною вопрос. Я промолчала, благодарная за эту чуткость, и он продолжил: — У Густава была необычная душа. Как и у Сисселы. Несмотря на свои страхи, он был сильный человек и не боялся признаться в них. По крайней мере, самому себе. Такими душами не разбрасываются и не засовывают их в дальний ящик. Тем более что Густав хорошо знал, чего именно хочет в следующей жизни.

— Израиль?

— Он всю жизнь защищал евреев. Прочитав «Майн кампф» Гитлера сразу после выхода этой книги, Густав посвятил много сил и времени статьям о фашистской угрозе. В Германии его сразу объявили врагом — их агентура прекрасно работала. В Швеции на эти статьи никто не реагировал. Во время войны Густав и его жена Агнес принимали у себя евреев-беженцев с бритыми головами и обожженными руками, которым удалось сбежать в Швецию от газовых камер. Многие из них потом общались с Густавом, благодарные ему за мужество. Неудивительно, что он всю жизнь был на стороне Израиля. Однако в последние годы перед ним встал вопрос: как можно поддерживать государство, которое, как оказалось, не всегда стоит на стороне добра.

Смерть замолчал и сделал глоток горячего шоколада. Последовав его примеру, я вдруг подумала: а что, если существует особый ген ненависти? Если бы его можно было вовремя обнаружить, мир был бы избавлен от таких монстров, как Гитлер.

— Поэтому Густав хочет оказаться в Израиле. Стать политиком. Помочь этой стране. Бороться там с нетерпимостью. Он мог бы стать политиком и в этой жизни и бороться за мир между арабами и евреями. У него были широкие взгляды, несмотря на скаредность. Но прежде чем начать новую жизнь, он должен еще раз родиться.

— А что же Агнес?

— Агнес — это его жена, как ты уже догадалась. Она не боится меня. И никогда не боялась. Я знаю: она всегда хотела, чтобы Густав ушел первым, потому что не сомневалась: он не перенес бы ее кончины. Агнес тоже лежит в больнице, поэтому не могла навещать его. Но вчера они вместе читали Библию и пели псалмы. Агнес знала, что должно случиться. И когда ей сообщат о смерти Густава, будет к этому готова. Ей тоже предстоит умереть, но у ее постели буду сидеть не я, а ее сын. Об этом меня попросил Густав, и я охотно окажу ему такую услугу. Это помогло Густаву, поможет его сыну и Агнес тоже. Мне незачем там быть.

— А твоим подчиненным?

Смерть посмотрел на меня.

— Я же сказал, что сын будет там. Он и будет моим сотрудником. Хотя и не знает об этом.

Подчиненный. У постели. Не знает об этом. Одни умирают в одиночестве, как Густав. Другие — рядом с близкими, держа их за руку. Тонкая связь между жизнью и смертью. Мне надо обдумать все это, а потом, возможно, задать очередные вопросы.

По пути на вокзал нам попался почтовый ящик. Смерть достал флакон и опустил его туда. Я думала, что после всего того, что со мной сегодня приключилось, уже ничему не удивлюсь. Но теперь поняла, что в обществе Смерти меня ожидает еще много сюрпризов.

— И это дойдет по назначению?

— Конечно, дойдет. Разве ты слышала, чтобы на шведской почте когда-нибудь пропадали посылки?


Глава 6

<p>Глава 6</p>

Души внутри флакона бились в клубах дыма, переливаясь мутно-лиловым, сизо-серым, синим и темно-зеленым, как покрытые мхом морские скалы. Сквозь стекло на меня смотрели безумные глаза, руки били в стекло, рты открывались в беззвучном крике, и снова все затягивало дымом. «Выпусти меня отсюда, выпусти! И я исполню три любых твоих желания!»

Мне многое вдруг стало понятно. Все эти старые сказки о джиннах в бутылках, найденных на берегу моря. Душа, хорошо упакованная, но нетерпеливая, отчаянно стремящаяся в новое тело, заброшенная не туда по ошибке небесной почты и выпущенная на волю рукой несведущего. Словно все сказки Шахерезады вдруг оказались правдой.

Всю обратную дорогу в Стокгольм я провела в каком-то странном состоянии — на грани сна и бодрствования. Меня словно вытолкнули на поверхность и дали возможность сделать глоток воздуха, прежде чем снова утянуть под воду. Смерть извинился и ушел в соседний вагон поговорить с каким-то своим знакомым. Шла ли речь об обычном человеке, его подчиненном или самом Дьяволе, мне тогда было совершенно все равно. Меня мучило какое-то странное сосущее чувство внутри, грозящее в любой момент забраться мне в голову.

Слово «душа» то и дело возникало у меня перед глазами, как огненный крест куклуксклановцев. Душа Густава была синей. А какого цвета моя? Мне вдруг показалось, что у меня ее и вовсе нет, что она исчезла в тот момент, когда я, сидя в кресле, обитом голубой парчой, отказалась принять протянутую руку Тома. А если душа у меня и есть, я понятия не имею, какого она цвета.

Том. Я должна поговорить с ним. Получить ответы на все вопросы. С одной стороны, все мосты между нами сожжены, но мы ведь можем поговорить как цивилизованные люди… Тогда меня тоже занесут в список адресатов рождественских открыток, и наш разрыв будет узаконен.

Смерть вернулся за минуту до прихода поезда на Центральный вокзал. Он не объяснил своего отсутствия, а я ничего не спрашивала. Мы молча вышли из вагона и направились к выходу. Там мой знакомый остановился, взял меня за плечи и развернул лицом к себе. В полумраке вокзала его волосы казались совсем седыми. Но глаза оставались по-прежнему яркими — серо-зелеными, как морские водоросли у подножия скал. Я снова отметила его великолепный загар. Видимо, он проводил не так уж много времени в Стокгольме, ведь бледное шведское солнце не придает коже золотистый оттенок. С другой стороны, я вообще не знала, какие у него отношения со своим телом, если, конечно, это его тело.

Он очень коротко, почти официально попрощался со мной и, бросив: «Увидимся!», исчез в метро. У меня не было причин ему не верить. Достав мобильный, я набрала номер Тома. Он ответил сразу.

— Привет, это я.

— Я понял, — голос Тома звучал не рассерженно, скорее осторожно.

— Вчера я на тебя разозлилась.

— Я заметил. Тебе нужна была эта маленькая демонстрация, не так ли? — Теперь он меня обвинял. — Эрике, которая никогда не забывает обид. Эрике, которая всегда дает сдачи. Злопамятной Эрике, которая не умеет быть конструктивной и смотреть в будущее, когда ей предоставляют такую возможность.

Я и без него прекрасно знаю свои недостатки и не нуждаюсь в том, чтобы мне про них напоминали. Особенно в сложившейся ситуации. Да, не отрицаю, я с трудом забываю обиды и прощаю родных и друзей, нарушивших десять заповедей любви и дружбы: прежде всего верность и преданность. Когда меня обижают, мне надо выговориться, выплеснуть злость, но это не всегда получается. Многие даже не понимают, что чем-то меня обидели. А я их понимаю. Они не живут по правилам: это можно, а это нельзя, обсуждению не подлежит. Я же сама создала себе эти правила, и с годами они становились все строже: для меня это был способ избежать лишних переживаний.

Том же поразительно легко забывал обиды. И считал это своим достоинством. Или, по крайней мере, не считал недостатком. Он предпочитал смотреть вперед, а не назад. И шел напролом к цели, не замечая, что оставляет за собой мутный след прошлого, как танкер — шлейф из черной, вонючей нефти.

— В данном случае слово «злопамятная» неуместно. Ты ушел от меня всего пару дней назад. Так что о старой обиде, которую я никак не могу забыть, речь не идет. Но ты оскорбил меня, поэтому я разозлилась и наговорила тебе много неприятного. В конце концов, ты был со мной нечестен… Ты обманывал меня с другой. — Я невольно повысила голос и тут же поймала себя на том, что это прозвучало слишком мелодраматично.

— Ладно, успокойся. Ты ведь звонишь не за тем, чтобы мне все это объяснить. Я и сам понял.

Том говорил с таким пренебрежением к моим чувствам, что я начала терять над собой контроль. Меня одолевало искушение снова бросить трубку, так и не узнав того, что я хотела. А хотела я найти свою душу или хотя бы узнать, какой у нее цвет.

— Давай встретимся за ужином. Нам нужно поговорить. А еще ты оставил в моей квартире кое-какие вещи, например, несессер.

Я внезапно почувствовала себя жалкой. Грустной, усталой, голодной и опустошенной. Не говоря уже об отсутствии души.

К моему удивлению, Том спокойно ответил, что надеялся это услышать.

— Чем раньше мы поговорим, тем будет лучше, — добавил он и повесил трубку. Словно бросил рыбью голову соседской кошке.

До ресторана в южной части города, не связанного ни с какими воспоминаниями, где мы договорились встретиться, я могла добраться за полчаса. Приехав за пять минут до назначенного времени, я зашла в туалет, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Выглядела я на удивление неплохо, вот только волосы закудрявились от сырой погоды. Влажные локоны подчеркивали мою бледность, а мне не хотелось выглядеть жертвой. Страдалицей. Трупом. Хотя лицо Густава не было бледным, скорее серым, как выгоревшее на солнце бревно, прибитое течением к берегу. За неимением румян или пудры я втерла в щеки немного помады.

Когда я вышла из туалета и увидела Тома, ноги у меня подкосились. Я спрашивала себя, как можно нервничать при встрече с мужчиной, с которым прожила много лет. Не то чтобы Том сидел на унитазе, пока я чистила зубы или что-то вроде этого, хотя и такое случалось, но я знала об этом человеке все: его привычки, его запах, звучание его голоса… Наверное, именно поэтому меня потрясло, что мы стали чужими. На секунду передо мной возникло лицо Сисселы, и я подумала, каково сейчас ее матери. Мне показалось, что в теперешнем своем состоянии она видит в муже незнакомца, по воле случая ставшего отцом ее детей. Что-то подсказывало мне, что я угадала, и это казалось трагическим и неизбежным, окончательным и бесповоротным.

Черные брюки и рубашка Тома означали, что он пришел сюда прямо с работы. Он выглядел немного усталым, но в остальном — ухоженным, как обычно. Ни отросшей щетины на щеках, ни темных кругов под глазами, ни предательских прыщей или растрепанных волос. Видимо, он уже сделал заказ, потому что на столике стояли два бокала кайпириньи. Я села.

— Я рискнул тебе заказать. Надеюсь, твои вкусы не сильно изменились с момента нашей последней встречи?

Попытка пошутить показывала, что он нервничает. Заверив, что все в порядке, я сделала глоток и задумалась, с чего начать.

Мы справились с первыми секундами неловкости, заказав рыбу и сообщив друг другу последние новости о работе. Я рассказала о встрече с Мартином, умолчав о более важных событиях, Том поведал мне о визите иностранных партнеров. Я вдруг поняла, что он прекрасный собеседник, и в другой ситуации я бы с удовольствием обсудила с ним за ужином генетические исследования. Вот только все изменилось.

Когда принесли заказ — мокрую серую рыбину в вязком соусе — я поняла, что не смогу проглотить ни кусочка. Во мне снова всколыхнулась обида, и я пошла ва-банк.

— Кто она? Как давно у вас это продолжается? — На лице Тома отразилось отчаяние. Значит, я попала в самую точку. — Не молчи! Разве ты не понимаешь, что я имею право знать! Ты должен мне все рассказать. Как ты мог? Ты…

— Это Аннетт. Все началось на тренинге в январе. Ты была в плохом настроении, потому что не получила заказ, а мне хотелось с кем-то поговорить. У тебя не было ни времени, ни желания со мной общаться. Ты буркнула, чтобы я поискал себе другого собеседника и оставил тебя в покое. И я поехал на тренинг. Один.

Аннетт. Кто угодно, только не она! Признание Тома выбило меня из колеи, перевернуло привычный мир вверх тормашками. Аннетт работала с Томом около года. Я хорошо знала, кто она такая. Говорила с ней пару раз по телефону, когда искала Тома, и даже видела ее, когда заходила к нему в офис. Аннетт изучала экономику, но бросила учебу, получив место ассистента в компании Тома. Она не глупа и не уродлива. Но очень юная и совсем не из тех женщин, какие, как мне всегда казалось, нравятся Тому. Я и представить не могла, что он заинтересуется кем-то вроде Аннетт. И это Том, утверждавший, что женская грудь должна умещаться в бокале для шампанского. У Аннетт туда даже сосок не влез бы.

У нее была фигура Мерилин Монро, и она всячески подчеркивала это, предпочитая облегающие наряды. И всегда была в отличном настроении. Неизменно мила, весела, улыбчива, готова поболтать. Мне она казалась слишком приторной, и при встрече с ней невольно хотелось съесть или выпить чего-нибудь кислого. Аннетт всегда была со мной крайне любезна. Значит, это с ней Том завел роман. Казалось бы, я должна была расплакаться, но меня разбирал истерический смех.

— Мы оказались рядом во время подсчета очков. Нужно было оценить руководителя, и Аннетт дала мне самый высокий балл. Она горела желанием объяснить, почему, с жаром говорила, какой я замечательный руководитель и как много для нее значу. У нас завязался разговор о работе и карьере, и я впервые увидел, что она не только веселая, но еще и добрая и милая девушка. Я ощутил то, чего давно уже не ощущал рядом с тобой, Эрика: искреннее восхищение. Она преклонялась передо мной. Понимаю, у тебя это вызывает смех, в другой ситуации я и сам посмеялся бы над собой. Но ты прекрасно знаешь, что не из тех, кто будет мною восхищаться. Да я и сам считал, что мне это не нужно. Я всегда хотел быть с такой, как ты. Сильной, самостоятельной, независимой, интересной. Которой нужно добиваться. Но я слабый человек, и в какой-то момент почувствовал себя ненужным, даже отвергнутым… не могу точно передать свои тогдашние ощущения.

Признание Тома повергло меня в шок, но не сразу. Так бывает, когда ударяешься большим пальцем ноги об ножку стола: только через доли секунды на сигнал о боли реагирует мозг. Я не узнавала мужчину, сидящего напротив. Неужели это говорит он, Том, который всегда презирал дешевую доступность? Теперь он рассказывал мне старую, как мир, историю. «Она нуждалась во мне. А ты — нет. Она слушала меня, а ты отвергала». От злости меня даже затошнило. Нет, только не это. Не сейчас.

— Как только ты это выяснил, вы занялись сексом? — задала я банальный, под стать всей этой истории, вопрос. Не смогла удержаться. Одновременно мысленно прокручивая время назад. Были ли перерывы в нашей с Томом, как говорят гинекологи, регулярной половой жизни? Я такого не припоминала.

— Конечно, нет, — заявил Том с такой обидой, словно для неверных мужей тоже существуют правила хорошего тона. — Но мы с Аннетт начали встречаться. Она задерживалась после работы, и мы болтали. Или шли в бар выпить пива. И меня постоянно преследовало ощущение, что она видит во мне наставника, а не мужчину. Возможно, даже отца. Я не считал, что обманываю тебя, для меня это было просто продолжением работы.

Не исключено, что он говорит правду. Я не ревнива: если он говорил, что выпьет пива с Аннетт, я не видела в этом ничего предосудительного. Ведь я и сама часто встречалась с друзьями-мужчинами, и мне в голову не приходило, что Том заподозрит меня в измене.

Официантка подкатила спросить, как нам понравилась рыба. Странный вопрос — мы даже не притронулись к еде. Но Том вежливо ответил, что да, и заказал вино. «Подкатила». Надо же, я, пусть мысленно, но употребила это словечко, а ведь раньше за мной такого не водилось. Но раньше я не думала, что другие женщины способны воспринимать Тома в качестве сексуального партнера. Дело не в его внешности. Том интересный мужчина. Но поскольку он сам никогда не обращал внимания на других женщин, я почему-то считала себя в полной безопасности. Эта наивность говорила о том, что я, слишком увлеченная собственной персоной, ничего вокруг не замечала. Или мне было все равно? Я надеялась, что верно первое предположение.

Я попыталась взглянуть на Тома со стороны. Густые темные вьющиеся волосы. Карие глаза. Гладко выбритые щеки — он пользовался бритвой с двойным лезвием. Красиво, даже как-то изысканно очерченный рот — по сравнению с мужественными чертами лица. Мускулистый, ни грамма лишнего жира. Не очень высок — всего на голову выше меня, но сложен очень пропорционально. Со вкусом одет. Да, он привлекателен. Этого нельзя отрицать. Но я никогда и не отрицала.

— И что было потом?

Медлительность Тома выводила меня из себя. Почему бы ему просто не рассказать все сначала до конца? Уж по-любому лучше, чем бросать мое мертвое тело на растерзание толпе — кусочек за кусочком. Если он сейчас не расскажет всю правду, я закричу.

— До последних двух месяцев ничего и не было. Я решил, что нашел нового друга, и наши разговоры стали мне необходимы. Оказалось, что за беззаботностью Аннетт скрывается трудная жизнь, и ей тоже нужно кому-то высказаться. Я полагал, что помогаю ей, делясь опытом. Но, признаться, это был скорее твой опыт, чем мой. Иногда с моего языка срывались твои высказывания о смысле жизни, и это не смущало меня. Скорее укрепляло наши с тобой отношения.

Голос Иакова, но руки Исайи[9]. Я подумала, как несправедливо то, что он сказал о моей силе и слабости Аннетт. Моя сила — результат моей постоянной борьбы с собственными демонами. Мне казалось, Том понимал это. Я боялась все потерять и потому постоянно ставила перед собой новые задачи, стремясь доказать всем, что многое могу. Но моя сила была только видимостью, и предательство Тома ее легко разрушило. Разве ему судить, кто из нас слабее, а кто сильнее?

— А пару месяцев назад… — Голос Тома дрогнул, и я крепко сцепила руки под столом. Будь у меня длинные ногти — они впились бы в ладони до крови. Но у меня не было даже ногтей. — … мы с Аннетт задержались на работе, чтобы обсудить важный проект, и остались одни. Аннетт была нарядно одета: она куда-то собиралась вечером, а я знал, что тебя нет дома — ты встречалась с Мартином или еще с кем-то, не помню. Аннет расплакалась и рассказала, что ее родители разводятся, потому что отец влюбился в молодую женщину, и что это ужасно. Как я понял, ее родителям около пятидесяти, и у матери на почве развода случился нервный срыв. Новая подруга отца была их общей знакомой. Я обнял Аннетт, утешая… И это произошло.

У меня в животе все сжалось, как на американских горках, когда резко падаешь вниз. Том и Аннетт в офисе. Срывают друг с друга одежду, занимаются сексом на письменном столе. Мы с Томом когда-нибудь занимались любовью на столе? Вряд ли. Это так неудобно. Я хотела знать все до малейших деталей и истязала себя и Тома вопросами. Он все сильнее краснел, а я все больше повышала голос, привлекая внимание людей за соседними столиками. Моя душа? Если она и есть, то теперь я знаю — она цвета жухлой осенней листвы.

— Я хотел тебе все рассказать, Эрика. Но не смог. Я боялся потерять тебя. Боялся, что ты меня не простишь. Я знал, как трудно тебе забыть обиду. Я испугался. Аннетт тоже была потрясена, но потом призналась, что давно питает ко мне чувства, о которых я даже не подозревал. Я дал понять, что не отвечаю ей взаимностью, и это очень ранило ее. Я почувствовал себя негодяем. А потом…

Том закрыл лицо руками. Я едва понимала, что он говорит.

— Она беременна, Эрика. Мы не подумали о том, что надо предохраняться. Непростительная, идиотская, глупая ошибка. Мы с тобой задумались о ребенке, и тут это. Стоило нам с Аннетт только один раз сделать это — и она уже беременна. Я узнал об этом на прошлой неделе. И струсил. Не мог смотреть тебе в глаза, не мог подобрать слова, не знал, что собирается делать Аннетт. И поэтому трусливо обвинил во всем тебя, придумал себе оправдание, что тебя не было рядом, когда ты была очень нужна мне. И тут подвернулась эта вечеринка со слайдами.

Я сидела словно оглушенная. Не могла выдавить из себя ни слова. Надо же, а ведь именно я в свое время сделала такую успешную рекламу презервативов…

— Аннетт намекала, что, может быть, сделает аборт. Как ни ужасно звучит, я каждый вечер молил Бога, чтобы она решилась на это. Знаю, это грех, но я молил Господа Бога и Деву Марию помочь мне. Я не хотел тебя потерять. Ты значила для меня больше, чем… этот ребенок, которого я даже не мог считать своим. Поэтому я позвонил тебе вчера. Понял, что должен рассказать тебе правду. И умолять тебя простить меня. Только один раз. Один раз в жизни. А ты бросила трубку. Заставила меня почувствовать, что все кончено. И в ту же минуту позвонила Аннетт. Она сказала, что приняла решение. Оставить ребенка. У нее не хватало смелости сделать аборт. Аннетт добавила, что это меня ни к чему не обязывает. Но я понял, что влип. Я не могу оставить ее одну. Я сам заварил эту кашу и должен отвечать за последствия.

Я чуть не расхохоталась.

— Где ты откопал эти замшелые этические правила? Хочешь выглядеть благородным рыцарем, тогда как ты просто жалкий подлец? Видали, он желает отвечать за последствия! За какие последствия — за то, что какая-то шлюха сама себя тебе предложила? Это выглядит именно так…

Я знала, что несправедлива к нему и к тому же выставляю себя на посмешище, но ничего не могла с собой поделать. Картинки той жизни, которая могла бы быть у нас с Томом, и той, которая ждет меня теперь, попеременно мелькали передо мной, как цветные фотографии и их негативы. Том и Аннетт с коляской и я — в пустой квартире. Он вместе с женщиной, которую готов полюбить, и я — в одиночестве, потому что меня никогда уже никто не полюбит.

Если бы только он, если бы только она, если бы мы только… Все эти «если» не имели смысла. Я поняла, что если еще на минуту задержусь в этом ужасном ресторане, просто взорвусь. Мое тело разлетится на тысячи кровавых ошметков, и они плюхнутся на тарелки посетителей. Лучше избавить их от этого. Медленным и почти чувственным движением я подняла бокал и выплеснула его содержимое Тому в лицо. Я не раз видела подобную сцену в фильмах, и мне она нравилась.

Поразительно, сколько жидкости вмещает один бокал. Том долго отплевывался и, вытирая одной рукой глаза, шарил другой по столу в поисках салфетки. Он вскочил, и я заметила, что и рубашка и брюки у него залиты вином. Компания молодых людей за соседним столиком одобрительно зааплодировала мне, а две официантки уже бежали к Тому с полотенцами в руках. Я схватила куртку и выскочила из зала, забыв бросить на стол деньги. Меня провожали крики посетителей.

На улице было холодно, сыро и грязно. Я бежала, расталкивая прохожих, и всхлипывала. В голове билась только одна мысль: скорей бы добраться до дома. Там я сломаю забытые Томом диски, поставлю свою любимую музыку и обниму плюшевого мишку. Я прокручивала в голове все, что мы сказали друг другу, слово за словом, словно стихотворение, которое нужно заучить наизусть. Как будто от этого зависела моя жизнь. Боль, вызванная ложью Тома, и тем, что другая женщина ждет от него ребенка, терзала меня. Я чувствовала себя ущербной. А ведь я все это время принимала противозачаточные таблетки. Мы с Томом даже не обсуждали идею завести детей.

Подходя к подъезду, я уже рыдала в голос. Голубь что-то клевал в канаве. Я чуть не наступила на него. Голуби. Небесные крысы. Как могли христиане сделать эту птицу символом Святого Духа? Я вошла в подъезд, цепляясь за перила, доплелась до своего этажа и оперла дверь. В прихожей я упала на колени, уткнулась лбом в пол и закричала. Капли дождя на губах смешались со слезами. Сладко-соленая смесь. Как же я ненавижу Стокгольм!

— Теперь ты понимаешь, что ад бывает и при жизни? И почему я так не люблю Дьявола? И что я имел в виду, когда говорил, что этой твари нравится играть с людьми в жестокие игры? Ставить их перед выбором, который они не в состоянии сделать.

Я подняла глаза и увидела Смерть. Его одеяние висело на крючке, рядом стояла коса. Он не снял ботинки. На нем были те же черные джинсы, но другая кофта, с серым отливом. Я бросилась в его объятия. Он ласково погладил меня по спине. Потом отвел в гостиную и усадил в голубое кресло. Укрыл пледом, исчез в кухне и вернулся с чаем и горячим бутербродом. Этот малознакомый мужчина был полной противоположностью тому Тому, которого я увидела сегодня, и я зарыдала еще громче. Я редко плакала, но сейчас не могла остановиться.

— Я предполагал, что у тебя сегодня случится нервный срыв, поэтому взял на себя смелость прийти в твое отсутствие. Хотел поддержать тебя. Я давно не был в Стокгольме, так что вполне могу задержаться тут на пару дней. У меня есть предложение. Возможно, оно немного утешит тебя. Конечно, в последнее время у тебя в жизни и так многое изменилось, но это не имеет отношения к Высшим силам. Скорее, дело рук Дьявола. Я имею в виду другие изменения.

Он поставил диск с джазовой музыкой — тихой, успокаивающей. Но мне почему-то от этого стало еще холоднее внутри. Я могу стать музыкантом, — подумала я. Играть джаз. Ведь он всегда считался грустной музыкой, которую создают в мрачном настроении…

— Нет, я имел в виду нечто другое, — ответил на мои мысли Смерть. — Что подойдет тебе куда больше. Ты сильная, смелая и лишена тщеславия. В том деле, которое я собираюсь тебе предложить, пригодятся твоя способность брать на себя инициативу и быстро принимать решения. К тому же ты ощутишь вкус безграничной власти. Короче говоря, я предлагаю тебе работать у меня. На меня. Со мной. Что скажешь?

Я обещала себе ничему не удивляться в его обществе, и до сих пор это удавалось. Например, я не задумывалась, как он вошел, просто приняла это как факт. Поэтому, не высказав ни недоверия, ни иронии, я сделала то, на что в критических ситуациях способны немногие, — промолчала. Пригубив чай, попробовала бутерброд. Отличная ветчина из того самого итальянского города, куда свинки отправляются без обратного билета. Видимо, Смерть из тех, кто предпочитает только самое лучшее. А значит, и я не так плоха, если уж на то пошло.

Его предложение было фантастическим. Жизнь со Смертью. Рядом с ним. Работа, действительно имеющая значение. Мой вклад станет наконец заметен, а дела мои прославлены. Бесконечные власть и сила. Аминь. Я отнесусь к этой работе со всей ответственностью. И с любовью. Это для меня серьезный вызов, а я никогда не боялась трудностей.

Не донеся бутерброд до рта, я почему-то остановила взгляд на картине, висящей над диваном, где сидел мой новый знакомый, — на ней парусник на полной скорости рассекал волны. Это знак. Знаки всегда вокруг нас, нужно только потрудиться прочитать их. Только теперь я заметила в углу огромный саквояж, похожий на поставленный вертикально сундук. Такие я видела в старых черно-белых голливудских фильмах — тогда в путешествие собирались весьма основательно: в подобном саквояже хватало места для одежды на все случаи жизни и даже шляп. В ту пору путешествия занимали много времени. Душа и тело путешествовали вместе. Старинный саквояж был на колесиках. Сквозь приоткрытую дверцу виднелась одежда на вешалках. Вся темного цвета, если зрение меня не обманывало. Волны словно выплеснулись с картины и ударили мне в голову. Я протянула руку Смерти. Он взял ее. И снова моя рука оказалась холоднее.

— С удовольствием. Но ты должен хорошо платить мне. И еще… скажи, какого цвета моя душа?


…Ночью я долго лежала без сна, вспоминая слова Тома. Он сказал, что я сильная женщина, а Аннетт — слабая. Но что такое сила и что такое слабость? Где кончалась моя сила и начиналась слабость Аннетт?

Я вспомнила, как в детстве егерь рассказывал мне: молодые слабые деревья легче переносят ураган, чем старые и сильные. Они только гнутся на ветру, а когда он стихнет, стоят, как и прежде, лишь слегка потрепанные непогодой. А вот сильные деревья встречаются с ураганом лицом к лицу и борются, пока он не сломает их в прямом и переносном смысле.

На самом деле вся моя жизнь была полна страхов. И Том это прекрасно знал. Да, смерти я не боялась, но другие страхи словно подгоняли меня, не позволяя стоять на месте. И я не желала подчиняться им, предпочитая бороться до конца.

Мне вспомнилось детство. Отец с матерью собираются в гости, мы с братом помогаем маме выбрать платья и украшения. Брату было девять, мне двенадцать, и мама уже прислушивалась к нашему мнению. Папа, полностью готовый к выходу, упрашивал ее надеть бархатные черные брюки, считая, что в них она очень хорошо выглядит, но она так и не послушалась.

Мы с братом знали, что, как только заснем, соседка, которую попросили присматривать за нами, уйдет. И мы останемся наедине с монстрами, прячущимися под кроватью. Шэль не боялся их, только если мы с ним спали в родительской спальне, где нам в таких случаях разрешали лечь. Он быстро засыпал, чувствуя себя рядом со мной в безопасности. А ведь я была старше всего на три года и лежала в кровати без сна, дрожа от страха, пока родители не возвращались домой.

Передо мной замелькали другие картинки из детства. Я рано начала протестовать против несправедливости учителей и одноклассников. Вызвалась быть представителем учеников в школьном совете и всегда защищала слабых. Возможно, со стороны я и казалась сильной, но, в сущности, делала это только ради себя, чтобы победить свою слабость. Потом был университет. Я жаждала добиться успеха. Учиться было скучно. Постоянный страх заставлял меня браться за новые и новые курсы и искать все новые возможности заработка. И наконец работа: теперь я каждый месяц боролась за зарплату…

Сильный ли я человек? Я подумала, что мало знаю об Аннетт. Она изучала экономику, но не побоялась бросить учебу, получив место ассистента. Конечно, это не самое трудное решение, но все же признак силы характера. Она была трудолюбива и брала на себя больше обязанностей, чем требовала ее должность.

За окном по-прежнему бушевала буря. Капли дождя стучали в окна, и я опасалась, что цветы на балконе не перенесут этой ночи. Впрочем, вряд ли я в будущем стану пить кофе на балконе. Моя жизнь кардинально изменится. И на этот раз — навсегда.

Я больше не буду бояться. Что угодно, только не страх. Мой новый знакомый дает мне фантастическое оружие. Глупо этим не воспользоваться. Я, Эрика, буду распоряжаться людскими жизнями и смертями. Такая работа прекрасно мне подходит. Разве не этого хочет наше прогнившее общество — чтобы женщины проявляли все больше инициативы? Чтобы брали нож и отрезали кусок покрупнее. Даже сам Дьявол — женщина, если верить Смерти, конечно.

Мой знакомый объяснил, что не он отдает приказы и решает, где или когда ему следует быть, но возможности для личной инициативы тоже имеются, если, конечно, их правильно мотивировать. Я сумею найти такой мотив, что не подкопаешься. И не стану полагаться на случай. Ну, может, только иногда, чтобы навести порядок. Помочь тем, кто нуждается в этом, подтолкнуть тех, кто уже стоит на краю обрыва, расчистить место для других. Я умею наводить порядок. И всегда делаю уборку тщательно, если не сказать педантично. Эти качества пригодятся мне на новой работе.


Я не собиралась убивать Тома или Аннетт. Во всяком случае, не сейчас. А может быть, и никогда. Ведь это стало бы проявлением той самой злопамятности, в которой обвинял меня Том. А мелкие обиды здесь ни к чему. Нет, я начну новую жизнь и научусь всему заново. Для начала нужно понять, как найти контакт с Высшими силами. Мой новый знакомый обещал задержаться у меня, и я была ему за это безмерно благодарна. Я уже поняла, что плохо переношу одиночество.

Мысли теснились у меня в голове, цепляясь одна за другую. В комнате было душно. Я подошла к окну. Где-то там, снаружи, души Малькольма, Сисселы и Густава направлялись к своему новому пристанищу. Я забыла спросить о цвете души Малькольма, но мне казалось, что она должна быть полосатой или в горошек.

На пыльном подоконнике валялись несколько дохлых мух. Странно, что они не нашли места получше теперь, когда на дворе осень. Есть ли души у мух? Надо поинтересоваться, что думают об этом антропософы. А еще спросить у моего нового знакомого, как он планирует разделить со мной домашние обязанности.


Глава 7

<p>Глава 7</p>

Вагон метро плавно катил, словно ведомый таинственной силой, скрывавшейся где-то в глубине туннеля. Я сидела в углу, прислонив голову к окну, и разглядывала окрестности Стокгольма, пролетавшие мимо, пока поезд делал короткий вдох, прежде чем снова нырнуть в туннель. Одета я была так же, как вчера, только куртку сменила на одеяние Смерти, теплое и мягкое, как папин домашний халат. Мы с братом всегда дрались за него в детстве: так приятно было завернуться в него после бани на даче. Этот старый застиранный халат сослали за город, но от него по-прежнему пахло папой. Для меня он навсегда останется связан с дачным бездельем.

Мы со Смертью вкусно позавтракали. На этот раз вместо круассанов был свежий хлеб, а еще кофе и горячее молоко. С появлением Смерти в моей жизни появились и свежие продукты. После завтрака я примерила одеяние, и оно оказалось совсем не таким просторным, хотя мой знакомый был выше меня. Я только затянула потуже пояс. Одеяние было почти невесомым. Наверное, сшито из какой-то особенно легкой материи, чтобы скрашивать тяжелую работу Смерти. Посмотревшись в зеркало, я увидела, что на мне одета длинная кофта в стиле семидесятых.

Обучение прошло быстро. По словам Смерти, моя работа заключалась в том, чтобы найти жертву, распахнуть одеяние и словно вдохнуть душу, покидающую тело. Это займет пару секунд, а потом душа вылетит из тела, и нужно держать флакон наготове. Во внутреннем кармане одеяния их было пять. Следует вынуть пробку и позволить душе влететь внутрь флакона.

«Они делают это добровольно?» — спросила я, и мой патрон ответил, что речь идет не о желании, а о естественной природной реакции. Нужно только открыть флакон и дать душе время влететь в него. А потом наблюдать, как будет изменяться ее цвет. Когда движение внутри флакона прекратится, а цвет души потемнеет, можно бросить флакон в почтовый ящик, только не обычный, а для международной корреспонденции. Это меня немного успокоило. Страшно подумать, что Высшие силы обитают на соседней улице или в соседнем городе, Или, не дай Бог, имеют что-то общее с членами нашего замечательного правительства.

Коса, как выяснилось, не несла никакой функции и была лишь атрибутом униформы. Для антуража, так сказать. Мне не было нужды брать ее сегодня с собой. Патрон не сказал о косе ничего конкретного, но я знала, что он сделает это, когда понадобится.

Смерть сообщил, что берет выходной и почитает газету, чему явно был очень доволен, и, пожелав мне удачи, выставил за дверь. Он уже вполне освоился у меня дома, и хотя оделся к завтраку, его расслабленный вид наводил на мысль о пижаме и домашних тапочках. Дверца саквояжа была по-прежнему открыта, и теперь я увидела там выдвинутый ящик с книгами.

Мне показалось, что он специально не хочет раскрывать мне детали моего первого боевого задания, словно ожидая, когда я вернусь домой с блеском в глазах и со словами: «Угадай, что произошло». Во всяком случае, он заявил, что на первый раз я сама могу решить, кому нанести прощальный визит. «Я не хочу даже включать компьютер, так что выбери кого-нибудь и потом объясни свой выбор. Сделай мне сюрприз. Только лучше кого-нибудь постарше, не стоит начинать с детей». Я вспомнила Сисселу и похолодела.

Такое странное сочетание страха и предвкушения я испытывала впервые. Я опять вся вспотела во сне и, проснувшись, долго лежала на мокрой простыне, стараясь унять сердцебиение. Подняв глаза к потолку, я увидела в углу паутину. Большую, черную и прочно там обосновавшуюся. Мне стало жутко при мысли, что одна из липких нитей может дотянуться до моего лица.

Когда-то я панически боялась пауков и не могла дотронуться до них даже газетой или тапком. Но августовские каникулы на западном побережье принесли мне множество самых разнообразных впечатлений, в том числе и о черных пауках, и мой страх сменило сначала уважение к этим тварям, а потом и восхищение ими. Один друг детства очень интересовался пауками и писал про них доклады по разным школьным предметам, каждый раз рассматривая под новым углом зрения и получая хорошие оценки. Я с отвращением слушала его рассказы о самках пауков, которые позволяли оплодотворить себя, а потом съедали самцов, чтобы хватило сил вырастить потомство. А некоторые самцы настолько стремились удовлетворить самок, что сами предлагали им себя на ужин.

Вот еще одно доказательство того, насколько сильны наши связи с природой, подумала я и решила оставить паутину в покое.

Мерный стук колес усыплял. После вчерашних событий я стала спокойнее относиться ко всему происходящему. Лица других пассажиров казались мне искаженными, как в комнате смеха. Я присмотрелась к группе подростков, сидящих неподалеку. Они трещали как попугаи, что-то ели и бросали мусор на пол, превращая вагон в помойку. В отдалении сидели пожилые супруги, очень аккуратно одетые, но от них уже исходил тлетворный запах близкой смерти. Может быть, они даже помогли друг другу одеться, но, видимо, из-за слабого зрения не заметили, что воротник у старика заляпан желтком, а у женщины размазана по щеке губная помада.


Погруженная в свои мысли, я даже не заметила, как поезд прибыл в Бредэнг — на станцию из моей прошлой жизни, которой предстояло стать началом новой. Пассажиры устремились к выходу. Вагон быстро опустел. Я вышла последней и увидела хаотично расставленные серо-черные коробки домов, на строительство которых архитектора, похоже, вдохновило домино. Антенны, прикрепленные к балконам, напоминали грибы-паразиты на деревьях. Тут было серо и безрадостно, даже цветочные горшки на подоконниках попадались редко, словно на цветы здесь был объявлен карантин. Мрачный грязный туннель невольно наводил на мысли о том, что при неудачном стечении обстоятельств туда можно войти вечером и уже никогда не выйти.

Эйра сказала мне, что в Бредэнге живет подружка ее сына Роберта Габриэлла. Больше всего на свете она боялась, что Роберт может оказаться там же. Поскольку у Габриэллы была довольно редкая фамилия, она отложилась у меня памяти. Выяснить остальное не составило труда, так что теперь у меня был адрес Габриэллы и распечатанная из Интернета карта. Оставалось лишь глубоко вдохнуть и сконцентрироваться на работе.

Погода немного улучшилась, но все указывало на то, что лету пришел конец, впереди глубокая осень, а там уже недалеко и до первого снега. При мысли об этом у меня по спине побежали мурашки. Наконец я оказалась перед подъездом дома Габриэллы. Дверь была закрыта, но я не успела даже придумать повод войти, как веселый чернокожий мальчик, не задавая вопросов, впустил меня внутрь.

Гуарно жили на шестом этаже. Я пошла туда пешком, чтобы успокоиться. Предвкушение сменилось нервозностью, ибо я знала, что сейчас случится. Вдруг все пойдет не так? Я не могла предугадать реакцию Габриэллы. Лестница была узкой и грязной, а все двери — безликие. Я остановилась перед квартирой Гуарно и, помедлив секунду, нажала на кнопку звонка. Никто не ответил, и я позвонила снова. Наконец-то послышалось шарканье, и дверь осторожно приоткрыли.

Сквозь щель меня оглядели с ног до головы. Я не подумала о том, как мать Габриэллы может отреагировать на мой визит. Эйра утверждала, что та и носу не показывает из квартиры, пока не опустеет холодильник. Кого же она сейчас видит перед собой, меня или Смерть? И что она вообще за человек: из тех, кто не боится посмотреть смерти в глаза, или из тех, кто не хочет об этом даже и думать? Если верить Эйре, скорее, можно ожидать второе. Но мне в любом случае трудно будет объяснить свой неожиданный визит к ее дочери.

Женщина приоткрыла дверь шире. Только сейчас я увидела, что она на самом деле не намного старше меня, и вспомнила: Эйра говорила, что та забеременела в восемнадцать лет, и если Габриэлле сейчас двадцать, то этой женщине должно быть около сорока. Впрочем, это ничего не меняло.

В глазах грузной женщины светились ум и хитрость. С этим придется считаться. Волосы она красила в ядовито-рыжий цвет, одета была неряшливо — в какое-то тряпье из секонд-хенда. Ногти на босых ногах покрыты черным лаком. Наверное, когда сидишь дома, лак держится долго, почему-то подумала я.

— И?..

Меня удивило, сколько презрения может вмещать этот гениальный по своей краткости вопрос.

— Здравствуйте, я хотела бы увидеть Габриэллу. Полагаю, это ваша дочь.

Я с опозданием поняла, что совсем не подготовилась к этой встрече. А если бы Габриэлла тоже подошла к двери, что тогда? Стала бы я выполнять работу при свидетелях? Патрон не рассказал мне, как быть, когда вокруг люди. Конечно, в день аварии на улице тоже было полно народу, но сам он при этом спокойно сидел в кафе. Только сейчас я поняла, что когда Смерть стоял перед кафе и живо жестикулировал, словно говоря с невидимым собеседником, он на самом деле общался с душой Сисселы.

— А вы кто? — женщина пронзила меня взглядом. Этот вопрос меня успокоил: значит, она видит не Смерть, а всего лишь меня.

Я не умею лгать, но все же могу, если вынуждают обстоятельства. Я сказала, будто увидела Габриэллу на улице и хочу снять ее в рекламном ролике таблеток от головной боли, который заказало мне одно предприятие, оно называется… «Энвиа». Мне нужны юноши и девушки, излучающие здоровье и уверенность в будущем. У меня на мгновение промелькнула мысль назвать «Нексикон» — фирму, где работает Том, чтобы доставить ему неприятности, но разум возобладал над чувствами. Повод для визита к Габриэлле я в случае чего еще могла бы придумать, но объяснить, почему назвала заказчиком фирму Тома, было бы труднее.

Судя по всему, лгала я убедительно, потому что глаза у женщины заблестели. Рекламный ролик. Возможность заработать. Она спросила, где я видела Габриэллу. Я ответила, что встретила ее с каким-то симпатичным парнем в городе. И добавила, что коллекционирую интересные лица. Якобы мне удалось узнать, кто этот парень и Габриэлла, и так далее… Слова вылетали у меня изо рта сами собой.

Конечно, придуманная мной история была ненадежна, как первый лед на реке, и более проницательного человека наверняка бы насторожила. У матери Габриэллы тоже возникли сомнения, но ей так хотелось денег, что она мне поверила. Распахнула дверь и сказала: «Входите».

Я втиснулась в заставленную обувью прихожую. Обстановка квартиры свидетельствовала о том, что у хозяев нет ни малейшего представления о принципах фэн-шуй. Хозяйка подала мне вешалку. Оставалось лишь снять одеяние.

Мать Габриэллы провела меня в кухню, которая напомнила мне фильмы о студентах шестидесятых годов: старомодные шкафчики на стене, кухонный стол и пара разномастных стульев. Стол выкрашен красной, местами облупившейся краской. Все поверхности заставлены посудой и завалены рекламными брошюрами и бесплатными газетами, которые складывали тут не один день, судя по покрывавшей их пыли. Вместе с тарелками и кастрюлями со следами застывших остатками пищи это выглядело омерзительно.

— Хотите кофе? — Хозяйка указала мне на стул, достала треснутую кружку, вытерла ее не слишком свежим полотенцем и налила кофе из кофейника, который, судя по всему, никогда не снимали с конфорки, время от времени подливая в него воду и подсыпая кофе. Я вежливо отказалась.

Женщина села напротив и сделала глоток из кружки. Ее лицо уже покрывали морщины, кое-как замазанные тональным кремом, резко контрастировавшим по цвету с бледной шеей. Лиловая помада на губах облупилась, как краска на кухонном столе.

— Так ты работаешь в рекламе? А я когда-то была моделью. Производители кукурузных хлопьев устроили конкурс: кто вырежет и пошлет им этикетку, получит бесплатную футболку. Их рекламные плакаты висели по всей стране. Помнишь девушку, которая с улыбкой опускает этикетку в почтовый ящик? Это была я. Говорили, что у меня врожденный талант. Но потом все пошло наперекосяк. Не случись со мной тогда это несчастье, я сейчас не сидела бы в дерьме.

У нее был хриплый голос заядлой курильщицы. Подтверждая мою догадку, она потянулась за мятой пачкой сигарет. Вонь дешевого табака смешалась с тошнотворным запахом переваренного кофе, и меня замутило. Слава богу, она больше не задавала вопросов, предпочитая поговорить о себе:

— Мне было двадцать, когда это произошло. Мы ехали на танцы, я и парень, с которым тогда встречалась. И вдруг он обмяк. Я закричала: «Что ты вытворяешь, следи за дорогой, черт бы тебя побрал!». Но он не реагировал, только нога продолжала жать на педаль газа. Мы летели со скоростью сто тридцать километров по дороге, где разрешено пятьдесят. Никогда в жизни мне не было так страшно.

Не понимаю, почему она решила рассказать мне все это, но делать было нечего — пришлось слушать.

— Мы мчались, пока не вылетели на тротуар и угодили в столб. Если бы не этот столб, я бы здесь сейчас не сидела. Мой приятель остался цел и невредим. Он не мог объяснить, что с ним случилось. Врачи тоже ничего не поняли. А у меня из-за него что-то сместилось в позвоночнике.

Она сделала глубокую затяжку и отпила кофе. Я пробормотала слова сочувствия, лихорадочно соображая, как же мне выполнить свою работу. Оставалось только одно: выманить Габриэллу из дома. Не успела я обдумать эту мысль, как девушка появилась в кухне. Она была такой же рослой, как мать, но в ее глазах не было и намека на интеллект. Когда я увидела ее в первый раз, она вызвала у меня ассоциацию с рыхлым дрожжевым тестом. Голова у нее была повязана платком. Штаны и слишком узкая кофта выставляли напоказ то, что большинство женщин стараются скрыть, — а именно, жирные складки на животе. Кроме того, у нее была сутулая спина и толстые бедра. Довершали облик абсолютно пустые голубые глаза, тонкие губы и узкий крысиный подбородок. Я не могла понять, что Роберт нашел в этой девушке. Видимо, его привлекли ее груди, которые, как две дыни, свисали на живот. Теперь я на собственном опыте убедилась, что маленький бюст мужчинам не нравится.

— Эта женщина из рекламного бюро. Хочет поговорить с тобой. — Видимо, мать Габриэллы имена не интересовали: она не представилась сама и не спросила мое имя. Впрочем, это волновало меня меньше всего.

Габриэлла тупо смотрела на меня, хлопая ресницами. Я протянула руку в знак приветствия, и она неохотно пожала ее. Ладонь у нее была вялая и влажная.

Я снова повторила легенду о том, как увидела ее на улице и сочла интересным типажом. Эта история казалась мне все глупее и неправдоподобнее, и я даже вспотела от страха. Но ни одна из женщин не усмотрела в моих словах ничего подозрительного. Видимо, в этой семье информацию поглощали и переваривали, как пищу.

— Габриэлла сейчас на больничном, — сообщила ее мать. — Ее уже давно мучают боли в коленях. Медицина в Швеции — хуже некуда. У врачей нет даже времени толком обследовать пациента, не говоря уже о том, чтобы выяснить причину болезни. Спасибо, хоть больничный ей выписали и назначили анализы. Ну скажите, в какой приличной стране люди должны доказывать врачу, что больны?

Габриэлла не произнесла ни слова, только переводила взгляд с меня на мать. Она потянулась было за кофейником, и я испугалась, что беседа затянется надолго.

— Может, нам пройтись? — предложила я ей. — Я посмотрела бы на тебя при дневном свете и сделала пару пробных снимков.


Я чувствовала, что завираюсь все больше. Том пытался научить меня лгать. Он говорил, что аргументы делают ложь правдоподобной, и такие всегда нужно держать про запас. Я об этом не подумала. И сейчас, если бы одна из женщин пожелала взглянуть на камеру, моя песенка была бы спета. Но Высшие силы, во всяком случае пока, были ко мне благосклонны.

Габриэлла, не удостоив меня ответом, прошла в прихожую, схватила кофту от спортивного костюма и небрежно накинула ее, не замечая, что завернулся воротник. Подавив желание подойти и поправить его, я взяла свое одеяние и повесила на руку. Чем позже я его надену, тем будет лучше. Мне становилось все труднее мыслить трезво.

Мать Габриэллы проводила нас до двери.

— Если вам понадобится кто-то вроде меня, обращайтесь. Сейчас в моде обычные люди. А я еще помню, как меня учили стоять спокойно и выглядеть естественно, так что отлично вам подойду.

Я пообещала, что буду иметь ее в виду, попрощалась, и мы наконец ушли. Какое облегчение было выйти из этой квартиры и подъезда на свежий воздух. Увиденное мною так отличалось от того, к чему я привыкла. Я ничего не знала о жизни представителей этого социального слоя и, надо признать, не хотела знать. В этом районе наверняка живут множество людей со своими интересами, стилем жизни, религиозными взглядами. Но лучше прочитать о них в газетах, чем встретить на улице. Мне было противно пить безнадежность из треснутых кружек и общаться с людьми, которые могли внести хаос в мою и без того непростую жизнь. Я сама себе поражалась — ведь всегда считала себя толерантной и открытой ко всему новому. Боюсь, я не одна такая. Мало кто согласился бы лишиться радостей жизни, общаясь с такими персонажами, как мать Габриэллы, даже из гуманных соображений. Возможно, назначая подобным ей социальное пособие, государство откупается от необходимости иметь с ними дело.

Габриэлла шла рядом, засунув руки в карманы, не глядя на меня и еле волоча ноги, и я представила, какие борозды оставляла бы она, если бы шла по снегу. Снег всегда вызывал у меня приятные ассоциации: свежий воздух, ярко-синее небо, белоснежные горные вершины, мятно-карамельные каникулы.

Я посмотрела на нее. Интересно, что творится у нее в голове? Я знала только, что после окончания гимназии она ничем не занималась. Чем же заполнена ее жизнь? О чем она думает, что чувствует, мечтает ли о чем-нибудь?

— Сколько тебе лет?

— Двадцать два, — нехотя ответила Габриэлла.

— Ты где-нибудь работаешь?

Она покачала головой.

— А когда закончила гимназию?

— Три года назад.

— И что потом делала?

Я словно клещами вытягивала из нее ответы.

— Ничего. Я болела.

— Болела?

— У меня болит колено. Раньше я много бегала, а потом у меня начало болеть колено. Очень сильно. И боль не проходит.

— Так значит, ты не поступала в университет и не работала?

Габриэлла пожала плечами. Я сочла это отрицательным ответом.

Как можно жить без цели и мечты? Даже я, с моей пустотой внутри, силой воли заставляла себя вставать по утрам и наделять смыслом любой, даже самый безрадостный день. А может, мне так только казалось… Но все равно моя пустота внутри — ничто по сравнению с жизнью тех, у кого она полностью лишена смысла. Трезвеннику трудно понять алкоголика («надо только перестать пить»), а оптимисту — пессимиста («выше нос, жизнь прекрасна»).

— Что ты хочешь в жизни? У тебя есть мечты или…

Габриэлла молчала так долго, что я уже не надеялась услышать ответ. Но вдруг она повернулась ко мне и заговорила. Более того, произносила связные фразы с подлежащим, сказуемым и второстепенными членами предложения.

— Мой айкью сто двадцать три. Только у пяти девушек моего возраста из ста такой. Но я не хочу учиться.

— Почему?

— Неважно, что я делаю.

— Как это?

Габриэлла пожала плечами. Это была какая-то пародия на разговор. Я узнала только, что ее ничто не интересует: ни учеба, ни работа, ни спорт, ни книги, ни даже телевизор. По выходным Габриэлла обычно спала, а все остальное время проводила с Робертом. По ходу беседы выяснилось, что она впервые попробовала спиртное в тринадцать лет и с тех пор пила регулярно, а еще принимала экстази и другие наркотики, мешая их с таблетками и алкоголем, когда чувствовала такую потребность. Ее детство было ужасным, мать была ужасной и жизнь — тоже ужасной.

— Всех волнует только внешность, — вдруг сказала она. — Никто со мной не говорит. Никто меня не слушает. У меня ужасная жизнь.

На вопрос, где и как она узнала свой айкью, Габриэлла не ответила.

— А Роберт? — невольно вырвалось у меня. Я забыла, что, по легенде, могу и не знать имени ее друга. Но, несмотря на свой уникальный айкью, Габриэлла либо не заметила этого, либо не захотела замечать.

— С ним все о'кей.

Так я поближе узнала Габриэллу. Отца своего она не помнила и не исключала, что его уже нет в живых. Дома у нее две комнаты: «Когда в одной становится слишком грязно, я перебираюсь в другую». Я вспомнила, что Малькольм поступал так же, но в его квартире по сравнению с той, которую я недавно покинула, был просто образцовый порядок.

Я накинула одеяние и затянула пояс, хотя вскоре мне предстояло развязать его. Мы подошли к парковке, которая выглядела заброшенной, хотя там стояли несколько машин. Снова занервничав, я повторяла про себя, что должна сделать: распахнуть одеяние, достать флакон, глубоко вдохнуть и ждать смерти. Потом проследить, пока цвета во флаконе успокоятся, заткнуть его пробкой и бросить в почтовый ящик. Оставить труп и уйти. Звонить в «скорую» в мои обязанности не входило. Габриэлла стояла посреди парковки. Теперь она впервые посмотрела на меня.

— Почему ты обратилась ко мне? Многие куда красивее.

Услышав этот неожиданный вопрос, я пояснила, что не внешность, а типаж имели значение. Я чувствовала, что время истекает. Не только для нее, но и для меня. Поэтому попросила ее встать спиной к машине и держаться естественно. Дрожащими пальцами я развязала пояс, распахнула одеяние, достала флакон из внутреннего кармана, вытащила пробку и, хотя голова моя раскалывалась от волнения, попыталась сделать глубокий вдох.

Ничего не произошло. Габриэлла смотрела на меня, и на ее лице впервые промелькнуло что-то вроде удивления. В тишине послышалось жужжание, и мы обе одновременно увидели осу. Она летела вяло, как все насекомые, когда осень приходит на смену лету. Оса села на грудь Габриэллы между дынями.

Девушка вскрикнула и попыталась согнать ее, но только крепче прижала осу к груди. Насекомое стало инстинктивно защищаться. А защищаться оно умело только одним способом. Оса ужалила Габриэллу в шею, и та вскрикнула.

Шея распухла за долю секунды. Габриэлла покраснела и попыталась снова крикнуть, но у нее получалось только хрипеть. Лицо стало лиловым, и она начала оседать — сначала на машину, потом на землю. Одной рукой она держалась за шею, другой намертво вцепилась в мое одеяние.

Я успела только подумать, что у нее аллергия на укус осы и сейчас она задохнется у меня на глазах. Наконец-то закончится ужасная жизнь, которую Габриэлла так ненавидела. Я огляделась по сторонам, чтобы позвать на помощь, но в тот же миг поняла: этого делать не следует. Душа Габриэллы собиралась покинуть тело, и мне остается только поймать ее во флакон. Все произошло совсем не так, как я себе представляла, но я все же протянула флакон вперед, к лицу Габриэллы.

Оно побагровело, распухшие губы что-то беззвучно шептали. Глаза вращались в глазницах, а рука крепко держала мое одеяние. И вдруг я услышала мерзкий пронзительный голос:

— Убийца, Убийца! Ха-ха-ха! Убийца! Ты у меня получишь! Ты у меня получишь! Ты у меня…

Голос доносился как будто со всех сторон: спереди, сзади, слева и справа. Я вертелась с флаконом в руках, и языки ядовито-зеленого цвета то наполняли его, то вырывались наружу. Стоило цвету потемнеть, как он тут же снова исчезал. Флакон оставался прозрачным.

Громко ругаясь, я продолжала вертеться на месте, не выпуская флакон из рук. Но ничего не происходило. Голос продолжал вопить:

— Постыдись! Как можно убивать невинную девушку только за то, что она толстая!

Я почувствовала, как что-то больно потянуло меня за волосы, и обернулась. Сзади никого не было, но я явственно ощущала боль в затылке.

Габриэлла уже лежала на земле бездыханная, прижимая руку к шее. Я попыталась посчитать ей пульс, но безуспешно. Если она еще и жива, то скоро умрет. Но что происходит с флаконом? Что я сделала неправильно? Что, черт возьми, я сделала не так?

Я вертела флакон все быстрее, но тщетно. В одном из домов открылось окно: какая-то женщина смотрела в нашу сторону. В отдалении показалась группа подростков, они направлялись к нам. Я поняла, что мне нельзя тут оставаться. Иначе меня поймают.

Я заткнула флакон, сунула в карман, сняла одеяние, зажала его подмышкой и поспешила к метро, стараясь не бежать и не оборачиваться. На улице внезапно оказалось много людей. Габриэллу вот-вот обнаружат.

Руки у меня дрожали так сильно, что я не могла достать билет. Подошел поезд, и я бросилась в вагон. Рухнув на сиденье, опустила голову и начала размышлять.

Что же произошло? Я сделала все, как мне велели. Инструкции были слишком просты, чтобы ошибиться. Распахнуть одеяние, сделать вдох, протянуть флакон, впустить душу. И Габриэлла ведь умерла — я же не смогла посчитать ей пульс. То, как она погибла, потрясло меня. Это ужасно — задохнуться до смерти, хотя когда-то я сама избрала для себя очень похожий способ самоубийства. Теперь я поняла, что предпочла бы для моего первого задания более легкую смерть.

А что душа? Она заглядывала во флакон: я видела там цвет. Цвет ядовито-зеленой тины или плесени на старом хлебе. У меня было ощущение, что она кружила вокруг меня. Я отчетливо слышала голос. И эта боль в затылке, будто меня дернули за волосы. Как такое возможно? И что теперь будет? Габриэллу найдут и вызовут «скорую». Кто принесет ее матери печальную весть?

При мысли о непоправимости случившегося к глазам у меня подступили слезы, во рту пересохло. Мне хотелось кричать, но самоконтроль или скорее инстинкт самосохранения останавливал. Заметив у себя на руке царапину, я начала судорожно тереть ее, пока не потекла кровь.

Поезд остановился, выпуская пассажиров и набирая новых. Слезы бежали из моих глаз все быстрее, но не приносили облегчения. На помощь Высших сил я тоже не рассчитывала. Что я делаю? Что со мной теперь будет? Что я собой вообще представляю? Я одинока, несчастна и не способна выполнить простейшие инструкции. Мне в руки, как спелое яблоко, свалилась первоклассная работа, а я не справилась. Что я за человек, если думаю только о себе, а не о теле бедной девушки на парковке?

— Любовь бывает только раз в жизни. Любить можно много раз, но любовь, настоящая любовь, приходит лишь однажды. И тогда измена причиняет такую боль, что думаешь: лучше быть любимым, чем любить самому, — вдруг услышала я и почувствовала запах перегара.

Подняв глаза, я встретила потерянный взгляд. У нее были грязные, спутанные волосы, вместо одежды — лохмотья, а все пожитки умещались в трех пластиковых пакетах, которые она засунула в проход между креслами. На ногах у нее были драные сандалии, на щиколотке набух волдырь. Запах мочи и пота был невыносим. Сколько ей: тридцать, сорок или все шестьдесят? Кожа у нее высохла и сморщилась, как старый бумажный пакет, но карие глаза смотрели с живостью и казались изюминками на черством кексе.

— Мужчина, которого я любила, втоптал мое чувство в грязь. Это было ужасно больно. Лучше быть любимой, чем любить самой. Вот и все.

Она не ждала от меня расспросов. Вышла на следующей станции, прихрамывая и волоча за собой пакеты, и толпа прохожих поглотила ее. Только омерзительный запах остался в память о том, что она действительно была здесь.

Я не знала, встреча с этой бомжихой — какой-то знак или просто стечение обстоятельств. Но невольно задумалась над ее словами. Лучше быть любимой, чем любить самой. Том иногда шутил, что большие люди любят маленьких, и это давало мне, тощей и тщедушной, ощущение, будто он любит меня сильнее, чем я его. Но разве можно измерить любовь? Килограмм любви, пожалуйста. И посвежее — вчерашняя, пусть и за полцены, мне не нужна.

Был вечер пятницы. В голове у меня билась только одна мысль: скорее добраться домой и броситься в объятия Смерти. Пусть утешит меня! Моросил дождь. Я накинула теплое одеяние, но все равно бежала домой бегом. Слава богу, на этот раз у подъезда не стояла машина «скорой помощи».

Не успела я поднести руку к кнопке звонка, как патрон открыл дверь, словно ждал моего появления. На нем был один из моих передников, а от одежды приятно пахло карри. Он обнял меня, и я поразилась, как мне уютно рядом с ним. Особенно после того, как Том лишил меня последней уверенности в себе, оставив лишь пустоту внутри.

— Почему мне кажется, словно мы целую вечность женаты?

Расхохотавшись, он помог мне снять одеяние и повесил его на крючок. Он не проверил внутренний карман, спокойно дожидаясь, пока я сама все расскажу. Его зеленые глаза напомнили мне о душе, которая свободно перемещалась по городу и жаждала отмщения.

— Милая, разве я не говорил, что не чужой людям. Нужно только набраться смелости и увидеть меня.

Он закрыл мне глаза ладонью и, обнимая за плечи, подтолкнул в кухню. Мне в ноздри ударил запах карри и других специй. Кориандр? Тимьян?

Смерть убрал руку, и я увидела на столе праздничную льняную скатерть, которую получила в подарок на тридцатилетие, но так ни разу и не использовала. Не потому, что берегла, — просто мы с Томом не нашли для этого достаточно торжественного повода. Очевидно, Смерть счел нынешний вечер подходящим. Еще на столе стояла ваза с белыми гладиолусами. Их недавно начали продавать, но я еще не успела купить. Кастрюля на плите благоухала всеми ароматами Индии.

Я была так разочарована и счастлива одновременно, что больше не могла молчать.

— Как красиво! А я прокололась. Капитально. Я полное ничтожество. И мне страшно.

— Прокололась? Каким образом?

Не ответив, я взяла с окна миску, где лежал лайм, купленный пару дней назад. Смешав давленный лайм, мускатный сахар, лед и кашасы — бразильский самогон, я быстро приготовила изумрудно-зеленую кайпиринью. Патрон нерешительно взял протянутый мной стакан.

— Кайпиринья? Не слишком люблю этот напиток, но если ты хочешь…

Я одним глотком выпила полстакана и начала рассказывать. Изложила все события по порядку, начиная от прихода неузнанной в дом Габриэллы, — встречу с ней и ее матерью, прогулку, распахнутое одеяние, неизвестно откуда взявшуюся осу и неудачу с флаконом, в который не хотела залетать злобная ядовито-зеленая душа. Смерть осторожно пригубил коктейль и скорчил гримасу. Потом поставил стакан на стол, сходил за компьютером и начал что-то набирать на клавиатуре. Он спросил имя и фамилию, нашел то, что искал, и присвистнул.

— Габриэлла Гуарно. Интересно, интересно. Согласно планам Высших сил, ей предстояло хорошо пожить, если бы ты не вмешалась. Еще пятьдесят пять лет, если быть точным. А ты помогла ей расстаться с жизнью уже в двадцать два. Я решил взять на себя ответственность за твою сегодняшнюю жертву и теперь должен дать объяснения. Я думал, ты выберешь карту понадежнее. Скажем, кого-нибудь постарше. Какого-нибудь бедного больного старичка. Это было бы, по крайней мере, логично. Не ожидал от тебя такого сюрприза.

Я не совсем поняла, что он имел в виду, но содрогнулась при мысли о чудовищности содеянного. Я, Эрика, отняла жизнь у человека на пятьдесят пять лет раньше, чем планировалось. И ради чего? Только потому, что хотела помочь тем, кого люблю. А еще потому, что Габриэлла вызывала у меня отвращение. Можно ли назвать то, что я сделала, убийством? Мой внутренний адвокат тут же вскочил и поднял руку в знак протеста. «Нет, — заявил он. — Тебе дали задание, и ты сделала то, что следовало. Тебе велели решить, кому умереть, и ты решила. Тебе поручили выбрать, скажем так, жертву, и ты выбрала. Это означает только одно: кому-то повезло, и он остался жить. Нужно только объяснить свой выбор».

Смерть с отстраненным видом стучал по клавишам. Я не могла распознать, что означает выражение его лица. Внезапно он оторвался от компьютера и спросил, почему я выбрала Габриэллу. Мне оставалось лишь одно — сказать правду. Габриэлла влезла в жизнь Эйры, влюбив в себя ее сына, и сделала всех несчастными. Поэтому, когда мне представилась возможность выбора, я решила, что всем будет лучше без нее. Я замолчала. Мне пришла в голову странная мысль: а вдруг я выбрала Габриэллу только потому, что в мою собственную жизнь тоже бесцеремонно влезла другая женщина. Надеюсь, Смерть на этот раз не станет читать мои мысли.

Но если он и сделал это, то комментарии оставил при себе. Закрыв ноутбук, отставил его в сторону, положил мне в тарелку ярко-желтого карри и налил в бокал «Амароне», не пролив при этом ни капли на скатерть. Мы ели молча: я робко радовалась тому, что кто-то приготовил мне ужин, ибо этот ужин был самым приятным событием за сегодняшний день.

— Креольское блюдо. Смесь ингредиентов — ярких, как люди, его придумавшие. Признаться, одно из достоинств моей работы заключается в том, что я избавлен от необходимости всю жизнь есть блюда какой-то одной национальной кухни. Сегодня, конечно, можно достать любые продукты, но это совсем не то, что национальное блюдо, приготовленное представителями определенного народа.

Я прекрасно понимала, что имеет в виду Смерть. Круассаны, которыми он угощал меня, — очень вкусные. Но есть их за столиком в каком-нибудь французском кафе было бы истинным наслаждением. Сегодняшнее блюдо навевало мысли о море, песке, теплых ветрах, ярких красках и пряностях, и я, никогда раньше не помышлявшая об Индии, подумала вдруг, что хочу туда поехать. Патрон не стал развивать кулинарную тему. У нас оставались другие нерешенные проблемы. Когда Смерть наконец заговорил, я поняла: он скажет что-то чрезвычайно важное.

— Эрика! Я выбрал тебя для выполнения этого задания, потому что чувствую в тебе энергию. Это очень мощная энергия, если направить ее в нужное русло. Ты сильная, хочешь того или нет. Я знаю, часто ты чувствуешь себя маленькой и слабой, однако это не так. Ты гораздо сильнее, чем это тебе кажется. Но сила влечет за собой ответственность, а ответственность означает, что свои поступки нужно обдумывать. Я полагал, что хорошо изложил тебе ход моих мыслей. Демократия. Равенство для всех. Способность принимать решения, невзирая на чувства. Ты не вправе распоряжаться жизнями других людей. Для этого у тебя слишком мало опыта. Тебе не под силу предугадать, как будут разворачиваться события, если ты вмешаешься в их ход. Я очень редко управляю жизнью людей или помогаю им — лишь в исключительных случаях.

Он взял мои руки в свои и заглянул мне в глаза. Я замерла, как мышь перед удавом.

— Дорогая Эрика, ты понятия не имеешь, как Роберт или даже Эйра отреагируют на то, что случилось. Не говоря уже о матери Габриэллы. С другой стороны, я не хочу обвинять тебя. Тебе позволили сделать выбор, и ты его сделала. Кто-то другой остался жить, и благодаря этому жизнь каких-то людей изменилась. Но на будущее запомни одну вещь: нельзя допускать, чтобы чувства мешали тебе в работе. Если ты в чем-то не уверена, спроси у меня.

Смерть повторил почти слово в слово защитную речь моего внутреннего адвоката, и это принесло мне такое облегчение, что я чуть не разрыдалась. И тут же из меня посыпались вопросы, словно дождавшись, пока мне позволят сойти с эшафота.

— Что будет со мной? Что, если меня видели и возникнут подозрения? Что ты делаешь в таких случаях? Ты же всегда рядом с умирающими? И почему душа не хотела залетать во флакон? И была ли это душа?

— Судя по твоему описанию, тебя угораздило встретить душу, которая не желала подчиняться. Такие встречаются нечасто, но доставляют неприятности. Это очень сильные души, они не хотят признавать правила игры, то есть обитать спокойно в теле, а потом терпеливо ждать во флаконе нового хозяина. Вместо этого они делают, что хотят. И поверь, иногда могут покинуть еще живое тело и отправиться в свободное плавание, предоставив лишившемуся души человеку справляться самому. А это, скажу я тебе, настоящий ад. А бывает так, что они дожидаются смерти своего хозяина, но прячутся от флакона и начинают мучить людей, которые им чем-то досадили. Такие зловредные души отказываются повиноваться Высшим силам. Но рано или поздно мы все равно ловим их и навсегда заточаем во флаконы. Хотя на это могут уйти сотни лет.

У меня заныл затылок, напоминая о боли, которую я ощутила, глядя в глаза умирающей Габриэлле.

— Ты хочешь сказать, что она станет преследовать Роберта и Эйру или… или даже меня?

Смерть сделал глоток вина. Я отметила, что к кайпиринье он не притронулся.

— Такие души только пугают людей. А ты со мной — и это лучше любой страховки. Нужно только держать флакон под рукой. Рано или поздно душа окажется в нем, даже если прежде пройдет много лет.

Бродячая душа. Злая сила в космосе, стремящаяся все разрушить. Зачем я выбрала Габриэллу? Ведь чувствовала, что не следовало это делать. Почему я не послушалась внутреннего голоса и не помогла какому-нибудь старому и больному человеку, молящему положить конец его мучениям. Я не осмеливалась спросить, как далеко заходит непокорная душа в стремлении отомстить. Может, она выберет объектом мести Эйру, а не меня? В таком случае я могу не беспокоиться. Хотела бы я посмотреть на душу, которая осмелится докучать Эйре.

— Почему она умерла именно так? Это я вызвала осу?

— У нее была аллергия на укусы осы, и она знала об этом. С детства боялась их как чумы. Она и через пятьдесят пять лет умерла бы от той же причины, если бы ты не вмешалась и не прервала ее жизнь раньше. Конечно, не ты вызвала осу. Она была там, где должна была быть, и делала то, что должна была делать. Ни больше ни меньше.

— А меня могут заподозрить? Я работаю на тебя. Есть ли риск, что меня кто-нибудь увидит, а потом опознает?

Смерть не ответил на вопрос. И это не внушало оптимизма.

— Не снимай одеяния. Никогда. Это единственное, что я могу тебе посоветовать. Ты ведь его не снимала?

Он внимательно посмотрел на меня, и я пробормотала в ответ что-то невнятное. Я помнила, что сняла одеяние и держала его в руках. Меня могли увидеть. Я, конечно, могла объяснить это отсутствием опыта. У меня же был первый рабочий день. Но я всегда ответственно относилась к своим служебным обязанностям.

Смерть поднялся и достал чашки для кофе. Меня немного удивило, что он решил сварить его сам. Интересно, как это у него получится.

Я чувствовала себя, как побитая собака, которую, простив, потрепали за загривок. Встала и пошла в спальню переодеться. Брюки на мне были влажными и противно липли к коже, а ноги в мокрых носках окоченели. Я вошла в спальню и уже выдвинула ящик, чтобы достать спортивные штаны, когда заметила что-то на кровати. Я сделала шаг к изголовью и застыла при виде того, что лежало на подушке. Меня охватил леденящий ужас. Как тогда, когда Том сказал, что нам надо расстаться.

На подушке лежал плюшевый медвежонок. Точнее то, что от него осталось. Голова у него была оторвана и валялась рядом с тельцем, из которого торчал кухонный нож. Подушка залита чем-то красным, похожим на кровь. В комнате отвратительно пахло тухлыми водорослями. Я подняла голову — они свисали с абажура, и с них еще капала вода.


Глава 8

<p>Глава 8</p>

Мой крик метнулся к стене, отскочил от нее, как теннисный мячик, и с утроенной силой ударил мне в уши. Я не могла отвести глаз от медвежонка на подушке, теперь я отчетливо видела его, словно смотрела слайд на проекторе, и кто-то навел резкость. Вонь была омерзительной. Пародия на морское побережье. У меня снова вырвался крик, но уже не такой пронзительный: первый отнял все силы. Я почувствовала себя беспомощной и безвольной жертвой сил, вторгшихся в мою жизнь. Никогда еще мне не было так страшно. Я зажмурилась, но страшные тени гнались за мной. Разум покинул меня, оставив на растерзание чудовищам.

Я все еще кричала, когда вошел патрон и отодвинул меня в сторону, чтобы осмотреть комнату. Его это зрелище не потрясло. Наверное, работа Смерти требовала решительности в критических ситуациях. Он подошел к медвежонку, осмотрел его, обмакнул пальцы в красную жидкость и попробовал ее на вкус. Потом снял с люстры водоросли, отнес их в ванную комнату и опустил в ванну для проверки. При этом вел себя так, словно ничего особенного не произошло: как если бы раздавил паука или прихлопнул надоедливую муху. Я пошла за ним, поражаясь тому, как свободно он перемещается по квартире, когда-то принадлежавшей нам с Томом.

— Что… это было? — охрипшим голосом спросила я, не желая признавать очевидное: что кто-то пробрался в мою квартиру и устроил в спальне кровавую инсценировку из фильма ужасов. А ведь Смерть весь день провел в квартире… Он склонился над ванной, изучая водоросли. Змей в этом уголке, когда-то бывшем раем для нас с Томом. Может, этот чокнутый маньяк только выдает себя за Смерть?

Я устыдилась своих мыслей, когда он повернулся ко мне. В его глазах отражалось искреннее беспокойство. Он не притворялся, нет.

— Это действительно водоросли. Самые обыкновенные. Хотя вряд ли они растут на твоем балконе или в озере Мэларен. Это морские водоросли с западного побережья. Свежие. Очевидно, у души, которую ты упустила, несколько извращенное чувство юмора.

Габриэлла! Мне следовало знать. Это возмездие. Я презирала ее за полноту и тупость и безжалостно убила, не думая о последствиях. Теперь она будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь, превратив ее в сплошные мучения. Я надеялась, что стану свободной и сильной, но судьба, как всегда, ко мне неблагосклонна.

Патрон взял меня за плечи, отвел в гостиную, усадил в голубое кресло и укрыл пледом. Потом принес из кухни две чашки кофе. Я сделала глоток. Кофе на вкус напоминал арабский. Смерть прилег на диван и поставил чашку себе на живот, где она покачивалась в такт дыханию.

— Я не верю в привидения. Отказываюсь верить. И не говори, что я должна верить в них, раз поверила в тебя. Пожалуйста, объясни мне, что все это значит! Или я не ручаюсь за себя! — взмолилась я.

— Я сказал, что слишком независимые души могут доставлять неприятности. К сожалению, тебе не повезло, и ты напоролась на одну из таких на первом же задании. К счастью, они встречаются редко. И еще реже решаются на такие экстравагантные выходки, обычно довольствуясь безобидными проделками.

— Что ей нужно? Чего она добивается?

Смерть сделал глоток арабского кофе. Интересно, как ему удалось найти у меня в кухне такой сорт? Или он способен придать любой вкус обычному кофе?

— Не знаю, хотят ли они чего-то добиться. Они жаждут только свободы, а тело в известном смысле — тюрьма для такой души. Я уже говорил, что порой они покидают тело еще при жизни. Их не волнует, что станется с бездушным существом, которое они доводят до безумия своими отлучками. Эти души не могут, да и не хотят обрести покой. Они не ощущают ответственности перед тем, чье тело населяют. Считают себя свободными и независимыми. Некоторые из них презирают себя. Вздыхают и стонут, раскаиваясь в том, что оставили предназначенного им человека. Такие охотно забираются во флакон, если их обнаружить. И в дальнейшем, если им доверяют вселиться в новое тело, стараются вести себя хорошо. Но есть и по-настоящему злые души. Они преследуют близких или тех, кого, как считают себя вправе преследовать.

Я подумала, не моя ли душа покидала меня, когда мне казалось, что я витаю под потолком и гляжу на себя сверху. Или когда мне казалось, что душа не поспевает за телом, и я, находясь на новом месте, мысленно оставалась там, где была несколько минут назад.

— Что значит это представление в спальне?

— Наверное, она сочла твой поступок наглым и бесцеремонным. Думаю, ты отчасти с этим согласна. Ты воспользовалась данной тебе свободой, чтобы осудить и казнить эту девушку. Теперь ее душа бездомна. Габриэлла чувствует себя беззащитной и одинокой. Поэтому и лишила тебя самого дорогого. Мишка, конечно, только игрушка, но он много значил для тебя. С ним ты чувствовала себя лучше. Кровь же должна была усилить эффект. Как и водоросли. Почему именно западное побережье? Тебя с ним что-то связывает?

Я вкратце рассказала о детстве, когда проводила лето у бабушки и дедушки. Мы плавали в море целый день. Водоросли лизали нам живот и щекотали пальцы ног. Мы собирали крабов. Соленая вода и морской ветер. Рассказав, я поняла, как счастлива была в те дни. Смерть слушал меня внимательно, не перебивая.

— Ты была счастлива там? — спросил он. Я кивнула, и он снова заговорил: — Минуты счастья случаются очень редко, Эрика. Но так и должно быть. Прежде люди знали, что счастье не может быть вечным, скорее наоборот. Несчастье или даже просто скука, уныние, отчаяние сопровождали человека от рождения до смерти. Только изредка уныние прерывалось счастливыми мгновениями, и всегда неожиданно. Выпадала человеку свободная минутка после работы или в выходной, когда откладывали сторону молотки, расседлывали коней и ставили на стол угощение, — и наступали краткие, незабываемые минуты счастья. Праздник урожая. Рождество. Появление на свет ребенка. Или просто вкусное крепкое пиво. А теперь? Теперь все больше людей во многих странах убеждены, что счастье должно быть с ними постоянно, а если приходит беда, значит, что-то идет не так: ведь прямая линия счастья не должна ни прерываться, ни кончаться. Думаю, ты из таких.

Поняв, что это не вопрос, я промолчала. Я действительно принадлежала к тем, кто считал, что несчастья — как бородавки на нашей жизни. И постоянно жаловалась Тому, что несчастна, даже не задумываясь о том, что это вполне естественно. Более того, я и не подозревала, что депрессия — куда нормальнее счастья. Патрон между тем продолжал:

— Краткие моменты счастья человек помнит всю жизнь. Ты была счастлива на западном побережье и очень дорожишь этими воспоминаниями. Запачкать их — все равно что стереть данные на жестком диске: лишить тебя самого дорогого. Злая душа знает, куда ударить побольнее, потому и выбрала этот сценарий: твой любимый мишка и водоросли оттуда, где ты была счастлива.

— И что теперь будет?

— Боюсь, ты должна быть готова к тому, что подобные выходки повторятся. Может, ей хватило этой маленькой демонстрации, а может, и нет. Но серьезно навредить тебе она не в силах. Не припомню ни одной души, которая кого-нибудь убила бы. Хотя были люди, которых они довели до самоубийства. Но ты ведь не из таких?

Решив, что ему виднее, я промолчала.

— Откуда она взяла водоросли? И кровь?

— Душе легко раздобыть все, что она пожелает. Боюсь, кровь была настоящей. Но она могла взять ее где угодно. Например, из своего собственного тела.

При мысли, что на моей подушке кровь Габриэллы, меня затошнило. Я должна немедленно все выстирать. Однажды я уже пыталась помыть мишку, но от этого у него свалялся мех и глаза стали совсем грустными. Словно детство не позволяло себя смыть.

Смерть продолжал:

— Это беспокойные души. Но их беспокойство объясняется страхом, который вызывает дисгармонию всего их существования. Они боятся вечности. Я никогда не понимал этого, но кажется, страх перед вечностью встречается теперь гораздо чаще, чем две тысячи лет назад. Иисус сказал много важных вещей, но самой гениальной из них был призыв не думать о завтрашнем дне: пусть все будет, как будет. Немногие готовы последовать этому призыву. Хотя нужно всего лишь решать проблемы по мере их возникновения, разве это так сложно? Я часто видел, как люди изводили себя мыслями о том, что может случиться, и эти мысли не позволяли им объективно оценить ситуацию. Беспокойство, словно червь, пожирает их изнутри, лишая возможности спокойно мыслить. Самое смешное, что человеку не дает спать и предсказуемое, и непредсказуемое. Он боится и того, что все останется как прежде, и того, что все радикально изменится.

Смерть допил кофе. У меня не было специальных чашек для кофе мокко. К сожалению, я не умею готовить этот фантастически вкусный напиток. От него веет стариной, когда еще не было кофеварок. Мне вспомнилась бабушка. Интересно, что она сказала бы обо всем, случившемся со мной, окажись сейчас здесь. «Не води дружбу с троллями, а то глазом моргнуть не успеешь, как они устроят пляски у тебя в кухне», «Не зови черта, он только того и ждет» или что- то в таком духе.

Предсказуемое и непредсказуемое. Мне вспомнился разговор с Мартином о генетических исследованиях. Я же хотела поговорить об этом со Смертью! Я так резко подалась вперед, что пролила кофе на белый плед.

— Что ты думаешь о генетических анализах?

Мой собеседник вопросительно поднял брови. Я поспешила объяснить, почему так резко сменила тему разговора.

— Мартин, мой друг, с которым мы давно работаем вместе, хочет сделать рекламную кампанию генетических тестов по заказу специализирующейся на таких исследованиях немецкой фирмы. В Германии слишком строгие ограничения на разработки в этой области, там еще не забыли о том, что произошло во времена фашизма. Поэтому фирме важно создать позитивный имидж. Увидев одну рекламную кампанию, которую мы готовили, они предложили нам поработать над этим проектом.

Я поймала себя на том, что говорю так, словно читаю научный доклад.

— Благодаря таким исследованиям человек может узнать, есть ли у него гены какой-нибудь болезни. То есть теоретически люди могут быть заранее готовы к тому, что у них начнется рак или болезнь Паркинсона. Подобная информация важна для многих. В частности, для страховых компаний. А ты что думаешь по этому поводу? Ты же знаешь всё обо всех? Если люди будут знать, от чего умрут… как это отразится на твоей работе? И на их жизни?

Смерть откинулся на спинку дивана и задумался.

— Генетические исследования… Я много размышлял о них. Кстати, это не такая уж новая тема. Люди давно стремятся заглянуть в будущее. Только теперь у них есть более точные методы и инструменты. Конечно, нельзя забывать о роли случая в нашей жизни, но все же сегодня многое можно предугадать. — Он заглянул мне в глаза. — Что бы ты сделала, узнав, что у тебя есть наследственная предрасположенность к онкологическому заболеванию? Завела бы детей?

— Не знаю. — Я и в самом деле не знала. Никогда не представляла себя в такой ситуации. Откуда мне знать, как я отреагировала бы. И как поступила бы Биргитта, узнав, что Арвид родится умственно неполноценным. Потребовав жизнь за жизнь. Точнее, три жизни за одну. Наверное, стоит подумать об этом, чтобы было о чем говорить с Мартином на следующей неделе.

— Я тоже не знаю, — вздохнул мой собеседник и посмотрел на свои ладони. Сухая кожа, чуть потрескавшаяся от осеннего ветра. — Я всегда приспосабливался к обстоятельствам. Наука стремительно развивается, и мне пришлось овладеть ее последними достижениями. Я выгляжу по-другому, иначе передвигаюсь и говорю… Но по поводу генетических исследований мне нечего тебе сказать, Эрика. Не первый раз в истории человечества люди хотят заглянуть за угол. Возможно, когда-нибудь на смену постоянному беспокойству придет мрачное осознание неминуемости смерти. А это не так уж и плохо. — Он сделал паузу. — Я боюсь другого, Эрика. Что случай исчезнет из нашей жизни. А если нет случая, нет и возможностей. Нет закрытых дверей. Нет кривых дорог. Кроме того, болезни все равно останутся. Только некоторые люди станут еще несчастнее. Хорошо это или плохо? Не знаю. Но не считаю, что такие исследования вредны, нет. От запретов на научные разработки мир никогда не становился лучше.

Его слова почему-то успокоили меня. Было бы хуже, если бы он резко возражал против таких исследований… но он не возражал, и это делало его человечнее. Я задумалась над концепцией для рекламы. Как передать идею осторожности?

— Но дети? Если тесты смогут показывать, родится ли ребенок здоровым.

Он больше не улыбался.

— Я не отвечаю за то, осуществятся эти планы или нет. Это в ведении Высших сил. А они только начали заниматься этой проблемой. Так что у нас с тобой еще будет время обсудить все это. Но не забудь, Эрика, что я говорил о демократии, о том, что все люди равны. Больные и здоровые, богатые и бедные… шансы умереть для всех одинаковы. Хотя если кто-то считает, что благодаря анализам на земле станет меньше страданий, пусть попробуют. Кстати, странно, но большинство людей позитивно относятся к планированию семьи и рождению здорового ребенка. Позитивная евгеника, так это называется. Она не лечит, но предупреждает возможность передачи наследственных болезней следующему поколению. Казалось бы, все так просто. Но что это означает для ребенка? Знать всю жизнь, что ты такой, поскольку кто-то хотел видеть тебя именно таким. Как тебе такая моральная дилемма? Человеку, созданному совершенным, не к чему стремиться. Любовь, свобода и справедливость утратят свое значение скорее, чем ты думаешь.

— Но если я правильно поняла твои слова, ни ты, ни Высшие силы не всевластны. Ты только исполняешь их указания, это я уже знаю. Но должен же у них быть какой-то план действий. Или как? Или они тоже кому-то подчиняются?

— Ты забыла про свободную волю, Дьявола, а также всесильный случай. Без случая мир станет чем-то вроде игрушки-лего, в которой из кусочков можно слепить все что угодно, а когда надоест, убрать в коробку.

В этом вопросе наши точки зрения совпадают. Высшие силы тоже обеспокоены тем, что случай уже не играет значительной роли в жизни людей. Но остановить научный прогресс невозможно. Сидеть сложа руки тоже нельзя. Очевидно, мы разработаем в ближайшем будущем программу вмешательства. Поверь мне, Эрика, это неизбежно произойдет, и все вы, люди, заметите эти изменения. Только не знаю, понравятся ли они вам. Не всегда приятно подчиняться воле другого существа, даже если это уменьшит страдания.

Высшая диктатура. Диктатура счастья. Мир радостных марионеток, которыми управляет невидимый кукольник. Все одинаково счастливы, смеются по заказу и живут в полном равноправии. Возлюби ближнего своего, как самого себя. Не убий. Без сюрпризов. Без возможности выбора. Овцы, ведомые невидимым пастухом. Мы сидели в полной тишине, погруженные в свои мысли. То, о чем мы говорили, было очень серьезно. Я устала. Часы показывали половину первого.

— Так какую рекламу вы решили сделать? — Смерть решил продолжить разговор.

— Понятия не имею. Еще не успела продумать.

— Ты могла бы использовать меня.

— Тебя?! — изумилась я. У меня еще не созрела идея рекламной кампании, я понятия не имела, будет ли это только реклама в прессе или ролики на радио и телевидении. Но Смерть, похоже, очень заинтересовал этот проект.

— Ты, наверное, уже видела меня на экране в рекламе и фильмах, а еще читала обо мне в книгах. Хорошо, что я не тщеславен, не то был бы уже избалован таким пристальным вниманием творческих людей. А черный юмор? Кстати, некоторым авторам удалось довольно удачно передать мой характер, и с ними было приятно работать. Ведь эти люди много думали обо мне и многое могут рассказать. Иногда мы сидели с режиссерами ночи напролет, обсуждая мою работу, и я выходил от них с новыми вопросами, которые иногда задавал Высшим силам. Порой они отвечали, порой — нет, но в любом случае эти вопросы давали нам пищу для размышлений. В следующей жизни я, наверное, стану актером.

У меня перед глазами возникли сцены из фильмов. Черно-белый кадр: Смерть играет с человеком в шахматы. Исход игры известен всем, кроме жертвы, продолжающей сопротивляться. Смерть заглядывает в двери и окна, уходит, но снова возвращается. Люди, пытающиеся подражать Смерти, распоряжаясь человеческими жизнями. Смерть в книгах, на рисунках, в фильмах… А в рекламных роликах?.. Я таких не могла припомнить. Да и вообще, реальна ли была смерть, смотревшая на меня с киноэкранов и книжных страниц?

— Ты не мог быть там! Тебе некогда было участвовать в каждой киносъемке или шептать что-то писателям. Не оставалось бы времени на работу!

Мой собеседник внезапно улыбнулся. В уголках губ собрались морщинки. «А он красив», — невольно подумала я. Эти морщинки говорят о большом жизненном опыте и мудрости. И он делится со мной этой мудростью, как делились бабушки, вышивая на салфетках вечные истины и одаривая ими внуков.

— Я всегда только там, где могу принести пользу. Исключения делаю для хороших знакомых или для тех, с кем приятно вместе поработать. Мне нравятся люди, которые задают вопросы и ищут на них ответы. А тех, кто самодовольно считает, что все знает, не выношу. Фундаменталисты, религиозные фанатики и просто самовлюбленные болваны меня раздражают. Но есть люди, которые не боятся смотреть правде в глаза. Они могут немало дать мне, и я тоже могу многому их научить. Но я отвлекся. Так что ты решила? Генетические исследования очень сложная, я бы даже сказал, скандальная тема. Ты должна хорошенько обдумать, как подать ее зрителю. Но у меня есть одна идея. Представь: женщина за столом. В руках у нее письмо. Она сомневается: открыть его или нет. Видно, как тяжело ей принять решение. На заднем плане нервная музыка и крики: «Можешь мне помочь?» Резкий ответ: «Иду-иду». Но она не встает. И тут появляюсь я. Просто вхожу в дверь. В своем одеянии, с косой в руке. Она не видит меня. Я подхожу ближе и кладу руку ей на плечо. Женщина не поворачивается. Только вздрагивает от холода. Она тянется за свитером, накидывает его на плечи. Я едва успеваю убрать руку. Она делает глоток из чашки. Может, это чай…

Смерть, очевидно, войдя в роль, нагнулся ко мне и взял мои руки в свои. Его руки были теплыми. Я попыталась представить описанную им сцену.

— В любом случае, — он прочитал мои мысли, — я стою там, за ее спиной. Наконец она открывает конверт, вынимает письмо и читает его. Затем ряд кадров, как в тех фильмах с альтернативными концовками. В одном варианте женщина встает с выражением счастья на лице, и тогда я поворачиваюсь и ухожу. Без обид и сожалений. Так, словно, мне назначили встречу, но в последний момент отменили. Могу лишь взмахнуть одеянием для пущего драматизма. Другой вариант сложнее. Женщина потрясена, чашка опрокидывается, чай проливается на стол. Она вскакивает и оборачивается. Видит меня. Мы смотрим друг на друга. Можно, кстати, воспользоваться полиэкраном: два сценария разворачиваются одновременно. А внизу текст или голос за кадром: «Лучше сразу узнать, кто стоит у тебя за спиной», «Планируй свою жизнь заранее» или что-то в этом духе.

Этот сюжет впечатлял, но вызывал у меня негативные ассоциации. Я вспомнила, как мы делали рекламу презервативов, как хотели привнести в нее позитив. Дать людям ощущение, что все будет в порядке, что жизнь прекрасна, несмотря ни на что, и что нужно смотреть вперед. «Always look on the bright side of death»[10]

— Разве не ты говорил мне, что не стоит пытаться планировать свою жизнь?

— Я. Но здесь речь идет о планировании в хорошем смысле. О тех, кто получает положительные результаты анализов. Которые говорят, что у человека нет предрасположенности к заболеваниям. Тогда эта женщина из рекламы может расслабиться за стаканчиком вина вечером и спокойно отнестись к таким мелочам жизни, как разбросанные детьми игрушки. Но это уже не так важно. Важно, что написано в письме. А в другом варианте… это сложнее… мы видим, как она переменилась. Она будет использовать оставшееся время, чтобы успеть сделать то, о чем мечтала всю жизнь. Будет жить полной жизнью. А короткая, но полная событий жизнь гораздо лучше, чем долгая и скучная, когда все удовольствия откладываются на потом, а это «потом» никогда не наступает. Мне кажется, в этом сценарии тоже нет ничего плохого. Важно качество жизни, а не то, насколько она долгая.

Я увидела картину. Женщина в соломенной шляпке цветастом парео, обернутом вокруг бедер, рисует акварель; неподалеку в тени пальмы играют дети. Смотрите, как мне хорошо, хотя лет через десять-пятнадцать я умру от рака. Мне виделся в этом сценарии какой-то цинизм. Но я не могла отрицать, что многим он придется по вкусу. Мои друзья порой высказывали в разговорах мысль о том, что неплохо поменять пару лет скучной жизни на несколько минут счастья.

— Важно внушить зрителю, что жизнь не кончается, даже если у вас обнаружат предрасположенность к раку, — продолжал мой собеседник. — Если она имеется, мы с той женщиной можем об этом поговорить. Зрителю необязательно слышать, что именно мы говорим. Он только видит, что мы беседуем. Может, мы даже условимся о том, как сделать ее конец менее болезненным. В обоих случаях мы внушаем зрителю, что жизнь не кончается, когда ты получаешь результаты анализов, подтверждающие смертельную болезнь. Они дают лишь знание. Да, это противоречит тому, что я говорил раньше, но тебе известно мое отношение к знаниям. Лишние знания еще никому не вредили.

Я не совсем понимала его логику. Аргументы казались притянутыми за уши, и был большой риск, что зрителям ролик покажется нелепым и циничным. Знание того, что ты заболеешь страшной болезнью, чреватой годами невыносимых страданий и превращением в живой труп, нельзя назвать позитивным. Но если взять хороших актеров, может, и получится то, что надо. Над текстом тоже нужно поработать.

— Но как убедить их отдать роль тебе, ведь они тебя не знают?

Он одарил меня широкой улыбой, перед которой трудно было устоять.

— Скажи, что я самый талантливый актер, какого только видело человечество. Что ты познакомилась со мной через друзей, это звучит правдоподобно. Добавь, что характерные роли — мой конек, что я сочиняю стихи о смерти и вообще очень интересный парень. Тебе ведь приходилось работать и с актерами похуже меня?

На это мне нечего было ответить. Меня часто приводила в негодование мысль о том, сколько непрофессионалов и бездарей протирают штаны на хлебных должностях. Но сейчас мне не хотелось менять тему разговора. К тому же я внезапно ощутила запах водорослей, и он вернул меня к реальности или к тому, что казалось мне реальностью.

— Как ты вошел в подъезд, не зная кода? И ко мне в квартиру?

Мой собеседник ухмыльнулся:

— Ты забыла про мой ноутбук, Эрика. Это настоящее чудо техники. Если захочешь, я продемонстрирую тебе все его фантастические возможности. Гарантирую: ты очень удивишься. Видишь ли, глупо звонить в дверь и на вопрос: «Кто там?» отвечать: «Смерть».

Можно, конечно, назваться чужим именем, но я не люблю обманывать. Если я решил прийти к человеку, то нам обоим незачем притворяться, что цель визита неизвестна. Кстати, как ты себя чувствуешь?

Я не знала, что ответить. Разговор со Смертью немного успокоил меня. Я уже не боялась, что душа Габриэллы прикончит меня ночью. Но страшилась кошмаров, которых, я знала, сегодня мне не избежать. Боялась войти в спальню и лечь в окровавленную постель, догадываясь, что Габриэлла может быть где-то рядом.

— Мне нужно сменить постельное белье. — Я встала и вышла в спальню.

Оказывается, Смерть открыл там окно, чтобы избавиться от запаха водорослей. Я взяла то, что осталось от мишки, отнесла в ванную и открыла воду. Водоросли поплыли к стоку и застряли там. Мокрый мишка превратился в бесформенный комок шерсти. Я завернула его в полотенце. Потом прошла в спальню, сняла с кровати белье и, свернув его, засунула в корзину. Я не решилась стирать посреди ночи, хотя мысль об окровавленных простынях в моем доме внушала мне ужас. Комок белья был как кокон бабочки, пушистый снаружи, но гнилой внутри. На матрасе тоже осталось пятно, но, слава богу, не влажное. Я постелила свежее белье, отложив стирку матраса на потом. Терпеть не могу отмывать пятна на матрасе в дни месячных.

Патрон задержался в гостиной. В ванной он появился уже в черной фланелевой пижаме в клеточку, которая напомнила мне о дедушке. Если я и представляла себе Смерть в пижаме, то в элегантной шелковой. Хотя мысль о Смерти в пижаме вызывала у меня смех.

— Поскольку я теперь могу спать, как цивилизованные люди, решил надеть пижаму. Тебе не нравится?

Я покачала головой и провела ладонью по рукаву, наслаждаясь мягкостью ткани. Под пижамой чувствовалась мускулистая мужская рука, и я ощутила волнение. Мой патрон, казалось, ничего не заметил, но я уже поняла, что ему удаются любые роли.

— Думаю, тебе пора в постель, Эрика. Завтра суббота, и мы можем провести ее вместе. Конечно, в моей работе не бывает выходных, это слишком большая роскошь. Представь: в субботу и воскресенье никто не умирает, это случается только с восьми до пяти по будням, перерыв на обед с двенадцати до часу. Прекрасная идея… почему она до сих пор не пришла в голову Высшим силам? Теперь ты осознала, что такая работа не для зануд-бюрократов. А ты уверена, что сможешь уснуть? Я лягу здесь, на диване, если что, только позови. Души меня побаиваются. А хочешь, поставим на столик рядом с твоей кроватью флакон — вдруг она образумится.

Я не поняла, что означает это «мы»: предложение разделить с ним ложе или готовность помочь в трудной ситуации. И решила не рисковать. Кроме того, несмотря на страх, я была в состоянии провести эту ночь в одиночестве. Не прыгать же сразу из постели с Томом в постель к Смерти, тем более теперь, когда я знаю, что мужчинам вообще нельзя доверять. Надо надеяться только на себя, не полагаясь на других. Поэтому я обняла патрона за талию, как делают маленькие дети, прижалась щекой к его груди и вдохнула аромат фланели и ночи.

— Укрой меня одеялом, если хочешь. — Детская мечта о Большом Надежном Папе.

Смерть улыбнулся, взял меня за руку, отвел в кровать. Я легла, он укрыл меня одеялом и погладил по щеке.

— Сладких снов, мой ангел. Может, завтра утром я опять помою посуду.


«Climb every mountain, search high and low. Follow every byway, every path you know»[11]. Мелодия идет вверх, голос поднимается на октаву выше, чувства переполняют меня: страх и могущество, отчаяние и вера, знание и незнание. Мощные звуки не предполагают многозначности, они — истина. Слабый голосок подпевает им. Внутри все обмирает, когда они достигают самой высокой ноты. И вот уже он поет в полную силу, несмотря на малый вес и тонкие ноги. Он поет во весь голос: «Follow every rainbow till… you… find… youuuuur dreeeeeeeam»[12].

Еще один голос. Из кабинета отца. Низкий, мужской, требовательный. Что он кричит? Что я красиво пою? Что ему нравится? Что ты говоришь, я не слышу? Ах, я сфальшивила.

К горлу подкатывает тошнота. Прости. Я не знала, что пела фальшиво, я думала… это… весело… Минуты, часы, проведенные в комнате. Тишина. Мне было девять лет? Или семь? Ты никогда не будешь как….

Я проснулась в поту, вцепившись пальцами в простыню. Сон уже ускользал от меня, я не могла вспомнить ни лиц, ни обстановки. Медленно села в постели и сняла насквозь мокрую сорочку. В окно дул холодный сентябрьский ветер — в этом году нет ни намека на бабье лето. В комнате было свежо и прохладно, и никаких следов повторного визита Габриэллы. Флакон на столе был по-прежнему пуст, на потолке — ничего, кроме паутины. Наверное, пауку так понравилось у меня, что он решил задержаться подольше.

Мне снился кошмар. Старый кошмар, который я видела уже тысячу раз, хотя, проснувшись, никогда не могла припомнить подробности. Только неприятное ощущение потом долго не оставляло меня. Что-то не получается, идет наперекосяк. Я неудачница. Я потерла виски и сделала глубокий вдох, стараясь прийти в себя. Я уже столько раз проходила через это. У тебя все получается, ты молодец, посмотри, чего ты достигла. Но помни: никто не будет хвалить тебя вечно, и не жди постоянных комплиментов. Ты должна сама себя любить, ты ведь любишь себя? Разве так уж опасно то, что случилось вчера? Разве патрон не сказал, что независимые души встречаются редко и ты совершенно случайно напоролась на одну из них? Ты ведь сделала все, как он велел. Ну и что, что ты запаниковала. Кто бы на твоем месте не ударился в панику? Любой рискует допустить ошибку на новой работе с новым начальством. И разве тебя хоть в чем-то обвинили? Нет. Вот и расслабься. Слушай голос разума, а не эмоций, так будет куда вернее.

Я подошла к окну и выглянула на улицу. Крыши домов и звезды. Ни Карлсона, который живет на крыше, ни ос. Душ тоже нет. А значит, нет и причин для тревоги. Еще один вдох, чтобы окончательно успокоиться.

За спиной у меня распахнулась дверь, но я уже ничему не удивлялась. Незачем оборачиваться, чтобы узнать, кто там. Впрочем, в конце концов я обернулась и увидела в дверях Его. Он держал в руках теплую чашку с чем-то, обещавшим крепкий сон.

— Ты скулила, как раненый щенок, так что я не мог не прийти… Ложись, а не то простудишься. Сны ждут тебя. Ложись, я снова укрою тебя одеялом.

Фланелевая пижама и манеры доброго дядюшки настолько не сочетались в моем представлении со смертью, что я невольно расхохоталась. Пижама, помятая во время сна, была ему великовата и к тому же выглядела застиранной. Я вернулась в свою мокрую постель, задыхаясь от истерического смеха, и натянула одеяло до подбородка. Смерть поставил кружку на прикроватный столик и присел на край кровати.

— Смейся, смейся. Она теплая, удобная и моя. Мне нравятся старомодные добротные вещи. Моя работа требует практичности. Хватит смеяться!

Эти слова рассмешили меня еще больше. Я просто захлебывалась от смеха, а потом почему-то начала всхлипывать, пока не разрыдалась. Я плакала так сильно, что глаза опухли и покраснели. От моих слез его пижама промокла насквозь. Он нежно укачивал меня в объятиях, успокаивая. Наконец слезы иссякли. Я еще некоторое время судорожно всхлипывала, положив голову ему на плечо. Мы сидели так, пока он не отстранил меня осторожно, чтобы вытереть слезы и подать мне чашку.

— Теплое молоко с медом. Тебе это поможет, поверь.

— Неудивительно. У тебя было время научиться.

Мне стало легче, как всегда после бурных и продолжительных рыданий, когда кажется, что все плохое осталось позади. Молоко было теплое, и я сделала несколько робких глотков.

— Это моя вина, что мы с Томом расстались и он заведет семью с другой женщиной? Что я сделала не так? Что было бы, если бы я вела себя иначе?

— Хочешь сказать, была другим человеком? Знаешь, Эрика, мне не первый раз задают этот вопрос и, думаю, не последний. Если бы я, если бы она и т. д. и т. п. Отвечаю: ты поступала именно так, а не иначе, потому что ты — это ты. А что, кстати, ты сделала неправильно? Не слушала Тома, когда нужно было его выслушать. Ни о чем не спрашивала, когда следовало спросить. Хочешь — копайся в прошлом. Не исключено, что ты когда-нибудь даже придешь к заключению, что все было бы хорошо, прояви ты по отношению к Тому доброту, терпение или чуткость. Но поступив иначе, ты не была бы такой сложной, такой интересной, иногда трудной в общении, но неотразимо привлекательной девушкой, в которую он влюбился. Когда люди впервые видят друг друга, они еще не знают, что им предстоит. Они будто два мощных электрических поля, которые активизируются только при контакте. Вы с Томом встретились, ваши поля соприкоснулись, и все пошло так, как должно было пойти. Лучше спроси себя: осталась бы ты самой собой рядом с Томом? И был бы он тем самым Томом, которого ты знаешь, если бы вы с ним не встретились? На этот вопрос мне куда сложнее ответить.

— Это сложно и легко одновременно. Думаю, я осталась бы прежней Эрикой, приобретая новые качества. С Томом я стала более зрелой, более открытой. Изучая его мир, я приобретала новый опыт. С ним я стала спокойнее… он словно сгладил мои острые углы… И чувствовала себя в безопасности. Вдвоем всегда легче.

Слова пролились на песок, впитались в него и исчезли. Как повлиял на меня Том? Интересный вопрос. Жизненно важный. А самое главное — кто мне нравится больше? Та Эрика, какой я была до встречи с Томом, или новая, более зрелая и опытная? Любопытно, это судьба определяет нашу жизнь, и поэтому мы идем определенным путем, как бы ни пытались измениться, впихивая свои круглые тела в прямоугольные формы?

— Ты веришь в судьбу? — решилась спросить я.

— Хм, я не верю в судьбу, я сам она и есть. Смерть и судьба — это синонимы. Причем оба слова начинаются с буквы «с».

Я допила молоко и, отставляя кружку, вдруг поняла, что белье Тома все еще лежит на другой половине кровати. Я ни разу не нюхала его подушку с тех пор, как он исчез из моей жизни, а ведь она может хранить запах нашей любви… В голове звучали слова Смерти: «Я и есть судьба».

— Скажи, а если я попрошу тебя лечь рядом, ты не расценишь это как сексуальное домогательство? Обещаю, приставать не буду. Я не слишком опытна в искусстве соблазнения, да вообще сейчас не в том настроении. Просто мне было бы спокойнее, если бы ты меня обнял.

Он покраснел. Мужчина, называвший себя Смертью, покраснел, как подросток. Его лицо и шея покрылись легкой краской смущения.

— Ну что ты! Напротив, я очень тронут. Нечасто меня приглашают в постель. И за много веков мне пришлось поумерить пыл. Теперь я редко думаю… сама понимаешь о чем. Но кровать, с подушкой и одеялом…

Он взял кружку, вышел, через секунду вернулся и придвинул флакон поближе к кровати.

— Чтобы тебе было спокойнее, — пояснил он.

— Я не постелила чистое белье, но…

Патрон улыбнулся мне.

— Если бы ты знала, как мне порой случалось проводить ночь, то не извинялась бы. Я не вращаюсь в высших кругах и привык довольствоваться малым. Запах человека — один из самых приятных на свете. Причем неважно, какого именно человека. Главное — я буду спать рядом с тобой.

Он спокойно улегся на ту половину кровати, где раньше спал Том, лицом ко мне. Я повернулась так, чтобы смотреть ему в глаза. И утонула в этом темно-зеленом омуте. Мы не прикасались друг к другу, но я чувствовала исходящее от него тепло. И через мгновение оказалась в его объятиях.

Мы лежали тихо и смотрели друг на друга. Потом я выключила лампу. Через минуту его рука скользнула мне на талию. Одного этого было достаточно, чтобы вознестись прямо к Высшим силам и еще выше. Но я слишком устала, чтобы оценить эти ощущения. Сон настиг меня, словно неизбежный и неумолимый рок.


Глава 9

<p>Глава 9</p>

Сон поднял якорь, отчалил от пристани и помахал мне на прощание. Я просыпалась после самой тяжелой ночи в моей жизни. Тяжелой, потому что, с одной стороны, ничего не случилось, а с другой — случилось все. Мне было тепло, но не жарко, как в те ночи, после которых я просыпалась в поту. Воздух в комнате, необычайно легкий и свежий, наполняли дразнящие ароматы спелых апельсинов, темного шоколада, ванили и теплого хлеба. Я поняла, что еще очень рано, и вспомнила, что мы с Томом по субботам любили встать пораньше и погулять по пустынным улицам спящего города, чувствуя себя его хозяевами.

Я повернулась. Рядом мирно спал мой новый знакомый. Он лежал на спине с закрытым ртом, протянув руку на мою половину кровати, словно даже во сне хотел обнять меня.

Одеяло у него не сползло, значит, он провел ночь спокойно, не ворочаясь с боку на бок, как я, когда меня мучают кошмары. Видимо, ему они не смели докучать. Конечно, разве можно бояться самого себя? Я не без сожаления поднялась и вышла в кухню. Встроенные в панель плиты часы показывали семь.

Оставшаяся с вечера посуда лежала в раковине, но я заметила, что мой патрон сполоснул ее, чтобы в кухне не пахло остатками пищи. Я не стала наводить порядок по двум причинам. Во-первых, не хотела будить Смерть. А во-вторых, мне просто было лень.

Поставила чайник, чтобы хоть как-то соблюсти субботние традиции. Когда он вскипел, заварила крепкий чай и отнесла чайник в гостиную. Если бы патрон не спал в моей кровати, я завернулась бы в плед и позавтракала на балконе, несмотря на холод. Но я боялась, что скрип балконной двери разбудит его. В эти утренние часы мне хотелось побыть одной.

Я вспомнила, как Малькольм, появившись пару дней назад на балконе в четыре часа утра, испортил мне тот и несколько последующих дней. Правда, тогда, после ухода Тома, я была пьяна и в состоянии, близком к помешательству. А сегодня, несмотря на хаос, в который превратилась моя жизнь, испытывала странное спокойствие. Вряд ли я когда-нибудь забуду то утро, кардинально изменившее мою жизнь.

Я свернулась в голубом кресле и жадными глотками отхлебывала чай. Листва деревьев за окном за ночь еще больше пожелтела. С улицы изредка доносился шум проезжающих машин. Это был не сплошной шумовой фон, как днем, а лишь редкие звуки, перемежающиеся тишиной.

Тогда, два дня назад, я думала о Томе. Сейчас мои мысли, помимо воли, снова вернулись к нему. Сопротивляться было бессмысленно. Я вспомнила слова Смерти о том, что бесполезно рассуждать о том, «что было бы если бы…», и о том, что «если бы я вела себя иначе, этого бы не произошло», и о том, что я была одной Эрикой, когда встретила Тома, а сейчас стала совсем другой. Неужели я действительно изменилась?

Наивность уж точно осталась при мне. Я всегда думала о людях только хорошо, не раз обжигалась и испытывала разочарование. Дурные поступки по отношению ко мне, интриги и злые шутки расстраивали меня, но даже они не избавили от детской доверчивости, потому что от этого нельзя сделать прививку. Том был куда жестче. Детство, проведенное в Колумбии, наложило свой отпечаток, и он отлично разбирался в людях. Он и меня пытался этому научить, терпеливо объясняя, почему люди поступают так или иначе, и на многое открыл глаза. Но по отношению к нему самому я оставалась наивной, как младенец. Смотрела в рот и верила каждому слову. Без тени сомнений.

И все же мы с ним в какой-то степени повлияли друг на друга. Я — аккуратна почти до педантизма. Том же отличался небрежностью — у него были «другие приоритеты», как он утверждал. Он любил поболтать, я же с годами становилась все более молчаливой и погруженной в себя. Тому нравились хриплые, словно прокуренные голоса, мне — звонкие и мелодичные. Я ненавидела рождественские мелодии, у Тома они вызывали умиление. Как мы могли ужиться? А вот как: я сжимала зубы и помогала Тому подписывать рождественские открытки от нас двоих под звуки рождественских гимнов.

Мы слушали музыку, которая нравилась либо нам обоим, либо только Тому. Нет, он не возражал против того, чтобы я слушала мелодии, которые люблю, но стоило ему сказать: «Эта песня мне не нравится», как я переставала включать эту кассету. Теперь я поняла, что поступала так ради Тома. Это зашло так далеко, что я стала прислушиваться к его мнению. Интересно, что было бы, если бы я проигнорировала его слова и заставила слушать мои любимые песни снова и снова? Скорее всего, он бы всем своим видом выражал неудовольствие, и я долго не выдержала бы.

Несмотря на то, что я потакала вкусам Тома, все же не была марионеткой в его руках. Я о многом имела свое мнение и готова была его отстаивать. У нас с Томом случались жаркие дискуссии, особенно вначале, но, узнав взгляды друг друга, мы старались избегать спорных тем. Когда ты заранее знаешь каждый аргумент и контраргумент противника, нет смысла начинать ссору. Куда проще закрыть тему и приготовить кайпиринью со льдом.

Том иногда признавался, что хотел бы понять, что творится у меня в голове. Например, когда я неожиданно говорила: «Интересно, давно ли покрасили соседский дом?..». Или когда после оживленных политических дискуссий в прессе не узнавала на улице какого-нибудь лидера, хотя его фотографии печатали все газеты. Бабушка называла это «ворон считать». Теперь мне стало интересно, что происходило в голове у Тома. Я всегда думала, что знаю этого человека, но, очевидно, ошибалась. Возможно, у него в голове происходило куда больше, чем мне казалось. Или куда меньше. А может, там вообще была пустота.

Я сделала глоток чаю и подумала, что годы, проведенные с Томом, научили меня критически оценивать себя. Я стала более сдержанной и словно фильтровала мысли, прежде чем высказать их вслух. Вместе с тем Том всегда говорил, что гордится мною, что я умница, красавица и многого добилась. Я ни разу не усомнилась в его чувствах ко мне. Он откровенно восхищался мною, делал мне комплименты, иногда неожиданно дарил подарки — что-нибудь из одежды — и говорил, что когда увидел это, решил, что оно непременно мне подойдет. И его подарки всегда оказывались в моем вкусе, не слишком изменившемся с момента нашего знакомства.

А в отношении дизайна квартиры Том был гораздо опытнее меня, и я охотно доверилась ему. Так мне, по крайней мере, казалось. Во всяком случае, я не чувствовала с его стороны никакого давления, напротив, была благодарна за то, что наш дом выглядел прилично.

Выражение «обрезать крылья, а потом злиться, что ты не можешь летать» — не про нас с Томом. Хотя… в отношении моих подруг Том был не столь великодушен. Ребекка, например, верила в сверхъестественное, гадала на картах и кофейной гуще. Многие считали ее не совсем нормальной. Тома она страшно раздражала, и потому я встречалась с ней редко, причем только у нее дома или в городе, когда ей удавалось вырваться от своих пятерых детей. Нет, Том никогда не высказывал прямо, что Ребекка его бесит, и был с ней подчеркнуто любезен, но она все понимала.

А вот про Кари Том заявил без обиняков, что она ему не нравится. Кари с каждым годом становилась все более агрессивной феминисткой, но я не принимала всерьез ее угрозы истребить всех женщин с красным лаком на ногтях, потому что знала: на самом деле она — милейшее существо, это тяжелое детство заставило ее спрятаться в твердый как камень панцирь агрессии.

Все это привело к тому, что я редко приглашала подруг в нашу с Томом квартиру, предпочитая назначать им встречи в городе. Естественно, они тоже не любили Тома, хотя ни одна ни разу не сказала о нем дурного слова.

У меня с его друзьями детства, коллегами по работе и многочисленными родственниками таких проблем не возникало. Нам всегда удавалось находить общие темы для разговора, и все хором твердили, что я очень мила. Неужели я действительно настолько бесхарактерная, что готова подстраиваться под любого? Или делала все это только ради Тома?

Его родственники, хотя не все ладили друг с другом, не сговариваясь, распахнули мне свои объятия. Родителей Тома мы видели не чаще раза в год, когда те приезжали в Швецию погостить дня на три. К их приезду собиралась родня со всей Швеции, и все эти три дня мы ели, пили, танцевали и пели. Фанатичные католики, эти люди никогда не испытывали угрызений совести, ибо, согрешив, тут же исповедовались и причащались. Я им даже завидовала. Когда Том с отцом и братьями стояли в кухне и пели латиноамериканские песни о свободе, у меня на глаза наворачивались слезы. Мать Тома была шведкой, но, прожив много лет за границей, стала настоящей колумбийкой. Уловив разногласия между мной и Томом, она почему-то всегда принимала мою сторону. С сыном она была нежна, со мной приветлива, но холодновата. И все же я любила эти семейные сборища, всегда сопровождавшиеся бурным весельем.

Отношения Тома с моими родственниками были чуть прохладнее. Но они — практичные шведы, а не темпераментные колумбийцы. Мы встречались с ними раз в месяц, когда мама и папа приезжали из Эре-грунда. К ним в гости я примерно раз в полгода ездила одна — Тому не нравилось восточное побережье, да и старый ветхий дом, который они купили. А мои старики обожали Тома и надеялись, что он поможет им подремонтировать дом.

Мой брат Шэль легко нашел общий язык с Томом. Они даже как-то ездили вдвоем на выходные в горы, а потом пару раз в Лондон — я тогда работала над важным проектом и требовала соблюдать полную тишину. В свете всяких страшных историй о семейных проблемах мне казалось, что нам с Томом удалось наладить идеальные отношения с родственниками друг друга. Я вдруг осознала, что наш разрыв означает конец ужинов с его друзьями и встреч с Альваресами, и все эти люди забудут меня также быстро, как когда-то полюбили. Том вряд ли будет переживать из-за того, что больше не увидит моих друзей и родственников. Скорее всего, даже не вспомнит о них. Нормальные шведы, они всегда считали Тома «экзотической птицей». Хотя Альваресы, с их латиноамериканским темпераментом, на проверку были куда скучнее и зауряднее моей шведской родни — нас всех отличало фамильное безумие, передававшееся по наследству: думаю, никому из родственников Тома не пришло бы в голову веселиться на похоронах, гадать на кофейной гуще или заявить таможенникам, что везут поросят, которые при досмотре оказались марципановыми свинками.

До встречи с Томом я была довольна своей безумной семейкой. А потом у меня появилось ощущение, что я не та, за кого себя выдаю, — что-то вроде искусной подделки известной марки, купленной на китайском рынке. И я стала подспудно бояться разоблачения. Меня преследовало ощущение пустоты за красивым фасадом, которое с годами усиливалось, словно я все больше входила в роль марионетки. Стоит ли винить в этом Тома? Не знаю, думаю, у меня всегда этому склонность. Но в какой-то степени он все же повлиял на меня — теперь мне бы и в голову не пришло гадать на кофейной гуще во время ужина с его коллегами. Я полагала, что просто повзрослела, стала осознавать ответственность перед другими и обдумывать свои поступки. Но что если это было началом депрессии, которая зрела у меня внутри, а сейчас расцвела пышным цветом?

Мы провели вместе пять лет. Целую вечность. Когда мы встретились, мне было тридцать два, а сейчас — тридцать семь. Через три года будет сорок. А это гораздо ближе к шестидесяти, чем к двадцати. Сорокалетие казалось мне распутьем, когда предстоит выбрать: налево идти, направо или прямо. Да, я видела по телевизору массу репортажей о том, что люди в этом возрасте начинают выращивать экологически чистые овощи или заниматься конным спортом, таким образом продлевая молодость. Но они скорее исключение, чем правило. А еще оставался открытым вопрос о детях. Какими бы бодрыми мы не были в сорок лет, нельзя отрицать, что несколько сохранившихся яйцеклеток вяло передвигаются внутри, опираясь на трость и обсуждая последние сплетни. Тогда как в молодости они радостно катались на роликах взад-вперед по маточным трубам в надежде встретить пару любвеобильных сперматозоидов.

Почему мы с Томом, принимая во внимание наш возраст, так безалаберно относились к вопросу о детях?.. Потому что я не сомневалась: рано или поздно они у меня появятся. Хотя чужие отпрыски вовсе не внушали мне энтузиазма, и то, чем они занимались, меня совсем не интересовало. Может быть, со своими детьми все сложилось бы по-другому, но так далеко вперед я не заглядывала. Странно, но планируя свою жизнь до малейшей детали, такое важное решение я почему-то отдала на волю случая — просто сидела и ждала, когда мой организм скажет: «Пора!» Мы с Томом словно были уверены, что дети появятся у нас сами собой, и я продолжала принимать таблетки, хотя мы показывали друг другу на коляски и умилялись при виде хорошеньких младенцев: «Посмотри, какой крошечный!»

А теперь у Тома будет ребенок от другой женщины. Его сперматозоидам, несущим его гены, запах, цвет кожи, взгляды, — не суждено соединиться с моими яйцеклетками. У дочери Тома будет большая, а не маленькая грудь, светлые волосы и пустая, как у матери, голова. Я не верила, что его избранница умнее, чем кажется. Черноволосое дитя, похожее на тролля и подверженное депрессии, которое родилось бы у нас с Томом, никогда не появится на свет, и этот факт внезапно показался мне убийством, причем куда более ужасным, чем убийство Габриэллы. Впрочем, с Габриэллой это было не совсем убийство, к тому же мне вчера простили его. Отпущение грехов. Аминь.

Том воспользовался первым попавшимся предлогом, чтобы расстаться со мной. Он слишком труслив, чтобы признать правду. Но у меня был опыт благотворительности. Я работала в организации «Амнистия» с группой, в которой был изгой, и ответственность за него, вернее, за нее, полностью лежала на нас. Ее звали Галиной. Она была баптисткой и подвергалась преследованиям в старом добром Советском Союзе. Мы боролись за ее право исповедовать свою религию, и нашей энергии хватило бы, чтобы вырастить сад на асфальте. Мы писали письма властям, иерархам церкви, сотрудникам посольствам с таким усердием, что при воспоминании об этом у меня до сих пор перехватывает дыхание.

Я занималась общественной деятельностью несколько лет, но моя активность постепенно шла на спад, и не только из-за душевного состояния. В голове начали звучать предательские голоса. Они говорили, будто многие несправедливо обиженные сами виноваты в том, что с ними случилось, и мы не решим проблемы Калькутты, даже если перевезем всех ее жителей в Швецию, и так далее и тому подобное. Я стыдилась таких мыслей, но скоро они превратились во взгляды, а взгляды в позицию, хотя я этого и стыдилась. Том меня не понимал. Он вырос на улицах Боготы, где царили жестокие нравы. Там не было места сочувствию к слабым и приходилось выживать самому. На фоне детства Тома моя благотворительная деятельность в Стокгольме выглядела жалкой. Во что мы с ним превратили нашу жизнь?

И вот, не успел он исчезнуть, как другой, возникнув из ниоткуда, занял его место. Мне удалось побыть наедине с собой лишь несколько часов, прежде чем Смерть позвонил в дверь. Остальное вы уже знаете.

Я допила чай и прислушалась к звукам утра. В спальне по-прежнему было тихо. Я вернулась в гостиную и осторожно приоткрыла дверцу саквояжа Смерти, убеждая себя, что мной движет не праздное любопытство, а естественная потребность узнать, кого же я все-таки впустила в свой дом. Мой патрон явно не собирался ничего скрывать и оставил дверцы незапертыми. Его передвижной гардероб был безупречной работы: из искусно выделанной блестящей кожи, с прочными удобными ручками. Я датировала бы его началом века. В одной половине были вешалки с одеждой, в другой — ящики.

Я осторожно потрогала одежду. Костюмы были в основном темного цвета, но я заметила несколько красных, зеленых и синих рубашек, а одна была даже с вышивкой в индийском стиле. В глубине саквояжа лежало еще одно одеяние, белое. Я вспомнила, что есть страны, где Смерть ассоциируется не с черным, а с белым. Все вещи были отличного качества, но я не заметила ни одной этикетки, свидетельствующей о марке или месте изготовления, не было даже инструкций для стирки и химчистки.

Осторожно выдвинув ящики, я заглянула внутрь. Носки, трусы, ремни — как у любого мужчины. И снова несколько экзотических вещей: длинный кафтан, шаровары, шали и платки. На полке для шляп я обнаружила еврейскую кипу и турецкую феску. Гардероб хамелеона. Ну да, конечно, ведь Смерть старается не выделяться из окружения, и одежда в этом помогает. Вот только как он таскает с собой такой огромный багаж, пусть саквояж и на колесиках?.. Не нашла я и компьютера, хотя тот так мал, что Смерть, вероятно, носит его в кармане. А может, стоило поискать получше.

Из спальни послышался шум. Я поспешно задвинула ящики и прикрыла дверцу. Когда мой патрон вошел в гостиную, я уже мирно сидела в кресле с чашкой в руках и с улыбкой на губах.

Он подошел и поцеловал меня в щеку. Странно, но он выглядел на удивление свежим. Никаких отметин от подушки, волосы в полном порядке, пижама ничуть не помялась. Фланель не мнется, вспомнила я. Патрон, как всегда, практичен.

Он устроился на диване напротив.

— Доброе утро, хорошо спал?

— Скажу правду: превосходно. Впрочем, я почти всегда хорошо сплю. Крепкий сон при моей работе просто необходим.

Я вспомнила, как впервые увидела его на пороге в четыре утра. Тогда он сказал, что ночь у него выдалась тяжелая.

— А где ты был в ту ночь, когда по ошибке позвонил в мою дверь? Если, конечно, это была ошибка… — неуверенно закончила я.

Он ведь признался, что искал Малькольма, значит, так оно и было. А вдруг нет? Вдруг он планировал зайти и ко мне, но потом передумал?

— Допрос перед завтраком? Знаю, знаю, ты не успокоишься, пока не получишь ответ. Причем здесь и сейчас. Тебе повезло, у меня хорошая память. Та ночь была очень тяжелая. Семейная ссора на окраине города перешла в поножовщину, и в результате один человек погиб. Я оказался там сразу: о том, что он погиб, я знал заранее, но не предполагал, что это произойдет при таких обстоятельствах. Там все было залито кровью, люди — вне себя от горя. Мне пришлось долго успокаивать покойного: он был не готов уйти из жизни так рано. И я не сразу уговорил его душу забраться во флакон. Тем временем ссора вспыхнула опять, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы больше никто не отправился на тот свет. Когда я уходил, все безутешно рыдали. Я чувствовал себя таким грязным, что мне пришлось зайти в бар и в туалете замыть пятна на одеянии и высушить его под сушилкой для рук.

Я слушала как зачарованная, пытаясь представить, как Смерть пытается разнять дерущихся, уворачиваясь от ударов. Если бы его случайно стукнули, что бы он сделал? Подставил другую щеку?

— Это была очень красивая душа, — продолжал патрон. — Тревожная, желтая… я сказал убитому, что мы непременно найдем ей применение. Этот аргумент его убедил. Но драка утомила меня. А еще предстояло навестить Малькольма. Он был моим хорошим другом.

— И ты оказался у меня. Трудно поверить, что ты мог ошибиться. Ты же все тщательно планируешь.

Он рассмеялся.

— Планирую? Многие так не считают. Они злятся, думая, что я забываю о них и не прихожу, когда меня зовут. Но я рад, что ты обо мне хорошо думаешь. Ты вообще необычная женщина.

Патрон замолчал. Я тоже. И эта тишина была красноречивее любого концерта. Я колебалась: спросить или не спросить, но слова опередили мои мысли.

— Случается, что ты спишь с людьми? Я имею в виду секс с женщинами… или с мужчинами…

Он посмотрел на меня как-то странно. Мне показалось, что я вижу в его глазах зеленые клубы дыма.

— Вспомни картины, на которых вы изображаете меня, или стихи! Что скрывается под одеянием? Не мускулистое мужское тело, а скелет. Меня словно стремились сделать асексуальным. Хотя и не все. — И он начал декламировать:


Отбрось косу прочь! Забудь о цели своего прихода! Переверни песочные часы! И при виде золотых локонов Астрид Замри в восхищении. Пощади ту, которую боготворишь, за ее красоту и нежность. Не забирай ту, чья юная прелесть Разжигает в тебе пламя страсти.

— Кто это написал?

— Бельман[13]. В этом стихотворении на смерть женщины он обратился ко мне как к живому существу со своими страстями и слабостями. Это эротическое стихотворение. Вот тебе и доказательство. Но, Эрика, вопреки своим демократическим принципам со всеми поступать одинаково, я не завожу романы с кем попало. Тем не менее, я встречался с несколькими женщинами. Однако с годами это уходит.

— Так значит, это все-таки случалось?

— Да, случалось. Но хватит вопросов. Ты всегда так рано встаешь по утрам?

— В выходные — редко. Я вообще-то сова. Но это утро особенное… И мне захотелось встать… — Я замолчала. Меня вдруг смутили мои откровенные вопросы, ведь я не имела никакого права вмешиваться в его частную жизнь.

Мы поднялись одновременно, словно стряхивая паутину слов, молча прошли на кухню и принялись за уборку. Я мыла посуду, патрон ее вытирал. Он делал все очень аккуратно, отметила я. В отличие от Тома.

Потом мы вместе накрыли стол для завтрака. Смерть даже зажег свечу, чтобы было уютнее. Я принесла газету и впервые в жизни открыла ее на странице с некрологами. О смерти Густава там не было ни слова. Равно как и о погибшей от укуса осы женщине.

Мы завтракали в тишине. Я листала газету, вынув из нее и отдав Смерти страницы, посвященные новостям культуры и спорта. Потом перешла к экономике и остановилась на статье, где руководство выражало недовольство своим персоналом. Я вдруг поняла, что патрон никогда не рассказывал мне о своих подчиненных. Интересно, у него с ними тоже бывают проблемы?

— Твои подчиненные…

Он оторвался от газеты.

— А что с ними?

— Ты ничего о них не рассказываешь. Только намекнул, что сын Густава станет твоим сотрудником, сам о том не подозревая. Еще ты говорил, что они разбросаны по всему миру и работают очень эффективно. Но теперь, когда мы с тобой… коллеги, ты мог бы рассказать мне побольше. Скажи хотя бы, они земные существа или принадлежат к Высшим сферам?

Отложив газету, патрон подлил нам обоим кофе.

— Эрика, ты для меня не обычная подчиненная. Скорее, исключение. И мне не нужно ничего тебе объяснять, ты и сама все знаешь. Но я ждал этого вопроса и уже думал о том, что тебе рассказать. Точнее, как.

Он усмехнулся. В глазах появилось что-то хищное, как у ястреба, заметившего жертву с расстояния в несколько сотен метров.

— Когда-то я мог присутствовать при каждой смерти. Но это было очень давно. Теперь мне приходится выбирать, к кому прийти. Сама понимаешь, это не так-то легко. Можно выбрать важную персону или знаменитость, хорошего человека или плохого, молодого или старого, раскаявшегося или упорствующего, сильного или слабого. Тысячи возможностей. Я испробовал все. Потом остановился на одной и не вижу причин менять ее. Я прихожу к тем, кто одинок.

Тишина. Еще глоток кофе.

— Я заметил, что души меняются под влиянием одиночества. Так происходит, поверь мне, Эрика, не только в этой маленькой холодной стране, а повсеместно. Это как болезнь, которую никто не берется изучить, как эпидемия, которую не замечают ООН и другие организации. Когда одинокие души наконец-то достучались до нас, они были уже в таком отчаянии, что не желали залетать во флакон. Или, еще хуже, разбивали флаконы изнутри, чтобы порезаться осколками и сорвать наши планы. С годами их отчаяние только росло. И вместе с ним росла их разрушительная сила. Которая в конце концов стала угрожать нам. Мне предстояло найти решение этой проблемы. Я и раньше знал, что души, покидающие тело в присутствии другого человека, куда спокойнее тех, кто совершает это в одиночестве. И понял, что единственный выход из ситуации — не позволять людям умирать в одиночестве. Сегодня каждый человек, сидящий у постели умирающего, — мой подчиненный, независимо от того, знает он об этом или нет. Спроси любого, кто присутствовал при смерти другого человека, и тебе скажут, что это было больше, чем просто смерть. Спроси их, и ты услышишь, что они чувствовали присутствие умершего даже после его смерти, словно он продолжал беззвучно говорить с ними. В этом нет ничего удивительного. Просто душа покинула тело, но не спешила покидать привычные ей места… и людей.

Он нанизывал слова, как звенья цепочки, одно за одним. Я ждала последнего. С замочком.

— Какой-то миг человек, сидящий у постели умершего, вмещает в себе две души. Свою и чужую, которая не спешит покинуть этот свет. В этом ощущении нет ничего неприятного, но оно может напугать того, кто к этому не готов. Но, как правило, все к этому готовы. Сами того не сознавая, люди стремятся быть вместе. К тому же душа успевает пробыть там совсем недолго, пока Высшие силы не пошлют за ней кого-то. Помнишь кадры из кинофильмов, когда полицейские убирают трупы в черные пластиковые мешки? Так вот, мы практически то же самое делаем с душами. С той разницей, что наши клиенты пригодны для вторичного использования.

Я не поняла, шутит он или говорит серьезно. Мысленно перемотала в памяти пленку и прослушала его речь еще раз. Но так и не уловила смысла. Он между тем продолжал:

— Те, кто находились рядом с умирающим, часто узнают меня при встрече. Или, во всяком случае, признают мое существование. Я называю их моими ангелами-душеспасителями. О тех же, кого смерть настигла в одиночестве, стараюсь заботиться я. Оказываюсь в нужный момент в нужном месте с флаконом наготове. Собираю тревожные души, успокаиваю их, уговариваю не бояться неизвестности. Знаешь ли ты, что страх, подобно звуковым волнам, способен распространяться на большие расстояния и заражать других людей? Одна такая волна может быть такой силы, что способна вызвать революцию. Удивительно: во всех странах пристально следят за политически или религиозно активными людьми, подозревая в них зачинщиков беспорядков, но нигде не обращают внимания на одиноких. А ведь одиночество опаснее самого кровавого переворота. Не понимаю, как люди за столько лет не догадались, чего им следует бояться на самом деле.

— Я никогда не присутствовала при смерти человека, поэтому мне трудно представить то, что ты описываешь. Но это звучит как поэзия. Кроме черных мешков, конечно. Я только надеюсь…

Я забыла, что хотела сказать, потерялась в мыслях и воспоминаниях о том смущении, которое охватывало меня, когда приходилось выражать соболезнования по поводу чьей-то смерти. Надо позвонить родителям и спросить, умирал ли кто-то из наших родственников в одиночестве. Мне необходимо узнать, часто ли такое происходит. И почему.

— Но что ты подразумеваешь под одиночеством? То, что никого нет рядом в момент смерти? Или душевное одиночество? — Я и сама не совсем понимала, что имею в виду, но мне знакома была разница между желанием побыть наедине с собой и одиночеством. Я никогда не ощущала себя одинокой настолько, чтобы согласиться провести скучнейший вечер с неприятными мне людьми.

— Хороший вопрос. Если человек остается наедине со смертью, он, разумеется, одинок. Как Густав. Сиссела не была одинока, если понимать под одиночеством отсутствие вокруг людей. Она умерла на оживленной улице, на глазах у матери и сестры. Ее одиночество обусловлено тем, что она отличалась от всех и всегда это чувствовала. Она не ощущала причастности к этому миру.

Как и я. Я тоже не ощущаю причастности к этому миру, — пронеслось у меня в голове.

— Иногда люди умирают, когда рядом с ними кто-то есть, но этот кто-то злой и жестокий. Я имею в виду жертв убийц или приговоренных к казни. Одиноки и те, кто умирает на чужбине, вдали от родных и близких.

Услышав слова «приговоренные к казни», я вспомнила тюремные камеры, примитивные кадры из вестернов, массовые расстрелы. Перед глазами возникла душераздирающая статья из какого-то журнала о молодой девушке из мусульманской страны, которую застали наедине с мужчиной-соседом. Репортер подробно описывал, как женщину закопали по пояс в землю, а потом стали забрасывать камнями. Он заканчивал словами: «Наконец голова упала, как перезрелый апельсин». Эта фраза настолько врезалась мне в память, что не раз будила меня по ночам.

— А женщины, которых забрасывают камнями на Востоке, они одиноки?

Смерть раздраженно отставил чашку.

— Я стараюсь прийти к ним как можно скорее. До того, как они умрут. На самом деле эти люди мертвы еще до того, как их казнят. В их глазах пустота, они словно и не живут. Душа уже покинула их и находится на пути во флакон. Поэтому мне смешно смотреть на палачей. Они считают, что казнят живых людей, хотя на самом деле совершают нечто, напоминающее игрушечную казнь над куклами. Трудно быть демократом в таких ситуациях, особенно зная, что когда-нибудь палачам и самим придет черед заглянуть мне в глаза.

Я не понимала, как Высшие силы допускают такую жестокость.

— Но почему вы не избавляете от одиночества, а только наблюдаете? Прости, но, по-моему, вы там, наверху, превратились в виртуальных консультантов! И занимаетесь кризисным менеджментом лишь в тех случаях, когда предприятия у нас внизу довели дела до критического состояния. А как же профилактика? Что вы делаете, чтобы предотвратить кризисы? К тому же ваши услуги весьма дороги. Ведь ваши поступки, точнее их отсутствие, измеряются страданиями множества людей!

— А почему мы должны что-то предпринимать? — Его раздражение сменила агрессия, и он пригвоздил меня к месту взглядом, словно распял. — Мы предоставили вам свободу выбора. Посылаем вниз умные и добрые души, которые легко влетают новые тела и рассказывают людям об ином миропорядке, показывают несовершенства этого мира и творящиеся в нем бесчинства. Это мужественные души. Они не боятся отстаивать свои взгляды и бороться с несправедливостью. Им нужна всего лишь поддержка с вашей стороны, чтобы добиться успеха. Они открывают вам глаза на несправедливость, которая есть даже в лучшем из миров. А что делаете вы? Занимаетесь клонированием существ физически совершенных, но бездушных. Неудивительно, что я теряю интерес к работе — меня просто вытесняют. Вы мне скорее мешаете, чем помогаете.

Я поняла, что он имеет в виду: его слова прекрасно иллюстрировали мои мысли о тотальном контроле над человечеством. Диктатура счастья, конечно, никакое не решение проблемы, во всяком случае, не для нашей планеты. Высшие силы могли бы начать с кукольного домика: обставить его по последней моде и населить элегантными и приятными людьми. Прекрасная природа и люди-марионетки, обожающие друг друга. Может, им подойдет Марс. Говорят, там обнаружили воду.

Здесь же им мешают люди со свободной волей, желающие сами управлять своей жизнью. Такие, как я. Умная, милая Эрика, обожающая справедливость. Аккуратная, практичная Эрика, ничего не оставляющая на волю случая. Патрон снова прочитал мои мысли, и, видимо, они успокоили его.

— Суббота — прекрасный день, не правда ли? Идеальный для отдыха. Утренний секс, хороший завтрак, совместные покупки, наслаждение природой, осуществление мечты. Нам не обязательно выполнять весь план, но чем-нибудь интересным мы могли бы заняться. Я не предлагаю пойти в музей, можно найти и кое-что более увлекательнее. Можем поработать вместе. В прошлый раз тебе не повезло с душой. Что скажешь, если я отправлюсь с тобой в роли консультанта и позволю тебе проделать всю работу самой, но под моим чутким руководством? Обещаю вмешаться, если что-то пойдет не так. Выбери клиента сама, но на этот раз мы на всякий случай проверим его по компьютеру. Я уже говорил, что иногда могу выбирать сам, поэтому мы вправе задействовать квоту следующей недели. Или квоту «незапланированных» смертей.

— Значит, Высшие силы позволяют тебе самому выбирать несколько человек в неделю? А как обстоит дело с незапланированными смертями?

Патрон закрыл глаза и сцепил пальцы. Я ждала.

— Мы не можем предусмотреть все. У вас есть поговорка: «Человек предполагает, а Бог располагает». У нас говорят наоборот: «Мы предполагаем, а человек располагает». Такой черный юмор, если угодно. Мы, конечно, пытаемся управлять ситуацией, но существуют и не подвластные нам вещи, которые нельзя предусмотреть. Иногда я полностью меняю планы, и клиентам приходится подождать меня, так сказать, пожить в долг, пока я локализую пожар в другом месте возгорания. От нас не требуют, чтобы мы предсказывали стихийные бедствия или войны, которые тысячами отправляют тревожные души в свободный полет. С каждым столетием вами все труднее управлять. Некоторые думают, что это к лучшему. Особенно те, кто не хочет иметь с нами ничего общего. Сам я полагаю, что Высшие силы с радостью уступили бы часть своих полномочий, лишь бы это пошло на благое дело.

— И если я выберу кого-то, ты запишешь его в свой компьютер в список жертв незапланированной смерти?

— Что-то вроде того. Ты имеешь в виду кого-то конкретного?

Более чем конкретного. Я поймала себя на мысли, что думаю о самом омерзительном типе, какого только знала. О слизняке, который раздевал глазами каждую встречную женщину, воспринимая ее только как самку, подходящую для спаривания. О подонке, привыкшем идти по трупам и издеваться над окружающими. О подлеце, который высмеивал и доводил до истерики подчиненных, если верить Мартину, а у меня нет причин ему не верить. Мартин никогда не преувеличивал. Теперь мне предоставляется возможность помочь ему. Совершить благое дело.

— Я думаю о человеке по имени Эйнар Сален. Сален через «е».

Смерть встал и вышел в гостиную. Я подавила желание подсмотреть, где он хранит ноутбук, и смиренно ждала его возвращения. Через минуту он вернулся с компьютером и, открыв его, застучал по клавишам. Он нашел то, что искал.

— Эйнар Сален? Возраст?

Я ответила, что около пятидесяти, и рассказала все, что вспомнила о нем. И тут я поняла, что, наверное, в компьютере огромное количество мужчин по имени Эйнар Сален. Но не все они работают в компании «Энвиа». Видимо, это уточнение помогло, потому что патрон откинулся на спинку стула и взглянул на меня.

— Эйнар Сален. Пятьдесят два. Женат, детей нет, работает в «Энвиа». Он подходит нам. Идеально подходит. Ему осталось совсем немного. Его жена… но это мы изменим. Прямо сейчас.

Он снова застучал по клавишам. Я поняла, что этот стук вот-вот изменит жизнь Эйнара и его жены. Так он еще и женат! Бедная женщина, успела подумать я, прежде чем проснулся мой внутренний адвокат. Но на этот раз он не собирался защищать меня. «Ты понятия не имеешь о том, что он за человек на самом деле. И про жену его тоже ничего не знаешь». — «Не знаю, — согласилась я, — но некоторые из величайших злодеев в истории были примерными семьянинами». «Признай, тебе просто противно, что у него перхоть. Но это же не повод плохо о нем думать», — зашипел адвокат. «Почему?» — возразила я, но тут патрон закрыл ноутбук и встал.

Думаю, нам стоит приступить к делу немедля. Дамы вперед, как говорится. Сегодня ты мой патрон, Эрика. Положа руку на сердце, скажу, что немногие удостаивались такой чести.


Глава 10

<p>Глава 10</p>

Мы стояли перед домом Эйнара Салена и чего-то ждали. Может, знака свыше? Но вокруг летали только сонные мухи, а вдалеке кричали осенние птицы. Патрон предложил поехать на такси, я не возражала, поскольку на улице было холодно и сыро. У меня не было никакого желания ехать на метро, а потом добираться на автобусе к дому Саленов. Жили они в Нокебю, сравнительно недалеко, и брать такси было бы пустой тратой денег. Однако я с благодарностью приняла предложение патрона. К тому же меня интересовало, как отреагирует на нас шофер.

Он вообще не отреагировал. Патрон был одет в джинсы и вязаный серый свитер, я тоже напялила что-то в мрачных осенних тонах, правда, под одеянием этого не было видно. Шофер даже не обернулся, когда мы садились в машину. Он рванул с места так, что нас буквально впечатало в спинку сиденья. Я поняла, что вид Смерти не напугает стокгольмского таксиста. Косу мы тоже взяли, сложили и спрятали в карман моего одеяния: я чувствовала ее бедром. Патрон так ловко сложил косу, что теперь она была чуть больше обычного карманного ножа.

Теперь мы стояли возле дома Эйнара Салена, собираясь с духом. Я совсем не так представляла себе его жилище. Обычно в Нокебю дома-клоны буквально трутся друг об друга. Но Мартин рассказывал, что Эйнар Сален живет не просто на Оршвэген, но на правильной стороне и в правильном доме. Купив этот особняк — пародию на дворец с колоннами и псевдо-античными скульптурами из белого мрамора в саду — он явно хотел выпендриться. Я подошла по газону к одной из статуй; ее соски были выкрашены в бесстыдно-красный цвет — нелепая попытка придать мертвому камню чувственность. Патрона это развеселило.

— Кажется, будет куда интереснее, чем я думал. — Он взял меня под руку. — Ценю людей, которые не стесняются демонстрировать свои сексуальные желания прохожим. Нечасто мне попадаются такие экземпляры.

— Может, это его жена раскрасила их. — Я перевела взгляд на скульптуру, изображающую охотника. У него была раскрашено причинное место. На этот раз в ярко-синий цвет. Это напомнило мне «Нэкен» — памятник перед железнодорожным вокзалом в Упсале, там уставших пассажиров встречала статуя, у которой фаллос каждый день красили другим цветом.

Ухоженный сад почему-то казался заброшенным. Газон явно регулярно подстригали, но кусты сильно разрослись, а на клумбе было столько сорняков, что она напоминала колтун. Под навесом стояли велосипеды и садовый инвентарь. Рядом высилась куча старого хлама и гнилых досок. Все это создавало впечатление какой-то шизофрении. Словно у хозяев были извращенные представления о порядке: то ли Сален отвечал за хаос, а жена — за порядок, то ли наоборот.

Мы подошли к входной двери. Я вспомнила, что не составила никакого плана действий. А ведь патрон сказал, что сегодня парадом командую я.

— У нас есть какой-нибудь план? — спросила я.

Патрон покачал головой.

— Это незапланированный визит, так что будь готова к сюрпризам. Помнишь мои слова об импровизации? Я решил применить их на практике.

С этими словами он нажал на звонок. Я стиснула косу в кармане. Ничего не произошло. Мой спутник снова нажал на кнопку. И снова тишина. Мы переглянулись. Я подумала: какая ирония — никого нет дома. Не успела я спросить патрона, случалось ли ему уходить не солоно хлебавши, как дверь распахнулась.

В дверях стоял Эйнар Сален. Точнее, не стоял, а висел в сантиметре от пола. Редкие волосы цвета крысиной шерсти прилипли к голове, перхоть словно фосфоресцировала, и казалось, что его голову окружает искаженное подобие нимба. Изо рта вывалился язык, покрытый белым налетом.

За ним, подобно греческой богине, возвышалась женщина — крупная, черноволосая, с темным пушком над верхней губой и густыми зарослями подмышками, в майке и шортах, с крепкими жилистыми ногами. На голове у нее был ободок.

Видимо, ей было жарко даже в летнем наряде. Струйки пота стекали между грудями, на лбу выступила испарина. Одной рукой женщина держала Эйнара Салена за воротник рубашки, а другой прижимала к его виску дуло пистолета.

Какое-то время мы стояли в оцепенении. Мой патрон среагировал первым:

— Я пришел за Эйнаром Саленом. Точнее, моя ассистентка собиралась забрать его. Как вижу, он почти готов к транспортировке.

Сален продолжал тупо смотреть прямо перед собой. Только нога у него дернулась. От неожиданности женщина, судя по всему жена, так сильно ткнула его пистолетом в нос, что хлынула кровь.

Растерявшись, я благодарила судьбу за то, что Смерть рядом и ответственность за происходящее лежит на нем, а не на мне. У меня и мысли не мелькнуло о том, что нам угрожает опасность. Напротив, я испытывала симпатию к жене Эйнара Салена. Будь я на ее месте, убила бы его много лет назад.

— Долго же тебя пришлось ждать, — наконец открыла она рот. — Я держу его на мушке с самого утра и уже давно могла бы прикончить. Но опасалась, что его грязная душонка хоть на минуту перейдет ко мне, а это вызывает у меня омерзение. Это отвратительнее, чем… Представь себе…

Последние слова предназначались мне, и я кивнула, сразу поняв, что она имела в виду.

Эйнар Сален заговорил так внезапно, что мы вздрогнули.

— Вы стоите тут и мерзнете. Речь не о моей жене, конечно. У нее такая горячая кровь, что холод ей нипочем. Карина, булочка моя, не пригласишь ли гостей в дом, чтобы мы могли расположиться поудобнее? И реши наконец, где меня пристрелить, здесь или в гостиной, — все равно тебе придется потом убирать всю эту грязь.

Голос его напоминал топленое масло — клейкий и вязкий. Ни намека на панику или удивление. Карина отреагировала незамедлительно: ткнув пистолетом в мужу в спину, она заставила его развернуться спиной к нам. Пройдя через холл и две двери, мы оказались в гостиной, а за нами тянулась дорожка из перхоти Эйнара Салена. «Как рис после свадьбы», — подумала я.

Там было два дивана того же кричащего цвета, что и краска на сосках статуи, но никто не выразил желания присесть. Карина снова ткнула пистолетом мужу под лопатку, отчего он согнулся.

— Как видите, я сыта по горло. И меня можно понять! Годами твердила ему, чтобы мыл волосы шампунем от перхоти. Я покупала ему один за другим. Дешевые и дорогие. В тюбиках и в бутылках. В аптеках и в парфюмериях. А он? Что делал он? Отказывался! Говорил, что с его волосами все в порядке, это, мол, у меня проблемы и комплексы. Комплексы! Когда перхоть буквально хлопьями сыплется у него с головы. Я только и делаю, что вытираю ее, собираю пылесосом, стряхиваю… с ковров, подушек, столов, из тарелок! — От возмущения она перешла на крик.

— Но, дорогуша, что за предрассудки! Перхоть так же естественна, как секс, испражнения, кровь или сопли. Все это производим мы, люди. Я же не злюсь при виде твоих окровавленных прокладок в ванной. Надо быть терпимее!

Это были его последние слова. Патрон кивнул мне. Я сжала косу в кармане, достала флакон, открыла пробку, распахнула одеяние и сделала глубокий вдох. Животный инстинкт «булочки и дорогуши» сработал, и в комнате раздался оглушительный выстрел. Эйнара отбросило на один из диванов. Я отпрянула, но все равно одеяние забрызгало кровью. Патрон стоял в отдалении, поэтому на него не попало ни капли. Я с отвращением смотрела на кровавое месиво, которое только что было лицом Эйнара Салена.

Меня вырвало на ковер. Я не могла осознать, как выстрел из такого маленького пистолета может привести к столь чудовищному результату. Карина Сален была совершенно спокойна. Она подошла к дивану, взглянула на труп и покачала головой:

— Подумать только, а у него, оказывается, были мозги… Странно. Я думала, его голова расколется, как орех, на две пустые половинки с гнилым содержимым.

Ткань быстро впитывала кровь, делая красный цвет все насыщеннее. Фотография над диваном, запечатлевшая Карину и Эйнара на пляже, забрызганная кровью, напоминала картину абстракционистов на тему «ничто не вечно». Пол тоже был залит кровью, и я сделала шаг назад. Флакон в моей руке тем временем наполнился полупрозрачным дымом с белыми вкраплениями: как снег в стеклянных шариках. Это произошло почти мгновенно. Видимо, душа Эйнара Салена ничего не имела против стеклянной тюрьмы. Карина с отвращением взглянула на флакон в моей руке.

— Перхоть даже у него в душе. Кошмар! Мне следовало догадаться. Предупреждаю: если ты упустишь ее, я за себя не отвечаю. Этого извращенца нужно запереть навечно, чтобы он никому больше не портил жизнь, — обратилась она к Смерти.

Я заткнула флакон пробкой и спрятала во внутренний карман одеяния.

— Карина, друг мой, это не мне решать. Может, где-то кому-то и понадобится душа с перхотью, кто знает. То, что должно произойти, произойдет, даже если ты и ускорила процесс столь необычным способом.

Похоже, мой патрон получал удовольствие от этого разговора. Я же старалась не смотреть на диван — боялась, что меня снова вырвет. Карина разглядывала свои выкрашенные бронзовым лаком ногти на ногах. Потом перевела взгляд на меня:

— Знаешь, сколько я была замужем за этим чудовищем? Семнадцать лет! И все эти долгие годы я терпела. Терпела его перхоть, вульгарные шутки и бесчисленные похождения. Я давно решила пристрелить Эйнара, чтобы увидеть наконец, что у него в голове. И стала брать уроки стрельбы. Потом купила пистолет и патроны. Но я не собиралась делать это именно сегодня. Просто за завтраком на меня что-то нашло. Сварив яйца всмятку, я увидела, как Эйнар, подцепив ложкой половинку яйца, отправляет ее в рот. Клянусь, я слышала, как бедное яйцо содрогнулось от страха и съежилось на ложке при виде этой омерзительной глотки и желтых зубов. Тогда я и приняла решение.

Я вспомнила, как пару часов назад мой патрон заносил в компьютер информацию. Карине хотелось увидеть, что происходит у Эйнара в голове. Том тоже постоянно выражал желание узнать, что творится в моей. Хорошо, что он не проверил это на практике. Карина посмотрела на пистолет, который все еще держала в руке, положила его на журнальный столик, опустилась на свободный диван и откинулась на спинку.

— Вчера вечером, — продолжала она, теперь разглядывая бронзовые ногти на руках, — у меня в гостях были подруги. Три мои давние подруги. Мы решили немного расслабиться в пятницу вечером. Эйнар сказал, что приготовит угощение. Мы с ним обычно готовили по очереди. И он не имел ничего против работы на кухне, даже мог приготовить вполне сносное блюдо. Иногда мне казалось, что и в голове у него что-то съедобное вроде фрикаделек. Но он решил приготовить нам не фрикадельки, а нечто особенное. Сюрприз. Деликатес, сказал он, деликатес.

И вот мы сидим и ждем. Он велел нам сесть в столовой, кое-как накрыл на стол, выключил свет и велел ждать. Мы потягиваем вино и наслаждаемся свободным вечером. И тут раздается крик: «Секси-ужин, секси-ужин»! Вваливается Эйнар, обнаженный. На нем нет ничего, кроме фартука, отодвинутого так, чтобы был виден член, выкрашенный в оранжевый цвет. А в руках у него поднос, а на нем лежит телячья голова с горящими глазами: он засунул внутрь карманный фонарик. А из пасти и ушей вываливаются языки. Эйнар решил подать их таким образом. Деликатес! Я, конечно, люблю язык, но не в таком же виде! — Карина сорвалась на крик, и я понимала ее возмущение, хотя моя бабушка тоже считала язык деликатесом. — Подруги тут же засобирались домой. А Эйнар разозлился: он устроил нам такой приятный сюрприз, а мы, неблагодарные стервы без чувства юмора, не оценили его стараний! Он швырнул телячью голову на пол и заорал, что в последний раз пытается нас расшевелить. «Вы такие скучные и консервативные!» — орал он. Мол, его душа художника задыхается среди таких, как мы, а ему приходится жить и общаться с нами. «Чернь, — вопил он, — тупая чернь!» Потом сорвал фартук, спустился в подвал, где у него это чертово ателье, и захлопнул дверь. Эйнар не выходил оттуда, пока я не легла спать. Кстати, «ателье» — это слишком громкое название для такой конуры. Пойдемте, я покажу вам.

Она взяла пистолет и пошла в сторону прихожей. Мне не хотелось ничего смотреть, и я вопросительно взглянула на Смерть. Но он только подмигнул мне и смело последовал за Кариной. Та была уже внизу винтовой лестницы, ведущей в подвал. Я стала осторожно спускаться, стараясь не наступить на подол одеяния. Споткнуться и свернуть себе шею было куда опаснее, чем оказаться застреленной Кариной.

Мы спустились вниз, в темное сырое помещение с затхлым запахом. Типичный подвал для Броммы, сказал бы Мартин, который интересовался архитектурой разных районов города. Температура сразу упала на несколько градусов, и я поежилась, не понимая, как Карине не холодно. Уж не ненависть ли греет таких людей изнутри? Мне это чувство несвойственно, поэтому я всегда мерзла днем и потела по ночам: видно, только во сне я давала волю агрессии.

Карина вошла внутрь, зажгла лампу и, махнув рукой с пистолетом, пригласила нас внутрь. Мы вошли и с любопытством огляделись. Сначала с удивлением, потом — с восхищением. Там было установлено профессиональное освещение, и нас со всех сторон окружали картины с изображениями голых женщин. Я назвала бы эти полотна не эротикой, а порнографией. Я подошла к незаконченной картине, на которой полная немолодая обнаженная женщина, поставив ногу на табуретку, разглядывала свои ногти. Лобок у нее был чисто выбрит, как у девочки. Моя борьба с растительностью на теле ограничивалась линией бикини. Эйнара Салена это, наверное, не устроило бы.

Темные волосы падали модели на лицо, но я все же заметила выражение бесконечной усталости и отчаяния, как у танцовщиц Тулуз-Лотрека. Но их тела были хоть чем-то прикрыты, в отличие от женщины на картине. Она была в отчаянии. Если Эйнар Сален знал об этом, почему не помог ей?

— Тут он сидел и предавался своим порокам, — прозвучал голос Карины, резкий и неприятный. — С кого он рисовал, понятия не имею, наверное, водил сюда «натурщиц», пока я работала. Или искал их в Интернете. Мне и раньше не было до этого дела, а сейчас и подавно. Впрочем, рисовал он неплохо, хотя выставок не устраивал и друзьям своих картин не показывал. Но меня бесило, что он называл эту порнографию искусством, а себя гениальным художником.

Картины стояли у стен и на мольбертах, лежали в углу и на стульях. Все они были написаны маслом. Сюжет один и тот же: голые женщины в разных позах. Не эротических или чувственных, скорее, бытовых, словно их застигли случайно. Наверное, это возбуждало художника. Иногда он изображал только колено, грудь или вагину, но чаще всего писал портреты в полный рост, и количество их ошеломляло. Здесь было не менее ста полотен.

— Иногда Эйнар так пялился на женщин, что они чувствовали себя раздетыми. Или лапал, если удавалось. Я делала ему замечания, когда у меня хватало сил, но он говорил, что делает это из профессионального интереса. Что ему нужно потрогать, прежде чем рисовать. Какая чушь!

Я подошла к стоявшему в углу мольберту с еще одной незаконченной картиной. Она так потрясла меня, что я обхватила себя руками, словно пытаясь защититься. Картина изображала темноволосую женщину в кресле, очень напоминавшем мое голубое. Ноги были перекинуты через подлокотник, голову она подпирала рукой. Женщина улыбалась поистине ослепительно. Но улыбалась она, глядя на мышь, которую держала за хвост. Мышь беспомощно дергалась перед ее лицом.

Обнаженной женщиной на картине была я, в этом не оставалось никаких сомнений. Абсолютное сходство! Эти темные вьющиеся волосы были моими. Это мои зеленые глаза гипнотизировали бедную мышь, и это мои тощие ноги были перекинуты через подлокотник. Это мои маленькие груди таращились на зрителя. Это их я ощущала каждое утро, надевая бюстгальтер. Единственное отличие — волосы на лобке. На картине они были выбриты аккуратным полукругом. Я невольно отметила, что это красиво. Не пошло и не вульгарно, а красиво, как хорошо подстриженный газон, например. С табличкой «По траве не ходить».

Я, всего пару ночей назад принявшая решение вершить судьбы других людей, никогда ничего не бояться, управлять жизнью и смертью, испугалась. Меня охватила смертельная паника. Горло сдавила невидимая рука, не давая дышать. Видела ли Карина эту картину? Узнает ли она меня? Конечно, узнает. Сходство поразительное. У этого гнусного Эйнара Салена был настоящий дар портретиста. И что она подумает? Поверит ли, если я скажу, что никогда не позировала ее мужу и никогда не выкладывала своих фото в Интернет? Видимо, Эйнар Сален действительно обладал талантом раздевать женщин взглядом. Поэтому легко представил меня нагой. Я вспомнила, как он потерся об меня, направляясь к выходу. Видимо, этого мгновенного контакта ему хватило, чтобы определить, к какому типу женщин я принадлежу: к сильным плотью, но слабым духом.

А что подумают полицейские? Ведь наверняка будет расследование: выстрел в голову — не шутка. Кому какое дело, что это Высшие силы рукой Карины решили судьбу Эйнара? Что, если они найдут картину? Самое ужасное, что такое большое полотно не спрятать под куртку и не унести. Тем более на глазах у Карины.

Почувствовав затылком чье-то дыхание, я обернулась. Патрон бесшумно подошел и разглядывал картину через мое плечо. Он ничего не сказал, только положил руки мне на плечи и развернул к себе. Как раз вовремя! Карина бросила пистолет на пол и, взяв в руки одну из картин, продемонстрировала ее нам: блондинка с пышными формами загорала на лужайке, посасывая травинку.

— Это одна из моих подруг. Точнее, бывших подруг. Бибби вопила и рыдала, когда я показала ей это. Она божилась, что никогда не позировала Эйнару голой. «Откуда тогда он узнал, что у тебя родимое пятно в форме сердца на правом бедре?» — спросила я ее. Бибби продолжала твердить, что невиновна и что всегда чувствовала, как Эйнар раздевает ее глазами, словно дешевую шлюху. А я, хотя редко вставала на сторону мужа, на этот раз выставила подругу за дверь. Это произошло несколько лет назад, с тех пор мы с ней не виделись. Но теперь я позвоню ей и предложу купить этот шедевр. Слава находит художников только после смерти, не так ли? Посмотрим, повезет ли в этом Эйнару.

С этими словами она отшвырнула картину и выключила свет, предоставив нам с патроном пробираться к выходу в кромешной темноте. Я воспользовалась бы случаем и припрятала картину, но решила, что это слишком рискованно. Мы поднялись в гостиную, где лежал труп Эйнара.

— Мне придется попросить вас уйти, — сказала Карина. — У меня много дел. Представить это как самоубийство, позвонить в полицию и так далее. Извините, что не предлагаю кофе, выпьем в другой раз, когда я разберусь со всем этим. Кстати, ассистентка, ты так и не сказала, как тебя зовут?

Я представилась. Карина кивнула и указала на труп:

— Эрика, я забыла пистолет в подвале. Не принесешь его? В нем больше нет патронов, так что опасаться тебе нечего.

Высшие силы проявили ко мне благосклонность. Иначе этого не объяснить. Я спустилась в подвал и включила свет. Мой портрет стоял на том же месте. Взяв в руки, я задумалась, куда бы спрятать полотно. И тут мне пришло в голову, что куда бы я его не засунула, все равно есть риск, что его найдут. А то, что его пытались скрыть, только усилит подозрения полицейских. Поэтому я втиснула картину между другими, валявшимися в углу. А на мольберт поставила портрет худощавой светловолосой женщины с короткой стрижкой, раскладывающей пасьянс за столом. На картине не было видно, выбрит ли у нее лобок, а несколько сережек в ушах делали ее похожей на престарелого панка.

Я подняла с пола пистолет. Он оказался очень тяжелым. Осторожно держа его в руке, я начала подниматься по ступенькам. И тут подумала, что, вероятно, не стоило его брать. Я имела весьма скудные познания об отпечатках пальцев, но даже если Карина представит то, что случилось, самоубийством, не хотелось бы, чтобы на пистолете обнаружили мои отпечатки. Я вытерла его одеянием и обхватила рукавом. Увидев меня, Карина расхохоталась. Она и Смерть сидели на диване напротив трупа Эйнара и болтали как ни в чем не бывало.

— Я подумала, тебе захочется подержать его подольше. Уверена, любая обманутая женщина мечтает об этом. — Карина забрала у меня пистолет и вытерла его кухонным полотенцем. Мой патрон встал с дивана и подошел ко мне.

— Как я уже сказала, у меня много дел. Было приятно увидеться… снова, — добавила она, обращаясь к Смерти. — А ты, — внезапно повернулась ко мне Карина, — не забывай, он тоже мужчина. А мужчина, если находит женщину, способную выполнить его работу, лучше, чем он сам, использует ее по полной программе, забирая себе все награды. Так что будь осторожна. Все они одинаковые.

С этими словами Карина выпроводила нас из дома и захлопнула дверь.

Мы стояли на крыльце, вдыхая свежий, как глоток минеральной воды, воздух. Какой контраст с удушливой атмосферой этого дома!

Смерть заговорил первым.

— Карина Сален. Какая женщина! Решительная и сильная. Мы все знали, что рано или поздно она пристрелит Эйнара. Хорошо, что это наконец случилось. А он был весьма одаренным художником, верно? Твой портрет очень неплох.

Конечно, он узнал меня на картине. И что подумал?

— Я не позировала Салену, если ты об этом. Я видела его только пару раз. Последний — в офисе Мартина несколько дней назад. Понятия не имею, откуда он узнал, как я выгляжу без одежды. Подруга Карины, наверное, была потрясена так же, как сейчас я. Видимо, Эйнар даже через одежду угадывал малейшую деталь женского тела. Какая мерзость! Меня сейчас стошнит.

Патрон рассмеялся и взял меня под руку. Мы молча шли в сторону площади, когда я вдруг вспомнила, что мое одеяние все в крови. Вокруг не было людей, но я сняла одеяние и перекинула через руку. Патрон не обратил на это внимания: он разглядывал оленей, которые, грациозно согнув шеи, обрывали последние осенние цветы в парке за забором.

— Олени. Ты знаешь, что они очень застенчивы? Их редко удается увидеть в лесу. А здесь, в парке, они постоянно на виду. Представляешь, что творится у них в душе? Все мы — рабы своего окружения.

— Какие у тебя отношения с Кариной? Она хорошо знает тебя и прекрасно осведомлена о том, что происходит с душами.

— Карина ухаживает за престарелыми уже много лет, и ей нравится эта работа. Старики считают ее ангелом во плоти. Она приходит к ним домой, убирает, делает покупки, моет их, читает им и… держит за руку, когда они умирают. Предчувствуя смерть кого-то из них, она звонит его родственникам и просит их поскорее приехать. Но они не торопятся. Предпочитают прийти потом. Шныряют по квартире и прикидывают, что из фамильного серебра или бабушкиных драгоценностей прихватить на память. Карина называет их «сороками». Сама о том не подозревая, она много лет служила перевалочным пунктом для душ умерших. Когда мы наконец встретились, я счел, что она вправе узнать правду. Мы говорили с ней и об Эйнаре, правда, не называя дату. Так что его смерть была спланирована заранее, но мне все равно немного жаль беднягу. Талант к живописи у него определенно был.

— Карина вроде бы собирается представить это как самоубийство.

— Вроде да.

— И?..

— Что — и?

— У нее получится? Это тоже входит в твои планы?

— В планы входит попытка. А удастся она Карин или нет, решит полиция. Я же говорил, мы только намечаем развитие сюжета. Но не можем контролировать все! Если бы мы хотели, чтобы Эйнар Сален покончил с собой, то запланировали бы это. Но мы решили иначе — что Карина должна отправить его на тот свет. Ради себя. Она наша старая и надежная помощница.

— А ты сделаешь так, чтобы полицейские поверили, будто это было самоубийство?

Патрон расхохотался. Олени вздрогнули и исчезли среди елок с недожеванными стеблями в губах.

— Ты имеешь в виду, что я всегда могу устроить так, чтобы комиссар полиции случайно утонул? Ну, это уже совсем не смешно. Нет, тут я ничего не в силах поделать. Но поскольку мы в Швеции, определенные шансы у Карины есть. Я нигде не встречал таких честных и доверчивых полицейских, как здесь. В других странах таких нет.

Мы вышли на площадь и уже подходили к остановке трамвая. Я почему-то решила, что мы отправимся в кафе и поболтаем за чашечкой эспрессо, но на остановке патрон взял меня за плечи и заставил посмотреть на него.

— Здесь я тебя оставлю. У меня есть кое-какие дела, и тебе незачем идти со мной. Лучше отправляйся домой и отдохни. Или встреться с друзьями, поболтай о чем-нибудь. Я вернусь не поздно, обещаю.

Мне стало не по себе. Даже не просто не по себе, а по-настоящему страшно. И страх этот вызвала мысль о том, что мы с ним знакомы всего несколько дней, а я уже не представляю, как проведу день одна, без него. Я должна сама себя развлечь, но как?

Патрон, словно прочитав мои мысли, усмехнулся.

— Мне тоже не нравится работать по субботам, но что поделаешь, я уже привык. Работа несложная, а с тебя на сегодня хватит. Чуть не забыл: верни мне одеяние, будь добра. Мне оно понадобится. Кстати, я доволен тобой. Сегодня ты отлично справилась с работой. Так что можешь забыть ту неприятную историю с душой Габриэллы. Ты отправишь флакон, хорошо?

Я вытащила флакон, встряхнула хлопья перхоти и сунула его в карман. Протягивая одеяние патрону, я задумалась, где он на этот раз отмоет пятна крови — опять пойдет в общественный туалет? Он взял одеяние, положил на скамейку, обнял меня и расцеловал в обе щеки. От него, как всегда, повеяло теплом. Наверное, их с Кариной подогревал изнутри один и тот же огонь.

Я уткнулась носом в его серый свитер и на долю секунды расслабилась. Потом заглянула ему в лицо, тоже мягкое и спокойное.

— А где ты спал до того, как мы встретились?

— Что за вопрос! — улыбнулся патрон, отстраняя меня. — У меня, как и у всех, тоже есть друзья. Случалось, я ночевал у Карины, когда Эйнар был в командировке. Или у девушки-панка, которую ты видела на вокзале, той, что так ругалась и потом быстро исчезла. На свете много добрых людей, готовых приютить одинокого путника. Но я могу выспаться и на скамейке в парке или в подвале. Разве что душа иногда не хватает.

— Ни разу не видела бомжа с таким саквояжем, как у тебя.

— А ты разве подходила к спящему бомжу и проверяла, что у него в сумке? Поверь мне, многие проходили мимо моего саквояжа, не замечая его. Если людей не волнует, есть ли у лежащего на скамейке человека душа, их еще меньше интересует, что у него в сумке. Хочешь верь, хочешь, не верь, уж я-то знаю.

Подъехал трамвай. Двери открылись, и, не успела я возразить, как патрон подтолкнул меня внутрь. Я почувствовала себя маленькой и жалкой, как будто все меня бросили. Обернувшись к нему, я прошептала:

— Какого цвета была душа у Сисселы?

— Оранжевая. Ярко-оранжевая, — ответил он так, словно мой вопрос был абсолютно естественным.

Я решила, что оранжевый прекрасно впишется в африканский ландшафт. Цвет пламени. Цвет жизни. Цвет борьбы.

Я стояла у дверей и махала Смерти, пока раздраженный водитель не напомнил мне, что надо заплатить за проезд, иначе он меня высадит. Хорошо, что я захватила с собой кошелек, в котором лежал проездной билет, который водитель недовольно прокомпостировал, после чего разрешил мне пройти в салон.

Я опустилась на сиденье и прижалась лбом к стеклу. Головная боль снова напомнила о себе. Теперь я решила принять меры заранее — выпить таблетку и отдохнуть. Но головная боль — доказательство того, что работать на Смерть мне, с моей психикой, не так просто. Наверное, нужно научиться реагировать на происходящее менее болезненно.

Запах алкоголя отвлек меня от этих мыслей. Я с трудом повернула голову: рядом со мной устроился какой-то алкаш. Видимо, с годами я не утратила привлекательности для подобных субъектов. Алкаш нагнулся ко мне и доверительно прошептал:

— Слушай, женщины говорят, что размер не имеет значения. Но стоит мне снять штаны, спрашивают: «Как такое поместится во мне?»

Это было уже выше моих сил. Почему все придурки считают, будто вправе говорить любой женщине все, что хотят! У меня началась истерика. Перед глазами возник гнусный Эйнар Сален. Прошипев алкашу что-то оскорбительное, я вскочила и прошла в самый дальний конец вагона. Он удивленно посмотрел мне в след.

— Я послан, — вдруг крикнул он, — послан, чтобы составить тебе компанию.

— Посланец, — пробормотала я себе под нос. — Ну, конечно. Если кто-то и послал его сюда, то наверняка Габриэлла, чтобы отравить мне существование. А я совсем одна. Все меня бросили. И Том. И Смерть.

В присутствии Тома алкоголики и другие маргинальные типы не осмеливались подходить ко мне. Они даже посмотреть в нашу сторону не решались. Том излучал такую властность и уверенность в себе, что никто и не помышлял о том, чтобы пролезть перед ним. А когда я стояла в очереди в кассу или в туалет одна, меня спокойно обходили. Я вдруг ощутила такую тоску по Тому, что стало трудно дышать. Мне вспомнилось, как когда мы виделись в последний раз, я выплеснула ему в лицо вино из бокала. Наверное, Том никогда больше не рискнет встретиться со мной наедине. Разве что мы случайно столкнемся в метро. И кто знает, через сколько лет это произойдет… Эти мысли пугали меня. Утешало только то, что пока что рядом со мной патрон.

Едва я успела развить эту мысль, как что-то за окном привлекло мое внимание. Трамвай остановился, и небольшая группа людей ждала, когда откроются двери. В центре группы стояла беременная женщина, наверное, на последнем месяце, и что-то искала в сумке. Она выглядела очень юной, и даже волосы, небрежно стянутые в узел, ее ничуть не старили. В ушах — пара золотых сережек-колец. От нее веяло таким благополучием, что она вызвала у меня раздражение еще раньше, чем я поняла, кто она. Только когда она поднялась в трамвай, и я увидела ее блестящие глаза и розовые щеки, я узнала ее. Аннетт! Это была Аннетт.

А ведь Том еще пару дней назад говорил, что она только решает, делать ли аборт. Значит, он мне нагло врал. Какой может быть аборт на восьмом или девятом месяце беременности? Это запрещено даже в либеральной Швеции. Том «забыл» пару-тройку месяцев, чтобы не выставлять себя в неприглядном свете. О господи, а я еще думала: что, если бы Аннетт предпочла аборт и сохранила тем самым наши с Томом отношения? Как я наивна! У нас не было ни шанса. Аннетт отняла у меня Тома, воздвигнув между нами прочную и высокую стену в виде этого нежеланного ребенка.

Я вжалась в сиденье, молясь, чтобы она меня не заметила. Слава богу, в трамвае хватало свободных мест, и Аннетт села в середине. Алкаш, который приставал ко мне, тут же пристроился рядом с ней.

— Слушай, женщины говорят, что размер не имеет значения… — донеслось до меня.

Я почувствовала удовлетворение. Теперь ей так же паршиво, как было мне несколько минут назад. Куда подевалась моя женская солидарность? На смену ей, видимо, пришла ненависть. Потому что мне стало жарко и я вспотела, несмотря на прохладную погоду. Щеки пылали, мне стало трудно дышать. Ну все. Теперь все мосты сожжены. Ничего не осталось. Ни капли надежды. Я одна. Только сейчас я поняла, что грело Карину Сален изнутри столько лет.

Голову словно сдавило раскаленным обручем, в ушах раздавался голос:

— Так тебе и надо. Люди, которые полагают, что у них все есть, жестоко ошибаются. Наступит день — и они потеряют все. Тем, кто считает себя выше других, больно падать вниз. И первые станут последними. Точнее, рабами, согласна?

Я отталкивала душу Габриэллы, но она продолжала нашептывать мне эти слова всю дорогу домой. Они вертелись и вертелись у меня в голове в отчаянной попытке вырваться наружу, но им это не удавалось. Потому что поговорить мне было не с кем.


Глава 11

<p>Глава 11</p>

Голова раскалывалась. Словно в тумане, я добралась до почтового ящика и швырнула в него флакон с душой Эйнара Салена. На ватных ногах доплелась до дома, где приняла целую горсть таблеток. С таким же успехом я могла спустить их в туалет. Рука сама потянулась к телефону. Разговор был еще неприятнее, чем наша встреча в ресторане. Том попытался объяснить мне, как глупо я себя вела, но я сообщила, что видела Аннетт в трамвае, и он тут же начал оправдываться.

— Я сказал тебе правду. Разве важно, какой у нее срок, — пробормотал он.

Именно этого я и ожидала. Я снова и снова прокручивала в голове его рассказ, выстраивая хронологию событий. Тренинг в январе (такое ощущение, что он решил отметить Новый год). Если их единственное свидание состоялось, как утверждает Том, «несколько месяцев назад», когда их объединил тренинг… Судя по размеру ее живота, все случилось гораздо раньше. Я, конечно, не специалист по беременным, но девятый месяц от первого отличить способна.

— По твоим словам, она позвонила пару дней назад и сообщила, что решила не делать аборт. А ты не знаешь, что абортов на девятом месяце не делают?

В голове у меня грохотало какое-то чудовищное сочетание Эминема с Вагнером.

— Прости меня! — Судя по голосу, ему было стыдно. — Аннетт сообщила мне это в феврале и поначалу утверждала, что не хочет оставлять ребенка. Потом она ушла с работы, и мы почти не виделись. Хочешь — верь, хочешь — нет, но я старался ее избегать. А потом она снова пошла учиться. Я решил, что все позади. Мне было неловко, что я позволил ей сделать аборт, но вместе с тем я испытывал облегчение. Я считал, что получил предостережение и отделался легким испугом. Но я ошибался. Жестоко ошибался. Меня продолжали мучить угрызения совести. Под конец я не вытерпел и напомнил тебе о той вечеринке со слайдами. Мне следовало сказать, что я утратил уважение к себе и не помню, когда последний раз без стыда смотрел на себя в зеркало. Мне нужно было время. Я не решался признаться тебе. Боялся, что ты бросишь меня. И в то же время боялся продолжать жить с тобой во лжи. Я позвонил тебе, но ты велела мне проваливать. Потом позвонила Аннетт и сообщила, что не сделала аборт и решила воспитывать ребенка одна. Но потом поняла, что было бы неправильно лишить его отца. И звонит мне только ради ребенка. Не знаю, правда это или нет. Но мне пришлось встретиться с ней. Поверь, я был в шоке, увидев ее живот. Посреди разговора она взяла мою руку и сказала: «Потрогай!» Я и опомниться не успел, как моя уже рука оказалась у нее на животе, и я ощутил внутри какое-то движение. И я… я понял, что выхода нет, от реальности не спрячешься. Прошлое все равно тебя настигнет. И в один прекрасный день твой ребенок, от которого ты отрекся и который вырос вдали от тебя, придет и спросит: «Почему?» И что я скажу, когда восемнадцатилетняя девушка или юноша встанет передо мной и спросит, почему все эти годы меня не было рядом? Жизнь требует от нас жертв, Эрика. И мне пришлось пожертвовать той, кого я любил больше всех на свете, — тобой, Эрика. Теперь ты знаешь, каково мне было тогда, в ресторане. У меня хватило мужества рассказать все, но я не смог признаться, что обманывал тебя. И прежде чем я успел признаться, что всегда буду любить только тебя, ты выплеснула вино мне в лицо. И я подумал… что теперь мне уже все равно. Я должен научиться не только жить, но и выживать.

К горлу у меня подступили рыдания. Боль в голове стала невыносимой. Том говорил о любви ко мне так искренне, что его слова проникли мне в сердце. Он произнес то, чего я никогда не смела произнести — потому что боялась, что мне не ответят взаимностью и в конечном счете я останусь одна. Потому что никому не нужна. Я всю жизнь жила с этим страхом, который словно панцирем сковывал мое сердце.

— Ты сказал, что вы выпивали после работы и нашли «взаимопонимание». — Я имела в виду совсем не это, слова вырвались сами собой. Наверное, таблетки начали действовать.

— Может быть, пару раз. Я говорю правду, Эрика, клянусь.

— А ты не думал, что рано или поздно я все узнаю? Неужели ты считал меня такой наивной дурой?

— Я никогда не считал так, Эрика.

Мне нечего было ответить, и я положила трубку, липкую то ли от пота, то ли от крови. Слезы хлынули из глаз. Настоящий потоп, последствия которого не измерить деньгами и не спасти мешками с песком и силами милиции и добровольцев. Я рыдала оттого, что Том любит меня, и ненавидела его за это. Одной капли ненависти хватило бы, чтобы испортить ему жизнь: день за днем, неделю за неделей, год за годом, пока не наступит жалкий и горестный конец. Потом я позвонила Мартину. Трубку взяла его жена Биргитта и усталым голосом предложила прийти к ним и выразить сочувствие Эйре, сидящей у них в кухне.

— У нас, как всегда, бардак. Жить здесь — все равно что в аду, но мы будем рады тебя видеть, — добавила она перед тем, как положить трубку.

Я поблагодарила за приглашение, так и не поняв, действительно ли она хочет меня видеть. Но это в любом случае лучше, чем сидеть дома одной и ждать патрона — кто знает, когда он вернется.

Через час я была у дома Мартина в Соллентуне. Его младший сын Арвид открыл мне дверь и ослепительно улыбнулся. Я насторожилась.

Арвид выглядел точно так же, как на фото в офисе, — темноволосый, с бегающими беличьими глазками, тощий и вертлявый. Он впустил меня и даже предложил повесить мою куртку. Я не успела ответить, как вдруг наши лица оказались на одном уровне, и он с такой силой дунул на меня, что брызнула слюна. Это было омерзительно. Еще хуже, чем когда Эйнар Сален терся об меня. Я невольно отпрянула. Арвид зашелся в истерическом смехе.

— Я болен. У меня температура тридцать девять и болит горло. Наверняка это грипп. Теперь ты тоже заболеешь, — радостно заявил он, швырнул мою куртку на пол и исчез.

Биргитта, которая вышла мне навстречу из кухни, вздрогнула, услышав слова сына. Она была на грани срыва.

— Арвид! Вернись немедленно! Повесь куртку на вешалку и попроси у Эрики прощения! — воскликнула она без всякого выражения, прекрасно зная, что сын не подчинится.

Я стояла, парализованная случившимся. Потом извинилась и прошла в туалет, чтобы смыть с лица и рук бактерии. Я уже ощущала покалывание в горле, то самое, которое пытаешься унять таблетками и горячим молоком, прежде чем жар, насморк и кашель одолеют тебя. То, что ребенок настолько расчетлив и жесток, пугало. Пугало до смерти.

Прежде чем войти в кухню, я замешкалась, оценивая обстановку. Казалось, в этом доме даже стены пропитаны отчаянием, как запахом табака в квартире курильщика. А ведь здесь живут хорошие люди. Мартин и Биргитта до сих пор влюблены друг в друга, как в первую неделю после свадьбы. Когда Мартин говорил о жене, в его голосе всегда чувствовалось желание. И у Биргитты, когда речь заходила о муже, глаза начинали влажно блестеть, и блестели они не от слез. Видимо, именно эта неугасающая страсть друг к другу помогает им жить, и именно эту связь стремится разрушить Арвид.

В доме царил такой же беспорядок, как у Габриэллы, разве что интерьер отличался. Старинная и дорогая мебель — приданое Биргитты — досталась ей от предков-аристократов. Она сама подобрала краску для стен: сказывалась ее профессия, раньше она работала дизайнером и художником по ткани. Но повсюду что-то валялось — обувь, одежда, комиксы, книги, игрушки, учебники, полотенца и простыни, невскрытые конверты, бумажки от конфет, недоеденный хлеб… Сразу было видно, что в доме есть дети, а у родителей нет времени на уборку.

На кухне Биргитта немного прибрала и накрыла стол. Она зажгла свечи и нарезала свежий хлеб. Я удивилась, когда услышала по телефону, что Эйра здесь. Однако теперь поняла, что удивляться нечему. Ведь это Эйра послужила катализатором всех событий, случившихся после нашей с ней встречи в пятницу. Конечно, смерть Габриэллы коснулась и ее семьи. Им должны были сообщить одним из первых. Пятница. Казалось, целая вечность прошла с тех пор.

— Присаживайся. Мы тут как раз жалуемся друг дружке на жизнь. Присоединяйся, пока у нас есть возможность посидеть спокойно. Хорошо, что ты пришла. — Биргитта тепло обняла меня. Я невольно сжалась: обнимать ее было все равно что сжимать мешок с костями — так она исхудала.

Биргитта всегда была худощавой, но теперь превратилась в ходячий скелет. Кожа обтягивала череп, под глазами — темно-лиловые круги, а сами они, когда-то голубые, словно выцвели. На лице ни следа косметики, вьющиеся от природы светлые волосы, которые раньше блестели, теперь походили на пережженный перманент. Бригитта была одета в рубашку Мартина, и это только подчеркивало ее неестественную худобу, а вытертые джинсы болтались на ней, как на пугале в огороде. Казалось, дунь — и ее унесет ветром. Мне горько было видеть Биргитту такой, ведь я помнила, какой она была раньше.

Только голос у нее остался звучным и теплым. Мартин спокойно сидел за столом, но от него попахивало потом. Эрика, старшего сына, не было видно.

Эйра поспешила сообщить мне:

— Представляешь, Габриэлла умерла! Поверить не могу, что это случилось! Она мертва! Погибла вчера во время прогулки. Люди проходили мимо парковки и заметили неподвижно лежащее тело, бросились к ней, но было уже поздно. Габриэллу ужалила оса, а ведь у нее была аллергия на все, не только на работу. Хотя мамаша, конечно, разыграла целый спектакль и заявила, что ее дочь убили. Не смотри на меня такими глазами: я говорю то, что сама слышала. Роберт рассказал мне это вчера, а потом у него началась истерика. Никогда не видела, чтобы мой сын так рыдал. Он собирался увидеться с Габриэллой в пятницу вечером, а когда зашел к ним, мамаша сказала, что ее убили. Она вопила что-то о женщине из рекламного бюро, которая хотела снять Габриэллу в ролике. Как будто кто-нибудь в это поверит! Эта корова — и в рекламе? Рекламе чего? Если только в качестве иллюстрации «до» в каком-нибудь шоу «до и после» про похудание. Я скорее поверю, что Габриэлла принимала наркотики и связалась с плохими людьми. Так или иначе ее мамаша решила, что Габриэллу убила эта женщина из бюро, не назвавшая — разумеется! — своего имени, только компанию, для которой снимали ролик. «Она выглядела подозрительно», — утверждает мамаша. А Роберт не встает в постели, не ест и не пьет. Нильс сидит с ним дома… потому что я не в силах это видеть. Но убийство… какая нелепость! Кому, кроме меня, могло прийти в голову убить эту гадюку?

Жар ненависти, охвативший меня в трамвае, уже давно исчез. Его сменило то ощущение холода внутри, когда чувствуешь, что земля уходит у тебя из-под ног и тело погружается в ледяную бездну. Я не успела ничего ответить Эйре. Спокойный голос Мартина прервал мои мысли.

— Не думаю, что речь идет об убийстве, ведь этой женщиной была ты, Эрика, не правда ли?

Воцарилась гнетущая тишина. Я почувствовала, как птица что-то клюет в области сердца, в ушах у меня зашумело, и голос (Габриэллы?) зашипел, что моя выдуманная история не стоила и выеденного яйца. Я всегда полагала, что все мои мысли легко прочитать на лице, ведь мне никогда не удавалось контролировать его выражение. Я подумала о патроне: как бы он поступил сейчас на моем месте? И сразу успокоилась. Я вспомнила, что самая лучшая ложь — та, что похожа на правду. Мартин дал мне время собраться с мыслями, продолжив:

— Полицейские поехали домой к матери Габриэллы рассказать о случившемся и о том, что тело ее дочери отправлено на медицинское освидетельствование. Она вспомнила название фирмы, для которой работала незнакомка. «Энвиа». Поэтому они сразу позвонили туда и попали на меня. Счастливое совпадение. А я ведь понятия не имел, что речь идет о тебе. Мать Габриэллы очень точно описала внешность визитерши, поэтому я сразу понял, что это была ты.

Я молчала, и Мартин снова заговорил:

— Я прокрутил в голове несколько возможных сценариев, но в конце концов сказал правду: что понял, о ком идет речь, и что такая женщина действительно работала над рекламным роликом для нас. Я опасался, что они уже узнали, кто ты, и не хотел навредить тебе ложью. Дал тебе отличную характеристику: сказал, что ты давно у нас работаешь и что тебе мы полностью доверяем. Это успокоило полицию, но они все равно собирались побеседовать с тобой. Я говорю тебе это, просто чтобы ты знала. И с удовольствием узнал бы, какого черта ты там забыла.

Я сглотнула. В горле словно застрял сухарь.

— Это правда. Я была там. Мне пришла в голову идея насчет рекламного ролика для генетических исследований. Мы с Эйрой говорили о Габриэлле, когда я заходила к тебе в офис в четверг, и у меня появились кое-какие мысли. Конечно, надо было сначала посоветоваться с тобой, но мне хотелось сразу проверить свою идею на деле. То, что Эйра рассказала о семье Габриэллы, возбудило мое любопытство. Это семейство прекрасно подошло бы для ролика. Актеры-любители вызывают у зрителя ощущение реальности происходящего. У меня не было никаких дел в пятницу, и я решила съездить посмотреть, как они живут. После ухода Тома я стараюсь постоянно чем-то себя занимать, чтобы не думать о нем. Но с Габриэллой все было в порядке, когда мы расстались. Мы прогулялись немного, она обещала подумать об участии в съемках ролика… идея ей, во всяком случае, понравилась. И ее мать тоже была рада возможности заработать.

Мой голос дрожал, как у начинающего актера, но постепенно я успокаивалась и врала все уверенней, чувствуя, что к моим словам сложно придраться. Не давая собеседникам задуматься, я сразу начала излагать идею Смерти насчет рекламного ролика для генетических тестов — осторожно рассказала о женщине с письмом в руках и Смерти у нее за спиной и добавила несколько мазков, чтобы передать эмоции женщины, когда она узнает положительный ответ.

Эйра отреагировала первой:

— Сегодня человек живет, а завтра уже гниет в могиле. Вот и все, что тут можно сказать. И никакие генетические тесты не помогут. Я вообще не вижу в них ничего полезного. Но если вам нужно снимать этот ролик, такой сценарий ничем не хуже других. В конце концов, все мы рано или поздно пойдем на корм червям.

Биргитта подлила нам чай и намазала маслом только что испеченную булочку. Как ей удалось выкроить время, чтобы что-то испечь? Она и сама откусила кусок, и это меня обрадовало: значит, с аппетитом у нее все в порядке. Но синяки под глазами все равно придавали ей болезненный вид.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, Эрика. Но это очень рискованно: сообщить кому-то, что он несет в себе какие-то гены, чреватые для него или его детей мучительной болезнью. Только тот, кто держал в руке бумажку с датой своей смерти, поймет, каково это — знать. Я не решилась бы предсказать, как поведут себя люди в такой ситуации.

«А Смерти это известно», — подумала я.

— Но, — продолжала Биргитта, — в твоих словах есть резон. Мне незачем притворяться: вы прекрасно знаете, что моя жизнь — сущий кошмар, и у меня почти не осталось сил продолжать эту бесконечную борьбу. Иногда мне больше не хочется жить, тогда я убеждаю себя, что если продержусь еще хотя бы один день — потом все станет лучше. А потом еще один. И еще. И я думаю… Если бы я заранее знала, что ждет меня в будущем, то… прости, Мартин, тогда я жила бы иначе. Я смотрела бы на жизнь, как на чудесный дар, и мои решения были бы другими.

Биргитта умолкла. В глазах ее блестели слезы. А ведь она держалась куда лучше, чем я. Наверное, унаследовала это от предков-аристократов, которые сохраняли хорошую мину, какие бы неприятные сюрпризы ни преподносила им жизнь. Мартин с нежностью посмотрел на нее.

— Я говорю о существенном различии между человеком, который делает тест, просто полагая, что получит негативный результат, и тем, кто знает, как велика вероятность того, что у него есть наследственная болезнь. Эти люди видели, как умирали в муках их родственники, возможно, им пришлось ухаживать за ними до самого последнего дня…

Мартин, как всегда, старался тщательно проанализировать ситуацию, я же радовалась, что они отвлеклись от моего подозрительного визита к Габриэлле.

— Вы знаете, что в Европейской конвенции за человеком закреплено право не знать. В том числе и то, есть ли у него ген наследственной болезни. Никого нельзя принудить сделать анализы. Но в законодательстве отдельных государств такое право не закреплено, поэтому нередко возникают проблемы. Я слышал об одном случае в Германии, когда учительница, указавшая в анкете при приеме на работу, что у ее отца была хорея Гентингтона — это такое наследственное заболевание, — не получила место государственной служащей. Потому что претендовала на должность с хорошей пенсией, бесплатным лечением и всевозможными льготами, а при этой болезни мозг в буквальном смысле скукоживается, превращаясь в уродливый сгусток, пока все не заканчивается смертью. Если один из родителей ребенка имеет этот ген, в пятидесяти процентах случаев их отпрыск заболевает. Учительница не делала анализов. Но чиновники проигнорировали это и отказали ей, мотивируя свое решение тем, что она может умереть, не достигнув шестидесяти пяти лет, поэтому они не могут принять ее на работу. Этот случай привлек к себе внимание общественности, и все снова заговорили о праве человека не знать, что ждет его в будущем. И большинство решили, что предпочитают не знать. Так что если использовать в рекламе твою идею, их это, скорее всего, возмутит.

— Но разве здесь не учитываются обе точки зрения? И та, которую высказала Биргитта, и тех, кто предпочитает не знать? — Меня охватило творческое волнение, желание обмениваться идеями, решать сложные задачи, придумывать что-то новое и оригинальное. Хотя в одном Мартин прав: те, кто предполагает, что получит негативный результат, сильно отличаются от тех, кто подозревает, какой ад уготован им при жизни.

— Возможно, возможно. Мне нужно подумать. Твой сценарий неплох, весьма неплох. Он привлекает внимание, видишь, мы тут же начали обсуждать его. Кроме того, мне нравится образ Смерти на заднем плане. Это создает какое-то мистическое ощущение. «Спеши допить вино, время идет, — Смерть у порога, тебя она ждет». Так там, кажется?..

Кажется, да. Впрочем, у Бельмана есть стихи и получше. Я открыла рот, чтобы процитировать, но тут же закрыла. Нашла время демонстрировать знание стихов о смерти. Итак, меня подозревают в убийстве. Мартин словно угадал мои мысли.

— Слушай, а не ночной ли визит ряженого подсказал тебе этот сценарий? Он ведь назвался Смертью, не так ли? Он больше не приходил?

Я постаралась изобразить безразличие. Спокойным тоном ответила, что нет, не приходил, и полиция тоже меня не навещала. Эйра и Биргитта с удивлением посмотрели на меня, и мне пришлось вкратце рассказать о визите Смерти в ту ночь, когда я напилась до беспамятства. Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Я постаралась описать Смерть туманно, хотя теперь знала его очень хорошо.

Эйра первой пришла в себя.

— Неужели ты не испугалась? На твоем месте я умерла бы от страха! Он же мог сделать с тобой все что угодно! Вырядиться Смертью — только подумайте! Да, на свете полно психов, но чтобы один из них постучался в твою дверь ночью! Видимо, это был знак. Я имею в виду, что Габриэлла умерла через несколько дней после этого и сразу после твоего визита к ней. Я не суеверна, но столько странных событий подряд — это подозрительно. Вообще-то я не верю в мистику, призраков и тому подобную ерунду. Душа, например. Конечно, хорошо, если бы она существовала, но иногда я смотрю на себя в зеркало и спрашиваю: «Душа, если ты есть, то где же ты? Покажись!»

Биргитта слушала, не поднимая глаз от чашки с остывшим чаем.

— У меня просто мурашки по коже побежали от твоего рассказа. Вспомнила все эти фильмы про Смерть. Как представлю: открываю дверь — а за ней стоит Смерть. Даже не представляю, что бы я сделала на твоем месте, наверное, от страха бросилась бы ему в объятия…

Ее прервал отчаянный крик с первого этажа, а затем смачная брань. Я вспыхнула, услышав слова «черти», «дьявол», «ад», «дерьмо» и ругательства покруче, какие есть в словарном запасе четырнадцатилетнего подростка. Я тут же поняла, что кричит Арвид, а ругается Эрик, и подумала: что же такое могло произойти между братьями? Неужели Арвид сделал Эрику что-то еще хуже того, что сотворил со мной?

Через секунду в кухню ворвался старший мальчик с залитым слезами лицом. Зная, что подростки стараются никогда не плакать, я поняла, что должно было произойти что-то ужасное, чтобы довести Эрика до слез. Его светлые волосы были растрепаны, в глазах стояло отчаяние.

— Он удалил из компьютера весь мой доклад! Доклад о викингах! Я написал его и должен был сдать завтра, а он стер его. Что мне делать, черт возьми! — выкрикнул он срывающимся голосом.

Биргитта попыталась обнять сына, но тот вырвался, бросился в прихожую и схватил куртку:

— Все, я ухожу! Больше не могу, черт подери, жить с ним! Он больной на всю голову, а вы все ему потакаете!

Эрик надел кроссовки и распахнул дверь. Биргитта с криком бросилась за ним, но было уже поздно. Он исчез.

Мартин побежал вниз, мы с Эйрой последовали за ним. Биргитта вернулась в кухню, всхлипывая без слез, и это выглядело так странно, словно ее тошнило при пустом желудке. Мне было безумно жаль ее.

На первом этаже был длинный коридор. Двери из него вели в комнаты мальчиков, спальню Мартина и Биргитты и в прачечную. Одна из дверей, очевидно, в комнату Эрика, была распахнута, там на полу сидел Арвид и хохотал. От смеха он даже упал на пол. Но смеялся он не злобно, а скорее радостно.

Мартин схватил его за руку:

— Что ты натворил? — прошипел он, рывком поднимая сына на ноги. Я пробралась к компьютеру. Экран действительно был пуст. Только ослепительно белый лист открытого документа безразлично подмигивал мне.

— Я? Почему всегда я? Я ничего не делал! Только хотел помочь ему немного! Он что-то писал, я встал сзади и увидел, что он сделал ошибку. Ну, я и нажал на кнопку, чтобы ее исправить. Почему вы всегда считаете меня виноватым? — возразил Арвид тоном несправедливо обиженного.

Мартин так резко отпустил сына, что тот чуть снова не упал. Потом сел за компьютер — посмотреть, можно ли спасти положение. Но спасать было нечего. Я стояла за спиной у Мартина, глядя на экран. Документ назывался «Викинги», но какие бы клавиши Мартин ни нажимал, на экране не восстановилось ни слова. Эрик сказал правду.

— Очень жаль, что так получилось, — спокойно продолжал Арвид. Теперь он сидел в кресле в углу комнаты. — Тем более что Эрик написал почти сто страниц. Но я могу помочь ему. Могу. Так я ему и сказал. Только меня никогда никто не слушает. Все только орут на меня.

Я не услышала в этих словах никакого подвоха. Посмотрела на него: он не казался огорченным или рассерженным. Напротив, его лицо светилось от удовольствия или, скорее, от самодовольства. Выражение его глаз напомнило мне Карину, когда она смотрела на то, что раньше было лицом ее мужа.

На первый взгляд, это был симпатичный десятилетний мальчик. Темные глаза, густые ресницы, вьющиеся темные волосы. Неужели так выглядит зло? Он сделал все это нарочно? С умыслом?

Биргитта однажды в разговоре со мной назвала своего младшего сына злом во плоти. Это было во время одного из редких визитов ее матери, которая осталась с детьми и отпустила Биргитту отдохнуть в кафе. Мы сидели там и пили кофе с пирожными, когда Биргитта вдруг сказала: «Больше всего меня пугает то, что я чувствую в нем зло».

Она говорила, что дети часто проявляют жестокость, например, убивая животных, чтобы похоронить их, но у Арвида этот период явно затянулся. Он с удовольствием подрезал крылья птицам и наблюдал, как они дергаются на земле, не в силах взлететь, отрывал лапки лягушкам и смотрел, как они умирают, охотно кормил кошку живыми птенцами. А потом утопил ее в бочке. Арвид обожал портить игрушки других детей, при этом выбирая самую любимую, потеря которой была невосполнима. И всегда находил своим поступкам объяснения, которые успокаивали даже самых разъяренных родителей.

Биргитта сказала, что непрестанно гадает, за что ей послано такое наказание. Что она сделала не так? По ее словам, Арвид нередко будит ее по ночам, утверждая, что не может уснуть, но ей кажется, будто он стоит за дверью и ждет момента, когда она уснет, чтобы ворваться в спальню и растолкать ее.

— С тех пор как он родился, я мечтаю только об одном — выспаться, — призналась она и добавила, что ее лихорадит от постоянной усталости. — Уж лучше бы он был инвалидом или физически неполноценным. Конечно, это тоже ад для родителей, но думаю, нам было бы легче с ним справиться. Он чувствовал бы, что мы любим его, и отвечал нам тем же.

Я смущенно пробормотала, что большинство детей не различают добро и зло, и тем не менее вырастают вполне законопослушными гражданами и охотно делают пожертвования в какой-нибудь фонд защиты детей или борьбы с раком. И что вряд ли можно назвать Арвида воплощенным злом, если вспомнить историю человечества и жестокое время, в которое мы живем. Биргитта сменила тему и заговорила о новом проекте Мартина, но я видела по ее глазам: она со мной не согласна.

Мартин подошел к Арвиду, встал перед ним на колени и взял его руки в свои.

— Почему всегда ты? — Он покачал головой. — Это я спрашиваю: почему ты всегда хочешь насолить брату? Ведь сделай ты добрый поступок, он отплатил бы тебе сторицей! Разве не видишь, что он хотел бы любить тебя, но ты ему не позволяешь!

Арвид посмотрел на отца.

— А может, я не хочу, чтобы он меня любил. Мне вообще не нужно, чтобы меня любили. — Он произнес это так спокойно, что мне показалось, будто это говорит не ребенок, а кто-то совсем другой. Чья же душа вселилась в его тело и творит теперь все эти безумства?

Биргитта тоже спустилась вниз. Она стояла молча и наблюдала за происходящим. Я обняла ее, но она никак не отреагировала на это, и я отошла в сторону.

— Теперь мне придется сидеть ночью и писать доклад о викингах заново, — сказала она погасшим голосом. Я представила, как она и Эрик вместе пишут доклад. Час ночи. Два. Три. Потом пара часов сна. В половине седьмого ей нужно разбудить Арвида, заставить его умыться и одеться и отправить в школу.

Эйра, которая все это время молчала, произнесла:

— Я понимаю, что вы чувствуете, хотя и не могу выразить это словами.

Я подумала, что ее детство в финских лесах тоже было не из легких. В воздухе словно запахло свежей древесиной. Видимо, слова Эйры помогли Биргитте, потому что она благодарно сжала ее руку и присела на стул перед Арвидом. Мартин вышел из комнаты, мы с Эйрой последовали за ним. То, что собиралась сказать сыну Биргитта, не предназначалось для наших ушей.

Мы пришли в кухню, и хотя есть больше никому не хотелось, Мартин поставил на плиту чайник. Я истолковала это как приглашение остаться и посидеть еще немного.

— Совсем забыл спросить, как у тебя с Томом, — спросил он, не оборачиваясь.

Я поняла, что ему не хочется обсуждать то, что натворил Арвид.

Поскольку я еще не успела рассказать ему про Аннетт, да и Биргитта ничего не знала, я вкратце рассказала о нашем с Томом ужине в ресторане и о том, как потом увидела беременную Аннетт в трамвае. «Она выглядит так, словно со дня на день родит», — добавила я. О Смерти я не упоминала. Мартин и Эйра внимательно слушали меня. Может быть, им было легче оттого, что не только у них проблемы в личной жизни.

— У некоторых мужчин все чувства и мысли сосредоточены в одном месте, и это место уж точно не голова, — заметила Эйра, сделав глоток чая.

Мартин сел напротив меня и взял мои руки в свои.

— Эрика, мне чертовски жаль, — сказал он, и я знала, что он говорит искренне. От его сочувствия и безусловной поддержки Эйры мне даже стало немного легче. — Это совсем не похоже на Тома. Знаю, мы очень с ним разные, но я уважал его. И нам всегда было о чем поговорить. Он обожал тебя, Эрика, я тебе это уже говорил. Меня не покидало ощущение, что вы созданы друг для друга. И тут это… Измена… и ее последствия. Не понимаю, как Бог мог допустить такое.

— А ты… Как бы ты поступил на месте Тома?

Смерть Габриэллы, инцидент с Арвидом и мой разрыв с Томом сблизили нас с Мартином, и мы могли говорить откровенно. Незачем притворяться, будто все хорошо, когда мы оба понимаем: это не так.

Мартин помолчал.

— Я никогда не изменял жене, — сказал он наконец, — если ты называешь изменой сексуальный акт со всеми его составляющими: от аперитива перед едой до коньяка к кофе. Но для меня измена — это не только секс. Газеты сегодня азартно спорят: считать поцелуй изменой или нет. Я не об этом. Мысли — вот к чему следует относиться серьезно. Ведь в мыслях мы абсолютно свободны и можем делать все, что угодно. И тут я ничего не могу обещать. Красивые женщины на улице невольно притягивают взгляд. Иногда трудно отвести взгляд от слишком глубокого декольте. Но самое страшное: порой меня посещает мысль о том, что я хочу просто исчезнуть. Выйти за дверь, чтобы никогда больше не вернуться. Это желание бывает настолько сильным, словно стоишь на краю бездны, и тебя туда тянет. И ты готов сделать последний шаг, хотя знаешь, что тебя ждет смерть. Это будет пострашнее измены — просто исчезнуть, оставив жену с больным ребенком. Я стыжусь этих мыслей. Но они меня не оставляют. И я не боюсь признаться себе в этом. Может быть, только поэтому каждый вечер и возвращаюсь домой.

Эйра слушала, открыв рот. Не решаясь спросить ее, изменяла ли она мужу, я размышляла над признанием Мартина.

— Ты говоришь, что хотел бы исчезнуть… но скажи… такой вопрос я осмелилась бы задать только близкому другу. Порой ты… жалеешь, что твой младший сын вообще появился на свет?

Мартин долго не отвечал, и я уже пожалела, что спросила. Но в конце конов он повернулся ко мне.

— Многие сочли бы твой вопрос циничным и объяснили его тем, что у тебя нет собственных детей. Но я хорошо знаю тебя. И понимаю, что ты имеешь в виду. И я… — Мартин умолк, потом сбивчиво продолжил: — Есть вещи, которые нельзя забыть. Можно простить, попытаться понять. Но забыть — нет. Во всяком случае, я не могу это сделать. Если бы мог, наверное, все сложилось бы по-другому.

Биргитта вошла в кухню. Она услышала его последнюю фразу.

— Трудно забыть, что ты еще жива, Эрика. Ты должна это осознавать. Ты ведь стояла лицом к лицу со Смертью, пусть даже это был ряженый. И это тебе Мартин поручил придумать рекламу генетических анализов, а ведь это все равно что рекламировать смерть. Я тут подумала… может, тебе стоит отыскать этого безумца и пригласить его сняться в рекламе?

Биргитта явно хотела вернуться к тому, что мы обсуждали до того, как нас прервали дети. Я поняла, что не должна упускать подходящий момент.

— Забавно, что ты заговорила об этом… но та встреча действительно заставила меня о многом задуматься. Том ушел от меня, а потом этот человек появился у моей двери. Ты прав, Мартин, это его ночной визит натолкнул меня на идею использовать образ смерти в нашей рекламе. И я даже задумалась об актерах, профессиональных и любителях. Поэтому мне и пришло в голову навестить Габриэллу… А потом, перебирая в памяти знакомых и знакомых знакомых, я вспомнила про одного парня, которого как-то встретила у Кари, моей однокурсницы. Его зовут Джон, он актер, мы познакомились на той вечеринке у Кари и потом пару раз вместе пили кофе. Это было очень давно, но я хорошо помню его облик: какой-то темный и светлый одновременно. Меланхоличный парень с хорошим чувством юмора, так бы я могла его описать. Он отлично подошел бы для этой роли. Я спрошу его, как он относится к тому, чтобы сыграть Смерть. И поищу его адрес в телефонной книге. Или спрошу у Кари. Разумеется, если агентство не предложит нам другую подходящую кандидатуру.

Если мой план обречен на провал, то сейчас это станет ясно. Большая часть того, что я говорила, была правдой. Ведь это Смерти пришла в голову идея для рекламного ролика. Я просто поменяла местами причину и следствие, вот и все.

Мартин долго смотрел на меня. Ему нельзя было отказать в проницательности, и я догадалась, что в моей цепочке лжи есть слабое звено. Сначала ночной визит незнакомца, назвавшегося Смертью, потом актер, идеально подходящий на эту роль… Я посмотрела Мартину в глаза невинным взглядом. «Не ешь меня, серый волк, съешь лучше моего братца, он гораздо крупнее и жирнее меня».

— Дай мне время подумать, — отозвался Мартин. — Терпеть не могу работать в выходные, хотя, вероятно, разговоры о смерти можно смело считать досугом. Я позвоню тебе в понедельник. Если нам не придет в голову ничего другого, устроим небольшую репетицию с Никке. Это не займет много времени, и у нас будет что предложить ребятам из фирмы.

Услугами Никке, фотографа и режиссера, мы пользовались, работая над рекламой презервативов. Тогда он сделал великолепную работу, которую все высоко оценили. Мартин прав, нам лучше иметь побольше козырей при переговорах, чтобы дороже себя продать. Правда, креативность Никке иногда походила на безумие, зато ему удавалось отлично передать идею на экране. Меня это даже пугало.

Биргитта сидела, кусая ногти. Один уже начал кровоточить, и она слизнула кровь. Я заметила, что все ее ногти обкусаны до мяса.

— Биргитта, а с Арвидом… вам кто-то помогает: врачи, учителя? Одним вам с ним не справиться.

— Мы и не справляемся, — безучастно кивнула Биргитта. — Нет, нам никто не помогает. То, что Арвид умственно неполноценный, очевидно, но у государства не хватает средств, чтобы помочь всем больным детям. Их передают от одной организации другой, но на деле ничего не происходит. И нам не достается ни кроны из тех налогов, которые мы всю жизнь платим в казну. Это приводит меня в бешенство. Я уже жалею, что не соглашалась получать зарплату наличными. Арвид по-прежнему ходит в обычную школу, хотя мы просили зачислить его в специальный класс. Ему выписали такие сильные лекарства, что я боюсь, как бы они ему не повредили. Но производством лекарств для детей почти никто не занимается, и в результате на них проверяют препараты, предназначенные для взрослых. Так что мы можем рассчитывать только на себя. И это чертовски тяжело.

Биргитта посмотрела на меня, и я опустила глаза. У меня в шкафу все еще лежали таблетки Арвида, которые Биргитта дала мне, чтобы я навела справки о том, как они влияют на организм ребенка.

— Ты права, — снова заговорила Эйра, — если хочешь выжить, нельзя болеть. На врачей денег не напасешься. Хотя моего мужа к врачу пинками не загонишь. Не выносит больниц. А тут еще и Роберт в истерике.

Ее прервал телефонный звонок. Мартин поднялся, вопросительно глядя на Эйру. Он, как и все, подумал, что звонит Нильс, желая узнать, когда жена вернется домой. Мартин сказал «алло» и надолго смолк, а потом начал спрашивать когда, где она и как себя чувствует. Мы замерли в ожидании нового удара. Мартин положил трубку и вернулся к столу:

— Звонил Карл, наш исполняющий директор. — Он посмотрел на меня.

Это имя было мне знакомо, мы с Карлом даже пару раз встречались. Я кивнула, и Мартин продолжил:

— Это касается Эйнара Салена, моего непосредственного начальника. Судя по всему, он застрелился сегодня утром в своем особняке.


Глава 12

<p>Глава 12</p>

Ну конечно же, Эйнар Сален мертв. Это я уже знала. Его застрелила жена. Но, очевидно, полицейских убедила ее инсценировка, и они решили, что Сален покончил с собой. Теперь надо изобразить удивление. На этот раз у меня должно получиться лучше. Никто ведь не подозревает, что я причастна и к этой смерти тоже. К тому же полицейские всегда поначалу рассматривают версию самоубийства, а потом уже прорабатывают другие. Проблема в одном: если Эйнара Салена что-то и мучило, то уж никак не желание уйти из жизни. Он хотел жить и с удовольствием предаваться порокам.

Биргитта в третий раз поставила чайник, хотя, как мне казалось, сейчас всем нам куда лучше было бы выпить виски. Мартин сел за стол и смотрел на нас, переводя взгляд с одной на другую. На Эйре, как на той, которая знала Эйнара лучше всех, его взгляд задержался надолго.

— Черт побери! Эйра, что происходит? Мир словно сошел с ума! Как это объяснить? Сперва Эрика рассказывает, что к ней ночью является какой-то идиот и представляется Смертью. Потом мы получаем заказ на рекламу генетических тестов. Внезапно умирает столь ненавистная тебе Габриэлла, да еще и при таинственных обстоятельствах. А теперь мне сообщают, что Эйнар застрелился. Его жена Карина была в центре города и, вернувшись домой, нашла его на диване. Мертвого. Он буквально размозжил себе выстрелом голову. Впрочем, я всегда считал, что в голове у него пусто, вы уж меня простите.

Я считала, что ему незачем извиняться. В этом мы с Кариной были единодушны.

— Знаю, о мертвых не принято говорить плохо, — продолжил Мартин, — но врать я тоже не могу. Карл попросил меня временно замещать Эйнара. А это значит, мне придется расхлебывать кашу на фирме, которую тот заварил. Последнее, что он затеял, была чистка сотрудников по национальному признаку. Что мне теперь со всем этим делать? Какого черта он застрелился? Я не ожидал ничего подобного. Напротив, Эйнар выглядел таким оживленным в последнее время, он вел себя как настоящий диктатор, которому доставляет удовольствие унижать и запугивать подчиненных. Интересно, как Карина восприняла все это…

— Это его жена? Ты с ней знаком? — как бы невзначай осведомилась я.

— С Кариной? Разумеется. Очень яркая женщина. Прямая противоположность Эйнару. Помогает пенсионерам. Красивая. С пышными формами. Глядя на нее, невольно вспоминаешь о спелых грушах и яблоках. Как она выносила мужа — выше моего понимания.

Эйра фыркнула. Сперва тихо. Потом громче.

— Да простит меня Господь, но мир избавился еще от одного подонка. Я не собираюсь изображать сострадание или горе, ибо не испытываю ничего подобного. Эйнар Сален был худшим из негодяев, каких знал мир, к тому же сладострастником и подлецом. И мы все это знаем. Конечно, мне жаль его жену, хотя, может, и она рада, что наконец от него избавилась. Был бы он моим мужем, я бы уже давно отправила его на тот свет. Но я закажу для нее цветы, Мартин, не волнуйся.

При слове «сладострастник» у меня перехватило дыхание. Что, если полицейские начнут рыться в его вещах и найдут тот портрет… и кто-нибудь узнает меня… Я отбросила эти мысли. В случае самоубийства обыск не проводят, а Карина наверняка постаралась, чтобы ни у кого не возникло лишних подозрений. Она и сама заинтересована в том, чтобы полицейские не нашли полотен с обнаженной натурой, тем более, что на них изображены знакомые ей женщины, и это может навести полицию на версию убийства на почве ревности.

— Мне он тоже не нравился, — вставила Биргитта, — но я твердо усвоила одно: никогда не знаешь, что скрывается за человеческими поступками. Посторонним и мы кажемся счастливой семьей: папа, мама, двое детей и кукольный домик. Как в диснеевском мультфильме. Но приоткрой дверь — и из нашего дома ринутся крысы. То, что ты рассказывал об Эйнаре, конечно, не вызывает к нему симпатии, но кто знает, как ему на самом деле жилось с этой женщиной-грушей и какие у них были проблемы. А дети у них есть?

Мартин покачал головой.

— Нет, Карина как-то вскользь упомянула, что у них не получается. Может, из-за Эйнара, не знаю. Я бы не удивился, узнав, что он импотент.

— Мартин! — осадила его Биргитта. — Ну что ты себе позволяешь! Человек застрелился, его жена, вероятно, сейчас горюет. Нам мало что о них известно.

А мы злословим вместо того, чтобы позвонить вдове и предложить помощь.

— Не думаю, что Карине она нужна, — без тени смущения ответил Мартин. — Карл сказал, что ее мать приедет, чтобы позаботиться о ней. Полицейские там уже побывали, и Карина даже успела позвонить к нам фирму — значит, с ней все в порядке.


Мы сидели еще часа два, обсуждая, что могло скрываться за опущенными шторами в доме Саленов и как смерть вмешалась в их планы. Я чувствовала себя неплохо, несмотря на все случившееся. Тоска по Тому словно превратилась в китайский каменный шарик и мирно улеглась в углу. Мне было хорошо в компании друзей. Вскоре послышался звук открывающейся входной двери. Биргитта вышла и вскоре привела в кухню Эрика. Она достала из холодильника сыр, колбасу, оливки и поставила перед сыном. Он положил себе всего понемногу на тарелку и исчез, не удостоив нас взглядом. Потом пришел Арвид и тоже положил себе еды в тарелку. Только он поставил ее на пол и, встав на четвереньки, начал вылизывать, как собака. Его выходка закончилось криком и бранью. Эйра решила, что пора уходить.

— Придется попрощаться с вами. Как ни приятно тут сидеть, но мне пора домой. Я вызову такси. Эрика, поедешь со мной? Так мы с тобой избежим встречи с еще одним психом. Хотя мне все равно, смерти я не боюсь, — усмехнулась она.

Мы оделись, попрощались с детьми, и, не получив от них ответа, обняли Мартина и Биргитту. Вызвав такси, Мартин сказал мне:

— Я позвоню тебе в понедельник. Обсудим рекламный проект. Если еще что-нибудь придумаешь — напиши. Или позвони. В любое время.

Мы закрыли за собой дверь и сели в такси. Эйра жила в противоположной части города, но любезно подвезла меня до самого дома. Мы обнялись, и я снова подумала, что эта женщина словно скала — она выстоит в любой ситуации, даже если наступит конец света. Она была надежна, как крепкое столетнее дерево, и словно излучала энергию.

Войдя в квартиру, я включила свет и почувствовала себя в безопасности в родных стенах. Потом приготовила кайпиринью, о которой мечтала, пока сидела у Мартина и Биргитты. С бокалом в руке я села в голубое кресло. Часы показывали почти девять. Я не проголодалась, но изрядно устала. День был наполнен событиями, ход которых я не могла контролировать, и это пугало. Я всегда предпочитала ощущать твердую почву под ногами.

Неловко в этом признаться, но я втайне надеялась, что Смерть будет ждать меня дома и приготовит нам ужин. Он уже успел избаловать меня. Но ничто не длится вечно, мне следовало давно это усвоить. Мысли мои прервал телефонный звонок. Я взяла трубку и подумала, что это может быть кто угодно, даже Эйнар Сален с того света.

Но это был мой папа.

— Привет, милая, мы так давно от тебя ничего не слышали. Я просто хотел узнать, как дела.

Тысячи, нет, миллионы раз родители задают детям этот вопрос. Интересно, часто ли они получают честный ответ, подумала я. Как у меня дела? Разве могу я описать папе события последних дней? Я собралась с силами и кратко, не вдаваясь в детали, рассказала о разрыве с Томом. Я знала, он нравился моему отцу, а мама его просто обожала. Папа наверняка огорчится, но он верит в меня и знает, что я выстою. Сейчас мне надо всего лишь уверенно ответить на вопрос о том, как я себя чувствую.

— Помни, мы рядом, — сказал папа. — Если хочешь, приедем к тебе в Стокгольм.

Мы оба знали, что эти слова ничего не значат. Даже если б я согласилась, они все равно не приехали бы. Но эта фраза была ритуалом, как подарки на Рождество и поздравления с днем рождения. Я понимала: хотя родители не приедут, это не значит, что им на меня наплевать. Просто им вовсе не обязательно быть в Стокгольме, чтобы сочувствовать мне и любить меня. Я не сомневалась в их отношении ко мне и в том, что именно оно называется любовью.

На глаза навернулись слезы, и я поспешила сменить тему. Спросила, не умер ли кто-нибудь из наших родственников в одиночестве. Отец удивился такому вопросу, но не спросил, почему я его задала.

— Не думаю, — ответил он после короткого раздумья. — Мы всегда жили поблизости друг от друга, к тому же друзья и соседи всегда поддерживали нас в трудную минуту. Нет, думаю, всегда кто-то был рядом с умирающим. При жизни и после смерти. Помнишь, когда тетя Марион умерла, похоронное бюро запросило безумные деньги за перевозку тела? Я тогда одолжил у приятеля фургон и сам отвез ее домой. Бедняжке пришлось провести ночь в нашем гараже. Впрочем, вряд ли она возражала бы против этого.

Я не знала, что покойная тетушка Марион, которая, кстати, дожила до ста лет, провела ночь в нашем гараже. Но отец прав, в этом нет ничего удивительного. Всем приходится решать практические проблемы, связанные с похоронами. Что тут поделаешь? Это даже лучше, что она дожидалась своей последней поездки в гараже племянника, а не в холодном и мрачном зале похоронного бюро. Я бы, во всяком случае, предпочла первое.

Я попросила передать маме, что со мной все в порядке, попрощалась и обещала позвонить им завтра. Жаль, что еще не придумали способ законсервировать чувство защищенности. Всего пару ночей назад я лежала в постели и обещала себе, что больше никогда ничего не буду бояться. И вот, одного разговора с папой хватило, чтобы снова почувствовать себя одинокой.

Я потерла виски, с облегчением отметила, что головная боль прошла, снова уселась в голубое кресло и погрузилась в размышления, вернувшись к тому переломному моменту, когда моя старая жизнь закончилась и началась новая. Там, в ресторане, Том сказал, что я угнетала его своей беспричинной депрессией. Но ведь он ее и усугублял — не тем, что был таким, каким был, а тем, что жил со мной — такой, какая я есть. А потом я отправилась домой и в отчаянии напилась бы до полного беспамятства, если бы не помешал мой новый знакомый. На следующий день он пришел снова, а потом и вовсе переехал ко мне. Я пережила смерть сначала Малькольма, потом малышки Сисселы, потом престарелого Густава. А потом сама стала участвовать в событиях, расправившись, пусть и не своими руками, с Габриэллой, которую так люто ненавидела Эйра и обожал ее сын Роберт, и с Эйнаром, гнусным начальником Мартина. Это был мой выбор. Я согласилась стать помощницей Смерти. И обещала себе не бояться. Мне это не удалось. Зато я научилась лгать. Хоть какой-то прогресс.

Теперь я знала: нас с Томом связывало гораздо больше, чем я думала раньше, и наши разговоры о работе и отпуске не означали, что нам не о чем говорить. Напротив, свидетельствовали о том, что мы можем обсуждать все на свете. Мы вместе работали, вместе путешествовали, занимались любовью, иногда ссорились, но принадлежали друг другу и оба это знали. Любовь — это не нечто «большое и абстрактное», она словно бенгальский огонь в темноте — всего несколько вспышек, ради которых и стоит жить. Я всегда чувствовала, что люблю Тома, но не решалась сказать ему об этом. А теперь уже поздно. Теперь к любви добавилась ненависть, ненависть, о которой я не постесняюсь объявить всему свету.

«Арвид — это зло», — говорила его собственная мать. Эйнар Сален тоже был злом, хотя никто не называл его так впрямую, предпочитая более частные определения: подлец, негодяй, распутник. Я ощущала на языке соленый привкус зла, но пока не готова была его проглотить. Может, небольшой порции хватит, чтобы побороть страх. Но даже если это лучший способ борьбы со страхом, я не хочу его применять.

Я отправилась в кухню, нашла остатки вчерашнего ужина в холодильнике и разогрела в микроволновке. Часы пробили десять. Город погрузился в вязкую темноту. Интересно, что делает сейчас Карина Сален? Сидит и разыгрывает скорбь, завернувшись в одеяло, или предпочла излить душу матери и тем самым освободиться навсегда от призрака ненавистного мужа. А может, она выносит на помойку порнографические картины, и все эти груди, животы, бедра, ноги скоро сгниют и превратятся в прах. Это было бы неплохо. Все мы — и толстые и худые, молодые и старые, красивые и некрасивые — в конце концов станем прахом. Мрачные мысли. Я поежилась и пожалела, что патрона нет рядом. Только он мог бы развеселить меня. Даже еда без него казалась невкусной, и вино не исправляло ситуацию. Я оставила грязную тарелку на столе, выключила свет и отправилась в спальню.

На этот раз там не было ни мерзких водорослей, ни растерзанных плюшевых мишек. Меня ждал другой сюрприз. Включив свет, я заметила, что одеяло откинуто, а на подушке лежит черная шелковая сорочка. Мои друзья, в том числе и Мартин, скинулись и подарили мне ее на тридцатипятилетие, шутливо намекая, что возраст уже такой, что мне не обойтись без соблазнительных нарядов, чтобы возбудить в партнере желание. Но я не пользовалась этой красивой, дорогой и неудобной вещью, предпочитая ей старую удобную пижаму. Тем более, что у нас с Томом не было проблем с сексом. Это я тоже поняла за последние дни. Нет, в чем-то привычном, надежном и уютном, как пасьянс, который всегда удачно раскладывается, на самом деле нет ничего плохого.

Я уже ничему не удивлялась. Наша судьба предопределена заранее, невидимая рука уже выложила на стол карты: вот твоя жизнь, а вот смерть. Даже если эта Смерть и спит во фланелевой пижаме. Я надела черную сорочку. Шелковая ткань холодила кожу. Я легла в постель и замерла в ожидании: что-то должно было случиться. Увиденные за день лица мелькали перед глазами, как в комиксах, со словами в пузырях. «Подумать только, а у него, оказывается был мозг… Что могло скрываться за опущенными шторами… Почему всегда я?.. Сегодня человек живет, а завтра уже гниет в могиле… Женщины говорят, что размер не имеет значения… Я сказал тебе правду…»

Должно быть, я уснула, потому что не заметила, как патрон вошел в спальню и улегся рядом. Проснувшись, я повернулась навстречу его губам, рукам, телу. Снежинки таяли, цветы распускались и теряли лепестки, корица наполняла воздух ароматом, пробуждающим чувственность. Легкие прикосновения, жесткие прикосновения, разговор двух тел, шепот, плач. Глаза в глаза, темные локоны смешались с посеребренными сединой, аромат увядших цветов, рождение и умирание. Слезы, соленые слезы. «Спеши допить вино, время идет, — Смерть у порога, тебя она ждет…»

Когда все закончилось, мы лежали, обнявшись, и смотрели друг другу в глаза. Я шагнула в их серо-зеленую глубину, прошла по тропинке, по тронутой инеем траве, заблудилась в лугах и позвала на помощь. Патрон гладил мои щеки, трогал ресницы, ласкал мочки ушей и улыбался. Ничто не длится вечно, но в этом мгновении была вечность. Нет ничего дольше мгновения. И в этом мгновении мы все равны. Сбылась мечта Смерти о полном равноправии. Мне хотелось сказать ему, что я наконец поняла это, но язык не повернулся, не желая портить эту минуту словами.

Сон казался освобождением. Я чувствовала усталость, читала ее в глазах Смерти и уже собиралась закрыть глаза и снова погрузиться в недра сна, как вдруг одна проворная и беспокойная мысль вынырнула наружу:

— Зло. Что такое зло? Ты видел его в Освенциме? Там, наверное, оно достигло своего апогея?

Он сперва не отреагировал. Просто лежал с закрытыми глазами. Потом наконец открыл их. Наши взгляды встретились на полпути.

— Я не был там, Эрика. Есть вещи, которые даже я не в силах вынести.


Газета лежала передо мной на столе, но у меня не было сил ее открыть. Патрон разбудил меня, подав завтрак в постель. Мы продолжили его за кухонным столом с воскресными газетами. Все казалось таким естественным и привычным, словно мы жили вместе уже много лет и то, что произошло ночью, было обычным сексом, как у всех счастливых пар. Словно параллельно реальному миру существовало другое измерение, где я вполне комфортно чувствовала себя в черных кружевах в постели с тем, кто называл себя Смертью. У меня не было никаких необычных ощущений после того, что произошло между нами ночью. То, что должно было случиться, случилось, и все. Это знала я, и он тоже знал. Утренний поцелуй был само собой разумеющимся. Все развивалось по известному как мир сценарию, но спроси меня, почему — я не смогла бы ответить. И это я, которая всегда порицала интимные связи на работе, особенно между начальником и подчиненной.

Я спросила, что он делал вчера. Ничего особенного, днем была рутинная работа с престарелыми, желавшими умереть в мире и покое и в его присутствии. Души он бережно упаковал во флаконы: ни одна не делала попыток сбежать. А вот ночная смена оказалась неожиданной, хотя и без неприятных сюрпризов. Сначала ему пришлось поехать к старой оперной певице, давно уже лежавшей в коме. Впрочем, особой нужды ехать туда не было: две ее дочери сидели у постели и держали мать за руки. Певица уже давно готова была уйти в мир иной, но они ее не отпускали. Тоже музыкально одаренные, они пели ей арии, которые она так любила при жизни.

— Я был там и слушал их — не мог удержаться, — задумчиво добавил патрон. — Душа певицы уже вышла из тела, я увидел это и вытащил пробку из флакона, зная, что на этот раз момент смерти настал, и тут ее дочери запели Пуччини, и прямо у меня на глазах тело певицы снова обрело контуры, а ее щеки порозовели. Я должен помогать тем, кто во мне нуждается, но они пели так прекрасно… Обожаю Пуччини! Ты когда-нибудь слышала его музыку?

Я встала и прошла в гостиную к стойке с дисками. Мы с Томом как-то купили кассету с ариями из опер, и выяснилось, что мы ничтожно мало знаем об этом музыкальном жанре. Я нашла кассету в углу. Том не забрал ее — видимо, перспектива переживать разрыв со мной, слушая оперную музыку, его не прельщала. Я отыскала на кассете Пуччини. Звуки наполнили квартиру, и патрон тут же начал подпевать красивым, с хрипотцой, баритоном.

— Понимаешь, почему эта музыка вызывает желание жить? Люди сами не знают, чего хотят, и не представляют, что ждет их после смерти. Зачем же умирать, если на свете есть такая музыка?

— А где сейчас душа самого Пуччини? — невольно вырвалось у меня, и я сама поразилась этому вопросу. Разумеется, ее в свое время поместили во флакон — было бы преступлением этого не сделать.

Патрон взглянул на меня поверх газеты:

— Неужели не догадываешься? Когда-нибудь ты услышишь музыку и подумаешь: как же она напоминает Пуччини. Если тебе нужно конкретное имя, я, конечно, могу поискать в компьютере. Но предпочел бы, чтобы ты сама догадалась. Сделай мне сюрприз!

Мы снова вернулись к газетам. Музыка Пуччини, звучавшая в тишине, создавала особую атмосферу. На первых страницах я прочитала о террористах-самоубийцах в Израиле и об изнасилованиях в Конго. В статье говорилось, что женщин насиловали вдесятером, а потом вставляли им дуло ружья во влагалище и нажимали на курок. Мне стало дурно. Я хотела спросить патрона о природе зла, но звуки Пуччини навели меня на мысли о другом. Удастся ли душе Густава в новом теле помочь установить мир на Ближнем Востоке? А душе Сисселы — остановить бессмысленное насилие в Конго? И самое интересное — получат ли они за это Нобелевскую премию мира? Неплохо бы увидеть, как появятся два лауреата одновременно.

— А души делятся на мужские и женские? — почему-то вместо этого спросила я. — То есть может ли душа женщины оказаться в теле мужчины и наоборот?

Патрон вроде бы упоминал, что душа Сисселы должна вселиться в тело женщины, но хотелось бы знать наверняка.

Он дослушал арию до конца и только потом ответил:

— У души нет пола. Как у цвета. Но они могут иметь… как бы это сказать… тенденцию к мужскому или женскому. Обычно они быстро приспосабливаются к новому телу. Но вот душа Габриэллы осталась женской, когда вырвалась на свободу, и будет ею, пока ее не поймают. Впрочем, это не помешает нам потом поместить ее в тело мужчины.

— А если она не захочет?

— Тогда возникнут проблемы.

Я вернулась к газете. И внезапно увидела женщину, которую встречала раньше. Только рот на этот раз был закрыт, а стиснутые губы не позволяли вырваться рыданиям. Это было лицо матери Сисселы.

Женщина была не одна. Она сидела на диване в окружении четверых детей. Одной из них была сестра Сисселы, которую я видела тогда на улице. Младшие дети цеплялись за руки матери, а старший сын стоял у нее за спиной, не глядя в камеру. Патетический заголовок был набран жирным черным шрифтом: «Я бы хотела последовать за дочерью!»

Я хотела сообщить о статье патрону, но решила прежде проглядеть статью. Ладони у меня вспотели от волнения. Мать Сисселы осталась с четырьмя детьми на руках. Отец лишь иногда навещал их. Теперь, после несчастного случая с Сисселой, женщину намерены лишить родительских прав, ибо объясняют смерть девочки ее безответственностью. Вопросы журналиста не оставляли сомнений в его позиции: «И вы не подумали, что она может выбежать на проезжую часть?» Мать Сисселлы уверяла, что девочка была очень послушной, спокойной и осторожной. И добавляла слова, которых я так ждала: «Она была особенной. Мне иногда казалось, что она словно пришла к нам из другого мира».

Журналист взял интервью и у детей, причем, очевидно, в отсутствие матери.

«Мама так ужасно кричала», — сказала Мари, сестра Сисселы, которая присутствовала на месте ее гибели. Старший брат, которому исполнилось пятнадцать, сказал, что их жизнь превратилась в ад. Мать устроила в комнате Сисселы алтарь памяти из фотографий, одежды, игрушек, рисунков и записок. Членам семьи разрешалось входить туда, только сняв обувь и вымыв руки. К счастью, закрытая дверь, видимо, помешала журналистам без стыда и совести проникнуть в комнату, в газете не было фотографии алтаря.

У меня ком стоял в горле. Несчастный случай с Сиселлой произошел в среду вечером, и уже через три дня газетчики преподнесли семейную трагедию людям к воскресному завтраку. Возможно, через пару недель им начнут поступать письма с жалобами на то, что журналист пренебрег всеми этическими законами, а он, конечно же, возразит: «Но ведь она сама хотела… для нее это был способ излить скорбь, освободиться. К чему так реагировать? Нет, она не была в шоке, напротив, выглядела очень спокойной». Я с отвращением отшвырнула газету.

Удивленно посмотрев на меня, патрон перевел на нее взгляд. Увидев имя Сиселлы, он взял газету и проглядел статью. Читал он очень быстро, и через несколько секунд снова посмотрел на меня.

— Что ты на это скажешь?

— Отвратительно. Я уже привыкла ничему не удивляться, но от этой статьи меня тошнит. Такое ощущение, будто из любого человеческого горя стремятся извлечь прибыль, и всем плевать на последствия. А ведь мать Сиселлы говорит, что хочет последовать за дочерью, то есть готова покончить с собой. Но ей никто не позвонит, чтобы помочь, разве что лже-экстрасенсы, которые за большие деньги предложат пообщаться с духом покойной или что-нибудь в таком духе. Разве тебя это не трогает? Ведь это напрямую связано с твоей работой. Кто несет ответственность за последствия?

Патрон вздохнул и взял мои руки в свои. Это уже вошло у него в привычку, а мне напомнило о минувшей ночи.

— Ты опять предлагаешь, чтобы мы управляли жизнью людей и решали за них, что им делать. Так не будет. По крайней мере, пока. Я могу решить, как и когда человеку умереть, но не могу указать родственникам, как им страдать. Если мать девочки говорит газетчикам, что хочет умереть, это свидетельствует лишь о том, что она вряд ли на это отважится, уж поверь моему опыту.

— Ее лишат родительских прав?

Патрон снова вздохнул.

— Эрика, ты не можешь контролировать все. И я тоже. Я всего-навсего Смерть. Не больше и не меньше. Жизнь в мою компетенцию не входит. Вы, люди, сами должны решать, как вам жить. И вы так и поступаете. Эта статья — лучшее тому подтверждение.

Вероятно, он был прав. Я подлила себе кофе, на этот раз обычный, но тоже вкусный, и рассказала патрону о том, как провела вечер в доме Мартина и Биргитты. Я упомянула и про новости о Габриэлле, и про выходки Арвида, и про реакцию своих друзей на «самоубийство» Эйнара Салена. Потом снова спросила, не сочтут ли меня причастной к смерти Габриэллы, и патрон успокоил меня:

— Одеяние делает нас невидимками. Вскрытие не выявит ничего, что указывало бы на убийство. Врачи дадут заключение о том, что смерть Габриэллы наступила в результате укуса осы. Ты сама это видела.

А Мартину вполне достоверно объяснила, почему находилась там в тот день. Не дергайся, Эрика. Доверься мне. Как прошлой ночью.

Его слова произвели эффект контрастного душа: меня бросило сначала в жар, потом в холод, и я поспешно сменила тему, пересказав патрону вчерашний разговор о рекламе генетических исследований. Я добавила, что Мартину и Эйре идея ролика понравилась, хотя у них есть сомнения по поводу образа смерти. В любом случае, Мартин согласился сделать пробы, и я с гордостью сообщила, что предложила патрона на роль Смерти под именем знакомого актера Джона. Он наморщил лоб.

— Джон? Почему именно Джон? Это имя напоминает мне одного излишне амбициозного проповедника, по сравнению с которым нормальные люди выглядят ленивыми и никчемными.

— Думаешь, у меня было время выбирать тебе псевдоним? Я произнесла первое пришедшее в голову имя. Удивительно, что мне вообще удалось столько наврать, и мне поверили. Ты же хотел сняться в ролике, верно?

— Ладно-ладно. Я горжусь тобой, Эрика. Тебя едва не обвинили в убийстве, но ты доказала, что учишься думать и действовать хладнокровно. Это большой прогресс! Во время нашей первой встречи ты была похожа на мышку, робко высунувшуюся из норки.

Напоминание о том, в каком состоянии я была в ту ночь, задело меня. Ни за что на свете не соглашусь снова пережить ощущение полного одиночества, которое испытывала после того, как от меня ушел Том. Эти мысли прервал звонок в дверь. Мы с патроном удивленно переглянулись. Мы никуда не собирались в ближайшее время выходить и оба были в домашних халатах: я — с узором из подсолнухов, он — в черном махровом, который извлек откуда-то из глубин своего саквояжа. Было уже одиннадцать — но для воскресного визита все-таки рановато. С другой стороны, за дверью может стоять какой-нибудь свидетель Иеговы или продавец пылесосов. Или просто кто-то ошибся адресом.

Меня ждало ни то, ни другое. Открыв дверь, я увидела женщину: светловолосую, лет пятидесяти, с короткой стрижкой и несколькими дырками в ушах. Я застыла на месте: она как две капли воды походила на женщину с портрета, который я вчера поставила на мольберт вместо своего в ателье Салена. За одним только исключением: на этот раз блондинка была одета. Она протянула мне руку.

— Лена Россеус. Комиссар уголовной полиции. Извините, что беспокоим вас воскресным утром, но дело не терпит отлагательств. Многие не верят, что мы работаем и в выходные, и по ночам, но, как видите, приходится. Разрешите нам войти?

Это был не вопрос, а скорее вежливый приказ. Только когда гостья произнесла «нам», я заметила, что она не одна. За ее спиной стоял мужчина. Теперь он вышел вперед и пожал мне руку. Это был Ханс Нурдшо, врач, я сразу узнала его по карим глазам.

Пискнув: «Входите», я отступила в сторону и взмолилась, чтобы патрон каким-нибудь чудесным способом испарился из моей кухни. Я лихорадочно пыталась вспомнить, кто из нас пользовался одеянием в последний раз и остались ли на нем следы крови. Краем глаза я увидела, что оно висит в прихожей, и, хотя с виду оно выглядело чистым, запаниковала. Придется использовать весь свой мизерный актерский талант, чтобы выйти сухой из воды.

Я поспешно предложила гостям снять плащи и повесила их поверх одеяния. Потом проводила их в гостиную, где Ханс тут же прошел к голубому креслу. Лена Россеус села на диван и поставила на пол потертый портфель. В другой ситуации я попросила бы разрешения одеться, но сейчас не решилась оставить их одних в комнате: вдруг они начали бы там что-то искать. Пришлось вести разговор в домашнем халате, и это не придавало мне уверенности. Я вежливо предложила кофе, но они отказались, причем Ханс Нурдшо сделал это с явным сожалением. Видимо, при Лене он не осмеливался принять подобное предложение, и я его отлично понимала: у комиссара был весьма грозный вид.

— Вы, вероятно, гадаете, зачем мы пришли.

Я снова не услышала в ее словах вопросительной интонации.

— Прежде всего, мы хотели бы сообщить вам, что вскрытие тела Малькольма Эйдеро не выявило ничего подозрительного. Причина смерти — инфаркт. Но доктор Нурдшо сообщил мне, что вы рассказывали, как вам в дверь позвонил странный субъект, одетый в костюм смерти и представившийся Смертью. Это навело вас на мысль, что Малькольм умер не естественной смертью. — Она замолчала и посмотрела на меня таким взглядом, что я тут же ощутила себя в чем-то виноватой, и мне захотелось во всем признаться. Оставалось только решить, в чем именно. Похоже, эта Лена Россеус кого угодно и в чем угодно заставит признаться. Мне пришлось собрать все свои силы, чтобы не разрыдаться под ее стальным взглядом.

— Мы обыскали квартиру Малькольма и произвели вскрытие. Результат был получен так быстро, потому что мы отнеслись к вашим словам со всей серьезностью, — добавила она. — Ничего странного мы не нашли: ни отпечатков пальцев, ни следов борьбы. Это позволяет констатировать, что человек, нанесший вам визит ночью, не имел никакого отношения к смерти Малькольма Эйдеро.

Она снова сделала паузу. Я старалась дышать ровно. Из кухни не доносилось ни звука. Ханс Нурдшо нехотя вступил в разговор:

— Как я уже говорил, мы работали очень тщательно, я бы даже сказал, педантично, — начал он. — Я осмотрел тело. У меня есть свои методы «говорить с мертвыми»: их тела рассказывают мне о том, что с ними случилось. Извините за прямоту, но такова моя работа. И в случае Малькольма действительно не было ничего странного: ни ушибов, ни следов от шприца — ничего. А я исследовал его тело очень внимательно. Однако ваш рассказ заинтриговал меня, заставив вспомнить сказку о враче, который заключил договор со Смертью: по этому договору он мог спасти пациента, если Смерть стояла в ногах кровати, но вынужден был отдать ей его, если она занимала место у изголовья. Этот человек стал знаменитым врачом и заработал много денег. Но он нарушил правила договора три раза — когда речь шла о его близких, жене и детях, кажется. И Смерть наказала его за это единственным возможным способом — забрав его собственную жизнь. Причем, чтобы сделать это, ей достаточно было задуть свечу, в которой теплилась его душа. Простите, я знаю, что к делу это не относится.

Последняя реплика была обращена к Лене Россеус, которая смотрела на него с явным неудовольствием. Я тоже помнила эту легенду — она всегда мне нравилась, несмотря на плохой конец. Особенно запомнились метафоры свечи и смерти. Я ободряюще взглянула на доктора, и он явно успокоился.

Лена Россеус, тут же перехватив инициативу, отмахнулась от рассказа врача, как от надоедливой мухи.

— Признаться, ваш рассказ о ночном визитере меня насторожил. Обычные преступники не имеют привычки наряжаться, особенно в костюм смерти, хотя, согласитесь, это было бы символично. Поэтому я хочу спросить вас, не приходил ли этот человек снова и не случилось ли с вами чего-то странного за последние несколько дней.

Тишина в кухне действовала мне на нервы. Я боялась, что там раздастся какой-то шум. Но пока слышно было только мое дыхание. Теперь у меня появилась возможность проверить, пошли ли уроки Смерти мне на пользу.

— Нет, — кратко и убедительно ответила я. — Нет, я не видела ничего необычного. А обдумывая случившееся, постепенно пришла к выводу, что, видимо, мне все это просто привиделось. Понимаете, мой жених в тот день объявил, что уходит от меня, и я была немного не в себе. Даже, признаться, выпила лишнего. Так что человеком, который позвонил тогда в мою дверь, мог быть кто угодно в длинном черном пальто или куртке.

Лена удивленно подняла брови:

— Вполне возможно. Вам следовало рассказать, что вы были пьяны в ту ночь. Тем более, что Ханс просил вас позвонить, если вы вспомните что-то еще.

Я смело встретила ее взгляд. Даже таких непробиваемых людей, как она, можно обмануть с помощью хитрости и терпения.

— По правде говоря, я забыла об этом. У меня сейчас очень сложный период в жизни… и мысли заняты другим. Мы очень долго были вместе с женихом, и этот разрыв стал для меня неожиданностью. Я стараюсь как можно больше работать, чтобы отвлечься. Поэтому прошу прощения, но я действительно не видела и не слышала ничего странного с тех пор как… с тех пор, как Малькольм умер.

— Работа, о которой вы говорите, имеет отношение к генетике?

Меня словно окунули в ледяную прорубь, где плавали острые, как нож, льдинки. Она что-то знает, если задала такой вопрос. Надо продолжать врать, но так, чтобы ложь как можно больше походила на правду и никто не мог различить, где кончается одно и начинается другое.

— Да, вообще-то, да. — Мне удалось сохранить спокойствие. — Мой коллега получил заказ на рекламный ролик для немецкой компании, которая занимается генетическими исследованиями, и попросил меня помочь с идеями. А что?

Защита — лучшее нападение. Молодец, Эрика, так держать!

Лена Россеус молчала. Ханс Нурдшо с живым любопытством рассматривал комнату.

— Почему мы об этом спрашиваем? — заговорила она. — Потому что произошло одно интересное совпадение. Вчера вечером, когда я готовила отчет по делу Малькольма Эйдеро, ко мне ворвалась истеричная женщина — не знаю, как ей удалось миновать охранников на входе и проникнуть в мой кабинет, — но она стояла передо мной и вопила. Она походила на сумасшедшую, и только с помощью нескольких охранников мне удалось выставить ее вон. Но я запомнила, что ее фамилия Гуарно и что ее дочь убита. Она называла убийцей молодую женщину, которая искала статистов для рекламного фильма.

Я понятия не имела, как Лена Россеус догадалась, что это была я. А она явно не собиралась раскрывать свои источники информации. Я чувствовала, что вот-вот не выдержу и взорвусь. А она продолжала:

— Я заинтересовалась отчетом о смерти Гуарно и обнаружила в материалах дела любопытную информацию. Габриэлла, дочь этой истерички, умерла в результате аллергической реакции на укус осы после того, как, по словам матери, ее навестила женщина из рекламного агентства. Мать запомнила название компании, для которой снимался фильм. Мои коллеги быстро созвонились с одним из ее сотрудников и узнали имя визитерши. Это были вы.

Я поняла, что мне придется повторить всю историю, выдуманную для Мартина. Я и не знала, что наша полиция работает столь эффективно: вскрытие провели через два дня после смерти. Женщину в пятницу ужалила оса, в субботу уже готов отчет, а в воскресенье начато расследование. Неужели у полицейских нет семей, чтобы проводить с ними выходные? Я открыла было рот, чтобы спросить об этом, но комиссар еще не закончила:

— Но не только это привлекло мое внимание. Полицейские опросили людей, которые нашли тело Габриэллы. Некоторые из них утверждали, что видели на парковке женскую фигуру, показавшуюся им подозрительной. Но больше всего меня поразили слова одной женщины. Она утверждала, будто это была смерть. Вам не кажется странным такое совпадение: сначала к вам в дверь звонит человек в костюме смерти, а потом вы оказываетесь там, где, по словам свидетелей, они видели смерть. Что вы на это скажете?

У меня запершило в горле, и я откашлялась. Наверное, со стороны заметно, что я нервничаю, как певец, потерявший голос накануне важного выступления.

— Это действительно была я. Узнав об этой семье через друзей, я решила, что девушка подойдет на роль в ролике. Поэтому я поговорила с ее матерью, а потом и с самой Габриэллой, когда мы пошли прогуляться. Она обещала подумать над моим предложением. Я уехала домой на метро. Что Габриэлла делала потом, понятия не имею. Но она была жива, когда мы расстались, и ничего подозрительного я не заметила.

Лена Россеус молча разглядывала меня. Ее взгляд был пронзителен, словно лазерный луч. Теперь я поняла, что означает выражение «пронзить взглядом».

— Не знаю, насколько можно доверять словам свидетельницы с парковки. Вы производите впечатление серьезной женщины, не склонной к истерикам и фантазиям, хотя я встречала немало людей, которым являлись Смерть, Дьявол или Иисус. Не буду распространяться на эту тему. В данный момент меня заботит ваша безопасность. Видите ли, есть риск, что вас преследует человек, одетый в костюм смерти. А он может оказаться психопатом или маньяком. Вам не присылали угроз в последнее время? Не возникало ощущение, что вас преследуют?

Впервые это был действительно вопрос. Что означало только одно: наш разговор приобрел новое направление. Из подозреваемой я превратилась в потенциальную жертву, что, впрочем, устраивало меня куда больше. Жертва — мое любимое амплуа. Оставалось только воспользоваться ситуацией. Я надеялась, что патрон так и будет бесшумно сидеть в кухне, тогда можно все свалить на Тома. Например, сказать, что он безумно ревновал меня и раздражался, когда я общалась с другими мужчинами. Что он способен на насилие, и я всегда боялась, что он меня изобьет.

Нет, вряд ли мне поверят. Хотя это было бы приятно.

— Нет, я ничего такого не заметила. Мои статьи редко вызывают негативную реакцию. Иногда меня просят объяснить то или иное утверждение или запрашивают дополнительную информацию, но чтобы угрожать — такого ни разу не случалось. Я ни с кем не ссорилась, и, насколько мне известно, никто из моих друзей на меня не обижается.

— А отношения в семье? Например, с родственниками вашего бывшего жениха? Может, кто-то счел, что вы обидели его, и решил припугнуть вас?

Семейство Альварес. Колумбийцы с взрывным латиноамериканским темпераментом, привыкшие к кровавым дракам на улицах. Можно наплести, что они мечтали женить сыночка на невинной испанской девице, а тут появилась я и нарушила их планы. Но я вовремя прикусила язык, решив не давать воли фантазии, чтобы не навредить себе.

— У нас всегда были хорошие отношения. Правда, я давно ни с кем из них не разговаривала. Как я уже сказала, наш разрыв произошел внезапно. И все же вряд ли кто-то из родственников моего жениха способен мне угрожать. Не могу себе представить, что они могут желать мне смерти.

Лена Россеус едва заметно улыбнулась, и я отметила, что улыбка ее не красит.

— Вы удивились бы, узнав, сколько людей желает друг другу смерти. Каждый день мы читаем в газетах о поведении мышей, о редких растениях или бактериях, но никто не пишет о природе зла в характере человека. К сожалению, мой опыт говорит, что никогда не знаешь, как люди относятся к тебе на самом деле. Прочитайте вот это, например.

Она достала из портфеля брошюру и протянула мне. Я начала читать и сразу поняла, что это брошюра, выпущенная одной из религиозных сект, размножившихся в наши дни по всему миру, как поганки. В брошюре говорилось о том, что Господь убивает тех, кто отказывается слушать и понимать Божественное слово. Внизу стоял номер счета в банке, куда верующие могли перечислить деньги и таким образом спастись. Я читала, недоумевая, зачем Лена дала мне это. Ждет ли она комментариев? Я молча вернула ей брошюру.

Она встала, и я поняла, что визит подошел к концу. Ханс Нурдшо тоже поднялся, подошел к саквояжу, оставленному патроном, и стал с интересом ощупывать его. Дверца была приоткрыта — видимо, патрон забыл закрыть ее, когда доставал халат, и внутри была видна его одежда.

Я поспешила вмешаться. Ханс Нурдшо между тем опустился на колени и осматривал саквояж снизу.

— Какая тонкая работа. Похоже на старинное изделие Луи Вюиттона, если не ошибаюсь. Но нигде нет имени изготовителя. Сколько лет этой вещице? Я бы датировал ее двадцатыми годами. Теперь она, должно быть, стоит целое состояние…

Я встала между доктором и саквояжем и захлопнула дверцу, быстро оглядев саквояж в поисках марки. Но определить, где изготовлен этот дивный старинный гардероб — в аду или в раю, было невозможно.

— Вообще-то он не мой. Он принадлежит другу, который остановился у меня на пару дней. Он англичанин.

Услышав мои слова, Лена Россеус обернулась и подошла к нам. Она посмотрела на меня, и взгляд ее снова стал напряженным.

— Как интересно. Не трудно ли ему путешествовать с таким непрактичным багажом?

Я не поняла, что она имела в виду, но решила не задаваться этим вопросом.

— Понятия не имею. Джон — знакомый моей подруги, артист и музыкант. Он приехал из Лондона на пару дней, чтобы встретиться с продюсерами. Он постоянно ездит по всей Европе в поисках работы. Мы давно не виделись, и я разрешила ему пожить здесь. Теперь, когда мой жених съехал, тут полно места.

Последние слова я произнесла с горькой усмешкой. Лена Россеус погладила кожаную дверцу неожиданно чувственным движением.

— Артист, говорите? Любопытно. Я полагала, что европейские артисты предпочитают искать работу в США. Но, видимо, у него особое амплуа, если его потянуло в наши холодные мрачные края?

Снова вопрос. Может, она намекает, что «Джон» способен сыграть роль Смерти? Об этом страшно было даже подумать. Я словно оказалась на дне глубокого, темного колодца, обреченная на медленную голодную смерть, потому что никто, никто не собирается вытаскивать меня оттуда. Не зная, что ответить, я промолчала. И тут в комнате раздался незнакомый голос, звонкий и жизнерадостный, который произнес на безупречном английском:

— Эрика! Я проспал! О-о, у тебя гости… Прошу прощения за мой вид. Но вижу, для тебя их визит тоже стал сюрпризом. Разрешите представиться? Меня зовут Джон. Джон Гилмор.

Он выглядел стопроцентным британцем. Волосы слегка растрепаны, как после долгого сна, глаза чуть припухли. И излучает тот самый английский шарм, который заставлял тысячи людей верить, что британская колониальная политика не серьезнее послеобеденного чая.

Лена Россеус и Ханс Нурдшо вернулись и подошли к нему, чтобы пожать руку. Меня поразило, как легко он вовлек их в непринужденную беседу, рассказав, где и как мы с ним познакомились, что много лет поддерживали контакты, а теперь ему представился шанс посетить Швецию, о которой он так много слышал. И он решил остаться «for a while»[14] и приободрить меня, которой «а rather rough time»[15] в последнее время. А что касается его саквояжа, то он изготовлен маленькой эксклюзивной фирмой в Лондоне. «Катберт и сын». «Вы никогда о ней не слышали? Могу дать вам их адрес».

Какая предупредительность! Какая харизма! Этот мужчина мог бы привести к власти любую партию. Я стояла словно зачарованная и наблюдала, как ловко мой патрон морочит гостям головы. Совершенно успокоившись, они буквально смотрели ему в рот. Он начал рассказывать, только представьте себе — «just imagine», что я видела Смерть у себя на пороге. Казалось, прошла вечность, пока наконец Лена Россеус не сообщила неохотно, что им пора уходить. У нее даже щеки порозовели, и она стала больше похожа на живую женщину, а не на комиссара полиции.

Патрон проводил их в прихожую, и Лена Россеус сделала последнюю попытку сохранить лицо, сказав мне строго:

— Дайте нам знать, если случится что-то странное. Лучше лишний раз позвонить и обезопасить себя, чем стесняться и подвергать свою жизнь риску.

Я пообещала, что так и сделаю, взяла протянутую мне визитку и наконец-то закрыла за ними дверь. А потом повернулась к патрону, не зная, чего мне хочется больше — расцеловать его или ударить. Слова градом посыпались из меня.

— Ты говорил на безупречном английском! Ты, вероятно, знаешь все языки мира, но как тебе удалось изобразить такой сонный вид?

Он улыбнулся и поцеловал меня.

— А я и был сонным. Они усыпили меня, допрашивая тебя. Я задремал за кухонным столом, и мне приснилось, что я — действительно Джон и играю в каком-то спектакле. И тут меня разбудили слова о саквояже, и я понял, что пора выйти на сцену. Признай, я играл лучше всех.

— Ну, может, и не лучше всех, но весьма убедительно. Объясни мне только, почему никто из них не закричал в панике: «Вот идет Смерть»!

— Какой глупый вопрос я слышу из уст умной женщины. Ты тоже не воспринимала себя как Смерть, когда убивала Габриэллу. Зато другие — воспринимали, как тебе сообщила Лена. Теперь ты знаешь, как нужно оставаться инкогнито. И потом, должен же я был выручить тебя.

— Ты всегда меня выручаешь.

— Да, дорогая. И собираюсь делать это и впредь. «For ever and ever». Пока смерть не разлучит нас.

Мы так и остались в домашних халатах до самой ночи. Время стало для нас всего лишь наручными часами, и мы засунули их подальше, чтобы не мешали. Мы никуда не пошли и весь день провели в блаженном безделье — в лучших традициях антропософии.


Глава 13

<p>Глава 13</p>

Телефон звонил и звонил, с каждым новым сигналом разрывая в клочья мирную тишину спальни, где мы спали со Смертью обнявшись. Сколько времени мы провели на грани сна и бодрствования, не знаю. Все часы для нас остановились. На дату в календаре пролили чернила. Страницу из дневника вырвали.

Но телефон был равнодушен к вечности и безжалостен к тишине. Я всплывала на поверхность из глубин сна медленно и осторожно, чтобы от резких перепадов давления не лопнули сосуды. Мой патрон безмятежно спал, не позволяя ничему земному потревожить его ангельский сон. Я с завистью посмотрела на него. Счастливый, он может еще поспать, а я уже проснулась.

Часы показывали семь. Сегодня понедельник, а значит, семь утра — вполне подходящее время для того, чтобы встать с постели и совершить утренний ритуал цивилизованного человека, включающий душ и завтрак. Но что делать тем, кто потерялся во времени? Я была не готова столкнуться с чужим и враждебным миром после того как узнала, что на свете есть и другие миры. Я могла бы остаться здесь, и никто бы не заметил моего отсутствия, потому что тот, кто нужен мне, и тот, кому нужна я, были сейчас в этой комнате, по ту сторону сна.

Но я все же заставила себя пройти в гостиную, где телефон с монотонностью машины продолжал разрывать утреннюю тишину звонками. Я подняла трубку. Это оказался Мартин.

— Извини, что звоню так рано. Знаю, что это негуманно, но на фирме такое творится, что хоть становись в строй и жди приказа стрелять. Катастрофой было уже то, что Эйнар Сален занимал руководящий пост, но даже это ничто по сравнению с тем хаосом, какой он оставил после себя. А мне приходится наводить порядок. Я теперь выполняю двойную работу. Хотелось кому-то пожаловаться, извини. Ты уже проснулась?

Я кивнула, потом сообразила, что Мартин не видит меня, и пробормотала: «Да-да, конечно, частный предприниматель никогда не спит…»

— Звонили из рекламного агентства. Оказывается, они еще в выходные отправили мне письмо и ждут наших предложений уже на этой неделе. И как ты понимаешь, в сложившейся ситуации у меня нет ни времени, ни желания что-то придумывать. К тому же твои идеи мне понравились. Конечно, нам придется кое-что доработать, особенно ту часть, где смерть выступает в роли спасителя — согласись, этика тут хромает, и боюсь, как бы не возникли проблемы. Но в остальном все неплохо. Я только что побеседовал с Никке. Он был с утра неразговорчив — говорит, что снимал всю ночь. Но ждет тебя и того парня, Джона, о котором ты говорила, на пробы. Будет это ролик или фото, сами решите.

— Мартин, — я окончательно проснулась. — Я предупредила тебя, что это знакомый моих знакомых. Понятия не имею, как с ним связаться. Может, его нет в Стокгольме или вообще в стране.

Я же вчера сказала Мартину, что только мельком видела Джона, откуда мне знать, где он сейчас. Мозг заработал в полную силу. Наконец-то.

— Но это входит в твои обязанности как внештатного сотрудника — быстро находить решение проблем, которые у нас — штатников — отнимают много времени и денег. Я рассчитываю на тебя. Позвони мне потом и расскажи, как все прошло.

Поняв, что сейчас он положит трубку, я испугалась:

— Погоди! Как Эйра? И Биргитта — после всего, что случилось?

— Что? А… — Мартин, казалось, искренне удивился моему вопросу. — С Эйрой все в порядке. Она умеет разделять работу и личную жизнь, сама знаешь. Загадочная финская душа. И Биргитта тоже в порядке. Она осталась с Арвидом дома — у него температура. Она и Эрик начали писать доклад сразу же после вашего ухода. Понятия не имел, что у викингов такая интересная история. А мы с Арвидом пошли на прогулку, чтобы дать им спокойно поработать. Он был в прекрасном настроении. Так ты позвони мне после обеда, ладно?

Положив трубку, я прошла в кухню, поставила вариться кофе, достала из холодильника молоко, а из шкафа — кружки. Все как всегда, за одним исключением. Это была уже не я, а совершенно новая Эрика. Только скорлупа осталась прежней, а новое содержимое меня пугало.

Я быстро пролистала газету, как обычно, тонкую по понедельникам. Задержалась на объявлении о знакомстве, в котором «хорошо сохранившийся мужчина лет шестидесяти» искал «симпатичную подружку со всеми мыслимыми достоинствами и четвертым размером бюста». Я не нашла ни заметки о смерти Густава, ни статьи о самоубийстве Эйнара Салена. Видимо, газеты сочли эти события малоинтересными для читателей.

Я никуда не спешила. Мне не нужно было немедленно выполнять поручения Мартина в поисках неизвестного актера Джона, ибо этот самый «Джон» мирно спал в моей постели. И мне пока что жаль было будить его. Хотелось позаботиться о нем. Признаться, я слишком мало заботилась о Томе, делая ему приятное только под настроение. И сейчас надеялась наверстать упущенное.

А может, я слишком строга к себе? Я же готовила еду, убирала дом, делала Тому сюрпризы, звонила ему на работу и желала хорошего дня, писала в электронных письмах, что думаю о нем. Даже дарила цветы на День всех влюбленных. Но как узнать, много это или мало?

Я почему-то задумалась, где живет сейчас Том — у Юхана или уже нашел квартиру. Наверное, они с Аннетт подыскали себе что-то, они же намерены жить вместе. Мама-папа-дети. Конечно, это будет хороший район, где все предусмотрено для малышей, какой-нибудь уютный домик с садом. Интересно, есть еще такие районы? Я не знала. Может, Бредэнг, где жила мать Габриэллы… Надо посоветовать это место Тому, когда он в следующий раз позвонит. «Эй, Том, ты уже нашел дом для твоей новой семьи? Может, Бредэнг тебе подойдет?»

Ход моих мыслей прервал внезапно появившийся в кухне патрон. Он подошел сзади и поцеловал меня в плечо, в самое чувствительное местечко, и погладил по голове. Слезы радости или боли выступили на глазах, но я сдержала эмоции. Слезы мне еще понадобятся.

— Доброе утро, ты давно встала?

— Меня разбудил телефон, и я решила дать тебе поспать подольше. — Я взяла его руку в свою, и мы так и сели за стол — держась за руки, словно не желали отпускать друг друга.

— Что-то важное?

— Ага. Это касается тебя. Звонил Мартин. Он хочет, чтобы Джон, то бишь ты, сделал сегодня фотопробы.

Патрон улыбнулся. У него были самые красивые глаза на свете.

— Сегодня кому-то повезет прожить на день больше — я это называю «жизнь в долг». А я беру выходной! У меня, как и у всех, должно быть на это право, ведь правда?

— Откуда мне знать, что вам можно, а что нельзя?

— Ты стала частью меня, Эрика. Моей путеводной звездой в бурном море жизни. Той, с кем я хочу быть рядом, и той, ради которой я готов умереть.

Я не поняла, шутит он или нет. Патрон встал и налил себе кофе, обычный, какой пили, я уверена, в каждом втором доме в нашей стране. Видимо, он решил больше не удивлять меня экзотикой вроде мокко или капуччино и довольствовался стандартным меню.

Погода еще не решила, взбодрить ли ей просыпающихся горожан или, наоборот, усыпить. Капризный диктатор-ветер сновал по улицам, обвивался вокруг стволов деревьев, ласкал ветви, чтобы в следующую минуту хлестнуть их со всей дури. Я не поливала цветы на балконе с тех пор, как умер Малькольм. Они, наверное, погибают или уже погибли. В любом случае им недолго осталось. Последние теплые осенние недели они тоже живут в долг.

Я плохо спала ночью, а когда засыпала, мне снился разговор с Леной Россеус и Хансом Нурдшо. Думаю, эти двое какое-то время будут держать меня под подозрением, кажется, так это называется. Я причастна к таинственным событиям, но всем им можно найти логическое объяснение, да и внешне я не похожа на убийцу. Если, конечно, у них есть памятки, где написано, как выглядит типичный или типичная убийца. Полагаю, разница есть: скорее всего, женщины и мужчины предпочитают разные способы убивать. Эйнар Сален, например, вряд ли пристрелил бы свою жену так, как это сделала она. Интересно, чем сейчас занимается Карина? Вероятно, она счастлива, что избавилась от: этого подонка. Патрон прервал мои раздумья:

— Куда нам нужно ехать? И когда?

— В Хэгерстен, к фотографу по имени Никке. Я с ним раньше работала. Очень талантливый парень. Просто чудо. Странноватый, но все гении с причудами.

— И когда он нас ждет?

— Около полудня.

— Тогда у нас еще есть время.

Я поняла, что он имеет в виду. Патрон оперировал словами, словно кнопками off/on на пульте управления: одно нажатие кнопки — и я, готовая на все, замираю в предвкушении. Мы встали из-за стола и пошли в спальню. Казалось, мы целую вечность провели вдали друг от друга и жаждали вернуться в постель. Краем уха я слышала, как снова зазвонил телефон, но и не подумала взять трубку, предоставив автоответчику разобраться со звонившим. Словно в тумане до меня донесся женский голос, оставлявший сообщение. «Позвони мне, Эрика», — расслышала я. И последнюю фразу: «Это Дьявол».


Растворимый кофе был мерзким, но зато горячим, а молоко смягчало вкус, если это можно назвать вкусом. Пламя свечей дрожало и отбрасывало завораживающие тени на каменные стены. На них были развешаны фотографии, поражающие воображение и заставляющие задуматься. Как правило, это были черно-белые пейзажи. Портретов почти не было. Большое фото запечатлело лысую голову, покрытую светлым пухом. «А tribute to life»[16] — было написано внизу. Я спросила у Никке, что имеется в виду.

— Это Оливер, мой приятель. У него был рак, я не помню, чего, но самая легкая стадия. Врачи говорили, что если уж суждено заболеть раком, то лучше этим. Сначала ему назначили облучение, и он потерял волосы. А потом сказали, что он здоров и можно прекратить лечение. Этот кадр я сделал перед тем, как волосы начали отрастать.

С этими словами Никке подошел к фотографии и внимательно посмотрел на нее. Разговор о его произведениях всегда заканчивался тем, что он снова рассматривал их, размышляя, как бы улучшить. Таких перфекционистов, как он, я еще не встречала. Особенно поражал контраст между внешностью Никке, его окружением и произведениями. Видимо, стремление к совершенству он полностью вкладывал в творчество, забывая о своем внешнем виде.

Мы приехали в Хэгерстен, промышленный район, где располагались в основном фабрики и заводы, на метро. Никке встретил нас на пороге, обняв меня и пожав руку Смерти. Был он в домашней одежде или собирался выходить — не знаю. Никке круглый год носил джинсы, поношенную футболку и свитер. Зимой, когда температура в студии опускалась ниже нуля, к этому добавлялась вязаная шапочка. При этом его нельзя было назвать непривлекательным. На вид — около сорока пяти, длинные светлые волосы собраны в хвост, глаза ярко-синие, почти лиловые. Никке был невысок, почти с меня ростом, но мускулист — в его студии в углу лежали гантели, которые он поднимал в перерывах между умственной работой. Городской ковбой, если можно так выразиться. И очень талантливый фотограф.

Мы приняли предложение выпить кофе и получили каждый по чашке растворимой бурды, которую Никке намешал в импровизированной кухоньке. Тут не было горячей воды, а вместо плиты — переносная электрическая плитка. Но Никке этого вполне хватало. Прямо здесь же на полу лежал матрас, прикрытый простыней. Простота, граничащая с аскетизмом. И очень чисто. Да и горячий растворимый кофе всегда лучше холодного эспрессо.

Значительную часть стены занимало белое полотно. Очевидно, Нике использовал его как фон для последней съемки. Я уже знала, что его можно поменять на черное. У Никке был целый арсенал различных камер, которые стоили, вероятно, целое состояние. Он одновременно снимал объект с нескольких камер, хотя, как сам признавался, больше всего любил старенький Хассельблад[17].

Патрон с нетерпением ждал начала съемки. Было забавно наблюдать, как у него от волнения подрагивают ноздри, словно у лошади, томящейся в стойле в ожидании скачек. Они с Никке начали живо обсуждать освещение, ракурс и композицию, и я уже в который раз удивилась умению Смерти приспосабливаться к собеседнику. Никке сразу поверил в придуманную нами легенду об актере из Великобритании, совершавшем турне по Европе, и даже не спросил, где и у кого «Джон» раньше снимался. Похоже, ему было абсолютно безразлично, кого он фотографирует: шведа, англичанина или самого черта, лишь бы снимок получился хорошим. Я слышала, как патрон рассуждает о жизни и смерти, чтобы создать подходящую атмосферу для съемки. Все это походило на хвастовство, причем хвастовство напыщенное, ведь излагал он все на английском. Я не люблю хвастовства, но патрону прощаю многое, чего не прощала другим. Видимо, это и есть тайная сущность любви — принимать человека полностью, со всеми его недостатками, прощать ему ошибки, забывать про причиненную им боль, заботиться о нем, хотя об этом не просят. Люблю ли я Смерть? Разве я могу любить его, если всего несколько дней назад считала, что люблю Тома? Кофеварка посмотрела на меня и понимающе подмигнула горящей кнопкой на ручке. Я недоуменно уставилась на нее.

Никке и Смерть подошли к белому экрану: они измеряли расстояние и экспериментировали с освещением. Принесли и поставили стул, потом передвинули его. Никке на ломаном английском похвалил одеяние патрона и сказал, что любит одежду в промежуточной стадии: когда она уже не ткань, но еще не плащ. Не знаю, понял ли патрон его причудливую логику.

— Эрика, можешь подойти на минутку? — Никке опустился на колени и разглядывал черный деревянный стул с закругленной спинкой. Я набралась смелости и встала на край белого полотна, которое закрывало всю стену и половину пола. Никке вскочил, усадил меня на стул и отступил назад.

— Что рассказал тебе Мартин про нашу идею? — спросила я, устраиваясь на стуле поудобнее, поскольку поняла, что меня Никке тоже использует — как статиста.

— Довольно много. — Никке смотрел на меня в объектив камеры. — Он сказал, что речь идет о генетических тестах: их нужно представить зрителю так, чтобы он увидел в них не смерть, а новые возможности. Если тебя интересует мое мнение, я считаю, что это чудовищно. Мои отец и дед умерли от рака, и я не испытываю ни малейшего желания выяснять, что ждет меня в будущем. Но не волнуйся, на моей работе это не отразится. Мне наплевать, как используют ее результат. Меня интересует процесс. Лишние сантименты только мешают в работе. Поверни голову, смотри прямо в камеру… вот так… молодец… правее… выше подбородок… откинь волосы… еще немного. Хорошо!

Я держала голову прямо и смотрела на Никке. Патрон стоял рядом и ободряюще улыбался. Ноги у меня мерзли в тонких колготках, и я пожалела, что надела юбку, а не брюки. Никке вставил пленку и обратился к нам:

— Вот что я придумал. Мы сделаем несколько черно-белых фото, согласитесь, этого требует тема. Я направлю на тебя весь свет, Эрика. Приготовься, он будет слепить глаза. Потом посмотрим, что получится и можно ли сделать из этого фильм. Представь, что у тебя вся жизнь за плечами. Нет, не в том смысле, что ты старая. Это твое будущее стоит позади, а ты не решаешься обернуться. Хочешь и одновременно не хочешь узнать правду. Тебе страшно. Ты нервничаешь, переживаешь. Давай, поэкспериментируй с эмоциями. А вы…

Никке велел патрону встать у меня за спиной. Я ощущала его присутствие, но не оборачивалась, не решаясь сменить позу. Исходящее от него тепло меня успокаивало. Никке снова обратился ко мне:

— Он будет стоять сзади и смотреть на тебя. Не на меня, только на тебя. Ты — его избранница, жертва, ты полностью в его власти, он может делать с тобой все что хочет. Не силой, нет. Представь, что он — твоя судьба. Он мечтает о тебе, жаждет тебя. Но не знает, суждено ли ему заполучить тебя. И он — Смерть. Я понятно объяснил? Объясни ему. Боюсь, моего английского недостаточно.

Я перевела на английский слова Никке, и патрон сосредоточенно выслушал их. Его дыхание ласкало мне волосы.

— А сейчас я хочу, чтобы он положил руку тебе на плечо… Put your hand on her shoulder. Очень легко, едва касаясь… light… light… А ты, Эрика, подними руку так, чтобы кончики ваших пальцев чуть соприкасались… нет, не эту руку, другую, словно ты крестишься… вот так… молодец. Начинаю!

Никке щелкал затвором, то и дело давая указания и подбадривая нас, чтобы мы расслабились и выглядели как можно более естественно. Рука патрона лежала у меня на плече. Его близость вселяла уверенность. По указанию Никке я попыталась передать всю гамму ощущений — от глубокого отчаяния до радостного предвкушения. Патрон тоже получал указания. Он вставал то правее, то левее, и только его рука оставалась на моем плече, как некая константа, на которой все держится и где таится ключ к моему будущему. Никке дал нам передохнуть, пока менял пленку, но делал это очень быстро, чтобы не нарушить атмосферу.

Потом он снова уставился в объектив, а мы с патроном заняли свои места. Патрон прерывисто дышал, и я заметила, что мое дыхание тоже участилось. Рука, лежащая на моем плече, вдруг показалась невыносимо тяжелой. Меня бросило в жар. Возникло ощущение, что под ногами разверзается бездна, и меня затягивает в нее.

Пальцы до боли сжали мое плечо. Но это не пальцы больно впивались в мое плечо, вдруг поняла я, а кости. Как у скелета. Я похолодела. В ноздри ударил запах гниения, пожухлых листьев, мертвых цветов, птичьих трупов на скалах. Я попыталась обернуться, но костлявые пальцы вжимали меня в стул, не давая шевельнуться. Что-то нагнулось к моему уху и прошептало: «И протрубит третий ангел, и последние станут первыми».

Я вскочила, опрокинув стул, и обернулась. На мгновение я увидела существо, стоящее сзади меня, в его истинном обличье — желтый полусгнивший скелет в черных лохмотьях и капюшоне, скрывающем череп. В глазницах копошились черви, а вместо рта зияла дыра, окруженная почерневшими зубами. У меня все поплыло перед глазами. Я сделала шаг назад, споткнулась о стул и рухнула на белое полотно, закрывая глаза руками.

Казалось, земля перестала вращаться. Потом они оба опустились на колени возле меня — Никке и Смерть. Они пытались привести меня в чувство, хлопая по щекам. Патрон поддерживал мою голову, а Никке поднес к губам стакан воды. Я сделала глоток, переводя взгляд с одного на другого. Они выглядели, как и прежде: Никке — с убранными в хвост волосами и тревогой в сине-лиловых глазах и Смерть — с серьезным выражением лица и нежностью в серо-зеленых.

— Что произошло? — спросила я, садясь и поднося руки к вискам.

— Это тебя надо спросить! Я снимал, все шло, как надо, ты сидишь спокойно, Джон за твоей спиной, и у тебя в глазах искреннее удивление — мечта любого фотографа, и тут ты вдруг вскакиваешь, как ужаленная…

Патрон молча погладил меня по волосам и помог подняться на ноги.

— Я видела Смерть. Настоящую.

— Смерть? Ты видела Смерть? — поразился Никке.

— Я видела Смерть. Пожелтевший скелет с гнилыми зубами и… в мое плечо впивались кости… до боли… а потом этот ужасный запах… вы тоже это чувствовали, нет? You saw him as well?

Странно, что я в таком состоянии способна была говорить по-английски. Я повернулась к Никке в поисках поддержки, но он только развел руками и покачал головой:

— Смерть? Но, Эрика, милая…

— Смерть была здесь!!!

Я сама не заметила, что кричу. Никке сделал шаг назад.

— Я говорю, что видела Смерть. Своими глазами. Она сжала мое плечо, смотрела на меня и…

Никке взглянул на меня с тревогой:

— Эрика, успокойся. Здесь нет никого, кроме нас троих, уверяю тебя. Как ты себя чувствуешь?

Я снова перевела взгляд на Смерть. На его лицо, которое стало таким родным и близким за последние дни. Мои пальцы гладили и ласкали каждую его морщинку. Оно не выражало ни лжи, ни скрытности, ни неопределенности. Патрон был обеспокоен не меньше Никке. Я заплакала, он обнял меня и тихо, чтобы не услышал фотограф, прошептал:

— Эрика, клянусь, это я все время был у тебя за спиной. Может, тебе что-то привиделось? Ты девушка впечатлительная. И талантливая актриса, если так глубоко вошла в роль. Но здесь нет никаких демонов и никакой смерти. Только я.

Никке этого не слышал, а если бы и услышал, все равно ничего не понял бы. Я потихоньку успокаивалась. Сердце билось ровнее, но страх не уходил. Неужели мне это примерещилось? Едва ли. Я доверяла патрону, знала, как он выглядит. Откуда же эти ужасные видения? Может, виной тому мои впечатлительность и психическая неуравновешенность? Я опустила голову. Никке пошел в кухню, поставил чайник, но тут же выключил его, открыл холодильник и достал три бутылки пива.

— Идите сюда. Нам не помешает сделать перерыв. Как я уже говорил, все шло отлично, пока с тобой, Эрика, не случился этот припадок. Пожалуй, мы используем получившиеся кадры. Для этой рекламы… или чего-нибудь другого. Садитесь!

Присев на шаткие стулья, мы молча пили пиво. Патрон не сводил с меня глаз. Я все еще ощущала панический трах. Я была уверена, что действительно видела то, что видела, и чувствовала запах, который чувствовала! Однако понимала, что этому нет никакого логического объяснения. Неужели я сама воплотила в реальность собственные чудовищные фантазии? Что ж, в таком случае я не первая и не единственная. Люди веками воплощали свои фантазии на сцене или в музыке. То, чего никогда не существовало, обретало в их изложении плоть и кровь. А может, у меня действительно дар? Патрон говорил, что я могу видеть то, что захочу. Моя бабушка тоже видела, что хотела, когда гадала на кофейной гуще. Близость к Смерти послужила катализатором цепной реакции, воплотившей в жизнь мои представления о рае и об аде. У меня не было сил продолжать думать об этом. Лучше поговорить со Смертью потом, наедине, когда я успокоюсь.

Никке сделал глоток пива и озабоченно посмотрел на меня:

— Ты не первая, кому что-то привиделось. Многие люди утверждают, что видели смерть, хотя, конечно, куда чаще им являются ангелы или Бог. Или будущее. Но, черт подери, ты напугала меня, Эрика. Мурашки побежали по телу от твоего рассказа. Смерть за спиной. Страшно, но как увлекательно! Извини меня за эти слова. Я все-таки человек творческий: мыслю в черно-белых тонах. С тобой раньше бывало такое? Когда ты предчувствуешь, что с тобой что-то случится, и потом это действительно случается… Ты на картах не гадаешь?

Пиво придало мне сил.

— Я — нет. Но моя бабушка… гадает на кофейной гуще и все такое. Она научилась этому от своей матери: ту считали ведьмой. Помню, дедушке пришлось закрасить птицу на подносе, подаренном бабушке, потому что она прочитала в глазах у птицы обещание бед и несчастий. Но я никогда не знала за собой таких способностей… Странные ощущения — да, с кем не бывает, но чтобы видения…

Никке покрутил пивную бутылку в руке, изучая ее пенящееся содержимое. Вряд ли он увидел там чье-то будущее или прошлое.

— Как она выглядела, эта Смерть?

— Я же сказала — отвратительно. Желтый скелет в черных лохмотьях. Гнилые зубы. Мерзкий запах.

На лице у Никке отразилась смесь отвращения и любопытства.

— Ух ты! Эта Смерть… ты так описываешь ее… она именно такая, как на картинах, которые я видел… Это были полотна средневековых мастеров, Смерть там изображали как скелет, который бродит среди живых людей, помешивает варево в чьем-то котле, целует девушек… и все в таком духе. Чудовищно, но вместе с тем завораживает. Именно эти полотна я представил себе, когда мы разговаривали с Мартином про этот рекламный ролик. Мне плевать на ваши генетические тесты, но оживить Средневековье… это увлекает. Его принято называть мрачным, но у меня оно почему-то ассоциируется с красным цветом.

Я промолчала. Как выглядит смерть? Что могу ответить на это я, которая делит работу, дом и постель именно со Смертью, и она, а точнее он, не имеет ничего общего с человеческими представлениями о ней. Кофеварка снова мне подмигнула, и я вдруг начала задыхаться. На лбу выступил холодный липкий пот. Я так резко встала, что выронила бутылку, и она разбилась. Я бросилась к туалету в глубине студии. Распахнула дверь, упала на сиденье унитаза, прижалась лбом к холодной раковине и разрыдалась. С таким ощущением полного одиночества и покинутости мне одной не справиться.

В дополнение к хаосу в моей душе раздался нервный сигнал мобильного телефона из кармана жакета, надетого к этой проклятой юбке, которая теперь задралась до бедер, открывая неизвестно откуда взявшуюся стрелку на колготках. Я спустила юбку и пописала. Скудная темно-желтая лужица свидетельствовала о том, что сегодня я пила слишком мало жидкости. Я вымыла руки, ополоснула водой лицо, забыв про тушь. Вытерлась туалетной бумагой. Потом достала мобильный телефон и проверила, кто звонил. Это была эсэмэска. Я открыла сообщение и прочитала, понимая, что уже ничему не удивлюсь. «Эрика, твой мир слишком быстро вращается. Ты уверена, что это тот мужчина, который тебе нужен? Жди меня в кафе "Розенгорден"» в Историческом музее в три. Дьявол».

Дьявол. Дьявол послал мне эсэмэску. Почему бы и нет, если Смерть носит джинсы, а Том бросил меня. Я умылась еще раз и уставилась на себя в треснувшее грязноватое зеркало. Лицо пылает, зрачки расширились, но в целом ничего необычного. Разве скажешь, что я несколько минут назад заглянула в глаза Смерти, а сейчас получила эсэмэску от Дьявола.

Я снова опустилась на сиденье и закрыла глаза. Патрон говорил о Дьяволе как о женщине и явно ее недолюбливал. Он говорил, что она манипулирует жизнями людей, заставляет их играть в игры, наделяет возможностями, которые приводят к трагедии. Я тогда разозлилась. Ведь мужчины постоянно твердят, что зло исходит от женщины. А в том, что Смерть — мужчина, я убедилась на собственном опыте. Неприятная мысль закралась мне в душу, как сорняк, пробивающийся между камней, чтобы выстрелить свои колючки. Что если… Что если… Что, если Смерть не тот, за кого себя выдает? Что, если он с помощью своих магических трюков заставил меня поверить в то, чего нет? Почему он так ненавидит Дьявола? Может, потому, что эта женщина знает о нем больше, чем он готов рассказать мне? А может, она сумасшедшая? Может, сама возвела себя в ранг дьявола, польщенная тем, что мой патрон изволил явиться к ней? Или другой вариант: это нормальная женщина, но с отличным чувством юмора и самоиронией. Тогда она, возможно, владеет полезной мне информацией.

Я, конечно, доверяю мужчине, называющему себя Смертью. Он не раз за последние дни демонстрировал мне свою власть над телами и душами людей. Но я всегда была слишком доверчивой. Лишняя информация мне действительно не повредит. Особенно если я услышу чью-то еще точку зрения на все происходящее. А с кем еще мне поговорить по душам, как не с Дьяволом.

Я открыла глаза и пригладила волосы. Патрон навсегда вошел в мою жизнь, стал ее частью, но мне нужно сохранить какой-то уголок и для себя, чтобы твердо стоять на ногах. И как бы сильно я ни любила патрона, у меня оставались сомнения, которые даже ему не удавалось рассеять.

Успокоившись, я вернулась к Никке и Смерти. Они что-то оживленно обсуждали, но обернулись, заслышав мои шаги. Патрон встал и по-отечески нежно обнял меня. Я снова ощутила тепло. Тепло и надежность. Тихую гавань в бурном море.

— Ты выглядишь гораздо лучше, — прошептал он мне в волосы так, чтобы Никке не расслышал. — Не бойся. Это я стоял за тобой, Эрика. Только я. То, что ты видела, — лишь твои фантазии, проекция твоих страхов. Но там был я. Только я.

Мы молча стояли, пока он не выпустил меня из объятий. Потом подошли к Никке, который вопросительно смотрел на меня. Он знал, что я уже много лет живу с мужчиной по имени Том. Но больше ничего о моей личной жизни ему не было известно. Я же знала про Никке, что он голубой и его любовник живет в Дании, но никогда его ни о чем не расспрашивала. И все же, видимо, дружеское объятие «Джона» показалось Никке не таким уж дружеским. Однако он ничего не сказал.

— Ты в состоянии еще поработать, Эрика? Думаю, у нас уже есть часть материала, но, если ты готова, сделаем еще несколько кадров.

Я кивнула, вспомнив, что обучающихся верховой езде людей заставляют снова сесть на лошадь сразу же после падения. В полной тишине, предельно сконцентрировавшись, мы работали еще час. Никке экспериментировал с камерами, ракурсом, освещением и фоном. Потом он наконец пригладил волосы и объявил, что на сегодня хватит. Ничего необычного на этот раз не произошло. Наверное, сюрпризов на сегодняшний день было уже предостаточно.

Мы поблагодарили Никке и обнялись на прощание. Он сказал патрону, что получил большое удовольствие от работы с ним и будет рад увидеться снова. Патрон удовлетворенно кивнул и взял его визитку. Я знала, что Никке хочется поскорее закрыться в темном чулане и начать проявлять пленку. Может, он даже потратит на это всю ночь. Он обещал позвонить в ближайшие дни и рассказать, что у нас получилось, но я подозревала, что фотографии будут готовы уже к завтрашнему утру.

Мы спустились по винтовой лестнице и вышли на свежий воздух. Патрон казался довольным. Он неожиданно остановился, прижал меня к груди и воскликнул, что восхищен профессионализмом Никке. Он, похоже, уже забыл об инциденте, произошедшем во время съемок. Мы медленно шли к метро. Лето сменила осень, еще день или два — и деревья вспыхнут желтыми и красными огнями.

Я уже заготовила объяснение и теперь повернулась к Смерти, стараясь не выдать своего волнения:

— Я забыла предупредить тебя, что Мартин просил меня заглянуть в офис и рассказать, как прошла съемка. Нам с ним нужно еще обсудить этическую сторону… и тому подобное. Это не займет много времени, но тебе незачем идти со мной…

Подошел поезд. Это спасло меня от дальнейших разъяснений. Но патрон как будто в них и не нуждался.

— Прекрасно. Иди на встречу, а я приготовлю нам роскошный ужин. Это будет сюрприз. Спасибо тебе за сегодняшний день, я снова мог играть самого себя на сцене. Пойду домой и по дороге куплю вино и кое-какие продукты. Что бы ты хотела на ужин?

Я заказала баранину. Жертвенного агнца. Патрон одобрительно кивнул и сказал, что ему понадобятся сушеные томаты, чеснок и розмарин. Поезд остановился на Сёдере. Патрон вышел, а я поехала дальше, радуясь, что офис Мартина и Исторический музей находятся на одной ветке.

Позвонив Мартину, я попала на Эйру. Мы несколько минут поговорили. Эйра спросила, как я себя чувствую и все ли у меня в порядке. Я спросила про Роберта, и тут же почувствовала в голосе Эйры напряжение.

— Он немного успокоился, но еще не совсем пришел в себя. Постоянно твердит, что Габриэлла умерла при загадочных обстоятельствах. И вот что я тебе скажу, Эрика: если бы мы жили там, где верят в вуду и все такое, он обвинил бы в ее смерти меня. Но, уверяю тебя, хоть я и желала ей смерти, но ничего для этого не предпринимала. А Нильс молчит. Помощи от него никакой. Скоро похороны… Даже не знаю, должна ли я туда идти. Роберт, разумеется, пойдет, он собирается петь. Оказывается, они с Габриэллой пели и играли вместе. Я об этом не знала. Невозможно же знать о своем ребенке все, согласна? Я послала им венок и открытку. Роберт сказал, что ему не нравятся банальные слова соболезнования на открытке, но я ответила: «Какая разница! Все равно она этого не прочитает». Мне даже пришлось пообщаться с ее мамашей. Она такая жалкая. Как ты думаешь, Эрика, я что, совсем бесчувственная?

Я ничего не ответила на это, только согласилась, что нельзя знать о детях все, хотя у меня и не было своих. Эйра сообщила, что в «Энвии» царит странная атмосфера: люди рады, что Эйнар умер, и стыдятся этого чувства.

— Мартин временно занимает его должность, и работы у него выше крыши. Карина приходила к нам в офис, и, клянусь, она совсем не похожа на безутешную вдову. Она провела у Мартина очень много времени. Не знаю, о чем они говорили. Но незаменимых людей нет, верно, Эрика? А от Тома что-нибудь слышно?

— Нет, я ничего о нем не знаю.

Эйра соединила меня с Мартином. Я быстро рассказала о съемках, умолчав об инциденте с видением. Мартин обрадовался, что все прошло хорошо, и предложил посмотреть готовые снимки вместе. Вспомнив про эсэмэску, полученную от Дьявола, я решила воспользоваться этой почти забытой функцией телефона и отправила сообщение Кари, попросив ее ответить «да», если ее спросят, знает ли она актера по имени Джон, а остальное я объясню позже. На прощание я выразила сожаление, что мы с ней теперь редко видимся. Больше важных дел у меня не было, и я сосредоточилась на предстоящем свидании.

Я поднялась по ступенькам в Исторический музей и хотела купить билет, но, увидев закрытую кассу, прошла сразу к кафе со звучным названием «Розен-горден» — «Розовый сад». Тут я сообразила, что не знаю, как выглядит тот или та, с кем у меня назначена встреча. «Вряд ли у него (или у нее) будут рога и раздвоенные копыта», — подумала я, входя в залитое светом кафе. Помещение наполнял душистый аромат сигар.

Она сидела у окна и разглядывала цветы в саду, все еще боровшиеся друг с другом за свет и влагу, хотя на дворе уже стояла осень. И это она курила сигару, вернее, сигариллу, — причем с таким удовольствием и чувственностью, что все слова о вреде курения при виде нее показались бы абсурдными. Как и следовало ожидать, она была не тощей бледной поганкой, а пышной, цветущей и даже привлекательной женщиной. Длинные волосы были заплетены в мелкие косички и скреплены перламутровой заколкой. В ушах — крупные золотые серьги. Пальцы унизаны кольцами.

На ней были свободные брюки и пестрая блузка с изображением диких животных. На ярком, не нуждающемся в косметике лице выделялись иссиня-черные губы, Я поняла, почему патрон ее невзлюбил. Это была типичная позиция белых мужчин по отношению к сильным и красивым темнокожим женщинам, которых они столько лет пытались приручить, насилуя и делая своими рабынями.

Она обернулась, увидела меня, улыбнулась и поманила к себе.

Под гипнозом ее темных глаз я приблизилась. Женщина, называющая себя Дьяволом, встала и расцеловала меня в обе щеки. Я поняла, что со стороны мы выглядим вполне нормально: стильная темнокожая женщина лет сорока собирается выпить кофе со старой знакомой.

— Привет, я рада, что ты пришла. Это я Дьявол, но если хочешь, можешь звать меня Маггой. Что ты будешь?

Я хотела съесть семлу[18] — я не ела сладкого уже тысячу лет, у меня даже слюнки потекли при мысли б этом пирожном, но там не было ни семлы, ни кайпириньи. Поэтому я заказала чай и домашний миндальный пирог. Дьявол по имени Магга направилась к прилавку и через минуту вернулась с моим заказом и черным кофе, молоком и рогаликом для себя. В кафе, кроме нас, посетителей не было. Я вдруг вспомнила, что сегодня понедельник, а по понедельникам музей закрыт.

— Я рада, что ты пришла, — повторила дьявол Магга, садясь напротив меня и ставя чашки на стол. — Я участвую в организации одной выставки здесь, в музее, и могу входить, когда хочу, — объяснила она, словно прочитав мои мысли. — Я решила, что нам с тобой лучше встретиться там, где нет любопытных взглядов. Смерть, например, весьма любопытен. Не возражаешь, если я закурю?

В обычной ситуации я ответила бы, что возражаю. Но сегодня отрицательно покачала головой. Дым не мешал мне. Он поднимался к потолку тонкой душистой змейкой, наполняя помещение приятным ароматом, абсолютно мне незнакомым. Если бы она предложила сигариллу мне, я бы, наверное, ответила «да», хотя не курила с тех пор, как вернулась с языковых курсов в Англии лет двадцать назад.

Дьявол Магга с аппетитом откусила рогалик, сделала глоток кофе и поднесла сигариллу к губам. Потом заговорила. Видимо, хотела многое мне сказать. Я взяла вилку.

— Надо отдать тебе должное, Эрика, ты не побоялась прийти сюда. Это мужественный поступок. Обычно люди не приходят на свидание к незнакомцам, особенно, если те представляются Дьяволом. Но, как я понимаю, ты к подобным вещам уже подготовлена. Смерть живет у тебя, не так ли?

Это прозвучало как констатация факта.

— Откуда ты знаешь? Откуда ты вообще знаешь, кто я и чем занимаюсь? Откуда у тебя мой номер телефона?

Вопросы посыпались из меня, прежде чем я успела заткнуть себе рот куском миндального пирога и обжигающе горячим чаем. Дьявол Магга рассмеялась и сделала глоток кофе.

— Хочешь, считай это манией преследования, а хочешь — простым любопытством, но я так давно знаю Смерть, что не могу оставить его в покое. У него есть свои достоинства. Но я ощущаю ответственность за своих товарок, если можно так выразиться. Назовем это женской солидарностью. Нельзя связаться со Смертью и надеяться, что это пройдет незамеченным. Понимаешь, что я имею в виду? Уж ты-то должна это знать.

Она поднесла к губам сигариллу и посмотрела на меня. Я не усмотрела в ее словах угрозы и восприняла их как очередную констатацию факта. И уже открыла рот, чтобы ответить, но Дьявол Мага опередила меня:

— Вот как обстоят дела. У меня свои источники информации о людях. Я знаю, что тебя зовут Эрика. Ты была вместе с мужчиной по имени Том, но вы недавно расстались, а потом тебя навестил другой мужчина, называющий себя Смертью. И у вас начался роман. Он давно не вступал ни с кем в отношения, так что ты, видимо, произвела на него впечатление. Интересно, что в тебе такого, чего нет в других?

Я ничего не ответила. Она сказала это совершенно нейтральным тоном, хотя явно хотела меня спровоцировать. И продолжила:

— Он, должно быть, рассказал кое-что о себе. Что он, Смерть, сидит у постели одиноких, заботится о душах и тому подобное. Наверное, и обо мне упомянул. Называл Дьяволом и говорил, что я соблазняю людей, увожу их с пути истинного и получаю садистское наслаждение от их страданий. Потом он взял тебя с собой к какому-нибудь умирающему и продемонстрировал свои трюки с флаконами, цветами и тому подобным. И рассказал про переселение душ. Так?

Я ничего не ответила. Не видела в этом необходимости, так как мы обе, и я и Магга, знали, что так оно и было.

— Как тебя называть? Дьявол или Магга? Ты такая же настоящая, как Смерть?

Дьявол Магга звонко расхохоталась, и я заметила среди ее белых здоровых зубов золотой.

— Настоящая? Эрика, милая, неужели ты и в самом деле веришь, что Дьявол разгуливает по улицам Стокгольма, когда в мире есть масса других, более приятных мест? Я Магга, или Маргарита, как меня называют приемные родители. Они привезли нас с братом и сестрой из Эфиопии. Мне было тогда три года. Нам повезло, наши родители чудесные люди. Они до сих пор живы. И я очень благодарна им. Они обожали спорт и привили нам любовь к активному образу жизни. Это им я обязана хорошей фигурой.

Я мысленно запретила себе произносить по отношению к ней слово Дьявол. Магга помешала кофе в чашке. За окном ветер обрывал у роз лепесток за лепестком, и они танцевали фламенко в воздухе, пока не опускались на асфальт. Магга продолжала:

— Ты немного похожа на меня. Я тоже так думала, проведя с ним несколько дней. Нет, я не преувеличивала, сказав, что у него давно не было женщины. До меня. Или, точнее, до меня и до тебя. Я — твоя предшественница.

Чай обжег мне горло, и я закашлялась. Магга стряхнула пепел с сигариллы в импровизированную пепельницу — пустую кружку, которую, видимо, принесла специально с этой целью, и снова поднесла ее к губам.

— Да, мы похожи, но все-таки разные. Я познакомилась с ним на выставке. Я художница, делаю видеоинсталляции, а Смерть зашел туда за кем-то. Так мы и встретились. Потом он пришел ко мне вечером и остался на ночь. Для меня его визит не стал сюрпризом. Я всегда была очень открытым человеком. Видимо, причина тому — мои африканские корни. Мои предки общались с духами своих предков, мне это передалось с генами. То, что он рассказал о своей работе, меня не слишком удивило, поэтому он быстро нашел мне применение.

Я слышала ее слова, но не воспринимала. Мысль о том, что Смерть встречался до меня с другими женщинами, казалась абсурдной, хотя я никогда его об этом не спрашивала. Невозможно было представить его рядом с другой женщиной, особенно современной. Настоящее принадлежало нам — мне и ему, как и будущее. Но Магга была безжалостна.

— То, что он Смерть, я поняла сразу. Для меня в его проявлении не было ничего странного. Потом он предложил мне работать на него. Зная о финансовом положении художников в нашей стране, ты поймешь, почему я так быстро согласилась на его щедрое предложение. У меня было гибкое расписание и неплохая зарплата. Хотя бывает и получше. Надеюсь, ты с самого начала потребовала для себя хорошие условия?

Она прекрасно знала, что я не получила за свою работу еще ни кроны.

— Откуда ты так хорошо осведомлена о моей жизни?

Магга снова помешала кофе. Молочные разводы в чашке хохотали мне в лицо.

— Все очень просто. Когда он выехал из моей квартиры, я довольно долго преследовала его. Я не стыжусь в этом признаться. Такого как он, нелегко отпустить. Думаешь, он случайно зашел к тебе в тот вечер? Вовсе нет. Он стоял перед рестораном и видел все через окно. Как вы изучали меню, как Том встал, швырнул что-то на стол и исчез. А потом как ты бросилась в туалет… Кстати, я бы сделала то же самое, ведь туалет для женщины — единственное убежище, согласна? Я следила за ним, поэтому тоже все видела.

Значит, за нами с Томом через окно ресторана наблюдали Смерть и Дьявол. Ничего удивительного, что наши отношения пошли к черту.

— Потом ты взяла такси, Смерть поехал за тобой в другом, а я прыгнула в третье. Так я узнала, где ты живешь. Смерть долго ходил взад-вперед перед твоим подъездом. Потом, ближе к рассвету, вошел в дом. Я к тому времени уже почти окоченела. К тому же я была на каблуках. Я бросилась к двери и, придержав ее, сунула щепку в щель, чтобы она не закрылась. Когда через несколько минут Смерть вышел, я спряталась за деревом. Потом вошла в подъезд. Я легко догадалась, какая дверь твоя, потому что у тебя горел свет, а на двери была табличка с мужским и женским именем. Так я узнала, как зовут тебя и твоего жениха. Выяснить остальное не составило труда. Мы живем в до неприличия открытой стране.

Магга замолчала и отпила кофе. Чай у меня кончился, а в горле очень некстати пересохло.

— Я следила за тобой и Смертью. Как я и предполагала, он вернулся со своим громоздким старомодным саквояжем, и поняла, что это означает. И хотя мы расстались, мне все же было обидно, что он так легко перешел из постели одной женщины в постель к другой. И было жаль эту другую. Тогда я и решила, что должна тебя предупредить.

Я сидела молча. Не могла определить, правду она сказала или нет. Магга говорила без тени злости, ненависти или желания отомстить, но мне показалось, что этот монолог она отрепетировала заранее.

— Думаю, не ошибусь, если скажу, что он предложил тебе место ассистента? И на тебя произвели впечатление все эти души и бутылки. Ты почувствовала себя избранной, приближенной к тайнам жизни и смерти, той самой единственной, не так ли?

Я по-прежнему ничего не отвечала. В этом не было нужды. Магга склонилась ко мне. Сигарилла почти догорела.

— Я желаю тебе добра, Эрика. Знаю, ты думаешь, что я ревную и хочу заполучить его обратно, поэтому и пришла сюда. Конечно, таких, как он, больше нет, и другие мужчины по сравнению с ним проигрывают. Но наше с ним решение прекратить отношения было общим. И мы расстались без обид.

— Тогда зачем тебе предупреждать меня?

— Потому что я ненавижу, когда людей используют. У меня в жилах течет африканская кровь. И мне не нравится, когда мужчина заставляет женщину поверить, что она для него — единственная и неповторимая. Ты, конечно, заметила, что Смерть довольно ленив. Как и все мужчины. Если есть женщина, способная сделать работу так же хорошо, как и он, Смерть с удовольствием возложит это на нее, оставив за собой руководство. Это и называется использовать людей. Он со мной не согласится, но мне наплевать.

То же самое сказала мне Карина Сален. Не забывать о моих правах. Помнить, что он всего-навсего мужчина.

— Ты уже начала работать на него? — спросила Магга.

— Да. Точнее сказать, я пару раз делала работу, а он за мной наблюдал, — нехотя призналась я. Магга кивнула.

— Похоже на мою историю. Он повторяется. Хочешь, я расскажу тебе, как все происходит: он посылает тебя на задание, все идет наперекосяк. Ты в панике, чувствуешь себя неудачницей. Тогда он дает тебе еще один шанс, на этот раз в его присутствии. Хвалит тебя, говорит: «Браво, ты справилась». Ты рада, как девчонка, благодарна за этот второй шанс и готова в лепешку расшибиться, чтобы его удивить. Неужели ты настолько наивна, что не узнаешь старую как мир тактику мужчин: унизить, чтобы потом вознести на пьедестал. Стать твоим спасителем.

— Почему? Откуда ему знать, как пойдет работа? Я же сама выбирала человека, он не имел к этому никакого отношения. Как и во второй раз. Может, это просто вопрос везения?

Магга улыбнулась и стала очень похожа на пантеру.

— Я же сказала, что он настоящий. А у настоящего мужика большая власть. Он знает все. Поверь мне, у него свои цели и свои методы. И не забывай про компьютер.

Я попыталась найти аргументы, способные разрушить ее железную логику, но на ум ничего не приходило.

Какое-то время мы сидели молча. Потом Магга спросила, не хочу ли я повторить заказ. Я кивнула, она ушла и вернулась с чаем, кофе и шоколадным пирожным.

— Можем съесть его на двоих. Послушай, я говорю тебе все это не для того, чтобы разрушить твое счастье. И не пытаюсь вмешиваться в ваши с ним отношения. Он твой, если нужен тебе. Мы с ним расстались. Как ни трудно с этим смириться. Я только хочу предупредить тебя. Не позволяй себя использовать. В конце концов тебе достанется вся скучная рутинная работа, а вся ответственная, интересная и важная — ему.

— И что же это за ответственная и важная работа?

Магга снова улыбнулась, разрезав пирожное ровно на две половинки.

— Я несколько недель собирала души по больницам, домам престарелых и автомобильным дорогам. И вдруг поняла: я не знаю, что с ними происходит потом. Они сразу отправлялись в почтовый ящик, тогда как у душ, с которыми имел дело Смерть, судя по его рассказам, всегда было высокое предназначение. У них был музыкальный или математический талант или еще что-то в этом роде. У его душ всегда были цели, а мои исчезали в никуда. Я испытала разочарование. Мне стало скучно. Поначалу я думала, что это Высшие силы дают указания, чтобы ассистентам не поручали ответственных заданий. Но однажды вечером мы сидели со Смертью и пили вино. Это было амароне. Он, наверное, и тебя им угощал. И я выразила ему свое неудовольствие. Тогда Смерть честно признался, что обладает большой свободой в том, что касается переселения душ. И не только в этом. Он наделен такой же властью, как и его начальство. Я спросила, не возложат ли и на меня когда-нибудь, со временем, большую ответственность. Все мы не обделены жизненным опытом, и думаю, я вполне способна решить, где пригодится та или иная душа. Но на этом все и кончилось.

Магга откусила от шоколадного пирожного и зажгла новую сигариллу, достав ее из элегантного кожаного портсигара. Помещение снова заполнилась дымом, создававшим атмосферу таинственности. В кафе по-прежнему было пусто. Но кто-то же готовил нам кофе и пирожные?

— Для этой работы я не годилась. Смерть утверждал, что она требует тысячелетней мудрости и опытом одной жизни тут не обойдешься. Я поняла его аргументы, но не хотела принимать их. Я тоже стремилась участвовать в принятии решений и выдвигать предложения, хотя бы пытаться это сделать. Но нет, эта дверь была для меня закрыта. Мне доставалась только рутинная работа. Тогда я начала хитрить. Мы, женщины, любопытны от природы. Слово «нет» для нас не указ. Я видела, что Смерть опускает флаконы в почтовый ящик, значит, решение принималось где-то в другом месте. Я была с ним, когда он забирал душу одного инженера, намереваясь отправить ее в Индию. Работа оказалась несложной. Мы забрали душу в больнице после кровоизлияния в мозг, но на этот раз я внимательно наблюдала за действиями Смерти. Не увидев ничего, что отличалось бы от обычного ритуала, я решила пойти на крайние меры. Вынула зажигалку и подожгла ему брюки сзади.

— Что ты сделала?!

— Подожгла его. Он испугался. Упал на пол, чтобы потушить огонь. Я воспользовалась ситуацией. Схватила флакон и спряталась в туалете, привычном убежище для женщин. И там я рассмотрела флакон. Душа была обычная, по-моему, коричневая. Тогда я вытащила пробку, зажала горлышко носовым платком и поднесла ее к глазам. Так я получила ответ на все мои вопросы.

Она нагнулась еще ближе и перешла на шепот:

— Вокруг пробки был обмотан клочок бумаги. Я развернула его и обнаружила адрес. Имя и адрес в Индии, фамилию родителей. Вот так все и происходит. Обычные души посылают в никуда, а особые — по адресу, указанному на пробке. Все гениальное просто. Нужно было только проверить.

— А Смерть?

— Я вставила пробку на место и вернулась в палату. Он уже погасил огонь и скрылся, так как сработала пожарная сигнализация. Я нашла его за углом. Он чертовски разозлился, я даже испугалась его ярости: вырвал у меня флакон и швырнул в ближайший почтовый ящик. Я сделала вид, будто ничего не произошло, но это не помогло. Смерть не дурак. Когда мы вернулись домой, он тут же стал паковать свои вещи. И ушел бы без единого слова, если бы я не взмолилась, чтобы он не покидал меня вот так, не поговорив со мной. В конце концов он уступил, поверив, что мною двигало любопытство. Но остаться не захотел. Наверное, мы оба этого не хотели. Наши отношения уже… умерли — извини за выражение.

Я попробовала пирожное. Очень резкий вкус. Словно туда добавили перца.

— Я не верю тебе. Звучит слишком банально. Слишком просто. Миром не могут управлять бумажки на флаконах. Это как-то уж очень по-земному. Кроме того, я не верю, что тебе удалось поджечь его и заполучить флакон. Загоревшись, любой бросит все, чтобы потушить огонь.

— Дьявол и огонь хорошие друзья, не забыла? К тому же ты уже поверила во флаконы. Так почему бы не поверить теперь во флаконы с бумажками. — Улыбнулась Магга. — Он хитер как лиса, милочка. И привык к опасности. Он ни за что не расстанется с флаконом. Ни при каких обстоятельствах. Так что приходится идти на крайние меры. Да, это были обычные бумажки, вырванные из тетрадки. Надпись была сделана черными чернилами. Он использует только такие.

Я вспомнила записку, которую как-то утром оставил мне Смерть: «Встретимся на вокзале». Магга налила молоко в кофе, белые разводы завертелись в чашке. У меня закружилась голова, тошнота вернулась.

— А какова роль Дьявола во всем этом? — спросила я.

— Не знаю. Я не знакома с ней. Конечно, Смерть рассказывал мне о Дьяволе. Если он говорил правду, она курит сигары и все такое прочее. Я тогда разозлилась, потому что сама обожаю сигары. Сравнение с Дьяволом не обрадовало меня. Но когда он ушел, я вдруг почувствовала в себе дьяволенка. Примерила это имя, и оно мне понравилось. Теперь, так близко познакомившись со Смертью, я знала, что и Дьявол совсем не такая, какой ее описывают. Она, вероятно, такая же женщина, как ты или я, которая вынуждена бороться, чтобы выжить. Если это действительно она. В любом случае я решила, что ты скорее согласишься прийти на встречу, если я назовусь ее именем. Подпишись я Маггой, ты бы так не торопилась сюда. Я, кстати, оставляла тебе сообщение утром на автоответчике, но ты, видимо, была занята…

Намек был прозрачен, и мне он не понравился. Я разглядывала ее лицо, глаза, тяжелые кольца в ушах и размышляла. Зачем она хотела встретиться со мной? С какой целью? Она потеряла Смерть, и это ее явно расстроило. Да она и сама в этом призналась. Но вот в женскую солидарность по отношению к той, которая заняла ее место рядом с бывшим возлюбленным, что-то верилось с трудом.

— Зачем тебе это? Чего ты добиваешься? Женская солидарность — лишь громкие слова. Какова твоя истинная цель? Чего ты ждешь от меня? Ты хочешь, чтобы я что-то сделала? Но что именно?

Магга улыбнулась.

— Ты неглупа, это я уже поняла. Смерть никогда не выбрал бы глупую женщину. Думай что угодно, но моя цель — убедить тебя не позволять ему использовать себя, взять судьбу в свои руки. Ради тебя самой. Не просто работать на Смерть или Высшие силы, но и на себя тоже. Позаботься о бонусе. Никто, кроме тебя, этого не сделает. Если другая женщина получит свободу, не доставшуюся мне, я почувствую себя отмщенной. Вот чего я хочу. — Она подалась вперед: — Что ты скажешь, узнав, что Том и Аннетт купили дом? Причем не только что, а четыре месяца назад?

Я ничего не сказала. Потому что не могла. Я похолодела. Откуда она знает про Аннетт?

— Это неправда.

— Почему?

— Я говорила с Томом. Он лгал много, но про это не стал бы. И откуда ты знаешь, кто такая Аннетт?

— Магга улыбалась во весь рот, как кошка, наевшаяся сливок.

— У меня было его имя. Так что я без проблем получила информацию о том, что он купил дом вместе с женщиной по имени Аннетт. Четыре месяца назад. Симпатичный особнячок на Ваксхольме[19]. Далековато от центра, зато с частным пляжем.

Я застыла.

— Ты лжешь. Как бы он заплатил за него? Я заметила бы это по нашему счету… — попыталась возразить я и тут же смолкла: мы с Томом жили вместе, но счета в банке у нас были раздельные.

— В кредит, Эрика. Как еще шведы покупают себе дома. — Магга тряхнула головой, и косички хлестнули по столу, задев пирожное. — Том и Аннетт обманывали тебя, дружок. Мне искренне жаль, но ты делила постель с мужчиной, который купил дом вместе с другой женщиной и ждал, пока правда сама собой выйдет наружу. Купил дом, чтобы поселиться там с новой женщиной и ребенком. Ребенком, который получит душу…

Стены изменили цвет, кольца Магги ослепили меня. Ее голос раздавался как в тумане.

— Это обычный ребенок, Эрика. Он ничем не выделяется и получит стандартную душу из стандартного ассортимента душ.

В ушах у меня шумело. Стены кружились перед глазами. Мне было плохо.

— Стандартную душу, Эрика. Если никто не подберет малышу другую… и не пошлет ее по нужному адресу…


Глава 14

<p>Глава 14</p>

Пошел снег. Большие белые хлопья плавно опускались на землю. Небесный занавес тоже опускается. Третий звонок прозвенел. Зима, акт первый. С неба просыпали муку, сказал бы дедушка. Едва коснувшись земли, снежинки таяли. Они приземлялись на крыши, фонари, деревья, землю и тут же испарялись, словно мир разделился надвое: над нашими головами была зима, а под ногами — по-прежнему осень.

Я уже несколько часов бродила по городу без всякой цели, как в тумане. После того как Магга выплеснула мне эти сведения прямо в лицо и сделала свое дьявольское предложение, нам с ней больше не о чем было говорить. Я думала рассказать ей о том происшествии со скелетом, но, поразмыслив, отказалась от этой идеи. Даже если Магга не настоящий Дьявол, она все же когда-то делила постель с тем же мужчиной, с которым теперь сплю я. Уже этого достаточно, чтобы быть с ней настороже и не выдавать лишнюю информацию. Поэтому я поднялась, поблагодарила за угощение и вышла. Магга не остановила меня. Сказала только, чтобы я позвонила ей, если мне что-нибудь понадобится. «У тебя ведь в мобильном сохранился мой номер? А в остальном полагайся на интуицию. Ты найдешь дорогу? Мне надо вернуться к инсталляциям. Выставка открывается через пару недель. Буду рада, если ты придешь».

Я вышла из музея, снова поразившись тому, что не встретила по пути ни единой души, и в смятении направилась в центр пешком, надеясь, что толчея поможет мне прийти в себя. Но это не сработало. Люди, попадавшиеся навстречу, казались мне монстрами с искаженными лицами и злобными взглядами, они как будто готовы были в любой момент вцепиться в меня когтистыми лапами.

В конце концов я придумала себе цель — магазин письменных принадлежностей. Черные ручки со всех сторон кричали: «Возьми меня! Возьми меня!», витрины дрожали от нетерпения, но продавец, заметив мою нерешительность, предложил самую лучшую. Кажется, он говорил про то, что у этой ручки есть душа. Я взяла, не спросив цену. Вздрогнула, когда продавец назвал ее, но купила, попросив в придачу еще и блокнот.

С пакетом в руке я вышла из магазина и снова влилась в людской поток. Слова Магги вертелись у меня в голове. Как я ни пыталась, мне не удалось найти нестыковки в ее рассказе. Конечно, то, что она следила за Смертью, звучало нелепо, но все же вполне правдоподобно. Я попыталась поставить себя на ее место. Я бы тоже следила за Томом, если бы узнала о его романе с Аннетт до того, как мы расстались. Магга точно, в мельчайших деталях, описывала Смерть, да и в историю их романа легко было поверить. Дьявол ли она? Вряд ли. Должен же быть предел вмешательству сверхъестественного в жизнь смертных. Магга права: на земле есть куда более приятные места для настоящего Дьявола, чем промозглый Стокгольм. Да и для встречи он выбрал бы что-нибудь более оригинальное, чем Исторический музей.

Я понимала, что предстоит неприятный разговор с Томом, и откладывала его. Теперь у меня было доказательство его обмана, но я боялась услышать это из его уст. Одна часть меня хотела позвонить, другая тихо напоминала: когда мы последний раз говорили с Томом, он сказал, что любит меня. Странно, но это запоздалое признание утешило меня: я себя не люблю, но есть хоть кто-то, кто меня любит. Впрочем, видимо, эти слова тоже были ложью, как и все остальное.

Под конец я вползла, как побитая собака, в бар, где никогда раньше не бывала, заказала бокал белого вина и села в углу. Здесь никто не нанесет мне удар в спину и не разглядит за красивым фасадом пустоту. Кислое вино немного подняло мне настроение. Пять гудков, прежде чем Том поднял трубку. Должно быть, колебался, ответить или нет.

— Эрика.

Только это. Только мое имя. Эрика.

— Том, — ответила я тем же.

— Привет, я рад, что ты позвонила, несмотря на… неважно. Где ты?

— Сижу в баре и думаю, напиться или нет. Как по твоему? Что ты мне порекомендуешь?

Тишина в трубке была мучительной.

— Эрика, милая… Дорогая, я не знаю, как мы сможем с тобой общаться… Понимаешь, Аннетт опасается, что ты всегда будешь присутствовать в моей жизни. И она права. Ты по-прежнему в моих мыслях. И как бы плохо тебе сейчас не было, мне не намного лучше.

— Ты же у нас будешь папой. Ты уже начал посещать занятия для родителей? Научился правильно дышать и все такое? Роды ведь совсем скоро, верно?

— Эрика, зачем ты это говоришь? Мне и так нелегко.

— Это мальчик или девочка? Она сделала УЗИ, чтобы узнать, какого цвета пеленки покупать для ребенка?

— Не знаю. Меня это не интересует. Я пытаюсь привести в порядок свою жизнь, а скоро на мне будет лежать ответственность еще и за жизнь другого человека. Его пол меня не волнует. И я не хочу больше обсуждать это. Я хочу поговорить о тебе. Что ты делаешь? Как себя чувствуешь? Мы могли бы встретиться, чтобы обсудить практические вопросы… Знаю, это звучит цинично…

— Ты имеешь в виду мебель? Кому достанется диван? Забери его. И холодильник тоже, и кухонный стол. Мне нужно только голубое кресло. Это я купила его.

— К моему ужасу, — усмехнулся Том. Его смех с треском донесся до меня по проводам. Я поняла, что теперь самое время нанести удар:

— Только где ты поставишь все эти вещи?

Молчание Тома было лучшим доказательством.

Но я не собиралась так просто отпускать его. Мне необходимо было выплеснуть всю свою злость.

— Так где ты поставишь мебель? Нашу мебель. Вы ведь не будете жить втроем у Юхана? Может, вы уже что-то себе подыскали? Что-нибудь подходящее для ребенка?

Тишина на другом конце трубки затянулась. Гнетущая, непроницаемая. Наконец Том заговорил. Со злостью, даже с агрессией, он напал на меня в ответ, как бывало всегда, когда он чувствовал, что неправ.

— Аннетт… У нас есть, где жить. Это дом. Не очень большой, но…

— На Ваксхольме.

Том умолк. Я чувствовала, что он поражен. Ему нечего было мне ответить. Все уже сказано. Обратного пути нет.

— Откуда ты знаешь?

— Так это правда?

— Да, мы будем жить на Ваксхольме, в доме…

— Который вы с Аннетт купили несколько месяцев назад? Хозяин нового дома Том Альварес лежал со мной в постели, но ничего мне не сказал. Ты хоть понимаешь, каково узнать это, Том?

— Нет, я ничего не понимаю! — почти кричал Том. — Зачем ты так? Я не…

— Ты отрицаешь, что дом был куплен несколько месяцев назад?

— Нет, не отрицаю, но послушай меня, Эрика, прошу тебя. Это Аннетт купила дом несколько месяцев назад. Она думала жить там сама, но…

— Ты думаешь, я идиотка? Мать-одиночка покупает дом себе и ребенку? Так далеко от города? На какие деньги? Ни один банк не выдал бы ей кредита! Беременной студентке! — Я потеряла над собой контроль. Казалось, от моего крика вибрируют стекла.

Тишина была мне ответом.

— Это ведь ты дал ей деньги? И давно ты их копил? Сколько у тебя было денег, о которых я ничего не знала?

— Я помог ей взять кредит, да. — Тому удалось успокоиться. — Я говорил тебе, что меня мучила совесть. И когда она обратилась ко мне за помощью, я не смог отказать. Я не планировал переезжать туда. Ты прекрасно знаешь, что я люблю жить в центре.

— Но, по твоим словам, Аннет появилась всего пару дней назад и продемонстрировала тебе живот.

И тогда ты принял решение! Взял на себя ответственность! А теперь ты говоришь о кредите! Ты лгал мне и продолжаешь лгать, Том. Каждый раз, открывая рот, ты лжешь. Словно я вынимаю один камень из груды, а на его место тут же скатывается другой. Я больше не верю тебе, Том. Ты все спланировал. Ты давно собирался съехаться с ней. Зачем ты тянул, Том? Зачем тебе нужно было это время? Чтобы оценить стоимость картин? Мысленно разделить со мной имущество? Я думала, что люблю тебя, Том. А теперь испытываю к тебе только отвращение. Никто еще никогда не был мне настолько омерзителен. Разве ты не понимаешь, что твоя ложь причинила мне больше боли, чем сам факт измены? Признайся! — в истерике кричала я. Бармен тактично смотрел в сторону. Джентльмен. Они еще существуют. Ископаемые.

— Эрика! Послушай! Это не так. Да, она связывалась со мной, когда просила кредит. Но я не спросил, беременна она или нет. Меня мучила совесть из-за того, что я с ней так поступил. И… Эрика… послушай…

Я положила трубку. Мобильник тут же снова зазвонил. Номер Тома на экране умолял сжалиться над ним. Я отключила телефон, окунула салфетку в вино и прижала к глазам, чтобы успокоиться. В этом поступке не было никакой логики, потому что заботливый бармен уже поставил перед мной стакан воды. Наверное, я утратила способность мыслить логически. Моя жизнь подчинялась другим законам, логике в ней отводилась второстепенная роль. На первое место вышел случай. Как в русской рулетке. И ложь не знала пределов.

Со дна бокала поднялась мудрость, которая так долго сидела во мне, как сидит застрявшая в кости пуля — и ни одна операция не поможет извлечь ее. Я был смелым. Я получал то, что хотел. Я защищался, я пробивался наверх. Я ничего не боялся. Знакомился с новыми людьми. Выживал. Все делал сам, знал, чего хотел. А ты… Ты всегда чего-то боишься. Боишься расслабиться. Взять на себя инициативу. Выбираешь скучную, неприметную одежду. Ты… трусиха.

Как может трусливый человек принять любовь другого человека, не испытав страха, не побоявшись, что совершает ошибку? Как ему преодолеть депрессию и научиться наконец делать то, что он хочет? Ведь все, что он знает, это депрессия и самоуничижение. Неудивительно, что близость с Томом отдаляла меня от себя самой, заставляла чувствовать себя чужой в собственном теле.


Биргитта долго не открывала дверь. Я даже решила, что ее нет дома, что она перепутала время. В баре, охваченная паникой, я начала звонить всем знакомым подряд. Биргитта ответила первой и предложила, чтобы я к ним зашла. Хотя она и казалась расстроенной и предупредила, что вряд ли в ее доме мне удастся спокойно выплакаться, я не обратила внимания на ее слова. У меня была только одна дорога — вниз. Дом Биргитты — последняя остановка на пути падающего самолета.

Когда она наконец открыла, я сразу поняла, что она пила, и пила уже несколько часов подряд. Движения ее были заторможенными — словно ей пришлось предельно сосредоточиться, чтобы открыть входную дверь. Запах алкоголя, исходящий от нее, не оставлял сомнений, а одного взгляда на кухонный стол хватило, чтобы мои подозрения подтвердились. Там стояла полупустая бутылка красного вина и один бокал. А еще остатки утреннего завтрака: мюсли, молоко, кефир, бананы, изюм, пакеты от сока, грязные тарелки. В центре этого хаоса стояла пепельница, заполненная вонючими окурками.

— Ты начала курить? Или это Мартин? Не знала, что кто-то из вас курит.

Смех Биргитты прозвучал, как дребезжание надтреснутого стекла.

— Мое последнее новогоднее обещание. Начать курить. Это не так легко. Терпеть не могу сигаретный дым, но я попробовала несколько марок сигарет, и некоторые вполне можно курить. Особенно хороши французские.

Я не стала спрашивать, почему она начала курить. Все и так было ясно. Биргитта тоже ничего не объясняла. Выглядела она ужасно: грязные волосы перевязаны безвкусным пестрым шарфом (а ведь она всегда отличалась изысканным вкусом); те же джинсы и рубашка, что и при моем последнем визите, только рубашка уже вся в пятнах. Ноги без носков, с нестриженными ногтями. Ее внешний вид внушал тревогу. Я знала, что Мартин и Биргитта могли выпить стаканчик-другой за едой, но даже представить не могла, что Биргитта способна напиться в одиночестве. Она подлила вина в липкий бокал, сделала глоток и предложила мне присесть. Я стряхнула крошки со стула и осторожно присела на краешек стула. Биргитта попыталась сфокусировать взгляд, но в ее состоянии это было не так просто. Голос у нее дрожал:

— Знаю, что ты сейчас думаешь: «Я и не подозревала, что она пьет. Посреди бела дня, одна, сидит и напивается в стельку. Какая мерзость!» Но все не так, как тебе кажется, Эрика. Я держу ситуацию под контролем. Сама удивляюсь, как мне это удается. Составишь мне компанию или поставить чайник?

Мне следовало бы отказаться, но сил на это не было. Я начала наводить порядок на столе. Биргитта неохотно помогала мне. В конце концов стол был вытерт и украшен зажженными свечами. Сразу стало уютнее. Словно две старые подруги встретились вечером за бокалом вина, чтобы посплетничать. Биргитта достала сыр и печенье, и наша встреча стала еще больше похожа на сцену из сериала о жизни в большом городе. Я отпила вина, которое оказалось очень даже неплохим, и съела пару печений, прежде чем задавать вопросы.

— Сколько это уже длится? Ты же не станешь отрицать, что у тебя проблемы с алкоголем? Пьешь каждый день?

— Разумеется, нет, — почти трезвым голосом ответила Биргитта. — Нет, у меня хватает самодисциплины, чтобы посчитать бутылки. Я пью каждый второй день — сама выработала такую систему. Если выпью сегодня, то завтра не возьму в рот ни капли, и так далее. И пью только вино. Это помогает мне забыться. Забыть о моем родительском долге. Я знаю, что скажут другие. Что я алкоголичка и мне нужно лечиться. Что мало Мартину больного сына, так еще и жена — пьяница. А вот Арвиду, думаю, совершенно все равно, есть я или меня нет.

Я не знала, что на это ответить. Биргитта продолжала:

— В моем роду все не прочь выпить. Надо только соблюдать правило: делай что хочешь, но так, чтобы никто ничего не заметил. Ты первая, кто заметил. — Она отпила из бокала. — Сегодня у меня были причины напиться. Бессонная ночь за докладом о викингах, потом пришлось работать, несмотря на выходные. Слава богу, Мартин увел Арвида на прогулку, иначе не знаю, как бы я со всем этим справилась. А Арвид ко всему прочему еще и заболел. У него температура и насморк, и я не могла отправить его в школу в таком состоянии. И все было хорошо, пока он не спросил, нельзя ли ему сесть на улице и устроить блошиный рынок. Я наводила порядок в подвале и достала несколько вещей, которые собиралась отнести в секонд-хенд, поэтому разрешила ему. Меня должна была насторожить эта просьба, но я просто валилась с ног от усталости. Мы с Арвидом оттащили садовый стол к дороге и разложили там вещи. Арвид достал коробку для денег, а я вернулась домой. Сперва я приглядывала за ним, но все шло нормально. Он спокойно сидел на стуле, время от времени оборачивался и махал мне, и у него было много покупателей. Люди останавливались и болтали с ним, даже что-то покупали. И я успокоилась. Села за работу и сделала несколько эскизов. Но внезапно почувствовала такую усталость, что все поплыло перед глазами. Я уснула прямо за столом и проспала довольно долго. Когда проснулась и посмотрела на часы, оказалось, что прошел целый час. Я вскочила в панике, подумав об Арвиде, и выглянула в окно. Я испытала неимоверное облегчение, увидев, что он спокойно сидит на улице. Его окружали люди, и меня удивил такой спрос на старые горшки. И тут я увидела, как кто-то сунул в карман что-то знакомое, такую коробочку… Я бросилась на улицу. Эрика, я бросилась на улицу босиком. Едва я появилась в дверях, люди тут же начали расходиться. И когда я подбежала к столу… — Биргитта зарыдала. Слезы хлынули у нее из глаз, лицо покраснело. — Он продал все мои драгоценности, Эрика. Пока я спала, он прокрался в спальню и взял мою шкатулку с драгоценностями. Выложи их на стол и продал. За настоящие деньги, как он сказал. Люди платили за них всего по двадцать крон. За мои старинные фамильные украшения. Бриллиантовое колье от бабушки. Мое любимое кольцо с рубином… — Она всхлипнула, но заставила себя продолжать: — Ты думаешь сейчас о том же, о чем подумала я. Как люди могли так поступить? Ведь купить за бесценок украшения у умственно отсталого ребенка — все равно что их украсть. Никто из прохожих не позвонил в дверь, не спросил, все ли у нас в порядке. Когда подворачивается шанс что-то получить на халяву, пусть даже нечестным путем, разве кто-то остановится? Скажи мне, Эрика.

— О, Биргитта… — Я вскочила и обняла ее. Я всегда восхищалась старинными украшениями Биргитты, которые достались ей от предков-аристократов. Мысль о том, что они навсегда утрачены, привела меня в отчаяние. Никогда больше ей не увидеть свое обручальное кольцо или мамин крестик филигранной работы. — Он все продал?

— Почти все. Самые дорогие вещи. Люди знали, что выбрать. А Арвид, как всегда, был сама невинность. Сказал, будто я говорила, что плохо иметь слишком много вещей и что он оказал мне услугу, не разбудив меня, да еще и денег заработал. Двести двадцать крон или что-то около того. У него было такое безмятежное выражение лица, Эрика, что… — Биргитта замолчала, вытирая слезы. — Я ударила его. Залепила ему пощечину. Настоящую. Я никогда не била своих детей, даже когда они совершали ужасные поступки. Но тут на меня словно что-то нашло. Я не смогла удержаться.

Мой бокал опустел, и Биргитта налила еще. Мне было безумно жаль ее. Рука у меня дрожала, когда я поднимала бокал.

— Я понимаю тебя, Биргитта. Все мы люди.

Биргитта покачала головой.

— Все? Едва ли, Эрика. Что, если узнают, что я пью? А Арвид с невинным видом заявит, что я бью его? У него, кстати, тогда началась истерика. Он убежал в свою комнату, упал на кровать и начал орать. А я… Я заперла его там. Через какое-то время он начал колотить в дверь и вопить. Я заткнула уши. Не хотела это слышать. Включила пылесос, посудомоечную машину, радио. Так продолжалось, пока я наконец не решилась выключить все. В доме было тихо. Я прокралась в его комнату и увидела, что он заснул. Арвид спит до сих пор, только поэтому мы с тобой можем выпить спокойно. Давай, за встречу!

— А страховка? Вы получите что-нибудь по страховке?

— По какой страховке?! Что мы расскажем агенту? Что мой ребенок-идиот продал фамильные драгоценности стоимостью в несколько десятков тысяч крон, тем самым обеспечив ему путевку в сумасшедший дом на всю жизнь? Или соврем, что нас ограбили? Это мы, конечно, можем. Разобьем окно для большей достоверности. Скажем, что это воры ударили Арвида. Мартин меня поддержит. Кстати, он не в курсе. Я звонила ему, но он постоянно занят на встречах.

Я не успела ничего сказать. Биргитта отпила еще вина, склонилась ко мне и посмотрела в глаза:

— Говорят, будто когда у тебя неполноценный ребенок, это не играет никакой роли, ты все равно его любишь. Но это неправда. Я каждый день жалею, что Арвид родился таким. Мне страшно. Меня охватывает паника, когда я представляю, что мне придется заботиться о нем всю жизнь. Ведь он никогда не станет самостоятельным. А я никогда уже не буду свободной. А что потом? Когда меня не станет? Я должна быть сильной, Эрика, но не знаю как.

Как ей жить дальше, если больше нет сил? Не зная ответа, я бормотала банальности, которые терпеть не могла, типа: «Все наладится, вот увидишь». Это никого не могло утешить. Биргитта избавила меня от необходимости нести чушь, спросив, как у меня дела. Я рассказала всю правду о Томе и о том, что случилось, не упоминая о встрече с Дьяволом. Услышав, что Том и Аннетт купили дом вместе, Биргитта вздохнула:

— Я тут сижу и жалею себя, забыв, что кому-то тоже плохо. Прости меня, Эрика. Тебе пришлось нелегко в последнее время. А самое ужасное, что все это так бессмысленно и нелогично. Мне всегда казалось, что вы с Томом созданы друг для друга. Я и представить не могла, что вы расстанетесь. Я хорошо тебя знаю и видела, что ты от него без ума. И всегда считала, что Том тоже любит тебя, — судя по тому, как он к тебе относился.

— Только я этого не замечала. Или мы по-разному понимали любовь.

От слов Биргитты мне стало еще больнее.

— Он любил тебя, не сомневаюсь. Но то, что он сделал… Измена — это так ужасно. Не знаю, как бы я поступила на твоем месте. Не знаю, смогла бы я продолжать отношения с Мартином, если бы он переспал с другой женщиной. Или если бы я изменила ему. Эрика, прости меня, это, конечно, бред нетрезвой женщины, но иногда мне было немного жаль Тома. Хотя он делал все, чтобы казаться сильным, порой возникало ощущение, будто он зависит от тебя, поскольку любит тебя больше, чем ты его. Ты бываешь очень жестокой, несмотря на всю твою мягкость и ранимость.

— Что ты имеешь в виду?

Биргитта взяла печенье, откусила кусочек и только потом ответила:

— Когда у нас бывали вечеринки… я всегда восхищалась тобой. Ты умела полностью расслабиться. Обычно ты очень сдержана. Понимаешь, о чем я? Но на праздниках, немного выпив, ты становилась совсем другой. Я смотрела в твои глаза и видела, что они блестят в предвкушении чего-то. Ты совершила бы любые безумства, если бы захотела. И по-моему, Том этого немного боялся. Хотя он швед только наполовину, но все же обычный мужчина. Умный, милый, остроумный, но обычный. А ты… в тебе есть что-то от ведьмы. Именно этого Том и боялся. Он очень гордился, что у него такая девушка, и изображал открытость и толерантность ко всему. Но мне кажется, он часто чувствовал: что-то в тебе навсегда от него закрыто. А тут появляется полностью предсказуемая, простая девушка, которая знает, чего хочет. Пойми меня правильно, Эрика, я не оправдываю его, но…

Она посмотрела на меня, чтобы проверить, как я реагирую на ее слова. Я уставилась в стол и молчала. То, что говорила Биргитта, было ужасно, и мне неприятно было слышать критику в свой адрес. Она закурила. Молчание стало неловким. Биргитта нарушила его, спросив, как прошла съемка. Я рассказала, не упомянув про инцидент со скелетом в лохмотьях. Мы снова заговорили о генетических тестах, о том, готовы ли сделать их сами и как можно злоупотребить их результатами. Внезапно зазвонил телефон. В прошлый раз, когда мы сидели за этим столом, это было известие о трагическом конце Эйнара Салена. С тех пор я еще никого не убивала. После четвертого звонка Биргитта взяла трубку и молча слушала, как кто-то открывает дверцы в темные пыльные углы на другом конце трубки.

Я с тревогой взглянула на нее, и она одними губами изобразила слово «Эйра». За ее «ага», «вот как», «но это же не страшно» и «вот увидишь, все наладится» я угадывала голос Эйры, который то повышался, то понижался, как занесенный над кем-то хлыст. Я налила себе еще вина. Биргитта наконец устало опустила трубку. Она говорила по телефону почти трезвым голосом, и я поняла, что означало ее выражение «держать ситуацию под контролем».

— Это была Эйра.

Не спрашивая, хочу ли я вина, Биргитта достала и открыла еще одну бутылку. Она разлила вино по бокалам, выпила и посмотрела на меня. Видимо, она пила хотя и через день, но помногу.

— Она в истерике, ты, наверное, заметила. Работала целый день как проклятая, ведь после смерти Эйнара там море дел. А когда вернулась домой, обнаружила, что Роберта нет. Все остальное было как обычно. Нильс сидел на диване и смотрел спортивный канал. Он ничего не заметил. Но в комнате Роберта не было его вещей. Он уехал, сообщив запиской о том, что поживет пока с матерью Габриэллы. Ей нужна поддержка, написал он. Только подумай! Эйра тут же позвонила туда, и та заявила, что от такой, как Эйра, кто угодно сбежал бы, и что она понимает Роберта куда лучше, чем его родная мать. И еще много чего наговорила. Эйра попросила позвать к телефону Роберта, но та отказалась. Заявила, будто он просил передать, чтобы Эйра занималась своими делами. Никогда не слышала, чтобы Эйра была так расстроена. А ведь она из тех, кто никогда не сдается.

Мне нечего было сказать. Я вспомнила мать Габриэллы и их квартиру, пропитанную запахом переваренного кофе. У Габриэллы было две комнаты, одну из которых она использовала как склад для хлама. Может, Роберту действительно лучше горевать вместе с матерью подруги, ведь дома ему никто не посочувствует. Что скажешь в такой ситуации? Что Роберт уже взрослый и волен сам решать, где ему жить? Вот и еще одно доказательство тому, что мир вращается и все меняется. Теперь и Роберт переехал.

— Мне всегда нравился Роберт, — продолжала Биргитта. Я удивлялась, что она еще способна стоять на ногах после того, сколько выпила. — И Эйра, и Нильс, хотя я видела его всего пару раз. Он очень приятный мужчина, похож на Деда Мороза, очень застенчивый. Кажется, прострели ему ногу — он даже не пикнет. А теперь они все словно чужие друг другу. Причем именно тогда, когда больше всего нуждаются в помощи и поддержке.

— Может, это временно? И Роберт скоро вернется домой?

— Не знаю. По-моему, это только начало. Не спрашивай меня почему, просто у меня такое чувство, что они отдаляются друг от друга… Кстати, ты же была у Габриэллы. Какие они: она и ее мать? Меня по-прежнему ужасает, что ты была там именно тогда, словно ангел смерти в Судный День.

От этих слов я похолодела, но решила на них не реагировать. В общих красках описала квартиру Гуарно, стараясь не показать, что у меня все там вызывало отвращение. Но, видимо, Биргитта и так все поняла. Она тяжело вздохнула.

— Бедная Эйра! Она так много сделала для своего сына. Даже слишком много. Легко поверить, будто во всех твоих бедах виноват кто-то один, но нужно долго удобрять почву, чтобы зло успело пустить корни, согласна?

Ответом на этот вопрос стал ужасающий грохот, донесшийся с первого этажа. За ним последовали крики и вопли. Биргитта встала и устало пошла вниз. Я не последовала за ней, ведь она не просила меня помочь. Раздался звук открываемой двери, грохот прекратился, но истерические вопли продолжались. Дверь снова захлопнулась. И вскоре снова раздались плач и стук. Я решила убрать со стола сыр и печенье: хороший гость уходит раньше, чем его об этом попросят. Но Биргитта так не считала.

— Ты же не уйдешь прямо сейчас? Все в порядке, Арвид успокоился. Я объяснила ему, что он должен умыться и поесть. Все в порядке, Эрика.

Но все не было в порядке. Я не хотела видеть Арвида до того… до того, как решусь.

— Ты говорила, что снова работаешь? — спросила я.

Биргитта вздохнула.

— Один из старых клиентов позвонил. Им нужны были идеи для рисунка нового постельного белья, и мне так захотелось поработать. Я начала рисовать и не могла остановиться. Я думала, что уже утратила навык. Мне нужно представить эскизы с идеями через три недели. Но боюсь, придется отказаться. Не знаю, как найти время. Ведь нужно нарисовать что-то приличное: едва ли их заинтересуют психоделические простыни и наволочки, на которых людям будут сниться кошмары. Представь себе, какое постельное белье может сделать человек, который ни одной ночи не спит спокойно.

Сейчас! Другого удобного случая не представится.

— Что, если завтра я возьму Арвида на прогулку? Тогда тебе удастся поработать. У меня сейчас нет никаких срочных дел, и мне нужно отвлечься от мыслей о Томе. Я могу сводить его в музей или в кино… Я не умею обращаться с детьми, но Арвид же знаком со мной, и я надеюсь, будет меня слушаться, а ты поработаешь в тишине и покое. Биргитта, милая, не отказывайся. Ты моя подруга, и я так беспокоюсь о тебе.

Биргитта с надеждой посмотрела на меня:

— Ты сможешь? Нет, я не сомневаюсь, что ты умеешь общаться с детьми, но ты сама-то понимаешь, на что идешь? Тебе придется все время быть начеку. Арвид может спокойно идти рядом, а потом внезапно исчезнуть. Однажды мы с ним были в лесу, и он куда-то пропал. Мы искали его несколько часов, даже позвонили в полицию, а потом нашли за скалой в нескольких километрах от того места, где он пропал… Но кино Арвид любит. Боже мой, Эрика, неужели ты сделаешь это ради меня? В кино он обычно ведет себя хорошо…

Биргитте так хотелось в это верить. Она едва не разрыдалась от счастья, что ей предложили позаботиться об Арвиде хотя бы пару часов. Поблагодарив ее за вино и сыр, я сказала, что мне пора. Часы показывали семь. Мартин должен был прийти позже, а Эрик, как оказалось, ночевал у друга. Биргитте и Арвиду придется провести вечер вдвоем, и не исключено, что именно это обстоятельство склонило ее к тому, чтобы доверить мне завтра ребенка. Тем более что я сама предложила.

Выйдя за дверь, я вдохнула свежий воздух. Без Эйры с ее тугим кошельком желания брать такси не было, и я пошла к метро. Мысли теснились у меня в голове в поисках выхода. Сначала я думала о том, что ждет меня дома. Патрон обещал баранину — значит, будет горячий ужин. А потом его руки, которые еще недавно нежно ласкали темную кожу, будут не менее нежно ласкать мою, белую.


Я так устала, что рука моя дрожала, вставляя ключ в замочную скважину. Внезапно я испугалась: а вдруг патрона, такого теплого и уютного, не будет дома, или он поймет по моему виду, что сегодня что-то случилось. Я не собиралась устраивать ему допрос, чтобы проверить информацию, полученную от Магги. Хватит и того, что он из ее постели перебрался прямо в мою. Это причиняло боль. Хотя разве можно быть единственной для того, кто живет вечно…

Мои опасения оказались напрасны: патрон вышел из кухни, обнял меня и прошептал, что соскучился. В комнате вкусно пахло жарким. Он подтолкнул меня в кухню. Там был празднично накрыт стол. Не самый лучший момент для выяснения отношений.

— Жаркое в духовке. Будет готово минут через пятнадцать. Ты как раз вовремя. Где была? Как прошла встреча с Мартином? Ты рассказала ему, что с тобой случилось во время съемки? — забросал он меня вопросами.

Я наплела, что Мартин очень занят на работе, поэтому я зашла к Биргитте, а она напилась, поскольку у нее проблемы с Арвидом… Нет, я даже не вспоминала о том, что случилось… Вероятно, тогда у меня просто разыгралось воображение. А что делал он?

Патрон налил нам вина, мы чокнулись и сели.

— Я запланировал довольно неприятную работу, которую долго откладывал. Пожилая дама, настоящая аристократка, ей за девяносто, но она бодра и полна жизни. Я позволил ей пожить лишний год, потом еще один. Высшие силы тоже не торопились, но теперь пришел ее черед. Сердце уже едва билось, и я решил пойти туда, раз уж ты оказалась занята. Но по дороге мне позвонил Иисус и предложил выпить вместе бокал вина, так что у меня появился повод оттянуть визит к старушке. Благодаря этому она еще успеет сыграть последний раз в покер.

— Иисус? Ты встречался с Иисусом? За бокалом вина?!

— Именно так. Мы с ним редко встречаемся, так что я не мог отказать. Мы посидели пару часов в баре в Старом городе — он бывал там и раньше, — и поболтали. Иисус не в лучшей форме, и я старался подбодрить его. Но, по-моему, мне это не удалось.

— Мы говорим с тобой о том самом Иисусе? Из Библии? Иисусе из Назарета? Сыне Божием?

— Откуда такая подозрительность? — удивился патрон. — А с кем же еще? Что в этом странного?

Я расхохоталась:

— Я чуть не купилась на это с Дьяволом. Ты ведь так образно выражаешься. Только не говори мне, что Иисус тоже бродит по Стокгольму. Или наш город стал местом проведения экзистенциальной конференции? Только без ограничения движения и полицейских кордонов? Я всегда считала, что Иисус умер две тысячи лет назад. Он, конечно, воскрес, если верить Библии, но ненадолго, и потом снова исчез навсегда…

Патрон только улыбнулся.

— Мы распеваем, что Бог ходит по земле, по улицам и площадям… ты знаешь все эти песнопения… Но стоит кому-нибудь заявить, что он видел Иисуса на площади, как его немедленно объявят сумасшедшим… Но, несмотря на все это, мы верим… Верим, что Бог существует, или Иисус существует, и что он ходит по площадям и улицам, хотя…

— По-моему, ты сама не понимаешь, что говоришь. Я это и имел в виду, что он ходит по улицам и площадям. Подчеркиваю, ходит, а не порхает, как ангелы. И не только он. Будда, Мухаммед и множество других пророков ходят по улицам и продолжают делать свое дело… Во благо человечества.

Облокотившись на спинку стула, я посмотрела на патрона. Нет, он не смеялся надо мной. Напротив, был абсолютно серьезен. С точно таким же видом он говорил о Дьяволе. Но я уже не могла успокоиться. Все это было выше моего понимания.

— Так ты встречался с Иисусом? Но как же он жив до сих пор? Нет, я так больше не могу… Не могу поверить, что он… Что ему делать в Стокгольме?

— В каком смысле?

— Ну… ты ведь тоже здесь… Что вы все тут забыли?

Патрон снова улыбнулся.

— Стокгольм, конечно, не столица мира, но люди живут и умирают и здесь. Для нас с Иисусом мир — место работы, просто обычно мы трудимся на разных широтах, а когда оказываемся поблизости, встречаемся. Как сегодня. В этом нет ничего странного, Эрика. Странным было только его самочувствие.

— И что с ним?

Патрон вздохнул и поднялся со стула, чтобы проверить жаркое в духовке. Он быстро захлопнул дверцу, но аромат распространился по кухне с новой силой, и у меня потекли слюнки.

— Я редко видел Иисуса довольным, но сегодня он был в ужасном настроении. Он много говорил. О нехватке… Подожди, какое же слово он использовал… не мораль… не любовь… у него очень богатый словарный запас… Кажется, он говорил о понимании. Иисус сказал, что его работа — борьба со злом, и многие века оно не меняло свой облик, оставаясь прежним. Зато добро изменилось. Теперь это уже не два прямо противоположных полюса, так он выразился. Добрым людям стало не до хороших поступков — они слишком заняты тем, чтобы выжить. Более того, многие вообще забыли, что такое творить добро. А если пропадает интерес к доброте, пропадает и само добро. Признаюсь, это звучало мелодраматично, даже на грани патетики, но я постарался утешить его, как мог. Хотя, признаться, меня тоже иногда посещают такие мысли. Помнишь наш разговор пару дней назад? Я сказал, что нахожу людей скучными и трусливыми. Мне редко встречаются такие, кого интересует, что станется с ними после смерти. Большинство живут одним днем и не задумываются о том, что произойдет завтра. Их девиз: «После нас хоть потоп». Какая чушь! Все мы прекрасно знаем, что будет завтра, и только притворяемся, что нас это не волнует.

— Но разве не Иисус говорил людям: «Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы»[20]?

Патрон вздохнул.

— Да, но это не противоречит моим словам. Можно жить сегодняшним днем и одновременно строить планы на завтра. Я говорю о другом. Немного подумать о будущем никому не повредит. Скорее, наоборот. Знаю, тебе это кажется нелогичным, но именно так сказал Иисус. Наверное, он очень устал.

— И что было дальше?

— Его меланхолия передалась мне, и мы сидели вместе, заказывая бокал за бокалом. Вспоминали старые времена, беседовали… А потом он вдруг сказал то, что напугало меня больше всего.

— Что?

Патрон вынул из духовки жаркое. Разделив его на две порции, разложил их по тарелкам, добавил гарнир и изящным жестом поставил на стол. Я принялась за еду. Он тоже. Утолив голод, я продолжила расспросы. Никакое жаркое в мире не могло унять моего любопытства.

— Восхитительно! Спасибо за ужин. Так что сказал Иисус?

Патрон отложил нож и вилку, проглотил кусочек мяса и взялся за бокал.

— Он сказал… сказал, что временами наш уговор кажется ему не таким уж удачным решением. Он боится, что соглашение, достигнутое нами, да, то самое, две тысячи лет назад, было большой ошибкой. Представь, сказал он, и глаза его увлажнились, представь, что Высшие силы получили бы то, что хотели. Скольких бед нам удалось бы избежать… и мне тоже не пришлось бы страдать… Что я мог на это ответить? Ведь самое лучшее, что случилось со мной за последние тысячелетия, это ты.

«А как же Магга?» — чуть не спросила я, но вовремя прикусила язык. Думаю, с ней ему тоже было неплохо, учитывая ее фигуру.

— Что за уговор?

Патрон доел то, что оставалось у него на тарелке. Томаты и оливки сначала лежали ровными полукружьями, но в процессе еды перемешались и превратились в красно-черную массу… Смешай любовь и смерть — и получатся помои.

Он не отвечал, и я повторила вопрос. Потом еще раз. Все это время Смерть смотрел на меня очень серьезно. В конце концов он протянул руку и погладил меня по щеке. Я поймала кончики его пальцев губами и лизнула. Он встал и положил нам добавки.

— Я хотел бы спокойно поесть. Я очень долго и старательно готовил ужин, и он стоит того, чтобы ему уделили должное внимание. Сделай это, Эрика, ради меня. А потом мы перейдем в гостиную, и я все тебе расскажу, обещаю.

Мы сосредоточились на еде и перевели разговор на другую тему. Я рассказала о своей встрече с Биргиттой и о том, что Роберт переехал жить к матери Габриэллы. Патрон рассмеялся.

— Я был прав… Как всегда, уж не сочти за хвастовство. Помнишь, я говорил, что не так легко управлять жизнями других людей? Это требует опыта и знаний. Не знаю, чего ты хотела добиться, уничтожив эту девушку, но ты не преуспела. Тебе хотелось, чтобы Роберт вырос и повзрослел. Это произошло, но совсем не так, как ты ожидала. Ты когда-нибудь задумывалась, что бывает, когда внезапно случается то, чего ты сильно желала, но совсем не так или с неожиданным результатом… И ты вдруг осознаешь, что хотела совсем не этого. Именно так случилось у нас с Иисусом. Мы получили то, что хотели. Но какой ценой!

— Ты обещал рассказать мне все, помнишь? — Мне так интересно было услышать его рассказ, что я даже забыла про Маггу. Потом сама решу, верить ему или нет. Пожалуй, уже даже решила: не верить.

Патрон протянул мне руку, помогая встать, поцеловал в затылок и повел к дивану. Кресло предназначалось ему. Усадив меня, он удалился в кухню и вернулся через секунду с двумя изумрудно-зелеными бокалами, поставленными на книгу. В этом импровизированном подносе я тут же узнала старую Библию, доставшуюся мне от бабушки и дедушки. В бокалах был мой любимый напиток — кайпиринья. Кайпиринья на Библии? Я не верила своим глазам.

— Тебе же не нравится этот коктейль.

— Нет, но тебе он нравится. Выпьем за жизнь, Эрика. За зеленую траву и деревья! За жизнь до и после смерти.

Я сделала глоток изумрудной жидкости и уютно устроилась на диване, укрыв ноги пледом. Патрон пригубил коктейль, откинулся на спинку кресла и положил Библию на журнальный столик между нами. Закрыв глаза, он начал свой рассказ.

— Это случилось около двух тысяч лет назад. Я был в отчаянии. Мое существование было сплошным кошмаром. Я у всех вызывал ужас и, куда бы ни пришел, меня встречали крики, слезы, страх и ненависть. Видя каждый день испуганных людей, дрожащих, как кролики перед удавом, я начал терять интерес к работе. Я уговаривал их, умолял, держал за руку — все бесполезно. Они ненавидели меня. Люди боялись смерти, считая ее неизбежным и мрачным концом всему. Они не верили мне, когда я говорил о переселении душ. Я начал терять терпение. Человечество забыло о своем происхождении и предназначении, и я не знал, что с этим делать. Силы мои были на исходе. Высшие силы тоже ничем не могли мне помочь. «Это ведь люди, а они по природе своей несовершенны», — вот и все, что они сказали, да я и сам давно уже это понял.

Римляне с их империей стояли мне поперек горла. Еда в избытке, вино льется рекой, искусство и культура процветают, но я видел, что государство на грани упадка. Их поверхностность внушала мне отвращение. Роскошные пиры, обжорство, жадность, ослепительный блеск золота… На фоне всего этого мое собственно одеяние казалось старым и потрепанным.

Спасло ли их золото? Ничуть. Крики и страх остались теми же. Пожалуй, даже стали еще сильнее. Все эти рабы, униженные, отчаявшиеся, забитые, беспомощные… Человеческая жизнь ничего не стоила. Жестокие наказания для ослушавшихся. Преступников до смерти забивали розгами на площади. Отдавали на съедение диким зверям. Хоронили заживо. Протыкали копьями. Сажали на кол. Распинали на крестах. Но, несмотря все эти жестокости, люди не желали умирать. Я так устал от их страха, Эрика. Устал иметь дело с людьми, которые боялись умереть и не хотели слушать мои объяснения.

Разумеется, до меня, как и до всех, дошли слухи об Иисусе из Назарета, утверждавшем, что он сын Высших сил, рожденный в результате непорочного зачатия. Я спросил о нем у Высших, но получил весьма туманный ответ. Ему не уготовили ни плана, ни предназначения, ни судьбы. Тогда я еще не имел электронных приборов, как сегодня, и пользовался только пергаментными свитками, на которых были записаны человеческие судьбы. Но в этих свитках не значился Иисус из Назарета. Для него было уготовано только начало… но не было конца.

Однажды я оказался в пустыне. Я хотел найти кочевников и присоединиться на какое-то время к их каравану. Незадолго до этого произошел большой пожар, унесший много жизней, и моего отсутствия на пару дней никто не заметил бы — столько обожженных душ одновременно отправились на тот свет. Я брел один по пустыне, обращая глаза к небесам, и ждал знака, который дал бы мне сил продолжать свою работу. Ты понимаешь, о чем я. Там было жарко. Очень жарко. У меня с собой была вода в кожаной фляге. Представляешь, какую ценность приобретает вода, когда температура сорок градусов в тени и вокруг лишь бесконечные песчаные дюны. Я думал о людях и спрашивал, когда же к ним вернется разум и они перестанут меня бояться. Когда наконец научатся принимать законы существования на земле и добровольно подчиняться им без уговоров и угроз. Я хотел, чтобы моя работа снова стала приятной, а души радовались и танцевали, покидая тело.

Я увидел его издалека. Он сидел у куста и медитировал. Он был неподвижен, и сперва я решил, что он спит. Мне случалось встречать одиноких путников, поэтому я не нашел в этом ничего странного и подошел ближе посмотреть, не нужна ли ему помощь. У меня была с собой вода и кусок хлеба за пазухой, которыми я мог бы поделиться с ним в случае необходимости.

Он не пошевелился, даже когда я приблизился. Я стоял и смотрел на него, чье лицо сегодня знакомо всем. Он был бледен, хотя проводил много времени на открытом воздухе. Волосы спутаны, под ногтями грязь. Глаза закрыты, выражение лица спокойное и бесстрастное. Меня поразил контраст его светлой кожи и темных волос. У него был очень выразительный рот, который напомнил мне о море. Одновременно сильный и чувственный. От него исходила такая мощная аура чувственности, что мне стало не по себе. Одет он был в потрепанную рубаху. На плечи накинуто что-то вроде грязного покрывала, защищающего от беспощадных лучей солнца. С волос на него стекали струйки пота. Я внезапно заметил, что плачу, что слезы льются по моим щекам и падают на выжженную солнцем бесплодную почву.

Не помню, сколько мы сидели рядом. Я временами отпивал воды из фляги и дремал. Он же сидел неподвижно. Постепенно тени стали длиннее, жара начала спадать, песок уже не обжигал ступни. Тогда он открыл глаза, и я понял, что это и есть Иисус из Назарета. Глаза у него были особенные. Он тоже сразу понял, кто сидит перед ним. «Я ждал тебя», — сказал он и протянул мне руку, думая, что я пришел за ним. Я взял ее в свою, но не распахнул одеяние. Я держал его за руку и ощущал в ней безнадежность. Я понял, что все это время он искал меня, ибо не знал, какой путь ему предназначен и что ему делать в жизни.

Мы начали беседу. Думаю, мы проговорили несколько дней и ночей, забыв о сне. Разделили воду и хлеб и утолили голод и жажду. Я уже слышал о его даре превращать один хлеб в сотню, а воду в вино, и эти слухи оказались правдивы. Все указывало на то, что передо мной не обычный человек.

Мы говорили обо всем. О людях, об их страстях, об отсутствии у них веры, надежды и любви. О войне и предательстве, о безумии и злодействе. Мы говорили о красоте, о нежной коже, о яблоках. Мы плакали и смеялись. И в конце концов решили, что наша встреча была предрешена: никто не понимал друг друга так хорошо, как мы с ним. И мы осознали, что у нас одна цель — помогать людям справиться со страхами, толкающими их на безумные поступки. И нашли способ побороть этот страх. Мы решили работать вместе, разделив обязанности. Лишившись части своих полномочий, я стал более могущественным. Парадокс, но это правда. Непобедимые никогда не достигают полного могущества, как и успешные никогда не становятся счастливыми. Тот, кто слишком много мнит о себе, обречен на поражение. Теперь я больше не был непобедим.

«Я должен перехитрить тебя, — сказал он. — Умереть и снова вернуться к жизни. Тем самым я докажу людям, что нужно верить в жизнь после смерти и надеяться на лучшее, что конец не обязательно неизбежен и конечен. Я должен умереть, — повторил он. — Меня уже вознесли на пьедестал, осталось только свергнуть меня оттуда. Так, чтобы все получилось, как в моих проповедях. Последние станут первыми, а первые последними. В вечности. Аминь». У него было хорошее чувство юмора. И теперь есть. И еще он самокритичен. Иисус не обижается на шутки и анекдоты о нем.

Таким образом, мы с ним придумали план и расписали, кто и каким образом будет действовать и как в результате изменятся наши обязанности. Иисус должен был продолжать проповедовать, пока не придет час устроить спектакль, жестокий и кровавый, который будет вызывать у людей слезы еще много веков. Они станут ощущать свою вину в том, что случилось. Но это был один из побочных эффектов запланированной нами операции. Закончив планировать, мы допили воду и доели хлеб, который никогда еще не казался мне таким вкусным.

На рассвете мы расстались. Солнце обещало жаркий день. Каждый пошел своей дорогой, держа в голове план действий на ближайшие годы. Я всегда знал, что с ним происходит. Слухи передавались, словно эстафетная палочка. Я слышал о его проповедях, о его влиянии на умы людей, о его последователях, число которых все росло. Мы были правы: люди нуждались в вере. Их не устраивало то, что они имели, и они сами устали бояться встречи со мной. Но наше сотрудничество привлекло внимание других. Дьявол навестила Иисуса в пустыне, но ей не удалось привлечь его на свою сторону. Тем не менее она не сдалась. Тогда у нее было много работы, и она наслаждалась своей властью. Страхи людей доставляли ей удовольствие: она буквально светилась, и это делало ее по-настоящему красивой. Она встречалась с людьми, спала с ними, флиртовала, болтала, уговаривала, опутывала невидимыми цепями, так что ей оставалось только дернуть за конец — и они устремлялись прямиком туда, где их ждал крест. Дьявол считала, что победа будет за ней, и когда мы встречались, я испытывал огромное желание рассказать ей все, чтобы стереть с ее лица эту самодовольную улыбку. Нам с ней пригодились актерские таланты в те годы. Наша игра была достойна высочайшей награды, поверь мне. И все это я делал на свой страх и риск. Я ведь еще не рассказал о своем плане Высшим силам.

И наступил тот день, которого так ждали я и все, кто верит в пророков. Иисуса вызвали на допрос к первосвященнику Каиафе и его приспешникам. Во время допроса им не удалось сломить Иисуса, и в конце концов его передали римлянам. Только они как оккупанты имели право приговаривать к смертной казни. Так Иисус попал в руки к Пилату. Бедный Пилат, ему так и не удалось смыть кровь Иисуса со своих рук. Я хорошо его знал. Мне не раз приходилось собирать души, покинувшие тело в результате его пыток. Жестокость Пилата не имела границ, так что в конце концов сами римляне призвали его к ответу. Пилат приказал солдатам высечь Иисуса и надеть ему на голову терновый венец. Но он поступил так от страха. Его душа была напугана до смерти. Я знаю это, потому что очень трудно было поймать ее и запереть во флаконе. И скажу тебе, она стала совсем бесцветной после того, что случилось. В тот день Пилат закончил свою жизнь.

И какой это был день, Эрика! Стояла чудовищная жара. Я следил за происходящим издали, затерявшись в толпе зевак. Казалось, в тот день все утратили последние остатки доброты и сочувствия. Никто не сознавал свою ничтожность. Всеми двигало лишь желание увидеть, насколько далеко может зайти зло, если ему не препятствовать. Они словно хотели спровоцировать Высшие силы, чтобы те хоть что-то предприняли. Но если бы Высшие хотели остановить злодейство, то нашли бы способ это сделать. Например, послали бы людям какой-то знак: потоп, уничтожающий все на своем пути, или чудовищный пожар, который заставил бы людей броситься врассыпную, как стаю гиен, чтобы спрятаться в своих норах. Но Высшие силы предпочли не вмешиваться. Видимо, у них тоже был свой план. Только, в отличие от нашего, предполагал другой конец этой истории.

Я шел вместе с другими за Иисусом, который нес свой крест по улицам. Люди кричали, толкались, в воздухе стоял запах пота и злорадства. Иисус был так же бледен, как обычно, лицо и тело его заливала кровь из бесчисленных ран. И глаза тоже, ослепляя. Ступни у него были окровавлены. Воздух вибрировал от жары и духоты. Удушливо пахло кровью. Я протиснулся ближе и попытался встретиться с ним глазами, чтобы он знал: я рядом и все будет хорошо; на другом конце черной радуги есть и вино и хлеб. Я хотел, чтобы он понял: освобождение совсем близко, и я его не подведу. Я приблизился, и римский солдат велел мне какое-то время нести крест. По-моему, только он один сочувствовал Иисусу. Во всяком случае, его лицо не выражало такого экстатического злорадства, как лица других. Но внезапно он передумал и оттолкнул меня с такой силой, что я упал. Меня чуть не затоптали насмерть. Но мы успели встретиться глазами с Иисусом. Я понял, что он все знает, и мне стало легче. В тот момент моя ненависть к людям была так сильна, что я забыл, зачем спасаю их от страхов. Я демократ, но мне далеко до Иисуса. И если бы не он, я давно уже отказался бы от нашего плана.

Патрон сделал глоток из бокала. Мой бокал уже опустел наполовину. Льдинки замерли внутри, словно тоже хотели услышать продолжение. Он заговорил снова глухим голосом, и я догадалась, что самое ужасное — впереди.

— Наконец, мы достигли Голгофы. Крест поставили так, как изображено на всех картинах, только в реальности это было гораздо страшнее. Крики, когда гвозди пробили плоть. Рука, которую вывернули, чтобы прибить как следует. Сладковатый запах крови. Лай собак. Смех и крики людей, для которых эта казнь стала праздником. Человек на кресте. Только я понимал, что он чувствует. На минуту мне даже показалось, что он тоже ненавидит людей, которые, подобно стае воронья, чернели под его ногами. Вспомнив, что наш с ним договор был скреплен водой, я намочил тряпку, нацепил ее на палку и поднес к его губам. Иисус был без сознания, но его тело молило об освобождении. Я заметил неподалеку группку плачущих мужчин и женщин, и благодаря им моя ненависть к человечеству немного ослабла.

Сгустились сумерки, и я понял, что наступил решающий момент. Я должен был сделать то, что должен, не вызывая подозрений. Кровожадной толпе тоже наскучило зрелище мучений. Я подошел к кресту. Иисус висел неподвижно, уронив голову на грудь. Никто не обратил на меня внимания. Люди уже разбились на группы и болтали между собой о своем, обмениваясь сплетнями и строя планы на вечер. Я достал глиняный сосуд — да, в то время я использовал глину, распахнул одеяние и сделал глубокий вдох. Это заняло долю секунды. Сосуд наполнился душой Иисуса, белой, как первый снег. Странно было видеть этот цвет в стране, где от солнца все стало коричневым. Ослепительно белая, душа спокойно лежала в сосуде. Я заткнул его пробкой и сунул в карман. Вскоре после этого один из солдат ткнул Иисуса копьем в бок и объявил, что тот мертв. Это сообщение не произвело никакого впечатления ни на кого, кроме членов его семьи, друзей и учеников, которые застенали еще громче.

Я поспешил прочь, не в силах больше наблюдать этот чудовищный спектакль. В другой ситуации я поговорил бы с Высшими силами и спросил, зачем им понадобилась эта мучительная пытка, но побоялся раскрыть наш план. Я отправился к другу, обещавшему приютить меня на ночь. Лежал и размышлял. Друг пришел позже, мы разделили ужин с ним и его женой, обсуждая случившееся. Он рассказал, что в городе ходят слухи, будто земля дрожала и камни сыпались с гор. Друга привела в отчаяние чудовищная казнь Иисуса, и он боялся, что все это бросит тень на их народ на многие годы вперед. «Расскажи, как это происходило, — попросил меня он. — Объясни, почему нам доставляет такое удовольствие убивать невинных людей, но мы так легко закрываем глаза на преступления и даже сочувствуем преступникам. Откуда в нас это зло? Кто вложил его в наши души? Кто управляет им?» Он слышал о существовании Дьявола, но не верил, что она обладает такой властью над людьми. Я не знал, что ему ответить. Мы легли спать, но сон не принес нам покоя. Мысли теснились в голове до утра.

Не помню, чем я занимался весь следующий день. Вероятно, бродил по улицам, смотрел, как люди собираются в группки, обсуждая вчерашние события. Кто-то сказал, что Пилату приснился пророческий сон, кто-то — что слышал, как распятые на крестах говорили друг с другом, третий утверждал, что видел, как черные птицы вились вокруг Иисуса, и это указывает на его причастность к темным силам. Четвертый был благодарен римлянам за то, что они в кои-то веки сделали для страны что-то полезное, пятому казалось, что он встретил Иисуса живым на улице. Многие задавались тем же вопросом, что и мой друг: как это могло произойти? Но ни у кого не было ответа.

Наступил третий день. Мы с Иисусом заранее выбрали это магическое число — три. Оно подходило как нельзя лучше: люди еще не успели бы успокоиться и забыть о том, что случилось. Я взял с собой хлеб, воду, вино, масло и целебные мази. Иисуса отнесли в пещеру. Мне удалось незаметно пробраться туда, но у самого входа я внезапно увидел двух женщин. Они плакали, стенали и взывали к своему Учителю. Я не знал, как пройти мимо них незаметно. К тому же вход в пещеру прикрывал огромный камень, и я понятия не имел, смогу ли отодвинуть его в одиночку. Женщины собрали цветы и начали сооружать перед входом импровизированный алтарь. Они опустились на колени, продолжая причитать. Это было так человечно, так гуманно и так красиво, что я обрел часть утраченной мною веры в людей. И внезапно я понял, что именно они помогут мне. Я чувствовал, что им можно доверять. Подойдя к женщинам, я коснулся плеча одной из них.

Они приняли меня в свой круг, не задавая лишних вопросов. «Мы горюем о нашем Господине и Учителе, которого потеряли», — сказали женщины. «Знаю, — ответил я. — И помогу обратить ваше горе в радость. Я знаю Иисуса, знаю, чего он хочет. Помогите мне отодвинуть камень и оставьте нас ненадолго. Потом возвращайтесь, но не говорите никому о том, что видели. Я не осквернитель гробниц и не вор, я Смерть. Но пришел, чтобы дать вам вечную жизнь…»

Я и сам не заметил, что повторил слова Иисуса. Женщины кивнули. Вместе мы отодвинули камень, и я протиснулся в пещеру. Мы ободрали руки в кровь, но никто не обращал на это внимания. Возможно, нам помогали Высшие силы. Камень оказался настолько тяжел, что даже нам втроем было трудно сдвинуть его с места.

Женщины с благодарностью расцеловали меня и ушли. Я вошел в пещеру к Иисусу или тому, что осталось от него. Тело, завернутое в белый саван, неподвижно лежало на земле. Лицо его было бледным. Я вдруг испугался, что у меня ничего не получится, но все равно решил попытаться. Распахнул одеяние и накрыл им тело. Вынул пробку из сосуда и выдохнул. Тот же простой процесс, только наоборот. Впервые в истории человечества. Иисус лежал неподвижно еще минуту. Я решил, что все пропало и теперь все страдания мира снова лягут на мои плечи. Но тут внезапно случилось то, на что я так надеялся. Душа приблизилась к лицу Иисуса, закружилась и внезапно исчезла. В то же мгновение его ресницы затрепетали и губы приоткрылись. Он открыл глаза. Я понял, что у нас все получилось, и сердце мое преисполнилось бесконечной радостью, ибо невозможное стало возможным.

Мы обнялись как братья. Мы говорили о том, что произошло. Разделили хлеб и вино, и этот скудный обед показался мне божественным в своей простоте. Он вернул Иисусу утраченные силы. Раны его снова начали кровоточить, и я обмыл их, натер целебными мазями и присыпал травами. Он между тем растирал окоченевшие пальцы.

Иисус не хотел говорить о пытках, только упомянул, что его много раз одолевали сомнения, стоит ли наша цель таких страданий. Обсудив будущее, мы решили встречаться каждый вечер у пещеры, чтобы удостовериться, что все идет, как должно. После этого я вышел наружу и встал перед входом, ожидая женщин. Когда они подошли, я сообщил, что их Учитель воскрес из мертвых, и они должны оповестить об этом всех, кто встретится им на пути, не упоминая обо мне. «Таково желание Иисуса», — сказал я им. Оставив их, я отправился в дом моего друга.

Мой бокал с кайпириньей опустел. Ночь опустилась на город, но мне не хотелось включать лампу или зажигать свечи. Я испытывала странное ощущение покоя, сидя в темноте и слушая, как Смерть приглушенным голосом рассказывает свои истории.

— Прошло несколько дней, и случилось так, как мы и планировали. Слухи о воскрешении Иисуса из мертвых распространились сначала по городу, а потом и по всей стране. Люди шептали, что его обнаружили сперва две женщины, а потом он явился своим ученикам и последователям. Говорили, что он снова начал проповедовать, еще красноречивее, чем прежде, и велит ученикам продолжать его дело. Не все верили в это, кое-кто утверждал, что ученики выкрали тело Иисуса и все выдумали. Мы с ним виделись каждый вечер и разговаривали. Он жаловался мне, что его ученикам по-прежнему не хватает мужества и они сильно зависят от него. Мы откладывали последний акт пьесы со дня на день, пока не убедились, что все пройдет, как задумано. Иисус придумал план, как убедить сомневающихся. В один прекрасный день он попрощался с учениками и исчез. Мы все подготовили, и со стороны это выглядело так, будто он поднимается на облаке в небо.

После этого мы с ним распрощались. Он читал проповеди о вечной жизни и обрел ее. Благодаря Высшим силам, позволившим ему это. Вскоре нас вызвали к ним для объяснения. Сначала они были в ярости. Говорили, что воскресение из мертвых разделит людей на тех, кто верит, и тех, кто не верит, а это нарушит созданную ими мировую гармонию. Мы защищались, утверждая, что нашли решение для тех, кто не желает примириться со смертью. Что в конце концов люди все равно узнают правду, но мы избавили их от страха, дали им новое лекарство от болезни, не поддающейся лечению. И Высшие силы отпустили нас. Однако я до сих пор не знаю, простили они нас или нет. Наказание все же последовало. Иисусу сказали, что раз он хотел дать людям вечную жизнь, теперь ему самому предстоит вечно бродить по земле и доказывать это снова и снова. Высшие силы отказались от его души, заявив, что он волен распоряжаться ею и продолжать дело, начатое при жизни. Другим пророкам повезло куда больше. Они могут бесконечно возрождаться в новых телах. У меня Высшие на время забрали квоты, заставив подчиняться их приказаниям. Последователей Иисуса, христиан, как их называли, жестоко преследовали еще долгие годы, а у меня были связаны руки. Со временем Высшие силы смягчились, видимо, поняв, что сделанное нами пошло на пользу человечеству. Души людей успокоились. Теперь мой приход встречали не только страх и слезы.

— А что же ждет Иисуса?

— Не знаю, Эрика, не знаю. Я ни разу не слышал, чтобы Высшие силы обмолвились о своих планах. Мне никогда не поручали заданий, связанных с Иисусом. Его жизнь и смерть так и остались белым листом в моем архиве.

— Но чем он сейчас занимается?

— Как и я, он обречен бродить среди людей и выполнять задания Высших сил. Его миссия — сеять добро. Примирение злейших врагов, милосердие палача — все это невидимые дела его рук. Как ты догадываешься, его труд — не из легких. Возможности Иисуса ограничены: ведь он имеет дело с людьми. Моя же задача — собирать души, только теперь они знают, что один раз я смягчился, и все надеются на это. Иисус и я… мы бродим по земле и встречаем разных людей. Мы выполняем нашу работу, а потом встречаемся и все обсуждаем. Мы считали, что сделанное нами — самый важный шаг в истории человечества. Благодаря этому мужество победило страх, добро восторжествовало над злом. Во всяком случае, те, кто верит в вечную жизнь, принимают меня без страха. При этом неважно, чьи они последователи — Будды, Мухаммеда или Аристотеля… Мне все равно, лишь бы они не вопили от ужаса при виде меня. Но в последнее время все изменилось…

— То есть?

— Я все чаще замечаю, что вера исчезла. Причем все ее разновидности. На смену пришло безразличие. И одиночество. Все больше и больше людей чувствуют себя одинокими. Иисусу кажется, что он говорит с глухонемыми. Я сталкиваюсь с той же проблемой. Все реже мне попадаются те, кто хотят слышать и видеть. И вот мы сидим с Иисусом за бокалом вина, двое мужчин средних лет, которые когда-то верили, что им удастся изменить мир. Но потерпели поражение. Поражение от женщины. От женщины, которая не желает стареть вместе с нами. У Иисуса проблемы с суставами, меня мучает ревматизм, мы уже не те, какими были раньше… а она… она порхает как бабочка…

— А что делают другие пророки?

— Что могут. Но они, как я уже говорил, в отличие от нас, вселяются в разные тела. Хотя это им теперь мало помогает.

— Если даже Высшие силы ничего не знают о миссии Иисуса, то как простым людям понять ваш план?

Патрон ничего не ответил. Мы долго сидели в темноте, потом он встал, подошел ко мне и погладил по волосам. Это был он, и никто, кроме него. Смерть во плоти. Теплая и мягкая. Человечная.

— Я пойду спать, а ты?

Я кивнула, поцеловала его, и он удалился в нашу с ним маленькую вселенную. Я хотела последовать за ним, но почему-то осталась сидеть одна в сгущавшейся темноте, пока глаза перестали что-либо различать. Все, что я видела перед собой, была лишь ночь.


Глава 15

<p>Глава 15</p>

Как убить человека, когда уже две тысячи лет никого не распинают на крестах? Конечно, есть и другие варианты физического насилия, причем довольно эффективные. Например, как убить ребенка: взять за ноги и бить головой о стены и шкафы, пока очередной удар не станет роковым? А самых маленьких просто трясти, пока голова не оторвется от тела? Можно избить до смерти. Или использовать нож. Все это проверенные способы.

Еще можно отправить детей на войну. Одеть в мундиры, как взрослых, дать в руки оружие. Или послать искать мины. Можно морить их голодом или поить отравленной водой. В деле убийства детей человечество всегда проявляло большую изобретательность.

Для тех, кто брезгует марать руки кровью, есть слова. Они не наносят физических ран, но травмируют и иногда даже убивают душу ребенка. Нужно только твердить ему неустанно, что он ничтожество, что ничего не добьется в жизни. Тогда он будет постоянно испытывать чувство вины за то, что родился. Можно заставить его чувствовать себя глупым, толстым, безобразным… Этот список бесконечен. Делая это умело и расчетливо, вы быстро уничтожите слабую детскую душу. Останется только оболочка, которая будет брести по бесконечной пустыне. Снаружи живая, но мертвая внутри. А есть ведь еще и сексуальное насилие.

Но можно поступить, как я. Предоставить ребенку встретить свою судьбу, которая предполагает, что кто-то другой проживет еще один лишний день. Тем более, что душе, которую я собираюсь выпустить, не придется проходить через какой-нибудь банк душ, она очень скоро попадет в новое тело. Так что речь тут идет не о смерти, а скорее о жизни. Я могу с гордостью сказать, что совершила это во имя высокой цели.

Я сидела за кухонным столом, пила кофе и листала газету, мысленно подбирая правильные слова. Мы со Смертью провели бурную ночь, забыв обо всех табу. Мы брали и отдавали с одинаковой страстью, пока не заснули в объятиях друг друга, потные и утомленные, под надзором паука, облюбовавшего мой потолок.

Видимо, патрон встал довольно рано, потому что, когда я вышла в кухню, стол уже был накрыт к завтраку: кофе, молоко, теплые круассаны. Рядом лежала записка, в которой он написал черными чернилами, что плохо спал и решил сегодня вместо работы совершить морскую прогулку на одном из кораблей, совершавших рейсы в шхеры. Часы показывали десять, так что он, должно быть, ушел давно. Видимо, перспектива провести утро со мной больше не привлекала его. Внизу патрон приписал, что будет благодарен, если я устрою пару смертельных случаев по своему выбору, поскольку у него сегодня нет вдохновения. Одеяние и коса стоят в прихожей, сообщал он, но косу можно и не брать — она занимает много места.

Значит, у него нет вдохновения! Типичная отговорка для того, кому лень выполнять свою работу. Магга была права. И Карина Сален — тоже. Хотя какое мне до этого дело? Я порадовалась, что его нет: это давало мне возможность спокойно осуществить мой план. Записка позволяла, скопировав почерк Смерти, написать собственную. К счастью, вещи успокоились. Кастрюли мне больше не подмигивали, а картины не выпрыгивали из рамок. Мои вчерашние лихорадочные скитания по городу сегодня казались галлюцинацией, путешествием Алисы в Зазеркалье.

Я развернула утреннюю газету на странице с объявлениями о смертях — это уже вошло у меня в привычку. И сразу увидела знакомое имя: Густав Шоквист. А рядом Агнес Шоквист. Она умерла через два дня после его смерти. Удивительно, как легко умереть, если ты твердо решил покинуть этот мир. Можно только поражаться силе мысли человека, когда речь идет о желании жить или умереть. Под сообщением было написано, что четверо детей и внуки скорбят по усопшим. Сколько именно внуков, не уточнялось. И стихотворение, но не из стандартного набора, какой есть в каждом похоронном бюро, а специально подобранное родственниками. Речь в нем шла о встречах.

На другой полосе была напечатана статья о жизни Густава и Агнес, подписанная их же фамилией. Я решила, что это сын, которого мы видели в больнице. Текст, дышавший нежностью, больше походил на сказку, чем на статью. Там говорилось, как Густав и Агнес родились, росли, учились, встретились, обручились, поженились. Рассказывалось о их работе и интересах, особенно об интересе к Ближнему Востоку и о высоких идеалах, которые они прививали своим детям. Патрон говорил, что Густав был жадным, но в статье об этом не упоминалось.

Странно, что в газетах всегда пишут о выдающихся людях: революционерах, творческих личностях, лидерах, которые неизменно во всем добивались успеха, вдохновляли других, поддерживали семью, друзей и коллег. Но что, если бы кто-нибудь написал не слишком позитивный некролог: «Кайса такая-то умерла… и должен признаться, никто о ней особо не скорбит. Жадная и злая, она за всю свою жизнь ни про кого не сказала доброго слова. Дома изводила мужа и детей скаредностью. У нее вечно было скверное настроение, а на работе она подлизывалась к начальникам и издевалась над подчиненными. Не питала интереса ни к чему, кроме телевизора, и не имела никаких талантов. Не читала книг, не занималась благотворительностью и не ходила на выборы. Что касается друзей, то раз в пять лет она встречалась с бывшими одноклассницами по пансиону, такими же скучными и лицемерными, как и она сама. Вот почему никто не скорбит о ней. Пусть земля будет ей пухом».

Было бы забавно прочитать такое. Только никто никогда этого не напишет. Из страха перед общественным мнением, недовольством родственников и местью призрака самой Кайсы.

Кстати, о призраках. Интересно, сын Шоквиста написал эту статью сразу после смерти матери или через какое-то время? Мысли мои вернулись к рассказу Смерти об Иисусе и о заключенном между ними договоре, который обрек обоих на вечную жизнь. Трудно поверить в эту фантастическую историю. Дьявол кажется куда более реальным, ведь все мы сталкивались в жизни со злом. Но Иисус, бродящий по улицам и площадям? В своем обычном обличье? И никто ничего не заметил? Переселение душ я еще могу представить, но вечную жизнь в одном и том же теле? Блаженны верующие, которым не нужны доказательства, но я всегда относила себя к разряду сомневающихся. С другой стороны, ведь я поверила в существование Смерти. Может, патрон говорил образно или, как Том, переместил события во времени? В любом случае Иисус не имел ничего общего с моими планами на день, так что не стоило о нем и думать.

Я взяла блокнот, листы которого подозрительно напоминали тот, на котором патрон набросал свою записку. Вышла в прихожую, где, как и указывалось в записке, висело одеяние, и вынула из кармана стеклянный флакон. Осторожно вытащив пробку, я тщательно осмотрела ее и флакон. Они выглядели совершенно обычными: стекло не самого лучшего качества, грубая пробка. Я положила их перед собой на стол, достала купленную вчера черную ручку, окунула ее в чернила и начала тренироваться. Чернила растекались по бумаге, образуя кляксы, но в целом получалось неплохо. Только почерк бы совсем не похож на мой. Он стал размашистым и каким-то властным, что ли. Я писала и писала, пока ручка словно не приросла к руке, а начертание букв стало напоминать почерк Смерти. Его было не так-то легко скопировать: все эти закорючки вокруг «с» и «о», но в конце концов мне удалось изобразить что-то похожее.

Я закатала рукава, села поудобнее и написала почерком Смерти имена Тома и Аннетт на бумажке. Магга не дала мне точных инструкций, что именно надо написать, поэтому пришлось положиться на воображение. К именам я добавила примерную дату рождения, написала «Стокгольм» и номер сотового Тома. На мой взгляд, этих сведений было достаточно, чтобы послание дошло по адресу. Сложив бумажку, я обернула ею пробку, как советовала Магга. Конечно, мне придется снова вытащить пробку, чтобы впустить душу внутрь, но сейчас она легко вошла в горлышко флакона. Тем, кто имеет дело с судьбами людей, порой приятно ощутить свою власть.

Телефонный звонок отвлек мня от этих приготовлений. Я отложила флакон и взяла трубку. Мне больше не надо было бояться телефонных звонков: если это Том — я просто положу трубку. Это был Мартин.

— Эрика, привет! Как ты?

— Хорошо!

Стандартный ответ. Годится в девяносто пяти процентах случаев. Не требует комментариев и не вызывает дополнительных вопросов.

— Я тоже. Полно работы, но уже понемногу вырисовывается структура. Представь себе, оказывается, даже хаос поддается структурированию. У Эйнара Салена порядка не было ни в чем. Все бумаги перепутаны. Никак не пойму, что творилось у него в голове. Но теперь мы этого уже никогда не узнаем.

Он вздохнул. У меня чуть было не вырвалось, что я видела содержимое головы Салена, размазанное на спинке красного дивана.

— Никке принес мне фотографии. Даже раньше срока. И они превосходны. Он настоящий профессионал. Думаю, этого будет достаточно, чтобы зацепить парней из агентства. Я бы даже сказал, что это не реклама, а настоящее искусство. Я и не знал, что ты похожа на Мадонну. А твой Джон — просто находка. Клянусь, Эрика, если это не его ты видела за дверью в ту ночь, я готов съесть свою шляпу и кальсоны. Ты уверена, что это не приятель Малькольма?

У меня внутри все сжалось.

— Нет, вряд ли. Полицейский инспектор была у меня в воскресенье. Я забыла рассказать. Я и не подозревала, что у нас такая оперативная полиция. Они уже успели провести вскрытие и… — Я прервалась на полуслове. Зачем сообщать Мартину о том, что, по словам комиссара Россеус, кто-то видел у парковки фигуру Смерти. Как раз там, где нашли труп Габриэллы. Нужно скорее сменить тему. — …И врач передал им мои слова. Но я с тех пор много думала о случившемся и пришла к выводу, что была слишком пьяна, и у меня просто разыгралось воображение. Я так и сказала полицейским.

— Ага. — Видимо, Мартин был очень занят, и ему было не до того, чтобы выяснять подробности.

— В любом случае я хотел бы, чтобы ты пришла посмотреть на фотографии. Уверяю тебя, они потрясающие. Заодно мы с тобой покумекали бы над рекламным текстом. Только одно меня тревожит, Эрика. Мы говорили о позитивном образе в рекламе. Фотографии отличные, и твоя идея просто гениальна, но, глядя на них, в голову приходит скорее обратное. Над этим придется еще поработать.

— Как дела у Биргитты? Я была у нее вечером. Это ужасно — то, что случилось с украшениями, Мартин. Вы обратились в полицию? Или в страховую компанию? Биргитта считает, что это бесполезно, но я не верю… Ты ведь всегда…

Мартина расстроили мои слова.

— Она была в истерике, но когда я вернулся домой, уже успокоилась, и мы с ней все обсудили. Биргитта сегодня позвонит в страховую компанию. Мы решили не сообщать им правду и сказать, что Арвид просто вынес драгоценности на улицу поиграть. Это почти правда. Едва ли нам кто-то поможет, но вдруг… Если драгоценности появятся в ломбарде или антикварном салоне, а некоторые из них довольно редкие, то об этом сообщат в полицию. Я больше надеюсь на страховую компанию. Если повезет, нам поверят. Биргитта говорила, ты обещала помочь ей с Арвидом, чтобы она все успела. Очень мило с твоей стороны.

Я пробормотала что-то вроде «разумеется», и Мартин предложил мне сразу приехать к нему в офис. Он больше не хотел обсуждать личную жизнь, и я не собиралась принуждать его. Положив трубку, я вдруг поняла, что сегодня вторник, а значит, ровно неделю назад Том бросил меня. Начало тому, что произойдет сегодня, было положено тогда. Мне понадобилось на один день больше, чем Богу на сотворение мира, и это при том, что я не брала выходной.


Едва войдя в приемную Мартина, я сразу заметила перемены. Письменный стол, фотографии, шкафы — все осталось на своих местах, и Эйра, как обычно, сидела за столом, но уже не такая неприступная, как раньше. Первое, что бросилось мне в глаза, это седая прядь в ее темных волосах. Особенно поражало то, что Эйра, всегда считавшая волосы главным женским украшением, не позаботилась ее закрасить. Она налила мне зеленого чаю, а себе кофе. Боюсь, это была уже пятая или шестая чашка за день. Едва я села, как Эйра заговорила:

— Знаешь, зачем Бог создал женщину, Эрика? Он быстро понял, что одному мужчине не справиться. Я так устала от мужа, что думаю, не отправить ли его куда-нибудь в отпуск с другими такими же лоботрясами, как он. Какая вообще от него польза? Он хоть что-нибудь делает по дому? А Роберт не звонит мне и не отвечает, когда звоню я. Нильсу следовало бы ему позвонить, но, думаешь, он сделает это? Нет! Если бы люди умирали не от старости, а от стресса, мой Нильс жил бы вечно.

Я поняла, что на самом деле раздражение Эйры вызвано поведением сына, а не мужа, и события последних дней сильно на нее повлияли. Раньше Эйре казалось, что Габриэлла — источник всех зол для их семьи, но именно после ее смерти эта семья начала распадаться. Я не осмелилась спросить, что думает поэтому поводу сама Эйра. После рассказа о переезде Роберта моя совесть уже несколько раз порывалась проснуться и схватить меня за горло, но я уговаривала ее спать дальше. Габриэлла была пробным камнем, а не частью хорошо продуманного плана, и все же меня удивляло, почему я не испытываю сочувствия к ее матери. Ведь это негуманно — презирать людей только за то, что они живут и ведут себя не так, как тебе хотелось бы.

Допив чай, я спросила, можно ли зайти к Мартину. Эйра фыркнула:

— Иди. Она сидит там уже целый час, так что пора бы ей убраться. Как будто кроме нее у Мартина других дел нет.

Я подошла к кабинету, постучала, подождала пару секунд и, не получив ответа, толкнула дверь. Мужчина и женщина, сидевшие за столом спиной ко мне, ничего не заметили, увлеченные разговором. Я стояла в нерешительности, не зная, уйти или остаться, но в конце концов окликнула Мартина и сделала несколько шагов вперед. Собеседники вздрогнули и обернулись ко мне. Я сразу узнала в женщине Карину Сален.

Она как никогда походила на спелую грушу. Распущенные черные волосы падали на плечи, на щеках горели пунцовые розы, красный пиджак плавно перетекал в черные брюки, обтягивающие пышные бедра и заканчивающиеся черными сапогами на высоком каблуке. Темные усики над губой были припудрены. Карина выглядела слишком цветущей и бесстыдно привлекательной для скорбящей вдовы, так что даже я, знавшая всю правду о смерти Салена, была поражена, увидев ее. Мартин же, напротив, показался мне усталым. Под глазами у него были темные круги.

— Привет, Эрика, я не слышал, как ты вошла. Познакомься! Это Карина. Карина Сален, вдова моего босса Эйнара, который застрелился. Такая трагедия!

Пока он говорил, я пожала протянутую Кариной руку и представилась. В ближайшие минуты нам троим предстояло играть свои роли. Мне следовало притворяться, что я никогда прежде не видела Карину Сален, хотя картина убийства явственно стояла у меня перед глазами. Может, смерть Эйнара и случилась по моей инициативе, но стреляла-то Карина. Она тоже делала вид, что понятия не имеет, кто я такая, и продолжала изображать скорбящую вдовушку. А Мартину пришлось притворяться, что он всегда симпатизировал Эйнару Салену и глубоко опечален его гибелью, хотя на самом деле все было наоборот. К тому же Мартину еще предстояло убедить меня, что интимная сцена, которую я наблюдала минуту назад, была не чем иным, как профессиональной беседой вдовы и коллеги ее погибшего мужа. Может, Мартин и знает об истинных чувствах Карины к покойному, но уж точно ничего не скажет. Удивительно все-таки устроено наше общество, со всеми этими правилами приличия! Карина первой вошла в роль:

— Привет, Эрика. Мартин рассказывал мне о тебе. Точнее, у него на столе лежали фотографии, и я, не удержавшись, взглянула. Черт, они просто потрясающие! Извини за грубость. Просто не могу выразить восхищение другими словами. Словно видишь настоящую смерть!

Даже голос у нее был фальшивым. Я сразу поняла, что она хочет сказать. «Играй твою роль, а я буду играть свою. Чтобы никто не догадался, где и при каких обстоятельствах мы познакомились. Так будет лучше для нас обеих». Я ничего не ответила, предоставив Мартину вести разговор.

— Я тебе это уже говорил. Карина… Госпожа Сален хотела узнать, чем Эйнар занимался последние дни перед кончиной. Для нас очень важно понять, вызвано ли его самоубийство личными мотивами или проблемами на работе. Второе может сильно повредить фирме, и мы пытаемся выяснить, так это или нет. Карина утверждает, что у них не было финансовых затруднений, но… в любом случае это касается только вдовы и нашего предприятия. Будь добра, никому не рассказывай о нашей с Кариной встрече.

Мартин проводил гостью до двери:

— Карина, позвони мне вечером, как договорились. Думаю, мы уже все прояснили, но если тебе понадобится помощь с похоронами, только скажи… Сотрудники компании будут рады помочь тебе. Еще раз прими мои соболезнования.

— Спасибо, — она умудрилась вместить в это короткое слово всю свою фальшивую скорбь и вышла из кабинета, оставив нас с Мартином наедине.

Сама не знаю почему, первые минуты я ощущала неловкость. Потом мы начали обсуждать работу, и вскоре я расслабилась. Я поняла, почему мы с Мартином дружим: нам всегда хорошо друг с другом и вместе проще придумывать новые идеи.

Фотографии действительно получились очень удачными. Мне было непривычно видеть себя со стороны и пришлось вообразить, будто это не я, а просто какая-то женщина средних лет, которая сидит на стуле, не подозревая, что ждет ее в ближайшие несколько секунд. Никке экспериментировал с освещением, и моя фигура на одних снимках получилась четкой, а на других — расплывчатой. Позади стоял мой патрон, и сразу было понятно, кто это, несмотря на отсутствие косы и капюшона. Фотографии Никке сделал гениально, и будь у нас столь же гениальный текст, их можно было бы сразу посылать их на конкурс рекламы. Мартин взволнованно рассматривал снимки.

— Я знал, что Никке гений, но это… Черт побери, от них меня бросает в дрожь. Эта игра света и тени, ты видишь… и эта Смерть… Я хотел сказать, Джон…

Мы перебирали фотографии, сравнивали, комментировали. И вдруг мне в глаза мне бросилась еще одна стопка, не замеченная мною раньше. На них за моей спиной не было ничего, кроме расплывчатого света, словно их неправильно проявили или капнули на бумагу каким-то раствором.

— Не обращай внимания, — сказал Мартин, заметив мой интерес, — Никке прислал несколько неудачных снимков, хотел, чтобы ты их тоже посмотрела.

Он сказал, что с ним еще никогда такого не случалось: одна из фигур просто-напросто исчезла с пленки. По-моему, дело в том, что он намудрил с проявителем, но это неважно, у нас и без них хватает хороших снимков. Осталось только выяснить мнение клиента. Кто знает, что они могут подумать о рекламе генетических тестов с помощью образа Смерти.

Я молчала, рассматривая фотографии, на которых не было Смерти. Никке прислал их мне, желая сообщить: что-то странное произошло при проявке, и химические реактивы тут ни при чем. Он хотел, чтобы я знала это, помня о том инциденте в ателье. Сам он наверняка не придавал этому большего значения. Я всегда удивлялась, насколько любовь к работе затмевала для Никке все остальное. Но ему было важно, чтобы я задумалась над случившимся. Может, у Смерти два лица, и одно из них камера не в силах запечатлеть? Может, именно это лицо он мне не показывает, как не рассказывает о романе с Маггой и другими женщинами? Или этот расплывчатый свет означает, что не нужно пытаться узнать вещи, не предназначенные для простых смертных?

— Можно мне взять их домой?

— Конечно, возьми. Только прошу тебя, не отвлекайся, подумай лучше над текстом, — попросил Мартин, и я поняла, что сейчас речь пойдет о Томе. Я ответила, что наши отношения закончились навсегда, потому что мне стало известно, что они с Аннетт несколько месяцев назад купили дом. Втайне от меня.

— Никогда бы о нем такого не подумал. Вы были отличной парой, прости за банальность. У меня в голове не укладывается, как Том мог так поступить с тобой. Как ты себя чувствуешь? Держишься?

— Не знаю, Мартин. Не знаю, как мне удается держаться. Мы с тобой давно знакомы, может, ты сам ответишь на этот вопрос? Похожа я на человека, который преодолел все трудности и идет к новой цели? Скажи!

В моем голосе звучало отчаяние, и я надеялась, что Мартин найдет нужные слова, чтобы меня успокоить. Но он предпочел словам действие: обнял меня, посмотрел в глаза и сказал, что восхищается моим мужеством, но мне необходимо выплакаться, излить свое горе. Только не надо снова напиваться до бессознательного состояния, как в тот вечер, когда мне померещилась смерть за дверью. Потом он разомкнул объятия, взглянул на часы и сказал, что очень сожалеет, но уже опаздывает на следующую встречу. Я ответила, что все в порядке, и обещала позвонить, когда что-нибудь придумаю. Он еще раз поблагодарил меня за предложение позаботиться об Арвиде.

Выходя из кабинета, я знала, что Мартин в последний раз видит во мне друга. Теперь он всегда будет считать меня виновницей смерти его сына.


Биргитта открыла через секунду после моего звонка, словно весь день стояла под дверью и ждала, когда же я исполню обещание, дав ей хотя бы немного отдыха от больного ребенка, чего не удосужилось дать государство. Она выглядела гораздо лучше, чем вчера, и я не почувствовала запаха алкоголя. Казалось, перспектива провести несколько часов в тишине и покое вернула ей силы. Не пригласив меня зайти, Биргитта выставила за дверь Арвида. Он был полностью одет, но, казалось совершенно равнодушен к тому, что его отправляют на прогулку с чужой тетей.

— У него в кармане деньги и сладости. Делайте что хотите, но, думаю, кино будет лучше всего, не так ли, Арвид? — Биргитта заглянула сыну в лицо. — Мы с тобой говорили об этом утром. — Она обратилась ко мне: — Он сказал, что с удовольствием поедет в Герон-Сити. Мы там как-то были, и ему понравилось прыгать на батуте. Кроме того, там полно ресторанов. Если для тебя это недалеко. Можешь взять нашу машину. Мне она не нужна, а Мартин сегодня поехал на работу на метро. Что скажешь?

— Хорошо, — ответила я, решив не спрашивать, как она себя чувствует, и поинтересовалась, как дела с украшениями, это было безопаснее. Биргитта сказала, что будет звонить по этому поводу, когда мы уйдем. Поблагодарив меня еще раз за помощь, она так быстро захлопнула дверь, что чуть не прищемила куртку Арвида.

Я знала, чем она сейчас займется. Нет, сегодня она не будет пить вино и вместо этого сварит крепкий кофе, включит свою любимую музыку и посидит немного, наслаждаясь покоем. Потом взглянет на часы, поймет, что осталось мало времени, и бросится к телефону, опасаясь, что я приведу Арвида обратно, сказав, что не справилась с ним. Мы не договорились, когда мне привести Арвида домой. Биргитта боялась назвать точное время, потому что не знала, сколько я планировала отсутствовать. Я же промолчала, потому что знала, что в любом случае не сдержу обещания. Кинотеатр действительно был идеальным решением проблемы: на то, чтобы доехать туда, посмотреть фильм и вернуться, наверняка уйдет несколько часов. К тому же это не требовало от меня особой изобретательности.

Биргитта еще не знает, что эти последние мгновения будут преследовать ее всю жизнь, снова и снова: уход Арвида, хлопок двери. Она будет беспрестанно искать ответ на вопрос «почему». Она не раз задумается о том, как могла считать меня своей подругой, и обвинит себя в том, что предпочла пару часов одиночества благополучию сына. Точно так же, как мать Сисселы теперь проклинает себя за то, что припарковалась не в том месте. Возможно, Биргитта откажется видеть меня, говорить со мной и будет горевать в одиночестве. Но в конце концов она поймет: то, что сделала я, было для нее единственным шансом обрести свободу.

Мы с Арвидом пошли к машине — новому и чистому «БМВ» со светлыми кожаными сиденьями. Странно было видеть эту машину, помня, какой беспорядок царит в доме Мартина и Биргитты. Перед тем как отправиться сюда, я заехала домой. Странные фотографии не давали мне покоя, и я облегчением оставила их в квартире. Потом взяла одеяние и флакон и положила их в сумку. Теперь я сунула сумку в багажник, чтобы Арвид не добрался до ее содержимого. Пока что он не произнес ни слова, мирно сел на переднее сиденье и пристегнулся. Я хотела сказать, что он должен сидеть сзади, но побоялась спровоцировать истерику. Рано или поздно это все равно случится, но сейчас я к этому еще морально не готова. К тому же кто знает, что может выкинуть Арвид, сидя сзади. Пусть уж лучше будет рядом, под моим присмотром. Я села за руль, пристегнулась и завела мотор.

Мы ехали молча. Я не сомневалась: Арвид замышляет месть Биргитте за то, что она избавилась от него, а мне за то, что согласилась в этом участвовать. Под конец мои нервы не выдержали, и я спросила, что он хочет посмотреть. В ответ я услышала название последнего фильма о войне, такого кровавого, что он даже вызвал серьезные дискуссии в прессе. Многие удивлялись, как такой фильм вообще могли выпустить на большой экран. К тому же каждый мог свободно скачать его в Интернете. Я сглотнула, но решила, что скелет за спиной с червями в глазницах будет пострашнее любого фильма, так что мне нечего бояться. Но я понимала, что обманываю себя. На самом деле мне было страшно. Страшно потому, что я видела фотографии Никке с расплывчатым пятном на том месте, где должен был стоять мой патрон. А еще потому, что рядом со мной сидел Арвид, от которого можно было ждать чего угодно.

Мы довольно быстро добрались до торгово-развлекательного центра и поставили автомобиль на парковку. Арвид сразу выскочил из салона, и я испугалась, что он куда-то сбежит, но мальчик смирно ждал меня у выхода. Такое примерное поведение настораживало. Я поспешила достать из багажника сумку с одеянием, заперла машину и последовала за Арвидом.

Мы вошли в торгово-развлекательный центр и огляделись: я — с любопытством, Арвид — с нескрываемым восхищением. Эскалаторы, соединяющие этажи в этом храме торговли и развлечений, непрерывно ползли вверх-вниз, и народу было полно, хотя сегодня был вторник. Рестораны зазывали разными названиями одних и тех же блюд. Ассортимент развлечений был огромен, и Арвид хотел испробовать все. Попрыгав на батуте и поиграв в боулинг, мы отправились в выбранный им ресторан, оформленный в стиле сказочного домика. Арвид заказал гамбургер, я — салат. Мы сидели там в ожидании начала сеанса, когда Арвид вдруг нарушил молчание:

— Ты делаешь это только для того, чтобы мама избавилась от меня.

Салат встал у меня поперек горла, и я чуть не поперхнулась. На его прямой вопрос я ответила откровенно:

— Отчасти ты прав. Ей нужно побыть одной сегодня. Поработать. Но ты тут не при чем. Всем мамам иногда нужно побыть в одиночестве.

Правда, смешанная с ложью, удовлетворила бы любого другого ребенка, но только не этого. Арвид не был обычным ребенком, а Биргитта — обычной матерью. Он сразу все понял.

— Ты лжешь. Другие мамы не хотят избавиться от своих детей. А моя хочет. Она не любит меня.

— С чего ты взял? Конечно, она любит тебя. Все мамы любят своих детей. Я точно знаю, что твоя мама тоже любит тебя. Она сама мне это говорила.

— Я не верю тебе. Она считает меня ненормальным. Я слышал, как они с папой говорили это, думая, что я сплю. Будто со мной что-то не так, что я идиот и тому подобное. И то же самое в школе. Все говорят, что любят меня, но я знаю, что они врут. И тогда я делаю вот так!

Арвид набрал в рот сока и выплюнул мне в лицо. Я отпрянула. Вся блузка была залита липким морковным соком, и я с отвращением вытирала оранжевую жидкость с лица салфетками. «Так вот почему он выбрал именно этот сок», — подумала я. Я-то обрадовалась, зная, как он полезен для здоровья, но Арвид знал, что пятна от него невозможно отстирать. Я заорала на него, но его дьявольский хохот стал еще громче. Люди оборачивались на нас и при виде моей заляпанной блузки тоже начинали смеяться, полагая, что я сама облилась.

— Видишь? Ты ненавидишь меня. И моя мама тоже. Потому что я делаю вот так!

— А зачем ты тогда так делаешь? Зачем ты все портишь? Как ты думаешь, каково мне терпеть тебя полдня вместо того, чтобы работать? И что мне теперь делать с испорченной блузкой?

— Ты предложила это не ради меня, а ради мамы.

Что я могла ему ответить? Бросая друг на друга злобные взгляды, мы доели то, что лежало на тарелках, и поднялись на эскалаторе к святая святых — кинозалам, где показывали фильмы. Арвид потребовал попкорн, лимонад и сладости. Я не протестовала. В конце концов, этот поход в кино — его последнее развлечение.

Мы прошли в зал, показали билеты, нашли свои места и сели. Я — со вздохом облегчения, Арвид — плюнув на пол. Вокруг нас сидели мужчины с сыновьями разного возраста: смирных, с куртками на коленях и в кепках на головах. Ритмично двигая челюстями, они жевали жвачку. Я была единственной женщиной в зале. Фильм о войне во Вьетнаме, как сообщали титры, представлял новую версию событий тех лет. Я помнила две прежние версии: одна во всем обвиняла американцев, другая — вьетнамцев. «Война с человеческим лицом», — гласил подзаголовок. Еще нам обещали реализм в изображении событий и стереозвук. Я посмотрела на Арвида, гадая, как такой фильм повлияет на его психику, а потом сказала себе, что это уже неважно. То, что должно произойти, случится сразу после фильма, и никто не успеет ощутить последствий просмотра.

К моему облегчению, на экране появились рекламные ролики. Я достала из сумки одеяние: мне было холодно. После первых кадров американцы и вьетнамцы начали демонстрировать «человечность», расстреливая и взрывая друг друга. Они словно соревновались в жестокости. Меня чуть не стошнило, когда американский солдат швырнул вьетнамского младенца в огромную ступу и начал толочь, пока детские крики не стихли под истошные завывания матери. Я не могла на это смотреть. Закрыв глаза одеянием, я заткнула уши. От ткани пахло морем и покоем. Я и сама не заметила, как уснула.


Иисус шел ко мне с распростертыми объятиями. Увидев его издалека, я бросилась навстречу. У него было лицо Тома, но солнечный свет бил мне в глаза, пока я не перестала что-либо различать. Я слепну, подумала я, но тут Иисус обнял меня. Я заглянула ему в лицо, но увидела только слепящий свет. И тут я почувствовала, как чьи-то пальцы вцепились в мою одежду. Я посмотрела вниз: Габриэлла и Сиссела, лежа на земле, вбивали гвозди мне в ступни. Я стояла, пригвожденная к земле, и не могла пошевелиться. Потом они отползли, и я заметила, что ноги у них превратились в змеиные хвосты. Я почувствовала тошноту, и изо рта у меня тоже поползли змеи, заглушая крики ужаса. Я с мольбой подняла глаза к свету, чтобы взмолиться о спасении, но свет исчез, и на смену ему явилась фигура в темном одеянии. Она откинула капюшон, и я снова увидела пожелтевшие кости, червей в пустых глазницах и услышала слова: «Твое время пришло. Твое время пришло».

Я вздрогнула и проснулась. На экране судья читал американскому офицеру приговор за военные преступления. Так вот оно какое, человеческое лицо войны, — подумала я и перевела взгляд на Арвида, чтобы узнать, как он отнесся к фильму. Но на соседнем сиденье его не было — там лежали только кулек от поп-корна, бутылка от лимонада и полупустой пакет из-под конфет.

Я должна была это предвидеть. Вскочив, я бросилась к выходу, спотыкаясь об ноги недовольных зрителей. Когда я выбежала из темного кинозала, свет на секунду ослепил меня. Я в панике оглядывалась по сторонам, не зная, где искать Арвида. И тут я его увидела…

Арвид балансировал на тонких перилах стеклянного ограждения на высоте в три этажа. Под ним сверкали лампы, эскалаторы, рестораны… и — каменный пол. Рядом стояла скамейка, которую он, по всей видимости, подтащил туда, чтобы вскарабкаться на перила. Эскалаторы, снующие вверх-вниз по обе стороны, напоминали змей из моего кошмара. Под Арвидом уже успела собраться группа людей. Они кричали ему, чтобы спускался, не то разобьется на смерть. Пожилой мужчина попытался схватить его за одежду. Арвид пошатнулся, но восстановил равновесие и завопил, что если кто-то приблизится — он будет стрелять. Люди протягивали руки, чтобы поймать его, если он упадет. Арвид сделал несколько неуверенных шагов вперед, продолжая вопить, потом пошатнулся…

Оставалось только одно. Я распахнула одеяние. Достала флакон и медленно двинулась вперед. Я осторожно, чтобы не слетела бумажка с адресом, вытащила пробку и сделала вдох. Арвид повернулся ко мне. На мгновение наши глаза встретились, словно соединенные нитью невидимой паутины, протянутой от души к душе. Он знал, я знала, мы оба знали, что мы знаем. Арвид сделал шаг, оступился, пошатнулся и полетел вниз. Я вдохнула и ждала. Я выполняла свою работу. Задание патрона, который велел мне организовать пару смертей, потому что он сегодня не в настроении.

Прошло, наверное, секунды три, прежде чем раздался глухой стук, которого все с ужасом ждали, чтобы начать кричать, рыдать, звонить в телефоны, звать на помощь, злорадствовать, ужасаться. Кто-то уже ринулся вниз, посмотреть, что случилось с телом Арвида, и передать его сотрудникам «скорой помощи». На меня никто не обращал внимания. И никто, кроме меня, не видел флакона, постепенно наполнившегося душой яркого, чистого цвета. Я ожидала увидеть серый, коричневый или даже ядовито-зеленый — любой темный оттенок, но только не этот. Ярко-оранжевый цвет спелых абрикосов и персиков. Внезапно в нем появилось пятно серого цвета, нарушившее гармонию чистого оранжевого. Все совпадало. В этой неспокойной душе темные силы боролись со светлыми. Неразрешимый конфликт. И все же… этот цвет пугал меня, внушал беспокойство. У Сисселы была оранжевая душа, так говорил патрон. Почему же у них с Арвидом души одинакового цвета? Разве между ними может быть сходство?

Я закупорила флакон, проверив, на месте ли бумажка, потом сунула в карман и сняла одеяние. Вспомнив, что забыла сумку в кинозале, вернулась туда и взяла ее. Никто не видел, как я запихнула внутрь одеяние. Администратор одним из первых выбежал из зала, и его не было на месте.

Выйдя наружу, я бросилась к эскалатору и посмотрела вниз. Подо мной была сплошная масса людей, сверху напоминающая артишоки: все вытянули шеи, чтобы рассмотреть что-то, находящееся посередине. Я не увидела тела Арвида и начала протискиваться через толпу с криком: «Пропустите! Я друг семьи, мне надо пройти!» Наконец я оказалась рядом с женщиной, которая держала руку Арвида, пытаясь нащупать пульс, и подсовывала свернутую в рулон кофту ему под голову. Я закрыла глаза и, впервые почувствовав ужас от того, что натворила, заставила себя посмотреть.

Арвид лежал на спине, но я понимала, что ноги у него наверняка сломаны. Из раны на голове текла кровь, уже образовавшая на полу большую лужу, и женщина, склонившаяся над ним, тоже была вся в крови. Опустившись на колени в эту лужу, я пробормотала, что была с Арвидом в кинозале и он убежал от меня. Мы обе знали, что он мертв, и только делали вид, будто оказываем первую помощь. Мы кое-как уложили его ровно, и я закрыла ему глаза, не сомневаясь, что этот мертвый взгляд будет преследовать меня всю жизнь. «Мысли позитивно! Ты еще увидишь этот взгляд в глазах ребенка Тома и Аннетт», — сказала я себе.

Прошло минут двадцать. Мужчины и женщины, полицейские и врачи в красно-черной униформе отдавали распоряжения, я повиновалась. Мне стали задавать вопросы, я назвала свое и Арвида имена и наши адреса. Тело накрыли простыней и переложили на носилки. Толпа расступилась, чтобы пропустить санитаров. У выхода стояли машина «скорой помощи» и полицейский автомобиль. Только тогда я вспомнила, что взяла у Биргитты не только ребенка, но и машину, и хотя бы что-то одно должна вернуть в целости и сохранности. Я объяснила это ближайшему полицейскому, высокому сильному мужчине с бакенбардами и грубым красным лицом, излучавшему спокойствие и надежность. Он сказал, что поедет за мной со своим коллегой, чтобы сообщить родителям о случившемся, а Арвида увезет бригада «скорой помощи». Куда? В больницу? В морг? Он говорил о мальчике не как о трупе, а как о живом, но я-то знала, что Арвид у меня в кармане, в стеклянном флаконе.

Не помню, как я дошла до машины, как прозевала выход из парковки и сделала несколько кругов, чтобы найти его, как доехала до дома Мартина и Биргитты. Мы вышли из машин, позвонили в дверь и ждали, пока нам откроют. Биргитта вымыла голову и выглядела отдохнувшей, но, едва увидев наши лица, все поняла.

Она беспомощно смотрела на меня, еще на что-то надеясь, но я трусливо выбралась из своего тела и поднялась вверх, предоставив другим выполнять грязную работу. Тогда заговорил высокий полицейский. Он сообщил о случившемся профессионально — без лишних эмоций, но очень осторожно, просто передав то, что услышал от меня. Арвид мертв, он сбежал во время киносеанса, влез на перила, оступился и упал вниз с высоты третьего этажа. Никто не видел, как он забирался туда, поэтому неизвестно, сколько времени он был предоставлен самому себе. Поняв, что должна что-то сказать, я пробормотала, что не заметила, как Арвид исчез, умолчав о том, что заснула.

Но Биргитта, похоже, не воспринимала наши слова. Она только переводила взгляд со спокойного полицейского на его более нервного коллегу и потом на меня. Полицейские спросили, понимает ли она, что мы сказали, и не хочет ли позвонить мужу. Мы можем подождать. Или, может быть, она хочет спросить что-то про Арвида, например, что с телом. Но Биргитта по-прежнему ничего не говорила, только смотрела на нас невидящим взглядом, пока вся краска не сошла с ее лица, шеи, рук, босых ног. Мне пришлось сообщить полиции, где Мартин и как с ним связаться. Спокойный полицейский набрал его номер и попросил приехать домой, сказав, что произошел несчастный случай. Видимо, Мартин стал его расспрашивать, потому что потом полицейский произнес в трубку те самые слова: «Да, со смертельным исходом. Арвид, ваш младший сын, если я правильно понял».

Мы втроем усадили Биргитту на диван. Она сидела неподвижно с застывшим взглядом, пока внезапно не повалилась на бок. С ее губ сорвался сдавленный крик. Я испугалась, что она потеряла сознание, но потом она зарыдала, и я догадалась, что шок сменился истерикой. И тут на меня накатило чувство вины. Я ощутила его лопатками, как ощущают непомерно тяжелый рюкзак на спине. Такого я не ожидала. Не думала, что меня будут терзать муки совести и чувство вины. Мать Габриэллы одним своим видом избавила меня от них. Карина Сален тоже не сильно страдала из-за смерти мужа.

Такого развития событий я не предполагала. Мои мысли были заняты местью, на которую меня толкнул разговор с Маггой, но теперь я никак не могла отделаться от чувства вины, которое походило на камни в бурлящем ручье. Я прыгала по ним, но никак не могла добраться до берега. Я знала только одну сторону отношений Мартина и Биргитты с сыном — негативную. Из-за этого Биргитта превратилась в ходячий скелет, это мучило их обоих. Но я никогда не задумывалась о другой стороне медали, а следовало бы. Патрон ведь учил меня: прежде чем желать кому-то смерти, нужно представить себе, какой будет жизнь без этого человека, пусть даже он бесполезная обуза, идиот или настоящий монстр; нельзя никого убивать, полагая, что это сделает кого-то счастливым.

Я обняла Биргитту и прошептала: «Прости, прости, прости», но она, не слыша моих слов, продолжала рыдать, повторяя сквозь слезы: «Я хочу его видеть, хочу его видеть, хочу его видеть». Биргитта лежала на диване, съежившись в комок и прижимая руки к животу. Нервный полицейский принес из кухни стакан воды, но Биргитта оттолкнула его руку. Так мы и сидели, пока не повернулся ключ в замке и в комнату не вбежал Мартин.

Он не видел ни меня, ни полицейских — только Биргитту. Бросился к ней, обнял. Так они и сидели, укачивая друг друга в объятиях, пока полицейские не поинтересовались, не могут ли чем-то помочь, и попросили позвонить в случае чего. Они оставили свои визитки на столе. Мартин выслушал краткий пересказ того, что случилось, на этот раз со словами «тело», «очевидцы», «медицинское освидетельствование». Он смотрел на полицейских через плечо Биргитты, не различая лиц, потом тихо поблагодарил и попросил уйти. Спокойный полицейский обещал позвонить, когда у него появится новая информация, Мартин кивнул. Я вышла с ними в прихожую и смотрела, как они надевают обувь.

— Скажите, пожалуйста, нам ваше имя и телефонный номер. В ходе расследования к вам могут возникнуть вопросы. — Сочувствие сменилось профессионализмом. Я ожидала подобной просьбы.

Я достала кошелек из сумки и вынула визитку. Полицейский засунул ее во внутренний карман. Другой полицейский уже открыл дверь, собираясь уходить, но его коллега снова повернулся ко мне и протянул свою визитку.

— Позвоните, если у вас будут вопросы. И не забудьте умыться и выстирать одежду. Вы вся в крови.

Он вышел и закрыл за собой дверь. Я оглядела себя и впервые заметила кровавые пятна на одежде и запекшуюся кровь на руках. Бросившись в туалет, я попыталась отмыть ее. Раковина окрасилась в красный цвет. Я терла и терла пятна мылом и салфетками, не желая пачкать гостевые полотенца. Потом вернулась в гостиную, страшась разговора с Мартином.

Биргитта выпрямилась, и теперь они сидели рядом на диване и смотрели на меня. «Расскажи» Мартина было первой пулей, и я послушно рассказала, как все произошло, снова утаив, что заснула во время сеанса. Я сказала, что не понимаю, как Арвид успел так быстро вскарабкаться на перила… «Извините, простите меня, пожалуйста… Господи, как мне искупить свою вину… что мне теперь делать?» Ты ничего не можешь сделать. И не могла, — бесстрастно ответил Мартин. — Мы и сами теряли Арвида. Много раз. Тебе это известно. Он мгновенно испарялся, и нам приходилось звонить в полицию, чтобы найти его. Арвид мог погибнуть уже не раз. Но случилось это сегодня. Тут нет твоей вины, Эрика. И мы с Биргиттой это знаем.

Биргитта по-прежнему молчала. Но сейчас она повернула голову и посмотрела на меня полными слез глазами.

— Я знаю, что ты не виновата, Эрика… но… не уйдешь ли ты сейчас? Прости… но у меня нет сил… будь добра, уйди.

Эрика спустилась с потолка вниз и воссоединилась с телом. Я повернулась и пошла к двери. Услышала голос Мартина, обернулась и поняла, что он идет за мной:

— Смерть стала твоим постоянным спутником, Эрика. Я только не понял, кто следует за кем: смерть за тобой или ты за смертью.

Я молча вышла и захлопнула за собой дверь. Пройдя несколько улиц, я заметила почтовый ящик и опустила туда флакон. Он упал на дно с глухим стуком. Видимо, ящик был пуст. Никто нынче не пишет писем. Неудивительно, что Иисуса не было с нами в Герон-Сити, чтобы спасти Арвида. Он наверняка уже покинул эту печальную страну.


Глава 16

<p>Глава 16</p>

Направляясь домой, я словно проплывала между Сциллой и Харибдой. Это банальное сравнение, но мне не до того, чтобы подбирать слова. Ощущение власти над миром, которое, как мне казалось, было у меня в руках, сменилось чувством вины. От него становилось сухо во рту, как когда почва пересыхает без живительной дождевой влаги. Вернулись галлюцинации. Дорожные знаки хохотали мне в лицо, фонари укоризненно качали головами, окна издевательски подмигивали, я не отличала людей от животных. В метро безрукая старуха спросила, верю ли я в Святого Духа, но я трусливо сбежала от нее, зная, что для меня больше не существует ничего святого.

Откуда взялось это чувство вины? И почему я была к нему не готова? Я думала только о мести. Конечно, мстить подло, но ведь я стремилась спасти брак Мартина и Биргитты. Почему же теперь мне кажется, что все это сотворила не я, а кто-то другой, какое-то существо, которому чуждо все человеческое. Разве я делала это не ради высокой цели? Почему другие могут, а я нет? Террористы, фашисты, коммунисты, эгоисты, индивидуалисты… Как они могли, забыв о страхах и сомнениях, совершать преступления против человечества во имя высокой цели? Как могли снова и снова творить зло, не испытывая ни раскаяния, ни мук совести? Самое страшное преступление — это снова и снова повторять ошибку.

Почему мне страшно? Из-за того, что я причинила боль Мартину и Биргитте. Но ведь моя месть была направлена против Тома и Аннетт, а к ним я ничего не чувствую. Двойственность ситуации лишь усугубляла ощущение вины.

Мое единственное спасение — Смерть. Патрон должен быть дома, он ждет меня. Конечно, он снова раскритикует мой выбор жертвы, но потом простит меня и утешит. Только бы он не узнал о бумажке с адресом на флаконе! Если смерть Арвида признают несчастным случаем, клянусь, я никогда больше не буду решать судьбы других людей. Я не такая, как Магга, она сильнее меня, она справилась бы с такой ответственностью. А я слишком слаба. Подобная работа не для меня. Я так устала, что даже не ощущала голода, хотя за весь день съела только тарелку салата.

Добравшись до квартиры, я сразу поняла: что-то не так. Входная дверь была открыта. Я осторожно вошла в прихожую. В моей квартире кто-то сегодня побывал, кто-то рыскал здесь, как стая шакалов в поисках добычи. Мое спокойствие пугало меня, видимо, я дошла до крайней черты, и ничто уже не способно удивить или поразить меня. Повесив сумку и одеяние на крюк, я вошла в кухню. Ее тоже обыскивали: ящики выдвинуты, дверцы шкафов распахнуты. Исчезли блокнот, ручка, кулинарные книги и полотенца. Я направилась в ванную. Пропали грязное белье из корзины и туалетные принадлежности с полки. Потрясенная, я прошла в спальню. С кровати сняли простыню: на меня смотрел голый матрас в застарелых пятнах крови. Том уже забрал свои вещи, остальное унесли сегодня неизвестные визитеры.

Была только я — голая, обескровленная, опустошенная. И тут я услышала голос:

— Добро пожаловать домой, Эрика. Я жду вас в гостиной.

Она сидела на почетном месте — в голубом кресле. Уже одно это было святотатством. Это кресло предназначалось для спасителя, а не для прокурора. Кольца в ушах сверкали в свете ламп. Тело у нее было жилистое. Жесткие светлые волосы приглажены с помощью геля. Комиссар Лена Россеус ничуть не изменилась с нашей последней встречи. Теперь она поднялась мне навстречу.

— Простите, что осмелилась войти в квартиру в ваше отсутствие. Но, как вам известно, у полиции есть такое право. Как и обязанности. В частности, мы обязаны прояснять то, что кажется обществу странным и непонятным. Такова наша работа. Надеюсь, вы ничего не имеете против.

Чувствуя себя чужой в собственной гостиной, я не пожала протянутую мне руку. Лена опустила ее, словно и не ожидала ничего другого, и указала мне на диван.

— Присаживайтесь. Нам нужно поговорить.

— Как вы вошли? И где мои вещи?

— Я расскажу, как только вы сядете.

Это была не просьба, а приказ. Я села на диван. Покрывало тоже исчезло. Я повторила вопрос, на этот раз громче:

— Что вы делаете в моей квартире? И где мои вещи?

Лена Россеус глубоко вздохнула:

— Мы проводили здесь обыск. И забрали то, что сочли необходимым для расследования. Потом вы получите все обратно. А пока…

— Обыск? Почему? У вас не было ордера…

Лена Россеус перебила меня:

— У нас был ордер, Эрика. Вы увидите его, если захотите, но, поверьте, обыск был произведен на законных основаниях. Вы можете опротестовать его, если сочтете нужным. Но прежде чем возмущаться, выслушайте меня. Если не хотите, можете не отвечать на вопросы. Или позвонить вашему адвокату.

— Адвокату? — Я огляделась и заметила, что саквояж Смерти тоже исчез. Лена Россеус проследила за моим взглядом.

— Саквояжа не было, когда мы пришли. Ваш друг оставил записку, в которой сообщал, что уезжает. Вы сочтете это вмешательством в частную жизнь, но мы прочитали ее, это тоже часть нашей работы. Большие буквы, черные чернила, загадочное содержание. Но мы вернемся к этому позже.

— Где записка? — выкрикнула я срывающимся на истерику голосом. Лена Россеус наклонилась и достала что-то из портфеля, стоящего на полу.

— Пожалуйста, прочитайте и скажите, что вы об этом думаете.

Бумага была мне знакома: листок, вырванный из моего блокнота, оскверненный чужими руками. Почерк я тоже узнала: широкий, размашистый. И черные чернила. «Эрика, — писал он. — Я предупреждал тебя. Я думал, ты поняла меня и будешь осторожна. Но ты снова допустила ошибку. Где же твоя интуиция? Твой инстинкт самосохранения? Твое доверие ко мне? Высшие силы тут же заметили несоответствие. Мои чернила — это только мои чернила, так что подделку легко обнаружили и отреагировали мгновенно. А чего ты ожидала? Считала нас дилетантами? Я пытался защитить тебя, но не мог взять на себя ответственность за то, что ты натворила. Это было слишком очевидно. Я разочарован в тебе. И не могу отвечать за последствия, грозящие нам обоим. Я оставляю тебя. Ты знаешь, когда нам суждено встретиться. Косу я забрал, одеяние можешь оставить себе. Смерть».

Я не сдержала слез, как ни пыталась уговорить себя: «Береги слезы, они тебе еще пригодятся». Лена Россеус внимательно за мной наблюдала.

— Как вы объясните это? И фотографии на кухонном столе. На мой взгляд, это граничит с безумием. Что он имел в виду?

— Сначала объясните, что вы здесь делаете.

Лена Россеус молчала с минуту, потом решила удовлетворить мое любопытство.

— Похоже, вы в последнее время близко познакомились со смертью, Эрика. В чем именно это заключалось, мы сейчас и пытаемся выяснить. И выясним. С вашей помощью или без нее. Начнем с нашей прошлой встречи. Вы заявили, что видели Смерть. Потом, правда, взяли свои слова обратно. Но в любом случае, ваш сосед умер от инфаркта, а именно к нему направлялся тот, кто представился вам Смертью. Затем мне сообщили о смерти Габриэллы Гуарно и о том, что ее мать считает это убийством. Медицинское освидетельствование показывает, что она умерла в результате аллергической реакции на укус насекомого. Вы были у них в тот день, хотя и утверждаете, что ушли задолго до ее смерти. Одна из свидетельниц сообщает, что видела Смерть рядом с парковкой. Два летальных исхода, и в обоих случаях есть сведения о присутствии поблизости Смерти. И о вашем косвенном участий. Вы понимаете, к чему я веду?

Я ничего не ответила, и Лена Россеус продолжала:

— Конечно, этому можно найти объяснение. Например, какой-то сумасшедший с извращенным чувством юмора преследует вас, вырядившись Смертью. Или у вас и у той свидетельницы разыгралось воображение. Может, вы просто хотели казаться значительнее, чем есть на самом деле. Все эти объяснения сгодились бы, если бы не одно «но». Мне позвонила старая знакомая. Мы давно знаем друг друга и часто встречаемся по пятницам за ужином. Ее зовут Карина Сален. Вам что-нибудь говорит это имя?

Я по-прежнему хранила молчание, но теперь еще и старалась не выдать паники.

— Муж Карины покончил с собой в субботу. По крайней мере, так это выглядит. Карина вышла за покупками, а когда вернулась, нашла его с простреленной головой. Я этим делом не занимаюсь, но Карина позвонила мне и попросила зайти. Удивляюсь, как ей удается держаться после того, что случилось. Их брак был не самым удачным, но, насколько Карине известно, муж ей не изменял. Правда, Эйнару свойственно было фантазировать о других женщинах и воплощать свои фантазии на холсте. Именно поэтому Карина и позвонила мне. Она делала уборку, чтобы успокоить нервы, и забрела в подвал, который Эйнар использовал как ателье. Ей было известно, что муж рисует обнаженных женщин. Всех возрастов и в самых разных позах. И, убирая там, она узнала одну из женщин на портрете. Это была я. Абсолютно голая. Сходство было разительным, хотя я никогда никому не позировала обнаженной. Я вообще терпеть не могу, когда меня рисуют или фотографируют.

Я пыталась сконцентрироваться на том, что она говорит.

— Карина была потрясена. Спрашивала, была ли у меня связь с ее мужем и как я могу объяснить существование этого портрета. Она позвонила мне и спросила об этом, а не порвала сразу со мной отношения, поскольку ни для кого давно уже не секрет, что я лесбиянка. Так называемый сильный пол меня никогда не привлекал. Так что между мною и Эйнаром Саленом ничего не могло быть.

Я молчала, пораженная ее откровенностью. Лена продолжала:

— Я ответила, что понятия не имею, как ее мужу удалось изобразить меня так подробно, но, видимо, он обладал даром проникать взглядом сквозь одежду. Карина в ответ рассказала, что поссорилась со своей подругой, потому что увидела ее портрете и решила, что это доказательство измены Эйнара. Но мое изображение заставило ее усомниться в такой трактовке творчества мужа. — Лена улыбнулась: — И мы с ней решили рассмотреть все портреты. Один за другим. Это заняло довольно много времени, ведь там их было около сотни. Карина узнавала кассирш из супермаркета, соседок, знакомых, коллег… В конце концов мы нашли потрет женщины, которую я тут же узнала. Ваш портрет, Эрика. Как вы объясните это? Вы знали Эйнара Салена? Встречались с ним?

— Я познакомилась с ним на прошлой неделе. В офисе моего друга Мартина Карлссона, который работает в фирме «Энвиа». Мы обсуждали работу, ту самую, которая привела меня в дом Гуарно. У Мартина я и встретила Эйнара Салена. Он буквально раздевал меня глазами, и это было довольно неприятно.

— Представляю. — Лена откинулась на спинку кресла. — Вы встретились на прошлой неделе, и потом он нарисовал вас в обнаженном виде. Я не поверила бы вам, если бы собственными глазами не видела в его студии свой портрет. Очевидно, он рисовал по памяти. Так значит, вы никогда не бывали дома у Карины и Эйнара Сален?

— Я видела Карину в офисе Мартина сегодня утром. Но я с ней незнакома и никогда не была у них дома.

— А как вы объясните тот факт, что отпечатки ваших пальцев остались на моем и вашем портрете?

Все кончено. Ничего, ничего нельзя поделать. Окна начали рыдать. Батареи подрагивать.

— Мои отпечатки? Но…

— Я не доверяю людям. Вернее, доверяю, но лишь на девяносто пять процентов, как вам, например. Доверяй, но проверяй. Помните, я давала вам посмотреть брошюру? Там остались ваши отпечатки, и они нам пригодились. К тому же Карина тоже узнала вас на картине. Она рассказала, что застала Эйнара за работой над ним, устроила ему скандал и потребовала назвать имя модели. Это был ваш портрет. Эйнар не успел закончить его. Поэтому Карине показалось странным, что когда мы с ней пришли в студию посмотреть портреты, он стоял не на мольберте, а в куче холстов в углу комнаты. Словно кто-то убрал его, поставив на мольберт мой портрет. Карина этого не делала. Я попросила разрешения забрать картины, мы сняли с обеих отпечатки пальцев и сравнили с вашими. Они идентичны. А сегодня Карина позвонила мне и сообщила, что встретилась с изображенной на том портрете женщиной лицом к лицу.

Брошюра о Божьем наказании. Которое меня ожидает. Как я могла совершить такую глупость, не надев перчатки! Я вспомнила, что тщательно вытерла пистолет, но не позаботилась о картинах. Пора подумать об адвокате. Патрон бросил меня в беде. Почему смерть Эйнара вдруг вызвала у полицейских подозрения? Ведь патрон был там со мной! И что задумала Карина? Решив, что самоубийство выглядит не слишком правдоподобно, натравила полицию на меня? Теперь, даже если я скажу, что это она застрелила мужа, мне не поверят. Сочтут, что хочу запутать следствие. И как мне объяснить, что я была в доме Саленов, не упоминая при этом про патрона?

— Я направила запросы в другие участки, чтобы узнать, не видел ли кто-то еще фигуру Смерти. И получила ответ из Упсалы. Пожилой человек скончался в больнице от старости. Ничего необычного, но одной из медсестер показалось, что она видела рядом с ним неизвестных женщину и мужчину в костюме Смерти. По описанию, это были вы. Никто не обратил бы на ее слова внимания, если бы не другие случаи с вашим участием.

Лена не ожидала от меня комментариев, да мне и нечего было сказать. Я думала, что на нас со Смертью никто не обращает внимания, я была почти уверена в этом. К тому же все эти люди, кроме Эйнара, умерли естественной смертью, хотя и с нашей помощью. А теперь патрон исчез, предоставив мне объяснять то, чего я сама не понимала. Но хуже всего было то, что я знала: мне никто не поверит. Для меня все кончено, а ведь Лена еще не знает о смерти Арвида.

— Поэтому мы легко получили ордер на обыск вашей квартиры. А сейчас я вынуждена попросить вас проследовать с нами. На улице ждет машина. Возьмите с собой самое необходимое, но когда пойдете в ванную, не запирайте дверь. Боюсь, вам придется провести ночь в участке. И еще вы должны сообщить, где находится ваш друг, которому так нравится изображать смерть. Если он действительно вам друг.

Она поднялась. Я тоже. На подкашивающихся ногах я прошла ванную и бросила в косметичку гель для умывания, крем, дезодорант, зубную щетку, расческу, шампунь. В зеркале я увидела бледную, как смерть, женщину. Веснушки выглядели как шрамы на мертвенно-бледном лице. Под зелеными глазами залегли синяки. Я уставилась в пустую корзину для белья. Окровавленная после инцидента с мишкой простыня тоже исчезла. Они сделают анализ и выяснят, что это кровь Габриэллы. Ее дьявольский смех раздался у меня в ушах: «Все кончено, все было кончено с самого начала!»

Сунув в косметичку еще какие-то мелочи, я вышла. Лена следила за каждым моим движением. Сумка с одеянием осталась в прихожей. Лена распахнула передо мной дверь.

И тут я вытолкнула ее на лестничную клетку и захлопнула дверь. Только теперь я вдруг поняла, что впервые делаю что-то по собственной инициативе и беру на себя ответственность. Лена начала колотить в дверь и что-то кричать. Я тоже закричала, но от напряжения, когда придвигала тяжелое бюро, чтобы забаррикадировать вход. Она попытается открыть дверь. Ей это не удастся. Она позовет на помощь коллег. Сколько это займет времени? Десять минут? Пятнадцать? Этого хватит, чтобы узнать…

У меня был только один способ узнать, кем на самом деле был мужчина, называвший себя Смертью. Только один способ доказать себе, что я не сошла с ума, и все было так, как было, что существует переселение душ и что у души есть цвет.

В дверь позвонили. Три раза. Вера, надежда, любовь. Двигаясь, как во сне, я прошла в спальню. Голова разрывалась от боли, но я достала из шкафа синее шифоновое платье и, сняв одежду, в которой была, надела его. Летний загар уже сошел, моя кожа в вырезе платья была мраморно-белой. Ничего, и так сойдет. Теперь чулки и туфли. На высоком каблуке. Когда я в последний раз надевала туфли на высоком каблуке?

Есть лишь одна возможность выяснить, как все эти люди принимали Смерть. Сиссела, Густав, Габриэлла, Эйнар, Арвид. Достаточно распахнуть одеяние и сделать вдох, чтобы убить человека. Но полиции этого мало. Они в это не поверят.

Я вернулась в ванную и начала густо припудривать лицо. Руки дрожали. За входной дверью раздался шум. Люди кричали и колотили в дверь. Я припудрила шею, наложила тени, подвела глаза, нанесла тушь. Получилось неаккуратно, но подправлять было некогда. Накладных ресниц тоже не было. Ничего, будут…в другой жизни.

Я расчесала волосы, надушилась, накрасила губы лиловой помадой и поглядела в зеркало, оценивая полученный результат. Неплохо. Разве что слишком драматично. Что ж, какова жизнь, такова и смерть. Я вернулась в спальню, залезла на кровать и сняла со шкафа коробку с красным тросом, купленным в Германии.

Ситуация была под контролем.

Краем глаза я увидела, как бюро у входной двери медленно отъезжает в сторону, и услышала что-то похожее на выстрел. Но мне было все равно. Я открыла балконную дверь и вышла. Прикрепила один из крючьев к перилам, обмотала шею тросом.

Было холодно. Ужасно холодно. Ветер хлестал в лицо, ледяные капли дождя мгновенно намочили волосы. Цветы догнивали в ящиках, оплакивая свою былую красоту. Привет, Малькольм, хотя тебя и нет. Я поняла, что мне недолго удастся сохранять равновесие на этих перилах. Они уже, чем в Герон-Сити, и никто не поймает меня, если я упаду.

В прихожей раздался топот ног.

Все кончено.

Я встала на стул в углу балкона и забралась на перила. Долю секунды я стояла там, женщина средних лет, нелепая в своем вечернем наряде, на высоких каблуках, женщина, о которой никто не будет скорбеть: слишком много горя она причинила людям.

В ту же секунду, как дверь на балкон распахнулась, я рухнула вниз. Я падала, падала, падала, пока веревка не положила конец моему свободному падению. Дерганье, треск, ослепительный взрыв темноты, секундная боль. Последняя мысль. Я так и не узнала, что думают антропософы о переселении душ. Так и не объяснила Кари, кто такой Джон. Темнота. А потом свет.

Тело внезапно испарилось. Я чувствовала, что я — это по-прежнему я, но стала легче, прозрачнее, воздушнее. Оглядевшись, я увидела женщину в серо-синем шифоне: она болталась на ветру. Вокруг шеи был обмотан красный трос, прицепленный к перилам балкона, который постепенно заполнялся людьми.

Женщина, трое мужчин, крики, звонки телефонов. Пока еще не появились соседи на других балконах. Недоумение, удивление, ужас в глазах полицейских.

Я была я и одновременно не я. Я опустилась ниже и посмотрела на все снизу вверх. Красивая картина, как я и предполагала. Изящные туфли на шпильке. Платье напоминало распростертые сизые крылья. Вдруг меня ослепил яркий свет. И появился Смерть.

Он был в одеянии с капюшоном, больше похожем на лохмотья. Кости пожелтели, в пустых глазницах копошились сытые жирные черви, хотя от головы остался только череп. В руке он держал ржавую косу. Я ощутила смрадное дыхание. Но он заговорил звонким и ясным, даже красивым голосом:

— Вот мы и встретились, Эрика. По-настоящему. Надеюсь, теперь твое любопытство удовлетворено.

Я посмотрела на себя, болтавшуюся на ветру, потом снова на него.

— Кто ты?

— Тебе это прекрасно известно, Эрика. Мы уже встречались.

— Так это ты стоял у меня за спиной тогда, у Никке?

— Мне пришлось поставить его на место. Он слишком увлекся своей ролью, Эрика, и забыл о том, что такое хорошо и что такое плохо. Но я не виню его. Ты кого угодно заставишь забыть о своем предназначении. Ты не такая, как все, Эрика.

— Так ты и есть Смерть!

— Да, я и есть Смерть. В моем истинном обличье. Может, не в таком привлекательном и человечном, как тебе хотелось бы, зато в подлинном.

— Но кто же тогда он?

Вздох. Один из червей выпал из глазницы на землю. Запах гниения. Я посмотрела вниз, но не увидела своих ног. От меня остался только голос.

— Клон, Эрика. Я последовал примеру Высших сил и сотворил себе клона. Они сотворили Иисуса, а я создал его. Точную копию, чтобы облегчить себе работу.

— Клон? Иисус?

Он вздохнул. Мне показалось, что я уловила знакомые нотки в его голосе. Это был он и одновременно не он.

— Люди всегда считают, что они опередили всех. Генная инженерия, генетические исследования, клонирование. Это так забавно. Особенно если учесть, что они молятся клону уже две тысячи лет. Иисусу, клону Бога. Точная копия Создателя. При этом лучшая из возможных. И это так хорошо сработало, что я решил сделать то же самое — создать клон себе в помощь. Но иногда я раскаиваюсь в этом. Разница между клоном и клоуном — всего в одной букве.

Рук у меня тоже не было.

— Я создал его, чтобы он выполнял работу, на которую у меня не хватало времени. Для катастроф, войн, людей, умирающих в одиночестве, для всех тех случаев, когда облик Смерти не так уж важен. В его задачу входило собирать души, но он возомнил себя важной персоной и превратил свою работу в театр, постоянно набирая новых сотрудников и ведя философские беседы с Иисусом… тогда как я предпочитаю действовать без лишней болтовни. Он и Иисус — последние энтузиасты. Какую пьесу они поставили! Хотели обмануть меня. Впрочем, готов признать, даже меня это впечатлило. Он думает, будто одеяние дает ему иммунитет, но правда в том, что ему не помешало бы поменьше выпендриваться. Вот в чем его слабость. Встретив тебя, он не удержался и продемонстрировал свои таланты. И конечно, его заметили те, кто наделен способностью видеть больше, чем другие. Нам пришлось вмешаться. Удивительно, что такая умная женщина, как ты, ничего не заподозрила! Словно нет ничего естественнее смерти в человеческом обличье, со всеми людскими желаниями и страстями. Смерть во плоти. Человечная Смерть. Но именно для этого я и создал его — чтобы дать людям человечное божество.

Пожелтевший череп. Его слова. Я — только мысли в воздухе. Я тоже принадлежу к одиноким. Никто не обращает внимания на одиночество. Он сам так говорил.

— Ты никогда не задумывалась, почему не испугалась, увидев его на пороге, Эрика? Тебя столько раз об этом спрашивали. Ты не испугалась Смерти, потому что не боишься смерти. Все очень просто. Тебе предстояло покончить с собой в ту ночь, после ухода Тома. Смерть пришел за тобой, а не за Малькольмом. Но мой клон случайно увидел тебя в окно ресторана и пожалел. Он боялся нарушить мои планы, но не устоял перед влюбленностью в тебя. И пошел против меня, взяв твою судьбу в свои руки. Сделал вид, что ошибся дверью, и забрал твоего соседа вместо тебя.

— Так значит, Магга говорила правду, и он действительно следил за мной и Томом?

Смерть расхохотался, обнажив сгнившие зубы.

— Мы зовем ее Дьяволом. Она талантливая актриса. Выбрала для встречи с тобой самое удачное обличье: красивая темнокожая женщина автоматически вызвала у тебя чувство солидарности. Но ты была так наивна! Мой клон очень удивился, узнав, с какой легкостью ты пошла у нее на поводу. Он защищался, говоря, будто ты знаешь, что делаешь, и не станешь нарушать правила. Признаюсь, мы с Высшими силами решили посмотреть, как все пойдет. Нам хотелось узнать, как ты поведешь себя, что выберешь. К тому же ты жила в долг, и рано или поздно мы должны были положить этому конец.

— Конец чему?

— Ты действительно верила, что выполняешь его поручения? Так вот, знай: только для меня это работа. Когда это делают другие, это называется убийством, Эрика. Есть, конечно, исключения, но они довольно редки. Мой клон часто позволяет себе лишнее, я уже говорил, что в нем пропадает актерский талант. Он даже убедил нас управлять судьбой. До определенной степени. У него есть безусловный дар убеждения. Мы не планируем все, но набрасываем генеральный план, если можно так выразиться. Человек предполагает, а Бог располагает. Люди думают, что выбирают свою судьбу, но она предрешена Высшими силами. Но что же такое случай и судьба? Все эти поездки на электричке, встреча со стариком, который умер бы от страха, увидев мое истинное лицо… вы слишком бросались в глаза. Потом ты выбрала юную девушку Габриэллу и абсолютно здорового мужчину Эйнара. Согласись, это аморально, но мы не вмешивались. Клон защищал тебя перед нами, приводя всё тот же аргумент — что кому-то другому удалось прожить дольше, чем планировалось. Мы лишь позаботились о том, чтобы ты поставила именно портрет Лены Россеус на мольберт, когда прятала свой. Ты наверняка задавалась вопросом, как могло произойти такое чудовищное совпадение? Ты ведь могла поставить любой, но выбрала именно этот — портрет старой знакомой Карины и по совместительству комиссара полиции, расследующей дело о смерти Малькольма. Жизнь полна случайностей, не так ли? Мы не можем управлять судьбой, но случай нам подвластен. Вы называете это «божественным вмешательством» или «проделками дьявола».

Я вспомнила, как Карина послала меня в подвал за пистолетом.

— Так, значит, вы управляли и Кариной. Иначе она не послала бы меня в подвал. И не стала бы звонить Лене и возбуждать в ней подозрения.

Смерть рассмеялся, и я испугалась, что череп расколется на две половины: хорошую и плохую.

— Ты же пошла за пистолетом, помнишь? Карине нужен был план Б, если не пройдет версия о самоубийстве. Но у нее ничего не вышло, потому что ты догадалась вытереть пистолет. Но потом Карина спустилась в студию и заметила, что кто-то передвигал полотна. Нетрудно было догадаться, кто именно. Она узнала подругу на портрете и чувствуя, что может попасть под подозрение, позвонила ей. Нелегко замаскировать убийство, особенно совершенное с такой жесткостью. К тому же все видели, что Карина не слишком переживает по поводу смерти мужа. Ты была там и сама все видела. Так что Карина теперь благодарит небеса — все подозрения пали на тебя.

— Зачем вы это сделали?

— Из любопытства. Мы даже заключили пари и делали на тебя ставки. Одни говорили, что ты убьешь какого-нибудь тирана и спасешь таким образом сотни людей или будешь бороться с нищетой. Другие утверждали, что тебе все это скоро наскучит. Только один предположил убийство из чувства мести и оказался прав. Дьявол подсунула тебе мотив, упомянув о том, что Том и Аннетт купили дом. Она талантлива: способна выдать за правду любую ложь и наоборот. Ты узнала о доме, но от тебя скрыли, что так Том пытался откупиться от Аннет; он и не собирался переезжать туда, когда подписывал контракт. Он пытался объяснить тебе это.

Его фигура поплыла у меня перед глазами. Значит, голоса тоже умеют плакать? Я неудачница. Я наделала столько ошибок…

— Но зачем Дьяволу все это?

— Ну, во-первых, она неравнодушна к моему клону. Постоянно стремится привлечь его на свою сторону, чтобы обрести большую власть над людьми. Но он никогда не отвечал ей взаимностью, и его интерес к тебе ее разозлил. Она решила положить конец вашим отношениям и придумала, как это сделать. Ты должна была перейти грань и начать экспериментировать с переселением душ, а это дозволено только нам. Причем тебе предстояло сделать это втайне, чтобы клон почувствовал, что ты предала его, и счел ваши отношения ошибкой. Я говорю о ней как о женщине, потому что Дьявол сам выбирает, кем ему быть. Клону она всегда является в женском обличье, зная, что он неравнодушен к прекрасному полу. Видишь, мой облик тоже имеет свои преимущества, позволяя тебе самой принимать решения. В любом случае ее затея удалась. Ты легко попалась на крючок. Спросишь, почему? Ты была слаба, твоя душа уже собиралась покинуть тебя, Эрика. Знаешь, как называют людей, которые решают, кому жить и кому умереть? Бездушными. Едва получив флакон с душой Арвида, я отправился совершить то, что было поручено моему клону еще неделю назад.

Снизу послышалась сирена «скорой помощи». Скоро мое тело спустят на землю и отправят в морг. А потом похоронят или сожгут. А я все еще здесь. И скучаю по клону Смерти.

— Он был против экспериментов с генами.

— Ему же не известно, что он клон, Эрика. Он видит во мне своего учителя и господина и верит, что его нашли в лесу много лет назад. Для клона этого вполне достаточно. — Смерть вздохнул. Его вздох унес ветер. — Меня поражает твоя наивность, Эрика. Неужели ты полагала, что настоящая Смерть сможет пить кайпиринью? Ведь зеленый — цвет жизни! Что у нее может быть свое мнение о генетических исследованиях? Что мне не безразлично, счастливы люди или нет? Что я теплый? Я имею дело со смертью, а не с жизнью, и мне нет до нее дела. Аминь. А вот мой клон — он действительно помешался на жизни. Он ведь человечная смерть. Постоянно борется со злом, защищает слабых и больных. А зло, Эрика? По-твоему, ты знаешь, что такое зло? Даже я не знаю этого, а я, в отличие от тебя и моего клона, был в Освенциме. Мне известно только одно: зло — это что-то вроде несмышленого ребенка. Ты считала, что Арвид злой? Не все так просто! Помнишь слова Биргитты: никто не знает о том, что происходит в домах за задернутыми шторами? И то, как Мартин сказал, что есть вещи, которые нельзя забыть? Что тебе известно о детстве Мартина и Биргитты, Эрика? И о том, как это повлияло на их семейную жизнь?

— Что ты имеешь в виду?

Смерть махнул костлявой рукой.

— Как я уже говорил, мы не вмешивались, лишь сделали так, чтобы ты выбрала именно этот портрет, и заставили полицию действовать активнее, чем обычно. Что до всего прочего, плод упал там, где созрел. Мартин — продукт воспитания своих родителей, а семья Мартина — продукт его воспитания. То же самое с Биргиттой. Судьба предназначила Мартину и Карине узнать друг друга лучше, но чтобы они могли встречаться, требовалось устранить кое-какие препятствия. В этом ты нам и помогла. Теперь ничто не мешает Мартину стать директором вместо Эйнара Салена и сделать головокружительную карьеру. А молодой человек по имени Роберт, утративший веру в добро и зло, теперь легко подчинится любому… Это тоже дело твоих рук. Высшие силы не столь могущественны, как ты думала, Эрика.

— А Арвид? Биргитта?

— На чьей это совести? В сущности, не важно. Одну душу уже забрали, другую еще нет, вот и вся разница.

Череп поблек у меня перед глазами. Все было черным: черное одеяние, черный капюшон, черный голос. Биргитта и Мартин. Они так любили друг друга. От них исходила такая чувственность. Я забыла, что ненависть — тоже сильное чувство, и она тоже бывает эротичной. Смерть прав. Но откуда ему все это известно? Биргитта была моей подругой. Мартин — моим другом.

— А что будет с рекламной кампанией? — в панике спросила я.

— Не будет никакой кампании. Предложение ведь сделали тебе, а тебя больше нет. Зато Никке повезет. Благодаря тебе он прославится. А генетические исследования… никуда не денутся. Будут новые рекламные кампании. Это только начало, Эрика.

Но не для меня. Моя Смерть оставил меня. Я больше не существую, я не вернусь обратно. Импульсивное решение, шаг вниз — и дороги назад нет. Смерть прочитал мои мысли:

— Хочешь знать, что будет с тобой? Мы думали об этом. Дискутировали. Я высказал свое мнение. Не стану скрывать: большинство хотело, чтобы твою душу навсегда заточили во флаконе. Клон, конечно, защищал тебя. После моего визита в студию Никке он запани