Марк Энтони

За Гранью


МАРК ЭНТОНИ

ЗА ГРАНЬЮ

ПРОЛОГ

АПОКАЛИПТИЧЕСКОЕ СТРАНСТВУЮЩЕЕ ШОУ СПАСЕНИЯ БРАТА САЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НАДВИГАЮЩАЯСЯ ТУЧА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЗЕЯ

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДОРОГА НА КЕЙЛАВЕР

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

КАМЕННЫЕ КРУГИ

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

<p>МАРК ЭНТОНИ</p> <p>ЗА ГРАНЬЮ</p>

Посвящается:

Карле Монтгомери, обладающей Даром,

Кристоферу Брауну, подлинному рыцарю-защитнику, и

Шону А. Муру, проникшему в суть магии Кругов.


Тысячу лет провел Бледный Властелин в подземных чертогах своей цитадели Имбрифейл, окутанный мраком и окованный чарами сна.

А потом…

… сблизились два мира…

… и заклятие потеряло силу.

<p>ПРОЛОГ</p> <p>АПОКАЛИПТИЧЕСКОЕ СТРАНСТВУЮЩЕЕ ШОУ СПАСЕНИЯ БРАТА САЯ</p>

Допотопный школьный автобус ворвался в городок ровно в полночь одновременно с порывом последнего октябрьского шторма.

Дряхлые тормоза обиженно взвизгнули, и автобус съехал с двухполосного горного серпантина в открытое поле. Под слоем грязи, свидетельствующим о бесконечных милях и бесчисленных днях пути, скрывалась небрежно наляпанная полоса белой краски. (Краску такого оттенка под поэтическим названием «Жемчужные врата» можно приобрести всего по 5.95 за галлон в хозяйственных магазинах фирмы «Эйс» в Левенворте, штат Канзас.) В призрачном свете заходящей двурогой луны это сочетание напоминало пожелтевшие от времени кости. Заскрипела раздвижная дверь, и с обеих сторон, подобно ангельским крыльям, вывалились два раскрашенных стоп-сигнала. На одном было написано: «Покайтесь в ваших грехах сейчас», тогда как на другом красовалась рекламная надпись: «Две штуки товара по цене одной».

Из автобуса вышел человек. Ветер, посвистывающий в пожухлой траве, легко проник своими холодными пальцами под черный похоронный костюм. Человек поглубже нахлобучил широкополую пасторскую шляпу и вперил во тьму пронизывающий взгляд.

– Да, это как раз подойдет, – прошептал он дребезжащим голосом с заметным южным акцентом. – Подойдет просто замечательно!

Странную личность, весьма смахивающую на пугало, в разное время знали под разными именами. Ныне он был известен как брат Сай. Подобно корабельной сосне, склоняющейся под порывом ветра, его долговязая фигура качнулась к открытой двери автобуса.

– Мы прибыли на место, друзья, – проговорил он.

Ему ответил хор возбужденных голосов. Кто-то включил верхние фары, мрак прорезали два луча. Визг проржавевших петель, распахнулась задняя дверь. Оттуда выпрыгнули темные фигуры – примерно с дюжину. Они с трудом волочили громоздкий сверток и, удалившись от автобуса в поле, принялись его раскатывать с привычной ловкостью. Все новые и новые фигуры выбирались из автобуса через заднюю дверь. Эти тащили стойки и канаты и туг же спешили присоединиться к первой группе. Брат Сай неспешно продефилировал к центру поля и пошел по окружности, с силой впечатывая высокий каблук в почву через равные интервалы. Замкнув круг, он отошел в сторонку и с удовлетворением обозрел результат. Здесь будет стоять его крепость. Брезент вдруг захлопал на ветру, словно парус.

– Гром и молния! – взорвался брат Сай. – Сколько раз повторять, чтобы повнимательней следили за центральной стойкой?!

Но его подручные и так напрягали все силы, стараясь удержать в вертикальном положении главную опору величиной с корабельную мачту. Шатер постепенно обретал объем и очертания, подобно поднимающемуся на ноги слону. Брат Сай, словно голодный лев, метался вокруг, выкрикивая приказы:

– Закрепить эту сторону! Канаты распутайте! Так. Трос пропустите через тали. А теперь тяните! Тяните, я сказал! А не то даже царство Властелина Тьмы вам покажется райскими кущами по сравнению с тем адом, который я вам устрою! – Брат Сай в гневе воздел над головой длинные худые руки. – Тяните!

Двадцать пар рук вцепились в канаты и стали тянуть изо всех сил. Все выше и выше вздымался в ночное небо купол. Наконец остроконечный пик шатра совместился с верхушкой центральной опоры. Теперь осталось только привязать растяжки к деревянным колышкам, закрепить нижние края брезента и убрать ненужные больше канаты и тросы. Там, где всего несколько минут назад простиралась лишь залитая лунным светом пустошь, сейчас возвышался огромный цирковой шатер. Он был невероятно стар и пестрел таким множеством заплат, что казалось, будто он сшит из штанов сотни нищих клоунов.

Брат Сай хлопнул в ладоши и громогласно рассмеялся:

– Пора начинать наше шоу!

Словно стайка призраков, его безликие подручные начали деловито шнырять от шатра к автобусу и обратно. Разворачивались полотнища флагов, извлекались откуда-то складные трибуны для зрителей. Несколько дюжин зажженных светильников перекочевали внутрь шатра, пока наконец он не засветился золотистым сиянием во мраке ночи. В последнюю очередь перед входом в шапито водрузили большой щит, на котором крупным готическим шрифтом было начертано:


АПОКАЛИПТИЧЕСКОЕ СТРАНСТВУЮЩЕЕ ШОУ СПАСЕНИЯ БРАТА САЯ.Излечиваем недуги – Восстанавливаем веру – Спасаем души

А чуть ниже, от руки, как бы постскриптумом, было нацарапано:


Заходите к нам – мы жаждем спасти вас!
* * *

Брат Сай отступил назад, скрестил руки на груди и критически обозрел свои владения.

– Все в порядке? – прозвучал за его спиной чистый, ясный голос.

Проповедник резко обернулся, и его вытянутое лицо искривилось в зловещей усмешке.

– В полнейшем, сестра Миррим, – заверил он и протянул руку, чтобы помочь женщине спуститься по ступенькам. – Наша крепость воздвигнута вновь. Узри же ее!

Сестра Миррим окинула взглядом шатер. Ее можно было назвать весьма привлекательной женщиной, даже красавицей, если бы не унылый старомодный наряд, состоящий из наглухо застегнутого траурного черного платья и высоких башмаков на пуговицах – такие башмаки до сих пор иногда встречаются на пыльных прилавках дешевых магазинчиков в провинциальных оклахомских городишках, являя собой уродливый памятник минувшей эпохи, когда жизнь была не в пример тяжелее и жестче. Но даже такое облачение не в силах было скрыть несказанной прелести ее длинных, развевающихся по ветру волос, пламенеющих красным золотом в бледном свете луны.

Следом за сестрой Миррим спустилась по ступенькам маленькая девочка, одетая точно так же. Вот только волосы у нее были цвета ночи, а не по-детски мудрые глаза имели ярко выраженный фиолетовый оттенок. Брат Сай подхватил ребенка на руки. Девочка доверчиво обхватила его за шею маленькой прохладной ручонкой и приникла к щеке проповедника пухлыми розовыми губками.

– Я тоже тебя люблю, Малышка Саманта, – несколько смущенно пробормотал брат Сай.

– Конечно, любишь, – убежденно сказала девочка.

Он опустил ее на землю, и все трое, взявшись за руки, направились к шапито. Ветер, посвистывающий меж растяжек и стоек, выводил заунывную и бесконечно печальную мелодию.

– Ты уверен, что они придут, брат Сай? – прозвучал в тиши нежный, воркующий голос сестры Миррим. – Я смотрела, но пока, увы, не узрела никого.

Проповедник устремил взор мимо купола вниз, в долину. В прозрачном воздухе высокогорья даже отсюда было нетрудно разглядеть беспорядочное сборище крошечных искорок-огоньков, тускло мерцающих в ночном мраке. Кастл-Сити. И за каждой искоркой – люди, наслаждающиеся уютом и теплом в своих жалких домишках и вовсе не подозревающие о приближении Тьмы. Да и откуда им было знать, если Тьма пока еще очень далеко, да и сама природа ее немыслимо чужда этому миру? Откуда им знать? И как понять и представить, что она угрожает не только телам, но и душам? Но они непременно должны узнать и понять. Для того и прибыли сюда эти трое, совершив долгое, очень долгое путешествие.

– Им придется прийти, – ответил наконец брат Сай. – Слишком много ролей, для которых еще не подобраны актеры.

Сестра Миррим покачала головой. Брат Сай уклонился от прямого ответа.

– Но придут ли они? – настойчиво повторила она. – Захотят ли прийти?

Вместо проповедника заговорила Малышка Саманта.

– О да, они захотят прийти, – прошептала она. – И они придут! – Девочка осторожно высвободила свои кукольные ручонки и шагнула к скопищу огней далекого города. – И еще. Там есть двое, кому придется много тяжелей, чем всем прочим. Но мы не можем знать, достанет ли у них сил взвалить на плечи эту тяжесть.

Брат Сай скорбно склонил голову.

– Что ж, тогда мы можем хотя бы молиться за них, не так ли, птичка моя?

Леденящий холодный ветер сорвался с отдаленных вершин и с бешеной силой ударил в задрожавший купол. Все трое как по команде обернулись. На освещенных изнутри брезентовых стенах шапито причудливо играли тени, отбрасываемые раскачивающимися светильниками. Внутри и вокруг купола метались расплывчатые фигуры, стараясь уберечь его от ярости стихии. Некоторые силуэты были коренастыми и плотными, как древесные пни; другие, наоборот, – высокими и гибкими, с длинными пальцами, похожими на молодые побеги. У третьих на голове красовалось нечто похожее на рога, а четвертые расхаживали на кривых козлиных ногах, озабоченно помахивая хвостами. Впрочем, все это легко могло оказаться игрой воображения, тем более что ветер вскоре утих, шатер перестал колыхаться и причудливые тени больше не кривлялись на его стенах.

– Пойдемте внутрь, – предложил брат Сай.

– Будем ждать? – спросила сестра Миррим.

– Да, будем ждать, – убежденно кивнула Малышка Саманта.

Вновь взявшись за руки, они вошли в освещенный купол шапито, оставив за спиной ночь и спящий маленький городок в горной долине.

<p>ЧАСТЬ ПЕРВАЯ</p> <p>НАДВИГАЮЩАЯСЯ ТУЧА</p>
<p>1</p>

Временами налетающий с гор ветер вызывал у Трэвиса Уайлдера странное ощущение, будто сейчас может произойти все что угодно.

Он всегда заранее слышал приближение бури, задолго до того, как первое, чистое, словно горный снег, дуновение коснется его лица. Сначала до ушей его долетал глухой рокот, зарождающийся в теснинах ущелья и отдаленно напоминающий рокот сотрясаемого штормом океана, но все же не совсем такой. Спустя немного времени он уже мог воочию наблюдать за приближением стихии, глядя, как волна за волной склоняются перед ней вершины деревьев на окружающих долину склонах. Стройные ряды корабельных сосен гнулись под порывами ветра в величавом грациозном ритме, тогда как соседствующие с ними эспеныс кучерявыми, словно облака, кронами начинали дрожать, меняя цвет с зеленого на серебристый и опять на зеленый. Еще через несколько мгновений шквал добирался до заброшенных полей вокруг города, заставляя метаться в безумном языческом танце клубки перекати-поля.

А потом ветер набрасывался на город.

Словно целый табун невидимых индейских пони проносился он по Лосиной улице – главной магистрали Кастл-Сити. Все дальше и дальше, мимо универмага Мак-Кея, мимо кафе «Москито», мимо пустующего здания пробирной конторы, мимо салуна «Шахтный ствол» и потускневшего фасада выстроенного в викторианском стиле оперного театра. Собаки начинали лаять и гоняться за обрывками газет. Прогуливающиеся туристы поворачивались спиной и зажмуривались, чтобы уберечь глаза от десятков миниатюрных пыльных смерчей, взметающих с мостовой целлофан сигаретных пачек и разноцветные обертки от жвачки. Ко всему привычные, ковбои с туристических ранчо первым делом хватались за поля своих черных шляп, не обращая внимания на пляшущих позади дьяволят.

Трэвис любил ветер, хотя и отдавал себе отчет, что во всем городе он скорее всего один такой ненормальный. Он всегда любил ветер. В такие минуты он неизменно открывал испещренную дробинами дверь салуна «Шахтный ствол», владельцем которого имел сомнительную честь являться, и выходил на улицу, чтобы встретить бурю лицом к лицу. Трэвис рассуждал так: невозможно узнать, откуда прилетел сюда этот воздушный поток и что несет он на своих крыльях. Поэтому он с удовольствием вдыхал воздух, насыщенный терпким ароматом хвои и студеной свежестью горных ключей, нередко размышляя, кто вдыхал этот воздух прежде, где живут эти люди, на каком языке говорят, каким богам молятся и молятся ли вообще, какого цвета у них глаза, какие мысли и чаяния скрываются в потаенных глубинах их зрачков?

Впервые подобное настроение овладело Уайлдером в тот момент, когда он, совсем еще желторотый паренек, взращенный и воспитанный среди бескрайних равнин Иллинойса, сошел с заляпанного грязью междугородного автобуса и испытал то неповторимое ощущение причастности, которое дает Кастл-Сити. За истекшие семь лет это чувство посещало его регулярно, причем, к удивлению и радости самого Трэвиса, нисколько не ослабевая с годами. Встречая бурю лицом к лицу, он всякий раз испытывал щемящее томление и ощущал странную уверенность в том, что ему нет надобности делать выбор, поскольку для него нет ничего невозможного.

Однако, несмотря на все свои предчувствия, Уайлдер и представить не мог в тот промозглый серенький вечер такого же промозглого и серенького дня, пришедшегося на мерзкий период безвременья между наполненной золотом и синевой осенью и бодрящей морозной зимой, как скоро и круто изменится все в жизни города и в его собственной. Позже, оглядываясь назад и уже зная, что и как произойдет, он пропустит сквозь сито памяти все загадочные события и отыщет среди них то единственное, с которого все и началось. Само по себе оно было столь незначительным и малоприметным, что он никогда бы о нем и не вспомнил, если бы не тот неоспоримый факт, что именно после него все начало меняться со страшной быстротой – и меняться необратимо.

Все началось с перезвона колокольчиков.

<p>2</p>

Полуденное солнце заливало горную долину тягучим золотом. Трэвис Уайлдер ехал в город на своем стареньком раздолбанном пикапе. Сквозь треск помех и скрип передней панели из радиоприемника доносилась едва слышная музыка. Подвешенный к зеркальцу заднего обзора бумажный освежитель воздуха в виде миниатюрной сосенки беспорядочно болтался перед глазами. Высокогорное солнце и время давно выветрили из него последние молекулы искусственного хвойного аромата. Двигатель натужно взревел, когда Трэвис переключил передачу и миновал крутой поворот серпантина на скорости, вдвое превышающей рекомендуемую желтым ромбом дорожного указателя очень похожим на кусок швейцарского сыра из-за множества дыр от крупнокалиберной дроби.

«Ты опаздываешь, Трэвис», – напомнил он себе.

Первую половину дня он провел за починкой крыши ветхого охотничьего домика, в котором жил. Пришлось заменить несколько планок и закрепить пару-тройку полос рубероида, оторванных бурей, бушевавшей минувшей ночью. Ему давно бы следовало подготовить жилище к зиме, скорое наступление которой предвещали разжиревшие, вконец обленившиеся сурки, одевшиеся густым красноватым мехом, да все руки не доходили. Когда он наконец догадался поднять голову, солнце уже клонилось к вершинам гор на западе. Трэвис так никогда и не научился следить за временем. Впрочем, он многому как следует так никогда и не научился. Потому, наверное, и обосновался здесь, в Каста-Сити.

Завсегдатаи начнут потихоньку сползаться в «Шахтный ствол» ближе к закату. Прибавим к этому дюжину-другую туристов, случайно или намеренно свернувших с магистрали и очутившихся в Каста-Сити. Вообще говоря, в это время года по горным дорогам разъезжает масса людей, жаждущих полюбоваться красотами золотой колорадской осени из уютных отапливаемых салонов своих или взятых напрокат автомобилей. И вдобавок именно на сегодня назначено заседание «Книжного клуба» под председательством Мойры Ларсон. Тема заседания: «Адюльтер во французских романах XIX века». Уайлдер содрогнулся, представив себе дюжину разъяренных книголюбов, лишенных возможности всласть подискутировать о влиянии на общество классовой структуры на примере «Мадам Бовари» Флобера.

«Ты очень, очень сильно опаздываешь, приятель!» – нервно присвистнул Трэвис, но тут же напомнил себе, что в салуне остался Макс.

Макс Бейфилд был единственным наемным работником, которого мог позволить себе Уайлдер. На сегодня как раз приходилась его смена, хотя Трэвис почти не сомневался в том, что Макс, как всегда, вместо обслуживания посетителей станет опять ковыряться в бухгалтерских книгах салуна, тщетно отыскиваю между строчек укрытые от налогов деньги. Бейфилд служил бухгалтером в какой-то нью-йоркской фирме и был вынужден перебраться в Колорадо, скрываясь от правосудия. Когда-то Уайлдер опрометчиво нанял его и теперь расплачивался за этот добрый порыв. Что ж, во всяком случае, Макс не откажет клиенту, если тот попросит нацедить кружечку пива. С другой стороны, Максу решительно нельзя доверять бар в часы пик. Оставалось только надеяться, что он не станет сегодня вертеться вокруг музыкального ящика, уверяя посетителей, что классические произведения существенно повышают ай-кью слушателей, в то время как музыка в стиле вестерн-кантри с ее упрощенным мелодическим строем и повторяющимися ритмами производит прямо противоположное воздействие.

Обуреваемый тревогой, Трэвис еще прибавил газу, и его грузовичок вылетел из-за поворота, как выпущенный из пращи камень.

До города оставалось не больше мили, когда в треснутом лобовом стекле промелькнула груда старых развалин на обочине дороги. Хотя Трэвис проезжал мимо них много раз, эти руины неизменно притягивали его взор. Здание сгорело задолго до его приезда в Каста-Сити, но он почему-то все равно отчетливо представлял себе, как неприветливо и уродливо выглядело оно до пожара. Длинное приземистое строение со множеством крошечных окошек-бойниц, с завистливой ненавистью глазеющих на красоту окрестных гор. Ныне от него осталась лишь почерневшая оболочка, чем-то похожая на хитиновый панцирь издохшего у дороги гигантского жука.

Если верить рассказам старожилов, когда-то здесь находился сиротский приют. Построенный во времена Великой Депрессии Странноприимный дом Беккетта для детей-сирот несколько десятилетий считался крупнейшим в центральном Колорадо детским приютом, но лет двадцать назад он сгорел дотла. К тому времени сиротские приюты вышли из моды, так что восстанавливать его не стали, о чем Трэвис, кстати, нисколечко не жалел. Было в этих развалинах нечто… нечто неправильное, что ли. Он не мог с уверенностью определить, что именно, но, проезжая мимо, не раз ловил себя на том, что его посещают мрачные мысли. Мысли о страдании, ужасе и прочих неприятных вещах. Возможно, эти мысли приходили в голову, потому что он знал об унесенных пожаром человеческих жизнях. К счастью, никто из детей не пострадал – всех удалось вывести, но несколько служащих оказались отрезаны огнем в своих комнатах и сгорели заживо. По крайней мере так ему рассказывали. Трэвис не мог судить, насколько достоверны эти байки, но если в окрестностях Кастл-Сити где-нибудь и водились привидения, руины Странноприимного дома Беккетта были для них самым подходящим местечком.

Развалины сгоревшего приюта скрылись за поворотом, и Уайлдер полностью сосредоточился на дороге. Почему-то олени, обитающие в окрестных горах, предпочитали именно в это время суток сигать через шоссе прямо перед носом у машин. Трэвис прищурился, чтобы лучше видеть. И в этот момент перед глазами мелькнуло что-то необычное, но только не олень – в этом он мог поклясться. Забыв о том, что безнадежно опаздывает, он сбросил газ и включил первую передачу. Двигатель протестующе зарычал, но пикап послушно замедлился и теперь еле полз со скоростью пешехода.

Это был старый рекламный щит.

Покрышки с ходу врезались в придорожный гравий, заскрипели тормоза, и грузовичок застыл на обочине перед очередным поворотом серпантина. Уайлдер, не выходя из машины, уставился на него сквозь боковое стекло. Как это обычно бывает в условиях высокогорья с сооружениями из дерева, щит побелел и потрескался, но выглядел тем не менее на удивление сохранившимся. На вид ему можно было дать лет шестьдесят – семьдесят, и даже самые свежие из рекламных плакатов, которыми он был обклеен, давно поблекли и выцвели. Но если приглядеться, еще можно было различить на них призрачные фигуры людей в костюмах и платьях, вышедших из моды два десятилетия назад. Они смеялись и радовались жизни, с наслаждением затягиваясь дымом тонких белых сигарет, элегантно зажатых между холеными длинными пальцами.

Уайлдер с усилием открыл тяжелую, неподатливую дверь и выбрался наружу. Студеный ветер, вздыхая, шелестел по поросшим высохшей травой пригоркам, и Трэвис от души порадовался, что догадался надеть дубленку, под которой, правда, на нем были лишь полинявшие синие джинсы и рыжевато-коричневая рабочая рубашка. Он был высоким, поджарым и широкоплечим, но вечно сутулился, должно быть, бессознательно стесняясь своего роста. Хотя ему уже стукнуло тридцать три, выглядел он гораздо моложе, а когда улыбался смущенной, по-детски озорной улыбкой, мог вообще сойти за подростка. Волосы на голове имели устойчивый тускло-желтый песочный цвет, а вот в бороде, которую он обычно отпускал к зиме, чтобы уберечь лицо от холода, а иногда и просто так – от лени, приобретали неожиданно яркий золотисто-медный оттенок.

Трэвис поправил очки в тонкой металлической оправе. Эти очки подарил ему несколько лет назад Джек Грейстоун. Джек владел «Обителью Мага», антикварным магазинчиком в западной части города, и был одним из старейших и лучших – а может быть, и самым лучшим, – друзей Уайдцера. Этим очкам было больше ста лет, и принадлежали они некогда молодому стрелку-ганслингеру по имени Тайлер Кейн. Джек любил повторять, что лучший способ понять настоящее заключается в том, чтобы взглянуть на него сквозь призму давно минувшего прошлого. Временами Трэвису казалось, что Джек Грейстоун – самый мудрый из всех известных ему людей.

Похрустывая сапогами по мерзлому грунту, Уайлдер подошел к щиту вплотную и сразу обнаружил привлекшее его внимание несоответствие. Вчерашняя ночная буря оторвала изрядный клок сигаретной рекламы, под которой скрывалась картинка, демонстрирующая весьма своеобразный ландшафт. Нет, даже не картинка, а скорее фотография. Изображение выглядело настолько реальным и четким, что прямо дух захватывало. Склон заснеженной горной вершины, у подножия которой угадывалось нечто похожее на вечнозеленый лес. Трэвис машинально протянул руку, чтобы отодрать до конца потускневший рекламный плакат.

И в это мгновение он услыхал звон колокольчиков.

Звук был слабым и отдаленным, но на диво ясным и прозрачным. Чем-то он напомнил Уайлдеру перезвон бубенчиков на мчащихся зимней ночью санях. Он опустил руку и склонил голову на плечо, прислушиваясь, но не услышал больше ничего, кроме заунывного посвиста ветра, шныряющего среди гранитных скал. Он поежился и вспомнил о том, что ему давно пора быть в салуне. Что бы это ни было, оно бесследно исчезло, если только ему вообще не померещилось. Трэвис выждал еще мгновение и со вздохом зашагал обратно к грузовичку.

Ветер внезапно сменил направление и донес до ушей Уайлдера мимолетный, но отчетливо различимый обрывок музыкальной фразы. Он вздрогнул и резко обернулся. Музыка снова смолкла, но на этот раз ему удалось засечь направление. Взгляд его скользнул по заросшей побуревшей сухой травой пустоши и остановился на почерневших руинах в нескольких сотнях ярдов от дороги. «У тебя нет на это времени, Трэвис», – мелькнуло в голове, но он уже шагал, не разбирая дороги, наискосок через поле, засунув озябшие руки в карманы дубленки.

Минуту спустя он стоял под обгоревшими стенами приюта, заслонившими от обзора порядочный кусок прозрачно-синего небосвода. Никогда прежде он не подходил к развалинам так близко. С этого расстояния ряды окошек казались уже не пустыми зияющими глазницами, а скорее разинутыми в безмолвном крике ртами. Лишайники, словно струпья, густым слоем покрывали обугленные деревянные рамы. Даже спустя столько лет в воздухе ощущался запах гари – едкий и угрожающий. Трэвис задержал дыхание и прислушался. Только ветер, тишина и ничего более.

Он продрался сквозь ломкие заросли сухого чертополоха и обошел коробку с торца. По ту сторону он заметил еще пару строений. Они находились достаточно далеко от главного здания и не пострадали от огня. Унылая серая краска на стенах давно облупилась и слезала клочьями, но двери были закрыты и заперты массивными засовами. Судя по всему, здесь раньше было что-то вроде склада. Узкий проход между строениями походил на аллею. Что-то мелькнуло в глубине, или ему показалось?

Трэвис шагнул в проход и в конце его разглядел кучу проржавевшего металлолома и старую бочку. Никого живого он не обнаружил. Он уже собирался повернуть обратно, как вдруг прямо у него под ногами что-то блеснуло. Присев на корточки, Уайлдер принялся исследовать четко отпечатавшиеся на влажной почве следы. Некоторые успели наполниться водой – отблеск света в такой лужице и привлек его внимание. Углубления в грунте определенно были сделаны раздвоенным оленьим копытом. Ничего необычного: сотни оленей безбоязненно бродили по всей долине. Пожав плечами, Трэвис поднялся и хотел было повернуть обратно…

В этот раз колокольчики звенели гораздо громче. И гораздо ближе.

Уайлдер резко развернулся на звук. Есть! Что-то шевельнулось около бочки – что-то живое, он не мог ошибиться.

– Эй, кто там? – позвал он охрипшим голосом, но ответа не получил. Он сделал шаг вперед. Потом еще шаг. Тени сгустились вокруг, и новый звук прорезал пространство – новый звук, больше всего похожий на… на смех? Высокий и вибрирующий, могущий с равным успехом принадлежать ребенку и старухе. Дождевая бочка внезапно начала раскачиваться из стороны в сторону, а потом завалилась набок. Скопившаяся в ней темная, как кровь, вода хлынула на землю.

Сердце в груди Трэвиса екнуло и сжалось. Он попятился назад. Снова этот дурацкий издевательский смех. Он закусил губу, чтобы не закричать, повернулся и побежал прочь.

Неожиданное препятствие, возникшее на пути, заставило Уайлдера резко затормозить. На этот раз он не сумел удержать крика. Отступив на пару шагов, он в страхе поднял голову.

– Могу я быть чем-то полезен, сынок?

Преградивший Трэвису дорогу незнакомец выглядел таким старым, как будто лет на восемьдесят пережил собственные похороны. Его потраченный молью черный костюм архаичного покроя с высоким стоячим воротничком мешком сидел на долговязой, костлявой фигуре, больше напоминающей ходячий скелет. Из-под сюртука выглядывала некогда белая, а ныне пожелтевшая от бесчисленных стирок сорочка, стянутая на горле обвисшим веревочным галстуком. Старик поднял руку и придержал свою широкополую шляпу, которую чуть было не унесло внезапным порывом ветра.

– Я спросил, могу ли я быть чем-то полезен, сынок, – повторил незнакомец. – Прошу прошения, но ты выглядишь таким же бледным, как Лот после бегства из Содома. По-моему, ты нуждаешься в помощи, сынок.

Голос его звучал сухо и монотонно, как шорох змеиного брюха по песку, но неприятное впечатление несколько скрадывалось отчетливо выраженным южным акцентом. Это был голос, внушающий одновременно ужас и преклонение. Губы старика раздвинулись в гримасе-улыбке, обнажив крупные зубы такого же тускло-желтого цвета, как его сорочка. Из-под кустистых бровей сверкнули вдруг черными угольками неожиданно молодые глаза.

– Ты не похож на глухонемого, сынок, – заметил незнакомец, так и не дождавшись ответа. – Ты ведь умеешь разговаривать, не так ли?

Трэвис ухитрился кивнуть.

– Со мной все в порядке, – выдавил он наконец. – Там, у сарая, кто-то напугал меня. Олень, наверное, или какое-то другое животное.

Инстинкт подсказывал ему как можно скорее убираться отсюда. От одного только вида этого типа с мертвецкой ухмылкой и пергаментной кожей Трэвиса жуть охватывала. Бродяга, не иначе, – если судить по одежке. Да и сам старик какой-то ненормальный. Не то чтобы агрессивный, но определенная угроза рядом с ним ощущается.

Трэвис сглотнул слюну.

– Послушайте, мне пора идти. Я… мне нужно кое-что сделать.

Незнакомец несколько мгновений не сводил с него изучающего взгляда, потом кивнул:

– Ты прав, сынок. Тебе действительно предстоит многое сделать.

Уайлдер ничего не ответил. Он поспешно проскочил мимо зловещей фигуры и рванул во весь дух через поле, не оглядываясь и глядя только под ноги. Слепое везение привело его прямо к грузовичку. Он забрался в кабину и только тогда позволил себе оглянуться назад. Человек в черном не сдвинулся с места. Он так и стоял на фоне обугленных стен приюта посреди колышащейся волнами сухой травы, одной рукой придерживая от ветра шляпу. Взгляд его был устремлен к горизонту, как будто эти маленькие пронзительные обсидиановые глазки провидели приближение чего-то неведомого и страшного, недоступного взорам простых смертных.

Трэвис поежился, захлопнул дверь и повернул ключ зажигания. Пикап завелся и, стреляя гравием из-под колес, послушно выехал на дорогу.

Сейчас, когда напряжение спало и он вновь сосредоточился на управлении машиной, произошедшее с ним уже не казалось Уайлдеру чем-то из ряда вон выходящим. Он даже рассмеялся, припомнив, как испугался безобидного оленя, случайно опрокинувшего бочку с дождевой водой, и бродягу-старика в черном – личность хотя и своеобразную, но наверняка тоже безвредную. Что касается звона колокольчиков, то он скорее всего ему попросту померещился. В противном случае оставалось только предположить, что у него поехала крыша, но такой вариант Трэвис отказывался рассматривать даже чисто теоретически. Он прибавил газу и принялся насвистывать сквозь зубы в такт музыке, льющейся из радиоприемника.

Впереди, прямо по ходу, показалась остроконечная макушка какого-то куполообразного сооружения. Подъехав поближе, Уайлдер с удивлением узнал в нем цирк-шапито. Шатер был разбит посреди пустоши неподалеку от шоссе. Брезент купола покрывали многочисленные заплатки. Рядом с ним был припаркован старенький школьный автобус. Проезжая мимо шапито, Трэвис снизил скорость. Перед входом в шатер красовался грубо сколоченный деревянный щит с надписью. Буквы расплывались перед глазами, и Уайлдеру пришлось напрячься, чтобы прочитать ее. Надпись гласила:


АПОКАЛИПТИЧЕСКОЕ СТРАНСТВУЮЩЕЕ ШОУ СПАСЕНИЯ БРАТА САЯИзлечиваем недуги – Восстанавливаем веру – Спасаем душиПриходите к нам – мы жаждем спасти вас!

Старый, добрый странствующий проповедник! Трэвис и не подозревал, что эта братия еще есть в природе. Он переключил передачу на четвертую скорость и в считанные мгновения оставил купол далеко позади. Теперь он знал, откуда взялся тот тип в черном костюме прошлого века. Псих, как и следовало ожидать, хотя со сдвигом в несколько иной сфере, нежели ему показалось вначале.

Пикап стремительно приближался к городу, и мысли Уайлдера переключились на более прозаические вещи: сколько бочонков пива потребуется на сегодняшний вечер в салуне, кого попросить выкурить обосновавшегося под полом скунса и где найти время, чтобы заделать наконец прохудившуюся крышу кладовой.

И все же за весь оставшийся до города путь Трэвис так и не смог окончательно забыть нежный перезвон колокольчиков.

<p>3</p>

Когда грузовичок Уайлдера въехал на Лосиную улицу, небо уже начало затягиваться серебристо-снежной пеленой надвигающихся сумерек. Последние лучи заходящего солнца золотили макушку Кастл-пик – самой высокой из окружающих долину горных вершин. Трэвис остановил пикап у входа в салун «Шахтный ствол», выбрался наружу и захлопнул дверцу, не потрудившись запереть ее. Что ни говори, а жизнь в маленьком городке имеет свои преимущества.

Лосиная улица мало изменилась за последние сто лет. Если заменить припаркованные автомобили на фургоны и повозки, а асфальт на красноватое глинистое месиво, центральная магистраль Каста-Сити вновь станет точно такой же, какой она была во времена горнодобывающего бума. Прямая и широкая, она проходила через центр города и пронизывала его насквозь, нисколько не походя на узкие извилистые улочки городов Восточного Побережья, проложенные людьми, привыкшими к тесноте и неудобствам перенаселенных европейских «бургов», еще до того, как до них дошло, что в Новом Свете более чем достаточно свободного пространства и нет никакой нужды экономить. По обе стороны улицы возвышались все те же изъеденные временем и непогодой декоративные фасады, и почти перед каждым строением сохранились коновязи, хотя нынешняя молодежь привязывала к ним уже не лошадей, а велосипеды и мотоциклы.

С приближением темноты все чаще загорались окна домов вдоль улицы. Тротуары заполнили вышедшие на вечернюю прогулку горожане. Кто-то заглядывал в кафе «Москито», чтобы выпить чашечку лучшего в графстве «капуччино», кто-то трепался с приятелями у входа в универмаг Мак-Кея, а кто-то просто глазел на витрины сувенирного магазинчика «Голубая вершина», заполненные кристаллами дымчатого горного хрусталя, индейскими боло из вулканического обсидиана и колодами вручную расписанных гадальных карт. В самом конце Лосиной улицы, изящный, как призрак, возвышался старый Оперный театр Каста-Сити с греческими колоннами и мраморным фасадом в стиле барокко.

Трэвис шагнул на тротуар перед входом в салун как раз в тот момент, когда вспыхнула красно-синим неоновым сиянием вывеска над головой. Он протянул руку к дверной ручке и вдруг замер, нахмурив брови. Наклонился вперед и присмотрелся. Так и есть! В левом верхнем углу. Маленький, совсем неприметный. Если бы не загоревшаяся вывеска, он так бы и прошел мимо, не обратив внимания. Кто-то вырезал поверх облупившейся краски дверного косяка странный знак, напоминающий двояковыпуклую линзу:


Уайлдер понятия не имел, что он обозначает, и решил, поразмыслив, отнести его появление на счет любителей граффити. Проблема вандализма в Каста-Сити никогда особо остро не стояла, но отдельные проявления время от времени имели место. Трэвис мог поклясться, что еще вчера этого значка на двери не было, да и следы от ножа или гвоздя выглядели совсем свежими. Он с сожалением вздохнул. Ладно, черт с ним, все равно он собирался покрасить дверь. Мысленно добавив эту заботу к растущему списку, он повернул ручку и вошел в зал салуна, где сразу окунулся в привычную атмосферу дружеского трепа завсегдатаев, сопровождаемого позвякиванием пивных кружек. Похоже, сегодня Максу так и не удалось разогнать всех клиентов. Пока, во всяком случае.

Макс стоял за стойкой, внимательно изучая ворох накладных, разложенных перед ним на просторном деревянном прилавке. Его длинные волосы были стянуты сзади в хвост. За ухом торчал желтый карандаш. Одной рукой он задумчиво теребил жиденькие черные усы, которые начал отпускать несколько месяцев назад, а другой, не глядя, метнул вдоль стойки блюдечко с соленым крекером в сторону подавшего знак посетителя. И тут же, без паузы, выхватил из-за уха карандаш и сделал какую-то пометку на одной из бумаг. После чего откинулся назад, задумчиво прикусил карандаш и расплылся в счастливой улыбке, словно мальчишка, сменявший два «Зеленых фонаря» и «Супербоя» на расширенный выпуск «Бэтмена». Трэвис оказался прав. Макс снова занимался любимым делом: ревизией бухгалтерских документов.

Как и улица, на которой он располагался, «Шахтный ствол» за истекшее столетие претерпел столь же незначительные изменения. Керосиновые светильники в свисающих с потолка люстрах кованого железа заменили электрические лампочки, а зеркало бара украсили неоновые изображения пенящихся пивных кружек. Вот, пожалуй, и все. По-прежнему, как и сто лет назад, со стен смотрели на посетителей стеклянными глазами головы лосей, оленей и пум, покрытые густым слоем пыли и паутины. Потемневшие от времени объявления о розыске опасных преступников с обещанием награды за поимку покрывали деревянные колонны, поддерживающие трухлявые потолочные балки. У дальней стены притулилось древнее фортепиано, из которого, впрочем, и сейчас можно было извлечь вполне приличную мелодию.

Завсегдатаи встретили появление хозяина салуна приветственными возгласами и поднятыми в его честь пивными кружками. Лавируя между столиками, он улыбался и пожимал протянутые руки. Пускай у него больше не было семьи, но эти люди во многом ее заменяли. За одним столом играли в криббедж и потягивали дешевый однозвездочный шотландский виски несколько служащих с туристического ранчо, расположенного ниже по склону. Парочка краснощеких немецких студентов в шерстяных свитерах и биркенстонах, кинув свои рюкзаки в углу, затеяла игру в дротики с представительницами местного отделения «Дочерей фронтира». Парни пока что проигрывали. Два ковбоя в джинсах и пестрых рубахах со сложным геометрическим узором танцевали тустеп под обволакивающие звуки мелодии кантри, воспроизводимой музыкальным ящиком. А в дальнем углу Молли Накамура терпеливо инструктировала нескольких учеников в нелегком искусстве оригами. К сожалению, выходящие из-под их ножниц и неуклюжих пальцев мятые уродцы не шли ни в какое сравнение с грациозными журавликами и тиграми, с легкостью творимыми самой Молли.

Местная легенда гласила, что никто не попадает в Кастл-Сити случайно. В легендах Трэвис разбирался слабо, но точно знал, что очень многие, ехавшие по своим делам и когда-то проезжавшие через город, почему-то задерживались в нем – одни надолго, другие навсегда. В свое оправдание каждый из них заявлял одно и то же: увидав Кастл-Сити, он (или она) вдруг проникся ощущением, что именно здесь нашел нечто такое, о чем раньше и не подозревал. Возможно, истинной причиной была потрясающая красота здешних мест, возможно, все они внезапно почувствовали в душе неотъемлемую принадлежность к этому дивному краю, а возможно, как уверяли некоторые, долина просто позвала их и они откликнулись на зов. Трэвис затруднялся сказать, какое из этих объяснений было ближе всего к действительности. Очень может быть, что каждое.

Уайлдер ведь и сам не собирался оставаться в Кастл-Сити, но так уж получилось, как, собственно, и все остальное в его жизни. Он всегда терялся, когда возникала необходимость сделать выбор. В восемнадцать лет он покинул родительскую ферму в Иллинойсе и убогий домишко, в котором рос и воспитывался, чтобы поступить на третий курс колледжа в Кампене. С тех пор он так больше ни разу и не видел ни родного дома, ни мать с отцом. Чему его обучали в колледже, припоминалось смутно. Он перескакивал с одного предмета на другой, пока в один прекрасный день не оказался на автобусной остановке с дипломом в руке. Он сел тогда на первый попавшийся автобус, справедливо рассудив, что все равно, куда ехать, если не знаешь, куда тебе надо. Автобус направлялся на Запад, и Трэвис по инерции начал дрейфовать в том же направлении. Он задерживался ненадолго то в одном, то в другом городке, находил работу и даже иногда обзаводился друзьями, но спустя некоторое время опять оказывался в автобусе, увозившем его еще дальше в сторону заходящего солнца. Так продолжалось вплоть до того дня, когда он вышел в Кастл-Сити и в первый раз ощутил на лице чистое дыхание ветра с горных вершин.

«Шахтным стволом» владел тогда Энди Коннелл. Он взял Трэвиса на работу барменом и помог снять под жилье старенькую охотничью хижину за городом. Уайлдер вначале не собирался оставаться в Кастл-Сити дольше, чем в других местах, но, проснувшись однажды утром, с удивлением осознал, что прошли годы, а у него так и не появилось никаких других планов. В те минуты он оказался ближе к сознательному выбору, чем когда-либо прежде. Пару лет назад Энди умер. Трэвис сумел наскрести достаточно наличных, чтобы стать новым хозяином салуна. Впрочем, право на эту собственность ему приходилось ежемесячно отстаивать в препирательствах с руководством банка, владевшего закладной, имевшего на сей счет собственное мнение.

Уайлдер пробрался наконец к стойке. Макс оторвался от кипы документов и ухмыльнулся.

– Не ожидал, что я тут без тебя сумею управиться, а, Трэвис? Уайлдер поднял деревянную крышку и прошел в бар.

– С чего это вдруг тебе такое пришло в голову, Макс?

– Да так, по мелочи. Думаешь, я не слышу, как ты вечно бормочешь себе под нос, что я никуда не гожусь и мне ничего нельзя доверить без присмотра?

Трэвиса передернуло.

– Ах вот в чем дело… – Он достал из морозильника коричневую бутылку домашнего солодового пива и сковырнул пробку. – Вот уж не замечал, что приобрел привычку размышлять вслух.

– Не бери в голову, Трэвис, – с ехидством посоветовал Макс. – Это не более чем одно из безобидных чудачеств с твоей стороны.

Уайлдер был бы не прочь узнать, в чем заключаются остальные, но благоразумно решил воздержаться от вопросов, не будучи полностью уверен в том, что ему понравятся ответы. Вместо этого он проверил, не нуждаются ли в замене пивные емкости, а потом прошел на мойку и занялся мытьем скопившихся грязных кружек. Макс многозначительно постучал карандашом по разложенным перед ним накладным. Независимо от причин, побудивших его сменить изобилующую стрессами работу на Уолл-стрит на мирную идиллию горной долины, пристрастие к цифрам слишком прочно въелось ему в кровь.

– Между прочим, – заметил Макс, смерив хозяина задумчивым взглядом, – у меня такое ощущение, что у нас имеется некоторая задолженность по налогам с продаж за прошлый год. Возможно, я ошибаюсь, но… Скажи, Трэвис, тебе никогда не приходило в голову воспользоваться калькулятором?

– Мне всегда казалось, что подводить баланс без него – гораздо более творческий процесс, – парировал Уайлдер, хотя, по правде говоря, в математике он разбирался не лучше, чем в нейрохирургии, и был до чертиков рад, спихнув в свое время на Макса всю бухгалтерию. Другое дело, что он отнюдь не собирался посвящать последнего в эти тонкости.

Макс захлопнул гроссбух и театрально застонал.

– Почему бы тебе не вонзить мне в сердце карандаш и не покончить с этим раз и навсегда, Трэвис? Так будет проще для нас обоих!

– Ну не знаю, – пожал плечами Уайлдер. – Мне кажется, мой метод доставляет меньше хлопот.

Уязвленный Макс протопал в кладовую за пополнением запаса бумажных салфеток, а довольный одержанной победой Трэвис взял тряпку и принялся протирать стойку бара. В конце концов, терзать Макса было его хозяйским долгом в отношении наемного служащего. А если он при этом испытывал еще и удовольствие – что ж, оно всего-навсего служило ему дополнительным вознаграждением.

Как раз пробило восемь, когда открылась дверь и на пороге салуна появилась помощник шерифа графства Кастл-Сити Джейсин Уиндом. Трэвис на мгновение подумал, что она заскочила пропустить кружечку пивка, но тут же изменил мнение, заметив револьвер у нее на поясе. Помощник шерифа находилась при исполнении. Джейс небрежно отсалютовала Уайлдеру, коснувшись пальцами полей шляпы, и прошествовала к бару, грациозно лавируя между разнокалиберными столиками.

– Добрый вечер, Трэвис, – приветствовала она его звучным голосом, начальственные нотки которого несколько скрадывались певучим западным акцентом.

Трэвис улыбнулся в ответ и пожал протянутую руку.

– Рад видеть вас, шериф Уиндом, – сказал он и непроизвольно поморщился, ощутив ее не по-женски сокрушительное ответное пожатие. Когда она отпустила наконец его кисть, он с трудом подавил желание подуть на враз занемевшие пальцы. Помощник шерифа Уиндом – миниатюрная женщина, и ей было меньше тридцати, но держалась она всегда с таким достоинством, что казалась гораздо выше и старше. Ее каштановые волосы были коротко подстрижены, а складки на защитного цвета форме наглажены до такой степени, что в пору резать хорошо прожаренный бифштекс.

Джейс уронила на стойку широкополую шляпу в стиле «Медведь Смоки», взгромоздилась на вращающийся табурет и обвела помещение салуна холодным внимательным взглядом.

– Похоже, сегодня дела в вашем заведении идут совсем неплохо, – заметила она.

Трэвис наполнил чашку горячим черным кофе и подвинул ее к посетительнице.

– Да, ничего, – согласился он. – Сегодня Максу удалось не распугать всех клиентов.

Джейс отхлебнула глоточек обжигающей жидкости и взглянула на Уайлдера с укоризной.

– Не сочти за обиду, Трэвис, – сказала она, – но ты, по-моему, слишком предвзято относишься к Максимилиану. Жизнь в большом городе делает человека изнеженным и нервным. Твоему парню еще многое предстоит преодолеть, но я чувствую, что он находится на верном пути.

Оба, не сговариваясь, одновременно посмотрели в противоположный конец зала, где смеющийся Макс качал головой в ответ на тщетные попытки голубоволосых «Дочерей фронтира» в джинсовых комбинезонах завлечь его в цепочку танцующих. Поймав взгляд Трэвиса и Джейс, Макс смущенно ухмыльнулся, чем-то напоминая в этот момент нашкодившего щенка.

– Хороший парнишка, – одобрительно кивнула Джейс, поднося к губам чашку. – Подстричь его как следует, нарядить в нормальные джинсы, и выйдет не ковбой, а загляденье.

У Трэвиса чуть глаза на лоб не вылезли. Он в изумлении уставился на помощника шерифа, не сводящую глаз с Макса, и впервые заметил сияющие золотые сережки в ее маленьких симпатичных ушах. Не укрылись от его взора и решительно выдвинутая вперед челюсть, и азартный блеск в глазах. Судя по всему, в скором будущем Макса ожидает о-очень большой сюрприз.

Он деликатно откашлялся и поспешил сменить тему.

– Вы так и не сказали, чем вызвано ваше посещение, шериф Уиндом, – напомнил Уайлдер.

Джейс резко развернулась на табурете и мгновенно превратилась в делового и подтянутого служителя правопорядка. Выхватив из кармана маленький блокнот, она перелистала несколько страничек.

– Вот, – сказала она. – Дело в том, что в офис шерифа поступило весьма необычное заявление.

По спине Трэвиса побежали мурашки.

– Необычное заявление? – повторил он.

– Так точно. Уонита Заблудившаяся Сова позвонила нам в четыре часа. Ты должен знать ее, Трэвис. Она служит кассиршей в универмаге Мак-Кея и живет в двухквартирном коттедже на северной окраине. Миссис Заблудившаяся Сова была чрезвычайно взволнована во время этого звонка и категорически утверждала, что видела у себя на заднем дворе… – Джейс еще раз сверилась с записью в блокноте и закончила: – … дельгета.

Трэвис отхлебнул глоток солодового пива и вежливо осведомился:

– Должен ли я знать, что это такое?

Джейс захлопнула блокнот и спрятала его обратно в кармашек. – Вряд ли, если только у тебя нет ученой степени по индейскому фольклору. Мне пришлось покопаться в библиотеке. Это из мифов равнинных индейских племен. Насколько мне удалось понять, дельгет – это нечто вроде духа антилопы.

Трэвис с силой стиснул край стойки. Ему вдруг вспомнилась тень, промелькнувшая перед глазами за развалинами приюта, и след копыта, глубоко вдавленный в размокшую глину. Только сейчас ему пришло в голову, что след этот мог быть оставлен не только оленем, но и, к примеру, вилорогой антилопой. Он облизал внезапно пересохшие губы.

– Но вы же не думаете, шериф, что Уонита на самом деле видела дельгета?

Джейс фыркнула:

– Сильно сомневаюсь, чтобы шериф Домингес был серьезно озабочен слухами о разгуливающих по Каста-Сити существах из древних легенд и преданий. Но ему совсем ни к чему забредшая с гор пума в городской черте. Миссис Заблудившаяся Сова определенно что-то видела, я в этом уверена. Я опросила посетителей универмага Мак-Кея и кафе «Москито», а потом решила заглянуть сюда.

На секунду Уайлдер испытал искушение рассказать Джейс о случившемся с ним по дороге в город. Но если он поведает ей о следах и тени, придется упомянуть перезвон колокольчиков и этот нечеловеческий смех, а этого ему не хотелось ни под каким видом. День и без того выдался чересчур насыщенным.

– Сожалею, шериф Уиндом, но если кто-то что-то и заметил, мне об этом не докладывали.

Джейс слезла с табурета и выпрямилась, как бы невзначай задержав на мгновение руку на револьвере.

– Ну что ж, тогда двинусь дальше. Спасибо за кофе, Трэвис.

Она нахлобучила шляпу, коснулась полей в прощальном приветствии и направилась к выходу. В дверях она задержалась, метнула последний пронизывающий взгляд в сторону Макса и скрылась, впустив в помещение толику свежего ночного воздуха. Трэвис схватил поднос и начал собирать со столиков пустые кружки, изо всех сил стараясь не думать об услышанном.

Полчаса спустя зазвонил телефон.

Трубку снял Макс, выслушал и с разочарованным видом протянул ее Уайлдеру. Максу никогда никто не звонил, и он чувствовал себя в чем-то обделенным, подозревая в этом обстоятельстве некий заговор против себя. Определенную роль в его извращенных умозаключениях играл и тот факт, что Трэвис, а не он являлся хозяином «Шахтного ствола». Уайлдер поставил поднос и взял трубку.

– Трэвис! – облегченно прохрипел голос на другом конце провода. – Трэвис, как я рад, что смог до тебя дозвониться!

– Джек? – Уайлдер прикрыл ладонью микрофон, чтобы заглушить шум и гул голосов в салуне; он узнал по голосу своего старого друга Джека Грейстоуна, но на всякий случай переспросил еще раз: – Это ты, Джек?

– Слушай меня внимательно, Трэвис. – Слова Джека доносились словно издалека, отдаваясь в ухе Уайлдера слабым эхом. – Боюсь, у меня нет времени на объяснения, но очень надеюсь, что ты, как мой друг поверишь мне на слово. – Голос на противоположном конце линии на время смолк, потом прорезался снова. – Ты должен немедленно подъехать в «Обитель Мага». Немедленно!

Трэвис был слегка ошарашен. Он никогда прежде не слышал Джека в таком волнении. Голос его дрожал, и он был, несомненно, чем-то встревожен. Нет, даже не встревожен, а… Чувствуя холодок в груди Трэвис, вдруг осознал, что его приятель смертельно напуган.

– Джек, но я не могу сейчас бросить салун, – возразил он, заметив любопытный взгляд, брошенный Максом в его сторону, и сознательно понизив голос. – Сегодня у нас самый большой на неделе наплыв клиентов.

– Ты должен, Трэвис! – Видимо, Джек сумел взять себя в руки, потому что его голос с неуловимым европейским акцентом, так хорошо знакомый Уайлдеру, звучал теперь спокойно и ровно. – Я бы очень хотел рассказать тебе все по телефону, но не осмеливаюсь.

– Что рассказать? – удивился Трэвис.

– Узнаешь, когда приедешь в мою антикварную лавку. Я не доверяю никому из тех, кто может прослушивать наш разговор. И ты тоже никому не должен говорить о моем звонке. – Голос Джека понизился до шепота. – Поверь, дружище, я не стал бы тебя втягивать, но моя жизнь находится в очень серьезной…

В трубке что-то щелкнуло, и в ухе Трэвиса зазвучал бессмысленный треск помех. Связь оборвалась.

<p>4</p>

Захлопнув за собой дверь салуна и сутуля широкие плечи под потертой дубленкой, Трэвис шагнул в ночь. Узкий серп луны, нависший над тротуарами Кастл-Сити, струил бледный свет, окрашивая инеем затемненные грани. Тепло и свет, оставшиеся за дверью «Шахтного ствола», показались вдруг Уайлдеру бесконечно далекими и навсегда потерянными.

Он покинул заведение, не вдаваясь в подробности. Как ни крути, но Джек Грейстоун был его лучшим другом. И как бы странно ни выглядела просьба Джека, Трэвис не мог ее не исполнить. Кроме того, Макс с радостью ухватился за шанс хоть ненадолго побыть в роли хозяина салуна. Но что же все-таки имел в виду Джек? Трэвис представить себе не мог, чтобы кому-то могло прийти в голову угрожать престарелому владельцу маленького антикварного магазинчика в провинциальном городке. Наверняка за этим паническим телефонным звонком кроется какая-то другая, не столь откровенно приземленная причина.

Уайлдер направился к своему пикапу и взялся за ручку кабины. Что-то застряло в щели между дверцей и кузовом. Он потянул на себя и с удивлением увидел серебрящийся в лунном свете клок меха. Он нахмурил брови. Как, черт побери, он мог не заметить его, выходя из машины? Внезапный порыв ветра подхватил у него с ладони меховой обрывок и понес, кружа, вдоль безлюдной улицы. Вот скорее всего и ответ на невысказанный вопрос. Трэвис залез в кабину, отпустил ручник и включил зажигание. Двигатель со скрежетом провернулся раза три, потом заглох. Он попробовал завести еще раз и был вознагражден похоронным металлическим лязгом, свидетельствующим о том, что его аккумулятор в очередной раз накрылся под воздействием высокогорного климата. В раздражении стукнувшись несколько раз лбом об руль, он вылез из грузовичка.

Здравый смысл подсказывал вернуться в салун и попросить кого-нибудь из посетителей взять пикап на буксир, чтобы завести на ходу. Но тогда не избежать массы вопросов, куда и зачем он направляется, а Джек просил его никому об этом не рассказывать. Тяжко вздохнув, Трэвис пустился рысцой по улице. От «Обители Мага» его отделяло не более мили, и ему вполне по силам преодолеть эту дистанцию пешком. Только что пробило девять, но единственный в городе светофор уже переключился на свободный режим, равномерно подмигивая своим янтарно-желтым кошачьим зрачком. Уайлдер пытался не вспоминать рассказ помощника шерифа Уиндом о дельгете. Сегодня он уже позволил собственному воображению возобладать над рассудком и отнюдь не желал повторения эксперимента.

С мостовой он перебрался на тротуар. Проходя мимо двери закрытого хозяйственного магазина, Трэвис внезапно остановился и поправил свои магические очки. Так и есть: тот же самый странный символ, что и на двери салуна. Спускаясь по Лосиной улице, он насчитал еще несколько дверей, отмеченных таким же знаком. Поежившись, будто от холода, Уайлдер прибавил шагу.

Минут через пятнадцать, он с облегчением остановился перед входом в «Обитель Мага». Антикварная лавка занимала первый этаж ветхого здания викторианской эпохи на западной окраине города, а жилые апартаменты Джека Грейстоуна располагались в верхней части особнячка. Дом окутывала тишина, и за окнами царил сплошной мрак: ни в лавке, ни в декоративной башне, вызывающей у Трэвиса ассоциацию с бастионом средневекового замка, ни за бархатными портьерами верхних этажей, словно взирающих на мир из-под прикрытых век, не было ни проблеска света. А дома ли Джек? Трэвис поднялся по ступенькам парадного крыльца и собирался постучать, но не успели костяшки его пальцев коснуться двери, как та распахнулась.

– Клянусь бородой Вотана, ты очень вовремя, Трэвис!

Уайлдер нырнул в дверной проем и очутился в прихожей, до такой степени загроможденной всяким хламом, что он чуть было не упал. Джек поспешно захлопнул дверь. В руках он держал маленькую керосиновую лампу. Ее слабо мерцающий фитиль был единственным источником света.

Джеку Грейстоуну на вид можно было дать не больше шестидесяти, хотя Трэвис знал его вот уже семь лет и готов был поклясться, что тот нисколько не изменился за это время. Внешность его была довольно примечательной. На породистом лице выделялись классический «римский» нос и глаза поразительной небесной голубизны. Стального цвета бородка была аккуратно подстрижена, не в пример редеющей седой шевелюре, оставленной в живописном беспорядке. Одежду хозяина дома составлял старомодный, но весьма элегантный костюм английской шерсти, под которым виднелись ослепительно белая и безукоризненно отглаженная сорочка и зеленый фланелевый жилет. Трэвис не мог припомнить, чтобы его друг когда-либо надевал что-то другое.

– Извини, что задержался, Джек, – проговорил он, пытаясь отдышаться, – но у меня машина не заводилась, так что пришлось пешком топать.

– Пешком? – Джек озабоченно посмотрел на Уайлдера. – Я бы не сказал, что это была удачная мысль с твоей стороны. Особенно в такую ночь, как эта.

Трэвис пригладил ладонью растрепавшиеся волосы.

– Джек, что происходит? Я не знал, что и подумать, когда нас разъединили!

– Ах это… Ты уж прости меня, Трэвис, но я сам виноват. Когда мы разговаривали по телефону, мне показалось, что в холле кто-то возится. Видимо, я слишком резко повернулся и в результате случайно обрезал мечом телефонный шнур.

Трэвис выпучил глаза.

– Мечом?!

– Ну да, мечом. Это что-то вроде очень большого ножа, которым пользуются рыцари в…

– Я знаю, что такое меч!

Джек метнул на него пронзительный взгляд.

– Зачем же тогда спрашивать?

Трэвис обреченно вздохнул. Как бы сильно ни нравился ему Джек Грейстоун, разговор с ним зачастую превращался в сплошное мучение.

– Джек, будь любезен объяснить мне наконец, зачем я тебе понадобился?

– Тьма надвигается, – абсолютно серьезным голосом ответил старик.

Вслед за этим он повернулся и пропал в извилистых лабиринтах антикварного салона. Трэвису ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Из полумрака выплывали запыленные реликты былых веков: серванты с фарфоровыми ручками, покрытые свинцом зеркала, каминные подставки для дров на когтистых львиных лапах, обитые бархатом кареты и потускневшие от времени цирковые афиши. Джек неустанно заботился о пополнении своей уникальной коллекции новыми экспонатами. Собственно говоря, на этой почве он и сошелся с Трэвисом, а затем стал его лучшим другом.

В один прекрасный день вскоре после того, как Трэвис Уайлдер занял место за стойкой «Шахтного ствола», в двери салуна вошел Джек Грейстоун в своем неизменном костюме. Он явно не походил на обычного посетителя, но впечатление производил вполне благоприятное. Поздоровавшись, он вежливо поинтересовался, нельзя ли ему осмотреть кладовые и подвалы заведения «на предмет наличия там вещей, имеющих историческую ценность». Это посещение совпало с отлучкой из города Энди Коннелла, по странному совпадению поручившего перед отъездом новоиспеченному бармену «разобраться с барахлом», скопившимся за сотню лет существования салуна. Естественно, Трэвис был просто счастлив оказать услугу человеку, который мог избавить его от этого малопривлекательного занятия.

Впрочем, прошло совсем немного времени – впоследствии Трэвис так и не смог сообразить, как это вышло, – и он очутился в подвале, весь в грязи и паутине, роясь в нагромождении столетнего хлама, тогда как Джек, восседая на табурете у стойки бара, непринужденно руководил поиском раритетов. Кончилось тем, что залежи оказались наконец-то расчищены, а Трэвис перевез на своем грузовичке в «Обитель Мага» полный кузов медных светильников, стульев с гнутыми ножками и толстостенных бутылок фиолетового стекла. Где-то в ходе этой операции Джек решил, что они с Трэвисом отныне лучшие друзья, а Трэвис не счел нужным убеждать его в обратном.

И все же, несмотря на их многолетнюю дружбу, Уайлдер был попросту поражен странным поведением Джека в этот вечер. Он пробирался вслед за ним в дальний конец лавки, ориентируясь лишь на огонек керосиновой лампы. Хозяин перешагнул через груду полуразбитых греческих амфор, обогнул приставленный к стене деревянный саркофаг и начал подниматься по узкой деревянной лесенке, о существовании которой Трэвис, регулярно посещавший «Обитель Мага», даже не подозревал.

Стены по обе стороны лестницы были увешаны множеством старинных фотографий в позолоченных антикварных рамках. Одна из них привлекла внимание Трэвиса. Он остановился и пригляделся повнимательнее. На снимке была группа мужчин и женщин с постными физиономиями, облаченных в строгие деловые костюмы старомодного покроя. Некоторые держали в руках кирки и лопаты, стоя на краю выкопанной в земле глубокой ямы. В нижней части фотографии паутинной вязью было что-то написано. Уайлдер прищурился и с трудом разобрал текст: «Странноприимный дом Беккстта для детей-сирот. 1933». Судя по всему, на этом фото был запечатлен момент закладки старого приюта. Однако Трэвиса заинтересовало в нем совсем другое. На заднем плане снимка можно было различить какое-то прямоугольное сооружение. Оно было частично скрыто за шляпкой одной из женщин, но Трэвис опознал его безошибочно и с первого взгляда. Тот самый рекламный щит на обочине горного шоссе. Только на этой фотографии на щите еще не было сигаретной рекламы, зато хорошо был виден живописный пейзаж. Выходит, эта картинка сохранилась аж с 1933 года! Знать бы еще, что она рекламирует? Внизу виднелась какая-то надпись, но разобрать ее Трэвис так и не смог.

Встревоженный голос хозяина вывел его из задумчивости.

– Прекрати глазеть, Трэвис! У нас нет времени на эти глупости.

Он заставил себя оторваться от фотографии и устремился за Джеком вверх по ступенькам. Странная лестница уперлась в глухую стену, но хозяин нажал на панель красного дерева справа, и в стене образовалось отверстие. Трэвис наклонил голову и протиснулся следом за ним в низкий проем. Помещение внезапно озарилось ярким светом. Это Джек зажег от своей керосиновой коптилки мощную масляную лампу, возвышающуюся посреди комнаты на кованом железном треножнике. Трэвис поправил очки, некогда принадлежавшие покойному ганслингеру, и в изумлении застыл на месте.

– Что это за место, Джек? – вскричал он.

– Клянусь нитью Ариадны, ты задаешь слишком много вопросов, друг мой! Неужели так трудно воздержаться хотя бы на пять секунд?

Но Трэвис пропустил слова Джека мимо ушей. Комнатка была круглой и без окон, из чего он заключил, что они находятся внутри башни, которую он привык считать чисто декоративным элементом конструкции. Он был неплохо знаком с расположением комнат в других частях дома, но никогда не задавался вопросом, что может находиться здесь. Теперь ему оставалось только удивляться и восхищаться.

Стены были сплошь увешаны артефактами. Зловеще поблескивали на свету прямые клинки тяжелых мечей, покрытые волнистым узором и загадочными символами. С ними соседствовали секиры с длинными костяными рукоятями, обшитыми кожей, и грозными сверкающими лезвиями в виде полумесяца. Далее следовали массивные боевые молоты, явно предназначенные для разбивания черепов, а отнюдь не для забивания гвоздей. Там же присутствовали деревянные щиты, окованные серебром, шейные кольца из начищенной до блеска меди и рыцарские шлемы, украшенные рогами или пышными султанами из конского волоса. Все это чертовски смахивало на музейную коллекцию, но не совсем. Больше всего озадачило Трэвиса состояние собранных здесь предметов. Большинство из них несло на себе печать длительного употребления, но ни один не являл признаков тлена и одряхления, характерных для музейных экспонатов, извлеченных из древних захоронений. Покрывающая рукояти кожа выглядела мягкой и хорошо смазанной, а в стальном блеске клинков нельзя было заметить ни единого пятнышка ржавчины.

Для Трэвиса все это стало последней каплей. Он решительно приблизился к Джеку и заявил:

– Я требую объяснений и думаю, что имею на это право. Бога ради, Джек, скажи же мне наконец, что происходит?! Старик кисло покосился на него и нехотя пробурчал:

– Прошу тебя, Трэвис, избавь меня от театральных эффектов. И сядь, пожалуйста.

Трэвис с удивлением обнаружил, что-вновь, как всегда, повинуется распоряжениям Грейстоуна, хотя еще мгновение назад у него не было ни малейшего намерения подчиняться. Не успел он опомниться, как оказался в кресле за столиком в центре комнаты. Джек налил в рюмку бренди из хрустального графинчика и протянул ее Уайлдеру.

– Не хочу, – отказался тот, обиженно насупившись.

– Сейчас захочешь, – пообещал старик.

Что-то в его интонации насторожило Трэвиса и заставило взять предложенную рюмку. Он снова обвел взглядом увешанные оружием стены.

– Что это за вещи, Джек? – спросил он. – Откуда они у тебя? И как вышло, что ты ни разу не выставил на продажу ни одной из них?

Грейстоун небрежным, но изящным жестом, как только он один умел делать, отмахнулся от всех вопросов разом. Некоторое время он расхаживал вокруг стола, поджав губы в раздумье. Наконец остановился и заговорил.

– Мне ужасно жаль вовлекать тебя во все это, Трэвис. Боюсь, однако, у меня просто нет другого выхода. Кроме тебя, мне положительно некому больше довериться. А рисковать, учитывая величайшую важность происходящего, я не могу себе позволить. – Он устало вздохнул и продолжил: – Дело в том, что мне необходимо уехать.

Трэвис уставился на старика, словно не веря собственным ушам.

– Уехать?! Из Кастл-Сити? Джек печально кивнул.

– Но почему?!

Грейстоун сел в кресло, аккуратно сложил руки перед собой и посмотрел Трэвису прямо в глаза.

– Потому что за мной охотятся, – сказал он.

<p>5</p>

Стиснув в кулаке опустевшую рюмку, Трэвис оцепенело слушал пояснения Джека. Последний, сохраняя ледяное спокойствие, поведал о неких темных личностях, которые уже давно его разыскивают, а теперь окончательно напали на след, вследствие чего Джеку необходимо срочно покинуть город, по крайней мере на некоторое время. Столь туманное изложение фактов моментально навело Уайлдера на мысль о том, что его старый друг каким-то образом замешан в нелегальной торговле, а все эти мечи, топоры и прочие артефакты попали в страну контрабандным путем. Возможно, Джек попытался присвоить коллекцию, а его сообщники, естественно, полны желания и решимости вернуть обратно ценный товар. Как ни тяжко было представить старину Джека в роли преступника, но такая версия показалась Трэвису в тот момент единственным логически приемлемым объяснением странного поведения антиквара.

Он не сразу сообразил, что Джек задал какой-то вопрос. Встряхнув головой, чтобы выйти из транса, Трэвис переспросил:

– Извини, Джек, я не расслышал, что ты сказал?

– Не отвлекайся, Трэвис, – неодобрительно нахмурил брови старик. – Это исключительно важно. Я хочу, чтобы ты сохранил одну вещицу на время моего отсутствия. Она совсем маленькая и не представляет абсолютно никакой ценности, но очень дорога мне по чисто личным соображениям. Мне будет гораздо легче перенести скитания по чужим краям, зная о том, что она находится в надежных руках. – Он открыл ящик бюро, вынул оттуда плоскую черную шкатулку, такую крошечную, что она с легкостью могла уместиться на ладони, и положил ее на стол перед Уайлдером. – Ты согласен сберечь это до моего возвращения?

– Ну, разумеется, Джек, если тебе этого хочется, – кивнул Трэвис и с любопытством поднял шкатулку со стола. Она оказалась неожиданно тяжелой, должно быть, железной. Верхнюю часть покрывали какие-то странные закорючки, а запиралась она на обыкновенный крючок. Трэвис машинально попытался открыть крышку.

– Во имя утраченной плоти Озириса, не смей этого делать! – прогремел Джек, придавив крышку шкатулки ладонью и вперив в Трэвиса пылающий яростью взор. Впрочем, гнев старого антиквара утих так же быстро, как появился. Он откинулся на спинку кресла, одернул жилет и виновато посмотрел на гостя. – Прости, что не сдержался, дружище, но тебе и в самом деле не стоит ее открывать.

– Я уже догадался, – сухо сказал Трэвис.

– Не дерзи старшим, – погрозил пальцем старик. – Пообещай мне лучше, что хорошенько ее спрячешь и никому о ней не расскажешь.

Трэвис тяжело вздохнул, признавая свое поражение.

– Хорошо, обещаю, – покорно согласился он.

– Спасибо, друг мой, – с чувством сказал Джек. Но Трэвис еще не закончил выяснять отношения.

– Джек, ты так и не рассказал мне, что происходит, – начал он решительным тоном. – Кто эти темные личности, которые тебя преследуют? Куда ты собираешься уехать? И когда собираешься вернуться?

– Ты же взрослый человек, Трэвис, – с укоризной, но беззлобно пожурил его Грейстоун. – Пора бы знать, что о таких вещах умные люди не спрашивают. Я и так тебе наговорил немало лишнего.

Он поднялся из-за стола, всем своим видом давая понять, что разговор на этом закончен. Трэвис знал по опыту, что большего он от старика не добьется, но на сердце все равно было тревожно, будто камень навалился.

Он взял со стола железную шкатулку, спрятал ее во внутренний нагрудный карман дубленки и последовал за Джеком вниз по лесенке. Перед выходом из лавки оба, не сговариваясь, остановились. Трэвис закусил губу. Неужели он в последний раз видит своего старого друга?

– Мне будет страшно не хватать тебя, Джек, – промямлил он, смущенно пряча глаза.

– А мне тебя, Трэвис, – с тоской в голосе признался Грейстоун. – Ты настоящий друг! Спасибо тебе за понимание.

Трэвис не стал уточнять, что ни черта не понял. Что толку?

– Прощай, Джек, – сказал он, все еще не веря, что сам произносит эти слова. – И береги себя, куда бы тебя ни занесло. В голубых глазах Джека блеснула искра.

– О, уж в этом ты можешь не сомневаться, – заверил он и распахнул дверь, недвусмысленно выпроваживая гостя.

Трэвис шагнул через порог, оглянулся и застыл на месте. По спине вновь побежали мурашки.

– Опять этот дурацкий знак, – проговорил он упавшим голосом.

Джек озабоченно нахмурил кустистые брови.

– Что там такое, Трэвис?

Тот без слов вытянул руку и коснулся пальцами левого верхнего уголка двери, где поверх слоя краски чем-то острым был нацарапан знакомый символ, который он уже видел сегодня на двери своего салуна и на дверях других домов в городе. Только этот отличался от виденных ранее тем, что под ним был изображен косой крест, напоминающий уложенную набок букву «X»:


Несколько мгновений Джек пристально разглядывал таинственные знаки. Глаза его расширились.

– Господи! – прошептал он. – Как нехорошо. Совсем, совсем нехорошо!

Трэвис изумленно уставился на антиквара.

– Тебе известно, что означают эти символы, Джек? – недоверчиво спросил он.

Старик провел дрожащими пальцами по изуродованной поверхности.

– Это знак служителей моих недругов. Я и представить не мог, что они подобрались так близко! Если их прихвостни уже здесь, то и хозяев осталось ждать совсем недолго.

Трэвис ошарашено потряс головой, но не успел и слова вымолвить, как мрак ночи разорвала ослепительная бело-голубая вспышка. Он вскинул руку, прикрывая глаза. Интенсивность света примерно соответствовала яркости бортового прожектора полицейского вертолета, однако свечение не сопровождалось характерным шумом двигателя, да и источник его находился слишком близко к поверхности земли. Но что бы это ни было, оно приближалось к «Обители Мага». И приближалось стремительно.

– Ступай внутрь, Трэвис, – напряженным от волнения голосом приказал Грейстоун.

– Что это, Джек? – воскликнул Уайлдер, щуря глаза; ему показалось, будто в центре и по краям светового пятна мелькают чьи-то высокие темные фигуры.

– Ступай в лавку, я сказал! – властным тоном скомандовал Джек.

На этот раз Трэвис спорить не стал. Он прошмыгнул в прихожую, Грейстоун ввалился следом, захлопнул дверь и задвинул тяжелый стальной засов. Затем задернул шторы, закрывающие забранную решеткой витрину, и салон погрузился в темноту. Лишь узкий, не толще бритвенного лезвия, лучик, проникший снаружи сквозь невидимую щель, прорезал мрак подобно пылающему клинку.

Тревожное беспокойство овладело Трэвисом.

– Это они, да? Те люди, что, охотятся за тобой? Молчание антиквара послужило достаточным подтверждением для Трэвиса. Тревога сменилась паническим ужасом.

– Успокойся, Трэвис, – посоветовал Грейстоун, бросив на него суровый взгляд.

– Я не хочу успокаиваться, – прошептал Уайлдер. – Разве можно сохранять спокойствие, когда вокруг такое творится?

– Напротив, мой друг, – возразил старик. – Когда тебе грозит опасность, самое время сохранять спокойствие.

Трэвис застонал. Вполне в духе Джека! Ну зачем ему понадобилось называть вещи своими именами? Опасность!

Грейстоун тем временем, уверенно ориентируясь в темноте, подошел к старомодной подставке для пишущей машинки, выдвинул верхний ящик и достал из него какой-то предмет, завернутый в черный шелк. Развернув сверток, он извлек стилет с длинным, узким, смертоносным клинком, стальную рукоять которого венчал сверкающий кроваво-красный камень.

– Держи на всякий случай, – буркнул он, протягивая кинжал Уайлдеру.

Трэвис принял оружие так неуклюже, словно ему всучили живую змею. Но под строгим, неодобрительным взором Джека он ухитрился все же не уронить его. Он никогда прежде не имел дела с холодным оружием, но рукоятка этого кинжала пришлась ему точно по руке, а прикосновение к коже холодной стали привело его в странное возбуждение. Поколебавшись, он засунул стилет за пояс – так по крайней мере ему не придется держать эту опасную игрушку в руках.

– На какой случай? – несколько запоздало осведомился он хриплым голосом.

– За мной! – коротко приказал Джек, оставив вопрос без внимания, и начал пробираться через беспорядочное нагромождение древностей.

Трэвис, спотыкаясь на каждом шагу, последовал за ним, но вдруг замер на месте. Громкое гудение, определенно электрического происхождения, прорезало тишину, а под входной дверью проявилась яркая светящаяся полоса. Дверная ручка с угрожающей неторопливостью повернулась направо, потом налево и снова направо. Ощущение теплоты на левом бедре заставило Трэвиса недоуменно опустить глаза. Красный камень в рукоятке стилета светился зловещим багровым пламенем.

– Сюда, Трэвис, скорее!

Грейстоун стоял на верхней ступеньке лестницы, ведущей в подвальное помещение, но Уайлдер не мог и шагу ступить, завороженно глядя на входную дверь. Луч холодного света пробился сквозь замочную скважину. Дверная ручка дергалась все быстрее и быстрее, потом что-то хрустнуло, и она неподвижно повисла в креплении. Мгновение спустя сильнейший удар потряс дверь. Последовала томительная пауза, затем дверь снова подверглась сокрушительной атаке. – Трэвис!

Повелительный оклик старого антиквара вывел его наконец из ступора. Уайлдер ринулся на зов, не разбирая дороги, наткнулся на старинный сундук из ливанского кедра и больно прикусил язык. Он достиг спасительной лестницы как раз в тот момент, когда входная дверь с визгом сорвалась с петель и разлетелась в щепки под мощнейшим ударом. Море яркого света в мгновение ока залило все закоулки антикварного салона.

Джек бесцеремонно втолкнул Трэвиса на лестницу. Когда они, стоя на ступенях, повернулись закрыть дверь, Трэвис успел заметить на фоне слепящего взор сияния высокий гибкий силуэт, с нечеловеческой скоростью и грацией движущийся в их сторону. Затем дверь захлопнулась, отрезав друзей от этого кошмарного зрелища. Дрожащими руками Грейстоун задвинул на место служащий засовом тяжелый деревянный брус. Полусбежав-полускатившись по выщербленным ступеням, они очутились в подвале, заставленном старинной мебелью, заботливо укрытой холстиной. Внизу было холодно и сыро, как в могильном склепе. Первый удар заставил содрогнуться массивную дверь. Призрачный свет, проникая в щель под дверью, стекал по лестнице наподобие живого тумана.

Жидкие пряди седых волос на голове Джека беспорядочно топорщились в разные стороны.

– Эта деревянная болванка не выдержит и пары минут, – сказал он, прерывисто дыша. – Ты должен бежать, Трэвис. Сюда, быстро! – Он метнулся к дальней стене и отворил небольшую деревянную дверцу, за которой открылся темный лаз. – Этот туннель ведет в садовый сарай на заднем дворе.

– А как же ты, Джек?

От второго удара дверь в подвал угрожающе затрещала.

– Не спорь со мной, Трэвис! У нас нет на это времени.

– Но почему ты не хочешь уйти вместе со мной?

Инстинкт самосохранения требовал от Трэвиса немедленно воспользоваться предоставленной возможностью: протиснуться сквозь узкий туннель, выбраться наружу и бежать изо всех сил, затерявшись во тьме холодной позднеоктябрьской ночи. Но он не мог вот так просто взять и бросить здесь Джека.

– У меня есть свои причины, чтобы остаться. В голосе Джека звучал металл, лицо окаменело. Трэвис никогда еще не видел его в таком состоянии.

– Тогда позволь мне тоже остаться и помочь тебе.

– Ты даже не представляешь, с чем тебе придется иметь дело, друг мой!

Трэвис упрямо покачал головой:

– Я не могу оставить тебя здесь одного, Джек. Выражение лица Грейстоуна на миг смягчилось.

– Не бойся, Трэвис. Хоть я и не рассчитывал на такой поворот событий, теперь я вижу, что иного пути нет. Если повезет, у тебя хватит времени благополучно скрыться. Но тебе придется воспользоваться этим. – Печаль омрачила взор ясных голубых глаз старика. – Отныне ты наша единственная надежда!

Он схватил правую руку Уайлдера и крепко сжал ее кисть своими двумя.

– Прости меня, друг, если сможешь!

Адская боль пронзила руку Трэвиса. Казалось, будто вся она охвачена огнем. Раскаленная волна жара прокатилась по всему организму, проникая в кровь, плоть, кости и саму душу с такой легкостью, словно тело его вдруг сделалось таким же прозрачным и хрупким, как стекло. Он попытался закричать, но его слабый голос был поглощен ревом бушующего пламени. Еще мгновение – и оно уничтожит его без остатка.

Но это мгновение так и не наступило. Уайлдер отдернул руку и отшатнулся от Джека. Пылавший вокруг и внутри него огонь исчез без следа, если не считать стекающих по всему телу струек холодного пота. Страшась увидеть почерневшую плоть и обугленные кости, он поднес к глазам правую руку. Кожа на ней была гладкой и без малейших следов ожогов, но, приглядевшись, он заметил, что на месте покрывавших тыльную сторону кисти волос остались лишь крошечные островки мельчайшего пепла.

Он поднял голову и посмотрел на Джека со странной смесью изумления и восхищения во взоре.

– Ступай, мой друг, – мягко сказал тот, – и пусть тебе сопутствуют боги.

Но Трэвис опять покачал головой, упрямо отказываясь бежать в одиночку. Еще один удар сотряс дверные стойки. Деревянный брус переломился с противным сухим треском, словно берцовая кость.

– Ступай, Трэвис!

На этот раз перед ним стоял не тот добродушный, слегка рассеянный старик, каким он знал Джека последние семь лет, а исполненный величавого достоинства незнакомец с властным лицом, повелительным голосом и мечущим молнии взором.

На этот раз Трэвис поступил так, как ему было приказано.

Он нырнул в отверстие туннеля и устремился вперед. И почти сразу же его лицо и волосы окутала густая сеть липкой паутины.

Вскрикнув от неожиданности, он с ожесточением смахнул с себя обрывки паутины и тут же услыхал за спиной, как разлетелась с грохотом дверь в подвал. Затем послышался пронзительный высокий звук, отдаленно напоминающий тысячекратно усиленный скрежет сухого льда по металлу. Подгоняемый животным страхом, Трэвис мчался по туннелю, согнувшись в три погибели. Спустя несколько секунд туннель закончился глухой стеной. На секунду он запаниковал, но уже в следующее мгновение нащупал в темноте деревянные перекладины ведущей наверх лестницы. Он взобрался по ней, откинул крышку люка и очутился в сарайчике, забитом всевозможным садовым инвентарем. Он открыл дверь и выскользнул в ночь.

Здание с антикварной лавкой, от которого Уайлдера отделяло каких-нибудь тридцать футов, внутри и снаружи было охвачено интенсивным ослепительно белым пламенем, какое дает в природе только подожженная полоска магния.

Пошатываясь, он сделал шаг в направлении пожара, но в этот момент одна из витрин вылетела и рассыпалась с жалобным звоном, усеяв тротуар мельчайшими осколками стекла. Горячая волна жара молниеносно вырвалась наружу, больно ударила его в грудь, вышибив весь воздух из легких, и отшвырнула в сторону, словно тряпичный мячик.

Стиснув зубы, Трэвис поднялся на ноги. Языки пламени, вырывающиеся из окон особняка, теперь приобрели нормальный красно-желтый оттенок. Пожар, обыкновенный пожар. Никаких сомнений в том, что дом сгорит дотла.

Трэвис прошептал одно только слово:

– Джек…

Потом повернулся и бросился бежать. Ночь поглотила его.

<p>6</p>

Сразу за северной окраиной Кастл-Сити одиноко торчал в ночи озаряемый мертвенно-бледным лунным светом старый рекламный щит.

Никто не ехал в этот час по шоссе, застывшей асфальтовой рекой бегущему от края до края высокогорного плато. Стояла тихая морозная ночь. В темно-фиолетовом небе мерцали звезды, добавляя свой рассеянный блеск к сиянию полумесяца. Где-то в отдалении выводил скорбную песнь отбившийся от стаи койот, словно жалуясь на ледяной холод горных водопадов, отсутствие мяса на выбеленных ветрами костях и свое тоскливое существование среди этих гор, простирающихся, казалось, до самого края света. Но некому было услышать жалобный плач койота и посочувствовать его тяжкой доле.

Лунный серп зацепился кончиком за горизонт. Вот тогда это и началось. Будто капля воды, упавшая на раскаленную сковородку, закружилась по поверхности рекламного щита голубая искорка. Недолог был ее танец. Отгорев всего несколько кратких мгновений, искорка погасла, но на смену ей тут же явилась другая. Вторая еще не успела потухнуть, как к ней присоединилась третья, за ней четвертая… Вскоре уже всю поверхность щита окутывал мерцающий ореол голубого сияния.

Легкий жужжащий звук прорезал ночную тишь. Когда жужжание сделалось громче, от пожелтевшей сигаретной рекламы сам собой отделился и упал на землю небольшой фрагмент. Голубые искорки деловито сосредоточились по краям обрыва. В излучаемом ими призрачном свете стало возможным разглядеть часть скрытой под бумагой картинки: кусочек изумительной красоты оазиса нетронутой дикой природы.

Весело подмигивая, словно миниатюрные голубые глазенки, искорки продолжали вгрызаться в края расширяющейся бреши. Один за другим отрывались и опадали клочья старой рекламы, открывая столько лет спрятанный за ней волшебный ландшафт.

<p>7</p>

Сослуживцы по отделению экстренной помощи всегда уверяли Грейс Беккетт в том, что она умеет сохранять контроль над любой ситуацией.

Если они имели в виду, что она способна не моргнув глазом извлекать осколки автомобильного стекла из груди заходящегося в крике мотоциклиста… или делать кесарево сечение мертвой семнадцатилетней девчушке, погибшей от шальной пули, выпущенной в бандитской разборке из пронесшейся мимо машины, а потом восторгаться миниатюрной изящности пальчиков недоношенного ребенка… или оторваться от телевизора в дежурке для персонала, чтобы вернуть к жизни ставшего жертвой случайного наезда престарелого пациента, и вернуться обратно еще до окончания рекламного блока… Что ж, если они имели в виду все это, Грейс готова была согласиться с коллегами. Она была хорошим специалистом и знала себе истинную цену, хотя никогда не имела склонности, пусть даже в мыслях, к завышению значимости и важности собственной персоны. Просто она отлично выполняла свою работу, и этого ей было достаточно. В конце концов, у каждого человека можно отыскать свой неповторимый дар – чисто индивидуальную способность делать что-то лучше других. И если раскрыть в нем этот талант, он часто с первой же попытки может превзойти профессионалов с годами практики за плечами. Грейс смогла реализовать свой дар. Никто лучше нее не умел сшить, склеить, собрать по кусочкам разбитое и изуродованное до неузнаваемости человеческое тело.

И еще она всегда угадывала заранее начало массового поступления пострадавших.

Разумеется, существовал стандартный набор признаков, о которых известно любому интерну-первогодку: полнолуние, повышенное атмосферное давление, жара и духота в июньский уик-энд… Но и в самый обычный день, когда город пребывал в ленивой полудреме и не имелось, казалось бы, ни малейших предпосылок для вспышки, а в приемном покое за смену не было зарегистрировано ничего серьезнее вывихнутого пальца, Грейс Беккетт чувствовала приближение пика. Это было странное чувство – как мурашки по коже. И пока ее коллеги-врачи, еще ни о чем не подозревая, продолжали азартно играть в доморощенный хоккей, гоняя швабрами вместо клюшек шайбу по гладкому мраморному покрытию больничного холла, Грейс втихомолку натягивала стерильные резиновые перчатки и садилась у автоматических дверей приемного отделения, терпеливо ожидая своих пациентов.

Обычно они не заставляли себя долго ждать. Двери с шипением открывались, и в отделение экстренной помощи Денверского мемориального госпиталя вливалась мощная волна пострадавших. Одних извлекли из перевернувшегося автобуса, другие обгорели при пожаре в гостинице, третьи покалечились в столкновении на скоростной магистрали сразу двух десятков автомобилей. И пока остальные, побросав швабры, спешили за халатами и стетоскопами, Грейс уже вовсю трудилась в самой гуще раненых, напуганных, умирающих и мертвых, умеряя боль и страхи точными, выверенными движениями рук прирожденного хирурга. Кое-кто из сослуживцев ошибочно воспринимал ее холодный, целеустремленный профессионализм как демонстративное проявление высокомерия и превосходства. Грейс не находила нужным их разубеждать. Она пришла сюда работать, а не заводить друзей.

Но иногда, перед рассветом – обычно после четырех утра, – когда все засыпало и затихало в окружающем мире и в приемном отделении, напоминающем в эти часы могильный склеп, Грейс присаживалась в свободное инвалидное кресло с пластиковым стаканом мутного безвкусного кофе из выкрашенного в мутный безвкусный цвет автомата и начинала размышлять о том, что на самом деле ее коллеги глубоко, безнадежно и смехотворно заблуждаются. Вовсе не она, Грейс Беккетт, контролировала ситуацию.

Это ситуация контролировала Грейс.

Пулевые ранения, изувеченные тела, обгоревшие детишки… Несмотря на все ее усилия максимально сконцентрироваться на каждом отдельно взятом случае, рано или поздно все они неизбежно сливались в один сплошной сгусток человеческого страдания. Каждая зашитая рана, каждый зафиксированный перелом, каждое сердце, забившееся вновь после массажа или электрошока, тут же сменялись аналогичным или еще более тяжким случаем.

Но этой темной октябрьской ночью, привычно сидя в инвалидной коляске, Грейс Беккетт не испытывала даже намека на предчувствие. Ничто не шелохнулось в ее душе и не предупредило о том, что очень скоро она окажется в центре совершенно невероятных событий. Не то чтобы это имело какое-то значение. В конечном счете, вне зависимости от того, она ли контролировала ситуацию или наоборот, результат скорее всего был бы один и тот же.

Реальность вокруг Грейс Беккетт вот-вот должна была измениться.

<p>8</p>

Грейс лениво наблюдала за тем, как двое юных интернов везут каталку через выкрашенный в спокойные зеленые тона больничный холл. Одно из колесиков разболталось, отчего каталка громыхала по полу, будто старая телега по булыжной мостовой. Ни один из молодых людей не обращал на это ни малейшего внимания. Предупредительно раскрылись двери лифта, и мгновение спустя оба интерна, каталка и пациент – жертва пожара в многоквартирном жилом доме – скрылись из виду. Грейс наклонилась к стене и прижалась щекой к прохладному кафелю. За ее спиной раскрылись и захлопнулись, словно парализованные птичьи крылья, двери Первой травматологии. Она зажмурила глаза, чтобы еще чуть-чуть продлить блаженное ощущение покоя, но уже секунду спустя заставила себя вновь открыть их. Содрав с себя стерильный бумажный комбинезон, Грейс смяла его в комок и отправила в специальный контейнер, содержимое которого ежедневно сжигалось в очистительном пламени печей больничного крематория. Глубоко вздохнув, она направилась в приемный покой, чтобы заняться вновь поступившими пациентами. До конца ее смены оставалось еще немало времени.

Путь ее пролегал через лабиринт пахнущих антисептиком коридоров, мимо разноцветных дверей смотровых кабинетов и темных ниш с резервным медицинским оборудованием. Металлические корпуса передвижной аппаратуры казались в полумраке затаившимися в засаде злобными инопланетянами, приготовившимися высосать жизненные флюиды из любого, попавшегося в их цепкие объятия. Вдоль стен тянулись вереницы пустых каталок и инвалидных кресел, мимо которых шлялись по делу и без дела больные. Большую часть составляли выздоравливающие, которые могли передвигаться самостоятельно или в инвалидной коляске. Кто-то из них покинул свою палату, одурев от скуки, кто-то из любопытства, а кто-то спустился с верхних этажей в надежде отыскать укромный уголок, где можно выкурить запрещенную сигарету. Некоторые из пациентов, в порядке добровольной помощи, катили тележки с кислородными баллонами или позвякивающими в такт движению аппаратами для внутривенных вливаний.

Сделав небольшой крюк, Грейс заскочила в комнату отдыха для женского персонала. Склонившись над выщербленным умывальником, она сполоснула холодной водой лицо и шею, чтобы хоть отчасти смыть накопившуюся усталость и въевшийся в кожу запах чужой крови. Затем пригладила мокрыми пальцами коротко подстриженные пепельного цвета волосы. Резким движением оправила белоснежный халат, надетый поверх блузки и слаксов, и окинула критическим взором свое отражение в зеркале – не столько для того, чтобы оценить собственную привлекательность, сколько для того, чтобы определить, соответствует ли облик ее профессиональным обязанностям. Внешность никогда особенно не заботила Грейс Беккетт, и она очень удивилась бы, узнав, что многие считают ее самой настоящей красавицей. В свои тридцать лет это была высокая худощавая женщина, несколько скованная в движениях, но обладающая тем не менее врожденной элегантностью и грацией. Тембр ее голоса вызывал ассоциацию с привкусом дымка, конфет из масла и жженного сахара и хорошо выдержанного коньяка. Она никогда не пользовалась косметикой и считала черты своего лица чересчур угловатыми, хотя другие называли их в восхищении высеченными из мрамора или даже царственными. Она и понятия не имела о том, что взгляд ее зеленых с золотистым оттенком глаз способен завораживать.

– Ладно, сойдет, – пробормотала Грейс, отворачиваясь от своего отражения.

Вот только цвет ее кожи был излишне бледным – но тут уж от нее ничего не зависело. Слишком много времени проводила она в залитых светом люминесцентных ламп операционных и слишком мало – под горячим колорадским солнышком. Каждое лето она обещала себе почаще выбираться на природу, зная в глубине души, что не сдержит обещания. Да и к чему тратить время на подобные глупости, если все ее жизненные интересы сосредоточены здесь, в этом здании?

ДЕВУШКА-ПОДРОСТОК ИЗУЧАЕТ МЕДИЦИНУ, – гласил газетный заголовок, – В ПАМЯТЬ О РОДИТЕЛЯХ, КОТОРЫХ ОНА НИКОГДА НЕ ЗНАЛА.

Газетчики обожают душещипательные истории такого рода. Это у них называется «человеческий фактор». У Грейс до сих пор сохранилась вырезка – ломкая и пожелтевшая от времени, – засунутая между страниц старого школьного альбома. У нее хватало здорового цинизма, чтобы не держать его при себе, но и выбросить на помойку не позволяли остатки былой сентиментальности. Сопровождавший статью снимок запечатлел долговязую шестнадцатилетнюю девчонку в слишком большом для нее белом лабораторном халате. Ее короткая стрижка выглядела так, будто волосы обрезали скальпелем. Держа в руке человеческий череп, она смотрела прямо в камеру с самым серьезным выражением лица, что не могло, однако, скрыть веселых чертиков, пляшущих в глубине зрачков девичьих глаз. Собственно говоря, веселье было вызвано исключительно тем обстоятельством, что бравшая у Грейс интервью симпатичная репортерша оказалась чрезвычайно впечатлительной особой. Увидев череп, она едва не лишилась чувств. Даже будучи ребенком, Грейс считала подобные проявления слабости не только смешными, но и – что более важно – достойными презрения.

– Итак, моя сладкая, – просюсюкала Коллин Адара из «Денвер пост», продолжая одновременно энергично жевать большой ком жвачки, – ты утверждаешь, что не знала своих родителей, не так ли?

– Не знала, – согласилась Грейс. – Потому что, когда я была еще совсем крошечной, они оба… умерли!

Буквально выкрикнув последнее слово, она для пущего драматического эффекта ткнула черепом чуть ли не в глаза репортерше. Выражение непередаваемого ужаса на лице мисс Адара привело к тому, что толстый слой заботливо наложенной на него косметики осыпался и растрескался, как глина под палящими лучами полуденного солнца. Пускай это была маленькая победа, но в то время Грейс ею очень гордилась. Тогда она еще официально числилась приютской воспитанницей, и визит журналистки пришелся на тот бесконечно долгий пятилетний период в ее жизни, который она мысленно окрестила игрой в «передай сиротку». Это были нелегкие годы, и любой самый незначительный эпизод, когда ей удавалось взять верх, служил для нее немалым психологическим подспорьем.

Как и следовало ожидать, мисс Адара все безнадежно переврала в вышедшей наконец статье. Отнюдь не тени безвременно ушедших родителей побуждали Грейс двигаться вперед по выбранному пути, а напротив – кое-что очень даже живое.

Она грызла предварительный медицинский курс в Колорадском университете с яростным самозабвением, что позволило ей выдержать конкурс в престижный медицинский колледж при университете Дюка. Загрузив нехитрые пожитки в багажник своего подержанного серого «мустанга», она сменила сухой и солнечный климат Колорадо на влажные тенистые субтропики Северной Каролины. Впервые попав на юг, Грейс, привыкшая к более суровой природной зоне на западе страны, была потрясена буйной пышностью здешней природы. Повсюду кипела жизнь. Ее проявления можно было встретить в вымахивающих до гигантских размеров рододендронах, побегах кизила и величавых соснах, покрытых ворсистыми мхами. Камни, почва, вода в ручьях и реках – все буквально кишело живностью. Даже ее убогая квартирка в старом доме георгианской эпохи с высокими потолками и рассохшимися деревянными половицами, казалось, тоже живет, растет и дышит. И не только из-за сверчков или неистребимой плесени в ванной комнате, которую Грейс тут же окрестила террариумом. Душными августовскими ночами, когда она лежала без сна обнаженной под скрипучим металлическим вентилятором, деревянные стены вместе с нею точно так же потели и вздыхали, страдая от невыносимой жары.

За четыре года, проведенных в медицинском колледже, Грейс Беккетт проявила необыкновенное рвение и тягу к знаниям, повергавшие профессоров как в беспокойство за ее рассудок, так и в восхищение ее феноменальным трудолюбием. В то время как другие студенты на занятиях по анатомии нехотя и с подчеркнутой брезгливостью ковырялись в человеческих трупах, Грейс с интенсивностью крота вгрызалась в каждое мертвое тело, полная решимости постичь суть назначения каждой косточки, мышцы, сухожилия и соединяющей их нервной ткани. Это занятие настолько поглощало девушку, что один из преподавателей как-то в шутку назвал ее Микеланджело. Она лишь усмехнулась в ответ, не разжимая губ и не прекращая дисеекцию. Курс она, правда, окончила не первой, а только одиннадцатой в своем потоке. Чтобы подняться выше, необходимо было, помимо чисто академических успехов, проявить и другие качества: общительность, дружелюбие, актерские способности. И ни в коем случае не демонстрировать столь явно свое превосходство в интеллектуальном плане. Разумеется, далеко не все медицинские специальности требуют от врача умения произвести впечатление на пациента. Поэтому доктор Джейсон Бриггс, куратор Грейс, прочивший ей большое будущее, был неприятно разочарован, когда она объявила о своем решительном отказе от заманчивого предложения специализироваться в интернатуре по радиологии. Получить подобное приглашение было бы пределом мечтаний для любого студента-медика, рассчитывающего на успешную карьеру, общественное признание и членство в престижном загородном клубе. Когда же достопочтенный профессор узнал, что она согласилась занять пост врача в отделении экстренной помощи заурядного госпиталя, он пришел в ярость и без обиняков заявил, что она совершает глупейшую ошибку. Согласно кивая, Грейс молча выслушала все упреки куратора, но в тот же вечер снова собрала пожитки, с легкостью уместившиеся в багажник ее постаревшего «мустанга», и отбыла в Колорадо. Прощаться ей было особенно не с кем: настоящих друзей за четыре года обучения она так и не завела, а сверчки за стенкой ей уже порядком надоели.

Шел третий год ее службы в Денверском мемориальном госпитале. Письма от доктора Бриггса становились все реже, а потом и вовсе перестали приходить. Стоит ли объяснять, что профессор Бриггс оказался столь же далек от понимания истинной сущности Грейс, как и незадачливая мисс Адара из «Денвер пост»? Впрочем, их мнение ее нисколечко не волновало. Ее место было здесь, а все остальное никого не касалось. Исцеление страждущих целиком заполняло ее жизнь и приносило щемяще-сладкое ощущение удовлетворенной мести.

Выйдя из комнаты отдыха, Грейс прошла по коридору прямо в приемное отделение. Там почти никого не было. Несколько посетителей в ожидании новостей о состоянии поступивших в госпиталь родных и близких безуспешно пытались вздремнуть, сидя в пластиковых креслах вдоль стенки. Неспешно проплыла мимо полная медсестра, бесшумно ступая по полу ногами, обутыми в белые тапочки. Грейс проверила журнал, но не обнаружила в нем новых записей. Тогда она вышла в боковую дверь, прошла, срезав путь, через подъездную площадку для машин скорой помощи и очутилась в приемном покое. На каталке лежала неподвижная фигура. Вот и отлично: кому-то, значит, все же потребовались ее профессиональные услуги. Она шагнула вперед. Тяжелая мужская рука мягко легла на ее плечо.

– Зря стараешься, Грейс. Этот уже мой.

Вздрогнув от неожиданности, она резко обернулась и встретилась взглядом с худощавым темнокожим человеком с усталыми добрыми карими глазами и короткой бородкой цвета соли с перцем. Среди всего персонала Денверского мемориального Леон Арлингтон был единственным, кого Грейс имела основания считать своим другом. Он служил прозектором, и как раз на сегодня пришлось его дежурство в госпитальном морге. Он работал с мертвецами уже так давно, что за долгие годы перенял у них кое-какие манеры: в частности, хладнокровную расслабленность и слегка рассеянный взгляд. За последнее время немногие из пациентов Грейс совершали последний спуск на лифте во владения Арлингтона, и она упорно стремилась к тому, чтобы свести их количество до нуля.

Леон кивком указал на каталку. Грейс бросила на нее взгляд через плечо, увидела медсестру, накрывающую простыней безжизненное тело, и судорожно вздохнула. Всплеск адреналина в крови, позволяющий ей без устали оказывать помощь одному пациенту за другим, пошел на убыль, и она сразу же ощутила легкую слабость и пустоту внутри.

– Пойдем со мной, – предложил Леон сиплым голосом. – Кофейку тяпнем.

– А ведь я ее вспомнила, – внезапно сказала Грейс несколько минут спустя, когда они уже сидели рядом в зеленых виниловых креслах. Она поднесла к губам стакан и сделала глоток. Кофе оказался горячим и довольно крепким. – Я сама производила первичный осмотр. Ее доставили к нам в числе других пострадавших от пожара. Я с первого взгляда определила, что ее легкие сожжены безвозвратно. Да и она, похоже, тоже об этом знала. – Грейс недоуменно покачала головой и покосилась на Арлингтона. – Вот скажи, откуда некоторые люди знают заранее, когда они умрут? Мы годами учимся распознавать симптомы, а они просто знают. И она знала – я прочла это у нее в глазах. Сказать, что я сделала? Я ей улыбнулась, а потом отвернулась и занялась другим пациентом, которого имела шанс вытащить. Думаю, любой врач на моем месте поступил бы так же.

Она задумалась на мгновение, вспоминая ярко-голубые глаза умершей, сверкавшие, как два сапфира, на почерневшем от сажи и копоти лице, и решительно встряхнула головой, отгоняя видение.

– Ты не знаешь, что случилось с нашими сердцами, Леон?

– Ты сделала все, что положено, Грейс, – пожал плечами прозектор.

– Знаю… – Она украдкой бросила взгляд на коричневое худощавое лицо собеседника, словно надеясь почерпнуть в его несокрушимом спокойствии малую толику для себя. – Меня другое беспокоит: сделала ли я все, что должна была сделать? – Она отхлебнула еще глоток кофе, обожгла язык, сморщилась, но все-таки проглотила горькую жидкость. – Иногда мне кажется, что все мои усилия приводят только к бессмысленному продлению страданий других. Взять хотя бы ту женщину. Я сознательно оставила ее мучиться, чтобы спасти человека, которому придется сделать минимум полдюжины ужасно болезненных операций по пересадке кожи и который все равно останется обезображенным до конца своих дней. Боль за боль. Ты считаешь, это справедливая сделка?

Голос ее умолк. Леон долгое время сидел с бесстрастным видом, никак не реагируя на услышанное. Когда же он заговорил, слова его оказались полной неожиданностью для Грейс.

– Не знаю, дорогуша, что и сказать, – начал он, растянув губы в белозубой усмешке, – только ты удивишься, узнав, как много людей, будь у них выбор, согласились бы сохранить жизнь любой ценой, пусть даже за счет невыносимых страданий. Сама прикинь, что выберет тот парень, которого ты отправила в ожоговое отделение: остаться живым уродом или тихо и мирно упокоиться в моем морозильнике? То-то же! – Леон коротко рассмеялся. – Я, во всяком случае, на его месте не сомневался бы ни минуты.

Завидная уверенность коллеги отчасти успокоила Грейс, но все же далеко не рассеяла всех ее сомнений. Она бросила взгляд на настенные часы. 17:00. Ее дежурство по графику закончилось час назад, хотя в этих стенах никогда не придавали особого значения официальному расписанию. Она встала, закинула руку за голову и немного помассировала шейные позвонки у основания.

– Двину-ка я отсюда, пока снова не запрягли, – проговорила Грейс. – Спокойной ночи тебе, Леон.

– У меня всегда все спокойно, – ухмыльнулся Арлингтон, приподнимая в прощальном жесте воображаемую шляпу.

Перед уходом доктор Беккетт заглянула в свой кабинет, который делила с несколькими другими врачами, сняла халат, забрала чемоданчик с инструментами, пейджер и направилась через холл к служебному выходу. Раз уж решила отправиться домой, нет смысла лишний раз попадаться на глаза начальству. Открылась автоматическая дверь, и она вышла наружу, сразу очутившись в объятиях осени. Еще не смеркалось, но солнце уже навис– ло над горизонтом, едва ощутимо согревая подставленную его лучам щеку. Грейс с удовольствием вдохнула глоток холодного воздуха. Мимо нее нескончаемым потоком неслись автомобили, подобно армии воинственных муравьев, сметающих все преграды на своем пути. А она пришла на работу пешком. Грейс свернула в обсаженную деревьями боковую улочку и следующие двенадцать кварталов упорно пыталась не думать о том, лучше или хуже стал сегодня мир благодаря ее стараниям.

<p>9</p>

Двадцать минут спустя Грейс поднялась по лестнице на третий этаж и отперла облупившуюся дверь в свою квартирку-студию. Очутившись в темной прихожей, она пошарила рукой по стене, нащупала выключатель и включила свет. Яркая лампа над головой вырвала из мрака не слишком привлекательную картину. То, что казалось свежим и современным в 1923 году, когда Сан-Тропез только строился, ныне, по прошествии стольких лет, выглядело мрачным и уродливым. Белая краска, наляпанная поверх штукатурки, пожелтела от времени, как старое подвенечное платье. Зеленый ковролин на полу местами протерся до такой степени, что из-под ворса проглядывала основа, изготовленная, по всей видимости, из прессованного асбеста. Немногочисленные личные вещи Грейс лишь самую малость помогали оживить обстановку. Она обратила внимание, что последнее из ее домашних растений совсем съежилось и побурело. Что ж, тем лучше: ей больше не придется его поливать.

Она прошла на кухню, такую же убогую, как и вся квартира, порылась в недрах покрытого ржавчиной холодильника и извлекла упаковку китайского риса быстрого приготовления. Затем уселась, скрестив ноги, на низенький пуфик – единственный предмет мебели, являвшийся ее персональной собственностью, – и принялась равнодушно поглощать холодный рис, одновременно наблюдая за выпуском новостей на рябящем экране старенького телевизора, бывшего чуть ли не ее ровесником.

Но голода она не испытывала, а последние известия в точности повторяли стандартную ежедневную смесь катастроф и насилия. Внезапно она почувствовала, что не может больше находиться в этой унылой маленькой комнатке совсем одна, потерянная и загнанная в ловушку обуревающими ее сомнениями.

Грейс встала и удивленно осмотрелась, как если бы видела все это в первый раз. Неужели она в самом деле живет здесь? Она знала, что так оно и есть, но в то же время не могла поверить. Как она может существовать в этом месте, если ничто на свете ее к нему не привязывает? Ни сама эта квартира, ни те вещи, что находились в ней, ей не принадлежали. Это было, безусловно, иррациональное чувство, но настолько сильное и острое, что она не могла не принять его абсолютную реальность.

Ей больше нечего было здесь делать.

Поставив замасленную упаковку с недоеденным рисом на телевизор, она схватила жакетку и выбежала за дверь. Уже спускаясь по лестнице, Грейс сообразила, что забыла ее запереть. Она замедлила шаг и едва не повернула назад. Квартал был не из самых благополучных, и раньше она всегда тщательно проверяла, заперта ли ее квартира. Но в этот момент она ощутила вдруг сильнейшее головокружение, а вместе с ним странное чувство предвидения. Каким-то образом она твердо знала, что никогда больше сюда не вернется. А если это так, то какая ей разница, открыта дверь или закрыта?

Всего лишь мгновение она пребывала в нерешительности, потом снова начала спускаться. Выйдя на улицу, она засунула руки в карманы и пошла куда глаза глядят.

Миновав в сгущающихся сумерках несколько кварталов, Грейс обнаружила, что находится на границе обширного пространства, покрытого густым ковром пожухшей, но все еще зеленой травы и редкими купами деревьев. Городской парк. Она направилась в глубь парка по одной из узких асфальтированных дорожек и не сразу заметила, что машинально насвистывает какой-то мотив. Это была полузабытая песенка времен ее юности или даже детства. Мелодию она помнила отлично, хотя напрочь забыла название и почти все слова, кроме зацепившегося в памяти двустишия:

Слова прощанья часто разлучаютТех, чьи сердца бледнеют и мельчают…

В этом отрывке не было особого смысла. Грейс подозревала, что со временем стихотворная фраза претерпела в ее мозгу какие-то изменения, но подействовала она на нее исключительно благотворно. Грейс вытянула наружу серебряную цепочку, украшавшую ее шею, она так часто делала во время прогулок. Цепочку венчала клинообразная металлическая подвеска, покрытая какими-то непонятными знаками или иероглифами. Как и старая мелодия, ожерелье было одним из спутников ее детства. Хотя Грейс была тогда слишком маленькой, чтобы помнить, ожерелье было на ней, когда ее нашли бродящей по горам и привели в сиротский приют. В сущности, это ожерелье служило единственным звеном, связывающим ее с былой жизнью и родителями, которых она никогда не знала. Печальное напоминание, но все равно драгоценное для Грейс.

Она продолжала идти вперед. Было так приятно хоть ненадолго избавиться от придавленности этими нависающими над головой громадами городских зданий. К тому же в парке было гораздо светлее, и даже сумерки казались не серыми, а жемчужно-матовыми. Угольно-черные силуэты отдаленных горных вершин вырисовывались на горизонте так отчетливо и ровно, словно вырезанные из бумаги для аппликаций и наклеенные в детский альбом. Первые звезды начали проясняться на быстро темнеющем небосводе. Грейс продвигалась все дальше в глубины парка.

И тут они увидели глаза девочки.

Старомодное темное платье девочки почти сливалось с сумерками, а бледный овал маленького личика обрамляла корона распущенных темных волос, поэтому Грейс не сразу ее заметила. Но глаза ребенка необычного фиолетового оттенка, казалось, светились в темноте, и Грейс застыла как вкопанная, едва почувствовав на себе их пристальный взгляд. На вид девочке было лет восемь или девять. Она молча стояла на обочине дорожки под высоким, гибким и прозрачным, как привидение, эспеном, скрестив на груди ручонки с маленькими и нежными, словно нераспустившийся розовый бутон, пальчиками. Грейс показалось даже, будто девочка прошептала одними губами: «Подойди ко мне», хотя сама мысль об этом выглядела абсурдной. Тем не менее она направилась к ребенку, бессознательно повинуясь той притягательной силе, что иногда инстинктивно влечет некоторых взрослых к маленьким детям. Через несколько секунд она уже склонилась над девочкой.

– Я не заблудилась, – сказала та громко и внятно.

Грейс прикусила язык, так как собиралась задать именно этот вопрос. Она удивленно посмотрела на девочку и внезапно почувствовала, как по коже у нее побежали мурашки. Было в этом ребенке что-то необыкновенное: словно в ней смешались одновременно печаль и непосредственность, мудрость и наивность, детство и… седая древность. У Грейс вдруг возникло странное ощущение, что это она сама заблудилась! Ветер, скользящий меж обнаженных ветвей эспена, выводил тоскливую, заунывную мелодию.

– Кто ты? – прошептала Грейс, так и не придумав спросить ничего более умного.

Малышка нахмурила лоб в прелестной гримаске.

– Я думаю, было бы правильнее спросить, кто ты? – парировала она.

Грейс растерянно покрутила головой, не совсем представляя, что ей ответить. Неожиданно все вокруг стихло. Она больше не слышала шума автомобилей, полицейских сирен, кружащих в ожидании посадки самолетов… Казалось, будто ночь без остатка поглотила миллионный город. Лишь бледный полумесяц луны неподвижно завис в небе над головой, хотя она могла поклясться, что еще минуту назад не видела его. Даже свистевший в ветвях ветер утих и словно затаил дыхание.

Лунный свет отразился на миг в бездонных фиолетовых глазах девочки.

– Тьма приближается, – прошептала она.

Грейс непонимающе уставилась на нее, и в этот миг что-то пронзительно и громко заверещало совсем рядом. Лишь после секундного замешательства она сообразила, что это такое. Ее пейджер! Поковырявшись закоченевшими пальцами в поясном кармашке, она извлекла оттуда маленькое электронное устройство и прочла высветившееся на экранчике дисплея послание.

– Черт! – выругалась она. – Начальство требует, чтобы я срочно явилась в госпиталь. Придется нам…

Фраза ее оборвалась на полуслове. Девочки рядом не было. Грейс повернулась и осмотрелась вокруг, не особенно, впрочем, надеясь разглядеть в сгущающемся мраке маленькую детскую фигурку. Естественно, она так никого и не увидела.

<p>10</p>

Ровно через пятнадцать минут доктор Грейс Беккетт вихрем влетела в приемное отделение экстренной помощи Денверского мемориального госпиталя. На несколько секунд она прислонилась к стене, плотно зажмурила глаза и широко открыла рот, глубоко и часто дыша. Десять кварталов, отделявших городской парк от больницы, она преодолела бегом, лишь изредка переходя на быстрый шаг, и теперь чувствовала себя примерно так же, как наглотавшиеся дыма жертвы случившегося днем пожара. Долгие часы дежурств оставляли врачам постоянного штата госпиталя не много времени на физические упражнения, так что Грейс находилась далеко не в лучшей спортивной форме, хотя вовсе не страдала от полноты, а, на– оборот, по мнению многих, выглядела чересчур худой. Вдохнув и выдохнув в последний раз, она открыла глаза.

Приемное отделение выглядело как палата для буйнопоме-шанных.

Прямо перед регистрационной стойкой продолжалась перебранка супружеской пары. Муж при этом заботливо придерживал рукой черенок торчащей у него в боку большой вилки, которую вонзила туда в пылу спора его благоверная. В соседнем отсеке осыпали друг друга проклятиями и смертельными угрозами двое молодых парней из уличной шайки, в то время как дрожащий от страха юный интерн неуклюже пытался перевязать их многочисленные ножевые раны. Какой-то мужчина с землистым лицом ввалился, шатаясь, в дверь, потребовал врача и тут же начал обильно блевать прямо на пол. Все кресла для ожидающих были заняты. Кто-то баюкал сломанную конечность, кто-то обливался потом от высокой температуры, кто-то задыхался в приступе астмы. И над всем этим бедламом, словно хор больных ангелов, возносился к потолку жалобный детский плач.

Грейс собрала волю в кулак, решительно протиснулась сквозь ряды страждущих, заскочила в ближайшую процедурную, схватила пару стерильных перчаток и четкими, отработанными движениями мгновенно натянула их на руки.

– Грейс, где тебя черти носили?! Я три раза звонил тебе на пейджер, а ты заявляешься аж через полчаса!

– Через пятнадцать минут, – пробормотала она сквозь зубы, повернулась и очутилась лицом к лицу с разъяренным Морти Андервудом, занимающим, несмотря на молодость, пост заведующего отделением. Грейс недолюбливала Морти, но ни разу не позволила себе открыто проявить неприязнь. Андервуд давно старался ее достать, а она вовсе не собиралась давать тому повод позлорадствовать на этот счет. – Через пятнадцать минут, Морти, – повторила она. – Я отправилась сюда сразу же после первого сообщения.

Последнее утверждение немного отклонялось от истины. На гамом деле она еще несколько минут оставалась в парке, выглядывая в темноте странную девочку, но малышка в черном старомодном платьице пропала без следа, растаяв, словно призрак, во мраке. Быть может, она и была им в какой-то степени? Грейс припомнила, что перед появлением девочки она как раз вспоминала свою жизнь в приюте, а уж в его стенах точно хватило бы привидений на все парковые аллеи. И все же Грейс отказывалась в это поверить. Малышка выглядела вполне реальной. Возможно, даже чересчур реальной. Как будто все, что она видела и с чем столкнулась сегодня – госпиталь, городские кварталы, ее собственная квартира, – было призрачным и нереальным, а видение маленькой девочки в доисторическом наряде, напротив, являлось единственным осязаемым и надежным островком реальности. Кроме того, если малышка действительно была фантазмом, навеянным детскими воспоминаниями, как могло случиться, что она не только говорила с ней, но и пыталась, кажется, о чем-то предупредить?

Андервуд поднял руку и заученным движением пригладил напомаженные остатки шевелюры в тщетной попытке прикрыть преждевременно образовавшуюся плешь.

– Еще раз опоздаешь по вызову, Грейс, и мне придется доложить об этом начальству, – произнес он назидательным тоном.

Чтобы поскорее отделаться от нравоучений Морти и приступить к работе, Грейс решила изобразить покорность.

– Кем прикажете заняться в первую очередь, шеф? – смиренно спросила она.

Пневматические двери, ведущие на эстакаду, с шипением раздвинулись, пропуская пару подтянутых санитаров в накрахмаленных белых халатах и каталку. Один из них что-то крикнул, требуя срочного внимания. Вслед за санитарами, держа руки на кобурах, вошли двое полицейских из городской патрульной службы. На каталке корчился в агонии мужчина с залитой кровью грудью.

– Вот, кажется, самый подходящий случай для твоих талантов, Грейс, – ядовито усмехнулся Андервуд. – Очень похоже на проникающее пулевое ранение грудной клетки. Наслаждайся!

– Спасибо, – коротко кивнула Грейс и шагнула к носилкам, мгновенно позабыв о Морти. – Что у вас? – обратилась она к санитарам.

– Проникающее пулевое ранение в области грудной клетки, док, – доложил один из них. – Два входных отверстия и ни одного выходного.

Грейс ухватила за руку пробегавшего мимо интерна.

– Срочно добудь мне передвижной рентгеновский аппарат и два комплекта А-отрицателъной крови. Все это доставишь в третью травматологию и жди меня.

Интерн умчался выполнять задание, а Грейс тем временем мобилизовала себе в ассистенты второго хирурга и пару медсестер

– Что произошло? – спросила она на бегу, мчась за каталкой по коридору.

Ответила старшая медсестра, женщина средних лет с блестками ранней седины в волосах:

– Подозреваемый был застигнут во время взлома и проникновения в помещение антикварного магазина на Южном Бродвее. Когда мы прибыли на место, он жестоко избивал женщину, владелицу заведения. Он не подчинился нашему требованию прекратить и сдаться, поэтому мне пришлось произвести два выстрела на поражение.

Грейс бросила на нее вопросительный взгляд.

– А что с владелицей? Где она?

– Там, – ответил второй полицейский, молодой парень с угрюмой физиономией, мотнув головой назад.

Грейс посмотрела туда и успела заметить Леона Арлингтона, сопровождающего в лифт каталку. На каталке лежало чье-то тело, целиком закрытое простыней. Прозектор встретился с ней взглядом и приветственно кивнул. Двери лифта закрылись.

– Когда мы подъехали, ей уже ничем нельзя было помочь, – продолжал второй патрульный. – Этот ублюдок сломал ей шею – голыми руками сломал! Здоровый, гад, ничего не скажешь. Не знаю только, на кой хрен ему понадобилось вламываться в антикварную лавчонку, где наличных было меньше, чем в газетном киоске?

– Может, он коллекционер? – предположила Грейс, качая головой. – Ну все, мы прибыли. Вам дальше нельзя.

Спустя несколько секунд Грейс и ее коллеги, облаченные в комбинезоны и стерильные перчатки, вкатили пациента в операционную. По ее команде они подняли тело с каталки и аккуратно перенесли на стол. Еще через несколько мгновений опытные медсестры подключили к груди раненого электроды, ввели катетер и подсоединили аппарат для внутривенных вливаний.

Только сейчас Грейс получила возможность как следует рассмотреть пострадавшего. Это был белый мужчина, около тридцати лет, с необычной, но аккуратной прической и холеным, хорошо развитым телом, совсем не похожий на рядового грабителя мелких магазинчиков. Впрочем, личность подозреваемого мало волновала Грейс Беккетт. Он был тяжело ранен, а все прочее не имело в данный момент решительно никакого значения. Выработавшийся за годы практики опыт помог ей моментально оценить состояние пациента. От недостатка кислорода кожа его стала синюшно-бледной. По краям обоих пулевых отверстий в груди пузырилась розовая пена. Типичный пневмоторакс – проникающее ранение легких. В операционную ворвался интерн с рентгеновской аппаратурой и двумя пластиковыми контейнерами с кровью. Грейс выхватила у него контейнеры и тут же приладила их к аппарату для внутривенного вливания. Затем приказала второму хирургу:

– Интубировать трахею!

Тот молча кивнул и уверенно ввел в трахею пациента синюю пластиковую дыхательную трубку. Первый разрез Грейс сделала в области подмышки и ловко вставила туда другую трубку, подсоединенную к вакуум-контейнеру, который тут же начал отсасывать кровь и лимфу. Затем она вместе с остальными отошла от стола, чтобы не мешать интерну закрепить рентгеновский аппарат в нужной позиции. Сделав снимки, юноша проворно убрал аппарат, и они вернулись обратно. Через несколько минут одна из медсестер сообщила, что снимки готовы.

Грейс выпрямилась и посмотрела на снимок, услужливо развернутый медсестрой прямо перед ее глазами. Перчатки на руках хирурга были чуть ли не до локтей покрыты кровью.

– Это еще что такое? – внезапно нахмурилась она.

Обе засевшие в груди раненого пули регистрировались на снимке как-белые пятна. Одна находилась в области правого легкого, а вторая – похоже, слегка расплющившаяся, – в опасной близости от аорты. Но оба эти обстоятельства вызвали у нее не более чем мимолетный интерес. В недоумение доктора Беккетт привело совсем другое. В районе четвертого – шестого ребер левой половины грудной клетки фиксировалось еще одно белое пятно. Только не маленькое, а большое, даже огромное по сравнению с первыми двумя. Это могло означать только одно: прямо напротив сердца пациента находится металлический объект размером примерно с кулак с грубыми размытыми очертаниями.

– Я удивлена не меньше вашего, доктор, – пожала плечами медсестра, – но я нисколько не удивлюсь, если окажется, что у него это не первое грудное ранение.

Грейс отложила снимок и вновь склонилась над раненым. Вторая медсестра, воспользовавшись паузой, успела очистить грудь пациента от крови. Оба пулевых отверстия казались двумя пустыми глазницами, взирающими на мир в бессильном гневе. А между ними уродливым зигзагом протянулся вдоль грудины длинный безобразный шрам. Шрам был розовым и только начал зарубцовываться, что говорило о его сравнительно недавнем происхождении. Грейс снова взяла снимок и внимательно присмотрелась к большому белому пятну в области сердца. Никаких сомнений: только металл так четко проявляется в рентгеновских лучах!

– У меня такое впечатление, как будто у него в грудной полости застрял невероятных размеров осколок снаряда, – проговорила она в недоумении. За время практики в отделении экстренной помощи ей не раз доводилось сталкиваться с необычными случаями. Взять хотя бы самоубийцу-неудачника, непостижимым образом сумевшего самостоятельно доехать до госпиталя с засевшей в коре головного мозга пулей. Или женщину, поступившую с жалобой на сердечный приступ и благополучно родившую двойняшек. Или девочку, в глазу которой из случайно занесенного туда семени вырос стебель травы. Но этот обещал превзойти все. Прежде всего оставалось совершенно непонятным, как этот человек вообще мог жить с таким громадным куском железа в груди. Столь же загадочным был ответ на вопрос, каким образом он мог туда попасть?

Тревожно запищал монитор.

– Давление пятьдесят и падает, – взволнованно сообщила вторая медсестра. – Похоже, мы теряем его!

Грейс распорядилась наполнить шприц эпинефрином и ввести его в аппарат для внутривенного вливания. Через мгновение раненый открыл глаза и дико закричал. Тело его выгнулось дугой, пальцы рук угрожающе растопырились наподобие когтей.

– Держите его! – закричала Грейс. – Все держите!

Потребовались совместные усилия всех присутствующих, чтобы удержать на операционном столе сотрясающегося в жутких конвульсиях пациента. В промежутках между приступами он стонал и хрипло выкрикивал какие-то бессвязные слова и обрывки фраз:

– … грех… должен отыскать… грехопад…

– Что он несет? – удивился интерн.

– Я потеряла пульс! – закричала медсестра.

Тело раненого в последний раз свело судорогой, затем оно бессильно обмякло. Глаза закатились. Интерн схватил с подсобного столика пластины дефибриллятора и протянул их Грейс. Она потерла их одна об другую, чтобы получше размазать слой электропроводящего геля, и приложила к груди пациента. Дефибриллятор загудел, наращивая потенциал.

– Всем отойти от стола!

Под действием мощного разряда тело дернулось и тут же снова застыло. Грейс взглянула на экран монитора. Прямая зеленая линия лишь изредка выламывалась короткими пиками активности. Она снова и снова применяла электрошок, но безрезультатно.

– Ладно, вскрываем клетку, – приказала она. – Попробую прямой массаж сердца.

Грейс взяла в руку скальпель и сделала глубокий разрез на левой стороне груди. Затем ухватила поданный интерном расширитель и одним отточенным движением раскрыла левую грудную полость. Одна из медсестер, не дожидаясь распоряжений хирурга, мгновенно вставила в отверстие трубку и в считанные секунды отсосала почти всю скопившуюся кровь, освобождая поле Для дальнейших действий. Грейс напомнила себе не забыть позднее поблагодарить тех, кто помогал-ей в этой операции. Все они были специалистами высочайшей квалификации и заслуживали поощрения. Рука ее проникла в полость, скользнула вдоль левого легкого и устремилась еще глубже, к сердечной сумке, защищающей от повреждений главный орган человеческого тела.

Вот только сомкнулись они вокруг чего-то жесткого, острого и обжигающе холодного. Болезненно вскрикнув, Грейс поспешно отдернула руку. Ощущение было такое, будто она дотронулась до куска сухого льда.

– Что там такое? – поинтересовался второй хирург.

Грейс покачала головой, прижимая к груди пострадавшую кисть.

– П-понятия не имею, – выдавила она.

Несколько раз энергично встряхнув кистью, Грейс взяла ретрактор и отвела в сторону закрывающую обзор часть левого легкого. В катетере забулькало, перегоняя вновь скопившуюся в грудной полости кровь. Теперь все могли ясно рассмотреть, что же находится внутри.

Грейс это зрелище превратило в окаменевшую от ужаса и отвращения статую.

– О Господи! – потрясенно выдохнула одна из медсестер, в то время как другая зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

– Боже правый, что за хренотень?! – прошептал интерн, выпучив глаза.

Грейс ухитрилась открыть рот, но так и не смогла вымолвить ни единого слова. Она просто стояла и смотрела, не в силах отвести взгляд, на кусок железа, по форме и размерам напоминающий кулак и находящийся в центральной части грудной клетки, строго на том месте, где должно располагаться человеческое сердце. Прерывистый писк монитора плавно сменился ровным гудением.

Пациент скончался.

<p>11</p>

Приближалась ночь.

Примерно с час назад полноводный поток поступающих в отделение экстренной помощи начал иссякать. Все больше пациентов развозилось по палатам, все меньше становилось ожидающих своей очереди. Пострадавшие от тяжелых ранений уступили место жертвам мелких бытовых травм, а нечеловеческие крики и стоны изувеченных сменились вполне пристойными звука– ми. Где-то в конце коридора слышался жалобный плач новорожденного, перемежающийся со словами колыбельной песенки, которую напевала его усталая, но счастливая мамаша.

«Мы рождены для жизни и страданий». Грейс тяжело вздохнула и обеими руками обхватила выщербленную чашку. Бурая поверхность налитого в нее кофе пошла кругами. Они распространялись в никуда, не содержали никакой субстанции и исчезали без следа, едва достигнув края ограничивающего их движение пространства. Быть может, жизнь человеческая тоже не более чем круги по воде? Быть может, она просто упрямая дура, пытающаяся противиться предрешенному?

– Доктор Беккетт?…

Грейс вздрогнула и подняла голову. В кресле напротив сидел полицейский, озабоченно глядя на нее.

– Прошу прощения, но я задал вам вопрос относительно подозреваемого, доктор Беккетт. Она растерянно заморгала.

– Да-да, конечно. Извините меня, ради Бога. Я… я просто немного задумалась. Продолжайте, пожалуйста.

– Скажите, подозреваемый что-нибудь говорил? Я имею в виду что-нибудь такое, что позволило бы нам установить его личность? Возможно, он упоминал какие-то имена или географические названия…

Грейс сконцентрировалась, восстанавливая в памяти странные и жуткие события в операционной, потом отрицательно покачала головой.

– Боюсь, что вынуждена вас разочаровать. Примерно с минуту он что-то выкрикивал, но я ничего не поняла. Я даже не уверена, что он говорил по-английски. Помню только два слова: грех и грехопадение. Или что-то в этом роде.

Полицейский кивнул и сделал запись в блокноте.

– Разумеется, мы прогоним его пальчики через компьютер, но любая дополнительная информации позволит существенно сузить район поисков. Вы уверены, что он не сказал ничего более конкретного? Постарайтесь припомнить хоть что-нибудь еще.

Грейс снова покачала головой. Офицер раскрыл блокнот и нацарапал еще несколько строк. «Офицер Джон Эрвин», – гласилa заключенная в пластик карточка на груди его синей форменной куртки. Это был мужчина средних лет с добрыми усталыми глазами. Он прибыл в госпиталь с группой других сотрудников полиции вскоре после случившегося в третьей травматологии по вызову наряда, доставившего умершего на операционном столе подозреваемого. Эрвин объяснил, что обязан, согласно предусмотренной законом процедуре, составить рапорт о причинах смерти арестованного, а также – тут он немного замялся – подробно изложить в нем все необычные обстоятельства, связанные со смертельным исходом. Поначалу Грейс здорово нервничала, но полицейский оказался очень внимательным и обходительным человеком. Он нашел укромный уголок, усадил ее в кресло, раздобыл где-то большую чашку горячего кофе – и она быстро оттаяла.

А вот Морти Андервуд – несколько ранее – повел себя в прямо противоположной манере.

Вскоре после того, как были зашиты разрезы в груди Джона Доу, а тело отправлено в морг, она устало брела по коридору и на повороте столкнулась лицом к лицу с заведующим отделением. Тот находился на грани паники, отчего беспрестанно приглаживал лысину. Оказалось, Андервуд только что побывал на экстренном совещании у главврача госпиталя, в ходе которого больничное начальство сообща порешило «не распространяться» о произошедшем с «подозреваемым полицией преступником» прискорбном «инциденте». У всех еще свежо было в памяти воспоминание о другом, не менее прискорбном «инциденте», имевшем место пару лет назад, правда, в другом госпитале. Тогда с полдюжины человек персонала едва не погибли от удушья, надышавшись токсичными веществами, выделявшимися кровью оперируемой пациентки. Это стало достоянием гласности, и кое-кто зашел так далеко, что поспешил объявить об инопланетном происхождении несчастной женщины. Денверскому мемориальному подобная «реклама» была совершенно ни к чему. Сенсации такого рода случаются только на страницах «желтой» прессы, но никак не в солидных медицинских учреждениях. Нет сомнений в том, что вскрытие и тщательный анализ позволят найти разумное объяснение не совсем обычному состоянию некоторых внутренних органов умершего. А до тех пор, пока эти данные не будут получены, всем – и Грейс в первую очередь! – предписывается держать язык за зубами и никому – совсем никому! – не рассказывать об «инциденте» ни слова.

«Инцидент»! Андервуд так часто упоминал этот термин, что Грейс начало от него коробить. Не говоря уже о том, что случившееся никак нельзя было охарактеризовать именно им. В хирургии действительно происходят инциденты всякого рода. Их следует описать, проанализировать, сдать в архив и поскорее забыть. Иначе нет смысла работать дальше в этой области. В жизни всякое случается, но то, что она видела своими глазами в раскрытой грудной клетке неизвестного мужчины, не имело с реальностью ничего общего. Вместо живого, трепещущего человеческого сердца в груди у него торчал холодный кусок металла, который она держала собственными руками. Но самое удивительное состояло в том, что эта мертвая железка каким-то образом выполняла функции настоящего сердца, разгоняя кровь по кровеносной системе. В конце концов, они же зарегистрировали у него пульс! Что ж, если эта история все же станет достоянием вездесущих журналистов, подавляющее большинство заголовков будет вполне соответствовать. действительности: «Человек с железным сердцем».

Грейс провела рукой, поправляя сбившиеся волосы, и не без ехидства спросила:

– А что прикажете отвечать, шеф, когда полицейские станут допрашивать меня о конкретных обстоятельствах смерти подозреваемого? Вы хотите, чтобы я солгала представителям закона?

Морти ничего не ответил, только еще сильнее побагровел и принялся теребить воротник рубашки. Впрочем, по выражению его лица нетрудно было догадаться, что хочет он от нее именно этого. Несколько секунд Грейс в упор рассматривала его с нескрываемым презрением.

– Неужели ты и в самом деле такой бесхребетный слизняк, Морти? – спросила она наконец.

Тот обиженно надулся, попытался напустить на себя важный вид и высокопарно изрек:

– Не имеет значения, что лично я думаю по этому поводу, но я обязан выполнять мою работу и мой долг!

Грейс воспользовалась замешательством Андервуда и, как бы невзначай, с наслаждением наступила каблуком ему на пальцы. Пока завотделением, шипя от боли, приплясывал на одной ножке, она благополучно улизнула. А потом все рассказала офицеру Эр-вину. Всю правду. Конечно, ее рассказ выглядел неправдоподобно, даже абсурдно, но она все это видела своими глазами и готова была поручиться за каждое свое слово. Люди с ограниченным мышлением могли бы на ее месте попытаться замолчать или извратить истину – главным образом для того, чтобы оградить свой убогий, но уютный интеллектуальный мирок от вторжения непонятной, чуждой и потому особенно пугающей реальности, но Грейс Беккетт не принадлежала к их числу.

Так же как, судя по его реакции, офицер Эрвин. Он задал ей несколько уточняющих вопросов по ходу рассказа, несколько раз удивленно вскидывал брови, но в целом не выказал никаких сомнений в ее искренности. Наконец он захлопнул блокнот и убрал ручку в боковой кармашек.

– Благодарю за помощь, доктор Беккетт, – сказал он и погрузился в молчание, откинувшись на спинку кресла и уставившись в пространство Грейс уже начала беспокоиться, когда Эрвин встрепенулся, перевел на нее взгляд и негромко произнес: – Нам часто кажется, что мы все расставили по местам А это далеко не так. На самом деле мы еще даже не приблизились к цели

Грейс вздрогнула, по спине у нее пробежал холодок. Ей нечего было сказать в ответ на эти слова.

Эрвин встал.

– Мне придется еще побеседовать с медсестрами, которые ассистировали вам в ходе операции, – сказал он и галантно добавил: – Если, конечно, вы не возражаете, доктор Беккетт.

Она вспомнила жирную встревоженную физиономию Морти Андервуда и мысленно усмехнулась.

– Чувствуйте себя как дома, – кивнула она, поднося к губам чашку – И спасибо за кофе.

– Он уже, наверное, давно остыл.

– Ничего страшного

Офицер Эрвин понимающе ухмыльнулся и направился в сторону регистрационной стойки. А Грейс осталась сидеть, потягивая холодный кофе И хотя момент был явно неподходящий, ей вдруг стало смешно Но улыбка на ее губах исчезла почти так же быстро, как появилась. Привычное покалывание заставило зашевелиться волоски у нее на шее. Грейс вскинула голову

Ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы вычислить его Он стоял, прислонившись к стене в небрежной, раскованно-элегантной позе близ входа в один из коридоров, ведущих из приемного отделения, и незаметно наблюдал за ней. Темный костюм, темные волосы. Ничего примечательного. Как долго он здесь торчит? Лишь на краткий миг взгляд его глубоко посаженных глаз скрестился с ее взором, но Грейс успела уловить в них огонек жадного интереса. Этому человеку определенно что-то было от нее нужно.

Движимая – или, лучше сказать, подталкиваемая – любопытством, Грейс привстала из кресла, но в этот момент мимо нее продребезжала каталка, на секунду перекрыв обзор. Каталка скрылась за поворотом, но когда Грейс снова посмотрела в направлении холла, там уже никого не было. Темноволосый незнакомец исчез. Она опустилась обратно в кресло, судорожно сжимая чашку. Быть может, этот тип вовсе не следил за ней, а просто поджидал кого-то.

Быть может. Только Грейс в этом почему-то сильно сомневалась.

<p>12</p>

Леону Арлингтону нравилась его работа.

Более того, он ее обожал Будучи «совой» от природы, Леон никогда не возражал против ночных дежурств. В морге с его толстыми бетонными стенами ему было хорошо и уютно Кроме того, здесь ничто не отвлекало его от философских размышлений. А пофилософствовать Леон очень любил, особенно когда обстановка располагала А где, скажите, лучше всего предаваться размышлениям на самые разнообразные темы, если не в тишине и прохладе залитого искусственным светом морга? Прозектора Арлингтона занимали порой самые неожиданные вопросы. Сколько времени, к примеру, займет прогулка пешком до Луны, если вдруг представится такая возможность? Какое дерево самое ценное? Или какой напиток он предпочтет выпить в свой смертный час: воду или «Мелло Йелло»? Гм, отличный вопросец! Пожалуй, имеет смысл основательно им заняться.

Но основная причина любовного отношения Леона Арлингтона к своей работе была гораздо проще: мертвецы никогда и никому не доставляют хлопот Никаких. За свою довольно долгую жизнь он сменил немало мест службы, где ему приходилось по большей части иметь дело с живыми людьми, которые либо требовали от него чего-то такого, что он не мог им предоставить, либо принимались учить тому, что он сам знал гораздо лучше них. Но самыми обидными для него были моменты, когда его принимали за тупицу только потому, что он привык делать свое дело неторопливо и обстоятельно. И еще потому, что его было почти невозможно вывести из себя. Что поделаешь, так уж устроен этот мир, в котором количество часто подменяет качество, горлопанство заменяет авторитет, а гнев и зависть воспринимаются как проявление принципиальности. Сам-то Леон давно научился разбираться в подобных тонкостях А обитателям морга было глубоко плевать, быстро или медленно выполняет прозектор свои профессиональные обязанности

Что-то немелодично насвистывая сквозь зубы, он тщательно проверил герметичность пластикового кокона, в который был упакован очередной мертвец Владельцы похоронных бюро всегда поднимали жуткий хай, когда обнаруживали «пересушенный», по их мнению, труп Леон так до сих пор и не разобрался, что их не устраивало Возможно, пониженная влажность мертвого тела как-то влияла на качество косметической обработки для похоронной церемонии. Вот и еще одна тема для размышлений, которой можно будет заняться на досуге. Арлингтон на минутку прервался, всматриваясь в лицо пожилой женщины, покоящейся в выдвинутом стальном ящике. Старушка с посиневшим, землистым лицом, обрамленным кудельно-белыми прядями волос, казалась заключенной не в прозрачный пластик, а в цельную глыбу льда. Леону вспомнилась прочитанная в детстве сказка о Снежной Королеве. Она была жестокой и злой и заточила маленького мальчика в своем ледяном замке.

Он задвинул ящик и поежился. В помещении морга иногда бывало ужасно холодно – единственный существенный недостаток, связанный с его службой. От ячеек хранилища ощутимо тянуло морозом. Потоки холодного воздуха стелились по стенам и полу, оседая на них налетом легкой изморози. Раньше Леон не обращал на это внимания, но в последние год-два все чаще стал ощущать, как холод незаметно проникает в его кости, сковывает суставы и гложет их втихомолку, словно хищный зверь. Возможно, довольно скоро наступит день, когда ему придется всерьез задуматься о том, чтобы подыскать себе другое местечко. Где-нибудь потеплее.

Он потер руки, согревая окоченевшие пальцы, и перешел к следующему «пациенту». Полностью обнаженный труп лежал на спине на прозекторском столе из нержавеющей стали. Белый мужчина, около тридцати лет, в хорошей физической форме. Леон взял журнал и еще раз сверился с сопроводительной записью. Все правильно: неопознанный подозреваемый, которого доставил в госпиталь полицейский наряд, предварительно всадив в него несколько пуль. В ходе операции ему вскрыли грудную клетку, хотя сейчас разрез был аккуратно зашит частыми ровными стежками. По шву, стягивающему края рассеченной плоти, Леон с первого взгляда опознал наложившую его руку. Даже после летального исхода она привыкла заботиться о тех, кто попадал к ней на операционный стол. Это был пациент Грейс Беккетт.

Сняв колпачок с ручки, Арлингтон занес в журнал предварительные данные о состоянии трупа: рост, вес, внешность и расположение двух входных пулевых отверстий. Затем перевернул тело на живот и только тогда заметил маленькую татуировку на внутренней стороне предплечья. Он наклонился ниже и с удивлением обнаружил, что это вовсе не татуировка, а выжженное на коже клеймо, о чем свидетельствовали характерные особенности еще не успевшей толком зарубцеваться ткани по краям странного значка:


Леон не знал, что он обозначает, и мог только предположить, что это какой-то религиозный символ. С другой стороны, если он прав, то что же это за безумная религия, приверженцев которой клеймят, как скот, раскаленным железом? Он покачал головой, сокрушаясь о прискорбном состоянии человечества, снова перевернул тело на спину и открыл журнал, чтобы внести дополнения. Мгновение спустя он выпрямился и нахмурил брови.

– Эй, парень, разве я уже не закрыл тебе гляделки?

Мертвец лежал, вперив в потолок открытые невидящие глаза. Леон натянул пару стерильных резиновых перчаток и закрыл трупу глаза. К своим подопечным прозектор Арлингтон относился в общем-то либерально, но не выносил, когда они за ним подглядывали. Покончив с этим, он вернулся к журналу и закончил запись, вслед за чем принялся подготавливать тело для хранения. Так, сначала бирку на ногу, потом пластиковый мешок – и пожалуйте в заморозку, молодой человек.

– При жизни ты, должно быть, был не слабым парнем, а, приятель? – прокряхтел Леон, перемещая тяжелое тело со стола в ячейку. Иногда казалось, что трупы сознательно противятся его усилиям, словно не желая покидать залитый светом зал и отправляться в холодный мрак морозильника. Хотя на самом деле виновны в этом были, конечно же, трупное окоченение и скользкий пластик упаковочных коконов. Но в конце концов он все-таки справился и на минутку облокотился на выдвинутый ящик, чтобы перевести дыхание. Неужели он и вправду становится слишком стар для этой работенки? Что ж, в крайнем случае он всегда может рассчитывать на место обойщика в драпировочной мастерской своего двоюродного братца Бенни. Там ему уж точно будет теплее и не придется общаться с клиентами, если он сам этого не захочет. Сиди себе в задней комнате да тюкай потихоньку молоточком. Благодать! К тому же Бенни ему многим обязан и не посмеет отказать. Решено, завтра утром он позвонит кузену и прощупает почву. Леон вздохнул и начал задвигать ящик в ячейку.

Широко раскрытые глаза мертвеца уставились на него сквозь прозрачную пленку.

Леон замер.

– Какого черта… – прошептал он изменившимся голосом. Он был на сто процентов уверен, что закрыл ему веки не далее чем пять минут назад. Но теперь они снова были открыты! Арлингтон содрогнулся и вновь ощутил ледяное дыхание холода. Он склонился над изголовьем, чтобы получше разглядеть непонятный феномен, но пар от его дыхания затуманил пластик, и он так и не успел заметить сверкнувшую в глазах мертвеца искру.

В следующее мгновение мускулистая – рука кадавра, прорвав тонкий слой пленки, мертвой хваткой вцепилась в горло прозектору. Леон пытался сопротивляться, кричать, звать на помощь, но у него не хватало сил, чтобы освободиться от этих стальных пальцев. В то время как его мозг еще не успел толком осознать и проанализировать случившееся, легкие уже начали сигнализировать о катастрофической нехватке кислорода. Невыносимое жжение в груди Арлингтона усиливалось с каждой секундой. Перед глазами завертелись разноцветные круги, беспрепятственно проникая в голову и взрываясь внутри радужным фейерверком. Сам не зная как, он умудрился еще раз наклонить голову и встретиться взглядом со ставшими вдруг живыми и осмысленными глазами трупа. И в глубинах его зрачков старый прозектор увидел… Зло. Исходившая из них эманация злобы и ненависти обладала всеохватывающим могуществом и была невероятно древней, уходящей далеко за пределы самой ранней античности. В отчаянном всплеске уходящего сознания Леон Арлингтон наконец-то понял, что происходит. Тьма надвигается! Последним, что он почувствовал, стало ощущение мертвящего, невыразимого холода, охватывающего все его существо. Пальцы на горле сжались крепче…

Хруст сломанных шейных позвонков громким эхом прокатился по залитым безжизненным люминесцентным сиянием залам морга.

<p>13</p>

Грейс допила остатки остывшего кофе и задумчиво уставилась в донышко опустевшей чашки. Несмотря на испытанное ею сегодня чувство отстраненности, в голове все же мелькнула мысль вернуться домой. Она заберется под теплое одеяло и сладко уснет под неразборчивое бормотание старого телевизора. А когда проснется наутро, сможет снова трезво смотреть на вещи, забудет, как плохой сон, все свои мрачные предчувствия и перестанет ощущать себя чужой и никому не нужной.

Грейс поднялась и направилась в комнату отдыха, чтобы сполоснуть чашку. Проходя мимо процедурной, она кивнула офицеру Эрвину, разговаривающему с тем самым интерном, который ассистировал ей во время операции. Эрвин приветливо кивнул в ответ. Ошивающийся поблизости с кислой физиономией Морти Андервуд метнул на нее злобный взгляд и тут же отвернулся. Проходя мимо него, Грейс не смогла сдержать теплой волны удовлетворения, нахлынувшей, как всегда, в минуту торжества от одержанной победы.

Она наполовину пересекла холл, когда ближайший лифт предупредительно зазвенел. Позже она так и не сумела точно определить, что именно побудило ее остановиться, обернуться и посмотреть на открывающиеся двери. Быть может, она поступила так, потому что звонок в ее подсознании как-то ассоциировался с похоронным перезвоном колоколов? Как бы то ни было, Грейс Беккетт застыла на месте посреди холла, завороженно глядя, как раздвигаются, словно веки повернутого на девяносто градусов глаза, створки лифта. На пороге освещенной кабины обрисовался темный на ее фоне силуэт человеческой фигуры. Стерильное сияние ламп дневного освещения заставило глаза Грейс несколько раз моргнуть. Внезапно она почувствовала, как тускнеют и отодвигаются прочь привычные больничные звуки, а биение ее собственного сердца, наоборот, тысячекратно усиливается, отдаваясь в ушах громовым рокотом прибоя. И как присоединяются к нему биения сотен других сердец – словно сам воздух соткался вдруг в мембрану гигантского стетоскопа, передавая ей одной ответственность за всех окружающих, пораженных необъяснимым ужасом.

Зловещая фигура в лифте вышла из кабины.

Это был он! Тот самый человек, смерть которого она констатировала три часа назад. Он был полностью обнажен. Кожа его отдавала синюшной бледностью, а из-под швов, стягивающих страшную рану на груди, сочилась черная кровь. Взгляд широко раскрытых глаз с нечеловеческой сосредоточенностью был устремлен прямо вперед. Двигаясь с бездумной решительностью зомби, человек с железным сердцем зашагал вперед, мягко шлепая босыми ногами по мраморному полу.

Грейс вышла из оцепенения. Вокруг нее снова была привычная атмосфера приемного отделения экстренной помощи. Люди кричали в ужасе, разбегаясь во все стороны, лишь бы не оказаться на пути приближающегося монстра. Одному из санитаров не повезло. Он слишком долго медлил. Проходящий мимо него мертвец выбросил руку, и несчастный санитар взлетел в воздух. Пролетев дюжину футов, он врезался в пирамиду запасных стульев и замер на полу, слабо подергиваясь. Морти Андервуд находился в двух шагах от пострадавшего, но не предпринял ничего, чтобы прийти ему на помощь. Панический страх исказил его мясистую физиономию. Отшвырнув пачку разлетевшихся разноцветных бумаг, заведующий отделением ударился в бегство, вереща, как недорезанный поросенок. Мертвец продолжал неуклонно продвигаться вперед по направлению к главному выходу. Грейс прижалась к стене. Она знала, что должна спасаться, но это было абстрактное знание, никак не действующее на ставшие вдруг ватными и неуправляемыми конечности. Кофейная чашка выскользнула из непослушных пальцев и разлетелась вдребезги.

Чья-то фигура в темно-синей форменной куртке стремительно рванулась мимо нее, преградив путь кадавру. Эрвин! Полицейский шагнул навстречу человеку с железным сердцем и вытянул вперед левую руку с раскрытой ладонью, держа правую на кобуре.

– А ну-ка стой где стоишь… – начал Эрвин, но закончить так и не успел. Мертвец нанес ему молниеносный удар в лоб, со страшной силой отбросивший полицейского назад. Он врезался затылком в стену на расстоянии вытянутой руки от Грейс. Послышался громкий треск, как от запущенной петарды. Тело Эрвина обмякло, словно студень, и медленно сползло на пол, оставляя за собой широкую кровяную полосу.

Ходячий труп даже не замедлил шаг. Глядя прямо перед собой остановившимся взором, он неуклонно продвигался к автоматическим дверям выхода, не обращая внимания на застывшую в пяти шагах от него Грейс. От него исходило омерзительное зловоние, создаваемое формальдегидом, свернувшейся кровью и приторным запахом начинающегося гниения.

Так пахнет смерть.

В помещении приемного отделения не осталось к этому моменту практически никого. Большинство разбежались, но некоторые остались и выглядывали теперь из смежных коридоров, наблюдая за монстром со смесью любопытства и ужаса. Даже санитар успел оклематься и куда-то уполз. И теперь в холле, помимо кадавра и неподвижного тела Эрвина, находилась одна только Грейс. Но тут к равномерному шлепанью босых ног мертвеца присоединился другой звук: металлический скрежет, сопровождаемый невнятным бормотанием. Грейс бросила взгляд в направлении звука и похолодела от страха.

Прямо перед автоматическими дверями крутилась инвалидная коляска, в которой сидела полная седая женщина в махровом купальном халате. Правое колесо коляски заклинило, и женщина безуспешно пыталась его освободить, дергая за рычаг. В результате коляска медленно вращалась, упорно отказываясь двигаться по прямой. Поскольку вся эта свистопляска происходила в непосредственной близости от дверей, фотоэлемент реагировал на нее, то открывая, то закрывая створки. Женщина подняла голову и увидела монстра. Ее выцветшие водянистые глаза наполнились ужасом.

Коляска преграждала кадавру путь к цели. Он не мог ни свернуть с пути, ни обойти преграду. Он мог ее только уничтожить. Такая уж природа была у этого… создания. И Грейс знала об этом – знала с твердой уверенностью, даже не задумываясь о том, откуда у нее это знание. С другой стороны, доктору Беккетт уже не раз приходилось противостоять злу.

И в этот краткий миг прозрения Грейс сделала выбор. Она не могла позволить этому существу выполнить то, ради чего оно было создано. Обнаженный мертвец был всего в нескольких шагах от коляски. Женщина прекратила наконец свои бесплодные усилия и просто сидела и смотрела. Подобно многим старым людям, она умела заранее распознать приближение Ангела Смерти и теперь бестрепетно ожидала конца.

Хладнокровно, будто во сне, Грейс опустилась на колени рядом с Эрвином, отстегнула клапан кожаной кобуры у него на поясе и вытянула из нее револьвер. Потом поднялась на ноги, повернулась и прицелилась. Оружие казалось продолжением ее руки.

Кадавр вплотную приблизился к коляске. Дальше медлить она не имела права. Указательный палец Грейс плавно нажал на курок. Оглушительный грохот потряс больничные стены. Мертвец дернулся и выгнул спину, словно пораженный сзади невидимым бревном. На его правом виске расцвел кровавый цветок. Шатаясь, он шагнул вперед. Грейс выстрелила еще раз. Вспышка и звук от выстрела вновь раскололи атмосферу, как хрустальный бокал. Руки трупа нелепо взметнулись в воздух, словно крылья пытающейся взлететь диковинной птицы. Она выстрелила еще дважды. Последним выстрелом монстру разнесло всю правую половину черепа. Капли темной жидкости обильно оросили лицо и одежду старушки в инвалидном кресле, а Грейс стояла и смотрела в немом изумлении, как умирает Смерть, пораженная ее собственной рукой.

Человек с железным сердцем лежал на полу. Где-то с минуту он еще конвульсивно дергался, сучил ногами, скреб ногтями по мрамору. Потом из раны в груди вытекла последняя струйка крови, и монстр затих. Все кончилось. Очевидно, даже столь жизнестойкое существо не могло функционировать без мозга.

Не отрываясь от стены, Грейс медленно соскользнула на пол и опустилась на корточки рядом с мертвым полицейским. Нет, она не права: еще ничего не кончилось. Все только начинается. Она прислонилась щекой к прохладной облицовке, прижала к груди револьвер и заглянула в широко раскрытые остекленевшие глаза Эрвина. В ушах вновь зазвучали слова встреченной в парке девочки с фиолетовыми глазами, и в тот же миг ею овладело странное волнующее чувство прозрения.

Да, девочка сказала правду: надвигается Тьма!

Вокруг нее раздавались возбужденные голоса. Теперь, когда опасность миновала, в приемное отделение сбежалась куча народу. Двое полицейских осмотрели тело офицера Эрвина и выругались. Грейс не удостоила их вниманием. Она сосредоточенно смотрела на осколки разбитой чашки. Внезапно губы ее дрогнули в едва заметной улыбке: оказывается, можно просто разбить барьер и выпустить на свободу разбегающиеся круги.

<p>14</p>

Только увидев возвышающийся вдали купол шапито, Трэвис понял, куда его занесло.

Он понятия не имел, как долго бежал в ночи, не разбирая дороги, после того как покинул пылающую «Обитель Мага». Может, несколько минут, может, несколько часов. Какое-то время до его ушей доносился вой пожарных сирен, потом городские кварталы остались за спиной, а под ногами оказалось асфальтовое покрытие шоссе. И ни души вокруг – только темень и разбойничий посвист ветра.

Шагая, он несколько раз машинально принимался тереть правую руку, которую так странно сжимал Джек за минуту до начала всего этого бедлама. Рука все еще давала о себе знать, хотя первоначальная режущая боль давно сменилась легким покалыванием – как после удара током. Трэвис вспомнил горящий свирепым огнем взгляд обычно спокойных и добрых голубых глаз Джека. «Ты теперь наша единственная надежда!» Загадочные слова. А что он имел в виду, когда сказал: «Прости меня, мой друг»? Трэвис то и дело воскрешал в памяти обе эти фразы, но никак, хоть убей, не мог докопаться до смысла. Одно только он знал твердо: его лучший и единственный на свете друг, вероятнее всего, уже мертв.

Локтем он ощущал оттягивающую внутренний карман дубленки железную шкатулку. Интересно, что в ней? Хотя, что бы там ни было, ценность ее содержимого все равно не в состоянии окупить принесенной жертвы. Или в состоянии? Не зря же Джек поручил ему хранить и беречь шкатулочку. И наверняка от тех самых людей, которые за ним охотились, выследили, вломились в антикварную лавку и сожгли ее – по всей видимости, вместе с владельцем. Только теперь, вспоминая обо всем этом, Трэвис испытывал серьезные сомнения по поводу того, были ли вообще напавшие на «Обитель Мага» людьми. Во всяком случае, таких людей он никогда раньше не встречал. Взять хотя бы тот странный силуэт, который он мельком успел увидеть в дверном проеме. Слишком высокий и худой для обычного человека, да и двигался он слишком быстро и с какой-то нечеловеческой грацией. Конечно, такой эффект можно объяснить игрой света, но ведь они и свет применили какой-то неестественный – чересчур яркий, режущий, проникающий внутрь чуть ли не до самых печенок. Трэвис уныло покачал головой. Да, вопросов накопилось немало, а вот куда обращаться за ответами, он до сих пор не представлял.

Шаркая сапогами по асфальту, он замедлил шаг и остановился. Надо было решать, куда податься. С минуту он обдумывал перспективу возвращения в уютное тепло залитого светом салуна. Но разве мог он позволить себе вернуться туда, где эти светоносные твари станут искать его в первую очередь? Не дай Бог, если им вздумается атаковать полный посетителей «Шахтный ствол»!

Трэвис поежился. Время, по его прикидкам, приближалось к полуночи. Далеко внизу, прекрасные, как звезды, и столь же недосягаемые, рассеивали мрак горного ущелья огоньки Каста-Сити. Глаза его скользнули по пустынному участку шоссе. На миг подумалось, что эта дорога ведет к его хижине со сложенными из бревен стенами и протекающей крышей – то есть тому месту, которое он привык считать своим домом. Но каким бы заманчивым ни казалось возвращение домой, Трэвис решительно отверг и этот соблазн. Дело было в том, что он больше не ощущал свою причастность ни к одинокой хижине в лесу, ни к скопищу городских огней в долине. Каким-то непостижимым образом в течение этой ночи он расколол невидимые грани окружающего его узкий мирок пространства и шагнул за горизонт, откуда к прошлому уже нет возврата. Никогда прежде Трэвис Уайлдер не испытывал такого острого чувства тоски и одиночества.

– Я боюсь, Джек! – прошептал он, но слова его, обратившиеся в облачко пара, тут же унесло ветром.

Он повернулся, чтобы продолжить путь, и увидел купол. Неподалеку и совсем рядом с обочиной. Старый, залатанный цирковой шатер. Золотистое сияние сочилось из полуоткрытого входа в шапито и выбивалось из прорех в парусиновой оболочке, придавая всему сооружению облик гигантского волшебного фонаря. Трэвис долго и неотрывно смотрел на купол, а потом направился прямо к нему, толком не отдавая себе отчет, зачем и почему он так поступает. Но человек в черном знал о приближающейся Тьме, когда вглядывался в горизонт. Трэвис прочел это в его глазах. К тому же ему все равно некуда было больше идти.

На подходе к шатру он миновал грязно-белый школьный автобус, который уже видел днем. Рядом с ним была припаркована пестрая коллекция разнообразных автомобилей – от грузовиков и рефрижераторов до юрких городских мини-вэнов и сияющих глянцем дорогих спортивных моделей. Перед входом в шапито Трэвис помедлил. Неужели он и впрямь рассчитывает найти здесь ответы?

Что ж, у него имелся только один способ проверить. Сделав глубокий вдох, он с головой окунулся в приветливое золотое сияние.

<p>15</p>

Несмотря на поздний час, Апокалиптическое странствующее шоу спасения брата Сая было в полном разгаре.

Первым, что бросилось в глаза Трэвису, был источник освещения. Не электрические лампочки, как можно было ожидать, а жестяные масляные светильники, во множестве развешенные под куполом. Все они немилосердно коптили, и черный дым, поднимаясь вверх и рассеиваясь по сторонам, придавал царящей внутри атмосфере оттенок загадочности. По обе стороны от входа тянулись в несколько рядов складные деревянные трибуны, места на которых занимали, в общей сложности, дюжины две слушателей. Аудитория выглядела не менее пестрой, чем сборище экипажей снаружи. Водитель-дальнобойщик с остановившимся взглядом в линялой фланелевой куртке привольно развалился с сигаретой в зубах, бесцеремонно задрав ноги в потертых сапогах на спинку сиденья в нижнем ряду. По соседству с ним притулилась похожая на нахохлившуюся птицу женщина в изящном синем деловом костюме. За ее спиной, напряженно вслушиваясь в каждое слово оратора, сидел, склонив голову и опираясь подбородком на ротанговую трость, слепой старик в сильно поношенной одежде, скорее всего с чужого плеча. Одно из мест в первом ряду занимала совсем молодая женщина, почти девочка, в грязно-голубой нейлоновой куртке с воротником из свалявшегося искусственного меха. На коленях у нее лежал спеленутый младенец. На худом, осунувшемся лице юной матери явственно читались следы усталости и тревоги. Зато ее малыш с пухлым ангельским личиком был, по-видимому, вполне доволен жизнью и с любопытством озирался вокруг широко раскрытыми глазенками.

Чувствуя себя неуютно в проходе, Трэвис поспешил занять ближайшее свободное место. Уселся, поднял голову и увидел его.

Это был человек в черном.

Или брат Сай, поскольку именно ему, как несложно было догадаться, принадлежал весь этот странствующий балаган. Проповедник расхаживал взад-вперед по подиуму, установленному напротив трибун, облаченный в свой неизменный черный похоронный сюртук. Время от времени он останавливался, чтобы обрушить в подтверждение очередного тезиса костлявый кулак на кафедру, в своей последней реинкарнации служившую, судя по ее внешнему виду, поилкой для скота на деревенской ферме. Свою широкополую пасторскую шляпу брат Сай не счел нужным надеть и теперь демонстрировал окружающим абсолютно голый череп столь необычной конфигурации, что любой френолог с радостью отдал бы полжизни за право его исследовать. Пораженный этим невероятным зрелищем, Трэвис не сразу сообразил, что звучащая под задымленным куполом величественная музыка есть не что иное, как мощный, великолепно поставленный, то угрожающий, то медоточивый голос самого оратора, предупреждающего свою случайную паству о приближении готовой разразиться над их головами бури:

–… и вы, друзья мои, безмятежно разъезжающие в своих домах-прицепах, – разносился над сценой могучий бас брата Сая, – и считающие себя в полной безопасности, вы, развалившиеся в удобных креслах, поглощающие пиво из жестянок и приносящие жертвы на алтарь телевидения – единственного бога, которого вы знаете, – трепещите! Ибо всех вас ждет очень большой сюрприз, друзья мои. – Кафедра вздрогнула под обрушившимся на нее ударом кулака проповедника, чьи брови грозно встопорщились, словно две черные мохнатые гусеницы. – И не уберегутся от беды ни те, кто обитает в роскошных апартаментах, ни те, кто влачит существование в жалких лачугах. Она с легкостью найдет каждого и постучится в любую дверь. И я повторяю снова, друзья: надвигается Тьма!

– Аминь, аминь, – послышалось с трибун, а кто-то даже робко выкрикнул: – Аллилуйя!

Брат Сай осклабился, глаза его удовлетворенно сверкнули, как будто он только что услышал не жалкую горстку голосов, а тысячеустый одобрительный рев огромной толпы. Но проповедь на этом еще не закончилась.

– С каждым днем, с каждым часом, с каждой минутой Тьма подступает все ближе к вашим домам и вашим сердцам, – снова загремел под куполом обличающий глас. – Но кто из вас видит ее приближение? Кто чувствует ее тень, омрачающую души черным крылом? – Брат Сай покачал головой, то ли сокрушаясь, то ли презирая за слепоту своих слушателей. – Ни один! Ни один не видит и не чувствует! Вы отвратили взоры и заткнули уши, погрязнув в уютном благополучии материального достатка. – Он раскинул руки и повысил голос. – Я спрашиваю, есть ли среди вас хоть кто-нибудь, осмелившийся заглянуть в сердце Тьмы?

Две дюжины пар глаз уставились на проповедника в сомнении и страхе. Наконец из первого ряда послышался неуверенный девичий голосок:

– Я… мне кажется…

Это была молодая женщина с ребенком.

Брат Сай устремил на нее проникновенный взгляд своих черных, словно бусины, глаз и долго не отводил его, словно оценивая степень ее искренности. Затем тяжело сошел со сцены и направился к ней неуклюжей походкой ожившего пугала. Он подошел вплотную, посмотрел прямо в глаза.

– Да, дитя мое, ты сделала это, – мягко произнес он.

Несколько томительных мгновений брат Сай продолжал неотрывно глядеть в глубины ее зрачков, как будто вел с нею неслышный диалог. Потом вернулся на сцену и принялся лупить кулаком кафедру.

– Неужели вам не стыдно, братья мои? – вопросил он обманчиво вкрадчивым тоном. – Здесь, среди вас, находится юная мать, которая сама совсем еще ребенок. Она познала страх и страдание, она нуждается в жалости и помощи, но она нашла в себе силы сделать то, чего не сделал ни один из вас: поднять глаза и заглянуть в самую сердцевину наступающей Тьмы.

Слушатели смущенно заерзали на деревянных сиденьях.

– Вот теперь я прозреваю истину, – с укором сказал проповедник. – Среди собравшихся здесь в эту ночь есть неверующие, не так ли, друзья? И они сами знают об этом. – Он поднял длинный костлявый палец и обвел им аудиторию. Когда указующий перст на мгновение остановился на Трэвисе, тот почувствовал себя абсолютно голым. Это было ужасно неприятное ощущение, но палец, по счастью, не задержался на нем, а скользнул дальше.

– Похоже, мне недостает силы убеждения, дабы обратить сомневающихся, – скорбно констатировал брат Сай. – Но вам повезло, друзья мои, ибо сегодня здесь присутствует та, что видит Тьму яснее всех других. А с ней другая, та, что понимает в ее природе больше моего. – Он театральным жестом простер руку в сторону изъеденного молью черного бархатного занавеса и согнулся в поклоне, словно пародируя ведущего какого-нибудь популярного телешоу. – Позвольте представить вам сестру Миррим и Малышку Саманту!

Занавес раздвинулся, и на сцену выступила женщина в сопровождении маленькой девочки. Они приблизились к брату Саю, держась за руки, как мать с дочкой, но у Трэвиса при этом возникло удивительное ощущение, будто это не женщина ведет за собой ребенка, а наоборот. Обе они были одеты в одинаковые черные платья из плотной шерсти, странно контрастирующие с матовой серебристо-лунной белизной их кожи. На этом, однако, сходство заканчивалось. Голову женщины венчала копна распущенных огненно-рыжих волос, а взгляд ее изумрудного цвета глаз, казалось, был устремлен куда-то вдаль, в то время как волосы девочки были иссиня-черными, как вороново крыло, а глаза имели отчетливо выраженную фиолетовую окраску. Их не по-детски мудрый и проницательный взор казался неуместным на точеном ангельском личике, напоминающем камеи эпохи Возрождения.

Брат Сай остановился перед женщиной и девочкой и развел руки в символическом объятии, не коснувшись при этом ни одной из них.

– Сестра Миррим обладает великим и необыкновенным даром внутреннего зрения, – сообщил он аудитории громким театральным шепотом. – Скажи, сестра, готова ли ты заглянуть за завесу и поведать собравшимся здесь, что ты увидела? – спросил проповедник и тут же поднял ладонь в упреждающем жесте. – Нет, погоди, не отвечай пока! Сначала должен я поведать, братья, о том, что видения Миррим порой содержат как добрые, так и зловещие предзнаменования. Грядут тяжкие времена, и я боюсь, что вероятнее всего худыми покажутся вам принесенные ею вести. С другой стороны, знания о зле могут иногда обернуться добром в пуках тех, кто не устрашится ими воспользоваться. А вы не устрашитесь, друзья?

Слушатели на трибунах в согласном хоре выразили свою готовность бестрепетно выслушать самые паршивые новости.

– Да будет так, – изрек брат Сай и наклонился к Миррим. – Посмотри же для нас, сестра, – негромко скомандовал он и отступил назад.

Миррим несколько секунд стояла на краю сцены, положив хрупкие и белые, как две голубки, кисти рук на плечи Малышки Саманты. Когда она наконец заговорила, взгляд ее сделался полностью отсутствующим.

– Беда идет издалека, – начала Миррим звучным, напевным голосом, – но расстояние для нее не преграда, а для вас – не защита. Я вижу, как она растет и крепнет, выбрасывая во все стороны свои черные побеги-щупальца, и как тянутся к пылающему сердцу мира ее ненасытные корни, дабы выпить его сияние и насытить необоримой силой свою мрачную сущность. Когда же достигнет Тьма своей цели, высосав все жизненные соки и оставив за собой только пепел и кости, но не утолив до конца своей жажды, взор ее неизбежно обратится на этот мир, беспечный и не подозревающий об уготованной ему участи. – Голос ее изменился, едва не срываясь на крик. – Ужель никто из вас не видит, как расправляют крылья кошмарные порождения Ночи?! Как пробуждается ото сна Бледный Властелин, их повелитель? Облик его ужасен, а сердце холоднее зимней стужи! Но где же герои? Где Сокрушитель Тверди, где Целительница Мечей? Увы, пока я их не вижу. Чу, что это? За Тенью вижу Тень, темнее первой и вдвойне страшнее! – Она запнулась и устало покачала головой. – Нет, не могу… не вижу более… – Панические нотки зазвучали в голосе женщины, в зеленых глазах заметался ужас. – Увы! Увы! Опять прозрело Око, чей взор испепеляет все живое и превращает в прах и головешки!

Сестра Миррим покачнулась, но Малышка Саманта вовремя схватила ее за руку и удержала от падения. Брат Сай двумя гигантскими прыжками преодолел разделяющую их дистанцию и поддержал ясновидящую за плечи.

С трибун послышался надтреснутый старческий голос:

– Я тоже их видел.

Голос принадлежал слепому. Он поднял голову, устремив в сторону подиума невидящий взгляд из-под морщинистых век.

– Что вы видели? – Брат Сай задал свой вопрос достаточно тихим голосом, но слова его словно взорвали напряженную тишину внутри купола.

– Крылатых черных тварей. – Слепой покрепче сжал рукоять трости. – Я не вижу с детства, но в последнее время стал замечать, как они проносятся перед глазами – сгустки мрака, еще более беспросветного, чем тот, которым я наказан. И еще… – Голос старика понизился до хриплого шепота: – Его я тоже видел!

Проповедник посмотрел на него с нескрываемым любопытством. Будто почувствовав на себе его изучающий взгляд, слепец неловко заелозил на шершавом деревянном сиденье.

– Кого вы видели, друг мой? – мягко, почти нежно, спросил брат Сай.

– Его, – испуганно прошептал старик, сжимая трость с такой силой, что костяшки его пальцев побелели. – Бледного Властелина. Я видел его только раз, и эти ночные нетопыри кружили вокруг него. Он был белым, как снег… Ну, мне так показалось, потому что снега-то я уж годков шестьдесят как не видал… Так вот, он сиял во тьме, огромный, свирепый и в ледяной короне. И он смеялся. Надо мной смеялся! – Слепой уронил голову на грудь. – Это было ужасно, ужасно…

– Скажите, неужели уже слишком поздно? – воскликнула вскочившая с места женщина средних лет в жакете и юбке и повторила упавшим голосом, заламывая руки: – Неужели уже слишком поздно сделать что-то, чтобы остановить Тьму?

– Нет, не поздно, – кротко ответил проповедник. – Пока не наступил конец, никогда не поздно что-то сделать. И даже тогда… Да и кто может взять на себя смелость судить, когда он наступит? Бесспорно, Тьма приближается. Но она пока лишь краем затронула этот мир, и если каждый из нас выполнит свой долг, кто знает, удастся ли ей сдвинуться дальше.

– А что это вообще за штука такая? – перебил оратора чей-то резкий, раздраженный голос. – Вот вы все твердите: Тьма надвигается, а что за Тьма, лично мне непонятно!

Трэвис вдруг в ужасе обнаружил, что голос принадлежит ему, а сам он стоит и с вызывающим видом смотрит на проповедника. Надо же так сорваться! Должно быть, это на него атмосфера так подействовала. И вся эта бредятина насчет всеобщей гибели и прочего.

– Я давно ожидала именно этого вопроса.

К удивлению Трэвиса, ответ взял на себя не брат Сай, а маленькая девочка, которую вроде бы звали Самантой. Голос ее звучал мягко, нежно, чуточку картаво, но в нем угадывалась скрытая сила. Она подошла к краю подмостков, стуча по доскам, словно олененок копытцами, подошвами грубых башмаков с застежками на пуговицах. Хотя речь девочки была обращена ко всей аудитории, Трэвис постоянно ощущал на себе ее не по-детски серьезный и проницательный взгляд.

– Главная особенность надвигающейся Тьмы состоит в том, что она единообразна и одновременно многогранна по своей структуре, – начала Саманта под одобрительные кивки присутствующих, едва ли отчетливо понимающих смысл употребляемых восьмилетним ребенком терминов. – Сингулярность Тьме обеспечивает конкретный и единственный источник ее возникновения, а многогранна она в том плане, что любой человек, вступающий с нею в контакт, воспринимает ее воздействие в чисто индивидуальном порядке. – Она обвела аудиторию маленькой ручонкой. – Каждому из вас предстоит своя битва. Поэтому, собственно, вы все здесь и собрались сегодня. Но вы не одни – таких, как вы, много, очень много! Вам придется драться в одиночку, и те сражения, в которых вам доведется участвовать, кому-то, может быть, покажутся мелкими и незначительными на фоне общей беды. Но это не так, поверьте! Каждая маленькая победа, каждое индивидуальное усилие необыкновенно важны, ибо только таким путем можно выиграть эту войну – одержав верх над темными силами в тысячах и тысячах разрозненных поединков. И только от самого человека будет зависеть, сдержит он натиск Тьмы или покорно сдастся на ее милость.

– А как узнать, когда придет твой черед драться? – подал голос дальнобойщик.

Потаенная улыбка скользнула по губам девочки.

– Вы узнаете! – убежденно кивнула она и больше ничего не сказала.

На этом представление закончилось.

– Благодарю вас, друзья, за то что пришли, – сказал напоследок брат Сай, широким жестом недвусмысленно указывая на выход. – Сохраните в памяти видения сестры Миррим и слова Малышки Саманты. И не забудьте, покидая наш храм, пожертвовать от щедрот своих по мере возможности, дабы мы, недостойные, смогли донести послание и просветить души других братьев, таких же, как вы.

С этими словами проповедник спрыгнул с подмостков и занял стратегическую позицию на выходе. В руках у него магическим образом материализовалась широкополая пасторская шляпа, которую он выставил перед собой. Выходящие, протискиваясь мимо, бросали в нее кто пригоршню мелочи, кто смятую купюру. Малышка Саманта, взяв за руку сестру Миррим, увела ее за занавес. Когда полог на мгновение раздвинулся, пропуская их, Трэвис успел мельком заглянуть в тускло освещенный проем. Взгляд был мимолетным, но заставил его растерянно заморгать: ему показалось, что за занавесом снует множество странных фигур очень своеобразной наружности. Вывернутые коленями назад кривые ноги, невероятно длинные и гибкие пальцы на руках, изогнутые лебединые шеи… Что за уроды? Один из них, молодой человек – или старик? – перехватил взгляд Трэвиса и уставился на него неподвижными глазами цвета лесного ореха. Лоб его украшало какое-то непонятное образование, больше всего похожее… на рожки? Но тут полог снова задернули изнутри, и видение исчезло вместе с ясновидящей женщиной и девочкой Самантой. Скорее всего его ввела в заблуждение причудливая игра света и тени в клубящемся дыму, но Трэвис поймал себя на мысли о дельгете, которого видела у себя во дворе миссис Уонита Заблудившаяся Сова.

Он не сразу заметил, что остался один, если не считать проповедника, и заспешил к выходу. Стараясь не встречаться глазами с пылающим фанатичным огнем взором брата Сая, Трэвис сунул руку в карман джинсов, извлек потертую пятидолларовую купюру и бросил ее в шляпу.

– Спасибо, сынок.

Трэвис не ответил. Он наклонил голову и шагнул вперед.

– Твоя битва будет тяжелее прочих, сынок, если, конечно, ты сочтешь нужным в нее ввязаться, – ударил ему в спину голос человека в черном.

Трэвис развернулся на каблуках и с горечью рассмеялся. Правую руку опять кольнуло, и он машинально потер ладонь.

– Вы хотите сказать, что у меня будет выбор? Изъеденную морщинами и временем физиономию брата Сая пересекла стремительная, как удар ножа, усмешка.

– У каждого из нас есть выбор, сынок. Боюсь, ты плохо понял, о чем я все это время толковал. Об этом самом! Трэвис упрямо покачал головой.

– А если мой выбор окажется неверным? – спросил он с вызовом.

– А если твой выбор окажется верным? – прищурился проповедник.

– Но как мне узнать? Как выбрать правильно, когда я порой путаюсь, где право, где лево?

Глаза брата Сая насмешливо блеснули, отражая свет масляной лампы над входом.

– Выбирать все равно придется, сынок. Между Светом и Тьмой. Между рассудком и безумием. Между жизнью и смертью. А победа или поражение будут зависеть от того, какой выбор ты сделаешь.

Трэвис задумался, пытаюсь осмыслить услышанное. Быть может, за личиной наполовину свихнувшегося религиозного фанатика скрывается гораздо больше, чем ему представлялось? Повинуясь внезапному импульсу, он сунул руку за пазуху, достал из внутреннего кармана черную железную шкатулку, которую доверил ему Джек, и протянул проповеднику.

– Видите ли… – промямлил он смущенно. – Дело в том, что человек, который дал мне эту штуковину… По-моему, он тоже чувствовал приближение Тьмы, о которой вы говорили. Может быть… мне кажется, будет правильно, если вы посмотрите…

Брат Сай громогласно расхохотался. Но мгновение спустя смех его умолк, а лицо омрачилось. Он отступил на шаг и спрятал руки за спину, как будто одна лишь мысль о прикосновении к шкатулке внушала ему непреодолимое отвращение.

– Нет, сынок, – покачал он головой, – эта ноша не по плечу таким, как я. Отныне она твоя, и только твоя.

Трэвис разочарованно вздохнул. Он предполагал услышать в ответ нечто подобное, но все равно чувствовал себя незаслуженно обиженным. Что ж, больше ему здесь делать нечего. Он засунул шкатулку обратно в карман и повернулся к выходу.

– Погоди, сынок! – позвал его брат Сай. – Негоже отправляться в дорогу без талисмана. Пусть это мелочь, но она облегчит тяготы пути, поднимет упавший дух и поддержит в трудную минуту, когда кругом темно, а до цели еще шагать и шагать. Держи!

Он сунул руку в шляпу, вынул из складок какой-то маленький блестящий предмет и вложил в правую ладонь Трэвису. Прикосновение холодного металла к горячей коже оказалось неожиданно приятным.

– Спасибо, – кивнул он, не очень, правда, понимая, за что благодарит. – Надеюсь, вы сумеете остановить вашу Тьму, чем бы она ни оказалась.

– Не мою, сынок, не мою, – вздохнул проповедник. – Это наша общая беда, увы…

Трэвис так и не понял, как это случилось. Только что он находился внутри шатра, а секунду спустя вдруг оказался снаружи, хотя мозг его никак не зафиксировал момент перехода. Он разжал пальцы и взглянул на ладонь. Монета. Точнее говоря, половинка монеты – маленький серебристый полумесяц. Неровный край кромки свидетельствовал о том, что она была разломана или разрублена пополам. На лицевой и оборотной стороне виднелись фрагменты чеканки, но разобрать в тусклом свете, исходящем от стен шатра, что там изображено, он так и не сумел.

А в следующее мгновение свет разом потух – как будто кто-то повернул выключатель, – и Трэвис остался один на один с холодной колорадской ночью.

<p>16</p>

Сунув половинку монеты в карман джинсов, Трэвис зашагал вперед, понятия не имея о том, куда направляется. Лунный серп скрылся за облаком, а шоссе, казалось, вело из одного беспросветного туннеля в другой. Но он все равно продолжал идти, ритмично постукивая каблуками сапог по гудрону.

Он успел преодолеть совсем небольшое расстояние, когда вдруг, без предупреждения, ночной мрак озарился ослепительной вспышкой ярчайшего света.

Он повернулся на свет, инстинктивно прикрывая глаза ладонью. Вибрирующие звуки, напоминающие гудение мощного трансформатора, сгустили и наэлектризовали атмосферу вокруг до такой степени, что волосы на руках и шее Трэвиса встали дыбом, как перед грозой. Проклятие! Как же им удалось так быстро его отыскать? Впрочем, догадаться было не так уж и трудно. Поскольку они не получили того, за чем явились в «Обитель Мага», логично предположить, что они продолжили поиски. А из города ведет только одна дорога. Эта.

На миг он замер посреди шоссе, как застигнутый светом фар кролик. Багровый отсвет привлек внимание, и он опустил глаза. Красный камень в рукояти подаренного Джеком стилета сиял тревожным, кровавым блеском. Трэвис снова поднял голову. Свет приближался, неторопливо и плавно скользя над асфальтом. Страх наконец-то помог ему сбросить оцепенение. Он повернулся и бросился бежать. Вскоре легкие загорелись огнем из-за нехватки кислорода. Не обращая внимания на резь, Трэвис упрямо нагнул голову и побежал еще быстрее.

Что-то массивное и прямоугольное замаячило в темноте. Он едва успел вовремя затормозить, чтобы не врезаться. Рекламный щит! Тот самый. Только теперь он смотрел на него с другой стороны, так как днем двигался в противоположном направлении. Служащие ему основанием скрещенные деревянные балки белели в темноте, как кости исполинского скелета. Повинуясь непонятному импульсу, Трэвис обошел щит. Высоко в небе мощный шквал изорвал в клочья серые облака, заслоняющие рогатый полумесяц. Серебристая волна рассеяла мрак и осветила лицевую сторону рекламного щита. Трэвис бросил взгляд и раскрыл рот от изумления.

Сигаретная реклама куда-то исчезла, а на ее месте во всем своем великолепии красовался потрясающий природный ландшафт. Днем Уайлдер сумел разглядеть лишь небольшой его кусочек, и тогда ему показалось, что на картинке изображено светлое время суток. Очевидно, он ошибался, потому что сейчас видел перед собой фантастической красоты ночной пейзаж. Горные пики, подобно зубцам короны великана, величественно вздымались в усеянный мириадами ярких звезд небосвод. Всю панораму озаряло нежное жемчужно-матовое сияние – как будто струящийся с небес лунный свет проникал внутрь изображения, придавая ему неповторимый колорит. Удивительное зрелище завораживало взор своей первозданной свежестью и в то же время казалось невероятно древним, сохранившимся в неприкосновенности от сотворения мира лишь для того, чтобы поразить своей красой случайного прохожего.

В общем и целом рекламный щит выглядел в эти минуты точно так же, как на снимке 1933 года, висевшем в рамке на стене башни в «Обители Мага». Только сейчас Трэвис заметил внизу какую-то надпись, сделанную от руки крупными прописными буквами. Он прищурился и прочел:

ОТЫЩИ СВОЙ РАЙ!

А чуть ниже, буквами помельче:

Шоу спасения брата Сая, 1 м. к сев. от К-Сити

Трэвис с трудом сдержал приступ смеха. Выходит, старый пройдоха уже побывал здесь однажды! Казалось бы, этот факт должен шокировать его, внести разброд в мысли, выбить почву из-под ног. На самом деле после всего, что с ним произошло за неполные сутки, ничего подобного не случилось. Наоборот, если задуматься, в этом можно было даже обнаружить своеобразную, хотя и довольно абсурдную логику.

Внимание его привлекло какое-то едва заметное изменение на щите. Нет, не на щите, а внутри него! Что-то неуловимое, как белый пух одуванчика. И оно… двигалось!

Это было облако. Самое обыкновенное облачко. Оно неторопливо проплыло справа налево над сумрачными вершинами, достигло края изображения и скрылось в деревянной кромке щита. Не веря своим глазам, Трэвис подошел вплотную. Теперь он отчетливо видел, что движутся не только облака. На картине двигалось все! Кроны миниатюрных деревьев раскачивались под порывами невидимого ветра. Серебряную струю игрушечного водопада окутывали у подножия стремящиеся ввысь клубы водяной пыли. И даже звезды, если приглядеться, вели себя как живые: периодически начинали мигать, то вспыхивая, то снова тускнея, и неспешно перемещались по небосводу, следуя по им одним ведомым орбитам.

Каким-то непостижимым образом живописный пейзаж на старом рекламном щите вдруг превратился в окно, позволяющее заглянуть – куда? В другое место? В другое время? Трэвис вспомнил слова сестры Миррим. Или… в другой мир?

Мысли его прервал вибрирующий гул, становящийся громче с каждой секундой. Он повернулся и увидел отблеск белого зарева над подъемом шоссе. Пока он стоял и смотрел, зарево перевалило через гребень и вырвало из мрака окрестности подобно кошмарному рассвету. А в центре и по бокам приближающегося сияния Трэвис уже мог различить зловещие паучьи фигуры преследователей. Он понятия не имел, видят ли они его сейчас и знают ли о его присутствии в «Обители Мага» перед пожаром, но у него в любом случае не осталось сил, чтобы бежать или сопротивляться. Он слишком устал. Кем бы ни были эти монстры, не пройдет и минуты, как он окажется в их власти. У него осталось только одно желание: чтобы они прикончили его быстро и по возможности безболезненно.

– Прости, Джек, – прошептал он, нащупав правой рукой сквозь замшу дубленки доверенную ему другом шкатулку. – Прости меня, старина, за то, что подвел тебя. Но мне некуда больше…

А почему, собственно, некуда? Трэвис снова повернулся и уставился на призывно манящий горный ландшафт на старом рекламном щите. Что, если… Скажете, такого не может быть? На здоровье! Скажете, это безумие? Бога ради! За последние несколько часов он стал свидетелем стольких невозможных и безумных событий, что казалось совершенно естественным попробовать наконец и самому отмочить что-нибудь экстравагантное.

Времени на раздумья не осталось. Гибкие черные фигуры приближались с пугающей быстротой. Трэвис стиснул зубы, помедлил еще полсекунды, потом прыгнул головой вперед…

… и пролетел сквозь щит.

<p>17</p>

– Еще несколько вопросов, доктор Беккетт, и я вас отпущу, – усталым голосом сказал полицейский детектив и перевернул страницу лежащего перед ним на заваленном бумагами столе блокнота.

Грейс переменила позу, устраиваясь поудобнее на жестком деревянном сиденье кресла, в котором просидела уже больше часа, давая следователю показания о трагических событиях в Денверском мемориальном. Когда прибывшие в госпиталь полицейские сообщили, что должны отвезти ее в участок для допроса, она не стала сопротивляться и безропотно села в машину. Так же безропотно она позволила им разжать сведенные судорогой пальцы и забрать револьвер покойного офицера Эрвина. Слава Богу, У них хватило такта не надевать на нее наручники! По до– роге, правда, оба молодых патрульных прониклись к ней симпатией и даже выразили восхищение ее решительными действиями.

– Ублюдку, должно быть, не хватило мозгов с первого раза понять, что он уже отбросил копыта, – заметил, присвистнув, один из парней. – Хотел бы я знать, какой дрянью надо наколоться, чтобы до такой степени ничего не соображать.

– Точно! – поддержал его напарник. – Как говорится, ты их в дверь, они в окно.

Первый коротко хохотнул.

– Ну, этот клиент уже никуда больше не полезет. Спасибо доктору, – кивнул он в сторону Грейс. Второй неожиданно разозлился:

– Жаль, этот убийца полицейских мне не подвернулся! А она молодец, лихо с ним разобралась. – Он повернул голову и ободряюще подмигнул пассажирке сквозь разделяющую их решетку. – Вы все правильно сделали, док, когда кончили этого гада! Вы все сделали в точности как надо!

Грейс ничего не ответила. Стоило ей на миг смежить веки, как перед глазами вновь возникал человек с железным сердцем, и она опять видела мысленным взором, как взрывается его черепная коробка, разбрызгивая во все стороны белые осколки кости, серые ошметки мозга и ярко-алые сгустки крови. Да, она поступила правильно и ни о чем не жалеет. Вот только этим накачанным мальчикам с бычьими шеями, еще не разучившимся получать удовольствие от игры в полицейских и воров, нипочем не узнать и не понять истинной причины ее действий. А сама она им никогда не скажет. Да и что она может сказать? «Прошу прощения, ваша честь, но я застрелила его, потому что считала воплощением Зла». Бред! Если дело дойдет до суда, вряд ли присяжные благосклонно отнесутся к подобным аргументам с ее стороны.

Следователь что-то монотонно бубнил, Грейс старательно слушала и по мере возможности отвечала на вопросы. Как обычно, нервничая или находясь в незнакомой обстановке, она вытянула из-под блузки ожерелье и теперь рассеянно теребила пальцами металлический кулон. Прикосновение к холодному металлу помогало ей сохранять спокойствие. В тесном кабинете было ужасно душно. Свет лампочки под потолком с превеликим трудом проникал сквозь покрытый пылью и грязью плафон, смешиваясь с дымом от сигареты, которую следователь оставил незатушенной в пепельнице. Грейс заметила на столе пластмассовую табличку с его именем и должностью: «Детектив Дуглас Л. Джексон. Что-то подсказало ей, что окружающие обычно называют его Дуг Ей нетрудно было даже представить хозяина кабинета бравым, подтянутым, пышущим здоровьем и энергией выпускником высшей полицейской школы. Но с той поры минуло лет двадцать пять, и за это время детектив набрал столько же фунтов лишнего веса, приобрел разрастающуюся плешь и мешки под глазами. Верхнюю губу Джексона обрамляли жиденькие изогнутые усики, а подбородок и скулы топорщились короткой, с вкраплениями седины, щетиной.

Сжимая ручку мясистыми пальцами, он с профессиональным равнодушием еще раз прошелся по всем пунктам ее показаний. Грейс старалась отвечать как можно короче. Нет, она никогда ранее не встречала подозреваемого в отделении. Да, она уверена в том, что жизни пожилой женщины в инвалидном кресле грозила смертельная опасность. Нет, она не приказывала подозреваемому остановиться перед тем, как открыть огонь. Да, она произвела в общей сложности четыре выстрела. Да, она поступила бы точно так же в аналогичных обстоятельствах.

Наконец детектив Джексон закрыл свой блокнот.

– Благодарю вас, доктор Беккетт. Полагаю, на этом мы можем закончить. – Он встал из-за стола и перекинул через плечо висевшую на спинке стула кобуру. – Я отлучусь на минутку, доложусь начальству по вашему делу. Но вы не волнуйтесь, я не думаю, что вам грозит арест. Пока, во всяком случае.

Грейс судорожным кивком выразила согласие и позволила себе чуточку расслабиться. Господи, неужели эта кошмарная ночь скоро закончится?!

Джексон запер за собой дверь, пообещав скоро вернуться. Замок в двери с лязгом щелкнул, затем послышались тяжелые удаляющиеся шаги по коридору. Грейс бросила взгляд на настенные часы. Почти полночь. Все уложилось в каких-нибудь шесть часов. Всего шесть коротких часов – шесть черточек на циферблате – отделяло ее от встречи в парке со странной девочкой. Решить бы еще, куда пойти, когда ее отпустят. Но только не в госпиталь! Теперь она знала намного больше, чем шесть часов назад. Знала о том, какие твари расхаживают по свету под личиной людей. И это знание уже никогда более не позволит ей вернуться к прежнему занятию, которое она еще недавно считала своим истинным призванием. К тому же нельзя сбрасывать со счетов смертельную опасность, которой она подвергалась, владея тайной. Она была отмечена, и это обстоятельство меняло решительно все в ее жизни.

Дверной замок скрипнул. Грейс вскинула голову. Она не рассчитывала, что Дженсон вернется так быстро, да и шагов его не слышала. В замке заскрежетало – как будто ключ заело в замочной скважине. Потом что-то внутри механизма с хрустом провернулось, и дверь отворилась. Вошедший тут же закрыл ее за собой и повернулся к Грейс. Но это был вовсе не тучный детектив Дуглас Л. Джексон.

Грейс вздрогнула, узнав в визитере темноволосого незнакомца, исподтишка наблюдавшего за ней в госпитале вскоре после смерти – первой – на операционном столе человека с железным сердцем. В тревоге она привстала из кресла, но мужчина успокаивающим жестом остановил ее порыв. Сама не зная почему, она внезапно прониклась к нему инстинктивным доверием. Та же интуиция подсказала Грейс, что этот человек может быть крайне опасен для его врагов, но она в их число не входит.

– Кто вы? – спросила она, откинувшись на спинку кресла.

– Друг, – ответил мужчина.

Он отошел от двери и опустил в карман кусок изогнутой стальной проволоки. Незнакомцу можно было дать на вид лет тридцать пять. Сшитый на заказ дорогой костюм европейского покроя облегал высокую стройную фигуру. Внешность его вызвала у Грейс ассоциацию с бюстом какого-нибудь древнеримского полководца: короткие вьющиеся волосы, гордый прямой нос, полные чувственные губы. Речь высококультурного человека, получившего престижное образование, почти целиком вытравившее все следы едва уловимого акцента.

– Здесь вам угрожает большая опасность, – предупредил он без намека на улыбку.

Грейс вздохнула, вспомнив девочку в парке, и решила, что на сегодня с нее довольно таинственных предсказаний.

– Боюсь, я больше не склонна доверять советам незнакомых людей, мистер, – язвительно сообщила она. Легкая усмешка скользнула по его губам.

– Приношу свои извинения, доктор Беккетт, но я так торопился предупредить вас, что в спешке забыл представиться. Крайне досадное упущение с моей стороны, но все же смею надеяться, что оно не будет способствовать в дальнейшем появлению у вас неоправданных подозрений. – Он протянул руку. – Меня зовут Фарр. Адриан Фарр.

Грейс сделала вид, что не замечает предложенной руки, но Фарр оказался хитрее и не позволил поставить себя в неловкое положение. Ничуть не смутившись, он плавным жестом перевел кисть в боковой внутренний карман пиджака и достал оттуда массивный золотой портсигар – как будто намеревался с самого начала сделать именно это. Вопросительно взглянул на Грейс, испрашивая разрешения, затем, получив молчаливое согласие, извлек сигарету без фильтра, которую прикурил от вмонтированной в портсигар зажигалки. Кольца терпкого ароматного дыма потянулись к потолку, смешиваясь с заволакивающей его сизой пеленой. Сделав несколько затяжек, Фарр аккуратно присел на краешек стола следователя и задумчиво уставился на Грейс. Интересно, что ему от нее нужно?

– Мне ничего от вас не нужно, – сказал он. – А вот вам, доктор Беккетт, когда вы меня выслушаете, может потребоваться моя помощь. Поэтому, собственно, я и счел необходимым последовать сюда за вами.

Скрестив руки на груди, Грейс смерила его скептическим взглядом. Она уже успокоилась и перестала бояться. Несмотря на внушительную фигуру, Адриан Фарр не внушал ей особых опасений. Культурная речь и дорогая одежда произвели на нее некоторое впечатление, хотя она уже начала подозревать, что все это напускное и этот смазливый тип на самом деле репортер какой-нибудь скандальной газетенки, ринувшийся за ней в надежде разузнать подробности о деле ее бывшего пациента с железным сердцем. Детектив Дженсон мог возвратиться в любую минуту, поэтому она мало чем рисковала, согласившись выслушать Фарра. Жестом она дала ему знак продолжать.

– Я принадлежу к одной влиятельной международной организации, – глубоко затянувшись сигаретой, снова заговорил Фарр. – Ее название в данный момент несущественно. Могу только сообщить, что она занимается… ну, скажем, изучением необычных объектов и явлений.

– Вроде людей с сердцами из железа?

– В том числе. И многими другими тоже. Нас интересуют самые разные предметы и события, но в первую очередь те, которые имеют сверхъестественные характеристики, а точнее говоря, не могут быть объяснены ни с научной, ни с логической точки зрения. Целью организации, к которой я имею честь принадлежать, является сбор, обработка и систематизация любой информации такого рода. – Фарр сделал еще затяжку. – Мы ведь серьезные люди, ученые.

– А какое отношение ваши высоконаучные занятия имеют к моей скромной персоне?

– Прямое, доктор Беккетт, уверяю вас! Кстати, мы регулярно опрашиваем людей, ставших свидетелями выходящих за рамки обыденного явлений, и многие довольно охотно делятся с нашими представителями своими наблюдениями. Но в данном случае речь идет совсем о другом. Я с удовольствием побеседовал бы с вами, но на это у нас нет времени. – Он затушил сигарету посреди горы окурков в дешевой керамической пепельнице и наклонился вперед. – Не люблю повторяться, но, видимо, придется. Еще раз предупреждаю вас, доктор Беккетт, что здесь вам грозит смертельная опасность.

Грейс похолодела. В глазах Фарра светилась угрюмая убежденность, придающая дополнительный вес его словам.

– Почему? – только и смогла выдавить она.

– У человека, которого вы застрелили в госпитале, есть сообщники – такие же, как он. Моя организация, доктор Беккет, – продолжал, понизив голос, Фарр, – некоторое время назад получила кое-какую информацию об их существовании и деятельности. С тех пор мы ведем интенсивный поиск, но до сего дня не имели возможности войти с кем-либо из них в непосредственный контакт. Поэтому мы, к несчастью, знаем пока очень мало об их происхождении и целях. Вас же, доктор, несомненно, заинтересует то обстоятельство, что ведущий следствие по вашему делу детектив также принадлежит к их числу.

– К их числу?

– Да. У Дженсона тоже железное сердце, мисс Беккетт!

Грейс в изумлении покачала головой. Нет, такого просто не может быть! Чтобы Джексон, такой серый, невыразительный, такой… нормальный – и вдруг оказался монстром? Ерунда какая-то, честное слово!

Фарр не дал ей времени собраться с мыслями.

– Вам надлежит знать кое-что еще, – снова заговорил он. – Мы не знаем, была ли случайной ваша встреча в госпитале с одним из них. Лично я испытываю по этому поводу большие сомнения. А вот в том, что детектив Дженсон проявляет повышенное внимание к вашей персоне, я никакого случайного совпадения не усматриваю. Ему нужны вы. Вернее сказать, не вы, а ваше ожерелье.

Грейс в недоумении коснулась металлического кулона.

– Мое ожерелье? Уж оно-то здесь точно ни при чем!

– Еще как при чем! – заверил ее Фарр. Он протянул руку, мягко высвободил кулон из ее пальцев и провел ногтем по выгравированным на его поверхности знакам. – Как я уже говорил, информации о природе и целях «железных сердец» у нас маловато, зато мы точно знаем, что они уже не раз проявляли повышенный интерес ко всему, так или иначе связанному с рунами. Если вы не в курсе, позвольте сообщить, что все эти символы на вашем ожерелье как раз и есть руны.

– Руны? – повторила Грейс. Где-то ей уже попадалось это слово. Припомнить бы еще, в связи с чем? – Вроде бы я слышала, рунами иногда пользуются вместо гадальных карт, не так ли?

– Вы правы, но только отчасти, – рассмеялся Фарр. – Правы в том, что некоторые гадалки действительно используют кое-какие символы власти, чье происхождение уходит корнями в древнюю историю норвежских и германских племен. – Он сделал секундную паузу, потом продолжил: – А отчасти – потому что наших приятелей с сердцами из железа эти руны нисколько не занимают. Им нужны другие руны – такие, как на вашем ожерелье, – редкие и неизвестного происхождения.

Грейс задумчиво подергала белокурый локон за ушком. Хотя Фарр скорее всего просто пудрил ей мозги, слова его – по непонятной причине – здорово ее напугали.

– И что мне прикажете теперь делать? – спросила она с неожиданной злостью.

– Прежде всего убраться подальше от детектива Дженсона, – начал Фарр. – Как только покинете участок…

Звук шагов в коридоре заставил его прерваться.

– Но откуда мне знать, что вы меня не обманываете? – прошептала Грейс, глядя на него испуганными, широко раскрытыми глазами.

Из коридора послышались голоса, один из которых принадлежал Дженсону. Вероятно, детектив остановился поболтать с коллегой. Фарр спрыгнул со стола, порылся в кармане, вытащил какой-то предмет и вложил в ее дрожащую руку.

– Воспользуйтесь этим. А когда убедитесь в моей правоте собственными глазами, умоляю вас, убирайтесь отсюда как можно быстрее!

Шаги в коридоре возобновились. Фарр по-кошачьи метнулся к двери, но на мгновение задержался, оглянулся и прошептал на прощание:

– Удачи вам, доктор Беккетт!

Дверь бесшумно открылась и так же бесшумно захлопнулась – только замок слабо щелкнул секунду спустя. Адриан Фарр ушел. Грейс осталась одна. Она разжала пальцы и взглянула на оставленный им прощальный дар. Это был маленький дешевый компас в пластмассовом корпусе – такими иногда пользуются в походах бойскауты. Стрелка компаса подрагивала и отклонялась в разные стороны, но не более чем на несколько градусов от прямой, соединяющей ее с магнитным полюсом Земли. Дверь снова отворилась. Грейс поспешно вскочила и успела засунуть компас в кармашек слаксов. На пороге появилась массивная фигура

Джексона. В руке он держал пачку каких-то документов. На унылой физиономии следователя застыло все то же неизменное выражение беспросветной скуки. Очевидно, он не заметил покидающего его кабинет Фарра.

– Все обвинения против вас сняты, доктор Беккетт, – сообщил Джексон. – Поздравляю. Осталось подписать несколько бумажек, и можете отправляться на все четыре стороны. Кстати, я тут собирался кофейку выпить. Не желаете присоединиться?

– Да-да, благодарю вас, – кивнула она, сглотнув ком в горле. Сейчас, когда Дженсон вернулся, а Фарра уже не было рядом, ей показались вздорными и абсолютно беспочвенными обвинения в адрес следователя. Нет, она не сомневалась в существовании других монстров с железными сердцами, но никак не могла заставить себя поверить, что этот жирный, замученный сверхурочной работой и давно во всем разочаровавшийся полицейский может оказаться одним из них. И все же она будет чувствовать себя спокойней, если прямо сейчас проверит кое-что…

Дженсон, повернувшись к ней спиной, снял с подставки электрическую кофеварку и разлил содержимое в два бумажных стаканчика. Грейс украдкой достала из кармашка компас и незаметно направила на детектива. Стрелка указывала строго на север. Невыразимое облегчение разлилось по всему ее телу. Уже не сомневаясь ни в чем, она просто так, из озорства, вытянула руку и еще раз направила компас на широкую спину следователя.

Стрелка бешено завертелась вокруг оси.

Грейс в ужасе взирала на нее остановившимся взглядом. Стрелка между тем постепенно прекратила вращение и указывала теперь только в одном направлении. Правда, оно почему-то не совпадало с расположением Северного магнитного полюса, зато точно совпадало с прямой, проходящей через центральную часть грудной клетки детектива Джексона.

– Ну вот и славненько, – прогудел тот, поворачиваясь к Грейс и протягивая ей стаканчик с кофе. – Сейчас мы с вами кофейку попьем, потом распишетесь где положено и домой поедете баиньки.

Она спрятала руку с компасом за спину, а другой приняла у него стаканчик с горячим напитком, молясь в душе, чтобы Дженсон не заметил, как сильно она дрожит. Но тот, похоже, давно привык не обращать внимания на окружающих. Грейс стиснула челюсти, чтобы не сорваться и не закричать.

– Между прочим, доктор Беккетт, – начал детектив, в чьих заплывших свинячьих глазках впервые мелькнул проблеск живого интереса, – вы не скажете, откуда у вас такое оригинальное ожерелье?

<p>18</p>

В любом процессе, в любой цепочке больших или малых изменений рано или поздно наступает момент, занимающий порой долю секунды, когда все, что произошло раньше, и все, что еще только должно произойти, находится в идеальном равновесии, как балансир, установленный на опоре строго в центре тяжести. Стоит отступить чуть назад, как неизбежно начинает доминировать хорошо знакомое прошлое. Но стоит продвинуться хоть на миллиметр вперед, как баланс изменяется в другую сторону, и ты начинаешь скользить, как с ледяной горы, навстречу неизвестному – все быстрее и быстрее, уже не в состоянии контролировать бег событий. Равновесие это крайне неустойчиво и, однажды нарушившись, почти никогда не восстанавливается. Поэтому, шагнув назад, часто теряешь шанс когда-нибудь сделать шаг вперед. Но и шагнув очертя голову вперед, почти наверняка лишаешься надежды на возвращение к прежним устоям и правилам игры.

Роковой вопрос прозвучал. Напускное безразличие детектива Джексона никак не вязалось с голодным блеском его пустых и равнодушных дотоле глаз.

И в этот миг, сама о том не подозревая, Грейс Беккетт оказалась средоточием центра тяжести установившегося между прошлым и будущим хрупкого равновесия. За те несколько секунд, что она стояла посреди кабинета, сжимая в руке стаканчик с кофе, перед ее мысленным взором промелькнула бесконечная вереница картин ее жизни – как случается иногда с людьми в минуты смертельной опасности. В основном это были эпизоды, связанные с отделением экстренной помощи, – моменты суматохи и хаоса, позволявшие ей с головой окунуться в работу и ни о чем больше не думать. Под фальшивый смех Морти Андервуда распахиваются автоматические двери, и в приемный покой сплошным потоком начинают поступать увечные и раненые. А вот она сама – склоняется над каждым новым пациентом, шепчет успокаивающие слова, снимает боль, прогоняет страхи, накладывает швы искусными пальцами хирурга. И забывает на время, врачуя раны других, о своих собственных душевных ранах.

У нее еще оставалась возможность вернуться. Вернуться обратно в госпиталь, к прежней упорядоченной жизни, которую она с таким трудом выстроила. И для этого ей нужно всею лишь дать Джексону то, чего он добивается. Грейс почти не сомневалась, что следователь, заполучив ожерелье, отпустит ее.

– Ясно. Она ему ни к чему. Он попросту забудет о ее существовании. Тем более совет директоров Денверского мемориального не намерен предавать огласке «инцидент» с железным сердцем пациента. И ей тоже можно будет не вспоминать о толстом полицейском с осколком холодного металла в груди вместо живого человеческого сердца. Она представила себя в больничном коридоре: уверенную, подтянутую, контролирующую обстановку – одним словом, полновластную королеву в своих владениях. А вот и Леон Арлингтон. Облокотился на регистрационную стойку и смотрит, как она приближается, своими добрыми, чуточку сонными карими глазами…

Леон?

Но откуда в ее видении взялся Леон, если бедняга лежит сейчас в одной из металлических ячеек морга? Милый старина Леон: Он так долго работал с мертвыми, что сначала стал в чем-то на них походить, а теперь вот и сам заделался трупом. Почему же тогда он живой и глядит на нее?

Видение замедлилось, как при съемке «рапидом». Все вокруг нее начало разворачиваться с томительной неторопливостью, отчего картинка исказилась и стала плоской, подобно кадру на экране обычного телевизора. Леон открыл рот, порываясь что-то сказать. но до ушей Грейс донесся лишь невнятный клекот. Ее охватило смятение. Не может здесь быть Леона Арлингтона!

А ведь он пытается сообщить ей то же самое! И точно – клекочущие звуки внезапно обрели смысл и сложились в понятные человеческие слова:

– Это все понарошку, Грейс…

И вдруг все исчезло – как будто кто-то повернул выключатель. Перед ней снова стоял детектив Дженсон. Грейс запаниковала. Она не знала, сколько прошло времени, и боялась, что следователю покажется подозрительным ее неестественно долгое молчание. Но тот вел себя спокойно и по-прежнему не сводил глаз с ее ожерелья. Вероятно, ее транс длился одну-две секунды, не более. Грейс глубоко вздохнула, собрала волю в кулак…

… и переступила грань.

Обворожительно улыбнувшись, Грейс старательно разыграла удивленное недоумение.

– Не понимаю, что вас могло заинтересовать в этой старой безделушке, детектив? – сказала она со смешком, коснувшись кулона.

Мясистое лицо Джексона расплылось в довольной ухмылке.

– Видите ли, доктор Беккетт… Эти знаки на ней. Они… э-э… несколько необычны. – С этими словами он подался вперед и наклонил голову, чтобы получше их рассмотреть.

Грейс действовала не раздумывая. Одним движением она выплеснула обжигающий кофе из стакана прямо в лицо следователю. Вскрикнув от неожиданности, тот зажмурился, попятился назад, вломился спиной в шкаф с документами и плюхнулся на пол. Шипя от боли, он схватился дрожащими руками за обваренную физиономию, на глазах принимающую цвет панциря извлеченного из кипятка омара. Грейс не преминула воспользоваться моментом. Она рванулась вперед, выхватила из кобуры под мышкой у детектива его служебный револьвер и так же стремительно вернулась на прежнее место. Дженсон успел вытянуть руку и попытался схватить ее, но реакция была запоздалой, и пальцы его сомкнулись вокруг пустого места. Он вскочил и бросился за ней, но застыл как вкопанный, услышав щелчок взводимого курка. Грейс коротко усмехнулась, крепко сжимая в руке удобную, точно по ладони, рукоятку оружия. Надо же, как она быстро научилась обращаться с этими смертоносными игрушками!

– Какого черта вы себе позволяете?! – возмущенно закричал Дженсон, пялясь на нее из-под быстро опухающих красных век. – Здесь все-таки полицейский участок, а не балаган!

– Я знаю, кто вы такой, – процедила она сквозь зубы.

Дженсон на мгновение застыл в неподвижности, потом вдруг сразу, без перехода, начал преображаться. Метаморфоза была столь стремительной и бесповоротной, что потрясенная этим зрелищем Грейс едва не выронила револьвер. Сонное, брюзгливое выражение в мгновение ока слетело с его лица, как сброшенная маска. Теперь оно выражало лишь мстительную злобу, а глаза светились неприкрытой ненавистью.

– Как? – прошипел следователь. – Как ты могла узнать, сучка?!

Вместо ответа Грейс бросила ему детский компас. Он упал на пол у ног детектива. Стрелка пришла в движение и завертелась со страшной скоростью. Захрипев от ярости, Дженсон с отвращением впечатал хрупкий механизм каблуком в линолеум.

– Тебе все равно от нас не уйти! – заговорил он, выплевывая угрозы, словно порции яда. – Мне плевать, кто ты такая и откуда у тебя ожерелье, но я тебе гарантирую, что мой хозяин не успокоится, пока не заполучит его. Когда он о нем услышит, то ни перед чем не остановится – даже если снять его с тебя придется вместе с головой!

– В таком случае надеюсь, он никогда о нем не услышит, – парировала Грейс.

Дженсон в гневе зарычал и напрягся, как перед прыжком. Грейс направила ствол прямо ему в лоб.

– Я знаю, как убивать тебе подобных, – бесстрастно сообщила она. – Я уже сделала это однажды и готова повторить. Выстрел в грудь тебя не остановит, а вот пара пуль в башку – это как раз то самое, что доктор прописал.

– Ты не посмеешь меня убить! – возразил, кипя от бессильной злобы, Джексон. – Я полицейский офицер, а здесь полицейский участок. Прикончишь меня – будешь до конца жизни гнить за решеткой. Если только тебя раньше не поджарят на электрическом стуле.

– Ничего, я готова рискнуть, – усмехнулась Грейс. Гримаса ненависти перекосила физиономию следователя, но он так и не решился сдвинуться с места.

– Что ты собираешься со мной сделать? – спросил он.

Краем глаза она уловила тусклый блеск металла. Не оборачиваясь, протянула руку и нащупала на письменном столе пару наручников.

– А ты угадай, – посоветовала она.

Держа на мушке голову Джексона, Грейс заставила его сесть в кресло и взять наручники, мысленно поражаясь металлическим командным ноткам в собственном голосе. Она отдавала приказы с такой уверенностью, как будто занималась этим с самого рождения. Детектив подчинился всем ее распоряжениям. Не прошло и минуты, как он снова сидел за столом, трясясь от гнева, прикованный к подлокотникам массивного кожаного кресла.

– Тебе ни за что отсюда не выбраться! – прохрипел он.

– Может, поспорим? – усмехнулась Грейс.

Поросячьи глазки Дженсона почти полностью закрылись, но в них полыхнула вдруг такая нечеловеческая злоба, что у нее на миг перехватило дыхание. Голос его понизился до зловещего шепота.

– Беги, Беккетт, беги! Беги так быстро, как только сможешь. Но знай, что тебя это не спасет. В конечном итоге он все равно тебя найдет! – По телу детектива пробежала крупная дрожь. – Он всегда находит тех, кого хочет найти!

Ужас сковал горло и грудь Грейс. Невозможно было представить, сколько отвратительных преступлений на совести этого человека и какому дьявольскому искушению поддался он, согласившись заменить свое живое человеческое сердце на кусок железа. На мгновение она даже испытала чувство жалости. Но лишь на мгновение. Когда-то, быть может, он заслуживал жалости, но лишился права на нее вместе с сердцем. Потому что детектив Дуглас Л. Джексон умер, перестав быть человеком, а мертвецов, как хорошо знала доктор Беккетт, жалеть бессмысленно.

Держа револьвер в правой руке, левой она сгребла со стола пачку бумаг, смяла их в комок и приказала следователю открыть рот. А чтобы тот не заартачился, приставила дуло к виску. Дженсон проявил благоразумие и широко раскрыл пасть. Грейс ловко впихнула туда бумажный ком. Детектив недовольно замычал, демонстрируя достаточную эффективность импровизированного кляпа. Больше ей здесь нечего было делать. Настало время сматывать удочки.

Перед уходом она склонилась над ним и прошептала на ухо:

– Можешь передать своему драгоценному хозяину, кем бы он ни был, мой прощальный совет. Пусть хорошенько подумает, прежде чем начнет за мной охотиться. В эту игру можно играть и вдвоем!

Держа руку с револьвером в кармане слаксов, Грейс на цыпочках подошла к двери. Приоткрыла ее, высунула голову и огляделась по сторонам. Коридор был пуст. Она вышла и аккуратно затворила за собой дверь. С бьющимся, как пойманная птица, сердцем она зашагала вперед. Быстро, но не настолько, чтобы вызвать подозрение у встречных полицейских. Если повезет, пройдет несколько минут, прежде чем кто-нибудь обнаружит прикованного к креслу Дженсона. Кроме того, он сам говорил, что его начальник распорядился выпустить ее. Значит, дежурный на выходе вряд ли удивится, увидев ее покидающей участок. Остается только сохранять спокойствие и вести себя естественно.

Свернув за угол, Грейс столкнулась с молодой женщиной в полицейской форме. Она поспешно извинилась, холодея от страха и почти не сомневаясь, что та заметила оттягивающий карман револьвер. Но полицейская лишь приветливо улыбнулась и заверила, что все в порядке, после чего отправилась дальше. Навстречу Грейс попались еще несколько сотрудников участка, и каждый раз ей начинало мерещиться, что они разглядывают ее с повышенным вниманием. А потом в голове возникла и вовсе дикая мысль: что, если в этом участке железное сердце бьется в груди не только у Дженсона, но и у других? И чем дольше она об этом думала, тем правдоподобней выглядела эта нелепая идея. Усилием воли она подавила эмоции и заставила себя идти спокойно.

Коридор вывел ее в центральный офис участка. Здесь стоял такой шум и гвалт, что Грейс поначалу растерялась. Не меньше дюжины полицейских сидели за заваленными бумагами столами и с загнанным видом пытались одновременно разговаривать по телефону, допрашивать подозреваемых, подбадривать свидетелей и успокаивать потерпевших. Еще несколько человек в форме занимались тем, что регулировали поток посетителей. Но растерянность быстро прошла, и Грейс сообразила, что эта неразбериха ей только на руку. Ловко лавируя в толпе, она пробралась к выходу, и никто не обратил на нее ни малейшего внимания! Открыв тяжелую створку дверей, она незаметно выскользнула в ночь. Свежий холодный воздух наполнил легкие и освежил голову. Спустившись по ступеням, она направилась вниз по улице. Похоже, ей все-таки удалось улизнуть!

За спиной взревел двигатель. Грейс в тревоге обернулась и увидела стремительно приближающийся к ней автомобиль. Машина, визжа покрышками, затормозила всего в паре футов от нее. Но это был не патрульный полицейский экипаж, а элегантный черный седан. Не успела она опомниться и решить, что делать дальше, как дверца со стороны водителя распахнулась и какой-то мужчина выскочил из кабины. В тусклом свете уличных фонарей Грейс узнала холеное породистое лицо Адриана Фарра.

– Прошу садиться, доктор Беккетт, – сказал Фарр, придерживая дверцу.

Изумленно уставившись на него, она открыла было рот, но ученый снова заговорил первым, отвечая на невысказанный вопрос:

– Детектива Джексона обнаружили. Он уже успел сообщить сослуживцам о ваших действиях и бегстве. Не пройдет и минуты, как они бросятся за вами в погоню.

Грейс недоверчиво покачала головой.

– Вам-то откуда все это известно? – с подозрением спросила она.

Фарр предупреждающе поднял руку.

– Умоляю вас, доктор Беккетт, только не сейчас! У нас не осталось времени на выяснение отношений! – Голос его, как и прежде, звучал культурно и вежливо, хотя на этот раз в нем угадывались повелительные нотки, несколько уязвившие самолюбие Грейс, но заставившие ее прислушаться к доводам Фарра. – Вы возьмете мою машину. Если вам удастся выбраться из города, можете отправляться куда вам вздумается. Они до вас уже не смогут добраться.

– А как насчет Джексона?

В глазах ученого блеснула сталь.

– О нем можете не беспокоиться. Я лично позабочусь о том, чтобы детектив не доставил вам больше никаких хлопот.

В мягкой и одновременно властной манере Фарр завладел ее рукой, проводил к машине и помог устроиться на водительском сиденье. Оставленный включенным двигатель тихонько урчал.

Перед тем, как захлопнуть дверцу, ученый наклонился к

Грейс.

– Возьмите это, – сказал он, протягивая ей что-то маленькое и прямоугольное, – и при первой возможности постарайтесь со мной связаться.

Дверь закрылась, отрезая от окружающего мира уютный салон автомобиля и сидящую внутри него женщину. Она взглянула на вложенный Фарром в ее ладонь предмет. Это была визитная карточка из плотной мелованной бумаги с короткой надписью на лицевой стороне:

«ИЩУЩИЕ»1-800-555-8294

Грейс несколько раз перечитала надпись, пытаясь понять, что она может означать, пока ее не вывел из оцепенения голос Фарра.

– Поезжайте, доктор Беккетт, – крикнул он. – Скорее!

Она инстинктивно повиновалась и нажала на акселератор. Седан рванулся вперед с такой скоростью, что Грейс буквально вдавило в кожаное сиденье. Крепче сжав баранку, она восстановила контроль над машиной. Проносясь сквозь ночь, она несколько раз посматривала в зеркальце заднего обзора, чтобы хоть так проститься с покидаемым ею миром, но тонированные стекла седана не позволили ей даже этой малости. Поверхность зеркала отражала лишь мрак за спиной да ее собственное бледное лицо с затравленным, растерянным взглядом.

<p>19</p>

– Спасибо за покупку, всегда рады видеть вас снова, – скороговоркой пробубнил мутноглазый парнишка на бензоколонке. Он не глядя протянул Грейс сдачу и принялся яростно тереть грязной тряпкой автомат по продаже газированной воды.

«Уж этот мою физиономию в жизни не опознает!» – с какой-то маниакальной веселостью подумала она, решив про себя, что никогда больше не станет сетовать на невнимательное обслуживание. Оглядев залитый светом люминесцентных ламп интерьер бензозаправочной станции, Грейс скользнула взглядом по пиктографическим указателям и остановилась на обозначающем, по ее мнению, дамскую комнату. Она толкнула стальную дверь и оказалась там, где рассчитывала. Заправив обратно под блузку рунное ожерелье, она несколько раз плеснула в лицо холодной водой из-под крана и, за неимением расчески, пригладила влажными пальцами растрепавшиеся волосы. Раз уж она вступила в конфликт с Законом, разумней будет выглядеть презентабельной гражданкой, а не разыскиваемой полицией преступницей. В голове мелькнула здравая идея. Грейс заперла дверь изнутри, достала из кармана револьвер Джексона и тщательно протерла ствол и рукоятку бумажными полотенцами. Оторвала от ролика еще несколько ярдов бумажной ленты и завернула в них оружие. Потом засунула сверток на самое дно мусорной корзины. Открыла дверь, спокойно прошла через торговый зал и вышла наружу. Брошенный сквозь стеклянную витрину взгляд окончательно рассеял ее сомнения: парень, заливавший ей в бак бензин, продолжал с тупым остервенением надраивать все тот же автомат.

Грейс юркнула в кабину и захлопнула дверцу. Она еще не выехала из Денвера, хотя уже добралась до самой окраины города. Теперь последний этап: отъехать подальше и затеряться в глуши. Она включила зажигание. На глаза попался белый прямоугольник – визитная карточка Адриана Фарра. Грейс взяла ее в руки и снова прочла две короткие строчки. «Ищущие». Наверное, это название той самой организации, к которой он принадлежит. Ученое сообщество, как он утверждал. Знать бы еще, кто они на самом деле и зачем им понадобилось прилагать столько усилий и идти на такой риск, чтобы помочь ей? Пока она могла опираться только на объяснение самого Фарра – впрочем, вполне логичное и правдоподобное. Если они действительно изучают аномальные явления, появление Грейс, пусть даже невольное, в центре недавних событий не могло не вызвать самого пристального внимания с их стороны. К тому же Фарр говорил, что он и его коллеги уже довольно давно наблюдают за появившимися среди людей монстрами с сердцами из железа.

Грейс сунула визитку в кармашек и вырулила со стоянки на трассу. Как только она отыщет безопасное место, где ее не сцапает полиция, так сразу позвонит по указанному на карточке телефону. Во-первых, чтобы поблагодарить за помощь, хотя благодарность служила скорее предлогом, чем главной причиной ее желания как можно быстрее связаться с «Ищущими». Грейс догадывалась, что ее неизвестные покровители знают об этих тварях гораздо больше, чем намекал Фарр. Теперь, когда она тоже узнала об их существовании, Грейс не могла отрешиться от мыслей об их нечеловеческой сущности и страшной опасности для всего человечества, которую представляли собой эти носители квинтэссенции Зла. Она могла бы даже чем-то помочь «Ищущим», внести свою лепту в их исследования. Но прежде ей необходимо было получить максимум информации о происхождении и намерениях монстров, а также выяснить, каким непостижимым образом их тела продолжают функционировать после замены обычного сердца на металлическое. В конце концов, Грейс была неплохим хирургом. Она привыкла производить вскрытия и почти не сомневалась, что сумеет во всем разобраться, если заполучит в свое распоряжение хотя бы одного мертвого кадавра с железным сердцем. Внезапно она почувствовала лихорадочное возбуждение. Ею овладела жажда деятельности. Быть может, со временем она тоже сумеет сделаться Ищущей…

Седан мчался по пустынной автотрассе. Огни большого города остались позади. Легкая улыбка скользнула по губам Грейс. В порыве озорства она почти до отказа придавила акселератор. Двигатель послушно взревел, и машина понеслась с удвоенной скоростью, в клочья разрывая мощными фарами ночной мрак.

Время как будто тоже ускорило свой бег вместе с автомобилем. Грейс и опомниться не успела, как сумеречный равнинный ландшафт за тонированными стеклами сменился на горный. Отвесные скалы и остроконечные пики все теснее обступали дорогу. Их черные силуэты отчетливо вырисовывались на фоне усеянного множеством звезд неба. Свет фар то и дело выхватывал из темноты каменистые осыпи и нагромождения валунов на обочинах петляющего двухполосного серпантина. Первоначально Грейс вовсе не собиралась забираться в горы, но, раз уж так получилось, возвращаться назад на патрулируемые полицией магистрали не имело смысла. К тому же манящая притягательность горных вершин уже успела подействовать на нее, и Грейс Беккетт не стала противиться этому зову.

Она плохо представляла себе, где находится, но не испытывала беспокойства по этому поводу. Лишь бы убраться как можно дальше от города! И ночная тьма все так же стремительно обтекала корпус автомобиля, смыкаясь за капотом, словно кильватерная струя за кормой корабля.

Он появился так неожиданно, что Грейс заметила его лишь в самый последний момент.

Она с силой надавила на тормоза. Седан резко остановился. Кузов занесло, и только предусмотрительно накинутый ремень безопасности спас ребра Грейс от столкновения с баранкой. Она приникла к лобовому стеклу. Свет фар на мгновение выхватил из мрака увенчанную рогами морду и отливающую серебром темную шерсть. Животное тенью метнулось через дорогу и скрылось в темноте. Олень! Грейс с облегчением вздохнула. Слава Богу, она успела вовремя затормозить. Только сбитого оленя ей не хватало!

Она снова нажала на акселератор и поехала дальше. Лишь через минуту до нее наконец дошло, почему силуэт убегающего животного показался ей таким странным. Никто ведь не станет отрицать, что олень, расхаживающий на двух ногах, – сравнительно редкое зрелище. Грейс недоуменно покачала головой. Должно быть, от недосыпа померещилось. У интернов-практикантов, сутками дежуривших в отделении экстренной помощи, тоже порой случались галлюцинации.

– Ты устала, Грейс, – произнесла она вслух. – Ты очень устала. Так и разбиться недолго!

Она бросила взгляд на вмонтированные в приборную панель часы. Почти три утра. От Денвера ее отделяло уже порядочное расстояние. Пожалуй, можно без опаски прикорнуть на часок-другой. Да и что ей остается? Управлять автомобилем в таком состоянии – чистейшее безумие!

Прямо по ходу, неподалеку от обочины, показалось какое-то заброшенное строение. Перед ним простиралась довольно большая и ровная площадка. Сойдет. Грейс сбросила скорость, свернула с трассы и притормозила у приземистого мрачного здания с выбитыми стеклами. Широко зевнув, повернула ключ зажигания и потянулась к выключателю фар.

Смутное беспокойство заставило ее задержать руку. Она выглянула в окно и еще раз оглядела строение, показавшееся ей вдруг до боли знакомым. Нет, не может быть! Что-то звякнуло у нее на груди. Пальцы нащупали через ткань блузки металлический кулон ожерелья. Безотчетно повинуясь внезапно возникшему неодолимому влечению, она открыла дверцу и выбралась из машины.

Холодный ветер проникал под одежду и ерошил волосы невидимой дланью. Грейс поежилась. Ничто не нарушало ночной тишины. Старое полуразрушенное здание, частично освещенное автомобильными фарами, зловеще чернело на фоне звездного неба, таращась на нее мертвыми глазницами пустых окон.

Какой слепой случай, какая прихоть судьбы, какой причудливый всплеск подсознания заставили ее этой ночью выбрать единственную из всех дорог, ведущую к этому проклятому месту? Теперь она точно знала, где находится. Здесь все началось. Здесь она впервые узнала, что в мире существует Зло.

Странноприимный дом Беккетта для детей-сирот.

Грейс подошла поближе. Сейчас казалось невероятным, что все ее детство – десять долгах лет – прошло в этих стенах. Но слов из песни не выкинешь. Ее даже нашли неподалеку – всего в нескольких милях от приюта. Маленькая девочка, лет трех, бродила совсем одна по горному склону. Какие-то сердобольные личности привели ее в приют, где девочку записали под христианским именем Грейс и дали фамилию Беккетт – в честь спонсора и основателя этого богоугодного заведения. Именно здесь она начала учиться врачевать чужие раны.

Большая часть крыши обрушилась внутрь во время пожара. Чудом уцелевшие в рамах осколки оконного стекла щербато скалились на мир, хищно поблескивая в лунном свете. Кто-то потрудился отодрать с одной стороны прибитый к стоякам парадного деревянный щит. Теперь он косо висел на вывернутых гвоздях, лишь тенью своей преграждая доступ к двери. Она тоже пострадала при пожаре, о чем свидетельствовали обугленные шрамы ожогов. Да и все здание ныне являло собой опустевшую оболочку – вроде сброшенной змеиной шкуры, почти ничем не напоминая о некогда гнездившемся внутри Зле. Едва уловимый запах гари ощущался в воздухе и сейчас, спустя столько лет, но пожар был лишь последним звеном в цепочке событий. Задолго до него не раз слышалось в этих стенах зловещее уханье сов и тянулись из мрака чьи-то костлявые руки.

Голос за спиной заставил Грейс вздрогнуть и вернуться к реальности.

– Могу я чем-нибудь помочь, дитя мое?

Она судорожно глотнула воздух – как ныряльщик, вернувшийся на поверхность после затянувшегося погружения, – и резко обернулась. Ударивший в лицо свет фар заставил ее прищуриться. Грейс не слышала его приближения и не понимала, откуда взялся этот похожий на воронье пугало высоченный старикан в черном сюртуке и брюках старомодного покроя, мешком сидящих на его скелетоподобной фигуре. Он стоял, наклонив голову и глядя на нее блестящими глазками цвета обсидиана, странно контрастирующими с изрытой множеством морщин пергаментной кожей лица.

– Кто вы? – прошептала она, частично догадываясь, не успев закончить вопрос, каким будет ответ. Было в этом старике с его нелепым костюмом, вышедшим из моды еще в прошлом веке, и исполненным древнего знания и мудрости взглядом нечто такое, что сразу напомнило Грейс о встреченной в парке девочке с фиолетовыми глазами.

Длинными костлявыми пальцами незнакомец коснулся широких полей своей черной пасторской шляпы и склонился перед ней в шутовском поклоне.

– Меня зовут Сай, – сообщил он скрипучим голосом, вызывающим ассоциацию с насквозь проржавевшим подшипником, в который добавили каплю масла. – Брат Сай, с вашего позволения. Поставщик веры, торговец спасением, пророк Апокалипсиса. К вашим услугам, леди!

– З-здравствуйте, – растерянно пролепетала Грейс, не в состоянии переварить столь необычное представление за один прием. Она машинально посмотрела вниз, на свою раскрытую ладонь, но узрела в ней не визитную карточку, а лишь лучик лунного света. Да и тот, просочившись сквозь пальцы, метнулся в сторону и куда-то пропал. В попытке скрыть замешательство она выпалила первое, что пришло в голову: – А я Грейс. Грейс Беккетт.

Брат Сай рассеянно кивнул с таким видом, будто он либо уже в курсе, либо ему попросту наплевать. Взгляд его скользнул мимо Грейс и остановился на покрытой копотью и сажей бетонной скорлупе бывшего приюта.

– Тяжек и мрачен гнет прошлого над этим местом, – задумчиво произнес он. – Вы ведь тоже это чувствуете, не так ли?

– Да, – призналась Грейс после паузы, потому что так оно и было.

Брат Сай коснулся пальцами обгоревших досок.

– Даже огонь и время не могут заставить дерево забыть. Память о былом зле навсегда въедается в самую его сердцевину.

Грейс стиснула руки на груди. Откуда им столько известно? Им обоим: этому карикатурному проповеднику в нелепом одеянии и хрупкой маленькой девочке с кукольным личиком?

– Кто вы? – снова прошептала она умоляющим тоном. Физиономия брата Сая растянулась в улыбке, больше похожей на оскал, – пугающей и озорной одновременно.

– Мы те, кто мы есть и кем были всегда. Странствуем там, куда забросит судьбой, и поступаем так, как подсказывает наша природа. А ты можешь ответить, кто есть кто, дитя мое?

Душевное состояние Грейс и крепнущее чувство отстраненности от всего, что она прежде считала незыблемой реальностью, позволили ей почти проникнуть в смысл туманных слов проповедника. Она отвернулась и окинула задумчивым взором развалины приюта.

– Неужели нам так и не дано освободиться от прошлого?

– Увы, дитя мое, – грустно прозвучал за ее спиной голос брата Сая. – Мы не в силах изменить прошлое. Это прошлое создает и изменяет нас. Не будь прошлого, мы все обратились бы в тусклые тени, не имеющие ни формы, ни содержания. – Он надолго замолчал, потом заговорил опять: – Ты не можешь изменить прошлого. Ты не можешь изменить будущего. Но запомни мои слова, дитя мое: ты одна из тех, кому по силам изменить настоящее!

Грейс нашла глазами обгоревшую дверь. Что встретит она за ней, если откроет? Сухие стебли чертополоха, усеявшего обуглившиеся балки и стропила своими мелкими, как крупицы золы, семенами? Или маленькую девочку в разорванной ночной рубашонке, дрожащую от страха и холода в темном углу? Настоящее или прошлое? Она не знала ответа/

– Так найди же его! – эхом отозвался в ушах скрипучий шепот проповедника. – Отвори дверь и войди! Иначе ты так никогда и не узнаешь, что лежит за ее порогом.

– Я не смогу! – Грейс в ужасе отпрянула назад, но в душе ее уже зародилась и расцвела твердая решимость последовать совету брата Сая. Одновременно возникла и укрепилась уверенность в том, что ее появление здесь не было совпадением или игрой случая, а было предопределено с самого начала.

Что-то маленькое и блестящее легло ей в ладонь. Грейс сжала пальцы и ощутила холод металла.

– Талисман на память, – пояснил брат Сай. – Пустячок, конечно, но в дороге может пригодиться. Храни его, дитя, и помни мои слова. – Голос проповедника сделался еле слышен, словно доносился откуда-то издалека. – Открой дверь и знай, что ты можешь…

Окончание фразы унесло порывом ветра. Она знала, что осталась одна. С отчаянно колотящимся в груди сердцем Грейс шаг за шагом приближалась к двери. Она никогда не думала, что возвращение домой может оказаться таким тяжелым испытанием. Подошла вплотную, взялась за черную от копоти дверную ручку и даже испытала мимолетное разочарование, не получив ожога или электрошока. Просто холодная сталь и ничего более. Задержав на секунду дыхание, она повернула ручку и толкнула дверь. Скрипнув ржавыми петлями, дверь распахнулась.

Первым ощущением Грейс стал кромешный мрак. В голове мелькнула мысль, что больше ее здесь ничего и не ждет. Лица ее внезапно коснулось что-то холодное и влажное, потом еще и еще раз. И тут она поняла, что это такое: в отраженном свете автомобильных фар плясали крошечные белые пушинки, оседая на ее руках, волосах, одежде. Снег! Чистый, искрящийся, прекрасный! Блистающее в лучах облако снега вырвалось из дверного проема и завертелось вокруг нее.

После всего, что случилось с Грейс, метель внутри покинутого приютского корпуса оказалась последней каплей, переполнившей чашу ее выносливости. Она покачнулась, теряя сознание. Снежная пелена затуманила взор, разбойничий посвист вьюги громом отдавался в ушах. Прошлое ушло в небытие вместе с настоящим. Не было больше ни тьмы, ни света. Один только снег. Легкий вздох сорвался с губ Грейс, сразу сгустившись облачком пара в ледяном воздухе. Как будто сквозь вату до слуха ее донесся звук захлопнувшейся за спиной двери.

А потом она провалилась куда-то вперед, в пустоту, наполненную холодной, безупречной белизной.

<p>20</p>

Адриан Фарр закончил осмотр выгоревших внутренностей бетонной коробки строения и вышел наружу, прикрывая лицо от жалящих укусов колючего морозного ветра. Черный вертолет поднялся с двухполосного шоссе и устремился ввысь. На секунду машина зависла над развалинами, и пилот в прозрачной кабине помахал рукой на прощание. Потом вертолет, подобно стрекозе, резко взмыл в небо, набрал скорость и вскоре скрылся за вершинами окружающих долину гор. Удаляющийся рокот винтов растворился в стылом утреннем воздухе, и в мире снова воцарилась тишина.

Фарр опустил руку и подошел к припаркованному рядом с бывшим сиротским приютом – если верить обнаруженной ученым полуразбитой вывеске – седану. Вчерашний элегантный наряд Ищущего уступил место рыбацкой экипировке: толстым шерстяным штанам и теплому свитеру. Засунув руку в бардачок, Адриан отключил замаскированный маяк-передатчик. Они поймали сигнал вскоре после рассвета и сразу вылетели, но он еще до посадки понял, что опоздал. Фарр прошел по следам мисс Беккетт, тянувшимся от автомобиля и кое-где затоптанным оленьими копытами, до двери. Дальше следы обрывались. Он тщательно обыскал здание, но не нашел ничего, кроме обугленных головешек и высохшего чертополоха. Такое впечатление, будто она растаяла в воздухе. Но Адриан давно понял, что люди просто так никогда не исчезают. Как правило, они отправляются куда-нибудь… в другое место.

Он вынул из кармана сотовый телефон, нажал кнопку и поднес трубку к уху. Отозвался вежливый мужской голос.

– Я нашел машину, – без предисловий сообщил Фарр.

Голос на другом конце линии задал какой-то вопрос.

– Нет, – покачал головой Адриан, – никаких следов объекта не обнаружено. Да я, признаться, и не рассчиты-вал. – Он выдержал паузу и сделал глубокий вдох, прежде чем произнести следующую фразу: – По моему мнению, мы имеем дело с аномалией первой степени.

Собеседник Фарра надолго замолчал, потом заговорил снова, тщательно подбирая слова.

– Да, вы меня правильно расслышали, – подтвердил Адриан с ноткой раздражения в голосе. – Первая степень, с очень высокой вероятностью. Трансгрессия в иномир.

Опять длительная пауза. Когда невидимый абонент возобновил диалог, голос его, прежде ровный и спокойный, дрожал от возбуждения.

– Безусловно, – кивнул Фарр. – И немедленно вышлите сюда группу экспертов с аппаратурой. Пусть попробуют зафиксировать признаки энергетического выброса или взаимопроникновения, потому что визуально я ничего обнаружить не смог.

Получив подтверждение, Адриан выключил телефон и убрал его на место. Осмотрелся по сторонам. Под серо-голубым осенним небом колыхались на ветру заросли высокой пожухшей травы. Чудесный пейзаж! Мелькнула шальная мысль задержаться здесь, побродить по окрестностям, но он не мог себе позволить расслабиться. Слишком много дел. Его уже ждали в Лондоне, в штаб-квартире Организации, с подробным докладом. Все усилия обнаружить и локализовать объект с железным сердцем, известный под именем детектива Джексона, закончились полным фиаско. Зато можно было считать несомненной удачей изъятие оперативной группой из морга Денверского мемориального госпиталя тела другого объекта. Кроме того, в распоряжении Фарра имелись сделанные скрытой камерой четкие фотографии ожерелья Грейс Беккетт. Он надеялся, что собранных улик будет достаточно для подтверждения его гипотезы об аномальном явлении первой степени. Для Адриана такое подтверждение означало бы не только признание и высокую оценку его личных заслуг, но и возможное повышение. Явления третьей степени – неподтвержденные слухи о появлении пришельцев из иных миров – встречались сплошь и рядом. Аномалии второй степени – непосредственные наблюдения очевидцами объектов и явлений внеземного происхождения – попадались значительно реже и подтверждались тщательно задокументированными свидетельствами. Но за всю пятисотлетнюю историю существования Ищущих было зафиксировано не больше дюжины аномальных явлений первой степени: прямого контакта с представителями чужого мира.

Фарр вдохнул глоток свежего холодного воздуха. В душе ученого смешалось множество эмоций: от радостного возбуждения, связанного с только что сделанным эпохальным открытием, до тревоги за судьбу Грейс Беккетт, оказавшейся волей судьбы вне его досягаемости. К ним примешивалось еще и острое чувство зависти к этой удивительной женщине, на чью долю выпало испытать то, что он всегда мечтал испытать сам: трансгрессию в иномир.

Адриан покачал головой и рассмеялся. Ну прямо как ребенок! Нашел то, о чем всю жизнь мечтает каждый из Ищущих – конкретное доказательство существования связи Земли с другими мирами, – а ему все мало! Он забрался в автомобиль и включил зажигание.

Вырулив на обочину, Фарр задержался, пропуская допотопный школьный автобус грязно-белого цвета. Водитель, чья фигура смутно темнела за исцарапанным до непрозрачности лобовым стеклом, помахал ему рукой в знак благодарности. Он помахал в ответ. Дребезжащий автобус промчался мимо. Адриан выехал на шоссе и покатил в противоположном направлении. Несколько секунд спустя внимание его привлек старый деревянный рекламный щит по правую сторону от дороги. Поверхность щита покрывал свежий слой серой краски, несколько банок из-под которой валялись рядом в траве. Скоро на него наклеят новый рекламный плакат. Фарру с грустью подумалось, что и его жизнь в чем-то схожа с судьбой этого щита. Выполнил свое предназначение, сменил имидж, получил новое задание и приступил к выполнению. Быть может, нечто подобное испытывает и тот, кто странствует по чужим мирам?

Мимолетная улыбка тронула губы Ищущего.

– Удачи вам, доктор Беккетт, – прошептал он.

Урча двигателем, седан увеличил скорость и устремился вниз по шоссе, оставив позади опустевший рекламный щит.

<p>ЧАСТЬ ВТОРАЯ</p> <p>ЗЕЯ</p>
<p>21</p>

Трэвис моргнул.

Он стоял посреди лесной чащи. Это было первым, что бросилось ему в глаза. Затем он обратил внимание на просачивающийся меж белесыми стволами деревьев рассеянный свет. Покачал головой и поправил очки в металлической оправе. Как странно! Только что была ночь, а сейчас уже светает. И откуда взялся снег, запорошивший мерзлую землю? Что произошло?

Процесс мышления сильно затрудняло неумолчное жужжание где-то в глубинах черепной коробки. Трэвис встряхнул головой и несколько раз глубоко вдохнул холодный сырой воздух, насыщенный ароматом хвои и горных ледников и показавшийся ему удивительно приятным на вкус. На миг он даже решил, что очутился в заповедном лесном массиве к северу от Кастл-Сити. Но только на миг. Потому что деревья, которые он поначалу принял за эспены, при ближайшем рассмотрении выглядели иначе. То есть внешне они походили на них, но были гораздо выше и раскидистее обычных эспенов. Да и кора их в значительно большей степени отливала серебром. Изредка попадавшиеся среди них хвойные деревья уходили кронами на недосягаемую высоту и были такими же прямыми и стройным, как корабельные сосны, вот только Трэвис никогда прежде не замечал, чтобы кора у корабельных сосен имела столь отчетливо выраженный красный оттенок. Так куда же он, черт побери, попал?! Но тут туман в голове окончательно рассеялся, и он разом припомнил все: шоу спасения, слова брата Сая, зловещие фигуры преследователей в ослепительно белых лучах света и…

Он стремительно развернулся, всерьез рассчитывая увидеть за спиной залитый лунным светом участок горного серпантина. Но рекламный щит имел, по всей видимости, лишь одностороннюю проходимость, поэтому Трэвис не обнаружил ни парящего в пространстве «окна» в прямоугольной деревянной раме, ни заасфальтированного дорожного покрытия в непосредственной близости от себя. Он закружился на месте, слепо шаря руками по воздуху, начал метаться в разные стороны, потом в отчаянии бросился бегом сквозь чащу, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветви. Выход должен быть где-то здесь! Но его окружали одни только деревья незнакомых пород, равнодушно тянущиеся к небу голыми заиндевевшими сучьями.

Это место могло находиться где угодно, только не в штате Колорадо.

Наконец он так устал и запыхался, что вынужден был остановиться и перевести дыхание. У него закружилась голова. Легкие жгло огнем от нехватки кислорода в разреженной атмосфере высокогорья. Чтобы не упасть, Трэвис обеими руками обхватил ствол эспена – или его дальнего родственника – и прижался к гладкой коре.

– Ну и дела! Не ожидал, признаться, отыскать в такой глухомани общество для совместного завтрака, – прозвучал за его спиной глубокий рокочущий бас. – Впрочем, нежданные встречи тем и приятны, что их не ждешь. Надеюсь, путник, ты не откажешься разделить мою скромную трапезу?

Трэвис в изумлении обернулся.

Говорящий сидел на корточках перед небольшим костерком в полудюжине шагов от него. Возраст его не поддавался определению, хотя по некоторым признакам можно было догадаться, что он уже далеко не молод. В ниспадающих на плечи длинных темных волосах поблескивала седина. На выдубленном солнцем и ветром лице выделялись твердо очерченный рот и глаза, цвет которых в точности совпадал с неяркой голубизной зимнего неба над головой. Но более всего поразило Трэвиса его одеяние: серая домотканая шерстяная рубаха до колен, подпоясанная широким кожаным ремнем, и желто-коричневые штаны в обтяжку. Наряд завершали высокие кожаные сапоги и накинутый на плечи плотный темно-синий шерстяной плащ, застегнутый на горле узорчатой серебряной пряжкой.

В целом облачение незнакомца чем-то напоминало костюмы актеров, за представлением которых Трэвис наблюдал однажды во время традиционного фестиваля средневекового искусства, проводимого каждое лето на одном из туристических ранчо неподалеку от Каста-Сити. Эти ребята частенько забредали по вечерам в «Шахтный ствол», чтобы пропустить кружечку-другую, и привлекали публику своими экзотическими нарядами кавалеров, рыцарей, разбойников, трубадуров, королев и придворных дам. Только вот одежда странника почему-то не очень походила на маскарадный костюм. Уж больно она была поношенной, не-броской, покрытой дорожной пылью и грязью, да и выглядела чересчур… настоящей, если угодно.

Головокружение Трэвиса сменилось тревогой. Если отчаянный прыжок сквозь рекламный щит действительно перенес его в другое место, удаленное от Кастл-Сити настолько, что даже деревья здесь совсем не такие, как в горах Колорадо, то черт его знает, кто тут может встретиться на узкой дорожке? Он с подозрением уставился на незнакомца. А вдруг это какой-нибудь сбежавший из психушки шизик, разыскиваемый полицией преступник или даже маньяк-убийца?

Странник усмехнулся, словно прочтя мысли Уайлдера, и вновь заговорил звучным и чистым, как зов охотничьего рога, голосом:

– Тебе нечего опасаться, друг! Клянусь, что среди всех живых тварей, с коими можно столкнуться в здешних лесах, я наиболее безвреден. – Радушным жестом он указал на место у костра. – Я вижу, ты совсем замерз, путник. Садись рядом и согрейся. Что может быть дурного в такой безделке?

После всего, что с ним случилось, Трэвис без труда выдал бы с ходу не меньше дюжины вариантов. Но он и на самом деле изрядно озяб. Руки совсем закоченели, а ног он вообще не чувствовал. Пожалуй, будет благоразумнее внять уговорам этого странного типа. Все лучше, чем замерзнуть до смерти.

Приблизившись к костру, Трэвис плюхнулся на толстый ковер из опавших сосновых игл и протянул к огню руки. Вскоре по жилам растеклось блаженное тепло, и он перестал дрожать. Незнакомец без лишних слов поднял длинную деревянную ложку и помешал варево в котелке, подвешенном над костром на треножнике из свежесрубленных жердин. Потом наполнил до краев две деревянные миски и протянул одну из них Уайлдеру вместе со второй ложкой.

– Большое спасибо, – выдавил тот.

Странник молча кивнул и принялся за еду. Трэвис, поколебавшись, зачерпнул ложкой из миски немного варева и поднес ко рту. Мгновение спустя он уже пожирал содержимое с волчьей жадностью, не замечая, что обжигает себе язык и нёбо. Похлебка оказалась восхитительной на вкус и потрясающе пахла благодаря какой-то приправе из трав, которую он отродясь не пробовал. После первой же ложки в нем проснулся зверский аппетит. Ничего удивительного, ведь прошли почти сутки с тех пор, как он ел в последний раз.

Поставив наконец на землю опустевшую миску и чувствуя, как разливается по всему телу сладкая истома, Трэвис сыто зажмурился и не сразу заметил, что незнакомец наблюдает за ним. Нет, точнее будет сказать – изучает! Ему сразу стадо как-то неуютно под внимательным, пристальным взглядом этих бледно-голубых глаз, казавшихся намного старше их обладателя.

Но тут странник весело подмигнул Трэвису, и ощущение дискомфорта мгновенно прошло.

– Не бойся, друг, – сказал он. – Пускай мой взор не так остёр, как у других, но служит мне исправно. Не важно, что в тебе я разглядел, куда важнее то, чего не видел. Душа твоя чиста, в ней нету места Злу, и потому тебя зову я другом, каким, надеюсь, ты останешься и впредь.

Завершив эту тираду, он собрал посуду, тщательно протер пригоршней мягких сосновых иголок и сложил в котелок, который, в свою очередь, засунул в заплечную котомку. Потом снова обратился к Трэвису:

– Законы гостеприимства не дозволяют хозяину приставать к гостю с докучными вопросами на пустой желудок. Но завтрак наш закончен, и я не вижу причины, почему бы нам не представиться друг другу.

Трэвис открыл было рот, но странник жестом остановил его.

– Постой, друг мой, не торопись, в сем важном деле без кружки мэддока никак не обойтись. Хоть повстречались мы в краю глухом и диком, негоже все же нам приличий не блюсти.

Трэвис прикусил язык. Интуиция подсказывала ему, что странно одетый и вычурно изъясняющийся незнакомец не из тех, кому стоит противоречить без настоятельной необходимости. А тот тем временем снял с догорающих углей костра маленький жестяной чайник и разлил горячую темную жидкость в две глиняные кружки. Трэвис обратил внимание, что правую руку его гостеприимного компаньона плотно облегает черная кожаная перчатка, в то время как левую тот оставил непокрытой. Это показалось ему странным – как, впрочем, и многое другое в его манерах и поведении.

Взяв предложенную кружку, Трэвис с сомнением посмотрел на черную, как смола, жидкость. Он никогда не слышал названия «мэдцок», но напиток по цвету и консистенции подозрительно напоминал обычный кофе. Лишь пригубив кружку и отхлебнув маленький глоток, он понял, что это нечто совершенно иное. Мэддок превосходил черный кофе горечью, но пился гораздо лучше благодаря богатому ароматическому букету и восхитительному привкусу молотых орехов. А по воздействию на организм вообще оставлял кофе далеко позади. Трэвис ощутил это на себе почти сразу. В желудке потеплело, как после порции виски, а в мозгах прояснилось. Он недоверчиво покачал головой, чувствуя себя уже не усталым и разбитым после бессонной ночи, а наоборот – хорошенько выспавшимся и бодрым. Изумленно заглянув в кружку, он в два глотка допил остаток напитка.

Незнакомец со смехом поднял свою кружку и основательно приложился. Затем коротко поклонился и произнес официальным тоном:

– Мое имя Фолкен. Фолкен из Малакора. Занятие мое – странствующий бард. По праву и призванию.

Трэвис глубоко вдохнул и тоже поклонился.

– Меня зовут Трэвис Уайлдер, – сказал он, остро ощущая свою неуклюжесть и неадекватность в сравнении с церемонным представлением Фолкена из Малакора, и на миг запнулся, подбирая приличествующие случаю слова: – Не знаю точно, кто я по призванию, но занятие мое в настоящий момент – содержатель салуна. По праву покупки, – добавил он на всякий случай.

– Салун? – в недоумении нахмурился бард.

– Ну да, салун, – кивнул Трэвис. – Это нечто среднее между баром и пабом. – По выражению лица Фолкена он увидел, что тот не врубается, и продолжил перечень аналогов: – Кабак. Таверна. Корчма.

– А-а, так ты корчмарь! – прояснилась физиономия барда. – Что ж, корчмарь – занятие старинное и достойное уважения. По крайней мере в этой стране.

Трэвис смущенно пожал плечами, испытывая в душе непонятную гордость. Раньше ему и в голову не приходило, что его занятие заслуживает столь лестной характеристики.

Фолкен опустил кружку.

– Думаю, не ошибусь, предположив, что ты, друг Трэвис, родом не из здешних мест? – заметил он. Трэвис растерянно почесал подбородок.

– Трудно сказать… – замялся он; контрвопрос напрашивался сам собой, и хотя задавать его, учитывая обстоятельства, было полнейшим безумием, Уайлдер знал, что рано или поздно ему все равно придется искать на него ответ. – А где, хотелось бы узнать, находятся эти самые здешние места? – решившись, наконец выпалил он.

К его удивлению, вопрос не показался барду смешным или идиотским. Он задумчиво оглядел собеседника и спокойно поведал о том, что в данный момент оба они находятся в Зимней Пуще – обширных и древних лесных угодьях, протянувшихся на множество лиг к северу от Эриданского доминиона.

– Эриданский доминион? – повторил Трэвис, ощущая противный холодок в груди от этих незнакомых названий.

Фолкен подался чуть вперед, глядя на него с внезапно проснувшимся любопытством.

– Совершенно верно, – подтвердил он. – Эридан – это один из Семи доминионов, расположенных в северной части материка Фаленгарта.

Уайлдер с понимающим видом кивнул, хотя на самом деле давно перестал что-либо понимать.

– Ясненько… – протянул. он, чтобы скрыть замешательство и выиграть время для формулировки следующего вопроса, задать который он страшился еще сильнее, чем предыдущие. Но деваться было некуда, и он спросил, изо всех сил стараясь сохранять беззаботный вид: – Кстати, а как вообще называется весь этот мир в ваших краях, друг Фолкен?

Вопрос словно повис в воздухе, и Трэвис вдруг почувствовал, как его опять начинает знобить. Бард в изумлении приподнял бровь, но все же снизошел до ответа:

– Зея, разумеется, как же еще?

Слова его поразили Уайлдера, как удар молнии. Выходит, пролетев сквозь рекламный шит, он очутился не просто в другом месте, но в другом мире! Так вот о чем говорила сестра Миррим, когда выступала в шоу спасения! Он мучительно искал другое объяснение, но не находил его. Незнакомые деревья, чистейший воздух, шутовской наряд Фолкена… Все складывалось в логически безупречную цепочку.

Этот мир не был его Землей!

Одновременно с осознанием этого непреложного отныне факта в голове мелькнула еще одна мысль, заставившая Трэвиса Уайлдера задрожать в паническом ужасе. Он ведь так и не нашел в лесу ничего, хоть отдаленно напоминающего рекламный щит, связывающий этот горный склон с окрестностями Каста-Сити!

Как же тогда, скажите на милость, он сможет вернуться домой?

<p>22</p>

Что-то твердое и теплое ткнулось в руку Трэвиса. Он машинально сжал пальцы. Глиняная кружка с мэддоком. Благодарно кивнув, он поднес ее к губам и сделал несколько глотков. Удивительный напиток снова произвел на него поистине магическое воздействие: по жилам разлилось тепло, в голове прояснилось, а паника отступила, хотя на душе по-прежнему было муторно. В глазах сидящего рядом с ним Фолкена читалось откровенное беспокойство.

– Тебе нехорошо, Трэвис Уайлдер?

Тот потряс головой, прогоняя остатки тумана в мозгу. Что может ответить на такой вопрос человек, за одну ночь потерявший лучшего друга, дом и весь свой мир?

– В обморок не упаду, если ты это имеешь в виду, – буркнул он.

Бард, видимо удовлетворенный ответом, упер локти в колени, обхватил руками подбородок и задумался, изредка почесывая скулу. Когда он наконец заговорил, трудно было понять, обращается он к Трэвису или просто рассуждает вслух.

– Так вот загвоздка в чем: ты из другого мира! Что ж, слыхивать мне доводилось о таком, хотя, признаюсь, сам не ожидал с живым примером я воочию столкнуться. Не буду отпираться я и в том, что чужака в тебе почуял сразу. И дело тут не в облачении твоем и странной речи, а совсем в другом. Иного мира на челе твоем печать, как белую ворону в черной стае, поверь мне, друг, издалека видать.

С помощью мэддока мыслительные способности Трэвиса более или менее пришли в норму, и он умудрился даже слабо рассмеяться.

– Белая ворона, говоришь? – повторил он. – А ты знаешь, когда я тебя увидел, друг Фолкен, то подумал о тебе примерно то же самое! Только я тогда еще не знал, что это твой мир, а не мой. – Все еще дрожащей рукой он поставил рядом пустую кружку. – Ну ладно. Раз уж я действительно попал в чужой мир, у меня остался только один, последний, вопрос: что я здесь делаю?

– Хороший вопрос, на который я бы тоже не прочь узнать ответ, – откликнулся бард. – Вот что я тебе скажу, Трэвис Уайлдер. Скоро рассветет, а я рассчитывал выйти сегодня пораньше, потому что путь мой далек и долог. И все же, думается мне, время на то, чтобы выслушать твою историю, не окажется потраченным напрасно. Если, разумеется, ты пожелаешь поделиться ей со мною.

Несмотря на все его странности, было в Фолкене нечто такое, что позволяло Трэвису чувствовать себя в его обществе легко и непринужденно. Вдобавок ко всему, кроме барда, у него на данный момент не имелось ни единого друга во всем мире. Этом мире, во всяком случае. От тоски и одиночества в горле образовался ком. Он сделал над собой героическое усилие и сглотнул.

– Хорошо, друг Фолкен, – кивнул он. – Быть может, тебе удастся найти всему этому разумное объяснение, потому что я точно ни хрена не понимаю.

Пока он излагал в подробностях события минувшей ночи, макушки деревьев из серебристых сделались золотистыми в лучах взошедшего светила. Рассказ в немалой степени облегчил Трэвису душу – как будто, поделившись с другим, он переложил на его плечи и часть давившего на нее груза. Он честно поведал Фолкену все, умолчав лишь об одном – сам толком не понимая, почему так поступил. Возможно, воспоминание об этом эпизоде было слишком тревожащим, слишком интимным, если можно так выразиться… Как бы то ни было, он не стал говорить своему новому знакомцу о том, как Джек в последний момент схватил его за руку и как ее охватило огнем, словно от удара молнии.

Фолкен слушал внимательно, лишь изредка прерывая рассказчика, чтобы уточнить значение тех или иных незнакомых слов, – таких, как «грузовик» или «телефон». Выслушав печальное повествование до конца, бард долгое время пребывал в безмолвном раздумье. Тишину нарушали лишь потрескивающие в угасающем костерке угли да напевный посвист ветра в ветвях деревьев.

– Думается мне, – нарушил он наконец молчание, – что друг твой, именуемый Джеком Грейстоуном, был в некотором роде чародеем.

– Чародеем?! – воззрился на него Трэвис, раскрыв рот от изумления.

– Именно так, – кивнул Фолкен. – Судя по твоему рассказу, во всем, что произошло, определенно замешаны магические силы. И направлены они были против твоего друга. Кроме того, чародеи, как правило, обожают всякие старинные вещи – точь-в-точь как Грейстоун. Не берусь утверждать наверняка, но мне такое толкование кажется вполне похожим на истину.

Трэвис хотел было возразить, но передумал. Да и какие, собственно, аргументы мог он предложить? Более того, чем дольше он размышлял, тем убедительнее выглядела предложенная бардом «магическая» версия. По крайней мере она достаточно исчерпывающе объясняла все известные ему факты. Не то чтобы он верил в магию… С другой стороны, он не стал бы категорически утверждать, что совсем не верит в нее. Как уже неоднократно случалось на жизненном пути Трэвиса Уайлдера, он в очередной раз никак не мог определиться и сделать выбор.

– А не взглянуть ли нам на твою шкатулочку, – предложил Фолкен. – Вдруг что-то прояснится?

Трэвис сунул руку за пазуху. Пальцы его сомкнулись на прохладном металле. Джек предупреждал, чтобы он не смел ее открывать, но тогда он действительно подвергался огромной опасности и это требование выглядело вполне разумным.

Сейчас, однако, его никто больше не преследовал, враги, кем бы они ни были, остались в другом мире, и Трэвис уже не ощущал необходимости соблюдать запрет. Вдобавок им внезапно овладело жгучее любопытство. Он достал шкатулку и положил на землю между собой и Фолкеном. В утреннем свете она производила самое обыденное впечатление, мало чем отличаясь, скажем, от простого портсигара. Выгравированные на крышке и по бокам символы сливались с поверхностью и были едва различимы. Секунду помедлив, Трэвис быстрым движением сбросил крючок и откинул крышку.

Внутри лежал камешек.

Маленький и идеально круглый, как алебастровый шарик, камешек легко уместился бы в кулаке. Его зеленовато-серую поверхность испещряли разноцветные крапинки.

Трэвис разочарованно застонал.

– Галька, мать ее! – выругался он. – Что же это получается? Выходит, я все это перенес ради какого-то вшивого куска гальки?!

Он протянул руку и взял камешек. И с первого прикосновения ощутил, что за его невзрачным видом скрыто куда больше, чем ему показалось вначале. На ощупь он был скользким, как от смазки, но следа на коже не оставлял. Трэвис повертел камень и вскоре заметил, как вспыхивает радужным сиянием его тусклая поверхность, когда ее касаются солнечные лучи. Чем дольше он смотрел на него, тем крепче убеждался в том, что никогда прежде не держал в руках ничего более прекрасного. Он с неохотой протянул камень барду.

– Взгляни, друг Фолкен.

К удивлению Трэвиса, тот решительно покачал головой и даже спрятал руки за спину, как будто боясь поддаться соблазну.

– Прости, друг Трэвис, но я не стану к нему прикасаться, – сказал он. – Джек Грейстоун отдал его тебе, и только тебе одному. И мнится мне, что негоже отдавать его в чужие руки, а в мои тем паче!

Не очень уловив смысл отказа Фолкена, Трэвис пожал плечами, еще немного полюбовался камнем, потом уложил его обратно в шкатулочку и с непонятным сожалением захлопнул крышку. Казалось кощунством убирать с глаз долой такую непостижимую красоту. Не прошло и минуты, как ему нестерпимо захотелось вновь ощутить маслянистое прикосновение к коже безупречно гладкой поверхности камня, почувствовать его тяжесть в ладони. Он потянулся к шкатулке, чтобы достать его, но так и не сделал этого, потому что бард поднялся и принялся засыпать землей тлеющие угли костра. Затем уложил чайник и кружки в свою дорожную котомку и крепко затянул веревку на горловине.

– Засиделись мы с тобой, друг Трэвис, – заметил Фолкен, озирая, прищурившись, нависшее над лесистыми склонами небо. – Пора в дорогу, пока погода позволяет. В это время года с отрогов Железных Клыков такие бури приносит, причем безо всякого предупреждения, что света белого не взвидишь. – Он искоса взглянул на Уайлдера. – Мой путь лежит на юг, в Кельсиор. Королевство захудалое, но я надеюсь там кое с кем повидаться. Путешествие займет несколько дней, и я не стану возражать, если ты ко мне присоединишься. Собственно говоря, я настоятельно рекомендую тебе поступить именно так, ибо на много лиг в окрестности нет ни села, ни города, ни крепости. Во всяком случае, тех, где за последнюю тысячу лет еще сохранились обитатели, – добавил бард, рывком вскидывая котомку на плечо.

Трэвис поспешно схватил шкатулку и вскочил на ноги. Им вновь овладела паника; Одно дело попивать кофеек – или как там его? – и вести обстоятельную беседу с Фолкеном, и совсем другое – двинуться вместе с ним неведомо куда. В конце концов, рекламный щит выбросил его именно на этот горный склон, и если он сейчас отправится бродяжничать по чужому, незнакомому миру, бог весть, сумеет ли он отыскать это место снова?

– Погоди минутку, Фолкен, – поспешно заговорил Уайлдер. – Ты ведь так и не ответил на мой последний вопрос. На кой хрен меня сюда занесло? А заодно скажи, если знаешь, как мне вернуться домой?

Бард печально покачал головой.

– Прости, друг Трэвис, но из уст моих ответа дождешься ты, боюсь, увы, не скоро. Но ежели ты, отбросивши сомненья, пойдешь со мною, то в пути, надеюсь, отыщем вместе ключ мы от загадки. Ты можешь верить мне или не верить, но мнится мне, однако, не случайно с тобою встретились мы в этой глухомани.

Паника сменилась недоумением.

– О чем это ты, Фолкен? – удивленно спросил Уайлдер. Взгляд барда затуманился.

– Судьбы богиня, дав обет безбрачья, и день, и ночь за прялкою сидит, следя за тем, чтоб втуне не пропал пусть самый крошечный обрывок ее пряжи. Любой огрех она пускает в дело, порой такие выводя хитросплетенья, что в узелке единственном сокрыты деяния и участь миллионов. – Легкая усмешка заиграла на губах Фолкена. – Держи глаза открытыми, мой друг, и мы с тобой, ручаюсь, все узнаем!

С этими словами он повернулся и зашагал вниз по склону, уверенно пробираясь между стволами. Трэвис уставился ему вслед. Что делать? Как поступить? В глубине души он понимал, что выбора у него нет, но какое-то мальчишеское упрямство мешало ему безоговорочно признать этот неоспоримый факт. Жизнь снова заставляла его подчиниться обстоятельствам и плыть по течению. Именно это и бесило Трэвиса, заставляя сопротивляться до последнего. В конце концов он все же сдался, сунул руки в карманы и с угрюмым видом поплелся вслед за Фолкеном.

<p>23</p>

Весь день Трэвис тащился по пятам за Фолкеном сквозь дебри окутанной ледяным безмолвием Зимней Пущи.

Его одолевало великое множество вопросов. Как далеко до Кельсиора? Что это за люди, с которыми собирался повидаться бард? И сможет ли кто-нибудь из них помочь ему найти дорогу домой? Увы, ему так и не представилось случая узнать ответ хотя бы на один. Фолкен задал такой темп, что Трэвис едва успевал угнаться за ним по усеянной корнями и кочками мерзлой почве. Пыхтя и задыхаясь, карабкался он по кручам, скатывался, спотыкаясь, в заметенные снегом лощины и овраги. Несмотря на свои длинные ноги и преимущество в возрасте, он вынужден был признать, что его спутник оказался куда лучшим ходоком. В продолжение первого дневного перехода лес практически не менялся. Структуру его по-прежнему составляли главным образом не-эспены, перемежающиеся редкими купами не-сосен. Ближе к полудню, однако, Трэвис отметил появление нового вида: вечнозеленого кустарника с голубоватой хвоей, перистые ветви которого усеивают мелкие жемчужного цвета ягоды. Соблюдая последовательность, он решил окрестить его не-можжевельником.

Солнце тем временем поднялось над вершинами деревьев и все выше карабкалось по синему небосводу. Светило здешнего мира, как и все прочее, имело свои отличительные особенности. Оно выглядело крупнее земного солнца, но уступало ему в яркости. Исходящие от него лучи несли достаточно света, но придавали всему своеобразный тусклый оттенок наподобие краске на лаковом покрытии картин кисти мастеров эпохи Возрождения. Трэвис не сразу, но все-таки вспомнил, где и когда ему довелось увидеть нечто похожее. Это случилось несколько лет назад в Кастл-Сити во время частичного солнечного затмения. Луна ненадолго закрыла собой часть солнечного диска, и озаренные солнцем поверхности приобрели благородную окраску старой бронзы. Потускневшее сияние светила как будто состарило разом все вокруг и наложило отпечаток старины даже на абсолютно новые вещи. Точно как в этом мире.

Временами, с гребня очередного холми, Трэвису удавалось разглядеть сквозь редколесье отдаленную горную гряду, протянувшуюся темной полосой через весь горизонт от края и до края. Хотя большая часть неба была безоблачной, над кинжально острыми пиками горной цепи постоянно нависали мрачные грозовые тучи. От этих гор словно исходила некая безымянная угроза, порождающая в душе Уайлдера тягостные предчувствия. Оставалось только радоваться втихомолку, что Фолкен вел его не к ним, а в противоположном направлении.

Ближе к вечеру он разминулся с бардом.

Кряхтя от напряжения, Трэвис преодолел трудный подъем и выбрался на скалистый гребень. Наклонился вперед и оперся руками о колени, переводя дыхание. В животе громко забурчало – от вкусной похлебки, съеденной рано утром у костерка, остались одни воспоминания. Сколько еще, интересно, им предстоит пройти, прежде чем Фолкен соблаговолит сделать привал и – Трэвис очень на это надеялся – сообразит что-нибудь пожрать? Отдышавшись, он поднял голову и поискал глазами фигуру барда, имевшего скверную привычку уходить вперед, не дожидаясь отставшего спутника.

Фолкена нигде не было видно. Трэвис стал растерянно озираться по сторонам, но его окружал один только молчаливый лес без признаков жизни. Разом утратив самообладание, он сложил ладони рупором и отчаянно закричал:

– Э-эй, Фолкен! Фолкен, ты где?!

– Да не ори ты так, дубина! – прошипел прямо ему в ухо чей-то рассерженный голос.

Трэвис едва из кожи вон не выпрыгнул от страха и неожиданности, но вопить перестал. Резко обернувшись, он с несказанным облегчением увидел Фолкена. Физиономия барда выражала хмурое неодобрение. Эхо от крика быстро заглохло, словно завязнув в густой, как патока, сверхъестественной тишине.

– Прости, Фолкен, – прошептал Трэвис, страшась лишний раз потревожить царящее в пуще безмолвие, столь же угнетающее, как то, что некогда окружало маленькую ферму в Иллинойсе, где он родился и вырос.

Ему уже исполнилось тринадцать. Отец день за днем с утра до вечера, как робот из космического телесериала, трудился по хозяйству, словно не замечая, что мать состарилась и поблекла, как выгоревшие полосатые занавески на кухонном окне. Атмосфера в доме накалилась до такой степени, что Трэвис не осмеливался произнести вообще ни слова, не говоря уже о том единственном, которое имело значение. Элис. Теперь, когда ее не стало, а маленький гробик с ее телом поглотила земля, они все молчали и делали вид, будто ее никогда не существовало.

– В чем дело, Трэвис?

Тот тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Фолкен все еще выглядел сердитым.

– Мне показалось, что я потерял тебя из виду, – виновато промямлил Трэвис.

– Так оно и было, – кивнул бард, – хотя я тебя из виду не терял. – Выражение его лица несколько смягчилось. – Вина лежит на мне. Я должен был предупредить тебя раньше, но, раз уж так вышло, делаю это сейчас. Запомни, в этих краях небезопасно кричать или даже повышать голос. Зло хоть и не проникло пока в эту страну, но таится близ ее пределов. Так что разумнее всего не привлекать к себе внимания, если не знаешь, кто тебя может услышать.

Будто в подтверждение слов Фолкена по небу стремительно пронеслась темная тень, оглашая окрестности громким карканьем. Оба путника посмотрели вверх и успели заметить черного ворона, быстро скрывшегося за вершинами деревьев.

Бард недовольно покачал головой:

– Боюсь, мое наставление немного запоздало. Остается надеяться, что это был обыкновенный ворон, которого потревожил твой крик. А если что-то другое, сокрушаться все равно поздно, да и смысла нет.

Трэвис был бы не прочь выяснить, что именно другое имел в виду Фолкен, но происшествие выбило его из равновесия, и он так и не собрался с духом, чтобы спросить. Правда, не преминул отметить про себя, что полет ворона был направлен в сторону зловещей горной гряды с остроконечными пиками.

– Скоро начнет темнеть, – озабоченно заметил бард. – Было бы неплохо до захода солнца отойти отсюда как можно дальше.

Он снова взвалил на плечо котомку и зашагал через лес. Несмотря на усталость, Трэвис тоже не испытывал ни малейшего желания задерживаться в этом неуютном месте. Собрав остатки сил, он заспешил вслед за Фолкеном.

Как только стали сгущаться сумерки, они остановились на ночь в не-сосновом бору. Бард с помощью кремня и трута развел небольшой костер и согрел на нем остатки утреннего варева. Они ели в молчании, слишком голодные и уставшие после долгого перехода. Но когда с едой было покончено, а вытертая хвоей посуда перекочевала обратно в котомку, они уселись возле огня и повели вполголоса неторопливую беседу.

У Трэвиса накопилось столько вопросов, что он не знал, с чего начать. К счастью, Фолкен оказался словоохотливым собеседником и некоторое время говорил сам, рассказывая пришельцу из другого мира о тех вещах, в которых, по его мнению, Трэвису следовало научиться разбираться в первую очередь. Для начала он сообщил ему названия окружающих их деревьев. Похожее на сосну дерево с красной корой называлось синтарен, что означало «сумеречные иголки». Кустарник с голубой хвоей назывался мелиндис, или «лунная ягода». Но самым поэтичным оказалось название деревьев с гладкой серебристой корой, которые Трэвис поначалу принял за эспены: валсиндар, или «королевское серебро». Но в народе, как пояснил бард, их чаще называли «ртутными деревьями» за удивительное свойство их крон приходить в движение от малейшего дуновения ветра.

Закончив урок ботаники, Фолкен перешел к географии. В настоящее время они с Трэвисом путешествовали по северной оконечности Фаленгарта, одного из континентов Зеи. Кельсиор, бывший их ближайшей целью, отстоял на много лиг к югу, а еще дальше располагались владения Семи доминионов, где, по словам барда, «обитало много народу».

Трэвис окинул взглядом близлежащие деревья и задал пришедший вдруг в голову вопрос:

– Скажи, друг Фолкен, а почему в этом краю никто не живет? Мимолетная тень скользнула по лицу барда, исказив на миг болью сожаления его черты.

– Когда-то, очень давно, здесь тоже жили люди, – ответил он. – Наш путь пролегает через земли, входившие прежде в состав владений великого королевства Малакор. Вся северная половина Фаленгарта принадлежала владыке Малакора. Но Малакор пал семь столетий тому назад и не существует более.

Трэвис нахмурил лоб, обдумывая услышанное. Если королевства больше нет, что имел в виду его спутник, назвавшись при их утренней встрече Фолкеном из Малакора? Быть может, род его восходит к тем давним временам, когда Малакор был еще могучей и процветающей державой? Такая версия частично объясняла по-явление барда в этой безлюдной глуши, хотя в его личности и поведении по-прежнему оставалось немало загадочного.

– Кстати, твой кинжал, друг Трэвис, если мне не изменяют глаза, определенно малакорского происхождения, – неожиданно заявил Фолкен.

Трэвис растерянно уставился на стилет за поясом. Честно говоря, он начисто позабыл о нем. Во время осады «Обители Мага» и позже, на шоссе к северу от Кастл-Сити, когда за ним гнались, рубин в рукояти кинжала горел кровавым пламенем. Сейчас камень поблек, потемнел и отливал тусклым холодным блеском. Трэвис перевел взгляд на спутника.

– Мне подарил этот стилет Джек Грейстоун, только я не понимаю, каким образом попал в его коллекцию оружия кинжал из чужого мира? – Не успев закончить вопрос, он осознал вдруг, что уже знает на него ответ. Глаза его широко раскрылись от потрясения.

– Ты верно угадал, Трэвис, – кивнул бард. – Твой друг Грейстоун, по всей видимости, был уроженцем Зеи. Похоже, чародеи в моем мире встречаются гораздо чаще, чем в твоем, хотя и здесь они довольно редки. Теперь ты видишь, что попал сюда не случайно, а с какой-то целью. Пусть мы не знаем пока, с какой именно, но у меня больше нет сомнений в том, что она существует. – Он указал рукой на кинжал. – Воистину драгоценный дар получил ты на прощание от своего друга-чародея! Настоящий малакорский клинок – редкостное сокровище, обладанием таким клинком немногие короли могут похвастаться. Наш мир не знал кузнецов-оружейников искуснее тех, что отковали твой кинжал. Если не считать, конечно, гномов в их подгорных мастерских и кузнях. Но темные эльфы давно уже стали легендой, как и весь Маленький Народец, и редко кто вспоминает о них в наши дни.

Трэвис провел по клинку пальцем, словно пытаясь ощутить лежащий на нем отпечаток веков. На ум пришел еще один вопрос, и он задал его, о чем сильно пожалел, еще не закончив произносить. В лицо вдруг пахнуло мертвящим могильным холодом, и даже пламя костра как будто съежилось под этим ледяным дыханием.

– Скажи, что за страна лежит за теми горами? – прошептал он. Фолкен смерил его пронизывающим взглядом.

– Во тьме ночной не стоит поминать о том, что кроется за цепью Фол Трендура, – сухо ответил он и отвернулся.

На этом разговор как-то сам собой оборвался. Да и на боковую было уже пора. Бард аккуратно присыпал золой догорающие угли. Взошла луна. Подобно солнцу Зеи, ее ночное светило выглядело не в пример крупнее своего земного аналога.

Трэвис поразился ее размерам. Луна как будто нависала над самыми верхушками деревьев, едва не касаясь их своим краем. Даже звезды, словно задавшись целью вытравить у него из головы последние сомнения относительно того, в каком мире он находится, казались ближе и ярче звезд на земном небосклоне, и Трэвис, как ни старался, не сумел найти ни одного знакомого созвездия.

Он придвинулся ближе к костру, но все равно дрожал от холода. Это не осталось незамеченным.

– Держи, – буркнул Фолкен, вынув из котомки какой-то сверток и протянув его Трэвису. – Одежка старенькая и по краям малость поистрепалась, но ткань добротная и греет неплохо.

Уайлдер развернул сверток. Это оказался плащ – похожий на тот, что облегал плечи барда, но только жемчужно-серого цвета. Толстая мягкая ткань была приятной на ощупь и совершенно не отражала лунный свет, как будто впитывая его подобно губке.

– Мало что может больше пригодиться в путешествии, чем дорожный плащ, сотканный умельцами Перридона, – заметил Фолкен. – Он согреет тебя и защитит от ненастья и самой лютой стужи.

Трэвис, пораженный щедростью барда, с благодарностью взглянул на своего непредсказуемого спутника.

– Спасибо тебе, Фолкен, – произнес он растроганно. – Спасибо за все!

– Не спеши благодарить раньше времени, Трэвис Уайлдер, – ответил тот, сверкнув глазами, но смысл этой туманной фразы раскрыть не соизволил.

Трэвис нагреб поближе к углям костра большую кучу хвои и мха, завернулся в плащ и улегся на свою импровизированную постель. Очень скоро он согрелся и перестал дрожать. Мозг его переполняли воспоминания о случившихся за последние сутки странных, невероятных событиях, очевидцем или участником которых довелось ему стать, хотя и не по своей воле. Они все еще оставались так свежи в памяти, что Уайлдер сильно сомневался, позволят ли они ему уснуть. Но постепенно накопившаяся за день усталость взяла свое, и он погрузился в глубокую дремоту.

Впоследствии он так и не смог с определенностью утверждать, было это на самом деле или пригрезилось ему во сне. Засыпая, он видел сквозь полуприкрытые веки неподвижную фигуру барда, задумчиво созерцающего догорающие угли в кострище. Затем в руках у него появился какой-то инструмент, отдаленно напоминающий лютню. Коснувшись струн, Фолкен заиграл нежную, берущую за сердце мелодию, а спустя некоторое время начал негромко напевать под собственный аккомпанемент. Он пел о горечи утрат и щемящей сладости воспоминаний, но более всего пел он о красоте. Сон это был или явь, но слова той песни навеки запечатлелись в памяти Трэвиса Уайлдера.

Угас волшебных башен свет,Высоких стен в помине нет,И ни души, куда ни кинешь взор.Но чудный сон на крыльях грезМеня сквозь время перенесК вратам твоим, о дивный Малакор.Где роскошный цвел садСредь ажурных оград,Запустение ныне лежит.Только дикая розаЛьет росистые слезы –О былом одиноко скорбит.Где стояли колонныПред серебряным троном,Там трава меж расколотых плит.Галереи и залы –Все руинами стало,Лишь луна валсиндар серебрит.Я часами бродилУ заросших могил,И сквозь шелест листвы в вышинеТех, кого потерял,Голоса услыхал,Воскресившие память во мне.Вдруг, как морок ночной,Сон развеялся мой,Но теперь до скончания днейБудет сладостно мнеВспоминать в тишинеДивный блеск малакорских огней.
<p>24</p>

То ли маршрут оказался полегче, то ли легкие Трэвиса приспособились к разреженной атмосфере нового мира, но на следующий день, когда путники вновь углубились в пустынные дебри Зимней Пущи, он не только ни разу не разминулся с Фолкеном, но и практически не отставал от него.

Он шагал автоматически, не замечая ни сказочного великолепия окружающей природы, ни трепещущих в призрачном танце заиндевевших ветвей валсиндара. Мысленно он перенесся назад, в Кастл-Сити. Сейчас его, должно быть, уже хватились и разыскивают. Шериф Домингес занес его имя в список пропавших без вести, а заместитель шерифа Джейс Уиндом наверняка рыщет по городу, усердно опрашивая всех, кто может пролить свет на его таинственное исчезновение. Одно утешение: Макс, конечно, малый не слишком надежный, но за салуном присмотрит в случае чего. Трэвису вдруг мучительно захотелось снова окунуться в прокуренную атмосферу «Шахтного ствола», увидеть знакомые лица завсегдатаев, услышать неторопливый и родной голос Джека Грейстоуна. Сердце кольнуло болью невосполнимой утраты. Трэвис машинально потер ладонь правой руки и тряхнул головой, прогоняя печальные мысли.

Что-то рано он ударился в меланхолию! С другой стороны, сама атмосфера в Зимней Пуще странным образом способствовала появлению соответствующего настроения. Словно чья-то тень нависала над этим лесом без конца и края, но, не будучи его порождением, создавала ощущение не мрачной враждебности, а скорее светлой, щемящей печали, сопровождающей грустные воспоминания об утраченной былой красе. Трэвис вздохнул и прибавил шагу Всему свое время, хотя иногда и погрустить немного не мешает.

День склонялся к вечеру, и солнце уже коснулось багровым краем верхушек деревьев, когда Трэвис и Фолкен вышли на поляну. Тягостное безмолвие окутывало это место. Путники замедлили шаг и остановились. Поляна, шагов тридцати в диаметре, имела очертания правильной окружности, но на всем ее пространстве не произрастало ни единой былинки. Не было даже вездесущих мхов и лишайников.

В самом центре прогалины возвышался стоячий камень. Высеченный из какой-то темной вулканической породы, камень поднимался над землей на высоту роста взрослого мужчины и был примерно вполовину меньше по ширине. Движимый любопытством – а может, каким-то иным побуждением, – Трэвис подошел поближе. В глаза ему бросились высеченные на поверхности камня знаки – полустертые и сильно пострадавшие от разрушительного воздействия времени и стихий. Когда же он приблизился к камню вплотную, его вдруг обдало холодом – как при резком переходе из летнего зноя в густую тень. Трэвис импульсивно про-тянул руку и потянулся к испещренной таинственными символами грани.

– Не прикасайся к нему, друг Трэвис! – мягко, но повелительно прозвучал у него за спиной голос Фолкена.

Уайлдер застыл с вытянутой рукой. Казалось, будто камень сковал ему душу и вытеснил все мысли из головы. Невероятным усилием воли он сумел освободиться от наваждения и отдернуть ставшие вдруг непослушными пальцы. Он судорожно сглотнул, но во рту было сухо, как в пустыне.

– Что это такое, Фолкен? – хрипло прошептал Трэвис, бессознательно понизив голос.

– Это воплощение Зла, – с угрюмым видом ответил бард. Он несколько раз обошел вокруг камня, избегая, однако, подходить к нему слишком близко. – Знак давно минувшей эпохи, когда этот край был охвачен войной. Если мне не изменяет память, в те времена он назывался пилон. Я всегда считал, что эти знаки, установленные по приказу Бледного Властелина, были низвергнуты и уничтожены столетия назад. Теперь вижу, что заблуждался.

Трэвис покосился на камень. Слова барда эхом звучали у него в голове. На миг ему померещилось, что на гранях пилона засверкали тысячи алых искр – будто отблеск заката на наконечниках копий сияющего доспехами воинства, спешащего на битву с огромной затаившейся во мраке армией темных сил. Слабо, но отчетливо послышались чистые звуки боевого рога. Белое воинство перешло в наступление, все дальше врезаясь во тьму и тая в ней, как одинокий парус корабля, уходящего за ночной горизонт.

– Пойдем отсюда, – хмуро сказал Фолкен. – Скверное место. Прошли века, а почва все никак не отойдет от укоренившегося здесь некогда Зла.

Трэвис согласно кивнул, и видение тут же растаяло в морозном воздухе. Он отступил от камня всего на несколько шагов и поразился перемене. День снова засиял яркими красками, а с души словно свалился тяжелый камень. С опаской взглянув на пилон в последний раз, он повернулся и поспешно бросился догонять ушедшего вперед барда. Если раньше тот шел в быстром, но приемлемом темпе, то теперь в него будто черти вселились. Трэвису несколько раз пришлось переходить на рысь, чтобы держаться вровень. Но он не жаловался, и вскоре поляна с пилоном осталась далеко позади.

Еще три дня они продвигались к югу. Трэвис все реже задумывался о возвращении домой – к концу дневного перехода у него обычно не оставалось на это ни сил, ни желания. Они вставали с рассветом и шли без остановки до самого вечера, когда на Зимнюю Пущу опустились быстро сгущающиеся сумерки. Скудный рацион путников состоял главным образом из мэддока и жидкой похлебки. Фолкен варил ее из каких-то пряных сушеных трав и отшельничьего корня – мясистого белого корешка невзрачного с виду растения, которое он как-то умудрялся находить в самых неожиданных местах. Он вдруг останавливался, опускался на колени, доставал нож и принимался ковырять мерзлую почву, неизменно извлекая оттуда желанную добычу. Трэвис не рискнул бы назвать кулинарные изыски барда особо питательными, но похлебка все же частично утоляла голод и придавала достаточно сил, чтобы выдержать очередной переход. К концу пятого дня их совместного путешествия деревья вдруг начали редеть, и вскоре оба путника очутились на опушке леса. Перед ними во все стороны простиралась обширная равнина. Выйдя из пущи, Трэвис сразу ощутил освобождение от гнетущего безмолвия, все эти дни давившего на него. Даже воздух как будто потеплел, хотя по-прежнему оставался сухим и морозным.

– Тень Фол Трендура не проникает дальше границ Зимней Пущи, – пояснил Фолкен в ответ на недоуменный взгляд спутника. – Мы освободились от ее влияния, друг Трэвис. Зима приходит рано в покинутый нами край и длится долго, но во владениях Семи доминионов еще стоит золотая осень, и чем ближе мы продвинемся на юг, тем мягче тебе покажется здешний климат.

Трэвис оглянулся через плечо и впервые за все время путешествия не различил за спиной зловещей темной гряды на горизонте. Но к югу и востоку равнина поднималась, постепенно переходя в другую горную цепь – не столь высокую и грозную, но все же увенчанную множеством остроконечных пиков, покрытых вечными снегами. Эта горная страна, по словам барда, носила название Фол Эренн, или Рассветные горы.

– А в том направлении лежит Кельсиор, – указал рукой

Фолкен.

И они снова отправились в путь, оставив позади окутанную неизбывной печалью Зимнюю Пущу с ее вечным безмолвием и трепещущими на ветру валсиндарами.

<p>25</p>

Пару дней спустя они выбрались на древнюю мощеную дорогу. – Это тракт Королевы, – сообщил Фолкен, когда оба путника вскарабкались по заросшему пожухшей травой крутому откосу и ступили на широкую дорожную полосу. – Название сохранилось до сего дня, хотя немногие из тех, кто им пользуется, осведомлены о корнях его происхождения.

Трэвис с наслаждением развалился на травке у обочины. Бард, помедлив, пристроился рядом. Дорога уходила за горизонт в обоих направлениях и была вымощена брусчаткой. Многие камни потрескались под разрушительным влиянием воды, ветра и льда и стерлись под ногами бесчисленных толп ступавших по ним людей. Ветер колыхал пучки жесткой сухой травы, пробивающейся меж ними. Но и столетия спустя тракт все еще оставался вполне пригодным для путников. Другим его несомненным достоинством было то, что он пересекал равнину строго по прямой, не отклоняясь от нее ни на градус.

Некоторое время они отдыхали, утолив жажду водой из кожаной фляжки Фолкена. Солнце стояло еще высоко, но дул холодный, пронизывающий ветер, и Трэвис в который уже раз порадовался своей новой одежде. Вместо джинсов, рубашки и дубленки он носил теперь длинную темно-зеленую тунику и рыжевато-желтые штаны из домотканой материи, которые в сочетании с жемчужно-серым перридонским дорожным плащом значительно лучше защищали от холода и ненастья, нежели его прежний наряд. Штаны пришлись ему впору, а вот туника оказалась великовата. Последний недостаток он без труда устранил, перетянув ее в талии широким кожаным ремнем, за который заткнул свой малакорский кинжал. Шкатулку с круглым камнем и половинку монетки, подаренную братом Саем, Трэвис переложил в пришитый с изнанки туники карман.

Все эти вещи были позаимствованы накануне ночью Фолкеном с захудалой фермы – первого человеческого жилья, встреченного ими за все время путешествия.

– Не стану утверждать, что мне нравится воровать, – заметил бард с ухмылкой, раскладывая добычу перед Трэвисом, – но и не буду отрицать, что к такому методу мне прибегать случалось. Увы, другого выхода у нас нет. Мы с тобой достигли границы обжитых земель, поэтому тебе не стоит выделяться, щеголяя своей прежней одежкой. Я покидал доминионы в неспокойные времена, и у меня нет оснований полагать, что за мое отсутствие положение дел там изменилось к лучшему. Так что благоразумнее не привлекать к себе излишнего внимания.

Утром Трэвис сполоснулся в ледяной воде ручья, на берегу которого они расположились на ночлег, после чего облачился в свою новую одежду. Вернувшись к месту привала, он обнаружил, что Фолкен ничтоже сумняшеся воспользовался его отсутствием и сжег все его земные причиндалы. В том числе бумажник, оставшийся в заднем кармане джинсов. Теперь с прошлым его связывали всего две вещи: очки в стальной проволочной оправе, принадлежавшие жившему сотню лет назад стрелку-ганслингеру, да высокие ковбойские сапоги.

Почесав отросшую рыжеватую щетину на подбородке, Трэвис запустил пятерню за пазуху и достал из внутреннего кармана туники серебряный полумесяц разрубленной пополам монетки. Он как-то позабыл о прощальном даре странствующего проповедника и не вспоминал о нем до сегодняшнего утра. А сейчас вспомнил снова и решил получше рассмотреть. Чеканка по обеим сторонам монеты несколько потерлась и потускнела, но оставалась вполне различимой невооруженным глазом. Однако без второй половины нечего было и надеяться проникнуть в смысл изображенных на ней незнакомых символов и надписей.

Фолкен заметил что-то необычное на его ладони и с любопытством наклонился вперед.

– Что это у тебя такое, друг Трэвис?

Тот в нескольких словах объяснил, как попала к нему половина монетки.

– Можно мне взглянуть? – попросил бард, окинув его каким-то очень странным взглядом.

– Пожалуйста, – пожал плечами Трэвис, протягивая ему половинку серебряного диска.

Фолкен долго рассматривал монетку, потом покачал головой и произнес:

– Кетар уль-мораг кай энналь. Силь фалат им доннемир.

Слова слетали с губ барда, как журчание ручья или музыкальные аккорды со струн, но ни одно из них не было знакомо Трэвису Уайлдеру.

– Что ты сказал? – удивленно уставился он на спутника. Фолкен, в свой черед, тоже пришел в замешательство.

– Мин юрот, кетар уль-мораг кай энналь, – произнес он, протягивая половину монетки Трэвису. – Как я уже говорил, тебе лучше сохранить эту вещицу при себе. Не могу пока определить точно, где она отчеканена, но монета, несомненно, очень старинная и редкая. И не бубни, пожалуйста, Трэвис. Я не разобрал ни слова в том, что ты сейчас сказал!

Уайлдер задумчиво посмотрел на серебряную блестку у себя на ладони. В голове мелькнула сумасшедшая догадка.

– Не ты один, друг Фолкен, – протянул он, после чего сообщил барду о возникшей у него версии, незамедлительно подтвердившейся экспериментальным путем.

Если половинка монеты находилась в руках или на теле Трэвиса, он прекрасно понимал речь Фолкена, равно как и тот понимал смысл его речей. Но стоило ему утратить контакт с монетой, как оба начисто теряли способность понимать друг друга. Объяснение здесь могло быть только одно. Трэвис был не настолько туп, чтобы не сознавать, что Фолкен не может уметь разговаривать по-английски. Прежде он об этом как-то не задумывался, но быстро сообразил что к чему, когда столкнулся с проблемой вплотную. Как ни крути, оба они принадлежали к разным мирам. Однако дар брата Сая позволял им беспрепятственно общаться, выполняя функции двустороннего синхронного переводчика.

Выслушав высказанную взахлеб гипотезу Трэвиса, бард задумался, потом проговорил:

– Похоже, Джек Грейстоун был не единственным чародеем в этом твоем Кастл-Сити. Ты не устаешь поражать меня, друг Трэвис! Скажи лучше, много еще у тебя за пазухой подобных сюрпризов?

– Боюсь, для меня они столь же неожиданны, как и для тебя, – слабо усмехнулся тот.

Фолкен с сомнением покосился на него, но ничего не сказал. Затем поднялся на ноги и закинул на плечи котомку.

– Пора в путь, – произнес он. – До заката еще далеко, так что нечего рассиживаться. Если поторопимся, к ночи доберемся до Кельсиора.

Он повернулся и стремительно зашагал по мостовой. Трэвис вскочил и ринулся следом.

– Кстати, ты так и не рассказал мне, почему эта дорога называется трактом Королевы? – поинтересовался он спустя некоторое время, вышагивая рядом с Фолкеном.

– Это очень старинная история, – начал бард. – Дорогу эту построили больше тысячи лет назад, а началось строительство вскоре после победы, одержанной над полчищами Бледного Властелина воинством Ультера, короля Торингарта. Названа же она в честь Эльзары, правительницы Тарраса – далекой южной империи. Это ее повелением был проложен мощеный тракт, начинающийся от лежащего на берегу Полуденного моря стольного города Тарраса и проходящий через весь материк вплоть до окраин тогда еще могучего и процветающего Малакора, трон которого занимали сын Эльзары и дочь покойного короля Ультера. Увы, мало кто помнит ныне все эти громкие некогда имена.

– Почему же они забыты?

Фолкен на секунду замедлил шаг, подхватив с обочины пригоршню придорожной пыли правой рукой в черной кожаной перчатке.

– Малакор пал, Таррас пришел в упадок и растерял почти все свои владения. Границы империи все сжимались и сжимались, пока уделом ее не осталась лишь крайняя южная оконечность Фаленгарта. Да и эти жалкие остатки былого величия подвергаются беспрестанным атакам кочевников-варваров. С тех пор поднялись и окрепли на руинах Малакора Семь доминионов. Уцелел и Торингарт, хотя вести из этого заморского северного королевства доходят до нас крайне редко и нерегулярно. Что поделаешь, друг Трэвис, таков уж закон природы. Королевства и империи зарождаются, расцветают и исчезают бесследно, как пыль на ветру. – Пригоршня дорожной пыли незаметно просочилась сквозь пальцы Фолкена и развеялась по ветру. – В истории каждого народа бывают свои приливы и отливы.

Закончив на этой глубокомысленной ноте, бард прибавил шагу. Немного погодя он запел чистым, глубоким голосом. Вслушиваясь в слова, Трэвис ощущал непонятное волнение и неизъяснимый восторг. Кровь закипала у него в жилах, и он будто воочию видел перед собой ту великую битву, о которой рассказывала песнь Фолкена.

Могучим Фелрингом взмахнулУльтер в последний раз.Эльфийской сталью меч блеснулИ навсегда погас.Повержен Бледный ВластелинИ распростерт у ног,Но ты, король, совсем один,И сломан твой клинок.Подмога вовремя пришла:От южных береговЭльзара войско привела,Рассеяв рать врагов.Пред ней Ультер, потупив взор,Колени преклонил,И нерушимый договорПобеду их скрепил.А чары рунных мастеровИ заклинанья фейБессмертного сковали сномИ ввергли в Имбрифейл.Легла на створки Черных ВратВолшебных рун печать,Чтоб не обрел свободы ВрагИ не восстал опять.С тех пор вернее, чем броня,Застав надежный щит,Страну от темных сил храня,Вдоль рубежей стоит.Чтоб в ночь не обращался деньНа гибель и раздор,Чтоб не упала больше ТеньНа светлый Малакор!

Время близилось к вечеру, и лучи заходящего солнца золотили вершины Рассветных гор, когда друзья оказались на перепутье. Тракт Королевы далеко углубился в густой лес, как вдруг обнаженные стволы деревьев расступились, открывая другую дорогу – много уже старой и пересекающую ее под прямым углом.

– Здесь сворачиваем, – сообщил Фолкен. – Отсюда путь наш лежит на восток. Теперь уже недолго осталось.

С этими словами он повернул налево. Трэвис зашагал следом. Вскоре новая дорога вывела их из чащи и пошла петлять меж холмов и скал, словно прыгая по гигантским ступеням и забираясь все выше с каждой пройденной милей. Она тоже была вымощена брусчаткой, но сохранилась несравненно хуже тракта Королевы. Камни дорожного покрытия растрескались до такой степени, что порой на них просто опасно было ступать. А кое-где покрытие отсутствовало вовсе, и дорога превращалась в обычный грунтовой проселок, обильно заросший высокой крапивой, такой жгучей и злой, что ее стрекала с легкостью проникали сквозь толстую холстину штанов. Не прошло и нескольких минут, как ноги Трэвиса от коленей до лодыжек зачесались и загорелись от крапивных укусов.

От непрерывного подъема в гору легким Уайлдера не хватало кислорода, а сердце готово было выскочить из груди. Падая с ног от усталости, он дотащился до гребня очередной гряды и замер рядом с внезапно остановившимся бардом. В исполинской овальной чаше у их ног раскинулась живописная долина. В центре долины в лучах закатного светила пламенели расплавленной лавой воды небольшого озера. Корявым пальцем горного великана купался в них скалистый полуостров, на дальней оконечности которого возвышалась сложенная из камня крепость. Даже с такого расстояния Трэвис без труда различил, что половина замка лежит в развалинах, а из груд щебня и каменных обломков, бывших некогда стенами крепостных укреплений, уродливыми обрубками торчат полуразбитые колонны – безмолвные памятники былого величия. Да и сохранившаяся часть не внушала большого доверия. Она вся осела и покрылась трещинами, так что казалось, стоит только подуть – и вся эта махина рассыплется пол собственной тяжестью.

– Вот это и есть Кельсиор, – кивнул Фолкен в сторону цитадели.

Трэвис окинул руины скептическим взглядом.

– Не сочти за обиду, друг Фолкен, только эта куча мусора как-то не очень похожа на королевство. Бард весело расхохотался.

– Ты прав, Кельсиор в самом деле давно пришел в упадок. Хотя знавал он и лучшие времена. Много веков назад здесь стоял сильный гарнизон, охранявший северные границы Тарраса. Позже крепость перешла под руку королей Малакора. Ну а в наши дни цитадель – вернее, то, что от нее осталось, – захватил один ловкий проходимец по имени Кел. По происхождению он варвар но считает себя суверенным монархом, поэтому перечить ему я не рекомендую, особенно во время пиршества.

Трэвис тоскливо вздохнул. Вид крепости далеко внизу вновь навеял тревогу и мрачные мысли.

– Что-нибудь не так, мой друг? – обеспокоенно осведомился Фолкен.

– Сам не пойму, – покачал головой Уайлдер. – Понимаешь, какое дело… Вот ты, например, собираешься встретиться здесь с друзьями. Для тебя на этом путешествие закончится. А куда деваться мне, если я по-прежнему понятия не имею, где и как искать дорогу назад, в свой мир?

Бард сочувственно взглянул на спутника и ободряюще похлопал по плечу.

– Прежде всего, я никогда не говорил, что путь мой завершится именно в Кельсиоре, – сказал он и, хмыкнув с усмешкой, добавил: – Учитывая нравы самого Кела и его придворных, подобный исход едва ли можно считать удачей. – Фолкен снова принял серьезный вид. – По правде говоря, друг Трэвис, я тоже плохо представляю, куда тебе лучше отправиться. Но не теряю надежды, что кое у кого из тех, и кем мне предстоит увидеться, голова работает получше моей. Кроме того, не стоит забывать о хитросплетениях судьбы. Кто знает, не совпадут ли вновь наши пути в ближайшем будущем?

Уайлдер с благодарностью посмотрел на Фолкена. Какое все-таки счастье сознавать, что ты не один в чужом мире, неизмеримо далеком от твоего собственного, и всегда можешь опереться на плечо друга! Они повернулись и начали спускаться вниз по узкой горной тропе, ведущей к древней цитадели.

<p>26</p>

Грейс приникла к широкой спине рыцаря, галопом скачущего по направлению к возвышающимся в отдалении башням величественного замка.

Замка?

Слово теплой искоркой коснулось поверхности ее замороженного мозга. Она попыталась проникнуть в его значение, но ничего не вышло. Подобно золотой рыбке под слоем озерного льда, оно лишь блеснуло на краткий миг и снова ушло в глубину.

Осталось только ощущение холода. Ужасного, невыносимого холода. Стремительно проносились мимо размытые детали серо-белого равнинного ландшафта. Стоп! Ведь только что ее окружала совсем иная обстановка. В памяти возникло вдруг переплетение голых черных сучьев на фоне бледного неба – будто выписанная тушью надпись, в которой нельзя разобрать ни слова. Деревья? Покрытые серебристой корой стволы перед глазами и барабанный стук лошадиных копыт по камням в ушах. Однако все эти названия и понятия по-прежнему не могли прорваться сквозь ледяную корку непонимания. Потом деревья куда-то исчезли, сменившись видением покрытых гирляндами сосулек мощных крепостных стен и грозных башен на высоком холме. Одна картинка уступала место другой, словно в детском волшебном фонаре. И все же последняя сцена поразительно напоминала…

Но холод опять не позволил ей ухватить ускользающую нить размышлений. От холода не спасало даже толстое стеганое одеяло, остро пахнущее конским потом, в которое завернул Грейс сидящий впереди нее рыцарь. Ее собственная одежда – блузка и слаксы – промокла, заледенела и прилипла к коже. Почему же она не Дрожит? Странно, озноб – вроде бы самый первый признак замерзания.

«У тебя переохлаждение, Грейс, и ты уже перешла этот порог!» – бесстрастно констатировал возникший где-то в глубинах скованного льдом мозга внутренний голос. Даже сейчас, когда она и пальцем пошевелить не могла, где-то в глубинах подсознания сработал профессиональный рефлекс, и та часть сущности Грейс Беккетт, которая не переставала оставаться врачом экстренной помощи, проанализировала ситуацию и поставила исчерпывающий диагноз: «Твой пульс замедлился, кровяное давление понизилось до угрожающей черты, а ментальные функции расстроились. Тебе отлично известно, что эти симптомы являются первыми признаками наступления комы. Ты должна согреться, Грейс, иначе погибнешь!»

Малейшее движение превращалось в мучительную пытку. Мышцы налились свинцом и отказывались подчиняться. И все же она заставила себя придвинуться ближе к сидящему в седле всаднику и крепче ухватиться руками за его торс. Это усилие отняло у нее остаток сил. Сначала окончательно онемели конечности, потом свет вокруг померк, и она стала проваливаться в сгустившуюся темноту. Мрак, в котором не было ни тепла, ни холода, ни страха, а была лишь манящая, бесконечная пустота, принял ее в свои объятия. Только где-то в самом центре угасающего сознания еще пульсировал последний очаг сопротивления и звучал тревожный шепот: «Не спи, Грейс, не спи! Тебе никак нельзя засыпать!» Но смысл слов уже не доходил до нее, и она все глубже погружалась в бездонные черные глубины.

Будто крошечная раскаленная игла коснулась острием потускневшей холодной поверхности, что еще недавно была корой головного мозга Грейс Беккетт. Ощущение тут же прошло, и она оставила его без внимания. Погружение продолжалось. Еще немного – и ей уже больше никогда не придется страдать от холода. Снова укол, сопровождающийся ослепительной вспышкой. За ним другой, потом третий… А вскоре ее безжалостно терзали уже тысячи игл – маленькие, острые, обжигающие, как капли расплавленного металла. Сознание нехотя возвращалось, и через некоторое время Грейс поняла, что означают эти иглы. Боль! Бесчисленные булавочные уколы распространились по всему телу, отзываясь метеоритным дождем в голове и разгоняя остатки окутывающей сознание тьмы. Что-то болезненно ёкнуло внутри, заставив ее дернуться, а в следующее мгновение все тело Грейс сотряс приступ крупной дрожи.

Она широко раскрыла рот и судорожно втянула воздух в задыхающиеся легкие, только сейчас сообразив, что у нее, очевидно, произошла остановка дыхания. Ноги и руки снова свело от боли, но вместе с болью Грейс почувствовала, как начина-ют отходить закоченевшие члены под воздействием волны тепла, излучаемого лошадью и рыцарем. Ее снова пробил озноб, потом еще раз, а после она уже просто не могла остановиться.

«Превосходный признак, Грейс, – вновь зазвучал в голове лишенный эмоций голос внутреннего диагноста. – Рефлекторная реакция мышц способствует выработке дополнительной химической энергии и усиливает кровообращение в удаленных от крупных кровеносных сосудов участках тела. Боль в конечностях свидетельствует об отсутствии серьезного обморожения. Ты должна выкарабкаться, детка!»

Непрерывная дрожь действительно помогала согреться. Спина всадника защищала ее от ветра, и холодное безразличие, охватившее Грейс, стало понемногу рассеиваться, уступая место проснувшемуся любопытству. Обстановка вокруг тоже прояснилась, и она впервые обратила внимание на облик человека, куда-то везущего ее на конском крупе за спиной. Прежде она воспринимала его скорее как расплывчатое темное пятно перед глазами, теперь же, придя в себя, попыталась дать рыцарю более развернутую оценку. Интуитивно она чувствовала, что он невелик ростом, но широкие плечи и мощное телосложение говорили о немалой физической силе. Поводья крепко сжимали мускулистые руки в прошитых металлической нитью перчатках, а тело плотно облегала длинная рубаха из грубой дымчато-серой материи с разрезами по бокам, под которой ощущалось переплетение бесчисленного множества маленьких кольчужных колец. На плечах рыцаря развевался черный плащ, а голову покрывал шлем кованой стали с плоским навершием.

Он бросил взгляд в сторону, на секунду повернувшись к Грейс в профиль. Она успела заметить несколько оспин на щеке – след перенесенной в детстве болезни. С длинных черных усов свисали мелкие сосульки, образованные сразу застывающим на морозе дыханием. Портрет завершали симпатичные карие глаза, ястребиный нос и рот, в уголках которого залегли глубокие, угрюмые складки. На вид рыцарю можно было дать лет сорок с небольшим.

Рыцарю?

С чего она взяла, что этот тип рыцарь? Быть может, услышала сквозь туман, находясь на грани беспамятства, как он сам себя так назвал? Или это определение возникло у нее по ассоциации с мечом в ножнах на перевязи у бедра всадника и скрытой под рубахой кольчугой? Как бы то ни было, слово «рыцарь» идеально соответствовало его облачению и внешности. Благородный, суровый, могучий, закованный в железо. В точности такой, каким она себе и представляла настоящего средневекового рыцаря.

Поразмыслив, Грейс пришла к выводу, что ее спаситель, должно быть, принадлежит к числу тех чудаков-эскапистов, которые забираются в самую непроходимую глушь и воображают, будто попали в другую историческую эпоху. Этому, наверное, нравится скакать верхом по лесам и горам в рыцарских доспехах, представляя себя Ланселотом или Дон Кихотом, но ни в коем случае не идиотом. Что ж, всяк по-своему с ума сходит. Чем дольше она об этом думала, тем логичней выглядела именно такая версия. Но что же все-таки с ней произошло? Мозги пока еще соображали довольно туго, однако Грейс заставила себя напрячься и вспомнить, какие события предшествовали этой бешеной скачке на лошади за спиной вооруженного мечом незнакомого мужчины, который, не исключено, мог оказаться психом или даже потенциальным маньяком. Память начала постепенно проясняться, как вода во взбаламученном источнике.

Сначала она вспомнила сиротский приют. Точно! Спасаясь от денверской полиции и монстров с железными сердцами, она направилась в горы, воспользовавшись столь любезно одолженным Адрианом Фарром автомобилем. Потом она, кажется, здорово устала и решила поспать пару часов. Случай или судьба привели ее к обгоревшим развалинам Странноприимного дома Беккетта для детей-сирот, с которым ее тоже связывали воспоминания… Только Грейс сразу прогнала их. О проведенном в стенах приюта детстве вспоминать не хотелось. Ни сейчас, ни потом – никогда! И без того зуб на зуб не попадает!

А что же было дальше?

Перед мысленным взором вспыхнуло другое видение: изрезанное ущельями старческих морщин лицо, блестящие, как обсидиановые бусины, пронзительные черные глаза и жуткий оскал растянутого в улыбке рта. Человек в черном! Да, именно так. Странствующий проповедник в смешном старомодном сюртуке и нелепой шляпе, чем-то неуловимо походящий на ту девочку с фарфоровым кукольным личиком, которая повстречалась ей в парке. Что же он ей сказал, дай Бог памяти?

Отвори дверь и войди. Иначе ты никогда не узнаешь, что за ее порогом!

Вот она и послушалась, как последняя дурочка! Открыла обуглившуюся дверь и увидела за нею… снег! Потом услыхала, словно сквозь сон, как дверь за ее спиной захлопнулась, и…

… и очутилась за спиной рыцаря на скачущей галопом лошади.

Нет, не совсем так. Перед этим было что-то еще! Ей просто нужно сделать еще одно усилие и заполнить пробел. Расплывчатые картинки ускользали и таяли, как снежинки на ладони, но в конце концов в памяти забрезжило, и она вспомнила, что увидела, когда в первый раз открыла глаза. Нависающие над головой голые черные ветви деревьев на фоне светло-серого неба, скрип сапог по снегу и чья-то темная фигура, склонившаяся над ней.

– Разрази меня гром, если это не леди!

Аналитический склад ума помог Грейс собрать разрозненные кусочки мозаики в единое целое. И вот что у нее получилось. Как только она открыла приютскую дверь и вошла внутрь, снаружи пошел снег – не такое уж редкое явление для конца октября в горных районах Колорадо. Снежинки легко проникли в здание сквозь выгоревшие этажные перекрытия, и в этот момент с ней случился обморок, явившийся неизбежной физиологической реакцией организма на переутомление и нервную перегрузку. И неизвестно, сколько еще она провалялась бы на холодном полу, не случись поблизости благородного рыцаря на горячем коне. Кем бы ни был этот странствующий придурок, он определенно спас ей жизнь. Еще час, максимум два – и она бы неизбежно погибла от переохлаждения.

Мысли Грейс вновь переключились на спасителя. Возможно, она ошиблась на его счет и он вовсе никакой не псих, а историк или писатель, пытающийся таким оригинальным способом как бы вжиться в историческую обстановку исследуемой или описываемой им эпохи. А если даже это не так, что тут особенного? В жизни всякое случается. Надоело все до чертиков, вот и забрался человек в горы, сколотил хижину в глухом лесу, нацепил меч, надел кольчугу, оседлал коня и разъезжает по горам по долам, воображая себя рыцарем Круглого Стола и высматривая, не затаился ли в пещере хоть какой-нибудь завалящий дракон. Лучше бы, конечно, ее спас кто-то из проезжающих мимо по шоссе, но Грейс не обижалась – ей и так немыслимо повезло. Она предполагала, что выручивший ее из беды чудак направляется сейчас в свой «замок», или «крепость», или как там еще может называться его халупа? Ну и черт с ним, пускай везет! Ей бы только отогреться немного да хлебнуть чего-нибудь горяченького, а уж до шоссе она в крайнем случае и пешком доберется, когда погода чуток наладится. А дальше куда? Определенных планов у нее не имелось, но об этом еще будет время подумать. Она вспомнила о визитке, которую вручил ей Адриан Фарр. Тоже загадочная личность! Карточка лежала в кармашке ее уже оттаявших, но все еще неприятно мокрых слаксов. Пожалуй, есть смысл позвонить по указанному на ней телефону. Не исключено, что Ищущие помогут ей решить, как жить дальше.

Грейс осторожно раздвинула складки одеяла и высунула наружу голову. Ей все еще было очень холодно, поэтому она тут же снова запахнула одеяло на груди. Широкая спина всадника закрывала обзор, но ничто не мешало ей смотреть направо или налево. Она не преследовала никакой особой цели и поступила так просто из любопытства. Сможет ли она вспомнить знакомые места и определить, куда ее везут? Все-таки она прожила в этих краях достаточно долго и считала, что сравнительно неплохо изучила окрестности приюта. Конечно, с тех пор прошло немало лет, но всегда остаются какие-то природные ориентиры, которые не меняются со временем.

По обе стороны проселочной дороги тянулись запорошенные снегом поля, кое-где перегороженные невысокими, сложенными из необработанного камня стенами. Странный пейзаж, который вдобавок ни о чем ей не напоминал. Она не сразу сообразила, что в нем чего-то не хватает. Гор! До самого горизонта простиралась плоская, унылая, однообразная равнина. Нет, не может быть! Должно быть, это снегопад мешает ей увидеть знакомые с раннего детства вершины. Грейс обеспокоенно завертела головой и даже ухитрилась наклониться немного вбок и выглянуть из-за спины рыцаря.

Она совершенно позабыла о замке!

Теперь до него было рукой подать. И он не растаял в воздухе, как призрак, и не исчез, как горячечное видение, когда она, несколько раз моргнув, посмотрела снова. Замок стоял на холме, устремив в небо громады зубчатых башен. Высокие стены из серого камня окружали цитадель. И в этот миг прозрения Грейс Беккетт наконец-то осознала, что в штате Колорадо нет и никогда не было ничего, хотя бы отдаленно напоминающего средневековое сооружение, к воротам которого галопом приближался ее спаситель.

Стройные и логически безупречные построения Грейс разом треснули и рассыпались на множество осколков, как разбитое зеркало.

<p>27</p>

– Где?…

Это был даже не шепот, а скорее шелест. Едва сорвавшееся с губ слово моментально подхватил и унес колючий ветер. Грейс набрала воздуха в легкие и крепко стиснула губы, надеясь хоть немного согреть их таким способом. Потом сделала еще одну попытку.

– Где мы?

На этот раз вышло значительно лучше – нечто среднее между шепотом и хрипом. Рыцарь оглянулся через плечо и одарил ее мимолетной улыбкой, продемонстрировав при этом два ряда великолепных ослепительно белых зубов – Грейс такие идеальные челюсти видела разве что в рекламе зубной пасты. Улыбка длилась долю секунды, затем лицо всадника приобрело прежнее суровое и чуточку печальное выражение.

– О, я вижу, моя Снежная Леди пробудилась наконец, – произнес он звучным голосом с незнакомым певучим акцентом.

Должно быть, он все-таки не расслышал ее вопроса. Собрав остаток сил, Грейс повторила его в третий раз.

Рыцарь недоуменно нахмурил брови. Похоже, вопрос показался ему неуместным.

– Как где? В Кейлаване, разумеется! – ответил он, пожав плечами, но тут же страшно смутился и виновато опустил голову. – Ах, миледи, я веду себя как неотесанный мужлан, а ведь у меня и в мыслях не было проявить к вам неуважение! Нижайше умоляю вас о прощении, хотя с моей стороны было бы, наверное, слишком большой дерзостью надеяться на него. Но поверьте, миледи, я бесконечно счастлив видеть, что к вам вернулись рассудок и речь. После всего, что вам довелось вынести, уже одно это кажется настоящим чудом. Так позвольте же мне снова ответить на ваш вопрос, только уже подобающим образом! – Он снова склонил голову, покорно ожидая решения Грейс. Истолковав ее молчание как знак согласия, рыцарь приободрился и продолжил свою речь: – Вы и ваш покорный слуга пребывают в настоящее время на территории Кейлаванского доминиона, во владения коего мы вступили нынче поутру, миновав Таррасский мост через пограничную реку Димдуорн, иначе именуемую Темноструйной. – Рыцарь простер руку в направлении быстро увеличивающегося в размерах замка. – Сия же крепость, что вы изволите лицезреть, называется Кейлавер – стольный град Кейлавана и его доброго короля Бореаса.

Грейс мужественно попыталась переварить полученную информацию, но точной картины происходящего составить так и не смогла. Мешало обилие интригующих, но малопонятных названий и терминов в вычурном монологе ее спутника. Впрочем, пока все только подтверждало версию о том, что ее занесло куда-то очень далеко от Колорадо. Она попробовала сглотнуть и с удивлением отметила, что это ей удалось.

– А почему вы назвали меня Снежной Леди? – спросила она уже более уверенным голосом.

Всадник окинул ее быстрым взглядом и ответил без тени улыбки:

– Когда я нашел вас в лесу, миледи, вы были такой же белой, как тот сугроб, в котором вы лежали. Я решил, что вы уже умерли. – Он покачал головой. – По чести говоря, поначалу я даже подумал, что вы и не человек вовсе. Ваша кожа выглядела столь же белой и твердой, как слоновая кость, а когда я поднял вас, мне показалось, будто я держу на руках мраморную статую. По счастью, мне пришло в голову приложить ухо к вашей груди, и я уловил еле слышное биение сердца. И тогда я сказал себе: «Дарж! Твоя Снежная Леди жива. Но если ты в ближайшее время не доставишь ее в королевский замок, она навсегда останется такой же холодной, как снег, из которого ты ее выкопал. Пусть ты явился слишком поздно и надеяться почти не на что, но ты все равно обязан попытаться ее спасти».

Грейс наморщила лоб. Рыцарь, которого, судя по его словам, звали Даржем, показался ей уж больно пессимистично настроенным.

– Но вы же меня спасли, не так ли? – сказала она растерянно.

Чем-то ее слова задели Даржа.

– Ну, это еще надо доказать, – сухо ответил он. – Осталось совсем немного, но вы, миледи, на мой взгляд, уже не в силах более переносить стужу и тяготы пути. Вот будет насмешка судьбы, если вы испустите дух в каком-нибудь ферлонге от крепостных ворот!

Грейс замотала головой.

– Ничего, выдержу! – уверила она рыцаря и тут же задала уточняющий вопрос: – Так вы говорите, что нашли меня в сугробе?

– Воистину так, миледи, хотя снег в это время года – явление крайне редкое для наших южных краев. Я выехал на лесную прогалину и увидел вас. Вокруг намело целую кучу снега, а вы лежите в сугробе, такая спокойная, безмятежная, прекрасная – как спящая принцесса на лебяжьем пуховике. И ни единого следочка рядом, словно вы спустились с неба на облаке подобно сказочной фее! – Тут Дарж сделал паузу и с любопытством покосился на нее краем глаза. Разумеется, правила хорошего тона не позволяли ему спросить прямо, но Грейс в любом случае не смогла бы дать ответ.

Ей тоже очень хотелось знать, каким образом она вдруг перенеслась из развалин сиротского приюта на обочине горного серпантина на лесную поляну в окрестностях… как его там? Пока что у нее не имелось ни одной подходящей гипотезы, но она не сомневалась в том, что рано или поздно докопается до истины. – Вам несказанно повезло, миледи, еще и в том, – продолжил рыцарь, – что я избрал дорогу сквозь Сумеречный лес. Едва ли кто нашел бы вас там до весны, потому что местные жители избегают заходить далеко в чащу, считая это место заколдованным. Простолюдины суеверны и боятся Маленького Народца. Впрочем, если отбросить древние легенды и предания, бродить под его сенью действительно небезопасно. В Сумеречном лесу полно диких кабанов и медведей, не говоря уже о смертельно ядовитых грибах.

– А почему… почему вы решили поехать именно этой дорогой? – заинтересованно спросила Грейс, попутно заметив, что говорить ей становится все легче и легче.

– Я тороплюсь в Кейлавер, миледи, – ответил Дарж. – Впервые за долгие годы созывается Совет Королей, и правители всех Семи доминионов должны собраться в столице Кейлавана. Я был послан на юг моим сюзереном Соррином, королем Эмбара, дабы обговорить кое-какие формальности и убедиться, что к его прибытию все подготовлено должным образом. В пути со мной случались непредвиденные задержки, поэтому сегодня на рассвете я решил срезать напрямик через лес в надежде выиграть время и подстрелить заодно жирного оленя или кабана для королевского стола. Но ранняя зима разогнала, похоже, всю дичь, и мне не попалось даже следов копыт. Остается только надеяться, что королю Бореасу ваше общество, миледи, придется больше по вкусу, чем жареная оленина.

Сначала Грейс приняла последние слова рыцаря за неуклюжую попытку сострить, но потом задумалась. Хотя общались они совсем недолго, Дарж ни разу до этого не проявил склонности к шуткам. Скорее наоборот. И кем бы ни оказался король Бореас, ей, несомненно, понадобится его помощь. Если она рассчитывает узнать в этом замке, куда ее занесло и как найти дорогу домой, то обстоятельство, что он по ее милости остался без обеда, вряд ли будет способствовать налаживанию добрых отношений.

Последняя мысль заставила Грейс повнимательнее присмотреться к возвышающейся впереди темной громаде. Ей не раз случалось видеть изображения феодальных замков на картинках, а однажды она даже побывала внутри одного из них. Правда, тот был всего лишь раскрашенным макетом в парке аттракционов, тогда как могучая крепость, к которой они приближались, отнюдь не походила ни на рассыпающиеся от времени памятники давно ушедшей эпохи, ни на фанерную дешевку в псевдорыцарском стиле, предназначенную лишь для выманивания денег у доверчивых посетителей. И чем дольше она к ней приглядывалась, тем сильнее проникалась уверенностью в том, что видит не бутафорскую крепость, а настоящую!

Сосредоточившись, Грейс занялась арифметикой. Получилось, что Кейлавер, как называл замок Дарж, насчитывал девять башен. И все разные. Одни – круглые, высокие и стройные – упирались в небо остроконечными макушками; другие – приземистые и прямоугольные – щетинились зубцами. Крепость опоясывала длинная стена с множеством углов. Восемь башен располагались по ее периметру, а последняя, самая большая, – на вершине холма. Это сооружение в форме гигантского параллелепипеда имело почти одинаковые измерения в высоту и ширину и выглядело столь же впечатляюще, сколь уродливо. В стенах башни чернели узкие окошки, больше похожие на бойницы, а верх венчали массивные квадратные зубцы. Невообразимая комбинация различных стилей наводила на мысль о том, что цитадель строилась и перестраивалась в течение нескольких веков при полном отсутствии архитектурного надзора. Конечный результат, однако, оказался не так уж плох. Величественные пропорции в сочетании с грозной мощью бастионов создавали ощущение своеобразной красоты – столь же привольной и естественной, как красота горного ландшафта.

Дарж вонзил шпоры в бока своему скакуну.

– Быстрее, Черногривый, еще не время прохлаждаться!

Конь ускорил бег, но Грейс подметила, что вороной жеребец скачет так же ровно, как и прежде. Более того, он несколько раз поворачивал вбок морду и косился на нее умным глазом – как будто хотел лично удостовериться, все ли в порядке с пассажиркой, примостившейся за спиной хозяина.

Через несколько минут они добрались до подножия холма, откуда начиналась широкая мощеная дорога, по спирали опоясывающая его склоны и поднимающаяся до самой вершины. Когда Черногривый загремел подковами по брусчатке, начали попадаться первые встречные. И чем выше они забирались, тем оживленнее становилось на дороге. Грейс широко раскрыла глаза. Это были первые люди, помимо Даржа, которых она увидела здесь. Все они были пешими и не производили впечатления процветающих и довольных жизнью. Одежда их выглядела теплой, но грубой и некрасивой. Некоторые толкали перед собой тачки, с верхом нагруженные торфяными брикетами или дровами. Другие тащили на спине огромные вязанки хвороста. Третьи, с длинными ивовыми прутьями в руках, гнали куда-то коз или овец. Но более всего поразила Грейс внешность этих людей. Выдубленная ветром и солнцем морщинистая кожа, кривые ноги, скрюченные пальцы, сутулые плечи – все это никак не сочеталось с откровенным любопытством в живых и удивительно молодых глазах на старческих лицах прохожих.

В памяти промелькнула вереница стариков в штопаных комбинезонах, одиноко сидящих на скрипучих крылечках своих коттеджей. Только здешние вовсе не были стариками, Грейс уже видела раньше аналогичную картину. Она тогда училась в Северной Каролине и на каникулы решила съездить в горы. Оказалось, что в труднодоступных районах Аппалачей до сих пор сохранились поселения, обитатели которых жили в тех же примитивных условиях, что и их предки три столетия тому назад. В одной из таких затерянных в горах деревушек ей удалось побывать. Эти люди ютились в убогих лачугах без холодильников, телевизоров, электричества, водопровода и канализации. И выглядели они на много лет старше своих цивилизованных сверстников – морщинистые, беззубые, скрюченные взрослые и недоразвитые рахитичные дети. Наметанный глаз и медицинский опыт подсказывали Грейс, что здесь она столкнулась с чем-то очень похожим.

«Крепостные крестьяне» – выплыл из подсознания полузабытый термин. Она еще порылась в памяти, извлекая из ее глубин, как из старого сундука на пыльном чердаке, обрывки курса всемирной истории, пройденного в далекие школьные годы. В те времена каждый феодал имел крепостных крестьян, которые селились вокруг его замка, расплачиваясь с лордом за защиту и покровительство либо частью урожая, либо бесплатным трудом на земле сеньора. Да, так оно, кажется, и было. Вот только, если верить преподавателю, который вел у них историю, феодальная система в ее классическом виде прекратила существование много веков назад. «На Земле прекратила», – добавил с циничным равнодушием внутренний голос из потаенных глубин сознания. Но Грейс все еще чувствовала себя скверно и дрожала от холода, поэтому не стала делать далекоидущих выводов, а только поплотнее закуталась в одеяло и постаралась не обращать больше внимания на согбенные фигуры, уныло бредущие по дороге ей навстречу.

Перед входом в крепость – высокой арке в крепостной стене, с обеих сторон охраняемой двумя симметрично расположенными караульными башнями, – Дарж придержал коня и заставил его перейти на шаг. Массивные деревянные створки ворот, обитые широкими полосами кованого железа, были широко распахнуты и никем не охранялись. Рыцарь и его спутница углубились в арочный проем, следуя за потоком людей, спешащих в том же направлении. Человеческие голоса, мычание и блеяние животных, скрип тележных колес – все эти звуки эхом отражались от стен тускло освещенного коридора, сливаясь в однообразный гул. Над выходом нависала поднятая железная решетка. Грейс запрокинула голову и увидела в потолке несколько дюжин отверстий, о назначении которых можно было без труда догадаться. Если враги сумеют пробиться сквозь внешние ворота, путь им преградит решетка, а сквозь дыры в потолке на их головы посыплются стрелы защитников крепости или польется расплавленный свинец. Строители крепости, безусловно, знали толк в военных действиях – вне зависимости от ее назначения в настоящее время.

Двое опоясанных мечами воинов в кольчугах и шлемах стояли на страже. Подобно крестьянам на дороге, они были невелики ростом, но отличались крепким телосложением, а их обветренные морщинистые лица так же контрастировали с задорным молодым блеском глаз. С каждого входящего простолюдина они брали медную монету. Рыцарь остановил коня в двух шагах от стражников. Один из них поднял голову, заметил всадника и отдал честь, приложив к груди сжатую в кулак правую руку.

– Где я могу найти сенешаля его величества короля Бореаса? – осведомился Дарж.

– В королевской конюшне верхнего двора замка, милорд, – почтительно ответил воин, неопределенно махнув рукой куда-то в сторону.

Рыцарь небрежно кивнул и тронул поводья. Когда он миновал пост, Грейс обратила внимание, как округлились глаза сначала первого воина, а потом и второго, которого напарник бесцеремонно двинул локтем, чтобы привлечь внимание. Дарж смотрел прямо перед собой, то ли делая вид, то ли действительно не замечая их реакции. Еще раз оглянувшись, Грейс увидела, что оба стражники смотрят ей вслед, изображая руками какие-то непонятные знаки. Но тут они выехали из арки и очутились во дворе замка.

Собственно говоря, назвать двором пространство размером с крупный городской квартал как-то не поворачивался язык. Его сплошным кольцом окружали прилепившиеся к крепостной стене каменные здания всевозможных пропорций и конфигураций. А в центральной части были разбросаны одноэтажные деревянные постройки различного назначения. Судя по заполонившей площадь пестрой толпе крестьян и горожан, появление Даржа и Грейс в Кейлавере совпало либо с базарным днем, либо с открытием какой-нибудь местной ярмарки. Копыта крупного и мелкого домашнего скота и тележные колеса превратили грунт между торговыми рядами в чавкающую под ногами черную болотную жижу. Ощущений более чем хватало не только для зрения или слуха, но и для обоняния. В ноздри Грейс моментально проникла тошнотворная смесь запахов дыма, навоза и горелого мяса, окончательно изгладив в ее голове последние сомнения относительно реальности этого места.

Рыцарь, конь и пассажирка медленно пробирались сквозь толпу.

– Что это значит? – спросила Грейс, жестом указывая в сторону арки. – Почему те двое стражников так странно отреагировали, когда меня увидели?

Дарж осторожно откашлялся.

– Ничего особенного, миледи. Поверьте, не стоит вам забивать такими пустяками вашу очаровательную головку. Просто им стало любопытно, кто вы и откуда, вот и все. А пялились на вашу персону по недомыслию и невоспитанности – да и что с них взять, чурбанов неотесаных! Вы уж не держите зла, миледи, на эту деревенщину.

Грейс приняла объяснение без возражений, хотя почувствовала, что Дарж чего-то не договаривает. Серебристый отблеск привлек ее внимание, и она посмотрела вниз. Обычная лужа, в которой отражалось серое небо и что-то еще. Призрачное лицо маячило в глубине: растрепанные волосы, мертвенно-бледная кожа, заострившиеся скулы и на их фоне, как два сверкающих драгоценных камня, золотисто-зеленые глаза. Господи, да это же ее собственное отражение! Теперь понятно, отчего те два болвана у ворот так на нее вылупились! Черногривый наступил копытом в лужу, отражение заколебалось, пошло рябью и пропало.

Противоположный конец площади перегораживал участок стены, выглядевший темнее и старше других. В центре находились еще одни ворота, к которым и направил своего коня рыцарь.

– Сейчас мы встретимся с лордом Олрейном, миледи, – пояснил он. – Это королевский сенешаль, и в его обязанности входит забота о прибывающих в Кейлавер гостях. Я должен ему представиться и представить вас, а уж лорд Олрейн сам решит, как вам помочь.

Грейс судорожно кивнула в знак согласия, поскольку других вариантов у нее все равно не имелось.

Они въехали в ворота и попали в верхний двор замка, оказавшийся много меньше и тише нижнего. Судя по тяжеловесности кладки и следам выветривания на каменных блоках и плитах, здесь размещались самые древние крепостные укрепления и постройки. Напротив дальней стены высилась та самая прямоугольная башня, еще на подъезде к замку привлекшая внимание Грейс. Вероятно, ее возвели первой – для охраны возникшего на вершине холма поселения, – хотя верхние слои кладки заметно отличались по цвету от нижних, свидетельствуя о том, что в минувшие годы башня не раз надстраивалась. С обеих сторон тянулись два каменных крыла, изгибающихся дугой и как бы охватывающих собой весь двор.

Центральную часть верхнего двора занимал декоративный сад или парк, так плотно засаженный деревьями и кустарниками, что казался со стороны непроходимыми дебрями. Несмотря на холод, сырость и снег, Грейс удалось уловить слабый цветочный аромат, а откуда-то из глубины сада до ушей ее донеслось мелодичное журчание ручья. Она с облегчением вздохнула. Похоже, ей удалось-таки найти мирное и укромное убежище. И даже мрачные толстые стены цитадели больше не давили на психику, а напротив – внушали ощущение безопасности и комфорта.

Народу тут тоже было гораздо меньше, чем на площади – в основном вооруженные воины и еще какие-то люди, которых Грейс приняла за слуг. Дарж спросил у пожилого седого стражника, как пройти в конюшню, и тот молча указал на длинное деревянное строение. Когда они приблизились к нему, в ноздри ударил резкий запах лошадиного пота и навоза.

Рыцарь остановил коня и спешился, затем протянул руки и помог слезть Грейс. Она все еще плохо владела закоченевшим телом и чуть было не упала, но державшийся начеку Дарж вовремя подхватил ее и осторожно поставил на землю.

За дверями конюшни кто-то громко и раздраженно распекал конюха:

– Если я снова застану тебя спящим, парень, в следующий раз ты так легко не отделаешься. Заставлю в одиночку вычистить все стойла – только без вил, запомни!

– Как прикажете, лорд Олрейн, – покаянно отозвался юношеский голос.

Через несколько секунд из затемненного дверного проема выступила на свет чья-то фигура. Это был подтянутый худощавый немолодой мужчина. Его голову покрывали густые и тщательно расчесанные белоснежные волосы, а слегка выпяченный вперед подбородок украшала аккуратно подстриженная бородка клинышком. Строгий наряд консервативных черных и коричневых тонов выглядел дорогим и хорошо пошитым, но не отличался особой пышностью. Темный плащ на плечах был скреплен на горле крупной, но незатейливой золотой пряжкой. В целом он производил вполне достойное впечатление, которое, правда, несколько смазывал озабоченный взгляд водянистых голубых глаз, делавший его похожим не на управляющего королевским замком, а скорее на обремененного многочисленными проблемами отца большого семейства. Выйдя из конюшни, он повернул налево и целенаправленно зашагал к башне, не обращая внимания на новоприбывших.

– Прошу прощения, лорд Олрейн! – окликнул сенешаля Дарж.

Тот резко остановился, оглянулся на голос и подошел поближе. Внимательно оглядел рыцаря и коротко кивнул, придя, очевидно, к определенному выводу.

– Эрл Стоунбрейк, если не ошибаюсь? – произнес лорд Олрейн сухим, формальным тоном.

– Не ошибаетесь, милорд, – подтвердил Дарж. Широкая улыбка озарила суровое лицо сенешаля.

– Приятно сознавать, что я не утратил былых навыков, – сказал он. – Чрезвычайно рад знакомству с вами, милорд. Вы удивительно похожи на отца, да храни его Ватрис! – Олрейн протянул руку и обменялся с рыцарем крепким рукопожатием. – Кажется, владыка Эмбара собирается прибыть на Совет Королей первым. Вы намного опередили его величество, лорд Стоунбрейк?

– Суток на десять, не меньше, милорд. Не удивлюсь, кстати, если поезд короля Соррина задержат всякие непредвиденные случайности вроде бандитов, внезапно захромавших лошадей или разрушенных мостов.

Олрейн нахмурил брови, но они у него были такие пышные и кустистые, что всякая попытка выразить на лице недовольство была заранее обречена на провал.

– Ох уж эти эмбарцы! – воскликнул сенешаль. – И откуда у вас столь мрачный взгляд на жизнь? Вечно боитесь, как бы чего не случилось! А я вот уверен, что его величество доберется сюда вовремя и без потерь.

Дарж пожал плечами.

– Как вам будет угодно, милорд, – скептически откликнулся он.

Сенешаль свирепо выкатил глаза, но от дальнейших комментариев воздержался и переключил внимание на Грейс, зябко переминающуюся с ноги на ногу и с головы до пят закутанную в одеяло.

– Могу я узнать, милорд, кто ваша спутница? – спросил он.

– Увы, я не могу в точности ответить на ваш вопрос, лорд Олрейн, – произнес Дарж, покосившись на нее печальным взором, – ибо сам этого не знаю. Я нашел миледи замерзающей в снегу, под сенью Сумеречного леса.

Олрейн бросил на рыцаря короткий цепкий взгляд.

– Так вы побывали в Сумеречном лесу? – Он покачал головой. – Вы смелый человек, милорд, только поступили вы – уж простите старика за прямоту! – столь же отважно, сколь неразумно. Вы запросто могли заблудиться там и замерзнуть – так же, как эта бедная девочка. – Сенешаль шагнул к Грейс. – Так-так, что тут у нас?

Она открыла рот, порываясь ответить, но Олрейн жестом остановил ее.

– Вам нечего бояться, дитя мое, – мягко сказал он. – Сейчас мы избавим вас от этого промокшего одеяла и переоденем во что-нибудь сухое и теплое. Впереди у нас достаточно времени, чтобы вы смогли назвать свое имя и поведать вашу историю, но сначала вы должны прийти в себя и хорошенько согреться у огня.

С этими словами он протянул ей руку. Грейс помедлила. Пожалуй, ей действительно прямой резон сперва отогреться, а уж потом спрашивать, куда ее занесло. Она нерешительно взяла сенешаля за руку. Одеяло, которое она придерживала теперь только одной рукой, соскользнуло на плечи, открывая голову и лицо.

Олрейн ахнул.

– Почему вы сразу не предупредили меня, милорд? – с упреком обратился он к рыцарю. – Неужели вы не поняли, кого спасли?

И он опустился перед ней на одно колено – прямо в черную липкую грязь пополам с навозом перед дверями конюшни. Грейс бросила испуганный взгляд на Даржа, но тот только сумрачно кивнул – с таким видом, будто сбылись самые худшие его предположения, – и без промедления плюхнулся в грязь рядом с сенешалем.

Глаза Грейс расширились от удивления. Что происходит? Ее невысказанный вопрос не долго оставался без ответа. Почтительно склонив голову, лорд Олрейн произнес официальным тоном:

– Добро пожаловать в Кейлавер, ваше высочество. Чем могу служить вашему высочеству?

<p>28</p>

Массивная дверь захлопнулась, и она осталась одна в просторной спальне. Из углов и окна ощутимо потягивало сквозняком. Дождавшись, пока затихнут за дверью шаги двух служанок, проводивших ее сюда по запутанному лабиринту лестниц и коридоров, Грейс с облегчением перевела дух.

«Интересно, как поступила бы в такой ситуации настоящая принцесса?» – мысленно спросила она себя и озабоченно нахмурилась. Несмотря на все старания, ей так и не удалось убедить лорда Олрейна в том, что она ничего особенного собой не представляет. Она честно пыталась втолковать старому сенешалю, что тот ошибается и она никакая не принцесса, а просто Грейс Беккетт, не имеющая ни малейшего отношения к особам королевской крови и соответственно права именоваться высочеством.

Но Олрейн, пропустив все ее горячие уверения мимо ушей, лишь заговорщически подмигнул и произнес успокаивающе:

– Как будет угодно вашему высочеству. Не пристало вашему покорному слуге проявлять излишнее любопытство касательно причин, заставляющих столь высокородную особу путешествовать инкогнито и без подобающей свиты. Не стану скрывать, что случай не совсем обыкновенный, но и времена нынче такие, что ничему уже удивляться не приходится. Признаюсь, однако, что не йогу проникнуть в тайну вашего происхождения. Рот и губы выдают ваше несомненное родство с благородными домами Северо-Восточного Эридана, тогда как линии подбородка и скулы могли бы принадлежать владетельной герцогине с южных пределов Толории. Вот только с глазами никак не получается определиться. Глаз столь изумительного оттенка нет ни у кого из представителей правящих королевских фамилий Семи доминионов. – Сенешаль сделал паузу и со значительным видом погладил свою короткую бородку. – Дело в том, ваше высочество, что мне по долгу службы положено с первого взгляда узнавать всех лиц благородного звания в этой стране, даже если мы никогда прежде не встречались. Но вас я не узнаю – к моему величайшему прискорбию! Рискну предположить, что Беккетт – владение вашего высочества – отстоит очень далеко от Кейлавана?

– Очень, – со вздохом подтвердила Грейс.

После этого она сдалась и перестала возражать. Ей показалось, что так будет проще. Кроме того, она настолько измучилась, что протестовать уже не осталось сил. Лорд Олрейн созвал с полдюжины слуг и первым делом распорядился, чтобы для высокородной гостьи приготовили подобающее помещение. Большая часть слуг с похвальной резвостью бросилась исполнять команду сенешаля, а с Грейс остались две миловидные служаночки, едва вышедшие из детского возраста, в одинаковых серых платьях. Они подхватили ее под локотки с двух сторон и бережно повлекли к одному из пристроенных к башне крыльев. Она заставила девушек отпустить ее, возмущенно заявив, что прекрасно дойдет сама, хотя полной уверенности в этом не испытывала. Ко-лени подгибались, голова кружилась от слабости, а тело сделалось вдруг пустым и легким, как воздушный шарик.

Вспомнив о своем спасителе, как-то потерявшемся во всей этой суматохе, Грейс оглянулась назад. Невзирая на суровость и сумрачный вид, Дарж понравился ей. Она крайне редко заводила друзей, но прекрасно понимала, что в незнакомой обстановке никогда не помешает иметь рядом человека, на которого можно положиться. К сожалению, кареглазый рыцарь куда-то исчез, а служанки ввели ее внутрь замка, прежде чем она успела спросить их о нем.

Грейс внимательно оглядела свое новое жилье. Шагов пять в ширину и вдвое больше в длину. Почти половину помещения занимала стоящая у дальней стены гигантская кровать под балдахином – такая высокая, что забраться на нее без помощи предусмотрительно оставленной рядом табуретки было бы весьма затруднительно. В противоположном конце комнаты приветливо пылал огонь в растопленном камине. Единственным источником дневного освещения служило узкое застекленное окошко. Стены сплошь покрывали многочисленные гобелены с изображениями цветущих фруктовых деревьев, пышно разросшегося плюща и кристальной чистоты фонтанов. Все было выткано так искусно, что создавало почти полную иллюзию реальности. Прикрыв глаза, Грейс на миг ощутила себя на лужайке посреди роскошного парка в самый разгар весны. Но только на миг. Потому что ни огонь в очаге, ни великолепные гобелены, ни толстый, хотя и заметно потертый ковер под ногами не могли побороть источаемую каменными плитами пола и стен холодную, промозглую сырость. Должно быть, в этой комнате долгое время никто не жил. Да и проветривали ее в последний раз очень давно, судя по застоявшемуся, пахнущему пылью воздуху в помещении.

Грейс решила выглянуть наружу. Когда ее вели сюда по бесконечным коридорам, она очень скоро потеряла ориентацию и теперь совершенно не представляла, в какой части замка находится. Она направилась к окну, но на полпути остановилась, только сейчас заметив одну вещь, которая прежде как-то ускользнула от ее внимания. В углу у камина стояла здоровенная деревянная бадья, наполненная водой. От поверхности воды поднимались клубы пара. На скамеечке рядом с бадьей лежали аккуратно сложенное полотенце, коричневый ком глинообразной субстанции – вероятно, местный эквивалент мыла, – и стояла фарфоровая миска, до краев наполненная какими-то засушенными травами и цветочными лепестками.

Грейс оглянулась на окошко. Конечно, ей очень хотелось узнать побольше об окружающей обстановке, но окно ведь от нее никуда не убежит, правда? С другой стороны, ее иззябшее тело каждой своей клеточкой жаждало окунуться в горячую воду. Сейчас! Немедленно! Конфликт между любопытством и ванной продолжался не больше секунды и закончился безоговорочной победой последней.

Нетерпеливо пританцовывая перед камином, Грейс скинула холодную мокрую обувь, но когда принялась расстегивать блузку, впервые обратила внимание, что пальцы ее левой руки плотно сжаты в кулак. Задумавшись над этим странным обстоятельством, она вдруг сообразила, что в таком положении они оставались все время с того момента, когда она пришла в себя. Одеяло, в которое закутал ее рыцарь, она придерживала правой рукой и ту же руку протянула лорду Олрейну. А вот о левой напрочь забыла – как будто ее вовсе не существовало. Пальцы так занемели от холода, что разжимать их пришлось другой рукой.

Что-то маленькое и серебристое блеснуло на открытой ладони.

Грейс пригляделась. Больше всего это походило на половинку монеты. На обеих сторонах сохранились отчеканенные знаки, но металл изрядно стерся, и разобрать что-либо она так и не сумела. Ясно было, что монета очень старая, но откуда она у нее взялась?

Надтреснутый старческий голос вновь зазвучал где-то в глубинах ее мозга:

Талисман на память. Пустячок, безделка, но в дороге может пригодиться. Сохрани его, дитя мое.

Ну конечно! Это же он дал ей монетку – тот тронутый проповедник в черном. Брат Сай, кажется. Точно, он вложил ей в руку что-то маленькое и холодное как раз перед тем, как она открыла дверь в приют, попала в белую метельную круговерть и очнулась уже здесь, в этом…

– … мире? – вслух прошептала Грейс.

Да! Это слово давно уже стучалось в запертые врата ее сознания, но проникло внутрь только сейчас, когда она произнесла его. Она больше не на Земле конца двадцатого столетия и даже не на Земле эпохи феодализма. Грейс не знала, откуда ей это известно, но твердо знала, что не ошибается. Быть может, в глубинах ее естества сработал некий древний и примитивный инстинкт, сохранявшийся в генах и хромосомах ее предков на протяжении миллионов лет эволюции, благодаря которому рожденный на Земле человек способен сразу почувствовать даже незначительные изменения и несоответствия в степени освещения, силе тяжести, химическом составе атмосферы… А совокупность всех этих факторов заставила Грейс Беккетт прийти к невероятному, но единственно возможному выводу: мир, в который она попала, – чужой!

Был, правда, один момент, который не вписывался в эту теорию. Если она больше не на Земле, а на другой планете, на которую перенеслась бог весть каким невероятным способом, разве не должен сам факт такого перемещения наполнить ее душу ужасом, а кровь – адреналином? По идее, все заложенные в ней инстинкты обязаны если не взбунтоваться, то хотя бы как-то проявиться. Почему же тогда она не испытывает страха, а, наоборот, чувствует себя в совершенно незнакомой обстановке спокойно, раскованно и даже… вполне комфортно?

Все эти соображения окончательно запутали Грейс, не давая ответа на главный вопрос: как она сюда попала? Быть может, это он отправил ее в другой мир? Но когда она стояла перед дверью приюта, проповедник однозначно сказал, что все зависит только от нее самой. Неужели она сама подсознательно стремилась попасть в чужой мир, и это стремление оказалось достаточно сильным, чтобы преодолеть барьер?

Грейс порылась в кармашке слаксов и извлекла влажный и мятый прямоугольный кусочек картона: визитную карточку, врученную при расставании Адрианом Фарром, Ищущим, делом жизни которого были поиск и исследование аномальных явлений.

– Не стоило тебе отпускать меня одну, Адриан! – прошептала она вслух с мрачной усмешкой на губах. – Здесь этих аномалий столько, что на всю жизнь хватит!

По телу пробежал озноб, напомнив ей об ожидающей ванне. Грейс сняла ожерелье и положила его на каминную полку вместе с половинкой монеты и визиткой Фарра. Когда она вернется на Землю (если вернется – уточнил внутренний голос), то обязательно свяжется с Ищущими по указанному на карточке номеру. Сейчас, однако, у нее имелись другие заботы, главной из которых было выживание.

Путаясь в застежках окоченевшими пальцами, она со всей возможной поспешностью сбросила мокрую одежду прямо на пол перед камином. Затем, даже не попробовав воду, забралась в бадью.

Вода оказалась обжигающе горячей, заставив Грейс в первый момент вскрикнуть от неожиданности. По всему ее телу прокатилась волна крупной дрожи, а в кожу болезненно впились тысячи микроскопических иголок. Но она усилием воли заставила себя остаться погруженной. Вскоре дрожь пошла на убыль, а боль сменилась легким, приятным покалыванием. Когда же тепло окончательно проникло внутрь организма и растопило последние ледяные барьеры, озноб полностью прекратился. Грейс еще глубже погрузилась в бадью и прикрыла глаза, с наслаждением ощущая, как расслабляются и возвращаются к жизни скованные холодом члены.

Проблаженствовав так несколько минут, она решила, что пора помыться как следует, и потянулась за мылом. Коричневый ком оказался мягким и скользким на ощупь. От него заметно попахивало прогорклым жиром, но пенился он отменно – как самый настоящий шампунь. Одновременно Грейс высыпала в воду пригоршню содержимого фарфоровой миски. Сухие травы и лепестки, разбухнув в горячей воде, наполнили атмосферу нежными ароматами цветущего сада, заглушившими неприятный запах мыла, что, очевидно, и было их основным назначением.

Смыв с кожи мыльную пену, она вновь смежила веки и пролежала в бадье до тех пор, пока вода не начала остывать. Только тогда она с сожалением выбралась из нее и, встав перед камином, принялась энергично растираться полотенцем. Вытершись и обсохнув у огня, Грейс бросила взгляд на свои тряпки. От них поднимался легкий парок, но блузка и слаксы оставались все еще слишком влажными, чтобы их можно было вновь надеть. Но не оставаться же ей голой, в конце концов!

Обведя глазами комнату, она остановила взор на высоком шкафу в углу помещения. Подошла к нему и отворила створки. Содержимое шкафа подтвердило ее первоначальную догадку: внутри была одежда. Несколько платьев различных расцветок, но из одинаковой плотной шерстяной ткани. На верхней полке стопкой лежало нижнее белье, изготовленное из мягкой белой материи. Все предметы вполне подходили Грейс по размеру. Нетрудно было догадаться, что содержимое гардероба доставили в предназначенные ей апартаменты заранее – вместе с наполненной горячей водой бадьей. Единственным, что смущало Грейс, был странный покрой и необычный вид всех этих аксессуаров. Она никогда не гналась за модой и носила блузку со слаксами больше из практических соображений, но эти вещи как-то уж слишком контрастировали с привычным для нее стилем. Однако в жизни бывают обстоятельства, когда мода отступает перед целесообразностью.

С бельем Грейс разобралась без особых трудностей. Она натянула мягкие длинные рейтузы, чем-то похожие на утепленные колготки, и надела сорочку из того же материала. Потянулась за платьем, но вдруг почувствовала нахлынувшую на нее волну необоримой усталости. Взгляд ее упал на монументальное ложе, и из головы тут же вылетело все, кроме мысли о сне. Она влезла на приставленную к подножию кровати табуретку, вскарабкалась на постель и утонула в объятиях податливых пуховых перин.

Какое-то время она не думала и не вспоминала ни о чем: ни о человеке с железным сердцем, ни об Адриане Фарре, ни о брате Сае, ни об этом новом мире, отделенном от ее Земли неведомыми безднами пространства и времени, ни даже о больнице и бесконечном потоке раненых и увечных, струящемся сквозь двери приемного отделения экстренной помощи.

Последним сознательным усилием Грейс заползла под толстое тяжелое одеяло, вытянулась, закрыла глаза и провалилась в глубокий, безмятежный сон, в котором не осталось места ни для чего, кроме покоя.

<p>29</p>

Когда Трэвис и Фолкен приблизились к стенам древней цитадели, солнце уже скрылось за грядой окружающих долину гор, а пламеневшие медью воды озера потускнели и приобрели неприветливый свинцовый оттенок.

– Пора узнать, дома ли хозяева, – небрежно заметил бард, остановившись перед воротами. Правая рука его как бы невзначай коснулась висящего у бедра кинжала. Этот жест, никак не вязавшийся с насмешливым тоном Фолкена, без всякого магического переводчика поведал Трэвису об угрожающей им опасности. Судорожно сглотнув, он тоже нащупал рукоять своего малакорского стилета. Его спутник, сжав кисть левой руки в кулак, трижды ударил в толстую деревянную дверь, поверхность которой испещряли многочисленные колотые и рубленые шрамы.

Внутри лязгнул засов, и дверь со скрежетом приотворилась – ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель можно было разглядеть чей-то выпученный, налитый кровью глаз. Воспаленное око привратника повернулось направо, потом налево и наконец остановилось на двух путниках у ворот.

– Кого там еще несет? – проскрипел раздраженный голос.

– Двое путешественников обращаются с просьбой о приюте и ночлеге, – официальным тоном ответил Фолкен.

– Вам бы лучше подыскать другое место, пока не стемнело, – проворчал привратник. – К нам и так набилось столько бродяг, что и одного-то приткнуть больше некуда, не говоря уже о двоих. Проваливайте!

Дверь начала закрываться, но бард успел воткнуть в щель носок своего сапога.

– Позволь заметить, приятель, что другого приюта для ночлега поблизости нет и никогда не было, – сказал он. – Пусть мы и рядом с границей, но все же в пределах территории Семи доминионов, где действуют старинные законы гостеприимства. А если у тебя плохо с памятью, могу освежить.

Страж ворот разразился хриплым смехом.

– С моей памятью все в порядке, – прокашлял он, – боюсь только, наш добрый король Кел не больно уважает законы – разве что те, которые сам устанавливает. Трудно найти господина более гостеприимного в отношении тех, кто ему по душе, и более строгого к тем, кому он не благоволит. – Глаз привратника сузился до размеров маленькой щелки. – А кем явился сюда ты, Фолкен Черная Рука? Другом или врагом?

Реакцией на изумленный взгляд барда стал новый взрыв лающего хохота.

– Ну да, я знаю, кто ты такой, странник! Да и что толку было б от меня на этом посту, не сумей я распознать в твоем обличье самого Сурового Барда. – Глаз с любопытством уставился на Трэвиса. – Скажи-ка лучше, что за красавчика привел к нам ты?

Под изучающим взглядом привратника Уайлдер чувствовал себя крайне неуютно, хотя затруднился бы определить причину дискомфорта. Фолкен же в отличие от него никакого смущения не испытывал.

– Ты мне зубы не заговаривай, а отвечай на вопрос! – рявкнул он. – Собираешься ты нас впустить или нет?

– Ладно, так и быть, – сдался привратник. – Раз уж вы настаиваете, можете войти. Замечу только, что и вам не помешает ответить на мой вопрос – хотя бы самим себе. Друзья вы или враги? Если мне не изменяет память, имя Фолкен Черная Рука больше не вызывает восторга у короля Кела. Особливо после твоего последнего визита в Кельсиор.

С этими словами глаз исчез.

– Что все это значит? – прошептал Трэвис.

– Пока точно не уверен, – пожал плечами бард.

Трэвису его ответ не понравился, но дальнейшие расспросы прервал скрип отворившейся двери. Свет факелов освещал темный коридор. Привратник куда-то пропал. Трэвис глубоко вдохнул и последовал за Фолкеном. За их спинами гулко громыхнула захлопнувшаяся дверь. Оба резко обернулись.

До Трэвиса не сразу дошло, что ворох грязного тряпья, на который он не обратил внимания в тусклом свете факелов, оказался человеческим существом. Сгорбленная старуха задвинула на место деревянный брус засова и заковыляла к ним. Из бесформенной груды лохмотьев, прикрывающих ее тело, торчали тощие руки со скрюченными пальцами и кривые, тонкие, как паучьи лапки, ноги. Единственный глаз этого кошмарного создания был устремлен на гостей.

– Добро пожаловать в Кельсиор! – кокетливо прошамкала старуха.

На Фолкена, однако, заметного впечатления это зрелище не произвело.

– Плохи, должно быть, дела у короля Кела, – заметил он не без сарказма, – коли врата его замка поставлена охранять одноглазая карга! А куда же подевались его хваленые воины?

– Ха, воины! – пренебрежительно фыркнула старуха, махнув костлявой рукой в сторону алькова, где дружно храпели двое стражников в потертых и грязных кожаных панцирях. – Как всегда, еще до заката налакались до полного бесчувствия.

Глаза Фолкена сузились.

– Уж не ты ли им в этом помогла, ведьма?! Морщинистая физиономия расплылась в ухмылке, обнажившей редкие корешки сгнивших до основания зубов.

– Да разве ж я виновата, ежели эти остолопы так торопятся? Им бы только поскорее заглотнуть свой эль, а что в нем плавает, их не колышет!

Бард коротко взглянул на спутника.

– Так ты проводишь нас к королю или нет? – вновь обратился он к привратнице.

– Я вижу, благородных странников не устраивает общество старой Грислы, не так ли? – склонилась в шутовском поклоне старуха. – Ну что ж, Грисла выполнит их просьбу – с удовольствием выполнит! Сюда, гости дорогие, сюда.

Она сняла со стены коптящий факел, протиснулась вперед и заковыляла по темному коридору. Дойдя до массивных двустворчатых дверей, из-за которых доносился невнятный рев пьяных голосов, старуха остановилась.

– Король Кел там, в пиршественном зале, – сообщила она с усмешкой, указывая на дверь. – Сегодня у него большой праздник.

– По-моему, у него каждый день большой праздник, – хмыкнул Фолкен. – Или я ошибаюсь?

Грисла задумчиво почесала затылок, покрытый редкими, спутанными клочьями волос.

– Кажись, года два назад, аккурат на Мелинов день, они порешили заместо пира устроить пикник на природе… А с тех пор что-то и не припомню.

– Ну хватит, ведьма! – застонал бард. – Ступай обратно в караулку, не трави душу!

– Как будет благоугодно вашему всераздраженнейшему превосходительству, – ядовито ухмыляясь, проскрипела Грисла, но, прежде чем покинуть друзей, остановилась рядом с Трэвисом и бесцеремонно дернула его за рукав. – А на тебя, красавчик, я глаз положила, так и знай! – хихикнула она и что-то сунула ему в ладонь.

Трэвис глянул, и его чуть не вывернуло от омерзения. На ладони лежал, влажно поблескивая, человеческий глаз. Он вскрикнул и отшвырнул его в сторону. Глаз покатился по коридору, а Грисла, издав жалобный вопль, бросилась за ним, слепо шаря по грязному полу костлявыми пальцами. Наконец она нащупала глаз, вставила его себе в глазницу, удовлетворенно хрюкнула и, не оглядываясь, заковыляла прочь.

Трэвис брезгливо вытер ладонь о тунику, все еще ощущая позыв к рвоте.

– Как она это сделала? Фолкен покачал головой.

– Поверь мне, тебе лучше этого не знать. – Он жестом указал на двери. – Ну что, пошли?

От ожидавшего их за дверями зрелища все чувства Трэвиса возмутились разом. Пиршественный зал Кельсиора больше походил на пещеру, чем на творение человеческих рук. Высокие стены, сложенные из грубых каменных плит, поднимались к потолку, состоящему из переплетения массивных, закопченных до черноты деревянных балок. Через все помещение тянулись два ряда столов на деревянных козлах, а на возвышении в дальнем конце зала, под прямым углом к ним, располагался еще один. На стенах пылали многочисленные факелы, но их свет едва рассеивал дымовую завесу, плотным облаком повисшую над головами пирующих. Трэвис вдохнул и чуть не подавился от невообразимой вони, состоящей из жуткой смеси горелого мяса, прокисшего пива, крепкого мужского пота и блевотины.

Судя по поведению окружающих, застолье при дворе короля Кела отнюдь не считалось официальным государственным мероприятием. Примерно равное количество присутствующих на пиршестве сидели за столами, вольготно расхаживали по ним и копошились на полу под ними. Одни гости мечами отрубали приглянувшиеся куски от целиком зажаренных туш, другие пили прямо из тронутых ржавчиной рыцарских шлемов. Разбитные служанки разносили блюда, зазывно покачивая бедрами и ловко уворачиваясь от тянущихся к ним рук пирующих. Один из воинов – смуглый коренастый малый – ухитрился-таки ухватить за талию смазливую девку, но за все свои старания получил в награду проткнувший ему ладонь удар кинжалом. По всему залу с визгом и воплями носились дети разного возраста в ветхих, заплатанных рубашонках, должно быть, играя в какую-то нескончаемую игру без видимых правил. Перепачканные синей глиной и грязью дикари, единственной одеждой которых были вонючие, плохо выделанные шкуры, рыча и кусаясь, дрались под столами за кости и объедки со стаями крупных, лохматых собак. Трэвис в ужасе повернулся к Фолкену.

– У тебя что, все друзья похожи на этих? – растерянно спросил он.

Бард смерил его испепеляющим взглядом и, ничего не ответив, стал протискиваться сквозь толпу. Трэвис тащился за ним по пятам, стараясь не отстать. Вдвоем они добрались до ступеней, ведущих на возвышение, где был установлен королевский стол.

– Подать сюда еще одну турью ляжку! – перекрыл шум в зале чей-то громовой рев. – Нет, лучше две сразу, а то у меня что-то аппетит разыгрался!

Трэвис поднял голову и застыл в невольном восхищении. Центральное место за столом занимал самый крупный экземпляр человеческой породы, который ему когда-либо доводилось видеть. Ширина плеч и объем груди сделали бы честь любому медведю-гризли. Массивную голову венчала огненно-рыжая шевелюра, мало чем уступающая по буйности бороде, узрев которую Фридрих Барбаросса скончался бы на месте от зависти. Над синими искрами глаз грозно топорщились густые брови. На блюде перед ним лежала истекающая жиром и соком цельная задняя нога какого-то незадачливого парнокопытного. Оскалив острые клыки в хищной ухмылке, Кел ухватил окорок за кость и принялся раздирать его руками, больше похожими на медвежьи лапы.

Как подобает при королевском дворе, пусть даже захудалом, места справа и слева от его величества занимали исключительно приближенные лица – иначе говоря, самые сильные воины, самые грудастые девки и самые свирепые дикари. Много лет назад, оказавшись в незнакомом городе, Трэвис случайно забрел в бар, облюбованный местными байкерами. У него сохранились не очень приятные воспоминания о собравшемся там обществе, но по сравнению с тем, что он встретил здесь, завсегдатаи того заведения выглядели столь же кроткими и безобидными, как воспитанницы пансиона для благородных девиц. Интересно, если он сейчас повернется и уйдет, удастся ему добраться до дверей, не нарвавшись на чей-нибудь меч или нож? Словно угадав мысли напарника, Фолкен прошептал сквозь зубы:

– Только не вздумай бежать! Страх они сразу почуют, как собаки.

С этими словами он расправил плечи и начал подниматься по ступеням.

– Приветствую тебя, Кел, владыка Кельсиора! – громко произнес бард, остановившись напротив вышеупомянутого властелина.

Король поднял голову. Глаза его расширились до размеров чайного блюдца, наполовину обглоданная кость выскользнула из рук и упала на стол. Шум и гвалт в зале мгновенно стихли, словно по чьему-то сигналу. Прекратились потасовки, оборвались на полуслове перебранки между пьяными гостями, застыли на месте, вцепившись побелевшими пальцами в подносы, девушки-подавальщицы, и даже дикари и псы под столами перестали ссориться из-за объедков и испуганно притихли.

<p>30</p>

– Фолкен Черная Рука! – Вырвавшиеся из королевской глотки слова больше походили на рык дикого зверя, чем на членораздельную человеческую речь. – Вот уж не ожидал вновь увидеть твою постную рожу в моем пиршественном зале! По крайней мере не так скоро. Зачем ты явился? Чтобы навлечь на нас новую напасть, как в прошлый раз? Мы едва успели похоронить тела погибших, а ты уже снова тут!

Бард театральным жестом приложил руку к сердцу, демонстрируя хорошо разыгранное изумление.

– Ай-ай-ай, выходит, Северная башня все же обрушилась, ваше величество?

Король с грохотом отшвырнул ногой кресло, обежал вокруг стола и всей своей исполинской фигурой навис над Фолкеном.

– Да! Да, она обрушилась, как и предсказывал твой поганый язык! Обрушилась через несколько часов после того, как ты исчез, даже не поставив в известность о своем отбытии нашу королевскую персону, негодяй! Обрушилась и насмерть раздавила моего лучшего охотничьего пса! – Кел смахнул выкатившуюся из уголка глаза слезу. – И еще несколько дюжин моих придворных за компанию.

– Я предупреждал ваше величество, что фундамент башни сильно ослаб.

– Ну да, предупреждал, – проворчал Кел. – Вот только ответь нам, Черная Рука, почему ты предсказываешь одни лишь несчастья и почему твои предсказания неизменно сбываются? – Он уставился на барда мутным и исполненным подозрений взором. – Поневоле задумаешься, уж не ты ли их навлекаешь? Либо, что еще хуже, сам прикладываешь руку к тому, чтобы они сбылись.

Последнее обвинение вызвало согласный ропот среди присутствующих в зале. Очевидно, подобная мысль приходила в голову не только королю, но и многим из его приближенных.

Фолкен вскинул руки над головой, прося тишины. Каким-то чудом ему удалось успокоить собравшихся.

– Вы правы, ваше величество, в том, что я действительно не раз предупреждал вас и ваших подданных о грядущих бедах. И если бы вы своевременно прислушались к моим словам, последствия оказались бы куда менее трагическими. Я скорблю о погибших вместе с вами, но скорблю вдвойне оттого, что в Кельсиоре забыли о других словах Фолкена Черной Руки – словах предупреждения и дружеского совета, которые уже не раз сослужили добрую службу.

Бард возвысил голос и начал расхаживать вдоль стола, словно актер по сцене. Трэвис затаил дыхание. Он не очень понимал, что за представление разыгрывает его компаньон, но нисколько не сомневался в том, что провал его запросто может стоить жизни им обоим.

– Кто рассказал вам, в какой части озера искать затопленные сокровища Тарраса? – гремел над головами гостей голос Фолкена. – Кто показал вам, где добывать соль, когда у вас не осталось ни щепотки для приготовления пищи? А кто три дня подряд без сна и отдыха услаждал ваш слух полной версией «Баллады о Борадисе», раз за разом повторяя одни и те же строчки, в которых повествуется о том, как огнедышащий дракон пожирает целую армию?

– Я бы еще разок послушал! – сверкнув очами, воскликнул Кел. Бард метнул на него острый взгляд.

– Так кто же все это сделал? – повторил он.

– Ты, Фолкен! – шумно вздохнув, признал король. Бард скрестил руки на груди и кивнул.

Кел задумчиво поскреб бороду, затем оживился и щелкнул пальцами.

– Придумал! – воскликнул он. – Сейчас спросим, что делать, у моего советника.

– Советника? – нахмурился Фолкен.

– Где моя колдунья? – раскатился под сводами грозный королевский рык. – Пусть сейчас же приведут мою колдунью!

– Да здесь я, здесь, чего шумишь? – проворчала Грисла, семеня паучьими ножками по настилу.

– Так ты еще и советчицей успела заделаться, старая ведьма? – удивленно приподнял бровь бард. – Вот уж не ожидал от тебя такой резвости.

– От ведьминых забот королю меньше хлопот, – нравоучительно заметила старуха.

– Как нам следует поступить с ними, колдунья? – прервал диалог нетерпеливый монарх.

Вместо ответа Грисла запустила руку в служившие ей одеждой лохмотья и извлекла пригоршню тонких пожелтевших палочек. Лишь когда она раскинула их на ступеньках возвышения, Трэвис с ужасом обнаружил, что это вовсе не палочки, а косточки. Ведьма присела на корточки и несколько минут изучала выброшенное сочетание, время от времени что-то бурча себе под нос.

– Да говори же скорей, что ты там высмотрела?! – прикрикнул на нее король, стукнув по столу кулаком величиной с дыню.

Грисла выпрямилась и устремила на двух друзей пристальный взгляд своего единственного ока. Сердце Трэвиса затрепетало.

– Волшебные кости никогда не лгут, – проскрипела старуха. – А говорят они о том, что темные дела привели сюда эту парочку.

– Ну, об этом я бы и без твоей ворожбы догадался, колдунья! – фыркнул король.

– Не торопись, я еще не закончила, – остановила его ведьма. – Да, дела и помыслы их темны, но для нас не опасны и никакого отношения к нам не имеют. – Внезапно она нахмурилась и вновь принялась рассматривать кости. – Да, не опасны, – повторила Грисла и добавила: – А одним боком все ж и до нас касаются.

– Туман напускать у тебя отменно получается, – язвительно заметил Фолкен.

– Я кости сама не раскладываю, – парировала колдунья. – Мое дело прочесть, что они говорят, когда лягут. – Она отвернулась, сгребла косточки и упрятала обратно в лохмотья.

Кел долго и мучительно обдумывал выданную Грислой информацию. Он то дергал себя за бороду, то яростно чесал голову, приводя в еще больший беспорядок свою растрепанную шевелюру.

– Королевское решение принято, – объявил он наконец, сумрачно глядя на замерших в ожидании Фолкена и Трэвиса. – Я отказываю тебе в гостеприимстве под крышей моего замка, о Фолкен, именуемый также Черная Рука и Суровый Бард.

Трэвис встревоженно посмотрел на спутника Тот хотел было что-то возразить, но Кел предупреждающе поднял руку, и протест так и остался невысказанным.

– Однако, – продолжал король, – я не стану возражать, если ты заработаешь право на место за моим столом.

Озабоченность на лице Фолкена мгновенно уступила место широкой улыбке. Трэвис перевел дух.

– Буду бесконечно счастлив заработать право на стол и кров в замке вашего величества, – поклонился бард. – Моя лютня всегда к вашим услугам. Готов даже разок-другой исполнить «Балладу о Борадисе» – если гости пожелают, разумеется.

– Никогда не умел долго на тебя злиться, Фолкен, клянусь Джором! – со смехом вскричал Кел, обхватил барда за плечи и стиснул в медвежьих объятиях. Зал восторженно взревел.

– Если ты меня сейчас раздавишь, я не смогу играть на лютне, – сдавленным голосом взмолился Фолкен.

Король разжал руки. Изрядно помятый бард пошатнулся и мог упасть, но успел вовремя схватиться за руку Трэвиса. Кел вернулся на свое место во главе стола и подал знак слугам, которые тотчас притащили два табурета для Фолкена и его спутника. Единственное кресло в зале занимал сам король, а все остальные сидели на длинных скамьях вдоль столов или тяжелых деревянных табуретах. Служанка сунула Трэвису огромную глиняную кружку с шапкой пены. Во рту пересохло, поэтому он отхлебнул сразу большой глоток и чуть не поперхнулся. Кельсиорское пиво по крепости заметно уступало «Будвайзеру», а по вкусу мало чем отличалось от жидкой овсянки. Кроме того, оно было непроцеженным и содержало немалую толику противно скрипящего на зубах песка.

– Ты чего там пузыри пускаешь, Трэвис? – обратился к нему бард. – Достань-ка лучше из котомки лютню и подай мне.

Трэвис наконец прокашлялся и недоуменно взглянул на компаньона.

– Так ведь котомка у тебя под ногами. Ты что, сам достать не можешь?

– Могу, – согласился Фолкен. – Но подмастерью странствующего барда положено прислуживать хозяину. Впрочем, если тебе не по душе роль подмастерья, можешь попробовать отработать свой стол и кров в замке короля Кела каким-нибудь другим способом. Ничуть не сомневаюсь, что эта пьяная солдатня придет в дикий восторг, заполучив живую мишень для тренировки в метании ножей.

Трэвис поспешно развязал котомку, вынул лютню и с подобострастным видом вручил инструмент Фолкену.

Пиршество возобновилось. Бард настроил лютню и запел о минувших битвах, гордых властителях и магических сокровищах. А Трэвис тихонечко сидел рядом и потягивал пиво. При вторичной пробе оно оказалось не таким уж мерзким – особенно после того, как он научился его фильтровать, процеживая сквозь передние зубы Он слушал баллады Фолкена и одновременно с любопытством разглядывал собравшихся в зале людей. Вскоре он обратил внимание на необычную пару – мужчину и женщину, скромно сидящих в дальнем конце трапезной и заметно отличающихся от прочих участников этого варварского пиршества. Царственная осанка, великолепные черные волосы, отливающая бронзой безупречная кожа и глаза цвета темного янтаря делали женщину настоящей красавицей. Внешность ее выгодно подчеркивало темно-синее платье с серебряным шитьем. Сидящий рядом с ней высокий светловолосый мужчина больше походил на рыцаря, чем на простого воина. Его широкие плечи облегала сплетенная из металлических колец тяжелая кольчуга, а на столе перед ним лежал железный шлем. Рыцаря, похоже, слегка забавляло бесшабашное веселье пирующих, но присоединяться он не спешил. А женщина вообще сидела с отсутствующим видом, думая о чем-то своем и как будто не замечая буйных выходок бражников.

Фолкен закончил последнюю балладу и передал лютню Трэвису, чем на время отвлек последнего от наблюдений за странной парочкой. Настало время перекусить. Кел, возвысив голос, приказал подать угощение певцу и его подмастерью. Каждому вручили по огромному куску жареного мяса на ломте темного хлеба, почти такого же твердого, как доска, на которой его нарезали. Трэвис так проголодался, что ему было глубоко плевать, от какого животного мясо. Он откусил кусок и принялся жевать. И жевать. И еще жевать. Сплошные сухожилия. В конце концов он все-таки проглотил прожеванное, правда, с большим трудом.

Низкое горловое рычание заставило его повернуть голову. Рядом с ним, оскалив внушительного размера клыки, стоял здоровенный охотничий пес. Трэвис быстро сообразил, что своя рука дороже, и без особого сожаления расстался с жестким, как подошва, «ростбифом». Вслед за чем начал грызть хлеб – черствый и местами заплесневелый, но все же более или менее съедобный.

– Начинайте представление! – прозвучал новый приказ короля, радостно подхваченный гостями. – Где Трифкин-Клюковка? Пускай потешит нас!

– Нам лучше убраться в сторонку, – шепнул бард, и друзья, подхватив свои табуреты, поспешно переместились в торец королевского стола.

Раздвинулся занавес, и на подмостки выскочил маленький человечек. Он легко запрыгнул на середину стола и начал отплясывать потешный танец, ничуть не заботясь об опрокинутых тарелках и кубках. Потом подпрыгнул вверх, сделал двойное сальто и ловко приземлился на ступени. Этот финт встретил шумное одобрение зрителей.

Акробат, без сомнения, был взрослым человеком, хотя ростом едва дотягивал Трэвису до пояса. Живые, цвета лесного ореха глаза выделялись на круглом, плоском, безбородом лице. Обтягивающий костюм желто-зеленых тонов завершал украшенный красным пером скомороший колпак поверх взъерошенных каштановых волос. Сорвав колпак с головы, артист низко поклонился, выпрямился и нараспев представился аудитории тоненьким жалобным голоском:

Я Трифкин-Клюковка, я шут;Почтеннейшие зрители,Не ведаю, как вас зовут,Но хоть на несколько минутРазвлечься не хотите ли?Мы к вам пришли не пировать –Раскройте же глаза! –А петь, плясать и потешатьИ чудесами услаждатьВаш слух и взор, друзья!

Занавес вновь раздвинулся, и на подмостки выбежали еще где-то около дюжины членов труппы. Все они были облачены в диковинные наряды. Старик с длинной белоснежной бородой в такой же хламиде выступил вперед и принялся разбрасывать во все стороны пригоршни сухих белых цветочных лепестков. Изображающие дриад женщины в платьях цвета древесной коры грациозно размахивали руками, заканчивающимися зеленеющими ветвями. Обнаженные до пояса козлоногие фавны в широких шароварах и с привязанными к головам рожками скакали вокруг. В центре образованного артистами круга стояла юная девушка в ярко-зеленом платье. Ее длинные распущенные волосы украшали цветы и листья. Трифкин поднял руки, и гул толпы немедленно утих. Все подались вперед и затаили дыхание, чтобы не пропустить ни одной детали из начинающегося представления.

Трэвис старался изо всех сил, но так и не смог уловить до конца смысла разыгрываемого спектакля. Насколько он сумел понять, речь в нем шла о противостоянии Зимы и Весны. Старик в белом, судя по всему, олицетворял Зиму. Он расхаживал по подмосткам среди дриад и разбрасывал лепестки, что должно было, видимо, изображать бушующую в лесу метель. Женщины при этом очень натурально дрожали и клонились из стороны в сторону, демонстрируя, как им неуютно и зябко. Потом старец Зима подкрался к девице в зеленом, которая могла быть только Весной, отвлек ее внимание скабрезной ухмылкой, ухватил поперек талии, взвалил на плечо и умчался прочь, вызвав у аудиенции смешанную реакцию, характеризующуюся в равной степени свистом и одобрительными возгласами.

Занавес упал и снова раздвинулся. Новая сцена опять осталась не до конца понятой Трэвисом. Скакали фавны, то и дело приспуская шаровары и обнажая поросшие шерстью тощие ягодицы, но более ничего вразумительного не происходило. Затем началось следующее явление. Весна билась в цепких объятиях Зимы, но на помощь ей соизволили наконец прийти сатиры. Они набросились на старика и совместными усилиями вышвырнули его с подмостков, освободив, таким образом, несчастную девственницу Весну, выразившую свою благодарность спасителям позволением попрыгать вокруг нее с удвоенным усердием. Кончилось все тем, что фавны непроницаемым кольцом сгрудились вокруг спасенной девушки; когда же та вырвалась из их объятий, объем живота ее ощутимо возрос.

На этой стадии опять появился Трифкин-Клюковка. Он колесом прокатился по подмосткам, остановился перед Весной, запустил руку ей под платье и одним движением вырвал «плод», который поднял высоко над головой для всеобщего обозрения. Им оказалась деревянная кукла в желтом одеянии и с золотистой короной на челе. Трэвис решил, что этот эпизод символизирует рождение Лета. Представление завершилось танцем всех занятых в нем актеров, но уже далеко не столь быстрым и зажигательным, как прежде. Закончив плясать, актеры в изнеможении распростерлись на полу под гром оглушительных аплодисментов и одобрительных криков со стороны зрителей. Дриады и фавны выстроились в ряд и откланялись, вслед за ними то же проделали

Зима и Весна, а напоследок перед пирующими появился Трифкин-Клюковка и произнес речитативом в своей излюбленной манере:

Надеюсь, по душе пришлосьВам наше представление?А коли что не удалосьИ с чьим-то вкусом не сошлось,Не мучайтесь сомнением!Актера дар —воды глотокИль тень в палящий зной.Теперь ложитесь на бочок,И пусть уносит вас потокВолшебных снов с собой!

Актеры гурьбой сбежали с подмостков и скрылись за неприметной боковой дверью в дальнем конце зала. Гости зашевелились, заморгали и дружно начали зевать – как будто зачарованные прощальными словами шута. На этом пиршество завершилось. Козлы и столешницы разобрали и разместили вдоль стен, а вместо них на полу расстелили плетеные камышовые циновки. Король Кел удалился в свою опочивальню за занавесом. Красивая дама и сопровождающий ее рыцарь тоже куда-то исчезли – должно быть, незаметно покинули зал во время представления. Даже неугомонный Фолкен выглядел уставшим. Он рассеянно провел пальцами по струнам лютни и спрятал инструмент в котомку. Похоже, одному только Трэвису не хотелось спать. Он покосился на дверь, за которой скрылась труппа. Трифкин и его компания никак не выходили у него из головы. Было в них и разыгранном ими спектакле нечто экстраординарное, хотя он затруднился бы ответить, что именно.

Слуги погасили факелы, и вскоре весь огромный пиршественный зал погрузился во мрак, рассеиваемый лишь красноватыми отблесками тлеющих в очаге углей. Кельсиорцы отправились на боковую. Бард нашел свободное местечко, и они с Трэвисом тоже улеглись, закутавшись в свои дорожные плащи. До их ушей доносились разнообразные ночные звуки: храп, чьи-то беседы вполголоса, пыхтение совокупляющихся парочек. Трэвис закрыл глаза, но уснуть так и не смог.

– Как ты думаешь, он действительно мог выкинуть нас из замка? – спросил он шепотом. – Король Кел, я имею в виду. Все-таки он здорово смахивает на варвара.

– Да нет, вряд ли нам грозило что-то серьезное, – сонно отозвался Фолкен. – По крайней мере я так думаю.

Кел любит постращать людей, но сердце у него доброе. Давай-ка лучше спать, Трэвис Уайлдер.

Но тот еще долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и прислушиваясь к ровному дыханию спящего рядом барда.

<p>31</p>

Трэвис открыл глаза. Дрова в очаге прогорели, а угли подернулись золой. В зале царила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и храпом спящих. Он сел, склонил голову набок и прислушался. Что же могло его разбудить посреди ночи? Полной уверенности у него не было, но уж очень эти звуки походили на… перезвон колокольчиков?

С Трэвиса мигом слетели последние остатки сна. Он бросил взгляд на спящего рядом барда. Фолкен лежал с закрытыми глазами и негромко похрапывал.

«Разумней будет лечь обратно спать, Трэвис!» – подумал он, но любопытство оказалось сильнее. Он тихонечко поднялся, еще раз покосился на друга и начал осторожно пробираться к выходу, лавируя меж разлегшихся на полу зала тел, прекрасно понимая, что совершает фантастическую глупость, пускаясь бродить в темноте по чужому, незнакомому замку. Подобная прогулка могла ему очень дорого обойтись. Но Трэвиса подталкивала навязчивая мысль о том, что в последний раз он слышал колокольчики на ведущем из Кастл-Сити в горы шоссе. Возможно, здесь существует какая-то связь, и, если посчастливится, он сумеет отыскать дорогу домой.

Сапог уткнулся во что-то мягкое. Послышалось протестующее ворчание, и Трэвис замер, прикусив губу, чтобы не закричать. В полумраке ему не без труда удалось разглядеть, что он наступил на ногу спящему дикарю. Сердце в груди отчаянно забилось. Но дикарь только хрюкнул, перевернулся на другой бок, обнял дремлющего по соседству пса и притих. Испустив вздох облегчения, Трэвис возобновил движение.

В конце концов он добрался до выхода – той самой неприметной боковой двери, через которую удалились по окончании представления Трифкин-Клюковка и его потешная компания. Трэвис толкнул ее, вышел из зала и аккуратно прикрыл дверь за собой, радуясь в душе, что петли даже не скрипнули. Он очутился в узком коридоре. Под сводами трапезной, не-смотря на внушительные размеры помещения, было тепло от очага и скопления человеческих и собачьих тел, тогда как здесь каждый камень кладки источал сырой могильный холод. Один конец коридора заканчивался темной нишей, в которой, как нетрудно было определить по запаху, размещался сортир. Другой конец выводил сквозь низкий арочный проем на витую спиралью лестницу. Трэвис направился туда. Он долго поднимался по узким каменным ступеням, с каждым шагом ощущая нарастающее головокружение. Лестница привела его к новой арке, за которой начинался коридор, как две капли воды похожий на оставленный им внизу. Вдоль одной стены тянулся ряд дверей, очевидно, ведущих в комнаты, расположенные выше уровня пиршественного зала. В коридоре было темно, и только из-под самой дальней двери выбивалась золотистая полоска света.

На этот раз у него не осталось сомнений. Нежный звон колокольчиков сопровождал мелодичный смех, ясный и чистый, как родниковая вода. Лишь остановившись перед дверью, Трэвис заметил, что весь дрожит. Тоненький лучик проникал изнутри сквозь замочную скважину. Не отдавая себе отчета в том, что творит, Трэвис опустился на колени и приник к отверстию.

Первым, что бросилось в глаза, был солнечный свет, заливающий комнату. Но не яркий и слепящий, как в летний полдень, а мягкий и рассеянный, какой бывает в лесу. Не менее поразило Трэвиса и полное отсутствие источника освещения. Ни факелов на стенах, ни свечей в канделябрах, ни масляных светильников на цепях под потолком. Ничего. Свет просто был и наполнял помещение манящим, приветливым сиянием.

В комнате расположилась труппа Трифкина-Клюковки. На первый взгляд, ничего особенного: обычные актеры, отдыхающие после вечернего представления. Но чем дольше присматривался к ним Трэвис, тем больше подмечал странностей. Начать с того, что ни один из артистов не соизволил переодеться. Несколько фавнов развалились прямо на полу, поставив на обнаженные волосатые торсы наполненные вином кубки. Еще один сатир наигрывал мелодию на тростниковой свирели, а три дриады танцевали вокруг него, помахивая над головами зеленеющими листвой руками-ветвями. Юная девушка, выступавшая в роли Весны, подпевала без слов, раскинувшись в кресле, в то время как четвертая дриада расчесывала ей локоны длинными сучковатыми пальцами. Старик, игравший Зиму, как и на сцене, скакал по комнате, пригоршнями разбрасывая высушенные белые лепестки. Возвышаясь над всеми, сидел на шкафу разрумянившийся, словно младенец, Трифкин-Клюковка и болтал ножками в ритме танца. В руке он сжимал серебряный кубок. Физиономия шута выражала полное блаженство и согласие с окружающим миром, как у хорошо подвыпившего гуляки.

Трэвис моргнул. До сих пор он не сомневался в том, что актеры по какой-то причине не успели или не пожелали переодеться, но чем дольше он за ними наблюдал, тем быстрее испарялась его уверенность. Кривые ноги сатиров покрывали вовсе не меховые штаны в обтяжку, а самый настоящий козий мех! Сучки и ветви отнюдь не были привязаны к пальцам изображавших дриад женщин, а являлись естественным продолжением их длинных и гибких, как ивовые прутья, рук. И даже сухие цветочные лепестки, которые разбрасывал старец Зима, касаясь пола, начинали таять и вскоре превращались в сверкающие капельки росы. Но самым большим чудом показались Трэвису цветущие виноградные гроздья в волосах Весны. Они вовсе не были вплетены в ее изумрудного цвета локоны, а росли на голове девушки вместе с ними. Из всей труппы один только Трифкин выглядел точно таким же, как во время представления. Наряд его составляли желтые штаны в обтяжку и зеленая курточка, а непослушные каштановые кудри прикрывал шутовской колпак, увенчанный красным пером.

Словно почувствовав на себе чужой взгляд, коротышка-акробат повернул голову и внимательно посмотрел на дверь. В темных цвета лесного ореха глазах мелькнуло любопытство, быстро сменившееся пониманием и откровенной насмешкой. Сердце Трэвиса на миг перестало биться. Каким-то непостижимым образом шут сумел узнать о его присутствии!

Подавив крик, он отпрянул от двери и ринулся по коридору к спасительной лестнице. В спину Трэвису грянул взрыв громкого издевательского смеха, но он не посмел даже оглянуться. Стремглав сбежав вниз по ступеням, беглец с ходу влетел в зал и стал пробираться на свое место, уже не заботясь об осторожности. Путь его сопровождался болезненными возгласами и приглушенными проклятиями бесцеремонно разбуженных людей, но Трэвису было не до них. Опустившись на колени перед спящим Фолкеном, он с ожесточением затряс его за плечо.

– Ну, чего тебе, Трэвис? – недовольно проворчал бард, с трудом разлепив глаза.

– Я видел их, Фолкен! – зашептал ему на ухо Трэвис. – Это не костюмы. Они… они настоящие!

– Да что ты такое несешь?! – удивился бард.

Трэвис в нескольких словах поведал другу о том, как его разбудил перезвон колокольчиков, как он пошел на звук, нашел дверь и заглянул в замочную скважину. Но чем ближе к концу подходило его повествование, тем более абсурдным выглядело оно в глазах самого рассказчика. Он начал запинаться и мямлить, а когда наконец умолк, наградой ему был укоризненный взгляд напарника.

– Все это тебе просто приснилось, Трэвис, – подытожил Фолкен с немалой толикой раздражения в голосе. – Впрочем, не стану отрицать, что после их представления еще и не такое может пригрезиться. В наше время актеры чересчур о себе возомнили. Ставят всякую дурацкую дребедень и именуют это высоким искусством. А тупоголовые нобили слишком горды, чтобы признаться в том, что они ни хрена не поняли. Вот и сыплют им золото щедрой рукой – лишь бы никто об этом не догадался. Самый обыкновенный трюк, но уж никак не магия, смею тебя уверить! А теперь ложись и постарайся уснуть.

Не дожидаясь ответа, Фолкен перевернулся на другой бок, закрыл глаза и вскоре захрапел. Трэвис улегся рядом и честно попытался последовать его примеру. В словах барда имелась определенная логика. Разыгранный во время пира спектакль действительно отличался своеобразием и, безусловно, мог повлиять на сновидения зрителей. Но стоило ему закрыть глаза, как перед мысленным взором вновь представали козлоногие сатиры и танцующие дриады. Хуже того, Трэвис припомнил, что однажды уже сталкивался с подобными существами. Эпизод был мимолетным и тогда показался ему обманом зрения. Сейчас он не рискнул бы утверждать это с полной уверенностью.

Он видел Трифкина-Клюковку и других актеров его труппы за занавесом, когда случайно попал на шоу брата Сая в старом цирковом куполе, воздвигнутом на окраине Каста-Сити.

<p>32</p>

На этот раз Фолкен разбудил Трэвиса. Он потряс его за плечо – несколько резче, чем требовалось, – и ехидно ухмыльнулся, когда тот подскочил как ужаленный.

– Надеюсь, минувшей ночью тебя больше никуда не занесло?

– У меня во рту какой-то ужасный привкус, – с трудом ворочая пересохшим языком, пожаловался Трэвис.

– А так всегда бывает после пиров и прочих излишеств, – сообщил бард, протягивая ему руку и помогая подняться. –

Самое время пойти поискать что-нибудь подходящее, дабы смыть последствия вчерашней пьянки.

Несмотря на ранний час, кельсиорцы уже пробудились ото сна и отправились по своим делам. В огромном пиршественном зале почти никого не осталось, если не считать старухи истопницы, выгребающей золу из очага, да пары молоденьких служанок, посыпающих пол свежей соломой. Трэвис и Фолкен спустились по лестнице и вышли на задний двор, обнесенный обветшавшей и полуразрушенной каменной стеной. Низко над озером завис багровый диск только что взошедшего солнца, лучи которого озарили неярким сиянием стелящийся над водой туман и дым от разведенных костров.

Несмотря на уверения Фолкена прошлой ночью в обратном, Трэвису показалось, что подданные короля Кела проводят время не только в разгульных пирах или подготовке к ним. Участники ночного сборища с утра занимались самыми обыденными делами. Несколько пожилых женщин варили в большом железном котле сусло для пива. Стайка проворных подростков усердно чистила стойла в конюшне. Группа взрослых мужчин укрепляла угрожающе покосившийся участок стены. Прочие кельсиорцы тоже не сидели сложа руки. Кто точил меч, кто чинил упряжь, кто подгонял подковы в кузне. Один из волосатых дикарей выгонял за ворота отару овец. Лохматый пес метался у него под ногами, оглашая окрестности радостным лаем.

Друзья сразу же направились на кухню, расположенную под навесом у боковой стены двора. Фолкен моментально очаровал своими комплиментами краснощекую стряпуху, за что был вознагражден кувшином пива и ковригой черствого вчерашнего хлеба. Отойдя в сторонку, они подыскали местечко среди груды камней и с аппетитом позавтракали. Трэвис предпочел бы «смывать последствия вчерашней пьянки» чем-нибудь другим, но пиво оказалось не в пример слабее поглощенного накануне и в конечном итоге успешно справилось с похмельем. Хлебом можно было забивать гвозди, но от него исходил приятный аромат, да и насыщал он неплохо.

По ходу завтрака Трэвис с любопытством наблюдал за каменщиками, укрепляющими накренившуюся стену. По словам Фолкена, в окрестностях замка хватало варварских племен и разбойничьих шаек, предводители которых почли бы за счастье захватить крепость и отобрать Кельсиор у Кела – в том случае, разумеется, если последний предоставит им такую возможность. Здесь, на окраинных землях Семи доминионов, царили свои законы, отличные от цивилизованных обычаев. Каждый удельный властитель опирался на мощь своих воинов, а не на освященное традициями право наследования. С другой стороны, Келу вот уже много лет удавалось уберечь свои владения от происков конкурентов. С некоторыми из них он даже заключил союз, и его воины – в обмен на хлеб и другую провизию – защищали от набегов разбросанные к западу от тракта Королевы поселения. Система далеко не идеальная, но достаточно действенная. Фолкен поднялся.

– Ну все, пора двигаться, – сказал он.

– Куда? – обеспокоенно спросил Трэвис, дожевывая последний кусок хлеба.

– Увидишь…

Трэвис уже знал по опыту, что дальнейших объяснений от барда он не дождется, поэтому быстренько дожевал хлеб, запил остатками пива и последовал за Фолкеном. Они вернули стряпухе опустевший кувшин и вышли со двора через открытые ворота. Слева лежала в руинах разрушенная часть крепости. Туда и направил свои стопы бард. Пробираясь среди нагромождения каменных плит и куч щебня, Трэвис вскоре сообразил, что путь их ведет к древней башне, воздвигнутой на дальней оконечности полуострова. Вершина ее давно обрушилась, но нижняя часть почти не пострадала. Обливаясь потом, несмотря на утреннюю прохладу, друзья добрались наконец до башни и вошли внутрь через открытый арочный проем в стене. Крыша отсутствовала, а круглый земляной пол зарос травой. Трэвис не сразу заметил, что в башне, кроме них, находятся и другие люди. На плоском камне сидела женщина с глазами цвета янтаря в расшитом серебром темно-синем платье, а рядом с ней, положив правую руку на рукоять меча, стоял высокий светловолосый рыцарь – та самая странная парочка, на которую он обратил внимание накануне вечером.

– Давно пора, – бросила вместо приветствия дама. – Заждались мы тебя, Фолкен Черная Рука.

Трэвис в тревоге покосился на спутника.

– Это и есть те самые друзья, о которых ты говорил?

– Какой ты догадливый! – буркнул бард и повернулся к женщине. – Прошу прощения за опоздание, леди, но по дороге в Кельсиор мне пришлось столкнуться с некоторыми… осложнениями.

– Вижу, – кивнула та, окинув Трэвиса проницательным взглядом, от которого ему сразу захотелось спрятаться или провалиться под землю. Ощущение было не из приятных – она смотрела на него так, будто насквозь видела. Он с облегчением вздохнул, когда дама вновь обратила взор на Фолкена.

– Мы уже совсем отчаялись, – продолжала женщина. – Почти месяц прошел с назначенной даты, а тебя все нет и нет. Король Кел радушный хозяин, но после шестого или седьмого пиршества кряду его гостеприимство начинает несколько утомлять.

– Ну, я не стал бы высказываться столь категорично, – по-скребя бородку, возразил рыцарь. – Мне, например, у Кела нравится. По крайней мере не приходится думать, чем себя занять вечерами. Все светские мероприятия расписаны заранее.

Женщина встала.

– Так ты собираешься познакомить нас со своим спутником, Фолкен? Или решил окончательно распрощаться с хорошими манерами, дабы не выделяться среди прочих собутыльников Кела? На мой взгляд, тебе эта роль как раз по плечу.

Бард вздрогнул, как от удара, и повернулся к Трэвису.

– Уважаемый Трэвис Уайлдер, позволь представить тебе моих друзей, – проговорил он, окинув даму сумрачным взглядом. – Временами, правда, меня берут сомнения в том, правильно ли я употребляю это слово. Как бы то ни было, этого пустоголового блондина в железной рубахе зовут Бельтаном. А красотку со змеиным язычком – леди Мелия.

– Я тоже тебя люблю, Фолкен, – парировала Мелия, сверкнув глазами, – но не советую слишком злоупотреблять моим добрым отношением! – Шурша складками платья, она приблизилась к Трэвису и с чарующей улыбкой протянула руку. – Счастлива познакомиться с тобой, Трэвис Уайлдер.

Не будучи уверен в том, что поступает правильно, Трэвис тем не менее склонился над предложенной ручкой и почтительно поцеловал ее.

– Отрадно видеть, что еще не все из присутствующих разучились прилично вести себя в обществе дамы, – заметила Мелия, насмешливо прищурившись.

– Ты присядь где-нибудь, Трэвис, – посоветовал Фолкен. – Нам с леди Мелией нужно как следует потолковать, а это займет порядочно времени.

Бард уселся рядом с Мелией, но Бельтан остался на ногах. Он стоял за спиной темноволосой леди, высокий и молчаливый, как каменный истукан. Трэвис нашел себе местечко неподалеку, сел, скрестив ноги, прямо на траву и с удовольствием подставил лицо под теплые солнечные лучи, что отнюдь не мешало ему краем уха прислушиваться к разговору.

Первой заговорила леди Мелия:

– Много всего произошло за год, истекший с той поры, когда разошлись наши с тобой пути, Фолкен. Мы с Бельтаном побывали во всех Семи доминионах, где видели и слышали немало тревожного. Но позволь вначале сообщить о том, что кажется мне наиболее важным. В Кейлавере собирается Совет Королей, и в эти минуты владыки остальных шести доминионов уже направляются в Кей-лаван или собираются сделать это в ближайшие дни.

Бард аж присвистнул, услыхав такую новость.

– Да, плохи дела, коли уже и до Совета дошло! К сожалению, в те края, где я путешествовал весь этот год, вести доходят с большим опозданием, поэтому я почти ничего не слышал о том, что творится в Фаленгарте. Говори же дальше, я весь внимание!

Солнце поднималось все выше, а Фолкен и Мелия продолжали обмениваться информацией. Время от времени к их диалогу присоединялся Бельтан с каким-нибудь добавлением или комментарием. Трэвис наблюдал за ними с неослабевающим интересом. Любопытство его прежде всего подогревалось тем обстоятельством, что именно от этих людей, по словам барда, могло зависеть возвращение Трэвиса в Колорадо. Он мало что понимал из обсуждаемых ими событий, но по ходу беседы сумел почерпнуть кое-какие сведения о своих новых знакомых. Рыцарь Бельтан, например, оказался уроженцем Кейлавана – того самого доминиона, где должен собраться Совет Королей. Откуда родом леди Мелия, Трэвис так и не выяснил, но у него сложилось впечатление, что она прибыла сюда с далекого юга, где обладала обширными связями и влиянием. Вела она себя, во всяком случае, как весьма высокопоставленная особа.

Был момент, когда Трэвис машинально поправил свои очки в металлической оправе, некогда подаренные ему Джеком, а еще раньше принадлежавшие жившему столетие назад молодому ганслингеру, и уже в следующее мгновение что-то неуловимо изменилось. Приглядевшись, он понял, что каким-то непостижимым образом видит соткавшуюся вокруг каждого из троих ауру. Голову Бельтана окутывало золотое сияние, перечеркнутое, однако, черной, как мазок дегтя, полосой. Аура Фолкена струилась прозрачной серебристой волной, бледной и печальной, как валсиндар зимней порой. Но самым ярким оказался блистающий ореол вокруг очаровательной головки леди Мелии. Он сиял тем же волшебным блеском солнечного янтаря, что и ее глаза, отливая вдобавок нежной морской лазурью.

Внезапно Мелия вскинула голову и устремила свой взор на Трэвиса. Тот вздрогнул от неожиданности, очки снова сползли на нос, и видение исчезло. Мелия сразу же отвернулась и возобновила разговор, а Трэвис принялся гадать, видел он ауру в действительности или все это ему померещилось?

Из дальнейшего диалога ему удалось понять, что Мелия и Бельтан расстались с Фолкеном прошлой осенью в Кейлаване и договорились вновь собраться вместе в Кельсиоре ровно через год. Странствия их имели целью установить первопричину зла, уже тогда пустившего первые ростки в городах и весях Фаленгарта. Вывод из рассказов рыцаря и его дамы следовал неутешительный: за минувший год положение катастрофически ухудшилось, причем повсеместно.

Во владениях всех Семи доминионов лето выдалось коротким и неурожайным. Хлеб в полях погиб на корню, а деревни и села обезлюдели от мора. Зима наступила много раньше обычного и по всем признакам обещала затянуться надолго. А долгая зима означала, что орды варваров и разбойничьи шайки, в обычные годы редко рисковавшие переходить границу, будут вынуждены в поисках крова и пропитания вторгаться все глубже и глубже в цивилизованные земли. Крестьяне уже начали роптать и волноваться, что, в свою очередь, вызывало немалое беспокойство среди феодальной знати. Но страх перед вторжением варваров был лишь одной из причин, порождавших недовольство в народе. Мелия и Бельтан побывали во многих местах, и им не однажды доводилось слышать от поселян о странных существах, бродящих в округе и устраивающих всяческие пакости.

Трэвис навострил уши, сразу вспомнив при этих словах Трифкина-Клюковку и его труппу.

– Странные существа? – вопросительно сдвинул брови Фолкен.

– Совершенно верно, – взял на себя ответ рыцарь. – Правда, происходит такое пока только в самых отдаленных и глухих поселениях – по соседству с горами или непроходимыми дебрями. Люди уверяют, что своими глазами видели разных тварей, вышедших прямиком из детских сказок и древних преданий. Таких как гоблины, лешие и даже феи. – Он презрительно фыркнул. – Даже я не настолько туп, чтобы принять все их россказни за чистую монету! Думаю, все эти слухи распускают деревенские пьяницы и досужие сплетницы.

– Думаешь ты скорее всего правильно, – задумчиво проговорила Мелия, – но меня тревожит сам факт появления и распространения подобных слухов. Особенно сейчас. В неспокойные времена люди всегда более склонны к суеверным страхам. Не зная истинных причин недородов и эпидемий, они ищут объяснений в старинных легендах. – Глаза ее сверкнули сумрачным огнем. – Либо обращаются к новым религиозным течениям.

Фолкен недоверчиво покосился на собеседницу.

– Возник новый культ, – кивком подтвердила она. – Новый и таинственный. И он постепенно набирает силу. Бард провел ладонью по волосам.

– Ничего не понимаю, – признался он после короткой паузы. – Все религиозные культы, связанные с мистериями, имеют древние корни и пришли в доминионы много веков назад с другого континента, отделенного от Фаленгарта Южным морем. Откуда же тогда взялся новый?

Мелия оправила платье и в упор посмотрела на Фолкена.

– Хороший вопрос, – одобрительно кивнула она. – Я бы многое отдала, чтобы узнать на него ответ. Насколько мне удалось выяснить, приверженцы Культа Ворона обязаны отказаться от своих душ и вверить их попечению божества. Хуже того, они проповедуют ничтожность бренной жизни и верят, что в смерти воссоединятся с Великим Вороном и познают вечный экстаз в его объятиях.

– Исключительно удобная догма, – ехидно заметил Фолкен. – Выходит, жрецам культа нет надобности разъяснять пастве всякие насущные проблемы; напротив, им даже на руку трудности, позволяющие с легкостью вербовать новых адептов.

Щеки леди Мелии зарделись от гнева.

– Вот именно! – негодующе воскликнула она. – И последствия просто ужасны! Приверженцы Культа Ворона апатичны и даже не пытаются бороться с обрушившимися на них напастями. Зачем цепляться за жизнь, если жрецы обещают посмертное блаженство? Для поклоняющихся Ворону жизнь ничего не значит. Значение имеет только смерть! – Рука Мелии непроизвольно сжалась в кулак. – Извращенцы проклятые! – добавила она с ненавистью.

Фолкен задумчиво потер подбородок затянутой в черную перчатку рукой и печально склонил голову.

– Увы, ты права, – с грустью произнес он. – Я тоже вижу в появлении Культа Ворона еще один признак приближения смутных времен. Что ж, – вздохнул бард, – по крайней мере не нужно больше гадать, куда податься. Полагаю, никто не станет возражать, если мы как можно быстрее отправимся в Кейлавер и доложим Совету Королей обо всем, что нам удалось узнать.

– Погоди минутку, Фолкен, – вмешался Бельтан. – Ты же еще не поведал нам, где побывал и что увидел. Или ты позабыл поставить нас в известность?

Выцветшие голубые глаза барда затуманились.

– Ни о чем я не позабыл, – проворчал он. – Беда в том, что я сам толком не разобрался во всем, что видел, слышал и узнал за время странствий. И пока не разберусь, говорить ничего не стану. Скажу только, что долог и труден был мой путь. И прежде чем добраться до Рунных Врат, хранящих скрытый в бездне Имбрифейла Мрак, пришлось преодолеть мне Фол Трендур, ущелье Теней и много других преград.

Бельтан и Мелия молча уставились на барда. По спине Трэвиса пробежал холодок. Только теперь он понял, почему встретил в Зимней Пуще возвращающегося из опасного путешествия за пределы Железных Клыков Фолкена!

Бард вышел из задумчивости.

– Сегодня я вам больше ничего рассказывать о своих приключения не буду, а вот показать кое-что покажу. Полагаю, тебя это особенно заинтересует, Мелия. Да и мне не помешает выслушать чужое мнение. – Он достал из котомки завернутый в тряпицу предмет и положил на плоский камень. – Я нашел это в ущелье Теней!

Движимый любопытством, Трэвис поднялся и подошел поближе. Фолкен развернул тряпицу и показал всем свою находку. Ею оказался вырезанный из твердого белого камня диск размером примерно с ладонь, на поверхности которого серебрился странный символ:


Ломаная трещина проходила через центр диска, разделяя его на две половинки. Мелия внимательно осмотрела артефакт со всех сторон и задумалась.

– Похоже на связанную руну, – высказалась она наконец. – И очень, очень древнюю, поскольку искусство связывания рун было утрачено в Фаленгарте много веков тому назад.

– Я тоже так решил, – кивнул бард, – и очень рад, что наши мнения совпадают. В рунах я разбираюсь слабо, но все же считаю…

Дальнейшие его слова слились в ушах Трэвиса в неразборчивое бормотание. Он не мог оторвать глаз от руны. Поверхность камня выглядела безупречно гладкой. Кончики пальцев зачесались от нестерпимого желания прикоснуться к ней и ощутить собственной кожей ее манящую белизну. Не отдавая себе отчет в том, что делает, Трэвис вытянул правую руку и дотронулся до камня.

Рунный диск окружило голубое сияние, а серебристый символ в центре вспыхнул ярким белым пламенем. В то же мгновение чей-то голос в мозгу Трэвиса произнес одно-единственное незнакомое слово:

«Кронд!»

Но самое удивительное заключалось в том, что в отличие от слова ему был хорошо знаком произнесший его голос. Это был голос Джека Грейстоуна!

Вскрикнув от неожиданности, Трэвис отдернул руку и отступил на шаг назад. Голубой ореол вокруг камня тут же исчез, знак в центре руны поблек, а голос Джека в голове перестал звучать. Ловя на себе встревоженные взгляды окружающих, Трэвис растерянно заморгал и потер ладонь о бедро. Кожу покалывало, как после удара током. Внезапно Фолкен завладел его кистью и насильно повернул ладонью вверх.

Трэвис не мог поверить своим глазам. Да и все остальные смотрели на него так, словно он только что при них отрастил себе вторую голову. Все, кроме Мелии, чей взор выражал вовсе не удивление, а скорее холодную расчетливость.

На ладони правой руки Трэвиса – той самой, которую стиснул Джек во время их последней встречи в Обители Мага, – сиял серебром и лазурью, как несмываемое клеймо, таинственный знак. Только он почему-то совсем не походил на аналогичный символ, расположенный в центре рунного диска. Жалобный стон сорвался с губ Трэвиса Уайлдера.

– Ох, Джек, Джек! Что же ты со мной сотворил?! – в страхе и отчаянии прошептал он.

<p>33</p>

– Сдается мне, Фолкен, – бросила Мелия, меряя шагами поросший травой круг внутри покинутой башни, – что сейчас самое подходящее время поведать нам поподробнее об одном из задержавших тебя в пути осложнений. – Она круто повернулась и в упор посмотрела на Трэвиса.

Тот сидел на камне, понурив голову и тупо вглядываясь в раскрытую ладонь. Высветившийся на ней знак давно побледнел и изгладился, но он чувствовал под кожей каждый изгиб составляющих его линий. Изображение раскаленной нитью пылало в его мозгу, и стоило Трэвису хоть на мгновение закрыть глаза, как перед мысленным взором тут же вновь проступали три скрещивающиеся под углом прямые:


В голове теснились не находящие ответа вопросы. Каким образом поместил Джек этот знак на его ладонь? Зачем он так поступил? Что означает этот светящийся символ? Стоп! А почему, собственно, символ? Разумеется, знак на ладони Трэвиса заметно отличался от начертанного на круглом диске, найденном, по словам Фолкена, в ущелье Теней, но оба наверняка имели общее происхождение. Как там он его называл? Руна? Точно, руна! Жаль только, что и это слово ничего не объясняет. Ну зачем, зачем ты так подставил меня, Джек?!

Бельтан озабоченно переминался с ноги на ногу, но до сих пор не проронил ни слова. Очевидно, в подобных ситуациях рыцарь привык безоговорочно полагаться на Мелию и Фолкена, куда более сведущих в магии, нежели он. В магии? Ну да, конечно, в чем же еще? За исключением одной маленькой детали. В книжках, которые Трэвис читал в детстве, маги и волшебники тоже творили чудеса – чаще добрые, иногда злые, но всегда удивительные и восхитительно волнующие воображение. Магия Зеи оказалась совсем иной – темной, пугающей, противной человеческому естеству. И нечего удивляться, если даже друг Фолкен поглядывает на него с подозрением.

– Между прочим, я наивно полагал, что у тебя больше не осталось сюрпризов за пазухой, друг Трэвис, – заметил бард, скрестив на груди руки.

– Я тоже так полагал, – сокрушенно отозвался Трэвис. – По-моему, будет лучше прямо сейчас рассказать леди Мелии и Бельтану обо всем, что со мной случилось. С самого начала.

– Неплохая идея, – одобрительно кивнул Фолкен.

Трэвис глубоко вдохнул и приступил к повествованию. Подробный пересказ событий, приведших его из Кастл-Сити в чужой, незнакомый мир, отнял немало времени, но заинтригованные слушатели ни разу не прервали его. Правда, реагировали они по-разному. Если Бельтан ловил каждое слово с расширенными от изумления глазами, его прекрасная спутница, наоборот, то и дело скептически морщилась, всем своим видом показывая, что сильно сомневается в правдивости рассказчика.

Как только Трэвис умолк, Мелия поднялась и приблизилась к нему.

– Могу я взглянуть на шкатулку? – сухо осведомилась она.

– Да-да, конечно, леди. – Трэвис вскочил с места, сунул руку за пазуху, достал железную шкатулку и протянул даме. Мелия отрицательно покачала головой.

– Открой ее своими руками. Пожалуйста.

Несмотря на вежливый тон, слова ее больше походили на приказ, чем на просьбу. Трэвис снял крючок и открыл крышку. Серо-зеленый камень сразу ожил в солнечных лучах и засиял тысячами невидимых граней. Мелия склонилась над коробочкой и внимательно осмотрела камень, но ни разу не прикоснулась к нему. Закончив осмотр, она дала знак закрыть шкатулку.

– Ну и что вы об этом скажете, леди? – не удержался от вопроса Трэвис.

Мелия задумчиво посмотрела на него и покачала головой.

– Я ничего не скажу. Пока, во всяком случае. Могу только дать полезный совет. Хорошенько спрячь эту вещь, Трэвис Уайлдер, и никогда не открывай без крайней необходимости.

Трэвис послушно убрал шкатулочку во внутренний карман туники, успев заметить, однако, скептическую усмешку Фолкена. По всей видимости, у леди Мелии имелись свои соображения касательно природы камня, но делиться ими со всеми она по какой-то причине не желала. Трэвис, в свою очередь, не собирался докучать ей расспросами. Сегодняшний день и без того выдался щедрым на неожиданности.

Бард бережно завернул разбитый рунный камень в тряпицу и упрятал сверток на самое дно котомки.

– Тогда в дорогу, друзья, – предложил он. – Сначала, правда, придется огорчить известием о скорой разлуке нашего гостеприимного хозяина короля Кела, но тут уж ничего не попишешь. До Кейлавана путь неблизкий.

Мелия скользнула взглядом по фигуре Трэвиса.

– А как поступим с нашим маленьким осложнением? – поинтересовалась она без особого энтузиазма.

– Я не знаю, как отправить его обратно в тот мир, откуда он пришел, – развел руками бард. – Ты, как я понял, тоже…

Мелия в задумчивости провела пальчиком по бархатистой щеке.

– Думаю, нам следует прихватить его с собой в Кейлавер, – сказала она. – После того, что он натворил со связанной руной, его лучше не оставлять без присмотра.

– Полностью с тобой согласен, – отозвался Фолкен.

– Эй, подождите! – спохватился Трэвис, возмущенный столь бесцеремонным обсуждением своей участи. – Меня что, никто и спрашивать не собирается?

Не собирался, по всей видимости, никто. Мелия и Фолкен уже направлялись к выходу из башни, на ходу обсуждая какие-то мелкие детали предстоящего путешествия. Трэвис уставился им вслед, чувствуя себя брошенным и никому не нужным маленьким оебенком.

– Ну почему никто никогда ничего мне толком не скажет?! – воскликнул он, чуть не плача от обиды.

– Привыкай, парень, – ухмыльнулся Бельтан, добродушно похлопав его по плечу. – От этих двоих объяснений вовек не дождешься. Я-то уже привык, чего и тебе советую.

С этим дружеским напутствием рыцарь обошел его и тяжеловесно затопал за удаляющейся парой. Трэвис остался один в опустевшей башне. Постоял с минуту в раздумье, обреченно махнул рукой и пустился вдогонку за остальными.

<p>34</p>

Грейс разбудил тихий шуршащий звук, похожий на мышиную возню.

Она открыла глаза и моргнула. Рассеянный, медовых тонов свет заливал спальню. Повернув утонувшую в подушке голову, она увидела на полу косые полосы от проникающих сквозь узкое окошко солнечных лучей. Дарж привез ее сюда утром. Шел снег. С тех пор облака рассеялись, и выглянуло солнышко. Получается, она проспала большую часть дня.

Грейс нахмурила лоб. Опять этот странный звук, нарушивший ее сон: шорх-шорх, топ-топ – будто чьи-то мягкие лапки. Она решительно откинула одеяло и села на кровати.

Как две горлинки, застигнутые врасплох лучом охотничьего фонаря, обе юные служаночки в одинаковых серых платьицах застыли на месте, в восторженном испуге уставившись на Грейс. Одна из них накрывала столик, которого раньше в комнате не было, переставляя на него тарелки и блюда с подноса, а другая собирала сушившуюся у камина одежду.

– Привет, – осторожно кашлянув, сказала Грейс.

Бурная реакция горничных стала для нее полнейшей неожиданностью. Они разом завопили, при этом первая с грохотом уронила поднос на стол, а вторая судорожно скомкала еще влажные блузку и слаксы и прижала их к груди. Затем, не сговариваясь, обе стремительно метнулись к двери.

– Эй, вы куда? Это же мои вещи! – в тревоге закричала им вслед Грейс.

Она опоздала. Девушки, бросив на нее исполненный ужаса последний взгляд, выбежали из комнаты и захлопнули за собой дверь.

Грейс закусила губу. Неужели она выглядит такой страхолюдиной? Она вспомнила, что так и не удосужилась причесаться. Провела рукой по волосам и убедилась, что ее прическа на самом деле в полном беспорядке. Ну ладно, допустим, ее внешний вид действительно далек от совершенства, но растрепанные волосы едва ли можно считать веской причиной для панического бегства. И зачем, скажите на милость, им понадобилось уносить ее тряпки?

Грейс спустилась с кровати и подошла к гардеробу. Делать нечего, придется пока довольствоваться тем, что осталось. С нарастающим отчаянием она перебирала одно платье за другим, пока не остановилась на показавшемся ей самым простым в обращении. Им оказалось грандиозное сооружение из тонкого синего сукна, на изготовление которого пошло больше материи, чем она успела износить за все предыдущие годы жизни. Грейс со вздохом просунула голову через отверстие ворота и чуть не упала под навалившейся на плечи тяжестью. Мужественно стиснув зубы, она все же сумела устоять на ногах, но ее ожидало куда более тяжкое испытание. Она битый час подбирала, подтягивала, подворачивала, мучительно пытаясь разобраться в назначении бесчисленных застежек, пуговиц и бретелек.

И все понапрасну.

Грейс не без оснований считала себя умной женщиной, но конструкция этого платья оказалась за пределами ее понимания. Оно упорно не желало ей подчиняться. Что бы она ни делала, оборки и складки неизменно собирались на одной стороне, соответственно исчезая на противоположной. Окончательно выбившись из сил, Грейс выползла из платья и засунула его обратно в шкаф, сопроводив несколькими энергичными выражениями.

Она уже собиралась закрыть дверцу – проклятое платье так ее разозлило, что даже смотреть на него было противно, – как вдруг заметила в углу какой-то сверток. Развернув его, она обнаружила длинную шерстяную тунику светло-коричневого цвета, толстые зеленые гамаши и кожаный пояс. Эта находка понравилась Грейс значительно больше. Она натянула тунику и гамаши поверх нижнего белья и подпоясалась. Вещи были ей великоваты, но не шли ни в какое сравнение с платьем, в котором она походила на плюшевое кресло-переросток. Вероятнее всего, они попали в гардероб случайно и принадлежали кому-нибудь из слуг, но в них было тепло и удобно, а главное, не приходилось гадать, что и как надевать или снимать. Расправляя складки туники вокруг талии, Грейс нашла прикрепленный к поясу кожаный кошель. Подойдя к камину, она забрала с полки ожерелье и надела на шею, убрав кулон под одежду. Визитную карточку Ищущих и половинку монеты спрятала в кошелек. Затем оглядела себя со всех сторон и осталась довольна.

Ноздри защекотал аппетитный аромат. Отвернувшись от гардероба, Грейс переключила внимание на столик с оставленным служанкой подносом. Рядом со столиком стояло кресло. Желудок громко и протестующе заурчал, недвусмысленно давая понять, что не намерен больше мириться с таким пренебрежительным отношением к его потребностям. Мельком оглядев поднос, Грейс решительно придвинула кресло и уселась за стол. В конце концов, голод не способствует мыслительному процессу, так что строить планы гораздо разумнее, предварительно подкрепившись.

Она исследовала содержимое всех блюд и горшочков, по очереди приподнимая глиняные крышки и заглядывая внутрь. Меню оказалось разнообразным, но довольно своеобразным. В качестве закуски предлагалось нарезанное ломтями холодное мясо под зеленым желеобразным соусом; на первое – густой суп-пюре цвета топленого молока с крошечными отварными яйцами; в роли горячего выступал мучной пудинг, обильно сдобренный пряными приправами, а на десерт ей досталась сметана с незнакомыми сушеными фруктами.

Некоторое время Грейс еще колебалась. Потом желудок снова напомнил о себе и заставил забыть об осторожности. Она подцепила кусочек мяса и отправила в рот. Минуту спустя блюдо наполовину опустело. Ростбиф оказался настоящим деликатесом, а вот зеленый соус ей не понравился, так же как и плавающие в супе микроскопические яйца, от которых исходил стойкий неприятный запах. Сам суп, чем-то напоминающий луковую похлебку с картофелем, имел вполне приемлемый вкус. Пудинг источал приятный запах анисового семени. Она обожала анис и слопала все без остатка. Десерт постигла та же участь, хотя ей пришлось довольно долго жевать жесткие и упругие, как резина, сухофрукты. В целом обед можно было считать удавшимся – Грейс неоднократно случалось довольствоваться едой несравненно ниже качеством. Впрочем, она была так голодна, что не побрезговала бы, наверное, даже сухим собачьим кормом.

После плотной трапезы ее снова потянуло в сон, но тут внимание Грейс привлекла пара сапожек, стоящих в углу у камина на том самом месте, где прежде валялись ее промокшие тряпки. И как только она их раньше не заметила? Отложив ложку, она принесла сапоги, вновь уселась в кресло и примерила обновку. Пошитые из удивительно мягкой оленьей кожи почти невесомые сапожки пришлись ей точно по размеру, послушно растягиваясь на икрах и как влитые облегая ноги. Грейс зажмурилась от удовольствия. Идеальная обувь! Пожалуй, даже слишком идеальная. Скорее всего какой-то местный сапожник-умелец стачал их, пока она спала, использовав в качестве образца ее больничные туфли. Она встала и прошлась по комнате. Сапожки упруго пружинили при каждом шаге, но нигде не давили и не натирали. Такое впечатление, словно она всю жизнь их носила. В них можно было спокойно прошагать пешком миль двадцать без единой мозоли.

Прогулка по комнате привела Грейс к окну, и она вспомнила, что утром так и не успела выглянуть наружу. Стекло в оконной раме было толстым и пестрело многочисленными воздушными пузырями и иными включениями – от песчинки до мелкой гальки. Все эти огрехи, преломляя солнечный свет, создавали неожиданно приятный для глаз эффект, хотя заметно затрудняли обзор, что, впрочем, не помешало Грейс определить свое местонахождение. Ее апартаменты располагались на верхнем этаже одного из пристроенных под прямым углом к центральной башне крыльев Сама башня находилась по левую руку, а по правую виднелись ворота, через которые они с Даржем проникли в цитадель. Другое крыло занимало противоположную сторону замкового двора, а посреди него был разбит сад. Деревья частично ограничивали видимость и полностью закрывали центральную часть, но Грейс все же удалось разглядеть многочисленные дорожки, петляющие по всему пространству и с обеих сторон огражденные плотными зарослями вечнозеленого кустарника. Сад представлял собой настоящий лабиринт, в котором непосвященный мог легко заблудиться.

Заходящее солнце обливало расплавленным золотом башни и шпили крепости; на фоне темнеющего неба пламенели багрянцем полотнища реющих на ветру знамен.

Грейс так бы и стояла у окна, любуясь открывающейся панорамой, но легкий стук в дверь заставил ее отвлечься от этого занятия.

<p>35</p>

Она стремительно обернулась и посмотрела на дверь. Стук повторился – негромко, но настойчиво. Грейс охватила паника. Что делать? Она умела хладнокровно взирать на самые тяжелые увечья, бороться с любыми заболеваниями и манипулировать пациентами с легкостью опытного кукловода. Почему же тогда обычные люди до сих пор повергали ее в ужас? В горле запершило, и ей пришлось откашляться.

– Войдите, – крикнула она и недовольно поморщилась – скрыть дрожь в голосе не получилось.

Последовала пауза, потом ручка повернулась, и дверь отворилась. В комнату вошла молодая женщина. Грейс сразу поняла, что ее посетила не обычная служанка.

Так вот как положено носить эти чертовы платья!

Пышный кринолин туго облегал гибкое тело юной леди, отнюдь не скрывая, а, наоборот, подчеркивая изящество и грациозность ее фигуры. Правое плечо девушки покрывала роскошная шаль. Сапфировое платье удачно гармонировало с ее большими, широко раскрытыми синими глазами, выгодно оттеняя черные как смоль волосы и безупречную кожу цвета слоновой кости. Черты лица с первого взгляда внушали симпатию и говорили о сильной и вместе с тем мягкой натуре его обладательницы Она еще не была красавицей, но обещала стать ею в недалеком будущем.

Остановившись за порогом, девушка присела в низком реверансе. Грейс в таком наряде и шагу не смогла бы сделать без посторонней помощи, но посетительнице это упражнение далось без видимых усилий.

– Надеюсь, я не побеспокоила ваше высочество? – чистым, нежным голосом осведомилась она.

– О нет, только не это! – непроизвольно вырвалось у Грейс. На лице гостьи появилось озабоченное выражение.

– Неужели до меня кто-то осмелился потревожить покой вашего высочества? – Озабоченность быстро сменилась гневом. – Будьте уверены, ваше высочество, я лично разыщу виновных в этом ужасном проступке и прослежу за тем, чтобы они понесли заслуженное наказание!

Грейс вспомнила перепуганных служаночек и отрицательно покачала головой.

– Не нужно никого наказывать. Пожалуйста. Собственно говоря, дело совсем в другом… – Она шагнула к девушке. – Видите ли, все называют меня ваше высочество, а мне бы очень хотелось, чтобы этого не делали.

Ну вот, сказала все-таки!

Юная дама понимающе улыбнулась и согласно кивнула.

– Лорд Олрейн уже предупредил меня, ваше… то есть миледи, что вы по какой-то причине избегаете приличествующего вашему рангу обращения. Разумеется, любое ваше желание – закон для нас. Молю только об одном: скажите, как вас следует именовать в дальнейшем?

Грейс с величайшим трудом подавила приступ истерического смеха.

– «Светлость» подойдет? – спросила она с усмешкой. – Кстати, по странному совпадению, меня именно так и зовут.

– Вполне логичный выбор, – с невозмутимым видом согласилась ее собеседница, то ли не заметив прозвучавшего в словах Грейс сарказма, то ли сознательно подыгрывая ей.

– А вы?…

– Ой, простите, наверное, я позабыла свои хорошие манеры в другом платье! – смущенно потупилась девушка. Грейс с облегчением вздохнула. Подыгрывает!

– Леди Эйрин, баронесса Эльсандрийская, к вашим услугам, – представилась гостья, но таким тоном, будто титул баронессы сильно ее утомляет. – Однако, если мне придется называть вас Грейс, я настаиваю, чтобы вы звали меня Эйрин. И я не потерплю отказа, будь вы даже королевой Малакора!

Грейс всегда испытывала неуверенность и дискомфорт в обществе других людей, особенно незнакомцев, но рядом с юной баронессой ей было так легко и свободно, словно между ними с первой минуты установилась некая невидимая связь. Она, в свою очередь, довольно неуклюже попыталась исполнить ответный реверанс.

– У меня и в мыслях не было отказывать вам, Эйрин. – Поддавшись безотчетному порыву, Грейс с притворной суровостью посмотрела на девушку. – Вы так и собираетесь торчать на сквозняке, моя милая, или все же соблаговолите войти и закрыть дверь? Я сегодня чуть насмерть не замерзла, и одного раза мне более чем достаточно!

– Ах, извините, миледи! – Эйрин поспешно вошла в спальню и прикрыла за собой дверь. Озорное веселье мигом слетело с ее лица, уступив место глубокой озабоченности.

Грейс мысленно обругала себя последней дурой. Пошутила, называется. Ни с того ни с сего взяла и совсем расстроила бедную девочку!

– Да не переживайте вы так, Эйрин, – сконфуженно проговорила она. – Я просто неудачно пошутила. – Грейс крайне редко ощущала потребность в общении с кем бы то ни было, но до этого момента даже не представляла, каким по-настоящему невыносимым может быть одиночество. И ей совсем не хотелось, чтобы баронесса сбежала от нее, как неизвестно чем напуганные горничные. Вот только как убедить ее в своей безобидности? – Со мной такое иногда случается. Ляпнешь какую-нибудь глупость, не подумавши… Вы уж простите меня, пожалуйста.

Лицо Эйрин озарилось ослепительной улыбкой.

– Вам не нужно извиняться, Грейс. Тем более после всего, что вы сегодня пережили.

Глаза их встретились. В следующее мгновение девушка шагнула к Грейс и с благодарностью пожала ей руку.

– Я ужасно рада, что вы не такая, как другие, – смущенно призналась она, потупив голову.

– Что значит не такая? – удивилась Грейс. Эйрин подняла голову. Глаза ее лукаво блеснули.

– Все знатные леди, время от времени гостившие в Кейлавере, бывали в первую очередь озабочены тем, чтобы показать свое превосходство в статусе над самой титулованной из обитающих в замке дам. – Она театрально вздохнула. – Каковой, на данный момент, является ваша покорная служанка. Король Бореас – мой опекун, и с тех пор, как умерла королева Нарина, на мои плечи легла обязанность размещать, развлекать и ублажать всех прибывающих в столицу высокородных особ женского пола. Чаще всего это выражается в том, что мне часами приходится терпеливо выслушивать в подробностях, насколько у них дома богаче и роскошнее обстановка, пышнее и дороже наряды, проворнее и почтительнее слуги, чем у нас в Кейлавере.

– Звучит вдохновляюще, – сочувственно кивнула Грейс; слова Эйрин живо напомнили ей порядки в Денверском мемориальном, где кое-кто из практикующих врачей порой не брезговал очернить коллегу, лишь бы привлечь к себе внимание заезжего медицинского светила. Грейс в эти игры никогда не играла. – Но с моей стороны вам ничего подобного не угрожает. Как я уже говорила лорду Олрейну, я никакая не принцесса, а самая обыкновенная женщина.

– Ну разумеется, Грейс, – понимающе поддакнула баронесса. – Как вы пожелаете, так и будет.

Очевидно, Эйрин верила ее утверждениям ничуть не больше, чем старый сенешаль, но Грейс благоразумно решила пока не заострять на этом внимание. Девушка между тем продолжала с энтузиазмом развивать свой тезис:

– Вне зависимости от вашего статуса и причины появления в Кейлавере я бесконечно счастлива принимать вас здесь, Грейс. Вы не поверите, как мало в замке благородных дам. хотя бы отдаленно близких мне по возрасту! Признаться, я втайне надеялась, что вам захочется поговорить со мной, прогуляться по саду… – Она вдруг зарделась. – Ой, я, должно быть, выгляжу ужасно самоуверенной, да?

– Есть немного, – согласилась Грейс. – Но вам повезло. Я сегодня добрая и никому ни в чем не могу отказать.

Эйрин некоторое время осмысливала ее слова, потом радостно рассмеялась. Грейс, к своему удивлению, не выдержала и присоединилась к ней. Похоже, спонтанные шутки удавались ей лучше, чем заранее обдуманные. Надо будет запомнить на будущее.

Эйрин приглашающим жестом указала на каменную скамью у стены близ окна. Они уселись рядышком и некоторое время сидели молча, освещенные закатными лучами. Грейс не знала, с чего начать. Должно быть, сказывалось отсутствие практики.

– И кого же я должна благодарить за оказанное мне гостеприимство? – прервала она наконец затянувшееся молчание, стараясь, чтобы ее вопрос не прозвучал чересчур натянуто. – Его величество?

Мимолетная улыбка скользнула по губам Эйрин. Она покачала головой.

– О нет, не думаю. Боюсь, король Бореас слишком занят, чтобы лично заниматься нуждами гостей. Государственные дела оставляют мало времени для других забот. Во всяком случае, так принято считать. Поэтому король очень редко общается с ними не считая тех случаев, когда Кейлавер посещают действительно важные особы, так что все заботы о гостях ложатся на мои плечи

– Значит, я должна поблагодарить вас, Эйрин, – сказала Грейс. – Большое спасибо за все, а особенно за это, – указала она на сапожки из оленьей кожи у себя на ногах. – Замечательная обувь!

– Рада, что они вам понравились, – улыбнулась баронесса и тут же помрачнела. – Увы, ни одно из подобранных мною платьев не пришлось вам по вкусу, как я и опасалась. Я ниже вас ростом. Грейс, поэтому у меня не было другого выбора. Все эти наряды из гардероба покойной королевы Нарины – она была почти такого же телосложения, как вы. Я надеялась, они послужат вам какое-то время, но теперь вижу, что они безнадежно вышли из моды. Однако, если вы соблаговолите потерпеть еще немножко, я отдам переделать королевскому портному одно из моих платьев, и уже к завтрашнему утру…

– Нет-нет, Эйрин, платья здесь ни при чем! – перебила ее Грейс. – Боюсь, вина целиком на мне. Стыдно при-знаться, но я так и не смогла разобраться во всех этих пряжках и крючочках. Дело в том, что я никогда раньше ничего подобного не носила.

Эйрин никак не отреагировала на это заявление, несомненно, показавшееся ей весьма необычным, – разве что чуть заметно приподняла бровь.

– В таком случае позвольте мне показать вам, как это делается, – предложила она, направляясь к гардеробу.

Грейс сочла момент подходящим, чтобы задать наконец вертевшийся на языке вопрос:

– Скажите, Эйрин, почему люди в замке пугаются меня?

– О Мать Зея! Да с чего вы это взяли?! – в изумлении повернулась к ней баронесса.

Зея? Название этого мира или что-то другое? Нужно будет при случае выяснить. Но попозже. Собравшись с духом, Грейс рассказала о том, какими взглядами провожали ее утром стражники у ворот и в какой панический ужас повергло ее пробуждение находившихся в комнате горничных. Эйрин выслушала ее до конца и задумалась, озабоченно поджав губы.

– Вы знаете причину, но не хотите говорить? – догадалась Грейс.

Девушка заметно смутилась. Она вновь присела рядом с ней на скамью и принялась объяснять:

– На самом деле вам не о чем волноваться, Грейс. Это простые люди, грубые, необразованные, склонные к дурацким суевериям. И к сплетням тоже. Вы не поверите, но не прошло и часа после вашего приезда, а история о том, как эрл Стоунбрейк нашел вас замерзающей в Сумеречном лесу, успела трижды облететь весь Кейлавер, с каждым разом все дальше отклоняясь от действительности и обрастая совершенно фантастическими подробностями, пока все слуги окончательно не уверовали, что вы не просто заблудившаяся в чаще женщина, а… а…

– А кто? – не выдержала затянувшейся паузы Грейс.

– Королева фей, – со вздохом закончила баронесса и сокрушенно покачала головой. – Глупости, конечно, но люди рассказывают столько удивительных вещей про Сумеречный лес, что поневоле задумаешься. Разумеется, никто не верит всерьез в эти сказки, кроме неразумных детишек, пугающих ими друг друга по ночам, и все же… Вы так прекрасны, Грейс, что вас и впрямь можно принять за фею! У вас поразительно белая кожа и необыкновенные глаза, подобные лесной зелени в солнечный летний день. Я никогда не встречала глаз такого оттенка. Надеюсь, теперь вы понимаете, отчего слуги посчитали вас королевой Маленького Народца? – Последние слова Эйрин сопровождались смехом, впрочем, быстро увядшим. – Естественно, эти невежественные люди ошибаются, не так ли?

Грейс всякое случалось слышать в свой адрес, но королевой фей ее называли впервые. Она постаралась придать голосу как можно больше уверенности:

– Мне очень жаль разочаровывать вас, Эйрин, но я самая обыкновенная женщина, клянусь!

Девушка снова рассмеялась – на этот раз с облегчением.

– Позвольте с вами не согласиться, – возразила она, лукаво прищурившись. – Кем бы вы ни были, леди Грейс из Беккетта, ни у кого не повернется язык назвать вас обыкновенной женщиной! – Эйрин наклонилась вперед, обняла ее за плечи левой рукой и прижалась к ней щекой. – Мы обязательно подружимся, правда, Грейс?

Тело ее непроизвольно напряглось, в глазах мелькнула тревога. Она всю жизнь сознательно избегала подобных интимных ситуаций и сейчас всем своим существом противилась навязываемой ей близости. Внутренний голос твердил, что это опасно, что она еще не готова. Но Эйрин прижималась к ней с такой доверчивостью и нежностью, что исходящее от нее тепло в конце концов растопило страхи и ледок недоверия, и Грейс впервые откликнулась на чужую ласку.

– Нет, Эйрин, не подружимся, – усмехнулась она, сама себе удивляясь, – потому что мы с тобой уже подружились!

Лишь обняв, в свою очередь, юную баронессу, Грейс сообразила наконец, что же ее беспокоило все это время. Первый звоночек прозвучал, когда Эйрин только появилась на пороге спальни. Сначала она не придала этому значения, но теперь убедилась, что инстинкт врача ее не подвел. Не успев еще хорошенько обдумать, что она делает, Грейс мягко отстранилась от девушки и посмотрела ей прямо в глаза.

– Ты позволишь мне взглянуть на твою правую руку, Эйрин? – спросила она.

Баронесса побледнела и сразу насторожилась.

– Мою правую руку? Зачем?

– Я врач, Эйрин, – пояснила Грейс. – Не исключено, что я сумею тебе помочь.

– Врач?

– Ну да. Я лечу людей.

– А-а, теперь понятно, – закивала девушка. – Ты целительница!

– Я вижу, ты удивлена. Что, в Кейлаване женщинам не позволяется заниматься медициной?

Баронесса недоуменно взглянула на Грейс.

– Наоборот! У нас все целительницы женщины. Мужчины считают это занятие ниже своего достоинства, но мне кажется, что на самом деле они просто неженки. Вдобавок им недостает терпения и милосердия, необходимых в столь тонком ремесле. А ведь я могла бы сразу догадаться, что ты целительница. Знаешь, у тебя такой ученый вид. – Эйрин снова обняла ее. – Конечно же, ты можешь меня осмотреть, милая Грейс, только я очень сомневаюсь, что даже тебе по силам мне помочь.

Как всегда при осмотре пациента, движения ее сделались скупыми и выверенными до миллиметра. Она осторожно развернула покрывающую правое плечо девушки шаль, под которой обнаружилась иссохшая тоненькая ручка в перевязи из льняного полотна. Пока Грейс осматривала ее искривленную конечность и формулировала в уме диагноз, Эйрин спокойно сидела на скамье и невозмутимо смотрела в окно.

В отличие от нормально развитой левой правая рука баронессы была сильно искривлена и частично атрофирована. Она оказалась короче здоровой на добрую треть. Под бледной восковой кожей проглядывали причудливо изогнутые, как побеги глицинии, хрупкие косточки. Тончайший слой мышечной ткани поверх них выглядел безжизненно дряблым и гладким, как наполненный жидкостью пузырь. Кисть изгибалась внутрь к локтю; большой и указательный пальцы скрючились и словно навек застыли в зафиксированном положении, а три других, коротких и недоразвитых, срослись вместе. Одним словом, удручающее зрелище, но в то же время щемяще прекрасное, как заплетенная в символизирующем падение раненой голубки или неподвижность покрытой инеем ивовой ветви жесте рука танцора театра Кабуки.

– Можешь сжать пальцы? – профессиональным тоном спросила она.

Эйрин наморщила лоб и сконцентрировалась. Крючковатые отростки медленно пришли в движение и мягко сомкнулись вокруг запястья Грейс. Негромко ахнув, баронесса отдернула руку и прижала ее к боку. Затем левой рукой ловко накинула на плечо шаль и укрыла под ней изуродованную правую.

– Увы, ты права, Эйрин, – со вздохом сказала Грейс. – У тебя врожденный дефект. Я не в состоянии его вылечить.

– Не стоит сокрушаться, Грейс. Я уже давно привыкла и перестала обращать на нее внимание, – ответила баронесса с улыбкой, демонстрирующей незаурядное самообладание.

– Если хочешь, я покажу тебе несколько простеньких упражнений, – предложила Грейс. – Они позволят немного разработать мышцы и увеличат свободу движений. Ничего радикального, но ты все же сможешь в какой-то степени пользоваться больной рукой.

– Спасибо, ты очень добра, Грейс, – с благодарностью кивнула Эйрин, но вскоре глаза ее снова затуманились, она отвернулась и уставилась в окно; когда она опять заговорила, голос ее звучал чуть слышно: – Знаешь, а ведь со мной приключилась похожая история. Моя мать умерла при родах. Когда я появилась на свет и повитуха увидела… увидела это, она заявила моему отцу, барону, что его новорожденная дочь не человек, а подменыш, подложенный в материнское чрево вместо настоящего младенца Маленьким Народцем. Я родилась зимой. Повитуха предложила выбросить меня голой в снег и оставить замерзать. Но у отца не было других детей, суеверностью он тоже не страдал, поэтому голой на снег выкинули не меня, а повитуху. – Она отвела взгляд от окна и с улыбкой подмигнула Грейс. – Как видишь, не только тебя могут принять за сказочное существо. Так что мы с тобой в некотором роде сестры по несчастью.

Грейс всей душой сочувствовала новой подруге. Ей много раз приходилось реанимировать младенцев, извлеченных из холодных мусорных контейнеров, и далеко не всегда попытка увенчивалась успехом. Если приглядеться поближе, разница между этим миром и Землей не так уж велика.

Бесцеремонный стук в дверь прервал беседу. Грейс и Эйрин переглянулись, затем баронесса встала и пошла открывать. За дверью стоял вооруженный стражник в черном плаще поверх кольчуги. Он поклонился поднявшейся со скамьи Грейс и объявил громким голосом:

– Я прибыл по повелению его величества Бореаса, короля Кейлавана, дабы сообщить, что его величество с нетерпением ожидает в своих покоях леди Грейс из Беккетта и покорнейше просит посетить его без промедления.

У Грейс перехватило дыхание. Она бросила на Эйрин тревожный взгляд, но та сама стояла с полуоткрытым в изумлении ртом.

– Кто-то, кажется, уверял меня, что у короля нет времени на знакомство с гостями…

– Так оно и есть, – кивнула баронесса, с благоговением глядя на Грейс, – кроме тех случаев, когда гости, как я уже говорила, оказываются по-настоящему важными персонами.

<p>36</p>

Грейс поспешно шагала по залитому светом факелов коридору, стараясь поспеть за Эйрин. Королевский посланец невозмутимо топал за ними.

Баронесса больше всего переживала из-за ее наряда. Но стражник не выказал намерения покинуть спальню, да и времени на переодевание у них не осталось. Единственное, что успела сделать Эйрин, это расчесать гребнем, извлеченным из кармашка платья, спутанные со сна пепельные волосы подруги и уложить их в некое подобие прически. Сейчас она то шла быстрым шагом, то переходила на бег, из чего Грейс заключила, что его величество не рекомендуется заставлять долго ждать.

– Предстанешь перед королем, не торопись делать выводы, – на ходу давала ей последние наставления баронесса. – На самом деле Бореас вовсе не такой страшный, каким хочет казаться. Во всяком случае, большую часть времени, – добавила она.

– Звучит как-то неутешительно, – поморщившись, заметила Грейс.

Эйрин натянуто улыбнулась:

– Прости. Мозги я, кажется, тоже оставила в другом платье. Ладно, постараюсь обойтись тем, что осталось.

Они завернули за угол. Баронесса снова заговорила, понизив голос, чтобы не подслушал сопровождающий.

– Бореас – простой человек, – сказала она. – Только это вовсе не означает, что он глуп. Как раз наоборот. Однако король зачастую не различает нюансов и видит перед собой либо белое, либо черное. Кроме того, он в большинстве случаев предпочитает не рассуждать, а действовать. И запомни: если он задаст тебе вопрос или пожелает узнать твое мнение по тому или иному поводу, постарайся отвечать как можно короче и только по сути. Кстати, еще одно предупреждение. Бореас имеет привычку подвергать собеседников своеобразному испытанию, пытаясь намеренно запугать их или поставить в тупик. Постарайся никак не реагировать на его угрозы или оскорбления. И ни в коем случае не тушуйся и не ахай, что бы он ни сказал. Стоит ему почувствовать хоть малейшую слабину, и ты перестанешь для него существовать. Привычка, конечно, скверная, но в утешение могу только добавить, что в этом плане для короля не существует различий между мужчинами и женщинами. – Эйрин в задумчивости прикусила губу. – Ах да, вот еще что. Бореас чрезмерно высокого мнения о своем чувстве юмора, поэтому очень внимательно прислушивайся к каждому его слову. Как заметишь хотя бы отдаленный намек на шутку, сразу начинай смеяться. И чем громче, тем лучше.

Грейс в отчаянии стиснула зубы. Господи, ну как запомнить хотя бы половину?! Даже визит Эйрин напугал ее чуть ли не до полусмерти, хотя сейчас она и представить себе не могла более доброго и отзывчивого человека. Так как же, интересно, она найдет в себе силы предстать перед королем, обожающим терроризировать собеседников и обладающим вдобавок весьма своеобразным чувством юмора? Вот если бы он лежал в бессознательном состоянии, истекая кровью, на каталке в приемном покое отделения экстренной помощи, она бы и глазом не моргнула. А встретиться лицом к лицу со здоровым мужиком, обожающим задавать вопросы с подковыркой, на которые так или иначе все равно придется отвечать, – совсем другое дело.

– Не бойся, у тебя все получится, – подбодрила ее Эйрин, словно почувствовав смятение Грейс.

– Я постараюсь, – пообещала та, предприняв героическую попытку улыбнуться.

Они снова завернули за угол и резко затормозили. При виде преградившего им путь препятствия у Грейс отвисла челюсть, а Эйрин ахнула.

– Дражайшая баронесса!

Перегородившая своим кринолином почти весь коридор леди – а сомнений в знатности вставшей у них на дороге дамы ни у кого бы не возникло – была много старше Эйрин, хотя Грейс, наверное, приходилась ровесницей. Роскошные формы и безупречные черты лица делали незнакомку настоящей красавицей. Это была великолепная женщина, красивая той редкостной чувственной и одновременно зрелой красотой, которая так нравится мужчинам. Грейс в ее присутствии сразу почувствовала себя жалкой и уродливой, как гадкий утенок. Кожа цвета слоновой кости, пышные светлые волосы, уложенные в безукоризненную прическу, и вызывающий взгляд зеленых, под цвет наряда, глаз довершали портрет. Похоже, она вообще отдавала предпочтение зеленому цвету, потому что в глубоком вырезе лифа красовался огромный изумрудный кулон. В предчувствии угрозы волосы на шее Грейс зашевелились.

Эйрин наморщила лоб и присела в коротком реверансе.

– Добрый вечер, леди Кайрен, – сухо произнесла она. Кайрен подняла руку и небрежно коснулась ожерелья на шее.

– Ах, любезная Эйрин, мне почему-то кажется, что вы не рады меня видеть. А я так спешила, надеясь насладиться дружеской беседой с вами!

– Прошу прощения, Кайрен, – буркнула баронесса, – но мы очень спешим.

– Куда же, милочка? – очень натурально изобразила изумление дама.

– Ах, да перестань же, Кайрен! – огрызнулась баронесса. – Тебе ли не знать, куда мы торопимся! В этом замке и мышь усами не пошевелит без того, чтобы тебе не стало известно. И я очень сомневаюсь, что тебе случайно приспичило побродить именно в этой части замка, столь отдаленной от твоих собственных апартаментов.

Рот Кайрен растянулся в довольной усмешке, обнажив молочно-белые зубы. Розовый кошачий язычок скользнул по пухлым губам.

– Ах какая ты умненькая! – пропела она, всем своим видом наглядно демонстрируя, что это отнюдь не комплимент, и вслед за тем перевела взгляд на Грейс. – Кстати, хотелось бы знать, кто сопровождает тебя, если не секрет?

– Только не надо уверять, что ты не знаешь! – рассердилась Эйрин.

– Какая же ты все-таки дикая штучка, милочка, – досадливо поморщилась Кайрен. – Где твои манеры? Неужели нельзя просто представить меня новой королевской гостье, как того требует этикет? – Она покачала головой и театрально вздохнула. – Ах, извини, дорогая, мне не следовало тебя укорять. Ты же не виновата, что воспитывалась при дворе этого мужлана Бореаса, с самой колыбели не зная облагораживающего женского влияния.

Эйрин скрипнула зубами.

– Леди Кайрен, разрешите представить вам леди Грейс из Беккетта, – сухо произнесла она. – Грейс, разрешите представить вам леди Кайрен, графиню Силезскую, из Южного Кейлавана.

Грейс понятия не имела, что положено говорить в подобных случаях, поэтому решила ограничиться нейтральным:

– Рада знакомству, леди Кайрен.

– Ну разумеется, – снисходительно кивнула графиня; в ее больших томных глазах мелькнул огонек любопытства. – Кстати, милочка, вы не находите несколько необычным столь поспешное приглашение в покои его величества? Король нечасто дарит таким вниманием своих гостей, особенно путешествующих инкогнито. Интересно, зачем вы ему вдруг понадобились?

– Боюсь, мне нечего ответить на ваш вопрос, – покачала головой Грейс.

Зрачки Кайрен угрожающе сузились, как у пантеры перед прыжком.

– В этом вашем Беккетте, как я погляжу, в придворные игры научились играть ничуть не хуже, чем в Кейлавере. Постараюсь запомнить на будущее.

Это еще что такое? У Грейс и в мыслях не было играть с ней – она всего лишь честно высказала свое мнение. Чем же тогда вызвана такая резкая перемена в поведении графини? Откуда в ее взоре враждебность и что-то еще? Зависть? Презрение? Подозрение?

Кайрен снова повернулась к баронессе.

– Мне тоже надо бежать, милочка, – сказала она и покосилась на Грейс. – Желаю вам удачной аудиенции, леди Грейс из Беккетта. Кстати, я не прощаюсь. Уверена, мы с вами еще не раз повстречаемся.

Грейс так и не поняла, обещание это или угроза. Графиня Силезская, шурша кринолином, скользнула мимо них по коридору, свернула за угол и скрылась из виду. Эйрин проводила ее взглядом, исполненным одновременно ярости и невольного восхищения.

– Абсолютно бесстыжая женщина!

– В ее наряде для стыда и щелочки не отыщется, – согласилась Грейс.

Эйрин закусила губу.

– Не только в этом дело. Понимаешь, вот я – баронесса, воспитанница самого короля, наследница владений, богатством и обширностью уступающих только королевским, а она всего лишь провинциальная графиня. Я гораздо выше нее по положению, но при каждой нашей встрече она умудряется так все повернуть, что я всякий раз ощущаю себя жалкой служанкой в присутствии могущественной королевы. – Она задумчиво покачала головой и вдруг испуганно вскрикнула: – Король Бореас! Скорее! – В панике подхватив Грейс под локоть, Эйрин повлекла ее за собой по коридору.

– Что сделает король, если мы опоздаем?

– Ох не спрашивай, лучше тебе этого не знать!

Грейс не нуждалась в дальнейших понуканиях. Они стремительно неслись по лабиринту переходов, углубляясь в самое сердце кейлаверской цитадели. Стражник, гулко стуча по полу сапожищами, едва поспевал следом. Последний поворот в боковой проход – и троица очутилась перед массивной дверью, в центре которой красовался инкрустированный серебром герб: два скрещенных меча под короной с девятью зубцами.

Сопровождавший дам гвардеец солидно откашлялся и обратился к Грейс:

– Его величество ожидает вас, миледи. Вы можете войти. – Он коротко постучал, на миг прислушался, потом распахнул дверь и склонился перед Грейс, жестом приглашая ее внутрь.

В комнате царил полумрак, рассеиваемый прыгающим красноватым светом коптящих масляных ламп. На прощание Эйрин пожала ей руку и шепнула на ухо:

– Удачи! И постарайся не забыть, о чем я тебе говорила. Грейс чуть в обморок не упала от неожиданности.

– А ты разве не пойдешь со мной?

– Увы, – с грустью покачала головой баронесса. – Приглашение касается тебя одной. Но я уверена, что у тебя все получится. – В васильковых глазах Эйрин отсутствовала прозвучавшая в ее словах уверенность, но Грейс этого, по счастью, не заметила. – И да пребудет с тобой мощь Ирсайи! – добавила она напоследок, отступая в сторону.

Грейс лихорадочно подыскивала подходящий предлог или просто любую зацепку, чтобы отказаться от предстоящего знакомства с монархом Кейлавана, но страх заморозил ее мыслительные способности, и в голову, как нарочно, ничего не лезло. Да и поздно уже было отступать. Стражник положил руку ей на плечо и мягко, но настойчиво подтолкнул в дверной проем. Переступая через порог, Грейс зацепилась носком за выбоину в каменном полу, охнула и непроизвольно шатнулась вперед. Дверь за ее спиной захлопнулась с гулким грохотом.

– Входите же, миледи, – приветствовал ее чей-то тяжелый бас.

Грейс подняла голову. Стены и пол королевских покоев сплошь покрывали ковры и гобелены. Центр комнаты оккупировал большой стол черного дерева на толстых ножках, стилизованных под когтистые львиные лапы. В открытом очаге гудело пламя. Перед камином возвышалась темная мохнатая масса. Вначале Грейс приняла ее за груду ковров или шкур, но при ближайшем рассмотрении она оказалась сворой спящих мастифов. Голова каждого из псов была крупнее и массивнее ее собственной. При других обстоятельствах она почувствовала бы себя крайне неуютно в обществе такого количества свирепых собак, но ее ожидала встреча с представителем куда более опасного семейства двуногих хищников.

Король Бореас ужасал и подавлял любого одним своим присутствием. Его мощная фигура дышала грозным величием и обладала необыкновенной магнетической притягательностью. У Грейс даже мелькнула мысль, что все прочие рядом с ним обречены на роль спутников, вынужденных поневоле вращаться вокруг общего Центра притяжения. Лицо монарха привлекало мужественной красотой, проницательные глаза сверкали огнем. Он выглядел человеком в самом расцвете духовных и физических сил, и только редкие проблески седины в аккуратно подстриженной бороде и темных, зачесанных назад волосах выдавали его истинный возраст.

Грейс вдруг стукнуло в голову, что с ее стороны как-то невежливо стоять столбом и ошалело пялиться по сторонам. Все-таки перед ней король, а не какой-нибудь свинопас. Она запоздало попыталась изобразить реверанс, но где-то в процессе с ужасом обнаружила, что совершенно не помнит, как это делается. Пришлось срочно перестраиваться на ходу, в результате чего у нее получился довольно неуклюжий полупоклон. Снова выпрямившись, она ожидала встретить в глазах его величества либо гнев, либо насмешку, но, к своему удивлению, не заметила ничего подобного. Бореас смотрел на нее с такой напряженной внимательностью, словно хотел проникнуть взором в самые потаенные глубины ее души, и этот загадочный буравящий взгляд вселял куда большие опасения, нежели самое бурное проявление недовольства.

– Добро пожаловать в Кейлавер, миледи, – нарушил затянувшуюся паузу звучный голос Бореаса.

Грейс судорожно кивнула, не в состоянии произнести ни единого слова. Горло словно сдавила чья-то невидимая холодная рука, дыхание в груди пресеклось.

Король скрестил руки.

– Полагаю, – снова заговорил он, – правила придворного этикета требуют от особ нашего ранга вначале длительных церемонных приветствий, затем столь же продолжительного обмена любезностями и уверениями в бесконечном счастье от знакомства и только потом позволяют перейти к делу. Боюсь, однако, что не обладаю ни временем, ни терпением для подобных благоглупостей. – Голос его сделался громче и напоминал теперь медвежий рев. – Вас это не беспокоит, миледи?

Вопрос застиг ее врасплох, как брошенный из-под полы кинжал, но Грейс вовремя вспомнила уроки Эйрин и каким-то чудом сумела сохранить самообладание. Деликатно откашлявшись, она мило улыбнулась и сказала:

– Нисколько, ваше величество.

Бореас смерил ее долгим взглядом и широко ухмыльнулся. У Грейс в глазах зарябило от обилия острых зубов у него во рту. Усмешка больше походила на оскал дикого зверя, чем на выражение веселья. Король в раздумье поскреб бороду и кивнул:

– Превосходно, миледи. Будем считать, что знакомство состоялось. Между прочим, я на самом деле чрезвычайно рад принимать вас у себя в Кейлавере. Но не будем тратить лишних слов, а сразу перейдем к сути. – Он приблизился ней, распространяя почти физически ощутимые флюиды животной силы. – Мне настоятельно требуется ваша помощь, миледи.

Что это? Одна из неуклюжих попыток сострить, о которых предупреждала Эйрин? Нет, непохоже. Облик и голос Бореаса дышали искренностью, и Грейс удержала готовый сорваться с губ смех.

– Моя помощь?

– Совершенно верно! – Король остановился перед ней и вытянул указательный палец, едва не упершись им в левую грудь Грейс. – Вы, миледи, поможете мне спасти Кейлаван.

<p>37</p>

Король Бореас расхаживал взад-вперед перед камином, как хищник по клетке. Алые отблески пламени, падая на его красивое мужественное лицо, придавали облику его величества дополнительную свирепость. Он что-то неразборчиво ворчал себе под нос, должно быть, собираясь с мыслями.

Грейс в немом благоговении наблюдала за каждым его движением. «Бык. Огромный, черный, могучий и смертельно опасный бык», – мелькнуло в голове невольное сравнение. В руке она сжимала наполненный вином кубок, который король бесцеремонно сунул ей минуту назад. Свой он осушил одним глотком и отшвырнул в сторону. Грейс с удовольствием последовала бы его примеру, но руки ее так дрожали, что она боялась расплескать половину содержимого, поднося кубок к губам. Она была всего лишь обыкновенным врачом рядового американского госпиталя и совершенно не представляла, какой помощи ожидает от нее правитель феодального королевства.

Бореас закончил хождение и устремил на нее блеснувший холодной сталью взор. Грейс напряглась.

– Что вам известно о Совете Королей, миледи? – отрывисто спросил он.

– Практически ничего, ваше величество, – ответила она. – Я лишь однажды слышала упоминание о нем, после того как Д… то есть эрл Стоунбрейк нашел меня замерзающей в лесу и привез сюда.

Она ожидала, что ее ответ пробудит в короле подозрительность, как это случилось при встрече с леди Кайрен, которая, похоже, вообще не поверила ни одному ее слову. Однако Бореас только рассеянно кивнул, очевидно, нисколько не сомневаясь, что она говорит чистую правду.

– Ничего удивительного, – сказал он. – Его не собирали больше ста лет – с тех пор, как возглавляемые Танадейном полчища варваров вторглись в западные пределы Семи доминионов. Лорду Олрейну пришлось не один день рыться в архивах Кейлавера, чтобы выяснить надлежащий церемониал созыва Совета.

– Значит, это вы, ваше величество, предложили созвать Совет Королей? – спросила Грейс, втайне надеясь, что королю ее вопрос не покажется слишком дерзким. Ей вдруг нестерпимо захотелось пить. Она подняла кубок, уже не думая о дрожи в руках, и отхлебнула, умудрившись каким-то чудом не пролить ни капли. Вино оказалось холодным, терпким и с привкусом дымка. Сделала еще пару глотков и поставила кубок на стол.

– Верно, предложил, – согласился Бореас, с легким удивлением покосившись на гостью. – Кому-то ведь надо было этим заняться. – Он сжал огромную лапищу в еще более устрашающих размеров кулак. – Клянусь Ватрисом, я не собирался сидеть и ждать, когда та же идея созреет в головах у остальных монархов! Эти глупцы и не пошевелятся, пока их доминионы не начнут распадаться на глазах у всех!

Грейс непроизвольно отшатнулась, как будто вспышка королевского гнева могла опалить ее настоящим пламенем. Так ей и надо: нечего задавать королям щекотливые вопросы! Да и вообще пора заканчивать этот беспредметный разговор. Ясно, что Бореасу она ничем помочь не сумеет, и надо ему прямо об этом сказать. В конце концов, ей много раз приходилось сообщать ведущим врачам госпиталя о неправильно поставленном ими диагнозе, и вряд ли его величество поведет себя много хуже уязвленного специалиста-медика.

– Я понимаю вашу озабоченность, ваше величество, – начала она, изо всех сил стараясь, чтобы голос ее не дрожал, – но я и вправду ничего не знаю о королях и их советах, так что лучше, наверное, если вы поищете себе другого…

Бореас оборвал ее нетерпеливым жестом.

– Все это не имеет значения. Для моих целей предпочтительнее, чтобы вы знали как можно меньше о политике и дворцовых интригах. Человеку со стороны картина всегда видится яснее, чем тому, кто всю жизнь варится в этом котле. Вдобавок, миледи, вам и вашему мнению я смогу доверять больше, чем самому верному из моих приближенных, а доверие в наши дни, согласитесь, роскошь редкостная и не всякому доступная. – С этими словами он нагнулся и ласково потрепал загривок одного из мастифов.

Грейс в недоумении потрясла головой. Кажется, ее слова произвели на короля прямо противоположный ожидаемому эффект. Может, он ее неправильно понял? Придется попробовать еще разок. Усилием воли уняв дрожь в коленках, она сделала шаг к камину.

– Прошу прощения, ваше величество, но вы даже не знаете, кто я такая и откуда родом…

– Вот именно! – воскликнул Бореас, прищелкнув от удовольствия пальцами.

Грейс беззвучно застонала. Все ее попытки пробиться сквозь стену, похоже, только еще больше увеличивали расположение к ней короля. Не пора ли остановиться, пока тот не предложил ей свой трон и корону в обмен на право остаться при ней в качестве придворного шута?

Бореас тем временем вновь принялся расхаживать по комнате, то похлопывая ладонью о ладонь, то сосредоточенно хмуря в раздумье косматые черные брови.

– Не в обиду будь сказано, миледи, – ухмыльнулся король, резко остановившись и повернувшись к Грейс, – но мне на самом деле глубоко плевать, откуда вы взялись. Более того, для моих намерений крайне существенно, чтобы никто, включая меня самого, не знал истинной правды о вашем происхождении и положении. Пусть все считают вас знатной дамой, путешествующей инкогнито по ей одной ведомой причине, тем паче что так оно и есть. Сомнений в вашем благородном происхождении возникнуть ни у кого не может, а ваши красота и обаяние в сочетании с редким для женщины умом привлекут к вам толпы поклонников. Но самое главное состоит в том, что загадочная иностранка с голубой кровью в жилах как нельзя лучше отвечает моим планам.

Он склонился над Грейс и окинул ее суровым взглядом.

– В доминионах наступают тяжелые времена, миледи. Жизненно важно, чтобы Совет Королей принял действительно необходимые решения, а не растратил весь пыл в мелких дрязгах и препирательствах. Мне необходимо знать о намерениях других властителей, дабы заранее подготовить контраргументы и вынудить Совет принять решительные меры. И вы, миледи, поможете мне заставить их поступить так, как должно!

Грейс совсем запуталась.

– Я ничего не понимаю, ваше величество! – воскликнула она. – Ну чем таким особенным может быть вам полезной никому не известная женщина из далекой страны? Да они со мной даже разговаривать не станут!

– Я вижу, вы и впрямь совсем не разбираетесь в придворных делах, – снисходительно хмыкнул Бореас. – Неужто в вашем Беккетте все по-другому?

– По-другому, ваше величество, – со вздохом подтвердила Грейс, не зная, смеяться ей или плакать.

– Что ж, тогда вам придется поверить мне на слово. В сущности, я не потребую от вас ничего невыполнимого. Все очень просто. Совет Королей откроется в первый день месяца вальдата. Уже скоро начнут приезжать посланцы королевских домов других доминионов, чтобы подготовить все необходимое к достойному пребыванию их сюзеренов в Кейлавере. С одним из таких посланцев, Даржем из Эмбара, вы уже знакомы. Это вам пригодится. Собственно, от вас требуется только вращаться в их обществе, выглядеть милой, вступать в разговоры, запоминать все, что получится запомнить, и добросовестно докладывать мне о том, что вы сочтете достойным моего внимания. – Глаза короля потускнели. – Смею ли я надеяться, что вы возьметесь за это, миледи?

Грейс решилась предпринять еще одну попытку воззвать к разуму Бореаса:

– Простите, ваше величество, но я просто не вижу, чем могу быть вам полезной.

– Вы уклоняетесь от ответа на мой вопрос, миледи! – Король бросил на Грейс свирепый взгляд и приблизился к ней почти вплотную. Всего несколько дюймов отделяли ее лицо от искаженной гневом физиономии Бореаса, чья с трудом сдерживаемая ярость, казалось, накаляла и искажала атмосферу в комнате подобно знойному мареву. – В последний раз спрашиваю: готовы ли вы, леди Грейс из Беккетта, оказать помощь нашей монаршей особе?!

Возмущение, досада, сомнения – все отошло на второй план, уступив место непритворному восхищению перед таким непреодолимым натиском. Грейс прекрасно сознавала, что ничего не смыслит в политике и не привыкла вращаться в светском обществе, но дальше возражать не посмела. Королям не принято говорить «нет», а те, кто об этом забывает, обычно плохо кончают. Она склонила голову и смиренно произнесла:

– Для меня большая честь исполнить любое повеление вашего величества.

Бореас удовлетворенно кивнул:

– Рад, что вы согласились, миледи. Вы мне так понравились, что я был бы крайне удручен необходимостью ввергнуть вас в темницу. В преддверии зимы крысы в подземельях замка становятся голодными и потому особенно злыми. Грейс выпучила глаза.

С лица Бореаса изгладились последние следы недовольства, в глазах заплясали веселые искорки. Он снова ухмыльнулся во весь рот, но в этот раз улыбка получилась почти человеческой. Грейс вспомнила советы Эйрин и запоздало сообразила, что король просто пошутил. Ничего себе шуточки! Права была баронесса, утверждая, что его величество склонен переоценивать собственное чувство юмора.

– Что, зацепило? – торжествующе засмеялся Бореас.

– Зацепило, ваше величество, – переведя дух, призналась Грейс.

Король захлопал в ладоши, радуясь, как ребенок, удавшейся выходке.

– А теперь, – сказал он, – пора пригласить присоединиться к нам леди Эйрин. У меня для нее тоже имеется одно маленькое, но очень ответственное поручение.

– Если ваше величество пожелает, – предложила Грейс, стараясь не показаться излишне навязчивой, – я могла бы пойти поискать баронессу.

Глаза Бореаса засветились лукавством, голос понизился до шепота.

– Не стоит утруждаться, миледи, – сказал он и на цыпочках подкрался к двери; толстый ковер полностью заглушал топот тяжелых королевских сапог. – Мне и без того отлично известно, где искать мою несносную воспитанницу. – Встав сбоку, король резко рванул на себя дверную ручку. Чья-то фигура в синем, приглушенно ахнув, влетела в комнату. – Приветствую тебя, Эйрин, – произнес Бореас, скрестив руки на груди и сурово глядя на нее сверху вниз.

Бледная как мел баронесса машинально поправила свое сапфировое платье и выпрямилась.

– Клянусь, я не подслушивала, ваше величество! – воскликнула она, избегая, однако, смотреть ему в глаза.

– Не лги, подслушивала! Эйрин запаниковала.

– Я же не нарочно! Ну да, я стояла у двери и кое-что случайно услышала. Но ни слова о том, что леди Грейс будет помогать вам в Сове… – Она запнулась на полуслове и прикусила язык.

Бореас укоризненно покачал головой.

– Сдается мне, где-то я допустил большую промашку в твоем воспитании, Эйрин. Скажи, кто научил тебя так нагло врать?

– Вы, ваше величество, – потупила голову баронесса.

– Верно, – согласился король. – Но я вижу, ты отвратительно усвоила мои уроки. И знай, тебе не выжить при дворе, если не научишься лгать более правдоподобно. – Он при-крыл рот ладонью, обращаясь к Грейс, хотя сказанное Бореасом даже шепотом все равно разносилось по всей комнате: – Боюсь, миледи, бедная девочка никогда до конца не избавится от своего недостатка. Врожденная честность у нее в крови. Ума не приложу, правда, кому она обязана таким скверным наследством? Остается только предположить, что в благородную линию Эльсандрийского Дома в свое время замешалась кровь презренных простолюдинов. Королевские остроты так утомили Грейс, что она попросту перестала на них реагировать. Наверное, защитный рефлекс организма сработал. Эйрин жалобно вздохнула, и выражение лица Бореаса сразу смягчилось. Он ободряюще похлопал девушку по плечу.

– Успокойся, дитя мое, ты ни в чем не виновата. Я знаю, ты старалась изо всех сил. Кстати, сегодня у тебя получилось намного лучше, чем в последний раз.

– Правда? – просияла обнадеженная Эйрин.

– Нет, конечно. Но заметь, как естественно и элегантно у меня получилось!

Баронесса досадливо фыркнула.

– Если не ошибаюсь, ваше величество намеревается дать мне некое поручение? – сухо сказала она.

– Намеревается, намеревается, – кивнул король и окинул Грейс критическим взглядом, словно впервые обратив внимание на убожество ее наряда. Выразившееся на его лице недовольство было столь очевидным, что Грейс с радостью провалилась бы на месте, окажись у нее такая возможность. – Как я уже говорил, леди Грейс из Беккетта отводится важная роль в предстоящем Совете Королей, – продолжал Бореас. – Буду весьма признателен, леди Эйрин, если вы возьмете на себя заботу о том, чтобы наша уважаемая гостья выглядела чуточку более… – Он замялся, подыскивая подходящее слово. – Чуточку более благопристойно. Я имею в виду в отношении туалетов и этикета, – поспешил добавить король.

Эйрин моментально просияла вновь и энергично закивала:

– Разумеется, ваше величество! Не сомневайтесь, я научу ее всему, что надлежит знать и уметь придворной даме. – Она весело подмигнула Грейс и прошептала: – Не волнуйся. Мы знатно повеселимся!

Грейс сглотнула ком в горле и с беспокойством покосилась на Бореаса. Она уже усвоила, что выражению «повеселимся» в этом мире придают несколько иное значение, чем в том, откуда она явилась. Сердце сжалось на миг в тревожном предчувствии. И зачем только она позволила втянуть себя в эту непредсказуемую авантюру?!

<p>ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ</p> <p>ДОРОГА НА КЕЙЛАВЕР</p>
<p>38</p>

Солнечным осенним днем четверо всадников выехали из ворот Кельсиора и отправились в дальний путь на юг, где в Кейлавере должен был вскоре открыться Совет Королей.

На грязном заднем дворе древней таррасской цитадели Трэвис и Фолкен оседлали лошадей, подаренных им на прощание королем Келом. Барду достался светлогривый вороной жеребец, а Трэвису косматый каурый мерин с умными глазами и белой звездочкой во лбу. Мелия и Бельтан покидали Кельсиор на собственных конях: рыцарь на чалом боевом скакуне, а прекрасная дама, чье искусно подвернутое платье оказалось замечательно приспособлено для верховой езды, – на серой, как утренний туман, кобыле с точеными ногами и длинной грациозной шеей.

Несколько раньше они нанесли визит королю, чтобы испросить его разрешения на отъезд. Бельтан пояснил Трэвису, что закон гостеприимства имеет обратную силу: владелец крова обязан приютить попросившего о ночлеге странника, но и гость, в свою очередь, не может уехать, не получив дозволения хозяина дома, будь то королевский дворец или жалкая лачуга.

– Ты спятил? – рассердился Кел, услыхав из уст Фолкена формальную просьбу о позволении оставить крепость – Не успел приехать, как уже собираешься нас покинуть?!

Король принял их в спальне – уютной, хотя и немного тесноватой для его габаритов комнате, отделенной от пиршественного зала плотным занавесом

– Кое-кто из нас уже около месяца пользуется гостеприимством вашего величества, – заметила леди Мелия. – Полагаю, срок достаточный, чтобы успеть надоесть самому радушному хозяину

– Не отпущу! – Громовой рык Кела, казалось, потряс до основания стены замка. – А вы согласитесь остаться, миледи, если я прикажу устроить пир в вашу честь? – немного успокоившись, предложил он и выразительно прищелкнул пальцами.

Мелия благоразумно воздержалась от ответа, хотя по лицу ее можно было догадаться, чего ей это стоило. Бремя объясняться с королем легло на плечи барда, и тому таки удалось убедить его в необходимости срочного отъезда. Кел, правда, еще долго ворчал – особенно узнав о созыве Совета Королей, на который его величество пригласить никто не удосужился, – но в конце концов дал согласие, правда, с видимой неохотой.

– Если я держу у себя при дворе дюжину-другую дикарей, это еще не дает им права задирать нос и не считаться со мной, – с обидой заявил Кел и презрительно фыркнул: – Пожалуй, мне стоит как-нибудь наведаться в Кейлавер и показать этому надутому индюку Бореасу, что такое настоящий монарх!

– Я бы не пожалел золота, чтобы полюбоваться подобной встречей, – шепнул на ухо Трэвису Бельтан, ухмыляясь в усы.

На этом прощальная церемония завершилась, и они оставили королевские покои. Проходя через большой зал, Трэвис украдкой огляделся по сторонам в надежде еще раз увидеть загадочную фигуру Трифкина-Клюковки. Но коротышка-шут с наступлением дня бесследно исчез вместе с труппой, как навеянный ночной темнотой странный сон.

Седлая коня во дворе, Трэвис обратил внимание на увлеченных беседой Мелию и Фолкена. В который раз уже за день к горлу подступила горечь. Утром в старой башне эти двое походя решили его судьбу, даже не поинтересовавшись его мнением. Вот и сейчас они наверняка обсуждали что-то важное, не находя нужным хотя бы для проформы поставить в известность остальных. Он уныло вздохнул и поправил привязанное к седлу снаряжение.

Каждая из лошадей, помимо всадника, несла пару переметных сум, до отказа набитых провизией из королевских кладовых. Не сумев соблазнить гостей обещанием устроить прощальный пир в их честь и богатым угощением, Кел, очевидно, задался целью отправить изрядную толику последнего вместе с ними. Содержимое сум включало копченые окорока, запас черных сухарей, головки сыра, защищенные от пересыхания толстым слоем воска, и глиняные горшочки с диким медом. Помимо провианта, король пожаловал каждому из путешественников по смене одежды и по одеялу.

Подтянув ремни, Трэвис угрюмо покосился на мешки и котомки, ощущая себя в этот момент куда более бесполезным, чем весь багаж. Фолкен приложил козырьком к бровям затянутую в черную перчатку руку и посмотрел на солнце.

– Вы долго еще собираетесь копаться? – набросился он на спутников. – До Кейлавера путь неблизкий, и сократить его, торча здесь, не удастся!

Мелия одернула дорожный плащ серо-голубого цвета и объявила:

– Я готова!

Бард и рыцарь как будто только этого и дожидались. Тронув коней, они направили их к воротам в осыпающейся крепостной стене. Мелия на своей кобыле заняла позицию между ними, а Трэвис оказался замыкающим. Порыв свежего ветра подхватил и понес в том же направлении клубы дыма от разведенных на кухне огней. Не успели четверо всадников доехать до ворот, как из окутавшего проем сизого тумана выступила, преградив путь, одетая в лохмотья фигура. Лошади встали как вкопанные.

– Что ж это вы? – с упреком проскрипела Грисла. – Собрались уезжать, а со мной попрощаться забыли? Волчье лицо Фолкена досадливо скривилось.

– Прочь с дороги, старуха! – рявкнул он. – Законы гостеприимства требуют от гостя испросить разрешения на отъезд у владельца замка, но в них не написано, что это требование распространяется на ведьм-приживалок!

– А ты бы комментарии к ним почитал, – ехидно посоветовала Грисла. – Уж там все прописано.

Ветер раздувал служившие ей одеждой ветхие тряпки и жидкие пряди грязных седых волос. Леди Мелия подогнала свою лошадь вплотную.

– Мы отправляемся по чрезвычайно важному делу, а ты нас задерживаешь. Освободи дорогу.

Грисла приложила черную от грязи ладонь к сморщенной щеке и закатила глаза в притворном раскаянии.

– Ах, простите меня, о высокородная-как-луна-в-небесах леди! Простите глупую старуху, по неведению осмелившуюся встать на пути ваших грандиозных замыслов! Умоляю, не обижайте бедную Грислу! С высоты вашего величия она ничтожней мухи. Мух всегда тянет на дерьмо – у них натура такая, но вы ведь не станете наказывать муху только за это, правда?

Бронзовая кожа Мелии побелела, глаза угрожающе сузились.

– Чего тебе надобно от нас, исчадие Сайи? – дрожащим от ярости голосом спросила она.

Старуха равнодушно сплюнула на землю – аккурат между передними ногами кобылы.

– От тебя ничего, леди Ехидна! И от тебя тоже, лорд Бедоносный, – добавила она, скользнув по фигуре Фолкена своим единственным глазом; безгубый рот растянулся в хитрой усмешке, обнажив сгнившие корешки зубов. – А надобно мне переговорить с вон тем сладеньким красавчиком!

Грисла проворно заковыляла на тоненьких ножках к Трэвису, остановилась рядом со стременем и нацелила ему в грудь костлявый палец:

– Хочешь вытянуть косточку, миленький?

– Что? – растерялся Трэвис.

– Косточку, мой сладкий, – повторила ведьма. Он в недоумении пожал плечами.

– Ума не приложу, отчего Судьба всегда улыбается таким придуркам? – покачав головой, проворчала Грисла и сунула ему прямо под нос засаленный кожаный мешочек. – Давай, сыночек, тяни!

Трэвис с подозрением посмотрел на мешочек, не испытывая ни малейшего желания знакомиться с его содержимым. Но деваться было некуда. Стиснув зубы, он засунул в него руку, подсознательно ожидая вляпаться в какую-нибудь холодную липкую мерзость. Однако пальцы его углубились в россыпь мелких гладких предметов, похожих на речную гальку. Ухватив один из них, Трэвис поспешно вытащил руку из мешка и уставился на добычу. Ею оказалась костяная бабка, пожелтевшую поверхность которой пересекали три глубокие параллельные бороздки.

– Ого! – удивилась старуха. – Вот уж не думала, что ты вытянешь именно эту. Одна черта – Рождение, другая – Дыхание, а третья – Смерть, рано или поздно ожидающая каждого из нас. Кое-кто, правда, даже ее способен уговорить подождать, – добавила она, многозначительно покосившись при этом на Фолкена.

– И что же они означают? – спросил Трэвис?

– А ты сам как думаешь?

Он пожевал губу и снова взглянул на бабку. Слова Грислы чем-то напомнили вчерашнее представление артистов Трифкина о конфликте Зимы с Весной и рождении Лета.

– Наверное, они символизируют конец, – неуверенно предположил Трэвис. – Или начало?

– Или то и другое вместе. Быть может, между ними вовсе и нет никакой разницы, а, малыш? Возможно даже, мои предсказа-тельные кости иногда все-таки лгут… – Грисла выхватила у него косточку и бросила обратно в мешочек, немедленно исчезнувший в складках ее невообразимых лохмотьев.

– Ты закончила развлекаться, ведьма? – холодно осведомился Фолкен.

– Закончила, о лорд Нетерпеливый, закончила! – Сухая рука колдуньи скользнула по все еще раскрытой ладони Трэвиса. – Прощай, красавчик, и знай, что уносишь с собой кусочек моего сердца, – издевательски захихикала Грисла и исчезла, растворившись в клубах дыма.

Ощущение чего-то теплого и влажного на коже заставило Трэвиса опустить глаза. На ладони лежал маленький кусочек сырого, сочащегося свежей кровью мяса. Вскрикнув от неожиданности, он отшвырнул его в грязь и брезгливо обтер руку полою туники.

– И чего она ко мне прицепилась? – спросил он в растерянности.

Никто не ответил Трэвису, но путь освободился, и они смогли наконец выехать из Кельсиора. Кони мерно цокали копытами по кое-где сохранившейся брусчатке древней дороги. Холодный осенний воздух пронизывали нити солнечных лучей, украшающие золотой филигранью голубую эмаль озерных вод. Отличный денек для начала путешествия!

– Как ты считаешь, что она имела в виду? – обратилась к Фолкену спустя некоторое время леди Мелия.

– Грисла? – Бард пожал плечами. – Вряд ли что-нибудь серьезное. Скорее всего просто решила позабавиться за наш счет. По опыту знаю, что основное занятие всех знакомых мне ведьм – затуманивать мозги простым смертным, получая от этого, помимо дохода, еще и удовольствие. Думаю, нет большой беды в том, что мы позволили старой грымзе минутку-другую всласть почесать языком.

Ответ Мелии ограничился коротким кивком, из чего трудно было понять, согласна она с выводами Фолкена или нет. У Трэвиса возник вопрос.

– Кто такая Сайя? – поинтересовался он, догнав остальных.

– Было бы правильнее спросить, что такое Сайя, – поправил бард, окинув Трэвиса пронзительным взглядом. – Полагаю, впрочем, что ее можно считать в некотором роде богиней.

– Как тех богов, о чьих таинственных культах вы разговаривали сегодня утром?

– Нет! – воскликнула леди Мелия с несколько удивившей Трэвиса горячностью. – Сайя не имеет ничего общего с культовыми божествами, равно как и они с нею!

Ответ ее мало что прояснил, но Трэвис, поразмыслив, решил не затрагивать больше эту тему, очевидно, не слишком приятную даме, судя по ее реакции. Они поднимались все выше к гребню окружающей долину гряды. Свежее дыхание ветра ерошило волосы на голове Трэвиса – такой же ветер налетал временами с гор на Кастл-Сити, тревожа душу мучительным томлением и смутным ощущением безграничных возможностей.

Бельтан оглянулся через плечо на оставшуюся далеко внизу цитадель.

– Вечером опять пойдет гулянка, только уже без нас, – заметил он со вздохом сожаления. – А ведь я за это время успел почти привыкнуть к Келу и его пирушкам.

Они перевалили через гребень и начали спускаться вниз по склону. Древняя цитадель скрылась из виду.

<p>39</p>

Остаток дня путешественники двигались на юг по пустынному и сильно заросшему травой по обочинам тракту Королевы.

Вскоре у них выработался определенный порядок продвижения. Бельтан периодически пришпоривал своего скакуна и вырывался далеко вперед, чтобы проверить, нет ли опасности. Мелия и Фолкен ехали бок о бок, часто склоняясь головами друг к дружке и обмениваясь негромкими фразами. Трэвис держался чуть сзади, стараясь не выказывать открыто жгучего любопытства, которое вызывал в нем их диалог. К несчастью, ветер дул в спину, и до ушей долетали только обрывки слов, из которых ничего нельзя было понять. Лишь однажды, когда ветер внезапно изменил направление, ему удалось подслушать что-то существенное. Говорил Фолкен:

–… необходимо принять во внимание и камень в белой башне, даже если тот…

Но тут ветер снова переменился и безжалостно унес прочь окончание фразы. Не в силах дольше терпеть оскорбительное невнимание со стороны спутников, Трэвис пришпорил мерина и догнал поглощенную беседой парочку.

– Долго нам добираться до Кейлавера? – спросил он, поравнявшись с конем барда.

Фолкен в удивлении оглянулся, словно только сейчас вспомнил о существовании Трэвиса.

– Тракт Королевы прямиком ведет в Кейлавер, хотя путь туда долог и труден. Владения Эридана – ближайшего из доминионов – начинаются сразу за рекой Дальнеструйной, но чтобы достичь северных границ Кейлавана, нужно сначала пересечь весь Эридан, а затем и Голт. Если погода не переменится к худшему, весь путь займет не меньше десяти дней. – Он метнул быстрый взгляд на Мелию. – А может, и больше, потому что я рассчитываю кое-куда заехать, для чего придется сделать небольшой крюк.

– Если останется время, – сухо сказала Мелия. – До открытия Совета Королей меньше месяца. Мы и так уже непозволительно задержались.

Бард провел рукой по тронутым сединой волосам.

– Ты же знаешь, что я предлагаю это не ради собственного удовольствия. И дело, между прочим, весьма важное.

– Важнее всего попасть на Совет, прежде чем он завершится, – сверкнув глазами, парировала Мелия.

– А куда ты хочешь заехать, Фолкен? В белую башню? – спросил Трэвис и тут же пожалел, потому что оба спутника разом вздрогнули и с подозрением уставились на него.

– У кого-то, кажется, слишком длинные уши, – заметила леди Мелия.

– Похоже, – согласился бард, задумчиво глядя на Трэвиса. – Видишь ли, мой друг, это не просто белая башня, а Белая башня, – сказал он после короткой паузы.

Трэвис ничего не понял, но Фолкен не сказал больше ни слова. Они с Мелией снова обогнали его, ясно давая понять, что на дополнительную информацию рассчитывать не приходится. Он испустил глубокий вздох, чувствуя себя несправедливо обиженным, но никто этого не заметил. Пришлось молча проглотить очередное оскорбление и ехать дальше, заботясь только о том, чтобы не свалиться с лошади.

Имперские строители Тарраса были, без сомнения, прекрасными инженерами, потому что тракт Королевы по-прежнему тянулся широкой прямой лентой, насквозь прорезая холмы и пролегая мостами над ущельями и оврагами. Мосты и поддерживающие их опоры местами раскрошились и осыпались по краям, но в целом вполне достойно вынесли груз минувших столетий. По мере продвижения к югу ландшафт понемногу менялся. Холмы и возвышенности по левую сторону от дороги постепенно переросли в горную цепь, которую бард называл Фол Эренн. По правую руку, в западном направлении, простиралась бескрайняя степь, уходя вдаль волнами пологих коричневато-серых холмов. Удивительно красивая и в то же время безрадостная картина, не оживляемая ничьим присутствием и только лишний раз напоминающая Трэвису о том, что он находится в чужом и чуждом ему мире.

Солнце уже погрузилось в гряду бронзовеюших облаков над линией горизонта, когда вернулся Бельтан и сообщил, что нашел подходящее для ночлега место. Им оказалась ровная возвышенная площадка в нескольких сотнях шагов к востоку от дороги. Заросли падуба, окружавшие пятачок, сулили защиту от посторонних глаз, а из скалы на вершине холма струился узенький ручеек. Трэвис с трудом сполз с коня, не удержавшись от стона. Последний раз он ездил верхом в одиннадцатилетнем возрасте на окружной ярмарке и сейчас чувствовал себя так, будто кто-то перетасовал все мышцы его тела, но не позаботился вернуть на надлежащее ей место.

Они разбили лагерь в начинающих сгущаться сумерках. Как всякая женщина, Мелия предпочитала командовать мужчинами, но и сама не боялась замарать ручки физической работой. Из подаренных Келом припасов она приготовила отменный ужин и восприняла как комплимент, когда трое голодных мужчин воздали ему должное, хотя не преминула высказать пожелание, чтобы Бельтан в дальнейшем выражал свое восхищение ее стряпней более умеренно.

– Могу я узнать, чем ты собираешься питаться весь остаток пути, друг мой? – медовым голосом обратилась она к рыцарю, вознамерившемуся в третий раз наполнить миску густой мясной похлебкой.

Бельтан судорожно сглотнул и поспешно положил ложку.

– Пожалуй, на самом деле я проголодался гораздо меньше, чем думал, – проговорил он, отодвигая миску.

– Я тоже так считаю, дорогой. И вообще – на ночь наедаться вредно.

Трэвис доел свою порцию, уже не помышляя о том, чтобы попросить добавки.

Наступила ночь, и они разложили вокруг костра одеяла, готовясь отойти ко сну. Бельтану выпало дежурить первым, и он занял позицию на краю лужайки. Трэвис, зябко поеживаясь от холода, поплотнее закутался в дорожный плащ и закрыл глаза.

Он пробудился и увидел над головой незнакомые звезды.

На угольно-черном небе блистали россыпи бриллиантов и сапфиров, складываясь в сочетания, в которых контуры свирепых чудовищ, крылатых дев и вооруженных сияющими холодным светом мечами воинов угадывались намного отчетливее, нежели в бледных и схематичных созвездиях земного неба. Откуда-то доносилась приглушенная речь. Должно быть, эти звуки и разбудили Трэвиса. Остатки сна затуманивали сознание, и он не сразу сообразил, что слышит разговор Мелии и Фолкена, сидящих рядышком с другой стороны догорающего костра.

До ушей его долетели произнесенные вполголоса слова барда:

– Но ты ведь можешь определить, что Трэвис явился сюда из того же самого места?

Он попытался приподняться и сесть. Из того же самого места, как кто?

Трэвис так и не понял, произнес он свой вопрос вслух или нет, но Мелия внезапно повернула голову и остановила на нем горящий янтарем строгий и вместе с тем сочувственный взгляд.

– Спи, Трэвис, – послышалось ему.

Губы ее не двигались, но слова звучали в голове громко и отчетливо. Он попытался что-то возразить, но тело окутала сладкая истома, мышцы расслабились… Не в силах больше противиться, он смежил веки и провалился в глубокий и беззвездный сон.

<p>40</p>

Выглянувшее из-за горизонта багровое око дневного светила застало четверых путешественников уже скачущими по тракту Королевы. Ясное морозное утро обещало такой же хороший осенний денек, что и накануне. Ближе к полудню они подъехали к замшелому каменному мосту, переброшенному через глубокую узкую теснину, на дне которой ярился сдавленный скалами пенящийся бурный поток – верховья реки Дальнеструйной, по словам Фолкена.

– Здесь особо не на что смотреть, – сообщил бард, повысив голос, чтобы перекричать рев кипящей внизу воды, – но это только начало великой реки, протянувшейся через весь континент на добрые три сотни лиг. В низовьях, перед впадением в Полуденное море, она разливается на лигу шириной. По крайней мере так рассказывают, хотя лично я не знаю ни одного человека, который добрался бы до западного побережья Фаленгарта и вернулся обратно живым.

– Неужели ни одного? – с иронией спросила Мелия, приподняв черную бровь. – А как же великий путешественник, которого, если мне не изменяет память, прозвали Черной Рукой?

Фолкен покачал головой, посмотрел вдаль и негромко произнес:

– К Предвечным Водам лишь одна дорога пролегла, и тех, кто на нее ступил, еще столетия назад, когда Великий Малакор был тверд и нерушим, в один вела конец. Никто из дерзнувших рискнуть к родному очагу не возвратился рассказать, что, как и почему. А ныне никому из нас ее не отыскать, и с Дальним Западом Давно уж прекратилась связь.

Бард неожиданно рассмеялся. Хотя смех его отдавал горечью, глаза искрились весельем.

. – Вперед, друзья! – воскликнул он. – Это все старые легенды, и не стоит обращать на них внимания. Наш путь пролегает через цивилизованные земли, так что бояться нечего.

Он пришпорил вороного жеребца и влетел на мост. Звонкий цокот копыт эхом отозвался в ущелье. Остальные, чуть помедлив, тронули коней следом.

Они ехали весь день, сделав всего несколько остановок, чтобы чего-нибудь пожевать и напоить лошадей. Ближе к закату Бельтан опять вернулся из разведки и доложил, что нашел место для ночной стоянки. При этом рыцарь выглядел непривычно довольным собой и своей находкой.

Небольшую ложбинку шагах в двадцати от дороги сплошным кольцом окружали низкорослые искривленные деревья. В центре ложбины протекал прозрачный ручей, густо поросший по берегам пахучими и все еще зелеными, несмотря на позднее время года, травами. Когда они приблизились, Фолкен объяснил Трэвису, что такое место носит название талатрин, или Придорожный круг. Эти природные укрытия создавались одновременно со строительством тракта Королевы, обеспечивая путешественникам приют и безопасность ночной порой. Привязав коней снаружи, они вошли внутрь талатрина сквозь арочный проем, образованный тесно переплетенными ветвями, превратившимися за минувшие века в сплошной живой свод.

– Говорят, – начал бард, – что на деревья еще в стародавние времена были наложены чары, оберегающие спящих под их сенью путников. Но я мало сведущ в таррасской магии, поэтому не могу сказать, правда это или нет.

– А в ней и ведать особенно нечего, – заметила леди Мелия, милостиво позволяя Бельтану перенести ее через огромный узловатый корень. – Таррассцы всегда были хорошими инженерами и строителями, но паршивыми чародеями. Никакой магии в талатрине нет, а вот польза от него несомненная. Деревья, что окружают нас кольцом, называются итейя, или златолистник. Родина их – высокие горные склоны на берегах Полуденного моря. Отвар из истолченной коры златолистника снимает жар и утоляет боль. Высокая трава по берегам ручья – аласай, или зеленый скипетр. Из семян получается отличная ароматическая приправа, а сок начисто отбивает вкус и запах несвежего мяса. И то, и другое, согласитесь, всегда может пригодиться в дороге.

Мелия подошла к ручью, подобрала платье и опустилась на колени. Раздвинула руками толстые стебли приятно пахнущей травы и продемонстрировала пораженным спутникам вырезанную из слоновой кости женскую фигурку, поставленную у самого края бегущей воды.

– Видите? – сказала она с радостной улыбкой. – Это Найми, богиня-покровительница всех странствующих. Увы, вот уже много столетий никто больше не поклоняется ей в наших краях – с тех пор, как отсюда ушли таррассцы. – Мелия обмакнула пальцы в ручей, уронила несколько прозрачных капель на подножие статуэтки и ласково погладила богиню по голове. – Ты ведь не будешь возражать, подружка, если мы остановимся на ночь в твоем Круге, правда?

Трэвиса немного удивило столь фамильярное обращение с божеством, но Мелия наверняка лучше него знала, как себя с ними вести. Та тем временем, придерживая распущенные черные волосы, склонилась над ручьем, зачерпнула воды, поднесла к губам и сделала глоток. Потом легко вскочила на ноги и обернулась.

– Ну вот, а теперь можно заняться лагерем.

Они плотно поужинали, а когда наступила ночь, стали готовиться ко сну. Хотя Мелия и уверяла, что в этот раз нет нужды караулить, Бельтан ее не послушал и торчал теперь столбом у входа в талатрин, пялясь в темноту. Бард, сжалившись над упрямцем, пообещал попозже сменить рыцаря на его посту.

Трэвис сидел на разложенном у костра одеяле и чистил зубы стеблем аласая, подглядев чуть раньше, как это делает Фолкен. С зубной щеткой не сравнить, конечно, но все-таки лучше, чем ничего. Побриться тоже бы не помешало – темно-рыжая щетина отчаянно чесалась и отросла так, что уже начала курчавиться, обещая в скором времени превратиться в настоящую бороду. Однако единственным лезвием в его распоряжении был подаренный Джеком малакорский клинок, бриться которым он не решился бы ни при каких обстоятельствах. Ограничившись чесанием, Трэвис завернулся в плащ и улегся.

Твердый грунт мало способствовал расслаблению мучительно ноющих после долгой езды мышц, но усталость постепенно взяла свое, и он уснул.

<p>41</p>

На третий день после отъезда из Кельсиора ясная погода сменилась густой облачностью и противным моросящим дождичком. Копыта коней скользили по мокрой брусчатке дорожного покрытия, что заставляло всадников ехать гораздо медленнее, чем накануне. Дождь и туман сократили видимость до минимума. Трэвис отчаянно скучал. Он давно прекратил бесплодные попытки подслушать разговоры Мелии и Фолкена – за стуком копыт и шумом дождя все равно нельзя было разобрать ни слова. Изредка, правда, удавалось поговорить с Бельтаном, куда охотнее отвечавшим на его вопросы, нежели Мелия и Фолкен, но рыцарь постоянно выезжал вперед, и большую часть времени Трэвис ехал в одиночестве – мокрый, нахохлившийся и несчастный.

Он мечтал о том, чтобы похолодало и вместо дождя пошел снег. Бельтан и Мелия как-то упоминали о необычайно ранней зиме в доминионах, но владения Эридана она, похоже, обошла стороной. Когда Трэвис спросил об этом Мелию, та пожала плечами и ответила:

– Сама не пойму, что творится. Такое впечатление, что зиму передвинули из того места, где ее ждут, туда, где ей еще не пришла пора.

Собственно говоря, слова ее больше предназначались Фолкену. Бард задумчиво кивнул – с таким видом, будто ему понятен их смысл в отличие от Трэвиса, от которого он начисто ускользнул. Впрочем, он уже усвоил урок и воздержался от дополнительных расспросов, только поплотнее закутался в плащ, пряча лицо от надоедливых дождевых струй.

Ближе к вечеру вернулся Бельтан. Физиономия его выглядела мрачной, но глазки поблескивали от плохо скрываемого возбуждения.

– Плохие новости, друзья, – сообщил рыцарь. – В полулиге отсюда нас ждет засада. Дорога там проходит между двумя холмами. Разбойники прячутся на вершине одного из них. Самое подходящее местечко, чтобы напасть на зазевавшихся путников.

Фолкен выругался.

– И много их там засело?

– Так, ерунда, с полдюжины или около того, – ухмыльнулся Бельтан, положив руку на меч. – Я и один с ними разделаюсь. Никаких хлопот.

Мелия скрестила руки на груди и прищурилась:

– В самом деле?

Рыцарь смущенно заерзал в седле, позвякивая кольчугой.

– Ну, не то чтобы совсем никаких, – промямлил Бельтан, отводя глаза, – но я все равно с ними справлюсь! – упрямо добавил он.

Мелия ободряюще похлопала его по руке:

– Разумеется, справишься, дорогой. Только не лучше ли вначале испробовать мой метод?

Рыцарь испустил тяжкий вздох разочарования, но покорно склонил голову в знак согласия.

– Хорошо, а теперь скажи мне, разбойники тебя не заметили?

– Почти уверен, что нет, – отрицательно покачал головой Бельтан. – Я слышал их голоса так ясно, будто они находились на расстоянии вытянутой руки, но не думаю, чтобы они засекли мое приближение. Звуки в тумане частенько разносятся только в одном направлении.

– Что ж, – кивнула Мелия, – будем надеяться, что они не знали заранее о нашем появлении. – Она подняла голову, огляделась по сторонам и вздохнула. – В сумерках у меня получается намного лучше, чем в тумане, но придется довольствоваться тем, что есть. – Тон ее внезапно изменился, сделавшись жестким и властным. – Так, всем быстро собраться вокруг меня как можно ближе. Я не смогу отвлекаться на каждого в отдельности, когда сконцентрируюсь.

Трэвис подогнал своего косматого меринка поближе к Бельтану и шепотом спросил:

– Что это она затеяла?

– Сейчас увидишь.

Мелия закрыла глаза. На лбу ее от напряжения проступили глубокие складки. Держа руки перед собой, она принялась шевелить пальцами, как будто что-то вязала. Туман вокруг них постепенно сгустился, став непроницаемым и таким же серым и мягким, как дорожный плащ Трэвиса. Глаза Мелии вновь открылись.

– Думаешь, этого будет достаточно? – озабоченно спросил Фолкен; голос его звучал глухо, слова тонули в туманной пелене.

– Есть только один способ проверить, – пожала плечами Мелия, трогая кобылу с места.

Они возобновили путь, держась тесной группой. Ориентироваться приходилось больше по звуку, потому что туман был очень плотным. Лишь спустя некоторое время Трэвис заподозрил, что это не они движутся сквозь туман, а туман движется вместе с ними. Поддавшись внезапному порыву, он набрал воздух в легкие и подул изо всех сил.

– Не делай этого, Трэвис, прошу тебя, – строго сказала Мелия.

Трэвис так и подпрыгнул в седле, потому что она в этот момент смотрела совсем в другую сторону, хмуря брови и напряженно вглядываясь в окружающую их завесу. На эксперименты он больше не пускался и в дальнейшем ехал молча, стараясь не отставать.

Они продвигались вперед в почти идеальной тишине. Стук копыт, скрип седел, случайный звон доспехов Бельтана – все моментально глохло в этой неестественной ватной пелене.

Неожиданно сквозь туман прорезался чей-то голос. Трэвис стиснул зубы, подавив едва не сорвавшийся с губ возглас. Голос звучал так громко и отчетливо, словно его обладатель находился не далее десяти шагов.

– Клянусь потрохами Сулата, скоро я совсем закоченею! Ну и холодрыга!

– Ступай вниз и расскажи Гвернегу, что у тебя пальчики озябли и ты не можешь больше торчать здесь и высматривать на дороге подходящую добычу, – насмешливо посоветовал другой голос, такой же грубый и хриплый, как первый. – Только как бы тебе не замерзнуть по-настоящему и навеки, когда он выпустит мечом твои вонючие кишки!

Первый разбойник с отвращением сплюнул.

– Мы тут с утра сидим и до сих пор ничего не видели, окромя треклятого тумана. Нет, ты только глянь, вон еще целое облако ползет, да какое густое! Не нравится мне это, хоть убей. Не простой это туман, а колдовской! Ох чую я, Маленький Народец здесь замешан. Может, им и дышать-то вредно для здоровья?

– Навряд ли вреднее, чем заполучить в брюхо пару футов стали, – откликнулся второй.

Первый недоверчиво хмыкнул, но оспаривать мудрые слова подельника не стал.

Голоса разбойников, понемногу стихая, остались за спиной. Только когда воздух из легких с шумом вырвался наружу, Трэвис осознал, что все это время задерживал дыхание. Маленький отряд остановился. Устало вздохнув, Мелия повела рукой. Окружавшее их облако тут же поредело, начало бледнеть, истончаться и рассыпаться клочьями, быстро тающими в стылом сыром воздухе. В северном направлении смутно проглядывали размытые дымкой две близко расположенные вершины – должно быть, те самые холмы, которые банда облюбовала для засады. Каким-то чудом четверым путникам удалось проскочить незамеченными мимо выставленных разбойниками дозорных.

В изумлении покосившись на осунувшееся лицо Мелии, Трэвис, однако, благоразумно не стал спрашивать, что именно стало причиной. Он был способным учеником и уже понял, что бывают вопросы, на которые лучше не знать ответов.

– Похоже, туман рассеивается, – проворковала Мелия.

– Какое совпадение! – отозвался Фолкен. И вновь зацокали по выщербленной временем брусчатке древней дороги копыта коней.

<p>42</p>

Через два дня они въехали в город.

На следующее утро после несостоявшегося столкновения с разбойниками туман окончательно рассеялся, дождь прекратился, и снова выглянуло солнышко. Его лучи сразу оживили унылый пейзаж вдоль дороги и позолотили все вокруг, включая размокшую бурую почву. В то же время изрядно подморозило. Зима, видать, не совсем позабыла этот край и теперь все уверенней предъявляла свои права. Звенья Бельтановой кольчуги мерно позвякивали в такт движению Из лошадиных ноздрей с шумом вырывались белые облачка пара. Дорожный плащ надежно защищал от холода тело Трэвиса, а вот руки сильно замерзли, и к концу дня он с трудом смог разжать застывшие на поводьях пальцы.

По мере продвижения к югу все чаще встречались признаки человеческого обитания. Сидя в седле, Трэвис с интересом обозревал одинокие фермы с крытыми соломой строениями, закопавшиеся в грязи убогие деревеньки и каменные сигнальные башни. В случае вторжения врага зажженные на них костры быстро донесут по цепочке до столицы тревожную весть.

Они уже порядочно углубились в пределы Эридана, хотя путь их проходил в стороне от самых населенных земель этого доминиона, лежавших, по словам Фолкена, дальше к западу, по берегам реки Серебрянки. Восточные же провинции считались малопригодными для сельского хозяйства по причине сильной заболоченности и отсутствия плодородных почв.

Солнце приближалось к зениту, когда из очередного рейда возвратился Бельтан. На этот раз рыцарь привез хорошую новость.

– Скоро будем проезжать мимо города, – весело сообщил он, осадив коня. – Он начинается сразу за теми холмами.

– А чего так зубы скалишь? – прищурился бард. Озорная искорка мелькнула в зеленых глазах Бельтана.

– Где город, там и пиво!

Мелия неодобрительно хмыкнула.

– Между прочим, любой человек, вопреки широко распространенному среди кейлаванцев убеждению, в состоянии обходиться без пива очень долгое время, причем без всякого ущерба для здоровья.

– Допустим, но с какой стати? – недоуменно пожал плечами рыцарь.

Последовала непродолжительная дискуссия, в ходе которой Фолкен и Мелия выработали единое мнение, что заехать в город на часок-другой все-таки не помешает. Благодаря щедрости короля Кела, отряд пока не испытывал недостатка в провианте, но Мелия все же решила пополнить начавшие понемногу истощаться запасы. А Фолкен надеялся узнать в городе свежие новости о происходящих в доминионах событиях. Придя к согласию, они пустили лошадей галопом, преодолели небольшой подъем и спустя несколько минут остановились на вершине холма.

– Не припомню, чтобы Гленнен раньше окружали стены, – хмуря брови, заметил бард.

– Скорее всего их возвели для защиты от участившихся набегов диких горцев и северных варваров, – предположил Бельтан.

– Возможно, – протянул Фолкен, которому версия рыцаря показалась не слишком убедительной. – Однако я сильно сомневаюсь, что славный Гленнен пришел бы в восторг, увидав, во что превратился названный в его честь город.

Трэвис поднес ладонь козырьком к глазам и принялся рассматривать раскинувшийся внизу городок. Гленнен стоял в низине на берегу небольшой речки не более чем в трех ферлонгах от тракта Королевы. В общей сложности он насчитывал около сотни строений. Выше по течению располагались каменные здания, крытые тусклой черепицей, тогда как дома ниже по течению мало чем отличались от деревенских лачуг и имели соломенные крыши. Весь город был обнесен каменной стеной. Если на остальных постройках Гленнена лежал неизгладимый отпечаток времени, то стена сияла белизной и свежей кладкой, безошибочно указывающими на ее сравнительно недавнее происхождение.

Тронув коней, они начали спускаться в долину. Трэвис как бы невзначай поравнялся с бардом и спросил:

– А кем он был? Гленнен, я имею в виду? Фолкен смерил его задумчивым взглядом.

– Помнишь, я рассказывал тебе о давней войне, когда сошлись в битве войско Малакора и рать Бледного Властелина? Трэвис молча кивнул.

– Эрл Гленнен был одним из храбрейших рыцарей короля Ультера. Когда дела у малакорской армии пошли скверно, Ультер послал его на юг к императрице Эльзаре с просьбой поспешить с подмогой. Но по пути к ней. в этой самой долине, рыцарь попал в засаду, устроенную приспешниками Бледного Властелина. Он прорвался сквозь кольцо напавших на него врагов, сумел добраться до Эльзары, передал ей послание короля – и умер v ног императрицы от полученных в бою ран. Трэвис сочувственно вздохнул.

– Такая вот история. С тех пор Гленнен славится хлебосольством и гостеприимством. Славился, – уточнил бард, бросив суровый взгляд на стены.

Подъехав к городским воротам, они обнаружили охрану, состоящую из пары вооруженных короткими мечами стражников в засаленных кожаных панцирях. Трэвис хоть и не знал, какими бывают города Зеи, но все же ожидал встретить у ворот окрестных фермеров с груженными зерном и провиантом телегами, купцов, везущих товары на городской рынок, чабанов, гонящих на осеннюю стрижку отары овец. Ничего подобного. Пока они приближались к воротам, в город вошли лишь несколько крестьян с угрюмыми землистыми лицами и согбенными спинами. Одежду их составляли различные лохмотья. Кое-кто тащил за плечами тощие мешки или вязанки хвороста.

Стражники останавливали каждого и подвергали форменному допросу. Трэвис встревожился. Что отвечать, если они и к нему прицепятся? К его удивлению и облегчению, все четверо въехали в город беспрепятственно. Мелия на своей кобыле возглавляла процессию и держалась в седле с достоинством истинной королевы, глядя прямо перед собой и словно не замечая охраны. Впрочем, стражники в свою очередь, тоже не обратили на них никакого внимания

Трэвис наклонился к Бельтану и тихонько произнес:

– Я ничего не понимаю. Почему нас не задержали и не допросили, как всех прочих?

– Простолюдины не имеют права задавать вопросы лицам благородного звания, – снисходительно пояснил рыцарь.

Трэвис покосился на Мелию и умолк. Арочный свод ворот остался позади, и они очутились в городе. Если снаружи Гленнен имел просто неприглядный вид, то внутри городских стен их взору предстала картина поистине удручающая. Грязно-серые стены каменных зданий нависали над головой, закрывая небо. По узеньким улочкам, больше похожим на сточные канавы, пробирались немногочисленные прохожие с такими же угрюмыми физиономиями, как у крестьян перед воротами Они избегали даже смотреть на четверых всадников и старались поскорее убраться с их пути, разбегаясь, словно мыши перед котом, во все стороны и шмыгая в переулки и подворотни.

– Веселенькое местечко! – процедил сквозь зубы Бельтан.

– И «благоухающее» в придачу, – брезгливо сморщив носик, согласилась леди Мелия.

Черные пятна и потеки сажи, подобно струпьям, покрывали стены и крыши; окна покинутых жильцами домов слепо таращились на мир пустыми глазницами немытых стекол. Приближаясь к центру города, путешественники наткнулись на сильно пострадавшее от рук неведомых варваров небольшое деревянное строение. Внутри и снаружи все было разгромлено и разнесено в пух и прах. Внимание Трэвиса привлекли обломки жестоко изуродованной статуи. Ее отдельные фрагменты – изящная рука, отколотая ступня, уголок строгого, тронутого улыбкой рта – валялись поблизости, наполовину втоптанные в грязь. Мелия, побелев от ярости, резко осадила лошадь.

– Что здесь было? – шепотом спросил у Фолкена Трэвис.

– Здесь был храм одного древнего культа, – печально склонив голову, ответил бард. – От него осталось не так уж много, чтобы судить с уверенностью, но рискну предположить, что еще совсем недавно это место почиталось священной обителью Ирсайи-Охотницы.

– Все верно, – грозно сверкнув очами, подтвердила Мелия. – Я бы многое отдала, чтобы узнать, какие негодяи осмелились совершить столь мерзкое святотатство!

Фолкен сжал в кулак руку в черной перчатке.

– Бессмыслица какая-то, – проворчал он. – Конечно, прошло уже несколько лет, но когда я проезжал здесь последний раз, Гленнен был одним из самых оживленных торговых центров Восточного Эридана.

– Времена меняются, – философски заметил рыцарь. – И не всегда к лучшему.

Они замолчали. Потом Мелия сказала:

– Мне кажется, нам не стоит задерживаться здесь дольше необходимого.

Бард согласно кивнул.

– Если мне не изменяет память, рынок в том направлении. Они проехали еще несколько сотен ярдов и остановились на краю пустынной площади. Всю ее поверхность черным зеркалом покрывала слегка прихваченная морозцем густая грязевая жижа, а в самом центре располагался клубящийся паром открытый сточный колодец, от которого исходило невыносимое зловоние. Трэвис спрятал ноздри в складках плаща. Неужели

Фолкен ошибся и привел их не в то место? Но тут взгляд его упал на жалкое подобие торговых рядов в дальнем конце площади. Бельтан меланхолично присвистнул.

– Очень сомнительно, что нам тут удастся разжиться пивком, – огорченно протянул он.

– А если и удастся, не советую к нему прикладываться, – буркнул Фолкен. – Разве что у тебя извращенный вкус и ты всерьез считаешь, что пара-тройка дохлых крыс в бочке придают пиву изысканный аромат. – Он обернулся к Мелии. – Я отлучусь ненадолго. Попробую разнюхать, что произошло с Гленненом и его жителями. А вы пока проверьте, имеет ли смысл что-нибудь закупать на этом убогом базарчике.

– Ну, это много времени не займет, так что ты сильно не задерживайся.

Бард направил своего вороного по узкой улочке и вскоре скрылся из виду. Мелия, Бельтан и Трэвис подъехали к скоплению ветхих лавчонок и спешились, сразу же провалившись по щиколотки в чавкающую холодную грязь.

– И зачем я только поддалась на ваши уговоры? – вздохнула Мелия. – Ведь знала заранее, что мне здесь точно не понравится!

Вопрос был риторическим и в ответе не нуждался, поэтому оба ее спутника дипломатично промолчали. А Мелия подобрала юбку и двинулась к ближайшему прилавку, на котором сиротливо ютились кучка тронутой плесенью репы и корзинка мелких, в червоточинах, яблок.

Не прошло и четверти часа, как обход закончился. Бельтан и Трэвис уложили в переметные сумы то немногое, что рискнула приобрести леди Мелия, и вновь взгромоздились в седла. К тому времени возвратился и Фолкен – сильно раздосадованный, судя по его мрачной роже.

– Ну как, разнюхал что-нибудь интересное? – осведомилась Мелия.

По волчьей физиономии барда скользнула гримаса отвращения.

– Я даже неинтересного ничего не разнюхал! – признался он. – Ни один человек в этом поганом городишке не пожелал со мной разговаривать! Они все чем-то здорово напуганы – да так сильно, что предпочитают держать язык за зубами. Ума не приложу, что это может быть?!

Мелия поправила прическу и застегнула плащ.

– В таком случае нам лучше отправиться восвояси. Лично я не вижу причин для дальнейшей задержки.

Предложение дамы было встречено без возражений, и маленький отряд пустился в обратный путь по залитым грязью и нечистотами улицам Гленнена. Уже подъезжая к городским воротам, они повернули за угол и увидели впереди толпу мужчин и женщин в черных балахонах. Те как раз высыпали на улицу из какого-то здания и теперь направлялись навстречу всадникам. Трэвис сразу заметил, что на лбу у каждого чернел нарисованный углем или сажей странный символ. Сердце у него в груди усиленно забилось, и он вдруг с убийственной ясностью понял, что от этих людей исходит смертельная опасность.

Бельтан первым обратил внимание на выражение его лица и озабоченно нахмурил брови.

– Что-то не так, Трэвис?

Толпа приближалась. Еще несколько секунд – и кто-то из них обязательно заметит четверку конных.

– Они не должны нас видеть! – хриплым от волнения голосом произнес Трэвис. – Ни в коем случае!

Остальные на миг заколебались, но одного взгляда на побледневшую физиономию Трэвиса хватило, чтобы побудить их к немедленным действиям.

– Сюда! – коротко приказал рыцарь, разворачивая коня.

Они свернули в какой-то переулок и затаились в тени, выжидая в напряженной тишине, пока процессия людей в черном не пройдет мимо. Трэвис до боли стиснул челюсти, давя рвущийся наружу крик. Когда опасность миновала, они снова выехали на улицу.

– Мы ждем объяснений, – напомнил Фолкен, устремив на Трэвиса суровый взгляд.

– Вы заметили у них на лбу черный знак, похожий на глаз? – начал тот, собравшись с духом. – Так вот, я уже встречал такой же символ раньше.

Облизав пересохшие губы, он торопливо поведал спутникам о вырезанных в ночь его бегства из Кастл-Сити странных изображениях на дверях домов. Когда рассказ закончился, бард сумрачно покрутил головой и объявил:

– Не знаю пока точно, что это означает, но мне это определенно не нравится!

– Еще бы! – усмехнулась леди Мелия. – Особенно если учесть, что все эти типы в черных одеждах – приверженцы культа Ворона.

– Что?! – вздрогнул от неожиданности Фолкен.

– Это и есть культовый знак ордена Ворона, о котором я рассказывала тебе в Кельсиоре. – Взгляд ее переместился на Трэвиса. – Только обозначает он вовсе не глаз. Насколько мне известно, он символизирует воронье крыло.

– Час от часу не легче, – проворчал бард. – Но как же все-таки понимать рассказ Трэвиса?

– Очень просто, – коротко ответила Мелия. – Это значит, что между тем миром, откуда он пришел, и нашим существует двусторонняя связь.

Трэвис попытался проникнуть в смысл ее слов, но так и не смог полностью постигнуть всю глубину их значения. Лишь одно не вызывало больше сомнений: он был не первым и не единственным путешественником между двумя мирами.

– Поехали, – пробурчал Фолкен. – Пора убираться из этого проклятого города!

<p>43</p>

Следующий день выдался хмурым и сереньким. Даже взошедшее солнце не смогло рассеять предутреннюю мглу, так что Трэвиса спросонья сильно возмутил поступок Бельтана, бесцеремонно разбудившего его чуть ли не посреди ночи. Обиженно оттолкнув трясущую его за плечо руку, он поглубже закутался в дорожный плащ и собирался продолжить прерванный сон, но хитрый кейлаванец сунул ему под нос большую кружку с дымящимся напитком. Трэвис рефлекторно вдохнул, и ноздри его наполнил восхитительный аромат свежесваренного мэддока. Проглотив бодрящую жидкость в несколько глотков, он сразу ожил и обрел если не желание, то по крайней мере необходимую энергию, чтобы расстаться с нагретым ложем.

Все то утро они продолжали двигаться на юг, хотя Трэвис вскоре засомневался, правомерно ли в данном случае употребление слова «утро». Время близилось к полудню, а вокруг не только не становилось светлее, но как будто бы даже еще потемнело. Мельчайшие капли пропитавшей воздух влаги оседали на траве, деревьях, камнях и покрывали жемчужной россыпью его плащ. Еще через некоторое время где-то за горизонтом послышались первые раскаты грома – вначале отдаленные, затем все более близкие. Гряда черных облаков, подсвеченных изнутри вспышками зеленоватых молний, стремительно надвигалась с севера, окутывая мраком небосвод.

Бельтан смахнул прилипшую ко лбу мокрую прядь волос и оглянулся назад.

– Не поздновато ли для гроз в это время года? – рассеянно произнес он.

– Поздновато, – согласилась леди Мелия, но таким тоном, что у Трэвиса мурашки по спине побежали.

Словно в подтверждение замечания рыцаря прямо у них над головами ослепительно сверкнула молния, и первые тяжелые капли приближающегося ливня застучали по булыжной брусчатке тракта Королевы.

– Нам необходимо укрытие, – озабоченно сказал Фолкен. – И срочно!

Не успел он договорить, как Бельтан пришпорил коня и галопом поскакал вперед, быстро скрывшись во мгле. Остальные продолжали путь в прежнем темпе. Холодный северный ветер трепал одежду и волосы всадников, щедро расшвыривая упругие дождевые струи горизонтальными полосами по обеим сторонам дороги. В считанные минуты Трэвис промок до нитки. Не помог и волшебный дорожный плащ: сидя в седле, он не мог закутаться в него целиком – всегда оставались какие-то щели, в которые тут же проникала вода.

Очередная вспышка молнии высветила из темноты силуэт возвращающегося Бельтана. Он осадил скользящего копытами скакуна и повысил голос, чтобы перекричать рев грозы:

– Я нашел неподалеку подходящее убежище. По-моему, это усадьба какого-то местного лорда.

Фолкен вытер рукавом струящуюся по лицу влагу.

– Усадьба – это хорошо! – одобрительно крякнул он. – Полагаю, мы сумеем убедить хозяина оказать нам гостеприимство.

Они подъехали к усадьбе почти вплотную, прежде чем Трэвис сумел разглядеть при свете сверкнувшей молнии скрытое во тьме массивное здание. Все спешились. Бельтан подхватил лошадей под уздцы.

– Конюшня там, – сказал он, указывая на темную приземистую постройку. – О конях я позабочусь, а вы ступайте в дом.

Он увел лошадей куда-то вбок, а Мелия, Трэвис и Фолкен, держась за руки и скользя по размокшей глине, направились ко входу в господский дом. Поднявшись на крыльцо, бард несколько раз ударил кулаком по деревянной двери.

– Откройте! – крикнул он. – Откройте странникам, застигнутым в пути грозой!

Никакого ответа. Фолкен снова заколотил в дверь, но та упорно не желала отворяться. Быть может, усадьба заброшена и в ней никто не живет? Ливень мешал Трэвису разглядеть все как следует, но ему все же почудилось, что поместье окружает какая-то тягостная атмосфера упадка и тлена. Бард обменялся взглядом с Мелией и ударил в дверь с такой силой, что она едва не разлетелась. Перекрывая шум дождя и ветра, он произнес повелительным голосом:

– Если вы цивилизованные люди, впустите нас сейчас же! Мы требуем соблюдения законов гостеприимства!

Последние слова Фолкена произвели, должно быть, необходимый эффект: заскрипел отодвигаемый засов, и дверь распахнулась. Как раз подоспел вернувшийся из конюшни Бельтан, и все четверо переступили порог, очутившись в тесных и заставленных всяческой рухлядью сенях. Дверь за ними захлопнулась. Сначала Трэвису показалось, что внутри ненамного светлее, чем снаружи, но вскоре глаза его привыкли к тусклому освещению. Впустившая их в дом служанка оказалась совсем еще молоденькой девчушкой, одетой в темное, мышиного цвета платье. Грязь, покрывающая ее невыразительное лицо, не могла, однако, скрыть написанного на нем страха. Голова девушки была обвязана сомнительной чистоты белым платком, в центре которого, прямо на лбу, выделялось расплывшееся черное пятно.

– От имени моих спутников и своего приношу благодарность за гостеприимство, – заговорил Фолкен, вежливо наклонив голову. – Погода сегодня, увы, не располагает к продолжению путешествия.

На служанку его слова не произвели никакого впечатления. Она молча стояла перед бардом, затравленно косясь по сторонам, но упорно избегая смотреть ему в глаза.

– Мы хотели бы представиться твоему хозяину и поблагодарить его за приют, – решил зайти с другой стороны Фолкен. – Ты можешь проводить нас к нему?

Девушка судорожно кивнула. По-прежнему не издавая ни звука, она повернулась и повела гостей по коридору, в конце которого их ждала другая дверь, открывающаяся в большой, темный, холодный и продуваемый сквозняками зал. Сочащиеся сыростью каменные стены густо облепила плесень. Единственным источником освещения служил едва теплившийся в огромном очаге огонь. Дрова, видимо, отсырели и давали больше дыма, чем света и тепла. Высоко над головой, словно ребра гигантского чудовища, в чрево которого все они угодили, скрещивались потемневшие от копоти потолочные балки.

– Позвольте извиниться за мою служанку, господа, – послышался из темноты надтреснутый старческий голос. – Кирта тупа и нерасторопна, но других слуг у меня нет, поэтому я вынужден мириться с ее недостатками.

Трэвис поискал глазами говорящего и не сразу разглядел сидящего за шатким деревянным столом близ камина мужчину. Он был невообразимо худ; на обтянутом желтой пергаментной кожей лице бурели многочисленные оспины; лоб полностью закрывали пряди жиденьких волос. На скелетообразной фигуре мешком висела пурпурного цвета туника, некогда богатая и нарядная, а ныне сплошь усеянная сальными пятнами и местами истончившаяся до прозрачности.

Костлявой рукой хозяин поместья указал на придвинутые к столу скамьи.

– Присаживайтесь и погрейтесь у огня, господа, – снова заговорил он тусклым, но не лишенным некой изысканной приятности тоном. – Увы, я не смогу предложить вам такого же приема, как в былые дни, но охотно поделюсь всем, что имею. Времена меняются, но, пока я жив, никто не посмеет сказать, что Себарис из Тэйла забыл законы гостеприимства.

– Благодарю вас, милорд, – присела в изящном реверансе леди Мелия.

Кирта дрожащими руками приняла у путешественников промокшие плащи и развесила их сушиться поближе к очагу. Гости чинно расселись на скрипучих лавках вокруг стола и отведали собственноручно разлитое хозяином подогретое вино с пряностями. Трэвис осторожно пригубил чашу, прислушиваясь к ощущениям. Глинтвейн отдавал уксусом и был изрядно разбавлен водой, но все же согревал, что существенно повышало его ценность после долгого пребывания под холодным дождем. Трэвису показалось несколько странным, что лорд Себарис не спросил их имена, но он еще слабо ориентировался в местных обычаях и не мог с уверенностью судить, соответствует или нет поведение хозяина пресловутым законам гостеприимства, играющим, судя по всему, весьма важную роль во взаимоотношениях людей в этом мире. А может, этот обнищавший лорд просто слегка свихнулся. В подтверждении этой гипотезы свидетельствовал нездоровый лихорадочный блеск в глазах старика, не ускользнувший от взора сидящего рядом с ним Трэвиса.

Кирта, покинувшая зал, пока гости пили вино, вернулась и брякнула на стол поднос с угощением, не отличающимся, к сожалению, ни обилием, ни разнообразием: черствый черный хлеб, вареная репа и несколько ломтиков жилистого копченого мяса. Хозяин жестом пригласил путешественников к трапезе, чем они и занялись, правда, без излишнего энтузиазма.

– Вы, наверное, удивляетесь, почему столь скуден мой стол, не так ли? – заметил Себарис после паузы. – Только не отрицайте, прошу вас! По вашим лицам легко прочесть, что вы обо мне думаете: какой стыд для благородного лорда докатиться до такого нищенского существования!

– Ну что вы, милорд! Как можно?! – воскликнула леди Мелия. – Напротив, мы чрезвычайно благодарны вам за доброту и щедрость.

Себарис рассмеялся, но в смехе его звучала горечь.

– Вы прекрасно воспитаны, миледи, и еще несколько лет назад вас ожидал бы в моем доме достойный королевы прием. – Глаза его затуманились. – Увы, у меня почти ничего не осталось. Они все забрали. Все! – Он подался вперед, вцепившись похожими на птичьи когти пальцами в подлокотники кресла. – И это к лучшему. Да-да, к лучшему! Пусть забирают мое серебро, мои вина, мои запасы… Уж лучше это, чем ваши…

Приступ сильнейшего кашля оборвал речь лорда. Исхудавшее тело сотрясали непрерывные спазмы. Когда же наконец Себарис немного успокоился и вытер губы салфеткой, на ней отчетливо проступили кровавые пятна.

Мелия окинула скорчившуюся в кресле старческую фигуру внимательным и сочувственным взглядом.

– Кто такие они, милорд? – мягко спросила она. Но Себарис уже оправился, и в глазах его вновь замерцал зловещий огонек безумия. Он небрежно отмахнулся от вопроса.

– Не обращайте внимания, миледи. Последнее время мне нездоровится, вот и болтаю иногда всякую чушь. Уверяю вас, вам нет нужды беспокоиться.

Остаток трапезы прошел в похоронном молчании, но когда все было съедено, лорд немного оживился.

– Я вижу, вы странствуете в обществе менестреля, – заметил он и мечтательно вздохнул: – Давненько стены этого зала не слышали хорошей музыки!

Фолкен без возражений извлек из котомки лютню и бережно протер лаковое покрытие корпуса чистой тряпочкой. Потом несколько раз провел пальцами по струнам, настраивая инструмент, и объявил:

– Это старинная песня, друзья, но мне думается, она достойна того, чтобы прозвучать в этом доме именно сегодня.

Он ударил по струнам и запел чистым, хорошо поставленным голосом:

Закат, искрясь в речной волне,В долине догорал,Когда на белом скакунеЛорд Гленнен проезжал.Он в сотню лиг проделал путь,И выбился из сил,Но и часок передохнутьСебе не разрешил.Не каждому такую вестьПо силам донести;Лишь храбрецу доверят честьПодмогу привести.Сомнения отбросив прочьИ в сердце долг храня,Вперед, в сгущавшуюся ночь,Он вновь погнал коня.Чу, что за люди у рекиОружием звенят?И почему у них клыкиИ так глаза горят?И рыцарь осадил коня:«Похоже, нас с тобойБоится нечисть, как огня,О Снежногривый мой!Но сам их Бледный ВластелинНе остановит нас:Сквозь тьму врагов пробьюсь одинИ выполню приказ!»Леденящий кровь вопль оборвал барда.

– Замолчи, глупец! – вскричал Себарис. – Они услышат тебя! Они слышат все. – Он вскочил с кресла, обводя собравшихся помутившимся от страха взором. – Разве вы не знаете, что эта песня запрещена?

Гости ошарашенно уставились на него.

Прошло несколько секунд, прежде чем Себарис успокоился и к нему вернулся рассудок. Фолкен помог обмякшему лорду сесть обратно в кресло, а Мелия налила вина в кубок, который тот осушил одним жадным глотком.

– Приношу свои извинения, милорд, если моя песня не пришлась вам по душе, – учтиво произнес бард.

– Твоей вины здесь нет, добрый менестрель, – покачал головой Себарис и тяжело вздохнул. – Вы прибыли издалека и не можете знать… Давайте лучше оставим эту тему. Кирта сейчас проводит вас в комнату для гостей, где вы сможете отдохнуть с дороги.

– Вы очень любезны, милорд, – с поклоном сказала Мелия, поднимаясь из-за стола.

– Боюсь, одной моей любезности недостаточно, – чуть слышно промолвил Себарис, ни к кому конкретно не обращаясь и как будто разговаривая сам с собой. Трэвису показалось, что в глазах у него снова разгорается огонек безумия, хотя, возможно, то был просто отсвет догорающих в очаге углей. Они попрощались с хозяином, прихватили с собой не успевшие просохнуть плащи и покинули зал вслед за служанкой. Кирта провела их по темному коридору и остановилась перед какой-то дверью, жестом приглашая гостей войти.

– Я умею исцелять раны. Если хочешь, могу заняться твоей, дитя мое, – участливо предложила Мелия, покосившись на запятнанную чем-то темным повязку на лбу девушки. Она потянулась к платку, но Кирта резко отшатнулась и ожесточенно затрясла головой, глядя на нее полными ужаса глазами затравленного зверька.

Мелия убрала руку.

– Что ж, не хочешь, не надо, – равнодушно сказала она и отвернулась, но в янтарных глазах мелькнул живой интерес, не укрывшийся от зоркого взгляда Фолкена.

– Похоже, бедная девочка не сумела по достоинству оценить твою доброту, – заметил он с усмешкой, когда служанка, даже не пожелав им доброй ночи, растворилась в темноте коридора.

– Ты прав, – задумчиво кивнула Мелия. – Знать бы еще почему?

– Послушайте, – прервал их диалог сердитый голос Бельтана, – если вам так хочется, оставайтесь на пороге и обсуждайте хоть до утра мотивы поступков придурковатой девки, а я лично собираюсь войти и скинуть кольчугу, пока она не рассыпалась от ржавчины. Целый день под проливным дождем мало способствует сохранности доспехов.

– И терпения, – заметила Мелия.

Отведенная им комната оказалась такой же сырой и холодной, как и весь дом. Штукатурка на стенах растрескалась, с потолка свисали клочья паутины, очаг был пуст. Всю обстановку составляли несколько лавок, таких ветхих и шатких, что никто не рискнул ими воспользоваться. Вместо лавок они уселись на расстеленные прямо на полу плащи.

Мелия расправила две-три воображаемые складки на платье и капризным тоном спросила:

– Ну, кто-нибудь возьмется мне объяснить, что, во имя Зеи, все это означает?

– Хороший вопрос, – кивнул бард. – Как я понимаю, ты имеешь в виду прежде всего поведение нашего доброго хозяина? Признаться, я и сам не прочь узнать, с каких это пор в Эридане запрещено исполнять «Гибель Гленнена»? Чушь какая-то! – Он рассеянно провел пальцем по струнам лютни и недоуменно покачал головой. – Полнейшая бессмыслица, с какой стороны ни глянь. Одной служанки маловато даже для провинциального лорда. Чтобы содержать в порядке такую большую усадьбу, необходимо не меньше дюжины слуг. Что вообще стряслось с эриданцами? Сначала в городе, потом здесь… Очень мне это все не нравится!

– Мне тоже, – сухо сказала Мелия. – Но я в любом случае считаю, что нам не следует злоупотреблять гостеприимством лорда Себариса.

– Да уж, – согласился бард. – Гроза, думаю, скоро кончится. Переночуем, а на рассвете тронемся дальше. Полагаю, он будет просто счастлив от нас отделаться.

До наступления ночи оставалось еще немало времени, и они коротали его, готовясь к завтрашнему отъезду. Бельтан точил меч на оселке, Фолкен полировал мягкой тряпочкой лютню, а Мелия производила ревизию оставшихся съестных припасов, роясь в мешках и негромко напевая при этом какую-то мелодию без слов. Одному Трэвису не нашлось никакого занятия.

– Могу я чем-нибудь помочь? – спросил он, окончательно измаявшись от безделья.

– Можешь, если не будешь путаться под ногами, – раздраженно проворчал бард.

Трэвис обиделся, забился в угол и сидел там, насупившись и от нечего делать играя своим малакорским кинжалом. Кончилось тем, что он порезал палец и пришел в полное уныние, чувствуя себя беспомощным, бесполезным и никому не нужным. Когда стало совсем невмоготу, он поднялся и направился к выходу.

– Пойти прогуляться, что ли? – нерешительно сказал он.

– Погуляй, но далеко не уходи, а то заблудишься, – не поворачивая головы, ответила леди Мелия.

Ее слова оказались последней каплей, переполнившей чашу терпения Трэвиса. Пребывание в этом странном мире само по себе стало для него тяжким испытанием, а если добавить к этому унизительную зависимость от окружающих и роль мальчика на побегушках… Слепая ярость затуманила ему голову, руки непроизвольно сжались в кулаки.

– А я, между прочим, не совсем дурак, к вашему сведению! – громко и с вызовом заявил он, уже не заботясь о том, как будет воспринята подобная дерзость.

На этот раз Мелия соизволила-таки оторваться от своего занятия. На лице ее не отражалось ни гнева, ни возмущения, ни даже удивления. Задумчиво посмотрев на него, она тихо сказала:

– Я тебя никогда таковым и не считала, дорогой.

Но Трэвис уже ничего не хотел слушать. Он выскочил из комнаты и с силой захлопнул за собой дверь.

Холод и сырость немного освежили ему голову. Стоя в коридоре, он огляделся по сторонам. Было так темно, что он не смог бы с уверенностью сказать, где находится: в поместье эриданского феодала или внутри скромного фермерского домика в Иллинойсе, в котором прошло его детство. Да и какая, в сущности, разница, если и здесь, и там он испытывал одинаковые чувства?

«Не путайся под ногами, Трэвис». Он и раньше слышал эти слова, только произнесенные другим голосом. Голосом его отца. «Придурки вроде тебя больше ни на что не годны. А заниматься настоящим делом предоставь тем, кто умеет хотя бы отличать правую руку от левой».

Трэвис встряхнул головой, и призрак иллинойсской фермы растаял, как тень в сумерках. Он снова был в Эридане, совершенно не представляя при этом, где тот находится.

Он знал, что разумнее всего вернуться назад, но уязвленное самолюбие и упрямство не позволяли так быстро сдаться. Да и спать совсем не хотелось. Вместо этого Трэвис прошелся по коридору мимо запертых, затянутых паутиной дверей. Через дюжину шагов коридор уперся в стену с единственным окном, забранным деревянными ставнями. Он толкнул ставни, но те даже не подались. Стиснув зубы, он толкнул сильнее. С жалобным, протестующим скрипом створки распахнулись.

Трэвис высунул голову в окошко и с удовольствием вдохнул свежий, насыщенный дождевой влагой воздух. Окно выходило на противоположную фасаду сторону и открывалось в сад. Точнее говоря, в то место, где он когда-то был, потому что назвать садом буйные заросли крапивы и обвитые диким плющом фруктовые деревья не поворачивался язык. Фолкен оказался прав: гроза прошла, небо очистилось, и только редкие обрывки туч, подсвеченные взошедшей луной, плыли по небосводу.

С наступлением ночи резко похолодало, но Трэвису это не мешало. Напротив, бодрящий ночной морозец привел его в чувство и основательно прочистил мозги. Некоторое время он просто стоял у окна, созерцая залитый лунным светом ландшафт и философски размышляя о том, что жизнь порой становится столь же запутанной, как побеги плюща, и такой же кусачей, как крапива.

Дыхание, слетавшее с его губ, моментально превращалось в белые облачка пара. Трэвис поежился и решил, что пора возвращаться. Он потянулся закрыть ставни и замер, уловив движение в глубине сада. Чья-то тень, скользя по мокрой траве, бесшумно перемещалась к дальнему крылу усадьбы – прямо напротив его окна. Там к ней присоединилась другая – пониже и потоньше первой. Обе тени прижались к стене. До ушей Трэвиса долетели невнятные звуки, похожие на шелест ветра в листве. Или на приглушенные человеческие голоса.

Луна скрылась за облаком, и сад погрузился во мрак. Трэвис затаил дыхание, боясь даже пошевелиться. Прошло несколько секунд. Край лунного диска вновь выплыл из-за тучки и озарил заросли и стены флигеля.

Тени исчезли.

Трэвис перевел дыхание. Он тщательно осмотрел окрестности, но больше ничего подозрительного не обнаружил. Скорее всего ему просто померещилось. С хрустом потянувшись, он широко зевнул и только тогда понял, как здорово устал. Закрыл ставни и пошел обратно по коридору.

Перед дверью в отведенную гостям комнату Трэвис остановился. Оттуда не доносилось ни звука. Должно быть, остальные уже улеглись. Постоял немного в нерешительности. Будить спутников не хотелось – он и так доставил им порядочно хлопот. В нескольких шагах от двери темнела небольшая ниша, частично задернутая полуистлевшим пологом. Не слишком подходящее для ночлега местечко, но от сквозняка в случае чего защитит. Махнув рукой, Трэвис забрался в нишу, завернулся в дорожный плащ и свернулся клубочком на голом полу. Он не рассчитывал быстро уснуть, но накатившая волной усталость смежила веки, и он сам не заметил, как провалился в глубокий сон.

<p>44</p>

В лицо полыхнуло нестерпимым жаром. Трэвис открыл глаза и рывком сел. Вжимаясь спиной в стену алькова, он остолбенело уставился на толстый железный прут, докрасна раскаленный конец которого находился всего в нескольких дюймах от его лба.

Лорд Себарис недовольно хмыкнул. Багровые блики отражались в его остекленевших глазах.

– Лучше бы тебе не просыпаться, друг мой, – прошептал он. – Всегда больнее, когда знаешь заранее, что тебя ждет.

Клеймо в его руках приблизилось к Трэвису еще на дюйм. В ноздри ударил неприятный запах перегретого металла. От ужаса перехватило дыхание.

– Почему? – с трудом выдавил он непослушными губами. Во взоре старика мелькнуло сожаление.

– Я должен тебя пометить. Я должен пометить всех – это единственный способ спасти вас! – Он нервно облизал губы. – Ты до сих пор не понял? Они не станут вас убивать, только если посчитают за своих.

Со лба, садня глаза, ручейками струился пот. Трэвис попытался отодвинуться еще дальше, но мешала стена.

– Кто такие они? – прохрипел он.

– Как кто? Черные Балахоны, разумеется, – пожал плечами Себарис. – Приверженцы Ворона.

Помедлив, старый лорд поднял руку и убрал закрывающие ему лоб волосы. В центре багровел хорошо знакомый Трэвису знак – похожий на человеческий глаз, но на самом деле изображающий вороново крыло. И точно такой же символ, как он только что заметил, светился на раскаленном конце прута, который держал Себарис.

– А-а, наконец-то! – торжествующе проскрипел старик. – Наконец-то тебя проняло, мой юный друг. Теперь я вижу, что ты уже встречался с ними. Поэтому ты не можешь не знать, что у меня нет другого выхода. – Он перехватил холодный конец клейма и крепко сжал его. – Если ты расслабишься, сынок, будет не так больно.

Умом Трэвис понимал, что должен что-то сделать: позвать на помощь или хотя бы криком предупредить друзей, но животный страх парализовал тело и лишил способности к сопротивлению. Оскалив зубы в идиотской ухмылке, Себарис напрягся и уже изготовился вонзить раскаленное клеймо в его беззащитную плоть, но в этот момент из-за двери комнаты для гостей послышались громкие крики, лязг обнажаемых мечей, глухой удар и пронзительный вопль. Себарис непроизвольно вздрогнул и повернул голову в направлении шума.

Трэвис знал, что другого шанса ему не представится. В голове прояснилось, паралич как рукой сняло. Он вцепился в держащую прут руку и с силой Вывернул ее в сторону, одновременно резко оттолкнув от себя старого лорда. Тот выронил клеймо, со звоном покатившееся по каменным плитам пола, но успел в падении обхватить Трэвиса за шею. Оба, сцепившись в мертвой хватке, выкатились в коридор. Неудачная попытка клеймения окончательно лишила Себариса рассудка, но безумие придало его дистрофичному телу небывалую силу и ярость настоящего берсерка. Трэвис и глазом моргнуть не успел, как противник подмял его под себя, сел на грудь, прижал плечи к полу острыми коленками и сцепил вокруг горла длинные костлявые пальцы. Трэвис начал задыхаться. Себарис зловеще ухмыльнулся и усилил хватку. Перед глазами поплыли разноцветные круги. И в это мгновение где-то в глубинах угасающего мозга зазвучал знакомый голос:

Слово, Трэвис! Вспомни Слово, которое я тебе говорил.

Что это? Игра воображения, вызванная кислородным голоданием? Но почему голос у него в голове так похож на голос Джека? И еще на другой – услышанный в Кельсиоре, когда он прикоснулся к разбитой руне. Уши словно заложило ватой. Захотелось закрыть глаза и провалиться в темноту.

Нет, Трэвис! Не смей этого делать! Скажи Слово!

Он из последних сил цеплялся за остатки уходящего сознания. На губах Себариса пузырилась розовая пена. Шум драки за дверью прекратился.

Ты должен, Трэвис! Должен произнести Слово!

Он так устал, так смертельно устал… Но он не мог подвести Джека! С неимоверным трудом высвободив правую руку, он упер ладонь в центр впалой груди нависшего над ним безумца. Рот его приоткрылся, и с губ еле слышным шелестом слетело:

– Кронд!

Бело-голубое сияние окутало кисть правой руки Трэвиса. Алые языки огня лизнули пурпурный хитон Себариса, а уже в следующее мгновение его ветхое одеяние вспыхнуло и загорелось, как политый бензином сухой хворост. Отчаянно завизжав от боли, лорд отпустил Трэвиса и принялся метаться, пытаясь сбить охватившее его пламя. Тщетно. Спустя несколько секунд он уже весь пылал, словно факел. Тощие руки взметнулись над головой в последней мольбе.

– Я иду к тебе, мой Черный Повелитель! – ликующе вскричал Себарис, затем пошатнулся и ухватился за отгораживающий нишу полог. Огонь перекинулся на портьеру, рыжей белкой взлетел по ней к потолку и сразу начал лизать потемневшие деревянные балки. Тело лорда сложилось пополам и сползло на пол. От него не осталось почти ничего, кроме кучки золы и обугленных костей.

Трэвис с трудом приподнялся, задыхаясь и кашляя от боли в горле и омерзительного запаха горелой человеческой плоти. Он кое-как встал на колени и только тогда увидел замершего на пороге комнаты Фолкена, а за его спиной – Мелию и Бельтана. Рыцарь сжимал в руке обнаженный меч с потемневшим от крови клинком. Лица их выражали неподдельное изумление.

– Как, Трэвис? – мягко спросил бард. – Как ты это сделал?

Трэвис недоуменно посмотрел на свою ладонь. Кожа выглядела гладкой и чистой. Буквально испепеливший Себариса огонь не оставил на ней никаких следов. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова.

– Сейчас у нас нет на это времени, – быстро сказала Мелия.

Над головой уже гудело, перекидываясь с балки на балку, быстро набирающее силу и размах пламя. Фолкен пристально взглянул на Трэвиса и нехотя кивнул. Бельтан помог ему подняться на ноги, и все четверо устремились вперед по коридору. Едкий дым раздирал легкие, сверху сыпались угли и горящие обломки. Трэвис подумал на миг о служанке, но вспомнил повязку у нее на лбу и понял, что спасать ее уже поздно, да и бессмысленно.

Жадно глотая свежий воздух, они выбежали из пылающего дома в ночную темень и не останавливались, пока не достигли конюшни. За их спинами с грохотом осела прогоревшая кровля, вслед за ней с громким треском, похожим на раскат грома, обрушились внутрь каменные стены. Высоко в небо взметнулось облако раскаленных искр, напоминающее тысячеглазое огненное чудовище.

Трэвис с наслаждением вобрал в легкие холодный воздух. Горло все еще саднило, но способность к членораздельной речи почти вернулась к нему.

– Что произошло в комнате?

– Двое в черных балахонах влезли в окно, – ответил Фолкен. – Поклонники Ворона, вне всякого сомнения. Они бы нас наверняка прикончили, да нарвались на Бельтана, которому в последнее время, по счастью, неважно спится.

– Нет, – замотал головой Трэвис, – они явились не убивать!

Мелия бросила на него короткий вопросительный взгляд, но боль в горле удержала Трэвиса от более подробных объяснений. О визите Себариса с клеймом и обо всем остальном можно будет рассказать и позже.

Бельтан вытер о траву окровавленный клинок и вложил его в ножны.

– Не знаю, зачем эти типы приперлись, – проворчал он, – но прикончить их оказалось нелегко. Одному я проткнул брюхо, так он все равно пытался до меня добраться, пока я ему башку не снес. Но это все ерунда по сравнению с тем, что ты сотворил с Себарисом! Как, во имя Ватриса, ты ухитрился…

– Достаточно, Бельтан, – негромко, но повелительно произнесла Мелия. – У нас еще будет время поговорить об этом.

Трэвис поежился. Его занимал тот же самый вопрос, что и Бельтана. Перед мысленным взором вновь предстала корчащаяся в неугасимом пламени фигура, а в ушах зазвучал надтреснутый старческий голос, взывающий к своему дьявольскому повелителю.

– По коням, друзья, – вывел его из задумчивости голос барда. – Пока луна не зашла, нужно убираться отсюда как можно дальше.

<p>45</p>

Обучение ее светлости леди Грейс из Беккетта придворным манерам и феодальной политической интриге началось прямо на рассвете следующего дня.

Ее разбудил мелодичный звон. Рука машинально потянулась к бедру в поисках пейджера. Опять срочный вызов! Скорее всего от этого противного жирного червяка Морти Андервуда. Она слепо пошарила вокруг, но пальцы нащупали только мягкую материю. Снова послышался звон, однако то был не электронный сигнал, а чистый, звонкий звук металла по металлу. Отбросив одеяло, Грейс села в постели, и на нее сразу нахлынули воспоминания предыдущего дня. Денверский мемориальный остался в другом мире. Казалось бы, мысль об этом должна вызывать угнетение и тревогу, но она почему-то испытывала лишь огромное облегчение.

У подножия высоченной кровати под балдахином стояла Эй-рин. Ее свежее прелестное личико жизнерадостно сияло. Сегодня на ней было другое платье – тоже синее, но более светлых тонов, схожих с неяркой голубизной зимнего неба за окном. В руке она держала маленький серебряный колокольчик.

– Рада видеть, что ты наконец проснулась, Грейс, – улыбнулась баронесса и поставила колокольчик на полку. – Знаешь, сначала мне показалось, что я выбрала неподходящий инструмент, и совсем уж было собралась звать на помощь королевского трубача.

– Ммрумпф, – сердито пробурчала Грейс, еще не привыкшая воспринимать юмор в столь ранний час.

Она кое-как сползла с кровати вниз, одетая в те же штаны и тунику, что были на ней накануне. Минули всего сутки с того момента, когда рыцарь Дарж нашел ее в снежном сугробе. Кости и суставы немилосердно ныли, да еще вдобавок ее снова прошиб озноб.

Веселье в глазах Эйрин сменилось озабоченностью.

– Тебе нехорошо, Грейс?

«Тебе нехорошо, Грейс?!» Она прикусила язык, чтобы не разразиться диким хохотом. Она оставила дом, любимую работу, всю свою прежнюю жизнь и, спасаясь от людей с железными сердцами, каким-то непостижимым образом очутилась в совершенно другом мире. Хорошо это или нет, хотелось бы знать?

– Со мной все в порядке.

Эйрин с облегчением улыбнулась.

Грейс стиснула зубы, чтобы те перестали стучать.

– Сегодня мое первое утро в Кейлавере, – сказала она, – но у меня нет ни малейшего представления, с чего его начинать.

– С ванны, разумеется, – пожала плечами Эйрин, даже не подозревая, какой ангельской музыкой прозвучали ее слова в ушах новой подруги.

Вообще-то Грейс привыкла считать, что в мрачную эпоху феодального средневековья люди мылись раз в год или не мылись вовсе. Однако две ванны за сутки начисто опровергали эту теорию. По приказу Эйрин две служанки – те самые девчушки в сереньких платьицах, что заходили к ней в спальню вчера, – внесли деревянную бадью и сноровисто наполнили ее горячей водой. Грейс заметила, что они уже не так сильно боятся ее. С другой стороны, накануне она попала сюда полузамерзшей, в ореоле фантастических слухов и в диковинном чужеземном наряде. Сегодня же вряд ли кто-нибудь в здравом рассудке мог принять за королеву фей обыкновенную женщину в штанах и рубахе, годных разве что для прислуги.

Баронесса и служанки деликатно удалились, а Грейс с наслаждением окунулась в восхитительно горячую воду, блаженно ощущая, как расслабляются и оживают ее бедные мышцы и суставы. К сожалению, вода в конце концов остыла, и ей пришлось смириться с неизбежностью.

Настало время снова сразиться с платьями.

Она насухо вытерлась оставленным Эйрин льняным полотенцем и обреченно уставилась на роскошное платье темного пурпура – еще один маленький презент юной баронессы. Эйрин уверяла, что оно будет замечательно смотреться на фоне ее пепельных волос и золотисто-зеленых глаз. У Грейс на этот счет были некоторые сомнения, но ей ничего не оставалось, кроме как поверить на слово. Дизайн модной одежды, увы, не входил в программу обучения будущих врачей.

Она просунула голову в вырез и снова, как вчера, зашаталась под тяжестью платья. С трудом устояв на ногах, Грейс, в меру своего разумения, привела его в порядок, закончив одевание тем, что пристегнула к поясу кожаный кошелек, в котором хранились все ее «сокровища»: половинка серебряной монеты и визитная карточка Адриана Фарра. Поколебавшись немного, сняла и присоединила к ним ожерелье, показавшееся ей слишком грубым и тяжелым для непривычно низкого выреза лифа. Во всяком случае, она попыталась внушить себе именно это, хотя на самом деле с замиранием сердца вспомнила, с каким откровенным интересом и вожделением разглядывали его заплывшие жиром свинячьи глазки детектива Джексона.

В дверь постучали, и в спальню вновь вошла Эйрин. Ее голубые глаза широко распахнулись на миг, но – здесь следует отдать должное воспитанию баронессы – от смеха она все-таки удержаться сумела.

– Что ж, для начала неплохо, – признала Эйрин, критически оглядев обнову, – хотя нам есть еще над чем поработать.

Сперва дело не ладилось, но когда баронесса попросила Грейс постоять спокойно и не"сопротивляться, быстро сдвинулось с мертвой точки. Ловкие пальчики Эйрин без труда устранили все погрешности, а когда она закончила, Грейс с удивлением обнаружила, что ее наряд совсем не так тяжел, как ей казалось, и почти не сковывает движений. Ей предстояло, правда, еще научиться в нем ходить и – настоящий фокус – садиться, но под чутким руководством Эйрин она очень скоро добилась поразительного прогресса и начала даже получать удовольствие от прикосновения к бархатистой ткани и легкого шуршания кринолина.

– У тебя замечательно получается, Грейс! – восторженно воскликнула баронесса, когда процесс обучения подошел к концу.

Грейс победно улыбнулась и закружилась по комнате. Но улыбка тут же уступила место досадливой гримаске: она запуталась в оборках и едва успела плюхнуться в ближайшее кресло.

Эйрин поморщилась.

– Тебе следует быть осторожнее. Не торопись.

– Спасибо за совет.

Завтрак, состоявший из ржаного хлеба, мягкого сыра и сушеных фруктов, баронесса тоже превратила в урок. В Кейлаване, равно как и в других доминионах, простой народ платил натуральный налог зерном и другими товарами в казну лорда, получая взамен защиту и правосудие. В придачу к королевскому Бореас обладал и другими титулами. Его обширные ленные владения, включающие несколько герцогств и баронств, поставляли провизию, шерсть, железо и все прочее, необходимое для содержания кейлаверской цитадели.

– Довольно сложная система, – заметила Грейс, взяв ломтик хлеба.

– Разве в твоих родных краях дела обстоят по-другому? – удивилась Эйрин.

– Ну, еду мы просто покупаем. А для защиты и правосудия есть полицейские, которые охраняют порядок за определенную плату.

По выражению лица Эйрин легко было понять, как она относится к таким порядкам, хотя из вежливости не позволила себе выразить это словами.

– Ясно. Рынок и наемники. Я слышала, что так живут в Вольных Городах на Дальнем Юге. Ты, наверное, оттуда родом, да?

Грейс отвернулась и ничего не ответила. Да и что она могла сказать? Если уж кейлаверцы с первого дня приняли ее за королеву фей, можно представить, что они подумают, когда узнают правду о ее истинном происхождении!

– Ах, прости меня, пожалуйста, Грейс! – с раскаянием воскликнула баронесса. – Какая же я дурочка! Я не должна была тебя об этом спрашивать.

– Тебе не в чем извиняться, Эйрин, – сказала Грейс с улыбкой, давшейся ей гораздо легче, чем она предполагала.

Придворное «образование» Грейс продолжалось до конца этого дня и в течение ряда последующих. В чем-то это напоминало ей школьные годы, хотя никогда прежде, даже в медицинском колледже, где она с азартом предавалась любимому занятию – диссекции трупов, – ей не было так интересно. Большую часть времени она проводила в своей комнате, сидя у огня и слушая лекции Эйрин. Баронесса потягивала маленькими глоточками подогретое вино со специями, а Грейс предпочитала мэддок. Этот замечательный напиток она открыла для себя случайно: кто-то из служанок по ошибке оставил на подносе с ее завтраком дымящуюся глиняную кружку. Благородным господам полагалось пить вино, в то время как мэддок считался вульгарным и пригодным только для простонародья. Но Грейс буквально влюбилась в него после первого же глотка и плевать хотела, что о ней подумают. Мэддок напоминал ей кофе, который варили в кафетерии для дежурного персонала Денверского мемориального, – крепкий, черный, бодрящий, но в отличие от последнего не имеющий побочных эффектов вроде неприятного кислотного привкуса во рту и бессонницы. Одним словом, отличная штука!

Каждое утро она с нетерпением ожидала очередного визита Эйрин. Теперь баронесса заставала Грейс уже бодрствующей и одетой. Более того, не прошло и нескольких дней, как отпала необходимость всякий раз вносить коррективы в её туалет – Грейс научилась сама справляться с премудростями одевания, лишь изредка прибегая к услугам горничных. Первый раз, когда ей удалось совладать с платьем без посторонней помощи, стал для нее настоящим триумфом. Просто удивительно, какое ощущение независимости можно испытывать, всего лишь выучившись одеваться самостоятельно!

Эйрин, как вскоре выяснилось, оказалась превосходной учительницей.

Несмотря на молодость, баронесса обладала обширными познаниями и умела доходчиво объяснять непонятные вещи. Кроме того, она была терпелива и не раздражалась, если приходилось повторять одно и то же по нескольку раз, что, однако, ничуть не сказывалось на ее требовательности. Постепенно у Грейс начало складываться, пусть приблизительное и неполное, но все же достаточно широкое представление о Зее – во всяком случае, о той ее части, куда она попала. Из рассказов Эйрин она узнавала историю доминионов и предшествующих их образованию королевств и империй и попутно обучалась географии. Как-то раз баронесса, вооружившись угольком из камина, принялась чертить карты на свитке пергамента из выделанной овечьей кожи. Это было безумно увлекательно, но, к сожалению, как и следовало ожидать в этом мире, лишенном самолетов и спутников, сведения Эйрин об окружающих Кейлаван землях находились в обратно пропорциональной зависимости от разделяющего их расстояния.

Из всех преподаваемых «предметов» наименьший энтузиазм Грейс вызывала политика, хотя именно ей баронесса посвящала львиную долю отведенного на «уроки» времени. Она не раз подчеркивала, что Грейс, если она хочет эффективно сыграть порученную ей Бореасом роль на предстоящем Совете, необходимо досконально разобраться в расстановке сил и игроков на политической арене.

– Итак, кто правит Брелегондом?

Эйрин расхаживала взад-вперед перед камином, уперев левую руку в бедро. Лекция кончилась, начался экзамен на усвоение пройденного материала.

– Король Лизандир, – после минутного раздумья ответила Грейс.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнула баронесса. – А теперь скажи, как называется стольный град толорийской королевы Иволейны?

Этот вопрос был полегче: названия Грейс запоминала легко, а вот в именах частенько путалась.

– Ар-Толор! – выпалила она без заминки.

– Какой основной товар поставляет Голт? – продолжала Эйрин, не давая ей ни секунды передышки.

Грейс пошарила в памяти, но ничего не вспомнила. Так интенсивно ее не гоняли даже на экзамене по общей анатомии после первого года обучения в медицинском колледже!

– Драгоценные камни? – ляпнула она наобум. Эйрин вздохнула.

– Близко, хотя главная продукция Голта – козья шерсть.

– Я должна была догадаться! – огорченно потупилась Грейс. – Конечно, там же сплошные горы и скалы – самое подходящее место для разведения коз. – Она виновато посмотрела на подругу. – Я срезалась, да?

– Увы, – кивнула та после паузы. – Но ты делаешь поразительные успехи, Грейс!

В ее устах даже неодобрение звучало как комплимент.

– Удивительно, как у тебя все это помещается в голове? Ты просто чудо, Эйрин!

Баронесса отвернулась и опустила голову.

– На самом деле ничего сложного здесь нет, – сказала она. – Любой человек благородного звания обязан знать такие вещи. Должны же мы быть в курсе дел наших союзников и противников, разве не так? И ты напрасно мне льстишь: я не знаю и сотой доли того, что известно лорду Олрейну. Вот у кого ума палата! Говорят, он с первого взгляда может узнать и назвать по имени каждого лорда из всех Семи доминионов – вплоть до самого захудалого рыцаря.

– Но меня он все-таки не узнал, – тихо заметила Грейс.

Она не собиралась произносить эти слова вслух – как-то само собой вырвалось. Эйрин повернулась и окинула ее долгим задумчивым взглядом, но какие мысли при этом бродили у нее в голове, так и осталось загадкой.

– Что-то засиделись мы с тобой, – сказала она. – Пора спать.

<p>46</p>

Помимо обучения Грейс, у Эйрин имелись и другие обязанности. Будучи воспитанницей короля Бореаса и самой высокопоставленной дамой в Кейлавере, баронесса отвечала за прием и размещение венценосных особ и сопровождающих их приближенных, которые в скором времени должны были прибыть на Совет Королей. Покои, десятилетиями стоявшие запертыми, проветривались и приводились в порядок. Подсчитывались и пополнялись в случае нужды запасы в кладовых. Все это и многое другое, включая такие мелочи, как салфетки и столовые приборы, которые необходимо было извлечь из хранилищ и заново отполировать, легло на хрупкие плечи Эйрин. Одно только перечисление всех ее забот приводило Грейс в ужас. Она предпочла бы отдежурить две смены в пятницу в ночь полнолуния, чем хотя бы денек побыть в шкуре управительницы королевского замка.

Чтобы занять ученицу во время ее многочисленных отлучек, Эйрин приволокла охапку книг из дворцовой библиотеки.

– Ох, – внезапно нахмурилась она, поставив на полку тяжелую стопку, – я ведь даже не спросила, умеешь ли ты читать? Я полагала… такая высокородная дама… но если нет, это ничего…

– Все в порядке, – успокоила ее Грейс. – Там, откуда я родом, читать умеет каждый, хотя далеко не все применяют свое умение на практике.

Эйрин ее слова шокировали.

– Только глупец способен отвергнуть столь драгоценный дар! – возмущенно воскликнула она.

– Полностью с тобой согласна, – кивнула Грейс.

Подобных книг она никогда раньше не видела и не держала в руках. Все они были написаны от руки разборчивым каллиграфическим почерком и переплетены в кожу с золотым или серебряным тиснением. Просто листать толстые пергаментные страницы уже доставляло огромное удовольствие: поля каждой украшал причудливый орнамент из луны, звезд и переплетенных листьев. Изумительная ручная работа переписчиков и художников делала их не просто книгами, а произведениями искусства.

Вечерами, когда Эйрин отвлекали обязанности и Грейс оставалась одна, она сворачивалась клубочком на кровати и до глубокой ночи читала при свечах. Отобранные баронессой тома из библиотеки оказались главным образом историческими хрониками, в которых подробно рассказывалось об основании и становлении Кейлавана и – более сжато – других доминионов. Значительную часть их содержания составляло бесхитростное перечисление имен и заслуг храбрых рыцарей, баронов, графов и прочей знати, павших в битвах с варварами и сражениях с соседями. Читать об этом было довольно скучно, к тому же она многого попросту не понимала, но кое-что для себя все-таки уяснила. Как бы хорошо ни приняли ее в Кейлавере, жизнь здесь оставалась нелегкой и суровой, а людям, некогда огнем и мечом отвоевавшим эти земли у варваров и дикой природы, и теперь нередко приходилось отстаивать их от захватчиков.

Читая одну из таких хроник, Грейс нечаянно раскрыла секрет половинки серебряной монеты, подаренной ей на развалинах Странноприимного дома Беккетта для детей-сирот чудаком проповедником в старомодном черном костюме. Как-то раз, сбросив платье и оставшись в ночной рубашке, она забралась под одеяло, прихватив с собой книгу. Но, открыв ее при свете толстой восковой свечи у изголовья, с удивлением обнаружила, что не может понять ни слова, хотя не прошло и часу с тех пор, как она читала тот же самый том и не испытывала никаких проблем.

«Погоди-ка минутку, Грейс, – сказала она себе. – Прежде чем паниковать, попробуй подойти к этому с научной точки зрения. Итак, что изменилось по сравнению с предыдущим моментом?»

Возможно, найти ответ помогла интуиция, возможно, обычная логика в совокупности с кое-какими сделанными ранее наблюдениями. Как бы то ни было, от внезапной догадки по спине у нее пробежал холодок. Спрыгнув с кровати, Грейс склонилась над брошенным в кресло платьем и достала из кошелька половинку монеты.

Несколько простеньких экспериментов подтвердили возникшую у нее гипотезу. Если она держала монетку в руках или та находилась где-то в непосредственной близости к ее телу, она могла читать любой текст так же свободно, как английский. Но стоило утратить контакт с монетой, и слова моментально превращались в бессмысленное сочетание непонятных архаических символов. Появление горничной позволило Грейс проверить еще одну догадку. Оказалось, отсутствие монеты сказывается на восприятии не только письменной, но и устной речи. Когда девушка обратилась к ней, она ничего не поняла, но как только снова сжала половинку серебряного диска в ладони, слова сразу обрели смысл и значение.

– Прошу прощения, миледи, я только зашла спросить, не требуется ли чего миледи?

– Нет, спасибо. Ничего не нужно. Можешь идти спать.

Служанка присела в реверансе и вышла.

Вообще говоря, определенный смысл здесь усматривался. В самом деле, с какой стати обитатели другого мира станут разговаривать по-английски? Странно, почему она раньше об этом не задумывалась? Очевидно, монетка служила своеобразным переводчиком, позволяющим ей без труда общаться с местными жителями. Грейс разжала кулак и посмотрела на монетку. Отчеканенные символы матово отливали серебром, но она могла только догадываться, что они обозначают. Одно лишь не вызывало сомнений: кем бы ни был и откуда бы ни прибыл брат Сай, каким-то образом он поддерживал связь с этим миром, называемым Зеей.

Оставался, правда, последний вопрос: почему? Почему он подошел именно к ней? Или это она пришла к нему? Знай она ответ, очень многое сразу бы прояснилось, в этом Грейс не сомневалась. Вздохнув, она убрала монету обратно в кошелек.

Грейс крайне редко испытывала потребность в компании, но на следующее утро отчего-то почувствовала себя невыразимо одинокой и заброшенной. Она бы с радостью приветствовала появление Эйрин, но та была страшно занята по хозяйству и не смогла к ней прийти. Грейс подошла к окну. Сквозь толстое полупрозрачное стекло был виден верхний двор. По нему прохаживались рыцари, оруженосцы, придворные, сновали слуги и другая челядь. У всех этих людей имелись имена, цели, стремления, о которых она ничего не знала.

Хотя Кейлавер и Денвер разделяла невообразимая бездна пространства и времени, Грейс с ее профессиональной наблюдательностью не могла не подметить определенного сходства. Да и чем, в сущности, отличалось ее положение в стенах госпиталя от пребывания в качестве почетной гостьи (или пленницы?) при дворе короля Бореаса? Работая в Денверском мемориальном, она очень редко беседовала с коллегами на отвлеченные темы и никогда не принимала участия в веселой возне в холле или долгих пересудах и сплетнях за чашкой кофе в свободные от наплыва пациентов часы. И сейчас она тоже ощущала себя чужой, созерцая суету во дворе с холодным безразличием стороннего наблюдателя.

Она уже собиралась отвернуться от окна, как вдруг вздрогнула и приникла к стеклу, опершись руками на каменный подоконник. Какой-то рыцарь в строгом наряде черных и серых тонов шел через двор от замковой башни к конюшням. Его широкие плечи слегка сутулились под тяжестью кольчуги. Лица его она не видела, но по длинным черным усам безошибочно опознала своего спасителя Даржа.

Грейс не раз вспоминала о нем за истекшие дни. Несмотря на сумрачный вид – а может, благодаря ему, – эмбарский эрл понравился ей. Будучи крайне консервативной в выборе друзей, она тем не менее испытала сильное разочарование, когда тот ее так ни разу и не навестил. Хоть бы из вежливости зашел – узнать, как она себя чувствует! Она уже знала, что Дарж прибыл в Кейлавер как полномочный представитель Соррина, короля Эмбара. Понятно, что у него масса дел, связанных со скорым при-бытием его венценосного сюзерена, но перекинуться парой слов было бы совсем неплохо.

Поковырявшись с тугой защелкой, Грейс распахнула окно. В лицо ударила плотная струя свежего морозного воздуха. Она высунулась наружу, взмахнула рукой, открыла рот, чтобы позвать Даржа… и застыла на месте, парализованная внезапно охватившим все ее существо страхом – тем самым беспричинным паническим ужасом, который так часто в прошлом препятствовал ее нормальному общению с другими людьми. Цельными людьми.

«Это смехотворно, Грейс! Чего ты испугалась? Он всего лишь мужчина, такой же, как все».

Собрав волю в кулак, она вновь приготовилась позвать Даржа, но было уже поздно. Его коренастая фигура обогнула конюшни и скрылась из виду. Грей опустила руку, успевшую закоченеть от холода, и уныло уставилась на опустевший двор. Ну почему она так всех боится? Она вспомнила застреленного ею в больнице монстра – человека с железным сердцем, убившим Леона Арлингтона и собиравшегося убить старушку в инвалидном кресле. Он бы наверняка убил ее, если бы она, Грейс Беккетт, не помешала ему, вышибив мозги четырьмя пулями из полицейского револьвера. Она приложила руку к груди. Пальцы так замерзли, что не ощущали биения сердца. А есть ли оно у нее вообще? Быть может, его вынули много лет назад еще в приюте – точно так же, как кто-то вынул живое сердце из груди детектива Джексона и заменил его бездушным куском холодного металла? Быть может, именно поэтому она всю жизнь остается посторонней?

Она совсем озябла и была вынуждена затворить окошко.

<p>47</p>

На следующее утро – пятое со дня появления Грейс в Кейлавере – Эйрин не пришла. Накануне она объяснила, что всю первую половину дня проведет в покоях короля Бореаса, уточняя с ним последние детали подготовки к Совету. Грейс была предоставлена самой себе.

Некоторое время она сидела у камина за книгами. Открыв волшебные свойства половинки монеты – вещицы, безусловно, полезной и даже, не исключено, спасшей ей жизнь, – Грейс твердо решила изучить здешний язык, чтобы не зависеть от нее в дальнейшем. В конце концов, монетку могут украсть или она ее просто потеряет…

Задача оказалась не из легких. Сначала она читала абзац с монеткой-переводчиком в руке. Затем откладывала монету в сторону и всматривалась в незнакомые слова, сопоставляя их написание с ранее узнанным смыслом. Кропотливый труд, но через несколько часов она уже могла прочесть отдельные слова и фразы самостоятельно.

Кончилось тем, что у нее заболели глаза. «Сделай перерыв, Грейс, – предупредил внутренний голос. – От поехавшей крыши не спасет и галлон мэддока!»

Она поднялась, поставила книгу на полку и стала расхаживать по комнате. Внезапно ей пришло в голову, что она практически ни разу не выходила из своих покоев, если не считать первого дня, когда состоялся тот памятный разговор с королем Бореа-сом. Впрочем, Грейс такой распорядок устраивал. Ей вполне хватало общества Эйрин и книг. Еду приносили регулярно, а для прочих надобностей в дальнем углу стояла большая ночная ваза с плотно прилегающей крышкой, которую горничные выносили два раза в день. За дверью лежал огромный незнакомый мир, которого она не знала и не понимала, тогда как здесь, в четырех стенах спальни, для нее был создан маленький уютный мирок, составляющий, подобно отделению экстренной помощи Денверского мемориального, лишь малую часть целого, однако в силу этого гораздо более доступный пониманию и контролю. Но сегодня Грейс казалось, что ее спальня все больше начинает походить на дешевую меблированную квартирку, которую она снимала в Денвере. Ей вдруг нестерпимо захотелось вырваться на свободу, размять ноги, убежать прочь от этих давящих стен и сводов.

Вот только куда?

Поразмыслив, Грейс придумала подходящий, по ее мнению, предлог. Почему бы не поговорить с самим королем? Возможно, Бореас найдет для нее какое-нибудь занятие. В замке наверняка найдутся нуждающиеся в медицинской помощи. Не то чтобы она так уж сильно скучала по госпиталю и своему отделению, но Грейс Беккетт была лечащим врачом и безотчетно тосковала, утратив возможность исцелять боль и облегчать страдания других людей.

Боясь передумать в последний момент, она решительно расправила плечи, толкнула дверь и выскользнула в коридор. Сердце в груди отчаянно колотилось. Грейс была наполовину уверена в том, что ее обязательно кто-то остановит и заставит вернуться, но коридор, против ожидания, оказался пуст. Только пробегавший мимо молоденький паж, завидев ее, склонился в низком поклоне, пробормотал: «Ваша светлость!» и вприпрыжку побежал дальше по своим делам.

Грейс поморщилась. Хотя ее титул и происхождение по-прежнему оставались для всех загадкой, король Бореас и Эйрин решили между собой, что ранг ее достаточно высок, чтобы соответствовать именно такому обращению. Оно нравилось ей ничуть не больше, чем «ваше высочество», но ее мнения на сей счет все равно никто не спрашивал.

Грейс посмотрела направо, потом налево. Оба конца коридора ничем не отличались друг от друга. Она попыталась припомнить дорогу, по которой Эйрин вела ее к королевским покоям, но у нее ничего не получилось. Тогда она мысленно представила расположение главной башни замка относительно того крыла, где находилась ее комната, сориентировалась на местности и направилась налево по коридору.

Через час Грейс поняла, что окончательно заблудилась. Позади остались бесчисленные переходы, подъемы, спуски, винтовые лестницы и величественные залы с высокими сводчатыми потолками, но цель ее самонадеянной экскурсии казалась теперь еще более недостижимой, чем в самом начале. Она останавливалась у каждого окна, всякий раз убеждаясь, что оно выходит совсем не туда, куда она рассчитывала. Навстречу ей то и дело попадались люди – слуги, стражники, придворные, – которые, в зависимости от своего статуса, приветствовали ее поклоном или дружеским кивком, но ни один не остановился поговорить или спросить, куда она направляется, так что у нее не было даже предлога, чтобы узнать, как ей добраться до апартаментов Бореаса. Очевидно, в этом мире подразумевалось, что герцогини сами знают, куда и зачем их понесло.

В конечном итоге блуждания завели ее в совсем уж малопосещаемую часть цитадели, о чем свидетельствовали тускло освещенные коридоры с затянутыми паутиной дверями, стойкий запах пыли, плесени и нежилых помещений, а также полное отсутствие людей. Грейс уже начала сомневаться, найдет ли она когда-нибудь дорогу назад или так и сгинет в этих темных закоулках, но тут ей улыбнулась Фортуна: свернув за угол, она едва не столкнулась с человеком, чье лицо было ей очень хорошо знакомо.

– Ваша светлость!

– Лорд Олрейн!

Как и в день их первой встречи, королевский сенешаль был одет в черное. При виде Грейс лорд Олрейн на миг растерялся, в глазах его вспыхнул огонек удивления, но он быстро взял себя в руки и принял прежний облик подтянутого, уверенного и властного царедворца. Прижав правую руку к груди, он церемонно поклонился. Грейс сделала реверанс, не очень заботясь, на-сколько удачно у нее получилось. Она уже успела оценить одно из неоспоримых достоинств кринолина: никто не видит, что делается под его прикрытием.

– Прошу прощения, миледи, всего несколько секунд, – извинился лорд Олрейн и повернулся к спутнику – слуге или лакею, судя по его невзрачной тунике и потертой кожаной шапочке; во внешности его тоже не было ничего примечательного, если не считать цвета глаз, один из которых был карим, а второй – голубым. – Ступай и проследи, чтобы все было исполнено. – Голос Олрейна звучал негромко, но повелительно.

Слуга поклонился – поклон его больше походил на кивок – и торопливо зашагал по коридору. Проходя мимо Грейс, он посмотрел на нее своими разноцветными глазами, и его небритая физиономия расплылась в многозначительной ухмылке. Грейс такое поведение показалось странным: другие слуги в замке избегали встречаться с ней взглядом. Но тут лакей исчез за поворотом, и она снова переключила внимание на сенешаля.

– Признаться, никак не ожидал, что вы окажетесь здесь, ваша светлость, – сказал он.

– И не только вы один, милорд, – смущенно потупилась Грейс. – По-моему, я заблудилась.

– Ну, это дело поправимое, – усмехнулся Олрейн, галантно протягивая ей руку. После секундной заминки Грейс приняла ее, и они пошли по коридору. Первое время оба молчали, потом Грейс собралась с духом и заговорила:

– Вообще-то я хотела побеседовать с королем Бореасом… Она собиралась объяснить подробнее, но лорд Олрейн покачал головой.

– Напрасный труд, миледи. Боюсь, его величество никак не сможет принять вас сегодня. Он страшно занят. Но если у вас имеется какая-то просьба или пожелание, я мог бы передать их королю от вашего имени.

Доброжелательный тон сенешаля прибавил ей храбрости.

– Понимаете, милорд, я надеялась, его величество найдет мне какое-нибудь подходящее занятие…

Грейс не успела сказать, что она врач по профессии, потому что Олрейн снова прервал ее:

– Если память мне не изменяет, вы сейчас занимаетесь изучением истории Семи доминионов и правящих в них королевских фамилий?

– Да. Леди Эйрин уже успела многому меня научить.

– Вот и чудесно! Поверьте, миледи, пока его величеству требуется от вас только это, и я уверен, он будет очень доволен, узнав о ваших успехах. Когда же он пожелает, чтобы вы занялись чем-то другим, то непременно пригласит вас и сам об этом скажет, можете не сомневаться.

Слова Олрейна начисто выбили Грейс из равновесия. Она открыла рот, чтобы возразить, но все аргументы куда-то испарились. Впрочем, умение дискутировать никогда не принадлежало к числу ее сильных сторон. Тем временем они добрались до одной из более оживленных «магистралей». Сенешаль остановился посреди большого зала и отпустил руку Грейс.

– Я был бы счастлив никогда не расставаться с такой очаровательной спутницей, миледи, но служба, увы, требует моего безотлагательного присутствия. Надеюсь, отсюда вы сами доберетесь до ваших покоев?

Грейс огляделась по сторонам. Стены и убранство зала показались ей знакомыми. Если она не ошибается, ее спальня находится где-то поблизости.

– Думаю, справлюсь, милорд, – сказала она, отнюдь не испытывая прозвучавшей в ее словах уверенности. – Благодарю вас, лорд Олрейн.

Тот улыбнулся, отвесил изысканный поклон, попрощался и устремился прочь в противоположном направлении. Грейс вздохнула, вышла из зала, пошла по коридору и была даже разочарована, когда он привел ее прямиком к дверям ее спальни. Вот тебе и приключение! Осталось только открыть дверь и войти, что она и сделала.

<p>48</p>

На следующий день молодой паж доставил Грейс письмо от короля Бореаса. На вечер в Кейлавере был назначен большой пир, и монарх изъявлял желание видеть среди гостей высокородную леди Грейс из Беккетта. Услышав новость, Эйрин возликовала, а Грейс, наоборот, ударилась в панику.

– Какой пир? – Ноги у нее сделались ватными, и она поспешно опустилась в кресло у камина. – Я еще не готова к такому испытанию!

– Глупости! – отрезала баронесса. – На пирах весело. Только есть приходится очень много.

– Знаешь, по-моему, его величество приглашает меня вовсе не для того, чтобы накормить до отвала, а чтобы убедиться, гожусь ли я на роль шпиона. – Грейс внимательно посмотрела на подругу. – А теперь выкладывай, кто еще там будет. Эйрин пробежала глазами королевское послание.

– Прием устраивается в честь представителей королей и королев других доминионов. Они уже все собрались в Кейлавере и занимаются подготовкой к прибытию приглашенных на Совет правителей,

– Имеется в виду, что все гости – знатные особы? – уточнила Грейс с нарастающей тревогой. Баронесса энергично кивнула:

– Конечно. Но тебе нечего волноваться. Все не так уж страшно. Между прочим, одного из них ты знаешь. Дарж из Эмбара Вспомнила? Славный рыцарь, но до чего же скучен!

– А мне он, наоборот, очень понравился, – возразила Грейс, воскресив в памяти суровое и вместе с тем удивительно доброе лицо эмбарского эрла.

Эйрин пожала плечами.

– Ну да, это же он спас тебя в Сумеречном лесу, так что, я полагаю, ты склонна преувеличивать его достоинства. – Лицо ее вдруг просияло, и она опустилась на колени рядом с креслом Грейс. – Послушай, я знаю, как ты напугана, но поверь мне, получить персональное приглашение на пир от самого короля Кейлавана – это очень большая честь, особенно для дамы. И случается такое далеко не каждый день. Ты замечательно повеселишься, вот увидишь!

Повеселишься. Ха! Похоже, они с Эйрин по-разному понимают это слово.

Кто-то громко постучал в дверь. Обе, вздрогнув, поспешно встали.

– Войдите, – крикнула Грейс.

Мгновение спустя дверь отворилась, и в комнату, неслышно ступая, проникла угроза в роскошном платье изумрудного цвета.

– Леди Кайрен! – натянуто кивнула Эйрин, не сводя с вошедшей пристального взгляда сапфировых глаз.

Графиня обнажила в ослепительной улыбке два ряда безукоризненных, но мелких, как у лисицы, зубов. Тщательно завитые локоны ниспадали ей на плечи волной темного золота.

– Леди Эйрин! Я вижу, вы так обрадовались моему приход>. что позабыли о приличиях. Мне, безусловно, льстит ваше искреннее р