/ / Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Детектив с клубничкой

Любовники чертовой бабушки

Людмила Милевская

Легко и непринужденно, как учила ее любимая бабушка. Муза Добрая вышла из загса, где только что развелась с четвертым мужем. Она снова одна, чертовски хороша, но без любящего мужчины. Легко бабуле, встречи с которой до сих пор жаждут воздыхатели из разных стран мира. А у Музы, едва она открыла дверь собственной квартиры, про изошло свидание.., с собственным трупом! Да — именно труп и именно Музы лежат на ее любимом диване в хорошо знакомом халате и тапочках… Но как только она придумала, каким образом от этою «сюрприза» избавиться. Музу.., завербовали! Так она попала за границу. Ей вы дали несметное количество денег и приказали.., тратить их на свое усмотрение! А что может быть приятнее для молодой женщины? Нет ли в том какого подвоха… — задала себе вопрос Муза и бодро отправилась по магазинам. Подвох не заставил себя долго ждать…

ru ru Black Jack FB Tools 2006-06-18 OCR LitPortal 25B31D37-A129-4C26-BB5E-CF8E666DF1F9 1.0 Милевская Л. Любовники чертовой бабушки Эксмо М. 2004 5-699-08186-0

Людмила МИЛЕВСКАЯ

ЛЮБОВНИКИ ЧЕРТОВОЙ БАБУШКИ

Глава 1

Куда идет женщина, которую бросил муж?

Если женщина поставила крест на своей женской карьере, она идет в кондитерскую; та же, которая всякое поражение считает решительным шагом к победе, отправляется в магазин дорогого белья.

Видимо, я, Муза Добрая, отношусь ко вторым. Выйдя из загса, я зашвырнула в сумочку паспорт со штампиком о разводе и расплакалась. Пока я плакала, ноги несли меня на Невский проспект. Что там? Там мое все: Пассаж, Гостиный Двор и прочее, необходимое женскому сердцу.

Если в Гостином Дворе выстроилась очередь не из богатых туристов, а из бедных питерцев, значит, там грандиозная распродажа. Лишь грандиозная распродажа сопровождается мизерными ценами, милыми питерцам, культурным, но бедным. Так и было: в Гостином Дворе полным ходом шла распродажа коллекционного белья.

Не смешно ли? Мы, нищие, решили оттоптать друг другу пятки за кусочек чуждой нам роскоши. Конечно, смешно.

Цены тоже были смешные, так почему бы не потоптаться с часок? За настоящим комплектиком от «Кристиан Диор» стоимостью, равной «Диору» китайскому, можно потоптаться и пару часов.

Но лишь потоптаться мне не удалось — почему-то никогда не ограничиваюсь малым. Я невезучая, неприятности у меня по максимуму: не успела и глазом моргнуть, как на меня, высокую молодую женщину, совершила налет пожилая кнопка-брюнетка. Заявив, что на моем месте стоял ее муж, она попыталась вышвырнуть меня (обиженную судьбой) из очереди.

И очередь с ней согласилась: да, здесь стоял мужчина, который ушел. «Но я тоже стояла и мужчины не видела!» Моих веских доводов не приняли, пришлось от отчаяния заявить, что тот мужчина, который ушел, был моим мужем. Брюнетка взвизгнула:

— У нас не может быть общего мужа!

— Само собой, — согласилась я. — Вы старая, а я молодая.

Зря правду сказала — это редко приводит к добру. Мне ли, Музе Доброй, об этом не знать? Ах, как я за правду свою настрадалась…

И все же я сделала эту глупость, краем глаза отметив, что очередь состоит из одних только женщин. И молодых среди них катастрофически мало. О горе мне!

Живо взглянув на очередь объективно, я сообразила: «Поскольку я высокая, статная и симпатичная, а моя оппонентка — маленькая, сутулая и замухрышистая, то преимущества целиком и полностью на ее стороне. Будь в этой очереди побольше мужчин, вот тогда бы…»

В этом вся я, со своей невезучестью. Меня подводит даже то, что другим помогает. Казалось бы, чем плохо быть симпатичной?

«Сейчас мне придется туго», — подумала я, ловя на себе неприязненные взгляды.

Но деваться некуда: пришлось демонстрировать олимпийское спокойствие в совокупности с исключительной интеллигентностью. Конечно, насколько это возможно в разъяренной дешевым «диором» очереди.

— Какие у вас доказательства, что мой муж — ваш муж? — голосом, полным мягкой рассудительности, спрашиваю у брюнетки.

— Я стояла с ним рядом, — несуразно отвечает она.

— Если каждая, постояв с моим мужем, станет притязать на него, что же это будет? Этак вся очередь вступит с ним в брак, — по-прежнему сохраняя нотки доброжелательности, возражаю я.

Возражаю, заметьте, мудро. Брюнетка же «наезжает»:

— Я не каждая. Вот туфли. Это его, — попирая логику, заявляет она.

В моей жизни было много ненависти, потому что в ней было слишком много любви. Согласна, в дальнейшем я повела себя несколько безрассудно, но у меня есть оправдание: меня бросил муж. И нервы ни к черту, и очередь смотрит так, словно знает уже о моем унижении. Согласитесь: обстановка благоприятная только для драки.

Драка и получилась. В основном били меня. Правда, и я в долгу не осталась.

Но все по порядку…

Ах да! Здесь надо сказать, что мужчины в моей жизни появляются неожиданно — как и месячные. Увы, для женщин и то и другое — невыносимо критические дни. И те и другие приходят с удивительной регулярностью, едва ли ни минута в минуту, но почему-то факт их появления ошеломляет меня всякий раз. Сначала это ошеломление радостное, а потом оно доставляет массу хлопот и неудобств. Все это сопровождается утомительным ожиданием: «Когда же, наконец, конец?!» Конец, чаще всего, незаметен, после чего я обретаю спокойствие.

И затем все сначала, радостное удивление, масса ненужных хлопот и страстное нетерпение: ожидание конца. Видимо, в этом и заключается женское счастье.

Так вот, прямо в этой дешевой очереди я нашла своего очередного мужчину — свое счастье, если так можно сказать. Он шел…

Нет, не так. Он летел!!! (Ко мне.) Летел, сопровождая этот нетерпеливый полет радостной улыбкой восторга!!!

Кажется, так. Не слишком слащаво я завернула? Признаю, чуточку переборщила, но я мечтательница, причем неисправимая — куда деваться? Суровая действительность такова. Российской женщине иной раз только эта радость и достается: мечтать, мечтать и еще раз мечтать, как завещал нам…

Впрочем, не помню, кто завещал. Кажется, кто-то великий — тот, по чьему плану в России эта суровая действительность и создавалась.

Так вот, он шел ко мне, а я на него смотрела во все глаза и понимала: «В жизни моей появился очередной мужчина! Ах, я опять не одна буду сражаться с суровой российской действительностью!»

Но как бы не так: я сразу ошиблась. Оказалось, снова одна: он спешил не ко мне, а к брюнетке. И улыбку свою нес он ей, а не мне. Он, красивый и стройный, бодрым шагом возвращался в строй, держа под мышкой коробку. Большую коробку.

Кстати, у меня тоже коробка была, не меньше. По пути в эту очередь я успела-таки завернуть и в другие отделы, купила себе…

Впрочем, долго перечислять, поэтому вернемся лучше к коробке. Когда брюнетка начала потрясать острыми кулачками перед моим носом, я положила сумочку со штампиком… Ой, простите (оговорка по Фрейду), я положила сумочку с паспортом в эту коробку, ну, чтобы иметь свободной хотя бы руку, то есть хотя бы одну. Мало ли…

И вот теперь идет этот мужчина с коробкой, я всей душой устремляюсь к нему, а он устремляется к злющей брюнетке.

Ах, какой одинокой я себя ощутила!

Такой заброшенной и никому не нужной почувствовала себя…

Что сразу захотелось сделать гадость брюнетке!

Уж простите, со мной это редко бывает, но пришлось так подумать: «Чем я, Муза Добрая, хуже этой злой Выдры? Лучше всем: от ног до талии и значительно выше! Но мой муж (пигмей и урод) целый год жил за мой счет, не улыбался, а только орал, я все терпела, но он сам же меня и бросил! Где справедливость?! С этой Выдрой нянчится такой красавец мужчина! И еще она на меня нападает? Да будь у меня такой высокий и приветливый муж, я была бы добрей своей доброй фамилии! Фу-у! Как подумаю, что в моем роду все были Добрые, сразу тошно становится!»

— Вот ты как?! Подлый изменщик! — гордо заявила я, вручая мужчине свою драгоценную коробку, набитую (если вы еще не забыли) покупками и документами.

Он широко открыл рот, но ничего не сказал, покорно принимая мою коробку. Так и стоял, растерянный, коробками облепленный. Я же, пользуясь тем, что руки свободны, не долго думая, дала отпор Выдре, представившейся его женой. К тому времени она набросилась-таки на меня с кулаками, да еще как резво — прямо на глазах росли мои шишки и синяки.

Пришлось за себя постоять.

— Как ты мог?! — восклицала я, обращаясь к мужчине, но таская за волосы Выдру. — Как ты мог изменить мне с этим ничтожеством, да еще поставить ЭТО в нашу с тобой очередь?

Мужчина буквально остолбенел. Зрелище не для слабых женщин: красавец-исполин с двумя коробками под мышками. Синеглазый блондин! Нос, как у министра финансов! Подбородок, как у премьера! Клянусь, он был красивей всех президентов, вместе взятых: и наших, и американских!

Я, чтобы не залюбоваться и не потерять над его Выдрой контроль, старательно отворачивалась. Однако краем глаза все же увидела, что на смену его изумлению явились другие чувства. Видимо, до мужчины начало доходить, ЧТО рвут мои пальцы. Да! Не что иное, как перья, которые его выдра-жена называет кудрями!

Я ЭТО рвала!

Сладострастно!

Поначалу смелость моя поразила мужчину. Было заметно: он даже в мыслях не допускал, что такое возможно. Потом в его глазах промелькнула обида следующего содержания: «Почему эта мысль не пришла в мою умную голову?» И вскоре уже я заметила на его красивом лице самое настоящее удовольствие. (Которое он неумело пытался скрыть под маской фальшивого возмущения — пассивного возмущения.) Я стройная и на вид хрупкая женщина, но в больших ладах со спортом, а потому справлялась с Выдрой легко.

Кстати, развод с мужем тоже немало мне в том помогал. Выдра не рада была, что напала.

Досталось ей за все: за мою злую судьбу, за то, что рано осиротела, за альфонсов мужей, которые меня обирали, за одиночество, за усталость бороться с российской действительностью, за то, что сбережения в банке пропали (до последней копейки!), за наглых соседей, бросающих окурки на мой (всегда чистый) балкон…

Короче, за все.

«Главное, чтобы никто не примкнул к нам из очереди», — думала я, отводя душу на Выдре.

Но добровольцев в очереди не нашлось, а муж Выдры был моим единомышленником — в этом я не сомневалась. Правда, его жена истерично взывала о помощи, но я чем сильнее лупила ее, тем громче вопила сама. Поэтому он легко мог сослаться на шум.

Поскольку мне никто не мешал, я увлеклась и била Выдру довольно долго (как мне показалось). Остыв и пресытившись, решила вернуться в «строй», но в этот момент очередь заволновалась: прошел слух, что заканчиваются ходовые размеры, и вообще, универмаг закрывается.

Услышав это, Выдра мгновенно утратила интерес к драке, выскользнула из моих рук и потонула в толпе. Я и ее муж, наоборот, немедленно соединились (в самом приличном смысле): мы были плотно прижаты друг к другу толпой.

И.., все как в женских романах: я посмотрела в его глаза, он — в мои, и нахлынуло!

Что это было, объяснить весьма трудно. То ли, связанные общей ненавистью, мы прониклись обоюдным сочувствием. То ли, объединенные одной радостью, мы испытали друг к другу симпатию. То ли его скандальная Выдра элементарно ему надоела…

Уж не знаю, но мы продолжали стоять, тесно прижавшись даже тогда, когда в этом не было никакой необходимости: народ схлынул, и стало даже пустынно.

А мы стояли, глядя друг другу в глаза!

Я забыла про все на свете, унеслась с ним в райские дали…

Единственное, что сохранилось в моей голове от незадавшейся прошлой жизни: штампик в паспорте. Остальное — вылетело со свистом!

Вот как мы стояли!

И стояли мы до тех пор, пока голос Выдры не вывел нас из анабиоза.

— Коля, все, — с плаксивым негодованием сообщила она. — Закончились все размеры! День просто потерян!

Коля очнулся, вздрогнул и шарахнулся от меня, как от чумы. Взгляд его потух и стал бегающим, трусливым.

«Предатель», — подумала я.

Решительно вырвав у Коли свою коробку, я устремилась к выходу.

Выдра была безутешна.

Ха! Из всех приключений ее расстроило только то, что закончились размеры и закрылся универмаг.

Остальное, видимо, Выдру устраивало: словно я и не занималась прополкой ее «кудрей».

Кажется, такие потасовки в ее жизни обыденное явление. Тогда ясно, почему у нее вместо волос ужасные перья.

Я обиделась на судьбу окончательно. Спотыкаясь на каждой ступеньке, ругала и Выдру, и ее ренегата-муженька, и весь муравейник: нашу Галактику, нашу планету, нашу страну, наш город, Гостиный Двор…

Глава 2

Домой я пошла пешком, потому что плакала горько-горько и остановиться никак не могла. Не хотелось спускаться в метро, привлекая к себе внимание.

Долго шла — прохожие слез моих не замечали. Лишь один бомж-алкоголик обратил внимание и, жалея меня: «Красавица, ты не плачь», — протянул грязный пакет. Я зачем-то взяла его и завернула с подарком в сквер.

В сквере выяснилось, чем одарил меня бомж: в пакете лежала «закусь» — кусочек колбасы и плавленый сырок, изрядно помятый.

«Вот чего я стою!» — пуще прежнего зарыдала я и потопала дальше.

Не помню, как добрела до родного дома. В свой двор я вошла, держа в одной руке коробку, а в другой сиротский кусочек колбасы и помятый сырок.

Нет худа без добра: заодно выяснилось, что от моего дома до Невского два часа плетущимся шагом с посиделками на скамейке. Об этом бодро сообщил голос диктора, раздавшийся из раскрытого на первом этаже окна. «В Петербурге двадцать три часа», — сказал он, и я вошла в свой подъезд, подумав: «А на часах у Гостиного было девять вечера, когда я убегала от Выдры и Коли».

Лифт уже не работал, и на девятый этаж пришлось топать пешком. У двери своей квартиры я вспомнила про ключ и только собралась полезть в коробку за сумочкой, как в подъезде погас свет. Я немедленно заинтересовалась маленьким лучиком, пробивающимся из моей квартиры.

«Странно, — удивилась я, — три месяца назад мой бывший муж совершил легендарный подвиг: по всему периметру дверного проема старательно набил толстый слой поролона. Все друзья и соседи до сих пор поражаются, как мне удалось заставить его утрудиться. (Может, поэтому он и сбежал?) Откуда же лучик? Неужели опять забыла закрыть дверь на ключ?»

Вывод напрашивался сам собой: пора ставить самозакрывающийся английский замок, иначе воры рано или поздно проникнут в мою квартиру — будет обидно, что совсем беспрепятственно.

Но если я поставлю самозакрывающийся английский замок, тогда (при моей забывчивости) в квартиру не всегда беспрепятственно смогу попасть я. А воры, если сильно захотят, попадут куда угодно.

И снова сам собой напрашивался вывод: не стоит ставить английский замок.

С этой философской мыслью я толкнула дверь и вошла в прихожую. Поскольку выяснилось, что квартира была доступна ворам весь день, то первым делом я рванула в спальню — посмотреть, висит ли еще на вешалке в шкафу лисья шуба (хоть и затертая, но все же моя).

Убедившись, что шуба висит, я успокоилась и вернулась в прихожую. Размышляя, как бы приучить себя хоть изредка закрывать дверь на ключ, я машинально нащупывала ногой комнатные тапочки, стоящие под телефонной тумбочкой.

Когда с пятого раза этого сделать не удалось, я рассердилась. Как же так?! Этот несложный процесс происходил у меня на протяжении многих лет с неизменным успехом, и вот нате вам, здрасте: уже не могу с ходу в свои «шлепки» попасть.

Не желая мириться с очередным поражением, я упрямо продолжала елозить ногой под тумбочкой, порвала чулок, вытерла пыль, но так и не ощутила привычного тепла своего козла.

«Шлепки» мои были пошиты из козлиного меха и украшены белыми пушистыми помпончиками, но все это в прошлом. Теперь они засаленные и облезлые, но по-прежнему любимые — ведь я однолюбка.

Ха! Да-да! Дай мне хоть один из мужей мизерную возможность его любить, и я была бы верна этому гаду до гроба. Впрочем, верна я была и без этой возможности.

Не за это ли мои мужья меня сами бросали?

Ох, что о том!

«Шлепок» я так и не нашла. В конце концов я вынуждена была наклониться и заглянуть под телефонную тумбочку.

«О боже!»

Сердце мое оборвалось. Под тумбочкой было пусто. Пусто совсем. Даже не было пыли. Только четыре ножки на полу, благодаря которым тумбочка и стояла. И все! Никаких тапочек. Случай невиданный, потрясший меня невероятно. А ведь я точно помнила, как перед выходом из дома по обычаю оставила тапки там.

«На протяжении многих лет каждодневно мои шлепанцы дожидались меня под этой тумбочкой, — в страшной растерянности размышляла я. — Воры? Но лисья шуба на месте. Куда же тогда делись тапочки?»

Не найдя ответа на заурядный вопрос, я посмотрела на коробку, брошенную прямо на пол. Я сделала над собой усилие и решила коробку не раскрывать.

Я сказала себе: "Покупки потом. Сначала переоденусь в домашний халат, поужинаю колбасой и сырком (хотелось сделать приятное доброму бомжу), после чего лягу спать. А вот завтра…

Начинать новую жизнь надо только с приятного".

Я поплелась за халатом. Каково же было мое удивление, когда не обнаружила я и халата.

«Ну, это уж слишком, — возмутилась я. — Разрази меня гром, если не лежал он там, где я обычно второпях оставляю его, то есть между стиральной машинкой и полочкой для белья в ванной комнате».

Я обшарила чулан, прихожую, ванную, кухню и даже туалет.

Уже без всякой надежды прошлась по спальне и даже заглянула в гостиную, куда, учитывая мои привычки, халат мог попасть только вместе со мной.

Поиски не увенчались успехом. Прихватив колбасу и плавленый сырок (продолжало хотеться сделать приятное бомжу), я в серьезной задумчивости поплелась на кухню. Ела без аппетита, напряженно гадая, куда же делись родные предметы.

«Вот беда, — не переставала удивляться я, — как пусто и одиноко вдруг стало. Кто бы мог подумать, что такая мелочь может вывести из равновесия человека. Да, мужчины в мой дом приходят и уходят, а халат и тапочки остаются»,. — мудро заключила я, горько сожалея о пропаже последних.

И тут меня осенило: уж не муж ли решил гнусно мне отомстить?

Но, поразмыслив, я осознала, что с этой версией придется расстаться.

Во-первых, обвинять его в такой жестокости явных причин не было.

А во-вторых, ключ от входной двери я отобрала у негодяя в тот же миг, как поняла, что журнальный столик наших соседей мне родней и дороже, чем собственный муж.

А поняла я это тогда, когда он целых три ночи провел вне нашего дома.

Знаю, российские женщины будут меня ругать за поспешность, но мужа я из дому не выгоняла — лишь ключ у него отобрала.

«Зачем же мужу ехать ко мне без ключа? — размышляла я. — А рассчитывать на то, что я, как обычно, дверь не закрою, муж мой не мог. Я (как любая разумная женщина) не афишировала свои недостатки, упирая в семейной жизни в основном на достоинства, коих у меня (как у любой разумной женщины) не перечесть».

Изрядно утомившись от бесплодных размышлений, я дожевала колбасу с сырком (все же сделала приятное бомжу) и отправилась спать. В спальне повалилась на кровать прямо в одежде, решив, что раз нет тапочек с халатом, так нечего и раздеваться. Но сколько я ни ворочалась, сон не шел.

— Нет, это черт знает что такое! — в конце концов возмутилась я, вскакивая с кровати. — Черная дыра это или квартира?! Куда мог пропасть мой халат? А тапочки? Куда исчезли мои козловые тапочки? Нет, не усну, пока не найду!

Знай я, что когда найду, так и вовсе не усну, может, не стала бы носиться по дому, а спокойно сомкнула вежды. Но я ни о чем таком жутком не подозревала, а потому вновь, на сей раз методично, шаг за шагом принялась осматривать все углы и закоулки своей большой квартиры. Прихожая, кухня, ванная, туалет, спальня, чулан, зеленая комната (явно лишняя и названная по цвету обоев), зал (вот уж куда я никогда не захожу!), балкон…

Так я добралась до гостиной. Обследовав тумбочку с телевизором (фигня, наш «Горизонт»), горку с хрусталем (так себе, совсем немного Богемии), шкаф с книгами (о-о, пять погонных метров прекрасного переплета!), я даже заглянула за кадку с цветком. Там было пусто. Не отрывая взгляда от пола, я устремилась к дивану.

Диван — моя гордость!

Девятнадцатый век. Обтянутый новеньким югославским велюром — ох, бешеные деньги! Перетяжчик подлец, да и реставратор мошенник, ворюга, скандалист почище последнего мужа…

Да, о чем это я, так вот, под диваном тапочек не оказалось, впрочем, как и халата. Пошарив для верности под днищем, я извлекла такой слой пыли, что не удержалась от амбициозных мыслей о Книге рекордов Гиннесса.

Но тапочек и под диваном я не нашла. Вздыхая, собралась было подняться с колен и.., обмерла.

Глава 3

Крик застрял в моем горле, кровь запульсировала в висках, сердце бешено заколотилось.

То, что я увидела, не было подвластно разуму.

Это было невероятно!

Потрясающе!

Невообразимо!

Фантастично!

Но зато стало ясно, куда делись мои тапочки и халат: они были на мне! Да, да, именно на мне, потому что на диване лежала я!

На диване лежала я!

Я здорово испугалась, особенно в первую секунду.

Да и как тут не испугаться, когда в моей гостиной на моем диване в двенадцать часов ночи лежит кто-то посторонний. Я же не сразу поняла, что эта золотоволосая симпатяга, распластавшаяся в непринужденной позе, и есть именно я — так сказочно прекрасна она была с плотно закрытым ртом.

Лишь из скромности я не сразу сходство признала. Однако, обнаружив на ее ногах мои тапочки, я вмиг отбросила все сомнения.

А когда увидела на красавице и мой халат, тут уж крепко призадумалась: а кто же та женщина с бледным усталым некрасивым лицом, пристально вперившая в меня угрюмый свой взгляд из зеркала, висящего над диваном? Неужели тоже я?

Разум ответил: «Ну да, а кто же еще? Я, безмятежно спящая на диване, конечно, гораздо свежей, но это и неудивительно. Лежать на диване — не одно и то же, что разводиться с мужем, давиться по очередям и безоружными руками вправлять мозги скандальным выдрам».

Что-то ухнуло у меня внутри, оборвав степенный ход мыслей. Словно огненный шар пронесся в воздухе, опалив и грудь, и лицо.

«Фу ты, боже! О чем это я! Как могу я одновременно сидеть на полу и лежать на диване? Не лучше ли ущипнуть себя, как положено в таких случаях? Может, я сплю и вижу сон?»

Сдуру и ущипнула. Должна сказать — зверски. Проснулся бы и мертвец, но я не проснулась.

Убедившись, что это не сон, я насторожилась: уж не раздвоение ли личности произошло у меня на почве потрясения, полученного в процессе общения с Выдрой?

Но, вспомнив, как лихо оттаскала беднягу за перья, я справедливо подумала, что раздвоением личности должна бы страдать она — у нее больше для этого оснований.

Я из последних сил старалась постичь непостижимое: я, вытаращив глаза, сидела на полу перед диваном, и я же, только с закрытыми глазами, лежала на диване.

Любой растеряется.

Здесь не могу удержаться от похвалы в свой адрес. Несмотря на неординарность ситуации, к тому, что нас двое, я привыкла довольно быстро. Уже через пять минут, с любопытством приблизившись к спящей красавице, стоя на четвереньках и затаив дыхание, я во все глаза рассматривала ее.

Да и неудивительно — не так часто выпадает случай взглянуть на себя со стороны.

Признаюсь честно: получила некоторое удовольствие. Боже, до чего же я хороша! Теперь понимаю бедных мужчин, которые цепенеют в моем присутствии.

Судите сами: ноги, как и положено, длинные, стройные; руки с тонкими нервными пальцами; шея.., само собой, лебединая. Лицо!!! Словами не выразить. Нос, губы, глаза… Да что там говорить. Красавица и все тут! Одни только волосы чего стоят! Волосы!

Даже у меня захватывает дух, глядя на них. Про себя я помолчала бы, но про ту, что на моем диване лежит, скажу: волосы — главная моя гордость. Ох, не знаю, как и рассказать. Здесь без поэзии не обойтись. Ну, примерно так: струящийся золотой поток…

И вдруг меня словно током прошило.

«Стоп!»

Я похолодела в предчувствии беды. Слипшаяся прядь показалась мне подозрительной. Присмотревшись, я в ужасе отшатнулась. У виска спящей красавицы темнело пятно, слишком сильно похожее на запекшуюся кровь. Схватив девицу за плечи, я приподняла ее с дивана и (о боже!) увидела на сером велюре загустевшую кровь.

«Да жива ли я?»

Принялась щупать бесчувственное тело, прикладывала свое ухо то к груди, то к животу двойника. Сердце молчало. Пульса не было. Это говорило о том, что в руках у меня труп. Догадка медленно входила в меня.

«Я умерла?.. Я? Умерла?» — с безграничным удивлением бубнила я себе под нос, нервно и зябко потирая ладонями плечи.

Комната окрашивалась густым ужасом, источаемым мною.

«Боже, я умерла!!!» — вдруг взорвалось в моей голове.

Неведомая сила смела меня и, наполняя комнату душераздирающим криком, вышвырнула из квартиры вон, с громким топотом покатила по ступеням. Неизвестно как я оказалась внизу у подъезда и понеслась прочь, подальше от страшного места.

Я летела по ночному городу, рыдая, всхлипывая и глотая слезы. Я искренне оплакивала себя, неистово содрогалась от жалости. «Умерла! Умерла!» Эта мысль не помещалась в моей голове, но лезла туда нахально, вытесняя все умное, правильное и полезное. Я боялась страданий, но страдала, страдала, неукротимо вымывая страдания солеными потоками слез и жадно вбирая в себя новые, еще более мучительные.

«Господи! — с чувством вопрошала я. — Господи, ну почему ты ко мне так жесток? Почему именно я должна покинуть мир в полном расцвете…»

В расцвете чего, выразить господу я не смогла — слишком строго меня воспитали. На кончике языка крутилось слово «красы». По заблуждению и под влиянием подруг я претендовала всего лишь на то, что я симпатичная. И вдруг узнала: красавица!

И именно теперь, когда я смогла оценить свои внешние данные со стороны, приходится умирать!

Мне было больно осознавать, что все это, лежащее на диване, должно безвозвратно истлеть. Но поднимать эту тему в беседе с господом мне показалось нескромным.

Так, обливаясь слезами, испытывая душевные муки и беседуя с господом, я пробежала несколько кварталов.

Чем дальше я оказывалась от дома, тем возмутительней мне представлялась создавшаяся ситуация, тем меньше хотелось верить в ее реальность.

К тому же не давало покоя пятно крови на серебристом велюре — о, с каким трудом я велюр этот доставала!

Безобразие!

И я вдобавок мертва!

Вдруг меня осенило: «Я же бегу! Значит, жива!»

Но, с другой стороны, как не верить своим глазам: лежала же на диване, в своем халате и тапочках!

«Нет, что-то здесь не так!» — в конце концов подумала я и, трезвея, повернула к дому с твердым намерением докопаться до истины.

Уже подходя к подъезду, я наткнулась на гуляку-соседа. Он нехотя возвращался к своей самодуре-жене. Чтобы оттянуть возврат в дом, сосед начал делать мне комплименты: «Как вы молодо выглядите!»

Возмутительно! Будто мне сорок, а не двадцать пять! Вот что сделал со мной этот муж! Все мужья!

Злость вернула меня к действительности. Я как-то сразу почувствовала себя живой.

Глава 4

В квартиру я (как обычно) попала, толкнув дверь ногой. Нет, вру: на этот раз дверь была распахнута настежь. Лишь девятый этаж да позднее время уберегли меня от потери моей лисьей шубы.

В гостиную вошла почему-то на цыпочках, словно опасаясь разбудить свой труп. Теперь я решила не увлекаться самолюбованием, а еще раз удостовериться, так ли поразительно сходство между трупом и мной.

Занятие, согласитесь, привычное. Не этим ли, вернувшись с работы, занимаются все женщины, сидя в спальне у зеркала?

Но вернемся к происходящему. Тщательные исследования трупа показали: да, никаких сомнений — женщина, лежащая на диване, и есть именно я. Все говорило об этом: и грудь, и бедра, и талия, и даже родинка на золотистом лобке — уж простите меня за подробности, но все ради дела.

И тапочки!

И халат!

Халат и тапочки сильней всего меня убедили. В размышлениях на тему: где я, а где не я, — халат и тапочки были весомейшим аргументом против девушки с усталым лицом, хмурившейся из зеркала. Халат и тапочки явно говорили о том, что труп — это я, хозяйка квартиры.

«Значит, я здесь никто, — с одинокой тоской подумала я, — и хозяйка квартиры эта, лежащая на диване в моих тапочках и халате».

Тут повой мыслью ошпарило: «Выходит, и лисья шуба теперь не моя!»

Пережить это открытие мне помогла кровь, обнаруженная на ковре. Вот что отвлекло меня от смертельных переживаний и озадачило.

«Кровь, видимо, стекала в щель между подлокотником и диванными подушками, — принялась гадать я. — Безобразие, и все на антикварный диван. Но как много, оказывается, еще осталось крови во мне. А я-то думала, что подлец муж выпил всю. Да, много, но лишь в том случае, если на диване я. А если не я, тогда сколько же крови осталось во мне?»

Это отрезвило меня, пришлось возмутиться: «Нет, я неисправима! Здесь лежит мертвая девица, ковер и диван безнадежно испорчены, а я ломаю голову над чепухой: я это или не я. Если учесть, что меня приговорят к смертной казни за убийство меня же самой, то какая разница, кто из нас кто? И кто из нас умер первым, тоже разницы нет. Тьфу ты, путаница какая! Это непостижимо!»

Мысль о смертной казни не показалась мне преувеличением, хоть смертную казнь и отменили. Невезучесть моя такова, что казнь эту сразу введут, как только возникнет необходимость меня к ней приговорить.

И что я делаю дальше?

Ужас!

Рассудительность — не самое лучшее мое качество, но почему разум окончательно покинул меня, до сих пор понять не могу. Я позвонила в милицию. Как последняя дура, подняла трубку, набрала 02 и на одном дыхании выпалила:

— Срочно приезжайте! Я только что обнаружила собственный труп!

— Где вы его обнаружили? — флегматично поинтересовались на том конце провода, чавкая и прихлебывая.

— Как где? В своей квартире, естественно.

— Вам это кажется естественным?

— Простите, не поняла вопроса. Или вы не совсем поняли. На всякий случай повторяю: я обнаружила собственный труп! Понимаете?

— Понимаю.

— Труп! Собственный!

— И как он выглядит? — жуя, чавкая и смачно прихлебывая, невозмутимо продолжали интересоваться на том конце провода.

— Восхитительно! — с гордостью сообщила я.

— Блондинка или брюнетка?

— Золотистая блондинка с карими глазами.

— Редкое сочетание, — слегка оживившись, отметил голос и громко сглотнул. — Натуральная?

— Да уж некрашеная.

— А в каком состоянии все остальное?

— В ошеломляющем. Тонкая талия, высокая грудь, крутые бедра… В наличии все, что привлекает мужчин, — заверила я, решив, что не стоит отпугивать работников милиции зловещими рассказами о лужах крови. — Приезжайте поскорей, не пожалеете, — многообещающе заключила я.

Наступила короткая пауза, после чего полный сожаления голос изрек:

— Жаль, я на дежурстве. Оставь мне свой номерок, а я потом звякну.

— Ты не понял, осел! Какой номерок? Куда звякну? Я труп! Молодой и красивый, но труп!

Он вдруг разъярился:

— Да понял я все, алкоголичка! Опохмелись и сиди смирно, пока я оперов к тебе не прислал.

По раздавшимся в трубке коротким гудкам я догадалась, что разговор окончен. И только тогда осознала, каких глупостей чуть не натворила.

«Еще повезло, что мент попался нормальный, — ощущая шевеление волос на своей голове, подумала я. — Окажись на его месте добросовестный импотент — и пиши пропало. Тот, минуя половые признаки трупа, сразу начал бы с адреса и лужи крови. Нет, все же хорошо, что в нашей милиции служат настоящие мужчины: пьяницы, обжоры, бабники и лентяи», — порадовалась я.

Сообразив, что с «внутренними органами» лучше не связываться, я решила пуститься в бега.

Рассуждала я так: «Если не имею никакого отношения к своему трупу, значит, моя непричастность рано или поздно обнаружится. Будет лучше и удобней, если это произойдет в мое отсутствие. Отправлюсь на Черное море. Правда, бархатный сезон на исходе, но долго нежиться на песочке мне не придется. Если верить министру внутренних дел, его внутренние органы отлично работают. Значит, убийцу трупа быстро найдут и я скоро вернусь в Питер».

Окрыленная таким решением, я вытащила из чулана чемодан и, натолкав в него всего понемногу, выбежала в прихожую. И споткнулась там о коробку.

«А документы! — осенило меня. — Куда я без паспорта? Мой разведенный паспорт в коробке! Там же (и очень кстати) приобретенный в Гостином Дворе купальник. Дезодоранты тоже мне пригодятся», — размышляла я, уже торопливо развязывая шпагат.

Когда крышка коробки была открыта, я поняла, что мои неприятности лишь начинаются, что в ближайшие минуты не стоит ждать счастья от жизни, что от меня отвернулась фортуна, что…

Короче, я ахнула во все свое горло, закаленное в битвах с соседями и мужьями. И как тут не ахнуть? По части купальника, дезодорантов, босоножек на гвоздиках и даже бюстгальтера десятого размера коробка была абсолютно пуста. Зато не пуста она была по части сатиновых семейных трусов, дешевых хлопчатобумажных носков и мужских полусапожек сорок пятого размера.

Да! Там еще были ужасные туфли, которых не пожелаешь даже покойнику.

Сидя на полу, я завопила:

— Этот Коля кретин! Он унес мою дорогую, напичканную приличным товаром коробку, оставив взамен свою, с каким-то грошовым солдатским набором!

Брезгливо пнув коробку ногой, я возмущенно спросила у стен и потолка:

— Ну что я стану делать с этими кирзовыми сапогами? А трусы? Моя бабуля видела такие на советских прилавках, но я даже не подозревала, что их еще кто-то носит. Ну, Выдра! Ну, Коля!

Я возмущалась, но стены и потолок молчали. Отчаявшись, я долго сидела на полу и тупо смотрела на хлопчатобумажные носки, украшающие дно коробки. Вдруг я заметила, что из-под носков выглядывает какой-то предмет, очень похожий на бумажник. Как обращаться с мужскими бумажниками, я знала не понаслышке, а потому мгновенно выпотрошила его, к своей радости обнаружив довольно крупную сумму: целых пятьсот рублей.

Я женщина бедная и постоянно нуждаюсь.

«Ха, — злорадно подумала я, — этот кретин спрятал от своей Выдры заначку в коробке из-под сапог. Ну, ума палата! Значит, на карманы он уже не надеется. Да и понятно, Выдра, небось, их безбожно шмонает. Но мне ли ее осуждать?» — решила я проявить великодушие.

Раза три пересчитав деньги и окончательно убедившись, что не ошиблась — пятьсот, десятка в десятку, — я заинтересовалась их происхождением.

"Откуда у мужа Выдры такие крутые заначки? Небось целый год собирал, экономил на пиве. Слава богу, хоть в чем-то мне повезло.

А он не простой, каким кажется с первого взгляда. Хотя о чем это я? Где сейчас в нашей стране можно найти простого мужчину? Российская жизнь кого хочешь сделает сложным, испортит любого. Существовать на одну зарплату безнравственно и вредно, а воровать разрешили лишь бандитам и олигархам. Впрочем, это одно и то же.

Но зачем Коле такие деньжищи? Наверняка он их глупо потратит".

С этой приятной мыслью я решила заначку присвоить, но тут же была смущена новой проблемой: как завладеть своей законной коробкой, полной совершенно необходимых предметов.

Я женщина бедная и постоянно нуждаюсь. С утратой коробки мои взгляды на жизнь резко переменились. Даже бесполезный бюстгальтер десятого номера, купленный из-за смешной пены, теперь мне нужен был позарез.

Да, забыла сказать, что в бумажнике Коли я нашла записную книжку и тут же, не вставая с пола, с неослабевающим интересом от корки до корки ее прочла. В самом конце обнаружилась просьба вернуть книжку владельцу. Ниже указывались адрес, имя, фамилия.

«Так мы соседи!»

Подивившись наивности владельца, я с презрением отбросила книжку в сторону, но тут же снова ее схватила.

«Зачем уезжать из Питера, когда у меня есть алиби, — нежно прижимая к груди записную книжку, озарилась я мыслью. — Выдра вряд ли, а вот Коля любому охотно вынужден будет признаться, что я лупила его жену до самого закрытия универмага. У меня есть надежда избежать смертной казни. Время детское — всего час ночи. — Так что мой визит к Выдре и Коле не будет вершиной хамства».

Морской песок не манил. Я, коренная петербурженка, покидаю родной город лишь в случае крайней необходимости, и то неохотно, поэтому я тут же уцепилась за возможность остаться.

Побросав в коробку туфли, трусы, носки, сапоги, я (на секунду задумавшись) отправила туда и бумажник. Правда, без пятисот рублей. Я женщина бедная и постоянно нуждаюсь.

«Вряд ли Коля поднимет вопрос о деньгах в присутствии своей выдры-жены, — мудро рассудила я. — А когда появится алиби, мне будет не до мелочей».

Глава 5

На улице мне стало опять нестерпимо жалко себя, ту, одиноко лежащую на диване.

«Вот, иду по городу, зная, что умерла, и нет на земле человека несчастнее», — я безудержно обливалась слезами.

Так, в жутких переживаниях, прижимая к себе коробку, добрела до нужной улицы, без всякого труда нашла нужный подъезд, поднялась на нужный этаж, энергично нажала кнопку звонка и замерла в ожидании…

«Неужели спят? И это в час ночи!» — сердито подумала я и яростно надавила на кнопку опять.

— Да иду, иду, — раздался раздраженный мужской голос из-за двери. — Что за мода трезвонить. Ключи надо брать.

Приятнейше я изумилась: «Вот так номер! Неужели это он, наш скромный, наш кроткий Коля? Кто бы мог подумать, что Выдра прощает ему подобные грубости. Даже с моим ангельским нравом невозможно снести такой неприветливый тон. Ах, как несправедлива была я к бедняжке Выдре. Ее скандальным привычкам есть оправдание: жизнь с Колей не так уж безоблачна и мила. Правильно говорят: в тихом омуте черти водятся. Бедная Выдра, несчастная Выдра. Теперь ясно, кто портит ее характер».

Тем временем дверь распахнулась, и на пороге вырос он, Коля, красавчик.

Меня передернуло от брезгливости. Домашний Коля — жалкое зрелище! Ни следа прежних лоска и элегантности. Стоптанные шлепанцы (кстати, еще старше моих), пузыри на коленях спортивных штанов, цвета детской неожиданности короткая майка «Динамо», из-под которой выглядывает волосатый пупок — вот они, символы семейного мужчины в интерьере.

Да, забыла о главном: перекошенная презрительной злобой физиономия. Правда, увидев меня, Коля резко сменил гнев на милость. Его лицо озарилось голливудской улыбкой героя-любовника с повадками супермена. (Кстати, очень даже по-идиотски это у него получилось, но надо учитывать обстановку. Мало кому удалось бы выглядеть суперменом, стоя в спортивных штанах с пузырями и признаками яичницы на облезлых шлепанцах.) — Вы! — тем не менее воскликнул он с радостью, присущей всем мужчинам при встрече со мной. (Этой радости они не лишаются и при расставании.) — Я, — нехотя призналась я, слегка струхнув перед встречей с Выдрой.

Во-первых, я никогда не стремилась к боевым действиям на территории врага, а во-вторых, теперь, когда моя жизнь оказалась в руках несчастной Выдры, я уже искренне сожалела о драке в Гостином Дворе.

А Коля из последних сил старался соответствовать своей голливудской улыбке. Излучая безграничную радость, небрежным жестом парня крутого и знающего выход из любой ситуации, он попытался натащить «Динамо» на волосатый пупок. Майка послушно вытянулась и мгновенно заняла прежнее положение (чуть ниже сосков). После этого Коля отступил назад, приглашая меня войти.

— Надо же! — искренне удивился он. — Неужели такое возможно?

— Как видите, возможно, — произнесла я и отвернулась.

Я так поступила, чтобы не слишком обнаруживать свое разочарование, ведь расположение Коли (что особенно неприятно) было мне дорого и необходимо.

— Надо же, как же такое возможно? — не переставал удивляться он, бесчеловечно шаркая шлепанцами и мученически вбирая в себя пупок.

Мне приспичило немедленно сказать ему гадость, но воспоминание о выпотрошенном бумажнике настроило на нужный лад. Захотелось быть великодушной. Теперь я мужественно старалась не замечать его экзерсисов с пупком, но страдала и отводила взгляд.

— Только что думал о вас, вспоминал, и вот вы здесь, — не унимался Коля, открывая мою коробку, лежащую в прихожей на тумбочке. — Гляньте, все тут.

Похоже, он не солгал. Я схватила сумочку с документами и ключами, а остальное стыдливо прикрыла крышкой. Коробку же Коли (по неясной причине) держала под мышкой, не спеша с ней расставаться.

Коля зачем-то сказал:

— Выглядите отлично.

И пошел говорить, говорить: немного комплиментов, а в основном причитал. По его смелому поведению я сразу определила, что мы одни.

«Значит, я не ошиблась, — размышляла я, — Выдры нет дома, и сентенция о ключах адресовалась именно ей. Нет, что ни говори, все мужики хамы, притворщики и лгуны. Все как один. И наш с Выдрой Коля не исключение. К тому же он слишком многословен, чтобы надолго удержать мое внимание. Я, как разумная женщина, качество и количество ума мужчины определяю его способностью молчать и слушать».

Коля, сообразив, что раздражает меня тем, что я не хуже него умею (своими причитаниями), мгновенно учуял мои страдания и уставился на меня с ожиданием.

Ничто так не украшает мужчину, как выражение тупости на лице. Это значит: он парализован и стопроцентно готов для поглощения. В таких случаях я не заставляю долго ждать, а тут же перехожу в наступление, обрушивая на жертву шквальный огонь своего очарования. Героически игнорируя пузыри, шлепанцы и даже пупок, я смело посмотрела в его глаза и.., тут же потонула в их синей бездонности.

Нет, эти глаза не сулили мне лисьей шубы, «Роллс-Ройса», Лазурного берега и пятизвездочного отеля. Пожалуй, даже «Диор» от «Кардена» вряд ли могли отличить эти глаза, но они так непритворно, так трогательно предлагали мне своего хозяина: возьми, он твой, весь, без остатка, возьми и делай с ним что хочешь…

Я мгновенно забыла, кто его жена (Выдра!). Я забыла даже о шлепанцах, пупке и пузырях! А вот он не забыл, потому что смутился, в ласковом синем омуте колыхнулся испуг — Коля кивнул в сторону когда-то белой двери, сказал мне как самому родному человеку: «На кухне есть кофе», — и исчез.

Обезоруженная, лишенная сил и разума, я поплелась к когда-то белой двери, внутренне повторяя: «Вот оно, вот!»

Слезы радостного волнения окропили мои ресницы — я вполне была влюблена на всю жизнь.

На кухне некогда было думать о кофе. Много проблем занимало меня, и одна серьезней другой. Все ли еще проживает на юбке жирное пятно от плавленого сырка, съеденного на ужин? Заметно ли на блузке отсутствие пуговицы, потерянной в потасовке с Выдрой? Выгодно ли растрепались волосы на голове? Куда положить коробку с трусами, которую мне изрядно надоело держать в руках? Кроме того, мучила настоятельная потребность немедленно посмотреться в зеркало. Потребность эта возникла сразу же, едва мы с Колей разлепились взглядами.

«Как живет эта Выдра? — возмущалась я, рыская глазами по стенам и полкам. — Ни одного зеркального осколка, не говоря уже о приличном трюмо. Хотя зачем ей это? Чтобы только расстраиваться?»

Не буду хвастаться, но я все же нашла остроумный выход. Стоящий на плите кофейник был так надраен, что сверкал своими боками (браво, Выдра!). Он мог запросто послужить зеркалом. Бросив коробку на пол, я изогнулась перед кофейником, пытаясь выяснить, так ли свежа и хороша, как требуют обстоятельства. За этим занятием и застал меня Коля. С вытянутой вперед физиономией и оттопыренным задом я вряд ли была привлекательна, но он нашел, чем залюбоваться.

«Полагаю, румянец украсит меня», — мысленно отметила я, изображая кроткое смущение и обильно краснея. Еще с детства я научилась вспыхивать, когда это нужно.

Коля растроганно прошептал:

— Вы очаровательны.

— А вы очень добры, — ответила я, ногой задвигая коробку под стол.

(Опознание дешевых трусов и носков могло отрицательно повлиять на романтическое нарастание будущих отношений.) — Надеюсь, вы нечасто говорите такое женщинам, — скромно пискнула я.

Он заверил:

— Впервые.

Я зашлась от сочувствия: «Впервые делает комплимент? Бедная Выдра! Как ей удается выживать в таких тяжелых условиях?»

— Кстати, где она? — осведомилась я вслух.

— Кто? — изумился Коля.

— Да ваша жена.

На лицо его набежала тень обыденности.

Коля вспомнил, что у него есть жена. Он сразу стал хмур и неинтересен даже в своем серебристом костюме, надетом для меня.

Я поняла, что совершила глупость, разрушив волшебство ощущений неуместным вопросом. Вернувшись в рутину жизни, (с женой, майкой «Динамо» и пузырями на коленях), Коля вдруг обнаружил себя стоящим на кухне в парадно-выходном костюме и лакированных туфлях. Он очнулся и порядком струхнул.

Глава 6

Коля струхнул, а потому повел себя поразительно смело. Он небрежно махнул рукой и воскликнул:

— А ну ее, эту мегеру!

Я всегда говорила: все отважные поступки мужчины совершают из трусости.

Но как бы там ни было, поступок совершен и мною оценен.

Более того, высказывание Коли понравилось мне настолько, что я тут же собралась много чего добавить и от себя, но вовремя вспомнила: очаровательной незнакомке очень пойдет великодушие. А потому ограничилась коротенькой фразой.

— Не хотелось бы настраивать вас против вашей жены, тем более что она очень милая женщина, — вкрадчиво прошептала я, выразительно закатывая глаза и укоризненно подергивая плечами.

Успех превзошел ожидания. Я сразила Коленьку наповал, довела его до истерики.

— Милая женщина?! — возопил он. — И это говорите вы, пострадавшая от ее грубости?

Я скромно улыбнулась, подумав: «Конечно, ведь это я таскала ее за волосы».

— Вы ангел, настоящий ангел! — громко восхищался Коля.

«Естественно, ведь это я намяла ей бока», — внутренне давала я пояснения.

— Как хорошо, что я вас встретил, — заключил Коля и направился к кофейнику.

Дальше все происходило как во сне. Коля налил кофе, разбавил его ликером, после чего мы принялись пить только ликер.

Коля взял мои руки в свои, согрел их мужским теплом и говорил, говорил…

Я забыла, зачем пришла. Синева и бездонность его проницательных глаз не обманули. Он многое во мне рассмотрел. Зачарованно слушала я о своих стройных ногах, золотых волосах, кротких манерах…

Слушала, проваливаясь в ласковый омут, и…

Наконец, поняла, за какой из четырех стен прозаической кухни находится волшебная спальня.

Чем больше Коля говорил, тем отчетливей я это понимала. Я понимала это, несмотря на то, что ни о чем таком, имеющем отношение к спальне, Коля не говорил. Он лишь восхищался и признавался в любви, но при этом так выразительно смотрел на одну и ту же стену, что я как опытная девушка сообразила: спальня именно там.

И сильно задумалась.

Немедленно ответить на его возрастающие чувства не позволяли мне всего две причины: малое количество ликера и Выдра. Я не знала, придет ли она, а если придет, то когда.

А Коля, все чаще и чаще поглядывая на стену, с жаром твердил о любви.

«Нет, все же придется ограничиться говорильней, — твердо решила я, чувствуя, что вот-вот, поправ все манеры, брошусь на эту стену. — Отказ, безусловный отказ, скажу твердое „нет“, и дело с концом».

Но вторая бутылка ликера водрузилась на стол, и Колины речи уже как-то настроили меня против отказа. Теперь я лишь выжидала подходящий момент, млея, блаженствуя и растворяясь в синей бездонности…

Пребывать в блаженстве долго редко кому удается, мне тоже не удалось. Произошло все мгновенно: еще улыбка не покинула моего лица, а слезы уже сами вытекали из глаз, и мой страшный вопль оглушил мои же бедные уши. Все это случилось в тот самый миг, когда я случайно заметила Выдру. Она выросла на пороге кухни внезапно.

Ее приход резко изменил ситуацию: ни минуты не раздумывая, я приняла неприступный вид, точнее, вынуждена была принять.

Коля, сидящий к двери спиной и не подозревающий об опасности, с ужасом уставился на меня. Бестолково соображая, что именно привело меня в столь жалкое состояние, он струхнул — я же (восхищаясь своими способностями) орала как резаная, не забывая обильно поливать свои щеки слезами.

Психическая атака подействовала. Потрясенная Выдра застыла на пороге без признаков жизни. Похоже, я даже переборщила: уж лучше бы она подала голос, пока я свой не сорвала.

«Долго так не продержаться, — не прекращая орать, подумала я. — Да и Коля не видит жену. Вот-вот он придет в себя и бросится меня успокаивать. Вдруг Выдре покажется, что он делает это нежно? Тогда не видать мне алиби! Пора срочно заметить Выдру».

Я повернула заплаканное лицо к порогу, подняла глаза, выше, еще выше, вздрогнула, отшатнулась, прижала руки к груди, вскочила, охнула, резво порхнула к Выдре и зарылась у нее на груди.

Должна сказать, что это было совсем не легко: Выдра была значительно ниже меня и груди почти не имела. Но выхода не было: пришлось натурально забиться в рыданиях. А она машинально гладила меня по спине. О лучшем я и мечтать не могла.

И Коля заметил свою жену. Я поняла это по его глупым словам.

— В толк не возьму, в толк не возьму, — растерянно повторял он, пока я добросовестно поливала слезами плоскую грудь его Выдры.

Спрашивается, что он хотел взять в толк?

Впрочем, это неважно.

Когда я решила, что все отлично идет, мгновенно разнообразила репертуар. Теперь сквозь мой рев стали пробиваться слова: «Только вы, только вы, дорогая, спасете меня!»

Когда до Выдры дошел смысл моих слов (не слишком сообразительна жена Коли), она оторопело спросила:

— Что я могу для вас сделать?

Я покинула ее плоскую грудь и внятно произнесла:

— Вы — мое алиби.

Выдра и Коля уставились друг на друга с безмолвным вопросом.

Я их просветила:

— Да! Да!

Они онемели.

К тому времени я уже сидела за их столом. Они механически сели рядом. Я готова была к подробному изложению. По их распахнутым ртам я без труда поняла, что они тоже готовы.

Довольно толково объяснив суть проблемы, я дала им время усвоить сложную информацию: замолчала и занялась кофе с ликером. На усвоение ушло минуты три, после чего Выдра с жалостью на меня посмотрела и строго спросила:

— Когда вы были в последний раз у врача?

— Месяц назад у дантиста, — с присущей мне лаконичностью ответила я. — Надо сказать, что там испытала именно тот ужас, который охватил меня сегодня в гостиной. Правда, животный ужас, охвативший меня у дверей дантиста, объяснялся плохим предчувствием…

— Каким? — перебил меня Коля.

Пришлось коротко пояснить:

— Я женщина бедная и постоянно нуждаюсь. И предчувствие не обмануло, дантист как липку меня ободрал. А сегодня речь о жизни идет. У дантиста, правда, речь шла тоже о жизни. Это выяснилось после того, как мы с ним разговорились. Точнее, говорила я в основном, а он пытался вставлять ремарки и между прочим ковырялся в моих зубах. Закончилось все моим пустым кошельком и полным прозрением: доктор неопытен и наивен, поскольку из жизни знает только кое-что о моих зубах…

Заметив, что Выдра как-то подозрительно переглядывается с мужем, я прервала рассказ.

— И что же было дальше? — встрепенулся Коля и сделал значительное лицо.

— Вы мне не верите, — обиделась я, после чего вновь принялась рыдать и вопить, чем повергла супругов в паническое смятение.

Выдра сорвалась с места и с причитаниями «о боже, о боже» заметалась по кухне.

Не отставал от нее и Коля. Правда, он поминал не бога, а черта. Вскоре перед моим сопливым носом вырос стакан, а Коля и Выдра принялись заискивающе уговаривать меня сделать хотя бы глоток.

Я снизошла и, залпом опорожнив стакан (там была какая-то гадость), заорала о своих старых неприятностях с новой силой.

Наконец, доведенные до отчаяния воплями, супруги сдались. Я перестала орать и снова поведала им про свой труп, пригрозив, что повешусь.

Теперь они были согласны на что угодно, даже на то, чтобы стать соучастниками. Особенно расстроилась Выдра (чуткая женщина), она прижимала руки к сердцу и бормотала: «Что же делать, что же делать?»

Коля оказался более черствым. Он предложил вызвать милицию. Я не ожидала такого предательства. Это привело меня в чувство.

— Вы что, — возмутилась я, — меня же заметут на цугундер.

— А что это? — изумилась Выдра.

— Не знаю, — ответила я, — но в милиции, думаю, знают. Кстати, забыла сказать, что в милицию я сдуру уже звонила.

Мое сообщение Колю разволновало.

— И что вам сказали? — с тревогой спросил он.

— Посоветовали опохмелиться… Но как вы не поймете, я не пьяная и не полоумная. В моей гостиной действительно лежит мой труп… О господи, похожий на меня как две капли воды труп. Я до сих пор сама не знаю, где я, а где не я.

Последнюю фразу я произнесла с чувством, заламывая руки.

— Тогда что же делать? — бестолково поинтересовался Коля.

— Не знаю, но все же лучше будет, если в милицию пойдете вы и без меня.

— И что мы там скажем? — начала приходить в себя Выдра.

— Не знаю, но следует начать с трупа, а закончить нашей встречей в Гостином Дворе. Главное не забыть указать точное время, когда мы с вами там э-э.., повстречались. Тогда милиция сможет объективно установить, что я не имею к этому трупу никакого отношения.

— Кроме того, что он похож на вас как две капли воды, — уточнил Коля.

— Это невозможно. Так не бывает, — окончательно прозрела Выдра. — Еще одна! Точно такая? Вполне достаточно и одного экземпляра. Два — слишком много. Природа не может быть так жестока.

Я подумала, что самой Выдре много и меня одной, но промолчала, лишь горестно вздохнув.

— А может, это ваша сестра? — почему-то обрадовался Коля.

Сокрушаясь, я сообщила:

— У своих покойных родителей я единственная дочь.

— А если и сестра, то теперь об этом некоторые будут молчать, — сказала Выдра, всем своим видом давая понять, что такой особе, как я, ничего не стоит убить собственную сестру, после чего заявиться среди ночи к порядочным людям и нахально морочить им голову.

Я поняла, что настало время повторить психическую атаку. На этот раз между воплями я жалобно приговаривала: «Теперь меня расстреляют, меня, ни в чем не повинную».

Коля не выдержал и сердито шепнул жене:

— Надо пойти.

— Куда? — мгновенно взбесилась та.

— В милицию. Нас просят подтвердить то, что было на самом деле.

— И что, дурак, ты подтверждать собрался? — рассвирепела Выдра.

— Ну, все, — туманно ответил Коля и растерянно посмотрел на меня.

Я сочла за лучшее не встревать, хоть и очень мне того хотелось. Пусть справляется с Выдрой сам, если он, конечно, мужчина.

— Что все? — уже опасно возбудилась Выдра. — Подтверждать, как эта нахалка таскала меня за прическу, а ты добросовестно смотрел на часы, чтобы она, не дай бог, не осталась без алиби?

И тут она заметила, наконец, отсутствие на Коле привычных шлепанцев, пузырей и «Динамо», после чего я сразу поняла, что присутствие на кухне серебристого костюма с лакированными туфлями рассматривается Выдрой как бунт и крамола.

— А куда это ты вырядился? — страшно закричала она и стукнула кулаком по столу.

Коля сдрейфил.

— Да нет, я просто… — беспомощно залепетал он, но Выдра и слушать его не хотела.

— Что просто? — завопила она. — Что просто, болван? Вырядился как последний кретин в единственный приличный костюм и трется на кухне. В честь чего, хотела бы знать? — выдав секреты семьи, спросила она.

— Капочка, у нас эти, гости, — мятежно озираясь по сторонам, мямлил Коля.

"Ага, значит Выдру зовут Капочка, — злорадно подумала я, — что же тогда правда, если не то, что я знаю? А знаю я вот что: не найдете вы доброй женщины с таким именем, потому что Капочка и доброта несовместимы. Одна моя знакомая Капочка превращала молоко в простоквашу своим появлением в моем доме, другая…

Впрочем, речь не о том. Как же я раньше не догадалась! Ну, да теперь понятно, как надо себя вести. Во-первых, пора вмешаться".

— Значит, так, — твердо произнесла я, ставя руки в бока и грозно поднимаясь со стула, — если в этом доме есть честные люди, то сейчас они пойдут со мной, а те, для кого порядочность — непосильный труд, могут оставаться на кухне.

— Да, надо идти, — мгновенно выразил готовность Коля. — Время и так упущено.

— Куда идти? — тут же подбоченилась и Выдра. — Тебя хотят обвести вокруг пальца как последнего простака. Неужели ты, дурак, не понимаешь…

— Ну, хватит, — наконец-то взорвался и Коля, — ты как хочешь, а я оставаться в стороне от своего гражданского долга не собираюсь. Я иду с этой девушкой. И в этом костюме.

Выдра мгновенно сбавила обороты.

— Тогда сначала пойдем к ней, — согласилась она, окатив меня злобным презрением.

Я удивилась:

— Зачем?

— Поглядим, в каком состоянии труп и сколько у него осталось волос, — рявкнула Выдра и ехидно добавила, направляясь к двери:

— Если волос совсем не осталось, тогда нет смысла беспокоить милицию алиби.

— Хорошо! — воскликнула я и поспешила за ней.

Коля в парадном костюме поплелся за нами.

Глава 7

Выдра вырвалась вперед и неслась по улице как сумасшедшая, а я бежала за ней и терялась в догадках, откуда она так хорошо знает дорогу. В конце концов я не выдержала и спросила.

— А что, разве у нас есть выбор? — не моргнув глазом, выдала Выдра ответ и ехидно добавила:

— Дорога здесь одна, и вы четко адрес назвали. Даже номер квартиры.

Я с недоумением посмотрела на Колю. Он подтвердил:

— Так и было.

После этого я осознала, в каком нахожусь состоянии. И этому есть причины: шутка ли, между драками и разводами обнаружить собственный труп в своей же квартире.

Согласитесь, такое нечасто случается.

Оставшийся участок пути я предавалась размышлениям на тему «не свихнулась ли я?» Очнулась лишь у своей двери — к действительности меня вернул каркающий голос Выдры:

— Ключ!

— Зачем? — удивилась я, толкая дверь ногой и с ужасом обнаруживая, что она закрыта.

Выдра злорадно уставилась на меня. Не знаю, поняла ли она, чем продиктован мой ужас, но пожирала глазами (зараза!) меня с жадностью необыкновенной. Нет, все-таки она дрянь — так радоваться чужим неприятностям. Но кто же закрыл мою дверь?

Я с победоносным видом достала сумочку, из сумочки — ключ, но поскольку пользовалась им чрезвычайно редко, замок открыть не смогла. Дверь открылась без моего участия: с помощью ключа и Коли.

Выдра шепнула мужу, но так, чтобы и я могла слышать:

— Ее ли это квартира? Он удивился:

— Почему у тебя возникают такие вопросы?

— Потому что дверь не ее, это точно. Разве ты не видел: она понятия не имеет, какой стороной вставлять в скважину ключ?

— Нервничает, и это нормально, — вошел в мое положение Коля.

— Ты бы тоже нервничал, если б ломился в чужую квартиру, — злорадно отметила Выдра.

Я оставила ее ремарки без комментариев, поскольку моя принадлежность к этой квартире была очевидна: в гостиной половину стены занимал мой портрет — подарок второго мужа. Кстати, это единственное, чем он меня одарил (если не учитывать венерического заболевания, которое и послужило причиной развода). Ну, да мир его праху.

Открыв дверь, я первым делом метнулась к шубе. Обнаружив ее целой и невредимой, вернулась в прихожую, но ни Выдры, ни Коли там не было.

Нашла их в гостиной возле портрета. На портрете я хороша. Зачарованный Коля производил впечатление человека, творящего мне молитвы (я никогда не была против такого к себе отношения). Выдра же, коченея от зависти, напряженно искала недостатки в моей фигуре и тут же громогласно сообщала о своих находках.

— А ноги кривые, — делилась она впечатлениями.

— Позвольте, — возмущенно воскликнула я, — на портрете нет моих ног! На мне платье семнадцатого века, и оно, если зрение не подводит, до пят.

— Но под платьем есть ноги, — с неопровержимой логикой отрезала Выдра. — Вот они и кривые.

— Да, совершенных художников нет, — согласилась я, вспомнив об алиби.

К моей радости, Выдра сменила щекотливую тему на более безопасную и приятную.

— Но где же ваш труп? — спросила она.

— Да вот же он… — начала было я, но, взглянув на диван, остолбенела.

Диван был пуст. Коля смотрел то на меня, то на диван с недоумением, Выдра — со злорадством. Впрочем, так она смотрела бы в любом случае. Я заметалась вокруг дивана, не веря своим глазам.

— Вы уверены, что труп был именно здесь? — с явным желанием мне помочь спросил Коля. — Может, он лежал на другом диване?

— Да нет же, именно здесь, — горячо возразила я, — ошибиться сложно. Кровавое пятно на новом велюре привело меня в шок.

Выдра меня добила:

— Но тут нет никакого пятна, — сказала она.

Пятна, из-за которого я так горевала, действительно не было, но этот факт почему-то не радовал. Более того, мне стало жутко. Захотелось чего-нибудь прочного и постоянного. Я сорвалась с места и бросилась в прихожую в надежде найти свои тапочки. Отсутствие тапочек лишало происходящее всякого смысла.

— Что вы ищете? — спросила Выдра, которая последовала в прихожую и скептически наблюдала за моими лихорадочными скачками возле тумбочки.

— Шлепанцы, — упавшим голосом ответила я.

— В своем вы уме? Нашли тоже время.

— Я же говорила, что в шлепанцах был мой труп, а поскольку шлепанцев нет…

— Можно сделать вывод, что труп пошел прогуляться, — с неуместным сарказмом мою мысль продолжила Выдра и добавила то, что довело меня до безумия:

— Труп не просто ушел, он прихватил с собой лужу крови вместе с ковром, — сказала она и, покрутив у виска пальцем, залихватски присвистнула.

— Как?! Пропал мой персидский ковер?! — горячечно завопила я и бросилась обратно в гостиную.

Действительно, пол был гол! Гол неприлично! Халат, тапочки, теперь труп и ковер! Все пропало! Столько лет не запиралась эта квартира, и вот пожалуйста — дверь на запоре, а персидского ковра как не бывало. Судите сами, что опасней — открытые или закрытые двери?

Пока я носилась по гостиной, Коля смотрел на меня с сожалением.

— Могу я чем-нибудь вам помочь? — в порыве сочувствия спросил он.

Я ответила не задумываясь:

— Можете! Вы можете купить новый персидский ковер и вернуть труп на место.

Он призадумался.

— Коля, пошли домой, ты разве не видишь — она сумасшедшая, — очень некстати вмешалась Выдра.

— Как, — возмутилась я, — вы хотите уйти и бросить меня одну?!

Выдра изумилась:

— А что мы должны делать? Искать труп, кровь, ковер? Хотя, что касается вашего трупа, — задумчиво продолжила она, — если вы настаиваете, здесь, пожалуй, я согласилась бы вам помочь.

Ох и тварь же она, эта Выдра! Разве можно издеваться над человеком, пережившим развод? Я не сдержалась и тут же открыла ей все, чем дышу. Она, соответственно, в долгу не осталась. Коля молчал, как настоящий мужчина. Почувствовав, что времени у него достаточно, он неспешно достал из кармана пачку сигарет и зажигалку.

— Ладно, вы тут пока беседуйте, — бросил он и спокойно вышел из комнаты.

— Да, да, иди покури! — яростно крикнула вслед ему Выдра.

— Как ты догадалась? — удивился он, возвращаясь.

Выдра не унималась.

— Это единственное, на что ты способен, — рявкнула злобно она.

Я сообщила с любезной улыбкой:

— Пепельница на кухне.

Чем заслужила улыбку благодарности — одарил меня, разумеется, Коля, не Выдра.

Едва он вышел, Выдра набросилась на меня с кулаками.

— Стерва! Не смей подбивать клинья под моего идиота! — вопила она.

Я была связана алиби по рукам и ногам, а потому пятилась и вяло оправдывалась: лепетала что-то про гостеприимство, про долг радушной хозяйки.

Выдра, видимо, тоже не забывала про алиби и свирепствовала в осознании безнаказанности. Фингал, того и гляди, мог вырасти под моим заплаканным глазом. Под любым. Если не под обоими.

К счастью, меня осенило: «Труп пропал! На фига мне алиби?»

В тот же миг мои нервы не выдержали, и я набросилась на обнаглевшую Выдру. Теперь, когда моего трупа не оказалось на месте, я могла себе это позволить.

Выдра, отчаянно жалея о грубости, теперь пыталась ретироваться, но я хотела реванша. Я схватила ее и не отпускала, а она почему-то настырно пыталась залезть под диван. Я настойчиво чинила препятствия.

Время летело быстро, почти незаметно. Вдруг Выдра с воплем ужаса резко переменила планы. Теперь она изо всех сил рвалась обратно из-под дивана.

Я же, забыв о своем первоначальном желании, машинально запихивала ее под диван. Так продолжалось до тех пор, пока Выдра не заорала:

— Там кровь! Кровь!

Глава 8

— Кровь! — вопила Выдра.

Поскольку вопила она дурным голосом, я за ногу извлекла ее из-под дивана.

— Где кровь? — спросили мы одновременно с прибежавшим на шум Колей.

— Вот, вот, я исп-пачкала руку и п-платье, — испуганно заикалась Выдра.

Коля с неистребимой надеждой спросил:

— Может, это твоя кровь? Выдра напряженно задумалась.

— Да нет, эта густая, — резонно заметила я. — Ковер прилично заходил под диван. Часть крови осталась на ковре, а часть вытекла на пол. Теперь вы мне верите, что здесь был труп? — с глупым торжеством воскликнула я.

Видите сами, звезд с небес не хватаю. Не ошибался мой первый муж, говоря про меня: «Ну и дура!» Я не просто бедная женщина и постоянно нуждаюсь, я к тому же еще и…

Впрочем, правда тоже до добра не доводит, так что лучше я промолчу.

— Но где же он? — спросил Коля, имея в виду мой труп.

— Когда отправлялась к вам, он был тут, на диване, — ответила я и пригорюнилась:

— Ума не приложу, кому он мог понадобиться.

— Давайте поищем, может, он спрятался? — предложил Коля, задумчиво глядя мне прямо в глаза.

— А знаете, это идея! — воскликнула я, и мы приступили к поискам.

Выдра тоже принимала участие, с жадным любопытством разглядывая мою квартире.

— Вы одна здесь живете? — всуе поинтересовалась она.

— Теперь, увы, да. Сегодня я развелась, — честно призналась я и тут же напоролась на ее осуждение.

Однако одобрение, мелькнувшее в глазах Коли, послужило отличным противовесом.

— Как вам удалось заполучить такую большую квартиру, да еще в центре Питера? — стреляла вопросами Выдра, исследуя спальню. — Да еще с таким просторным коридором, да еще с раздельными комнатами. И на какие деньги вы так обставились? Коля, глянь, роскошь какая, глянь — вот так кровать!

Коля с тоской взглянул на кровать, с безнадежной надеждой взглянул на меня, уныло вздохнул, отвернулся от Выдры и пошел обследовать зеленую комнату. Выдра же неутомимо продолжала задавать типично русские вопросы. Ее интересовало все: где я приобрела финский гарнитур (жилая комната), кто написал мой портрет (в натуральную величину), откуда у меня лисья шуба (она заглянула и в шкаф), не собираются ли меня уплотнять (пусть попробуют!)…

Интригуя ее, на все вопросы я отвечала уклончиво. Выдра в конце концов заинтересовалась, чем я занимаюсь в свободное от отдыха время.

— В основном выхожу замуж и развожусь, — с присущей мне искренностью ответила я.

Выдра ехидно поджала свои злые губки и выдала:

— Ах, вот оно что. Чем же ваш образ жизни отличается от проституции?

Я согласилась (не без намека):

— Верно, для некоторых женщин брак — узаконенный вид проституции.

Выдра хмыкнула. Ее «хм» говорило о многом. К примеру, о том, что я заманиваю в свои сети богатеньких престарелых склеротиков. Пользуясь недугом мужей, я заставляю их по сотне раз в сутки исполнять супружеский долг. И так до тех пор, пока очередной склеротик не загнется от чрезмерного секса. Убив одного, выхожу за другого богатенького и следую той же схеме…

Так вот, это не правда — все мои мужья умирали цветущими и молодыми. Кроме тех, разумеется, которые успевали дожить до развода, но это уже другая история.

А что касается квартиры, здесь Выдра права: в наши тяжелые времена одному мужчине (каким бы он ни был) такая квартира не по плечу. Квартира моя — труд коллективный и, надо добавить, незавершенный. Я полна планов, а потому для умных, энергичных мужчин двери моей квартиры всегда распахнуты настежь.

Я сообщила это Выдре, осматривая зал. Она хмыкнула и собралась сказать новую гадость, но ей помешал Коля — он вошел и сказал:

— Мне кажется, мы теряем время. Если кто-то решил спрятать ваш труп, то к чему его прятать здесь? Это же ваша квартира, а значит, рано или поздно вы труп найдете.

Я восхитилась:

— Железная логика!

— Точно, — согласилась и Выдра. Вдохновленный комплиментами, Коля продолжил:

— Разумней было бы вытащить труп из квартиры.

— Но лифт не работает, — напомнила я, — а квартира моя, если вы не забыли, на девятом этаже.

— Мы не забыли, — вставила Выдра.

— А раз трупа нет, — продолжил мысль Коля, — то и поиски его бесполезны.

— Тем более что мы уже все осмотрели, — опять вставила Выдра.

А я уточнила:

— И труп не иголка. Кстати, может, и хорошо, что с трупом украли ковер. Так будет легче найти преступника, поскольку мой ковер единственный в своем роде.

— О чем вы? — зажглась любопытством Выдра.

Я заговорщически прошептала:

— Открою вам огромный секрет: ковер не персидский, как думают многие, а таджикский. Мне его подарила третья свекровь, в роду у которой были таджики. Ковер был сделан руками ее покойной бабули. Так что во всем Питере нет второго такого ковра.

— Ну надо же! — охнула Выдра.

— Пусть теперь вор попробует сунуться куда-нибудь с этим ковром, — злорадно заключила я и тут же встревоженно осведомилась:

— Но что же мне делать?

— Без ковра? — Коля опешил.

— Да нет, вообще. Вы уйдете, а что делать мне?

— Ничего, ложитесь спать. Если возникнут проблемы, звоните мне, не стесняясь. Я рядом и сразу к вам прибегу.

Взглянув на зеленеющую жену, он поспешно добавил:

— На помощь.

Браво, Коля! Нет, все же, как благотворно влияю я на мужчин. Жаль, что нечасто. Выдру от злости перекосило.

— А как вы узнали наш адрес? — с подозрением спросила она.

И тут я вспомнила про свою коробку, которая осталась в их квартире в прихожей на тумбочке. Черт, теперь у Выдры две коробки, а у меня ни одной! Я поделилась с ней своим горем. Выдра алчно спросила:

— А что в вашей коробке?

— Много чего, но все большого размера, — охладила я ее пыл. — Придется мне пойти с вами.

— Зачем? — оживился Коля. — Завтра я доставлю вам вашу коробку.

— Ну уж нет, — взъерепенилась Выдра, — не барыня, пусть пойдет и заберет. Нам не надо чужого. А у тебя завтра есть дела.

Он попытался ей возразить:

— Но завтра суббота. Точнее, уже сегодня.

— Тем более, — рявкнула непреклонная Выдра.

Я отправилась за коробкой. Я не большой любитель прогулок по спящему городу, но и оставаться ночью в квартире, где мой труп то появляется, то исчезает, занятие тоже не из приятных.

Коробку Выдра вручила мне через порог, предварительно обследовав Колину. Представляю, каких страхов натерпелся бедняга, когда она сунула нос в его плоский бумажник. Коля, думаю, готов был меня расцеловать за то, что бумажник пуст оказался.

Впрочем, и не только за это.

Получив коробку, я не осталась в долгу: немедленно удостоверилась, что бюстгальтер десятого номера на месте, так же, как и дезодоранты, и купальник, и прочее.

После этого я сказала несколько крепких слов Выдре и гордая унеслась домой. Колины робкие попытки меня проводить Выдра с завидной легкостью пресекла.

Переступив порог своей квартиры, я вздохнула с большим облегчением. Как все же хорошо там, где нет Выдры! Кто угодно, пусть даже труп, но только не Выдра. Бедный Коля, как ему нелегко!

За окном уже брезжил рассвет, а спать совсем не хотелось. Хотелось радоваться! Радоваться отсутствию Выдры! Подумать только, в какой зависимости я пребывала всего каких-то пару часов назад! Это большая удача, что мой труп так срочно кому-то понадобился. Не случись этого, истрепала бы нервы с подлой бабенкой. Сколько пришлось бы перед ней лебезить и пресмыкаться! Бр-р, какая гадость! Ума не приложу, как бы все это пережила.

Я с ужасом осознала всю серьезность минувшего положения. Конечно, не спать, конечно, радоваться! К тому же я все равно не смогла бы уснуть без влажной уборки во всех комнатах.

Сбросив юбку и блузку, я переоделась в новый халат. Это, конечно, не то что прежний, любимый, но как тут быть, если и трупу он приглянулся.

Повздыхав о горькой судьбе, я взяла из чулана ведро и отправилась в ванную. По пути решила прихватить модную швабру. Она хранится в коридоре в стенном шкафу, предназначенном для всякой стильной мелочи. Только на мелочи зарплаты моей и хватает. Ах, как тут обойтись без мужей? Правда, альфонсы в основном попадаются, но я не унываю: вдруг и мне повезет?

Бодро насвистывая мотивчик «без меня тебе, любимый мой, лететь с одним крылом», открываю дверцу и.., принимаю в свои объятия труп — он выпадает из чрева шкафа.

Не стану описывать визг, который издала при этом. Визг этот, кажется, и по сей день витает в моих стенах. Можно только дивиться, на что способна обычная глотка: даже у трупа зашевелились волосы на голове. Представляю, что было с моими соседями!

Впрочем, тогда мне было не до соседей. Труп вывалился и повис у меня на руках. Оказывается, он никуда не отлучался: в стенном шкафу пересидел нашествие Выдры. Надо сказать, что труп по-прежнему был в моих тапочках и халате.

«Господи, но какая я неподъемная! Пора на диету! Ох, это тоже не выход. Горя не знает тот, кто не сидел на диете», — пронеслось в моей голове.

Так, ворча и вздыхая, я пыталась водворить тело на место. Труп ни за что не хотел возвращаться обратно в шкаф. Он непременно хотел повалиться на пол, и я ничем не могла ему помешать. После неравной борьбы мы рухнули оба, распластавшись на весь коридор. Причем труп почему-то лежал подо мной.

Я пришла в отчаяние: как бы сейчас пригодился тот, кто затащил мой труп в шкаф! И за ковер я бы с него заодно спросила.

Надо было срочно что-то предпринимать. Хотя бы из санитарных соображений. Ведь рано или поздно труп начнет разлагаться, не говоря уже о том, что проход в туалет и на кухню надежно перегорожен.

Хуже всего было то, что вновь появилась необходимость в алиби — следовательно, снова к Выдре в кабалу.

«Не вовремя выскочила со своей откровенностью», — подумала я, вспоминая нашу последнюю ссору.

Безобразие! И суток с женщиной не знакома, а уже успела вдоволь с ней наругаться и даже подраться. Что за несносное создание эта Выдра!

Телефонный звонок отвлек меня от страданий. Я глянула на часы: пять утра. Вот кто, потеряв всякий стыд, может трезвонить в такое время?

Конечно, моя подруга Гануся. До зарезу ей надо знать, как прошел мой вчерашний развод. Боже, как потускнело это событие!

Я не ошиблась.

— Куколка, где тебя черти носят? — с ходу обругала меня Гануся. — Сутки не могу дозвониться! Так можно и умереть от информационного голода! Ну е-мое!

Нет, как вам это нравится, после такой ночи я еще и оправдываться должна?

— Занимаюсь устройством своей личной жизни, — смиренно ответила я, чем привела Ганусю в радостное смятение.

— Так ты не одна? — дико прошептала в трубку она.

— Увы, да, — ответила я, не греша против истины.

— Почему «увы»? Он кто?

Ну что, ей правду сказать или не стоит пугать? Впрочем, почему я одна пугаться должна? Скажу!

— Он труп, — честно призналась я. Гануся торжествующе загоготала:

— Труп?! Ну е-мое! Я сейчас упаду! Ничего другого, куколка, от тебя и не ожидала!

Я и рта не успела открыть, чтобы развеять ее заблуждения, как Гануся бойко принялась комментировать якобы происходящее:

— Куколка, правильно делаешь! Мужики это любят! Ха! Ну е-мое! Он уже труп! Теперь можешь вить из него веревки и складывать их на черный день!

— Мне сейчас только советов твоих не хватает, — зло вставила я.

— Ладно, не буду мешать вам. Куколка, продолжай в том же духе! — подбодрила она меня и.., бросила трубку.

Подумать только, подлость какая! Когда надо, от нее деликатности не дождешься, а тут «не буду мешать вам». Кому «нам»? Нам с трупом? Вряд ли трупу может кто-нибудь помешать, даже Гануся.

Я решительно набрала ее номер, но бесполезно.

Минут тридцать я терзала все ее телефоны: везде было занято.

Гануся устроила конференцию — теперь не успокоится, пока не обзвонит всех знакомых и досконально не посвятит их в мои перемены. Подробности (можно представить какие!) она извлечет из своего воображения, а фантазия у Гануси буйная.

Труп все это время безучастно лежал в прихожей и разлагался. Конечно, близкая подруга — это не тот человек, на которого можно положиться в таких делах. Гануся любит меня, я ее еще больше люблю, зачем бедняжку расстраивать? Начнет переживать, похудеет…

Но с другой стороны, у Гануси высокий рост и крепкие руки, что очень уместно при моем ощутимом весе… Тьфу, речь, конечно, о трупе.

Я-то женщина хрупкая и грозной выгляжу лишь за счет своего темперамента. Одной мне этот труп не осилить.

Пришлось топать к Ганусе.

Глава 9

Я хорошо изучила привычки любимой подруги. Гануся открыла дверь, не выпуская из руки телефонной трубки и ни на секунду не закрывая рта. Увидев меня, она рот распахнула предельно. Так с открытым ртом изумленно и выдохнула: «Музочка, ты?!» Как ей удается такое? Хотя, если я умею разговаривать, не открывая рта, то почему бы Ганусе не делать наоборот?

— Да, это я, — с осуждением ответила я и строго спросила:

— Сколько можно трепаться?

Гануся, бестолково хлопая необыкновенной красы глазами, пропустила меня в квартиру и выглянула на лестничную площадку. Она никак не могла охватить обстановку своим изумленным умом (простите, иначе не скажешь). Происходящее ей казалось невероятным. Что будет, когда она узнает о цели визита?

— Ты что, одна? — прямо в трубку спросила она у меня. — Ну е-мое! А труп куда дела? И почему ты в домашнем халате? Да нет, я не тебе, — вспомнила Гануся и про того, кого пичкала сплетнями из моей личной жизни, — ко мне тут пришли, потом созвонимся, все, отключаюсь!

«Сейчас отключишься», — подумала я и спросила:

— С кем говорила?

И, не дожидаясь ответа, похвалила Ганусю:

— Молодец, что догадалась вовремя распрощаться с Тусечкой.

— Почему ты решила, что я говорила с Тусей? — удивилась Гануся.

— Высчитала. Когда ты бросила трубку, было пять утра, теперь шесть. Прошел всего час. За это время дальше Туей тебе не продвинуться.

Гануся немедленно согласилась, кивнув с одобрением:

— Да, это Туся была. Так почему ты в халате?

— Потому что спешила.

— А куда дела труп? Или вы поругались? — испугалась она.

Пришлось ее «успокоить».

— Хуже. Труп лежит в коридоре, и ему уже все равно. Он вряд ли может ругаться, — с прискорбием сообщила я.

— Ну е-мое! И этого довела до сексуального истощения, — с завистью заключила Гануся.

Сама она в постели изображала бревно и потому гордилась моими победами.

— Да нет, — стыдливо призналась я, — к этому трупу не имею вообще отношения.

— Как возможно такое? — недоверчиво спросила Гануся.

Я пояснила:

— Он женский, а не мужской.

Гануся мгновенно стала родной: на лице ее появилось глупейшее выражение.

Я решила, что можно смело посвятить ее в свои неприятности. Девушка она хитрая, а потому большой опасности нет. Там где начинается ее выгода, заканчивается болтливость. Перетащив мой труп, Гануся немедленно попадет в соучастницы, о чем она догадается, конечно, но уже после свершившегося. Следовательно, для собственного благополучия будет молчать, как рыба об лед. Гануся учится в аспирантуре и вряд ли захочет портить карьеру.

Я приступила к рассказу о мытарствах прошедшей ночи. Мне почему-то казалось, что на это уйдет меньше времени, но Гануся проявила небывалую бестолковость. Она так долго задавала вопросы, что в конце концов я не выдержала и завопила:

— Пока мы сидим тут, труп там разлагается! А соседи просыпаются!

— А при чем здесь соседи? — поразилась Гануся. Нет, никаких нервов не хватит, чтобы разговаривать с ней, с любимой моей и родной!

— Как при чем?! — взвизгнула я. — Ты что, хочешь их встретить, втаскивая труп в лифт?

— О таких вещах лучше шепотом, — попросила Гануся и пояснила:

— У меня тоже соседи.

— Ты права, — послушно перешла я на шепот. — Вынеся из квартиры труп, мы спокойно погрузим его в лифт, а потом затащим в твою новую «Оду», которую подкатим к подъезду.

— И что? — насторожилась она.

— Ничего, довезем до первого парка и оставим на лавочке, — сказала я и спохватилась:

— Да, еще снимем с трупа мои шлепанцы и халат.

Гануся напомнила:

— Халат на тебе.

— На мне другой халат, а мы снимем тот, старый, любимый.

— Ну е-мое! Раздевать труп догола? Прямо в парке? Это жлобство! — возмутилась Гануся.

Я сконфуженно согласилась:

— Хорошо, халат и шлепанцы снимем в квартире.

— И голый труп потащим в лифт? А если случайно выйдут соседи? Что они скажут? Не обижайся, куколка, но это совсем неприлично, — осудила меня Гануся. — Надо бы его приодеть.

— Может, еще скажешь и приобуть? — возмутилась и я. — Ты знаешь, я бедная! Нет у меня для трупов свободной одежды! Особенно обуви!

— В любом случае, куколка, не понимаю, как мы потащим твой труп. Я боюсь мертвецов.

— Она как живая! — бодро заверила я.

Гануся, похлопав своими большими глазами, вздохнула:

— Нет, я не могу. Мы можем столкнуться с соседями, и пострадает моя карьера.

— На моей площадке это исключено — там одни совы, раньше девяти в субботу не просыпаются, а внизу придется проявить осторожность. В одном ты права: не стоит катать по городу голый труп. Честное слово, не знаю, что делать. Даже если я пожертвую трупу что-то из шмоток, это тоже не выход. Предлагать свои вещи трупу рискованно. Их могут узнать.

Гануся уставилась на меня, как на сумасшедшую.

— Ну е-мое! Если ты утверждаешь, что та, мертвая, вся в тебя, то встречи с милицией в любом случае не избежать, — снисходительно пояснила она и многозначительно покрутила у своего стильно выбритого виска наманикюренным пальцем.

Пришлось возразить:

— Да, но при этом я могу настаивать, что не подозревала о существовании трупа. А вот после обнаружения на нем моих вещей бесполезно толкать подобные речи.

— Твои речи странны по-любому, — «обрадовала» меня Гануся и с тяжелой обидой добавила:

— Жаль ковер, лучше бы ты продала его мне, когда я тебя об этом просила.

— Ну, кто же знал, — я пожала плечами. — К тому же ковер безнадежно испорчен. На нем кровь.

— Крови не было бы на ковре, продай ты его мне, — послала новый упрек Гануся.

Я заупрямилась:

— Кровь была бы, но уже на полу.

— С полу кровь легче смывается.

Меня передернуло: о чем мы говорим? Соседи там просыпаются, труп разлагается, а мы мелем всякую чушь.

— Так ты поможешь мне или нет? — воскликнула я и задала законный вопрос:

— На кой ляд тогда мне подруги?

— А я что, единственная твоя подруга? — опомнилась вдруг Гануся. — Попроси Нинусю.

— Ты финансист, — брякнула я.

— А Нинуся психолог.

— Ну сама посуди, зачем трупу психолог?

— А финансист трупу зачем?

— Финансист нужен мне, а не трупу, — сочла нелишним я пояснить. — Мне нужна твоя трезвость ума! Ты можешь представить реакцию романтичной Нинуси? Она тут же бухнется в обморок, если раньше от разрыва сердца, бедная, не умрет. Хватит плодить трупы. Ты финансист, а потому правильно смотришь на жизнь. Тоже мне, сообразила, кого предложить. Нинусю!

Гануся осознала свою вину и дрогнула.

— Ой, не знаю, куколка, — вздохнула она. — Вижу, и в самом деле, кроме меня, тебе не на кого положиться. Но с другой стороны, я боюсь мертвяков. И карьера моя… Куколка, ты честно признайся, точно не имеешь к этой девице никакого отношения?

— Кроме того, что мы похожи друг на друга как две капли воды! — воскликнула я и с чувством перекрестилась.

Гануся сразу поверила.

— Ладно, ты сирота, надеяться тебе действительно не на кого. Никого нет, кроме подруг. Я помогу тебе вытащить труп, а ты мне за это…

Гануся ушла в себя.

— Родненькая, все что хочешь, только быстрей, труп там не просто лежит, он разлагается, — с жаром взмолилась я.

— А ты мне — свою лисью шубу, — не растерялась Гануся.

Я взвилась:

— Разве можно так бесчеловечно пользоваться чужим горем?!

— Я рискую целой карьерой, а тебе жаль какую-то старую шубу!

— Ничего себе, старую! Ей нет и трех лет! Люди к этому возрасту только-только говорить начинают!

Согласитесь, резонное уточнение.

Но не для Гануси.

— А шубы к этому возрасту начинают облезать, если их носить в дождь, — парировала она.

— Ладно, шуба твоя, — горько вздохнула я. — Только куда тебе моя лисья шуба?

— Это уж забота моя, — возликовала Гануся. — Буду худеть, теперь появится мощный стимул.

— Очень рада, что есть польза и от меня, — горюя, сказала я и предложила:

— По коням?

— У меня кобыла, — рассмеялась Гануся, и мы помчались в ее гараж.

Глава 10

Мы выкатили «Оду» Гануси и понеслись.

И чем ближе подъезжали к моему дому, тем хуже становилось Ганусе. Она так откровенно дрейфила, так часто вытаскивала трясущимися пальцами сигареты из пачки и так безбожно дымила, что я невольно порадовалась расставанию с шубой.

Теперь только шуба спасала меня от трупа в квартире. Я хорошо изучила Ганусю: если ей чего-то захочется, она готова на все. Транспортировка голого трупа не есть подвиг в сравнении с тем, на что способна Гануся.

Как я и предполагала, у лифта она взяла себя в руки и категорично изрекла:

— Отдашь мне к шубе и сапоги.

— Какие? — насторожилась я.

— Французские.

Нет, это грабеж среди белого дня! Такое услышать от лучшей подруги! Кто она после этого?

Правильно вы подумали.

— Хорошо, — скрепя сердце ответила я, — но мои сапоги тебе на два размера малы.

— Не правда, как раз впору.

Я решила не злить Ганусю — в гневе она страшна.

— Бог тебе судья, — вздыхая, сказала я, — сапоги так сапоги, и хватит. Умерь аппетит, иначе будет два трупа.

— Не жадничай, — добродушно хихикнула Гануся, предоставляя мне возможность первой выйти из лифта. — К сапогам добавь и юбку.

— Какую?

— Из кожи. Иначе зачем сапоги?

Гануся права: во французских ботфортах, кожаной мини-юбке и лисьей шубе до пят (которая нараспашку) я выгляжу «офигенно».

Если хорошенько накрашусь.

Если нет на лице приличной косметки, ничего меня не спасет: бледная кареглазая поганка, «украшенная» легкой косинкой.

Все это ужасно даже в шубе с ботфортами!

Но вернемся к моей беде. Впрочем, в том, о чем шла речь перед этим, тоже радости мало.

Так вот, на этот раз я тщательно закрыла дверь, а потому на ходу достала ключ и только было собралась вставить его в замочную скважину, как обнаружила, что дверь снова открыта.

— Нет, пора снимать этот бесполезный замок! — возмущенно воскликнула я, влетая в квартиру.

— Зачем? — испугалась Гануся.

— Будто есть в нем смысл, если сам он себе хозяин: закроешь — открыт, оставишь открытым — закрыт.

Не слушая меня, Гануся метнулась в гостиную, в спальню, в зеленую комнату, в кухню и, пока я мучила дверь, успела вернуться обратно. Вид у нее был… Короче, малообещающий вид.

— Ну, е-мое! — гневно прогремела она. — Ты, куколка, вижу, решила поиздеваться над своей лучшей подругой! Ха, в шесть утра! Другого времени не нашла для шуток?

— Нет, а что произошло? — заискивающе пискнула я, почуяв неладное.

— Где твой труп?

Чтобы определить, что труп снова пропал, не было необходимости метаться по всей квартире: я оставила его в коридоре. И там трупа не было.

Я села, где стояла (то есть на пол), и схватилась за сердце рукой.

— Гануся, — выдавила я из себя, — на кухне в аптечке должно быть лекарство от нервов, оставшееся от мужа. Налей побольше в стакан и принеси.

Моя подруга педантично заметила:

— Там много его лекарств. Как называется? Я рассердилась:

— Понятия не имею. Можешь спросить у моего бывшего мужа.

Пока я пребывала в прострации, Гануся — вот она, финансистская жилка! — именно так и поступила: позвонила моему бывшему мужу, спросила, как называются все лекарства, которыми он спасал от меня свои нервы, после чего накапала необходимую дозу. И все это не спеша, с расстановкой, сосредоточенно.

Я все это время сидела на полу в коридоре напротив двери в гостиную и тупо смотрела на таджикский ковер, который Гануся доверчиво считала персидским.

— Не может быть, — сказала я, выпив нервных лекарств, — этого просто не может быть.

Видимо, мой муж знал толк в лекарствах, потому что капли подействовали. Я пришла в себя и полезла под антикварный диван. Никакой крови там не было, хотя дело так и не дошло до влажной уборки — труп помешал, он выпал из шкафа.

Я метнулась в прихожую и (не чудо ли!) обнаружила свои шлепанцы, о пропаже которых так подробно жаловалась Ганусе. Поход в ванную увенчался полным провалом. Мой халат, в отсутствие которого так долго не могла поверить Гануся, лежал на своем обычном месте: между стиральной машиной и полочкой для белья.

— Что все это значит? — добила меня резонным вопросом Гануся.

Она не смирилась с потерей моей лисьей шубы, кожаной юбки и французских сапог и кипела негодованием:

— Где твой труп, черт побери?! Или его мне найди, или тебя пришибу и потащу голой в парк на скамейку!

Угроза серьезная для любого, кто знает мою Ганусю.

— Сама ничего не пойму, — растерянно лепетала я. — Делает этот труп все что хочет, не считаясь ни с чьими интересами.

— Да-а, куколка, плохи твои дела, — прозрела Гануся, с болью вглядываясь в мое лицо. — Это все одиночество. От него у кого хочешь крыша поедет.

— Окстись, — подпрыгнула я, — только вчера развелась и, кабы не труп, была бы довольна. А может, и счастлива.

— Но труп появляется и исчезает, а это значит, что крыша твоя слегка съезжает. Надо решительно менять твою жизнь. Куколка, у тебя психическое расстройство, и я знаю причину.

— Ну? — содрогаясь, спросила я.

— У женщин так бывает от воздержания, — сокровенно поведала мне Гануся.

Я вздохнула, признаюсь, с большим облегчением, вздохнула и сообщила:

— Это не про меня. Вчера перед разводом имела прощание с мужем. Он так поразил меня, что я опять завела разговор о мире. Но он ни в какую.

— Почему?

— Сказал, что ему надоела моя нищенская зарплата. Он нашел приличную женщину, которая даст ему то, чего он достоин: бирюзовый «Майбах» и годовой абонемент в гольф-клуб на Канарах.

— Кошмар! — ужаснулась Гануся и давай мне внушать:

— У тебя счастья не будет до тех пор, пока ты кормишь альфонсов. Нельзя быть добрячкой такой. Ты буквально все всем раздаешь. Вот скажи, зачем ты, дурища, обещала мне шубу, юбку и сапоги? Я и без шубы обязана лучшей подруге помочь. А как ты одариваешь мужчин, просто тошно смотреть! И еще потом всех убеждаешь, что это они одарили тебя.

— Не правда, — пискнула я, но Гануся прикрикнула:

— Лучше молчи! Будто не знаю, что квартира тебе досталась от покойных родителей, картину ты намалевала сама и жутко себе польстила, а сделать ремонт помогала тебе бабуля на свои похоронные. И пашешь ты как толпа пап Карл за растрату, а потом еще врешь, что квартира — труд коллективный.

Я разрыдалась. Да, вру иногда от стыда и боли, но разве можно так безжалостно разоблачать меня, разнесчастную?

— Не реви, а лучше берись за ум! — приказала Гануся.

— Легко тебе говорить. Ты красивая, — сквозь слезы прохлопала я.

— Ты, куколка, тоже не хуже. Ну, е-мое! Ты же красавица! Могла бы мужчинами руководить, а не ползать перед ними на брюхе. Да еще и скрываешь это перед подругами. Как ты врешь! Иной раз как начнешь хвастать своими победами, я готова сгореть со стыда. Знаю, тебе Нинусик советует. Она как психолог уверена, что хвастовством ты повысишь самооценку. Но видела бы ты себя, когда врешь. У тебя же крупным шрифтом на лбу написано: НЕ ВЕРЬТЕ! Я ОТПЕТЫЙ УРОД!

— Не правда, — хлюпнула я. — Я никогда не хвастаю и не вру.

— Ну е-мое! — возмутилась Гануся. — Не ты ли хвалила свой труп?

— Вот именно, я лишь тогда хороша, когда уже труп, а живая похожа на серую мышь, пока не накрашусь. Мужья думают, что женятся на красавице, а утром находят в своей постели тусклую блеклую моль.

— Прекрати! — рассердилась Гануся. — Я тоже, когда умоюсь, не так хороша, как до этого, но мои мужчины мирятся с метаморфозой. И твои мириться должны. Все, пора ставить жизнь твою непутевую на колеса! Этим займусь я сама, а то трупы уже ей мерещатся! Ну, е-мое, до чего себя довела! Вот что, не хнычь, есть у меня на примете один милый парнишка…

Я не имела бы ничего против парнишки, когда бы не опыт, кстати, очень плачевный: как только Гануся начинает ставить мою жизнь на колеса, жизнь эта сразу слетает с колес. А у меня и без этого масса проблем. Хватит с меня быстрорастворимого трупа.

Если к трупу примкнет и милый парниша — боюсь, что не выдержу.

Все это в сдержанной форме я объяснила Ганусе, сладострастно охающей и ползающей по таджикскому ковру. Я-то объяснила, но ей было не до меня.

— Разве можно тебе верить? — проводя рукой по пышному ворсу, гневно вопросила она и без всякого перехода пришла в восторг:

— Ну е-мое! Боже, какой ковер! Словно новый! Ни пятнышка! А пахнет-то как! Зашибись! Фиалка? Нет, роза. Или лилия? — гадала она, поводя носом перед ковром.

Я наклонилась и тоже понюхала:

— Да, приятные запахи.

Гануся воспряла духом.

— Я бы на твоем месте, чтобы загладить свою вину, продала мне этот ковер, и дело с концом, — заключила она и спросила:

— Зря, что ли, я готова была с трупом связаться?

— Прости, но ковер я продать не могу. Он мне дорог как память о моей милой свекрови, — начала было я, но Гануся свирепо меня перебила:

— Ну е-мое, снова врешь! Не потому ли ты бледная, как поганка, что свекрови всю кровь сдала? Вурдалаки, е-мое, отдыхают там, где присосалась твоя свекровь! Ха, эта упыриха тебе подарила ковер! И ты эту дрянь, этот ее подарочек, пожалела для лучшей подруги? Которая, между прочим, за тебя и в воду, и даже в огонь! И трупы готова таскать!

Мне стало стыдно.

— Хорошо, — пискнула я. — Считай, что ковер уже твой.

— Ну, е-мое! — взревела Гануся. — Образец ты беспомощности! А все потому, что с головы до ног напичкана принципами и связана по рукам и ногам моралью. Не можешь и шагу без них ступить. Хуже всего, что ты и меня время от времени всем этим дерьмом заражаешь. Нельзя жить по совести, надо жить по уму.

— Я по уму и живу, — сообщила я шепотом.

— Значит, нет у тебя ума! Вот зачем ты хотела мне подарить дорогущий ковер?

Запнувшись, Гануся махнула рукой и простила меня:

— Ладно, я не сержусь. Ну, тогда пообещай: если опять появится труп, к шубе, юбочке и сапожкам приложится твой персидский ковер. За меньшее и не тревожь меня.

— Хорошо, пойдем выпьем кофе, — предложила я не из гостеприимства, а лишь затем, чтобы прекратить этот постыдный торг.

Гануся вскочила с ковра:

— Пойдем, заодно и жизни тебя поучу. Ох, болит у меня душа за таких недотеп. Вот ведь бог мне послал наказание!

Не буду рассказывать, чему учила меня Гануся, — я чуть со стыда не сгорела, и длилось это довольно долго. Ганусе по любому вопросу есть что сказать. Наконец она засобиралась домой. Я взяла с нее слово, что про труп никто не узнает.

— Ну что ты, куколка, как я могу? — стоя уже в дверях, долго укоряла меня Гануся. — Ты же любимейшая подруга, но покажись психиатру. И не стесняйся, это нормально, у одиноких женщин это бывает.

— Ни за что, — ответила я, демонстрируя твердость характера.

— Тогда рискни, Нинусе откройся. Она, конечно, ни то ни се и училась так-сяк, но все же психолог, — делая кислую мину, вздохнула Гануся.

Ради справедливости я решилась ей возразить:

— У Нинуси красный диплом, но довериться ей я тем более не могу. Не хочу Нинусю расстраивать.

— Ну не знаю, куколка, в любом случае надо что-то предпринимать. У тебя же в полный рост глюки.

Я рассердилась:

— Думаешь, что говоришь?

— Думаю.

— Нет, не думаешь.

— Я всегда думаю.

— Но не всегда это заметно, — отрезала я, давая понять, что имею границы терпения.

— Зря злишься, — царственно потрепала меня по щеке Гануся. — Если крыша съезжает, не надо стесняться, надо лечиться. Когда я последний раз разводилась, неделю стоя спала. И ничего, вылечилась. И счастлива.

Вдруг задумавшись, она направилась к лифту. Я поняла, что могу быть свободна, и осторожно прикрыла дверь.

Глава 11

Повернув ключ на три оборота, я облегченно привалилась к двери. Прикрыв глаза, замерла от блаженства. Трупа нет, Гануси нет, алиби мне не нужно, и Выдра пошла вон! Зато халат и тапочки на месте, ковер на полу, велюр без единого пятнышка, шуба и сапоги спасены.

Что это, если не рай? Сделаю влажную уборку, высплюсь, приму ванну, постираю волосы, побрею ноги и можно звонить Коле.

От этой мысли сладко заныло в груди. Представились зеркала в тусклом свечном пламени, шампанское в широких элегантных бокалах и я в длинном бархатном платье с открытой спиной. Сильные руки Коли на моих крутых бедрах, наши губы жадно ищут поцелуев…

Ох!!! Захотелось вновь потонуть в ласковом омуте его синих глаз!

«Интересно, как он смотрит на Выдру в редкие минуты вдохновения?» — ревниво подумала я.

Вспомнив, как выглядит Выдра, я пришла к выводу, что о таких минутах не может идти и речи. Он живет с ней из жалости к своей малометражной квартирке. Разве можно разменять такую берлогу? Вот бедняга и мается с нервной и затрапезной Выдрой, без волшебства, без вдохновения, без грез, без счастья, без любви.

«Ничего, когда он переедет ко мне, хлебнет всего этого с переизбытком. Ему еще надоест — мужики зажираются быстро».

С такой мыслью я схватила тряпку, швабру, ведро и приступила к влажной уборке. Ободренная мечтами о предстоящей встрече с Колей, я так носилась по квартире, словно всю ночь спала праведным сном, а не таскалась туда-сюда с трупом.

Начав по обыкновению с самой дальней точки квартиры (кухни), я двигалась по прихожей, тщательно моя все на своем пути. Мгновенно разделалась с туалетом (вот где у меня всегда стерильная чистота) и ванной, после чего занялась спальней.

Из четырех своих комнат живу я лишь в двух: в спальне и гостиной. Можно было бы продать эту дорогую квартиру, купить в два раза меньше и жить на проценты, но я не могу. Думаю, что от жадности. И теперь все время ломаю голову, как бы приспособить пустующие комнаты к делу. Стану умной, планирую я, и в зеленой комнате расположу библиотеку, а в зале — кабинет.

Но когда это будет? Если верить Ганусе, то умной я никогда не стану. А пока эти лишние комнаты нужны мне затем, чтобы иногда подвергать их влажной уборке.

Спальней я сделала комнату, расположенную в самом конце коридора. Это удобно, потому что входная дверь (с лифтом и прочим) остается в приятной дали, а кухня, ванная и туалет — в необходимой близости.

Гостиная оказалась жилой, как раз наоборот, из-за своей близости к входной двери. Очень удобно впускать всех в квартиру и сразу же направлять в дверь напротив. Минимум уборки. Сидят, смотрят или на мой дорогой портрет, или в дешевенький телевизор, и мне никаких хлопот. Если установятся более близкие отношения, тогда уж можно перейти в спальню, поближе к кухне, ванной и туалету.

Таким образом, из обращения выпадают целых две комнаты — зеленая и зал, находящиеся между гостиной и спальней. Они самые большие, а потому я не слишком стремлюсь пускать в них жизнь с гостями, мусором и пылью. Зеленая и зал связаны общим балконом, длинным и довольно широким.

Убравшись в спальне, я вылетела в коридор, открыла следующую дверь и жадно набросилась на зеленую комнату. Приятный буковый паркет (уложенный дощечка к дощечке и зеркально покрытый английским лаком) протирать одно удовольствие. Раз, два и порядок. Как хороша эта комната! Интересно, куда мог подеваться труп? А может, его и в самом деле не было?

Да нет, я не сошла с ума. И все же странно…

Я выпорхнула на балкон. Всей грудью вдыхая приятный утренний воздух и радостно обозревая простершийся подо мною Петербург, я вошла в субботнее настроение и подумала: "Какое счастье быть живой, красивой и молодой, жить одной в просторной квартире улучшенной планировки, набитой коврами, хрусталем и даже чуточку антиквариатом. Нужен ли мне новый муж? В такой квартире только прибраться и лежать на ковре в пеньюаре. А муж схватит газету и рухнет перед телевизором прямо на мой диван, и, конечно, в обуви. К тому же муж много ест, трудненько его прокормить.

Нет, хватит, натерпелась, довольно. Муж не нужен, ограничусь любовником. Коля, конечно, будет приходить, но иногда и ненадолго. В остальное время стану лежать на ковре в пеньюаре и слушать прекрасную музыку Баха или Бетховена".

Твердо решив обойтись без мужа, я с утроенным воодушевлением продолжила уборку. Смахнув пыль с кафельного пола балкона, остановилась перед дверью в зал. Это был мой обычный летний маршрут. Зимой я, исключая из уборки балкон, попадаю в зал через коридор прихожей, третья дверь от кухни. Летом же вхожу только с балкона. Так я поступила и в этот раз.

Зал — это настоящий шедевр моего третьего мужа. Он был директор завода, но голова и руки у него находились на месте. Причем делать он умел своими руками много чего не только в постели. Зал — это резьба по липе и зеркала, зал — это мозаичные полы каких-то невиданных пород дерева и хрустальный потолок с диковинной подсветкой…

Два года я была замужем за директором завода, и ровно столько он не вылезал из этого чертового зала. Все свободное время он проводил за работой во имя зала и для него. Я страдала, мучилась до тех пор, пока не встретила своего четвертого мужа. После этого неожиданно состоялся развод. Директор завода покидал мою квартиру с единственным сожалением — не успел бедняга доделать двустворчатые двери в так полюбившемся ему зале. Я, хоть убей меня, до сих пор понять не могу, что же он там недоделал. Однако директор завода время от времени звонит мне и справляется, доделал ли кто эти дурацкие двери. Я говорю: «Нет, стоят недоделанные». А сама смотрю на двери и думаю: «Двери как двери, широкие, красивые, с матовыми стеклами. И не надо их никому доделывать».

Мозаичные полы я протираю с особой осторожностью, любуясь их красотой. Зал вообще только для того, чтобы любоваться. Приду, полюбуюсь, протру полы, смахну пыль и закрываю двустворчатые двери. На душе покой, словно в церковь сходила.

Простите, я снова вру. Вру безбожно. Зал как зал, и третий муж был совсем не директор. Гануся меня за вранье постоянно ругает, но как жить, если совсем не мечтать? От той жизни, которой живу, можно только одно: удавиться. А так, немного приврешь одному, другому, и сама поверишь, что все так и есть. Ну почему так трудно живется нам, женщинам?

Проходя с этой мыслью мимо столика, я заметила пепельницу.

«Все же вовремя я развелась с неряхой последним мужем. Но когда он успел побывать здесь с пепельницей? Я давно знала, что он пристрастился курить в святая святых, но вчера с него глаз не спускала. И все же как-то он умудрился. Наверное, после прощания, когда я отправилась в душ. Да, он неряха! Вот что там валяется за креслом в углу? Что за мусор? И кто придвинул кресло вплотную к дивану, как в мебельном магазине?»

Я энергично отодвинула кресло и.., тут же осела на пол. Жить опять не хотелось. Мой труп, в совершенно безвкусной кофте и абсолютно кошмарной юбке, задрав ноги (ужасная поза!), обутые в старушечьи туфли, преспокойно лежал на диване. Я не успела прийти в себя, как раздалось подряд три звонка.

"Черт возьми! Соседка! Пришла за своей кофемолкой. Ну почему бы мне вовремя не вернуть? Когда? Я же таскаюсь с трупом! Что делать? Не открывать!

Как же, она услышала запах кофе. Интересно, какой садист вентканалы придумал? Она вредная, не уйдет, будет трезвонить до посинения. Надо открыть, но что делать с трупом? Вдруг она вздумает в зал заглянуть? Эта соседка любит везде сунуть нос. Дернул меня черт взять вчера у нее кофемолку. Дорого придется за это платить: она сплетница и теперь не отвяжется. И ради кого я буду страдать? Ради подлого мужа! Ведь это ему приспичило выпить хорошего кофе!"

Все эти мысли в одно мгновение пронеслись в моей голове. Молнией я вылетела в кухню и вернулась в зал уже с сигаретами. Труп я оставила на диване, лишь придала ему приличную позу. Зажгла сигарету, жадно затянулась и воткнула ее между одеревеневшими пальцами покойной. (Бог мой, что я мелю?! Какой там покойной?! Ей-то как раз покоя и нет, как и мне!) Я придвинула к краю стола пепельницу бывшего мужа и врубила магнитофон на полную мощность. Получилось очень правдоподобно: девушка полулежит на диване, курит и, закрыв глаза, наслаждается музыкой.

Лишь после этого под громкие звуки «Та-ган-ка…» я пошла удовлетворять любопытство соседки. Двери в зал нарочно оставила нараспашку, мол, бояться мне нечего.

Соседка так заждалась, что я с трудом оторвала ее от кнопки звонка и сразу потащила на кухню.

По пути она заглянула в зал и вежливо поздоровалась с трупом.

— Спасибо большое, — сказала я, вручая ей кофемолку.

— Может, она вам еще нужна? — проявила любезность соседка.

Я поспешно воскликнула:

— Нет, нет, спасибо, муж уже починил мою. При слове «муж» брови соседки без труда пересекли узкий лоб и переместились к телячьей челке.

Нет, таких женщин надо заживо хоронить! Сама никогда не имела настоящего мужа, но зато болезненно интересуется нашими!

— Я слышала, Музочка, вы развелись, — процедила она со злорадной улыбкой.

— Такое со мной иногда случается, — беспечно бросила я, всем своим видом давая понять, что занята.

Из зала уже доносилась оптимистичная «Багама мама».

— Вам несладко придется без мужа, — взялась мне притворно сочувствовать добрячка соседка.

Она явно была расположена к беседе. Это совсем не входило в мои планы.

— Сейчас, дорогая, приду, только сварю нам по чашечке кофе, — крикнула я в зал курящему трупу, после чего бодро просветила соседку:

— Больше переживаю, как мужу придется. Ведь мужчины беспомощны.

— А мне он казался самостоятельным, — вставила новую шпильку соседка.

— Особенно его самостоятельность была заметна у двери лифта, ведь там вы встречались изредка, — ответила я.

Залихватски засыпав кофе в свою неисправную кофемолку, я свирепо нажала на кнопку. Грохот поднялся такой, что заглушил забойную «Багаму маму».

Соседка упрямо пыталась со мной говорить, но я улыбалась, пожимая плечами.

Потом я выключила кофемолку, повернулась к соседке спиной и принялась варить кофе: себе и трупу. Моя спина была красноречива: хватай кофемолку и уматывай, пока ветер в спину.

Из зала уже доносилось более русское «Жениха хотела, вот и залетела, ла-лала-лала».

Под эти шаловливые звуки соседка и удалилась, оскорбленно бросив моей спине: «Не буду мешать», — и вежливо попрощавшись с трупом.

Я крикнула вслед:

— Простите, не провожаю, боюсь, убежит мой кофе.

— Я дорогу найду, — пробубнила соседка и хлопнула дверью.

Проследив за шапочкой пены, я быстро выключила газ и разлила кофе по чашкам.

Поставив их на поднос, механически направилась в зал, но, увидев лежащий на диване труп с потухшей в руке сигаретой, выругалась и вернулась с подносом на кухню.

«Точно чокнулась, трупам кофе в постель подаю!»

Подзалетевшая девица закончилась и грянула снова «Багама». Муж любимые песни записывал одну за другой по кругу — все три.

Я решительно направилась в зал, но дверь прихожей медленно начала открываться.

Охваченная нехорошим предчувствием, я метнулась к стенному шкафу, тихонько его приоткрыла и просочилась внутрь, оставив в двери узкую щелку для наблюдения.

«Багама мама» гремела так, что я не слышала не только чужих шагов, но и своего сопения. Вдруг в поле зрения показался мужчина, молодой, высоченный, в джинсах и черной кожаной куртке. Я видела, как он крадется, как сунул руку за пазуху, как вошел в зал…

Меня охватила паника. Сейчас он обнаружит курящий труп! И мне конец! Через пять минут здесь будет милиция!

Какой-то глухой шлепок раздался из зала, парень стремительно пронесся мимо шкафа, и снова хлопнула входная дверь.

Я выбралась из шкафа и первым делом закрыла замок. Потом я метнулась в зал и выключила музыку.

Какой-то странный кисловатый запах витал возле трупа, то ли гарь, то ли дым. Я глянула на погасшую сигарету, подняла глаза выше и.., чуть не рухнула на пол: на гладком белом лбу моего трупа появилась аккуратная дырочка.

Я прекрасно помнила, что дырочки раньше не было. Мерзавец выстрелил из пистолета с глушителем.

Я, любительница шпионских фильмов, сразу все поняла. Ко всему, казалось, была я готова, выясняется: не ко всему. Нелегкая судьба у моего несчастного трупа: мало того, что кто-то его по всей квартире таскает, так теперь еще этот мерзавец решил его расстрелять.

Я остолбенела, раздумывая: «В какую такую историю вляпалась?»

Телефонный звонок отвлек меня от горестных мыслей.

Глава 12

Звонил Коля!

Он сбежал от Выдры и страстно желал меня видеть!

Я глянула на часы: «Господи, полдень! Вот что значит уборка!»

Да и Гануся с соседкой — пожиратели драгоценного времени, не говоря уже о трупе, который отнял у меня еще и килограммы здоровья.

Так, значит, Коля!

Голова пошла кругом, я плохо соображала, но точно помнила, что хотела его видеть и даже встречу планировала.

Я задалась вопросом: «Что нашей встрече мешает?»

Влажная уборка — раз.

Здесь порядок: осталось убраться в гостиной, минут на двадцать работы. Уговорила!

Я должна поспать — два.

Прислушалась к себе и обнаружила, что до предела возбуждена: ни о каком сне не может быть речи. К тому же в моем доме скоро не останется ни одного дивана, на котором не полежал бы труп, и мне придется спать, как Ганусе после развода, — стоя.

Значит, остались пустяки: принять ванну и постирать волосы.

На это уйдет сорок минут, плюс гостиная, итого час.

Я уже собралась сообщить Коле, что жду его через час, но, вспомнив о трупе, похолодела.

«Что Коля подумает обо мне, когда увидит дырку во лбу?»

Ведь я подробно описала ему состояние трупа, и ни о какой дырке речи не шло.

К тому же, я вряд ли найду в себе силы переодеть труп в мои тапочки и халат, если это возможно вообще: труп окостенел. Следовательно, я буду выглядеть непривлекательно со своими полоумными рассказами о счастливом возвращении ковра, тапочек, халата и трупа. Я уже не говорю о парне в кожаной куртке и жестоком расстреле. Так можно запросто лишиться не только Колиных симпатий, но и алиби.

Я окончательно поняла, что Колю пускать в квартиру нельзя. Тем временем, не правильно истолковав мое молчание, он сообщил, что звонит из телефона-автомата, находящегося в соседнем дворе, а потому готов подняться ко мне прямо сейчас.

— Нет, — завопила я, — ни в коем случае! Ждите меня там, где стоите!

Я бросилась на улицу в том, в чем была, — в халате. (О мое бархатное платье с открытой спиной!) По пути размышляла, что делать с трупом и Колей. Вдруг захотелось бросить их на произвол судьбы и сдаться нашей милиции. Хорошая мысль. Она меня отрезвила.

«Сдаться всегда успею», — решила я и, заметив Колю, немедленно приосанилась.

— Нам нужно поговорить, — прошептала я, хватая его за руку и вовлекая в свой бег.

— Да, да, за этим я и пришел, — обрадовался Коля, невольно устремляясь за мной. — Но где?

— Прямо здесь. Только присядем.

Здесь присядешь, как же. Минут десять я бегала по двору в поисках лавочки.

— Боже, как живут эти люди? — приговаривала я, не находя ничего похожего. — Как они сплетничают? И на чем?

Отчаявшись, я потащила Колю в свой двор. Уж там-то нет подобного дефицита. Прямо у моего подъезда стоит роскошная (человек на десять) лавочка. «Там-то мы и расположимся для откровенной беседы», — мечтала я.

Но что я вижу! Осечка опять! То есть нет, лавочка стоит на обычном месте, да только расселась на ней девица в дорогой лисьей шубе.

Проходя мимо, я подумала с презрением: «Выпендрежница, сообразила напялить шубу в теплое время. Не терпится ей хвастануть. Можно подумать, у нее у одной имеется лисья шуба. Скромности ника…»

В этом месте меня словно колом по голове хватили.

— Что? Шуба! — завопила я и «ломанулась» в подъезд.

Коля меня не покинул. Охваченная нетерпением и дурными предчувствиями, ждать лифта я не могла: поскакала по лестнице через ступеньку, а то и через две. Длина моих ног (слава богу) без труда позволяла совершить этот сложный маневр. Повторить мою «походку» Коле, видимо, не удавалось, поэтому он значительно отставал. Бежал сзади и громко кричал:

— Что? Что случилось?

— Пока не знаю, но уверена, что ничего хорошего, — делая короткую остановку, ответила я. — Где этот чертов лифт? Он застрял?

— Он между этажами стоит, — равнодушно отметил Коля.

Я порадовалась тому, что сразу приняла правильное решение, и припустила опять по ступеням. Он — за мной.

Наконец мы ворвались в квартиру.

— Вы видели, кто сидел на лавочке перед вашим подъездом? — спросил Коля, настороженно просачиваясь в прихожую.

— Да, задавака в дорогой лисьей шубе, — ответила я, устремляясь к спальне — взглянуть, на месте ли шуба моя.

— Да, — кивнул Коля, — а вы не заметили, что она поразительно похожа на вас?

Я подпрыгнула и завопила:

— Похожа на меня?! И вы так долго молчали?!

— Я думал, вы тоже заметили, — смущенно ответил Коля.

— Не имею привычки заглядываться на девушек, — воскликнула я, раздираемая уже сразу двумя желаниями.

К необходимости увидеть свою лисью шубу добавилась потребность взглянуть на свой труп.

Так и есть! Свершилось самое неприятное: в зале трупа не оказалось, как не оказалось моей лисьей шубы в спальне в шкафу. На этот раз труп твердо решил покинуть мою квартиру! Но почему в моей шубе?

Я рысью метнулась в прихожую, извлекла из стенного шкафа бинокль и самым коротким маршрутом — через зал — вынеслась на балкон. Так и есть! Труп сидит на скамейке перед подъездом в моей лисьей шубе и спокойно слушает болтовню парня в кожаной куртке. Не того, который труп расстрелял, другого.

Парень с улыбочкой что-то бормочет в мобилу, а мне остается только жалеть, что бинокль не властен над звуком. Что он говорит? Абсолютно не слышу!

Таращась в бинокль, я разозлилась: а как он себя ведет, этот хлыщ? Заигрывает с моим бедным трупом! Совсем, что ли, ослеп?

Нет, подумать только, что происходит с мужчинами! Совсем, кобели, с ума посходили: уже не могут отличить труп от девушки!

Я опомнилась и завопила:

— А что это я тут стою? Мне надо срочно вниз, спасать мою шубу!

Меня вымело на лестничную площадку с неслыханной скоростью. Лифт, оказывается, все это время спокойно стоял на моем этаже с заклиненной дверью. Коля (как хорошо иметь под рукой мужчину!) быстро освободил дверь, и мы поехали вниз. Едва не падая от набранной скорости, я вылетела из подъезда и…

Чуть не заплакала: лавочка была стопроцентно пуста. Ни трупа, ни парня в куртке.

Невероятно! Куда они так быстро исчезли?

Я точно знала, что труп не умеет бегать.

— Уехали на черной иномарке, — подсказала мне соседка, уже знакомая вам.

Она в десяти шагах от меня выбивала ковер.

— Вон туда, — соседка махнула рукой в сторону дома Коли.

«Как поехали? — внутренне изумилась я. — Неужели мой труп польстился на кобеля в черной куртке?»

Была и другая мысль: «О моя шуба!» Убитая горем, я бездумно поплелась по дороге за иномаркой, которой и след простыл. Не выходя со двора, я случайно увидела в придорожных кустах свою шубу и от счастья едва не потеряла сознание. Прижав шубу к груди, я помчалась домой. Онемевший от изумления Коля, еле за мной поспевал.

— Вы что-нибудь поняли? — спросил он у меня в лифте.

— Только то, что кому-то не понравилась моя лисья шуба, — ответила я и добавила:

— И слава богу, мне она еще пригодится.

Тогда я даже не подозревала, как сильно она мне пригодится!

В квартире я (с некоторым опозданием) застыдилась халата и принялась извиняться.

— Ах, Николай, простите, вы застали меня за уборкой, — оправдывалась я. — Все так неожиданно, даже не успела переодеться в бархатное платье, приготовленное для этого случая.

Коля меня ободрил:

— Напрасно волнуетесь, этот халат вам очень к лицу.

Не был бы он настоящим мужчиной, если бы не сказал этого мне.

— И трупу халат был к лицу, — брякнула я и поспешно добавила:

— Что неудивительно: ведь мы так похожи.

— Да, и меня поразило сходство, — брякнул и Коля.

И повисла гнетущая тишина.

Чтобы разрядить напряженную обстановку, я кокетливо сообщила новость чрезвычайной «оригинальности»:

— И все же жаль, что вы застали меня в халате. Признаюсь, хотела сразить вас наповал.

И, не теряя надежды на это, я немедленно приступила к решительным действиям — уж знаю, как завести и растревожить мужчину: я опять занялась влажной уборкой в гостиной. Коля сидел на антикварном диване (на котором я впервые встретила труп) и с наслаждением наблюдал. Я нарочно (чтобы сразить его наповал) мыла полы без швабры, ползая на четвереньках.

— И все же поразительно похожа на вас та девушка со скамейки, — вдруг задумчиво сказал он.

— А вы не обратили внимание на дырочку у нее во лбу? — спросила я, изящно пытаясь просочиться между стенкой и тумбочкой.

Он кивнул:

— Да, обратил, и бледность у нее нездоровая, да и выглядела она неестественно.

Поскольку он впал в заблуждение, пришлось возразить:

— Девица выглядела настолько естественно, насколько естественно может выглядеть труп. Бледность тоже для трупа вполне здоровая.

— Так это был труп?! — подскочил Коля, осененный страшной догадкой.

Глава 13

Коля был потрясен, а я уточнила:

— Мой труп.

И, подумав, добавила:

— Вы невероятно находчивы.

— Все это мне говорят, — поделился жизненным наблюдением Коля.

На лице его отразилась гордость за себя самого, любимого и неповторимого. А в мою голову (почему-то) пришла глупая мысль: «До чего же мужчины обожают себя!»

Но ума у меня хватило оставить эту мысль при себе. Я спросила:

— Теперь вы мне верите?

— Да, да, конечно, — поспешно ответил Коля и, пораженный, уставился на ковер.

Он молчал, но я поняла, что верить мне трудно. Я битый час убеждала Колю (и Выдру его), что из гостиной украден персидский-таджикский ковер. Так старалась, что даже рисунок и цвет описала, а теперь ковер с описанным мною рисунком лежит под ногами у Коли, он удивленно рассматривает его, а я веры хочу. Обойдусь и надеждой, что перехвачу немного любви.

Но с другой стороны, мне обидно: я же не вру!

Ах, как стало грустно и одиноко. Захотелось Колиного сочувствия.

Пришлось рассказать о том, как нашла труп в стенном шкафу, о походе к Ганусе, о появлении ковра, тапочек с халатом и новой пропаже трупа, о нахождении трупа и его жестоком расстреле парнем в кожаной куртке.

Коля вежливо кивал, каменея у меня на глазах. Так продолжалось до тех пор, пока взгляд мой не упал под диван. Я немедленно вытащила из-под дивана странную штучку: нечто похожее на капсулу или иглу.

После этого Коля перестал коченеть и приступил к допросу. Я вынуждена была снова рассказать о трупе, но очень подробно, что для меня не явилось проблемой — скорей удовольствием. Плюс ко всем своим недостаткам люблю поболтать. Я опять рассказала, где нашла свою двойницу, в каком положении, в котором часу и что в дальнейшем было с ней и со мной. По ходу повествования Коля задавал вопросы и мрачнел. Было приятно, что он мне верит. Значит, я не одинока, значит, есть на свете мужчина, которому жизнь моя не безразлична…

Незаметно для себя я изменила решение. Конечно, мне нужен муж: близкий, родной, на которого я могу положиться. Да, твердо решила я, мне нужен муж, потому что каждый, абсолютно каждый человек должен иметь маму, папу и мужа. (Простите за глупость.) С мамой и папой мне не повезло, я их рано лишилась, пусть муж мне заменит потерю. Тогда никакая язва соседка не посмеет вставлять в меня шпильки. И Гануся не станет меня поучать только на том основании, что жизнь меня безжалостно лупит с самого детства. У Гануси живы родители, а я сирота. И воспитывала меня бабуля, которая родилась в начале прошлого века. Так стоит ли меня за совесть и принципы так уж слишком корить?

Тем временем, выяснив, что я исчерпалась, Коля мой пригорюнился. Теперь, сгорая от любопытства, к допросу приступила я. Но безрезультатно. Коля лишь предположил, что девушку убили с помощью «штучки-иглы», которую я нашла под диваном.

— Как убили? В третий раз? — опешила я.

— Скорей всего, в первый, — поправил Коля. — Думаю, ей ввели яд длительного действия. Чтобы она умерла якобы естественной смертью.

— Как ввели?

— Есть такое специальное приспособление, нечто вроде пистолета, с помощью которого любого человека можно отравить на довольно приличном расстоянии.

— Но я же видела кровь у виска.

— Да, странно. Может, она разбилась уже потом, падая от действия яда?

— Но кто-то должен был положить ее на диван, — напомнила я.

— Да, — согласился Коля. — Не будем гадать.

Вам необходимо срочно покинуть эту квартиру. Есть у вас приятельница, с которой вы часто в ссоре?

Я, не задумываясь, назвала Ганусю. Наша с ней дружба из одних только ссор и состоит: Гануся резво нападает, я вяло отражаю атаки.

Коля спросил:

— Могли бы вы пожить у нее несколько дней?

— Да, конечно, — согласилась я, — но почему обязательно жить у того, с кем я в ссоре?

— Убившие вашу двойницу наверняка о вас знают все. Боюсь, вас будут искать. У тех, с кем вы в ссоре, начнут искать в последнюю очередь. Самый оптимальный вариант — поселиться у врага, причем у заклятого.

— Вижу, речь зашла о моем бывшем муже, с которым я вчера развелась. Вот уж у кого нет смысла меня искать!

— Нет, лучше поживите-ка вы у Гануси, — поспешно воскликнул Коля, после чего мне сразу же захотелось его расцеловать в обе щеки.

Ревнует!

Я была счастлива от такого внимания и забыла спросить про штучку, найденную под диваном. Мне было интересно, почему он так хорошо информирован. Как бы там ни было, но ясно было одно: на этот раз мне повезло! Коля — настоящий мужчина. Он много чего знает, много чего умеет, и, главное, на него я могу положиться.

Я не расспросила его, и все же, расставаясь, он туманно мне намекнул, что имеет некоторое отношение к кое-каким органам.

— Ждите моего звонка и беспрекословно выполняйте мои распоряжения, — потребовал Коля уже у подъезда Гануси, куда самолично меня доставил.

Я выразила согласие преданнейшим кивком.

— И без моего разрешения не покидайте этого дома, — строго добавил он.

— Да! — заверила я.

— Если я сам не смогу вас забрать, явится верный мне человек, тогда выполняйте все его приказания, — напутствовал меня Коля.

— Непременно! — воскликнула я, восхищенно поедая его глазами.

На том и расстались.

Глава 14

Таким образом, мне пришлось жить у Гануси. Она приняла меня радушно, но завела шарманку о шубе, юбке, сапогах и ковре. Меня возмущала высокая плата за совсем не люксовский сервис, но разочаровывать Ганусю было опасно: не так много в моей жизни врагов, чтобы с легкостью ими разбрасываться. Поэтому я сказала:

— Все, что тебе может понравиться в моем доме, твое.

После этого я улеглась на диван с журналом, давая Ганусе понять, что на беседы не слишком настроена.

Позже выяснилось, что завладеть моими вещами Ганусе опять не судьба. Недолго лежала я на диване: дальнейшие события начали разворачиваться в умопомрачительном темпе. Я только успевала благодарить свою покойную маму за то, что она наделила меня несокрушимым оптимизмом и крепкой нервной системой. При этом я с легкой тоской вспоминала перипетии с трупом. Они казались уже приятной разминкой перед настоящими испытаниями.

Так вот, не успела я дочитать журнал до конца, как в квартире Гануси раздался телефонный звонок.

— Тебя, — нехотя протянула трубку Гануся. — Приятный голос.

— Мужской? — живо поинтересовалась я, помня о том, что этот номер давала лишь Коле.

— А разве женский голос приятным быть может? — неподдельно удивилась Гануся и серьезно добавила:

— Исключая, конечно, мой собственный.

Голос был действительно мужским и приятным, но принадлежал он совсем не Коле.

— Через час встречаемся у тебя в квартире, — получила я строгий приказ и, ни секунды не медля, бросилась его выполнять.

Где, спрашивается, в это время были мои мозги? Почему я не пользуюсь ими совсем? Зачем выполнять приказ, когда голос не похвастал знакомством с Колей? О Коле он даже не упомянул.

И тем ни менее я, не говоря Ганусе ни слова, напялила ее новый парик и, словно ужаленная, понеслась.

Куда?

В свою же квартиру, из которой с огромными предосторожностями была доставлена к подруге-врагу Ганусе умным и опытным Колей.

И вот сижу я в своей квартире, ожидая непонятно чего. И дождалась звонка в дверь. Заглянула в глазок: стоит невысокий мужчина довольно приятной наружности в костюме, при галстуке. Без всяких предчувствий я дверь распахнула и сообщила, что заждалась. Он удивился, но с учтивой улыбкой спросил:

— Вы Муза Добрая?

Чтобы он не раскатывал губы, я решила вопрос прояснить: Гануся права, хватит людей своей добротой развращать и в соблазны вводить.

— Добрая только в смысле фамилии, — ответила я, приседая в кокетливом реверансе.

Судьба так долго била меня сильным полом, что на всякий случай приседаю теперь перед каждым мужчиной.

Он кивнул:

— Я к вам по делу.

— Очень приятно, — ответила я.

— Разрешите войти?

— Да, конечно, — приветливо улыбаясь, я указала рукой на гостиную.

Мужчина пошаркал ногами, добросовестно вытирая ноги о коврик, и, не разуваясь, прошел прямо в комнату. Я вошла следом и с пристрастием уставилась на его дорогие туфли, надеясь, что грязи на подошвах осталось немного.

— Простите, куда здесь можно присесть? — вежливо спросил он.

Мне очень понравилась его обходительность, и я разрешила присесть на диван, на котором не так давно обнаружила труп.

Мужчина, видимо, ничего об этом не знал, потому что присел с удовольствием. Я тоже присела, но в кресло напротив. Несколько минут мы с интересом изучали друг друга. Было видно, что я ему нравлюсь. Я не возражала, но сгорала от любопытства. Он же молчал. Я не выдержала и спросила:

— Вы от Коли?

Густые брови мужчины изогнулись в недоумении:

— От Коли?

Я поняла, что сотворила новую глупость, очередную. Зачем я подчинилась приказу, если этот мужчина не знает Коли?

Задать ему этот вопрос я не успела. В полной тишине раздался звук вставляемого в замочную скважину ключа. Мы настороженно переглянулись.

— Кого-нибудь ждете? — быстро спросил мужчина.

Я прошептала:

— Нет.

— Прячьтесь, — бросил он, немедленно вскакивая, расстегивая пиджак и стремительно погружая руку себе под мышку.

Я оторопела:

— Куда?

— Куда хотите, только быстрей, — раздраженно буркнул мужчина, впиваясь взглядом в дверь и резво перемещаясь к стене.

Я хаотично забегала по гостиной. Прятаться было некуда. Ключ между тем с легким скрежетом проворачивался в замке.

— Что вы носитесь? — рассердился мужчина. — Спрячьтесь же, наконец!

Я рванула в прихожую.

— Куда вы?! — с ужасом прошипел незнакомец, но было поздно.

Я юркнула во встроенный шкаф — недавнее пристанище трупа. И очень вовремя: входная дверь распахнулась, и раздались крадущиеся шаги. Шаги направлялись в гостиную. Я услышала два хлопка, следом новый хлопок, тихий стон, и шаги вернулись в прихожую, потоптались и начали приближаться ко мне.

Не могу передать своих ощущений. Человек, с которого медленно сдирают кожу, испытывает, пожалуй, больший комфорт, чем я, когда шаги поравнялись со мной. Лишь полное отсутствие голоса уберегло меня от дикого вопля, который рвался-таки из груди. Но я помнила, как недавно поступили с моим бедным трупом. Дырка в голове — это совсем не то, чего жаждешь в двадцать пять лет. Голос, слава богу, не возвращался.

Зато шаги удалились в сторону кухни. Заскрипела дверь ванной (муж-лентяй ушел, петли не смазав). Следом издала жалобный стон дверь туалета. Шаги потоптались на кухне и вернулись обратно. Я затаила дыхание, рискуя умереть от удушья, но шаги опять удалились, на этот раз к спальне.

Едва я вздохнула с облегчением, как меня осенило: моя лисья шуба! Лисья шуба висит в том шкафу беззащитная, а я в этом коченею от страха!

Утратив последний разум, чуть не сквозанула из шкафа. Слава богу, шаги вновь устремились ко мне. На этот раз я испугалась так сильно, что окаменела и потеряла возможность двигать руками. В противном случае, приоткрыла бы дверцу, чтобы в щелочку глянуть, не прихватил ли незваный гость мою лисью шубу.

Впрочем, тут же сгоряча и подумала: «Черт с ней, с шубой. Пропади она пропадом!»

Видно, совсем плохая была.

Шаги же прошлись по зеленой комнате, затем по залу и снова удалились к гостиной. Мне казалось, это не кончится никогда. Услышав из прихожей скрип дверцы шкафчика для верхней одежды, я поняла, что осмотр комнат закончен. Начато обследование подсобных помещений.

Простите за откровенность, едва в штаны не наделала. Стенной шкаф, в котором я затаилась, был вторым, а за ним — чулан. До чулана дело не дойдет, это ясно как дважды два.

Мне стало дурно. Захотелось вывалиться с чистосердечными признаниями и немедленно сдаться на милость врага. Лишь дефицит информации сдерживал этот порыв. Совершенно неясно было, как у врага с милосердием. Если оно отсутствует, лучше по доброй воле в шкафу умереть от страха.

К тому же я не была уверена, что врагу интересны те признания, которые я могла ему сообщить. Пришлось сидеть до конца. Сердце бухало, словно колокол. Меня удивляло, почему его стук не слышит автор шагов.

Звук закрывающейся дверцы соседнего шкафчика предельно накалил обстановку. Следующие — мы: стенной шкаф, я и мое бедное сердце. Шаги уверенно к нам и направились. Я приготовилась встретить смерть достойнейшим воплем, но меня спас телефонный звонок.

Шаги поспешили к тумбочке, где стоял телефон, я услышала: «Да… Нет… Ясно». После чего шаги удалились, и дверь в квартиру захлопнулась.

Глава 15

«Уф-ф! — облегченно вздохнула я. — Хорошо бы сделать глоток ликера, если его не выпил автор шагов. Что-то подозрительно долго он топтался на кухне».

Я послушно сидела в шкафу и ждала приглашения выйти.

Приглашения не последовало, а к самодеятельности я готова еще не была. И как назло, приспичило мне чихнуть, словно в том анекдоте. Я долго крепилась, но все же не выдержала и гренадерски чихнула.

Никто, похоже, не удивился.

«Да чем он там занимается, мужчина в костюме?» — подумала я и покинула шкаф.

— А-у-у! Есть кто живой? — спросила я, но ответа не получила.

Ворвалась в гостиную и оцепенела!

Мой гость в галстуке и пиджаке лежал на полу с аккуратной дыркой во лбу, из которой тоненькой струйкой стекала кровь.

«Час от часу не легче. А этого-то за что? Ведь такой был милый мужчина, симпатичный и обходительный».

Я склонилась над ним и уже профессионально установила, что передо мной еще один труп.

«Ну что тут будешь делать? Только избавилась от одного — и нате вам, здрасте, второй. Почему сразу всем захотелось умирать в моей квартире?»

Некоторые умудрились умереть даже дважды! А может, и трижды, если Коля прав и девицу предварительно отравили, прежде чем садануть ей по голове.

Честное слово, хотелось плакать. Только прибрала в квартире, и вот уже новое тело лежит, покрупней, чем девица.

— Сколько же весит эта гора? — воскликнула я.

И в порыве наивности попробовала труп приподнять. Что-то хрустнуло в позвоночнике, напрочь лишив меня энтузиазма.

Я поняла, что если Коля откажется вынести труп, тогда шубкой, сапожками, юбочкой и ковром не обойтись. За такой труп Гануся, пожалуй, потребует сразу мою квартиру.

«И зачем я сюда пришла? Сидела бы у Гануси и горя не знала».

Впрочем, горя не знать был шанс и в моей квартире: не спрячься я вовремя в шкаф, и сама стала бы трупом.

«Нет, — рассудила я, — двадцать пять лет, совсем не тот возраст, когда есть смысл умирать. Пора звонить Коле!»

Я набрала его номер, но трубку схватила Выдра. Я набрала второй раз. И снова Выдра. Я чувствовала, что Коля дома.

«Если в третий раз брошу трубку, неужели не догадается?» — подумала я.

И позвонила, и бросила, и снова позвонила. Хитрость моя принесла плоды. Коля действительно догадался и сам взял трубку. С легкой грустью я сообщила:

— У меня труп.

— Неужели снова вернулся? — паникуя, воскликнул Коля.

Я поспешила его «успокоить»:

— Нет, у меня новый труп, он мужской.

— Надеюсь, не похож на меня? — осторожно осведомился Коля.

— Ему до тебя далеко, — решила я сделать ему комплимент. — Правда, он выглядит интеллигентно.

Коля ревниво осведомился:

— Это важно для трупа?

— Нет, — заверила я и с напором добавила:

— Не сочти меня капризулей, но все это начинает слегка раздражать.

— Понимаю, но как труп попал к Ганусе?

— Ты не понял. Труп у меня.

Коля зашелся от ужаса:

— У тебя?!

— Да, он лежит у меня в квартире, — спокойно сказала я, подавая ему пример мужества.

Коля плюнул на мой пример и взорвался.

— Почему ты ушла от Гануси? — взревел он голосом, рядом с которым львиный рык любому покажется соловьиными трелями. — Мы договаривались, что без моего разрешения ты и шагу не сделаешь!

Я ему рассказала, как было дело. Коля шумно вздохнул.

— Ясно, — сказал он с обреченностью человека, вынужденного опекать молодую кретинку. — Прикупили, девочка, значит, тебя. Впредь будь осмотрительней.

Пришлось пообещать:

— Буду, если буду вообще.

— Но как к тебе попал труп мужчины? Я нехотя сообщила:

— Сама впустила его.

— Впустила труп? — ужаснулся Коля.

— Мужчину, поначалу он был живой, но недолго. Я даже не успела с ним познакомиться.

По второму тяжелому вздоху Коли я поняла, что он чрезвычайно мной недоволен.

— Далеко тащить его не придется, труп лежит совсем рядом, почти что в прихожей, — себе в оправдание поведала я.

Неожиданно Коля спросил:

— Интересно, как ты все это объяснишь нашей милиции?

Его вопрос привел меня в недоумение.

— Ты обещал помочь, — напомнила я и разрыдалась.

Коля обнаружил поразительную бессердечность, сказав:

— Обещал я тогда, когда старого трупа уже не было, а новым ты еще не обзавелась. Угроза жизни это одно, а наличие трупов — другое.

Я и сама видела разницу, но мне очень хотелось жить. И не на нарах, хотелось — на воле. Я перестала рыдать и принялась предлагать варианты.

— А вдруг этот труп тоже понадобится какому-нибудь простаку? Пригодился же парню в кожанке тот, первый, — попыталась вселить я в Колю надежду.

— Вряд ли, второй труп мужской, женщине всегда легче устроиться, — наполняясь пессимизмом, заметил он.

И неожиданно открыл мне «потрясную» истину: я-то всегда считала, что мужчины значительно лучше женщин устраиваются. Но для диспута время неподходящее — пришлось промолчать.

Зато Коля сказал:

— В любом случае тебе нельзя оставаться в квартире.

— Правильно, скорей приезжай и немедленно меня забери! — воспряла я духом, в мыслях не выходя за рамки приличий.

Он правильно понял, потому что спросил:

— Куда я должен тебя забрать?

— Куда-нибудь, — пискнула я.

— Куда-нибудь — это не выход. Тут надо крепко подумать. Сделаем так. Дверь надежно закрыта?

Я притихла и скептически посмотрела на дверь. Мне и раньше казалось, что она надежно закрыта, но почему тогда здесь лежит новый труп?

— Ничего, я забаррикадируюсь, — демонстрируя оптимизм, заверила я.

Колю такой ответ, похоже, удовлетворил.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Забаррикадируйся и сиди. Одной тебе из дома нельзя выходить, а я сейчас сильно занят.

Я истошно завыла, он меня успокоил:

— Не плачь, поручу тебя своему другу. Жди звонка. Если сам не смогу, он позвонит. Только на этот раз убедись, что друг точно мой.

Иссушив слезы, я быстро вошла во вкус и предложила:

— Давай пароль придумаем для конспирации.

— Если твой телефон на прослушке, пароль не спасет. Ты должна сама сообразить, как протестировать друга. Ну, придумай, как удостовериться, — сказал он тоном, за которым легко читалось: не полная же ты дура.

Он прав, я не полная дура — я дура худая, потому что с уверенностью пообещала не сплоховать, но сплоховала сразу же, как представилась мне такая возможность.

Глава 16

Не прошло и часа, как раздался телефонный звонок. К, этому времени я успела неплохо забаррикадироваться и даже отбуксировала труп с глаз подальше. Точнее, подальше не получилось, слишком тяжелый, но между диваном и столиком затолкать его удалось.

«Не лежать же ему посередине, когда придет друг Коли», — заботливо рассудила я.

Я как раз накрывала труп покрывалом, когда раздался звонок.

— Все в порядке, — оптимистично сообщил незнакомый голос.

— Что в порядке? — спросила я, помня о бдительности.

— Мы разобрались с теми, кто тебе докучал. Ситуация теперь под контролем.

Я притихла. Если это ловушка, что я должна сказать? Спросить: вы от Коли? Ответ может быть положительным в любом случае.

— А когда вы за мной приедете? — осмотрительно осведомилась я.

Голос решительно отверг мой вариант:

— Нет, все будет не так. Времени в обрез, поэтому хватай чемодан и езжай в аэропорт. Билеты и документы у меня на руках. У тебя все нормально?

— В общем, да, — сказала я, решив не учитывать трупа. — Но ехать боюсь.

— Не бойся, мы позаботились о твоей безопасности. Дуй в аэропорт. В запасе осталось всего два часа.

Голос был свойский. От него веяло уверенностью, добром и заботой. «Похоже, это действительно Колин друг, — подумала я, — но обжегшийся на молоке дует на воду». Я решила подстраховаться и согласилась:

— Хорошо, но сначала звоню Коле.

Голос одобрил идею:

— Звони, только вряд ли его застанешь. Он занимается твоей безопасностью.

Я опять позвонила Коле. И снова попала на Выдру! Когда же Коля с ней разведется?!

Не успела опустить трубку, как телефон вновь зазвонил.

— Ну что? — сердито спросил голос.

— Ничего, — ответила я.

— Тогда дуй ко мне.

Я решила стоять на своем и тоном, не терпящим возражений, постановила:

— Только в том случае, если за мной придет машина.

Голос шумно вздохнул и процедил:

— Жди. Пришлю белый «Москвич». Дверь откроешь на пять коротких, два средних и один длинный. Поняла?

— О чем идет речь?

— О звонках в дверь, идиотка, — зло гаркнул голос.

Повесив трубку, я с ужасом осознала, что не запомнила, сколько будет коротких. Помнила только длинные и средние, но как различать их, понятия не имела. С языком морзянки я не знакома.

К счастью, все обошлось: в аэропорт я добралась без приключений. Там встретил меня плотный мужчина лет тридцати. Он обласкал меня взглядом и явно оценил по достоинству. Было видно, что я ему нравлюсь.

Впрочем, снова вру: мне хотелось в нем это увидеть, но я не увидела.

— Опаздываем, — бросил мужчина, выхватывая из моих рук сумку.

— Мы куда-то летим? — изумилась я.

— Надеюсь, что ты полетишь, а я здесь останусь, — похоже, он пошутил.

Из меня (простите за грубость) поперли вопросы — иначе это не назовешь. Но ответить мужчина ни на один не успел: к нам подлетел белобрысый парнишка и протянул мне пакет. Я уставилась на мужчину, он пояснил:

— Там билеты и документы.

Я распечатала пакет и хоть узнала куда лечу: в Париж. Я ничего не имела против поездки во Францию, где пережила мгновения счастья.

«Кто же он, Коля?» — изумленно подумала я.

А ко мне уже подлетел длинный, тонкий и очень несимпатичный старик лет сорока пяти. Возможно, ему было и пятьдесят.

Впрочем, в Париж я готова лететь хоть с мумией.

Со старым и тонким мы благополучно прошли таможенный досмотр багажа, во время которого я не скупилась на ослепительные улыбки. Я строго следовала психологическим рекомендациям Нинуси, и, думаю, таможенники остались довольны.

А вот Тонкого не удалось расшевелить. Он был суров и строго спросил:

— От трупа избавилась?

— Более-менее, — уклончиво ответила я, не желая вдаваться в подробности — Избавилась или нет? — зло повторил он вопрос.

— Избавилась, — уверенно воскликнула я, решив, что не погрешу против истины, если дам этот ответ: раз трупа нет со мной, значит, я от него избавилась.

Как и он от меня.

Суровая внешность Тонкого на вопросы не вдохновляла. Я приумолкла, а когда самолет взлетел, Тонкий и вовсе поднялся и куда-то ушел. Его место занял седовласый мужчина симпатичной и доброй наружности. Я бы не отказалась от него как от дедушки — помимо родительской ласки мне остро не хватает внимания дедушки. Единственная бабуля, к сожалению, давно уж вдова.

Место в самолете мне досталось у борта. Я затосковала. Седовласый погрузился в изучение рекламных проспектов. На коленях его лежал черный портфель. Цепочка, прикрепленная к ручке портфеля, серебряной змейкой сползала на брюки, исчезая под пиджаком.

«Удивительный у него багаж», — рассеянно подумала я и заснула.

Бессонная ночь, наконец, меня уморила. кроешь на пять коротких, два средних и один длинный. Поняла?

— О чем идет речь?

— О звонках в дверь, идиотка, — зло гаркнул голос.

Повесив трубку, я с ужасом осознала, что не запомнила, сколько будет коротких. Помнила только длинные и средние, но как различать их, понятия не имела. С языком морзянки я не знакома.

К счастью, все обошлось: в аэропорт я добралась без приключений. Там встретил меня плотный мужчина лет тридцати. Он обласкал меня взглядом и явно оценил по достоинству. Было видно, что я ему нравлюсь.

Впрочем, снова вру: мне хотелось в нем это увидеть, но я не увидела.

— Опаздываем, — бросил мужчина, выхватывая из моих рук сумку.

— Мы куда-то летим? — изумилась я.

— Надеюсь, что ты полетишь, а я здесь останусь, — похоже, он пошутил.

Из меня (простите за грубость) поперли вопросы — иначе это не назовешь. Но ответить мужчина ни на один не успел: к нам подлетел белобрысый парнишка и протянул мне пакет. Я уставилась на мужчину, он пояснил:

— Там билеты и документы.

Я распечатала пакет и хоть узнала куда лечу: в Париж. Я ничего не имела против поездки во Францию, где пережила мгновения счастья.

«Кто же он, Коля?» — изумленно подумала я.

А ко мне уже подлетел длинный, тонкий и очень несимпатичный старик лет сорока пяти. Возможно, ему было и пятьдесят.

Впрочем, в Париж я готова лететь хоть с мумией.

Со старым и тонким мы благополучно прошли таможенный досмотр багажа, во время которого я не скупилась на ослепительные улыбки. Я строго следовала психологическим рекомендациям Нинуси, и, думаю, таможенники остались довольны.

А вот Тонкого не удалось расшевелить. Он был суров и строго спросил:

— От трупа избавилась?

— Более-менее, — уклончиво ответила я, не желая вдаваться в подробности — Избавилась или нет? — зло повторил он вопрос.

— Избавилась, — уверенно воскликнула я, решив, что не погрешу против истины, если дам этот ответ: раз трупа нет со мной, значит, я от него избавилась.

Как и он от меня.

Суровая внешность Тонкого на вопросы не вдохновляла. Я приумолкла, а когда самолет взлетел, Тонкий и вовсе поднялся и куда-то ушел. Его место занял седовласый мужчина симпатичной и доброй наружности. Я бы не отказалась от него как от дедушки — помимо родительской ласки мне остро не хватает внимания дедушки. Единственная бабуля, к сожалению, давно уж вдова.

Место в самолете мне досталось у борта. Я затосковала. Седовласый погрузился в изучение рекламных проспектов. На коленях его лежал черный портфель. Цепочка, прикрепленная к ручке портфеля, серебряной змейкой сползала на брюки, исчезая под пиджаком.

«Удивительный у него багаж», — рассеянно подумала я и заснула.

Бессонная ночь, наконец, меня уморила.

Глава 17

Проснулась я от острого ощущения страха. Оглянулась — вокруг мир и покой, сонное царство: головы пассажиров знай одна за другой откидываются на спинки кресел. А мне катастрофически расхотелось спать. Пришлось глазеть по сторонам. Страшная скука. Я сожалела, что не прихватила веселенького журнальчика, а запаслась толстой и нудной книгой, пригодной лишь для гнета при закваске капусты.

Вдруг стюардесса, чья спина была странно напряжена, пролетела мимо меня к кабине пилота.

Я растревожилась: не падаем ли?

Самолетам не доверяю. Будь моя воля, летала бы с тремя парашютами за спиной.

В салон тем временем вышел строгий пилот. Он остановился в проходе, рядом со мной, и тихо повел беседу. Его собеседник был скрыт от моих любопытных глаз высокой спинкой кресла, но я отчетливо слышала, что речь идет об угоне. Требования выдвигались фантастические — оставалось дивиться запросам наглеющих террористов.

«Вот непруха! — содрогаясь, подумала я, — если меня раздражали каких-то два трупа, то здесь их может оказаться значительно больше: целый салон. И почему террористам приспичило угонять самолет со мной на борту? Могли бы повременить, я летаю не так уж часто».

А голова террориста (уж не знаю, хорошо ли это, плохо ли) поднялась выше спинки и развернулась ко мне лицом. Я содрогнулась вторично: «Батюшки светы! Рыжая образина!»

Дальнейшее вспоминается калейдоскопом. Мой седовласый сосед мгновенно извлек из-под мышки оружие и направил его на урода. Час от часу не легче! В общем-то я не возражала, но мог последовать и ответный выстрел, а кто поручится за меткость стрелка? Вдруг он промахнется и попадет в меня?

Не осуждайте, но я сочла за благо подружиться с уродом, в которого целился мой седовласый сосед. Как законопослушная гражданка я осудила соседа (наглец, пронес на борт пистолет!) и приняла меры. Тяжелая книга, которую я оскорбила, как раз очень мне пригодилась. Книга сама вдруг обрушилась на кисть руки седовласого; ни с того ни с сего грохнул выстрел. В салоне поднялись визг, вопли и вой, а командир экипажа пригласил террориста продолжить мирные переговоры.

«Дождусь их конца в туалете», — решила я, но стюардесса внезапно преградила дорогу.

— Сидеть! — категорично заявила она.

Пришлось покориться ее агитации.

Вскоре в салоне вновь появился урод-террорист. Взвинченные пассажиры восприняли его трепетно и уважительно. Некоторые даже подняли руки, заверяя в полной своей безобидности. Все поняли, что мы приземляемся, и, судя по времени, где-то уже во Франции. Почувствовав, что рядом земля, всем мучительно захотелось жить.

Террорист шел по рядам и удовлетворенно кивал головой, давая пассажирам понять, что входит в их положение и постарается не слишком их беспокоить.

Когда между террористом и пассажирами установилось дружеское понимание, откуда ни возьмись выскочила стюардесса. Охваченная желанием проверить, все ли пристегнули ремни, стюардесса, завидев урода, мгновенно изменила маршрут и намерения. Она поспешила вернуться обратно, но террорист бедняжку настиг. Пассажиры дружно и облегченно вздохнули, понимая, что лучшей заложницы, чем стюардесса, уроду и не найти.

Когда же террорист прихватил и меня (вот она, черная неблагодарность!), тут уж все окончательно успокоились и занялись своими делами. Некоторые особо храбрые пассажиры даже развернули газеты, демонстрируя полное безразличие к происходящему.

А я уже сожалела, что приглянулась уроду, и ужасно обиделась на свою толстую книгу: зачем она помешала седому в террориста стрелять?

Заметив мое расстройство, урод обратился ко мне и захваченной стюардессе.

— Девушки! — миролюбиво воскликнул он, беспечно помахивая перед нашими носами своим пистолетом. — Сейчас мы пройдем к командиру и выскажем ему свои пожелания. Я — свои, вы — свои.

Пришлось поинтересоваться:

— О каких пожеланиях идет речь?

— Пожелания у вас быстро появятся, как только узнаете про мои, — пригрозил террорист.

Пришлось успокоиться. Дальнейшее разочаровало меня окончательно. Урод выдвинул примитивное и совершенно нестильное требование: обеспечить ему безопасный уход, после чего он клятвенно обещал отпустить заложниц. Я пыталась уговорить его, чтобы он ограничился одной стюардессой или взял вместо меня кого-нибудь посимпатичней. Вон та, рыженькая, к примеру, совсем недурна, на мой вкус.

— Дурной вкус, — оборвал меня террорист и прикрикнул:

— Гордись, дура, что выбрал тебя.

Я решила: бесполезно хвататься за молот войны. И загордилась.

Пока шли переговоры с землей, пассажиры оправились окончательно: их разбирали нормальные человеческие чувства. Теперь они, сотрясаемые ураганом любопытства, гневно требовали от командира подробнейших разъяснений: что, в конце концов, происходит?

Некоторые так увлеклись, что покинули кресла, игнорируя призывы самого террориста оставаться всем на местах. Урод был вынужден пойти на крайние меры: он выстрелил в воздух. Все мгновенно одумались, но требований не сняли. Командиру экипажа пришлось-таки пойти в народ с разъяснениями. После его краткой речи все обрушились на террориста таким шквалом любви, что в двух словах не расскажешь. Даже я сожалела, что он урод, так захотелось мне поощрить его своим телом.

Оказывается, бедняга отважился на опасный поступок из святых дружеских побуждений. Друг его детства умирал от бандитской пули в лучшей французской клинике, дорогой зверски, до жути. Он умирал, а его не лечили, безжалостно требуя платы. Террорист оказался бедным, еще беднее, чем раненый друг. По этой причине террорист собирался держать заложников (меня и стюардессу, если вы еще не забыли) до конца операции, пока бесплатно не спасут его друга.

Я уже и не против была, но до операции друг не дожил: не дотянул до конца переговоров.

После трагического сообщения с французской земли требования террориста резко переменились. Террорист загоревал и пожелал избежать наказания, но сделать это он непременно хотел почему-то в Париже. Причем в моем обществе. Я, конечно, была польщена, но боялась, что нарушатся мои планы. При таком раскладе слишком велик риск потерять Тонкого. Что без Тонкого делать в Париже, я совершенно не знала. Без Тонкого ладно, а что делать в Париже без денег? Вопрос, согласитесь, покруче того, который житья не давал принцу Гамлету.

И это еще не все. Настоящие беды лишь начинались. Казалось бы, чего проще богатой стране решить малюсенькую проблему благородного террориста? Но правительству Франции для такой сущей мелочи понадобилось столько времени, что у мужчин на борту самолета выросли бороды и усы. Не хотят эти буржуи учиться у нашего государства. У нашего государства такой зуб на террористов, что оно уничтожает их прямо с заложниками. И плоды налицо. Легкость, с которой Россия справляется с террористами, заставляет террористов все чаще обращать свои взоры на Европу. Видимо, их привлекает культура.

И правильно привлекает. Франция не задумываясь обязалась встретить террориста едва ли не с почестями. Но, на беду террориста, выяснилось, что пресса пронюхала о его благородном гуманном поступке. Толпы репортеров окружили наш самолет. Особо ретивые совершали попытки взять интервью прямо на борту. И террорист не возражал, но какой демократии такое понравится? Террорист ополоумел от горя, что он там наплетет про правительство? Ясное дело: чем больше симпатий террорист вызывал у народа и прессы, тем сильнее хотелось властям его пристрелить.

Короче, решились-таки террориста убить: демократически, тайком от народа, в ходе ожесточеннейшей перестрелки. Наверняка были готовы пожертвовать заложницами, то есть мной и стюардессой.

Дотошные журналисты об этом прознали, и поднялась кутерьма. «Благородный поступок террориста не останется безнаказанным, — завопили газеты все разом. — Террориста пристрелят сразу после заложников, потому что в предыдущих заложниках дыр было больше, чем в террористах».

С изумлением я узнала, что и у них то же самое, значит, в нашей стране настоящая демократия: власти долго медлят, а потом переходят к решительным действиям, и все шито-крыто.

Короче, не была бы жива я, не окажись на борту самолета американца. Как только выяснилось, что захвачен американский подданный, сверху спустили распоряжение: «Отправить преступника с богом, и лучше всего за пределы Франции! Дело замять, дабы не делать из террориста героя».

Пока на земле шли прения, на борту самолета установилось единство взглядов. Террорист смешался с народом и всех поучал. Пассажиры сочувственно кивали и делились случаями из своей личной жизни. Многие сожалели, что не находят храбрости захватить самолет, требуя капитального ремонта квартиры, выселения тещи или смертной казни жены.

Некоторые и прослезились, обеспокоен но наставляя доброго террориста.

— Ты, парень, не слишком расслабляйся. Смотри, сбегут бабы. Тогда тебе плохо придется, — увещевали они, недружелюбно кивая на меня и захваченную стюардессу.

В такой обстановке я дождалась условного освобождения: к трапу самолета подкатил микроавтобус, куда мы и загрузились — террорист, стюардесса и я. Загрузились и.., спокойно уехали. Вот она, Франция! Ну и страна! Как ее не любить?!

Я напряженно наблюдала за дорогой, не обнаруживала погони и дивилась честности властей. Террорист, словно подслушав мои мысли, обратился исключительно к одной стюардессе:

— Пока все идет нормально, но я не слишком верю в счастливый исход.

— Почему? Погони пока не видно, — оптимистично поддержала беседу она.

Стало ясно, что заложница в этой компании я одна, а стюардесса сообщница. Попыталась задать вопрос, но меня так грубо одернули, что пришлось замолчать. Герой террорист в моих глазах опять превратился в урода, а стюардессу я тут же невзлюбила. И теперь уже нас не преследовали, к моему огромному сожалению.

Вскоре мы подкатили к хорошо освещенной автостоянке. Урод выпрыгнул из микроавтобуса. Пока местная охрана пыталась стряхнуть с себя сон, он выбрал машину получше, и мы продолжили путешествие. И, должна вам сказать, частенько меняли автомобили, не приближаясь к Парижу, а удаляясь.

Это до чертиков мне надоело, но, к сожалению, вела я себя на удивление скромно — мне все еще сильно хотелось жить. Говорят, и это проходит.

Глава 18

Глубокой ночью приехали мы в пустынную местность. Урод и стюардесса завели меня в нечто похожее на сарай. Я попыталась сопротивляться, но они с непонятной целью привязали меня к массивному стулу и ушли, закрыв дверь. Оставалось только кричать, что я тут же и сделала. Свой ор пересыпала ругательствами, в чем совершенства еще не достигла, зато имела возможность тренироваться. Я пользовалась этой возможностью на всю катушку, радуясь, что в мою глотку не вставили кляп.

Орала я громко, но абсолютно напрасно. Никто в сарай не пришел, а голос постепенно осип. Другого оружия я не имела и пригорюнилась. Было неуютно на стуле, ужасно хотелось пить, есть и мучило любопытство. Неудержимо хотелось знать, сколько еще придется сидеть в этом сарае.

Меня терзали подозрения, что урод и стюардесса уже не вернутся. Следовательно, рассчитывать приходилось на совершенно незнакомых людей. Всей душой я стремилась к той встрече и прикидывала, что могу для нее предпринять. Возможности были весьма ограничены. Впервые в жизни я пожалела: «Отвратительно, что я стройна. Имей я вес подруги Гануси, через несколько дней похудела бы от голода и спокойно вылезла из веревок».

Правда, Гануся всех убеждала, что голодом невозможно уменьшить объем, но, говорят, в концлагерях толстые не водились. Поскольку голод мне ничем не был полезен, я решила не голодать, а выбираться на волю. Хорошенько раскачавшись на стуле, я рухнула на солому. Теперь я стояла на четвереньках и была способна к легкому передвижению.

Впрочем, «легкому» — неверное слово. Пробовали ли вы передвигаться на четвереньках со стулом на заднице? Если не пробовали, и не пытайтесь. Неудобно, сложно и зверски больно. Начнем с того, что ножки этого стула (будь он неладен!) здорово тормозят продвижение, а перекладина норовит перерезать икры моих, вполне сносных, ног. Но самое неприятное: нет возможности пользоваться руками, в результате чего подбородок скользит по соломе. И вообще, чумовое занятие — глупое и бесполезное.

Не говоря уж о том, что сохранять женственность с привязанным к заднице стулом практически невозможно, впрочем, как и грацию и изящество. Но что было делать? Я приличная девушка: непристойных поз не терплю даже в постели, но надо же было как-то добраться до проклятой двери. Поэтому, презрев все условности, я упрямо ползла.

Вскоре выяснилось, что ползти таким образом гораздо трудней, чем казалось вначале: через каких-нибудь восемь метров я замертво рухнула, уткнувшись лицом в солому, и окончательно заленилась.

Жуя солому, я горевала: «Видел бы Коля меня в такой позе. Не думаю, что я привлекательна, впрочем, как знать? Может, Коля был бы другого мнения…»

Воспоминания о Коле подействовали на меня тонизирующе. Я ощутила прилив новых сил и поползла. Дверь оказалась не заперта — я узнала об этом, толкнув ее лбом. Но куда мне ползти? Кругом, куда ни глянь, лишь трава. К сожалению, в своей позе я могла наблюдать только линию горизонта, а как хотелось окинуть глазом просторы Франции!

И не только просторы. Возникла потребность вернуть стул в исходное положение и осмотреться, нет ли жилых построек. После нескольких бесплодных попыток выяснилось, что подобная процедура абсурдна: стул категорически не желал становиться на свои ноги — он уже привык рассчитывать на мои и не собирался менять привычки. Пришлось ползти наугад.

По счастью, мои экзерсисы со стулом растянули веревку: она чуть сползла и заняла более удобное для меня положение. Руки получили свободу: еще не такую, чтобы я могла с их помощью освободиться, но достаточную для увеличения скорости передвижения.

Я долго ползла, презрев боль в коленях и прочие неудобства. А неудобств было, как любит выражаться Гануся, «ну, е-мое, зашибись!». К вышеупомянутым коленям, которые стерлись до крови, могу прибавить вывихнутые, тоже избитые в кровь руки. И подбородок со щеками выглядели плачевно, не говоря уж о шее, которая не оправилась до сих пор.

«Как бездарно провожу время во Франции», — вдобавок ко всему невыносимо страдала я.

Все чаще и чаще на меня нападала лень. Хотелось принять удобную позу и заснуть, но я точно знала, что голод этого не позволит. Есть хотелось так сильно, что я порой принималась щипать густую траву.

Кроме боли, злости и раздражения одолевало удивление. Удивляло многое. Особенно, почему я так долго ползу и все еще во Франции, а не в Сахаре? Ведь любая из наших родных областей размером легко может соперничать с этой страной, а я все ползу. И нет никого на пути. Вымерли, что ли, французы?

Рассвет я встретила, спускаясь с пригорка, который сделал мое продвижение со стулом на заднице особо мучительным. Было невыносимо больно ползти. Плюнула бы давно на эту затею и легла бы на бок спокойно себе умирать, кабы не мучитель надежда. Ничто не доставляет человеку по жизни столько мучений, как чертова эта надежда! Надежда — наш палач и сатрап! Разболталась веревка, руки мои освободились еще больше, и теперь, опираясь на них, я гораздо реже билась подбородком о землю. Это одновременно и дало мне надежду, что доберусь до людей, и обрекло на мучения. Я ползла.

Не могу описать своей радости, когда вдали показалась дорога. Это явно не была оживленная трасса, но и по слабенькому шоссе вполне могла проехать машина.

«Пусть только появится, а я уж найду средства ее остановить», — чрезвычайно самоуверенно планировала я.

После мысли такой окончательно разленилась, даже на бок легла — насколько это было возможно, имея за спиной чертов стул.

Лежать пришлось долго. Солнце простилось с горизонтом и смело двигалось в центр небосвода. Назревала жара. Я все лежала.

Я была в трех шагах от отчаяния, когда услышала шум автомобиля. С невероятной прытью приняла я привычную позу и задвигалась на четвереньках так быстро, что поразилась сама. При особом желании это можно было даже бегом назвать. Бежала я на карачках, разумеется, но все же бежала.

Мелькнула ужасная мысль: видела бы все это моя изысканная бабуля!

Мысль сильно мешала делу, поэтому я от нее избавилась.

Таким образом бежала я вдоль дороги, изредка даже подпрыгивая и энергично совершая движения тем местом, к которому был привязан (родной уже) стул. Движения эти, по моему разумению, должны были сделать меня особо заметной. При этом я вопила так громко, как только могла. И вопила не что-нибудь, а гимн революционеров и Франции — Марсельезу. Правда, по-русски, но старательно и выразительно. Несмотря на то что голос мой осип и охрип, я иной раз брала столь высокие ноты, что вполне могла гордиться собой.

Если учесть, что ползла я в короткой юбчонке, похожей на набедренную повязку, то можно представить, с каким изумлением смотрели на меня проезжающие мимо французы! Правда, сначала они на высокой скорости пролетели мимо. Это повергло меня в такое отчаяние, что я, наплевав на боль в руках, ногах, шее и горле, заскакала со стулом на заднице с силой молодой гориллы. И звуки, которые я издавала, нетрудно представить, если речь зашла о горилле.

И еще! Ради полноты картины не стоит забывать о моих волосах. Длинные, цвета спелой пшеницы, они спутались и придавали мне экзотический вид. Думаю, все это изумительно сочеталось со стулом, сроднившимся с моей задницей, — слава богу, она единственная осталась цела. Кстати, орала я уже не одну Марсельезу, а и «мать вашу» и многое другое.

Наверняка это выглядело зрелищно, потому что французы, проскочившие далеко, не поленились развернуться и устремились ко мне. Когда они дружным семейством в составе пяти человек высыпали из дешевенького (для них) «Пежо», я как раз покончила с Марсельезой и перешла к русской народной песне «Ударили Сеню кастетом по умной его голове…» Я так увлекалась вокалом, что порой забывала о танце. Да-да, ко всему я еще и пританцовывала, но иногда пыталась филонить. Правда, всякий раз быстро спохватывалась и компенсировала недостаток движений довольно высокими (если не забывать про стул) прыжками.

Семейство было в восторге и разразилось дружными аплодисментами. Учуяв, что стою на верном пути, я грянула удалую «Гоп со смыком — это буду я». Опус удостоился продолжительных оваций. Я поняла, что понравилась им и могу обратиться с просьбой. Вот только не знала, каким образом разъяснить, что хочу избавиться от проклятой веревки, превратившей в сиамских близнецов нас со стулом. Из французского помнила я лишь «о-ля-ля» и «па-де-де». Кстати, последнее весьма символично для нас со стулом, ведь па-де-де в буквальном переводе с французского — танец вдвоем. Пришлось заменить количеством качество: я произнесла то, что знала, но несколько раз подряд — для убедительности. И снова сорвала овации. Семейство, чувствовалось, неплохо проводит время.

Меня это начало раздражать. Я опять попробовала вступить в контакт и объяснить, для чего так старалась. Попробовала и прозрела: оказывается, не зная языка и не имея свободы рук, человек, по сути, лишается коммуникабельности. Точнее, коммуникабельность-то у меня была, да еще какая, но плодов она не принесла. Глаза французов струили скуку и ожидание, и началось это с ними сразу же, как я перестала дрыгаться и вопить.

Когда они окончательно приуныли, я пришла в ярость и стала зверем бросаться на них. Вот тут французы оттянулись по полной программе. Они то убегали, то возвращались и дразнили меня, как собаку. Я выдохлась, легла на бок и зарыдала. Французы отметили это событие сумасшедшими рукоплесканиями, бросили мне деньги и, шумно обмениваясь впечатлениями, погрузились в свой дешевый «Пежо». На прощание (уже из машины) мне махали руками и посылали воздушные поцелуи. Это было ужасно. Это был полный провал.

Я с ненавистью смотрела им вслед и ругала свою дырявую память. Она не хотела мне возвращать то, что я когда-то наивно доверила ей, пусть и в малом количестве: каких-нибудь десять-двадцать французских слов — и я спасена. Но память капризничала.

Заслышав шум приближающегося автомобиля, я воспряла. Решила на этот раз не лениться, а скакать и орать энергичней, продуманней и спокойней, чтобы было видно, что я человек трезвый, интеллигентный и здравомыслящий. Исполняла лишь Марсельезу, но с огромным достоинством. Но и эти французы, очарованные моим выступлением, тронулись в путь, осыпав меня деньгами.

Третий автомобиль так быстро проехал мимо, что я даже стараться не стала. Стояла себе на четвереньках, провожая их грустным взглядом. И все же они задним ходом вернули свой «Ситроен» и минут пять не решались его покинуть: открыв рты, испуганно наблюдали меня из закрытых окон.

Нервы мои уже изрядно подорвали предыдущие две семьи, поэтому этих я обругала отборнейшим русским матом — натренировалась в сарае. Пока материлась, упрямо гоняла мысль по извилинам мозга и нашла-таки там французское слово.

— Бульденеж! [1] — яростно завопила я. — Бульде-неж!

Французы открыли окна.

И меня понесло: на ум приходили слова, одно за другим.

— Мсье! Мсье! — заходилась я в радостном крике, не забывая крутить задом, точнее, стулом.

Двери «Ситроена» слегка приоткрылись.

— Тужур! Бонжур! — что есть мочи орала я, не оставляя стула в покое.

Толпа молодых людей высыпала из автомобиля. Их было четверо, симпатичных молодых парней. Охотно познакомилась бы с ними в любое другое время, но в том виде, в котором была, попыталась бежать от позора, не жалея локтей и коленей. Голодная и измотанная, я готова была на все, но не утратила двух вещей: достоинства и желания вызывать восхищенье. В этом смысле ободранные щеки, колени и руки не помогали, а стул просто гадил.

Дернула я от них на запредельной скорости (не забывайте о стуле!), но молодые люди меня поймали и разглядывали с сочувствием. От их тепла я вспомнила целую фразу соотечественника Кисы Воробьянинова.

— Мсье, же не манж па си жур! [2] — с чувством произнесла я, мучаясь совестью из-за того, что сильно преувеличиваю.

На самом деле я не ела всего второй день, но французы, услышав, что я не ела шесть дней, пришли в жуткий ажиотаж. Самый сообразительный из них, крикнув: «Э бьен!» — помчался к машине. Остальные ломанулись за ним. Чем только не кормили меня! Начали с мягчайшей французской булочки — кормили с рук, как корову. Я стояла на четвереньках, жадно ела из симпатичных французских рук и ломала голову: как объяснить своим благодетелям, что веревку можно и развязать? И что у нас, в России, принято есть своими руками.

Не подозревая о моих страданиях, они радовались поеданию булки и приговаривали: «Са ва бьен», что, как выяснилось позже, равнозначно нашему «все идет хорошо».

Действительно хорошо, я не возражаю. В сравнении с тем, что было, даже отлично, но лучшему нет предела. Доев булку, я презрела прочие сладости и, выругавшись по-русски, вспомнила, что прекрасно владею английским. И все пошло как по маслу. По-английски я объяснила, чего хочу, и французы невиданно удивились. Пришлось спросить:

— Что же вы думали, я привязала себя к стулу сама, дала обет не развязываться и чесанула на карачках гулять по Европе?

И подумала: поразительно, как глупы эти французы. И еще бабуля моя утверждала, что любовники они непревзойденные. Впрочем, возможно, бабуля права, но как это может мне сейчас пригодиться?

Короче, в конце концов меня развязали. Я поднялась во весь свой немалый рост, явив при этом массу женских достоинств. Мои спасители только присвистнули: «О-ля-ля!»

Вот когда я поняла, что они не бросят меня в беде! Поняла и возмутилась:

— С чего вы взяли, что я сама себя привязала к стулу?!

В ответ они выразили изумление: почему я не перегрызла веревку, а так над собой издевалась?

Действительно, почему?!

Я обычная дура, они же приняли меня за изощренную мазохистку. Мои зубы действительно дотягивались до этой проклятой веревки, так почему я не сообразила ее перегрызть? Остается тешить себя надеждой, что мой склад ума предназначен исключительно для каких-то масштабных деяний.

— В следующий раз обязательно перегрызу веревку, — успокоила я своих французских спасителей.

Глава 19

Сидя на заднем сиденье «Ситроена», сытая и без стула, я была близка к счастью. Франция уже снова казалась великолепной страной: какие люди! какие дома! какая природа!

Придя в себя, я поведала французам о черствости их соотечественников, а они рассказали, что в Европе множество модернистских течений. Девицей, ползущей со стулом на заднице по обочине дороги, во Франции никого уже не удивишь. Здесь видали покруче виды.

Из благодарности я придумала байку, что на меня напали такие вот модернисты. Об истине почему-то говорить не хотелось. Французы отнеслись к моему устному творчеству с огромным сомнением, но на дальнейшем развитии сюжета из деликатности не настаивали. Они любезно согласились подбросить меня до местечка, от которого до Парижа рукой подать. Чем ближе к Парижу мы подъезжали, тем мрачнее я становилась. Без документов, вещей и с жалкими евро, заработанными аттракционом со стулом, я нуждалась в помощи Тонкого. А Тонкого я потеряла. И он меня потерял.

Когда я подвела итоги своего путешествия, то решила, что лучше бы оставалась дома с русскими трупами, чем загибаться от голода с живыми французами. Возможно, я и сгущала краски, но в любом случае, согласитесь, оказаться на чужбине в одной мини-юбке, в которой нет даже карманов, ужасно — если ограничиться лишь приличными выражениями. Вы не подумайте, на мне еще блузка была, но и она не решала проблемы, поскольку выглядела я настоящей грязнулей. Ночное ползание по траве, разумеется, отразилось не только на коленях, локтях и подбородке, но и на одежде. Короче, я решила ехать в Орли на поиски сумки.

Да, забыла сказать: итоги я подводила уже на обочине автострады, куда высадили меня французские парни. Видимо, без стула я была значительно привлекательней: проезжающие мимо мужчины пытались скрасить мое одиночество. Как только я решилась ехать в Орли, немедленно откликнулась на призыв симпатичного француза на потрясной спортивной машине алого цвета. Откликнулась и тут же пожалела об этом. Молодой стиляга-француз воспользовался моей беспомощностью: я не могла нецензурно выругать его по-французски, и поэтому он лихо демонстрировал все возможности своего скоростного автомобиля. После этой поездки в Орли я искала уже не сумку, а туалет.

Впрочем, выйдя из туалета, я вспомнила и про сумку. Долго бродила по залам и внимательно изучала все вывески, соображая, куда обратиться по поводу багажа. Тут-то и нашел меня Тонкий. От радости я расцеловала его, а он по-прежнему был всем недоволен.

— Где ты болталась? — сердито спросил Тонкий.

— Будто не знаете, — с обидой ответила я. — Зачем вы за мной увязались, если меня хватают в заложники все кому не лень? Я думала, вы должны меня охранять.

Тонкий внимательно, сузив глаза, посмотрел на меня и рявкнул:

— Разберемся. Пойдем.

— А сумка? — разволновалась я.

— Сумка тебе не понадобится, — презрительно бросил Тонкий.

У меня снова возникла потребность посетить туалет.

* * *

Тонкий привез меня в трехэтажный дом, очень красивый, утопающий в зелени. Там, совсем как в шпионских фильмах, в плетеном шезлонге сидел мужчина в плавках и с бокалом в руке. Действие происходило у громадного бассейна: в неестественно голубой воде плавали экзотические рыбы. О прочих прибамбасах и рассказывать не хочу. От великолепия я не обалдела, но гордость моя (четырехкомнатная квартира в центре Питера) показалась убожеством. Да что там я со своей квартирой — даже высокопоставленный старик (друг бабули) со своей роскошной дачей выглядел нищим на фоне этого дворца с бассейном. А он все же, не хухры-мухры, крупной державы идеолог и все такое прочее. Кто же тогда этот, в плавках?

Пролетарская гордость меня спасла. Я всеми способами демонстрировала, что все эти буржуазные навороты меня не колбасят: скучны они мне до безобразия.

Мужчина с бокалом уставился на мои ноги, стертые в кровь, и лениво спросил по-английски:

— Как ты собираешься все это объяснять?

А Тонкий подкрался к нему и с подобострастием шепнул что-то на ухо.

— Вы о чем? — демонстрируя независимость, небрежно бросила я, мысленно опасаясь наделать от страха в штаны.

Тонкий, зараза, не пустил-таки меня в туалет.

Демонстрация моей независимости подействовала на мужчину в плавках странным образом: в нем проснулась галантность. Он указал жестом на стул и задумчиво произнес:

— Присаживайся пока.

Меня передернуло: стул был хуже расстрела. Я испуганно осведомилась:

— Можно, я лучше в кресло?

— Как хочешь, — удивился мужчина.

От его цепких глаз не скрылась моя реакция. Пришлось ему рассказать о ночном приключении.

Мужчина с бокалом, немало потешившись, мазнул взглядом по Тонкому и спросил:

— Где вы нашли эту дуру?

— Было сложно, но мы старались, — с ужасным акцентом прошелестел Тонкий.

На лужайке перед бассейном вдруг вырос Седовласый, читавший в самолете проспекты.

— Почему ты помешала совершить выстрел агенту? — спросил мужчина в плавках, кивая на Седовласого.

Пришлось поправку внести:

— Книга, не я.

Тонкий прикрикнул:

— Это неважно, отвечай на вопрос.

— У меня два ответа, — нехотя проворчала я.

— Давай оба, — усмехнулся мужчина в плавках.

— Первый ответ: я не знала, сэр, что это агент, он не представился. Второй ответ: не было уверенности, сэр, что агент хоть как-то умеет стрелять.

Мужчина в плавках хихикнул:

— Что, так плохо держал в руке пистолет?

— Хуже некуда. Для пользы нашего общего дела, сэр, я прикинула: будет лучше, если террорист увидит мое хорошее к нему отношение и оценит его.

— Но он не оценил. Как думаешь, почему? — поинтересовался мужчина в плавках.

Я пожала плечами:

— Сэр, чужая душа — потемки.

Мужчина в плавках кивнул, сделал глоток из бокала и обратился к Тонкому:

— Девчонка круглая идиотка. Уверен, отношения к террористам она не имеет. Связаться с ней может лишь такой придурок, как ты.

Тонкий с поклоном угодливо осведомился:

— Может, заменим ее?

Мужчина в плавках отмахнулся опустевшим бокалом:

— Теперь уже поздно. На переправе коней не меняют.

В этом месте почему-то захотелось внести поправку: мол, я не конь, а скорее кобыла, так что можно и заменить. Но я и рта раскрыть не успела, как мужчина в плавках грозно скомандовал:

— Приведите в порядок ТО, что есть, и пусть работает ЭТО, раз не нашли ничего поумней.

Тонкий воскликнул: «Есть!», грубо схватил меня за руку и резво потащил к автомобилю. Делать прощальный реверанс мужчине с бокалом пришлось на бегу, но он уже толковал с Седовласым.

— Что слышно от Ника? — донесся до меня его строгий вопрос.

Ответа я не услышала, но тоже очень хотела знать, что слышно от Ника? Я была абсолютно уверена, что Ник — это мой Николай, то есть Коля.

Глава 20

Тонкий привез меня в другой дом, менее дорогой, но тоже очень красивый. Импорта и здесь хватало везде: на потолке, на стенах, на полу. Новый мой собеседник был с усами, в изумительной бороде и в человеческом рабочем настроении, хоть и походил на обезьяну. Вместо плавок на нем был строгий костюм. Бокалами здесь и не пахло. Бассейн заменял широкий письменный стол с лампой а-ля Берия. Но этот мужчина мне очень обрадовался и повел себя так, словно мы с ним друзья. Разочаровывать его я не решилась, поскольку к такому поведению рядом со мной мужчины редко стремились — если не врать.

— Рад тебя видеть, крошка, — сказал он по-английски, отечески потрепав меня по щеке и неожиданно чмокнув в губы.

Вынуждена была подумать: ощущение, словно с веником поцеловалась.

— Присаживайся, — сказал он, жестом указывая на стул.

Пришлось содрогнуться вторично:

— Спасибо, я постою.

Он удивленно спросил:

— Что с тобой, детка?

Не хотелось докучать ему мизерностью своих проблем, поэтому я заверила:

— Все в порядке, но на стул не сяду под страхом казни.

— А как ты к диванам относишься? — после легкой заминки поинтересовался мужчина.

На всякий случай я уточнила:

— Прекрасно, если на них сидеть. Или лежать одной.

— Тогда приглашаю в другую комнату, там есть диван, — сказал мужчина, пряча усмешку в усах и бороде.

На предложенный диван я присела, стыдливо подтягивая короткую юбку на израненные колени. Мужчина сел в кресло напротив. Между нами был стол, на столе шкатулка и пепельница.

— Теперь ты мне больше нравишься, — сказал он, деловито доставая из шкатулки изящные щипчики и сигару. — Если будешь продолжать в том же духе, у нас все получится.

«Что получится?» — столбенея, подумала я. Мужчина тем временем понюхал сигару и, обрезав кончик, бодро воткнул ее в кучность усов и бороды. Когда из усов повалил дым, я поняла, что сигару мимо рта он не пронес.

— Поскольку время упущено, — продолжил мужчина, — приступить к делу придется прямо сегодня.

Сегодня?!

— Не могу приступить к делу прямо сегодня, — изображая рвение, заявила я.

— Почему? — удивился мой визави.

Я показала на свои щеки и подбородок.

— С этим не будет проблем, — успокоил меня мужчина, поднимаясь из кресла и подходя к телефону.

Не успела я и глазом моргнуть, как налетели гримеры и долго пытали меня. Когда же меня оставили в покое, щеки горели так, словно с них вторично содрали кожу. Правда, выглядела при этом я потрясающе.

А вот мужчина с усами почему-то так не считал.

— Это ты? — спросил он, увидев меня.

Я не решилась вывести его из заблуждения и призналась:

— Да, это я.

За кого он меня принимал, я понятия не имела.

— Ты не слишком теперь похожа, — посетовал грустно мужчина и, проследовав к сейфу, продолжил:

— Но ссадины на лице не видны, а ноги и руки можно спрятать одеждой. Надеюсь, ты взяла с собой подходящие брюки?

— Они в сумке.

— Сумку тебе вернут, — пообещал он, вручая мне пачку новеньких евро. — Смотри, трать как положено — приказал он и задумался.

Я не слишком рассчитывала на свою бережливость, но не решилась спросить, на какой срок выдана пачка. Мужчина же ясности так и не внес.

— Маршрут ты знаешь, — очнувшись от мыслей, продолжил он, — отель тебе тоже знаком. Ты готова немедленно приступить к работе?

Я понятия не имела, о чем он толкует, но пачка евро вдохновила меня.

— Готова, — воскликнула я, все же намекая на помощь. — А если к чему окажусь не готова, думаю, вы подскажете.

— Да, конечно, — заверил он, поворачиваясь ко мне спиной. — Тебя доставят немедленно для инструктажа. Желаю удачи!

В дверях меня встретил Тонкий — уже с моей сумкой. Я немедленно запихала в нее пачку евро. Документы мои Тонкий вручил лишь тогда, когда высаживал меня из своего автомобиля на площади Звезды.

— Куда мне сейчас? — в отчаянии крикнула я, сообразив, что Тонкий собирается уехать, оставив меня совершенно одну.

— Куда хочешь, — сказал он и хлопнул дверцей.

— А как же работа? — промямлила я, растерянно тараща глаза на удаляющийся автомобиль. — Что я должна теперь делать?

Сначала судьба колотит меня. Взять хотя бы один только стул, не говоря уж о трупах. А потом я оказываюсь в центре Парижа с сумкой, где лежит пачка евро. И делать могу все что хочу. Я решила, что мне предоставили отпуск "перед какой-то сложной работой. Способной на такую работу себя я не ощущала, но отдохнуть была вовсе не прочь.

Глава 21

Первый раз я попала в Париж со спермой отца — отбыла из Парижа, соответственно, в утробе матушки. Кому не понятно, с удовольствием поясню: фантазерка бабуля отправила моих юных родителей провести их медовый месяц в столице любви. В Париже я и была зачата.

Но вернемся в Париж современный. Я отправилась в тот отель, где два года назад была счастлива. Счастлива я могу быть только с любимым мужчиной, которого любила, люблю и всегда буду любить преданно и незабвенно, несмотря на вереницу мужей. Я уже говорила, что однолюбка, а мужей заводила лишь оттого, что наше общество плохо относится к женщинам вообще, а к одиноким — особенно. Одиноких женщин общество если не осуждает, то взирает на них с оскорбительной жалостью и легким презрением. Приходилось искать тех мужчин, которые соглашались брать меня замуж. При таких обстоятельствах, согласитесь, было не до любви.

За что я полюбила Казимежа, спросите вы? Да за все. Во-первых, он меня полюбил — это самое большое его достоинство. Во-вторых, он смотрел на жизнь и мир взглядом обладателя: не свысока, а по-хозяйски. Знаю, мол, что все это только мое, но подождите: еще не придумал, что со всем этим делать. Может, продам или в ломбард заложу. Возможно, переделаю на свой вкус, а может, так, как есть, оставлю. Сила духа и очаровательная уверенность в себе делали Казимежа похожим на бога. Во всяком случае, в моих глупых глазах.

Еще Казимеж гений — так утверждали все его друзья и знакомые. Казимеж говорил, что они ошибаются. Я верила всем, а не ему, поскольку его невозмутимость граничила с рассеянностью. Такое бывает лишь с академиками. Мой дедушка был такой же (как говорит бабуля) слегка пришибленный. Из-за этой его пришибленности не получалось семьи. Мою матушку они родили потрясающе поздно: в предпенсионном возрасте. Все считали, что пришибленность у деда от очень большого ума. Все, кроме бабули. Она-то считала его дурнем и даже немного балдой. Здесь я прекрасно ее понимаю. Мой Казимеж порой вызывал у меня такие же чувства.

Чтобы было понятней, о чем идет речь, позволю себе штрих, выразительно передающий гениальность Казимежа. В Варшаве я купила диск своей любимой английской группы и решила хвастануть перед Казимежем. Поставили диск, пьем вино, слушаем потрясающую музыку. Казимеж слушает сосредоточенно, словно пытаясь решить для себя проблему, полную жизненной важности. Певец страстно, красивым голосом поет о любви и луне. На середине его страданий Казимеж спрашивает:

— Муза, что за беда у этого парня? Чего ему так неймется?

Я огорчилась:

— Песня тебе не понравилась?

— Да нет, песня хорошая, но интересно, из-за чего бедняга занервничал.

Рассказывать ему, что «бедняга» занервничал из-за любви, было глупо и бесполезно.

Вот такой он, мой Казимеж: удивительный, умный, непредсказуемый и немного с чудинкой. Согласна, из этого эпизода трудно сделать подобный вывод, но времени мало, а о Казимеже я могу говорить часами.

Волнует меня, что вы мне не верите: думаете, снова пытаюсь приукрасить свою горькую жизнь? Клянусь, это правда! Был и Казимеж, и Казимеж был гениальный, и меня полюбил он действительно, как это ни поражает.

Тогда, вы, вероятно, думаете, что влюбилась я по неопытности. Напрасно. К тому времени как Казимеж мною очаровался, я успела трижды осчастливить собою мужчин через загс, и трижды, увы, неудачно.

Бабуля считает, что женщина (ради дальнейшей своей безопасности) должна познать мужчину как можно раньше. Примером ей служит шекспировская Джульетта, которая отдалась Ромео в тринадцать, кажется, лет. Бабуля так далеко не пошла, но родила своего первенца ровно в шестнадцать. Возможно, поэтому он сразу и умер. Я, ввиду своей инфантильности, на брачном поприще достигла скромных высот и вышла замуж старухой: мне исполнилось восемнадцать, когда мой первый муж (нехотя!) повел меня в загс. Время казалось безнадежно упущенным, пришлось наверстывать в меру возможностей, знаний и сил. Как видите, и по сей день стараюсь.

Так вот, мой первый муж считал себя гением, а меня — примитивной кретинкой и ругал за отсутствие интересов. Я упорно и безуспешно пыталась поколебать его мнение, обнаруживая массу самых разнообразных влечений. Я завороженно застывала перед любой витриной, млела у парфюмерных прилавков, приходила в радостное возбуждение в отделе одежды и абсолютно теряла голову в секции обуви.

Обувь — мое самое слабое место, потому что она особенно входит в круг моих интересов. Дешевые доисторические туфли (из коллекции прошлого года) способны испортить самый изысканный туалет. Зато модные элегантные сапоги могут спасти самое безнадежное положение — причем, не только в гардеробе женщины, но даже в ее личной жизни. Мой вам совет: если вы несчастливы, бегите в бутик и покупайте самые дорогие и самые модные сапоги.

Увидите, как переменится ваша жизнь… Возможно, жизнь вот так сразу и не станет счастливой, но зато у вас будут «отпадные» сапоги, что для женщины само по себе дикая радость. Даже если денег не осталось и на дешевенькое пальто, все равно сапоги — очумелая радость.

Если же новые сапоги для вас никакая не радость, мне вас искренне жаль. Значит, ваша женская карьера зашла в тупик и надо срочно искать каких-то кардинальных решений. Вплоть до перемены пола. Потому что в нашей стране для слабого пола радостей не предусмотрено: как хочешь, так сама и крутись.

Женщины же, способные испытывать истинную радость от приобретения новых сапог, могут ни о чем не волноваться. Они красивы и сексуальны по определению, даже если им не удалось убедить в этом ни одного мужчину.

Так вот, когда я теряла голову из-за сапог, мой первый муж приходил в отчаяние и хватался то за сердце, то за бумажник.

— Киска, — зло шептал он, пряча подальше бумажник и делая вид, что ради меня готов на все, кроме сапог, — киска, не вздумай брать эту дрянь.

Приходилось ему отвечать:

— Я и не думаю.

— Полный отстой, и очень дорого, — уже лихорадочно шептал он, пытаясь взглядом испепелить предмет моего интереса.

— Любимый, ты прав, — приходилось с ним соглашаться.

— Плохо вижу, сколько стоит эта безвкусица? — подслеповато всматривался он в ценник размером с газету и с криком страдания шарахался от прилавка, когда я его просвещала.

— Сапоги что, золотые? Только это может объяснить их зверскую цену, — трагически заключал он.

На глазах у любопытной публики я подвергалась жестокому унижению: вынуждена была клянчить и мямлить, что мне без таких сапог ну просто не жить, после чего мой муж смягчался и произносил сакраментальную фразу:

— Дорогая, давай сделаем так: прямо сейчас отправимся домой. Если до вечера ты не передумаешь, то через неделю мы вернемся и месяца через три купим эти грабительские сапоги.

Я твердо знала, что через три месяца сапоги выйдут из моды, но в порыве великодушия соглашалась. Выходя замуж, я надеялась получить свободу от своей строгой бабули, а получила супружеское гетто. Лишив рано родителей, жизнь нокаутировала меня своей шаткостью и капризностью. Мир оглушил коварной переменчивостью. Сколько всего: предательство близких людей, непрочность даже самых родственных отношений, зыбкость скрупулезно продуманных планов. И никакой надежды на счастье. Иной раз не бывало надежды и выжить. Пришлось менять мировоззрение. Я научилась находить постоянство в переменах, радость — в страданиях и в бурях обретать покой. Теперь счастье — мое нормальное состояние. Я так привыкла к нему, что иногда сожалею: «Ах, почему я не способна испытывать горе. Хоть для сравнения».

Теперь вы поняли, откуда родом мой оптимизм? Правильно — он родом из беспросветного горя.

Ой, что-то я увлеклась. Слишком быстро забыла о стуле. Всего лишь хотела сказать, что теперь умею бороться и с горем, и с радостью. Чем? Разумеется, смехом! Чем же еще? Что бы со мной ни происходило, я смотрю на себя как бы со стороны. И смеюсь над собственной глупостью. Иногда и над чужой. Ха-ха, подумаешь — муж изменил! Ха-ха, подумаешь, труп на моем диване! Пустяки! А жить прекрасно и очень легко!

Глава 22

Да, жить прекрасно!

Тогда же, в своем первом браке, жить прекрасно я не умела. Я все воспринимала слишком серьезно. От постоянных несправедливостей я озверела и приговорила мужа к смертной казни через закрикивание.

И приводила приговор в исполнение каждый день с утра и до вечера.

Крик при этом стоял такой, что под вопросом была и жизнь ближайших соседей. В пламени вражды сгорела наша любовь.

На пепелище примчалась бабуля. В довершение она сообщила, что муж изменял мне с первого дня нашего брака: прямо на свадьбе переспал с моей лучшей подругой. Не буду ее называть, чтобы не компрометировать. Подругу я все же простила, а вот мужа простить не успела: он раньше сбежал. Представляете, после всего он же меня и бросил!

Как прикажете жить?

Только хихикая!

Дальше. Бабуля, чтобы стереть с моего молодого лица печать старого горя, быстро выдала меня замуж за племянника своего лучшего друга. Таким образом, второй муж был скорее женат на моей властной бабуле.

Не буду описывать, как они спелись и как взялись за меня: я служила им как могла — рабыня Изаура отдыхает. Так продолжалось до тех пор, пока бабуля случайно вдруг не узнала, что мой второй муж ей изменяет: бегает за советами к какой-то тетушке какого-то дядюшки. Понятия не имею, чем бабуля достала моего второго мужа, но он меня спешно бросил.

Не успела я вздохнуть с облегчением, а успела лишь нареветься, как появился мой третий муж. Он был женат на моей квартире: все требовал ее выгодно разменять. Делать это бабуля наотрез запретила, после чего муж охладел ко мне, а вскоре… Правильно, вскоре и третий муж бросил меня. Бабуля, случайно заметив, как я страдаю, с пафосом произнесла:

— Музочка, он не стоит того!

И деловито добавила:

— Глупостями не занимайся, у тебя есть дела поважнее. Поезжай-ка в Быдгощ к моей кузине и привези наш семейный архив. Хочу уточнить имя своего тринадцатого любовника. На девятом десятке стала что-то я, детка, имена забывать.

Никогда не смела я противоречить своей властной бабуле. Пришлось отправиться в Быдгощ. Там и познакомились мы с Казимежем.

* * *

В свой номер я вошла в шесть часов вечера. Вошла с таким зудом, что передать не могу: пачка евро, лежащая в сумке, изводила меня и жгла. Хотелось немедленно пройтись по магазинам. И я понеслась.

Первым делом купила громадную дорожную сумку — вы уже поняли — для покупок.

Бедные продавцы!

До сих пор мое сердце сжимается от жалости и сочувствия, когда я вспоминаю о них. Продавцы испытали смертельный шок, когда я изъявила желание приобрести двадцать бюстгальтеров-близнецов и десять пар одинаковых туфель.

Их глаза превратились в вопросы: зачем?!

Я и сама не знала, зачем так поступаю. Думаю, от растерянности. Мне когда-то казалось, что в нашем Гостином Дворе разнообразие ассортимента преступно, потому что убийственно. С пачкой евро в Париже я поняла, что Гостиный Двор не способен конкурировать с жалкой парижской лавчонкой. Глаза разбегались в разные стороны совсем не иносказательно, а самым буквальным образом: я боялась там подцепить косоглазие, которое у меня и без того наметилось с детства.

Кошмар! При таком разнообразии я хватала одно и то же!

Я никак не могла сбросить с себя оковы привычной питерской жизни, которая лучше, конечно, жизни рязанской или смоленской, но незначительно.

К восьми вечера сумка (размером с мешок!) была до отказа набита. С непередаваемой радостью наблюдала я за носильщиком, согнувшимся под тяжестью ноши.

«Слабак! За пять минут уморился (от такси до номера), а я эту сумку два часа набивала и свежа, невзирая на ночь, проведенную ползком со стулом на заднице».

Всем известно: настоящая жизнь в Париже начинается ночью. Поэтому времени у меня было достаточно. Я решила потратить его с максимальной отдачей: первым делом насладилась примеркой бюстгальтеров.

Хоть и были они одинаковые (все двадцать штук), я (с возрастающей радостью) перемеряла один за Другим. С тем же настроением приступила к примерке обуви, затем к юбкам-плиссе. Их я купила мало, всего пять штук — и глазом моргнуть не успела, а пора уже к джинсовой серии приступать…

В примерках время летит незаметно. Очнулась, когда нащупала в сумке лишь дно. Настроение сразу испортилось. Пересчитав евро, я расстроилась окончательно. Потраченная мной сумма превысила пределы разумного.

Немного погоревав, я решила, что настала пора развлечься. Я достала из старой сумки свой любимый брючный костюм и принарядилась.

Некоторые женщины решаются надеть новую вещь в гости или, скажем, в театр. Уже на людях они узнают о том, что новая вещь полна старых как мир сюрпризов.

Расскажу для примера: моя подруга Гануся купила трикотажное платье-чулок, которое великолепно на ней сидело, плотно облегая фигуру. Гануся на радостях ушла в новом платье из магазина. Каково же было ее удивление, когда «чулок» этот заскользил вверх по чулкам: платье катастрофически превращалось из «макси» в «мини», стремясь обнажить попку Гануси и остановиться где-то на шее. Вместо вальяжной прогулки бедняжка неслась домой во всю прыть, придерживая коварное платье руками.

С тех пор я не рискую: привыкаю к новой одежде постепенно и перед зеркалом собственной спальни.

Некоторые платья удавалось сносить в примерках. Вот почему я осталась равнодушной к обновам при выборе вечернего туалета и предпочла проверенный в деле брючный костюм.

Гануся меня убеждала, что в этом костюме я неотразима. Я ей поверила и не ошиблась. Судите сами: когда я шла по Парижу, то все без исключения провожали меня восхищенными взглядами. Даже женщины! Даже собаки! В воздухе словно повис вопрос: «Кто же там такой красивый идет?» Это шла я, источая умопомрачительный аромат «Армани» и раздавая прохожим ослепительные улыбки.

Да, немножечко приврала, уж простите. Зато могу точно сказать, что безобразной в костюме я не была, и, пока шла, в меня пальцем не тыкали.

Таким образом, я пришла в клуб «Парти дэ плэзир», что в переводе означает: увеселительная прогулка. Название соответствовало моему настроению, но не только поэтому я выбрала клуб «Парти дэ плэзир». В этом клубе я имела немало знакомых, потому что много времени проводила здесь в обществе своего Казимежа.

Казимеж не был снобом. Клуб располагался в громадном помещении, похожем на ангар. Говорят, там раньше были конюшни.

Зато в клубе царил дух свободы. Между колоннами примащивались где оркестр, где ансамбль, которые могли грянуть одновременно, не мешая друг другу. Общество собиралось разношерстное, но все больше имеющее отношение к науке или к искусству.

Попадались, правда, уникальные экземпляры, как, например, убеленный сединами Себастьен Барбикен, настоящий участник Второй мировой войны, национальный герой Франции, обладатель многочисленных наград, среди которых имелась и высшая награда Франции орден Почетного легиона. Себастьен был заоблачно стар, но не дряхл. Несмотря на то что он воевал с фашистами и летал на одном из самолетов легендарной эскадрильи «Нормандия — Неман», умирать Себастьен не собирался. Ходил он без тросточки и выпить мог больше молодого Казимежа.

Антураж клуба полностью соответствовал его духу. Стены разрисовывали все кому не лень. Когда я покидала этот клуб в прошлый раз, на одной из стен остался мой портрет фантастически громадных размеров. Мне было интересно, все ли он еще там.

Глава 23

— Мюз! Салю, Мюз! — услышала я, едва вошла в «Парти дэ плэзир».

Навстречу мне неслась Катрин Лелю. Я восхитилась:

— Катька! Ты?!

Как только передам наш разговор, вы сразу поймете, что женщины понимают друг друга без всякого языка, поскольку и по-русски, и по-французски при встрече щебечут одно и то же.

— Се toi? Muse! (Это ты?Мюз!) — щебетала Катрин.

— Катька! Ты?! Невероятно! — вторила я.

— Се toi? II est impossible! (Это ты ? Невозможно!).

— Катька! О! Чертовка!

— О! Diablesse! Muse! (О! Чертовка!Мюз!).

— Ну, Катька, выглядишь ты шикарно! Надо же, все лучше и лучше!

— О, tu as de l'oeil! De mieux en mieux! (О, шикарно выглядишь! Все лучше и лучше!).

— О, Катюша, чудная прическа!

— Coiffure admirable, Muse! (Чудная прическа, Мюз!).

— Ах, как я тебе рада!

— Je suis bien heureuse de tu voir! (Я так рада тебя видеть!).

Отпуская свои реплики, мы не стояли на месте: кружили, обмениваясь поцелуями, шлепками, щипками, нежными и шутливыми. Когда же Катрин осознала, что хочет задать мне вопросы, требующие ответов, она схватила меня за руку и потащила к переводчику — в клубе хватало народу, знающего английский язык.

— Когда ты виделась с Казимежем? — спросила Катрин.

— Два года назад, — ответила я.

Думаю, что Катрин поглощала информацию широко распахнутым ртом, иначе не могу объяснить, почему она рот не закрывала даже во сне.

— Где вы виделись?

Я удивилась, почему переводчик уложил в три слова то, что Катрин говорила минуты две, но в ответ на вопрос добросовестно изложила:

— Мы виделись здесь, в Париже. Он нежно поцеловал меня в губы и посадил на самолет. Обещал не забывать, вечно любить и даже хранить верность.

— О-ля-ля! — восхитилась Катрин и затараторила с удвоенной скоростью, сообщив, что вскоре уехал и Казимеж.

Пришлось сообщить:

— Знаю, он звонил мне в Питер.

— Что он говорил?

— Что любит меня, — с гордостью сообщила я, опуская прочие детали, кажущиеся мне незначительными.

На этом наше общение было прервано. За моей спиной раздался взрыв радости. Радость эта гремела, басила, фыркала и громыхала кашлем.

— Мюз! Кхе-кхе! Мать твою! Уф-ф-ф! Мюз! Кхе-кхе! — услышала я хриплый бас, который мог принадлежать лишь Себастьену Барбикену.

Я восторженно взвизгнула и потонула в его широких, все еще сильных объятиях. Как мне знаком этот смешанный запах дешевого одеколона, сигарет «Голуаз» и водки! Элегантный, в безукоризненном костюме, Себастьен был, пожалуй, единственный там в клубном галстуке. К тому же он был единственным, кто говорил по-русски. Правда, изредка Себастьен вставлял и французские слова, но это не мешало общению. Я обожаю этого старикана! Я его боготворю!

— Себастьен! Дорогой! Как я рада тебе! — громко воскликнула я, прижимаясь своей щекой к его колючей щетине.

Мы жадно друг на друга смотрели до тех пор, пока я не брякнула:

— У тебя все те же усы!

Словно в этом была вся соль события.

— Как ты красива, девочка, — актуально подметил Себастьен и, обнаружив мое недоверие, добавил зло и настойчиво:

— Ты стала еще красивей!

Я смутилась. Непритворно — Себастьен слыл строгим знатоком женской красы и был скуп на похвалы. Что заставило старикана мне льстить, до сих пор не понимаю.

— Пойдем выпьем, — дружески хлопнул он меня по плечу и игриво шлепнул по попке Катрин.

Она рассмеялась, подмигнула ему, бросила мне пару фраз, взмахнула рукой и убежала к парням, развлекающим себя пантомимой.

— Что она сказала? — спросила я у Себастьена.

— Чтобы ты не пропадала.

— А ты ей что сказал?

— Что сегодня ты только моя.

— Ну, Себастьен, это слишком, — с укором молвила я.

Он улыбнулся в свои чудо-усы, крякнул и прогромыхал хриплым басом:

— Девочка, все знают, что ниже пояса я покойник.

Ха! В таком случае непонятно, зачем надо было еще добавлять, что он друг Казимежа.

— С Казимежем у нас все кончено, — со вздохом призналась я. — Казимеж бросил меня и позабыл.

— Ерунда, он тебя любит! Я спросила в волнении:

— Откуда ты знаешь? Это Казимеж тебе сказал? В ответ получила самую снисходительную из улыбок бывалого старикана.

— Запомни, девочка, — важно ответствовал Себастьен, увлекая меня к стойке бара, — нет в мире мужчины, который смог бы тебя разлюбить, полюбив на секунду. Это говорю тебе я, Себастьен Барбикен, старый ловелас.

Я рассмеялась:

— Спасибо, ты настоящий француз.

Себастьен извлек из внутреннего кармана серебряную фляжку, в которой всегда была водка. Я запротестовала:

— Прости, но только не водка! Шампанское!

— Когда я вижу тебя, мне все равно, чем напиваться, — выдал сомнительный комплимент Себастьен.

Мы выпили немного шампанского, Себастьен улыбнулся и старомодно меня пригласил на танец. Мы закружили в сложной фигуре, когда я заметила красавца блондина.

«Во Франции блондином считают любого, кто не брюнет. Этот парень здесь должен цениться на вес золота», — подумала я и не ошиблась.

Себастьен эту мысль подтвердил:

— Смотри, девочка, похоже, к нам спешит сам Казанова. Все от него без ума, а он идет к нам. Уступаю тебя ему.

— Нет, Себастьен, не хочу, не надо, — заупрямилась я.

— Иди потанцуй с ним, девочка, только не забывай, ты достойна лучшего. Дай ему это понять.

— Как? Я не знаю французского.

— Жестами, девочка, и мимикой, — усмехнулся старик и подтолкнул меня к незнакомцу.

Я (без особой охоты) на время танца очутилась в объятиях Казановы. Вдруг он сказал по-английски:

— Муза, вы очень красивы. Я Андре. «Выходит, мы давно могли разговаривать», — подумала я и (не удивляйтесь) ему нагрубила.

Терпеть не могу мужчин, которые так открыто себя обожают.

— Тогда ответь мне, Андре, как у тебя с мозгами? — сурово спросила я.

— У меня есть мозги, — заверил Андре.

— Тогда почему они не помогают тебе скрывать свою самовлюбленность?

Не дожидаясь ответа, я поспешила к старику Себастьену.

Глава 24

— Хорошо тебе, девочка? — спросил Себастьен. Пришлось с усмешкой ответить:

— Представь себе, да, несмотря на то, что ты пытался испортить мне вечер.

Себастьен изумился:

— Тебе не понравился наш Казанова? Вижу, девочка, ты обречена на счастье.

— Почему? — удивилась я.

— Умеешь выбирать то, что нужно. Девочка, ты слишком мудра. Хочешь, угощу тебя твоим любимым ликером?

— Мы договорились пить только шампанское, — напомнила я и в качестве примера залихватски опорожнила бокал.

Мгновенно опьянев, я расчувствовалась.

— Представляешь, — пожаловалась я Себастьену, — какой-то болван закрасил мой портрет на стене. Видишь, теперь там жуткий павлин с женской грудью. Спрашивается, какому придурку это понадобилось?

— Мне, — не без гордости признался мой старикан.

— Зачем? — возмутилась я, внезапно трезвея. — Я была так горда. Портрет русской девушки в самом лучшем клубе Парижа!

Себастьен поперхнулся дымом своего «Голуаза».

— Твой портрет в забегаловке? — спросил он. — Считаешь, это прилично?

Моя мысль устремилась другими тропами: при слове «прилично» в голове всегда возникает бабуля.

— Ах, я здесь так внезапно!.. Даже Гануся не знает, где я! А бабуля! — в этом месте горе мое обострилось, я вдруг зарыдала.

Себастьен относился к моим страданиям с уважением. Он оперся локтем о стойку бара и, прищурив выгоревшие глаза, смотрел на меня с безмятежным вниманием: курил «Голуаз» и молчал. Когда я досыта нарыдалась, он протянул мне мобильный и подсказал:

— Можно ведь позвонить.

Я приложила трубку к уху и струхнула перед бабулей. Себастьен подбодрил меня:

— Давай.

Низкий аристократичный голос бабули звучал так ясно, словно она стояла у меня за спиной и говорила мне прямо в ухо. Как я любила и ненавидела этот голос! Какой он милый, родной! Я завопила:

— Бабуля!

— Муза, почему ты кричишь?

— Потому что рада тебе, потому что тебя обожаю, потому что только ты есть у меня! Остальное все чепуха!

— Деточка, ты пьяна как черт, — с достоинством сообщила бабуля и повесила трубку.

Я растерянно уставилась на Себастьена:

— Она что, не захотела со мной разговаривать?

— Может, мы разбудили ее? — предположил оптимист старикан.

Я взглянула на часы. Ерунда. Бабуля «сова», она сидит в своем кресле перед камином, курит трубку, смотрит на пламя, мечтает и слушает музыку. Я ей помешала.

— Разбудила бы ее, позвонив где-то в полдень, — просветила я Себастьена.

— Почему же мадам рассердилась? — тревожно спросил старикан.

Я с изумлением обнаружила, что он лишился своей обычной невозмутимости и выглядел очень взволнованным.

— Надо знать бабулю, — сказала я, из дружеских соображений стараясь открыть старикану глаза. — На девяносто процентов она состоит из достоинства. Я громко кричала, думаю, это ее оскорбило.

Себастьен схватил трубку, быстро набрал какой-то номер и долго молчал. Когда он прятал трубку в карман, глаза его наполнились светлой грустью.

— Давай напьемся, — предложил он любезно. Я согласилась и, громко икнув, испугалась:

— Кажется, уже напилась.

— Ерунда, это быстро пройдет.

Мы стали пить. Я не пыталась угнаться за Себастьеном, впрочем, он и не позволил бы. Чем больше мы пили, тем лучше нам становилось.

— Знаешь, чем человек отличается от животного? — вдруг спросил Себастьен.

— Тем, что ходит на двух ногах? Думаю, мы скоро встанем на четвереньки.

— Нет. Человек отличается от животного тем, что может пить водку. Именно водка делает человека человеком.

— Она же превращает его и в животное, — вставила я.

— Умная мысль, — похвалил меня Себастьен. — Во всем нужна мера. Человек должен пить до тех пор, пока ему не захочется открыть свою душу. Тебе хочется открыть свою душу?

— Себастьен, моя душа нараспашку! — с восторгом воскликнула я.

— Значит, тебе уже хватит, — заключил он. — Брось пить и пошли-ка пешком по ночному городу. Хочу слушать рассказ о твоей бабуле. Подходит такая программа?

Я взвизгнула от восторга.

— Подходит! Я обожаю свою бабулю! А кто будет о бабуле рассказывать?

— Ты, больше здесь некому.

С бутылкой шампанского мы покинули «Парти дэ плэзир». Себастьен нес бутылку непринужденно и очень красиво: зажав горлышко между указательным и средним пальцами. Я была горда тем, что иду рядом с ним. Он мною тоже гордился.

— А нас полиция не арестует? — на всякий случай спросила я.

Себастьен обиделся:

— Арестует? Меня? Героя? Мюз, ты спятила! Не бойся со мной ничего и рассказывай, — потребовал Себастьен, — рассказывай о мадам Бабуле.

И я с удовольствием начала рассказывать, потому что бабуля мой вечный кумир.

— Бабуля стремится к совершенству и превращает свою жизнь в сказку. Ей это удается, — начала я.

Цоканье лошадиных копыт раздалось у нас за спиной. Мы оглянулись и увидели настоящую карету с кучером на облучке.

— Поедем? — спросил Себастьен. — Я тоже хочу превратить жизнь в сказку!

— Наверное, дорого, — засомневалась я.

— Ерунда, я плачу, — крикнул Себастьен, на ходу заскакивая на подножку кареты и поражая меня своей прытью. — Франция хорошо обеспечивает национальных героев! — с гордостью просветил меня он.

Пристыженная за свою Родину, я уселась в карету. Мы неспешно поехали.

— А что любит твоя бабуля? — внезапно спросил Себастьен.

— Меня.

— Ты человек, а я спрашиваю о том, чем ей нравится заниматься.

— Много чем. Бабуля все любит, кроме работы. Бабуля говорит: если будешь работать, у тебя никогда не будет денег. Без денег счастливой быть трудно, потому что приходится себя ограничивать. Ограничивая себя в желаниях, унижаешь воображение. Человек с униженным воображением — раб. Так считает бабуля.

Себастьен восхитился:

— Гениально! А что еще она говорит?

— Что женщина вообще ничего не должна уметь делать: лишь сводить мужчину с ума.

— Гениально!

Пришлось согласиться:

— Да, но не у всех это получается. Во всяком случае, у бабули в восемьдесят шесть это выходит гораздо лучше, чем у меня в двадцать пять.

Себастьен радостно поразился:

— Так ей всего восемьдесят шесть?

Я уточнила:

— Еще не исполнилось.

— Да она же еще ребенок в сравнении со мной! Я сейчас!

Себастьен достал трубку, лихорадочно набрал номер и долго молчал в трубку. Потом он передал трубку мне и грустно сказал:

— Говори.

— Кто это? Немедленно признавайтесь или я рассержусь! — услышала я строгий голос бабули, впрочем, не лишенный кокетства.

— Бабулечка, это я.

— Муза? Ты?

В ее голосе было столько разочарования, что я едва не зарыдала.

— Да, бабуля, это я, твоя Муза.

— И хорошо, — сказала бабуля мстительным тоном, — а то я уже думала, что это опять сумасшедший, который звонит мне два года подряд.

Я прозрела:

— Себастьен, ты влюбился в мою бабулю?

— Да, — трагично кивнул он своей огромной лохматой головой. — Я безумно влюбился на старости лет.

— Муза! — тем временем возмутилась бабуля. — Чем ты там занимаешься?

— Слушаю объяснения в любви, — честно призналась я, потому что не научилась врать любимой бабуле.

Она ответила:

— Не буду тебе мешать, — и вновь повесила трубку.

Себастьен запаниковал:

— Она опять рассердилась?

— Нет, бабуля не привыкла мешать признаниям в любви. Но как ты мог безумно влюбиться в бабулю? — поразилась я. — Ты же ни разу ее не видел!

— Мне кажется, я знаю ее лучше себя. Я влюблен в ее голос, в ее речь, в воздух, которым дышит она. Надеюсь, это не слишком поэтично для твоих молодых ушей? — спохватился вдруг Себастьен.

Я его похвалила:

— Ты настоящий поэт. Жаль, не слышит бабуля. Но как тебе удалось так сильно влюбиться?

— Понимаешь, Мюз, я всю жизнь искал женщину, которая мечтает лишь об одном: как она будет кружить головы настоящим мужчинам. Я счастлив, что Казимеж тебя полюбил. Умер бы, не узнав, что есть на свете мадам Бабуля!

Я догадалась:

— Это Казимеж дал тебе номер телефона бабули?

— Да. Давай позвоним ей вдвоем.

— Когда?

— Завтра днем.

— Завтра днем я не смогу, снова пойду по магазинам. Позвоним ночью.

Карета медленно следовала по Монмартру, а я смотрела на Себастьена и завидовала своей бабуле. Это была очень грустная зависть. Господь сотворил мою родную бабулю такой обольстительной, что она сводит мужчин-героев с ума даже в восемьдесят шесть лет, причем на расстоянии, а я не способна свети с ума какого-то Колю, да еще в тесном контакте. Не говоря уже о Казимеже, который сначала клялся в любви, а потом меня бросил. Ну почему меня все бросают?!

— Хочу выпить с горя! — потребовала я.

Видимо, у Себастьена было свое горе, он сказал:

— Правильно, с горя выпьем, отпустим карету и пойдем гулять.

Мы выпили и запели. Я выпорхнула из кареты и понеслась по Монмартру. Я пела и кружилась в вальсе, а прохожие останавливались и с удовольствием смотрели на меня. Я подражала моей бабуле и очень боялась, что у меня не получается. Неожиданно для себя я предложила:

— Давай ей позвоним прямо сейчас.

Себастьен сразу понял, о ком идет речь, и согласился:

— Давай.

И мы позвонили.

— Бабулечка! Это я!

— Муза! Откуда ты все время звонишь?

— Бабуля! Я звоню из Парижа!

— Сейчас же прекрати звонить из Парижа. Ты хочешь, чтобы меня арестовали?

— Кто?

— КГБ!

От неожиданности я сболтнула:

— КГБ уже нет.

— Нельзя же так напиваться, — возмутилась бабуля и бросила трубку.

Я схватила за руку Себастьена. С хохотом мы забежали в кафе и закружили от счастья в вальсе. Мы оба обожали мою бабулю, и поэтому нам было хорошо. Вальс танцевать я не умела, отчего Себастьен пострадал. Я безбожно топталась по его старым ногам, а он стоически переносил это и упрямо пытался вести меня в танце. Мои волосы развевались, французы восторженно нас ободряли и аплодировали. Я чувствовала себя королевой Парижа…

Нет, пить мне нельзя совершенно — французское шампанское особенно. В крайнем случае, ситро «Буратино».

Глава 25

Утром (точнее, в полдень) я проснулась от жуткой головной боли. Сгоряча хотела отложить поход по магазинам, но разум возобладал: я вскочила с постели. После прохладного душа жизнь показалась не слишком противной, а когда в номер доставили пиво, я, сделав пару глотков, забыла про боль и отправилась по магазинам. Деньги закончились как-то внезапно. Прозрение застало меня за примеркой дорогущего платья, с которого я заносчиво (на глазах продавщицы) сорвала красочный ценник. Продавщица к моей неплатежеспособности отнеслась истерически. Поднялась кутерьма. Я энергично проводила психическую атаку на дюжих охранников, вполне успешно тесня их к выходу из универмага. За этим делом и застал меня Тонкий. Он заинтересовался шумом и поспешил мне на помощь.

Тонкий нехотя отсчитал продавщице деньги за платье и затащил меня в свой автомобиль. Через полчаса я, притихшая и изрядно струхнувшая, была доставлена к усатому мужчине с сигарой. Конечно, я подозревала, что с меня могут спросить за валюту, но надеялась, что это произойдет не скоро.

Когда мужчина с сигарой строго взглянул на меня, я подумала: «Не стоит изощряться в бессмысленных оправданиях. Вторая сумка (размером с мешок!) доверху набита уликами».

Я не испытывала угрызений совести и не чувствовала за собой ни малейшей вины, но опасалась строгого наказания — Так, приступим к делу, — наконец сказал мужчина с сигарой.

Я рефлекторно втянула голову в плечи и промычала нечто невнятное.

— Что ты сказала? — строго осведомился он.

Ответить я не смогла: боролась с острым желанием посетить туалет. И напрасно: мужчина приветливо взглянул на меня и сообщил:

— Мы довольны тобой. Могу даже вынести тебе благодарность. Умница, ты меня не подвела.

Не веря своим ушам, я испытала легкое головокружение, но вовремя сообразила, что о растрате мужчина не подозревает. Такая мысль едва не лишила меня сознания. Сейчас Тонкий скажет ему про сумку, и я пропала.

А мужчина тем временем не скупился на комплименты.

— Ты была хороша. Превзошла ожидания, — щедро лил он сироп хвалы на мою открытую рану совести. — Теперь уверен, что все получится, вот только…

Он нахмурился. Сердце мое ухнуло вниз, видимо, в пятки. Началось, сейчас пойдет речь о деньгах! Я не ошиблась — мужчина продолжил:

— Дорогая, все хорошо, вот только с деньгами ты сплоховала.

Он взглянул на часы, а я собралась было рухнуть перед ним на колени и искренне каяться, каяться, каяться… Но почему-то замешкалась, не успела: мужчина продолжил с укором:

— Суди сама, на часах уже семнадцать ноль-ноль, а прошло всего полчаса с тех пор, как ты последний евро истратила.

— Простите! — с жаром воскликнула я. — Это не повторится!

— Надеюсь, — вздохнул мужчина. — А то выходит не правдоподобно. Ты должна стараться выглядеть натуральней.

— В каком смысле? — опешила я, заподозрив неладное.

Подумалось: «Если такой добрый мужчина спятил, будет очень обидно».

Он же невозмутимо мне пояснил:

— На самом деле ты должна была эту пачку потратить еще вчера. Ну, в крайнем случае, сегодня утром.

— Утром я крепко спала, — заметила я себе в оправдание.

— Это тоже неплохо, но потом, когда ты все же по магазинам пошла, надо было не примеряться долго и рассудительно, как цивилизованный человек, а тратить деньги хаотично, со скоростью дикаря.

«Он что, надо мной издевается? Ничего не пойму. За что он меня ругает?»

— И как мне быть? — задала я вполне резонный вопрос, ожидая совета.

Мужчина шевельнул бородой и усами, полез в сейф и выложил на стол новую пачку валюты, в три раза больше прежней.

— Вот, — строго сказал он, — чтобы за два дня истратила. Сможешь?

Я нервно облизала губы и честно призналась:

— Все будет зависеть от того, куда пойдут все покупки.

Он усмехнулся в усы и меня успокоил:

— Все покупки твои. Не устраивать же нам распродажу.

— Тогда можете не сомневаться, потрачу, — обрадовалась я, хватая со стола тяжеленную пачку евро.

Словно пушинку подхватила я свою неподъемную сумку и полетела к двери. Не могу сказать, что не было у меня вопросов. Хотелось знать многое, но я помнила слова мудрой бабули: «Вопрос — знак неудовлетворенности». А разве можно чувствовать себя неудовлетворенной в Париже с пачкой денег и наставлениями тратить их с правдоподобной скоростью?

«Когда стану чуть посвободней, подумаю, в чем здесь дело, — решила я. — А пока не стоит лишать себя удовольствий. Даже если меня принимают за кого-то другого, глупо бить себя в грудь и доказывать, что я — это я. Париж это Париж, отель — закачаешься, вчерашняя прогулка с Себастьеном — полный отпад. Будет что рассказать моей подруге Ганусе».

Глава 26

Я купила еще одну сумку и занялась своими прямыми обязанностями. Через два часа и эта сумка была набита. А денег оставалось катастрофически много. Вдруг меня осенило: «Не по тем магазинам хожу!»

И я направилась к ювелирному магазину.

На этот раз задание выполнила блестяще: в восемь вечера я уже в своем отеле была, и носильщик тащил не только сумку, но и коробки с шубами. Рухнула в номере я на дорогой диван и воскликнула:

— Ай да Коля! Как он чудесно меня тут устроил!

«Но что это за секретная служба такая, в которой мой Коля работает? — вдруг озадачилась я. — Чем они занимаются? Может, хотят подорвать экономику нашей подружки Франции? Я готова отечеству послужить, но товаров здесь слишком много. Боюсь, одна не управлюсь».

И тут меня осенило. Этот мужчина с сигарой что-то толковал о работе. Не это ли и есть работа моя? Если так, то не представляю, во что превратится отель, когда в него перекочуют все магазины Парижа. А судя по пачкам, темп наша разведка взяла немалый.

Вечером с чувством выполненного долга я неслась по Парижу в «Парти дэ плэзир», но маленько не добежала. В нескольких метрах от клуба меня перехватил Рышард Литан, друг Казимежа. Этой встрече я была особенно рада: Рышард (француз с польскими корнями) русского языка не знал, зато отлично изъяснялся по-польски. Польский — тот самый язык, на котором я произнесла свое первое слово и всегда была рада случаю произнести еще с добрый десяток.

— Муза! Ты и в самом деле здесь! — изумленно воскликнул Рышард.

— Как видишь. И даже успела вчера покутить с Себастьеном.

— А я не поверил, когда Жан-Пьер хвастал, что видел тебя. Думал — он шутит.

Меня это несколько удивило. Я сама хотела увидеть Жан-Пьера, близкого друга Казимежа. С изумлением я спросила:

— Жан-Пьер меня видел?

— Ну конечно. Я бы тоже тебя увидел, но пришел значительно позже.

— Ты был вчера в «Парти дэ плэзир»?

— Очень недолго, лишь разыскал Жан-Пьера, и мы отправились на вечеринку к Розалинде. Ты знаешь Розалинду?

— Нет, не знаю. Неужели это ее настоящее имя?

— Нет, конечно. Это ее псевдоним.

Рышард не спускал с меня влюбленных глаз. Я знала, что нравлюсь ему. Даже Казимеж знал, но не ревновал. Мне было обидно.

Наше общение внезапно было нарушено милягой Роже, появившимся в конце улицы.

— Мюз! — восторженно воскликнул Роже и произнес длинную речь по-французски.

— Что он сказал? — вынуждена была я спросить у Рышард а.

— Он восхищается вечеринкой, говорит, что вы с ним вчера оттянулись по полной программе.

Роже любит выпить, не брезгует «травкой». Я взглянула на него с укором и жалостью.

— Рышард, посоветуй бедняге, пусть больше следит за своим здоровьем, — попросила я.

Рышард удивился, но перевел. Роже бросился меня целовать, не прекращая трещать — Рышард переводил и поражался. Оказывается, на вечеринке был не только Роже, но и Жан-Пьер, и масса народу.

— Слушай, — шепнул мне Рышард, — ты же вчера была с Себастьеном?

— Да, — подтвердила я.

— А мы с Жан-Пьером неплохо натрескались у Розалинды, — похвастал он. — С кем же тогда был Роже?

Мне было странно, что Рышард ломает голову там, где давно пора ставить диагноз. Того и гляди Роже начнет нам рассказывать про женщину в белом.

И все же в глубинах души появились сомнения: а может, я вчера так напилась, что…

Как-то сразу вдруг затошнило. Я запросилась в отель. Рышард проводил меня, но, едва мы расстались в холле, мне стало значительно лучше. Я решила, что всего лишь надо опохмелиться, и отправилась в бар.

Но и в баре меня поджидал неприятный сюрприз. Не успела я вскарабкаться на табурет, как симпатичный бармен, поправляя бабочку, приветливо улыбнулся мне как старой знакомой.

— Мадемуазель Мюз, вам как обычно? — спросил он по-английски.

Не успела я и глазом моргнуть, как он налил мне ту дозу ликера, которую я всегда стремилась осилить.

Не успела я решить загадку с любимым ликером, как на стойку легла пачка любимых моих сигарет.

«Он что, мысли читает?» — ошеломленно подумала я, тараща глаза на орешки, появившиеся на стойке следом за сигаретами.

Я тупо уставилась на бармена: этот парень весьма подходящего возраста где-то меня усмотрел, узнал мое имя и даже в курсе, что я ем, пью и курю. Знала бы бабуля, что я приехала в Париж покорять каких-то барменов, сгорела бы со стыда за меня.

Вечер был безнадежно испорчен. Я отправилась в номер, приняла ванну, улеглась в постель и мгновенно уснула.

Проснулась довольно рано в отличнейшем настроении и, нежась в постели, размечталась: «Когда получу деньги, куплю трубку бабуле. Самую дорогую и с прибамбасами: всякими там топталками, ершиками и прочей фигней, с которой носятся любители трубок. Ах, как соскучилась я по бабуле! Да, еще куплю ей самого лучшего табаку, если б я только в этом хоть что-нибудь понимала, а то ведь надурят».

Сколько ни старалась моя бабуля, так и не смогла приучить меня к этой вредной привычке: курению трубки. Слишком я суетлива. Да и нет во мне нужного шику, но зато как смотрелась бабуля с элегантной трубкой на прошлогоднем приеме у своего друга — посла Финляндии!

Раздался стук в дверь. Я решила, что мне принесли кофе и булочку. Конечно, заказывать кофе в номер расточительно — можно спуститься в бар, где дешевле. Но стоило ли ехать в Париж экономить, когда и дома этим приходится заниматься?

С важным видом я распахнула дверь, но на пороге стоял не официант с подносом, а мужчина средних лет в хорошо сидящем костюме.

— Вы мадемуазель Муза? — осведомился он по-английски.

— Йес-с! — с необъяснимой радостью ответила я.

— Это вам.

Он сунул мне в руки огромный пакет и, повернувшись на пятках, немедленно удалился. Едва закрыв дверь, я бросилась потрошить пакет. Ха! Там были евро, сумасшедшая пачка! В пароксизме покупательской жажды, я не стала дожидаться официанта, решив, что кофе попью на бегу в баре отеля. В баре было немноголюдно. Новый бармен повел себя хуже вчерашнего. Увидев меня, он воскликнул:

— Доброе утро, мадемуазель Мюз!

Не успела я осознать, что происходит, как перед моим носом появились чашка кофе со сливками и тарелочка со свежайшей булочкой, источающей ореховый аромат, — все именно то, что я собиралась заказывать. А когда рядом с кофе и булочкой легла пачка любимых моих сигарет, я уже не паниковала, а принимала знаки внимания со спокойным достоинством.

«Надо в бар заглянуть вечерком, — по-деловому подумала я. — Интересно, как отреагирует на меня ночной бармен?»

Позавтракав, я понеслась покупать подарок бабуле.

Поразительно, в каком счастливом неведении пребывала я по поводу цены хорошей курительной трубки.

Когда продавец сообщил, сколько стоит «Данхилл», меня едва не хватил удар. Я закричала, как потерпевшая, и с этим нечеловеческим воплем покинула грабителей с большой дороги.

Побегав сгоряча по Парижу, я решила, что бабуля дороже стоит, вернулась в салон и приступила к допросу. Выслушав лекцию о производстве лучших в мире английских трубок, я пришла к выводу, что надо брать ту трубку, что сделана по спецзаказу: чубук — из баобаба, верхняя часть мундштука — из секвойи, нижняя — из эвкалипта. Только эта трубка достойна моей бабули.

— А это что за белое пятнышко? — решила я сделать последнее, решающее уточнение.

— Белое пятнышко — знак высокого качества, — охотно просветил меня консультант. — Делается из бивня половозрелого африканского слона.

«Господи! Бедный слон! У моей бабули обязательно должна быть только такая трубка, иначе я перестану себя уважать!»

— Скажите, а два пятнышка — это же лучше, чем одно? — решила я не останавливаться на достигнутом.

— Вы абсолютно правы. Второе пятнышко — знак экстра-класса. Оно делается из бивня сиамского слона, — подтвердил консультант.

— Это как раз то, что мне нужно! — воскликнула я, бесповоротно решив, что покупаю трубку с двумя белыми пятнышками.

Просто удивительно, как моя бабуля до сих пор жила без нее, без этой трубки.

Я вышла из салона, зашла за угол и пересчитала евро. На трубку катастрофически не хватало.

«Придется копить, — подумала я. — Надеюсь, завтра мне дадут еще больше денег».

Однако нетерпение охватило меня. В надежде занять недостающее я поехала к Рышарду.

* * *

Рышарда я не застала, а повстречавшийся мне Жан-Пьер вряд ли мог быть полезен. О его жадности ходили легенды. И при этом Жан-Пьер умудрялся быть классным парнем. Все любили его, и было за что. Он в лепешку готов разбиться, может пойти на любые жертвы, лишения, только бы услужить, не касаясь своего кошелька.

— Зачем тебе Рышард? — сделал стойку Жан-Пьер, сносно говорящий по-английски. — Я могу его заменить?

— Нет, — горестно вздохнула я, — мне нужны деньги.

Он покачал головой:

— Да-а, тяжелый случай. А много?

Я назвала сумму. Он присвистнул:

— Чтобы дать в долг тебе столько, Рышарду пришлось бы срочно продать свой дом.

— Я не изверг и не это имела ввиду. Мне нужно перехватить на несколько дней, и вовсе не обязательно у одного человека. Себастьен наверняка не останется в стороне от моих проблем, но его смогу найти только вечером в клубе, мне же нужно сейчас.

— Ясно, а зачем? Ты хочешь купить машину? — наивно предположил Жан-Пьер.

— Нет, трубку бабуле.

— Какую трубку?

— Обыкновенную, ту, которую курят.

Не стану рассказывать, что произошло с глазами Жан-Пьера и куда они переместились — скажу лишь, что старалась не зря.

— Пойдем посмотрим, что за трубка такая! — воскликнул Жан-Пьер, хватая меня за руку и давая понять, что до вечера мне от него не отцепиться.

Когда мы пришли в салон, он долго разглядывал трубку и с видом знатока поинтересовался у консультанта:

— Обкуренная?

И с ходу выслушал подробную лекцию о том, как происходило обкуривание этой чудесной трубки.

Оказывается, это непростое занятие англичане поручили специальному моряку дальнего плавания, в результате чего трубка впитала ароматы семи морей и трех океанов, а также познала дуновение всех ветров, какие только возможны.

Мне это показалось заманчивым. Жан-Пьеру тоже.

— Надо брать, — деловито сказал он. — Я найду тебе деньги.

Остаток дня ушел на поиски.

К вечеру нам удалось разжиться некоторой суммой, но на трубку по-прежнему не хватало.

— Если будем собирать такими черепашьими темпами, не успеем и ко второму пришествию, — посетовала я, алчно пересчитывая евро.

Жан-Пьер загадочно улыбнулся и сказал, что знает такого хорошего человека, который с удовольствием подарил бы моей бабуле эту варварски дорогую трубку.

— Ты имеешь в виду Себастьена? — спросила я, освежая в памяти цену и прикидывая, способен ли старикан на такую жертву во имя любви.

Жан-Пьер потряс головой:

— Нет, другого.

Потрясенная, я спросила:

— Неужели бабуля умудрилась закадрить кого-то еще?

— Не бабуля, а ты.

— Так речь идет о Казимеже, — прозрела я и вздохнула:

— Казимеж бедный, и судя по тебе, он не разбогател.

— Казимеж давно со мной не работает, — с укоризной сказал Жан-Пьер, из чего я мгновенно сделала вывод, что Казимеж разбогател.

— А как его разыскать? — воскликнула я.

— Я не знаю, зато Казимеж мне часто звонит и, между прочим, всякий раз тобой обязательно интересуется.

— Странно, что мной Казимеж интересуется у тебя, а не у меня, — обиделась я. — В следующий раз, когда Казимеж спросит, жива ли я, пошли его к черту, естественно, от моего имени.

Расстроившись, что день прошел даром (поскольку трубка не куплена), я бросила Жан-Пьера и отправилась в отель, в номере рухнула на диван и задумалась. Уверена я была, что за мной следят, иначе откуда они знают о каждом моем шаге? Да и Тонкий не случайно в магазине вдруг появился во время скандала. А мужчина с сигарой, выходит, непосредственный мой начальник.

«Если я вернулась в отель без сумки, значит, он может сделать правильное заключение, что денег я не потратила. Следовательно, бессмысленно ждать новой порции», — подумала я и пришла в волнение.

Желание купить бабуле трубку с двумя белыми пятнышками овладело мной безраздельно. Бабуля обязательно должна разбираться во всех этих трубках, следовательно, по достоинству оценит подарок. Я уже представляла, с каким видом поднесу ей трубку, и как ахнет бабуля, и как не поверит своим глазам, и как я небрежно брошу «пустяки», и как горда буду при этом.

«Чертов мужик! — мысленно возмущалась я, — Сам же курит сигары, а не хочет понять, что моя царица бабуля просто обязана курить только хорошую трубку!»

В конце концов я решила отправиться в клуб и потолковать на эту тему со стариком Себастьеном. Он денежный, опытный, герой, любит бабулю и легко войдет в мое положение.

Глава 27

По дороге в клуб я снова повстречала Жан-Пьера. Он спросил:

— Деньги нашла?

— Всем известна скупость французов, — ответила я.

— Это да, — по-английски согласился Жан-Пьер.

— Самое обидное, что не знаю, сколько дней здесь пробуду. Вдруг выяснится, что завтра утром надо срочно лететь домой? Как я полечу без трубки?

— Да, это ужасно, — посочувствовал мне Жан-Пьер и неожиданно сообщил:

— Завтра утром мне позвонит Казимеж.

— Где он? — лихорадочно вцепилась я в руку Жан-Пьера. — Хочу его видеть!

— Все хотят, но никто не знает, где он, да и знать не должны.

— А ты?

— Я тоже не знаю. Казимеж звонит мне как коллеге и лучшему другу.

— Часто?

— Мюз, больно, отпусти мою руку, — взмолился Жан-Пьер.

Я отпустила, он сердито продолжил:

— Казимеж позвонил мне вчера, я похвастал, что видел тебя. Он очень обрадовался и сказал, что хочет с тобой поговорить.

— Я тоже хочу поговорить с Казимежем! — сгорая от нетерпения, воскликнула я.

Жан-Пьер почему-то струхнул.

— Тише, тише, — зашипел он. — Не так громко, на нас обращают внимание.

— Мне очень надо хотя бы голос его услышать, — переходя на шепот, призналась я. — Почему ты лишь сейчас мне сообщаешь об этом?

— Потому что раньше ты была очень странная. Казимеж, как узнал, что ты в Париже, звонит мне по сто раз в день, а я тяну и придумываю отговорки.

Какой он болван! Оказывается, и Казимеж хочет услышать меня, а этот друг так называемый нам помешает.

— Ну? И как это называется? — спросила я, подбочениваясь.

— Что? — не понял Жан-Пьер.

— Поведение твое. Ты хочешь помешать нашей любви? Ты еще не оценил ее силу?

— Да нет, Мюз, ты не поняла. Я очень боюсь за Казимежа. Его ищут. Ко мне уже подсылали странных людей.

— Не морочь мне голову, я говорю о любви.

— Правильно, и я о том же. Когда появилась ты, я был очень пьян, а тут как раз позвонил Казимеж, вот я ему все и выложил, а когда протрезвел, усомнился: может, это и не ты. На следующий день ты была очень странная, я уже не пил, а следил за тобой, я хочу сказать, наблюдал. Вчера ты была другая. Я испугался, пока не встретил тебя сегодня. Твоя идея купить трубку стоимостью с «Мерседес» развеяла все сомнения. Конечно, это ты, Мюз Добрая!

Выслушав странные речи Жан-Пьера, я посоветовала ему посетить психиатра и грустно подумала: «Это что, эпидемия? Несет черт-те что, не хуже Роже».

— Зачем мне психиатр? — разозлился Жан-Пьер.

— Вчера ты никак не мог наблюдать за мной, потому что этим занимался Рышард Литан. Он проводил меня до отеля, после чего я из номера не выходила. И не смотри на меня, лунатизмом я не страдаю и пью умеренно, чего нельзя сказать о тебе.

После моего заявления Жан-Пьер пришел в крайнее возбуждение.

— Мюз! — завопил он. — Мюз! Я и сам подозревал: здесь что-то не так! Я угощал тебя вчера шоколадными вафлями…

— И я их ела?

— С большим аппетитом.

— Тогда это была не я.

— Ты, Мюз, ты! В том-то и дело, что ты!

Терпение мое лопнуло:

— Все, Жан-Пьер, шоколадные вафли и я — несовместимы. Это знает любой, кто знает меня. Только мой четвертый муж по сию пору пребывает в уверенности, что я обожаю шоколадные вафли.

— Почему?

— Потому что в первый день нашего знакомства он шоколадными вафлями меня закормил, а я не нашла смелости ему признаться, что вот-вот сблюю на персидский ковер.

— Мюз, может, ты скажешь, что не проливала вчера себе на брюки яичный коктейль? — решил добить меня бессовестный Жан-Пьер.

— Вчера я была в юбке, потому что мои брюки Себастьен облил шампанским еще позавчера. Мы пили в карете, и прошу, давай прекратим этот бессмысленный разговор. Лучше скажи, когда собирался звонить Казимеж?

— Он позвонит завтра в десять часов. Если ты опоздаешь, он точно сойдет с ума.

— Я не опоздаю, потому что своими глазами вижу, как это страшно, когда человек теряет власть над собственным разумом.

— Ты мне не веришь? — поразился Жан-Пьер и восхитился:

— О! Катрин!

Действительно, к нам подбежала Катрин и защебетала, как стая щеглов.

— О чем она говорит? — спросила я у Жан-Пьера.

Он меня огорошил:

— Катрин кутила с нами вчера, а теперь делится впечатлениями.

Я остолбенела, оценила странное поведение барменов в моем отеле и подтвердила:

— Жан-Пьер, я вспомнила, ты прав, я пролила на брюки яичный коктейль.

Теперь уже он усомнился:

— Думаешь?

— Да! — воскликнула я, охваченная желанием немедленно попасть в бар отеля, чтобы проверить кое-какую догадку. — Все, ребята, до завтра! — крикнула я и, чмокнув в щеку Катрин, умчалась.

У входа в отель меня перехватил Тонкий, «случайно» проходивший мимо.

— Иди за мной, — шепнул он, с заметным интересом глядя в противоположную сторону.

Я пошла, и шла довольно долго, два или три квартала, после чего Тонкий оглянулся и зашипел, кивая на свой автомобиль:

— Садись и жди.

Я села, гадая, чего должна ждать. Тонкому я обрадовалась: повезет он меня к мужчине с сигарой. От мужчины с сигарой я без пачки евро еще ни разу не уходила.

Тонкий побегал по тротуару, делая вид, что докуривает «бычок», но даже самому неискушенному профану, глядя на него, стало бы ясно: человек проверяет, нет ли за ним «хвоста».

— Ты вела себя странно, — буркнул он, усаживаясь за руль и направляясь привычной дорогой.

— Это мое дело, — изобразила я независимость, прикинув, что вряд ли есть смысл подчиняться кому-нибудь, кроме мужчины с сигарой. Ведь он дает деньги, не Тонкий. К этому моменту я почувствовала, что здорово соскучилась по этому милому джентльмену с сигарой в зубах.

Он тоже обрадовался, когда я вошла в его кабинет, и воскликнул восторженно:

— Прекрасно сработано! Босс высоко оценил!

Я сочла не лишним с ним согласиться:

— Еще бы, зря, что ли, денежки получаю.

— Как это у тебя получается? — не скрывая восхищения, осведомился мужчина.

— Уметь надо, — мудро ответила я, не имея ни малейшего представления, о чем идет речь.

— Ты умеешь, — с гордостью констатировал мужчина, пыхнув сигарой. — Только вот с трубкой…

Я насторожилась:

— Что с трубкой?

— Не слишком ли это?

— Речь идет о цене?

— Речь обо всем в целом.

— В целом прекрасно. Этого вы и хотели, — заверила я, пользуясь наукой вести разговор ни о чем.

Спасибо огромное депутатам, научили меня, как и весь наш народ.

— К тому же налицо и плоды, — добавила я с многозначительным видом.

Мужчина с сигарой кивнул:

— Да, плоды неплохие. Продолжай в том же духе.

— Хорошо, но трубку придется купить.

— Думаешь?

— Уверена, — сказала я, стараясь не допустить и тени сомнений.

— Надо потолковать с шефом. А если мы покупать не будем?

«Вот жмот, хочет бабки зажать».

— Тогда провал, — заверила я и нахально спросила:

— Провал нам нужен?

— Ни в коем случае, — вздрогнул мужчина, испуганно потрясая сигарой. — Иду на переговоры с шефом, а ты подожди.

«Что за бедная организация? — гадала я в ожидании. — Пришли в замешательство от пустяка. И когда? Когда все уже на мази. Я им тут провернула какое-то дельце, а они жмутся бабуле на трубку. Приеду — Коле нажалуюсь».

— Отлично, — радостно сообщил мужчина с сигарой, входя в комнату с огромным пакетом.

— Надеюсь, мне хватит, — сказала я, привычно хватая пакет.

— Да. Теперь о деле, — сказал он таким тоном, словно до этого мы говорили о чепухе. — В связи с происшедшими событиями шеф расширил наши возможности. С сегодняшнего дня можешь принимать любые решения.

Я удивилась: «О чем он толкует? Кажется, и до этого я не слишком себя ограничивала».

— Вот, возьми это, приколи на грудь и не снимай ни днем, ни ночью, — мужчина протянул мне брошь в виде букетика.

Я с готовностью осведомилась:

— На голую грудь?

— Зачем? — испугался мужчина. — Приколи на одежду.

Я приколола. Мужчина стыдливо отвел глаза и продолжил:

— Связь будем поддерживать по прежнему плану. Вопросы есть?

«Еще сколько!» — подумала я и четко ответила:

— Обойдусь без вопросов.

Глава 28

Едва автомобиль Тонкого исчез из виду, я сняла брошь с груди. Не знаю, зачем я это сделала, но сняла и оставила в номере вместе с драгоценным пакетом. Когда я спустилась в бар, бармен снова встретил меня как родную. Ради разнообразия пришлось осведомиться:

— Как ваши дела?

Он фамильярно ответил:

— Когда вы рядом, я счастлив.

«Неплохо парниша устроился, — подумала я, вовсе не желая являться источником его счастья. — Интересно, удастся мне сегодня разгадать загадку его дружбы со мной? В противном случае, может статься, что и с Казимежем будет разговаривать мой двойник, а не я».

Я поджидала, наблюдая за посетителями бара. Одни входили, другие выходили, третьи перемещались в сторону узкой двери с зеркальными стеклами. Я поняла, что за дверью находится туалет, и решила не оригинальничать, а тоже туда заглянуть. Когда возвращалась к своему табурету, испытала эффект дежа вю под названием: взгляд на себя со стороны. На моем табурете сидел не кто иной, как я собственной персоной — в своем лучшем красном платье, выгодно облегающем фигуру, с открытой до самой задницы спиной и с черным воланом по низу. Причем была я в отличнейшем расположении духа, о чем свидетельствовал мой рот: он у меня не закрывался.

«Нашла, перед кем стараться, — немедленно осудила я себя за флирт с каким-то барменом. — Видела бы эту картину бабуля!»

И тут меня осенило: это же копия! Еще одна?! Или ожил тот труп, который дома остался?

Обидней всего было за платье. Я его берегу, а она черт-те куда нацепила. Строить глазки барменам. А где она мое платье взяла?

Вспомнив о пакете с деньгами, я пулей вылетела из бара, поймав на себе растерянный взгляд бармена. Бедняга подумал, что у него двоится в глазах, ну, да мне его успокаивать было некогда. В номер я ворвалась сама не своя и поняла: есть бог на свете! Потому что пакет с деньгами лежал на прежнем месте. Вскрикнув от радости, я полезла в сумку искать свое красное платье. И здесь меня поджидала удача: красное платье было на месте. Оно слегка помялось, но по-прежнему выглядело дорого и красиво. По-другому и быть не могло — это же подарок бабули, а бабуля знает толк в красивых вещах. Она привезла это платье из путешествия по Испании и посоветовала надевать его на маскарады. С тех пор я ношу его или в сумке, или на свадьбы, а что сделала самозванка? Куда она мое платье напялила?

Я тоже надела красное платье и направилась в бар: пусть бармен теперь определяет, на ком оно лучше сидит. Вот что значит маскарадная вещь. Надев красное платье, я уже не могла просто идти: я порхала, порхала, словно мотылек или бабочка! И допорхала до бара.

Девица по-прежнему кокетничала и щебетала с барменом.

«О чем можно болтать с этим болваном? — зло подумала я. — Нет, нельзя доверять свою внешность черт знает каким идиоткам, обязательно опозорят».

Наконец бармен отвлекся на других посетителей. Стараясь оставаться незамеченной, я приблизилась к девице почти вплотную. Она так лихо засасывала мой любимый ликер, что не заметила, как я пристроилась за ее спиной. Изогнувшись змеей, я с пристальным вниманием начала изучать ее бледный висок, который у трупа тоже имел вид плачевный, но там была рана. Висок же этой девицы, должна беззлобно заметить, утопал в штукатурке — кто не понял, в крем-пудре.

«Разве под таким слоем косметики можно рассмотреть малюсенькую ранку, которая была у прежней двойницы? — горестно подумала я. — Под этим слоем все что угодно может оказаться, даже проказа».

Девица удручала своей несимпатичностью, ведь похожи мы с ней как две капли воды. Даже бармен это заметил, потому что, вернувшись, заговорил со мной, а не с девицей.

— Простите, мадемуазель Мюз, вынужден был вас покинуть! — воскликнул он, игнорируя мою двойницу и подвигая мне новую порцию ликера.

Я как стояла, так вся и съехала на пол, чисто машинально стараясь забиться под табурет.

— Ничего страшного, Эмиль. Понимаю, что у тебя работа, — ответила за меня девица, обнаружив тем самым еще один кошмарный изъян.

«Что у нее за голос! — ужаснулась я из-под табурета. — Будь у меня такой голос, притворялась бы немой, а не болтала с барменами».

Окружающие почему-то стали проявлять ко мне интерес. Я, конечно, усиленно делала вид, что обронила вещицу. Но близсидящие мужчины заметно разволновались и готовы были ринуться мне на помощь. Сразу два красных платья в одном помещении — это слишком. Другим дамам в баре просто нечего было делать: мы с двойницей легко всех затмили.

Короче, мне стало очевидно, что пора улепетывать. Так я и поступила. Что из этого вышло, несложно представить. Мне почти аплодировали. Бармен остолбенел и был близок к инфаркту. Пожалуй, лишь моя клонша не замечала меня. Что за рохля? С такими рефлексами я и дня бы не прожила.

Выйдя из бара, я рассудила: подожду свою клоншу в холле отеля, притаившись за пальмой.

Кто никогда не скрывался, могу посоветовать: и не пытайтесь. Каждого вошедшего в холл словно магнитом тянуло взглянуть на меня. Я нервничала и страдала, чувствуя себя футбольным полем во время финальной игры. Через полчаса таких ожиданий я поняла: шансов остаться не замеченной этим ненавистным двойником, этой чумой в красном платье, этим…

Короче, нет шансов! И все же я упрямо сидела за пальмой. Когда мне до тошноты приелись любопытные взгляды, в холле показалось второе красное платье. Я неистово вжалась в кадку. Девица стремительно проплыла мимо, и я невольно залюбовалась: как чертовка идет! Вперед и только вперед, ни взгляда по сторонам, и чихать она хотела на всех зевак и прохожих. Просто Бегущая по волнам. Вот пусть так и бежит. А я — за ней.

Интересно, куда мы прибежим?

Глава 29

Моя двойница явно направлялась к клубу. Поскольку летела она на своих длинных ногах с той скоростью, с которой нормальные люди бегают за последней электричкой, я вынуждена была взять тот же темп. Со стороны наш вояж выглядел, думаю, зрелищно. Французы не любят отказывать себе в удовольствии: они выстраивались в шеренги, провожали нас любопытными взглядами и громко обменивались комментариями.

Я проклинала и наши на редкость красные платья, и наши на редкость золотистые волосы, струящиеся до самых талий, тоже на редкость тонких. Черт! В чем я виню несчастных французов? Сразу столько достопримечательностей, причем в двух экземплярах. Просто парад двойников в центре Парижа. Пока я целиком отдавалась тайной слежке, французы оттягивались по полной программе. Впрочем, и я не могла пожаловаться на отсутствие впечатлений. Знала бы, чем закончатся мои приключения, сидела бы в баре без лишних хлопот.

Девица между тем упорно вела меня в «Парти дэ плэзир». Я уже рисовала в своем воображении веселенькую картину: мы обе радостные и цветущие, в карнавальных платьях — и толпа знакомых с отвисшими от изумления челюстями.

«Интересно, к кому побежит Рышард? — нетерпеливо гадала я. — А Катрин? И как станет выкручиваться Себастьен? Ну, Жан-Пьер уже решил для себя эту задачу, наверняка спросит про трубку и сразу узнает меня».

Однако девица, не подозревая о моих планах, изменила маршрут: она вдруг свернула на параллельную улицу и остановила такси. Мне пришлось сделать то же самое.

Надо признать: с ее стороны это было настоящее свинство. Как я, не зная французского, должна объяснять арабу-таксисту, чего от него хочу? Тем более что этого толком не знала сама. Кое-как, с помощью жестов, пары французских слов и русского мата мне удалось уговорить водителя двигаться за идущим впереди нас такси. Но понервничать пришлось изрядно. И таксисту, и мне.

Ехали мы недолго, остановились в Булонском лесу. Вот зачем переться в Булонский лес ночью? Он хоть и недалеко от центра Парижа, а все же лес. И деревья, и кусты там самые настоящие, и есть такие места, что только держись. За карман, разумеется. Если в нем есть кошелек.

И что делает наша красавица? Отпускает такси и дает деру не разбирая дороги. Пришлось и мне поступить тем же образом, хоть и очень это было некстати. Дорогое платье и туфли на шпильках голосовали совсем за другое. Да и я категорически не была готова к подобному путешествию.

Скакали по кочкам мы с красавицей долго. Я изрядно устала. Тропинок эта дурища не признавала принципиально: где растительность гуще, туда и неслась. Я следом ломилась, проклиная безбожно.., стул. Если бы не нанесенные стулом раны, не знала бы горя. Впрочем, вру, знала бы: добрая половина красного платья осталась на чертовых ветках.

Когда стало ясно: по лесу скоро будут нестись не две девушки в красном, а две голые девушки, — именно в этот момент моя копия внезапно пропала. Мы направлялись к постройке непонятного назначения, видневшейся из-за густой полосы кустарника. Мы так хорошо бежали: она — впереди, я — чуть поотстав. И вдруг девица пропала: словно провалилась сквозь землю. И луна, как назло, спряталась за набежавшее облачко, а когда показалась опять, девицы и след простыл.

Мне это начало надоедать. Я остановилась, зло поедая глазами пространство. Выбор был невелик: или поворачивать назад, или переть вперед, или смело лезть в темный сарай. Я решила, что назад успею всегда, вперед — тоже, и полезла в сарай. Это просто судьба. Судьба очень странная. В родной стране я этих сараев не видывала в глаза, хотя, говорят, Россия состоит из сараев, сделай лишь шаг от Питера или Москвы. И что же происходит со мной во Франции — родине замков, дворцов? Здесь я облазила все сараи.

«Во всяком случае, этот — уже второй», — подумала я, тревожно прикладывая глаз к узкой щели.

Что можно увидеть в узкую щель темного сарая, стоящего в темном лесу?

Именно это я там и увидела, разозлилась и давай искать дверь. Дверь я нашла на ощупь, руками, и очень обрадовалась, что она не закрыта. Все же, как мне везет!

«Просто умиляет беспечность этих французов, не любят они замков», — с такой приятной мыслью я приоткрыла дверь, протиснулась в чрево сарая и.., получила по голове. Удар, слава богу, был нанесен неумело и причинил мне больше обиды, чем боли. За что, спрашивается, я схлопотала? Впрочем, задавать вопросы времени не было. Пришлось срочно падать на пол и делать вид, что наступило прощание с жизнью. Легла я там, где стояла. Было темно, но я на всякий случай закатила глаза, давая понять, что все мирское мне стало чуждо.

Долго лежать так не довелось. Чьи-то руки пошарили рядом, дошли до моего застывшего тела, задержались на голове, и чей-то облегченный вздох раздался в близости от моих ушей. Счастливая, я отметила, что вздох женский, а не мужской.

— Эй, ты как? — спросил меня голос на чистейшем английском, даже завидно.

«Все тебе расскажи», — подивилась я женской наивности и добавила своей позе безжизненности.

Надо сказать, очень вовремя постаралась: раздался щелчок, и над моей головой загорелась тусклая лампочка. Свет ее сильно мешал демонстрировать отсутствие интереса к жизни, протекающей без меня. Возникла мучительная потребность моргнуть. Мысленно я себя прокляла за прихоть отдавать богу душу с распахнутыми глазами. Черт меня дернул закатывать их! Будто не было других вариантов. Я лежала и мучилась: сейчас точно моргну, и даже слепому станет ясно, что я так же далека от смерти, как мумия фараона Тутанхамона от жизни. А по разумению девицы душа моя должна бы отделиться от тела и воспарить.

Да, при таких обстоятельствах закрывать глаза не слишком уместно, как бы ни хотелось моргнуть. Но зато я могла видеть, как девица (в остатках красного платья) потянулась ко мне с пистолетом в руке.

В искренность ее намерений приходилось верить: на ствол пистолета был навинчен глушитель. Разыгрывать из себя бездыханное тело становилось опасным. Требовались более решительные действия. Ударом ноги я выбила пистолет из руки девицы, и мы покатились по земляному полу, в страстном желании обменяться скальпами. Во всяком случае, я каталась только с этим намерением: я упорно пыталась лишить девицу ее роскошных волос. А вот девица не ограничилась лишь аналогичным желанием: она тянулась и к моей лебединой шее.

(Господи, прости ты меня за ложь! Бабуля, сколько помню себя, реки слез пролила над моей толстой шеей, так она безобразна и коротка.) Но вернемся к моей клонице: сказать правду, она была раздираема желаниями, которые мне казались несовместимыми. Ей, например, очень хотелось вернуть себе пистолет, который я усердно отталкивала ногой. К тому же она пыталась укусить меня за руку, которой я затыкала ей рот. Кстати, и нос: я затыкала все дыхательные отверстия. С моими действиями девица категорически не соглашалась. Я так же смотрела на ее поведение. Между нами разгорелась нешуточная вражда. Несмотря на мою решимость остаться в живых, наш бой протекал с переменным успехом. В конце концов он принял радикальный характер и шел не на жизнь, а на смерть.

«Сильная же, зараза», — зло тужилась я, удачно заламывая руку девицы и коленом упираясь в ее живот.

Девица в долгу не осталась: немыслимо изогнувшись, она вдруг принялась грызть мое многострадальное колено. Очень опрометчивый, должна заметить, поступок — особенно если припомнить стул. От немыслимой боли я озверела и откуда-то набралась таких сумасшедших сил, что, не помню уж как, оказалась сидящей верхом на девице.

«Видела бы бабуля, какие неприличные позы приходится мне принимать в ее роскошном красном подарке!» — грустно подумала я, и подумала очень вовремя.

Вот оно, настоящее чудо! Одно лишь воспоминание о моей чудесной бабуле привнесло в нашу битву счастливый для меня перелом: девица брыкнулась с такой мощью, что я улетела метра на два в глубь сарая и приземлилась прямо на пистолет. Он сам собой оказался в моей руке, я прицелилась в лампочку и.., в сарае стало темно.

Как хорошо, что я КМС по стрельбе. Оказывается, без этого в жизни никак. Выходит, поговорка «тяжело в деревне без нагана» актуальна и в Париже. Когда девица увидела, на что я способна, она присмирела. Каждый, кто имел дело с оружием, понимает, что это значит. Когда человек из пистолета, кое-как целясь, попадает в лампочку, это значит, что более крупные мишени ему тоже доступны.

Разрешите мне слегка собой погордиться. Я так неплохо стреляю, что могла бы для форсу сначала пальнуть в летящую муху, а потом уже в лампочку. Но рука моя года два не держала оружия, поэтому рисковать и пижонить не стала. Да и мухи подходящей не подвернулось. Я скромно пальнула в лампочку и сразу попала. Это отвратило девицу от шальной мысли удрать из сарая.

— Чего ты хочешь? — спросила она на чистейшем русском.

В тот же миг я поняла, как соскучилась по родной русской речи.

— Хочу, — ответила я, успешно подавив приступ нежности, — чтобы ты, сучка, оторвала от платья длинный кусок и дала его мне прямо в руки.

По звуку энергично рвущейся ткани я догадалась, что мой авторитет у девицы достиг апогея. Она, не торгуясь, выполняет все с ходу и неукоснительно.

— Учти, — на всякий случай строго предупредила я, стараясь окончательно закрепить свой успех, — в дверном проеме твой силуэт будет виден, что не позволит мне промахнуться. Можешь поблагодарить за это луну.

— Я знаю, кого благодарить, но ты делаешь глупости, — огрызнулась девица, нащупывая мою руку и вкладывая в нее изрядный кусок своего платья.

Пришлось подтвердить:

— Да, я делаю глупости и занимаюсь этим всю свою жизнь, так что поднаторела. Поэтому повернись, голубушка, ко мне спиной и заложи назад свои грабли.

Не встретив сопротивления, я связала девицу и приступила к допросу.

— Кто ты такая? — спросила я, тыча ей в бок пистолет. — И по какому поводу маскарад?

— Я Муза Добрая, — неискренне призналась девица.

— Значит так, дорогая, — свирепея, воскликнула я, — это я Муза Добрая, но не настолько я добрая, чтобы дурить меня безнаказанно. Немедленно приступаю к пыткам. Сначала прострелю тебе левую ногу, затем правую, потом за руки примусь. Нравится тебе перспектива?

Девица проблеяла:

— Не-ет.

— Тогда отвечай на мои вопросы! — рявкнула я, щелкнув затвором.

— Не знаю, что говорить, — разрыдалась девица.

— Просто отвечай на вопросы. Кто ты?

— Я человек.

— Очень ценная информация. Как зовут?

— Селена.

— Кто заставил тебя выдавать себя за меня?

— Не знаю, — пропищала девица, испортив такой красивый допрос.

Оказывается, не такое простое дело этот допрос. Как можно допрашивать человека, когда он нехотя отвечает? Я пришла в бешенство и теперь уже по-настоящему. Уж не помню, что я там делала, но девица изрядно струхнула и принялась выдавать информацию очень охотно.

Оказалось, что она русская, из семьи эмигрантов, проживающих в Лондоне. Какой-то незнакомый мужчина подошел к девице на улице и сделал предложение, от которого эта дурочка не смогла отказаться: он предложил ей с помощью пластической операции изменить свою внешность таким ужасным образом, чтобы походить на меня.

Я поразилась:

— И ты согласилась?!

— Он обещал хорошо заплатить, — сообщила девица себе в оправдание.

Если честно, не представляю, сколько надо заплатить человеку, чтобы он согласился взять мою внешность. Лично я эту чертову внешность получила бесплатно, но, дай мне волю, запросила бы за «счастье» такое сумасшедшую сумму: нулей сорок — не меньше. И все эти нули (то есть деньги) сразу ушли бы на то, чтобы от этой внешности безвозвратно избавиться. Почему? Потому что я умная девушка, а эта дурочка согласилась взять мою внешность…

— За сколько ты согласилась? — с жалостью осведомилась я.

— За сто тысяч евро, — хлюпнула носом девица.

— Ну, хоть что-то, — вздохнула я.

Из сочувствия не стала открывать бедняжке глаза на то, как сильно она продешевила. Уже с состраданием я спросила:

— И что было потом, как тебя превратили в меня?

— Я долго училась говорить и ходить, как ты.

Пришлось ужаснуться.

— Что? Шепелявить и косолапить?! — содрогаясь, воскликнула я и поразилась:

— Какая жестокость! Как же они это делали?

— Видеозаписи мне показывали, — пояснила девица. — Я видела тебя с твоими знакомыми и друзьями, все подмечала, запоминала. Потом меня долго экзаменовали, а затем дали чемодан с одеждой, деньги и отправили сюда, в Париж, на задание.

— Так это ты разгуливала с Роже и Жан-Пьером, — прозрела я и злорадно ей сообщила:

— Тогда ты плохо училась, Жан-Пьер тебя раскусил.

Девица, против моих ожиданий, не обиделась, а согласилась:

— Да, я знала, что из этой затеи ничего не получится. Так отвратительно ходить и говорить может только один человек: ты.

Как бы женщина себя ни нахваливала мужьям и подругам, в глубине души она точно знает, чего стоит на самом деле, — я тоже знала, а потому обиделась и возмутилась:

— Ну, ты и дрянь! И я тут вожусь с тобой! А ну, признавайся, на кого ты работаешь? — гаркнула я, готовая прострелить все, что девица имеет, чтобы, зараза, не подражала моей исключительности.

— Не знаю, честное слово, не знаю! — взмолилась девица. — Эти люди преступники! Они очень опасны, так что держись подальше от них, пока жива! Клянусь матерью, отцом и любимой собакой! Клятва серьезная — я призадумалась: «А что, может, она и не врет? Девица круглая идиотка. Кто бы стал с такой откровенничать? А люди, ее пославшие, преступники уже потому, что доверили оружие такой недотепе».

— Хорошо, — сказала я, — если тебе планов не раскрывали, то задание выдать по-любому должны. Иначе зачем ты носилась по Парижу в моем красном платье?

— Да, мне каждый раз говорили, что я должна делать и где гулять. Я и гуляла.

— Не станешь же ты меня убеждать, что кто-то потратил бездну денег на операцию и прочую чепухню с одной только целью: чтобы ты могла прогуляться по Парижу в моем красном платье?

— Нет, не стану, — согласилась девица. — Но разумного объяснения этому не нахожу. Мне в номер по утрам звонили, я подробно отчитывалась о каждом своем шаге и получала другое задание. Вот и все, что я знаю.

Мне стало ясно, что время потеряно даром.

— Вот что, милочка, — страшно сожалея о предстоящем поступке, сказала я, — придется тебе посидеть до утра в этом сарае. Раньше отпустить не могу, слишком ты для меня опасна.

С этими словами я покинула бедную пострадавшую девушку. И дело здесь не в сарае. Уж не знаю, какой она раньше была, но сейчас — чистый урод!

Глава 30

Утром я проснулась от страшного грохота в дверь — такие жуткие звуки в кинофильмах сопровождаются фразой: «Откройте, полиция!» Словно кем-то куда-то ужаленная, я вскочила с постели — на пороге стоял Жан-Пьер.

— До звонка Казимежа осталось сорок минут, — сообщил он, с интересом изучая мои голые ноги.

С криком «О, ужас!» я бросилась одеваться, что Жан-Пьер воспринял совсем неприязненно — по его мнению, и в плавках с майкой я была хороша.

Через десять минут его потрепанный «Ситроен» нес нас по улицам города мимо упоительных заведений, где вам всегда с радостью нальют и поднесут. Дорога к дому Жан-Пьера буквально утыкана этими заведениями, неудивительно, что бедняга так редко бывает трезв. Он (как и остальные друзья Казимежа) соответствует истине: настоящий мужчина силен перед врагом и слаб перед соблазном.

К квартире Жан-Пьера мы прибежали вовремя: он еще возился с ключом, а из прихожей уже доносился телефонный трезвон.

— Это Казимеж! Быстрей! Быстрей! — трепеща от волнения, громко молила я.

Жан-Пьер последовал моему совету; ушко ключа хрустнуло и рассталось с рабочей частью, которая продолжала торчать из замка.

— Все пропало! — в отчаянии взвыла я.

— Не пропало! — успокоил меня Жан-Пьер и яростно начал звонить соседям.

Казимеж там нам звонит, мы тут — соседям.

Дверь наконец открылась. Жан-Пьер, не говоря ни слова, схватил меня за руку и поволок в чужую квартиру, хозяин которой лишь проводил нас широко раскрытыми от удивления глазами.

— Лезь! — скомандовал Жан-Пьер, притащив меня на балкон, соприкасающийся с его балконом и разделенный толстой стеной.

Я глянула вниз, внутренне отмечая, что этаж четвертый, а высота тянет на все восемь, такие немыслимые потолки в этих старых домах. И все же я полезла, проклиная неуместную расточительность жадных французов.

— Держись крепче руками за стену, а я буду тебя страховать, — щедро выдавал советы Жан-Пьер.

Впрочем, в стороне от моих проблем он не остался: смело запустив свою руку под мою юбку, он крепко схватил меня за ногу. Второй рукой он нетерпеливо елозил по моей (надеюсь!) пышной груди, делая вид, что не может найти подмышку. В таких нечеловеческих условиях я преодолевала смертельно опасный путь к возлюбленному Казимежу. Ни жива ни мертва от страха, я стояла, вцепившись побелевшими пальцами в стену: одна нога уже на перилах балкона Жан-Пьера, другая — еще на перилах соседа. Вниз метров шестнадцать лететь, не меньше.

В такой позе и застал меня Рышард, случайно проходивший мимо дома Жан-Пьера. Он остолбенел посреди тротуара и долго не мог и слова сказать — так ошеломил его мой вид снизу. Но это еще не все. Его друг Жан-Пьер, не замечая бесплатного зрителя, как раз в этот момент вознамерился мне помочь кардинально: «подстраховать» — кажется, так он это назвал. Жан-Пьер быстро скинул с себя рубашку, чтобы ее не запачкать. Узкие джинсы, непригодные для сложных маневров, он тоже моментально стянул и в одних плавках смело залез на перила соседа. Этим он не ограничился, а усердно начал вклинивать свою голую волосатую ногу между моих растопыренных ног.

Можно представить, какое впечатление произвела на Рышарда наша акробатическая скульптура. Не стоит забывать, что Рышард лишь наполовину поляк, а воображение у него очень французское. Это воображение и вернуло Рышарду речь.

— О-ля-ля! — воскликнул он, подпрыгивая от восторга. — Муза! Жан-Пьер! Я восхищен! Дьявол! Почему не мне это стукнуло в голову?

— Потому что ты болван, — сцепив зубы, ответила я ему, но Рышард меня не услышал.

Пока я, опираясь на волосатое колено Жан-Пьера, отдыхала и собиралась с духом перенести на его балкон вторую ногу, Рышард усиленно нас отвлекал. Не жалея комментариев, он оценивал происходящее согласно своей фантазии, нездорово расшатанной пьянством и девочками.

— Давайте, ребята, — заводясь, вопил он, — меня это возбуждает!

— При чем здесь ты! — взвизгнула я, но кто меня слушал?

— Давай, Жан-Пьер, смелее, давай! Еще немного — и Муза твоя! Ребята, вы заходите на рекорд Гиннесса!

Пока Рышард упивался моими страданиями, я, рискуя молодой незадавшейся жизнью, упорно рвалась на телефонный трезвон. Казимеж, видимо, и в самом деле хотел меня слышать, потому что телефон звонил беспрестанно.

В конце концов до Жан-Пьера дошло, в чем заподозрил нас пошлый Рышард. Друга он грубо (по-французски) послал, а мне в ярости (надеюсь, случайно) выдал такого пинка, что я ястребом взмыла вверх и ласточкой приземлилась уже на его балконе. При этом сам Жан-Пьер едва не слетел к Рышарду вниз, зато я успела схватить телефонную трубку.

Боже! Какая брань понеслась оттуда! Я пожалела, что не выучила французского. Впрочем, я была счастлива — этой бранью меня «хлестал» неповторимый голос Казимежа: его великолепный низкий, словно простуженный, голос.

— Каа-зя, — умильно выдохнула я, и простуженное буханье превратилось в хриплое воркование:

— Муза-а…

— Казя-я!

— Муза-а!

— Казя! Казя!!!

— Муза! Муза!!!

— Казечка!!!

— Музочка!!!

Глава 31

Наша перекличка могла продолжаться долго (если не бесконечно), но вмешался Жан-Пьер.

— Руку!!! Дай мне руку!!! — завопил он откуда-то снизу.

Я выглянула на балкон и ужаснулась. Большая часть Жан-Пьера была в полете, а за перила зацепилась самая малость: одна рука и несколько пальцев ноги.

«Нет предела жадности человеческой!» — восхищенно подумала я, глядя на Жан-Пьера, катастрофически устремившегося к Вечности.

Дело в том, что устремлялся к Вечности он не один. Даже в такой опасный момент скупердяй Жан-Пьер не решался расстаться со своими до дыр протертыми джинсами.

— Давай их сюда, — протянула я руку за джинсами, но Жан-Пьер достиг крайней точки отчаяния.

Он осатанело вцепился в меня, приглашая тем самым в стремительное путешествие с балкона на поросший травой асфальт. Там Рышард давал Жан-Пьеру советы, смысла которых, думаю, сам не понимал. От ужаса я завопила так, что в рамах задрожали стекла. Это, видимо, и разбудило соседа Жан-Пьера — бедняга столбенел на своем балконе. Мы с ним в два счета вытащили Жан-Пьера, причем вместе с джинсами, которые он так и не выпустил из своих цепких рук.

Когда я возымела возможность вернуться к разговору с Казимежем, отношения наши были уже не те, что минуту назад.

— Муза, кто там кричал? — строго спросил мой любимый без тени любви.

Жутко не хотелось тратить драгоценное время на всякую ерунду, поэтому я ограничилась полуправдой.

— Кричал сосед, — сказала я, поскольку сосед действительно в тот момент кричал на Жан-Пьера.

Точнее, он неистовым тоном задавал Жан-Пьеру вопросы:

— Кто будет ремонтировать мне перила? И кто будет восстанавливать штукатурку, отвалившуюся в процессе вашего восхождения?

— А где мой друг? — очень некстати поинтересовался Казимеж.

— Он здесь, рядом, в спальне, — с присущей мне искренностью ответила я.

Жан-Пьер действительно был уже в спальне: он поспешно закрывал балконную дверь, чтобы не слышать воплей соседа.

Казимеж, судя по всему, заподозрил неладное.

— Если кричал сосед, тогда почему я слышал твой голос? — спросил он до обидного недоверчиво.

Пришлось признаться:

— Я тоже кричала.

— Почему? — захотел знать Казимеж.

Пришлось отмахнуться:

— Долго рассказывать.

— А я не спешу, рассказывай. Кстати, Жан-Пьер далеко?

— Я же сказала, он рядом.

— Чем он занимается?

— Жан-Пьер надевает джинсы, — честно призналась я.

Наступило молчание. Я поняла, что нас не разъединили, лишь по сердитому сопению Казимежа. Наконец он строго спросил:

— Вы там одни, в этой спальне?

— Ну, в общем, да, — уклончиво ответила я.

— Что значит «в общем»?

— Сосед на своем балконе так вопит, так орет… В общем, трудно сказать, что нас всего двое. Кстати, ты тоже здесь, с нами, то есть со мной. Следовательно, мы с Жан-Пьером уже не одни, — успокоила я Казимежа.

Но он почему-то взбесился:

— Значит, я помешал вам?! Теперь ясно, почему ты так долго не брала трубку!

Я возмутилась:

— Знаешь что, Казя, порой ты несносен.

— Почему ты не брала трубку?

— Потому что твой друг болван! Он сломал ключ! Мы лезли через балкон соседей все то время, пока ты звонил! Теперь сам посуди, что легче: лезть с одного балкона на другой, а здесь, между прочим, восьмой этаж, или держать трубку возле уха и ждать?

— Жан-Пьер живет на четвертом, — яростно уточнил Казимеж.

— Ага, значит, шлепнись я всего лишь с четвертого этажа, ты был бы не против. Я правильно тебя поняла?

— Муза! Что ты говоришь?

— А что ты говоришь?

Жан-Пьер наконец-таки совершил чудо: он проник в свои узкие джинсы, в которые (я так думала) можно попасть только с мылом.

— Опять ругаетесь, — констатировал он, мужественно втягивая живот в попытке застегнуть «молнию».

Я ошпарила его взглядом и прошипела:

— Ругаемся из-за тебя!

— Я тут при чем? — опешил Жан-Пьер.

— Черт тебя дернул надевать эти джинсы! Кази-межу это почему-то сильней всего не понравилось.

— Думаешь, ему было б приятней, если бы я стоял рядом с тобой без штанов? — удивился Жан-Пьер и, отбирая у меня трубку, добавил:

— Вижу, с ума вы сошли от любви.

Я плюхнулась на диван и закрыла руками лицо, пылающее от обиды и гнева. Мне было совсем не интересно слышать, о чем они там говорят, тем более что говорили они все равно по-французски. Уж с Жан-Пьером Казимеж ругаться не стал. Это было заметно по радостной физиономии Жан-Пьера. Она просто излучала счастье. Вот они какие, эти мужчины. Почему Казимеж не спросит у друга про джинсы?

— Иди, хватит дуться, — вспомнил обо мне Жан-Пьер, наговорившись досыта с Казимежем.

Я схватила телефонную трубку и выразительно шмыгнула носом, давая понять, что меня довели до слез. Насколько помню, на Казимежа это действовало безотказно в старые времена. Подействовало и сейчас.

— Муза, прости, я же тебя люблю, — сообщил он царственным тоном.

— Я тоже, — выразила солидарность и я, чем рассмешила Казимежа.

— Что «тоже»? Тоже любишь себя? — спросил он. Нет, это невозможно. А я еще гадала, почему мы расстались. Теперь понятно, что помешало нашему счастью. Его вздорный характер! И это в то самое время, когда я приготовилась быть сущим ангелом! Когда же он начнет говорить о главном, о нашей свадьбе?

Я пригрозила:

— Сейчас положу трубку, и больше ты никогда не услышишь меня.

И попала в самую цель.

— Муза, ни в коем случае! — испугался Казимеж. — Я люблю тебя! Ты можешь приехать ко мне?

«О, вот это дело!»

— Конечно, могу.

— Выезжай прямо сегодня! Или, черт возьми, я умру!

Я послала ему упрек:

— Как же ты, черт возьми, не умер за эти два года, что мы не виделись?

— Вспомнить страшно! — проникновенно воскликнул Казимеж.

Я вынуждена была восхищенно подумать: «Подлец, но как он красиво врет!»

— И мне страшно вспомнить, как эти два года жила, — пожаловалась я, имея в виду развод с тунеядцем четвертым мужем.

Казимеж все понял по-своему.

— Так зачем же нам и дальше страдать? — спросил он. — Почему не воссоединить наши любящие сердца?

«По-моему, он надо мной издевается. Не удивлюсь, если я не ошиблась».

Я (вяло уже) согласилась:

— Давай воссоединим.

— Значит, ты выезжаешь сегодня?

Я задумалась. А почему не сегодня? Париж изрядно надоел со своими сараями. Вот куплю трубку, и можно отчаливать. Ведь мужик с сигарой намекал на свободу действий, так почему я не пользуюсь этой свободой?

Едва Казимеж узнал, что я выезжаю немедленно, он потребовал к телефону друга Жан-Пьера. От неожиданности я просьбу выполнила. С минуту они о чем-то по-французски болтали, после чего Жан-Пьер спокойненько повесил трубку и, подмигнув мне, сообщил:

— Он целует все твои пальчики.

«Ха! Вот это номер!»

Кто женщина, тот поймет, что я имела в виду!

— Только про пальчики ты говоришь? — возмутилась я. — А куда я должна приехать для этого, он тебе не сказал?

— Нет, — весьма беспечно сознался Жан-Пьер. — А тебе?

— И мне не сказал. Он так жаждет встречи, что забыл сообщить, где эта встреча должна состояться!

Я уже гневалась вдохновенно, я выходила из берегов. Носилась по комнате с острым желанием разгромить телефон, балкон, посуду, кое-что из мебели и, уж конечно, все люстры. Жан-Пьер, как это водится за мужчинами, порядком струхнул.

— Давай подождем, — робко предложил он. — Казимеж наверняка опомнится и позвонит.

Мысль неплохая. Я плюхнулась на диван и опять закрыла ладонями пылающее от гнева и обиды лицо.

«Что за насмешник мой Казимеж?! Что за насмешник! Если не позвонит, никогда ему не прощу, потому что сердце мое уже рядом с ним, оно уже билось в такт его сердцу, каменному и жестокому! Так бесчеловечно обманывать! Так обманывать!»

Казимеж не позвонил. Мы ждали час, другой. Он не позвонил. Я приросла к дивану, хотя мысленно готова была бежать искать его хоть на краю света, используя в качестве компаса свое сердце.

Лишь чувство собственного достоинства останавливало меня. Куда мчаться, я абсолютно не знала.

Глава 32

Я сидела на диване и не ведала, что, пока я сижу, переворачивается новая страница моей незадавшейся жизни. Да, она перевернулась именно в тот момент, когда раздался звонок. Я вздрогнула и бросилась к телефону, но Жан-Пьер взглядом, полным боли, меня остановил.

— Это в дверь, — с чувством глубочайшей вины пояснил он.

Я опешила и не поверила:

— Что?

— Ко мне кто-то пришел. Кто-то чужой, потому что свои по-другому звонят, — пояснил он и грустный поплелся в прихожую.

А я осталась сидеть на диване, разжеванная судьбой. Безжалостная судьба меня пожевала и выплюнула на этот старый и грязный диван…

Жан-Пьер быстро вернулся.

— Тебе принесли билет на поезд до Тьонвиля, — сообщил он удивленно. — Здесь письмо, речь идет об отеле «Пандан». Видимо, там забронирован номер.

— Тьонвиль — это где? — спросила я, трепеща от радости.

— Далеко.

От страха не скоро увидеть Казимежа мое сердце сжалось:

— Как далеко?

— Километров триста по железной дороге.

— Фи, — выразила презрение я, — это ж рукой подать! Но все же где этот Тьонвиль? Можно узнать подробней?

— Где-то на границе, рядом с Германией и Люксембургом. Может, ближе к Бельгии. Надо посмотреть на карте. Я не был там никогда.

Жан-Пьер вытащил карту, и мы очень быстро отыскали Тьонвиль. «Дыра, наверное, еще та», — подумала я, ничуть об этом не сожалея. Какая разница, где встречаться с Казимежем? Хоть в кратере действующего вулкана, лишь бы скорей.

— Ах, я не купила трубку моей бабуле! — вдруг вспомнила я.

Жан-Пьер удивился:

— Ты деньги нашла?

— Да, они в моей сумке. О боже! Где сумка? — меня бросило в жар, а следом и в холод.

— Не пугайся, ты оставила ее на балконе соседа, — сообразил Жан-Пьер.

Уже через час трубка «Данхилл» (с двумя белыми пятнышками) покоилась в моей сумке рядом со всяческими аксессуарами и с самым изысканнейшим табаком. Я была счастлива.

«Как прекрасна жизнь, если подойти к ней умело!» С этой оптимистической мыслью я попыталась войти в отель, но не тут-то было. Дорогу мне преградил Тонкий.

— Иди за мной, — процедил он сквозь зубы.

Я нехотя повиновалась. С соблюдением конспирации я вновь попала к мужчине с сигарой. Не могу сказать, что жаждала этой встречи, но ничего не поделаешь: такова жизнь с ее бесконечными сюрпризами и «подарками».

Мужчина с сигарой на этот раз был недоволен.

— Почему ты сняла брошь? — строго спросил он. Пришлось сплести сказочку про разлитый на грудь коктейль и поспешное переодевание, в ходе которого брошь была забыта на старом платье. Рассказывала я, мысленно вознося благодарственные молитвы всевышнему. За что? Да за то, что он подарил мне подругу Ганусю — иначе где бы еще я научилась так врать, с ходу и на любую тему?

Мужчина с сигарой слушал мое повествование (довольно длинное и подробное) и задумчиво пыхал дымом. На его беспристрастном лице не отражалось эмоций. Должна сказать, не самая лучшая аудитория для моего вдохновения.

— Что ж, — произнес он, когда я иссякла, — будем считать, что врешь убедительно.

Я энергично его поддержала:

— Давайте так будем считать. Тем более что мне некогда больше врать.

Мужчина выразил удивление.

— Ты куда-то спешишь?

— Да, в Тьонвиль на встречу с Казимежем.

Сигара едва не вывалилась из его косматого рта, так широко этот рот распахнулся. Мужчина катапультировался из кресла и бросился меня обнимать. «Отзывчивый человек, — с одобрением подумала я, — и душевный. Радуется чужому счастью, словно ребенок».

— Когда ты едешь? — спросил он меня, пожирая глазами, полными отеческой нежности и любви.

— Вот, — я показала билет и бумажку с названием отеля. — Сегодня еду, и номер уже забронирован. Вы мне денег еще дадите? — деловито осведомилась я.

Мужчина испуганно замахал руками:

— Хорошо, что напомнила! Я чуть не забыл!

— А вещи мои? Будет лучше, если я заберу их с собой. Все.

— Кому лучше? — опешил мужчина.

«Мне лучше, чудак», — подумала я, а вслух вежливо произнесла:

— Лучше для дела.

— Конечно, — согласился он. — Вещи возьмешь с собой. Что тебе известно еще?

Мучительно хотелось поинтересоваться, что конкретно он имеет в виду? Вспомнив уроки бабули, я решительно подавила это желание и ответила:

— Пока ничего. Надеюсь, в Тьонвиле больше узнаю. Будут еще приказания? — спросила я, давая понять, что очень спешу.

— Поступим следующим образом, — спохватился мужчина. — Ты едешь в Тьонвиль и действуешь там по обстоятельствам. Должен тебя огорчить: в Тьонвиль ты поедешь одна.

«Одна — это значит без Тонкого. Нашел чем огорчить. Свита мне ни к чему, тем более при встрече с Казимежем».

— Не волнуйтесь за меня, — как самому близкому человеку сказала я ему, а он похлопал меня по плечу, по-доброму мигнул сразу двумя глазами и прошептал:

— Знаю, ты умница, справишься.

— Справлюсь, — скромно потупившись, заверила я. — Все будет хорошо.

— Связь будем держать по телефону. Номер вот, — он протянул мне бумажку, — запомни, а бумажку сожги и звони только в крайнем случае. Дальше все по инструкции.

Мы простились тепло и по-дружески. Я с грустью поймала себя на мысли, что слегка полюбила этого доброго человека, но внутренний голос подсказывал: встретиться снова нам не судьба. Так и получилось, а жаль. Больше мне никогда не платили так щедро бог знает за что.

Вернувшись в отель, я первым делом заказала носильщика и такси. На месте не сиделось, душа рвалась в Тьонвиль, к Казимежу. Между тем, я тщательно проследила, чтобы из камеры хранения отеля были получены все вещи. Все до одной.

Глава 33

В Тьонвиль я прибыла поздно вечером. Долго стояла на перроне в окружении своих сумок. Я надеялась, что Казимеж встретит меня цветами, но перрон опустел, а Казимеж не появился. Пришлось ехать в отель.

Вот там действительно меня ждали. Номер, как и предполагал Жан-Пьер, был забронирован на мое имя. Я сдала вещи в камеру хранения, взяла ключи и отправилась спать. Боюсь, заснула раньше, чем упала в постель. Сны снились такие, что пробуждение показалось жестокостью. Казимеж обнимал и ласкал меня именно так, как мужчины это умеют лишь в женских снах. Проснулась я от звонка. Вскочила, схватила трубку, все еще оставаясь там, в страстных объятиях моего Казимежа, и услышала его низкий, словно простуженный голос:

— Муза…

— Казя, — томно пропела я.

— Муза, ты проснулась уже?

— Еще нет…

— Любовь моя, тогда спи, — и он бросил трубку.

«Кто после этого будет спать? Спать я могла и в Париже! Ну, Казимеж! Сведет он меня с ума!»

Я рысью прошлась по номеру, мысленно отмечая, что он значительно хуже того, который был у меня в Париже. И отель совсем не то, к чему я уже привыкла. Вот она, благодарность мужчины! Меняю лучшее на худшее! И ради чего? Чтобы он спокойно пожелал мне приятного сна?

Приняв душ, я присела к зеркалу и нанесла на лицо печаль с миловидным уклоном. Я горделиво понесла эту печаль в бар в надежде найти там Кази-межа. Но вместо любимого в баре меня поджидали еще большие неприятности. Бармен признавать меня не пожелал и сухо приветствовал казенным поклоном. Он вел себя так, словно никогда не слыхал о моих любимых ликере, сигаретах, орешках и глазированной булочке. Английского языка он не знал, как и русского. Я поняла в полном объеме, на какие лишения обрекла себя ради Казимежа. И где он, этот обманщик? Почему не утирает моих горьких слез?

С непосильным трудом объяснила бармену, что такое ликер, кофе, сигареты и глазированная булочка с ореховой начинкой. После этого, изможденная, я откинулась на спинку стула и жадно закурила, озираясь по сторонам. Бессердечный Казимеж мог подойти в любой момент: мне хотелось быть готовой к его приему, но он все не подходил. Это меня раздражало.

Когда на столе появился ликер, я немного приободрилась, а последовавшие за ним кофе и булочка вернули мне доброе расположение духа. Жизнь уже не казалась такой бессмысленной. Я ела булочку, пила кофе и обменивалась любезными взглядами с мужчинами, думаю, местными. Бармена, кстати, я тоже начала приручать. (Видимо, та девица правильно меня копировала. Водится за мной этот опасный грешок — приручать всех без разбору.) И бармен уже не спускал с меня глаз, что несколько затрудняло поглощение булочки. Под его восхищенными взглядами было неудобно распахивать рот так, как требовали размеры булочки. Впрочем, выход я быстро нашла: двумя пальчиками отщипывала кусочки, которые, не без кокетства, уминала один за другим. В общем, трапеза прошла на высоком уровне. Я ела, как императрица, а все, затаив дыхание, заглядывали мне прямо в рот.

Но, насытившись, я заскучала. Казимеж не появился, а что делать в чужом городе, я понятия не имела. Вышла на улицу, прогулялась по местным магазинам, но после Парижа мне все было не то. Пришлось вернуться в отель.

Едва я вошла в номер, как зазвонил телефон. В ярости я сорвала трубку и услышала нежное:

— Муза…

Я вскипела:

— Казимеж! Что это значит? До каких пор я буду торчать в этой дыре?

— Муза, ты обворожительна. Еще прекрасней, чем была два года назад.

Ну как не растаять после таких слов? Естественно, я растаяла:

— Ах, Казя, ты видел меня?

— Я следил за тобой, — смущенно признался он, — и едва не чокнулся от любви.

— Почему ты не подошел?

— Не мог. Я следил не один. Какой-то тип ходит за тобой по пятам.

«Неужели Тонкий?»

— Высокий, худой и противный? — спросила я.

— Высокий, стройный и очень красивый, — с брезгливостью ответил Казимеж.

Тонкий под это описание совершенно не подходил. Что же за тип ходит за мной? С таким я не прочь познакомиться. Впрочем, смотря чего он от меня хочет. Хотя глупый вопрос. Чего хотят от меня все мужчины? Абсолютно ясно чего: денег, уборки, жратвы.

— Казимеж, дорогой, почему бы тебе не прийти ко мне в номер?

— Это невозможно.

— Почему?

— Пока крутится этот блондин, я опасаюсь к тебе приближаться.

— Казя, что ты говоришь. Блондин? Здесь? Надеюсь, это не Пьер Ришар и не Депардье. Других блондинов среди французов не знаю.

Казимежу не понравился мой игривый тон. Он рассердился:

— Мне не до шуток! Это черт знает что! Почему какой-то урод не отходит от тебя ни на шаг в то самое время, когда я хочу тебя видеть?

Я разволновалась:

— Урод? Почему урод? Ты же говорил, он красив!

— Да, парень красавчик, но все равно он урод, раз мешает нам встретиться.

Ха! И еще кто-то ругает женскую логику! Мужская логика чем лучше?

Пришлось предложить:

— Хочешь, я пойду и надаю этому красавцу-уроду пощечин?

— Хочу! — воскликнул Казимеж. Похоже, он совсем пал духом.

Я усомнилась:

— Вряд ли это поможет. Лучше подождем, пока ему прискучит таскаться за мной.

— А если ему никогда не прискучит?

Пришлось согласиться:

— Да, мне бы не хотелось жить здесь до пенсионного возраста. А что происходит? — вдруг озадачилась я. — Почему мы должны прятаться? Ты что, преступник?

— Хуже, Муза!

— Хуже?!

— Да, я слишком честный.

Он не врал. В честности Казимежа я никогда не сомневалась.

Пока я раздумывала, как быть, Казимеж торопливо воскликнул:

— Прости, Муза, больше говорить не могу.

В трубке раздались гудки.

Не имею возможности передать свое горе. Вот это я влипла так влипла. Оставалось одно: пойти поглазеть на красавца блондина.

Я отправилась в бар, пристально изучая всех, кто попадался мне на пути, и оглядываясь по сторонам ежесекундно. Однако старания мои были совершенно напрасны. Высоким блондином там и не пахло. Вокруг брюнеты одни, что для Франции неудивительно. И в баре блондина не было. Зато бармен…

Ну, да не о нем разговор. Я отправилась в вояж по городу, продолжая тревожно оглядываться. Как только выдерживала моя бедная шея, травмированная чертовым стулом! Я не пропускала ни одной витрины, настойчиво высматривая блондина, — все напрасно. Мужчины встречали меня бессмысленными (думаю, от восхищения!) взглядами, но увязываться за мной никто не спешил. Я приближалась к унынию.

«Или я непроходимая дура и никудышный сыщик, или все обстоит еще хуже», — в конце концов решила я и вернулась в отель.

Телефонный звонок не заставил себя долго ждать.

— Муза, ты прелесть, я умру от любви, — простонал мой Казимеж.

— А я — от любопытства, — рявкнула я.

— Муза! Твоя походка сводит меня с ума!

— Я счастлива, что тебе нравятся косолапые, но неужели ты снова следил за мной?

— С неослабевающим интересом.

— Черт! — с чувством воскликнула я. — Но я тебя почему-то не видела!

— Потому что уставилась на придурка, — сердито заметил Казимеж.

Припоминая, что частенько поглядывала в витрины, а не только по сторонам, я спросила:

— На какого придурка?

— На блондина! Пришлось завопить:

— Так и блондин шел за мной?!

— Едва на пятки не наступал!

От собственной бездарности я обезумела. За мной, значит, плетутся Казимеж и красавец блондин, а я, проглядев все глаза, остаюсь при мнении, что путешествую в одиночестве. Ха! И еще смеялась над своей двойницей, считала ее недотепой. Кстати, как она там, бедняжка, в сарае? Надеюсь, ее уже извлекли.

Пришлось изумленно спросить:

— Казя, ты не ошибся? Блондин действительно шел за мной?

— Будто не перед ним ты кривлялась, — язвительно ответил Казимеж.

Он в своем амплуа! Мы еще и в глаза друг друга не видели, а он уже гадостей наговорил.

Правильно истолковав мое молчание, Казимеж виновато сказал:

— Зря на тебя напустился, сам виноват, неудачно выбрал место для встречи. Не знал я, что здесь так многолюдно.

— Многолюдно?! Надеюсь, ты шутишь! Меньше народу только в пустыне! Ладно, не будем о грустном, — опомнилась я. — Лучше скажи, что нам делать? Неужели так и будем до самой ночи по телефону общаться?

— В том-то и дело, что до ночи я не могу. Вот если бы мы были в Быдгоще. Там все проще. Дома и стены помогают, — с горечью произнес Казимеж.

Разве можно в таких условиях сохранять хладнокровие? Пришлось возмутиться:

— Почему же ты пригласил меня в эту дыру, когда у нас есть наш любимый Быдгощ?

— А ты можешь в Быдгощ приехать? — оживился Казимеж.

— Конечно, могу.

— Но это же Польша, а мы во Франции.

— Я не забыла.

— Муза! Любимая! Так приезжай!

— Хорошо, я приеду, но как я тебя там найду?

— Ты остановишься у своей бабушки Франи? — деловито поинтересовался Казимеж.

Я обрадовалась. Он придет прямо туда. Как это прекрасно! Мы опять будем счастливы там, где зарождалась наша любовь!

— Естественно! — воскликнула я.

Как бы не так. Он и не думал туда приходить, где зарождалась наша любовь.

— Я, может быть, тебе позвоню, — расплывчато сказал он и добавил:

— Но лучше нам встретиться в том костеле, где мы познакомились. Надеюсь, ты никому не рассказывала о том, где мы познакомились?

— Нет, — заверила я, почему-то припоминая Ганусю, Нинусю и Тусю.

И Казимеж почему-то мне не поверил, переспросив:

— Ты точно никому не рассказывала?

— Нет! — гаркнула я, усиленно припоминая, так это или я ошибаюсь.

— Почему? — поразился Казимеж, иногда он любит поиздеваться.

— Меня никто об этом не спрашивал.

— Раз никто не знает о нашем костеле, там и встретимся, — радостно воскликнул Казимеж и пояснил:

— Боюсь, за домом твоей бабушки Франи установлено наблюдение.

Я испугалась:

— Любимый, что ты натворил?

— Постарался тебя прославить!

«Ах, вот оно что!» В мою голову косяком налетели вопросы, но он строго сказал:

— Подробности узнаешь при встрече.

— Милый, и когда мне ждать тебя в этом костеле?

— Это я буду там тебя ждать, любовь моя! — воскликнул Казимеж и.., повесил трубку.

Глава 34

Остаток дня я провела в увлекательнейшем занятии: побегав по городу, возвращалась в номер и ждала звонка Казимежа. Не дождавшись, припускала опять по улочкам Тьонвиля, будь он неладен, и снова аллюром в номер. Через двадцать таких ходок мне стало ясно, что Казимеж своему слову хозяин. Сказал «буду ждать», значит, сразу уже и ждет. А мне что делать? Не на ночь же глядя ехать мне в Быдгощ? К тому же не хотелось из Франции уезжать, не получив новой порции евро.

Ложиться спать было рано. Я выбилась из режима и привыкла бодрствовать ночью. Пришлось отправиться на поиски приключений, и приключения не заставили себя ждать. Мне удалось-таки выследить блондина. Случайно, конечно. Я шла по длинному коридору отеля и вдруг почувствовала: с ноги сползает чулок. Еще пару шагов — и он упадет, а я буду опозорена. Кое-как доковыляла до лестницы, спряталась за колонну, задрала юбку и благополучно закрепила чулок роскошной подвязкой — сорок евро, не меньше. Довольная, уже хотела выдвинуться из-за колонны, но услышала твердые мужские шаги. Я решила пропустить незнакомца. Как-то неловко было вылезать из-за колонны в присутствии незнамо кого: вдруг он окажется молодой и красивый?

Так и вышло: за мной поспешал стройный блондин.

«Бьюсь об заклад, что мы с ним знакомы», — подумала я и, выходя из-за колонны, воскликнула:

— Бон суар, мсье!

Он вздрогнул, оглянулся, а я по-английски спросила:

— Не меня ли вы ищете?

И обалдела: «Черт возьми! Я же с ним танцевала в „Парти де плэзир“! Это тот красавец Андре, которого подсунул мне вместо себя Себастьен!»

— Кажется, мы знакомы! — воскликнула я.

— Однажды имел честь пригласить вас на танец, — с вялой улыбкой промямлил Андре.

Пришлось с ним спуститься в бар. В баре он угощал меня шампанским. Видимо, заметил, на какой напиток налегали мы с Себастьеном. Мы неплохо сидели. Андре был очень мил. На то, чтобы расположить меня к себе, ему не понадобилось и часа. Впечатление усиливалось реакцией окружающих. Публика не сводила с нас глаз. Время пролетело незаметно. На этот раз я пила совсем мало, зато много танцевала и болтала столько, сколько хотела, а он внимательно слушал. Что еще женщине нужно? Особенно молодой! Он меня обворожил!

Потом мы гуляли по городу; отношения намечались самые романтические, так как занимались мы всякой чепухой: вдыхали ароматы цветов, считали звезды, любовались луной…

Именно в этот момент он коротко поцеловал меня в мочку уха. Поцеловал, вздохнул, подумал-подумал и собрался поцеловать еще, но я уклонилась: с игривым смешком его оттолкнула и порхнула, как лань. Или как бабочка, дело не в том. Он догнал меня, схватил за плечи. Я хохотала, старательно запрокидывая ,голову: Гануся меня убеждала, что в этой позе я ничего. Когда я вволю нахохоталась, Андре нежно встряхнул мои плечи, с силой прижал меня к своей мощной груди и прошептал:

— Люблю вас, Муза, люблю…

Я притворилась глухой.

— Проводите меня обратно в отель, уже поздно, — воскликнула я, освобождаясь от его жарких объятий и кокетливо поправляя прическу.

— Да, конечно, — грустнея, ответил Андре. — С той минуты, Муза, как я вас увидел, понял: я раб.

— Чей? — безразлично осведомилась я.

— Ваш, конечно, — воскликнул Андре.

— Ах да, могла бы и сама догадаться, — ответила я, вспоминая Казимежа и становясь недоступной.

Андре мне разонравился — терпеть не могу, когда переигрывают. Ради чего он заливается соловьем? Я же не дура, мог бы заметить. Что заставляет беднягу бездарно тратить свое драгоценное время, возиться со мной — косолапой и шепелявой?

— Андре, — как бы млея от удовольствия, прошептала вдруг я, — мы встретились здесь случайно?

— Нет, Муза, я следил за вами еще в Париже, но никак не мог выбрать подходящий момент: вы все время были в кругу своих старых друзей.

«Что значит „еще в Париже следил“? — встревожилась я. — Он что, и в сарае со мной был? Глупо с его стороны в этом мне признаваться».

— Зачем вы следили за мной? — спросила я, стараясь выглядеть как можно глупей.

(Если честно, это нетрудно.).

Андре потупился:

— Сам не знаю, что меня на это толкало. Меня тянуло к вам, Муза. Меня тянет к вам словно магнитом.

— Понять вас в этом очень легко, — кокетливо ответила я, мучительно размышляя над тем, куда еще его потянет за мною.

Если его потянет в Быдгощ, это будет ужасно. Значит, бедный Казимеж и туда направился зря. Как ему не везет! Пришлось нешуточно осведомиться:

— Послушайте, Андре, а работа какая-нибудь у вас есть? Или вы в отпуске? Миллионеры в «Парти де плэзир» не вращаются.

— О да, у меня есть работа, — заверил Андре. — Я хорошо зарабатываю, Муза, так что на этот счет можете не волноваться.

«Ха! Этого я и боюсь, что ты хорошо зарабатывать, когда за мною следишь! Или ты замуж меня зовешь? Этого только мне не хватало! Значит, точно попрешься в Быдгощ!» — похолодела я.

— Андре, спрашиваю про работу без всякого дальнего умысла, — пискнула я. — Лишь из интереса знать: когда вы работаете, если все время следите за мной?

— Ах, в том-то и дело, что с тех пор, как я вас увидел, Муза, ничего не могу делать. Все валится из моих рук, — с грустным вздохом признался Андре.

«А то как будто раньше из них не валилось! Да ты тунеядец, шпион!» — подумала я, а вслух притворно его осудила:

— Нельзя так, мой дорогой. Вы можете потерять работу. Поезжайте в Париж. Через пару дней я туда вернусь, и мы продолжим наши чудесные отношения.

Андре покачал головой, и я поняла, что ничего не получится.

— Я умру, — вздохнул он. — Пару дней — это слишком. Я точно умру.

«А может, и в самом деле так сильно влюблен?» — потешила я себя эфемерной надеждой.

Всмотрелась в него внимательней и поразилась: «Да, природа трудилась не покладая рук. Не правдоподобный красавчик! Неприлично мужчине иметь такую яркую внешность. На такой жирной почве любовь не растет. Парень валяет дурака, не может быть никаких сомнений».

— Хорошо, — сдалась я, — оставайтесь. Только смотрите, Андре, потеряете работу, мне вы такой ни к чему. Я и сама не люблю работать.

Он радостно ужаснулся (и такое бывает):

— Работать вам?! Муза! Нет, никогда!

— Я тоже так думаю, но кормить-то нас кто-то должен. Как вы полагаете, Андре, хорошо будет, если вы лишитесь работы?

— У меня есть собственность. В крайнем случае, ее можно продать, а деньги положить в банк и жить на проценты.

Я вздохнула:

— Поступайте, как знаете, Андре, только я девушка порядочная и в свой номер вас не пущу.

— И не надо, у меня есть свой. Мы будем встречаться днем, если вы захотите меня осчастливить.

Пришлось пообещать:

— Обязательно захочу.

Глава 35

Ни свет ни заря меня разбудил телефонный звонок. Вне себя от ярости я подпрыгнула на кровати и нервно схватила трубку.

— Муза, это Андре, — услышала я.

«Черт бы тебя побрал!»

— Что случилось, мой дорогой? — ангельским голоском осведомилась я, всеми силами не давая прорваться из недр взбешенной души неуместному гневу. — Вы уже проснулись?

— Муза, я вовсе не спал. Муза, я думал о вас.

— Ах, Андре, нельзя так себя изводить. Я здесь, сплю в своем номере, никуда уходить не собираюсь, или вам не терпится меня попреследовать?

— Муза, зачем вы так? Я не шпион, я влюбленный.

«Понятное дело. Если принять во внимание мои шепелявость и косолапость, иначе и невозможно подумать».

Но вслух пришлось мне сказать:

— Простите, я еще не проснулась.

— Какой ужас, Муза, я вас разбудил?

— Ничего страшного, Андре, я рада вас слышать.

— Муза, вы на меня не обиделись?

«Вот те на! Только этим и занимаюсь!»

— За что, Андре? — нежно прошелестела я.

В трубке последовало молчание, которое я должна была принять за смятение чувств.

— Муза, я следил за вами, это некрасиво.

«Некрасиво?!! Ха! Безобразие!»

— Понимаю вас, милый Андре. Любовь — это святое. Мне очень хотелось бы ответить вам тем же…

«Но жутко хочется спать!»

— Не продолжайте, Муза, и я вас понимаю. Не каждый способен сразу влюбиться с первого взгляда. Некоторым могут понадобиться годы общения с человеком.

«Годы!!!»

Я была в шоке. Тем более что годы общения способны вызвать лишь ненависть, а не любовь.

— Годы общения — это слишком, — скорбно пискнула я, собираясь в известном русле дальше тему развить, но Андре меня перебил:

— Муза! Вы правы! Я к вам иду!

«Весьма странный он сделал вывод!» — подумала я и завопила:

— Не надо, Андре!

— Почему?

— Я не одета!

— Так оденьтесь.

— Я не хочу!

— Правильно, не одевайтесь. В том виде, в каком вы есть, наверняка покажетесь мне соблазнительной.

«Этого-то и боюсь! Смола, банный лист, пластырь и даже скотч (все, вместе взятые!) не идут с ним в сравнение!»

— Андре, а кроме моего номера нам больше встретиться негде?

— А куда бы вы хотели пойти?

— Куда угодно, лишь бы не расставаться с вами навеки, — ответила я (совсем, наверное, сдурела).

— Тогда я знаю, куда мы пойдем! — обрадовался Андре. — Спускайтесь скорей, жду вас в холле.

Напяливая юбку и блузку, гадала, удалось ли мне побить армейский рекорд по одеванию. В зеркало глянула лишь мимоходом. Мысль о макияже отпала сама собой. Зачем, когда и так отбою нет от поклонников. В общей сложности на сборы ушло шесть минут. Как мне это удалось, по сей день не понимаю. Лишь на расчесывание своих длинных волос каждое утро трачу больше четверти часа. Видимо, мысль о том, что блондин может ввалиться в номер, сильно меня вдохновила.

Когда я спускалась по лестнице, в блузке наизнанку, в юбке а-ля «на ней выспался кот», умытая чисто символически и с созданной пятерней прической «я упала с сеновала, тормозила головой», Андре испуганно отпрянул и радостно завопил:

— О Муза, как ты прекрасна!

— Знаю сама, — ответила я, проклиная Казимежа. Как всегда, кашу он заварил, а расхлебывать мне. Андре пригласил меня на прогулку. Полусонные и полуголодные, мы бесцельно бродили по лесу до обеда — Андре назвал это красивым словом «пикник». Когда он достал из рюкзачка несколько бутербродов и две банки пива, я поняла, что он прав: это пикник. Однако рано я радовалась. После пива и бутербродов мне стало нехорошо. Как я ни уговаривала себя, сохранять любезность было почти невозможно. Дитя имперской столицы, я, конечно, обожала лес, но с кустами, если уж нет там сортира. Удивляясь своей выносливости, я все же сумела продержаться среди елочек до заката. Когда же солнышко показало нам кукиш, я настойчиво, даже слезно, запросилась домой. Андре нехотя вынужден был проводить меня к номеру. Разумеется, к моему — о другом не могло быть и речи. Рассталась я с ним намеренно сухо. Едва вошла в номер, зазвонил телефон. «Это Андре, черти его раздери!» — подумала я, решив не брать трубку.

Не принимая ванны и не найдя сил раздеться, я рухнула на кровать и заснула мертвецки, так уходил меня этот чертов Андре с его шпионской любовью. Не знаю, сколько спала, но когда телефон зазвонил второй раз, было еще темно. Сообразив, что, кроме Андре, беспокоить меня так поздно вряд ли кто догадается, я решила и на этот раз трубку не брать. Даже хуже: на аппарат положила подушку. Такая мера дала возможность продолжить сон, несмотря на зверский трезвон. Так продолжалось до тех пор, пока не раздался стук в дверь. Я пыталась и в этих условиях спать. И спала до тех пор, пока не услышала крик:

— Мадемуазель Добрая! Откройте, пожалуйста! Пришлось открывать. На пороге стоял портье, изрядно напуганный. Я поняла, что своим появлением его осчастливила.

— Как хорошо, что вы живы! — воскликнул он на ужасном английском, увидев меня.

Я согласилась:

— Да, очень неплохо.

— Вы спали, мадемуазель Мюз? — со всею любезностью осведомился портье.

— А в чем, собственно, дело? — свирепея, спросила я.

Слава богу, у него оказалась веская причина меня потревожить, если это так можно назвать.

— Дело в том, что вам вчера весь день из Парижа звонили и волновались, куда вы пропали. По этому же поводу звонили весь вечер и даже всю ночь. Мне очень неудобно вас беспокоить, но возьмите, пожалуйста, трубку. На проводе снова Париж.

Мне оставалось лишь поблагодарить портье за хорошую службу и схватить трубку.

Без труда узнав голос мужчины с сигарой, я выпалила:

— Срочно нужны деньги на билеты до Быдгоща!

— Тебе что, не хватает? — поразился мужчина.

— Пока хватает, но в Быдгоще могут понадобиться еще. У меня там много родни, и все страшно любят…

Мужчина нетерпеливо меня перебил:

— Знаю, все страшно любят тебя…

— И меня, и подарки, — перебила его я и пригрозила:

— Без новой порции денег никуда не поеду.

— Выходит, ты только из-за денег не выезжаешь? — поразился мужчина.

— Не только. У меня появилась проблема.

— В чем дело? — грубо спросил он.

«Вот какая сволочь портит ему настроение?» — подумала я и с гордостью заявила:

— Один несносный блондин усердно за мной ухлестывает. Я уверена, он обязательно увяжется за мной и в Быдгощ.

— Он что, знал о твоей поездке заранее?

— Вряд ли, я сама о ней только узнала, но не хочу рисковать.

— Откуда взялся этот блондин?

— Из Парижа.

Мой покровитель расстроился окончательно.

— Кто-то вел тебя от Парижа?! — завопил он дурным голосом.

— Что значит «вел»? Не стоит сгущать краски. Парень влюблен в меня до обморока, в этом его беда. Зря вы разволновались.

— Ты должна избавиться от блондина.

«Избавиться? Я? Каким образом? Неужели убить?»

Пришлось доложить:

— Стараюсь сделать это…

Мужчина задумался. Я терпеливо ждала.

— Вот что, — сказал он, наконец, — тебе скоро доставят пакет с деньгами и билетами до Быдгоща. Там же будут таблетки. Замани блондина в свой номер и угости его кофе с таблетками.

— И что с ним после этого будет? — дрожащим от ужаса голосом осведомилась я.

— Не волнуйся, он заснет на пятнадцать часов. К тому времени, надеюсь, ты уже будешь в Польше.

«Казимеж, верно, уж там», — замирая от радости, подумала я.

И выполнила приказание мужчины быстро и с наслаждением!

Глава 36

Если ехать в Быдгощ из Франции, не надо пересекать всю Польшу, достаточно проехать ее третью часть, и вы попадаете в один из красивейших городов Европы, да простят мне мой вкус те, которые не согласны.

Бабушка Франя, любящая и добрая, — кузина моей бабули, но как они не похожи. Это не значит, что моя бабуля злая и никого не любит. Просто она другая. Бабуля рождена быть госпожой, и это ее не портит. Совершенно не портит. Правда, порой у меня возникает мысль, что я рождена лишь затем, чтобы прислуживать своей бабуле, выполнять все ее капризы, а также подставляться под ее насмешки и остроумные шутки по поводу моей бесхарактерности, моей косолапости и шепелявости, опять же моей. Да, я бесхарактерна, а потому косолапа и шепелява! Но кто в этом виноват, если не моя госпожа бабуля?

Задать такой крамольный вопрос за всю жизнь я так и не решилась, но в бабушке Фране всегда ощущала родную себе душу. Бабушка Франя — милая жизнерадостная пастушка, не ведающая, кто она в этом мире, куда и зачем? Да ей и не надо этого ведать. Она просто плывет по течению жизни, как я, или вы, как большинство людей. Не всякий обязан быть великим и харизматичным, как моя царица бабуля.

Но вернемся в мой старый Быдгощ. Я русская девушка, но покойные мать и отец почему-то были поляки: так уж получилось, и виновата в этом не я. Может, поэтому в Польше у меня больше родни, чем в России? А может, потому, что поляки родню свою обожают? Любую. Даже самую дальнюю.

Во всяком случае, мне все очень рады. Даже неловко порой. Всякий раз на вокзале меня встречает целая толпа. Все, кто есть там, все и приедут: дядюшки, тетушки, кузены, кузины, их дети, внуки и дети каких-то детей — не перечесть. Эти поляки — словно грузины по части родства. С русского взгляда я многим никто. Двоюродный плетень их забора, пожалуй, им ближе, чем я — но это на русский взгляд. А на польский взгляд все меня обожают, хоть и ругают Россию.

Да, мои поляки ругают мою Россию! Уж этого у них не отнять! Встречая меня, все соберутся и давай Россию ругать. Иной раз даже мысль возникает: «Не для этого ли они, поляки мои, собрались, чтобы я могла знать, как ненавистна им моя родина?»

Ну, конечно же, не для этого. Им просто жаль меня. Они просто сочувствуют и не понимают, как я в этой великой России живу?

А где еще жить мне, русской девушке? Правда, о том, что я русская, им невозможно сказать. Поляки не могут понять, что русскими в России становятся даже евреи. И так сильно эти евреи становятся русскими, что русскими они в своем еврейском Израиле потом и живут. Им даже свинину там есть разрешили. Поэтому в Быдгоще я, разумеется, полька — уж простите меня. И не потому я в Быдгоще полька, что евреям разрешили в Израиле есть свинину, а потому, что поляки не могут понять, как я могу обожать эту Россию. Но зато я их тоже жалею: как они в этой тесной Польше живут? Там же российскому человеку и развернуться-то негде!

Все правильно устроил господь: великая Россия для россиян, независимая Польша в составе Европы, а уж евреи, они где хотят, там и живут. Потому что их любят везде.

Я вышла из поезда и упала в объятия Янека, троюродного брата моей мамы и своего троюродного дядюшки, сына бабушки Франи. За ним в длинной очереди стояли: Марта, жена Янека, Збышек, их сын, Каролина, их дочь, Петр, брат Янека, Дана, жена Петра, Ядя, их дочь, Марек, их сын, пан Ян Ляссота, родной брат бабушки Франи, пани Анна, его жена, Дариуш, их внук, Моника, его жена, и Якуб, сын Дариуша и Моники. Замыкали шествие бабушка Франя и дедушка Казик, который смущенно сказал:

— Прости, Музка, остальные приехать никак не смогли. Кто в Германии, кто в Бельгии. Жизнь разметала.

Я его успокоила:

— Ничего, мне хватит и этих.

Побывав в крепких объятиях родственников, я даже забыла, зачем приехала в Быдгощ. Изрядно помятая и зацелованная, стояла я на перроне и радовалась, что хорошо сэкономила на носильщиках: не будет проблем с моим багажом. Не всякому из родни даже по одной ручке от каждой моей сумки достанется. Многие, как это ни печально, пойдут порожняком — так много родни и так (выходит уже) мало сумок.

На вокзальной площади, как и положено, меня поджидал целый эскорт: «Рено», «Пежо», парочка «Мерседесов», два «Форда», одни «Жигули», три старые «Волги» и даже один «Запорожец». И еще они будут русских ругать!

— Музка, едем к нам? — чисто риторически спросила бабушка Франя, жестом давая родне понять, чтобы даже и не помышляли сегодня заграбастать меня.

Все состроили кислые мины, но покорились. Но каждый взял с меня клятву, что в ближайшее время я уделю внимание и их «бабке» да бисквитному пирогу с пьяной вишней. Особенно хорошо удавался этот пирог Дане, жене Петра, старшего сына бабушки Франи, поэтому приоритет я оставила за их семьей. Остальные пошли в порядке убывания кулинарных способностей жен. Таким образом мой друг детства Якуб оказался самым последним, поскольку вообще не был женат.

— Музка, как там Анна моя? — имея в виду бабулю, спросила бабушка Франя, едва мы переступили порог ее дома.

Музка — по-польски ласково, как по-русски Музочка, поэтому я не обиделась, а выразила уверенность:

— Думаю, что бабуля в порядке.

И привела бабушку Франю в неописуемое волнение.

— Как это «думаешь»? — поразилась она. — Разве вы с ней не видетесь?

— Видимся, но в последние дни нечасто. Я приехала из Франции, если ты не заметила по телеграмме, которую я дала в Тьонвиле.

— Телеграмму получил Петр, но как ты оказалась во Франции?

Несмотря на объединенную Европу, для бабушки Франи Франция не меньшая заграница, чем для нас Чукотка или Владивосток.

— Долго рассказывать, — буркнула я, всем сердцем устремляясь на Старо Място.

Точнее, в костел двенадцатого века, где меня вполне уже мог поджидать мой любимый Казимеж. Но пока я душой и сердцем рвалась в действующий памятник старины, бабушка Франя хлопотала над праздничным ужином. Праздник, естественно, был в честь моей важной персоны. Точнее, сам мой приезд был для них праздником, причем искренним, а не просто поводом выпить. Мои родственники, к слову сказать, все как один малопьющие.

Я крутилась и так, и эдак, не зная, под каким предлогом смотаться в костел. Когда начали подтягиваться Янек с Мартой, я поняла, что будут сложности. А когда к ним присоединился пан Ляссота (со своей семьей) и его внук Дариуш (со своей), я окончательно прозрела: мысль о встрече с Казимежем придется оставить на завтрашний день. А сегодня буду сидеть в родном кругу, пить ягодные наливки, есть «кнедли» и «бабку» да петь «Марыся, Марыся, меня полюбила», а также «Хей, Янчак, хей!».

Так и вышло. Тот не знает настоящего счастья, кто из малой семьи. Когда за одним столом собирается толпа, и толпа эта не просто друзья или приятели, а люди, безмерно сочувствующие, всегда готовые прийти на помощь и воспринимающие твою боль, как свою, — это настоящее счастье. Меня подхватила волна всеобщей любви и с легкостью понесла от одного родного берега к другому. И везде мне были рады, и все меня безмерно любили, и каждый желал мне только добра. Моими победами здесь гордились, мои оплошности тут прощали, и не было места зависти, злобе, хитрости, колкости и недоверию.

«Неужели такую толпу состряпали всего два человека? — замирая от нежности, думала я, разглядывая лица тех, в чьих жилах текла кровь, очень близкая мне. Моя прапрабабка Магдалена полюбила прапрадеда Хенрыка, и вот результат. Столько народу! И ведь это еще не все, если верить дедушке Казику. Остальные разбросаны по другим городам Европы, и их трудно пересчитать».

Теплая ласковая волна несла меня и несла, и у каждого берега непременно вспоминалось обо мне что-нибудь эдакое, необыкновенное: для них, разумеется, не для меня. Дядя Петр с растроганным умилением рассказывал, как я в отрочестве завалила в костер его новенький мотоцикл. Дядя Янек, сверкая слезой безмерной любви, припомнил, как затеяла я волейбол в его огромной гостиной и разнесла вдребезги стекла. Вспоминал мои подлые «шалости» и радовался им как ребенок мой старший кузен Дариуш. Тетушка тоже расчувствовалась, восторгаясь, какой необыкновенной малышкой я когда-то была: наделала (простите) в кастрюлю и аккуратно грех свой крышкой прикрыла.

Все рекорды, однако, побил пан Ляссота. Он рассказал самый пакостный эпизод из моего польского детства. Оказывается, я подбила его правнука Якуба стащить шубу его матери, пани Моники. Новую беличью шубку мы толкнули старьевщику, а на вырученные деньги накупили дешевых конфет, которые щедрой рукой раздали всем, кого знали. Рассказывая все эти ужасы, пан Ляссота от умиления едва не рыдал. Он растроганно гладил меня по голове и с искренней нежностью приговаривал:

— Ах, какая наша Музка выросла красивая. Уж таких красавиц и не бывало в нашем роду.

И я ему верила: он действительно не замечал моих шепелявости и косолапости.

Счастливая и утомленная любовью родни, в свою спальню на втором этаже я попала далеко за полночь. Рухнула на кровать и заснула почти мгновенно. Лишь успела подумать: «А бедный Казимеж весь день проторчал в костеле».

Глава 37

Когда я сплю, в огромном доме бабушки Франи вся семья ходит на цыпочках. Даже собака не решается лаять. Магнитофон, телевизор и тем более радио включать запрещено категорически, даже если ждут сообщения о нападении Польши на вражескую Россию. (Как такое могло когда-то случиться?! Понять не могу! Как не пойму никогда нонсенса с Иваном Сусаниным, который в России герой, и постылый предатель в дружеской Польше. Своими глазами читала в одной польской газете нашему герою их горький упрек: «Как мог этот Иван — славянин! — так подло предать своих братьев поляков?» Уж не знаю истории, но постоянно гадаю: какая пакость стравливала веками нас, близких, родных по духу и крови поляков и русских? Думаю, шло все от наших немецких правителей. Это они так плохо относились к славянам, не иначе. Да простит меня немец — дед моего отца по материнской линии. Ведь я же его простила за то, что он в моих генах сидит и не дает мне покоя своей аккуратностью.) Но вернемся в мою спальню в доме бабушки Франи. Совершенно естественно, что на следующее утро проснулась я от истошного крика Марыси Сташевской. Она горестно сообщала всему кварталу, что пропал ее черный лифчик. При этом обращалась она почему-то к своему мужу, сумасшедшему Тадеку, — видимо, он ответственный за белье своей женушки. Почему сумасшедшему, спросите вы? А разве нормальный мужчина мог бы жениться на скандальной Марысе?

Должна сказать, ультразвук просто «тьфу» в сравнении с самым обычным воплем Марыси. Открыв глаза, я с перепугу долго соображала, что происходит, а когда поняла, едва не помчалась искать черный лифчик Марыси. Я готова была искать что угодно, лишь бы она замолчала, но вовремя вспомнила, что в доме Сташевских ничего невозможно найти. Такой там всегда бардак — дело невиданное для чистоплотной Польши.

Полежав в постели, я решила, что под «ультразвук» Марыси лучше пить кофе, чем спать, и поплелась в столовую. Бедная бабушка Франя не знала куда деть глаза от стыда за Марысю.

— Ты проснулась? — спросила она с острым чувством вины и бросила загнанный взгляд в сторону владений Сташевских.

Пришлось ее успокоить:

— Да, Марыся вовремя меня разбудила.

— Куда-то спешишь? — поинтересовалась бабушка Франя, наливая мне кофе.

— Хочу попасть в большой универмаг до его закрытия на обед.

Бабушка Франя знала, что мое свидание с Быдгощем всегда начиналось с этого универмага. Поэтому она не удивилась.

— Позвонить Петру, чтобы он тебя отвез? — лишь спросила она.

Быдгощ, конечно, центр воеводства и по европейским меркам город большой, но после нашего Питера он кажется просто деревней. Имею в виду только размеры, потому что весь Быдгощ легко можно обойти всего лишь за день. Однако местные жители добросовестно пользуются городским транспортом и личными автомобилями.

— Зачем мне Петр? — рассмеялась я. — Я не работать сюда приехала. Прогуляюсь.

Бабушка Франя в этом месте всегда приходила в ужас.

— Прогуляешься до универмага? Это же страшно далеко!

— Да, конечно, двадцать минут ходьбы.

— Нет, Музка, ты, верно, хитришь, — не унималась бабушка Франя. — Боишься Петра оторвать от дел. Тогда дед Казя тебя отвезет.

В мои планы не входило являться на свидание в обществе дедушки Кази, но такая уж у меня родня.

Их любовь порой приносит огромные неудобства. Как я ни сопротивлялась, меня затолкали в старенький «Мерседес» и повезли в универмаг, а я-то хотела побродить по улочкам Быдгоща, полюбоваться старинными зданиями, на Старо Място зайти, а потом и в костел к Казимежу…

Всего этого меня никто не лишал. Все это я сделала, но в присутствии бабушки Франи, дедушки Кази, а также Петра, Янека и Я куба, которые явились во время нашего спора. Спор немедленно прекратился, и мы всей толпой отправились в универмаг, а потом поставили автомобиль на стоянку и долго гуляли по улочкам Быдгоща. В некоторых местах Якуб меня даже фотографировал. Бабушка Франя энергично руководила этим процессом.

— Якуб, сними Музку на фоне стелы, — приказала она, когда мы поравнялись с памятником советским солдатам, погибшим, освобождая Польшу от фашистской Германии.

— Зачем? — поразился Якуб.

— Пусть моя Анна видит, как относимся мы к освободителям.

Действительно, памятник был ухожен на зависть всем нашим памятникам. И это несмотря на то, что освободители освободили поляков заодно и от Европы, в которую с такой радостью они вступили чуть позже.

Я не зря так подробно рассказываю про этот памятник. Именно за ним располагался костел, где томился мой ненаглядный Казимеж. Пока родня млела от удовольствия, как хорошо их Музка проводит время, я с тоской поглядывала на шпиль с католическим крестом, который виднелся вдали. Я умирала от любви и нетерпения, но ничего поделать не могла. Вместо того чтобы со всех ног бежать к Казимежу, я вынуждена была чинно позировать перед фотокамерой Якуба. Бедный Казимеж испугался блондина какого-то. Вот где нас подстерегала бездна препятствий! И зачем было напрягаться блондину, когда и бабушка Франя неплохо умеет шпионить за мной, хоть и невольно?..

Покрутившись на Старо Мясте, мы отправились на автостоянку, сели в свой «Мерседес» и.., поехали обратно домой. Все были очень довольные, а вот я возвращалась с тяжелым сердцем и головой, полной самых пессимистических мыслей.

Глава 38

«Вряд ли вырвусь сегодня в костел, — думала я, — Петр потащит меня в свой дом».

Родственники окружили меня таким плотным кольцом внимания, что я уже скромно строила планы. Они скрутили меня своей любовью и не отпускали. Лишь на пятый день удалось мне вырваться из цепких объятий родни. Я сразу же понеслась в костел. Под величественную органную музыку, с замирающим, трепещущим и жаждущим любви сердцем вошла я в храм чистоты.., и что же? Я обыскала там все закоулки, даже заглядывала под скамейки, но Казимежа не нашла. Убитая горем поплелась я в родное гнездо.

«А что, если ему надоело ждать и он уехал? — гадала я. — А что, если он обиделся на меня? А что, если он меня разлюбил?»

Но все было не так. Казимеж изо дня в день ждал меня вовсе не в костеле. Он издали наблюдал за входом, справедливо полагая, что другим путем в костел попасть невозможно. Когда я вышла из костела, он спокойно потопал за мной. Лишь рядом с домом бабушки Франи он рискнул обнаружить себя. Для меня это произошло совсем неожиданно. Глотая слезы, брела я по узенькой улочке и вдруг была схвачена за руку. Схвачена грубо. И глазом моргнуть не успела, как оказалась в темном подъезде. Чьи-то губы впились в мои. Я готова была оказать яростное сопротивление, но услышала голос Казимежа:

— Муза… Любимая…

От счастья я едва не упала.

— Муза, — шептал мой Казимеж, приподнимая меня от пола, — как люблю я тебя. Если б ты меня так любила…

— Давай не будем считаться, — ответила я.

Он вернул меня на пол и сказал:

— Уходи.

«Довыпендривалась», — подумала я.

Казимеж мне пояснил:

— Я останусь здесь. Хочу точно удостовериться, что за тобой не следят, а завтра приходи снова в костел.

— Когда?

— Когда сможешь.

— В восемь утра уже буду там, — заверила я, а Казимеж, зная мои привычки, рассмеялся.

— Если будешь в двенадцать, и то уже хорошо, — сказал он, нежно целуя меня в щеку и легонько подталкивая к выходу.

Я вынуждена была покориться, хоть и очень мне того не хотелось. Однако далеко я не ушла, а, спрятавшись за углом, дождалась Казимежа. Не могла я уйти, не взглянув на него. Казимеж вышел, посмотрел по сторонам и быстро пошел. На нем были голубая рубашка, усыпанная крупными красными звездами, и легкие пляжные брюки серовато-белого цвета. Странная рубашка и не менее странные брюки. Обычно он был придирчив к одежде.

«Не очень-то по погоде оделся Казимеж», — подумала я, отмечая, что он загорел, а волосы выгорели и порыжели.

Ночью я почти не спала — думала о Казимеже, вспоминала его губы, его поцелуи…

Наконец наступило утро. Оно брызнуло в окно радостными лучами. Я вскочила с кровати, обняла воздух, поцеловала его и воскликнула:

— Мой Казимеж!

Резво влетев в столовую, я проделала то же самое с бабушкой Франей, онемевшей от удивления.

— Ты уже встала, Музка? — спросила она, когда к ней вернулся голос.

— Уже! Уже! Уже! — закружила по комнате я в ликующем вальсе.

— Музка! Что случилось?! — это уже дедушка Казик спросил.

— Проснулась! — весело сообщила я.

— Но Марыся еще не кричала, — промямлил он, отводя Марысе роль петуха.

— Ты предлагаешь мне ее разбудить? Я готова. Марыся! Марыся! — дурачась, воскликнула я.

Бабушка Франя и дедушка Казик с улыбками умиления смотрели на меня и изредка переглядывались, пожимая плечами. Им было ясно, что я в отличнейшем настроении, но причин понять они не могли. Страшное любопытство разбирало обоих, они лишь подыскивали форму для его выражения. Первой нашлась бабушка Франя.

— Ты влюбилась, — заключила она.

— И потеряла сон, — добавил дедушка Казик.

— Точно, вы угадали! — воскликнула я и бросилась целовать милых своих стариков. — Но больше не спрашивайте ни о чем, потому что я все равно не расскажу вам, как красив он и как умен, как ясен и смел его взгляд и как горячи его поцелуи! Ничего этого вы от меня не услышите, сколько ни просите!

— Да уж, — поджала губы бабушка Франя. — В наши годы уж точно добиваться от девушки такой откровенности казалось кощунственным.

— Вы жили всего лишь в прошлом веке, — напомнила я.

Плотно позавтракав на радость бабушке Фране, я помчалась в костел. Я неслась по улицам города, мысленно представляя, как взгляну на Казимежа, как утону в его бездонных глазах, как станет он восхищаться моей красотой (уж простите) и другими достоинствами, коих у меня, как вы знаете, нет и в помине. Ничего не поделаешь: чем меньше достоинств у женщины, тем сильнее просит ее душа комплиментов. Моя душа погибала без комплиментов, на которые никогда не скупился Казимеж.

Уже подходя к костелу, я заметила множество людей. Это мне показалось странным, костел — не пивная, и народ там никогда не толпится. Я так спешила к Казимежу, что даже изменила своим привычкам и не примкнула к толпе. Совладав с любопытством, я отправилась дальше и торопливо вошла в костел. И на этот раз Казимежа не было. Но я волноваться не стала, а подумала: «Он, верно, как в прошлый раз, решил за мной последить».

Покидая костел, я собиралась направиться к площади Старо Място, а потом через мост на улицу, ведущую к дому бабушки Франи. Но планы мои были нарушены: я увидела у костела машину «Скорой помощи». Народ волновался, недовольный, что его разгоняют. То и дело раздавались крики, полные ужаса: «Матка Боска! Матка Боска!» Плохое предчувствие овладело мной — казалось, происходит нечто ужасное не там, в толпе, а в моей жизни. Я остолбенела и не в силах была двинуться с места, когда услышала «ультразвук» Марыси Сташевской:

— Да вот же она, невеста покойного! Муза! Иди сюда! Твой Казик погиб!

Я вскрикнула, ноги мои подкосились. Но устояла. Услышав, что я невеста, народ расступился — вопль застрял в моем горле.

Казимеж, разбросав ноги и руки и отвернув от меня лицо, лежал на брусчатке. Его серовато-белые брюки стали беловато-серыми. Голубая рубашка с красными звездами, разорванная в нескольких местах, была так несвежа, словно ею протирали полы. Выгоревшие рыжевато-русые волосы спутались и были в крови.

Я упала на колени и поползла к Казимежу, приговаривая:

— Любимый, ты ведь живой, ты живой.

Остановить меня никто не рискнул, даже отчаянная Марыся. Я подползла к Казимежу и заглянула в его лицо. Оно было так сильно разбито, что я испуганно отвернулась.

— Это Казимеж Балицкий? — спросили меня.

— Да, это он, мой любимый, — не узнавая своего голоса, ответила я.

Кто-то поднял меня.

— Нам нужно поговорить, — услышала я чужой мужской голос.

Сомнамбулически ответила: «Хорошо» — и села в машину, которая вскоре затормозила у старинного особняка, обнесенного высокой оградой. Происходило все как в тумане, как не со мной. Когда дверь особняка открылась, я увидела Колю. Колю, мужа противной Выдры.

Коля повел меня по широкой мраморной лестнице. Потом мы долго шли по длинному коридору, пока не уперлись в старинную дубовую дверь. За дверью был кабинет с массивной мебелью.

— Муза, расскажи про Казимежа Балицкого, — усаживая меня на диван, грустным голосом попросил Коля и виновато добавил:

— Пожалуйста, все, что знаешь.

Сердце мое пронзила невыносимая боль.

Глава 39

С Казимежем мы познакомились случайно, но он верил, что это судьба.

Так дело было. С тяжелыми мыслями о своем третьем муже гуляла я по Быдгощу, добрела до Старо Мяста и застыла у памятника жертвам фашизма.

Я почувствовала себя жертвой третьего мужа, мысли о нем приобрели оттенки трагизма. Ощутив острую нехватку любви, я устремилась к всевышнему — не пугайтесь, просто вошла в костел, который был рядом с памятником.

В костеле шла служба. Играл орган. Народу было так много, что свободных мест на скамейках почти не осталось. Я отыскала себе уголок и уселась.

Службы не слышала, разглядывая высокие своды потолка, призадумалась — мысли скакали.

«Как здесь скучно, — горевала я. — Зачем Якубу приспичило ехать в Германию? Хоть он развлек бы меня. Очень вкусные получились вчера у бабушки Франи клецки. А какого Петр зажарил в честь моего приезда барашка! Пальчики оближешь и язык проглотишь!»

На этой содержательной мысли я была потревожена.

— Простите, не помешаю? — услышала я низкий, словно простуженный, голос.

Повернула голову влево и увидела симпатичного молодого мужчину лет двадцати восьми, не больше.

Мне в ту пору было, кажется, двадцать три.

Короче, возраст мужчины показался приемлемым для приятной беседы. А то, что мужчина расположен на такую беседу, я не сомневалась. Его выдало восхищение, возникшее у него в глазах. От мужчин такие взгляды мне редко перепадали, чего не могу сказать о сестрах по полу: женщин мои недостатки восхищают частенько. Иногда даже приводят в восторг. Особенно подругу Ганусю. И Нинуся от Гануси не отстает. Впрочем, и Туся.

Но не будем о грустном, вернемся к Казимежу.

— Не помешаете, — ответила я и вернула свои (с легкой косинкой) очи сводам огромного потолка.

Мужчина присел на скамейку рядом со мной, а я с еще большим рвением предалась размышлениям.

На этот раз мысли не множились и не скакали, а потекли ламинарно, как любил выражаться Кази-меж: то есть в одной плоскости.

"Интересно, он женат? Прикид на нем ничего, значит, денежки водятся. Выходит, женат.

Хотя, вовсе не обязательно.

Чем же он занимается?

Явно интеллигент.

По-моему, даже слишком. Мог бы и беседу со мной завязать. Надоело сидеть в безмолвии.

Пора уходить.

Если он с серьезными намерениями — увяжется за мной. Если нет, пусть молится, раз ему больше нечем заняться".

Я поднялась со скамейки и медленно направилась к выходу. Мужчина вежливо меня пропустил и снова присел на скамейку. Черт возьми! Как я разозлилась!

«Снова не повезло! Зачем он тогда глазел? Зачем восхищался?» — сердито думала я, выходя из костела.

Как тут не вспомнить народную поговорку, которую любила моя хохлушка-свекровь, мать первого мужа!

«У церкви была, и никто не полапал», — говаривала она.

Не то ли произошло и со мной, но в самом прямом смысле, простите за откровенность?

Я дошла до моста, постояла, опираясь на перила, посмотрела на темные воды Брды, да и взмечтнула. Представила вдруг себя в объятиях того незнакомца — Казимежа. Честное слово, еще не бывало со мной такого. Так к нему вдруг потянуло, что хоть обратно в костел беги.

Такая мысль не показалась мне совершенно абсурдной.

— Ах, почему это женщины всегда должны ждать, когда на них обратят внимание? Почему только мужчины могут выражать все желания вслух? — громко и горестно вопросила я у реки Брды.

— Нет, нет, не надо, пожалуйста, — услышала я простуженный голос.

Это был он. Взглянув на него, я спросила:

— Что «не надо»?

Было очевидно: он принял меня за чокнутую, готовую с моста сигануть.

— Пожалуй, уже ничего, — с улыбкой ответил он, сообразив, что я не самоубийца. — Я вами залюбовался. Вы так величественно держите голову, будто вас специально учили этому.

— Вы не ошиблись, — охотно разоткровенничалась я. — Совсем малышкой бабуля отдала меня в спортивную секцию по фехтованию. Она хотела исправить мою косолапость, но ничего не добилась. Там научили меня держать голову, а заодно и спину и кое-что еще, — добавила я, имея в виду только шпагу. — Но косолапость осталась.

Он пропустил мою последнюю фразу мимо ушей — значит, знает, как вести себя с дамами. Этим он меня окончательно обворожил.

— Значит, вы фехтуете? — с милой улыбкой восторга спросил незнакомец.

Этой улыбки, к месту сказать, он не убирал со своего лица до самого дома бабушки Франи, куда вызвался меня проводить.

— Фехтовала. И дофехтовалась до первого разряда. А вы чем занимаетесь?

— В данный момент вами любуюсь. В костеле вы были так трогательны во время вашей молитвы.

Я догадалась: «Видимо, он имеет в виду тот момент, когда я вспоминала барашка».

— Меня зовут Муза, — демонстрируя хорошее воспитание, представилась я (хоть меня об этом и не просили).

— Казимеж Балицкий, для вас просто Казик.

— В таком случае, я Муза Добрая.

— Могли бы и не говорить. То, что вы добрая, я понял с первого взгляда, — сказал мне Казимеж.

А я поняла, что готова позволить ему пользоваться своей добротой.

До самой своей смерти готова, но вышло все не так, как я хотела.

Вышло все очень плохо.

Глава 40

Я горестно уставилась на Колю:

— Так я познакомилась с Казимежем Балицким. Как видишь, ничего особенного.

— Если исключить личность самого Казимежа, — тоскливо вздохнул Коля. — Эх, Муза, не хочешь ты нам помочь, а жаль.

— Кому «вам»?

— Контрразведке.

— Коля, — промямлила я, — Коля, я совсем ничего не знаю. Вам же секреты, наверное, подавай, а кто мне доверит секреты? Ты бы доверил?

Он грустно покачал головой.

— Кто ты, Коля? Ты можешь мне честно сказать? — спросила я без всякой надежды.

Но он мне ответил:

— Я полковник, женат на женщине, которую зовут Капитолина. Кстати, кое для кого и это большой секрет.

«Выдра, что ли, секрет? — зло подумала я. — И пора с этим Колей-полковником переходить на „вы“. И надо срочно залиться слезами, а то он не правильно что-то себя ведет».

И я залилась. Упрекнула его, рыдая:

— Коля, вы играете моими чувствами. Обещали мне помогать, а сами ведете со мной игру, нечестную и опасную.

Он расстроился, надеюсь, что искренне.

— Да не веду я с тобой никакой игры! И перестань плакать, Муза! Слезами делу не поможешь.

— Все вы мужчины такие, — пискнула я, — одни дела у вас на уме, только работа. А что при этом должны чувствовать бедные одинокие женщины, вам наплевать.

Коля с иронией взглянул на меня и возразил, очень туманно:

— Уж я-то знаю, что должны чувствовать женщины, но, как правило, они этого почему-то не чувствуют. Лучше скажи, зачем ты отравила агента?

Слезы мигом улетучились из моих глаз.

— Какого агента? — испуганно вскрикнула я.

— Нашего Мишку Крохина.

— Мишку Крохина?! Да я знать его не знаю и в глаза никогда не видывала.

— А это кто, по-твоему? — спросил Коля и показал цветную фотографию моего французского поклонника, блондина Андре.

— Вот здесь могу быть вам очень полезна, — немедленно оживилась я, — об этом кое-что знаю. Это Казанова из клуба «Парти дэ плэзир». Зовут его Андре. По нему сходят с ума все девушки, а он сохнет по мне, как это ни удивительно. Но при чем тут ваш Мишка Крохин?

— Мишка Крохин и есть Андре, — процедил сквозь зубы полковник Коля и зло спросил:

— Зачем ты его отравила? Парень в реанимации!

— Что?! Так плох?! — искренне поразилась я.

Честное слово, никак не рассчитывала на такой сильный эффект.

— Плох? Неизвестно еще, будет ли Миша жить.

— Я не виновата. Вовсе не собиралась его травить, всего лишь хотела, чтобы он поспал, пока я смотаюсь в Польшу. Этот Миша ходил за мной по пятам. И вообще, ничего не понимаю! Если он ваш агент, зачем тогда вы советовали насыпать ему тех таблеток?

«Черт! Кажется, проболталась!»

Мне было приказано растворить в кофе всего одну таблетку, но там почему-то целых пять оказалось. Не выбрасывать же остальные, вот я все и растворила из бережливости. А во всем виноват мой немецкий предок — дед отца по материнской линии. Своей бережливостью он на всякие гадости так меня и толкает. Спрашивается, зачем русскому человеку его немецкая бережливость? Что немцу благо, то русскому смерть. Вот бедный Крохин Андре теперь и страдает через этого немца. Кстати, от меня не одна лишь беда. Все обманутые этим Крохиным женщины (наверняка их немало!) умерли бы от счастья, узнай, что я сделала с их красавчиком.

Коля тем временем строго спросил:

— Кто тебе посоветовал насыпать Мише таблеток?

— Даже не знаю, как и сказать, — растерянно промямлила я. — Мы общались по телефону, но голос его я сразу узнала. Может, это был и не он, но голос точь-в-точь, как у твоего лучшего друга.

Коля насторожился:

— О каком друге ты говоришь?

Я удивилась:

— Ну, как же, о приятном мужчине с сигарой, который все время меня хвалил, выдавая задания.

О полученных деньгах я решила не вспоминать.

Жаль, что вы не можете видеть, как вытянулось лицо полковника Коли — редкое зрелище. Думаю, с такими талантами он мог бы иметь успех в цирке и на эстраде.

Сообразив, что не дождусь понимания, я пошла в наступление:

— Ну, не знаю, Коля, ты бросил меня одну, во Франции, на чужбине, я так страдала, а тут еще этот стул.

— Какой стул, черт возьми?! — ни с того, ни с сего взъерепенился Коля.

Кажется, ничего ему грубого не сказала — он же полез в бутылку. Пришлось снова пустить слезу.

— Согласна, совершенно дурацкий стул, на старомодных дурацких ножках, — горько всхлипнула я и свирепо добавила:

— Век бы его не видать!

Коля перестал почему-то сердиться.

— Дурацкий стул на старомодных ножках, — рассеянно повторил он, усиленно размышляя. — А как ты вообще попала в Париж? — вдруг спросил Коля.

Я так и подпрыгнула.

— Как я попала в Париж?! Ты меня еще спрашиваешь?! — завопила я значительно громче Марыси Сташевской (уж пусть она не обижается). — Посылаешь ко мне своих лучших друзей, они силой вывозят меня из России в Париж…

— Представляю, как ты упиралась, — издевательски посочувствовал Коля.

— Да, упиралась! Потому что в Питере у меня есть дела! У меня на руках бабуля! Всю жизнь! Она хуже ребенка! Надолго ее нельзя одну оставлять! Она обязательно в кого-нибудь влюбится! Ты знаешь, сколько у нее любовников?

"Господи! Что я мелю?!

Чистую правду! Бабуле везет в любви на девятом десятке, а я одинока в свои двадцать пять!"

Мне стало горько, и я заплакала.

— Если бы не этот твой труп, я бы вообще сейчас была дома и горя не знала бы, — всхлипывая, пропищала я.

Коля поразился:

— Так труп, выходит, был мой?!

— Один мой, а второй твой.

— Как же это ты так поделила? — спросил Коля, глядя на меня без сочувствия.

— Очень просто. Первый появился до тебя, значит, он мой. А второй появился при твоем участии.

— Что ты имеешь в виду?

Пришлось возмутиться — плакать было глупо и бесполезно.

— Как это что?! — завопила я. — Если бы ты не взялся мне помогать, я бы не помчалась к Ганусе, а следовательно, незнакомец туда бы не позвонил и я не пошла бы к нему на встречу. Он, думаю, тоже из контрразведки. Надеюсь, ты его похоронил?

Не дожидаясь ответа, я с пылом продолжила:

— Между прочим, я жизнью своей рисковала, чтобы выполнять все те задания, за которые так хвалил меня твой лучший друг.

Коля переменился в лице. Из сочувствия я попросила:

— Коль, ты не волнуйся, а лучше будь со мной откровенным.

— Почему это я должен быть с тобой откровенным? — изумился он.

— Потому что в противном случае ничего от меня не узнаешь! — категорично отрезала я и добавила:

— Хоть режь меня, хоть ешь меня!

Моя речь произвела впечатление на Колю. Он заверил:

— Хорошо, буду с тобой откровенен.

— Давай, — согласилась я. — Кто этот мужчина, который сидел у бассейна в Париже?

— Не знаю.

— Как это не знаешь? Такая откровенность мне не нужна. Если ты не знаешь своих сотрудников, тогда у вас настоящий бардак, а не контрразведка! Все, я больше не могу! Извини, нет времени слушать твое вранье. Бабушка Франя уже заждалась меня, а я тут сижу, своим отсутствием любимую родственницу расстраиваю.

Я решительно вскочила с дивана, делая вид, что собираюсь уйти. Коля взвыл:

— Это черт знает что! Совершенно невозможно работать!

— Ах, так мы работаем! — вернулась я на диван. — Вот ты и проболтался! Тьфу!

Я презрительно сплюнула и испепелила взглядом полковника Колю. Он хоть и полковник, но почему-то поежился.

— Выходит, Тонкий не твой лучший друг? — прозрела я, содрогаясь.

Колины брови выгнулись:

— Тонкий? Это тот, с которым ты села в самолет, летящий в Париж?

— Да, длинный и тонкий мужик. Он, выходит, не твой друг?

— Нет, — грустно признался Коля.

— И мужик у бассейна?

— И он.

— И тот, что с волосатым ртом и сигарой, тоже не твой лучший друг?

— г-Муза, если честно, я совсем не понимаю, о ком идет речь.

Ну как тут не вскипеть? Я вскипела:

— А вот и врешь! Признавайтесь, зачем вы устроили дурацкое похищение?

— Что ты имеешь в виду? — упавшим голосом поинтересовался Коля.

— Самолет, конечно! Ой, мамочка! Каких неприятностей я натерпелась со стулом! Хочу знать, по чьей вине! Только не говори мне, что снова не знаешь! Между прочим, я тоже могу сослаться на отсутствие информации, — пригрозила я, понимая, что нужна им позарез, иначе не стал бы возиться со мной аж целый полковник.

— Из самолета ты была похищена террористами, — со вздохом признался Коля.

— Из-под чьего носа они меня выдернули? На кого работает Тонкий?! — взвизгнула я.

— На американскую разведку.

Ну как тут не присвистнуть? Я присвистнула:

— Фью! Кто же подложил мне такую свинью?

— Казимеж, — понурившись, сказал Коля. Меня как обухом по голове хватили.

— Казимеж?! — спросила я, окончательно разуверившись в мужчинах. — И этот меня не любил? Немедленно говори, на кого он работал?

Коля меня успокоил:

— На себя. Казимеж был гениальным ученым. Многим хотелось его заполучить. Но он был честным, порядочным человеком. Открытие, которое сделал Казимеж, оказалось опасным для человечества. Узнав об этом, он бросил свой дом, работу и скрылся. С тех пор его стали разыскивать.

Глава 41

Я вспомнила, как сидели мы с Казимежем в Быдгоще на берегу реки Брды. Недели не прошло со дня нашего знакомства, как Казимеж превратился в вечно извергающийся вулкан, я — в его расплавленную лаву. Наши тела, сотрясаемые ураганом любви, не могли разъединиться, притянутые друг к другу словно к магниту. Так продолжалось несколько дней. Когда выяснилось, что нас качает от истощения, Казимеж решил прогуляться.

— Это отвлекает, — сказал он. Мы долго бродили по городу, высокими мыслями отвлекая себя от низменных страстей и желаний, и добрели до Брды. Сидя на берегу реки, мы, объятые пламенем горящих сердец, как могли, боролись с любовью. Казимеж боролся сильнее меня. Да это и правильно, он же мужчина. Поэтому мне оставалось лишь слушать и вставлять комментарии.

Всем известно: если собеседник показался вам умным, значит, он культурно молчал, а вы говорили. Именно по этой причине Казимеж проникался ко мне все большей и большей симпатией. Разумеется, как к собеседнику и человеку — как женщина я сразу его сразила. Господи! Спасибо, что ты создаешь не только косоглазых, косолапых и шепелявых женщин, но и мужчин, которые соглашаются их обожать. Причем добровольно, без особенных принуждений.

— Даже предположить не мог, что ты так умна, — воскликнул Казимеж после первой нашей прогулки.

Еще бы! За целый вечер я не проронила ни слова, что по сложности исполнения можно смело приравнивать ко всем олимпийским рекордам.

После второй нашей прогулки мой Казимеж прозрел окончательно. Редкие мои междометия «о!», "а-а! и «ого!», втиснутые в его монолог, он сопровождал криками радости:

— Муза, ты настоящий талант!

После третьей прогулки я уже была редкостным гением. Вот тогда-то Казимеж и удостоил меня изложением своей теории. Сидели мы с ним на берегу реки Брды и беседовали. Казимеж делился своим гениальным открытием, которым собирался в скором времени потрясти умы человечества. Я, со всеми открытыми во мне талантами, молчала. Слушала, лишь изредка вставляя робкое слово — даже не верится!

— Ты только вникни, Муза, — горячился Казимеж. — Множество ученых, в том числе и старина Эйнштейн, пытались определить спиновую орбитальную скорость вращения электрона. И что же?

— И что же? — всеми силами старалась соответствовать я.

— Она получалась равна (или выше!) скорости света. Думаю, ты уже поняла, что теория Эйнштейна противоречит этому факту.

Усиленными кивками головы я давала понять, что согласна.

— Эйнштейн уткнулся в проблему. Ведь для того, чтобы заставить вращаться даже такую малую массу с такой скоростью, нужно затратить бесконечно большую энергию, а с другой стороны, при затратах такой энергии ничтожная масса электрона сама становится бесконечно большой. Ты поняла, Муза, что получается?

Его речь вызвала у меня опасение: не усилится ли мое легкое косоглазие? Я горестно промычала:

— Мда-а.

— Вот именно, Муза, — поняв это по-своему, восхитился Казимеж. — Естественно, старина Эйнштейн расстроился и с горя наделал глупостей. Он заявил всему миру, что качества электрона (скорость вращения, магнитный момент и механический момент) присущи ему от природы. Ты поняла?

Я не просто поняла, я поразилась.

— Вот так маху дал этот Эйнштейн! — воскликнула я, доставая из кармана зеркальце и устанавливая, что глаза мои, похоже, на месте: косина, слава богу, не разрослась.

— А раз от природы, так нечего и ломать голову, — продолжил Казимеж. — Вот как выкрутился старина Эйнштейн, но я с ним не согласен. Возникает резонный вопрос: а зачем ломать голову над всем остальным, по поводу чего написаны тома учебников? Ведь все от природы, а не только качества электрона.

— Я тоже от природы, — вставила я, чем привела Казимежа в полный восторг.

Он сгреб меня в охапку и принялся целовать. Спохватившись, что это можно было делать в постели, из которой он убежал, Казимеж вернулся к открытию.

— Эйнштейн наткнулся на секреты Творца и пожелал идти дальше, изобретя эту хитрость. Электрон, Муза, — это такая коротенькая электромагнитная волна. Квант. Некое пространство, видоизменяющее базис-поле макроструктуры, сепарированное мощным полем атомного ядра и скрученное им же в микроскопический кокон. Этот кокон и приобретает все те немыслимые свойства, которые довели до глупости старика Эйнштейна, — заключил Казимеж.

Как он сказал это, так сразу со мной приключилось страшное умопомрачение: настоящий заворот мозгов. Нет, ну до чего я впечатлительна! Один мой глаз попытался взглянуть на другой. Координация движений почему-то нарушилась. Какой-то ветер загулял в голове. Разве можно на нормальную женщину выворачивать столько науки? Причем жуткой плотности!

Я бессвязно залепетала:

— Ну, конечно, это, даже, как-то, не знаю…

Казимеж понял меня с полуслова.

— Именно! — радостно завопил он. — Муза, ты гений! Ты точно подметила! Получается, что этот самый электрон, с одной стороны, масса, вещество, а с другой стороны — чистая энергия, сформированная анизотропным пространством атома и сама сформировавшая анизотропное пространство!

Мне окончательно сделалось дурно. Я поняла, что опасно молчать. У меня уже шепелявость и косоглазие — незачем это все развивать. Я решила его отвлечь и брякнула:

— Знаешь, Казя, по-моему, чему-то подобному меня в школе учили.

— Как ты права! — зашелся от радости Казик. — В учебниках говорится лишь о волновых свойствах электрона и ничего о том, что масса его бесплотна. Это решает фундаментальные проблемы физики поля: электромагнетизм увязывается с гравитацией. Несколько месяцев моего труда, Муза, и человечество получит наконец единую теорию поля!

«Фу-у! И из-за такой чепухни разгорелся сыр-бор?»

— Казя, — вздохнула я, — ну получит человечество эту единую теорию, а дальше-то что?

Ох, лучше бы я не спрашивала, совсем с ума свела мужика. Казимеж порывисто вскочил на ноги, забыв, что сидим мы не просто на берегу реки, а на бревне, как на качелях. От его движения я сначала взлетела вверх, а потом резко пошла на посадку и едва не спикировала в холодную воду. Лишь чудом Казимеж меня поймал. Не обращая на мое ошеломление никакого внимания, он потряс меня, как Карабас Барабас Буратино, и завопил с диким восторгом:

— Муза!!! Ты не представляешь!!! Дальше гравитолеты и выход к звездам!!!

— Прямой? — деловито осведомилась я, с сомнением глядя на небо, к которому только что была очень близка.

— Абсолютно! — заверил Казимеж. — Ты водишь автомобиль?

— Вожу, если дают.

— Когда-нибудь попадала ты в пробку?

— Ну, Казя, Питер, конечно, не Токио, но по части пробок в грязь лицом не ударит. Дорожные пробки граду-музею вовсе не чужды. А к чему ты клонишь?

— Так вот, Муза, когда я закончу свою теорию, приступлю к практической стороне вопроса. Тогда дорожные пробки исчезнут, потому что автомобили будут летать.

Я представила, как это может выглядеть, и в целом осталась довольна. Есть, конечно, и ряд неудобств, но они касаются не лично меня, а посторонних людей. К примеру, я уже не помню, когда задергивала шторы в своей квартире. Если вдруг кому-то захочется подлететь на гравитолете к моему окну как раз в тот момент, когда я занимаюсь гимнастикой, даже не знаю, что станет с тем гравитолетом. Ведь гимнастикой занимаюсь я голышом, чтобы не стеснять своих энергичных движений. Трудно представить, что случится с владельцем гравитолета, когда он увидит одно из моих упражнений. Скажем, увидит, как я выполняю «шпагат», стоя на голове. Думаю, управление гравитолетом он обязательно потеряет. И рухнет вниз соседке на голову: она любит ошиваться под моими балконами.

Вкрадчиво я спросила:

— Казя, а что-нибудь конкретно для женщин ты мог бы предложить?

Казимеж откликнулся:

— Конечно, могу. Мое открытие обнажает такое поле деятельности, что труднее представить, чего я не могу. Какие проблемы тебя волнуют? Лишь намекни, мгновенно решу их с помощью своего открытия.

Как сказал он мне про проблемы, так я сразу и вспомнила те три сумки, которые набила в быдгощском универмаге.

«Теперь придется тащить эти сумки самой, — с раздражением подумала я. — Здесь меня на поезд, конечно, посадят и всей родней сумки в купе занесут, а дальше что? Из Быдгоща нет прямого поезда до Петербурга. Придется делать пересадку в Варшаве. Вот там-то я этих сумок и натаскаюсь!»

— Если бы ты придумал, как можно на носильщиках сэкономить, — сказала я, — человечество занесло бы тебя в анналы, признав открытие гениальным.

Казимеж опешил, так сложно было ему уследить за моей умной мыслью.

— На носильщиках? — обескураженно спросил он. — Что ты имеешь в виду?

— Сумки! Тяжеленные сумки!

— Ах, сумки! — прозрел Казимеж и немедленно выдал решение:

— Сумки больше не придется таскать! Сумки сами будут летать за хозяином. Причем кражи исчезнут.

Просила его решить одну проблему, он решил сразу две. Пришлось поразиться:

— Даже так?!

— Да! Ворам придется обладать фантастической ловкостью, чтобы угнаться за тем, что им приспичит слямзить. Сумки будут порхать, не даваясь чужим людям в руки.

— Не может быть!

— Проще простого! — заверил Казимеж и заговорил о таких чудесах, что не решусь пересказывать.

Ясно было одно: его гениальное открытие не обойдет вниманием ни одной сферы человеческой деятельности. Современный мир изменится до неузнаваемости: за ненадобностью исчезнут телевизоры, здания, самолеты, поезда, одежда… Казимеж подумал-подумал и решил, что гравитолеты он тоже отменит. Человек будет летать, словно птица. Где ему в голову стукнет лететь, там он и полетит. Разумеется, если останется жив.

Вот когда перестала я своему Казимежу верить. Подумала: привирает, как все мужики.

А теперь выясняется, что я ошибалась. Казимеж действительно гений! И я узнаю об этом в день его смерти!

Глава 42

— Что же это выходит? — растерянно спросила я у полковника Коли. — Мой Казимеж действительно оказался гением? А я-то надеялась, что он нормальный ученый, профессор, без всяких там неожиданностей с летающими сумками, прочим и прочим.

Коля насторожился.

— Балицкий рассказывал тебе о своем открытии? — спросил он, старательно делая вид, что его это не волнует.

Пришлось блефовать. «В противном случае, — подумала я, — ничего не узнаю». А мне до жути хотелось узнать про трупы, про похищение, про Тонкого, про мужчину с сигарой… Ах, какой был мужчина! Может, тоже полковник?

— О да! — воскликнула я. — Казимеж рассказывал о своей единой теории поля и даже консультировался со мной по кое-каким важным вопросам, в которых я оказалась гораздо его сильней.

Коля ехидно осведомился:

— Речь идет о вопросах моды? Или о том, как травить тараканов?

— Нет, речь о теории поля, — демонстрируя компетентность, заверила я. — Как вам это ни противно, но я приняла-таки в разработке теории свое активнейшее участие. О чем вы, со всей вашей контрразведкой, не узнаете. До тех пор, разумеется, пока я не узнаю, по какой причине подвергала риску свою молодую жизнь, будь он неладен, этот ваш стул! — взвизгнула я, хотя собиралась сразить Колю невозмутимостью.

— К стулу я не причастен! — поспешно воскликнул он и кротко спросил:

— Есть условия, при которых ты будешь паинькой?

Пришлось его успокоить:

— Есть. Если я почувствую, Коля, твой добрый настрой на полную откровенность, возможно, и соглашусь пойти на сотрудничество. А стою я, Коля, немало.

— Да ну! — не поверил он.

Пришлось выдать совет:

— На этот счет проконсультируйся у американских коллег. Они меня видели в деле и остались довольны. Особенно тот, с сигарой в косматом рту.

Удивительно, но Коля призадумался.

— Лады, — решительно махнув рукой, в конце концов сказал он, — видимо, ты права. Придется все тебе рассказать. Слушай.

— С тех пор как у меня появились уши, только этим и занимаюсь, — сочла не лишним поведать я.

Коля усмехнулся и приступил к рассказу — насколько это было возможно рядом со мной.

— Казимеж Балицкий, — сказал он, — производил научные исследования под крышей трансконтинентальной корпорации. Название открывать не буду, корпорация слишком известна.

Пришлось подогреть к себе интерес:

— Не старайся, знаю название корпорации.

Я не лгала. Даже могла добавить, что работал Казимеж во французском филиале вышененазванной корпорации.

— На самом деле, — продолжил Коля, — корпорация принадлежит ЦРУ.

— А-ах! Батюшки-светы! — ахнула я. — И Кази-меж был в курсе?

— Даже не подозревал, а когда узнал, смылся со своим гениальным открытием.

— Если все обстоит именно так, мне неясно: при чем здесь я?

— Балицкий был под постоянным наблюдением, и ваш пылкий роман…

Как порядочная девушка, я вынуждена была воскликнуть:

— Между нами ничего не было!

— Согласен, — устало кивнул Коля, — про ваш платонический роман стало известно ЦРУ. Нас тоже интересует теория Казимежа. Признаюсь честно, ты нам нужна.

— Ладно, чем смогу, помогу, — в пароксизме благодушия пообещала я. — Только скажи, почему ЦРУ обратило внимание на меня? Я точно знаю, у Казимежа были другие любимые девушки: француженки, немки, шведки и даже одна японка — мать ее была против. Только поэтому они и расстались. А мы с ним два года не виделись, Казимеж мужчина, а не монах.

Коля вынужден был согласиться:

— Да, ты права, он нравился женщинам.

— В чем дело тогда? — строго осведомилась я.

И получила ответ, от которого обалдела. Коля удивленно сказал:

— Но счет в банке на приличную сумму Балицкий почему-то открыл на твое доброе имя. Для американцев это серьезный показатель отношения к женщине.

— Для русских, кажется, тоже, — только и смогла вымолвить я.

Не скрою, немедленно захотелось узнать: страну, где покоится счет, номер счета, банк и — главное! — сумму, которой Казимеж меня осчастливил. Понимая, что вопросы задавать бесполезно, я благоразумно подумала: «Придется быть посговорчивей. Ведь к сотрудничеству призывает родная страна!»

Пока я размышляла, Коля мой продолжал:

— Балицкий долго скрывался. Его не могли засечь целый год. И вдруг этот счет. Для ЦРУ счет — просто подарок. Американцы решили найти Балицкого с твоей помощью. Поначалу они собирались завербовать тебя, но их психоаналитики забраковали такой вариант.

Пришлось с обидой спросить:

— Почему это?

Коля доверчиво пояснил:

— Характеристики твоего характера, прости за тавтологию, не предполагали вербовки. Психоаналитики выдали тебе вот такую оценку: глупа, лишена всякой логики и абсолютно непредсказуема.

Я возмутилась:

— Кто бы мне говорил! Ты?! Муж крашеной Выдры?! Разве не видел, как нападала она на меня? Вот кто лишен разума, логики и предсказуемости! Я и глазом моргнуть не успела, как она набросилась на меня, твоя дура, твоя жена! Черт ее раздери!

Коля вспылил:

— Оставь в покое мою жену!

— Оставлю! Сразу же, как ты оставишь в покое меня! Я никому не позволю себя оскорблять, кроме бабули! И врать себе не позволю! Врать мне имеют право только мужья!

— Какие мужья?

— Конечно, мои! Чужие пусть врут своим женам! А ну, немедленно признавайся, как вы узнали про Балицкого?

— Случайно, через тебя.

Я поразилась:

— Через меня?

Коля кивнул:

— Да. Мы заинтересовались твоим четвертым мужем, с которым ты развелась. Уже несколько лет он был известен как агент ЦРУ. Нам были точно известны день и час, когда его завербовали.

— Просто удивительно слышать такое! — оскорбленная, завопила я. — Мой четвертый муж — агент ЦРУ. Эти премудрые американцы глупее его найти никого не могли? И главное — я им не подхожу, а мой придурок подходит! Они хоть видели, кого вербовали? Он же ничтожество! Ничего не умеет: ни украсть, ни покараулить.

— Правильно, — согласился Коля, — но его и не просили караулить и воровать. Его задействовали на самой ранней стадии операции. Он должен был поставлять психологам ЦРУ информацию о тебе.

— Горе мне! До чего докатилась! — завопила я. — Мой собственный муж шпионит за мной! Он женился единственно с этой целью! Ах, Коля, зачем ты мне это сказал? Ты вывел меня из строя! Я уже не работник!

Коля с сочувствием (за которое ему благодарна) наблюдал за мной и грустил.

— Не волнуйся, — успокоил он меня, когда я, настрадавшись вволю, умолкла, — на допросе он нам признался, что задание это было очень приятное. Он охотно его выполнял бы всю жизнь, причем готов уже был делать это даже бесплатно.

— Ха! Еще бы! Ведь я ишачила на него, как проклятая!

И тут меня осенило:

— Выходит, этот альфонс и лентяй знал про Казимежа?

Коля с горечью покачал головой:

— В том-то и дело, что нет. Он не знал даже цели задания. Мы чувствовали крупную игру. Версий было много, но информации о тебе нам катастрофически не хватало.

Я подивилась:

— Мою Ганусю не могли, что ли, спросить?

— Мы боялись обнаруживать свой интерес, не хотели нарушить игру ЦРУ. Как выяснилось позже, очень правильно поступили. Вскоре нашу границу пересекла девица, как две капли воды похожая на тебя. Мы получили сигнал от таможенной службы.

В этом месте Коля расплылся в улыбке, и я поняла, что сейчас услышу нечто приятное. Так и произошло.

— Сотрудник таможни, молодой человек, увидев тебя однажды, запомнил на всю жизнь не только твою впечатляющую внешность, но даже имя, фамилию, адрес.

Я хмыкнула и, нервно дернув плечом, сказала:

— Если гениальному Казимежу я запомнилась, то что такое ваш молодой человек? Подумаешь, он запомнил меня! Что, на свете так много шепелявых, косоглазых и косолапых в одном лице?

Коля вынужден был признать мою исключительность. Он подтвердил:

— Да, на свете таких немного.

— Лучше не пудри мне мозги! — возмущенно воскликнула я. — Наивный, решил подсластить мне пилюлю? Не нуждаюсь я в твоих комплиментах. Ведь ясно даже коню, что таможенник работал на вас, вот он двойницу мою и заприметил. И вы, изверги, задержали бедную девушку, которую америкосы беспощадно изувечили, превращая в меня?

— В том-то и дело, что мы не стали ее задерживать. Мы поставили ее под наблюдение и обнаружили еще одного агента ЦРУ, на встречу с которым она сразу же и отправилась. В результате выяснилось, что готовится операция по забросу девицы во Францию. Для полной правдоподобности она должна была выехать из твоей квартиры под твоим именем.

Я похолодела.

Глава 43

Я вынуждена была спросить:

— А куда они собирались деть настоящую Музу Добрую, то есть меня, вашу сотрудницу?

Коля успокаивающе сообщил:

— Настоящую, то есть тебя, должны были похитить и все это время держать на даче агента ЦРУ.

«И он хочет, чтобы я в это поверила?!»

— Как бы не так! — воскликнула я. — Меня америкосы собирались убить!

Коля смутился. Видимо, сам не исключал такого трагического конца.

— Муза, мы этого не допустили бы, — начал он меня убеждать.

— Видела я, как вы не допустили. Э-хе-хе, значит, труп, найденный на моем диване, принадлежал той девице, — горестно заключила я.

— Да, он в некоторой степени и являлся той самой девицей, но кто убил ее, совершенно не ясно. То есть мы знаем, кто желал ее смерти…

— Только не я!

Коля меня успокоил:

— Это понятно. Существует террористическая организация, которая пыталась завладеть открытием Балицкого. Их человек был внедрен в группу ученых с заданием достать секрет оружия, которое изобрел Балицкий. Оружие это малых размеров, но обладает страшной разрушительной силой.

— Прямо как я!

И тут меня осенило.

— Выходит, — содрогаясь, прозрела я, — в сарае остался клон, состряпанный террористами!

Я была абсолютно уверена, что Миша Крохин, прикинувшись Казановой, не зря околачивался в клубе «Парти дэ плэзир», а потому наша разведка в курсе, что происходило в Париже. О, как я ошибалась!

— Так ты ее видела? — бледнея, воскликнул Коля.

— И даже разговаривала с этой бедняжкой. Террористы оказались не умнее и не добрее ЦРУ. Они тоже не пожалели девицу. Изуродовали ее, как бог черепаху, превращая в меня. И косолапость, и шепелявость, и косоглазие — все у девицы имеется, — гневно заверила я.

И тут же выразила опасение, что вряд ли эти дураки-террористы девице старую внешность обратно вернут. Однако Коля мне возразил:

— Не скажи, террористы как раз не дураки. Они действовали значительно умней, чем американцы.

Узнав о планах ЦРУ, террористы решили ими воспользоваться. Если бы ты не вмешалась, еще неизвестно, как повернулось бы дело. Возможно, Кази-меж Балицкий был бы уже в руках террористов, поскольку девица американцев давно мертва. Ты спутала террористам все карты. У террористов был план. Они подкупив агента ЦРУ, готовившего тебе документы, и выведали день и час начала операции. Но тот агент думал, что полетишь во Францию ты. Он не знал, что цэрэушники передумали тебя вербовать. Не подозревал он и о двойнике, поэтому ввел в заблуждение террористов. В общем, террористы решили убить тебя в самый последний момент, за несколько часов до начала цэрэушной операции. Они собирались произвести подмену, для чего и приготовили девицу, которую ты связала в сарае.

— Так вот для чего проник в мою квартиру тот придурок в кожаной куртке! — прозрела я.

— Именно, — порадовался моей сообразительности Коля, — но террорист не знал, что стреляет в труп, а не в тебя.

— Выходит, бедный труп меня спас! Но почему убийца сразу сбежал?

— Он не сбежал, а пошел за автомобилем, который опасался оставлять во дворе дома.

Я вспылила:

— И это все происходит в нашей стране! Ужас! Коля, надеюсь, вы того террориста поймали?

— Того — да, поймали, как и его приспешников. Все остальные террористы пока на воле. Парень, кстати, пережил неприятные мгновения, когда тащил труп в машину.

Я вспомнила свою лисью шубу, которую он нацепил на мой труп, и завопила:

— Я тоже тогда пережила отвратительные мгновения! Но зачем он нацепил на девицу мою лисью шубу?

Мне сразу захотелось домой, проверить, все ли еще висит в платяном шкафу моя лисья шуба. Я поделилась своими переживаниями с Колей. Он заверил, что шуба висит под хорошим присмотром. В ответ я его пожурила:

— Как же вы допустили в нашей стране широкую деятельность чужих террористов? Вам что, мало своих?

Коля, краснея, признался:

— Да, мы прошляпили эту деятельность, но зато сейчас их поймали. Все восемь человек обезврежены.

Я с грустью заметила:

— Значит, наша встреча в Гостином Дворе была запланирована.

— Да. Как только мы узнали о планах ЦРУ, а это случилось после приезда девицы-двойницы, мы не спускали уже с тебя глаз.

— Зачем же ты Выдру… Пардон. Зачем же ты жену с собой прихватил в магазин? — решила я пристыдить Колю.

Он тяжко вздохнул:

— Жена как раз в мои планы совсем не входила. С ней я столкнулся случайно. Уверен был, что она у своей мамаши, куда я отправил ее заблаговременно. Но с другой стороны, она даже помогла нам. Благодаря ей с коробками и документами все получилось прекрасно. С помощью нашей продавщицы ты приобрела такую же коробку, как и у меня. Я ходил по магазину за тобой по пятам и нервничал, гадая, каким образом произвести обмен коробок.

— Но зачем? — поразилась я.

— Чтобы наше знакомство выглядело непринужденным и правдоподобным, — просветил меня Коля и брякнул:

— А тут ты затеяла драку с моей женой и сама мне вручила свою коробку. Остальное — дело техники.

Я собралась возмутиться: разве он своими глазами не видел, кто на кого напал? Но Коля начал говорить такие интересные вещи, что пришлось промолчать.

— Досадно было одно, — признался вдруг Коля, — жена меня приревновала к тебе и категорически отказалась вернуться к матери. Я рассчитывал, что ты обнаружишь подмену сразу и придешь ко мне за своей коробкой. Я должен был тебя задержать, чтобы дать время девице-двойнице.

— Время на подготовку моего убийства? — воскликнула я.

— Ну уж нет, — рассмеялся Коля, пытаясь внушить мне, что я наивна. — Агент ЦРУ, курирующий эту операцию, должен был вернуться в США той же ночью, убедившись в успехе внедрения твоей дублерши. В половине десятого того же вечера дублерша должна была выйти на связь с куратором и доложить ему обстановку. После этого он мог спокойно отправляться в Америку, рассчитывая на своих агентов.

— Они-то и должны были меня убить! — ужасаясь, воскликнула я.

— С агентами мы знали, как разобраться. В России их операцией руководил известный нам человек, кстати, мой тезка. Видимо, это и ввело тебя в заблуждение, против чего мы не возражали.

Теперь мне стало ясно, кому я собиралась звонить перед поездкой в Париж. Радовало одно: американские агенты «накололись» не хуже меня — не все мне оставаться в дурочках.

— Так и не поняла, почему ты хотел меня задержать? — воскликнула я.

— Ход операции был продуман до мелочей. Нам невыгодно было, чтобы твоя встреча с двойницей произошла раньше ее разговора с куратором. Поэтому я намеревался продержать тебя в своей квартире до десяти вечера, после чего проводил бы домой. Присутствие жены, естественно, все сильно испортило.

— Зачем понадобился вам весь этот спектакль? — изумилась я.

— Чтобы ты прониклась ко мне доверием и помогла своей Родине, — отчеканил Коля. — Слава богу, все так повернулось, что этого не понадобилось, но уже позже, а на первом этапе я не мог даже к тебе подойти.

— Почему?

— За тобой постоянно следили. Так просто, не вызвав подозрения агентов ЦРУ, я не мог подойти к тебе даже на улице. Пришлось изобретать универмаг и коробки. Все должно было "походить на случайность, иначе — провал операции. И вместе с тем мы сильно рассчитывали на твою помощь.

— А ваши психоаналитики разве не говорили, что я непредсказуемая, взбалмошная дура, лишенная всякой логики?

— Говорили. Поэтому мы действовали согласно их рекомендациям.

— Так теперь надо уволить их, — посоветовала я. — Все они понаврали.

— Возможно, но мы познакомились. И ты прониклась ко мне доверием.

— Да, но только благодаря трупу. Я не полезла в коробку по дороге, как рассчитывали ваши психоаналитики, а спокойненько отправилась домой, вся в слезах и рыданиях. Но как вы могли допустить, чтобы я встретилась с этой покойной двойницей? Да еще в моей же квартире, ключом от которой, теперь я уверена, поделился с ней мой подлый муж.

— Мы не думали, что девицу укокошат. Нам нужно было знать, о чем у вас пойдет разговор. В магазине я незаметно прицепил к твоей блузке «жука», подслушивающее устройство.

— А почему вы не поставили на прослушку сразу квартиру?

— Этого делать нельзя. ЦРУ обладает устройством, способным выявить такую прослушку. Мы не могли рисковать операцией.

— А моей жизнью вы рисковать не боялись?

Коля приосанился и доложил:

— Мы предприняли меры, чтобы ты осталась жива.

«Ха! По трупу на моем антикварном диване эти меры очень заметны!»

Я не стала придираться, лишь подметила:

— Но девица погибла. Значит, кто-то ее убил. Как думаешь, кто?

— Наши люди видели, как она вошла в твой подъезд. Слежка велась особенным способом, на большом расстоянии, чтобы не обнаружить себя перед агентами ЦРУ. Они тоже за твоим домом следили. Террорист при допросе клялся, что девицу не убивал, поскольку тоже боялся обнаружить себя перед цэрэушниками. Мы ему поверили, так как он принимал девицу за тебя и потом стрелял в труп. Какой смысл убивать дважды одного человека?

Со всей присущей мне мудростью я подтвердила:

— Никакого.

— Вот и мы так подумали. Тем более что они запланировали твое убийство на следующее утро, а девица погибла вечером. Вечером террористы не имели возможности убить девицу, они ждали, когда снимут наблюдение цэрэушники. После того как девица доложила куратору об успешном внедрении, цэрэушники перестали следить за твоим домом, а наши ребята слежки не снимали до самого утра. Поэтому террористы получили возможность выполнить задание лишь после ухода Гануси.

— Что они и сделали, — вставила я, измочаленная долгим молчанием.

Коля прервал меня нетерпеливым жестом и продолжил:

— Утром труп сложно вытаскивать. Слишком много свидетелей. Поэтому им пришлось воспользоваться лисьей шубой. Поднятый воротник прятал лицо.

Мне сделалось дурно: «Нацепить мою лисью шубу на труп! Такое может шлепнуть в голову лишь террористу!»

Глава 44

Услышать такое про шубу! Любая женщина поймет меня очень легко. Естественно, я откинулась. Коля привел меня в чувство и жестоко продолжил.

— Когда террорист, выстрелив в труп, спустился вниз, — просветил меня Коля, — он отправился к своему помощнику, оставшемуся в машине. Тут-то они тебя и заметили. Тот, который стрелял, признался потом на допросе, что испытал неописуемый ужас, когда увидел тебя, вихрем несущуюся по улице. «Я же пулю влепил ей прямо в лоб», — мямлил он трясущимися губами. Эти ребята и слыхом не слыхивали о двойниках. Им дали задание: убить и закопать.

Коля увлекся и совсем перестал щадить мои нервы. Пришлось поставить его на место.

— Речь идет обо мне? Убить и закопать собирались меня? — поинтересовалась я, после чего (хотите верьте, хотите нет) он зарделся.

— Прости, Муза, кажется, я увлекся. Но мы твоей гибели не допустили бы, — бросился оправдываться Коля.

— Само собой, — скептически отметила я и предложила:

— Фиг с тобой, продолжай. Мне уже интересно. Охваченные ужасом террористы вернулись в мою квартиру и нашли свой, то есть мой, труп. Они нацепили на него лисью шубу и потащили вниз. Так все было?

Коля покачал головой:

— Немного не так. Точнее, так они собирались поступить до того, как увидели тебя, целую и невредимую. После встречи с тобой они решили утроить бдительность. Теперь останавливаться перед твоим подъездом им показалось опасным. Поэтому один остался в машине, а другой, тот, который раньше был за рулем, отправился за трупом. Вытащив его и усадив на лавочку, он помчался за угол и поставил дружка в известность, что труп внизу, а двор относительно пуст.

Изможденная долгим молчанием, я выскочила с догадкой:

— Потом террорист вернулся на лавочку, подсел к трупу и, делая вид, что ведет с дамой беседу, позвонил по мобиле коллеге. Короче, пока мы бегали по чужому двору, в моем дворе разыгрывалась трагедия: вместе с трупом похищалась моя лисья шуба! Но куда они потащили бедный мой труп?

— К своему боссу, которого мы вскоре взяли с поличным. Однако мы не учли, что террористы предвидели и такой ход событий. У них был разработан вариант с похищением Музы Доброй из самолета на случай, если ее не удастся убить. Человек, взявший билет на твой рейс, не был раскрыт нами. Узнали о нем лишь тогда, когда выяснилось, что самолет захвачен.

— А стюардесса? — безмятежно поинтересовалась я. — Как же та стюардесса?

Коля вмиг побледнел.

— Какая стюардесса? — изумленно спросил он.

— Вы не знали, что стюардесса заодно с террористом?

Теперь Коля вспыхнул.

— Какая стюардесса? — растерянно спросил он. — О чем ты?

— Как «какая стюардесса»? Их что, целый табун похитили, стюардесс этих? Насколько помню, среди похищенных была одна. Очень она мне не понравилась, сразу же, с первых минут полета. Надеюсь, ее уже наказали?

— Ее до сих пор не нашли, — сникнув, признался Коля.

Я испытала сильнейшее разочарование в нашей контрразведке.

— Как?! — завопила я. — Не нашли стюардессу?! Как вы могли?! Да она у них там самая главная террористка была! Эту бабу надо обязательно выловить и быстренько четвертовать за измену Родине! Как она, подлюга, могла не пустить меня в туалет? Я бы отсиделась там с минимальной потерей своих нервных клеток!

— Не может быть, — выдавил из себя наконец бедный Коля. — Это ошибка.

Пришлось его просветить:

— Сам ты ошибка. Стюардесса и привязала меня к чертову стулу!

Коля чуть пульс не потерял.

— Катя? Тебя привязала? — страшным голосом взвыл он. — Этого быть не может!

Я сделала надлежащий вывод:

— Понятно, она и была вашей главной опорой. Поздравляю. Рыжий урод, террорист, от нее без ума. Как и она от него.

— Этот рыжий урод хотел пристрелить тебя еще в полете, — мстительно сообщил Коля.

Видимо, с Катей у него были какие-то отношения.

— Что ж не пристрелил? — безразлично спросила я.

— После разговора с главарем их группы, которого мы к тому времени арестовали, урод изменил свои планы и вынужден был тебя отпустить.

Пришлось рассердиться:

— Хватит парить мои мозги! Будто не понимаю, что урод не мог меня пристрелить. Я летела под собственным именем. Узнай Казимеж из газет, что Муза Добрая погибла от руки террориста, в их дублерше отпала бы надобность. Казимеж искал бы уже не меня, а мою свеженькую могилку. Террористы привязали меня к стулу в сарае, чтобы можно было свою двойницу за меня выдавать. Ха! Знали бы террористы, с кем они, идиоты, связались, не стали бы тратить деньги на пластическую операцию той девицы. Стоило такие бабки палить, чтобы она с моей физиономией полежала в парижском сарае. Ну, надо же, какие коленца выкидывает порой судьба: они меня привязали к стулу в одном сарае, я девицу связала в другом, в отместку наглеющим террористам.

Коля огорошенно осведомился:

— В отместку за стул?

— В отместку за шубу.

— Да-а, сложная завязалась игра, — возвестил Коля, почесывая затылок. — Еще сложней, чем я думал. Обо всем напишешь подробный отчет.

— Само собой, — выразила я полное с ним согласие. — И про Мишку писать?

— Про какого Мишку?

— Про Крохина. Я же с ним танцевала там, в «Парти дэ плэзир». Да и в Тьонвиле были у нас отношения. На пикник ходили, бутерброды с пивом ели-пили и прочее, — сказала я, имея в виду его отравление моими таблетками.

Точнее, таблетками мужчины с сигарой — я здесь ни при чем.

— Все пиши, — рассеянно посоветовал Коля и уже гораздо осмысленней вдруг спросил:

— Как думаешь, Жан-Пьер работает на ЦРУ?

— Нет, не работает. Он жадный и понимает, что мой щедрый Казимеж с его гениальным открытием мог дать значительно больше, чем ЦРУ.

Сказав это, я поднялась с дивана и направилась к огромному зеркалу. Коля проводил меня задумчивым взглядом.

— Ладно, пора домой, — сказала я, творчески поправляя прическу. — Бабушка Франя уже заждалась меня.

Коля опешил.

— Как пора?! — закричал он, вскакивая с дивана. — И тебе неинтересно знать, что дальше произошло?

— А что там знать. Все очевидно. Агента, твоего тезку, который должен был прятать меня на даче, вы сцапали. Следовательно, сообщить ЦРУ о провале операции он не мог. Второй труп (речь о мужчине в костюме) вы инсценировали, чтобы заставить меня делать глупости, да заодно и держать на крючке. Начнете сейчас морочить мне голову, что я убийца двух человек, станете отмаз предлагать за бескорыстную службу Родине. Знаю я все ваши заморочки. На самом деле того мужчину никто не убивал, и дырка во лбу у него ненастоящая.

Коля смущенно отвел глаза. Убедившись в своей правоте, я продолжила:

— Когда я послушно вошла в контакт с цэрэушниками и отправилась в аэропорт, мужчина спокойненько ожил и двинул домой. О жизни моей вы, думаю, действительно беспокоились. Потому что мечтали увидеть Казимежа. Но вы же из нашей страны, не с Луны сюда опустились, следовательно, делаете все через то место, через какое у нас традиционно все делается. Вот и пошел ваш продуманный план наперекосяк: меня похитили, потом я работала на американцев, затем отравила вашего Крохина. Кто убил американскую клоншу, вы все равно не знаете, как не знаете того, кто таскал по моей квартире ее бедный труп.

Коля сознался:

— Не знаем.

Я устало заключила:

— Ладно, пойду. Бабушка Франя наверняка…

— Ты не можешь уйти, — зло сказал Коля.

— Началось! — воскликнула я. — Не хочешь ли ты сказать, что вы повесите на меня смерть той бедной девушки, которая согласилась сдуру работать на безалаберных америкосов?

Он подтвердил:

— Хочу.

Я поняла: разговор выходит на второй, более содержательный виток.

— Так, — призадумалась я, — и у вас есть улики против меня?

Коля кивнул. Пришлось согласиться:

— Хорошо, буду служить Родине со всем рвением, на которое только способна.

Настроение Коли резко улучшилось. Он повеселел и позволил себе некоторую игривость.

— Ну вот, — сказал он, — я знал, что ты славная девочка. А делать тебе ничего не придется. Лишь отвечай на вопросы и в дальнейшем живи себе, но там, где мы посоветуем. Идет?

А куда было деваться?

— Идет, — промямлила я, после чего он приступил к допросу.

— Когда ты последний раз Казимежа видела? — деловито осведомился Коля.

Я огрызнулась:

— Говорила же, два года назад.

— Где?

— В Париже. Он посадил меня на самолет.

— В каких отношениях вы расстались?

— В самых плохих.

Коля состряпал гримасу, говорящую о полном его недоверии. Счет в банке, видимо, помешал.

— А что такое? — обиделась я. — Сам же велел не врать, я и не вру. Поругались мы, точнее, я на него обиделась, сказала, что уезжаю с тяжелым сердцем, так как не оставил он о себе никакой доброй памяти.

— Что имелось в виду?

— Подарок, естественно. Мы Неплохо погуляли в Париже, все было так поэтично, а он взял и испортил наш красивый роман. В таких случаях даме на прощание дарят что-нибудь памятное: колечко с бриллиантом или норочку. Он не подарил. Это меня разозлило. Я ему намекнула, но понял он поздно, когда до вылета самолета оставались минуты.

— Он не просил тебя что-нибудь сохранить или передать кому-то?

После долгих размышлений я удивленно спросила:

— Что именно?

Коля ответил с большим раздражением, кстати, необъяснимым.

— Какого-нибудь предмета — может, папку с бумагами, может, кейс, может, еще что — не оставлял тебе Балицкий на хранение?

— Нет, не оставлял.

Коля призадумался.

Глава 45

Я сидела, словно воды в рот набравши. Вам признаюсь: получила-таки я подарочек от Казимежа, но позже, когда в Питер уже вернулась. Внутренний голос мне говорил, что об этом лучше помалкивать.

— Хорошо, — сказал Коля, надумавшись досыта, — а потом, когда ты приехала в Питер, Балицкий никого к тебе не присылал?

Душа моя в пятки ушла.

«Так и есть, — подумала я, — докопались. Но не буду спешить с признаниями. Кто знает, может, и не до всего докопались».

— Присылал, — ответила я. — Парень явился ко мне с подарочком от Казимежа. Казя одумался и решил исправить ошибку.

Надо было видеть лицо Коли. Хищным взором ястреба впился он в меня и закричал:

— Где этот подарок?

— Если не потеряла, то здесь, — сказала я, снимая с плеча сумочку и раскрывая ее.

Коля (что за манеры?) выхватил сумочку из моих рук и высыпал ее содержимое на столик. Его глазам открылось то еще зрелище. Кто пытался изучать содержимое дамских сумочек, тот поймет, почему Коля надолго замолчал.

— И где же подарок? — разочарованно провыл он, разравнивая кучку губных помад, пилочек, шпилек, заколок, жвачек, тампонов, записок и бог знает чего еще. — Неужели ты потеряла?

Его горестный вопль отозвался в моей душе благородным порывом.

— Да вот же подарок, — ответила я, выхватывая из кучки свою зажигалку.

Коля принялся разглядывать зажигалку с невероятным усердием.

— Золотая, с двумя изумрудами и, видишь, с одним довольно крупным бриллиантом, — похвастала я. — Консультировалась с ювелиром. Стоит бешеных денег.

— Что же ты небрежно таскаешь свое богатство?

— А что ее, в сейф положить? Кто знает, что она золотая?

Подумав, я осторожно добавила:

— Кроме тебя.

— На зажигалке что-то выгравировано, — сказал Коля, поднося ее к самому носу.

— Прочитай, — разрешила я.

Он прочел вслух: «Музе от Казимежа в знак вечной и преданной любви».

— Не слишком оригинально, — посетовала я, — зато правдиво, если учесть счет в банке.

— Странно, галантный Балицкий подарил своей даме какую-то зажигалку, — подивился (бестолочь) Коля.

Пришлось ему пояснить:

— Уместней, конечно, была бы корзина цветов, но тащить ее из Парижа не слишком удобно.

— Не обязательно цветы. Кроме зажигалки, есть и другие предметы женского обихода.

— Есть, — согласилась я, — но потерялась у меня именно зажигалка, а Казимеж пошутил: «Вряд ли ты ее потеряла бы, будь она золотой». Я сердечно с ним согласилась. Думаю, этим и был продиктован выбор подарка.

Коля задумчиво констатировал:

— Похоже на правду.

— А я не умею лгать, — заверила я, решив под угрозой расстрела молчать про лисью шубу, подаренную заодно с зажигалкой.

Коля строго спросил:

— Больше подарков не было?

— К сожалению, не было, — ответила я, переживая за лисью шубу.

Брови его поползли вверх, а уголки губ, напротив, вниз опустились.

— Муза, — зло сказал Коля, — сейчас ты обманываешь. Мы точно знаем, что Казимеж переправил к тебе еще один предмет. Что это было? — он страшно сверкнул глазами.

«Черт с ней, с шубой», — подумала я и спросила:

— Что ты кричишь? В ушах звон, я теряюсь. Думаете, он угомонился? Как бы не так. Коля грозно навис надо мной и завопил:

— Повторяю вопрос: что еще подарил тебе Казимеж Балицкий?

Я собралась с духом, втянула голову в плечи, зажмурила глаза и одним дыханием выпалила:

— Шубу!

Коля опешил. Видимо, он настроился на что-то совсем другое.

— Шубу? — недоверчиво спросил он.

Скажу честно, мне стало значительно легче.

— Да, шубу, — призналась я. — Ту лисью шубу, которая приглянулась подлому террористу.

— И больше ничего?

— Клянусь, это все!

Коля позволил себе выругаться от отчаяния.

Я с ним согласилась:

— Да, подарков действительно маловато, но ничего не поделаешь.

Коля расстроился, устало провел по лицу рукой и выдохнул:

— Да-а!

Вид у него был убитый. Я пожалела беднягу и начала его успокаивать:

— Не переживай. Может, оно найдется. Ты вообще-то знаешь, что ищешь?

— Да в том-то и дело, что нет! — взвыл Коля. — Это может быть все что угодно. Папка, картина, книга, металлический диск, да просто бумага.

— Туалетная? — осведомилась я.

— Возможно, и туалетная!

Коля обреченно махнул рукой, думаю, на свою жизнь.

— Слушай, а вдруг это содержится в моей шубе? — осенило меня. — Приедем, осторожно снимем подкладку, проверим…

— Уже, — просветил меня Коля.

Я вскрикнула:

— Что «уже»?

— Уже оторвали. Нет там ничего.

— А-а-а! — взвилась я, как подстреленная птица. — А-а-а!

На большее не хватило сил.

А Коля с ненавистью продолжил:

— На мелкие части шубейку твою разобрали, и нет там ничего!

У меня потемнело в глазах: «Разобрали? Подарок Казимежа?! На мелкие части?!»

Фурией набросилась я на Колю, вцепилась ногтями в его лицо и завопила:

— Убью! Мерзавец! Убью!

От моего искреннего отчаяния Коля порядком струхнул и не хуже меня завопил:

— Успокойся, собрали мы шубу твою! Собрали!

— Где она? — спросила я, нехотя убирая ногти с его лица и приходя понемногу в себя.

Лишь в глубинах души шло отголоском: «Ах, Казимеж! Мой любимый Казимеж! Шуба! Память твоя!»

— Висит шуба в шкафу, целая и невредимая, — отлетая подальше, заверил Коля. — Ее сшили снова лучшие портные. Она еще краше, чем прежде. Даже пуговицы пришили. Там одной, кстати, не было. Точнее, была, но почему-то в кармане лежала.

Сразу на душе отлегло. А весть о пришитой пуговице даже порадовала. Целый год собиралась ее пришить, но постоянно что-то мешало.

Я спросила:

— А почему вы решили, что Казимеж передал этот неизвестный предмет именно мне?

— Потому что друг и коллега Балицкого, тот, который работал на террористов, год назад передал им секретное сообщение.

— Какое?

— Балицкий, мол, обрадовался, когда узнал, что их коллега собирается посетить Россию. Он прибежал к своему другу…

— Тому, который внедрен террористами?

— Да, Балицкий прибежал к нему поздно ночью и попросил ключи от лаборатории. Сказал, что хочет передать своей невесте подарок, и поэтому ему нужно срочно изготовить одну голограмму.

— Голограмму? А что это такое?

Коля пояснил тоном человека, обреченного на непонимание:

— Объемное изображение, полученное методом голографии, основанным на интерференции двух лучей света.

— И что там изображено? — не обманула я его ожиданий.

— Да все что угодно. Мы подозреваем, что Балицкий передал тебе свое изобретение. Он умел наносить голограммы на любую поверхность.

— Да, но, кроме шубы и зажигалки, Казимеж мне ничего не дарил. Действительно, приходил его коллега и приносил подарки от Казимежа., но это были лисья шуба и золотая зажигалка.

— И все?

— И все. Сколько можно тебе говорить? Зачем мне это изобретение? Что я буду с ним делать? Особенно теперь, когда Казимеж погиб. Вы знаете, кто убил моего Казимежа?

Коля пожал плечами:

— Точно пока не знаем, но думаю, что террористы. Возможно, им другими путями удалось разведать секрет оружия.

— Зачем же Казимежа убивать?

— Чтобы секрет не достался американцам.

— И вам?

— И нашей стране, — приосанившись, сказал Коля и грустно добавил:

— У нас много врагов.

— Казимеж убит, гениальное открытие вы прохлопали, — со слезами на глазах подытожила я, — чего же теперь хотите? «Голых граммов» он мне точно не посылал. Можете перерыть всю квартиру… Коля покрылся краской, говорящей о том, что квартира давно уже перерыта и неоднократно. Я спокойно сказала:

— Все, иду к бабушке Фране лопать буфе.

Коля вдруг как подскочит, да как заорет, занеся серп войны над хрупкими колосьями нашего мира:

— Да подожди ты со своим буше!

— Буфе, — машинально поправила я.

— И буфе! И буше! Всего ты еще налопаешься, если в карцер не угодишь!

Тень беды простерла ледяные руки, инеем покрывая планы-надежды моей юной души. Я немедленно разрыдалась, изготовившись падать в обморок.

— Что вы мучаете меня, — сквозь слезы попискивала я. — Мало мне горя? Погиб мой жених, а вы со своими граммами. Ведь ничего я не знаю, даже этой теории не поняла! Отпустите меня, пожалуйста! Я все вам врала!

Коля, видимо, терпеть не мог женских слез, как и покойный Казимеж.

— Музочка, — взмолился он, — пожалуйста, перестань реветь. Никто тебя в карцер не собирается отправлять. Пойми, не могу я сейчас тебя отпустить. Тот, кто убил Казимежа, убьет и тебя.

Слез моих как не бывало, но зато возникла потребность посетить туалет.

— Почему это? — испуганно воскликнула я не своим голосом.

— Подумай, может, и догадаешься, — расплывчато ответил мне Коля.

Я подумала, но не догадалась, зато осознала бесперспективность своего существования и снова начала падать в обморок. Коля вовремя меня подхватил и подтащил к вентилятору. Я пришла в себя и спросила:

— Что мне делать?

— Во-первых, во всем меня слушаться, — загнул он указательный палец. — Во-вторых, под нашей охраной отправиться домой…

Этот вариант меня напугал до смерти, а ведь еще недавно я только о нем и мечтала.

— Нет! — завопила я. — Не надо домой!

Коля одобрил протест:

— Правильно, ты не поедешь домой, ты поедешь ко мне. Капочка ждет тебя не дождется.

— Капочка?! — взвизгнула я от неожиданности. — Ты предлагаешь мне поселиться в одной квартире со своей злой и ревнивой Выдрой?

— Ну да.

Я вынуждена была посмотреть правде в глаза и воскликнула:

— Она меня и убьет!

— Это необходимо, — с нежностью убеждал Коля.

— Необходимо меня убить?!

— Необходимо поселиться в моей квартире, — сдержанно пояснил Коля и ошарашил меня вопросом:

— Ты и сейчас настаиваешь, что голограмму тебе не передавали?

Сколько можно?!

— Клянусь своей шубой! — воскликнула я.

Коля мгновенно поверил.

— Тогда другого выхода нет, — развел он руками. — Придется тебе какое-то время пожить с моей Капой. Пойми, возможен и такой вариант: твой Казимеж оставил голограмму в надежном месте, из которого в случае его смерти она должна проследовать прямо к тебе.

— Почему ко мне?

— Потому что он больше всех тебе доверял, разве не очевидно?

— Не очевидно, — призналась я, слыша об этом впервые.

Коля деловито продолжил:

— Казимеж, видимо, подозревал, что его могут убить, раз он открыл счет на твое имя. Если все свои сбережения он оставил тебе, значит, и открытие мог оставить.

Я уточнила:

— Мне?

— Тебе! Да! Тебе! Кому же еще? — взбесился вдруг Коля и пояснил причину своей несдержанности:

— Какая ты бестолковая.

— А зачем оно мне, это открытие? Что оно мне принесет?

— Кроме неприятностей, ничего. Поэтому жить будешь в моей квартире. Там тебя никто не найдет. Ты будешь в безопасности.

Я поразилась:

— В безопасности рядом с Выдрой?!

Коля взорвался:

— Не смей так говорить о моей жене!

Я согласилась:

— Ладно, не буду.

Согласитесь и вы, приятно, когда муж яростно защищает свою жену. В жизни чаще наоборот, он яростно на нее нападет — если исключить первые два месяца их знакомства.

— И долго мне жить с твоей Капой? — поинтересовалась я вполне дружелюбно.

Коля вздохнул:

— До тех пор, пока не найдем голограмму и не выясним, кто убил американскую дублершу. Еще нам хочется знать, кто таскал ее тело по твоей квартире.

— И куда пропадал мой ковер, а также тапочки и халатик, — вставила я.

Коля не возражал:

— Да, хотелось бы и это узнать.

— Но если меня не будет в моей квартире, вы этого никогда не узнаете.

— Не волнуйся, ты будешь в своей квартире, — загадочно успокоил меня Коля.

Я догадалась: «Он клонит к клону!» — и завопила:

— Что? Снова дублерша? Не надоело вам уродовать бедных девиц?

Коля восторженно меня заверил:

— Мы нашли готовую страхолюдину. Пластическая операция нашей дублерше если и пригодится, то лишь с целью стать симпатичней.

Вынуждена была признаться:

— О чем вы? Ничего не пойму.

— Среди наших сотрудниц нашлась одна, очень похожая на тебя. Поразительное сходство!

— Неужели косолапая, шепелявая и с легкой косинкой? — ревниво осведомилась я.

— Именно, — «обрадовал» меня Коля. — Подгримируем ее для окончательного сходства и поселим в твоей квартире.

Пришлось осведомиться — из вредности, нельзя же верить всему подряд.

— А левой ногой она загребает? — спросила я в надежде услышать «нет».

— Похлеще тебя! — с гордостью сообщил Коля и пояснил:

— Она прошла отличную выучку и готова довести операцию до конца.

И тут я вспомнила про бабулю!

Недели две не была я в своей квартире. Ох, боюсь, бабуле не понравится это. Она примчится и в два счета расколет их выученную дублершу.

Вынуждена была радостно поделиться своим опасением с Колей.

— А вот чтобы этого не произошло, звони бабуле и говори, что у тебя все в порядке.

Пришлось именно так и поступить.

Глава 46

На следующий день я покинула Быдгощ, отправившись в Варшаву. Все выглядело естественно. Моя многочисленная родня погрузила мои чемоданы в поезд, я расцеловалась со всеми по три раза и клятвенно пообещала передать приветы бабуле.

Лишь я да бабушка Франя с дедушкой Казиком знали, что мой возлюбленный внезапно погиб.

Знала, конечно, и Марыся Сташевская, но Коля заверил, что беднягу Марысю безжалостно запугали. Теперь ее необычный голос сипнет при одном только имени Балицкого. Даже на своего соседа — моего дедушку Казика — она не может смотреть без содрогания, потому что он тезка Казимежа.

Больше о Балицком в Быдгоще никто и не слыхивал. Тетушка Казимежа умерла три года назад, а других родственников у него не осталась. Он был, как и я, сирота.

Отправить меня решили железной дорогой. Самолеты казались уже ненадежными. В Варшаве я погрузилась на скорый поезд и безвылазно сидела в своем купе, в котором находились еще три человека: двое мужчин и одна женщина. Уверена, были они людьми непростыми, что мне придавало уверенности: авось, не погибну в пути.

Смерть Казимежа…

Чем дальше время уносило меня от того страшного дня, тем нестерпимее становились горе и боль утраты. Если в Польше я еще как-то держалась, то, подъезжая к Питеру, уже белугой рыдала. Я страдала. Казалось, теперь так будет вечно.

В Петербурге я вышла из поезда и под невидимым присмотром отправилась в свою квартиру. Там я находилась до середины ночи, естественно, под охраной четырех бравых ребят. Потом меня заставили нацепить какой-то ужасный парик, не менее ужасное пальто и повезли домой к Коле.

Капа, оказывается, действительно с нетерпением меня поджидала. На лице ее отразилось такое сочувствие, что я завыла у нее на груди страшным воем. Она гладила меня по волосам и приговаривала:

— Девочка, успокойся, все будет хорошо.

«Разве может быть хорошо без Казимежа?» — думала я, но не возражала.

Потом Капа повела меня на кухню, напоила чаем, дала мне каких-то пилюль и уложила в постель.

Лишь утром я поняла, что сплю на семейной кровати, на которой, может быть, Капа и Коля занимались любовью. Сама Капа переселилась в гостиную на потертый диван.

Пока я размышляла над тем, какую линию гнуть в отношениях с Капой, ее непривлекательная физиономия показалась в двери.

— Проснулась? — шепотом спросила она, просунув голову в приоткрытую дверь.

Я с недоумением смотрела на эту говорящую голову и тосковала.

«Подлый Коля. Подложил мне свинью», — думала я, не собираясь вступать в дружбу с Выдрой, хоть и очень она к этой дружбе стремилась.

Думаю, в интересах того же Коли. Звездочки на погоны мужа она решила на мне заработать, не иначе.

— Мы сейчас встанем, умоемся и пойдем пить кофеек, — сюсюкая, сообщила Выдра.

Знаком я показала, что хочу остаться одна. Когда говорящая голова скрылась, я долго лежала в постели, вспоминая Казимежа. И долежалась до того, что поняла: возникла необходимость выпить. Разумеется, с горя..

Я оделась, вышла на кухню и традиционным жестом дала хозяйке понять о возникшем с горя желании. Капа мгновенно меня поняла и полезла в шкаф за графином. Потом я полировала свое горе водочкой, а Капа старалась меня развлечь, пускаясь в воспоминания. К воспоминаниям ее склоняло все, за что она ни бралась.

— Это подарок свекрови, — зачем-то просветила меня она, кивая на чайник. — Коля майора как раз получил. Нет, вру, он тогда еще был капитаном.

С радостной грустью она призадумалась.

Люди так старательно считают годы своей жизни, словно собираются потратить их с пользой или верят, что есть смысл в прожитом. Когда я увидела то, что осталось от моего Казимежа — гениального, фонтанирующего открытиями, идеями, — я осознала: жизнь не имеет смысла. Любое начинание — это всего лишь утро вечера, за которым Ничто, Пустота: неизбежно наступит ночь, несущая вечный покой. Не к этому ли покою стремится все? Все живое!

Ах, жизнь моя утратила смысл!

— Точно, чайник у нас появился, когда Коленька был Капитаном! — радостно воскликнула Капа, очень некстати проникнув в мою философскую мысль.

"Чайник — критерий истины, — с горечью подумала я. — Как живут наши люди? Появление в доме какого-то чайника не может быть событием знаменательным, даже если его подарила свекровь. Впрочем, как появление холодильника, телевизора и даже спального гарнитура. А ведь эти предметы быта являются вехами в жизни российских людей. В чем-то не права моя Родина, которой я (горемыка и неудачница!) обязана всем.

В чем-то не правы мы все!

И они, харизматики".

Уж простите меня за неуместные мысли политического характера. Но ИХ политика — это наша плохая жизнь, от которой, увы, никуда нам не деться. Нам, простым людям, остается только страдать от чужой харизматичности. Вот бабуля моя, кстати, тоже харизматичка…

Ой, нет, о бабуле или молчу, или только хорошее!

Выдра тем временем перешла к культурной части программы. Она притащила семейный альбом, из которого я узнала: оказывается, у нее были волосы. Я смотрела на фото, на крашеные перья Капитолины и не верила своим глазам. Юная и симпатичная Выдра сидела рядом с худосочным невзрачным Колей, который всеми своими костями стремился и жался к ней. Она же, я говорю о Выдре, демонстративно давала понять, что еще окончательно не решила, нужен ли ей этот чахлый задохлик.

«Ну надо же, — поразилась я, — Коля был страшненьким, а Капа — красавицей. Как все меняется в этом мире! Как все меняется!»

— Капитолина, — спросила я, впервые испытывая симпатию к ней и называя даже по имени, — ты мужа любишь?

Она вздрогнула, испуганно на меня посмотрела и.., крепко задумалась.

Надолго!

— Моя мама была против, когда я за него выходила, — сказала она, когда я про вопрос свой уже и забыла.

— Зачем же ты вышла за Колю, раз у тебя не осталось более ярких о нем впечатлений?

— Боялась, что другого жениха не найду. Кавалеры-то были, но путевых — ни одного. Коля был некрасивым, зато подавал надежды. А теперь он превратился в красавца, но надежд больше не подает. Сколько он крови моей выпил! — воскликнула Капа и, опомнившись, быстро добавила:

— Вообще-то он добрый мужик.

Пришлось ее мысль продолжить:

— Ага, добрый, как все мужики, когда их к телевизору на диванчик положишь, сытно накормишь и пообещаешь собой не тревожить. Уж я, Муза Добрая, разбираюсь в чужой доброте.

Капа немедленно поняла, что я свой человек. Придвигаясь ко мне поближе, она прошептала:

— А правда, что ты потеряла на днях жениха? Вздохнув, я призналась:

— Да, он погиб.

— Знаешь, когда я увидела тебя в Гостином Дворе, сразу подумала: «Благополучная, зажралась, земли под собой не видит». И так мне стало тошно!

Я поразилась:

— Неужели со стороны я произвожу на людей такое впечатление?

— Да, — трагично кивнула Капа. — Но когда Коля мне рассказал, сколько у тебя в жизни бед, как сильно ты настрадалась, я поняла, что заносишься ты из чувства самосохранения. Ничего, это пройдет, это от молодости. Вот доживешь до моих лет, тогда будешь знать, чем надо гордиться.

Не успела я узнать, чем надо гордиться, раздался телефонный звонок. Капа вздрогнула и торопливо схватила трубку.

— Тебя, — сказала она, обиженно поджимая губы.

— Муза, — услышала я решительный Колин голос. — Ты бабуле своей не забыла сообщить о приезде?

— Точно! Забыла! — испуганно воскликнула я. — А что случилось?

— Она только что имела беседу с дублершей и грозилась приехать.

— А я о чем! Не я ли вам говорила, что бабулю вы не проведете, — набросилась я на Колю.

Наткнувшись на возмущенный взгляд Капы, я осеклась и покорно промямлила:

— Хорошо, бабулю сейчас приторможу.

Бабуля была в своем амплуа.

— Муза, он снова мне позвонил, — без всяких преамбул сообщила она.

— Кто — он? — изумилась я.

— Мой старый поклонник!

Чувствовалось: бабуля на эмоциональном Олимпе. Я догадалась, что речь идет о Себастьене.

"Неужели он решился признаться бабуле в любви? — с сердечным замиранием подумала я. — Ну, старый распутник! Ну, ловелас! Задаст тебе перца моя бабуля! Пропала твоя седая головушка!

Зато мне станет легче".

— Муза, только представь, дорогая, мы беседовали с ним целый час!

Бабуля долго смеялась своим аристократическим смехом, которому я всю жизнь завидовала и подражала, как слышите, безуспешно.

— И на каком языке? — сдержанно поинтересовалась я, зная, что бабуля не потерпит более интенсивного любопытства. Оно будет расценено как вторжение в ее личную жизнь.

— Ах, Муза, на французском, конечно. Разве можно говорить о любви по-русски?

Я рискнула ей возразить:

— В России это некоторым порой удается.

— Да, тем несчастным, которые не знают французского, — согласилась бабуля.

— Он представился? — осторожно спросила я.

— О да!

— И кто же он?

— Как кто? — рассердилась бабуля. — Сказала уже, он мой поклонник!

— Неужели так и представился? — слегка поразилась я.

— Да, так и представился: «Ваш безумный поклонник!» — с гордость отрапортовала бабуля.

— И каковы плоды вашей беседы?

— Я позволила ему звонить не чаще двух раз в месяц. Он был счастлив, забросал меня комплиментами. Ах, эти французы! С годами совсем не меняются!

Бабулю совсем не смущал тот факт, что любовь Себастьена вспыхнула хоть и сильно, но все же заочно. Обычно женщины сопровождают подобные ситуации болезненным волнением: «вдруг я ему не понравлюсь?», «вдруг мой голос окажется лучше всего остального?» и тому подобное.

Бабулю такие глупости, похоже, не волновали. Она пожизненно пребывала в уверенности, что мужчины созданы богом лишь для того, чтобы стоять перед ней на коленях.

Глава 47

Хочу вам открыть семейную тайну: бабуля обладает редким, удивительным даром. Она умеет определять внешность людей по их голосу. И нечасто допускает ошибки. Мне стало любопытно, ошибется ли она в этот раз. Пришлось позволить себе лишний вопрос:

— Каким ты его увидела?

Бабуля мгновенно поняла, что речь идет о поклоннике, и даже не стала раздумывать. Она лишь делала паузы, как бы припоминая отдельные черты человека, увиденного мельком:

— Он среднего роста… Слегка полноват… Пропорционально сложен… Крупный нос… Высокий лоб… Выпуклые надбровные дуги… Квадратный подбородок… Ах, да, усы, обязательно усы… И густая шевелюра… Седая… Одет элегантно, но с легкой небрежностью… Глаза умные, слегка прищуренные, смотрят на жизнь с показным цинизмом, скрывая романтическую мечтательность… Ну, вот и все, — рассмеялась бабуля. — Не правда ли, не много для первого раза.

Я была сражена.

Ну, просто убита бабулиной проницательностью.

Вот кто пригодился бы нашей разведке!

— Муза, как думаешь, я угадала? Признавайся, противная девочка!

— Бабуль, ты меня удивила. Вот эта фраза: «не перестаю удивляться», она в точности про меня. Ты нарисовала не только верный портрет Себастьена Барбикена, но и метко осветила часть его вредных привычек. И еще разгадала, что я знаю, о ком идет речь. Блеск! Когда ты меня научишь таким же премудростям?

Бабуля рассмеялась.

Как красиво она это делает!

Она рассмеялась, но на вопрос отвечать не пожелала.

— Муза, что с тобой происходит? — вдруг спросила она.

Пришлось посметь ей солгать — простите за странную фигуру речи, но иначе не получается рядом с моей бабулей. Так что пришлось посметь.

— Ничего, все в порядке, — храбро посмела я.

— В порядке? — с сомнением переспросила бабуля. — А откуда ты мне звонишь?

— Из квартиры.

— Из какой квартиры?

— Бабуль, ну что за вопрос. Из своей квартиры, из какой же еще?

— Муза, сколько раз тебе повторять: ты уже взрослая, а ничего не умеешь. В конце концов, когда ты научишься лгать? Пора бы уже научиться.

Я честно призналась:

— Бабуль, да умею я врать. Вот слушай: звоню из своей квартиры.

— Тогда скажи, Муза, что за идиотка беседовала со мной до этого?

— Это моя подруга.

— Правильно, я могла бы и сама догадаться. Но почему она назвалась твоим именем? Впрочем, можешь, не отвечать, — устало разрешила бабуля.

Ноя все же ответила — врать так врать:

— Была занята, не могла подойти к телефону, попросила идиот… Попросила подругу поговорить за меня. Я же не знала, что ты позвонишь.

Я посмела врать своей любимой бабуле и страшно злилась на себя за то, что делаю это совсем неумело. Естественно, бабуля не верила ни одному моему слову.

— Значит так, Муза, чувствую — у тебя там творится нечто невообразимое. Придется приехать к тебе, — объявила свой приговор бабуля.

«Ой, что тут будет!» — мысленно ужаснулась я и бросилась ее отговаривать.

— Нет, не надо! — закричала я. — У меня все в порядке, и не стоит тебе волноваться.

— Еще добавь: «в твоем возрасте»! — рассердилась бабуля.

Мне стало стыдно.

— Кстати, выглядишь ты сегодня отлично, — неловко попыталась я исправить оплошность.

— Неужели так хорошо, что даже слышно по телефону? — саркастично спросила бабуля.

Ей всегда нравилось ставить меня в неловкое положение. Я сдалась.

— Один — ноль в твою пользу! — воскликнула я.

— Не преуменьшай, — рассмеялась бабуля. — На самом деле я веду со значительным преимуществом: миллион сто тысяч триста девяносто девять. И все в мою пользу. Так что у тебя там случилось?

— Я же сказала, ничего.

— Тогда почему ты звонишь неизвестно откуда, когда в твоей квартире находится непонятно кто?

— Ошибаешься, я тоже нахожусь в своей квартире, — решила я не сдаваться ради блага страны и народа.

Но кто я против своей бабули?

— Положи трубку, — приказала она. — Наберу заново твой номер, и посмотрим, кто мне ответит.

Я поняла, что разоблачена абсолютно и дальнейшее сопротивление бесполезно, но и всю правду говорить тоже нельзя.

— Бабуль, я действительно звоню не из дома, — без вдохновения пискнула я. — Там происходят вещи, совершенно безопасные для меня и моей квартиры, но требующие присутствия работников службы безопасности.

Сказала и даже сама констатировала: «Есть над чем призадуматься».

Но бабуля размышлять не стала.

— Муза, я сейчас же иду к Леону, и если он установит, что мой телефон прослушивается, проси не проси, я приеду к тебе, — заявила она и повесила трубку.

Тут же раздался новый телефонный звонок. На этот раз звонил Коля.

— О чем вы так долго болтали? — сердито спросил он.

Пришлось оскорбиться:

— Слово «болтали» категорически неуместно, когда речь идет о моей бабуле.

Он извинился, я его быстро простила, но сообщила не без злорадства:

— Готовьтесь встречать бабулю, а о чем мы разговаривали, наверняка ты знаешь и сам.

Однако Коля меня удивил.

— Представь, понятия не имею, — обиженно сказал он.

— Хочешь сказать, что телефон бабули еще не прослушивается?

— Ни в коем случае. Ни мой телефон, ни ее, поэтому я не знаю содержания вашей беседы.

— Тогда вам не о чем переживать. Путешествие бабули зависит от этого немаловажного факта. У бабули есть приятель, который в курсе, каким способом определить, прослушивается ли ее линия.

Коля проявил к моему сообщению слишком живой интерес.

— Ты знаешь, где этот приятель живет? — спросил он несколько громче, чем следовало.

— Нет, бабуля держит его адрес в тайне. Как и внешность, и прочее. Знаю имя, но вряд ли оно вам поможет. Бабуля зовет его Лео или Леон, но по паспорту он может быть кем угодно: и Гришей, и Мишей. Если она узнает от Лео, что ее телефон прослушивается, обрати внимание, Коля, бабуля сядет за руль и через двадцать минут будет уже у меня. Имей в виду, у вас мало времени. Бабуля приедет со всеми вытекающими последствиями.

Что может моя бабуля, спросите вы?

И много и мало.

Смотря откуда на бабулю смотреть. Если взглянуть на нее из-за границы, она кое-что может. Если из нашей страны: она дряхлая старуха восьмидесяти шести лет.

Когда-то работники КГБ от нее настрадались, теперь страдают другие структуры, пришедшие им на смену. Бабуля по-прежнему четко следит за тем, чтобы соблюдались права человека. Если не во всем государстве, то хотя бы на территории ее роскошной квартиры. Поэтому она не ленится строчить жалобы во все инстанции, если обнаруживает нарушение этих прав. Ее, возможно, не знает еще кое-кто из соседей, но во всех европейских организациях, во всех комитетах по правам человека и даже в ООН бабулю мою великолепно знают, так упорна она.

Видимо, Коля был хорошо осведомлен о привычках и возможностях моей бабули, потому что он панически закричал:

— Муза! Немедленно успокой эту почтенную даму! Мы не вторгаемся в личную жизнь склочных граждан! Ваш разговор никто не слушал и слушать не будет! Кроме вас самих, разумеется.

— Тогда вам не о чем волноваться, — успокоила я Николая. — Бабуля останется дома.

— Ты позвонишь ей?

— Когда?

— Да сейчас, черт возьми! Надо же знать, чем все это кончится, елки-палки, японский городовой, раздери ее в гриву и в хвост!

Как все же он нервничает, этот несчастный Коля.

Да-а, бабуля умеет заставить себя уважать!

Пришлось согласиться:

— Хорошо, я позвоню.

С полчаса набирала номер бабули, но трубку она не брала.

Коля усиленно мешал мне дозваниваться. Через каждые пять минут он желал знать, с каким успехом идут дела. В конце концов я на него накричала, и он, как настоящий мужчина, немедленно успокоился.

А я принялась крутить диск его телефона, набирая номер бабули. Наконец мне повезло.

— Муза, дорогая, все в порядке, похоже, — удовлетворенно сообщила бабуля.

И лишь в этот момент (к своему стыду!) вспомнила я про трубку.

— Бабуль, я же забыла сказать!.. — радостно завопила я, но была немедленно прервана. В трубке строго прозвучало:

— Муза, девочка, ты ведешь себя очень вульгарно, постарайся это понять.

Пришлось перейти на радостный шепот.

— Бабулечка, — прохрипела я. — «Данхилл»!

— Что — «Данхилл»?

— Я привезла тебе «Данхилл»! Настоящую английскую трубку «Данхилл»!

— Не говори глупостей, — рассердилась бабуля. — «Данхилл» тебе не по карману. Выбрось дешевую китайскую подделку, которую подсунули тебе, простодушной, бесчестные люди.

— Нет, бабулечка, настоящий английский «Данхилл» с двумя белыми пятнышками! А к нему топталки, ершики и даже консервированное молоко специального состава для вымачивания трубок!

Я назвала цену трубки и молока.

Бабуля ахнула, но поверила мне. Бывают же чудеса!

— Муза, что еще ты купила в Париже? — строго спросила она.

Я перечислила все предметы. Не забыла про шубы и драгоценности. Бабуля моя ужаснулась.

— Муза, еду к тебе! — воскликнула она и бросила трубку.

Я снова набрала ее номер.

— Муза! Считай, я уже в пути, — с угрозой сообщила бабуля.

Я взмолилась:

— Бабуля, только не вешай трубку! Я не все еще тебе доложила!

— Хорошо, докладывай остальное, — снизошла добрячка бабуля.

Я позволила себе заявление:

— Ты лишаешь меня самостоятельности. Кази-меж погиб, но я не имею права тебе это говорить. Он открыл на мое имя счет в банке и положил на него приличную сумму. Теперь я очень богата.

В ответ раздалось скептическое:

— Очень? Сколько на счете?

— Бабуль, даже мне этого знать не положено.

— Надеюсь, пока? — спросила бабуля.

— Конечно, пока. Я скоро узнаю. Ты — нет.

— Мне и не надо. Мне хватит того, что узнала. Кстати, я обязана хранить твои тайны?

— Понятия не имею. Думаю — нет.

— Ты, значит, точно не дома.

Я посмела признаться:

— Нет, бабулечка, нет.

— Как я могу тебя отыскать, мое солнышко?

— Меня не надо искать. Я не пропадала.

— Но позвонить-то тебе я могу? — рассердилась бабуля.

Пришлось выдать номер телефона квартиры Капитолины и Коли. Бабуля несколько успокоилась и спросила уже участливо:

— Деточка, как ты перенесла смерть Казимежа?

— Еще не перенесла. Еще переношу и очень страдаю, — шмыгнула носом я и разрыдалась:

— Бабуль, родная, любимая, прошу, не задавай мне вопросов и не мешай. Беда пытается свить гнездо в нашем доме, но ты не волнуйся. Я схватилась со злодейкой бедой не на жизнь, а на смерть. Клянусь, выйду из боя с честью, но победительницей. Клянусь, ты будешь мною гордиться.

Кое-кто обвинил бы меня в излишнем пафосе и преувеличении — кто угодно, но не харизматичка бабуля.

За годы общения с ней пришлось научиться выражать свои мысли пафосно и харизматично.

— Не буду тебе мешать, — с достоинством произнесла бабуля и еле слышно добавила:

— Да хранит тебя бог, моя глупая фантазерка.

Услышав гудки, я вздохнула с большим облегчением и повесила трубку. Телефон тут же заверещал как сумасшедший. Я снова схватила трубку.

— Муза, ну что там? — плохо скрывая злость, спросил Николай.

— Кажется, пронесло! — воскликнула я.

Обессиленно он ответил:

— А меня даже дважды.

В трубке раздался звук потока воды из сливного бачка. Мне стало ясно, как ему нелегко, и все же я не вошла в его положение.

— Вы скоро убийц поймаете? Вы скоро найдете чертову голограмму? Долго мне здесь сидеть? — набросилась я на Николая.

Он мгновенно повесил трубку. Я растерянно посмотрела на Капу, которая стояла за моей спиной и умирала от любопытства.

— Ну что? — спросила она.

Пришлось ей пожаловаться:

— По-моему, твой муж только что хамски меня использовал.

— Коля всеми так пользуется, — «успокоила» она меня, явно имея в виду себя.

Глава 48

Коля не ночевал дома этой ночью. Утром мы с Капой сидели на кухне, «шмаляли» (одну за одной) сигареты и переживали (каждая о своем). Капе пожизненно не давал покоя Коля, мне — моя лисья шуба. Приехав домой, я бросилась распихивать по шкафам содержимое сумок. Разумеется, впопыхах забыла проверить, так ли хорошо выглядит шуба, как уверял меня Коля.

Да и новые шубы хлопот не убавили. Теперь я всей душой болела еще и за них. Хоть пока и тепло, но возникали у меня опасения: а ну как эта дублерша вздумает в моих шубах пощеголять?

Очень мне этого не хотелось бы.

Капа сидела напротив и имела плачевный вид. Ее физиономия, вся в невысказанных претензиях, утратила последнюю привлекательность. Перья ее волос торчали жалобно и беспомощно, под глазами пролегла синева бессонницы, кожа приобрела землистый оттенок неудовлетворенности, между бровей появилась морщина досады, а рот изогнула подкова мученической гримасы. Взгляд ее был мутен и зол, как у мужчины.

Пришлось мне сказать, из благих побуждений:

— Много куришь.

Она дернулась нагрубить, но вдруг погасла, уронила перья на стол и зарыдала. Захотелось немедленно к ней присоединиться, но я зачем-то спросила:

— Капитолина, у тебя есть подруги?

Она перестала плакать и, взглянув на меня удивленно, горестно сообщила:

— Женская дружба — это дружба змеи с черепахой. Знаешь, как черепаха змею через реку перевозила?

Вынуждена была ответить:

— Не знаю.

— «Сброшу — укусит», — подумала черепаха. «Укушу — сбросит», — подумала змея. И обе решили дружить до берега.

Я возразила:

— Я своих подруг очень люблю. Я всегда им помогаю. И они мне.

— Это все оттого, что ты некрасивая, — беззлобно заметила Капитолина и зачем-то потащила меня в свою душу:

— Я в шестнадцать как расцвела, так он меня и приметил. Проходу, гад, не давал. В восемнадцать я вышла замуж. Фотографию видела?

— Да.

— Я там красивая?

Вынуждена была искренне констатировать:

— Просто блеск!

На лице Капитолины появилась пугливая радость:

— То-то же.

— Ты зря рано замуж вышла. Тебя это не украсило, — ради компенсации добавила я.

— А кого замужество украшает?

Пришлось согласиться:

— Замужество украшает мужчин.

— Это точно, — глубоко вошла в суть вопроса Капитолина.

Я предложила:

— Давай выпьем.

Она оживилась:

— Давай! За мужа моего, за Колю! Чтоб словил всех врагов нашей Родины и вернулся домой!

Мы немедленно выпили.

— В восемнадцать, значит, вышла я замуж, в девятнадцать ребеночка родила, — сказала Капа, деловито наливая по новой.

— Не много? — с опаской спросила я.

— В самый раз, — заверила Капа и с надрывом продолжила:

— Ребеночек как у нас родился, так Коля про семью и забыл. Все у него работа, работа.

Мы выпили снова.

— Ромку воспитывала как мать-одиночка, — пожаловалась Капитолина. — И в первый класс пошел без отца, и на последний звонок — без папы. Он все, сердечный, Родине служит. И как уйдет он служить, так обязательно ему в помощницы бабу дадут посимпатичней.

Она так выразительно на меня посмотрела, что я смущенно заерзала задом на стуле, стараясь скрыть удовольствие.

— Да я не о тебе, — обломала меня Капитолина.

— Знаю, что не красавица, — нехотя согласилась я. Она меня успокоила:

— Красавица или урод, дело не в том. У тебя случаи особый, здесь все и по-честному: девку домой к нам привел, меня задействовал и соседей. Знаешь, почему на это дело выбрали именно Колю?

С речью у меня наступило временное расстройство. Я лишь головой помотала, давая понять, что не знаю, но очень хотела бы знать.

— Квартиры новые мы должны получить, — раскрыла тайну Капитолина. — Всей площадкой. Слева, в однокомнатной, живет капитан. У него семья из пяти человек. А справа, в двухкомнатной, два лейтенанта ютятся. Заметь, со своими женами: каждому по комнате, а кухня и ванная общие. Такую там порнографию развели. Разве можно молодым собираться в кучу?

— Нельзя, — согласилась я, мучительно гадая, какое отношение имеет куча молодых к тому, о чем говорилось выше.

— Теперь мы получим трехкомнатную на Вернадского, а капитану четырехкомнатную там же дадут. Ну, и лейтенантам по однокомнатной, пока жены от них не сбежали. Таким образом, всех нас расселят.

— Это очень хорошо, но вроде бы мы о чем-то другом говорили, — подсказала я робко.

Капитолина отмахнулась:

— Да об этом же и говорили. Коля признался, что придется мне терпеть в нашей квартире тебя. Зато потом, сказал он, сразу получим трехкомнатную.

«Выходит, я, жизнью рискуя, квартиру им зарабатываю», — с легкой обидой подумала я.

— Теперь в этой операции задействованы все наши соседи, — не замечая моих переживаний, продолжила Капитолина. — Лейтенанты нас с тобой охраняют, а капитан в Колином непосредственном подчинении. Операцию закончат, сразу гурьбой отсюда и съедем, Я тебе адресок свой потом шепну. Ты мне понравилась. Хорошая ты девка, прямая, без камня за пазухой. Что думаешь, то сразу и говоришь. Вот скажи мне, мой Колька к тебе подкатывал?

Я напряглась, опасаясь, что не в полной мере оправдаю ее надежды.

— Говори, говори, не рассержусь, — подбодрила меня Капитолина.

Пришлось пойти на откровенность:

— Ну, подкатывал чуток, но ясно коню, что не из чувств, а для дела.

Капитолине речь моя очень понравилась.

— Вот, — сказала она, — ты, Муза, молоток. Давай выпьем за это.

— Давай, — вынуждена была я согласиться.

Мы выпили, после чего Капитолина мне сообщила:

— Мы, бабы, должны соблюдать солидарность, — сообщила она, ковыряя вилкой в банке со шпротами. — А то мужики вон как друг за друга стоят. Горой. Мы же, бабы, ну чисто звери друг на дружку кидаемся.

Уровень алкоголя в моей крови, видимо, достиг критической точки, потому что я запела любимую песню соседки:

— Ромашки спрятались, поникли лютики, вода холодная в реке рябит…

— За-ааче-еем вы, де-евочкиии, краси-выых любите, одни страдания от той любвиии, — в унисон противно завыла Капитолина.

Наша дружба крепчала с каждой выпитой рюмкой. Капа опять потянулась за семейным альбомом. Пока я размышляла, долго ли буду в гостях у нее прохлаждаться, Капитолина входила в тонкости прошлой жизни.

— Вот, смотри, это мы с Колей у мамы моей, — пьяно гундосила она прямо мне в ухо. — Видишь, Коля сидит на ковре, а я цветы поливаю. Красивый ковер был у мамы.

Пришлось из вежливости удивиться:

— Почему «был»?

— Теперь он у нас в гостиной. Конечно, он не персидский и не таджикский, как у тебя, но очень похож, особенно цветочками по краям. Только у тебя поле светлей. Так красивей, зато быстро пачкается.

Я остолбенела:

— Откуда ты знаешь, какое у моего ковра поле, если ты его ни разу не видела?

— Ты же сама подробно все расписала.

— Правда? — удивилась я. — Убей, не припомню. А розу, что в центре, описать не забыла?

— Да нет там розы в центре, — фыркнула Капитолина.

Как умный человек, я не стала спешить с разоблачением, решив, что сделать это всегда успею.

Горя у нас с Капой скопилось столько, что к вечеру все спиртное в ее доме закончилось. Мне было тяжело, но с помощью силы воли и местной стены я все же передвигалась к спальне, не теряя человеческое достоинство. Капа же стоять на ногах и не пыталась. Она брякнулась на пол и где ползком, где на четвереньках доползла до прихожей, после чего отключилась.

Глава 49

Проснулась я утром от громкого храпа.

Едва открыла глаза, на мое темечко рухнул молот!

Не пугайтесь, всего лишь похмельная головная боль приключилась.

Но зато какая!

Придерживая голову руками, я поднялась с кровати и побрела в гостиную. Капитолина уже лежала на диване и жутко храпела. Ее легендарный ковер был безбожно облеван. Я ахнула, Капитолина мгновенно проснулась. Я молча, одними глазами указала ей на ковер. Плоды вчерашней деятельности ее отрезвили. Как ужаленная она вскочила с дивана и с криком отчаяния упала на пол.

Но долго горевать не стала, сказав:

— Отмывала и не такое.

Она принесла из ванной флакон с моющим средством и принялась за ковер. Запах средства показался мне очень знакомым. Покопавшись в недрах памяти, я извлекла оттуда полезную информацию: именно этот запах расхваливала Гануся, ползая по моему ковру.

Пришлось осведомиться:

— Что это за средство такое? Вижу, чистит отлично.

— Между прочим, секретное, — похвастала Капитолина. — Коля с работы принес, но я дам и тебе немного. Ему лаборантка, думаю, очередная любовница, поставляет прямо из их секретной лаборатории. Все чистит: и одежду, и мебель, и ковры. Жир откуда угодно выводит.

— И кровь, — воскликнула я, хватая Капитолину за руку. — Призналась пьяная, признаешься и по трезвянке, как убила мою двойницу!

Уж простите, пришлось блефовать.

Услышав это, Капитолина взмолилась:

— Не губи! Музочка! Не губи!

Вынуждена была пообещать:

— Если расскажешь все по порядку, а не так, как вчера, невпопад, войду в твое положение.

— Не убивала я, — отчаянно затараторила Капитолина. — Я лишь хотела с ней поговорить. Думала, это ты. Я Колю прищучить хотела.

— Знаю, приревновала, что дальше? О чем ты говорила с девицей?

— А ни о чем. Я как узнала твой адрес, так и загорелась. Сказала Коле, что к матери, а сама села в машину — и к тебе. Машину оставила за углом. Вошла в дом. Позвонила, она дверь и открыла.

— Уже в моих халате и тапочках, — горестно констатировала я.

Капитолина кивнула:

— Ну да, я и приняла ее за тебя, так вы похожи. Она в квартиру меня пускать не хотела, но я ворвалась и с криком набросилась на нее.

— И убила.

— Нет, она сама кого хочешь убила бы. Меня как за руки схватит, как закричит: «Пошла вон, дура!» А потом вдруг сама на диван упала, и все. Я чуть с ума не сошла!

Я поразилась:

— Так кто же ее убил?

Капитолина горестно пожала плечами:

— А никто. Сначала, вроде, она была нормальная, с силой меня хватала, с силой отталкивала, а затем как-то вдруг ослабела, словно ватная сделалась. Я почуяла, что моя, вроде, берет, и бросилась на нее. Она на ногах не устояла. Завалилась на диван и об угол ударилась. Я, как кровь увидела, испугалась — и бегом оттуда бежать.

Сказав это, Капитолина намертво замолчала, уйдя в себя. Меня такой вариант не устраивал.

— Ну? — спросила я. — Дальше-то что? Она вздрогнула и, вздыхая, продолжила:

— Дальше я к родителям поехала, но по пути все раздумывала, как меня угораздило вляпаться в такую беду. Стало казаться, что девица живая, а я ее бросила умирать. Короче, обратно вернулась.

— Так это ты, выходит, таскала труп? — поразилась я. — Ну и ну! Еще ковер, ладно, но труп и я с трудом волокла, а ты кнопка.

Капитолина огрызнулась:

— Никто и не говорит, что было легко. Радикулит до сих пор не отпускает, только я баба, а ты еще молодая. У бабы всегда больше сил. Наплакалась я, пока этот труп в шкаф затащила. Потом спустилась вниз к машине, там у меня в багажнике было средство от пятен, вернулась, вымыла диван, феном подсушила твоим, свернула ковер и припрятала его в подъезде.

— Где?

— В подсобке за лифтом. Тащить в машину я побоялась, заметила: за подъездом следят. Может, поджидали кого, может, еще что, только я рисковать не стала и спустилась с пустыми руками. Решила, что рано утром, пока Коля спит, вернусь и утащу чертов ковер. Лишь после этого я вернулась домой.

Я рассмеялась:

— А там сидит труп, живой и невредимый! Но зачем ты потом таскала труп по комнате?

— Надо же было вернуть на место ковер. Ты напугала меня, что он уникальный и все такое. В общем, делала все сгоряча, и логики здесь не ищи. Но все же, прикинула я, раз ты девицу не знаешь, то можно устроить все так, будто ее и не было. Халат, тапочки и чистый ковер я на место вернула, а труп хотела сбросить с балкона, но вы с Ганусей приперлись и мне помешали.

— Выходит, когда мы с Ганусей пришли, ты в квартире была?

— Ну да, я как раз тащила труп на балкон. Халат и тапочки я с него сняла и положила их туда, где они всегда и находились у тебя, о чем ты сама и рассказала. Ковер тоже почистила, посушила и на место вернула, а вот труп тяжеленный до балкона дотащить не успела. Я затаилась, а когда вы на кухню почапали, выскользнула из квартиры.

— И все?

— И все, — подтвердила Капитолина, одарив меня взглядом ангельской чистоты.

— И ты не знаешь, что с этим несчастным трупом происходило в дальнейшем?

— В страшном страхе живу! — призналась Капитолина и бухнулась на колени. — Муза! Молю! Не губи! Колю уволят со службы, и мы никогда не получим квартиру!

Вынуждена была пообещать:

— Я же не изверг. Не признаюсь даже бабуле.

Глава 50

Коля, полагаю, был занят поисками врагов Родины основательно, потому что не позвонил он нам и в этот день. Телефон безбожно молчал.

А на следующий день раздался телефонный звонок. Капа метнулась к аппарату, сняла трубку и с удивлением передала ее мне.

— Кто? — спросила я.

— Не знаю, — сказала она.

Я торопливо приложила трубку к уху и.., едва не потеряла сознание. Милый любимый простуженный голос Казимежа звучал так живо, что заподозрить его в принадлежности к духам я не могла.

— Казя, как ты меня нашел? — воскликнула я, не веря своим ушам.

— Через Себастьена.

Я была поражена:

— Через Себастьена? Бабуля дала ему этот номер? Зачем?

— Для меня. Муза, что происходит?

— Не знаю сама! Но кто же был тот человек, лежащий перед костелом?

Казимеж признался:

— И мне это интересно, но сейчас важнее другое. Почему ты не дома живешь? Надеюсь, ты не в плену?

— Скажем так: я слегка ограничена в возможностях, но не в желаниях.

Мудрый Казимеж немедленно приступил к делу.

— Чем я могу тебе помочь? — спросил он. — На каких условиях тебя держат?

Как приятно иметь дело с настоящим мужчиной!

— Казя, да отдай ты им ту голограмму.

— Какую голограмму?

— Да ту, что ты прислал мне два года назад вместе с тем симпатичным знакомым, что приходил ко мне с шубой и зажигалкой. Уж не знаю, что было в той голограмме, только наша разведка не ест и не спит, а все мечтает заполучить ее в свое распоряжение.

И в трубке раздалось.., молчание. Мертвое. Я уже изрядно встревожилась, когда Казимеж спросил:

— Муза, а мой коллега тогда, два года назад, разве письмо тебе не передал?

— Передал, — согласилась я, — но я письмо порвала.

— Зачем? — поразился Казимеж.

— Была на тебя очень зла. Я же не знала, что в пакете шуба лежит, а ты слишком надолго оставил меня без подарка. Поэтому до сих пор я не знаю, что там было в письме.

Казимежу, похоже, ответ мой понравился.

— Муза, если голограмма найдется, они точно отпустят тебя? — спросил он.

— В тот же день, — заверила я.

И Казимеж сказал:

— Передай им, что голограмма находится… Впрочем, нет, ничего не надо передавать. Даже не говори, что я звонил. Скоро тебя отпустят.

Я завопила:

— Казя! Казя! Объясни мне, наконец…

Но было поздно — в трубке раздавались гудки.

Я была так раздосадована, что бросилась на диван и разрыдалась. Капа погладила меня по голове и сказала:

— Коля приказал следить за тобой и докладывать все, но я умолчу о твоем разговоре.

К вечеру позвонил Коля и многозначительно сообщил, что голограмма у них в руках.

— Где вы ее нашли?! — опасаясь, что и он вдруг повесит трубку, отчаянно завопила я.

— Благодаря высоким профессиональным способностям наших органов, — туманно ответил Коля.

— А кто убил американскую агентку, твои высокопрофессиональные органы выяснили?

— Нет, но в данный момент выясняют. Как только выяснят, сразу тебя и отпустим.

Это был бесчестный обман: меня обещали освободить после того, как найдут голограмму. Мелочность мне не присуща, поэтому я скандалить не стала.

— Если гарантируете мне свободу, открою этот секрет прямо сейчас, — сказала я, чем привела Капитолину в состояние паники.

— Что ты делаешь! — истерически зашипела она. — Ты же обещала молчать!

— Отстань, — шикнула я, прикрывая трубку рукой, — раз обещала, значит, и промолчу.

Тем временем Коля оправился от информационного шока и решительно сообщил:

— Немедленно высылаю машину. Жди.

Ждать мне не привыкать. Преисполняясь оптимизмом, я с улыбкой радости взглянула на обалдевшую от ужаса Капитолину.

— Что ты им скажешь? — завопила она.

— Мне предстоит встреча с твоим мужем, — в тоне экстренного сообщения известила я. — Хочешь что-нибудь ему передать?

Она, бедняжка, потеряла дар речи и лишь отрицательно потрясла головой. Ну, просто вынудила меня признаться.

— Твою вину возьму на себя, — сообщила я с героическим видом и, почуяв укоры совести, пояснила:

— Не ради тебя, а ради себя. Не сидеть же мне вечно в вашей квартире.

Беседу нашу прервал звонок в дверь: за мной приехала машина.

Встреча с Колей, должна сказать, произошла самым пламенным образом: я бросилась на его широкую грудь и щедро оросила казенный пиджак слезами радости и свободы.

— Коля, ты гений! — восторженно лепетала я. — Коля, ты гений! Как тебе удалось найти голограмму?

— Задача была невыполнимая, но мы как-то справились, — важно ответствовал он и добавил из скромности:

— Под моим руководством.

Решив, что его широкая грудь достаточно пропиталась моими слезами, я оставила ее в покое и приступила к главному.

— Хочу сделать чистосердечное признание, — заявила я.

Наш с Капой Коля напрягся и дал отмашку:

— Делай, раз хочешь.

И я начала делать. Я подробно рассказала о том, как вошла в квартиру, как обнаружила там двойницу в своих халате и шлепанцах, как набросилась она на меня с кулаками.

— Лично я зла агрессорке не желала, — душевно заверила Колю. — Она же вцепилась в меня. Пришлось легонько ее оттолкнуть. Кто же знал, что ей приспичит падать так неосторожно?

Коля был поражен.

— Это все? — спросил он диким голосом.

— Все, — с невинным видом кивнула я.

И подумала: "Все ерунда. Главное, что Казимеж меня не разочаровал. Чтобы я считала его настоящим мужчиной, он сделал много чего.

Во-первых, он остался живой.

Во-вторых, он спас меня от заточения.

В-третьих, он положил приличную сумму на мой счет.

В-четвертых, хоть и прошло с момента нашей встречи два с лишним года, он все еще меня любит, а это удавалось немногим.

В-пятых, теперь мы точно поженимся.

Навсегда".

Не знаю, куда мысль увела бы меня, если бы не Коля.

— Зачем ты ломала комедию? — зло спросил он.

— Ради алиби хотела вас убедить, что я невинная жертва. Ведь именно так и было.

— А зачем ты прятала халат, ковер, труп и тапочки?

— На этот вопрос, подумав, без всякого напряжения мог бы и сам дать ответ.

Коля униженно попросил:

— Дай все-таки ты.

Пришлось согласиться:

— Хорошо. Кто знает, в каком состоянии нервы твоей жены? Она, между прочим, в Гостином Дворе зарекомендовала себя хуже некуда. Я прикинула: сейчас брякну про труп, следом его покажу, а этой парочке вдруг захочется смотаться в милицию. Нет уж, сначала они мне алиби, а потом я им труп. Пока вы бродили по комнатам и про знакомство наше болтали, я не дремала и все записывала на свой старенький магнитофон.

Коля поскреб в затылке и неожиданно сообщил:

— Ну, ты и дура!

— Приятно послушать умного человека, — без сарказма (на полном серьезе) призналась я.

— Нет, правда, — заверил он. — Ладно, труп и ковер, испачканный кровью, но зачем ты прятала тапочки и халат?

— Из любви к искусству. Если писатели лгут томами, то почему бы и мне не приврать? Слегка на словах и чуточку делом.

Коля задумался. Действительно, то, что я ему накидала, прожевать и переварить нелегко.

— О чем ты разговаривала с американской агенткой? — спросил он, отчаявшись меня хоть как-то понять.

— О чем можно было с ней говорить? — рассмеялась я, не выпуская из виду ту капсулу, которую нашла под диваном. — Она же, как пьяная, на ногах еле держалась. Не толкни я ее, сама бы на диван завалилась.

Коля явно был раздосадован.

— Ничего не пойму, — сказал он. — Тогда, выходит, здесь нет никакой игры?

Я обрадовалась и с восторгом воскликнула:

— Ну да! Нет здесь никакой игры! Я ее толкнула, она упала, и все!

— А кто же тогда выстрелил в ту агентку снотворным? Экспертиза показала, что она напичкана препаратом длительного действия.

Час от часу мне не легче!

— Слушай, Коля, а может, это террористы? Они выстрелили в нее иглой отравленной, а выносить тело сразу почему-то испугались. Решили оставить ее до утра, а тут я нежданно пришла.

— Ты? Нежданно? В свою квартиру? Любой должен был знать, кто хоть однажды следил за тобой. В том-то и дело, что не было никакого тела, — стал выходить из берегов Николай. — Препарат начал действовать через сорок минут. Явись ты чуть позже, нашла бы в своей квартире девицу, но спящую. И не было бы никакого трупа, думаю я. Неужели не ясно: ее не травили, ее усыпляли. Какого хрена было ее толкать?!

Мне эта мысль понравилась, но поделиться своим впечатлением я не успела — Коля продолжил:

— Есть множество средств, которые валят с ног человека, как комара. Раз девице ввели именно тот препарат, значит, именно сорок минут кому-то понадобились. А кому? Кому, спрашиваю тебя?

— И совершенно напрасно спрашиваешь. Этого я знать не могу. Сами ответы ищите. Лично меня интересует совсем другое: сколько теперь мне дадут?

Коля опешил.

— Чего дадут?

— Лет, конечно, не медалей же. Речь о сроке, на который меня упекут за убийство девицы.

— С ума сошла? — возмутился Коля. — Может, еще прикажешь и показательный суд над тобой устроить?

— Не прикажу, — не смея радоваться победе, промямлила я.

— Уж знаю, вам, женщинам, лишь бы оказаться в центре внимания. Забудь и даже не думай об этом. Это несчастный случай. Для тебя вообще нет никакой девицы! — рявкнул он, ни к месту зверея. — И не было никогда! И не может быть! Да и как тебя прикажешь судить? — искренне поразился он.

«Да, как?» — я тоже не представляла, чувствуя себя ангелом.

А Коля, не ведавший о моих мыслях, воскликнул, косвенно их подтверждая:

— Как судить и сажать, когда против тебя нет ни одной улики?!

Со всей справедливостью, данной природой, я рассудила: "А ведь и действительно, улик на меня нет, ни одной. Постаралась семейка ради квартиры: ковер основательно Капа отмыла средством секретным, капсулу из-под снотворного Коля у меня давно отобрал, а труп отбыл с парнем в кожаной куртке. Да-а, раз в жизни собралась совершить благородный поступок, сдаться в руки властям, и надо же, мне не дали.

Нет улик! Ведь наберись я храбрости и расскажи, в какой переплет угодила, ну никто не поверит!

Только пальцами потычут в меня: крыша, мол, поехала".

— Ладно, буду молчать, — нехотя сообщила я Коле. — Но награду-то хоть мне какую дадут?

Он искренне поразился:

— За что?

— Как, за что? Я вам столько преступлений раскрыла: убийцу трупа нашла, на голограмму вас вывела, на террористов вам указала, да и на американцев работала с риском для жизни. А девица в сарае, это вам что, если не подвиг? А стул этот чертов? Выходит, столько страданий, и все козе, что ли, под хвост? Коля проникся сочувствием.

— Почему под хвост, — сказал он, отечески поглаживая меня по голове, — принесла пользу Родине. За это тебе разрешено перевести деньги со счета в Швейцарии на счет в Петербурге.

— Ну, спасибо! Все в Швейцарию переводят, а я в Россию! Щас! Разгонюсь! Там и будут лежать! Лучше скажи, что на той голограмме? Неужели Кази-меж запечатлел там свое открытие?

— Не твое дело, — зло отмахнулся Коля, на том и расстались.

Без грамот, без орденов, без медалей…

Глава 51

Прошло несколько месяцев — Казимеж не объявлялся, но я все ждала и вздрагивала от любого звонка. Коля тоже пропал и не спешил сообщать, что было на той голограмме. Впрочем, он и не обещал.

Казимеж тоже, вроде, ничего не обещал. Но с другой стороны, разве он не понимает, что счет в банке накладывает на него определенные обязательства?

Короче, я ждала с его стороны решительных действий и дождалась. Гануся справляла свой маленький юбилей и созвала всех подруг. В самый разгар праздника она вдруг вручила мне свою мобильную трубку, игриво шепнув:

— Тебя. Приятный мужской голос.

Да, это был мой Казимеж!

— Муза, любимая, — радостно воскликнул он как ни в чем не бывало, словно мы с ним расстались вчера. — Как дела? Как здоровье? Закончились твои неприятности?

— Почти, — сообщила я и, капнув слезой, пояснила:

— Ты снова пропал, Казимеж, родной. То тебя убивают, то ты не звонишь. Ты ли это вообще? Никак не могу поверить.

— А если увидишь — поверишь?

— Увижу?! — радостно завопила я. — Ты хочешь сказать, что это возможно?

— Возможно.

— А как?! Где?!

— Спустись вниз — узнаешь.

Я схватила с вешалки свою сумку, лисью шубу и вылетела из квартиры Гануси. На первом этаже не было света. Это меня насторожило. Я сбросила темп, а затем и вовсе остановилась, повисла на перилах и крикнула в темноту:

— Ка-зя! Ты где?

Он ответил по-польски:

— Я здесь, Муза, я тебя жду.

Секунда, и я погрузилась в его объятия.

— Муза…

— Казя…

— Муза, любимая…

— Казя, милый…

Его руки, его губы, его голос…

Я потащила Казимежа под свет фонаря. Он шел, но упирался. Лишь ясно увидев, что это он, я успокоилась и воскликнула:

— Казя, это ты! А кто же был там, на площади? Он нежно обнял меня за плечи, подтолкнул к подъезду и тихо сказал:

— Нас могут увидеть.

Пришлось попросить:

— Казя, милый, пойдем прямо ко мне.

Казимеж покачал головой:

— Нет, Муза, нельзя.

Я жадно вгляделась в его погрустневшее лицо:

— А ч