Майкл Эрард

Феномен полиглотов


Предисловие от партнеров издания

<p>Предисловие от партнеров издания</p>

Существует ли «предрасположенность» к изучению иностранных языков? Влияет ли генетика на лингвистические способности? Или новые языки приходят к нам под влиянием жизненных факторов, которые мы сами определяем и выбираем?


Возможность свободной коммуникации – величайшая черта современного мира. Чем быстрее развивается человечество, тем больше навыков и скорости требуется от людей, чтобы справляться с потоками поступающей информации и вовремя принимать правильные решения. Знание иностранных языков делает общение более широким и разнообразным. Возможно, мы пока даже не можем оценить, какие дополнительные ресурсы таит в себе владение иностранными языками.

Нам всегда говорили, что выучить язык – будто подвиг совершить. Во-первых, русский мало похож на любой распространённый европейский язык. Во-вторых, у нас один государственный язык, в отличие, например, от Бельгии. Да и расположены мы не в центре Евросоюза. В-третьих – кто те люди, которые в России свободно владеют одним иностранным языком и сносно говорят на паре других? Лингвисты, переводчики, дипломаты, сотрудники спецслужб – в общем, те, у кого знание языка связано с профессией. Это не полиглоты, для которых знание языков – дело всей жизни. Это люди, которые при помощи иностранного языка могут достичь поставленной цели.

Стиль жизни большинства людей далёк от представлений о хранителях средневековой библиотеки. Смиренный Меццофанти часами просиживал над книгами, переводя с одного языка на другой. Рассекреченный приём гиперполиглота – это гигантское количество затраченного времени. Мы же всё время куда-то спешим, говорим по телефону, сидим в Интернете и принимаем решения. Мы просто не можем всё своё время уделить языкам. Но неужели в наше время гиперполиглоты не существуют? Существуют, и среди них встречаются довольно юные. Они просто с умом используют своё время.

Изучение языка можно сравнить с достижением результатов в любой сфере. Это как в профессиональном или любительском спорте подготовиться к олимпиаде или марафону. Без достаточных тренировок просто не хватит навыка и дыхания. Ставя перед собой цель «стать марафонцем», человек определяет измеряемые критерии – сколько километров и за какое время. После этого нетрудно подсчитать, сколько часов и километров нужно пробегать каждый день, чтобы приблизиться к цели. Если мы сходим с дистанции (причем некоторые даже не успевают вступить на нее), то причина – «отсутствие мотивации».

Ситуация со спортом ничуть не отдаляет нас от темы изучения языков. Наоборот. Полиглоты знают несколько языков вовсе не потому, что обладают природным даром, и уж тем более не потому, что разгадали тайну «Вавилонского проклятья». Они поставили цель, которую можно измерить, мотивировали себя тем, что получат в результате. Наконец, полиглоты встроили занятия языком в свой каждодневный график. Такими «сверхспособностями» обладает каждый «человек разумный».

В языке важно выбрать свой темп и найти свой стиль. Современная лингвистика предлагает самые разнообразные методы. Занятия в группе и индивидуально. Преподаватель может быть русскоговорящий или носитель языка. Сегодня занятия могут проходить даже онлайн. Большую популярность снискали языковые школы за рубежом, которые дают возможность полного погружения в среду, культуру, позволяют учить «живой» язык. Учебные пособия пестрят разнообразием форм и содержания текстов, картинок, заданий на грамматику и лексику, интервью с интересными людьми, историческими рассказами. Самоучители, аудиозаписи, литература в оригинале, адаптированные статьи о менеджменте и маркетинге – вот чем мы владеем.

Правильно поставленная цель приводит к успеху. Важно выбрать свой подход. В этом и есть главный метод.

Татьяна БусаргинаГенеральный директорStudyLab Образование за рубежомwww.studylab.ru

Часть первая

ПОСТАНОВКА ВОПРОСА: В лабиринте кардинала

Введение

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

<p>Часть первая</p> <p>ПОСТАНОВКА ВОПРОСА: В лабиринте кардинала</p>

Поймай молодую ласточку.

Пожарь ее с медом и съешь.

Тогда ты начнешь понимать все языки мира.

Магическое заклинание

Когда что-то нас удивляет, мы не знаем сразу, как нам относиться к этому явлению, нравится ли оно нам или вызывает отторжение; мы не знаем сразу, принимать ли его или бежать от него без оглядки.

Стивен Гринблатт, «Marvelous Possessions»
<p>Введение</p>

В 1803 году средиземноморские пираты представляли для морских путешественников до ужаса реальную угрозу. Поэтому когда итальянский священник Феликс Каронни покидал сицилийский порт Палермо, существовала высокая вероятность того, что ни он, ни сопровождаемый им груз апельсинов никогда не доберутся до места назначения. И действительно, судно Каронни было захвачено, а сам он провел следующий год на северном побережье Африки в качестве раба, пока его не освободили французские дипломаты.

Вернувшись в Италию, священник задался целью написать отчет о своем чудесном избавлении. Среди имевшихся у него документов был и дарующий ему свободу паспорт, написанный на арабском языке. Поскольку Каронни не знал арабского, он обратился за помощью к профессору восточных языков Болонского университета. Двадцатидевятилетний профессор Джузеппе Меццофанти, священник и сын местного плотника, был известен как человек, знавший двадцать четыре языка.

Через тридцать с лишним лет английские туристы, находясь в Риме, отыскали Меццофанти и спросили, сколько языков ему известно. К тому времени он уже служил библиотекарем Ватикана и готовился к принятию сана кардинала.

– О ваших лингвистических способностях ходит немало слухов, – сказал один из туристов прелату, – так может быть, вы сами назовете точное число?

Меццофанти замялся:

– Ну, если вам так хочется знать, то я говорю на сорока пяти языках.

– На сорока пяти! – воскликнул турист. – Сэр, как же вы умудрились освоить такое количество?

– Не могу объяснить, – ответил Меццофанти. – Конечно, это Бог дал мне такой дар, но если вам хочется узнать, как я сохраняю их все в памяти, могу только сказать: однажды услышав значение слова из любого языка, я уже никогда его не забываю.


Джузеппе Меццофанти


В иных случаях на вопрос о том, сколько языков ему известно, Меццофанти с иронией отвечал, что знает «пятьдесят и еще болонский». На протяжении жизни он использовал большинство из пятидесяти – среди них арабский и древнееврейский (библейский и раввинский), халдейский, коптский, персидский, турецкий, албанский, мальтийский, естественно, латынь и болонский, а также испанский, португальский, французский, немецкий, датский и английский, равно как и польский, венгерский, китайский, сирийский, амхарский, хиндустани, гуджарати, баскский и румынский – что следует из восторженных отзывов людей, посещавших его в Болонье и Риме. Некоторые сравнивали его с Митридатом, древним персидским царем, способным говорить на любом из двадцати двух языков подвластных ему народов. Поэт лорд Байрон, однажды проигравший Меццофанти в соревновании на знание бранных слов на разных языках, назвал его «монстром лингвистики, Бриареем[1] частей речи, ходячим многоязычным словарем и, более того, человеком, которому следовало бы работать универсальным переводчиком после крушения Вавилонской башни». Газеты характеризовали Меццофанти как «выдающегося», «наиболее эрудированного из всех ныне живущих», «самого образованного» и «величайшего в современной Европе» лингвиста. На него ссылались не иначе как на человека, достигшего вершины в языкознании. Британский чиновник, сделавший обзор всех наречий Индии с 1894 по 1928 годы, подытожил описание лингвистической ситуации, сложившейся в провинции Ассам, где говорили на восьмидесяти одном языке, фразой о том, что «даже Меццофанти с его знанием пятидесяти восьми языков был бы озадачен».

Венгерский астроном Барон фон Зак, посетивший Меццофанти в 1820 году, отмечал, что кардинал обратился к нему на таком великолепном венгерском, что он, по его собственному выражению, «потерял дар речи». Затем, продолжил барон, «он говорил со мной на немецком, на хорошем саксонском, а потом на австрийском и швабском диалектах с четким выговором, и это потрясло меня окончательно». Затем Меццофанти перешел к разговору на английском с английским гостем, на русском и польском с князем из России. Все это он делал, как писал фон Зак, «не заикаясь и бормоча, а с такой непринужденностью, будто говорил на родном языке».

Однако Меццофанти обожали не все: иногда он становился мишенью для саркастических колкостей. Ирландский писатель Чарльз Левер отзывался о Меццофанти как о «самом посредственном человеке… Старый словарь вполне мог бы быть настолько же приятным в общении». Барон Бунзен, немецкий филолог, говорил, что на всех тех бесчисленных языках, которыми якобы владел Меццофанти, он на самом деле «не сказал ни слова». «В его голове нет и пяти мыслей», – написал один римский священник в своих мемуарах. Немецкий студент, видевший кардинала в Ватикане, вспоминал: «В нем есть нечто такое, что напоминает мне попугая; кажется, он небогат мыслями».

Одна венгерка, посетившая его в 1841 году, задала ему все тот же вопрос: сколько языков ему известно.

– Немного, – ответил Меццофанти, – я говорю всего на сорока или пятидесяти.

«Невероятный и непостижимый дар! – написала эта женщина, миссис Поликсена Пагет, в своих воспоминаниях. – Но я нисколько ему не завидую: пустое, бездумное знание слов и наивное, показное тщеславие напомнили мне обезьяну или попугая, говорящую машину или некое подобие механического органа, заведенного для воспроизведения определенных мелодий, – но только не одаренного человека».

И все же многие отказывались от скепсиса, встретившись с Меццофанти лично. Филологи, лингвисты, специалисты в области классических языков вступали с ним в состязание, проверяя его способности и пытаясь заманить в ловушку, и один за другим, очарованные, терпели поражение. В 1813 году Карло Бучерон, филолог из Туринского университета, полагавший, что Меццофанти обладает лишь поверхностными знаниями и не владеет всеми тонкостями латыни, и называвший его «обычным литературно образованным шарлатаном», запасся сложными вопросами о латинском языке и встретился с Меццофанти в пизанской библиотеке.

– Итак, – спросили у Бучерона несколько часов спустя, – что вы теперь думаете о Меццофанти?

– Святой Вакх! – воскликнул Бучерон. – Да он сам дьявол!

Сам Меццофанти скромно замечал, что Бог дал ему хорошую память и тонкий слух. «Я не что иное, как словарь в плохом переплете», – говорил он.

Однажды Папа Григорий XVI, друг Меццофанти, решил устроить ему испытание, пригласив несколько десятков студентов из разных стран мира. По условному сигналу студенты встали на колени перед Меццофанти, а затем быстро поднялись и стали обращаться к нему «каждый на своем языке, с таким изобилием слов и тонов, что эту тарабарщину было невозможно не только понять, но и выслушать». Меццофанти, не вздрогнув, «подошел к каждому из них по отдельности и ответил каждому на его языке». Папа признал кардинала победителем. Взять над ним верх было нереально.

Меццофанти оставалось только вознестись на небо, где ангелы, возможно, с удивлением обнаружили бы, что он владеет и ангельским языком.

<p>Глава первая</p>

Мой ланч в японском ресторане проходил в типичной для центрального Манхэттена обстановке. За стойкой, отделявшей кухню от зала, повара колдовали над моим заказом – миской ароматной лапши.

Хозяин, пожилой японец, читал записки официантов и отдавал своей команде приказы по-японски. Двое грузных молодых испанцев с покрытыми татуировками руками, развернув бейсболки козырьками назад, носились в наполненном паром пространстве кухни, выставляя одни блюда и готовя другие с такой ловкостью, что я не мог бы с уверенностью сказать, когда они заканчивают выполнять один заказ и приступают к следующему.

В моменты затишья, наполняя контейнеры с приправами или протирая стойку, они перебрасывались между собой фразами по-испански или обращались к третьему повару, японцу, на ломаном английском.

Использование сразу трех различных языков, два из которых не являлись родными для говорящих, никоим образом не замедляло и не сбивало с ритма процесс приготовления лапши.

Просто удивительно, как все работает в мире, где люди используют языки, на которых не говорили в детстве, которых не учили в школе и на знание которых не аттестовались. Тем не менее это не вызывает особых проблем. Увиденная мною за ланчем сцена приготовления лапши, вероятно, повторилась в тот день сотни миллионов раз по всему миру: на рынках, в ресторанах, в такси, в аэропортах, магазинах, в морских портах, классных комнатах и на улицах: мужчины, женщины и дети всех цветов кожи и национальностей встречались, торговались, флиртовали, обедали, сотрудничали, обслуживали, знакомились, ругались и спрашивали дорогу у тех, кто не говорит на их языке. И у них это получалось, хотя они, скорее всего, говорили с акцентом, используя лишь простые слова и обороты, допуская речевые ошибки и всячески выдавая в себе иностранцев. Такие коммуникации между теми, кто не является носителем языка, всегда способствуют структурированию человеческого опыта. В современных условиях они происходят все чаще благодаря ослаблению из-за миграций связи между языком и географией, глобализации экономических процессов, удешевлению поездок и услуг сотовой связи, а также спутниковому телевидению и сети Интернет.

Возможно, вам хорошо знакома история таких языков, как латынь или английский, которые представляют (или представляли) собой ценный капитал мировой культуры. Однако данная книга рассказывает об ином, когнитивном капитале, необходимом для изучения новых языков.

Когда-то все мы жили в разделенных мирах. В каждом из них ежедневно контактировавшие друг с другом люди говорили лишь на одном или на нескольких языках. Но со временем эти миры стали пересекаться. Совершенно очевидно, что количество мультиязычных ниш быстро увеличивается, и «моноязычникам» (таким как я) приходится жить и работать в мультиязычной среде (однако это не является темой моей книги).

Происходит кое-что еще: нами овладело желание беспрепятственно перемещаться. Вы можете быть дагестанкой, живущей в одном из Объединенных Арабских Эмиратов и говорящей с мужем по-руссски, в то время как он обращается к вам по-арабски. Или вы можете быть американским руководителем проекта, проводящим селекторное совещание по-английски с инженерами, живущими в Китае, Индии, Вьетнаме и Нигерии. Возможно, вы японец, работающий в одном магазине с коллегами из Гондураса. Или вы можете быть китайцем, который наконец осуществил свою мечту увидеть Большой каньон. Идеи, информация, товары и люди перемещаются в пространстве все с большей легкостью, и это создает ощущение, что изучение иностранных языков становится для современного человека более важным, чем гражданство или национальность. Это отвечает не столько образовательным и политическим, сколько экономическим вызовам времени. И означает, что наш мозг должен работать сообразно этим требованиям и быть открытым для новых знаний и информации. При этом одним из полезных навыков является изучение новых способов коммуникации.

Основное беспокойство людей в двадцать первом веке относительно изучения иностранных языков отражено в следующих вопросах: можно ли выучить иностранный язык достаточно быстро? Каким образом я должен говорить или писать, чтобы это было действительно полезно? На какие стандарты следует ориентироваться? Смогу ли я когда-нибудь достичь уровня носителя языка? Изменится ли при этом мой экономический статус, моя самоидентификация и мое мышление?

Причины, по которым взрослые люди изучают иностранный язык, являются решающими для закрепления английского в качестве языка межнационального общения. На самом деле распространение английского является сигналом к пересмотру человеческих способностей владения иностранным языком, «как родным». В предстоящее десятилетие более двух миллиардов человек будут изучать английский в качестве второго языка. Большинство из них взрослые люди, которых привлекает престиж и практическая польза – критерии, благодаря которым за последние пятьдесят лет английский язык набрал наибольшую популярность. В Китае, например, рынок услуг по обучению английскому оценивается в 3,5 млрд долларов, и участниками этого рынка являются более тридцати тысяч компаний, предлагающих соответствующие услуги. По некоторым оценкам, около 70 процентов ежедневно происходящих в мире коммуникаций на английском языке осуществляются между людьми, для которых этот язык не является родным. Это означает, что носители языка постепенно утрачивают контроль над определением критериев «правильности» произношения и применения грамматических конструкций. Некоторые эксперты в Китае и Европе в настоящее время ратуют за введение стандартов обучения английскому для тех, кто не собирается использовать его в странах, где этот язык является основным.

Поскольку английский превратился в язык межнационального общения, число говорящих на нем уже превосходит число тех, для кого он является родным. Тем не менее это не единственный язык, который изучают в качестве дополнительного. Объем мирового рынка услуг по изучению иностранных языков оценивается в 83 млрд долларов, без учета затрат на содержание школ, оплату труда учителей и учебных материалов, используемых в образовательных системах. В Соединенных Штатах 70 процентов студентов колледжей выбирают в качестве иностранного языка для изучения испанский, французский или немецкий, хотя следует отметить, что все бо́льшую популярность набирают арабский, китайский и корейский языки. Сегодня в бразильских школах изучение испанского языка является обязательным. Если вы живете в Восточной Азии, то учите китайский. В Европе благодаря образованию Европейского союза наибольшую популярность обрели французский и немецкий. В Индии – хинди. В Западной Африке – суахили. А в Папуа – Новой Гвинее учат ток-писин[2]. Однако овладение иностранным языком, как родным, – не то занятие, на которое взрослые люди могут потратить достаточное количество времени в условиях, когда знание иностранных языков необходимо для повышения уровня жизни.

Кроме того, меняющиеся реалии подвергают опасности полного исчезновения родные языки национальных меньшинств, поскольку сохранение этих языков напрямую зависит от того, изучаются ли они людьми, находящимися в том возрасте, когда их мозг уже утратил юношескую пластичность. Когда такие языки вымирают, общество не может оставаться немым, поэтому дети и взрослые находят родному языку некую альтернативу. Соответственно, изучение иностранного языка часто связано с утратой языка предков. Я говорю об этом лишь для того, чтобы наиболее полно описать существующие проблемы. Важно отметить и тот факт, что впечатляющее развитие новых технологий машинного перевода не отменяет потребности в изучении иностранных языков. Хотя действительно при помощи мультиязычных систем перевода вы можете, например, получить примерное представление о содержании веб-страницы, написанной на незнакомом вам языке.


Ситуации, подобные той, что я наблюдал в японском ресторане, когда люди используют одновременно сразу несколько языков, возникают сегодня не только в Нью-Йорке, Лондоне (признанном в 1999 году самым мультиязычным городом мира), Мумбаи, Рио-де-Жанейро и других крупных мировых центрах. Языковые границы на сегодняшний день разрушены: этим утром в моем «Твиттере» появились обновления на французском, испанском, корейском, китайском, итальянском и английском языках. Мошенники, рассылающие в поисках жертв электронные письма, используют уже и валлийский, и немецкий, и шведский.

Сегодня, находясь практически в любой точке земного шара, вы имеете возможность просматривать телевизионные передачи на разных языках; новостные каналы часто транслируют проходящие в далеких странах протестные выступления, участники которых несут плакаты с надписями по-английски. Эстрадные звезды изучают иностранные языки, чтобы исполняемые ими песни выглядели более привлекательно для новых музыкальных рынков. Мультиязычными являются не только потоки цифровой информации. В вашем городе наверняка имеются указатели и вывески на иностранных языках, а местный отель в любой момент может стать временным приютом для торговой делегации из Казахстана, Бразилии или Болгарии.

Со столь значительным количеством доступных для изучения языков и причин, по которым их стоит учить, легко упустить из виду самого человека с его чисто биологическими атрибутами – мозгом, глазами, языком и руками. Если вы когда-либо пробовали изучать иностранный язык, то уже знаете, что мозг взрослого человека имеет естественные ограничения (хотя и не абсолютные), которые не способствуют успешному обучению. Поэтому в овладении иностранными языками люди достигают различных результатов. Большинство из них не будет говорить так же хорошо, как носители языка. Но это не избавляет их от потребности говорить на новом для себя языке, если того требует экономическая ситуация. Что же им делать?

Представьте себе человека, который может изучать языки с легкостью, легко ориентируется в многоязыком гвалте, одним прыжком преодолевая языковые барьеры. Человека, которому легче выучить новый язык, чем полагаться на перевод. Кого-то, кто в нашу эпоху глобализации может, подобно Меццофанти, учиться без особого труда, запоминать огромные объемы информации и имеет удивительную способность к распознаванию и рекомбинации. Не попугай. Не компьютер. Но человек, обладающий сверхспособностями к изучению иностранных языков, – «суперученик».

Один из удивительных талантов Меццофанти состоял в том, что он мог в рекордно короткий срок выучить новый язык, не прибегая ни к помощи словарей, ни к изучению грамматики. Не нуждаясь в переводе, Меццофанти просто просил носителя языка повторять вслух молитву «Отче наш», внимательно прислушиваясь к звукам и ритму чужого для него языка. Затем он выделял части речи: существительные, прилагательные, глаголы. Отточенная тысячами часов практики, его способность формировать полную картину языка из небольшого фрагмента была необычайно острой. При этом он соединял тонкое понимание структуры языка с запоминанием лексики, что позволяло ему составлять новые полноценные предложения.

Как память, так и произношение можно натренировать, поэтому не следует уповать на то, что этими качествами Меццофанти обладал с рождения. И тем не менее ему нельзя отказать в обладании другими, несомненно, природными дарами. Он признавал, что Бог дал ему «невероятную гибкость органов речи». Многие из тех, кто говорил с ним, отмечали, что были поражены его произношением, начитанностью, юмором и умением играть словами. При этом Меццофанти был социальным хамелеоном. Даже на тех языках, которые он знал весьма посредственно, он говорил быстро и уверенно. Если десять человек говорили с ним одновременно на десяти языках, у каждого из говорящих создавалось впечатление, что его языком кардинал владеет наиболее свободно. Современная наука не в состоянии объяснить, каким образом ему удавалось настолько легко переключаться с одного языка на другой. Существует множество свидетельств того, что он был способен вести одновременные разговоры на таком количестве языков, которое превышало количество пальцев на его руках. Один из современников сравнил его с «птицей, свободно порхающей с ветки на ветку».

Но давайте предположим, что все эти истории о Меццофанти являются мифом. Возможно ли, чтобы кто-то на самом деле был способен делать все то, что приписывают этому человеку? Возможно ли вообразить, чтобы кто-нибудь мог представлять все страны и народы мира в одном теле, где все языки сосуществовали бы без путаницы и конфликтов, свободные от политической и культурной зависимости?

В библейской истории о вавилонском столпотворении рассказывается, как люди взялись построить высокую башню, чтобы доказать Богу свое могущество. Поскольку они говорили на одном языке, это позволяло им отлично понимать друг друга и успешно взаимодействовать. Но Бог решил положить конец строительству, лишив общего языка тех, кто высокомерно полагал себя всемогущими. Перестав понимать чужую речь, люди стали расходиться, строительство было остановлено, башня рухнула. В шумерской версии этой же истории бог Энки наложил на человечество проклятие многоязычия, приревновав людей к другому богу, Энлилю.

Однако человек, обладающий сверхспособностью к изучению иностранных языков, может без апломба заявить: Вавилонское проклятие больше не действует.

Каждый живущий на нашей планете человек, обладающий нормальным интеллектом, а таких около шести миллиардов, с детства знает по крайней мере один язык. Значительное (хотя, что интересно, никем не подсчитанное) число людей говорит еще и на каком-либо дополнительном языке. Есть места, где многие люди говорят на четырех или даже пяти языках, которые они выучили, будучи взрослыми. Но и об этих людях я не пишу в этой книге.

Я говорю о «суперучениках», по слухам, живших в разное время в той или иной стране мира. Некоторые из них, как античный царь Митридат, полулегендарны, другие, как Джузеппе Меццофанти, умерли сравнительно недавно. Третьи как будто живут среди нас. Это гиперполиглоты. Некоторые из них могут с разной степенью успешности говорить или читать на нескольких десятках языков. Согласно одному из определений, гиперполиглотом считается человек, который говорит (или читает, пишет, переводит) по крайней мере на шести языках. Именно на таком определении основывалось мое более раннее исследование. Позже я пришел к выводу, что планку следовало бы установить на уровне одиннадцати языков.

Первоначально я сосредоточился на том, как гиперполиглоты отражают и преломляют представления о языке, литературе, культуре современного мира, о стремлении к изучению языков, а также на изучении того, кто эти люди и что они собой представляют. Легко найти кого-нибудь, кто с готовностью расскажет вам о своем дяде-профессоре или о случайном попутчике, которые говорили на многих языках или учили их с необычайной легкостью. «Он просто впитывал их», – рассказывает ваш собеседник, как будто речь идет о гамбургерах. И мы, зная, как трудно выучить хотя бы один иностранный язык, слушаем эти байки с благоговением. Затем пересказываем их своим знакомым с некоторой долей скептицизма или с восторгом, пополняя таким образом копилку народного эпоса, включающего истории о святых, целителях и великих любовниках.

Большинство из веками накапливающихся историй о людях с необычайными языковыми способностями – легенды. Тем не менее они содержат в себе скрытое ядро правды, которое следовало бы извлечь, оценить и протестировать на предмет возможности проведения дальнейшего исследования. Существовали ли такие «суперученики» на самом деле? Сколько их было и что представляли собой эти люди? Каковы были их способности к изучению языков? И каков предел у способности изучать, запоминать и использовать иностранные языки?

Книга «Конец Вавилонского проклятия» представляет собой отчет о моих поисках четких ответов на эти и другие вопросы. Я писал ее как любопытный искатель приключений, а не как ученый, чья свобода перемещения заключена внутри интеллектуальных границ. Поскольку у моего исследования не было предопределенной конечной цели, я не мог писать эту книгу так, как если бы я знал, что́ именно мне удастся найти. В этой работе я опирался на научные публикации, свои интервью с учеными, архивные данные, мемуары и, конечно, на результаты общения с гиперполиглотами. Неоценимое количество информации было получено в результате проведения онлайн-опроса людей, которые, по их словам, знают шесть и более языков. Необходимо было понять, почему их души избежали проклятия богов и что боги потребовали от них взамен. В чем секрет владения несколькими языками? Обеспечивает ли обладание этим секретом возможность говорить абсолютно на любом языке?

Во время проведения исследований я столкнулся с вопросом, каким образом гиперполиглоты обращаются со своим талантом. Какими стандартами я должен воспользоваться для того, чтобы судить об их способностях, если, конечно, в этом есть необходимость? Меня также интересовало, почему ученые-лингвисты отказывались рассматривать гиперполиглотов и людей, обладающих несомненным талантом к изучению иностранных языков, как нечто большее, чем уникальные курьезные случаи. Например, Кэрол Майерс-Скоттон, лингвист, являющийся экспертом в области билингвизма, дает в одной из своих книг следующую рекомендацию: «Когда вы встречаете людей, которые сообщают вам, что говорят на четырех или пяти языках, одарите их улыбкой, чтобы показать им свое восхищение, но не относитесь к таким заявлениям слишком серьезно». Я не преувеличиваю, когда говорю, что до сих пор никто не занимался всерьез изучением людей, которые владеют сразу несколькими языками, хотя ученые действительно интересовалась теми, кому удалось овладеть одним или двумя дополнительными иностранными языками на очень хорошем уровне. Этими учеными руководит навязчивая идея, что успехом можно считать лишь овладение иностранным языком на уровне родного, и, соответственно, единственным образцом для сравнения в этом случае выступает носитель языка, лингвистический инсайдер. Мне снова и снова повторяли, что, конечно, кто-то может выучить словари различных языков, но никто не может овладеть несколькими языками на уровне родного. Но меня интересовало несколько иное. Могут ли люди свободно говорить на разных языках? Насколько свободно? Какие при этом существуют ограничения? Вот вопросы, которые являлись побудительным мотивом моих исследований.

В программу этих исследований входили и эксперименты с собственным мозгом – это оказалось забавно, – для чего я использовал хинди, итальянский, испанский и другие языки. Я также много путешествовал по миру, из Соединенных Штатов в Европу, Индию, Мексику, где разговаривал с людьми, которые в той или иной степени сумели избавиться от Вавилонского проклятия. Но даже изучение мнений экспертов, а также фактов и теорий, изложенных в научных публикациях, не избавило меня от удивления в некоторых случаях. Одни гиперполиглоты своей способностью невероятно быстро впитывать иностранные языки напоминали губку. Другие, осиливавшие множество языков одновременно, походили на строительные краны. Третьи использовали принцип пращи: отталкивались от знания нескольких языков и, постепенно разгоняясь, наращивали их количество.

Эти люди не гении, но, несомненно, обладают необычными интеллектуальными ресурсами. Они имеют склонность к демонстрации своих способностей, что, как мне представляется, связано со свойствами их мозга. Их способности не объясняются одной только генетикой; они находятся под влиянием тех же жизненных факторов, что и мы с вами. Они выбирают для изучения те же языки, что и большинство обычных людей, и столь же обычным образом пользуются своими знаниями. Их личности не поддаются обобщению. Я не вижу необходимости ни в том, чтобы подозревать их во лжи и желании привлечь к себе внимание, ни в том, чтобы безоговорочно доверять любым их заявлениям. Здоровый скептицизм удерживал меня, в частности, от общения с теми, кто имел финансовую заинтересованность в преувеличении своих способностей.

К концу своего путешествия я понял, что гиперполиглоты – это аватары того, что я называю «стремлением к пластичности». Их ведет к цели убежденность, что мы можем, если захотим, изменить свой мозг и что мир заставляет нас это делать. Думаю, здесь будет достаточно привести два коротких примера мотивировки к интенсивному изучению языков. Один человек написал мне в «Твиттер»: «Я хочу быть полиглотом», и я спросил его почему. «Потому что я хочу иметь возможность отправиться куда угодно и свободно общаться с кем угодно», – ответил он. Героем другого примера является десятилетний британский мальчик по имени Арпан Шарма, который якобы умеет говорить на одиннадцати языках. Он сказал: «Когда я вырасту, то хочу стать хирургом, который может работать во всех больницах мира и говорить на языке той страны, в которой находится». Неважно, выучили вы один дополнительный язык или уже десяток, у вас все равно возникает желание превзойти это достижение. Надеюсь, что мои слова не прозвучат слишком пафосно: я скажу, что гиперполиглоты делают видимыми мириады нитей нашего лингвистического предназначения, идет ли речь только об одном языке или о многих.

Некоторые из этих нитей и судеб переплетаются и образуют группы людей, которые я называю нейронными кланами. Они идут собственным, отличным от нашего путем, осознавая свою особую миссию и идентифицируя себя как личность, изучающую языки.

Лингвистически они находятся вне пространства и времени. Являются ли они передовыми образцами представителей будущих поколений? Заманчивая идея. Они не родились такими и не делали себя такими, но родились, чтобы стать такими. Для исследования нюансов лингвистических способностей нашего мозга нам следует глубже изучать неврологию. Я надеюсь, что еще успею увидеть реальные результаты таких исследований.

Клан, о котором я говорю, странный. В нем нет единомыслия, нет лидеров, нет правил. Во многом это потерянный клан, вненациональный. И тем не менее особенности входящих в него людей похожи на любые другие. Им есть что рассказать о том, на что способен наш мозг и как мы должны избавиться от Вавилонского проклятия.

<p>Глава вторая</p>

Говоря о гиперполиглотах, нельзя не вспомнить о Джузеппе Меццофанти, поэтому я и решил начать исследования именно с него. Я отправился в итальянский город Болонью в надежде обнаружить какие-нибудь факты, за прошедшие 150 лет лингвистических и неврологических исследований оставшиеся незамеченными поклонниками и биографами кардинала. Наибольшее впечатление на меня произвело не количество языков, которое, по имеющимся свидетельствам, знал Меццофанти, а то, с какой скоростью он овладевал языками, и его способность быстро переключаться с одного на другой. Как ему это удавалось? Действительно ли он обладал таким умением? Владел ли он языками в степени, достаточной для практического использования? Ответы на эти вопросы должны были стать якорем для дальнейшего, более глубокого исследования природы лингвистических способностей.

Оставался открытым и вопрос о методах, которые применял кардинал. Когда в 1840 году русский ученый А. В. Старчевский встретился с Меццофанти в Риме, он сумел озадачить гения лингвистики, заговорив с ним по-украински.

Меццофанти казался удивленным.

– Что это за язык? – спросил он по-итальянски.

– Малороссийский, – ответил Старчевский, воспользовавшись термином того времени.

– Возвращайтесь ко мне через две недели, – предложил Меццофанти.

По прошествии указанного времени Старчевский вновь встретился с кардиналом и имел возможность убедиться, что тот довольно бегло говорит по-украински. Они беседовали несколько часов. Понятно, что русский ученый был поражен: каким образом Меццофанти сумел достичь такого успеха в изучении нового языка?

Простой ответ на этот вопрос – что русский и украинский языки очень похожи и оба принадлежат к восточнославянской подгруппе славянских языков. «Я уже знал русский», – объяснял сам Меццофанти.

Но такой ответ не удовлетворил Старчевского. «Зная латынь, можно легко выучить итальянский, – рассуждал он, – но не за две недели». После этой встречи русский ученый оказался одержим идеей, что Меццофанти обладает неким тайным знанием, возможно даже, языковым эликсиром. За последующие сорок лет он прочел все, что смог найти о кардинале-полиглоте, но так и не пришел к разгадке его тайны.

Однако затем произошло нечто неожиданное. «Я почти отчаялся найти решение этой загадки, – рассказал Старчевский, – как вдруг загадка Меццофанти все же открылась мне». Он заявил, что будет передавать открывшееся ему знание только своим ученикам. «Школа полиглотов» с высокого соизволения русского царя должна была появиться в Санкт-Петербурге. Во главе ее стоял бы сам Старчевский, который при помощи секретного метода Меццофанти собирался обучать своих студентов семидесяти языкам.

«Каждый мужчина средних способностей может выучить любой иностранный язык в течение месяца, – провозгласил Старчевский. – Тот, кто не может этого сделать, просто ленив или глуп». Однако планам создания необычной школы помешала русская революция. О каком именно методе говорил Старчевский, осталось тайной.


На женевском вокзале я успел за несколько минут до отправления сесть на ночной поезд, который должен был доставить меня в Италию. На перроне я предъявил проводнику билет, втащил по узкому коридору вагона чемодан в маленькое аккуратное купе и, устроившись, наконец распаковал бутерброд и бутылку пива. Затем я скинул ботинки и достал «Моби Дика». После утомительного дня, проведенного в дороге, я мечтал о тихом вечернем отдыхе. К тому же мне требовались силы, чтобы уже на следующее утро начать работу в архивах библиотеки Болоньи.

Пару минут спустя в купе заглянул проводник, пожилой итальянец с густыми черными усами и снисходительным взглядом, и попросил мой билет. Упс. Он ткнул в билет своим пальцем и сказал что-то по-итальянски. Я внимательно посмотрел на указанную в билете дату и понял, что там стоит правильное число, но следующего месяца. «Что ж, надеюсь, проводник подскажет, как решить эту проблему», – подумал я. Но тут до меня дошло, что проводник не говорит по-английски. А я – по-итальянски. Я сказал, что говорю по-испански (по крайней мере, достаточно для данного случая). Он с готовностью перешел на испанский и быстро объяснил мне, что нужно сделать. Мне пришлось вновь упаковать свой бутерброд, пиво и книгу и освободить место для двух туристов, которым уже не терпелось оказаться в незаконно занятом мною купе.

Поезд тронулся, а я в сопровождении проводника отправился на поиски нового пристанища. В итоге мне пришлось временно разместиться в купе с попутчиком, который говорил только по-итальянски. Готовясь к поездке, я читал новую книгу о Меццофанти, написанную по-итальянски, – не столько «читал», сколько помещал итальянские слова в грамматические конструкции, известные мне из испанского. Если какое-то место в тексте оказывалось совершенно непонятным или я хотел проверить свою интуицию (если быть откровенным, это следовало бы назвать догадками), я ничтоже сумняшеся пользовался переводчиком Google. Теперь у меня появилась возможность поговорить с носителем языка, но я не мог выдавить из себя ни слова. Мне было стыдно за свой испанизированный итальянский (особенно после того, как я оживил испанский в разговоре с проводником). Поэтому я просто убивал время, разглядывая пролетающие за окном пейзажи Швейцарии.

На ночь меня переселили в другое купе, где моими соседями оказались молодой человек из Южной Кореи, немного говоривший по-английски, и живущий в Женеве перуанец, который владел английским, испанским, французским, немецким и португальским – хотя и не всеми одинаково хорошо, как он сам признался. Когда-то он знал еще и итальянский, но после того, как выучил португальский, оказалось, что итальянский утрачен им полностью. Его английский был далеко не безупречным – он говорил с сильным акцентом и использовал только простые предложения, – должен ли я признать, что он говорил по-английски? Некоторое время мы беседовали с ним по-английски об изучении философии, и при этом я не старался подбирать слова полегче. Выходит, он, несомненно, говорил по-английски.

Должен вам сказать, что поездка в европейском поезде как ничто другое способна убедить белого американского парня в том, что английский язык – его колыбель и его престол – одновременно являются и его тюрьмой. Я чувствовал себя не в своей тарелке, находясь рядом с человеком, владевшим пятью языками (четыре не являются для него родными). Я начал искать оправдания: мол, если бы американцы жили в Европе или путешествовали, пересекая столько границ, как европейцы, они тоже могли бы говорить на нескольких языках. Все дело в контексте и практической потребности в изучении иностранных языков. Американцам мешает преодолевать языковые барьеры сидящая в наших генах культура моноязычности.

Я поведал ему, что направляюсь в Болонью, поскольку интересуюсь жившим в девятнадцатом веке кардиналом Джузеппе Меццофанти, который говорил на огромном количестве языков – по некоторым свидетельствам, на семидесяти двух. Я был вынужден сделать такую оговорку, поскольку не хотел, чтобы он заподозрил меня в излишней доверчивости к чужим словам.

«Семьдесят два языка? – переспросил мой новый знакомый. – Не может быть!»

Я знал: звучит невероятно. И мне предстояло проверить справедливость этого утверждения. Даже если бы мне не удалось обнаружить никаких подтверждений или я сумел бы опровергнуть имеющиеся свидетельства, то, по крайней мере, почувствовал бы мрачное удовлетворение от своей роли адвоката дьявола, развеяв ложные слухи и дискредитировав чудо.

Но если ключ к гениальности Меццофанти все же будет найден, мою поездку можно считать паломнической. Будучи ребенком, я тоже мечтал о том, чтобы выучить много языков. Умение читать и говорить на каком-либо языке, помимо английского, казалось подтверждением того, что застенчивый мечтатель способен преодолеть свою неуклюжесть и отправиться в далекие страны. Но моя мечта так и осталась бескрылой, как воздушный змей в безветренный день. Каждый раз в начале летних каникул мама заставляла меня составлять список достижений, которые я намеревался реализовать к сентябрю. В верхней части списка значился «французский язык» (моя семья родом из Франции). Он оставался там год за годом, но я так никогда его и не выучил. Даже не приступил. Без посторонней помощи я не знал, с чего мне начать. В старших классах я увлекся испанским, но тупость школьного преподавания свела на нет все мои устремления.

В колледже мой научный руководитель, заметив в школьном табеле отметку по испанскому, спросила, не хочу ли я продолжить изучение языка в Южной Америке. Мое сопротивление было недолгим. Уже довольно скоро я оказался в Боготе (Колумбия) и, сидя на кухне, пытался вести светскую беседу с Зораидой, хозяйкой приютившей меня семьи. Умение вести непринужденную беседу даже по-английски не является моей сильной стороной, поэтому я смог выдавить из себя лишь фразу «Me gusta tu perro»[3] о маленькой белой собачке, что в тот момент лизала мою руку.

«Ты уже говорил это», – ответила Зораида по-испански.

В нашей жизни многое зависит от везения. В конце концов, к собственному удивлению, я стал гораздо лучше говорить, читать и понимать по-испански. Путешествие помогло мне освоить язык. Неосознанно я стал понимать все, что говорилось на лекциях, которые я посещал в Боготе. Моя девушка, американка, выучила французский и испанский, что возвысило ее в моих глазах (юного мечтателя) и подтолкнуло меня к самостоятельному изучению языков. После окончания колледжа я жил на Тайване, где преподавал английский и изучал китайский и немного тайваньский (что помогало мне повысить свой авторитет среди учеников). Таким образом, я проверял справедливость народной мудрости, гласящей, что лучшие преподаватели языков получаются из любителей. Бывали дни, когда я говорил по-английски только в стенах класса. Я ловил себя на мысли: узнаю ли я сам себя, если так пойдет дальше? Это был период моего самого глубокого погружения в изучение языков. Я чувствовал себя вполне комфортно, общаясь на иностранном языке, и совершенствовал, хотя и с перерывами, свои знания. Но вернувшись в США, в родное языковое окружение, я быстро утратил свою способность свободно говорить на иностранных языках. Возможно, это произошло потому, что я не успел достичь достаточно высокого уровня владения ими, или потому, что не давал себе труда поддерживать приобретенные навыки. В глубине моего сознания засела мысль, что, если я не овладеваю иностранным языком, как родным, то никакие старания не имеют смысла. В результате я не стал ни супергероем лингвистики, ни гиперполиглотом. Я оцениваю свой языковой уровень как моноязычность с плюсом, то есть я знаю больше, чем моноглот, но гораздо меньше, чем полиглот. Иногда меня посещает желание восстановить былой уровень свободного владения испанским и китайским, но с точно таким же успехом я мог бы мечтать о том, что у меня вырастут крылья и я смогу взлететь. Мне нравилось говорить на этих языках, но в моей нынешней ситуации восстановление навыков требует недюжинных усилий. Я могу быть ленивым и непоследовательным. Моя сорокатрехлетняя память напоминает скорее решето, чем стальной капкан. И кроме того, я являюсь носителем эмоционального наследства, заложенного учителями и авторами учебников: они заставили меня воспринимать педагогические инструменты как нечто громоздкое и абсурдное. Одна из целей вступающего во взрослую жизнь человека состоит в том, чтобы отказаться от всех неуместных и абсурдных вещей, которые прививают ему в детстве. Наша жизнь – и без того сизифов труд.

Так или иначе, в моей жизни был период, сопровождавшийся непередаваемыми ощущениями, когда я легко и гладко говорил на испанском и китайском. Когда мне, к вящей радости приютивших меня хозяев дома, удавалось составлять предложения на хинди. Когда я мог подслушать разговор обсуждающих цену пекинских торговцев и затем заявить им на китайском, что они пытаются всучить мне свой товар втридорога. Когда перед моими глазами – возможно, всего на секунду – мелькала путеводная нить, схватившись за которую, я разматывал, обретая все бо́льшую уверенность, весь клубок запутанного иноязычного синтаксиса. Мне нравились эти ощущения, и я хотел бы испытать их снова. И в этом мое сходство с теми гиперполиглотами, о которых я пишу.

Я не знаю, почему один этап обучения оказывается очень легким, а другой слишком трудным. Я знаю лишь, что не хочу говорить на семидесяти двух или даже на двенадцати языках. Я просто хочу, чтобы легких этапов было побольше, а трудных – как можно меньше.

На следующий день я прибывал в Болонью. Я хотел найти здесь истину, но готов был и к тому, что она от меня ускользнет.


Прежде чем отправиться в Италию, я связался с несколькими экспертами, чтобы узнать их мнение по поводу моего исследования. Одним из них была лингвист из Калифорнийского университета в Беркли Клэр Крамш, автор многих работ о полиглотах, поэтому я с нетерпением ожидал ее ответа. Она подтвердила, что люди, знающие много языков, действительно существуют. Затем сделала паузу и продолжила: «Я имею в виду не только европейцев. Например, в Африке дети растут, отчасти или полноценно используя восемь-девять различных языков, просто потому, что живут в регионах, где многие поселения имеют собственные языки. Языковой обмен происходит в результате межплеменного общения, смешанных браков и других контактов.

Однако я не могу сказать, что они владеют разными языками, – добавила она со своим очаровательным британским акцентом. – Да, они говорят на разных языках, но при этом вовсе не обязательно, что они умеют на них читать и писать, тем более что эти языки часто вообще не имеют письменной формы. Кроме того, чужие языки используются ими в очень специфических условиях. Например, вы можете поболтать с представителем другого племени, встретившись с ним у водного источника, но это вовсе не означает, что вы сможете объясниться с рыночными торговцами. Таким образом, каждый язык ограничен конкретной предметной областью.

Я не знаю, как назвать этих людей, – призналась она. – Полагаю, вы назовете их мультиязычными, но они будут существенным образом отличаться от тех людей, которые владеют иностранными языками на уровне и устной, и письменной речи. Вы должны определиться с тем, что вы подразумеваете под владением языком».

У меня не было ответа на этот вопрос. Действительно – что? В романе Энн Патчет «Бельканто» мультиязычный переводчик по имени Джен просил позвать к нему врача на нескольких языках, на которых говорили похитившие его люди. Джен знал много иностранных слов, знал, как они произносятся, умел связывать эти слова в предложения. Эти три основные части – лексика, морфология и синтаксис – составляют то, что лингвисты называют «кодом» языка. Может быть, знание этого кода и означает владение языком. Но помимо этого Джен умел еще и правильно пользоваться известным ему кодом. Это называется «языковым прагматизмом». Он постоянно занимался подбором нужных слов, чтобы не сказать что-то лишнее не тому человеку. О тонкостях языковой прагматики вы можете судить и на основании собственного опыта. Допустим, вы находитесь в Японии и на выходе из ресторана слышите обращенные к вам слова хозяйки: «Arigato gozaimashita», что означает: «Спасибо за то, что вы посетили мой ресторан». Как вы отреагируете? Допустим, вы знаете японское слово «doiteshimashite» – «пожалуйста», но его использование в данной ситуации является неуместным. Более правильным и вежливым было бы поклониться в ответ. Вы также можете сказать: «domo» – «спасибо». Интересно, что, даже будучи знатоком языка, вы были бы вправе просто промолчать.

Таким образом, для «владения» языком может быть несколько определений. По мнению Клэр Крамш, это означает, что человек знает «код» языка и умеет грамотно им пользоваться. Он также должен тонко чувствовать укоренившееся сочетание языка, национальной идентичности и культуры, что можно назвать глубоким «погружением в язык». Только те люди, которые считают, что в достаточной степени погружены в иностранный язык, могут претендовать на то, чтобы считаться владеющими этим языком.

Согласно Крамш, владение иностранным языком подразумевает знание культуры носителей этого языка. Вы не только знаете язык, но и являетесь носителем заключенного в нем культурного багажа, а это означает, кроме всего прочего, что вы хорошо разбираетесь в многозначности иностранных слов, которые используете в своей речи.

– Если вы поговорите с живущими в США выходцами из Латинской Америки, то заметите, что их знание языка не исчерпывается способностью использовать различные языковые метки для обозначения одного и того же объекта, – сказала Крамш. – Это погружение неразрывно связано с эмоциональным опытом использования языка в конкретных ситуациях.

– Означает ли это, что люди, просто выучившие язык, ограничены в своей способности говорить на нем? – спросил я.

– Нет, – ответила она. – Они могут говорить, но при этом не погружены в языковую культуру.

– То есть таких людей нельзя считать мультиязычными?

– Нужно иметь в виду, – сказала она, – что есть люди, которые не обращают особого внимания на культурный багаж любого из языков, на которых говорят. Вы можете прекрасно играть на фортепьяно и мастерски разбираться в нотах, но это не значит, что вы понимаете музыку Моцарта или что вы талантливый музыкант. Одно дело – освоить языковой код, и совсем другое – понимать, что именно имеет в виду носитель языка или почему он использует свой код так, а не иначе.

– И каким же количеством языков, по вашему мнению, человек может овладеть на таком уровне? – спросил я.

– О, я не знаю, – ответила она. – Исследования показали, что испытуемые были в той или иной степени культурно погружены в три или, может быть, четыре языка. Пятый можно засчитать уже с большой натяжкой, и это включая родной.

Она также добавила, что большинство испытуемых говорили на трех языках с самого детства, а затем добавился четвертый. Они были хорошо знакомы с культурой языка и с тем, что она назвала «умонастроением носителей языка».

– Один из моих сыновей, – рассказала она, – вырос с тремя языками и добавил к ним четвертый, но в отношении шестого или седьмого языков, которые он выучил дополнительно, я не могу сказать, что он резонирует с ними… Что касается меня самой, то я могу говорить о своем культурном погружении в три языка. Да, я знаю еще и русский, греческий, латинский и некоторые другие. Но… их скорее можно сравнить с экзотическими бабочками, собираемыми для коллекции, – закончила она с усмешкой.

Конечно, каждый на основании своего опыта может иметь собственные представления в отношении того, какой уровень знания иностранного языка следует считать достаточным. Согласно определению Клэр, про шестилетнего ребенка, который пока не умеет читать, нельзя сказать, что он владеет даже своим родным языком. Это же относится и к людям, которые независимо от возраста не доросли до овладения культурным багажом родного языка. Позже я задавался вопросом, почему столько людей решается на изучение иностранного языка, если в качестве целевого ориентира выступает высокий языковой уровень носителя языка: это, безусловно, должно являться сдерживающим фактором.

В конце нашего общения Клэр Крамш поделилась со мной ценной мыслью. «Вы знаете, – сказала она, – язык, который мы используем, настолько вплетен в эмпирическую ткань нашей жизни, что вопрос “на скольких языках вы говорите?” несет в себе лишь часть смысловой нагрузки. Вы должны также спросить: “на скольких языках вы живете?” Конечно, чем обширнее ваш языковой запас, тем богаче ваш жизненный опыт, но для постоянного поддержания уровня владения иностранным языком требуется много путешествовать и контактировать с большим количеством людей. Поэтому я считаю, что человеческим пределом является владение четырьмя, ну, может быть, пятью языками».


Готовясь к поездке, я также поинтересовался у Роберта Декейзера, эксперта в области изучения иностранных языков из университета штата Мэриленд, что он думает о феномене Меццофанти.

«Если у вас хорошая память и вы должным образом мотивированы, то выучить достаточное количество слов из нескольких десятков языков не станет для вас подвигом. Причина того, что это удается лишь единицам, в недостатке мотивации у остальных, – заявил он. – Гораздо более сложной проблемой является то, что вы должны говорить на совершенно разных языках не только бегло, но и правильно. Поэтому речь идет не только о лексике, но и о грамматике. Носители языка в своей речи применяют целый ряд грамматических правил с удивительной скоростью, даже не задумываясь об этом. Вам же для достижения такого результата потребуется очень много практики.

Это, в свою очередь, означает две вещи: во-первых, для изучения языка нужно больше времени, чем требуется только для запоминания лексики, а во-вторых, необходимо еще и то, что я бы назвал способностью быстрой проверки своей речи на соответствие грамматическим правилам. Даже если вы знаете все грамматические основы, вам по-прежнему требуется много усилий для того, чтобы применять эти знания достаточно быстро, в режиме разговора. Я думаю, если вы найдете человека, который исключительно хорошо и правильно говорит на большом количестве языков, это будет означать, что он обладает талантом быстрого подбора правильных грамматических форм.

Для этого недостаточно просто выделить необходимые ресурсы своего мозга, – продолжил Декейзер. – Чтобы хорошо выучить множество языков и поддерживать владение ими на высоком уровне, нужно такое количество времени, которым не обладает ни один человек, даже если он будет тратить абсолютно все свое время на языковую практику. Так что, когда я слышу все эти истории о гениальных кардиналах, живших сто или двести лет назад, я отношусь к ним очень, очень и очень скептически: большинство людей, которые не являются лингвистами, даже не понимают, что в действительности означает изучение иностранного языка. Они также не понимают, насколько сильно умение бегло говорить на чужом языке отличается от реального знания языка его носителями».

Сравнение с уровнем владения носителем языка прозвучало из его уст без всякой подсказки с моей стороны. Действительно ли данный критерий является подходящим для оценки уровня знаний такого гиперполиглота, как Меццофанти?

Декейзер родился и вырос в Бельгии, стране, которая официально признана многоязычной. К тому же эта страна отличается внутриполитическими капризами, и поэтому ее часто приводят в качестве примера того, что политическая система не может нормально функционировать с более чем одним официальным языком. На севере страны говорят на голландском, на юго-западе используется французский, в небольшой области на юго-востоке в ходу немецкий. При этом каждый житель страны изучает английский (Декейзер говорит на всех четырех). Дополнением к многоязычному винегрету служит факт, что бельгийский Брюссель является бюрократической столицей Европейского союза. В этом городе вы, скорее всего, услышите французскую речь, хотя голландский язык тоже является официальным.

Бельгийское многоязычие обусловлено экономическими причинами (страна находится в огромной зависимости от экспорта и импорта), а также малочисленностью населения, говорящего на голландском, – всего около 22 миллионов человек по всему миру. Кроме того, учитывая напряженные отношения между жителями севера и юга страны, официальное многоязычие выполняет в этой стране социальную функцию. Занятия на языковых курсах являются популярной формой досуга и субсидируются государством. Надеваемые бельгийцами языковые маски счастливых людей призваны сгладить экономическую напряженность в отношениях между регионами страны. Однажды я услышал, как кто-то назвал Бельгию «прекрасной лабораторией многоязычия». Другой человек охарактеризовал эту страну как «лингвистическое подобие Сербии». Это прозвучало более правдоподобно.

Прежде чем мы расстались, Декейзер выудил из своей памяти историю, имевшую место в конце 1980-х годов. Один бельгийский банк, ныне не существующий, выступил спонсором конкурса, целью которого было определить самого многоязычного бельгийца. Это была своего рода языковая игра с определенными правилами. Принять в ней участие решили сотни людей. Все они были протестированы на основе краткой беседы с носителями языка, привлеченными из университетов и иностранных посольств.

«Конечно, многие участники заявляли, что владеют гораздо бо́льшим количеством языков, чем на самом деле, – вспоминал Декейзер. – Один из моих коллег принимал участие в тестировании человека, утверждавшего, что он знает хинди. Этот человек действительно много знал о хинди и немного говорил на этом языке, но можно ли было на этом основании согласиться с тем, что он знал хинди?»

Декейзер так и не смог вспомнить ни названия банка, проводившего конкурс, ни имени победителя, ни того, насколько многоязычным он или она оказался. Он лишь предположил, что количество языков оказалось не слишком большим. По его словам, возможно, их было восемь.

«Это же реальный, живой гиперполиглот, навыки устной речи которого были оценены экспертами», – подумал я. Вот с кем я точно хотел бы встретиться.

<p>Глава третья</p>

Я разглядывал через окно гостиничного номера пламенеющие, будто угли, красные крыши и оранжевые стены домов Болоньи. Где-то там, внизу, скрывался секрет Меццофанти. Каждое утро я просыпался пораньше, чтобы посмотреть, как солнце постепенно заливает светом крыши домов, собор и две высокие башни, Due Torri[4]. Гремящий лифт доставлял меня на первый этаж, и через узкую дверь я выходил на улицу, где лишь рокот мотора проезжавшего по брусчатке одинокого скутера тревожил утреннюю тишину.

По дороге к библиотеке, в которой хранился архив Меццофанти, я обычно заходил в бар, где заказывал чашку кофе и пирожное. В первое утро в Болонье моих познаний в итальянском хватило на то, чтобы произнести «un espresso», а затем мне оставалось лишь кивать и пожимать плечами. Кого волнует, насколько хорошо приезжий иностранец говорит на местном языке? К концу недели я уже реже применял язык жестов и мог сказать: «per favore», «un espresso e un dulce» и «como pagare»[5]. Я также выучил универсальную фразу «non posso parlo italiano»[6], которая никогда меня не подводила.

Остановившись около памятника Луиджи Гальвани, физика и электрофизиолога XVIII века, открывшего, что при сокращении мышц возникают электрические явления, я читал английскую газету в ожидании, когда откроются ворота публичной библиотеки Арчигинназио. Это здание представляет собой дворец, построенный между 1562 и 1563 г. Затем, до 1803 г., в нем размещался университет, который в 1838 г. уступил место городской библиотеке, и теперь внутренний двор и просторные залы представляют историю Болоньи в миниатюре. Во время Второй мировой войны большинство помещений пострадали от бомб союзников, однако, к моему счастью, архив Меццофанти удалось сохранить. В одно из посещений библиотеки я попал в анатомический театр – большой зал со стенами, обитыми деревянными панелями, на которых установлены статуи античных ученых и врачей. Разрушенные в результате бомбежки, эти статуи восстановлены, и теперь, как и в эпоху Возрождения, взирают со стен на стоящий в центре зала мраморный стол, который служил для проведения вскрытия тел казненных преступников в интересах медицинской науки. Впрочем, предметом тогдашних медицинских исследований никогда не становились внутренние органы или мозг гиперполиглотов.

Я представлял себе фантастические картины того, как пройдет мой первый день среди редких рукописей. В своих фантазиях я волшебным образом овладевал итальянским языком, вскрывал покрытую слоем вековой пыли крышку ящика с документами и находил среди них, возможно, даже пергамент, на котором кровью написан договор с Мефистофелем, обещавший даровать неограниченные языковые способности в обмен на человеческую душу. Со столь неопровержимыми доказательствами тайна Меццофанти была бы немедленно раскрыта.

На практике же события развивались несколько иначе: спотыкаясь, я поднялся вверх по лестнице, следуя указателям, которые едва мог разобрать. Благо расшифровать значения слов «biblioteca» и «manoscritti» оказалось достаточно просто. Женщина у стойки охраны остановила меня потоком итальянских слов, прежде чем я смог объяснить ей универсальным жестом, что не понимаю по-итальянски. Я пожал плечами, но она продолжала говорить. Тогда я попытался растолковать ей, что хотел бы посмотреть рукописи. «Manuscritti», – сказал я. «Manoscritti? Si», – она указала вниз, в направлении холла. Я повернулся, чтобы пойти назад. «No, no, no», – сказала она. Раздражаясь от моей тупости, она указала на свой ноутбук, а затем протянула мне листок бумаги, чтобы я указал свои nome, indirizzo, telefono[7]. Хорошо, я справился с этой задачей. Куда теперь? Она вновь указала мне вниз в направлении холла.

Зал, в котором находились редкие рукописи, представлял собой вытянутое помещение с высокими потолками и с уходящими под потолок книжными полками за стеклянными дверцами. Я вошел в тишину архива, и головы работавших там библиотекарей тут же повернулись в мою сторону. «Buongiorno»[8], – сказал я. «Buongiorno», – ледяным тоном ответила мне женщина средних лет. Я знал только имя библиотекаря, с которой несколько недель назад переписывался по электронной почте, – я писал ей по-английски и получал ответы по-итальянски, которые мне удавалось переводить с помощью онлайн-переводчика. «Паола Фоши?» – спросил я. К тревожному выражению лица библиотекаря добавилось недоумение. «Ах, Фоски», – наконец сказала она и попросила меня подождать.

Через некоторое время ко мне вышла другая женщина в тонких очках и с поджатыми губами, которой я и представился. В ее глазах мелькнуло узнавание, и как только она услышала имя Меццофанти, из ее уст полился поток итальянских слов. Насколько же удобнее было общаться по электронной почте. Теперь мы встретились воочию, как матросы китобойных судов из двух далеких друг от друга стран, и не находили общих слов для начала сотрудничества, кроме «Меццофанти». «Si, Mezzofanti», – сказал я, и она отошла к одной из книжных полок. Поколдовав там немного, вернулась с книгой в переплете, размер которой составлял около двух футов в длину и четырнадцать дюймов в ширину, – рукописный каталог с описанием содержимого более чем девяноста с лишним коробок, хранящих наследие Меццофанти.

Полистав с минуту этот каталог, я пришел в ужас. Записи, сделанные легким гусиным пером, были богато украшены завитками и абсолютно мне непонятны. Я начал мысленно проклинать свою непредусмотрительность. Конечно, прежде чем отправляться в путь, мне следовало попрактиковаться в чтении письменных документов девятнадцатого века. Выходит, я только зря потратил время. Я изучил несколько страниц, но тщетно. Если там и содержалась нужная информация, мне не суждено было ее распознать. Прощайте, тайны Меццофанти.

Мои бесплодные усилия прервала Паула Фоски, которая водрузила на стол темного дерева еще один увесистый том и жестом предложила мне открыть его. Это была копия все той же инвентарной книги, но написанная современным, легко читаемым почерком. Я был так счастлив, что чуть было не встал перед библиотекарем на колени в знак благодарности.

Первым делом мне в глаза бросился многоязычный характер архива. Все девяносто коробок содержали документы, написанные на латинском, итальянском и других языках. Мое внимание сразу привлекли несколько первых же коробок, содержание которых было представлено в алфавитном порядке по наименованиям языков: английский, ангольский, армянский, бирманский, болонский, каталонский, китайский… Список оказался длинным. В итоге я насчитал пятьдесят шесть итальянских наименований языков. Это напоминало карту пустыни, такую же огромную и неприступную, как сама пустыня.

В каталоге содержалось очень подробное описание, вплоть до каждого отдельного элемента: личные письма, официальная переписка, официальные документы. Кое-что значилось в разделе «Разное». Я не знаю, кто и каким образом составлял данное описание, но он, несомненно, должен был быть полиглотом. Я испытывал чувство зависти к этому человеку, знакомому с содержанием каждого документа. Некоторые записи были достаточно подробными, и иногда в них цитировались первые строки описываемого документа – на итальянском, латинском, немецком, французском, английском, испанском, португальском, русском, китайском, арабском, армянском языках. Довольно часто в комментарии просто указывалось: «письмо на немецком языке» или «письмо на голландском языке». Иногда составитель каталога, видимо, оказывался в тупике или был слишком загружен другой работой, и тогда документ оставался вовсе без комментария.

Реликвии святого гиперполиглота Меццофанти. «Он реален, – думал я, перелистывая каталог, – он абсолютно реален». К концу дня голова моя кружилась от перегруженности фрагментами языков и алфавитов, но мне не терпелось продолжить расследование. Я искал, вглядываясь и вслушиваясь, полный надежды найти что-то значительное.

Мое второе утро в Болонье началось с того, что бармен взял с меня за завтрак два евро вместо пяти. Я заплатил запрошенную сумму, порадовавшись, что мое питание стало обходиться значительно дешевле. Когда я вошел в зал рукописей, библиотекари приветствовали меня улыбками. «Buongiorno», – сказали они, и в этом приветствии я услышал: «Добро пожаловать! Мы уверены, что сегодня вы будете читать по-итальянски совершенно свободно! Мы с радостью принесем вам коробки с документами, но, чур, не больше двух до обеда!»

Накануне мне удалось лишь просмотреть каталожные списки. Сегодня я планировал исследовать содержимое архивных коробок, которые были доставлены мне на тележке, одна за другой. Сделанные из картона, они, как старинные книги, были покрыты толстым слоем пыли. Сняв с них крышки, я тут же ощутил запах затхлости и убедился, что несколько десятилетий никто не интересовался их содержимым (скрупулезный библиотекарь жестами объяснила мне, что я должен добавить свою подпись к списку на листе, лежащем внутри коробки).

В первой папке, озаглавленной «Angolana», содержались четыре документа, обозначенные словом «versi». Один из этих документов оказался стихотворением о Вифлееме, еще одно стихотворение называлось «Три короля». Документы были датированы 1844, 1845, 1847 и 1848 годами. Между строками каждого стихотворения имелся латинский перевод. Являлся ли кардинал автором этих стихов? И если он знал ангольский, зачем ему потребовался еще и перевод на латынь? Так и не придя ни к какому выводу, я решил двигаться дальше.

В следующей папке, помеченной словом «Коптский», имелись два стихотворения о трех королях и еще одно о Вифлееме, также с латинским переводом. Смысл данного совпадения тематики стихотворений дошел до меня позже. Множество писем, но все они написаны не теми хрупкими каракулями, в которых я мог признать руку Меццофанти. Один за другим я перебирал документы, написанные на потемневших листках бумаги разных форм и размеров. Некоторые из них время истерло до такой степени, что они напоминали хрупкие крылья бабочки.

Следующая коробка. Албанский (стихотворение, список глаголов и несколько предложений); алгонкинский[9] (грамматика, словарь и катехизис, написанные не рукой Меццофанти, здесь же его рукой первая часть перевода Книги Бытия); амхарский; арабский (большая лекция Меццофанти об истории арабского языка); баскский (список слов); бирманский (отрывок текста); чешский (несколько лингвистических упражнений); «калифорнийский» (грамматический очерк о луисеньо, языке коренных американских народов, которым Меццофанти не владел); кечуа, язык южноамериканских народов (список слов, составленный не Меццофанти); персидский (стихотворение Меццофанти о персидском поэте); несколько записей на китайском языке; коптский (египетские письмена, адаптированные под греческий алфавит); датский; иврит; эфиопский (перевод письма); французский; греческий; английский; итальянский; латинский; «livonese» (возможно, ливонский – практически мертвый язык, на котором когда-то говорили жители современных Латвии и Эстонии); мальтийский и голландский. Я уже имел достаточно доказательств того, что Меццофанти, конечно, знал составные части многих языков. Но насколько хорошо он знал, например, алгонкинский или бирманский? Менее ясно.

В каталоге часто встречалось слово «versi». Я обратился к словарю и убедился, что моя догадка оказалась верной: первое значение слова «versi» – «стихи, поэзия».

А вот другие значения вызвали мое удивление. Среди них были: «крики, звуки, издаваемые животными», затем «бессмысленный шум». Кроме того, это же слово означало «направление пути» и, наконец, «средство, способ».

Если вы хорошо знаете итальянский, сочетание таких разных значений, как стих, крики животных, бессмысленный шум, средство и способ, может показаться вам столь же естественным, как улитка в раковине или листья на дереве. Кто-то скажет, что все эти значения являются скрытыми метафорами, имеющими вполне реальные, хотя и не явные связи. Возможно, глубокое знание языка позволяет выявить эти связи так же легко, как мы с вами можем с первого взгляда распознать треугольник в трех соединенных меж собой отрезках. Конечно, Меццофанти очень хорошо знал свой родной язык и, возможно, не менее хорошо – еще несколько других. Но мог ли он знать на столь же высоком уровне все пятьдесят восемь, или семьдесят два, или сто четырнадцать языков? Одного этого знания могло хватить для канонизации Меццофанти в те времена, когда люди верили, что человек может находиться в двух местах одновременно (как святая Екатерина) или парить над землей (как святой Иосиф Копертино). Сегодня эти чудеса способны вызвать лишь скептическую улыбку.

Сидя за длинным столом в публичной библиотеке Арчигинназио и просматривая содержимое первой коробки, я вдруг поймал себя на мысли, что, прокручивая в голове доводы скептиков и верующих, я совершенно перестал обращать внимание на содержимое архива. Стоп, сказал я себе. Ты должен остановиться и оглядеться, и тогда открытия не заставят себя долго ждать.


После обеда я решил прогуляться по Малконтенти, улице, где родился Меццофанти. Это узкая боковая улочка, на которой сегодня можно увидеть витрины солярия, небольшого продуктового магазина и секс-шопа. Если очистить эту улицу от припаркованных машин, мусорных баков и соскоблить со стен граффити, можно было бы увидеть призрак той Малконтенти, какой она была во времена Джузеппе Меццофанти. На потрескавшейся стене, расположенной прямо напротив секс-шопа, имеется табличка с надписью на латыни, которая гласит:

Здесь родился Меццофанти, который обладал уникальным даром понимать язык любого народа.

Ниже располагается еще одна табличка с надписью уже на итальянском:

Здесь находилась плотницкая мастерская,

где в 1781 году в возрасте семи лет

Джузеппе Меццофанти,

самый выдающийся из полиглотов,

работал вместе со своим отцом Францисом.

В набожной Болонье трудно желать лучшей судьбы, чем родиться необычайно талантливым сыном плотника. Согласно легенде, молодой Джузеппе обычно делал свою работу на уличной скамейке, стоящей перед домом, где священник, отец Респиги, обучал мальчиков из богатых семей греческому и латыни. Сын плотника легко впитывал долетающие до него через открытые окна слова. Узнав об этом, Респиги сумел убедить долго упиравшегося отца Джузеппе отдать мальчика в школу.

Правда же состоит в том, что Меццофанти действительно родился, вырос и жил на улице Малконтенти до 1831 года, когда он переехал в Рим. Там умер и был похоронен в 1849 году. Но вот история начала его обучения на самом деле куда менее драматична. Согласно семейным источникам, он начал посещать школу с трех лет, сначала просто потому, что его родители хотели, чтобы мальчик находился под присмотром, когда они работают, но вскоре обнаружилось, что он усваивает школьные уроки. Таким образом он начал изучение латыни, древнегреческого и французского. Уже сто лет назад проявивший недюжинные интеллектуальные способности мальчик мог стать ученым или художником, заняться бизнесом или пойти на военную службу, но полтора столетия назад и в городе, находившемся под сильнейшим влиянием церкви, ему был предначертан путь в священники. В возрасте двенадцати лет Джузеппе поступил в семинарию.

Впрочем, не так уж и важно, при каких обстоятельствах Меццофанти начал обучение. В любом случае его знакомство с различными звуками, а также структурой слов и предложений состоялось в раннем детстве. В семинарии процесс овладения языками стал более интенсивным. Там Меццофанти изучал иврит, арабский, коптский, немецкий и французский, что в дальнейшем обеспечило ему огромное преимущество.

Сейчас мы бы сказали, что мозг молодого студента был очень пластичным, и он использовал присущую его юности легкость формирования нейронных связей на благо освоения иностранных языков. Со временем гибкость мышления утрачивается. Считается, что становление произношения звуков родного языка фактически заканчивается к шести годам, поскольку в мозге человека довольно рано образуются устойчивые связи между восприятием и воспроизведением звуков. Однако даже среди детей, говорящих на двух языках, второй, независимо от того, насколько рано началось его изучение, может характеризоваться наличием акцента, особенно в случае, если он используется реже, чем первый. В возрасте двенадцати лет возможность освоения звуков чужого языка на уровне родного, как правило, маловероятна (хотя некоторым это удается, особенно в случае, когда чужой похож на родной). В пятнадцать лет уже очень нелегко освоение чужой грамматики на «родном» уровне (опять же с учетом вышеназванного исключения). В более зрелом возрасте люди справляются с усвоением новых слов и их значений – этим мы занимаемся на протяжении всей жизни. И хотя изучение новых грамматических правил дается сложнее, но взрослые отличаются большей грамотностью и внимательностью и могут с успехом использовать оба этих преимущества при обучении.

Возможно, Меццофанти обладал и другими преимуществами. Что это могло быть? Давайте вспомним, как в его время строился процесс обучения. Представьте себе небольшую, заставленную столами комнату, где мальчики сидят, сгорбившись над потрепанными книгами, раз за разом хором повторяя слова и фразы. Затем они с подсказки учителя поочередно переводят на латынь или итальянский. В целях обучения используют повседневные слова и выражения, поэтические или библейские отрывки, классические произведения. Грамматические структуры, формы глаголов и существительных при этом усваиваются, но новые предложения не создаются. Пожалуй, подобные методы обучения никак нельзя назвать передовыми.

Современные подходы к обучению иностранным языкам требуют обязательного наличия уроков общения. Но обучение Меццофанти не сопровождалось ни ролевыми играми, ни любительскими постановками, ни общением с носителями языка по скайпу. Однако, как мне удалось выяснить, появление гиперполиглотов, как правило, не связано с каким-нибудь конкретным методом обучения. Некоторые из них были самоучками, другие учились в школе, третьи получали знания от разных людей. Можно найти некоторые преимущества и в тех формах обучения, с которыми столкнулся Меццофанти. Изучение латыни и древнегреческого обеспечило ему хороший старт для погружения в лексику романских и структуру индоевропейских языков, а также позволяло приобрести опыт работы с двумя алфавитами (что позволяло ему читать, а быть может, и писать в общей сложности на шести языках). И хотя в целом образовательные подходы того времени уступают современным, они вооружили юного Меццофанти двумя важными инструментами для достижения дальнейших успехов в лингвистике: натренированной памятью и уверенностью в своих силах.

Среда, в которой рос Меццофанти, не могла обеспечить ему дополнительные преимущества, способствующие более легкому изучению языков. Если бы он рос в окружении людей, говорящих на разных языках, он мог бы слышать чужую речь дома и на улице. Но детство Джузеппе прошло не в каком-нибудь приграничном городе или столице. Он не родился в семье мигрантов, оба его родителя были родом из Болоньи. Сам Джузеппе до того, как покинул родной город, никогда не выезжал за пределы Северной Италии и, насколько я знаю, никогда не сталкивался с другими итальянскими наречиями в местах их возникновения. Если бы он мог вырваться из тисков бедности и отправиться в путешествие, он, возможно, обнаружил бы, что жители итальянского полуострова используют много разновидностей языка и что Италия, по меткому выражению одного ученого, характеризуется «буйством языковых вариаций». Моноязычное большинство говорит только на местном диалекте. В 1860 году, когда Итальянская республика окончательно приобрела независимость, только 10 процентов населения говорили на престижном флорентийском диалекте, который мы теперь называем итальянским языком.

С другой стороны, судьба все же помогла Меццофанти в изучении языков мира, послав ему еще в довольно молодом возрасте трех учителей. Все они были миссионерами-иезуитами, высланными из Испании в 1767 году. Вполне вероятно, что они могли давать Меццофанти уроки испанского, шведского, немецкого и французского. Они могли быть знакомы с тагальским, а также с некоторыми языками коренных народов Америки. Еще более мощный толчок к изучению языков мог дать юному отроку научный подход иезуитов, признававших язык не только средством обучения аборигенов, но и инструментом для экспорта культурных достижений западной цивилизации. Один из многих примеров связан с именем миссионера-иезуита Маттео Риччи (1552–1610), который перевел сочинения Евклида на китайский.

В возрасте пятнадцати лет Меццофанти при подготовке к экзаменам провел долгую бессонную ночь в библиотеке, после чего серьезно заболел. Он бросил учебу, и несколько последующих лет его жизни выпали из поля зрения историков. Чем он занимался все это время, неизвестно. Возможно, помогал своему отцу, плотничая в мастерской на улице Малконтенти. Восстановив силы, в 1797 году он все же окончил семинарию и в возрасте двадцати трех лет был рукоположен и назначен профессором арабского языка в университете Болоньи. На протяжении почти полугода он ходил по ступеням дворца Арчинназио, пока в его судьбу не вмешалась большая европейская политика. После того как молодой профессор отказался присягнуть недолго просуществовавшей Циспаданской республике, провозглашенной в 1796 году Наполеоном на отрезанной от папского государства части территории на севере Италии, он был жестко отстранен от профессорской должности.

Я упоминаю об этом, чтобы показать, насколько непредсказуемыми могут быть факторы, способствующие превращению человека в гиперполиглота. Если бы молодой Меццофанти продолжал работать в университете, он никогда не оказался бы в многоязычной социальной среде. С 1796 по 1800 г. армии Наполеона и австрийской династии сражались за стратегическое и политическое господство на севере Италии. В результате больницы Болоньи оказались переполнены ранеными, представлявшими все языковое разнообразие Австрийской империи. Это были люди, с которыми Меццофанти приходилось общаться по долгу церковной службы. Перемежая уход за больными с обязанностями священника, он значительно улучшил свой немецкий, а также освоил венгерский, чешский, польский, русский, фламандский. Он утверждал, что для знакомства с иностранным языком ему было достаточно четырнадцати дней. Процесс обучения заключался в том, что он просил своих пациентов повторять известные молитвы, слушая которые, мог запоминать слова и грамматические конструкции.

«В таких случаях, – объяснял Меццофанти Августину Манавиту, автору французской биографии кардинала, – я направлял все свои способности и всю свою энергию на изучение языка пациента, до тех пор пока не начинал понимать его речь. Обладая по милости Божьей определенными навыками и цепкой памятью, я овладевал не только основными языками, на которых говорили раненые, но разнообразными их диалектами».

В архивах Меццофанти я нашел записи, относящиеся к тому периоду его жизни. В 1798 году он получил итальянский диплом, в котором содержалась благодарность за помощь, которую он оказывал «всякий раз, когда больной говорил на неизвестном нам языке». В следующем году он получил еще одно благодарственное письмо за «неутомимое рвение» в качестве переводчика при лечении пациентов-иностранцев. Это подтверждает факт, что знание языков Меццофанти получал не из книг, а от людей, которые могли говорить с ним лишь на своем родном языке. Само по себе это не чудо. Торговцы, путешественники, миссионеры часто вынуждены иметь дело с людьми, которые говорят только на своем языке. В результате они постепенно овладевают чужим языком или создают гибридные языковые конструкции. Правда, пока у меня нет сведений, что кому-то удалось освоить таким образом столько языков, сколько, по-видимому, знал Меццофанти.

Потеряв профессорскую должность, Меццофанти зарабатывал на жизнь, поддерживал родителей, а также сестру и ее семью, преподавая языки иностранцам и детям из богатых семей. Позже он работал на эти же семьи в качестве библиотекаря частных коллекций. Кроме того, много общался с посещавшими Болонью иностранцами. «Владельцы гостиниц обычно извещали меня о прибытии в наш город иностранцев, – рассказывал Меццофанти Манавиту. – Поэтому у меня появлялись прекрасные возможности учиться, разговаривая с приезжими, опрашивая их, делая записи, узнавая от них правила произношения».

Был ли Меццофанти одаренным человеком? Многое указывает, что он обладал природным талантом к освоению языков, и, судя по имеющимся описаниям, при всех различиях в начальной подготовке (если в его случае вообще можно вести речь о какой-либо подготовке) он добился значительно большего успеха, чем другие молодые люди его времени, также обладавшие блестящими способностями. Огромные массивы лингвистической информации ему пришлось обрабатывать в очень раннем возрасте. Кроме того, он, несомненно, обладал невероятной способностью к концентрации внимания и завидным упорством в достижении своих целей.

«Я взял себе за правило изучать все попадавшиеся мне новые грамматические конструкции и неизвестные слова, – рассказывал он. – Я постоянно заполнял голову новыми словами и при любой возможности общался со всеми приезжавшими в Болонью иностранцами, независимо от их ранга. Я старался извлечь из этого общения максимальную выгоду, совершенствуя свое произношение с одним собеседником и перенимая новые слова и выражения от другого».

На протяжении большей части своей жизни ученый священник Меццофанти выглядел худым и бледным. «Весь его вид, – заметил один писатель, – указывал на болезненность». Те, кто был с ним знаком в последние годы его жизни, характеризовали Меццофанти как «веселого старика». Миссис Поликсена Пейджет описала его следующим образом: «Небольшого роста, сухощавый и нездоровый на вид. Его лицо постоянно пребывало в движении, как у обезьяны». Его веки дергались. Некоторые полагают, что именно из-за этого тика его считали слабым и болезненным.

Он мало ел, никогда не пил вина, а спал всего по три часа в сутки. «Ночи он посвящал своим исследованиям, во время чего никогда, даже в самую холодную погоду, не позволял себе разжечь огонь, чтобы согреться», – писал один из его биографов. Никому не удавалось убедить его разжигать хотя бы небольшой переносной мангал – «скальдино» (или «скальден», как называют его в Болонье), которым обычно пользовались итальянские студенты. Из скромности он не позволял людям целовать его кольцо, хотя это обычная церемония приветствия кардинала. Трижды за свою жизнь он заболевал настолько тяжело, что признавался в происходящем в его голове «смешении языков». После одной из болезней на какое-то время даже забыл все изученные языки, кроме болонского. В его биографии нет записей, каким образом он сумел восстановить знания.

Меццофанти выполнял функции confessore dei forestieri – духовника для иностранцев, поскольку только он мог понять их покаяние. Однажды власти города пригласили его в тюремную камеру, где содержались двое заключенных иностранцев, которых должны были казнить на следующее утро. Никто не понимал их языка, и потому им грозило отправиться на небеса без отпущения грехов. Вернувшись домой, Меццофанти за ночь выучил их язык, чтобы уже утром принять покаяния заключенных и отпустить им грехи, прежде чем они отправились на виселицу.

Так гласит история.

В другой раз к Меццофанти обратилась женщина с просьбой помочь: ее горничная, которая говорила только на сардинском языке (которого не знал ни один священник в Болонье), хотела исповедоваться на Пасху. «Дайте мне две недели, – сказал Меццофанти, – и я буду знать сардинский». Женщина со смехом согласилась, и каждый день горничная по часу беседовала с Меццофанти. Через две недели он объявил, что знает сардинский достаточно, чтобы отпустить горничной грехи.

При своем первом погружении в архив Меццофанти я был поражен обилием содержащихся там разноязычных записей. Я не мог представить, как физически слабому человеку удалось расчистить грамматические конюшни. Однако при дальнейшем изучении документов в мою голову все чаще стали закрадываться сомнения. Чего-то не хватало – каких-то следов проведения пусть и чудесного, но все же обучения. Я не мог найти ни описания метода, ни инструкций, ни обрывков записей, относящихся к учебному процессу. Возможно, конечно, они были уничтожены как не представлявшие исторического интереса или просто не сохранились. Или, обладая феноменальной памятью, Меццофанти запоминал все новые слова с первого раза и держал свои методы в голове.

Позже я обнаружил кое-что, что заставило меня задуматься о том, как все происходило на самом деле.

<p>Глава четвертая</p>

Через несколько дней я мог уже более-менее сносно разбирать почерк Меццофанти, несмотря на то что греческие буквы у него сопровождались нервическими загогулинами, а китайские иероглифы распадались на части. Гораздо больше проблем для понимания создавали документы, авторами которых были современники кардинала. Складывалось ощущение, что многие из них писали, сидя на дереве и окунув в чернила куриную лапу.

В этой переписке я нашел свидетельства, которые, как я надеялся, не могут быть опровергнуты. В период с 1820 по 1840 г. Меццофанти получал письма, написанные на латинском, современном греческом, итальянском, английском, немецком, испанском, французском, португальском, русском, польском и арабском. Можно с уверенностью сказать, что каждое из них он прочел в оригинале, поскольку я не нашел переводов на итальянский или латынь. Кроме того, он писал и читал на голландском, турецком, венгерском и каталонском. Таким образом, можно утверждать, что речь идет о человеке, который пользовался по крайней мере пятнадцатью языками, используя четыре различных алфавита!

Тем не менее меня постепенно начали одолевать сомнения. Возможно, для того чтобы читать и писать, он нуждался в соответствующих словарях? У меня не было достаточно оснований, чтобы утверждать наверняка. Изобилие используемых языков, конечно, впечатляло. Получается, что Меццофанти мог читать и писать на любом нужном ему языке. Но как ему это удавалось? Как он сумел достичь столь высокой степени эффективности?

Держа в уме эти вопросы, я обратился к алгонкинской папке. Поскольку сам я американец, содержащиеся в ней документы заставили меня улыбнуться: первая докатившаяся до Европы во времена Меццофанти волна американской массовой культуры была представлена романами Джеймса Фенимора Купера «Кожаный чулок» и «Последний из могикан» – последний даже удостоился похвалы Меццофанти. Я пришел к выводу, что Меццофанти использовал эти произведения при изучении языка. В папке обнаружилось шестьдесят страниц с описанием алгонкинской грамматики, написанных не Меццофанти, наряду с записями алгонкинских слов и выражений, переведенными на итальянский и другие языки и написанными разными людьми – возможно, учителями кардинала.

Я уже упоминал, что при работе с архивом Меццофанти мне пришлось столкнуться с многоязычным винегретом. Должен сказать, что я читаю только на английском и романских языках, но опознать могу и другие. И вот, переключаясь с итальянских записей на португальские, я вдруг наткнулся на грамматику алгонкинского и множество разговорных фраз, написанных на алгонкинском с одной стороны листа и на французском с другой: Je te salue, mon fils. Te portes tu bien? As-tu fait un bon voyage? As-tu fait une bonne traversée?[10] Эта находка весьма меня порадовала: ведь это записи приветственных вопросов, которые Меццофанти учился задавать на алгонкинском. Возможно, они были нужны ему, чтобы разговаривать с новообращенными американцами.

Вместе с тем записи вызывали множество вопросов. Узнавал ли Меццофанти, как они выглядят на других языках? Если да, то, возможно, он использовал их в качестве шаблона при знакомстве с носителями языка. Такие вопросы обычно служат для вежливого поддержания разговора: Намерены ли вы посетить Неаполь? Как называется ваш родной город? Научитесь правильно произносить эти фразы, и мнение собеседника о вас вырастет до небес. Вам даже необязательно понимать ответы, можно просто кивать и переходить к следующему: Сколько вам лет?

Один из биографов Меццофанти утверждал, что тот владел алгонкинским в совершенстве (хотя он и не значился в списке из тридцати языков, которые кардинал вроде как знал лучше всего). Сам Меццофанти говорил, что узнал алгонкинский от миссионера, долгое время жившего в Америке. Однако из тех документов, которые мне удалось отыскать в его архиве, следует, что он мог разве что поверхностно болтать на алгонкинском с говорящими на этом языке гостями. Никаких более серьезных свидетельств. Только шаблон для достижения локальных целей.

Насколько ограниченными должны были быть познания Меццофанти в алгонкинском, чтобы мы могли смело вычеркнуть этот язык из списка? Можно ли признать найденные мной доказательства достаточными? И если да, не следует ли поставить под сомнение и некоторые другие языки, знание которых приписывается Меццофанти?

Прежде чем ответить на эти вопросы, я задумался: на каком языке должен быть написан текст, чтобы я мог читать его с такой же легкостью, как на английском? Ответ: на французском.

Следующей мыслью было: Но ведь я не знаю французского.

Затем: На каких еще языках я могу читать, не зная этих языков?

И наконец: Сколькими «кусочками языка» нужно обладать, чтобы можно было сложить из них что-то осмысленное?


Вопрос о необходимом количестве «кусочков языка» становится насущным, когда вы пытаетесь понять, сколько же все-таки языков знал и использовал Меццофанти. Поскольку он не оставил полного списка, эта тема является предметом давних споров. Пожалуй, первым человеком, который публично поднял этот вопрос, был Томас Уоттс, член Лондонского филологического общества и признанный эксперт во всем, что касается жизнедеятельности Меццофанти. Посредник между периодом романтизма, представителем которого являлся Меццофанти, и периодом развития эмпирической науки, которая занималась в том числе и исследованиями мозга, сам Уоттс, как говорили, читал на пятидесяти языках, включая китайский. Эссе Уоттса «Об экстраординарных лингвистических способностях кардинала Меццофанти», с которым он выступил перед коллегами по Филологическому обществу в 1852 году, содержало тщательно собранный и впервые представленный на английском языке список языков, которыми владел болонский кардинал.

Другим уважаемым экспертом в данной области был Чарльз Уильям Рассел, ирландский священник, ученый и президент Колледжа святого Патрика в городе Мэйнут (также известного как Мэйнутский колледж). Он дважды встречался с Меццофанти в Риме, а затем, в 1858 году, написал подробную биографию «Жизнь кардинала Меццофанти». Он же – автор научного исследования феномена Меццофанти, цель которого – отделить факты от вымысла, реальность от мифов.

Его книга – настоящее сокровище. На страницах мелькают имена членов королевской семьи, интеллектуалы, на каждой – захватывающие комментарии. Первые 120 посвящены известным полиглотам – монархам, миссионерам, исследователям и воинам, знавшим много языков. Большинство из них являлись представителями европейских стран. Среди них царь Митридат и некто сэр Уильям Джонс (1746–1794), служивший в Индии британский судья и филолог, который утверждал, что знает двадцать восемь языков. Отдельно рассматривались вундеркинды и полиглоты-самоучки, например британский путешественник Том Кориат (1577–1617), который, путешествуя по всей Европе и странам Восточного Средиземноморья, выучил итальянский, турецкий, арабский, персидский, хинди и, возможно, десятки других языков.

И над всем этим великолепием Рассел водрузил монументальную фигуру Меццофанти. «Имя кардинала Меццофанти должно стоять несоизмеримо выше даже самых великих из перечисленных людей… способности которых не идут ни в какое сравнение с его талантом», – писал он.

Дабы обезоружить скептиков, Рассел педантично составил список всех языков, которые знал Меццофанти. Что более важно, свои выводы он подкрепил свидетельствами современников. Кроме того, он позаимствовал у Уильяма Джонса классификацию, которую тот использовал для сортировки своих двадцати восьми языков по степени владения каждым[11]. В результате получилось примерно следующее.

Четырнадцать языков из арсенала Меццофанти Рассел поместил на самый нижний уровень. Это означало, что кардинал знал грамматику и лексику, но не был замечен в использовании санскрита, малайского, «тонкинского», кочин-китайского, тибетского, японского, исландского, саамского, «русинского», фризского, латышского, корнуэльского, кечуа и языка бимбарра. На семи он мог говорить и понимать: сингалезский, бирманский, японский, ирландский, гэльский, чиппева, делавэр и «некоторые языки народов Океании». Такой перечень лингвистической экзотики выглядит впечатляюще, однако простой математический расчет показывает, что в трети из всех семидесяти двух языков, владением которых его наградил Рассел, Меццофанти имел лишь фрагментарные знания.

Согласно собранным Расселом свидетельствам, познания Меццофанти в еще двух группах языков находились в зачаточном состоянии. Еще на одиннадцати он мог общаться, однако этот факт подтверждался слишком малым количеством свидетельств очевидцев, действительно способных оценить уровень его знаний (что позволяет нынешним исследователям предполагать, что Меццофанти мог знать еще несколько языков, о которых не имели представления его современники). К этой группе относились: курдский, грузинский, сербский, болгарский, «цыганский», «пегуанский», валлийский, ангольский, «мексиканский», «чилийский» и «перуанский». На девяти языках (сирийском, эфиопском, «амаринском», хиндустани, гуджарати, баскском, валашском, «калифорнийском» и алгонкинском) он «говорил не так хорошо… однако его произношение на каждом из этих языков, по крайней мере, описывалось как весьма совершенное», – писал Рассел.

В отношении еще тридцати языков Рассел и Уоттс сошлись во мнении: да, Меццофанти владел ими в совершенстве. «На этих языках он говорил свободно, без акцента и имел обширный словарный запас, – писал Рассел, – что является редким достижением для иностранца». Он определял «свободное владение» как способность говорить без перерыва (вне зависимости от смысла сказанного) и грамматически правильно. «Следует исходить из того, – пояснял Рассел, – что человек может быть признан по-настоящему хорошо владеющим иностранным языком лишь в случае, если образованные носители языка подтверждают: он говорит образно и без ошибок».

Со своей стороны, Уоттс описывал «совершенное владение» как «возможность говорить [на иностранном языке] бегло и правильно», что соответствует «знанию языка на одном уровне с большинством его носителей». Помимо идеального произношения Уоттс также отмечал, что речь кардинала была «высокодуховной и точной». По его мнению, именно разговорная речь являлась истинным мерилом знания языка.

По классификации Рассела, к числу названных выше тридцати языков относились: иврит, раввинский иврит, арабский, халдейский, коптский, древнеармянский, современный армянский, персидский, турецкий, албанский, мальтийский, греческий, новогреческий, латинский, итальянский, испанский, португальский, французский, немецкий, шведский, датский, голландский, фламандский[12], английский, иллирийский, русский, польский, чешский (богемский, как называл его Рассел), венгерский и китайский.

Интересно, что, согласно имеющимся свидетельствам, все эти тридцать языков он выучил до того, как ему исполнилось тридцать лет. Они представляли одиннадцать обширных языковых групп[13], пять из которых (романская, германская, славянская, греческая и семитская) обеспечили ему бо́льшую часть языковых приобретений. При наличии огромного опыта каждый язык становился вариацией основной темы, что позволяло Меццофанти выходить на все более высокий лингвистический уровень. Если он читал на перечисленных языках, ему приходилось иметь дело с шестью различными алфавитами (я не считаю китайский, поскольку знаю, что в изучении его алфавита Меццофанти постигла неудача).

В отношении общего количества известных кардиналу языков Уоттс и Рассел не смогли достичь консенсуса. Рассел утверждал, что Меццофанти знал семьдесят два языка, и это имело религиозный смысл: согласно легенде, именно столько языков возникло в результате падения Вавилонской башни. Уоттс оспаривал некоторые из источников, на которые ссылался Рассел, указывал на случаи дублирования и избавлялся от религиозного пафоса, снижая свою оценку до шестидесяти или шестидесяти одного языка. Но разногласия были поверхностными. Ни тот, ни другой ученый не подвергали сомнению достижения и славу Меццофанти, и, что интересно, ни один из них не ссылался на божественные силы в своих попытках дать объяснение его таланту. Даже Рассел, для которого личность Меццофанти стала христианским символом. Вот что важно: они оба согласились с тем, что тридцатью языками Меццофанти овладел в совершенстве.


Несмотря на тщательность подсчетов Рассела и педантичный подход Уоттса, проявленные при распутывании свидетельских показаний и отделении фактов от выдумок современников Меццофанти, несколько ключевых вопросов все же остались без ответа. Это не только вопрос о том, какими критериями следует руководствоваться при оценке знания языка, но и вопрос об особенностях личности оценивающего.

Обычно считается, что носители языка обладают достаточной квалификацией, чтобы судить, насколько хорошо собеседник владеет их языком. Однако, учитывая их мнения, следует принимать во внимание особенности национальной культуры. В Болонье итальянцы бурно приветствовали все мои скромные попытки говорить на местном языке. То же самое я наблюдал, когда пытался говорить с мексиканцами и колумбийцами по-испански. В Тайване и Китае мои элементарные познания встречались вежливым энтузиазмом: «Ах, как хорошо вы говорите по-китайски!» – «На самом деле вы переоцениваете мои возможности», – отвечал я на это по-китайски и затем с улыбкой наблюдал, как меняется лицо собеседника, совсем не ожидавшего услышать от меня столь сложную фразу (которой меня научил один знакомый). Таким образом, становилось ясно, каким на самом деле было их мнение о том, насколько хорошо я говорю по-китайски.

С другой стороны, считается, что французам очень не нравится, когда какой-нибудь иностранец корежит их язык. Носители французского языка были бы более критичны при оценке ваших знаний, а, например, испанцы подошли бы к определению вашего языкового уровня более снисходительно. В Японии и Корее слабое знание иностранцем местного языка воспринимается с похвалой и одобрением, зато хорошее владение вызывает подозрительность. Уильям Раг, бывший посол США в Йемене и Объединенных Арабских Эмиратах, опираясь на свой многолетний опыт, говорил, что во время интервью арабским средствам массовой информации более правильным с точки зрения дипломатии является использование местного языка без оглядки на правильность произношения и применения грамматических конструкций: арабские зрители и слушатели, исходя из своих культурных традиций, предпочитают получать информацию из первоисточника, пусть и на плохом арабском, а не доверять словам переводчика, который может исказить смысл сказанного иностранцем. Из всего вышесказанного следует, что мнение носителя языка далеко не всегда является надежным критерием оценки, особенно в случае, когда носитель языка не имеет специальной подготовки.

Еще бо́льшая проблема – что уровни владения языком далеко не одинаковы даже среди носителей. При более-менее пристальном внимании к языковой практике любого сообщества становится ясно: правильность произношения, лексика и сложность применяемых грамматических конструкций в значительной степени зависят от того, какой социальный слой и географический регион страны представляет говорящий. Два человека, говорящие на разных диалектах одного языка, будут рассматриваться как носители языка даже при том, что они не могут объяснить, чем их версия языка отличается от стандартной. Тем не менее они могут выносить свои суждения, насколько правильно или неправильно иностранец говорит на их языке. Для жестовых языков данная проблема выглядит еще более серьезной. Под носителем языка в данном случае подразумевается тот, кто использует его с рождения, хотя большинство глухих детей рождаются у слышащих и, соответственно, не владеющих языком жестов родителей. (Возможно, я не прав, но этот факт может быть причиной того, что число студентов американских колледжей, изучающих язык жестов, выросло с 2006 по 2009 год более чем на 16 процентов: несмотря на наличие стойких сообществ глухих людей, нет никаких гарантий, что родившийся ребенок или взрослый человек никогда не попадет в эту категорию.) Стоит отметить: будучи биографом Меццофанти, Рассел никогда не указывал, кем были носители языка, чью оценку способностей кардинала он принимал в качестве доказательства.

Даже если представить, что все носители языка говорят одинаково, вызывает вопрос достоверность их оценки уровня знаний языка иностранцем. Ведь можно иметь произношение как у носителя языка, но при этом не иметь достаточных навыков для составления собственных, а не заученных фраз. Весьма спорно считать владеющим иностранным языком «в совершенстве» того, кто способен лишь бегло соединять слова, не задумываясь о вкладывании в них смысла. То, что часто называют «владением в совершенстве», на самом деле может быть всего лишь убедительной имитацией. Вполне возможно, что Меццофанти умел демонстрировать лишь видимость владения большинством из языков. Одним из доказательств служит его явное стремление к освоению фонетики, которое Рассел подметил, описывая английское произношение Меццофанти (курсив его): «Если бы я был настроен очень критично, – писал этот ирландец, – я мог бы сказать (как ни парадоксально это прозвучит), что по сравнению с речью носителей языка его произношение было слишком правильным, чтобы звучать абсолютно естественно».

Менее очевидное предположение заключается в том, что точной оценке способностей Меццофанти препятствовал его социальный статус. Его встречи с визитерами, вероятно, имели довольно формальный характер и не предусматривали разговоров на неожиданные или личные темы. Он имел возможность контролировать направление беседы, с тем чтобы никто из посетителей не мог поставить под угрозу его репутацию полиглота. Кто из современников осмелился бы заявить, что католический кардинал на самом деле не знает того языка, владение которым декларировал?

Легенды о способностях Меццофанти имели и иные источники. Посещавшие Италию туристы живо интересовались выдающимися событиями, прославляющими или, напротив, вызывающими отвращение к католической церкви. В поисках контраргументов для своих противников, утверждавших, что католицизм представляет собой живой труп, церкви было выгодно представлять миру такого Меццофанти, который являл бы собой некий идеальный, теологически чистый образ, – именно таким он и предстает в биографии, написанной Расселом.

Легко упустить из виду и тот факт, что представления об уровне владения иностранным языком со временем меняются, и предположение, согласно которому оценка «владеет в совершенстве» имела в восемнадцатом веке тот же смысл, что и сейчас, является в корне неверным. Так, например, в 1875 году удовлетворительным знанием французского языка по стандартам Гарвардского колледжа считалось умение переводить отрывки «легкой» французской прозы. То есть для того, чтобы ваше знание языка считалось удовлетворительным, вам не требовалось уметь хорошо говорить и понимать речь носителя языка.

Другой жизненный пример связан с именем гиперполиглота сэра Ричарда Фрэнсиса Бартона (1821–1890). Чтобы доказать британскому военному начальству, что он знает хинди, Бартон должен был перевести на английский язык две индийские книги, сделать перевод рукописного текста, написать короткое эссе и продемонстрировать владение устной речью[14] (кстати, со всеми этими заданиями он справился успешно). Как бы то ни было, но наибольших лингвистических успехов Бартон достиг в овладении разговорной речью: в 1853 году он стал одним из всего лишь десятка христиан, которым удалось совершить хадж и пробраться в священную для мусульман Мекку, выдав себя за индийского мусульманина, благодаря тому что он свободно, хотя и с акцентом, говорил по-арабски. Однако для его военных начальников владение языком определялось прежде всего знанием грамматики и умением переводить тексты.

Хотя временной фактор мешает нам реально оценить языковые способности таких людей, как Меццофанти или Бартон, он все же помогает объяснить, почему мы имеем столько исторических свидетельств о существовании гиперполиглотов в прошлом, в то время как в современном мире образованный человек со знанием более чем четырех языков является редкостью. Следует различать активные (устная и письменная речь) и рецептивные (чтение, аудирование) языковые навыки. Рецептивные, которыми обладают даже люди, владеющие лишь одним языком, как правило, легче приобрести и использовать. Во времена Меццофанти и Бартона те, кто изучал языки, тратили гораздо больше времени на чтение и перевод, чем на живое общение. Я не утверждаю, что никто из них не общался с другими людьми на иностранном языке. Я говорю лишь о том, что когда кто-то утверждал, будто знает язык X или Y, он подразумевал умение читать и переводить с этих языков, что, конечно же, менее обременительно для человеческого мозга. При чтении и переводе вы можете получить существенную языковую поддержку за счет использования различных словарей и грамматических справочников. Но для того, чтобы свободно говорить, вы должны улавливать то, что вы слышите и говорите, в режиме реального времени. Кроме того, при непосредственном живом общении приходится иметь дело с различным произношением (которое несет в себе дополнительную социальную информацию) и с посторонними шумами (которые требуют дополнительного внимания), что также серьезно осложняет практическое применение языковых навыков. Таким образом, в эпоху Меццофанти преумножать формальное количество выученных языков было значительно проще, чем в наши дни, когда основными критериями для оценки уровня знания языка служат навыки устного общения.

Учитывая разнообразие исторических призм, через которые можно рассматривать критерии оценки лингвистических познаний, сделать однозначный вывод о способностях Меццофанти не представляется возможным; во всяком случае, на основе тех доказательств, которые приводит Рассел.

Неизбежный вывод: само по себе количество известных индивидууму языков является в лучшем случае лишь косвенной характеристикой его языковых способностей. Иностранный язык, используемый в данном случае как единица измерения, не представляет собой столь же точную меру, как килограмм или сантиметр. Что отличает человека, владеющего более чем одним языком? Шесть языков, имеющих сходную лексику и грамматику, обременяют человеческий мозг в гораздо меньшей степени, чем шесть неродственных. Кроме того, умение одинаково хорошо и говорить, и читать, и писать предполагает совершенно иной объем «когнитивных инвестиций», нежели когда человек, в зрелом возрасте изучающий все те же шесть языков, демонстрирует совершенно разную компетентность в различных аспектах практического использования своих знаний.

В таком случае встает вопрос: существует ли какой-нибудь иной способ оценки когнитивных инвестиций того или иного человека? Я постараюсь привести несколько возможных вариантов.

Считается, что когда вы начинаете во сне говорить на иностранном языке, это и есть знак, что вы перешагнули грань, отделявшую вас от возможности беглого общения. В 1980 году канадский психолог Джозеф Де Конинк обнаружил, что наибольшего прогресса в изучении французского достигали студенты, раньше сокурсников обнаруживавшие, что говорят на этом языке во сне. В другой группе студентов, в течение шести недель изучавших французский методом программируемого сна, более заметного успеха достигли те, у кого отмечался более высокий показатель REM (быстрое движение глаз во время сна). Однако для людей, уже имеющих значительный опыт владения иностранными языками, видимо, следует применять иные критерии оценки: ведь те, кто использует в жизни два языка, утверждают, что они говорят, думают и слышат сразу на обоих. В своих снах они часто говорят на том языке, который использовали непосредственно перед сном, а не на том, которым владеют на более высоком уровне.

Сюда же относится расхожее мнение, согласно которому признаком хорошего знания языка является умение думать на нем. На самом деле наш мозг думает вообще без использования какого-либо языка. Представление, что мы «думаем на языке», происходит от нашей способности выражать свои мысли словесно сразу после их появления, без какой-либо подготовки или перевода. В результате у говорящего создается впечатление, что один известный ему язык находится ближе к источнику выражаемых мыслей, чем другой.

Способно ли использование иностранного языка изменить ваше восприятие мира? Может ли структура языка и значения входящих в него слов сделать мир более красочным, а ваших друзей – более дружелюбными? Гипотеза лингвистической относительности, или гипотеза Сепира – Уорфа, как ее еще называют, предполагает, что структура языка определяет мышление и способы познания реальности. В буквальном смысле, если два языка описывают цвета различными словами, то человек, говорящий на обоих языках, способен вдвое расширить свое восприятие цветов. Если это правда, то гиперполиглотам мир, должно быть, представляется сплошным калейдоскопом. На самом деле, проведя ряд наблюдений, ученые заметили, что люди, говорящие исключительно на корейском, воспринимают цвет, обозначаемый словом «paran sekj» – «голубой», как стоящий ближе к зеленому, чем к фиолетовому, в отличие от восприятия аналогичного английского слова «blue» теми, кто говорит и на корейском, и на английском. Другие ученые утверждают, что обладатели двух языков воспринимают составные понятия и даже время иначе, чем носители одного-единственного языка. Но эти свидетельства являются спорными, поскольку степень влияния используемого языка на процесс познания четко не определена.

Есть еще один вопрос, который обычно не задают полиглотам: «На каком языке вы сходите с ума?» А жаль, потому что существуют свидетельства, что психическая устойчивость полиглота различна для разных языков, которыми он владеет. В одном случае, описанном британским психиатром Фелисити де Сулуэта, ее пациент – англичанин, который жаловался на галлюцинации и путаницу в мыслях, – перешел на испанский, когда узнал, что доктор Сулуэта говорит на нем. И тут, к общему удивлению, симптомы его болезни немедленно исчезли. «Говоря на испанском… он чувствовал себя “нормальным”, а переходя на английский, снова “сходил с ума”», – писала Сулуэта. В трех других случаях Сулуэта отмечала, что ее мультиязычные пациенты ощущали неупорядоченность мыслей и слышали голоса на том языке, который узнали раньше и которым пользовались чаще. Переходя на другой язык, выученный позже и используемый реже, они чувствовали облегчение. В следующем случае пациентка была в одинаковой степени психически больна, говоря как на итальянском, так и на английском, но слышала голоса только на родном итальянском. Более того, говоря по-английски, она вообще отрицала, что слышит голоса, в то время как на итальянском с готовностью в этом признавалась. Другие пациенты слышали дружественные голоса на родном языке, а враждебные – на приобретенном. Последующие исследователи язвительно отмечали, что степень психоза пациента находилась в прямой зависимости от уровня его компетенции в языке.

Некоторые ученые полагают: дополнительные усилия, необходимые для использования второго языка, выталкивают человека из чрезмерного погружения в реальность. Другие считают, что глубокое включение в родной язык делает человека менее защищенным, и потому все волнения будут выражаться именно на наиболее знакомом языке. В том языке, который вы приобрели позже, вы можете даже найти спасение от своей настоящей личности.

Полиглот вряд ли станет рассказывать потенциальным работодателям, что может быть психически неуравновешенным на двух языках или что часто видит сны на трех языках и никогда на четвертом. Скорее он будет подчеркивать преимущества, которые ему дает владение несколькими языками.

Ваше мнение о способностях Меццофанти может также зависеть от того, насколько ценным вы считаете знание языка в совершенстве. Я имею в виду нечто большее, чем знание нескольких фраз, необходимых для обмена любезностями или для того, чтобы спросить дорогу у местного жителя. Предметом исследования в данной книге является такое знание языка, которое позволяет осуществлять реальное взаимодействие с его носителями для достижения какой-либо цели, пусть и в ограниченной области.

Согласно западной концепции, человеческие способности в деле освоения языка на совершенном уровне имеют не слишком большое значение. Доминирующая точка зрения здесь, похоже, выражается в том, что язык представляет собой некое законченное целое. Изучая язык, вы впитываете в себя отдельные его части, пока он не окажется внутри вас полностью. В 1960 году лингвисты развивали эту мысль, утверждая, что дети овладевают языком очень быстро потому, что рождаются с уже заложенными в них частями языка. Насыщение языковыми навыками рассматривается аналогично насыщению пищей. Так же как пищеварительный инстинкт позволяет вам понять, что вы больше не голодны, вы узнаете и о том, что насыщение языком достигло некоторого заранее заданного уровня. Если же вы собрались лишь «перекусить» несколькими кусочками языка, это не сможет изменить вас. Это не считается. Назовем такой подход «все или ничего».

Еще один важный вопрос связан с тем, что политическую основу любого государства составляют граждане, являющиеся носителями одного-единственного языка. «Сообщество представлено языком», – писал Бенедикт Андерсон. Это понимание возникло в Европе в эпоху Меццофанти. По мнению националистов, гражданину для того, чтобы продемонстрировать свою принадлежность к родине, в устной и письменной речи вполне достаточно родного языка. Он сохраняет свою национальную принадлежность, избегая других языков, региональных диалектов и нестандартных способов устной и письменной речи. Таким образом, привязанность к родному языку является таким же политическим проектом, как и популяризация иностранных. Говорить как гражданин означает говорить на родном языке. Во Франции, например, на региональные диалекты долгое время смотрели свысока, культивируя парижский диалект, пока Французская революция не привела к объединению языков. До 1960-х годов очень малое число индонезийцев называли бахаса своим первым или родным, а теперь на этом, фактически официальном, языке говорят миллионы граждан страны. Это стало возможным вследствие того, что в школах были разработаны стандарты обучения, а правительство утвердило порядок проведения экзаменов на знание этого языка. Вскоре частные компании начали принимать результаты экзаменов в качестве оценки уровня знаний и способности сотрудников служить целям компании.

Ситуация осложняется, когда речь заходит об использовании более чем одного языка. Знание иностранного языка, по крайней мере в представлении простых людей, означает: вы храните его отдельно от всего остального, что знаете. Долгое время людей, которые с детства говорят на двух языках (билингв), критиковали за смешивание в одном предложении слов из разных словарей. Такое «переключение» языковых кодов рассматривалось как неспособность человека четко мыслить и, соответственно, как фактическое незнание ни того, ни другого языка. Печальным последствием применения концепции «все или ничего» стало то, что «двуязычие» воспринималось как некий дефект человеческого сознания.

Отдельные части языка имеют куда большее значение в тех частях мира, где язык воспринимается не как цельность, а скорее как нечто абстрактное и внешнее, сродни одежде. Согласно этой концепции, вы не впитываете язык внутрь себя, а надеваете поверх. Используемый язык не меняет сущности вещей, не позволяет им принимать различные формы. Это просто инструмент. Инструмент, который вы используете по мере необходимости, примерно так, как мне во время работы в библиотеке Арчигинназио требовался то французский, то итальянский. Обозначим эту концепцию как «что-то оттуда, что-то отсюда». Отдельные части языка имеют значение там, где язык не имеет письменной формы, или там, где грамотных людей очень мало, что существенно ограничивает возможности фиксации языка. Кроме того, в тех странах, где существует несколько государственных языков, отдельным частям языка придается большее значение, чем там, где национальная идентичность строится на одном языке. Например, в Южной Индии языки выполняют функцию визитной карточки или опознавательных знаков, которые вы носите потому, что они позволяют определить вашу принадлежность к тому или иному классу или касте, регион, из которого вы родом, вашу религию, семейное положение, профессию и даже ваш пол. Отношение к вам как к личности определяется отношением к тому языку, на котором вы говорите. Но Меццофанти жил в совершенно иной среде. Так какой же подход следует применить в его случае?

Возможно, нам пригодится идея «мультикомпетенции», которая получила определенное развитие через двадцать лет после того, как была предложена британским лингвистом Вивьеном Куком для описания «языковой суперсистемы», или «общей языковой системы», которой владеют мультиязычники. Цель Кука состояла в том, чтобы реабилитировать билингв, представив их «успешными обладателями мультикомпетенции, а не неудачниками в родном языке», как писал он сам. Он призывал отказаться от концепции «все или ничего» в пользу подхода «что-то оттуда, что-то отсюда». При этом он исходил из того, что многоязычный человек не носит в своей голове два или три умения говорить на каждом отдельно взятом языке. Кроме того, Кук утверждал, что нельзя говорить, будто «многоязычник» знает «меньше», чем тот, кто говорит только на одном языке, как несправедливо и любое другое сравнение, в результате которого билингв выглядит как полупустой стакан. Неправильно и несправедливо сравнивать изучающих иностранный язык с теми носителями языка, которые знают только родной. Это все равно что сравнивать яблоки с апельсинами. Многочисленные ошибки, которые совершает человек, говорящий на иностранном языке, являются не доказательствами его несостоятельности, а отличительными признаками. Возьмите для сравнения китайца, говорящего только на родном языке, и бизнесмена, взявшегося за изучение китайского в возрасте пятидесяти лет. Носитель языка не может быть более «успешным» в своем языке просто потому, что никогда не задавался целью его освоить, а бизнесмен, в свою очередь, не может быть менее «успешным» в этом деле, поскольку пытается решить гораздо более сложную задачу.

Кук поделился со мной мыслью о том, что люди имеют обыкновение оставлять свои потенциальные возможности невостребованными. «Я думаю, что человеческие способности к изучению языков в естественных условиях в абсолютном большинстве случаев оказываются неиспользованными», – писал Кук. Но он так и не смог ответить на вопрос, каков может быть верхний предел этой «мультикомпетенции».

Не имея возможности осуществить непосредственное исследование феномена Меццофанти, трудно судить об объеме или глубине его мультикомпетенции. При желании вы можете лишь сопоставить оценки его современников с нынешними требованиями к получению подобных оценок знания иностранных языков. Так, в соответствии с ныне действующими стандартами Европейской комиссии высшей оценки за знание языка может быть удостоен лишь тот, кто «имеет хорошее знание идиоматических и разговорных выражений», «способен точно передать тонкие смысловые оттенки» и «умеет обходить и реструктурировать языковые трудности настолько гладко, что собеседник этого практически не замечает». Я не могу сказать, сколько языков Меццофанти действительно знал на столь высоком уровне.

Конечно, существует большая разница между действительно мультикомпетентным человеком и обладателем пусть даже очень большой и с большим трудом собранной «коллекции кусочков языка». Но выявить эту разницу довольно сложно, хотя можно – например, с помощью серии языковых конкурсов, которые с 1985 года проводит немецкое правительство для студентов в возрасте от семнадцати до девятнадцати лет. Участники этих конкурсов на протяжении года сдают тесты, которые включают в том числе обсуждение мультфильма и текста; письменный экзамен, состоящий из перевода, письма и анализа текста; написание эссе объемом в 3000 слов; устные экзамены и участие в многоязычных дебатах. При таком уровне проверки имитировать знание языка, а тем более нескольких (участники конкурса используют от двух до четырех языков), абсолютно невозможно.

Несколько лет назад я разговаривал с одним представителем американских разведывательных служб, который в поисках экспертов в области иностранных языков частенько имел дело с людьми, утверждавшими, что говорят на тридцати языках. Безусловно, каждый из них характеризовал свое владение языками как «свободное».

Конечно, мой собеседник относился к подобным заявлениям с нескрываемым недоверием. «Я преподаю шесть неродных для меня языков, – сказал он мне. – Я знаю, что должен делать, чтобы выучить язык, и знаю, как сделать это хорошо. Заявления этих людей не только звучат неправдоподобно, они никогда не подтверждаются на практике. Тот, кто говорит, что знает сорок языков, никогда не проходил настоящую проверку».

Затем он рассказал мне, какую работу предстоит выполнять тем людям, которых он нанимает. Они должны знать, как отличить молитву от закодированного сообщения. Как разобрать чужую речь, если она сопровождается неправильным произношением, ошибками и произносится кем угодно – нервничающим человеком или человеком, говорящим на диалекте, – и как угодно, например, по мобильному телефону в сопровождении большого количества статических помех и посторонних шумов. Такие навыки невозможно приобрести, посмотрев несколько фильмов. Необходима специальная подготовка, требующая сотни часов практики. Помимо этого, для такой работы требуется глубокое знание языковой культуры, полученное из первых рук.

Может ли один человек выполнять такую работу на тридцати языках? Наверное, нет. Но наличие сверхкомпетенции в одном языке, конечно, способствует расширению языковых навыков в десятках других. Мой собеседник рассказал, что люди, с которыми он работает, очень хорошо знают десять-пятнадцать языков. Они идут учить грузинский, затем возвращаются и говорят, что теперь хотели бы изучать эстонский – при том что в то же самое время они самостоятельно изучают еще и турецкий. В такой многоязычной среде лингвистические подвиги превращаются в повседневность. Он рассказал мне о своем бывшем коллеге, который хотел знать языки настолько хорошо, чтобы цитировать на них малоизвестные поговорки. Это стало для него своеобразной игрой. «Этот парень обладал недосягаемым уровнем знаний», – восхищался мой собеседник.

Но и не настолько совершенному знанию языка вполне можно найти практическое применение. Возможно, знания Меццофанти могли бы соответствовать стандартам авиационной индустрии, установленным для пилотов и авиадиспетчеров гражданской авиации. В 2008 году Международная организация гражданской авиации (ИКАО) представила квалификационные требования к знанию английского языка, которые вступили в силу с марта 2011 года. Их целью было повышение безопасности международных полетов. Вместе с тем введение стандартов столкнулось с определенными трудностями, вызванными лингвистическими реалиями. Одна из них состояла в огромном разнообразии акцентов, с которыми пилоты и авиадиспетчеры говорят на английском. В процессе одного из проведенных девятичасовых наблюдений было установлено, что турецким авиадиспетчерам пришлось контактировать со ста шестьюдесятью пилотами турецких авиалиний, четырнадцатью немецкими пилотами и еще со ста четырьмя пилотами из двадцати шести других стран. Все разговоры велись по-английски. При этом только в двух случаях собеседниками турецких авиадиспетчеров были пилоты, являвшиеся носителями английского языка.

Но в ИКАО резонно решили, что совершенствование английского произношения пилотов и авиадиспетчеров – куда менее важная задача, чем обеспечение безопасности полетов. Участникам воздушного движения не требуется обсуждать сложные финансовые вопросы или рассуждать на философские темы, как это практикуется в некоторых тестах на знание языка. Постоянными темами их разговоров являются погодные условия и показания приборов. Чтобы быть понятым, вы не должны говорить по-английски как американец или британец. Говорить так, чтобы быть понятым, тоже нелегко, но это достижимо для взрослых людей, чего не скажешь о безупречном произношении. При условии точного донесения до собеседника необходимой информации вполне допустимо совершать языковые ошибки. В конце концов, ошибки делают даже носители языка.

Гораздо более важна способность ведения разговора, включающего среди прочего просьбы о пояснении, уточнении, понимании, описании и перефразировании сказанного. Удивительно, насколько значительная часть разговоров между пилотами и авиадиспетчерами посвящена самому разговору. По результатам одного исследования, проведенного во Франции, выяснилось, что лишь около четверти общей продолжительности переговоров посвящается обмену информацией, непосредственно связанной с полетом. Все остальное время занимают уточняющие вопросы и инструкции относительно того, кто и когда должен выходить на связь. Приобретение навыков такого рода общения также вполне доступно взрослому человеку как часть языковой мультикомпетенции.

Новые стандарты ИКАО предусматривают увеличение количества фраз, которые пилоты и авиадиспетчеры воздушного движения используют в разговорах. Использование только отрепетированных фраз должно позволить пилоту говорить более свободно, что, в свою очередь, должно привести к повышению безопасности полетов. Так оно и будет, если разработчики стандартов окажутся правы. Если же они просчитались и стандартных фраз окажется недостаточно, последствия могут быть самыми печальными. В 1993 году в Китае потерпел крушение реактивный самолет McDonnell Douglas MD-82, в результате чего погибли двенадцать и получили ранения двадцать четыре человека. Причиной аварии стало то, что пилот самолета заходил на посадку на слишком малой высоте. Согласно записям черного ящика, система автоматического контроля исправно выдавала предупреждения: «Pull up, pull up»[15]. При этом последними словами китайских пилотов были: «Что значит “pull up”?» В 1995 году Boeing 757 авиакомпании American Airlines на пути из Майами в Кали (Колумбия) разбился в горах, когда самолет отклонился от курса. Одной из главных причин аварии стали собственные ошибки пилотов. Эксперты American Airlines предположили также, что пилотам и авиадиспетчеру не хватило языкового запаса: они просто не смогли найти общих слов, чтобы решить возникшую проблему. Позже авиадиспетчер рассказывал, что пилоты не говорили по-испански, а его собственное знание английского было недостаточным, чтобы передать экипажу воздушного судна свои опасения. В истории гражданской авиации есть множество примеров того, как языковые ошибки становились причиной катастроф. Инициативы ИКАО направлены как раз на то, чтобы изменить ситуацию.

Если утвержденные стандарты выглядят слишком мягкими или излишне жесткими, то, возможно, стоит позволить гиперполиглотам самим разработать критерии оценки своей мультикомпетенции. Этому может помешать тот факт, что у гиперполиглотов нет объединяющей структуры, которая могла бы заняться разработкой и контролем за соблюдением таких стандартов. Впрочем, это не снимает вопроса о том, как сами полиглоты подходят к оценке своих способностей.

В своем онлайн-опросе я спрашивал людей, которые знают шесть или более языков, что они сами подразумевают под понятием «знание языка». Большинство людей ответили, что знание языка предполагает умение делать следующие вещи: говорить с носителями языка, выражать свои мысли, понимать сообщения, публикуемые в СМИ. При этом ни один из отвечавших не учитывал фактор времени. Для них знание языка никак не связано с умением извлечь и использовать его в режиме цейтнота. Достаточно уметь ответить на поставленный вопрос вроде: «Да, у меня есть отвертка», а затем пойти в дом и вынести нужный инструмент. Кроме того, ни один из семнадцати гиперполиглотов, утверждавших, что он знает одиннадцать или более языков, вообще не отметил важность произношения на уровне носителя языка. На самом деле они вообще не считали критерием успеха способность делать что-либо точно так же, как носитель языка. Это относится и к необходимости знания культуры иностранного языка. Лишь один из опрошенных указал на важность этого фактора, добавив, что обыватель, как правило, не знаком в достаточной степени с культурой даже собственного языка. Вместо этого респонденты отмечали критерии, относящиеся к комфортности и функциональности владения иностранным языком. Они указывали на умение говорить, читать и писать «осмысленно», «без серьезных затруднений» и «не чувствуя, что я должен избегать каких-либо действий или обсуждения какой-либо темы».

«Я достигаю того уровня, – написал один человек, – когда в моей голове автоматически возникают необходимые для составления нужной фразы грамматические конструкции. Далее все зависит лишь от словарного запаса и умения использовать этот запас для заполнения грамматических конструкций».

Вы просто не хотите «потеряться в сообществе людей, говорящих на чужом для вас языке». Знание языка не обязательно связано с желанием ассимилироваться в сообществе. Напротив, оно позволяет свободно перемещаться между различными сообществами без каких-либо обязательств. Идти по миру, меняя языки и страны, – это та тема, которая часто звучала в моем общении с полиглотами.

* * *

Исходя из того, что мне удалось обнаружить в Болонье, представлялось, что жизнь Меццофанти должна была быть весьма насыщенной с лингвистической точки зрения. Клэр Крамш сравнила его с музыкантом, играющим гаммы. Но то, что я видел своими глазами, в сочетании с тем, что я знал о жизни Меццофанти от других, не было похоже на исполнение гамм. Отталкиваясь от приведенного Клэр сравнения, я мог бы сказать, что, возможно, Меццофанти и не являлся виртуозом игры на клавесине, гитаре и флейте. Но его игра все равно вызывала интерес потому, что вы знали о его способности играть еще и на многих других инструментах. Такая способность сама по себе – признак виртуозности.

Взять хотя бы его стихотворения. Разбросанные по разным папкам, они представляли собой в лучшем случае посредственные сочинения, написанные для торжественных моментов. Некоторые из них были написаны по-английски для конкретных визитеров – миссис Хантер, миссис Хейзелден и миссис Ланве. Одно из них имело следующее содержание:

Господь, что строг к грехамв миру презренном,Божественную мудрость явит намвсенепременно.

Другое было таким:

Пусть сердце будет чистым, разум твердым,Чтоб мне трудиться каждый день упорно.Хороший плод не вырастет из зла,Направь, Господь, на добрые дела.

Конечно, эти «versi» не получили бы приза на поэтическом конкурсе. Однако для того, чтобы подобрать подходящие рифмы и уместить смысл в столь краткую форму, все же требовалось нечто большее, чем поверхностное знакомство с английским. Кроме того, необходимо было обладать знаниями об английских культурных традициях, чтобы выдержать стиль поучительных стихов ранней Викторианской эпохи и тем самым угодить вкусу своих визитеров. Конечно, Меццофанти не демонстрировал столь же тонкого понимания культуры на китайском или армянском, но должны ли мы вычеркивать эти языки из его списка лишь на том основании, что они не помогли ему улучшить свои поэтические навыки?


На следующее утро я нанес визит Франко Пасти, болонскому библиотекарю и ученому, написавшему книгу под названием «Полиглот в библиотеке», посвященную тому периоду жизни Меццофанти, когда он до своего отъезда в Рим, с 1812 по 1831 г., работал библиотекарем в университете Болоньи. Я был рад знакомству с Пасти: не вызывало сомнений, что мы с ним одержимы одной и той же идеей. Мне навстречу, поигрывая золотым браслетом с элегантностью инструктора по бальным танцам, вышел человек в красивой рубашке. «Molto piacere»[16], – сказал я. «Piacere», – ответил он удивленно. С моей стороны это не было лингвистическим подвигом: впечатлившую хозяина дома фразу я выучил лишь этим утром.

«Вы хотите увидеть библиотеку Меццофанти?» – спросил он. Конечно, я хотел. Пасти проводил меня в вытянутый зал с высокими сводчатыми потолками и стенами, уставленными книжными шкафами со стеклянными дверцами. На входе в главный зал стоял массивный стол из темного дерева, полированная поверхность которого отражала свет, льющийся в помещение через огромное окно. «В те времена, – прошептал Пасти, – строили не библиотеки, а настоящие храмы для книг». Я мог легко представить себе Меццофанти, сидящего на высоком кресле и проводящего все время за книгами. Он заведовал библиотекой, состоящей из тридцати тысяч томов, имея одного или двух помощников. Должно быть, эта работа подходила ему как нельзя лучше. Собранная здесь коллекция арабских и персидских рукописей и наличие свободного времени весьма способствовали совершенствованию языковых навыков.

К этому моменту его репутация гиперполиглота жила уже отдельно от него, что повлекло за собой огромное количество желающих навестить Меццофанти сановников, ученых и обычных туристов. В одном только 1817 году помимо лорда Байрона, а также русской принцессы и сопровождавшей ее графини, среди гостей Меццофанти значились хорват, шотландец, француз, итальянцы и множество американцев и британцев. Некоторые присылали ему просьбы об автографе. Конечно, это нельзя сравнить с желанием праздной толпы взглянуть на балаганного уродца, и все же его жизнь стала напоминать спектакль. Биография сделала его знаменитым. Но действительную степень его популярности я смог оценить лишь тогда, когда лично увидел целые стопки бумаг, исписанных именами и титулами его посетителей. Родившись в тот исторический момент, когда Болонье суждено было стать языковым перекрестком, Меццофанти получил шанс и заработал репутацию, что, в свою очередь, привело к усилению эффекта до такой степени, что священнослужитель и сам превратился в символический перекресток.

В своей книге о Меццофанти Пасти описывает и его деятельность как богослова. В 1820 году Меццофанти перевел Священное Писание с местных наречий на латынь в поисках скрытых источников ереси, обусловленных неточностью первичных переводов. В одной из своих работ, написанной на латыни и итальянском, он сравнивал сделанный в Калькутте перевод Нового Завета на персидский язык, а также греческий первоисточник этого перевода, с латинским оригиналом[17]. Кроме того, я нашел записку на английском языке от американки Деборы Эмлен, которая хотела принять римско-католическую веру. Меццофанти перевел эту записку на итальянский, видимо, по просьбе католической семьи ее жениха.

В тот же период он контролировал содержание книг, продающихся на рынке и ввозимых через таможню в папские владения. Запрещенные, а также содержащие распутные или политически либеральные идеи книги конфисковывались и уничтожались. Эти факты заставляют по-новому взглянуть на роль Меццофанти в борьбе с врагами церкви. Не потому ли он так долго оставался в Болонье, что его консервативная позиция делала небезопасным его пребывание в других частях Европы?

По словам Пасти, в своем родном городе Меццофанти не считался знаменитостью. Зато его имя часто упоминалось в записках путешественников, и, кроме того, его заслуги получали признание со стороны высокопоставленных служителей церкви и аристократических семей, в частных библиотеках которых он служил. Политический революционер Пьетро Джордани писал, что Меццофанти «заслуживает широкой славы хотя бы за то количество языков, которыми он владеет в большинстве случаев прекрасно, при том что его знания этим не ограничиваются». «Но даже в наши дни, – говорит Пасти, – Меццофанти не получил в Болонье должного признания. На улице Малконтенти установлены мемориальные доски, а еще одна расположенная недалеко от центра города улица названа в его честь, однако ни один из его юбилеев никогда отмечался на официальном уровне».

В зале архивных рукописей за столом сидел библиотекарь, в то время как двое исследователей корпели над книгами. Пасти достал каталог библиотеки Меццофанти, который один книготорговец составил после смерти кардинала. «Известно, – сказал Пасти, – что при составлении описи он сделал несколько ошибок в определении языков, на которых были написаны книги. Но тем не менее семье кардинала удалось получить за это наследство определенную сумму денег от папы Пия IX, который затем передал книги библиотеке Болонского университета».

Пасти показал мне также репродукцию кодекса Коспи, текст которого был сделан на пергаменте в доколумбовой Мексике. Он был привезен в Болонью задолго до рождения Меццофанти. Кодекс содержит сотни символов, вероятно, указывавших благоприятные даты в календаре. Я уже видел рукописный анализ этого кодекса; Меццофанти сделал одну из первых попыток его расшифровки. Пасти сказал, что только Меццофанти сумел правильно идентифицировать этот документ как мексиканский. До него кодекс именовался «китайской книгой». Наряду с анализом кодекса я обнаружил в бумагах кардинала историю арабского языка, сравнение шведского языка с немецким, а также попытки перевести Книгу Бытия на алгонкинский. Возможно, у этого гиперполиглота было не так много опубликованных работ, но это не позволяет считать его бездумным церковным функционером или языковым имитатором.

Работая с архивными документами, я обнаружил стихи, которые указывали на языковые способности Меццофанти и позволяли оценить глубину ума этого человека. Некоторые из его «versi» представляли собой эпиграммы, очевидно, написанные для различных посетителей, но чаще – благословения, молитвы или призывы к благочестию. Несмотря на то что эти документы не передавали эмоций автора, по ним можно было судить о его мировоззрении.

В некоторых случаях он призывал себя к скромности (и, судя по тому, что мы о нем знаем, небезуспешно). В стихотворной форме он напоминал тем, кто поставил его на лингвистический пьедестал, о том, что умение говорить на многих языках не настолько важно, как святость и служение Богу. Мне импонировало то, что Меццофанти постоянно просил почитателей не акцентировать внимание на его языковых способностях, хотя в первую очередь именно талант полиглота привлекал к нему людей. Его смиренное отношение к славе выражалось следующим целомудренным призывом:

Что ищешь в имени моем?Позволь тебя спросить.Уже ль средь славных всех именему уместно быть?Но коли просишь ты, узри ж,но помни до поры:Земное – тлен, бесценны лишьнебесные дары.

Показательно и другое стихотворение Меццофанти, написанное по-итальянски:

Из тысяч голосов на этом свете,Звучащих на различных языках,Ценны лишь те, что сеют добродетельИ прославляют Господа в веках.

Провожая меня к выходу, уже в дверях библиотеки Пасти вдруг повернулся ко мне и сказал, что сомневается в языковых способностях Меццофанти. Я был удивлен. В своей книге Пасти не бросил и тени сомнений на репутацию Меццофанти. Теперь же он заявляет, что, на его взгляд, кардинал знал языки «весьма посредственно»!

– Я не думаю, что он на самом деле говорил на персидском или арабском, – добавил он.

– На чем основан ваш вывод? – спросил я в надежде, что сейчас он приведет мне убийственные доказательства.

– Мне так кажется, – ответил он, пожав плечами.

Уже зная, что мне вряд ли удастся покопаться в архивах Меццофанти еще раз, я поймал себя на мысли, что существует еще один способ проверки языковой компетенции кардинала. Можно было бы посчитать количество полученных им писем, написанных на разных языках. Если таких писем много, значит, он должен был на них отвечать, а это, в свою очередь, указывает на возможность сделать это. На мой взгляд, это абсолютно обоснованная научная гипотеза, которой я тут же поделился с Пасти. Но библиотекарь только усмехнулся.

– Похоже, вы позитивист, – сказал он.

Я был в шоке. Он считает позитивистом того, кто предлагает добраться до истины, полагаясь только на подсчеты, измерения и наблюдения? Мне давали разные прозвища, но так меня еще никто не называл. Пасти, историк, который интерпретировал жизнь Меццофанти, не сумел дать верную оценку простому человеку вроде меня. Все еще усмехаясь, библиотекарь легко пожал мне руку.

– Я должен покинуть Болонью, вооруженный фактами, характеризующими способности Меццофанти, – сказал я. – Люди ждут от меня четких ответов. Я просто не могу продолжать кормить их историческими анекдотами.

– Это лишь доказывает, – Пасти продолжал улыбаться, – что вы неисправимый позитивист.

Вернувшись в Арчигинназио, я поставил перед собой на стол очередную коробку с документами и раскрыл каталог. Пасти был не первым человеком, кто пытался помешать мне узнать правду о Меццофанти. И наверняка он не будет последним. Возможно, он просто не до конца понял мое отчаянное желание познакомиться с гиперполиглотом если не воочию, то хотя бы по неоспоримым фактам. Ясно одно: я мог оставаться в Болонье до тех пор, пока мой итальянский не станет «molto perfetto»[18], но так и не узнать правды о языковых способностях Меццофанти.


Я покидал Болонью с уверенностью лишь в одном: Меццофанти изучал и использовал в различных целях большое количество иностранных языков.

Учитывая очевидное разнообразие языков, с которым я столкнулся, исследуя его архивы, я был уверен, что Меццофанти в той или иной степени использовал многие из них. Даже если применение многих языков носило весьма ограниченный характер, это не опровергало их наличия в арсенале кардинала. Кроме того, я был уверен, что иностранные языки именно использовались, а не представляли собой коллекционные объекты, служащие исключительно эстетическим целям. Несмотря на то что я не читаю на большинстве языков, представленных в архиве Меццофанти, многое указывало на то, что мой вывод о практическом их использовании верен. Возможно, не все эти языки были в его активе, знание некоторых со временем могло быть утрачено, но, по крайней мере на мой взгляд, Меццофанти, безусловно, пользовался иностранными языками как инструментами. Часть из них воспринимались им как вербальные amuse-bouche[19], другие использовались для ни к чему не обязывающей болтовни («Планируете ли вы посетить Папу Римского?»). И конечно, в этих случаях его языковые навыки были далеки от владения на уровне носителя. Но наличие таких «лоскутных» знаний было замечено мной и у многих других гиперполиглотов.

На развеивание моего скептицизма повлияло и понимание, что без наличия особого дара Меццофанти не мог бы добиться и половины того, чего ему удалось достичь. В конце концов, многие люди живут на языковых перекрестках в окружении большого разнообразия языков. Некоторые из них даже имеют тягу к их изучению. И тем не менее очень немногие становятся гиперполиглотами. Именно поэтому одним из ключевых аспектов моего исследования было как можно более точное выяснение того, насколько значительные интеллектуальные ресурсы Меццофанти и другие гиперполиглоты задействуют в процессе изучения языков.

Кроме того, я пришел к выводу, что лингвистические способности не могут измеряться количеством языков, на которых человек читает, говорит или переводит. От одного скептического подхода я решил отказаться точно: нельзя автоматически сбрасывать со счетов кого-то только потому, что он, как утверждается, знает или знал слишком много языков. Дисквалификация возможна по другим параметрам, но никак не по этому (впрочем, на тот момент я и не мог бы применить данный критерий, но об этом позже). Я также решил для себя, что не буду судить о способностях гиперполиглотов по меркам концепции «все или ничего». Я счел более подходящим для целей моего исследования подход под условным названием «что-то оттуда, что-то отсюда». Это означало, кроме всего прочего, что в сферу моих интересов должен попадать и тот, кто не владел на уровне родного сразу всеми известными ему языками.

Я увозил с собой убежденность: Меццофанти умел делать с языками многое из того, на что не способно значительное число тех, кто говорил на этих языках с рождения. На первом месте в этом списке стояло его умение проводить быстрый лингвистический анализ, а также удивительная способность к запоминанию новых слов (чему имеются убедительные доказательства). Далее следовала очевидная способность к имитации звуков чужой для него речи и способность быстро переключаться с одного языка на другой. Это уникальные навыки, которые не требуются тем, кто говорит только на родном языке. В том числе и по этой причине гиперполиглотов бессмысленно сравнивать с носителями языка. Для сравнения в стиле «найди десять отличий», возможно, подойдет какая-то другая категория знатоков иностранного языка.

Определившись с ответами на некоторые вопросы, я тут же начал задавать себе следующие. Был ли Меццофанти человеком, единственным в своем роде? Или другие, ему подобные, живут и сегодня, где-нибудь среди нас?


Введение

<p>Введение</p>

В 1803 году средиземноморские пираты представляли для морских путешественников до ужаса реальную угрозу. Поэтому когда итальянский священник Феликс Каронни покидал сицилийский порт Палермо, существовала высокая вероятность того, что ни он, ни сопровождаемый им груз апельсинов никогда не доберутся до места назначения. И действительно, судно Каронни было захвачено, а сам он провел следующий год на северном побережье Африки в качестве раба, пока его не освободили французские дипломаты.

Вернувшись в Италию, священник задался целью написать отчет о своем чудесном избавлении. Среди имевшихся у него документов был и дарующий ему свободу паспорт, написанный на арабском языке. Поскольку Каронни не знал арабского, он обратился за помощью к профессору восточных языков Болонского университета. Двадцатидевятилетний профессор Джузеппе Меццофанти, священник и сын местного плотника, был известен как человек, знавший двадцать четыре языка.

Через тридцать с лишним лет английские туристы, находясь в Риме, отыскали Меццофанти и спросили, сколько языков ему известно. К тому времени он уже служил библиотекарем Ватикана и готовился к принятию сана кардинала.

– О ваших лингвистических способностях ходит немало слухов, – сказал один из туристов прелату, – так может быть, вы сами назовете точное число?

Меццофанти замялся:

– Ну, если вам так хочется знать, то я говорю на сорока пяти языках.

– На сорока пяти! – воскликнул турист. – Сэр, как же вы умудрились освоить такое количество?

– Не могу объяснить, – ответил Меццофанти. – Конечно, это Бог дал мне такой дар, но если вам хочется узнать, как я сохраняю их все в памяти, могу только сказать: однажды услышав значение слова из любого языка, я уже никогда его не забываю.


Джузеппе Меццофанти


В иных случаях на вопрос о том, сколько языков ему известно, Меццофанти с иронией отвечал, что знает «пятьдесят и еще болонский». На протяжении жизни он использовал большинство из пятидесяти – среди них арабский и древнееврейский (библейский и раввинский), халдейский, коптский, персидский, турецкий, албанский, мальтийский, естественно, латынь и болонский, а также испанский, португальский, французский, немецкий, датский и английский, равно как и польский, венгерский, китайский, сирийский, амхарский, хиндустани, гуджарати, баскский и румынский – что следует из восторженных отзывов людей, посещавших его в Болонье и Риме. Некоторые сравнивали его с Митридатом, древним персидским царем, способным говорить на любом из двадцати двух языков подвластных ему народов. Поэт лорд Байрон, однажды проигравший Меццофанти в соревновании на знание бранных слов на разных языках, назвал его «монстром лингвистики, Бриареем[1] частей речи, ходячим многоязычным словарем и, более того, человеком, которому следовало бы работать универсальным переводчиком после крушения Вавилонской башни». Газеты характеризовали Меццофанти как «выдающегося», «наиболее эрудированного из всех ныне живущих», «самого образованного» и «величайшего в современной Европе» лингвиста. На него ссылались не иначе как на человека, достигшего вершины в языкознании. Британский чиновник, сделавший обзор всех наречий Индии с 1894 по 1928 годы, подытожил описание лингвистической ситуации, сложившейся в провинции Ассам, где говорили на восьмидесяти одном языке, фразой о том, что «даже Меццофанти с его знанием пятидесяти восьми языков был бы озадачен».

Венгерский астроном Барон фон Зак, посетивший Меццофанти в 1820 году, отмечал, что кардинал обратился к нему на таком великолепном венгерском, что он, по его собственному выражению, «потерял дар речи». Затем, продолжил барон, «он говорил со мной на немецком, на хорошем саксонском, а потом на австрийском и швабском диалектах с четким выговором, и это потрясло меня окончательно». Затем Меццофанти перешел к разговору на английском с английским гостем, на русском и польском с князем из России. Все это он делал, как писал фон Зак, «не заикаясь и бормоча, а с такой непринужденностью, будто говорил на родном языке».

Однако Меццофанти обожали не все: иногда он становился мишенью для саркастических колкостей. Ирландский писатель Чарльз Левер отзывался о Меццофанти как о «самом посредственном человеке… Старый словарь вполне мог бы быть настолько же приятным в общении». Барон Бунзен, немецкий филолог, говорил, что на всех тех бесчисленных языках, которыми якобы владел Меццофанти, он на самом деле «не сказал ни слова». «В его голове нет и пяти мыслей», – написал один римский священник в своих мемуарах. Немецкий студент, видевший кардинала в Ватикане, вспоминал: «В нем есть нечто такое, что напоминает мне попугая; кажется, он небогат мыслями».

Одна венгерка, посетившая его в 1841 году, задала ему все тот же вопрос: сколько языков ему известно.

– Немного, – ответил Меццофанти, – я говорю всего на сорока или пятидесяти.

«Невероятный и непостижимый дар! – написала эта женщина, миссис Поликсена Пагет, в своих воспоминаниях. – Но я нисколько ему не завидую: пустое, бездумное знание слов и наивное, показное тщеславие напомнили мне обезьяну или попугая, говорящую машину или некое подобие механического органа, заведенного для воспроизведения определенных мелодий, – но только не одаренного человека».

И все же многие отказывались от скепсиса, встретившись с Меццофанти лично. Филологи, лингвисты, специалисты в области классических языков вступали с ним в состязание, проверяя его способности и пытаясь заманить в ловушку, и один за другим, очарованные, терпели поражение. В 1813 году Карло Бучерон, филолог из Туринского университета, полагавший, что Меццофанти обладает лишь поверхностными знаниями и не владеет всеми тонкостями латыни, и называвший его «обычным литературно образованным шарлатаном», запасся сложными вопросами о латинском языке и встретился с Меццофанти в пизанской библиотеке.

– Итак, – спросили у Бучерона несколько часов спустя, – что вы теперь думаете о Меццофанти?

– Святой Вакх! – воскликнул Бучерон. – Да он сам дьявол!

Сам Меццофанти скромно замечал, что Бог дал ему хорошую память и тонкий слух. «Я не что иное, как словарь в плохом переплете», – говорил он.

Однажды Папа Григорий XVI, друг Меццофанти, решил устроить ему испытание, пригласив несколько десятков студентов из разных стран мира. По условному сигналу студенты встали на колени перед Меццофанти, а затем быстро поднялись и стали обращаться к нему «каждый на своем языке, с таким изобилием слов и тонов, что эту тарабарщину было невозможно не только понять, но и выслушать». Меццофанти, не вздрогнув, «подошел к каждому из них по отдельности и ответил каждому на его языке». Папа признал кардинала победителем. Взять над ним верх было нереально.

Меццофанти оставалось только вознестись на небо, где ангелы, возможно, с удивлением обнаружили бы, что он владеет и ангельским языком.


Глава первая

<p>Глава первая</p>

Мой ланч в японском ресторане проходил в типичной для центрального Манхэттена обстановке. За стойкой, отделявшей кухню от зала, повара колдовали над моим заказом – миской ароматной лапши.

Хозяин, пожилой японец, читал записки официантов и отдавал своей команде приказы по-японски. Двое грузных молодых испанцев с покрытыми татуировками руками, развернув бейсболки козырьками назад, носились в наполненном паром пространстве кухни, выставляя одни блюда и готовя другие с такой ловкостью, что я не мог бы с уверенностью сказать, когда они заканчивают выполнять один заказ и приступают к следующему.

В моменты затишья, наполняя контейнеры с приправами или протирая стойку, они перебрасывались между собой фразами по-испански или обращались к третьему повару, японцу, на ломаном английском.

Использование сразу трех различных языков, два из которых не являлись родными для говорящих, никоим образом не замедляло и не сбивало с ритма процесс приготовления лапши.

Просто удивительно, как все работает в мире, где люди используют языки, на которых не говорили в детстве, которых не учили в школе и на знание которых не аттестовались. Тем не менее это не вызывает особых проблем. Увиденная мною за ланчем сцена приготовления лапши, вероятно, повторилась в тот день сотни миллионов раз по всему миру: на рынках, в ресторанах, в такси, в аэропортах, магазинах, в морских портах, классных комнатах и на улицах: мужчины, женщины и дети всех цветов кожи и национальностей встречались, торговались, флиртовали, обедали, сотрудничали, обслуживали, знакомились, ругались и спрашивали дорогу у тех, кто не говорит на их языке. И у них это получалось, хотя они, скорее всего, говорили с акцентом, используя лишь простые слова и обороты, допуская речевые ошибки и всячески выдавая в себе иностранцев. Такие коммуникации между теми, кто не является носителем языка, всегда способствуют структурированию человеческого опыта. В современных условиях они происходят все чаще благодаря ослаблению из-за миграций связи между языком и географией, глобализации экономических процессов, удешевлению поездок и услуг сотовой связи, а также спутниковому телевидению и сети Интернет.

Возможно, вам хорошо знакома история таких языков, как латынь или английский, которые представляют (или представляли) собой ценный капитал мировой культуры. Однако данная книга рассказывает об ином, когнитивном капитале, необходимом для изучения новых языков.

Когда-то все мы жили в разделенных мирах. В каждом из них ежедневно контактировавшие друг с другом люди говорили лишь на одном или на нескольких языках. Но со временем эти миры стали пересекаться. Совершенно очевидно, что количество мультиязычных ниш быстро увеличивается, и «моноязычникам» (таким как я) приходится жить и работать в мультиязычной среде (однако это не является темой моей книги).

Происходит кое-что еще: нами овладело желание беспрепятственно перемещаться. Вы можете быть дагестанкой, живущей в одном из Объединенных Арабских Эмиратов и говорящей с мужем по-руссски, в то время как он обращается к вам по-арабски. Или вы можете быть американским руководителем проекта, проводящим селекторное совещание по-английски с инженерами, живущими в Китае, Индии, Вьетнаме и Нигерии. Возможно, вы японец, работающий в одном магазине с коллегами из Гондураса. Или вы можете быть китайцем, который наконец осуществил свою мечту увидеть Большой каньон. Идеи, информация, товары и люди перемещаются в пространстве все с большей легкостью, и это создает ощущение, что изучение иностранных языков становится для современного человека более важным, чем гражданство или национальность. Это отвечает не столько образовательным и политическим, сколько экономическим вызовам времени. И означает, что наш мозг должен работать сообразно этим требованиям и быть открытым для новых знаний и информации. При этом одним из полезных навыков является изучение новых способов коммуникации.

Основное беспокойство людей в двадцать первом веке относительно изучения иностранных языков отражено в следующих вопросах: можно ли выучить иностранный язык достаточно быстро? Каким образом я должен говорить или писать, чтобы это было действительно полезно? На какие стандарты следует ориентироваться? Смогу ли я когда-нибудь достичь уровня носителя языка? Изменится ли при этом мой экономический статус, моя самоидентификация и мое мышление?

Причины, по которым взрослые люди изучают иностранный язык, являются решающими для закрепления английского в качестве языка межнационального общения. На самом деле распространение английского является сигналом к пересмотру человеческих способностей владения иностранным языком, «как родным». В предстоящее десятилетие более двух миллиардов человек будут изучать английский в качестве второго языка. Большинство из них взрослые люди, которых привлекает престиж и практическая польза – критерии, благодаря которым за последние пятьдесят лет английский язык набрал наибольшую популярность. В Китае, например, рынок услуг по обучению английскому оценивается в 3,5 млрд долларов, и участниками этого рынка являются более тридцати тысяч компаний, предлагающих соответствующие услуги. По некоторым оценкам, около 70 процентов ежедневно происходящих в мире коммуникаций на английском языке осуществляются между людьми, для которых этот язык не является родным. Это означает, что носители языка постепенно утрачивают контроль над определением критериев «правильности» произношения и применения грамматических конструкций. Некоторые эксперты в Китае и Европе в настоящее время ратуют за введение стандартов обучения английскому для тех, кто не собирается использовать его в странах, где этот язык является основным.

Поскольку английский превратился в язык межнационального общения, число говорящих на нем уже превосходит число тех, для кого он является родным. Тем не менее это не единственный язык, который изучают в качестве дополнительного. Объем мирового рынка услуг по изучению иностранных языков оценивается в 83 млрд долларов, без учета затрат на содержание школ, оплату труда учителей и учебных материалов, используемых в образовательных системах. В Соединенных Штатах 70 процентов студентов колледжей выбирают в качестве иностранного языка для изучения испанский, французский или немецкий, хотя следует отметить, что все бо́льшую популярность набирают арабский, китайский и корейский языки. Сегодня в бразильских школах изучение испанского языка является обязательным. Если вы живете в Восточной Азии, то учите китайский. В Европе благодаря образованию Европейского союза наибольшую популярность обрели французский и немецкий. В Индии – хинди. В Западной Африке – суахили. А в Папуа – Новой Гвинее учат ток-писин[2]. Однако овладение иностранным языком, как родным, – не то занятие, на которое взрослые люди могут потратить достаточное количество времени в условиях, когда знание иностранных языков необходимо для повышения уровня жизни.

Кроме того, меняющиеся реалии подвергают опасности полного исчезновения родные языки национальных меньшинств, поскольку сохранение этих языков напрямую зависит от того, изучаются ли они людьми, находящимися в том возрасте, когда их мозг уже утратил юношескую пластичность. Когда такие языки вымирают, общество не может оставаться немым, поэтому дети и взрослые находят родному языку некую альтернативу. Соответственно, изучение иностранного языка часто связано с утратой языка предков. Я говорю об этом лишь для того, чтобы наиболее полно описать существующие проблемы. Важно отметить и тот факт, что впечатляющее развитие новых технологий машинного перевода не отменяет потребности в изучении иностранных языков. Хотя действительно при помощи мультиязычных систем перевода вы можете, например, получить примерное представление о содержании веб-страницы, написанной на незнакомом вам языке.


Ситуации, подобные той, что я наблюдал в японском ресторане, когда люди используют одновременно сразу несколько языков, возникают сегодня не только в Нью-Йорке, Лондоне (признанном в 1999 году самым мультиязычным городом мира), Мумбаи, Рио-де-Жанейро и других крупных мировых центрах. Языковые границы на сегодняшний день разрушены: этим утром в моем «Твиттере» появились обновления на французском, испанском, корейском, китайском, итальянском и английском языках. Мошенники, рассылающие в поисках жертв электронные письма, используют уже и валлийский, и немецкий, и шведский.

Сегодня, находясь практически в любой точке земного шара, вы имеете возможность просматривать телевизионные передачи на разных языках; новостные каналы часто транслируют проходящие в далеких странах протестные выступления, участники которых несут плакаты с надписями по-английски. Эстрадные звезды изучают иностранные языки, чтобы исполняемые ими песни выглядели более привлекательно для новых музыкальных рынков. Мультиязычными являются не только потоки цифровой информации. В вашем городе наверняка имеются указатели и вывески на иностранных языках, а местный отель в любой момент может стать временным приютом для торговой делегации из Казахстана, Бразилии или Болгарии.

Со столь значительным количеством доступных для изучения языков и причин, по которым их стоит учить, легко упустить из виду самого человека с его чисто биологическими атрибутами – мозгом, глазами, языком и руками. Если вы когда-либо пробовали изучать иностранный язык, то уже знаете, что мозг взрослого человека имеет естественные ограничения (хотя и не абсолютные), которые не способствуют успешному обучению. Поэтому в овладении иностранными языками люди достигают различных результатов. Большинство из них не будет говорить так же хорошо, как носители языка. Но это не избавляет их от потребности говорить на новом для себя языке, если того требует экономическая ситуация. Что же им делать?

Представьте себе человека, который может изучать языки с легкостью, легко ориентируется в многоязыком гвалте, одним прыжком преодолевая языковые барьеры. Человека, которому легче выучить новый язык, чем полагаться на перевод. Кого-то, кто в нашу эпоху глобализации может, подобно Меццофанти, учиться без особого труда, запоминать огромные объемы информации и имеет удивительную способность к распознаванию и рекомбинации. Не попугай. Не компьютер. Но человек, обладающий сверхспособностями к изучению иностранных языков, – «суперученик».

Один из удивительных талантов Меццофанти состоял в том, что он мог в рекордно короткий срок выучить новый язык, не прибегая ни к помощи словарей, ни к изучению грамматики. Не нуждаясь в переводе, Меццофанти просто просил носителя языка повторять вслух молитву «Отче наш», внимательно прислушиваясь к звукам и ритму чужого для него языка. Затем он выделял части речи: существительные, прилагательные, глаголы. Отточенная тысячами часов практики, его способность формировать полную картину языка из небольшого фрагмента была необычайно острой. При этом он соединял тонкое понимание структуры языка с запоминанием лексики, что позволяло ему составлять новые полноценные предложения.

Как память, так и произношение можно натренировать, поэтому не следует уповать на то, что этими качествами Меццофанти обладал с рождения. И тем не менее ему нельзя отказать в обладании другими, несомненно, природными дарами. Он признавал, что Бог дал ему «невероятную гибкость органов речи». Многие из тех, кто говорил с ним, отмечали, что были поражены его произношением, начитанностью, юмором и умением играть словами. При этом Меццофанти был социальным хамелеоном. Даже на тех языках, которые он знал весьма посредственно, он говорил быстро и уверенно. Если десять человек говорили с ним одновременно на десяти языках, у каждого из говорящих создавалось впечатление, что его языком кардинал владеет наиболее свободно. Современная наука не в состоянии объяснить, каким образом ему удавалось настолько легко переключаться с одного языка на другой. Существует множество свидетельств того, что он был способен вести одновременные разговоры на таком количестве языков, которое превышало количество пальцев на его руках. Один из современников сравнил его с «птицей, свободно порхающей с ветки на ветку».

Но давайте предположим, что все эти истории о Меццофанти являются мифом. Возможно ли, чтобы кто-то на самом деле был способен делать все то, что приписывают этому человеку? Возможно ли вообразить, чтобы кто-нибудь мог представлять все страны и народы мира в одном теле, где все языки сосуществовали бы без путаницы и конфликтов, свободные от политической и культурной зависимости?

В библейской истории о вавилонском столпотворении рассказывается, как люди взялись построить высокую башню, чтобы доказать Богу свое могущество. Поскольку они говорили на одном языке, это позволяло им отлично понимать друг друга и успешно взаимодействовать. Но Бог решил положить конец строительству, лишив общего языка тех, кто высокомерно полагал себя всемогущими. Перестав понимать чужую речь, люди стали расходиться, строительство было остановлено, башня рухнула. В шумерской версии этой же истории бог Энки наложил на человечество проклятие многоязычия, приревновав людей к другому богу, Энлилю.

Однако человек, обладающий сверхспособностью к изучению иностранных языков, может без апломба заявить: Вавилонское проклятие больше не действует.

Каждый живущий на нашей планете человек, обладающий нормальным интеллектом, а таких около шести миллиардов, с детства знает по крайней мере один язык. Значительное (хотя, что интересно, никем не подсчитанное) число людей говорит еще и на каком-либо дополнительном языке. Есть места, где многие люди говорят на четырех или даже пяти языках, которые они выучили, будучи взрослыми. Но и об этих людях я не пишу в этой книге.

Я говорю о «суперучениках», по слухам, живших в разное время в той или иной стране мира. Некоторые из них, как античный царь Митридат, полулегендарны, другие, как Джузеппе Меццофанти, умерли сравнительно недавно. Третьи как будто живут среди нас. Это гиперполиглоты. Некоторые из них могут с разной степенью успешности говорить или читать на нескольких десятках языков. Согласно одному из определений, гиперполиглотом считается человек, который говорит (или читает, пишет, переводит) по крайней мере на шести языках. Именно на таком определении основывалось мое более раннее исследование. Позже я пришел к выводу, что планку следовало бы установить на уровне одиннадцати языков.

Первоначально я сосредоточился на том, как гиперполиглоты отражают и преломляют представления о языке, литературе, культуре современного мира, о стремлении к изучению языков, а также на изучении того, кто эти люди и что они собой представляют. Легко найти кого-нибудь, кто с готовностью расскажет вам о своем дяде-профессоре или о случайном попутчике, которые говорили на многих языках или учили их с необычайной легкостью. «Он просто впитывал их», – рассказывает ваш собеседник, как будто речь идет о гамбургерах. И мы, зная, как трудно выучить хотя бы один иностранный язык, слушаем эти байки с благоговением. Затем пересказываем их своим знакомым с некоторой долей скептицизма или с восторгом, пополняя таким образом копилку народного эпоса, включающего истории о святых, целителях и великих любовниках.

Большинство из веками накапливающихся историй о людях с необычайными языковыми способностями – легенды. Тем не менее они содержат в себе скрытое ядро правды, которое следовало бы извлечь, оценить и протестировать на предмет возможности проведения дальнейшего исследования. Существовали ли такие «суперученики» на самом деле? Сколько их было и что представляли собой эти люди? Каковы были их способности к изучению языков? И каков предел у способности изучать, запоминать и использовать иностранные языки?

Книга «Конец Вавилонского проклятия» представляет собой отчет о моих поисках четких ответов на эти и другие вопросы. Я писал ее как любопытный искатель приключений, а не как ученый, чья свобода перемещения заключена внутри интеллектуальных границ. Поскольку у моего исследования не было предопределенной конечной цели, я не мог писать эту книгу так, как если бы я знал, что́ именно мне удастся найти. В этой работе я опирался на научные публикации, свои интервью с учеными, архивные данные, мемуары и, конечно, на результаты общения с гиперполиглотами. Неоценимое количество информации было получено в результате проведения онлайн-опроса людей, которые, по их словам, знают шесть и более языков. Необходимо было понять, почему их души избежали проклятия богов и что боги потребовали от них взамен. В чем секрет владения несколькими языками? Обеспечивает ли обладание этим секретом возможность говорить абсолютно на любом языке?

Во время проведения исследований я столкнулся с вопросом, каким образом гиперполиглоты обращаются со своим талантом. Какими стандартами я должен воспользоваться для того, чтобы судить об их способностях, если, конечно, в этом есть необходимость? Меня также интересовало, почему ученые-лингвисты отказывались рассматривать гиперполиглотов и людей, обладающих несомненным талантом к изучению иностранных языков, как нечто большее, чем уникальные курьезные случаи. Например, Кэрол Майерс-Скоттон, лингвист, являющийся экспертом в области билингвизма, дает в одной из своих книг следующую рекомендацию: «Когда вы встречаете людей, которые сообщают вам, что говорят на четырех или пяти языках, одарите их улыбкой, чтобы показать им свое восхищение, но не относитесь к таким заявлениям слишком серьезно». Я не преувеличиваю, когда говорю, что до сих пор никто не занимался всерьез изучением людей, которые владеют сразу несколькими языками, хотя ученые действительно интересовалась теми, кому удалось овладеть одним или двумя дополнительными иностранными языками на очень хорошем уровне. Этими учеными руководит навязчивая идея, что успехом можно считать лишь овладение иностранным языком на уровне родного, и, соответственно, единственным образцом для сравнения в этом случае выступает носитель языка, лингвистический инсайдер. Мне снова и снова повторяли, что, конечно, кто-то может выучить словари различных языков, но никто не может овладеть несколькими языками на уровне родного. Но меня интересовало несколько иное. Могут ли люди свободно говорить на разных языках? Насколько свободно? Какие при этом существуют ограничения? Вот вопросы, которые являлись побудительным мотивом моих исследований.

В программу этих исследований входили и эксперименты с собственным мозгом – это оказалось забавно, – для чего я использовал хинди, итальянский, испанский и другие языки. Я также много путешествовал по миру, из Соединенных Штатов в Европу, Индию, Мексику, где разговаривал с людьми, которые в той или иной степени сумели избавиться от Вавилонского проклятия. Но даже изучение мнений экспертов, а также фактов и теорий, изложенных в научных публикациях, не избавило меня от удивления в некоторых случаях. Одни гиперполиглоты своей способностью невероятно быстро впитывать иностранные языки напоминали губку. Другие, осиливавшие множество языков одновременно, походили на строительные краны. Третьи использовали принцип пращи: отталкивались от знания нескольких языков и, постепенно разгоняясь, наращивали их количество.

Эти люди не гении, но, несомненно, обладают необычными интеллектуальными ресурсами. Они имеют склонность к демонстрации своих способностей, что, как мне представляется, связано со свойствами их мозга. Их способности не объясняются одной только генетикой; они находятся под влиянием тех же жизненных факторов, что и мы с вами. Они выбирают для изучения те же языки, что и большинство обычных людей, и столь же обычным образом пользуются своими знаниями. Их личности не поддаются обобщению. Я не вижу необходимости ни в том, чтобы подозревать их во лжи и желании привлечь к себе внимание, ни в том, чтобы безоговорочно доверять любым их заявлениям. Здоровый скептицизм удерживал меня, в частности, от общения с теми, кто имел финансовую заинтересованность в преувеличении своих способностей.

К концу своего путешествия я понял, что гиперполиглоты – это аватары того, что я называю «стремлением к пластичности». Их ведет к цели убежденность, что мы можем, если захотим, изменить свой мозг и что мир заставляет нас это делать. Думаю, здесь будет достаточно привести два коротких примера мотивировки к интенсивному изучению языков. Один человек написал мне в «Твиттер»: «Я хочу быть полиглотом», и я спросил его почему. «Потому что я хочу иметь возможность отправиться куда угодно и свободно общаться с кем угодно», – ответил он. Героем другого примера является десятилетний британский мальчик по имени Арпан Шарма, который якобы умеет говорить на одиннадцати языках. Он сказал: «Когда я вырасту, то хочу стать хирургом, который может работать во всех больницах мира и говорить на языке той страны, в которой находится». Неважно, выучили вы один дополнительный язык или уже десяток, у вас все равно возникает желание превзойти это достижение. Надеюсь, что мои слова не прозвучат слишком пафосно: я скажу, что гиперполиглоты делают видимыми мириады нитей нашего лингвистического предназначения, идет ли речь только об одном языке или о многих.

Некоторые из этих нитей и судеб переплетаются и образуют группы людей, которые я называю нейронными кланами. Они идут собственным, отличным от нашего путем, осознавая свою особую миссию и идентифицируя себя как личность, изучающую языки.

Лингвистически они находятся вне пространства и времени. Являются ли они передовыми образцами представителей будущих поколений? Заманчивая идея. Они не родились такими и не делали себя такими, но родились, чтобы стать такими. Для исследования нюансов лингвистических способностей нашего мозга нам следует глубже изучать неврологию. Я надеюсь, что еще успею увидеть реальные результаты таких исследований.

Клан, о котором я говорю, странный. В нем нет единомыслия, нет лидеров, нет правил. Во многом это потерянный клан, вненациональный. И тем не менее особенности входящих в него людей похожи на любые другие. Им есть что рассказать о том, на что способен наш мозг и как мы должны избавиться от Вавилонского проклятия.


Глава вторая

<p>Глава вторая</p>

Говоря о гиперполиглотах, нельзя не вспомнить о Джузеппе Меццофанти, поэтому я и решил начать исследования именно с него. Я отправился в итальянский город Болонью в надежде обнаружить какие-нибудь факты, за прошедшие 150 лет лингвистических и неврологических исследований оставшиеся незамеченными поклонниками и биографами кардинала. Наибольшее впечатление на меня произвело не количество языков, которое, по имеющимся свидетельствам, знал Меццофанти, а то, с какой скоростью он овладевал языками, и его способность быстро переключаться с одного на другой. Как ему это удавалось? Действительно ли он обладал таким умением? Владел ли он языками в степени, достаточной для практического использования? Ответы на эти вопросы должны были стать якорем для дальнейшего, более глубокого исследования природы лингвистических способностей.

Оставался открытым и вопрос о методах, которые применял кардинал. Когда в 1840 году русский ученый А. В. Старчевский встретился с Меццофанти в Риме, он сумел озадачить гения лингвистики, заговорив с ним по-украински.

Меццофанти казался удивленным.

– Что это за язык? – спросил он по-итальянски.

– Малороссийский, – ответил Старчевский, воспользовавшись термином того времени.

– Возвращайтесь ко мне через две недели, – предложил Меццофанти.

По прошествии указанного времени Старчевский вновь встретился с кардиналом и имел возможность убедиться, что тот довольно бегло говорит по-украински. Они беседовали несколько часов. Понятно, что русский ученый был поражен: каким образом Меццофанти сумел достичь такого успеха в изучении нового языка?

Простой ответ на этот вопрос – что русский и украинский языки очень похожи и оба принадлежат к восточнославянской подгруппе славянских языков. «Я уже знал русский», – объяснял сам Меццофанти.

Но такой ответ не удовлетворил Старчевского. «Зная латынь, можно легко выучить итальянский, – рассуждал он, – но не за две недели». После этой встречи русский ученый оказался одержим идеей, что Меццофанти обладает неким тайным знанием, возможно даже, языковым эликсиром. За последующие сорок лет он прочел все, что смог найти о кардинале-полиглоте, но так и не пришел к разгадке его тайны.

Однако затем произошло нечто неожиданное. «Я почти отчаялся найти решение этой загадки, – рассказал Старчевский, – как вдруг загадка Меццофанти все же открылась мне». Он заявил, что будет передавать открывшееся ему знание только своим ученикам. «Школа полиглотов» с высокого соизволения русского царя должна была появиться в Санкт-Петербурге. Во главе ее стоял бы сам Старчевский, который при помощи секретного метода Меццофанти собирался обучать своих студентов семидесяти языкам.

«Каждый мужчина средних способностей может выучить любой иностранный язык в течение месяца, – провозгласил Старчевский. – Тот, кто не может этого сделать, просто ленив или глуп». Однако планам создания необычной школы помешала русская революция. О каком именно методе говорил Старчевский, осталось тайной.


На женевском вокзале я успел за несколько минут до отправления сесть на ночной поезд, который должен был доставить меня в Италию. На перроне я предъявил проводнику билет, втащил по узкому коридору вагона чемодан в маленькое аккуратное купе и, устроившись, наконец распаковал бутерброд и бутылку пива. Затем я скинул ботинки и достал «Моби Дика». После утомительного дня, проведенного в дороге, я мечтал о тихом вечернем отдыхе. К тому же мне требовались силы, чтобы уже на следующее утро начать работу в архивах библиотеки Болоньи.

Пару минут спустя в купе заглянул проводник, пожилой итальянец с густыми черными усами и снисходительным взглядом, и попросил мой билет. Упс. Он ткнул в билет своим пальцем и сказал что-то по-итальянски. Я внимательно посмотрел на указанную в билете дату и понял, что там стоит правильное число, но следующего месяца. «Что ж, надеюсь, проводник подскажет, как решить эту проблему», – подумал я. Но тут до меня дошло, что проводник не говорит по-английски. А я – по-итальянски. Я сказал, что говорю по-испански (по крайней мере, достаточно для данного случая). Он с готовностью перешел на испанский и быстро объяснил мне, что нужно сделать. Мне пришлось вновь упаковать свой бутерброд, пиво и книгу и освободить место для двух туристов, которым уже не терпелось оказаться в незаконно занятом мною купе.

Поезд тронулся, а я в сопровождении проводника отправился на поиски нового пристанища. В итоге мне пришлось временно разместиться в купе с попутчиком, который говорил только по-итальянски. Готовясь к поездке, я читал новую книгу о Меццофанти, написанную по-итальянски, – не столько «читал», сколько помещал итальянские слова в грамматические конструкции, известные мне из испанского. Если какое-то место в тексте оказывалось совершенно непонятным или я хотел проверить свою интуицию (если быть откровенным, это следовало бы назвать догадками), я ничтоже сумняшеся пользовался переводчиком Google. Теперь у меня появилась возможность поговорить с носителем языка, но я не мог выдавить из себя ни слова. Мне было стыдно за свой испанизированный итальянский (особенно после того, как я оживил испанский в разговоре с проводником). Поэтому я просто убивал время, разглядывая пролетающие за окном пейзажи Швейцарии.

На ночь меня переселили в другое купе, где моими соседями оказались молодой человек из Южной Кореи, немного говоривший по-английски, и живущий в Женеве перуанец, который владел английским, испанским, французским, немецким и португальским – хотя и не всеми одинаково хорошо, как он сам признался. Когда-то он знал еще и итальянский, но после того, как выучил португальский, оказалось, что итальянский утрачен им полностью. Его английский был далеко не безупречным – он говорил с сильным акцентом и использовал только простые предложения, – должен ли я признать, что он говорил по-английски? Некоторое время мы беседовали с ним по-английски об изучении философии, и при этом я не старался подбирать слова полегче. Выходит, он, несомненно, говорил по-английски.

Должен вам сказать, что поездка в европейском поезде как ничто другое способна убедить белого американского парня в том, что английский язык – его колыбель и его престол – одновременно являются и его тюрьмой. Я чувствовал себя не в своей тарелке, находясь рядом с человеком, владевшим пятью языками (четыре не являются для него родными). Я начал искать оправдания: мол, если бы американцы жили в Европе или путешествовали, пересекая столько границ, как европейцы, они тоже могли бы говорить на нескольких языках. Все дело в контексте и практической потребности в изучении иностранных языков. Американцам мешает преодолевать языковые барьеры сидящая в наших генах культура моноязычности.

Я поведал ему, что направляюсь в Болонью, поскольку интересуюсь жившим в девятнадцатом веке кардиналом Джузеппе Меццофанти, который говорил на огромном количестве языков – по некоторым свидетельствам, на семидесяти двух. Я был вынужден сделать такую оговорку, поскольку не хотел, чтобы он заподозрил меня в излишней доверчивости к чужим словам.

«Семьдесят два языка? – переспросил мой новый знакомый. – Не может быть!»

Я знал: звучит невероятно. И мне предстояло проверить справедливость этого утверждения. Даже если бы мне не удалось обнаружить никаких подтверждений или я сумел бы опровергнуть имеющиеся свидетельства, то, по крайней мере, почувствовал бы мрачное удовлетворение от своей роли адвоката дьявола, развеяв ложные слухи и дискредитировав чудо.

Но если ключ к гениальности Меццофанти все же будет найден, мою поездку можно считать паломнической. Будучи ребенком, я тоже мечтал о том, чтобы выучить много языков. Умение читать и говорить на каком-либо языке, помимо английского, казалось подтверждением того, что застенчивый мечтатель способен преодолеть свою неуклюжесть и отправиться в далекие страны. Но моя мечта так и осталась бескрылой, как воздушный змей в безветренный день. Каждый раз в начале летних каникул мама заставляла меня составлять список достижений, которые я намеревался реализовать к сентябрю. В верхней части списка значился «французский язык» (моя семья родом из Франции). Он оставался там год за годом, но я так никогда его и не выучил. Даже не приступил. Без посторонней помощи я не знал, с чего мне начать. В старших классах я увлекся испанским, но тупость школьного преподавания свела на нет все мои устремления.

В колледже мой научный руководитель, заметив в школьном табеле отметку по испанскому, спросила, не хочу ли я продолжить изучение языка в Южной Америке. Мое сопротивление было недолгим. Уже довольно скоро я оказался в Боготе (Колумбия) и, сидя на кухне, пытался вести светскую беседу с Зораидой, хозяйкой приютившей меня семьи. Умение вести непринужденную беседу даже по-английски не является моей сильной стороной, поэтому я смог выдавить из себя лишь фразу «Me gusta tu perro»[3] о маленькой белой собачке, что в тот момент лизала мою руку.

«Ты уже говорил это», – ответила Зораида по-испански.

В нашей жизни многое зависит от везения. В конце концов, к собственному удивлению, я стал гораздо лучше говорить, читать и понимать по-испански. Путешествие помогло мне освоить язык. Неосознанно я стал понимать все, что говорилось на лекциях, которые я посещал в Боготе. Моя девушка, американка, выучила французский и испанский, что возвысило ее в моих глазах (юного мечтателя) и подтолкнуло меня к самостоятельному изучению языков. После окончания колледжа я жил на Тайване, где преподавал английский и изучал китайский и немного тайваньский (что помогало мне повысить свой авторитет среди учеников). Таким образом, я проверял справедливость народной мудрости, гласящей, что лучшие преподаватели языков получаются из любителей. Бывали дни, когда я говорил по-английски только в стенах класса. Я ловил себя на мысли: узнаю ли я сам себя, если так пойдет дальше? Это был период моего самого глубокого погружения в изучение языков. Я чувствовал себя вполне комфортно, общаясь на иностранном языке, и совершенствовал, хотя и с перерывами, свои знания. Но вернувшись в США, в родное языковое окружение, я быстро утратил свою способность свободно говорить на иностранных языках. Возможно, это произошло потому, что я не успел достичь достаточно высокого уровня владения ими, или потому, что не давал себе труда поддерживать приобретенные навыки. В глубине моего сознания засела мысль, что, если я не овладеваю иностранным языком, как родным, то никакие старания не имеют смысла. В результате я не стал ни супергероем лингвистики, ни гиперполиглотом. Я оцениваю свой языковой уровень как моноязычность с плюсом, то есть я знаю больше, чем моноглот, но гораздо меньше, чем полиглот. Иногда меня посещает желание восстановить былой уровень свободного владения испанским и китайским, но с точно таким же успехом я мог бы мечтать о том, что у меня вырастут крылья и я смогу взлететь. Мне нравилось говорить на этих языках, но в моей нынешней ситуации восстановление навыков требует недюжинных усилий. Я могу быть ленивым и непоследовательным. Моя сорокатрехлетняя память напоминает скорее решето, чем стальной капкан. И кроме того, я являюсь носителем эмоционального наследства, заложенного учителями и авторами учебников: они заставили меня воспринимать педагогические инструменты как нечто громоздкое и абсурдное. Одна из целей вступающего во взрослую жизнь человека состоит в том, чтобы отказаться от всех неуместных и абсурдных вещей, которые прививают ему в детстве. Наша жизнь – и без того сизифов труд.

Так или иначе, в моей жизни был период, сопровождавшийся непередаваемыми ощущениями, когда я легко и гладко говорил на испанском и китайском. Когда мне, к вящей радости приютивших меня хозяев дома, удавалось составлять предложения на хинди. Когда я мог подслушать разговор обсуждающих цену пекинских торговцев и затем заявить им на китайском, что они пытаются всучить мне свой товар втридорога. Когда перед моими глазами – возможно, всего на секунду – мелькала путеводная нить, схватившись за которую, я разматывал, обретая все бо́льшую уверенность, весь клубок запутанного иноязычного синтаксиса. Мне нравились эти ощущения, и я хотел бы испытать их снова. И в этом мое сходство с теми гиперполиглотами, о которых я пишу.

Я не знаю, почему один этап обучения оказывается очень легким, а другой слишком трудным. Я знаю лишь, что не хочу говорить на семидесяти двух или даже на двенадцати языках. Я просто хочу, чтобы легких этапов было побольше, а трудных – как можно меньше.

На следующий день я прибывал в Болонью. Я хотел найти здесь истину, но готов был и к тому, что она от меня ускользнет.


Прежде чем отправиться в Италию, я связался с несколькими экспертами, чтобы узнать их мнение по поводу моего исследования. Одним из них была лингвист из Калифорнийского университета в Беркли Клэр Крамш, автор многих работ о полиглотах, поэтому я с нетерпением ожидал ее ответа. Она подтвердила, что люди, знающие много языков, действительно существуют. Затем сделала паузу и продолжила: «Я имею в виду не только европейцев. Например, в Африке дети растут, отчасти или полноценно используя восемь-девять различных языков, просто потому, что живут в регионах, где многие поселения имеют собственные языки. Языковой обмен происходит в результате межплеменного общения, смешанных браков и других контактов.

Однако я не могу сказать, что они владеют разными языками, – добавила она со своим очаровательным британским акцентом. – Да, они говорят на разных языках, но при этом вовсе не обязательно, что они умеют на них читать и писать, тем более что эти языки часто вообще не имеют письменной формы. Кроме того, чужие языки используются ими в очень специфических условиях. Например, вы можете поболтать с представителем другого племени, встретившись с ним у водного источника, но это вовсе не означает, что вы сможете объясниться с рыночными торговцами. Таким образом, каждый язык ограничен конкретной предметной областью.

Я не знаю, как назвать этих людей, – призналась она. – Полагаю, вы назовете их мультиязычными, но они будут существенным образом отличаться от тех людей, которые владеют иностранными языками на уровне и устной, и письменной речи. Вы должны определиться с тем, что вы подразумеваете под владением языком».

У меня не было ответа на этот вопрос. Действительно – что? В романе Энн Патчет «Бельканто» мультиязычный переводчик по имени Джен просил позвать к нему врача на нескольких языках, на которых говорили похитившие его люди. Джен знал много иностранных слов, знал, как они произносятся, умел связывать эти слова в предложения. Эти три основные части – лексика, морфология и синтаксис – составляют то, что лингвисты называют «кодом» языка. Может быть, знание этого кода и означает владение языком. Но помимо этого Джен умел еще и правильно пользоваться известным ему кодом. Это называется «языковым прагматизмом». Он постоянно занимался подбором нужных слов, чтобы не сказать что-то лишнее не тому человеку. О тонкостях языковой прагматики вы можете судить и на основании собственного опыта. Допустим, вы находитесь в Японии и на выходе из ресторана слышите обращенные к вам слова хозяйки: «Arigato gozaimashita», что означает: «Спасибо за то, что вы посетили мой ресторан». Как вы отреагируете? Допустим, вы знаете японское слово «doiteshimashite» – «пожалуйста», но его использование в данной ситуации является неуместным. Более правильным и вежливым было бы поклониться в ответ. Вы также можете сказать: «domo» – «спасибо». Интересно, что, даже будучи знатоком языка, вы были бы вправе просто промолчать.

Таким образом, для «владения» языком может быть несколько определений. По мнению Клэр Крамш, это означает, что человек знает «код» языка и умеет грамотно им пользоваться. Он также должен тонко чувствовать укоренившееся сочетание языка, национальной идентичности и культуры, что можно назвать глубоким «погружением в язык». Только те люди, которые считают, что в достаточной степени погружены в иностранный язык, могут претендовать на то, чтобы считаться владеющими этим языком.

Согласно Крамш, владение иностранным языком подразумевает знание культуры носителей этого языка. Вы не только знаете язык, но и являетесь носителем заключенного в нем культурного багажа, а это означает, кроме всего прочего, что вы хорошо разбираетесь в многозначности иностранных слов, которые используете в своей речи.

– Если вы поговорите с живущими в США выходцами из Латинской Америки, то заметите, что их знание языка не исчерпывается способностью использовать различные языковые метки для обозначения одного и того же объекта, – сказала Крамш. – Это погружение неразрывно связано с эмоциональным опытом использования языка в конкретных ситуациях.

– Означает ли это, что люди, просто выучившие язык, ограничены в своей способности говорить на нем? – спросил я.

– Нет, – ответила она. – Они могут говорить, но при этом не погружены в языковую культуру.

– То есть таких людей нельзя считать мультиязычными?

– Нужно иметь в виду, – сказала она, – что есть люди, которые не обращают особого внимания на культурный багаж любого из языков, на которых говорят. Вы можете прекрасно играть на фортепьяно и мастерски разбираться в нотах, но это не значит, что вы понимаете музыку Моцарта или что вы талантливый музыкант. Одно дело – освоить языковой код, и совсем другое – понимать, что именно имеет в виду носитель языка или почему он использует свой код так, а не иначе.

– И каким же количеством языков, по вашему мнению, человек может овладеть на таком уровне? – спросил я.

– О, я не знаю, – ответила она. – Исследования показали, что испытуемые были в той или иной степени культурно погружены в три или, может быть, четыре языка. Пятый можно засчитать уже с большой натяжкой, и это включая родной.

Она также добавила, что большинство испытуемых говорили на трех языках с самого детства, а затем добавился четвертый. Они были хорошо знакомы с культурой языка и с тем, что она назвала «умонастроением носителей языка».

– Один из моих сыновей, – рассказала она, – вырос с тремя языками и добавил к ним четвертый, но в отношении шестого или седьмого языков, которые он выучил дополнительно, я не могу сказать, что он резонирует с ними… Что касается меня самой, то я могу говорить о своем культурном погружении в три языка. Да, я знаю еще и русский, греческий, латинский и некоторые другие. Но… их скорее можно сравнить с экзотическими бабочками, собираемыми для коллекции, – закончила она с усмешкой.

Конечно, каждый на основании своего опыта может иметь собственные представления в отношении того, какой уровень знания иностранного языка следует считать достаточным. Согласно определению Клэр, про шестилетнего ребенка, который пока не умеет читать, нельзя сказать, что он владеет даже своим родным языком. Это же относится и к людям, которые независимо от возраста не доросли до овладения культурным багажом родного языка. Позже я задавался вопросом, почему столько людей решается на изучение иностранного языка, если в качестве целевого ориентира выступает высокий языковой уровень носителя языка: это, безусловно, должно являться сдерживающим фактором.

В конце нашего общения Клэр Крамш поделилась со мной ценной мыслью. «Вы знаете, – сказала она, – язык, который мы используем, настолько вплетен в эмпирическую ткань нашей жизни, что вопрос “на скольких языках вы говорите?” несет в себе лишь часть смысловой нагрузки. Вы должны также спросить: “на скольких языках вы живете?” Конечно, чем обширнее ваш языковой запас, тем богаче ваш жизненный опыт, но для постоянного поддержания уровня владения иностранным языком требуется много путешествовать и контактировать с большим количеством людей. Поэтому я считаю, что человеческим пределом является владение четырьмя, ну, может быть, пятью языками».


Готовясь к поездке, я также поинтересовался у Роберта Декейзера, эксперта в области изучения иностранных языков из университета штата Мэриленд, что он думает о феномене Меццофанти.

«Если у вас хорошая память и вы должным образом мотивированы, то выучить достаточное количество слов из нескольких десятков языков не станет для вас подвигом. Причина того, что это удается лишь единицам, в недостатке мотивации у остальных, – заявил он. – Гораздо более сложной проблемой является то, что вы должны говорить на совершенно разных языках не только бегло, но и правильно. Поэтому речь идет не только о лексике, но и о грамматике. Носители языка в своей речи применяют целый ряд грамматических правил с удивительной скоростью, даже не задумываясь об этом. Вам же для достижения такого результата потребуется очень много практики.

Это, в свою очередь, означает две вещи: во-первых, для изучения языка нужно больше времени, чем требуется только для запоминания лексики, а во-вторых, необходимо еще и то, что я бы назвал способностью быстрой проверки своей речи на соответствие грамматическим правилам. Даже если вы знаете все грамматические основы, вам по-прежнему требуется много усилий для того, чтобы применять эти знания достаточно быстро, в режиме разговора. Я думаю, если вы найдете человека, который исключительно хорошо и правильно говорит на большом количестве языков, это будет означать, что он обладает талантом быстрого подбора правильных грамматических форм.

Для этого недостаточно просто выделить необходимые ресурсы своего мозга, – продолжил Декейзер. – Чтобы хорошо выучить множество языков и поддерживать владение ими на высоком уровне, нужно такое количество времени, которым не обладает ни один человек, даже если он будет тратить абсолютно все свое время на языковую практику. Так что, когда я слышу все эти истории о гениальных кардиналах, живших сто или двести лет назад, я отношусь к ним очень, очень и очень скептически: большинство людей, которые не являются лингвистами, даже не понимают, что в действительности означает изучение иностранного языка. Они также не понимают, насколько сильно умение бегло говорить на чужом языке отличается от реального знания языка его носителями».

Сравнение с уровнем владения носителем языка прозвучало из его уст без всякой подсказки с моей стороны. Действительно ли данный критерий является подходящим для оценки уровня знаний такого гиперполиглота, как Меццофанти?

Декейзер родился и вырос в Бельгии, стране, которая официально признана многоязычной. К тому же эта страна отличается внутриполитическими капризами, и поэтому ее часто приводят в качестве примера того, что политическая система не может нормально функционировать с более чем одним официальным языком. На севере страны говорят на голландском, на юго-западе используется французский, в небольшой области на юго-востоке в ходу немецкий. При этом каждый житель страны изучает английский (Декейзер говорит на всех четырех). Дополнением к многоязычному винегрету служит факт, что бельгийский Брюссель является бюрократической столицей Европейского союза. В этом городе вы, скорее всего, услышите французскую речь, хотя голландский язык тоже является официальным.

Бельгийское многоязычие обусловлено экономическими причинами (страна находится в огромной зависимости от экспорта и импорта), а также малочисленностью населения, говорящего на голландском, – всего около 22 миллионов человек по всему миру. Кроме того, учитывая напряженные отношения между жителями севера и юга страны, официальное многоязычие выполняет в этой стране социальную функцию. Занятия на языковых курсах являются популярной формой досуга и субсидируются государством. Надеваемые бельгийцами языковые маски счастливых людей призваны сгладить экономическую напряженность в отношениях между регионами страны. Однажды я услышал, как кто-то назвал Бельгию «прекрасной лабораторией многоязычия». Другой человек охарактеризовал эту страну как «лингвистическое подобие Сербии». Это прозвучало более правдоподобно.

Прежде чем мы расстались, Декейзер выудил из своей памяти историю, имевшую место в конце 1980-х годов. Один бельгийский банк, ныне не существующий, выступил спонсором конкурса, целью которого было определить самого многоязычного бельгийца. Это была своего рода языковая игра с определенными правилами. Принять в ней участие решили сотни людей. Все они были протестированы на основе краткой беседы с носителями языка, привлеченными из университетов и иностранных посольств.

«Конечно, многие участники заявляли, что владеют гораздо бо́льшим количеством языков, чем на самом деле, – вспоминал Декейзер. – Один из моих коллег принимал участие в тестировании человека, утверждавшего, что он знает хинди. Этот человек действительно много знал о хинди и немного говорил на этом языке, но можно ли было на этом основании согласиться с тем, что он знал хинди?»

Декейзер так и не смог вспомнить ни названия банка, проводившего конкурс, ни имени победителя, ни того, насколько многоязычным он или она оказался. Он лишь предположил, что количество языков оказалось не слишком большим. По его словам, возможно, их было восемь.

«Это же реальный, живой гиперполиглот, навыки устной речи которого были оценены экспертами», – подумал я. Вот с кем я точно хотел бы встретиться.


Глава третья

<p>Глава третья</p>

Я разглядывал через окно гостиничного номера пламенеющие, будто угли, красные крыши и оранжевые стены домов Болоньи. Где-то там, внизу, скрывался секрет Меццофанти. Каждое утро я просыпался пораньше, чтобы посмотреть, как солнце постепенно заливает светом крыши домов, собор и две высокие башни, Due Torri[4]. Гремящий лифт доставлял меня на первый этаж, и через узкую дверь я выходил на улицу, где лишь рокот мотора проезжавшего по брусчатке одинокого скутера тревожил утреннюю тишину.

По дороге к библиотеке, в которой хранился архив Меццофанти, я обычно заходил в бар, где заказывал чашку кофе и пирожное. В первое утро в Болонье моих познаний в итальянском хватило на то, чтобы произнести «un espresso», а затем мне оставалось лишь кивать и пожимать плечами. Кого волнует, насколько хорошо приезжий иностранец говорит на местном языке? К концу недели я уже реже применял язык жестов и мог сказать: «per favore», «un espresso e un dulce» и «como pagare»[5]. Я также выучил универсальную фразу «non posso parlo italiano»[6], которая никогда меня не подводила.

Остановившись около памятника Луиджи Гальвани, физика и электрофизиолога XVIII века, открывшего, что при сокращении мышц возникают электрические явления, я читал английскую газету в ожидании, когда откроются ворота публичной библиотеки Арчигинназио. Это здание представляет собой дворец, построенный между 1562 и 1563 г. Затем, до 1803 г., в нем размещался университет, который в 1838 г. уступил место городской библиотеке, и теперь внутренний двор и просторные залы представляют историю Болоньи в миниатюре. Во время Второй мировой войны большинство помещений пострадали от бомб союзников, однако, к моему счастью, архив Меццофанти удалось сохранить. В одно из посещений библиотеки я попал в анатомический театр – большой зал со стенами, обитыми деревянными панелями, на которых установлены статуи античных ученых и врачей. Разрушенные в результате бомбежки, эти статуи восстановлены, и теперь, как и в эпоху Возрождения, взирают со стен на стоящий в центре зала мраморный стол, который служил для проведения вскрытия тел казненных преступников в интересах медицинской науки. Впрочем, предметом тогдашних медицинских исследований никогда не становились внутренние органы или мозг гиперполиглотов.

Я представлял себе фантастические картины того, как пройдет мой первый день среди редких рукописей. В своих фантазиях я волшебным образом овладевал итальянским языком, вскрывал покрытую слоем вековой пыли крышку ящика с документами и находил среди них, возможно, даже пергамент, на котором кровью написан договор с Мефистофелем, обещавший даровать неограниченные языковые способности в обмен на человеческую душу. Со столь неопровержимыми доказательствами тайна Меццофанти была бы немедленно раскрыта.

На практике же события развивались несколько иначе: спотыкаясь, я поднялся вверх по лестнице, следуя указателям, которые едва мог разобрать. Благо расшифровать значения слов «biblioteca» и «manoscritti» оказалось достаточно просто. Женщина у стойки охраны остановила меня потоком итальянских слов, прежде чем я смог объяснить ей универсальным жестом, что не понимаю по-итальянски. Я пожал плечами, но она продолжала говорить. Тогда я попытался растолковать ей, что хотел бы посмотреть рукописи. «Manuscritti», – сказал я. «Manoscritti? Si», – она указала вниз, в направлении холла. Я повернулся, чтобы пойти назад. «No, no, no», – сказала она. Раздражаясь от моей тупости, она указала на свой ноутбук, а затем протянула мне листок бумаги, чтобы я указал свои nome, indirizzo, telefono[7]. Хорошо, я справился с этой задачей. Куда теперь? Она вновь указала мне вниз в направлении холла.

Зал, в котором находились редкие рукописи, представлял собой вытянутое помещение с высокими потолками и с уходящими под потолок книжными полками за стеклянными дверцами. Я вошел в тишину архива, и головы работавших там библиотекарей тут же повернулись в мою сторону. «Buongiorno»[8], – сказал я. «Buongiorno», – ледяным тоном ответила мне женщина средних лет. Я знал только имя библиотекаря, с которой несколько недель назад переписывался по электронной почте, – я писал ей по-английски и получал ответы по-итальянски, которые мне удавалось переводить с помощью онлайн-переводчика. «Паола Фоши?» – спросил я. К тревожному выражению лица библиотекаря добавилось недоумение. «Ах, Фоски», – наконец сказала она и попросила меня подождать.

Через некоторое время ко мне вышла другая женщина в тонких очках и с поджатыми губами, которой я и представился. В ее глазах мелькнуло узнавание, и как только она услышала имя Меццофанти, из ее уст полился поток итальянских слов. Насколько же удобнее было общаться по электронной почте. Теперь мы встретились воочию, как матросы китобойных судов из двух далеких друг от друга стран, и не находили общих слов для начала сотрудничества, кроме «Меццофанти». «Si, Mezzofanti», – сказал я, и она отошла к одной из книжных полок. Поколдовав там немного, вернулась с книгой в переплете, размер которой составлял около двух футов в длину и четырнадцать дюймов в ширину, – рукописный каталог с описанием содержимого более чем девяноста с лишним коробок, хранящих наследие Меццофанти.

Полистав с минуту этот каталог, я пришел в ужас. Записи, сделанные легким гусиным пером, были богато украшены завитками и абсолютно мне непонятны. Я начал мысленно проклинать свою непредусмотрительность. Конечно, прежде чем отправляться в путь, мне следовало попрактиковаться в чтении письменных документов девятнадцатого века. Выходит, я только зря потратил время. Я изучил несколько страниц, но тщетно. Если там и содержалась нужная информация, мне не суждено было ее распознать. Прощайте, тайны Меццофанти.

Мои бесплодные усилия прервала Паула Фоски, которая водрузила на стол темного дерева еще один увесистый том и жестом предложила мне открыть его. Это была копия все той же инвентарной книги, но написанная современным, легко читаемым почерком. Я был так счастлив, что чуть было не встал перед библиотекарем на колени в знак благодарности.

Первым делом мне в глаза бросился многоязычный характер архива. Все девяносто коробок содержали документы, написанные на латинском, итальянском и других языках. Мое внимание сразу привлекли несколько первых же коробок, содержание которых было представлено в алфавитном порядке по наименованиям языков: английский, ангольский, армянский, бирманский, болонский, каталонский, китайский… Список оказался длинным. В итоге я насчитал пятьдесят шесть итальянских наименований языков. Это напоминало карту пустыни, такую же огромную и неприступную, как сама пустыня.

В каталоге содержалось очень подробное описание, вплоть до каждого отдельного элемента: личные письма, официальная переписка, официальные документы. Кое-что значилось в разделе «Разное». Я не знаю, кто и каким образом составлял данное описание, но он, несомненно, должен был быть полиглотом. Я испытывал чувство зависти к этому человеку, знакомому с содержанием каждого документа. Некоторые записи были достаточно подробными, и иногда в них цитировались первые строки описываемого документа – на итальянском, латинском, немецком, французском, английском, испанском, португальском, русском, китайском, арабском, армянском языках. Довольно часто в комментарии просто указывалось: «письмо на немецком языке» или «письмо на голландском языке». Иногда составитель каталога, видимо, оказывался в тупике или был слишком загружен другой работой, и тогда документ оставался вовсе без комментария.

Реликвии святого гиперполиглота Меццофанти. «Он реален, – думал я, перелистывая каталог, – он абсолютно реален». К концу дня голова моя кружилась от перегруженности фрагментами языков и алфавитов, но мне не терпелось продолжить расследование. Я искал, вглядываясь и вслушиваясь, полный надежды найти что-то значительное.

Мое второе утро в Болонье началось с того, что бармен взял с меня за завтрак два евро вместо пяти. Я заплатил запрошенную сумму, порадовавшись, что мое питание стало обходиться значительно дешевле. Когда я вошел в зал рукописей, библиотекари приветствовали меня улыбками. «Buongiorno», – сказали они, и в этом приветствии я услышал: «Добро пожаловать! Мы уверены, что сегодня вы будете читать по-итальянски совершенно свободно! Мы с радостью принесем вам коробки с документами, но, чур, не больше двух до обеда!»

Накануне мне удалось лишь просмотреть каталожные списки. Сегодня я планировал исследовать содержимое архивных коробок, которые были доставлены мне на тележке, одна за другой. Сделанные из картона, они, как старинные книги, были покрыты толстым слоем пыли. Сняв с них крышки, я тут же ощутил запах затхлости и убедился, что несколько десятилетий никто не интересовался их содержимым (скрупулезный библиотекарь жестами объяснила мне, что я должен добавить свою подпись к списку на листе, лежащем внутри коробки).

В первой папке, озаглавленной «Angolana», содержались четыре документа, обозначенные словом «versi». Один из этих документов оказался стихотворением о Вифлееме, еще одно стихотворение называлось «Три короля». Документы были датированы 1844, 1845, 1847 и 1848 годами. Между строками каждого стихотворения имелся латинский перевод. Являлся ли кардинал автором этих стихов? И если он знал ангольский, зачем ему потребовался еще и перевод на латынь? Так и не придя ни к какому выводу, я решил двигаться дальше.

В следующей папке, помеченной словом «Коптский», имелись два стихотворения о трех королях и еще одно о Вифлееме, также с латинским переводом. Смысл данного совпадения тематики стихотворений дошел до меня позже. Множество писем, но все они написаны не теми хрупкими каракулями, в которых я мог признать руку Меццофанти. Один за другим я перебирал документы, написанные на потемневших листках бумаги разных форм и размеров. Некоторые из них время истерло до такой степени, что они напоминали хрупкие крылья бабочки.

Следующая коробка. Албанский (стихотворение, список глаголов и несколько предложений); алгонкинский[9] (грамматика, словарь и катехизис, написанные не рукой Меццофанти, здесь же его рукой первая часть перевода Книги Бытия); амхарский; арабский (большая лекция Меццофанти об истории арабского языка); баскский (список слов); бирманский (отрывок текста); чешский (несколько лингвистических упражнений); «калифорнийский» (грамматический очерк о луисеньо, языке коренных американских народов, которым Меццофанти не владел); кечуа, язык южноамериканских народов (список слов, составленный не Меццофанти); персидский (стихотворение Меццофанти о персидском поэте); несколько записей на китайском языке; коптский (египетские письмена, адаптированные под греческий алфавит); датский; иврит; эфиопский (перевод письма); французский; греческий; английский; итальянский; латинский; «livonese» (возможно, ливонский – практически мертвый язык, на котором когда-то говорили жители современных Латвии и Эстонии); мальтийский и голландский. Я уже имел достаточно доказательств того, что Меццофанти, конечно, знал составные части многих языков. Но насколько хорошо он знал, например, алгонкинский или бирманский? Менее ясно.

В каталоге часто встречалось слово «versi». Я обратился к словарю и убедился, что моя догадка оказалась верной: первое значение слова «versi» – «стихи, поэзия».

А вот другие значения вызвали мое удивление. Среди них были: «крики, звуки, издаваемые животными», затем «бессмысленный шум». Кроме того, это же слово означало «направление пути» и, наконец, «средство, способ».

Если вы хорошо знаете итальянский, сочетание таких разных значений, как стих, крики животных, бессмысленный шум, средство и способ, может показаться вам столь же естественным, как улитка в раковине или листья на дереве. Кто-то скажет, что все эти значения являются скрытыми метафорами, имеющими вполне реальные, хотя и не явные связи. Возможно, глубокое знание языка позволяет выявить эти связи так же легко, как мы с вами можем с первого взгляда распознать треугольник в трех соединенных меж собой отрезках. Конечно, Меццофанти очень хорошо знал свой родной язык и, возможно, не менее хорошо – еще несколько других. Но мог ли он знать на столь же высоком уровне все пятьдесят восемь, или семьдесят два, или сто четырнадцать языков? Одного этого знания могло хватить для канонизации Меццофанти в те времена, когда люди верили, что человек может находиться в двух местах одновременно (как святая Екатерина) или парить над землей (как святой Иосиф Копертино). Сегодня эти чудеса способны вызвать лишь скептическую улыбку.

Сидя за длинным столом в публичной библиотеке Арчигинназио и просматривая содержимое первой коробки, я вдруг поймал себя на мысли, что, прокручивая в голове доводы скептиков и верующих, я совершенно перестал обращать внимание на содержимое архива. Стоп, сказал я себе. Ты должен остановиться и оглядеться, и тогда открытия не заставят себя долго ждать.


После обеда я решил прогуляться по Малконтенти, улице, где родился Меццофанти. Это узкая боковая улочка, на которой сегодня можно увидеть витрины солярия, небольшого продуктового магазина и секс-шопа. Если очистить эту улицу от припаркованных машин, мусорных баков и соскоблить со стен граффити, можно было бы увидеть призрак той Малконтенти, какой она была во времена Джузеппе Меццофанти. На потрескавшейся стене, расположенной прямо напротив секс-шопа, имеется табличка с надписью на латыни, которая гласит:

Здесь родился Меццофанти, который обладал уникальным даром понимать язык любого народа.

Ниже располагается еще одна табличка с надписью уже на итальянском:

Здесь находилась плотницкая мастерская,

где в 1781 году в возрасте семи лет

Джузеппе Меццофанти,

самый выдающийся из полиглотов,

работал вместе со своим отцом Францисом.

В набожной Болонье трудно желать лучшей судьбы, чем родиться необычайно талантливым сыном плотника. Согласно легенде, молодой Джузеппе обычно делал свою работу на уличной скамейке, стоящей перед домом, где священник, отец Респиги, обучал мальчиков из богатых семей греческому и латыни. Сын плотника легко впитывал долетающие до него через открытые окна слова. Узнав об этом, Респиги сумел убедить долго упиравшегося отца Джузеппе отдать мальчика в школу.

Правда же состоит в том, что Меццофанти действительно родился, вырос и жил на улице Малконтенти до 1831 года, когда он переехал в Рим. Там умер и был похоронен в 1849 году. Но вот история начала его обучения на самом деле куда менее драматична. Согласно семейным источникам, он начал посещать школу с трех лет, сначала просто потому, что его родители хотели, чтобы мальчик находился под присмотром, когда они работают, но вскоре обнаружилось, что он усваивает школьные уроки. Таким образом он начал изучение латыни, древнегреческого и французского. Уже сто лет назад проявивший недюжинные интеллектуальные способности мальчик мог стать ученым или художником, заняться бизнесом или пойти на военную службу, но полтора столетия назад и в городе, находившемся под сильнейшим влиянием церкви, ему был предначертан путь в священники. В возрасте двенадцати лет Джузеппе поступил в семинарию.

Впрочем, не так уж и важно, при каких обстоятельствах Меццофанти начал обучение. В любом случае его знакомство с различными звуками, а также структурой слов и предложений состоялось в раннем детстве. В семинарии процесс овладения языками стал более интенсивным. Там Меццофанти изучал иврит, арабский, коптский, немецкий и французский, что в дальнейшем обеспечило ему огромное преимущество.

Сейчас мы бы сказали, что мозг молодого студента был очень пластичным, и он использовал присущую его юности легкость формирования нейронных связей на благо освоения иностранных языков. Со временем гибкость мышления утрачивается. Считается, что становление произношения звуков родного языка фактически заканчивается к шести годам, поскольку в мозге человека довольно рано образуются устойчивые связи между восприятием и воспроизведением звуков. Однако даже среди детей, говорящих на двух языках, второй, независимо от того, насколько рано началось его изучение, может характеризоваться наличием акцента, особенно в случае, если он используется реже, чем первый. В возрасте двенадцати лет возможность освоения звуков чужого языка на уровне родного, как правило, маловероятна (хотя некоторым это удается, особенно в случае, когда чужой похож на родной). В пятнадцать лет уже очень нелегко освоение чужой грамматики на «родном» уровне (опять же с учетом вышеназванного исключения). В более зрелом возрасте люди справляются с усвоением новых слов и их значений – этим мы занимаемся на протяжении всей жизни. И хотя изучение новых грамматических правил дается сложнее, но взрослые отличаются большей грамотностью и внимательностью и могут с успехом использовать оба этих преимущества при обучении.

Возможно, Меццофанти обладал и другими преимуществами. Что это могло быть? Давайте вспомним, как в его время строился процесс обучения. Представьте себе небольшую, заставленную столами комнату, где мальчики сидят, сгорбившись над потрепанными книгами, раз за разом хором повторяя слова и фразы. Затем они с подсказки учителя поочередно переводят на латынь или итальянский. В целях обучения используют повседневные слова и выражения, поэтические или библейские отрывки, классические произведения. Грамматические структуры, формы глаголов и существительных при этом усваиваются, но новые предложения не создаются. Пожалуй, подобные методы обучения никак нельзя назвать передовыми.

Современные подходы к обучению иностранным языкам требуют обязательного наличия уроков общения. Но обучение Меццофанти не сопровождалось ни ролевыми играми, ни любительскими постановками, ни общением с носителями языка по скайпу. Однако, как мне удалось выяснить, появление гиперполиглотов, как правило, не связано с каким-нибудь конкретным методом обучения. Некоторые из них были самоучками, другие учились в школе, третьи получали знания от разных людей. Можно найти некоторые преимущества и в тех формах обучения, с которыми столкнулся Меццофанти. Изучение латыни и древнегреческого обеспечило ему хороший старт для погружения в лексику романских и структуру индоевропейских языков, а также позволяло приобрести опыт работы с двумя алфавитами (что позволяло ему читать, а быть может, и писать в общей сложности на шести языках). И хотя в целом образовательные подходы того времени уступают современным, они вооружили юного Меццофанти двумя важными инструментами для достижения дальнейших успехов в лингвистике: натренированной памятью и уверенностью в своих силах.

Среда, в которой рос Меццофанти, не могла обеспечить ему дополнительные преимущества, способствующие более легкому изучению языков. Если бы он рос в окружении людей, говорящих на разных языках, он мог бы слышать чужую речь дома и на улице. Но детство Джузеппе прошло не в каком-нибудь приграничном городе или столице. Он не родился в семье мигрантов, оба его родителя были родом из Болоньи. Сам Джузеппе до того, как покинул родной город, никогда не выезжал за пределы Северной Италии и, насколько я знаю, никогда не сталкивался с другими итальянскими наречиями в местах их возникновения. Если бы он мог вырваться из тисков бедности и отправиться в путешествие, он, возможно, обнаружил бы, что жители итальянского полуострова используют много разновидностей языка и что Италия, по меткому выражению одного ученого, характеризуется «буйством языковых вариаций». Моноязычное большинство говорит только на местном диалекте. В 1860 году, когда Итальянская республика окончательно приобрела независимость, только 10 процентов населения говорили на престижном флорентийском диалекте, который мы теперь называем итальянским языком.

С другой стороны, судьба все же помогла Меццофанти в изучении языков мира, послав ему еще в довольно молодом возрасте трех учителей. Все они были миссионерами-иезуитами, высланными из Испании в 1767 году. Вполне вероятно, что они могли давать Меццофанти уроки испанского, шведского, немецкого и французского. Они могли быть знакомы с тагальским, а также с некоторыми языками коренных народов Америки. Еще более мощный толчок к изучению языков мог дать юному отроку научный подход иезуитов, признававших язык не только средством обучения аборигенов, но и инструментом для экспорта культурных достижений западной цивилизации. Один из многих примеров связан с именем миссионера-иезуита Маттео Риччи (1552–1610), который перевел сочинения Евклида на китайский.

В возрасте пятнадцати лет Меццофанти при подготовке к экзаменам провел долгую бессонную ночь в библиотеке, после чего серьезно заболел. Он бросил учебу, и несколько последующих лет его жизни выпали из поля зрения историков. Чем он занимался все это время, неизвестно. Возможно, помогал своему отцу, плотничая в мастерской на улице Малконтенти. Восстановив силы, в 1797 году он все же окончил семинарию и в возрасте двадцати трех лет был рукоположен и назначен профессором арабского языка в университете Болоньи. На протяжении почти полугода он ходил по ступеням дворца Арчинназио, пока в его судьбу не вмешалась большая европейская политика. После того как молодой профессор отказался присягнуть недолго просуществовавшей Циспаданской республике, провозглашенной в 1796 году Наполеоном на отрезанной от папского государства части территории на севере Италии, он был жестко отстранен от профессорской должности.

Я упоминаю об этом, чтобы показать, насколько непредсказуемыми могут быть факторы, способствующие превращению человека в гиперполиглота. Если бы молодой Меццофанти продолжал работать в университете, он никогда не оказался бы в многоязычной социальной среде. С 1796 по 1800 г. армии Наполеона и австрийской династии сражались за стратегическое и политическое господство на севере Италии. В результате больницы Болоньи оказались переполнены ранеными, представлявшими все языковое разнообразие Австрийской империи. Это были люди, с которыми Меццофанти приходилось общаться по долгу церковной службы. Перемежая уход за больными с обязанностями священника, он значительно улучшил свой немецкий, а также освоил венгерский, чешский, польский, русский, фламандский. Он утверждал, что для знакомства с иностранным языком ему было достаточно четырнадцати дней. Процесс обучения заключался в том, что он просил своих пациентов повторять известные молитвы, слушая которые, мог запоминать слова и грамматические конструкции.

«В таких случаях, – объяснял Меццофанти Августину Манавиту, автору французской биографии кардинала, – я направлял все свои способности и всю свою энергию на изучение языка пациента, до тех пор пока не начинал понимать его речь. Обладая по милости Божьей определенными навыками и цепкой памятью, я овладевал не только основными языками, на которых говорили раненые, но разнообразными их диалектами».

В архивах Меццофанти я нашел записи, относящиеся к тому периоду его жизни. В 1798 году он получил итальянский диплом, в котором содержалась благодарность за помощь, которую он оказывал «всякий раз, когда больной говорил на неизвестном нам языке». В следующем году он получил еще одно благодарственное письмо за «неутомимое рвение» в качестве переводчика при лечении пациентов-иностранцев. Это подтверждает факт, что знание языков Меццофанти получал не из книг, а от людей, которые могли говорить с ним лишь на своем родном языке. Само по себе это не чудо. Торговцы, путешественники, миссионеры часто вынуждены иметь дело с людьми, которые говорят только на своем языке. В результате они постепенно овладевают чужим языком или создают гибридные языковые конструкции. Правда, пока у меня нет сведений, что кому-то удалось освоить таким образом столько языков, сколько, по-видимому, знал Меццофанти.

Потеряв профессорскую должность, Меццофанти зарабатывал на жизнь, поддерживал родителей, а также сестру и ее семью, преподавая языки иностранцам и детям из богатых семей. Позже он работал на эти же семьи в качестве библиотекаря частных коллекций. Кроме того, много общался с посещавшими Болонью иностранцами. «Владельцы гостиниц обычно извещали меня о прибытии в наш город иностранцев, – рассказывал Меццофанти Манавиту. – Поэтому у меня появлялись прекрасные возможности учиться, разговаривая с приезжими, опрашивая их, делая записи, узнавая от них правила произношения».

Был ли Меццофанти одаренным человеком? Многое указывает, что он обладал природным талантом к освоению языков, и, судя по имеющимся описаниям, при всех различиях в начальной подготовке (если в его случае вообще можно вести речь о какой-либо подготовке) он добился значительно большего успеха, чем другие молодые люди его времени, также обладавшие блестящими способностями. Огромные массивы лингвистической информации ему пришлось обрабатывать в очень раннем возрасте. Кроме того, он, несомненно, обладал невероятной способностью к концентрации внимания и завидным упорством в достижении своих целей.

«Я взял себе за правило изучать все попадавшиеся мне новые грамматические конструкции и неизвестные слова, – рассказывал он. – Я постоянно заполнял голову новыми словами и при любой возможности общался со всеми приезжавшими в Болонью иностранцами, независимо от их ранга. Я старался извлечь из этого общения максимальную выгоду, совершенствуя свое произношение с одним собеседником и перенимая новые слова и выражения от другого».

На протяжении большей части своей жизни ученый священник Меццофанти выглядел худым и бледным. «Весь его вид, – заметил один писатель, – указывал на болезненность». Те, кто был с ним знаком в последние годы его жизни, характеризовали Меццофанти как «веселого старика». Миссис Поликсена Пейджет описала его следующим образом: «Небольшого роста, сухощавый и нездоровый на вид. Его лицо постоянно пребывало в движении, как у обезьяны». Его веки дергались. Некоторые полагают, что именно из-за этого тика его считали слабым и болезненным.

Он мало ел, никогда не пил вина, а спал всего по три часа в сутки. «Ночи он посвящал своим исследованиям, во время чего никогда, даже в самую холодную погоду, не позволял себе разжечь огонь, чтобы согреться», – писал один из его биографов. Никому не удавалось убедить его разжигать хотя бы небольшой переносной мангал – «скальдино» (или «скальден», как называют его в Болонье), которым обычно пользовались итальянские студенты. Из скромности он не позволял людям целовать его кольцо, хотя это обычная церемония приветствия кардинала. Трижды за свою жизнь он заболевал настолько тяжело, что признавался в происходящем в его голове «смешении языков». После одной из болезней на какое-то время даже забыл все изученные языки, кроме болонского. В его биографии нет записей, каким образом он сумел восстановить знания.

Меццофанти выполнял функции confessore dei forestieri – духовника для иностранцев, поскольку только он мог понять их покаяние. Однажды власти города пригласили его в тюремную камеру, где содержались двое заключенных иностранцев, которых должны были казнить на следующее утро. Никто не понимал их языка, и потому им грозило отправиться на небеса без отпущения грехов. Вернувшись домой, Меццофанти за ночь выучил их язык, чтобы уже утром принять покаяния заключенных и отпустить им грехи, прежде чем они отправились на виселицу.

Так гласит история.

В другой раз к Меццофанти обратилась женщина с просьбой помочь: ее горничная, которая говорила только на сардинском языке (которого не знал ни один священник в Болонье), хотела исповедоваться на Пасху. «Дайте мне две недели, – сказал Меццофанти, – и я буду знать сардинский». Женщина со смехом согласилась, и каждый день горничная по часу беседовала с Меццофанти. Через две недели он объявил, что знает сардинский достаточно, чтобы отпустить горничной грехи.

При своем первом погружении в архив Меццофанти я был поражен обилием содержащихся там разноязычных записей. Я не мог представить, как физически слабому человеку удалось расчистить грамматические конюшни. Однако при дальнейшем изучении документов в мою голову все чаще стали закрадываться сомнения. Чего-то не хватало – каких-то следов проведения пусть и чудесного, но все же обучения. Я не мог найти ни описания метода, ни инструкций, ни обрывков записей, относящихся к учебному процессу. Возможно, конечно, они были уничтожены как не представлявшие исторического интереса или просто не сохранились. Или, обладая феноменальной памятью, Меццофанти запоминал все новые слова с первого раза и держал свои методы в голове.

Позже я обнаружил кое-что, что заставило меня задуматься о том, как все происходило на самом деле.


Глава четвертая

<p>Глава четвертая</p>

Через несколько дней я мог уже более-менее сносно разбирать почерк Меццофанти, несмотря на то что греческие буквы у него сопровождались нервическими загогулинами, а китайские иероглифы распадались на части. Гораздо больше проблем для понимания создавали документы, авторами которых были современники кардинала. Складывалось ощущение, что многие из них писали, сидя на дереве и окунув в чернила куриную лапу.

В этой переписке я нашел свидетельства, которые, как я надеялся, не могут быть опровергнуты. В период с 1820 по 1840 г. Меццофанти получал письма, написанные на латинском, современном греческом, итальянском, английском, немецком, испанском, французском, португальском, русском, польском и арабском. Можно с уверенностью сказать, что каждое из них он прочел в оригинале, поскольку я не нашел переводов на итальянский или латынь. Кроме того, он писал и читал на голландском, турецком, венгерском и каталонском. Таким образом, можно утверждать, что речь идет о человеке, который пользовался по крайней мере пятнадцатью языками, используя четыре различных алфавита!

Тем не менее меня постепенно начали одолевать сомнения. Возможно, для того чтобы читать и писать, он нуждался в соответствующих словарях? У меня не было достаточно оснований, чтобы утверждать наверняка. Изобилие используемых языков, конечно, впечатляло. Получается, что Меццофанти мог читать и писать на любом нужном ему языке. Но как ему это удавалось? Как он сумел достичь столь высокой степени эффективности?

Держа в уме эти вопросы, я обратился к алгонкинской папке. Поскольку сам я американец, содержащиеся в ней документы заставили меня улыбнуться: первая докатившаяся до Европы во времена Меццофанти волна американской массовой культуры была представлена романами Джеймса Фенимора Купера «Кожаный чулок» и «Последний из могикан» – последний даже удостоился похвалы Меццофанти. Я пришел к выводу, что Меццофанти использовал эти произведения при изучении языка. В папке обнаружилось шестьдесят страниц с описанием алгонкинской грамматики, написанных не Меццофанти, наряду с записями алгонкинских слов и выражений, переведенными на итальянский и другие языки и написанными разными людьми – возможно, учителями кардинала.

Я уже упоминал, что при работе с архивом Меццофанти мне пришлось столкнуться с многоязычным винегретом. Должен сказать, что я читаю только на английском и романских языках, но опознать могу и другие. И вот, переключаясь с итальянских записей на португальские, я вдруг наткнулся на грамматику алгонкинского и множество разговорных фраз, написанных на алгонкинском с одной стороны листа и на французском с другой: Je te salue, mon fils. Te portes tu bien? As-tu fait un bon voyage? As-tu fait une bonne traversée?[10] Эта находка весьма меня порадовала: ведь это записи приветственных вопросов, которые Меццофанти учился задавать на алгонкинском. Возможно, они были нужны ему, чтобы разговаривать с новообращенными американцами.

Вместе с тем записи вызывали множество вопросов. Узнавал ли Меццофанти, как они выглядят на других языках? Если да, то, возможно, он использовал их в качестве шаблона при знакомстве с носителями языка. Такие вопросы обычно служат для вежливого поддержания разговора: Намерены ли вы посетить Неаполь? Как называется ваш родной город? Научитесь правильно произносить эти фразы, и мнение собеседника о вас вырастет до небес. Вам даже необязательно понимать ответы, можно просто кивать и переходить к следующему: Сколько вам лет?

Один из биографов Меццофанти утверждал, что тот владел алгонкинским в совершенстве (хотя он и не значился в списке из тридцати языков, которые кардинал вроде как знал лучше всего). Сам Меццофанти говорил, что узнал алгонкинский от миссионера, долгое время жившего в Америке. Однако из тех документов, которые мне удалось отыскать в его архиве, следует, что он мог разве что поверхностно болтать на алгонкинском с говорящими на этом языке гостями. Никаких более серьезных свидетельств. Только шаблон для достижения локальных целей.

Насколько ограниченными должны были быть познания Меццофанти в алгонкинском, чтобы мы могли смело вычеркнуть этот язык из списка? Можно ли признать найденные мной доказательства достаточными? И если да, не следует ли поставить под сомнение и некоторые другие языки, знание которых приписывается Меццофанти?

Прежде чем ответить на эти вопросы, я задумался: на каком языке должен быть написан текст, чтобы я мог читать его с такой же легкостью, как на английском? Ответ: на французском.

Следующей мыслью было: Но ведь я не знаю французского.

Затем: На каких еще языках я могу читать, не зная этих языков?

И наконец: Сколькими «кусочками языка» нужно обладать, чтобы можно было сложить из них что-то осмысленное?


Вопрос о необходимом количестве «кусочков языка» становится насущным, когда вы пытаетесь понять, сколько же все-таки языков знал и использовал Меццофанти. Поскольку он не оставил полного списка, эта тема является предметом давних споров. Пожалуй, первым человеком, который публично поднял этот вопрос, был Томас Уоттс, член Лондонского филологического общества и признанный эксперт во всем, что касается жизнедеятельности Меццофанти. Посредник между периодом романтизма, представителем которого являлся Меццофанти, и периодом развития эмпирической науки, которая занималась в том числе и исследованиями мозга, сам Уоттс, как говорили, читал на пятидесяти языках, включая китайский. Эссе Уоттса «Об экстраординарных лингвистических способностях кардинала Меццофанти», с которым он выступил перед коллегами по Филологическому обществу в 1852 году, содержало тщательно собранный и впервые представленный на английском языке список языков, которыми владел болонский кардинал.

Другим уважаемым экспертом в данной области был Чарльз Уильям Рассел, ирландский священник, ученый и президент Колледжа святого Патрика в городе Мэйнут (также известного как Мэйнутский колледж). Он дважды встречался с Меццофанти в Риме, а затем, в 1858 году, написал подробную биографию «Жизнь кардинала Меццофанти». Он же – автор научного исследования феномена Меццофанти, цель которого – отделить факты от вымысла, реальность от мифов.

Его книга – настоящее сокровище. На страницах мелькают имена членов королевской семьи, интеллектуалы, на каждой – захватывающие комментарии. Первые 120 посвящены известным полиглотам – монархам, миссионерам, исследователям и воинам, знавшим много языков. Большинство из них являлись представителями европейских стран. Среди них царь Митридат и некто сэр Уильям Джонс (1746–1794), служивший в Индии британский судья и филолог, который утверждал, что знает двадцать восемь языков. Отдельно рассматривались вундеркинды и полиглоты-самоучки, например британский путешественник Том Кориат (1577–1617), который, путешествуя по всей Европе и странам Восточного Средиземноморья, выучил итальянский, турецкий, арабский, персидский, хинди и, возможно, десятки других языков.

И над всем этим великолепием Рассел водрузил монументальную фигуру Меццофанти. «Имя кардинала Меццофанти должно стоять несоизмеримо выше даже самых великих из перечисленных людей… способности которых не идут ни в какое сравнение с его талантом», – писал он.

Дабы обезоружить скептиков, Рассел педантично составил список всех языков, которые знал Меццофанти. Что более важно, свои выводы он подкрепил свидетельствами современников. Кроме того, он позаимствовал у Уильяма Джонса классификацию, которую тот использовал для сортировки своих двадцати восьми языков по степени владения каждым[11]. В результате получилось примерно следующее.

Четырнадцать языков из арсенала Меццофанти Рассел поместил на самый нижний уровень. Это означало, что кардинал знал грамматику и лексику, но не был замечен в использовании санскрита, малайского, «тонкинского», кочин-китайского, тибетского, японского, исландского, саамского, «русинского», фризского, латышского, корнуэльского, кечуа и языка бимбарра. На семи он мог говорить и понимать: сингалезский, бирманский, японский, ирландский, гэльский, чиппева, делавэр и «некоторые языки народов Океании». Такой перечень лингвистической экзотики выглядит впечатляюще, однако простой математический расчет показывает, что в трети из всех семидесяти двух языков, владением которых его наградил Рассел, Меццофанти имел лишь фрагментарные знания.

Согласно собранным Расселом свидетельствам, познания Меццофанти в еще двух группах языков находились в зачаточном состоянии. Еще на одиннадцати он мог общаться, однако этот факт подтверждался слишком малым количеством свидетельств очевидцев, действительно способных оценить уровень его знаний (что позволяет нынешним исследователям предполагать, что Меццофанти мог знать еще несколько языков, о которых не имели представления его современники). К этой группе относились: курдский, грузинский, сербский, болгарский, «цыганский», «пегуанский», валлийский, ангольский, «мексиканский», «чилийский» и «перуанский». На девяти языках (сирийском, эфиопском, «амаринском», хиндустани, гуджарати, баскском, валашском, «калифорнийском» и алгонкинском) он «говорил не так хорошо… однако его произношение на каждом из этих языков, по крайней мере, описывалось как весьма совершенное», – писал Рассел.

В отношении еще тридцати языков Рассел и Уоттс сошлись во мнении: да, Меццофанти владел ими в совершенстве. «На этих языках он говорил свободно, без акцента и имел обширный словарный запас, – писал Рассел, – что является редким достижением для иностранца». Он определял «свободное владение» как способность говорить без перерыва (вне зависимости от смысла сказанного) и грамматически правильно. «Следует исходить из того, – пояснял Рассел, – что человек может быть признан по-настоящему хорошо владеющим иностранным языком лишь в случае, если образованные носители языка подтверждают: он говорит образно и без ошибок».

Со своей стороны, Уоттс описывал «совершенное владение» как «возможность говорить [на иностранном языке] бегло и правильно», что соответствует «знанию языка на одном уровне с большинством его носителей». Помимо идеального произношения Уоттс также отмечал, что речь кардинала была «высокодуховной и точной». По его мнению, именно разговорная речь являлась истинным мерилом знания языка.

По классификации Рассела, к числу названных выше тридцати языков относились: иврит, раввинский иврит, арабский, халдейский, коптский, древнеармянский, современный армянский, персидский, турецкий, албанский, мальтийский, греческий, новогреческий, латинский, итальянский, испанский, португальский, французский, немецкий, шведский, датский, голландский, фламандский[12], английский, иллирийский, русский, польский, чешский (богемский, как называл его Рассел), венгерский и китайский.

Интересно, что, согласно имеющимся свидетельствам, все эти тридцать языков он выучил до того, как ему исполнилось тридцать лет. Они представляли одиннадцать обширных языковых групп[13], пять из которых (романская, германская, славянская, греческая и семитская) обеспечили ему бо́льшую часть языковых приобретений. При наличии огромного опыта каждый язык становился вариацией основной темы, что позволяло Меццофанти выходить на все более высокий лингвистический уровень. Если он читал на перечисленных языках, ему приходилось иметь дело с шестью различными алфавитами (я не считаю китайский, поскольку знаю, что в изучении его алфавита Меццофанти постигла неудача).

В отношении общего количества известных кардиналу языков Уоттс и Рассел не смогли достичь консенсуса. Рассел утверждал, что Меццофанти знал семьдесят два языка, и это имело религиозный смысл: согласно легенде, именно столько языков возникло в результате падения Вавилонской башни. Уоттс оспаривал некоторые из источников, на которые ссылался Рассел, указывал на случаи дублирования и избавлялся от религиозного пафоса, снижая свою оценку до шестидесяти или шестидесяти одного языка. Но разногласия были поверхностными. Ни тот, ни другой ученый не подвергали сомнению достижения и славу Меццофанти, и, что интересно, ни один из них не ссылался на божественные силы в своих попытках дать объяснение его таланту. Даже Рассел, для которого личность Меццофанти стала христианским символом. Вот что важно: они оба согласились с тем, что тридцатью языками Меццофанти овладел в совершенстве.


Несмотря на тщательность подсчетов Рассела и педантичный подход Уоттса, проявленные при распутывании свидетельских показаний и отделении фактов от выдумок современников Меццофанти, несколько ключевых вопросов все же остались без ответа. Это не только вопрос о том, какими критериями следует руководствоваться при оценке знания языка, но и вопрос об особенностях личности оценивающего.

Обычно считается, что носители языка обладают достаточной квалификацией, чтобы судить, насколько хорошо собеседник владеет их языком. Однако, учитывая их мнения, следует принимать во внимание особенности национальной культуры. В Болонье итальянцы бурно приветствовали все мои скромные попытки говорить на местном языке. То же самое я наблюдал, когда пытался говорить с мексиканцами и колумбийцами по-испански. В Тайване и Китае мои элементарные познания встречались вежливым энтузиазмом: «Ах, как хорошо вы говорите по-китайски!» – «На самом деле вы переоцениваете мои возможности», – отвечал я на это по-китайски и затем с улыбкой наблюдал, как меняется лицо собеседника, совсем не ожидавшего услышать от меня столь сложную фразу (которой меня научил один знакомый). Таким образом, становилось ясно, каким на самом деле было их мнение о том, насколько хорошо я говорю по-китайски.

С другой стороны, считается, что французам очень не нравится, когда какой-нибудь иностранец корежит их язык. Носители французского языка были бы более критичны при оценке ваших знаний, а, например, испанцы подошли бы к определению вашего языкового уровня более снисходительно. В Японии и Корее слабое знание иностранцем местного языка воспринимается с похвалой и одобрением, зато хорошее владение вызывает подозрительность. Уильям Раг, бывший посол США в Йемене и Объединенных Арабских Эмиратах, опираясь на свой многолетний опыт, говорил, что во время интервью арабским средствам массовой информации более правильным с точки зрения дипломатии является использование местного языка без оглядки на правильность произношения и применения грамматических конструкций: арабские зрители и слушатели, исходя из своих культурных традиций, предпочитают получать информацию из первоисточника, пусть и на плохом арабском, а не доверять словам переводчика, который может исказить смысл сказанного иностранцем. Из всего вышесказанного следует, что мнение носителя языка далеко не всегда является надежным критерием оценки, особенно в случае, когда носитель языка не имеет специальной подготовки.

Еще бо́льшая проблема – что уровни владения языком далеко не одинаковы даже среди носителей. При более-менее пристальном внимании к языковой практике любого сообщества становится ясно: правильность произношения, лексика и сложность применяемых грамматических конструкций в значительной степени зависят от того, какой социальный слой и географический регион страны представляет говорящий. Два человека, говорящие на разных диалектах одного языка, будут рассматриваться как носители языка даже при том, что они не могут объяснить, чем их версия языка отличается от стандартной. Тем не менее они могут выносить свои суждения, насколько правильно или неправильно иностранец говорит на их языке. Для жестовых языков данная проблема выглядит еще более серьезной. Под носителем языка в данном случае подразумевается тот, кто использует его с рождения, хотя большинство глухих детей рождаются у слышащих и, соответственно, не владеющих языком жестов родителей. (Возможно, я не прав, но этот факт может быть причиной того, что число студентов американских колледжей, изучающих язык жестов, выросло с 2006 по 2009 год более чем на 16 процентов: несмотря на наличие стойких сообществ глухих людей, нет никаких гарантий, что родившийся ребенок или взрослый человек никогда не попадет в эту категорию.) Стоит отметить: будучи биографом Меццофанти, Рассел никогда не указывал, кем были носители языка, чью оценку способностей кардинала он принимал в качестве доказательства.

Даже если представить, что все носители языка говорят одинаково, вызывает вопрос достоверность их оценки уровня знаний языка иностранцем. Ведь можно иметь произношение как у носителя языка, но при этом не иметь достаточных навыков для составления собственных, а не заученных фраз. Весьма спорно считать владеющим иностранным языком «в совершенстве» того, кто способен лишь бегло соединять слова, не задумываясь о вкладывании в них смысла. То, что часто называют «владением в совершенстве», на самом деле может быть всего лишь убедительной имитацией. Вполне возможно, что Меццофанти умел демонстрировать лишь видимость владения большинством из языков. Одним из доказательств служит его явное стремление к освоению фонетики, которое Рассел подметил, описывая английское произношение Меццофанти (курсив его): «Если бы я был настроен очень критично, – писал этот ирландец, – я мог бы сказать (как ни парадоксально это прозвучит), что по сравнению с речью носителей языка его произношение было слишком правильным, чтобы звучать абсолютно естественно».

Менее очевидное предположение заключается в том, что точной оценке способностей Меццофанти препятствовал его социальный статус. Его встречи с визитерами, вероятно, имели довольно формальный характер и не предусматривали разговоров на неожиданные или личные темы. Он имел возможность контролировать направление беседы, с тем чтобы никто из посетителей не мог поставить под угрозу его репутацию полиглота. Кто из современников осмелился бы заявить, что католический кардинал на самом деле не знает того языка, владение которым декларировал?

Легенды о способностях Меццофанти имели и иные источники. Посещавшие Италию туристы живо интересовались выдающимися событиями, прославляющими или, напротив, вызывающими отвращение к католической церкви. В поисках контраргументов для своих противников, утверждавших, что католицизм представляет собой живой труп, церкви было выгодно представлять миру такого Меццофанти, который являл бы собой некий идеальный, теологически чистый образ, – именно таким он и предстает в биографии, написанной Расселом.

Легко упустить из виду и тот факт, что представления об уровне владения иностранным языком со временем меняются, и предположение, согласно которому оценка «владеет в совершенстве» имела в восемнадцатом веке тот же смысл, что и сейчас, является в корне неверным. Так, например, в 1875 году удовлетворительным знанием французского языка по стандартам Гарвардского колледжа считалось умение переводить отрывки «легкой» французской прозы. То есть для того, чтобы ваше знание языка считалось удовлетворительным, вам не требовалось уметь хорошо говорить и понимать речь носителя языка.

Другой жизненный пример связан с именем гиперполиглота сэра Ричарда Фрэнсиса Бартона (1821–1890). Чтобы доказать британскому военному начальству, что он знает хинди, Бартон должен был перевести на английский язык две индийские книги, сделать перевод рукописного текста, написать короткое эссе и продемонстрировать владение устной речью[14] (кстати, со всеми этими заданиями он справился успешно). Как бы то ни было, но наибольших лингвистических успехов Бартон достиг в овладении разговорной речью: в 1853 году он стал одним из всего лишь десятка христиан, которым удалось совершить хадж и пробраться в священную для мусульман Мекку, выдав себя за индийского мусульманина, благодаря тому что он свободно, хотя и с акцентом, говорил по-арабски. Однако для его военных начальников владение языком определялось прежде всего знанием грамматики и умением переводить тексты.

Хотя временной фактор мешает нам реально оценить языковые способности таких людей, как Меццофанти или Бартон, он все же помогает объяснить, почему мы имеем столько исторических свидетельств о существовании гиперполиглотов в прошлом, в то время как в современном мире образованный человек со знанием более чем четырех языков является редкостью. Следует различать активные (устная и письменная речь) и рецептивные (чтение, аудирование) языковые навыки. Рецептивные, которыми обладают даже люди, владеющие лишь одним языком, как правило, легче приобрести и использовать. Во времена Меццофанти и Бартона те, кто изучал языки, тратили гораздо больше времени на чтение и перевод, чем на живое общение. Я не утверждаю, что никто из них не общался с другими людьми на иностранном языке. Я говорю лишь о том, что когда кто-то утверждал, будто знает язык X или Y, он подразумевал умение читать и переводить с этих языков, что, конечно же, менее обременительно для человеческого мозга. При чтении и переводе вы можете получить существенную языковую поддержку за счет использования различных словарей и грамматических справочников. Но для того, чтобы свободно говорить, вы должны улавливать то, что вы слышите и говорите, в режиме реального времени. Кроме того, при непосредственном живом общении приходится иметь дело с различным произношением (которое несет в себе дополнительную социальную информацию) и с посторонними шумами (которые требуют дополнительного внимания), что также серьезно осложняет практическое применение языковых навыков. Таким образом, в эпоху Меццофанти преумножать формальное количество выученных языков было значительно проще, чем в наши дни, когда основными критериями для оценки уровня знания языка служат навыки устного общения.

Учитывая разнообразие исторических призм, через которые можно рассматривать критерии оценки лингвистических познаний, сделать однозначный вывод о способностях Меццофанти не представляется возможным; во всяком случае, на основе тех доказательств, которые приводит Рассел.

Неизбежный вывод: само по себе количество известных индивидууму языков является в лучшем случае лишь косвенной характеристикой его языковых способностей. Иностранный язык, используемый в данном случае как единица измерения, не представляет собой столь же точную меру, как килограмм или сантиметр. Что отличает человека, владеющего более чем одним языком? Шесть языков, имеющих сходную лексику и грамматику, обременяют человеческий мозг в гораздо меньшей степени, чем шесть неродственных. Кроме того, умение одинаково хорошо и говорить, и читать, и писать предполагает совершенно иной объем «когнитивных инвестиций», нежели когда человек, в зрелом возрасте изучающий все те же шесть языков, демонстрирует совершенно разную компетентность в различных аспектах практического использования своих знаний.

В таком случае встает вопрос: существует ли какой-нибудь иной способ оценки когнитивных инвестиций того или иного человека? Я постараюсь привести несколько возможных вариантов.

Считается, что когда вы начинаете во сне говорить на иностранном языке, это и есть знак, что вы перешагнули грань, отделявшую вас от возможности беглого общения. В 1980 году канадский психолог Джозеф Де Конинк обнаружил, что наибольшего прогресса в изучении французского достигали студенты, раньше сокурсников обнаруживавшие, что говорят на этом языке во сне. В другой группе студентов, в течение шести недель изучавших французский методом программируемого сна, более заметного успеха достигли те, у кого отмечался более высокий показатель REM (быстрое движение глаз во время сна). Однако для людей, уже имеющих значительный опыт владения иностранными языками, видимо, следует применять иные критерии оценки: ведь те, кто использует в жизни два языка, утверждают, что они говорят, думают и слышат сразу на обоих. В своих снах они часто говорят на том языке, который использовали непосредственно перед сном, а не на том, которым владеют на более высоком уровне.

Сюда же относится расхожее мнение, согласно которому признаком хорошего знания языка является умение думать на нем. На самом деле наш мозг думает вообще без использования какого-либо языка. Представление, что мы «думаем на языке», происходит от нашей способности выражать свои мысли словесно сразу после их появления, без какой-либо подготовки или перевода. В результате у говорящего создается впечатление, что один известный ему язык находится ближе к источнику выражаемых мыслей, чем другой.

Способно ли использование иностранного языка изменить ваше восприятие мира? Может ли структура языка и значения входящих в него слов сделать мир более красочным, а ваших друзей – более дружелюбными? Гипотеза лингвистической относительности, или гипотеза Сепира – Уорфа, как ее еще называют, предполагает, что структура языка определяет мышление и способы познания реальности. В буквальном смысле, если два языка описывают цвета различными словами, то человек, говорящий на обоих языках, способен вдвое расширить свое восприятие цветов. Если это правда, то гиперполиглотам мир, должно быть, представляется сплошным калейдоскопом. На самом деле, проведя ряд наблюдений, ученые заметили, что люди, говорящие исключительно на корейском, воспринимают цвет, обозначаемый словом «paran sekj» – «голубой», как стоящий ближе к зеленому, чем к фиолетовому, в отличие от восприятия аналогичного английского слова «blue» теми, кто говорит и на корейском, и на английском. Другие ученые утверждают, что обладатели двух языков воспринимают составные понятия и даже время иначе, чем носители одного-единственного языка. Но эти свидетельства являются спорными, поскольку степень влияния используемого языка на процесс познания четко не определена.

Есть еще один вопрос, который обычно не задают полиглотам: «На каком языке вы сходите с ума?» А жаль, потому что существуют свидетельства, что психическая устойчивость полиглота различна для разных языков, которыми он владеет. В одном случае, описанном британским психиатром Фелисити де Сулуэта, ее пациент – англичанин, который жаловался на галлюцинации и путаницу в мыслях, – перешел на испанский, когда узнал, что доктор Сулуэта говорит на нем. И тут, к общему удивлению, симптомы его болезни немедленно исчезли. «Говоря на испанском… он чувствовал себя “нормальным”, а переходя на английский, снова “сходил с ума”», – писала Сулуэта. В трех других случаях Сулуэта отмечала, что ее мультиязычные пациенты ощущали неупорядоченность мыслей и слышали голоса на том языке, который узнали раньше и которым пользовались чаще. Переходя на другой язык, выученный позже и используемый реже, они чувствовали облегчение. В следующем случае пациентка была в одинаковой степени психически больна, говоря как на итальянском, так и на английском, но слышала голоса только на родном итальянском. Более того, говоря по-английски, она вообще отрицала, что слышит голоса, в то время как на итальянском с готовностью в этом признавалась. Другие пациенты слышали дружественные голоса на родном языке, а враждебные – на приобретенном. Последующие исследователи язвительно отмечали, что степень психоза пациента находилась в прямой зависимости от уровня его компетенции в языке.

Некоторые ученые полагают: дополнительные усилия, необходимые для использования второго языка, выталкивают человека из чрезмерного погружения в реальность. Другие считают, что глубокое включение в родной язык делает человека менее защищенным, и потому все волнения будут выражаться именно на наиболее знакомом языке. В том языке, который вы приобрели позже, вы можете даже найти спасение от своей настоящей личности.

Полиглот вряд ли станет рассказывать потенциальным работодателям, что может быть психически неуравновешенным на двух языках или что часто видит сны на трех языках и никогда на четвертом. Скорее он будет подчеркивать преимущества, которые ему дает владение несколькими языками.

Ваше мнение о способностях Меццофанти может также зависеть от того, насколько ценным вы считаете знание языка в совершенстве. Я имею в виду нечто большее, чем знание нескольких фраз, необходимых для обмена любезностями или для того, чтобы спросить дорогу у местного жителя. Предметом исследования в данной книге является такое знание языка, которое позволяет осуществлять реальное взаимодействие с его носителями для достижения какой-либо цели, пусть и в ограниченной области.

Согласно западной концепции, человеческие способности в деле освоения языка на совершенном уровне имеют не слишком большое значение. Доминирующая точка зрения здесь, похоже, выражается в том, что язык представляет собой некое законченное целое. Изучая язык, вы впитываете в себя отдельные его части, пока он не окажется внутри вас полностью. В 1960 году лингвисты развивали эту мысль, утверждая, что дети овладевают языком очень быстро потому, что рождаются с уже заложенными в них частями языка. Насыщение языковыми навыками рассматривается аналогично насыщению пищей. Так же как пищеварительный инстинкт позволяет вам понять, что вы больше не голодны, вы узнаете и о том, что насыщение языком достигло некоторого заранее заданного уровня. Если же вы собрались лишь «перекусить» несколькими кусочками языка, это не сможет изменить вас. Это не считается. Назовем такой подход «все или ничего».

Еще один важный вопрос связан с тем, что политическую основу любого государства составляют граждане, являющиеся носителями одного-единственного языка. «Сообщество представлено языком», – писал Бенедикт Андерсон. Это понимание возникло в Европе в эпоху Меццофанти. По мнению националистов, гражданину для того, чтобы продемонстрировать свою принадлежность к родине, в устной и письменной речи вполне достаточно родного языка. Он сохраняет свою национальную принадлежность, избегая других языков, региональных диалектов и нестандартных способов устной и письменной речи. Таким образом, привязанность к родному языку является таким же политическим проектом, как и популяризация иностранных. Говорить как гражданин означает говорить на родном языке. Во Франции, например, на региональные диалекты долгое время смотрели свысока, культивируя парижский диалект, пока Французская революция не привела к объединению языков. До 1960-х годов очень малое число индонезийцев называли бахаса своим первым или родным, а теперь на этом, фактически официальном, языке говорят миллионы граждан страны. Это стало возможным вследствие того, что в школах были разработаны стандарты обучения, а правительство утвердило порядок проведения экзаменов на знание этого языка. Вскоре частные компании начали принимать результаты экзаменов в качестве оценки уровня знаний и способности сотрудников служить целям компании.

Ситуация осложняется, когда речь заходит об использовании более чем одного языка. Знание иностранного языка, по крайней мере в представлении простых людей, означает: вы храните его отдельно от всего остального, что знаете. Долгое время людей, которые с детства говорят на двух языках (билингв), критиковали за смешивание в одном предложении слов из разных словарей. Такое «переключение» языковых кодов рассматривалось как неспособность человека четко мыслить и, соответственно, как фактическое незнание ни того, ни другого языка. Печальным последствием применения концепции «все или ничего» стало то, что «двуязычие» воспринималось как некий дефект человеческого сознания.

Отдельные части языка имеют куда большее значение в тех частях мира, где язык воспринимается не как цельность, а скорее как нечто абстрактное и внешнее, сродни одежде. Согласно этой концепции, вы не впитываете язык внутрь себя, а надеваете поверх. Используемый язык не меняет сущности вещей, не позволяет им принимать различные формы. Это просто инструмент. Инструмент, который вы используете по мере необходимости, примерно так, как мне во время работы в библиотеке Арчигинназио требовался то французский, то итальянский. Обозначим эту концепцию как «что-то оттуда, что-то отсюда». Отдельные части языка имеют значение там, где язык не имеет письменной формы, или там, где грамотных людей очень мало, что существенно ограничивает возможности фиксации языка. Кроме того, в тех странах, где существует несколько государственных языков, отдельным частям языка придается большее значение, чем там, где национальная идентичность строится на одном языке. Например, в Южной Индии языки выполняют функцию визитной карточки или опознавательных знаков, которые вы носите потому, что они позволяют определить вашу принадлежность к тому или иному классу или касте, регион, из которого вы родом, вашу религию, семейное положение, профессию и даже ваш пол. Отношение к вам как к личности определяется отношением к тому языку, на котором вы говорите. Но Меццофанти жил в совершенно иной среде. Так какой же подход следует применить в его случае?

Возможно, нам пригодится идея «мультикомпетенции», которая получила определенное развитие через двадцать лет после того, как была предложена британским лингвистом Вивьеном Куком для описания «языковой суперсистемы», или «общей языковой системы», которой владеют мультиязычники. Цель Кука состояла в том, чтобы реабилитировать билингв, представив их «успешными обладателями мультикомпетенции, а не неудачниками в родном языке», как писал он сам. Он призывал отказаться от концепции «все или ничего» в пользу подхода «что-то оттуда, что-то отсюда». При этом он исходил из того, что многоязычный человек не носит в своей голове два или три умения говорить на каждом отдельно взятом языке. Кроме того, Кук утверждал, что нельзя говорить, будто «многоязычник» знает «меньше», чем тот, кто говорит только на одном языке, как несправедливо и любое другое сравнение, в результате которого билингв выглядит как полупустой стакан. Неправильно и несправедливо сравнивать изучающих иностранный язык с теми носителями языка, которые знают только родной. Это все равно что сравнивать яблоки с апельсинами. Многочисленные ошибки, которые совершает человек, говорящий на иностранном языке, являются не доказательствами его несостоятельности, а отличительными признаками. Возьмите для сравнения китайца, говорящего только на родном языке, и бизнесмена, взявшегося за изучение китайского в возрасте пятидесяти лет. Носитель языка не может быть более «успешным» в своем языке просто потому, что никогда не задавался целью его освоить, а бизнесмен, в свою очередь, не может быть менее «успешным» в этом деле, поскольку пытается решить гораздо более сложную задачу.

Кук поделился со мной мыслью о том, что люди имеют обыкновение оставлять свои потенциальные возможности невостребованными. «Я думаю, что человеческие способности к изучению языков в естественных условиях в абсолютном большинстве случаев оказываются неиспользованными», – писал Кук. Но он так и не смог ответить на вопрос, каков может быть верхний предел этой «мультикомпетенции».

Не имея возможности осуществить непосредственное исследование феномена Меццофанти, трудно судить об объеме или глубине его мультикомпетенции. При желании вы можете лишь сопоставить оценки его современников с нынешними требованиями к получению подобных оценок знания иностранных языков. Так, в соответствии с ныне действующими стандартами Европейской комиссии высшей оценки за знание языка может быть удостоен лишь тот, кто «имеет хорошее знание идиоматических и разговорных выражений», «способен точно передать тонкие смысловые оттенки» и «умеет обходить и реструктурировать языковые трудности настолько гладко, что собеседник этого практически не замечает». Я не могу сказать, сколько языков Меццофанти действительно знал на столь высоком уровне.

Конечно, существует большая разница между действительно мультикомпетентным человеком и обладателем пусть даже очень большой и с большим трудом собранной «коллекции кусочков языка». Но выявить эту разницу довольно сложно, хотя можно – например, с помощью серии языковых конкурсов, которые с 1985 года проводит немецкое правительство для студентов в возрасте от семнадцати до девятнадцати лет. Участники этих конкурсов на протяжении года сдают тесты, которые включают в том числе обсуждение мультфильма и текста; письменный экзамен, состоящий из перевода, письма и анализа текста; написание эссе объемом в 3000 слов; устные экзамены и участие в многоязычных дебатах. При таком уровне проверки имитировать знание языка, а тем более нескольких (участники конкурса используют от двух до четырех языков), абсолютно невозможно.

Несколько лет назад я разговаривал с одним представителем американских разведывательных служб, который в поисках экспертов в области иностранных языков частенько имел дело с людьми, утверждавшими, что говорят на тридцати языках. Безусловно, каждый из них характеризовал свое владение языками как «свободное».

Конечно, мой собеседник относился к подобным заявлениям с нескрываемым недоверием. «Я преподаю шесть неродных для меня языков, – сказал он мне. – Я знаю, что должен делать, чтобы выучить язык, и знаю, как сделать это хорошо. Заявления этих людей не только звучат неправдоподобно, они никогда не подтверждаются на практике. Тот, кто говорит, что знает сорок языков, никогда не проходил настоящую проверку».

Затем он рассказал мне, какую работу предстоит выполнять тем людям, которых он нанимает. Они должны знать, как отличить молитву от закодированного сообщения. Как разобрать чужую речь, если она сопровождается неправильным произношением, ошибками и произносится кем угодно – нервничающим человеком или человеком, говорящим на диалекте, – и как угодно, например, по мобильному телефону в сопровождении большого количества статических помех и посторонних шумов. Такие навыки невозможно приобрести, посмотрев несколько фильмов. Необходима специальная подготовка, требующая сотни часов практики. Помимо этого, для такой работы требуется глубокое знание языковой культуры, полученное из первых рук.

Может ли один человек выполнять такую работу на тридцати языках? Наверное, нет. Но наличие сверхкомпетенции в одном языке, конечно, способствует расширению языковых навыков в десятках других. Мой собеседник рассказал, что люди, с которыми он работает, очень хорошо знают десять-пятнадцать языков. Они идут учить грузинский, затем возвращаются и говорят, что теперь хотели бы изучать эстонский – при том что в то же самое время они самостоятельно изучают еще и турецкий. В такой многоязычной среде лингвистические подвиги превращаются в повседневность. Он рассказал мне о своем бывшем коллеге, который хотел знать языки настолько хорошо, чтобы цитировать на них малоизвестные поговорки. Это стало для него своеобразной игрой. «Этот парень обладал недосягаемым уровнем знаний», – восхищался мой собеседник.

Но и не настолько совершенному знанию языка вполне можно найти практическое применение. Возможно, знания Меццофанти могли бы соответствовать стандартам авиационной индустрии, установленным для пилотов и авиадиспетчеров гражданской авиации. В 2008 году Международная организация гражданской авиации (ИКАО) представила квалификационные требования к знанию английского языка, которые вступили в силу с марта 2011 года. Их целью было повышение безопасности международных полетов. Вместе с тем введение стандартов столкнулось с определенными трудностями, вызванными лингвистическими реалиями. Одна из них состояла в огромном разнообразии акцентов, с которыми пилоты и авиадиспетчеры говорят на английском. В процессе одного из проведенных девятичасовых наблюдений было установлено, что турецким авиадиспетчерам пришлось контактировать со ста шестьюдесятью пилотами турецких авиалиний, четырнадцатью немецкими пилотами и еще со ста четырьмя пилотами из двадцати шести других стран. Все разговоры велись по-английски. При этом только в двух случаях собеседниками турецких авиадиспетчеров были пилоты, являвшиеся носителями английского языка.

Но в ИКАО резонно решили, что совершенствование английского произношения пилотов и авиадиспетчеров – куда менее важная задача, чем обеспечение безопасности полетов. Участникам воздушного движения не требуется обсуждать сложные финансовые вопросы или рассуждать на философские темы, как это практикуется в некоторых тестах на знание языка. Постоянными темами их разговоров являются погодные условия и показания приборов. Чтобы быть понятым, вы не должны говорить по-английски как американец или британец. Говорить так, чтобы быть понятым, тоже нелегко, но это достижимо для взрослых людей, чего не скажешь о безупречном произношении. При условии точного донесения до собеседника необходимой информации вполне допустимо совершать языковые ошибки. В конце концов, ошибки делают даже носители языка.

Гораздо более важна способность ведения разговора, включающего среди прочего просьбы о пояснении, уточнении, понимании, описании и перефразировании сказанного. Удивительно, насколько значительная часть разговоров между пилотами и авиадиспетчерами посвящена самому разговору. По результатам одного исследования, проведенного во Франции, выяснилось, что лишь около четверти общей продолжительности переговоров посвящается обмену информацией, непосредственно связанной с полетом. Все остальное время занимают уточняющие вопросы и инструкции относительно того, кто и когда должен выходить на связь. Приобретение навыков такого рода общения также вполне доступно взрослому человеку как часть языковой мультикомпетенции.

Новые стандарты ИКАО предусматривают увеличение количества фраз, которые пилоты и авиадиспетчеры воздушного движения используют в разговорах. Использование только отрепетированных фраз должно позволить пилоту говорить более свободно, что, в свою очередь, должно привести к повышению безопасности полетов. Так оно и будет, если разработчики стандартов окажутся правы. Если же они просчитались и стандартных фраз окажется недостаточно, последствия могут быть самыми печальными. В 1993 году в Китае потерпел крушение реактивный самолет McDonnell Douglas MD-82, в результате чего погибли двенадцать и получили ранения двадцать четыре человека. Причиной аварии стало то, что пилот самолета заходил на посадку на слишком малой высоте. Согласно записям черного ящика, система автоматического контроля исправно выдавала предупреждения: «Pull up, pull up»[15]. При этом последними словами китайских пилотов были: «Что значит “pull up”?» В 1995 году Boeing 757 авиакомпании American Airlines на пути из Майами в Кали (Колумбия) разбился в горах, когда самолет отклонился от курса. Одной из главных причин аварии стали собственные ошибки пилотов. Эксперты American Airlines предположили также, что пилотам и авиадиспетчеру не хватило языкового запаса: они просто не смогли найти общих слов, чтобы решить возникшую проблему. Позже авиадиспетчер рассказывал, что пилоты не говорили по-испански, а его собственное знание английского было недостаточным, чтобы передать экипажу воздушного судна свои опасения. В истории гражданской авиации есть множество примеров того, как языковые ошибки становились причиной катастроф. Инициативы ИКАО направлены как раз на то, чтобы изменить ситуацию.

Если утвержденные стандарты выглядят слишком мягкими или излишне жесткими, то, возможно, стоит позволить гиперполиглотам самим разработать критерии оценки своей мультикомпетенции. Этому может помешать тот факт, что у гиперполиглотов нет объединяющей структуры, которая могла бы заняться разработкой и контролем за соблюдением таких стандартов. Впрочем, это не снимает вопроса о том, как сами полиглоты подходят к оценке своих способностей.

В своем онлайн-опросе я спрашивал людей, которые знают шесть или более языков, что они сами подразумевают под понятием «знание языка». Большинство людей ответили, что знание языка предполагает умение делать следующие вещи: говорить с носителями языка, выражать свои мысли, понимать сообщения, публикуемые в СМИ. При этом ни один из отвечавших не учитывал фактор времени. Для них знание языка никак не связано с умением извлечь и использовать его в режиме цейтнота. Достаточно уметь ответить на поставленный вопрос вроде: «Да, у меня есть отвертка», а затем пойти в дом и вынести нужный инструмент. Кроме того, ни один из семнадцати гиперполиглотов, утверждавших, что он знает одиннадцать или более языков, вообще не отметил важность произношения на уровне носителя языка. На самом деле они вообще не считали критерием успеха способность делать что-либо точно так же, как носитель языка. Это относится и к необходимости знания культуры иностранного языка. Лишь один из опрошенных указал на важность этого фактора, добавив, что обыватель, как правило, не знаком в достаточной степени с культурой даже собственного языка. Вместо этого респонденты отмечали критерии, относящиеся к комфортности и функциональности владения иностранным языком. Они указывали на умение говорить, читать и писать «осмысленно», «без серьезных затруднений» и «не чувствуя, что я должен избегать каких-либо действий или обсуждения какой-либо темы».

«Я достигаю того уровня, – написал один человек, – когда в моей голове автоматически возникают необходимые для составления нужной фразы грамматические конструкции. Далее все зависит лишь от словарного запаса и умения использовать этот запас для заполнения грамматических конструкций».

Вы просто не хотите «потеряться в сообществе людей, говорящих на чужом для вас языке». Знание языка не обязательно связано с желанием ассимилироваться в сообществе. Напротив, оно позволяет свободно перемещаться между различными сообществами без каких-либо обязательств. Идти по миру, меняя языки и страны, – это та тема, которая часто звучала в моем общении с полиглотами.

* * *

Исходя из того, что мне удалось обнаружить в Болонье, представлялось, что жизнь Меццофанти должна была быть весьма насыщенной с лингвистической точки зрения. Клэр Крамш сравнила его с музыкантом, играющим гаммы. Но то, что я видел своими глазами, в сочетании с тем, что я знал о жизни Меццофанти от других, не было похоже на исполнение гамм. Отталкиваясь от приведенного Клэр сравнения, я мог бы сказать, что, возможно, Меццофанти и не являлся виртуозом игры на клавесине, гитаре и флейте. Но его игра все равно вызывала интерес потому, что вы знали о его способности играть еще и на многих других инструментах. Такая способность сама по себе – признак виртуозности.

Взять хотя бы его стихотворения. Разбросанные по разным папкам, они представляли собой в лучшем случае посредственные сочинения, написанные для торжественных моментов. Некоторые из них были написаны по-английски для конкретных визитеров – миссис Хантер, миссис Хейзелден и миссис Ланве. Одно из них имело следующее содержание:

Господь, что строг к грехамв миру презренном,Божественную мудрость явит намвсенепременно.

Другое было таким:

Пусть сердце будет чистым, разум твердым,Чтоб мне трудиться каждый день упорно.Хороший плод не вырастет из зла,Направь, Господь, на добрые дела.

Конечно, эти «versi» не получили бы приза на поэтическом конкурсе. Однако для того, чтобы подобрать подходящие рифмы и уместить смысл в столь краткую форму, все же требовалось нечто большее, чем поверхностное знакомство с английским. Кроме того, необходимо было обладать знаниями об английских культурных традициях, чтобы выдержать стиль поучительных стихов ранней Викторианской эпохи и тем самым угодить вкусу своих визитеров. Конечно, Меццофанти не демонстрировал столь же тонкого понимания культуры на китайском или армянском, но должны ли мы вычеркивать эти языки из его списка лишь на том основании, что они не помогли ему улучшить свои поэтические навыки?


На следующее утро я нанес визит Франко Пасти, болонскому библиотекарю и ученому, написавшему книгу под названием «Полиглот в библиотеке», посвященную тому периоду жизни Меццофанти, когда он до своего отъезда в Рим, с 1812 по 1831 г., работал библиотекарем в университете Болоньи. Я был рад знакомству с Пасти: не вызывало сомнений, что мы с ним одержимы одной и той же идеей. Мне навстречу, поигрывая золотым браслетом с элегантностью инструктора по бальным танцам, вышел человек в красивой рубашке. «Molto piacere»[16], – сказал я. «Piacere», – ответил он удивленно. С моей стороны это не было лингвистическим подвигом: впечатлившую хозяина дома фразу я выучил лишь этим утром.

«Вы хотите увидеть библиотеку Меццофанти?» – спросил он. Конечно, я хотел. Пасти проводил меня в вытянутый зал с высокими сводчатыми потолками и стенами, уставленными книжными шкафами со стеклянными дверцами. На входе в главный зал стоял массивный стол из темного дерева, полированная поверхность которого отражала свет, льющийся в помещение через огромное окно. «В те времена, – прошептал Пасти, – строили не библиотеки, а настоящие храмы для книг». Я мог легко представить себе Меццофанти, сидящего на высоком кресле и проводящего все время за книгами. Он заведовал библиотекой, состоящей из тридцати тысяч томов, имея одного или двух помощников. Должно быть, эта работа подходила ему как нельзя лучше. Собранная здесь коллекция арабских и персидских рукописей и наличие свободного времени весьма способствовали совершенствованию языковых навыков.

К этому моменту его репутация гиперполиглота жила уже отдельно от него, что повлекло за собой огромное количество желающих навестить Меццофанти сановников, ученых и обычных туристов. В одном только 1817 году помимо лорда Байрона, а также русской принцессы и сопровождавшей ее графини, среди гостей Меццофанти значились хорват, шотландец, француз, итальянцы и множество американцев и британцев. Некоторые присылали ему просьбы об автографе. Конечно, это нельзя сравнить с желанием праздной толпы взглянуть на балаганного уродца, и все же его жизнь стала напоминать спектакль. Биография сделала его знаменитым. Но действительную степень его популярности я смог оценить лишь тогда, когда лично увидел целые стопки бумаг, исписанных именами и титулами его посетителей. Родившись в тот исторический момент, когда Болонье суждено было стать языковым перекрестком, Меццофанти получил шанс и заработал репутацию, что, в свою очередь, привело к усилению эффекта до такой степени, что священнослужитель и сам превратился в символический перекресток.

В своей книге о Меццофанти Пасти описывает и его деятельность как богослова. В 1820 году Меццофанти перевел Священное Писание с местных наречий на латынь в поисках скрытых источников ереси, обусловленных неточностью первичных переводов. В одной из своих работ, написанной на латыни и итальянском, он сравнивал сделанный в Калькутте перевод Нового Завета на персидский язык, а также греческий первоисточник этого перевода, с латинским оригиналом[17]. Кроме того, я нашел записку на английском языке от американки Деборы Эмлен, которая хотела принять римско-католическую веру. Меццофанти перевел эту записку на итальянский, видимо, по просьбе католической семьи ее жениха.

В тот же период он контролировал содержание книг, продающихся на рынке и ввозимых через таможню в папские владения. Запрещенные, а также содержащие распутные или политически либеральные идеи книги конфисковывались и уничтожались. Эти факты заставляют по-новому взглянуть на роль Меццофанти в борьбе с врагами церкви. Не потому ли он так долго оставался в Болонье, что его консервативная позиция делала небезопасным его пребывание в других частях Европы?

По словам Пасти, в своем родном городе Меццофанти не считался знаменитостью. Зато его имя часто упоминалось в записках путешественников, и, кроме того, его заслуги получали признание со стороны высокопоставленных служителей церкви и аристократических семей, в частных библиотеках которых он служил. Политический революционер Пьетро Джордани писал, что Меццофанти «заслуживает широкой славы хотя бы за то количество языков, которыми он владеет в большинстве случаев прекрасно, при том что его знания этим не ограничиваются». «Но даже в наши дни, – говорит Пасти, – Меццофанти не получил в Болонье должного признания. На улице Малконтенти установлены мемориальные доски, а еще одна расположенная недалеко от центра города улица названа в его честь, однако ни один из его юбилеев никогда отмечался на официальном уровне».

В зале архивных рукописей за столом сидел библиотекарь, в то время как двое исследователей корпели над книгами. Пасти достал каталог библиотеки Меццофанти, который один книготорговец составил после смерти кардинала. «Известно, – сказал Пасти, – что при составлении описи он сделал несколько ошибок в определении языков, на которых были написаны книги. Но тем не менее семье кардинала удалось получить за это наследство определенную сумму денег от папы Пия IX, который затем передал книги библиотеке Болонского университета».

Пасти показал мне также репродукцию кодекса Коспи, текст которого был сделан на пергаменте в доколумбовой Мексике. Он был привезен в Болонью задолго до рождения Меццофанти. Кодекс содержит сотни символов, вероятно, указывавших благоприятные даты в календаре. Я уже видел рукописный анализ этого кодекса; Меццофанти сделал одну из первых попыток его расшифровки. Пасти сказал, что только Меццофанти сумел правильно идентифицировать этот документ как мексиканский. До него кодекс именовался «китайской книгой». Наряду с анализом кодекса я обнаружил в бумагах кардинала историю арабского языка, сравнение шведского языка с немецким, а также попытки перевести Книгу Бытия на алгонкинский. Возможно, у этого гиперполиглота было не так много опубликованных работ, но это не позволяет считать его бездумным церковным функционером или языковым имитатором.

Работая с архивными документами, я обнаружил стихи, которые указывали на языковые способности Меццофанти и позволяли оценить глубину ума этого человека. Некоторые из его «versi» представляли собой эпиграммы, очевидно, написанные для различных посетителей, но чаще – благословения, молитвы или призывы к благочестию. Несмотря на то что эти документы не передавали эмоций автора, по ним можно было судить о его мировоззрении.

В некоторых случаях он призывал себя к скромности (и, судя по тому, что мы о нем знаем, небезуспешно). В стихотворной форме он напоминал тем, кто поставил его на лингвистический пьедестал, о том, что умение говорить на многих языках не настолько важно, как святость и служение Богу. Мне импонировало то, что Меццофанти постоянно просил почитателей не акцентировать внимание на его языковых способностях, хотя в первую очередь именно талант полиглота привлекал к нему людей. Его смиренное отношение к славе выражалось следующим целомудренным призывом:

Что ищешь в имени моем?Позволь тебя спросить.Уже ль средь славных всех именему уместно быть?Но коли просишь ты, узри ж,но помни до поры:Земное – тлен, бесценны лишьнебесные дары.

Показательно и другое стихотворение Меццофанти, написанное по-итальянски:

Из тысяч голосов на этом свете,Звучащих на различных языках,Ценны лишь те, что сеют добродетельИ прославляют Господа в веках.

Провожая меня к выходу, уже в дверях библиотеки Пасти вдруг повернулся ко мне и сказал, что сомневается в языковых способностях Меццофанти. Я был удивлен. В своей книге Пасти не бросил и тени сомнений на репутацию Меццофанти. Теперь же он заявляет, что, на его взгляд, кардинал знал языки «весьма посредственно»!

– Я не думаю, что он на самом деле говорил на персидском или арабском, – добавил он.

– На чем основан ваш вывод? – спросил я в надежде, что сейчас он приведет мне убийственные доказательства.

– Мне так кажется, – ответил он, пожав плечами.

Уже зная, что мне вряд ли удастся покопаться в архивах Меццофанти еще раз, я поймал себя на мысли, что существует еще один способ проверки языковой компетенции кардинала. Можно было бы посчитать количество полученных им писем, написанных на разных языках. Если таких писем много, значит, он должен был на них отвечать, а это, в свою очередь, указывает на возможность сделать это. На мой взгляд, это абсолютно обоснованная научная гипотеза, которой я тут же поделился с Пасти. Но библиотекарь только усмехнулся.

– Похоже, вы позитивист, – сказал он.

Я был в шоке. Он считает позитивистом того, кто предлагает добраться до истины, полагаясь только на подсчеты, измерения и наблюдения? Мне давали разные прозвища, но так меня еще никто не называл. Пасти, историк, который интерпретировал жизнь Меццофанти, не сумел дать верную оценку простому человеку вроде меня. Все еще усмехаясь, библиотекарь легко пожал мне руку.

– Я должен покинуть Болонью, вооруженный фактами, характеризующими способности Меццофанти, – сказал я. – Люди ждут от меня четких ответов. Я просто не могу продолжать кормить их историческими анекдотами.

– Это лишь доказывает, – Пасти продолжал улыбаться, – что вы неисправимый позитивист.

Вернувшись в Арчигинназио, я поставил перед собой на стол очередную коробку с документами и раскрыл каталог. Пасти был не первым человеком, кто пытался помешать мне узнать правду о Меццофанти. И наверняка он не будет последним. Возможно, он просто не до конца понял мое отчаянное желание познакомиться с гиперполиглотом если не воочию, то хотя бы по неоспоримым фактам. Ясно одно: я мог оставаться в Болонье до тех пор, пока мой итальянский не станет «molto perfetto»[18], но так и не узнать правды о языковых способностях Меццофанти.


Я покидал Болонью с уверенностью лишь в одном: Меццофанти изучал и использовал в различных целях большое количество иностранных языков.

Учитывая очевидное разнообразие языков, с которым я столкнулся, исследуя его архивы, я был уверен, что Меццофанти в той или иной степени использовал многие из них. Даже если применение многих языков носило весьма ограниченный характер, это не опровергало их наличия в арсенале кардинала. Кроме того, я был уверен, что иностранные языки именно использовались, а не представляли собой коллекционные объекты, служащие исключительно эстетическим целям. Несмотря на то что я не читаю на большинстве языков, представленных в архиве Меццофанти, многое указывало на то, что мой вывод о практическом их использовании верен. Возможно, не все эти языки были в его активе, знание некоторых со временем могло быть утрачено, но, по крайней мере на мой взгляд, Меццофанти, безусловно, пользовался иностранными языками как инструментами. Часть из них воспринимались им как вербальные amuse-bouche[19], другие использовались для ни к чему не обязывающей болтовни («Планируете ли вы посетить Папу Римского?»). И конечно, в этих случаях его языковые навыки были далеки от владения на уровне носителя. Но наличие таких «лоскутных» знаний было замечено мной и у многих других гиперполиглотов.

На развеивание моего скептицизма повлияло и понимание, что без наличия особого дара Меццофанти не мог бы добиться и половины того, чего ему удалось достичь. В конце концов, многие люди живут на языковых перекрестках в окружении большого разнообразия языков. Некоторые из них даже имеют тягу к их изучению. И тем не менее очень немногие становятся гиперполиглотами. Именно поэтому одним из ключевых аспектов моего исследования было как можно более точное выяснение того, насколько значительные интеллектуальные ресурсы Меццофанти и другие гиперполиглоты задействуют в процессе изучения языков.

Кроме того, я пришел к выводу, что лингвистические способности не могут измеряться количеством языков, на которых человек читает, говорит или переводит. От одного скептического подхода я решил отказаться точно: нельзя автоматически сбрасывать со счетов кого-то только потому, что он, как утверждается, знает или знал слишком много языков. Дисквалификация возможна по другим параметрам, но никак не по этому (впрочем, на тот момент я и не мог бы применить данный критерий, но об этом позже). Я также решил для себя, что не буду судить о способностях гиперполиглотов по меркам концепции «все или ничего». Я счел более подходящим для целей моего исследования подход под условным названием «что-то оттуда, что-то отсюда». Это означало, кроме всего прочего, что в сферу моих интересов должен попадать и тот, кто не владел на уровне родного сразу всеми известными ему языками.

Я увозил с собой убежденность: Меццофанти умел делать с языками многое из того, на что не способно значительное число тех, кто говорил на этих языках с рождения. На первом месте в этом списке стояло его умение проводить быстрый лингвистический анализ, а также удивительная способность к запоминанию новых слов (чему имеются убедительные доказательства). Далее следовала очевидная способность к имитации звуков чужой для него речи и способность быстро переключаться с одного языка на другой. Это уникальные навыки, которые не требуются тем, кто говорит только на родном языке. В том числе и по этой причине гиперполиглотов бессмысленно сравнивать с носителями языка. Для сравнения в стиле «найди десять отличий», возможно, подойдет какая-то другая категория знатоков иностранного языка.

Определившись с ответами на некоторые вопросы, я тут же начал задавать себе следующие. Был ли Меццофанти человеком, единственным в своем роде? Или другие, ему подобные, живут и сегодня, где-нибудь среди нас?


Часть вторая

ПРИБЛИЖЕНИЕ: В поисках гиперполиглотов

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

<p>Часть вторая</p> <p>ПРИБЛИЖЕНИЕ: В поисках гиперполиглотов</p>
<p>Глава пятая</p>

Перед выходом на пенсию Дик Хадсон, профессор лингвистики Университетского колледжа в Лондоне, задался вопросом: кто изучил самое большое количество языков? В середине 1990-х он послал этот вопрос на популярный среди ученых-лингвистов форум LINGUIST List. В шквале ответных сообщений упоминались имена известных гиперполиглотов прошлого, в том числе Джузеппе Меццофанти. Многие выражали сомнения, что верхний предел в количестве изученных языков может быть очень высоким. Вопрос оставался открытым во всех отношениях, являясь стихийным экспериментом, результаты которого никогда не анализировались.

Пару лет спустя Дик Хадсон получил электронное письмо, начинавшееся так: «Сэр, для начала позвольте мне извиниться, что побеспокоил вас, но я увидел написанную вами статью и не мог не ответить». Автор письма, N, наткнулся на сообщение Хадсона и решил рассказать о том, что его дед, сицилиец, никогда не учившийся в школе, изучал языки с такой потрясающей легкостью, что к концу жизни разговаривал на семидесяти, а читать и писать мог на пятидесяти шести[20]. Деду N было двадцать, когда он переехал в Нью-Йорк в 1910 году. Он устроился там железнодорожным грузчиком, что позволило ему общаться с путешественниками, разговаривающими на большом количестве разных языков. N говорил, что однажды наблюдал, как его дед переводит газету на три языка с листа.

В 1950 году, когда N было десять, он сопровождал своего деда в шестимесячном кругосветном плавании. В каком бы порту они ни остановились, его дед знал местный язык. Они побывали в Венесуэле, Аргентине, Норвегии, Великобритании, Португалии, Италии, Греции, Турции, Сирии, Египте, Ливии, Марокко, Южной Африке, Пакистане, Индии, Таиланде, Малайзии, Индонезии, Австралии, на Филиппинах, в Гонконге и Японии. Если предположить, что дед разговаривал на местном языке в каждом порту, он должен был знать как минимум семнадцать языков (включая английский); впрочем, в письме не упоминалось, насколько хорошо он мог говорить на каждом из них.

Еще удивительнее утверждение N о том, что в его семье такой дар – не исключение. «Через каждые три или четыре поколения встречается член семьи, обладавший способностью легко выучить множество языков», – писал он. Его дед однажды рассказал N, что отец деда и двоюродный дед могли говорить на более чем ста языках.

Важность этого сообщения не вызывала сомнений. Влияние генетики на владение языками, в особенности унаследование лингвистических способностей, представляет собой широкое поле для исследований. В 1990-х годах была опубликована замечательная работа, в которой рассматривалась семья, у каждого из членов которой был одинаковый мутировавший ген. Могло ли это служить связующим звеном, ведущим к появлению исключительных способностей? Можно ли говорить о существовании гена гиперполиглотства?

С разрешения N Хадсон передал его письмо в LINGUIST. Узрев необходимость в более подходящем наименовании людей, знающих много языков, Хадсон выбрал термин гиперполиглот. Термин «многоязычный» казался не слишком точным, а «полиглот» – чересчур заурядным. Гиперполиглот, по определению Хадсона, – это человек, говорящий на шести и более языках. Хадсон считал многоязычными такие сообщества, где любой человек, а не только отдельные индивиды, знает до пяти языков. Таким образом, Хадсон обосновал, что человек, владеющий шестью языками и более, должен быть незаурядным. Такие люди не просто полиглоты – они гиперполиглоты.

Гиперполиглоты привлекли внимание Хадсона тем, что их способности выходили за рамки лингвистической теории. Никто никогда не обращался к данному вопросу, за исключением одного известного ему случая – исследования человека по имени Кристофер, знающего двадцать языков и имеющего существенные нарушения функций мозга. К сожалению, N перестал выходить на связь вскоре после того, как его письмо было опубликовано.

Если вы полагаете, что язык – это врожденная и сугубо человеческая особенность, то вопрос о том, сколько языков может выучить человек, выглядит тривиальным. Так как изучение одного языка само по себе является чудом эволюции, изучение многих – это уже перебор. Лингвистический гений заслуживает примерно столько же внимания, сколько марафонец: похвалу и уважение за предельное использование человеческих возможностей, но не научный интерес, который вызовет, допустим, человек, умеющий дышать под водой или взлетать при взмахе рук.

Если бы философа, проповедующего врожденные идеи, прижали к стенке и заставили объяснить феномен гиперполиглотства, он, возможно, ответил бы, что мозг любого новорожденного ребенка оснащен изначальной универсальной грамматикой, эдакой периодической таблицей языков, содержащей основные свойства всех существующих языков и их особенности. Контакт с реальным языком (или языками) приводит в движение некоторые элементы этой таблицы, в то время как оставшиеся неиспользованными исчезают. Так как все языки на планете имеют ограниченное количество уникальных отличий, даже взрослый смог бы освоить их, будь у него достаточно времени. Теоретически в количестве изученных языков предела быть не может. Если большинство людей не используют свои языковые возможности, это всего лишь означает, что они предпочитают резать китовый ус, выращивать идеальную орхидею или лежать на пляже.

Находящиеся по другую сторону теоретической баррикады приверженцы эмерджентизма[21] видят изучение языков не как врожденную способность, а как поведение, вытекающее из ряда более простых, наложенных друг на друга когнитивных навыков. В определенные моменты развития ребенка подобные навыки обогащаются знаниями, которые возводят их на новый уровень сложности. По этой причине первичные грамматические навыки не заложены в мозгу ребенка: мозг затем сам по мере необходимости заполняет пробелы. Итак, приверженец эмерджентизма объяснит феномен гиперполиглотства примерно следующим образом: люди с талантом к изучению языков должны очень легко узнавать и выделять грамматические структуры. Конечно, это требует некой доли интуиции. Но вот загвоздка: с какого момента выделение грамматических структур становится знанием языка? И как можно избежать влияния ранее изученных языков на этот процесс или использовать знание для того, чтобы облегчить изучение следующих?

Тем временем лингвистика, которая в ее прикладном аспекте занимается ликбезом и обучением иностранным языкам, разработала понятие «предрасположенности» к изучению языков. Для этого необходимо было измерить, насколько быстро студент сможет обучиться дополнительному языку. Так как эта концепция была впервые разработана в 1950-х годах, предрасположенность определялась в четырех областях: насколько хорошо человек может воспроизводить звуки, различать грамматические структуры, создавать предложения на основе того, что он анализирует, и понимать связи слов из двух языков.

При этом понятие предрасположенности не имело отношения к гиперполиглотству. Огромное количество исследований, посвященных предрасположенности, было проведено в языковых учебных заведениях Вашингтона (и других крупных городов США), где объектом интереса становились люди, изучившие один язык достаточно хорошо для шпионской деятельности и дипломатической службы. Впрочем, столь массовый охват едва ли представляет интерес.

Даже если гиперполиглотов изучали бы сквозь призму предрасположенности, следовало бы учесть тот факт, что у самой этой концепции есть несовершенства. Например, по результатам стандартизированных тестов можно скорее оценить успеваемость студентов по отдельным предметам, чем уровень способности использовать язык в жизненных ситуациях. По ним также невозможно понять, насколько свободно человек, в конечном счете, сможет овладеть языком: высокая предрасположенность вовсе не гарантирует, что способности не иссякнут в самом начале. Еще важнее отсутствие единого мнения о том, из чего состоит предрасположенность, насколько ее можно развивать и какая ее часть является врожденной. К тому же применение подобного подхода сродни закладке в учебных заведениях бомбы замедленного действия: выявление высокой предрасположенности подразумевает существование низкой, что, в свою очередь, означает насаждение неравенства среди обучающихся. Если вдруг выяснится, что поразительная способность к языкам чаще проявляется у людей определенного пола, сословия, конкретной расы, это будет выглядеть так, будто вы упрочиваете стереотипы. Гораздо безопаснее предположить, что студенты имеют одинаковую базу знаний, и учить всех с соответствующим единообразием.


Хадсон оказался в тупике. Поскольку уникальные достижения в изучении языков нельзя объяснить мистически – божественным даром или договором с дьяволом, – приходится озадачиваться поиском другого объяснения способности некоторых людей быстрее других усваивать и использовать языки. Возможно, они умеют лучше различать оттенки смыслов и точнее имитировать звуки. Лидеры по этой части считаются профессионалами. И все же некоторые заходят гораздо дальше. Как это объяснить?

Общаясь со мной по электронной почте и по телефону, Хадсон упомянул, что он усиленно работал над изучением языков перед тем, как отправиться в те места, где эти языки являются основными. Обычно он справлялся с поставленной задачей, однако по возвращении домой обнаруживал, что его способности неизбежно и стремительно ухудшались. Другие учились быстрее и дольше удерживали в голове знания. Каким образом гиперполиглотам удается сохранять свои языковые навыки? Могут ли обычные люди, изучающие языки, добиться такого же результата?

Помимо этого, Хадсон был обеспокоен негативной тенденцией в обучении иностранным языкам в Великобритании. Политики читали британцам лекции по изучению языков, чтобы те могли получить работу в Евросоюзе, в то время как университеты, заметив, что количество абитуриентов сократилось, закрывали языковые кафедры. Более того, правительство постоянно отправляло за границу преподавателей английского языка, учебники и программы курсов, помогая стране зарабатывать 1,3 миллиарда фунтов стерлингов в год. Другими словами, обучение языкам было направлено на жителей других стран, получавших затем возможность конкурировать с британцами за рабочие места. Ирония происходящего была усилена тем фактом, что к 2005 году благодаря иммигрантам Лондон стал городом, жители которого говорили как минимум на 307 языках, превратившись из столицы моноязычной страны (одной из немногих в Евросоюзе) в самый многоязычный город на планете. Новый подход к обучению иностранным языкам был необходим как никогда раньше.

В это время в Соединенных Штатах нехватка экспертов по языкам в разведывательных службах привела к тому, что надвигающаяся угроза в виде террористической атаки, случившейся 11 сентября 2001 года, была раскрыта слишком поздно. Вырабатывая план по борьбе с терроризмом, правительство США оказывалось в затруднительном положении: нежелание допустить к участию в расследовании бывших иммигрантов (в особенности выходцев из тех же стран, где Аль-Каида вербовала своих сторонников) привело к дефициту экспертов-лингвистов, столь необходимых для выполнения ряда поставленных задач по обеспечению государственной безопасности. Вкупе с отсутствием необходимости в мирное время создавать лингвистические команды эти тенденции привели к истощению некоторых важнейших ресурсов страны: стало меньше специалистов, свободно владеющих языками и знающих иностранную культуру. Профессионалы давно предупреждали о такой опасности; в 1980 году сенатор Пол Саймон опубликовал проникнутую болью иеремиаду «Американец, лишившийся дара речи: противостояние кризису иностранных языков». Финансовая поддержка такой нематериальной сферы, как язык, могла быть простимулирована только кризисом.

Однако корни проблемы гораздо глубже. В неспособности подготовить достаточное количество специалистов по иностранным языкам для правительства и сферы бизнеса обвинили систему образования. Успех в изучении языков всегда считался результатом «самоформирования»: как правило, это заслуга отдельного индивида. Подобный взгляд на вещи возводил барьер между преподавателями и учениками, мешая поддерживать эффективность их усилий и гибкость мышления. Он также сводил на нет возможность быть полезными для страны, что являлось основной целью обучения языкам. Результатом стала полная неспособность системы образования подготовить в обществе благоприятную почву для изучения иностранных языков.

По мнению Хадсона, культурная слепота, социальная инертность и политическое бездействие преграждают путь к изучению языков, которое необходимо и британцам, и американцам. Возможно, методы «олимпийских чемпионов» по изучению языков могли бы подсказать дальнейшие действия, считал Хадсон. «Если бы мы поняли, как наиболее успешные ученики добиваются своих успехов, – сказал он мне, – мы, вероятно, лучше бы знали, как научить обычных людей говорить на большем количестве языков».

Было ли это ключом к разгадке? Хадсону нужно было встретиться с некоторыми чемпионами в изучении языков, чтобы это выяснить.

<p>Глава шестая</p>

На протяжении нескольких последующих лет Хадсон периодически присылал мне по электронной почте имена вновь открытых им гиперполиглотов. «Вы слышали когда-нибудь о Гарольде Уильямсе?» Я отвечал ему, что слышал (Уильямс был журналистом из Новой Зеландии, знающим, по слухам, пятьдесят восемь языков). «А как насчет Джорджа Кэмпбелла?» Да, он был шотландским ученым, который мог «свободно говорить и писать на как минимум сорока четырех языках и практически использовать, пожалуй, еще двадцать», – гласил посвященный ему некролог в Washington Post.

Вскоре выявилась проблема: Хадсон не мог указать мне ни на одного ныне живущего гиперполиглота, поскольку он перестал их находить. В этом плане мы с ним оказались в одинаковом положении. В тот период в сети было очень небольшое количество упоминаний о них. Сейчас на YouTube можно с легкостью найти видео с людьми, выпаливающими сообщения на восьми или десяти языках, но когда я начал свое исследование, я мог только надеяться на появление подобных виртуальных сообществ; да и в Википедии статей об известных полиглотах тогда еще не писали и не обсуждали.

Периодически возникало ощущение бессилия от осознания того, что в современной научной литературе тема гиперполиглотства практически не затрагивается, за исключением исследований десятилетней давности, которые касались мозговых травм или болезней, ухудшающих знание иностранных языков. Наиболее удачный пример был приведен А. Ляйшнером в статье 1948 года, написанной по-немецки: в ней он упоминает Георга Сауэрвайна (1831–1904), немца, который, вероятно, говорил и писал на двадцати шести языках (впрочем, «в остальном он был бездарностью», язвительно добавлял Ляйшнер). Остальных пациентов автор статьи называл «очень талантливыми». Он пытался понять принципы, по которым языки распределялись в мозгу человека, исследуя, знание каких языков ухудшалось вследствие мозговых повреждений. Создавалось впечатление, что гиперполиглоты интересовали исследователей лишь тогда, когда переставали таковыми быть.

Однако напасть на упоминания о необычных людях, обладающих талантом к изучению языков, можно в газетах, главным образом в некрологах. В газетном архиве я обнаружил историю Елизаветы Кулман, девочки, родившейся в Санкт-Петербурге в 1809 году и решившей стать русским Меццофанти. Еще до достижения шестнадцатилетнего возраста она разговаривала на греческом, испанском, португальском, «саламанском», немецком и русском. В общей сложности она овладела одиннадцатью языками: из них на восьми, как было сказано, говорила свободно. Несмотря на это, Елизавете не суждено было сравняться с Меццофанти: с одиннадцати лет она спала не больше шести часов в сутки, чтобы посвятить больше времени учебе. Недостаток сна истощил ее настолько, что в семнадцать она умерла.

В том же архиве находилась история Айры Т. О’Брайена, американца, работавшего кузнецом в Роуме, штат Джорджия. Айра получил прозвище «роумского просвещенного Вулкана». В статье, датированной 1898 годом, указывалось, что О’Брайен говорит на греческом, немецком, французском, испанском, латыни и других языках. Будучи тихим и скромным, он характеризовался как человек «богатырского телосложения» и «недюжинной силы». Автор задавался вопросом: почему «человека с таким неоспоримым талантом удовлетворяла скромная профессия кузнеца»?

Одним из возможных ответов является то, что «скромная профессия кузнеца» в те годы была путевкой в жизнь. В 1838 году губернатор штата Массачусетс Уильям Эверетт упоминал в своем обращении к преподавателям о «просвещенном кузнеце» из Коннектикута Элиу Барритте (1810–1879), который выучил пятьдесят языков без чьей-либо помощи. Двадцативосьмилетний Барритт увлекался лишь двумя вещами: физическим трудом и чтением на иностранных языках. Он всегда говорил, что не искал признания и почестей, которые стали следствием выступления Эверетта. На протяжении десяти лет он учился читать на нескольких иностранных языках, что оказалось попыткой превзойти достижения его умершего старшего брата, а также ковал садовые тяпки и колокольчики для коров. Он с гордостью рассказывал, что приносил с собой в кузницу латинскую и греческую грамматики и изучал их во время перерывов в работе. Но ни тяпки, ни знание языков не приносили ему дохода, и тогда в поисках дополнительной работы переводчика Барритт обратился к одному известному жителю Ворчестера. Тот опубликовал в газете объявление, которое попалось на глаза Эверетту. Поэт Генри Уодсворт Лонгфелло предложил Барритту учиться в Гарварде, но тот отказался, сказав, что без кузнечной работы заболеет. Еще до Пола Баньяна и Джонни Эпплсида Барритт явил собой яркий пример американского умения добиваться всего самостоятельно и веры в самосовершенствование.

Барритт обладал той гибкостью, которая так знакома американцам. Он олицетворял собой веру в самосовершенствование, все еще передающуюся на генетическом уровне. Однако его лингвистические достижения вскоре оказались практически забыты, чего и следовало ожидать. Когда я посетил публичную библиотеку Нью-Бритена в Коннектикуте в поисках информации о Барритте, сотрудники сказали, что я первый, кто захотел узнать, чего он достиг (или утверждал, что достиг) в области иностранных языков: других исследователей больше интересовала одна из его последних работ, где он высказывался в пользу упразднения армии. Когда я попросил у работников библиотеки разрешения порыться в книгах Барритта, они, к своему удивлению, обнаружили там издания на различных языках: Новый Завет на языке хиндустани, грамматику тамильского языка, португальский словарь, крохотную копию «Одиссеи» на греческом, завернутую в клеенку и перевязанную плотной красной тесьмой. Барритт углубленно изучал португальский, фламандский, датский, шведский, норвежский, исландский, уэльский, гэльский и кельтский. За ними следовали русский и другие славянские языки, затем сирийский, халдейский, самаритянский и эфиопский. Один из биографов, Питер Толис, наградил Барритта знанием тридцати языков, биографическая энциклопедия Найта упоминала о девятнадцати[22]. Когда я посетил Американское антикварное общество в Ворчестере, библиотекой которого Барритт также пользовался, то обнаружил, что они располагали словарями и учебниками грамматики гораздо меньшего количества экзотических языков, чем то, которым, по словам самого Барритта, он владел. В 1837 году в их коллекции были книги на тридцать одном языке; на восьми из них можно было найти только копии Нового Завета. Интересно, что в библиотеке общества также содержалось несколько книг на языках американских племен, а именно массачусетском и языке наррагансетов. Но Барритт не стал затруднять себя изучением этих языков: для янки родом чуть ли не из лесной глуши языки коренных жителей Нового Света не казались экзотическими и не имели такого значения, как, скажем, халдейский или самаритянский. «Его непреодолимое и нестабильное влечение к изучению языков было не самоцелью, – писал Питер Толис, – а средством восхождения по социальной лестнице, неким интеллектуальным упражнением, которое он использовал во время отдыха от кузнечного дела».


Элиу Барритт


Барритт никогда не утверждал, что говорит на иностранных языках, – он упоминал лишь о чтении на них. В период наиболее интенсивного изучения языков он тратил четыре часа в день (час за ланчем, три вечером) на учебу и отмечал свои успехи в специальном гроссбухе примерно следующим образом:

«9 июня. 68 строк на древнееврейском, 50 строк на кельтском, 40 страниц на французском, 3 часа изучения сирийского, 9 часов ковки».

Или так:

«10 июня. 100 строк на древнееврейском, 85 страниц на французском, 4 службы в церкви, изучение Библии днем».

В 33 года Барритт внезапно забросил и языки, и инструменты, осознав, как он сказал жителям родного города, что «помимо удовольствия от учебы есть другие вещи, ради которых стоит жить» и что «говорить лучше на живом языке», а сердце его «стремится к правде и добродетели».

Пользуясь своей невероятной лингвистической известностью, он внес вклад в проведение реформ в США, отмену рабства и уменьшение платы за пересылку писем через Атлантику; наконец, написал тридцать книг. Говорят, он стал настолько знаменит, что с него не брали плату за номер в отеле или переправу на лодке. Позднее он возобновил изучение языков, делясь чудесами санскрита с девушками из Новой Англии. Как бы я хотел взглянуть на эти уроки санскрита для молодых леди-янки, во время которых мистер Барритт делился с ученицами своим энтузиазмом под тихий шелест их длинных юбок. После его смерти в 1879 году друзья отмечали его «детскую непосредственность и прекрасный характер».

В 1841 году знаменитый френолог Лоренцо Найлс Фоулер снял гипсовый слепок черепа Барритта. Это был, возможно, первый случай, когда способностям полиглота отвели определенное место в голове, пусть и с помощью френологии, которая некоторое время была модной, хотя позже удостоилась звания лженауки. Френологи считали поверхность человеческого черепа своеобразной картой способностей человека, его личности и характера. Своей задачей френологи видели установление связи размера и формы тридцати семи участков черепа с такими понятиями, как, например, «почитание» и «покладистость».

Вот что заключил Фоулер по результатам проведенного исследования.

На френологической карте орган, отвечающий за языки, находится в области вокруг глаз, впрочем, эта область не была особенно выдающейся у Барритта. Но Фоулер, очевидно, знал, что кузнец не говорил на пятидесяти языках, а только читал на них, поэтому он приписал талант кузнеца области под названием «форма».

В своей приписке к френологическому журналу некий исследователь (возможно, это был уже не Лоренцо Фоулер) выразил изумление по поводу того, как эта область выглядела на черепе Барритта, отметив, что «способность удерживать в памяти буквы и слова, за которую отвечает эта область, больше всего помогала ему в изучении языков». По мнению френологов, «форма» – это внешнее отражение участка мозга, который отвечает за запоминание фигур, лиц, картинок и написание слов. Чтобы запоминать слова, Барритт обращался к области под названием «возможности», которая была у него «просто огромной». Фоулер писал, что, судя по этой области, Барритту был «дарован такой объем фактической и литературной памяти, которому, возможно, нет равных в мире»; «очевидно, он знал ВСЕ». Мне не удалось отыскать слепок черепа Барритта. Полагаю, он разделил участь самого Барритта.


Элиу Барритт в профиль


В австралийском газетном архиве я нашел хвалебную статью, написанную американцем Джереми Кёртина о Меццофанти и других полиглотах. Мне нравится, что, согласно этим отзывам, каждый последующий полиглот оказывался искуснее своего предшественника.

Семьдесят – не предел?


Жил ли когда-нибудь на свете лингвист, знакомый с бо́льшим количеством языков, чем скончавшийся на днях мистер Джереми Кёртин, переводчик «Quo Vadis»?

Скорее всего, нет. Даже сам он не мог сказать точно, сколькими языками владел. Впрочем, очевидно, что он изучил в свое время не менее семидесяти различных говоров и диалектов.

Пожалуй, его ближайшим соперником был Джузеппе Меццофанти, великий итальянский кардинал и хранитель ватиканской библиотеки, скончавшийся в Риме в 1849 году. Меццофанти мог легко и бегло говорить и писать на пятидесяти восьми живых языках и имел как минимум частичные знания большинства мертвых. В общем и целом он знал сто четырнадцать языков и диалектов. Он удостаивался аудиенции венгерского аристократа, индусского ученого, китайского мандарина и берберского вождя из Кордофана и беседовал с ними на их языке.

Бартольд Нибур знал двадцать языков в возрасте тридцати лет и затем выучил гораздо больше, углубившись в такие редкие диалекты, как венгерский, финский, бискайский и один из татарских. Но даже эти достижения затмил необыкновенный Иоганн Баратьер, в пять лет знавший помимо родного немецкого греческий, латынь и французский. В двенадцать он составил ивритский словарь, в тринадцать опубликовал перевод путевых заметок Вениамина Тудельского. К концу жизни (он скончался в девятнадцать лет) он говорил и писал на тридцати трех языках.

И наконец, Конон Габеленц и его еще более талантливый сын Георг Габеленц, освоивший более ста иностранных языков.

Газетная статья о полиглотах


В библиотеках я постоянно натыкался на заметки о случаях эксплуатации родителями детей, имеющих необычные способности. Одним из наиболее ярких примеров была Уинифред Сэквилль Стоунер младшая (1902–1983). В 1928 году Time Magazine сообщал, что к девяти годам Шери (как ее прозвали) изучила тринадцать языков и сдала вступительный экзамен в Стэнфордский университет[23]. Единственным ее конкурентом в борьбе за всеобщее восхищение был вундеркинд по имени Уильям Джеймс Сидис (1898–1944), которого приняли в Гарвардский университет в возрасте двенадцати лет, отметив его необычайную одаренность в области математики и философии. При этом все достижения Уильяма являли собой результат настойчивого родительского воспитания (Сидис умер в сорок четыре года, вторую половину своей жизни выполняя черную работу[24]).

Шери выпал тот же жребий. Ее мать, волевая женщина Уинифред Сэквилль Стоунер, навязала дочери «естественное образование», которое было направлено на развитие ее таланта: отказавшись от «глупых» колыбельных, она вешала над кроваткой ребенка красочные картинки и читала ей Библию, мифы и античную литературу на латыни. Будучи еще ребенком, Шери получила печатную машинку для записи сочиненных рассказов и стихотворений (Сидис занимался этим в четыре года) и набрала на ней свою историческую поэму из девятнадцати двустиший, начинавшуюся так: «Пятнадцатый век. Девяносто второй. Колумб бороздит океан голубой // Нашел он ту землю свободных людей, которую ныне зовем мы своей».

В 1921 году мама Стоунер (как ее называли) попыталась скрыть новость о том, что ее шестнадцатилетняя дочь-вундеркинд встретила взрослого французского графа, кругосветного путешественника Шарля Филиппа де Брюш, и вышла за него замуж спустя тринадцать дней после знакомства. Судя по всему, граф, отчаянный авантюрист и охотник за манускриптами, идеально подходил гениальной девушке-подростку. Кроме того, он говорил на семнадцати языках. К сожалению, в 1922 году он скончался в Мехико; незадолго до этого Шери – и, вероятно, ее родители – обнаружили, что он был не аристократом, а художником по имени Чарльз Филипп Кристиан Бруч, не имевшим ни гроша в кармане и, для полноты картины, отнюдь не говорившим на семнадцати языках.

Пару лет спустя мать и дочь отправились в кругосветное путешествие «в поисках гениев». Их сопровождала шестилетняя Лорейн Джейлет, жительница Нью-Йорка, «гений», знающий шесть языков (нет никаких данных о том, сколько гениев им удалось найти во время путешествия). Шери успела выйти замуж, развестись и в 1930 году оказалась на пороге новой помолвки, как вдруг объявился «воскресший» Бруч. Шери отделалась от него, но на всякий случай отменила новую свадьбу. Последний всплеск интереса СМИ к ее персоне произошел в 1931 году по случаю подачи ею судебного иска против своего любовника. Остаток жизни Шери провела в Нью-Йорке. После ее третьей свадьбы в народе стали шутить, что Шери знает восемнадцать языков, но ни на одном из них не может сказать «нет».

Благодаря контактам с лингвистами я узнал о менее драматичной истории Кена Хэйла, высокоуважаемого лингвиста Массачусетского технологического института и мирового чемпиона по знанию языков национальных меньшинств, скончавшегося в 2001 году. Коллеги приписывали ему знание пятидесяти языков. Он начал изучать их в школе-интернате в Аризоне, сначала освоив испанский, а затем узнав языки племен джемез и хопи (аборигенов американского юго-запада) от своих соседей по комнате. Окончив колледж, он со своей будущей женой Салли отправился в качестве волонтера в туберкулезные лечебницы Аризоны, где записывал на аудиокассеты послания не умевших писать представителей индейских племен своим родственникам.

Хэйл был не единственным лингвистом, способным быстро осваивать огромное количество не родственных друг другу языков. Однако он выделяется среди них по количеству историй, посвященных его способностям. Пожалуй, каждый, с кем я беседовал на лингвистических конференциях, знал хотя бы одну такую историю или человека, который мог рассказать нечто подобное как очевидец. Однажды Кен вел беседу со служащей ирландского посольства на ее родном языке, пока она не начала умолять его остановиться, сказав, что знает ирландский хуже его. Японский он выучил, посмотрев небольшой сериал «Сёгун» с субтитрами. В другой раз, будучи в Австралии, он попросил знакомого аборигена по имени Джордж Робертсон Джампиджинпа обучить его местному языку. Урок начался в десять утра, а к ланчу Хэйл, не знавший до того дня ни слова на этом языке, уже свободно на нем разговаривал. Всеобщее восхищение его талантами разделяли и коллеги, говоря о проделанной им научной работе, что «она не могла быть выполнена человеком, не являющимся от природы полиглотом и тем, для кого этот язык не был родным» (так писал лингвист Виктор Голла). Казалось, коллег-лингвистов не беспокоило, что сам Хэйл ненавидел окружавшие его мифы. «Опять они за старое», – ворчал он, услышав очередную историю.

Один из полезных способов оценить возможности гиперполиглота состоит в том, чтобы выяснить, на каких языках он «разговаривает», а на каких «говорит». О себе Хэйл сообщал, что разговаривать мог лишь на трех языках (английском, испанском и вальбири – языке австралийских аборигенов). На остальных он только говорил, то есть мог произнести несколько слов на несколько тем, но не мог применить знания в различных житейских ситуациях – например, предложить спутнику первым войти в дверь, поскольку те кусочки языков, которые он знал, не включали в себя такие выражения, как «только после вас» или «молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет». На некоторых языках он затруднялся сказать даже такое простое слово, как «да». Все это относится к области «разговора», и Хэйл признавался: такими навыками он не владеет. Здесь уместно вспомнить историю, как он, прочитав за время авиаперелета самоучитель финского языка, начал говорить по-фински, приземлившись в аэропорту Хельсинки. Это лишь один пример умения «говорить» на языке (та же ситуация была с норвежским языком).

Один из его сыновей, Эзра, рассказывал, что знание языков помогало его отцу во многих случаях: оно добавляло красок в повседневную рутину; оно растапливало лед в неловких ситуациях; оно отделяло его от окружающих и помогало преодолеть стеснительность. «Помню, как решил снять его на видео и предложил ему взять на кафедре аудиовизуальных технологий видеокамеру, – рассказал мне Эзра. – Его реакцией было что-то типа: “Ты с ума сошел? Мы не можем вот так запросто туда прийти и попросить камеру”. Когда же мы все-таки туда пришли и рассказали, чего хотим, три сотрудника кафедры пришли в восторг от нашего плана. Отец при этом лишь неловко молчал.

Вот если бы видеооборудование требовалось взять в китайском посольстве, он бы сам проявил инициативу, пошел туда не раздумывая, поговорил с ними по-китайски, а еще лучше на каком-нибудь редком диалекте, и, конечно, получил бы желаемое. Но так как у него не было ничего общего с теми, кто работал на кафедре Массачусетского технологического института, он просто боялся туда идти».

Как и Меццофанти, Хэйл оказался пойман в объектив славы, поэтому его подход к изучению языков по принципу «что-то оттуда, что-то отсюда» из-за благоговейного трепета (или зависти) превращался в представлении окружающих во «все или ничего». Его талант становился публичным постепенно. Сначала он демонстрировал свою виртуозность в университете; затем репутация ученого вкупе с его дружелюбным великодушием привели к появлению более широких возможностей для изучения новых языков. В итоге появлялось все больше свидетелей, готовых поведать о его способностях репортерам. Впрочем, под вуалью славы скрывался все тот же робкий и скромный Хэйл, и именно этими качествами коллеги объясняли его стремление отречься от приписываемых ему достижений. Они считали, что он просто не хотел сознаваться в том, что это правда. Скорее всего, большинство историй действительно являлись мифами, а Хэйл не хотел выглядеть человеком, одержимым языками. Но люди хотели верить именно мифам, причем до такой степени, что попросту отказывались верить опровержениям. В качестве примера приведу интервью, которое он дал в 1996 году.

Хэйла спросили:

– Вы знаете, что вы своего рода легенда в области изучения языков. Ведь вы знаете столько языков и так быстро их учите. Можете дать несколько советов по этому поводу?

– Я легенда? Это абсолютная выдумка! Позвольте мне развенчать этот миф! Я скажу вам правду. Не вырезайте эту часть интервью!

– Обещаю, – ответил журналист.

– В действительности я знаю только три языка, включая английский. Поэтому выучил я всего два: вальбири и испанский. Это те два языка, про которые я могу сказать, что знаю их.

– А как же навахский?

– Я знаю о нем многое, но не могу общаться на навахском.

– Но это неправда.

– Самая что ни на есть правда. Я не могу общаться на навахском. Я могу на нем что-нибудь сказать, и люди станут думать, что я общаюсь, но если человек мне ответит, я не смогу адекватно отреагировать. Говорить на языке и общаться на нем – это абсолютно разные вещи. Общение на языке действительно отличается от знания некоторых слов.

После этого он все же поделился некоторыми методами, с помощью которых он сшил свое лингвистическое лоскутное одеяло. Сначала, сказал он, вам нужно разобраться со звуками, поэтому попросите носителя языка произнести слова, обозначающие части тела, окружающие предметы, названия животных, деревьев. Пятьдесят слов дадут вам основное представление, для тональных языков потребуется больше. Затем попросите обучить вас нескольким существительным и глаголам и начинайте строить предложения. Научитесь строить именные словосочетания. Активно используйте все новое, не полагайтесь только на учебник, где все для вас разжевали. «Мне удается выучить в десять раз больше, если я следую этому методу, потому что таким образом я могу себя слышать. Это необходимо. Нельзя просто смотреть на это», – сказал Хэйл.

Хэйл также порекомендовал как можно раньше учиться строить сложные предложения. В школе к этому приступают слишком поздно, но поскольку такие предложения часто попадаются в примерах, выучить их несложно. Так что научитесь строить придаточные предложения, потому что тогда, даже не зная слово «бита», вы сможете сказать «та штука, с помощью которой вы бьете по бейсбольному мячу». «Сам я никогда не пробовал следовать этому совету, но если бы я когда-нибудь начал изучать еще один язык, я знаю, что такая конструкция мне бы пригодилась. И конечно, когда ты можешь использовать сложные предложения, это производит должный эффект».

Насколько мне известно, никто не оценивал способностей Хэйла и не пытался каким-то образом измерить его когнитивные навыки. «Воспринимайте способности Кена так, как вы, возможно, воспринимаете способности Моцарта, – написал мне в электронном письме Сэмюэл Джей Кейзер, лингвист из Массачусетского технологического института. – Талант Кена к изучению языков очень похож на талант Моцарта, это потрясающий дар, неврологическая подоплека которого неизвестна».


Гиперполиглоты представляются мне иллюстрациями желания современных людей чувствовать связь со всем миром с помощью иностранных языков. Уроженец Австрии, ныне проживающий в Нью-Йорке, художник Рейнер Гэнал помог мне понять, как возникает это желание и во что оно выливается.

Гэнал – долговязый темноволосый мужчина, если судить по снятому им видео. Приходящие от него электронные письма полны ошибок и опечаток, и у меня создалось ощущение, что он либо постоянно торопится, либо печатает во время поездки на мотоцикле. С 1992 года он создает разнообразные видеопроекты, посвященные изучению японского, греческого, арабского, корейского, китайского и других языков. Он записал на видеокассету, как он читает на арабском и китайском, и однажды организовал выставку материалов, использованных им при изучении японского языка. При этом он называл скульптурой коробки с видеолентами, содержащими записи общей длительностью в пятьсот часов. Сначала я удивился, узнав, что он никогда не пытался научиться свободному владению каким-либо из известных ему языков. Такое желание Гэнала сознательно оставаться лингвистическим «недоучкой» можно подвергать изучению и критике. Но, как я вскоре убедился, в этом был свой смысл. До 1992 года он был заинтересован в аккумулировании языков и мог бегло говорить на пяти из них, затем, столкнувшись с тем, что он не может овладеть всеми языками в совершенстве, он превратил в искусство само по себе изучение языков. Он считает себя «полупрофессиональным дилетантом». «Я могу сказать фразу “я не террорист” на одиннадцати языках», – острит он в одной из своих видеозаписей (оставаясь верным своим ошибкам в правописании: «Это похоже на поэзию или на провокацию», – объяснил он мне однажды).

Его эссе «Странствующая лингвистика», написанное в 1995 году, возможно, когда-нибудь послужит чем-то вроде манифеста для гиперполиглотов и людей, интенсивно изучающих языки. В нем Гэнал говорит об исторической подоплеке его собственных попыток выйти за пределы родного языка. «Существует много причин, по которым люди, добровольно или нет, начинают изучать иностранный язык, – писал он. – Я хочу рассмотреть несколько побудительных причин, которые, по сути, могут быть взаимосвязаны: образовательная, политическая, колониальная, миграционная и психологическая».

Гэнал указывает на тот факт, что в Средние века люди изучали такие языки, как латынь, древнегреческий и арабский с целью получить возможность читать важные в культурном плане религиозные и научные тексты (такого рода чтение помогло бы Джузеппе Меццофанти в начале его карьеры). В эпоху расцвета национализма в Европе те останки лингвистических программ, которые сохранились в школах, являлись отражением национального самосознания. Позднее, в эпоху исследований, колонизаций и строительства империй некоторые европейцы изучали языки аборигенов для того, чтобы впоследствии покорить их, и в то же время колонизированные народы изучали языки своих поработителей.

Сегодня же, утверждает Гэнал, стремление к изучению языков связано с туризмом, миграцией и, в частности, шопингом: знание иностранного языка связывает продавца и покупателя, оно является показателем того, насколько убедительно вы можете изобразить туриста, владельца магазина, хозяина отеля или рабочего. Оставьте в стороне холодную вежливость дипломата, невидимость шпиона и замысловатые этимологические трюки востоковеда: эти характеристики больше не уместны. В туристическом, коммерческом контексте носители языка учатся приспосабливаться под акценты и грамматику иностранцев, меняя (если не снижая) критерии оценки языковых характеристик своих гостей. Ирония заключается в том, говорит Гэнал, что мгновенное удовольствие от шопинга несовместимо с трудозатратами, необходимыми для изучения языка. Покупка новенького словаря или скачивание подкаста для изучения языка X может показаться хорошей идеей, но не поможет вам приобрести знания.

Взгляды Рейнера подразумевают европейский контекст, но статистика показывает, что миграцией и туризмом вскоре будет охвачен весь мир. С 1960 по 2005 год количество мигрантов по всему миру удвоилось: семьдесят пять миллионов в 1960 году превратились в сто девяносто один миллион в 2005 году. По статистике Всемирного банка за 2005 год, из десяти главных миграционных потоков (без учета России) шесть были направлены в страны, где не говорят на языках мигрантов[25]. Большое количество мигрантов переместилось в Европу из Центральной Азии, Южной Азии и Северной Африки, а это означает, что люди перемещались преимущественно из одних многоязычных стран в другие. Можно сделать предположение, что, устроившись на новом месте, они добавили новые языки в свой лингвистический репертуар. Что касается туризма, то в 2008 году по всему миру насчитывалось 924 миллиона туристов, однако Всемирная туристская организация предполагает, что к 2020 году их число увеличится до 1,6 миллиарда человек в год (в 1960 году путешествовало всего двадцать пять миллионов человек; это означает, что рост числа путешественников за последние пятьдесят лет составил 3596 процентов!). Рост популярности туризма влечет за собой резкое повышение интереса к языкам, так как торговцы и работники сферы услуг стремятся говорить на языке своих клиентов. Использование английского в качестве языка межнационального общения является частью общей тенденции. Американцы воспринимают это как подтверждение ведущей роли экономики и военной мощи США, британцы видят в этом проблеск былой славы своей империи. Однако для всех остальных это всего лишь лингвистический инструмент, дающий возможность уехать куда угодно, поговорить с кем угодно и продать товар кому угодно.

Эссе Гэнала заставляет нас обратиться к теме пластичности мозга[26]. Я называю стремление к лингвистической адаптации «волей к пластичности». Эта формулировка намеренно перекликается с известным выражением немецкого философа Фридриха Ницше «воля к власти», обозначающим движущую силу, изменяющую стабильное бытие людей, обществ и даже природы. В двадцать первом веке нашей версией этого выражения будет именно «воля к пластичности», причем подразумевается определенно нейрологическая «пластичность». Воля к пластичности – это «непрерывное нарастание» кругооборота в нейронных цепях, в том числе и языковых. «Пластичность – это врожденное свойство мозга, – писал гарвардский нейролог Альваро Паскуаль-Леоне, – и она представляет собой последствие эволюции, позволяющее нервной системе адаптироваться к новому окружению.

Вы можете заметить волю к пластичности в любой области применения языков. Автор бестселлеров, гуру самосовершенствования Тим Феррисс опубликовал пособия по «обтесыванию языков», обещающие помочь вам изучить язык за три месяца. У писательницы Элен Джовин, живущей в Нью-Йорке, есть блог, в котором она описывает свой проект по изучению тринадцати языков за три года; затем она собирается написать об этом книгу. Почти одновременно вышли в свет мемуары американских писательниц об изучении иностранных языков: «Сны на хинди» Кэтрин Рассел Рич и «Сны на китайском» Деборы Фоллоуз. Менее заметным, но очень привлекательным является случайно обнаруженный мной международный клуб изучения языков Hippo Family Club. Он был основан в 1981 году японским редактором Йо Сакакибара. Его заинтересованность в развитии методов изучения языков и преданность мировой гармонии были подытожены в девизе: «Каждый может разговаривать на семи языках». Правда, за свое краткое пребывание среди членов клуба я не встретил ни одного человека, говорящего на семи языках, но атмосфера дружелюбия и веселья, бесспорно, вдохновляет членов клуба на мысли о том, что когда-нибудь они все же достигнут поставленной цели.

Изучая материалы о «Гиппо» (под этим названием клуб известен в Японии, Южной Корее и Мексике; в Штатах его называют языковым клубом Lex), я узнал об увлечении дублированием детского лингвистического опыта. «Наше исследование показывает, что любой человек в любом возрасте может овладеть новыми языками. К сожалению, традиционный способ изучения языка в классной комнате, которым пользуется большинство людей, не обеспечивает атмосферы, способствующей приобретению знаний. Дети не учатся своему родному языку, разламывая язык на грамматические и лексические кусочки или заглядывая в словарь, так почему же и дети, и взрослые изучают иностранный язык именно таким способом?»[27]

Гипповцы, как они себя называют, посещают еженедельные занятия, на которых поют, играют и декламируют на базовом наборе языков; возвращаясь домой, они должны слушать специальные диски, на которых записаны рассказы на тех же языках, включая их родной[28]. Таким образом они усваивают интонацию предложений, так называемые большие волны. Затем настает черед малых волн – отдельных звуков, а также значений слов.

Заинтригованный таким подходом, я решил посетить клуб Hippo в Чиуауа, Мексика, где останавливался с семьей и встречал членов клуба. Некоторые из них поведали мне, что слушали рассказы на французском и японском и в какой-то момент внезапно осознавали, что понимают значения слов. Они подчеркивали, что не прилагали особых усилий: обучение происходило «естественным способом». Гипповцы твердо убеждены, что клуб их не «обучает». При любом моем упоминании слова «обучать» люди приходили в негодование. «Мы не обучаем языкам, – говорили они. – Мы предпочитаем слово “поддерживать”». Свой метод, разительно отличающийся от школьного, они рекламируют как метод без тестов, оценок и преподавателей. Аналогичным образом гипповцы не «изучают» язык, а «приобретают» его. В этом плане они подобны детям, которые впитывают язык.

На мой взгляд, дело здесь даже не в методе, а в создаваемых условиях. И в любом случае хочется узнать: насколько действенными являются такие методы? Элизабет Виктор, исполнительный директор языкового проекта Lex, говорит, что может говорить «примерно» на пяти языках. Она объясняет это так: «Я могу вести дела на японском, могу найти потерянный багаж на испанском и французском, заводить друзей на китайском, и кроме того, могу сказать “я голодна” или “я устала” и, возможно, понять то, что мне ответят». Для нее разговаривать на языке значит общаться и обмениваться информацией, а вовсе не владеть языком свободно или «на уровне родного». К сожалению, из-за полного отрицания гипповцами каких бы то ни было тестов у организации нет никаких доказательств того, насколько хорошо работают их методы.

Поэтому одной из моих целей в Чиуауа был поиск доказательств. Я пообщался некоторое время с милой японкой-подростком Томоко Сузуки, проиллюстрировавшей, что может клуб Hippo. Поскольку ее отец Кенши Сузуки является главой японского филиала Hippo и преемником Йо Сакакибары, девочка выросла в атмосфере встреч членов клуба, постоянного воспроизведения дисков с рассказами на чужих языках и непрерывного потока иностранных гостей в доме. Ее родители тоже познакомились в этом клубе.

– Сколько языков ты слышала, пока росла? – спросил я.

– Девятнадцать. В основном японский, но вообще девятнадцать.

Ее способности примерно в двенадцати из них (включая русский, малайзийский, французский и китайский) ограничивались декламированием гипповского кредо. Зато несколько лет, проведенных в Соединенных Штатах, позволили ей говорить на английском почти без акцента. Когда я встретил ее в Мексике, она жила там уже три месяца, участвуя в годичной программе обмена. Мексиканские гипповцы хвалили ее знание испанского, уточняя, что у нее небольшой чиуауанский акцент (например, она могла «ч» произносить как «ш»). Тем не менее гипповский метод не уберег ее от казуса, часто случающегося с людьми, изучающими третий язык: языки, которые она знала, стали смешиваться у нее в голове. Позвонив родителям из Мексики в первый раз, Томоко не могла вспомнить ни слова по-японски, а при нашем разговоре в кафе в ее речи постоянно проскакивали испанские слова.

– Ты можешь сказать, что говоришь по-русски? – спросил я.

– Нет, на этом языке я могу только представиться. Но я все-таки говорю по-испански, и для меня он, эмм… как бы это сказать, очень особенный.

Этим же вечером мне удалось воочию наблюдать, как проходят занятия в Hippo. В Чиуауа местом проведения встреч членов клуба служит вытянутая комната с бетонными стенами, в которой есть айпод, подключенный к сети Интернет. Около шести семей прошли внутрь, приветствуя друг друга. Они представлялись мне на английском, а когда узнавали, что я немного говорю по-испански, переключались на испанский. Встреча началась с того, что руководитель клуба Мигель Дюран включил ритмичные песни на немецком, китайском, английском и японском языках, после чего люди начали махать руками и делать быстрые па. Не привыкший к таким действиям, я последовал примеру других взрослых, переступавших ногами так же непринужденно, как дети. Затем мы сели в круг и начали по очереди передавать микрофон тем, кто выучил определенные монологи или рассказы на различных языках. Дети, в основном сидевшие на коленях родителей, первыми нагло выхватывали микрофон и невозмутимо декламировали свои рассказы. Когда очередь дошла до меня, я решил щегольнуть и представился на испанском (в котором я к тому времени уже попрактиковался) и на китайском. В конце моего выступления все зааплодировали.

Мы устраивали языковое караоке, игры, подобные тем, что можно встретить в детском саду, и разгадывали лингвистические кроссворды. Любой кусочек языка, добавляемый в общую копилку, считался уместным и поощрялся. Одобрительная ответная реакция группы, вероятно, побуждала участников учиться дальше. По тому, что я услышал, я мог сделать вывод, что произношение членов клуба не было идеальным, но вряд ли это имело какое-либо значение, ибо здесь собирались любители, создававшие праздничную атмосферу общения. Затем в мою честь был дан обед, главным блюдом которого стало тамале[29], и я получил возможность пообщаться с родителями детей. Отец одного ребенка был инженером-системотехником, другого – продавцом в аптеке, третьего – инженером-технологом. Из разговора с ними я понял, что экономический аспект этих занятий был не менее значимым, чем психологический. Членами клуба были мексиканцы, относящиеся к среднему классу, не имеющие возможности дать выход своим лишь косвенно связанным с языками устремлениям каким-либо иным образом. Будь они побогаче, они бы отправили своих детей в лагерь; будь они беднее, у них не было бы времени на занятия в Hippo. Они приходят сюда потому, что хотят, чтобы их дети знали не только английский язык. По мнению родителей, это позволит их детям получить в будущем преимущество на рынке труда, поскольку английский требуется везде. Мигель Дюран сказал мне, что люди приходят в Hippo, ожидая, что это поможет им улучшить их английский, но poco a poco[30] их целью становится изучение других языков. Как заметил один из отцов: «Я не хочу учить семь языков – я хочу улучшать те, которыми уже владею. Но дело в том, что никто не знает, что случится в будущем, какие языки понадобятся нашим детям». Чед Нилеп, этнограф, изучающий гипповцев, поведал мне, что не все они считают себя мультилингвами. Но их клуб при помощи псевдопогружения в язык дает людям право считать себя мультилингвами, а значит, гражданами мира.

Желание быть космополитом, причем не в плане знания английского, а в более широком смысле этого слова, занимает определенное место на временно́м отрезке политической эволюции многоязычия. Давайте обратимся ко времени лингвистической дикости, когда каждое кочующее племя лепетало что-то на собственном диалекте и в каждой пещере и на водопое можно было услышать бесчисленные версии языков… Развитие каждого из этих языковых кодов не имело ни начала, ни конца до тех пор, пока племена не оседали на одном месте, не объединялись в семьи и не организовывали поселения, обретая, таким образом, собственный дом. Спустя тысячи лет эти поселения превратились в растущие города, что привело к уничтожению многих языков. В приграничных городах люди продолжали говорить на нескольких языках, то же самое делали и те, кто перемещался между городами: торговцы, путешественники, чиновники и религиозные проповедники; женщины, выходившие замуж за людей, говорящих на другом языке; представители элиты и все те, кто жил в местах, где экономические и политические связи требовали знания языка соседей.

Тысячи лет спустя над этим многоязычием нависла угроза, связанная с наступлением эры национализма. Примерно на 250 лет моноязычие стало превалировать в большинстве стран, так как государственные границы совпадали с языковыми. Эта гармония была нарушена в процессе ослабления границ и неконтролируемого расширения межнациональных связей.

Если мы перенесемся во времени к окончанию «холодной войны», то увидим, что эпоха мононациональных государств осталась в прошлом. Деньги, информация и труд ищут возможности свободного пересечения национальных границ. «Плавильный котел» – суровое испытание, породившее монолингв и отсортировавшее мультилингв, – больше не ассоциируется с прогрессом и гармонией. Лингвистическая неоднородность снова процветает. Наряду с обретенной этнической гордостью пришло и осознание того, насколько исторически важно говорить на родном языке. Это выглядит так, будто лингвистическое будущее человечества похоже на первобытные времена, когда язык не был закреплен за определенным местом. Даже покинув родные места, члены семьи остаются на связи с помощью телефонов и компьютеров и узнают о том, что происходит на исторической родине, с помощью спутникового телевидения. Это притупляет желание мигрантов ассимилироваться в новое общество и ведет к расширению культурного и лингвистического многообразия.

Вавилон начал расти. Правительства признали, что многоязычие является залогом геополитического будущего. В 2002 году Евросоюз вывел формулу языкового образования – «родной язык плюс два иностранных»[31]. За последние пять-десять лет такие отличные друг от друга страны, как Колумбия, Монголия, Чили, Южная Корея и Тайвань, заявили о своем желании стать двуязычными государствами, причем не все из них выбрали вторым языком английский.

В гиперполиглотах уживаются оба полюса: лингвистическая дикость первобытных времен и многоязычие надвигающейся эры высоких технологий. Именно поэтому передаются из уст в уста рассказы о людях, знающих огромное количество языков, в которых они предстают эдакими праведными чудаками. Именно поэтому Папа Григорий XVI устраивал испытание для Меццофанти, а Рассел и Уаттс спорили о том, сколькими языками он владеет. Именно поэтому губернатор Массачусетса прославлял Элиу Барритта, а Кен Хэйл стал легендой, несмотря на все свои протесты. Как только вы заявляете, что говорите на десяти языках, в скором времени обязательно распространятся слухи о том, что вы говорите на двадцати или сорока. Именно поэтому людей, знающих несколько языков, подозревают в шпионаже; людям интересно, насколько такие полиглоты верны своему отечеству. И всем этим может объясняться желание стать полиглотом.


Все то время, пока мы с Диком Хадсоном обменивались именами уже скончавшихся языковых гениев, я не терял надежды найти ныне живущего. В процессе своих поисков я узнал о шведском энтузиасте лингвистики Эрике Гуннемарке и отправил ему электронное письмо с моей статьей о гиперполиглотах. Несколько недель спустя пришел рукописный ответ (он не пользовался ни компьютером, ни электронной почтой), в котором он сообщил, что работал над своей книгой «Многоязычие в наши дни», но его соавторы скончались, а сам он уже слишком слаб, чтобы продолжать работу в одиночку. Преданный своему делу исследователь, Гуннемарк имел прямое отношение к гиперполиглотам, поскольку, по его собственным словам, он свободно говорил на шести языках, довольно хорошо на семи, и еще пятнадцать знал на «минимальном уровне» (или мог говорить на бытовые темы). Он также сказал, что может переводить с сорока семи языков, хотя для перевода с двадцати из них ему требуется словарь.


Эрик Гуннемарк (любезно предоставлено Дэном Гуннемарком)


Его теория, объясняющая способности гиперполиглотов, была лишь догадкой: скорее всего, предполагал он, эти люди обладают фотографической памятью. «Похоже, это единственное возможное объяснение того факта, что суперполиглоты “знают” более пятидесяти языков, но способны разговаривать лишь на половине из них, а то и меньше», – писал он.

Наша переписка имела место еще до того, как я собрал о гиперполиглотах достаточное количество информации, чтобы прийти к определенным выводам, поэтому утверждение Эрика звучало для меня довольно смело. Мне казалось более разумным предположить, что гиперполиглоты появляются в обществе без всякой системы, с той же частотой, что и другие люди, имеющие какие-либо отклонения от нормы. Но я подумал: «Он знает больше меня. Может быть, он прав». Но одна вещь в его письме меня поразила. «Я считаю, что интерес для науки представляют лишь современные полиглоты, родившиеся после 1900 года, – написал он. – Это значит, что Меццофанти не стоит внимания, поскольку он не имеет ничего общего с полиглотством как наукой, и его следует считать мифическим персонажем».

Мифическим персонажем? Нелогично. Я видел записи Меццофанти: его документы, его письма. Знал ли о нем Гуннемарк что-то такое, чего не знал я?

Ответа я не получил. К тому времени, как я отправил ему свой вопрос, он скончался от продолжительной болезни.

<p>Глава седьмая</p>

Среди коллекционеров языков, которых удалось разыскать Дику Хадсону, был некто Кристофер – не тот человек, которого можно пригласить на интервью. Его ответы чаще всего отличались односложностью, он не стремился к общению ни на английском (его родном языке), ни на примерно двадцати других известных ему языках[32]. Из-за повреждения головного мозга ему трудно ухаживать за собой или выполнять более-менее сложную работу. Он имеет очень низкий показатель IQ (ему ни разу не удалось набрать больше семидесяти шести баллов) и уровень развития девятилетнего ребенка. Тем не менее у Кристофера удивительный талант к языкам.

Он тратит гораздо меньше времени на изучение языков, чем можно было бы предположить. «Больше всего времени он проводит, копаясь в саду, работая в магазине шерстяных изделий, читая газеты, слушая музыку и занимаясь другими делами», – писали лингвист Университетского колледжа Лондона Нейл Смит и сотрудник Университета имени Аристотеля в Салониках Ианти-Мария Тсимпли в своей первой книге о языковых способностях Кристофера «Разум уникума: изучение языков и их модульность».

Возможно, причиной болезни Кристофера стало то, что его мать во время беременности переболела краснухой. Возможно, это случилось из-за ее обморока. Или из-за долгих родов, во время которых медсестер отправляли за кислородом. Как бы то ни было, в феврале 1962 года, когда Кристоферу было шесть недель, у него обнаружили повреждение головного мозга. В шесть или семь лет, просматривая телетрансляцию Олимпийских игр 1968 года из Мексики, он увлекся иностранными языками. Он часто воображал себя иностранцем, наматывал полотенце на голову в виде тюрбана или монтеры матадора. «У него был рано развившийся талант, но он страдал небольшими дефектами речи, плохим зрением и неуклюжестью, которая, скорее всего, была подтверждением умственной отсталости», – писали Смит и Тсимпли.

Хотя аутизм Кристофера формально не подтвержден, некоторые признаки этого заболевания, несомненно, присутствуют. Судя по документальным фильмам и фотографиям, которые я видел, это низкорослый человек с шаркающей походкой, приятной внешности, с густыми бровями и темными усами. Смит и Тсимпли описывают его как «социально не приспособленного» и «эмоционально непроницаемого» человека. Он безразличен к социальным нормам и неспособен понять, что думают другие люди.

Другая черта аутизма – это одержимость, в случае Кристофера одержимость языками. По словам Смита, он свободно говорит на французском и испанском и «вполне свободно» на греческом. Немецкий, как и голландский, дается ему легко. Перед выступлением Кристофера в одном голландском телевизионном шоу кто-то предложил ему улучшить его «недоразвитый» голландский, и после нескольких дней изучения грамматики и лексики он общался с людьми и до, и после шоу, демонстрируя лингвистическую виртуозность. Что касается других языков, он знает огромное количество слов, которые учит с такой жадностью и легкостью, что кажется, будто у него бездонная память. Однажды Смит и Тсимпли дали ему часовой урок грамматики берберского языка и оставили несколько учебников. Через месяц он помнил все, что происходило на том уроке.

Удивительно еще и то, что Кристофер может довольно ловко переключаться с одного языка на другой и с легкостью переводить с английского языка и на него (без участия английского это дается ему сложнее). То, что он не просто обладает уникальной памятью, – факт. Но даже если тщательно ознакомиться со всем, что он может делать, а чего не может, это все равно не внесет ясности в понимание того, что представляет собой талант к изучению иностранных языков.

Отчасти это зависит от понимания слова «талант». Если это означает, что кто-либо быстро изучает языки, обращая внимание на склонения и интонацию слов и правильно строя словосочетания, тогда у Кристофера талант. С другой стороны, если под словом «талант» имеется в виду человек, способный делать почти то же самое, что носители языка, Кристофер не подойдет под это определение. На большинстве языков он произносит лишь известные фразы, его переводы неполноценны, особенно с языков не романской или германской групп. По заявлению Смита и Тсимпли, хотя он и говорит на нескольких языках свободно, нельзя сказать, что он владеет хотя бы одним из них близко к уровню носителя языка.

Другие отмечали, что и на английском – своем родном языке – он говорит не как носитель, если включить в набор обязательных умений понимание метафор. Такие выражения, как «я титан, потому что стою на плечах гигантов», сбивают его с толку. Некоторые ученые предположили, что для понимания метафоры нужно угадывать само намерение человека употребить именно метафору, а не буквальное значение выражения.

Кроме того, Кристоферу плохо дается грамматика. Например, после четырех лет изучения греческого языка он увеличил свой словарный запас, стал говорить более бегло и делать меньше ошибок. Тем не менее он не в состоянии отличить синтаксически правильно построенное предложение от неправильного. Обычно при изучении очередного языка больше проблем возникает с освоением структуры слов, а не предложений, у Кристофера же все получается наоборот. Ему удается гениально конструировать слова и особенно их написание.

Самым большим недостатком, который, возможно, показывает истинную меру способностей Кристофера, является то, что при использовании большинства известных ему иностранных языков он применяет английскую грамматику. Например, если попросить его перевести на немецкий язык английскую фразу «Who can speak German?», он ответит: «Wer kann sprechen Deutsch?» – тогда как грамматически правильный ответ выглядит несколько иначе: «Wer kann Deutsch sprechen

Смит и Тсимпли считают: «Можно смело утверждать, что Кристофер использует английский синтаксис в качестве основы для своих переводов». Другими словами, его переводы получаются слишком дословными. В таких языках, как голландский и немецкий (синтаксис и порядок слов в которых близки английскому), это не создает критических последствий для понимания (и получающиеся фразы не звучат абсурдно). Такой подход напоминает мне услышанную однажды норвежскую поговорку: Hvis en nordman hævder at han snakker syv språk, så er sex av dem norsk («Если норвежец утверждает, что может говорить на семи языках, значит, шесть из них норвежские»).

Не так давно Смит, Тсимпли и их коллеги попробовали обучить Кристофера британскому языку жестов. Результаты этого эксперимента они описали в своей второй книге об этом уникальном человеке. Язык жестов имеет свои интригующие особенности. В отличие от обычного языка, когда мы с вами произносим строгую последовательность звуков, говорящий на языке жестов часто объединяет в одном своем жесте сразу несколько смысловых битов. Из-за этого применение Кристофером дословного метода перевода должно было стать более очевидным. Кроме того, язык жестов требует ловкости рук и повышенной внимательности, что является большой проблемой для человека, имеющего физические ограничения в каждом из этих компонентов.

Успехи Кристофера сравнивались с аналогичными достижениями группы студентов языкового университета, которые хорошо сдали письменный тест по грамматике иностранного языка. Кристофер научился неплохо понимать язык жестов, однако применение лингвистических талантов в этом необычном языке давалось ему нелегко. Он с трудом осваивал грамматические функции, применение которых требовало точного управления руками. Он сумел установить зрительный контакт со своим учителем, но, поскольку ему было несвойственно пристально смотреть в лицо собеседника, он часто пропускал знаки, передаваемые мимикой, которые в языке жестов используются для выражения отрицания или постановки таких вопросов, как «что?» или «где?». В итоге Кристофер в изучении языка жестов показал примерно такие же результаты, как и студенты, вошедшие в контрольную группу.

С самого начала Смит и Тсимпли не ставили своей задачей исследовать гиперполиглотство как отдельное явление, поэтому их в меньшей степени интересовала эта сторона таланта Кристофера. Они являлись сторонниками «модульной» теории, согласно которой язык представляет собой отдельную функцию в головном мозге. Соответственно, главной целью их исследований была проверка того, может ли мозг человека с асимметричными когнитивными способностями (например, как у Кристофера) сохранять в нетронутом виде языковые функции. «Модульная» теория сама по себе интересна тем, что предлагает свое представление о природе мыслительного процесса. При этом заявления о «модульности» стали красной тряпкой для критиков, набросившихся на Смита и Тсимпли после выхода их первой книги о Кристофере. Поэтому развенчивание способностей Кристофера одновременно являлось бы аргументом для опровержения теории «модульности».

Сомнения скептиков в том, что болезнь Кристофера не затронула языковые функции его мозга, основывались на том, что его речевые способности в английском языке имели некоторые ограничения (при этом Смит утверждал, что речевые ошибки, которые допускал Кристофер, не были вызваны нарушениями «языковых способностей» и потому их нельзя рассматривать как аргумент в споре о «модульности»). Другие критики оспаривали утверждение о том, что способность Кристофера к изучению иностранных языков является уникальной. Проведенное в 1970-х годах исследование людей, страдающих аутизмом, показало, что 19 из 119 детей также были одержимы иностранными языками. Про одного из них родители говорили, что он «знает французский, испанский, японский и русский, а также алфавит и произношение арабского, иврита и ряда других языков» (гораздо чаще люди, страдающие аутизмом, бывают увлечены машинами, а не языками).

Другие критики отмечали, что талант Кристофера (не столько лингвистические способности, сколько умение распознавать паттерны[33] и проецирование этого умения на язык, а точнее говоря, на изучение иностранных языков) является скорее случайным. К обычным для аутистов симптомам они относили и наличие у Кристофера прекрасной механической памяти. (По правде говоря, страдающие аутизмом действительно хорошо помнят все, что видели или слышали, но при этом не интерпретируют находящиеся в их памяти факты. Исходя из этого, способность Кристофера осознанно использовать запомненные слова является очень необычной для его болезни.) При этом все признавали его аналитические способности, а также умение пользоваться памятью. Тем не менее факт, что он допускал много речевых ошибок и не мог оторваться от английской модели построения предложений, «указывает на то, что Кристофер является не столько сверхспособным лингвистом [в строгом смысле], сколько увлеченным аккумулятором мелких деталей, имеющих отношение к лингвистике», – писал один из рецензентов книги «Разум уникума».

Во второй книге о Кристофере Смит и его соавторы в некотором смысле согласились с такой оценкой. Они писали, что «в настоящее время его способности являются языковыми лишь отчасти» и что демонстрируемые им результаты «не предоставляют неопровержимых доказательств» наличия языкового таланта. Тем не менее они продолжали описывать его как человека, «исключительно одаренного в изучении новых языков», и отмечать его «мастерское умение говорить на иностранных языках». Они оспаривали выводы о том, что Кристофер хорошо распознает паттерны, – он не продемонстрировал этого умения в музыкальных тестах и играх. А при изучении искусственного языка он был поставлен в тупик словом, которое меняло свое значение в зависимости от того, в каком месте предложения находилось.

Случай Кристофера сам по себе весьма интересен. Какие же выводы мы можем сделать на его основе? С точки зрения Смита и Тсимпли, этот случай доказывает, что изучение иностранных языков не требует наличия некоторых способностей, которые мы считаем необходимыми, – хорошей общей обучаемости и познавательных навыков. Критики замечают, что одного лишь умения пословно переводить с родного языка явно недостаточно для владения иностранным языком, и это лишний раз доказывает, что изучение языка не может основываться исключительно на хорошей памяти.

Имея столь серьезные отклонения, Кристофер не может считаться образцом талантливого ученика. И конечно, его нельзя назвать гиперполиглотом. Тем не менее его случай заставил меня задуматься, каков верхний предел человеческой способности к изучению языков. Сверхспособности в одной области, как правило, компенсируются их недостатком в других. Наличие такого дисбаланса может проявляться в интеллектуальных навыках или даже в недостатках овладения внутренними аспектами самого языка: хорошо оперируя словами, Кристофер относительно слаб в грамматике. Тем не менее при всей своей социальной отрешенности как человек, говорящий на иностранном языке, он мог быть понят носителями языка, поскольку даже плохое произношение и ошибки при построении фраз, не имеющих критического значения, не могут помешать общению.

Как бы то ни было, я все еще не нашел ответа на свой вопрос о том, существует ли в мире человек, подобный Меццофанти. Это подталкивало меня к продолжению поисков.


Эрик Гуннемарк, доживший до восьмидесяти девяти лет, написал книгу под названием «Искусство и наука изучения языков», которая является практически полным руководством, как стать полиглотом. В своем предисловии он даже цитирует заклинание из арсенала черных магов, благодаря которому якобы можно овладеть сразу всеми языками: «Поймай молодую ласточку. Пожарь ее с медом и съешь. Так ты начнешь понимать все языки мира». Жарил ли ласточку сам Гуннемарк? Наверное, нет. Больше похоже на то, что, опираясь на собственный практический опыт, он считал, что изучение языков должно строиться на внимательности, повторении и практике. Он называл это тремя китами обучения языку.

Он писал, что у многих людей некоторые из необходимых для обучения способностей не проявляются до достижения совершеннолетия. Соответственно, он предпочитал обучать языку не детей, а студентов, поскольку они более дисциплинированны и более эффективно расходуют свое время. «Ребенку необходимо изучать не только язык, но и мир, зрелого человека достаточно обучать только языку», – писал он. У детей есть несомненное преимущество – они живут в мире конкретных объектов, о которых постоянно получают информацию от заботливых родителей, являющихся к тому же терпеливыми слушателями. Взрослые, живущие в царстве абстракций, могут компенсировать недостаток информации путем лингвистических наблюдений и, как подчеркивал Гуннемарк, более высокой активностью в изучении языков.

Звучит весьма разумно и даже захватывающе. Тем не менее я не вижу в этих словах объяснения тому, почему он назвал рассказы о языковых способностях Меццофанти мифами. Читал ли он работы Рассела и Уатта? Посчитал ли он их суждения слишком слабыми, а приведенные ими доказательства неубедительными?

Скепсис Гуннемарка вызван его сверхпредосторожностью, подумал я. Независимо от того, что многие рассказы о нем подаются с явным намерением произвести эффект, Меццофанти действительно имел выдающиеся способности. Кардинал знал множество языков, причем большим количеством из них владел на очень высоком уровне, а остальные мог использовать в той степени, в которой нуждался в них по роду своей деятельности.

Хорошо, давайте пока забудем о Меццофанти. Кто в таком случае был бы лучшим кандидатом на звание первого гиперполиглота в мире? В своем письме Гуннемарк прислал мне целый пантеон имен известных ему полиглотов. Это был список, который он назвал «Современные суперполиглоты»:


Юджин М. Чернявски (1912 г. р.)

Зиад Фазах (1954 г. р.)

Арво Юутилайнен (1949 г. р.)

Дональд Кенрик (1929 г. р.)

Эмиль Кребс (1867–1930)

Ломб Като (1909–2003)

Пент Нурмекунд (1905–1997)


Почему именно эти семеро? Почему среди них только одна женщина – Ломб Като[34]? Гуннемарк не смог объяснить[35].

Имя венгерского гиперполиглота Ломб Като стало известно мне в 1996 году, когда я прочел статью Стивена Крашена, лингвиста и эксперта в области изучения языков из Университета Южной Калифорнии. В 1995 году Крашен проходил обучение в Венгрии, где Ломб, живущая в этой стране, была довольно известна. Она являлась автором книги мемуаров под названием «Így tanulok nyelveket» («Как я учу языки»), впервые опубликованной в 1970 году на венгерском языке. На тот момент, когда Крашен брал у нее интервью, Ломб, которой исполнилось восемьдесят шесть лет, изучала свой семнадцатый язык – иврит.


Ломб Като (предоставлено Ломб Янош)


«Что отличает Ломб Като, так это ее героическое стремление получать языковую информацию в максимально доступном для усвоения виде», – сказал мне Крашен, представляя Ломб как пример самоотверженности. Она усердно работает, не боится ошибаться и очень много читает[36]. Примечательно и то, что она заняла видное место в нише, где традиционно доминируют мужчины. Случай Ломб может служить аргументом в пользу жизнеспособности теории Крашена об овладении вторым языком, особенно центральной части этой теории – «гипотезы понятности входящей информации», – которую он впервые озвучил в середине 1970-х годов. Крашен утверждал, что люди могут изучать языки на сознательном и подсознательном уровне, при этом второе является более важным. Он говорил, что овладение языком происходит тогда, когда мы понимаем то, что читаем или слышим, а не когда говорим, пишем, запоминаем слова или учим грамматические правила. Именно таким образом дети «овладевают» своим первым языком. Этот же подход используют такие полиглоты, как Ломб.

В 1941 году Ломб вместе с мужем переехали в квартиру, где предыдущие жильцы, русская семья, оставили множество книг на русском. Используя начальные навыки в этом языке, Ломб, вооружившись двумя словарями, принялась расшифровывать тексты романов, постепенно овладев языком до такой степени, что смогла прочесть «Мертвые души» Гоголя. Чтобы скрыть свое увлечение от посторонних глаз, она была вынуждена прятать этот роман под обложкой венгерской энциклопедии. Позже она начала учить испанский, читая перевод книги «Джентльмены предпочитают блондинок». Иными словами, круг ее чтения не ограничивался классическими произведениями.

Подход Ломб привлекал Крашена еще и тем, что она никогда не говорила, будто своими успехами в изучении языков обязана наличию особого таланта. «Слова, которые она сказала мне на прощание, изменили всю мою жизнь, – рассказывал он в одном из интервью. – “Стивен, вы еще так молоды. У вас достаточно времени, чтобы выучить так много языков!” (на тот момент мне было пятьдесят четыре года)». После этого Крашен погрузился в изучение иностранных языков, читая французские, немецкие и испанские романы. Позднее он неоднократно выражал свое восхищение как методами, которые применяла Ломб, так и ее языковыми способностями.


В 2008 году, когда книга «Как я учу языки» стала доступна по-английски, известность Ломб вышла за пределы Венгрии. Ее проза отличается живостью, часто иронической манерой. «Одна из моих целей при написании этой книги в том, чтобы развеять мистический туман вокруг идеи “врожденной способности” к изучению иностранных языков, – заявляла она. – Я хочу исключить элемент мистики из процесса изучения языков, а также изменить сложившееся представление об исключительности тех, кому удается выучить чужой язык». По ее словам, залогом успеха является мотивация, упорство и трудолюбие. Важный момент, на котором Ломб концентрирует внимание своих читателей: «Вы должны быть твердо уверены, что вы гений лингвистики». Далее она щедро делится советами с теми, кого призывает чувствовать себя гениями. «Хорошим методом изучения языков является тот, который обеспечивает вас навыками быстрого распознавания устойчивых конструкций», – писала она. Затем вы должны довести это умение до автоматизма; для этого необходимо сталкиваться с паттернами как можно чаще. В этом, по ее словам, может помочь практика монологической речи или языковые игры, требующие, например, «подобрать максимальное количество синонимов для определенного слова». В эти игры вы можете играть сами с собой, скажем, во время длительных поездок. Несмотря на то что Крашен представлял Ломб прежде всего как читателя («доктора Ломб, без сомнения, можно назвать фанатом чтения», – писал он), она сама в своих мемуарах подчеркивает важность разговорной практики, даже если разговор ведется с самим собой. «Когда я говорю сама с собой, я точно знаю, что собеседника не будут нервировать мои запинки, громоздкие грамматические построения и пробелы в словарном запасе», – писала она. Кроме того, она настоятельно призывала читателей стремиться к исправлению ошибок.

(Крашен в разговоре со мною заметил, что, согласно его гипотезе «понятности входящей информации», монологи и другие подобные виды упражнений не приносят большой пользы. Другие эксперты, напротив, отмечали их важность, утверждая, что они способствуют достижению автоматизма путем укрепления нейронных связей. Кроме того, такие упражнения заставляют изучающих язык обращать внимание на грамматические конструкции, причем в режиме реального времени. Один из исследователей заметил, что эти два подхода к изучению языка столь же различны, как наблюдение за игрой ведущих теннисистов и собственные попытки повторить увиденные приемы обращения с мячом.)

Не заморачивайте себе голову грамматическими правилами – таков еще один совет от Ломб: «Может статься, что в своей жизни вы раньше столкнетесь с НЛО, чем с какой-нибудь сложной грамматической конструкцией». Смысл этого послания ясен: сложная терминология только мешает, поэтому просто не обращайте на нее внимания. «Учитесь грамматике от языка, а не языку от грамматики», – писала она. Можно только представить, какую реакцию этот совет вызовет у тысяч преподавателей иностранных языков.

Теория Крашена не содержит ответа на вопрос, сколько иностранных языков способен выучить человек. Однако исходя из того, что она допускает возможность изучения языков на протяжении всей жизни, искомое число стремится к бесконечности. Тем не менее Ломб, у которой явно не отмечалось дефицита желания к освоению новых языков, питала особое пристрастие только к пяти из них. Очевидно, что пределы все-таки существуют. Русский, английский, французский и немецкий языки «живут во мне одновременно с венгерским», – писала она. Под «живут внутри» она подразумевала способность «с легкостью переключаться между любыми из этих языков, от одного слова к другому». Здесь свою роль сыграл возрастной фактор: венгерский, немецкий и французский она начала изучать еще в раннем возрасте. Остальные пришли позже. Английский она выучила в возрасте двадцати четырех лет, русский – в тридцать два года. Ей требовалось примерно полдня, чтобы освежить в памяти другие языки (итальянский, испанский, японский, китайский и польский) и затем использовать их.

Когда я рассказываю об этом, некоторые восхищаются: «Надо же! Ей нужно всего полдня на активацию языка!» Других удивляет ее уверенность и работоспособность в столь зрелом возрасте. Меня же больше всего поразило ее признание в достижимости языкового предела. Она не оговорила это нехваткой времени для практики. Она не ссылалась на отсутствие возможности путешествовать. Она вообще не назвала никаких причин. И тем не менее она считала, что ограничение существует.

Ее часто спрашивали: «Возможно ли знать шестнадцать языков?»

«Нет, невозможно, – отвечала она, – по крайней мере, на одинаково хорошем уровне».

И снова без объяснения почему. Независимо от того, сколько времени вы уделяете изучению языка, независимо от наличия мотивации, ограничения существуют так же неизбежно, как гравитация. Так или иначе, но при всей своей неординарности Ломб оказалась не тем человеком, которого я искал. Я надеялся найти кого-то, кто был бы более сопоставим с Меццофанти, Барриттом или Бартоном.


К тому моменту я знал наверняка лишь одно: на протяжении своей жизни человек может овладеть большим количеством языков, хотя и на различном уровне. При этом независимо от того, сколько языков вы выучили, похоже, существует предельное количество языков, которое вы можете одновременно удерживать в активе. Еще целый ряд языков может оставаться в пассивном состоянии, но вы будете способны восстановить их при необходимости за довольно короткий период.

Позже я прочел призыв Гуннемарка скептически относиться к заявлениям любого человека, который утверждает, что может говорить на двадцати и более языках. Был ли он столь же строг к тем, кто называл его или себя гиперполиглотом? И почему? Может быть, он не верил в способности Меццофанти, подумал я. В конце концов, не доверяя свидетельствам других людей, сам он утверждал, что якобы держит в активе невозможное количество языков.

Я пробежался по остальным именам из списка Гуннемарка: Чернявски, Фазах, Юутилайнен, Кенрик, Кребс, Нурмекунд. Может быть, кто-то из них имел безграничные способности? Но Кребс, Ломб и Нурмекунд уже ушли из жизни. Как связаться с Юутилайненом или Чернявски, я не знал. Дэн Гуннемарк, сын Эрика, дал мне адрес электронной почты Кенрика, который сообщил мне номер своего телефона в Англии, но, сколько я ни звонил, он так ни разу и не ответил. В конце концов я сдался.

В итоге из всего списка остался только Зиад Фазах.

<p>Глава восьмая</p>

Едва начав искать информацию о Зиаде Фазахе, я натолкнулся на газетное сообщение от агентства «Рейтер», датированное 1996 годом. В нем содержались лишь основные данные об этом человеке: родился в 1953 году в Либерии; когда он был еще младенцем, его семья переехала в Бейрут. Окончив Американский университет в Бейруте и получив диплом филолога, он переехал с родителями в Бразилию, где женился. Сообщалось также, что он «свободно читает, пишет и говорит на пятидесяти четырех языках». До 1998 года он значился в Книге рекордов Гиннесса как человек, говорящий на пятидесяти шести языках, опять же «свободно». Как это проверяли – неясно, там было что-то связанное с телевидением, Грецией и, должно быть, каким-то шоу с чудаками-гиперполиглотами в качестве гостей. Видеоматериал, который мог бы прояснить ситуацию, так и не был представлен.

К сожалению, журналист компании «Рейтер» не сумел отделить правду от сотворенного самим Фазахом мифа о своих способностях. «Все языки, кроме английского, французского и его родного арабского (их он изучил в школе), Фазах выучил самостоятельно. Он начал с немецкого и постепенно дошел до таких дальневосточных языков, как китайский, кантонский и японский», – сообщалось в статье. В сорок лет Фазах, очевидно, все еще продолжал изучать языки, и последним из них был папьяменто – креольский язык, сочетающий элементы голландского, португальского и испанского; на нем говорят жители нескольких Карибских островов. «Фазах, человек, способный выучить три тысячи слов за два-три месяца, – почтительно продолжает автор статьи, – сказал, что китайский был для него самым сложным языком из-за огромного количества иероглифов. Фазах утверждает, что за семь лет может изучить все оставшиеся диалекты мира, которых насчитывается три тысячи».

Столь откровенное бахвальство шокирует. Оно сродни средневековому поверью, согласно которому все болезни связаны с расположением планет. Выучить три тысячи диалектов за семь лет? Такое заявление явно рассчитано на наивного журналиста. На планете существует более трех, а по некоторым подсчетам, и все семь тысяч языков. Каким образом Фазах собирался изучить две трети из них без словарей и учебников, которые попросту не написаны?

Я решил скептически отнестись как к списку полиглотов, составленному Гуннемарком, так и к восторженному отзыву журналиста. Я не собирался верить чему угодно, лишь бы обнаружить что-то подходящее. Мне просто нужно поторопиться с собственным исследованием.


Интернет – сокровище для людей, стремящихся к гибкости разума. На протяжении последних примерно пяти лет Всемирная сеть помогает изучающим языки людям избегать удручающей атмосферы учебных классов, предлагая им подкасты, уроки, тренинги, блоги, игры и форумы различного качества и по разным ценам. Один из таких сайтов, how-to-learn-any-language.com, был основан в 2005 году швейцарским бизнесменом-мультилингвой и быстро привлек внимание тысяч людей со всего мира, став площадкой для обсуждения различных методов самообучения, а заодно и местом встречи гиперполиглотов. Для меня этот сайт стал настоящей сокровищницей.

Модератором одной из веток форума был некто с ником Ардашир[37]. В заметке о себе он написал, что его родной язык – английский, а первый иностранный – французский; он начал изучать его в средней школе, разговаривал на нем, путешествуя в одиночку по Франции в тринадцать лет, и тем не менее в старших классах получал по этому предмету очень низкие оценки. Еще подростком он тщетно пытался самостоятельно выучить немецкий, в старших классах хорошо знал латынь, а по окончании Колумбийского университета в Нью-Йорке имел «очень прочные основы» французского, немецкого, испанского, латыни, греческого и санскрита. Будучи докторантом Чикагского университета, он добавил в свою коллекцию языков старофранцузский, древнеанглийский, среднеанглийский и старый верхненемецкий. Для своей диссертации он сделал анализ древнескандинавских саг и после окончания курса провел два года в Германии, где «сознательно удалил английский из мозга» и начал «осваивать немецкий, обращая внимание на все, что слышал, записывая и активно употребляя новые слова до тех пор, пока не выучивал их окончательно».

В начале 1990-х годов он переехал в Хандонг (Корея) в поисках работы университетского преподавателя и в тридцать два года, находясь далеко от дома и, видимо, страдая от одиночества, направил все свои силы на изучение такого количества языков, какое только мог осилить. В течение следующих пяти лет он двенадцать часов в день тратил на попытки выучить хотя бы один язык из каждой языковой группы или семьи, чтобы получить возможность читать шедевры мировой литературы в оригинале. Он работал над тридцатью языками в день, уделяя каждому пятнадцать-двадцать минут. Впоследствии он женился на кореянке и стал отцом. Спустя десять лет он переехал с семьей в Ливан в поисках новой работы, поскольку хотел поближе познакомиться с арабским языком. Там у него родился второй сын. В 2006 году, когда Израиль бомбил Ливан и оккупировал его, семья бежала в Сирию, затем была эвакуирована в Соединенные Штаты. Несмотря на все эти трудности, Ардашир стал одним из активных участников форума для целеустремленных полиглотов и гиперполиглотов; он высказывал свое авторитетное мнение о методах самообучения и собирал биографические данные о таких людях, как Фазах.

После того как Ардашир разместил на форуме вопрос «Зиад Фазах: существует ли он?», удалось собрать еще несколько фактов о таинственном бразильце. Так, например, стало известно, что, просыпаясь утром, он опускает шторы в спальне и разговаривает сам с собой на том языке, который в данный период изучает; или что ему надоели языки; появилась даже информация, что в 1990-е годы он бросал это занятие, но ненадолго.

Скептики интересовались, как обычному бразильцу удалось раздобыть материалы по экзотическим языкам во времена отсутствия Интернета. И почему его талант не приносит ему богатства?

Некоторые ставили под сомнение тот факт, что Фазах свободно владеет заявленным количеством языков.

«Я ИЗУЧАЮ в среднем один язык в год в течение последних тридцати лет, поэтому у меня, уж наверное, есть представление о том, сколько нужно работать, чтобы выучить языки и тем более удерживать их в памяти. Например, книги мне удается читать всего на десяти языках, а слушать радиопередачи всего на нескольких языках в неделю», – говорилось в одном сообщении. «До тех пор, пока я не начинаю понимать восемьдесят пять – девяносто процентов из того, что говорят в телепередачах и фильмах, пока не начинаю общаться с носителями языка на разные темы без особых проблем, – я не могу сказать, что “говорю на языке”», – отмечалось в другом. Постепенно сомнения в способностях Фазаха возрастали. Затем в обсуждение включился американец Дейв Мэзвери. Он съездил в Бразилию, чтобы потренироваться в борьбе без правил и изучить японский, так как собирался переехать в Японию. И кто, вы думаете, был его учителем японского? Зиад Фазах. Мэзвери написал: те, кто ему не верит и сомневается в способностях Фазаха, могут позвонить самому Фазаху. К сообщению прилагались электронный адрес и номер телефона.

Один за другим участники форума стали писать, что пообщались с Фазахом на русском, кантонском, китайском, испанском, утверждая, что он говорит на этих языках с акцентом, но приятен в общении и явно влюблен в языки. Кто-то написал, что собирается учиться у него языкам через скайп.

Я потрясенно читал все это. Раньше Фазах не избегал публичных выступлений. Почему же теперь он не защищается? Вскоре его репутация была окончательно подорвана. В 1997 году он появился на чилийском телевизионном шоу «Viva el lunes». Как и в турнире, устроенном папой Григорием XVI для Меццофанти, репутация гиперполиглота оказалась в зависимости от результатов одного выступления. А в случае с Фазахом все еще серьезнее, так как видеозапись шоу появилось на YouTube, где каждый мог лицезреть полный провал Фазаха.

В студии лицом к аудитории сидел лысый широколицый мужчина средних лет в галстуке и в пиджаке коричневатого цвета. Сидящие в аудитории люди поочередно вставали с мест и задавали ему вопросы; это носители языков – финского, русского, фарси, китайского и греческого. Он должен перевести вопросы для аудитории и ответить на них. Финка спрашивает, сколько людей говорят на финском (пять миллионов) и действительно ли официальными языками Финляндии являются финский, шведский и саамский языки. Фазах выглядит озадаченно, затем что-то отвечает. Неверно. Следом носитель фарси также заявляет, что Фазах не ответил на его вопрос; слышится гул неодобрения. Первая кровь.

– Какой сегодня день? – спрашивают его по-русски.

– Что? – переспрашивает Фазах.

По-китайски у него спрашивают, какое из творений человеческих рук видно с Луны. Фазах должен был бы ответить: «Никакое». Или пошутить, что это Великая Китайская стена. Вместо этого он делает странный жест – проводит левой рукой по своей голове от виска к затылку – и произносит по-испански: «Где вы учили китайский? И как вам удалось так легко его выучить?» Автор вопроса качает головой. Гул неодобрения возрастает. Фазах вспотел и снова молча повторяет свой жест, будто собираясь в поисках ответа на очередной вопрос покопаться в своем черепе.

Позднее Магнус Льюен сделал в своем блоге ardentagnostic.blogspot.com напрашивавшееся заключение, многими поддержанное: «Очень похоже, что Зиад Фазах – один из тех миллиардов людей, которые неспособны говорить на пятидесяти девяти языках». Реакция участников форума была незамедлительной и суровой. Фазаха назвали лжецом; скептики торжествовали.

Как только видеозапись стала достоянием общественности, Ардашир закрыл ветку обсуждения, написав: «Предельно ясно, что единственный человек, который может пролить свет на способности Зиада Фазаха, – это он сам. Так как он знает об этом форуме и ведущемся здесь обсуждении, но не озаботился тем, чтобы разъяснить ситуацию, думаю, мы все должны пройти мимо него в уважительном молчании. Человек существует, но легенда – нет».

Как и у каждого из участников форума, у меня теперь был электронный адрес Фазаха и его номер телефона. Я мог позвонить ему в любой момент. Но мне представили его как современного Меццофанти, и если бы я спугнул его неподходящими вопросами, он мог исчезнуть для меня навсегда. Мне необходимо было проверить его способности: насколько свободно он владел приписываемыми ему пятьюдесятью девятью языками?

Для этого мне требовался экскурсовод, хорошо знакомый с мышлением гиперполиглотов. Поэтому я связался с Ардаширом, который любезно согласился встретиться со мной в Калифорнии.

<p>Глава девятая</p>

Лето в Беркли, Калифорния. На Шэттак-авеню открыт магазинчик, где продается мороженое по одному доллару, студентки колледжа загорают на пригорках, «Гиганты» выбивают хоум-раны, играя против «Окленд Атлетикс». Обычный день для Ардашира, чье настоящее имя Александр Аргуэльес, начинается в два или три часа утра. Он садится за стол в спальне и делает записи в переплетенной книге с разлинованными страницами. Сначала он исписывает несколько страниц на английском, чтобы собраться с мыслями. Он говорит, что лучше всего у него получается писать на родном языке. Затем продолжает работу в своем «скриптории», выделяя по две страницы на арабский, санскрит и китайский – языки, которые он называет «источниками этимологии».

«Если я начинаю день с этих языков, – говорит он, – то знаю: день будет хорошим».

Страницу на турецком сменяет страница на персидском или греческом, затем на хинди, гэльском или других языках. Каждому языку он уделяет ровно пятнадцать минут, потом переключается на следующий. На тех языках, которые знает хуже всего, он выполняет грамматические упражнения. Его цель – исписать двадцать четыре страницы за день. Я интересуюсь, сколько таких книг он уже исписал. Он указывает на три плотно заставленные верхние полки в книжном шкафу. «Сейчас у меня сорок пятый том». Если он устает или отвлекается, занятие может растянуться на целый день, но если удается сосредоточиться, то на достижение своей цели он тратит четыре часа. Когда я встретился с ним в первый раз, он тратил на учебу в среднем девять часов в день. При этом он с некоторым сожалением сообщил, что до рождения детей ему удавалось заниматься по четырнадцать часов.

«Изучая языки, я вовсе не преследую финансовой цели, – сказал он мне однажды. – Это просто расход времени и энергии. Если бы я все время и всю энергию, которые потратил на развитие мозга и расширение лингвистического и литературного кругозора, употребил в практических целях, сказав себе: “Я хочу зарабатывать деньги, я хочу большой дом, я хочу добиться хоть какого-то успеха”, – я бы, несомненно, этого добился». Недостатка в предложениях от работодателей у него не было. Обучаясь в колледже, он устраивался летом на временную работу, и его начальник предлагал ему работать постоянно. Но выяснение того, принимают ли гинекологи в штате Юта или Невада определенные кредитные карточки – а именно такую работу ему однажды предложили, – не согласовывалось с его представлениями о своих интеллектуальных способностях.

Поэтому, то ли спасаясь от работы, то ли временно от нее отдыхая, он оказался здесь, в переделанной в кабинет спальне, заставленной книжными шкафами со словарями, грамматиками, романами, учебными пособиями и справочниками, которые возвышаются над ним с трех сторон. Они распределены по языковым семьям, включающим в себя в общей сложности сто тридцать языков. «Я искренне верю, что место, где вы сейчас находитесь, – говорит он, указывая на полки, – претендует на звание… как бы это выразить? На звание самой сжатой и наиболее полной языковой лаборатории в мире». Его комната напоминала скорее монашескую келью или космическую капсулу: тишина во время работы Александра была оглушающей. Полки шкафов были настолько забиты, что во время нашего разговора он постоянно с удивлением обнаруживал новые книги, например грамматику языка мандинка, о наличии которой у себя в доме и не подозревал.

Когда смотришь на этого худого высокого темноволосого мужчину с добрыми глазами и голосом священника, который выглядит гораздо моложе своих сорока четырех лет, – задаешься вопросом, какую семинарию он посещает. «Так вот как выглядит гиперполиглот», – подумал я. Я ожидал увидеть кого-то более шумного и харизматичного, кого-то, кто говорил бы о «Гигантах» и невзначай ронял что-нибудь наподобие: «Сино-тибетские языки прелестны, не правда ли? Я щелкаю их как семечки». Кого-то добродушного, не заумного, чья жизнь наполнена политическими и сексуальными интригами, завязывающимися на дюжине языков, кто может в мгновение ока очутиться на одной волне с любым человеком в этом мире во всем его многообразии. Этакого лингвистического Казанову. Того, кто с головой погружен в свою деятельность.

Вместо этого от человека, стоящего у двери, веяло одиночеством. Порой он казался расслабленным, но все остальное время выглядел подавленно. Можно было бы сказать, что он потерялся в прошлом, не будь очевидным то, что там он был бы счастливее. Уместнее сказать, что он потерян в настоящем. «Из меня определенно получился бы хороший флагеллант или иезуит, – говорит Александр. – Я привык заниматься в монастырских условиях». Я не высмеиваю его – передо мной человек, живущий в мире своих грез, сносящий его тяготы и радующийся чему-то своему. Когда я первый раз пришел к нему, его жены не было дома, а сыновья, трех и пяти лет, тихо играли в гостиной. Когда они к нам заглянули, он осыпал их поцелуями и вопросами на французском языке, который они уже знали наряду с английским и корейским. Они даже рисуют китайские иероглифы в своих тетрадях, которые Александр мне с гордостью продемонстрировал. И я подумал: все это как раз и есть то, что должен делать гиперполиглот.

«Я стараюсь увлечь их, говоря: “Давайте вместе позанимаемся латынью”. Они начинают по мне ползать, а я хочу разделить с ними свое занятие. Мне не хочется говорить им, чтобы они уходили, потому что я работаю. Я хочу, чтобы они были частью этого. Я хочу разделить с ними свое занятие настолько, насколько это возможно».

«Хорошо, когда разница в возрасте детей составляет два года. Это идеально. Я на четыре года старше своего брата, и детьми мы не ладили. А эти двое иногда могут повздорить, но они правда похожи, они любят друг друга, как видите. У меня только один брат, Макс, и вы с ним познакомитесь. Сейчас он инвалид. До десяти лет был абсолютно здоров, а затем у него развилась разрушительная болезнь мозга, и теперь он страдает и физическими, и умственными недостатками. Настолько, что мои родители не смогли обеспечить ему домашний уход».

Я решил положиться на удачу и задал следующий вопрос: «Может, ваше увлечение языками в какой-то мере связано с этим?»

Он вздохнул и замолчал на долгое время.

«Не уверен. Не думаю. Но может быть, я занимаюсь этим так усердно потому, что чувствую, что мой брат фактически потерял жизнь, и пытаюсь сделать столько, чтобы хватило и на его жизнь, и на мою».

Я не рассчитывал на такой откровенный ответ; по крайней мере, не так скоро, и чувствовал себя так, будто влез не в свое дело. Меня всегда удивляло, почему людей, наделенных такой лингвистической властью, как Меццофанти, часто сравнивают с людьми, знающими только свой родной язык, в то время как более подходящим было бы сравнение их с теми, кто, не зная ни слова, произносит лишь бессмысленные звуки. Позже я узнал: те, кто утратил способность речи из-за травмы или болезни, помогли ученым внести больший научный вклад в понимание работы мозга при изучении языков, чем Меццофанти и его братия. В этом смысле объединенные братскими узами полиглот и бессловесный человек представляют собою символичную пару.


Часто по утрам, поприветствовав солнце в своем скриптории, Александр совершает длинную пробежку по пустынным холмам в соседнем парке, слушая аудиокнигу на немецком языке на кассетном плеере (он не признает MP3-плееров). Ему легко дается марафонский забег – он рассказывал, что однажды потерялся в лесу и в итоге пробежал более тридцати миль, несмотря на сильную слабость. Затем кто-то сказал ему, что бегуны на длинные дистанции должны есть каждые два часа, и это было для него открытием: углеводы ему отвратительны.

Их он тоже не признает.

Однажды утром он обратил внимание на кампус теологической семинарии и теперь мечтает основать академию полиглотов. Я попросил его показать мне семинарию; поднимаясь с ним на холм, я выяснил, что он не умеет водить машину – этот пункт немного позже оказался очень важным.

Школа состояла из малоэтажных построек в стиле эпохи Возрождения, окруженных соснами и эвкалиптами, качающимися на ветру. Здесь Александр рассказал мне о своем методе «преследования» – способе, которым он изучает звуки иностранного языка: он вставляет в плеер кассету и, энергично вышагивая, выкрикивает слова так, как их слышит. Хотя вы в этот момент не знаете, что значат эти слова, позднее, читая и переводя диалоги, будете «идти по следам» уже знакомого вам материала. Он считает, что для надежного запоминания нужно сначала разобрать звуки, а затем наложить на них значения. Выкрикивание звуков способствует этому в полной мере.

Сначала я предположил, что его цель состояла в овладении способностью говорить на всех языках, которые он учит, – а иначе какой смысл в «преследовании»? Оказалось, я был неправ. Я также предполагал, что он, возможно, просто любит разговаривать с людьми. И здесь я ошибся. Его целью было обретение возможности читать произведения классической и современной мировой литературы в оригинале. Он как-то показал мне новый роман голландского писателя. «Чтение этого в оригинале вызывает во мне отклик, настраивает меня на атмосферу их жизни, – сказал он, помахивая книгой, – так как я не имею возможности поехать в Амстердам, зайти там в кафе, заказать поджаренный картофель и заставить местных жителей принять меня за своего, а не за американского туриста». Он хочет исследовать свое сознание, встречаться с языком, как с живым существом, и накопить на основе этих встреч эзотерическое знание. «На большинстве изучаемых мной языков я никогда не разговаривал и, возможно, не буду, – сказал он мне. – И это меня не смущает. Хорошо, когда ты имеешь такую возможность, но даже на английском редко получается поговорить с интересным собеседником. Почему я должен думать, что на другом языке все будет по-другому?»

Во время нашей прогулки по территории семинарии Александр указал на галерею, заметив, что это место удобно для его метода «преследования». Он начал чертить в воздухе план обучения, воображая себя директором школы: здесь будут корейцы, здесь китайцы, а там японцы, и они будут медленно перемещаться с места на место. Они будут делать это, говорит он, чтобы встречаться с языками не как с ограниченными, отделенными друг от друга объектами, а как с расплывчатыми облаками. Вешать на языки ярлыки – «французский», «итальянский» – удобно, но это не способствует осознанию реальности. Его студенты должны будут это усвоить. То, что все мы называем языком, для Александра – незначительные вариации на более обширную лингвистическую тему. «Чтобы выучить любой язык романской или германской группы, мне нужно оказаться в среде этого языка, и он оживет во мне, – говорит он, – но это изучение будет основываться на тысячах часов активного, осознанного изучения других языков». Даже если бы сегодня пришлось изучить язык, не родственный ни одному из уже изученных, «я бы уложился в более короткое время, чем, например, вы», – заявил он.

Вид залитого солнечным светом внутреннего дворика с треснувшим неработающим фонтаном заставил нас остановиться. «Мне это представляется так, – произнес Александр. – Существует три типа полиглотов. Абсолютные гении, которые встречаются очень редко; они преуспевают во всех областях, одной из которых являются языки. Есть люди, талантливые только в изучении языков, например Меццофанти, которому именно эти знания давались очень легко. И есть такие люди, как я: мы хотим работать очень, очень усердно, и все, что мы знаем, – результат этой работы. Мне кажется, эти люди будут вам наиболее интересны, потому что возникает вопрос: какие из их методов могут быть полезны для обучения других?»

Прогуливаясь вместе с Александром, я начал чувствовать себя глупым, изнеженным и избалованным современностью человеком. Я спросил его, что он думает о людях, знающих только один язык. «Мне их жаль», – ответил он. Он утверждает, что каждый образованный человек должен знать шесть языков.

Интересно, что его смущает несоблюдение формальностей. Он получает множество электронных писем с неформальными приветствиями, и это его беспокоит. Сообщения на форуме ему не нравятся из-за своей «ненаучности». Он восхищается деятелями эпохи Просвещения, которые были изобретателями, писали стихи, делали научные открытия и изучали множество языков. Эрудиты современного общества не выдерживают сравнения с просветителями, и он считает это символом упадка цивилизации. Поэтому вполне понятно, что ему сложно влиться в современное общество. Когда он учился на выпускном курсе, преподаватель сказал, что желание изучать большое количество языков выдает в нем дилетанта, а не ученого. Прошли десятилетия, а Александр все еще уязвлен этой фразой и страстно желает доказать, что профессор был неправ.


Александр Аргуэльес в храме Ангкор Ват, 2011 г.

(любезно предоставлено Александром Аргуэльесом)


Когда мы вернулись в машину, я поинтересовался, читает ли он газеты для закрепления своих знаний: я представлял гиперполиглота человеком, хорошо знакомым с последними событиями, происходящими во всем мире.

«А вы знаете, как переводится на греческий слово «газета»? Ephimerida[38]», – ответил он с удивившим меня презрением в голосе. «Значит, не читаете», – решил я. «Нет».

Прессу он тоже не признает.


Александр считает себя повстанцем. По одну сторону баррикады мир, который побуждает людей специализироваться в постоянно сужающихся областях языка. А по другую – Александр, который хочет объять весь мир, все народы. И все же он сам является примером той самой тенденции, которую осуждает. Несмотря на знание многих языков, изучение их – это практически единственное, чем он занимается. Чтобы не счесть меня голословным, обратите внимание, насколько подробно он фиксирует каждую свою встречу с иностранным языком.

Когда Александр только встал на путь полиглота, он писал на бумаге руны или китайские иероглифы; теперь он использует таблицы в программе Excel и пишет арабские цифры, чтобы подсчитывать свои достижения. Он взял ноутбук с чистого кухонного стола и показал мне, как это делает. В первой колонке – количество страниц, которые он исписал; исходя из норматива в пятнадцать минут на страницу, он подсчитывает общее количество часов, потраченных на каждый язык и языковую семью. Спросите его, сколько он писал по-немецки, – и он ответит вам в мгновение ока (пятьдесят семь часов). Он также считает время, потраченное на чтение, прослушивание аудиокниг во время пробежек, упражнения по грамматике, повторение пройденного материала и «преследование». Я заметил, что он никогда не рассказывает о языковых особенностях, которые ему нравятся, а когда я спросил, есть ли у него любимые буквы или глагольные формы, он выглядел озадаченным. Он измеряет свое занятие в единицах времени и затраченных сил и похож на человека, который любит поесть, но, говоря о еде, обсуждает не вкус, а количество калорий.

О каком же времени мы говорим? Судя по таблице Александра, за последние 456 дней он потратил на языки 4454 часа (а это около 40 процентов от общего времени в 450 днях – 10 944 часа). В порядке убывания количества потраченных часов языки распределились следующим образом:


Английский – 456

Арабский – 456

Французский – 357

Немецкий – 354

Латинский – 288

Китайский – 243

Испанский – 217

Русский – 213

Корейский – 202

Санскрит – 159,5

Персидский – 153

Греческий – 107

Хинди – 107

Гэльский – 107

Польский – 102

Исландский – 83

Чешский – 57,5

Сербскохорватский – 57,5

Шведский – 51

Каталанский – 44

Древнескандинавский – 40

Итальянский – 39,5

Португальский – 37,5

Турецкий – 34,75

Японский – 30

Румынский – 26,25

Древнегреческий – 22

Средний верхненемецкий – 17

Датский – 17

Англосаксонский – 14

Старофранцузский – 14

Африкаанс – 12

Норвежский – 12

Окситанский (провансальский диалект) – 12

Суахили – 12

Украинский – 10

Новонорвежский – 8

Болгарский – 8

Старославянский – 8

Иврит – 8

Среднеанглийский – 7

Фризский – 7

Старый верхненемецкий – 6

Древнешведский – 5

Гэльский шотландский – 4

Гэльский мэнский – 4

Уэльский – 4

Бретонский – 4

Корнуэльский – 4

Тайский – 4

Индонезийский – 4

Вьетнамский – 4


На работу с каждым из оставшихся шестидесяти семи языков он потратил от получаса до трех часов. «Я, возможно, никогда не выучу казахский, – сказал он, – но хочу знать, как он звучит. Если люди на улице будут разговаривать по-казахски, я хочу знать, что это именно он».


Я решил встретиться с отцом Александра, Айваном, который мог бы рассказать свою историю о детских годах Александра. Я ожидал увидеть угрюмого и сдержанного человека, но когда он подъехал ко мне, увидел косматого старичка лет семидесяти с длинными седыми волосами и невероятной челкой, нависающей над круглыми очками; он был похож на близорукую овчарку, втиснувшуюся на переднее сиденье «тойоты» девяностых годов выпуска. В Айване прослеживалась обходительность Александра, и было видно, что дай ему только шанс – и он будет часами говорить о ревностном изучении языков.

Когда Айван с братом-близнецом Джозефом в конце 1940-х годов переехал из Мексики в Миннесоту, их одноклассники глумились над ними, говоря, что они не американцы, а индейцы. Чтобы влиться в коллектив, он перестал говорить по-испански. В девятом классе он влюбился в латынь – по большей части из-за ее сходства с испанским, языком его отца-мексиканца. Братья были необузданными провинциалами, неисправимыми романтиками в джинсовых пиджаках. Будучи подростками, они так серьезно соревновались друг с другом, что поделили между собой сферы деятельности, как военные трофеи: Айван получил поэзию и языки, а Джозефу досталась сфера искусства, и в итоге он стал доктором искусствоведения[39]. Айван с жадностью впитывал в себя языки романской группы, находя материалы по французскому, итальянскому и португальскому языкам в библиотеке, прочесывая магазины в поисках книг на каталанском и провансальском, отыскав «Разговорный румынский» в чикагском букинистическом магазине. «Я сводил свою мать с ума, когда разговаривал с ней по-румынски», – рассказывал он. Его профильной дисциплиной в колледже была латынь, а помимо нее он начал изучать древнегреческий, что привело его к санскриту – отправной точке для изучения хинди, бенгальского, сингальского и непальского с захватом персидского по пути[40]. Все языки, за исключением латыни, французского и итальянского, были изучены им не на школьной скамье. Помимо уже перечисленных он знает немецкий, немного древнескандинавский, древнеисландский, русский, арабский и немного китайский. «Возможно, Александр помнит, как я изучал санскрит после утреннего душа с полотенцем на голове», – говорил Айван. Было легко представить его в таком образе – и маленького Александра, незаметно приткнувшегося рядом. Затем я представил его в очереди в супермаркете, читающим какой-нибудь иностранный фолиант, облокотившись на тележку, – он говорит, что если способен читать иностранную книгу в такой обстановке, значит, на самом деле знает язык.

Он согласился, что болезнь Макса действительно отразилась на психологии четырнадцатилетнего Александра. По словам отца, мальчики не уживались, и старший чувствовал себя виноватым, боясь, что он тому причиной. В поисках хорошего попечения о Максе семья переехала из Нью-Йорка в Калифорнию, что усугубило чувство вины Александра. Айван сказал, что видел, как Александр ушел в себя и «фактически перестал существовать как личность». Затем Айван стал работать библиотекарем в Калифорнийском университете в Беркли, внося в каталоги материалы по иностранным языкам, включая новогреческий и некоторые южноазиатские языки, и его поэтические произведения часто публиковали.

«Конечно, мы уделяли больше внимания Максу, – рассказывал Айван, – и это естественно, но мы знали о чувствах Александра и пытались относиться к нему так хорошо, как только могли, но я не думаю, что он это чувствовал. Мне кажется, он ощущал себя отвергнутым». У повзрослевшего Александра было мало друзей и не было девушки, что беспокоило отца. Но когда однажды он вернулся домой с пластинками «Твистед систер» и Элвиса Костелло, Айван успокоился. Он решил, что с мальчиком все будет в порядке.

По рассказам Айвана, он намеренно воспитывал Александра как будущего гиперполиглота, подобно футбольному фанату, который ведет своего сына на поле, чтобы тот побросал мяч и сделал несколько финтов, надеясь, что из сына вырастет звезда. Айван даже не знал, что Александр изучает языки, пока тот сам не признался ему в этом позже, ошарашив отца. Я спросил у Айвана, не беспокоит ли его то, что сын знает больше языков, чем он.

– О нет, абсолютно не беспокоит, – ответил он. – Я обычно шутил: пусть он берет себе германские языки, а я хочу романские.

Айвану было примерно сорок, когда он решил сконцентрироваться на хинди, а это значило, что ему придется забросить китайский. Он понял, что получение нужных ему навыков в хинди, например умение читать, потребует много времени. «Я знал, что в своей отнюдь не вечной жизни не дойду до китайского языка. И сконцентрировался на том, что успею изучить».

Он погрустнел. «В январе мне исполнится семьдесят. С каждым годом я все больше осознаю, насколько ограниченна моя жизнь на этой планете, и если мне потребовалось столько времени, чтобы стать тем, кто я есть, как же мало времени у меня осталось до того, как я совсем состарюсь. Так что за последние два года я осознал, полностью осознал предел во всем». Подобно своему сыну, он жонглирует минутами, но в большей степени наслаждается жизнью, чем его сын. Он перешел на ту ступень просвещенности, где языки не нужно побеждать или добиваться их расположения, потому что они являются его настоящими друзьями. Он поведал мне, что сможет закончить персидский, но не сумеет осилить арабский, хотя вскоре хочет приступить к тамильскому, грамматическими прелестями которого восхищался все время, пока остывал наш кофе.


К своему удивлению, я обнаружил, что никто, даже отец, не знает, на скольких языках Александр может говорить, читать или писать. В отличие от других самопровозглашенных гиперполиглотов и даже некоторых из тех, кто следует его видеоинструкциям, размещенным на YouTube, Александр отказался считать свои языки. «Если кто-то называет вам точное число языков, на которых он говорит, не доверяйте этим данным», – настаивал он.

Ну же, попросил я, скажите мне, сколько языков вы знаете, обещаю, что не перестану вам доверять.

Но он уклонился от ответа. «Некоторые начинают загибать пальцы, считая языки, – рассказывал он, – но это продолжается не слишком долго, потому что не так много людей на свете, которые могут назвать большое количество языков».

Позднее я увидел интервью, в котором он говорил, что выучил почти шестьдесят языков и, возможно, способен «по-настоящему хорошо читать» на двадцати.

Несмотря на то что он все-таки назвал количество языков (по практическим соображениям, как он сказал), он не изменил своего мнения о том, что любой подсчет недостоверен: это кратчайший путь, чтобы ввести несведущих людей в еще большее заблуждение. Он сравнивал изучение языков с процессом плетения паутины, когда только что изученное связывается с уже знакомым.

– Как вы запоминаете слова? – спросил я однажды.

– А почему я должен их забывать? – возразил он.

– Просто это же очень большой объем информации.

– Если вы что-то изучаете сознательно и с уважением, это становится частью вас, и оно связывается с другими вещами, уже находящимися внутри вас. Так почему это знание должно исчезать?

И он прав: мы запоминаем вещи лучше, если они связаны с чем-то еще, с сильными эмоциями в особенности, но также и с первичными потребностями (такими как секс). Александр говорит, что не использует мнемотехнику при запоминании слов или грамматических структур, за исключением этимологических связей.

Сидя однажды днем в его библиотеке, я стал свидетелем занимательного разговора Александра со своим старшим сыном, заглянувшим к нам. До этого Александр пытался уговорить его остаться, говоря такие вещи о языках, которые поражали меня серьезностью.

Александр: В следующем году ты будешь учиться в испанской школе.

Сын: Нет, нет и нет.

Александр: Почему ты не хочешь говорить по-испански?

Сын: Потому что они сложные… он сложный.

Александр: Как насчет французского и английского?

Сын: Ну… это полегче, чем испанский, но французский немножко сложнее, чем английский.

Александр: Почему?

Сын: Потому что когда ты начинаешь учить французский, ты делаешь ошибки, а в английском не делаешь, ну если только чуть-чуть. Но ты делаешь много ошибок во французском и других языках.

Александр: То есть английский легче потому, что это родной язык?

Сын: Да.

Мальчик захихикал, завертелся и выбежал из комнаты; я рассмеялся вместе с его отцом. Но в этом разговоре прозвучала легкая грусть, указывавшая на пропасть между отцом и сыном, которой суждено только расширяться. А может быть, дело в том, что он наталкивал сыновей на следование его религии, в то время как они были еще слишком маленькими. Мы приписываем детям великие лингвистические способности, но стремление к языкам, так же как стремление к Богу, – прерогатива взрослых.


Не то чтобы Александр злился по этому поводу, но было ясно: он не хочет, чтобы я говорил о мозге, его или чьем-то еще. Он говорит, что в этой области не найдешь ни одного ответа. На мои нечастые вопросы о его таланте, одаренности, о чем-нибудь когнитивном, что может иметь врожденный характер, он заявлял, что не обладает никакими такими вещами. У меня возникло ощущение, будто он хочет, чтобы его достижения объяснялись дисциплинированностью, ученостью и острым умом – иными словами, его личными качествами. До тех пор, пока есть воля к гибкости, концентрироваться нужно на воле, а не на гибкости, говорил он.

И все же в его случае, кажется, гибкость мозга взяла верх. В свои сорок с небольшим он все еще изучает новое. Он организовал свои занятия так, чтобы они способствовали улучшению его когнитивных навыков, при этом не сильно его обременяя. Читая, записывая, по необходимости заглядывая в словарь, Александр улучшает не продуктивные навыки, а рецептивные. Ему не нужно беспокоиться о том, что его знания английского будут мешать соблюдению правильного порядка слов и использованию других синтаксических структур в языках с иными правилами, потому что ему не приходится строить предложения в реальной жизни. Его уроки, основанные на методе «преследования» языка, знакомят его с произношением, но не с культурой страны изучаемого языка. Впрочем, он не беспокоится по поводу этого пробела в своих знаниях. Он достаточно хорошо знает английский, корейский, немецкий и французский и говорит, что если проведет достаточно времени в соответствующей стране, то сможет собрать воедино все, что знает, и свободно общаться с людьми. Он также облегчает себе задачу, не стремясь к идеальному произношению. Однажды он накинулся на «внезапно появляющихся критиков, которые только и делают, что талдычат про акцент носителя (будто это нечто совершенно необходимое, не говоря уже о достижимости)».

Языки, уже известные Александру, помогают ему более эффективно изучать новые. Принято считать, что изучать второй язык из той же семьи проще, и это правда (хотя бы потому, что приходится реже заглядывать в словарь). Однако Александр и некоторые другие гиперполиглоты могут пользоваться некоторыми преимуществом и при изучении языков из разных семей. Эти люди оттачивают навыки обучения и часто используют их себе на пользу. При знакомстве с новым языком Александр легко и быстро усваивает его звуки и грамматические структуры, но для получения такого преимущества ему прежде пришлось выучить пять или шесть языков.

Один человек, с которым я познакомился позже, утверждал, что «взломал код» арабских глаголов, которые первым делом изучаются в форме прошедшего времени, так как она самая короткая. Затем люди учат формы настоящего времени и с большими трудностями запоминают огромное количество исключений. А этот человек вычислил, что проще сначала выучить формы настоящего времени, а затем выводить из них формы прошедшего. «Я придумал замечательные правила, почти не имеющие исключений, – восклицал он. – И выяснилось, что система обучения арабскому на протяжении столетий была перевернута с ног на голову!» У другого человека имелась собственная система изучения тонов в китайском, тайском языках и хмонгских диалектах, которая заключалась в произношении всех возможных комбинаций из двух тонов. Он создал ее в основном для того, чтобы точно воспринимать и воспроизводить тона; в сочетании со знанием каждого тона в отдельности эта система облегчала понимание переходов между любыми соседними тонами.

Гиперполиглоты могут не только уделять много внимания конкретным языковым структурам, но и, исходя из своих пристрастий или неприязни к определенным языкам, изучать лишь те из них, которые им больше нравятся. Александр говорил, что ему не нравится, как звучит китайский, поэтому он с легкостью перестал его изучать. От одной женщины, овладевшей четырьмя языками в колледже и отправившейся в Россию в качестве военного переводчика, я услышал, что она не могла изучать арабский в Ираке, так как это был язык ее врагов. Один мужчина рассказывал, что в средней школе он предпочел немецкий французскому, который считал «изнеженным», и это предубеждение долгое время оставалось неизменным.

То же самое относится и к грамматическим структурам. Кристофер, «полиглот-уникум», путался, как обычный школьник, в значениях слов при изучении искусственных языков (в которых слово имеет разные значения в зависимости от места в предложении и от того, присоединяется ли оно к третьему слову предложения или стоит в третьей части сложного предложения). Гиперполиглот, «взломавший» арабский язык, сказал, что глаголы русского языка поставили его в тупик. Как и во многих языках, в русском языке есть глаголы двух видов: одни означают завершенное действие (перфективные), другие – незавершенное (имперфективные). Правила употребления этих глаголов достаточно сложны и имеют множество исключений, которые, в свою очередь, тоже имеют исключения. Ему казалось, что нужно вырасти в русской семье, чтобы разобраться во всем этом. «Я попытался разобраться с правилами, но у меня ничего не вышло», – признался он. Сам великий Меццофанти получил нервный срыв, пытаясь осилить китайский в Неаполе, и в итоге забыл все языки, которые знал до того, за исключением родного болонского.

Превосходят ли аналитические способности Александра навыки вышеперечисленных гиперполиглотов? Он даже не думал об этом. В таких вопросах он, казалось, до странности озабочен тем, что это значит для изучения языков в более широком смысле. Однажды я попытался рассказать ему об исследовании небольшой группы взрослых людей, добившихся больших успехов в изучении голландского языка. Ученые выясняли, какие факторы повлияли на их успех. Сначала Александр с почтением слушал, а затем остановил меня. «Это всего лишь крохотная кучка людей. Как это может помочь другим людям, изучающим голландский?» Я перечислил некоторые резоны, но он не изменил своего мнения, боясь, что ему придется признать влияние природного таланта, а не собственных усилий, на его способности.

Какое-то время я лишь молча смотрел на него, а затем у меня появилось желание наклониться к его голове и прошептать: «Говори же, мозг, расскажи мне, что скрывается в тебе, расскажи мне, что тобой руководит. Ты свел человеческие языки, каждый из которых представляет собой симфонию с обилием звуков, наложенных друг на друга, к простейшим мелодиям. Ты заглядывал в глаза древнему языку, погребенному в наших головах и хранящему вечную загадку. Но когда я спросил тебя, как тебе это удается, ты не смог произнести ни звука. Говори же, мозг!»


Александр не только не удовлетворил моего интереса к содержимому своего черепа, но еще и абсолютно разочаровал меня, когда я стал расспрашивать его о Зиаде Фазахе. Он, очевидно, не одобрял того, что Фазах своим спектаклем подорвал репутацию полиглотов. На третий день моего пребывания у него в гостях Александр поведал мне, что, живя в Бейруте, обнаружил несколько фактов о Фазахе, никогда не всплывавших на форуме. Фазах говорил, что обучался многим языкам у моряков, но «на свете просто нет такого количества моряков. Разве в Бейруте можно встретить прогуливающихся азербайджанских моряков? Вы их там просто не найдете».

Фазах также утверждал, что был местной знаменитостью. Но тридцать лет спустя никто в Бейруте уже не помнил о Фазахе, как сказал Александр. Можно предположить, что, если бы он действительно пользовался такой популярностью, о которой рассказывал, то память о нем просуществовала бы куда дольше. «Я попросил знакомых журналистов посмотреть в архивах, были ли за последние двадцать лет какие-либо упоминания об этом человеке, – рассказал он. – Они не нашли ни одного».

«Что бы о нем ни говорили, – продолжил он, – одно из его утверждений явно не соответствует истине. Фазах рассказывал, что доставал необходимые ему материалы в публичной библиотеке Бейрута. Но в то время, когда он там жил, в Бейруте не было публичной библиотеки. Он просто физически не мог получить эти материалы. Мне кажется, это все из серии фантастики Хорхе Борхеса», – подытожил он. Если быть честным, в тот момент я подумал, что все мы могли бы быть под впечатлением от Хорхе Борхеса, писавшего о людях с абсолютной памятью, которые больны страстью к запоминанию всего подряд, и о Вавилонской библиотеке, где хранятся переводы всех книг, включая еще не написанные, на все языки мира. Нормально ли, чтобы человек, знавший все языки мира, включая искусственные, не мог никому ничего сказать? Лично мне Александр кажется типичным героем Борхеса. А его слова о Фазахе напоминали ситуацию, когда один полиглот судит о другом, не состязаясь с ним в знании языков, а на основе косвенных доказательств.

Затем Александр рассказал мне о блогере по имени Райан Бут, который поехал в Бразилию и встретился там с Фазахом. Александр сказал мне: «Он верит в Фазаха». Это показалось мне интересным. Неужели существование гиперполиглотов – не факт, а предмет веры, наподобие веры в снежного человека или НЛО? Позднее Бут поведал мне, что не верит в то, что Фазах свободно владеет пятьюдесятью девятью языками, но дело не в этом: «Неважно, говорит ли он свободно на пятидесяти девяти языках или не говорит ни на одном. Честно говоря, те, кто утверждает, что говорят на десятках языков, не заблуждаются только в том случае, если описывают свои способности подобным образом:

“Я свободно владею тремя, могу общаться на двадцати и без труда читаю еще на тридцати”. Было бы хорошо, если бы люди четко осознавали, что владение языком очень похоже на умение играть на фортепьяно. Если вы однажды выучились этому, то и многие годы спустя сможете восстановить свои навыки».

Оказалось, что Бут предложил Фазаху протестировать его, на что Фазах вначале согласился, понимая, что может на этом заработать, но вскоре они потеряли связь друг с другом, и Фазах снова исчез.


На первый взгляд гиперполиглот подобен мифическому герою, на которого мы все стремимся быть похожими. Он представляется нам человеком, возводящим огромную башню в надежде побеседовать с Богом.

Но рассмотрите его повнимательнее, как это сделал я. Посмотрите на него, сидящего в своем освещенном солнцем кабинете. Посмотрите на его таблицы, кассеты, книги на полках, нагроможденные в два ряда, на его пустую гостиную и такой же пустой холодильник. Александр может быть языковым божеством, этаким архиполиглотом, но дело в том, что его жизнь далека от божественной. Его семья получила психологическую травму, оказавшись на волосок от гибели в Ливане. Он несколько семестров преподавал в небольшом колледже, закрывшемся в 2008 году из-за кризиса, и ему пришлось обналичить свои долгосрочные инвестиции, чтобы иметь деньги на ежедневные расходы. Когда я с ним познакомился, он жил на пособие по безработице и на гонорары за переводы с корейского языка.

Что касается меня, то я чувствовал себя покинутым в лабиринте из вопросов о гиперполиглотах, из-за того, что он не помог мне разобраться с Фазахом и не согласился на тест. Но после того как мы встретились дважды и я записал наши многочасовые интервью, мое отношение к нему изменилось, и я стал считать его святым. Кто-то занимается йогой, а Александр штудирует грамматику. Он прокладывает путь к лингвистическому успеху часами – так же, как святые мученики шли на самопожертвования. Как дервиш в ритуальном танце, он вдохновляет своим бурным восторгом и, не нуждаясь ни в школах, ни в официальных организациях, создает пристанище для гиперполиглотов. Неудивительно, что его канал на YouTube имеет тысячи подписчиков и его виртуальные друзья, многие из которых – подающие большие надежды гиперполиглоты, уважают его и ждут его сообщений; они хотят прикоснуться к нему и получить таким образом часть того, чем он владеет. В данном случае я не был исключением.

Александр, этот лингвистический гуру, поинтересовался у меня:

– Над каким языком вы хотите поработать? Пока вы здесь, мы можем это сделать.

Он просто излучал веру, что я на это способен.

– Раньше я изучал испанский и китайский, – сказал я. – По некоторым причинам меня интересовал и хинди.

– Вы определенно можете выучить все эти языки, – ответил он.

Про русский я предпочел умолчать.

* * *

За пару лет до этого я решил, что моему мозгу требуется нагрузка в виде изучения языка на уровне чтения. Русский мне подходил, и я записался на проводимые в местном колледже курсы. Я был в восторге от того, что мне это удалось и что вскоре мне предстоит много работать. Преподаватель курсов, работник с неполным рабочим днем, не являлся носителем языка. Это был невысокий мужчина примерно шестидесяти лет; возможно, не дописавший докторскую диссертацию и принятый на работу благодаря хорошему русскому произношению. Я прозвал его «мистер Бомбастик».

В первый раз я вплыл в аудиторию на облаке сладких предчувствий; я исполнял долг гражданина мира, расширяя свой кругозор, проявляя неравнодушие к культуре других народов. Однако очень скоро мой запал иссяк: вместо русского я учился молчанию. В начале двадцать первого века мы сидели и повторяли несуразные предложения из книжки, тыкая пальцем в картинки. Это слон? Да, это слон. Шестьдесят лет было потрачено на разработки методик преподавания и изучения иностранных языков, и ни одна из них не затронула мистера Бомбастика, который обучал нас русской грамматике примерно так: записывал правило на доске, давал несколько примеров, заставлял повторить. Вуаля. После этого он приступал к следующему правилу. В такие моменты он был похож на изнуренного стриптизера. В нарушение всех правил он сваливал в одну кучу чтение печатного кириллического шрифта и написание прописей, а заодно добавлял туда же упражнения по грамматике и лексике, как будто это были подготовительные медицинские курсы с отсеиванием учащихся. Даже девушка, прожившая какое-то время в Москве, подавленно молчала. Мои замечательные надежды рассеялись.

Позднее я встретился с Эндрю Коэном, гиперполиглотом, занимающимся прикладной лингвистикой в Университете Миннесоты. Будучи в зрелом возрасте, он изучил тринадцать языков, в четырех из которых добился больших успехов. Услышав рассказ о моем печальном опыте, он выразил мне свое сочувствие. «Нас насильно заставляют учить бесполезные правила: например, правила постановки артиклей в английском. Я знаю, что у азиатских студентов есть длинные списки из пятидесяти семи пунктов, и они запоминают, какой артикль и где нужно ставить. Носители языка просто знают это изначально. Так зачем тратить время и силы на подобную ерунду?»

«Когда я учил японский, на одном из уроков мы разыгрывали сценку покупки галстука в токийском универмаге и должны были запомнить слова, обозначающие “неяркий”, “цветастый”, “в клетку”, “в горошек” и “в полоску”. И я тогда подумал: “Зачем? Когда я покупаю галстук, я ни с кем не разговариваю – просто подхожу к полке и беру. Зачем они заставляют меня учить все это?” На другом уроке мы обсуждали, как сказать доктору, какой у меня тип диареи. Я сказал, что если я буду настолько болен, то я пойду к американскому доктору или хотя бы к тому, кто понимает по-английски. Когда я болен, у меня нет времени практиковаться в языке». Беседуя с Коэном и другими гиперполиглотами, я осознал, что они, в отличие от меня, могут учиться по любому методу.

На курсах русского я как мог облегчал свои мучения (ведь я записался на курсы по собственной инициативе), например перестал писать домашнюю работу прописью, потому что я слишком стар для чистописания. Что он мне за это сделает, завалит меня? Но я учился не ради оценки. Спасало еще и то, что я сидел рядом с отличницей школы по имени Элизабет, записавшейся на курсы ради смеха. Когда Бомбастик начал настаивать, чтобы мы использовали полные предложения «на хорошем русском языке», как будто русские только и делают, что говорят полными предложениями, Элизабет пробормотала: «The rain in Spain falls mainly on the plain»[41].

Мне следовало бы бросить эти курсы, но я этого не сделал. Я хотел изучать русский. Поэтому я придумал себе несколько забав, чтобы извлечь максимум пользы из сложившейся ситуации, как это в моем понимании делает тот, кто оказывается в заключении. Здравый смысл подсказывает: когда вы приступаете к изучению темы «Моя семья», вы просите своих студентов принести фотографии реальных родственников, включая, таким образом, в образовательный процесс эмоциональную составляющую. Именно так поступал я сам, когда преподавал английский язык в Тайване. Однако Бомбастику такие методы были чужды, и мы занимались, тыча пальцами в воображаемые фотографии и проговаривая: «Это моя мама, она врач. Это мой отец, он архитектор».

В этой ситуации лучшим решением было доведение ситуации до абсурда. Когда очередь дошла до меня, я повернулся к Элизабет и сказал, указывая на воображаемое фото:

– Это моя мама. Она работает асфальтоукладчиком.

– О, моя тоже! – живо откликнулась Элизабет.

– Это мой отец, – продолжал я. – Он лечит слонов.

– И мой! – воскликнула Элизабет.

Некоторые наши однокурсники не могли сдержать смех. Большинство были шокированы. На лице Бомбастика отразилась мимолетная усмешка. «В бывшем Советском Союзе от рабочих требовали выполнения производственных планов, – сказал он, обращаясь к аудитории. – Эти двое ведут себя как рабочие, перевыполнившие план».

Бомбастику не понравилось мое выступление. Однажды, когда он устроил нам практический экзамен на тему, которую мы не изучали, это стало для меня последней каплей. Не сдержавшись, я сказал ему, что он не имел права так поступать, а он в ответ обвинил в неправоте меня и начал отчитывать как мальчишку. Мы чуть не подрались с ним прямо в аудитории. Он сбежал, а я больше никогда не посещал его курсы. В итоге все, что я для себя вынес из этих занятий, это уверенность: будучи в Москве, я смогу правильно идентифицировать слона.

* * *

– Так каким языком вы хотели бы заниматься? – переспросил Александр.

– Хинди, – уверенно ответил я.

В близлежащем парке мы встретились с долговязым студентом из Беркли по имени Джастин, который в последнее время раздражал Александра, согласившегося быть его учителем, тем, что не следовал инструкциям по использованию метода «преследования». Поэтому полиглот заставил его слоняться по парку, то прячась в тени, то снова выскакивая на солнце, прямо на загоравших в траве девушек. Трудности «преследования» в парке обусловлены тем, что все это происходит на виду у множества отдыхающих. Но, как пошутил Александр, в Северной Калифорнии, чтобы заставить людей обратить на вас внимание, вы должны вести себя очень странно.

Затем Александр и Джастин стали прогуливаться вместе, и полиглот требовал от своего ученика выкрикивать слова «более по-итальянски». Пока эти двое гуляли вокруг, яростно жестикулируя и громко выкрикивая итальянские слова, как будто пытаясь как можно более убедительно доказать что-то друг другу, я пообщался с одной из спускавшихся по склону холма любительниц солнечных ванн.

– Они вас не шокируют своим поведением? – спросил я.

– Разве что слегка, – сказала она. – А что происходит? Они учат итальянский?

– Тот парень, что справа, учитель, – объяснил я.

– Он молодец.

– А вы говорите по-итальянски?

– Нет, я говорю по-испански, но я была в Италии. А где он жил в Италии?

– Он не итальянец, он американец, – сказал я.

Ее брови удивленно поднялись.

– На самом деле он говорит, что знает много языков, и хочет открыть школу, чтобы больше людей стали такими, как он.

– А, языковой культ, – сказала она, как будто речь шла о чем-то обычном.

Закончив занятие с Джастином, Александр предложил взять магнитофон мне. Я выбрал кассету, на этикетке которой значилось: Le Hindi Sans Peine («Хинди без боли и мучений»).

– Вы мне обещали, что больно не будет, – сказал я.

– Ничего подобного, – парировал он.

Я надел на голову жесткие наушники и начал бродить по парку, жестикулируя и сотрясая полуденный воздух звуками хинди. Я почувствовал, как несколько звуков проникли в уши и вырвались изо рта. Затем еще несколько. Прогресс! Казалось, никому из находящихся в парке нет до меня никакого дела, видимо, получасовая декламация Джастина и Александра успела им наскучить. Распрями спину и говори громче, сказал я себе. Но это было не так-то легко. Я не мог разобрать длинных слов, составляющих звучащие в наушниках фразы, поэтому пришлось остановиться и прислушаться. «Garam garam hai». Что бы это значило? Снова и снова повторяющееся слово «хэй». Звучит как «сено»[42]. Фраза «Garam garam. Mera naam» вдруг напомнила мне санскрит. У меня есть учитель йоги, который давал в том числе и уроки заунывного пения на санскрите, во время которых звучало что-то похожее на «garam garam cai hai. Ji ha. Mera naam». Возможно, это самое «hai» представляет собой грамматическое окончание вопросительных предложений?[43]

В какой-то момент ко мне присоединился Александр; теперь я бродил по долинам синтаксиса хинди уже в сопровождении святого полиглота, и в моей душе не осталось страха. Удивительно, но он тоже говорил на хинди. Как это возможно? Он назвал это «интернализацией». Прослушав три урока, я выключил плеер. Видимо, я все делал настолько плохо, что критиковать меня взялся даже Джастин: «Держи спину ровнее, говори громче, – поучал он. – Кричи!» Александр одобрительно кивал. «Вы выглядели слишком напряженно», – сказал он. «Ну да, это потому, что я не мог разобрать слова», – начал было оправдываться я. «Забудьте об этом», – отмахнулся он. Затем мы сидели на скамейке и разбирали диалоги по учебнику. «Вы хотели бы повторить урок?» – «Конечно». – «Но на этот раз вы должны быть сильнее, быстрее, увереннее». – «Да, да».

После многократного повторения трех диалогов это наконец случилось: хинди открылся мне. Я никогда не искал особых методов и секретов обучения, для меня существовал лишь один принцип: чтобы выучить язык, нужно корпеть над учебниками, запоминать, записывать и практиковаться до бесконечности. Поначалу метод «преследования» показался мне абсурдным. Тем не менее ворота хинди – я чувствовал – распахивались.

«Вы делаете успехи, у вас определенно есть способности, – сказал Александр. – Вы знаете больше, чем я думал. Вы удивили меня».

Озарение! Теперь дайте мне кого-нибудь, от кого я мог бы узнавать новые слова. Позвольте мне играть в настольные игры с маленьким ребенком. Дайте гиперполиглота, который обратит меня в свою веру, приобщит к своему клану, представители которого не знают лингвистических преград, даже не являясь носителями языков.

В следующем году жизнь Александра вновь претерпела изменения, на этот раз в лучшую сторону. Это произошло благодаря тому, что по совету друга он стал указывать в резюме, что является полиглотом. Теперь он работает специалистом по языкам в Организации министерств образования стран Юго-Восточной Азии, штаб-квартира которой находится в Сингапуре. Этот многоязычный город является отличной площадкой для развития навыков полиглота, но пока у Александра не нашлось времени, чтобы выучить малайский или тамильский – местные официальные языки. Он все никак не может забыть Бейрут, поэтому наибольшее внимание уделяет арабскому. Он все еще не отказался от намерения открыть школу для полиглотов и гордится достижениями своих сыновей в изучении языков. Его сын недавно получил приз за свои стихотворения, правда, написаны они были по-английски, а не по-китайски или по-французски.

Я никогда не забуду, как после урока хинди в парке мы зашли в букинистический магазин, где Александр благоговейно склонился над пыльными томами германской филологии, покупку которых не мог себе позволить. После того как мы вместе просмотрели книги, посвященные иностранным языкам, я уже в одиночку направился к полкам, где стояли книги по истории. Александр язвительно заметил мне вслед: «А вы ведь не говорили мне о своих разносторонних интересах, не так ли?» Что ж, после моего выступления на хинди он был вправе поддеть меня. В конце концов, я получил от этого гиперполиглота свой заряд бодрости духа.

* * *

В один из душных августовских дней я отправился в штаб-квартиру Всемирного банка в Вашингтоне, округ Колумбия, чтобы встретиться там с другим гиперполиглотом. Особенность ситуации состояла в том, что это была женщина. Охранник на стойке регистрации попросил меня подождать. Через некоторое время раздался телефонный звонок. Звонивший говорил настолько громко, что удивленно поднявшему брови охраннику пришлось отстранить трубку от уха. «Это она», – прошептал он мне одними губами. Несколько мгновений спустя в поле моего зрения показалась Хелен Абадзи, довольно высокая оживленная женщина в короткой юбке.

Проводив меня в свой кабинет, она вольготно устроилась за столом и стала рассказывать, как летает по всему миру, занимаясь оценкой финансируемых за счет средств Всемирного банка образовательных программ, прежде всего тех, что направлены на повышение грамотности населения. Хелен родилась в 1950-х годах в небольшом греческом городке. С детства ей хотелось чем-то выделиться на фоне унылого окружения, и, по ее словам, «единственным способом сделать это в городке, некогда перенаселенном сефардскими евреями, было изучение иврита». Таким образом, она начала изучать язык с пятнадцати лет и к двадцати одному году владела им свободно, что помогло ей в дальнейшем при изучении арабского.


Хелен Абадзи беседует с директором школы. Гамбия, 2010 г.

(предоставлено Хелен Абадзи)

* * *

Хелен рассказала, что знает девятнадцать языков по крайней мере на среднем уровне и что свои способности унаследовала от отца, который, не имея ни одного учебника, выучил турецкий, болгарский и немецкий. Она ежедневно пользуется греческим, английским, испанским, французским и португальским (последние четыре являются официальными языками Всемирного банка). Другие держит в «замороженном» состоянии до тех пор, пока они не потребуются для зарубежных поездок. Некоторые языки учит заново, пополняя таким образом свой языковой арсенал. Для предстоящей миссии в Танзанию впервые в своей жизни изучала суахили. Но этому помешала внеочередная поездка в Камбоджу, в результате чего была вынуждена отказаться от суахили в пользу кхмерского. Умение говорить на местных языках не является обязательным требованием, но она считает, что это позволяет ей выполнять свою работу более эффективно, ведь она получает возможность общаться с преподавателями и студентами, а также объективно оценивать навыки чтения у обучающихся. Кроме того, знание языков позволяет ей общаться с местным населением без участия чиновников, которые могут попытаться приукрасить действительность в отчетах. Однако на пути Хелен к совершенствованию языковых навыков имеются два препятствия. Первое – отсутствие достаточного количества времени для практики. Второе – ее возраст. Хелен уже пятьдесят девять, и, по ее признанию, запоминание материала дается не так легко, как раньше.

Одним из способов, с помощью которых она борется с издержками возраста, является использование специального цифрового устройства, представляющего собой языковой ретранслятор. Этот сделанный в Китае гаджет имеет функции звукозаписи и многократного повторения записанного с разной скоростью. Хелен собирает языковой материал или платит местным жителям за запись текстов, которые потом прослушивает по пятнадцать раз кряду, запоминая таким образом слова и грамматические конструкции. Кроме этого, она пользуется и другими техническими средствами: стареньким КПК фирмы Sony и IPod.

Но даже при поддержке высоких технологий освоение суахили оказалось для Хелен нелегким делом. Все языки, которые она знала до этого, имеют суффиксальное словообразование, поэтому, даже не зная грамматики, она могла легко находить незнакомые слова в электронных словарях. Но суахили отличается тем, что в этом языке используются префиксы, изменяющие значения слов, поэтому без знания грамматики сделать правильный перевод с этого языка практически невозможно. Но Хелен находит в этой проблеме и положительные стороны:

– В моем возрасте полезно заниматься тем, что вы обычно не делаете. Изучение суахили стало для меня своеобразным антивозрастным упражнением! У меня есть три столетних родственника, так что, вполне возможно, мне передались хорошие гены, – заметила она с улыбкой, – а значит, мне еще долго необходимо сохранять остроту ума. И один из способов добиться этого – продолжать учиться сложным вещам.

– Если бы вы знали обо всех этих сложностях заранее, то что бы вы сделали по-другому, когда были моложе? – спросил я.

– Я бы выучила еще пятнадцать языков, – ответила она не задумываясь.

Еще один из используемых ею методов называется «периодическое повторение», смысл которого заключается в регулярном возвращении к рассмотрению ранее изученного материала (Хелен любит слушать аудиофайлы во время велосипедных прогулок). Один из таких методов тренировки памяти «по расписанию» для изучения иностранных языков был разработан Полем Пимслером. Он рекомендовал возвращаться к любому пройденному материалу (будь то слова, грамматические правила и т. п.) с интервалами в пять секунд, двадцать пять секунд, две минуты, десять минут, один час, пять часов, один день, пять дней, двадцать пять дней, четыре месяца и, наконец, через два года. Продолжительность этих интервалов была выведена им на основе данных о частоте процесса естественного стирания памяти. В результате регулярного повторения материала через увеличивающиеся промежутки времени общую скорость стирания памяти удается существенным образом замедлить.

Человеческая память способна сохранять определенное количество материала и без регулярного повторения. Психолог Гарри Бахрик провел эксперимент, протестировав носителей английского языка на остаточное знание испанского, который они изучали пятьдесят лет назад. Как и следовало ожидать, более высокие оценки получили те, кто так или иначе сталкивается с испанским в текущей жизни. Куда более удивительным был факт, что часть знаний, полученных полвека назад, вообще не подвергалась постепенному стиранию. Скорее всего, то, что вы смогли вспомнить через три-шесть лет после изучения, будет сохраняться в вашей памяти в течение десятилетий.

Похоже, что гиперполиглоты обладают более высокой способностью к восстановлению данных из глубин памяти. Одна из необычных особенностей памяти Кристофера состояла в том, что он лучше вспоминал материал спустя время после его изучения. У большинства людей отсутствие регулярного повторения приводит к забыванию[44]. Одна из женщин-гиперполиглотов рассказывала, что ей достаточно полдня поработать с печатными материалами, чтобы восстановить знание некоторых языков. По словам другого человека, «главным врагом для изучающего языки человека является забывание. Вы можете справиться с этим злом только путем регулярного повторения. С этим ничего не поделаешь».

Еще одной важной особенностью всех гиперполиглотов от Меццофанти до Абадзи является их способность контролировать то, что они только собираются сказать. Об этом говорил Роберт Декейзер, лингвист, с которым я советовался перед поездкой в Болонью. Гиперполиглоты также обладают способностью сохранять в памяти части предложений сразу после того, как услышали их.

И та и другая способность обеспечивается тем, что ученые называют «рабочей памятью». Часто ее сравнивают с верстаком плотника или местом для хранения информации, необходимой для решения возникающих проблем. Объемом рабочей памяти определяется, какие ресурсы могут быть мобилизованы на решение проблемы и сколько времени займет этот процесс. Мы используем рабочую память во всех аспектах нашей повседневной жизни. Вы должны быть в состоянии держать в уме начало предложения, чтобы, дойдя до конца, понять его смысл. Точно так же вы должны помнить, что собрались приготовить на ужин, все то время, пока ходите по магазину в поисках соответствующих продуктов. Согласно определению британского психолога, который первым ввел в оборот данный термин, рабочая память представляет собой «способность временно удерживать в памяти ограниченное количество информации, которая может быть использована для обеспечения различных функций, включая обучение, рассуждение и подготовку к какому-либо действию». Свойства рабочей памяти делают ее незаменимым инструментом при принятии мозгом оперативных решений, а также одним из основных компонентов того, что традиционно называют способностью к иностранным языкам.

Хелен, которая в аудиториях по всему миру читает лекции о грамотности и образовании, много говорит о рабочей памяти, потому что она напрямую связана с ее деятельностью по преодолению неграмотности среди бедняков. Ага, подумал я. Наконец нашелся кто-то, кто позволит высказаться мозгу.

«Представьте, что у вас есть самая большая в мире бутылка, – говорила она. В этот момент на мониторе ее компьютера появляется схематичное изображение бутылки, символизирующей долговременную память. – Она практически бездонна, и вы можете наполнять ее знаниями бесконечно. Но у этой бутылки очень узкое горлышко, которое открывается только на двенадцать секунд и пропускает в себя за один раз только семь вербальных элементов.

Скажем, вы заходите в магазин, берете коробку овсяных хлопьев, смотрите на цену и начинаете отсчитывать деньги, чтобы расплатиться. Если вы с трудом читаете надпись на коробке, то к концу предложения можете забыть его начало. Если вы медленно считаете, то пока переберете все монеты, можете забыть цену товара». Этот пример иллюстрирует существующие ограничения рабочей памяти, которая может удерживать в себе только лимитированный объем информации и только на протяжении лимитированного отрезка времени.

Аналогичным образом память работает с языком. По словам Хелен, когда кто-то задает вам вопрос, «вы должны структурировать ответ. В поисках нужной информации вы производите в своей памяти сознательный поиск, который должен принести вам как можно более быстрый результат».

Когда вы пишете или читаете, пропускная способность «бутылочного горлышка» вашей памяти менее актуальна, чем когда вы слушаете или говорите, общаясь в реальном времени. Когда вы говорите, вам приходится осуществлять сознательный поиск четырех-пяти слов в секунду. Допустим, кто-то спрашивает Хелен: «Сколько учеников посещают эту школу и завтракают ли они, прежде чем отправиться сюда?» Чтобы дать ответ, ее мозг должен выполнить множество последовательных операций, и сделать это очень быстро.

Она расширяет объем своей рабочей памяти путем доведения до автоматизма процесса использования языковых шаблонов: повторяет грамматические паттерны и слова до тех пор, пока доступ к ним не становится максимально быстрым и эффективным, не требуя большого количества сознательных когнитивных усилий. «У меня есть бананы. У нас есть бананы. У вас есть бананы. Это сводит вас с ума. Это скучно, но необходимо», – сказала она мне с такой страстью, что я подумал: на самом деле она вовсе не считает это занятие скучным.

В отличие от Александра она призналась в использовании того, что назвала «указателями», имея в виду методы мнемотехники[45]. Она сказала, что ее мнемоника построена на этимологии или визуализации слов. Она учит наизусть песни на разных языках, что дает ей ключи к грамматике или лексике. Однажды в аэропорту Дели она обменивала валюту и разговаривала с кассиром на хинди. «Вы часто приезжаете в Индию?» – спросил он. «Kabhi Kabhi», – ответила она, что означало «время от времени». Это словосочетание запомнилось ей благодаря первой строчке из популярной песни. «Kabhi Kabhi», – напел кассир, улыбаясь. «Mere dil mein khayaal aata hai», – подхватила Хелен.

«Вот так неожиданно для себя мы с кассиром исполнили эту песню в аэропорту Нью-Дели! – сказала она. – Настоящий Болливуд![46] Прямо в аэропорту! Такие случаи действительно украшают мою жизнь!» – засмеялась Хелен.

В 1990 году муж Хелен, Теодор, узнал о том, что в Европе будет проводиться конкурс на определение самого многоязычного человека. Решив, что его супруга не должна скрывать свои языковые способности от общественности, он внес ее имя в число участников. Через несколько дней организаторы, к удивлению Хелен, позвонили ей. В ходе состоявшегося разговора ей пришлось доказывать свою квалификацию, поочередно общаясь с носителями девяти различных языков. Это вызвало ее протест, поскольку она предпочитает не поддерживать все свои языки в активном состоянии на одинаковом уровне. По ее словам, она использует языки поочередно, поскольку в противном случае они мешают друг другу. Тем не менее она получила приглашение в финальную часть конкурса и стала одной из трех женщин среди двадцати участников. Финал проходил в Брюсселе, где в большом конференц-зале участники переходили от одного стола к другому, выступая перед приглашенными из различных университетов и иностранных посольств носителями языков.

Должно быть, это был тот самый конкурс, о котором рассказывал Роберт Декейзер! Я подумал, что теперь у меня появилась возможность получить об этом мероприятии более подробную информацию. Так много гиперполиглотов в одном месте. Их способности были проверены. А вдруг среди них был современный Меццофанти?

«Кто стал победителем? – переспросила Хелен. – Я забыла его имя. Он знал двадцать шесть языков».

Как бы я хотел познакомиться с этим человеком, о котором знал лишь то, что он получил звание Полиглот Европы…

* * *

Александр и Хелен большую часть своих языков держат в резерве.

Хелен ежедневно задействует около пяти, Александр в своей повседневной жизни использует английский, корейский и французский в дополнение к тому языку, на котором сосредоточен в конкретный момент. Из общения с этими гиперполиглотами я сделал вывод, что их жизнь построена именно так, как Эрик Гуннемарк описывал жизнь преданного языкам человека. Их ежедневные занятия направлены на решение трех задач: улучшение способности воспринимать и воспроизводить звуки иностранной речи; усвоение грамматических моделей; активное сопротивление постепенному стиранию памяти. Меццофанти, по-видимому, делал то же самое, но при этом обладал одной дополнительной способностью: мог с легкостью переключаться с языка на язык. Причем данную способность, судя по всему, невозможно развить сколько-нибудь значительно даже за счет длительной практики.

Очевидец, который слышал, как Меццофанти в течение получаса говорил на семи или восьми различных языках, поинтересовался у кардинала, как тому удается не запутаться.

– Вы когда-нибудь пробовали носить очки с зелеными стеклами? – спросил его Меццофанти.

– Да.

– Ну так вот, – кивнул Меццофанти, – когда вы смотрите на мир через зеленые линзы, все окружающее представляется вам в зеленом цвете. То же самое происходит у меня с языками. Когда я говорю на каком-то языке, например на русском, я как бы надеваю очки с русскими стеклами и на тот момент вижу все в «русском цвете». Я слышу все свои мысли только на этом языке. Для того чтобы перейти на другой язык, мне достаточно сменить очки, и все тут же предстает передо мной в новом цвете!

В своей биографии Меццофанти Чарльз Рассел описал несколько случаев, когда кардинал умело «жонглировал» известными ему языками. По приказу Папы Римского Григория XVI гиперполиглоту из Болоньи надлежало присоединиться к официальному церковному органу под названием «Пропаганда Веры». В рамках своей деятельности этот орган занимался популяризацией среди католиков всего мира искусства проповедования Евангелия. Ежегодно 6 января школа, организованная кардиналом при Академии полиглотства, давала представление, во время которого обучающиеся читали стихи на своих родных языках. Дата для этого события была выбрана не случайно. По католическому календарю, именно 6 января три царя посещали младенца Иисуса в Вифлееме. Поскольку эти визитеры представляли языческий внешний мир (не были евреями), праздник Крещения известен также как праздник Языков. Как символ миссионерской деятельности проводимое Меццофанти праздничное мероприятие имело важное значение, а его личный авторитет придавал церемонии поистине глобальный масштаб.

Рассел посетил одну из таких церемоний и описал ее. Вначале со вступительной речью на латыни выступил руководитель школы. Затем на сцене один за другим появлялись учащиеся, которым было дано задание написать посвященное праздничному событию стихотворение на родном языке. В тот день оды в честь явления Христа язычникам прозвучали на сорока двух языках (в некоторые годы стихотворения звучали на пятидесяти или даже шестидесяти языках). Это была настоящая феерия.

Присутствие самого Меццофанти вызвало в аудитории беспокойное волнение. Он находился в постоянном окружении студентов, с которыми говорил на их языках так, как будто бы это был один-единственный язык, «нисколько не тушуясь и не путаясь в словах или грамматических конструкциях» под обрушившейся на него «языковой пальбой», – писал Рассел. Это было похоже на цирк без манежа. Меццофанти окружали то группа молодых китайцев, то бирманцы, которые говорили с ним на пегуанском диалекте. С фланга его атаковал господин с шутливой жалобой на то, что он не услышал русских стихов, что спровоцировало кардинала на длительный разговор по-русски. Согласно подсчетам Рассела, Меццофанти без тени смущения сумел поговорить с присутствующими никак не меньше чем на десяти или двенадцати языках.

Через призму способностей Меццофанти можно взглянуть на то, что делают обычные полиглоты, когда им приходится переключаться между языками. Одна из теорий гласит, что они занимаются не «включением и выключением» языков, а скорее мысленно задействуют один необходимый в данный момент язык из тех, что находятся в активе. Это эквивалентно включению всех имеющихся в доме светильников с одновременным выворачиванием лампочек из тех осветительных приборов, которые пока не нужны. При переключении говорящему приходится делать две вещи: прекратить активность на одном языке и начать на другом. Мой друг, который с детства знает английский, французский и испанский, рассказывал, что даже если из его уст звучат слова только одного языка, он чувствует себя так, как будто говорит на всех трех одновременно. Возможности полиглота находят противоречие в его сердце: известно, что для того, чтобы что-то было сказано, многое должно оставаться невысказанным. Возможно, именно это объясняет, почему, например, Ломб Като предпочитает держать в активе не более пяти языков одновременно. И это вовсе не потому, что она не могла бы удержать в активной памяти большее количество языков: она объясняет это тем, что не может удерживать их в пассивном состоянии.

Данный механизм переключения позволяет переводчикам довольно быстро перескакивать с одного языка на другой. Это также помогает билингвам вставлять слова или фразы одного языка в свою речь на другом языке. Полиглоты, свободно говорящие на своих языках, могут без видимых затруднений переходить с одного языка на другой, не нарушая грамматических норм, но этот процесс требует задействования мощных интеллектуальных ресурсов.

Переключение между выполняемыми задачами, или языками, – это главная работа так называемых организующих (исполнительных) функций, которые представляют собой группу когнитивных навыков, дающих человеку возможность сосредоточиться на выполнении конкретной задачи. Эти функции как бы контролируют ваше ментальное воздушное пространство – следят за тем, сколько самолетов находится в воздухе, сколько совершают посадку, какова нагрузка на взлетные полосы вашего аэропорта. Рабочая память, о которой говорила Хелен, является важным компонентом исполнительных функций.

Ученым известно, что контроль над ментальным пространством осуществляется в префронтальной коре головного мозга, но они очень мало знают о том, где происходит переключение между языками. Область мозга, названная задней теменной корой, в свое время была назначена ответственной за «языковой талант», и считалось, что переключение должно происходить именно там. Невролог Эллен Перецман наблюдала восьмидесятилетнего пациента, получившего повреждение в этой области. В результате автомобильной аварии этот человек пережил кровоизлияние в мозг и, придя в себя, говорил совершенно свободно, но его речь не имела смысла. Самое поразительное, что в его голове перепутались немецкий (родной язык), французский (второй язык) и английский (который он выучил, иммигрировав в Соединенные Штаты). Когда врач спросила его, почему он оказался в больнице, он ответил: «Eine sprache to andern [смена языка с немецкого на английский], you speak a language that comes to you». Многие из его высказываний представляли собой просто набор слов из разных языков, например: «Vorständig thickheaded» или «Standing that means ständig ständig führen stein».

Идея наличия особой области мозга, отвечающей за «языковой талант», на самом деле не работает. Независимо от того, контролируется ли переключение между языками какой-то конкретной областью или этот процесс задействует более обширные участки мозга, здоровый многоязычный человек способен переключаться между языками абсолютно осознанно. Если этот навык используется, например, для синхронного перевода, он может быть приобретен и отточен. А если кто-то обладает доставшимся ему от природы превосходным «переключателем», сможет ли он повторить то, что делал Меццофанти? Сможет ли он, например, переключаться между большим количеством языков, что означало бы одновременное поддержание каждого из этих языков в активном состоянии?

Мозг билингв, по сути, работает в многофункциональном режиме. В результате его исполнительные функции имеют высокую производительность. При проведении соответствующих тестов выяснилось: дети, говорящие на двух языках, показывают лучшие результаты, чем их одноязычные сверстники. Предположительно это происходит потому, что их мозг постоянно жонглирует языками, выбирая нужный в данный момент и подавляя другие. При выполнении простых тестовых заданий двуязычные и одноязычные взрослые показывают примерно одинаковые результаты, но в заданиях, бросающих более серьезные вызовы исполнительным функциям мозга, билингвы неизбежно одерживают верх. Ученые также предполагают, что люди, продолжительное время живущие с двумя языками, могут быть лучше защищены от последствий когнитивного старения, поскольку постоянная тренировка рабочей памяти и внимания создает тот «резерв», который они используют в пожилом возрасте. Не нужно быть Меццофанти, чтобы увидеть все вытекающие из этого факта преимущества.


В Болонье я размышлял о Меццофанти как о человеке, который счастливо избежал лингвистического проклятия, воспользовавшись уникальными обстоятельствами, а точнее говоря, опираясь на некие ресурсы своего мозга, не ограничивающиеся хорошей памятью. Эрик Гуннемарк назвал Меццофанти мифом. Я с этим не согласен, хотя объем знаний кардинала, возможно, и был завышен – кто знает? Достаточно серьезной проверкой (такой как мне хотелось бы) его языковых способностей никто не занимался, не проводил соответствующих тестов на институциональном уровне. Те свидетельства, которые мне удалось обнаружить, нельзя принять в качестве неоспоримых доказательств. И даже имеющиеся, покрытые вековой пылью доказательства неполны. Единственно возможным способом узнать правду было бы спросить живого человека.

Мои поиски современных гиперполиглотов привели меня к Александру, исповедующему полиглотство как образ жизни. Александр не стремится к устному общению на известных ему иностранных языках, хотя и имеет хорошие разговорные навыки. Однажды забавы ради он при мне соединился по скайпу с другим ревностным поклонником языков, и они беседовали, легко переходя с английского на русский и с арабского на корейский языки. И все же Александр основное внимание уделяет чтению. Он критикует современную парадигму изучения иностранных языков за то, что она основывается на шопинге, миграции и туризме, то есть тех самых явлениях, которые, по мнению художника Райнера Гэнала, характеризуют современную эпоху. Вместо этого Александр стремится к изучению языков по той же причине, которой руководствовались монахи и филологи, жившие несколько веков назад: это желание прикоснуться к истокам, к художественным текстам. Он говорит, что такое стремление проявилось у него еще в подростковом возрасте. Он читал многих авторов в переводе, но «уже тогда чувствовал, что не мог оценить их в полной мере», поскольку в нем, «похоже, укоренилось понимание: если и стоит что-то читать, то только в оригинале».

Я предложил Александру пройти более сложные тесты, чтобы подтвердить свою квалификацию чем-то более весомым, нежели наличие обширной библиотеки книг на иностранных языках, но он отказался от испытания своих знаний и способностей. Он объяснял это тем, что не существует таких научных тестов, которые подошли бы для его случая. Я сделал несколько попыток, но в конце концов был вынужден отказаться от своей затеи, поняв, что для проведения тестов мне нужно найти другого гиперполиглота.

И Александр, и Хелен при изучении новых звуков и слов демонстрировали хорошее умение обходить препятствия, накладываемые особенностями родного языка. Мне было трудно судить, насколько хорошо они справляются с языковыми различиями в грамматических структурах, которые ставили в тупик Кристофера. Отдавая себе отчет, что для изучения языков необходимо много работать, они стараются использовать время максимально эффективно. Соблюдая баланс между мотивацией и способностями и хорошо разбираясь в том, как работают языки, они знают, как организовать свое обучение наилучшим образом. Демонстрируемые ими успехи – несомненно, достигнутые за счет напряженной работы – приводят некоторых людей к мысли, что врожденные задатки не слишком важны. В конце концов, к изучению языков многие прибегали лишь для того, чтобы сгладить некоторые трагические повороты судьбы. И Александр, и Хелен, и Кен Хэйл страдали из-за продолжительной болезни родственников и недостатка родительского внимания. Да и американский полиглот Элиу Барритт, как представляется, увлекся изучением языков отчасти из-за стремления превзойти своего старшего горячо любимого брата, который скончался от лихорадки в штате Техас.

Но я не мог избавиться от ощущения, что Александр, Хелен, да и многие другие полиглоты не стремятся к тому, чтобы стать профессионалами в своей области. Они любят языки, но не так, как писатель или поэт – метафоры, способы создания ритма или рифмы; они любят их как объекты – или, точнее говоря, им нравятся как разовые, так и периодические соприкосновения с этими объектами. Любит ли эксперт-хирург скальпель или внутренние ткани человеческого тела? Любит ли эксперт-программист программный код? Что заставляет гиперполиглотов упорствовать в достижении своих знаний, несмотря на возникающую при этом социальную изоляцию и экономические трудности (особенно в случае с Александром)? Определенную роль, похоже, играет гордость. Но что еще? Изучение языков не привело гиперполиглотов к деньгам и успеху. Элиу Барритт занимался тем, что один из его поклонников описал как «кропотливый, терпеливый, настойчивый труд, напоминающий строительство муравейника – собирание по крупицам мыслей и фактов». Стал бы Барритт строить свой муравейник, если бы это не доставляло ему удовольствия? Под удовольствием я подразумеваю возникающие на психологическом уровне острые ощущения от составления предложений, анализа звуков, выбора слов. Один из моих собеседников, с которым я поделился этими мыслями, рассмеялся и спросил, действительно ли все удовольствия связаны с неврологией. Конечно, ответил я. Каждый, кто учит один или несколько иностранных языков, должен получать отдачу на определенном уровне. И гиперполиглоты действительно стремятся к этому. Полагаю, легче всего было бы согласиться, что им просто нравится то, что они делают, что они чувствуют себя комфортно, занимаясь изучением языков. Но такой подход кажется мне устаревшим. Почему бы не согласиться с тем, что их путь к успеху определяется получением внутреннего удовольствия?

Один из ответов на свой вопрос я нашел в работе Эллен Виннер, психолога из Бостонского колледжа, которая работает с исключительно одаренными в художественном плане детьми. Она определяет одно из их качеств как «яростное стремление к мастерству» и описывает это как желание уйти с головой в свою область и получать удовлетворение как от возникающих на этом пути когнитивных проблем, так и от приобретения опыта их преодоления. По мнению Виннер, нельзя накопить опыт, выполняя никому не нужную тяжелую работу; опыт приходит в результате кропотливого труда, направленного на решение полезных задач.

Виннер утверждает, что опережающее развитие и талант обусловлены наличием врожденных биологических компонентов. Даже если в мозге одаренных детей не удается обнаружить какие-либо особенности, это не значит, что их там нет. В конце концов, лишь немногие по-настоящему сложные когнитивные процессы могут быть выявлены существующими методами изучения мозга. Художественно одаренные дети учатся быстрее, чем их сверстники; без особой помощи со стороны взрослых они совершают свои собственные открытия; они делают то, на что не способны обычные художники. Например, их рисунки более реалистичны, они даже при наличии одинаковых инструкций более точно, чем их не обладающие особым художественным талантом сверстники, воспроизводят объем и относительные размеры объектов. Но самым главным, по словам Виннер, является то, что «они внутренне мотивированы к приобретению навыков в своей области (благодаря легкости, с которой происходит их усвоение)».

Дает ли структура мозга гиперполиглотов некий импульс своим владельцам? Используют ли они нейронные цепочки своего мозга более эффективно или имеют больше таких цепочек, чем другие люди? А может быть, их мозг отличается способностью лучше работать с долгосрочной памятью во время сна? Возможно, их организм производит больше нейротрансмиттеров или является более чувствительным к ним. Современные знания о мозге предлагают огромное количество возможных вариантов. Было бы интересно изучить в разрезе мозг Александра и Хелен, но он пока еще нужен им самим. В таком случае, возможно, приоткрыть завесу тайны поможет хранящийся где-то в стеклянной банке мозг уже умершего гиперполиглота.

Хорошая новость: один такой мозг был у меня на примете.


Глава пятая

<p>Глава пятая</p>

Перед выходом на пенсию Дик Хадсон, профессор лингвистики Университетского колледжа в Лондоне, задался вопросом: кто изучил самое большое количество языков? В середине 1990-х он послал этот вопрос на популярный среди ученых-лингвистов форум LINGUIST List. В шквале ответных сообщений упоминались имена известных гиперполиглотов прошлого, в том числе Джузеппе Меццофанти. Многие выражали сомнения, что верхний предел в количестве изученных языков может быть очень высоким. Вопрос оставался открытым во всех отношениях, являясь стихийным экспериментом, результаты которого никогда не анализировались.

Пару лет спустя Дик Хадсон получил электронное письмо, начинавшееся так: «Сэр, для начала позвольте мне извиниться, что побеспокоил вас, но я увидел написанную вами статью и не мог не ответить». Автор письма, N, наткнулся на сообщение Хадсона и решил рассказать о том, что его дед, сицилиец, никогда не учившийся в школе, изучал языки с такой потрясающей легкостью, что к концу жизни разговаривал на семидесяти, а читать и писать мог на пятидесяти шести[20]. Деду N было двадцать, когда он переехал в Нью-Йорк в 1910 году. Он устроился там железнодорожным грузчиком, что позволило ему общаться с путешественниками, разговаривающими на большом количестве разных языков. N говорил, что однажды наблюдал, как его дед переводит газету на три языка с листа.

В 1950 году, когда N было десять, он сопровождал своего деда в шестимесячном кругосветном плавании. В каком бы порту они ни остановились, его дед знал местный язык. Они побывали в Венесуэле, Аргентине, Норвегии, Великобритании, Португалии, Италии, Греции, Турции, Сирии, Египте, Ливии, Марокко, Южной Африке, Пакистане, Индии, Таиланде, Малайзии, Индонезии, Австралии, на Филиппинах, в Гонконге и Японии. Если предположить, что дед разговаривал на местном языке в каждом порту, он должен был знать как минимум семнадцать языков (включая английский); впрочем, в письме не упоминалось, насколько хорошо он мог говорить на каждом из них.

Еще удивительнее утверждение N о том, что в его семье такой дар – не исключение. «Через каждые три или четыре поколения встречается член семьи, обладавший способностью легко выучить множество языков», – писал он. Его дед однажды рассказал N, что отец деда и двоюродный дед могли говорить на более чем ста языках.

Важность этого сообщения не вызывала сомнений. Влияние генетики на владение языками, в особенности унаследование лингвистических способностей, представляет собой широкое поле для исследований. В 1990-х годах была опубликована замечательная работа, в которой рассматривалась семья, у каждого из членов которой был одинаковый мутировавший ген. Могло ли это служить связующим звеном, ведущим к появлению исключительных способностей? Можно ли говорить о существовании гена гиперполиглотства?

С разрешения N Хадсон передал его письмо в LINGUIST. Узрев необходимость в более подходящем наименовании людей, знающих много языков, Хадсон выбрал термин гиперполиглот. Термин «многоязычный» казался не слишком точным, а «полиглот» – чересчур заурядным. Гиперполиглот, по определению Хадсона, – это человек, говорящий на шести и более языках. Хадсон считал многоязычными такие сообщества, где любой человек, а не только отдельные индивиды, знает до пяти языков. Таким образом, Хадсон обосновал, что человек, владеющий шестью языками и более, должен быть незаурядным. Такие люди не просто полиглоты – они гиперполиглоты.

Гиперполиглоты привлекли внимание Хадсона тем, что их способности выходили за рамки лингвистической теории. Никто никогда не обращался к данному вопросу, за исключением одного известного ему случая – исследования человека по имени Кристофер, знающего двадцать языков и имеющего существенные нарушения функций мозга. К сожалению, N перестал выходить на связь вскоре после того, как его письмо было опубликовано.

Если вы полагаете, что язык – это врожденная и сугубо человеческая особенность, то вопрос о том, сколько языков может выучить человек, выглядит тривиальным. Так как изучение одного языка само по себе является чудом эволюции, изучение многих – это уже перебор. Лингвистический гений заслуживает примерно столько же внимания, сколько марафонец: похвалу и уважение за предельное использование человеческих возможностей, но не научный интерес, который вызовет, допустим, человек, умеющий дышать под водой или взлетать при взмахе рук.

Если бы философа, проповедующего врожденные идеи, прижали к стенке и заставили объяснить феномен гиперполиглотства, он, возможно, ответил бы, что мозг любого новорожденного ребенка оснащен изначальной универсальной грамматикой, эдакой периодической таблицей языков, содержащей основные свойства всех существующих языков и их особенности. Контакт с реальным языком (или языками) приводит в движение некоторые элементы этой таблицы, в то время как оставшиеся неиспользованными исчезают. Так как все языки на планете имеют ограниченное количество уникальных отличий, даже взрослый смог бы освоить их, будь у него достаточно времени. Теоретически в количестве изученных языков предела быть не может. Если большинство людей не используют свои языковые возможности, это всего лишь означает, что они предпочитают резать китовый ус, выращивать идеальную орхидею или лежать на пляже.

Находящиеся по другую сторону теоретической баррикады приверженцы эмерджентизма[21] видят изучение языков не как врожденную способность, а как поведение, вытекающее из ряда более простых, наложенных друг на друга когнитивных навыков. В определенные моменты развития ребенка подобные навыки обогащаются знаниями, которые возводят их на новый уровень сложности. По этой причине первичные грамматические навыки не заложены в мозгу ребенка: мозг затем сам по мере необходимости заполняет пробелы. Итак, приверженец эмерджентизма объяснит феномен гиперполиглотства примерно следующим образом: люди с талантом к изучению языков должны очень легко узнавать и выделять грамматические структуры. Конечно, это требует некой доли интуиции. Но вот загвоздка: с какого момента выделение грамматических структур становится знанием языка? И как можно избежать влияния ранее изученных языков на этот процесс или использовать знание для того, чтобы облегчить изучение следующих?

Тем временем лингвистика, которая в ее прикладном аспекте занимается ликбезом и обучением иностранным языкам, разработала понятие «предрасположенности» к изучению языков. Для этого необходимо было измерить, насколько быстро студент сможет обучиться дополнительному языку. Так как эта концепция была впервые разработана в 1950-х годах, предрасположенность определялась в четырех областях: насколько хорошо человек может воспроизводить звуки, различать грамматические структуры, создавать предложения на основе того, что он анализирует, и понимать связи слов из двух языков.

При этом понятие предрасположенности не имело отношения к гиперполиглотству. Огромное количество исследований, посвященных предрасположенности, было проведено в языковых учебных заведениях Вашингтона (и других крупных городов США), где объектом интереса становились люди, изучившие один язык достаточно хорошо для шпионской деятельности и дипломатической службы. Впрочем, столь массовый охват едва ли представляет интерес.

Даже если гиперполиглотов изучали бы сквозь призму предрасположенности, следовало бы учесть тот факт, что у самой этой концепции есть несовершенства. Например, по результатам стандартизированных тестов можно скорее оценить успеваемость студентов по отдельным предметам, чем уровень способности использовать язык в жизненных ситуациях. По ним также невозможно понять, насколько свободно человек, в конечном счете, сможет овладеть языком: высокая предрасположенность вовсе не гарантирует, что способности не иссякнут в самом начале. Еще важнее отсутствие единого мнения о том, из чего состоит предрасположенность, насколько ее можно развивать и какая ее часть является врожденной. К тому же применение подобного подхода сродни закладке в учебных заведениях бомбы замедленного действия: выявление высокой предрасположенности подразумевает существование низкой, что, в свою очередь, означает насаждение неравенства среди обучающихся. Если вдруг выяснится, что поразительная способность к языкам чаще проявляется у людей определенного пола, сословия, конкретной расы, это будет выглядеть так, будто вы упрочиваете стереотипы. Гораздо безопаснее предположить, что студенты имеют одинаковую базу знаний, и учить всех с соответствующим единообразием.


Хадсон оказался в тупике. Поскольку уникальные достижения в изучении языков нельзя объяснить мистически – божественным даром или договором с дьяволом, – приходится озадачиваться поиском другого объяснения способности некоторых людей быстрее других усваивать и использовать языки. Возможно, они умеют лучше различать оттенки смыслов и точнее имитировать звуки. Лидеры по этой части считаются профессионалами. И все же некоторые заходят гораздо дальше. Как это объяснить?

Общаясь со мной по электронной почте и по телефону, Хадсон упомянул, что он усиленно работал над изучением языков перед тем, как отправиться в те места, где эти языки являются основными. Обычно он справлялся с поставленной задачей, однако по возвращении домой обнаруживал, что его способности неизбежно и стремительно ухудшались. Другие учились быстрее и дольше удерживали в голове знания. Каким образом гиперполиглотам удается сохранять свои языковые навыки? Могут ли обычные люди, изучающие языки, добиться такого же результата?

Помимо этого, Хадсон был обеспокоен негативной тенденцией в обучении иностранным языкам в Великобритании. Политики читали британцам лекции по изучению языков, чтобы те могли получить работу в Евросоюзе, в то время как университеты, заметив, что количество абитуриентов сократилось, закрывали языковые кафедры. Более того, правительство постоянно отправляло за границу преподавателей английского языка, учебники и программы курсов, помогая стране зарабатывать 1,3 миллиарда фунтов стерлингов в год. Другими словами, обучение языкам было направлено на жителей других стран, получавших затем возможность конкурировать с британцами за рабочие места. Ирония происходящего была усилена тем фактом, что к 2005 году благодаря иммигрантам Лондон стал городом, жители которого говорили как минимум на 307 языках, превратившись из столицы моноязычной страны (одной из немногих в Евросоюзе) в самый многоязычный город на планете. Новый подход к обучению иностранным языкам был необходим как никогда раньше.

В это время в Соединенных Штатах нехватка экспертов по языкам в разведывательных службах привела к тому, что надвигающаяся угроза в виде террористической атаки, случившейся 11 сентября 2001 года, была раскрыта слишком поздно. Вырабатывая план по борьбе с терроризмом, правительство США оказывалось в затруднительном положении: нежелание допустить к участию в расследовании бывших иммигрантов (в особенности выходцев из тех же стран, где Аль-Каида вербовала своих сторонников) привело к дефициту экспертов-лингвистов, столь необходимых для выполнения ряда поставленных задач по обеспечению государственной безопасности. Вкупе с отсутствием необходимости в мирное время создавать лингвистические команды эти тенденции привели к истощению некоторых важнейших ресурсов страны: стало меньше специалистов, свободно владеющих языками и знающих иностранную культуру. Профессионалы давно предупреждали о такой опасности; в 1980 году сенатор Пол Саймон опубликовал проникнутую болью иеремиаду «Американец, лишившийся дара речи: противостояние кризису иностранных языков». Финансовая поддержка такой нематериальной сферы, как язык, могла быть простимулирована только кризисом.

Однако корни проблемы гораздо глубже. В неспособности подготовить достаточное количество специалистов по иностранным языкам для правительства и сферы бизнеса обвинили систему образования. Успех в изучении языков всегда считался результатом «самоформирования»: как правило, это заслуга отдельного индивида. Подобный взгляд на вещи возводил барьер между преподавателями и учениками, мешая поддерживать эффективность их усилий и гибкость мышления. Он также сводил на нет возможность быть полезными для страны, что являлось основной целью обучения языкам. Результатом стала полная неспособность системы образования подготовить в обществе благоприятную почву для изучения иностранных языков.

По мнению Хадсона, культурная слепота, социальная инертность и политическое бездействие преграждают путь к изучению языков, которое необходимо и британцам, и американцам. Возможно, методы «олимпийских чемпионов» по изучению языков могли бы подсказать дальнейшие действия, считал Хадсон. «Если бы мы поняли, как наиболее успешные ученики добиваются своих успехов, – сказал он мне, – мы, вероятно, лучше бы знали, как научить обычных людей говорить на большем количестве языков».

Было ли это ключом к разгадке? Хадсону нужно было встретиться с некоторыми чемпионами в изучении языков, чтобы это выяснить.


Глава шестая

<p>Глава шестая</p>

На протяжении нескольких последующих лет Хадсон периодически присылал мне по электронной почте имена вновь открытых им гиперполиглотов. «Вы слышали когда-нибудь о Гарольде Уильямсе?» Я отвечал ему, что слышал (Уильямс был журналистом из Новой Зеландии, знающим, по слухам, пятьдесят восемь языков). «А как насчет Джорджа Кэмпбелла?» Да, он был шотландским ученым, который мог «свободно говорить и писать на как минимум сорока четырех языках и практически использовать, пожалуй, еще двадцать», – гласил посвященный ему некролог в Washington Post.

Вскоре выявилась проблема: Хадсон не мог указать мне ни на одного ныне живущего гиперполиглота, поскольку он перестал их находить. В этом плане мы с ним оказались в одинаковом положении. В тот период в сети было очень небольшое количество упоминаний о них. Сейчас на YouTube можно с легкостью найти видео с людьми, выпаливающими сообщения на восьми или десяти языках, но когда я начал свое исследование, я мог только надеяться на появление подобных виртуальных сообществ; да и в Википедии статей об известных полиглотах тогда еще не писали и не обсуждали.

Периодически возникало ощущение бессилия от осознания того, что в современной научной литературе тема гиперполиглотства практически не затрагивается, за исключением исследований десятилетней давности, которые касались мозговых травм или болезней, ухудшающих знание иностранных языков. Наиболее удачный пример был приведен А. Ляйшнером в статье 1948 года, написанной по-немецки: в ней он упоминает Георга Сауэрвайна (1831–1904), немца, который, вероятно, говорил и писал на двадцати шести языках (впрочем, «в остальном он был бездарностью», язвительно добавлял Ляйшнер). Остальных пациентов автор статьи называл «очень талантливыми». Он пытался понять принципы, по которым языки распределялись в мозгу человека, исследуя, знание каких языков ухудшалось вследствие мозговых повреждений. Создавалось впечатление, что гиперполиглоты интересовали исследователей лишь тогда, когда переставали таковыми быть.

Однако напасть на упоминания о необычных людях, обладающих талантом к изучению языков, можно в газетах, главным образом в некрологах. В газетном архиве я обнаружил историю Елизаветы Кулман, девочки, родившейся в Санкт-Петербурге в 1809 году и решившей стать русским Меццофанти. Еще до достижения шестнадцатилетнего возраста она разговаривала на греческом, испанском, португальском, «саламанском», немецком и русском. В общей сложности она овладела одиннадцатью языками: из них на восьми, как было сказано, говорила свободно. Несмотря на это, Елизавете не суждено было сравняться с Меццофанти: с одиннадцати лет она спала не больше шести часов в сутки, чтобы посвятить больше времени учебе. Недостаток сна истощил ее настолько, что в семнадцать она умерла.

В том же архиве находилась история Айры Т. О’Брайена, американца, работавшего кузнецом в Роуме, штат Джорджия. Айра получил прозвище «роумского просвещенного Вулкана». В статье, датированной 1898 годом, указывалось, что О’Брайен говорит на греческом, немецком, французском, испанском, латыни и других языках. Будучи тихим и скромным, он характеризовался как человек «богатырского телосложения» и «недюжинной силы». Автор задавался вопросом: почему «человека с таким неоспоримым талантом удовлетворяла скромная профессия кузнеца»?

Одним из возможных ответов является то, что «скромная профессия кузнеца» в те годы была путевкой в жизнь. В 1838 году губернатор штата Массачусетс Уильям Эверетт упоминал в своем обращении к преподавателям о «просвещенном кузнеце» из Коннектикута Элиу Барритте (1810–1879), который выучил пятьдесят языков без чьей-либо помощи. Двадцативосьмилетний Барритт увлекался лишь двумя вещами: физическим трудом и чтением на иностранных языках. Он всегда говорил, что не искал признания и почестей, которые стали следствием выступления Эверетта. На протяжении десяти лет он учился читать на нескольких иностранных языках, что оказалось попыткой превзойти достижения его умершего старшего брата, а также ковал садовые тяпки и колокольчики для коров. Он с гордостью рассказывал, что приносил с собой в кузницу латинскую и греческую грамматики и изучал их во время перерывов в работе. Но ни тяпки, ни знание языков не приносили ему дохода, и тогда в поисках дополнительной работы переводчика Барритт обратился к одному известному жителю Ворчестера. Тот опубликовал в газете объявление, которое попалось на глаза Эверетту. Поэт Генри Уодсворт Лонгфелло предложил Барритту учиться в Гарварде, но тот отказался, сказав, что без кузнечной работы заболеет. Еще до Пола Баньяна и Джонни Эпплсида Барритт явил собой яркий пример американского умения добиваться всего самостоятельно и веры в самосовершенствование.

Барритт обладал той гибкостью, которая так знакома американцам. Он олицетворял собой веру в самосовершенствование, все еще передающуюся на генетическом уровне. Однако его лингвистические достижения вскоре оказались практически забыты, чего и следовало ожидать. Когда я посетил публичную библиотеку Нью-Бритена в Коннектикуте в поисках информации о Барритте, сотрудники сказали, что я первый, кто захотел узнать, чего он достиг (или утверждал, что достиг) в области иностранных языков: других исследователей больше интересовала одна из его последних работ, где он высказывался в пользу упразднения армии. Когда я попросил у работников библиотеки разрешения порыться в книгах Барритта, они, к своему удивлению, обнаружили там издания на различных языках: Новый Завет на языке хиндустани, грамматику тамильского языка, португальский словарь, крохотную копию «Одиссеи» на греческом, завернутую в клеенку и перевязанную плотной красной тесьмой. Барритт углубленно изучал португальский, фламандский, датский, шведский, норвежский, исландский, уэльский, гэльский и кельтский. За ними следовали русский и другие славянские языки, затем сирийский, халдейский, самаритянский и эфиопский. Один из биографов, Питер Толис, наградил Барритта знанием тридцати языков, биографическая энциклопедия Найта упоминала о девятнадцати[22]. Когда я посетил Американское антикварное общество в Ворчестере, библиотекой которого Барритт также пользовался, то обнаружил, что они располагали словарями и учебниками грамматики гораздо меньшего количества экзотических языков, чем то, которым, по словам самого Барритта, он владел. В 1837 году в их коллекции были книги на тридцать одном языке; на восьми из них можно было найти только копии Нового Завета. Интересно, что в библиотеке общества также содержалось несколько книг на языках американских племен, а именно массачусетском и языке наррагансетов. Но Барритт не стал затруднять себя изучением этих языков: для янки родом чуть ли не из лесной глуши языки коренных жителей Нового Света не казались экзотическими и не имели такого значения, как, скажем, халдейский или самаритянский. «Его непреодолимое и нестабильное влечение к изучению языков было не самоцелью, – писал Питер Толис, – а средством восхождения по социальной лестнице, неким интеллектуальным упражнением, которое он использовал во время отдыха от кузнечного дела».


Элиу Барритт


Барритт никогда не утверждал, что говорит на иностранных языках, – он упоминал лишь о чтении на них. В период наиболее интенсивного изучения языков он тратил четыре часа в день (час за ланчем, три вечером) на учебу и отмечал свои успехи в специальном гроссбухе примерно следующим образом:

«9 июня. 68 строк на древнееврейском, 50 строк на кельтском, 40 страниц на французском, 3 часа изучения сирийского, 9 часов ковки».

Или так:

«10 июня. 100 строк на древнееврейском, 85 страниц на французском, 4 службы в церкви, изучение Библии днем».

В 33 года Барритт внезапно забросил и языки, и инструменты, осознав, как он сказал жителям родного города, что «помимо удовольствия от учебы есть другие вещи, ради которых стоит жить» и что «говорить лучше на живом языке», а сердце его «стремится к правде и добродетели».

Пользуясь своей невероятной лингвистической известностью, он внес вклад в проведение реформ в США, отмену рабства и уменьшение платы за пересылку писем через Атлантику; наконец, написал тридцать книг. Говорят, он стал настолько знаменит, что с него не брали плату за номер в отеле или переправу на лодке. Позднее он возобновил изучение языков, делясь чудесами санскрита с девушками из Новой Англии. Как бы я хотел взглянуть на эти уроки санскрита для молодых леди-янки, во время которых мистер Барритт делился с ученицами своим энтузиазмом под тихий шелест их длинных юбок. После его смерти в 1879 году друзья отмечали его «детскую непосредственность и прекрасный характер».

В 1841 году знаменитый френолог Лоренцо Найлс Фоулер снял гипсовый слепок черепа Барритта. Это был, возможно, первый случай, когда способностям полиглота отвели определенное место в голове, пусть и с помощью френологии, которая некоторое время была модной, хотя позже удостоилась звания лженауки. Френологи считали поверхность человеческого черепа своеобразной картой способностей человека, его личности и характера. Своей задачей френологи видели установление связи размера и формы тридцати семи участков черепа с такими понятиями, как, например, «почитание» и «покладистость».

Вот что заключил Фоулер по результатам проведенного исследования.

На френологической карте орган, отвечающий за языки, находится в области вокруг глаз, впрочем, эта область не была особенно выдающейся у Барритта. Но Фоулер, очевидно, знал, что кузнец не говорил на пятидесяти языках, а только читал на них, поэтому он приписал талант кузнеца области под названием «форма».

В своей приписке к френологическому журналу некий исследователь (возможно, это был уже не Лоренцо Фоулер) выразил изумление по поводу того, как эта область выглядела на черепе Барритта, отметив, что «способность удерживать в памяти буквы и слова, за которую отвечает эта область, больше всего помогала ему в изучении языков». По мнению френологов, «форма» – это внешнее отражение участка мозга, который отвечает за запоминание фигур, лиц, картинок и написание слов. Чтобы запоминать слова, Барритт обращался к области под названием «возможности», которая была у него «просто огромной». Фоулер писал, что, судя по этой области, Барритту был «дарован такой объем фактической и литературной памяти, которому, возможно, нет равных в мире»; «очевидно, он знал ВСЕ». Мне не удалось отыскать слепок черепа Барритта. Полагаю, он разделил участь самого Барритта.


Элиу Барритт в профиль


В австралийском газетном архиве я нашел хвалебную статью, написанную американцем Джереми Кёртина о Меццофанти и других полиглотах. Мне нравится, что, согласно этим отзывам, каждый последующий полиглот оказывался искуснее своего предшественника.

Семьдесят – не предел?


Жил ли когда-нибудь на свете лингвист, знакомый с бо́льшим количеством языков, чем скончавшийся на днях мистер Джереми Кёртин, переводчик «Quo Vadis»?

Скорее всего, нет. Даже сам он не мог сказать точно, сколькими языками владел. Впрочем, очевидно, что он изучил в свое время не менее семидесяти различных говоров и диалектов.

Пожалуй, его ближайшим соперником был Джузеппе Меццофанти, великий итальянский кардинал и хранитель ватиканской библиотеки, скончавшийся в Риме в 1849 году. Меццофанти мог легко и бегло говорить и писать на пятидесяти восьми живых языках и имел как минимум частичные знания большинства мертвых. В общем и целом он знал сто четырнадцать языков и диалектов. Он удостаивался аудиенции венгерского аристократа, индусского ученого, китайского мандарина и берберского вождя из Кордофана и беседовал с ними на их языке.

Бартольд Нибур знал двадцать языков в возрасте тридцати лет и затем выучил гораздо больше, углубившись в такие редкие диалекты, как венгерский, финский, бискайский и один из татарских. Но даже эти достижения затмил необыкновенный Иоганн Баратьер, в пять лет знавший помимо родного немецкого греческий, латынь и французский. В двенадцать он составил ивритский словарь, в тринадцать опубликовал перевод путевых заметок Вениамина Тудельского. К концу жизни (он скончался в девятнадцать лет) он говорил и писал на тридцати трех языках.

И наконец, Конон Габеленц и его еще более талантливый сын Георг Габеленц, освоивший более ста иностранных языков.

Газетная статья о полиглотах


В библиотеках я постоянно натыкался на заметки о случаях эксплуатации родителями детей, имеющих необычные способности. Одним из наиболее ярких примеров была Уинифред Сэквилль Стоунер младшая (1902–1983). В 1928 году Time Magazine сообщал, что к девяти годам Шери (как ее прозвали) изучила тринадцать языков и сдала вступительный экзамен в Стэнфордский университет[23]. Единственным ее конкурентом в борьбе за всеобщее восхищение был вундеркинд по имени Уильям Джеймс Сидис (1898–1944), которого приняли в Гарвардский университет в возрасте двенадцати лет, отметив его необычайную одаренность в области математики и философии. При этом все достижения Уильяма являли собой результат настойчивого родительского воспитания (Сидис умер в сорок четыре года, вторую половину своей жизни выполняя черную работу[24]).

Шери выпал тот же жребий. Ее мать, волевая женщина Уинифред Сэквилль Стоунер, навязала дочери «естественное образование», которое было направлено на развитие ее таланта: отказавшись от «глупых» колыбельных, она вешала над кроваткой ребенка красочные картинки и читала ей Библию, мифы и античную литературу на латыни. Будучи еще ребенком, Шери получила печатную машинку для записи сочиненных рассказов и стихотворений (Сидис занимался этим в четыре года) и набрала на ней свою историческую поэму из девятнадцати двустиший, начинавшуюся так: «Пятнадцатый век. Девяносто второй. Колумб бороздит океан голубой // Нашел он ту землю свободных людей, которую ныне зовем мы своей».

В 1921 году мама Стоунер (как ее называли) попыталась скрыть новость о том, что ее шестнадцатилетняя дочь-вундеркинд встретила взрослого французского графа, кругосветного путешественника Шарля Филиппа де Брюш, и вышла за него замуж спустя тринадцать дней после знакомства. Судя по всему, граф, отчаянный авантюрист и охотник за манускриптами, идеально подходил гениальной девушке-подростку. Кроме того, он говорил на семнадцати языках. К сожалению, в 1922 году он скончался в Мехико; незадолго до этого Шери – и, вероятно, ее родители – обнаружили, что он был не аристократом, а художником по имени Чарльз Филипп Кристиан Бруч, не имевшим ни гроша в кармане и, для полноты картины, отнюдь не говорившим на семнадцати языках.

Пару лет спустя мать и дочь отправились в кругосветное путешествие «в поисках гениев». Их сопровождала шестилетняя Лорейн Джейлет, жительница Нью-Йорка, «гений», знающий шесть языков (нет никаких данных о том, сколько гениев им удалось найти во время путешествия). Шери успела выйти замуж, развестись и в 1930 году оказалась на пороге новой помолвки, как вдруг объявился «воскресший» Бруч. Шери отделалась от него, но на всякий случай отменила новую свадьбу. Последний всплеск интереса СМИ к ее персоне произошел в 1931 году по случаю подачи ею судебного иска против своего любовника. Остаток жизни Шери провела в Нью-Йорке. После ее третьей свадьбы в народе стали шутить, что Шери знает восемнадцать языков, но ни на одном из них не может сказать «нет».

Благодаря контактам с лингвистами я узнал о менее драматичной истории Кена Хэйла, высокоуважаемого лингвиста Массачусетского технологического института и мирового чемпиона по знанию языков национальных меньшинств, скончавшегося в 2001 году. Коллеги приписывали ему знание пятидесяти языков. Он начал изучать их в школе-интернате в Аризоне, сначала освоив испанский, а затем узнав языки племен джемез и хопи (аборигенов американского юго-запада) от своих соседей по комнате. Окончив колледж, он со своей будущей женой Салли отправился в качестве волонтера в туберкулезные лечебницы Аризоны, где записывал на аудиокассеты послания не умевших писать представителей индейских племен своим родственникам.

Хэйл был не единственным лингвистом, способным быстро осваивать огромное количество не родственных друг другу языков. Однако он выделяется среди них по количеству историй, посвященных его способностям. Пожалуй, каждый, с кем я беседовал на лингвистических конференциях, знал хотя бы одну такую историю или человека, который мог рассказать нечто подобное как очевидец. Однажды Кен вел беседу со служащей ирландского посольства на ее родном языке, пока она не начала умолять его остановиться, сказав, что знает ирландский хуже его. Японский он выучил, посмотрев небольшой сериал «Сёгун» с субтитрами. В другой раз, будучи в Австралии, он попросил знакомого аборигена по имени Джордж Робертсон Джампиджинпа обучить его местному языку. Урок начался в десять утра, а к ланчу Хэйл, не знавший до того дня ни слова на этом языке, уже свободно на нем разговаривал. Всеобщее восхищение его талантами разделяли и коллеги, говоря о проделанной им научной работе, что «она не могла быть выполнена человеком, не являющимся от природы полиглотом и тем, для кого этот язык не был родным» (так писал лингвист Виктор Голла). Казалось, коллег-лингвистов не беспокоило, что сам Хэйл ненавидел окружавшие его мифы. «Опять они за старое», – ворчал он, услышав очередную историю.

Один из полезных способов оценить возможности гиперполиглота состоит в том, чтобы выяснить, на каких языках он «разговаривает», а на каких «говорит». О себе Хэйл сообщал, что разговаривать мог лишь на трех языках (английском, испанском и вальбири – языке австралийских аборигенов). На остальных он только говорил, то есть мог произнести несколько слов на несколько тем, но не мог применить знания в различных житейских ситуациях – например, предложить спутнику первым войти в дверь, поскольку те кусочки языков, которые он знал, не включали в себя такие выражения, как «только после вас» или «молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет». На некоторых языках он затруднялся сказать даже такое простое слово, как «да». Все это относится к области «разговора», и Хэйл признавался: такими навыками он не владеет. Здесь уместно вспомнить историю, как он, прочитав за время авиаперелета самоучитель финского языка, начал говорить по-фински, приземлившись в аэропорту Хельсинки. Это лишь один пример умения «говорить» на языке (та же ситуация была с норвежским языком).

Один из его сыновей, Эзра, рассказывал, что знание языков помогало его отцу во многих случаях: оно добавляло красок в повседневную рутину; оно растапливало лед в неловких ситуациях; оно отделяло его от окружающих и помогало преодолеть стеснительность. «Помню, как решил снять его на видео и предложил ему взять на кафедре аудиовизуальных технологий видеокамеру, – рассказал мне Эзра. – Его реакцией было что-то типа: “Ты с ума сошел? Мы не можем вот так запросто туда прийти и попросить камеру”. Когда же мы все-таки туда пришли и рассказали, чего хотим, три сотрудника кафедры пришли в восторг от нашего плана. Отец при этом лишь неловко молчал.

Вот если бы видеооборудование требовалось взять в китайском посольстве, он бы сам проявил инициативу, пошел туда не раздумывая, поговорил с ними по-китайски, а еще лучше на каком-нибудь редком диалекте, и, конечно, получил бы желаемое. Но так как у него не было ничего общего с теми, кто работал на кафедре Массачусетского технологического института, он просто боялся туда идти».

Как и Меццофанти, Хэйл оказался пойман в объектив славы, поэтому его подход к изучению языков по принципу «что-то оттуда, что-то отсюда» из-за благоговейного трепета (или зависти) превращался в представлении окружающих во «все или ничего». Его талант становился публичным постепенно. Сначала он демонстрировал свою виртуозность в университете; затем репутация ученого вкупе с его дружелюбным великодушием привели к появлению более широких возможностей для изучения новых языков. В итоге появлялось все больше свидетелей, готовых поведать о его способностях репортерам. Впрочем, под вуалью славы скрывался все тот же робкий и скромный Хэйл, и именно этими качествами коллеги объясняли его стремление отречься от приписываемых ему достижений. Они считали, что он просто не хотел сознаваться в том, что это правда. Скорее всего, большинство историй действительно являлись мифами, а Хэйл не хотел выглядеть человеком, одержимым языками. Но люди хотели верить именно мифам, причем до такой степени, что попросту отказывались верить опровержениям. В качестве примера приведу интервью, которое он дал в 1996 году.

Хэйла спросили:

– Вы знаете, что вы своего рода легенда в области изучения языков. Ведь вы знаете столько языков и так быстро их учите. Можете дать несколько советов по этому поводу?

– Я легенда? Это абсолютная выдумка! Позвольте мне развенчать этот миф! Я скажу вам правду. Не вырезайте эту часть интервью!

– Обещаю, – ответил журналист.

– В действительности я знаю только три языка, включая английский. Поэтому выучил я всего два: вальбири и испанский. Это те два языка, про которые я могу сказать, что знаю их.

– А как же навахский?

– Я знаю о нем многое, но не могу общаться на навахском.

– Но это неправда.

– Самая что ни на есть правда. Я не могу общаться на навахском. Я могу на нем что-нибудь сказать, и люди станут думать, что я общаюсь, но если человек мне ответит, я не смогу адекватно отреагировать. Говорить на языке и общаться на нем – это абсолютно разные вещи. Общение на языке действительно отличается от знания некоторых слов.

После этого он все же поделился некоторыми методами, с помощью которых он сшил свое лингвистическое лоскутное одеяло. Сначала, сказал он, вам нужно разобраться со звуками, поэтому попросите носителя языка произнести слова, обозначающие части тела, окружающие предметы, названия животных, деревьев. Пятьдесят слов дадут вам основное представление, для тональных языков потребуется больше. Затем попросите обучить вас нескольким существительным и глаголам и начинайте строить предложения. Научитесь строить именные словосочетания. Активно используйте все новое, не полагайтесь только на учебник, где все для вас разжевали. «Мне удается выучить в десять раз больше, если я следую этому методу, потому что таким образом я могу себя слышать. Это необходимо. Нельзя просто смотреть на это», – сказал Хэйл.

Хэйл также порекомендовал как можно раньше учиться строить сложные предложения. В школе к этому приступают слишком поздно, но поскольку такие предложения часто попадаются в примерах, выучить их несложно. Так что научитесь строить придаточные предложения, потому что тогда, даже не зная слово «бита», вы сможете сказать «та штука, с помощью которой вы бьете по бейсбольному мячу». «Сам я никогда не пробовал следовать этому совету, но если бы я когда-нибудь начал изучать еще один язык, я знаю, что такая конструкция мне бы пригодилась. И конечно, когда ты можешь использовать сложные предложения, это производит должный эффект».

Насколько мне известно, никто не оценивал способностей Хэйла и не пытался каким-то образом измерить его когнитивные навыки. «Воспринимайте способности Кена так, как вы, возможно, воспринимаете способности Моцарта, – написал мне в электронном письме Сэмюэл Джей Кейзер, лингвист из Массачусетского технологического института. – Талант Кена к изучению языков очень похож на талант Моцарта, это потрясающий дар, неврологическая подоплека которого неизвестна».


Гиперполиглоты представляются мне иллюстрациями желания современных людей чувствовать связь со всем миром с помощью иностранных языков. Уроженец Австрии, ныне проживающий в Нью-Йорке, художник Рейнер Гэнал помог мне понять, как возникает это желание и во что оно выливается.

Гэнал – долговязый темноволосый мужчина, если судить по снятому им видео. Приходящие от него электронные письма полны ошибок и опечаток, и у меня создалось ощущение, что он либо постоянно торопится, либо печатает во время поездки на мотоцикле. С 1992 года он создает разнообразные видеопроекты, посвященные изучению японского, греческого, арабского, корейского, китайского и других языков. Он записал на видеокассету, как он читает на арабском и китайском, и однажды организовал выставку материалов, использованных им при изучении японского языка. При этом он называл скульптурой коробки с видеолентами, содержащими записи общей длительностью в пятьсот часов. Сначала я удивился, узнав, что он никогда не пытался научиться свободному владению каким-либо из известных ему языков. Такое желание Гэнала сознательно оставаться лингвистическим «недоучкой» можно подвергать изучению и критике. Но, как я вскоре убедился, в этом был свой смысл. До 1992 года он был заинтересован в аккумулировании языков и мог бегло говорить на пяти из них, затем, столкнувшись с тем, что он не может овладеть всеми языками в совершенстве, он превратил в искусство само по себе изучение языков. Он считает себя «полупрофессиональным дилетантом». «Я могу сказать фразу “я не террорист” на одиннадцати языках», – острит он в одной из своих видеозаписей (оставаясь верным своим ошибкам в правописании: «Это похоже на поэзию или на провокацию», – объяснил он мне однажды).

Его эссе «Странствующая лингвистика», написанное в 1995 году, возможно, когда-нибудь послужит чем-то вроде манифеста для гиперполиглотов и людей, интенсивно изучающих языки. В нем Гэнал говорит об исторической подоплеке его собственных попыток выйти за пределы родного языка. «Существует много причин, по которым люди, добровольно или нет, начинают изучать иностранный язык, – писал он. – Я хочу рассмотреть несколько побудительных причин, которые, по сути, могут быть взаимосвязаны: образовательная, политическая, колониальная, миграционная и психологическая».

Гэнал указывает на тот факт, что в Средние века люди изучали такие языки, как латынь, древнегреческий и арабский с целью получить возможность читать важные в культурном плане религиозные и научные тексты (такого рода чтение помогло бы Джузеппе Меццофанти в начале его карьеры). В эпоху расцвета национализма в Европе те останки лингвистических программ, которые сохранились в школах, являлись отражением национального самосознания. Позднее, в эпоху исследований, колонизаций и строительства империй некоторые европейцы изучали языки аборигенов для того, чтобы впоследствии покорить их, и в то же время колонизированные народы изучали языки своих поработителей.

Сегодня же, утверждает Гэнал, стремление к изучению языков связано с туризмом, миграцией и, в частности, шопингом: знание иностранного языка связывает продавца и покупателя, оно является показателем того, насколько убедительно вы можете изобразить туриста, владельца магазина, хозяина отеля или рабочего. Оставьте в стороне холодную вежливость дипломата, невидимость шпиона и замысловатые этимологические трюки востоковеда: эти характеристики больше не уместны. В туристическом, коммерческом контексте носители языка учатся приспосабливаться под акценты и грамматику иностранцев, меняя (если не снижая) критерии оценки языковых характеристик своих гостей. Ирония заключается в том, говорит Гэнал, что мгновенное удовольствие от шопинга несовместимо с трудозатратами, необходимыми для изучения языка. Покупка новенького словаря или скачивание подкаста для изучения языка X может показаться хорошей идеей, но не поможет вам приобрести знания.

Взгляды Рейнера подразумевают европейский контекст, но статистика показывает, что миграцией и туризмом вскоре будет охвачен весь мир. С 1960 по 2005 год количество мигрантов по всему миру удвоилось: семьдесят пять миллионов в 1960 году превратились в сто девяносто один миллион в 2005 году. По статистике Всемирного банка за 2005 год, из десяти главных миграционных потоков (без учета России) шесть были направлены в страны, где не говорят на языках мигрантов[25]. Большое количество мигрантов переместилось в Европу из Центральной Азии, Южной Азии и Северной Африки, а это означает, что люди перемещались преимущественно из одних многоязычных стран в другие. Можно сделать предположение, что, устроившись на новом месте, они добавили новые языки в свой лингвистический репертуар. Что касается туризма, то в 2008 году по всему миру насчитывалось 924 миллиона туристов, однако Всемирная туристская организация предполагает, что к 2020 году их число увеличится до 1,6 миллиарда человек в год (в 1960 году путешествовало всего двадцать пять миллионов человек; это означает, что рост числа путешественников за последние пятьдесят лет составил 3596 процентов!). Рост популярности туризма влечет за собой резкое повышение интереса к языкам, так как торговцы и работники сферы услуг стремятся говорить на языке своих клиентов. Использование английского в качестве языка межнационального общения является частью общей тенденции. Американцы воспринимают это как подтверждение ведущей роли экономики и военной мощи США, британцы видят в этом проблеск былой славы своей империи. Однако для всех остальных это всего лишь лингвистический инструмент, дающий возможность уехать куда угодно, поговорить с кем угодно и продать товар кому угодно.

Эссе Гэнала заставляет нас обратиться к теме пластичности мозга[26]. Я называю стремление к лингвистической адаптации «волей к пластичности». Эта формулировка намеренно перекликается с известным выражением немецкого философа Фридриха Ницше «воля к власти», обозначающим движущую силу, изменяющую стабильное бытие людей, обществ и даже природы. В двадцать первом веке нашей версией этого выражения будет именно «воля к пластичности», причем подразумевается определенно нейрологическая «пластичность». Воля к пластичности – это «непрерывное нарастание» кругооборота в нейронных цепях, в том числе и языковых. «Пластичность – это врожденное свойство мозга, – писал гарвардский нейролог Альваро Паскуаль-Леоне, – и она представляет собой последствие эволюции, позволяющее нервной системе адаптироваться к новому окружению.

Вы можете заметить волю к пластичности в любой области применения языков. Автор бестселлеров, гуру самосовершенствования Тим Феррисс опубликовал пособия по «обтесыванию языков», обещающие помочь вам изучить язык за три месяца. У писательницы Элен Джовин, живущей в Нью-Йорке, есть блог, в котором она описывает свой проект по изучению тринадцати языков за три года; затем она собирается написать об этом книгу. Почти одновременно вышли в свет мемуары американских писательниц об изучении иностранных языков: «Сны на хинди» Кэтрин Рассел Рич и «Сны на китайском» Деборы Фоллоуз. Менее заметным, но очень привлекательным является случайно обнаруженный мной международный клуб изучения языков Hippo Family Club. Он был основан в 1981 году японским редактором Йо Сакакибара. Его заинтересованность в развитии методов изучения языков и преданность мировой гармонии были подытожены в девизе: «Каждый может разговаривать на семи языках». Правда, за свое краткое пребывание среди членов клуба я не встретил ни одного человека, говорящего на семи языках, но атмосфера дружелюбия и веселья, бесспорно, вдохновляет членов клуба на мысли о том, что когда-нибудь они все же достигнут поставленной цели.

Изучая материалы о «Гиппо» (под этим названием клуб известен в Японии, Южной Корее и Мексике; в Штатах его называют языковым клубом Lex), я узнал об увлечении дублированием детского лингвистического опыта. «Наше исследование показывает, что любой человек в любом возрасте может овладеть новыми языками. К сожалению, традиционный способ изучения языка в классной комнате, которым пользуется большинство людей, не обеспечивает атмосферы, способствующей приобретению знаний. Дети не учатся своему родному языку, разламывая язык на грамматические и лексические кусочки или заглядывая в словарь, так почему же и дети, и взрослые изучают иностранный язык именно таким способом?»[27]

Гипповцы, как они себя называют, посещают еженедельные занятия, на которых поют, играют и декламируют на базовом наборе языков; возвращаясь домой, они должны слушать специальные диски, на которых записаны рассказы на тех же языках, включая их родной[28]. Таким образом они усваивают интонацию предложений, так называемые большие волны. Затем настает черед малых волн – отдельных звуков, а также значений слов.

Заинтригованный таким подходом, я решил посетить клуб Hippo в Чиуауа, Мексика, где останавливался с семьей и встречал членов клуба. Некоторые из них поведали мне, что слушали рассказы на французском и японском и в какой-то момент внезапно осознавали, что понимают значения слов. Они подчеркивали, что не прилагали особых усилий: обучение происходило «естественным способом». Гипповцы твердо убеждены, что клуб их не «обучает». При любом моем упоминании слова «обучать» люди приходили в негодование. «Мы не обучаем языкам, – говорили они. – Мы предпочитаем слово “поддерживать”». Свой метод, разительно отличающийся от школьного, они рекламируют как метод без тестов, оценок и преподавателей. Аналогичным образом гипповцы не «изучают» язык, а «приобретают» его. В этом плане они подобны детям, которые впитывают язык.

На мой взгляд, дело здесь даже не в методе, а в создаваемых условиях. И в любом случае хочется узнать: насколько действенными являются такие методы? Элизабет Виктор, исполнительный директор языкового проекта Lex, говорит, что может говорить «примерно» на пяти языках. Она объясняет это так: «Я могу вести дела на японском, могу найти потерянный багаж на испанском и французском, заводить друзей на китайском, и кроме того, могу сказать “я голодна” или “я устала” и, возможно, понять то, что мне ответят». Для нее разговаривать на языке значит общаться и обмениваться информацией, а вовсе не владеть языком свободно или «на уровне родного». К сожалению, из-за полного отрицания гипповцами каких бы то ни было тестов у организации нет никаких доказательств того, насколько хорошо работают их методы.

Поэтому одной из моих целей в Чиуауа был поиск доказательств. Я пообщался некоторое время с милой японкой-подростком Томоко Сузуки, проиллюстрировавшей, что может клуб Hippo. Поскольку ее отец Кенши Сузуки является главой японского филиала Hippo и преемником Йо Сакакибары, девочка выросла в атмосфере встреч членов клуба, постоянного воспроизведения дисков с рассказами на чужих языках и непрерывного потока иностранных гостей в доме. Ее родители тоже познакомились в этом клубе.

– Сколько языков ты слышала, пока росла? – спросил я.

– Девятнадцать. В основном японский, но вообще девятнадцать.

Ее способности примерно в двенадцати из них (включая русский, малайзийский, французский и китайский) ограничивались декламированием гипповского кредо. Зато несколько лет, проведенных в Соединенных Штатах, позволили ей говорить на английском почти без акцента. Когда я встретил ее в Мексике, она жила там уже три месяца, участвуя в годичной программе обмена. Мексиканские гипповцы хвалили ее знание испанского, уточняя, что у нее небольшой чиуауанский акцент (например, она могла «ч» произносить как «ш»). Тем не менее гипповский метод не уберег ее от казуса, часто случающегося с людьми, изучающими третий язык: языки, которые она знала, стали смешиваться у нее в голове. Позвонив родителям из Мексики в первый раз, Томоко не могла вспомнить ни слова по-японски, а при нашем разговоре в кафе в ее речи постоянно проскакивали испанские слова.

– Ты можешь сказать, что говоришь по-русски? – спросил я.

– Нет, на этом языке я могу только представиться. Но я все-таки говорю по-испански, и для меня он, эмм… как бы это сказать, очень особенный.

Этим же вечером мне удалось воочию наблюдать, как проходят занятия в Hippo. В Чиуауа местом проведения встреч членов клуба служит вытянутая комната с бетонными стенами, в которой есть айпод, подключенный к сети Интернет. Около шести семей прошли внутрь, приветствуя друг друга. Они представлялись мне на английском, а когда узнавали, что я немного говорю по-испански, переключались на испанский. Встреча началась с того, что руководитель клуба Мигель Дюран включил ритмичные песни на немецком, китайском, английском и японском языках, после чего люди начали махать руками и делать быстрые па. Не привыкший к таким действиям, я последовал примеру других взрослых, переступавших ногами так же непринужденно, как дети. Затем мы сели в круг и начали по очереди передавать микрофон тем, кто выучил определенные монологи или рассказы на различных языках. Дети, в основном сидевшие на коленях родителей, первыми нагло выхватывали микрофон и невозмутимо декламировали свои рассказы. Когда очередь дошла до меня, я решил щегольнуть и представился на испанском (в котором я к тому времени уже попрактиковался) и на китайском. В конце моего выступления все зааплодировали.

Мы устраивали языковое караоке, игры, подобные тем, что можно встретить в детском саду, и разгадывали лингвистические кроссворды. Любой кусочек языка, добавляемый в общую копилку, считался уместным и поощрялся. Одобрительная ответная реакция группы, вероятно, побуждала участников учиться дальше. По тому, что я услышал, я мог сделать вывод, что произношение членов клуба не было идеальным, но вряд ли это имело какое-либо значение, ибо здесь собирались любители, создававшие праздничную атмосферу общения. Затем в мою честь был дан обед, главным блюдом которого стало тамале[29], и я получил возможность пообщаться с родителями детей. Отец одного ребенка был инженером-системотехником, другого – продавцом в аптеке, третьего – инженером-технологом. Из разговора с ними я понял, что экономический аспект этих занятий был не менее значимым, чем психологический. Членами клуба были мексиканцы, относящиеся к среднему классу, не имеющие возможности дать выход своим лишь косвенно связанным с языками устремлениям каким-либо иным образом. Будь они побогаче, они бы отправили своих детей в лагерь; будь они беднее, у них не было бы времени на занятия в Hippo. Они приходят сюда потому, что хотят, чтобы их дети знали не только английский язык. По мнению родителей, это позволит их детям получить в будущем преимущество на рынке труда, поскольку английский требуется везде. Мигель Дюран сказал мне, что люди приходят в Hippo, ожидая, что это поможет им улучшить их английский, но poco a poco[30] их целью становится изучение других языков. Как заметил один из отцов: «Я не хочу учить семь языков – я хочу улучшать те, которыми уже владею. Но дело в том, что никто не знает, что случится в будущем, какие языки понадобятся нашим детям». Чед Нилеп, этнограф, изучающий гипповцев, поведал мне, что не все они считают себя мультилингвами. Но их клуб при помощи псевдопогружения в язык дает людям право считать себя мультилингвами, а значит, гражданами мира.

Желание быть космополитом, причем не в плане знания английского, а в более широком смысле этого слова, занимает определенное место на временно́м отрезке политической эволюции многоязычия. Давайте обратимся ко времени лингвистической дикости, когда каждое кочующее племя лепетало что-то на собственном диалекте и в каждой пещере и на водопое можно было услышать бесчисленные версии языков… Развитие каждого из этих языковых кодов не имело ни начала, ни конца до тех пор, пока племена не оседали на одном месте, не объединялись в семьи и не организовывали поселения, обретая, таким образом, собственный дом. Спустя тысячи лет эти поселения превратились в растущие города, что привело к уничтожению многих языков. В приграничных городах люди продолжали говорить на нескольких языках, то же самое делали и те, кто перемещался между городами: торговцы, путешественники, чиновники и религиозные проповедники; женщины, выходившие замуж за людей, говорящих на другом языке; представители элиты и все те, кто жил в местах, где экономические и политические связи требовали знания языка соседей.

Тысячи лет спустя над этим многоязычием нависла угроза, связанная с наступлением эры национализма. Примерно на 250 лет моноязычие стало превалировать в большинстве стран, так как государственные границы совпадали с языковыми. Эта гармония была нарушена в процессе ослабления границ и неконтролируемого расширения межнациональных связей.

Если мы перенесемся во времени к окончанию «холодной войны», то увидим, что эпоха мононациональных государств осталась в прошлом. Деньги, информация и труд ищут возможности свободного пересечения национальных границ. «Плавильный коте