Мартин Эмис

Лондонские поля


УВЕДОМЛЕНИЕ

<p>УВЕДОМЛЕНИЕ</p>

Несколько слов о названии. Напрашивались несколько вариантов. Какое-то время в голове у меня жужжала «Стрела времени». Потом стало казаться, что замечательно смелым был бы вариант «Миллениум» (это общее поветрие: сейчас «Миллениумом» называют все что угодно). Однажды, поздно ночью, мне даже вздумалось пофлиртовать со «Смертью любви». В конце концов основным соискателем стал вариант «Ее предначертанье — быть убитой». Он казался мне и достаточно зловещим, и привлекающим взор. Колеблясь, я шел на компромиссы примерно такого типа: «На лоне Лондонских Полей, или Ее предначертанье — быть убитой». Это представлялось мне окончательной версией…

Но, как видите, я сохранил — в достаточной ироничной манере — верность моему повествователю, который, вне всякого сомнения, счастлив был бы напомнить мне, что существуют два вида названий — два ранжира, два сорта. Первый из них определяется неким выражением, которое уже присутствует где-то в тексте. Что до названий второго рода, то они сами по себе присутствуют повсюду: они живут и дышат (или пытаются это делать) на каждой странице. Все мои придумки (стоившие мне не одной бессонной ночи) были названиями первого рода. «Лондонские поля» — это название рода второго. Так что назовем-ка все это именно так: «Лондонские поля». Эта книга называется «Лондонские поля». «Лондонские поля»…

М. Э.

Лондон


Это совершенно правдивое повествование (хоть мне и не верится, что все происходит в действительности).

В нем к тому же рассказывается об убийстве. Не могу поверить такой своей удаче.

Здесь (полагаю) говорится и о любви, обо всех странных вещах, происходящих под конец века, под конец этого чертова дня.

Да, здесь идет речь об убийстве. Оно еще не случилось. Но случится (и лучше бы поскорее). Я знаю убийцу, я знаю жертву. Будущую убиенную. Это ее предначертанье — быть убитой. Я знаю время и знаю место. Знаю мотив (ее мотив) и знаю способ. Знаю и того, кому доведется послужить для них фоном, контрастным гало[1] — глупца-голубка, который тоже потерпит полное крушение. И я не могу их остановить, не думаю, что смог бы, даже если бы захотел. Девушка умрет. Именно к этому она всегда и стремилась. Невозможно остановить людей, когда они приступают. Их невозможно остановить, когда они приступают к творчеству.

Какой подарок… Эта страница слегка орошена слезами — моими слезами благодарности. Ведь не часто же романистам так везет, чтобы нечто происходило в действительности (нечто цельное, драматичное, то, что удастся выгодно продать), а им оставалось бы только переносить это на бумагу?


Мне необходимо сохранять спокойствие. Ведь я и сам у черты гибели, не забывайте об этом. О, волнение ожидания (как у беременных, полагаю). Кто-то щекочет мне сердце нежными пальцами. Люди так много думают о смерти.

Три дня назад (да полно, так ли?) я, нахлебавшись дешевого виски, прилетел из Нью-Йорка. В моем распоряжении был практически весь самолет. Я сидел, развалившись в кресле, и частенько жалобным голосом взывал к стюардессам: кодеина мне, пожалуйста… и холодной воды. Но дешевое виски вело себя так, как всегда ведет себя дешевое виски. Боже мой. Боже мой, я выглядел, как собака Баскервилей… Вздрогнув, я проснулся в полвторого ночи — это мое время, нью-йоркское — и, вонзив зубы в липкую булочку, пересел в кресло у окна, стал смотреть на видневшиеся сквозь яркую дымку поля, строящиеся в полки в полном парадном порядке, на унылые графства, — как будто на армию, раскинувшуюся по всей Англии. Потом на сам Лондон, похожий на туго натянутую паутину — туго натянутую и мелкоячеистую. Мне был предоставлен весь самолет, потому что никто в здравом уме не стремится в Европу, ни ныне, ни присно; все рвутся только оттуда, что и подтвердил Хитроу.


Город испускал сонные испарения. Сомнополис — Спящий город. Испарения сна — и бессонного беспокойства, озабоченности, неудавшегося побега. Потому что в полночь все мы становимся поэтами или детьми, сражающимися с бытием. Похоже, кроме меня, прибывающих не было. Аэропорт обслуживал только отлетающих. Стоя в огороженном проходе и слушая какие-то жестяные указания, я сквозь слоящийся, совершенно бесстыжий утренний дождь бросил взгляд на стоянки и взлетно-посадочные полосы; все эти белобрюхие акулы с топырящимися плавниками, победители, прожигатели жизни — убийцы. Убийцы все без исключения.


А что до квартиры… от нее у меня просто дыхание перехватывает. Нет, серьезно. Переступая порог, я все время ощущаю что-то вроде щекотки: хи-хи-хи! Она сражает меня наповал. И все это — для ведущего рекламной рубрики «Нью-йоркского книжного обозрения»?! Нет сомнения, теперь я располагаю большим, чем то, на что мог рассчитывать. Да, я, конечно, искренне старался превозносить Марка Эспри. А теперь вот хожу из комнаты в комнату, со стыдом вспоминая об этой своей обшарпанной берложке в Адской кухне[2]. Этакая конура… этакая собачья будка… В конце концов, он свой же брат, писака, и мне было бы куда больше по душе, увидь я — ну, коль не полное совпадение, так хотя бы примерное равенство. Конечно, даже я подозреваю, что вкус этого убранства достоин сожаления. И что такое пишет Марк Эспри? Мюзиклы? Он пишет очаровательные записки. «Добро пожаловать, дорогой Сэм!» — так он, например, начинает.

Здесь ни одна из вещей не довольствуется тем, чтобы быть просто удобной, выполнять свое назначение. Туалетная щетка — скипетр со щетиной. Горгульи кухонных кранов изгибаются, выступая из изогнутых же труб. Ясно же, что здесь обитает тот, кто привык разогревать свой утренний кофе на конфорке, языки огня которой пляшут, словно черкешенки в своем пламенно-ветреном танце. Мистер Эспри холост: в этом нет ни малейшего сомнения. Взять, к примеру, бессчетные фотографии на стенах, все надписанные: модели, актрисы. В этом отношении его спальню можно было бы принять за заведение типа «Двое парней из Италии». Но сам-то парень из Лондона; и посетительницы превозносят его отнюдь не за макароны. Вот фотопортрет, и на нем красуется старательно выведенное посвящение, сопровождаемое замысловатой подписью, — порез, самолично нанесенный этому нежному, в легенды вошедшему горлу.

В довершение ко всему я получаю в свое пользование его автомобиль. Да, его «средство передвижения» покорно ожидает меня возле подъезда. В своей записке Марк Эспри приносит мне по этому поводу извинения, давая понять, что у него есть машина лучше, гораздо лучше, но она стоит в гараже его то ли загородного коттеджа, то ли загородного дома, то ли загородного особняка… Вчера я выбрался наружу и окинул машину взглядом. Будучи моделью самой последней разработки, она стремится к полной невидимости, к незаметности серого камня. Даже при самом внимательном осмотре она показалась мне крайне невзрачной и навряд ли исправной. Это ввергло меня в недоумение… Она снабжена очковтирательскими зазубринами, съемной накидкой ржавчины на капоте и — по всей окраске — наклеиваемыми царапинами. Английская стратегия: предупреждение зависти. За истекшие десять лет все переменилось — и все осталось прежним. Лондонская пабная атмосфера, вот она безусловно сгустилась: дым, и строительный песок, и пыль, и резкий туалетный привкус, и улицы, подобные каким-то ужасающим коврам. Несомненно, меня поджидают сюрпризы, как только я начну оглядываться вокруг, но я всегда чувствовал, что знаю, куда именно ты, Англия, устремляешься. Америка! Вот ее хотелось бы тебе увидеть…

Я влез в машину и вошел в штопор. Говорю — штопор, чтобы дать представление о тех головокружительных десяти минутах, которые свалили меня с ног, когда я вернулся в квартиру. Мощность двигателя просто поразительна. Головокружение и новая тошнота, тошнота моральная, идущая из самого нутра — оттуда, откуда и исходит вся мораль (подобно тому как, проснувшись после мерзкого сна, глядишь на свои руки: не в крови ли они). На переднем пассажирском сидении, под элегантным прикрытием, сооруженным из белого шелкового шарфа, лежит тяжеленная монтировка. Должно быть, Марк Эспри чего-то боится. Должно быть, он боится лондонской бедноты.


Минули три дня — и я готов. Я готов писать. Слышу, как хрустят костяшки моих пальцев. Настоящая жизнь проходит так быстро, что я не могу больше медлить. Это невероятно. Два десятилетия причудливой пытки, два десятилетия не-начинания, и — нежданно-негаданно — я готов. Что ж, этому году всегда было предначертано стать годом странного поведения. Позвольте мне сказать с должной скромностью и осторожностью, что я располагаю неким заделом для по-настоящему кусачего триллерочка. К тому же оригинального, в некотором смысле. Не кто-это-сделал. Скорее, почему-это-сделано. Ощущаю нечто болезненно-восторженное. Чувствую себя совершенно зеленым. Перенося на бумагу мгновения подлинной жизни, я, думаю, романист в меньшей степени, нежели самый чопорный клерикал. А если говорить о технике, то здесь, полагаю, я тоже второстепенен по отношению к факту, но — к чертям это все с некоторых пор. Я сегодня проснулся и подумал: если Лондон — это паучья сеть, то кем выступаю в нем я? Быть может, я муха. Я — муха.

Быстрее же. Я всегда полагал, что начну с той, кому предначертано быть убитой, с нее, с Николь Сикс. Но нет, это уже не кажется вполне правильным. Начнем-ка мы с плохого парня. Да. С Кита. Начнем-ка с убийцы.


Глава 1. Убийца

<p>Глава 1. Убийца</p>

Кит Талант был гадким парнем. Кит Талант был крайне гадким парнем. Возможно, вы сказали бы, что он был мерзким парнем. Но не самым паршивым, не наимерзейшим. Были парни куда гаже. Где? Ну, например, в воспаленно-горячем свете того универсама единых цен, — были они в бежевых фуфайках, с монтировками в руках, в каждом из них бултыхалось по упаковке «Особого», и была свалка-драка возле дверей, и грязные угрозы, и удар локтем по черной шее завывающей тетки, и потом — ржавая машина, в которой их поджидала блондинка… и прочь, прочь, чтобы сотворить еще что-нибудь, что-нибудь еще; все, что только понадобится. Что за рты красовались на лицах у этих наихудших парней, что за глаза полыхали на этих лицах! Внутри этих глаз — по крошечной неулыбчивой вселенной… Но нет. Кит не был гадок настолько. Он обладал спасительными добродетелями и не испытывал беспричинной ненависти к людям. Не ненавидел их просто так. Кругозор его был, по меньшей мере, многорасовым — да-да, вот так, бездумно, опрометчиво и беспомощно. Интимные свидания с женщинами самых разных оттенков кожи каким-то образом смягчили его сердце. У всех его спасительных добродетелей были имена. Как насчет Фетнаб и Фатим, которых он знал, Нкетчи и Игбал, Мичико и Богуслав, Рамсаверти и Раджавари?! Кит в этом смысле был человеком мира. Они были щелями в его угольно-черном панцире: всех их благословил Господь.

Хотя Киту нравилось в себе почти все, он ненавидел эти свои сулящие искупление черты. На его взгляд, они составляли его единственный значительный недостаток — один его трагический изъян. Когда подоспело время, в конторе возле погрузочной пристани на заводе, что стоит в стороне от шоссе М4 неподалеку от Бристоля, Кит, втиснувший огромную свою рожу в нейлоновый чулок с прорезями, глядя на непокорную женщину, которая, хоть и дрожала, не прекращала, однако, отрицательно мотать головой, и слыша, как Чик Пёрчес и Дин Плит орут ему: «Врежь ей! Врежь ей! Да мочи же ее, мать-перемать!» (он до сих пор помнит, как извивались, путаясь в нейлоновых сетях, их перекошенные рты), определенно не сумел в полной мере реализовать свой потенциал. Оказалось, что он неспособен повалить азиатку на колени и всячески колошматить ее, пока мужик в униформе не отопрет им сейф. Почему он лопухнулся? Почему, Китик, ну почему? По правде сказать, чувствовал он себя далеко не лучшим образом: полночи на каком-то проселке, в машине, пропитанной запахом горячих ступней постоянно отрыгивающихся громил; ни тебе позавтракать, ни опорожнить кишечник; а теперь, в довершение ко всему, ему повсюду виделась зеленая травка, свежие деревца, округлые холмы… К тому же Чик Пёрчес уже вырубил второго охранника, а Дин Плит вскорости перемахнул через прилавок и самовольно уложил тетку своим прикладом. Так что приступ малодушия, случившийся с Китом, ничего не изменил — за исключением перспектив его карьеры в вооруженных грабежах. (Тем, кто наверху, приходится круто, но круто приходится и тем, кто оказался на дне; с тех самых пор имя Кита стали поливать грязью.) Если б только он мог, он вырубил бы ту азиатку, с превеликой радостью. Просто у него не было… просто у него не было таланта.

После этого Кит раз и навсегда отказался от вооруженных ограблений. Повернулся к ним спиной. Занялся рэкетом. В Лондоне, говоря обобщенно, рэкет означает борьбу за наркоту; в той части Западного Лондона, которую Кит называл «домом», рэкет означал борьбу за наркоту с черными — а черные сражаются лучше белых, ибо, помимо других причин, они занимаются этим поголовно (среди них, так сказать, нет штатских). Рэкет действует через эскалацию, через превосходящую эскалацию: успех сопутствует тем, кто способен к экспонентному скачку, и тем, кто в силах постоянно повергать в смятение своей жестокостью. Киту потребовалось пережить несколько зубодробительных избиений и обнаружить у себя первые признаки привыкания к больничной стряпне — она ему начала было нравиться, — чтобы осознать наконец, что он не создан для рэкета. В очередной раз выздоравливая и проводя бóльшую часть времени в уличных кафе, которых на Голборн-роуд пруд пруди, Кит озадачился некоей загадкой. Почему это так выходит, что с черными парнями частенько подвисают белые девицы (причем всегда блондинки, всегда; вероятно, для достижения максимально возможного контраста), но вот белых парней с черными девицами нигде и не встретишь? Избивают ли черные парни белых, если те ходят с их девицами? Нет, или не слишком часто, хотя осторожность соблюдать следует — так, в его личном опыте длительные отношения с черными девицами случались крайне редко. Тогда почему же так происходит? Ответ явился ему во вспышке озарения. Черные парни избивают черных же девиц, которые гуляют с белыми! Ну конечно. Так намного проще. Он подивился этакой мудрости и извлек из нее урок — урок, который, в сердце своем, он воспринял гораздо раньше. Если хочешь насильничать, держись одних только баб. Держись тех, кто слаб. Кит бросил рэкет. Перевернул страницу и начал новую. Отказавшись от насильственных преступлений, Кит процветал и постепенно продвигался к самой вершине своей новой профессии: к преступлениям без насилия.

Кит стал работать кидалой, или жулио. Вон он стоит на углу улицы, с тремя или четырьмя своими коллегами-кидалами, они смеются и кашляют (они всегда кашляют), хлопают себя по плечам, чтобы согреться, и напоминают каких-то кошмарных птиц… В удачные дни он поднимался рано и долгие часы проводил за работой; он выходил в мир, в общество, намереваясь его кинуть. В аэропортах и на вокзалах Кит кидал народ своими «лимузиновыми услугами»; в рядах, вытянувшихся вдоль тротуаров на Оксфорд-стрит и Бишопгейт, он кидал народ своими поддельными духами и одеколонами (основными линиями были «Скандал» и «Ярость»); в задних комнатах лавок, сданных в краткосрочную аренду, он кидал народ непорнографичной порнографией… и повсюду на улицах он кидал народ с помощью перевернутой картонной коробки или молочной упаковочной клети и трех крапленых карт: «Найдите даму!» Частенько здесь, на улицах, — а время от времени и в остальных местах, — трудно было углядеть грань между насильственным преступлением и его маленьким ненасильственным братцем. Кит зарабатывал втрое больше, чем премьер-министр, но у него никогда не было денег: он ежедневно терял по целой куче в «Мекке» — букмекерской конторе, что на Портобелло-роуд. Ни разу не ушел оттуда с выигрышем. Ни единого. Порой он раздумывал об этом, когда, как это случалось ближе к полудню каждого второго четверга, стоял, облаченный в дубленку, склонив голову над страничкой о скачках, в очереди за пособием по безработице, чтобы затем опять поехать на Портобелло-роуд. Вот так жизнь Кита могла бы и пролететь поверх ускользающих лет… Никогда у него не было того, что требуется, чтобы стать убийцей; у него самого — не было. Ему нужна была жертва, та, чье предначертанье — быть убитой. Иностранцы, что толпились возле его коробки или молочной клети, — веснушчатые америкашки с зубами, как у собак, или япошки, пристально глазеющие сквозь свои непременные линзы, — так никогда и не могли найти даму. Но Кит — дело другое. Кит нашел ее.

У него, конечно, уже была дама, крошка Кэт, которая не так давно подарила ему ребеночка. В общем и целом, Кит ничего не имел против ее беременности: это, как он любил пошучивать, оказалось новым и весьма удобным способом упрятать женушку в больницу. Он решил, что назовет новорожденного Китом — Кит Мл. У Кэт, что весьма примечательно, были иные мысли на сей счет. Но Кит был несгибаем, поколебавшись всего лишь раз, когда ему показалось забавным назвать младенца Клайвом — в честь своей собаки, большой, стареющей и непредсказуемой восточно-европейской овчарки. Потом снова передумал: быть ему, стало быть, Китом… Завернутый в голубые пеленки, младенец вместе с матерью прибыл домой. Кит самолично помог им выбраться из кареты «скорой». Пока Кэт хлопотала насчет ужина, Кит сидел возле краденого камина и хмуро взирал на вновь прибывшее чадо. С чадом было что-то не так, был в чаде некий существенный изъян. Беда была в том, что чадо оказалось женского пола. Кит глубоко погрузился в самого себя — и оправился от горя. До Кэт, чьи колени в это время холодил линолеум, донеслось его бормотание:

— Китетта. Китена. Кита. Китина.

— Нет, Кит, — сказала она.

— Китнэб, — сказал Кит с видом медленного приближения к открытию. — Нкети.

— Нет, Кит.

— …п-почему, мать-перемать, она такая желтая?!

Несколько дней спустя Кит, случись его жене время от времени обращаться к их малышке как к Ким, поносил ее или же шмякал об стену уже без особой убежденности. В конце концов, одного из героев Кита, одного из его богов звали именно Ким. И Кит всю эту неделю жульничал крайне усердно, кидал, казалось, всех на свете, особенно свою жену. Итак, Ким Талант была им признана — Ким Талант, крошка Ким.


У парня были далеко идущие планы. Он мечтал пойти до самого конца; он отнюдь не лодырничал. У Кита не было ни желания, ни намерения оставаться кидалой до конца дней своих. Даже ему это занятие казалось деморализующим. И простой кидняк никогда не доставит ему того, на что он зарится; не увидит он потребных ему товаров и услуг, пока не одержит, скажем, ряд решительных побед на скачках. А удача продолжала отворачиваться от него… Он чуял: Кит Талант призван сюда для чего-то не совсем обычного. Справедливости ради надо отметить, что убийство не приходило ему на ум, пока не приходило, разве только как некая призрачная потенция, предшествующая любой мысли или действию… Характер — это судьба. От судей, подружек, от офицеров по надзору Кит частенько слыхал, что у него «слабый характер», с чем всегда с готовностью соглашался. Но следовало ли из этого, что ему уготована невзрачная судьба?.. Проснувшись рано поутру из-за того, что Кэт, спеша к малышке Ким, неловко выбралась из постели, или же вклинившись в одну из автомобильных пробок, которые настырно и однообразно пакостили каждый из его дней, Кит в воображении своем видел нечто совсем иное — ему представлялись богатство, слава и нечто вроде блистательной неуязвимости для закона… хромированные ступеньки возможной будущности в чемпионате мира по игре в дартс[3]!

Всю свою жизнь Кит был дартистом — или метателем дротиков — или лучником, начиная с некрашеной кухонной двери, которую он истыкал ножичком в детстве; но в последнее время он посерьезнел. Разумеется, он всегда выступал за свой паб и следил за событиями в любимом виде спорта: казалось, можно было расслышать пение ангелов, когда по вечерам — особенным вечерам, три или четыре раза в неделю — Кит выкладывал сигареты на ручку кушетки, готовясь смотреть по телевизору соревнования по метанию. Теперь, однако, у него были кое-какие замыслы, простирающиеся и по ту сторону экрана. К собственному тщательно скрываемому изумлению, Кит попал в число последних шестнадцати в «Лучниках-Чемпионах» — ежегодных соревнованиях по метанию дротиков, в коих он беспечно решился участвовать несколько месяцев назад, последовав совету различных друзей и почитателей. В конце этого пути он мог быть обогрет счастливой случайностью выхода в транслируемый по ТВ финал, чеком на пять тысяч фунтов и участием в игре на выбывание, тоже транслируемой, с самим Кимом Твемлоу — его героем, образцовым дартистом, лучшим во всем мире… К тому же, да, к тому же его ждало ТВ.

А ТВ было едва ли не единственным, чего у него не было, и там кишели все те, кого он не знал и кем никогда не мог стать. ТВ было огромной магазинной витриной, слегка освещенной, о которую Кит расшибал себе нос. Теперь же среди мечущихся пылинок и невероятных призов ему виделся дверной проем — или стрела — или зовущая его рука (с дротиком), и все вокруг твердило: ДРО-ТИ-КИ! Дартс! Дротики-профи. Чемпионат мира по метанию. Он уже много часов торчал в своем гараже и все не мог оторвать взгляда от несказанной, сердце разбивающей красоты новехонькой доски для игры в дартс, украденной им в тот самый день.


Великолепный анахронизм. Кит с пренебрежением относился к возможностям и преимуществам современного преступника. У него не было времени на гимнастические залы, причудливые рестораны, миленькие бестселлеры и заграничные поездки. Он никогда не тренировался физически (если не считать грабежей, спасения бегством и получения побоев); никогда не выпил ни бокала хорошего вина (разве только в тех случаях, когда ему было уже совершенно все равно, что пить); никогда не читал книг (за исключением пособия «Дартс: овладение дисциплиной»); и никогда не покидал пределов Лондона. Только единожды. Когда отправился в Америку…

Он отправился туда с другом, который тоже был молодым жулио, тоже увлекался игрою в дартс и имя которого тоже было Кит: Кит Дубль. Самолет оказался переполнен, и двое Китов сидели в двадцати рядах друг от друга. Они укрощали свой страх убийственным пьянством, заигрыванием со стюардессами, похлопыванием по сумкам, полным беспошлинного добра, а также тем, что примерно каждые десять секунд орали: «Твое здоровье, Кит!» Можно вообразить изумление остальных пассажиров, слух которых за семь часов полета зарегистрировал более тысячи таких выкриков. После высадки в Нью-Йорке Кит Талант был помещен в государственную лечебницу на Лонг-Айленде. Тремя днями позже он сумел доковылять до лестничной площадки, чтобы перекурить, и встретил там Кита Дубля. «Твое здоровье, Кит!» Оказалось, что обязательная медицинская страховка распространялась и на случаи алкогольного отравления, так что все были счастливы — и стали даже еще счастливее, полностью оправившись ко времени обратного перелета. Теперь Кит Дубль занимается рекламой и частенько бывает в Америке. Наш же Кит не предпринял повторной попытки: он, как и прежде, работает кидалой на лондонских улицах.

Ни мир, ни историю невозможно переделать таким образом, чтобы из Кита вышел какой-то толк. Неподалеку от Плимута, штат Массачусетс, вверх по побережью, с незапамятных пор возлежит огромный валун, и о нем ходит слух, что это первый клочок Америки, на который ступили ноги отцов-пилигримов[4]. Так вот, чтобы осуществились чаяния тех, кто хотел бы надлежащего хода истории, этот первый образчик штатовской недвижимости, идентифицированный в восемнадцатом веке, следовало бы передвинуть поближе к берегу. Чтобы осуществился Кит, чтобы из него хоть что-то могло получиться, пришлось бы переделать всю планету — лишь повсеместная смена декораций могла бы обеспечить столь колоссальные преобразования на задворках его сознания. И тогда утрамбованному лицу пришлось бы смяться и сморщиться.

Кит не был похож на убийцу. Он походил на собаку убийцы. (Не в обиду Клайву, Китову псу, который появился у него задолго до описываемых событий и ни в малейшей степени не напоминал своего хозяина.) Кит походил на собаку убийцы — близкого приятеля потрошителя, расчленителя трупов или гробокопателя. Глаза его излучали некое странное сияние: на мгновение оно напоминало о здоровье — здоровье спрятанном, спящем или отсутствующем еще по какой-то таинственной причине. Его глаза, хоть частенько и наливались кровью, казалось, обдавали холодом. Собственно, из них так и хлестало светом. Но этот односторонний блеск не был ни привлекательным, ни ободряющим. Глаза его были — телевидение. Что до лица, то его вы назвали бы львиным, — оно было отекшим от назойливых желаний и таким же сухим, как мягкая шкура льва. Шевелюра Кита — краса, так сказать, его венчающая — была густой и пышной; однако же всегда казалось, что он недавно ее вымыл, плохо прополоскал, а затем, все еще скользкую от дешевого шампуня, медленно сушил в каком-нибудь пабе — в парах алкоголя, в желтоватых клубах сигаретного дыма. О, эти глаза, их городская жестокость… Как душераздирающая веселость педиатрической лечебницы, не имеющей собственных фондов («Добро пожаловать в палату Питера Пэна»), или как кремовый «роллс-ройс» какого-нибудь преступника, припаркованный в сумерках между станцией метро и цветочным киоском, глаза Кита Таланта сияли готовностью на что угодно во имя Денег. Но убийство? Его глаза — достаточно ли было в них крови для этого? Не теперь, пока еще нет. Где-то внутри у него был запрятан этот талант, но, чтобы дать ему раскрыться, необходима была жертва, необходима была та, чье предначертанье — быть убитой. И вскоре он найдет свою даму.

Или она найдет его сама.

Чик Пёрчес. Чик. До чего же неподходящее имя для прославленного громилы и сексуального маньяка! Уменьшительное от Чарльз. В Америке это Чак. А в Англии, как видно, Чик. Какое-то имя. Какая-то страна… Я, конечно, пишу эти слова в благоговейной тишине, наступившей после того, как завершил первую главу. Пока что не осмеливаюсь ее перечесть. Интересно, осмелюсь ли хоть когда-нибудь.

По причинам, пока не вполне мне понятным, я, кажется, взял этакий веселенький, слегка заносчивый тон. Он может представляться несколько затхлым, подгнившим: точь-в-точь как Кит. Надо, однако, помнить: Кит современен! современен! современен! Так или иначе, я полагаю, что смогу четко дать понять это. А вскоре я окажусь лицом к лицу и с жертвой, с той, чье предначертанье — быть убитой.

Славно было бы пораспространяться сейчас на тему того, «как это здорово, как это здраво»: спустя все эти годы ничегонеделания просто взять да усесться, чтобы безотрывно писать прозу. Но давай не очень-то обольщаться. Все это происходит на самом деле.

Откуда, к примеру, я знаю, что Кит работает кидалой? Да потому что он пытался кинуть меня — по дороге из Хитроу. Я стоял под вывеской, возвещавшей «ТАКСИ», около получаса, когда ярко-синий «кавалер» выписал второй круг и подался к стоянке. Шофер выбрался наружу.

— Такси, сэр? — сказал он, подхватывая мой чемодан — причем, если говорить честно, совершенно профессиональным манером.

— Это же не такси.

На что он сказал:

— Никакого риска! А такси вы здесь все равно не заполучите. Ни в коем разе.

Я спросил о цене, и он назвал мне какую-то заоблачную сумму.

— Ведь это же, блин, «лимо», — пояснил мне он.

— Какой, к черту, «лимо», — обычная тачка.

— Ладно, братан, мы же поедем по счетчику, — идет? — оттарабанил он, но я уже вскарабкался в пассажирский отсек и вырубился — задолго до того, как мы тронулись с места.

Какое-то время спустя я проснулся. Мы приближались к Слау, и на счетчике значилась сумма: 54 с полтиной фунта.

— Слау?..

Взгляд его бдительно полыхал, устремленный на меня в зеркальце заднего обзора.

— Погоди-ка, погоди-ка, — начал я.

И все потому, что был я болен и вообще не в себе. В жизни не чувствовал себя храбрее. Силы меня так и переполняли — я это чуял нутром. Вроде как ищешь нужные слова — и они находятся, и от этого выправляется позвоночник.

— Слышь, ты. Я знаю, куда мне надо. Я сюда приехал вовсе не для того, чтоб повидать Хэрродз — или Букингемский дворец — или там Стрэтфорд-на-Эвоне. Я что, сказанул тебе: двадцать фунтов? И за мной Трафальгарская площадь и все лондонские бары? Слау? Валяй-валяй. Ежели это похищенье или убийство, то нам есть о чем поговорить. А ежели нет, то доставь-ка меня в Лондон за ту сумму, о которой мы сговорились.

Он стал неторопливо перегибаться через сидение. О господи, пронеслось у меня в голове, да это же и впрямь убийство. Когда он полностью обернулся, я увидел у него на лице доверительную ухмылку.

— Да ладно, — сказал он, — все нормально, не бухти. Я увидел, что ты задрых, вот и подумал: «Раз уснул, то и пусть поспит как следует. Это на пользу, я знаю. А я тем временем заскочу к своей мамаше». На это, — дернув головой, он с пренебрежением кивнул на счетчик, который был довольно любопытной конструкции и, возможно, не фабричного, а самопального производства и сейчас показывал уже 64 фунта 80 пенсов, — не обращай внимания. Ты же не против, дружище? — Он указал на засыпанные гравием дорожки и ряд сдвоенных особняков. Я теперь видел, что мы находились в каком-то спальном районе, кое-где виднелись клочки зелени, а магазинов и учреждений не было и в помине. — Она вроде как нездорова. Я на пять минуточек, идет?

— А это что? — спросил я, имея в виду звуки, которые доносились из автомобильного радиоприемника, — увесистые удары, сопровождавшиеся насмешливыми выкриками.

— Это — дартс, — сказал он и выключил радио. — Я пригласил бы тебя зайти, но — матушка моя совсем старенькая. Держи-ка. Прочти вот это.

Итак, я остался сидеть на заднем сидении «кавалера», а мой водитель отправился повидаться со своей матерью. На самом деле, однако, ничего подобного не было. Чем он занимался на самом деле (об этом он с гордостью поведал мне позже), так это кувыркался с едва одетой Энэлайз Фёрниш: пристроившись к ней сзади, он избороздил с нею всю гостиную (причем она выступала в роли чего-то вроде тачки), пока ее теперешний покровитель, работавший по ночам, спал в комнате наверху, сотрясая все вокруг своим легендарным храпом.

Я держал в руках буклетик из четырех страниц, сунутый мне убийцей (хотя, конечно, он пока еще не был убийцей, он был лишь на пути к этому). Сзади там красовалась цветная фотография королевы и грубо надпечатанное изображение флакона духов: «Ярость — от Амброзио». Спереди помещалось черно-белое фото моего водителя с не вызывающей доверия улыбкой, подпись «Кит Талант», а также следующее:


● Водительские и курьерские услуги;

● Собственный лимузин;

● Консультации по игре в казино;

● Предметы роскоши и приобретение товаров от известнейших производителей;

● Обучение игре в дартс;

● Лондонское представительство миланской фирмы «Амброзио», специализирующейся в области парфюмерии и мехов.


Далее следовала кое-какая информация о духах — «Скандале», «Ярости» и некоторых менее распространенных сортах, именовавшихся «Мираж», «Маскировка», «Двуличность» и «Жало». Ниже, в двойных кавычках, имела место надпись: «Я — Кит, это имя запомнить пора. Духи для меня — это вроде игра», а затем давался адрес и телефон. Две страницы в середине буклетика были пусты. Я сложил его и сунул во внутренний карман, совершенно бесцельно; однако впоследствии он оказался для меня бесценен.

Нетвердой походкой, по пути дважды невзначай поправив поясной ремень, Кит вернулся к машине по садовой дорожке.

На бесстыже лгущем счетчике значилось 143 фунта 10 пенсов, когда машина наконец доехала и я опять проснулся. Чувствуя себя как после повторного полета в самолете, я медленно выбрался из сонного, трейлерного какого-то запаха, воцарившегося в салоне, и выпрямился перед домом — домом огромным, как старинный вокзал.

— Штаты? Мне там нравится, — говорил Кит. — Нью-Йорк? Да, обожаю. Мэдисон-сквер, Центральный парк. Обожаю эти места. — Он взял из багажника мой чемодан и вдруг, вздрогнув, остановился. — Да это же церковь… — удивленно проговорил он.

— Раньше здесь был дом священника, викария или кого-то в этом роде, — пояснил я, указывая на доску с надписью, закрепленную высоко в каменной кладке. Надпись гласила: «Год 1876 от Рождества Христова».

— 1876! — воскликнул он. — Значит, какой-то викарий жил в эдаком доме!

По лицу Кита было ясно, что он сейчас недоумевает по поводу трагического упадка спроса на викариев. Что ж, людям по-прежнему требовалось то, для получения чего викарии разного рода некогда служили посредниками. Но сами викарии были теперь не нужны.

Не выказывая ни малейшего признака любезности, Кит втащил мой чемодан в огороженный сад, находившийся перед домом, и подождал, пока я возьму ключи у живущей на первом этаже привратницы. Что дальше? А вот что: в повседневной жизни не так уж часто сталкиваешься со скоростью света — только когда ударяет молния. Скорость звука более привычна: взять какого-нибудь мужика с молотком в отдалении. Но, так или иначе, преодоление звукового барьера — явление довольно неожиданное, и именно оно заставило нас с Китом съежиться: совокупный звон двигателей трех реактивных самолетов, раскатившийся по крышам близлежащих домов.

— О господи, — сказал Кит. И я сказал то же самое.

— Что это такое было? — спросил я. — Что еще за штуки?

Кит невозмутимо пожал плечами, напустив на себя несколько высокомерный вид.

— Тайна, покрытая мраком, не иначе. Все в этом духе обычно покрыто мраком.

Мы вошли во вторую парадную дверь и поднялись по широкой лестнице. Думаю, мы были в равной мере впечатлены роскошью и благоустроенностью квартиры. В ней, должен признать, сочеталось все на свете. Этакий богатый притон. Проведя здесь несколько недель, даже великий Пресли начал бы изнывать по элегантной простоте своего «Грейсленда»[5]. Кит окинул все, что там было, жестким, но профессиональным взглядом грабителя. Во второй раз за это утро я бесстрастно рассматривал перспективу быть убитым. Через десять минут Кит выйдет отсюда, неся на плече мою сумку, полную самых разных дорогих вещиц… Но вместо этого он спросил, кто обитает в этой квартире и чем таким он занимается.

Я сказал ему. Кит посмотрел на меня скептически. Вообще-то это и не было верным.

— Главным образом, для театра и ТВ.

Теперь ему все стало ясно.

— Для ТВ? — переспросил он восторженно.

По какой-то причине я добавил:

— Да я и сам на ТВ подвизаюсь.

Кит кивнул, и лицо его в значительной степени прояснилось. В нем даже появилось что-то смиренное, и, должен сказать, меня тронул этот его смиренный взгляд. Конечно (думал он), все телевизионщики знают друг друга; они летают из одного огромного города в другой и одалживают друг у друга квартиры. Здравый смысл! Да, позади всей внешней озабоченности ярких глаз Кита явно крылось лелеемое им видение некоей небесной элиты, рассекающей тропосферу то в одну сторону, то в другую — наподобие телевизионных спутников, поверх всего, поверх всего этого.

— Да… Что ж, я и сам появлюсь на телевидении. Во всяком случае, надеюсь. Через месяц-другой. Так, игра в дартс.

— Дартс?

— Угу, дартс.

Тогда-то это и началось. Он пробыл у меня три с половиной часа. Люди поразительны, правда же? Они расскажут вам обо всем, дайте им только время. А я всегда был превосходным слушателем. Я был слушателем одаренным. И мне действительно хотелось обо всем этом услышать — уж не знаю, почему. Конечно, на той стадии это меня еще совершенно не занимало; я понятия не имел, что происходило, что готовилось произойти прямо у меня перед глазами. Через пятнадцать минут я уже услышал (и с самыми шокирующими подробностями) об Энэлайз — и об Игбале, и о Триш, и о Дебби. Лаконично, но ничуть не смущаясь, он поведал мне о жене и о дочери. А потом всю эту историю о преступлениях, связанных с насилием, и о Чике Пёрчесе. И о Нью-Йорке. Я, правда, не скупился на выпивку — пиво, немецкое пиво в изобилии громоздилось в холодильнике Марка Эспри, словно бомбы, уложенные в бомбометатели. В конце концов он взял с меня 25 фунтов за свои услуги (возможно, это особая такса для телевизионщиков) и подарил мне шариковую авторучку в форме дротика, которой я сейчас и пишу эти строки. Кроме того, он сказал мне, что его можно найти каждый полдень и каждый вечер в пабе под названием «Черный Крест», что на Портобелло-роуд.

И я найду его там, совершенно верно. Так же, как найдет его там дама.

Когда Кит ушел, я тотчас отправился на боковую. Не очень-то активное участие я принял в обсуждении его дел. Двадцать два часа спустя я снова открыл глаза, и меня встретило отнюдь не желанное зрелище, весьма меня удручившее. Я сам, собственной персоной, отраженный в зеркале на потолке. У изголовья тоже было зеркало, как и на противоположной стене. Там была целая комната зеркал, настоящий зеркальный ад… Я взглянул — и нашел, что выгляжу нехорошо. Я, казалось, о чем-то молил, просил о чем-то самого себя. Доктор Слизард говорит, что мне придется мириться с этим месяца три, а потом все переменится.


С тех пор я несколько раз выходил из дому и бродил по окрестностям; да, совершил несколько робких вылазок. Первая же вещь, которую я заметил на улице (я едва на нее не наступил), поразила меня как нечто, что я принял было за квинтэссенцию Англии: промокшая в луже булка белого хлеба, похожая на мозги животного, гораздо более тупого, чем любая овца. Пока, однако, мне не кажется, что здесь все так уж гадко, как утверждают некоторые. По крайней мере, все более или менее понятно. Уезжал я на десять лет, и что здесь происходило? Десять лет Относительного Упадка.

Если Лондон — это паб, и вы хотите знать о нем все, то куда вы пойдете? Вы пойдете в лондонский паб. И то краткое, единственное происшествие в «Черном Кресте» привело в движение все повествование. Кит Талант — фигура беспроигрышная. Кит просто великолепен. А я сейчас усиленно изучаю третьего нашего приятеля — призрачного глупыша-голубка, Гая Клинча, который, к ужасу моему, кажется по-настоящему приятным человеческим существом. Оказывается, я наделен поразительной способностью втираться в доверие. Но ничто в этом мире не происходит без участия какой-нибудь девушки. Ни черта я не верю, ничуть не надеюсь на то, что хоть что-нибудь может произойти без девушки. Николь Сикс — просто чудо, она способна дать нам абсолютно все. Она подходит мне как нельзя лучше. И теперь она все возьмет в свои руки.


Англичане, господь их прости, любят поговорить о погоде. Но в наши дни и все остальные на этой земле склонны заниматься тем же. Ведь именно теперь погода каким-то образом перестала зависеть от состояния атмосферы и, в некотором смысле, не поддается даже метеорологии (так можно ли в самом деле именовать ее погодой?). Говорят, что так оно и будет до самого конца лета. Я ничуть не против, но только с одной оговоркой. Не в тот год все это случилось — случилось это в год странного поведения. Меня это настораживает. Погода, если мы по-прежнему будем называть ее так, часто выдается прекрасной, но, кажется, она едва не доводит меня до истерики — как, впрочем, и все остальное, что происходит сегодня.


Глава 2. Жертва

<p>Глава 2. Жертва</p>

Черное такси отъедет прочь, навсегда исчезая из памяти. Его шоферу заплатит, прибавив порядочные чаевые, та, чье предначертанье — быть убитой. Она пойдет вниз по тупиковой улочке. Ее будет поджидать тяжелый автомобиль; его фары зажгутся, когда он станет грузно подкрадываться к ней. Он остановится, работая на холостом ходу, и распахнется пассажирская дверца.

Лицо его будет скрыто в темноте, но на пассажирском сидении она увидит разбитые стекла, а у него на коленях — приготовленную монтировку.

— Садись.

Она наклонится вперед.

— Ты, — скажет она с напряженным узнаванием. — Всегда ты.

— Давай садись.

И она заберется внутрь…


Что это за судьба такая, что за состояние (и, возможно, подобно окончанию последнего слова, это состояние женское: ведь в последнем слове женское окончание), что это такое, каково это, что означает: иметь предначертанье быть убитой?

В случае Николь Сикс — высокой, темноволосой, тридцати четырех лет от роду — это связано с длившимся всю жизнь заблуждением, которое само по себе не было непреодолимым. С самого начала, с того мгновения, как мысли ее стали последовательны, Николь осознавала о себе две странные вещи. Второй странностью было то, что она никогда никому не должна говорить о странности первой. Первой же странностью было вот что: она всегда знала, что случится дальше. Не то чтобы все время (она не прибегала к своему дару каждую минуту) и отнюдь не до мельчайших подробностей, но она всегда знала, что произойдет в ближайшем будущем. И с самого начала у нее была подруга — Энола, Энола Гей. В действительности Энолы не существовало. Она появилась изнутри головы Николь Сикс. Николь была единственным ребенком в семье и знала, что так оно всегда и будет.

Можете себе представить, чем это все оборачивалось. К примеру, Николь семь лет, и ее родители собираются взять ее на пикник, куда они отправляются вместе с другой семьей — а что, там ведь будет Доминик, миловидный парнишка, который, возможно, станет ее приятелем, живым приятелем единственного ребенка. Но крошка Николь, углубленная в романтические мысли и вполне счастливая со своей Энолой, не желает никуда ехать (вы только посмотрите, как она вопит, как цепляется за мебель!). Она не желает никуда ехать, ибо знает, что этот день завершится весьма разорительно — кровью он завершится, йодом и слезами. И это оказывается правдой. В сотне ярдов от взрослых (столь недоступных, восседающих вокруг квадратной скатерти в ласковых лучах солнца) Николь стоит на вершине холма рядом со своим новым другом — таким милым Домиником. И Николь, конечно же, знает, что сейчас произойдет: она оступится или замешкается и, чтобы удержать равновесие, взмахнет руками, при этом случайно толкнув своего товарища по играм вниз, на обломки скал, в заросли колючих кустов. Потом она будет бежать и кричать, ехать куда-то в полном молчании, сидеть на больничной скамейке, покачивая ногой и апатично выпрашивая мороженое. Так оно все и произойдет. В возрасте четырех лет она видела по телевизору штормовое предупреждение: концентрические круги возможных разрушений, а в самом центре этой мишени — Лондон, подобный «бычьему глазу». И это, знала она, тоже случится. Это лишь вопрос времени.


Когда Николь была хорошей, она в том удержу не знала. Но коль плохой она бывала… В отношении своих родителей она не питала никаких чувств: это было ее безмолвной, упрятанной глубоко внутри тайной. Так или иначе, они умерли оба, вместе — случилось то, о чем она всегда знала. Так к чему ненавидеть их? К чему их любить? После того, как ей позвонили, она задумчиво поехала в аэропорт. Сама машина казалась каким-то туннелем, продуваемым холодным ветром. Сотрудник аэропорта провел ее в зал для «особо важных персон»: там был бар и около сорока или пятидесяти человек, в той или иной мере обуреваемых горем. Она проглотила бренди, что сунул ей в руки стюард. «Это бесплатно», — заверил он ее. Включили телевизор. После этого произошло нечто невероятное (даже Николь оцепенела) — по телевизору стали крутить документальный фильм: разбросанные части человеческих тел и ряды мешков для трупов, уложенных где-то на французских полях. Многие в зале разразились протестами, яростными возражениями. Один старик, совершенно обезумев, все совал деньги сотруднику пресс-службы. Николь невозмутимо выпила еще бренди, размышляя о том, как это смерть может настигать людей, настолько к ней не подготовленных. Этой ночью она занималась акробатическим сексом с каким-то пилотом, которому, конечно, не может быть прощения. К тому времени ей было девятнадцать, и она давно жила отдельно от родителей. Могущественно, колдовски, непреодолимо привлекательная, Николь, однако же, не была красивой. Но была она уже на дурном ветру, на ветру, который не надует ничего доброго.

Если рассматривать все это в более общем плане — принимая во внимание все человеческие обломки, которые она оставляла в несущемся за нею потоке воздуха, все нервные срывы, разбитые карьеры, позывы к самоубийству, отравленные ссорами браки (и еще более отвратные разводы) — то сноровка Николь в предвидении будущего оставляла ей лишь пару-тройку твердых убеждений: что никто на свете не полюбит ее в достаточной мере, а те, что полюбят, не будут достойны того, чтобы быть в достаточной мере любимыми ею. Типичный роман Николь завершался в дверном проеме ее мансарды, когда ее «текущий мужчина» совершал спринтерскую пробежку по коридору, путаясь в брюках, спущенных до колен, в распоротом пиджаке, накинутом на распоротую рубашку, а вслед за ним яростно мчалась Николь (порой в ночнушке, порой в нижнем белье, а порой голая, едва прикрытая наполовину сползшим полотенцем), либо чтобы ускорить его отступление с помощью грязных ругательств и ловко запущенной пепельницы, либо чтобы вернуть его любовь посредством извинений, ласк или же просто силы. В любом случае мужчина не останавливался. Это — без вариантов. Частенько она выбегала прямиком на улицу. Несколько раз отправляла кирпич в поджидавшую его машину. Чуть больше раз укладывалась наземь прямо перед капотом. Это, конечно, ничего не меняло. Машина всегда уезжала на максимальной скорости, какую только позволяли ее технические данные, хотя порою и задним ходом. Мужчины Николь и быстрота их побегов… Вернувшись к себе в квартиру и, может быть, промокая кровь на запястьях — или прижимая кубик льда к губе (или кусок мяса к подбитому глазу), Николь глядела на себя в зеркало, глядела на то, что оставалось, и думала, как это странно — как это странно, что она все время оказывается права. Она всегда знала, что все закончится таким вот образом. И все сбывалось. Дневник, который она вела, был поэтому всего лишь хроникой предсказанной смерти…

Будучи одной из тех, кому вообще противопоказано пить, Николь пила очень много. Но не всегда. Пару раз в месяц она встречала утро, окостенев от гордости. Оглушенная аспирином (и полная отваги, внушенной ей «Кровавой Мэри»), Николь наскоро набрасывала план основательных жизненных преобразований: например, всего два больших коктейля перед обедом, чуть более полубутылки вина за едой, а затем максимум одна порция виски или аперитива перед тем, как лечь спать. Часто она сразу же, уже на следующий день, переходила на новый режим, который непременно включал виски или аперитив перед тем, как лечь спать. Однако к тому времени сон уже казался недостижимым. Ему всегда предшествовало множество вскриков и колотья кулаками. А как насчет того, что наступало после сна — или же после самого первого сна, когда с ней обязательно случались несколько приступов, когда там или сям обязательно вспыхивала яростная боль? Потому-то ее замыслы всегда терпели неудачу. Она видела, что терпит неудачу (вот она — она, явно терпящая неудачу), вот неудача ее и постигала. Пила ли Николь Сикс в одиночку? Да, она пила в одиночку. Можете быть в этом уверены. А почему она пила в одиночку? Да потому, что была она одинока. И сейчас, ночью, она была одинока — более, чем когда-либо раньше. Как выяснилось, она просто не могла вынести самого последнего отрезка времени перед тем, как приходил сон, той тропки между необъятным днем и еще более огромной ночью, той маленькой смерти, когда сознание все еще оставалось живым и трепетало. И вот — стакан грохался о круглый столик, предположительно ничем не пахнущая пепельница испускала последнюю слабую струйку дыма, а затем походкой младенца, который учится ходить, она по замысловатой траектории направлялась к внушающей отвращение постели. Вот как всему этому приходилось заканчиваться.

Другое окончание, взаправдашняя смерть, последняя вещь, которая уже существовала в будущем, теперь увеличивалась в размерах, по мере того как она приближалась к ней, чтобы противостоять ей или ее приветствовать. Где увидит она своего убийцу, где найдет она его — в парке, в библиотеке, в каком-нибудь тусклом кафе? А может, он пройдет мимо нее на улице — полуобнаженный, с доской на плече? У убийства было место, дата и даже время: через несколько минут после полуночи в день ее тридцатипятилетия. Николь будет цокать каблучками, идя по темной тупиковой улочке. Потом — машина, скрип ее тормозов, и дверь распахнется. Убийца (лицо его будет в тени, а на коленях у него будет лежать монтировка) протянет одну руку, чтобы ухватить ее за волосы, и скажет: «Садись. Садись»…)

И она заберется внутрь.

Это было предопределено. Это было где-то записано. Убийца не стал еще убийцей. Но та, чье предначертанье — быть убитой, была жертвой с самого начала.


Где найдет она его, как она себе его измыслит, когда призовет его к себе? В то важное утро она проснулась, вся в поту от обычных своих кошмаров. Отправилась прямо в ванну и долго лежала там с округленными глазами и собранными вверх и заколотыми волосами. В важные дни она всегда чувствовала, что на нее устремлен чей-то испытующий взгляд, взгляд непристойный и полный ярости. Голова ее сейчас, на фоне извивающихся очертаний великанши под водой, выглядела крохотной, как бы сплющенной. С театральной внезапностью она поднялась из ванны и помедлила, прежде чем протянуть руку за полотенцем. Потом встала голой посреди теплой комнаты. Губы ее были полными, рот — необычайно широким. Мать всегда говорила, что рот у нее как у шлюхи. Казалось, с каждой стороны он был на добрых полдюйма шире, чем надо, — словно у размалеванной порнодивы. Но щеки у порноклоунесс были набелены, они казались белее, чем зубы. Лицо Николь всегда было смуглым, а зубы тускло поблескивали и вдобавок были скошены внутрь рта, как бы для того, чтобы уравновесить ширину губ. Или просто потому, что их всасывала все пожирающая душа. Глаза ее при различном освещении с готовностью, даже с охотой меняли свой цвет, но основным всегда оставался неистовый зеленый. Она была одержима мыслью о смерти любви…

Те похороны, точнее, кремация, при которой она должна была в тот день присутствовать, — это не имело особого значения. Николь Сикс, которая почти не знала, почти не помнила умершую, вынуждена была провести полчаса за изнурительными телефонными переговорами, прежде чем ее сумели упросить. Когда-то, много лет назад, покойная нанимала Николь на работу в свою антикварную лавку. Месяц-другой она, будущая жертва убийства, сидела, покуривая, в безвкусном помещении, чем-то похожем на грот, неподалеку от Фулхэмского Бродвея. Потом она с этим покончила. Так случалось и со всеми местами работы Николь, которых она за последнее время сменила великое множество. Она поступала на работу, а затем, после все возрастающего, а затем и переходящего всякие границы числа опозданий, четырехчасовых перерывов на обед и преждевременных уходов, ее сослуживцы приходили к мнению, что она всех подвела (ее в это время никогда не было на месте), и она прекращала ходить туда. Николь всегда знала, когда это произойдет, и выбирала именно этот день, чтобы бросить работу. То обстоятельство, что Николь знала, что все закончится именно таким образом, придавало любой работе, на которую она поступала, неимоверное напряжение — с самой первой недели, первого дня, первого утра… В более отдаленном прошлом она работала корректором в издательстве, официанткой, подававшей коктейли, телефонисткой, крупье, служила в туристическом бюро, была «дамой-киссограммой» (то есть доставляла послания, которые должна была сопровождать поцелуем), моделью, библиотекаршей, архивисткой и актрисой. Что до актрисы, то в этом деле она зашла довольно далеко. Когда ей было чуть за двадцать, она подвизалась в театре с постоянной труппой, затем в Королевском Шекспировском, работала в театре пантомимы, снялась в нескольких телеспектаклях. У нее до сих пор хранился чемодан, полный разного театрального барахла, и несколько видеокассет (богатая бедняжка-малышка, проворная новобрачная, обнаженная гурия, что, доводя зрителей до сумасшествия, проглядывает сквозь клубящийся дым и вуали). Игра служила ей как бы лекарством, хотя драматические роли приводили ее в еще большее смятение. Счастливее всего она чувствовала себя, участвуя в комедиях, фарсах, разного рода капустниках. Самым устойчивым периодом во взрослой ее жизни был год, проведенный в Брайтоне, где она исполняла заглавную роль в «Джеке и бобовом стебле»[6]. Мужская роль, казалось, шла ей на пользу. Она играла Джека в короткой курточке и черных брюках в облипочку, с зачесанными вверх волосами. Немало матерей недоумевали, почему их сыновья являлись домой позеленевшими, почему их как бы лихорадило и они зарывались в свои постели, даже не поужинав. Но затем ее актерский дар сорвался с привязи и перекочевал в настоящую жизнь.

Обернув вокруг живота полотенце, она сидела перед зеркалом, что само по себе, с этой авансценой, изобилующей беспощадными лампами, было напоминанием о театре. Вновь она чувствовала, что спину ее бороздит чей-то враждебный взгляд. Она приступила к работе над своим лицом, как художник, подбирая уместные для похорон краски: черную, бежевую, кроваво-красную. Поднявшись, обернулась к постели и осмотрела свои погребальные одежки, отмечая их явную траурность: даже ее изысканное белье было черным, даже застежки на поясе для чулок были черными, черными. Она распахнула шифоньер, являя на свет божий зеркало в полный рост, и встала к нему боком, прижав распластанную ладонь к животу и чувствуя все то, что в такое мгновение хотела бы почувствовать любая из женщин. Когда она уселась на кровать и наклонилась за первым из черных чулок, телесная память вернула ее к более ранним омовениям, самопроверкам, интимным приготовлениям. Выходные, проведенные за городом с каким-нибудь очередным возлюбленным. Вечером в пятницу, после обильного обеда, сидя в машине, пока они пробирались к шоссе через закоулки Свисс-Коттеджа или плутали по извилистым улочкам Клэпэма и Брикстона, а потом и за ними (там, где Лондон, кажется, ну никак не желает освободить землю, но стремится простереться все дальше и дальше, по всем тем полям, вплоть до самых скал и утесов, вплоть до самой воды), Николь чувствовала какое-то давление в лучших своих трусиках, как будто там происходило нечто противоположное половому акту, как будто там двигалась, формируясь, новая девственная плева, розовая и свежая. К тому времени, как они добирались до Тоттериджа или Тутинга, Николь снова становилась девственницей. С каким смущением оборачивалась она к этому говорливому разочарованию, лепечущему промаху, восседавшему сбоку от нее, положив руки на руль! Поглядев на деревья в сгущающихся сумерках, на церковь, на ошарашенную заблудшую овцу, Николь совсем немного выпивала то ли в отеле, то ли в снятом коттедже, после чего засыпала не оскверненной, сложив руки на груди, словно святая. Погрузившись в угрюмую дремоту, мужчина тем не менее пробуждался, чтобы обнаружить, что не менее половины его туловища обхватывает рот Николь, и послеполуденные часы в субботу всегда были отмечены оргиями решительно во всех областях. Дотянуть же до воскресенья ей почти никогда не удавалось. Как правило, все заканчивалось в субботний вечер: оглушенные и безмолвные, они возвращались вниз по шоссе, или же следовала чудовищно долгая и дорогая поездка в миниатюрном такси, рассчитанном на одного пассажира, или же Николь Сикс, прямая и немигающая, стояла на запруженной народом железнодорожной платформе, держа в руках полный обуви чемодан.

Но давайте-ка внесем во все это ясность: она располагала великой властью — величайшей властью. Все женщины, чьи лица и тела более или менее точно соответствуют современным стандартам, имеют кое-какое представление об этих чарах и об исключительных правах, даваемых ими. В пору своего расцвета, каким бы кратковременным и относительным он ни был, они занимают эротический центр вселенной. Некоторые чувствуют растерянность, другие — что их теснит толпа или даже столпотворение вокруг, но все они там, именно там, в лесу поклонения, в лесу твердокаменных тиков, в лесу размером с целый Китай. А в случае с Николь Сикс обычное половое влечение было преобразовано, фантастическим образом возвышено: оно представало перед ней в виде человеческой любви. Она обладала властной способностью внушать любовь, и сила эта проявлялась почти повсюду. Довести сильного мужчину до слез? Да ерунда, забудьте об этом! Худосочные мозгляки-пацифисты безо всяких церемоний проталкивались сквозь уличные толпы, чтобы быть у ее ног, стоило только ей позвать их. Заядлые семьянины оставляли своих больных детей, чтобы ждать под дождем, стоя под ее окнами. Полуграмотные строители и преуспевающие банкиры присылали ей венки сонетов. Она доводила до нищеты всех альфонсов, кастрировала племенных жеребцов, укладывала в больницу закоренелых сердцеедов. Никогда они уже не были прежними, все они теряли головы. Но дело обстояло так (как оно обстояло?), дело обстояло так, что она вынуждена была принимать эту любовь и отсылать ее обратно, превращенную в нечто противоположное; не просто отвергнутую, но и убитую. Характер определяет судьбу — и Николь знала, где проляжет ее жизненный путь.


Пятнадцатью минутами позже она, одетая для свидания со смертью, вызвала себе черное такси, в ожидании которого выпила пару чашек черного кофе и с жадностью затянулась дымом черной французской сигареты.

В Голгерз-Грин она отпустила такси, и оно укатило навеки. Она знала, что обратно ее подвезут; так всегда бывает на похоронах. Небо над сложенной из красного кирпича сторожкой, в которую она вошла, было, безусловно, достаточно тусклым, чтобы тот, кто вздумал его покинуть, сделал это с полной невозмутимостью. Она, как обычно, опоздала, но на сей раз ее не буравил град блеклых взглядов. Ничуть не пытаясь приглушить свои шаги, она ровной походкой подошла к спинам собравшихся и проскользнула в один из проходов в жидковатой толпе: недостатка в таких проходах там не было. Проститься с умершей женщиной пришло не так уж много народу. Вот, собственно, все, что там имелось: широкие бачки и столь свойственная онанистам бледность старины Теда в поношенном облачении плюс плакальщики-миряне. Николь в равной мере жаждала сигареты и тех строк, что порою доводится слышать: о быстротечной жизни, полной невзгод. Ее всегда особенно занимало — потому-то она и пришла — зрелище, которое являли собой понесшие утрату пожилые люди, и в частности женщины. Несчастные овцы, овцы ошеломленные (их ошеломляла даже простая природа)… На них всегда можно положиться как на профессиональных плакальщиц, но на деле они слишком уж хороши, слишком уж рьяны — с этими своими волосиками, напоминающими грязные перья, с этими болезненными содроганиями от жестокого горя, от себялюбивого ужаса… Николь зевнула. Все вокруг нее было выдержано в едином стиле — и бюсты, и пластинки с выгравированными на них фамилиями, и весь персонал, что сперва разжигал огонь в печи, а затем гасил его. Она едва обратила внимание на то, как осторожно вкатили гроб, — она-то знала, что он пуст, что тело уже обращено в прах огнем пожирающим.

Затем, уже на площадке, откуда все расходились (и где над набухшей от воды травой тяжело и под каким-то странным углом пролетел черный грач), Николь Сикс, которая выглядела очень-очень славно, да и говорила нисколько не хуже, разъяснила различным заинтересованным лицам, кто она такая и что там, собственно, делала. Стариков немного утешило то, что относительно молодая женщина преисполнена такой жалости. Она обозревала всю компанию взглядом, предостерегающим от дальнейших расспросов, словно слегка внутренне недоумевая от некоего разочарования. На стоянке несколько человек предложили подвезти ее, куда требуется, и она приняла одно из предложений — более или менее наобум.

Водитель, оказавшийся зятем брата умершей женщины, высадил ее на Портобелло-роуд, как она и просила. Николь премило распрощалась с ним и его семейством, протягивая каждому обтянутую перчаткой руку и принимая от них слова благодарности и признательности за то, что присутствовала на похоронах. Поправляя свою вуаль, она долго слышала их речи и после того, как машина скрылась вдали. Какая милая девушка. И как хорошо с ее стороны, что она явилась на кладбище. Что за кожа! А эти волосы! Всю обратную дорогу Николь думала о том, как эффектно смотрелась бы сигарета, белая и округлая, между ее пальцами в черных перчатках. Но сигарет у нее больше не было — по дороге в Голдерз-Грин она все их прикончила, накурившись чуть ли не до одурения. Теперь, продвигаясь по Портобелло-роуд, она наткнулась на паб, название которого показалось ей привлекательным. Ниже на рисованной дверной вывеске значилось: «ТВ И ДАРТС», — а к вывеске этой был пришпилен кусок картона, на котором возвещалось: «А ТАКЖЕ ПИНБОЛ». Все небеса Лондона, казалось, собрались прямо у нее над головой, готовые разразиться громом…

Она вошла в «Черный Крест». Вошла в паб, в его полумрак, и, как только дверь за ней закрылась, почувствовала, что сердца у всех присутствующих пропустили один удар. Но этого она и ждала. В самом деле, дурным оказался бы такой день (но этот день в ее жизни никогда не наступит), когда она вошла бы в полное мужчин помещение, в такое вот битком набитое заведение — и никто не обернулся бы на нее, никто бы не охнул или не стал бы перешептываться с приятелями. Она прошествовала прямо к бару, обеими руками, как невеста, подняла вуаль, обозрела главных действующих лиц этой сцены — и тотчас же поняла (с болью, с задержкой дыхания, какие случаются у беременных, с неистово хлынувшим узнаванием), что вот, она нашла его, своего убийцу.


Вернувшись наконец в свою квартиру, Николь разложила на круглом столе все свои дневники. Сделала запись, необычайно живую и подробную: последнюю запись. Тетради, которыми она пользовалась, были из Италии, на их обложках красовались латинские изречения… Теперь они свое отслужили, и она раздумывала, как ими распорядиться. Повествование не было окончено, но жизнь — уже была. Она уложила тетради в стопку и потянулась за лентой… «Я нашла его. Я нашла его в заведении под названием „Черный Крест“, что на Портобелло-роуд».

Думается, не кто иной, как Анри де Монтерлан сказал когда-то, что счастье пишет белыми чернилами: оно ничем не проявляет себя на исписанной странице. Все мы это знаем. Письмо с заграничной маркой, в котором говорится об отличной погоде, превосходном питании и не вызывающем никаких нареканий жилье, далеко не так забавно читать (или писать), как письмо, в котором сообщается о прогнивших шале, дизентерии и беспрестанной мороси. Кто, кроме Толстого, сумел в выгодном свете представить на своих страницах счастье? Когда я примусь за третью главу, за Гая Клинча, мне придется поступить так же… ну, скажем, не со счастьем, но с добродетелью. Это уж в любом случае. И — ох, как же это будет нелегко…


В то мгновение, когда Кит Талант увидел Николь Сикс, он уронил третий свой дротик. И выругался. Этот тридцатидвухграммовый вольфрамовый снаряд с треугольным наконечником проткнул ему большой палец ноги… Мне казалось, что здесь я мог бы как следует поиграть словами. Дротик Купидона — или что-то наподобие. Стрела желания? Но Николь Сикс вызвала в Ките Таланте не желание. То есть не главным образом. Я бы сказал, что на первом месте были жадность и страх. Разоряясь возле стола для пинбола, Гай Клинч, вдруг оцепенев, не успел нанести удара: слышно было, как шар укатился в желоб. Затем настала тишина.

Когда разворачивалась вся эта сцена, я, как говорится, полностью стушевался. Я, конечно, не имел никакого представления, что именно разворачивается передо мной. Никакого представления? Ну, может, что-то вроде намека. Это мгновение в пабе, это долгое мгновение… я собираюсь возвращаться к нему снова и снова. Примостившись у края стойки, я был заинтригован чисто по-обывательски — но заинтригован весьма и весьма основательно. В каждом пабе есть свой герой, своя суперзвезда, свой чемпион, и Кит-то как раз и был рыцарем «Черного Креста»: он должен был выступить вперед и разобраться с этой великолепной залетной пташкой. Он должен был сделать это ради всех парней: ради Уэйна, Дина, Дуана, ради Норвиса и Шекспира, ради Ужастика, ради бармена Годфри, ради Ходока Берка, ради Басима и Мэнджита, ради Богдана, Мацека и Збигнева.

Кит действовал во имя мужественности. Еще, конечно, он действовал во имя своего класса. Классовость! Да, вот она, тут как тут. Ужасающе живучая сила, которой наплевать на все исторические катаклизмы. Что случилось с этой древней, с этой дремучей туфтой? Классовая система попросту не ведает, когда ей суждено окочуриться. Полагаю, даже ядерное самоубийство не оставит на ней и малой зазубрины. Ползая по пропитанному йодом раздолбанному сортиру, который когда-то был Англией, людишки, как и прежде, будут раздумывать о разнице в выговоре, о прическах, о женских именах, о том, как правильнее сказать — «софа» или «диван», и о том, как надлежит есть жареную рыбу в приличном обществе. Ну, скажите-ка, как? С головы начинать или с хвоста? Классовость никогда не тревожила Кита; он никогда не думал о ней «как таковой»; будучи частью давно отошедших времен, она его ничем не доставала. Воображаю, как бы он удивился, скажи я ему, что именно классовость отравляла ему каждое утро, когда он пробуждался ото сна. Во всяком случае, из-за склонности к сублимации или чего-то еще, как раз классовость заставила Кита привлечь третье действующее лицо к своим отношениям с Николь Сикс. Как раз она заставила его привлечь Гая Клинча. А может, это сделала будущая убиенная. Может, он был ей нужен. Может, он был нужен им обоим — как мотору нужно горючее.

Был ли он нужен мне? Да. Ясное дело. Гай был необходим мне так же, как и двое других.


Я покинул «Черный Крест» около четырех. То был третий раз, когда я его посетил. Мне требовалось общество, и, хотя от большей части тамошней публики волосы вставали дыбом, я, благодаря опеке Кита, вполне преуспевал среди нее. Он представил меня и полякам, и черным братьям — точнее, устроил мне своего рода смотрины. Потом сыграл со мной партию в пул. Показал, как можно одурачить «фруктового магната»[7]. Я купил целую кучу напитков и вынес немало не знающей удержу лести, которую заслужил своими апельсиновыми соками, содовыми да кока-колами. И даже, рискнув поставить жизнь на карту, отведал пирога со свининой.

До сих пор там была всего лишь одна настоящая драка. Невообразимое мельтешение ударов: то кулаками, а то и головами. Под конец Кит несколько раз старательно лягнул в избранные места тело, упавшее и застрявшее в дверном проеме мужской уборной, после чего подошел к стойке, отхлебнул пива — и вернулся, чтобы еще чуток позабавиться на тот же манер. Как выяснилось, преступление мерзавца состояло в том, что он изгадил несколько дротиков Дина. После того, как приехала и снова уехала «скорая помощь», Кит утихомирился.

— Что угодно, только не порть человеку дротики, — все повторял он, качая головой и едва ли не плача. То один, то другой угощал его бренди. — Нельзя же так… все, что угодно, только не дротики.

Я покинул «Черный Крест» около четырех. Отправился на ту самую квартиру и уселся за стол то ли в приемной, то ли в кабинете, то ли в библиотеке Марка Эспри. По правде сказать, больше всего эта комната с эркерами напоминала хранилище трофеев. По правде сказать, вся эта чертова квартирка больше всего напоминала хранилище трофеев. Проходя из гостиной в спальню (и думая обо всех этих надписанных фотографиях да эротических эстампах), удивляешься, почему он попросту не приколотил на стены всю галактику цыпочек в набедренных шнурках… Здесь же все иначе. Здесь тебя окружают кубки и почетные ленты, Тони и Гугги, ценные подарки и обрамленные грамоты. Марку Эспри, в равной мере ценимому и лелеемому критикой, прессой и академическим миром, присвоены всевозможные почетные степени; укрепленные картоном четырехугольные шапочки — знак того, что он член того и сего, пятого и десятого; три разные мантии — от Оксфорда, Кембриджа и Колледжа Святой Троицы, что в Дублине. Мне приходится смотреть на его книги, которых здесь великое множество. Изданий не счесть, равно как и языков, на которые они переведены. Венгерский. Японский.

Я покинул «Черный Крест» около четырех. Вернулся в квартиру и сидел, думая о том, почему я просто-таки не в силах этого сделать, почему я просто-таки не могу ничего написать, почему я просто-таки не могу ничего сочинить, измыслить. Потом я увидел ее.

Из эркерных окон кабинета-библиотеки Марка Эспри виден был небольшой скверик через дорогу, размером примерно с автостоянку; там была пара жидковатых клумб, где росли низкорослые, так называемые «невестины» цветы, и деревянная скамья, на которой порой сиживали и, казалось, трепетали на ветру пришельцы из стародавних времен. На зеленом этом участке, что достойно всяческого сожаления и вообще неудовольствия (как только это терпит Эспри?), есть также и мусорная куча: ничего, конечно, особо оскорбительного — ни тебе компоста, ни разбитых корыт, ни контейнеров из-под мебели, только лишь избранные ненужные вещицы: журналы, старые игрушки, кроссовки, чайник… Весьма характерно для Лондона: любое зеленое насаждение словно бы само притягивает к себе груды хлама. Скажем, проволочные цилиндры, которые ставят для защиты молодых деревьев, слегка напоминают контейнеры, так что народ втискивает туда банки из-под пива, использованные салфетки и вчерашние газеты. Во времена массовой дезориентации и обеспокоенности… Но к этому можно вернуться и позже. Продолжим-ка наше повествование. Там, в сквере, была девушка: Николь, та, чье предначертанье — быть убитой.

Я сидел за огромным столом Марка Эспри — и даже, может быть, заламывал руки. Господи, за что мне эти путы! За что я вот уже двадцать лет так страдаю, за что это постоянное разочарование из-за не-писания — может быть, обостренное (признаю такую вероятность) наглядными и множественными свидетельствами успехов Марка Эспри на этом поприще. Меня кольнуло в самое сердце, когда я ее увидел: этакий мягкий удар изнутри. Она все еще была в траурном одеянии, в шляпке с вуалью. В руках, обтянутых черными перчатками, она несла что-то массивное, перевязанное красной лентой; она очень тесно прижимала к себе этот груз, как будто чтобы успокоить его, как ребенка. Затем она подняла вуаль, и я увидел ее лицо. Она выглядела так… драматично. Она выглядела, как в рекламе выглядит какая-нибудь красотка-вамп как раз перед тем, как из задницы вертолета или субмарины посыплются кубики ароматических солей для ванны или там шоколадки. Видела ли она меня теперь, когда за ее спиной полыхало низкое солнце? Мне это невдомек, но я уверен: уж Николь-то знает. Она-то уж знает все насчет того, как воздействует свет на окна. Она-то знает, как выйти сухой из воды, совершая адюльтеры, чудовищные предательства даже и в совершенно не зашторенной комнате…

Николь повернулась, постояла в нерешительности, затем собралась с духом. Она бросила свою ношу в мусор и, обхватив себя за плечи скрещенными руками, быстрой походкой пошла прочь.

Минут пять или около того — время необычайно растянулось — я выжидал. Потом бросился вниз и подобрал предназначенный мне судьбою подарок. Не ведая, что именно мне досталось, я уселся на скамью и развязал узел, на который была завязана лента. Восхитительно четкий женский почерк, хаос, угрожающий ум. Я так и вспыхнул — как будто меня застали за разглядыванием порнографии. Подняв взгляд, я увидел метрах в десяти половину лица и фигуры Николь; остальное закрывал ствол молодого деревца, но она не пряталась, а глядела мне прямо в глаза. Ее неотрывный взор выражал только ясность, величайшую ясность. Жест, который я сделал непроизвольно, означал готовность вернуть то, что было у меня в руках. Но мгновение спустя она уже быстро шагала прочь под скрученными ветвями деревьев.


Боже, как бы я хотел суметь воспроизвести голос Кита! Эти его по-злодейски выделяемые «т»… Краткий гортанный взрыв, как будто первая наносекунда кашля или отхаркивания, сопровождают у него твердый «к». Когда он говорит «хаотичный», а он употребляет это словцо довольно часто, то это звучит как трещотка гремучей змеи. «Месяц» выходит у него как «месис». Порой он говорит «тритически», желая сказать «теоретически». А само слово «говорит» звучит у него то как «горит», то вообще как «грит». Вы могли бы расстаться с Китом Талантом, унося с собой впечатление, что ему полтора годика от роду.

Вообще-то мне следовало бы согласовать весь текст с возрастами моих персонажей. Ведь поначалу я полагал, что Гаю Клинчу около двадцати семи. Оказалось, ему тридцать пять. Киту Таланту я дал бы около сорока двух. Ему двадцать девять. Мне казалось, что Николь Сикс… Нет, я уже знаю, сколько ей. Николь Сикс — тридцать четыре. Боюсь я за них, моих молоденьких…

А время между тем все вершит свою нескончаемую работу, заставляя каждого на свете выглядеть и чувствовать себя как последнее дерьмо. Вы уловили мою мысль? Повторяю: время между тем все вершит свою нескончаемую, испокон веков творящуюся работу, заставляя каждого на свете выглядеть как последнее дерьмо, да и чувствовать себя так же.


Глава 3. Контрастный фон

<p>Глава 3. Контрастный фон</p>

Гай Клинч был славным парнем — милым, во всяком случае. Он ни в чем не нуждался, но ему недоставало… всего. Он располагал несметными деньгами, отменным здоровьем, привлекательной внешностью, великолепным ростом, причудливо-оригинальным умом — но в нем не было ни капли жизни. Он весь был как широко распахнутое окно. Женат он был на Хоуп Клинч — весьма развитой, хозяйственной (дом их был настоящим шедевром) американке, к тому же богатой; кроме того, их связывала неоспоримая сила — ребенок… Но когда он просыпался утром, вокруг него не было — не было жизни. Была одна только безжизненность.

Счастливейшим периодом в пятнадцатилетнем браке Гая были месяцы беременности Хоуп, относительно недавняя интерлюдия. Тогда она весьма любезно отсекла пятьдесят процентов своего «ай-кью», и какое-то время Гай мог общаться с нею на одном интеллектуальном уровне. Разговоры неожиданно зашли о домашних усовершенствованиях, о детских именах, о переделках в детской, о розовых нарядах для девочек и голубых — для мальчиков; возобладал этот нежный материализм, в котором все имеет свой смысл. Дом, никогда полностью не свободный от строителей, теперь просто-таки кишел ими — орущими, ругающимися, топочущими. Гай и Хоуп переживали пору торжества гормонов. Гормонов штор, гормонов ковров. Тошнота у нее миновала, возникло прямо-таки вожделение к картофельному пюре. Потом проявился гормон шитья — краткая страсть к заплаткам, к иголке и ниткам. Видя ее объемы, парни за прилавками на Портобелло-роуд (и, возможно, Кит Талант в их числе) зазывали ее к себе, говоря сурово и повелительно: «Ступай-ка сюда, милочка. У меня найдется барахло, что тебе подойдет». И Хоуп, бывало, рылась во влажных картонных коробках, достигая самого их дна — обрезы атласа, лоскуты вельвета. На восьмом месяце, когда мебель пустилась плясать по всему их дому, а Хоуп, отмеченная царственной полнотой, этакая налитая матрона, восседала перед телевизором, латая и штопая (и порой говоря: «А что это я такое делаю?»), Гай, скребя себе голову, исследовал свои чувства и бормотал (отнюдь не имея в виду ребенка): «Скоро уже… скоро это наступит».

Как он мечтал о маленькой девочке! В том, что жена его оказалась в разреженном мерцании ламп частной клиники, самой дорогой, какую только они сумели найти (Хоуп не доверяла медицинскому обслуживанию, запросы которого простирались менее чем на четыре цифры: она обожала украшенные завитками накладные, где торжественно перечислялось бы по пунктам решительно все — вплоть до каждой бумажной салфетки или кусочка поджаренного хлеба; у нее не было времени на изучение основ заключения медицинских контрактов и всех безумных водоворотов государственного здравоохранения), была и заслуга Гая — он отработал свою долю по части вынюхивания, подкрадывания, приставания к титулованным специалистам, которые либо уже уходили со званых обедов, либо попадались ему на пути к полю для гольфа. Девочка, девочка, просто-напросто обычная маленькая девочка — Мэри, Энн, Джейн. «Родилась девочка, — ему так и слышалось, как он говорит это по телефону (кому именно, он не знал). — Пять фунтов двенадцать унций[8]. Да, девочка. Чуть-чуть не дотягивает до шести фунтов». Он хотел оставаться с женой на протяжении всех родов, но Хоуп, как и акушерки, запретила ему присутствовать при схватках — по причине, обозначенной серьезно, но никак не объясненной, — дескать, из-за половой гордости.

Ребенок появился на свет через тридцать шесть часов, в четыре утра. Весил он под стоун[9]*. Гаю позволили ненадолго зайти в палату Хоуп. Когда он теперь вспоминает об этом, ему представляется такой образ: мать и сын утирают слезы, и на лицах у обоих злорадные ухмылки, как будто они приходят в себя после восхитительно-неразумной шалости, чего-то вроде сражения за пиццу. Там присутствовали и два приглашенных специалиста. Один усердно рассматривал, что там у Хоуп между ног, говоря: «Да-а, сразу и не поймешь, что тут к чему». Другой, не веря собственным глазам, все обмерял голову младенца. О, маленький мальчик был совершенен во всех отношениях. И он был чудовищем.

У Гая Клинча было все. Собственно, у него было все в двойном количестве. Два автомобиля, два дома, две облаченных в униформу нянечки, два обеденных фрака (шелк и кашемир), две графитовых теннисных ракетки — и проч., и проч. Но у него был только один ребенок и только одна женщина. После рождения Мармадюка все переменилось. Для того, чтобы заново вдохновиться, он перечитал такие книги, как «Эгоист», и «Чувствительный отец», и даже работы Уоллхейма, посвященные творчеству Энгра. Детские книжки, как и специальная литература, подготовили его к переменам. Но ничто на свете не могло подготовить ни его, ни кого-либо еще к Мармадюку… Всемирно известные педиатры восхищались его гиперактивностью и, подобно волхвам, поклонялись его дару испытывать колики. Каждые полчаса Мармадюк с шумом опустошал воспаленные груди матери; довольно часто он недолго дремал около полуночи; все же остальное время проводил в нескончаемых воплях. Одним лишь несчастным родителям, да пыточных дел мастерам, да привратникам массовых казней приходится выносить столько звуков, порожденных человеческим страданием. Когда дела пошли на лад, а они пошли, хотя лишь временно (ибо Мармадюк, уже слегка похрипывающий от астмы, вскоре весь был расписан экземой), Хоуп по-прежнему бòльшую часть времени проводила в постели: с Мармадюком или без него, но никогда — с Гаем. Всю ночь он лежал полностью одетым, чтобы быть готовым к любому бедствию, в одной из двух гостевых комнат, размышляя о том, почему его жизнь неожиданно превратилась в такой захватывающий, такой закрученный фильм ужасов (возможно, в декорациях времен Регентства). Его обыкновение носиться по комнатам на манер локомотива сменилось ходьбой на цыпочках. Когда Хоуп произносила: «Гай?» — и он отзывался: «Да?» — то на это не следовало никакого ответа, ибо теперь его имя означало «Иди сюда». Он являлся, выполнял ее поручение и снова исчезал. Да, вот еще что: теперь, когда Хоуп что-то требовалось, то уже первый ее зов звучал как второй, а второй, соответственно, как девятый. Все реже и реже пытался Гай взять младенца на руки (под недоверчивым присмотром либо нянечки, либо ночной сиделки, либо кого-то еще из высокооплачиваемых обожательниц Мармадюка), произнося довольно застенчиво: «Привет, человечек». Мармадюк какое-то время выжидал, как бы обозревая свои возможности, после чего заискивающее лицо Гая всегда словно бы каким-то непостижимым образом притягивало к себе какую-нибудь пакость: то болезненный тычок пальцем в глаз, то фонтан рвоты, то яростное царапанье ногтями, похожими на грабли, то, на худой конец, взрывоподобный чих. Как-то раз Гай поразился возникшему у него подозрению, что Хоуп нарочно не стрижет мальчику ногти: чтобы тот наносил отцу возможно больший урон, тем самым отталкивая его от себя. Лицо у него, конечно же, было исполосовано шрамами, и порой он выглядел как решительный, но бесталанный сексуальный маньяк. Он чувствовал себя лишним. Ни встреч, ни свиданий — ничего такого он не знал.

Вот, значит, как: всего у него было в двойном количестве, за исключением губ, грудей, скрещений рук, скрещений ног — той самой близости, что способна укрыть двоих подобно шатру. Но все это было как бы понарошку. То, что должно было, как он полагал, к нему явиться, просто отодвинулось чуть дальше. Поэтому жизнь могла хлынуть на него — и в него — в любое из мгновений. Он весь был распахнут настежь.


После рождения сына Гай и Хоуп дважды выезжали за границу: так им посоветовал доктор (их доктор, не Мармадюка). Они оставили его на попечении пяти нянек и вдобавок отряда еще более высокооплачиваемых медицинских коммандос. Очень странно было думать о том, что вот, он где-то вдали; Гай полностью разделял ужас Хоуп, когда такси мчало их в Хитроу. Страх постепенно утих — с течением времени и благодаря получасовым телефонным переговорам. Но внутренний слух оставался настроенным на детское горе. Стоило хорошенько прислушаться — и все вокруг начинало звучать как плач ребенка.

В первый раз они побывали в Венеции. Стоял февраль, все было окутано дымкой, кругом виднелась лишь холодная неспокойная вода, и — чудо из чудес — не было ни единого автомобиля. Никогда прежде Гай не чувствовал такой близости к солнцу — ему казалось, что теперь он как бы живет в облаке, в море облаков высоко над землей. Но часто по утрам все было мрачным — и настроение, и небо (сырое, влажное, недужное); сильнее всего подобные утра чувствовались в еврейском квартале, где воздух помнил о погромах, о пытках — и не оглашался голосами туристов. Или же под каким-нибудь мостом: нижняя сторона его покрыта пятнами сырости, и время от времени на более темном фоне на мгновение можно различить бледные огоньки, потрескивающие, как заряды статического электричества… Или еще: затерявшись, как в китайской шкатулке, в скопище мраморных красавцев, где можно уподобить себя шекспировским влюбленным — до тех пор, пока из окна какого-нибудь офиса поодаль не раздастся омерзительный чих, затем звук, с которым нос торопливо опорожняется в платок, а потом — снова скучное тарахтенье пишущей машинки или арифмометра.

На пятый день солнце прорвалось снова, непреклонно и непобедимо. Взявшись за руки, они шли вдоль Цаттере — в кафе, где повадились перекусывать между завтраком и обедом. Свет, торжествуя, резвился на воде, и солнце, подобно торпеде, устремлялось в каждую пару человеческих глаз. Гай взглянул вверх: небо говорило ему о Возрождении, о венецианском стиле… Он сказал:

— Слушай, мне только что пришла в голову отличная, по-моему, мысль. Прямо-таки просится, чтоб выразить ее стихами. — Он прочистил горло. — Ну, типа:

Солнце, солнце… живописец! Как легка его рука — Словно putti[10], облака Предстают, над миром высясь!

Они зашагали дальше. Овальное лицо Хоуп выражало решимость. Слюнки у нее так и текли от предвкушения — сейчас она с наслаждением вонзит челюсти в горячий сандвич с сыром и ветчиной, а затем, прихлебывая кофе со сливками, будет перелистывать крошечный американский путеводитель или свою записную книжку.

— Ну, у меня, конечно, это вышло хреново, — пробормотал Гай. — Ох ты, боже ты мой!

Дорогу им внезапно преградила целая толпа осматривающих достопримечательности туристов. Пробираясь сквозь нее, они разъединились, и Хоуп оказалась впереди. Гай поспешил ее догнать.

— Чертовы туристы, — сказал он.

— Не причитай. Что за идиотство? Сам-то ты кто, по-твоему?

— Да, но…

— «Но, но…» Ничего не «но».

Гай приостановился. Повернувшись к воде, он вытягивал шею то так, то этак, ощущая какую-то смутную горесть. Хоуп ждала, прикрыв глаза и приняв вид великомученицы.

— Погоди, Хоуп, — сказал он. — Взгляни, прошу тебя. Когда я поворачиваю голову, солнце в воде тоже перемещается. Мои глаза значат для воды так же много, как и солнце.

— …Capisco![11] — выдохнула Хоуп.

— Но это значит, что солнце в воде для каждого разное. Не найдется двоих людей, которые видели бы одно и то же, — продолжал он, огорошенный и огорченный этим открытием.

— Я! Хочу! Сандвич!

И она отправилась дальше. Гай замешкался, заламывая руки и бормоча:

— Но ведь тогда это все безнадежно. Как ты думаешь? Это… совершенно безнадежно.

Те же слова Гай шептал и ночью в отеле. Он продолжал их шептать даже после возвращения в Лондон; шептал их и теперь, прячась от мира в краткой, крошечной, как собачья конура, дремоте; шептал за секунду до того, как его будил, отвешивая увесистую затрещину, Мармадюк:

— Но тогда же все безнадежно… А, Хоуп? В высшей степени безнадежно[12]*.


Пребывавший в превосходном настроении во время их отсутствия, сам весь розовый (от доброго здравия) в голубом своем мальчишеском облачении, Мармадюк драматично расхворался через несколько часов после их приезда. Не отдавая предпочтения чему-либо одному, он позволял плескаться и резвиться в себе всем вирусам, всем микробам и палочкам, какие только могла предложить та ранняя весна. Оправившись от свинки, он тут же катастрофически съехал, словно в кювет, во взрывной, необычайно жестокий коклюш. Один яростный грипп сменялся другим в прекрасно слаженной эстафете. Теперь врачи приходили к нему без вызовов и не требуя платы, просто из острого профессионального интереса. И вдруг, по не совсем ясной причине (сэр Оливер даже просил разрешения написать об этом статью), здоровье Мармадюка решительным образом улучшилось. Серьезно, казалось, что он сбросил с себя склонность к болезням, как старую кожу или какой-то ставший ненужным придаток. Из кокона, который постоянно лихорадило, из прежнего Мармадюка выскочил этакий мускулистый вундеркинд: глаза у него были ясными, язык — розовым, а сам он (как выяснилось) был неизменно и низменно склонен ко всякого рода гадостям. Перемена эта случилась совершенно неожиданно. В один прекрасный день Гай и Хоуп вышли из дому, где на кухонном полу оставались слюни и рвота давно уже ставшего привычным гастроэнтерологического кошмара; вернувшись же, они застали Мармадюка расхаживающим по гостиной, руки в брюки, под взорами лишившихся дара речи нянечек. Он никогда в жизни не ползал. Вместо того, чтобы тратить время на столь пустое занятие, он, как видно, додумался до того, что сможет принести гораздо больше вреда, а значит, гораздо лучше повеселиться, если будет пребывать в пиковой, как говорится, форме. Первым делом он решил обходиться даже без краткого сна в районе полуночи. Клинчи наняли дополнительную помощь — по крайней мере, попытались. Больной и хилый младенец — это одно дело, а здоровенный и злобный парень, освоивший ходьбу, — совершенно другое. До сих пор Гай и Хоуп — как по отношению друг к другу, так и по отношению к ребенку — строили свою жизнь по большей части на парамедицинской основе. После того, как у Мармадюка случился, если можно так выразиться, ренессанс, основа стала — ну, не сказать, что парамилитаристской. Правильнее было бы сказать — просто милитаристской. Единственными, кто мог выдержать с Мармадюком больше часа-другого, были мужики-санитары, уволенные из сумасшедших домов. Вокруг дома теперь всегда торчал как бы «летучий отряд», состоящий из дородных и ко всему привычных дядечек, да кучка исцарапанных нянечек и приживалок. С изумлением, но без горечи Гай подсчитал, что Мармадюк, которому теперь шел девятый месяц, обошелся ему уже в четверть миллиона фунтов… Они уехали снова.

На сей раз они полетели первым классом в Мадрид, трое суток провели в «Ритце», а затем взяли напрокат машину и двинулись на юг. Машина казалась достаточно мощной, роскошно выглядела — ну и, конечно, цену за нее заломили соответственную. (Хоуп, плюс ко всему, настояла на страховании. Гай тщательно изучил этот документ, украшенный золотым обрезом: за ними обязывались выслать самолет почти по любому мыслимому поводу.) Но когда они мчались, да, когда они мчались, блистая в свете заката, через негустые леса, что протянулись вдоль южного побережья полуострова, машину их то ли вдруг повело в сторону, то ли подбросило, и сильнейший толчок, казалось, разобрал весь двигатель на составные части: что там — маслопровод? кривошипная головка шатуна? Да бог его знает. Так или иначе, было ясно, что теперь их машина — всего лишь достояние истории. К полуночи Гай был уже не в силах ее толкать. Они увидели какие-то огоньки: не многочисленные и не яркие.

Клинчи нашли приют под крышей отнюдь не изысканного трактира. Бесстыдно голая спираль лампочки, туалетная сырость, сомнительной свежести постель, — все это заставило Хоуп разразиться слезами, не дождавшись даже, пока сеньора выйдет из отведенной им комнаты. Всю ночь Гай лежал рядом со своей одурманенной снотворным женой и слушал. Около пяти утра, очнувшись после краткой дремоты — такой же краткой, какая только и случалась у Мармадюка, — он обнаружил, что пятничный разгул в баре, сопровождаемый контрапунктом музыкального и игрального автоматов, пошел на убыль, уступая разнородным звукам, доносившимся со двора, — отсюда хрю-хрю, оттуда уф-уф, здесь блеяние, там мычание, плюс ко всему повсеместное звяканье: дзинь-дзинь. Хуже или ближе всего прочего был полоумный горнист-петух, тенором отвечавший соседским альтам, вновь и вновь играя сотрясающую стены побудку. «Кукареку», решил Гай, есть не что иное, как величайший в мире эвфемизм. В семь часов, после особо невыносимого сольного выступления этого тенора (как если бы он торжественно возвещал долгожданный выход некоего петуха-императора), Хоуп рывком приподнялась на постели, скороговоркой пробормотала пару грязных ругательств, приняла валиум, нацепила маску для глаз и завалилась снова, едва ли не прижимаясь лицом к коленям. Гай слабо улыбнулся. Было время, когда в очертаниях своей спящей жены он мог различить любовь; он был способен различить любовь даже в контурах одеял, которыми она была укрыта…

Он вышел наружу, во двор. Петух, этакий гротескный gallo, стоял посреди курятника — ну да, так и есть, в нескольких дюймах от их изголовья — и глазел на него с чудовищной помпезностью, уверенный в неоспоримости своих петушиных прав и привилегий. Гай тоже уставился на него, медленно покачивая головой. Тут же, посреди всей грязи и пыли, бродили куры, безмолвно и безропотно поддерживая своего повелителя. Что же до пары свиней, то даже по меркам этого двора они были настоящими йэху. Овчарка-подросток темного окраса дремала, забравшись в поваленную наземь старую бочку из-под масла. Почуяв чье-то присутствие, собака вдруг встрепенулась, просыпаясь, выгнулась, потянулась (длинная ее челюсть, похожая на капкан, вся была облеплена присохшим песком) и двинулась по направлению к нему с заразительным дружелюбием. Да это ж сука, подумал он, к тому же еще и на привязи. Когда он подошел, чтобы ее погладить, их, казалось, так и сплело, так и переплело между собой это самое собачье дружелюбие, подпрыгивающее и виляющее хвостом.

Области, ставшие в последнее время процветающими, смутно вырисовывались в пастельной мазне пейзажа, простираясь к востоку и западу; то же место, куда их занесло, оставалось настоящим захолустьем, и виной тому был непрекращающийся ветер. Продувая его насквозь, ветер обкрадывал его, доводя до полного обнищания. Как и петух, горланивший что было мочи, ветер лишь исполнял свое ветряное дело, ничуть не заботясь о последствиях. Прогретый воздух непрестанно взвивался вверх, и все пространство заполнялось воздухом прохладным, ну и вот: песчаный этот — можно даже сказать, наждачный — берег все время что-то разрывало и дергало, как лихорадочно дергают заевшую застежку-молнию. Гай, в одних лишь теннисных шортах, спустился с крыльца и, миновав машину (которая ускользнула от его взгляда), подошел к обглоданной, изорванной в клочья лужайке. Мотоцикл, измученный ослик, запряженный в повозку — и ничего более. Небо тоже было пустым, продутым начисто — этакий немигающий континент голубизны. Ниже по берегу ветер принялся обрабатывать ему икры, словно промышленная пескоструйная установка. Гай достиг-таки влажной и потому затвердевшей полоски песка у самого края воды и оглядел сморщенное, как будто измятое море. Встретило оно его неприветливо, негостеприимно. Чувствуя в себе не больше задора, чем уныния, чувствуя себя не ближе к жизни, чем к смерти, чувствуя себя на все свои тридцать пять, Гай упрямо шел дальше, в воду, и лишь чуть моргнул, когда она достигла уровня мошонки. Казалось, что это вода съежилась и отпрянула, испытывая отвращение к человеческому прикосновению, когда он вторгся в нее, спустившись по пологому дну, глубоко вздохнул и погрузился в морские объятия, — в объятия, даруемые пловцу… Двадцатью минутами позже, когда он поднимался по пляжу обратно, ветер швырял в него все, чем только располагал, и песок со свирепой радостью отыскивал его глаза, зубы и безволосый срединный желобок его грудной клетки. В сотне метрах от дороги Гай приостановился и вообразил, как он сдается всему этому (меня же не станет когда-то?), опускается на колени, а затем валится, согнутый, набок под ударами ледяной воздушной картечи.

В пробуждающемся трактире он встал в очередь за кофе. Дочери хозяев мыли полы; двое мужчин громко переговаривались через весь полутемный зал. Гай, босой, стоял выпрямившись, его кожа и волосы поблескивали от бесчисленных мелких песчинок. Озабоченная поисками добротного мужика женщина, взгляни она на него краем глаза, могла бы найти, что у Гая Клинча прекрасное сложение, классическая лепка лица и превосходное здоровье; однако во всех этих его очевидных достоинствах было что-то бесцельное, бессмысленное: казалось, что они даром растрачены на него. Гай это знал. Антонио, приземистый толстячок с волосатыми плечами, привалившийся к дверному косяку, слегка касаясь рукой своего круглого брюха, — и самодовольно думавший о своих кроваво-красных плавках, о том, как превосходно они изукрашены шнурками и кисточками там, в области промежности, — не обратил на Гая никакого внимания, никакого. А орудующие швабрами хозяйские дочки думали об одном только Антонио, беззаботном, пьяном, погоняющем осла Антонио — и о его кроваво-красном топырящемся мешочке… Гай вышел на дребезжащую терраску, где выпил превосходно сваренный кофе и съел несколько кусков хлеба, политых оливковым маслом. Потом он отнес поднос Хоуп, которая уже содрала с глаз маску, но все еще не открыла их.

— Ну что, ты уже что-нибудь предпринял?

— Да нет, я плавал, — сказал он. — Между прочим, сегодня мой день рожденья.

— …Поздравляю.

— Кстати, здесь есть один парень, Антонио, который довольно умело орудует гаечным ключом.

— Да ну! Гай, ведь машина-то совсем сдохла.

Несколькими минутами раньше, когда он стоял на дребезжащей терраске, случилось нечто очень забавное. Услышав где-то не очень далеко ритмичное всхлипывание, Гай схватился руками за виски, как бы желая остановить, заморозить мысль, закрутившуюся у него в мозгу (а он не был к ним склонен, он не питал никакой склонности к порнографическим мыслям). Мысль была вот какая: обнаженную, широко раскинувшую ноги Хоуп грубо пользует неутомимый Антонио… Он взял свой последний кусок хлеба, вышел во двор и предложил его обитающей в бочке собаке. (По дороге он также еще раз бросил недоверчивый взгляд на того самого петуха, на полоумного gallo.) Собака ритмично поскуливала, но не выказала никакого аппетита. Грязная, с добродушной мордой, эта сука хотела просто играть, возиться, брататься — и все время опрокидывалась наземь, когда бросалась вперед, но ее удерживала привязь. Длина этой грязной веревки — всего-то шесть футов — огорчила Гая так, как никогда до того не огорчали его жестокость и беспечность, свойственные испанцам. В этом дворе, на побережье, исхлестанном ветром, где вдоволь и задаром имелся один только необъятный простор, — собаке от него не доставалось и крохи. Бедная, и еще раз бедная, вдвое, втрое, экспоненциально бедная зверина! Я нашел то, что искал, думал Гай (хотя слово не приходило, пока еще нет). Это… Я нашел то, что искал, и это… Это…

— Ну так как?

— Слушай, а почему бы нам не остаться здесь? — сказал он. — На несколько дней. Море прекрасное, стоит только окунуться. Останемся, пока не починят машину. Здесь интересно.

Хоуп, рот которой уже обрел впечатляющий диаметр, готовясь надкусить ломоть поджаренного на гриле хлеба, едва не поперхнулась.

— Я этого не вынесу! Ты что, хочешь сделать из меня мечтательную дурочку, а, Гай? Слушай, мы уберемся отсюда сегодня же. Считай, что нас уже здесь нет.

Так что день этот превратился в один из тех, когда приходится жить в симбиозе с телефоном: Гай звонил то в агентства воздушных перевозок, то в юридические консультации, то тем, у кого они брали напрокат этот чертов автомобиль, все время чувствуя себя как в каком-то унылом сновидении из-за поганой связи и собственного дурного испанского. Вечером, на вертолетной площадке в Альгекирасе, Хоуп впервые за последние сутки удостоила его улыбки. По правде сказать, почти все это было им улажено (в промежутках между едой, выпивками и плаванием) из административного корпуса шестизвездочного отеля, стоявшему чуть дальше по побережью. В отеле было полно богатых пожилых немцев, своей тяжеловесной игривостью и непривлекательной внешностью (Гай вынужден был это признать) весьма живо напомнивших ему Мармадюка.


В дальнейшем все оказалось до крайности легким — не ясным, не целенаправленным, но нисколько не трудным. Гай Клинч стал искать в своей жизни какую-нибудь отдушину, через которую он мог бы почерпнуть новые силы. И обнаружил, что жизнь его подобна наглухо зашитому мешку, что вся она заблокирована: стена упирается в стену. Она была закрыта. И он принялся ее раскрывать, — к молчаливому, но ощутимому и весьма изобретательному неудовольствию Хоуп. У Гая была работа. Он трудился «на ниве семейного бизнеса». Это означало, что он должен был ежедневно сидеть в изящной квартирке-офисе в Чипсайде, пытаясь следить за быстро увеличивающейся, разрастающейся гидрой благосостояния Клинчей (которое тоже походило на Мармадюка: что-то оно учудит в следующий момент?). Мало-помалу Гай перестал туда ходить, а вместо этого просто прогуливался по улицам.

Гидом ему служил страх. Как и у всех прочих, чьи доходы были подобны растущей луне, дом Гая стоял в стороне от дороги, и был он хорош во всех отношениях, был он красив и просторен; но страх гнал его туда, где магазины и квартиры зачарованно теснились над улицей, вроде как толпа народу вокруг берлоги, где были залы игральных автоматов и поганые закусочные, прозванные «гадюшниками», где толпились очереди за супом, где на прохожих угрюмо взирали казармы, где жизнь растекалась по тележкам-прилавкам, по столам для пинг-понга, по обезглавленным «Портакабинам»[13], — вуду и голод, нечесаные лохмы растафари[14]* и их же замысловатые вязаные шапочки, Киты и Кэти с Портобелло-роуд. Само собой, Гай бывал здесь и прежде — чтобы купить цыплят, откормленных кукурузой, или, скажем, пакет кофе из Никарагуа. Но теперь он искал здесь нечто иное — то, чем все это было на самом деле.

«ТВ И ДАРТС, — возвещала вывеска. — А ТАКЖЕ ПИНБОЛ». Когда Гай впервые вошел в «Черный Крест», он был человеком, которого страх втолкнул туда через свою черную дверь… Он выжил. Он жил. Тускло, как бы по-северному освещенное заведение казалось обшарпанным и вполне безобидным: горстка хмырьков и растафариков, играющих в пул на сыром, изодранном неистовыми ударами зеленом сукне, оловянная болезненность белых (все они выглядели, как инвалиды войны), верещащие «фруктовые магнаты», чадящая фиговина для разогревания пирогов. Гай спросил выпивку обычным своим голосом: он не взъерошил себе волосы, не изменил акцента, не сунул себе под мышку таблоид, развернутый на странице с информацией о скачках. Со стаканом полусладкого белого вина он подошел к столу для пинбола, к старому Готлибу, изукрашенному сценами из «Тысячи и одной ночи» (искусительница, дьявол, герой, дева), — к Тигриному Глазу. К Тигриному Глазу… Одряхлевший юнец-ирландец стоял рядом с Гаем, шепча ему на ухо: «Кто тут босс, кто тут босс…» Казалось, он будет продолжать до тех пор, пока будет считать, что ему это нужно. Как только Гай обращал взор на лицо какого-либо из омерзительных ветеранов этого паба, тот тоже начинал гнусавить эту заезженную песенку, глядя на него с горечью, как старик, ради которого вы остановились, а он шагает по переходу, едва перебирая ногами, полный неослабевающего подозрения: не будет там прощения, никогда не будет. Въедливые обвинения сладкой и сочной чернокожей девушки были в конце концов остановлены пятифунтовой банкнотой. Гай пробыл там полчаса, а потом ушел. Он унес с собой оттуда так много страха, что с каждым его возвращением его должно было становиться все меньше. Но явиться туда ночью было совсем другим делом.

Ключом ко всему был Кит — Кит и его харизма, весь тот авторитет, каким он пользовался в пабе. Кит был там кем-то вроде чемпиона. Он был громче всех, шумнее всех требовал очередную выпивку; он неистовее всех поносил «фруктовых магнатов»; он был лучшим дартистом — так сказать, дротиковым оплотом «Черного Креста»… Теперь, само собой разумеется, Кит должен был предпринять что-то в отношении Гая, который был в пабе слишком уж большой аномалией, чтобы можно было махнуть на него рукой и просто оставить в покое, при этакой его анти-харизме. Кит должен был вышвырнуть его, подружиться с ним, подраться с ним. Убить его. И вот при одном из появлений Гая в пабе Кит упаковал свои дротики и направился прямо к нему вдоль всей стойки (завсегдатаи давно гадали, когда же это произойдет), наклонился над пинбольным столом, приподняв брови и высунув кончик языка между зубами, а затем — заказал Гаю выпивку. Задний карман, свернутые десятки. Много обителей было в доме Кита. Весь паб так и сотрясли беззвучные рукоплескания.

Твое здоровье, Кит! После этого Гай стал в пабе своим. Он вплыл в его гавань едва ли не с торжеством и сразу стал обращаться с барменами запанибрата, обращаясь к ним по имени: Год или Понго. После этого ему уже не надо было покупать выпивку для черных девочек или покупать наркоту у черных мальчиков. Он всегда отвергал героин, кокаин, темазепам и дигидрокодеин, позволяя всучить себе лишь небольшие дозы гашиша или травки. Принося эту дрянь домой, он смывал ее в унитазе; в мусорный контейнер он ее не бросал, опасаясь, что до нее смогут каким-то образом добраться собака или ребенок. Предосторожность совершенно излишняя, ибо гашиш не был гашишем, а травка была просто травой… Теперь Гай сидел в пабе, как будто во влажном и теплом кармане, и наблюдал. Воистину, приходил он к выводу, особенностью здешней жизни была ее невероятная быстрота: люди взрослели и старились здесь в течение одной лишь недели. Как и вся планета в двадцатом веке со всем его феерическим coup de vieux[15]. Здесь, в «Черном Кресте», время было подобно поезду подземки, машинист которого всей своей тяжестью навалился на рычаг, проскакивая одну за другой лишь на мгновение вспыхивающие станции. Гай всегда полагал, что он жаждет найти жизнь. Но, как оказалось, он искал смерть — или осознание смерти. Ее искренности и прямоты. Я нашел то, что искал, думал он. Это ничтожно, это серьезно, это безобразно, это прекрасно; это заслуживает любой оценки, любого определения, которое только придет тебе на ум.


Так что в тот роковой день, когда Николь Сикс вошла в паб и, подойдя к стойке, приподняла вуаль, — Гай был совершенно готов. Он весь был распахнут настежь.

— С-сука! — прошипел Кит, уронив свой третий дротик.

Потому как дротик, маленький снаряд из пластика и вольфрама, подчиняясь гравитации, благополучно устремился к центру земли. Его стремительное продвижение прервала левая ступня Кита, защищенная лишь истертым верхом дешевой кроссовки — этакой паутинкой. В месте попадания, в центре, так сказать, мишени, выступило пятнышко крови. Но в тот день в «Черном Кресте» был еще один лучник, еще один дартист — возможно, тот улыбающийся putto, что притаился в росписи пинбольного стола среди синдбадов и сирен, гоблинов и джиннов. Тигриный Глаз! Увидев ее зеленые глаза и оценив ширину рта, Гай ухватился за края устройства — то ли чтобы успокоиться, то ли чтобы не упасть. Шарик скатился в желоб. Воцарилась тишина.

Прочистив горло, она обратилась к Годфри, бармену, и тот в сомнении покачал головой.

Когда она повернулась, чтобы уйти, рядом с ней оказался Кит — он кое-как приковылял к стойке, неся на лице свою не вызывающую доверия улыбку. Гай смотрел на него с удивлением. Кит сказал:

— Ничего страшного. Просто, милочка, здесь французских сигарет не бывает. Вообще никогда. Ну так и что же? Карлайл!

Тотчас появился черный паренек, тяжело дышащий и торжествующий, как будто успел уже выполнить свое поручение. Кит сказал ему, что требуется, сунул смятую пятерку, а затем, повернувшись к Николь, окинул ее оценивающим взглядом. Смерть в «Черном Кресте» была не в новинку, вести о чьей-нибудь смерти являлись сюда каждый день, она была штукой обыденной и заурядной, такой, о каких говорят: за грош десяток; но чтобы она явилась вот сюда вот так, в траурном одеянии, в шляпке, под вуалью?.. Кит искал какие-нибудь приличествующие случаю слова — искал их и в уме, и, казалось, во рту. В конце концов он проговорил:

— Утрата, я вижу. Год, налей-ка ей бренди. Не помешает. Надеюсь, не кто-то из родни?

— Нет, не из родни.

— А как зовут тебя, лапушка?

Она ему сказала. Кит не мог поверить своим ушам, не мог поверить своей удаче.

— Секс!

— С-и-кс. Моя фамилия — Сикс.

— Ах, Сикс! Ладно, Ники, не вешай носа. У нас тут всякий народ бывает. Эй, ваше благородие! Гай…

И вот Гай вошел в ее силовое поле. С превеликим удовольствием отметил он линию темного пушка над ее верхней губой. Подобных женщин можно иногда увидеть в барах театров и концертных залов, в некоторых ресторанах, в самолетах. В «Черном Кресте» таких до сих пор никто не видел. Она тоже выглядела так, словно в любое мгновение могла потерять сознание.

— Рад познакомиться, — сказал он (видя боковым зрением, что Кит неспешно кивает) и протянул руку по направлению к черной перчатке. — Гай Клинч.

Он надеялся, что в пальцы его ударит электрический ток узнавания, но ощутил только гладкую мягкость да некоторую влажность, которую, возможно, оставило пожатие еще чьей-то руки. Малыш Карлайл вихрем ворвался в двери паба.

— Я должна заплатить, вы уж позвольте, — сказала она, стягивая перчатку. Все ногти на руке, что сражалась теперь с целлофаном, были обгрызены.

— Да ладно, я угощаю, — сказал Кит.

— Полагаю, — сказал Гай, — полагаю, это что-то вроде поминок.

— Не кто-то из родни? — спросил Кит.

— Просто женщина, у которой я когда-то работала.

— Молодая?

— Нет-нет.

— Все равно. Это делает тебе честь, — продолжал Кит. — Всегда надо выказывать уважение. Даже если это просто какая-то старая перечница. Все там будем.

Они продолжали разговаривать. Яростно коря себя самого, Гай купил еще выпивки. Кит говорил что-то, наклоняясь вперед со сложенными лодочкой ладонями, чтобы дать Николь прикурить вторую сигарету. Но вскоре все закончилось или прервалось; она опустила вуаль и сказала:

— Благодарю вас. Вы были очень любезны. До свиданья.

Гай смотрел ей вслед, и Кит тоже: нежный изгиб лодыжек, крутизна и откровенность бедер; и эта вогнутость в узкой черной юбке, так много говорящая о том, что под нею скрыто.

— Что-то из ряда вон выходящее, — сказал Гай.

— Да, хороша штучка, — сказал Кит, вытирая рот тыльной стороной ладони (потому что он тоже уходил).

— Ты ведь не…

Кит предостерегающе обернулся. Взгляд его упал на руку, на руку Гая (их первое соприкосновение), которая слегка удерживала его за предплечье. Рука ослабела и разжалась.

— Да ну, Кит, — сказал Гай с бледной улыбкой. — Она ведь только что с похорон.

Кит оглядел его с головы до ног.

— Жизнь продолжается, так ведь? — сказал он со всей своей обычной жизнерадостностью. Он одернул свою ветровку и мужественно фыркнул. — Мечтаю об этом, — сказал он, как бы обращаясь к улице, клокотавшей снаружи. — Заклинаю об этом. Молюсь об этом.

Кит толкнул черные двери паба и вышел. Гай мгновение поколебался, — мгновение, которое отметил весь паб, — а затем последовал за ним.


Вечером, без четверти девять, в доме на Лэнсдаун-креснт, лишь несколько минут назад завершив суточное «сидение» с Мармадюком, Гай сидел на втором диване во второй гостиной с редко случающейся второй выпивкой в руках и думал: «Как я когда-нибудь узнаю хоть что-то, укрывшись в этом тепле, в этой невесомости, под этой непроницаемой скорлупой? Я хочу чувствовать то же, что чувствует прыгун с трамплина, когда снова соприкасается с землей, снова чувствует силу тяжести. Коснуться земли всем своим весом — просто коснуться. Господи, подвергни нас риску, убери все подстилки и сетки, оставь нас без крыши над головой».


Я видел, как они вышли.

Кит вышел из «Черного креста» вслед за Николь. Гай последовал за Китом.

Бога молил бы, чтобы я тогда поспешил за Гаем, но то были самые первые дни, и я еще толком не вник в суть дела.


Вокруг меня ткется многообещающая канва событий. Каждые два дня я могу писать по главе, даже при всей той полевой работе, которую приходится выполнять, выходя из дому. Теперь я занимаюсь ею каждый третий день, и мой блокнот заставляет меня содрогаться и радоваться. Я пишу. Я — писатель… Возможно, для того, чтобы отодвинуть от себя смутно вырисовывающуюся надо мною и застящую мне свет громаду сочинений Марка Эспри, я положил на стол две мои предыдущих публикации. «Мемуары слушателя». «По секрету». Автор — Самсон Янг. Это я. Да, это ты. Высоко ценимый стилист у себя на родине, в Америке. Мои мемуары, мою журналистику отмечают за их честность, за их правдивость. Я не из тех неуравновешенных типов, которых ловят на всякого рода выдумках. Ловят на том, что они выдают желаемое за действительное. Я, конечно, могу кое-что приукрасить, могу позволить себе какие-то вольности. Но выдумывание обыденных жизненных фактов (к примеру) лежит далеко за пределом моих возможностей.

Почему? Мне кажется, это каким-то образом может быть связано с тем, что изначально я был таким хорошим парнем. Так оно или нет, а действительность сейчас ведет себя безупречно, и никто не узнает, что я выступаю здесь лишь как летописец.

Я так взведен, так взвинчен после первых трех глав, что, пожалуй, не стану посылать их ни по федеральной экспресс-почте, ни даже по интернет-факсу в «Хорниг Ультрасон», для Мисси Хартер. Можно обратиться и к другим. Издатели регулярно спрашивают меня насчет моего первого романа. Издатели спят и видят мой первый роман. Я, собственно, тоже. Я старею, причем на удивление быстро. Конечно, Мисси Хартер всегда была самой настойчивой. Может, я все-таки ей напишу. Я нуждаюсь в ободрении. Я нуждаюсь в поддержке. Я нуждаюсь в деньгах.


Сегодня утром ко мне заходил Кит. Полагаю, он просто должен наметить меня мишенью для ограбления, потому что квартира так и кишит безделушками — ценными, но отнюдь не громоздкими.

Ему требовался видеомагнитофон. Естественно, у него самого видик есть, возможно, где-то у него припрятан их не один десяток. Но это, сказал он, нечто слегка необычное. И показал мне кассету в пластиковом футляре с изображением обнаженного мужского торса, нижняя треть которого была прикрыта разделяющимся надвое водопадом густых светлых волос, На ценнике значилось: 189,99 фунтов.

Фильм назывался «Скандинавские парни и безумные рты». Название оказалось точным — даже удачным. Я некоторое время посидел вместе с Китом, глядя, как пятеро мужчин средних лет, рассаженных вокруг стола, тараторят то ли по-датски, то ли по-шведски, то ли по-норвежски. Субтитров не было. Изредка можно было различить то или иное слово. «Радиотерапия». «Проблемы с мочеиспусканием».

— Где тут Перемотка? — угрюмо спросил Кит. Ему требовались клавиши Быстрой Перемотки Вперед и Поиска Картинок. Мы нашли Перемотку, но оказалось, что она не работает. Киту пришлось просмотреть все до конца — это, полагаю, была образовательная короткометражка об управлении лечебными учреждениями. Я удалился в кабинет. Когда вернулся, пятеро пожилых скандинавов все еще беседовали. Потом, после немногочисленных титров, фильм закончился.

— Ублюдок! — с выражением сказал Кит, уставившись в пол.

Чтобы взбодрить его (помимо прочих резонов), я обратился к Киту с просьбой дать мне несколько уроков по метанию дротиков. Цену он заломил немалую.

Мне тоже требуется Быстрая Перемотка Вперед. Но я вынужден предоставить событиям происходить с той скоростью, которую устанавливает она. В четвертой главе я смогу восполнить ущерб откровениями Кита о его половой жизни (порочными, подробными и нескончаемыми), которые на данной стадии дороже золота.


Раскрутить Гая Клинча, расколоть его, выудить у него все, что только возможно, не составило никакого труда. Прямо-таки стыдно было брать у него деньги. Опять же, здесь всякий был бы обречен на успех…

Зная, что Кит будет где-нибудь в другом месте (ибо он занят кидняком; пожилая вдова — тоже превосходный материал), я застолбил себе место в «Черном Кресте», надеясь, что туда явится Гай. Впервые заметил я шутейную надпись за стойкой: «У НАС НЕ МАТЕРЯТСЯ, МАТЬ ВАШУ ТАК!» А что сказать насчет этого ковра?.. На кой черт кому-то понадобился ковер в подобном заведении? Я заказал апельсиновый сок. Один из черных парней — он называет себя Шекспиром — глядел на меня то ли с приязнью, то ли с презрением. Шекспир, хотя и ненамного, отстает в преуспевании от остальных черных братьев, что бывают в «Кресте». Пальто бродяги, разбитые башмаки, в жизни не мытые косички-дреды. Он местный шаман: у него религиозная миссия. Волосы у него — что твой лук в бхаджи[16].

— Что, мужик, пытаешься выгадать? — медлительно спросил он меня. Ему, по правде говоря, пришлось повторить это раз пять, прежде чем до меня дошло, о чем он, собственно. При этом на его смоленом лице не появилось ни малейшего признака нетерпения.

— Да я не пью, — заверил его я.

Это привело его в замешательство. Естественно, ведь воздержание от спиртных напитков, которому придается столь высокое значение в Америке, здесь никогда не воспринималось иначе как причуда.

— Честно, — добавил я. — Ведь я еврей…

Просто потрясно — сказать этакое в баре, полном черных! Попробуй-ка произнести это в Чикаго или Питсбурге. Попробуй-ка сказать это в Детройте.

— Мы помногу не пьем.

Постепенно, как будто бы кто-то поворачивал верньер, глаза Шекспира наполнились удовольствием — глаза, которые, казалось мне, были по крайней мере такими же малярийными и налитыми кровью, как мои собственные. Одно из затруднений, порождаемых моим состоянием: хоть оно и поощряет к спокойной жизни и благоразумным повадкам (или подталкивает к ним), из-за него я похож на Калигулу на исходе очень тяжелого года. Вид мой намекает на все эти виноградные грозди, рабынь и прочее; на прихотливые истязания и искусные пытки…

— Это, мужик, все в глазах, — сказал Шекспир. — Все в глазах.

И тут вошел он, Гай, — пышная грива светлых волос, долгополый плащ. Я проследил за тем, как он взял выпивку и устроился за пинбольным столом. Меня, хоть я и оставался вполне сдержан, просто восхищало то, насколько прозрачны все его помыслы, все душевные движения. Трепетная, вздрагивающая прозрачность! Затем я бочком подошел к нему, положил на стекло монетку (таков этикет, принятый в пинболе) и сказал:

— Давайте сыграем на пару.

В его лице: всплеск обыденного ужаса, затем открытость, затем удовольствие. Мое умение играть произвело на него впечатление: бесшумная пятерка, двойной щелчок, остановка на выступе и тому подобное. Так или иначе, а мы были почти что приятелями, поскольку оба грелись в лучах Китова покровительства. Кроме того, он был в совершенном отчаянии, как и многие из нас в эти дни. В современном городе, если человеку нечем заняться (и если он не разорен и не выброшен на улицу), трудно ожидать от него беззаботности. Мы вышли наружу вместе и немного прошлись по Портобелло-роуд, а потом — ну не прелесть ли эти англичане! — он пригласил меня к себе на чай.

Оказавшись внутри его огромного дома, я обнаружил дальнейшие пути для вторжения. Мне открылись береговые плацдармы и предмостные укрепления. Всполошенную его женушку Хоуп я вскорости нейтрализовал; я, возможно, поначалу представлялся ей куском дерьма, который Гай притащил домой из паба (на подошве своего башмака), но стоило нам немного поговорить о том, о сем, стоило обнаружить общих знакомых с Манхэттена, как она пришла в чувство. Я познакомился с ее младшей сестрой, Лиззибу, и присмотрелся к ней на предмет возможного содействия. Но, возможно, данное предположение с моей стороны несколько поспешно: она похожа на утку, не молода, и на лице у нее бессмысленное выражение, весьма и весьма многообещающее. Что до их приходящей служанки, Оксилиадоры, то тут я вообще не мешкал, сразу же ее наняв…

Мне в некотором роде ненавистно говорить об этом, но ключом ко всему был Марк Эспри. Все буквально наэлектризовались, стоило мне обмолвиться о том, что я имею отношение к этому великому человеку. Хоуп и Лиззибу видели самый последний его шедевр, поставленный на Уэст-Энде, «Кубок», который Эспри даже и сейчас сопровождает на Бродвее. Я скучно поинтересовался у Лиззибу, как он ей понравился, и та сказала:

— Да я просто-напросто плакала! Так оно и есть, плакала целых два раза.

Гай не был знаком с трудами Эспри, но сказал, обращаясь как бы к самому себе, в изумлении:

— Быть писателем! Просто сидеть за столом и делать то, что ты делаешь.

Я подавил настоятельное желание упомянуть и о своих двух книгах (ни одна из которых не нашла себе английского издателя. Впиши это в свои убытки. Да, это все еще ранит. Все еще неистово жжет).

Итак… одному писаке-неудачнику, как правило, встречается другой. Когда мы остались в кухне одни, Гай спросил меня, чем я занимаюсь, и я ему рассказал, всячески подчеркивая свои связи с различными литературными журналами и от начала до конца выдумав себе должность литературного консультанта, в каковой я якобы подвизаюсь в «Хорниг Ультрасон». Я могу сочинять — могу лгать. Почему же тогда я не могу сочинять?

— В самом деле? — сказал Гай. — Очень интересно.

Я направил на него что-то вроде волны внушения; собственно, я потирал под столом большим и указательным пальцами, когда он проговорил:

— Я тоже написал пару вещиц…

— Серьезно?

— Пару рассказиков. Вообще-то, это развернутые путевые заметки.

— Я был бы счастлив взглянуть на них, Гай. Безусловно.

— Да в них ничего особенного нет.

— Предоставьте мне судить об этом самому.

— Боюсь, они носят довольно-таки автобиографичный характер.

— Ах, это, — сказал я. — Это не беда. Насчет этого не беспокойтесь. А вот как насчет вчерашних дел… Кит отправился вслед за той девушкой?

— Да, — мгновенно ответил Гай. Мгновенно, ибо Николь уже захватила его мысли. А еще потому, что любовь передается со скоростью света. — Ничего такого не было. Он просто с ней поговорил.

— А мне Кит говорил другое, — сказал я.

— Что он сказал?

— Да это неважно, что он сказал. Гай, Кит любит приврать… Ну и что с того?

Чуть позже я на него посмотрел. Господи!

Я вроде вампира. Не могу войти, пока меня не попросят переступить через порог. Зато переступив, завязаю там без зазрения совести.

И возвращаюсь, когда мне только заблагорассудится.


Итак, теперь здесь возникла симметрия, которая не может не радовать. Все три персонажа предоставили мне что-то написанное ими. Буклет Кита, дневники Николь, сочинения Гая. Вещи, возникшие по разным причинам: один стремился к обогащению, вторая — к общению с собою, третий — к самовыражению. Одно было предложено добровольно, другое — брошено на произвол судьбы, третье — добыто льстивыми увещеваниями.

Документальные свидетельства… Не это ли пишу и я сам? Не документальное ли повествование? Что же до художественного таланта, до расцвечивания жизни своим воображением, то здесь победа за Николь. Она пишет лучше нас всех.

Мне надо попасть в их дома. Кит здесь будет юлить — как и в любой другой области. Вероятно, он — причем не без основания — стыдится своего жилища. У него, должно быть, существует насчет этого определенное правило — у Кита, с его упрямством, с его замысловатыми манерами, с его криминальным кодексом чести, с его неистовством и слезливой преданностью клану… Да, Кит, конечно же, станет юлить.

Насчет той, что обречена на убийство, у меня имеется смелый замысел. Это станет правдивым ходом, ведь я и сам должен получить правду. Гай в достаточной мере достоин доверия; нужно лишь делать поправку на его мечтательно завышенные оценки, на его выборочную слепоту. Но вот Кит — лгун, и все, что он мне скажет, мне придется проверять и дважды, и трижды. Мне нужна правда. Добиваться чего-то меньшего, чем правда, просто нет времени.

Мне надо проникнуть в их дома. Мне надо проникнуть в их головы. Мне надо проникнуть еще глубже — о да, как можно глубже.


Все мы знали погожие и ненастные дни, и это давало нам почувствовать, что значит жить на этой планете. Но недавние потрясения завели дело дальше. Они заставили нас почувствовать, что такое жить в солнечной системе, в галактике. Заставили нас почувствовать — и я с трудом удерживаю тошноту, когда пишу эти слова, — что значит жить во вселенной.

Особенно эти ветры. Они прорываются через этот город, они прорываются через весь этот остров — и как бы размягчают его, готовя к неизмеримо большему насилию. На прошлой неделе ветры убили девятнадцать человек — и тридцать три миллиона деревьев.

И сейчас, в сумерках, деревья за моим окном встряхивают кронами, как давным-давно в пульсирующем свете ночной жизни трясли своими шевелюрами танцоры диско.


Глава 4. Тупиковая улочка

<p>Глава 4. Тупиковая улочка</p>

— Мечтаю об этом. Заклинаю об этом. Молюсь об этом.

Толкнув дверь, Кит вышел из «Черного Креста» и приосанился, стоя на каменной ступеньке под вывеской «ТВ И ДАРТС». Глянул вправо, глянул влево; что-то пробормотал. Вот и она, тут как тут. Вот и Николь Сикс. Она выделялась, в точности как струйка черных чернил, на фоне разнообразного хлама и пастельных красок торговой улицы и не спеша брела вдоль прилавков, подходя то к одному, то к другому. Если бы Киту только пришло в голову, что Николь его ждет или же завлекает, что у нее есть определенные замыслы на его счет, он отказался бы от своей затеи. Но в той праздности, с которой она шла, в медлительных перемещениях центра тяжести под узкой черной юбкой, — во всем этом чувствовалось настойчивое приглашение. На какое-то мгновение у Кита возникло странное впечатление, будто Николь наблюдает за ним; это никак не могло быть правдой, потому что Кит сам наблюдал за Николь, а та не оборачивалась. Что-то тянуло его вперед. Она завлекает меня, подумал он, начиная следовать за ней. Красота — неимоверная, но и внушающая смутное чувство доступности: вот что, крайне приблизительно, сообщило Киту появление Николь в «Черном Кресте». Но он не знал природы, не знал сорта этой доступности. Горячая отрыжка ударила ему в глотку. Кит все выяснит.

Теперь Николь остановилась, повернувшись в профиль и нагнувшись, чтобы осмотреть дешевый фарфор, разложенный на тележке под навесом. Подняв голову, она обменялась парой слов с продавцом, кидалой, хорошо знакомым Киту. Приподняла вуаль… Когда она поднимала ее в пабе, Кит, разумеется, смотрел на нее с острым любопытством, но отнюдь не с желанием. Нет, это точно не было желанием; острие дротика, вонзившееся ему в палец ноги, препятствовало возникновению какого-либо желания, причиняло для этого слишком уж сильную боль. Николь была высокого роста — на каблуках даже выше Кита — и, казалось, весьма изящного сложения: изгиб ее лодыжки соответствовал изгибу шеи. Она выглядела как модель, но не того типа, который предпочитал Кит. Она могла бы демонстрировать моды, а Кит предпочитал тех, кто демонстрирует собственные прелести. Поведение модели-прелестницы дает понять, что вы можете сделать с ней все, что вам будет угодно. А вот поведение модели, показывающей разные фасоны и стили, дает понять совсем другое: это она сможет сделать с вами все, что ей будет угодно. Кроме того, что еще важнее, Кит, как правило, отдавал предпочтение девицам-коротышкам с толстыми короткими ножками, здоровенными грудями (без каких-либо теоретических ограничений в размерах) и жирными задницами — девицам наподобие Триш Шёрт и Пегги Оббс, Дебби Кенсит (которая вообще была особенной) и Энэлайз Фёрниш. Ногам он уделял особое внимание. Кит не мог не заметить, что у тех из них, которые он чаще всего заставлял раскинуться перед собой, у тех из них, что чаще всего свисали у него с плеч, были исключительно толстые лодыжки (иначе говоря, лодыжки у них фактически отсутствовали) и исключительно толстые икры. Он пришел к выводу, что толстые ноги суть то, чему он обычно отдает предпочтение. Сначала это открытие доставило Киту удовольствие, затем смутило и даже встревожило, ибо никогда прежде он не думал, что может быть озабочен подобными пустяками. Лодыжки Николь — удивительно было, что они способны выдержать на себе весь этот рост, все это тело. Возможно, она просто была не его типа… Да нет же, очень даже его! Что-то внушало ему: совершенно определенно, на очень глубинном уровне — его.

Николь пошла дальше, Кит последовал за ней. Помимо всех прочих возможностей, он испытывал к ней интерес, сходный с тем, что привлекал его к Гаю Клинчу или старенькой леди Барнаби. Она явно относилась к тем, кто всегда выбирает наипервейший класс, а Кит отнюдь не принадлежал к тем тупицам, что осуждают людей, у которых много денег. Ему как раз нравилось, чтобы вокруг были люди, не испытывающие недостатка в деньгах, — ведь тогда, жульничая, он мог позаботиться и о собственных карманах. Кит, как бы ни было ему жаль, никогда не изъявил бы желания жить в таком обществе, где некого обворовать. Ни в коем разе. Эти соображения пришли ему в голову, пока он следовал за Николь по замусоренной торговой улице, думая еще и о том, что зад ее вполне мог бы быть и потолще, чем выглядит… но ведь худые пташки часто могут так или иначе возместить это дело в кроватке.

Он дождался, чтобы она приблизилась к цветочному прилавку и остановилась там, стягивая перчатки. После этого вступил в поле ее зрения. Удостоив кивком и ткнув пальцем старика Нигеля (который был ему должен и имел все основания его остерегаться), он, двигаясь с обычной своей уверенной неуклюжестью, отмотал от висевшего на кронштейне рулона целое полотнище коричневой бумаги и пошел вдоль прилавка, вынимая из пластиковых лоханей сочащиеся влагой букеты и приговаривая:

— Открой язык цветов чудесный. И пусть их нежные слова… — Он умолк, пытаясь вспомнить присказку целиком. — Развеют все твои заботы.

Обручального кольца нет, думал он. Да это и раньше было понятно, даже в «Кресте», когда она была в перчатках.

— Так… Нарциссы. Гладиолусы. Немного этих, немного тех. Вот, все вместе. На этот раз вот так, — он протянул ей удушаемый бумагой букет. — Ну, чего тут стесняться? От меня.

Ногти изгрызены, но руки выдают в ней лентяйку. Отменную лентяйку.

— В ту сторону идешь? А то у меня здесь «кавалер» за углом стоит.

Не прикасаясь к ней, а лишь обозначая ладонью линию ее плеч, Кит побудил Николь отправиться по улице дальше. Костюм дорогой. Не дешевка.

— Я видал одну девушку вроде тебя. Крошка-красотка. Головой в облаках витает. Так ты сказала, у тебя свое гнездышко?

Кивнув и улыбнувшись, она сказала:

— Уже близко.

Ух, этот ее ротик! Да и вуаль ей очень даже к лицу.

— Я? Я — мистер Мастер. На все руки, точно. Мистер Все-Наладим. Знаешь, предохранитель перегорит. Или котел барахлит, или звонок не звонит. Тогда нужен кто-то с кое-какими связями.

Туфли: полштуки. Никак не иначе.

— Потому что я знаю. Я, Ники, знаю, как трудно в наши дни добиться хоть сколько-нибудь стоящих услуг. Если честно, — добавил он, и глаза его прикрылись от уязвленной гордыни, — мне непонятно, куда катится эта гребаная страна. Мне это просто-таки невдомек.

Она замедлила шаги, проворно сняла свою шляпку и вынула черную заколку, удерживавшую шиньон. Вращая шеей, вытрясла наружу волосы — господи! не дешевка, не дешевка! Они пошли дальше. ТВ, да и только.

— Все, что хочу сказать: я — тот мужик, который все может устроить. Все решить, типа любой проблемы, даже самой крохотной. Просто покличь Кита. Уговор?

Они подошли к повороту в тупиковую улочку.

— Я живу вон там, — сказала она. — Спасибо за цветы.

Николь, замедлив шаг, полуобернулась, потом направилась дальше, снова замедлила шаг — и все это время не прекращала обмахиваться свободно свисающей с руки перчаткой. Вся разрумяненная, она даже сунула большой палец за V-образный вырез своего джемпера, с силой его оттянув. Да она тоже подвисла, подумал он. Вот сука. Следует отметить, что сей финальный бонус оказал на Кита Таланта удручающее воздействие. Потому что совершенство было ему не в жилу. С некоторой тоскою он представлял себе, что у нее где-нибудь мог бы иметься большой шрам или еще какой изъян, на который он, допустим, охотно закрыл бы глаза. А коли нет, то он попросту возложил бы все свои надежды на ее взбалмошность, сумасбродство. Состояние ее ногтей несколько его утешало. Утешало, но слабо. По меркам Кита, они были не так уж и плохи. Да, обгрызены, но не напрочь. Оставался еще ее акцент, явно иностранный (Европа, подумал он, где-то этак посередине), и там, откуда она приехала, могли быть в обычае забавные закидоны. Ну да ладно, попытка не пытка, решил Кит, хотя пара-тройка попыток из тех, что он предпринимал в прошлом, оказались-таки самой настоящей пыткой.

— Ужасно душно, ты не находишь? — сказала она.

— Жарынь, — сказал Кит.

— Экая пакость.

— Точнее не скажешь.

Улыбка его сделалась игриво-униженной, когда он, понизив голос, добавил басом:

— Все на свете, дорогая. Все, что только будет угодно.

— Что ж, коли на то пошло, — проговорила она донельзя ясным и обыденным голосом, и Кит поймал себя на том, что на мгновение встал по стойке «смирно», — есть у меня пара-тройка вещиц, которые непременно надо посмотреть. Вроде пылесоса. Это было бы очень мило…

— Какой у тебя телефон, Ник? — строгим голосом спросил Кит.

Она колебалась; затем, казалось, внезапно кивнула сама себе.

— Ручка есть?

— Нет нужды, — сказал Кит, приободрившись. — Любые числа держу в голове.

При этом он раскрыл рот, уложив мясистый язык на нижние зубы, меж тем как яркие его глаза блуждали вверх и вниз по ее телу.

Дрогнувшим голосом она назвала ему семь цифр.

— Вот и чудненько, — сказал Кит.


В задумчивости возвращался Кит в «Черный Крест». В планах у него было несколько порций выпивки, которые способствовали бы раскрепощению бросковой руки, после чего он собирался основательно пометать дротики. На Портобелло-роуд он наткнулся на Гая Клинча — тот, по-видимому, рылся в краденых книгах, разложенных на одном из лотков. Кит никогда не уставал удивляться тому, что книги могут приносить деньги.

Окликнув Гая, он остановился на несколько слов. Он считался с этим парнем. Круг его знакомств определенно расширялся. В том, к примеру, что Кит был представлен леди Барнаби, основная заслуга принадлежала Гаю. Вот так это и делается: все благодаря связям старого приятеля… Кит, конечно же, и прежде был дружен с людьми вроде Гая — когда сидел. Тех забирали главным образом за мошенничество, или наркотики, или неуплату алиментов. Белые воротнички. Они были приятны (как приятен Гай); они были человечны; они выказывали тебе уважение, не желая день-деньской подвергаться побоям. Но Гай не был в тюрьме. Он жил в огромном доме на Лэнсдаун-креснт. По убеждению Кита, люди, подобные Гаю, испытывают восхищение и даже зависть к трудягам, таким, каков он сам. По некоей причине. Возможно, потому, что те живут чуть тверже, чуть жестче, и это проявляется как в работе, так и в развлечениях. И теперь, когда Гай игриво спросил его насчет удачи (имея в виду, конечно же, Николь), Кит замахал на него руками, разразился смехом человека нелегкой жизни и сказал, что у него и так слишком много пташек, если на то пошло.

Они распрощались. Планы Кита переменились. Он заглянул в «Мекку», свою букмекерскую контору, провел там несколько дорогостоящих минут, а затем поспешил выполнить кое-какую работенку.

Кит воспользовался тяжелым дверным молотком. Дверь медленно приотворилась, и на него умоляюще прищурилась старушечья мордочка. Бледные голубые глазки, поначалу исполненные крайней осторожности, теперь, казалось, так и лучились радостью.

— Ах, Гарри! Доброго вам дня!

— И вам доброго дня, леди Би, — сказал Кит, протискиваясь мимо нее в дом.

Леди Барнаби было семьдесят семь, и она не была одной из пташек Кита. Ни в коем разе.


В холостяцкие свои годы Кит был отъявленным ловеласом. Сущим сердцеедом. По правде сказать, выдающимся бабником. Даже Клайв, его кобель, в самую лучшую свою пору не был озабоченнее и неразборчивее, и если он был решительно не способен позволить запаху самки проплыть мимо себя без того, чтобы не броситься ему вослед, уткнув нос в землю и, точно шарф, перекинув язык через плечо, то к Киту это относилось в еще большей степени. Затем произошли перемены, он стал нести ответственность — за Кэт, свою жену, и за Ким, их дочурку. И теперь все было иначе. Теперь Кит держал свою неугомонную натуру на привязи, ограничиваясь мимолетными романчиками типа тех, что могут случиться у любого современного молодого бизнесмена во время деловой поездки (допустим, с женой, или сестрой, или дочерью, или матерью какого-нибудь кидалы в Ист-Энде, куда Кит ездил за своей парфюмерией), плюс нечастыми шалостями неподалеку от дома (с Игбалой, матерью-одиночкой из соседней квартиры), плюс теми необычными встречами, что случаются, когда фортуна улыбается юным любовникам (к примеру, во время закрытия, в туалете), плюс тремя постоянными, давнишними подружками — Триш Шёрт, Дебби Кенсит, которая была особенной, и Энэлайз Фёрниш. И это все.

Самой интересной, самой показательной, самой современной была непредсказуемая, полная извилистых фантазий Энэлайз. Капризная, высокомерная, мечтательная и ненадежная, подверженная приступам паники, склонная к обморокам и истерической слепоте, Энэлайз, по мнению Кита, отличалась напряженной умственной жизнью. Она читала книги и писала стихи. Она слала письма всевозможным знаменитостям. Она околачивалась рядом с телестудиями, концертными залами и даже с Институтом современного искусства. В письма, которые она отправляла тем, чьи лица видала по телевизору или в газетах, Энэлайз Фёрниш частенько вкладывала свои фотографии; благодаря этому ей нередко отвечали. И не то чтобы фотографии эти были непристойны, откровенны или чувственны. Отнюдь. Сделанные кем-нибудь из ее покровителей (жалких, скованных типов, платонических спутников: лишенная воображения, она совершенно ошибочно полагала, что те любят ее за ее ум), эти фотографии изображали Энэлайз в разных задумчивых позах — глядящей в окно или, может, где-нибудь на лесной полянке, наклоняющейся, придерживая платье, чтобы коснуться цветка. Однако же ответы приходили — осторожные, льстивые, вкрадчивые. Почему? О чем говорили эти фотографии? Широта ее глаз сообщала о неуемной мечтательности; лоб выдавал в ней ту, которой можно лгать, и не без успеха; что же до широкого рта и окрашенных хною волос, то они позволяли предположить, что когда Энэлайз вам отдастся, то отдастся она вам очертя голову и вряд ли станет поднимать шум. Что касается самого последнего, то ее внешность была обманчивой. Она сама была обманчивой, но непредсказуемо. Кроме того, она обладала фигурой, исполненной женственной силы и красоты, за исключением ног (которые были толстыми и которые она прятала до самого решающего мгновения. Эти ноги были проклятием всей ее жизни). То, что ты делала с этими знаменитостями, происходило не по твоей вине. Здесь действовали иные правила. Тебя уносило потоком. И когда все заканчивалось (а обычно все заканчивалось быстро), ты, вопреки естеству, оставалась наедине со своими альбомами фотографий и газетных вырезок, своими стихотворениями и железнодорожными билетами, своими воспоминаниями и сновидениями, своими телефонными звонками его жене и детям, своими письмами редакторам всех бульварных газет.

Кит познакомился с Энэлайз на улице. Она подошла к нему и спросила, театральным своим, чуть хрипловатым голосом, не Рик ли он Пурист с телевидения — Рик Пурист, ведущий известной телевикторины. Кит колебался. Так мог колебаться какой-нибудь средневековый отшельник, когда через сочащийся влагой лес к его хижине пробирались ходатаи от бедноты и вопрошали, не император ли он Фредерик, не Болдуин ли IX, граф Фландрии, восставший из мертвых и явившийся, чтобы спасти их, оказать помощь в тяжкие времена, избавить от горестей. И вот отшельник, оглядывая свои лохмотья, должно быть, недоумевал: император я или не император? А ведь это было бы забавно, во всяком случае на какое-то время! Но с другой стороны… Кит присмотрелся к ее вздымающейся груди и доверился инстинкту. Он признал, что так оно и есть: он — Рик Пурист, ведущий телевикторины. Таким образом, фонема, открывшая их отношения, задавшая этим отношениям тон — его невнятное утвердительное мычание, — была откровенной ложью. Он принял приглашение на чаепитие в ее однокомнатной квартирке в Уэст-Хэмпстеде. Кит потягивал херес, пока она показывала ему свои достопамятности, оставшиеся от великих людей, и толковала о главенстве человеческой души. Двадцатью пятью минутами позже, когда Кит тяжело влез в брюки и направился к двери, он оглянулся на диван-кровать в полной уверенности, что никогда больше не встретится с Энэлайз. Но однажды ночью, спустя месяц или два, его вдруг одолели печаль и нежность, так что в три часа утра он позвонил ей из «Черного Креста». Она прочла стихотворение, которое посвятила ему. Так или иначе, Кит снова отправился к ней. Месяц спустя он развернул свой таблоид и обнаружил в ней статью под названием «ВОРОВАННЫЕ НОЧИ С ТЕЛЕВЕДУЩИМ РИКОМ». Наличествовала фотография Энэлайз — она, в своем платье до пят, вдыхала аромат цветка, сорванного с городской клумбы. Наличествовала и другая ее фотография — без цветка и без известного платья (обрезанная на уровне колен). Наличествовала также фотография озадаченного Рика Пуриста: он и в самом деле немного смахивал на Кита. Бесстрастный же шрифт статьи поведал Киту, что он «очень романтичен», что он «фантастический любовник», который к тому же «создан для любви». Рик Пурист все это отрицал. Трейси, жена Рика, его поддерживала. Нет слов, чтобы описать воодушевление, испытанное Китом. Он купил тридцать экземпляров газеты и уже готов был засыпать ими весь «Черный Крест», но как раз вовремя сообразил, что это было бы неверной реакцией на доставшийся ему ломоть удачи, действительно небывалой. Тем не менее, возбужденный донельзя, Кит навестил Энэлайз на той же неделе. К тому времени она знала — и это стоило ей немалых затрат и замешательства (а может, затраты и замешательство достались издателям газеты), — что Кит совсем не Рик Пурист. Однако обо всем забыла, все простила и придумала для него новые обличья: Кит — перекати-поле, Кит — человек без имени; крестословицу прозвищ — Протей и Пимпернель. Кит здесь мало что понял, но ему, конечно, все понравилось. Никогда прежде его ненадежность и бессердечное пренебрежение чужими чувствами не воспринимались и не восхвалялись как самая суть его привлекательности.

Само собой, возникали и небольшие осложнения; само собой. Иной раз, когда он заполночь прибредал в ее квартирку, Энэлайз была не одна. Могло оказаться, что на стуле (или на полу, как собака) спал какой-нибудь обожатель, лысый или очкастый — какой-нибудь хромоног, толстопуз, хлюпик или ханурик. Тогда Кит немедля изгонял их в ночь, провожая насмешками, гиканьем и пинками под задницу, после чего взбирался на диван-кровать, присоединяясь к Энэлайз — к ее теплу, ее грудям и ее смеху. Бывало и так, что он заставал ее в постели с известными людьми. Такое случалось не очень часто (Кит и сам приходил к ней не очень часто), и известные люди более не были очень уж известными; но такое случалось. Классический музыкант, пораженный ужасом поэт… своего рода знаменитости, и притом не читатели бульварных газет, к которым Энэлайз теперь охладела. Никаких тяжелых чувств. Прямота есть прямота. Кит, бывало, делал пару-другую глоточков того, что оказывалось под рукой, отпускал пару-другую шуточек — и пускался в дальнейший путь, обычно к Триш Шёрт. Однажды он застал ее в постели с Риком Пуристом. Как позже объяснила Энэлайз, она возмещала Рику тот урон, который нанесла его браку. В комнате включили лампу: Кит и Рик походили друг на друга как две капли воды. От изумления Кит широко разинул глаза. Он же видел Рика по телику! Это был один из самых странных моментов в странной жизни Кита. Вскоре он через него перемахнул… Та ночь, казалось, подвела итог всему, что было прежде. Нет, в самом деле. Энэлайз, та теперь поселилась в Слау; Кит же занялся бизнесом.

Ну а Дебби? Малышка Дебби? Ладно, Дебби была особенной. Смуглая, полненькая, вечно надутая, вся составленная из окружностей да овалов, Дебби была «особенной». Дебби была особенной, потому что Кит спал с нею с той поры, как ей минуло двенадцать. С другой стороны, тем же самым могли похвастаться еще несколько человек. Все совершенно кошерно, все по-бристольски, ибо трубы у нее были перевязаны, и надо было только вручить семьдесят пять фунтов наличными ее мамуле, которая тоже была весьма неплоха. По отношению к Дебби Кенсит Кит вел себя порядочнее некуда. Уважение. Предупредительность. Ничего грязного. Традиционный секс, безо всяких там извращений. Призрачное чувство возникало у него, когда он выпрастывался из нее — на маленькой кроватке, в маленькой комнатке, где на стенах блекли изображения утраченных эльфов, гномов, белоснежек и дюймовочек детства, а ноздри щекотал белый запах очень юной плоти. На орошенной мужскими выделениями простыне возлежала малышка Дебби, пухленькая и чопорная (и с толстыми ножками). При этом была она потрясающе голенькой: ни тебе платьица с оборочками, ни школьной формы, ни даже бантиков. Такие «дополнения к программе» можно было найти, и в немалых количествах, в ее верхнем ящике; но Дебби всегда оставалась голенькой для своего Кита, как того и требовала природа. С ним она не надевала на себя ничего из таких вещиц и не предлагала этого, — нет, только не Киту. А Киту всегда было неловко попросить. Прошлой осенью Дебби справила свой пятнадцатый день рождения. Прежде Кит появлялся у нее так часто, как только мог себе это позволить (или даже чаще: иногда он умеючи втуливал миссис К. чеки, не наносившие никакого ущерба его банковскому счету). С ноября, однако, он стал появляться там реже. Но Дебби всегда будет для Кита особенной. Она всегда будет особенной. По крайней мере, пока ей не стукнет восемнадцати. Или шестнадцати.

И наконец (как всегда — наконец), имелась еще и Триш Шёрт: блондинистая, бледная, лишь в последнее время слегка набравшая в весе, худосочная (но крепконогая) Триш, которая не помнила ни своего возраста, ни какого рода блондинкой она была, когда начинала, много-много лет тому назад. Она жила под супермаркетом на Лэдброук-гроув, что для нее было удобно и даже необходимо, потому что она терпеть не могла выходить на улицу. Чтобы она способна была лицезреть лампы дневного света и ящики с товарами, Триш требовалось несколько стопариков водки. Кит доставлял Триш ее дозу, избавляя ее от двухнедельного умерщвления плоти, и снабжал деньгами на выпивку, спасая таким образом от гораздо более частых испытаний. Это очень много значило в неуклонном упрочении его власти над нею. «Для тебя, Кит, я сделаю все на свете. Все на свете», — говорила она. И Кит ловил ее на слове. Но всякий раз, когда он выходил на улицу, стиснув в руке ключи от тяжелого «кавалера», или молча одевался (вариант — просто застегивал молнию у себя на брюках), глядя на ее бледное тельце, Кит давал себе слово, что этот визит будет последним.

Всякий раз, когда он толкал фанерную дверь, всякий раз, когда Триш приветствовала его приход, опускаясь на колени, Кит делался чуть-чуть злее, чем прежде. И вот за это он ей заплатит… Господи помилуй, да что такое он с собою творит? Почему он здесь, с нею, вот с этой, когда он миловался с маленькой Дебби и непредсказуемой Энэлайз (а также с Пегги, Игбалой, Петронеллой и Фрэн)? Что ж, если по правде, то у Триш было нечто, что можно было бы сказать в ее пользу. У Триш было определенное преимущество. Она жила ближе остальных.

Чем же объяснить вот такое вот умение Кита обходиться с женщинами? Чем объяснить этот его талант? Он всегда был ловкачом. Кит мог поведать женщинам, о чем они думают. Такая задача, несомненно, никогда не была легкой. Но решить ее в эти дни, с этими женщинами — подлинное достижение.

С другой стороны, много ли умения обходиться с женщинами от него в самом деле требовалось? Одна была пьянчужкой, другая — шизанутой, а третьей было пятнадцать. Сердцеед. Вот, значит, каковы были Китовы пташки.

Ближе всего к любви, как это ни смешно, ему случилось оказаться по отношению к Чику Пёрчесу. На протяжении многих лет Чик вторгался в его мысли, узурпировал их: Кит ненавидел его, ненавидел страстно. И Кит мог бы полюбить этого парня… Все восходило к тем самым деловым разногласиям, что случились на заводе, стоящем в стороне от магистрали М4 неподалеку от Бристоля. Но, помимо этого, ходили слухи, распространялись легенды насчет происшествия, имевшего место на какой-то вечеринке, — происшествия, касавшегося Кита и сестры Чика, Шарлотты Пёрчес. Одни судачили о непристойных предложениях, другие — о попытке изнасилования. Что бы там ни случилось на самом деле, но Кит, только что выписавшийся из больницы (куда он попал после дерзкого налета на паб с наркотой, принадлежавший его конкурентам), был тотчас же, стараниями Чика, водворен туда снова. Оглядываясь теперь на те дни, рассматривая их в ретроспективе, с высоты своей зрелости, Кит говорил, что попытка изнасилования (которая, как он утверждал, сопровождалась безоговорочным успехом) — это совершенная чушь; что за всем этим кроется гораздо более темная история, нечто такое, о чем мужчине порой нелегко рассказать. Завсегдатаи «Черного Креста» испуганным шепотом уговорились между собой, что Чик и Кит поссорились из-за оспариваемого счета, когда играли друг с другом в дартс. Что ж, обратного пути не было. А Кит мог бы полюбить этого парня.


— А ты, Гарри, как поживаешь? — спросила добрая леди Барнаби.

— Хорошо, — сказал Кит. — У меня, леди Би, все в порядке. У вас все тип-топ?

Кит произвел беглый, поверхностный обход всего дома, осмотрел заново отполированный котел, залатанные и отшлифованные кухонные половицы, новое оконное стекло… Старое стекло Кит Талант выбил собственноручно несколько дней назад — таков был его способ ускорить свое знакомство с леди Барнаби. Первым, кто привлек внимание Кита к этой старушке, был Гай Клинч. Указывая на сгорбленную фигуру на Лэдброук-гроув, он сказал:

— Знал ее мужа… теперь дом стал слишком большим для нее.

Кит поступил так, как имел обыкновение поступать, если хотел познакомиться с кем-то, кто принадлежал к противоположному полу. Он последовал за ней к ее дому. Затем — кирпич в замусоленном носовом платке.

— Простите, миссис… — задыхаясь, проговорил Кит, когда леди Барнаби в конце концов подошла к двери (и выглянула через прорезь для почты). — Какие-то черные ребята только что швырнули кирпич в ваше окно, что на нижнем этаже. Я гнался за ними, но не очень долго — и они убежали.

Потребовалось немало времени, прежде чем она его впустила. Старушка вся так и дрожала; оказалось, что она возилась с цветочными горшками всего в нескольких футах от внезапно разлетевшегося стекла. Она плакала у него на плече. Они уговорили полбутылки коньяка. Кит утешал ее рассказами о своих прискорбных столкновениях с нашими цветными братьями… С того самого дня Кит постоянно заглядывал к леди Би, чтобы исполнить ту или иную работенку, точнее, присмотреть за тем, как она исполняется. Кит ни в одной из них ничего не смыслил, он просто отдавал их на откуп разным ковбоям из Уайт-Сити, с которыми был знаком. Леди Барнаби была безмерно благодарна Киту. Она часто говаривала: то, что на свете все еще есть такие люди, как он, утешает ее старое сердце.

— Ну же, Гарри? Что ты думаешь? — обеспокоено спросила леди Барнаби.

Не менее обеспокоенный, Кит похлопал по котлу и провозгласил, что работа выполнена прекрасно. На самом деле даже он мог бы сказать, что назревали весьма и весьма серьезные неполадки. То, что он находился в одном помещении — или даже на одном этаже — с этой тяжело дышащей гравитационной бомбой, укутанной в подбитый войлоком жилет, действовало ему на нервы.

— Подлинное мастерство, — сказал он.

— Да, но прислушайся к нему, Гарри. Это ужасное клацанье. И эти плюющиеся звуки.

— Просто вентили, леди Би, они настроены на новый, на усиленный поток. Пла… плакировка! Плакировка, вот что это такое.

— Подожди меня!

На кухне Кит сказал:

— Вы, леди Би, проведете в Югославии потрясающее время. Что? Вы не уверены? Да я же сам видел, как у вас слюнки текли, когда вы просматривали ту брошюру! Собственные апартаменты, частный бассейн, пятизвездочное питание. Дорогая, да там же будет просто рай. Да, самый настоящий рай.

Кит мельком подумал о той рекламном брошюрке, которую состряпал с одним приятелем в биржевой конторе неподалеку от Хэрроу-роуд: отель, отстроенный наполовину и наполовину же сгнивший; тень заброшенной фабрики; загаженное побережье.

— Кто его знает, — сказал он, — может, вы познакомитесь там с каким-нибудь милым человеком.

— Гарри!

— Нет-нет, не спорьте. Потому что вы милая пожилая дама, леди Би. Именно так. Не то что моя матушка. И вот что я вам скажу: в пятницу утром я отвезу вас в аэропорт. Да уймитесь вы. Нет ничего проще. Ну, значит, тогда и увидимся. А если возникнут какие-то проблемы, то, леди Би, вы знаете, что делать. Чуть что, просто покличьте Кита… Гарри, имею я в виду.

Кит отобедал в «Амритсаре», а потом вернулся в «Черный Крест» и на протяжении одиннадцати часов метал дротики.


До крайности прагматичный в отношении большинства вещей, Кит был убежденным романтиком, когда дело касалось дротиков… Представлялось ему нечто вроде вот чего. Дом в Туикенхэме или поблизости; в окрестностях Туикенхэма. Птичник. Разбить парк для жены и дочки. Держать борзых. Быть у всех на слуху. Фигурировать в планах парламентского уполномоченного по Англии: коль сердце мое выскочит, нет страха — его удержит Англии рубаха. Стать послом по делам спорта, заботиться о репутации игры. Дать раза каждой девице, что повстречается за стойкой, по всей Британии: ни одна посетительница пабов на свете не устоит перед прославленным дартистом, перед этакой личностью. Ездить в Скандинавию, Австралию, Канаду, Штаты. Построить персональную видеотеку, записать на видео все свои победы. Выступать на телевидении, стать лицом, знакомым миллионам. На ТВ, вот именно. ТВ. ТВ…

Ранее этим же летом, заканчивая заполнять (с мукой и неимоверными затруднениями) заявку на участие в «Душерских Лучниках-Чемпионах», состязаниях на выбывание, которые проводятся между пабами и в которых он теперь так удачно выступал, Кит несколько дней страдальчески раздумывал над графою «ХОББИ». Он хотел было вписать туда: дартс — и на этом покончить. Но ведь дартс для него — работа. Это было бы равносильно тому, чтобы сказать: мои хобби — это жульничество, воровство и укрывание краденого. Кроме того, в прежние времена он дважды выигрывал награды «Британской организации дартистов» — денежные вспомоществования, по сути, стипендии, которые должны были помочь ему в его притязаниях сделаться профессионалом. Ему не все здесь было ясно (да и вспомоществований этих хватало ему не более чем на пятнадцать минут, проведенных в букмекерской конторе), но разве тот, кто, допустим, борется за преуспевание в области малого бизнеса, скажет, что его хобби — это расширение лесного склада или содержание табачного магазина? Ну так что же за хобби было в таком случае у Кита? Он не мог вписать — пташки. Это могло дойти до Кэт. Не мог вписать — лошади, выгуливание Клайва или хождение в паб, пул или «фруктовые магнаты» — на этом лежала печать достоверности, близкой к самодоносу, и вряд ли что-то иное… Он попробовал поиграть с кое-какими фикциями, типа спелеологии, автогонок, огородничества… Но гордыня его восставала против обмана. Огородничество? Да ты, должно быть, совсем уже… В конце концов он в последний раз обратился к своей душе, сжал ручку так, что побелели пальцы, и вписал: ТВ.

И это было правдой, никак не меньше. Он очень много смотрел телевизор, всегда это делал, годы и годы, целые эры ТВ. Елы-палы, ну не жег ли Кит эту трубку! А трубка жгла его, облучала его, и катоды ее потрескивали, точно рак. «ТВ, — думал он. — Современная реальность. Мир». Это мир ТВ рассказывал ему о том, что такое мир. Как воздействует время, проведенное перед экраном ТВ, на современную личность, на личность вроде Кита? То, что он отказался бы от посещения Лувра или Прадо ради десяти минут наедине с каталогом дамского белья, — это, пожалуй, было просто его личной причудой. Но ТВ являлось к Киту так же, как и ко всем остальным; и у него не было ничего, решительно ничего, что позволило бы не допустить его к себе. Он не мог ни сортировать его, ни фильтровать. Потому-то он считал ТВ настоящим… Конечно, кое-что в нем и было настоящим. Беспорядки в Казахстане были реальны, материалы об антиквариате были реальны (эти передачи Кит смотрел, вдохновленный духом профессиональной причастности), массовые самоубийства в Сан-Сити были реальны. И, разумеется, дартс. Но, помимо этого, настолько же реальными были для Кита и «Синдикат», и мюзикл «Эдвин Друд», и «Радужные колокола», и «Кровавая спальня». Это не было действующей реальностью, как, скажем, дартс, где камера принуждена была лишь поглядывать и подслушивать. Нет, это была реальность иллюстративная, в ней все было красиво и изящно взаимосвязано, в ней ничто не ранило слишком сильно, в ней никто не старел. Эта реальность была высокой трапецией, и все артистки, в блестках и балетных пачках (ты посмотри на эту цыпочку!), выступали высоко над опилками, арахисовой шелухой и пометом пуделей; там, наверху, по ту сторону туго, до звона натянутой страховочной сетки, которую именуют деньгами.

Через несколько дней после их первой встречи образ Николь Сикс начал воздействовать на сознание Кита. Он воздействовал на него, как телевидение. Кит часто о ней думал — когда изучал витрины магазинов на Оксфорд-стрит, когда в последние мгновения перед сном пытался собрать воедино разрозненные свои побуждения, когда кончал с Триш Шёрт. Хотя многие из этих мыслей были откровенно порнографическими (но — классное порно, знаете ли, не то, что та муть, какую вам обычно удается достать), далеко не все они были таковыми. То он видел себя в зашнурованных плавках, сидящим в шезлонге рядом с персональным бассейном, хмурясь над балансовым бланком, а Николь, в бикини и на высоких каблуках, приносила ему выпивку и ласково ерошила его волосы. «Лос-Анджелес, не иначе», — шептал он. Или — Кит в смокинге, в патио, где-то в пригороде Палермо: стеклянный стол, свечи и она, в облегающем платье. Международный антрепренер с широкими деловыми интересами. Спасен, от горестей избавлен. По другую сторону экрана. Куда все-таки могли привести его успехи в любимой игре. Куда он стремился и душой, и телом. Он выждал немного, а потом позвонил ей.

Когда он вышел из «Черного Креста», все вокруг было словно бы отмечено усердным, целеустремленным спокойствием. Снаружи все еще царил день; по расклешенным брюкам Кита, пока он шагал к своему тяжелому «кавалеру», перекатывались этакие величественные валы. Упрямо выпячивая сжатые губы, он пролагал себе путь по улицам, поток транспорта на которых вдвое превышал их пропускную способность.

По правде сказать, Кит был недоволен. Ему совсем не понравилось, как звучал ее голос по телефону. Слабый этот голосок, быть может, всего лишь транжирил его драгоценное время. Или притворялся равнодушным. Но это ничего. Ни одна женщина на свете не могла быть равнодушнее Кита — Кита, чья бездумность была поистине необычайной. Просто-таки чудесной. Взять хотя бы его манеру опаздывать. Кит всегда опаздывал на свидания, особенно на первые. А если у него имелось что-то в запасе, он редко когда появлялся вообще.

«Приеду прямо сейчас», — сказал ей Кит. Теперь же он основательно припарковался на Кэткарт-роуд, возле «Восстания Сипаев». Сидя за обычным своим столиком, Кит поедал поппадамы[17] и бомбейскую утку, а персонал тем временем любовно готовил для него баранье виндалу[18]*.

— С напалмовым соусом, сэр? — спросил Рашид.

В этом, как и во всем остальном, Кит был полон решимости.

— Да. Именно с напалмовым.

На кухне живо откликнулись на имперский вызов Кита: приготовить кэрри такой остроты, чтобы он не смог взять его в рот. Блюдо подали. Оживленные лица высовывались через окно выдачи; все, однако, молчали. Первая ложка прошибла его так, что на верхней губе выступила полоска пота; из кухни послышалось взволнованное бормотание.

— Слабовато, — сказал Кит, когда вновь обрел способность говорить.

Других посетителей в «Восстании» в тот день не было. Кит размеренно жевал. Его львиная грива в тени отливала серебром. Слезы медленно прокладывали себе путь по сухой коже щек.

— Хилая работа, Рашид, — сказал Кит позже, расплачиваясь и недодавая на чай. — Что смотришь? Здесь пять процентов. Хило, хило. До смерти хило…

Он долго жал на кнопку звонка, затем сказал:

— Ники? Это Кит.

После второго звонка дверь подалась под его рукой. Он обернулся, окидывая взглядом тупиковую улицу.

Затем он созерцал уже лестницу. Баранье виндалу вновь резануло его сногсшибательной отрыжкой. Задержавшись только для того, чтобы проверить замок, поднести к свету коричневый конверт и на пяток минут прислониться к стене, прижимаясь лбом к запястью, Кит стал тяжело подниматься.

Дойдя до самого верха, он нашел дверь. Открыл ее. Господи! Опять лестница.

Николь стояла на краю этого последнего пролета; на ней было мягкое шерстяное платье, цветом точь-в-точь как шерстка сиамской кошки, и три из девяти его пуговиц, девяти его жизней, были уже расстегнуты, и изумрудные серьги, как тигровые глаза, выглядывали из кармашков черных ее волос, и воротник серебрился, и кольца унизывали все пальцы стиснутых рук.

— Поднимайся, проходи.

— Шампанское, — пробормотал Кит. — Твое здоровье. О господи.

Он проследовал за ней по коридору в гостиную, помахивая пальцем в нескольких миллиметрах от ее ягодиц. Затем, глубокомысленно сопя, арифметическим взглядом окинул комнату. Николь обернулась к нему лицом, и вычисления Кита продолжились. Сумма возросла. Включая драгоценности. Однако же, расходы. ТВ, думал он. Когда она подняла руку к горлу, Кит обыскался, подбирая в уме каламбур на тему душитель. И не нашел.

— Престижный вид, — сказал он.

— …Хочешь выпить или чего-нибудь еще?

— Сначала дело, милочка, а все остальное после. Сделал, так сказать, дело… — сказал Кит, который был уже совершенно пьян. В целом он не желал бы этого, ибо похмелье опустошительным образом воздействовало на его навыки метания. Но, казалось, ему необходимы были те семь пинт пива (пришлось-таки, после этакой дряни) и череда порций бренди, которыми он увенчал свою трапезу. Кит сам недоумевал, почему. Напиваться так рано было не в его правилах. Не то чтобы это имело значение — Кит владел собой, сколько бы ни выпил. Никто не замечал разницы. Со всевозможной скромностью старался он думать о тех случаях, когда врывался через фанерную дверь к Триш Шёрт, едва ли не врезаясь прямо в стену, а та ни разу ничего не сказала. Кит же и глазом не моргнул.

— Да ты, Кит, уже совершенно пьян, правда же? — сказала Николь.

— Так, отпраздновал кое-что, — мягко сказал Кит.

Но — не делай этого, голубушка, думал он. Не говори так. Нет, не говори. Этого ты никогда не делай… Кит глядел на свои неправильно вывернутые ступни, чувствуя, что ее взгляд перемещается прямо поверх его волос, пропитанных запахами паба. Ноги Николь, виделось ему, были воинственно раздвинуты, а на платье расстегнута последняя пуговица. Платье Николь: Кит намеревался на ранней стадии их встречи втиснуться в него ладонью, снизу вверх. Но не сейчас, подумал он. Ни в коем разе.

— Ну что ж, приступим, пожалуй, — сказала она, посмотрев на часы.

И Кит был препровожден на кухню. Там он с мрачным видом и без какой-либо пользы потрогал неисправный пылесос, заглянул в покосившийся мусоросборник и подвигал гладильную доску, у которой недоставало петли.

— Безнадежно, — сказала Николь.

Я человек дела, подумал Кит. Не могу я просто так все бросить. Раз уж я сюда пришел…

— Раз уж я сюда пришел… — сказал он. — Я человек дела. Не могу я просто так все бросить.

— Есть еще кофемолка.

Явилась на свет кофемолка. Оба они уставились на нее. На взгляд Кита, она была в полном порядке.

— Думаешь, дело в предохранителе? — спросила она доверительно.

— Может быть.

Кофемолка, думал он. То-то же. Приехали. Тебя бы саму перемолоть. Хорошо…

Она подала ему отвертку и стала с интересом за ним наблюдать.

— У меня не получается, — пояснила она. — Винт слишком туго вкручен.

Вкручен, думал Кит. Слишком туго. Ну да. Он вновь был удивлен тем, что на его медленно улыбающиеся губы никак не являлась какая-нибудь шутка, какая-нибудь разбивающая лед непристойность. Погоди: сейчас явится. Слишком туго. Слишком туго вкручен. Если так… у тебя не может быть…

Он решительно взялся за отвертку. Ее острие провернулось в расцарапанной головке винта — и соскочило с нее, вонзившись в мякоть большого пальца Кита.

— Ух, мать твою! — вскричал он. И все бросил.

Теперь у меня нет иного выбора, кроме как закончить эту главу прямо здесь. Я тоже вынужден все бросить. Может быть, позже мне удастся вернуться, чтобы смягчить переход. Если найдется время.

Версии Кита невозможно поверить ни на секунду. Она любится с ним в ванной? Она предлагает ему денег? Нет. Нет и нет. Я должен был сделать свой ход (нет роздыха для нечестивца). Я должен был оказаться там.

Вплоть до этой точки повествование Таланта отличалось таким мертвящим убожеством, что, на мой взгляд, ничем иным, кроме как самой педантичной правдой, быть не могло. Выслушал его рассказ не только я, но и Дин, Телониус, раздолбай Ходок и Богдан — завсегдатаи «Черного Креста». Все молчаливо согласились, что Кит здесь вполне узнаваем.

Чем это объяснить? Надо помнить: здесь все современно, современно. Ибо все — дань безразличию Кита. Дань Киту, ничто на свете в грош не ставящему. И это должно вымостить дорогу к еще большему триумфу на сексуальной арене, где, разумеется (в версии Кита), царит непрошибаемая ложь.


Это утро было ознаменовано настоящим потрясением. Таракан — в квартире Марка Эспри! Он прошмыгнул вдоль всей кухни, вынырнув из-под одного хитроумного приспособления для облегчения кухонных трудов — и скрывшись под другим. Он походил на крохотную карету, запряженную четверкой, с крохотным возницей, размахивающим еще более крохотным кнутом.

К тому времени я уже знал, что они сюда добрались, эти здоровые, жирные, черные твари, и колонизировали город. Но — квартира Марка Эспри! Очевидно, у Клинчей они имеются тоже. Я ожидал, я надеялся, что первая волна тараканов сохранит уважение к местным традициям. Полагал, что все они будут квартировать у Кита. Но попробуйте объяснить таракану, что такое классовость. Тараканы не понимают англичан так, как я. Я англичан понимаю. Стыдно сказать, но я этим горжусь.

Я хочу проникнуть в квартиру Кита. С нетерпением жду, когда он меня к себе пригласит. Уроки по метанию дротиков, оказавшиеся неимоверно ужасными, дали мне доступ только в его гараж. Одинокая многоквартирная башня в конце Голборн-роуд: я вижу ее из окна спальни. Я прилагаю старания, чтобы туда проникнуть.

Оксилиадора начнет приходить ко мне на этой неделе. Я весь завален приглашениями с Лэнсдаун-креснт. Видится: голый, с одеждой, увязанной в узелок, стою я возле спальни хозяина и стучусь в дверь.


Итак, я обвязал дневники их родной ленточкой и отправился на квартиру к Николь. Вот ведь что: я попросту сделал это. В отличие от Гая Клинча, я знаю адрес Николь и номер ее телефона. Кроме того, у меня есть все ее прежние адреса и номера телефонов. Они все там, на первой странице: она воспроизводит свое кочевое передвижение по городу. Челси, Блэкфрайрз, Риджентс-парк, Блумсбери, Хэмпстед и так далее. А вот теперь — тупиковая улочка. Так далеко на запад она прежде не забиралась. Николь Сикс жила на попечении бессчетного множества людей. Но те пеклись о ней недостаточно, и вскоре она передвигалась дальше.

«6: СИКС», — возвещала табличка.

— Да, алло? — голос ее прозвучал и виновато, и вызывающе. Кому же понравится, чтобы ближе к вечеру кто-то без предупреждения явился к нему на дом. Никто не любит незваных гостей. А я мог оказаться Китом… Я сказал:

— Меня зовут Самсон Янг. Здравствуйте. Мы встречались в пабе, помните, в «Черном Кресте»? А позже в тот день мы видели друг друга на улице, так? У меня при себе кое-что, что принадлежит вам, и я хотел бы вам это вернуть…

— Я не хочу.

— Нет, хотите.

— Нет, не хочу.

— Хорошо. Тогда я обращусь в полицию.

— Господи, — сказала она. — Еще один зануда. Слушайте. Приходите сюда через час.

Я ощутил какое-то неясное подозрение. Вот что такое писательство — по сотне подозрений, по сотне вызовов собственной уверенности, по сотне решений на каждую страницу. Сказал:

— Наряжаться для меня нет никакой надобности. Я во всем этом не участвую. Я — лицо незаинтересованное. Надолго не задержусь, и меня не заботит, как вы выглядите. И разубеждать вас я не буду…

Последовало молчание. Затем она положила трубку. Снова тишина. Затем раздался звонок, и я смог войти в дверь.

Подъем по лестнице занял у меня по меньшей мере столько же времени, что и у Кита. Я миновал обычную дребедень: затаившиеся в тени велосипеды, отвергнутую почту в рыжевато-коричневых конвертах, зеркала, горшки с цветами… На последнем лестничном пролете, за внутренней дверью, этого уже нельзя было не ощущать — задолго до того, как она действительно появилась на площадке. Ныне я давно не ходок, да и в любви потерпел неудачу, но я почувствовал эти мощные эманации женственности, ее ударные взрывные волны, готовые сбить тебя с ног. Ничего подобного, впрочем, ведь такая напряженность выпрямляет, приподнимает и готова повести в любом направлении. О да, совершенно готова. А когда она показалась воочию — в белом халатике, с волосами, наискось пересекающими ненакрашенное лицо — я не смог подавить отвратную мысль, что ее только что поимели полтора десятка любовников — то ли одновременно, то ли поочередно. Вслед за ней я вошел в комнату с низким потолком.

— Да, это показательно, — сказал я. — Анархичность, ласкающая душу.

Имелась в виду комната. Мне никак не удавалось добиться, чтобы она на меня взглянула. В том, как она держалась, чувствовалось крайнее нерасположение, а то и физический ужас. Впрочем, при первой встрече трудно судить, что к чему.

— Выпить принести? Или чего-нибудь еще?

— Выпивка здесь и так есть.

На столе у окна стояла ополовиненная бутылка красного вина. На другом столе, медленно умирая в вазе, стояли цветы Кита. Николь вышла из комнаты; я услыхал, как хлынула вода из крана; затем она вернулась с ополоснутым стаканом. Пробка вынулась бесшумно. В ясном свете, лившемся в окна, видны были два красных пятна на стакане: вино — на донышке, помада — на ободке. Сегодняшнее вино, вчерашняя помада. Сейчас у нее на губах помады не было. Да и халат ее был давно уже не стиран. В этом ощущалась некая спесь. В конце концов, тело ее было обожаемо помимо всех доводов разума. Каждый дюйм его. Даже ее выделения, даже ее отходы (возможно, она это чувствовала), даже прах ее — все было обожаемо. Пахла она трагическим сном и табаком. Не сигаретным дымом, но табаком — влажным и темным.

Возле столика с лампой лицом друг к другу стояли два плетеных кресла. Усевшись в одно из них, она положила ноги на другое. Телефон находился на расстоянии вытянутой руки. Это, стало быть, ее телефонная поза. У меня возникла надежда: она будет говорить. Я смотрел на нее, но она на меня смотреть избегала. Смотрела на что угодно, только не на меня.

— Сядьте, — устало сказала она, указывая на кушетку.

Я сел, положив дневники на пол у своих ног.

— Значит, вы их прочли.

— Это не составило труда, — сказал я. — Не мог от них оторваться.

Она улыбнулась самой себе, как-то скрытно, и потому я добавил:

— Вы прекрасно владеете языком и много чем еще. В сущности, я вам завидую.

— Все? Вы прочли все?

— Ну да.

Она вспыхнула — к собственной безмерной досаде. Какое-то время я наблюдал настоящее световое шоу: ее оливковая кожа мутнела, становясь фиолетовой. Да, во тьме ее присутствовали какие-то оттенки розового. Она оправила кромку своего халата и сказала:

— Значит, вам все известно о моем сексуальном…

— Вашем сексуальном… пунктике? Пристрастии? Жупеле?

— Извращении.

— Да ну! Это дело вполне обычное.

— Разве?

Теперь она смотрела на меня вполне открыто. Нижняя губа ее была выпячена со сдерживаемой враждебностью. Надо бы мне теперь же это уладить, подумал я. Иначе все может кончиться. И если я хочу от нее правды, то и сам должен выложить ей всю правду. А правда от нее мне необходима.

— Вы собираетесь «обратиться в полицию» по этому поводу? — спросила она.

— Знаете, все мы претерпеваем своего рода агонию, большинство из нас, — сказал я. — И я здесь не для того, чтобы вас судить.

— Благодарю покорно. А для чего вы здесь?

Я был близок к полному признанию, но сказал:

— Я просто-напросто наблюдатель. Или слушатель.

— И что мне в этом? Вы для меня лишь нежелательное осложнение.

— Может быть, и нет. Может быть, я помогу все упростить. Меня заинтриговали ваши слова о смерти любви… Николь, позвольте мне быть вашим дневником.

В этот момент она, должно быть, приняла решение. Почему она это сделала, я уяснил непосредственно перед уходом. Мы начали с визита Кита и говорили около сорока пяти минут. На все мои вопросы, даже самые дерзкие, она отвечала с продуманной ясностью и напряженным стремлением ничего не упустить. Я с трудом подавлял соблазн делать записи. А потом она бросилась в странствие по квартире: прошла по внутреннему коридору, скрылась в спальне, появилась снова.

— Я собираюсь выполнить свое обещание и удалиться, — сказал я. — Можно будет позвонить вам завтра? О! Вы же скорпион, правда? Когда у вас день рождения?

Вопрос, конечно, был возмутителен. Что со мной творится? Кем это я себя возомнил? Но она, казалось, ничего не имела против.

— Не в ночь ли Гая Фокса?

— Именно тогда. В Ночь Костров.

— А вы знаете, что в этот же день будет еще и полное затмение?

— Знаю. И это замечательно, правда?

Мы оба встали, а затем совершили нечто такое, что люди едва ли совершают в реальной жизни. Мы глядели друг на друга — двадцать секунд, тридцать, сорок. Для меня, с моими глазами и остальным прочим, это было особенно трудно. В какое-то мгновение, когда она вздрогнула, я заметил легчайшие следы небрежения на ее сильно скошенных зубах. Изменение цвета (слоистое, по вертикали) само по себе было фаталистическим. Ладно, мол, чего беспокоиться? Именно эти пятнышки нанесли мне в тот день первый и единственный эротический укол, а отнюдь не теплые очертания ее грудей и не убежденность в полной ее наготе под хлопчатобумажной тканью халата, столь сладостно несвежей. Никто не глядел на меня так очень долгое время; и я был тронут. Когда она собралась произнести то ли утверждение, то ли вопрос, я понимал, что именно назревало, и знал, что полностью это заслужил.

— Вы не…

— Не говорите этого! — воскликнул я (к собственному изумлению) и обхватил ладонями уши. — Пожалуйста. Пока что не надо. Умоляю, не говорите этого.

И тогда она подняла руку, чтобы стереть или прикрыть улыбку, которая, она знала, была неприятной.

— Боже мой, — сказала она. — Вы, значит, и в самом деле…


На обратном пути двое матерящихся малышей предложили мне горсть карамелек: «пулек», или «фишек», как их здесь называют. Я колебался, выслушивая писклявые непристойности, в изобилии расточаемые семилетками.

Действительно, стоит задуматься о том, что я делаю, принимая сладости от странных деток.

Перед моим уходом Николь вернула мне свои дневники, попросив выбросить их в какую-нибудь мусорку. Я постарался сохранить невозмутимый вид. Не мог же я ей сказать, что потратил полдня, ксерокопируя их в полном объеме. У Марка Эспри есть ксерокс, милая маленькая вещица. Кажется, что он работает на манер тостера, но это когда он работает, чего невозможно добиться — по крайней мере, сейчас. Мне пришлось отправиться в Бангладешское мини-издательство, что на Куинзуэй. Дело это оказалось весьма обременительным и стоило достаточно дорого, чтобы ввергнуть меня в денежную панику. Я тотчас дал трещину и позвонил Мисси Хартер в «Хорниг Ультрасон». Само собой, я не говорил непосредственно с нею, я разговаривал с ее ассистенткой, Джэнит. Нет, и это не совсем правда. Я говорил с ассистенткой ассистентки Мисси Хартер, с Барбро: ассистенткой Джэнит. Мисси Хартер, по-видимому, мне перезвонит.

Конечно, еще слишком рано для того, чтобы начинать думать об авансе. Или же тогда, пару часов назад, для этого было слишком рано. Но я не вижу, как можно остановить меня теперь, когда я нашел нечто общее с той, чье предначертанье — быть убитой.


Я до смешного доволен тем отрывком в четвертой главе, где говорится об императоре Фредерике и Болдуине IX, графе Фландрии. Это когда Энэлайз подходит к нему на улице и он гадает, то ли ему ехать по билету Рика Пуриста, то ли держаться самого себя, Кита. Я украл это у Нормана Кона, из его «Преследования Миллениума». Как и всем остальным, мне становится все трудней и трудней взять в руки книгу, но я по-прежнему способен на краткие свидания с Коном, с его зачарованным интеллектом, полностью захваченным тем, что происходит в мире. Кроме того, я сейчас нахожусь примерно посередине однотомной «Истории Америки», написанной Хью Броганом. Вскоре же мне придется полагаться лишь на полки Марка Эспри (то есть писания Марка Эспри), что не выглядит многообещающим.

Эти лже-Болдуины и лже-Фредерики, средневековые отшельники (зачастую — средневековые бездельники), боготворимые отчаявшимися людьми, вдохновенными ордами бедноты. Они неплохо порезвились, некоторые из них. Возглавляли восстания; наступали на столицы и захватывали дворцы. Они готовы были поиметь всех вокруг; они пировали так, словно завтра никогда не наступит, — на протяжении какого-то времени. Но все они за это платили — на колу. И когда это происходило, им на смену, скоропалительно восставая из мертвых, тут же являлись лже-лже-Болдуины и лже-лже-Фредерики. А потом и тех тоже предавали огню.

Даже авторы Ветхого Завета ожидали светопреставления «во скором времени». Во времена же массовой дезориентации и беспокойства… Но я стараюсь игнорировать положение вещей в мире. Надеюсь, что с ним будет покончено. Не с миром. С положением вещей. Мне требуется время, чтобы я мог заняться этим небольшим образчиком безвредного эскапизма. Мне требуется время для прогулок по Лондонским Полям.

Порой я думаю, удастся ли мне оставить мировую ситуацию за пределами романа: кризис, который теперь иногда называют Кризисом (не может быть, чтоб они это всерьез). Возможно, кризис — это что-то вроде погоды. Может, исключить его из повествования невозможно.

Достигнет ли он того разрешения, какого, как представляется, он вожделеет, — достигнет ли Кризис своего Разрешения? Может, это заложено в самой природе зверя? Поглядим. Я, конечно же, надеюсь, что нет. Я потерял бы многих потенциальных читателей, и вся моя работа оказалась бы напрасной. Такая вещь — вот она и стала бы настоящей блудницей.


Глава 5. Горизонт событий

<p>Глава 5. Горизонт событий</p>

Подобно цветам на могиле, упокоившей мать сентиментального хулигана, цветы Кита, стоявшие в вазе на круглом столике, клонились и клонились в дремотной праздности. Николь с самого начала взирала на них с недоверием. Их краски говорили ей о пудинге, о бланманже — о свинцовом бульоне, разлитом по пастельным тарелкам: скудость простонародных поминок по какому-нибудь престарелому тирану, лакомство какой-нибудь попугаичьей старушки из паба, вот уже тридцать лет как помешанной.

Она обнаружила, что цветы эти, вместо того, чтобы осиять ее квартиру (как это предсказывал Кит), сделали ее в той или иной мере непригодной для жилья. В Индии (где Николь однажды побывала) определенные цвета ассоциируются с определенными кастами. Эти цветы принадлежали к низшим кастам, находились вне каст, были неприкасаемыми. Но Николь их не выбрасывала. Она к ним не прикасалась (к ним не хотелось прикасаться). Ожидалось, что Кит Талант придет сюда, а потому цветы следовало оставить. Николь еще не знала, что голубые глаза Кита совершенно слепы или непроницаемы для цветов. Он не заметил бы ни цветов, ни их отсутствия. В точности как вампиры (еще один класс тварей, которые не могут переступить твой порог, не будучи приглашенными) не оставляют отражений в стеклах или зеркалах, так и цветы, за исключением обычного своего назывного смысла (он знал, что пташки их любят, так же, как и пчелы), не сообщали голубым глазам Кита ровным счетом ничего.

Он позвонил вовремя, как раз когда цветы умерли. Даже еще только снимая трубку, она чувствовала — она чувствовала себя так, как чувствуют себя, когда дверной звонок заливается в ночи наподобие тревожной сирены. Досадная ошибка — или действительно дурное известие. Она собралась с духом. После нескольких повторных звонков, каждый из которых подчеркивался бранчливыми непристойностями Кита на другом конце провода, она расслышала пронзительные вопли и словно бы звуки удушения, оглашавшие «Черный Крест» в четверть четвертого. Хотя пабы были теперь открыты практически круглосуточно (один такой паб располагался возле поворота в тупиковую улочку), они по-прежнему взрывались криками в прежнее время закрытия: срабатывали воспоминания, закодированные глубоко в их генах… Тон Кита был приторно дружеским; он, казалось, выражал сочувствие по поводу совместного бремени (неисправная бытовая техника; негодное обслуживание; жизнь, жизнь), как будто они знали друг друга долгие годы — как, в некотором смысле, думала она, и было на самом деле.

— Лишь скажи мне, моя радость, — сказал он словами из этой заунывной веселой песенки, — я примчу к тебе немедля.

— Чудненько, — добавил он, когда Николь ответила согласием.

К визиту Кита Николь привела себя в порядок с заботливым прилежанием.


Когда Николь была маленькой девочкой, у нее была подруга-ровесница, которую звали Энола Гей. Энола участвовала во всех интригах и розыгрышах, затеваемых Николь, в ее вспышках раздражения, в ее капризах и голодовках, во всем ее домашнем терроризме. Она обладала той же сноровкой, тем же даром всегдашнего знания о том, как будут разворачиваться события. Энолы в действительности не существовало. Николь ее придумала. Когда пришла юность, Энола уехала и совершила нечто ужасное. После она хранила страшную тайну. Она родила чудовищного ребенка, малыша по имени Малыш.

«Энола, — бывало, шептала во тьме Николь. — Что ты наделала, гадкая девчонка? Энола! Энола Гей…»

Как ни чудовищен был ребенок, благодаря Малышу Энола сияла светом множества солнц. Николь знала, что сама она никогда не породит подобного света. Она была живой, она была божественно яркой; когда она проходила по улицам, ее, казалось, освещал персональный кинематографист. Но это не было тем светом, которым пылала Энола Гей. Тот свет происходил из основной женственной силы: размножения, распространения. Будь у Николь такой свет, сила ее приближалась бы к бесконечности. Но его у нее не было и никогда не будет.

В ее случае свет шел по-иному… Черная дыра, которую так долго лишь предсказывали в теории, теперь, к ликованию Николь, является установленным астрономическим фактом: Сигнус X–I. Это двоичная система: черная дыра обращается вокруг звезды, масса которой в тридцать раз больше массы нашего Солнца. Черная дыра имеет десять солнечных масс, но она не шире Лондона. Она — ничто; она — просто дыра; она выброшена из пространства и времени; она свернулась в свою собственную вселенную. Сама ее природа препятствует тому, чтобы кто-либо мог узнать, что она такое: неприступная, неосвещаемая. Ничто не движется достаточно быстро, чтобы от нее убежать. Для матушки-Земли скорость убегания составляет одиннадцать километров в секунду, для Юпитера — пятьдесят девять километров в секунду, для Солнца — шестьсот двенадцать километров в секунду. Для Сириуса В, первого белого карлика, обнаруженного астрономами, скорость убегания составляет 7 840 километров в секунду. Но для Сигнуса X–I, этого черного лебедя, скорости убегания не существует. Даже свет, распространяющийся со скоростью 300 000 километров в секунду, не может убежать от него. Вот что я такое, обыкновенно шептала она сама себе после секса. Черная дыра. Ничто не может от меня убежать.

Содомия причиняла Николь боль, но не в буквальном смысле; страдала она из-за того, что в ее личном опыте содомия фактически преобладала. Это было единственной вещью, которую она не могла ни понять в себе, ни простить. Насколько распространенным было такое преобладание (и такое вот редкостное унижение, с которым тщишься убедить себя, что ты в этом деле не одинока)? Это ничуть не походило на мастурбацию, которой, как все втайне знают, все втайне занимаются, за исключением сдвинутых фанатиков, страусов и лгунов. Мастурбация представляет собой открытую тайну, пока тебе не исполняется тридцати. После этого она становится тайной закрытой. Даже современная литература по большей части умолкает о ней на этом этапе. Это молчание Николь считала отчасти ответственным за промышленные масштабы современной порнографии — той формы порнографии, в которой мастурбация является единственным сюжетом. Каждый мастурбирует на протяжении всей своей жизни. Литература же в целом снимает с себя ответственность за эту правду. Следовательно, с этим приходится управляться порнографии. Не изящно и не успокоительно. Лишь насколько это в ее силах.

Когда же дело касается содомии… Инстинкт возвещает нам, что никто другой этим не занимается, но и здесь можно питать подозрения. Николь помнила, как вспыхнула от удовольствия, когда прочла о том, что в семидесяти пяти процентах исков о разводах, подаваемых женщинами, причиною выступает содомия, подаваемая под тем или иным псевдонимом, начиная от физической жестокости и кончая необоснованными требованиями. Насколько необоснованно подобное требование? Насколько оно жестоко? Что значат все эти слова, если женщина того хочет? Соблазнительная область, расположенная столь близко к своей лучшей сестре… Но ведь о чем бы ни шла речь (о подмышечной ли впадине, о подколенной ли ямочке), у всего имеются свои привлекательные стороны. Если уж не пренебрегать точностью, то следует взглянуть и на рот. Рот находится довольно-таки далеко от сексуального, так сказать, средоточия. Однако же и рот сполна получает свое.

Литература — да, она говорила о содомии, причем все больше и больше. Для Николь Сикс это было огромным утешением. Что ж, если бы она могла счесть это лейтмотивом двадцатого века… Как Кит Талант был бы горд представлять свою страну в блузе, украшенной цветами Англии, так и Николь, в поясе с подвязками, чулках и с браслетом на лодыжке, была бы совершенно готова представлять свое столетие. Все началось, полагала она, с Джойса, которого содомия явно занимала: темная ностальгия. Занимала она и Лоуренса: земля, кровь, желание (да, и усиливающаяся деградация). Беккета тоже она привлекала: здесь царствовало ничем не осложненное стремление зеленого юнца (так решила Николь) причинять женщинам страдания, а предпочтительнее всего — повреждать, травмировать женские органы. Что до американцев, то содомия, казалось, занимала их всех поголовно: для Джона Апдайка она, по большей части, представляла собой еще одну вещь, на которую способны человеческие существа, а все человеческое интересовало Апдайка; от Нормана Мейлера нельзя было ожидать более или менее обстоятельных разъяснений по этому поводу (для него содомия была лишь способом убить время перед куда большим насилием); Филип Рот (по-видимому, с фарсовой иронией, с иронией фарса, имеющего быть в спальне) именует ее «анальной любовью». С другой стороны, В. С. Нэйпол, который весьма ею интересуется, говорит о «сексуальной черной мессе». Ну да, именно что черной. А черная дыра — это масса, чистая масса, масса бесконечная.

Нет, не все занимались анальным сексом. Но Николь занималась. В определенный момент (и она всякий раз давала себе слово, что этого не будет, всякий раз зная, что будет) Николь склонялась к тому, чтобы перенаправить толчки своего партнера ниже, в другую точку двоичной системы… У нее было обыкновение подготавливать себя к этому с помощью безымянного пальца левой руки. Того самого, на котором носят обручальное кольцо. Пугающей была та грубость, с которой являл здесь себя символизм: безымянный палец, предназначенный для обручального кольца, искал совсем другое кольцо в том месте, откуда не появляются дети. Только в этих случаях утрачивала она самообладание. Не во время непосредственно содомии (разумеется, нет!), но после нее, позже, проливая безмолвные слезы уныния. Сколько раз плакала она из-за этого? Сколько раз лились слезы? Какое расстояние в год пробегали они, стекая по ее щекам?

Особо удручало ее и приводило в ярость то, что она отрекалась от власти, столь вожделенной, капитулировала так близко от цели. А ведь только ради власти она в это и ввязывалась. У Николь был огромный вкус к жизни, но она из принципа была неразборчива в связях — это было знаком эмансипации, духовной свободы, свободы от мужчин. Она полагала себя избавленной от похоти и гордилась бесстрастным своим великолепием в постели. Но за этим следовало еле уловимое переустройство, и тогда уже раздавался ее жалкий шепот… И это каким-то образом все отравляло. Опять-таки, не буквально. Хотя Николь любила делать то, чего не делает никто другой, хотя ей нравилось подвергаться опасности, ее ничуть не привлекал такой вид опасности, опасности вандальской и безобразной. Николь была неразборчивой в связях, но ее любовники таковыми не были (обычно вместо этого у них имелись жены); а ее гинеколог уверил ее однажды вечером, когда у нее еще было время на столь отвлеченные материи, что содомия вполне безопасна, если занимаешься ею в последнюю очередь, после всего остального. Что ж, когда же еще и заниматься этим — когда же еще заниматься этим последним делом? Это дело само по себе было последним. В нем всегда крылись семена разрыва. И Николь это обстоятельство некоторым образом успокаивало: быть может, это просто ее стратегия, позволяющая отвести от себя любовь, направив ее по иному руслу.

Второе и последнее утешение лежало в области артистической. По крайней мере, содомия хорошо сочеталась с еще большим ее горем; по крайней мере, она способна была усугубить его. У большинства типов имеются свои соответствия. Скажем, болтам соответствуют гайки. Для любого мужика отыщется баба — и наоборот. У каждого профессионала есть поле для приложения сил; любящие гневаться находят тех, на кого могут излить свой гнев; то же касается и тех, кому природой назначено переносить нелюдимость, крикливость, жестокость. Поэтому несостоявшаяся героиня самоубийства должна найти своего убийцу. Поэтому убийца должен найти ту, чье предназначенье — быть убитой.


Минут через пятнадцать Николь уверилась, что Кит опоздает — и притом основательно. Она переменила свой план. Она стала действовать по плану Б. У самой ее жизни имелся план Б, точнее, имелся когда-то прежде: продолжать жить. Но ранние намеки на наступление среднего возраста покончили с этим, породив при этом иные намеки: пройдет вторая половина жизни, потом — естественная смерть. Все эти намеки были крайне информативны, увязаны с новостями, и — не стоит благодарности! Ты старилась так же быстро, как и сама планета. Как и сама планета, ты могла лишь падать ниц перед чудесами современной медицины, современных возможностей. Но возможности — это ничто в сравнении с тем, что уже произошло. Оставалось положиться на космическое везение. Небесная операция, подтяжка лица, трансплантация. Божественный дождь.

Она переменила свои планы на ближайшее время. Будь Кит попроворнее, он смог бы «застукать» Николь в шортах, майке и бейсбольной кепке, повернутой козырьком назад, — то есть в той экипировке, в которой она, обуреваемая раздражением, производила еженедельную уборку квартиры. Но он опаздывал. Поэтому она сняла шорты, снова натянула джинсы, взяла холщовую сумку и невозмутимо отправилась за покупками.

Когда Николь шла по улицам, ее освещал персональный кинематографист, притом без каких-либо особых претензий — один-единственный прожектор для подсветки, направляемый из обиталища богов. Над нею висел голубой нимб — то был цвет секса или печали. Каждый из взглядов, скользивших по тупиковой улочке, находил к ней свой путь: взгляды строителей, работавших в пустующих зданиях, взгляд неудачника в обшарпанном костюме, проезжавшего мимо в дешевом автомобильчике, взгляд мужчины, в одиночестве сидевшего дома и с рычанием прижавшегося лицом к оконному стеклу. На перекрестке располагались: табачный магазин (при котором была еще и почта), азиатская бакалея (с патентом на продажу спиртного), а также мало уместное здесь туристическое агентство — магазин, где торговали путешествиями. В первом Николь купила предохранители и обычные свои французские сигареты. Крошечная старушка за прилавком (невозможно было представить себе, что когда-то она была женщиной) заказывала эти сигареты особо, и Николь смутно чувствовала обязанность предупредить ее, что впредь этого делать не нужно: я могу сказать ей, что бросила, думала она. В бакалейном взяла лимоны, тоник, томатный сок, а также пластиковую бутыль с чистящим средством для туалета — этого, как она втайне надеялась, хватит на все оставшиеся дни. В табачном ее обсчитали, в бакалейном обвесили… Проходя мимо туристического агентства, где красовались длинные перечни мест назначения (а цены, обычно истерически низкие, сейчас были беззастенчивы завышены: даже Амстердам чего-то да стоил), Николь внезапно осознала, что больше никогда никуда не поедет. Сможет ли она поехать хоть куда-нибудь? Хотя бы на несколько дней в Окс-эн-Прованс с Гаем, хотя бы на уик-энд с Китом — в Илфракум, Джерси или еще какой-нибудь беспошлинный рай? Нет. У нее просто не будет времени.

Когда, возвращаясь домой, она свернула на свою тупиковую улочку, на нее уставились двое обнаженных по пояс строителей: они поглощали яйца по-шотландски[19] и прихлебывали пиво, сидя на крыльце углового дома, который будто бы ремонтировали — а если и ремонтировали, то весьма и весьма поверхностно. Николь заметила их еще раньше — эта примечательная парочка просто не могла не привлечь внимания. Одному из них было лет шестнадцать или семнадцать — тощий, загорелый, он явно был в восторге от того, как начинают раскрываться его силы; другому же было около тридцати — одутловатый, с длинными волосами и редкими зубами, он выглядел совершенной развалиной, как будто старился на год каждую пару месяцев. Когда Николь приблизилась, парнишка поднялся на ноги.

— Эй, мисс Мира! — сказал он подрагивающим голосом. На лице у него было выражение иронической мольбы. — Одарите нас своей улыбкой! Ну пожалуйста! Сделайте это — осветите наш день! Ведь такого могло бы никогда не случиться!

Николь улыбнулась. Николь обернулась к нему, проходя мимо, и озарилась очаровательной улыбкой.


Готовясь к встрече с Китом, она приводила себя в порядок с заботливым прилежанием, несмотря на то, что более или менее знала, как будут разворачиваться события. Николь, конечно, была в забавных взаимоотношениях с действительностью (хотя это никогда не приходило ей в голову сколько-нибудь всерьез); она заставляла реальность принимать те очертания, которые, как она знала, ей уже были присущи — где-то там, в фантомной потенциальности… Действуя в естественной очередности, она разделась донага и, стоя на полотенце перед тазиком и зеркалом, совершила омовение, которое про себя называла «блядским». Моясь, она разрабатывала в уме эротический план. Было бы унизительным и совершенно излишним обдумывать этот предмет чересчур уж прямолинейно; но в общих чертах подготовиться необходимо. Взять пример наудачу — допустим, эти вот обворожительные участки дерна, произраставшего в ее подмышечных впадинах, столь пахучие и эрогенные, столь часто превозносившиеся и покрываемые влажными поцелуями, являвшие собой поистине выдающуюся ценность, — с ними, возможно, придется расстаться. Возможно, он захочет, чтобы она их сбрила. Но нет, только не теперь. Там видно будет.

Белье себе она выбрала без тени сомнения: пояс с подвязками, чулки, бюстгальтер — но все на этот раз белое, все белое. Уселась на кровати, слегка откинувшись назад, затем поднялась, резко наклонив голову и все должным образом подгоняя. Николь изумляло — Николь повергало в ужас — то, как мало женщин на свете по-настоящему смыслят в нижнем своем белье. Просто-таки позор. Если цель состояла в том, чтобы без усилий порабощать мужчин, если это было хотя бы одной из целей (а есть ли у кого цель достойнее?), то зачем же ополовинивать свои шансы такой мелочью, как неверный выбор при покупке белья? В своих поездках Николь частенько сиживала в общих спальнях, каютах, будуарах и туалетных комнатах, наблюдая за тем, как дебютантки, хищные разведенки, юные стюардессы и даже относительно преуспевающие гулящие девочки, выбираясь из нарядов для коктейлей или же из бальных платьев, открывают взору настоящий кошмар перекрученных, сбившихся в кучу трико, семейных трусов и плавок. Одна процветающая охотница на мужчин, вместе с которой она какое-то время квартировала в Милане, неизменно носила трусики, и по текстуре своей, и по цвету напоминавшие Николь ортопедические вкладыши для туфель. Порой Николь беззаботно делилась своими знаниями в области нижнего белья с мимолетными соседками по квартире, с теми, кому на вечеринках не доставалось партнера, и с другими своими недостаточно вооруженными соперницами. Требовалось на это около десяти секунд. Спустя полгода те из них, кто понял ее правильно, жили в собственных домах, перестроенных из конюшен, где-нибудь в Пимилико и выглядели на пятнадцать лет моложе. Но большинство понимало ее неверно. Мешала либо чрезмерная старательность, либо недостаток любви к самим себе, либо полное отсутствие таланта; плюс мелкие закидоны, типа устойчивого и бесприбыльного заблуждения в отношении черного белья. Заблуждение это выказывало истинно братский инстинкт, одерживая верх над боксерскими трусиками и тренировочными лифчиками, но не позволяя достичь цели. Может быть, женщины не могли поверить, насколько просты мужчины; не могли поверить, что все проблемы с ними можно буквально за пять минут разрешить в галантерейном магазине. На конкретном рубеже этого конкретного столетия мужчины хотели, чтобы у женщин было облегающее и ярко-белое нижнее белье. Они хотели, чтобы женское тело было очерчено, обрамлено, упаковано, обернуто наподобие подарка, стилизовано и подретушировано, внушая, хотя бы ненадолго, иллюзию чистоты. Они хотели белой лжи девственности. Мужчины были так просты. Но какое отношение это имело к мыслям женщин, — к мыслям женщин, подобных Николь Сикс?

Никогда в жизни, ни разу Николь не случалось решительно выбросить хоть один предмет одежды. Вторая большая ванная в ее квартире была превращена в супергардеробную, там было нечто вроде бутика: костюмы, вечерние платья, театральные и маскарадные одеяния, пояса, шарфы, шляпки. Той площади, что занимала обувь Николь, удивилась бы сама Имельда Маркос… Если бы Кит Талант сейчас ее одевал, если бы ее одевал Кит (размышляла она), что бы он предпочел? Что захотел бы он увидеть на ней, когда она покажется на верхней лестничной площадке? Розовые сапоги до бедер, мини-юбку из искусственного шелка, лопающуюся блузку. Да, либо это, либо опаловое бальное платье с низким корсажем и перчатки цвета слоновой кости по локоть длиной, с отороченным соболем стеганым доломаном, бриллиантовым гребнем и эгретовым плюмажем. Королева Алмазов, Королева Сердец. Но, конечно, невозможно было нарядиться именно так.


— Поднимайся, проходи, — сказала она.

Когда Кит тяжело проследовал за нею в квартиру, Николь совершила нечто абсолютно ей не свойственное: она прокляла свою судьбу. Затем, пока его продувные голубые глазки обшаривали комнату, она осмотрела его всего, исследовала от бесплодной макушки до кубинских каблуков: Кита, совершенно лишенного той харизмы, которая окружала его в пабе или на улице. Дело было не в его позе, не в костлявости его голеней и таза, не в неприятном запахе, исходившем от его тела (он пах так, словно съел верблюда, обмазанного горчицей), и не в том, как буравил все вокруг его пьяный взгляд, — хотя сами по себе черты эти были, конечно, отталкивающими. Главное состояло в том, что Николь заметила сразу и что заставило ее испытать шок (я знала это с самого начала, сказала она сама себе): в том, что способность к любви в нем полностью угасла. Да ее у него никогда и не было. Кит не пошел бы на убийство из-за любви. Он не пересек бы дороги, не крутанул бы руля автомобиля из-за любви. Николь подняла глаза к небу при мысли о том, во что это может втянуть ее в сексуальном плане. Ведь если говорить серьезно и до конца правдиво, она всегда чувствовала, что любовь, в том или ином виде, будет присутствовать в ее смерти.

— Ну что ж, приступим, пожалуй, — сказала она, препровождая Кита на кухню, к безжизненным механизмам.

Там Николь скрестила на груди руки и стала наблюдать, все более и более изумляясь тому, какой очевидный и непреодолимый барьер стоял между Китом и неодушевленным миром. Этакая согбенная и трясущаяся беспомощность, отягощенная еще и раздражительностью; полное неумение обращаться с техникой. Она и сама была на кухне безрукой; ей, к примеру, ни разу не удалось приготовить ничего хоть отдаленно съедобного на электроплите, которой она уже долгое время и не пользовалась. Но такое бытовое безумие, такое шарлатанство… Кит обращался с гладильной доской, как тот тип из анекдота о шезлонге. Шланг пылесоса в его руках представал ополоумевшим питоном. После того, как под конец он потерпел неудачу со штепселем кофемолки и отверткой, Николь подала ему бумажную салфетку, чтобы он обмотал ею свой пораненный палец, и озадаченным голосом сказала:

— Но ты же совершенно беспомощен… Или это просто из-за того, что ты пьян?

— Все в порядке, все в порядке, — быстро проговорил Кит. — Видишь ли, обычно я ничего такого самолично не делаю. У меня бригада в Уайт-Сити. Настоящие мастера… Так, вот и получилось.

С трудом — теперь вся пластмасса была в крови, поту и слезах — ему удалось-таки снять крышку. Они вместе уставились на пастельный триколор проводов внутри штепселя. Лица их были рядом; Николь слышала сырые затрудненные вздохи, вырывавшиеся из открытого рта Кита.

— С виду все на месте, — заметил он.

— Может, предохранитель сгорел.

— Точно. Может быть.

— Замени его, — посоветовала она, предлагая ему новый предохранитель из бумажного пакета.

Обламывая желтые ногти, матерясь, роняя болты и путая предохранители между собой, Кит управился с этим деянием. Затем он вставил штепсель в розетку и нажал на переключатель, проворно приводя кофемолку в действие. Ничего не произошло.

— Что ж, — сказал Кит через некоторое время. — Дело, стало быть, не в предохранителе.

— Может, посмотришь тогда хотя бы стульчак в туалете?

Ванная оказалась неожиданно просторной — там лежал ковер и полно было излишнего воздуха; поместительную ванну и красную софу разделяло, казалось, немалое расстояние. Это помещение и его обстановка знавали бессчетное число обнажений, выделений, омовений и отражений. Через круглое окошко над ванной пробрасывало прожекторный свой луч солнце. Лицо Кита дрогнуло и покрылось рябью, когда Николь закрыла за ними дверь.

— Унитаз, — произнесла она с беспощадной отчетливостью.

Он подошел к стульчаку и поднял деревянную крышку. Николь ощутила внезапный зуд, покалывание в подмышках. Она знала, что привлекло взгляд Кита, — небольшое фекальное пятно, оставленное ею на холодном белом скате. Увидев его раньше, Николь решила почистить унитаз. Она знала, однако, что если не сделает этого сразу, то вообще не сделает. Она не сделала этого сразу. Поэтому не сделала вообще.

— Сиденье ходит из стороны в сторону, — сказала она. — И скользит.

Когда Кит опустился на колени и в сомнении стал возиться с крышкой, Николь уселась на красную софу. Она приняла позу мыслителя, опершись подбородком на кулак. Кит глянул в ее сторону и увидел то, что там можно было увидеть: светло-серый кашемир, белые чулки, полоску загорелой кожи левой ноги, перекинутой через правую.

— Разболтанный унитаз, — сказал ей Кит булькающим голосом. — Опасно. Можешь навернуться. Погубить свою замужнюю жизнь.

Николь уставилась на него. Возможно, глаза ее на бесконечно малую величину расширились в своих орбитах. Несколько ответов настойчиво просились на язык, как школьники, тянущие руки, чтобы угодить симпатичной учительнице. Один был таким: «А ну дергай отсюда, ты, лох баснословный!»; другой же, что примечательно (и произнести его надлежало монотонно, безо всякого выражения), звучал так: «Кит, тебе грязный секс по нраву?» Она, однако, оставалась безмолвной. Кому какое дело? Никакой замужней жизни быть не может. Она встала.

— У тебя кровь течет. Давай-ка сюда руку.

Она сняла с полки жестянку. По мере того, как она к нему приближалась, в ванной менялось освещение. Затем она прилепила кусок пластыря к оголенному мясу мелко подрагивающего большого пальца Кита. Вблизи эта плоть выглядела генитальной: часто пронзенная волосиками, часто утыканная ими. Если руки его выглядят как гениталии, то на что же похожи вблизи его гениталии? Физиологический эффект, произведенный этой мыслью, вновь напомнил ей о том, что он был тем самым, кто… Их руки разнялись и опустились. У обоих по-разному кружилась голова, когда на фоне холодной чаши унитаза они увидели его яркую кровь, излившуюся на темный след от ее фекалий. Это отвратительно, думала она. Ну да теперь слишком поздно.

— Идем отсюда, — сказала она.

Пятью секундами позже Кит стоял в коридоре, а Николь усердно нагружала его — гладильной доской, утюгом, пылесосом, кофемолкой. Проделывая это, она говорила с ним так, словно бы он был не вполне человеком — или же просто человека изображал. Не будешь ли так любезен. Огромная помощь. Если бы ты смог также. Буду весьма признательна… Она высилась над ним словно бы в тумане. Кубинские каблуки Кита принялись осторожно нащупывать ступеньку за ступенькой — он бочком спускался по лестнице, при этом взирая на нее снизу вверх, до крайности стесненный в движениях. Он выглядел, как уличный артист. Он выглядел, как человек-оркестр.

— Я, пожалуй, выдам тебе аванс, — сказала она, вынимая что-то из бокового стола. Подошла ближе. — Этот парень в «Черном Кресте». Гай?

— Да. Гай, — сказал Кит.

— Он что — он что, шишка какая-то, да, Кит?

— Ясное дело.

— Точно-точно? — Николь ожидала, что Кит ощетинится при любом благоприятном упоминании о Гае Клинче. Но тон его был уважительным, даже восторженным. Сейчас он, казалось, нуждался в любой поддержке, в любом обаянии, пусть даже ассоциативном, какое только было ему доступно.

— Ясное дело. Работает в Сити, не хухры-мухры. И у него есть титул. Я видел на его чековой. Достопочтенный, блин, — сказал Кит, оставаясь себе на уме.

Николь ступила вперед. Пальцы ее сворачивали вместе две пятидесятифунтовые банкноты. Кит весь изогнулся, готовясь их принять.

— Да стой ты, — сказала она. — А то все уронишь.

На нем была черная сетчатая рубашка с залатанным нагрудным карманом. Но в кармане этом лежали его дротики. Поэтому она плотно укатала деньги и сунула их ему в рот.

— Он богат? — спросила она.

Кит сдвинул свернутые в трубочку банкноты в сторону так, будто вполне привык держать во рту деньги.

— Ясен пень.

— Чудесно. Тогда у нас с тобой будет одно дельце. Денежное! Сделай так, чтобы он мне позвонил. Сможешь? И чтоб поскорее?

Он опять весь изогнулся и кивнул.

— Да, и еще одно…

Чем было это «еще одно»? Она внезапно ощутила шутовское желание задрать юбку до пояса, повертеться волчком, а затем поклониться — на манер ужасной маленькой девочки, выступающей перед ужасным маленьким папочкой. Высоко подняв голову, она сказала:

— Меня зовут Николь. Не Ники и не, — губы ее сомкнулись в унылой улыбке, — Ник.

— Хорошо.

— Повтори, что я сказала.

Он повторил.

Она вновь обратила свой взгляд на черную сетчатую рубашку. Коснувшись пальцем одной из широких передних клеток, глубокомысленно проговорила:

— Такого рода штуке следовало бы быть у меня на ногах. А не у тебя на груди. Ладно, Кит, до свиданья.

— Угу, привет.

Николь вернулась в гостиную и закурила. Она слышала, как он ссыпается с лестницы — Кит с деньгами во рту. С минуту она, наклонив голову, глубоко и часто затягивалась, потом подошла к высокому окну в коридоре. На другой стороне улицы она увидела его — он с картинной натужностью горбился над открытым багажником своего автомобиля. Автомобиль был что надо: настоящая машина убийцы. По-мальчишечьи дернувшись, Кит взглянул вверх, в вечернее небо, бледно-розоватый цвет которого, как обычно, представлялся чем-то противоположным здоровью, подобно лицу бледного пьяницы. Их взгляды медленно встретились через стекло. Кит хотел было сделать какой-нибудь приветственный жест, но внезапно его одолел приступ чихания. Отзвуки его чихов — невнятные и дрожащие — доходили до Николь со скоростью звука: он чихал, как дворняжка. Прижав руку ко рту, он, волоча ноги, обошел вокруг машины, взобрался в нее и медленно покатил вниз по тупиковой улице.

— Чихает, как дворняжка, — сказала Николь самой себе.

Было шесть часов. Она с жадностью зевнула и отправилась на кухню за шампанским. Лежа на диване, она делала в уме наброски кое-каких следующих ходов — или же проворачивала некий диск с прорезью, обнаруживая очертания, которые там уже были. Гай позвонит ей послезавтра. Она договорится с ним о свидании в парке. Выберет день попрохладнее, чтобы можно было надеть свою светлую шубку. Под ней она, по крайности, сможет укрыть кое-какие занимательные секреты. Ее плечи стали тихонько подрагивать от смеха. Когда она смеялась, подрагивало все ее тело. Все ее тело смеялось.


Авторы научно-популярных книг, стараясь помочь нам вообразить черную дыру, обыкновенно живописуют одиночный фотон света, пролетающий поодаль, или же (и этот пример более нагляден, будучи более фаллическим) астронавта в космическом корабле: человека в ракете. Приближаясь к черной дыре, странник столкнется с так называемым диском разрастания, кружащейся материей, истекающей из соседней звезды (и, возможно, содержащей в себе других людей, другие ракеты); а затем — с умозрительным радиусом Шварцшильда, обозначающим точку, в которой скорость убегания становится равной скорости света. Это будет горизонтом событий, где происходит свертка пространства-времени; турникетом, открывающим доступ к забвению, за которым лежит только одно будущее, только одно возможное будущее. Побег теперь невозможен: во время мгновенного спуска вся вечность оказывается снаружи. Попав во взрывающуюся геометрию, человек и его ракета входят в черную дыру.

Или же посмотрим на все это по-другому. Николь Сикс, испытывая значительные неудобства, приближается в своей летающей тарелке к горизонту событий. Она его еще не пересекла. Но он до ужаса близок. Ей потребуется вся мощь ее обратного хода, до самой последней капли, чтобы она смогла освободиться…

Нет, это не поможет. Это не поможет, потому что она уже находится по ту сторону. Всю свою жизнь она провела по ту сторону горизонта событий, попирая гравитацию в замедляющемся времени. Вот что она такое. Она — неприкрытая самобытность. Она — по ту сторону черной дыры.

Каждые пятнадцать минут трезвонит телефон. На проводе — то Элла из Л.-А., то Риа из Рио, то Мерока из Марокко… Приходится перебивать их горячее воркование и сообщать непривлекательную правду: я не Марк Эспри. Он в Нью-Йорке. Даю им номер своего телефона. Они тотчас бросают трубку, как будто я — какой-то респиратор, который нужно поспешно с себя сдернуть.

На циновке у входа растет груда надушенных писем с отпечатками губной помады. Эти девицы — они являются сюда каждую минуту: они, по сути, пикетируют дом. Когда я сообщаю этим блестящим картинкам, этим ослепительным видениям, крошкам-герцогиням и poules de luxe[20], что Марка Эспри дома нет, — их это подкашивает. Мне приходится простирать к ним руки, чтобы поддержать их. Однажды утром на крыльцо дома явилось, надеясь провести с Марком хоть несколько минут, восхитительно возбужденное создание по имени Анастасия. Когда я ее огорошил, то тут же подумал, что придется вызывать «скорую». Нет, не очень-то это в жилу для того, кто не особо удачлив в любви или в искусстве, — стоять в коридоре, задумчиво почесывая затылок, и видеть над собой обрамленные изображения королев грез с размашистыми посвящениями, пересекающими их горла. «Моему Аполлону. В этом никто не сравнится с тобою. Я всецело твоя — и навеки…»

Анастасия была донельзя мила (хорошенько приобняв, я как следует встряхнул ее, и она, хоть все ее лицо оставалось слезливой маской, сумела сдавленным голосом пролепетать какие-то извинения). Но кое-кто из других, кое-кто из тех, что побесцеремонней, глядят на меня с невероятным отвращением. Могу ли я их в том винить, особенно если нахожусь посреди главы, весь изможден, возбужден, пьян от вины и небрит до самых белков глаз?


Вчера вечером случился необычный телефонный звонок. Он был адресован мне.

Услышав слабое потрескивание, порождаемое тремя тысячами миль, я подумал, что это, быть может, Мисси Хартер — или Джэнит — или, на худой конец, Барбро. Но это был Слизард.

Он нравится мне как человек и все такое, однако же звонки от доктора Слизарда не в состоянии привести в порядок мой пульс. Он хочет, чтобы я съездил показаться кое-кому в научно-исследовательском институте к югу по Темзе.

— Как там Америка?

— Америка окончательно спятила. Точь-в-точь — лазер с рентгеновской накачкой.

Слизард соглашается, что визит этот необязателен, но все же хочет, чтобы я туда наведался.

— Вышлите мне мои пилюли, — сказал я. Но еще и добавил, что подумаю над его предложением.


— Скажи-ка, Оксилиадора, — начал я, — ты долго работала на Клинчей — на Хоуп и Гая?

Оксилиадора была великолепна. Не отрываясь от работы, она за четверть часа выдала мне столько материала, что его достанет на три главы. Это по меньшей мере. Вполне может быть, что Окси сильна в уборке, но то, что она выдающаяся сплетница, совершенно несомненно: поглядеть только, как умеет она пачкать людей, как умеет она чернить их и пятнать! Она прочитывала письма Клинчей, подслушивала их телефонные разговоры; с тем же профессиональным следовательским рвением рылась в мусорном ведре и в корзине для грязного белья. Интересные побочные сведения, касающиеся Лиззибу. Прекрасный материал о Мармадюке. Я слушал ее, развязно рассевшись за столом Марка Эспри — не за рабочим его столом, что в кабинете, но за письменным, в гостиной (за которым, как воображал я себе, он трудился над своей любовной перепиской). Я потихоньку восстанавливаю силы после пятой главы. Материал местами был довольно тяжелым. Мне уже так и слышится голос Мисси Хартер, объясняющей мне, что Америка не пожелает обо всем этом знать (особенно если свидание, о котором Кит условился из паба, предстанет перед нами, скажем, поздней весной, когда и кризис, и год странного поведения минуют — тем или иным образом). Но Николь — тяжелый материал. Николь — тяжелая. Полагаю, я мог бы смягчить краски, будь у меня время. Но как сильно следовало бы их смягчать? Полагаю, мог бы «кое-что подретушировать» — так, кажется, говорят в таких случаях. Подогнать, подправить — все, что угодно. Поместить ее сверху. Укусы в угаре страсти. Только не умею я ретушировать. Просто этого во мне нет. Елки-палки, такой уж я правдивый рассказчик, правдивее некуда… Итак, пока Окси с равным блеском наводила чистоту в квартире и сервировала для меня разнообразную грязь, я сидел за столом и делал записи — с этакой деланной небрежностью, словно просто плодил бессмысленные каракули (и с теплым чувством думал о безмятежной гавани шестой главы, о безукоризненном ее очаге), как вдруг послышалось негромкое бренчание ключей, хлопнула дверь — и в комнату бурею ворвалась другая женщина.

Это тоже была испанка. Звали ее Инкарнация. И была она домработницей Марка Эспри. Она возвестила мне об этом по-английски, после чего воспроизвела кое-что из этих сведений для Оксилиадоры — на переполненном божбой наречии, которое прихватила с собою из Андалузии. Я быстренько отыскал приветственную записку Марка Эспри: так и есть, был в ней постскриптум, где говорилось об испанском его «сокровище», о домработнице, что отбыла на отдых в свою родную Гранаду, но вскоре должна была вернуться.

Все это было крайне затруднительно. По сути, я здорово перепугался. Вот уже несколько недель не испытывал я подобного испуга. Проводив Окси до двери, я извинился перед нею и заплатил за труды. Затем поспешил укрыться в кабинете. Когда Инкарнация выставила меня оттуда, я вернулся в гостиную, где обнаружил, что большой ореховый стол — прежде совершенно пустынный, если не считать вазы со смесью из засушенных цветов — весь заставлен до сих пор не виденными мною гонгами, кубками и обелисками (Инкарнация извлекла их на свет божий из какого-то бездонного сундука с трофеями). Кроме того, на столе было теперь около дюжины фотографий Марка Эспри, произносящего речи на приемах, окруженного ласками, обильно расточаемыми старлетками, или же хмурящего лоб в беседах с почтительными собратьями-умниками… Он похож на принца Эндрю[21]. Возможно, он и есть принц Эндрю: пока еще не женатый, еще не располневший, не раздобревший на чрезмерно сытной стряпне Ферджи. Усмешливые глаза, обхваченные мясистыми щеками. Необычайная алчность зубов.


Нынче вечером — обед на Лэнсдаун-креснт. Лиззибу тоже там будет.

На обратном пути мне надлежит сделать остановку на тупиковой улочке: коктейли с Николь Сикс.


В противоположность всем этим успехам, я почти отчаялся попасть в дом к Киту. Есть у меня на этот счет одна задумка, да большой кропотливости требует. Она касается малышки Ким. Маленькой его девочки.

Дом Кита — отнюдь не его жилище. (К тому же он, в общем-то, и не дом.) Это так, просто некое место, где обитают его жена и ребенок, некое место, где Кит может отоспаться, прежде чем снова стать готовым к рюмашкам или дротикам. Часто рассыпаясь в похвалах, расточаемых своему псу, Клайву, Кит никогда не упоминает о Ким, разве что в случаях сугубого опьянения. Тогда он выдает такие перлы, как «Я в этой девочке души не чаю» и «Эта девочка для меня — все на свете». Но если наводить его на подобные разговоры, побуждать его к ним, то он, когда дело касается ребенка, снисходит лишь до того, чтобы поносить Кэт за ее праздность, за нехватку выносливости.

— Я что имею в виду? — сказал он мне в «Черном Кресте», а то и в «Голгофе», своем питейном клубе («Голгофа» открыта двадцать четыре часа в сутки. Впрочем, «Черный Крест» тоже работает круглосуточно). — Непонятно, чего такого она ждет. Все причитает и причитает. Дочка то… Дочка се… Ах, я не высыпаюсь!.. Ну и? На то они и бабы, чтоб детьми заниматься.

— Это, Кит, может быть очень трудно, — предостерег его я. — Мне приходилось смотреть за детьми — за маленькими детьми. Они обожают своих матерей, но они же их и мучают. Подвергают их особой пытке — лишают сна.

Он взглянул на меня в недоумении. Не требуется быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, о чем думает Кит. Прежде всего, бросается в глаза, что думает он не слишком-то много. Самая трудность, которую представляет для него это занятие, недостаточная натренированность извилин заглавными буквами возвещают о себе на его лбу. Это вроде как газетные заголовки. Лицо у Кита — словно страница таблоида. Шок. Ужас. Нахмурит ли он брови, мелькнет ли в его глазах понимание — прочитать его мысли легче легкого. Сейчас там значилось нечто вроде: «А чего ради этому типу понадобилось приглядывать за малышами?» Он сказал:

— Да, но это же не то, что настоящая работа. Половину времени их попросту держат в этой их штуковине — как бишь ее? — в манеже. А с чего это ты приглядывал за малышами?

— Два года назад я потерял брата. — Это было правдой. И говорить об этом было непростительно. Дэвид. Мне очень жаль. Я у тебя в долгу. Все из-за этих писательских мытарств. — Ну так вот. Одному их ребенку было два, а другой только-только родился. Я был с ними, покуда все там утрясалось.

Лицо Кита сказало: «Да, печально. Бывает. Можешь не продолжать».

Но я продолжил. Я вот что сказал:

— Все, что Кэт требуется, так это пара часов в сутки без ребенка на руках. Это бы ее совершенно преобразило. Лично я рад был бы помочь. Гай нанимает нянь-мужчин, — вставил я кстати. — А ты мог бы тем временем погулять с ней в парке. Я детишек вообще-то люблю.

Ну что ж, ясно было, что такая мысль не очень-то пришлась ему по вкусу. (Он начал говорить о дротиках.) Нет, думал я, эта дверца захлопнута. Глухо. Детки, младенцы, крохотные человеческие существа — всеми ими надлежит заниматься бабам. А если кто и любит детишек, так это всякие трансвеститы, типы с гормональными сдвигами, сексуальные маньяки. Для Кита все это было крайне зыбкой почвой. Педофилы — птенчики, чмурики — представлялись презреннейшими из презренных, и Кит сталкивался с ними прежде. В тюрьме. Он свободно говорил о тюрьме. В тюрьме Киту выпала возможность накостылять педофилам, и он не преминул ею воспользоваться. В тюрьме, как и повсюду, каждому требуется кто-нибудь такой, на кого можно было бы взирать сверху вниз, кто-нибудь, кто был бы решительно хуже. Скажем, серийным убийцам старушек предоставлялась возможность вволю поупражняться на велотренажере, воры-домушники по воскресным утрам получали по дополнительной сосиске, но вот чмурики… Неожиданно Кит сказал мне, почему — сказал о причине, скрытой под всеми видимыми причинами. Собственно, Кит этого не говорил, но это было написано у него на лбу. Заключенный ненавидит педофила не только потому, что ему нужен некто, на кого бы он мог смотреть сверху вниз, и не из одной лишь сентиментальности, но потому, что лишь в этой ненависти находит выход для своих родительских чувств. Поэтому, когда ты полосуешь чмурика бритвой, которую протащил в подошве, ты просто говоришь остальным парням: смотрите, какой я славный папаша.

Я был благодарен Киту за это откровение. Точно, теперь я вспомнил: мы были в «Хосни», мусульманском кафе, где Кит порой устраивал себе мимолетное отдохновение от «Голгофы» и «Черного Креста». Как раз тогда один из более-менее постоянных посетителей проходил мимо нашего стола. Он наклонился и сказал мне:

— Слышь, а я знаю, кто ты такой. Огнеупорный охранник.

За сим воспоследовало и усердное объяснение. Огнеупорный = огнеупорный щит = жид. Охранник = охранник в банке = янки.

— О господи, — сказал Кит. — Господи, — повторил он с усталостью иконоборца в голосе. — Как же ненавижу я такую вот чушь. До чего она мне остохренела. «Ваших рож не ставлю в грош». Боже мой… Вы намерены хоть когда-нибудь покончить с этой мутотенью? Вы хоть когда-нибудь собираетесь с этим покончить?


В основном квартира Марка Эспри меня очень даже любит. Но кое-что в ней меня ненавидит. Меня ненавидят лампы. Они внезапно гаснут каждые пятнадцать минут. Я приношу новые, меняю. Еще меня ненавидят зеркала.

Больше всего прочего в квартире Марка Эспри меня ненавидят трубы. Они ворчат или орут на меня. Иногда по ночам. Я даже подумывал о поистине отчаянном шаге — о том, чтобы пригласить к себе Кита, чтобы он на них взглянул. Или хотя бы послушал их.


После недавней бури, после недавнего приступа гнева или безумия, небо сейчас безупречно и как бы приподнято, оно сплошь пронизано сладостным светом, в котором тускло сияет дорожное покрытие. Простыни и подушки в широченной постели неба.

А от Мисси Хартер по-прежнему ни слова.


Глава 6. Врата обмана

<p>Глава 6. Врата обмана</p>

Гаю Клинчу снилось, что он бочком-бочком подбирается все ближе к обнаженному телу женщины с размытым, отсутствующим лицом. На какое-то из сновидческих мгновений она обратилась в тринадцатилетнюю девочку, улыбающуюся и напевающую песенку, затем снова стала женщиной без лица. Даже без детского. Это не было сексуальным сновидением. Это было любовным сновидением, сновидением о любви. Он подбирался к медленно изливающемуся да…

Наяву же, в реальной жизни, Гай Клинч балансировал на совсем иной грани. В нескольких дюймах от его прикосновения лежала, укутавшись в ночной халат, Хоуп — немигающая, бессонная и далеко не безликая: подобное предположение тотчас опровергли бы и ее пышущие здоровьем щеки, и удлиненные карие глаза. В нескольких дюймах от его щеки к бесчисленным подушкам припал, готовясь к нападению, Мармадюк: руки его были сцеплены и задраны над головой. Когда Гай, шевельнувшись, оказался в тепловом поле тела своей жены, сомкнутые кулачки Мармадюка впечатались в его ничем не защищенное лицо.

— Ой! — вскрикнул Гай. Его плоть, казалось, истекала ручьями. Он поднял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть приближение следующего удара Мармадюка (картинка была смазанной из-за быстроты). — Ой!!!

Безо всякой игривости он сел и с большим трудом стащил Мармадюка на пол.

— Унеси его, — сказала Хоуп таким голосом, словно пребывала в трансе.

— Очень плохо он себя вел?

— И поторопись с завтраком.

— Пойдем, дьяволенок.

Гай поднял Мармадюка на руки, и тот не упустил возможности по самые десны вонзить свои зубы в его шею. Гай задохнулся от боли и стал пытаться силой разжать челюсти Мармадюка.

— Ему надо сменить подгузник. Кажется, тот, что на нем был, он опять почти целиком сжевал.

— Пустой? Или — с «начинкой»?

— Пустой. Ты подержи его за нос. Тогда минуты через две он тебя отпустит.

Гай зажал пальцами липкие ноздри. Челюсти Мармадюка сжались еще сильнее. Медленно проползали секунды. В конце концов он все-таки выпустил то, что удерживал в зубах, слегка отвел рот в сторону, разразился ревом и дважды чихнул папочке в лицо. Вытянув руки и удерживая орущего ребенка перед собою, как мяч для регби или мешок с плутонием, Гай поспешил в смежную со спальней ванную. Теперь у Мармадюка оставалась только одна возможность — ударить его пяткою в пах, — и он, конечно, ее не упустил. Гай положил Мармадюка лицом вниз на ковер в дальнем углу ванной. Он успел закрыть дверь ванной, запереть ее на задвижку и усесться на сидение унитаза, прежде чем Мармадюку удалось подняться на ноги и снова наброситься на него. Гай предпочитал сидячее положение по двум причинам: во-первых, это помогало как-то унять предельной степени эрекцию, с которой он всегда просыпался по утрам; а во-вторых, Мармадюк, разыгрывая младенческий интерес к ручке сливного бачка, однажды с невероятной быстротой и силой обрушил сидение, нанеся Гаю молниеносный удар, так что его крайняя плоть оставалась обагренной целых полтора месяца. Пока Гай с помощью туалетной бумаги останавливал кровь, сочившуюся у него из шеи, Мармадюк, не прекращая верещать, кругами ходил по ванной, ища, что бы такого хорошенького ему здесь раскурочить.


— Молоки, — сказал Мармадюк. — По сто. Молоки. По сто. Молоки! По сто! Молоки! По сто! Молоки! По сто!

— Сейчас будет! — пропел Гай.

Молочные тосты, думал он. Американское блюдо, подают с медом или с кленовым сиропом. Хоуп от него в восторге, да и Лиззибу тоже. Так, кое-чего не отыскать: сита.

Мармадюк ненадолго приумолк, свирепо следя за мельканьем отцовских рук, — казалось, их у того две пары.

— По сто, — сказал он еще более угрожающим тоном. — По сто, папа. Папа. По сто, папа. Папа, по сто.

— Да, да.

Он стоял у стола, умело намазывая тост маслом, меж тем как Мармадюк не прекращал когтить его голые ноги. Затем подоспела минута, когда Мармадюк бросился за ножом. После яростной борьбы под столом Гай разоружил его и поднялся на ноги, держась за нос, укушенный Мармадюком. Опять нож. Он обожал все ножи. Явное призвание, но для какого занятия? Друзья и родственники во время своих редких и краткосрочных визитов всегда говорили, что Мармадюк, когда вырастет, пойдет в армию. Однако даже престарелого отца Гая, дослужившегося до бригадного генерала на Второй мировой, подобная перспектива нисколько не ободряла.

И вот Гай, улыбаясь, присел и протянул кусок тоста к истекающему слюной рту Мармадюка.

— Бог ты мой, — пробормотал он при этом.

Гай часто говорил, что им необходим совет специалиста относительно питания Мармадюка. В конце концов, они располагали советами специалистов насчет всего остального, что он делал. И ребенка, конечно, показывали нескольким известным диетологам, которые устанавливали для него режимы, разработанные с целью приуменьшить его энергию. Самый последний из подобных режимов, как заявил им доктор в своем кабинете с тиковыми панелями, мог бы и олимпийского чемпиона по спринтерскому бегу в течение нескольких дней низвести до беспомощного расслабления. Но он не оказал воздействия на Мармадюка, у которого, между прочим, была природная склонность к чипсам, гамбургерам, глютамату натрия и прочему съедобному хламу… Гаю и раньше приходилось видеть прожорливых детей — но ничего, подобного этому. С отчаянием умирающего голодной смертью Мармадюк запихивал себе в рот непомерно большие куски и заглатывал их не жуя, сверкая слюной и то и дело растягивая шейные мышцы. Наполовину расправившись с пятым подрумяненным ломтем хлеба из непросеянной муки, обильно намазанным маслом и медом, Мармадюк вытолкнул все остальное изо рта и каблуками втоптал в кафель пола: знак временного насыщения. Гай вставил ему в рот бутылку и на вытянутых руках отнес его наверх. Там он запер Мармадюка в спальне, а сам вернулся за подносом.


Хоуп лежала, откинувшись на груду подушек. Обстановка сейчас куда более походила на ту, какой ей следовало быть: чайный поднос, телефон, пакет с почтой. Персонал, по выходным немногочисленный, уже прибыл; все были заняты ублажением Мармадюка в детской наверху; доносились лишь слабые отголоски его воплей, а время от времени — звуки, сопровождающие приступы рвоты. Гай лежал на диване, читая газеты. Взгляд Хоуп сурово скользил по приглашениям с золотым обрезом — она перебирала их одно за другим.

— Я вчера видела Мелиссу Барнаби, — сказала Хоуп. — Она снова выходит.

— В самом деле? — сказал Гай, и перед ним мгновенно предстал образ леди Барнаби: доброй, печальной леди Барнаби, с ее слегка затуманенными глазами.

— Выглядит совсем неплохо. Сказала мне, что чувствует себя помолодевшей на десять лет. Ей повстречался какой-то расчудесный молодой человек. Привел в порядок весь ее дом. А теперь она на недельку уезжает в Югославию.

— Замечательно.

— Нам бы тоже не помешало.

— Что? Съездить в Югославию?

— Повстречаться с таким молодым человеком.

— А здесь пишут, что туристам не рекомендуется посещать страны СЭВ. Идиоты. Все норовят снова развернуть холодную войну… Ты-то как, дорогая? Хоть сколько-нибудь поспала?

— Что-то, по-моему, между пятью и четвертью шестого. Лиззибу помогла мне немного. Он был совершенно ужасен.

Сон Хоуп был в этом доме предметом священным — возможно даже, более священным, более плотно окруженным обеспокоенностью и заботой, нежели все, что было связано с самим Мармадюком. Не так давно Гаю попалось научное описание длительности сна, который доставался Хоуп во время ее ночных дежурств с Мармадюком — то ли на самом деле, то ли по ее словам. Оно встретилось ему в умозрительных рассуждениях о состоянии нашей вселенной на очень ранней стадии развития, спустя несколько наносекунд после Большого Взрыва. Возраст ее составлял тогда одну тысячную того отрезка времени, который требуется, чтобы со скоростью света преодолеть расстояние, равное диаметру протона. Что ж, это и в самом деле совсем не долго… В перемежающиеся ночи, когда Мармадюком занимался Гай, ему обычно удавалось соснуть на добрых три четверти часа, а часто и подремать, покуда ребенок утомленно его колошматил — или же бился собственной головой по обитым пуховыми одеялами стенам.

— Вот бедняжка.

— Да уж, бедняжка… Гай, — изменившимся голосом сказала Хоуп, держа в руке вощеный документ. — Эт-то еще что за дерьмо?!

Гай продолжал читать — по крайней мере, глаза его не отрывались от газетной полосы. В прошлом месяце он перечислил пятнадцать тысяч фунтов на благотворительность и чувствовал себя ужасно виноватым.

— Пятнадцать кусков?! На помощь детям, а? — продолжала недоумевать Хоуп (сама она в прошлом месяце истратила на благотворительность примерно такую же сумму, но адресовала ее художественным галереям, оперным театрам, оркестрам и другим вместилищам общественного могущества). — А как насчет нашего ребенка? Кто поможет ему?!

— У Мармадюка денег будет хоть отбавляй, — сказал Гай.

— А ты не видел, как ему все дается? Полтора годика — и уже прожег себе чертову дыру в джинсах. Да в каких! Это же «Ош Кош Би-Гош»! Тебе, Гай, лечиться надо. Когда все это еще только начиналось, я умоляла тебя пойти к врачу!

— Но мы же богаты, — сказал Гая, пожимая плечами.

— Убирайся отсюда. Меня от тебя тошнит…

Быстро и без каких-либо затруднений опорожнив кишечник, Гай принял душ и побрился: французское мыло, опасная бритва. Он подобрал для себя несколько довольно-таки случайных предметов одежды, но сплошь дорогих и рассчитанных на долгую службу, причем некоторые из них достались ему от отца, от двоюродных братьев или от чудаковатых его дядьев. В шкафу Гая было столько деловых костюмов, что хватило бы на весь Сити, — но в последнее время его одежде все реже требовалось о чем-либо говорить. Внешний человек утрачивал свои черты. Скоро останется один только внутренний, с тусклой улыбкою. Гай натянул на себя ярко-синюю рубашку, бесформенные брюки цвета хаки, твидовый пиджак мягкого покроя — и громадные башмаки (ступни у него были весьма и весьма внушительных размеров). Спустившись по лестнице, он стал свидетелем редкостного зрелища: Мармадюк мирно устроился на коленях у матери. Хоуп обхватывала его руками, как бы желая защитить, тем временем за что-то распекая «нянечку» — мускулистого скандинава, которого Гай прежде не видел. В левом кулаке малыш сжимал свои трофеи: клок длинных белокурых волос.

— И куда это ты собрался? — сказала Хоуп, переключаясь с одного обвиняемого на другого.

— Просто хочу выйти. Выйти наружу.

— Куда именно? И зачем?

— Посмотреть, как там жизнь.

— О! Жизнь! Понимаю, понимаю. Жизнь.

В задумчивости, но со всей должной осторожностью (зорко приглядывая за свободной рукой Мармадюка), Гай привычно нагнулся, чтобы на прощание поцеловать жену. В тот же миг все вокруг почернело.


Когда зрение вернулось к нему, он был уже на Лэдброук-гроув. Вся покатая протяженность Лэнсдаун-креснт быстро промелькнула мимо него в солнечном свете, стреляющем и струящемся яркими потоками крови; лишь теперь, оказавшись на магистрали, оглашенной рукотворными шумами, изобилующей разного рода опасностями, ощутил он подлинную потребность в ясном зрении. Гай опять испытал на себе, что такое глазная «рогатка», — указательный и средний пальцы правой руки Мармадюка прицельно воткнулись в его доверчивые глазницы. И, надо признать, необычайно умело: точнейший расчет времени. Он покачал головой с тем уважительным восхищением, какое внушает нам столкновение с феноменом, и вспомнил о том, как на прошлой неделе видел нянечку под шесть футов ростом, — та, прижимая к носу окровавленный платок, скатилась по ступенькам парадного крыльца, не остановившись даже для того, чтобы потребовать возмещения. Гаю часто приходилось возмещать увечья, причиненные персоналу, — это был еще один способ влетать своему отцу в копеечку, найденный Мармадюком. Ничего особо серьезного до сих пор не произошло, но ждать, по-видимому, оставалось недолго. Мармадюк; его постоянное раздражение — утихомирить его могло лишь раздражение родителей, заставлявшее взрослых актеров содрогаться, рыдать и топотать ногами даже тогда, когда первоначальному раздражению Мармадюка давно уже была подведена черта… Гай остановился посреди улицы и дважды моргнул, задействовав в этом весь свой лоб. Он поднял руку и двумя мягкими касаниями высвободил нижние веки; затем, дождавшись, чтобы хлынули слезы, начал входить в мир раздвоенности. Он проходил через врата обмана с их тяжелыми цепями лжи. И весь Лондон плыл перед ним.

Что за человек был Гай? Насколько он был необычен? Он не жалел денег на благотворительность. Для любого другого мужчины из его круга благотворительность начиналась дома. И там же заканчивалась. Или не совсем так: их благотворительность простиралась на милю или около того, до соседнего почтового отделения, достигая маленькой квартирки и женщины в ней. Мужчины эти морщились, когда к ним прикасались их жены; они слишком быстро вскакивали, чтобы поцеловать их в знак приветствия или на прощание. А вот Гай совсем на них не походил.

Дело в том, дело в том… что он был прямым, как стрела. Желания его описывали безупречную дугу: не склонялись к власти, не были извращенными. Он мог иметь по крайней мере по паре всего, что есть на свете, но у него была только одна женщина. И этой единственной женщиной была Хоуп. Когда они познакомились в Оксфорде — это случилось шестнадцать лет назад, — в Гае было нечто, что Хоуп нравилось. Ей нравились его светлые волосы со вьющимися кончиками — и его загородный дом — и то, как он стеснялся своего роста, — и его дом на Лэнсдаун-креснт — и его привычка щуриться, глядя на низкое солнце, — и его титул — и его пристрастие к вишням (особенно спелым) — и огромные его личные доходы. На протяжении последнего академического года они жили вместе, вместе занимались за стоящими лицом друг к другу столами в сдвоенной гостиной («Что такое „Самсон-борец“ — эпическая поэма или драма?»; «Каковы были долговременные последствия произошедшего в Пёрл-Харборе в сравнении с последствиями событий в Сараево и Мюнхене?») и вместе спали, неистово спали друг с другом на маленькой двуспальной кровати. Оба они были не вполне счастливы у себя дома, оба испытывали нехватку любви; ныне же каждый из них стал семьей для другого. Стало быть, последовала женитьба, затем Лондон, и Сити, и… Гая ошеломил уровень социальных амбиций Хоуп. Через некоторое время удивление его ослабело (возможно, во время тысячного званого обеда), однако этого нельзя было сказать о ее социальных амбициях. Они не ослабевали: они сияли со все возрастающей яркостью. Одним из их последствий было то, что Гай имел возможность естественным образом встречаться со множеством красивых, изысканных и неудовлетворенных женщин, по крайней мере дюжина из которых делала ему нескромные предложения — в укромных уголках, в шумливых барах или ближе к концу бал-маскарадов. На самом деле ничего не случалось. Зачастую их намеки были настолько тонкими, что он их попросту не замечал. Правда, каждые несколько лет он втайне «влюблялся». Рыжеволосая супруга итальянского дирижера. Семнадцатилетняя дочь вдовы, унаследовавшей компьютерную фирму. Это было похоже на болезнь и проходило через пару недель; мощная иммунная система решительно противостояла любовному вирусу. На сегодняшний день наиболее тревожным и драматичным оставался случай с Лиззибу, младшей сестрой Хоуп, давно уже ставшей взрослой. Хоуп догадалась о происходящем, когда застала Гая в комнате для посетителей, льющим слезы над легкими бальными туфельками Лиззибу. Та была тотчас отослана; произошло это семь лет назад. Ныне же все было забыто — или нет, даже не забыто, но обращено в этакую скандальную семейную шутку. Что касается самой Хоуп, то она обычно поддерживала отношения с несколькими приятелями (скажем, с философом, посещающим званые вечера, с выдающимся архитектором, с блистательным журналистом), но была такой строгой и непогрешимой, что Гай никогда не относился к этому слишком серьезно, — нет, нет, ничего подобного. Для него же мир других женщин представлялся огромной галереей, наподобие Эрмитажа, полной ввергающих в смущение образцов великолепия и гениальности, но — душной, всегда запруженной народом, постоянно обсуждаемой… галереей, по которой Гай порой прохаживался часок-другой, куда он иногда спешил, устремив взгляд прямо перед собой (кварталы сублимации скользили мимо, как проносящиеся автомобили), и где, хотя и нечасто, его можно было застать стоящим перед сияющим окном и заламывающим руки…

Тех, кто женится в юном возрасте, ближе к тридцати годам одолевает меланхолия — меланхолия, связанная с упущенными возможностями. С Гаем дело обстояло хуже. Хоуп была немного старше, и до Гая у нее было немало парней и в Оксфорде, и Нью-йоркском университете, а если на то пошло, то и в Норфолке, штат Виргиния. Итак, новая авантюра: преодолев свои политэкономические тревоги, они решили обзавестись ребенком. Даже тогда дело не обошлось без трудностей — трудностей, касавшихся Гая. Процесс, начавшийся с той поры, как он стал постепенно переключаться с облегающих жокейских трусов на свободные боксерские, закончился операционным столом, на котором он без сознания лежал с обхваченными скобами ногами, покуда команда японских хирургов и излучающий частицы лазер приводили в порядок, воссоединяли нижние части его организма. И — итог, воспоследовавший через пять лет «стараний»: Мармадюк. На протяжении многих лет их тревожило то, в какой мир введут они своего ребенка. Теперь их тревожило то, какого ребенка вводят они в свой мир. Брешь или пустота, которую, как предполагалось, Мармадюк должен был заполнить собою, — что ж, ничего не скажешь, она была более чем заполнена; своими воплями Мармадюк с легкостью заполнил бы и Большой Каньон. Представлялось, что отныне смесь усталости, депрессии и подозрительности заставит их всегда хранить верность друг другу. Большинство психиатров и консультантов сходились на том, что иррациональный страх Хоуп перед новой беременностью вскоре начнет ослабевать. В последней попытке заняться любовью участвовали противозачаточные таблетки, спираль, колпачок и сразу три презерватива; плюс ко всему они ограничились более или менее немедленным coitus interruptus[22]. Было это в июле. Теперь стоял сентябрь.

Но он не собирался сбиваться с пути. Он был прямым, как полет стрелы. Отклонение, блуждание — это для Гая было равносильно унижению. Это было бы сущим бедствием; это было бы непростительно. Нет, второго шанса не будет. Она бы его убила. Та девушка в «Черном Кресте», с этим ее необычным ртом… он ее никогда больше не увидит. Полно, полно. Лихорадка, малярия, которой она его наградила, минует через неделю. Одной мысли о жизни, в которой опустело бы место, где ныне стояла (или же томно возлежала) Хоуп, хватило, чтобы он как вкопанный остановился посреди улицы, затряс головой и воздел руки наподобие клешней. Затем твердо зашагал дальше. Он никогда не собьется с пути.


— Я что хочу сказать? Такова жизнь, — сказал молодой человек. — И с этим не поспоришь. И это вот тоже — дело житейское.

Он смолк и, не до конца выпрямив ноги, наклонился вперед и сплюнул через открытую дверь на улицу.

— Так что ладно, — продолжил он. — Ну, угодил в драчку, ну, схлопотал по мордасам… Такова жизнь. Вот я и не жалуюсь. Все по-честному. Такова жизнь.

Гай отпил немного томатного соку и украдкой взглянул поверх своей развернутой газеты. Господи боже: вот, значит, какова жизнь. Парень продолжал излияния. Две девушки, к которым он обращался, слушали его с выражением мягкого сочувствия.

— Просто я был не в себе. И меня проучили. — Он пожал плечами. — Вот и все.

Словоохотливо, философично, с частыми паузами, которые он делал, чтобы отхаркнуть на улицу кровь, молодой человек поведал, что эта самая последняя стычка стоила ему разбитого носа и скулы, а также потери почти всех верхних зубов. Гай сложил газету и уставился в потолок. Нет, но как стремительны перемены! Любой из его круга, подвергнись он таким телесным повреждениям, укатил бы на год или на два в Швейцарию, где его полностью починили бы. А здесь этот бедняга, явившийся в паб на следующее же утро, и при нем его пинта, его бульварная газетенка, его изувеченное лицо… и время от времени: тьфу! — через открытые двери. Он уже переменил тему — говорил о погоде, о ценах на пиво. Обеих девушек в нем явно ничто не отталкивало, особенно расположена к нему была украшенная шрамом брюнетка; при определенной доле везения он мог бы отвести ее к себе домой — если предположить, что у него имеется дом. Жизнь продолжалась. И это было жизнью, это действительно было жизнью, той самой, о которой ничуть не заботятся и которой самой на себя наплевать.

В паб вошел Кит, и это, как всегда, вызвало приглушенное бормотание присутствующих. Он увидел Гая и указал на него пальцем, затем ткнул большим пальцем себе за спину, указывая на Джона Дарка. Джон Дарк, полицейский-взяточник, — продажный коп, потускневший значок, грязнотца неопределенного рода. Дарк был коренаст и довольно плотен, из тех мужиков, о которых говорят: «волос нет в помине, но зубы на месте». Он вечно одевался в кошмарные джемперы и был единственным из завсегдатаев «Черного Креста», кто взирал на Гая со скептическим любопытством, как будто ему (Гаю) следовало бы лучше знать, в какие места стоит ходить. Положение самого Дарка было двойственным. Он пользовался определенным влиянием, но почти каждый обращался с ним с показным презрением. Особенно Кит… Гай заключил, что Кит подсядет к нему через минуту. И в самом деле, обменявшись несколькими словами о своем «кавалере» с раздолбаем Ходоком (который в «Черном Кресте» был автомобильным экспертом), Кит подошел к его столику, сел и с серьезным видом подался вперед.

— Помнишь ту телку, что сюда заходила? Николь?

— Да, я понял, кого ты имеешь в виду.

— Она хочет, чтобы ты…

Кит с несчастным видом озирался вокруг, поспешно и с явным нетерпением отвечая на приветствия Норвиса, Дина, Телониуса, Кёртли, Нетариуса, Шекспира, Богдана, Мацека и двух Збигов.

— Нет, здесь поговорить не удастся, — сказал он и предложил перебраться в «Голгофу», его питейный клуб, где они спокойно могли бы все обсудить над бокалом «порно» (тринидадским ликером) — выпивкой, которую он там обыкновенно заказывал. — Дельце довольно деликатное…

Гай колебался. Однажды ему уже довелось побывать в питейном клубе Кита. В «Голгофе», ничуть не менее шумной, чем «Черный Крест», и предлагавшей ничуть не больше уединенности, было не в пример темнее. Потом он поймал себя на том, что произносит:

— А почему бы не отправиться ко мне?

Теперь начал мяться Кит. Гаю пришло в голову, что предложение это могло показаться обидным: ведь Кит никогда не сможет ответить на его приглашение тем же. Одностороннее предложение, безответное. Но Кит, взглянув на часы над стойкой, осторожно сказал:

— Заметано.

Вдвоем они пробирались вдоль оживленной Портобелло-роуд: Гай, высокий и как будто что-то ищущий в прямоугольниках солнца, и Кит, более плотный, более квадратный, — карманы его пиджака оттопыривались всунутыми в них кулаками, расклешенные брюки заострялись и трепыхались в порывах низкого ветра, а газета, свернутая в трубку и удерживаемая под мышкой, походила на телескоп. Выйдя на улицу, они не могли говорить о Николь Сикс, потому что именно для этого направлялись к Гаю. Когда они свернули на более спокойную улицу, их собственное молчание сделалось громче. Гай избрал тему, частенько выручавшую его прежде.

— Ты на матч собираешься?

Оба они болели за «Куинз Парк Рейнджерз», местную команду, и на протяжении многих лет субботними вечерами выбирались на Лофрус-роуд. Собственно говоря, они могли бы повстречаться гораздо раньше, но этому не суждено было сбыться: Гай со своим пирогом и кружкой «Боврила»[23] располагался на террасе, в то время как Кита с его фляжкой всегда можно было найти на трибуне.

— Они на выезде сегодня, — сказал Кит, не выпуская изо рта сигареты. — С «Юнайтед» играют, вот оно как. Я был там на прошлой неделе.

— Уэст-Хэм. И как они?

Голубые глаза Кита озарились неким светом, пока он рассказывал:

— В первом тайме они все время зондировали левый край. Сильвестр Дрэйон со своей скоростью оказывался где угодно и постоянно создавал проблемы для второго номера хозяев. Когда до конца тайма оставались уже считанные минуты, черный крайний подкатом отобрал мяч у защитника и сделал навесик, который Ли Фридж, ист-лондонский бомбардир, переправил с точностью до дюйма. После перерыва «рейнджеры» воспользовались своим преимуществом в воздухе, и фортуна снова стала им улыбаться. Ребята Бобби Бондавича стойко оборонялись, и вопрос оставался открытым: смогут ли синие преобразовать свое давление в голы? На семьдесят четвертой минуте Кит Спэр сделал передачу, которая расколола оборону гостей, и Дастин Хаусли вколотил-таки мяч в сетку и выровнял счет. Казалось, что дело скорее всего закончится ничьей, покуда спорный пенальти, назначенный за пять минут до финального свистка, не пробил глухой обороны хозяев. Кит Спэр ударил с назначенного места и не промахнулся. Так что, хотя «Шеппардз Буш» команда так себе, она, ко всеобщему удивлению, выиграла со счетом 2:1 у… у тех цветов, позывные которых звучат как «Пузыри всегда пускаю»[24].

Кит запоздало перевел дух, и это напомнило Гаю тот звук, который время от времени издавал Мармадюк после нечастых успехов с некоторыми затруднительными формулировками типа «чипсы еще» или «нож мой».

— А этот новый парень в полузащите, как его… Нил?.. Нормально играл? — спросил Гай.

— Ноэль Фризл. Оправдал свое избрание, — холодно сказал Кит.

Они все шли и шли. Гай, конечно же, был дружен с людьми, похожими на Кита, и прежде: в Сити. Но в Сити люди вроде Кита носили костюмы стоимостью в тысячу фунтов и платиновые наручные часы; проматывали урановые кредитные карточки; по выходным либо ходили на яхтах, либо облачались в красные куртки, взбирались на лошадей и гонялись за каким-нибудь кроликом или лаской; коллекционировали вина (за ленчем они напевали над бокалами «Помероль» и «Жевре-Шамбертен»[25]) и современные первые издания (часто можно было слышать, как они толкуют о том, сколько сегодня можно выручить за «Новогоднее письмо» или «Стамбульский поезд»[26]). Они не были бедными, как Кит. У Кита были полные пригоршни пятерок, свернутые десятки, сложенные полтинники; однако же Кит был беден. Весь его вид говорил об этом. И потому Гай почитал его, жалел его, восхищался им, завидовал ему (даже, как он порою думал, смутно любил его): потому что тот был беден.

— Вот и пришли, — сказал Гай.

Он полагал, что жена его либо вышла, либо спит. Да, она уже выходила и вскоре должна была уснуть, но, когда Гай пропустил Кита в дом, оказалось, что Хоуп находится прямо там, в холле. Все идет относительно хорошо, подумал Гай. Когда он представил их друг другу, Хоуп не пожалела усилий, чтобы скрыть изумление, смешанное с презрением. А Кит ограничился искренним кивком (и не столь искренней улыбкой); казалось, он ничуть не испытывал неловкости, пока Хоуп не сказала, что внизу леди Барнаби прощается с Мармадюком перед своим отъездом в Югославию.

— Если у вас гости… — сказал Кит, бочком отступая к двери.

Снизу донесся резкий вскрик ребячьего торжества, за которым последовал непритворный вопль ужаса. Леди Барнаби со всех ног взбежала вверх по лестнице, одной рукою держась за лоб, а в другой сжимая свои очки. Гай порывисто бросился к ней, но, по-видимому, леди Барнаби очень быстро пришла в себя.

— Все в полном порядке. В полнейшем, — сказала она.

— Вы уверены? Да, Мелисса, я хотел бы, чтобы вы познакомились с Китом Талантом. Это мой друг.

Нельзя сказать, чтобы Кит испытал особый восторг по поводу этого представления. Возможно, все дело в ее титуле, подумал Гай. Хорошо, что он ничего не знает о моем.

Леди Барнаби располагающе моргала, подняв очки к глазам, и медленно кивала, адресуясь к вешалке для шляп.

— О боже, — сказал Гай. — Какой ужас. Это Мармадюк натворил? Как? Вы просто обязаны позволить нам за них заплатить. Он это, конечно же, не пальцами сделал?

К этому времени на лестничной площадке появилась нянечка. Она покорно объяснила, что именно произошло. Леди Барнаби слишком близко подошла к высокому стулу, чтобы полюбоваться мальчиком, и это оказалось неблагоразумным. Мармадюк превратил обе линзы в паутину трещин, умело ударив по ним щипцами для сахара.

— У вас нет другой пары? — спросил Гай. — О-хо-хо! Дорогая, тебе, пожалуй, придется проводить Мелиссу домой.

В гостиной Кит попросил себе бренди. Немедленно расправившись с первой порцией, затребовал еще. Гай, который не всегда был в ладах с алкоголем, налил себе смехотворную дозу «Тио Пепе»[27]. Они уселись на широкие диваны лицом друг к другу. Гай чувствовал, что инстинкт его не подвел. Славно, что он услышит все это в собственном доме, — теперь это никак не сможет ему повредить.

— Дело вот в чем, — начал Кит, чуть-чуть подавшись вперед. — Я зашел к ней туда, понимаешь? Посмотреть, не могу ли я чем-нибудь помочь. Я же занимаюсь такими вещами. Это вроде как побочный заработок. У нее, кстати, отличная квартирка. Ну и, кроме того, я подумал… — Кит деликатно стушевался. — Ну, да ты сам знаешь мои повадки.

Но Гай не знал повадок Кита. Он ждал.

— Видишь ли, — сказал Кит, — мне подумалось, что ей, может быть, нужен присмотр…

— Присмотр? За квартирой?

— Да нет. За ней самой.

— Что ты имеешь в виду?

— О господи…

Кит растолковал, что он имел в виду.

— Ну и? — сказал Гай, чувствуя тошноту.

— Ну, видишь ли, с кое-какими пташками не всегда разберешь, что к чему. Она такая смешная. Этакая загадка — знаешь ведь этот тип. Сперва она так тебя и завлекает, так и заводит. И вроде как свербит там у ней, до того ей хочется. А потом, знаешь ли, брык! — и она уже леди Недотрога.

— Значит — ничего не было?

Кит помедлил. По крайней мере одно чудное воспоминанье щекотало ему ноздри. Он, однако, сказал:

— Не-а, растуды ее. Ничегошеньки. Ну и вот, я уже ухожу, а она вдруг о тебе спрашивает. Типа, хочет, чтобы ты ей позвонил. Говорит, что ей нужна твоя помощь.

— В чем именно?

— Ну откуда же, братан, мне знать? — Поблуждав взглядом по комнате, Кит снова посмотрел Гаю в глаза. — Ей, может, только те по нраву, кто из ее же круга. То есть я-то сам что? Никто, ничто и звать никак, так ведь? Отребье, да и только.

Трудно было понять, как на это реагировать, потому что Кит улыбался. Он улыбался все время, если только не кашлял.

— Да ну, Кит, брось ты прибедняться, — невыразительным голосом произнес Гай.

Распахнулась дверь, и на пороге неумолимо воздвиглась Хоуп.

— Я ложусь спать, — сказала она. — Кеннет, будьте так добры, погасите свою сигарету. Я отвела ее домой, и она теперь поспокойнее. Только тревожится из-за того, что в Югославию теперь придется ехать всего с одной парой очков. Котел ее издает совершенно ужасные звуки. Счастье еще, что она ничего не слышит. Я рада была поскорее оттуда выйти. Если отправитесь на кухню, то потом все за собой приберите. Чтоб ни соринки.

— Вот они, пташки, — сказал Кит, когда Хоуп вышла. Он торопился сделать последние несколько затяжек, сложив левую ладонь лодочкой и подставив ее под длинный тлеющий столбик, а Гай тем временем искал пепельницу. — С ними не жизнь, и без них не жизнь. Вот что я тебе скажу: жена у тебя — двинутая. Да и ребятенок, видать, недалеко ушел. Точно, недалеко.


Раздвоенность пожирает время. Даже когда принимаешь решение не иметь с раздвоенностью ничего общего, это тоже пожирает время. Когда Кит ушел, намереваясь заняться каким-то дельцем неподалеку, Гай в течение целого часа принимал решение не звонить Николь Сикс. Побуждение позвонить ей выглядело совершенно невинным, но кто знает, чем это может обернуться? Он не испытывал ни малейшего желания побежать наверх и поделиться своими переживаниями с женой. А вот ведь и жаль, размышлял он, расхаживая по комнате, потому что мне требуется всего лишь удовлетворить свое любопытство, так сказать, попустительствовать ему. Любопытство острейшее. Но, как известно, любопытство кошку сгубило…

В четыре часа, оставив Хоуп во власти сна, а Мармадюка под надежным присмотром нянечек, Гай выскочил из дому, решившись-таки позвонить. Он воображал, что ему понадобится не более десяти минут, чтобы выяснить, действительно ли он может сделать хоть что-нибудь для этой несчастной девушки, — а что, ведь телефонная будка стояла на самом перекрестке Лэнсдаун-креснт и Лэдброук-гроув… В будке этой никого не было. Но не было в ней и телефонного аппарата. И в следующей полудюжине будок, которые он обследовал, не было ни намека на аппарат, ни какого-либо телефонного рудимента. Казалось, эти крохотные стеклянные руины служили только писсуарами, убежищами от дождя да основными местами проведения расчетов между уличными проститутками и их клиентами. Описывая все более широкие круги, Гай переходил от одного раскуроченного писсуара к другому. Он не пользовался телефонными будками долгие годы, если вообще хоть когда-нибудь ими пользовался, и никак не мог понять, что такое случилось с ними и с вандализмом, — хотя пристальный взгляд на прохожих, которые насмешливо глазели на то, как он шарит по стенкам за темными стеклами или, упершись ладонями в бока, качает головой, мог бы сообщить Гаю, что ныне вандализм простерся далеко за телефонные будки. Ныне люди к самим себе относились, как к телефонным будкам, вырывая себе внутренности и выбрасывая их прочь, покрывая свои поверхности непристойными картинками и граффити…

Чувствуя себя к этому времени совершенно по-дурацки, Гай занял очередь, чтобы воспользоваться телефоном на Центральном почтамте, что на Куинзуэй. По полу, во всех отношениях похожему на влажную железнодорожную платформу (тот же запах, то же ощущение в ступнях), Гай медленно продвигался в очереди, составленной из самых горемычных просителей города. Казалось, все они стискивали в руках квитанции об арендной плате, повестки в суд, ордера на опись имущества. Наступил черед Гая. Руки у него дрожали. Этот ее номер — запомнить легко, забыть невозможно. Она, к его ужасу, ответила, причем прекрасно знала, кто это с ней говорит: «Ах, да». Довольно-таки официально поблагодарила его за звонок и спросила, не могут ли они встретиться. Когда, следуя линии Кита (и молчанию Николь), он предложил в качестве места встречи ее квартиру, она раздумчиво заговорила о своей «репутации», и это приободрило Гая, равно как и ее акцент, который представлялся теперь не столько французским, сколько каким-то восточно-европейским и, казалось, выдавал утонченный интеллект… Снова последовало молчание, удержавшее двадцать пенсов из первоначальных пятидесяти, внесенных Гаем. В парке, завтра? В воскресенье, возле Серпентайна. И она снабдила его подробными инструкциями, а затем еще раз поблагодарила.

Итак, звонок этот, включая время, потраченное на поиски телефона, занял два с половиной часа. Выйдя на улицу, Гай застегнул пиджак, спасаясь от внезапного холода. Облака, которые так странно вели себя в последние дни, собрались в сплошной цилиндр, простершийся с востока на запад, подобно свернутому полотенцу Бога, подобно следу от реактивного самолета размером с Америку. Гай исступленно поспешил домой, чтобы отпустить нянечек, получить взбучку от Хоуп и провести шестнадцать часов наедине с Мармадюком.


Утром в понедельник Гай сидел на кухне, в бледных лучах рассвета. Около трех утра он пришел на смену Лиззибу и помог ей с перевязкой, совершенно необходимой после замечательных сцен, разыгравшихся в детской. Но потом, около пяти, произошло что-то подобное чуду. Мармадюк заснул. Первым побуждением Гая было вызвать «скорую»; однако теперь он немного успокоился, довольствуясь тем, что наблюдал за ребенком на экране телевизора, напрямую подключенного к видеокамере (звук которого он к тому же выкрутил на полную мощность), и каждые пять минут или около того заглядывал к нему, чтобы потрогать ему лоб и проверить пульс. В данную же минуту Гай просто сидел на кухне — он шептал слова благодарности и сам себя щипал, изумленный воцарившейся в доме тишиной.

Он тихонько подошел к двустворчатым дверям, которые открывались в сад. Сад, весь покрытый росою, подмигивал ему, глуповато улыбаясь. Гай думал о Николь Сикс и о непрекращающихся, необъяснимых волнах страдания, которые планета по какой-то причине уготовила для нее, — о, эти ее губы, эти глаза, отведенные в сторону из-за невыносимой боли. Гай моргнул и представил себе, что видит девочку с темной косой, в одиночестве играющую под занавесью ивовых ветвей. Возможно, это Энола, возможно, это Энола Гей. Энола, разыскивающая Малыша.

Гай открыл двери в сад.

«Сядь, сядь», — сказал бы Мармадюк (раньше у него получалось «зад, зад»), будь он там, чтобы его предостеречь. Но Гай переступил через порог.

В воскресенье он прогуливался с Николь Сикс. По лону Лондонских Полей… Дети, опускаясь на колени, пускали свои кораблики в холодное волнение воды; те, что поменьше, уплывали прочь куда энергичнее остальных, как будто скорость могла каким-то образом возместить малые их размеры; среди прочих плыл и какой-то странный, с черным парусом… Ее рассказ возвращался сейчас к Гаю, как живописные полотна или tableaux vivants[28], — или нет, скорее как воспоминания об иной жизни: сиротство, благотворительная школа; годы, на протяжении которых она была гувернанткой, нянечкой, послушницей; нынешняя ее жизнь, означенная хорошей работой и ученым уединением. Какой безупречный, невинный и трагичный вид был у нее в этой светлой шубке… Гай поднял кончики пальцев к векам, потом поднял голову и осмотрелся. На протяжении тех дней, что он проводил наедине с Мармадюком, Гай каждую минуту старался увязать с чудом, с открытием. Вот папа одевается! Рубашка, брюки, ботинки, да-да, ботинки. Смотри: ванная. Кран, мочалка, игрушечный кораблик! А теперь — хо-хо-хо! — папа варит кофе. Правильно: кофе. Не чай. Кофе! А ну-ка, выгляни наружу. Сад, и цветы, и трава, и маленькая птичка — поет! И такие красивые облака… Охи и ахи обыденной жизни мало трогали Мармадюка, который просто плечом прокладывал себе дорогу сквозь день с обычной своей зловещей целеустремленностью. Но теперь что-то чудесным образом воздействовало на самого Гая. Просыпаясь, он думал: воздух! свет! материя! Важное, ничтожное, красивое: все, что тебе только вздумается назвать.

Мармадюк ворочался. Мармадюк пробуждался. Мармадюк верещал. Он был жив. Слава Богу, подумал Гай. Я к ней не прикоснусь. Нет, я к ней не прикоснусь. Никогда.

Я бы сказал, что она действительно выкинула с Гаем Клинчем номер. Полумерами здесь было не обойтись. Не могу постигнуть, каким образом ей удается сохранять столь искреннее выражение лица.

Она действительно выкинула с ним номер. И что же это был за номер? Ясное дело: Сикс. Сикс. Сикс. Шесть. Шесть. Шесть.


Кое-что насчет Лондона: куда ни пойти, собачьего дерьма не так уж много. Хотя все еще немало. По сравнению с Нью-Йорком, даже со старым Нью-Йорком, это настоящая клоака. Но совсем не то, что прежде, когда улицы Лондона были вымощены собачьим дерьмом.

Пояснение. Англичане, как и прежде, по каким-то причинам любят своих собак. Но вот собаки не живут так долго, как раньше. Почему, неясно. Шарада. Я вот что имею в виду: можно ожидать, что снежные леопарды, какаду и мухи цеце в конце концов покинут нас навсегда. Но собаки? Передо мной маячит образ разжиревшего Клайва, сидящего в зоопарке.

И как же мы будем учить детей разговаривать, когда исчезнут животные? Потому что животные — это то, о чем детям хочется говорить в первую очередь. Да, и об автобусах, и о еде, и о маме с папой. Но животные — это то, ради чего они прерывают свое молчание.


Отчет Кита о футбольном матче. Я много раз слышал от него подобные сводки — и о боксе, и о снукере, и, конечно, об игре в дартс. Поначалу я думал, что он просто заучивает наизусть разделы спортивных страниц своего таблоида. Ничего подобного.

Помните — он современен, современен, несмотря на свои каблуки и расклешенные брюки. Когда Кит идет на футбол, то скудость щелкоперских клише и есть то, что он действительно видит.


На прошлой неделе — довольно приятный вечер у Клинчей. Издатель с женой, архитектор с женой, директор Национальной портретной галереи с женой, скульпторша с мужем. Одинокий теннисист по фамилии Хеклер, седьмая ракетка ЮАР. Все мужчины были предельно внимательны к Хоуп, и мне пришло в голову, что, возможно, она спит с кем-то из них — или же в скором времени начнет это дело, из-за чего все оживится даже еще сильнее.

Что до меня, я занят Лиззибу. До невозможности милая девочка. К тому же говорливая, неосторожная и, по-моему, недалекая. Словом, идеально мне подходит.


Так что у меня, может статься, будет и свой любовный интерес, хоть бы и небольшой. Мне это нужно. Сижу вот я здесь, за огромным столом Марка Эспри. Инкарнация, обожающая Марка, раскладывает его почту по двум стопкам: в одной — любовные послания, в другой — чеки на получение гонораров. Среди гусиных перьев и старинных чернильниц я обнаружил изысканную готовальню — арабскую, девятнадцатого века. Зажим открывается с радующей сердце легкостью. Собираюсь ее испытать.

Посмотрите-ка на это. Красиво, правда? Полагаю, у меня ушло на это все утро, если учесть пробы и тому подобное, смехотворные ошибки, всю эту штриховку. Но это было нечто. Я чувствовал себя лет на одиннадцать. Нацепив очки и упершись языком в уголок рта, я, изгибаясь, горбился над столом, один во всей вселенной.

В качестве образца я взял иллюстрации из буклета Кита — «Дартс: овладение дисциплиной». Кроме того, пользовался ручкой, которую он мне подарил, — той, что оформлена в виде дротика.

Посмотрите на это. Правда, красиво? Ну же, Кит, — возьми меня к себе домой!


Мне следует извлечь максимум пользы из предоставленного мне Марком Эспри автомобиля, этого его миниатюрного средства передвижения. Всякий раз, как я прохожу мимо, кажется, что он так и мерцает, выражая готовность услужить мне, и неодобрительно хмурится, когда я возвращаюсь. Расценки на такси меня просто убивают. И вот что любопытно: теперь в Лондоне не так уж часто можно увидеть черные такси. Их можно заказать по телефону, назначив любое место в пределах мили от Мраморной арки; однако же они явно предпочитают держаться Уэст-Энда и Сити. Черные такси стали подобны кабриолетам Центрального парка, они — для туристов, они — для тех, кого гложет ностальгия. И, разумеется, для тех, у кого водятся деньжата, потому как от их дороговизны голова идет кругом. Водители одеты в слегка видоизмененную форму дворцовых стражей.

Можно понять, как такое произошло. Кому-то в свое время повезло приобрести колымагу по дешевке, другие оказались просто расчетливы. Ведь черные такси лишены социальной чувствительности, а посему попадают в заторы наряду со всеми прочими. Транспортные же пробки могут быть безобразными (и несть этому безобразию предела); вот людям и приходится выбираться из этих исходящих стальным блеском катафалков. Так что такси сегодня — это даже не мини-такси. В роли такси готова выступать любая старая развалюха со съемным знаком на крыле. Вы садитесь на переднее сидение. После этого водитель убирает знак. Или не убирает. Порой он оставляет его на месте. И это классно. Это круто. Внутри все выглядит довольно-таки мерзопакостно, но никого снаружи это не может задеть. Никто ничего не имеет против.


Научно-исследовательский институт находится в Клэпэме. Сижу и жду. Как чувствую себя? Словно в школе. Словно на лоне Лондонских Полей.


Сказать по правде, я застрял. Это не назовешь писательским ступором. Это можно было бы назвать ступором соглядатая. Путь заблокирован. Поперек пути стоит многоквартирная башня.

Многоквартирный дом Кита виден из окна моей спальни. Тщательно исследую его с помощью мощного бинокля Марка Эспри. Кит живет где-то там, на двенадцатом этаже. Бьюсь об заклад, что именно в той квартире, на крохотном балкончике которой громоздится целая куча раскуроченных спутниковых тарелок.

Седьмая глава вырисовывается передо мной так же смутно, как башня, в которой проживает Кит. Этакая крепость. И нет мне в нее пути.


Когда я вошел в гараж на первый свой урок игры в дартс, Кит внезапно повернулся ко мне, схватил за плечи, уставился прямо в глаза и произнес нечто вроде посвящения в рыцари дротиков. Этакий тайный обряд.

— Я успел забыть больше, чем ты когда-либо сможешь об этом узнать, — сказал мне этот поэт дротиков, этот метатель-мечтатель. — Но собираюсь поделиться с тобой кое-какими своими знаниями. Цени это, Сэм. Цени это.

Как же не ценить? Ведь я плачу ему пятьдесят фунтов в час.

Мы все еще почти соприкасались носами, пока Кит говорил о таких вещах, как «адрес на мишени», «соблюдение линии метания», а также «искренность броска». Да, еще он что-то такое сказал о «клиницизме», а затем изложил мне все, что только знал об этой игре. На это ушло пятнадцать секунд. Знать здесь нечего. Эх, был бы я из тех писателей, что норовят приукрасить неприглядную действительность! Тогда бы я смог представить на своих страницах что-то хоть чуточку посложнее. Но ведь это дартс. Это дротики. Дротики… Дро-ти-ки. В современной игре (или «дисциплине») первоначальный счет составляет 501 очко и должен постепенно убывать. «Финишировать» следует непременно на двойном кольце, то есть на внешней полосе мишени. «Яблочко» (или, точнее, «бычий глаз») дает (или, точнее, отнимает) пятьдесят очков и тоже по какой-то причине относится к двойному кольцу. Ободок вокруг «бычьего глаза» по какой-то другой причине приравнивается к двадцати пяти очкам. Вот, собственно говоря, и все.

В атмосфере торжественности, от которой звенело в ушах, я приблизился к линии метания, расположенной в семи футах и девяти с четвертью дюймах[29] от мишени, — так, напыщенно пояснил Кит, было решено Всемирной федерацией по игре в дартс. Вес перенесен на выставленную вперед ногу; голова неподвижна; глазомер задействован в полной мере.

— Смотришь на двадцатку в тройном кольце, — страшным голосом прошептал Кит. — Больше для тебя ничего не существует. Ничегошеньки.

Первый мой дротик угодил в тройку двойного кольца.

— Бросок неискренний, не от души, — объявил Кит.

Второй вообще не попал в доску с мишенью, чмокнувшись об обшивку гаражной стены.

— Клиницизма нет, — объявил Кит.

Третьего дротика первой серии я так и не метал: отскочив от стены, пластиковый снаряд угодил мне в глаз. Когда я от этого оправился, то набирал (или убавлял?) очки в такой последовательности: 11, 2, 9; 4, 17, обод «бычьего глаза» (25!); 7, 13, 5. К этому времени Кит прекратил толковать об «искренности» бросков и стал говорить то «Бога ради, да бросай же ты правильно!», то «Да вставь же эту штуковину вон туда!». В какой-то момент, послав два дротика в голую стену, я швырнул третий под ноги и, спотыкаясь, стал отходить от линии метания, высказываясь — весьма опрометчиво — в том смысле, что дартс — тупейшая из игр и что плевать я на нее хотел. Кит спокойно убрал свои дротики в карман, шагнул вперед и толкнул меня на штабель пустых картонных коробок.

— Никогда не говори о дротиках плохо, понял? — сказал он. — Никогда не говори плохо о дротиках… О дротиках плохо не говори — никогда.

Второй урок тоже обернулся кошмаром. Третий состоится сегодня вечером.

С опаской взираю я на свой подсумок для дротиков, которому назначена роль сводника. 69 фунтов 95 пенсов, вместилище дротиков, знак внимания, оказанный Китом.


Только что заходил на чаепитие Гай, и я вернул ему его рассказики, сопроводив это дело несколькими расхолаживающими фразами. Дескать, он был прав: ничего выдающегося в них нет. И сам-то он мил, и кое-какие его наблюдения точны; однако пишет он, словно какой-нибудь Велл О’Сипед. Хихикая в душе, я ему даже вот что выдал: рассказы его слишком близки к жизни.

Он просто застенчиво их забрал, согласно кивая головой. Видите ли, его это больше не занимало. Ничуть не занимало. Он лишь улыбался и смотрел в окно на быстро проносившиеся облака. В общем, чтобы его разговорить, пришлось основательно попотеть. Я вспомнил строку из «Все больше смертей от сердечных припадков»[30] и справился в словаре: вторым определением слова «исступленный» значилось «обуреваемый необычайной страстью», но вот первым — «лишившийся рассудка». Гай спросил у меня совета насчет Николь. Я дал ему совет (это был дурной совет), и при известной доле везения он им воспользуется.

Потом он ушел. Я спустился вместе с ним по лестнице и вышел на улицу. Мимо вперевалку расхаживали голуби в этих своих криминальных балаклавах. Голуби определенно знавали лучшие дни. Не так давно они влекли колесницу Венеры. Да-да, самой Венеры, богини красоты и чувственной любви.

Где-то в другом месте романа «Все больше смертей от сердечных припадков» Беллоу говорит, что Америка — это единственное место, где стоит находиться, ибо «там подлинная, живая и деятельная современность». Все остальное «корчат судороги» более ранних стадий развития. Что правда, то правда. Но Англия представляется некоей передовой линией; возможно, элегической ее стороной. Это заставляет меня подумать о строках Йейтса (и здесь меня память пока не подводит):

Мы впали в грезы, что дыхание Бессмертных На мира зеркале оставило, но позже Они их стерли вещими перстами…

Теперь надо идти в гараж Кита. Какие же страдания приходится мне принимать ради своего искусства!


Полночь. Возвращаюсь в полном восторге. Одолевает истерическое побуждение теперь же очертя голову броситься в седьмую главу, писать всю ночь напролет, и дальше, и дальше! Что-то щекочет мне сердце нежными пальцами…

Теперь легко. Ничего не боюсь. Что же случилось?

Мы с Китом упаковывали дротики после моего урока. Я сидел на краденой упаковке «порно». Атмосфера нынче вечером была куда лучше, потому что ближе к концу я выбил тройную двадцатку. Точно. Вогнал-таки я дротик в тройную двадцатку, в сплющенный нос мишеньей морды — в ту самую тройную двадцатку, которая в дротиках ценится превыше всего. Кит схватил меня, поднял в воздух и покружил.

Собственно, это и должно было рано или поздно случиться. Дротики попадают куда угодно, так почему же не в тройную двадцатку? Точно так же бессмертный бабуин, запертый с пишущей машинкой и амфетамином на несколько временных циклов Пуанкаре, на несколько отрезков времени, не подлежащих измерению, ибо нулей в каждом из них больше, чем солнц во вселенной, сможет в конце концов напечатать слово «дротики».

Сидел я там и продолжал распространяться о том, как, должно быть, устала Кэт и как я хорош с детьми. Я также подбросил Киту несколько старых выдумок насчет невозможного убожества, которым якобы были отмечены мои юные годы. Так много раз говорил я все это… у самого уже уши вянут.

— Да уж, — говорил я. — В твоем возрасте я все еще старался не вляпаться в дерьмо в Южном Бронксе. Крысы там были вот такущие. Выйдешь, бывало, из подъезда и натыкаешься на тело ребенка, как на сломанную…

— У тебя при себе?..

Я дал ему пятьдесят фунтов. Он (это было невыносимо) снова заговорил о дротиках — о моих дротиках, точнее, о моей «механической безопасности». Мы пошли к выходу. Я мрачно предполагал, что теперь мы заглянем в «Черный Крест» — ради выпивки на сон грядущий и нескольких дюжин партий в дартс. Но когда мы вышли из маленькой дверки, Кит приумолк и посмотрел на меня с несчастным видом.

— Зайдем-ка ко мне, — сказал он. — Для начала.


Расстояние в триста ярдов мы преодолели с помощью тяжелого «кавалера». Припарковались в тени дома, как бы изо всех сил вытягивающего кверху шею, — дома, который искрился и мерцал, как десять тысяч телевизоров, взгроможденных друг на друга в ночи. Кит торопился. Он вызвал лифт, но, к безмолвной его муке, лифт то ли не работал, то ли блуждал где-то очень далеко. Мы взобрались на двенадцатый этаж, миновав целую кучу неуклюже развалившихся на лестнице больных бродяг, громко храпевших во сне. По дороге Кит яростно поносил их, перебирая все избитые свои остроты — смесь личных проклятий и лозунгов последней избирательной кампании. Поднявшись, прошли по коридору. Избегая моего взгляда, Кит привалился к звонку. И когда дверь открылась, я… я понял, что чувствовал Гай, когда в «Черном Кресте» поднималась (подобно занавесу или юбке) вуаль, чтобы обнаружить укрытое под ней женское лицо. Это случается внезапно, стремительно. Не как гром, но как молния. Любовь иной раз настигает со скоростью света. И нет никакой возможности убраться с ее пути.

В падавшем из кухни бледном свете на пороге стояла Кэт Талант, увядшая и терпеливая, в кухонном своем облачении. На руках у нее была Ким. И эта девочка… эта девочка была ангелом.


Глава 7. Кидняк

<p>Глава 7. Кидняк</p>

— Доброе утро, леди Би.

— Доброе утро, Гарри.

— Ну-с, — сказал он, величаво входя в дверь. — Сегодня у вас большой день.

— Я… я только что смотрела новости.

Кит в два шага оказался в гостиной и выключил телевизор, быстро прикинув, сколько за него можно будет выручить.

— Но погода там… — попыталась сказать леди Барнаби. — И еще Югославию назвали одной из самых…

— Все это чушь и белиберда, леди Би. Чушь и белиберда. Это ваш багаж? Ничего не забыли? Ну, тогда едем. Ах да, чуть не забыл. Леди Би, у нас небольшая проблемка: двигатель забарахлил. Не беда, возьмем вашу. У вас в жизни не было такого отдыха. Да что говорить!

Внимая явно истерическому смеху леди Барнаби и спокойно памятуя о связке ключей и о документах, которые она всегда держала в «бардачке», Кит катил по шоссе, выдавая ей в своем исполнении «Долог путь до Типперери» и несколько купированную версию «Только раз ли — сыром в масле». Они проезжали сквозь бесчисленные завесы жаркого марева, ошпаривающего трахеи. Небо пульсировало синим, синим. Между тем циклоны и шаровые молнии, совершенно распоясавшиеся в Югославии и Северной Италии, были удостоены упоминания даже в Китовом таблоиде.

— Уезжать куда-то в такую чудную погоду, наверное, глупо.

— Да ну, — отмахнулся Кит. — Это ведь парилка. Завтра же заморосит, забрызгает… El Niño[31], ей-богу.

Хотя замечание это было довольно-таки малоубедительным, леди Барнаби, казалось, была им немало утешена. Ее косточки хорошо помнили прежние английские погоды, тогда как Кит был приучен к куда более переменчивому небу. Простая морось — это вовсе не то, к чему оно ныне привержено в Англии. Ныне такое с ним случается редко. Для этого дело оно предпочитает такие места, как Калифорния и Марокко.

— Вы только поглядите на этот запор, — сказал Кит.

После получасовой задержки в подъездном тоннеле, пропитанном гнилью и выхлопными газами, и еще более долгого ожидания своей очереди на краткосрочную автостоянку Кит провел леди Барнаби к регистрационной стойке второго терминала. Компьютер тут же возвестил, что билет леди Барнаби почти ничего не стоит. Кит воспринял это известие с холодной покорностью: кидала, державший нелегальную билетную кассу, сумел его кинуть. Он, однако, пока не знал, что тот кидала, который кинул его, сам был кинут кидалой, поставлявшим билеты в подпольную кассу. В итоге леди Барнаби летела вовсе не на отдых и к тому же только в одну сторону. Кит сумел повергнуть ее в панику: дескать, она может не успеть на свой самолет — а то и лишиться багажа (который они удачно оставили у дверей). Он стоял и курил, насвистывая, кашляя и матерясь, пока леди Барнаби сверяла свои багажные талоны. Она успела сверить все, кроме трех, и неровным шагом заторопилась к выходу на посадку.

Дав себе обет отомстить за нее, Кит перехватил у своего приятеля в отделе товарных перевозок несколько пришедшихся ему по вкусу беспошлинных вещиц, затем погнал в Слау, а уж после головокружительного свидания с Энэлайз Фёрниш вернулся в Лондон и завершил напряженное утро тем, что продал автомобиль леди Барнаби.


— Эньла… — сказала крошка Ким. — Эньла… Эньла…

Кит со страдальческим видом оторвался и от таблоида, и от ленча. Ленч его состоял из куриного плова и четырех яблочных пирогов «Брэмли». А таблоид состоял из болтовни и интимных подробностей, потом из более трескучей болтовни и более интимных подробностей, а потом из еще более трескучей болтовни и еще более интимных подробностей. «Пришельцы увели мои награды». «Мэрилин Монро и Джек Кеннеди по-прежнему разделяют ночи страсти: в Атлантиде». «Моя потенция возросла! Благодаря призыву с того света». Всю свою жизнь Кит пребывал в рядах читателей самых вульгарных, самых сенсационных, самых массовых ежедневных газет. Но пару лет назад решил перейти на газету меньшего тиража: теперь он читал «Морнинг Ларк»[32]. Он все еще приспосабливался к этой перемене. «Морнинг Ларк», по мнению Кита, компенсировала недостаточность охвата событий более позитивным и жизнелюбивым настроем. Никакие трагедии, никакие бедствия не имели ни единого шанса вытеснить Беверли или Фризби с третьей страницы — точно так же, как и со второй или первой. И хотя девочки в «Морнинг Ларк» не тягались в привлекательности с теми, что красовались в массовых ежедневных газетах, здесь их, конечно же, было не в пример больше. Увидишь какую-нибудь улыбчивую милашку — и хорошее настроение обеспечено тебе на целый день.

Но сейчас Кит сосредоточенно перечитывал заметку о погребальном звоне, несущемся над Югославией. Он ткнул пальцем в сторону коляски. Кэт медленно соскользнула со своего стула.

— Эньла, — сказала малышка.

Коляска занимала бóльшую часть прихожей. Коляска, собственно, и была прихожей — и даже более того. Ее ручки вдавались в кухню, а плоеный капот занимал половину гостиной. Кит снова поднял страдальческий взгляд, когда Кэт вернулась (или, точней, повернулась вокруг своей оси) с девочкой на руках. Та, не будучи ни уставшей, ни мокрой, ни голодной, скромно устроилась на коленях у матери.

Кэт, быстро кивнув, сказала:

— Кит, я так беспокоюсь…

Кит набрал в рот чаю и сделал несколько полоскательных движений. Проглотил.

— Ну? — сказал он.

— Кх, — сказала малышка.

— Эти новости, — сказала Кэт.

— А-а, вон оно что, — сказал Кит с облегчением.

— Взаимопроверки, — сказала Кэт.

— Ой, — сказала малышка.

— Ну так и что? Какой резон? — сказал Кит.

— Не знаю. Ты смотришь на…

— Уа, — сказала малышка.

— Возгорание, — сказала Кэт. — Где-то была вспышка.

— Да?

— Пф, — сказала малышка.

— О Боже. Это ненадолго, верно ведь? — сказал Кит.

— Или, — сказала малышка.

— Они жульничали, — сказала Кэт. — Обе стороны. Водили друг друга за нос целых пятнадцать лет.

— Кто так говорит? — спросил Кит. В его таблоиде об этом не было ни слова. — По ТВ, что ли?

— Я заходила в библиотеку, — необдуманно сказала Кэт. — Листала серьезные газеты.

Эти ее слова покоробили Кита (ибо он был очень предан своему таблоиду, полагая всех его читателей одной большой семьей); но они же задели в нем некую чувствительную струнку. В свое время Кэт завоевала сердце Кита именно посредством библиотеки. Научила его читать и писать — ясное дело, то был самый интимный эпизод во всей его жизни. Да, ясен пень, так оно и было. Стоило ему об этом подумать, как где-то за глазами собрались слезы — слезы стыда и гордости, слезы пережитых трудностей, слезы интимности.

— Да ладно, шла бы ты на фиг, — ровным голосом сказал Кит — то был обычный для него способ обозначать случайные расхождения во мнениях. — Так кто же кого водит за нос?

— Каждая из сторон принялась жульничать под предлогом того, чтобы защититься от жульничества другой, — сказала Кэт с той самой ирландской беглостью, которой Кит всегда безмолвно восхищался и которую безмолвно ненавидел. — Обвиняют друг друга в неуступчивости и лицемерном отпирательстве.

Кит принялся за первый яблочный пирог. О лицемерном отпирательстве он знал решительно все. Он и сам частенько использовал его, этот прием. Он вечно от чего-нибудь лицемерно отпирался. Совсем недавно он вынужден был прибегнуть к нему, притом виртуозно, — по отношению к собственной жене. Вместо того чтобы лицемерно (и обыденно) отрицать предположение того или иного клиента, что та или иная вещь является краденой (варианты: бесполезной, сломанной, непригодной), Кит принужден был лицемерно отрицать, что это он наградил Кэт неспецифическим уретритом. Этот случай стал самым суровым испытанием, какому когда-либо подвергалась подобная тактика… Кит обманывал Кэт с девицей, которая обманывала Кита. Звали ее Пегги Оббс. Первым делом Кит отправился в клинику; затем вручил Петронелле Джонс некоторую сумму денег, а Триш Шёрт — пузырек с таблетками; после этого поспешил на другой конец города и стал избивать Пегги Оббс. Пока он избивал Пегги, домой явился ее брат Микки, который стал избивать Кита. Когда Кит объяснил, почему он избивал Пегги, Микки перестал избивать Кита и принялся избивать Пегги, а Кит ему в этом помогал. После того, как это закончилось, дело приобрело несколько неприятный оборот: придя домой, он застал Кэт плачущей возле кухонной плиты, увидел рецепт врача и аптечный пакет. Но Кит был готов. Он отрицал. Он все отрицал — горячо, возмущенно, необоснованно и лицемерно. Схватив ее за плечи, он велел ей сию минуту надеть пальто. Они пойдут прямо к врачу, чтобы он подтвердил его правоту. Он выпихивал ее из дверей ударами колен, пока она не вывернулась и не пошла успокаивать заливавшуюся плачем девочку. Отправляясь в «Черный Крест», Кит сказал Кэт, чтобы впредь она не смела обвинять его в своих женских неурядицах. Пару недель он закатывал ей сцены, потом бросил это дело, совершенно истощенный лицемерным отпирательством (не говоря уже обо всем остальном), которое, надо признать, было достаточно действенным, но, как он обнаружил, крайне утомительным. Между прочим, этот неспецифический уретрит не был старым видом неспецифического уретрита, с которым в кругу Кита все давно уже были знакомы. Это был неспецифический уретрит нового типа — он сопровождался обширным воспалением поясничных областей, требовал продолжительного применения изрядных доз антибиотиков и (в идеальном мире) по меньшей мере пары месяцев постельного режима. Но кто может позволить себе такое? У кого есть на это время? Самой планете не мешало бы провести месяца два в постели. Но она их не получит — она не получит их никогда.

Расправившись с четвертым яблочным пирогом «Брэмли», Кит сказал:

— Заткнись.

Сквозь стену кухни из соседней квартиры донесся негромкий женский кашель. Затем они услышали удовлетворенное глотание и звук, который издает бумажная салфетка, когда ею проводят по увлажненной верхней губе.

— Игбала, — сказал Кит. — Видать, простуда у нее.

— А еще — новый дружок.

— Да ни в жисть!

— Она ведь опять все утро визгом исходила. Как свинья, которой делают операцию.

— …грязная сучка!

— Подумать только, как он тебя возмущает! О прежнем ее дружке ты ничего не говорил.

Кит умолк. Это было правдой. Он никогда ничего не говорил о прежнем ее дружке. Он ничего не говорил о прежнем ее дружке, потому что прежним ее дружком был он сам. Множество раз он, прижимая палец к губам, проскальзывал в соседнюю дверь. Стало быть, он не вправе возмущаться и нынешним ее дружком… Он лишь велел Кэт (и Игбале) включить телик, да погромче.

— Ты только посмотри на нее, — сказала Кэт.

Крошка Ким уснула на коленях у матери, сидя при этом более или менее прямо. Живое лицо девочки, полностью оформленное, но только в миниатюре, со всем своим набором гладких округлостей, полумесяцев и полных лун, склонилось к отороченному белым вырезу комбинезона. Щеки ее расширялись по направлению к основанию, слегка выпячивая вперед нижнюю губу, ярко-сочную, как ломтик суши, — впрочем, ничего хоть отдаленно похожего на суши ни Кит, ни Кэт ни разу в жизни не видели.

— Вот ведь хороша, — сказал он. — Просто золото. Давай-ка, девочка, уложи ее как следует.

Чтобы освободить проход, коляску задним ходом ввезли на кухню. Чтобы она там поместилась, пришлось придвинуть стол еще ближе к стенам, после чего Киту пришлось заняться чрезвычайно утомительным делом — ногами запихнуть под него Клайва. Занимаясь всей этой деятельностью на кухне, они двигались близко-близко друг к другу, как в танце. Но никаких нежных чувств Кит при этом не испытывал. Настроение у него переменилось. Он думал о доме Гая и осознавал, что оказался в редкостном для себя положении — у него совершенно не было туда доступа; не было ключа, чтобы в него проникнуть и добраться до всех тех благ, которые могли в нем храниться. Кит вырос в полуподвальной квартире с невысокой арендной платой; квартира эта располагалась на Честертон-роуд (кварталах в шести вниз по Гроув от Лэнсдаун-креснт), и там, насколько ему было известно, в беспросветном забытье по-прежнему проживала его мать. Две комнаты, кухня и ванная. Всю свою юность просидел он в тех стенах, раздумывая, как бы из них выбраться. И наоборот, значительную часть своей взрослой жизни он провел в размышлениях о том, как бы ему туда вернуться. Теперь он давно уже знал, что по смерти матери квартира снова отойдет муниципалитету, а это, по понятиям Кита, означало, что с нею покончено. С матерью уж точно было покончено. Когда же Кит, подобно астроному, взирал на сияющий образ того, чем владел Гай, поток его сознания попросту останавливался. Он пересыхал. ТВ, думал Кит. Ничего лучшего он не мог придумать.

Кэт бочком протиснулась обратно. Кит пристально следил за нею, уточняя перечень ее телесных изъянов. У Кэт не было ничего из того, чем он дорожил в женщинах, ничего из того, что он в них искал. Она ничуть не походила на Энэлайз Фёрниш или Дебби Кенсит, на коренастую коротышку, чья грудь так и норовит разорвать лифчик, чей зад подобен тыкве, а ноги — молочным бутылкам. (Возможно, короткие ноги помогают сберечь время… Точно-точно. Уж они-то не запутаются. Короткие женские ноги — подспорье в его к ним дороге.) Когда пять лет назад он познакомился с нею, она выглядела девушкой с рекламы сливок двойной жирности: по-деревенски бледные брови, простодушно неприбранные волосы… Теперь же она представлялась Киту чем-то вроде призрака — фигурой, мельком увиденной на рассвете через испещренное дождинками ветровое стекло.

— Посмотрела б ты, на что стала похожа, — сказал Кит и заметил, как напряглись ее плечи над мойкой.

Кэт на несколько мгновений прервала работу и сказала, обращаясь к окну:

— Я устала. Ох, как же я устала…

Помолчала бы лучше, подумал Кит. Нет, в самом деле. Он не мог ни проявить жалости, ни уж тем более испытать ее в отношении кого-либо, кто столь явно провозглашал свою потребность в лечении. А если принять во внимание тот простодушный героизм, с которым Кит переносил слабость своей грудной клетки, изъязвление пищеварительной системы из-за пристрастия к карри, зуд и жжение кожи из-за остаточных венерических явлений, ломоту в локтевых суставах из-за бесконечного метания дротиков, мучительные свои похмелья, порою застившие ему весь белый свет…

Поднявшись на ноги, он сказал:

— Я сейчас попал в довольно-таки трудное положение. Приходится работать на износ…

Последовал размашистый жест.

— Кто, по-твоему, за все это оплачивает?!

В этой кухоньке (а точнее — где бы то ни было в этой квартире) размашистые жесты были уместны далеко не всегда. Одна из рук Кита врезалась в дверь, а другая — в холодильник.

— Бога ради, прилегла бы ты теперь да подремала.

— Пожалуй, так я и сделаю.

— А? После того, как приготовишь мне чай?

— Да, — сказала Кэт. — После этого…

Часом позже Кит, наверстывая упущенное, смотрел телевизор, при этом едва не упираясь коленями в экран (впрочем, в своей квартире он не особенно мог распоряжаться тем, где оказывались его колени).

— Эньла, — сказала малышка. — Эньла, Эньла, Эньла, Эньла. Эньла. Эньла, Эньла, Эньла, Эньла, Эньла, Эньла, Эньла, Эньла…

Вздохнув и несколько раз медленно покачав головой, Кит загасил только что прикуренную сигарету, выключил телевизор и встал. Посмотрел на Ким, плетеная кроватка которой была втиснута между телевизором и недействующим электрокамином. Потянувшись, Кит сильно оцарапал о стену правый локоть; затем, зевая, стал прогибать спину, пока голова его не ударилась о дверь… За дверью был балкон, заваленный спутниковыми антеннами — крадеными, неисправными. Места там не было. Не было места, где мог бы от души покрутиться Клайв.

Кит растолкал Кэт, а затем повел собаку на вечернюю прогулку — он всегда исполнял это как некий религиозный обряд, если только, ни на что уже не годный, не торчал где-нибудь в другом месте. Стоило только выйти на улицу, и тебя тотчас окружали особы королевской крови. Принц Альберт, герцог Кларенс, граф Уорикширский. Магараджа Уайнз. В желтом свете витрин, пока Клайв обнюхивал какие-то наросты, Кит снова взглянул на приглянувшуюся ему брюнетку в «Морнинг Ларк». Та была милашкой. Да и звали ее соответственно: Мила. По крайней мере, она называла себя Милой: с этакой ухмыляющейся буквальностью. Немного похожа на Николь, подумал Кит. Или Ники. Но Ники не была так откровенно мила, как Мила. Я ее провел. А может, стоит отправиться туда и как следует проучить ее?.. Спорные связи между: а) фотографиями милашек, б) порнографией, в) сексом и г) насилием — покуда Кит под рукой, в них вполне можно разобраться. Таким, как Кит, фотографии милашки вполне достаточно, чтобы завестись, чтобы начать двигаться в этом направлении. Впрочем, людей вроде Кита может завести почти все на свете. Пяти минут, проведенных в густонаселенном регионе Саудовской Аравии хватило бы, чтобы Кит завелся. Нельзя ведь укрыть под паранджой всю женственную сущность — и ноги, и груди, и волосы, и глаза… Досадно, что Петронелла выходит-таки замуж: пусть даже она дылда, пусть — кожа да кости, но на поверку — очень способная… очень! Что ж, стало быть, Кит нанесет еще один прощальный визит Триш Шёрт. Только позже. Он прошагал добрых триста ярдов и, пропустив Клайва вперед, вошел в «Черный Крест», не желая разминуться с Гаем.


Кит не был разочарован. Через шесть часов после его прихода Гай Клинч переступил через усыпанную пеплом тушу Клайва, и его тотчас окутали клубы дыма, осыпали пригоршни невидимых спор. В одиннадцать вечера в «Черном Кресте» было шумно и людно, он весь был на взводе, на волоске от взрыва — одно неверное движение, и все полетит в тартарары. Дым был горяч, воздух был горяч (горячий Клайв лежал в дверях, словно порожек), и даже ветер снаружи был так же горяч, как ночное дыханье Китова ТВ.

Господи… Кит крикнул в стену шума. Пару часов назад кто-то врезал кирпичом по музыкальному автомату, но тогда бармен Год принялся крутить ирландские народные песни через систему оповещения — на такой громкости, при которой выпадают волосы и расшатываются зубы. Помимо того, что народные эти песни (обещавшие гордому и пьяному народу зарю обновления) заставили Года неудержимо плакать, основным их эффектом явилось то, что все в пабе вынуждены были непрерывно орать; третье же, совершенно непредвиденное их воздействие заключалось в том, что Кит стал даже еще сильнее злиться на свою жену, на Триш Шёрт, на дартс, на долги, на все невзгоды, с которыми приходится сталкиваться современному кидале. Он крикнул и, орудуя плечами, пробился к Гаю: тот, по своему обыкновению, замешкался, зачарованный, возле пинбольного аппарата, который не работал, так как на нем спала какая-то девица — по крайней мере, она на нем лежала. Поблизости были также Шекспир, Дин, Телониус, Богдан и Збиг Второй.

— Позвонил ты ей? — прокричал Кит.

Гай вздрогнул.

— Да, — крикнул он в ответ.

— Повидался с ней?

Гай кивками и мимикой выразил подтверждение. Тогда Кит проорал:

— Отодрал ее?

Гай, отшатнувшись от него, замотал головой и замахал руками.

— Ты ничего не понял, — крикнул он. — Она не такая… Она не…

— Чего? — крикнул Кит. И, набрав в грудь горячего воздуху, прокричал даже еще громче:

— Она — чего?!

Он взял Гая за локоть и потянул его через распахнутые двери наружу, по пути неожиданно задержавшись, чтобы ногой потрепать Клайва по спине. На улице он повернулся к Гаю лицом.

— Тогда чего же ты от нее хочешь?

— Ничего. Она совсем не такая.

— Все они одинаковы, мать их так и разэтак. Ты хоть попробовал?

Гай слабо улыбнулся:

— Да нет, конечно. Ты же, Кит, меня знаешь.

Но Кит Гая не знал. Все свои знания о Гае он почерпнул из телепередач.

— Послушай, — сказал он. — Если я чего-то хочу, то иду и беру. Мне что-то нужно? Я тут как тут. Гаф-гаф!

— Ты, Кит, облаиваешь не то дерево.

— Я как собака, — сказал Кит. — Отпихнули меня? Ногой лягнули? Что ж, я не удеру, не спрячусь. Глядь — я снова рядом. Тут как тут.

Непохоже было, чтобы Кит выглядел настолько польщенным этим сравнением, насколько он сам того ожидал. На самом деле его залитое потом лицо свидетельствовало об общем разочаровании и смущении.

— Кит, ты расстроен.

— Да все вы одинаковы, мать вашу так и разэтак! — сказал он и с выдающейся проворностью снова скрылся в дверях паба, зная, что Гаю не достанет мужества за ним последовать.

Двумя часами позже, когда Кит шаткой походкой шел вслед за Клайвом вниз по Ланкастер-роуд, чтобы в последний раз заглянуть к Триш Шёрт, он вспоминал то, что Ники говорила ему тогда («Он богат?.. Тогда у нас с тобой будет одно дельце. Денежное!»), и яростно пытался найти какой-нибудь способ продать ее Гаю Клинчу.


— Я обрел форму как раз тогда, когда мне это понадобилось, — сказал Кит. — Всегда становлюсь хорош, когда нужно. Покуда, Тони, я сохраняю самообладание, мне никто не страшен. Никто из тех, кто не так силен в метании, как я. В день игры меня ничто не отвлечет — ни милашка, ни выпивка. Ни в коем разе. Я просто хотел бы поблагодарить тебя и всех зрителей за неоценимую поддержку. Болельщики — это в дротиках самое главное.

«Кит, ты известен своими великолепными концовками», — произнес голос, который был… который был — чем? Который был ТВ, грезами наяву, частной культурной жизнью, обучением чтению и письму, жизненными благами. «Мистер Напоследок, мистер Финиш — так, я слышал, тебя называют?»

— Да, Уильям, это именно так, — сказал Кит. — Но я и еще поработал над собой. Сегодня Кит Талант предстает перед вами в переработанном издании. Улучшенном. Сегодня он — еще более совершенный дартист. Но ты ведь знаешь тех, кто обожает поговорку: «Тройные — зритель пленник, двойные — море денег». Или так: «Тройные — зритель набок, двойные — куча бабок». Можно завладеть всеми максимумами, всеми стосороковками[33] на свете, но если ты не в состоянии с ними расправиться, не в состоянии упорствовать до самой смерти…

На несколько минут Кит закашлялся. Он не участвовал в телепередаче или чем-то в этом роде. Вовсе нет: гараж и пронизанные пылинками лучи рассвета. Он, грузно развалившись, сидел на картонной коробке. Поза его выражала утомленность и озабоченность безрадостными мыслями. Дин только что сообщил ему по телефону обескураживающее известие. Угадай, мол, кто возглавляет вторую подгруппу на выход в финал «Лучников-Чемпионов». Чик Пёрчес! Чик Пёрчес, которого Кит ненавидел лютой ненавистью. Чик, самое имя которого во рту у Кита имело привкус больничной стряпни. По правде сказать, Кит и выглядел, и чувствовал себя весьма погано: его ломало сильнейшее похмелье, словно бы бельмами затмевавшее ему взор… И не то чтобы слишком уж долго проторчал он у Триш Шёрт. Клайв все еще обнюхивал кладовую, подыскивая себе местечко, где удобнее было бы прилечь, когда Кит, спотыкаясь, пошел оттуда прочь. Он, однако, остановился в «Голгофе», чтобы спокойно поразмыслить над стаканчиком-другим «порно». А позже, уже около пяти, вернулся к Триш Шёрт. С другой стороны — в противовес этому, — туда он больше не пойдет. Ни в коем разе.

Чувствуя, как в горле першит от пыли, он блуждал по гаражу воспаленным взглядом. Закурил очередную сигарету. На бутылки с выпивкой, стоявшие на верстаке, Кит смотрел теперь с презрением и брезгливостью. Хотя обычно он находил, что в такое время (было десять утра) весьма неплохо выпить стаканчик-другой водки для восстановления сил, — но сегодня не выпьет ни капли. Только не сейчас. Уж будьте спокойны. Вплоть до пятницы — сухой закон. Переходим на лимонад. Приближался матч, ему предстояло метать дротики, притом на выезде, в Брикстоне, в «Пенистой Кварте», да-да, в брикстонской «Пенистой Кварте», — а он, по мере того как старел (подобно планете, он старел с необычайной скоростью), все больше осознавал, что игра его любимая — любовница крайне суровая. Взять хотя бы это утро. Метнуть дротик? Да он не смог бы его удержать. Не сумел бы даже поднять его. А в десять тридцать Дин Плит подгонит сюда фургон.

Блуждая по гаражу, воспаленный взгляд Кита среди разного хлама и контрабанды особо отметил кое-какие предметы. Они находились там, куда он их бросил в самом начале, — пылесос, кофемолка, гладильная доска, утюг. Как он собирался обойтись с этой дребеденью? В наиболее злобные свои минуты Кит подумывал, что в среду или в субботу, случись ему проходить мимо, можно было бы фунтов за десять спихнуть все это лудильщику на Голборн-роуд. Теперь он переменил свое намерение. Возможно, дело было в еще каких-то денежках с тупиковой улочки, в еще какой-то мелкой мыслишке. Тот раз в ее квартире, когда он продырявил себе большой палец этой дурацкой отверткой… Она обрабатывала ему рану, а он тем временем неотрывно смотрел на загорелый желобок меж ее грудями. ТВ, размышлял Кит. Привязывает нас друг к другу, точно-точно. Соединяет узами. Он вспомнил вкус ее денег у себя во рту, вспомнил, как она сунула их туда. Тошнотворное ощущение рябью пробежало у него по затылку и вроде как прояснило голову; он наклонился вперед и с полной убежденностью прошептал: «Я… я ей нужен». Да, так оно и было. Неким странным образом, который не укладывался в привычные для него рамки, она — она в нем нуждалась.

Кит встал и принялся расхаживать взад и вперед, стиснув за спиной руки. В конце концов, в делах с такими шикарными курочками — курочками, так сказать, высокого полета — у него не было решительно никакого опыта. Ну что у него было? Случайная домохозяйка, подвернувшаяся в период мытья окон и мелких краж (Кит, вооруженный лестницей, ведром и не вызывающей доверия улыбкой), случайная же дочь владельца одной местной фирмы, за которой он, так сказать, приглядывал (он тогда то и дело появлялся у парадной двери под тем или иным благовидным предлогом). Кит знал, что некоторые из этих богатеньких дамочек любят, чтобы с ними обращались слегка грубовато; но не все они это любят, ни в коем разе не все. Многим очень трудно это уразуметь. Поди-ка втемяшь хотя бы каплю здравого смысла в тупые башки Норвиса или Телониуса. Эти полагают, что все белые телки тащатся от черных парней; а ежели которые не тащатся (или — прикидываются, что не тащатся), так только расистки. Заблуждение, плачевное заблуждение, грустно размышлял Кит. Некоторым женщинам инакость ничуть не нравится; им не нравится другой, если речь действительно идет о другом. Вот, допустим, Хоуп Клинч: идеальный пример богатой дамы, которой ни в коей мере не по нраву грубость. Такие глядят сквозь тебя, видят то, что находится по ту сторону; ты для них ничто, даже не животное — просто ничто. А Кит очень хорошо понимал, что, говоря относительно, малая толика грубости в нем присутствует — по крайней мере, в данное время.

В целом он находил, что шикарные курочки отталкивающе надменны в постели — им вечно хочется быть сверху, а то и еще какой-нибудь дребедени; к тому же они частенько противятся излюбленным Китовым фигурам высшего пилотажа — подводят им черту, если угодно. Взять, к примеру, эту помешанную сучку из Саут-Кена. Как бишь ее? Миранда. Ей было не меньше сорока, и была она совершенно дикой. Будучи в те дни одиноким, Кит провел немало ночей в ее просторной спальне, где Миранда его то умасливала, то дразнила, то расцарапывала в кровь. Это длилось все лето, и Кит возлагал на связь с нею большие надежды: автомобиль, а то и денежное вознаграждение — ну, в крайнем случае, ссуда. Но ему пришлось сорваться оттуда (по сути, спрыгнув непосредственно с нее) после того, как она залучила к себе полицию, когда в одну из ночей он заехал к ней вместе с несколькими приятелями. Ну ладно, было поздно (он помнил, как выключил фары по пути туда), и кое-что они там, по счастью, действительно хапанули (конкретно — шмотки, выпивку, да и с хозяйкой притом не слишком-то церемонились), и в какую-то минуту все и вправду выглядело чуток неприглядным — это когда остальные выстроились за ним в очередь. Но так орать, так надсаживаться, чтобы соседи вызвали мусоров… это было предательством. Вскоре после этого она сменила номер телефона и на какое-то время уехала. Кит все еще пребывал в состоянии крайнего возмущения, когда приехал туда на фургоне с несколькими парнями (теми же, что были с ним в прошлый раз) и приступил к ожесточенному грабежу в ее доме.

Кит вздохнул. Завтра он отнесет все барахло Николь в мастерскую на Кэткарт-роуд. В «Добрую Починку». Там Кита, естественно, надуют, и, притащив все это домой, он вскоре вынужден будет обратиться туда снова. Первоначальные неисправности, возможно, и устранят, но при этом обязательно внесут новые. Все приходится делать как минимум дважды — и как минимум дважды за это платить; вот как оно устроено. Потирая желтым пальцем нижнюю свою губу, Кит размышлял обо всей будущности кидняка. Кидняк — это его жизнь. Кидняк — это все, что он знает и умеет. Теперь у немногих людей водились такие уж большие деньги, как прежде, но было совершенно очевидно, что никогда еще люди не были настолько тупыми. Старинное стремление к заключению выгодных сделок, пережив свой век, сохранилось в мире, где их больше не было; никаких выгодных сделок не существовало. Неоспоримо, что кидняк, как и прежде, позволял неплохо заработать себе на жизнь. Но, похоже, никому не приходило в голову исследовать потаенные механизмы мира, в котором кидняком занимаются все. Как-то раз поутру Кит закупил пять сотен упаковок духов «Ярость» — основного своего сорта. Во время ленча он обнаружил, что все эти упаковки наполнены водой из-под крана — субстанцией, которая ненамного дешевле «Ярости», но которую гораздо труднее продать. Кита утешило то, что от половины партии товара он уже избавился: спихнул ее Дамиану Ноблю на Портобелло-роуд. Потом ему вздумалось рассмотреть десятки Дамиана на просвет: то были грубые фальшивки. Он, однако, без особого труда избавился от этих банкнот, получив взамен двадцать четыре бутылки водки. Оказалось, что во всех бутылках была мутноватая жидкость со слабым запахом. Ярость! Этот случай поразил Кита, представившись ему знамением времени. Кидяком заняты все. Кидняком заняты все — потому что кидняком занят каждый. Бедняга Кит. Эта трагедия третьего сословия… В такие времена мыслящий человек обращается к чему-нибудь еще: например, к игре в дартс. Всегда признавая возможность того, что на линии метания доведется узнать вкус не одних только побед (в конце концов, именно дротики делают игру такой, какова она есть). Между тем ситуация с кидняком требовала перенастройки, смелости и новизны решений, проницательности. Киту впредь необходимо было кидать больше, кидать проворнее, кидать основательнее, нежели парень по соседству. Для этого нужно было расширить всю концепцию кидняка.

Он взял дротики и сделал три броска. Ха! 20, 5 и 26 — смех, а не бросок. Выдергивая дротики из доски, Кит не преминул отрепетировать усмешку недоверчивого изумления и развести руками в ответ на язвительные насмешки и свист толпы: даже в Ките было что-то человеческое. У игры в дартс был один-единственный изъян. Один единственный изъян был и у кидняка. Дело в том, что невозможно никого кинуть, кидая дротик. Ни в коем разе.

Снаружи донесся шум подъезжающего фургона. Он узнал звук неисправного глушителя.

— Кит! — возопил Дин.

— Дин! — возопил Кит. — Чудесно. Поехали работать!


Миновали несколько дней. Хоть он отнюдь не сделался чужаком ни для паба, ни для клуба, Кит ничего не пил и усердно работал — этого требовала бурлившая в нем жизнь. Он чувствовал пульс и температуру уличной торговли, слышал, как медленно ползут по бороздам автомобили. Словно только что созревшие хлеба, молодые шведы и датчане колосились в очереди перед его прилавком, и он их пожинал. Он выгуливал собаку, ворчал на ребенка, подчинял своей воле вечно причитающую жену. Подобно желанию, горячая щебенка под ногами заставляла его делать шаг за шагом; и он ощущал ту же уверенность, какую знавал, когда на заднем сидении его «кавалера» оказывалась сентиментальная старушка из Саудовской Аравии. Он благосклонно внимал щебету «фруктового магната» и звону, доносившемуся от пинбольного стола; взваливал себе на спину краденое или негодное барахло; зарабатывал на жизненные блага в поте лица своего, и подмышек, и паха; частенько испытывал также и крепкую хватку лодыжек Энэлайз, обхватывавших его шею, и грубое успокоение, наступавшее, когда волосы Триш Шёрт оказывались зажатыми в его кулаке. И все это время его ошеломлял вид рассматриваемого в упор солнца, источника всей жизни. Небеса и земля клокотали, кишмя кишели вокруг него. И как такое могло бы прекратиться?


Кит проехал вверх по тупиковой улице и с излишней силой затормозил. Он не припарковался, хотя место для парковки там было, но встал вторым рядом возле уже припаркованной машины. Потом выбрался наружу — в расклешенных штанах тореадора, долгополой рубашке с короткими рукавами (в такой удобно метать дротики) и в темно-красных ковбойских сапогах, словно бы забрызганных бычьей кровью.

Дверь, коротко прогудев, раскрылась перед ним. Кит поволок все барахло вверх по лестнице. Несмотря на жару, восхождение это показалось ему намного короче, чем в прошлый раз. Не восхождение, а простая прогулка, и это явно указывало: он достиг пика формы. Преодолев последний пролет, он положил свой груз на пол в передней и прошел… и прошел сквозь опьяняющую пустоту четырех просторных комнат. Это напомнило ему о чем-то. О чем? Ах, да. О кражах со взломом. Кит позвал ее по имени — на сей раз в той форме, на которой она настаивала. Вернувшись в прихожую, он увидел стремянку и, запрокинув голову, — свет, изливавшийся с небес. Медленно поднявшись по ступенькам, он оказался в сияющей фотосфере. Когда его взгляд освоился с яркостью красок, он увидел смуглый локоть, смуглое плечо, а потом и всю ее целиком — лежа в белом нижнем белье, она загорала.

— Привет, — сказала Николь Сикс.

Привет, подумал Кит Талант.


Инкарнация оттаивает по отношению ко мне, но крайне медленно, с какой-то ледниковой скоростью. Я теперь пугаюсь ее значительно меньше. Занятная штука: кто-то обладает способностью внушать испуг, а кто-то нет.

Высокая, широкая в кости, статная и осанистая, Инкарнация неизменно одета в черное. Некоторые из принадлежностей ее туалета приобретены недавно; другие от долгой носки приобрели серебристо-серый оттенок. Вероятно, в холмах ее родной Андалусии смерть гостит достаточно часто, чтобы Инкарнация пребывала в трауре всю оставшуюся жизнь. Какого возраста достигают испанские дамы, когда совершают этот великой переход к черному?

Она становится ко мне все мягче. Наем Оксилиадоры — эта моя постыдная оплошность — начитает сглаживаться, забываться. Я веду себя почтительно. Тщательно прибираюсь в квартире перед ее приходом. Во всем ей потакаю. Господи, как будто мне требуется пресмыкаться еще усерднее, чем я уже это делаю.

Теперь Инкарнация время от времени одаривает меня улыбкой. Она пока еще не общительна в полном смысле этого слова, но при случае ее можно будет склонить к обсуждению достижений Марка Эспри — или хотя бы к высокомерному их перечислению.


Подобно Кэт Талант, женщине обеспокоенной, я обращался за помощью к серьезным газетам. В них — множество комментариев (в большинстве своем изобилующих фарисейством), кое-какой анализ (веселенькая чепуха о процедуре проверки) — и полное отсутствие новостей, во всяком случае — геополитического характера. Персидский залив; разумеется, Израиль; разумеется, Германия, Венгрия, Камбоджа и так далее. Но новостей — никаких. Придется пойти на Куинзуэй, чтобы купить «Триб».

Телевидение еще хуже. Эти блестящие дамочки читают сводки таким тоном и с таким видом, как будто всего лишь предваряют «Голубого Питера» или «Бойкого малыша». Яркие улыбки детсадовской доброты. Нескончаемые толки о погоде — главном предмете людского интереса. Мыльные эпопеи, обмылки и ухмылки. Да, еще совершенно невероятное количество передач о метании дротиков. Этому практически посвящен целый канал. Целая сеть, охватывающая эту тему (или охваченная ею).


Погода действительно выкаблучивается и дает прикурить. Вчера мы с Гаем прогуливались в парке. Облака над нами перемещались со сверхъестественной скоростью. Ощущение было такое, словно над головой проносятся более крупные единицы погоды, вроде как метеорологические диски на диаграммах, — месяцы, целые времена года проскальзывали мимо менее чем за тридцать секунд. И ужасная жара. Облака торопились, и притом не только в горизонтальной плоскости. Они, казалось, подпрыгивали, елозили и кувыркались. Да, там, наверху, определенно имело место что-то щенячье, что-то едва ли не изнурительное, что-то такое, чем бывают отмечены игры похожих друг на друга существ.

В какой-то момент, проходя под деревом, я вдруг ощутил горячий поцелуй сладострастной росинки, упавшей мне на макушку. Благодарно проведя рукою по волосам, я обнаруживаю — что? Ну конечно же, птичий помет. Дерьмо голубиное, обильное. Вот оно как — впервые чувствую себя более или менее прилично, чувствую себя даже немного приподнято, а лондонский голубь берет и гадит мне на голову. Вот что со мной от этого сделалось: я впал в отчаяние. Я матерился и топотал ногами, оскверненный, беспомощный… Ведь диета лондонского голубя — это нечто такое, о чем и в самом деле невыносимо помыслить. Я имею в виду: к чему именно пищеварительная система лондонского голубя относится как к отбросам… Гай коротко хохотнул, умолк и достал из кармана небесной синевы платок (бывший в употреблении, но чистый: не в пример лондонскому голубю, отходам и отбросам Гая надлежало быть чистыми). С высоты своего роста он промокнул и отер быстросохнущую гадость. Сделал он это безо всякой брезгливости, очень деликатно. «Стойте спокойно», — сказал он мне. Я старался. Я даже обхватил его рукою за талию, чтобы не шататься. Но голова моя (в особенности — ее макушка) действительно не в состоянии была помыслить ни о том, что сейчас, когда я уселся писать, обнаруживается на моей подушке, ни о всех тех долгоножках, что вычесываются и копятся в моей щетке для волос.

Позже мы уселись за столик на тротуаре и выпили кофе. Вокруг нас молодые арабские мужья ворчливо жаловались друг другу на судьбу, пока их жены занимались покупками. Те усы жаловались этим усам, а эти, в свою очередь, жаловались тем.

— Ничего новенького не написали? — спросил я у него.

Гай помолчал, улыбнулся и поморщился.

— Да, Сэм, кое-что. Стихи, — сказал он.

— Жаль. Я поэзией не занимаюсь, — сказал я пренебрежительно (а кто в наши дни занимается поэзией?). Но я вызвался в любом случае взглянуть на его стихи. Я знаю, о чем будет говориться в его стихах. О чем всегда говорится в стихах. О том, как жестока к поэту его возлюбленная.


Пытаюсь дозвониться до Мисси Хартер сам. Оливия, секретарша Барбро МакКэмбридж, в конце концов соединяет меня с Барбро. Затем Розалинда, секретарша Джэнит Слотник, допускает меня к Джэнит. Теперь между мною и самой Мисси остается всего одна секретарша; но дальше, увы, ходу нет.

Что ж, веду переговоры с Джэнит, точнее, с ее приводящим в ярость голоском. Ей требуется образец. Мое предложение: я пересылаю ей первые три главы — по федералке или даже по факсу. Хорошо, говорит Джэнит, но ей нужно еще и краткое содержание. Пытаюсь утаить от нее те трудности, которые могут у меня возникнуть в связи с этим. Предлагаю ей «проект». Достигаем компромисса — я представлю план-конспект.

Я могу морочить им голову, но вот долго ли? Денежные затруднения уже начинают глумиться надо мной, путая все мысли, — а художнику не пристало работать под таким давлением. Мне необходимо попечительство. Я, правда, время от времени обедаю у Клинчей, а Лиззибу, надеюсь, настоит на оплате своего билета, когда я приглашу ее в кино. Но уроки метания, которые я беру у Кита; но выпивка, которую я ставлю завсегдатаям «Черного Креста»; но скромные подарки, которыми я радую Ким… у меня таки немалые накладные расходы.


Полагаю, я мог бы попросту все ускорить. Но все, что я знаю наверняка, это последняя сцена. Автомобиль, монтировка, убийца, поджидающий в машине, будущая убиенная, что приближается к нему, цокая каблучками. Я не знаю, как добраться до этой сцены на тупиковой улочке. Закрываю глаза, пытаюсь представить себе ведущую к ней дорогу — как только писатели осмеливаются делать то, что делают? — и вижу один только хаос. По-моему, писательское ремесло неизбежно наносит вред — моральный вред, пока не изученный наукой, — тем, кто им занимается. Даже самым лучшим из них.

Но я знаю, что делать. Спрошу у Николь. Ведь она-то уже располагает планом-конспектом. В такого рода делах она чертовски сильна.


Новостей никаких, но зато уйма слухов. Откуда они, эти слухи, являются? Когда нет новостей, верх отчего-то берет своеобразный скептицизм, но только вывернутый наизнанку.

Астероид Аполлон, вырвавшись из пояса своих собратьев, направляется к нам со скоростью десять миль в секунду. Он так огромен, что, когда и если его передняя кромка врежется в Землю, задняя будет еще пребывать на той высоте, где летают самолеты.

Уникальное взаиморасположение Земли, Луны и Солнца приведет к наводнению, которое накроет целое полушарие. Ожидаются «солнцетрясения», грозы с молниями невероятной силы.

Сверхновая, которая вскоре вспыхнет невдалеке от солнечной системы, пронижет всю планету космическими лучами и приведет к очередному Великому Вымиранию.

Да, и ядерные боеголовки: те еще динозавры.

Болтовня о сверхновой представляется мне образцом слуха. Как можем мы что-то узнать о сверхновой, пока ее не увидим? Ничто, никакая информация не в состоянии достичь нас со скоростью, превышающей скорость света. Там, наверху, установлен предел скорости. По всей вселенной развешаны окаймленные красным ограничительные знаки: 300 000. Не более.

И не надо забывать о Втором Пришествии — его ожидают тоже, причем со спокойной уверенностью. Или — не столь уж спокойной. Бедняки на улицах трясутся и раскачиваются, как похоронные команды. Глаза у них у всех — сущий лед.


— Лучше, Николь, отмените все это, — сказал я (так и чувствовал, что когда-нибудь придется это сказать). — Пока что нет решительно ничего необратимого, во что бы вы ввязались. Забудьте обо всем. Займитесь чем-нибудь другим. Живите себе…

— А правда ведь, забавно, — сказала она, — что в любом сюжете самыми скучными становятся те куски, когда герой колеблется, мнется в нерешительности — мол, а стоит ли делать то, что он собирается сделать? Прервет ли шпион мирное житье-бытье в отставке ради последнего важного задания. Прислушается ли гангстер к увещеваниям жены или все-таки решится на ограбление банка. Это же просто кошмар — жевать подобную тухлятину. Мертвечина, сплошная мертвечина.

— Но разве нерешительность персонажа обязательно такая уж обуза? — сказал я, пытаясь защитить свой отрывок о Гае и его телефонном звонке. — Я вот уверен, что следить за колебаниями героя, когда дело касается секса, очень даже занимательно.

— Да-да, здесь я согласна. Поддастся ли священник искушению очередной Иезавели? Соблазнит ли цыган девственницу? Вот вопросы, заслуживающие вопросительных знаков. Их разрешение само составляет историю. А что до тех вздорных вопросиков, то там даже никакой истории быть не может, пока с ними не покончат.

— Но вы же не в какой-то там истории, — сказал я неловко. — Это же, Николь, не взятое напрокат видео.

— Я всегда чувствовала себя героиней некоей истории, — сказала она, пожимая плечами.

Николь в белом своем халате сидела напротив меня, рядом со столом, на котором стоял телефон. Халат недавно был выстиран, и на этот раз более всего к ней привыкшим, более всего посвященным в ее тайны, более всего пропитанным ее запахами выглядело старое плетеное кресло. Ноги она подогнула под себя. Свернувшись вот таким образом, она провела здесь многие и многие часы своей жизни: углубившись в себя, изнывая от скуки, томясь в ожидании. Но со мной она может расслабиться, отвести душу.

— Гай здесь уже был?

— Нет. Но скоро будет. Через еще один эпизод. Я собираюсь ускорить события. Так сказать, массированная эскалация.

— А так уж вам нужен этот Гай? Может быть, отредактируете его, вымараете вовсе? — Я чувствовал себя обязанным сказать и это тоже. На миг у меня даже возникло опасение, что она может согласиться. Если так, то мне придется иметь дело с крайне мрачным повествованием. Кроме того, я уже отослал Джэнит Слотник первые три главы.

— Согласна, его участие немного затягивает действие, но он мне все-таки нужен. Кит не вытянет всего в одиночку. Он не самодостаточен. Конечно, с этим можно было бы управиться. Легко. Неудачное изнасилование, удушение. Я сумела бы это устроить при первой же встрече. Сумела бы устроить это еще в тот раз, когда он меня провожал домой. Но чего, по-вашему, я добиваюсь? «Бессмысленного убийства»? Так или иначе, события теперь разворачиваются сами. Я просто позволяю случиться очередному эпизоду.

— О да! Николь-детерминистка. «Очередному эпизоду»… Ну и как все это будет происходить? Можете вы… можете изложить мне все хотя бы конспективно?

Она вздохнула — устало и раздраженно. Примерно то же я чувствовал при разговоре с Джэнит.

— Совершенно очевидно, что события будут развиваться по двум широким фронтам. Будут и разного рода переплетения между ними. Но мне не нравится… Почему я вообще говорю вам все это?

— Могу объяснить, почему вы говорите мне все это. Потому что, — я взглянул на нее с некоторым лукавством, — я здесь лицо штатское. У меня неприкосновенность нейтральной стороны. Да, я восхищаюсь вашей красотой, оригинальностью и прочая, и прочая. И этой вашей способностью придавать действительности ту или иную форму. Только со мной это не срабатывает. Ни одно из ваших замечательных качеств на меня не действует. Ни постельное ваше вуду, ни свободолюбивый дух вашего нигилизма, ни сексуальное ваше актерство — ничто из этого меня просто не достигает.

Губы у нее по-рыбьи поджались и выпятились, а глаза удлинились.

— Вот вы-то и попались. Не вы ли — более всех прочих?

Я поднял руку.

— То, что вы сказали, не причина. Я назову вам причину. — Она обвела взглядом комнату и снова стала смотреть на меня. — Готовы? Сказать вам?

Я обвел взглядом комнату и снова стал смотреть на нее. Я кивнул.

— Вы умираете, вот в чем дело.

— Все мы умираем, — сказал я.


Да, все мы в известном смысле умираем. На разных дорогах, с разными скоростями и в разных автомобилях.

Обтекаемый кадиллак Николь мчится со скоростью сто миль в час и не намерен свернуть в сторону или затормозить, когда перед ним вырастет стена смерти.

Личный «кавалер» Кита нуждается в очистке от продуктов коксования, двигатель его из-за дешевого топлива работает с детонацией, на счетчике у него слишком много миль (на этом шоссе жульничать со спидометром бесполезно), и вдобавок назревают серьезные неприятности, которые коснутся трубопровода и кривошипного механизма.

Гай мог бы вечно ехать, не превышая благоразумных тридцати пяти в час, у него полный бак плюс канистры в багажнике — но опускается туман, а прямо по ходу громоздится невесть что.

Что до меня, то я заперт в драндулете с заклинившими дверцами, который слишком быстро трясется по ухабистой почве. Я съехал с дороги и потерял управление. Капот взлетает кверху, а рулевое колесо вырывается из рук. Выход только один.

Погребите мои кости на Лондонских Полях. Там, где я возрос. Вот где я упокоюсь навсегда. Да, я найду себе последнее пристанище там, на лоне Лондонских Полей.

Мне нужно сделать что-нибудь для малышки.


Глава 8. С Богом вместе

<p>Глава 8. С Богом вместе</p>

В детстве Николь провела в церкви достаточно времени, чтобы приобрести интерес к религии. Она до известных пределов ею интересовалась. (Редкая любительница развлечений откажется от всех надежд на доброго Боженьку — своего рода пожилого поклонника с дорогими подарками наготове.) И уж само собой, Николь была куда как ушлой в богохульстве. Поэтому она частенько ловила себя на том, что воображает, как дает себе волю с Богом вместе.

Или нет. Она не давала себе с Ним воли — больше не давала. Она спала с Ним однажды, и только однажды: она поступила так, чтобы показать ему, чего он будет лишен на веки вечные. В постели Николь заставила Его совершить с нею акт сдвоенной тьмы: составить зверя о двух головах, но с одной спиной. А впредь — ничего, никогда. Бог рыдал на улице под окнами ее квартиры. Он трезвонил по телефону и прибегал к телепатии. Он следовал за ней повсюду, и Его неотрывный взгляд сообщал ей этот ее фантастический голубой нимб. Бог устроил так, чтобы Шекспир и Данте, объединившись в команду, писали для нее стихи. Он нанял Партенопу, Лигею и Левкозию, чтобы те пели ей колыбельные песни и романтические баллады. Появляясь в различных видах, Он соблазнял ее Своей божественной силой: Он приходил к ней как царь Давид, Валентино, Байрон, Джон Диллинджер, Чингисхан, Курбе, Мухаммед Али, Наполеон, Хемингуэй, великий Шварценеггер и Бёртон Элс. Невообразимые цветы материализовывались на ее ступеньках. Утомленная, она спускала в унитаз бесчисленные брильянты. Бог знал, что она всегда хотела, чтобы груди у нее были немножко больше и чуть-чуть сильнее разведены между собой: Он предложил ей Свою помощь. Он хотел взять ее в жены, взять ее к Себе — на небо. Все это Он мог совершить со скоростью света. Бог обещал устроить так, чтобы она жила вечно.

Николь велела Ему сгинуть с глаз долой.

Конечно, в ее жизни был еще один мужчина. Его звали Дьявол. Николь, однако же, встречалась с Дьяволом далеко не так часто, как бы ей — в идеальном мире — того хотелось. Иногда, когда он бывал в настроении, Дьявол заглядывал к ней поздно ночью и отвозил в свой клуб проданных душ, уже закрытый для посетителей, где всячески хаял и поносил ее напоказ, а приятели его наблюдали за этим и заливались смехом. То, что она испытывала к Дьяволу, не было любовью. Нет, под конец ей было уже все равно. Николь занималась этим только потому, что это было по-настоящему забавно и сводило Бога с ума.


Встреча с Гаем Клинчем в парке оказалась переживанием необычайным.

Ведомо ли вам, каково это, когда две души, едва повстречавшись, тотчас заходятся от жажды общения, когда их так и подмывает слушать и говорить, узнать все о другом и открыть все о себе — без какой-либо утайки, до последней мелочи; о, эта взаимная почтительность к непохожести другого, к его инакости, это чувство, когда одиночество лучезарно затмевается полным соприкосновением, — ведомо ли вам все это? Да, подобные взаимообмены энергией весьма и весьма утомительны, когда вы влюблены — или же думаете, что влюблены. Но позвольте Николь с безоговорочной уверенностью возвестить, что они куда более утомительны, когда любви нет и в помине: когда имеет место одно только притворство.

Встреча с Гаем Клинчем в парке оказалась убийственной.

— Давайте поговорим о вас. Обо мне достаточно…

— Простите, я говорю ужасно бессвязно…

— Забавно: я, кажется, никогда не говорила об этом прежде…

— Обо мне достаточно. Давайте поговорим о вас…

Пока, сохраняя на лице выражение мечтательной жалости к самой себе, она все плотнее куталась в свою шубку (день выдался холодным, и это было ей на руку) и говорила о той духовной борьбе, которую происходила в ней в ее монастырские годы, одна только мысль об усыпанном блестками поясе с подтяжками для чулок и о трусиках, фасон которых весьма почитаем в борделях, обо всем разгуле нижнего белья, что было надето на ней под шубкой, — одна только эта мысль удерживала Николь от того, чтобы развалиться на скамейке, раскинув ноги, и сказать: «Уф-ф! Не вынесу я всей этой фигни. Я все вру. Не бери в голову». Ей приходилось сохранять самообладание актрисы: это походило на пятнадцатую репетицию с каким-то никудышным партнером, постоянно путающимся в своем тексте. Время от времени Николь едва ли не обращалась в прах. Да, в этот вечер такое было бы очень кстати. Она выгадывала время (давая себе краткие передышки), в благочестивом молчании глядя на воду: игрушечный галеон с черными парусами, в кильватере которого… А когда начинал разглагольствовать Гай — о странах третьего мира, о своих писательских опытах, о материальном неравенстве, которое, как ему открылось, он просто не в состоянии принять, — Николь удерживала себя в сознании только тем, что гадала, каким бы образом обошлась она с Гаем Клинчем несколько лет тому назад. Или несколько месяцев тому назад… Она соблазнила бы его в этот же день — и отослала бы обратно к жене с живописными засосами на обеих ягодицах. Неожиданно он заговорил о том, что субсидирует производство нижнего термобелья, которое пожилые люди могут носить зимой; и Николь так же неожиданно почувствовала, что сделала предостаточно. Когда на Бэйзуотер-роуд они расстались, ей пришлось призвать на помощь все свои силы, чтобы еще раз с притворной порывистостью обернуться, еще раз чуть приметно махнуть на прощание рукой.

Придя домой, она выскользнула из шубки и свернулась калачиком на кровати, даже не сбросив своих туфелек с высокими каблуками. Проснувшись около полуночи, приняла ванну, после чего принудила себя наварить целую гору макарон. Отдавая должное то им, то телевизору, она сумела уговорить почти что две бутылки «Бароло»[34].


Он позвонил ей после-после-послезавтра, что было очень даже неплохо. Во всяком случае, Николь терпеливо внимала этому крадущемуся, этому напуганному, этому увлажняющему штанишки щебету из общественного телефона.

— Я тут думал, где бы нам завтра было лучше встретиться, — сказал он, — если у вас по-прежнему есть возможность и желание… Собрание Уоллеса — знаете его? За Бейкер-стрит. Лично я всегда чувствую там такое умиротворение… Или дом-музей Соана, что на Линкокольнз-инн-филдз. Удивительное местечко, довольно меланхоличное, но в приятном, знаете ли, смысле. Или можно было бы встретиться в музее Виктории и Альберта…

— Да, — сказала Николь. — Или в ресторане.

— …Конечно. Какого рода рестораны вы предпочитаете?

«Дорогие», — так прозвучал бы правдивый ответ. Но Николь не стала его озвучивать. Она просто назвала ресторан на Сейнт-Джеймс-стрит, дороговизной своей вошедший в историю и прославившийся на всех континентах, и сказала, что придет туда завтра в час.

Гай оказался там раньше времени. Когда она вошла в дверь, он, возвышаясь надо всем вокруг, тут же явился из банкетного зала. Мальчишеская яркость его тафтяного галстука поведала Николь, что она имеет дело с личностью, недостаточно себя изучившей — или же недостаточно к себе критичной.

— Это было ошибкой, — робко проговорила она, снимая перчатки и кладя их на скатерть. — Я имею в виду ресторан. Не предполагала, что он окажется столь претенциозным. Я и в ресторанах-то почти никогда не бывала. Это название просто подвернулось на язык.

Полуобернувшись, Николь заказала себе мартини с неразбавленным джином «Танкерей» и тремя оливками.

— Прошу меня простить.

— Ничего страшного, благодарю вас. Совершенно не о чем беспокоиться.

Она закурила и посмотрела на него с почтительной веселостью.

— Вас не шокируют моя неприспособленность? — спросила она. — Уж такая я есть. Как вы могли заметить, я довольно-таки нервная особа — боюсь даже, что довольно-таки несуразная особа. Не очень-то часто выбираюсь я на люди.

— По правде говоря, я нахожу это трогательным.

— Вы так великодушны… Ладно, здесь очень забавно. И мне так понравился наш разговор в парке…

— Кажется, я тогда несколько переборщил.

— Нет. Нет, нисколько. В современном мире это случается так редко… Но сегодня мне требуется благоразумие. Я хочу вас кое о чем попросить.

Одета Николь была по-деловому: ведь у нее было к нему дело. Вот о чем она поведала Гаю.

В детские свои годы, проведенные в сиротском приюте (в этом тесном загоне, в ежовых рукавицах муниципального унижения), Николь подружилась с маленькой камбоджийкой — красивой, всех лишившейся девочкой с печальными раскосыми глазами. Подобно товарищам по концлагерю, где страшнее всего не холод, не голод, не прямое насилие, но отсутствие любви, да, отсутствие любви, — они помогали друг другу выстоять: по сути, маленькие подружки испытывали восторг от глубины своей тайны, от крепости своей привязанности. Когда Николь исполнилось двенадцать, ее отдали в благотворительную школу (при фабрике по производству ваксы), в то время как родственную ее душу позволили «удочерить» (или — отдали на откуп?) какому-то жестокому иракцу. Тот дурно с ней обходился. Имело место насилие. Она… она — пала. Понимает ли Гай, о чем речь?

Гай мрачно кивнул.

Маленькая Николь, отворачиваясь от замусоленного учебника или от хлыста директора школы, частенько плакала над длинными письмами своей подруги. У той был ребеночек, сын. А потом ее репатриировали, безвозвратно.

— В Камбоджу? И она все еще там? Боже мой.

— Опосредованная война, — холодно проговорила Николь.

Время от времени к ней находили дорогу запятнанные кровью послания, написанные то на клочке туалетной бумаги, то на обрывке лейкопластыря. Мать и ребенок подавали ей весточку то из таиландского лагеря беженцев, то из бирманского центра для переселенцев, то из лаосской тюрьмы.

— Но тогда надежды нет, — сказал Гай. — Это же весь Индокитай.

— Понимаете, в некотором смысле это разрушило мою жизнь в той же мере, что и ее. Без нее я чувствую себя неполноценной, просто неполной — до отчаяния. По-моему, этим объясняется и то, почему я никогда… впрочем, это совсем другая история. У вас ведь, Гай, есть кое-какие связи, правда? Может, вам удастся что-нибудь сделать? Навести справки?

— Да. Я, безусловно, мог бы попробовать.

— Могли бы? Вот здесь их имена. Я буду вам вечно обязана. — Она одарила его нежной улыбкой. — Малыша мы с нею всегда называли просто Малышом, хотя сейчас он уже почти взрослый. Ее зовут Энь Ла Ге. Я называла ее Энолой. Энолой Гей.

Она проследила за лицом Гая. Ни-че-го! А ведь и крохотная догадка могла бы его сейчас выручить. Крохотная догадка даже могла бы его спасти… Хрустко щелкнув пальцами, Николь жестом велела официанту вновь наполнить ее бокал «Шардонне»[35] — то был ее выбор. Наблюдая за тем, как запрокинутое лицо Гая становится все более целеустремленным, она в очередной раз сжала в руке лимон, поливая его соком одиннадцатую свою устрицу, и чуть помедлила, прежде чем добавить табаско[36]*. Устрица вздрогнула — все, стало быть, в порядке. В конце концов, их положено есть живыми.

— Вы, я так понимаю, женаты, — отрывисто сказала она.

— Да, женат. И у меня тоже маленький мальчик.

Николь наклонила голову и улыбнулась, не размыкая губ.

— Ее зовут Хоуп. Мы женаты вот уже пятнадцать лет.

— Потрясающе, — сказала Николь. — Теперь такое бывает нечасто. Это так романтично… Вы молодец.

— Так, а черный перец у нас еще остался? — сказал Гай.

Позже, на улице, они долго не могли распрощаться. Ощущая необходимость контраста, ощущая острейшую необходимость хорошенько все перемешать и запутать, Николь, когда пошла наконец восвояси, раскидывала руки так, будто то были не руки, но крылья, готовые увлечь ее в полет. На ней был строгий темно-серый костюм, но весьма — она знала об этом — лестного покроя: он подчеркивал объем бедер и скрадывал объем талии. Она сделала только пару шагов, когда вновь установившаяся городская жара, уже привычная, уже продержавшаяся несколько дней, внушила ей удачную мысль: расстегнуть и снять с себя жакет. Перекинув его через плечо, обтянутое белоснежной тканью блузки, она обернулась к нему, встряхивая волосами и прижимая руку к бедру. Мысленно она давала себе примерно такие указания: сейчас ты — этакая бесшабашная штучка, вышагивающая кошачьей походкой, а вокруг полно старикашек, которые следят за тобой и гадают, во что бы им стало тебя поиметь, как дорого это им обошлось бы.

— Вы вообще как? Должен сказать… должен сказать, что выглядите вы просто великолепно.

— Да? — Она пожала плечами. — Может быть. Ну так и что же?

Дополнительная порция вина плюс пара рюмок кальвадоса — вот что дало ей продержаться весь тот ужасный час, на протяжении которого Гай пытался — в неискушенной, блуждающей манере — отыскать какой-нибудь способ раскрыть перед ней свое сердце — внушить ей, что оно у него доброе; что оно у него на нужном месте; что оно, как ему представляется, принадлежит другой; что сердце это честное и искреннее. Выпитый алкоголь и этот разговор, объединившись, помогли Николь в очередной ее задумке, заключавшейся в том, чтобы расплакаться. Давным-давно, когда она изучала систему Станиславского, ее наставник сказал ей, что грусть — связанная с каким-то несчастьем, трагедией — не всегда приносит нужный результат. Следует думать о чем-то таком, что заставляет тебя плакать в реальной жизни. В то время, как ее сокурсники обходились образами потерявшихся щенков, исчезнувших отцов, Ромео и Джульетты, голодающих жителей Намибии и проч., Николь пришла к выводу, что для нее единственная надежная тропка к слезам пролегает через воспоминания о том, что доводит ее до раздражения, а пуще всего — заставляет испытать скуку. Так что когда она, высмотрев оранжевый гребень черного такси в циклотроне одностороннего движения Уэст-Энда, махнула в его сторону рукой, а затем рассеянно обернулась к Гаю, голова ее была заполнена мыслями о недостающих пуговицах — об очередях на паспортный контроль — о счетах за коммунальные услуги — о неправильно набранных телефонных номерах — и об осколках стекла, которые ей приходилось заметать.

— Вы плачете, — сказал он радостным голосом.

— Помогите мне. Я так одинока. Пожалуйста, помогите мне.

Когда ее такси сворачивало с Сейнт-Джеймс-стрит на Пиккадилли, Николь изогнулась на своем сидении. Сквозь темное стекло она наблюдала за Гаем, раскачивающимся — плывущим, тонущем — в плотном воздухе. И был он по-своему вполне милым малым, этот глупец-голубок, этот фантом, этот фон, оттеняющий фабулу. Гай: заблудившийся гаер… Теоретически, по крайней мере, он никак не заслуживал того опустошительного унижения, которое она для него уготовила. Но все было именно так, как оно бывает, когда (при прочих равных условиях) с мужчинами в твоей жизни действительно покончено.


Парадоксальным (во всяком случае, удивительным) был тот факт, что Николь Сикс не одобряла бикини. Она питала к ним отвращение. На протяжении двадцати лет она заставляла завсегдатаев модных курортов по всему миру растягивать шейные мышцы: двойной, так сказать, аншлаг. Современная красавица в цельном купальнике, как у пловчихи? Мужчины не отрывали от нее глаз, да и женщины тоже. Девичий живот, хоть и завидно очерченный, по какой-то причине не желал представать посторонним взглядам. То же самое относилось и к грудям (ибо стиль «топлес» она презирала в равной степени). Иной раз после того, как мимо них проходила Николь, женщины норовили на какое-то время прикрыться. Мимо них проходила та, которая не желала, чтобы к ее телу относились фамильярно. Оглядывая собственные торсы, в равной мере открытые и солнцу, и взглядам, женщины с неохотой признавали преимущества этого горделивого и рискового вызова. А мужчины — мужчины знали, что, доведись им каким-то чудом перенестись в номер отеля, на уединенную виллу, в каюту ли, в раздевалку, им предстанет нечто такое, чего не видели ни пляж, ни солнце, ни волны, ни взоры.

Николь испытывала к бикини отвращение; бикини (и то, как их тесемки разграничивают божественную грудную клетку, превращая груди в какое-то подобие полипов) она считала апофеозом вульгарности; тем не менее, она была именно в бикини, когда Кит Талант поднялся в тот день на крышу и застыл там, щурясь от сияния… Она купила его этим самым утром, и было оно, бикини Николь, исключительно вульгарно: предельно узкое, оно как бы рассекало ее бедра, а белизна его на фоне ее персидской кожи казалась особенно яркой. Поначалу Кит — как от него и требовалось — определенно решил, что она загорает в нижнем белье: он на несколько мгновений отвернулся, опасаясь, что застал ее врасплох посреди этой опрометчивой импровизации. Но потом различил водонепроницаемость белых изогнутых полосок материи, имитирующей шелк.

— Привет, — сказала она.

Кит несколько раз кашлянул.

— Она носила штучку-крохотульку, — протянул он нараспев. — У мужичков зудело от надежды…Ну-с, приветик. Наше вам.

— Кит, а ты знаешь этимологию слова «бикини»?

— Кого?

— Да, ты прав. Оно, скорее, происходит от кого-то. Точнее даже — откуда. От атолла Бикини, Кит, в Маршалловых островах, где американцы испытывали новое оружие в 1946 и 1954 годах. Сначала это были атомные бомбы. Позже, в пятидесятых, кое-что похлеще: водородная бомба. — Она горестно рассмеялась. — Я все-таки не понимаю, каким образом все это могло с неизбежностью привести к возникновению у слова «бикини» такого значения, как «минимальное пляжное одеяние из двух предметов, предназначенное для женщин». Перед твоим, Кит, приходом я справлялась об этом в Бруере. Он по-свойски уподобляет разрушительный эффект, производимый взрывом водородной бомбы, разрушительному эффекту, производимому этим костюмом.

Говоря все это, Николь смотрела не на Кита, а на свое бикини и на все то, что оно обрамляло. Она совершенно правильно полагала, что и он занят тем же самым. Стянутые друг к другу груди, вогнутости горла и живота, белая пирамидка, ноги бегуньи. Кит не знал, не мог бы догадаться и ни за что не поверил бы, что полчаса назад тело это стояло, обнаженное, перед зеркалом в ванной, а хозяйка его проливала тем временем слезы, омывая ими ступни бога гравитации. Красота — она во взоре, ее созерцающем. Она радует созерцателя; но как насчет ее владелицы, собственницы, обладательницы? Николь сомневалась в том, чтобы красота ее когда-либо в жизни смогла доставить ей хотя бы мимолетное удовольствие. Даже в шестнадцать, когда ты с волнением осознаешь, чем ты наделена (воображая, что это будет длиться вечно), ты все же замечаешь и то, чего у тебя нет и никогда не будет. Рука красоты всегда у ее губ, она всегда с тобою прощается. Да, но прощается она с тобою в зеркале.

— Ба-бах! — сказал Кит.

— То, что сотворили там американцы, — одно из величайших преступлений в истории человечества. Если со всего мира собрать самых отъявленных мерзавцев, самых ушлых злодеев, они все вместе не смогли бы переплюнуть то, что случилось с Бикини, не придумали бы ничего гаже. Ну и как же, Кит, увековечили мы это преступление? — Она указала на две узенькие полоски своего одеяния. — Некоторые дамочки просто-таки тащатся от такого вот фуфла. Оно так и пропитано двадцатым веком, не находишь?

— Да, просто дьявольски.

— А ты знаешь, что эти коралловые лагуны останутся зараженными радиацией еще сотни лет?

— Да уж… болезнь хроническая, — сказал Кит, пожимая плечами.

— …Ты, Кит, выглядишь сегодня совершенно в ладах с самим собою, — сказала Николь — тоном, который вполне мог показаться приязненным. — Да и прикинут что надо.

— Да уж, нынче у меня дела на мази, — сказал он. — Играю сегодня… — Он непроизвольно опустил в смущении голову, затем снова поднял взгляд и улыбнулся. — Дартс, однако…

— Что, Кит? Дартс?

Он кивнул.

— Ну да. Дартс. И уверенности мне хватает. С лихвой. Весь так и сочусь уверенностью.

Кит продолжал распространяться о своих надеждах и мечтах, связанных с игрою в дартс; поведал ей, что в скором времени собирается прорваться на арену мировых состязаний по метанию дротиков. Николь с милым видом задавала ему язвительные вопросы, и Кит отвечал на них с определенной долей грубоватого красноречия.

— Знаю-знаю, эти придиры от злости кипятком писают, но сегодня этот спорт стал очень даже престижным. Очень даже. Финал дают по ТВ. Если я отведаю вкус победы, то покажусь перед телекамерами рядом с самим Кимом Твемлоу — это первый номер в мире. Да, Ким Твемлоу… для меня он все равно что бог.

— Понимаю. Что ж, я, Кит, уверена, что ты преуспеешь. Желаю тебе удачи.

— Я… это, как его… принес все твое барахло — слышь, Николь? Все починено, все налажено. В итоге, правда, вышло недешево. — Он вытащил накладную — или листок с начертанными на нем цифрами — из своего подсумка для дротиков. — Но об этом забудь. Все за мной.

— Да ну, ерунда.

И она встала. Кит отвернулся. Она приблизилась к нему. Почти соприкасаясь плечами, они, глядя поверх исходящей паром кровли, обозревали верхний этаж этой жизни, его чердаки и комнаты для прислуги, развешенное для просушки белье, цветочные ящики, стеклянные крыши-фонари и полоски земли, лачужки, палатки и спальные мешки, а позади всего этого воздвигался одинокий шпиль многоквартирной башни, похожей на открученную ногу гигантского робота.

— Глянь-ка! — сказал Кит и ткнул по-младенчески согнутым указательным пальцем туда, где возле наполовину затененного поребрика, обегавшего весь периметр крыши, скопилась дождевая вода. В лужице плескались птички. Кит добродушно ухмыльнулся.

— Вроде как… они вроде пташек, что резвятся в воде.

— Почему — вроде, Кит?

— Да понимаешь… Девчонки. Играются в бассейне.

— А, ясно!

Николь подумала о видеокассете, которая могла случайно попасть в Китовы руки. Белая вилла, чистейшая голубая вода облицованного мрамором бассейна, стайка «играющихся» худышек-англичанок (все до единой — топлес) — как они резвились на трамплине для ныряния и на надувных матрасах! Это было что-то… Потом, когда музыка меняла тональность, одна, две или три из них норовили улизнуть прочь (порой в обществе садовника Маноло, порой без него) ради обильной сиесты, от которой потом ломило в пояснице.

— Давай-ка спустимся, — сказала она.

Они вступили в мир черноты и тяжело продвигались сквозь жару из одной комнаты в другую. Оказавшись в прихожей, поочередно опробовали кофемолку, пылесос, утюг. Все работало — все было «починено и налажено». Все, разумеется, снова сломается в течение нескольких часов — и оба они об этом знали. Потому что парни в задней комнатушке «Доброй Починки» были художниками судьбы: мало того, что они на скорую руку налаживали реальность, — они еще на свой манер выгибали будущее, дабы оно служило их нуждам.

Николь спросила у Кита, сколько она ему должна, а тот только распростер руки, как индус. Оставив его в коридоре (и по пути чувствуя на своем крестце давление лучей, испускаемых его голубыми глазами), она вошла в спальню и закрыла за собой дверь. Достала из-под матраса тугую и толстую пачку пятидесятифунтовых банкнот, а затем сунула ноги в белые туфельки, стоявшие наготове возле кровати, — с самыми высокими каблуками, какие только у нее были. Глядя на себя в зеркало, она в быстрой последовательности почувствовала себя девицей из кордебалета, лошадью и карикатурой. Внезапно она прыснула от смеха — столь же неудержимого, как чих, и ей пришлось зажать рот ладонью, чтобы хоть как-то его приглушить. Смех был корчащимся, свербящим, исполненным ужаса — но то определенно был смех, смех со всеми признаками схождения с катушек и потери управления. Была ли она просто безумна? В этом ли заключалось все дело? То же тело, то же зеркало, та же пара глаз: слезы и смех в пределах сорока пяти минут; все это очень опасно, опасно. Через дорогу стояло мертвое здание с окнами, забранными рифленым металлом. К входной двери его была приколочена белая вывеска с красными буквами: «ОПАСНОЕ СТРОЕНИЕ». Таким было и ее тело. Таким был и ее замысел.

Кит с легкостью принял деньги, сложил их пополам и упрятал в карман своих тореадорских штанов. Пятясь, он сделал один шаг вниз по лестнице, остановился и окинул ее с головы до ног с предельно возможной наглостью.

— Ну-с, — медленно проговорил он. — Теперь с этим все. Все я тебе наладил. Может быть… может быть, ты хочешь, чтобы я еще что-нибудь для тебя сделал?

— Ты имеешь в виду секс? — сказала Николь, бросая взгляд на часы. — Поживем, Кит, увидим. Всему свое время. Сперва несколько вопросов. Ты ведь женат.

— Не то чтобы всерьез. Скажем так. Жена моя полагает, что она замужем. Что до меня, я в этом не уверен.

— Дети?

— Не-а. Ну так, только дочурка. Ей еще и годика нет.

В этот миг раздался звонок интеркома — застенчиво-краткий, похожий на одиночный сигнал азбуки Морзе. Николь, не обратив на него внимания, сказала:

— Я так полагаю, Кит, ты найдешь, куда истратить кое-какие деньги, особенно теперь, верно?

— Угу, ясен пень.

— Кит, а ты умеешь держать язык за зубами? Или ты не можешь без того, чтобы побежать к приятелям и доложить им обо всех своих подвигах?

Кашлянув, он сказал:

— Да ни в коем разе. В жизни со мной такого не бывало.

— Ладно, — строго сказала она. — Тебя, Кит, ждут невообразимые удовольствия. Таких блюд ты еще не пробовал. Забудь обо всем, что было у тебя прежде. Это будет совсем другой класс. Миленький, оставь-ка этот свой встревоженный вид! Я буду кое-чего ждать от тебя в ответ. Ты знаешь, что я имею в виду. Мне, Кит, понадобятся такие твои качества, как терпение и хладнокровие, — думаю, без них ты никак не преуспел бы с дротиками. Ты готов мне довериться? Все это мы будем проделывать с моей скоростью. Идет?

— Заметано.

— Возьми-ка вот эти вещицы, — велела она, протягивая ему аксессуары для душа и книгу в мягкой обложке. — Делать с ними тебе ничего не надо. Это так, бутафория. Просто реквизит.

— Кто это? — осторожно спросил Кит, кивая на звонок: тот снова коротенько брякнул.

— Первый твой экзамен на благоразумие поднимается по лестнице, — сказала она, вдавливая большой палец в кнопку, открывающую доступ в подъезд. — Помни вот что: почему это все деньги должны быть у него? Вот, смотри-ка! — С ошеломляющей решимостью она скрутила пачку денег, сунула ее себе в бикини и похлопала по ней. — А, Кит?! Это похоже… это похоже на…

— Да уж.

— Это похоже на… — Пять минут назад она была на грани истерики. Но сейчас все истерические нотки, хоть они и терзали ей слух, она подпускала в свой голос совершенно сознательно. — Это похоже на ствол пистолета в кобуре, а, Кит?!

— Н-ну… да, наверно.

— Сюда.

Медленно, как бы в оцепенении, он потянулся вперед тыльной стороной ладони. Пальцы у него дрожали.

— Не прикасайся, — сказала она, вложив в эти слова всю свою твердость.

И он к ней не прикоснулся. Он дотронулся лишь до материи и до денег.


Устраивая по телефону эту встречу с Гаем, Николь уделила особое внимание вопросу синхронности действий — того рода, какой практикуют коммандос и грабители банков («Когда люди не пунктуальны, меня просто подкашивает. Знаю, это утомительно. Приют, возможно…»); но это не помешало ей продержать его в ожидании добрых пятнадцать минут («Присядьте, пожалуйста! — крикнула она из спальни. — Прошу меня простить…»). Ей нужны были пятнадцать минут. Одна — чтобы укрыть свое бикини под простеньким хлопчатобумажным платьем, тоже белым. Другая — чтобы причудливо переворошить постельное белье. Как это звучала та прелестная фраза из «Лолиты»? «Греховный беспорядок гостиничного белья, внушающий мысль о сатурналии, устроенной бывшим каторжником с двумя жирными старыми шлюхами», — так, кажется? Остальное время требовалось Николь для того, чтобы наложить грим. На свет божий явилась артистическая палитра, в дело пошли артистические флакончики. Глубокий и беспокойный посткоитальный румянец — вот чего добилась она в итоге. Она даже присовокупила к нему отпечаток удара кулаком или тяжелой пощечины на правой своей скуле. (Это, конечно, переходило все мыслимые границы; но ведь в этом же и заключался весь замысел, правда же, — чтобы перейти все мыслимые границы?) Затем она с силой взъерошила свои волосы. В этом была откровенная ирония, милая такая ирония, напоказ: ведь за пятнадцать минут она могла привести в порядок и постель, и волосы, если бы они нуждались в приведении в порядок, а также начисто запудрить все синяки и кровоподтеки, которыми сейчас непристойно и прихотливо изукрасила себе лицо. Но таково уж искусство. Оно всегда только подобие — и никогда не реальность. Таково уж искусство.

Николь вышла из спальни слегка прихрамывающей походкой и остановилась в дверях, одной рукой приглаживая волосы, а другой — расслабленно обмахивая себе лицо… Гай стоял возле книжного шкафа, вполоборота к ней. Локти его были полусогнуты; он, опустив голову, смотрел в раскрытый тоненький томик: поза проповедника, да и только. Обернувшись, он посмотрел на нее с укоризной.

— Вижу, вы питаете слабость к Д. Г. Лоуренсу, — сказал он. — Что ж, я тоже, должен признаться. Он, конечно, может приводить в полное замешательство, но главное в нем — это экспрессивность. Собственно, — продолжал он, цепким взглядом окидывая корешки книг, — я нахожу здесь очень, очень много совпадений во вкусах и привязанностях. Ваши книжные полки — зеркальное отражение моих. За исключением американцев. А также астрономии и популярных книг по физике. А еще, я вижу, вы интересуетесь шахматами!

— Да, довольно-таки интересуюсь, — сказала Николь.

Он опять обернулся к ней. Она двинулась вперед, выпячивая нижнюю губу, чтобы сдуть волосы, упавшие на лоб. Дверь в спальню позади нее была открыта, а большое зеркало она с умыслом передвинула так, чтобы в нем отражалась постель с ее сладострастным парадизом перекрученных простыней и скомканных подушек.

— Вы играете? Или вас привлекает только теория?

— Что-что?

Еле волоча скрюченные ноги, Николь продолжала продвигаться по комнате. Огибая круглый столик, она дважды поморщилась — от потаенной, глубоко укрытой от посторонних глаз боли, словно бы ее нежно пощипывал некий призрак. Взгляд Гая, выражавший одно только вежливое вопрошание, даже не дрогнул. Подавляя гнев, она сказала:

— Вы на лестнице с Китом не встретились?

Ему, казалось, понадобилась секунда-другая, чтобы сосредоточиться, — лишь после этого он сумел дать утвердительный ответ.

— Кит просто доставил мне кое-какие вещи из починки, — сказала она, вызывающе встряхивая волосами.

Теперь лицо Гая выражало озабоченность. «У него с собой была книга…» — пробормотал он себе под нос. Услышав ее тяжкий вздох, он сказал:

— Простите. Вы, кажется, утомлены. А я принес не очень-то ободряющие вести… Может, вы предпочли бы, чтобы я зашел к вам попозже?

Взмахом руки указав ему на кресло, Николь повалилась на диван. Она совсем не слушала Гая, когда тот, усевшись напротив, приступил к подробному изложению всех усилий, предпринятых им для розыска Энолы и Малыша. Ее ничуть не удивило, что их и след простыл… На самом деле (хотя это ее особо не задевало — ее никогда особо не задевало то, что имело место на самом деле) замысел ее потерпел полный крах. Что еще следовало бы ей сотворить, чтобы вызвать подозрение в этом человеке? Если бы, войдя к ней, Гай обнаружил, что она, обнаженная, возлежит, закинув одну ногу за спинку, на диване и, томно затягиваясь сигаретой, с пресыщенным видом что-то бормочет самой себе, — он предположил бы, что она измучилась от жары. Даже если бы она забеременела, то и тогда смогла бы сплести для него историю о непорочном зачатии. Это сделал Бог. Деяние Бога: старенький трюк из Библии… Николь уже начала было подыскивать слова, которыми ей было бы сподручней приветствовать его ревнивые судороги: медленное прозрение, невероятная гадливость, окончательная отставка. Пришло, полагала она, время, когда было бы неплохо — в интересах разнообразия и свободы действий (а также в интересах самого интереса) — показать ему хотя бы краешек своего норова. Но — вот он перед ней, со всей своей блаженной ласковостью. Возможно, предыдущий акт подействовал на него слишком уж сильно. Секс с Китом: такое омерзительное извращение находилось за пределами его опыта и не могло найти доступа к его воображению. Следует иметь в виду: это находилось за пределами и ее опыта тоже, ибо мужчин, во всяком случае, британских, Николь никогда ни во что не ставила. Однако вообразить она могла решительно все. Все без исключения.

Что ж, в таком случае — план Б. Весьма и весьма значительная часть ее жизни тяготела теперь к плану Б, а не к плану А. Гай выглядел так, словно ему ничуть не душно, простая его голубая рубашка была совершенно сухой, ни бисеринки пота… в порах же Николь, казалось, пузырились буйные оладьи, а между ног она ощущала неприемлемую дешевизну белого бикини. Ладно, пусть дорога Б и скучнее, но она приведет ее к тому же месту назначения. Кроме того, на подсознательном уровне в ней зародилось некое сомнение, могущее оказаться небесполезным. Николь скрестила на груди руки. С мстительной придирчивостью она наблюдала за тем, как разглагольствовал Гай, за тем, как лицо его по-детски меняло выражение, мимикой сопровождая речь, — оно то слегка нахмуривалось, то вспыхивало надеждой. И ей вдруг подумалось: может, в нем этого нет? Господи… Она с самого начала была уверена (это было одной из ее предпосылок), что Гай обладает сильным потенциалом любви, в которой она нуждалась, поскольку каким-то из слагаемых составляемого ею уравнения несомненно должна была оказаться любовь. А если любовь не была чем-то реальным, если существовал лишь современный ее разжиженный суррогат, подобие — дружественность, готовность прийти на помощь, благочестивый, смирный любеночек… Может быть, любовь умирала, может, уже умерла. Еще одна катастрофа. Смерть Бога, вероятно, окажется в конце концов чем-то таким, после чего человек выживает. Но если и любовь уходит тем же путем, если любовь уходит с Богом вместе…

— Не хочу вас полностью расхолаживать, — говорил он, — не хочу совсем лишать вас надежды. Один мой знакомец в «Индексе» устанавливает контакт с эвакуационным пунктом в Хорате. Еще не все пути испробованы.

Воздух стал неподвижен и тих. На ее раскрашенных щеках появились слезы.

— Простите, — прошептал он. — Мне так жаль…

— Я должна сделать одно признание. Выслушайте меня, а потом уходите… навсегда. О, эта странная, странная жизнь. Я думала, что она уже никогда не изменится — моя жизнь. Думала, что так все оно и будет продолжаться, — завтра то же, что вчера. Или я с ней покончу. Никогда не думала, что когда-нибудь повстречаю по-настоящему хорошего человека. Я не имею в виду — красивого или знатного. Нет, именно и только — хорошего. По-настоящему хорошего. А теперь это случилось, и… о, Гай, я в совершенном смятении.

Она ждала (довольно долго), чтобы он сказал ей: «Говорите же». Тогда она на полную мощность врубила зеленое сияние своих глаз и сказала:

— Я влюблена. В вас. И… в общем, есть еще одно обстоятельство. Предупреждала же вас: я — особа нелепая, смехотворная.

Он ждал, склонив голову. Потом спросил:

— И что же это за обстоятельство?

Она вздохнула и голосом, срывающимся от отчаяния, проговорила:

— Я — девственница.


Когда Бог сходил с ума, Он делался ревнивым Богом. Он говорил, что если она не отдастся Ему хотя бы еще один раз, то Он покинет всю планету — как говорится, умоет руки. У Него, по счастью, есть и другие планеты — в более благоустроенных уголках вселенной. Он обещал чуму, голод, приливные волны в милю высотой, ураганы, несущиеся со скоростью звука, и еще резню, повсеместный и непрекращающийся террор, при котором крови будет по колено. Он грозил, что сделает ее старой и оставит такой навсегда.

Она предлагала Ему пойти на хер.

Для моего всего Он — ничто. Что я есть, тем я хочу быть, а хочу я быть тем, что я есть. Я — по ту сторону Бога. Я — причина вне движения.

Пробиться сквозь один огнеупорный щит, а потом — сквозь другой. Зайти слишком далеко во всех направлениях. Взгромоздить одну крайность на другую, потом добавить еще одну крайность, а потом — еще и еще.

Когда Кит Талант впервые попал в поле моего зрения, я думал, что он — персонаж анахронического типа. Я полагал, что время, инфляция и новая демография должны были либо покончить с ним, либо отправить его куда-нибудь в другое место: на север или, по крайней мере, в пригороды. Это не так. Улицы полны проныр, ловкачей, джеков-мастеров-на-все-руки и вилли-карманников — целых команд Китов… Конечно, вряд ли кому-то из них удастся достичь хоть чего-нибудь, пробиться к «кавалеру», отпечатанной брошюре, мечтам о дартсовых победах. Так и стоять им до скончания века на улицах в этих своих дурацких шляпах и изрезанных складками костюмчиках (длинные пиджаки, узкие брюки), имея при этом невероятно лживый и жадный вид и будучи не в состоянии хоть кого-нибудь обмануть.

Сам Феджин[37] не захотел бы иметь с ними ничего общего. Он бы ужаснулся, их увидав. А ведь это — самые лучшие и самые сообразительные (Кит же — самый лучший из лучших и самый сообразительный из сообразительных). Остальные суть сплошь лохи, неотесанные мужланы, деревенские идиоты, репоеды и землекопы — но это Лондон, и здесь нет полей. Одни лишь поля деятельности и поля наблюдения, одни лишь поля электромагнитного притяжения и отталкивания, одни лишь поля ненависти и насилия.

Одни лишь силовые поля.

Анахроничным Кит кажется и в области либидо. Он не принадлежит к лиге сексуальных маньяков (каковые маньяки, по-моему, пребудут с нами всегда). Он — из озабоченных страдальцев того типа, который, как полагали, вымер годы тому назад. Пускает слюни и заводится, увидев на улице что-то хоть отдаленно похожее на женщину; потчует весь паб россказнями о том, что он проделывает с Энэлайз Фёрниш и Триш Шёрт; готов даже уделить вам четверть часа, чтобы изложить (без приколов-протоколов), как оно было с Кэт накануне ночью. В довершение ко всему он не делает тайны из своих подвигов на ниве рукоблудия. А я, принимая во внимание его диету, поражаюсь даже тому, что он еще может стоять на ногах.

Только ли я тому причиной — или же гормональное буйство Китова организма каким-то образом ведет к сокращению продолжительности жизни? С исторической точки зрения жизнь Кита никогда не могла показаться чересчур долгой, но теперь она стала вдвое сгущенной, конденсированной — а потому и ускоренной. Его жизнь проходит в режиме Быстрой Перемотки Вперед. А может, в режиме Поиска Картинок. Это совсем не то, что у животных, которые не живут так долго.

Сейчас жизнь животных стала еще короче, но она всегда была непродолжительной. Что мы получаем от братьев наших меньших, что получаем мы от наших любимцев (не стремясь к этому и не прося об этом), — так это урок о смерти: обзор более краткого жизненного срока. После кончины двух котов и девяти хомячков юноша чуть лучше подготовлен к ужасному приглашению в бабушкину спальню.

Мы все шагаем более или менее в ногу. А Клайв, будучи восьми лет отроду, уже сделался старым-престарым псом.


Поход в кино с Лиззибу Броуднер. Лиззибу — взрослая младшая сестра Хоуп, она выше ее, светлее, круглолицее и фигуристее. Груди Лиззибу — предмет семейных шуток. Ох уж эти семейные шутки! Ох уж эти вторичные половые признаки — эти ВПП! Это большой вопрос — откуда у Лиззибу взялись этакие груди? Ни у кого из женщин семейства Броуднер не было и нет подобных грудей. У Хоуп нет таких грудей, как у Лиззибу. Ей приходится довольствоваться своими собственными, которые несоизмеримо меньше. Ожидалось (продолжается семейная шутка), что Мармадюк сможет сделать груди Хоуп такими же, как у Лиззибу, или, по крайней мере, их увеличить. Но вот он, Мармадюк, перед вами — решительно не считающийся ни с чьими ожиданиями. Когда Хоуп давала свои груди Мармадюку, тот от души измочаливал их, опустошал, жевал и вытягивал, но они от этого ничуть не увеличились. Стали намного чувствительнее, болезненнее — но отнюдь не больше. А рядом — бездетная Лиззибу (ей тридцать один, и она как раз начинает беспокоиться по этому поводу) со своими очаровательными двойняшками. По-прежнему держится жара, и для похода в кино она надевает простую безрукавку. Отчетливые очертания ее повергающего в смятение совершенства заставляют агонизировать всю улицу. Парни не в состоянии этого вынести. Она из всех нас делает Китов — точнее, из всех, кроме меня, из всех, кроме того, кто идет с нею рядом и не смеет взглянуть. Ох уж эти ее ВПП! Взгляните-ка на эти ее ВПП!

Фильм, что мы смотрим, — старинный ужастик, этакий кусок дерьма, всплывший из семидесятых. Название соответственное — «Кровавая спальня». Разнообразных студенточек (разумеется, когда они остаются в одном нижнем белье) нарезают мелкими ломтиками. Цепная пила, охотничий нож, опасная бритва. Тот, кто нарезает, — какая-то разновидность упыря, демона или зомби (во всяком случае, ясно, что это мертвяк), и у него зуб на декана. Большую часть времени он выглядит обычным жирным привратником — пока не приблизится к обнаженной или слегка прикрытой женской плоти; тут-то скрытый внутри мутант вырывается наружу, киша червями, личинками и прочими могильными причиндалами. Я отождествлял его с собой. Особенно когда, во время предположительно жуткого эпизода, Лиззибу взяла меня за руку. Рука у нее теплая, легкая. Я был бы ей признательнее за это, если бы не умирал. Рука ее оставалась в моей и после того, как «Кровавая спальня» перестала быть жуткой, и после того, как упыря поджарили на огне и всадили ему кол в сердце. Зажегся свет, и она, повернувшись ко мне всем телом, медленно и осторожно забрала свою руку. Рот у нее был приоткрыт. Боже, что за чудо эти женские зубы.

— Что вы об этом думаете? — спросила она, на самом деле желая это узнать.

Я ей нравлюсь. Она ко мне подкапывается. Почему? Есть у меня на этот счет несколько соображений. Главным образом, я нравлюсь ей потому, что нравлюсь и Хоуп тоже. Чувствуется, что в сексуальном отношении младшая сестра в значительной мере зависит от старшей: налицо явный сексуальный плагиат. Лиззибу, возможно, относится к тому типу девушек, которые не вполне уверены в том, кто именно им нравится, пока не получат подсказку в виде одобрения со стороны кого-то постарше. Я ощущал это одобрение даже по дороге в кинотеатр — образ Гая и Хоуп витал позади нас в воздухе (ободрительно улыбаясь, она держала руку у него на плече), как родительское благословение. Во-вторых, я, конечно, в общем и целом отошел от дел с дамами, и это оказывает на них убаюкивающее воздействие, в особенности на привлекательных блондинок с выдающимися ВПП, привыкших, в силу этих своих качеств, жить как в гарнизоне — постоянно начеку, с пальцем на спусковом крючке. Я никогда не блудил направо и налево (почему же нет, черт меня побери!) и никогда не сожалел о том, что не блужу направо и налево (во всяком случае, до сих пор), а это, по-моему, заметно. Конечно же, непохоже, чтоб у меня была какая-либо из этих мерзких болезней. В-третьих — или, может, это всего лишь пункт 2(б), — я не заинтересован. Что всегда дает преимущество. Подлинное отсутствие интереса непременно срабатывает в твою пользу. А когда ты умираешь (обнаружил я), то способен разыграть такое отсутствие без сучка без задоринки.

После нашей киношки для малолеток мы заглянули в кафе на Кэнсингтон-парк-роуд, заказали молочные коктейли. Все это очень трудно. Я ей нравлюсь. Она касается моего предплечья, подчеркивая какие-то свои слова. Она буквально до слез смеется всем моим шуткам. Она размахивает своими ВПП. Лиззибу подкапывается ко мне, но это ничего не дает, потому что, если она хочет найти дорогу к моему сердцу, ей понадобится та еще лопата. Ей понадобится вскопать все Лондонские Поля. Лиззибу настолько миловидна, увлечена, нежна и откровенна, что у меня будет предлог поистине мирового класса, чтобы восстать из могилы.

Удалось раздобыть занятный материал о том, как западал на нее Гай. А потом я сказал, что должен идти домой, работать над своим романом.


По-прежнему ни словечка ни от Мисси Хартер, ни от Джэнит Слотник, ни даже от Барбро МакКэмбридж. Отправив в «Хорниг Ультрасон» первые три главы (по федералке, за убийственную цену), я тотчас уселся рядом с телефоном, ожидая, что он зазвонит — так зазвонит, что трубка станет подпрыгивать на рычажках, словно в мультике. Но минули три дня — и ничего.

Ужасающая ночь в Брикстоне, на Китовом матче в «Пенистой Кварте». Опять дротики… Я жизнь свою — или то, что от нее осталось, — кладу на этот долбаный роман, а скажет ли мне хоть кто-то спасибо?


Теперь я каждый полдень, без каких-либо исключений, подхожу или подъезжаю к многоквартирной башне Кита Таланта, чтобы на часок-другой забрать Ким из рук Кэт, чтобы присматривать за Ким — оберегать и холить малышку Ким. Сам Кит редко бывает дома, когда я туда захожу. Он кидает людей на улицах. Он прохлаждается в «Черном Кресте». Он уединяется в гараже — в этом своем гроте дротиков. Когда же я сталкиваюсь с ним в его квартирке, он этак неприязненно ухмыляется. Кэт, когда я вхожу, долго моргает, чтобы меня рассмотреть. Она сидит за столом, подперев голову руками. Надеюсь, что в скором времени она почувствует некоторое облегчение. Но несчастье, по-видимому, знает способ заставить человека забыть о том, что представляет собою все остальное: с точки зрения несчастья, все равнозначно всему, ведь иначе вы бы с ним не мирились. Порой вам плохо, а порой вам плохо. Превратности судьбы пересекаются с превратностями судьбы. Выбор из худшего и худшего.

— Здравствуйте, — сказал я, протискиваясь на кухню (когда Кит молча впустил меня в дверь).

— О, Сэм.

Она встала — она замешкалась. Следы, оставленные обильным завтраком Кита, все еще загромождали маленький стол (который, в свою очередь, заполнял собою кухню): толстая кружка остывшего чая, тарелка в бороздках жира, V-образно согнутые окурки в лужице коричневого соуса. Кэт обозревала все это с безумным видом.

— Возьму-ка я Ким, пройдемся на свежем воздухе.

— Да-да. Это бы лучше всего.

Девочка тянется ко мне ручками, когда я наклоняюсь, чтобы ее взять. Она очень быстро ко мне привыкла. Я достиг этого вкрадчивыми речами. Она меня признала. Есть у меня подход к маленьким детям. Конечно, мне от нее ничего не надо. Хотя то, что она могла бы мне поведать…

Я несу ее в Мемориальный парк — да, в парк, где полно панков и пьяниц (пьяниц-панков? или, может быть, пьянков?). Всерьез ни о чем не беспокоюсь. Сочетание взрослого и младенца относительно безопасно; докучать вам не будут — во всяком случае, сильно. Грабежи, связанные с детьми, нынче почти сошли на нет. Тип, склоняющийся над детской коляской и шепчущий угрозы с «розочкой» (то бишь пивной бутылкой с отбитым дном) в кулаке, перестал быть таким уж типичным. В трущобно-плутократической Великобритании, так близко подошедшей к новому тысячелетию, он не пользуется популярностью; нет никого, кто был бы его ниже. Это отражают приговоры. Содержимое кошелька среднестатистической мамы не стоит такого риска. Поэтому-то таких грабежей и не случается. По крайней мере, в крупных масштабах.


Что впечатляет особо, что никогда меня не отпускает, так это могущественность лица Ким — именно могущественность. Это как туго выпирающий пупок — плотно увязанный узел, битком набитый возможностями, набухающий потенциями: как будто миллионы вариантов того, что может с нею произойти, квинтэссенция миллионов Ким, которые однажды могли бы реализоваться, сосредоточена в этом могущественном лице… Но вот что интересно. Лицо Николь тоже могущественное. Самая тонкость кожи, прикрывающей ее глаза, исполнена могущественности. Возможно, с ней имеет место обратный, диаметрально противоположный эффект. Ведь в лице Николь, в жизни Николь содержится только одно будущее, полностью очерченное, полностью разработанное, к которому она сейчас движется со все возрастающей скоростью.

Итак, муниципальные сады, цветы, которые нельзя рвать, пастельные тотемы детских площадок (как бишь мы их истолковываем?), неприкасаемые (ибо — себе дороже) юнцы в своих шипах, метеорология небес, внекастовые старики, втиснувшиеся на парковые скамейки, — и малютка, с ее сладким дыханием и плавными округлостями, нежная, как глазное яблоко. Вам не хотелось бы ее хоть как-то затронуть. Вам не хотелось бы, чтобы ее хоть что-то затронуло.


Глава 9. Поистине благое дело

<p>Глава 9. Поистине благое дело</p>

В халате и тапочках, с почтою под мышкой, Хоуп Клинч вышла на террасу, машинально приостановившись, чтобы потрепать под подбородком высаженный в горшке амариллис. Этот цветок обошелся ей в сумму, значительно превышающую среднестатистический недельный заработок, но никак не разрастался. Он был негодным. В скором времени он будет кем-нибудь — Мельбой, Феникс, а может, и Лиззибу — возвращен бесчестному торговцу цветами, чтобы тот заменил его либо исправил.

Усевшись за стол, она вскрыла первое из писем. Не отрывая от него взгляда, сказала:

— Я только что говорила с Мельбой. Насчет леди Барнаби. Кошмарное бедствие.

Гай посмотрел на нее, отвлекаясь от кроссворда. Он все еще был в своей белой хлопчатобумажной ночнушке. Гай часто спал в ночнушке. Какое-то время Хоуп находила это очаровательным — пятнадцать лет тому назад.

— В самом деле? — сказал он. — Расскажи мне.

За их садом простирались общественные лужайки, каждый сезон пораставшие густой влажной травой — но только не теперь. Гай знал, что вытворяет с лужайками сучья моча; ему казалось, что причиной этих коричневых проплешин в травяном покрове могла бы стать какая-нибудь сука величиной с бегемота. Но с собаками в общественный сад не пускали. Все это содеяло не что иное, как сентябрьское солнце. Солнце! Гай прикрыл глаза, недоумевая, каким это образом нечто, находящееся в ста пятидесяти миллионах километров от него, может обращать его веки в какой-нибудь бассейн Хокни[38], омываемый свежей кровью… На лужайке за их садом, напоминая молочниц за работой, маленькие дети играли среди толстых охранников и еще более толстых нянек, которые мычали на них, призывая к осторожности. Мармадюка на лужайке не было. Мармадюк был у себя в детской: он испытывал новую нянечку. Они слышали, как он там от души улюлюкал — ни дать ни взять Тарзан, показывающий Джейн, как живут на лианах, — и каждые несколько секунд вздрагивали при звуке какого-нибудь особо вопиющего столкновения. Гай поощрительно улыбался, глядя на склоненную голову жены. Их брак (главной святыней которого являлся завтрак) походил сейчас на посуду, расставленную на неуклюжем столике и ожидавшую вторжения голодной орды.

— Эта ее поездка в Югославию, — сказала Хоуп, вскрыв другое письмо и приступив к чтению. — Прибыла она туда в полночь. Самолет почему-то следовал через Осло. На следующее утро ее обчистил таксист, который вез ее к отелю. Только это был не отель. Ожидаешь определенных удобств, а перед тобой предстает нечто смехотворное: что-то вроде бараков, где полно спятивших головорезов.

Хоуп вскрыла очередное письмо и стала его читать.

— Вот тогда-то крыша у нее и поехала. Никто точно не знает, что после этого случилось, но через пару дней ее обнаружили возле Загребского аэропорта — она слонялась вокруг без какого-либо багажа и без очков, и вот это удручает меня больше всего.

— Мармадюк.

— Мармадюк. Кто-то из консульства отправил ее обратно. Она приехала домой, а дом оказался совершенно опустошенным. Мельба говорит, что там не осталось ничего, кроме половиц и краски. По-видимому, там она потеряла сознание. Но, к счастью, пришла в себя на лестнице как раз перед тем, как взорвался котел. Там до сих пор под тонну воды.

— Вот так ужас. Мы можем чем-нибудь ей помочь? Она сейчас где?

— В больнице.

— А что насчет страховки? — спросил Гай с сомнением в голосе.

Хоуп отрицательно помотала головой.

— Она лишилась всего.

— Боже мой! Значит, ее чудесный молодой человек…

— Не был таким уж чудесным.

— Да… В наши дни никому нельзя верить, — сказал Гай.

— И никогда нельзя было, — сказала Хоуп.

Вот тут-то и состоялось явление Мармадюка. Сопровождаемый пораженческим взором ошеломленной няни (ее присутствие сводилось к почти неощутимому отражению в стекле), маленький мальчик извергся из двустворчатых дверей на террасу. Хотя Гай и Хоуп отреагировали с привычной быстротой, остановить Мармадюка было невозможно. Увертливо преодолев защитный выпад Гая, он с разлета — китобойный гарпун, да и только — воткнулся лицом в ножку стола, не предоставив Хоуп никакой возможности приподнять поднос. После этого мир содрогнулся: разбитые стаканы, расколотый фарфор, детская кровь, пролитое молоко. Пролитое молоко.


Как ни был Гай опечален теми невзгодами, что за последнее время выпали на долю леди Барнаби, ему с легкостью удалось сохранить чувство меры. В конце концов, когда речь заходила о разного рода крайностях, творящихся в чужих землях — хаосе, потерях крова над головой, слепом бегстве с насиженных мест — Гай не мог не чувствовать, что сам он играет в более высокой лиге. Нет, даже не играет, а всего лишь следит за игрой: бессильный наблюдатель среди десятков тысяч других, что сидят на открытых трибунах, высоко вознесенных над игровым полем.

Всю неделю он с утра пораньше уезжал в Чипсайд, где уединялся в своем офисе, вооружившись кофе и четырьмя телефонами. Он набирал номера. Голос его приучился к рекламным интонациям благотворительности, к вкрадчивой лести добрых деяний. Деяния, добрыми не являющиеся, сплошь связаны с деньгами. Впрочем, добрые деяния — тоже. Но во всем, что касалось дел недобрых, Гай был полным невеждой — и осознавал это. Конечно, стоило только произнести слово «Индокитай», как тут же доносился вздох, вырывшийся у кого-то на другом конце телефонной линии, — через ушную раковину трубки он проникал в собственное твое внутреннее ухо. «Забудьте обо всем остальном, обо всех других местах, — с подъемом сказал его знакомый в „Индексе“ — с таким подъемом, к которому Гай еще не успел подстроиться. — Забудьте о Западной Африке, о Туркменистане. Настоящая буря — там, в Индокитае. Полнейшее дерьмо». А у него и понятия о том не было. Ни у кого не было никакого понятия. Кажется, понятия не было вообще. Столкнувшись с этим и в смятении испытывая потребность совершить что-нибудь смелое и безрассудное, Гай вышел и купил сигарет, после чего продолжал набирать номера, неумело покуривая.

Почему он этим занимался? Как и у всякого другого, у Гая Клинча не было никакого аппетита к мрачным сенсациям. Как и всякий другой, он изо дня в день по горло насыщался ужасами во время завтрака, пока не окоченел от этого, не одурел от этого, — и с тех пор его ежедневная газета оставалась непрочитанной. Расширение сознания, революция средств связи — что ж, это было противодействием, контрреволюцией. Никто ничего не хотел знать… Почему я этим занимаюсь? — недоумевал он. Потому что это хорошо? Мысли — последовательные мысли — здесь обрывались. Гай так много раз прокручивал у себя в голове сцену своего обеда с Николь, что пленка истончилась, на ней появились щербины, царапины, рябь — и вопросы, вопросы, от которых мутнели усталые глаза. Он видел ее горло, ее движущиеся губы. Голос ее на звуковой дорожке оставался девственно чистым, сохраняя свой иностранный акцент, щепетильно-боязливый выговор. Она сказала, что в ней есть еврейская кровь. Когда Гай пытался точно определить, что его в ней привлекает, он думал не о грудях ее, не о сердце, но о крови, о том, как ее кровь ритмично притягивает его к себе. Что можно сделать с чьей-то кровью? Вдыхать ее запах, пить ее, омываться ею? Любить ее. Разделять ее. А может, свести все к покровительственности? В ней ведь всегда есть что-то неистовое, что-то животное. Не этого ли он искал? Не ее ли крови?

Хотя события в Индокитае происходили в пределах земного шара и двадцатого века, будучи при этом весьма типичными для них обоих, рассматривать их требовалось с астрономической точки зрения. Прежде всего, они были смутными, отдаленными, покрытыми глубочайшим мраком. «Опосредованная война» исказила все происходящее, когда обе стороны согласились (или — когда «обе стороны согласились») играть в свои игры в темноте. Выполнение этого условия было достигнуто очень быстро — благодаря провозглашенной, широко освещаемой и в прессе, и на телевидении политике уничтожения всех журналистов. Иностранные корреспонденты не могли более перепрыгивать из одной огневой точки в другую, оберегаемые подсунутыми под шляпные ленты карточками «ПРЕССА», чтобы потом рассылать по телексу свои репортажи, потягивая коктейли в садах, разбитых на крышах опаленных жарою «Хилтонов». В ответ на это невзыскательные телевизионщики нанимали джипы или подводы; изъеденные малярией репортеры с повернутыми войной мозгами выползали из опиумных курилен и подлатывали свою журналистскую независимость очередными репортажами; одноногие фотографы, в чьих котелках все еще сидели куски шрапнели дедушки Хо, стояли на приграничных дорогах, задирая кверху большие пальцы. Они — да, въезжали, но обратно уже не возвращались. Гай курил, щурился, тер глаза и недоумевал: в самом ли деле хоть кто-то способен за всем этим наблюдать?

То, что прояснялось, прояснялось медленно, неправильно или зыбко, словно в неверном свете. С одной стороны, односложные утверждения или рассеянное хихиканье тех, кто выжил, но лишился крова из-за крушения или взрыва; с другой — неусыпная бдительность спутников, триумфально-безучастных, исключающих, кажется, все человеческое из своих диаграмм смерти (поля трупов, пчелиные соты черепов). То был новый вид конфликта; среди попыток его обозначить преобладали такие выражения, как «судорожная война», «раскованная война» и, само собой разумеется, «супер-война»; термином «марионеточная война» пользовались потому, что ее посеяли и испытывали в ней свои системы вооружений, занимая тем самым друг друга, основные мировые силы, однако деньги на ее ведение поступали от Германии, Японии (и Китая?), а также от других нарушителей равновесия мировых сил. «Если вы хотите получить представление о том, что там происходит, — сказал его информатор из „Красного Креста“, — прочтите отчет о содеянном красными кхмерами в семидесятых и умножьте все в десять раз. Число погибших. Площадь, охваченную конфликтом. Нет. Возведите все в квадрат. Нет, лучше в куб». Гай именно так и поступил. И здесь соприкоснулся с астрономическим аспектом происходящего. Потому что если водоворотом войны были захвачены миллионы, то другие миллионы о них беспокоились, желая знать, живы те или умерли; и если существовали миллионы тех, кто беспокоился о миллионах тех, кто беспокоился, то очень скоро… очень-очень скоро…

Он никогда не чувствовал себя более живым.

Он никогда не чувствовал себя счастливее — вот какой была неприглядная правда. Или же — на протяжении многих и многих лет. Вечером он приехал домой, к удивленной и не скрывающей одобрения жене (проведя весь день в офисе, он вдруг приобретал ценность — новую ценность наряду с обычной) и к учиняющему комичные зверства Мармадюку. Приготовил выпивку для Хоуп, поставил ее перед ней на туалетный столик и поцеловал жену в шею, думая о других вещах, о других шеях. Это здорово опьяняло, вызывало возбуждение, которое искрилось точь-в-точь как пузырьки тоника у нее в стакане, когда они ударялись о лед. Она потрепала его по офисно-серьезной щеке, разгладила его калькуляторно-нахмуренный лоб, вполне уверенная в том, что он там занимался деланием денег. А чем занимался он на самом деле? Гаю нужен был тот великий хаос, на волну которого он настроился. Ощутите притяжение массовых бедствий, и вам потребуется большее — потребуется, чтобы бедствия были значительнее, чтобы массы были обширнее. Это как наркотик. Неудивительно, что все, кого это не коснулось, изображают происходящее в одном только черном цвете.

— Устал за день?

— Не то чтобы очень.

— Бедный мой.

Это они бедные… Но — добро, добро! Мотивы его не терпели обследования или надзора, ни на мгновение. Он думал (когда думал), что узнает нечто новое о жизни, которая всегда означает смерть. Он думал, что перед ним возникла возможность сотворить нечто воистину доброе. Мотивы его не терпели обследования. Они ему и не подвергались. Любовь следила за этим — современная любовь, в каком-то диком новом обличье. Бог свидетель, теперь я собрал достаточно сведений. Значит, позвоню ей завтра, думал он, расстегивая молнию на платье Хоуп.

Гай чувствовал себя прекрасно. Он творил поистине благие дела.


Погруженный в новое для себя состояние восторженной меланхолии, Гай поднимался по лестнице к двери Николь Сикс — мимо детских колясок и велосипедов, мимо коричневых конвертов, запечатанных предписаний о том, что следует и чего не следует делать, адресованных родителям, гражданам, членам общества. На полпути он приостановился, но не для отдыха, а чтобы кое-что обдумать. Он, конечно, знал, что неизбывное процветание азиатской субкультуры в Соединенных Штатах — не более чем миф или полуправда. Первая волна состояла, в основном, из вьетнамцев среднего класса — что ж, они таки и вправду преуспели, здесь не поспоришь. Но следующая партия, камбоджийцы… только представь себе: в последний раз ты видел свой дом подброшенным на сотню футов над землей и охваченным пламенем, а внутри были твои родители, твои шестеро детей. Чтобы оправиться от этого, необходимо время. В конце концов, нужно сперва отдохнуть, прежде чем завоевывать Америку. А следующий приток, если только он вообще когда-либо последует, будет, предположительно, еще в большей степени… Когда Гай двинулся дальше, он услышал, как кто-то спускается вниз: кто-то сопящий, шаркающий тяжелыми башмаками. Гай посторонился на предпоследней, по его мысли, площадке, задумчиво задрав подбородок. И все это, думал он, происходит на вершине кризиса — или, скорее, ниже кризиса, под его крылом. Эта мысль о делегировании жестокости…

— Здорово, друган.

— Кит… Прости, я, кажется, сплю на ходу.

— Знакомое дело.

Но выглядел Кит совсем иначе. И дело было не просто в его одеянии укротителя хищников или шевелюре «только что из-под фена». По правде сказать, эти его черты вроде бы шли вразрез с новым оттенком его облика — с чем-то средним между скрытностью и скромностью. Он стоял, перебирая ногами, склонив голову и прижимая к груди какое-то оборудование для ванной — и книгу в мягкой обложке. Гай тоже явился не с пустыми руками. Он не мог доставить сюда двух признательных беженцев, но у него собой был подарок, подарок для Николь Сикс. О подарке этом он раздумывал долго и пылко. Что он мог бы купить для нее? Полотно Тициана, яхту, бриллиант величиной с «Ритц». Гай хотел купить ей земной шар, но вместо того купил ей глобус. Нет, не старинный глобус — глобус нового типа. Глобус в буквальном смысле слова; планету, какой она видится из космоса, — тяжелую, таинственную, младенчески голубую под своими полупрозрачными покровами. Он держал его так же, как Гамлет держал череп Йорика.

Кит вдруг пожал плечами, дернул подбородком куда-то в сторону и сказал:

— Я, это… помогал тут немного.

— Разумеется. Я и сам здесь с той же целью.

— Но дело-то другое.

— Я пытаюсь помочь кое-кого разыскать. Только пока без особого успеха.

— Все-таки. Делаешь ведь все, что можешь.

— Точно.

Гай теперь смотрел на Кита с жалостливой нежностью. Бедный Кит…

— Да! Ты вечером как? Будешь?

— Прошу прощения?

Кит уставился на него с неприкрытой враждебностью.

— На матче. Дартс, понимаешь ли.

— Ах да, дартс. Конечно. Никаких сомнений.

— БМВ. «Мерседес», 190Е. 2.5-16. Угу?.. Ну, тебе, брат, выше.

И Кит зашаркал, засопел, заспешил вниз по лестнице — с этой книгой под мышкой…

Гай позвал ее по имени в коридоре, затем, следя за тем, чтобы походка была почтительно ровной, вошел. В гостиной никого не было. Она была очень похожа на то, какой он ее себе представлял: занимательный раскардаш под низковатым потолком (высокорослый Гай непроизвольно пригибался, ощущая определенного рода давление на темя), чайная чашка там, иностранный журнал сям, знававшие лучшие времена тюльпаны, свесившиеся по сторонам стеклянной вазы (как если бы они страдали от морской болезни), некоторая небрежность в меблировке, обычные ныне пистолетные рукояти и обтрепанная паутина проводов чересчур многочисленных видеосистем (в его собственном доме таких недорогих игрушек тоже было хоть отбавляй: Пайнвуд[39], да и только), характерный запах табака — фирменный знак много размышляющей богемы. На столике под окном, рядом с плетеным креслом, — недописанное, по-видимому, письмо…

— Николь? — воззвал он снова, слегка тряхнув головой. Несколько приглушенным голосом она ответила ему из соседней комнаты заведомой неправдой: сказала, что будет через секунду. Он, отнюдь не собираясь уличать ее или осуждать, взглянул на наручные часы, после чего застыл, заложивши руки за спину. Спустя какое-то время подошел к окну, посмотрел через плечо назад, а затем устремил взгляд в сторону, на бювар. «Дорогой профессор Барнс, — прочел он. — Благодарю Вас за то, что прислали мне статью профессора Ноубла, о которой должна сказать, что нахожу ее дезориентирующей и изобилующей подтасованными аргументами. Возьмем его утверждение относительно того, что художники часто вступают в сексуальные отношения со своими натурщицами. На обильном материале нас убеждают, что подобные вещи случаются. Однако его анекдоты не могут иметь какого-либо значения для обсуждаемого вопроса. Я вся была как на иголках, ожидая, когда же он заявит, что портреты Саскии кисти Рембрандта — или, может, портреты Марты, писанные Боннаром, — то ли сами „проникнуты“ интимным знанием, то ли отражают страстное желание художника „проникнуть“ внутрь своей модели. Потому что избранная им линия всегда приводит к грубым спекуляциям. Сошлюсь на собственный опыт…» Гай дошел до конца страницы. Рука его потянулась было перевернуть ее, но он, слегка содрогнувшись, воздержался от этого. Она разбирается в искусстве… Эта мысль его приободрила. И какой привлекательный почерк: не столь строго-элегантный, как у Хоуп, — округлее, выразительнее, с чем-то таким женственно-телесным, напоминающим о Лиззибу. Гая вдруг кольнуло осознание того, что прежде с ним ничего подобного не случалось. Он никогда не оказывался наедине с женщиной своих лет у нее дома, причем втайне от Хоуп. Гостиная Николь «была очень похожа на то, какой он ее себе представлял». И что же такое он себе представлял? Он, пожалуй, мог бы положа руку на сердце заявить, что все его помыслы вполне целомудренны. Но вот сны его выбирали себе дорогу сами. Что ж, думал он, над своими снами мы не властны. Гай перевел взгляд на книжный шкаф и, оживляясь, тут же к нему подошел. Взял с полки «Радугу» и пробежал первую страницу. Что же такое было при себе у Кита? «Вилетта»? «Профессор»? «Ширли»? Нет, что-то гораздо более очевидное, но только не «Джейн Эйр»…

Так, понятно. Она явно только что плакала, — сказал себе Гай, когда Николь появилась на пороге спальни. Полное красок, лицо ее так и взывало к нему — но он не понимал, о чем оно пытается поведать. Гаю ни в коей мере не показалось необычным то, что при подобных обстоятельствах она держится так открыто, — ведь и Хоуп вела себя точно так же: она, если плакала, никогда не скрывала от него ни своих слез, ни их последствий; ей в голову не приходило съеживаться или отворачиваться. На мгновение скользнув взглядом в сторону от Николь, Гай увидел в зеркале, в каком удручающем беспорядке пребывает неубранное постельное белье. Да: обиталище глубокой, глубочайшей депрессии. Боже, да ты только посмотри! — бедняжка же едва идет. Какая неуверенная, неровная походка! И полное страдания лицо — его, кажется, исказила некая внутренняя боль. Хм… На скуле — отвратительный рубец… или пятно? Ну, в наши дни даже самая лучезарная кожа может, конечно… Она же врежется в этот стол, если не будет осторожнее. Уф-ф. Вот это самое я постоянно и чувствую рядом с ней — потребность, жгучую необходимость протянуть руку и поддержать ее… Если бы только я посмел.

— Мне так жарко, — сказала она, как бы оправдываясь.

— Да… как не понять? — сказал он успокоительным тоном.

Некоторое время Гай пытался занять ее хвалебной речью по поводу подбора книг на полках, затем последовало еще что-то необязательное (шахматы, Кит, снова жара); но ему казалось бессердечным продолжать держать ее в неведении и тревоге. Тогда он, со всей доступной ему деликатностью, приступил к делу. И ее присутствие, ее силовое поле онемело, сошло на нет после первого же залпа разочарований, который он на нее обрушил. Она сидела на диване, подавшись вперед, стиснув руки на животе и сведя голые колени; лодыжки ее были раздвинуты, но большие пальцы ног почти касались друг друга — классическая поза ребенка, вызванного в кабинет директора школы. Сосредоточенное лицо Николь ни разу не дрогнуло — лишь однажды, быть может, когда он упомянул о некоем «гринписовце», в котором имя «Энола Гей» что-то затронуло, но и это оказалось еще одной ниточкой, ведущей в никуда. Едва ли не освобождением стал для него тот миг, когда ее горе прорвалось наконец наружу и медленные слезы, на удивление яркие, принялись расчерчивать ее щеки.

— Простите, — сказал он. — Мне так жаль…

Минута прошла в молчании. Затем она сказала:

— Я должна сделать одно признание.

После того как она его сделала, а он его выслушал, ему показалось, что где-то в затылке у него произошла целая серия мягких взрывов, сокровенных перенастроек. Нежная и многоликая тяжесть придавила его собой — сила тяготения, напоминавшая, сколько сил требуется только для того, чтобы гонять кровь по неисчислимым сосудам.

— Есть еще одна вещь. Предупреждала же вас: я — особа нелепая, смехотворная…

И она выпалила это, не в силах более сдерживаться. Гай улыбнулся про себя. Чуть приметно, самому себе улыбаясь, Гай сказал:

— Я так и думал.

— Вы — что? Простите, я… Я не знала, что это можно заметить.

— Легко, — спокойно сказал он. — В сущности, это совершенно очевидно.

— Очевидно?

Теперь он чувствовал, что давным-давно догадывался об этом — об ангельской чистоте Николь Сикс. В конце концов, это не такая уж и редкостная вещь, особенно по нынешним осторожным временам, временам самоизоляции. Это имеет смысл, думал он, и это похоже на правду. Потому что, если исключить Хоуп, то между Николь и мной нет никакой разницы. Девственная территория. Теперь Гай ощущал неизведанную роскошь сексуальной опытности. Ему до сих пор не приходилось встречать кого-либо, чей опыт был бы меньше, чем его собственный, — то есть чтобы он доподлинно об этом знал; даже Лиззибу, с ее четырьмя или пятью неудачными связями, представлялась ему этакой любовной диковиной (женщиной, выдержавшей бури страсти), наподобие Анаис Нин[40]. И это может даже означать возможность любить, не подвергаясь опасности. Но откуда являлось противоположное побуждение? Что за параллельное послание из параллельного мира призывало его разорвать ее целомудренно-строгое белое платье, взять ее смуглое тело и вывернуть его наизнанку?

— Об этом говорит одно только это сияние. Сияние тьмы. В котором что-то кроется. Нечто такое, к чему невозможно прикоснуться.

Несчастная и смущенная, она встала, по-прежнему стискивая руки, и двинулась к окну. Гай с тяжким вздохом поднялся и неслышно подошел к ней сзади.

— Это мне? — спросила она, имея в виду глобус, стоявший на приоконном столе. Повернувшись к Гаю, она обеими руками коснулась своих щек. — Все еще красива, так ведь?

— Дорогая, вы просто…

— Да нет, не я. Земля наша, — сказала она. — Ну а теперь ступайте. Пожалуйста.

— Ммм… Можно, я завтра позвоню?

— Позвоните? — сказала она, глотая слезы. — Это же любовь. Вы разве не понимаете? Позвоните? Вы? Да вы можете сделать со мной все, что угодно. Можете убить меня, если захотите.

Он протянул руку к ее лицу.

— Не надо. Может, этого как раз и будет достаточно. Может, я тут же и умру, стоит вам ко мне прикоснуться.


На следующее утро Хоуп за завтраком сообщила Гаю, что машину их снова раскурочили и что ему необходимо позаботиться о ремонте. Гай кивнул, не отрываясь от своей кашицы (машину курочили примерно раз в неделю). Он следил, как супруга расхаживает по кухне, как развевается при этом ее домашний халат. До сих пор, знай она обо всем, она, возможно, обратилась бы к психиатру. Но теперь, после вчерашнего, она, пожалуй, сочла бы более уместным вызвать адвоката, обратиться в полицию… Уже готовясь выйти, Гай ощутил потребность сказать ей хоть что-нибудь.

— Что это за пилюли, что ты принимаешь? Ах да. Дрожжи.

— Что?

— Пилюли. Дрожжи.

— И что с того?

— Да ничего.

— О чем ты вообще толкуешь?

— Прости.

— О господи…

Машину курочили примерно раз в неделю. Выйдя на улицу, Гай открыл дверцу «фольксвагена» (никогда не запиравшуюся) и поверх осколков стекла положил картонку, возвещавшую: «МАГНИТОФОН УЖЕ УКРАДЕН». Он направился в автомастерскую, что в Сейнт-Джонз-Вуде. Перед тем как выбраться наружу, Гай извлек из рваной раны в приборном щитке (где когда-то, годы назад, красовался магнитофон) паспорт техобслуживания. Обычные пожимания плечами и кивки. Ожидая привычных не вызывающих доверия обещаний, он, возможно, размышлял о том, насколько проще была Другая Женщина: та никогда не принуждала отдавать машину в ремонт, а все свои пилюли принимала не у вас на виду.

Гай зашагал вниз по Мэйда-Вейл. Деревья, слишком рано потерявшие листву, вынуждены были принимать солнечные ванны голыми — морщинистыми и пристыженными. Лондонские птицы щебетали, скрипели и каркали, и невозможно было понять, чего же больше в этих звуках — то ли жалости, то ли пренебрежения. Солнце творило то же, чем оно занималось круглосуточно и без устали вот уже пятнадцать миллиардов лет, то есть жгло. Почему люди перестали обожествлять солнце? Ведь солнце располагает для этого неисчислимо многим: оно создало жизнь, оно безгранично таинственно, оно столь могущественно, что никто на земле не смеет глядеть в его сторону. Люди, однако, предпочли поклоняться существу, сходному с человеком, антропоморфному. Они поклонялись и поклоняются неразборчиво: кому угодно. Взять индийского фанатика здорового тела и духа. Или эфиопского серийного убийцу. Или американского ангела девятнадцатого века, по имени Морони[41]. Или католического Бога самого Гая — НиктОтца… В каких-то ракурсах он даже забавен — этот темный пушок над ее верхней губой… Солнце всегда было объектом удаленным: астрономическим. Но сейчас кажется, что ходит оно никак не выше Эвереста. И в том, чтобы бывать на воздухе, то есть бывать под ним, нет ничего хорошего. Нет, в самом деле. Оно, даровавшее всю жизнь, теперь отбирает ее, — солнце, ставшее душегубом, канцерогенное солнце… Это обман зрения, или же у нее между бедер и впрямь имеется некое пространство, этакий скругленный треугольничек, где свободно проходит воздух, там, у самого верха, в месте соединения?

Гай шел дальше, вниз по Элджин-авеню. Чувствовал он себя счастливым — возможно, благодаря погоде (и если бы это солнце изобразили в детской книжке, оно бы, конечно, улыбалось); счастливые предвкушения, счастливые воспоминания смешивались в волнующем смущении счастья. Ему вспоминалось, что он почувствовал однажды утром, больше года тому назад. Да, он только что взял на руки Мармадюка, чтобы тот отрыгнул; собственно, ребенка вырвало ему на плечо (приемщик в химчистке подходит и в сомнении скребет ногтем вельвет; ты говоришь: «Ребенка стошнило»; и все улыбаются, у всех прощающие улыбки, все всё понимают). Я сидел на кровати с ребенком, пока она переодевалась или мылась за дверью напротив. Внезапно почувствовал холод — его рвота холодила мне плечо, и там же покоилась его голова с приглаженными, слипшимися, лоснящимися волосами, как будто только-только из матки; она казалась биосферой, обитаемым миром. Или даже небесным телом. Я чувствовал жар, живое тепло, исходящее от его головы, и подумал (ох уж эти мои присказки и вся их постыдная посредственность — но я ведь так ощущал, я имел в виду именно это), что вот, теперь у меня есть… у меня есть маленькое солнышко.

И — господи! Осторожнее! Вот она, Портобелло-роуд, огромная канава, где все истерто, изношено, обшарпано, где полным-полно крыс. Гай так и чувствовал, как эта улица набрасывается на него, пытаясь понять, чем он располагает и чем у него можно поживиться. У ворот ночлежки Армии Спасения в ожидании тарелки супа или чего угодно, что будет им предложено, выстроилась очередь бродяг, угрюмые отряды бедняков — как старослужащих, так и новобранцев. Отряды задавленных людей (если только еще не раздавленных). Гаю, с его ростом, с сияющими чистотой волосами и зубами, больно было проходить мимо этих человеческих развалин, мимо их царапающих душу взглядов. Он видел только долгую вереницу нелепой обувки, разинутой, точно лошадиные пасти, полные лошадиных же зубов… Когда-то давно вход в «Черный Крест» был для него входом в мир страха. Теперь же все поменялось местами, и страх оставался позади, у него за спиной, а черная дверь в паб была скорее выходом, чем входом.

В полдвенадцатого наступила минута, которой все ждали: Кит Талант, о чьем приближении возвестили его собака, струя сигаретного дыма и раскатистый залп кашля, был так любезен, что переступил через порог «Черного Креста». Положение Кита в пабе, всегда бывшее очень крепким, теперь, после событий вчерашнего вечера, конечно, неизмеримо упрочилось. Увлеченный говор, доносившийся отовсюду, постепенно сросся в единый гул, раздались негромкие рукоплескания, постепенно же сменившиеся громкими разрозненными возгласами пьянящего торжества. Бармен Понго, всегда выражавшийся с чеканной краткостью, был, пожалуй, самым красноречивым, когда, приготовив Киту его пинту, по-ораторски распростер пухлую белую руку и попросту возгласил:

— Дартс!

— Да-да, привет, парни, — говорил Кит, у которого было дикое похмелье.

— Ну, брат, ты его и уделал, — сказал Телониус. — Так уделал…

Кит прополоскал рот лагером[42] и хриплым голосом сказал:

— Короче, лажанулся он от и до, так же? Не в обиду, брат, но вот выдержка, самообладание у черного… это всегда должно быть под вопросом. В первом заходе второго сета я же здорово отставал, да? А этот думает, что он на коне… и трижды выбивает по шестнадцать на двойном, да? Ну, когда он так обгадился, я понял: все, ребята, победа лежит на блюдечке, остается ее только взять. В третьем заходе второго сета — а он же самый важный, так или нет? — я побил его шестидесятки, а потом — забойные сто пятьдесят три. Двадцать на тройном, девятнадцать на тройном и восемнадцать на двойном! Блистательно, да же? Просто-таки образцово. Это, наверно, было — как ее? — кульминацией всего вечера. Идеальная концовка — как с такой поспоришь? Да никак: против лома нет приема. Ни в коем разе.

— А жесткое все-таки это было испытание, — сказал Телониус, осторожно подбирая слова, — для твоего спортивного характера.

Богдан сказал:

— Ты был на уровне — э-э — атмосферы крупного матча.

— Игрока послабее выбор места встречи, пожалуй, озадачил бы, — сказал Дин. — А ты не спасовал…

— Ты разделался…

— С вызовом этого…

— Левши из Брикстона, — закончил Телониус со вздохом.

Кит повернулся к Гаю Клинчу — тот, облокотившись на пинбольный стол, взирал на всех со скромной улыбкой.

— А ты, — сказал Кит, подходя к нему. — А ты, — повторил он, тыча пальцем. — Ты держался просто великолепно. Прошлым вечером — просто великолепно. Да, старики, он держался выше всяких похвал.

Гай с заметной благодарностью взглянул Киту в глаза — которые сегодня (по его мысли) были совершенно необычны. В глазах Кита виднелось сонмище прозрачных мутных пятнышек и лопнувших жилок, а также вертикальный мениск не пролитых слез; но самым странным в них было их расположение. Казалось, омертвевшие зрачки пытались увеличить расстояние между глазными впадинами — и глаза в итоге оказались практически на висках. Бог ты мой, думал Гай, да ведь Кит же похож на кита. На кита-убийцу? Нет. На благодушного кряхтящего любителя погреться на солнышке. На голубого кита. На спермацетового. Да, плюс эта невероятная бледность… Гай потягивал из своего бокала, выслушивая всяческие похвалы от Кита, Норвиса, Дина, Пэта и Лэнса. Изучал их лица, пытаясь найти признаки иронии. Но не обнаруживал в них ничего, кроме всецелого одобрения и приветливости.

— В жизни бы не подумал, — говорил Кит, — да, в жизни бы не подумал, что ты окажешься таким молодчагой.

Да в конце концов, что он сделал особенного? После свидания с Николь Гай вернулся домой, где имел удовольствие поить чаем Мармадюка. Хоуп в это время играла в теннис с Динком Хеклером. Затем он долгое время провел в душевой (порой бывает трудно промыть волосы от всего этого заварного крема да патоки), переоделся и — было около семи — вошел в «Черный Крест». И тут же окунулся в горячечную атмосферу дротиков. Флаги, транспаранты и шляпы были украшены надписями «КИТ»; беспрерывно раздавались возгласы: «Кит, Кит, Кит! Дартс, дартс, дартс!», да и сам Кит, хорошенько заряженный, то и дело натужно и хрипло вопил: «Дартс! Дартс! Дартс!» Снаружи два фургона мучительно скрежетали на холостых оборотах. Все они в них и погрузились — естественно, за исключением Кита, который вверил себя альтернативному транспорту. «Его я доставлю вон на том раздолбае», — сказал раздолбай Ходок, указывая через дверь на «ягуар» цвета вороненой стали. Затем Гай сорок минут просидел в кузове фургона, где белые и азиаты курили, хохотали и беспрерывно кашляли, тогда как черные, томимые непостижимыми желаниями, молчали, а ополовиненные бутылки «скотча» мрачно и безо всяких вопросов переходили у них из рук в руки.

— Они явно собирались учинить чего-нибудь на входе, — сказал Дин.

— Серьезно? — удивился Гай: он не заметил ничего неподобающего, кроме толкотни, подтрунивания — и ощущения близости огромной массы обнаженной черной мускулатуры, сильнейшего жара, от нее исходящего. — С чего ты взял?

— Они поранили Збига Первого, — сказал Збиг Второй.

— Так, ничего особенного, — сказал Кит. — Збиг Первый? С ним все обойдется. Выйдет где-то на следующей неделе.

Состязания по метанию проводились не в самой «Пенистой Чаше» (с ее тусклыми стеклами, тяжелыми портьерами и сумеречным привкусом ужаса), но в прилегающем зале — уж такой интерес этот матч вызвал у местных. Как заявил Кит, встреча эта захватила воображение всего Брикстона. Стоя по щиколотку в опилках, Гай догадался, что зал недавно использовался — и, несомненно, регулярно — для проведения дискотек, а также и церковных служб; раньше же здесь располагалась школа. Он просто почувствовал это. Здесь не было слишком уж явных указателей, которые могли бы напомнить ему о тех заведениях, которые посещал он сам (с их парками, раскинувшимися на сотни акров, олимпийскими бассейнами, компьютерными классами и проч., и проч.), но и низкая сцена, и поврежденный стеклянный потолок, и римские цифры на часах, и гнетущие деревянные панели — все это так и твердило Гаю: школа, школа! Причем — школа для мальчиков. Он огляделся вокруг (это действительно его беспокоило) — нигде не было ни единой женщины… Скамейки были расставлены, как в зале для собраний, а некоторые из них — опрокинуты: ясно, хулиганские выходки. В конце концов все расселись. Но когда матч, без какого-либо предварительного церемониала, начался, все снова встали. Если бы все сидели, то каждый мог бы смотреть на происходящее со своего места. Но поскольку все встали, то уж встать пришлось каждому.

Не то что бы там очень многое можно было увидеть — с точки зрения метания. Противник Кита был очень юн и очень черен; он удивительным образом сочетал в себе такие черты, как жестокость и торжественность, лицо у него было идеально правильным, словно бы даже отполированным, бритая же голова отсвечивала фиолетовым, как безупречный пенис в состоянии безупречной эрекции. Двое пожилых негров вели судейство — со многими колебаниями и частыми поправками, — записывая счет мелом и оглашая его через микрофон. Кит, то бегавший вприпрыжку, то ходивший бочком в своей наэлектризованной рубашке и клешах тореадора, явно был самым грубым и неряшливым из присутствовавших на сцене; однако выглядел при этом гораздо более прочих в своей тарелке.

— Да, классно ты их завел, — сказал Дин.

— Толпа была враждебно настроена, — согласился Кит, — и это на меня малость давило. Чего они не знали — так это того, что Кит Талант цветет и пахнет именно тогда, когда на него давят. С давления, блин, он просто-таки прется.

— Да, завел ты их нехило, — повторил Дин.

— Клоунада, брат, клоунада, — сказал Кит. — Конкретнейшая клоунада.

Враждебность толпы, безусловно, имела место, и Гай не мог того не заметить. Поначалу она выражала себя в виде визгов, швыряния монетками, топотания ногами; кроме того, наблюдались по крайней мере три серьезных попытки посягнуть на жизнь Кита. Однако позже, когда Китовы броски стали говорить сами за себя, когда надежды толпы окончательно пошли прахом… было немало всхлипываний, причитаний, звучали и мольбы (быть может, там наконец появились женщины?); и Гай видел, как кто-то, быстро бормоча что-то неразборчивое и полузакрыв дрожащие веки, поднес к собственной шее осколок пивной бутылки. Кит со сцены отвечал на это — своей клоунадой. Клоунада сия состояла из множества разнообразных непристойных телодвижений, из серии притворных ляганий, якобы нацеленных в головы наиближайших зрителей, да еще из обыкновения (особо приводившего в ярость болельщиков из Брикстона) то ли изображать, что он высвобождает, то ли действительно высвобождать трусы из щели меж ягодицами как раз в тот момент, когда он поворачивался к залу задом, готовясь к броску.

Так или иначе, через полчаса все более и более разнузданных воплей и удушливого телесного жара, к которым Гай прибавлял свой жар и свои вопли («Кит!», «Дартс!» или «Кит! Дартс!»), всем, казалось, стало ясно, что матч окончен и что Кит одержал в нем победу. В порыве благодушия Кит обернулся к своему сопернику, а тот неожиданно двинулся к нему с дротиком, занесенным наподобие ножа.

— Долбанул сам себя. По ладони. Своим же дротиком.

— Страсти разгорелись — просто кошмар, — сказал Норвис.

— Ясен пень, — сказал Кит. — Глаз даю — он рвал и метал из-за своего позорного пролета во втором сете.

— Еще бы, — сказал Дин. — Еще бы…

Гай же, как единодушно признавалось и провозглашалось, проявил себя настоящим героем на автостоянке. Он обратил мысли вспять: высвеченная множеством фар поверхность изборожденной бесчисленными колеями и рытвинами земли под привычной чернотой ночного лондонского неба; чернота людской цепочки перед двумя фургонами и «ягуаром» Ходока; пятна фонариков, белизна глаз и зубов; позвякивание цепей; запах то ли бензина, то ли керосина. Вот тогда-то даже и Кит приумолк, подавшись назад, где его, своего чемпиона (или самого породистого пса) со всех сторон охватила часть компании.

— Мне, блин, надо было пойти самому, — сказал Кит.

— Да ну, на фиг…

— Не хотел же ты, чтоб они взяли реванш!

— Точно, Дин, в самую трещину, — согласился Кит. — Силенки, да, мне надо было беречь. Я ведь уже обдумывал полуфинал…

Но вот Гай — он направился прямо туда. Он пошел вперед, не горбясь и не сутулясь, с жирафьей прямолинейной грацией походки, без малейшего колебания, и голос его прозвенел с такой отчетливостью, на какую невозможно ответить, когда он просто сказал: «Простите», — а потом, когда черный парнишка бросился на него, он так же невозмутимо произнес: «Полегче», — шагая все дальше и рассекая их цепь; ну а потом, когда они пропустили его, никаких препятствий не осталось и для всех остальных… Гай вкушал одновременно из двух сосудов — из пивной кружки и из чаши славословий — и недоумевал. Отец его был храбр. В войну он вознесся до бригадного генерала, но имя себе сделал, еще будучи безусым лейтенантом, в боях с инсургентами на Крите: с тех холмов он спустился, весь покрытый кровью и медалями. Что до прошлого вечера, Гай тогда не ощущал никакой опасности для себя лично. Он чувствовал, что на уме у черной шайки-лейки совсем иное, нечто непостижимое. Да и в любом случае автостоянка и все действующие там лица занимали, казалось, не более одной десятой его реальности. В любое мгновение он сумел бы высвободиться — могучими скачками, каким никто не смог бы препятствовать. Высвободиться — неукротимыми скачками, квантовыми, непредсказуемыми переходами любви.

— Нет, — говорил Кит, пронзая его слезящимися глазами. — Нет. Поверь, ты — э-э — содеял подлинное благо.

Если я храбр, думал Гай, или храбр в данное время, то что же такое я испытывал сегодня на улице (будто сам воздух сбивает тебя с ног — о, эта «Герника» разверстых босяцких башмаков!), да и сейчас испытываю? Это, стало быть, не страх. Стыд и жалость. Но не страх.

Немного погодя они, по предложению Кита, отправились в «Голгофу» — выпить там «порно». В меру, по чуть-чуть. У стойки выпивохи выстроились в три ряда, и, пока они ждали своей очереди, Кит, распрямляя свернутую десятку, вполоборота взглянул на Гая и сказал:

— Ты, это, в тот раз с Ники… видишься?

Гай поразмыслил. У него частенько возникали трудности из-за грамматических времен, используемых Китом.

— Да, я виделся с нею — в тот раз…

— В чем-то ей пособляешь… кого-то разыскать…

— В точности так.

— В точности так…

Сказать, что между ними воцарилось молчание, было бы неверным, ибо молчания в «Голгофе» не бывает. Но к тому времени, как они достигли стойки (где должны были простоять так же долго, как и любой другой, из одного лишь примитивного нежелания уступать с трудом захваченную территорию), меж ними вклинилось, скажем так, зияние, которое делалось все шире и шире и пихалось в обе стороны локтями. Гай сквозь это зияние сказал:

— Я был… Прости, перебил?

— Нет-нет. Что ты говоришь?

— Нет, ты продолжай.

— Да что там, я просто говорил — не могу я заниматься всеми этими пташками сразу. Так ведь на дротики никаких сил не останется. — Кит кашлянул, и в его голосе послышались слезы. — Я свое тело почитаю. Мне надо держать его в форме. Сейчас. Пока эти состязания. Это нелегко, когда вокруг столько невостребованной кошатины, да уж приходится держать себя в руках. Приходится…

Пропихавшись локтями прочь от стойки, они со своей выпивкой встали рядом с колонной, угодив прямо в клацающие челюсти шумового оркестра.

— Ты не поверишь, — проорал Кит, — не поверишь, от чего мне приходится отказываться. Взять только вчерашний денек…

Засим Кит пустился в омерзительный декамерон о недавних своих скаканьях и кувырканьях, о мгновенных соитиях, о доблестных подвигах в области наставления рогов, о том, с какой огромной охотою вознаграждаются хватанья и щупанья, о приключеньях скоротечных или изматывающих, о пташках, от которых твои бедра звенят что струны, и о тех, после которых у тебя дрожат коленки, — в то время как Гай размышлял (и размышлял удрученно) о крайней вульгарности стандартных мужских стратегий. Да и классовые стратегии, пожалуй, ничуть не лучше, предположил он. Потребуется некая космическая протяженность времени, чтобы Кит осознал, что от женщины, подобной Николь Сикс, его отделяет космическое расстояние. Необходимо быть вблизи, чтобы понимать и чувствовать. В конце концов, если наблюдать из стерильного — и вируса не сыскать — морга какого-нибудь Плутона (Гаю вспомнились снимки, переданные последним «Джорниером»), то наше солнце представляется не более чем исключительно яркой звездой, предостерегающей, крестообразной, яркой звездой — холодной, яркой звездой, подобной воздетому Господнему мечу, и требуется немалое время, чтобы ощутить ее жар.

Когда он звонил ей сегодня вскоре после полудня (из мексиканской закусочной на Уэстбурн-парк-роуд), голос Николь оказался во всех отношениях таким, каким он надеялся его услышать: открытым, доверительным, дружественным, приглушенным (благодаря заряду теплоты) — и уравновешенным. Да, он надеялся, что ее здравомыслие возобладает, потому что его порой пугали эти легкие признаки неустойчивости, балансирования на грани. Если не слишком прекрасной для мира сего, то уж для времени сего она, по его мнению, была недопустимо прекрасна; именно такой выглядела она в его глазах: как анахронизм, музейная диковина, сирота во времени… Она, оказывается, как раз собиралась мчаться на лекцию (и Гаю тут же представился такой ее образ: Николь сосредоточенно-спешно цокает каблучками, книги плотно прижаты к груди… да, еще длинный шарф, развеваемый ветром), но ей ужасно хотелось бы поговорить с ним. Не будет ли он так добр позвонить ей позже, нынче вечером, в шесть часов, в шесть ровно?

— Разумеется. А на какую тему лекция?

— Ммм? Э-э — «Мильтон и секс».

— Что ж, полагаю, она будет недолгой, — сказал Гай: юмор его всегда порождался приливами счастья, а отнюдь не иронией — течением прямо противоположным. Тем не менее, он слегка пожалел о том, что у него вырвалось такое замечание.

— Вообще-то я полагаю, что речь пойдет о половой принадлежности.

— Ну конечно! Он — для Бога. А она — для Бога, который в нем. Что-нибудь в этом роде.

— Да-да. В этом роде. Ну, мне надо бежать.

Гай поручил мексиканке — владелице закусочной — приготовить для него омлет, достойный книги Гиннеса (ибо рассчитывал пользоваться ее телефоном еще много-много раз), который она упаковала в огромный пакет и который он с виноватым видом опустил в пустой мусорный бак на Лэдброук-гроув.


— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — спросила Хоуп.

— Спасибо, — сказал Гай. Обращался он не к Хоуп, а к работнику, чьей обязанностью было следить за — или же стоять рядом с — монитором автоматического контроля в подземном гараже на Кавендиш-сквер. Он видел Гая множество раз и знал его в лицо. Но его вроде бы ничуть не оживляло это знакомство — как, впрочем, и все остальное, что происходило с ним там, под землей.

Гай забрал у него кредитную карточку и вырулил наружу, вывез их на дневной свет.

— Транспорт, великий и ужасный, — пробормотал он.

— Боже мой, да сколько же тебе говорить? Слушай: Транспорт — Это — Ты!

— Ммм… По-моему, он говорил вполне разумные вещи.

— Настолько разумные, что они стоят три сотни гиней?

— По поводу свежего воздуха.

— Так и знала, что ты это скажешь.

— По поводу враждебности по отношению ко мне.

— Так и знала, что ты это скажешь.

Доктор, кабинет которого находился на Харли-стрит и у которого они только что консультировались, специализировался по острым маниакальным синдромам у детей. Они приводили к нему Мармадюка, а затем он нанес визит к ним домой (несказанно его ошеломивший), где, как ему и было обещано, Мармадюк не чувствовал себя скованно и вел себя, как обычно. Совершенно невозможный у него в приемной, дома Мармадюк оказался совершенно невероятным. Даже сегодня, спустя почти три недели, на правом глазу у доктора все еще красовалась марлевая повязка. Все стороны согласились с тем, что дела юридические не должны препятствовать их чисто профессиональным отношениям. Недавно Гай заключил страховой договор (как представлялось, на весьма выгодных условиях) по возможным искам в связи увечьями, нанесенными Мармадюком обслуживающему персоналу. Вслед за этим он заключил второй страховой договор — по отказам компании в выплатах по первому.

— Что касается враждебности к тебе, — сказала Хоуп, — то он, по-моему, отказался от объяснения ее с точки зрения фрейдизма.

— Мне тоже так показалось. Но я бы предпочел Фрейда. Предпочел бы, чтоб Мармадюк относился ко мне плохо по каким-нибудь фрейдистским причинам. Не по душе мне, что я не нравлюсь ему только лишь потому, что не нравлюсь. С какой это стати я должен ему не нравиться? Ведь все это время я относился к нему так хорошо, что в это даже трудно поверить.

Гай повернул голову. Хоуп бесстрастно глядела на запруженную автомобилями улицу. С некоторой осторожностью он пару раз потрепал ее по колену. Последнее настоящее объятие было, по сути, инсценировано для нужд этого самого доктора — объятие парамедицинское, объятие как необходимая часть обследования. Дома, на кухне, Гай обнял Хоуп под внимательным взглядом доктора. Как и было предсказано, Мармадюк бросился через всю кухню и вонзился ему зубами в икру. Выполняя предписание терпеть, Гай терпел и не выпускал Хоуп из объятий до тех пор, пока Мармадюк не принялся колотиться головой о плиту.

— Давай вернемся к вопросу о свежем воздухе, — сказал Гай. — Или к вопросу о получасе. — Имелась в виду та установка Хоуп, из-за которой у них возникало больше всего разногласий: Мармадюку не разрешалось находиться вне дома более получаса в день. — Доктор, похоже, считает, что и час вполне безопасен.

— Ничего подобного. Он лишь сказал, что такой срок следует рассматривать как терпимый.

— Но ведь это заточение! Дети так любят порезвиться… Может, хоть сорок пять минут? Ему свежий воздух ох как нужен.

— Нам всем он нужен. Но его нигде нет.

Да, его нигде нет. И объяснить, почему его нет, трудно. Трудно оправдаться — перед молодыми (думал Гай), перед теми, кто явится после. С чего тут начать? Н-ну… мы подозревали, что, возможно, придется пойти на какие-то жертвы — потом, позже — за то чудесное время, что было у нас… все эти баллончики с аэрозолями и упаковки с автоподогревом для всякого съедобного мусора. Да, мы знали, что за чудеса эти придется платить. Положим, разрушение озонового слоя кажется вам платой несколько чрезмерной. Но не забывайте о том, как славно благодаря этому жилось нам: благоухающие подмышки, свежайшие гамбургеры. Хотя, пожалуй, мы могли бы обойтись шариковыми дезодорантами и стирофомом[43]

— Смотри! — крикнули оба в унисон, совершенно по-детски. Они спускались по Бэйзутер-роуд, а возле парковой ограды стояла, дрожа, больная белка.

Гай и Хоуп рассмеялись — друг над другом, над самими собой. Ведь они крикнули: «Смотри!» — чтобы порадовать Мармадюка. Ведь там была белка! Прислонившись к стволу дерева, она тужилась, чтобы ее вырвало, глядя на них так, словно просила прощения. Мармадюка, однако, в машине не было. К тому же Мармадюк все равно не обрадовался бы, поскольку он не проявлял никакого интереса к животным — разве только как к новым предметам, которым можно причинить какой-нибудь вред или, с их помощью, как-то навредить себе самому.


Как только пробило семь, Гай позвонил Николь по таксофону, обнаруженному им в вестибюле гостиницы для бездомных в Илчестер-Гарденз. Мексиканская закусочная была уже закрыта, но охота на действующие телефонные автоматы стала для Гая Клинча своеобразным хобби. Таким способом Николь продолжала знакомить его с жизнью. Он держал наготове горсть монет, а за спиной у него гуськом проходили целые семьи, осторожно неся тарелки со скудным ужином. Как видно, кухня располагалась в подвале, и каждый ел у себя в номере. Острая жалость перехватила Гаю горло, когда он повернул голову. Полторы рыбных палочки? И это — для растущего парнишки? А матери тогда, скорее всего, приходится…

— Алло? — сказал он, изо всех сил прижимая трубку к уху. — Алло? Алло?.. Николь?

— Гай? Подождите, — сказал голос. — Это не я.

— Алло?

— Это запись. Простите, но я — я не доверяю себе, не могу себе позволить говорить с вами напрямую. Не доверяю своей выдержке. Понимаете… Дорогой Гай, спасибо вам за все те чувства, что вы во мне пробудили. Чудесно было узнать, что я способна такое испытывать. Отныне восприятие мое станет намного живее. И на Лоуренса я взгляну иными глазами. Любовь моя, если бы… Но мне кажется, что будет крайне легкомысленно следовать тем путем, который предвещает так мало добра. А мы ведь стремимся именно к этому, правда? К добру? Я никогда вас не забуду. Мне придется просто — но нет, это не важно. Никогда не пытайтесь снова связаться со мной. Никоим образом. Если у вас есть хоть капля нежности ко мне — а мне кажется, что есть, — тогда вы поймете, насколько окончательно и бесповоротно это мое решение. Если только вам доведется узнать что-нибудь о моей подруге и Малыше… тогда, может быть, пришлете весточку? Я вас никогда не забуду. И вы тоже — вспоминайте меня. Хоть изредка… Прощайте.

Раздались гудки. Послушав их какое-то время, он шепнул:

— Прощай.


Девятью часами позже, в четыре утра, Гай перевернул страницу и прочел:

— Вот ветер взъярится, Вот снег закружится, И Птенчик заплачет: О, где же тепло?

Мармадюк оторвал взгляд от современного издания «Доброй ночи, Луна»[44], которое он терпеливо — едва ли не прилежно — разрывал на мелкие кусочки. Гай мог сколько угодно читать Мармадюку — это его успокаивало, радовало или, по крайней мере, как-то занимало. Но сразу же по прочтении книги приходилось позволять ему разорвать ее в клочья. Скоро он начнет разрывать в клочья «Сказки Матушки Гусыни». Однако на мгновение ребенок замешкался, и отец прочел ему дальше:

— Под крышу забьется, Комочком сожмется И голову спрячет Себе под крыло!

Мармадюк смотрел на него, разинув рот. Истерзанная «Луна» выпала у него из рук. Вздохнув, он встал на ноги и подошел к низенькому стулу, на котором сидел Гай. Внезапно он одобрительно осклабился и вытянул пухлую ручонку, дрожащую от нетерпеливого желания — желания дотронуться до слез, ползущих по отцовским щекам.

Я, конечно, все время стараюсь как-то смягчить, сгладить образ Мармадюка. Поначалу я полагал, что он получится смешным, — но нет, этот парнишка далек от шуток. Он убивает своих родителей, втаптывает их в землю по двадцать раз на день. Мне приходится подвергать его цензуре. А также кое о чем просто умалчивать. Не все на свете можно просто так взять и вставить в книжку…

Стоит отвернуться на десять секунд — и он уже либо лезет в огонь, вываливается в окно или совокупляется с розеткой в углу (рост у него для этого как раз подходящий, надо лишь чуть-чуть согнуть колени). Хаос, царящий в его голове, имеет выраженный сексуальный характер, в этом не приходится сомневаться. Входя в детскую, его обычно застают либо с обеими руками, засунутыми в подгузник, либо валяющимся за специально укрепленными прутьями своего манежа и роняющим похотливые слюни над рекламой купальников в журнале, который ему сунула какая-нибудь из нянечек. Бутылочку свою он сосет не хуже, чем самая дорогая в Лас-Вегасе девочка по вызову, чем секс-дива с чудовищной почасовой оплатой. Да-да, именно так все и обстоит. Похоже, что Мармадюк уже всерьез обдумывает карьеру на поприще детской порнографии. Словно он знает, что она существует и что он сумеет слупить на ней неплохие бабки, притом по-быстрому. Естественно, что он — сущее наказание для прислуги, для любой женщины, оказывающейся в пределах его досягаемости. Он постоянно норовит засунуть руку — под рубашку ночной сиделке, или по-хозяйски повелительный язык — в ухо дневной нянечке.

Не подумал бы, что Лиззибу окажется в его вкусе, но он так и набрасывается на нее, буквально не давая проходу.


Теперь мы с Инкарнацией — друзья не-разлей-вода. Отныне у нас нет решительно никаких трудностей в общении.

— Знаете, жить одной, — сказала она мне сегодня, — это так хорошо, что даже замечательно… — Дело здесь вот в чем: царственная моя Инкарнация живет одна. Муж у нее умер. Оба сына уже взрослые. Живут они в Канаде. Она приехала сюда. Они уехали туда. — Столько преимуществ! Когда живешь одна, то делаешь все, что захочешь и когда захочешь. Не когда захочет кто-то. Когда захочешь ты.

— Точно, Инкарнация.

— Хочешь искупаться. Купаешься. Хочешь поесть. Ешь. И тебе не надо ждать чьих-то указаний. Все — на твое усмотрение. Скажем, ты сонная, хочешь лечь в кровать. Идешь и ложишься. Никого не спрашивая. Хочешь посмотреть телевизор. Ради бога! Берешь и смотришь. Твое дело. Хочешь чашечку кофе. Вот тебе кофе. Хочешь прибраться на кухне. Прибираешься на кухне. Ты, может, хочешь послушать радио. Ты слушаешь радио.

Да, и так далее, о любом виде деятельности, какой только вам вздумается назвать… Но через двадцать минут, в течение которых мы перечисляем светлые стороны жизни в одиночестве, двадцать же минут уходят у нас на обсуждение теневых ее сторон, вроде того, что рядом никогда никого не бывает, и проч.


Письмо от Марка Эспри.

Он упоминает о не дающем ему покоя желании заскочить на несколько денечков в Лондон, где-то в следующем месяце. Ссылаясь на восхитительные удобства «Конкорда», высказывает предположение, что не менее удобным, а вдобавок еще и восхитительно симметричным, явилось бы мое согласие вернуться на те же несколько дней в свою квартиру в Нью-Йорке — каковой, по его словам, он пользуется не очень-то часто. Засим следуют тонкие намеки на некую довольно-таки знаменитую дамочку, развлекать которую в апартаментах, снятых им в «Плазе», было бы с его стороны крайне опрометчиво.

Вполне уже овладев искусством совать нос в чужие дела, я тщательно изучил содержимое ящиков письменного стола Марка Эспри. Они тоже полны разного рода трофеев, но только не для публичного обозрения. Товарец из тех, что держат под прилавком. Порнографические любовные письма, пряди волос (как с голов, так и с лобков), всякие выпендрежные фотки. Средний ящик, необычайно глубокий, крепко-накрепко заперт. В нем, может быть, хранится какая-нибудь девушка — вся, целиком…

Я даже просмотрел кое-какие из его пьес. Они отвратны. Слащавые любовные историйки, и непременно — из глубины веков. Действие, скажем, «Кубка» разворачивается во времена короля Артура. Все это мило-премило, но — не очень. Не ахти. Я не понимаю. Он — из тех парней, которые, подняв однажды ужасный шум, затем непрерывно награждаются, и этого уже ничем нельзя остановить; совсем как Барри Мэнилоу.

И еще. Гложет меня одна нестерпимая мысль. Я заново просматривал дневники Николь Сикс. Своих дружков она обозначает инициалами: Г. Р., который всегда был паинькой. Ч. Х., славно обобранный. Н. В. с его поползновениями на самоубийство. Х. Б., совершенно опустившийся после развода с женой. Т. Д. и А. П., оба подсевшие на стакан. И. Дж., умотавший в Новую Зеландию. Б. К., который, по всей видимости, взял да и вступил в Иностранный Легион. Бедняга П. С., сыгравший в ящик.

Единственный, к которому она возвращалась вновь и вновь, единственный, кто отчасти — и чуть ли не наполовину! — достигал ее уровня, «единственный, ради кого я готова была делать глупости», самый обаятельный, самый жестокий, самый искусный в постели (с огромным отрывом ото всех прочих)… обозначается литерами М. Э.! Обитает в Западном Лондоне. Связан с театром.

Я отнюдь не схожу с ума по Николь Сикс. Так почему же эта мысль убивает меня?


Итак, это произошло. Звонок от Мисси Хартер — или, если быть точным, от Джэнит Слотник.

— Алло? Джэнит Слотник? Ассистентка Мисси Хартер?

— Да, сэр. Знаете, у нас в «Хорниг Ультрасон» сегодня такой переполох!

— В самом деле?

— Знаете, мы платим за это огромные деньги!

— Серьезно?

— Ммм… Это новая книга об убийстве Джона Леннина!

Не стану я записывать всю эту мутотень, что она наплела мне об убийстве Джона Леннона. Как все это было «устроено» КГБ и тому подобную бредятину. Наконец она добралась до дела:

— Мисс Хартир просила меня позвонить вам — насчет вашего проекта.

— Почему — проекта, мисс Слотник? Ведь то был план-конспект… Как вы его восприняли?

— Мы разочарованы, сэр.

При этих ее словах трубка выскользнула у меня из рук, словно мокрый обмылок.

— …согласна, что начало написано сильно. И развязка хороша.

— Что? Заключение?

— Что нас тревожит, так это середина. Что там происходит?

— Откуда же мне знать? Я имею в виду, что не могу вам всего рассказать, пока всего не напишу. Роман, мисс Слотник, это путешествие. А как вам понравились первые три главы?

— Мы считаем, что это значительное достижение. Одно, сэр, нас беспокоит. Небольшой, знаете ли, налет литературщины.

— Литературщины? Господи, да вам надо бы… Извините. Прошу прощения, мисс Слотник.

— Сэр.

— Мне необходим аванс, мисс Слотник.

— Я пока не уверена, что мы готовы заключить с вами договор, сэр. В этом отношении наши с мисс Хартир точки зрения полностью совпадают.

Я униженно обещаю сделать все, что только они потребуют, соглашаюсь одно сократить, другое смягчить, третье переписать, все вместе взятое привести в порядок, пока наконец Джэнит весьма и весьма прохладно дает согласие ознакомиться с главами с четвертой по шестую.

— И еще нас не устраивают имена, сэр.

— Это не страшно. Я и так собирался их изменить.


Теперь мне изредка звонит Николь Сикс. Один звонок, два. Даже три. Обычно это случается поздно ночью: именно тогда она испытывает желание продолжить наши дебаты — или разработку плана военных действий — или обсуждение сценария. Она призывает меня к себе, и я всегда к ней являюсь.

Очевидно, что-то во мне ждет этого. Не так давно я спал по ночам как новорожденный: не мог оставаться с открытыми глазами более пяти минут подряд. Затем какое-то время сон мой походил на младенческий: я пробуждался дважды в час, весь залитый слезами. Но сейчас я действительно приближаюсь к вершине своих возможностей и скоро, наверное, уподоблюсь какому-нибудь меднолицему старцу-аскету в пещерах Ладака — или же Мармадюку: сон для меня станет чем-то совершенно безразличным. Поэтому, хоть и не без труда, полный ночных страхов и предвкушения усталости, которая затем последует, я встаю и отправляюсь к ней. Это моя работа.

Три ночи — или три зари? — тому назад, когда я засучивал рукава, собираясь приступить к девятой главе, она позвонила мне в половине третьего. Я тут же отправился к ней в «своем» авто. Состроив потешную мину, она приняла у меня пальто и шляпу. Была она полностью одета — платье из черного бархата — и распивала шампанское: я лицезрел одну из ее личных вечеринок. Я уселся и провел ладонью по лицу. Она спросила меня о самочувствии, и я ответил в том духе, что все хорошо.

— И все-таки, от чего вы умираете?

— Здесь все дело в синергизме[45].

Вот ведь какая у нас с нею взаимозависимость! Мы не говорим, мы не могли бы говорить ни с кем другим так, как говорим друг с другом. А вот ей я могу сказать обо всем, не пряча взгляда. Сказать даже об этом…

— Та-ак… — задумчиво протянула она. — Заразное заболевание? Нет. Наследственное или приобретенное? Наследственное.

— Незаразное, точно, — сказал я. — Но, возможно, приобретенное. Радиогенное, естественно. Точно сказать никто из врачей не может. Совершенно необычный случай. Хотите, расскажу? Это займет минут десять.

— Да-да, пожалуйста. Мне это, знаете ли, очень интересно.

— Лондонские Поля… — начал я.

Она знала о некоторых отдельных ветвях, но, конечно, не могла предполагать о том, что я находился в самом центре всего пучка. И ей это на самом деле интересно. Она знакома с этим. В какой-то момент она сказала: «Погодите. Значит, ваш отец работал в то время для бляди». — «Простите?» — «БЛЯДИ. Британской Лаборатории ЯДерных Исследований. Так уж ее называют». — «Точно. Я и забыл». А позже она вставила примерно вот такое замечание: «И в плутониевой металлургии. В этой области британцы тогда тоже отставали». Она непрерывно курила, всякий раз сужая глаза при затяжке. Я отметил еще одну отличительную особенность ее лица: оно всегда выгодно освещено.

— Вы сильно выросли в моих глазах, — сказала она, когда я наконец выговорился. — Стало быть, вы в какой-то мере находитесь в сердцевине всего этого. В какой-то мере вы и есть Кризис.

— Ну что вы! — скромно сказал я. — Я так не думаю. Я не Кризис. Я, скорее, Статус.

— Значит, вы знаете об Эноле Гей.

— Да. И о Малыше тоже.

Позже она показала мне свое «письмо», которое лежало у нее на столе, чтобы Гай мог его прочесть.

— Профессора Барнс и Ноубл[46], — сказал я. — Не слишком ли рискованный выпад?

— Будет еще рискованнее, — сказала она. — Читайте дальше.

— «…портреты Саскии кисти Рембрандта — или, может, портреты Марты, писанные Боннаром, — то ли сами „проникнуты“ интимным знанием, то ли отражают страстное желание художника „проникнуть“ внутрь своей модели. Потому что избранная им линия всегда приводит к грубым спекуляциям. Сошлюсь на собственный опыт…»

— Переверните страницу.

— «…я в своей жизни позировала, пожалуй, дюжине художников — и с большинством из них спала. Смею утверждать, что это никак не воздействовало ни на меня, ни на них, ни на то, что возникало на холсте».

Я умолк и посмотрел на нее. Она пренебрежительно шевельнула плечом — мол, а ну и что?

— Но для чего вам этот совершенно не нужный риск? — сказал я. — Очень опрометчиво, ведь вы же для него девственница и все такое… И все-таки снимаю перед вами шляпу: удивительная уверенность! Вы попросту знали, что Гай не перевернет страницу, да?

— Берите выше. Видите ли, для него допустимо только пассивное любопытство. Он не отворачивается от того, что видит, но считает недостойным хоть сколько-нибудь приблизиться, внимательнее вглядеться или вслушаться. По правде сказать, я вообще не ожидала, что он осмелится прочесть хоть словечко.

— Самонадеянно, Николь. Поменьше гордыни: Гай вполне способен преподносить сюрпризы, в особенности если дело касается вас. Видели бы вы его на том матче! Настоящий лев. А я едва не умер от страха. Хотя теперь полагаю, что неправильно воспринимал происходящее. Не было там реальной угрозы, а если и была, то не для нас. Эти парни… Они не собирались причинять нам какой-либо вред. Учудить какую-нибудь дикость над самими собой, вот чего они хотели. Вы зеваете, я вижу. Уже поздно. Но не будьте столь высокомерны по отношению к дротикам. Они во всем этом занимают немаловажное место.

Она вновь зевнула, еще шире, чем в первый раз, и моему взору предстали ее округлые задние зубы.

— Потому-то я и охладила Гая. Приморозила его, чтобы сосредоточиться на Ките… Да поможет мне бог.

Я снова взял в руки письмо.

— Вы позволите мне это забрать? — Она кивнула. — Николь, а как по-вашему, что мне во всей этой истории нужно?

— Точно не знаю, но полагаю, что вы что-то такое пишете.

— И вы не против?

— На этой-то стадии? Нет, нисколько. Более того, я это полностью одобряю. Сказать вам, чего жаждут женщины? Они, все без исключения, жаждут попасть во что-нибудь этакое. Чем бы оно ни было. Да, конечно, каждая женщина, глядя на остальных, хочет, чтобы у нее были груди побольше, загар покруче — всякое такое. Да чтобы в постели другие не могли с нею сравниться… Но, помимо этого, каждая из них хочет стать участницей некоего действа. Все жаждут в него попасть. Все хотят оказаться внутри него. Каждая жаждет стать главной сучкой в какой-нибудь книге.


Да… разве я не тот рассказчик, на которого можно положиться?!

Наконец-то доковылял до Куинзуэй, купил «Триб».

Две передовицы. Первая целиком посвящена Вере, Первой леди. Собственно, это на удивление полный отчет обо всей ее недавней деятельности. Поначалу я был озадачен, но потом вспомнил, что летом там было проскользнули какие-то слушки насчет ее здоровья. Можно предположить, что вся эта фанаберия касательно того, что она работает в хосписе, хлопочет о смене убранства Белого дома и вдохновляет очередной крестовый поход против порнографии, является не чем иным, как вежливым опровержением. И нацелено оно на восстановление доверия. Все знают, как безгранично любит Президент свою жену. Этот выпуск — часть его избирательной кампании.

Вторая передовица тоже оказалась шарадой. Советская экономика — вот ее тема. Множество обрывочных сведений о том, как воспринимают новшества простые люди: как они коснулись Юрия из Киева, что об этом думает Виктор из Минска. Мне пришлось прочесть этот опус дважды, прежде чем я понял, о чем в нем, собственно, говорится. В Советском Союзе введена семидневная рабочая неделя.

Разношерстные заметки на обороте: о перепадах солнечной активности, недостатке финансирования университетов, Израиле, Мустике и об утеплении летних домов. Два обширных материала: тарифы на зерно и медицинское обслуживание.

На Куинзуэй я столкнулся с той же самой городской сумасшедшей, которую частенько видел там десять лет назад. Все еще на ногах! Господи, вот это силища! По-прежнему спорит сама с собой (и аргументы все те же). По-прежнему спорит с собственной грудью. Вынимает ее — и давай спорить…

Нет, у этой бездомной попрошайки нет и не будет рассказчика, на которого можно положиться. Рассказчики большинства людей, которых можно увидеть на улицах, не вызывают доверия.


Наблюдая за детьми в парке, когда хожу туда с Ким, и пытаясь объяснить себе причины детской веселости, я вдруг сделал открытие: собственную крохотность они находят чрезвычайно забавной. Они любят, чтобы за ними гонялись, и убегают, радостно вереща и хихикая, потому что знают: тот, кто больше их, непременно их поймает — рано или поздно.

Я понимаю, что они чувствуют, хотя сам-то, конечно, не нахожу ничего веселого в том, что нечто неизмеримо большее несется за мною вслед огромными шажищами и вот-вот с легкостью меня схватит.


Глава 10. Домашняя библиотека Кита Таланта

<p>Глава 10. Домашняя библиотека Кита Таланта</p>

Кит нажал на клавишу «Пауза» и достал из кармана пиджака книгу, что дала ему Николь. Взвесив ее в руке и оценивающе осмотрев с разных сторон, он, чуть слышно пришептывая, прочел: «ОН был сыном бродяги — но жил и любил, словно лорд. ОНА была дочерью высшего света — и он ее свел в могилу». Кит прокашлялся и продолжил: «История неруко… неурко… неукротимой страсти Хитклиффа к сестре, которой у него никогда не было». Он читал еще какое-то время, мучительно искривляя губы и сильно морща лоб. Затем прервался, уставился куда-то в потолок и подумал: «Китклифф!.. Низкого происхождения, он быстро добился всего. Женатый на Кэтлин, у пташек отказа не знал. Немало ходил он налево, одна среди всех выделялась. Богата и благовоспитанна, по Китклиффу сохла она. И вот день настал, и в постели они оказались вдвоем. Со страстью неукротимой…» Он взглянул на лицевую сторону обложки, встал и присоединил подарок Николь к другим книгам своей библиотеки.

Их было немного: «Дартс»; «Мир древностей»; «Дартс. Ежегодник»; «Собаки. Ежегодник»; «На двойном: История Кима Твемлоу», автор Ким Твемлоу (при участии Дирка Смокера); а также краткая история — обернутая в полиэтилен и ни разу не открывавшаяся — того полка, в котором кашеварил и из которого впоследствии дезертировал его отец во время Второй мировой войны. Костюмированная драма, подумал Кит. Старинная хренотень для старых хрычей. Классовая система, мать ее так.

ТВ! — думал Кит. — Видео! Дайнакорд! Меморекс! Джи-Ви-Си![47] Вот это — жизнь… Кит отжал клавишу «Пауза» и стал смотреть ТВ дальше. Точнее, «смотреть» ТВ — смотреть его на свой, на Китовый лад. Так уж он привык. Каждый вечер на видео записывалось по шесть часов того, что вещалось по ТВ, а он, явившись домой из «Черного Креста», из «Голгофы», от Триш Шёрт или еще черт знает откуда, выводил это на экран. В три утра кое-что могло еще передаваться и напрямую — какие-нибудь старые фильмы, например (Кит, по правде сказать, скучал по дико похотливому и кровожадному полицейскому сериалу); но он не мог более смотреть телевизор с обычной скоростью, недоступной перемотке, неподвластной тирании его коричневого от курева большого пальца. Пауза. Медленно. Поиск Картинки. Чего он искал, так это сцен, связанных с сексом, насилием и — иногда — деньгами. Шестичасовые свои записи Кит просматривал на высокой скорости. Зачастую на все про все хватало двадцати минут. Приходилось, конечно, быть начеку. Кадр, достойный того, чтобы украсить им гаражную стенку, он мог различить и на Супербыстрой Перемотке Вперед. Затем — Перемотка Назад, Медленно, Стоп-Кадр. Юная танцовщица не спеша разоблачается перед зеркалом; в грудь старику-полицейскому всаживают сразу из двух стволов; американский особняк. А лучшими были сцены, в которых сочетались все три мотива разом. Скажем, нефтяной барон по-свойски отдраивает милашку-по-вызову в номере престижного отеля. Или там — грабители банка долго и обстоятельно дубасят хорошенькую кассиршу… Кроме того, он смотрел большинство экранизаций Лоуренса, Драйзера, Достоевского, Конрада — и все то, о чем велась полемика в телепрограмме, прилагавшейся как вкладыш к излюбленному его таблоиду. Что касается телочек, то их скорее можно было отыскать в чем-то вроде «Змейки в перьях», нежели в чем-то вроде «Агента из Вегаса». Хотя Кит отнюдь не был в восторге от этих молоденьких красоток, от их детских платьиц с оборочками. Ни в коем разе. Сбор урожая с экрана заканчивался у него обычно очень быстро, но кое-что, как он обнаружил, требовало потом нескольких дней, а то и недель тщательного изучения. Женский реслинг, к примеру. Или же тюрьмы для прекрасного пола. Тело женщины крошилось на глазах у Кита раз по двадцать за ночь: астрономическое число грудей и животов, лодыжек, голеней, ляжек… Вот его большой палец от Быстрой Перемотки переметнулся к Перемотке Назад, а затем к Воспроизведению, и Кит приготовился смаковать самые первые, еще до титров, кадры фильма о серийном убийце. Пташка бежит через ночной парк. Психопат — за ней по пятам, он уже близко…

— Эньла… Эньла… Эньла…

Кит тяжело и протяжно вздохнул, пришлепнув губами. Малышка пробуждалась к жизни: ее притязания, гортанные ее требования уделить ей внимание можно было различить в промежутках между треском разрываемой блузки и хрусткой колотьбой по голове жертвы. Удручающая малогабаритность квартиры, ужасающая скудость всех ее площадей часто ввергала Кита в уныние. Но была в этом и одна положительная сторона. Кит не прекращал орать: «Кэт, Кэт!» — стуча при этом свободным кулаком в стену, пока не услышал, что та вывалилась из постели. Его крики и удары вызвали череду ответных криков и ударов — ближайшие соседи по дому выражали ему свой протест. Тогда Кит еще немного покричал и постучал по стене, отнесясь, быть может, к этому делу с особым рвением из-за нового дружка Игбалы. Появилась Кэт. Она очень устала, но Кит устал еще больше — по крайней мере, так он утверждал. До трех часов его не было дома — он добывал магнитофоны из припаркованных возле домов машин. Работа обескураживающая: раскурочить стекло с неизбежным плакатиком «МАГНИТОФОН УЖЕ УКРАДЕН» — а ночь-то ветреная, а повсюду-то стекла — и убедиться, что магнитофон уже украден. Пятнадцать таких ходок — и все, чего ты хочешь, это прийти домой и славно перекусить: свининкою под кисло-сладким соусом да полудюжиной милфордовских оладий.

— Гос-споди… — сказал он.

Пятью минутами позже Кит поимел уже семь или восемь смертоубийств в этом самом своем фильме о маньяке. Он добрался до отменного кусочка — до очень-очень классного кусочка. Отмотав пленку назад, он нажал на клавишу «Медленно». Рыжеволосая самочка выбирается из ванны и тянется за… Вау! Лобок промелькнул ненароком! Поразительно, просто поразительно, даже для наших дней. Все, что от тебя требуется, это немного терпения. Немного усердия и прилежания. Хотя когда они просто голые, до последней ниточки, этого недостаточно. Хочется, чтобы это… чтобы это хоть чем-то было обрамлено. Пояс для чулок вполне бы сошел. Да что угодно. Мысли Кита обратились к Энэлайз Фёрниш, которая, на его взгляд, склонна была к заблуждению прямо противоположному. Лифчик с дырочками для сосков — что еще за херня! С души воротит, до того глупо. Не говоря уже, блин, об ее трусиках. Обо всех этих, блин, оборочках да бахромочках. Это ж, блин, все равно, что улечься в постель с мешком, набитым тряпками… Так, рыженькая накинула на себя легкий халатик, а тень за ее спиной распрямилась. Даже это лучше, чем ничего. Она все еще мокрая, и прекрасно видны очертания. А вот и шизик со своей колотушкой. Оглянись же, милая! Бух…

— Кит?

— …Чего?!

— Подержишь ее, чтобы отрыгнула? Хоть секундочку?

— Не могу. Телевизор смотрю, блин.

— У нее икота, а у меня что-то так голова кружится…

Нельзя не признать, что Кэт никогда не обременяла Кита малышкой, если только не случалось чего-то совсем уж из ряда вон выходящего. Не вставая со стула, он слегка повернулся, потянулся через плечо и распахнул дверь в гостиную. Да, Кэт надо отдать должное — она, кажется, была на грани самого настоящего обморока: касаясь одним коленом пола, она привалилась спиною к стене, а малышка как-то неловко изогнулась в ее руках. Кит поразмыслил об этом.

— Ладно, тогда давай ее сюда, — сказал он. — Господи, да что такое с тобой?

Он продолжал смотреть телевизор, но теперь уже с Ким на коленях. Потом он даже встал на ноги и немного походил, слегка подскакивая, чтобы быстрее успокоить заходящееся от икоты дитя. Прошло по меньшей мере три минуты, прежде чем он начал во весь голос призывать Кэт; он звал ее, пока она не появилась с согретой бутылочкой, — и Кит наконец получил хоть немного покоя. Он просмотрел убийство рыженькой с полдюжины раз и тщательно исследовал ее саму, то и дело нажимая на клавишу «Стоп-Кадр». Поскольку была пятница, а по пятницам Кит занимался домашней работой и вообще всячески помогал по хозяйству, то он выключил телевизор, поставил в раковину свою кофейную чашку, сводил на прогулку собаку (или, если быть точнее, постоял в нетерпении возле подъезда, покуда Клайв обгаживал пешеходную дорожку), быстро умылся, разделся (уложив всю одежду аккуратной стопкой — или, по крайней мере, одной кучкой — на полу в гостиной), улегся и растолкал Кэт, чтобы кинуть ей палку. Расталкивать ее пришлось довольно долго, а вот палка долгоиграющей не получилась — этому помешали и рыженькая в мокром халатике, и Триш Шёрт, стоящая на коленях, и Николь Сикс с этим толстым денежным дулом, торчащим под ее чистыми белыми трусиками.

Кит отвернулся от жены и долго еще лежал без сна, обуреваемый неистовой жаждой богатства и всего, что оно может дать.


Когда Николь спросила Кита, осторожен ли он в амурных делах, умеет ли держать язык за зубами, когда дело касается женщин и секса, не треплется ли об этом с приятелями, Кит кашлянул и сказал: «Да ни в ком разе. В жизни со мной такого не бывало». Это было неправдой. Это ни в коей мере не соответствовало действительности. Он всегда все выбалтывал. Когда дело касалось сплетен об интимных делах, Киту не было равных: он, так сказать, был представителем изустной традиции, притом — единственным ее представителем.

Кит знал, что это его изъян. Ах, как хорошо он это знал! Он прекрасно понимал, что это его слабое место, потому что постоянно попадал из-за него в разные передряги. А еще все осложняло одно обстоятельство: он принадлежал к тем парням, которые даже до женитьбы не в состоянии обойтись без постоянной цыпы-пташки, которая сидела бы дома, занималась хозяйством и которой бы он изменял. Кит пробовал было обойтись без постоянной подружки, и последствия такого распыления неизменно носили характер драматический. Так, значит, тем больше причин держать, если можешь, свой рот на замке! Молчание, говорят, золото…

О, сколько, сколько раз он, еще не вполне остывший после дела, обнаруживал, что хвастает очередной победой перед дружком или мужем той самой цыпки, которую только что опрокинул! Бывал и другой вариант: выяснялось, что хвастает он очередной своей изменой перед отцом или братом той самой пташки, которой только что изменил. Горе горькое, горе ругливое… В первые дни после женитьбы Киту случилось оказаться на грани фола даже и с Кэт — он едва-едва удержался, чтоб не попотчевать ее горячей новостью о своем не освященном узами брака постельном подвиге. Кроме того, и это куда печальнее (как он страдал от этого: попреки, несущиеся вслед, плюс угрызения совести), в спешке он постоянно портачил, тяп-ляпил, халявил со своими победами — и все потому, что ему невтерпеж было поскорее вернуться в свой паб и выложить корешам все подробности. Он готов был останавливать прохожих на улицах и рассказывать им об этом. Готов был давать объявления в газеты. Он мечтал бы, чтоб об этом сообщали в десятичасовых новостях. Бип! Безработица: обнадеживающие цифры. Бип! Кит Талант отоваривает очередную женщину: об этом чуть позже. Бип! Всем и каждому он жаждал рассказывать о своих женщинах, о сексе.

Кит обожал сплетничать об амурных делах. Но что он мог рассказать о Николь?

Даже ни поцелуйчика… При обычных обстоятельствах сошло бы и откровенное вранье, и в голове у Кита был уже заготовлен вступительный абзац (начинающийся словами: «Эти шикарные заграничные штучки — самые что ни на есть никудышные!»). Но обстоятельства обычными не были. Разговору, которого жаждал Кит, разговору, в котором он болезненно нуждался, надлежало «иметь место быть» либо с барменом Годом, либо с Шекспиром — оба они, подобно Киту, испытывали своеобразные сложности с женщинами. Шекспир, будучи более пассивным и сочувственным слушателем, был предпочтительнее; к тому же он отличался сдержанностью (по правде говоря, Шекспир, как правило, вообще пребывал в бессловесном состоянии — из-за колес, из-за бухнины). Вот как должен был проходить этот разговор — во всяком случае, так он развивался у Кита в голове:

«Шекспир? Слышь, я чуть не уделал ее. Я, браток, чуть было ее не уделал». — «Паршиво?» — «Ну. Так близко… еле сдержался». — «Доставала тебя?» — «Еще как! В одном, блин, бикини». — «Ну, к этому, старик, тебе не привыкать». — «Да. Но видел бы ты ее! Так и напрашивалась». — «Это самое худшее, что может прийти тебе в голову». — «Точно». — «Но ты контролируешь свою агрессию». — «Да-да». — «Ты проявляешь Выдержку и Воздержанность». — «Ну. И Возмужалость. Отговорил себя, и все». — «Молодчага, старик». — «Ну. Давай, брат! Будем здравы».

Своеобразные сложности в отношениях с женщинами, испытываемые Годом, Шекспиром и Китом, состояли в том, что они (Год, Шекспир и Кит) их (женщин) насиловали. Во всяком случае, делали это прежде. Все они ходили на одни и те же курсы реабилитации, участвовали в одних тех же программах «товарищей по несчастью»; они овладели одним и тем же жаргоном, одной и той же доморощенной психологией; и больше они этим не занимались. Они научились контролировать свою агрессию. Но главная причина того, что они этим больше не занимались, состояла все-таки в том, что изнасилование, выражаясь юридическим языком (переведенным на язык Кита), это, блин, не какая-то там забава или шутка: здесь никогда нельзя оказаться победителем — только не при этих гнилых дээнкашных базарах, блин! Славные денечки миновали. И Шекспир, и Год подолгу отсидели за свои подвиги в тюряге, а Кита едва-едва не посадили. Первое из двух судебных разбирательств, где он обвинялся в изнасиловании, прошло более-менее гладко («Ну за что, Джэки, за что?!» — раненым зверем завывал Кит, сидя на скамье подсудимых). Но второе дело было очень страшным. В конце концов истица, благодарение богу, сняла обвинение, но для этого Киту пришлось продать свою тачку и вручить ее папочке три с половиной штуки. Ни много ни мало. Конечно, изнасилования, совершенные Китом, должны рассматриваться отдельно от тех бесчисленных случаев, когда он, будучи совсем юным, вынужден был силой заваливать под себя всяких там динамщиц да ледышек (а также лесбиянок с богомолками). Нет, изнасилования были чем-то совсем иным. Изнасилования более всего походили на те случаи (не столь многочисленные, если исключить из общего списка Кэт), когда он искренне пытался силой склонить женщину к совокуплению, а она, по той или иной причине, не отвечала ему взаимностью.

Изнасилование для него было чем-то совсем особенным. И именно готовность совершить изнасилование ощутил он, когда она смутно вырисовывалась над ним, стоя на пару ступенек выше, раздвинув ноги и смеясь безумным смехом, а он протянул руку и костяшками пальцем дотронулся до денежного «дула» под тканью бикини. Все его тело чувствовало себя, как, скажем, по утрам чувствует себя глотка, его собственная, омытая горячим кофеином, обволоченная дубильными веществами — и рыдающая, моля о первой своей сигарете. «Мы будем это проделывать с моей скоростью», — сказала она. Фиг там. Нетушки, не с твоей скоростью. С моей, блин, скоростью. С Быстрой Перемоткой, со Стоп-Кадром, а перед самым концом нажмем на Медленно. С мужской скоростью, безо всяких этих тормозов, на которые норовят нажать женщины, если только им это позволить. Изнасилование, думал он с отвлеченным ужасом. Изнасилование — это что-то особенное. Это — максимум, это — как бой, в который вкладываешь все до последнего, как игра, в которой постоянно делаешь ставки или выкладываешь наличные, и ничто другое на свете не имеет значения. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Выдержка, Воздержанность, Возмужалость. К счастью, кто-то поднимался по лестнице (кто это был? Гай. Гай!). И, к счастью, Триш Шёрт жила неподалеку. К счастью — для Кита. К несчастью — для Триш.

Кит был рад, что не сделал этого. Был рад, что не изнасиловал Николь Сикс. Определенно. Его в дрожь бросало, стоило только об этом подумать. Отчаянная схватка, которая необходима для изнасилования, все то, что она у тебя отбирает, плюс колоссальный риск — да, ты рискуешь вкладываемым в это дело политико-сексуальным престижем, — а также болезненные угрызения совести (и легкие телесные повреждения), которые часто остаются после, ни в коей мере не готовят к большой игре в дартс — особенно к столь жесткому испытанию характера, с каким Кит столкнулся в «Пенистой Кварте». Кроме того, насиловать Николь было бы совершенно излишним, как с исчерпывающей ясностью — по мнению Кита — показал его следующий к ней визит, состоявшийся на другой день. Изнасилование, покуда оно длится, всегда является самой насущной необходимостью; затем же, полсекунды спустя, оно становится совершенно излишним.

Наконец, изнасилование не давало никаких денег. Покажите-ка Киту богатого насильника. Ну же, просто ткните пальцем хотя б в одного. Нет, денег это дело не сулило никаких. Но, кажется, деньги могла принести ему Николь Сикс.


В финансовом отношении Кит переживал не лучшие времена. Их у него вообще не бывало, лучших времен в финансовом отношении. Даже в самые заработливые свои периоды, когда он, словно в рождественской сказке, натыкался на золотую жилу удач в мошенничестве и плутовстве, жульничестве и надувательстве, вымогательстве и воровстве, когда деньги обильно стекались к нему со всех сторон, у Кита так и не наступало лучших — в финансовом отношении — времен. Каждый день неизбежно наступала минута, когда его поджидала горькая участь: он все до последнего пенни проматывал в «Мекке». Всякий раз терял все подчистую, и исключений из этого правила не было. Нет, порой он выигрывал; но всегда упорствовал, снова и снова делая ставки, покуда наконец не разорялся в пух и прах. Кэт, которая не знала и десятой доли всего этого, обычно недоумевала, куда уходят все деньги: действительно, куда же они уходят, эти коричневые пакеты, туго набитые десятками, эти свертки двадцаток, по толщине вполне сопоставимые с рулонами туалетной бумаги? Потому что день обыкновенно начинался и заканчивался тем, что Кит либо вытряхивал содержимое ее сумочки на кухонный стол, либо в ярости молотил кулаками по электросчетчику. И куда же все ушло? В последний раз Кэт задала этот вопрос мягко и терпеливо, а с той поры давно уже его не повторяла. Потому что Кит тогда чуть не рехнулся от злости. Как может он добиться хоть какого-нибудь успеха, как может он хоть чего-нибудь достичь в этой жизни, если повязан по рукам и ногам женушкой с такими ограниченными взглядами, мыслящей так жалко и так мелко? «О господи, — сказал он. — Ну, что-то типа инвестиций. Валютные спекуляции. Фьючерсы». На самом деле Кит просто не понимал, что деньги могут накапливаться — ну, разве что в джек-поте букмекерской конторы. С другой стороны, к чести Кита надо отметить, что находиться в букмекерской конторе ему не нравилось. Не по-человечески это — если тебе нравится находиться в букмекерской конторе. Кит не имел ничего против взгроможденных один на другой телевизоров, против закадрового голоса, от которого закладывало уши, против всяческих объедков да обрывков; на него куда больше воздействовала атмосфера застарелого отчаяния, когда он видел парней в дырявых башмаках, в костюмах за пятьдесят пенсов, стоявших там и пытавшихся предугадать будущее, не имея для этого никакой иной подсказки, кроме «Ивнинг Ньюс».

…Кит стоял у стойки «Черного Креста», о чем-то переговариваясь с Телониусом; в шуме полуденного прибоя расслышать их слова было невозможно. Кит был облачен в длинный пиджак с объемистыми карманами, белые расклешенные брюки и белые же узконосые туфли; терзаемый жаждой, он большими глотками пил пиво. Телониус, укутанный в долгополую шубу, ощетиненную мехом, лишь изредка обращался к своему стакану с апельсиновым соком. Когда Телониус стал что-то перечислять на воздетых кверху щедро окольцованных пальцах, лица обоих озарились весельем. Телониус смеялся, обнаруживая длинный, цвета семги, язык. Как раз у границы их силового поля стояли две блондинки. Ту, что помоложе, звали Джунипер; она, слегка тронутая бронзовым загаром, со скандинавскими серебристыми волосами, которые очень ее красили, была подружкой Телониуса. Блондинку постарше звали Пепси, и она была подружкой кого угодно; уже очень, очень долгое время была она чьей угодно подружкой. Если бы случайный слушатель подошел на шаг ближе, он вскоре обнаружил бы, что Кит и Телониус обсуждают некое преступление, частично связанное с насилием.

— Не бзди, мужик. Вот в чем вся штука: не бзди, — заключил Телониус. — Это блестящая возможность. Подумай, мужик, об этом. Поразмысли хорошенько, лады? Больше ни о чем не прошу.

— Н-нет, — выдавил из себя Кит. — Нет. Ценю твое предложение, дружище. Не подумай чего. От души желаю, чтоб тебе повезло. Искренне, друг. Я ж тебе не какой-нибудь там… Мне только в жилу, если мои кореша огребают конкретные бабки. Дело… дело просто…

— Все дело в дротиках, мужик. Можешь не продолжать, я понял. Все дело в твоих дротиках.

— Ну… — Кит кивнул. Он был так тронут, что шмыгнул носом. — Не могу я, дружище. Ни в коем разе не могу я подвергнуть риску свои состязания. Только не сейчас! Ни в коем разе. Когда я весь на виду у зрителей…

— Я все понимаю, — повторил Телониус, тоже растроганный.

— Ясен пень!

Телониус сжал Киту плечо:

— Но если ты вдруг передумаешь…

— То — ясное дело, подписываюсь!

— Ну, давай.

— Давай.

Телониус глянул на свои часы, похожие на увесистый золотой слиток, и поманил пальцем свою блондинку. Джунипер подошла, а Пепси не сдвинулась с места и со значением глядела на Кита, который только зыркнул на нее тяжелым взглядом, проходя к выходу.

Кит с Клайвом двинулись вниз по Портобелло-роуд. Когда они проходили мимо «Мекки», Кит было замедлил шаг, намереваясь остановиться. Потом, однако, распрямил плечи и двинулся дальше. Заходить он туда не будет. Ни в коем разе. Он не будет туда заходить, потому что у него при себе ни гроша — потому что он уже там побывал. Прозвучал автомобильный клаксон: это Телониус промчался мимо, и Кит успел заметить, что белокурые волосы его спутницы так и норовят выбиться наружу через полуоткрытое боковое окно. Кит помахал вслед, чувствуя себя аскетом, шагающим по более спокойной дороге, но к неизмеримо большему вознаграждению. Хотя черти-то, черномазые-то, размышлял Кит, сворачивая и шагая вниз по Элгин-креснт, их образ жизни… в этом немало здравого смысла. Чертовски много! — усмехнулся он невольному каламбуру. Особенно то, как они обходятся со своими птахами. Когда какой-нибудь черт вынимает бумажник и показывает тебе свои фотки, то после блондинок, после всех этих Звездных Сестричек, Красавиц и Прелестниц, обязательно наступает черед фотографии черной цыпки с выпирающими зубами и молодыми глазами. И ты спрашиваешь: «А это, Уэс, наверно, твоя кузина или что-то в этом роде?» А он мотает головой (прекрасно понимая твой прикол) и говорит: «Это Мамочка». Это, видите ли, та птаха, с которой он растит своих детей — или, по крайней мере, предоставляет ей их растить. У Телониуса, например, четверо или пятеро деток в полуподвальной квартире на Лимингтон-роуд-виллас. Является он туда с деньгами раз в две недели, в «отцовский день». А потом — потом возвращается в паб, и при нем и блондинка, и все преимущества, какие только может давать отцовство. А ведь даже самый ушлый белый пройдоха, по-видимому, не способен провернуть такое дело. Если бы Кит имел намерение подумать об этом в дарвинской терминологии, он мог бы себе сказать, что дополнительные блондинки выступают для черных братьев исключительно в виде легкой добычи, поскольку гнездышки черных пташек вознесены слишком высоко. Тем не менее, он понимал это и медленно кивал в знак одобрения. Лучшего устройства жизни не пожелаешь. Великолепно, честное слово. И эта возможность иметь детей (одаряющая восхитительно-теплым мерцанием гордости) без того, чтобы они вечно путались под ногами! Держаться в стороне, пока они не подрастут, а там — футбол… И — никаких тебе пеленок и подгузников! Когда это происходит? В два? В девять? У чертей — свои традиции. У нас — другие, и они предписывают принимать на себя все бремя ответственности и честно нести его на своих плечах через всю жизнь. Бремя белого человека. Цивилизации как таковой. Чувствуя, что настроение его стремительно портится, Кит толкнул плечом дверь в супермаркет, кивнул Басиму, просунулся сквозь решетку и взял у Харуна взаймы чекушку водки. Проходя мимо склада, он привязал Клайва за поводок к дверной ручке и, полный ярости, потащился вниз по лестнице, чтобы нанести последний визит Триш Шерт.


…И это определенно должно будет произойти с Николь Сикс — да-да, и в финансовом отношении тоже. У Кита на этот счет не оставалось ни малейших сомнений. Его беспокоил только один вопрос: когда? Успешно совладав со своим насильническим поползновением, он, вероятно, мог ожидать секса. Но вот мог ли он рассчитывать еще и на деньги?

Все дело было во времени. Время присутствовало повсюду — и в той жизни, сквозь которую несло Кита, заправляло решительно всем. Он видел, как курочит оно людей (посмотреть хотя бы на Пепси!), как разносит их ко всем чертям, как разоряет их подчистую. Он видел дартистов по ТВ: ежегодно там непременно появлялось новое, свежее лицо — а полсезона спустя оно уже выглядело одряхлевшим. Заодно со Львом Толстым Кит Талант полагал, что время движется мимо него, между тем как сам он остается прежним. Это каждое утро подтверждало зеркало: все тот же старина Кит. Ничуть не умудреннее. Но в глубине души он осознавал, что именно творит над ним время. Кит, в девятнадцать лет испытавший кризис среднего возраста, не допускал и мысли о том, что время оставит его в покое. Нет, нет, ни на мгновение.

Посмотреть на Пепси. Когда Кит видел малышку Пепси Хулихан, бабочкой порхающую из паба в паб по Портобелло-роуд, у него всякий раз тепло становилось на сердце. А это, казалось, было всего только день назад! Да, эта девочка, подобная глотку свежего воздуха, пользовалась тогда немалым успехом. Малышку Пепси любили решительно все. Порою, когда ей доводилось выпивать чуть больше «Особого», чем, откровенно говоря, могло бы пойти ей на пользу, Кит и сам, бывало, отводил ее куда-нибудь в сторонку, чтобы немного с ней позабавиться. Это стоило ему всего лишь пинты «Особого». Да, в те дни малышка Пепси пребывала на высоте: весь мир — в виде нескольких пабов на Портобелло-роуд — лежал, блин, у ее ног. Сегодня в это трудно было поверить. Теперь Киту и смотреть-то на нее было тошно. Да и всем остальным тоже. Увы. Очевидным, наиболее правильным шагом в карьере постаревшей пташки является смена курса. Взять и переметнуться туда, где ты еще в цене. Черные парни любят блондинок. По крайней мере, какое-то время. А те с ними стареют еще быстрее. Какое отвратное зрелище — Пепси Хулихан в «Черном Кресте», вымаливающая выпивку у хмырей, что сгрудились вокруг бильярдного стола. Эти клочки волос, торчащие у нее из ушей… И этакое — в двадцать четыре! Конечно, Триш Шёрт гораздо старше: ей двадцать семь. Если Кит ее кинет (а он намеревался это сделать, и как можно скорее; крайний срок — сегодня), то выбора у нее останется немного, даже будь она поманевренней. Он не представлял себе, чтоб второй ее заход продлился долго — полгода, ну год, и все это время будет она перехватывать чекушки у черных братьев в ответ на черт знает что. У братьев свои обычаи, и этого нельзя не уважать, но пташкам с ними приходится несладко, и это еще мягко сказано. Ну а если взглянуть на это реалистично (я ведь реалист, думал Кит, — всегда им был), имей она хоть каплю здравого смысла, следи она за своей внешностью, то смогла бы стать мамочкой для какого-нибудь древнего черта. Типа Шекспира. Мамочка шекспировского отпрыска. О боже. Кит втянул воздух, сложив губы трубочкой.

Время ждет… Нет, время не ждет. Не ждет, и все тут. Прет вперед, и все тут. На форсаже. Возьми меня, подумал Кит (и это было подобно стихотворной строке, звенящей у него в голове; подобно канату, увлекающему его куда-то), возьми туда, где ждет за трах большая мзда.


— Ох, бедняжка, какое же у тебя похмелье! Думаю, все празднуешь свою победу в том матче? Ну что ж, заслужил. Снимай-ка куртку, садись за стол, почитай пока газету. А я приготовлю тебе чудесный пряный «булшот»[48]. Поверь, это лучшее средство.

Кит сделал все, что она сказала, а когда сел, то слегка помедлил, утирая слезы. Возможно, это были слезы благодарности. С другой стороны, погода опять переменилась, и всем прохожим обжигал глаза сухой ветер, пронизанный пылью, крохотными частицами грязи, как бы невидимой горестью. В камине, заметил Кит, самоуверенно горели поленья. Поднимаясь сегодня по лестнице, он испытывал некую неловкость, осознавая, что в руках у него пусто, никакого тебе реквизита, никакой бутафории. Пальцам его недоставало ощущения тяжести — от душевых ли принадлежностей, от кофемолки ли или от утюга. Он пришел с пустыми руками. Один только свернутый таблоид, который целый день торчал у него под мышкой, как телескоп Нельсона… Теперь он аккуратно его развернул и тщательно разгладил ладонями на столе, среди множества книг и модных журналов. «Elle». «Влюбленные женщины»[49]. То и дело, в паузах между анекдотами, гороскопами, способами гадания на картах, объявлениями о пропавших родственниках, сплетнями об интимной жизни звезд и проч., и проч., он отрывался от газетки, чтобы взглянуть в сторону кухни, где она умело, изящно и вроде бы любовно готовила ему выпивку. На Николь была рубашка и галстук, а также костюм в полоску довольно игривого покроя. Она могла бы служить иллюстрацией к статье о женщине, у которой есть все. Все, кроме детей. Николь Сикс: ничья на свете мамочка.

— Сейшелы, — рассеянно произнес Кит, когда она поставила интересное свое питье возле его сжатой в кулак правой руки. Затем он поднял голову. Но она уже прошла за его спиной и теперь стояла возле письменного стола, безмятежно просматривая дневник и что-то самой себе бормоча.

— Бали, — добавил Кит.

— Кто имеет, тому дано будет, — сказала Николь, — а кто не имеет, у того отнимется[50]. Так говорится в Библии…

Знаменательный, блин, момент, подумал он. Надо бы мне посмаковать это как следует. Какая у нее забавная манера — все замедлять. Она не плюхается на стул, как некоторые. Раз… раз… раз… Позволяет рассмотреть себя со всех сторон. И почему это другие телки не делают так же? Ведь это же для мужика чертовски важно. Посмотри-ка на ее волосы. Красивая стрижка. Бог ты мой, да их, должно быть стригли за прядью прядь. Это тебе не десять минут под сенокосилкой какой-нибудь мадам Побыстрее! Чтоб я сдох, если она не ходит на Бонд-стрит или куда-нибудь еще… и Киту мельком представилась галерея роскошных зеркал, бархатные портьеры; он услышал цоканье каблучков, увидел обтянутые чулками лодыжки. Самая смешная штука, по-настоящему смешная, состоит вот в чем: очень скоро, буквально на днях (да ладно, пускай даже с ее скоростью), вот эта самая дама будет посиживать вон там, на кушетке возле ТВ, у меня на коленях, и, хорошенько оттраханная, смотреть дартсовый репортаж.

— Я только что смотрела игру в дартс, — сказала Николь. — По телевизору. И, Кит, хочу у тебя кое о чем спросить. Почему все игроки пьют лагер? Только лагер, и ничего другого?

— Разумный вопрос. Об этом стоит потолковать. Ну, в общем, дело обстоит так. Классный игрок переезжает то туда, то сюда. Из одного паба в другой. Вот. А пиво может быть разным. Есть местные сорта, каких больше нигде и не встретишь. Пара пинт — и ты уже здорово окосел. А вот лагер…

— Да?

— Лагер — он, это, бочковой. Его только в бочках поставляют. Стандарт. Он везде одинаков, и ты знаешь, с чем имеешь дело. Вот. А игрок должен пить. Должен. Чтобы расслабить руку, которой бросает дротик. Это как бы часть нашего спорта. Но надо знать меру. Ну, знаешь, это ты типа как устанавливаешь себе предел. Типа десяти пинт. Которые растягиваешь на весь вечер.

— Понятно.

— Бочковое. Ты знаешь, с чем имеешь дело.

Казалось, роль лагера в жизни классного дартиста в качестве предмета беседы была почти исчерпана. Но тут зазвонил телефон. Николь взглянула на часы и сказала:

— Погоди-ка минутку, Кит. Мне надо, чтобы было тихо… Гай? Подождите. Это не я. Это запись. Простите, но я — я не доверяю себе, не могу себе позволить говорить с вами напрямую. Не доверяю своей выдержке. Понимаете… Дорогой Гай, спасибо вам за все те чувства, что вы во мне пробудили. Чудесно было…

Запись? — подумал Кит. Чувствовал он себя не совсем в своей тарелке. Помимо всего прочего, он пытался подавить приступ кашля, зажимая рот ладонью, а над нею пучились его водянистые глаза. Так, все продолжается. Нет, мне совсем не по нраву эти ее словечки насчет Лоуренса, насчет того, что теперь она взглянет на него иными глазами. Что за облом, блин, думал он с грустью, недоумением и даже с гневом. Да бог ты мой, вполне могу сорваться отсюда и заняться делом. Начхать мне на нее.

— …насколько окончательно и бесповоротно это мое решение. Если только вам доведется узнать что-нибудь о моей подруге и Малыше — тогда, может быть, пришлете весточку? Я вас никогда не забуду. И вы тоже — вспоминайте меня. Хоть изредка… Прощайте.

Николь обернулась к Киту, медленно целуя воздетый кверху указательный палец.

Он крепился, сохраняя молчание, пока она не положила трубку. Затем разразился долгим, изнурительным приступом кашля. Когда его взгляд прояснился, Николь стояла прямо перед ним с открытым и выжидательным выражением лица.

С трудом подбирая слова, Кит выдавил:

— Досадно. Не выгорело, значит?

Он снова раскашлялся, но уже менее основательно, а затем добавил:

— Все кончено, так это понимать?

— По правде сказать, Кит, ничего еще по-настоящему не начиналось. Видишь ли, воображаемое застит ему действительность. Гай романтик, Кит.

— Да? Точно, наряжается он нелепо. Он, это, сказал мне, что кого-то там для тебя «выслеживает».

— Ах, это, — сказала она скучающим тоном. — Это, видишь ли, просто кое-какая лажа — я выдумала ее, чтобы выцепить у него деньги. И деньги будут.

Эта пташка, подумал Кит, умолкнув на минутку, эта пташка… да она же просто потрясный сюрприз! Она же, блин, просто чудо, черт ее побери! И где только она была всю мою жизнь?

— Деньги для тебя, Кит. С какой стати все должно принадлежать одному ему?

— Кайф. Икорка, — сказал Кит. — И — э-э — когда?

— По-моему, ты можешь себе позволить немного терпения. Проделать все это мне надо с моей собственной скоростью. Да нет, это займет совсем немного времени. А денег действительно целая куча.

— Белуга. Я тащусь… — сказал Кит. Он боком кивнул в сторону телефона, и в голосе его зазвучало восхищение. — А ты, я вижу, самая настоящая актриса, а, Ник?

— Николь. Кстати, Кит, это действительно так. Иди сюда, сядь рядом. Хочу тебе кое-что показать.

Каждая секунда того, что он увидел, наэлектризовывала его. Каждый кадр. Кит взирал на экран, охваченный полнейшим восторгом. Собственно, он едва не разрывался на части из-за этой сшибки, из-за водоворота, образуемого столкновением между двумя соперничающими реальностями: между женщиной на кушетке, запах волос которой он обонял, и девушкой в телевизоре, девушкой, хранимой видеозаписью. Это могло бы совершенно его раздавить, не принадлежи этот электризующий образ прошлому. Так что он все же мог сказать самому себе, что ТВ — это что-то иное: от той девушки его отделяет непереходимая временная граница. А Николь не то чтобы стала старше, не постарела в том смысле, какой был ему известен: не стала удручающе ведьмоподобной, как эта чувырла, Пепси Хулихан, не увяла, едва ли не став невидимой, как Кэт. Женщина на кушетке была живее (время закалило ее) и — во всех смыслах — богаче, чем девушка на экране, которая, тем не менее… Мрачная, взъерошенная, кусающая губы Николь — бедная маленькая богатая девочка из какой-то пьесы; загорелая, задорная, широко улыбающаяся Николь в серии рекламных роликов, посвященных солнечным очкам; облаченная в белый саронг, с вьющимися локонами, высокомерно выпячивающая губы Николь — не сама Клеопатра, но одна из ближайших ее прислужниц в шекспировской пьесе. Затем грянул финал: предшествующая титрам часть художественного фильма (то был ее дебют и — одновременно — ее лебединая песня). Изображался стриптиз в задней комнате мужского клуба, где было полно потеющих юных брокеров, а на Николь, воздвигнутой на стол, была металлическая каска и, поначалу, обычные семь вуалей; танцевала она с минимумом движений, но с необычайной дерзостью в глазах и изгибах губ, пока, за мгновение до того, как она исчезла в дыму, за мгновение до затемнения, зрителям не предстало все ее юное тело.

— Что, все? — дернувшись, сказал Кит.

— Дальше меня убивают. Но этого никто не видит. Об этом только слышат. Позже.

— Бог ты мой, до чего все здорово. А знаешь, — продолжил он, но не потому, что это было правдой, а потому, что полагал, что ей хотелось бы это услышать, — ты ничуть не изменилась с тех пор.

— Ой, Кит, нет, теперь я намного лучше. Слушай. Ты же довольно часто встречаешь Гая, так ведь?

— Постоянно, — сказал Кит со внезапной жестокостью в голосе.

— Прекрасно. В следующий раз, нет, через день или два, скажи ему вот что…

Провожая его до дверей вскоре после этого, Николь добавила:

— Ты все понял насчет этого? Уверен? Но только, бога ради, не пережми. Все выложи, но только не пережми. И упомяни о глобусе.

— Джек Дэниелс! Будет исполнено!

— Ну, тогда хорошо. Будь умницей. И поскорей приходи ко мне снова.

Кит обернулся. Она была права. Она была лучше. Если молодая пташка показывает свою фотку, снятую, скажем, год или два назад, то думаешь, что на ней она так же хороша, как сейчас, только — э-э — новее. Но с Ник все обстоит иначе, к ней это не относится. Одни только глаза, одни лишь зрачки… выглядят так, словно побывали повсюду. В чем же тут дело? Классным пташкам — и некоторым заграничным пташкам тоже — порою требуется время, чтобы их телеса сделались привлекательными. Они умащивают себя разными притираниями. Массаж, то-се…. ТВ. Праздные, блин, богачки… Классная телка, думал он, вот только почему она не в юбке? А в этих мешковатых штанах (не дешевых, однако), настолько раздутых в самых интересных местах, что они не дают никакой возможности представить, какие формы под собой укрывают.

— Олд Грэндэд! — сказал Кит и легонько кашлянул. — Идет, Ник. Твоя скорость — заметано. Уважаю. И буду, это, упражняться в воздержании. Но… дай мне хоть что-нибудь. Чтоб мне тепло было ночью. Покажи, что не безразлична ко мне.

— Николь, а не Ник. Разумеется, — сказала она, наклоняясь вперед и показывая, что она к нему не безразлична.

— Ммм…

— Слушай! Я могу показать тебе еще кое-что.

Она открыла шкаф, и там, прикнопленная к задней стенке, обнаружилась афиша пьесы, долгое время шедшей в Брайтоне. На ней в полный рост красовалась Николь в тунике и черном трико; упираясь руками в бедра, она глядела через плечо, а дикую ее улыбку графически оттеняли слова: «Джек и бобовый стебель».

— Ну и как тебе? — спросила она со смехом.

— Бенедиктин! — сказал Кит. — Джим Бим! Порно!

— …Что? — опешив, сказала Николь.


Домашняя библиотека Кита Таланта… Книг в ней было немного. Немного книг было и у него в гараже. Но несколько книг там все же имелось.

Числом их было шесть: «A-D», «E-K», «L-R» и «S-Z» (ибо современный жулик в огромной, до белого каления доводящей степени зависит от телефона), «Дартс: овладение дисциплиной», а также красный блокнот, который не имел никакого другого названия, кроме как «Тетрадь для студентов — Арт. 138 — С перфорацией для подшивки», и который, возможно, следовало бы окрестить более значительно: «Дневник дартиста». А то и попроще: «Жизнь Кита Таланта». Именно сюда заносил Кит заветные свои мысли, большинство из которых (но не все) были связаны с игрою в дартс. Например:


У тибя может быть такой большой дом что в нем ты сможеш разместить несколько площадок для метания, а ни одну. Где к томуже мало света.


Или:


Нужно упражняцца в финишировании. Нужно. К доске подходи как к свитыне. Можно быть сильнее всех на свете но что толку если не умееш финишировать.


Или:


Тедн Тенден На третьем дротике стремицца влево ни надо там эти добланые тройные питерки.


Перечитав этот последний отрывок, Кит зашипел, достал свою ручку в форме дротика и зачеркнул слово «добланые». Удовлетворенно хрюкнув, он увенчал свое дело единым росчерком, вписав слово «долбаные». Затем утер навернувшиеся на глаза слезы: он пребывал в каком-то странном настроении.

Разговор с Гаем Клинчем, состоявшийся в этот день в «Черном Кресте», протекал как будто вполне естественно. По крайней мере, Кит мог сказать самому себе: да, он был умницей, он сделал все, что ему было велено.

— Слышь, друган, — заметил он, когда Гай подошел к стойке и поздоровался с ним. — Что-то ты с виду не больно-то весел.

— Да… я и сам знаю.

Кит с осторожной ухмылкой придвинулся ближе.

— Ну. По тебе ну никак не скажешь, что ты слишком уж доволен своей жизнью.

— Наверно, что-то такое меня точит… какое-то помешательство…

Не то чтобы Гай хоть когда-нибудь выглядел таким сияющим, каким, по мнению Кита, ему надлежало быть. В силу своего миропонимания Кит, побывавший к тому же у Гая дома, недоумевал, почему тот не потирает руки и не улыбается от уха до уха дни и ночи напролет. Нет уж, от этого типа такого не дождешься. Кита время от времени раздражало время от времени посещающее лицо Гая выражение недолговечной, непрочной безмятежности, когда голова его запрокидывалась, слегка склоняясь набок, а глаза еле заметно поблескивали. Сегодня, однако, голова его была опущена и он, казалось, весь поблек, утратив даже то мерцание, какое придавало ему богатство. Как и всякий другой белый мужчина в пабе, Гай стал фотоснимком на монохромной бумаге. Он, как и все остальные, сделался персонажем военной хроники.

— Это, должно быть, какое-то поветрие, — сказал Кит. — Не ты один, скажу я, пребываешь не в лучшем здравии: эта самая Ники — тоже.

Голова Гая опустилась на дюйм ниже.

— Точно тебе говорю. Ты же помнишь, я отдавал в починку разное ее барахло? Ну и вот. Все снова сломалось. Знаешь эту их манеру: одно починить, другое испортить. — Это было совершенной правдой, но когда Кит невозмутимо предложил ей вновь попытать счастья с «Доброй Починкой», — так сказать, прошагать вместе с ней еще одну милю, — Николь только пожала плечами и сказала, что это не имеет никакого смысла. — Так или сяк, но она явно не в себе. Знаешь, на что это похоже, по-моему? На безразличие. Безразличие. Все глядит и глядит в окно. Вертит эту штуку, глобус. А на лице — такая слабая улыбка, грустная такая…

Голова Гая опустилась еще на дюйм.

— Типа… — Кит прокашлялся и продолжил, — типа, она чахнет. Иссыхает. Чахнет ее бедное сердечко… Господи, ты посмотри, до чего дошла эта Пепси Хулихан! Невыносимо. Я не видел ее месяца полтора, вот в чем дело. Она и летом выглядела препаршиво, но посмотри-ка на нее сейчас. Точь-в-точь эта ведьма, Носферату[51]. А ну, взбодрись, парень. На, держи. Я и тебе взял.

А потом, когда Гай уполз восвояси и Кит стоял себе у стойки, размышляя о том, как проста и чудесна порою может быть жизнь, Год и Понго отозвали его в сторонку и — извиняющимися голосами, полными мрачного сочувствия — рассказали ему о том, что в «Черный Крест» наведывались Кирк Стокист, Ли Крук и Эшли Ройл…

Эта новость не должна была удивить Кита, и она его не удивила. Она его всего лишь до чертиков испугала. Да, деньги, деньги, всегда эти деньги… Как отмечено выше, в финансовом отношении положение Кита было не из лучших. Положение его касательно квартплаты, местных налогов, оплаты коммунальных услуг, полицейских штрафов и компенсаций, выплат за то, что было приобретено в рассрочку, и проч., и проч., было на грани полного краха. Впрочем, оно всегда было на грани полного краха… Запыленное лицо Кита, в одиночестве сидевшего в гараже, ожесточилось, он сплюнул на пол и потянулся за украденной бутылкой водки. Дело было вот в чем: он одалживал деньги в темном уличном мире, конкретнее — на Пэрэдайн-стрит, в Ист-Энде. Он одалживал их у акулы-ростовщика по имени Кирк Стокист. Не будучи в состоянии разом расплатиться с Кирком Стокистом, он снова отчаянно нуждался в деньгах — для уплаты пеней, пеней, головокружительных двадцатых долей! Чтобы уплатить их, он одалживал деньги у другого хищника по имени Ли Крук. Поначалу это казалось ловким ходом, но Кит все же чувствовал, что придумка его чревата опасностью, особенно когда стал одалживать деньги у Эшли Ройла, чтобы выплачивать такие же пени на заем у Ли Крука. Все это время Кит не терял надежды, ожидая, что в «Мекке» все обернется благополучным исходом. Однако этого не случилось. И не случилось вообще ничего. Собственные его деловые интересы с недавнего времени пошли под откос в сумятице разного рода пакостей, творимых другими кидалами, — беспредельных обломов и надувательств, из-за которых тихонько присвистывали даже Китовы знакомцы, даже громилы, шастающие по бильярдным, даже обиженные угонщики машин, даже уязвленные грабители, специализирующиеся на старушках… Кит теперь исходил ядом, вспоминая о том, как предала его эта долбаная старая лгунья, леди Барнаби; он содрогался от разочарования при мысли о сумме, вырученной за ее драгоценности. На следующий день, проезжая по Бленим-креснт, он сжал кулак и прошипел: «В-в-в-от!», — увидев, что полоумный котел леди Би в конце концов разорвался в клочья; дом походил на четвертый реактор в Чернобыле — или на шестой в Тирри. О, как мечтал Кит забыть обо всех своих заботах и всецело посвятить себя игре в дартс! Дартс — вот что заставило его пренебречь своими кидальческими делами: часы тренировок, а потом дни и дни празднования, когда тренировки эти принесли свои плоды у метательной черты. И еще эта Николь: столько времени на нее угрохал, а в ответ — лишь неопределенные обещания грядущей награды. Старушка Ник! Она, типа, делает это «со своей скоростью». У Кита мечтательно приоткрылся рот, когда он подумал о том, как они сидели перед ТВ и как молил он тогда о Стоп-Кадре и Воспроизведении, а она бессердечно смела их прочь, заменив на Быструю Перемотку от одного крупного плана к другому…

Зазвонил телефон, и Кит сделал нечто такое, чего никогда не делал прежде: он снял трубку. «Эшли!» — сказал он. После этого Кит говорил немного. Он только время от времени произносил: «Да», — наверное, с полдюжины раз. Потом сказал: «Верно. Ясен пень. Ну, пока, парни».

Кит торжественно взял в руки свое сокровище — книжку «Дартс: овладение дисциплиной» — и обратился к одному из самых волнительных пассажей, содержавшихся там. Он прочел:


В то время как дартс является по преимуществу спортом двадцатого века, восходит это искусство к английскому народному Наследию. Говорят, что прославленные английские лучники играли в нечто подобное, прежде чем разгромили французов в легендарной битве при Азенкуре в 1415 году.


Кит оторвал взгляд от книги. 1415 год! — думал он. «Наследие», — проговорил он низким, значительным голосом.

Как много раз, как много, о, как же много раз записывал он мелом на специальных досках очки своего отца и его партнера в разных лондонских пабах, где играли в дартс и где он воспитывался. Обычно папаша играл со своим другом Джонатаном или с мистером Пёрчесом — отцом Чика. И случись маленькому Киту ошибиться в суммах… Стоя в своем гараже, Кит поднял ладонь к щеке и ощутил, как она пылает, — пылает, как прежде, пылает, как будет пылать и всегда…

Но не стоит слишком уж углубляться — стоит ли? — нет, не стоит чересчур углубляться в жизнь кого бы то ни было из людей, не стоит докапываться до самых истоков. Особенно когда люди эти бедны. Потому что поступи мы так, углубись мы туда чересчур, — и стало бы это поездкой в ужасном автобусе, полном ужасных запахов и ужасных звуков, с ужасными простоями и ужасной тряской, поездкой в ужасную погоду, по ужасным причинам и с ужасными целями, в ужасном холоде или по ужасной жаре, с ужасными остановками, чтобы ужасно перекусить, по ужасным дорогам к ужасной местности, — тогда никого и ни за что невозможно винить, и ничто ничего не значит, и все дозволено.

Эшли Ройл, Ли Крук и Кирк Стокист сказали Киту, что если он не отдаст им все деньги к пятнице, то они, помимо всего прочего, сломают ему средний палец правой руки. Это, конечно же, был тот самый палец, которым Кит добивался благосклонности у женского пола, но гораздо важнее было то, что это был его метательный палец. Что же, расстаться с дротиками?.. Он допил водку, разгладил свои расклешенные брюки, натянул ветровку (Кит называл ее «ветродуром»: он норовил обдурить даже ветер) и отправился на поиски Телониуса, чтобы потолковать с ним о том самом «полунасильственном» преступлении.

Кит стал просить у меня денег. Я знал, что это случится.

Накануне, поздним вечером, мы, не усаживаясь за столик, перекусывали с ним в забегаловке «У Кончиты». Кит сказал пару слов хозяйкиной дочери. Заказал chili rilienos. Перед ним незамедлительно возникла тарелка проперченного плутония. Кушанье пузырилось, причем отнюдь не беззвучно, испуская густые клубы — то черные как смоль, то серебристые. Мне вспомнились булькающие отрыжки Сернистых Ручьев в Санта-Лючии (на родине предков Телониуса). Кит как ни в чем не бывало набил себе рот этой пакостью и, выдувая дым из ноздрей, попросил у меня денег.

Я хотел бы дать ему денег. Мне и впрямь совершенно ни к чему то дельце, что затевает Телониус. Как-никак, а Телониус этот — всего лишь преступник-недотепа, преследующий удачу на нелепой извилистой тропке. Что, если у них ничего не выгорит? Что это будет означать? Кита упекут за решетку — Кит не сможет принимать участия в дальнейшем развитии сюжета. Не выношу, когда они, упираясь друг в друга лбами, шепчутся о чем-то в «Черном Кресте», и до моего слуха долетают слова: «День расплаты» или «Верняк». Они даже обзавелись какой-то поганенькой маленькой картой… С другой стороны, мне вовсе не хочется, чтобы Киту сломали его метательный палец, этот чудный многофункциональный инструмент, необходимый ему, кроме всего прочего, и для усвоенных им американизированных непристойных жестов.

Да, я хотел бы дать ему денег. (Телониусу я тоже хотел бы дать денег.) Но вся беда в том, что их у меня нет. А Киту требуется так много, так быстро, а вскоре потребуется еще больше. Почему нет звонка от Мисси Хартер? Почему нет договора, нет восхитительной суммы прописью, нет волшебной кубышки? Почему? Почему???

Памятуя о принципе Гейзенберга, согласно которому наблюдаемая система неизбежно входит во взаимодействие с наблюдателем, — но не забывая и о том, что порядочный антрополог никогда не вмешивается в дела изучаемого им племени, — я решил не рассказывать Николь о проблемах Кита и о «полунасильственном» преступлении. После чего я рассказал Николь о проблемах Кита и о «полунасильственном» преступлении. Я просил ее поторопиться и дать Киту денег. Да все в порядке, ответила она. Она попросту «знает» о готовящемся преступлении, о том, что оно совершится и все пройдет гладко. О, если бы я мог разделить ее надежду! Пробужденье, и губы разъяты, и — новые корабли, новые дали…

В общем, я отказал Киту в его просьбе. С четверть минуты он молча глазел в мою сторону — с выражением, которое я воспринял как антисемитское, — затем отвернулся и перестал со мной разговаривать. По крайней мере, это я так думаю, что он решил больше со мной разговаривать. Не знаю, что там вытворяло с его внутренностями chili rilienos (это ведь даже и означает «красная задница»), но язык его походил на рифовый узел.

— На этот раз лучше, Кончита, — прохрипел он наконец.

Мне было не по себе. Я же ему кое-чем обязан. В конце концов, что бы я делал без Кита? Где бы я без него был?

Блюдо оказалось недорогим, и я сумел за него заплатить.


Кажется, смерть разрешила мои проблемы и с осанкой, и с мышечным тонусом. То, чего я никогда не мог до конца добиться при помощи бега трусцой, плавания и рационального питания, смерть предоставляет мне без каких-либо усилий с моей стороны. Я поглощаю себе гамбургеры да жареное мясо, а смерть тем временем придает моему телу совершенную форму. И никакого тебе пота в три ручья и натужных вдохов-выдохов (всего того, что некоторые из нас находят столь отталкивающим).

Да, в настоящее время я смею полагать, что смерть оказывает благоприятное воздействие на мою внешность. Я, несомненно, выгляжу куда интеллигентнее, чем прежде. Не потому ли Лиззибу со мною заигрывает? Вид у меня… едва ли не мессианский. Кожа под подбородком и на висках становится все более подтянутой и блестящей. Во смерти я воссияю. Во смерти я… я прекрасен. В качестве косметолога и тренера по бодибилдингу то состояние, в котором я пребываю, действует превосходно. Это, правда, немного больно, но что поделаешь — все хорошее причиняет боль. Если не считать того, что происходит с глазами (полными красных прожилок и то ли набухающими, то ли просто увеличивающимися), нельзя не признать, что воздействие, оказываемое смертью, не столь уж и плохо. Если не считать глаз. Если не считать смерти.


В компании с Лиззибу, Хоуп, Гаем и Динком Хеклером я отправляюсь в теннисный клуб на Кастелейн-роуд. Восседаю на судейском стуле и слежу за игрой. Смешанные пары: Гай с Лиззибу против Хоуп и Динка Хеклера, седьмой ракетки ЮАР… Не думаю, чтобы Гай замечал, что за каша заваривается между Динком и Хоуп. Бедняга Гай. Он — вроде меня самого. Оба мы как бы здесь. Но мы не здесь. Когда мы поднимаем взоры, то видим одну и ту же тучу — тяжелую, тошнотную, низкую, цвета авокадо, да, и с намеком на какой-то винегрет в сердцевине.

Неулыбчивого, волосатого, как тарантул, Динка в его крайне небрежном наряде — вот кого все как один жаждут здесь видеть, все-все, собравшиеся в клубе; бледные секретарши и делопроизводители, стареющие профи, блестящие черные мальчики примчались сюда, чтобы восхищаться Динком, завидовать его мощи, его технике, его крученым ударам слева, его сногсшибательным смэшам… На Гае серые носки, серые теннисные туфли, шорты цвета хаки и короткая майка; сразу видно, что из всей четверки он самый неприспособленный, самый нерешительный и самый нечувствительный к ритму игры (его множественные подтверждения и отрицания, его вынужденные извинения звучат почти так же часто, как удары ракетки по мячу)… Но, впрочем, я пришел сюда наблюдать за дамами.

Одного роста, одинаково загорелые, равно великолепные, обе столь же прекрасно владеют и хлесткими ударами слева, и особой манерой крученой второй подачи. Оптимально используя имеющийся материал, они то делают вложения, то снимают со счета. Вкладывают в теннисное ранчо, расходуют на теннисную клинику. Обе в белом, они то взвиваются, как молнии, то обмирают в безмолвии. Конечно, Лиззибу может похвастать еще большей энергией и легкостью, нежели Хоуп, ее старшая сестра. «Тьфу ты!» — восклицают обе, когда у них срывается удар.

Хоуп играет жестко (она так же тверда и строга, как складки на ее юбочке), а Лиззибу — со смехом и дружелюбным азартом. У Хоуп, когда она наносит удар по мячу, на лице появляется сердитое выражение (она отгоняет от себя большого пушистого жука). «Брысь отсюда!» — вот как звучат ее удары. Лиззибу же «уговаривает» или «улещивает» мяч. «Иди ко мне», — говорит ее ракетка. «А теперь уходи». Но если бы сестры играли не в паре с кем-то, а друг против друга, между ними было бы идеальное соответствие. Когда они улыбаются или пронзительно вскрикивают, разверстые их рты испускают сияние. На двоих у них, наверное, целая сотня зубов. Когда распределялись способности сохранять равновесие и рассчитывать время, вручались проворство и ловкость, то теннисного таланта сестрам выдали поровну. Но Лиззибу определенно достались еще и груди.

Сет закончился со счетом шесть-шесть: тай-брейк, стало быть. Динк, до той поры скучающий, безучастный и праздный, вдруг словно бы взорвался, выказывая ужасающую искушенность, стремительно переносясь от линии к линии, играя с лета, быстро пятясь на цыпочках, чтобы погасить свечу. С Хоуп он обходился совершенно по-хозяйски: всякий раз клал руку ей на плечо в сердечно-интимной воркотне при переходе подач, а во время игры, когда она удачно отбивала мяч, этак одобрительно похлопывал ее по заду своей ракеткой. Кроме того, к изумлению моему, он вообразил, что неплохо будет посылать пушечные удары в Гая, когда тот стоит у сетки. После короткой второй подачи Лиззибу мяч взмывал в наивном девичьем приглашении, а на пути его оказывался Динк, извивающийся в хищной своей горячке, яростно напрягающий каждую мышцу, чтобы ввинтить эту желтую пулю прямо в приоткрытый, словно бы ждущий этого рот Гая. И Гай ни разу не дрогнул. Два или три раза он упал, а один мяч с бешеной скоростью врезался ему прямо в лоб, разметав волосы; но он не отступил. Просто поднялся на ноги и извинился. При счете шесть-ноль Динк с бесстыжей свирепостью подал навылет, а затем слегка обернулся, показав свой рот, полный белых, крепких, плотно сжатых зубов, и швырнул запасной мяч в сторону моего стула. Никто не возьмет сета у седьмой ракетки Южной Африки. Никто. Ну разве только шестая ракетка Южной Африки. Вот ведь задница! Ему и в голову не приходило, что и Лиззибу, и Хоуп, и Гай тоже отлично играли бы в теннис, если бы всю свою жизнь ничем другим не занимались.


Подошла Лиззибу, встала рядом, положив мне на плечо горячую голову. Я сказал ей что-то утешительное. Хоуп сидела рядом с Динком. Гай сидел в одиночестве. Он сидел в одиночестве, глядя прямо перед собой, с полотенцем на коленях… Конечно, у Лиззибу с Динком что-то было. Какое-то время назад. Между сестрами явно имеет место сексуальный плагиат. У Лиззибу что-то было с Динком. И ничего не получилось.

И со мной тоже ничего не получится. Скоро, да, очень скоро она начнет недоумевать. Мол, где это у нее изъян. Что с ней не так? И ей будет стыдно. Досадно и стыдно. Ну не удивительны ли люди? Думаю, мне следует сказать ей правду. Но я не могу. Не хочу, чтобы это выплыло наружу. Мне придется попросту сказать ей, что я люблю другую.

Невероятно ужасное чувство. Ее голова лежит у меня на плече. Мне надо бы вдыхать сногсшибательные пары ее горячего пота, пары живой ее жизни. Вместо этого я, выпятив челюсть, отворачиваюсь. Невероятно ужасное чувство — эта подлая пародия на любовь. На теннисном корте, заметил я, Динк вместо любовь говорил ничто[52]. Пятнадцать-ничто. Ничто-тридцать. Даже с теннисного корта исчезла любовь; даже на теннисном корте ничто вытеснило любовь.


Я начал читать малышке Ким книги. Это чуть ли ни единственные книги, которые мне сейчас по плечу. Слушает она с интересом и, кажется, напрягает внимание, особенно если занята своей бутылочкой.

Когда она пьет из бутылочки, то производит звуки, как будто кто-то заводит часы. Это она заводит часы. Она заводит часы своего будущего.


— Как бы я хотел — как бы, Николь, я хотел обладать вашей уверенностью, вашей верою в то, что все замыслы сбудутся.

— Да, это так прекрасно — видеть все в розовом цвете.

— Мне пора бежать. Ну, во всяком случае, идти. Послушайте… это, конечно, может смутить…

— Вас? Или меня?

— Мне от вас нужны две вещи — две вещи, которые вы должны исполнить лично. Первое. Не могли бы сделать так, чтобы Кит слегка ослабил узел? Мне надо знать его ТЗ.

— Его что?

— Точку зрения. Не уверен, что он вполне понимает значение слова «осторожность». Он по-прежнему болтает без умолку, но ваш запрет доводит его до судорог. Не его стиль. Чуть-чуть приподнимите заслонку. Просто скажите, чтобы он помалкивал, только если Гай неподалеку.

— Легко. Считайте, что это уже сделано.

— Прекрасно.

— Это смутить не может. А что же второе?

Я опустил голову. Затем снова поднял и проговорил:

— Ваши поцелуи. Мне бы очень помогло, если я знал, как вы целуетесь.

Она шало рассмеялась. Как безумная. Отсмеявшись, встала со стула и направилась ко мне.

Я предостерегающе поднял палец.

— Не примите это за заигрывание или что-то такое…

— Знаю, знаю. Мои чары на вас не действуют. Я не права?

— Вы совершенно правы. Давайте к делу. Вы целовали Кита?

— Некоторым образом.

— И, я так понимаю, в следующий раз вы поцелуете Гая.

— Абсолютно верно. Но не станет ли это опасным прецедентом? Я имею в виду, на чем это должно закончиться?

— Таким образом, вы будете продвигаться дальше. С ними обоими. Разумеется. Как далеко это продвинется? До самого конца. Вы пройдете по всему пути. Как же иначе. Успокойтесь, — сказал я. — В сексуальном отношении я уже мертв. Я в сексуальном отношении просто Почтальон Пэт[53]. Мне просто нужна пара указателей для следующей главы. Пара стрелок.

— Неужели вы ничего не можете придумать сами? Весь этот буквализм… Это, знаете ли, смерть любви.

— Вам не стоит беспокоиться. Вы не подхватите мою смертельную болезнь.

— С какой это стати мне беспокоиться?

Мы стояли друг против друга, соприкасаясь своими силовыми полями. Я ничего не чувствовал в сердце, но лицо мое стало подрагивать.

— Ну, теперь давайте, — сказал я. — Поцелуйте меня.

Она положила мне на плечи свои запястья. Она пожала плечами. Она спросила:

— А которым из поцелуев?


Возвращаюсь я поздно, и проклятые трубы голосят во всю глотку. Это похоже на соло какого-то полоумного горниста — и мне на ум приходит тот петух, gallo Гая, такой далекий, такой давний. Я скорым шагом расхаживаю по квартире, стиснув уши руками. Господи, неужели весь дом умирает?

О, эти трубы, эта их жестокая боль. Я тебя слышу. Я слышу тебя, брат. Брат, я слышу тебя.


Глава 11. Алфавитный указатель поцелуев Николь Сикс

<p>Глава 11. Алфавитный указатель поцелуев Николь Сикс</p>

В алфавитном указателе поцелуев Николь Сикс было множество подзаголовков и подразделов, множество жанров и типов — главы и стихи, перекрестные ссылки, множественные цитаты. Губы ее были широкими и податливо трепетными, язык же — длинным и сильным, заточенным, острым как жало. Этот рот был глубоким источником — глубоким источником лжи и поцелуев. Среди поцелуев, даримых этим ртом, случались мимолетные, безвозвратные, подобные дуновению крыл — или его эху — пролетающей бабочки (а может, и ее призрака, блуждающего в другом измерении). Другие же были тщательными и подробными, как периодонтальные обследования: подвергаемые им избавлялись даже от зубного камня. «Розовый бутон», «Сухое прошение», «Чей угодно», «Лязг резцов», «Отвращение», «Вращающийся дизель», «Омовение рта», «Удаление миндалин», «Леди Макбет», «Купленная кошечка», «Юность», «Молящая», «Индейка», «Растворяющаяся девственница». Названные, как коктейли новой линии или недолговечные марки Китовых духов: «Скандал», «Ярость»… Названные, как куклы и игрушки единственного ребенка в семье, единственной девочки — ее бормотание, ее колдовство.

Один поцелуй был особенно замысловат (он не поддавался описанию — он вообще ничему не поддавался). В нем сочетались две явные противоположности: яростный протест и неумолимая настойчивость. Для этого необходимо было добиться, чтобы партнер, или противник, чувствовал твое отчаянное сопротивление даже и тогда, когда твои и его губы обхватывают друг друга. Нечто среднее между «Молящей» и «Растворяющейся девственницей», поцелуй этот бывал особенно кстати после ссор, или когда требовалось, чтобы мужчина, находящийся рядом, в течение нескольких секунд завелся снова (из безвольной пресыщенности поцелуй этот высекал ошеломляющее возобновление страсти). Именно этим поцелуем она собиралась одарить Гая Клинча. Он, подаваясь к ней, окутает ее всю, охватит, подавляя высотою своего роста. Она будет глядеть на него снизу вверх с восхищенной горестью — горестью не вполне притворной, ибо ей было жаль его за все те муки, что уготованы на его пути. При этом поцелуе ноги твои остаются неподвижными, но создается впечатление, будто ты на цыпочках пятишься назад. В дыхании должна чувствоваться напряженность, в то время как рот, кажется, хотел бы отвернуться и спрятаться, если бы мог. Но — не может! И вот, управляемые невидимым взаимодействием, губы подаются на дюйм ближе… Этот поцелуй назывался «Раненая птица».

В физическом отношении это был один из самых легких ее поцелуев. На другом конце оценочной шкалы находился поцелуй напряженный, атлетический, трудно выполнимый, который она применяла очень редко. Назывался он «Еврейская принцесса», и это непростительно. Николь научилась ему из порнографического фильма, который когда-то давно видела в Барселоне, но все воспоминания, связанные с этим поцелуем, лежали совсем в других, очень далеких областях. Богатый, вульгарный, молодой, решительный, невозможно жадный, с легкостью вызывающий множество оргазмов — расточительный поцелуй, поцелуй невероятного самосожжения. Если в «Раненой птице» язык обозначался одним лишь своим мерцающим отсутствием (опять эта бабочка, попавшаяся в огороженное ширмами пространство), то «Еврейская принцесса» вся являла собою язык — и притом не кончик языка, но его корень, самую его плоть: грубый язык. Язык здесь обихаживал все органы, как мужские, так и женские, включая сердца. Такой поцелуй был скорее оружием, нежели лаской; оружием экспонентного вида (сопоставимым со скоростью света), поскольку он обладал такой мощью, что ее почти негде было использовать. Поцелуй «Еврейская принцесса» был чрезмерен. Примененный в подходящий момент, он заставлял мужчину опускаться на колени с чековой книжкой в руках. Примененный же в момент неподходящий (а Николь определенно доводилось нарываться на такие неподходящие моменты), он в полминуты подводил черту любовной связи: мужчина пятился к двери, глазея на нее оторопелым взглядом и утирая рукавом губы. «Прости меня — не уходи, — сказала она как-то раз. — Я не хотела: это вышло случайно». Без толку. Чтобы исполнить «Еврейскую принцессу», требовалось вытянуть язык во всю длину и обволочь им нижнюю губу еще до начала поцелуя. Таким образом, поцелуй, когда он наступал, исходил как бы из второго рта.

Этот поцелуй назывался «Еврейская принцесса» — что непростительно. Но тогда и сам поцелуй был непростителен. «Еврейская принцесса» была непростительна.


А что же насчет поцелуя для Кита? Какого вида лобзание подошло бы для Кита Таланта?

Когда он явился в тот раз — со свернутым таблоидом под мышкой, в перекрученных джинсах, осоловелый от жестокого похмелья, — Николь не смогла сдержаться. Она сделалась огромной, она вздыбилась над ним со словами:

— Ты знаешь, что сталось с утюгом, кофемолкой и пылесосом, которые ты относил в починку?

— …Ну?

— То, что все они опять сломались.

Кит молча уставился на нее, уперев пересохший язык в нижние зубы.

Николь тоже ждала, покуда этот зуд, этот жар, эта экзема отвращения не прошли сквозь нее, отправившись куда-то в другое место. Тогда она переменилась: она сделалась маленькой. Она умела быть и большой, и маленькой, но бывала по преимуществу большой, и если случались некие неприятности, то эти неприятности были крупного масштаба: перелившиеся через край ванны, падения с лестницы, сломанные кровати.

— Н-да, блин, что за долбаный мир, в натуре. Боже ты мой! Только пришел, и…

Она сделалась маленькой: сжалась так, что все тело поместилось в игривые складки ее костюма в полоску, сцепила руки, опустила голову, чтобы видеть его, и нежным голосом сказала:

— Ох, бедняжка, какое же у тебя похмелье! Думаю, все празднуешь свою победу в том матче? Ну что ж, заслужил. — Она помогла ему снять пыльник цвета «электрик» и пообещала приготовить чудесный пряный «булшот».

— Поверь, — сказала она, — это лучшее средство.

Николь разрезала пополам лимон, вскрыла банку консоме, намолола перцу, налила водки. Занимаясь всем этим, она то и дело поглядывала на него, встряхивая головой и шепча что-то самой себе. Ее проект состоял в том, чтобы избавиться от мужчин: дойти с ними до самого конца — и дальше, прочь. Ну и к чему это ее привело? Вон он сидит за столом, яростно хмурясь над своим таблоидом, словно это топографическая карта, которая приведет его к зарытым сокровищам. Поля газетки придавлены округлыми безволосыми предплечьями. Ты могла бы покончить со всем этим прямо сейчас: стоит только подойти и вырвать ее у него из-под носа. Кит за свою газетенку убьет кого угодно. Хоть когда.

— Сейшелы, — процедил он, когда она поставила стакан в шести дюймах от грузной его правой руки.

Это прозвучало настолько невпопад, что на какое-то время она стушевалась, встав возле углового стола и слепо уставившись в свой дневник. Ее окатило волной жара.

— Бали, — добавил он…

У нее заранее было подготовлено решение: говорить о его любимой игре. В потрясенном безмолвии презрения, лишь от случая к случаю нарушаемом недоверчивым смехом, Николь посмотрела дартс по телевизору. Мужик весом за сто двадцать килограммов швырял в кусок пробки двадцатиграммовый гвоздик, а толпа народу заходилась в душераздирающих воплях. Игра в блошки в медвежьей яме. В этом была какая-то обреченность.

Так или иначе, она задала вопрос, и он на него ответил. Потом она подошла к нему сзади и заглянула через плечо. Центральный разворот таблоида Кита был посвящен большим, в полный лист, фотографиям кинозвезды Бёртона Элса и его невесты Лианы. На огромной Лиане было крохотное бикини. Бёртон Элс был то ли обмотан ремнями, то ли облачен во что-то вроде непрозрачного кондома. Голова его, никак не больше авокадо, едва проглядывала поверх перевернутой пирамиды рифленого мяса. Сопроводительный текст был посвящен брачному договору Элсов: чем ограничивался ущерб для Бёртона в случае развода.

— Бёртон Элс, блин, — сказал Кит с оттенком некоей гордости в интонации. — И Лиана.

— Они приходят, и они уходят, — сказала Николь. — Каждые несколько лет мир ощущает потребность в новом образцовом самце.

— Пардон?

— Хотела бы я знать, сколько миллионов в год получает она, — продолжала Николь, — за то, что трубит на каждом углу, будто он не гомик.

Могло ли хоть что-то удивить Николь? Была ли она способна удивляться? Как знать. Кит, услышав ее слова, медленно повернулся к ней вполоборота, напрочь потеряв всякое терпение, как если бы она изводила его часами и, наконец, достала.

— Он? — громко сказал Кит. — Бёртон Элс? Не свисти, а?

Она отступила на шаг, подальше от всего этого. Затем сложила на груди руки и сказала:

— Явный, широко известный гомик. Знаменитый гомик.

Кит страдальчески прикрыл глаза (это придавало ему сил).

— Да ладно, — сказала она. — Я имею в виду, кому какое дело? Но ты посмотри на его лицо. На это вот его лицо, что над туловом. Она заслуживает этих денег. Та еще, должно быть, работенка: все время делать вид, что он — нормальный мужик.

— Только не Бёртон Элс. Только не Бёртон.

Николь гадала, насколько далеко стоит с этим заходить. Собственно говоря, гомосексуализм Бёртона Элса был общеизвестным фактом. Всякий, кто сталкивался с миром кино, знал о Бёртоне Элсе (а Николь сталкивалась с этим самым миром достаточно тесно). Это было очевидно даже из газет: они писали о постоянных трениях между определенными закулисными кликами и студийными адвокатами. Да, факты относительно Бёртона Элса были общеизвестны, однако не столь общеизвестны, как другие факты, факты большого экрана и видео, свидетельствовавшие о том, что он любит свою страну, своих женщин и свои пулеметы. В каждом фильме у Бёртона была новая жена (пока ее не убивали самураи, индейцы, гватемальцы или еще какие-нибудь интеллектуалы). Как все эти блондинки обожали своего Бёртона, как умасливали его, как влюбленно сияли глазами, как поощряли его занятия бодибилдингом! Боже, думала Николь, да неужели до сих пор не все еще доперли? (Ее занимал гомосексуальный мир, но в конечном счете она его осуждала, ибо сама была из него исключена.) Накачанный король, олицетворенная эрекция: однако каким бы бесстрашным и патриотичным вы его ни делали, сколько бы жен, библий и трехфутовых ножей Боуи[54] ему ни всучали, он по-прежнему принадлежал миру раздевалок, кубовидных ягодиц и тестостероновых отелей.

— Бёртон Элс счастлив в браке, — сказал Кит. — Он любит свою жену. Любит эту женщину. Сделает для нее все на свете.

Николь молчала, думая о любви и следя за тем, как позыв к насилию угасает в его глазах.

— Камера не врет, нет уж. В этом последнем фильме он ей вставлял при каждом удобном случае. И она не жаловалась, ни в коем разе. Говорила, что никто на свете не делает этого так, как Бёртон.

— Ну да, — сказала Николь, наклонясь вперед и уперев руки в столешницу, как учительница. — И, вероятно, в промежутках между постельными сценами ему приходилось ковылять в свой трейлер или в свое бунгало, где его рвало. Он педик, Кит. Но, как я уже сказала, кому какое дело? Не переживай. То, что ты этого не замечаешь, делает честь твоей мужественности. Чтобы распознать это в ком-то, надо самому быть таким же. А ты ведь не такой, Кит, так ведь?

— Да уж не беспокойся, — сказал он машинально. Потом несколько секунд непрерывно моргал в такт толчкам уязвленного сердца. И лицо его исказилось в детской обиде. — Но если… но тогда… но он…

Кино, Кит, могла бы она сказать. Кино. Все это не по правде. Не по правде.

Было, однако, ровно шесть часов. Не задержавшись ни на секунду, зазвонил телефон, и Николь улыбнулась («Это запись»), сняла трубку и проделала свою штуковину с Гаем.

Позже, после показа ее собственного кино, провожая безгранично благодарного, почти лишенного дара речи Кита до двери на лестницу, готовая выпустить его под дождь и на ветер, Николь (не вынимая рук из карманов своих широченных брюк) произнесла — задумчиво, так, словно ее мысли блуждали где-то очень далеко:

— Он романтик, помни. Так что сыграй на этом. Скажи ему, что я тут вся бледная и осунувшаяся. Скажи, что все сижу у окна и вздыхаю. Да, и что вращаю пальцем этот вот чудо-глобус, грустно улыбаюсь и отворачиваюсь. Ну, ты знаешь всю такую дребедень. Но, Кит, в твоем собственном стиле, конечно.

— Джек Дэниелс! Будет исполнено, провалиться мне на этом месте!

Теперь, казалось, ей придется-таки его поцеловать. Что поделать, ведь он просил об этом. Николь ощутила внутри себя некий шум, легкий сдвиг, что-то вроде стона — возможно, один из тех трагических всхлипов, которые, говорят, издают разлученные влюбленные. Она глубоко вздохнула, наклонилась вперед и одарила его «Розовым бутоном» — рот сжат куриной гузкой, глаза благодарно прикрыты.

— Ах, — сказала она, когда это кончилось (а все длилось не более полусекунды). — Терпение, Кит, терпение. Со мною ты скоро поймешь, что нет дождей — есть только ливни. Полумер я не признаю… Смотри!

«Джек и бобовый стебель». О, эти юные ноги, стройность которых так выгодно оттенена багровой туникой! И эта пылкая, жизнелюбивая улыбка!

— Бенедиктин! — сказал Кит. — Джим Бим! Порно!

— …Что?

— Порно. Ну, пойло такое. Можно купить в «Голгофе». Или, при случае, у одного хмырька в экономическом. Дешевое, на фиг, потому как его дважды стибрят, прежде чем продать.

— …Ладно, беги, Кит.

— Ну, всего.

Она вернулась в гостиную, увидела, что на диване пристроился неожиданный и недолговечный ворох солнечных лучей, и плюхнулась прямо в него, разметав руки-ноги и став похожей на черную звезду. Округлый ее животик подпрыгнул три-четыре раза, когда она рассмеялась — в бессильном гневе. Да, замечательно. Порно: и — порно. Ну конечно. Если надо. Как ни удивительно, Николь терпеть не могла порнографии — или, точнее, она не терпела вторжения порнографии в собственную любовную жизнь. Потому что она (порнография) столь ограничена, потому что в ней нет места чувствам (она обращается непосредственно к ментальным вывертам), потому что она насквозь провоняла деньгами. Но создавать порнографию она умела. Это было просто.

Артистка, исполняющая роли, артистка, вешающая лапшу на уши, артистка, доводящая порою до белого каления, и в значительной степени артистка в постели, она ко всему была еще и артисткой; и, хотя всегда точно знала, куда хочет попасть, порою ей было неведомо, как она туда доберется. Но в этом нельзя сознаваться, даже самой себе. Разум твой должен быть подобен шайбе, летящей поверх всего этого трескающегося льда. Надо довериться своему чутью, иначе — смерть. Она снова рассмеялась и коротко фыркнула, что заставило ее потянуться за носовым платком (так, а кто запланировал это — кто запланировал этот лопнувший пузырь юмористической слизи?), когда вспомнила о той поистине убийственной роли, что выбрала она для исполнения перед Гаем Клинчем. «Есть еще одно обстоятельство: я — девственница». Девственница. Ох-ох-ох. Да-а. Прежде Николь не доводилось говорить этих слов, даже когда у нее была такая возможность: двадцать лет назад, в кратком промежутке между тем, как она узнала, что это значит, и тем, как перестала быть таковой. Она никогда не говорила об этом, когда это было правдой (особенно тогда. Да и разве озадачило бы это пьяного корсиканца в его усыпанной золой котельной под отелем в Экс-Ан-Провансе?). «Я — девственница». Но все когда-то делается в первый раз.

Самое смешное, по-настоящему смешное… состояло в том, что она чуть было — вот чуть-чуть, на волоске от этого находилась — не смазала великолепную свою роль. Она едва не сказала нечто такое, из-за чего все представление пошло бы прахом. Нет, правда, актерская выучка часто бывает помехой в реальной жизни. Если ты склонна к театру в жизни, то тебе не надо посещать театральную студию. Потому что ассоциации момента — слезы, возмущение, отчаяние — подсказывали другую роль, другую ложь, ту, к которой она прибегала довольно-таки привычно и до, и после двадцати, всегда в ультимативной форме, будучи на пике разных размолвок, разных разрывов. Она едва не добавила: «И еще одно: я беременна». О-ля-ля! Да, это было бы совсем плохо. Тут уж никак не выпутаться. «Я беременна». По крайности, эти слова довольно часто соответствовали действительности. Она не распространялась об этом, ни вслух, ни про себя, но не могла не признавать существования множества переплетенных шрамов, оставленных семью ее абортами.

Николь шумно высморкалась и улеглась на диване, сжимая в руке скомканный платок. Два широких фронта: туманные награды от архаичного сердца Гая; Кит Талант со своей рептильной модерновостью. Она была артисткой, руководствующейся разумом, и более или менее знала, чему надлежало произойти. Но этого она не знала никогда. Никогда не знала она этого о финальном своем проекте. Никогда не знала, что он окажется такой тяжелой работой.


Кто-то таксиста поблагодарил, кто-то дал щедрые чаевые… кто?.. и черное такси медленно потянулось прочь. Безобразно одетая (как только такое могло случиться?), вошла она в затемнение тупиковой улицы — что-то в себе затаившей. Машина стояла в ожидании, теперь она двинулась вперед; фары выключены, мерцают только боковые огни. Распахнулась дверца. Садись, сказал он. А она себя вела хуже некуда… Ты. Вечно ты, сказала она. И — влезла внутрь.

Николь проснулась, услышала дождь и снова наладилась спать — точнее, попыталась. Дождь звучал, как промышленный газ, вырывающийся из труб на крыше. Тонны и тонны газа, хватит, чтобы наполнить газгольдер, возвышающийся над Парком (затянутый в корсет и с плоским верхом — этакая обманка среди прочих барабанов Бога). Взбивая и теребя подушки, она извивалась и ерзала на постели. Ей удалось продержаться около часа, в течение которого сквозь нее пробежало, наверное, десять тысяч чувств, как будто в столичном марафонском забеге. Внезапно она села и выпила почти всю пинту воды, бесцветно наблюдавшую за ее сном. Раздался звук грома, предостерегающие басы и литавры нового соло для ударных Господа. Она уронила голову. По крайней мере, этим утром Николь Сикс могла провидеть на целый день вперед.

Помочилась она с такой яростью, словно пытаясь просверлить дыру в твердом мраморе. Утеревшись, встала на весы, оставаясь в своей плотной ночной рубашке — в той своей ночной рубашке, которая решительно не отвечала образу «вамп» и которую она надевала, когда ей хотелось уюта, старомодного тепла и уюта. Стрелка подрожала и остановилась. Э! Но ночная рубашка была тяжелой, и сонливость в ее глазах была тяжелой, и ее волосы (она сделала себе усы из одного из локонов) были тяжелыми и пахли сигаретами: табаком, а не дымом. Ворча про себя, она почистила зубы, чтобы ощутить вкус зубной пасты, и сплюнула.

Вернувшись в спальню, Николь раздвинула шторы и подняла жалюзи. Приоткрыла окно в пропитанный влагой воздух — на три дюйма, что в ее представлении соответствовало одному делению на ползунковом термостате. Обычно, если предстоял рабочий день, она открывала окно полностью, чтобы проветрить постель, — но теперь она собиралась вернуться в нее очень скоро. Десять часов, а снаружи темно. На фоне такой черноты можно было ожидать, что у дождевых капель будет серебристый или ртутный оттенок. Но не сегодня. Даже дождь был темным. Она снова прислушалась к нему. Что мог сказать дождь, кроме как «дождь, дождь, дождь»?

С привычным раздражением она открыла кран, собираясь вскипятить чайник. Вода из-под крана, как ей отлично было известно, по крайней мере дважды проходила через каждую из лондонских старушек. Раньше она полагалась на бутылочную воду из Франции, стоившую дороже бензина, пока не выяснилось, что «Eau des Deux Monts» по крайней мере дважды проходит через каждую из старушек в Лионе. Надо было держать кран открытым не менее десяти минут, прежде чем вода переставала напоминать по вкусу тепловатый соевый соус. Подумать только, сколько человеческой жизни уходит в ожидании того, чтобы горячая вода стала горячей, а холодная вода стала холодной; сколько приходится стоять, вытянув палец и как бы указывая им на падающую струю. Она прошла в гостиную и включила телевизор: беззвучный, подобный телексу канал новостей. Сурово взглянула на международную сводку погоды. «МАГАБАД 14 ДОЖДЬ. МАГНИТОГОРСК 9 ДОЖДЬ. МАДРИД 12 ДОЖДЬ. МАНАГУА 12 ДОЖДЬ». Слово «ДОЖДЬ», ползущее в правой колонке, образовывало столб мороси. Все правильно: дождь шел по всему миру. Вся биосфера исходила дождем.

Струя воды из-под крана по-прежнему упиралась в раковину, когда Николь накинула халат и на босу ногу, в одних только шлепанцах, сбегала вниз, за почтой. Мужчины, жившие ниже Николь… Мужчины, жившие ниже Николь, относились к ней с приязнью тем меньшей, чем выше располагались их квартиры. Безмолвно обожаемая жильцом подвального этажа, открыто превозносимая и желанная тем, кто жил на первом, она пользовалась сердечным одобрением мужчины со второго этажа, который старался пренебрегать подозрениями мужчины с третьего, но тот, тем не менее, тяготел к закоренелой враждебности, с какой относился к Николь мужчина с четвертого. Мужчина с пятого на дух ее не переносил. Сказать по совести, она почти во всех отношениях отравляла его жизнь. Ночью она не давала ему уснуть хлопаньем дверьми и топотом; днем изводила своей музыкой, своими сумасбродными сменами декораций (ей часто вздумывалось переставлять мебель), своими захватывающими дух и леденящими сердце видеофильмами; вдобавок огрызки и ошметки, вышвыриваемые из ее окон, усеивали его балкон, а три из его внутренних стен пованивали влажной гнильцой из-за ее протекающих труб, из-за ее переливающихся через край ванн…

Снова забравшись в постель, она оперлась на крепостной вал, сооруженный ею из подушек. Рядом стоял чайный поднос и лежала почта… А ведь были времена — пять лет назад, три года, — когда почта ее весила под три килограмма, благоухала дорогой туалетной водой и была весьма разнообразной: были там и ловко взысканные оброки, и низкопоклоннические славословия, и стихи, и приглашения, и множество бесплатных авиабилетов. А теперь? Обезличенный почерк компьютеризированной службы почтовых рассылок… «Ричард Пикли завершил подготовку к Осенней выставке и счастлив пригласить вас на предварительный просмотр».

— А мне на это наплевать, — сказала Николь.

«Вам повезло! Ваше имя попало в число тех, кому выпал шанс провести сногсшибательный отдых с компанией „Виста Интернэшнл“!»

— А мне на это наплевать, — сказала Николь.

«Мы в курсе, что срок аренды вашей квартиры скоро истечет, и рады будем помочь вам в ее возобновлении любым доступным нам способом».

— А мне на это наплевать, — сказала Николь.

Ее аренда должна завершиться в конце декабря. Короткая аренда. Ничего похожего на этот полоумный миллениумный вздор: девятьсот девяносто девять лет. Тридцать месяцев — вот все, чего она хотела. Аренда заканчивалась, и деньги у нее заканчивались тоже.

Ну, а теперь туалет настоящий — начинающийся с унитаза. Туалет — как правильно он назван. Занятное слово — туалет. «Туалет». Туалет. «Укладка волос… (совершать чей-л. туалет) изысканный туалет; туалет белого атласа (комната, в которой расположена уборная)… (Мед.) очистка прямой кишки перед операцией или деторождением… Прием посетителей дамой во время заключительных стадий ее туалета; был весьма моден в 18 в… Подготовка к казни (от фр. toilette)». Туалет — точное название. Она знала девиц, посещавших туалет в этакой бездумности, как бы мимоходом, — для них это было нечто такое, что совершалось в промежутке между всем остальным. Николь к ним не принадлежала. Для нее это было тяжкой повинностью. С прискорбием (но что уж тут поделаешь?) Николь осознавала, что становилась мужеподобной, когда дело касается туалета. Мужеподобной отнюдь не в смехотворном плане: она не нуждалась в целой пачке сигарет, «Войне и мире» и отрезке лошадиной упряжи, который можно было бы зажать между зубами; ей не приходилось заблаговременно перекрывать движение и освобождать улицу громовым сигналом. Но к белизне общеизвестной чаши для нее примешивался некий оттенок тернистости, тягостности. Она стянула через голову свою несоблазнительную ночнушку и уселась на стульчак, корча неудобочитаемые гримасы. На самом деле с героиней ничего подобного происходить, конечно же, не должно — разве что за закрытыми дверьми. Но прием посетителей дамой во время начальных стадий ее туалета был весьма моден в двадцатом веке. А теперь двадцатый век близится к завершению.

В ванне, причитая и сплетничая, залопотала вода, а она во второй раз встала на весы, теперь уже голая. Затем резко повернулась кругом, отразившись в зеркале с ног до головы… Да! Хороша, по-прежнему хороша, все-все — очень, очень, очень. Но время готовилось наложить на это свою лапу, примеряло свою хищную хватку; время иссушало эти груди, этот живот жаром своего дыхания. Она взглянула на флаконы и тюбики, стоявшие и лежавшие на кромке ванны: очистители, кондиционеры, увлажнители. Посмотрела на лак для ногтей, краску для волос, тени для глаз и тушь для ресниц на туалетном столике — о, эти долгие часы перед зеркалом, эта вечная война со своим отражением! Да разве можно всерьез ожидать, что хоть кто-нибудь будет принужден вечно заниматься всей этой херней!


Пример неукротимости человеческого духа (и всей созидательной силы смерти, по-настоящему тобою прочувствованной): на другой день вернулась она в битву — шагала, напирая на ветер, под растянутым спицами куполом своего черного зонта. Свежий воздух — или, по крайней мере, довольно-таки свежий, относительно свободно перемещающийся и сытный: воздух наружный, а не внутренний, не запертый, не твой персональный газ. В давно миновавшие времена общего упадка сил она могла потратить недели полторы, раздумывая, то ли отправить наконец письмо, то ли вернуть в библиотеку книгу, то ли сделать себе педикюр. Но в эти дни (последние дни) жажда деятельности доходила у нее до отчаяния. Она покачнулась, шагая под дождем, припомнив и заново пережив всю бледность предыдущего дня, всю его иссушающую бесплодность. Как сидела она возле книжного шкафа, пытаясь занять себя чтением, и как рос в ней панический ужас самосознания. Почему? Да потому что чтение предполагает некую будущность. Потому что оно обязательно имеет дело с обретением новых сил. Потому что чтение уводит по иным, по новым путям. Она швырнула книгу через всю комнату, и та прошелестела, прохлопала всеми своими страницами, как будто нижними юбочками. «Влюбленные женщины»! Ей хотелось выпивки, таблеток, наркотиков (ей хотелось очутиться посреди целой Гренландии героина), но — она этого не хотела. Ей хотелось сосредоточенного, всепоглощающего, неделимого мужского внимания, именуемого половым актом (представим себе, что ядерный гриб есть перевернутый, книзу обращенный фаллос… тогда чресла Николь будут эпицентром этого взрыва), но — она этого не хотела. В прежние времена телефон мог приводить ее в то или иное состояние, менять ее настроение. Теперь же все возможности, предоставляемые телефоном, были подобны усикам виноградной лозы, которым не за что зацепиться. Все, что оставалось делать, так это тяжело бродить из комнаты в комнату, из комнаты в комнату… Так что неплохо было выбраться наружу и заняться чем-нибудь действительно полезным.

Дождь обращал всех прохожих в поганки. От них, обратила она внимание, и запах исходил точно такой же, как от поганок (запашок мягковатой сырости), когда промокшие эти души спешили мимо, чтобы сгрудиться у входа в метро, — этакие безликие грибные ножки, укутанные в макинтоши, укрывшиеся под черными шляпками своих зонтов. Однако личный кинематографист Николь (причина, возможно, всех ее бед), как и всегда, усердно работал, так высвечивая ее, что она казалась облаченной в световую ризу. Было жарко, и дождь не давал прохлады, но Николь должна была оставаться великолепной. На ней было простое платье серебристой ткани. Пусть дождь испортит его, пусть толкотня, и шарканье подошв, и струи грязи из-под колес уничтожат его безвозвратно (а что до туфель, то с ними, считай, уже было покончено). Все это ровным счетом ничего не значило. Потому что она уничтожала все свои наряды, один за другим. В вагоне (на такси пришлось бы угрохать все утро) было так душно, что казалось, будто в нос тебе непрестанно тычется влажная собачья шерсть, и Николь вдобавок мучилась ощущением глухоты из-за снотворного, которое в конце концов приняла накануне вечером. Кроме того, она боялась и постыдной своей бледности. Вчерашний день весь воплотился в тягомотной эпопее крайне неприятного (и совершенно одинокого) возбуждения — в малахольной меланхолии ужасающего на вид подростка. И все же перед этим недоноском (как тотчас сформулировала она для себя), каким бы отвратным, вялым, испорченным, оглушенным гормонами он ни был, всегда оставалась перспектива любви. Перед Николь не было перспективы любви — любви, которая отличает то место, где ты находишься, ото всех других мест во вселенной. Или пытается отличить. О да, вослед всем ее изгибаниям и тисканьям, принудительным ласкам, обращаемым на самое себя, неизбежно являлась мысль, что ничего хоть сколько-нибудь лучшего нигде на земле не происходит; ни единый из тех любовных актов, которые она созерцала — безучастно, неопосредованно, не нуждаясь для этого ни в каком экране, — не может сравниться с тем, что происходит с ней. Насчет этого она заблуждалась, как заблуждалась сейчас и в отношении собственного лица, — хотя, быть может, испанский ее румянец и был тронут осторожным донельзя мазком патины: патины дыма — или тумана — или пролитого молока. Николь неотрывно сверлила глазами какого-то школьника, пока наконец тот не встал и не уступил ей место, двигаясь как сомнамбула. Она горделиво уселась и глядела теперь прямо перед собой.

Полтора часа, проведенные среди теплой пыли и микропленок в Бюро общественной информации на Мэрилбоун-хай-стрит, позволили ей узнать о Халявщике-Клинче все, что она только могла пожелать. Она знала, что все эти сведения там найдутся, вот они и нашлись, причем более чем с избытком. И посему она направилась к расположенному поблизости Собранию Уоллеса, где совершила двадцатипенсовую покупку: приобрела одну почтовую открытку. На передней ее стороне изображен был набор угрюмого оружия — луженая душа какого-то безмозглого воителя, приконченного много-много лет назад, — а на обороте она начертала вот что:

Дорогой Гай,

Почему я сюда пришла? Да просто чтобы показать этим самым, что со мной все в порядке. Беды никакой нет, потому что теперь все мы повзрослели н